Маша минус Вася, или Новый матриархат (сборник)

От составителя

Этот сборник — написанные с юмором житейские истории современных писателей о том, как женщины в наше время могут и коня на скаку остановить, и входить в «горящие избы» самой разной конфигурации, и просто справляться с различными ситуациями, не пасуя перед ними. Собранные под этой обложкой рассказы не пропагандируют матриархат или феминизм, они просто смешные, лирические. Они помогают посмотреть на себя со стороны. Посмотреть женщинам, посмотреть мужчинам… Как часто первые жалуются на вторых, и наоборот! А может, выход на самом деле в том, чтобы просто немного подшутить друг над другом, вместе посмеяться и любить друг друга такими, какие мы есть?..

Безумная круговерть гигантского мегаполиса, провинциальная скука и мизерные зарплаты, проблемы на работе и в личной жизни, проблемы, проблемы, проблемы… Как со всем справиться, все решить, все успеть и не впасть при этом в депрессию? В первую очередь — сохраняя чувство юмора и радуясь тому хорошему, что всегда можно увидеть, было бы желание. Рассказы сборника именно об этом.

Например, великолепный, как всегда, текст Валерия Бочкова начинается со строк, которым нельзя не улыбнуться:

«Я пережила двух мужей, три автомобильные катастрофы, перестройку в Винницкой области, эмиграцию и кесарево сечение под местным наркозом, а тут приходит эта рыжая…»

А кто из вас, дорогие читательницы, отваживался когда-либо на ремонт квартиры своими руками под чутким руководством сильного пола и главы семьи? Если вы еще не пробовали ни разу проделать что-то подобное, то Галина Илюхина в красках распишет, что вас ждет и к чему надо готовиться:

«Не успела я оглянуться, в смысле, не успела я поговорить с двумя моими хорошими знакомыми по телефону, как Вадинька уже выскоблил весь потолок до самого мяса и усыпал всю ванную комнату ровным слоем серо-белой дряни, включая непосредственно ванную емкость, унитаз и коврики. И стал громко кричать.

Я прибежала и обнаружила, что нужна ему как женщина. То есть должна стоять рядом, держать то, что дают, и давать то, что попросят. И главное — молча. Держать предполагалось валик, банку с краской и кисточку… Женщиной я оказалась никакой. То есть главное условие не выполнила. Увидев краску в ванне, я зарычала басом и припомнила все прежние горести, включая два (!) разбитых Вадинькой унитаза в прошлый ремонт. И один бачок».

Кстати, в сборнике есть рассказ даже для молодой мамы с младенцем и мужем на руках (поскольку зачастую нянчиться приходится с обоими). Лера Тихонова и ее юмористическая проза всегда в топах прочтений и перепостов журнала «СНОБ», поскольку хохочут все, а настроение поднимается даже в том случае, когда это кажется невозможным:

«В свободное время мой муж изучает в Сети, как устроен дирижабль. Пока я рыщу, где купить памперсы подешевле, он осваивает воздушное пространство. Я не пойму, может, на дирижабле за памперсами быстрее? В те редкие минуты, когда он не изучает дирижабли, он читает про войну в Сирии. Моя подруга Лена говорит, что надо быть бдительной и проверить его личную переписку — вдруг он собрался на дирижабле налево. Но у меня такое чувство, что в Сирию».

Зато когда мы пришли к Лене в гости, он с удивлением спросил: «А где Серега?» Как будто я не рассказывала ему весь день об их многосерийном разводе! Наверное, у него что-то с барабанными перепонками. Никогда не поверю, что вооруженный конфликт на Ближнем Востоке интереснее сложных взаимоотношений моих многочисленных подруг. Ведь у них боевые действия и противостояние повстанцам покруче сирийских! Тогда я решила проверить его слух, села рядом и говорю: «Дорогой, я беременна». А он, не отрывая глаз от экрана: «Угу». Тут я перепугалась. Все гораздо хуже, чем я думала: это не перепонки, а какой-нибудь гнойный отит. Я повысила голос: «Беременна дирижаблем!» Он сразу очнулся: «Что?!»

Если же захочется слегка погрустить и настроиться на романтический лад, вам придется по душе рассказ Светланы Василенко:

«Когда влюбляешься, то тебе словно открывается окно в космос, и ты живешь на этом космическом сквозняке, не замечаешь времени и окружающих вещей, все лето к тебе приходит из Аравийской пустыни ветер, страстно и горячо дышит тебе в лицо или подталкивает в спину, и ты летишь над городом вместе с мамой, спеша в гости к ее подруге — тете Маше, перебирая в воздухе ногами…

Ветер ты называешь нерусским именем — так зовут твоего возлюбленного — и ждешь его каждый день, и однажды он приходит, этот сумасшедший ветер, и сжигает поля, леса, деревни. Горит, полыхает вся страна…

А однажды осенью ты просыпаешься и вдруг видишь, что тебя окружают вещи. Много вещей. Окно в космос закрыто. По телефону ты говоришь ему жесткие слова, что любишь его как брата. Не больше. Ты заклеиваешь окно, потому что наступает зима и ты боишься, что тебя продует».

Так не проще ли условной Маше удалить из своей жизни условного Васю? Или по крайней мере скинуть его с пьедестала, на который мужчины на заре цивилизации сами себя возвели, а женщины в течение тысячелетий на этом пьедестале их поддерживали. Если не с пьедестала убрать, то хотя бы с руководящих постов жизни. А если и это сложно, то просто выгнать на вечерок-другой из квартиры капризного сожителя, отправить на неделю к маме избаловавшегося мужа (или уехать самой, оставив его один на один с бытом). В общем, как-то установить матриархат в отдельно взятой семье, на отдельно взятый вечер — или просто в отдельно взятой голове. И с этой обновленной головой отправиться исследовать мир. Что получится?

Поиграем? Порешаем? Произведем веселый литературный эксперимент — вычитание Васи из жизни Маши?

Авторы рассказов, вошедших в этот сборник, отлично понимают, что математическое действие «Маша минус Вася» всегда имеет непредсказуемый результат после знака равно, потому что не только величины «Маша» и «Вася» всегда разные и непостоянные, но и минус в них неустойчивый и колеблющийся, знак «равно» тоже гуляющий и капризный, и, по большому счету, на итог любого жизненного уравнения может повлиять женщина, если у нее хватит для этого мудрости.

Ирина Горюнова,

писатель, литературный агент

Злата Линник

Минус или плюс

— Ты без меня просто ноль без палочки! — окончательно потеряв над собой контроль, воскликнул Василий Петрович. Овсяная каша из тарелки, которую он резким движением отодвинул от себя, едва не выплеснулась на стол.

Не уважает супруга, смотрит как на пустое место! Живут они, по сути дела, на его зарплату — в школе ей сущие копейки платят. На квартиру тоже сам заработал, иначе скитались бы до сих пор по съемным халупам. Машина с водителем; каждое утро супругу в школу отвозит, чтобы не толкалась в общественном транспорте. На отдых летом опять же не абы куда… Да разве без него у нее было бы это все?!

Другая бы на ее месте души в нем не чаяла, а она!.. Смотрит, будто перед ней не уважаемый человек, у которого кабинет величиной со школьный спортзал и телефонов как в Смольном, а тот троечник, которого к ней когда-то подсадили на исправление. Разве не обидно?! Нет, ну правда…

В следующее мгновение Василий Петрович спохватился и пожалел о своей несдержанности. Но было уже непоправимо поздно. Слово успело выскочить у него изо рта проворнее растрепанного воробья. Оставалось лишь затаить дыхание и с ужасом ожидать разрушительных последствий.

— Ноль — это ноль по определению. С палочкой будет уже десять, что является числом другого порядка, — невозмутимо произнесла в ответ супруга, глядя мимо собеседника.

Вместо того чтобы рассердиться и наговорить в ответ много обидного, Мария Ивановна впала в глубокую задумчивость. Сам того не желая, Василий Петрович предложил ей любопытную математическую задачу. И правда, сколько места он занимает в ее жизни или, если придерживаться точности, сколько в ней Васи? Но перед тем как приступить к решению, требуется сперва определить, каким образом вычислять искомую часть: в простых дробях или процентном соотношении.

Почти четверть века семейной жизни, а именно двадцать четыре года и восемь с половиной месяцев… Нет, все началось намного раньше — в седьмом классе, когда их посадили за одну парту. Вася постоянно списывал у нее домашние задания по математике и, вместо того, чтобы слушать объяснение учебного материала, отвлекал от урока, рассказывая что-нибудь веселое или рисуя истории в картинках. Потом — уже в девятом классе — начал носить из школы ее портфель. Хотя последнее скорее относится к разряду «Вася плюс Маша». Как она когда-то разозлилась, увидев ту надпись в школьном дворе! А вот он, наоборот, просиял, будто ему вручили грамоту за лучшую успеваемость по школе…

Итак, что останется от Маши, если из нее вычесть Васю и все, связанное с ним? Арифметическая задача, которая на первый взгляд выглядела несложной — всего в два действия, — как выяснилось, требовала тщательного и длительного обдумывания. Но именно времени у Марии Ивановны и не было. Каждое утро всегда расписано по секундам — с момента пробуждения и до выхода на работу. Особенно в те дни, когда у них с мужем совпадает рабочий график. А сегодня из-за ссоры, которая неожиданно произошла за завтраком, и так потеряно пять с половиной минут.

Допив кофе и наскоро проглотив остатки бутерброда, Мария Ивановна решительно поднялась из-за стола.

— Извини, мне пора в школу. Сегодня первым уроком контрольная у девятого класса.

И, уже направляясь к выходу, несколько раз задумчиво пробормотала себе под нос:

— Маша минус Вася равняется… равняется…

— Да ты без меня… — снова начал было Василий Петрович, но договаривать ему пришлось, уже обращаясь к закрытой двери.

* * *

Оставшись в одиночестве, он начал рассматривать возникшую проблему с принципиально новой стороны. Что будет, если из Васи вычесть Машу? Точнее, все, что вместе с ней вошло в его жизнь, начиная с общих школьных воспоминаний.

Когда классная руководительница посадила их за одну парту, он, признаться, почувствовал себя неуютно. Не просто самая симпатичная девушка в классе, а к тому же лучшая по математике в масштабе не только школы, но и городских олимпиад. А кто он? Ничем не примечательный троечник без особых талантов.

С того дня Вася и начал серьезную работу над собой. Все вокруг удивлялись: Маша все равно не обращает на него внимания. Многие в классе даже втихомолку посмеивались и заключали пари, надолго ли его хватит.

Но он не сдавался. Занялся спортом, начал по утрам делать зарядку, а перед сном бегать. За несколько месяцев стал совсем другим человеком. Позорная кличка, которую даже сейчас не хочется повторять, безвозвратно ушла в прошлое. Но физическая форма — далеко не все, это Вася и сам прекрасно понимал. С тем же упорством он принялся читать книги. Первым, что попалось под руку, оказалась отцовская «Библиотека руководителя». Проглотил ее за две недели. За ней последовали книги из собрания всемирной литературы и почему-то альбомы карикатур Бидструпа. Даже гитару почти освоил по самоучителю, несмотря на то, что всякий раз, стоило ему начать заниматься, соседи принимались орать и стучать в стенку.

Готовясь к вступительным экзаменам, Вася не расставался со школьным выпускным альбомом, где среди прочих была и Машина фотография. Перед каждой сессией тоже его доставал. Но фотографии оказалось катастрофически мало. Не бросает уничтожающие взгляды, не говорит колкости. Без настоящей живой Маши просто никак!

Сделал ей предложение прямо на встрече выпускников. Неделю готовился: текст ему написали по особому заказу — чтобы культурно и с математическими терминами через каждое слово. Потом наизусть его учил, репетировал перед зеркалом. Разве он раньше смог бы вот так выступить перед всеми? Сколько потом было публичных выступлений, стоило вспомнить то, первое, и все сразу шло как по маслу.

А вот с математикой, сколько ни старался, ситуация все не менялась к лучшему. Ни тогда, ни потом, хоть из кожи вон вылези. Но с этой — сегодняшней — задачей он обязательно справится. Сам, не прибегая ни к чьей помощи. Как бы трудно ему ни было. Должен же он хоть раз в жизни показать супруге, что не глупее ее.

Для начала Василий Петрович позвонил своей секретарше.

— Я сегодня задерживаюсь, никого ко мне на прием не записывать. Совещание тоже проводите без меня. Что запланировано, переговоры с поставщиками? Подождут! Занят я, неужели вам не понятно?!

* * *

Даже не подозревая о титанических усилиях супруга, Мария Ивановна вошла в класс. Ну, конечно! Здесь думают о чем угодно, кроме учебного процесса. Во всю доску написано: Маша плюс Вася. Хорошо хоть, тряпку перед уроком приготовили.

— Сегодня полугодовая контрольная, которую вы будете решать… — объявила Мария Ивановна, одновременно стирая надпись. Затем, вдруг остановившись и в задумчивости глядя на то, что осталось от нематематической формулы, неожиданно для себя самой продолжила: — … в режиме «Вася минус Маша». Смирнов, отсядь от Зайцевой. Остальные любители списывать тоже перемещаются на соседнюю колонку. Чернова, тебя это тоже касается.

Ученики девятого «б» выполнили требование — одни с демонстративным неудовольствием, другие пытаясь неловко пошутить насчет перемены мест. У всех на лице было словно написано крупными буквами: «Подчиняюсь вопиющему произволу». Не обращая внимания на этот молчаливый протест, Мария Ивановна уселась за стол и принялась наблюдать за классом, делая вид, будто погружена в чтение «Математического вестника».

Отсаженные ерзали на месте, оглядывались на только что покинутую половину класса и явно чувствовали себя некомфортно. Как ни странно, беспокойство, местами переходящее в растерянность и даже панику, проявили и оставшиеся в одиночестве. По идее, им бы следовало облегченно вздохнуть и погрузиться в решение контрольной. Но вместо этого те, будто сговорившись, косились на опустевшее место рядом, непроизвольно двигали локтем, будто отталкивая кого-то невидимого, после чего разочарованно убирали руку на место.

Дальше школьный день шел своим порядком, согласно расписанию: пятый класс, седьмой, затем большая перемена и десятый с факультативом. Закончив уроки, Мария Ивановна решила немного задержаться и проверить сегодняшние контрольные. Перспектива тащить домой целую стопку тетрадей не особенно радовала, а кроме того, хотелось поскорее узнать, как девятиклассники справились с заданиями в новых для себя условиях.

Результаты и в самом деле оказались довольно неожиданными. И те и другие попытались решить оба варианта, при этом сделав гораздо больше ошибок, чем обычно. Не надо быть постоянным читателем «колонки школьного психолога», чтобы понять: они изо всех сил старались восполнить недостающее. Это, конечно, не относится к контрольной, но в командном методе работы тоже имеется свой смысл.

А вдруг и они с Василием за много лет стали сложившейся командой? — неожиданно для себя подумала Мария Ивановна. Как экипаж боевого космического корабля из сериала, который недавно показывали по телевизору.

Отложив в сторону авторучку, Мария Ивановна во второй раз за этот день погрузилась в воспоминания… Получив от классной руководительницы задание подтянуть самого ленивого троечника школы, девочка Маша сперва растерялась, а затем, проведя вечер над мамиными конспектами по высшей математике, поняла, как надо действовать. Весь класс потом удивлялся: Вася стал совсем другим человеком, а она на него по-прежнему ноль внимания. Никто не ожидал, что она согласится выйти за него замуж. Все были убеждены, что она и сама давно влюблена в него, просто тщательно скрывает свои чувства. Но причина была в другом. Как, размышляла Маша, она сможет дальше на него влиять, если они не будут сидеть за одной партой? То есть уже, конечно, не за партой. С мечтой о научной карьере тоже пришлось распрощаться: проект «воспитай троечника» требовал слишком много сил и времени. К тому же он представлялся не менее интересным и заслуживающим внимания.

Так что — разумеется, если рассуждать чисто теоретически — вместе с Васей из жизни Маши уйдут годы упорного труда и практически не поддающаяся решению задача, которую она все же одолела.

* * *

Вокруг Василия Петровича громоздилась уже целая стопка листов, сплошь исписанных формулами и пространными комментариями к ним. Но удовлетворения от хорошо сделанной работы все равно не появлялось. Супругу такое не убедит, нужно оформить все весомо, наглядно, как в школе.

А ведь это идея! Василий Петрович снова позвонил своей секретарше.

— Пожалуйста, свяжитесь с хозяйственным отделом, пусть мне на домашний адрес доставят коробку мела — белого, классического. Что значит, сейчас такого не делают? Вы что, первый день у меня работаете? Если надо — значит, должно быть. Вам все понятно?

Отдав еще несколько распоряжений, Василий Петрович спустился на улицу. К этому времени асфальтовую площадку перед домом тщательно подмели и со всех сторон огородили ленточкой с надписью: «Осторожно, ведутся работы». Лампочки во всех близстоящих фонарях поменяли и включили на два часа раньше обычного.

Приняв у курьера пакет с мелом, у подоспевшей секретарши — плед и чашку кофе, а у представителя районной администрации — гарантии, что в течение ближайших суток погода и температура воздуха будут соответствовать его требованиям, Василий Петрович принялся за работу. Итак, если из Васи вычесть Машу… Нет, никаких полумер, никаких доказательств от противного. Надо сразу переходить к самому главному.

* * *

Незаметно пролетел час, затем второй, а потом за окном учительской как-то совершенно неожиданно стемнело. Спохватившись, Мария Ивановна поспешила домой. Сегодня ей предстоит еще одно важное дело — закрытие успешно завершенного проекта. С заданием классной руководительницы она за эти годы блестяще справилась: троечник Вася с ее помощью превратился в успешного человека, сделавшего и карьеру, и состояние.

На самом деле решение утренней задачи проще некуда. Если из Маши вычесть Васю, останется Маша, это же вычисление для первого класса! К тому же многолетние усилия принесли бесценный опыт. Теперь можно подумать и о продолжении научной карьеры. Для этого даже не обязательно совсем уходить из школы; достаточно поменять рабочее расписание и по-другому расставить приоритеты.

И все-таки интересно: чем сейчас занят Вася? Вдруг и он тоже пытается решить оба варианта — за них обоих?

Ответ на этот вопрос Мария Ивановна получила, даже не дойдя до своего парадного. Весь асфальт перед домом был исписан математическими формулами, которые почему-то чередовались с графиками, диаграммами и картинками комиксов. Затем записи обрывались. Посреди пустого пространства на корточках застыл с кусочком мела в руке Василий Петрович, за спиной у которого красовалось старательно выведенное и подчеркнутое двойной чертой: «Вывод: Вася плюс Маша».

Подгоняет задачку под ответ! Посмотрим, что он нарешал. Да… Заслуживает в лучшем случае тройки — и то за старательность. Ну, конечно! В самом начале допустил две ошибки.

— Посмотри на самую верхнюю строку, и повнимательнее, — учительским голосом сказала Мария Ивановна, подойдя к супругу. — А теперь подставь верные данные в эту формулу и снова пересчитай. Надо сказать, существует и другой способ решения этой задачи.

Взяв из лежащей поблизости коробки кусок мела, она вывела на свободном пространстве строчку логарифмов и сложных многоступенчатых дробей.

Не прошло и нескольких часов, как задача оказалась решена. Формула «Вася плюс Маша» оказалась доказана даже не двумя, а четырьмя способами. Пятый, как наименее интересный, было решено не рассматривать.

«По математике он все еще недотягивает, — размышляла Мария Ивановна, направляясь домой вместе с супругом. — Проект закрывать рано. В командном методе работы имеется свой смысл, но к контрольной Вася все равно пока не готов».

Уже дома, за столом, на котором торжественно возвышался испеченный по особому заказу ее любимый кремово-шоколадный торт, свечи и букет лаванды, который специальным рейсом доставили из Прованса, Василий Петрович попытался продолжить утренний разговор.

— А знаешь, я даже испугался: вдруг нас тогда не посадили бы за одну парту. Я бы… если бы не ты…

— Контрольную они написали не так уж и плохо, — задумчиво перебила его Мария Ивановна.

Светлана Василенко

Дневные и утренние размышления о любви

Утренние размышления о любви (1). Окно.

Когда влюбляешься, то тебе словно открывается окно в космос, и ты живешь на этом космическом сквозняке, не замечаешь времени и окружающих вещей, все лето к тебе приходит из Аравийской пустыни ветер, страстно и горячо дышит тебе в лицо или подталкивает в спину, и ты летишь над городом вместе с мамой, спеша в гости к ее подруге — тете Маше, перебирая в воздухе ногами…

Ветер ты называешь нерусским именем — так зовут твоего возлюбленного — и ждешь его каждый день, и однажды он приходит, этот сумасшедший ветер, и сжигает поля, леса, деревни. Горит, полыхает вся страна…

А однажды осенью ты просыпаешься и вдруг видишь, что тебя окружают вещи. Много вещей. Окно в космос закрыто. По телефону ты говоришь ему жесткие слова, что любишь его как брата. Не больше. Ты заклеиваешь окно, потому что наступает зима и ты боишься, что тебя продует.

Дневные размышления о любви (1). Змей.

После долгого отсутствия он опять объявился. Вдруг на нее дохнуло. Один раз и другой. Поняла, что это он, дышит из своего южного далека в ее сторону. Такие вещи она чувствовала. Опять ветром горячим обдало посреди холодной, снежной, уже установившейся зимы. Просто змей какой-то огнедышащий.

Представила, что там, в астраханской степи, зимы нет и так же яростно, как тем далеким летом, горит, не сгорая, разведенный кем-то в небе сложенный из коряг ветлы, высохших добела, костер солнца, а по песчаному берегу реки Ахтубы ходит бронзовый от загара человек, похожий на бога.

Бог ловит рыбу, играет с людьми в волейбол, залезает на спасательную деревянную вышку, поставленную посреди пляжа, и смотрит на нее. Смотрит как на богиню, не скрывая своего восхищения, — она наблюдает за ним из-под полуприкрытых век, лежа на горячем песке. Бог любуется богиней, богиня любуется богом.

Потом они знакомятся, смеются. Он солдат, его зовут Али, он из Дагестана. Ее зовут Юля, она учится на бухгалтерских курсах, приехала домой на каникулы. Ему двадцать, она моложе его на полгода, и он называет ее сладким словом «салага».

Они режутся в карты, а потом идут в воду. Вода от их горячих тел закипает, словно от всунутого в воду кипятильника. Он учит ее плавать (она до сих пор не научилась), осторожно дотрагиваясь до ее обнаженного тела (его касания напоминают пугливые неумелые ласки), направляя ее тело, как маленькую лодку по течению. Она радостно колотит воду руками и ногами, поднимая брызги. Сквозь смех и свои отчаянные крики она чувствует его ладонь, которой он ее придерживает.

Его ладонь, как что-то отдельное от него, все время соскальзывает вдоль ее живота — то ли случайно, то ли нет. Она вся сосредотачивается на этих касаниях его руки. Она вожделеет к его руке, и рука словно понимает это — пальцы ползут все ниже и ниже…

Они уходят с головой в водяную яму, и он на секунду выпускает ее из рук. Ее несет течением, разворачивает, ударяет головой о песок так, что она чуть не теряет сознание. Вынырнув, она ртом хватает глоток воздуха — он твердый, словно она откусывает его от общего каравая воздуха, — и опять идет на дно. С выпученными глазами, сошедшая с ума от страха, она бьется в воде, как большая рыба, пока он не ловит ее. Он обхватывает ее руками так, словно весь состоит из одних только рук, и, прижимая ее тело к своему, выносит на берег.

Они лежат на песке у самой воды, тяжело дышат. Он проводит рукой по ее голове с мокрыми спутанными волосами — той самой рукой, — и она начинает плакать. Безудержно, как ребенок. Он обнимает ее, успокаивает. Закрыв глаза, она тычется ему мокрым от слез лицом куда-то в плечо. Он аккуратно поднимает ее лицо и молча целует в губы. Она на всю жизнь запоминает молочный вкус его губ.

Потом они уходят далеко в пески, где никого нет, и ложатся там. Она отдается ему, лежа на горячем песке и глядя в небо на раскаленное солнце. Ей кажется, что она отдается самому солнцу. Богу солнца.

Возвращаясь, они чуть не наступают на огромную змею, медленно переползающую через дорогу. Змея, подняв свою серую головку и глядя на них маленькими злыми глазами, жарко, страстно шипит на них, а потом, преподав им какой-то важный жизненный урок, с чувством исполненного долга, извиваясь всем телом, неторопливо уползает.

Потом сама собой разрушилась страна, Али уехал к себе на родину, там началась война, говорили, что он стал боевиком, она даже видела его однажды по телевизору: обросший, с бородой, — он долго и прямо смотрел на нее с экрана, словно узнав. Потом она потеряла его из виду, считала убитым, уехавшим из страны, пропавшим, и, наверное, так оно и было.

Но иногда дохнет вдруг с юга посреди зимы на нее огнедышащим змеем, жарко, страстно, и она понимает, что то лето осталось, оно никуда не делось, никуда не исчезло.

Утренние размышления о любви (2). Тростинка.

Он надолго уехал, и теперь ты потеряла то живое ощущение мира как космоса, огромного, дышащего, трепещущего, населенного чьими-то тенями, голосами, случайной музыкой, — дышит ночь и звезды над тобой, ворочается тьма под тобой, — тебя вдруг, как тростинку (тростинка — твоя душа), качнуло порывом черного космического ветра (летом ветер теплый, даже горячий, зимой — ледяной), ты балансируешь между жизнью и смертью, но ты понимаешь в эти секунды все-все-все, тебе открыты все тайны мироздания и собственной души.

Это происходило всегда, когда ты смотрела ему в глаза, слышала его голос (тебе было не важно, о чем он говорил), касалась его руки. Мир открывался тебе навстречу одним порывом, весь, сразу.

Ты и теперь любишь-любишь-любишь, но без его голоса, его взгляда и касания ты чахнешь-чахнешь-чахнешь, как цветок на космическом сквозняке, и чтобы вернуть то космическое ощущение любви, ты ходишь по каким-то картинным галереям, смотришь на картины, слушаешь музыку, особенно тебе помогает оперное пение, причем женское, ты сливаешься с их голосами, скорбишь и жалуешься вместе с ними, ты читаешь стихи — свои и чужие, ты жадно поглощаешь все то, что называют духовной пищей, наконец, ты даже опиваешься отнюдь не духовным напитком, — и на миг, но только на миг, — вдруг приходит то невозможное потерянное тобой ощущение опасного счастья — черной пропасти под ногами и звездного купола над головой — и ты между ними.

Дневные размышления о любви (2). Поцелуев мост.

Не Петербург, еще Ленинград. Семьдесят девятый слякотный февраль XX века. Мы с Мариной, которую все называют Крашэ, студентки театрального училища, посланы в культурную столицу на зимние каникулы. Просто так, за хорошую учебу, набираться тут той самой культуры, которой в Москве нет.

Живем в общаге консерватории. Засыпаем под музыку Рахманинова в час ночи. В шесть часов утра просыпаемся под музыку Чайковского. Студенты консерватории играют на роялях, стоящих во всех углах и предбанниках общаги. В нашей комнате стоит скромное пианино. Крашэ садится за него и одним пальцем набивает мелодию из пяти китайских нот: «Краснеет восход над рекой Хуанхэ…»

«Чайковский» замолкает. Слушает. Потом, словно возмущаясь, выдает бурную негодующую руладу, похожую на индюшачью. Из чисто московской (а вернее, пермской, поскольку она из Перми) вредности Крашэ добивает на клавишах китайскую утреннюю песнь, посвященную великой реке Хуанхэ.

Идем по Невскому, месим ногами питерскую снежную кашу. Этой каши просят наши сапоги, и мы, загребая снежное месиво полной ложкой, от души их ею кормим. С небес прямо за шиворот нам сыплется мокрое крошево.

Около метро «Гостиный двор» мы встречаем еще одну нашу студентку, которая живет в Питере, — Валентину, — и она нас ведет в знаменитую пирожковую на Невском, объясняя, что пирожковая эта — рай для студентов. Там можно испить горячего бульона и съесть пирожок. Причем бульон — бесплатный. Вернее, вторая кружка. А где вторая, там и третья — нас же трое.

Пируем. Вернее, кайфуем. Решаем, куда пойдем дальше. Валя спрашивает: «В Эрмитаж или Русский музей?»

Крашэ говорит, что ей не нужны музеи. Что у нее куда более важная миссия. Ей необходимо найти Поцелуев мост.

Я против моста. Объясняю Крашэ, что в такую погоду все же лучше ходить по дворцу, в тепле разглядывая шедевры.

Крашэ непреклонна. Говорит, что от того, найдет она Поцелуев мост в Питере или нет, зависит ее жизнь и судьба. Не более и не менее. При этом она стоит очень близко (это ее манера — подходить во время разговора к человеку впритык), смотрит на нас сквозь толстые стекла очков: ее голубые глаза за стеклом отчаянно плавают, как рыбы в аквариуме, — близко-близко, объясняет нам жалобным голосом, что найти Поцелуев мост — это просьба Димона, и мы — на свою голову — тут же соглашаемся идти с ней. Потому что Димон — это святое. Димон, актер, красавец, — последняя любовь Крашэ. Платоническая, потому что Димон — голубой.

Но это не страшит Крашэ. Она считает, что когда-нибудь переделает Димона.

А если нет, то духовное все равно важнее телесного. Поцелуев мост станет их символическим загсом, так как согласно одной из легенд, если поцелуешься на мосту со своим любимым, то и не расстанешься с ним никогда. Димон приедет завтра, и завтра же произойдет их символическое бракосочетание.

Короче, вот такой бред. Но мы верим в бред Крашэ, потому что верим в их любовь с Димоном.

Выходим опять в крошево и слякоть. Кружим по городу, спрашивая у прохожих дорогу к Поцелуеву мосту.

Подходим к одному мосту, другому, третьему, четвертому…

Доходим до Новой Голландии, куда нам присоветовал идти один из проходящих морячков, а там, мол, рукой подать. Рвемся в эту самую Голландию пройти. Но Голландия на замке, патруль нас не пускает, объясняя, что там находится что-то очень секретно-военное. В поисках стратегически важного для нас объекта — Поцелуева моста — ходим вокруг военной базы, как три диверсантки, то и дело выбирая из своих глазниц залетающий туда мокрый снег.

Наконец-то видим: у реки Мойки стоит маленький домик, в домике — окошко, на окошке — герань, аленький цветочек цветет, и понимаем, что мост, у которого домик этот стоит, непременно должен называться Поцелуевым. Не ошибаемся.

Мы торжественно всходим на Поцелуев мост, взволнованно носимся по нему туда-сюда и трижды друг с другом расцеловываемся на вечную дружбу.

Вечером мы сидим у Валентины — в узкой, как шкаф, комнате в коммуналке на Желябова. Валентина кипятит в чайнике две бутылки красного сухого вина, добавляет туда сахара и гвоздики и, обзывая этот напиток глинтвейном, разливает его по чашкам.

Мы сдвигаем наши чаши за великую платоническую любовь Крашэ и Димона. Крашэ раскраснелась и выглядит настоящей невестой. Ее огромные голубые глаза висят, как воздушные шары, словно бы отдельно от нее.

Мы пьем горячее вино, болтаем, мы — счастливы.

На другой день Димон не приедет. Ночью его заберут, дадут срок. Из тюрьмы он так и не выйдет. Куда-то сгинет.

Крашэ закончит институт, уедет в Пермь, будет сильно пить, в перестроечные времена умрет в больнице, отравившись спиртом «Ройял».

Утренние размышления о любви (3). Нить.

Утром действительно стало легче и понятнее, как жить дальше. Что надо просто очень долго, протяженно, не суетясь, его любить. Что уже все состоялось, что любовь есть, но просто она вот такая — без частых звонков и почти что без встреч, но нить натянута. И надо этому просто радоваться, что вот есть это натяжение. На том и остановимся пока. Пусть он у меня сияет протяженно, как свет звезды. Он же природное явление — ветер, звезды, степь, мой сад — счастье.

Дневные размышления о любви (3). Кустанай.

Они познакомились на Волге, на теплоходе, на котором плыли из Куйбышева (да, тогда Самара называлась Куйбышевом) в Волгоград в командировку. Им достались верхние полки в темном четырехместном трюме, и поэтому они старались проводить все время на палубе. Днем они загорали, ели сахарный, истекающий алым соком арбуз, неизвестно чему смеялись, глядя друг другу прямо в глаза. Его глаза были тогда синие, такого же цвета, как Волга. В Волгограде, переделав командировочные дела, они поехали в Волжский, к ее подруге.

Они сидели у костра на берегу ее любимой реки Ахтубы, пели, смотрели в звездное небо, пили самогон, который гнала мать подруги, — подруга танцевала у костра так, словно камлая и призывая к ним всех речных и степных духов, остро пахла полынь, — и между ними случилось то, что и должно было случиться, — случилась любовь. Она свалилась на них, такая огромная, что они, подавленные ею, весь день пролежали в гостинице, испуганно прижавшись друг к другу, и не знали, что делать с ней, открывшейся перед ними бездной, и не знали, как с ней сладить.

На другой день он уезжал в Москву. Она — в свои астраханские степи, откуда и была родом. У нее был муж и сын шести лет. У него была жена и сын-старшеклассник.

Потом они еще несколько раз встречались, тайно, жадно. В чужих городах, на чужих квартирах, чужих диванах и простынях. Однажды встретились на квартире у его знакомого доктора. На чужой плите она жарила курицу, он разглядывал медицинскую энциклопедию. Она подошла, заглянула. Он рассматривал каких-то безобразных уродов: две головы, четыре ноги, Маша и Даша. Она ужаснулась. Он поднял голову и сказал: выходи за меня замуж. Нет, сказала она, не помедлив ни секунды (он не простит ей того, что она отказала ему, не помедлив — именно — ни секунды) и через секунду удивившись тому, что сказала «нет». Потом пришла домой к мужу и сказала: я ухожу от тебя к другому. Что тогда началось!

Муж, конечно, ее не отпустил. Потом были дни, месяцы, годы, которые, казалось бы, только и были созданы для того, чтобы ими, как бинтами, можно было замотать эту любовь, одеть ее в смирительную рубаху, чтобы она там умерла внутри ее, отмучилась, сдохла. И вроде бы отболело. Сын вырос, муж сидел в кресле у телевизора, жизнь вроде бы состоялась.

Через десять лет они случайно встретились опять в командировке, в Кустанае, в казахских степях. Сидели в шатре, куда их пригласили на пирушку в честь окончания общего дела. Он и она сидели и молча смотрели друг на друга. Потом так же молча, как звери, встали и пошли в степь. Они любили друг друга так же жадно, как и десять лет назад, как будто и не было никаких десяти лет, как будто не было у нее семьи, мужа и сына, как будто не было разлуки. Над ними так же, как тогда, в Волжском, на берегу Ахтубы, грозно висела огромная звездная бездна и так же остро и грешно пахла полынь.

Утром, когда они уже были в гостинице, из номера он позвонил жене в Москву и сказал, что уходит от нее, потому что встретил здесь, в Кустанае, женщину, которую любил десять лет. На том конце провода вдруг тонко заголосили, его жена голосила и голосила, не останавливаясь, тонким пронзительным голосом ребенка, которому очень больно. Его жена плакала и плакала, а он стоял, отвернувшись к окну, держа телефонную трубку, и слушал.

Она тихо оделась и вышла.

Утренние размышления о любви (4). Ссора.

…сегодня рано утром она страшно поссорилась с ним. Сказала, чтобы сейчас же собирал вещи и уходил. Вчера с ним поехали за стройматериалами в Москву, и он как-то хитро сел в другой вагон электрички, чтобы ехать не с ней, и потом, пока она выбирала в магазине обои для дома, он тихо сказал, что сейчас быстро сходит в институт, который закончил уже лет пять тому назад, ему зачем-то надо попасть на семинар, и очень долго его не было. Пришел, сказал, что на семинар он не успел. А где же ты был, с кем виделся? Он молчал. Она поняла, что был у нее. Ничего ему не сказала. Вернулись. До утра он играл в шахматы, а она встала в 6:43 и устроила крик, что, мол, не может его дальше тащить, пусть уходит, раз все опять продолжается с той. Маленький принц. Так та его называла. Вот как пошло с утра, так и покатилось. Он ушел спать, сказал, что проснется, соберет вещи и уйдет. Она подумала, что действительно уйдет, потому что это уже всем надоело: и ей, и ему. Он любит ту, из института, а ее даже не уважает, иначе не было бы неделю назад этого публичного тисканья незнакомой девки в ресторане. Танцевал и тискал. И вчерашнего прыганья в другой вагон электрички. И хождения по институтам. В общем, разваливается семья на глазах. И ее уже не склеить. Надо уж думать о дальнейшем, о своем будущем. О виртуальном немце, который появился у нее в соцсетях, вдовец с семилетней дочерью на руках, сделавший ей предложение, или, наоборот, о реальном враче из Санкт-Петербурга, который подарил ей зачем-то макет корабля. С алыми, между прочим, парусами. Как намек. Или просто отдохнуть от всех мужчин и заняться собой и своим делом. Ну просто устала, просто страшно устала стеречь его. Он ей изменил. Когда нашла переписку с той, он предложил ей восточный вариант: мол, и ты, жена, и та тоже. Выгнала. Ушел и в тот же день вернулся. Якобы за зарядкой от телефона. Открыла дверь, он зашел и остался. Та звонила, плакала, что у них любовь. Что она любит его, а он ее. Предложила им пожениться и оставить ее в покое. Гнала его к той. Он упирался. Лежал на диване и жениться на той не хотел. Просто хотел ходить в общагу. Там весело, молодо. Полгода сторожила его, а он ударил опять в то же самое место. Приехал и пошел к той, соскучился, видно, за лето — 1 сентября. Так что спасения ей и семье их нет, и она больше не может. Он неисправим и исправляться не хочет. Кстати, развестись он предложил сразу, как только она завелась. Его инициатива. То есть он все время об этом думает, раз так сразу же и предложил. И пошел спать. Мол, проснусь, соберу вещи и уйду. Ну, скатертью дорога. Хватит, уже наигрались в семью. Ту измену не пережить. Пусть уже идет. Он чужой стал, а это уже не переделать, не перетерпеть. Пусть идет к той.

Дневные размышления о любви (4). Примирение.

…вот я пришла с магазина, а он сидит за компом, а я легла тогда телик смотреть и с тобой, моей подругой, эсэмэсничать. А он сидел-сидел, видимо, ждал, что я к нему подойду, а я не подходила, и он тогда вошел в комнату (полувошел, он же теперь никогда не входит, а стоит в дверях) и говорит: мол, ну все, вещи собраны. Я говорю: и что? Он говорит, что вот, он может уходить. Так гордо сказал. Что у него есть дом и он туда поедет. Ну, уходи, сказала я и дальше смотрела фильм. А он пошел опять к компу.

И тут я поняла, что на самом деле это он так извиняется, то есть делает первый шаг к примирению. Мол, вот собрался, и от тебя зависит, уходить мне или нет. И я должна была сделать шаг второй к примирению. И я его сделала. Я пошла к нему, сказала, что это он надумал, пусть собирается в Челябинск, в командировку, завтра мы выезжаем, и обняла его голову. И он меня не отталкивал, как раньше, а как-то очень покорно прислонил ко мне свою теплую голову, и несколько секунд мы постояли так.

И потом пошли на кухню, и я сказала, что вот у меня есть предложение руки и сердца от виртуального мужчины с 7-летней девочкой, но мне жаль его, моего мужа, и я его не брошу. И он очень обрадовался этим словам. И тоже что-то сказал. Что, мол, он же нечаянно в другой вагон сел. То есть как бы мы поругались потому, что он сел в другой вагон. А потом он съел борщ, а я пошла опять лежать, а он опять за комп. Потом я написала его сыну эсэмэску, что мы едем в Челябинск и что папа сейчас ему позвонит, чтоб он приезжал туда к нему повидаться.

Он позвонил сыну по телефону, что-то говорил так ласково, расплылся в улыбке детско-младенческой, когда разговаривал, это вот так мы любим все же своих детей и не контролируем себя, делаемся с ними прямо дураками. Но сын тоже был ласков и сказал, что подумает до вечера, ехать ли. Потом смотрю, а мужа моего уже нет перед компом, он тихо ушел спать. Он, видимо, не спал всю ночь и утро. Собирал вещи. Подумала: да, ему со мной тоже тяжело. Все время собирать вещи.

Утром успел еще сказать, что я той что-то не то сказала. Что, мол, ты той сказала? Видимо, я виновата у них. А я то и сказала, когда та звонила со своей любовью, чтоб та не лезла в нашу семейную жизнь. Пусть себе сначала заведет семейную жизнь и поживет с мужем и потом посмотрит, когда кто-то придет и начнет разбивать ее семью. В общем, опять мы с мужем вместе.

И я лежала уже одна и думала, что все же я его люблю, видимо, сильно почему-то. Я это почувствовала в себе. Вот когда его голову обняла и прижала к груди. И он так покорно и так благодарно прижался ко мне. Что не выгнала, что люблю его, что не брошу. И он, видимо, меня любит сильно. Иначе убежал бы к той еще тогда, ведь у них была прямо страсть. А он все же себя переломил, а ему, это, видно, было трудно. И вот до сих пор еще ходит к той. Но это уже на излете. И скоро осень глубокая, безрадостная. И надо работать, делать ремонт в доме.

В общем, покой и тишина. Как в семье и должно быть. Тебе спасибо, моя подруга, ты всегда поддерживаешь меня и направляешь в позитивную сторону. И я смиряюсь и начинаю в этом направлении думать. Что разбивать семью нельзя. В ней всякие перепады случаются: от любви до ненависти, от близости — самой-самой — к полному равнодушию. Очень же тяжело жить вдвоем с другим человеком. Даже с мамой трудно было. А уж с мужчиной! В общем, надо уже учиться мудрости и не сходить с ума по его загулам. У него это бывает редко, и надо привыкнуть. Что они ему почему-то нужны, чтобы кровь разогнать, что ли. Ну вот такой он. И ведь старается не изменять. Полгода старался. И вот сорвался.

Я ж у него слишком духовная, и правда, духовные же у нас с ним отношения постепенно получились. И надо нам с ним жить тихо-тихо и работать много-много. И больше не срываться и его не возить в город, где у него соблазны одни. Ведь он вчера не собирался ехать, а я его повезла, думая, что уже все, победили ту. Вот тут мне Бог и дал по башке, мол, загордилась ты рано. Не вози мужа в Москву. Пусть сидит дома и играет в шахматы.

Дневные размышления о любви (5). Институт красоты.

Вчера ходила в институт красоты, и мне там так понравилось. Вчера была новая косметологиня, и она делала и пилинг, и маски, и много чего. Старая врачиха меня доставала рассказами о своих несчастиях в семейной жизни (муж получил инсульт, свекровь обвинила в этом ее, двое маленьких детей от этого престарелого мужа, с которыми некому сидеть, т. к. она — приезжая, из Белоруссии, и ее мать тоже не может приехать в Москву и т. д.), а эта делает все молча и говорит только по делу. Видно, старую прогнали, потому что она всех клиенток достала своими страшными и безысходными рассказами из своей жизни-чернухи.

Потом массаж мне делала женщина из Бали по имени Путу, она мне очень нравится, такая сильная и трудолюбивая. С ней мы разговариваем по-английски. Она все время жалуется на холод. Ей очень холодно в Москве. «Колд!» — говорит она, и ее всю передергивает от воображаемого холода. На Бали у нее всегда — «хот» — жарко.

Вышла я из этого института совершенно другой человечихой. Входила туда несчастной, с проблемами, как у той врачихи, а вышла словно новорожденная.

Потом пришла на работу, там был день рождения у нашей секретарши Вали, и она принесла вкусные и необычные блюда из грибов и картошки, которые сама приготовила, мы ели и пили белое чилийское вино. Я стала очень любить белое вино. А раньше любила только красное. А теперь вот только белое. И никто нам не мешал.

Потом посмотрела по скайпу, сидит ли мой муж в компе, не ушел ли на семинар, так как я же ушла, когда он спал. Он был в скайпе, горел зеленый огонек. Значит, дома. Потом пришел наш сотрудник Витя и сказал, что заберет меня с работы на машине, он тоже живет в том же поселке, где живем и мы, но сначала заедет за своей девушкой Ксюшей, она в каком-то салоне делает маникюр.

И я сидела и ждала его допоздна, а потом он позвонил, и оказалось, что он очень далеко, на Соколе, и я ему сказала, чтоб уже не ехал в центр, а то попадет в пробку, а пусть уже едет домой через Крылатское, а я поеду на электричке, как поется в песне, — «опять домой по привычке». И написала мужу, чтоб встретил.

И он встретил. И так была я ему рада. Он стоял в клетчатой байковой рубахе, желтой кепочке и с самокатом.

«И вот это мой муж, такой смешной и милый, — подумала я, — а я распаляюсь на него и веду переписку в соцсетях с другими мужчинами». И мы пошли домой, о чем-то разговаривая.

Правда, он сначала как-то настороженно ко мне отнесся, я ведь ему не написала, куда поехала с утра, но, когда сказала ему про Витю, что они с Ксюхой хотели меня везти домой, да далеко оказались, и я, мол, поехала сама, поездами, — он оттаял.

Потом взял деньги и поехал на самокате в дальний магазин покупать талончики на Интернет, а я пошла в ближний магазин, купила хлеб, яйца и пряники, встретила соседа, который радостно со мной стал здороваться, а до этого не здоровался года три, и пошла домой.

И вот я ночью оказалась одна в нашем доме, и так мне одной стало страшно, везде мерещились какие-то шаги, скрипы и т. д., и я подумала, что вот если муж вдруг уйдет, то ведь я не смогу жить здесь ни дня. Ведь он никогда не уходил на ночь. А ночью я просто здесь со страха умру.

И так я была рада, когда он пришел! И так весело к нему и с нежностью бросилась, а он же не привыкший, но потом расслабился. Даже руки дал, чтоб я его обняла, когда он сидел за компом, играл уже в свои шахматы бесконечные, и вот я его обняла и так постояла недолго, его обняв. И пошла еду готовить, борщ, его кормить.

Потом уже в три ночи погнала его спать, он все играл, сказала, чтобы глаза свои берег, и он сразу послушался. Он ко мне, конечно, приглядывался, что-то во мне было необычное, но я была такая легкая и веселая, — естественная, и он понял, что это не игра.

Он думает, что я все время играю с ним, не верит мне.

Утренние размышления о любви (5). Легко и просто.

В общем, я поняла, что с мужчинами надо быть нежной и ласковой. А я либо ревную, кричу, выгоняю, либо, когда все уляжется, хожу сама собой довольная. А надо мужика ублажать. Порхать, смеяться, петь песни, обнимать, но так немножко — поверхностно, не страстно. И вот он же оттаял. А то был напряжен, когда встречал.

И надо иногда, хоть раз в месяц, ходить в институт красоты. Чтобы выходить оттуда словно бы новорожденной.

И еще надо — любить своего мужчину, которого тебе дала судьба.

Все так просто.

Легко и просто.

Ну вот такие утренние размышления, которыми, как я поняла, в фейсбуке делиться не надо.

Утренние размышления о любви (6). На мобильный телефон…

…сегодня позвонила мама, сказала, что ее выписали из больницы. Муж прислал эсэмэску, что сел в поезд и скоро уже, через несколько суток, приедет. Позвонил сын и несказанно меня обрадовал, сказав, что… (ну, это уж совсем личное, об этом промолчу). Позвонили от режиссера и продюсера, что сценарный договор со мной подписан. Из Питера звонила моя лучшая подруга. И только один человек, засевший в моем сердце занозой, — не позвонил.

Дневные размышления о любви (6). Чрезмерные люди.

Ночью муж объявил, что уходит от нее.

— Мне что, ему морду набить?! — спросил он, этот чрезмерный человек.

Она промолчала и молча ушла в свою комнату. Всю ночь слушала, как там, в соседней комнате, собирают ли вещи. Не испугалась, нет. Даже интересно было.

Утром тихо выскользнула из дома и поехала на работу.

День начинался странно. Приехала на работу, а там лежит на столе заявление от ее заместительницы на увольнение. Лежит еще со вчерашнего дня. То есть, когда уходил от нее муж, в это же время ее заместительница писала заявление тоже на уход от нее.

Потом пришел очень приятный человек из Литвы, бывший католический монах, он жил во Франции, в ордене молчальников, потом у иезуитов. Принес рукопись.

Она долго говорила с ним. Ей хотелось от него узнать, каково это — умея говорить, промолчать всю жизнь. Ей нравились чрезмерные люди. Люди, куда-то уходящие, уезжающие, экспериментирующие над собой, своей жизнью и судьбой. Пришла ее заместительница и сказала, что да, действительно уходит, уезжает, не хочет так жить, хочет быть одна. Уедет куда-то в деревню и будет смотреть на то, как падает снег зимой, а весной вскрываются реки. Ей надо это увидеть собственными глазами. Иначе она не выживет. Что ей надоела цивилизация.

Куда-то они все, эти чрезмерные люди, убегали, думая, что там, куда они убегут, будет легче.

Потом она пошла на выставку книги одного знакомого белорусского художника. И они так хорошо посмотрели всю выставку вместе. Когда она спрашивала его, в какой технике сделана та или иная работа, он подробно рассказывал ей, как это делается. Каждую технику он подолгу изучал, шел в помощники к тому, кто умел делать это, и постепенно учился. Он делал несколько работ в той технике, которой научался, и переходил — уходил — к другой.

На выставку пришел человек, который умел делать оригами. Он объяснил им, что оригами — это древнее японское искусство складывания из бумаги. Из тысячной купюры он моментально сложил слона — с бумажными бивнями, хвостом, ушами. По дороге к метро он говорил, говорил. Как сделает оригами к театральной постановке, где будет все бумажное — дома, машины, столы, стулья, и герои тоже будут бумажными, они будут лежать, сидеть и ходить. Ей хотелось спросить: а слова будут тоже бумажные? И он вдруг ответил на не произнесенный ею вопрос, что слова в этой театральной постановке не нужны. Он хотел затащить ее тут же к себе на Сокол, где была его мастерская, чтобы показать свои работы.

Она, сказав, что ей надо пораньше домой, поехала на Киевский вокзал и села в электричку. Но когда уже села, там что-то сказали, перечислили остановки, назвали в том числе и ее станцию — Востряково. Она подумала, что именно перечислили те, где электричка остановится, но вышло все наоборот. Они, не останавливаясь, ехали и ехали по какой-то глухомани с уханьем и свистом целый час.

Наконец остановились, и на темный перрон вывалились такие же невнимательные, как и она, пассажиры, несколько человек, и они небольшим отрядом помчались через мост на другую, обратную — последнюю — электричку. А было уже очень поздно и темно, и шел дождь, и одного мужика страшно ругала жена по телефону, что он такой у нее непутевый и заехал черт-те куда.

Они стояли, ждали еще час электричку, и ей захотелось позвонить тому, из-за которого уходил от нее ее муж. И она позвонила. Он взял трубку, и голос был у него неузнаваемый. Он тоже не узнал ее, она даже представилась: звонит такая-то. Тогда он немного окреп голосом, обрадовался, но был явно занят, и очень быстро, быстро они поговорили.

Что вот, схоронил отца и что пять дней было очень и очень плохо, а сейчас уже немного отпускает, полегче. Что бегает теперь каждый день с бумагами, на наследство и еще на что-то. Что уезжает в воскресенье, но вот что жалко. Что так долго был в Москве, но так мало встречались. И что: где же ты была? Куда уезжала? И почему так надолго? И он начал быстро сворачивать разговор. Сказал, что уже сейчас не встретимся, но он приедет (она услышала, в январе), и что — увидимся. Что теперь он всем про нее рассказывает и что она очень, очень красивая (тут они засмеялись оба). Да! Да! — сказал он. И они попрощались как-то сразу оба. Он сказал: обнимаю. Она сказала: целую. И все. Сказал еще, что сегодня девять дней, как отец ушел.

Потом вдруг как-то сразу пришла электричка, и она, сев, дала мужу паническую эсэмэску, что едет из Апрелевки, что заехала не туда, чтоб встречал.

И он стоял около станции, ждал ее, молча взял вещи, и они шли, как раньше, в любовные еще времена, пешком под дождем до дома. И он что-то радостно говорил, и дома тоже, пока она готовила ужин, все говорил.

Олег Жданов

Бордовая роза

Виски в стакане, который мгновение назад поставила передо мной официантка, дрогнул и замер. Я потрогал стакан, он был довольно теплым. Два уродливых кубика льда булькнули и всплыли. Виски начал остывать, а я поудобнее расположился за столиком. За окном «в тоске необъяснимой» плыла жизнь Замоскворечья. Люди на улицах этого древнего и очень московского района год от года становятся все беспечнее, пожалуй, кроме сотрудников некоторого количества банков, которые здесь расположены. Этих сумеречных биороботов, живущих и разговаривающих по специально прописанным скриптам, можно было отличить сразу. Остальное Замоскворечье гуляло, веселилось, слушало джаз.

Даже без помощи алкогольных напитков мне было достаточно всего нескольких минут наблюдения за жизнью Замоскворечья через витрину старого или вновь открытого кафе, чтобы погрузиться в бесконечный океан воспоминаний и всяческих историй, связанных с этими домами и улицами. Иногда мне казалось, что жил я только здесь. Весь событийный ряд моей жизни вместился в кварталы между Пятницкой и Новокузнецкой, Пятницкой и Ордынкой, Ордынкой и Полянкой. Вот, например, в кафе, в котором мне сейчас выпала честь просиживать джинсы, я заказываю только виски и никогда никакие другие спиртные напитки. Я никогда не назначаю здесь встреч женщинам и вообще не назначаю встреч. Остаюсь, только если свободен мой привычный столик и всегда пристально всматриваюсь в лица персонала. Паранойя? Возможно. Но на то есть свои причины.

В далекие времена, свидетелей которых в живых почти не осталось, не было социальных сетей. Представляете? «Одноклассники» были сервисом поиска своих соучеников и одногруппников — и все. Учителя и преподы этой игрушки еще сторонились, зато набирала обороты мода на сервисы знакомств. В те годы одиночества в Сети было меньше, а радости встреч случались чаще. Уверен, что во многих домах мужчины и женщины, возвращаясь с работы, мчались к своим огромным настольным компьютерам грязно-серого цвета, не успев снять даже всей верхней одежды, в голодном азарте прочесть реплику от виртуального собеседника. Да-да. Было время, когда компьютеры и телефоны еще не были единой цепочкой коммуникаторов, термина «смартфон» не существовало, а планшетами называли совсем другие вещи. Люди вдохновенно «чатились», темы еще были разнообразными, и их действительно хватало. Вот в те самые, послепотопные времена я и познакомился с Викой. Пожалуй, это был единственный случай в истории моих сетевых путешествий и знакомств, когда у моего собеседника на аккаунте не было никаких фотографий, фото профиля было явно позаимствовано из какого-то фотобанка, но меня это нисколько не смущало. Мне нравилось писать буквы и чувствовать, как через них я обретаю власть над эмоциями собеседника. В финале этого спортивного состязания в магии слов, встречи и секс с собеседницами не предусматривался. Вика, хотя это, скорее всего, также был сетевой псевдоним, удивительно органично изображала легкие формы различных психических заболеваний. В нашем общении я натыкался на ее периоды суицидных депрессий, приступов ярости, необъяснимой тревоги и рассказов о слежке. Она никогда не путалась в показаниях и не отступала от легенд о своих родителях, последнем мужчине, кошке, окнах, выходящих на трамвайные пути где-то рядом с Домом радио. Я чувствовал свою нужность, но от меня никогда ничего не требовали, и я никогда не обнаруживал даже одного письма, написанного, когда меня не было дома. Вика словно знала, когда я сажусь перед своим компьютером в комнате, пол которой был покрыт шкурами камчатских черных медведей. Мы болтали почти каждый день, медленно раскачиваясь от банальных фраз, которые давно уже пора объединить в одно по правилам русского языка: «какделанормально», до дискурсов о песнях Гребенщикова, траве и Чарльзе Буковски.

В тот вечер, поднимаясь в лифте на свой невысокий четвертый этаж, я предвкушал нашу сегодняшнюю переписку и пытался угадать, какой психоз примерила на себя сегодня Вика.

— Привет. Ты здесь? — прочел я ровно через секунду после входа в чат.

— Привет. Вот только с работы пришел.

— Поговори со мной. Что-то мне херово сегодня.

— Что-то случилось?

— Все сразу и ничего. Просто херово. Не спрашивай. Поверь.

— Хорошо. Верю.

— У тебя-то все в порядке?

Вполне. Все как обычно. Один заказчик не понял сценария, который я написал, и после долгих дурацких разговоров о целевых группах попросил сократить и упростить. Другой заказчик не заплатил. Третий отменил мероприятие, которое мы должны были снимать за наличку. В остальном все в порядке. Я возвращаюсь домой тихими переулками Замоскворечья, слыша звон трамваев и аромат халвы, это снимает любые стрессы.

— Можешь снова на улицу выйти?

— Хм… Могу, а зачем?

— Мне плохо. Я хочу увидеться. Вживую. Сможешь?

— Хорошо. Где?

— Через час у метро «Новокузнецкая», сейчас пришлю, как кафе называется…

— Ладно… договорились… Только ты не кисни, все же наладится…

— Не уверена…

Я пошел в душ, находясь в некоем заинтересованном недоумении. Впрочем, если Вике нужна помощь — я, конечно, ей помогу. Почти все женские просьбы вполне осуществимы после применения к ним спокойствия и чувства юмора, хотя однажды одна моя «просто знакомая» со слезами в голосе убедила меня приехать к ней в ночь с воскресенья на понедельник, чтобы там я попросил срочно на ней жениться, ибо ей нужно было российское гражданство. Почему это оказалось нужно так срочно, я так и не понял, но в слезах и в драматизме образа она была очень убедительна. Утром мы пошли в ЗАГС. Он не работал. Я решил, что это знак, и уехал в командировку. Знакомая больше не звонила. Видимо, в ночь с понедельника на вторник она поплакала еще более убедительно и успешно вышла замуж. Не знаю. Мне все равно.

…— Напротив выхода из метро и чуть левее по Пятницкой, рядом с обувным магазином. Знаешь это кафе?

— Да, знаю… Там?

— Да… извини, что я тебя дергаю… просто мне кажется, что у меня сейчас сердце и мозг взорвутся…

— И то, и другое на самом деле удивительно крепкое… а женщины вообще выносливей мужчин…

— Мне совсем не до шуток…

— А я вот хочу тебя предупредить, что при нашей встрече намерен шутить и корчить рожи, чтобы поднять тебе настроение…

— Да-а-а… привычная тактика современных мужчин… примерно так я и думала… но выхода у меня все равно нет…

— Ну, ладно тебе… выход найдем… не соверши глупостей в ближайшие сорок минут, а спустя это время я все поправлю, договорились?

— Очень на это надеюсь…

— Отлично, я пошел одеваться…

Пешком до кафе встречи мне было идти минут двадцать пять. На трамвае — семь. Почему я в тот вечер хотел оказаться на месте раньше назначенного срока? Не знаю. Просто хотел. Одевшись, я уже из прихожей вернулся к компьютеру, чтобы взглянуть на нашу с Викой переписку, и увидел новое сообщение:

— Не сочти меня окончательно свихнувшийся, но у меня просьба… Можешь купить мне цветов? Вернее, цветок… бордовую розу… и еще… закажи текилы, пожалуйста… с ней как-то легче…

Отвечать я не стал. Конечно, я куплю бордовую розу и закажу текилу. По этим приметам она меня и узнает в кафе. Мы ведь никогда раньше не встречались. Хотя… стоп. На моей страничке мои фотографии есть, а у нее только красивые картинки из фотобанка. Но в кафе всего десять столиков: пять на первом этаже и пять в подвальном помещении. Как-нибудь узнаю девушку с бедой в голове и в сердце. В азартно-веселом настроении я вышел из дома и сел в трамвай. Его звон прозвучал подтверждением моего оптимистического настроя, и я отправился на встречу в состоянии, которое ненавистное мне племя менеджеров называет «на позитиве».

Я выбрал крупную бордовую розу. В ней был зрелый, чувственный секс женщины за сорок. Прямых ассоциаций с Викой у розы точно не имелось, Вика была явно моложе. Впрочем, это неважно. Войдя в кафе на пятнадцать минут раньше срока, я оглядел столики первого, наземного этажа. Их заполняли вывалившиеся из офисов имитаторы маркетинга и менеджмента, создатели бесконечных и бесполезных презентаций и отчетов. Менеджеры всегда очень хорошо знают кафе и рестораны города вместе с нюансами их атмосферности и меню. Это часть их реабилитационной игры «мы еще люди». В кафе и в ресторанах менеджеры имитируют гуманитарность восприятия мира, кулинарные знания, правильное понимание терминов: «гастрономический», «молекулярный», «фермерский». Те, кого сильно подавляют и неприлично часто насилуют на работе, становятся здесь высокомерными знатоками и получают свой суррогат счастья, докучая официантам. Подлые монстры подковерных интриг и карьерные локомотивы играют в кафе утонченных интеллигентов, разговаривая тихо и мягко, удивляясь сами себе. Часы стали проще, расцветки ярче, улыбки фальшивее.

Все столики первого этажа были ярмаркой тщеславия, и я проследовал к лестнице на подземный этаж кафе.

Удивительно, но он был абсолютно пуст. Дальний столик размещался у левой стены, почти под лестницей, которая вела наверх, а остальные четыре вдоль правой стены. Иногда меня посещают смутные отголоски службы Родине, и поэтому я выбрал столик под лестницей. Я видел всех, меня почти никто. Официант узнал о моем присутствии только после окрика — и вот на моем столе появилась ваза с бордово-сексуальной розой, мой чай сенча и стопка золотой текилы. Посмотрел на часы: 19.52. Вечер обещал быть весьма увлекательным. Что может быть интересней людей и их явных и скрытых «тараканов»? Я услышал шаги на лестнице и замер, но через мгновение увидел официанта и с легким разочарованием опустил взгляд в чашку с чаем. Шаги не смолкли, официант был не один. То, что я увидел спустя мгновение, было очень забавным и весьма неожиданным. Вслед за официантом в нижний зал кафе на Пятницкой спустился мужчина лет сорока, который чуть нервничал и держал в руке розу. Темно-бордовую розу. Он уселся спиной ко мне за два столика от моей позиции и немного звенящим голосом попросил вазу для розы и две стопки золотой текилы. Я улыбнулся и посмотрел на часы: 19.54.

Спустя три минуты официант с вазой и текилой обошел гостя, остановившегося на входе в нижний зал, и поставил вазу и стопки перед нервным мужчиной. Нервный опрокинул одну из стопок в рот и только после этого посмотрел на третьего гостя нашего зала. Это был стройный парень чуть меньше тридцати лет, такой айтишный задрот и революционер в одном теле. Таких в Замоскворечье тоже много, ибо есть тут пяток институтов, куча офисов, и старая Москва таким парням ближе Сити. Задрот и Нервный встретились глазами. Что было на лице Нервного, я в силу своего угла зрения мог только предполагать, а вот у Задрота губы искривились в странной усмешке, и он еще раз посмотрел на то, что держал в руках. А в руках он аккуратно держал нежно-бордовую розу. В итоге Задрот прошел в зал и сел за спиной у Нервного. Когда его сутулая спина уже прижалась к спинке стула, он, видимо, почувствовав мой взгляд, обернулся. Стул скрипнул, нервный обернулся тоже, и все трое мужчин, пришедшие в кафе на Пятницкой с бордовыми розами, встретились взглядами. Задрот улыбнулся и довольно дружелюбно произнес:

— О-о-о-о, да тут целый флэшмоб. Теперь я должен заказать золотую текилу, правильно?

Я с одобрением кивнул, а Нервный вскочил со своего места и ринулся к нам:

— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — Нервный был на грани срыва.

— Точно никто не знает, — объяснил я. — Вернее, скорее всего, тот, кто знает, сегодня на встречу не придет. А в историю интернет-развлечений это событие войдет под названием «victory day»!

— Да не знаю я английского, — взъярился Нервный. — Я хочу спросить: почему вы приперлись сюда с бордовыми розами?

— А что, это запрещено? Вы не похожи на человека, который в состоянии выкупить эксклюзив. — Я старался улыбнуться Нервному как можно добрее.

— Я? — еще активнее взвился он. — Я сейчас похож на человека, которого одурачили, так?

— Что-то типа этого, — улыбнулся я. — Но посмотрите, вы же не одиноки. Нас тро…

Договорить я не успел. На лестнице раздались шаги. Это был не официант. Это был человек с бордовой розой. Четвертый участник флэшмоба в Замоскворечье. Нервный смотрел на новенького с выпученными глазами и почти заорал:

— Что такое флэшмоб? Что такое викторидэй? Как все это понять?

Новенький оказался менее нервным и более продвинутым. Он оглядел нас, кивнул и сел на самый близкий к лестнице столик, а затем как-то очень по-дружески сказал официанту:

— Вазу мне не надо, просто текилы. И… И ребятам тоже.

Он произнес это так уверенно, что мне показалось тогда, что этот мужчина лет пятидесяти с некой выправкой в фигуре, голосе и пластике движений знает о происходящем больше, чем мы, и даже, может быть, является соучастником самого замысла.

Нервный опустился на стул, я пододвинулся ближе к центру зала, Задрот сжал в руке свою стопку с текилой. Новенького я окрестил Полковником. Нам удивительно быстро принесли текилу. Полковник встал и подошел к Нервному:

— Виктор.

— Борис Степанович, — пробормотал Нервный.

— Кирилл, — представился Задрот.

— Очень приятно, Виктор.

— А я Олег, я сегодня первый зритель этого цирка…

— Да, у вас удобная локация. — Полковник пожал мне руку и пошел к своему столику.

— Ну, что, мужчины, выпьем?

— И вы все объясните? — Нервный не унимался.

Мы выпили.

— Объяснять тут ничего. Меня на встречу пригласила Вика. Есть другие версии?

Трое мужчин дружно покачали головой.

— А откуда вы знаете Вику? — спросил Нервный.

— Помолчите минутку. Вику никто из нас живьем не видел, так?

Все кивнули.

— Даже вы? — спросил у Полковника Нервный.

— А что во мне особенного? Я тоже не видел. Фотографии, телефона, электронной почты нашей дамочки у нас нет. Только история переписки. У каждого своя. Просьбу о бордовой розе и золотой текиле тоже все получили, как я вижу, а вот поводы для встречи могли быть разными. Меня попросили о юридической поддержке.

— А меня — ноут починить, — сообщил Задрот.

— У нас должен был состояться разговор о некоторых духовно-нравственных понятиях, — смешно и пафосно одновременно произнес Нервный.

— Меня вызвали поболтать «за жизнь» для выхода из состояния «чего-то херово», — с улыбкой сказал коллегам я.

— Но почему она так поступила? — закатил глаза Нервный.

— Думаю, все просто. — Мне доставляло удовольствие внятно и красочно рассказывать ребятам нашу историю. Даже, наверное, они уже начали получать от этого удовольствие. — Может, она работает здесь или подружка ее работает. Вон видите в двери служебного помещения окошко? Может, все это время она наслаждается нашим групповым выступлением. А может, тут и камеры есть, тогда из этого прям кино можно смонтировать. Причина тоже «на ладони», поржать да силу над мужчинами ощутить. Может, приглашенных и больше было. Один столик, как минимум, свободным остался. Не корите себя, парни. Мы ведь сюда пришли, чтобы этой Вике не Вике помочь? Так помогли же. Подняли самооценку. Сдается мне, вышла она из состояния «чего-то херово»…

Мы еще выпили. Я, Задрот и Полковник объединили наши три розы в букет и подарили девушке-официантке первого этажа. Может, она передаст их Вике, а может, они и незнакомы вовсе. Нервный розу сломал и бросил на пол.

Вечер оказался вполне увлекательным, как я и предполагал. Мы попрощались на улице у кафе. Задрот пошел направо к Третьяковке, Полковника ждала машина прямо напротив кафе, где обычно паркуются таксисты. Нервный зашагал к павильону метро «Новокузнецкая», а я решил немного пройтись и пошел в сторону Красной площади. Буквально через две минуты после нашего расхода на меня налетел юноша лет двадцати, который очень торопился в сторону, противоположную моему движению. В его руке была бордовая роза. Совпадение или это участник шоу за пятым столиком? Не знаю. Опаздывать нехорошо. Можно ведь самое интересное пропустить…

Алиса Лунина

Я сама за себя отвечаю

Последнее, что запомнила тридцатисемилетняя пассажирка автомобиля Ольга Лаврова перед тем как провалиться в бездну, был визг тормозов, звон автомобильных стекол и яркая вспышка света.

…Снова вспышка света, чьи-то голоса. Ольга очнулась и застонала от невыносимой боли. Над ней склонилась женщина в белом одеянии — то ли ангел, то ли врач.

— Я — медсестра, — сказала женщина, отвечая на Ольгин вопрос, — а вы — в больнице.

Сил у Ольги хватило еще только спросить, почему она оказалась в больнице.

— Ехали на машине, попали в аварию, — ответила медсестра. — Вам повезло, что вообще остались живы.

Машина, авария… — ахнула Ольга, припоминая события последнего вечера.

В тот день она сдала написанный ею сценарий телесериала продюсеру кинокомпании Георгию Зорину (с которым ее связывали не только служебные, но и личные отношения) и приняла предложение любовника отметить сдачу сценария в ее любимом ресторане. Во время ужина Гоша не скупился на комплименты, а затем — самое приятное на десерт — предложил ей написать для его кинокомпании сценарий к фильму, о котором Ольга, считая эту тему своей, давно мечтала. Да, в тот вечер она чувствовала себя если не счастливой, то вполне довольной жизнью, и когда после ресторана они с Гошей на его крутой тачке поехали к ней домой, у нее не было никаких мрачных предчувствий. Правда, она сказала Гоше, чтобы он прекратил болтать по телефону за рулем: «…потому что дождь, скользкая дорога, и тебе не следовало пить тот бокал вина, дорогой!», но Гоша и ухом не повел — продолжал решать по телефону важные бесконечные дела — мало ли их у продюсера?! А потом скрежет металла, звон разбитого стекла и яркая вспышка. Значит, они попали в аварию. Нормально так покатались.

— А Гоша, что с ним? — обмерла Ольга.

— Все в порядке с твоим водителем, — ответила медсестра, услышав Ольгин вопрос. — Он вообще в рубашке родился, ни одной царапины — везунчик!

Да, Гошу многие считают везунчиком, мысленно согласилась Ольга, непостижимым образом он всегда умудряется выходить сухим из воды. Ольга оглядела себя, чтобы оценить, так сказать, потери; руки-ноги были целы, однако встать она не могла из-за разрывающей боли. Ольга окликнула медсестру, но та уже вышла из палаты.

— У тебя сотрясение мозга и перелом ребер, — подсказал женский голос откуда-то сбоку.

Ольга оглянулась — в палате возле умывальника лежала хмурая женщина неопределенного возраста — ее товарка по несчастью. Ольга поинтересовалась у нее, что еще той удалось услышать о ее травмах, но женщина коротко отрезала: придет доктор — расскажет. Доктор вскоре пришел и таки рассказал: да, сильнейшее сотрясение и сломаны два ребра, но в целом, голубушка, могло быть и хуже.

Могло быть и хуже — несколько раз повторила Ольга и сказала себе, что должна вылечиться и встать на ноги, хотя бы ради своего пятилетнего сына Ивана, которого она растит одна. К его возвращению (неделю назад Ольга отправила Ивана к своей матери в Краснодар на два месяца) она должна быть здорова.

Увидев на тумбочке свою сумку, Ольга достала из нее мобильный телефон и набрала номер адского водителя Гоши, который, как выяснилось, угрызениями совести не мучился. «Лялька, да я-то в чем виноват?! Так получилось. Поверь, я сожалею об этом больше тебя. А потом, я и так наказан — разбил новехонький „Лексус“, думаешь, приятно?» Ольга усмехнулась: ясно — историю с аварией замнут, Гоше с его связями все сойдет с рук, конечно, если она не станет… «Ну, ты ведь не станешь?» — ничуть не усомнился в ее порядочности Гоша. Нет, она не станет, спи спокойно, Гоша, отбой.

Закончив разговор, Ольга огляделась вокруг, но ничего хорошего не обнаружила: унылые больничные стены, в воздухе завис густой запах лекарств и супа — безнадега и уныние. Удивительно то, что сериал, сценарий к которому Ольга сдала в день аварии, был как раз о больнице: о буднях медиков, их работе, отношениях, конфликтах; правда, в Ольгином сценарии больница несколько отличалась от той, в какую она теперь попала. В телесериале больничная реальность была изрядно отгламурена: всюду чистота и идеальный порядок, врачи доброжелательны и озабочены здоровьем пациентов, при этом мужчины-хирурги демонически красивы, а пациенты так счастливы в больничных стенах, что хотели бы вообще навсегда остаться в этой больнице, потому что она — лучшее место на земле. В действительности же все было так: для начала Ольге принесли завтрак в виде серой и холодной, как ее личная жизнь в последние годы, каши; потом в палату пришла санитарка, которая вместо приветствия с ходу пообещала напялить Ольге утку на голову, ежели чего, и добивал Ольгины киношные фантазии об идеальной больнице беспощадный киллер реальности — таракан на стене.

…В палату вошел доктор, начался обход. Вот, кстати, Ольгин лечащий врач Олег Рокотов был ничего — похож на придуманного ею для сериала записного врача-красавца: симпатичный, слегка небритый и усталый.

— Слушаю вас, — небрежно бросил он Ольге.

Ольга потупилась: а что говорить? Замялась:

— Ну, э…

— Короче, — попросил хирург Рокотов, — у меня еще три палаты и операция.

Ольга вздохнула — потому что если короче, то вырисовывалась жизненная драма: еще несколько дней назад она была молодой, красивой женщиной, которую никто бы не попросил говорить короче (хам, да ты бы на меня смотрел не мигая!), а теперь вот — инвалид с разбитым лицом.

Когда симпатичный хирург ушел, Ольга с испугом спросила у соседки Раисы, которую давеча мысленно окрестила теткой возле умывальника:

— Со мной все так плохо?

Соседка задумчиво посмотрела на Ольгу:

— Так я ведь не знаю, какой ты была до…

Ольга всхлипнула:

— Нормальной я была до… очень даже ничего. — Она достала зеркало и стала рассматривать свою новую физиономию. Налицо, вернее, на лице, был чистый импрессионизм — одна его половина была синей, другая багровой. Довершал Ольгин прекрасный образ больничный халат времен Очакова. Ольга сникла; осознание собственной беспомощности и бесконечная, изматывающая, звериная боль доводили до исступления, до края отчаяния.

— Ты как сюда попала? — поинтересовалась соседка.

Ольга честно рассказала ей про сценарий, продюсера, ресторан и аварию и по взгляду товарки по несчастью поняла, что для той это все чистое кино: ресторан, любовник, ехали на «Лексусе», попали в аварию! «Счастливая!» — выдохнула тетка Рая и поделилась с Ольгой своей историей. Оказалось, что у Раи все было куда прозаичнее — работала грузчиком, таскала тяжелые ящики, получила травму и попала в больницу. Когда удивленная Ольга спросила, почему Рая работала грузчиком — вроде не самая женская профессия?! — соседка ответила, что так сложились ее жизненные обстоятельства. «Муж не хочет работать, лежит дома с пультом у телевизора тридцать лет и три года, как Илья Муромец, а у нас четверо детей, которых надо кормить. Поэтому, когда подвернулась эта работа, я и пошла, не раздумывая. Жаль, что теперь придется искать другую — здоровье уже не то…»

…Героическая тетка Рая давно храпела возле умывальника, а Ольга остаток ночи, мучаясь бессонницей и болью, размышляла о том, откуда берутся подобные тетки. Когда-то же Рая была девочкой, девушкой, что же ее превратило в тетку? Ведь, наверное, в детстве она не мечтала быть грузчиком? Небось представляла себя принцессой, хотела принца и алые паруса?! А потом из принцессы получилась русская женщина во всей красе! И коня остановит, и в горящую избу без проблем — все-то наши женщины могут, и, глядя на них, поневоле подумаешь о том, что мы живем в эпоху матриархата и что женщины теперь зачастую сильнее мужчин.

На следующий день в палату пришел Гоша — принес Ольге цветы и апельсины, ее одежду и косметику. Ольга тут же переоделась в домашний кружевной халат, синюю половину лица закрасила тоном «Шанель» (получился однородный багровый цвет — все лучше, чем было) и вопросительно взглянула на Гошу: ну, что скажешь? У Гоши был виноватый и несколько хитрый вид, в том смысле, что Гоша не очень-то хотел признаваться в том, что виноват, ни себе, ни, упаси боже, Ольге, и потому, наверное, говорил с ней нарочито бодрым, жизнерадостным тоном — как с дурой. «Лялечка, это ничего! Заживет, как на…»

— Как на собаке! — подсказала Ольга, не удивляясь его оптимизму. Конечно, Гоше-то что, не у него ведь сотрясение мозга и перелом ребер!

Гоша надолго не задержался — предложил Ольге оплатить отдельную палату (она отказалась — общество соседки ее ничуть не тяготило) и ушел: столько дел, столько дел…

Потом Гоша еще пришел в больницу два раза, а затем уже отделывался звонками. А через неделю позвонил и между делом сообщил, что сценарий, который он прежде предлагал писать Ольге, отдали в работу другому сценаристу. В смысле? — не поняла Ольга. Гоша прояснил смысл: мол, никто не знает, сколько она будет приходить в форму, а у них сроки поджимают. Ольга заверила, что сможет сдать сценарий в срок, но Гоша — здесь ничего личного, кроме денег, детка! — твердо сказал, что не может рисковать, и, смягчив интонацию, посоветовал ей не думать о работе, а лечиться. «Спасибо за заботу, — горько усмехнулась Ольга, отложив телефон, — только я не могу позволить себе не думать о работе, потому что у меня на шее пятилетний сын!»

Ольге было обидно и больно — Гоша не выдержал испытания «медными трубами» и оказался неправильным принцем; теперь ясно как день, что на его помощь ей рассчитывать не приходится. Впрочем, она давно привыкла надеяться только на себя — с тех самых пор, когда поняла, что реальность расходится со сказками, на которых ее растили в детстве. Да-да, дело в том, что девочку Олю, как и большинство девочек, взращивали на специальной нежной «девичьей литературе»: сказках, легендах, мифах о Спящей красавице и прочих принцессах, чья жизненная задача всецело заключается в ожидании персонального принца на белом коне (лучше бы «Мерседесе»). В итоге девочки вырастали с верой в то, что принц однажды постучится в их башню, приобнимет, поцелует, наполнит их жизнь счастьем и смыслом, и терпеливо ждали этого грандиозного события. Так было и с Ольгой до недавних пор, пока она (прынцесса — сороковник на носу, а ни одного даже завалящего принца за всю свою жизнь не встретила) не пришла к выводу о пагубности подобного девичьего воспитания. Давайте скажем честно — современной женщине нельзя ждать милостей от природы, ей никто никаких принцев и «Мерседесов» просто так не даст, она должна сама пойти и завоевать полцарства. И когда Ольга это поняла, в ее миропонимании все как-то встало на свои места.

А Гоша… что Гоша — он оказался всего лишь очередным персонажем из галереи слабохарактерных мужчин, которых она изрядно повидала. Кстати, одним из ярчайших персонажей в этой галерее был отец ее сына, который, узнав о ее беременности, не выказал ни малейшего желания стать отцом и нести хоть какую-то ответственность за ребенка. «Дорогая Ляля, ребенок сейчас некстати, давай подождем пару лет…» Помнится, она тогда сначала растерялась, а потом твердо сказала ему, что ребенка оставит; на что ее несколько инфантильный любовник ответил, что в таком случае она должна рассчитывать только на собственные силы. Вот она и рассчитывает исключительно на свои силы и за пять лет Ванькиной жизни ни разу не обратилась к его отцу за помощью.

…Дни в больнице тянулись долго и нудно. Днем Ольга пыталась работать — писала статьи для журнала, в который хотела устроиться работать, по вечерам звонила маме в Краснодар, чтобы узнать, как там Иван. Ее травмы потихоньку заживали, однако до выздоровления еще было далеко.

Единственным, что скрашивало ее больничные будни, стали странные отношения, возникшие у нее с доктором Олегом Рокотовым. Однажды, заглянув в палату, Олег спросил ее, почему она грустит. Ольга пожала плечами: а чему радоваться? На улице весна, где-то цветет сирень, а она чахнет в больнице! Доктор хмыкнул, но вскоре вернулся с охапкой свежей сирени: «Вот вам — весна…»

— В больничном саду наломал, любитель красивых жестов! — подсказала Ольге соседка тетка Рая.

А Ольга смотрела в это сиреневое разлапистое чудо и тихо улыбалась, потому что весну она почувствовала именно в этот миг. Когда на следующий день во время обхода Олег традиционно спросил ее, на что она жалуется, она поняла, что ей ему жаловаться ни на что не хочется. Все-таки мужчина. Молодой, сильный, красивый. И ей в его глазах хотелось выглядеть женщиной. С того букета сирени между ними возникла симпатия, какое-то притяжение. Рокотов ухаживал за ней — приносил ей цветы, конфеты, травил больничные байки, говорил комплименты, и Ольга откликалась на его мужское внимание, в ее душе распускалось что-то весеннее, женское, расцветало наперекор всему. По вечерам она выходила из палаты и подолгу стояла в больничном коридоре у распахнутого окна. В городе бушевала весна в той ее прекрасной поре, когда все цветет, пахнет, спешит жить.

Как-то в один из таких вечеров, когда Ольга стояла у окна, к ней подошел доктор Рокотов и обнял ее. Он целовал ее шею, лицо, волосы. В нем было столько мужской энергии и силы, что даже скрюченное от боли тело Ольги стало оживать, отзываться на его призыв. И все-таки она отстранилась: нет, не здесь, не сейчас… Он кивнул, словно понимая, и сказал, что, как только ее выпишут, они вдвоем поедут к нему на дачу, где будет много сирени и целая вечность для любви. «Ты согласна?» Ольга спрятала смущение за улыбкой: хорошо, она подумает! — и ушла в свою палату.

В эту ночь она долго не могла уснуть, думала об Олеге. Она и боялась новых разочарований и ошибок, и в то же время чувствовала разбуженное им желание любить, жить. Ничего удивительного — в эту пору весны даже сильная и самостоятельная женщина хочет быть просто женщиной. Ей подумалось: а вдруг на этот раз к ней пришло то большое, настоящее, чего она ждала всю жизнь?! И Ольга решила: пусть эта весна будет. Еще раз рискнуть, выдохнуть и — в омут с головой. Поверить. Разрешить себе быть женщиной.

…На часах было около полуночи. Ольге захотелось увидеть Олега прямо сейчас, и она вышла из палаты в тихий больничный коридор. В ординаторской Олега не оказалось, его нигде не было. Когда Ольга в очередной раз прошла по коридору, из ее палаты высунулась тетка Рая:

— Оль, ищешь своего хирурга? Да он небось амуры крутит с медсестрой в процедурке! За ним такое водится… Не хотела тебе раньше говорить, чтобы не расстраивать…

В этот миг Ольге показалось, что ей опять хорошо врезали по только начавшим заживать ребрам. Все же она нашла в себе силы пойти к процедурному кабинету и рвануть дверь, которая — как интересно! — оказалась закрытой. Ольга затарабанила в дверь, и когда молоденькая медсестричка с красным, перекошенным от злости лицом открыла дверь и зашипела на нее, она поняла, что Рая была права; тем более, что тут и Олег вышел из процедурки и, словно не замечая ее, поспешил в ординаторскую. Ольга почувствовала такую боль, будто у нее вновь произошло сотрясение мозга. Ну, или сотрясение души.

Она добралась до палаты и легла на кровать.

— Я ж говорила! — сочувственно сказала тетка Рая.

Ольга отвернулась к стене и накрылась одеялом с головой.

Утром она позвонила Гоше, сообщила, что ее сегодня выписывают, и попросила, чтобы он передал ключи от ее квартиры их общей знакомой. «Ну что ты, мать, — запротестовал Гоша, — зачем так? Давай я заберу тебя из больницы через час и отвезу домой!»

— Не надо, — отрезала Ольга и, пресекая Гошины возражения, прервала разговор.

Ольга вдруг подумала о том, что за эти две недели в больнице она прожила целую жизнь.

А потом пошла в ординаторскую и попросила взъерошенного и хмурого Олега выписать ее.

— Извини, я дал слабину, поддался эмоциям, — Олег выглядел смущенным, — но поверь, у меня с ней ничего нет, мы только коллеги. Ну, ты же взрослая девочка, должна понимать?!

— Выпиши меня, я здорова, — повторила Ольга.

Олег ответил, что про выписку говорить рано. Может, через неделю… Ольга честно предупредила его, что в таком случае она просто уйдет из больницы.

— Значит, у меня будут неприятности, — вздохнул Олег. — Ты хочешь, чтобы у меня были неприятности?

Ольга задумалась — хочет ли она, чтобы у Олега были неприятности? Сирень, его сильные руки… И честно сказала:

— Нет. Не хочу.

Олег удовлетворенно кивнул:

— Я в тебе не сомневался.

— Но мне надо домой, — настаивала Ольга.

Олег пожал плечами:

— Тогда напиши расписку, что врачи не несут никакой ответственности за твое решение. Иначе говоря, что ты сама за себя отвечаешь.

Ольга едва не рассмеялась — да она всю жизнь сама за себя отвечает!

В заявлении на имя главврача она написала, что несет полную ответственность за свое решение покинуть больницу. Для нее самой это звучало так: я — взрослая девочка и отвечаю сама за себя. Подписав, она отдала заявление Олегу: «Надеюсь, теперь у тебя не будет неприятностей». Олег что-то говорил ей о последующем лечении, но она его не слушала.

Уже в палате, когда она собирала вещи, зазвонил ее мобильный телефон. Звонили из журнала, куда она недавно предложила свои услуги журналиста, — приглашали в редакцию, чтобы обсудить детали сотрудничества. Закончив разговор, Ольга выдохнула: работа есть, значит, и все остальное тоже наладится, скоро заберет сына, и будут жить. Все путем. Сдюжат.

Ольга обвела взглядом палату, дала свой номер телефона «тетке возле умывальника» — ставшей родной Рае: «Звони, если что!» — задержалась взглядом на букете сирени и ушла из больницы.

Солнце ослепительно било в глаза. Напротив входа в больницу стояла новая машина Гоши. Ольга улыбнулась и, пройдя мимо прошлого, пошла по своей стороне улицы.

Галина Илюхина

Изнанка капитализма, или Ремонт вдвоем

Я — рантье.

То есть считается, что я ни хрена не работаю и безо всяких хлопот получаю денежки.

Небольшие, но приятные. Если не выпендриваться, то хватает на еду, квартплату, темное «Василеостровское» пиво и колготки.

Это незамысловатое счастье мне обеспечивает квартирка в центре нашего славного города. Не та, в которой я живу, а еще одна, которую я сдаю, наживаясь на несчастье других, у которых такой квартирки нет, а жить где-то надо.

Поскольку я честный рантье, то перед каждой сдачей квартирки я привожу ее в надлежащий вид. То есть подмазываю краской облупившееся и отмываю загаженное.

Последние мои жильцы были аккуратными и ненавязчивыми нижнетагильцами. Жили тихо (судя по соседям) и покупали солидные вещи (судя по коробкам). Теперь вот перебрались в Белокаменную, а у меня началась страда.

Мы с моим мужем Вадинькой совершили беглый осмотр и пришли к заключению, что, невзирая на нижнетагильскую аккуратность, подмазывать-таки придется — прошлые заплатки-закраски облупились, и вид был, мягко говоря, не очень.

Вадинька купил краску, колер, валик, специальную ванночку, красивую кисточку и нарядные резиновые перчатки — розовые с желтеньким. Впрочем, перчатки я у него отняла, потому что они ему оказались малы.

Собирались на дело мы каждый сам по себе, поэтому у меня с собой был увесистый мешочек с нужностями, а у Вадиньки не было ничего — только то, что он купил в магазине.

В квартирке я переоделась и оказалась совершенно готовой к труду и обороне: старые штаны-рубашка и бандана. А Вадинька оказался готов еще быстрее, потому что переодеваться ему было не во что.

Мы с Вадинькой вообще очень по-разному подходим к вопросам ремонта. Я все делаю быстро и иногда хорошо. Вадинька все делает ОЧЕНЬ быстро. То есть настолько быстро, что мое быстро ему кажется медленно. И он всегда меня подгоняет. И учит, как нужно сделать ловчее и так, чтобы не делать ненужных глупостей, — типа, подстилать газеты, наклеивать малярную ленту и т. п. Уайт-спирит же есть, фигли.

Предстояло соскоблить потолок в ванной, а потом частично покрасить трубы. И стенку над ванной.

Вадинька рвался в бой и хотел делать все сам.

Зная, что при скоблении потолка на голову сыплется всякая хреновня, я благородно пожертвовала Вадиньке свою бандану, очень веселенькую — по черному фону беленькая паутинка и мелкие черепа. Вадинька сделался красивый, как капитан Блад. И полез под потолок.

Не успела я оглянуться, в смысле, не успела я поговорить с двумя моими хорошими знакомыми по телефону, как Вадинька уже выскоблил весь потолок до самого мяса и усыпал всю ванную комнату ровным слоем серо-белой дряни, включая непосредственно ванную емкость, унитаз и коврики. И стал громко кричать.

Я прибежала и обнаружила, что нужна ему как женщина. То есть должна стоять рядом, держать то, что дают, и давать то, что попросят. И главное — молча. Держать предполагалось валик, банку с краской и кисточку. А Вадинька держал ванночку для валика, в которой было немножко краски. Немножко ее было потому, что основная ее масса уже пролилась в саму ванну, на слой дряни — ведь когда смотришь наверх, то ванночка же наклоняется непроизвольно. А уайт-спиритом никак, потому что дряни же слой.

Женщиной я оказалась никакой. То есть главное условие не выполнила. Увидев краску в ванне, я зарычала басом и припомнила все прежние горести, включая два (!) разбитых Вадинькой унитаза в прошлый ремонт. И один бачок. Я схватила копье и проткнула мерзавца насквозь палку от швабры и стала тыкать в стоящего на краю ванны Вадиньку, чтобы он уже убрал свою гадскую задницу у меня из-под носа и дал мне наконец спасти то, что осталось от ванны. Вадинька заметался и юрко спрыгнул вниз, вылив остатки краски на кафельный пол. Непроизвольно. Я завыла. Вадинька с невероятной скоростью скользнул в коридор и крикнул, что ему надо срочно в магазин — купить еще краски. Я только успела проводить глазами свою нарядную бандану, которая плавно влетела в дверь ванной и приземлилась в медленно растекающуюся по кафелю кремовую лужу.

Надо отметить, что скорость у Вадиньки действительно феноменальная. Особенно при наличии мотивации. Пока я, причитая, размазывала по полу краску тряпкой с уайт-спиритом, Вадинька успел сбегать в магазин, починить две телефонные розетки, сам телефон и выкрасить все двери в квартире. В общем, продемонстрировал себя настоящим мужчиной — хозяйственным и положительным.

А потом я еще почти час оттирала Вадиньку тем же уайт-спиритом. Всего. Включая одежду и волосы, ибо бандана — помните, да? Эх.

А завтра, пожалуй, пойду в квартирку одна: там еще батареи надо красить.

И пусть мне кто-нибудь попробует сказать, что рантье — это тот, кто ни хрена не делает. Убью.

Анна Бобровская

Дождалась

— …И вот он взял мою маленькую сестренку и сунул ее в духовку! У нее обгорели руки и ноги. Мать кричала зверем, успела вытащить ее. А он схватил пистолет и пошел на мать. Пьяный вусмерть. Тогда я взял нож и хотел ударить его в спину, а мать кричит мне: «Не бери грех на душу», я пожалел его, не стал убивать, он же брат мне родной. А он взял и выстрелил в меня. Посадили его — отсидел, а теперь он миллионер, приходит к нам в дом, обзывается и детям моим шампанское на голову льет…

Анна сидела, смотрела на этого маленького блаженного полуармянина и думала: «Какая прелесть! Мало того, что все бомжи, бесхарактерные и женоподобные мужики со своим плачем: „Бедный я, несчастный“, которые встречались мне так же часто, как встречаются желтые M&Ms в пакетике с M&Ms, — мои, теперь еще и все придурковатые таксисты, судя по всему, тоже мои. Может, „Яндекс“ внес меня в список терпил, и теперь, как только во время заказа машины высвечивается мой номер, включается красная лампа с надписью „Срочно, водитель для терпилы!“».

— …Вот так, моя хорошая, люди разные бывают. А жена, жена жрет меня поедом. Чего ей надо, не пойму, злая, злая она женщина… И дочь так воспитывает, что отец плохой!

— Сочувствую, — холодно прокомментировала Анна, чтобы не провоцировать таксиста. — Спасибо, всего вам доброго!

— И вам и вам, моя хорошая. Себя берегите, детей…

Анна торопливо захлопнула дверь и, видя, как таксист дружелюбно, словно неугомонный пес хвостом, машет ей рукой, смягчилась и тоже махнула ему букетом ромашек.

Обвешанная пакетами, вцепившись пальцами ног в новые туфли, которые внезапно стали ей велики, она поклацала к подъезду. И только успела подумать о том, как сейчас будет пытаться достать мобильный, чтобы узнать у Ады, которая была ее подругой со времен первой выкуренной сигареты в школьном саду, номер ее домофона, как дверь гостеприимно распахнулась, да так, что чуть было не ударила ее по голове. Из подъезда стремительно вылетел замшевый пиджак в очках, а вместе с ним укороченные брюки и отшлифованный современный ирокез. «Симпатичный пиджак… — пролетело у Анны, но тут же еще пролетело, — дверь!».

— Молодой человек, вы не могли бы… — подала голос Анна, пытаясь поймать ногой дверь. Но увы, пиджак оказался во власти наушников, а Анна во власти двери, пакетов, цветов и слетающих туфель. Кое-как она просочилась в подъезд и решительно начала свое шествие на второй этаж. Миновав пролет, она услышала стук входной двери, а через десять секунд голос, притом невежливо громкий:

— Девушка, у вас креветки сыплются!

Анна обернулась и увидела пиджак в наушниках. Он же вышел из подъезда! Значит, зачем-то вернулся и теперь требовательно жал на кнопку лифта.

Анну аж перекосило.

— Спасибо, — с трудом выдавила она.

Пиджак вошел в лифт. Анна раздосадованно бросила пакеты в пролете, сверху возложила ромашки, гневно скинула туфли и пошла собирать беглецов пакетного рабства.

— Козел! Всем козлам козел козлиный. Пиджак он замшевый надел, прыщ убогий. Тварь, прости меня господи! — Анна чувствовала, что каждое слово доставляет ей удовольствие, и даже поймала себя на том, что зубы ее сцепились и давят друг на друга, высекая скрип. — Долбоящер хренов!

Отлегло… Собрав все вещи, Анна преодолела оставшийся пролет и уже звонила в квартиру подруги.

— Ань, ты чего, решила мне кнопку по другую сторону двери выдавить или просто сделать меня инвалидом по слуху? — открывая ей, удивилась Ада. — Не надо, у меня только температура спала!

— Прости, — перевела дух Анна, — тут один мудак в пиджаке взбесил меня просто!

— Знаю я этого мудака, спала с ним однажды, до тех пор, пока не завязала с мужиками. — Ада перехватила у Анны сумки и, заземлившись под их тяжестью, потащилась на кухню. — И тебе того же желаю, — дозвучала она уже из-за угла.

— Ты знаешь, я бы с удовольствием пошла в лесбиянки, жили бы с тобой душа в душу! Но вот не стоит у меня на это дело, — вздохнула Анна. — Мне уже тридцать пять, и мысли о религии «чайлфри» как-то отвалились.

— ЭКО — и нет проблем! — хмыкнула Ада. — Для того чтобы родить, совершенно не обязательно спать с обезьяной.

…Вечер прошел под приятно вливающееся прохладное просеко, козий сырок, креветки, оливки, пиццу и разговоры о высоком: последние спектакли в Гоголе, «странные звуки в машине, может шруз», йога и чакры, неудачные отношения подруг, фестиваль короткометражек, психологические тренинги, надо бы летом в Грецию, «кстати, у меня в секс-шопе скидочная карта — возьми» — «какой мне секс-шоп, мой секс — это работа и ипотека» — «туфли купила — говно» и «спасибо тебе за ромашки и все эти мешки, а то даже и попросить некого» — «ты с ума сошла, фигня — надо чаще встречаться!».

Пьяная и лиричная Анна садилась на заднее сиденье такси. Водитель приступил к выполнению заказа. Они мчались по ночной Москве, и Анна вдруг почувствовала, что ей хочется кому-нибудь позвонить или написать, и что сердце ее сжимается под ноты обволакивающего душу радио «Релакс», и есть только она, город и огоньки, огоньки, бесконечно пролетающие мимо огоньки…

Она и город, приятная музыка, огоньки, что-то не так. Анна внимательно, чуть, правда, покачиваясь, посмотрела на водителя. Он был нормальный. Он был лучше чем нормальный, молодой симпатичный мужчина, который всю дорогу молчал и просто вез ее, ничем не нагружая. Это заинтриговало и даже смутило ее.

— Знаете, давно мне… — и тут Анна начала икать. Она пыталась остановить приступы икоты, но, как назло, начинала икать сильнее.

Водитель остановился и молча вышел из машины. Через три минуты он вернулся и открыл дверь со стороны Анны.

— Попейте, — с этими словами он участливо протянул ей бутылочку воды «Перье» с предусмотрительно чуть свинченной крышечкой, и Анна перестала икать.

Голос таксиста как будто вошел в нее, и Анна слегка зависла, но только на пару секунд. Икота снова принялась отбивать в ней сигналы азбуки Морзе. Анна смущенно попыталась пить красиво и без покачивания — попытка, безусловно, стоила того, но Анна потерпела фиаско. Вода безжалостно ползла по подбородку, каплями обрушиваясь в декольте. Таксист подал платок, чем окончательно ее обескуражил. «Платок! Откуда у него платок? Последний раз я видела платок у Ричарда Гира в фильме „Красотка“. Вот это да!» — подумала Анна и начала сомневаться в нормальности этого мужчины.

А он тем временем мягко и ласково предложил:

— Давайте как в детстве: икота, икота, перейди на Федота, знаете такую присказку?

— Мне она не помогает… — Анна расстроенно опустила глаза.

— Тогда вали! — рявкнул таксист.

Анна вытянулась, как сурикат на поле. Глаза ее округлились — она растерянно думала, что сказать. Ничего не придумав, она резко захлопнула свою дверь перед носом таксиста и начала вставлять ноги в туфли, из которых она выбралась, пока наслаждалась состоянием «я и город». Но это было непросто, туфли оказывали сопротивление, а ноги в состоянии «мы и просеко» не могли с ними совладать. Тогда Анна скрючилась и принялась вылавливать обувь руками, и только ей практически удалось победить первую туфлю, как она почувствовала, что машина тронулась. «Фак!» — выплюнулось у нее само собой и упало в выпавшую из рук, ту самую, пойманную пару секунд назад туфлю, из-за ловли которой она даже не услышала звук захлопнувшейся водительской двери.

— Остановите! — разгневанно закричала Анна.

— Простите, я вас напугал. — снова спокойно и мягко проговорил парень. — Но зато вы больше не икаете. — Он обернулся, и Анна увидела, что тот смущенно улыбается.

— Кажется, нет… — не теряя возмущенности, ответила Анна.

— Можно я угощу вас кофе? Просто кофе в людном месте, чтобы вы не думали, что я снова намерен вас пугать, — предложил таксист.

— Я не могу, у меня туфли слетают… — призналась Анна.

— Ну это решаемо, я могу принести кофе в машину, — быстро нашелся таксист.

Анна тонула. Цветы, театр, прогулки на велосипедах, лекции на Стрелке. Он был заботлив, внимателен, галантен, умел слушать. Чувство юмора, щедрость — все это присутствовало. С ним Анну охватывало чувство счастья, со всеми этими «хочу кричать на весь мир». Иногда она страдала приступами страха, потому что не верила в то, что тот человек, который жил у нее в голове под грифом «идеальный мужчина» — существует и, более того, находится рядом с ней. Он красивый — этот пункт тоже заставлял ее волноваться, она удивлялась, как могла заинтересовать такого красавца, потому что не особо верила в силу своих природных данных.

Секса еще не было, и Анна не торопилась с этим. Неуверенность и сладостность прелюдии окутали ее, Анна томилась. В один из вечеров, когда томление достигло своего предела, она решила, что пора.

— Я хочу твой член, — шепнула Анна.

— Нет, — шепнул в ответ он.

— Но я хочу, — ласкаясь, шептала она.

— Я не взял его с собой…

— В следующий раз лучше оставь дома голову, а его прихвати! — игриво посоветовала она.

— Хорошо! — улыбаясь, целовал ее он.

Анна тихонько скользнула ему между ног и сжала руку. Что-то мягкое, как кукольный ватный живот, собралось комком в ее ладони. Она потянула это на себя с такой силой, что ему пришлось сесть.

— Что за фигня?! Это что, прием на тот случай если я начну икать?! — сказать, что Анна опешила, это ничего не сказать.

— Не кричи. Я все сейчас расскажу. И я уверен, ты меня услышишь, — произнес ее мужчина. Слышать Анна ничего не хотела, она орала и язвила, плакала и толкалась. В конце концов закончилось это тем, что она, измученная и выкричавшаяся, уснула у него на руках.

Три дня она молчала, не брала трубки и вообще не выбиралась из пижамы. На четвертый день она собралась и поехала на метро к Аде. Была улыбчива и мало говорила.

— Вот что с людьми любовь делает! — глядя на нее, всплеснула руками Ада. — Ань, ты прям сама загадка. Молчаливость, улыбки, полутона…

— Дай карточку в секс-шоп.

— Пфф, да без проблем. У вас будет что-то интересное? — Ада немного даже возбудилась при мысли о пикантных подробностях личной жизни Анны.

— Да, у нас будет член, а может, даже пять разных, пока свой не появится, — уверенно заявила Анна.

Ада завороженно замерла, ожидая продолжения.

— Он трансгендер, — спокойно и с достоинством добила Аду Анна.

— Ого! — восхитилась и удивилась Ада. — Так ты вообще всех переплюнула! Да и не член делает мужика мужиком, знаешь ли. Я когда надо, сама без проблем становлюсь мужиком, могу и перфоратором стену, и…

— Знаешь, что удивительно, лучше мужика, чем эта баба, я не встречала, — призналась Анна. — Звучит ужасно грубо, я не хочу так о Тимофее, но мне надо было выразить свою мысль максимально понятно.

— Если у него есть друг… — подмигнула Ада — Ну ты поняла меня!

Валерий Бочков

Ферзевый гамбит

1

Ферзевый гамбит — дебют, начинающийся ходами:

d2 — d4

d7 — d5

— Я пережила двух мужей, три автомобильные катастрофы, перестройку в Винницкой области, эмиграцию и кесарево сечение под местным наркозом, а тут приходит эта рыжая… — Софа Кац запнулась, подыскивая слово пообидней, — рыжая шикса и начинает учить меня жить! Нет, вы только поглядите на нее — зубы вставила и уже решила, что она граф Монте-Кристо.

Митрофанова в ответ фыркнула и только повела круглым плечом, смерив презрительным взглядом подругу.

Кац была старухой мелкого формата, таких обычно зовут пигалицами, c черными, как смородины, глазами и неожиданно вымахавшим за последние годы носом.

— Или в тюрьму захотела, — не унималась Кац, — к лесбиянкам черножопым?! Ох, вот кто обрадуется!

Митрофанова, осанистая, вызывающе рыжая, с румяными крепкими щеками и красивой круглой грудью, надо сказать, действительно сохранилась неплохо и была, по ее же словам, в самом соку (говоря это, она обычно чмокала красными губами).

Они с Кац были одногодками, однако Митрофанова, отмечавшая свое пятидесятидевятилетие несколько лет подряд (четыре года, если точнее), похоже, и сама уже верила, что притормозила это чертово время. По крайней мере, для себя лично.

— Ну и дура же ты, Софа, — отозвалась Митрофанова, лениво пиная желтые и красные листья, — круглая дура, прости меня господи.

Они шли парком, парк был небольшой, чахлый, зажатый между ржавой решеткой автостоянки и серой стеной гигантского мебельного склада. Накануне бушевал ветер, трепал и ломал сучья, гнал страшные тучи, похожие на черные горы. Всю ночь бухал гром, дождь лил и лил, буря напоминала катаклизм библейского масштаба, и казалось, конца ей не будет.

Утро же выдалось неожиданно синим. Деревья обнажились, вокруг стояла прозрачная тишь с едва уловимой ноябрьской горечью в холодном, уже почти зимнем воздухе.

— Так и сдохнешь в этой дыре… дура, — Митрофанова продолжила, разглядывая свои ногти. — И при чем тут тюрьма? Я ж тебе говорю, риска — ноль. Почти ноль.

Кац тоже пнула листья, пнула неловко, оступившись, ругнулась и зло отмахнулась.

Митрофанова остановилась, прищурилась:

— Не-е, ты не еврейка, нет. Евреи — они сметливые! Сообразительные! У них мозг шустрый. Ты, наверно, бурятка из Улан-Удэ какого-нибудь или из Сыктывкара… или откуда вы там, буряты?

Кац вспыхнула: она терпеть не могла «всего этого митрофановского антисемитизма» — сколько раз, ей, засранке, можно говорить — вот уж русская тупость, хоть кол на голове теши, тьфу!

— Я — еврейка! И я шустрая! Знаешь, какая шустрая? — Кац быстро-быстро помахала рукой перед лицом Митрофановой, изображая шустрость. Та отстранилась, брезгливо морщась. — Сама ты бурятка! — крикнула Кац, чуть подпрыгнув.

Митрофанова, скрестив руки на груди, гордо подняла голову и сверху вниз холодно посмотрела на подругу:

— Я не бурятка. Я — дочь генерала! И потом — это вопрос справедливости, Гурам — бандит, и деньги эти бандитские. Так что все правильно и по совести.

2

Они снова встретились вечером того же дня у Митрофановой, в тесной квартире, похожей на битый фибровый чемодан провинциального командированного: желтые разводы, отсыревшие углы, наклеенные лица из журналов. Квартира крошечная — открываешь дверь и тут же утыкаешься в стену, в одном углу кровать, в другом плита на две конфорки. Оба окна выходят в колодец двора, воняет вареной рыбой, небо можно увидеть, лишь высунувшись по пояс. Зато отличный вид в душевую Фогеля напротив (если окна не успели запотеть), да кому интересен голый Фогель?

Посередине комнаты круглый стол, траурная тяжелая скатерть — черная с золотыми лопухами и хищными цветами неизвестной породы. Над столом — линялый оранжевый абажур, с кистями и пятнами, таинственным образом оказавшийся по эту сторону Атлантики. Свет плотный и мутный, накурено. На скатерти бумага с каким-то планом, нарисован он карандашом, нарисован коряво, но старательно — от усердия в некоторых местах грифель проткнул бумагу. В центре плана — квадрат, помеченный жирным крестом. Там уже дыра, через которую видна скатерть. Но карандаш Митрофановой неумолимо продолжал елозить именно там.

Митрофанова мрачна, рыжая голова ее всклокочена, как у сердитого Зевса:

— И не вздумай глушить мотор! Я открыла дверь — ты мухой уже рядом. Мухой! — Митрофанова грозно нависла над столом, накрывая своей тенью Кац, сидящую на хлипком венском стуле.

Стул скрипел, сухие птичьи пальцы Кац неумело держали длинную белую сигарету. Время от времени Кац набирала в рот дым и, опасливо подержав его, выпыхивала небольшим облачком.

— Слушай, мне ж здесь спать! — Митрофанова вспылила. — Ты ведь даже не затягиваешься! Это что — нарочно? Назло, что ли, мне делаешь?

Кац, нахохлившись, огрызнулась:

— Таки назло, божешмой… Нужна ты мне! Нервы у меня, нервы.

Они еще немного пособачились, а после, наругавшись, устроились пить чай.

3

— Бери, бери варенье! Ну-ка, дай я тебе сама положу. А то ведь как неродная, во-о, вот так. Варенье абрикосовое — самый цимес, как ваши говорят!

Митрофанова навалила с верхом, сейчас все поползет через край, Кац ловко поймала пальцем тягучую янтарную каплю — и в рот.

— И это вы называете варенье? Вы, Митрофанова, не кушали настоящего абрикосового варенья, вот что я вам скажу, — у Кац была странная привычка обращаться иногда к Митрофановой на «вы», — вот бабка моя с Херсону, бобэ Дора, вот она варила настоящее абрикосовое варенье, с косточкой. Ох, как же она варила абрикосовое, ой-ей-ей, это чистый мед! А абрикосы во-о какие и сочные, а на свет — янтарь. А какой у нее харойшес был яблочный! А цимес с кнейдлах — это ж просто язык скушать можно.

Кац зажмурилась и облизнулась.

Сверху кто-то застонал и глухо ударил в пол, потом охнул и ударил сильней. Кац вздрогнула, настороженно разглядывая потолок.

— Это что? Драка? — испуганным шепотом спросила она, часто моргая.

— Горобец, Ефим Изральич, — ответила Митрофанова, лениво махнув красивой рукой, — свою Воробьиху пичужит.

Звуки стали внятней, громче, обрели угадываемый ритм.

— Таки ведь и не скажешь, — задумчиво произнесла Кац, — этот неубедительный шлемазл имеет темперамент!

Молча дослушали до конца. Кац продолжала разглядывать потолок, а Митрофанова вдруг ухнула кулаком по столу:

— Слышь, а Воробьиха-то в Житомир вчера улетела, на похороны. У меня еще перчатки выклянчила, черные, лайковые. Итальянские.

— Ай да Горобец! — уважительно пропела Кац.

— Ага! Ефим Изральич.

И обе захохотали.

— Слышь, Кац, — смеясь, спрашивает Митрофанова, — а у тебя негры были?

— Чего-о?

— А что… Говорят, у них там очень и очень. Африканцы ведь как-никак. А? А то вот они тут ходят вокруг, считай зря. Ну без толку, можно сказать.

— Вы только поглядите на нее! Это ж года не прошло, как мужа схоронила, а уже про негров, тьфу! Порнография натуральная, прости меня господи.

— Ну а что ж мне теперь, век вековать? Время-то уходит! Или как ты — черной вороной на суку куковать?

Посидели еще, посплетничали.

Было около полуночи, с улицы иногда долетал вой полицейских сирен; то близко — леденяще-жутко, то лишь угадываясь вдали нудным завыванием.

Поговорили о детях: митрофановский сын третий год в Москве, «что-то там с нефтью, звонит раз в месяц — все тип-топ, мамочка, все о’кей — каждое слово клещами надо тянуть!». Софина дочь в Иерусалиме, уехала с каким-то чокнутым хасидом, «все нормальные идише киндр из Израиля в Америку бегут, у моей дурехи все шиворот-навыворот, вот уже на пятом месяце, я ей говорю — приезжай хоть рожать — куда там — муж, этот шломо, хочет, чтоб на земле предков! Земля предков, божешмой! — Черновцы — земля твоих предков, и Херсон, коза ты недоеная».

Наконец Кац, взглянув на часы, заохала и засобиралась. Сложила чашки и блюдца пагодой, отнесла в раковину. Суетливо отерла руки полотенцем.

— Погоди, — Митрофанова строгим пальцем указала на шаткий стул, — присядь-ка.

Скрипнув дверью, она нырнула в шкаф, хлопая и гремя ящиками, вывалила на пол ком цветастых кофт, гигантскую, не меньше простыни, павлопосадскую шаль, какую-то еще пеструю мелочь.

Вернулась и брякнула на стол сверток, похожий на деревенский гостинец. Распутала узел.

— Не-е-е, — Кац отодвинулась, стул испуганно пискнул под ней, — нет.

В мятой тряпице с желтоватыми сальными пятнами лежал миниатюрный револьвер. Короткий ствол вороненой стали, тускло сияющий барабан с фигурными вырезами, слоновая кость на рукоятке с вензелем — просто игрушка.

Запахло швейным маслом.

— Вам что, в жизни проблем мало? И не вздумай… — прошептала Кац, мотая головой. — Нет… нет.

Митрофанова подцепила пистолет, ловко, по-ковбойски, крутанув его на пальце, дунула в ствол. Получился низкий и круглый звук, как в бутылку, когда все уже выпито.

— Не сцать! — Митрофанова подмигнула подруге. — Меня, между прочим, не кто-нибудь, а «Ворошиловский стрелок» учил стрелять, генерал-полковник Митрофанов Николай Васильевич. В пятак с двадцати шагов попадаю, раз плюнуть. Не веришь? Давай на спор!

Посерьезнев, добавила:

— На крайний случай. Если снотворное не сработает или еще чего… Ты ж понимаешь — если я проколюсь, Гурам цацкаться не будет: цепью обмотают и к рыбам, в Гудзон-реку, кирдык-байрам, короче. А до этого все кости переломают, и «все» в данном случае не фигура речи.

Митрофанова посмотрела Кац в глаза.

Та осторожно выдохнула и аккуратно сложила руки на скатерти. Пожевав губами, она тихо произнесла:

— Тебя просто убьют, ты понимаешь? Убьют!

Митрофанова, плюнув, грохнула револьвер на стол. Заходила из угла в угол, лохматя волосы. Остановившись перед Кац, зарычала:

— Ну что же ты за бестолочь? Ведь уже тыщу раз повторяла! Риску — ноль!

Остыв, продолжила:

— План вульгарен, как веник! Я вообще считаю, чем проще — тем лучше. Как там Эйнштейн Альберт говорил? Ты пойми, Гурам деньги в сумку собирает, такую спортивную, через плечо… на молнии. А я думаю, что если бы денег было мало, так он бы их в кошелек или в портмоне какое складывал. Ведь так?

Кац молчала. Митрофанова, наклонясь, обняла ее за плечи и ласково проговорила:

— Софочка, родимая, ведь все одно к одному: и работа эта, и ход, что я разнюхала, — никто о нем и понятия не имеет! — ну просто все само в руки плывет. Судьба, не иначе. Вот я и говорю — такой шанс упускать? Тем более что и риску-то — ноль. Ну, почти ноль.

4

Зеленые цифры 02:22. На потолке бледный отсвет окна с двойным крестом. Кац лежала на спине, сложив руки, как покойница. Шмыгала носом, бормоча кому-то в темноту:

— Ой, как же он играл! Это ж просто божешмой, как он играл! И что же он имел за свою музыку? Немножко хлеба, бублик, копейку. Стол с гефилте фиш? Эсик флейш? Не смешите меня… Вот и пошла я за доктора. А доктор седой, красивый, бабочка на шее… как же я тогда жила, ах как же я тогда жила! Цимес! Цимес мит компот! А любила все одно Яшку, хоть и ботинки драные, и штаны на штрипках, сам тощий — виду никакого, чисто шлемазл, а уж как заиграет — божешмой — ангельская музыка!

А вчера опять собака эта приснилась, черная. Будто открываю я окно в сад, а там полная луна, круглая, большая. И светло, как днем.

Там она и стоит, собака эта, в саду. Огромными глазищами на меня пялится не отрываясь. И тени от яблонь корявые по земле. Как змеи…

Я через окно, значит, в сад, а у самой кровь стынет — жуть! — да и зачем же я к ней, к этой поганой псине-то, иду? И не иду даже, нет, ноги сами несут, вроде как засасывает в омут какой или трясину.

Совсем близко подхожу, а она, гадина, глядит не отрываясь, уже вижу, как в глазах у нее искорки красные гуляют, вроде угольков в костре. И отраженье свое вижу, но не сейчас какая я, а девочкой, лет семи-восьми, понимаете? Косы с бантами и кофточка, а на кофточке грязь, я на руки свои смотрю, а они тоже все в грязи, и ладони, и манжетки, все грязное. Все грязное, понимаете?

5

Ашанашвили Гурам Лаврентьевич, вор в законе, клички Каин, Людоед, Зуб, 1951, село Цхали, Груз. ССР.

В юности занимался боксом и вольной борьбой, учился в цирковом училище, которое бросил из-за травмы, работал слесарем комбината бытового обслуживания и тренером в спортшколе.

С четырнадцати лет занимается воровством, в начале 70-х входит в банду Дато Менгрела, в 1976 году организовал собственную банду, которая тоже специализировалась на вымогательствах и кражах у состоятельных граждан.

В 1981 году в результате специальной операции Ашанашвили был задержан и в следующем году осужден на четырнадцать лет лишения свободы по статье 146 («разбой, совершенный по предварительному сговору группой лиц с применением оружия»), статье 218 («незаконное ношение, хранение, приобретение, изготовление или сбыт оружия, боевых припасов или взрывчатых веществ») и статье 196 («подделка, изготовление или сбыт поддельных документов»).

Срок отбывал в колонии № 54, пос. Талана, Иркутской области. Бежал. Убив своего сообщника, две недели питался его мясом.

В 1989 году по фальшивым документам выехал в Австрию, через два года, оформив фиктивный брак, переехал в Нью-Йорк, где организовал бригаду для рэкета и исполнения заказных убийств из пятидесяти бывших спортсменов.

Основные сферы влияния — Бруклин, Вирджиния-Бич, Дэнвер.

6

Ресторан «Мзиури», угловой красного кирпича дом в два этажа, на окнах глухие ставни. Вывеска моргает розовым, слепенький неон, как слабая марганцовка.

У дверей два усатых охранника-брюнета, плотных и одинаковых, как близнецы, третий — толстый, бритый под ноль увалень — чуть поодаль, на углу. Переваливаясь, как гусь, кряхтя, поправляет и пристраивает что-то угловатое под плащом. Иногда он обращается к тем двум, словно кашляет придушенным баском, выходит «кха-кха». Охранники отвечают своим «кха-кха-кха», после все хохочут. Толстый довольно поглаживает бритую макушку, переваливаясь, идет на свой угол.

Когда подкатывает очередная машина, вся троица замолкает, вытягивается. Гусь, посерьезнев, неожиданно проворно обшаривает прибывшего, после, наклонив голову, бубнит что-то в воротник.

Дверь открывается, один из брюнетов заходит вместе с гостем. Там, в кромешной темноте, они спускаются по узкой лестнице. Пахнет подгоревшим кисловатым хлебом и табаком. Гость, расставив руки, оступаясь, почти на ощупь наконец выходит на свет. Это коридор, в конце дверь. Еще один охранник. Этот, уже не таясь, нянчит короткий тупорылый автомат. Он еще раз обыскивает прибывшего, открывает дверь.

Комната небольшая, низкий потолок с мутным плафоном, свет желтоватый и плотный, от такого, кажется, вот-вот заноют зубы. На полу толстый ковер в темных коричневых узорах. За массивным канцелярским столом сидит Гурам. Мощные загорелые руки, закатанные рукава туго врезаются в мясистые бицепсы, на правом — синяя татуировка: череп, кинжал проткнул его сверху и насквозь, капля крови на острие, по бокам две кобры симметричными кольцами обвивают рукоять и клинок.

На столе коньяк в пузатой бутылке, блюдо с фруктами — фиолетовые пыльные сливы, бархатистые персики и абрикосы, виноград «дамский пальчик».

Гурам смотрит на гостя, лениво берет деньги, пересчитывает, шевеля жирными губами: трыцат тры, трыцат четыре… Порядок — находит имя на листе, ставит крест. Предлагает коньяку.

Сам Гурам пьет чай. Стакан тонкий, похож на вазочку в серебряном подстаканнике. Гурам любит чай горячий и свежезаваренный, крепкий, как чифирь. Поэтому каждые двадцать минут в комнату бесшумно входит женщина с чайником, лапа Гурама тянется к ускользающей ляжке, губы улыбаются: Ва-ах, ламазо, пэрсик!

Женщина невозмутимо наливает чай, ловко промокнув носик чайника белой салфеткой — упаси бог на бумагу капнуть! А там, на бумаге, уже почти против всех имен крестики стоят, еще час от силы, и все — дань собрана.

Покачивая бедрами, она так же бесшумно выходит. Это Митрофанова.

В последней порции чая, именно той, что сейчас, причмокивая, пьет Гурам, тройная доза люмизина.

Упаковка снотворного у Митрофановой осталась от Левы Кушельмана, ее последнего на сегодняшний день, пятого мужа, умершего чуть больше года назад от эмфиземы легких. Еще от Кушельмана остался револьвер.

Лева купил его перед их переездом из Майами в Бруклин, наслушавшись кошмарных историй про пуэрто-риканские банды. Никаких пуэрториканцев в округе не оказалось, так что пистолет был завернут в тряпицу и похоронен в недрах шкафа.

Сейчас пистолет прячется под широким поясом и пышной блузкой и больно втыкается коротким стволом в низ митрофановского сдобного живота.

Она ждет ровно двадцать минут. Руки гадко трясутся, Митрофанова прижимает локти к телу, так лучше. Берет чайник и свежую салфетку. Шагает по коридору лениво, плавно, на охранника ноль внимания — она тут делом занимается, а не портки просиживает, как некоторые.

«Господи! Лишь бы порошок сработал, господи!» — Митрофанова делает глубокий вдох, мысленно крестится, входит и плотно притворяет за собой дверь.

Гурам спит, уткнувшись в лист со своей бухгалтерией.

Митрофанова осторожно наклоняется: точно спит, вон, даже слюни пустил, боров.

Сумка под столом, тяжелая. Митрофанова не глядит внутрь, застегивает молнию, откидывает угол ковра, в полу квадратный люк. Она медленно спускается по ступеням в темноту, придерживая крышку люка. Сумка на шее, тихо — не греметь! — лестница крутая, осторожно, осторожно — не хватает сейчас только грохнуться.

Люк опускается, тяжелый ковер китовым хвостом лениво шлепается на место. Фонарик вырезает во тьме желтый круг, туда попадает стена — некрашеный кирпич, потом бетонный пол. Пыльный, словно плюшевый мусор, по такому идешь ежась, будто на мышей ступаешь. Митрофанова ускоряет шаг. Свет вытягивается в эллипс и летит вперед, вот поворот… так, это уже под прачечной, это уже Девятая…

7

11:56 РМ, угол Девятой и Брум-стрит.

— Божешмой, божешмой, божешмой… — Кац шепчет скороговоркой, вцепившись в руль и мелко подрагивая коленом. По тощей спине щекотно ползет капля пота, ладони тоже вспотели, она вытирает их о толстую колючую кофту и снова впивается в руль. Бедное сердце вот-вот взорвется, стучит как бешеное, его грохот наверняка слышен даже на улице.

— Божешмой, божешмой, божешмой…

Из черной щели меж домов выскакивает Митрофанова и, цокая, бежит к машине.

— На каблуках! На каблуках!! — сдавленным шепотом рычит Кац.

— Заткнись! На газ жми!

Кац, хищно подавшись вперед, жмет.

Полутемные тесные улицы, машин мало, прохожих нет. Митрофанова командует: «направо!», «налево!», Кац вполголоса огрызается: «Да знаю-знаю», дряхлый «Крайслер», присев, неожиданно лихо входит в поворот и вылетает на мост.

Впереди, мерцая огнями, опутанный ожерельем мутных фонарей, таинственной скалой громоздится Манхэттен. Выбраться бы из Бруклина — и, считай, полдела сделано.

Мост гулко гудит под колесами, по рукам бегут нервные тени, снуют юркие полосы желтого света.

Митрофанова расстегивает блузку, лезет за пазуху и, облегченно выдохнув, достает револьвер:

— Видишь, а ты боялась…

Кац косится на пистолет, что-то бормочет и снова поворачивает к подруге свой птичий профиль.

Митрофанова опускает револьвер в сумку, трогает пальцами деньги, их много, она улыбается: неужели так просто?

Сзади бешено взвыла сирена, запрыгали красно-синие огни.

Митрофанова опускает сумку на пол и сжимает ее лодыжками:

— Спокойно, спокойно.

У Кац дрожит подбородок; да, именно сейчас она и умрет от разрыва аорты, именно сейчас! Она притормаживает, подает вправо и глушит мотор.

Полицейский «Форд» останавливается чуть позади, вой сирены обрывается на полузвуке, эхо улетает в ночь. Резкий свет фар слепит, отражаясь в зеркале, их видно как на ладони, главное — не поворачиваться, не нервничать.

— Я щ-щас умру, — заикаясь, шепчет Кац, слышно, как клацают ее зубы.

Митрофанова шипит:

— Софочка, спокойно, спокойно. Не поворачивайся только! Спокойно!

Лицо Митрофановой горит, господи, лишь бы не инсульт, господи! У нее ж гипертония. Она пятками заталкивает сумку под сиденье:

— Все будет хорошо, Софочка, главное — спокойно. Я тебе обещаю! Ну, родная, собралась, вон он выходит.

Кац опустила стекло.

Он подходит, большой черный силуэт в белом свете фар, острый луч фонарика скачет по асфальту, останавливается. Видно всю полицейскую сбрую — стальные пряжки, рация с короткой резиновой антенной, массивный «кольт» в открытой кобуре, тугие патронташи, наручники. Наклоняется:

— Сержант Пэрри Райс, эн-вай-пи-ди.

У сержанта Пэрри Райса сильный южный акцент (скорее всего, Нью-Орлеан), очень много белых зубов и глянцевитая, как лакированное дерево, темно-коричневая кожа. Он чуть растерян и слегка разочарован — не ожидал увидеть двух белых леди в этом рыдване. Гнали как обдолбанные подростки, а тут на тебе! Скука, опять за все дежурство ничего стоящего.

Разглядывает карточку водительских прав, снова наклоняется — нет, не пахнет спиртным, да и какое, к черту, спиртное — пенсионерки! Хотя та, рыжая, еще ничего, вполне; у него была старушка до службы, в Билокси, черная, правда. Такие чудеса вытворяла, молодухам бы не грех подучиться!

Сержант улыбается Митрофановой, та жеманно поводит плечами, черт, вот ведь баба! — полька, что ли, хрен этих белых разберешь — все как из одной коробки, — он вполне серьезно просит соблюдать правила и скоростной режим, лихо козыряет, и, посмеиваясь, идет к своему «Форду». Он чуть хромает, в детстве у него был полиомиелит, сейчас, правда, хромота почти незаметна.

Кац включает поворотник и тихо-тихо, будто на цыпочках, трогает машину с места.

Минут десять едут молча. На Таймс-сквер попадают в пробку. Кац все это время недовольно шмыгает носом и беззвучно шевелит губами. Наконец ее прорывает:

— Или ты, Митрофанова, совсем уже очумела! Это ж полицейский! У нее, у дуры, «наган» в трусах, под жопой деньги уворованные, а она, шалашовка, глазки сидит строит. Нет, вы только поглядите на эту профурсетку — блузку рассупонила, лифчик видать, тьфу! Это ж кому только рассказать! О-о-ох, божешмой, связалась с нимфоманкой-пескоструйщицей, ни стыда, ни совести! Ведь пацан совсем, Кольке твоему ровесник!

— Ага, пацан! То-то на меня так пялился. Завидно, что ли? Да если б я его не завлекала, твоя тощая задница бы уже на нарах в участке прохлаждалась!

Кац от возмущения даже поперхнулась:

— Если б не ты, я бы сидела дома и чай с пирожными пила! Поняла, шлендра?

8

Переночевали в дрянном мотеле на Девяносто пятом шоссе.

Сырые простыни, бежевый палас в пятнах, вонь прокисших окурков. Толком и не спали, лишь под утро забылись, как в угаре.

Денег оказалось гораздо больше, чем предполагали. Митрофанова довольно хлопала и потирала ладоши, Кац страшно перепугалась и запричитала свое «божешмой», Митрофанова, рассердясь, накричала на нее; короче, когда подъезжали к Филадельфии, настроение у обеих было мерзкое.

— Вон там можно, за столбом остановись, — сипло сказала Митрофанова, откашлялась, — ты со мной?

Кац отвернулась и скрестила руки на груди.

— Ну-ну, Бонапарт, твою мать! — Митрофанова от души саданула дверью.

В помещении почты было душно и воняло клеем. Митрофанова встала за плешивым коротышкой с перхотью на пиджаке. «Откуда перхоть, — подумала она еще, — волос-то нет».

Подошла ее очередь. Митрофанова лениво выставила на прилавок спортивную сумку, продолжая запихивать туда толстую малиновую кофту. Молния застряла. Митрофанова, виновато улыбаясь, ласково спросила:

— У вас коробочки не будет, вот посылочку бы надо… молния, черт…

Круглолицая китаянка или кореянка, поджав неодобрительно губы — не могут дома все как надо приготовить, ну и публика! — молча достала коробку.

— Вот спасибо, вот замечательно, вот мы ее, родимую, щас туда… — Митрофанова неожиданно ловко справилась с упрямой молнией и впихнула сумку в коробку.

Азиатка строго спросила:

— Стекло, взрывчатые и горючие вещества, жидкости и продукты питания, яды, оружие?

— Ну что вы! Вещи теплые сестре отправляю, носки, варежки, — а про себя продолжила: — Мешок денег, пистолет.

Последнее было завернуто в украденную из мотеля наволочку и завалено сверху тряпьем.

— Адрес?

Митрофанова, чтоб не напутать (вот была бы потеха!), достала бумажку, прочла, близоруко щурясь:

— Так… Канада, провинция Квебек, Лосиные Озера, абонентский ящик 187.

Китаянка проворно набила адрес, прилепила стикер, шлепнула красной печатью и, бросив коробку на ленту транспортера, отправила ее в чрево почты.

— Обожаю эту страну! — выпалила Митрофанова, распахнув дверь и плюхаясь на переднее сиденье. — Надо же вот так верить людям, а?! Кончай кукситься, Софка, давай в аэропорт дуй! Все у нас только начинается.

9

Кац никогда не жила на лесном озере.

Поздняя северная осень скупа и бесцветна: клены уже осыпались, ели черны, снег еще не выпал. Лист приклеился к свинцовому зеркалу воды и скользил меж белых облаков и холодной синевы перевернутого неба. Хотелось молчать и, запрокинув голову, вдыхать и вдыхать полной грудью морозный воздух, застывший в предвкушении первых колючих снежинок.

Потянуло душистым берестяным дымком — Митрофанова затопила печь, они на всю зиму запаслись березовыми дровами — спасибо Экалуи, егерю-индейцу, привез, да еще и сложил в ладные поленницы.

Укладывая, он все пел что-то с птичьим присвистом, здорово у него это выходило, весело. Митрофанова спросила, о чем поется; песня оказалась вовсе не веселой — про девушку, что умерла и плывет на хрустальном месяце и спрашивает у звезд: «Жизнь — что это? Мерцание светлячка в ночи? Или дыханье оленя морозным утром? Или тень орла, что скользит по траве?»

У егеря тугая коса, волосы черные, блестящие, как вакса, в косу вплетены ремешки с серебряными пережимами, а на шее шнурок с тотемом — рыба из черненого серебра с бирюзовым глазом. Его племя — инуктитук, что значит «люди озера». А соседи из долины всегда звали их просто «ику» — рыба.

От его сильных рук пахло хвоей и табаком. В профиль он был похож на Цезаря, вырезанного из жесткой коричневой коры, а анфас это сходство исчезало из-за черных, как вишни, и наивных, почти детских глаз.

Вечером они сидели на ступенях крыльца, от чая шел душистый дымок, они, обжигаясь, пили и смеялись.

Быстро стемнело, и паутина голых веток покрыла помрачневшее небо. Стало тихо и тревожно.

Митрофанова хотела научить егеря песне, но русские слова ему не давались, дальше первой строчки дело не пошло. Тогда Митрофанова, нетерпеливо махнув рукой, начала старательно выводить сама: «…в той степи глухой замерзал…». У нее был округлый русский голос, негромкий, но что называют «с душой». Печальный звук плыл над потемневшей водой и умирал тихо, без эха, так и не долетев до другого берега. Митрофанова пела про лошадушек и про обручальное кольцо, про то, что ямщик любовь свою унес в могилу, индеец ласково улыбался и плавно качал головой в такт. Кац тихо пошмыгивала, моргала, а под конец разревелась.

Егерь уехал, Кац позвякивала посудой на кухне, изредка к кому-то строго обращаясь. Митрофанова постояла на крыльце, спустилась к воде. Высыпало столько звезд, казалось, что неба нет — лишь жуткая бездна, и в озере та же леденящая бездонная чернь, только темнее и чуть колышется. Голова начала вдруг кружиться, берег тронулся и поплыл. Плыла и черная стена леса на взгорье, и озеро, и Митрофановой почудилось, что это она и есть — та, скользящая по стылой воде в хрустальной пироге мертвая девушка, о которой пел егерь-индеец.

10

Кац возвращается из поселка, едет не спеша.

Утром над озером мутный туман, другого берега не видно вовсе, лишь лиловое марево да призрачный лес с редкими выстрелами первых охотников.

Рассвет робок и медлителен. Меж проступивших из тумана кленов чернеет дорога, поворачивает и круто взбирается в гору. Там, среди сосен с шершавыми, рыжими от утренних лучей стволами, дорога перестает петлять и светлеет, это уже почти шоссе.

Асфальт в трещинах и буграх от мощных корней — вон какие великаны стоят по обочинам, торжественно смыкая над головой темные своды. По такой дороге хорошо катить не торопясь, чуть придерживая руль, левую руку свесив наружу, ловя пальцами колючие мокрые ветки.

Сзади проглядывают меж хвойных лап крыши поселка, темные и бархатные от мягкого мха. Из труб струятся ленты сизого дымка, кажется, вот-вот, и невидимая рука ухватит их и утянет всю деревню за облака.

Кац возвращается из поселка, уже совсем рассвело, и она выключает фары…

В багажнике не только продукты, обычный набор, покупаемый в деревенской лавке (Кац зовет ее «сельпо»), там рождественские подарки для Митрофановой — четыре фунта черного бельгийского шоколада и двухтомник Мопассана с ее любимым произведением «Милый друг».

Кац насвистывает песню про девушку, плывущую по озеру на хрустальном месяце; получается что-то занудное вроде хавы-нагилы, она отбивает ритм ладонью по упругой баранке — нет, все равно не то!

В поселке все угрюмы, ожидают снега, а снега все нет и нет; егерь Экалуи сказал, что это духи озера сердиты, уже декабрь, а еще не упало ни одной снежинки. Значит, и зверь уйдет на север, не будет ни мяса, ни шкур.

Да и утро как-то не задалось: сначала вроде рассвело — верхушки сосен на том берегу зажглись бледно-оранжевым, и по небу прошла розоватая рябь, а уже через полчаса с севера потянуло сырым холодом. Сумрак мало-помалу снова сгустился, словно ночь передумала уходить и решила вернуться. На озеро выполз густой туман, небо опустилось и тяжко нависло над водой.

Кац включает радио, ищет прогноз погоды.

Или это из-за сна так муторно на душе? Опять ей снилась черная собака в саду, Кац вскочила среди ночи то ли от собственного крика, то ли от безумно ухающего сердца. А вокруг была такая темень, такая жуткая тишина, ближайшее жилье за перевалом через лес, милях в пяти. И ей так хотелось разбудить Митрофанову, поговорить, услышать ее насмешки и грубые шутки — черт с ней! — все что угодно, лишь бы прогнать этот тоскливый липкий страх.

Кац щелкает каналами, в эфире сплошной треск.

За поворотом, перед спуском к дому, уткнувшись носом в густой ельник, стоит длинный лимузин. Не из поселка, все местные ездят на обшарпанных грузовичках и джипах. Притормозив, Кац вытягивает шею — в машине никого.

Дальше, на обочине, ворох какого-то тряпья, Кац останавливается, подходит. Это человек. Поджав ноги и неуклюже вывернув голову, он словно прислушивается к чему-то в асфальте. Лицо в крови, глаз, уже тусклый, неживой, удивленно раскрыт — похоже, из недр земли доносятся неожиданные звуки. Ведь только дураки говорят про мертвых: будто спит. Чушь, сразу видно, что труп.

Кац бежит к дому. У частокола, на промерзшей седой траве, лежит еще один. Он жив, пытается ползти, хрипя, цепляется пальцами за изгородь. Это Гурам.

Дверь в дом распахнута настежь. Рядом, на крыльце, привалясь к бревнам стены, сидит Митрофанова. Кац поднимается, всего три ступени: раз, два, три. Наклоняется, встает на колени. Лицо Митрофановой спокойно, даже красиво. Только уж очень белое оно, ее лицо. И прижатая к груди рука тоже как мел. Зато застывшая на пальцах кровь и тонкий ручеек на досках веранды невозможно красны. Правая рука лежит на полу ладонью вверх, такой усталый жест, пальцы бессильно разжались, револьвер выскользнул.

Кац касается губами лба — холод как от камня! — она что-то шепчет на ухо, ласково и тихо. Поднимается, помешкав, берет револьвер и медленно идет к частоколу. Стреляет один раз, другой. На третий раз боек цокает в пустую гильзу.

Кац бредет к озеру, бросает пистолет в воду, вяло, без замаха. Садится, поджав колени к подбородку. Смотрит на воду, на дальние сосны на том берегу, на сумрачную холодную чащу и фиолетовые хребты холмов на горизонте.

Она слышит неясный шепот, но голос ей знаком:

— Жизнь? Что это — мерцание светлячка в ночи? Или дыханье оленя морозным утром? Или орла тень, что скользит по траве? Жизнь — что это? Кто ее знает, Софа, кто ее знает…

Кац поднимает голову. Из посветлевшего неба мягко начинает падать, кружить снег. Опускаясь на лицо, большие снежинки щекотно тают, в воздухе пахнет только что разрезанным арбузом и мокрой хвоей.

Ирина Горюнова

Доню

Вера Степановна Львова была дамой мощного телосложения, если не сказать больше, и к тому же служила пожарным или пожарной. Она сама всегда затруднялась с терминологией, поскольку женщин пожарных до сих пор кроме как в зеркале не видела. Да и немудрено. Тем не менее служила она справно и, совершенно естественно, была из тех русских женщин, которые и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут. Входила она и в избы, и в дома, и в квартиры, и в общежития, а также на заводы и фабрики с длинным пожарным рукавом, в каске и противогазе — во всем обмундировании, и тушила огонь — все как положено. Огня она не боялась, остерегалась разумно — это да, молокососов зеленых учила уму-разуму.

Снисходительно глядя на накачанную мускулатуру Васьки или Петьки, на чуть пробивающийся пушок над верхней губой, Вера Степановна деловито басила:

— Ты, прежде чем дверь открывать, милок, сначала ее потрогай, как женщину, нежно, осторожно — горячая ли, потом на пол ляг, послушай — звук огня всегда особый, слышный. Потом воздух понюхай и, лежа уже, дверь приоткрывай. А то обратная тяга пойдет — если стоять будешь и дверь откроешь — сгоришь вмиг, ни волоска, ни кожи не останется, одни косточки обугленные. И не боись огня-то! Он все чувствует. Остерегаться надо, голову нельзя терять, мыслить четко и все по инструкции исполнять — испугался, чуть в сторону отошел, считай — помер.

— Вера Степановна, — спрашивал молодняк, — неужели вам не страшно? Вы же женщина!

— А что женщина? — удивлялась та. — Огонь каждой божьей твари страшен, разум затмевает и заставляет нестись сломя голову. Мы же люди, должны помнить, что только разум спасти может, паника — гиблое дело.

— А вы когда-нибудь боялись?

— А как же! Вот, помню, шинный завод горел. Огонь был черный-пречерный, и дым такой же. Куда идти, что делать — ничего не видно. На ощупь шли, по рукаву. А огонь, зараза, не тушится — сколько воды ни лей, никакого эффекта. Словно живой — насмехается. Я тогда его так обложила матюками с перепугу, никогда не забуду. Ничего, погасили.

Работу Вера Степановна любила, чувствовала свою нужность и важность, это добавляло ей весу — морального, конечно, на телесный сетовать не приходилось — хватало. Муж Веры Виталий Антонович был мужчиной на удивление хрупким, если не сказать тощим. Работал он там же, в пожарной части, бухгалтером. Единственным его недостатком, если это можно посчитать за недостаток, было то, что он страшно боялся воды. Даже мылся бедняга исключительно под проточной водой, включив душ и не закрывая затычку ванны, потому что вид наполненного жидкостью резервуара будил в нем скрытую фобию и буквально доводил до тошноты. Жену Виталий Антонович боготворил. Успевал и в магазин забежать, и картошечки начистить-нажарить, и сарделечек сварить, и хрусткую кислую капустку маслицем залить, сахарком засыпать. Да на стол все это русское великолепие вместе с зеленюшкой да пупырчатыми солеными огурчиками подать как раз к нужному моменту — когда раздобревшая после душа розовая супруга вплывала на кухню в любимом коротком халатике с жар-птицами китайского происхождения.

Муж смотрел на Веру влюбленными глазами и нежно спрашивал:

— Доню, может, добавочки?

Доню, как правило, соглашалась и после вкусной еды охотно миловала супруга в постели — по заслугам. В общем, жили они душа в душу, дружно, и не бедствовали. Ласковое прозвище «Доню» унаследовал Виталий Антонович от родителей Веры, называвших так всегда свою кровиночку-доченьку. Одна беда постоянно преследовала Виталия — Вера Степановна была любительницей экстрима. Словно на работе ей не хватало той бешеной дозы адреналина, которая поступала в кровь, — а постоянно надо было придумать что-то еще, испытать себя на прочность, переступить через еще один барьер, взять новую высоту. И то, что бедного супруга пугало до дрожи в коленях, — у милейшей дамы вызывало радостный хохот и прилив жизненных сил.

На отпуск Вера Степановна собственноручно взяла путевки в Египет. Она давно мечтала заняться дайвингом, и эта мечта подзуживала ее, не давала спокойно пить и есть, так что госпожа пожарная даже потеряла в весе грамм семьсот, чего с ней давненько не случалось.

И вот наконец вожделенное Красное море, Шарм-эль-Шейх, предвкушение дайвинга. Египтяне, правда, очень долго искали для Веры подходящий по размеру водолазный костюм, а потом еще половина отеля сбежалась смотреть на нее, затянутую в черный, плотно прилегающий к телу латекс. Надо вам сказать, что Вера Степановна потрясала. Потрясала мощной грудью, другими не менее впечатляющими частями тела, когда для пробы залезала в бассейн для тренировки во всем обмундировании и с баллонами за спиной, шумно вздыхала, всплывая наверх и освобождаясь от загубника.

— Доню, Верушка, может, не надо? — спрашивал несчастный муж, с опаской нарезая круги возле бассейна, но не рискуя приближаться больше, чем на пять шагов к краю.

— Надо, Виталий! — отвечала доню и опять шумно погружалась в бассейн.

Наконец настал тот день, когда должно было состояться настоящее погружение — к чудесам Красного моря, к его фантастическим рыбам, дивным кораллам, огромным удивительным ракушкам и прочим прелестям. На бедного супруга было тяжко смотреть — от морской качки и непередаваемого ужаса он позеленел и тихо лежал на полу яхты, закатив глаза. Жизнерадостная Вера восторженно оглядывала морские просторы. Прибыв к месту погружения, все начали одеваться. Муж слегка ожил и по стеночке пополз к жене. Там он всем мешался под ногами и тихо завывал:

— Доню, пожалей меня, вдруг что случится? Я не переживу! Доню, не надо!

— Надо, милый! — отвечала доню и тихо оттирала любимого плечиком в сторонку. — Ты пока посиди в тенечке под тентиком, отдохни.

— Доню, прошу тебя, не оставляй меня!

— Вы бы, сударь, не мешались попусту, а дали мне возможность проинструктировать вашу супругу перед погружением. А ну-ка, идите на корму и молчите! — вмешался измученный причитаниями Виталия Антоновича инструктор.

Бедный супруг поплелся на корму и уже оттуда вытягивал цыплячью шею, высматривая свою большую половинку.

Вере Степановне не терпелось. Она вполуха слушала последние наставления. Темно-синяя прозрачная гладь моря манила тайнами, которые вот-вот должны были стать зримыми и доступными. К тому же к поясу дамы были прикреплены грузики для того, чтобы Вера тут же не всплыла наверх как пробка. Грузиков было много, и Веру уже шатало и клонило к земле, вернее, за борт. Наконец отмашка, и мужественная Вера Степановна скакнула за борт. Это произошло так быстро и неожиданно, даже для нее самой, что от удивления она выпустила загубник и быстро пошла ко дну. Загубник со шлангом вился где-то вверху, изгибаясь причудливой змеей. Целая струя пузырей отмечала ее катастрофический путь вниз. Все — и инструкторы и дайверы — в шоке стояли у борта и молча смотрели на это небывалое погружение.

— Вера, любовь моя, я иду! — крикнул Виталий Антонович и рыбкой метнулся за тонущей женой вниз.

Поднять ее он не мог — вес жены и грузиков был настолько отличным от габаритов самого супруга, что ничего сделать было нельзя. Опомнившийся инструктор первым делом вытащил отважного супруга, который отчаянно сопротивлялся и пытался опять нырнуть за женой. Потом, уже втроем, инструкторы вытащили Веру на поверхность.

— Доню, моя доню, — кинулся к ней Виталий Антонович, — слава богу, живая!

Доню выпустила струю воды изо рта, отплевалась и виновато пробасила:

— Как же я облажалась! Ну, ничего, завтра опять попробую!

Сусанна Альперина

Маменькин сынок

День стремительно становился плотным и густым. Такое ощущение было у меня всегда, когда количество дел казалось неразрешимым. От отца я унаследовала привычку прописывать накануне каждого наступающего дня «пунктики». Раньше я их просто продумывала перед сном. Но, взрослея, стала от этого плохо спать, да еще и забывала наутро, о чем именно думала вечером. Иногда дни становились столь насыщенными, что приходилось писать «пунктики» прямо на ходу, да еще и расписывая свои дела по часам, а то и по минутам — иначе было не успеть. Вот и сегодня был такой день. Наутро улетать в срочную командировку. Рейс ранний, а значит, надо зарегистрироваться, заказать машину, купить билет на аэроэкспресс, собрать и распечатать все необходимые для поездки бумаги (ну почему я все всегда оставляю на последние 24 часа!), ответить на срочные письма… собрать чемодан.

Но не поехать к нему в больницу я не могла. В принципе — «большой мальчик», что ему мой лишний визит? Все у него есть. Еда, одежда, врачи, медсестры… Состояние — не лучшее, чтобы принимать гостей, а уж тем более — радоваться им. Я все знала. И то, что больница — на другом конце города, и то, что дорога туда-обратно займет по меньшей мере полдня — тоже. И то, что в предыдущие будни я так и не смогла выбраться из-за работы. И то, что приеду через шесть дней, и ничего особенного за это время с ним не произойдет. Логика допускала, что можно и не ехать. Однако есть женская логика, да и все, что подразумевается под словами «любовь» и «дружба» — оно, как правило, абсолютно нерационально. И те психологи и писатели, кто дает на этот счет столь востребованные и на первый взгляд разумные советы — совершенно не правы. Хотя… Сейчас такое время, что и любят продуманно (часто по «умным» советам), и дружат — тоже. Разучились по велению души и сердца. Зато просчитывают все. Рыба ищет, где глубже, а человек — где выгоднее. Раньше за выгодой стремились женщины, и это объяснялось заботой о своем потомстве. Быть нужно с тем мужчиной, который сильнее, кто лучше обеспечит, защитит. Но теперь искать житейские дивиденды в отношениях часто стали и «самцы». Поменялись ролями? Обеспечивать и защищать стали женщины, а в спутники брать того, кто не факт что накормит, но гарантированно приголубит и пожалеет? И которого самого можно пожалеть: бедненький, как же он без меня, пропадет ведь!

…Как же он без меня? Я же не прощу себе в командировке, если вдруг с ним что. И если просто не проведаю, буду себя корить. Решительно сдвинув все дела на «послеобеда», с утра я рванула на другой конец города. На машине, конечно. С собой — несколько сумок с «вкусняшкой», да и забрать кое-что из вещей придется. Туда на машине еще можно относительно быстро пролететь. Но вот обратно…

На Большом Каменном мосту, до которого на обратном пути я ехала уже без малого час сорок, всегда пробка. Объяснить «почему» это, невозможно — нужно просто выучить наизусть. Но знакомая дорога — самая короткая, к тому же она еще и самая быстрая и в реальности, когда все свободно. Что до пробок… Навигаторам, как и мужчинам, верить нельзя. Недаром слово «навигатор» мужского рода. То есть — немножко можно, но лучше знать дорогу самой. А по поводу пробок они вообще редко когда бывают правы. Подруга рассказывала мне, что якобы навигаторы даже специально ведут через пробки — от этого компаниям есть какая-то выгода. Ну вот — опять выгода.

Чем медленнее я двигалась в потоке машин, тем быстрее работал мой мозг. Этой скорости позавидовал бы даже компьютер. Мозг рассчитывал время, которое останется для того, чтобы переделать все дела. Исходя из условий, что на все про все оставался час.

«Значит, так, я приеду на работу уже не к трем, но к четырем. Ответы на письма — пятнадцать минут, регистрация на рейс — десять минут, заказ машины — пять минут, распечатать бумаги — полчаса, — распределяла я время. — Потом нужно успеть в парикмахерскую, день рождения подруги — пропускаем. Сама виновата — поздно сказала. Поздравлю потом — отдельно. Оттуда — домой, снять деньги, собраться, позвонить, накормить, проверить… Как же все успеть-то! Час пишем — пять в уме!» От волнения по поводу того, что забуду сделать все, что нужно, пересохло в горле (надо еще не забыть пообедать и поужинать, оставить еду и сделать бутербродик в дорогу — терпеть не могу самолетную еду — это раз, и вдруг задержат рейс, а представитель авиакомпании, как обычно в таких случаях, куда-то пропадет — это два). Так что следует записать основные пунктики в свой еженедельник. Где он? Не забыла ли? В какой из сумок? Видимо, рядом с ноутбуком. Она на коврике перед пассажирским сиденьем, и нужно ее достать…

Большой Каменный мост стоит как проклятый. Как раз во время пробки на нем можно и перекусить, и провести заочные переговоры по телефону или по Интернету, и записать все, что требуется. Я наклонилась, пытаясь достать сумку с ноутбуком, и вдруг почувствовала, как машина мягко во что-то въехала.

Как же это случилось? Не понимаю. Нога вроде бы прочно прижимала педаль тормоза. В какой момент «хватка» ослабла? Я выпрямилась и увидела, что вплотную «притерлась» к бамперу впереди стоящей машины — белой «Шкоды». Вот недаром всегда мне это название не нравилось — было в нем что-то и вправду шкодливое. Я вышла, чтобы подойти к ее водителю, извиниться и попробовать договориться. Но он уже выскочил из машины навстречу мне сам:

«Вызывайте немедленно ГАИ!» — закричал.

«Подождите, давайте посмотрим, что там. Может быть, я вам просто заплачу, а возможно, и следа нет…» Но он меня не слушал.

«И выставьте немедленно перед машиной знак!» — взвизгнул.

«Ну какой знак, — пробка глухо стоит — не движется».

«И я вызываю аварийного комиссара! Что стоите — мне, что ли, в ГАИ звонить? Должен виновник!»

Не стала я ему уже пояснять, что ГАИ теперь ГИБДД и что у меня нет страховки КАСКО, и аварийного комиссара, прилагающегося к ней по моему желанию. Эх, прошли те времена, когда я без КАСКО метр боялась проехать по нашим-то дорогам. Сейчас на эту страховку такие цены, что берешь на себя все риски и ответственность. Сама себе и страховщик от угона-ущерба-несчастного случая, и аварийный комиссар, и все остальное. Пошла звонить дорожным полицейским, а мысль в голове всего одна: «Теперь и этого несчастного часа у меня нет».

Звоню в ГИБДД. Получаю предсказуемый ответ: «Ждите!», и вспоминаю, что, если в Москве по перегруженным дорогам патруль приедет часа через три, то это уже большое счастье.

«Парикмахера придется отменить. А у меня на голове уже такое… В магазин за продуктами заехать не успею», — мысленно вычеркиваю я. И снова вылезаю из машины на пронизывающий зимний ветер («от речки — дует») — договариваться.

«Сама не понимаю, как это так получилось», — честно смотрю в глаза водителю «Шкоды» — симпатичному брюнету лет сорока пяти.

«А я — тем более, — отрезает он. И прикрикивает на меня: — Не мешайте — я вызываю аварийного комиссара».

«Вы представляете, сколько он будет сюда ехать по пробкам? Часа четыре — не меньше». — «Меня это меньше всего волнует! Отойдите! И ждите спокойно ГАИ!» — «Ну давайте хотя бы посмотрим, что там!» — «Нет!» — багровеет он. И принимается кому-то звонить и яростно что-то доказывать, отчаянно жестикулируя.

Мне тоже хочется кому-то позвонить, хотя бы пожаловаться на судьбу. Набираю приятеля — «автомобильного журналиста», которому много раз давала «честное слово», что буду ездить по правилам. Но он и не думает меня поддерживать, а уж тем более — утешать. По его мнению, я всегда виновата. И не переубедишь ведь.

«Потому что нужно машину ставить на ручник! — зло говорит он. — А уж тем более когда в пробке губы красишь, макияж поправляешь или расчесываешься».

«Я только за сумочкой наклонилась…» — мямлю я, но он уже дает «отбой».

Плакать я не стала — бывалая уже нарушительница. Начала было просчитывать, что успею сделать, пока жду стражей дорожного порядка, как вдруг мне широко улыбнулась удача.

Большой Каменный мост, как же я люблю тебя! А больше всего за то, что ты расположен рядом с Кремлем! Никто не должен видеть аварию из окна! И нельзя тут стоять часами на аварийке! Сотрудник ДПС примчался на машине с мигалкой в течение пяти минут.

Водитель «Шкоды», пока я думала, плакать или нет, уже прекратил консультироваться по телефону и лихорадочно носился вокруг наших машин, фотографируя их с разных точек. Я вышла, сделав для порядка также пару снимков на мобильник.

«Что у вас происходит?» — улыбнулся румяный полицейский.

«Это все она! Она в меня въехала! У меня машине всего три дня! Я так и знал, так и знал, что что-то подобное случится! Меня предупреждали! Я все знаю о том, как в Москве ездят! Особенно блондинки!» — закричал мой «товарищ по несчастью».

И тут удача улыбнулась мне во второй раз. Еще шире.

«Так у вас, оказывается, нет КАСКО? — обратился ко мне полицейский, выясняя подробности нашей небольшой и недружной аварии. — Тогда, согласно новым правилам, вы сами можете составить Европротокол и разъехаться. Я, по большому счету, вам и не нужен. Могу ничего и не оформлять. Потом придете в ГИБДД и все уладите».

«Как? — глаза брюнета округлились. — Я должен немедленно посоветоваться с компетентными людьми. Вы наверняка на ее стороне! Не можете устоять перед женщинами! Я просто обязан срочно позвонить моему адвокату!»

Он отошел к машине и снова начал что-то эмоционально выяснять. Я спросила у полицейского, есть ли у него бланк этого нового Европротокола.

«Конечно! — ответил он. — Возьмите и начинайте заполнять свои данные. Только вот тут нельзя стоять. Не разрешено!» Он направился к «Шкоде», я — за ним. Брюнет уже перестал разговаривать по мобильнику и снова бегал вокруг наших машин, то приседал, то подпрыгивал и что-то причитал.

Мне послышалось? Или он действительно, кроме фраз, типа «А ведь мне говорили!», «Вот ведь я попался!», «Надо же как не повезло!» и «Самонадеянный идиот!» приговаривал: «Что же скажет мама?», «Что теперь скажет мама?», «И все-таки мама была права!»

«Надо же, как мне везет на маменькиных сынков в жизни, это мой крест, моя карма», — подумала я. Полицейский же стал объяснять несчастному «пострадавшему», что нам необходимо отъехать.

«Вы что? Не видите, что это — подстава! — закричал брюнет. — Как только она отъедет, тут же скроется с места происшествия, и поминай как звали! Мне говорили о таких. Я еще и сюжет по телевизору видел. И в газете читал. Это — разводка, как вы не понимаете!»

Полицейский начал улыбаться. Но мне было не до смеха.

«Что значит „она“? У меня есть вполне определенное имя, и вы его уже знаете. Да и как я уеду, если моя машина у вас уже сфотографирована на телефон во всех ракурсах, и номер вы знаете, и полис видели, и телефон я вам напишу в Европротоколе и все мои данные. Узнать все обо мне будет делом нескольких минут! Вон, в Интернете открытые базы данных висят», — в гневе подарила ему лайфхак я.

«Я должен проконсультироваться!» — снова заявил он и уселся в машину для очередных переговоров.

Я почувствовала, что замерзла.

«Садитесь спокойно в свою машину и начинайте заполнять форму», — проникся ко мне заботливый полицейский. А потом сдвинул брови и направился к «Шкоде».

«Стоять на Каменном мосту запрещено!» — я угадала то, что он рявкнул, по шевелению губ. Затем он махнул жезлом в сторону «треугольника безопасности» у Дома Пашкова на Боровицком холме.

И тут наконец-то «Шкода» отъехала на метр. И мы с ее водителем наперегонки кинулись смотреть повреждения, держа наготове «расчехленные» камеры наших мобильных.

Что сказать? У меня был слегка погнут номерной знак. А на бампере его белоснежной аки лебедь «Шкоды» с трудом можно было различить две малюсенькие царапины.

«Тысяч на пять — не больше», — подумала я. И тут же представила, сколько времени предстоит потратить на хождение по административным коридорам и кабинетам, потому что такой тип «этого так не оставит» и привлечет к ответственности «злостную нарушительницу-подставщицу блондинку» по полной программе.

Медленно, в ритме похоронной процессии, мы переехали на указанный пятачок. Полицейский проверил, правильно ли я заполнила свою часть Европротокола, отсалютовал и отъехал. Брюнет пожелал пересесть в мою машину для заполнения оставшейся части. Он не доверял мне настолько, чтобы посадить на пассажирское место своего новехонького авто. Несколько минут понадобилось на то, чтобы переложить все больничные сумки-бебехи и злополучную — с ноутбуком и еженедельником — на заднее сиденье. Он удобно устроился рядом, и тут началась настоящая проверка. Полицейскому бы поучиться. Каждая буква и цифра, точка и запятая… «Пассажир» перефотографировал все мои документы и тщательно сверял их с теми, что указаны в Европротоколе. «Вы же такие — женщины, обманете, где только сможете!» — приговаривал он.

«Третий день за рулем?» — вздохнула я.

«Да! И машина-то новая…» — чуть не расплакался он.

«Ну вот что вы за человек, — моя внутренняя „мамочка“ тут же начала его жалеть. — Да вы на московских дорогах от камушков и сугробов больше царапин до конца зимнего сезона наберете, чем я вам сделала своей машиной». Тут мне показалось, что он уже плачет, и я начала приговаривать быстрее, словно умоляла его скушать ложечку за маму и бабушку. «Между прочим, это у меня — не первая машина. А на прежней — на второй же день после выезда я попала на подставу».

Он перестал заполнять Европротокол. Я почувствовала себя Шахерезадой.

«И что? И что дальше? Как это было?» — два любопытных глаза уставились на меня, рот его раскрылся.

«Я тогда стояла на парковке. Начала движение — мне нужно было быстро перестроиться в левый ряд и развернуться. А меня, оказывается, уже ждали. Как знали. Как только я начала перестраиваться, тут же „случайно“ въехала в черную иномарку. За рулем были кавказцы — они даже фары не включили. Они давно это место присмотрели и отлавливали там лохов».

«А дальше, дальше, что было? Что вы сделали?» — он чуть не выронил ручку из рук.

«Я вышла, посмотрела на мою новехонькую машину и увидела, что на ней — ни царапины. Они не рассчитали, и я ткнулась в них колесом. Зато у их тачки была хорошая вмятина на бампере, явно сделанная не мной. Они и попытались на меня ее „повесить“».

«Вы позвонили в ГАИ и аварийному комиссару?» — он затрясся от возмущения. Видимо, нечто подобное ему по телевизору и показывали. Таким же и пугали.

«Я сделала вид, что сейчас же звоню в полицию».

«А они?»

«Испугались. Начали меня отговаривать. Тем более что оба еще явно были под легким кайфом. А потом рядом оказалась компания молодых людей — человек десять. Они подошли к нам, сказали, что все видели и готовы быть свидетелями, что это — подстава».

«И как их наказали?»

«А никак. Я была голодная и злая. Хотела домой. Увидела, что с машиной — ничего, наорала на них и уехала!»

Он закивал. Я уж не стала рассказывать ему, несчастному, как я тогда позвонила своему приятелю-автожурналисту и выслушала гневную уничтожающую меня тираду о том, что бывает с теми, кто скрывается с места дорожно-транспортного происшествия. Особенно если это — женщины.

«А я вот в больницу из-за вас опоздал», — расслабился брюнет.

«Надо же, так какого же тогда…» — подумала я. Но вслух сказала:

«Бедненький! А зачем вам в больницу?»

«На операцию», — глубоко вздохнул он.

«Боже мой, что же вам оперируют»?

«Я сам оперирую! Я — врач. Хирург. Меня пациент ждет», — повесил голову он.

«Я тоже из больницы еду», — кивнула на многочисленные сумки на заднем сиденье я.

«Из какой?» — поднял голову он.

Я полностью произнесла название медучреждения.

«Кто у вас там?»

«Любимый и близкий человек»

«Диагноз?» — передо мной уже сидел цепкий, въедливый, знающий свое дело специалист.

Я вспомнила, как он вел себя всего лишь несколько минут назад, и решила ничего ему — такому — не говорить.

«Давайте вы скорее заполните Европротокол» — кивнула ему на бланк.

…Он сидел в моей машине еще примерно полчаса и рассказывал «за жизнь». Я запрещала себе даже думать о делах и прервалась лишь на звонок подруги, чтобы объяснить, почему именно не приеду к ней на день рождения — теперь у меня была серьезная уважительная причина. Любую женщину спросите — она подтвердит. Стоит сказать «я попала в ДТП», и все подруги поймут без лишних слов.

А он все говорил и говорил. Конечно же, машина была оформлена на маму. А он начал ездить на ней по доверенности. Конечно же, эта мама стращала его на тему «дорога полна неожиданностей». И, разумеется, она внушила ему, что все женщины — коварны и только и думают, как обвести вокруг пальца ее родного мальчика — талантливого, а может, даже гениального врача. В глубине души я надеялась, что мама окажется умной, и, возможно, если удача мне улыбнется в третий раз, даже мудрой женщиной и, увидев эти крохотули-царапины, отговорит его куда-то идти вместе с этим злополучным Европротоколом. Вариант, что она позвонит мне и, может быть, даже принесет извинения за поведение сына, я отмела сразу.

А он уже протягивал мне визитку.

«Обращайтесь!» — сказал.

«Нет уж, нет уж! Только не к вам!» — подумала я, прочитав название известной больницы. Не Склиф, правда, но все же.

Когда его «Шкода» белым парусом мелькнула среди удаляющихся машин, воспоминание о том, что предстоит сделать, накрыло меня океанской волной почище, чем бывалого серфингиста.

Потом я посмотрела на часы и поняла, что еще не опоздала и могу сделать себе прическу. Мысленно еще раз отблагодарив удачное расположение Большого Каменного моста, я «скомандовала» своей машине:

«В парикмахерскую!» — и нажала педаль газа. И пусть весь мир подождет!

И по дороге к любимому мастеру меня вдруг накрыло. Стало настолько смешно, что я ехала и, не стесняясь тех водителей, полицейских и прохожих, которые могли случайно подсмотреть через окно машины, хохотала в голос.

«Всю жизнь „мечтала“ если и попасть в аварию или под машину, то под „Скорую“, чтобы помощь была оказана незамедлительно, — вслух смеялась я. А тут — очутилась в ДТП с врачом-хирургом и — надо же — ничего не сломала. Обидно даже». И слезы все же выступили у меня на глазах, но не от злости и жалости к себе, а от смеха. Пришлось лезть за салфеткой, чтобы не попасть в повторное ДТП. Но тут, доставая сумку, я уже честно поставила машину на ручник.

Постскриптум

Полицейские, прохожие и водители были не единственными, кто в этот день-кисель, в котором хоть ложку ставь, глядя на меня, крутили пальцем у виска. К ним «присоединились» еще и охранники на работе, когда поздним вечером — уже никого из сотрудников не осталось — я вошла в пустой офис. «Я попала в ДТП, а завтра рано — командировка», — попыталась объяснить им я. Но они смотрели на меня, как дети на мать неразумную. Мол, знаем-знаем… Не в первый раз…

Ирина Витковская

Баба Миля и Яков Хрыч

— Зволоч. Старый зволоч. Так нашраться, так… Тебе… стидно бывает или нет?

Я замерла с занесенной на ступеньку ногой.

— Не бойся ты, Снегина, — вполголоса сказала Ленка, — это баба Миля Яшу своего за пьянку чистит. — В ответ раздалось невразумительное бормотание, немецкая речь, прерываемая четкими вставками: «это следует понимать» и «общественное значение» на русском языке. — Ага… Пил-то по поводу революционного праздника, — прислушавшись, заметила Ленка. — Теперь базу подводит… Обалдеть… Так-то они дома всегда по-немецки говорят, а русские слова или целые фразы вставляют, когда память не срабатывает. — А как ругаться, значит… — Да, ругаются только по-русски. Ты не все слышала… Не в самом цветистом варианте. Дверь хлопнула. Навстречу нам вышел тщательно выбритый, отглаженный пожилой господин в шляпе.

— Здравствуйте, Яков Христианыч, — улыбнулась Ленка во все свои ямочки.

— …дравствуйте, — пискнула я.

— Ле-э-на-а… — расплылся господин и зыркнул в мою сторону. Потом снял головной убор и поклонился. На лестничной площадке нестерпимо заблагоухало одеколоном «Консул». — Проходите в гости, — сказал он, тщательно проговаривая слова, — там… моя Миля. И я скоро… прибуду.

Мы ввалились в огромный коридор с никогда не закрывающейся дверью, в котором нас встретила баба Миля — Эмилия Андреевна Гроо, поволжская немка, женщина с самой русской душой на свете. Она даже знакомиться со мной не стала — все уже от Ленки слышала, чего слова тратить? Сразу: — Ирына? Лэна? Проходите, деффки… — и пошла на кухню. И мы за ней. Потому что в доме Гроо любой приходящий, за чем бы он ни пришел, начинал по воле хозяев с кухни: кормился, чем бог послал, а потом уж рассказывал, зачем явился… В тот вечер бог послал краутен клейс. Так, по крайней мере, в Милиных устах это звучало. Представляло оно собой тушеную квашеную капусту с волокнами говядины. Поверх капусты под крышкой чугунной гусятницы лежали бледные куски теста, свернутые рулетом. Видимо, это был тот самый «клейс».

— Это объеденье, — сказала Ленка и принялась раскладывать капусту по тарелкам, а сверху — шлеп — пару плюшек…

Баба Миля с растроганным выражением наблюдала эту картину, сложив руки на животе. М-м-м… Блюдо было странным. Но вкусным. Потом, намного позже, я увидела, как баба Миля его готовит. Действительно, покупает тесто в кулинарии, сворачивает рулетом, режет на куски и «парит» под крышкой вместе с капустой. Тесто пропитывается кислым духом, соком и приобретает неповторимый вкус, который мы и ощутили в тот день за клеенчатым столом кухни Гроо, закидывая в себя огромные порции немецкой еды.

— Как? — спросила баба Миля, накладывая по второй. Мы поклялись, что ничего подобного ни разу в жизни…

— Слава боку, — облегченно вздохнула она, — а то я всекта… опасаюсь. У русских такофо нету. Скажут деффки — какую-то (тут она совершенно спокойно употребила слово, от которого я поперхнулась) бабушка приготовила…

С этого вечера, с этой фразы началось мое веселое, хлопотливое, сумасшедшее существование в беспокойном семействе Гроо. Ареал его обитания не замыкался квартирой бабы Мили и Якова Христиановича: на одной с ними площадке, наискосок, жила ее дочь Марья с мужем, свекровью и двумя мальчишками-погодками дошкольного возраста. Двери в обеих квартирах никогда не закрывались, и жизнь ручейком текла туда-обратно, сопровождаемая их хлопаньем, детскими криками, смехом, руганью и суетой. Зачем мы ей были нужны — две общажные приезжие сироты, — не спрашивайте. Она об этом не задумывалась. Кормила-привечала нас, и все. А это было тогда, в начале восьмидесятых, нелегко.

…В шесть утра баба Миля собиралась и шла занимать очередь. До сих пор в глазах стоит ее рыжее пальто на вате с черным цигейковым воротником, плотно застегнутое на все пуговицы, растоптанные подшитые валенки и толстый пуховый платок. Повернуться в такой экипировке можно было только всем телом, как волк. Зато зимой в тридцатиградусный мороз она чувствовала себя вполне боеспособной. Кстати, совсем не факт, что в шесть утра, и даже в пять тридцать, она оказывалась в очереди первой. Частенько у входа в магазин, под фонарем, к ее приходу уже топтались две-три бесформенные фигуры.

— Што, папоньки, кофо судим? — бодро кричала баба Миля, присоединяясь к ним, и день начинался. К девяти часам утра площадка перед магазином была заполнена плотной колышущейся толпой. На короткое время — «я отойду» — можно было смотаться домой, разбудить и покормить завтраком Яшу, проверить, как там внуки. В три часа дня, после перерыва, привозили молоко и колбасу. Вот где была необходима ватинная броня пальто! Потому что очередь — неуправляемая шевелящаяся биомасса — сначала медленно сплющиваясь, вливалась через узкое горлышко дверей, затем, булькая, растекалась, принимая прямоугольную форму магазина, безжалостно размазывая по стенам и витринам оказавшихся на ее периферии. Слово «очередь» на некоторое время теряло свое словарное значение как «люди, расположившиеся друг за другом для получения или совершения чего-нибудь в последовательном порядке». А потом ничего, вновь обретало. Непостижимым образом. Потому что попробуй-ка схвати что-нибудь в неустановленном режиме: словесно предадут анафеме да еще сумкой по башке дадут. Так начиналось бабы-Милино утро два раза в неделю. К четырем часам дня она была дома с трофеями: двумя батонами колбасы, бидончиком молока и литровой банкой сметаны. «Сметана восстановленная!» — кричала продавщица на весь магазин, раскрывая флягу. Это значит, из сухого молока. Очередь вздыхала и молчаливо соглашалась на восстановленную, потому что получить в этой кровавой битве и такую — счастье. Другой-то все равно нет…

Полпятого Эмилия Андреевна звонила мне в библиотеку и приглашала «обедайт»; я шустро неслась в дом напротив и плюхалась за родной клеенчатый стол. — Трукле нудель, — торжественно провозглашала Миля, — по-русски — сухие макароны бутет…

И вкусно шкрябала ложкой по шипящей и плюющейся маслом сковородке. Потом тюкала чугунную посудину с подрумяненными до коричневой корочки макаронами, смешанными с такими же зажаренными до хруста кубиками картошечки, на проволочную подставку.

Вкусно было до умопомрачения. До сих пор вспоминаю.

Ну и вечерком каждый день мы с Ленкой заходили. По приглашению.

«Швыркали» на кухне сладкий чай из здоровенных кружек, читали детям книжки, штопали носки, резали бесконечный винегрет в среднего размера тазик… Разговоры тоже разговаривали, ясное дело.

В длинных вечерних беседах обретала очертания бабы-Милина история. — Вы, деффки, не обижайтесь, что я… матерусь… инокта. Прифычка. Кокта ф труттармия рапотали… Там же бик… — и она приставляла пальцами рожки ко лбу, чтоб мы яснее поняли, кто такой «бик», — а если бик нэ обматэрить — он же пахайт не начнет. — Я, как во сне, слушала страшную сагу, которая в устах Эмилии Андреевны звучала вполне обыденно. О том, как в сорок первом году их, поволжских немцев, в одну ночь выселили из добротных, богатых хозяйств в окрестностях города Энгельса и отправили с минимумом вещей кого куда. Как страшно ревела по всей деревне недоеная скотина, как тряслись в плаче матери, зная уже, что их разлучат со старшими детьми. Женщин с малыми и стариков отправили на Алтай — строить землянки и жить в них. Молодых — в трудармию, на Северный Урал, валить лес. Так семнадцатилетняя Миля оказалась в окрестностях славного города Ивделя по пояс в снегу с топором в руках. И поняла ясно, с первого же дня, что погибнет на этой работе обязательно. Просто не успеет научиться. Леса же она не видела никогда — жила безвыездно в степной зоне. В первый же день утонула в снегу и потеряла валенок. Каляные рукавицы не давали держать топор — он выскальзывал из рук, и поиски вслепую отнимали полчаса. А ведь норму никто не отменял. Нет нормы — нет хлеба, помирай с голоду. И как пришла заявка на другие виды работ, и вербовщица стала записывать желающих и шепнула ей тихонько: не знаю, какая работа, но — точно не лес. И как Миля кричала и тыкала пальцем в листок бумаги: пиши меня!!! Пиши меня!!! И оказалась в сельхозбараке, и выходила «пахайт» на том самом «бик», который без матерных выражений не собирался работать. Она в лицах показывала, как это все происходило. Делала круглые свирепые глаза, поднимала вверх невидимую палку, выдавала страшным, низким, совершенно не своим голосом замысловатую матерную тираду и резко, жестко оглоушивала невидимую скотину невидимой дубиной. Это было настолько правдоподобно, жутко, упрямая, несокрушимая Милина энергия действовала настолько мощно, что мне самой немедленно хотелось быстренько надеть ярмо и войти в борозду, только бы не ввести ее в состояние гнева. А потом рассказывала, как болели и умирали без лекарств, как пили горький хвойный настой от цинги… Как молилась все ночи напролет на полу ее соседка, мать взрослого сына, который работал в соседнем лагере. Вымаливала ему жизнь.

— Ирына, как она молилась… Фсю ночь… Прямо… С колена не фстафала… Ты такофо не видела никокта…

И все равно не вымолила. Умер сын. «Бок» не услышал…

Миллеры, Милины родственники, выжили все, что меня не очень удивляет. Если они обладали ее энергией…

Там, в Ивделе, она встретила своего Яшу. В первое воскресенье после Победы. Тогда девушек отпустили в городской клуб на танцы. А до этого, говорит баба Миля со смехом, за четыре года — ни одного мужика… Даже не видели.

— Как же вы, Эмилия Андреевна, на него внимание-то обратили? — добивалась я.

— Красавец, наверное, был невозможный? — предполагала Ленка.

— Та нет, не то штопы… — задумывалась Миля, — просто мне… репята такие… куликанистые нрафились… Т-тура была, — выносит она себе приговор и продолжает: — Пришла ис клюп, а дефчонки мне: как, Миля, пыл там кто? Та пыл, — говорю, — отин… Куликанистый. Смеются: сначит, тфой пудет…

Так и вышло. Муж ее, Яков Христианович Гроо, фигура непростая. Во-первых, он немного старше своей жены и к моменту начала войны уже имел «специальност» — машинист паровоза. Им и работал. А что вы думаете? Элита. Паек как специалисту. Уважение. Ну, и нос задирал соответственно. Фасонистый был мужчина. Не зря потом все друзья-немцы к нему своих жен ревновали… На всю жизнь затаил обиду на советскую власть за то, что не удалось уйти на фронт добровольцем, как он хотел. Не взяли. Его-то, Яшу Гроо!!! Условно заподозрили в предательстве. Чертова пятая графа! А вообще-то ход войны мог бы быть совсем другим, если бы такие молодцы, как он… — намекал Христианыч. — Молчи, турак… — обрывала его баба Миля и толкала кулаком в спину.

И так всю жизнь. Не знаю, где бы был к концу дней ее Яша, если бы не она. Только она почему-то точно знала, как жить и куда двигаться, что где брать и как вести себя, что можно говорить, а что нельзя. И в глобальных вопросах и в мелком, житейском. Например, история с именем Карл. Так папаша Гроо желал назвать своего младшего сына, родившегося в 1951 году. В честь основоположника, видимо. Выпендриться. Не задумывался как-то о том, каково мальчику Карлу Гроо будет житься среди Юр, Сереж и Ген. А его жена — задумывалась. Поэтому дала настоящий бой мужу, растрепавшему про Карла по всей округе. И назвала сына Сашей, за что тот был благодарен ей всю оставшуюся жизнь.

Несмотря на весь Христианычев презентабельный вид — аккуратность, выбритость, одеколонное благоухание, значительную речь почти без акцента, — все равно с первого взгляда было ясно, кто именно в семье Гроо мотор. А кто так — пришей-пристебай… Откуда взялся Хрыч, кстати? А это мы его так, потихоньку… Увидели как-то на столе конверт от письма его племянницы: адрес и… «Гроо Якову Хр-чу». Ахнули. Посмеялись. Ну и стал он после этого Яков Хрыч навечно.

К тому моменту, как я познакомилась с семейством Гроо, оба они — баба Миля и Яков Хрыч — были уже пенсионерами. Эмилия Андреевна держала на себе дом — добывала продукты, готовила, убирала, пасла внуков, летом вкалывала на участке в коллективном саду…

Яков Хрыч ходил на работу. Трудился «в клюп», вахтером. И шахматный кружок вел. Но внимания требовал не меньше внуков. Миля бдительно следила за тем, чтобы он вовремя шел с дежурства домой; если задерживался, отправлялась встречать. Боялась, что напьется и в пьяном виде наговорит лишнего. А Хрыча действительно «несло» частенько. То дегустировал самогонку со стариком Кашлиным, клубным художником, в его каморке, и был застигнут на месте преступления директрисой; вместо того чтобы со смиренным видом, как это сделал хозяин помещения, выслушать положенное, вступил в пререкания, отмел все предъявленные обвинения и сам выступил с яростной обличительной речью. И пенял потом товарищу: вот если бы я, Александр Панкратьич, был, как ты, ветеран, ор-де-но-но-сец, я бы ее вот как за хвост держал! И протягивал вперед стиснутый кулак, в котором невидимо трепыхалась вниз головой ненавистная начальница в образе жирной, злобной, глупой крысы. Смелый поступок отважного вахтера повлек за собой множественные неприятности: приказ о лишении месячной премии, собрание трудового коллектива, товарищеский суд. «Не услеттила», — сокрушалась Эмилия Андреевна…

То будучи опять же в хорошем подпитии, на кухне рассказывал моему мужу о том, как он в мужском смысле еще «о-го-го», и прозрачно намекал на свои триумфальные посещения «некоторых молодых». Не знал, сердешный, что его нетрезвую и оттого не тихую речь слушает не только сочувствующий собеседник-мужчина, но и кипящая гневом баба Миля. Из соседней комнаты. Медленно сползала с его лица блаженная улыбка, когда он, повернувшись, встретился глазами с Милей, стоящей в дверях со сложенными на груди руками.

— Ненавижу, когда хвастайт, — жестко сказала она, — к молодым… нато ходит… с палочка. С па-лоч-ка. А не с тряпочка. Там… посуда мытт не нато. Там — трукое нато… Тьфу. — …Выходили из кухни втроем, по очереди: впереди — баба Миля, твердо ступая и пылая праведным гневом; вторым — повесив голову и руки плетьми, Яков Хрыч. После всех — согнувшись в три погибели и задыхаясь от смеха — мой муж, слушатель и свидетель удивительного спектакля. Мне не было скучно в этом доме ни одного дня из тех, что я провела вместе с Эмилией Андреевной. Копали картошку, закручивали грибы, пекли пироги, хохотали… В дом Гроо удивительным образом стекались все новости — по большинству веселые, новости-анекдоты, которые приносили «на хвостах» соседки, хлопающие дверями без запоров и нетерпеливо голосящие прямо из коридора: «Миля! Миля! Что я тебе расскажу! Сидишь тут, ничего не знаешь!..» И — новость! И — хлоп баба Миля руками по бокам!!! И комментарий — меткий, едкий, приправленный ядреным, но удивительно уместным словцом… И мы падали на стол от дружного хохота и поднимали в воздух мучную пыль… А потом весь вечер прыскали и качали головами, а Миля наворачивала нам историю за историей на предложенную тему, только слушай… Руки ее при этом, кстати, не переставали работать. Они рубили осеннюю крепкокочанную капусту вместе с огромной луковицей в деревянном корыте сечкой в крошево, чуть присаливали, чтобы масса не отдала весь сок… А у нас с Ленкой в это время на противнях уже было раскатано тесто, с бортиками, как положено; и — аппетитную начинку на него, и разровнять ножом, и кусочки масла уложить сверху. И: «Лэна, не телай толстый шов», и дырочку в центре не забыть — чтобы верхушку в духовке не порвало, а пропитывало корочку замечательным, ароматным капустным парком… Пироги были здоровенными — хватало всем, кто бы ни забрел в этот день на кухню к хозяевам. Шли, конечно, активно. На запах. Он окутывал каждого, кто открывал подъездную дверь. И не было ничего вкуснее бабы-Милиного пирога, горячего или холодного. Так до сих пор считает мой муж, вспоминая его аромат и хруст верхней корочки, и нежную промасленность нижней, и пышность начинки, исходящей духовитым соком… Я могла слушать бабу Милю часами. Даже не ее истории, а саму удивительную русско-немецкую речь. Она интересным образом иногда «сплавляла» русские и немецкие слова. Вот, например, в голове взболталось русское «во-первых» и немецкое «цум эрст»: родилось нечто среднее — «во-первыхст». «Ярмаркт» — произошедшее от немецкого — она упорно отказывалась произносить по-русски: «ярмарка» выглядело в ее глазах неправильным, недоделанным каким-то… Я могла смотреть на нее часами: удивительно красивым считаю ее лицо до сих пор — живое, умное, в коричневой сетке морщин; упрямый прямой нос, открытый лоб и глубоко посаженные, молодые глаза под темными бровями. Прямые седые волосы, подстриженные скобкой ниже ушей и отведенные ото лба гребенкой. Мелкая, плавная, чуть раскачивающаяся походка довольно быстро перемещала ее небольшую ловкую фигуру туда-сюда из квартиры в квартиру, по лестницам, из магазина и обратно, «в клюп» за Яшей и много куда еще. Вместе с ней мы пережили и восьмидесятые, и начало девяностых. В 90-м Яков Хрыч съездил к родственникам в Германию и вернулся почти иностранцем. Он понавез всем невиданных подарков, блистал пиджаком и ботинками немецкого качества, раздавал удивительные по содержанию интервью. Практически стал героем десятилетия. Хорошо помню заметку в местной газете, где он повествовал о своем вояже и на коварный вопрос интервьюера: «Яков Христианович, а не собираетесь ли вы покинуть Россию и вернуться на историческую родину?» — разразился цветистой фразой о том, что родина у него одна и умрет он, дескать, там, где и родился… Документы на выезд в Германию Гроо подали в аккурат перед этим интервью. И снова на кухне его костерила жена за привычку «болтайт фсякая ерунта напрафо и налефо», обзывала старым дураком и спрашивала, уперев руки в бока, как это он собирается смотреть людям в глаза после той чепухи, которую нагородил в газете. И Яша опять бормотал, и разводил руками, и вытирал лоб платком, и было ясно, что с корреспондентом он разговаривал в легком подпитии, которое добавило к его прекрасной образной речи толику вдохновения и сформировало такое прекрасное, логичное, естественное окончание интервью.

…А в Германию оба поехали, конечно. Баба Миля в самолете до Мюнхена, а Яков Хрыч при ней в каменной урне до одного из муниципальных кладбищ земли Фрайунг-Графенау, что в Нижней Баварии…

Эмилия Андреевна жива до сих пор. Этот четвертый этап ее жизни был традиционно нелегким, но баба Миля прошла и этот путь. И осталась корнем, гранитной плитой, неколебимой основой своей семьи. И это уже совсем другая, отдельная, длинная, грустная и смешная история…

Надежда Ажгихина

Все обойдется

Из общего нашего детства отчетливо помню одно: мы лежим распластавшись на холодной московской крыше и смотрим, как появляются звезды. Внизу, на Покровке, фыркают машины и тонко пахнет черемухой, жесть леденит лопатки, а над нами — фиолетовое, темнеющее с каждой минутой небо, на котором проступают сначала едва заметные, но все ярче, ближе и неизбежнее — они. Хрупкий свет их пронизывает тонкими острыми лучами все: время, пространство, затихающий город и нас двоих насквозь, до последней косточки. Мы говорим о чем-то и разом смолкаем — вот одна звезда медленно отделилась от стаи, покачнулась и ринулась вниз.

Найка шепчет:

Вдруг, если вздохнув нечаянно,

Мерцающая всегда,

Своей булавкой заржавленной

Достанет меня звезда[1].

Вот в чем дело, у них, оказывается, есть острые булавки, на которые мы все пришпилены, как бабочки в коллекции, и никуда не деться, как ни дрыгай руками и ногами. Страшно и жутко одновременно от понимания этой обреченности.

Вдруг она садится.

— Кажется, у меня снова началось.

Я не понимаю.

— Ну, месячные. Менс. У тебя еще нет, что ли? Фу, платье опять испачкала, Димка снова орать будет.

Она встает на четвереньки — иначе упадешь, платье в пятнах на заднице, и по ногам ползут струйки крови. Я нахожу грязный носовой платок (у меня хронический насморк), помогаю ей вытереть кое-как ноги, и мы ползем по крыше к чердачному окну, потом — по щербатым ступенькам в кромешной темноте — в подъезд, в необъятную коммуналку с дюжиной непривычных и одуряющих, мешающихся все в один, запахов, где моя двоюродная тетка с подругами празднует приближение Дня Победы. Я первый раз вижу, как пьют неразбавленный спирт и пляшут вприсядку под матерные частушки. Подруг всего три — моя тетка в модном вязаном костюме из «Березки» и кроссовках (ее муж — работник Совмина в Минске, она самая обеспеченная из всей родни, а муж сам не воевал, он на двенадцать лет моложе и страшно ее боится), тощая некрасивая Татьяна (никогда не была замужем и ненавидит мужчин) и необъятная Ольга в перелицованном сарафане (похоронила недавно третьего спутника жизни, расписана никогда ни с кем не была). Все они артиллеристки и в канун праздника непременно собираются здесь, у Ольги, поют, обнявшись («Артиллеристы! Точный дан приказ. Артиллеристы! Зовет Отчизна нас! За слезы наших матерей, за Сталина…»), пьют за упокой погибших и над чем-то весело смеются.

Платье Найки застирано, собраны окурки папирос, стихают нетрезвые объятия, до Курского можно пешком, но тетка ловит частника и везет нас к электричке, шофер оказывается тоже фронтовиком, тоже с Белорусского фронта, они вспоминают фамилии генералов, тетка дает ему трешку, и он долго благодарит и поздравляет с наступающим.

Почему Найка поехала тогда со мной в Москву? Может быть, за гомеопатическими шариками для матери Диамары Ильиничны — говорили, от ее болезни шарики помогают лучше всего. Успела ли Найка их купить? Я так и не спросила до сих пор.

Вообще, нельзя сказать, чтобы в детстве мы дружили, просто ходили иногда вместе в поселковую школу — Найка появлялась из своего Тургеневского тупика возле самого леса, я присоединялась к ней на проспекте Ленина, разделенном широким естественным парком, где вечерами в кустах собиралась поселковая шпана, а зимой вся школа носилась на лыжах. Найка почти на два года старше (по школе — только на класс), но в ту пору — огромная разница, почти пропасть. У меня другие подруги, одноклассницы, внучки бабушкиных знакомых — «коммунистов» (бабушка — бывший парторг), но почему-то всегда тянуло к Найке — маленькой, смуглой, с широко расставленными галочьими глазами. Бабушка не одобряла: семья неблагополучная, мать-одиночка, беспартийная и вообще «психическая» — вся улица собиралась, когда она падала вместе с наполненным ведром у водопроводной колонки и билась на песке, трое мужиков не могли ее унять, пока не прибегала Найка, вставляла ей в рот какую-то палочку и тихо уводила домой. Однажды ее вообще увезли на «Скорой» в больницу, Найку едва не отдали в детский дом, но (надо сказать, тут бабушка постаралась) откуда-то вызвали двоюродную сестру Илону. Мать Найки и ее сестру родители назвали по-революционному — Диамарой (в честь передового учения) и Лорой (сокращенно — Ленин освободил рабочих), а те своих дочерей нарекли Ноэми и Илоной. Илона эта потом навела шороху в поселке — к ней стал приезжать однокурсник-араб, а в поселок иностранцам доступ был запрещен (рядом — военный городок, то ли ракетная установка, то ли пульт слежения за вражескими подлодками, во всяком случае, военные делились на морских и сухопутных).

Статный Абдулла приезжал под видом грузинского гостя в огромной кепке-аэродроме. Впрочем, довольно скоро соседи настучали куда надо, в Тургеневский тупик нагрянули двое милиционеров и человек в штатском на автомобиле с мигалкой, Илону увезли, но ненадолго, кажется, из училища ей пришлось уйти. А за Абдуллу она вышла-таки замуж, уже через несколько лет приезжала в гости с двумя кудрявыми ангелоподобными малышами, с толстой задницей и звякающими тяжелыми золотыми цепями на шее, запястьях и даже щиколотках.

С Найкой мы обычно кружили по парку, она рассказывала новости — знала все: кто в поселке разводится, чей муж отправлен в ЛТП, с какой улицы девчонку зажали на «запретке» у воинской части солдаты, но не тронули, заставили их облизывать. Разговоры ее почти всегда касались тайной жизни тела, о которой не принято было говорить ни дома, ни в школе, словом, сильных чувств — любви, ненависти, ревности, которые раздирали, оказывается, всех окружающих нас самых обычных людей. Иногда она читала наизусть непонятные стихи:

Твоим узким плечам

Под бичами краснеть.

Под бичами краснеть,

На морозе гореть…

Твоим детским ногам —

По стеклу босиком.

По стеклу босиком,

Да кровавым песком…

Стихи она выучивала из затрепанной материнской тетрадки, которая хранилась у нее в доме на единственной книжной полке. Книг мало, но все странные: Библия с гравюрами, «Чтец-декламатор», Блок, Мандельштам. Дина Ильинична когда-то мечтала стать актрисой (говорят, ее сестра Лора в результате вышла замуж за конферансье в провинциальной филармонии), все время, сколько я помнила, она работала библиотекарем в нашем клубе и нередко подрабатывала, замещая в очередной раз загулявшую уборщицу в школе. У нас дома были совсем другие книги в шкафу: полное собрание сочинений Горького, Льва Толстого, полный Ленин, которого бабушка конспектировала к очередному партсобранию вместе со статьями из местной газеты «Знамя коммунизма» и журнала «Политическое самообразование». Сочиненные политинформации она вслух читала парализованному дедушке, не покидающему своего кресла у окна.

Когда (нечасто, раза два в год) приезжали родители, дом наполнялся их друзьями, звоном хрусталя, который вытаскивали из вечно запертого буфета, песнями под гитару и долгим тяжелым застольем, мама иногда уводила меня в нашу комнату и перечитывала вслух «Три товарища», которую возила с собой во все их немыслимые геологические партии и комсомольские стройки. Я пересказывала Найке Ремарка, и мы мечтали о будущем, она — о невероятной любви («Это когда не только хочешь отдать за него жизнь, но и не можешь этого не сделать, когда умираешь и рождаешься каждую секунду»), я — о счастливой семье. У обеих нас такой не было.

Отца своего Найка не видела никогда (говорят, он был циркач, глотал шпаги и огненные факелы и был страшно красив), я тоже тосковала по родителям, сколько себя помню. Когда мне исполнилось три месяца, мама поехала за отцом на стройку города Мирного в Якутию, а я чуть не умерла от воспаления легких, отчего остался и насморк, и склонность к простудам и ангинам, и почему переезды и кочевая жизнь мне были строго противопоказаны. Мама любила отца беззаветно: когда тот говорил, она смотрела на него с восторженным обожанием и не уставала рассказывать всем подряд о том, какой он талантливый и редкий человек. Так же она смотрит на него с одной из немногих фотографий, где мы втроем — у Царь-пушки, меня поставили на ядро, а они в обнимку рядом. Отец большой и сильный, красивый, даже когда мне было уже тринадцать, брал меня на руки и говорил — моя дочка, моя кровь — и при этом призывал окружающих выпить за мои косы и мои глаза. Страшное потрясение, которое отравило несколько детских лет, — я просыпаюсь от непонятного шума: отец душит мать подушкой и повторяет: «Ты мне скажешь, сука, наконец, чей это ребенок?» Я ору, они вскакивают с постели и забирают к себе, я делаю вид, что сплю, но трясусь до утра от ужаса и горя. Впрочем, больше никогда их скандалов я не видела — даже потом, когда мы жили вместе в Москве.

У мамы были две мечты: когда-нибудь съездить в Париж и получить квартиру в Москве. Последнее время я все чаще вспоминаю поселок, нашу скудную жизнь (как я понимаю, родители присылали не слишком много денег), бабушку, непременно с накрашенными губами и гордо поднятой головой, влачащую меня за руку то на сход ветеранов, то на проверку выполнения инструкции исполкома о покраске заборов в зеленый цвет (владельцев синих и желтых заставляли перекрашивать), то на концерт в честь Первого мая. Понимаю теперь, как ей было нелегко — с парализованным мужем, худосочной внучкой, недостроенным огромным домом (дом — мечта всей их с дедушкой жизни в далеком шахтерском поселке, откуда они, после ударной тридцатилетней вахты, приехали в Подмосковье), буйными соседями и мотающейся по стране дочерью. Впрочем, маму бабушка никогда не осуждала и называла тургеневской девушкой.

Вспоминаю канувшие в прошлое лица, детали, краски и запахи, о которых, кажется, уже давно забыла и в которых, мне кажется сегодня, кроется какой-то тайный смысл, скрепа и связь событий последующей жизни, ее неудач и потерь, и силюсь понять, что же получилось не так и можно ли еще что-то исправить. Долгими вечерами, пока дочки нет (интернет-клуб закрывается в одиннадцать, оттуда еще полчаса на метро — разве можно позволять подросткам так долго сидеть у компьютера?), пока никто не приходит и не звонит, я перебираю осколки прошлого, как драгоценные камни, и удивляюсь тому, как немного на самом деле в нашей судьбе зависит от собственной нашей воли, устремлений и надежд. И думаю о том, что одной из этих скреп и знаков судьбы, в которой я не сомневаюсь, была именно Найка.

Когда мне было шестнадцать лет, родители вернулись с Севера и построили кооператив. Их северных денег хватило только на однокомнатную квартиру (много прогуляли, констатировала бабушка), правда, в самом центре, у метро «Студенческая», недалеко от престижного Кутузовского проспекта, по которому проносились правительственные кортежи. После просторного поселкового дома все казалось тесным и неудобным, мне выделили кровать за шторой, уроки (десятый класс, аттестат) я делала в совмещенном санузле по ночам, устроившись на крышке унитаза и разложив учебники на тумбочке для белья. Новая школа, новые друзья, стыд за нашу тесноту перед одноклассниками — обитателями сталинских огромных квартир, неловкость оттого, что незнакома с московской жизнью, строгость новых учителей… В энергетический институт я решила поступать просто потому, что моя единственная близкая приятельница (кстати, тоже не коренная москвичка, также комплексовавшая, что, наверное, нас и сблизило) собиралась именно туда. С соседом этой приятельницы я стала встречаться года через два. Он был красивый и сильный, чем-то напоминал моего отца, каким я того помнила в детстве, за ним бегали девчонки. Не знаю сейчас, насколько сильно я его любила — наверное, я придумала эту любовь, но он принял ее как данность, и мы стали встречаться едва ли не каждый день. По утрам я ехала к нему на «Коломенскую», захватив сумку с продуктами, купленными по дороге, вспоминая маму, готовила и красиво накрывала на стол, потом мы ложились в родительскую кровать, предварительно сменив простыни, и уже после полудня, уставшие, ехали в свои институты на последние лекции. Потом мы созванивались вечером, если он уходил куда-нибудь с друзьями, я страшно нервничала, и он привык мне звонить, что бы ни случилось, в любое время. Родители также осваивались тем временем в Москве, потом отец начал ездить в командировки один, и мама плакала, его провожая.

На первый аборт меня тоже провожала мама — она и нашла врача и говорила, что самое главное — хороший укол, и потом ничего не помнишь, а после важно месяц не жить с мужчиной и для безопасности пользоваться таблеткой аспирина или борной кислотой, правда, помогает не всегда (ну и намучилась я потом с этим аспирином!). Сама она сделала два аборта до меня и неизвестно сколько после, ничего не поделаешь, отец считал, что одного ребенка достаточно, да и как быть, когда такая жизнь.

Она оказалась права — после укола (пятьдесят рублей — надежная гарантия) я проснулась в палате, где женщины рассказывали о себе, о других, пугали и успокаивали друг друга одновременно. Когда я вернулась домой, меня ждал будущий муж — именно тогда он предложил пожениться, хотя зарегистрировались мы только через год.

Вскоре совсем неожиданно — на улице — я встретила Найку. Она была бледная, грустная и сказала, что ищет врача, нужно срочно сделать аборт. Виновником оказался Абдулла, который долго к ней приставал, пока Илоны не было дома, а потом изнасиловал. Надо, сказала Найка, сделать аборт тихо и быстро, потому что времени почти не осталось, и чтобы не знал ни муж (оказывается, она была замужем и жила почти рядом со мной), ни Илона. Идти в женскую консультацию исключено, там побреют, а врачей в Москве у нее нет. В тот же день мы пришли на прием к тому самому врачу, который делал мне укол. В больнице была другая смена, и он оприходовал ее прямо в кабинете женской консультации (ко всеобщему ужасу, наркоз на нее подействовал слишком сильно, и она не просыпалась целых два часа, и пациентки ломились в дверь, слабо мной успокоенные). Наконец Найка вышла. Зрачки ее были огромны, движения замедленны, но она была счастлива.

Свадьбу свою помню плохо, я была опять беременна, пока родственники пили за наше счастье, я бегала в туалет блевать и все время боялась, что потеряю обручальное кольцо, которое было мне велико. Через месяц мы уезжали с мужем в Чехословакию, мама была счастлива («Прага — это маленький Париж, я читала»), отец ухаживал за моими подружками, но она этого даже не замечала. Отец сильно сдал, растолстел, у него болело сердце, но застолье по-прежнему было его стихией, и он радовался поводу.

Второй аборт был намного хуже первого — пропустили сроки, случились осложнения, и я была слишком слабой, когда мы наконец уехали.

Все замужество прошло как странный сон. Советская колония в Праге, слежка и недоброжелательность жен, рождение дочери (конечно, в Москве), нехватка денег, к которой я не привыкла, формальные встречи. Однажды в русском книжном магазине я купила томик стихов Мандельштама. Много дней подряд, пока муж работал, я, стирая, пеленая и сотворяя вкусную еду из дешевых продуктов, повторяла знакомые и незнакомые строчки и вспоминала Найку.

Пока мы сидели в Праге, разбился на вертолете под Нерюнгри мой отец.

Мы вернулись в Москву в 1991-м, летом. Магазины зияли пустотой, разительной после Праги, телевизор говорил непонятное. Мы с дочкой едва не стали жертвами августовских событий — наивно пошли в зоопарк, когда на улицы выползли танки. Помню Ельцина на открытой машине на Калининском мосту, помню крики толпы «Россия, Россия!», помню, как мы бежали к Садовому. Недавно услышала, как дочь рассказывает кому-то по телефону, что «возле ее уха пролетела пуля». Новая мифология, неведомое сознание. Москвой стали править деньги. Я видела это по знакомым мужа. Среди них были те, у кого деньги есть, и те, у кого их нет. У нас денег не было. Он начал бизнес — один, потом другой, все неудачно. Мы все меньше понимали друг друга. Однажды он упрекнул: «Ты меня ничему не научила».

После возвращения он начал пить. Не приходил домой по нескольку дней. Когда я застала его с другой женщиной, я решила развестись. Мама, бабушка, считавшие, что семью нужно сохранить, отговаривали. Но было нечего хранить, я это понимала. Долгий процесс закончился уникально: в нашей с мужем квартире прописана его новая жена, «газовая женщина» из Ханты-Мансийска, старше его на десять лет. Они снимают большие апартаменты в центре, а я с дочкой остаюсь здесь. Родительскую квартиру на Студенческой я сдаю, и, слава богу, есть на что жить.

Это случилось уже после смерти мамы.

Мне позвонила Найка и пришла с бутылкой кальвадоса. И рассказала свою жизнь. Она, разведясь с первым мужем, влюбилась. И поехала за любимым в Афганистан, в армию, их бомбили свои, он погиб у нее на руках, несколько суток не давали самолет. Ее ранило, и у нее никогда не будет детей. Найка сказала: пойдем на крышу. Крыши не было, но был козырек над магазином, над которым как раз мои окна, — и мы вылезли на козырек. Над нами в задымленном небе проступали звезды.

— Знаешь, — сказала она, — они нас видят. Твоя мама и мой Сережа, точно. Давай их не обижать.

И мы чокнулись кальвадосом.

Найка изменила мою жизнь. Я хожу на собрания в поддержку больных СПИДом и детей-инвалидов, помогаю ей собирать группу по поддержке детей Чечни и организации досуга беженцев и безногих «афганцев». Найка страшно активна, и я рада ей помочь.

Однажды она привела ко мне Левушку, художника с Арбата и старого своего любовника. «Есть две вещи, достойные изумления, — так сказал он свой первый тост, — звездное небо над головой и внутренний мир внутри нас».

Левушка остался, и я удивилась тому, что я — женщина и готова желать и быть желанной. Он стал оставаться у меня все чаще и получил ключ.

Однажды, входя в квартиру, я долго не могла открыть дверь. Через некоторое время на пороге возникла совершенно голая Найка. Я не испытала ни ревности, ни обиды. Напротив, мы как будто стали еще ближе. И потом мы сидели втроем, смеялись и пили кальвадос и говорили о том, как нам хорошо вместе. Три товарища, лица уходящей эпохи.

Я живу теперь точно по расписанию. В восемь тридцать отправляюсь на работу — я служу в библиотеке имени А. Толстого, где я когда-то брала литературу к экзаменам, распоряжаюсь каталогом и выдаю читательские абонементы. Денег никаких, но мне нравится быть полезной тем, кто сюда приходит, к тому же иногда есть время почитать. После работы я еду в свою тмутаракань (родительская квартира кормит нас по-прежнему), сажусь на кухне у окна и жду звонка Найки. Она непременно скоро придет…

— Найка, не страшно стареть?

— Да что ты, посмотри на американцев, у них вся жизнь начинается после пенсии. Женятся, путешествуют. Не хочешь крепенького американца?

— Да ну тебя.

— Напрасно, у них виагра — и все в порядке.

— А душа?

— Душа, дорогая, только у нас.

Левушка нас не покинул, он живет то у нее, то у меня — жить-то ему негде, бедолаге, а нам он не в тягость, и жаль его. У нас своя жизнь, не зависимая ни от него, ни от кого-то еще. Мы с Найкой сидим на кухне, пьем кальвадос, смеемся и плачем, читаем стихи и верим, что все лучшее у нас впереди, непременно впереди. Ничто не нарушит нашей связи, нашей дружбы. И страшно подумать, что мы могли бы не найти друг друга в шуме и суете прожитых лет. Я верю, что это — тоже судьба.

Дай бог нам дожить до лучших дней.

Галия Мавлютова

Трубка мира

Ушел! Он ушел. Бросил. Своло-о-очь! Все они такие. Все мужики — сволочи. Я такая хорошая, добрая, отзывчивая, дружелюбная, милосердная, само смирение, я отдала ему тридцать пять лет жизни, можно сказать, подарила, к ногам бросила, а он за это, за всю мою доброту — бросил меня. И ведь не только жизнь на него тратила, благодаря благоверному еще и кучу болезней нажила. А ему все мои жертвы глубоко по одному месту. Он теперь с молоденькой новые годы накручивает. Ох! Ох!..

Дородная рыхлая женщина тяжело повернулась на диване, с трудом приподнимая зареванное лицо. От неловкого движения едва не свалилась на пол, но удержалась, уцепившись рукой за спинку. На полу валялись два мобильника, гора скомканных бумажных салфеток, пустая чайная чашка, пузатая и крепкая, как гриб-боровик, две ложки, чайная и столовая, ноутбук и наушники. Все вперемешку. Женщина невыносимо страдала. Веки припухли, махровый халат бесстыдно задрался на объемных коленях, покрывшихся фиолетовыми пупырышками.

…Хоть бы позвонил! Так нет же. Телефоны упрямо молчали, но вдруг один из мобильников бодро протренькал мелодию из «Крестного отца». Женщина потянулась за телефоном, но сбившийся халат зацепился за подлокотник дивана, она дернулась и рухнула всем телом на пол, немного полежала, прислушиваясь к сладким трелям, затем схватила телефон и пропела в трубку нежно-нежно: «Да, Вовочка, слушаю тебя, Вовочка!»

— Какая я тебе «Вовочка»? Совсем ошалела, что ли! — прозвенело в трубке.

— А-а, это ты, Киса? — разочарованно выдохнула женщина. Махровый халат сам собой запахнулся, самостоятельно набросил капюшон и превратился в живое существо, впрочем, немного потертое неприятными обстоятельствами.

— Я это, я, Рося, открой дверь, на улице ж дубак дубаком, — долдонила трубка.

— Щас, щас, — недовольно проворчала женщина и медленно начала подъем с колен.

Уже через полчаса в квартире стало значительно веселее. На диване сидела женщина лет пятидесяти с лишком, с осмысленным взглядом, немного рыхловатая, рядом примостилась Киса, подружка неразлейвода, сухая, желчная, начисто выщербленная жизнью, но симпатичная. Обе славно дополняли друг дружку. Одна зареванная и толстенькая, вторая смешливая и тощая.

— Что, совсем-совсем не звонит? — с саркастической ноткой в голосе спросила Киса.

— Не-е-ет, не звонит, бро-о-осил, — залилась слезами Рося, но Киса с силой сжала ее запястье, и начавшиеся рыданья заглохли в зародыше.

— Надо ждать, ждать и терпеть, мы высидим его, как курицы на яйцах! — непререкаемым тоном заявила Киса, и Рося послушно кивнула. А что ей оставалось делать? Реветь да кивать. Было бы кому утешить. Благо хоть подружка есть. Бедовая, но верная, а верность нынче в большом почете. Подруги заварили чаю и, медленно прихлебывая из пузатых чашек, напряженно думали, как бы повернуть интригу в женскую сторону. Как ни крути, а победа в нелегкой и изматывающей борьбе за единство противоположностей досталась мужской половине человечества. Победитель лишил бывшую жену всего, что было нажито совместным трудом и проживанием. Он забрал себе всю недвижимость, клинику, автомобили и драгоценности, оставив Росе крохотную однушку, ту самую, с которой начинали жизнь. Бросил кусок напоследок. Как собаке.

— А тут еще эта… — заикнулась было Рося, но замолчала, тупо любуясь янтарным цветом чая.

— Что — «эта»? Кто? — вскинулась Киса, всплеснув сухенькими ручками. Клак-клак. Клак-клак.

«Это у нее суставы трещат. А туда же — молодится, под девочку косит, Лолитка хренова», — брезгливо подумала Рося, а вслух сказала:

— Жена Вовочкина. Звонит и звонит.

— А ты что? — завибрировала Киса, исходя от нетерпения судорогами.

«Эк ее колбасит. Своей жизни нет, так она чужими несчастьями питается, — поморщилась Рося, — да ладно, других подруг у меня нет. И уже не будет, наверное».

— А не хочу разговаривать. Не могу слова сказать. Сука она! Сука. Малолетняя. Увела чужого мужа и радуется. Небось в моих бриллиантах форсит, на моих машинах катается, на моей кровати… — В этом месте Рося подозрительно всхлипнула, но Киса привычным жестом перехватила запястье подруги. Все стихло. Обе нахохлились. За окном стремительно темнело. В комнате сгущался мрак. Вместе с исчезновением дневного света стремительно падал барометр женского настроения. Подруги не на шутку загрустили.

— И пусть! — нарушила сумрачную тишину Киса. — Пусть спит на твоей кровати. А ты не воображай, чем они там занимаются. А то сама на себя не похожа. Лежишь тут и рисуешь себе картины, как он ее гладит, обнимает, целует? Да?

В голосе Кисы клокотало праведное негодование. Рося повернулась, чтобы отбрить подругу, но пересилила себя. «А ты заведи себе своего мужика, а потом воображай, с кем он и чем в койке семейной занимается. Замужем не была. Не знает, что это такое. Да ее ни разу не позвали туда. Так и проболталась в одиночках всю жизнь. Теперь ходит по разведенкам, слезы утирает. Если позовут».

— Рисую, — нехотя подтвердила Рося, — рисую картины. Как у них все делается. Куда ж деваться? Так бы и убила! Своими руками придушила бы!

— Не-е-ет! Придушить любая дура может. Для этого большого ума не надо. Мы их по-другому достанем! — с угрозой пророкотала Киса, а Рося невольно вздрогнула, покосившись на подругу, чуть отодвинулась, будто бы халат поправить.

Снова зазвонил телефон. Рося схватила трубку, прижала к губам: «Вовочка, это ты, Вовочка?» Киса вытянула шею. В этой позе она стала похожа на удава. Рося смотрела одним глазом на змеиную подругу, вторым пыталась рассмотреть номер абонента. «Кто это? Она?» — прошипел за спиной удав. Рося кивнула.

— Поговори-поговори с ней, узнай, чего хочет. Ты молчи, молчи, а она пусть треплется, — шипела, извиваясь всем телом, верная подруга.

— Говорите! — властно и сухо потребовала Рося в трубку. — А-а! Понятно! Намучились, да? А все просто, деточка, положите Вовочку на бочок, раздвиньте ему ягодички, но прежде смажьте вазелинчиком анальное отверстие, там, в аптечке найдете, я запаслась надолго, и нежно-нежно вставьте трубочку Вовочке в попочку. Газы-то и выйдут! Да-да, здоровьичка вам, и Вовочке тоже! И ребеночку, как-как ее, да, да, Сусанночке, да… — махровый халат беспомощно пошатнулся. Диван угрожающе затрещал. Рося так и норовила упасть на пол, Киса с трудом удержала подругу.

— Чего там? Какие еще ягодички у Вовочки? — Киса ерзала от нетерпения, любопытство разрывало ее на мелкие части.

Рося смотрела на нее квадратными глазами. Рот ее был открыт, губы дрожали. Киса притянула ее за трясущуюся голову и заставила выпить чаю.

— Это не чай — чистый кипяток. Ты обожгла меня, Киса! Со свету сжить хочешь? Да у моего Вовочки застарелый геморрой. А эта дурочка не знает, как выпустить из его попы газы, — сказала Рося, тяжело дыша.

— Г-г-а-а-зы? — Кисины зубы застучали, выбивая чечетку. — Э-э-т-то ка-а-а-к же?

— Как-как? Так… Вовочка заболел давно, лет тридцать назад. Что-то тяжелое поднял. Теперь из него газы не выходят, — с сердцем отозвалась Рося и закачалась в такт словам, как юная осинка, надломленная ветром.

— Ну надо же! А я не знала, — чистосердечно призналась Киса.

— Да, тридцать пять лет с мужем прожить — не поле перейти! А ты как думала? Знаю, ты всю жизнь мне завидовала — бриллианты, машины, дачи, поездки! За все надо платить, милая!

Киса отодвинула чашку с недопитым чаем, хотела закурить, но передумала, так и застыла с незажженной сигаретой в левой руке.

— И вот — бросил! Я ему и трубочку вставляла, и после запоев выхаживала, он ведь неделями в запой уходил, и ночами ждала, кобеля проклятого, все по бабам бегал. Трепак в дом принес, так вместе лечились. Все ему простила, все! А эта сучка не сможет так за ним ходить. Он ведь как ребенок малый! Я даже рожать не стала, он все силы у меня забирал. На детей ничего не осталось. И работать не могу. Больная вся…

— И ты вот так, всю жизнь — с трубочкой, трепаком, запоями? — изумилась Киса.

— Да. А откуда у меня вены, ишиас, тройничный нерв и рубцы на сердце? Откуда? — Вопрос звучал угрожающе, но Киса держалась мужественно. Пальцы не задрожали, но шея слегка вытянулась, став чуть-чуть длиннее.

— Рубцы на сердце? У тебя?

— Рубцы, а что? — с готовностью подтвердила Рося. — За каждый его подвиг мое сердце расплатилось рубцом. Такие финты выкидывал. Финтов было много. Рубцов тоже.

— Плохо дело: рубцы, финты, подвиги, нервы… Что делать-то будем?

Обе задумались. Рося думала, как вытянуть деньги из бывшего мужа, а Киса судорожно размышляла о несправедливости жизни.

— Ждать надо. Все придет. Вон как складывается — сучка малолетняя не умеет вставлять трубочку в анальное отверстие. Вовочка страдает. Чтоб его разорвало!

— Да уж… — заплакала Рося.

— Да ты не плачь, не плачь, все равно она как ты не сможет, не сумеет эту трубочку пропихнуть, — тоже разжалобилась Киса, — только я вот все думаю, а чего мужику трубку вставлять-то? Он что, сам не в состоянии это сделать?

— Не-а, — простодушно отозвалась Рося, — он эгоист. Ему все на тарелочке подавай.

— А ведь сучке-то всего двадцать лет. Она же ребенка ему родила! — воскликнула Киса. — Девка думала, что будет в бриллиантах красоваться да в машинах разъезжать, а он ее загнал в одно место. В попочку по самое не хочу! Место не самое лучшее в мужчине. Прямо ужас!

— Хочет быть замужем — пусть ест дерьмо! Тоннами. Без этого нет семьи, — сурово констатировала Рося.

Слова прозвучали как-то зло. Рося словно услышала их со стороны и вся раскисла, как квашеная капуста. Немного посидела без дела и снова расплакалась.

— Эхе-хе, а я-то думала, что замужем быть легко и приятно. В театр вместе, в Турцию вместе, на грядках плечом к плечу, — продолжала сетовать Киса. — Слушай, а зачем ты ей советы даешь? Пусть сама научится, хоть на курсы запишется, как эти трубки в попу пихать. Надо же! И не противно ей? Молодая же…

— Противно, — согласилась Рося, — даже мне, но мы ведь с Вовочкой врачи. Вместе в мединституте учились когда-то. Он так страдает, когда у него приступ геморроя… Я жалела его. Может, и она жалеет. Но сейчас я не от жалости, я хочу, чтобы они мне счета оплатили! Все и за все! Я знаю, Вовочка пострадает-пострадет и смилостивится, и денег даст, и мне будет на что жить…

Рося еще пуще расплакалась, она искренне жалела себя, брошенную, Вовочку с непроходящим геморроем, юную его жену с трубочкой, младенца Сусанночку и даже верную подругу Кису — ну, последнюю совсем немножко. Подруга раздражала глупыми высказываниями, но без нее было бы еще хуже.

— Вот скотина! — вознегодовала Киса, сжимая кулаки и комкая ненужную сигарету. На пол посыпался жухлый табак. Беспорядка в комнате заметно прибавилось, Киса опомнилась, допила чай, аккуратным движением поставила пустую чашку на блюдце и скорбно вздохнула. — А что тут скажешь? А нечего сказать! Хорошо, что вы помирились. Теперь у тебя деньги появятся. Так-то лучше. Геморройная трубочка превратилась в трубку мира.

Через полчаса утомленная чужими бедами Киса шла по улице, прямо по проезжей части, не замечая криков разгневанных автомобилистов. Киса крепко задумалась. Иногда она разбрасывала руки по сторонам, словно не понимала, где находится, на каком свете, в каком полушарии. В левой руке у нее была зажата очередная незажженная сигарета. Киса и впрямь находилась в полном недоумении. Она шла и разговаривала сама с собой. Разъяренные водители тормозили, прислушивались и отъезжали, безнадежно покрутив пальцем у виска. Киса бормотала, как в бреду: «Где это видано? Бывшая старая жена дает советы нынешней, молодой, как выпустить газы из мужика-кобеля? Чтоб его разорвало на части! Причем обе уверены, что так и надо жить. И не иначе. Живут же люди! Влюбляются. Женятся. Разводятся. Бросают друг друга. Предают. Имущество забирают, деньги. Трубочки вставляют. Детей рожают. Плачут. Страдают. А причиной всему — деньги. Ушел Вовочка и все имущество с собой забрал. Старую жену ни с чем оставил. Одни болезни на разведение. А Рося не будь дурой — придумала новый заработок. Теперь будет наставлять молодую жену, как ухаживать за престарелым мужем. И все равно Рося осталась победительницей. Всех сделала. Потом молодая жена прибежит к Росе за советом, как воспитывать дочурку Сусанну. Потом еще что-нибудь нарисуется. Нет справедливости в этом мире! Совсем нет. Рося всю жизнь как сыр в масле каталась, так и будет дальше кататься. При деньгах и при семье. По телефону проконсультирует молоденькую дурочку, денежки от Вовочки получит — и на бочок. До следующего приступа. И мне хорошо. Для волнений нет повода. Советы никому давать не надо. И трубочку вставлять некому. В своей жизни я обойдусь без геморроя».

Вадим Месяц

Запах женщины

Памяти Дэйва Дановица

Дейв стоял у прилавка с задумчивым видом. Лицо его было безмятежным, даже глуповатым. Длинные русые локоны лежали на плечах. Я был единственным в магазине покупателем, но он не обращал на меня внимания. Торговал он фенечками, кожаными ремешками, галстуками-боло, бусами, индийскими покрывалами и одеждой. В лавке стоял тяжелый духан благовоний и массажного масла. Я выбрал пару футболок в стиле power-flower, достал кошелек, чтоб рассчитаться. Дейв пробудился ото сна и неожиданно живо заговорил со мной, поинтересовавшись делами и рассказав о своих.

— Все fucked up, — закончил он. — Ты откуда родом?

Мое сообщение его впечатлило. Мы быстро нашли общий язык. Он вышел из-за прилавка, и я заметил, что у него что-то не так с ногами. То ли слишком короткие, то ли больные. Он ходил на полусогнутых. Дейв провел экскурсию по магазину, показывая товар, который я мог не заметить. Подарил диск местной фолк-группы, чашку и майку с логотипом магазина, стопки для водки с пацифистскими рунами. Дарить подарки он любил. Вскоре мой пакет был набит всяческим барахлом для хиппи и лиц, им сочувствующих.

— У вас есть такие куколки, — заговорил он о сделке. — Деревянные. Одна вставляется в другую. У моего приятеля такая есть. Привезешь?

— Матрешки?

— Не знаю, но в них очень удобно прятать марихуану. Наши копы никогда не допрут, — засмеялся он.

Дейв Дановиц был индейцем. Наполовину канадцем, наполовину индейцем. Эмигрант. В Пенсильвании, где я живу последнее время, индейцев не осталось. Их истребили набожные квакеры двести лет назад. Есть музей в районе водопадов Бушкилл, но это так, для туристов.

В Америке с индейцами и хиппи я ладил. Оба народа планомерно вымирали, и нам хотелось бросить друг на друга прощальный взгляд.

Гостил когда-то у пожилого художника-пуэбло в Новой Мексике. Он жил на одиноком ранчо с прирученным волком. Хозяйство вел сам. Выращивал кукурузу, из которой пек лепешки. Добывал воду из колодца. В нужное время нажирался кактусов и погружался в нирвану. Его рисунки изображали вселенную. Волк изображал собаку. Индеец изображал индейца. Он поплясал для меня в одежде из перьев, переоделся в цивильное, сказал, что должен работать. Расставаясь, мы обнялись. Это было ярко и кинематографично. Я раскатал губу в ожидании романтики Дикого Запада.

Обломился. Больше ничего такого мне не попадалось. Один раз в Апстейте обкурили благовониями на каком-то индейском празднике: на этом моя этнография закончилась. Хотя я прожил около шести лет около резервации Пуспотук, но об индейцах могу сказать лишь то, что они на Лонг-Айленде похожи на негров. Торгуют дешевыми сигаретами и серебром. Пару раз я общался с вождем, чтобы снизить цену на ювелирные изделия. Он походил на пахана, но тоже оказался негроидом.

Местное телевидение в те дни утверждало, что вчера ночью русские казаки сбили малайзийский пассажирский самолет.

— Ваши казаки — это как американские аборигены, — высокопарно сказал вождь. — Но у нас еще нет такого оружия.

Не исключено, что индейцы готовились к освободительной войне и копили на нее деньги. Территория поселка была утыкана бензоколонками, где горючкой можно было торговать без налога.

В ближней Пенсильвании свободных экономических зон не было. Была 611-я дорога с бутиком швейцарских елочных игрушек, сувенирной лавкой «Мать-земля» кельтской направленности, парой порнографических салонов и магазином Дейва Дановица «Tie-Dye Dave’s Hippie Gift Shop».

…— Ты вернул мне веру в людей, — пробормотал Дейв искренне, когда через год я появился в его магазинчике с коробкой русских матрешек. — Не забыл про меня. Надо же…

Своим видом он показывал, что жизнь его в этом смысле не баловала. Мы стали дружить. Дружба заключалась в том, что я привозил к нему своих европейских гостей и он одаривал их экзотическим барахлом.

Как-то я позвонил в его магазин, вернувшись из Москвы. Придумал торговать в Tie-Dye майками с Юрием Гагариным. Бизнес-предложение.

Трубку взял незнакомый парень и отрывисто сообщил мне, что Дейв в тюрьме.

— Е-мое, — сказал я. — Почему?

Оказалось, всего лишь пьяное вождение, но задержан уже третий раз. Я заскочил в лавку узнать подробности. Продавец разводил руками: Дейв должен был отсидеть еще месяц. Денег на выкуп ни у кого не было. Я оставил в лавке свой телефон, предложив звонить в случае необходимости.

Хлопец удалился за занавеску, где выставлялся набор трубок, кальянов и курительных смесей и в зажатом кулаке протянул мне децл с анашой.

— Пригодится, — сказал он. — Ты за этим приезжал?

Я приезжал не за этим. Но траву взял.

Через несколько дней Дейва выпустили. Я приехал перетереть с ним наши планы.

— Я был однажды в тюрьме в Южной Каролине, — сказал я. — На экскурсии. Ее собрались сносить и пустили народ для ознакомления. Переписал телефон одной красотки со стены камеры-одиночки. Перезваниваемся до сих пор.

Дейв улыбнулся.

— А я теперь езжу на велосипеде.

И тут в магазин вошла она. Хозяйка этой лавки и этой жизни. Нора Ди. Женщина с большой буквы. Совершенно не американского вида. В сером жакете и юбке. На высоких каблуках. Вероятно, в чулках с подвязками. Софи Лорен времен «Подсолнухов». Глазищи, скуластое лицо, большой рот, едва подведенный помадой. Прическа в стиле семидесятых. Объемное каре с приподнятыми у корней волосами. Она вошла, дыша духами и румянами, и сказала:

— Привет, мальчики. Как дела? — Посмотрела на меня. — Вы тоже пьяница? Я запрещу вам встречаться, если вы плохо влияете на моего Дейва.

Ничто не делает женщину сильнее, чем ее уверенность в том, что она прекрасна. Дейв что-то пролепетал про дружбу народов. Я попытался рассказать про наш этнографический бизнес.

Нора выслушала нас без интереса. Я наблюдал за ней с содроганием. Если в природе встречаются двойники, то это — тот случай. Клон, копия, реплика. Думаю, о существовании знаменитой итальянки мадам Ди не знала. Она была женщиной утонченной. Зачем ей знать о похожей на нее киноактрисе?

Такие особи в наших местах могли встречаться только в Страудсбурге. Там на Мейн-стрит есть несколько стильных парикмахерских и салонов красоты.

По моему опыту, хиппи после сорока обычно представляют собой жалкое зрелище. Пропахшая плесенью одежда из комиссионки, изборожденное морщинами лицо, дряблые тела с поблекшими татуировками. Особенно смущает отсутствие зубов. С чем это связано, я не знаю. Секс, наркотики и рок-н-ролл ведут к быстрому увяданию. У меня были друзья из этой среды, обычно бездетные пары. Они занимались перепродажей мебели и антиквариата, чтоб иногда позволить себе посетить концерт Джерри Гарсиа. Смотреть на счастье людей, изуродованных жизнью, тяжело, как на фальшивое веселье умирающего.

— Make love, not drugs, — сказала Нора дидактически и одновременно с вызовом. — Собирайся. У меня мало времени.

После лишения Дейва водительских прав она привозила его на работу и забирала с нее. Вряд ли была от этого в восторге.

Звучно процокав каблучками по бетонному полу магазина, она подошла к вертящейся стойке с купальниками, взяла пластиковую чашечку для бюстгальтера и, молниеносно обнажив грудь, приложила ее по назначению.

— Это так? — хохотнула она. — Боже, чем ты торгуешь, сынок.

На следующий день я приехал к Дейву, чтобы подвезти его домой. Походил по магазину, порылся в женском белье.

— Хочу повидать Нору, — сказал я, чтобы развеять его сомнения.

Он присвистнул.

— Ну ты даешь. Вообще-то я живу один, но мы можем заехать к ней в гости. Надо придумать повод. Может, займем денег?

Голова у Дановица работала плохо.

Мы тормознулись у цветочной лавки, и я купил Норе шикарную корзину цветов. Дейв никак не комментировал происходящее. Набил косяк и с наслаждением дымил, поглядывая на прохожих.

— Любви все возрасты покорны, — сказал он равнодушно. — Ну и что ты с ней будешь делать?

Я глянул на него, но не нашел, что сказать.

Мы подъехали к трехэтажному кирпичному дому в центральной части города. Внизу располагалась художественная мастерская с выставленными на витрине картинами городской жизни. Мужчины и женщины на холстах танцевали танго. На натюрмортах полыхали цветы и мандарины.

Нора увидела нас с балкона и рассмеялась.

— Сейчас я открою! — крикнула она и, стуча каблуками, спустилась по лестнице.

Выглядела она как вчера, лишь поменяла жакет на белую блузку. Такие женщины держат себя при полном параде даже дома.

— Решили мне помочь? — спросила она насмешливо и уже в коридоре победно прошептала: — Я знала, что ты приедешь.

Я подарил ей цветы, поблагодарив за то, что она произвела на свет замечательного сына.

— Это твой собутыльник? — вновь спросила она Дейва, но лишь для того, чтоб меня подразнить. — Драгдиллер?

— Он типа писатель, — отозвался Дейв. — Хочет взять у тебя интервью.

— Вот как? У молодых людей есть фантазия.

Нора поставила цветы на комод, инкрустированный поддельными гербами. Мебель в ее квартире была явно не из Sleepy’s. Книжный шкаф с книгами, обеденный гарнитур, журнальный столик у кухонного дивана. Французская ширма с женскими головками в шляпах, двусмысленно разъединяющая гостиную на две равные части.

Нора принесла кофе в большой медной джезве и три фарфоровые чашки на металлическом подносе.

— Машиной я не пользуюсь, — важно сказала она.

Чтобы поддержать беседу, я рассказал все, что знаю об арт-деко: пригодился опыт торговли старьем в Хэмптонс. Перешел на индейцев и поведал историю про пуэбло с ручным волком. Мой рассказ получался складным и увлекательным.

— Если бы я встретила его отца еще раз, — сказала Нора Ди, кивнув в сторону Дейва, — то придушила бы его тут же вот этими вот руками. Индейцы — животные. Грязные кривоногие животные.

Я смущенно закашлялся.

— Ну и что ты хочешь? — продолжила она, обращаясь ко мне. — Трахнуть старуху? Из-за того, что я похожа на вашу муви стар? Ха-ха-ха! Ты знаешь, сколько мне лет, писатель сраный?

— Ну зачем так сразу, — сказал я глупость.

— А как еще? — заржала она. — Своди меня в турецкий ресторан, если хочешь. А потом трахни. Все равно тебя одного мне будет мало. Ха-ха-ха!

Я не обижался на Нору. То ли она была пьяна, то ли хотела удержать от ошибки. Если она меня и отбрила, то очень экстравагантным способом.

Некоторое время продолжить свои ухаживания я не решался. Сидел в своей хате на озере Arrow Head и занимался насущными делами. Из равновесия меня выбила фотка Хельмута Ньютона «Они идут», попавшаяся случайно в поисковике Интернета. Четыре манекенщицы: сначала одетые, потом — в таком же положении — голые. Нора Ди могла быть одной из них. Я заехал в сельпо и взял 6-pack Mike’s hard lemonade. Когда алкоголь кончился, повторил. Потом опять.

К Норе поехал в приподнятом настроении. Заскочил в аутлет на 80-м интерстейте и купил ей дорогую летнюю шляпу в коробке.

В Страудсбурге припарковался на главной улице, вывалился из внедорожника, рассмешив молодежь. Был майский цветущий вечер. Городок гулял. За столиками в открытых кафе ворковали пары. В барах настраивалась «живая музыка». Чужим на этом празднике жизни я себя не чувствовал. О предстоящей встрече не думал.

Нора заметила меня первой. На подходе к ее дому было несколько незатейливых кафешек, и она, скорее всего, выпорхнула из одного из них. Повисла у меня на плечах, прижала к стене.

— Ты пьяный, — прошептала она ласково. — Спаиваешь моего Дейва.

Мы начали целоваться у входа в подворотню, не обращая внимания на людей. Залезали руками под одежду друг другу. Лизали друг другу щеки. Я не выпускал картонки со шляпой из левой руки и, обнимая Нору, неловко стучал коробкой ей по шее. Она этого не замечала.

— У нас могли быть красивые дети, — говорила она в эйфории какого-то несбыточного проекта. — Красивые итальянские дети.

Бутылка хлопнула и разбилась о стену в нескольких сантиметрах от наших голов. Вторая ударилась об асфальт, но, срикошетив, отскочила на газон. Мужик, стоящий на балконе Норы Ди, вел по нам прицельный огонь. Я заметил, что у него огромная голова с маленькими глазами и кровожадным оскалом, как у Щелкунчика из диснеевского мультфильма.

— Нора, — орал он, — хоть бы подмылась после меня!

Он хотел швырнуть в нас третью бутылку, но, обнаружив, что она еще наполовину полна, отпил пива. Человек такого размаха мог не только убить ближнего, он мог сбить пассажирский лайнер.

— Мой канук приехал, — пробормотала она извиняющимся тоном. — Ты сегодня не вовремя.

Она выпрямилась и отпрянула от меня, стряхивая остатки наваждения.

— У нас ничего не будет, — неожиданно твердо сказала она. — Ты не видел, какой у меня живот. Он тебе не понравится. — Потрепала меня по щеке и презрительно добавила: — Писатель…

Дейв на время реабилитации переквалифицировался в магазинного Иисуса Христа. Напялил на себя терновый венец, надел рубище, взял посох. За кассой сидел именно в таком виде и цитировал Евангелие покупателям.

— Прости ближнему твоему обиду, и тогда по молитве твоей отпустятся грехи твои! Любовь долготерпит, милосердствует! Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится! — Мне казалось, что он прикалывается. — Моя мать умерла, — неожиданно вставил он. — Попала вчера вечером под машину с канадскими номерами. — И продолжил свою хрень: — Любовь долготерпит, милосердствует!

Я подошел к прилавку, взял альбом со стикерами и взялся его перелистывать. Его слова еще не достигли моего сознания. Тогда я закрыл глаза и вспомнил раннее утро в Либерти-парке на Гудзоне. Бродяжий лагерь просыпался, и, когда я вылез из палатки, увидел девушку в легком индийском платье, бредущую среди догорающих костров с поднятой к небу рукой в поиске джоинта. Солнце пробивало ее пышную шевелюру, черное пятно небритой подмышки приковывало взгляд. Нора Ди, молодая, шла ко мне на фоне пробуждающегося большого города.

Людмила Коль

С женой поссорился

Не успел жениться, как уж стреляться хочется!

А. Чехов, «С женой поссорился»

Семейная жизнь в двух частях с эпилогом

Часть первая. Дуэт

Моя жена — писательница. Пишет она черт-те что. Но кому-то нравится такая белиберда, особенно женщинам: всякие невидимки, которые живут в кухонных стенах и время от времени подают голос, привидения и пришельцы, разговоры с потусторонними мирами… Поэтому я ей не мешаю, пускай пишет — надо же куда-то девать свою неуемную энергию.

Произведения свои она «печет». Они рождаются у нее где-то между приготовлением экзотических блюд и взбиванием белков для торта. Она вдруг бросает все, бежит к столу, хватает клочок бумаги, что-то быстро строчит карандашом — он у жены всегда наготове — и возвращается на кухню.

— Не забыть потом вставить в текст, — замечает она мимоходом. — Смотри не смахни со стола бумажку!

В воскресенье она встает, когда я еще сплю. Сквозь сон я слышу, как она шумит в ванной, потом гремит посудой в кухне, а потом затихает — это у нее начинается творческий процесс у компьютера, и иногда бурчит принтер.

Наконец я просыпаюсь и делаю неосторожные движения, которые ее ухо тотчас улавливает.

Она тут же появляется в дверях с листками бумаги в руках.

— Послушай! — говорит она. — Я сделала распечатку специально для тебя!

Господи! Лучше бы я никогда не просыпался! Выслушивать то, что она успела написать, пока я спал! Нет уж! Я моментально вскакиваю с постели и мчусь в ванную, чтобы укрыться от ее назойливых приставаний.

— Ну, ладно, пожалуй, сначала умойся, а за завтраком я тебе прочту, — успокоительно говорит она. — Там всего три странички.

Я бреюсь, принимаю душ, вожусь как можно дольше, оттягивая будущее, и вдруг слышу тихое постукивание в дверь.

— Ты скоро? — спрашивает жена. — Я же жду.

Куда скрыться? Я выскакиваю из ванной и включаю телевизор — Euronews, где передают последние новости.

— Подожди, давай послушаем! — стараюсь я направить ее действия в другое русло. — Очень важные новости!

— Ну, ладно, — соглашается она. — Пожалуй, после завтрака, в спокойной обстановке, ты лучше сосредоточишься.

Мы едим, и я все время думаю, как бы после завтрака куда-нибудь улизнуть. Но этого сделать мне уже никак не удается. Она усаживает меня в кресло и заставляет выслушивать то, что, по ее мнению, являет собой литературный шедевр:

— Ну вот только пять минут, послушай!

Я перебиваю ее с первой же строчки и говорю:

— Чушь! Все — чушь! Нетипично! Где это ты видела в нашей жизни?

Критики она не терпит.

— Как это — где? Ты что — никогда не видел, как водопроводчики чинят краны?

— Видел! Но это было раньше. Теперь они чинят по-другому!

— Как это — по-другому?! Что — болты другие, что ли, стали теперь или гайки изменились? А может быть, прокладки не ставят? — Она смотрит на меня сверлящим взглядом.

— При чем тут болты и гайки?! — срываюсь я. — Отношение теперь другое! Жизнь изменилась, а где она у тебя? Барабашки какие-то всюду вместо настоящей сегодняшней жизни!.. Чинит — а оттуда ему голос вещает. Уводишь читателя от реальности.

— Ты сам жизни не знаешь, а говоришь! Изменилось все именно в эту сторону! И вообще жизнь нужно украшать! Ты сам не раз говорил, что люди устают от катаклизмов.

— Поэтому у тебя всюду говорят потусторонние голоса в водопроводных трубах.

— Ты совершенно не понимаешь современной литературы. Она должна радовать, а не огорчать! Я отношусь к тем писательницам, которые дают читателю возможность отдохнуть с книжкой в руках, а не решать мировые проблемы.

— А твои герои, которые думают только о деньгах?

— Так это же современный тренд! Как же иначе? Я показываю, как зарабатывают умные и практичные люди, как каждый может заработать.

— Уж лучше бы на детективную тему села! По крайней мере сериалы могли бы ставить по твоим нетленкам.

— Тебе лишь бы стволы и пушки! «Стой, стрелять буду! Руки за голову, лицом к стене!» Больше ты ничего не воспринимаешь! Знаешь, как это называется? Нищие духом!

Она обижается и уходит — переделывать.

Она творит, а я соображаю, куда бы деться, чтобы отвязаться наконец от этого посягательства на мою свободу. Но не успеваю. Она, сияя, появляется опять.

— Слушай! — говорит она.

— Не хочу! Отстань от меня хоть в воскресенье! Дай отдохнуть! Целую неделю опять буду как белка в колесе на работе!

— А когда же я тебе почитаю? — напуская на себя невинность, спрашивает она.

— Читай своим знакомым, а меня оставь в покое! — уже кричу я.

— Так они же ничего не понимают! — говорит она. — Понимаешь ведь только ты!

Но меня не проведешь, и я не поддаюсь на комплимент.

— Лучше пойдем погуляем, — предлагаю я, — жаль такую погоду пропускать.

— Пойдем, — соглашается она. — А когда придем, я тебе почитаю, да?

Я согласен на любые условия, только — потом, потом, не сейчас.

Мы гуляем и мирно разговариваем. Но вдруг она озабоченно говорит:

— Идем домой!

Это значит, что у нее родилась очередная чудесная идея, которой она не замедлит поделиться со мной дома. Господи! За что?!

Но дома я говорю, что у меня ужасно болит голова и я просто не в состоянии слушать.

— Ну, ладно, поспи немножко, — разрешает жена.

Я лежу с закрытыми глазами и стараюсь вздремнуть. Но вот через какое-то время чувствую ласковое прикосновение к своей щеке. «Нет уж, меня так легко не купишь!» — говорю я себе и придвигаюсь к спинке дивана. И тут ее нежный голос произносит:

— Идем, я тебя чайком попою!

Ни слова о своем произведении.

Я продолжаю лежать, но ее маленькая рука трогает меня за плечо.

Мне ничего другого не остается, как сделать вид, что я просыпаюсь; я лениво встаю, подхожу к столу, где стоят уже чашки, корзинка с булочками и джем, и тут мой взгляд падает на новые черновики, которые лежат рядом с ее прибором. Нет, эта каторга никогда не кончится! Даже чай нельзя спокойно выпить! Это она специально его и приготовила, чтобы читать.

Я сдаюсь.

Она читает. А я молчу.

— Что же ты молчишь? — спрашивает она, закончив.

— А что отвечать?

— Так я же переделала!

— Ну и что? Все равно — чушь! Ты не чувствуешь времени! Надергала всего отовсюду понемножку, из всей этой иностранной прилавочной дребедени, собрала вместе — и выдаешь за типичное. А это самая настоящая эклектика!

— Сам ты эклектика! — взрывается она. — Ни одного текста написать не умеешь, даже писем, потому и завидуешь!

— Идиотка! — кричу я. — Все твои произведения на самом деле писал я, а не ты! Что бы ты делала без меня?! Я у тебя самый главный критик и стилист! А кто подает тебе сюжеты? Это я писатель, а не ты!

— Ты — писатель?! — усмехается она саркастически. — Да ты двух слов связать не умеешь!

— Я, если бы начал сочинять романы, — кричу я, — стал бы сразу великим писателем!

Но это уже летит вдогонку, потому что она скрывается в своей комнате.

— Имей в виду, — просовывается в дверь ее голова, — все эти твои выражения будут впоследствии внесены в биографию знаменитой писательницы!

Надо отдать ей должное — у нее все-таки есть чувство юмора.

— Писательница! Знаменитая! — фыркаю я и иду к компу.

Больше она не выходит.

Заглядываю к ней через некоторое время и вижу, что она сидит и учит французский.

— Ну, слава богу! — говорю я. — Делом наконец занялась.

Я еще не знаю, что под учебником французского языка она прячет только что сделанную распечатку с новым рассказом о приключениях во Французских Альпах, который мне придется выслушивать перед сном.

Часть вторая. Трио

— Я развожусь с тобой и выхожу замуж! — как-то утром категорично объявляет моя жена.

— Да? И за кого?

— А тебе-то что? Ты разве когда-нибудь интересуешься моей жизнью? Ты только ссоришься с самого утра! Мне это все надоело.

— Ну… если мне не дают поспать в воскресенье, — говорю я вполне миролюбиво, ибо будущее меня слегка озадачило: тут же возникнут проблемы, которые, несмотря на свои писательские наклонности, решала жена. Не мне же, в конце концов, влезать во всякие житейские мелочи и заменять перегоревшую лампочку в люстре! Не мне же, в конце концов, выяснять отношения с ЖКХ, платить по счетам и вызывать слесаря. Тем более что именно в этой сфере находится бездонный кладезь, в котором она ищет героев для своих романов. — Так все-таки, кто же избранник? — повторяю я свой вопрос.

— Вот выйду, тогда и узнаешь!

«Интересно, кто это решил на ней жениться? Хотел бы я посмотреть на него! Такое можно совершить только в ранней молодости по совершеннейшей глупости, когда еще плохо знаком со всеми этими женскими уловками».

Я намеренно облегченно вздохнул и вежливо предложил:

— Ты бы пригласила своего жениха как-нибудь к нам в гости.

— Приглашу, не беспокойся. Он тоже, кстати, разводится, — добавила она.

«Гм, кто бы это мог быть?» — подумал я, примеряя к ситуации наших знакомых.

— Но я буду приезжать к тебе, — прервала она мои мысли, — стирать и гладить твои рубашки, убирать. Сделаю все — и уеду.

— Как в фильме «Покровские ворота»?! — возмутился я и передразнил персонажа: — «Он ломает, я чиню», так, что ли? Ни за что! Выходишь — и выходи!

— А кто же тебе это будет делать?

— Сам обойдусь!

— Хм! — ухмыльнулась она. — Это мы еще посмотрим!

Прошло несколько дней. Все шло как обычно. Мы ели, пили, разговаривали. Правда, иногда жена исчезала на некоторое время, но я не выяснял, где она пропадала, — она ведь выходила замуж! Главное — мне не нужно было выслушивать больше ее творения.

Однажды она пришла с загадочным видом и с порога выпалила:

— Я нашла тебе жену!

— Какую еще жену?! — остолбенел я.

— Как — какую? Твою будущую жену! Тебе же нужна жена, если меня не будет?

— Это уж позволь мне решить самому! — заявил я. — Нечего мною руководить! Слава богу, наконец избавлюсь от твоей опеки!

— Но ты же решишь что-нибудь не то! — сказала жена. — Ты же не знаешь жизни и можешь ошибиться!

— Это уже не твое дело! — отрезал я.

— Как это — не мое? А чье же? Раз я ухожу, я должна обо всем позаботиться!

— Ну, уж жену я выберу сам! Хватит с меня того, что ты меня выбрала двадцать лет назад! Теперь явыберу! — поставил я точку над i.

Но она не сдавалась.

— Нет. Я уже все решила! Вера очень хорошая женщина и очень тебе подойдет!

— Какая еще Вера?! — изумился я.

— Как — какая? Моя Вера Коготкова.

— Так она же замужем! — воскликнул я.

Вера Коготкова, подруга моей жены, была миловидная женщина, которая имела мужа, сына, уютную квартиру, дачу, машину, и мысли у нее сосредотачивались в основном в этой сфере.

— Да, была, — сказала жена. — А сейчас она тоже разводится с мужем. И вот когда она разведется, ты на ней женишься! Лучшей жены для тебя я не могу представить!

Нет, это невозможно!

Я был возмущен до глубины души и решил позвонить Вере, чтобы выяснить, в чем дело. Я пригласил ее в ресторан.

К моему удивлению, Вера оказалась совсем не такой, какой я себе ее всегда воображал. У нас нашлись общие любимые поэты и стихи. И я в конце концов забыл, зачем, собственно, пригласил ее.

— Что это ты так поздно? — подозрительно спросила жена, которая была уже дома, когда я вернулся.

Я что-то пробормотал и скрылся в своей комнате.

С этого дня я стал размышлять о том, когда же я наконец получу повестку в суд. Но так как она не приходила, а мой роман с Верой значительно продвинулся, то я как-то один раз напрямик спросил об этом жену.

— Какая повестка? — искренне удивилась она.

— Как — какая? Ты же собралась разводиться, — напомнил я.

— Кто тебе сказал?

— Ты же сама объявила мне об этом! — воскликнул я в отчаянии. — И выбрала мне жену!

— Ну да, правильно, — согласилась жена. — Мне же нужно было посмотреть, как будут развиваться события. Я же пишу роман!

— Роман?!

— Ну, да, в котором главный герой — ты. Ты ведь всегда говоришь, что о тебе я еще ничего не написала.

— А как же Вера? — спросил я упавшим голосом, только сейчас начиная осознавать действительность.

— Что — Вера?

— Но ведь ты выбрала ее мне в жены. И мы… как бы тебе сказать… решили пожениться…

— В романе, — уточнила она.

— Да не в романе, а в жизни!

— Жениться на Вере?! — ахнула она. — На этой мещанке?

— Мещанке?! Так ты же сама, сама велела мне жениться на ней! А теперь она стала для тебя мещанкой? — закричал я в отчаянии, понимая, что весь мой роман с Верой окончательно рушится. — Сказала, что лучшей жены для меня и представить себе не можешь!

— Ну да — по роману! — пожала плечами жена.

— Но ведь я не знаю, когда у тебя роман пишется, а когда настоящая жизнь идет! — крикнул я. — Я же в жизни решил жениться на Вере!

Жена была явно озадачена. Она закусила губу, обдумывая что-то, и наконец сказала, направляясь к телефону:

— Не волнуйся, я все улажу!

Эпилог

Вечером я сижу в одиночестве.

За окном темно. В комнате грустно пахнет хвоей от елки, которая уже наряжена и стоит в углу. Белый ангел парит на золотистой нитке под зеленой еловой лапой и тоже грустно улыбается. На столе горят в высоких подсвечниках рождественские свечи. Один огонек свечи тускло тлеет и временами помаргивает, напоминая о том, что скоро затухнет совсем. Другой веселым язычком тянется вверх, слегка колеблясь от неуловимого движения воздуха.

Жена в соседней комнате пишет роман, в котором бурно развиваются страсти: любовь, измена, разрыв, возвращение — то, о чем, по ее мнению, «всегда любят читать».

Она со мной не разводится и не выходит замуж. Вера не разводится с мужем, и я не женюсь на ней. Это все называется одним словом — «жизнь». Так решила моя жена. «Что еще она выдумает в следующий раз?» — с тоской думаю я, и мне кажется, что огонек свечи заговорщически подмигивает.

Вы спросите, почему я до сих пор не разведусь с ней? А вы попробуйте!

Андроник Романов

Букет

К ней меня привела ее лучшая подруга, бывшая мне в то время — как бы это сказать… Мы неделю как начали встречаться, но с моим врожденным поздним зажиганием в смысле влюбленности я скорее был ее продвинутым пользователем, чем «молодым человеком». Да, именно так. Все, что я теперь помню о той несостоявшейся любви, — это то, что девушка была высокой, почти с меня ростом, в некотором смысле я был у нее первым и то, что фамилия у нее была — Волкова.

Одним из весенних вечеров, валяясь после секса на родительской кровати, мы болтали о каких-то глупостях, и вдруг Волкова сказала: «А пойдем к Вербицкой». Мы оделись и вышли в сырую, как сейчас помню, апрельскую темень.

Вербицкая жила в типовой серой девятиэтажке, кажется, на седьмом этаже. Полумрак подъезда, одинокая перегоревшая лампочка, разноголосье сквозняков. Волкова звонит в дверь, и нам открывает худенькая невысокая девчушка с короткой стрижкой густых черных волос.

Вербицкую звали Лика. Может быть, это была неожиданная производная от банальной Алины или вполне себе ожидаемая от небанальной Алики — тогда я не спросил, а теперь это уже и не важно. К ее ногам, повиливая и полаивая, выкатилась болонка с ввалившимися боками, похожая своей неестественной худобой на какую-нибудь карликовую гончую. Эти два маленьких и голодных существа смотрелись чужими в большой обжитой квартире с семейными фотографиями на стене, ковриками, пыльным хрусталем в витрине дорогого мебельного гарнитура, гобеленами и целым набором домашних тапок. Мы расположились на кухне за длинным узким столом, накрытым большим куском голубой клеенки под свисающей с потолка лампой. Высоту лампы можно было регулировать, потянув за прикрученную к отражателю пластмассовую ручку, что я и сделал, не удержавшись, как только Лика отвернулась наливать воду в пузатый никелированный чайник.

— К чаю ничего нет, — виновато сказала она и поставила на стол тарелку с двумя черствыми хлебными обломками, оставшимися то ли от упаковки сухарей, то ли от нарезного батона.

— Ничего, подойдет простой чай с сахаром, — сказал я. В кухне было холодно, и горячий чай сам по себе оказался бы весьма кстати.

— Сахара тоже нет, — тихо сказала Лика, — У меня зарплата на следующей неделе, — и, уже обращаясь к Волковой: — Я, кстати, устроилась мыть полы в нашу школу, так что теперь заживем. Да, Котька?

Котька ответил из-под стола сдержанным ворчанием.

— Так его зовут Котька? Очень удобное два в одном, — сказал я, убирая из-под стола ноги.

— Это не… — Лика улыбнулась. — Его зовут Костик.

Услышав свое полное имя, Костик тявкнул, клеенка приподнялась, и показался черный сопливый нос. Лика поставила на стол две большие керамические чашки. Каждая — одомашненная, с несмываемым чайным налетом и мелкими сколами, отшлифованными множеством моек.

Мы пили чай. Волкова говорила о каких-то их общих знакомых, не останавливаясь. Тема обрастала скучными персонажами и банальными событиями. Я молчал.

— А мы позавчера с Пашей ездили поздравлять Носову, — сказала Лика. — У нее шестнадцатого день рождения, помнишь? Подарили букет белых хризантем! Паша купил. На Тульский заехали. Там целый магазин цветов. Как будто в сад попадаешь. Я хотела бургундские розы. Это такие темно-красные, большие, а он говорит — дура, что ли, зачем переплачивать… Они очень красивые были. Бутоны вот такие!

Лика сложила перед собой ладони, показывая величину бутона, и улыбнулась так, будто это и вправду была красная бургундская роза.

Засиделись за полночь. Лика предложила остаться, постелила нам в спальне, сама собралась лечь в детской. Когда за ней закрылась дверь, я спросил:

— А где все? Отец, мать, сестра. У нее ведь есть сестра? Я видел фото в прихожей.

— Отец ушел к другой, — сказала Волкова, — младшая переехала к нему, сейчас живет в его новой семье, а мама умерла. Вербицкая теперь одна.

— А как же Паша?

— Да ну! — махнула рукой Волкова. — Судьба — штука несправедливая.

— Знаешь библейскую притчу про справедливость? — улыбнулся я.

— Расскажи. — Волкова быстро разделась, залезла под одеяло и поманила меня пальчиком: — Что там у тебя за история?

— Ну слушай, — я сел на кровать рядом с ней, — идут, значит, по пустыне Иисус и ученики. Один из них к нему с вопросом: Господи, почему мир такой несправедливый? Иисус говорит: ты, типа, давеча сидел на горе, отдыхал, ну и, по логике, если все должно быть справедливо, дай теперь горе посидеть на тебе. По справедливости. Короче, как-то так. Нет в мире справедливости, Волкова. Нету. Ожидания с реальностью не совпадают. Факт.

Я разделся и полез под одеяло. Волкова обняла меня за шею, уснула, а я еще долго рассматривал рисунки на обоях, складки тяжелых бордовых штор, вспоминая розу ладоней Лики, и думал: как же все это так получилось?

Наутро мы разъехались. Я отправился на вторую пару, Волкова — домой, а Лика Вербицкая — в университет, на свой геофак. Перед уходом я переписал номер ее телефона из записной книжки, которую Волкова таскала везде с собой.

Глядя из окна аудитории в институтский двор, готовый взорваться стремительной зеленью просыпающихся тополей и кленов, я думал о Вербицкой. О том, как ей холодно и одиноко в ее пустой кухне с голубой клеенкой, о ее тощей собаке. О том, что у нее вроде как есть отец и этот — с оттопыренным гульфиком. Паша. Я скривился, произнеся мысленно имя этого насекомого.

Нельзя сказать, чтобы Лика произвела на меня какое-то особенное впечатление по женской части. Да, она была, как это говорят, симпатичной, но я в ней видел прежде всего, как ни банально это будет сказано, брошенного нуждающегося ребенка, каким она, по сути, и была в свои неполные девятнадцать лет.

К семи я приехал на «Тульскую», зашел на рынок, купил большой букет бордовых роз и отправился к ней. Поднялся на лифте до девятого. Два этажа пешком вниз. Положил розы под дверь, нажал кнопку звонка и — бегом на шестой. Через пару секунд услышал звук открывающегося замка, мгновение тишины, и — ее голос: она ахнула… Я затаил дыхание… Шелест целлофана… Дверь захлопнулась. Я осторожно на цыпочках поднялся по ступенькам на этаж выше. Цветов перед дверью не было.

Я вышел из подъезда и пошел к метро. Со мной было ощущение маленького праздника, доброго самодельного чуда. Теперь, думал я, у нее есть свой букет бургундских роз.

Возле входа в метро стояла телефонная будка. Я зашел в нее, снял трубку и набрал номер Вербицкой.

— Привет, — сказал я, когда она сняла трубку. — Получила цветы?

— Да. А кто это?

— Тебе они понравились?

— Да, очень. Я тебя знаю?

— Нет… Какая разница?

Лика молчала.

— Ничего дурного, — сказал я. — Я, типа… твой ангел.

— Ну уж и ангел, — в ее тихом голосе появилась улыбка.

— Ну, типа да, — улыбнулся я в ответ. — Захотелось тебя поддержать. Теперь все будет хорошо… Мне пора. Могу позвонить позже, если хочешь.

— Хорошо, — сказала она.

— Тогда до вечера, — я повесил трубку.

Вечером, где-то в половине одиннадцатого, на лестничной площадке третьего этажа нашей общаги я накручивал пластмассовый диск цельнометаллического телефона-автомата, набирая ее номер. Она ответила сразу, говорила с заметным волнением, чувствовалось, что ждала моего звонка. Я попросил рассказать, как прошел ее день, о чем думала, чего боялась, чего хотела. И мы говорили долго. Я слушал и задавал вопросы. Когда она наговорилась и голос ее стал спокойным, ровным и немного вялым — там, у себя, она уже лежала в постели, — я рассказал ей легенду, вычитанную в «Бхагавад-Гите». Под нее она и уснула. Я повесил трубку.

Так продолжалось целую неделю. Периодически она пыталась выяснить, кто я, задавая наводящие вопросы, и, не добившись ответа, обижалась или делала вид, что обижается. Мое нежелание разоблачаться позволило раскрыться ей самой.

Ровно через неделю, набирая знакомый номер, я вдруг подумал, что это входит в привычку и скоро, видимо, нужно будет решать, что с этим делать дальше. В хрупкой беззащитной Лике обнаружилась удивительная воля к жизни. Я возбуждал в ней живой, и уже не платонический, как мне хотелось первоначально, интерес.

…Монета с характерным лязганьем провалилась в нутро аппарата, и я услышал:

— Привет. Я ждала твоего звонка.

— Хорошо. Как прошел день? Рассказывай.

— А можно мы сегодня не будем об этом говорить?

— Хочешь побыть одна? — я приготовился повесить тяжелую телефонную трубку.

— Нет! Не уходи.

От этого «не уходи» у меня как-то странно толкнулось сердце. Это «не уходи» никак не вязалось с моим принципиальным для нее инкогнито. Я спросил как можно более отрешенно:

— О чем хочешь поговорить?

— Ты когда-нибудь занимался сексом по телефону?

И я положил трубку.

Александра Николаенко

Клеопатра

История знает тысячи примеров великих мужей. Благодарное человечество называет их именами улицы, площади, тупики и города. О них ходят легенды. О них снимают кино и пишут романы. Их имена законсервированы в учебниках. Их суровые профили высечены на памятных досках, а мраморные подбородки торчат из каждой колонны. Детям приводят в пример мудрость Марка Аврелия и Эзопа. Платон, Аристотель и Соломон служат для новых поколений эталоном мудрости. Каждый школьник знает Юлия Цезаря… Но! Разве не тускнеет имя этого титана кровопролитных битв в сравнении с тем, что сам он, как ни крути, стал добычей Александрийской волчицы?

О, Клеопатра! Не ты ли истинная победительница Рима? И кто по сравнению с тобой Марк Антоний? Он проиграл войну, но не ты. А жалкий Октавиан? Презренный Август! Он обвинил тебя, Царицу Ночи, в ведовстве, не желая смириться с тем, что вся твоя ворожба только и заключалась в проницательности и уме; два поверженных римских левиафана на твоем счету, мудрейшая из мужчин, бог и судья Октавиану. Пусть его жалкое вранье останется на его совести. Ему, а не тебе, Клеопатра, жить с этим пятном на страницах истории.

Да…

А мы свой сегодняшний гимн посвятим Клеопатрам нашего времени, да не исчезнут с лица земли эти кардиналы тыла, эти адмиралы в юбках, эти новые Амазонки, пред которыми превращаются в кисель мускулы и в профитроли высеченные из мрамора профили.

И пусть область их подрывной деятельности на первый взгляд не распространяется дальше кастрюль и кухонной плиты, мужчины! — вам лучше или держаться от них подальше, или жить с ними в мире…

…Уже шесть долгих месяцев в квартире номер тридцать четыре по улице Саляма Адиля Людмила Васильевна Бензопилова вела непримиримую войну со своим длинным жилистым зятем Львом Михайловичем Запугаки.

С чего началась эта война? На почве какого недоразумения она возникла? Что не поделила эта благородная, справедливая Людмила Васильевна со скромным научным сотрудником ГНИИХТЭОС Левочкой Запугаки, существование которого до войны было ограничено исследованиями в области технологий элементоорганических соединений и институтским буфетом?

Дорогой читатель! Разве не знаешь ты, что нет более благодатной почвы для взращивания взаимной ненависти, чем семейное счастье, заключенное в узкие квадратные метры? Сорняки понимания и терпения чахнут на этой зловещей клумбе сами собой, в то время как крошечные семена неприязни, едва упав на кухонную клеенку, оживленно прорастают в ней и тянутся к свету, как фикусы и герань, загораживая подоконник с видом на гармонию и балконные лыжи. Ни в прополке, ни в удобрениях не нуждается сей торфяник, чтобы заколоситься, как не нуждается он и в спичке, чтобы заполыхать синим пламенем.

Троянским конем войдя в родовую ветвь Бензопиловых, Левочка Запугаки был вынужден одновременно с тем переступить порог их квартиры, занять один из крючков их вешалки, входить и выходить из их комнат, заходить на их кухню… словом, с беспечным постоянством попадаться Людмиле Васильевне на глаза. Уже было с нее довольно, однако одного этого Запугаки показалось мало. Время от времени неприятный зять с неприятной фамилией и отвратительной внешностью подолгу занимал туалетную комнату, оставлял отпечатки своих грязных ботинок на коврике, а отпечатки своих отвратительных пальцев на подзеркальнике; скрюченные носки неприятеля висели рядом с белоснежным махровым полотенцем Людмилы Васильевны, а волосы врага — и это было ужасно! Ужасно и омерзительно! — оставались в щетке для волос этой терпеливой и миролюбивой дамы.

Все это вместе, нет! Все это вместе несколько дней кряду после женитьбы, и их пугающее количество в перспективе, и Людмила Васильевна дала себе клятву выписать интервента из родовой ветви и стереть следы оккупанта, как с прихожего коврика, так и со страниц семейной летописи.

Началась война.

Людмила Васильевна называла Льва Михайловича «Левочка», произнося имя своего врага так, точно давила им тараканов:

«Доброе утро, Левочка», — произносила Людмила Васильевна, и Лев Михайлович вздрагивал, а спина его покрывалась мурашками.

«Приятного аппетита, Левочка», — произносила Людмила Васильевна, и вилка падала у Льва Михайловича из рук.

«Не беспокойтесь, Левочка, я подыму», — произносила Людмила Васильевна, и ужас лишал Льва Михайловича подвижности и аппетита.

Освободительная война развернулась по всем направлениям. Глобальная, она застигала Льва Михайловича телефонным звонком на работе или в буфете. Локальная — повергала Запугаки в трепет за дверью спальной комнаты, завтраком, обедом и ужином.

В этой войне Людмила Васильевна была Балабиным и Раевским. Даву и Удино. Багратионом, Ожеро и Мортье. Вместо Кутузова она сдавала московскую квартиру, уезжая на дачу, и возвращалась с дачи внезапно, жаждущим мести Мюратом. Неотступным взглядом, точно Денис Давыдов обреченную гвардию Наполеона, Людмила Васильевна преследовала свою жертву до шоссе Энтузиастов, где было расположено его НИИ, и лишь там, ненадолго выпустив зятя из прицела, вступала в войну информационную на освобожденной от Льва Михайловича территории. А впрочем, территория эта освобождалась лишь с восьми до восьми, а потом враг снова занимал прежние позиции, и Людмила Васильевна это знала.

Она знала это, но знала она и то, что захватчик должен когда-нибудь освободить ее полочки и вешалки, ее туалетную комнату и ее глупую дочь навсегда. Скрюченные носки врага не должны были висеть рядом с ее белоснежным махровым полотенцем, и следовательно, враг подлежал полной и безоговорочной ликвидации.

В бой вступала то легкая кавалерия из соседок, то кирасирская дивизия званого ужина. Шестидюймовые гаубицы взглядов и двенадцатифунтовые пушки зловещего молчания. Чугунные ядра грохочущих за спиной врага сковородок, картечь из пророщенных злаков, гранаты вроде «Здравствуйте, Левочка» и брандкугели пирогов с тыквенной начинкой.

Эффективная дальность стрельбы пушек Людмилы Васильевны составляла двадцать четыре часа жизни Льва Михайловича.

Враг не сдавался.

Зима сменилась весной, а весна летом. И вот однажды в июне…

— Куда их только черт всех несет? — спросила Людмила Васильевна, мрачно вглядываясь в сжавшее автомобиль зятя кольцо МКАД, и Лев Михайлович мигом почувствовал, как сотни мурашек, порожденных голосом тещи, побежали по позвоночнику к копчику.

— Надо было раньше выезжать. Я вам говорила, Левочка, — продолжила наступление Людмила Васильевна.

— Мама, вы сами тетешкались, — отвечал враг.

Людмила Васильевна сдержалась. Ее войска, ее гаубицы, ее пушки, ее кавалерия и ее пехота за спиной противника подходили к Неману. Дама собиралась нанести Льву Михайловичу последний, сокрушительный удар. И ничто уже не могло остановить ее.

— Левочка, скажите, а куда вы положили мой несессер? — спросила Людмила Васильевна.

— Какой несессер? — спросил ничего не подозревающий враг.

— Я вас просила, Левочка, взять мой несессер и теперь только спрашиваю, куда вы его положили, — сказала терпеливая Людмила Васильевна.

— Не знаю я никакой несессер, мама, дайте спокойно вести машину, — отвечал враг.

— Видите ли, Левочка, у меня, разумеется, бывает мигрень, и сейчас даже немного стучит в висках, но склерозом я пока никого не обременяю. Я вас три раза просила взять мой несессер. А теперь я всего лишь спрашиваю, в какое место вы его положили? — сказала Людмила Васильевна.

— Ни в какое не положил, мама. Я вашего несессера в глаза не брал. Дайте вести машину, — отвечал беспечный зять, не подозревая, что, как глупый карась, делает уже вторую (и предпоследнюю в своей семейной жизни) поклевку.

— Ну-ну, — сказала Людмила Васильевна, и все остальное время, пока автомобиль рывками преодолевал сантиметры ленинградского моста, стараясь по мере возможностей преобразовать их в километры, дама более не прибавила к заданному вопросу ни слова.

В гробовой тишине автомобиль еще три часа продвигался в сторону области, однако всему на свете приходит конец, как сейчас приходит конец и нашему рассказу, и вот наконец автомобиль Льва Михайловича, начиненный супругой и тещей, подъехал к калитке 23-го участка поселка Терешкино, где была у Людмилы Васильевны дача.

Едва держась на ногах от усталости, Лев Михайлович молча выкарабкался из машины, все так же молча открыл багажник и принялся за разгрузку.

Безмолвствовала и Людмила Васильевна.

Пели соловьи. В канаве чирикали кузнечики.

Впереди были дачные выходные.

— Левочка, — наконец разбила тишину Людмила Васильевна: — Так где же все-таки мой несессер? — спросила она.

— Я вам уже сказал, мама, я в глаза не видал вашего проклятого несессера, — произнес враг и с этими словами проглотил наживку вместе с крючком.

— Очень хорошо, Левочка. Тогда будьте добры загрузить все назад. В несессере, что я три раза просила вас взять, были ключи от дачи, — подсекла Людмила Васильевна, и лещ забарахтался в воздухе, выпучив глаза и хлопая жабрами.

Все еще оглушительно стрекотали в канаве кузнечики, все еще пели соловьи, а Лев Михайлович Запугаки, не оглядываясь, бросив автомобиль и жену, огромными скачками бежал по гравию подъездной дороги в направлении огней далекого города.

Доставая несессер из своей коричневой сумочки, Людмила Васильевна была счастлива.

Счастлива.

Счастлива.

Счастлива!

1 Апреля

Отмели мартовские вьюги. Уже капризница-весна протягивала свои салатовые ручонки к теплому лету, и тонкие станы березовых и сосновых стволов шевелили изумрудными кронами. Как мы уже говорили, прилетели грачи. Почти в тот же день расцвела душистая черемуха и заплела, как полагается, в ветки свои золотистые кудри.

Пели соловьи или еще какие-то певучие птички.

Как никогда хотелось любви.

— Что это такое, Тугодумов? — побледнев как мел, спросила Нина Аркадиевна Тугодумова своего мужа Аркадия Николаевича Тугодумова, протягивая ему кружевной, но смертельно опасный для семейного счастья предмет женского туалета, и Тугодумов побледнел как мел.

— Понятия не имею, Нина, — твердо отвечал Тугодумов, но меловая бледность и бегающий взгляд выдали его с головой. Он попятился и побледнел еще больше. Как печатный лист.

— Не ври мне, Аркадий! — побледневшими губами промолвила Нина Аркадиевна и, побледнев еще больше печатного листа, двинулась в сторону отступавшего мужа, взмахивая уликой и одновременно бледнея как скатерть. Тугодумов побледнел. Отступать было некуда, позади Тугодумова стоял холодильник, и, побледнев как холодильник, Тугодумов остановился. На фоне дверцы Тугодумова теперь выдавал лишь полосатый халат и бегающие глаза.

— Как ты мог, Аркаша?! — спросила Нина Аркадиевна тяжелым голосом, и в ее почерневших зрачках отразились сразу два побледневших Тугодумова.

— Я не вру тебе, Нина, — уже менее твердо пролепетал Тугодумов, и в его бегающих глазах отразились две побледневшие Нины Аркадиевны с четырьмя почерневшими зрачками.

Тугодумов побледнел, как вафельное полотенце.

Нина Аркадиевна побледнела, как раковина.

Тугодумов побледнел, как кафель.

Нина Аркадиевна побледнела, как простыня.

Тугодумов молчал.

Молчала Нина Аркадиевна.

Кухонная тишина сделалась тише выключенного холодильника, и тогда Тугодумов побледнел еще больше, чем холодильник.

Теперь на фоне дверцы Тугодумова выдавала та самая, истинная белесость, что всегда выдает преступников следственным органам, мертвецов — докторам, а изменников мужей их обманутым женам.

— Как ты мог, Тугодумов?! — повторила Нина Аркадиевна, и немой укор, прозвучавший в ее словах, заставил Тугодумова покраснеть.

Тугодумов покраснел как помидор. Нина Аркадиевна осталась пронзительно бледна. Тугодумов подумал и позеленел.

Нина Аркадиевна усмехнулась бледными губами.

— Хамелеон! — с горечью произнесла она, и этот упрек заставил Аркадия Николаевича посереть.

Аркадий Николаевич посерел.

— Клянусь тебе, Нина, я не знаю, что это такое, — посерев, повторил Тугодумов, и пальцы его беспомощно сомкнулись на ручке холодильника, в поисках выхода.

— Жалкий тритон! — с горечью произнесла Нина Аркадиевна.

— Нина! — жалобно возразил тритон.

— Вот тебе Нина, Пигмалион! — с горечью произнесла белая как тарелка Нина Аркадиевна и поднесла к носу Тугодумова невесомую и кружевную, но неопровержимую как приговор улику.

Аркадий Николаевич заморгал бегающими глазами.

— Нина, клянусь тебе. Мне кто-то подкинул это. Кто-то не хочет нашего счастья. Возможно, это твоя мать Зинаида Антоновна.

— Моя мать?! — еще тише выключенного холодильника переспросила Нина Аркадиевна.

— Да, — храбро пискнул Тугодумов, — или эта твоя Галочка! Она всегда завидовала нашему счастью.

— Нашему счастью?! — еще тише пустого выключенного холодильника переспросила Нина Аркадиевна.

— Да! — громко пискнул Тугодумов. — Ты очень доверчива, Нина. Твоя Галочка давно положила на меня глаз. Без тебя она называет меня Аркуся-Пампуся.

— Аркуся-Пампуся?.. — еще тише, чем прежде, повторила Нина Аркадиевна.

— Да, Нина. Пампуся. Наверняка это она подложила это! Вспомни, она вчера приходила к нам непонятно зачем и ушла еще до того, как ты вернулась из магазина! Она не хочет нашего счастья, как твоя мать Зинаида Антоновна, — еще тверже пискнул Тугодумов.

— Пампуся, — зловеще повторила Нина Аркадиевна, отводя фигу с уликой назад.

— Нина! — в последний раз жалобно пискнул Тугодумов и зажмурился.

Тугодумов зажмурился, готовясь к удару. Мысли метались в нем, как мухи в консервной банке. Конечно, разумеется, он изменял жене. Но он был осторожен. Он был осторожен, и, само собой разумеется, эту страшную кружевную улику ему подложили. Подложили. Но кто же, кто же из них? — метались в Тугодумове мысли.

В отличие от кобры свекрови и гадюки Галочки, от секретарши Анечки и Катюши из бухгалтерского отдела, в отличие от кассирши Олечки и парикмахерши Танюши, ему дорого было его семейное счастье. Как всякому кораблю, Тугодумову нужна была тихая гавань и крепкий якорь, и, как всякому воину, новые неприступные Бастилии и надежный тыл.

Зажмурившись, Тугодумов с ужасом ощущал, как клубок из смертельно опасных, ядовитых и коварных женщин шевелится у него на груди. Удавка затягивалась. Тихая гавань обратила к возвратившемуся фрегату дула зловещих орудий. Тяжелые ядра падали в смертоносной близости от кормы. Якорную цепь грызла ржавчина недоверия.

Меж тем удара не последовало, но звук, еще более жуткий и угрожающий, чем тишина, тупой стрелой пронзил прыгающее сердце Аркадия Николаевича. То смеялась Нина Аркадиевна. Нет, Нина Аркадиевна не смеялась…

Она хохотала.

Аркадий Николаевич открыл два глаза навстречу гибели.

— Аха-ха! Ха-ха-ха! — заливалась сошедшая с ума от горя Нина Аркадиевна.

— Нина… — Беспомощно прошептал Тугодумов, не в силах пошевелится, прибитый хохотом супруги к холодильнику крепче магнита или липучки.

— А-ха-ха! Ха-ха-ха-ха! — было ему ответом.

— Ниночка, рыбка моя… Успокойся! — беспомощно прошептал Тугодумов.

— Тугодумов! А-ха-ха! Пампуся! Аха-ха! Аркуся! Ха-ха-ха! Аркуся-Пампуся, а-ха-ха! — заливалась умалишенная.

Аркадий Николаевич рывком отделился от дверцы и бросился перед женой на колени. Он распластался по кафелю, он терзал край ее ночной сорочки и орошал слезами складки, он был полон раскаяния, он готов был признаться жене во всем и больше никогда, никогда в жизни не покушаться на чужие Бастилии.

Но пока еще слова признания и раскаяния не сорвались с губ изменника, Нина Аркадиевна сделала некоторый перерыв между своим жутким «А-ха-ха» и, наклонившись над распростертым на полу мужем, сказала:

— Угомонись, Аркуся, это была шутка. Это я положила это тебе в карман. С первым апреля, Пампуся…

И, разглядев выражение лица Тугодумова, Нина Аркадиевна расхохоталась с удвоенной силой.

Спустя полчаса семейная пара завтракала яичницей.

Аркадий Николаевич с нежностью смотрел на жену. Нина Аркадиевна с нежностью смотрела на мужа.

Оба были счастливы.

Счастливы.

Счастливы.

Михаил Стрельцов

Воскресение

Девочка. Какая ты красивая! Я так хочу любить тебя. Именно не люблю, а хочу любить. Ровная густая черная челка. Большие темные глаза. Тоненький солнечный, с брызгами конопушек носик. Остренький подбородок, а над ним вишневые губки, которые пахнут чем-то вроде смеси малины и вазелина. Этот запах про себя я определяю как ванилиновый, хотя и никогда не видел ванили и точно не знаю, что это такое. Просто вазелин и малина — ванилиновые губки. Девочка. Слегка накрашенные ресницы под триумфальными арками черных, вразлет бровей. На щеках искусственный румянец переплелся с настоящим, морозным.

Я чувствую, как мои пальцы в ботинках из ледышек превращаются в красный медицинский жгут, которым медсестра перетягивает руку, и из-под него после прокола вены обжигающим ручейком извивается кровь. Потом руки и ноги отогрелись. Здесь, в кафе, очень тепло. Рита доедает последний сладковатый блинчик, чуть запачкав сметаной уголок рта. Ее лицо абсолютно ничего не выражает, а взгляд отсутствует, как будто она ушла в себя и ни о чем не думает. Мои слова не застревают в ее сознании, а как бы проходят сквозь нее. А мне так нужно сказать самое главное. Из недели в неделю, из месяца в месяц я, проигрывая эту ситуацию, говорю, и она пробуждается, и эти ванилиновые губки, эти глазки, носик, брови — все станет моим…

А может, не стоит говорить? Опять? Отложить до следующей недели? Все равно она не услышит, не проснется, не оживет. А если услышит — не поймет или ухмыльнется. А если не улыбнется и поймет? Тогда я боюсь. Боюсь, но хочу, чтобы она знала.

Девочка. Полюблю ли я тебя когда-нибудь? Хватит ли мне любви? Ведь любовь не безгранична. Она обладает какой-то массой, формой, только со знаком минус… Может быть, поэтому все влюбленные худеют? Минус на минус дает плюс. Это взаимность. А у меня украли часть моей любви. Она вырезана тупым ножом на руке и зарубцевалась буквой Т. Девочка. Плюс на минус дает минус. Я знаю, что никогда тебя не полюблю, потому что ты никогда не полюбишь меня. Но сказать все-таки надо… Я уже напрягаю связки, язык сам соскальзывает с нёба в мгновенно вытянувшиеся и захлопнувшиеся губы:

— ЛЮБ…

И тут появляется Влад:

— Привет, жмурики!

Что поделать с человеком, у которого родители — зоотехники, а он сам подрабатывает санитаром на «неотложке», куда, между прочим, его устроил я. Досадный промах с моей стороны.

Петляя между столиков, как заяц, он подлетает к нам и развязно бросает на стол тарелку со свернутыми, обреченными блинами:

— Что, хонорики, уже перекусили? — Господи, когда он научится звать людей по-человечески?

Влад уплетает блины, и мне кажется, что они пищат у него на зубах, как устрицы деда Щукаря. Рита заметно оживилась:

— Стрик, ты будто хотел что-то сказать?

— Я хотел сказать, что ЛЮБлю блинчики со сметаной.

— Серьезное открытие, — отзывается Влад, раскусив последний блин.

Как я его ненавижу! Взять бы и шлепнуть мордой в тарелку с остатками сметаны. Но вместо этого я спрашиваю:

— А ты билеты взял?

— Брось глюков гнать, перестраховщик. Возьмем, — весело откликается он.

И мне почему-то становится спокойней. Наверное, потому, что Рита опять ушла в свою вечную грусть и не обращает на колкости Влада никакого внимания. И только когда мы встаем из-за стола, она, как бы стряхнув оцепенение, медленно приподнимается и идет к гардеробу. Влад торопливо семенит за ней, бросая на ходу:

— Морской закон.

Как обычно, я уношу грязную посуду и толкаю ее в дырку раздатки, над которой красуются стихи безымянного поэта:

Мой руки перед едой,

Поел — убери за собой.

Посуду принимает сухонькая женщина в высоком колпаке и халате, которые когда-то должны были иметь белый цвет. Влад галантно накидывает на Риту шубку. Опять он меня опередил.

Идем в снег. До кинотеатра всего две остановки, и Рита предложила пройтись пешком. Я согласился, хотя пальцы в ботинках вновь обросли мелкими иголочками. Влад рассказывает что-то веселое. Рита отвечает, как всегда, рассудительно, я молчу.

— Давно пора вводить матриархат. — Она тут же логически подтверждает свое заявление: — Мужики совсем хлипкими стали. Только пьют и воюют. Если бы женщины были у власти, не было бы никаких войн и жизнь шла бы нормально, без кризисов.

— Не скажи, — огрызается Влад, — народная мудрость гласит, — он цитирует как из учебника: — «Две бабы — базар, три бабы — ярмарка» и «два мужика всегда найдут общий язык, хотя бы за бутылкой, а две хозяйки на одной кухне не уживутся». Стрик, чего молчишь? Поддержи сильную половину человечества!

— Если бы вдруг тебя выбрали президентом, что бы ты стала делать? — лениво обратился я.

— Уничтожила бы всех этих подонков и козлов, что мешают жить нормальным людям, — спокойно отвечает Рита.

Этого я ожидал, поэтому завелся:

— Это по-нашему они козлы, а с их точки зрения — мы. И если бы ты управляла такой огромной страной, то как бы отличила нормальных людей от подонков? Для этого тебе нужны будут люди, занимающиеся специально только этим, то есть аппарат. НКВД, ОГПУ, ЧК — аббревиатура не имеет значения. А у каждого из них свое, предвзятое отношение к окружающим…

— Ритка всех бы перессорила, — подмигнул Влад.

Рита, кажется, уже давно не слушает нас, задумчиво вышагивает, оставшись при своем мнении. А я смотрю на нее: живи она века четыре назад, была бы самой смиренной монахиней или Жанной д’Арк. Столько в ней кротости, но внутри чувствуется какая-то низвергающая все сила. Именно этой силы я боюсь, она манит меня и одновременно пугает.

Чем-то холодным брызнуло в лицо. Это Влад кинул снежком. Я наклоняюсь и разрывающими белизну руками сгребаю снег и мну его, пока снежинки не спрессуются в плотный побуревший комок. Потом я кидаю его во Влада и промахиваюсь, а он вновь попадает точно в грудь. Тупая жажда мести и желание не быть в глазах Риты неповоротливым барсуком заставляют наклоняться еще и еще… еще и еще. Прохожие невольно улыбаются, глядя на то, как два здоровых восемнадцатилетних болвана играют в дуэль. Но Рита равнодушна, а ведь этот спектакль Влад затеял именно для нее. Наконец она произносит:

— Хватит, мальчишки. Что вы как маленькие?

И мы сразу успокаиваемся и шагаем, разгоряченные игрой, рядом. Влад раскраснелся, раздвинул на шее лохматый шарф, и мне его немножко жаль: так стараться и не получить в ответ даже захудалой улыбки.

У кинотеатра, словно пингвины на айсберге, толкутся люди, и я уже знаю, что билетов нам не достать. Афиша втягивает в себя даже одним именем — Маргарет Митчелл. А об остальном уже и говорить нечего — Голливуд. Унесенный ветром, а вернее, своей кипучей энергией и поздним осознанием вины, Влад скрывается в километровой очереди у касс. Пошел снег. Рита напоминает Снегурочку, и только черные глазки блестят, отражая хоровод снежинок. Она вся в белой фате зимы. Мы топчемся чуть в сторонке от здания кинотеатра, и я изредка отвечаю на один и тот же вопрос шальных фанатов и фанаток.

— Нет. Лишних билетов нет, — и умалчиваю о том, что у нас совсем нет никаких билетов, даже на трамвай.

Подлетает Влад:

— Что, хонорики? Кина не будет. Продают только на завтра.

Рита уверенно поднимает глаза:

— Кто-то клялся и божился, что купит?

— Но, крошка?!

— Иди и найди.

— Ну и черт с вами. Что я — клоун? Ни у кого нет, я спрашивал. Тот, кто купил, уже в зале сидит. Через пятнадцать минут сеанс начинается.

— Ну тогда Стрик найдет. Правда, Женя?

Какие у нее волшебные глаза! В следующее воскресенье фильма уже не будет, а ей так хотелось его посмотреть!

— …А я его поцелую, — вдруг слышу как из пропасти.

— Авансом, — возбуждается Влад. — А если не купит, то ставит нам пузырь, идет?

— Ну пожалуйста, Жень!

Девочка! Ты обратила на меня внимание, ты пробудилась. Может быть, впервые за шесть лет нашего знакомства. Когда я первый раз вошел в пропахший мелом класс и стареющая учительница литературы представила: «Принимайте новенького!» — ты даже не посмотрела в мою сторону. И только с задней парты выскользнул, сопровождаемый смешком, бойкий голосок Влада: «Хоп-хоп, уноси готовенького!» Девочка! Отзвенел последний звонок. Инфаркт унес не успевшую постареть учительницу. Наш 10 «А» разлетелся, как взорвавшийся одуванчик: парни примерили сапоги и пилотки, Саня нюхает ночами застывшее зловоние тюремной камеры, девчонки, наверное, уже пооканчивали училища и работают кто где, надеясь поскорее выйти замуж, а кто замужем — поскорее развестись. И только нас троих столкнула судьба в этом большом незнакомом городе. Будущий хирург, будущий журналист и будущий учитель физики. Я не верю — но это возможно, что когда-нибудь твоими последними словами будут «Прости, Стрик» и мой скальпель будет бессилен против могучего лба «КамАЗа», а Владислав Бурых невольно обронит слезу над некрологом в верстающемся номере городской газеты. Девочка! Твое лицо спокойно, и лишь черные огоньки глаз смотрят упрямо, но требовательно.

— Хорошо. Я попробую, — и меня уже нет, я устало плетусь, смешиваясь с озябшей толпой, и глазами ищу лицо подобрее лишь затем, чтобы, получив отказ, еще больше устать.

— Мальчик, тебе надо три билета? — внезапно слышу и не верю в волшебство этих слов.

Предо мной строгое чернобровое лицо сорокапятилетней женщины, которую кольцом окружил парад красавиц. И я знаю эту женщину! Энергично щелкая ножницами, осыпая меня моими же волосами, она разговаривала с другими парикмахерами, жалуясь на золовку и низкую зарплату, и говорила, что ей предлагают место мастера-наставника в училище. Видимо, там зарплата оказалась больше.

— Мы всей группой в кино собрались, а три девочки не пришли, — как-то жалобно добавила женщина.

Красавицы зашушукались. А я, с трудом ворочая озябшими пальцами, достаю из кармана деньги. И когда три заветных кусочка бумаги оказываются у меня в руке, я начинаю наполняться счастьем и кричу вслед удаляющейся группе:

— Спасибо!

— Пожалуйста, — злорадно сморщив носик, бросает одна из красавиц.

Ноги сами несут к засыпанной снегом паре. Но мне не хочется делиться радостью сразу и поэтому сбавляю темп. Влад стоит спиной, а Рита, как обычно, погружена в созерцание своего внутреннего мира.

— Ты мне нравишься, Рит, честное слово, — доносит спина Влада. — Давай Стрика с хвоста скинем и пойдем ко мне, кофе попьем…

— Я подумаю, — отвечает Рита. — А вот и он!

Я не вижу лица обернувшегося друга, но знаю, что на нем написано нескрываемое неудовольствие — есть повод для злорадства, я сорвал ему кайф, как он сорвал мне в кафе, — а при виде трех билетиков в озябшей руке лицо вытягивается вслед за нижней губой и становится смешным, но только на секунду.

— Умница, Стрик! — ванилиновые губки едва касаются моих губ — и я по-прежнему не Женя Стреклинский, а короткое, ополовиненное Стрик.

Билетерша дает последний звонок, и мы вваливаемся в тускнеющий зрительный зал.

Под действием незабываемой улыбки капитана Батлера я мигом вспотевшей ладонью осторожно беру Ритину руку и наслаждаюсь близостью прикосновения. Рита впилась глазами в экран, делая вид, что все то, что происходит вне его, ее не касается. С другого бока слышу хихиканье, оборачиваюсь и вижу сморщенный носик одной из красавиц. Она озорно подмигивает на мою руку, прикасающуюся к Рите, и говорит в самое ухо:

— Вам девушки, что ли, не хватает? Сцапали со всех сторон. Возьми мою, — и прикасается прохладной маленькой ладошкой к моим пальцам, а заодно и плотной твердой ногой к моему колену.

Я что-то бормочу насчет того, чтобы мне не мешали смотреть фильм, потом отворачиваюсь и вижу, что другая Ритина рука покоится в липкой лапе Влада…

Я уже собирался лечь спать, успев вдоволь наскучаться в своей маленькой комнате, которую снимаю у вредной старушки, обожающей каждую минуту проверять, закрыты ли дверные замки, как она оставила запоры в покое, постучала ко мне и пригласила к телефону.

— Привет! — ласково-озорной голос Риты дунул в ухо. — Как тебе кино?

— Нормально, — отвечаю я, удивляясь: дома у Ритки телефона не было, ее предки переехали в этот город недавно и еще не успели поставить аппарат.

— Чем занимаешься?

— Спать собрался.

— И не скучно тебе одному?

— А ты хочешь составить компанию?

— Знаешь… — на том конце провода произошла небольшая заминка, — у меня отца сегодня на дежурство вызвали, какую-то мафию ловить, а мать до утра на работе. Мне страшно одной. Так что можешь зайти в гости. Квартиру новую посмотришь, есть импортный ликер…

В горле что-то перехватило — немного ликера, да еще и импортного, не помешало бы для его прочистки — слова с хрипом срывались с языка:

— Ты это серьезно?

— Вполне. Хватит нам, Женька, в любовь играть. Мы уже взрослые люди. Ну что? Придешь?

— Лечу, — чуть было не крикнул я и бросил трубку.

Через пять минут я уже умиротворенно продавливал сиденье в такси. «Шеф» предложил закурить и, обгоняя ветер, с каждой секундой приближал мое счастье. Хлопнув дверцей уже отъезжающей машины, прямиком рванулся к знакомому подъезду, который я оставил чуть больше трех часов назад с тоскливым чувством в груди.

— Привет. А ты откуда здесь? — нос к носу передо мной стоял Влад. Интересно, что он здесь делает? Он что, ее еще и ночами караулит?

— Да вот погулять решил. А ты?

— Тоже прогуливаюсь, глюков гоню. Слушай, а ты не мог бы погулять где-нибудь в другом месте?

Я посмотрел на его лицо и вдруг… рассмеялся впервые за этот день, а может быть, и месяц. Влад улыбнулся в ответ, а когда мой идиотский смех прекратился, стал серьезным и произнес:

— Я люблю ее.

— И поэтому ты нанялся ночным сторожем?

— При чем тут сторож? Она сама меня пригласила сегодня… Впрочем, тебя это не касается.

— Тебя? Пригласила? — Мое веселое настроение вмиг улетучилось.

— Ну да. Сразу после кино, когда мы ее провожали. Ты немного поотстал, она мне и говорит, что сегодня у нее предков нет…

— А почему их нет? — легко быть Шерлоком Холмсом, когда знаешь ответ.

— Ну-у, — замешкался Влад, — отец ее, сам знаешь, мент, ловит мафию какую-то…

— Вот что я тебе скажу, — прилив нежности к другу внезапно переполнил сердце, — мафия непобедима.

— Не понял.

Я задрал голову и увидел, как в проеме темного окна на третьем этаже еще более темным очертанием возникла фигура Риты.

— Она меня тоже пригласила.

— Тебя? Когда?

— По телефону, — я указал на вопросительный знак телефона-автомата, спрятавшийся под железный полукруглый навес. — Дома у нее все. Подшутила она над нами, ясно? Ритку не знаешь? Помнишь пионерлагерь, инопланетян и прочую чепуху?

— Не может быть! Этим не шутят.

— Сходи проверь.

— И пойду.

И вот я уже один. Влад исчезает в пасти подъезда, мне кажется, что через толщину стен я слышу его прерывистое дыхание и стук ботинок, так стремительно он взбирается по ступенькам. Вот он, наверное, уже звонит или стучит в дверь. Я вновь задираю голову и, к своему удивлению, вижу, что очертание Риты в окне не исчезает. Она наблюдает. Безмолвная и полувидимая, как фантом. Я знаю: она смотрит на меня. Девочка, которую я не люблю и уже не полюблю никогда. Плюс на плюс тоже дает минус при условии его умножения на отрицательное число. Плюс — не минус. Взаимность — не любовь. Нелюбовь — равнодушие. Равнодушие — пустота. Пустота для заполнения новым. Я слышу, как почти бесшумно раскрывается дверь, но не в силах оторвать взгляд от неосуществившейся надежды и бывшей мечты. Она наблюдает… Внезапно Влад оказывается рядом:

— Не открывает. Дома никого. Она в самом деле подшутила над нами. Слышишь?

— Что? Ах да… Я был не прав. Она дома и ждет. Но только одного из нас.

Влад наконец-то догадался посмотреть на окно и тоже заметил очертание девушки.

— Что будем делать? — заискивающе спрашивает он.

— Иди, — отвечаю я.

— А ты?

— Не пойду. Мне кажется, что пора заканчивать наши веселые воскресники втроем. Счастливо! — и направляюсь вдоль серого дома обратно в опостылевшую маленькую комнату, которую я снимаю, и оставляю позади застывшего в столбняке Влада. Но в душе почему-то так хорошо, что хочется петь и танцевать посреди улицы и снега, как будто я избавился от чего-то очень тяжелого, непонятного…

Вблизи заскрипел снежок: за мной семенил Влад. Догнал, пристроился, и мы зашагали рядом, плечом к плечу. Непонятный груз улетал все дальше, оседая где-то в космосе. Я шел и смеялся, смеялся и мой друг, приговаривая:

— Ладно. Я в эти жмурки больше не играю. Но насчет заканчивать — это ты глюков гонишь…

Заканчивалось очередное воскресенье.

Эллина Наумова

От первого лица женского рода

В субботу, в три часа дня, я выгнала мужа к чертовой матери. То есть к его собственной матери. Но в данный момент это для меня одно и то же. В воскресенье прошли ровно сутки — и он уже звонит. Не хочу слышать его голос. Но придется ответить. Вдруг я не запихнула какую-нибудь мелочь в чемодан, с которым он убрался. Мне не нужны сувениры на память об этом ничтожестве.

— Да, милый. Извини, привычка проклятая. Ты не милый, наоборот. Что тебе нужно?.. Как сын воспринял твое исчезновение? А разве ты жил с нами дома? Разговаривал? Интересовался нашими делами? Выполнял наши немудрящие просьбы? Спрашивал, о чем мы думаем? Только ел и засыпал под спортивный канал. Так что мальчик просто отдыхает. Ему надоели ежедневные скандалы. Сидит в своем закутке с компом, играет в новую игру, блаженствует. У тебя все? Пока.

Боже, как здорово. Не надо ни ругаться, ни притворяться, что хочешь мириться. Все честно. Кажется, уже и себе давно не врала, и ему перестала. А все равно лжи оставалось много. Иначе невозможно было ладить. Даже не ладить, хотя бы не бросаться друг на друга с кулаками. Как одна старуха говорила другой: «Они дожились до края». Я случайно услышала. И вздрогнула: откуда чужие бабки все про нас знают? Потом туго сообразила: они говорили о каких-то других людях. Мало ли народу до этого самого доживается.

Мы поженились, как у неопытных ботанов водится, по любви. Первые два года после свадьбы я пребывала в эйфории. Ничего не слышала, никого не видела и говорила только о том, что мне очень хорошо. Потом родился сын. От превращения режима труда и отдыха в режим круглосуточного труда ко мне вернулись слух и зрение. Три следующих года я защищала мужа от нападок окружающих. Моя мама нервно интересовалась: почему бы ему не устроиться на работу? Аспирантура аспирантурой, но семью кормить надо. Я обещала раздобыть еще больше переводов и дать ему возможность написать великую диссертацию. Он же необыкновенно одаренный, почти гениальный. Мама энергично крутила пальцем у виска.

Однажды вечером к нам забрел мой сокурсник за какой-то книгой. Через пять минут вызвал меня в кухню и спросил, что происходит? Почему семь пьяных мужиков у меня дома жрут варенье с чаем, а я еще и развлекаю их светской беседой? Я объяснила, что друг мужа привел своих друзей. Они не торопились расставаться после кабака, в котором ужинали. Да, мы их не знаем, но другу они необходимы для какого-то проекта.

— А почему привел к вам, а не к себе? — тупил сокурсник.

— Потому что у него в однокомнатной бабушка спит.

— У тебя тоже в однокомнатной грудной ребенок спит, — напомнил сокурсник. — Насколько я понял, твоему дорогому от этих людей ничего не надо. Если у него не хватает ума или духу их выгнать, я сейчас им объясню, что они хамы.

Я разозлилась: нельзя же все мерить выгодой. Значит, если притащил тех, с кого нам тоже шерсти клок, милости просим. Если нет, прощайте. А у нас открытый гостеприимный дом. Это прекрасно, что женитьба не разрушила отношения мужа с людьми. Порадовался бы за него.

Когда муж не стал дописывать кандидатскую и защищать ее, мне пришлось тяжело. Даже мой равнодушный отчим спросил:

— Твой лентяй спятил?

— Ни в коем случае. Наоборот, светлеет разумом. И он не ленив. Просто испортились отношения с научным руководителем. Перспектив немного. Может, действительно лучше уйти в бизнес? — отбивалась я.

— Он, муж и отец, три года жизни потратил безрезультатно. Цели не добился. Извини, никогда толку от него не будет.

Потом меня начали терзать подруги. Их болезненно задевало, что мой любимый и любящий так часто увольняется.

— Он ищет нормальную компанию, — втолковывала я, — где ценят специалистов, платят вовремя и много.

— До пенсии будет искать, — кривились они. — Надо впахивать за десятерых, по-умному контактировать с начальством, шевелиться. Да еще интриговать против конкурентов, чтобы живьем не сожрали.

Как смешило меня их критиканство. Ну, не хотели бабы смириться с тем, что мой муж лучше их рано лысеющих и толстеющих приспособленцев. Высокий, с правильными чертами лица, талантливый, умный, не желающий опускаться до интриг и лизоблюдства, ненавидящий суету мужчина. Завидуют, бедные.

Однако капля камень точит. Хроническое безденежье и запредельная усталость постепенно изнуряли меня. Кое в чем они все были правы. Хотя бы потому, что богатели, и наш мальчик завидовал гаджетам их детей. Следующие три года я уговаривала сама себя: он нежадный, неприхотливый, почти не пьет, готов всем помочь, мне не изменяет, сына любит. Но возражения как-то незаметно созревали и беспрерывно падали на мою голову. Урожай, чтоб ему. Легко быть щедрым, скромным и трезвым, если у тебя ничего нет. Почему бы не оказать услугу чужим за счет сэкономленной на родных энергии. Зачем изменять жене, когда футбол, хоккей и пиво нравятся тебе больше, чем секс? И много ли отцов сживают со свету родных детей?

Последние четыре года я становилась мегерой, корябающей острыми ногтями его хрупкую личность. Предлагала измениться. Он соглашался, что пора. Упрашивала. Он не отказывал. Молила. Он обещал. Требовала. Он начал сопротивляться. Возмущался моим скотским поведением. Действительно, как можно вслух напоминать, что мы живем в однокомнатной квартире, завещанной мне моей бабушкой? Что я работаю на двух работах, а по ночам и выходным занимаюсь техническим переводом? Что мы никогда никуда не ездили в отпуск? Что моим зимним сапогам исполнилось пять лет? Что его родители ни разу не повозились с внуком? Зато сына могут потребовать к себе по неведомым мне тайным делам в любое время? И он уходит к ним с видимым удовольствием… По привычному уже ритуалу домашнего скандала муженьку надлежало гордо и оскорбленно замолчать. А он глумливо заявил:

— Корчила ты из себя, корчила высокую интеллектуалку, а оказалась приземленной сентиментальной дурой.

— Поэтому ты в постели ведешь себя, как шестидесятилетний? — крикнула я. — Кого из великих тебе цитировать, чтобы завести?

Он влепил мне пощечину. Сам испугался, запросил прощения. Мне и больно не было. И даже обидеться по-настоящему я не успела. Просто знала точно, что все кончено. Единожды ударивший женщину не остановится. Это как ширнуться героином. Зависимость возникает с первой дозы.

Тут ему позвонили, и он убежал, по обыкновению не сказав, куда и надолго ли. А я тщательно собрала его вещи в чемодан. У меня тряслись губы и руки. Дергалось веко. Я заставляла себя думать, что сыну повезло, — ушел на день рождения к соседскому мальчишке. Последняя наша ссора грянула и утихла без него.

Достала бутылку сухого, выпила треть. Когда-то вино помогало мне начать обсуждать наши с мужем проблемы. На ясную голову неловко было предавать свои убеждения. Ведь я искренне считала, что он порядочный добрый человек. Не без греха, но какие его годы, научится еще быть заботливым и предупредительным. Я вообще сначала думала, что он попросту невоспитанный. Однако с чужими хитрец умел обращаться красиво. На сей раз вместо бодрости во мне заплескалась жалость к себе и сыну. Не догадываясь, что это — верный предвестник агрессии, я хлебнула снова.

Муж явился. Я сообщила про единожды ударившего и героин. Он спрятался в туалете и вернулся в комнату минут через сорок вместе со своими родителями, которым предварительно открыл дверь. Вызвал на подмогу. Несамостоятельный тип. Свекор как-то затаился в прихожей, а свекровь ринулась в бой. Дескать, что тебе не живется спокойно с таким-то золотым парнем? Опять затеваешь непотребство выяснения ваших элементарных отношений? Чего там выяснять? Ты негодная жена. Выслушав, я почему-то начала плаксиво жаловаться ей на ее бездушное чадо. Но получила совет истово на него молиться, а не бунтовать.

— Он же импотент, — вырвалось у меня.

Аргумент не сработал. Она резко повысила голос:

— Посмотри на себя! Неухоженная, одета как чучело! Кто тебя захочет? Никто! Ни один мужчина в здравом уме не польстится!

Я позавчера купила ее мальчику брюки и куртку. А своему — новый костюм в школу и ботинки. Сама решила перебиться до весны. До которой уже по счету? Что со мной случилось, до сих пор не знаю. Я молча подскочила и впилась зубами в ее руку. Дальше они вопили хором — свекровь, свекор и муж. Мой речевой аппарат штамповал только два слова:

— Пошли вон.

Когда их наконец унесло, я вынула из холодильника бутылку и вылила остатки вина в раковину. Безобразное нападение на горластую тетку потрясло меня не меньше, чем ее. «Сволочи, до чего довели. Я была такая веселая, общительная, мирная, легкая, пока с вашей тягостно-унылой семейкой не познакомилась», — бродило в пустой голове. А потом сгинуло, не вынеся одиночества. Мне было стыдно. Он дрался, я кусалась. Мы стоили друг друга.

Телефонная мелодия казалась спасением от отчаяния. Но лишь до той секунды, пока не выяснилось, что звонит моя мама. Уже связались с ней. Ладно, а то ведь могли и полицию вызвать.

— Что ты творишь? — голос, будто подпрыгивал слегка на дорожке, ведущей от мамы ко мне. — Нет, со мной тоже было в молодости, я пару раз хотела вцепиться в глотку своей свекрови. Но руками! Руками! Их потом можно вымыть с мылом. А ты прикоснулась ртом к коже женщины, которая принимает ванну с неизвестно какой частотой. Должна же быть здоровая брезгливость.

Мама укоризненно дала отбой. Это было уже слишком. По-моему, чтобы укусить человека, достаточно потерять стыд и совесть. Оказалось, здоровая брезгливость тоже в минусе. Чего еще я лишилась, прежде чем озвереть? Чтобы не уточнять сразу, пришлось рыдать долго и качественно. Легче не стало. Но мрачноватое чувство исполненного долга занавесило сцену моего падения.

Прошло две недели. Муж звонит каждый день. И задает один вопрос: «Как мальчик?» Ответ тоже один:

— Нормально… Нет, он о тебе не спрашивает. Играет в свои стрелялки… Конечно, учится. И книги читает, и фильмы смотрит. Удивительно, что ты этим заинтересовался издали. Когда он был под боком, тебя его увлечения не занимали. У нас прекрасный сын. Другой бы гордился им. А ты тяготился. Все. Пока.

Надеюсь, беспокойство в голосе мне скрывать удается. Впрочем, когда он реагировал на тона и полутона? В содержание-то не вникал. А я действительно начинаю волноваться. Сын должен переживать уход отца из дома? Интересно, если я пропаду с вещами, если кормить его станет одна из бабушек, он заметит?

Вчера удалось потренироваться в налаживании личной жизни. Все женщины в нашей семье разводились и выходили замуж с детьми. Не только две мои бабушки и мама это проделали. Мать отчима тоже. Одна из них была счастлива со вторым мужем до самой своей смерти. Другая урвала несколько лет настоящей радости, потом начали ссориться. Остальные были довольны — не поймешь, собой или избранниками. Поэтому я никогда не сомневалась, что, оставшись одна, найду мужчину.

Тем более что расставание пошло мне на пользу. Ела мало и заметно похудела. Из-за сократившейся хозяйственной рутины впала в творческий раж. Достала с антресолей швейную машинку, выбрала в Интернете образец и превратила два старых платья в одно модное. И главное, мне удалось то, в чем я даже самой себе признавалась неохотно. Потому что боялась показаться мелочной. Бабушкин диван, который все двенадцать лет был нашим супружеским ложем, узковат, когда раскладывается. С одной стороны, в тесной комнатенке это ценно. С другой, муж спит очень раскидисто. Поскольку я всегда убегала на работу раньше, чем он, то и ложилась с краю. И весь черный лоскуток ночи, предназначенный мне для сна, пыталась вытянуть хоть руку, хоть ногу, чтобы не валяться скрюченной. Да еще и не упасть на пол. Словом, я отоспалась в удобной позе. И впервые отправилась в гости, не хромая и не морщась, когда расправляла плечи.

Подруга отмечала свой карьерный взлет. Правда, эта курица взмыла на насест и могла спокойно спать на нем лет двадцать, но в их курятнике это было завидное место. Потому что остальные кучковались в грязи под ногами неуклюжего директора. Разумеется, никто не знал о моей свободе. С годами мужья стали реже бывать на таких домашних посиделках: то командировка, то совещание, то еще что-нибудь. И отсутствие моего никого не насторожило. Но я-то била копытцем, полагая, что оно серебряное.

Насчет качества все прояснилось быстро. Сварганенный мной наряд выглядел убого. Все было не то — материал, цвет, пуговицы. Но я так давно красиво не одевалась, что душевного равновесия не потеряла. На одну чашу весов плюхнулась досада. Но на другой потяжелел азарт от усложнения задачи. То, что за некоторых делало хорошее мини, мне предстояло осуществить самой. Вокруг были ровесницы, по возрасту я не проигрывала. И не собиралась тащить мужчину в постель. Просто хотелось испытать забытые эмоции флирта. Я осталась спокойной. Я вновь улыбалась людям.

Среди гостей оказалось два приличных непотрепанных холостяка. На первом уже висели две дамы — худая брюнетка и полная блондинка. Убить третью претендентку легко могли обе. Но повадки вальяжной светловолосой дамы тянули на особый садизм. Второй джентльмен ни разу не поднялся со стула. Между ним и стеной было довольно места. Но я проскользнула за его спиной, грациозно изогнувшись, будто теснота вынудила. Он не шелохнулся. Я взяла какую-то тарелку и подалась назад. Эффект тот же.

Усевшись в кресло, я стала наблюдать. Может, сейчас какие-то другие приемы в ходу? Оказалось, те же. Все, даже находящиеся под ревнивым присмотром мужей, обтирали спинку стула флегматика. Все считали одинаковый изгиб беспроигрышным. Вынуждена честно признать, что со стороны он смотрелся отвратительно. На некоторых разборчивый тип оборачивался. Если женщина нравилась, скалил хорошие импланты и делал вид, что готов еще ближе подвинуться к столу и облегчить протискивание. «На запах он реагирует, что ли? Не прощу себе последних четырех лет, когда уже все было ясно. Мужу плевать. А мои навыки очаровывать каждый день таяли. Придется восстанавливать. И ждать, пока снова пойдут в люди неодолимые флюиды обаяния. Ну, ничего мне без труда не дается, ничегошеньки», — подумала я и угомонилась.

А когда привычной рысью бежала к метро, вспомнила нашу с мамой жизнь вдвоем. Такие симпатичные дяди заходили на чашечку кофе. Один даже приехал с какого-то океана в матросской форме. Кудрявый Алеша. Судя по тому, что в подарок он привез целый чайный сервиз, намерения были серьезные. Через неделю мы проводили красавца на вокзал. И мама впервые кричала на меня: «Если бы не ты, он бы на мне женился. Я люблю его, понимаешь? Говорили мне подруги, отдай девочку в интернат, чтобы не мешала. Нет, пожалела тебя, дура. Как я жить без него буду?» Во мне мешались радость, что она меня не отдала, и жалость к ней. А еще жальче было веселого Алешу, который смешил меня в зоопарке и разрешал есть мороженое на улице. Через год появился отчим. Его я почему-то не испугала. И мама, смеясь, порвала фотографию моряка, велев забыть его навсегда. Я боялась, что она сервиз разобьет. Но прижимистая хозяйка ограничилась снимком.

До меня дошло, почему я терпела явно лишние несколько лет. Не хотела, чтобы сын привязывался к чужим мужчинам и тосковал по ним, когда уедут. Но сейчас он вдвое старше меня времен Алеши. И у него есть настоящий друг — компьютер.

Прошло еще три недели. Я всегда училась и работала как проклятая. Связей не было, денег не было, поэтому образование у меня простенькое гуманитарное высшее. Золотая медаль, красный диплом. Мама трудилась как одержимая. Только она инженер, занималась подземными коммуникациями. Понимала, что дорастет до самой инфарктной должности и застрянет на ней, если, конечно, не назначат ответственной за какую-нибудь аварию и не уволят. А сверху будут упруго пружинить молодые начальники со стороны. Доросла. Успела получить ведомственную квартиру, дачный участок и приватизировать все это добро.

В какие-никакие руководители выбился и технарь-отчим. Но как-то забористо отозвался о шефе, не учтя наличия ушей у верноподданных. Так и дорабатывает на месте, которое, будь он осторожнее, мог перерасти лет пятнадцать назад. Сколько я их помню, они вкалывали допоздна. И дома сидели в кухне и говорили, говорили, говорили о своих работах. Я была предоставлена сама себе. И никогда не расскажу маме, сколько раз трагедии открывали двери и призывно махали мне жирными лапами. Потом у них родились мальчики-близнецы. Тут уж взялась помогать бабушка. Но двойня есть двойня. Я тоже стала нянькой, домработницей, прачкой, кухаркой. А они ездили в командировки, пахали до ночи и обсуждали свое в кухне.

У моих одноклассников родители были другими. Если начальник, то папа. А мама, не поймешь, где и кем числится с девяти до пяти в будни. Плюс два выходных, на которые никто никогда не посягал. И самое потрясающее, у них была возможность отпроситься или взять административный, когда надо, а порой и когда хочется. Они все были при каком-нибудь деле, но жили свободно. Развлекались, занимались детьми. Моя же издерганная бедняжка только орала на домашних, как на подчиненных. Мне так часто было страшно… Рассеянная девочка, я теряла ключи. И порой до рассвета сидела во дворе, потому что мама всю ночь командовала ликвидацией последствий какого-нибудь форс-мажора.

Еще ребенком я поклялась себе жить, как чужие матери. Никаких карьер. Никаких ответственных постов. Хранительница очага, вдохновительница мужа, организатор всех шалостей своих детей. И, разумеется, у меня должна была быть интересная творческая работа. Я не исключала, что достигну в ней совершенства. Когда начался капитализм, стало понятно, что все мои мечты осуществимы. Единственное, о чем жалею, об аспирантуре. Меня оставляли на кафедре, как мужа в его университете. Но мы тогда только поженились, и я призвала его честно служить науке. Рассуждала, что двое ученых под одной крышей, а перед этим два аспиранта-очника — это перебор. Кому-то придется зарабатывать. Я готова ради семьи, ради будущих детей. Мне придется рожать. Зачем людям аспирантка — сначала беременная, потом ухаживающая за ребенком? Это все на два раза по три года растянется. А он, мужчина, защитится пораньше… Да, надо было стиснуть зубы и тоже писать диссертацию. Сейчас была бы если не работа, то дополнительный преподавательский приработок.

Но вот как все обернулось. Пришлось вкалывать больше, чем мама. Только в двух разных местах за небольшие зарплаты. И переводить дурацкие инструкции по ночам. То есть одной мне и половины этих денег за глаза хватило бы. Но нас трое, и сын растет. Ему было лет пять. Муж, как обычно, метался по рекрутинговым агентствам. А мне подфартило с двумя полноценными работами. С восьми утра до полуночи. И в одной конторе зарплату выдавали наличными раз в неделю. Я никогда не забуду, как в половине второго ночи неслась с огромным пакетом еды из круглосуточного супермаркета. А мужчина и мальчик стояли во дворе и ждали меня. Оба хотели есть. Обоим легче было вглядываться в арку на морозе, чем смотреть телевизор. И ничего, кроме сочувствия, я к ним не испытывала.

Наверное, я ощущала свой предел давным-давно. Знала, что не так сильна, как мама. И надорвалась за двенадцать лет. Мне не верится, но шесть дней назад я лишилась подработки. Владелец свернул дело и уехал в Испанию. Еще труднее верится в то, что вчера меня уволили с основной работы. Высший менеджмент не тронули, а со средним простились. Хотя генеральный в прошлом месяце чуть не клялся мне, что я особо ценный сотрудник, резерв на повышение. А сегодня: кризис, ребята, мы держались, сколько могли, читайте свои контракты, вы уходите в день сокращения, деньги выплатим в течение месяца. От силы двух… Я понимаю, что совпадение. Но какое-то зловещее. Разумеется, я уже обзвонила всех знакомых и друзей. Никто ничего не обещает под ту же мантру — кризис, кризис, кризис. Значит, моя очередь идти к рекрутерам и начинать с нуля.

А у мужа теперь есть работа, на которой надобен не инициативный теоретик, но исполнительный практик. Кажется, это то, что он давно искал. Бывает же. Господи, прости, но я сейчас буду врать. Мужу, когда позвонит, скажу, что у мальчика прошел шок. Ребенок плачет по ночам и зовет папу. Папа у него, в сущности, добрый. Он примчится. Сын кинется ему на шею. Я накормлю вкусным ужином. Он запросится назад. Тогда строго поставлю условие — бросаю работу, тебе пора отдавать долги. Мне придется восстанавливать здоровье почти угробленного нами чада. Согласится, куда денется. Еще потребую, чтобы не спрашивал у мальчика про его истерики. Он уже большой, может стесняться. Тоже выполнит. Лишь бы не чувствовать себя подонком. О, легок на помине, сто лет жить будет:

— Добрый вечер… Как, как, плохо. Шок прошел, бродит во сне по квартире, зовет тебя… Уже неделю не спит, не ест… Ну, извини, не хотела тебе ничего рассказывать после твоего предательства… Да, конечно, приезжай. Только не вздумай упоминать при нем его плач и лунатизм. В десять лет он воспримет это как унижение… Ты тоже так считаешь? Даже непривычно, что наши мнения совпадают…

А что мне делать? Я всего лишь хитрю. Тороплю время, потому что меня сократили. До этого только хвалили и благодарили — и вдруг сразу погнали. Конечно, я буду искать и найду работу. Но сколько недель или месяцев это займет? И сын неизбежно будет мучиться, разве что без явных признаков помешательства. Меня отец бросал, то есть он пил, мама его выгнала, я по себе знаю. Все детство ненавидела их обоих: его за то, что не завязал ради меня, ее за то, что не боролась за него, не лечила опять же ради меня. Компьютерные игры от такой ненависти к родителям не спасут.

Наконец, мои знакомые девчонки шли замуж без любви, за кого попало. Или только потому, что предложил кто-то, или возраст сильно за тридцать, или под залет. И у них хорошие дружные семьи. Они справились с теми мужьями, какие достались. А я грезила семьей с настоящей любовью. У нас настоящая любовь была. И ничего не получилось? У меня? Я глупее, хуже, подлее их? Нет! И я вновь попробую сотворить из человека мужа и отца. Это же творчество! Правда, учту все ошибки и добьюсь своего. Во всяком случае, попытаюсь еще раз. Последний раз.

Марина Йоргенсен

All by myself

— All by myself! Do not want to be all by myself! Anymore… — с чувством, хоть и немного фальшивя, Софья пропела строчку из знаменитой песни Селин Дион и подняла наполненный вином бокал. — Ну что, дорогая, за тебя! За счастье!

— За счастье! — ответила я.

— Хотя, про by myself, в смысле by yourself… не хочу тебя обнадеживать. Будешь, как Михалков в «Вокзале на двоих» завещал. «Сама, сама, сама». У них там тотальный феминизм. И никаких цветов к Восьмому марта. Но это твой личный выбор. Все у тебя не как у людей, — добавила Софья и ласково погладила корпус своего Верту.

У меня и правда все «не как у людей». Нормальные люди едут в Париж со своими любимыми в романтическое или свадебное путешествие, а я приехала в Париж, чтобы на вершине Эйфелевой башни познакомиться со своим будущим мужем. Он даже не француз. Что было бы вполне логично, учитывая, что Франция — страна с наибольшей в мире плотностью проживания французов на квадратный метр территории. Датчанин. То, что он иностранец, мне и в голову не пришло. Белобрысый, веснушчатый, короткостриженый. Приняла за русского и попросила, чтобы он меня сфотографировал моим телефоном. Селфи все эти — жуткая пошлость. Оказалось, по-русски он не говорит. Перешли на английский.

Забегая вперед, скажу, что фотографии он сделал и правда замечательные. Я поэтому к нему и обратилась, если честно. Увидела его профессиональный фотоаппарат на кряжистой треноге и подумала, что совсем плохо он точно не сфотографирует. Да и с моим айфоном не убежит — его фотоаппарат в несколько раз дороже айфона. Прагматичная, я знаю. А как иначе выжить маленькой слабой девушке в большом городе, который не любит слабых? Это я про Москву, а не про Париж. Да и в Париже, подозреваю, проявление слабости считается слабостью.

После импровизированной фотосессии мы разговорились, и он увязался за мной в музей д’Орсе. Потом мы встретились в Болгарии. На этот раз запланированно, а не случайно — как на Эйфелевой башне. После Болгарии решили не расставаться. И вот следующий кадр кинофильма под названием «Жизнь Александры Перепелкиной». Сижу на кухне с подругами Софьей и Миленой в процессе девичника в честь проводов меня, любимой, за тридевять земель. За окном светит солнце, в паспорте сияет шенген на три месяца.

Софья, мурлыкая себе под нос Love is in the air, запугивала меня датским социализмо-феминизмом.

— У них там равенство полов в качестве религии. Полное «сделай сам». Ни тебе двери открыть перед дамой, ни руку подать, ни пиджак на плечи.

— Какой пиджак? — не поняла я.

— Мужской, разумеется. Если дама замерзла, — пояснила Софья наставительно. — У них там мальчики на уроках труда вяжут носки и шарфики, а девочки — табуретки делают. И это — лобзиком тоже, — добавила она и посмотрела на меня трагически. — Милена не даст соврать.

Из нас троих именно Милена была главным экспертом по скандинавской жизни, потому что не первый год работала эйчаром в шведском концерне и за это время успела побывать и в Швеции, и в Норвегии, и в Дании. В отличие от Софьи, Милена была настроена оптимистично. Даже как-то слишком.

— Софью, пожалуйста, не слушай! — голосом диктора, обещающего хорошую погоду, ответила Милена. — Скандинавские мужчины — это самое актуальное спецпредложение планеты! Если бы скандинавских мужчин не было, их нужно было бы выдумать. Высокие голубоглазые блондины, заботливые отцы, надежные друзья… Кстати, в Данию даже американки табунами едут! Правда, это… ну в общем, для искусственного осеменения.

— Зачем?

— Хотят, чтобы детишки были голубоглазыми блондинами.

— Ага, и генетику чтобы заодно улучшить, — поддакнула Софья. — Вот за что люблю американцев — так это за их самокритичность. Если каждая вторая американка такая же умная и красивая, как Хиллари Клинтон, то без датской спермы им в долгосрочном тренде никак не обойтись.

— Ну я бы так не обобщала… — синхронным хором протянули мы с Миленой.

— Вы с Миленой — феминистки оголтелые. Благодаря таким Розам и Кларам, как вы, теперь Восьмое марта у нас — чуть ли не единственный день в году, когда женщина имеет возможность почувствовать себя женщиной. Неравной мужчинам. В хорошем смысле этого слова, — добавила Софья и выразительно поглядела на меня. — Мужчины датские ухаживать красиво не умеют. Чтобы миллион алых роз! И то, что прагматичные американки едут в Данию не за мужиками, а за их спермой, красочно и наглядно иллюстрирует этот факт!

Сергей ухаживал красиво. И даже норковую шубу мне однажды купил в подарок. В апреле, правда. И я бы оценила его практичность, но через три месяца после шубы обнаружила отпечатки дамских шпилек на обшивке крыши салона его «Тойоты Камри».

— Я мужчина, — объяснил мне Сергей. — Мы — охотники по природе. Хищники.

С хищником жить вместе не хотелось. Мне зоопарка на работе хватает. Корпоративные джунгли без права на ошибку и поэтому с лицензией на убийство. Интересно, в Дании так же? Кстати, розы я люблю исключительно на клумбе…

…Спасибо социальным сетям, которые дарят возможность заглянуть в тот же день, но год назад. Фото меня, Софьи и Милены зацепило крючком клубок воспоминаний годичной давности.

В Дании многое оказалось по-другому. Чистейшая вода из-под крана — настолько чистая, что датские педиатры считают ее приемлемой к употреблению младенцами грудного возраста, деревенская свежесть воздуха в центре столицы, повсеместность велосипеда. Суммарная длина велосипедных дорожек крошечного Копенгагена превышает тысячу километров, а общее количество велосипедов превышает количество жителей экологически сознательной скандинавской столицы.

Я задумчиво наблюдала, как на зеленом газоне парка чайки дрались с голубями за хлебные крошки. И как папы выгуливали своих малышей. Некоторые умудряются не просто гулять с коляской, но даже бегать. Быстро. В спортивной экипировке, достойной участника триатлона. Не менее часто попадается на глаза и другой вариант: ноутбук или книжка, двойной эспрессо и коляска с новорожденным викингом как символы осмысленного отцовства. Да, пожалуй, многочисленные папы в парках с колясками поразили меня даже больше, чем повсеместность велосипеда и свежесть воздуха, вместе взятые. И ладно бы в колясках сидели непоседливые двухлетки. Но груднички! Это до какой степени нужно доверять мужчине, чтобы отправить с ним на пару часов на улицу месячного крошку!

— Как самой себе, — улыбнулся Томас. — А как иначе? У ребенка два родителя, и оба его любят. Или ты не согласна?

— Согласна. Просто непривычно.

— Это потому, что вы, русские, разбаловали своих мужчин. А у нас даже кронпринц возит по очереди с кронпринцессой детей в садик на велосипеде.

Королевская семья. При всей датской демократичности, напоминания о том, что Дания — страна монархическая, попадаются на моем пути ежедневно. Королевский театр, Королевская библиотека, Королевский университет, Королевская академия изящных искусств. Табличка на Bering Flowers уведомляет о том, что этот цветочный магазин «поставщик королевского двора». И даже маркировка на коробке шоколадных конфет. By appointment her majesty Danish Queen. Ее Величество Королева Дании рекомендует. Совсем недавно Рунет бурно обсуждал фото датской принцессы, которая везла на трехколесном велосипеде своих деток. «Фото постановочное, катается себе по внутреннему двору замка», — прокомментировали тогда многие. А мне было лень спорить. Не постановочное. И двор не внутренний, а площадь Амалиенбо.

Живя в России, сложно понять и представить, насколько датский королевский двор близок к своему народу. Летают рейсовыми самолетами при наличии собственного джета и даже регулярно перемещаются по городу на велосипеде. Дети кронпринца ходят в обычную государственную школу. Удивительный факт: по дворцовой площади Амалиенбо разрешен проезд на машине. Останавливаться ни в коем случае нельзя, но можно проехать мимо, не нарушая скоростного ограничения. Для датчан, конечно же, этот «удивительный факт» — почти не заслуживающие упоминания реалии. Реалии, которые рассказывают о жизни общества лучше любого СМИ. Реалии, которые меня восхищают до спазмов зависти. Хоть я и не завистлива по своей натуре. Так доверять своему народу… Это потому что народ всегда достоин своего правительства?

Разбаловали своих мужчин? Конечно, разбаловали. Хоть датчане и любят вспоминать, как тяжело им приходилось в годы немецкой оккупации, но Вторая мировая не прошлась безжалостным трактором по их генофонду так, как прошлась по генофонду российскому. А до этого — почти десятилетие репрессий. До репрессий — революция. Поэтому да, тех, кто остался, ценили просто за то, что они есть… В советских традициях жена работала, занималась хозяйством, воспитывала детей. То есть в три смены. Классический советский муж тоже работал на работе. Поэтому после работы ему полагалось отдохнуть. В европейских семьях все вместе: и работа, и мытье полов, и уроки с детьми. Один в сад отводит, другой забирает, все честно. Здесь редко встретишь вполне популярный в России вариант, когда мама не работает, но при этом у нее есть няня и домработница. И это очень расстраивает некоторых россиянок, живущих в Дании. Особенно, по моим наблюдениям, тех, кому и в России няня с домработницей не светили. Очень они любят порассуждать на тему, что им датчане должны. Особенно их датский муж. Рассуждать на эту тему до свадьбы им в голову как-то не приходило. Интересно, почему?

— Ну и что тебе твой «принц датский» подарил на Восьмое марта?

— Ничего. Кстати, вчера мы ужинали в ресторане с мишленовской звездой. Но не по случаю Восьмого марта. Просто так.

— Что, даже не поздравил?!

— Софья, это в России Восьмое марта — праздник весны. День, когда женщину чествуют даже те мужчины, которые фасона «диван, пузик и пивасик — мужчина пришел с работы, мужчина устал». Здесь Восьмое марта — это День борьбы женщин за свои права. Я сегодня мимо Ратушной площади проходила — там был митинг феминисток. Ну такой, настоящий митинг. На плакатах написано: «Мы никогда не заткнемся!» Времена, когда hold kæft — закрой глотку — было мужским ответом на любые женские претензии, прошли, но феминистки о них не забыли. Да и бороться все еще есть за что. Особенно в масштабах планеты.

— И за что они борются теперь? Здесь, в России, у меня тоже прав выше крыши. Пока мужчины не торопятся их отбирать. Как сказала однажды Шанель: «Не знаю, почему женщины требуют всего того, что есть у мужчин. Ведь у женщин, среди прочего, есть мужчины».

— Эксцентричная Шанель сама была той еще феминисткой. Деловая женщина, красотка, а не скучный «синий чулок». В Дании «красный чулок» и «феминистка» — это синонимы.

— Почему красный?

— В США так называлось одно из самых известных феминистских движений. «Красные чулки» были в те времена очень популярны и в Европе. Вот название и закрепилось. Синтез «синего чулка» и красного цвета как символа революции. Кстати, благодаря Шанель и другим феминисткам ты теперь имеешь право носить джинсы или любые другие штаны и не спрашивать разрешение у своего мужчины.

— Кстати, мне Димочка знаешь что подарил? Сэвэны! Лимитированная коллекция. Я именно о таких и мечтала!

— Хорошо, когда у человека есть мечты. Когда знаешь, что тебе не надо у мужчины спрашивать разрешение, чтобы получать образование, открыть счет в банке, путешествовать, то можно и о штанах помечтать… А еще выходить замуж или нет, рожать детей или нет, разводиться или нет. И не бояться всеобщего осуждения. Ты считаешь феминизм милой причудой, но именно благодаря феминисткам такие, как ты, в наше время не объявлены «вне закона».

— Такие, как я?

— Да. И такие, как я, тоже. Такие, как мы…

…— Skat, я сегодня на ужин хочу лосось с картофелем приготовить. Ты не против? — оторвал меня от телефонного разговора Томас.

— Совсем не против!

— Тогда я начинаю картофель чистить, а ты, пожалуйста…

— Накрывать стол?

— Я уже накрыл. Ты зажги, пожалуйста, свечи.

«Ну и пусть „сама, сама, сама“. И пусть без Восьмого марта», — подумала я и с нежностью посмотрела на своего «неромантичного» мужа.

Ирина Сорокина

Сальса

Мой Вадик стал импотентом. Такое вот дурацкое, неромантическое начало рассказа. Повреждение нерва — не шутка, а в случае этого кобелины — еще и справедливое возмездие, если честно.

Нет, злая я… Какое возмездие? Я ведь тоже не железная, меня-то за что наказывать? Да, самолюбия у меня маловато — знала же, что бегает налево, а вот до конца (игра слов-с), до самой истины докопаться духу не хватило ни разу. Предпочитала оставлять ту хрупкую пленочку неясности, которая позволяла бы сохранять лицо, собственное достоинство. Не хотелось менять привычный образ жизни, устоявшийся быт, обеспеченность эту проклятую, беззаботность. И журналы женские как один твердят: природа у них такая, у осеменителей двуногих, а если скрывает — любит, да и свечку-то не держала ни разу… И, наконец (опять подсознание бесится), что врать-то — так хорош был в постели, мерзавец! В общем, все ему прощала.

А теперь вот и не знаешь, что делать. Денег достаточно, все способы перепробованы, остается просто радоваться, как врачи сказали, что все остальное в порядке. А «половой акт — не единственный способ сохранить близость со своим партнером. Попросите вашего лечащего врача рассказать вам о местных группах поддержки». Ну да, где вы такие видали! Прямо-таки на каждом углу, а главное, сказать: «Здравствуйте, я Вадик, я — импотент» — просто предел мечтаний и панацея! И способ сохранить близость, может, и не единственный, но вот «говорить о своих чувствах в надежде, что это вас сблизит», — затея, применительно к Вадику в этой ситуации, с жизнью несовместимая.

«Участвуйте в общих увлечениях: хобби, спорт или волонтерская деятельность помогут вам и вашему партнеру сблизиться во время совместной активности». Хобби, спорт и волочительная деятельность у него в одном любимом деле совмещались! Вот в чем перец! Еще трудоголик, это классно, только вот я в брокерстве ничегошеньки не понимаю, и даже пытаться что-нибудь умное в этой области изобразить НЕ выйдет! И в футболе тоже! Проходили уже! Ему же мои гуманитарные наклонности тоже по барабану, вот кулинарные ловкости очень ценит, но предпочитает поглощать, а не обсуждать.

Так что сижу, молчу в тряпочку, делаю вид, что и у меня импотенция. А вот это — совсем не так! У меня рассвет! У меня вдруг будто луч света в темном царстве пробился, будь он неладен! У меня всегда все назло!

На кабачки, баклажаны и прочую морковку смотреть сил нету! Просто издевательство! Зато рублю их теперь вдвое быстрее, чем раньше…

Ой, Сеня зашел, друг семьи. Будет кому этот казан соте есть.

Сеня — Вадиков товарищ с детства, он полная ему противоположность, особенно в интимном смысле. Ему женщины как женщины неинтересны. Не подумайте, с Вадиком у него точно ничего не было, просто их семьи на одной лестничной площадке жили, и матери как сестры росли, оттого у них общее детство, школьные воспоминания, проказы и прочее. У Вадика ступор был, когда он про Сеню узнал, а у Сени — так просто шок, но мужская дружба продолжилась. Кроме того, Сеня в брокерских штучках хорошо разбирается, и хоть в этой профессии каждый сам за себя, а все же опытом делятся.

На Сеню незнающие дамы гроздьями вешаются, а он, зараза, притворяется мачо. Вернее, просто правды не говорит. В остальном ему притворяться резона нет: и физиономия холеная, породистая, и бицепсы-трицепсы, а главное, обходительность, изысканность, эрудированность — все при нем. И не манерный почти, так, самая малость, которая так ладненько с его кошачьей грацией сочетается… В общем, вполне похож на завидного метросексуала.

Когда я сальсой заболела, а Вадик на уроки танцев ходить отказался наотрез, Сеня сам вызвался! Ах, как же было зажигательно! Ослепительно сияет паркет, я вся такая стремительная, грациозная, как лань, в умопомрачительных коротюсеньких нарядах, платиновые мои волосы собраны в роскошный высокий хвост, я им направо, налево… Сеня — красавец, а он-то с самого детства в танцах… Ну, научилась я довольно быстро, и мы на соревнования ездить стали, даже призовые места брали. Вот где Сенино равнодушие к женскому полу пригодилось! Иначе муж не отпускал бы, он себе подобным не доверяет. Ну, потом кризис этот, будь он неладен. Не до сальсы Сене стало, прибыль-то уменьшилась, приходилось наверстывать.

Вот, вспомнилось… Аж всплакнуть хочется, так себя жалко. Я уже не про танцы, конечно, вообще про все… Роняю слезу — огромную, горькую и вдруг ловлю на себе Сенин взгляд. Пристальный, глубокий… Подошел, ладонь мою берет, спрашивает, что случилось. И тут меня ка-а-ак прорвало! В общем, все выложила, как есть: и про Вадиковы походы налево, и то, что сейчас-то все прекратилось, да вот только нерадостно от этого абсолютно. Смотрю, глаза Сенины увлажнились, потемнели. И тут его тоже прорвало! Его только что бросил человек, который ему практически супруг! Пять лет вместе! Ну, Сенечка с коньяком пришел, откупорил, и как стали мы горе наше заливать, да под соте и салатики, да под загорелые куриные грудки с овощами под соусом бешамель… После коньяка я вдруг вспомнила, что вообще-то леди положено шампанское пить и хорошие вина, а потому Сеня все это купил, и мы продолжили, и процесс затянулся…

И вот я вспомнила, как мы сальсу танцевали, а все вокруг восхищались; и платье микроскопическое натянула, локоны в хвост на макушке собрала да распушила, врубила музыку; как пошли мы энчуфлы и кубанита делать, только каблуки свистят!

Я всю свою душу покорябанную в этой сальсе наружу изливала, до последней капельки! И замещала потери шампанским, и Сенечка с коньяком не отставал, и это был круговорот потерь в природе…

…Очнулась я от собственного визга. Голая. Под одеялом с голым Сеней. Я его визгом разбудила, и Сеня заорал громче меня.

Потом долго курили. Кашляла, вспомнила восьмой класс. Первый раз закурила с тех пор. Сеня вообще впервые курил. Сигареты взяли у Вадика в шкафу.

Было стыдно смотреть Сене в глаза и вообще непонятно, как себя дальше вести. С одной стороны, классика семейной подлости: переспать с другом мужа. С другой — муж сам был очень дюж до измен, и бог его наказал. Так что не страшно, по сути. С третьей, самой поразительной, — ну не ожидала я от Сенечки такого!

Заплакала. Сеня начал утешать и доутешался… И я утешилась и вспомнила, что вообще-то Вадик скоро должен прийти. На что Сеня сказал, что он вне подозрений. Он сам в шоке. Второй раз за вечер.

Мы все-таки привели себя в порядок, прибрали, и Сенечка ушел.

А истинный шок был впереди. У нас будет ребенок! Вот говорят же, что при смене партнера, на сильных эмоциях мгновенно залетаешь! Эмоции были ошеломительные.

Я сначала сильно плакала, но Сенечка сказал, что хочет семью. Зарабатывает он не меньше Вадика, и в остальном все преимущества однозначно на его стороне. Мужа мне очень жаль, но помочь ему ничем не могу, а мне теперь прежде всего не о себе думать надо. На днях в другой город переезжаем, где никто ничего не знает, и новую жизнь начнем.

Правда, я насчет Сениной верности серьезно опасаюсь и поэтому сразу заявила, что теперь, в случае чего, паинькой быть не собираюсь: мстить буду тем же оружием! А из предыдущего опыта ясно, что моя боевая форма отличная.

Светлана Мосова

Моя дорогая Флер

Бог народа, к которому принадлежала Флора, женщине в душе отказывал: у мужчины душа есть, говорил Бог, а у женщины ее нет.

А у Флоры она была. Живая, горячая — Флора ее чувствовала. Была ли у нее селезенка там, или, скажем, печень — это было под вопросом, потому что Флора их не ощущала, но душа точно была — она давила в ребра, подкатывала к горлу и выпадала осадками в виде слез. Но Бог отказывал женщине в душе, при этом нечаянно, по недоразумению, видимо, Флору все же душой наделив.

И Флора поняла, что она не подходит Богу и принята им — с таким браком, с таким изъяном — быть не может.

А трудно жить без Бога. Бога хотелось. И хотелось в доме мужчины, потому что отца у Флоры тоже не было. А Флоре страстно желалось знать: а как это, когда в доме мужчина?.. Но мама Флоры замуж больше не вышла, хотя был археолог, писавший маме стихи, и музыкант, игравший для мамы Шопена, но! Сами стихи и Шопен маме, видимо, нравились больше.

С утра до вечера женщины в их краю резали на веранде салаты — резали, резали, резали, и приезжие дамы спрашивали: у вас гости будут? Хозяйки отрицательно качали головами и резали, резали, резали. А вечером возвращались мужчины, садились за стол и ели, ели, ели. Женщины подавали. А утром опять резали. И соседки их резали. И дочери, подрастая, выходили замуж и тоже резали. И новые отдыхающие, проходя мимо, вежливо спрашивали: гостей ждете? И женщины отрицательно качали головами и смотрели им вслед осуждающе.

А Флора не хотела резать салаты. Флора мечтала выйти замуж, уехать и жить не обремененной вековыми традициями.

Одна из теток Флоры, тоже в свое время не пожелавшая резать салаты, жила в Питере. Точнее сказать, не в самом Питере, а на каком-то острове — Васильевском… О Питере Флора знала лишь по открыткам тетки — белые ночи, Медный всадник, Невский проспект и маятник Фуко.

Вот этот маятник Фуко особенно волновал Флору: с детства запомнилось, что в Питере есть такой маятник — наглядное доказательство того, что Земля вертится (а в другом месте — например, где жила Флора, — она стоит). И Флоре хотелось убедиться собственными раскосыми очами, что Земля вертится, движется, а значит, живет. Потому что движение — это жизнь, а Флора была подвижна.

И тетя Гузель звала Флору: приезжай, Флора! Город! Белые ночи! Невский проспект!..

Город поразил Флору. Васильевский остров, правда, оказался Питером, а Астральные колонны — Ростральными, что было, конечно, жаль: Астральные больше бы подошли этому городу. А в булочной Флоре не давали хлеба.

— Хлеба нет! — так и говорили Флоре.

— Как нет?! — терялась Флора. — А это что?!

— Это? Это — булки! — отвечали продавщицы.

— А какая разница?!. — недоумевала Флора.

— Что значит — какая разница?.. Хлеб — это хлеб, а булка — это булка. Вы что, с луны свалились?!

В кондитерском отделе Флоре не давали сахара.

— Сахара нет.

— А это что?!

— Это? Это — песок!.. — и люди глядели на Флору с большим удивлением.

И Медный всадник ей не понравился. Точнее, не то чтобы не понравился, а так — трепета не ощутила. На открытке он был недоступней… А вот собор поблизости ошеломил Флору.

— Что это? Что это?! — вопрошала всех Флора.

— Что именно? — не понял прохожий.

— Ну, ЭТО!..

Флора с восхищением смотрела на Исаакиевский собор, а прохожий с восхищением смотрел на Флору, чужой неведомой ему красы…

Так они и стояли, ошеломленные красотой, и вскоре прохожий стал ее мужем, хотя Флоре тогда больше понравился Исаакий…

Муж принадлежал другому Богу, щедрому и милостивому, наделявшему душой и мужчин, и женщин, но по ошибке, по недоразумению, видимо, этой душой мужа все-таки обделив. Хотя там, у Исаакия, ей показалось…

И маятник Фуко глубоко разочаровал Флору: какой-то шар на веревке, который болтался туда-сюда, что ни в чем, ну, совершенно ни в чем не убедило Флору.

Через год она рассталась с мужем. Там же, у Исаакиевского собора.

— Ты куда теперь? — вежливо спросила Флора.

— Да так, — ответил муж.

Все вернулось к исходной точке, и муж стал для Флоры тем, кем и был год назад, — прохожим, торопящимся по своим делам, отложенным на год. Муж исчез, ничего не оставив в памяти Флоры, кроме очков, сильно потевших у него на носу, когда он ел свинину.

Флора приняла православие — она познала, каково это, когда в доме мужчина, и теперь хотела познать, каково это, когда Бог в душе, и наречена была именем Софьи.

— Я нечаянно пирожок съела, батюшка, — покаялась на исповеди Флора, нарушив пост.

— Как зовут тебя, дитя мое? — спросил батюшка.

— София.

— Ну, так не ешь больше пирожок, Сонечка, — ласково сказал батюшка и отпустил грех.

Флора поступила в Горный институт, хотя ей больше хотелось в медицинский, но тетушка Гузель, сама медик, отговорила племянницу: зачем тебе это надо, Флора?! Посмотри на меня.

Флора смотрела на Гузель: Гузель выглядела хорошо.

— Через мой труп! — отрезала Гузель.

Гузель прожила свою жизнь, которая ей нравилась не очень, и хотела, чтобы Флора прожила ее мечты, которые ей нравились очень.

И Флора поступила в Горный, ей предстояло в будущем открывать новые породы в недрах земли, в царстве Плутона, владельца несметных сокровищ, и Флоре каждый раз было не по себе, когда она проходила мимо каменной метафоры, где Плутон публично совершал насилие над Персефоной, умыкая ее в свое подземное царство, и Персефона в смертельной тоске кричала, заломив руки, и никому до этого не было никакого дела.

Значит, Флора училась в Горном. Но пока она постигала науки, тонюсенький плодородный слой земли стал еще тоньше, а драгоценные породы исчезли.

Много чего исчезло. И Флора с лихвой хлебнула, не отодвинув чашу, радость новых перемен, надежд и чаяний.

Жила она на Черной речке, где Пушкина убили, и ей казалось, что люди здесь должны застыть в скорби, опустив глаза долу, а не бегать с авоськами по магазинам, но народ бегал, привыкая ко всему, — привыкла и Флора. А вечерами она глядела в телевизор, где был вечный праздник — фонтаны, яхты на Неве, дирижабли в небе, — где, где этот прекрасный Город?! — волновалась Флора, выбегала на улицу, смотрела в пустое небо, и ей казалось, что до Питера она так и не доехала.

И Флора вспоминала женщин в своем краю, которым Бог не дал души, и были они вполне счастливы, — может, и правда без души жить легче?

И Флора брела к Исаакию, выходила на Набережную, глядела на мрачные стены Петропавловки, облепленные полуголыми телами любителей загара, и шла дальше — такая одинокая и печальная в этом Городе, у которого были свои тайны, свои грехи, но Город, видимо памятуя печальный опыт жены Лота, не оглядывался в прошлое, где пылали Гоморра и Содом. «Но все же кончилось хорошо, — говорил Флоре Город. — Безнравственно быть несчастным, если человечество заплатило за твое счастье такую страшную цену!» Но нравственно ли быть счастливым, если человечество заплатило такую страшную цену?! — думала Флора, хотя и знала, что и после нее эти вопросы будут неразрешимы, — так зачем же их разрешать? Зачем человечество из века в век портит свой цвет лица «проклятыми вопросами»? А может, пока оно занято, оно обречено на бездействие и в мире от этого меньше зла? И земля отдыхает, восстанавливая свой плодородный слой и утраченные породы?

Так или иначе, но ясно одно: природа не терпит пустоты, и тут опять возникла тетушка Гузель с письмами, оттеснив горькие мысли Флоры на второй план.

В поисках счастья тетя Гузель уже добралась до земель Лапландии — там и осела. То есть не совсем осела. Древняя мятежная кровь не давала тете Гузель жить с миром в душе покорной женой финского рыбака, стеречь очаг и довольствоваться судьбой — нет. Поначалу была эйфория, конечно: дом с достатком, синий чистый воздух, лес, лоси шныряют туда-сюда, как коты на Васильевском… Потом утомлять даже стало: вчера лось, сегодня лось, завтра лось — олосеешь. А соседний дом за версту, не доскачешь. И там живут холодные, равнодушные к тете Гузель люди. В общем, тетушка с лихвой познала жизнь в золотой клетке — потянуло назад, в Питер: в Питере страсти, в Питере земля горит под ногами, в Питере интересно.

Однако нельзя два раза вступить в одну и ту же реку — и в Питере тоже все было уже не так: и воздух не тот — Гузель задыхалась от гари, и вода не та — желудок давал сбой, и страстей было многовато — больше, чем нужно для одной человеческой жизни.

И тетушка возвращалась назад, к холодным суровым людям, но там, через день-другой олосев, вновь собиралась в дорогу, копила деньги, подарки и мчалась на острова отравиться водой и черным дымом Отечества. Так она и жила, тетушка Гузель, полюбив эту свою жизнь на изломе, на надрыве, потому что надо любить свою жизнь — ошибка ее не любить.

Но любить слаще в компании, и тетушка Гузель забросала племянницу письмами: приезжай, Флора, воздух! природа! лоси!.. И сосед Тейво — кстати, неженатый интересный мужчина! — узрев фотографию Флоры, потерял сон, в общем, не мешкай, племянница, приезжай, не проворонь свое счастье!..

Пришло письмо и от соседа тетушки — Гузель расстаралась. Сосед писал: «Дорогая Флора! Меня зовут Тейво. Мне тридцать пять, рост метр восемьдесят шесть, глаза голубые, волосы светлые, в общем, типичный финн. Я холост, у меня свой дом, свое дело, и я в состоянии обеспечить вашу жизнь и гарантировать вам будущее. Я готов принять вас со всем, что вам дорого и с чем вы не желаете расстаться…»

Письмо «типичного финна» было скорее делового содержания, нежели любовного, но Флора, прочитав его, взволновалась: его одиночество, готовность любить неизвестную Флору и это рыцарское — «я готов принять вас со всем, что вам дорого и с чем вы не желаете расстаться…». Флора задумалась. Расстаться было не с чем — разве что с ошибками.

И Флора, восстановив свой плодородный слой, позвонила тетке.

Сговорились: тетушка прикинется хворой и встречать Флору пойдет Тейво, а Флора узнает его по розе.

Розу Флора узнала сразу: теткин протеже держал ее словно флаг. И остолбенела, сраженная ее красотой. Роза была совершенна, неправдоподобна, прекрасна! — и Флора, не любившая розы, пошла на ее огонь.

— Это я, — благодарная за розу сказала Флора и протянула к ней руки.

Дальше случилось невообразимое.

Тейво на глазах изумленной Флоры, уже успевшей полюбить эту розу, вдруг сломал цветок и обломки засунул в карман.

Флора уставилась на финна, не понимая, что бы все это значило?! Может, то, что она не понравилась ему?..

Нет, напротив, финну Флора понравилась. Даже очень понравилась! И розу он не ломал — он просто ее сложил, как складной метр, потому что роза была искусственной и имела чисто прикладное значение: быть опознавательным знаком для любимой, маяком любви и, отслужив свое, была убрана в карман, тем самым лишенная удовольствия лицезреть помертвевшее от ужаса лицо Флоры и ее окаменевший, как у Персефоны, крик.

— Ну как тебе Тейво? — спросила дома Гузель.

— Типичный финн, должно быть, — ответила Флора.

Дом Тейво тоже окружали искусственные елочки, хотя непонятно было, зачем украшать свой двор придуманными елками, если кругом леса, леса и пропасть живых!.. А может, все же неискусственные? — засомневалась однажды Флора, остановившись у одной из них и не решаясь потрогать… Нет, слишком ровная — иголка к иголке! — слишком правильная — ни одного изъяна! — слишком совершенная, чтобы быть настоящей, живой!..

А может, все же…

И Флора потрогала.

Елочка оказалась настоящей!

Но — вышколенной, доведенной педантизмом Тейво до такого совершенства, что казалась неживой.

А Тейво говорил (Гузель переводила):

— Флора, Флер… Вы и похожи на цветок. Китайскую розу.

— Я не люблю розы! — пугалась Флора, представляя себя в доме финна китайской розой в горшке, причем складном.

— Ну как, Флора? — волновалась Гузель.

Да никак.

— Воздух хороший, — вежливо одобряла природу Флора.

— А Тейво?

А Тейво… Ну что Тейво… Тейво — это всего лишь еще одна ошибка.

— Ну так не ешь больше пирожок, Сонечка! — сказала себе Флора и стала собираться.

В общем, Флора у финской тетки не задержалась, скоро уехав и не сумев объяснить ей про ту поруганную розу и несчастную елку, намертво вставшую между Флорой и любимым сердцу тетки соседом.

— Прощай, елочка, ты ни в чем не виновата, — оглянувшись напоследок, сказала Флора.

И вернулась в Питер.

Она уже не путала хлеб с булкой, сахар с песком, ела мороженое на улице в двадцатиградусный мороз и не прятала свою голову в шапки. Но станцию метро «Черная речка» по-прежнему не любила. И розы тоже.

А любила пионы. Взъерошенные, лохматые пионы — они напоминали Флоре ее жизнь, полную асимметрий, неправильностей, недоразумений, ошибок, несущих в себе очарование и примету живого…

Никита Шамордин

Подруга Люсенька

Однажды вечером в редакцию позвонила Танюха:

— Ребята! Подруга Люсенька приехала! Я давно хотела вас познакомить! Приезжайте ко мне домой!

И мы с женой Ольгой, бросив срочные материалы для газеты, отправились к Танюхе в ее сутулый покосившийся деревянный дом в центре города, где порой собирались сливки местной культуры.

Подруга Люсенька, в отличие от смуглой Танюхи, была блондинкой, однако такой же худой и невысокой, так же легко пила горячительные напитки, так же лихо курила и так же виртуозно выражалась русским народным матом.

— А я столько о вас слышала, ребята! — сказала она, чокаясь с нами стаканом с водкой.

— А сколько мы о тебе! — ответили мы, чокаясь тем же.

Подруга Люсенька когда-то училась с Танюхой на факультете журналистики. Не вспомню сейчас, кто из них его закончил, а кто вылетел раньше. Но они понимали друг друга с полуслова и вечно не могли наговориться. Танюха родила сына и меняла мужей как перчатки, а подруга Люсенька так и не вышла замуж и не родила детей. Возможно, ей это было и не нужно. Люся была прирожденным лидером, мачо в линялых девичьих джинсах, казалось, она могла бы быть вождем племени и весело справляться со стадом мужчин. Вместо этого Люсенька вечно работала главным редактором каких-то газет, периодически пускалась в авантюры, регулярно снималась у Вани Демидова в его скандальном шоу «Акулы пера», брала интервью у звезд, заводила стремительные романы или бросала все сразу. Казалось, ее энергии хватит на десять других Люсенек.

…После очередного тоста подругу Люсеньку понесло:

— Так, ребята, мне срочно нужен мужик! Трахаться хочу — сил нет! Целый месяц никого не было! Зовите кого-нибудь побыстрее!

Время было позднее, за полночь, и люди без крайней нужды на улицу не выходили. Да и легко сказать: подайте мне мужика! А как ему объяснить, что его хочет трахнуть сегодня ночью знаменитая журналистка из Тольятти! Да и телефона у Танюхи дома не было. Был только телефон-автомат на углу улицы, рядом с отделением милиции. Ну не в милицию же было обращаться!

— Так, мать, я не поняла! У тебя что тут, никого нет, что ли, для меня? — возмущенно выговаривала она Танюхе.

И тут Танюха с моей женой внезапно, не сговариваясь, посмотрели на меня.

— Дуры вы, бабы! — вспылил я в ответ и отправился спать на диван.

Подруга Люсенька была не в моем вкусе. Но дело было совсем не в этом.

* * *

Спустя несколько лет я собрался со своим старинным приятелем Серегой на Грушинский фестиваль. И тут вдруг вспомнил, что Грушинский проходит где-то между Самарой и Тольятти, а в Тольятти как раз живет подруга Люсенька.

И я позвонил по телефону, который давно она мне дала.

— Люся, приветище! Я еду на Грушинский. Ты, случайно, туда не собираешься заявиться?

Люся работала главным редактором очередной газеты. Она сказала, что, как только сдаст гребаный номер, тут же рванет ко мне. Настроение поднялось, потому что скучать с Люсей не представлялось возможным.

Еще в электричке от Самары до какого-то там грушинского километра нам с Серегой повезло познакомиться с молодыми студентами, которые тоже ехали на Грушу. Ребята были из самарского авиационного. Они пригласили нас в свой небольшой палаточный городок, где была масса преимуществ — от круглосуточной охраны, поскольку всегда кто-то был в лагере, до кормежки, которую взяли на себя девушки-студентки.

Пока Люся доделывала редакционные дела, я бродил между палаток, прислушиваясь к наиболее благозвучным голосам, периодически зависал у какой-нибудь сцены, успел познакомиться с бардами, певшими на эсперанто, с совсем юной певицей с гитарой, годившейся ей в матери. Юную певицу звали Машей. У нее был узкий разрез больших карих глаз, которые, кажется, все время смеялись.

Я подошел после ее выступления сказать пару добрых слов. Машенька засмущалась и сказала, что вообще-то она стала лауреатом камбуровской сцены. Я от души поздравил ее и поинтересовался ее возрастом, уж слишком молодой казалась лауреат.

— Четырнадцать, — сказала она и покраснела.

— Ого! Четырнадцать — и уже лауреат! К тому же ты отлично играешь на гитаре! — сделал я еще один комплимент.

В этот момент откуда-то из кустов вышла женщина такого же невысокого роста, как Маша, похожая на ее гитару.

— Здравствуйте! — сказала она мне.

— А это моя мама, — представила ее Маша. — А это…

— Никита, — опередил я ее. — Я слышал выступление вашей дочери и подошел, чтобы высказать свое восхищение.

— Спасибо вам, Никита, мы с отцом тоже очень рады за нее, — сказала мама.

И мы попрощались.

Устав от песен и солнца, я решил вздремнуть в палатке до приезда Люси, и только я удобно устроился в спальнике, как услышал громкий сиплый голос над грушинской поляной:

— Никита! Никита, твою ж налево!!!

И обрадованно заорал в ответ:

— Люся!!! Я здесь!!!

Люся была в голубом джинсовом костюме и разноцветной рубашке. На плече висел рюкзачок. Больше у нее ничего не было.

Мы обнялись.

— Водка есть? Я так задолбалась с этой газетой!!!

— Конечно! — и я полез в палатку.

Выпив вполне осознанный стакан водки, Люся перевела дыхание, сказала «хорошо» и закурила.

— Как здорово, что ты приехал, Никита! Иначе бы я никогда не выбралась на этот хренов Грушинский. Сколько лет меня зовут, но ты же знаешь, что барды мне до одного места.

Мы повторили с ней по водке, и тут Люся неожиданно спросила:

— У тебя ножницы есть?

У меня их, конечно, почему-то не было, но я сбегал к хозяйственным авиационным барышням и принес Люсе ножницы. Недолго думая, она вспорола штанину джинсов и сделала ножницами круг. Штанина отвалилась. Я застыл с раскрытым ртом.

— Жарко, — весомо сказала Люся и сделала ножницами круг по джинсам на второй ноге.

Теперь она была в симпатичных, плотно облегающих ее небольшую крепкую попку шортах и улыбалась.

— А теперь пойдем купаться, — сказала она так, словно приглашала меня на увеселительную прогулку. И мы пошли.

Солнце палило нещадно, а идти до Волги было далековато. По дороге Люся весело рассказывала журналистские байки. Мы дошли до первой протоки, и тут она увидела воду. Это было сравнимо с тем, как борзая берет след зверя. Люся внезапно замолчала, потянула воздух ноздрями, напряглась, выгнулась и прямо в одежде с мостика нырнула в воду. Казалось, что она взяла никому не видимый след, след какого-то редкого зверя, за которым всю жизнь охотилась, и он оказался совсем рядом, где-то там, под темной водой. Круг в том месте, где она нырнула, сомкнулся, разошлись круги по воде, пробежали по воде водомерки, какая-то рыба плеснула недалеко от берега. Люси не было. В моей голове пронеслось стадо диких животных под названием «варианты развития событий». Я представил, что: а) Люся вступила в схватку с врагом; б) Люся влюбилась в этого зверя, и они занялись любовью; в) она утонула. Последнее предположение никак не могло быть связано с тем человеком, которого я привык называть «Люся», который только что хлобыстнул два стакана водки, одним, нет, двумя движениями сделал из своих модных джинсов короткие шорты, наконец, с тем, кто несколько минут назад стремительно нырнул в одежде в воду. Люси не было. И вот как раз в тот момент, когда заканчивается предел человеческого терпения и начинает назревать конец человеческого света, когда я уже собрался нырять за ней тоже прямо в одежде, на поверхности воды показалась Люсина голова, точнее ее затылок. Я успел испугаться, представив, что всплыла не сама Люся, а труп Люси, что это макет, фикция человека, двойник, одетый в ту же одежду, даже просто какой-то коварный обманщик, знающий, что я жду именно Люсю. В глазах стало темнеть, ноги онемели, я попытался тронуться с места, но не смог. Настала ночь. Тело меня не слушалось. Я был один, а передо мной в омуте космоса плавал затылок той, кого я когда-то знал как Люсю и кто был мне сейчас больше чем другом. Светлые ее волосы колыхались в ритме космического ветра и создавали причудливые созвездия. И тут произошло какое-то движение. Куда-то делся космос, созвездие волос Вероники, вспыхнул свет, и я увидел Люсю, которая отфыркивается от воды и, глядя на меня, говорит: «Никита, вытащи меня!»

Я пошевелил рукой, увидел свои пальцы, которые двигались, но ничего не почувствовал. «Никита!» — сказала Люся, и я протянул руку вперед. Люся схватилась за нее своей мокрой и холодной рукой («Русалка!» — мелькнула острая мысль!) и стала тянуть меня, но почему-то не вперед, на себя, а наоборот, стала тянуть меня от себя, так, чтобы я двигался назад, увлекая ее за собой, но я чувствовал, что это было ее желание, ее сила, ее действие. С помощью моей руки она вытащила себя из воды.

Люся и впрямь выглядела как русалка. Она была синей — и тело, и джинсовая одежда, холодной и мокрой, как рыба.

— Ты меня напугала, — взволнованно сказал я.

— Ай, да брось, что со мной может случиться? — безразличным тоном ответила она. — Пойдем к костру греться!

Пока одежда коптилась у костра, Люся рассекала по поляне в трусах и лифчике, смущая патриархальных бардов.

— А спим мы где? — спросила она.

— Вот наша палатка, — сказал я, показав на нашу с Серегой однушку. — Только у нас третьего спальника нет.

— Фигня, разберемся! — сказала Люся. — Пойду-ка я вздремну часок.

В палатке спал Серега, утомленный грушинской водкой.

Я присел у костра и закурил.

Неожиданно из палатки донесся глубокий тембр Сереги:

— Нет! Я сказал «нет»!

И через минуту Серега пулей вылетел из палатки.

— Что за стерлядь ты пригласил? — кричал он мне в лицо. — Она предложила мне с ней трахаться!

— Серега, успокойся, — пытался я его вразумить, — она не стерлядь, а свободная женщина. Извини, я не предупредил ее, что ты женат.

— Чтоб ее в нашей палатке не было!

Иногда Серега бывал излишне категоричным. Пришлось определять Люсю на ночь в палатку к девушкам-авиастуденткам, благо там нашлись и свободное место, и лишний спальник.

Ближе к вечеру авиастудентки стали созывать всех на ужин. Пробовали самарскую водку, ели невероятно вкусную вареную картошку, закусывали салом и хлебом. Периодически меня или Серегу просили спеть что-нибудь, мы вяло отказывались, но петь все-таки пришлось. Люся сидела прямо напротив костра, прямо на земле, обхватив колени тонкими бледными руками, и тихонько раскачивалась. Казалось, что она впала в какое-то мистическое оцепенение. Она смотрела не на огонь, а куда-то внутрь него. Глаза ее светились дерзким огнем, а может, это просто пламя костра плясало у нее в глазах.

И тут откуда-то из ночи выплыла юная радостная физиономия. И я узнал ее!

— Маша!

— Никита! — не меньше меня обрадовалась она.

— Садись к нам! Ребята, этой девочке всего четырнадцать, но она уже лауреат камбуровской сцены!

— Нет, правда?! — словно проснувшись, оживилась Люся. — А ну спой нам что-нибудь!

— Да я не могу больше, весь вечер пела, голос уже сел, — отнекивалась Маша.

— Девочка, спой вот лично мне, одну песню, — настаивала Люся, — и проси чего хочешь!

Маша смутилась и затараторила:

— Да нет, я правда не могу…

— Маша, чего ты хочешь сейчас больше всего? — абсолютно серьезным тоном спросила Люся и посмотрела ей прямо в глаза.

Мне показалось, что они вступили в какую-то схватку, что у них обеих в глазах сейчас полыхают языки пламени, и выйдет из этой схватки победителем только один.

Маша сдалась:

— Познакомиться с Валерием Митяем, — и осеклась.

— Говно вопрос! — облегченно воскликнула Люся.

— А вы его знаете? — в свою очередь удивилась Маша.

— Ой, да конечно! — махнула рукой Люся. — Пой! И пойдем знакомиться!

У Маши был чистый нежный голос, она на удивление хорошо для своего возраста владела гитарой, и еще детские слова ее песен в обрамлении обаяния, голоса и гитары казались более весомыми, чем просто слова.

Когда она допела, кто-то захлопал в ладоши, остальные подхватили. Один студент в порыве чувств предложил ребенку водки, Маша отрицательно закачала головой, и я прикрикнул на него: «С ума сошел! Она еще ребенок!»

Маше налили горячего чаю из котелка, и она, дуя на кипяток, отпивала его маленькими глотками.

— А про Митяя вы правду говорили? — повернулась она к Люсе.

— Конечно! — воскликнула Люся и вскочила. — Пошли за мной! Где тут Митяй?

Люсю болтало. Сказались усталость, водка и активный образ жизни.

— Она не дойдет, — в какой-то момент шепнула мне на ухо Маша.

— Ты ее не знаешь, — прошептал я ей в ответ, — профессионализм не пропьешь!

Люся уверенной, слегка плавающей походкой направлялась к палаточному лагерю, представлявшему собой бардовский олимп.

Какой-то бородатый охранник попытался нас остановить, но Люся махнула своей корочкой, сказала «мы журналисты» и двинулась вперед, уверенно ведя нас за собой. За длинным пустым VIP-столом грустно сидел Саша Домский, который был в завязке. Остальные бухали в палатках.

— Так, где этот бардюк? — ворчала про себя Люся.

— Простите, не подскажете, где Митяй? — обратился я к Домскому.

— Там! — махнул тот рукой в сторону большой палатки.

— Митяй, — заорала Люся, — выходи, подлый трус! — и, приоткрыв полу палатки, ввалилась внутрь.

Мы с Машей на всякий случай за ней не пошли.

Минут через — дцать Люся с Митяем вышли из палатки, чем-то закусывая. Люся навела на нас резкость и развернула к нам Митяя:

— Валерик! Это Маша, ей четырнадцать, и она хочет с тобой познакомиться и сфоткаться!

— Да я не против, — икнув, сказал Митяй и расплылся в улыбке.

Маша засмущалась, зарделась и слегка придвинулась к своей мечте.

Я навел на нее фотоаппарат и приказал:

— Ближе, Машенька, ближе!

Маша придвинулась еще на полсантиметра, и тут вылетела птичка. Даже две.

Утром Люсю срочно вызвали в Тольятти, что-то там стряслось у нее в газете. А мы с Серегой остались еще на пару дней покупаться и потусить. Обратных билетов у нас не было. Уезжая, Люся бросила:

— Ребята, после фестиваля можете пожить у меня в Тольятти, у меня трехкомнатная квартира, а я живу одна.

Билетов до Москвы на ближайшие поезда в кассах славного города Тольятти не было. Нам предстояло провести целые сутки в незнакомом городе, а денег на гостиницу у нас уже не осталось.

— Давай я позвоню Люсе, — предложил я, — она же нас приглашала!

— Я к этой «свободной женщине» ни за что не поеду! — отрезал Серега.

— Ты будешь спать всю ночь на этих жестких деревянных стульях? — попытался разжалобить его я.

— Буду! — огрызнулся упертый Серега.

— Да-а-а, тяжелый случай, — прокомментировал я и, оставив его с нашими рюкзаками на вокзале, пошел искать телефон-автомат.

Люся ответила по рабочему телефону:

— Супер, Никита! Я постараюсь пораньше сбежать с работы. Ночуете у меня! — безапелляционно заявила Люся.

— Я-то — за, но Серега уперся. Ты его чем-то сильно напугала в палатке.

Люся заржала как дикая лошадь.

— Ну и трус твой Серега! Скажи, не буду я к нему больше приставать!

— Хорошо, попробую его уговорить.

— Если он хочет ночевать на вокзале — пусть ночует! А ты давай ко мне! — командным тоном приказала Люся.

— Посмотрим, я тебе еще позвоню.

Надо ли говорить, что ночевать мы остались на вокзале.

И я тогда не мог знать, что видел Люсю в последний раз.

* * *

Спустя много лет я приехал с концертом в Ялту. Была ранняя осень. Платаны только начинали желтеть. Отдыхающих на набережной было еще довольно много.

Я выступал в Музее Чехова, собралась какая-то странная публика двух разных возрастных групп — интеллигентные старички и какая-то внезапная молодежь.

После концерта ко мне подошла красивая девушка с узким разрезом больших смешливых карих глаз:

— Вы меня не помните, наверно, я — Маша, — немного смущаясь, сказала она.

Я вгляделся в ее черты и внезапно вспомнил все — Грушинский, Люсю, Машу, Митяя…

— Маша, неужели это ты? Я вспоминал тебя. Ты стала такая взрослая и красивая! Ты поешь?

— Нет, больше не пою.

— А что ты делаешь в Крыму?

— Сбежала от родителей, — весело сообщила Маша. — Отец обещал выдать меня замуж против моей воли. И я сбежала. Знаешь, я до сих пор благодарна вам за те фотографии с Митяем. Они мне очень помогли тогда.

— Помню, помню, как ходил на почту, как отправлял их тебе…

— А я не верила, что вы пришлете фото. Мало ли кто что обещает. Только вы сдержали свое обещание.

— А потом ты пропала…

— Да, были разные причины. А еще Люсю помню, она такая прекрасная!

Я с трудом удержался — от одного упоминания имени Люси из моих глаз готовы были вырваться слезы.

— Люся… Ты помнишь Люсю… Как хорошо…

— А почему вы плачете?

И правда, почему я плачу? Мы ведь с Люсей даже не были любовниками. Да и друзьями, по большому счету, не были. Так, приятели. Знакомые. Друзья друзей. Люся… ох, Люся…

— Нет больше Люси…

— Как нет?

— Ее убили.

Если технический прогресс будет развиваться такими темпами, то вскоре обязательно придумают телефон или какое-нибудь средство связи для общения живых с умершими. Сто лет назад телевизор, атомная бомба и полет в космос тоже считались бредом. А что? Главное, чтобы кто-нибудь очень захотел такой аппарат создать. Я бы позвонил Люсе и сказал:

— Привет! У меня тут кальвадос. А у тебя что?

Не знаю, есть ли в вечности алкоголь. Возможно, что-то, что его заменяет? Предположим, она ответит:

— Привет, Никитос! У меня тут вечное пиво и таранка от Харона! Будем!

И мы чокнемся с ней в трубку или через что там можно будет чокаться? Монитор нетбука, плазма телика или экран букридера. Да через все можно будет чокаться!

— Я сегодня написал рассказ о тебе, — скажу я.

— Прикольно! — ответит она. — И о чем он?

— Все рассказы о любви. И только некоторые о нелюбви, которая тоже любовь.

— О любви? Ты же любишь Ольгу, я помню! — усмехнется она.

— Конечно, — отвечу я, — Ольгу. Но и тебя я люблю, и Ольга тебя тоже любила.

— У нас мог быть секс втроем? — спросит она.

— Не знаю, — отвечу я. — Дело, в конце концов, не в сексе. Хотя секс у нас был. Только интеллектуальный. И вдвоем, и втроем, и вчетвером, с Танюхой.

— Это точно! — заржет Люська.

— Помнишь, ты звонила мне в Калугу, рано утром, когда я только приехал домой после банкета в Музее Циолковского? В моей кровати тогда лежала прекрасная девушка, которая дрожала от моих ласк, а я так хотел ее, и мы почти уже начали, и тут позвонила ты. И сказала: «Никитос, что у тебя есть выпить?» — а я ответил: «Люся, шесть утра, я сплю!» — а ты сказала: «У меня кальвадос! Я сегодня просидела целый день в аэропорту в твоей гребаной Калуге и не могла тебе никуда дозвониться, и никому не могла дозвониться, и подыхала от скуки, а потом я летела в Тольятти и в самолете читала Ремарка, а там у него все пьют кальвадос, и я прилетела ночью в Тольятти, и сказала таксисту: чувак, мне нужен кальвадос, он посмотрел на меня как на сумасшедшую и сказал, я знаю, где достать, но дорого, и я сказала „фигня“, и он повез меня куда-то, я думала убивать, и он вышел, и его долго не было, а потом он вернулся, протянул мне бутылку и сказал, пипец как трудно найти кальвадос в Тольятти ночью, и назвал цену, космическую цену, и я отсчитала ему бабла и сказала, чувак, а теперь домой, и он отвез меня и хотел зайти ко мне, но я сказала „ноу“, и пришла домой, и нашла стакан, и открыла бутылку, и вот я звоню тебе и хочу с тобой чокнуться, Никитос, в трубку, потому что ты клевый, и Ольга твоя бывшая клевая, и мне было хорошо с вами, за нас, за красивых и талантливых!» и я сказал «я не найду сейчас кальвадос, у меня только пиво», я не помню, откуда взялось на столе в кабинете это пиво, но это был мой любимый портер, и ты сказала «супер, значит, ты в деле», и мы пили и говорили, пока не кончилось мое пиво, пока не кончился твой кальвадос, пока не кончился телефон, пока не кончилось это утро, пока не прошла печаль, пока не началась тоска, и мы попрощались и никогда больше не слышались. Только спустя полгода я узнал, что тебя убил какой-то козел в твоей постели из-за той самой трехкомнатной квартиры, и твоя мама на похоронах спросила «а почему нет ее друзей из Калуги?», да потому, что мы ничего не знали, милая, мы совсем ничего не знали, тогда у нас не было Интернета, а никто не догадался найти в твоих записных книжках наши номера, и мы рыдали спустя полгода, узнав о твоей смерти, такой глупой, такой нелепой, такой ненужной, и все мы стали братьями и сестрами по крови, по космосу, по неведомому ритму пульсации вселенной, мы стали одним целым, и теперь нам ничто не страшно, и кальвадос теперь в нашей крови как огонь, и ничто не важно, кроме любви, любой, какой бы она ни была, а она бывает любой, и я слышу тебя, и твой смех, и каждый раз, поднимая трубку телефона, мысленно чокаюсь с тобой, Люся, за то, чтобы ты больше никогда не скучала в аэропорту Калуги, и за то, чтобы тебе выдавали кальвадос везде и всюду по первому требованию, а когда я вернулся в постель через час после нашего застолья по телефону, моя девушка уже спала, и легкий пух на ее щеках пел песню о вечной любви.

Лера Тихонова

Мужчины и дирижабли

В свободное время мой муж изучает в Сети, как устроен дирижабль. Пока я рыщу, где купить памперсы подешевле, он осваивает воздушное пространство. Я не пойму, может, на дирижабле за памперсами быстрее? В те редкие минуты, когда он не изучает дирижабли, он читает про войну в Сирии. Моя подруга Лена говорит, что надо быть бдительной и проверить его личную переписку — вдруг он собрался на дирижабле налево. Но у меня такое чувство, что в Сирию.

Зато, когда мы пришли к Лене в гости, он с удивлением спросил: «А где Серега?» Как будто я не рассказывала ему весь день об их многосерийном разводе! Наверное, у него что-то с барабанными перепонками. Никогда не поверю, что вооруженный конфликт на Ближнем Востоке интереснее сложных взаимоотношений моих многочисленных подруг. Ведь у них боевые действия и противостояние повстанцам покруче сирийских! Тогда я решила проверить его слух, села рядом и говорю: «Дорогой, я беременна». А он, не отрывая глаз от экрана: «Угу». Тут я перепугалась. Все гораздо хуже, чем я думала: это не перепонки, а какой-нибудь гнойный отит. Я повысила голос: «Беременна дирижаблем!» Он сразу очнулся: «Что?!»

Подруга Лена говорит, что мужики слышат только то, что хотят, и им хоть ссы в глаза — все божья роса. А моя мама — что нечего пенять, коли у самой рожа, и что мужей к нам приводит за ручку сам Господь Бог — и уж извольте! Кстати, в моем случае Бог почему-то явился в образе лесбиянки Кати, которая нас и познакомила. До нашей встречи я старательно выписывала плюсы и минусы каждого из претендентов, а затем собирала симпозиумы подруг для прений. Но тут сразу стало ясно: выписывать минусы бесполезно — этот мужчина обмену и возврату не подлежит. Муж, конечно же, уверен, что сам сделал выбор, но мы-то с Катей знаем.

Хронология у нас странная. Наши отношения начались с середины — сначала мы зачали ребенка, потом поженились, а теперь вот знакомимся. И этот симпатичный незнакомец, которого я каждое утро обнаруживаю в постели, мне все больше и больше нравится. Иногда, правда, я хочу его убить, но мой психолог говорит, что это ничего страшного, и главное — снять эмоциональное напряжение, проговорив желание вслух и получив обратную связь. То есть мордобой заменить на «эффективную коммуникацию». Теперь я откладываю сковородку в сторону и просто громко проговариваю желание, а в ответ мне тут же прилетает обратная связь от мужа и следом от соседей, которые злобно стучат в стену. Но несмотря на случающуюся между мной и мужем «коммуникацию», я уверена, что наш союз навсегда.

Хотя в предыдущее «навсегда» я тоже была уверена. Но, увы, «счастливо жить и умереть в один день» нам с бывшим мужем так и не довелось. Бывший сочувствует нынешнему: «Да, вляпался бедняга!.. Но хорошо, что ты уже прошла мою школу». «Школу?! — возмущена я. — Скорее армию! Прекрасно помню зверскую дисциплину, разведку, прослушку и точечные удары из зенитной установки!» «Хм, а ты думаешь, брак — это розовые сопли из Инстаграма?» Нет, я давно уже так не думаю. Моя мама, в принципе, считает, что у женщины всего два варианта: либо в монастырь, либо замуж и честно мучиться. «Это теща-то мучается?» — хмыкает бывший и собирается как боксер перед боем. Но я благоразумно увожу разговор с утрамбованной годами дорожки. За семь лет мы достаточно по ней погуляли.

В природе все стремится к равновесию. Перепад атмосферного давления выравнивается ветром, температурная разница — теплообменом, а излишне пунктуальный муж сменяется мужем, который живет в своем пространственно-временном континууме, не совпадающем с человеческим. Если бывший назначал мне встречи строго через три с половиной минуты, то у нынешнего разброс от трех часов до вечности. Но «Катя» говорит, что я сама такого просила и что надо быть аккуратнее с желаниями. А мама: что одного на другого менять — только время терять, и что муж — это крест, и надо было первого нести до конца.

Я хотела, но, честно говоря, в нем восемьдесят килограмм живого весу. Впрочем, и нынешний не легче, но нам повезло — у нас разные фазы. Я нервная на луну, а он злой по утрам, пока не выпьет кофе. Днем же он работает, и мы нежно любим друг друга на расстоянии. Думаю, расстояние — это залог крепкой семьи. И чем расстояние больше, тем семья крепче. Правда, моя подруга Лена советует быть всегда начеку и сопровождать мужей даже на футбол, а то вдруг мяч случайно залетит в чужие ворота. Но вратарь я плохой — у меня зрение минус пять. Единственное место, где я прекрасно отслеживаю траекторию движения мужа, — это наша квартира: посередине коридора обычно валяются ботинки, на подступах к спальне — штаны, у кровати — рубашка, а вишенкой на подушке — носки.

Носки, кстати, — особая тема. Такое чувство, что мужчины метят ими территорию, демонстрируя другим самцам, что тут уже занято. По крайней мере, носочное амбре может легко посоревноваться с кошачьей мочой, и не факт, что моча победит. А скорость и площадь носочного покрытия и вовсе изумляют. Когда я вечером вижу «свеженькие» во всех четырех углах в каждой из трех комнат одновременно, то начинаю сомневаться, что домой вернулся двуногий муж, а не какой-нибудь представитель семейства спрутовых. Боюсь, в один прекрасный день я найду носок даже в своем лифчике. Но самое аномальное то, что все носки в итоге оказываются в единственном экземпляре, без пары, будто бы домой вернулись двенадцать одноногих мужчин вместо одного двуногого.

Короче, квесты с носками выводят меня из равновесия, и я устраиваю мужу «суперэффективную коммуникацию». А потом еще жалуюсь психологу. Но та говорит, что каждая домохозяйка прежде всего должна разбудить в себе роскошную женщину. Не знаю, как у вас, но моя роскошная женщина спит очень крепко. Вместо нее бодрствует Сизиф, день за днем толкающий на гору тяжеленный камень, откуда тот с грохотом катится вниз. Помимо носков я все время раскладываю по местам памперсы, майки, игрушки, трусы, зарядки, бритвы, расчески, кастрюли и прочие товары первой необходимости, но они размножаются прямо на глазах и разбегаются от меня по квартире, словно живые. Однако, в отличие от Сизифа, никто меня в героическом эпосе запечатлевать не собирается.

Муж говорит, что я драматизирую, и поддерживать порядок в доме вовсе не сложно, и нам не нужны никакие посторонние уборщицы, которые будут трогать его носки грязными руками, и лучше он сам все за пятнадцать минут уберет. И действительно ему хватает пятнадцати минут. Правда, жду я их пару лет. А тем временем наша квартирка вполне могла бы служить декорацией к триллеру про крупнооптовый склад, по которому случайно прошлось торнадо, и только я, героический завскладом, могу противостоять этому армагеддону. На примере нашего маленького домашнего апокалипсиса я четко осознаю проблему перепроизводства и грядущий кризис в обществе потребления.

Мало того, что общество перепроизводит, так оно еще и постоянно ест. Гора грязной посуды возвышается Джомолунгмой на нашей кухне. Глядя на эту непокоренную высоту, я жалею, что у нас не принято многоженство. Честно, я не против еще одной жены для мытья посуды. Муж, на удивление, тоже не против. В этот момент он, наверное, представляет какие-то сладостные взору картины, совершенно забывая, что каждая женщина в среднем способна примерно на тысячу миллиметров осадков в месяц, и что если мы со второй женой скооперируемся, то можно и утонуть.

Несмотря на бесконечный круговорот посуды в природе, я всегда с нетерпением жду выходных. Правда, к субботнему обеду уже начинаю мечтать о буднях. Не знаю, о чем мечтает мой муж, но после крестового похода в «Ашан» вид у него довольно помятый. Иногда по воскресеньям мы всей семьей навещаем мою маму. Мама говорит, что самое важное — это пища духовная, и тащит нас на какую-нибудь чудесную воскресную проповедь. Муж уверяет, что в проповедях недостатка нет, но идет, раз теща просит. Где-то минут через пятнадцать минут после начала службы в хор вдруг вплетается храп. Я поворачиваюсь и возмущенно толкаю мужа в бок: «Ты что, спишь?! Стоя?!» Тот приоткрывает глаза: «Конечно, нет. Я думаю о послании апостола Павла к Коринфянам». Хорошо, что моя мама в первых рядах и не видит, как крепко он думает.

Мы с мужем такие разные, но мы вместе. Я мечтаю хорошенько всплакнуть над глубокой психологической драмой, чтобы героиня на протяжении всего фильма умирала бы от неразделенной любви и прободения двенадцатиперстной кишки. А муж от таких сюжетов мается и только и ждет, чтобы героиня поскорей загнулась. Ему нравятся боевики с погонями, перестрелками и взрывами грузовиков. Я же такие фильмы не терплю, потому как все мелькает перед глазами, и я не понимаю, за кого плакать. Пока мы торгуемся, что будем смотреть, приходит время спать.

В итоге мои невыплаканные слезы копятся, и через пару недель я начинаю непроизвольно вести подрывные работы. Муж сгоряча вступает в перепалку, каждый раз забывая, что к ноге каждого женатого мужчины привязан бикфордов шнур, скорость горения которого один сантиметр в секунду. А у меня как раз хорошая память, и я припоминаю ему все, начиная с того момента, как Авраам родил Исаака. Он искренне удивляется, так как во времена Авраама мы еще не были знакомы. Но меня уже не остановить.

Вообще, я люблю хорошенько выяснить отношения. По-моему, они только для того и существуют, чтобы их выяснять. Подхожу я к делу обстоятельно и со вкусом. Мужу приходится отдуваться и за моего бывшего, и за подружкиного, и за соседкиного, и он уже не рад, что ввязался в склоку. Я перечисляю все его грехи, и, честно, этот список привел бы в отчаяние даже Христа. Но в момент кульминации вдруг замечаю, что оппонент прилег, глаза его закрыты, а ноздри подозрительно подрагивают. «Ты что спишь, когда наша жизнь рушится?!» — «Не сплю, — он приоткрывает один глаз. — Я думаю о своем поведении».

В этот момент я понимаю, что ни одна «эффективная коммуникация» не заменит хорошего скандала. Выспаться любимому не удается, зато я блестяще оттачиваю технику по высвобождению внутреннего ребенка. Мой психолог говорит, что помимо роскошной женщины в каждой из нас живет обиженный ребенок, которого надо высвободить и утешить. Если честно, во мне, похоже, он не один. По крайней мере сколько я их ни высвобождаю, они все не кончаются. К счастью, в какой-то момент я спохватываюсь, что слез отчаяния в моем резервуаре на донышке, а надо еще оставить хотя бы чуть-чуть для гаишников, когда я пересеку двойную сплошную. И я сворачиваю боевые знамена до следующего раза.

Второе мое хобби после «поговорить за отношения» — это лечение себя и близких. Домашняя аптечка у нас размером с гроб, и даже если мы едем на неделю в отпуск, она занимает отдельный чемодан. Муж еле прет его и ворчит, что его лечить на море не придется, потому что он не доедет. Я подбадриваю, что это только туда и обратно тяжело, а там он будет очень даже рад, когда у него случится понос, золотуха, малярия и бронхит, а у меня все под рукой.

Если я заболеваю, то сначала два часа описываю симптомы маме по телефону, затем подруге, а потом зашедшей за солью соседке. В поликлинику я не хожу — в болезнях они ни черта не смыслят. При малейших симптомах советуюсь с девочками в фб-группе, они ставят мне диагнозы и делают назначения. Потом я перерываю весь Интернет и окончательно убеждаюсь, что у меня какая-нибудь бубонная чума и она не лечится. В этот момент я начинаю со всеми прощаться. Муж рассеянно отвечает: «Пока!», не отрывая глаз от дирижабля, и этим подписывает себе приговор.

Но если болеет он с температурой сорок, то на мои уговоры выпить хотя бы таблеточку аспирина или вызвать «Скорую» отвечает: «Не надо. Ложись спать. И дай мне спокойно умереть!» Наверное, насмотрелся фильмов про перестрелки, где хороший парень бежит за плохим, держа в одной руке пистолет, а в другой свою оторванную ногу. Лечиться муж почему-то не любит, и из всех медработников его прельщает только образ медсестры в коротком халатике. Но такие по вызовам не ездят. Точнее, ездят, но не из участковой поликлиники.

Несмотря на все перечисленное, мне очень нравится быть замужем. С содроганием вспоминаю бесконечный кастинг невест, в котором я постоянно принимала участие — даже спала с макияжем и на каблуках, готовая к встрече с судьбой в любую секунду. Теперь судьба спит рядом, и я наконец могу расслабиться.

Не знаю, нравится ли быть женатым мужу. Подруга Лена говорит, что этим козлам нужно только одно и что верный муж — это мертвый муж. Мама утверждает, что женятся не для радости, а для искупления смертных грехов. А психолог твердит, что прежде всего надо крепко любить себя, и над этим мне еще работать и работать. Да, со смертными грехами у меня получше выходит. Ну и ладно, зато муж умеет меня любить. Почти так же крепко, как дирижабли.

Андрей Рубанов

Бабкины тряпки

Бабка Аня слегла.

Мать уехала в отпуск и попросила меня — внука 35 лет — приглядеть.

Пришлось ехать из Москвы на малую родину, в Электросталь, тратить день.

Бабка и мать были страшно сильные женщины, настоящие супервумен из развитого социализма, они никогда не беспокоили своих мужчин из-за проблем со здоровьем, как-то сами старались перемочься, но вот настал момент, когда они сами не смогли.

Он всегда настает, такой момент, даже для самых крепких и независимых.

А крепче и независимей моей бабки и моей матери нельзя было сыскать женщин на всем белом свете.

Бабке исполнилось 83 года.

Невероятно стесняясь, отводя выцветшие глаза, она попросила меня выстирать ее тряпки.

Ну, понятно, что это были за тряпки. Подробности не нужны.

Стиральной машины в ее квартире не было. Я собрал тряпки в пакет, отвез в квартиру родителей, там бросил в машину и нажал кнопки, а сам сел рядом и стал ждать.

Бабка Аня родилась в селе Казанское Богородского района Московской области. Это прямо на восток от Москвы, на территориях болотистых и неплодородных, где мужики от века не пахали землю, а ходили в отхожие промыслы.

В начале XX столетия именно там знаменитый фабрикант Савва Морозов учредил свои ткацкие мануфактуры: дешевая рабочая сила, тысячи баб, в огородах у которых не росло ничего, кроме моркови; эти бабы охотно рванули в ткацкий бизнес.

Спустя 15 лет история повторилась, только теперь на сцену истории вышел промышленник и миллионер Николай Второв, впоследствии прозванный «русским Морганом».

Этот самый Второв, опять же позарившись на дешевые трудовые руки, в тех же болотах близ Богородска (ныне Ногинск) построил металлургический завод, где сталь выплавлялась ультрасовременным способом: посредством электрической дуги.

Так возник завод Электросталь, а вокруг него — одноименный город.

Если на Курском вокзале сесть на электропоезд до станции Захарово, то сначала путь лежит через земли, воспетые Веничкой Ерофеевым в поэме «Москва — Петушки».

Чухлинка. Новогиреево. Черное. Электроугли.

Само звучание этих топонимов вызывает дрожь загривка и воспоминания о немом фильме Фрица Ланга «Метрополис».

Затем, минуя станцию Фрязево, поезд свернет на боковую ветку, ведущую, собственно, к заводу.

И тут начнется настоящий «Метрополис», индустриальная Ойкумена.

Громыхая стальными чреслами, вагоны покатят мимо жухлых сосновых лесов и обширных болотин, а потом, прямо посреди гиблых пустошей, возникнут громадные заводские корпуса, — и вот на протяжении доброго получаса вы будете ехать сквозь циклопический, бесконечный завод.

Станция Металлург.

Станция Электросталь.

Станция Машиностроитель.

Цех за цехом, забор за забором, на протяжении десятков километров.

Это моя родина, и родина моей матери, и матери ее матери, бабушки Анны Васильевны.

У нее было семь сестер и два брата.

Она была старшая.

Земля не рожала, есть было нечего, а тут — завод.

Возвращаясь к Второву: его к тому времени убил сумасшедший студент.

Пришел просить денег, однако Второв отказал. Студент достал «наган» и застрелил «русского Моргана».

Но то были дела прошлые. Ко времени взросления бабки Анны на дворе грохотал сталинский военный коммунизм, индустриализация и борьба с кулаками.

Бабка Аня подделала свою метрику, приписала три года и в возрасте 16 лет (на самом деле в 13) пошла работать на завод.

Рослая, широкоплечая, круглолицая, всегда румяная и решительная, очень сильная, она могла легко прибить любого мужика, она выдерживала любые нагрузки: такие люди были в цене, и ее трудоустроили.

В то время ее мать, моя прабабка Маша, ненадолго села в тюрьму. Она работала на том же заводе. Ради дополнительного приработка выносила из цеха так называемые «концы»: протирочный материал, промасленную ветошь, — ее можно было продать и выручить какие-то гроши. «Концы» эти пользовались спросом, они отлично годились для растопки печей.

Неизвестный мне цеховой деятель предложил моей прабабке, матери девятерых детей, свое покровительство. Он был готов закрыть глаза на злодейское хищение «концов», но взамен хотел интимной близости. Мать девятерых детей отказала деятелю. Он сообщил куда следует. Прабабку Машу повязали с поличным и за кражу с производства драных промасленных тряпок впаяли два года.

Теперь, спустя полвека, я, правнук, мог бы найти того деятеля. Раскопать архивы. Установить его фамилию, отыскать его родню. Вскрыть, выявить это гнилое семечко.

Но зачем?

Мертвые сраму не имут.

Вроде бы отвлеченная формула, но, когда применяешь ее на себя, на своих предков — она наполняется кровавой смердящей блевотиной реальности.

Мертвые сраму не имут.

Какой-то ушлый гад упек мою прабабку на два года лагерей.

Если я найду его потомков, выясню его фамилию — что это изменит?

Так Анна Васильевна, старшая дочь, осталась главной кормилицей в семье на девять ртов.

Но завод спас ее. Не только прокормил, но и устроил всю дальнейшую жизнь этой незаурядной женщины.

Она работала в так называемом «обдирочном» цехе. Раскаленные болванки, выезжающие из тюбингов литейного цеха, быстро остывали, покрывались окалиной: эту окалину и следовало «обдирать»; как это происходило — я не знаю, но подозреваю, что вручную.

Когда приспело время, бабка Анна встретила надежного, веселого и симпатичного парня по имени Николай и вышла за него замуж. Дед Николай отдаленно напоминал модного в те годы одноименного киноартиста Крючкова и имел два крутых достоинства: железные зубы во весь рот и бронь от армии. Не знаю насчет зубов, но бронь пригодилась: началась война, мужиков гребли широким бреднем и посылали умирать за Родину и за Сталина, — однако дед Николай не поехал умирать, а остался плавить сталь на стратегически важном производстве. Квалифицированный пролетариат считался в те времена привилегированным классом, элитой нации.

Война войной, а молодая семья получила отдельное жилье: комнату в наспех построенном доме барачного типа. Эти дома — их было возведено несколько — прозвали «соцгород». В «соцгороде» бабка и дед пережили войну, а непосредственно после, на волне «беби-бума», родили дочь, мою мать Маргариту Николаевну, а следом ее брата, моего дядьку Игоря Николаевича. И все было отлично, а потом пошло еще лучше.

Невероятные события ожидали бабку Анну Васильевну.

Завод расширялся. Набухал, строился город, по обе стороны от завода.

До сих пор город Электросталь разделен на две половины, или «стороны» — западную и восточную. Путь с одной стороны на другую лежит сквозь завод, через несколько железнодорожных веток, вдоль бесконечных закопченных заборов.

Живущие на востоке называли свою сторону «эта сторона», а западную — «та сторона». Живущие на западе делали ровно наоборот. Двойственное разделение на «ту сторону» и «эту сторону» сохранилось до сих пор.

По окончании кровопролитной войны по стране прогремел не только «беби-бум», но и строительный бум. В городе возвели несколько кварталов шикарных массивных пятиэтажных домов, так называемых раннесталинских.

К тому времени бабка Анна заделалась записной горожанкой. Почему-то ей очень хотелось изжить свое деревенское прошлое. Самым страшным оскорблением она считала, если кто-то из старой родни называл ее, на деревенский манер, Нюрой или Нюркой.

«Нюра» — было обыкновенное уменьшительно-ласкательное от «Анна». Но бабка возражала. Она не желала быть Нюркой. Она хотела большего. До седых волос она сохранила пристрастие к «городскому» образу жизни. Она носила береты, плащи, каблуки. Она выщипывала брови, красила губы. Она хотела думать, что поднялась над своим социальным слоем, перешла в другой статус.

Все это известно мне только со слов матери: она несколько раз припоминала, как бабка Аня заставляла ее стоять в очередях, чтобы купить какой-то шифоньер, или бархатные шторы, или полное собрание сочинений писателя Замойского, ныне прочно забытого.

Городская жизнь, в корне отличная от деревенской, поглотила бабку Анну. Не надо готовить дрова на зиму: есть центральное отопление. Не надо поправлять забор: нет никаких заборов. Не надо чинить протекающую крышу: крыша одна на шестьдесят квартир, и она не протекает.

И не только бабка Анна — множество ее сверстников и сверстниц, приятели и друзья страшно любили наряжаться в городские одежды. Мужики не выходили из дома без пиджака, галстука и шляпы или кепки. Эти люди не любили свое деревенское происхождение, старались избыть его, оставить за чертой. Сейчас многие умники пытаются представить русскую деревню тех времен как нечто сусальное и благообразное — на деле же бабка моя никогда не хотела возвращаться к курятникам и огородам: городская жизнь была много сытней и проще, и бабка, в числе тысяч других таких же бывших крестьян, с удовольствием наслаждалась выгодами жизни в городе.

Но, повторяю, главные события в ее жизни были впереди.

Кончилась война, а потом помер и товарищ Сталин. К счастью, его смерть не отменила возведения «сталинских» домов. И вот — семья заводчан, Анна и Николай, получила от щедрот начальства невероятный приз. Квартиру в две комнаты в огромном просторном доме в центре города. То был шикарный дворец, перекочевавший в реальность прямо из фильма «Светлый путь». Вдоль высоких — три метра — потолков тянулось гипсовое узорочье. Небольшой газовый котел был готов в любой момент превратить любое количество холодной воды в горячую. Имелась вместительная кладовка. Имелся так называемый «холодный шкаф»: следует особо разъяснить, что это такое. На кухне, под подоконником, внутри толстой стены, проектировщики предусмотрели емкость, закрываемую деревянными створками, и отверстия, ведущие на улицу. Через отверстия проникал прохладный забортный воздух, и продукты, помещенные в упомянутый шкаф, вроде картофеля или лука, — хранились долго.

Второй бонус — наличие собственного отсека в подвале. В каждом таком доме был полноценный подвал, ниже уровня земли, разгороженный кирпичными стенами на отдельные боксы, замыкаемые висячими замками: хочешь — вкатывай велосипед, хочешь — складируй старую одежду.

И был еще третий бонус: благоустроенный двор. В этом дворе я вырос. Двор украшал настоящий фонтан, представлявший собой уменьшенную и более лаконичную копию культового фонтана «Дружба народов». В этом дворе стояли на мощных постаментах статуи балерин и гимнастов. Это был полноценный, жирный, классический сталинский ампир. Царство гипсовых извивов, виноградных лоз, напряженных мышц и выпуклых грудей. Королевство девушек с веслом. Это было просторно, свежо, щедро, крепко, — и это было не для избранных, а для простых. Для рядовых граждан, для работяг.

Для работников обдирочного цеха.

Я могу допустить, что в тех домах получили квартиры в первую очередь какие-то чиновники, функционеры, лизоблюды, — но практика жизни членов моей семьи утверждает обратное.

В жизни, как мы знаем, прекрасное уравновешивается уродливым, и всякое счастье отравляется бедой.

Дед Николай умер от рака.

В мучениях, в стонах и невыносимых страданиях скончался он, оставив жену вдовой, а двух малых детей — сиротами. Моей маме исполнилось тогда десять лет. Думаете, это конец истории? Нет, только середина. Смерть отца, наверное, тяжело повлияла на мою мать, но она никогда об этом не говорила, и у меня не создалось впечатления, что уход родителя стал для моей матери — тогда маленькой девочки — большой психологической травмой. Наверное, травма была, но ее пережили, справились.

Или, может быть, мать не любила отца?

Я не знаю. Не спрашивал, робел. Бабка Анна — железная леди, персонаж Некрасова, которая коня остановит и в горящую избу войдет, — преодолела потерю мужа и стала жить дальше, тянуть двоих детей.

После смерти товарища Иосифа Сталина у руля государства встал товарищ Никита Хрущев. Он перелопатил всю страну. В числе главнейших его затей — глобальное переселение народа из послевоенных бараков — в хрущевки, панельные пятиэтажные дома с центральным отоплением. Помимо жилищной реформы Хрущев устроил другую радикальную реформу: пенсионную. Граждане, работавшие на «вредных», «тяжелых» и «горячих» производствах, получили право раннего выхода на пенсию: мужчины — в 50 лет, женщины — в 45 лет. «Вредное», «горячее» и «тяжелое» производство — то были не фигуры речи, а официальные юридические термины. Бабка Анна к тому времени накопила 20 лет «горячего стажа» и в свои 45 оказалась пенсионеркой, причем выплаты были увесистые, до 130 рублей в месяц — это равнялось средней заработной плате по стране.

Все инженеры и учителя, милиционеры и шоферы, механизаторы и зоотехники, стоматологи и операторы машинного доения, крановщицы и продавщицы получали 120 или 130 рублей. На тех, кто получал 150, смотрели с завистью, как на богатеев.

Академики, народные артисты и полярные летчики — мизерная прослойка — имели 200 рублей и больше и повсеместно считались небожителями.

И вот благодать накрыла промышленный город Электросталь. Смех и благодушие разлились, как мед. Улицы и дворы заполнили моложавые, бодрые, чрезвычайно довольные жизнью 50-летние пенсионеры и 45-летние пенсионерки, полностью обеспеченные материально. Никита Хрущев почитался ими как божество.

Я родился через много лет после тех удивительных событий, но застал — хорошо припоминаю, до сих пор чувствую — ауру благополучия, фарта, всеобщего довольства, царившую повсюду в городе Электросталь.

Они — бабка моя Анна и ее подруги, коллеги, заводчане — вытащили счастливый билет.

Попали из избушек с печным отоплением прямо в коммунизм.

Он настал, да. Я его видел. Я знаю его запах и вкус.

Он был построен. Он существовал в объективной реальности, данной нам в ощущениях.

Не везде и не для всех, конечно. Но в городе металлургов, на восток от Москвы, в середине 60-х годов, он состоялся. И выглядел очень круто. Широко, привольно, комфортабельно, удобно и, главное, справедливо. Если бы те прекрасные, полные света и воздуха квартиры, с видами на фонтаны, розовые клумбы и волейбольные площадки, в тех массивных, надежных домах раздали только бонзам — начальникам, — никто бы не возразил; но их раздали не только начальникам, но и множеству рядовых пролетариев-металлургов.

Так бабка Анна Васильевна обрела свое счастье.

Оставшись притом собой: женщиной из среднерусской деревеньки, старшей сестрой в семье из девяти детей.

Вот частушка тех лет, популярная у подруг бабки Анны:

Я на пенсию пошла,

И в кримплен оделася.

Руки-ноги отдохнули,

Страсти захотелося!

Теперь, в конце второго десятилетия XXI века, мало кто может поверить, что когда-то, в свинцовую и голодную социалистическую эпоху, были в советской стране десятки тысяч людей, при жизни обретших натуральное счастье; бабушка Аня обрела.

После смерти мужа она так и не вышла замуж. Сосредоточилась на детях.

Старшую дочь — мою мать — вырастила в сугубой строгости.

Ее квартира — окна во двор, четвертый этаж — в несколько лет была обустроена в соответствии с представлениями бабки о «приличной», «настоящей» городской жизни. Массивные часы с маятником, солидно отбивавшие каждую четверть часа; книжный шкаф со стеклянными створками; 12 желтых томов «детской энциклопедии», проштудированных мною, любимым внуком, от корки до корки; тяжелые шторы цвета красного вина; круглый стол, окруженный хороводом венских стульев; повсюду ковры, коврики, гобелены — в холодной России люди привыкли занавешивать стены и покрывать полы коврами, сначала это делалось для тепла, потом, спустя столетия, — для уюта, который и есть, и всегда был синонимом тепла.

…Крутится, гудит стиральная машина.

Перекатываются за прозрачной стеклянной линзой бабкины тряпки.

Сочится запах — старушечий, горький.

Проходит полчаса, час, два.

Я хожу по пустой родительской квартире, я жду, когда машина закончит работу, но машина не хочет останавливаться. Я понимаю, что нажал не те кнопки. Это чужая стиральная машина, не моя. Родительская. Я не справился с программой, я перепутал режимы стирки. Я взрослый дядька, у меня своя семья, жена и сын. Я приехал из Москвы в Электросталь, за 70 километров, позаботиться о старухе, пока моя мать в отъезде. Я не знаю, что мне делать.

У меня есть квартира, бизнес, холодильник «Бош», микроволновая печь, итальянский костюм «Берлутти» оттенка «бензин» и автомобиль «Сааб» с турбированным мотором в 230 лошадиных сил. Но если я расскажу об этом своей бабке — она не поймет, что такое оттенок «бензин», и тем более не поймет, что такое турбированный мотор. Нет, поймет, конечно, если расскажу подробно; но я не хочу. Я, может быть, наделал бы для бабки новых тряпок, но не знаю, где их взять. Разодрать какую-нибудь простыню? Но у меня нет разрешения матери на то, чтоб испортить простыню.

Вращается барабан, пенится порошок. Конца не видать.

Я сижу рядом и жду.

Я не могу предать бабку Анну, я обещал отстирать ее тряпки и вернуть чистые — и я настроен сделать это во что бы то ни стало. Так меня обучили.

Бабка Анна много для меня значила и значит.

Она восставала за моей спиной, высокая, плечистая, всегда уверенная, всегда модно одетая, завитая, накрашенная, смелая, яркая; а главное — невероятно сильная.

После двух десятилетий в обдирочном цехе она не боялась никакой физической нагрузки. Страх перед мужчинами был ей неведом. Это свойство передалось моей матери: сколько помню, она никогда ничего не боялась, не вибрировала в мужицких компаниях, в плацкартных поездах и даже просто на улице, перед хулиганами, перед пьяными дураками. Бабка полностью перелила в старшую дочь всю свою волю, все упрямство и все бесстрашие.

Традиционная парадигма — прилепиться к мужу, зависеть от него, рожать ему потомство, сидеть дома, греть семейный очаг — отвергалась этими женщинами. Киндер, кирхе, кюхе — этого не было.

Мать, как и бабка Анна, всегда работала наравне с мужчинами. А после работы, придя домой, обслуживала, кормила, обстирывала своего мужа, а когда появились дети (я, например) — и детей тоже.

Главное правило бабки Анны было простым: семья создается женской жертвой.

Эту поговорку я слышал несколько раз.

Конечно, я — умный мальчик — подслушивал все семейные разговоры, даже если они происходили поздним вечером, за закрытыми дверями кухни.

Семья есть жертва женщины.

Я не могу судить, хороша или плоха была эта бабкина максима. Очевидно, она была несправедлива. Но я появился на свет и был взращен женщинами, исповедующими женскую жертвенность. В любые времена и эпохи, в любые погоды мужчину в моей семье ждала горячая еда, чистая уютная комната, теплая постель, свежее белье.

…В конце концов, после трех часов ожидания, я выключаю машину. Вынимаю тряпки. Они уже не пахнут. Они выглядят как чистые. Я выношу их на балкон и развешиваю для просушки. Балконные окна тут же запотевают. Я думаю о том, что бабке Анне в общем досталась долгая и счастливая жизнь. После ухода мужа она прожила еще целую эпоху: почти четыре десятилетия. Много возилась с внуками от старшей дочери (я и есть один из тех внуков), потом с внуками от младшего сына. Громадная физическая сила и железная воля не мешали ей наслаждаться общением с малышами. Огромная женская любовь была заключена в ней; без этой любви не работает никакая воля и никакое упрямство; бабку Анну вели по жизни в первую очередь любовь, кровные узы, сердечные родственные обязательства.

Последние ее годы вышли грустными. Любимый младший сын, Игорь Николаевич, понемногу спился, деградировал, его дети выросли, а сам он, наоборот, ссохся, потух, остыл — и осел в квартире матери пятидесятилетним нахлебником.

…Мне пришлось заночевать в родительской квартире; бабкины тряпки высохли только наутро. Гладить их я не стал, покидал в мешок и отвез.

Потом вернулась из отпуска мать. Посмеялась надо мной. Сказала, что тряпки надо было просто выбросить. Я возражал. А что мне было делать? Где бы я взял другие тряпки?

Я в этом ничего не понимал.

Я не знал, как восьмидесятилетние старухи обходятся со своими естественными надобностями. Мать улыбалась. Она ни в коем случае не упрекала меня. Это была женская, интимная история, в которую меня, взрослого мужчину, вовлекли случайно. Это было их, женское дело.

История стирки бабкиных тряпок даже не стала анекдотом.

Через месяц бабка Анна умерла.

Я вспоминал ее реплики, ее взгляды, ее просьбы и понимал — она не собиралась умирать. Она хотела еще пожить.

Не знаю, почему. Не хочу искать объяснения. Но помню и не забуду: моя бабка в свои 83 года, уже не имея сил встать с одра, хотела пожить еще.

И те тряпки тоже были свидетельством желания жить дальше.

Но умерла.

Ее младший сын Игорь пережил свою мать едва на год. Опытные люди говорят — такое бывает повсеместно. Двое живут, заботясь и соучаствуя друг в друге. Муж и жена. Или — старуха мать и взрослый сын. Потом, когда один умирает, второй не выдерживает разрыва и тоже уходит к праотцам. Так они ушли, с разницей в один год.

И все кончилось.

Кончился развитой социализм, кончились большие пенсионные выплаты, кончились пенящиеся фонтаны и розовые клумбы. Обветшали и рухнули девушки с веслами.

Кончился Советский Союз.

Бабка Анна пережила его на два десятилетия. И, между прочим, успела насладиться удовольствиями нового мира. Внимательно смотрела вошедшие в моду мексиканские телесериалы, вникала в перипетии, сопереживала персонажам. Не выходила из дома, не «намазав» губы. Чувствуете разницу между выражениями «накрасить губы» и «намазать губы»? Вот бабка моя — «мазала» губы. Поздние поколения уже «красили».

Мир, в котором она прожила свою долгую жизнь, был суров, жесток и прекрасен.

Примеряя жизнь бабки Анны на свой, позднейший, капиталистический манер, я понимаю, что бабка Анна «круто поднялась». Махнула через три ступени. Из избы — во дворец. От дровяной печки — в горячую ванну. От валенок и телогреек — к капроновым чулкам, кримпленовым платьям и перманенту. Из огорода с морковкой — в зеленый парк с фонтанами и статуями. Понимаете, о чем я?

В течение жизни мы должны сделать рывок, качественный скачок. Из одного мира в другой мир. Оттуда — сюда. Из деревни в город. От бедности к сытости, от убожества к изобилию, от угрюмости к веселью. В этом рывке и заключается наш смысл жизни.

Он в том, чтоб своим детям оставить новый мир, качественно лучший.

Бабка Анна совершила такой рывок, она оставила детям лучший мир, более чистый, светлый и свободный.

Когда гроб вынесли, по обычаю, во двор, все собравшиеся соседи и друзья ахнули. Бабка лежала красивая, надменная, прямая. К своим 83 годам она не успела высохнуть и обратиться в согбенную старушку. Ушла во всей своей силе и красоте.

Примечания

1

Мандельштам О. «Я вздрагиваю от холода…».

Content

Маша минус Вася, или Новый матриархат (сборник)

От составителя

Злата Линник Минус или плюс

Светлана Василенко Дневные и утренние размышления о любви

Олег Жданов Бордовая роза

Алиса Лунина Я сама за себя отвечаю

Галина Илюхина Изнанка капитализма, или Ремонт вдвоем

Анна Бобровская Дождалась

Валерий Бочков Ферзевый гамбит

Ирина Горюнова Доню

Сусанна Альперина Маменькин сынок

Ирина Витковская Баба Миля и Яков Хрыч

Надежда Ажгихина Все обойдется

Галия Мавлютова Трубка мира

Вадим Месяц Запах женщины

Людмила Коль С женой поссорился

Андроник Романов Букет

Александра Николаенко Клеопатра

Михаил Стрельцов Воскресение

Эллина Наумова От первого лица женского рода

Марина Йоргенсен All by myself

Ирина Сорокина Сальса

Светлана Мосова Моя дорогая Флер

Никита Шамордин Подруга Люсенька

Лера Тихонова Мужчины и дирижабли

Андрей Рубанов Бабкины тряпки

Примечания