Наташа Кокорева

Круг замкнулся

Часть первая

Глава 1

Лезвие ножа врезалось в решетку поперек изогнутых прутьев. С кованых завитков слетели искры, зубы свело от скрежета.

– Проваливай! – прорычала тощая девчонка и опять ударила ножом по перилам моста. – Чего уставился?

Она грозно шагнула к Стелу и вскинула руку для удара в живот. Нет, глупости: она вряд ли умеет обращаться с оружием. Все это блеф, истерика.

Она даже не попытается его убить.

Наверное.

– Лезвие затупится, – Стел хотел сглотнуть слюну, но во рту пересохло.

– Затупится? Проверим? – прохрипела она и уперла лезвие в его грудь.

Вышло до того нелепо! Ясно же, она не сможет его убить.

Его – не сможет. А себя?

Эту бродяжку Стел увидел случайно, когда шел через парк. Непривычная тишина сковывала темные аллеи: горожане разошлись на вечернюю молитву, и только ветер скрипел ветвями, раскачивая масляные фонари. От старого пруда тянулся туман, к сырости примешивалась дымная горечь очагов и запах дворцовых конюшен. На горбатом мосту чернел тоненький силуэт оборванки. Веревка от ее шеи тянулась к камню у ног.

Стел не смог пройти мимо.

А теперь она угрожала ему ножом, сутуло ежась под суконной робой, и кусала обветренные губы. Стриженые кудряшки липли к потному лбу, острые скулы казались трогательно чумазыми, будто она по-детски размазывала слезы грязной ладонью.

Стел не шевелился, дышал подчеркнуто ровно и смотрел ей в глаза. Крапинки у громадных зрачков желтели болотными гнилушками, кровавая сетка оплетала белок, но больше ничего увидеть не удавалось. Магическое чутье Стела рассеивалось, скользило по ее коже как по мокрой брусчатке, отполированной поколениями горожан.

– Я верю, что нож острый, – Стел тщательно проговаривал каждый слог. – Давай не будем проверять? У меня нет оружия. – Он показал пустые ладони. – Я всего лишь проходил мимо.

Она опустила нож и ответила куда спокойнее:

– Так и иди, куда шел.

– Но я хочу побыть здесь. – Стел решил вести себя как ни в чем не бывало: будто они знакомы сто лет, случайно встретились сегодня в парке и она вовсе не собирается топиться. Он облокотился о перила, рискнув повернуться к ней боком – опасно, но только так можно попробовать ее переиграть. – Знаешь, почему я люблю это место?

Она осоловело выпучила глаза и молча облизала губы. Вовсе не девчонка – едва ли младше Стела, – видимо, худоба и угловатость сбили его поначалу с толку.

– В детстве мы с отцом кормили здесь лебедей, – продолжил он, не дожидаясь ответа. – Они жили в той высокой клетке посреди пруда, видишь? Смотритель выпускал их вечером, и они плавали вдоль берега, надменно выгибали шеи и вовсе не смотрели на людей. Но хлебные крошки с воды собирали.

– Болото тут теперь, и прутья из клетки этой твоей все повыломали, – бродяжка перегнулась через перила и сплюнула в воду, обнажив желтые зубы.

У нее желтые зубы!

– Закурить не найдется? – сообразил Стел.

Самоубийца скривилась и презрительно фыркнула:

– Ты не куришь!

– Никогда не поздно попробовать что-то новое! – он бодро подмигнул.

Она сморщилась сильнее – да, пожалуй, он переигрывал.

Из голенища ее сапога появилась облезлая коробочка с гравировкой в виде меча, пронзающего солнце, – символ рыцарей Меча и Света, защитников святой веры. Такая была у отца, но у нее-то откуда? Украла?

Непослушными от холода пальцами она расправила пожухлый овальный лист с короткими зубцами, высыпала травяную смесь, покатала пальцами, обмотала бечевкой и затянула. Заложив самокрутку за ухо, она занялась следующей с таким лицом, словно это было самым важным делом в ее жизни.

Или самым последним делом.

Стел завороженно за ней наблюдал и вздрогнул от хриплого вопроса:

– Огнива нет? – бродяжка протягивала ему самокрутку.

Он потер большой палец об указательный – вспыхнул язычок пламени.

– А ты к тому же еще и маг… – она презрительно сощурилась, но все же приложила самокрутку к губам и склонилась к его руке. Огонек осветил застывшие в уголках глаз слезы. Бледные пальцы с обкусанными ногтями дрожали, и она несколько раз промахнулась, прежде чем прикурила.

– Да. А почему тебя это удивляет?

– Плевать на всех этим магам! Что твоим лебедям.

Стел усмехнулся: точно она подметила, хоть и грубовато. Лебеди смотрят поверх людских голов, но охотно собирают хлебные крошки – так и маги частенько презирают людей, но не гнушаются воровать крохи человеческого тепла.

– Не суди всех скопом, – Стел наконец примерился к самокрутке и закурил – и тут же зашелся кашлем: дым жестоко ободрал горло, оцарапал небо. – Это полынь, что ли?

– Да ты знаток… – хмыкнула она, еще раз глубоко затянулась и бросила окурок в воду. – А теперь вали отсюда.

– «Вали и не мешай топиться»?

Она отвела глаза и подергала веревку. Со смесью ужаса и любопытства Стел наблюдал, как она, зажимая камень между боком и решеткой, взгромоздила его наверх. Вот же упертая! Можно, конечно, остановить ее силой, но нужно, чтобы поняла сама…

Главное – не молчать. Не молчать.

– Меня зовут Стел, – ляпнул он невпопад. – А тебя?

– Тебе зачем? Помолишься за меня в храме? – Она подтянулась на руках и села на перила рядом с камнем, ногами к внутренней стороне моста. Ее зрачки расширились еще больше, под глазами сгустились тени, заострился нос. Боится. Это страх дергает реснички на левом веке, блестит сухими слезами.

Стемнело. Фонари разгорелись ярче. Слов не осталось.

– Почему? – прошептал Стел одними губами.

– А почему нет? – она перекинула ноги в сторону воды и замахнулась коробочкой на клетку для лебедей.

– Не бросай! – Стел перехватил тонкое запястье, стылое от ветра. – Подарок отца?

Она замерла, крепко сжала пальцы и отрицательно мотнула головой.

– Значит, подарок твоего жениха. Он рыцарь Меча и Света?

– Стал бы, – глухо выдавила она и задрожала. – На другое утро после смерти.

Стел крепко прижал ее к себе и поднял на руки. Какая легкая… как ребенок! Она обхватила руками его шею и уткнулась в ворот. Горячие слезы щекотали кожу.

– Его убили рыцари, – пробормотала она. – Из-за меня.

Она плакала долго и тихо, будто никак не могла наплакаться.

Стел стоял в нерешительности и крепко прижимал ее к себе, ничего не понимая из потока бессвязных слов. Заметно похолодало, с темного неба посыпалась снежная крупа.

– Ты сможешь стоять? – тихо спросил Стел.

Вместо ответа она всхлипнула и сама потянулась ногами к брусчатке. Стел вытащил у нее из-за пояса нож, молча перерезал веревку и столкнул камень в воду. Гулко ухнуло, волны с утробным всплеском разбили рыжие отблески фонарей. Несостоявшаяся самоубийца мелко дрожала и оцепенело смотрела на пруд. Стел укутал ее шерстяным плащом и не спеша повел к лавочке под каштанами, где они долго сидели обнявшись, молчали и мерзли. Пороша засыпала слякоть, и любые слова казались лишними.

– Меня зовут Рани, – ее сиплый голос вырвал Стела из забытья. – И я не знаю, зачем ты мне помешал.

– С этим мы разберемся позже, – Стел удивился внезапной уверенности в собственном голосе. – А пока давай просто согреемся. Здесь неподалеку есть тихое местечко – «Белый кот»…

– Нет! – она подавилась всхлипом и отчаянно замотала головой.

Он с трудом удержался от лишних вопросов.

– Нет – значит нет. Тогда… – Стел задумался лишь на мгновение: матушка, конечно, ждала тихого семейного вечера, но он все равно уже безнадежно опоздал, да и выбора нет. – Идем ко мне?

Рани напрягла спину и отстранилась.

– Выдумаешь тоже! – расхохотался Стел, когда понял, чего она боится. – Дома матушка и поминальный ужин. Сегодня отцу исполнилось бы сорок семь.

– Помер? – она недоверчиво скосила глаза.

Стел пропустил ее грубость и кивнул:

– Девятнадцать лет назад.

Они помолчали. Зеленоватая вода ловила отсветы фонарей, сугробы таяли грязной кашей. Весна запаздывала. Девятнадцать лет назад этот день выдался совершенно другим. Светило солнце и бликовало на новеньких ботинках, которыми пятилетний Стел нарочито громко топал по садовым дорожкам, прислушиваясь к отзвукам. Матушка развешивала к вечеру лампы с праздничными свечами и готовила ужин для полусотни гостей. Сегодня она зажжет только одну свечу: поминальную, с чабрецом.

– И зачем там я?

Стел вздохнул, резко поднялся и протянул ей руку.

– А это уже не твоя забота.

Она задумалась, а потом сжала его ладонь ледяными пальцами.

Торопливые шаги Стела эхом разносились по пустой аллее. Рани семенила следом, низко опустив подбородок. Ветви отбрасывали ломкие тени на брусчатку и белесые от изморози лавки. Вдалеке гулко цокнуло. Затем еще. И еще раз. Послышались низкие голоса. Прежде чем Стел успел сообразить, Рани толкнула его в колючие заросли ежевики и сама нырнула следом.

– Ты чего? – прошептал Стел, но она зажала ему рот и коротко кивнула на отряд рыцарей.

– Нельзя, чтобы они меня видели, – прошипела Рани.

Стел беззвучно выругался. Все было бы куда проще объяснить, если бы они не сидели в канаве, а спокойно продолжали идти. С колючих веток за шиворот стекали капли, колени уткнулись в грязный сугроб – и чулки тут же намокли. Подходящее место для учителя Школы магии Ерихема!

– Эй, кто там прячется? – голос рыцаря показался Стелу знакомым.

Ветви заплясали в кругу желтого света, и появилось широкое лицо и седые усы дядюшки Натана. Как назло патруль возглавлял наставник отца и давний друг семьи!

– Скользкая обочина и моя неловкость творят воистину чудеса, – нарочито громко рассмеялся Стел и выбрался обратно на дорожку.

– Стел? – мохнатые брови Натана сморщили лоб. – Что ты здесь делаешь?

– Зашел по дороге домой проведать памятные места. Сегодня годовщина…

– День рождения Грета, точно-точно. Как поживает Лесса?

– С матушкой все в порядке, вот только меня, должно быть, заждалась, – Стел переминался с ноги на ногу, показывая, что спешит.

– Да, что-то ты, дружок, припозднился, – Натан нахмурился и пригладил усы. – Я бы должен сопроводить тебя в храм для вечерней молитвы…

– С каких это пор рыцари сопровождают прихожан на службы?

– Да приказ этот новый… – вздохнул рыцарь. – Теперь собираем бродяжек в подворотнях да следим, чтобы никто не пропускал молитвы. Будто у нас других дел нету!

– Скучно? – сочувственно кивнул Стел.

Натан ухмыльнулся, в лукавых глазах мелькнули отблески фонаря.

– Ничего, скоро я отправляюсь в настоящий поход, как тогда с Гретом… тряхнем стариной!

– Поход? – оживился Стел, на миг в нем всколыхнулись детские мечты о рыцарстве, которые исчезли из его жизни после смерти отца. – И куда же?

– Все тебе расскажи, – старый рыцарь наклонился к Стелу и приятельски похлопал его по плечу.

Позади хрустнула ветка, и по спине молодого человека скатились капельки холодного пота.

– А кто там еще с тобой? – Натан приподнял фонарь.

Не хватало только слухов, что он путается с бродяжками!

Стел обернулся. Будто от ветра покачивались колючие ветви ежевики. Отсветом блеснула коробочка для курительной травы. Рани не было.

– Никого, – Стел заставил свой голос звучать ровно, как ни в чем не бывало наклонился за коробочкой и сунул ее в карман. – Мы хотели поужинать вдвоем, но, я уверен, матушка будет рада, если ты присоединишься к нам в этот вечер, – он вложил в голос лишь толику магии.

Натан подозрительно хмыкнул, но фонарь все же опустил.

– Нет, сынок, работа, как видишь, – пробормотал он и запрыгнул в седло. – Ладно, бывай. И обними за меня Лессу!

– Ты хоть зайди до этого похода, матушка будет рада! – крикнул Стел ему в спину.

– Постараюсь, если успею… – Натан уже не обернулся.

Когда гулкие шаги отряда стихли, Стел бросился обратно в кусты и сдавленно позвал:

– Рани…

Тишина.

Опять топиться? Сжав зубы до скрежета, он запалил магический светлячок и внимательно вгляделся в грязь. Отпечаток ступни, смазанный коленкой след, клок мешковины на ветке. Стел мысленно выругался и полез в заросли. Далеко уйти она не могла.

Глава 2

За окном протяжно взвыл горн. Сиплый звук просочился в дверные щели, заглушая треск домашнего очага.

Мирта вздрогнула, нож замер над буханкой хлеба.

– Что это? – спросила она.

– Призыв к вечерней молитве, – Рокот пристально посмотрел на жену. – Новый приказ Ериха Великого. Глашатаи весь день кричали на рыночной площади, а рыцарям я объявлял лично.

– Мог бы и мне объявить, – Мирта поджала нижнюю губу и продолжила медленно резать хлеб. Ее маленький рот с возрастом стал суховатым, исчертился морщинками, но глаза все так же живо горели из-под опущенных ресниц. Темные кудри как в юности падали на лицо, отчего она привычно и мягко щурилась. Да, раньше не пестрела проседь, не сутулились плечи, талия была тоньше… но разве это важно?

Важно то, что сегодня он мог бы объявить и о новом приказе Ериха, и о том, что это последний вечер перед долгим походом. Но так не хочется разрушать тишину, пряную от запаха яблоневых поленьев и горячего хлеба.

Не хочется видеть в глазах Мирты страх. И тоску.

Рокот отвернулся к решетчатому окну. Тонкие струи дождя стекали по слюдяным кругляшкам, в которых дробились отсветы уличных фонарей.

– Тогда садимся ужинать, – вздохнула Мирта, – раз уж сам Ерих Великий теперь выбирает для этого время. Схожу за девочками.

Мягко скрипнула дверь, и только тогда Рокот обернулся, оглядел будто бы чужую гостиную, полную странно знакомых вещей. Бордовые гардины с золотистыми кистями, скатерть, вышитая Миртой, старинный буфет отца, высокое кресло у очага и длинная скамья напротив. Привычный мир с каждым выдохом становился все более чуждым.

Одну за другой он расстегнул без малого десяток пуговиц, снял жакет и остался в одной рубашке. Из внутреннего кармана выпал сверток, глухо стукнул о дощатый пол. Повесив жакет на спинку стула, Рокот поднял холстину, развернул и высыпал из алого шелкового мешочка четыре серебряных раструба.

Рано утром, еще до построения, Слассен, настоятель дворцового храма, перехватил Рокота в казармах и передал ему свиток с указом и распоряжением выделить отряды для подкрепления слов глашатаев: провожать каждого заблудшего прихожанина на вечернюю молитву. Внутри свитка лежал этот сверток. Вместо пояснений Слассен растекся лягушачьей ухмылкой и пообещал вечером навестить Рокота дома.

Да, это именно то, чего так не хватает, – храмовник за ужином!

Какую тайну скрывают раструбы? Почему мешочек из шелка? Он не пропускает тепло, но храмовник не должен пятнать себя магией. Тем более главный храмовник.

Тяжелая дверь приоткрылась, в столовую скользнула Лилу и присела в глубоком реверансе. Рокот поспешно схлопнул сверток, сунул его в карман.

– Мир и покой этому вечеру, Лилу.

– Мир и покой, отец, – она озорно вскинула голову, разметав темные, как у матери, кудри, и с ногами забралась на стул. Платье малиновыми складками спустилось до пола.

– Новое платье? Взрослое? – Рокот не мог сдержать улыбки: до того у дочери от гордости разгорелись щеки. – Тогда и сидеть надо как взрослая. Опусти ноги, выпрями спину…

– Урок хороших манер? – рассмеялась Мирта и за руку подвела маленькую Амалу к столу.

Лилу покраснела еще сильнее, и Рокот сменил тему:

– Все слышали горн? С сегодняшнего дня это сигнал к началу вечерней молитвы. После него вы должны поспешить домой или в ближайший храм.

Он сел за стол и поднял над головой ладони, сложенные лодочкой. От огрубелой кожи отразилось тепло, собралось плотным сгустком. Прежде, когда он ничего не понимал в магии, это казалось всего лишь теплом человеческого тела. Но теперь он знал: это и есть то самое тепло, что течет в основе любого заклятия.

Мирта зажгла толстую лавандовую свечу в середине стола.

– Сарим, прости… – начал вслух Рокот, закрыв глаза.

Дочки, сбиваясь, вторили ему. Мирта пела без слов, низко и бархатисто.

– Сарим, помоги. Увидеть цель, путь и спасение… – заученная молитва бездумно слетала с губ.

Треск очага, голоса девочек – настолько привычные, что эти звуки уже не замечаешь. Их будет не хватать. Рокот дернул головой и зажмурился сильнее. Из-за отъезда лезет в голову всякая чушь.

– Сарим, спасибо за день и за хлеб! – писк Лилу выбился из молитвы.

И оборвался на самой высокой ноте.

Справа потянуло холодом.

Рокот открыл глаза и остолбенел.

Бледная, будто обмороженная, Лилу медленно сползала на пол. Руки плетьми повисли вдоль тела, малиновой пеной оседали кружевные оборки. Распахнутые ресницы белели изморозью, узкие зрачки иглами скололи стылое лицо, серые губы остались растянуты словом «хлеб». А на столе искрила широкая полоса инея – наискосок, от дочери к отцу.

– Лилу, Лилу! – бросился к ней Рокот. – Ты слышишь меня?

Она мелко задрожала и прижалась к нему всем телом. Она дышала. Хвала Сариму – дышала!

Подлетела Мирта с причитаниями и охами.

– Она жива, Мирта. Помолчи, – отрезал он, не глядя на жену. – Прикажи жарче растопить камин в детской. И пусть согреют воды.

Рокот укрыл дочь жакетом, поднял на руки, вышел в холл и стал медленно подниматься по широкой лестнице. Дрожь стихла, Лилу вцепилась руками в его шею и натужно сопела. С каждым вдохом щеки ее розовели, лицо оживало. Рокот потянулся магическим чутьем, обволакивая собственной сутью каждый кусочек ее души, до которого мог достать. Жизнь пульсировала мерно и уверенно, насколько он мог судить.

С детства Рокот мечтал стать рыцарем Меча и Света, защитником веры, и потому не мог пятнать себя магией. Но жизнь распорядилась иначе, и однажды между святостью и жизнью он выбрал жизнь: выучился у пленного степняка магии, исцелил от бесплодия Мирту, и в итоге у них родились две замечательные дочери. Но он все еще оставался нестабильным магом. Нестабильным и неучтенным.

Но даже случайно он не мог сотворить этого с дочерью. Нет, таким заклятием он не владел.

– Дыши глубже, дыши, – он попытался ободряюще улыбнуться.

– Не надо, твой оскал только пугает ее, – Мирта обогнала их и открыла дверь в детскую, вытащила из сундука пуховое одеяло, расстелила постель. Бледная, она двигалась выверенно и точно, а на сухих щеках не блестело ни единой слезинки. Больше никакой паники, лишних вздохов и слов – она вновь обернулась той самой Миртой, что когда-то помогала в степях раненым. Той самой девочкой, в которую была влюблена половина Ерихема.

Рокот уложил дочку, снял с нее туфли и укутал до самого носа. Согреваясь, Лилу моргала все реже и соскальзывала в дремоту.

– Искупай ее в теплой воде и останься тут, пока она не уснет. Убаюкай, как в детстве.

Маленькая Амала испуганно застыла в дверях, только поблескивали в полумраке мышиные глаза-бусинки.

– Заходи, побудь с сестрой, не бойся, – Рокот подтолкнул дочь в спину и помог забраться на высокую кровать.

– Что… это было? – мертвенным голосом прохрипела Мирта.

Он медленно вдохнул, еще медленнее выдохнул и произнес тихо, но четко:

– Я не знаю.

И он действительно не знал. В степях, во времена войны, случалось подобное. Рыцари между собой прозвали это «белой лихорадкой». Неведомое заклятие иссушало человека до последней капли тепла, и оставалась лишь пустая оболочка, которая потом медленно умирала. Так ушел Грет, самый верный друг и в то же время самый заклятый соперник Рокота. Некоторые выживали, если удавалось их отогреть. Рокот не был целителем, но знал, что Лилу выкарабкается: простое человеческое участие, нежность Амалы, голос Мирты, треск очага наполнят ее жизнью не хуже, чем справилась бы магия.

– Она будет жить, – сказал он вслух. – Я видел такое. К утру с ней все будет в порядке.

Понять бы еще, что именно отобрало у нее тепло.

Мирта не мигая смотрела ему в глаза, он почти слышал невысказанные вопросы. Но она лишь медленно кивнула, присела на край кровати и положила ладонь на холодный лоб дочери. Они обязательно вернутся к этому, но не сейчас.

Трижды ударили в дверной колокол.

– Это ко мне, – бросил Рокот и поспешил вниз.

Старая Нама уже ковыляла с кухни.

– Я сам открою, иди в детскую, там нужна помощь.

Рокот сбежал с лестницы и замер на миг, придавая лицу бесстрастное выражение: расслабить лоб, губы, глубоко вдохнуть, выдохнуть – и открыть дверь.

По гравию дорожки шуршал дождь, тянуло сыростью, талым снегом. Никого нет?

– Мир и покой этому дому.

Из темноты возник храмовник. Под необъятным капюшоном не разглядеть лица – только бледнеет длинный нос да на груди сплетаются паучьи пальцы.

– Мир и покой, – без улыбки поприветствовал Рокот. – Будь желанным гостем этого дома.

– Всенепременно, – шелестящий голос слился с шорохом одежд.

Рокот закрыл дверь на засов и принял у храмовника мокрый плащ. Расправив бесчисленные складки нижнего балахона, Слассен сдвинул капюшон на затылок, обнажив бритую голову, тряхнул длинными рукавами и наконец поднял на хозяина водянистые глаза.

– Проходи, мы как раз собирались ужинать, – Рокот поспешно толкнул дверь в комнату.

– Спасибо, но откажусь. – Храмовник прошуршал по залу и присел на край скамьи. – Я тороплюсь: дома меня ждет прощальный ужин.

– Прощальный?

– Я возглавляю служителей в походе. Завтра весь день сборы, переночуем с учениками в казармах и выступим на рассвете с вами.

Рокот присвистнул и опустился в высокое кресло напротив.

– Неужели больше некого отправить в лес?

– Далеко не все служители готовы принять то чудо, что стараниями Ериха Великого и брата его Мерга каждый верноподданный во время службы сможет дотянуться до Сарима и отдать животные страсти в обмен на священный покой. Для подготовки людей требуется время, а поход откладывать нельзя. Потому мне и приходится участвовать лично.

– Отдать животные страсти в обмен на священный покой… – Рокот задумчиво потер подбородок. – Но разве не это делают прихожане на каждой службе?

– Именно, но теперь… теперь у нас есть истинный ключ к сердцу Сарима. – Глаза Слассена лихорадочно заблестели, и он вкрадчиво добавил: – У тебя есть ключ.

– Ключ? – едко переспросил Рокот.

И вдруг горло прошило холодом.

Священный покой. Животные страсти. Жизнь. Тепло. Ключ к сердцу Сарима. Иней на ресницах Лилу.

– Так это из-за них?! – Рокот бросил холстину с серебряными раструбами на стол и сдавил рык так, что голос прозвенел не гневом, а презрением.

– Ты вынул ключи из шелка?! – Слассен округлил глаза и прикрыл рот узкой ладонью.

Рокот сладко улыбнулся:

– Зачем оборачивать шелком «ключи к сердцу Сарима»? Они же не запятнаны магией?

– Пути Сарима неисповедимы, – Слассен благоговейно сложил ладони лодочкой передо лбом, затем поднял их над головой и раскрыл, выливая священный покой. – Такова воля божия.

– Такова воля Ериха. – Рокоту хотелось кричать: «Что это было? Что оно сделало с Лилу?! Как оно это сделало?», но в разговоре с настоятелем дворцового храма каждое неосторожное слово может слишком дорого стоить. – И как же действует это… чудо?

Слассен только передернул острыми плечами под тонким балахоном.

– На то оно и чудо. Мы не должны понимать. Мы должны верить, доставить их в лес и закрепить в шпиль каждого нового храма.

– Но почему мы не делимся этим «чудом» с жителями славного Ерихема? – наклонился вперед Рокот.

– Такова воля божия, – невозмутимо повторил Слассен.

Рокоту осточертели эти танцы и интриги, когда он чуть не потерял Лилу!

– Сегодня, во время вечерней молитвы, моей дочери стало плохо. Ключи не были в шелке. Это из-за них?

Слассен трижды моргнул, пристально глядя ему в глаза:

– Из-за ключей? Чушь. Должно быть, женское недомогание. В ее возрасте моя сестра порой жутко страдала.

Рокот молчал и, кажется, слышал скрип собственных зубов. Любое слово, которое он мог сейчас выплюнуть в лицо храмовнику, стало бы последним его словом в роли главнокомандующего и защитника святой веры.

Нельзя. Времена безрассудства давно прошли.

Слассен поднялся и набросил капюшон балахона.

– Никто не должен знать о ключах – только ты. Ты проводник божьей воли в этом походе.

– Я проводник воли Ериха, – прошипел Рокот.

Веришь ли ты делам своим больше, чем священным книгам?

– Ерих Великий верит тебе как самому себе.

Готов ли перед богом ответить за приказы монарха?

– Раз уж сам Ерих верит, – Рокот смиренно склонил голову.

Храмовник торжествующе улыбнулся и поспешил к выходу. Рокот последовал за ним, помог накинуть плащ.

– Почему ты не объяснил все в казармах? – не удержался Рокот.

Храмовник высвободил руку из бесчисленных складок, поправил капюшон и безмятежно улыбнулся.

– У каждой стены есть уши. Твоя семья много лет надежно хранит твои тайны. Не так ли? Ерих доверяет Мирте куда больше, чем обитателям казарм. Разве за всеми уследишь? К тому же, зная, что рискуешь ты семьей, Ерих верит тебе даже больше, чем самому себе.

Не мигая, Рокот продолжал смотреть на Слассена. Жар поднимался из груди и волнами расходился по телу. Все эти годы Ерих знал его тайну о магии? Знал и хранил, чтобы использовать с выгодой. Теперь всего лишь представился случай.

– Мир и покой, – дружелюбно поклонился храмовник и скрылся в промозглой темноте.

Рокот плотно закрыл дверь и прижался лбом к холодному дереву. Захотелось исчезнуть.

Позади зашуршала юбка.

– Ты все слышала? Да, я снова ухожу в поход, – Рокот резко обернулся и стремительно подошел к Мирте.

– Снова на десять лет?

– Нет, я вернусь к осени. Четыре ключа – это всего лишь четыре храма.

– Всего лишь четыре храма для тех, кому и вовсе они не нужны?

Он крепко прижал ее к себе, вдохнул теплый запах дома и прошептал:

– Я вернусь к осени. Никому не говори о том, что сегодня случилось, и о том, что ты услышала. Ничего не бойся. Мы несем свет Сарима в лес. Мы строим храмы. Только и всего.

Он резко отстранился и отошел к окну. По слюдяным кругляшкам все так же стекала вода. Фонари погасли.

– Ты веришь в это дело? – тихо спросила Мирта.

Рокот долго молчал, провожая взглядом капли дождя.

– Как Лилу? – вместо ответа спросил он.

– Лучше. Согрелась и крепко уснула, – без дрожи в голосе ответила Мирта.

– Я обязательно вернусь.

Мирта крепко прижалась к его спине и обняла доверчиво, как только что обнимала Лилу.

– Ничего никому не говори, – по слогам повторил Рокот.

Глава 3

Взмах березовой метлы – лежалая трава в сторону, взмах – и чернеет земляной пол. Заметная работа всегда радовала Белянку: куда веселее убирать, когда сора скопилось много. А уж наряжать избу первоцветами в канун Нового лета – одно удовольствие!

Пахло небом. Сырой ветер, напоенный талой водой, рвался в раскрытые ставни, надувал штопаные занавески. На перемете раскачивались пучки трав, завывали щели между рассохшихся за зиму бревен. Подхватив левой рукой кадушку с водой, Белянка плеснула через край и продолжила мести.

– Эй, подол зальешь! – Ласка подняла босые ноги на лавку и подтянула зеленый сарафан, расшитый понизу желтыми одуванчиками. – Подарок матушки, к празднику!

Подарок матушки…

Матушка Белянки лет десять назад ушла на запад. Отец погоревал-погоревал да и отдал дочку в ученицы тетушке Мухомор, а сына Ловкого воспитал сам – с мальчишкой-то яснее. Белянка здесь выросла, но домом избушка ведуньи ей так и не стала.

Ласка продолжила с упоением расчесываться: глубоко разделяя гребнем смоляные пряди, плавно проводила до кончиков, потом вскидывала острый локоть – и волосы густой волной укрывали спину, а она снова поднимала гребень к затылку. Белянка невольно залюбовалась: брови изгибаются коромыслами, ресницы трепещут крыльями бабочки, а на подбородке такая мягкая ямочка… У самой-то ни бровей, ни ресниц не сыскать – светлые, как пересохшая солома.

– Что уставилась глазами побитой собаки? – задрала нос Ласка и усмехнулась.

Будто она тут хозяйка! Раз младшенькая Боровиковых, которых полдеревни, то можно зарываться?

– Тетушка Мухомор тебя просила на стол накрыть, – осторожно напомнила Белянка.

Ласка скривилась, а потом вдруг приторно улыбнулась:

– Скажи, Белка, а с кем ты собралась на празднике танцевать?

Щеки запылали, и Белянка отвела взгляд. Вцепившись в метлу, она принялась остервенело драть земляной пол. Завтра день встречи Нового лета и ее первые танцы. Ласка уже два лета танцует в круге костров, и оба раза ее приглашали парни под балладу о тех, кто даже на запад ушли вместе. На что надеялись? Ученицы ведуньи обречены на одиночество и ни с кем не могут обручиться, не бросив волшбу. А разве ее бросишь? Это как дышать перестать.

– Не пойду я, – буркнула Белянка, вжимая голову в плечи.

– Глупость какая! – фыркнула Ласка и легко вскочила с лавки, подбирая подол. – А я в этот раз отвечу поцелуем.

– Поцелуем? – ахнула Белянка. – Разве ты знаешь, кто тебя пригласит?

– Это вся деревня знает, дурочка! – усмехнулась Ласка и закружила Белянку по мокрому полу, а потом резко остановилась и склонила голову набок. – Ведь и тебя можно сделать миленькой. Подчернить ресницы, подрумянить губы да волосы попышнее уложить…

Белянка нахмурилась. Что-то тут неладно: сколько лет бок о бок прожили, но помощи от нее никогда не было.

– Не веришь – и правильно! – Ласка сощурилась. – Обмен такой: я тебя к празднику наряжаю, а ты за меня сегодня по дому: на стол там накрыть или что еще просила наша грымза…

– По рукам! – поспешно выпалила Белянка.

– Ха! Вот ты и попалась! – больно ткнула ее пальцем в грудь Ласка. – Хочешь кому-то понравиться? Говори кому!

Стрелок. Она хочет танцевать со Стрелком. Немногим старше Ловкого, Стрелок уже который год Отец деревни. И пусть мужики постарше косятся – мол, мальчишка и вся заслуга его в том, что единственным сыном остался у Серого, Белянка точно знала, что именно он – лучший Отец деревни, справедливый и сильный, настоящий сын Леса. И именно потому ученица ведуньи ему не пара: он в ответе за всю деревню. Да и девчонки за ним бегают стаями, есть из кого выбрать.

– Да не красней ты как мухомор, подыщем мы тебе паренька. – Растопырив пальцы, Ласка положила руку на макушку Белянки и взлохматила косу, в лицо полезли светлые волоски. – Вон Русак, чем не парень? Рыжий, что твой братец, и такой же шуганый, как ты. Он уже танцует в это лето или еще не дорос?

Белянка вывернулась из-под ее цепкой руки и отскочила в сторону.

– Не нужен мне Русак! – прошипела она сквозь стиснутые зубы.

– Что за шум? – дверной проем загородила тетушка Мухомор. Круглые щеки раскраснелись, на груди распахнулась меховая безрукавка, от широких бедер расходилась пестрыми клиньями юбка. – Там совсем уж весна – жарко! – тяжело вздохнула ведунья и ввалилась в избу.

– Мы как раз к завтрашним танцам и готовимся, – нашлась Ласка и мило улыбнулась.

– Нечего вам там делать! – тетушка Мухомор сняла красный платок и поправила серую с проседью косу, закрученную по голове. Белянка с детства восхищалась, как ведунья управляется со своими волосами до пят.

– В старости насидимся на лавках! – огрызнулась Ласка и вновь подхватила гребень.

Тетушка Мухомор проворно щелкнула ее по носу. Белянка даже зажмурилась, зная, как это больно.

– Не огрызайся, егоза! Хватит хвост начесывать, почему на стол не накрыла?

– Так я подмела, а Белка вон уже кружки несет, – она пристально посмотрела на Белянку, и та послушно потянулась к полке.

Следом за тетушкой Мухомор вошла Горлица, старшая ученица. Плотно закрыла за собой дверь, повесила тулуп на крюк и, едва сполоснув руки и лицо, занялась у очага: подкинула щепы, чисто вымела плоский камень, натерла жиром, достала с опары тесто, и скоро запахло свежими лепешками. По обыкновению безмолвная Горлица проворно переворачивала румяные кругляши, спокойно и выверенно. Не ссутулится, нагибаясь над очагом, не вскрикнет, случайно коснувшись огня, не улыбнется заслуженной похвале.

После завтрака тетушка Мухомор вытащила связку оберегов. Белянка пригляделась – охотничьи: колючки чертополоха, перья ястреба и клыки вепря, сплетенные кожаными шнурками, чтобы стрелы были меткими, глаза зоркими, руки сильными.

– Белянка, отнеси это Стрелку, – попросила ведунья.

В груди гулко ухнуло, и часто-часто застучало в ушах.

– Я могу отнести! – подскочила Ласка.

Белянка стиснула зубы, но ее спасла тетушка Мухомор:

– А тебя матушка домой просила зайти. Мы с Горлицей только оттуда, что-то козы у Боровиковых запаршивели.

Ласка поджала губы, а Белянка с радостью забрала обереги, накинула тулуп и выбежала за дверь. Раскинув руки, она поднялась на цыпочки – скрипнул старый порог – и зажмурилась. В грудь ворвался запах хвои и влажной земли. По ресницам рассыпалось веером радуг солнце.

Избушка ведуньи стояла на холме под старой сосной, и деревня просматривалась как на ладони. Внутри крутой излучины реки – с юга на запад – пестрела Большая поляна зеленью и синими подснежниками, будто ветер разбрызгал по земле небо. От поляны вились утоптанные тропинки, петляли вокруг деревьев от одной землянки с травяной крышей до другой, огибали холмы и овраги, тянулись к прогалинам. У воды меловыми брусьями белела гончарная мастерская Боровиковых, а в остальном сложно было отличить, где заканчивалась деревня и начинался нетронутый лес.

Белянка побежала по склону. Хлюпали талым снегом деревянные подошвы, брызги летели из-под пяток, а глаза слезились – до того ярко блестела широкая река. Ветер свистел в ушах, и казалось, что можно подпрыгнуть, расправить руки и взлететь. Подняться высоко-высоко над верхушками сосен и увидеть весь мир. Яркой лентой будет виться река, чернеть зимним сумраком лес, горы будут вгрызаться в небо как волчьи зубы, и где-то далеко-далеко, за краем мечтаний, взвоет яростным штормом море.

– Зашибешь! – раздался крик, и Белянка едва успела увернуться от Русака, но тот все равно с перепугу врезался в дерево.

– Куда так несешься? – он обиженно откинул рыжий вихор со лба, потирая ушибленное плечо.

Уши лопухами, нос задран, а сам на голову ниже Белянки – дите дитем! И это с ним Ласка ее свести хочет?

– Надо успеть Стрелку отдать до охоты, – она потрясла у него перед носом оберегами.

– А… – широко открыл рот Русак и закусил губу набок. – Так они с твоим братцем уже того. Ушли. А меня не взяли. Сказали, мал еще, опять мне целое лето коз пасти…

– Успеешь еще наохотиться! – ласково улыбнулась Белянка и потрепала его по кудрявой макушке. – Коз пасти тоже уметь надо!

Мальчишка так и зарделся, а она пошла не спеша, заглядывая за грань в поисках знакомых запахов. Сухие листья и кора дуба – это Ловкий, солнечно-рыжий братец. Вот его след тянется с тропы на Нижнюю Туру мимо ветхой, крайней от воды землянки и уходит через всю поляну вниз по течению реки. Стрелка почуять сложнее, с братом-то кровная связь, а Стрелок неуловим и пахнет так же неуловимо: перегретыми на солнце камнями и свежей водой. Замерев, Белянка почуяла его в порыве ветра – и потеряла. В груди защекотало, защипало мимолетными слезами веки.

По ясному следу брата она скоро догнала их и замедлила шаг, ступая бесшумно, чтобы не спугнуть охоту. Губы зашептали присказку-невидимку, вновь и вновь возвращаясь к началу, по кругу:

Свет-свет, обойди,

Тьма-тьма, сохрани.

Не сгуби – сбереги,

Глаз-сглаз отведи.

Неприметная, Белянка подошла близко-близко и притаилась за тучным дубом, осматриваясь.

Стрелок уперся ладонью в ствол сосны, внимательно посмотрел на Ловкого и произнес с нажимом:

– Я тебе говорю, был такой старый обычай: перед днем встречи Нового лета деревни обменивались женихами и невестами!

Еще ни разу не видела Белянка, чтобы у него так румянились щеки – голубые глаза оттого казались еще чище, светлее. Зато сжатые в тонкую линию бледные губы, желваки на скулах и подбородок упрямством могли поспорить даже с Ловким, который отчаянно тряс копной медовых волос:

– Не слышал такого я! Это все больно умный Кряж сочинил, чтобы наших красавиц себе в Нижнюю Туру прибрать!

У брата даже веснушки разгорелись! Или это из-за весны?

– Да что ты так кипятишься? – Стрелок вскинул густые светлые брови. – Или глаз на кого положил?

– Да ну тебя! Сам хорош! Вот бы женился на внучке Кряжа – и деревням на пользу, и старика бы уважил! – он упер руки в бока.

Чтобы смотреть Стрелку в глаза, Ловкому приходилось задирать голову. Но держался он уверенно. Широко расставив ноги и шумно дыша, ждал ответа. Стрелок, прищурившись, разглядывал друга и не спешил. Задумчиво вырисовывал указательным пальцем круги по стволу, и что-то такое плескалось в ясных глазах, что Белянку бросало то в жар, то в холод.

Больше жизни ей хотелось услышать ответ.

Больше смерти она боялась его услышать.

Лучше не знать, если ему и вправду по сердцу внучка старого Кряжа!

– Это было бы разумно, – осторожно начал он и вдруг улыбнулся – безмятежно, открыто, будто и не было тяжкого раздумья. – Но ты знаешь, кто мне нужен.

Словно ушат талой воды на голову!

Белянка с трудом вдохнула и продолжила исступленно шептать заклятие-невидимку.

Мохнатые брови Ловкого сошлись на переносице:

– Каждая вторая девчонка в деревне думает, что это именно она!

Пальцы Белянки впились в шершавую кору дуба, она наклонилась вперед…

Горячее дыхание опалило правое ухо, хлынули по спине мурашки:

– Меня глупой присказкой не обманешь! Я слова знаю! Вздрогнув, Белянка повернула голову – по лицу хлестнули смоляные волосы. Ласка, поставив руки на бедра, шептала обратное заклятие:

Свет-свет, покажи,

Тьма-тьма, прояви,

Не сгуби – помоги,

Морок с глаз убери.

Зыбкое покрывало чар разлетелось невесомой пылью.

Ласка с жаром прошептала:

– Ай-ай-ай! Как нехорошо подглядывать и подслушивать!

– Я всего лишь хотела отдать обереги, – запинаясь, выдавила Белянка.

– На Стрелка полюбоваться пришла? – Ласка с наслаждением растягивала слова. – До того надоело смотреть, как ты бегаешь за этим дурнем! А он тебя даже не замечает!

– Больше всего я не хочу, чтобы меня кто-нибудь замечал, – глухо выдавила Белянка.

– Вот-вот, вся ты в этом, – зашипела Ласка.

– Что это вы здесь делаете? – из-за дуба выглянул Ловкий и удивленно округлил губы.

– Я… мы… – растерялась Белянка и подняла обереги. – Вот. Тетушка Мухомор велела передать.

– О! – Подошел Стрелок, забрал связку, легонько задев ее кисть кончиками пальцев. – Я и забыл про них!

От носа падала тень, и оттого он казался еще длиннее, но Стрелку шло: и гладкие волосы, растекающиеся в стороны, и острые скулы, и тяжелый подбородок. Но главное – глаза цвета высокого летнего неба.

– Кхм, – выразительно кашлянул Ловкий и толкнул Стрелка в бок. Тот обернулся, выставил перед собой левую ладонь и коротко подмигнул ему. – Смотри! Ты обещал мне.

– Я когда-то не сдерживал обещаний? – Стрелок хлопнул его по спине.

Ласка вылезла вперед, отпихнув Белянку плечом, и елейно пропела:

– Раз уж мы здесь, может, возьмете нас на охоту?

Ловкий окинул ее с ног до головы протяжным взглядом, довольно улыбнулся и покосился на Стрелка:

– И ты таких смелых девчонок в Нижнюю Туру отдать хочешь?

– Сдаюсь! Теперь все сам вижу и так подставить тебя, друг, не могу! – Стрелок шутливо поднял руки, а потом серьезно добавил: – А с Кряжем мы как-нибудь договоримся.

– Дао чем вы?.. – не выдержала Белянка.

– Уже не важно, – махнул рукой Стрелок. – Спасибо за обереги, но на охоте опасно, а таких красавиц нам нужно беречь!

Ласка так и зарделась.

– Тогда поцелуй на удачу? – Ловкий распахнул ей навстречу объятия, на щеках заиграли глубокие ямочки.

Она хитро улыбнулась, плотно сжав губы, и сверкнула темными глазищами:

– Ну, если вы не боитесь будущих ведьм! – шустро наклонилась, проскользнула у него под рукой и поцеловала Стрелка в щеку.

– Э… Ласка? – вытаращил он глаза.

– На удачу! – пожала она плечами.

– А мне кто удачи пожелает? – повернулся пунцовый Ловкий.

Ласка расхохоталась:

– Сестрица твоя ненаглядная!

Белянка быстро чмокнула Ловкого в лоб и тяжело вздохнула. На душе стало паршиво.

Когда парни скрылись за деревьями, Ласка больно сжала плечо Белянки и с жаром прошептала ей на ухо:

– А после танца я его поцелую в губы.

Чтобы не разреветься, Белянка изо всех сил стиснула зубы.

У вершины сосны отмерял удары сердца дятел, и оттого особенно пронзительно звенела тишина.

Глава 4

– Не знаю, – Эман закинул ногу на ногу, взъерошил каштановые кудри и насмешливо глянул на Стела.

– Ты не знаешь, в каких отношениях состоят жители степей и жители леса? – терпеливо повторил Стел.

Сквозь распахнутые ставни лилось предвесеннее солнце, которое рисовало на беленых стенах тени ученических парт. Пахло талой водой.

– Не, не знаю, – ухмыльнулся Эман.

Крупные миндалевидные глаза нагло блестели из-под густых ресниц – любая барышня позавидует. Правящая династия Рон сохранила куда больше саримской крови, чем любой другой род. И пусть Эман был всего лишь двоюродным племянником короля, в нем отчетливо проступали древние корни. Жаль только, что он не унаследовал ни мудрости, ни скромности – лишь кудри да кукольные глаза.

Стел чуть было не произнес это вслух, но заставил себя процедить:

– Тогда наводящий вопрос. Почему пять веков назад лесные жители массово хлынули в степи?

– Потому что кочевники стали на них нападать? – Эман перекинул ноги – теперь левая оказалась сверху – и поднял широкие брови.

– Кочевники? На лес? Зачем? – Стелу захотелось просто встать и уйти. И никогда больше не видеть этих раскосых наивных глазищ. – Эман, что с тобой? Ты издеваешься? Был бы ты учеником-первогодком, я бы поверил, что ты ничего не знаешь про Огонь Восточных гор, падение Сарима, появление пустынь и вымирание трети леса. Как лесные жители оказались в степях и два столетия воевали с кочевниками, пока не захватили Каменку и не оттеснили врагов далеко на юг… Но, Эман, ты мой подмастерье, ты уже даже не ученик! Ты знаешь куда больше! Ты способный, и я всерьез думал, что ты заменишь меня, когда я стану Мастером. Что с тобой такое?

– Должно быть, подзабыл, – Эман выразительно зевнул. – Последнее время я мало сплю, это плохо для памяти. Вчера до ночи учили с Агилой песню к празднику Нового лета. Знаешь, ее голос чудесно звучит под арфу.

Мало спит, потому что все вечера проводит с Агилой? И потому у нее не хватает для Стела времени? А он-то думал, что обидел ее тогда…

Нет, сейчас не об этом. Стел посмотрел в окно. За витой решеткой вдоль потресканной доски прогуливался голубь, деловито простукивая годовые кольца. Каштаны качали голыми ветками, синело небо. Стел глубоко вдохнул утреннюю свежесть и обернулся к Эману.

– Ты знаешь, что это не шутки. Мерг лично попросил меня дать тебе вторую попытку, чтобы ты мог получить голубой плащ учителя, а ты…

Эман так и просиял:

– Вот иди и расскажи ему, как я с треском эту попытку провалил! Кстати, он просил тебя срочно к нему заглянуть.

– Так ты специально? – Стел хлопнул ладонями по столу и наклонился вперед.

– А тебе какая разница? – Эман поднялся и презрительно оглядел свою белую хламиду подмастерья. – Скажем так, я больше не заинтересован донашивать твой выстиранный плащ.

Стел тоже встал, чтобы на равных смотреть наглецу в глаза.

– С каких это пор ты стал в этом не заинтересован?

– С тех самых пор, как на празднике Долгой ночи Ерих выбрал меня нареченным Агилы…

Нареченным Агилы? Нареченным?.. Быть того не может!

Горло будто ободрало лежалым снегом, грудь стянуло ремнями. Стел с трудом выдержал его торжествующий взгляд и наигранно расхохотался:

– Ты плохо знаешь свою кузину. Она не станет слушать в таких вопросах отца, будь он хоть трижды король!

– …и Агила ответила мне взаимностью, – торжествующе закончил Эман.

– Агила ответила тебе взаимностью на празднике Долгой ночи? – Стел смеялся уже не так весело. – Ложь.

Ложь, потому что вместе со Стелом она сбежала с середины того праздника. Под масками, среди уличных гуляний и ряженых, их никто не узнал. Всю ночь бродили они по снежным улицам, грелись в тавернах пряным вином и печеными яблоками, а на рассвете добрались до окраины Ерихема, развели у ручья костер…

Тогда-то Стел ее и обидел.

Агила сняла маску чернобурки, расправила смятые волосы и вдруг притихла. Ее щеки румянились от мороза и близкого огня, а глаза цвета старого золота смотрели пристально и странно.

– Да сними же ты этот клюв, болван… – прошептала она и тут же сама стащила с него карнавальную шапку – и поцеловала.

По-настоящему – не в шутку, как бывало в детстве, а страстно, яростно, с привкусом вина и медовых абрикосов. Голова кружилась, и Стел продолжал стоять как остолоп. Столько слов рвалось наружу, но он ни одного не смог выговорить.

– Да ладно тебе! Выдохни! Обсудим завтра, – рассмеялась Агила, взяла его под руку и потянула обратно в город.

Стел проводил ее до черного входа во дворец, там они и распрощались как ни в чем не бывало. Как прощались уже сотни раз. Дальше жизнь закрутилась, посыпались дела, замелькали дни. Они виделись редко, и как-то все было не до того, да и неловко обсуждать…

А теперь, выходит, она согласилась с выбором Ериха и обещана Оману?

– Ну и лицо у тебя сейчас! – Оман аж присвистнул. – Того и гляди поверю сплетням, что ты и вправду на нее глаз положил. Не думал, что староват и простоват для принцессы?

Не дожидаясь ответа, он стремительно прошел мимо ученических парт. Края белой хламиды летели плавниками невиданной рыбины, следом за ним струились прозрачные тени. У двери Оман обернулся, сощурился и улыбнулся светло и радостно:

– Да не бойся, я тебе не враг. И сплетням глупым не верю. Мне просто действительно больше ни к чему быть твоим подмастерьем. И не забудь, что Мерг тебя ждет.

Мягко стукнула дверь, и все стихло.

Стел медленно выдохнул и подошел к окну. Пальцы стиснули острые завитки решетки так, что кожа побелела. Если сжать чуть сильнее, выступит кровь. Вот только не больно: ладоням – совсем не больно. Голубь утробно курлыкнул, склонил голову набок и улетел.

Агила. Смешная девчонка с длинными косами. Впервые Стел встретил ее на практике в предгорьях, когда сам был еще желторотым учеником. Она частенько подбивала его сбегать с занятий, прятаться в кедровой роще, воровать в деревне зеленые абрикосы и купаться в ледяной порожистой реке. Стел показывал ей магические штуки, переписывал для нее любопытные страницы книг, и она училась – жадно и искренне, схватывала на лету. Единственная девчонка, которая умела читать. Это позже он узнал, что обучал ее сам Мерг, глава Школы, вопреки всем нормам и правилам приличия, запрещавшим женщинам читать. Мерг баловал как мог любимую племянницу и наследную принцессу.

Время шло. Стел и Агила взрослели, но продолжали дружить. Она шила свои платья исключительно у матушки Стела и частенько заглядывала на чай, пробиралась в Школу магии – только ради него, как он думал тогда…

А теперь она выбрала Омана.

Стел поднялся, потер глаза, оправил голубой плащ. Нельзя заставлять главу Школы ждать.

Даже если Агилы, которую Стел знал всю жизнь, никогда не существовало. Даже если он выдумал ее сам.

Миновав пустой еще коридор с учебными комнатами, Стел вышел на главную лестницу жемчужного мрамора и начал долгий подъем к купольной башне. С каждым пролетом стены заметно сужались, так что кабинет Мерга занимал верхний ярус целиком. Стел отдышался, коротко стукнул в дубовую дверь и навалился плечом. Скрипнули петли.

– Мир и покой тебе, Мерг. – В нос ударила свежесть, запах роз и старой бумаги.

Вместо приветствия Мерг только кивнул – «Заходи!» – и продолжил дописывать свиток. Медное перо поблескивало тонкими узорами, перекликаясь с гравировками табличек на стеллажах. Сетчатые занавески на окнах развевались флагами вдоль полукруглых стен, в длинных изогнутых кадушках кустились розы немыслимых цветов – от небесно-голубых и пурпурных до охристых и багряных.

Стел прошел по мягкому ковру, скрадывающему шаги, и опустился в высокое ажурное кресло. Шелест ветра перемежался металлическим стуком пера о чернильницу. Наконец Мерг засыпал свиток песком и взглянул на Стела.

– Так что ты скажешь про Эмана? – будто продолжил он прерванный разговор.

Тонкие дуги бровей сморщинили лоб и высокую лысину, а тяжелые веки обвисли у внешних уголков глаз. Губы, сжатые в линию, казалось, вовсе исчезли с круглого лица. Несмотря на то что Мерг был близнецом Ериха и прямым потомком династии Рон, возраст и многочисленные магические опыты напрочь лишили его саримской красоты. Говорят, в молодости его густые каштановые локоны волнами спадали до плеч, а громадные миндалевидные глаза заворожили не одну придворную даму. Однако всем женщинам он предпочел магию.

– Эман провалил повторное испытание и отказался от должности моего подмастерья.

Мерг склонил голову, точно недавний голубь, и пару раз моргнул. Молчание затянулось. Стел хотел было пояснить подробнее, но Мерг внезапно тяжело вздохнул и заявил:

– В таком случае сопровождать рыцарей в лесном походе придется тебе. Выступаете завтра.

– Мне… что? – опешил Стел. – Завтра?

Какой поход? Какие рыцари? Он пришел поговорить про Омана. Он не может идти ни в какой поход: ученики, занятия, лекции. И Рани!.. Точно. Как он бросит Рани? Вчера он отыскал ее в зарослях терна в глубине парка. Она ревела как маленький ребенок и больше не пыталась убегать. Стел привел ее домой, матушка удивилась, но без лишних вопросов помогла Рани вымыться, отыскала одежду. Вечер прошел за неловким разговором, помянули отца и скоро разошлись спать. Сегодня Рани осталась с матушкой, а Стел обещал подумать, что делать с ней дальше. Не может же он взять и уйти в какой-то там поход? Нет, это исключено. К тому же хотелось бы увидеться с Агилой…

– Нет, это исключено, – вслух повторил он и резко мотнул головой, отгоняя сумбурные мысли.

– Поедешь ты как знаток лесных жителей: поведение, традиции, ведовство, ритуалы, обряды – все как ты любишь. – Мерг улыбнулся. Должно быть, он считал эту улыбку милой.

Не слышит он, что ли? Стел вдохнул, выдохнул и повторил с предельной учтивостью:

– Я не смогу сейчас покинуть Ерихем.

– На занятиях тебя заменит наш старый Мастер Норк, подыщет новых подмастерьев на вашу тему. Теперь мы должны ее развивать. В лесу как раз соберешь материал, по прибытии закончишь работу и станешь Мастером, а Норка отпустим на покой…

Как у него все удачно-то складывалось! Будто он давным-давно все придумал и преподнес это Стелу как долгожданный подарок, от которого нельзя отказаться. Конечно, возможность посетить лес откровенно заманчива, но…

– Почему так внезапно? Завтра? Мне нужно подготовиться, освежить память, собрать вещи…

– Стел, я бы с удовольствием позволил тебе подготовиться – мне прежде всего важен успех похода. Но так сложились обстоятельства: идти должен был Эман, не буду скрывать, но ты и сам подтвердил, что он не готов.

– Да он сделал все, чтобы провалить испытание!

– Верю, – без тени улыбки кивнул Мерг. – Ноу тебя нет выбора. Ерих услышал откровение: «Свет Сарима разгонит сумрак вековых крон». Вы идете строить храмы, и никто не найдет взаимопонимания с лесными жителями лучше тебя. Я надеялся на Эмана, но… увы. По пути заедете в Каменку, так что у тебя будет еще личное задание: передать посылки в степную школу. Вечером у кладовщика получишь груз и грамоты, а сейчас ступай в рыцарские казармы, сообщи главнокомандующему Рокоту Рэю, что я назначил тебя в сопровождение, обсудите план похода и что там еще потребуется.

Мерг стряхнул со свитка песок, дописал в начале: «Стел Вирт» и подул, чтобы чернила быстрее просохли.

– И все же… – начал Стел, замялся, но потом откашлялся и закончил: – И все же я не могу покинуть сейчас Ерихем.

Скрутив свиток, Мерг залил бечевку воском, поставил личную печать и протянул Стелу.

– Но и остаться на своей должности в Школе ты не можешь.

За окном по-весеннему заливались птицы. Ветер трепал сетчатые занавески. До одури пахло розами.

И хотелось кричать.

Глава 5

Глаза, круглые с перепугу, смотрели на Рокота. Чернели громадные зрачки с зеленоватой каймой, блестели слезы.

– Ты что здесь делаешь? – В этот раз Рокот рявкнул тише: он вовсе не хотел издеваться над подростком – коротко стриженный оболтус в суконной робе с вышитой на плече ласточкой был едва ли старше Лилу.

Сирота из храмового приюта?

Паренек втянул голову в плечи и поспешно отошел в сторону. Такой же страх и такую же ядовитую зелень во взгляде Рокот уже видел не так давно, видел… в канун Долгой ночи.

Должно быть, он всю жизнь будет помнить Ларта – оруженосца, который не дожил до своего рыцарства всего лишь день. Ларт был одним из лучших, Рокот пророчил ему большое будущее, представлял своей правой рукой.

А вместо этого – убил.

Накануне праздника прибежали дружки Ларта, такие же сопливые мальчишки, и донесли, что он спутался с безродной посудомойкой и прямо сейчас они развлекаются у нее в каморке. Такой подлый и старый ход, чтобы выслужиться, – когда-то Рокот и сам был настолько соплив, чтобы позорно использовать Кодекс против соперников. Но в этот раз все оказалось правдой. Мало того, в крале, которая совратила Ларта, один из дольных узнал девку небезызвестного в Ерихеме вора, которую в свое время отпустили под честное слово, когда разогнали крупное гнездо. А теперь она перекинулась на чистенького оруженосца! С какой бы радостью Рокот вместо Ларта убил ее! Это было бы справедливо. Но Кодекс есть Кодекс. В свое правление Рокот не допустит, чтобы рыцари спивались и путались с безродными девками, которые потом бросают родных детей.

Ларт умер мгновенно. Он не мучился. А вот посудомойка осталась жить. Обритая наголо, выжженная черным багульником, чтобы не плодила бастардов, она осталась жить. И это ее жгучий зеленый взгляд вспомнился теперь Рокоту.

– Простите, что помешала, – нежно пропела сиротка, праведно потупила глазки и подняла над макушкой сложенные ладони. – Да пребудет с нами мир и покой.

Рокот не сразу вернулся из воспоминаний.

Так этот оболтус – девчонка? На казарменном дворе? На миг Рокот уставился перед собой, будто увидел привидение. Нет. Однозначно, это не могла быть та шлюха. Эта сиротка младше и совершенно на нее не похожа, просто глаза такого же цвета… и все же что она делает на казарменном дворе?!

– Иди сюда, – зашептали из-за угла.

Девочка дернулась, но Рокот первым обогнул конюшню и увидел целую толпу детей в сиротских робах с черными ласточками на плечах. Позади возвышался Слассен с тремя учениками. Ритуальные шелковые хламиды струились по ветру, натертые лысины блестели весенним солнышком. Заливались птички. Красота. Идиллия. Храмовый приют, а не рыцарские казармы!

– Что здесь происходит?! – уже не сдерживаясь, рявкнул Рокот.

Слассен вздрогнул и стремительно подошел к нему. Еще мгновение назад храмовник стоял позади сирот – и вот уже рядом, доверительно похлопывает Рокота по плечу и нашептывает со своим любимым присвистом:

– Это сироты, они идут с нами, чтобы строить храмы, при которых они и останутся, будут помогать служителям и молиться.

– Никаких девочек-сироток в моем отряде, – отрезал Рокот. – С любой работой по строительству храмов справятся рыцари, а вы с учениками поясните детали.

Храмовник растекся в снисходительной улыбке:

– Рокот Рэй, я уважаю рыцарей Меча и Света, ваши руки и помыслы действительно чисты, как того и требует Кодекс, и все же вы проливаете кровь. Вы и должны ее проливать во имя защиты веры, но потому не можете строить храмы. Строители храмов – светлые создания, выращенные в мире и покое. В любви Сарима.

Рокот пожевал нижнюю губу и потер подбородок. О таких тонкостях он и вправду не задумался, когда получил приказ. Что ж.

– Твоя правда, Слассен, – примирительно кивнул он. – За ежедневной рутиной и житейскими мелочами порой мы упускаем суть. – Храмовник просиял, но Рокот не дал ему и слова вставить, сурово закончив: – И все же в моем отряде не будет девушек-сироток. Парней бери сколько хочешь. Но терять своих рыцарей я не намерен. А все мы люди, и далеко не все – святые.

Рокот вовсе не считал святыми самих храмовников, но рассуждения на эту тему уж точно стоило оставить при себе.

Слассен осторожно кивнул:

– Я понял, будут только парни, – и добавил: – С черного хода мы подвезли все, что нужно для храмов: особое цветное стекло, сложные детали шпилей… боюсь, нам потребуется пара фургонов – в одном поедем мы, а в другой сложим груз.

Два фургона вместо одного, пара десятков лишних ртов в виде сирот, и все в последний день, как же иначе…

– Будут вам фургоны, к вечеру получите дорожные мешки, палатки и прочее, – пообещал Рокот и направился в оружейную, не слушая витиеватых речей Слассена – сегодня нет времени для любезностей.

Сборы проходили споро, без суеты. Рокот шел через казарменный двор и с удовольствием отмечал, как по ровным дорожкам снуют оруженосцы с поклажей, перекидываются командами – система работает, каждый человек знает свое место.

А это что? Рокот замедлил шаг и развернулся.

Среди небеленых льняных рубах оруженосцев ярко синели одежды мага – Мерг наконец-то сподобился прислать человека? Самое время. Хорошо хоть, не к завтрашнему утру.

Натянув улыбку, Рокот пошел к нему.

Не Мастер, те рядятся в тяжелые васильковые мантии и несут себя гордо, с налетом презрения к простым смертным. Мастера Мерг для похода, видимо, пожалел. Это учитель, труженик Школы, вроде простого рыцаря. Ладно, спасибо, не подмастерье. Может, с ним будет проще договориться.

Маг переминался с ноги на ногу, озирался по сторонам. Голубая накидка просвечивалась солнцем. Ее гордо именуют «плащ», но, по сути, это скорее халат: прямой рукав чуть ниже локтя, без воротника, без пояса, никаких знаков отличия. Даже у храмовых сироток на робах и то ласточки пришиты.

А ведь Рокот мог бы сейчас носить такое же позорище! Когда-то Мирта всерьез предлагала ему сдаться в Школу…

«Ты понимаешь, что меня никто не мог вылечить? Ни Мастера Школы, ни знахарки, но этот степняк научил тебя, и вот – у нас родилась малышка. Он тебе что-то такое дал, чего в городах не знают! Иди к магам, поделись этим», – говорила она.

Иди к магам, откажись от поста главнокомандующего, похорони рыцарство и стань книжным червем. Ради этого Рокот столько лет служил, пробивался из простого оруженосца, рвал жилы? Чтобы пожертвовать всем во имя грязной магии? Нет. Он вмешался в замыслы Сарима, запятнал свою веру, излечив Мирту от бесплодия, – да, но… две новые жизни того стоили. Это его личные счеты с богом, и о них вовсе не обязательно кому-то знать.

– Мир и покой, – склонился маг, наконец-то заметив его, и тут же протянул запечатанный свиток. – Главнокомандующий Рокот Рэй?

– Он самый, – кивнул Рокот, изучая гостя.

Волосы ежиком, нос с горбинкой, глаза карие. Такие знакомые карие глаза. Что за день? Повсюду знакомые глаза…

– Стел Вирт, – тонкие губы мага скривились улыбкой. – Назначен Мергом сопровождать твой отряд в лесном походе.

«Стел Вирт» – синели каллиграфические буквы на свитке.

Хорошая шутка. Сын Грета Вирта. Во всей Школе другого мага не нашлось, что ли? Только не хватало нянчиться с сыном Грета. Что, если он весь в отца? Так же бездарно умрет во имя невесть чего, а Рокоту потом отвечать. Нет. Исключено.

Но вслух он процедил:

– Рад знакомству. Поедешь в фургоне со служителями, твой дорожный мешок будет готов к вечеру.

И про себя добавил: «Если Мерг подыщет замену, тебе сообщат».

– Я бы предпочел поехать верхом, – заявил Стел.

Грет так же смело задирал нос на тренировках, так же криво улыбался и вызывающе подмигивал. А в конце боя молил о пощаде. Правда, не каждый раз: Грет был достойным соперником, чего не скажешь о Стеле. Рокот снисходительно посмотрел на его бледную кожу, не знавшую ветра, на тонкие пальцы с парой чернильных пятен и усмехнулся:

– Тогда на конюшнях тебе помогут подобрать лошадь.

– У меня есть своя, но я хотел бы взять в поход ученика. Ему потребуется лошадь и второй дорожный мешок со снаряжением, – Стел потер бровь и спрятал руки за спину.

Врет? Рокот нахмурился:

– В приказе ни слова про ученика.

Стел передернул плечами:

– У каждого рыцаря есть оруженосец, я не думал, что нужно оговаривать это отдельно. В поход я иду со своими поручениями от Школы, которые не касаются рыцарей: я должен доставить ценный груз в Каменку, собрать материал для работы. Ученик мне совершенно необходим.

– Достаточно, – Рокот поднял руку, будто сдерживая поток его слов. – У меня нет времени на подробности. Вас обеспечат всем необходимым, в случае недоразумений сошлись на меня. Ночуем сегодня в казармах, выступаем за час до рассвета.

– Но я хотел обсудить планы, детали маршрута. Поход оказался для меня большой неожиданностью, но тем не менее у меня есть свои соображения. Рыцарям следует выглядеть более… мирными, потому что…

Только не это! Грет никогда не был настолько занудным, но тоже все время хотел отыскать «бескровный выход», за что и поплатился. Похоже, сынок и вправду пошел в отца.

– Обсудим по дороге, – отрезал Рокот, резко развернулся и поспешил прочь.

Может, стоит попросить вовсе никого не посылать с отрядом? Со степняками справились как-то без вездесущих книжных червей. Чем уж лесники такие особенные?

В кабинете Мерга удушливо пахло розами. Чистые занавески, свет из арочных окон на дорогущем саримском ковре – светлица придворной дамы, а не кабинет главного мага Городов.

– Мир и покой, – вежливо кашлянул Рокот.

Мерг оторвался от бумаг и улыбнулся, будто только теперь заметил посетителя, хотя посыльный умчался наверх, как только Рокот представился и переступил порог Школы.

– Рокот Рэй, очень рад, что ты выкроил для меня время в столь напряженный день… – Мерг встал из-за стола, на ходу оправляя высокий воротник мантии, и указал рукой на дверь в дальней стене. – Выпьем по бокалу горячего сидра? Там и поговорим.

Все-таки посыльный забегал, и даже сидр успели подогреть. Похвально.

Когда они вошли в крохотную круглую комнату, Мерг плотно закрыл дверь и указал на низкое кресло. Сам он сел в такое же кресло напротив только после того, как Рокот последовал приглашению. Больше в комнате ничего не было, кроме круглого стола с двумя непрозрачными бокалами.

Рокот выдержал подобающую моменту паузу – с должным уважением изучил ажурную роспись стен, мраморные плиты под ногами – и вновь вежливо прокашлялся.

– Ты совершенно прав, сегодня не тот день, когда я могу безмятежно распивать пряный сидр, пусть у тебя он и приправлен особыми травами.

– Саримскими травами, – Мерг глубоко вдохнул ароматный пар, расплылся в плоской бесцветной ухмылке и довольно сощурился, отчего стал еще сильнее походить на древесную жабу – не догадаешься, что когда-то он был как две капли похож на красавца Ериха! – Недавно пришел караван. Уж как мы его ждали! Ведь я перепробовал все… все! И что ты думаешь? Оказывается, нам не хватало сурьмы для завершения ключей. Пока я это понял, пока дождался каравана…

Так говорит, будто они уже много раз обсуждали вот так, за бокалом сидра, эти треклятые ключи! А между тем Слассен только вчера передал их под видом величайшей государственной тайны – Мерг должен быть в курсе. Что это? Уловка? Проверка?

– Ключей? – осторожно переспросил Рокот, готовый в любой момент достать из-за пазухи шелковый сверток со словами: «Ах, ты про эти раструбы!»

– Да, я изначально хотел тебя сам посвятить во все тонкости, но Ерих и Слассен долго сомневались… – Мерг замялся, подбирая нужное слово.

– …сомневались, можно ли мне доверять? – подсказал Рокот. – Сказать честно, мне было бы спокойнее, если бы вы предпочли оставить меня в неведении.

– И все же Ерих убежден: если ты будешь осознавать истинную значимость похода, ты сделаешь все возможное, – радостно заявил Мерг и таинственно добавил: – И невозможное.

– Я знаю лишь то, что цена ошибки высока, – Рокот пожал плечами. – Многочисленные секреты не прибавили мне понимания.

– Мы доверили тебе свой секрет, мы знаем твой – мы в одной связке, ведь так? – Мерг выразительно вытаращил глаза с белесыми ресницами.

Рокот шумно отхлебнул обжигающий сидр. Это уже не туманные намеки Слассена – сильные мира сего и вправду в курсе, что Рокот маг. Но им удобно держать его на месте главнокомандующего, особенно когда он не задает лишних вопросов и не копается в праведности методов, которыми они действуют, и ставит приказы монарха превыше всего.

– Я клялся династии Рон, я остаюсь верен клятве, – отчеканил Рокот. – Я могу задать вопрос?

Мерг одобрительно кивнул и поднял бокал, не скрывая детского удовольствия от напитка.

– Караван прибыл недавно. Значит, ключи созданы лишь недавно. Значит, вы… не успели проверить их в действии. К чему такая спешка с походом?

Светлые глаза Мерга блеснули медью.

– Мы как раз и хотим их проверить в действии – в полноценном действии.

– И сделать это лучше…

– …подальше от Городов, – закончил Мерг.

Повисла гнетущая тишина.

Что же это за ключи такие? Если бы Рокот лично не увидел за завтраком румяную Лилу…

– Какой вывод мне следует из этого сделать? – уточнил он.

– С ключами нужно обращаться предельно осторожно. Они дороги, до конца не изучены и невероятно важны.

– И я бы не узнал этого, если бы не зашел сам?

– Я бы за тобой послал. Потому что за ключи должен был отвечать Эман Рон, мой двоюродный племянник. И эта ноша осталась бы на его плечах. Он участвовал в создании ключей и изучал лес. Но мальчик взбунтовался, и вместо него идет Стел Вирт.

– Не лучшая кандидатура, – тут же среагировал Рокот. – Я потому и пришел…

– Я догадался, – мягко улыбнулся Мерг – и на этот раз его лицо действительно выглядело мягким, не отталкивало, можно было даже различить следы былой красоты. – Но Стел лучше всех знает лес. Мастер Норк стар и не выдержит поход, а Стел – на самом деле готовый Мастер, просто мы не спешим принимать его работу и давать васильковую мантию. Но он из тех, у кого по любому вопросу есть свое мнение…

– Он ничего не знает о ключах?

– Схватываешь на лету, – кивнул Мерг. – И он не должен знать. Он не приносил клятвы верности Ериху, не понимает, что значит «хранить тайну» и что мир часто не такой, каким кажется на первый взгляд.

– Зачем он тогда нужен в отряде? – нахмурился Рокот.

– Он много знает о лесе, у него открытое наивное сердце. Лесные ему поверят. Если кто-то из Школы и может помочь вам договориться с местными – это Стел.

– Но если он не захочет подчиняться?

– Покажешь ему это, – Мерг протянул свиток.

Приказ об увольнении Стела Вирта и запрет на въезд в Города, действителен только с личной подписью и печатью Рокота Рэя.

Мерг тихо добавил:

– Если Стел будет послушным мальчиком, ты уничтожишь приказ.

Рокот осторожно свернул свиток и спрятал в футляр для ценных бумаг.

– Я надеялся, что мы найдем взаимопонимание, – Мерг поднялся и по-отечески похлопал его по плечу. – В благодарность я обещаю не оставлять твою семью без присмотра.

– Благодарю за заботу, – Рокот с трудом выдавил любезность в ответ на вежливую угрозу.

Глава 6

Стрелок поднял над головой факел. Прямые пряди отливали огнем, касались шеи, топорщились на вороте рубахи. Лицо будто светилось изнутри.

– Да будет лето грядущее лучше лета уходящего! – прокричал он.

– Да будет! – хором откликнулись селяне.

Белянка замерла с тяжелой корзиной пирогов и негромко поддержала общий хор. Она любила наблюдать из толпы, как Стрелок улыбается одними глазами, хмуря брови и плотно сжимая губы.

Вот только улыбается он не ей, а Ласке.

Но даже если каким-то чудом он и пригласит ее под ту самую балладу, Белянка сможет лишь потанцевать и пожелать ему счастливого лета. Поцелуй и обручение – не для нее, не для ученицы ведуньи. И если с простым парнем еще можно было бы как-то попытаться, быть может, и вправду отказаться от волшбы, то Стрелок – Отец деревни, основа благополучия, пример для подражания. Крепкая семья, куча розовощеких детишек и добрая хозяюшка – вот что ждет его в будущем.

Как же Ласка собралась с ним обручиться? Неужели они как-то договорились?

Махнув факелом трижды, Стрелок бросил его внутрь главного костровища в середине поляны. Огонь полыхнул на мелких веточках, занялась сухая кора – и вот уже разгорелись поленья. Искры взвились тугой спиралью в прозрачное вечернее небо. Семеро парней подпалили факелы от главного костра и разошлись разжигать огненное кольцо из костров поменьше, внутри круга длинных столов.

– Да будет так! – Стрелок поднес руку к пламени, будто бы пытаясь поймать искры, рассмеялся, обернулся и посмотрел точно туда, где стояла Белянка.

Но она поспешила отвести глаза и с деловым видом принялась раскладывать пирожки по мискам на длинных столах. Когда Белянка вновь глянула на главный костер, Стрелка там уже не было. Она медленно вдохнула тревожный дым. От затылка по спине и рукам разбежались мурашки. В нетерпении перекатившись с пяток на носки, она невольно задела плечом Ласку, но та даже не заметила – темные глаза неотрывно смотрели на разгорающиеся костры. Белянка прикусила губу и отвернулась. Наверняка Ласка представляла, как они танцуют, а она смеется нежно и ласково, только для него.

Лучше не думать об этом. Лучше просто дышать праздником.

Неподалеку, в сумраке ветвей, шелестели цветастые юбки, звенел девичий смех, гудели последние сплетни. Внутри огненного круга толпились нарядные парни. Белели рубахи, мелькали улыбки, взрывался хохот.

Музыканты выкатывали барабаны, обтянутые оленьими шкурами. Едва слышно дышали пробными звуками деревянные дудочки, позвякивали колокольчики, трещотки, бубенцы. Певец Дождь настраивал лютню, тонкие пальцы любовно гладили струны. Волосы с ранней проседью закрывали сухие щеки подобно струям воды.

Воздух загустел от ожидания. Позади остались зима, долгие ночи, холод и талая слякоть. На рассвете народится Новое лето. Света станет чуть больше, чем тьмы. Жизнь начнет очередной виток бесконечной спирали.

Над поляной раздался протяжный гул барабана. Смех и болтовня смолкли – стал слышен шелест молодых листьев на ветру. Менестрель ударил по струнам и запел Проводы Зимы. Негромкий, но звонкий голос осторожно вплелся в мелодию вечера. Охотники и хозяюшки на длинных скамьях за границей огня шумно захлопали в ладоши и подхватили старые как мир слова. Парни подбежали к кострам, протянули руки и помогли девушкам запрыгнуть в круг.

Заскользили темные силуэты стройных красавиц и высоких молодых охотников. Они кружились, расцеплялись и сходились вновь. Плясали отблески костра, смешиваясь с веселым смехом, уносились в весеннее небо золотистыми искрами.

– Так до утра и будешь тут стоять? – дернула за рукав Ласка.

Белянка перехватила ее взгляд и пожала плечами.

– Ну и стой, раз боишься! – Ласка широко улыбнулась и побежала в круг, легко перемахнув через костер. Зеленая юбка взметнулась над огнем.

– Не боюсь! – крикнула Белянка и поспешила следом. Высокий сполох костра лизнул голубой подол, согрел щиколотки, а в следующий миг поток танцующих увлек ее за собой.

Первые шаги под музыку вышли неуклюжими. Не в такт. Белянка зачарованно смотрела на упругие, четкие движения рук, покачивания бедер, резкие повороты головы. Но повторять было как-то… неловко. Словно стоит ей лишь поднять согнутые локти и хлопнуть в ладоши, как все взгляды тут же обратятся к ней.

Над правым ухом раздался ехидный смешок:

– Сидела б лучше в избушке, Белка!

Ласка. Вот уж у кого проблем с танцами никогда не было. Белянка выдохнула и развернулась к ней:

– А мне здесь нравится! Имею право – мои первые танцы!

Ласка склонила голову набок и прищурилась. Смоляные волосы блеснули огнем.

– Ты научилась отвечать. – Что-то изменилось в лукавом взгляде. – Ладно, иди сюда.

Ничего хорошего Белянка не ожидала, но Ласка ухватила ее за запястье и подтянула к себе спиной.

– Закрой глаза, – прошептала она в самое ухо. – Повторяй за мной. Нет, не открывай глаз! – она плотнее обняла ее и повела в танце, проговаривая движения.

Шаг. Поворот. Удар барабана. Шаг. Перекат. Клекот трещоток. Звон. Поворот. Хлопнуть в ладоши. Шаг. Поворот…

– Поймала, молодец! Слушай, слушай стук сердца!

Невольная улыбка тронула уголки губ.

– Не останавливайся!

Белянка открыла глаза и встретила радостный взгляд Ласки. Вихрь танца кружил, не давая ни мгновения отдыха. Руки, юбки, лица, улыбки, глаза. Радость, что копилась с самого утра, рвалась наружу. Радость и благодарность. Никогда еще Ласка не делала для нее ничего настолько прекрасного! Она подарила ей ритм! Белянка запрокинула голову к звездному небу и расхохоталась.

– Веселитесь? – сильная мужская рука легла на талию и вырвала из потока.

Рыжие вихры брата щекотали шею, в воздухе висел винный дух, и веснушки горели будто бы особенно ярко. Второй рукой он обнимал Ласку.

– Передохнем? Как вам танцы?

Уверенно и неторопливо он вывел их за границу огненного круга, к длинным столам, и сунул обеим по кружке густого хмельного кваса, сдобренного медом. Белянка подозрительно понюхала желтоватую пену.

– Можно-можно, – кивнул он и поднял кружку. – За Новое лето!

Ласка пригубила квас. Темные глаза под длинными ресницами блестели тревогой, взгляд рассеянно скользил поверх голов. Брат одним глотком осушил кружку и с грохотом поставил ее на стол. Ласка повернулась и шагнула к кругу танцующих, но он осторожно перехватил ее запястье:

– Разреши пригласить тебя на танец под балладу?

Белянка чуть квасом не поперхнулась.

Ласка замерла – окаменела.

Как хорошо, что брат не видел лица своей избранницы! В темных глазах полыхал гнев, губы были плотно сжаты, ноздри раздуты. Глядя в глаза Белянке, Ласка прошептала беззвучное проклятие.

Лишь один-единственный раз за лето парень мог пригласить девушку на этот танец, древний обряд признания в любви. И отказать было нельзя. Никак нельзя! Смертельное оскорбление!

Невыносимо медленно она опустила веки, выдохнула и обернулась к Ловкому с очаровательной улыбкой. Мягко положила ладони ему на плечи и подняла полные насмешки глаза:

– Не боишься танцевать с будущей ведьмой?

– Да у меня сестра – ведьма! – подмигнул он.

– О, если для тебя Белка – ведьма, то ты совсем не знаешь меня! – промурлыкала она.

Белянка отчетливо слышала угрозу в обманчиво ласковом напеве.

– Вот я и хочу – узнать тебя поближе! – Ловкий резко прижал Ласку к себе и увлек в круг.

Ее прощальный взгляд, полный гнева и обещания скорой расправы, вышиб из Белянки остатки воздуха.

Ловкий и Ласка? Как? Она же просто пожелает ему удачного лета. Разобьет ему сердце?..

А как же Стрелок? Как Ловкий мог перейти дорогу другу? Но если Ласка танцует с Ловким, то… нет. Даже думать об этом нельзя.

Белянка поймала себя на том, что невольно вглядывается в толпу в поисках белобрысой макушки, той, что на полголовы выше других парней. Вон он, на дальнем краю поляны, пробивается сквозь стайку цветастых юбок – каждая норовит попасться на глаза Отцу деревни в преддверии той самой баллады.

Один не останется. Белянка заставила себя отвернуться. Нет. Уж ей-то точно нельзя сейчас попадаться ему на глаза. Ученицы ведуньи не должны танцевать под эту балладу. Но Ловкий и Ласка?..

Неторопливо Белянка подошла к реке. На душе плескалась муть, а песок под ногами сделался зыбким, ненадежным. Дурное предчувствие. Глаза пытливо всматривались в темноту на той стороне, за пастбищами и огородами. Уйти и брести сквозь ночь по колено в воде, переплыть реку, и… там, в той стороне, есть ответы? Поддержка?

– Вот ты где! – горячие ладони опустились на плечи.

Белянка вздрогнула, не в силах вдохнуть, не в силах поверить своим ушам. Веки обожгло слезами. Невыносимо медленно она развернулась, не в силах поверить глазам.

– Потанцуем? – просто, даже как-то буднично спросил Стрелок и улыбнулся – одними глазами, с легкой насмешкой, но не обидно, а бесконечно ласково.

Сердце Белянки стукнуло и замерло, губы дрогнули, распахнулись ресницы, мир перевернулся.

Чтобы удержаться на подгибающихся коленях, она ухватилась за его руку. Он вскинул брови и предложил ей вторую ладонь. Древний обряд обручения. Белянка чуть склонила голову набок, выдохнула и уверенно сжала свои холодные от страха пальцы.

Круг замкнулся.

Но это ничего еще не значит. Она не должна его целовать. Она должна пожелать ему удачного лета.

Первые аккорды баллады уже сплетались с ночной тишиной, шепотом реки, шорохом деревьев и треском сгорающих поленьев. Несколько мучительно прекрасных мгновений Стрелок пристально изучал ее. В огромных зрачках озорно плясали языки пламени. Его губы были сомкнуты в насмешливой полуулыбке, на шее пульсировала жилка.

Белянка боялась дышать.

Наконец он решительно повел ее в огненное кольцо костров. Голос Дождя дрожал везде и всюду, разливаясь над водой реки, поднимаясь над верхушками сосен, отражаясь от звезд.

Капали слезы полночной луны,

Травы степные хранили заветы,

Дикие ветры безумной войны

Между сердцами воздвигли запреты.

Мелькали вихрем искры, слабели пальцы и закрывались глаза. Щека Белянки прижалась к неожиданно близкому плечу. Нежное дыхание коснулось волос, согрело душу. Тяжелые веки закрылись. И не осталось ничего – лишь пушистое солнышко у самого сердца.

Жизнь или Смерть? Стрелам быстрым решать.

Нет примирения! Камни молчали.

Только Любовь снимет ненависть-шаль,

Только Луна серебром обвенчает.

Танец кружил сердца в едином ритме, и даже огонь искрился в такт скользящим шагам. Творилось таинство древнейшей магии. Великой, но доступной каждому. Первоисток тепла, первооснова жизни, связующая сила, что хранит целостность мира. Любовь.

Судьбы народов – извечный раздор.

Места под ветром нам хватит с лихвою!

Две половинки влюбленным с тех пор

Светят единой звездой пред зарею.

Казалось, будто душа покинула тело, смешалась с искрами и поднялась вверх. Пары стремительно кружились между кострами, составляя волшебные узоры обряда. А у самых верхушек сосен плыла сумеречная звезда – покровительница влюбленных.

Смолкли струны лютни. Поляна загудела оживленными голосами. Белянка остановилась, отрешенно глядя на широкий ворот его рубахи. Нужно что-то ответить. Но как? Нельзя. Нельзя!

Стрелок наклонился к самому уху и прошептал:

– Музыка закончилась.

Пепельные волосы коснулись ее шеи.

Судорожно вздохнув, она кивнула, коротко взглянула на его губы, но не двинулась с места.

– Пожелаешь мне удачного лета? – Стрелок отстранился.

В глазах блеснуло удивление? Страх?

Как же хотелось его поцеловать! Но она не должна. Не должна.

– Пожелаю нам удачного лета, – она нерешительно шагнула вперед.

Слова застыли на его губах. Белянка поднялась на цыпочки и осторожно коснулась его щеки указательным пальцем.

– Прогуляемся вдоль реки? – предложил он.

Белянка чувствовала, как неловко ему – не так должны девушки отвечать на этот танец! Либо вежливый поклон, либо честный ответ и поцелуй. Но он принял ее правила и уверенно потянул прочь от шумной толпы, туда, где тихонько плескалась ночная вода.

Они шли по узкой полосе пляжа у кромки воды. Влажный песок щекотал босые ступни и пальцы ног. Ветерок трепал подол сарафана. Веселый напев летел над рекой, прятался в темноте подлеска.

Белянка обернулась. Две цепочки следов темнели в серебристых лучах луны, россыпью искр блестела вода. Сполохи костров подсвечивали крошечные листочки на тонких ветвях ив, и казалось, будто они облеплены золотистым пухом. Сырой запах земли и сладкая горечь дыма переполняли грудь, но голова кружилась не от этого.

Голова кружилась от тихого дыхания Стрелка, от тепла его ладони, крепко и нежно сжимающей ее руку, от шагов – в такт, от молчания – обо всем. И от слов, которых не придумать.

– Чего ты боишься? – нарушил хрупкое равновесие Стрелок.

Белянка прошла еще немного и остановилась.

Он смотрел открыто, без осуждения, и ждал, не отпуская ее руку. Ветер неторопливо пересыпал его скользкие волосы.

Она отвела взгляд и пожала плечами.

– Не молчи. Я должен знать, – его голос звучал вкрадчиво, мягко, но требовал ответа.

– Почему ты пригласил меня? – прошептала она.

Стрелок осторожно коснулся указательным пальцем ее подбородка и заставил посмотреть ему в глаза.

– Ты не хотела танцевать со мной?

– А хотел ли ты? – Белянка поняла, что просто не в состоянии вырваться из плена его взгляда.

Он рассмеялся до глубоких ямочек на щеках.

– Я пригласил тебя, потому что я хотел пригласить тебя.

– А как же Ласка?

– Ласка? – Он удивленно вскинул брови.

– Если бы Ловкий не опередил тебя, ты бы танцевал с ней?

Он зажмурился, помотал головой и спросил:

– С чего ты взяла?

С чего? Все так говорят.

Кто все? Ласка. И только Ласка!

Белянка усмехнулась собственной глупости и с трудом удержалась, чтобы не броситься ему на шею. Но перед глазами предстало строгое лицо тетушки Мухомор.

– Больше всего на свете я мечтала танцевать сегодня с тобой, – призналась она и тяжело вздохнула.

– Но? – продолжил за нее Стрелок.

– Но мы никогда не сможем быть вместе, – мрачно закончила она.

Он покачал головой:

– Все зависит только от нас.

– Но ученице ведуньи не положено…

– А чего хочешь ты?

Легкий вихрь пролетел над водой, брызнул в лицо и унесся в ночную высь, звеня сосновыми иглами.

– Никогда не отпускать твою руку, – выпалила Белянка. – Всегда видеть твои глаза.

Щеки пылали жарче самого большого костра.

Стрелок порывисто обнял ее, крепко сжал талию и поднял на вытянутые руки. Земля ушла из-под ног, воздух вылетел из груди. Локоны и витые косички коснулись запрокинутого лица Стрелка.

Он улыбнулся:

– В твоих волосах запутался речной ветер.

К глазам подступили слезы горячее крови. Белянка рассмеялась.

Никакая ворожба не подарит ей и толики такого счастья. У тетушки Мухомор есть еще две ученицы, а деревне нужна лишь одна ведунья…

Да какая разница!

Нет ничего важнее его взгляда.

Он бережно опустил ее на землю. Ноги подгибались.

– А я и вправду испугался, что ты не хотела танцевать со мной, – усмехнулся он.

Она уткнулась в его плечо, а он прошептал:

– На рассвете, когда первый луч коснется верхушек сосен и я подниму ясеневый посох, – посмотри мне в глаза.

Белянка кивнула, не в силах говорить.

Глава 7

С крыши стекал талый снег, лужицей собираясь на подоконнике. Пищал воробей, ерошил перья – и брызги веером летели в окно, оседая круглыми каплями, алыми от заката. Золотились черные решетки вокруг слюдяных кругляшков. Пахло кострами и весенним небом.

По осени Стел хотел починить водосток, да руки так и не дошли. Едва шагнул на порог – скрипнуло: доски рассохлись. И они ждут хозяйских рук. Дождутся ли? Разве что будущей осенью.

Из-за приоткрытой двери тянуло выпечкой. Стел глубоко вдохнул и вошел в дом. Матушка оторвалась от шитья, вскинула голову и подслеповато сощурилась:

– Стел? Ты сегодня рано! Пироги я только поставила…

Рани горбилась над пяльцами и послушно, стежок за стежком, вышивала синей нитью по белому полотну простенькие цветочки – только желваки бегали на скулах.

– Все в порядке, я не голоден, – Стел не хотел, чтобы в голосе слышалось прощание, но матушка будто поняла: вскинула ломкие брови, поджала губы.

– Тогда хоть трав заварю с медом.

Она засуетилась у очага. Привычно мелькали пальцы: подцепить крышку банки, высыпать в заварник ромашку со смородиновым листом, долить меда. Из-под чепца выбивались русые пряди, будто кружевом обрамляя лицо. Только суховатые губы не улыбались, да особенно сильно хмурился лоб.

Шумно вздохнула Рани и исподлобья глянула на Стела.

– Ты умеешь вышивать? – попытался он завязать разговор.

Толком познакомиться им так и не удалось. Как только они вошли вчера, Рани поняла, что лишняя на семейном вечере, и попыталась уйти, но матушка остановила ее: «Никуда ты не пойдешь в такую погоду, да еще в драных сапогах! – и усмехнулась, подслеповато щурясь: – В детстве Стел таскал домой котят – теперь мальчик вырос».

Согрели целую кадушку воды, и после купания матушка принесла свое старое платье в горчичный цветочек, нелепое и широкое. Сегодня платье сидело на Рани гораздо лучше, да и сама она куда больше стала походить на девушку: зарумянилась бледная кожа, мягче легли стриженые кудряшки – нежно и мило, если бы не острые скулы, рубленые движения и взгляд. Мертвый болотистый взгляд.

– Я учусь вышивать, – с нажимом ответила она.

– У тебя чудесно выходит! – подбодрила ее матушка.

Рани только покачала головой. Глупо было надеяться оставить ее здесь подмастерьем.

– Ты никогда не мечтала быть швеей, – озвучил Стел.

Она кивнула, отложила вышивку и тихонько спросила:

– Мне… пора? – ее глаза смотрели то на Стела, то на исколотые пальцы, то на половицы.

– Куда? – только бы она не расслышала в его голосе надежду, что ей есть куда идти.

Но она расслышала. Решительно поднялась, подошла к своим стоптанным сапогам.

– Поищу работенку или… не первый день в Ерихеме – разберусь…

С сопением она завязывала дрожащими пальцами шнуровку – будто веревку на камне. Стел знал, куда она собралась.

– Никуда ты не пойдешь, – он наклонился и сжал ее ледяную кисть.

Она смешно, по-заячьи, потянула носом и отставила сапог.

– Садитесь за стол, – позвала матушка.

Горячий мед продирал горло, успокаивал шум в ушах. В очаге прогорело полено и с треском развалилось надвое.

– И все же, что случилось? – матушка отставила кружку и посмотрела Стелу прямо в глаза. Пожалуй, последний раз он видел ее такой серьезной, когда еще школяром заявился домой с разбитым носом.

– Я назначен сопровождающим отряда рыцарей Меча и Света в лесной поход. Сегодня ночую в казармах, выступаем завтра. Вернусь к осени, – выпалил Стел на одном дыхании и уставился в огонь.

Девятнадцать лет назад отец точно так же обещал, что вернется. Не вернулся.

Матушка шумно выдохнула и сжала его ладонь сухими, нежными пальцами – во всем мире только у нее были такие пальцы: мягкая кожа казалась пергаментной, Стел боялся ее повредить. Такой глупый детский страх.

– Ты рад? – тихо спросила она.

Он покачал головой.

– Не сейчас. Мне не хочется покидать… свою жизнь… так. Когда у меня нет выбора.

– И все же у тебя его нет, – она выдохнула, хлопнула ладонями по столу и поднялась. – Я помогу тебе собрать вещи.

Стел поймал ее взгляд и не отпускал, запоминая лучики морщинок, прозрачный блеск слез и упрямо сжатые губы. Он понимал, почему в свое время отец выбрал именно ее.

– Мне все-таки пора, – Рани допила одним глотком мед и поднялась.

– Постой, – Стел ухватил ее за запястье. – Я договорился, что со мной пойдет ученик. И это будешь ты.

– Я? С отрядом рыцарей? – бросила она ему в лицо.

– Ты сможешь сойти за мальчика?

Она презрительно подняла верхнюю губу и фыркнула:

– Разве что только это я теперь и могу…

– Стел, – тревожно начала матушка, но осеклась и отвернулась.

Рани попыталась вывернуть руку, но Стел крепко ее держал.

– Куда ты пойдешь?

– Не твое дело! – зарычала она.

– Будешь ли ты завтра утром дышать – мое дело!

Стел схватил ее за плечи и прижал к себе спиной. Она выгнула шею, чтобы посмотреть на него. Болотные глаза блестели отчаянием, закушенная губа покраснела, ноздри широко раздувались при выдохе.

– Пусти!

– Давай удивим эту жизнь? За городской стеной много тепла, – прошептал он ей в самое ухо и увидел, как бледная шея и рука покрылись мурашками. – Даже ветер там может быть теплым, – он склонился еще ближе.

Она резко отвернулась и обмякла в его руках.

– Да пошел ты!..

– Давай ты пока просто примеришь мой старый дорожный костюм? – Стел осторожно ее отпустил. – Уйти ты успеешь всегда.

Не оборачиваясь, она кивнула и подошла к матушке. Та молча увела ее наверх.

Стел принялся мыть посуду. Прохладная вода успокаивала руки, согревал очаг. Стел тер кружки золой. Мерно постукивала крышка котелка, выпуская облачка пара.

Матушка плотно закрыла дверь наверху лестницы, спустилась, прошлась до окна, вернулась.

– Да брось ты эти кружки! – не выдержала она. – Посиди со мной.

Стел вытер руки и сел на скамью.

– Взять Рани с собой – плохая идея.

За что Стел любил матушку, так это за правду в лоб. Без предисловий.

– Если я этого не сделаю, она убьет себя. Я это знаю. Вчера я увидел ее на мосту в парке, с камнем на шее. Она бы прыгнула, если бы я не остановил. И сейчас она собиралась туда же.

– Ты знаешь, почему она хочет покончить с собой?

Стел только развел руками.

– Вчера, когда я подавала ей платье после купания, я увидела на ее животе ожоги. Похоже на черный багульник.

– Черный багульник… – пробубнил Стел, вспоминая травники.

– А еще ученый маг, – невесело усмехнулась матушка. – Черным багульником выжигают гулящих женщин, чтобы не рожали. Болезненный и жестокий способ. Сейчас его используют крайне редко, если только нужно публично напомнить рыцарям о священном Кодексе. За связь с простолюдинкой рыцаря казнят, а женщину выжигают. Рани, очевидно, простолюдинка: у нее руки посудомойки и нашивки таверны «Белый кот» на нижней рубахе. И она, очевидно, ненавидит рыцарей.

– Жестокий закон, – Стел нахмурился и с опаской глянул на матушку: впервые он увидел в ней вдову рыцаря.

– Рыцари – защитники святой веры – подают нам пример праведности. Но и они люди. А люди слабы. В Кодексе много жестоких законов.

– И все же Рани больше некуда идти, – прошептал он. – Оставить ее на верную смерть здесь или…

– Или решить за нее? – мягко улыбнулась матушка и вновь сжала его руку. – Не убивайся, Стел. И не уговаривай. Это ее выбор. Не бери это на себя.

Стел отвел взгляд. Она часто оказывается права, но…

В дверь постучали.

– Да-да, войдите, – тут же встрепенулась матушка и привычно оправила чепец.

Молоденькая девушка с громадным свертком юркнула в прихожую.

– Ах, Лилу! – натянуто улыбнулась матушка, тут же принимая сверток – Стел хорошо знал эту особую улыбку для заказчиков. – Что-то ты сегодня бледная… приболела?

Губы Лилу сливались с лицом молочной белизны, но ее это вовсе не портило: карие глаза блестели из-под пушистых ресниц, из-под белого платка выбивались густые кудри. В ней слышались отголоски саримской крови.

– Нет, тетушка Лесса, со мной все хорошо! – Она бросила неловкий взгляд на Стела и потупилась в пол. – Матушка зайдет завтра по поводу кружев, но платья уже можно начинать, все должно быть готово к празднику Нового лета.

– Да-да, я помню, – пробормотала матушка, разворачивая отрезы, и изменилась в лице. – Неужто шелк?

– Неужто, – звонко рассмеялась Лилу. – Недавно прибыл караван…

– И отец решил вас порадовать к твоему первому балу, – матушка подмигнула ей с видом заговорщицы. – А как же парадный костюм для него?

Лилу поникла и спрятала руки за спину.

– Он не идет на бал. Он далеко уезжает, теперь парадный костюм ему потребуется разве что к празднику Урожая…

Присев в быстром реверансе, она попрощалась и выбежала за дверь.

– Ты идешь под командованием Рокота? – вскинула матушка тонкие брови и вдруг поджала губы, скрылась за ширмой и закопошилась.

– Да, а что такое? – заглянул к ней Стел.

Она только мотнула головой, продолжая суетливо перекладывать отрезы на рабочих полках.

– Какая же юная стервочка подрастает! – бубнила она себе под нос. – Едва из пеленок, а уже глазами стреляет, видел? Вся в мать. Модницы… платья из чистого шелка!

– Матушка? – Стел не узнавал свою терпимую мудрую мать.

– Прости, нашло… – Она осеклась и покраснела. – Все дело в Мирте, ее матери. Думаю, тебе стоит знать, что твой отец долго считал Рокота лучшим другом, а развела их Мирта. За ней тогда половина Ерихема ухлестывала…

– Но при чем здесь мой отец? – нахмурился Стел: еще никогда он не видел у матушки такого яростного взгляда. – А как же ты?

– Мирта выбрала Рокота, Грет женился на мне, через год родился ты, – скороговоркой выпалила матушка и принялась собирать в коробку катушки и обрезки со стола. – Но с тех пор Рокот перестал быть для Грета другом. Он продолжал ревновать и завидовал нам, ведь у них с Миртой долго не было детей. Они соперничали не только из-за женщин, но и из-за поста главнокомандующего.

– Подожди, ты что-то недоговариваешь, – Стел подошел и отобрал у нее коробку. – Почему ты никогда не рассказывала?

– И сейчас ни к чему копаться в прошлом, – матушка мягко вернула коробку и продолжила уборку. – Я всего лишь хотела предупредить: не жди от Рокота души нараспашку, не спорь с ним и не лезь на рожон.

– Ты что-то знаешь о нем?

– До степных походов наши семьи были близки, а когда Грет не вернулся, я для них стала всего лишь первой портнихой Ерихема – не более. Рокот прекрасный главнокомандующий, верноподданный Ериха, праведный прихожанин, но будь осторожен, – она наконец-то поставила коробку на место и пристально посмотрела сыну в глаза.

– Хорошо, – сдержанно ответил Стел. – Я понял.

Он с детства знал этот твердый взгляд, когда разговор окончен.

– Кхм, – донеслось с лестницы. – Вышло по-уродски?

Рани презрительно фыркнула, оглядывая себя. Точнее, не Рани, а молодой безусый паренек в мешковатой рубахе и штанах, собранных от колен гармошкой. Высокие ношеные сапоги поблескивали свежим воском, на бедрах болтался пояс. Топорщились взъерошенные волосы, на щеках залегли тени, сильнее заостряя скулы, – Стел бы и сам с легкостью принял ее за мальчика.

– Это какая-то особая магия? – Он открыл рот.

– Женская магия, – усмехнулась матушка и подмигнула Рани. – Ты можешь взять тени и все остальное с собой. Если ты действительно решишься идти, – она выразительно приподняла тонкие брови.

Рани открыла рот, чтобы ответить, но так и закрыла его, не проронив ни слова. Она круглыми глазами смотрела куда-то за спину Стела. Он обернулся и застыл.

В открытом дверном проеме, в золотом ореоле заката стояла она. Каштановое платье струилось от бедер теплыми переливами, широкий пояс подхватывал талию. Локоны темными лучиками кудрявились вокруг лба, задорно выбивались из длинных кос с желтыми помпонами на концах. Это были те самые желтые помпоны, что когда-то носила непослушная девчонка в предгорьях. Она и теперь дерзко бросала вызов – вместо платка или шляпки лишь короткая красная косынка прикрывала ее макушку.

Но главное – это глаза. Янтарные, чуть с горчинкой, они будто впитали солнечный свет целого лета. Стел увяз в медовом тепле ее взгляда и забыл обо всем: о походе, об обиде и об Эмане.

Она все-таки пришла попрощаться…

– Ваше высочество, – он склонил голову перед единственной дочерью Ериха Великого.

Агила улыбнулась – морщинки лучиками собрались у внешних уголков глаз, на левой щеке появилась ямочка, кожа бархатилась в лучах заката и напоминала столь любимые ею абрикосы.

– Оставьте эти церемонии! – рассмеялась она, скинула меховую мантию и просто повесила ее на крючок, рядом со стареньким плащом Стела.

– Твое платье еще не готово, – опомнилась матушка, засуетившись.

– Я не за ним, Лесса, что ты! – Агила остановила ее и склонила голову набок. – Я помню, что примерка еще через два дня. Я пришла к Стелу. Здесь все свои, мне ни к чему играть в «ваше высочество», так? – она бросила выразительный взгляд на Рани, а потом уставилась на Стела, приподняв изогнутую бровь.

– Да, – Стел замялся лишь на мгновение, но вдруг понял, что не хочет открывать ей правду о Рани. – Это мой ученик, он отправляется со мной в поход.

– Ты все-таки согласился на предложение Мерга?

Огорчение или радость скрывало ее наигранное удивление?

– Меня… не спрашивали, – осторожно ответил он. – Но откуда ты знаешь о предложении Мерга?

– С твоего позволения, Лесса, мы поговорим в саду, – Агила кивнула и вышла наружу.

Стел накинул плащ, прихватил ее мантию и вышел следом – она никогда не думала о таких мелочах, как пронизывающий весенний ветер.

Старая яблоня ссутулилась над низенькой лавочкой, камни клумбы почернели за зиму, и давным-давно замерли детские качели. Скоро высохнет земля, и матушка кисточкой с белой краской, словно волшебной палочкой, вернет в сад жизнь и уют.

Агила торопливо шагала по дорожке и благодарно кивнула, когда Стел накинул на нее мантию. Янтарные глаза больше не светились радостью, исчезла ямочка со щеки.

– Стел, я должна тебе признаться, – затараторила она, сжимая длинными пальцами желтые помпоны на косах. – Это я предложила Мергу тебя.

– Ты… что? – он замер как вкопанный и смотрел, пока она дошла до конца дорожки и развернулась.

Не спросив. Не предупредив. Она просто решила от него избавиться?

– Дядя готовил Эмана, – негромко произнесла Агила и медленно зашагала обратно. – Я не знаю, для чего на самом деле затевается этот поход, но мне он не нравится. Я не доверяю Мергу и Эману, – она подошла совсем близко и положила ладони на его плечи. – Это как-то связано со смертью моей матери.

Селена, мать Агилы, умерла, когда дочери едва исполнился год. Ерих и Мерг были безутешны, но не искали виноватых. Для Агилы же эта смерть всегда оставалась загадкой.

Но какой странный способ просить о помощи, решив все за его спиной! А самой разучивать с Эманом песенки ко дню встречи Нового лета…

– Не доверяешь Эману? – громко прошептал Стел и сбросил ее руки. – А может, смерть твоей матери здесь совершенно ни при чем? – он говорил все громче, срываясь на крик. – И ты просто хочешь отослать меня подальше, чтобы я не мешал миловаться с твоим нареченным?! Да и что вам до меня – ты с праздника Долгой ночи обо мне и не вспоминала! Просто ты не захотела надолго отпускать от себя Эмана!

Он не знал, откуда в нем столько злобы, – несколько мгновений назад он готов был простить ей все. Кроме того, что она попросила Мерга отослать его куда подальше. Только теперь он осознал, почему так сильно не хотел в этот поход – он не хотел уезжать от Агилы, но раз она сама так решила…

Стел резко развернулся на пятках и пошел к дому.

– Охи дурак же ты, Зануда…

«Зануда». Она называла его так с детства. Поначалу он злился. А теперь полюбил.

Горло сжалось горячим комком. Стел остановился.

– Я во всем мире только тебе доверяю, слышишь? – каждое ее слово гулко отдавалось в ушах. – Мне нужна твоя помощь. Там, в походе. Ты сможешь во всем разобраться. Я знаю, ты умеешь думать своей головой.

«Думать своей головой». Пароль, прижившийся со времен, когда они вместе воровали зеленые абрикосы.

– И не судить всех скопом, – ответил он старым отзывом и развернулся.

Она так и стояла на середине дорожки. Щеки блестели слезами в последних лучах заката.

Еще никогда Стел не видел, чтобы Агила плакала. Сдирала коленки в кровь, падала с деревьев, но никогда не плакала.

– Ты так ничего и не сказал мне после праздника Долгой ночи! – звонко выкрикнула она.

Она не любит Омана.

Стел понял, что широко улыбается. В три шага он подбежал к ней и крепко прижал к себе. Темные косы пахли медом и абрикосами. И немного вишневой косточкой. Стел поцеловал соленые губы, страстно и яростно, с запозданием отвечая на ее поцелуй. Агила прильнула к нему, доверчиво и нежно, будто была обычной девчонкой, а не наследной принцессой.

– Не забудь вернуться, Зануда, – прошептала она, касаясь губами его уха. – Я буду тебя ждать.

По его шее и левой руке пробежали мурашки.

Недавно такие же мурашки он видел у Рани.

Глава 8

На полотнище, натянутом между тремя жердями, возлежал Слассен – иначе не скажешь: острые колени выше ушей, голова откинута, пальцы сплелись на тощей груди и во все стороны струится по ветру серая хламида.

– А ты неплохо устроился, пресветлый, – хохотнул Рокот.

– Неплохо? – храмовник глянул желтыми от усталости глазами, скорбно поднял лысые брови, еще сильнее сморщинив лоб. – Переход от Ерихема дался мне крайне непросто…

– О, – Рокот с деланым сочувствием поджал губы. – Боюсь, мы даже не вышли за пределы Окружной стены. Все еще впереди.

Слассен устало прикрыл глаза, уголки губ опустились – маска страдания застыла на безволосом лице. Из фургона показался долговязый подросток с вышитой на предплечье ласточкой, просеменил к храмовнику и склонился до самой земли. Над головой он держал исходящую паром кружку.

– Мир и покой тебе, ласточка, – прошелестел Слассен, забрал горячий напиток и взмахом руки отпустил сироту.

Паренек еще сильнее втянул голову в плечи, зыркнул на Рокота и так же бесшумно скрылся в фургоне – только скрипнула деревянная дверь, обитая темной кожей.

– Ласточка? – грубовато переспросил Рокот. Конечно, отношения храмовников с сиротами его не касались…

– Лишив имен, мы приучаем их ставить общее превыше личного, – только теперь Слассен открыл глаза, самодовольно ухмыльнулся и осторожно глотнул темную жидкость.

– Вареное вино? – нахмурился Рокот.

Пускай их сиротки зовутся хоть ласточками, хоть воробушками, но нарушения Кодекса пьянством он не потерпит даже от храмовников! Стоит допустить маленькую поблажку – и тут же начнется прежний упадок. Кто знает, спился бы его отец, если бы заповеди праведников соблюдались свято?

Слассен спокойно покачал головой:

– Нет, это саримский чай. Ничто так не восстанавливает силы. Угостишься?

Жирно живет! Балует Ерих своих храмовников, балует.

– Благодарю, но рыцарям на службе не подобает предаваться излишествам, – не удержался от упрека Рокот.

Храмовник растянул рот в безгубой улыбке:

– Увы, это не излишество, а жизненная необходимость. – От чая его впалые щеки и вправду порозовели.

– И все же пришел я не цены на чай обсуждать, – сплетя пальцы, Рокот нетерпеливо хрустнул костяшками. – Отойдем, нужно поговорить.

Чтобы избавиться от вездесущих ушей, они пошли по одной из трех лучевых улиц, деливших лагерь на доли. Позади остались главный шатер, фургоны, высокие палатки дольных. У внутреннего кольца костров уже толпился люд – как мошкара слетелись на запах кипящей каши. При приближении Рокота стихали смешки и болтовня, оруженосцы старались слиться с серостью пологов и земли, а рыцари повесомее, напротив, настырно лезли в глаза.

– Мир и покой этому вечеру, – нарисовался на пути Улис, второй дольный. Он часто моргал, подергивая куцыми усиками. – А мы на совет торопимся, а вы оттуда…

– Скоро вернемся, – бросил на ходу Рокот. – Готовьте пока карты.

Они миновали загоны для лошадей. Белоснежный жеребец Фруст ласково фыркнул хозяину и вернулся к долбленке с овсом. И только на вершине земляного вала Рокот оглянулся на запыхавшегося храмовника.

– Не торопись, пресветлый. Мы не спешим.

Терпеливо дожидаясь Слассена, Рокот смотрел на вечерние огни Пограничного, шпили храмов, смазанные серым небом, вдыхал запах пережаренного масла и семечек и вспоминал, как двадцать лет назад стоял на этом же самом месте. Рокот тогда только отпускал бакенбарды, Грет и не думал погибать, и они не знали, кого же наутро объявят главнокомандующим.

– Зачем мы… так далеко… забрались? – задыхаясь, просопел Слассен.

– Чтобы поговорить начистоту, – Рокот отвернулся от прошлого и без улыбки взглянул в лицо храмовника. – Позавчера, во время домашней молитвы, моя дочь едва не погибла из-за ключа к сердцу Сарима, – Рокот выдержал многозначительную паузу. – Так скажи мне, как именно будут использоваться эти ключи?

Храмовник долго пытался сглотнуть слюну, а потом вдруг затараторил:

– Я уже рассказал все, что знаю. Нам ни к чему понимать, как именно действует чудо…

– …дарованное откровением Сарима, – передразнил его Рокот и сплюнул в сторону. – Все это я уже слышал. Так не пойдет. Ерих и Мерг поручили мне важное – очень важное для них! – дело. И у тебя тот же приказ, верно?

– Верно… – Слассен недоверчиво моргнул, его глаза слезились на ветру.

– Ключи поручили мне, чтобы я в полной мере принял ответственность. И я ее принял. Но что скажет Ерих, если узнает, что ты отказываешься помогать мне? – Рокот приподнял брови, наклонился к самому уху храмовника и вкрадчиво прошептал: – Что скажет Ерих, если узнает, что ты предаешь наше общее дело?

– Я – что? – Слассен сморщился, будто земли наглотался. – Быть может, мы обойдемся без угроз?!

– Быть может, обойдемся, – миролюбиво улыбнулся Рокот и выпрямился. – Так расскажи, как вы планируете использовать ключи в храмах и как они поведут себя во время молитвы.

– Ключи – изобретение Ериха и Мерга, над которым они работали годами, но закончили лишь недавно, – осторожно начал храмовник. – И я действительно не должен знать, что и как там происходит. Ключ должен быть в шпиле храма – все. Он как-то настроен на слова и мотивы молитв, но… я не пробовал.

– Не пробовал – что? – опешил Рокот.

Слассен по-птичьи вытянул шею:

– Не пробовал молиться с ключом.

– И… первая молитва с ключом состоится в лесном храме, среди враждебных Сариму лесников? – Рокот даже присвистнул. – Это ваш план?

– Не торопи события, храм вначале должен быть построен, согласие получено…

– Ты хочешь сказать, что не веришь в успех похода?

– Я хочу сказать, что еще рано об этом. Пока мы доберемся до леса, пока построим храм. Нам еще нужно пройти Каменку и тамошних магов – я обещал Мергу опробовать ключи после Каменки, во избежание…

Становится все любопытнее и любопытнее.

– Так ты подтверждаешь, что они связаны с магией, пресветлый? – негромко спросил Рокот.

– Я всего лишь должен проследить, чтобы ключи использовались по назначению, – сощурился Слассен. – А меня тут обвиняют в предательстве!

– Никто тебя не обвиняет, – Рокот похлопал его по покатым плечам. – Ерих и Мерг утверждают, что эти ключи – великое чудо, ниспосланное самим Саримом, не запятнанное магией, верно?

Слассен кивнул и отвел взгляд.

– Но ты опасаешься, что они связаны с магией?

Слассен кивнул еще раз.

– Все довольно просто, – вздохнул Рокот. – И все же мы тщательно опробуем их, как ты и обещал монарху. Пробовать вы будете сами: с «ласточками», или с тесным кружком учеников, или в одиночестве – это уже на твой вкус, – Рокот протянул ему раструб, заранее завернутый в отдельный шелковый лоскут. – Под твою личную ответственность.

– Но каменские маги… – пролепетал Слассен и сжал дрожащими пальцами сверток.

– Это оставь мне, – бросил Рокот.

Слассен кисло улыбнулся.

– И да, будьте осторожны с нашим сопровождающим, Стелом Виртом, – добавил Рокот. – Он не столь слепо предан монархии, смертных клятв не давал и может полезть не в свое дело, недопонять и неверно истолковать ваши чудеса.

Под навесом главного шатра вовсю полыхал костер, дым поднимался к узкой дыре наверху. Рокот опустился на камень, указал Слассену место неподалеку и с одобрением оглядел совет.

Дольные, до этого прилежно изучавшие карту, приветствовали главнокомандующего и поспешно рассаживались. И не скажешь, что в мирное время они друг друга разве что терпят: старый Натан никогда не поймет пронырливого Улиса, а молчаливый Борт признает только правду боя, но именно вместе они составляют надежную опору рыцарей Меча и Света, гордость всех Городов.

Маг держался поодаль. В отличие от Слассена свой дурацкий плащ он сменил на практичный дорожный костюм, но манеру задирать нос вместе с плащом он, к сожалению, не снял.

– Нашему отряду несказанно повезло, – подчеркнуто радостно начал Рокот. – Все вы, конечно, наслышаны о главном служителе Ерихема, настоятеле дворцового храма, пресветлом Слассене Сине. В походе он будет вести всеобщие молитвы, чему мы безмерно рады. А наша первоочередная задача – его комфорт и личная безопасность. Так же как и безопасность его учеников и сирот. Без них постройка храмов лишена смысла.

Натан усмехнулся в седые усы:

– Будешь ли ты, пресветлый, трубить по вечерам в горн, как это делают теперь в Ерихеме? Я мог бы и тут ходить дозором за непослушными прихожанами.

Слассен хихикнул и потер ладони, увлекаемый привычным танцем пустопорожних слов.

– О, главнокомандующий Рокот Рэй поддерживает среди рыцарей столь высокие нравы, что горн я смело оставил в Ерихеме, там он нужнее.

– А я уже хотел предложить себя в качестве горниста, – хохотнул Улис.

Борт только глянул из-под тяжелого лба и поворошил в костре угли.

Рокот терпеливо переждал обмен любезностями и продолжил:

– Это, конечно, не военный поход, но я, как всегда, напоминаю о соблюдении Кодекса и дисциплине, следите за своими рыцарями и особенно оруженосцами. Да, мы идем не захватывать земли, а строить храмы, но все же не забывайте: мечи всегда должны быть остры. Всегда.

– Прошу прощения… – Стел, будто школяр на уроке, поднял руку. – Боюсь, что с жителями леса как раз это может оказаться лишним. И даже навредить. Все не так просто, но, к сожалению, лес изучен крайне мало. Мы знаем лишь то, что местные высоко ценят жизнь и полностью зависимы от своих богов.

– Воображаемых божеств, – Слассен торопливо сложил ладони лодочкой и зашептал очистительную молитву.

Улис подобострастно бросился повторять за ним каждый жест. Борт лишь пожевал губами воздух – спасибо, хоть кто-то держит свое мнение при себе. Прежде чем Рокот успел ответить, Стел продолжил:

– И потому я убежден, что, прежде чем врываться в незнакомый для нас мир, мы должны подготовиться тщательнее. Я предлагаю такой план. Согласно старым картам, где-то у Восточных ворот Окружной стены, что расположены в Хеме, есть перевал через горный отрог, – Стел подошел к карте и очертил довольно обширную область заранее очищенной от коры палочкой – надо же, какой предусмотрительный зануда, даже указку подготовил! – Если бы мы отправили несколько человек этой дорогой, они бы скоро оказались в лесу и пошли бы на юг, навстречу основным силам, которые бы двигались по степному тракту. Встречу можно назначить в лесной деревне Приют, где сливаются Степная и Лесная реки. Тогда бы мы лучше узнали лес и были бы готовы…

– Довольно фантазий, – прервал его Рокот. – Это опасно. И это долго. Ты уверен, что перевал через отрог проходим? Кто из живых им пользовался? Ты поручишься, что разведка не заблудится в лесу и доберется до этой деревни? Не говоря уже о каком-то там изучении. Нет, нас и без того слишком мало – три доли по дюжине рыцарей, не считая оруженосцев. Любое разделение исключено. Прости, мальчик, – он намеренно вложил в последнюю фразу презрение, чтобы отбить у него охоту умничать.

Стел поджал губы и сузил карие глаза – сколько раз Рокот видел такое лицо у Грета!

– Я ожидал отказа, – наконец маг проглотил обиду. – И тогда мне остается лишь просить несколько дополнительных дней в Каменке для изучения архивов и бесед с местными. Степняки куда лучше знают нравы лесных жителей, у них налажен контакт и даже натуральный обмен. В любом случае я предлагаю держать мечи в ножнах и не торопиться.

– Все это не твоя головная боль, – повысил голос Рокот. – Здесь я решаю, по какому маршруту мы идем, сколько стоим и где держим мечи! Это понятно?

Дольные прижухли и изо всех старались не дышать. Слассен вылупил глаза и проглотил язык. Но Рокота сейчас интересовал исключительно Стел.

– Непонятно! – Маг встал и упрямо мотнул головой. – Я здесь для того, чтобы мы успешно построили храмы, – Мерг лично разъяснил мне задачу. И если вы не будете прислушиваться к моему мнению…

– Вот если ты вместо того, чтобы слушать, будешь пререкаться, то можешь не дожить до конца похода, – Рокот дружелюбно развел руки в стороны.

– Это угроза? – Стел весь подобрался, будто перед боем.

– Это опыт, мальчик, – парировал Рокот. – Если мне потребуется совет, я обращусь к тебе. Но пока здравый смысл и опыт на моей стороне. Однажды я уже видел, как молодой вдохновенный паренек с такими же восторженными карими глазками доказывал всем, что можно обойтись без кровопролития. Мы стояли тогда как раз под стенами твоей вожделенной Каменки. Он поверил их лживым посланникам и загремел в подземелья на несколько месяцев, отчего и умер. Мальчика звали Грет Вирт, и повторения той истории я не допущу.

Стел сжал кулаки и выкрикнул:

– Мой отец погиб как герой!

Сколько огня в голосе, сколько страсти! Похоже, с этим щенком будут одни проблемы.

– Только я знаю, как погиб твой отец, – процедил Рокот и поднялся. – Двигаемся по степному тракту до получения особых распоряжений. Совет окончен.

Глава 9

Над костром кудрями вился дым. Белянка в рубахе до пят сидела на земле, жар от углей согревал колени, справа обиженно сопела Ласка, слева Горлица смотрела на огонь сквозь закрытые веки. Тетушка Мухомор шла по кругу за спинами учениц, подбрасывая сосновые лапы в пламя, и оттого все сильнее слезились глаза. Жженая горечь собиралась в носу и со вдохом заполняла грудь, согревая тело, забирала на себя усталость и боль. Дым очищал.

Сельчане, усталые после ночных гуляний, теснились у края поляны и терпеливо ждали, пока ведуньи подготовятся к встрече Нового лета. До восхода оставался час – страшный час, когда сильны неприкаянные души. Кусты боярышника и терна стояли в белесой дымке, словно по молодой листве стекала меловая вода и затапливала острые былинки мятлика. Над рекой курился туман, белым пухом оседая на ряске заводей.

– Ведуньям запрещен обряд обручения, – негромко произнесла тетушка Мухомор.

Белянка втянула голову в плечи. Она не должна любить Стрелка. Не должна. Но она любит… любит! И если цена за это – вся волшба мира – пропади она пропадом эта волшба!

Но ведунья продолжала вышагивать за спинами и поучать:

– Ведунья ни с кем не может разделить жизнь, чтобы самой – и только самой! – отвечать за свои ошибки. Вам нельзя было танцевать под балладу о тех, кто даже на запад ушли вместе. Нельзя! Я предупреждала, но вы обе меня не послушали.

Сдерживая дрожь, Белянка выдохнула медленно и протяжно. Тошно засосало подложечной.

– Так что сейчас, пока не взошло солнце и не скрепило обручения, мы посмотрим рисунки ваших судеб, и вы выберете путь раз и навсегда.

Тетушка Мухомор склонилась над Белянкой. Пахнуло мелиссой и душицей.

– Раскрой ладони, – шепнула она и насыпала щепотку желтых лепестков.

Повторив то же самое с Лаской и Горлицей, ведунья приказала:

– Сожгите поздние одуванчики в ритуальном костре, а пепел разотрите и поднимите руки над головой. Пойте со мной!

Тканое кружево

Сызмальства сужено.

Пеплом посыпано,

Вспыхнуло, выпало.

Огонь обжег кожу – Белянка закусила губу, из уголков глаз покатились слезы. Коротко вскрикнула Ласка, но все кончилось быстро: лепестки скорчились серым пеплом и прилипли к ладоням ломаными линиями и завитками.

– Горлица, – с присвистом, еле слышно говорила ведунья, так что Белянка с трудом разбирала слова, – жизнь тебе предстоит длинная, трудная, полная ворожбы и тяжких решений. Люди доверятся и пойдут за тобой. Крепись. Хватило бы сил.

Белянка искоса глянула на старшую ученицу – радость лишь на миг озарила ее белесые глаза, зарумянились впалые щеки, но улыбка тут же потухла, гордо вытянулась и без того длинная шея.

– Ласка, – тем временем тетушка Мухомор подошла к ней. – Перед тобой два пути, милая. На одну дорогу тебя тянет, а другая тебя ищет. По одной проще пройти, по другой лучше. Помни мои уроки, всегда помни.

Ласка хитро улыбнулась до глубоких ямочек на щеках и колко глянула через огонь на Белянку – спину ободрало холодом, но тут подошла тетушка Мухомор. Она долго, слишком долго вглядывалась в узор, а потом бросила:

– А тебе ничего на роду не написано.

– Как? – выдохнула Белянка.

– А вот так! Не будет в твоей жизни подсказок: что хорошо, что плохо. Не сможешь ты идти по проторенной дороге, ни у кого не спросишь совета, потому что нет для тебя пути.

– Слишком ветвится? – спросила Горлица.

– Нет! – с жаром прошептала ведунья. – У нее вовсе нет судьбы! Нашу Белю отправили в этот мир просто так: без умысла, ни в награду, ни в наказание. Может, она сама судьбу себе найдет, а может, и заблудится.

На душе стало мерзко. Словно Белянка вмиг оказалась ненужной целому миру.

– Думай, живи, выбирай сама, – посоветовала тетушка Мухомор.

– Ты не могла ошибиться? – прошептала Белянка.

– Нет, – вздохнула ведунья. – Хватит болтовни. Решайте сами, учиться вам у меня или с мальчиками целоваться. А пока – вставайте, скоро взойдет солнце.

Одна за другой ученицы поднялись с земли и пошли за ней след в след, подпевая гортанному заклятию Пробуждения. Каждый третий шаг тетушка Мухомор возвышала голос, и они подбрасывали в огонь щепотки соли и сушеных трав. Клубы густели, будто из котла вытекало кипящее варево. Дым пробирал до слез, до щемящей тоски в груди – неужели они и правду в последний раз вместе будят Лес? Неужели возможно отказаться от волшбы и навсегда закрыться от мира? Или тетушка Мухомор хочет, чтобы Белянка сама поняла, что должна отказаться от Стрелка, что у нее нет ни выбора, ни судьбы?

– Встаньте единой цепью! – громогласно воскликнула тетушка Мухомор. – Скрепите собой разрыв времен на стыке Старого и Нового лета. Поднимите над Лесом солнце!

Ведуньи ускорили шаг, по кругу отходя от костра все дальше к краям поляны. Сельчане выстроились разомкнутым кругом, в который через равные промежутки вклинились ученицы. Белянка отыскала место между Русаком и тетушкой Пшеницей, сжала их прохладные ладони.

– Закройте глаза! – скомандовала тетушка Мухомор, вытянулась струной и опустила напряженные руки, с шумом втянула воздух. Сила земли мощным потоком устремилась в смертное тело.

От резкого потока тепла у Белянки закружилась голова. Устремляясь вслед за ним, она закрыла глаза, и мир исчез: померкли Большая поляна, костер и река. Дым, напитанный пряными травами, солью и водой, свитый гортанной песней в тугие косы, закручивался спиралью по следам шествия ведуний и с каждым оборотом вбирал распахнутые души. Ведунья деревни Луки взяла первого в цепи за руку, и сила почвы, глубинных вод, родников и каменных костей полилась из ладони в ладонь, обжигая нутряным огнем, сковывая верховым льдом, и, заполнив Отца деревни Луки, стекла обратно в землю. Растворилось все человеческое, и остался чистый поток первородного тепла.

Шествие двинулось в чащу.

В едином ритме бились сотни сердец, в такт неспешным шагам, в такт пульсации пробуждающихся деревьев. Ноги знали, куда ступать, чтобы не зацепиться за высокие корни. Головы знали, когда пригнуться, чтобы не удариться о низкие ветви. Губы вторили шепоту листьев. Сколько раз они повернули? Сколько причудливых узоров нарисовали вокруг стволов? Наяву этого и не вспомнить, не сосчитать.

Они были каждым деревом и листом, ветром в ветвях, сонным волком и шустрым зайцем. Они были Лесом. И Лес просыпался, раскрывался навстречу новому дню и Новому лету. Стряхивал клочья тумана, умывался росой, тянулся в небо и прорастал в глубину до огненного сердца Теплого мира.

Шествие завершилось на Большой поляне, когда небо уже сочилось зарей. Сельчане, возвращаясь в родные тела, вновь выстроилась кругом, разомкнутым на востоке. Ведунья открыла глаза, искусанные дымом и налитые кровью. Через эти глаза смотрел сам Мир.

– Лето грядущее будет опасным! – провозгласила она. – Но не засуха, не град, не ураган будут тому виной. Вызреет урожай, расщедрится лес, народятся дети… – на мгновение она замолчала, потом добавила шепотом: – Беда придет от людей.

Сельчане растерянно молчали. Не таких предсказаний ждали они этим утром. Тетушка Мухомор выдохнула, отпуская неподъемную для смертного силу, и добавила своим обычным голосом:

– Испокон веков живем мы на этой земле. Каждый вечер солнце уходит на запад, но какой бы темной ни была ночь, однажды рассветет вновь. Нужно только дожить. И сохранить наш Лес, наш мир.

Белянка вспомнила зыбкий ночной песок, сердце сжалось, словно под порывом леденящего ветра. Но солнце не ждет – Стрелок откупорил кувшин с вином, поднял над головой и звучно выкрикнул:

– За Новое лето!

Сделал первый глоток и передал по кругу. Противосолонь, повторяя путь ночного солнца, обратный дневному ходу, кувшин шел с запада на восток. Белянка глотнула терпкого черносмородинного вина, отчего-то отдававшего мятой и шиповником, и передала дальше. Наконец тетушка Мухомор сделала последний глоток и вылила остаток перед собой. Земля окрасилась в цвет крови.

Оставалось лишь ждать и слушать шелест молодых листьев.

Вдалеке закричала одинокая птица. Затем еще одна, и еще. Лес до краев заполнился разноголосым щебетом.

Стрелок шагнул на восток, тетушка Мухомор – на запад. Первый луч новорожденного лета вырвался из мрака, осветил верхушки деревьев, и Ведунья сжала посох Отца деревни, высоко поднятый над головой.

– Круг замкнулся…

Шепот сплелся со щебетом птиц и плеском реки, затерялся в кронах. Белянка отвела от солнца глаза, полные счастливых слез, и глянула, как обещала, на Стрелка.

Он смотрел мимо, не узнавая, не улыбаясь.

Сердце ухнуло в живот, задрожали колени, и горло забило тошнотой. «Он просто забыл, устал – да мало ли!» – успокаивала она себя, но дурной привкус мяты и шиповника не уходил с языка.

Хотелось выкрикнуть:

– Ну посмотри на меня!..

Но в пронзительно-голубых глазах не осталось ни капли былого света и тепла. Лишь ледяной холод зимних небес.

Будто другой человек. Они ничего друг другу не обещали, а голова мутна от обряда. Лучше всего просто лечь спать.

С тяжелым сердцем, еле переставляя ноги, Белянка побрела на холм, к избушке под старой сосной. В ушах гудело от бессонной ночи, едкого дыма и хмельного кваса, ноги ломило и жгло.

На пороге стояла растрепанная Ласка и спорила с Горлицей. Едва завидев Белянку, она яростно зашептала:

– Это она взяла сушеный барвинок из твоих запасов! Точно она!

Белянка остановилась в недоумении и громко спросила:

– Что я взяла?

– Тише ты! А еще подруга называется! – Ласка зло плюнула и развернулась, чтобы уйти, но Горлица с силой ухватила ее за предплечье.

– Мне все равно, кто из вас это сделал, – спокойно объяснила она. – Я знаю, для чего глупые девочки вроде вас могут использовать барвинок с мятой и шиповником. И я должна рассказать тетушке Мухомор.

Барвинок. Мята. Шиповник.

Словно три крупные капли дождя одна за одной упали в сухую пыль, взорвавшись брызгами.

Приворот.

– Да не делала я ничего! – зашипела Ласка и выдернула руку. – Больно мне нужно! Любой парень в деревне и без того моим будет! Ты лучше на Белянку посмотри – кому нужна такая серая мышка? Наверняка это она!

Как Белянка не догадалась? Черносмородиновое вино не должно отдавать мятой и шиповником!

Но у нее не было ни единого шанса – Стрелок сделал первый глоток. И Ласка знала, что именно он сделает первый глоток. И попадет в ее сети.

Горлица медленно выдохнула:

– Пусть тетушка Мухомор сама разбирается с вами. Но впредь не смейте трогать мои припасы! – Она одарила каждую леденящим душу взглядом и с гордо поднятой головой скрылась в избушке.

– Молодец, доигралась? – прорычала Ласка.

– Как ты могла? – прошептала Белянка.

Ласка смотрела на нее широко распахнутыми глазами, изрезанными красными прожилками. Узкие зрачки прокалывали душу насквозь.

Ласка, как ты могла?

Не было сил ни кричать, ни рыдать, ни драться.

Не было сил. Не было смысла.

– Как ты могла так предать меня? – выдавила Ласка. – Я же тебя почти сестрой считала! – На смоляных ресницах задрожали прозрачные бусинки слез. – Ты подослала братца, чтобы самой станцевать со Стрелком! Но ты забыла, что я всегда добиваюсь своего!

Ласка спрыгнула с порога и опрометью бросилась прочь. Белянка смотрела ей вслед и не могла дышать. Больно было так, будто и вправду сестра родная предала. Глаза, засыпанные песком, не хотели смотреть, колени подгибались, а в голове завывала пустота.

Глава 10

– Я сваливаю!

Стел обернулся на резкий толчок в бок. Рани смотрела снизу вверх, решительно вздернув подбородок. Руки на поясе, рубашка мешковато висит на худых плечах, штаны собираются складками у заляпанных грязью сапог – маскарад мальчика-подмастерья во всей красе. И только сжатые до белизны губы и зареванные глаза с потрохами выдают в ней девчонку.

– Что у тебя стряслось?.. – сдавленно прошептал Стел.

– Не твое дело, – огрызнулась она, короткие ресницы слиплись от слез.

Подходящее место пореветь! Внутренний круг лагеря переполнен в преддверии ужина: кто по службе стоит у котлов, кто за компанию поболтать-перекурить пришел. К тому же вечерняя молитва на носу. Слова, конечно, теряются за гомоном и звоном топоров, да и ветер рвет на шестах флаги, хлещет пологами шатров, но маг и его подмастерье – слишком видные фигуры и притягивают любопытные взгляды.

– Держи себя в руках, – сквозь зубы выдавил Стел и мотнул головой. – Отойдем?

К счастью, смеркалось, и достаточно было шагнуть за ближайшую палатку, чтобы скрыться от света костров. Чернильное небо стекало далекими стенами дождя. Рванье облаков спускалось жидким туманом.

– Куда ты пойдешь?

Рани передернула плечами и облокотилась о деревянный остов палатки. И впрямь, безусый юнец с острыми скулами. Или растерянная девчонка, которой осталось сделать последний шаг – и ее размоет дождем. Без следа.

Они вряд ли еще когда-то увидятся. Даже если она не покончит с собой.

– И ты ничего не расскажешь мне?

Рани долго молчала. Тянуло горелой кашей, дымом и мокрой псиной. В детстве у Стела была собака, в лютые морозы матушка позволяла ей погреться у очага – пахло так же. Бездомностью. Вот и они теперь – бездомные.

– Да говорить особо нечего, – она ссутулилась и обхватила себя за плечи. – Просто хотела тебя предупредить, ну… чтоб не искал.

Стел сощурился. Огонь бликовал в темноте ее глаз, мягко освещал куцые кудряшки, голую шею, лицо. Щеки, покрытые крохотным пушком, сейчас казались по-детски округлыми, и кожа напоминала спелые абрикосы.

Абрикосы. Волосы Агилы пахнут медом и абрикосами, и немного вишневой косточкой. Как и прощальный поцелуй.

Рани вчера видела их поцелуй. Стел перехватил ее тяжелый взгляд в окне. А потом без лишних вопросов она просто помогла собрать вещи и отправилась с ним в казармы.

– Почему ты все-таки решила пойти со мной?

– Неважно, – резко бросила Рани и осеклась, отвела взгляд, сминая пальцами складки рубахи на локтях.

Стел готов был поспорить, что она покраснела. Как и вчера.

Может, и вправду так лучше? Да, они никогда не увидятся, но пару дней назад они даже не были знакомы… Да. Но все же не хотелось ее отпускать. Казалось, отойди на сотню шагов – и ее жизнь оборвется. Бессмыслица. Он сам себе выдумал эту роль спасителя.

– Уйти со всеобщей молитвы, когда вокруг сплошь и рядом рыцари святой веры – не получится, – начал он осторожно. – Тебя все равно вернут, только нарвешься на неприятности.

Рани не шевелилась, лишь сильнее втягивала шею и ниже наклоняла голову.

– Уйти с ужина – глупо, я бы точно на твоем месте поел, что бы там у тебя ни произошло.

Она едва заметно кивнула, и тогда он прошептал:

– Останься до утра, – и коснулся ее плеча.

Рани медленно оторвала взгляд от его грязных сапог. Улыбка, робкая, детская, коснулась полураскрытых губ. Тонкие брови недоверчиво взлетели.

Будто бы безмолвно просит не отпускать?

Глупости. Он не станет ее уговаривать. К тому же теперь все изменилось. Рокот наглядно указал Стелу место, буквально ткнув его лицом в грязь! Им плевать на советы «мальчика» – Рокот все решает сам. Насмехается и угрожает. Стел нужен разве что вместо шута.

– А утром я тебя отпущу, – твердо закончил Стел. – Дам денег на дорогу до Ерихема, можешь вернуться к моей матушке. Или как знаешь.

Рани болезненно усмехнулась. Брови медленно опустились, сомкнулись губы, сощурились глаза. Она смотрела внимательно, пристально, будто бы запоминая. Или проклиная. Покусала губы, вдохнула – и промолчала.

– Я был на совете, – Стел захотел оправдаться. – Предводитель в грош меня не ставит. Боюсь… боюсь, я не смогу дать тебе то, что хотел. То, в чем ты нуждаешься. Я не знаю, что будет дальше. Раз у тебя есть причины уйти, я не вправе тебя удерживать.

Рани кивнула несколько раз подряд, глядя в синюю темноту за его спиной.

Близились стены дождя. Густел туман. Вдали взвыла собака.

– Да. Так всем будет проще, – глухо прозвучал ответ.

В нос ударил запах бездомности. И тины. Глаза Рани блеснули маслянистой пленкой городского пруда.

– Но… я бы хотел, чтобы ты осталась со мной, – внезапно для самого себя добавил Стел.

Безрассудно. Глупо. Искренне.

Заигрался в спасителя? Чушь. В конце концов, решение остается за ней.

По малому кругу лагеря, мимо котлов с томящейся над углями кашей, Рани безмолвно шагала вслед за Стелом. Позади главного шатра притаилась часовня. На массивных камнях круглого основания высился резной восьмигранник, острый купол венчала игла – символ Единого бога. В провалах стрельчатых окон и за распахнутыми дверьми – по одной на каждую сторону света – горели свечи, блестел свежевымытый пол. Рыцари и оруженосцы рассаживались вокруг часовни: на бревнах, пеньках, камнях и одеялах поверх сухой травы.

– Древняя часовня, – пробормотал Стел. – Должно быть, еще саримская.

– С чего ты взял? – фыркнула Рани и недоверчиво покосилась.

– Горожане строят храмы без единого угла, а окна закрывают особым цветным стеклом. Оно сгущает внешнее тепло, и оттого внутри легко дышать и… колдовать. В Школе Магии используют такое же стекло.

Рани резко оборвала его:

– Да, туго тебе придется – в походе-то лекции читать некому.

Стел нахмурился. Впрочем, быть может, ей это действительно ни к чему.

Из главных восточных дверей часовни вышел Слассен и остановился на ступенях. Свет мягко очерчивал контур хламиды, широкий капюшон, ниспадающий до пояса, свободные рукава. Бесчисленные темные складки перемежались рыжими отблесками, а над головой пальцы складывались лодочкой, будто ветви сухого дерева.

– Пойдем внутрь? – примирительно предложил Стел.

Рани достала из набедренного кармана самокрутку и прикурила от огнива.

– Я в храмах на всю жизнь намолилась.

– Что-то ты не похожа на праведную прихожанку, – усмехнулся Стел.

– Я выросла в храмовом приюте, – она смотрела в небо и сосредоточенно выпускала дым рваными кольцами.

– А… – Стел замялся, но так и не решился спросить, как она осиротела. – Но это особая часовня, я чувствую, что эти камни напоены теплом.

– Какие набожные нынче маги! – она задрала верхнюю губу.

Стел пропустил ее презрение мимо ушей.

– Наоборот, с тех пор как я понял магию, я стал… лучше слышать ответы Сарима.

– Хорош врать! – Рани коротко затянулась. – Я не вчера родилась. У храмовников и рыцарей аж губы трясутся, как бы не запятнать себя вашей нечистой магией!

– О, так это бабушкины сказки! – Стел негромко рассмеялся. – Это пошло еще от саримов. У них ворожить мог любой, но они никогда не вмешивались в основы мироздания. А магами звались те, кто нарушал замыслы Сарима.

Она затушила самокрутку.

– И мне посчастливилось встретить самого добропорядочного мага…

Рани вновь смотрела ему в глаза, пристально, пытливо. Что пытается она разглядеть?

Стел моргнул и облизал губы.

– Ты выросла в храмовом приюте и… не веришь?

– О нет, я не верю – я верую! – Рани смиренно склонилась и уселась на округлый валун в стороне, обхватив его коленями. – Потому и сбежала в четырнадцать лет из приюта – верила, бог не бросит.

– Даже когда мы не верим, он все равно в нас. Когда мы просим невозможного, он ведет нас по острию лезвия, но в конце концов дает то, что нам действительно нужно, а не то, что мы просили.

– Что ты знаешь про острие лезвия? – Рани сплюнула под ноги и отвернулась.

– Ничего, – тихо сказал Стел. – Но я хотел бы знать. Ты могла бы мне рассказать.

– Рассказать что? – Она вскинулась и посмотрела ему в глаза.

– Что случилось с родителями? Почему сбежала из приюта? Как оказалась на мосту? – Стел помолчал и добавил: – Что произошло сегодня?

Она больше не смотрела на него, а с подчеркнутым любопытством изучала обкусанные ногти.

– Тебе вправду все это нужно?

Стел коротко кивнул.

– Зачем? – Он растерялся, и Рани не дала ему ответить. – Ты играешь со мной. Спроси Сарима, куда ты идешь и зачем тебе в попутчиках самоубийца.

– Я не играю, – твердо произнес Стел. – Я с тобой честен. Я хочу, чтобы ты решала сама.

Развернулся и пошел к часовне.

– Если он все равно в нас, то зачем нужны храмы? – раздалось за спиной.

Камни, обкатанные ветром и тысячами прикосновений, блестели влажными обмылками, манили. Стел невесомо коснулся стены. Вмиг пересохли губы, задрожали пальцы, по коже тянуло упругим ветром. Тепло, намоленное веками, пульсировало, врывалось в душу, очищало.

Стел сбросил грязные сапоги у южных дверей и вошел босым, опустился на колени. Седые камни нависали уступами купола. На широких полках чадили свечи цвета топленого молока. По кругу чернели резные буквы завета праведников:

«Когда отринешь самого себя, взлетишь над мигом между

вдохом и выдохом,

ты прикоснешься к единству мира, напьешься сути своих

стремлений.

Когда пройдешь путем покоя жизнь, Единый впустит душу

в Вечные сумерки.

Иначе вечность в плену желаний ты не дождешься восхода

солнца».

В окно скользнул ветер, взъерошил волосы на затылке и прохладой рассыпался по коже. Тишина залила уши. Стел медленно выдохнул и закрыл глаза. Густо пахло воском, на веках сквозь красный свет проступали темные разводы.

Слассен затянул молитву благодарения. Ученики протяжно подпевали.

«Сарим, прости.

За то, что я сказал, и за то, о чем промолчал.

За то, что я сделал, и за то, что мог бы сделать, но не стал.

Сарим, помоги.

Увидеть цель, путь и спасение. Дойти и обрести мир и покой».

Рокот считает Стела глупым мальчишкой. Зачем идти за ним? Рани ненавидит рыцарей. Зачем вести ее за собой? Можно уйти и забрать Рани, но Агила верит, Стел нужен в походе. Сарим, прости и укажи путь!

Выдох уносил мысли и боль. Тревогу. Гнев. Память.

Вдох искрился светом, погружал в бездонную глубину. Наполнял покоем.

Ладони, сложенные лодочкой над головой, тяжелели, сгущали тепло.

От земли пахло хвоей. Кисло-сладко, протяжно. Солнце, просеянное листвой, стекало по медовым стволам, цеплялось за чешую коры и пятнами света впитывалось в тропу. Впереди, за поваленным замшелым стволом, темнел силуэт. Штаны собрались складками у сапог, рубаха мешковато свисала с плеч. Из-под повязки на голове выбился локон. Девушка замерла, обернулась и махнула рукой.

Стел глубоко вдохнул – будто из-под воды вынырнул – и открыл глаза в часовне.

В дверном проеме стояла Рани.

– Я иду с тобой, – сказала она. – И запомни, это я сама так решила.

Стел кивнул. Теперь они оба шли по острию лезвия.

Глава 11

Миндалевидный глаз неотрывно смотрел на Стела медным, позеленелым от времени зрачком. Сплетение лошадиных голов, хвостов и человеческих тел норовило сорваться с барельефа. От земли пробирал озноб. Ветер завывал конским ржанием и предсмертными криками. Стел смаковал пряные отголоски тепла: мастер, умерший сотни лет назад, восхитительно и страшно продолжал жить в своем творении.

– Какая жуть налеплена на воротах… – зевнула Рани.

Худощавая кобыла топталась на месте, выбивая из брусчатки пыль. Наездница куталась в шерстяной плащ, сутулилась и походила на встрепанного воробья.

– Искусство, – пробормотал Стел. – Творение рук человеческих, – он перевел взгляд на Рани, вновь на ворота – и улыбнулся, многозначительно округлив глаза: – Я знаю, что делать! Тебе нужно туда.

Рани вытянула шею и беззвучно проговорила, на шутовской манер растягивая губы:

– Куда?

– В Каменку. – Непроницаемый болотистый взгляд не выражал ни единой мысли, и Стел добавил: – На воротах изображена битва за Каменку.

Рани лишь усмехнулась широко открытым ртом, но Стел не сдавался:

– Я веду переписку с их настоятелем. Ты могла бы остаться там помогать…

– Что-то вроде заключения в храмовом приюте? – фыркнула она и перестала паясничать.

– Зачем ты так? Там простор, свобода…

– Хочешь, чтобы я оказалась подальше от тебя? – сощурилась она, заглядывая ему в глаза.

Стел уставился на ворота. Сарим, одари терпением!

Громыхнули засовы, створки медленно разошлись, и лица кочевников на барельефе потеряли сходство с человеческими. Рыцари ровными рядами хлынули на степной тракт.

– Хочу, чтобы ты оказалась подальше от них, – Стел кивнул на отряд.

– Ты крайне заботлив.

Рани отвернулась, стукнула пятками по лошадиным бокам и заняла свое место в общем потоке. Стел поравнялся с ней и негромко добавил:

– А на обратном пути я бы тебя забрал, если бы ты захотела.

В ответ она лишь надменно задрала брови. Стел резко выдохнул и запрокинул голову. Она издевается?! Раз он маг, то может направо и налево мысли читать, что ли?

За спиной с грохотом закрылись Южные ворота – самые крупные ворота Окружной стены, растянувшейся вокруг городов на многие дни пути. Будто захлопнулись двери родного дома.

Поход начался.

В лицо ударил предутренний ветер, холод пробрался в ноздри. Сизая степь раскинулась от горизонта до горизонта под угольным небом с малиновой подпалиной рассвета. В ложбинах белел лежалый снег, но даже с закрытыми глазами от кончиков пальцев до кончиков волос ощущалась весна. Весна.

– Жизнь научила меня далеко не загадывать, – мягко произнесла Рани.

Едва рассвело, по степи раскатился басовитый гул рога – Улис протрубил привал.

Стел натянул поводья, и Мирный, мохноухий мерин, послушно сошел с дороги. Прошлогодняя трава, подернутая изморозью, стыло шелестела на ветру. Отряд растянулся по тракту, в хвосте громыхали фургоны, пестрели гривы, на высоких древках развевались знамена: меч, пронзающий яркий солнечный диск, на голубом, еще не выцветшем полотнище. Впереди, у колодца, сложенного из грубо отесанных валунов, собирались дольные.

– Займись пока лошадьми, – Стел спрыгнул на землю и бросил поводья.

Рани ловко их ухватила, смиренно склонив голову:

– Будет исполнено!

Он только фыркнул и поспешил к колодцу.

Рокот на полголовы возвышался над дольными, крупные, навыкате глаза самодовольно блестели. Волосы лоснились в первых лучах солнца, по щекам вились вычурные бакенбарды.

Стел не успел подойти, но Улис, не дожидаясь его, подобострастно доложил:

– Все в сборе! – короткие усики дольного, выщипанные по последней моде, дернулись.

Не так-то просто заставить рыцарей считаться с собой. Улис смотрел исключительно на Рокота, Борт и вовсе что-то выглядывал за горизонтом, пожевывая губы. И только Натан тепло улыбнулся Стелу и с наслаждением отхлебнул из кружки.

– Изменения в маршруте, – без лишних предисловий начал Рокот. – После привала сворачиваем с тракта и двигаемся строго на запад.

Сворачиваем с тракта?! А как же Каменка, образцы, свитки? И Рани: что бы она ни говорила, а в Каменке ей было бы куда лучше, чем в отряде…

Стел прикусил язык. Вдох, выдох. Нельзя торопиться. Нужно послушать, что скажут остальные.

Дольные молчали. Громыхало о стенки колодца ведро, перекликались рыцари, ветер стучал сухими колосьями.

– Вопросы разрешены? – Улис облизал губы.

– Спрашивай! – Рокот махнул рукой с деланным радушием.

Ему бы в балаганы Лура с такой ухмылкой и жаждой зрителей!

– Зачем? – Тонкие брови дольного домиком сошлись над переносицей – не иначе вторые усики! – Дорога до Каменки спокойная, проверенная. Постоялые дворы, удобные постели, еда…

– Постели, еда, – повторил Рокот, задумчиво поглаживая бороду. – Ответ, что мы так выиграем время, тебя устроит?

– Но разве мы спешим? – переспросил Улис и улыбнулся, заглядывая ему в глаза.

Рокот устало вздохнул:

– Выиграем время и появимся внезапно. Раз в Каменке общаются с лесниками, то наше приближение не удастся сохранить в тайне. К чему терять такое преимущество?

– Ноу меня поручение от Мерга! – не выдержал Стел. – Там образцы, свитки, слитки серебра для наполнения теплом. Какое право ты имеешь вот так самовольно менять маршрут?

Рокот возмущенно задрал брови и вдруг расхохотался:

– Да такое право, что я здесь главнокомандующий и мне виднее.

Сегодня все сговорились с ним паясничать?

– Виднее что? Ты ничего не знаешь о жителях леса. Не хочешь пустить разведку. Не хочешь поспрашивать о них в Каменке. У тебя хотя бы есть план?

– Довольно. Я знаю то, что они люди, из плоти и крови, – Рокот перестал смеяться. – Твои изыскания хороши, но не оправдывают риски. Точка. Еще слово, и ты у меня пешком пойдешь до самого леса. Вопросы?

Стел сжал кулаки и набрал воздух, чтобы продолжить, но Натан ощутимо толкнул его в бок и многозначительно кашлянул. Оставалось только с усилием выдохнуть и стиснуть зубы. Старый рыцарь прав, пререкаться с главнокомандующим, да еще у всех на глазах, – по меньшей мере глупо.

– А что с водой? – басовито прохрипел Борт.

Оказывается, молчаливость – вовсе не признак тугодумия…

– В точку! – Рокот больше не смотрел на Стела, будто забыл о его существовании. Он указал на Борта: – Ты командуешь разведкой. Отбери пять-шесть рыцарей побойчее и выступайте.

– Карты нет? – Борт моргнул.

– Карта есть, – Рокот вытащил из поясного футляра свиток. – Вот только родников на ней нет.

– Но ты знаешь, где найти воду? – прищурился Натан.

Его голос звенел от напряжения. Рокот едва заметно приподнял бровь и склонил голову, внимательно вглядываясь в лицо дольного, перекошенное странной ухмылкой, и негромко ответил:

– Кое-что осталось в голове от былых времен.

Эти двое явно знали больше, чем произнесли вслух. Как же Стел ненавидел подковерные игры! Он не понимал, почему Рокот меняет маршрут, в чем подозревает его Натан и чем это в итоге обернется для него самого.

Отыграв в гляделки, Рокот развернул карту.

– Мы идем на запад, забирая к северу…

– Стой-стой, – перебил Улис, оттягивая на себя край свитка. – Это Окружная стена?

С явным неудовольствием Рокот отобрал у него лист.

– Да. Мы прошли по тракту на юг. Вот первый колодец – мы здесь.

– До Каменки пять дней пути, – над картой склонился Натан. – От нее до леса еще три, но для этого мы делаем крюк на юг. А можно срезать напрямик, и получится… – он нарисовал воображаемый треугольник и задумался, подсчитывая.

– Дней шесть, – мрачно подсказал Стел.

Да уж, с вычислениями у вояк не быстро.

– Верно, – сухо подтвердил Рокот и показал окончательный маршрут. – Идем на запад, забирая к северу, до Срединного отрога и потом вдоль него до Степной реки. Вопросы?

Стел глянул на Натана и стиснул зубы.

– Борт, выступайте без меня, я догоню, – Рокот убрал карту. – Натан, ты поведешь основной отряд.

Дольные разошлись, Рокот верхом отравился в степь, а Стел так и остался стоять.

Стоило говорить спокойнее.

Стоило понять мотивы Рокота.

Стоило лучше подготовиться, изучить вопрос… стоило. Зачем он вообще тащится с рыцарями? Вот прямо сейчас можно развернуться и поехать домой. А потом объяснить Мергу, что не увидел смысла в своем пребывании в отряде.

Можно.

Но Мерг не поймет. И прощай родная Школа. Кажется, Стел топтался по этому кругу еще вчера? И выхода так и не нашел, но ситуация изменилась, и теперь…

– Что у тебя стряслось? – Рани протянула ему полный мех воды.

– Мерг приказал мне сопровождать отряд, так? – Он принял тяжелый мех и глотнул.

Рани вытянула губы трубочкой и приподняла брови.

– Мерг приказал мне доставить груз в Каменку, – продолжил Стел. – Отряд в Каменку не идет. Значит, один из приказов я просто обречен нарушить. – Он торжествующе улыбнулся.

– Сам себя не перехитри, умник, – ухмыльнулась Рани.

Конечно, остается еще просьба Агилы, но вряд ли он чем-то здесь поможет. В этот раз принцесса, похоже, ошиблась в выборе исполнителя…

– Жди здесь, – Стел подозвал Мирного и запрыгнул в седло. – Может, мы с тобой погостим в Каменке вместе!

Ухмылка на лице Рани обернулась детской болезненной полуулыбкой, но Стел отвернулся и поспешил за Рокотом. Не сейчас, с загадочными чувствами Рани он разберется позже.

В нос ударил запах разгоряченной лошади и взрытой копытами земли. В ушах засвистел ветер, горизонт смазался широкой полосой. Глаза сами собой широко распахнулись, плечи расправились, ноги вросли в стремена, а за спиной будто раскрылись крылья. Простором и свежестью можно было задохнуться. Задохнуться и умереть счастливым. Сердце замерло. И захотелось кричать. Так громко, чтобы услышал весь мир. Услышал и отозвался.

Когда Мирный замедлил бег, Стел наконец-то смог разглядеть первозданную степь.

Среди прошлогодней бурой травы зеленели новорожденные ростки. Из-за горизонта выкатилось солнце, и косые лучи золотили ворсинки лиловых колокольчиков сон-травы и звездочки горицвета. А над головой необъятным куполом летело небо. Ни один рисунок, ни один свиток не мог передать даже крупицы этого чуда. И непреодолимого желания жить.

Как люди, сидя за толстенной городской стеной, могут думать, что знают о мире все?

Что вообще хоть что-то знают о мире?

Стел закрыл глаза, но разнотравье, подернутое прозрачным маревом, продолжало пестреть на веках. Тепло гудело переполненным пчелиным ульем, сочилось из земли, неторопливо текло по лепесткам цветов, сплеталось с порывами ветра. Стел так давно не бывал за городской стеной, что и забыл, какое оно – свободное тепло. Он глубоко, до боли, вдохнул свежесть с невесомым запахом меда и прелой травы, наполняясь до отказа – большего без слитков не унести.

Послышалась сиплая песня дудочки. Чуть ниже, чуть выше – незамысловатый мотив плавно вился по воздуху, и тепло устремлялось следом. Неторопливое поначалу, оно ускорялось и текло к невидимому музыканту. Степь смазывалась широкими полосами сизой травы, желтыми мазками, лиловыми кляксами, будто кто-то мокрым пальцем провел по картине.

Продолжая разглядывать степь внутренним взором, Стел осторожно направил Мирного на звук дудочки и вскоре у небольшого оврага заметил Рокота. Предводитель сидел на земле, без сапог и кольчужного шлема, и с закрытыми глазами играл на дудочке. Встрепанные черные волосы блестели на солнце, лоб покрывала испарина, несмотря на прохладный ветер. Ничего более нелепого Стел и представить себе не мог.

Рокот колдовал.

И не просто колдовал! Он подчинял токи свободного тепла и задавал им направление. Изменял мир, а сам оставался закрытым и цельным, его жизнь не вытекала наружу. Степные маги сливаются с внешним теплом, выходят за пределы себя – точнее, их телом становится чуть большая часть мира, чем дана от рождения. Города лишены мощных потоков тепла, и потому маги колдуют только за счет внутренних запасов: им обязательно пропускать внешнюю силу через себя.

Рокот колдовал как-то по-своему…

Но какая разница? Он колдовал! Предводитель рыцарей Меча и Света, первый защитник веры Ерихема, образец для подражания вмешивался в пути Сарима! И пусть Стел тысячу раз с пеной у рта доказывал, что магия – разумная и честная магия – вере не помеха, но лицо всего рыцарства не просто нарушил внешние условности – нет, он нарушил закон, утаив свои умения от Школы магии.

– Так вот почему ты боишься заезжать в Каменку! – воскликнул Стел.

Рокот с досадой открыл глаза и опустил дудочку:

– Только тебя здесь не хватает, щенок!

– В Каменке тебя могут учуять и доложить Мергу, – бросил ему Стел. – И ради своей безопасности ты рискуешь целым отрядом и служителями.

Рокот поднялся и принялся натягивать сапоги, бормоча себе под нос:

– Много ты понимаешь.

Одно дело терпеть личное неуважение и даже презрение, и совершенно другое – промолчать, когда попирают закон.

Стел выпрямил спину и спокойно, но твердо произнес:

– Как представитель Школы магии, я обязан доложить о тебе.

– Мне уже страшно, – Рокот зевнул и потянулся до костного хруста.

– Когда все в Ерихеме узнают, что ты неучтенный маг, – Стел старался говорить будничным тоном, – в лучшем случае ты лишишься поста главнокомандующего, а в худшем – загремишь в темницы или даже попрощаешься с жизнью.

Рокот приторно улыбнулся и поймал его взгляд.

– Права не ты мне будешь зачитывать, мальчик.

Как же самодовольно блестят его глаза! И до чего они странные – с огромными зрачками, будто перезрелые прелые вишни, облитые маслом. И этот взгляд пронзает любые преграды, смотрит в самую душу.

Да он ворожит! Лезет прямо в голову!

Стел даже щит не успел поставить – тело не слушалось. И если бы Рокот давил своей волей, с ним можно было бы поспорить, вышвырнуть за пределы себя, но нет, он напрямую изменял токи чужого тела! Стел с ужасом наблюдал как руки налились тяжестью и обвисли плетьми. Задрожали колени, подогнулись, и он рухнул мешком. Удар пришелся в правое плечо, отдало в затылок. Резкий запах травы забил ноздри. Перед глазами оказались пыльные сапоги.

Закончился воздух. Вдох – и резкая боль прошила ребра, будто вокруг груди натянулся каленый обруч.

Вдох. Вдох. Вдох!

Но только пустота и тошнотворно-сладкая вонь прелой травы.

Крикнуть бы, да воздуха нет. И губы не слушаются. И от затылка по лопаткам взрываются мурашки, будто укусы громадных муравьев. Кошмар. Не проснуться. Не вырваться. Не вдохнуть.

Сквозь дребезжащий гул обезумевшего тепла Стел услышал:

– Ты будешь слушаться меня, мальчик, и не будешь ставить условий и угрожать. А если мне что-то не понравится, я подпишу вот эту бумагу – и не мне, а тебе нельзя будет вернуться в прежнюю жизнь. Заметь, подпись Мерга тут уже есть. Как ты думаешь, после этого кто-нибудь станет слушать твой лепет?

Прежде чем в глазах окончательно потемнело, Рокот позволил Стелу рассмотреть приказ о его увольнении, действительный только за подписью главнокомандующего.

Глава 12

Колодец щерился старыми камнями и пустовал, только Фруст неподалеку щипал траву. Повезло. Есть места, с которыми лучше наедине. Рокот медленно опустился на край обвода и потер виски. Голова гудела из-за потехи с горе-колдуном, шевелиться не хотелось.

Жаль, что вышло так бестолково. Сынишку Вирта удобнее было бы иметь в союзниках, но воспитание у него, увы, бабское, пришлось преподать мальцу урок послушания. Как же щенок на отца-то похож, того и гляди погибнет так же бездарно, и останется на совести Рокота целых два неудачника Вирта.

«Это усталость, старик, – сказал он себе, – всего лишь усталость».

Он вытащил из поясной сумки резную дудочку, приложил потертое дерево к губам. Потянулись низкие старые ноты. Тепло лежалой травы, рваного ветра и прилипшей к сапогам пыли лизнуло щеку – послушное тихим звукам, оно ластилось, как истосковавшийся по хозяину пес. Рассвет окрасил бока грубо отесанных валунов, подчеркнув уродливую сеть трещин. Трещины подобны морщинам – чудно, но даже камни стареют морщинами, глубокими, черными как ночь.

Та ночь, что случилась лет двадцать назад.

Рокот шел по степи. Прохлада свербела в ноздрях, тревожила гортань. Деревянный шар приятно катался в ладонях. Пальцы так и тянулись к резной пробке, украшенной пятнистыми перьями.

«В этом сосуде глоток воды горного Истока, – говорил степной колдун. – Выпей – и ты увидишь мир до последней крохотной песчинки. К утру вновь станешь собой, но понимание сути останется навсегда. И постепенно ты научишься всему».

В этом сосуде запросто мог быть яд. Молодо-зелено. Он выпил одним махом, почувствовав на языке свежесть и привкус серебра, и запрокинул голову. Звезды россыпью теснились на небе, перемигивались голубыми, желтыми, красными искрами, тянулись колкими лучами. А вокруг клубилось густое небо, стекало чернилами, заливало высокие травы. И сочилась от трав в воздух полынная горечь.

Вдалеке мерцали огни костровищ – вражеский лагерь. Но Рокот шел без страха, раскинув руки, пьянея от каждого вдоха, впервые пробуя магию на вкус. Это потом он узнает, как душно в Ерихеме, каково колдовать собственной жизнью и ворованным теплом. И настоящую цену умения искать воду узнает. А пока он шел, слыша каждый шорох полевок, каждый взмах совиного крыла, ловил раскрытыми губами прохладу и был неприлично молод. А под ногами, глубоко в толще земли, струилась река, вбирала родники, притоки, озера, расходилась рукавами, обрушивалась водопадами и пробивалась к поверхности.

Заиграла дудочка. Наивно и беззащитно заскользила в потоках ветра простенькая мелодия. Рокот повернулся на звук – громадные черные силуэты закрывали звезды. Он видел этих каменных идолов днем, когда сражался. Со времен кочевников они глядят раскосыми глазами на степь, и сегодня под их надменным взглядом Рокот впервые убил.

Убил человека.

Меч вошел в тело внезапно легко, как в соломенное чучело на тренировочном дворе. Степняк вскинул руки, обмяк и свалился под копыта. Кровь впиталась в землю, в камни капища и в память. Первое убийство помнится всю жизнь. Могло бы его не быть? Не могло. Не этот степняк, так другой. Не здесь и не сейчас, но однажды Рокот все равно бы убил впервые.

Вот только мертвые не играют на дудочках. И Рокот пошел узнать, кто же такой смелый там объявился.

Песня оборвалась, когда он приблизился к капищу. Идолы утробно гудели, скрежетали каменными костями, сонно дышали воздухом древних ветров, грезили о кровавых жертвах и забытых обрядах.

– Здесь будет колодец, – произнес знакомый голос.

У подножия статуи сидел тот самый колдун, позвякивая на ветру костяными бусинами. Бархатистый свет исходил от него волной с привкусом гречишного меда и ореха. Рядом покоилось опустевшее тело убитого, убранное колосьями ковыля. А подземная река и вправду текла так близко, что можно было услышать шум воды.

– Почему ты не ушел? – непослушными, будто отечными губами проговорил Рокот.

– Я должен был спеть песню освобождения брату, – темнота скрадывала его лицо, только поблескивали глаза. – Я не мог его оставить.

– Это я его убил, – небрежно бросил Рокот – и на камнях тут же проступила кровь, зазудели на руках засохшие пятна.

– Знаю, – колдун ответил глухо, но как-то слишком легко. – Я видел.

И ни капли горечи – все тот же приторный запах меда.

– Ты подарил победу в войне убийце родного брата, – прошипел Рокот. – Стоила того твоя жизнь?

– Победу ли? – Степняк тихонько рассмеялся. – Моему брату судьба была умереть здесь, а моя жизнь – залог свободы степей. Ты уверен, что вас спасет эта вода?

Смеется? Он смеется?!

– Судьбу не знает никто, – Рокот с размаху ударил каменного идола. – Ты всего лишь предатель, помог врагу, чтобы спасти собственную шкуру.

Степняк поднялся и вышел из тени на звездный свет. В серебристых отблесках его лицо казалось по-звериному прекрасным, а губы растянулись широкой улыбкой, от уха до уха.

– А тебе судьба была научиться степной магии. Ты вылечишь жену от бесплодия и станешь отцом.

Мирта не бесплодна! У них нет детей, но такова судьба.

Или нет? Улыбка колдуна прожигала насквозь – не ядом, но жуткой искренностью, от которой у Рокота стыла кровь.

– Я вмешался в замысел Сарима и впустил в душу магию только ради монарха, – твердо ответил Рокот. – Я не пойду дальше.

– Но твой бог хочет, чтобы ты пошел дальше и вмешался в его замысел! Иначе твои дочери никогда не родятся.

– Мои дочери?

Дочери? Не сын?

Он только теперь понял, что ждал сына. Стремился стать лучшим предводителем, чтобы сын никогда не стыдился отца.

– Твои дочери, – степняк перестал улыбаться. – И ты сам поймешь, что нужно делать – ты слышишь сейчас Теплый мир. Или Сарима, как вы его называете.

Нет, Рокот не позволит ему насмехаться над богом! Сарим не может благословлять на нечистую магию!

– Ты не знаешь, что хочет Сарим! – он вытащил меч. – Убирайся, пока я не передумал и не убил тебя.

– Если я не знаю судьбу, задуманную для нас Теплым миром, то мы оба с тобой всего лишь предатели, не так ли? – Степняк протянул ему дудочку. – Прощай и держи на память. Сыграешь на ней колыбельную дочерям.

Рокот опустил меч и левой рукой принял теплое дерево, украшенное кружевной резьбой.

– Памятное место, – раздался за спиной голос Натана. – Помню как мы крушили идолов, чтобы сложить обвод.

– Памятное, – Рокот не обернулся.

– Ты играешь на дудочке? – усмехнулся Натан.

Рокот посмотрел на старого дольного. Его аккуратная седая борода рыжела в утреннем свете, а в глазах поблескивали задорные искры. Что его веселит?

– Так и не выучил ни одной колыбельной, – процедил Рокот.

Колыбельные Лилу и Амале пела Мирта.

– Ни одной колыбельной? – нахмурился дольный. – Откуда она у тебя? Такая резная… что там написано?

– На ней написано: «Судьбу не знает никто», – пробубнил Рокот и спрятал дудочку.

Натан сощурился, словно довольный кот:

– Я бы хотел прогуляться с боевым товарищем по местам былой славы.

Стоит узнать, что за мышь у него на примете.

– Только недолго, – Рокот поднялся и похлопал Фруста по белоснежной холке – конь фыркнул и выгнул шею. – Кори, воду! Вечно его не дозовешься.

Такие оруженосцы, как Ларт, – один на сотню. Если не на тысячу. Его нелегко заменить.

Кори, лопоухий и прыщавый паренек, подбежал, ухватил повод Фруста и кивнул, клацнув зубами.

– Долго не возись, тебе выступать с отрядом Борта, – медово произнес Рокот и неторопливо зашагал прочь от общего привала.

Поначалу Натан только плелся следом, сопел и шуршал травой, но потом заговорил:

– Степь напоминает о Грете.

Рокот кивнул. Кот подбирается издалека.

– Скажи, вы были друзьями? – Внезапный вопрос. И обманчиво добродушный.

Друг. Какие высокие категории.

– Грет много для меня значил, – Рокот постарался ответить честно. – Я так и не встретил соперника достойнее.

– Если Грет много для тебя значил, то почему ты… – Натан замялся. – Почему ты так относишься к его сыну?

– Как? – Рокот нахмурился.

Натан, всегда осторожный и собранный, сейчас как-то особенно расстарался: борода, усы, бакенбарды – волосок к волоску, подшлемник расправлен – ни складочки, а в глазах все те же искры. Вот только вовсе не задорные.

Безумные.

Кот приготовился к прыжку.

– Мальчишка из кожи вон лезет, а ты и слова ему не даешь сказать, – тараторил он, словно боялся отступить. – Думаешь, Грет поступил бы так же с твоим сыном?

Рокот стиснул зубы, чтобы не заорать. Вдох-выдох. Вдох.

– Нет ни Грета, ни сына, – прорычал он и остановился. – К чему этот разговор? Я уже говорил, но могу повторить: я не хочу, чтобы Стел повторил судьбу Грета. А пока все его предложения ведут к этому.

– Какую судьбу? – взгляд дольного метался, дыхание сбилось.

– А ты не знаешь? – одними губами улыбнулся Рокот. – Грет загремел в плен и умер.

– Но умер он не в плену, – Натан склонил голову. Морщины собрались вокруг глаз – этакий Осиновый старец, что приходит в день Урожая и дарит хорошим детям спелые тыквы, а плохих забирает в подземную нору. И сейчас он явно пришел к плохому ребенку. – Я слышал, Грет составил план Каменки, без которого не видали бы мы победы.

– Слышал ты… – сплюнул Рокот. – Ты слышал, а я его сам вытаскивал из каменских подвалов и держал за руку, когда он умирал.

– И как же он умирал? – прошептал Натан.

– Мучительно долго, – Рокот поморщился. – А был бы жив, если бы не плен. И спасавший его отряд был бы жив.

– Но ты же жив? Единственный из того отряда.

Так вот к чему этот балаган! Кот думает, что поймал мышку, но обвинения запоздали лет на двадцать, можно уже ничего не объяснять.

Но объяснить хотелось.

– Мне повезло, – спокойно, даже равнодушно сказал Рокот. – Я дождался подкрепления. Грет не дождался.

Не без помощи Вереска, того колдуна, что подарил Рокоту магию, они вытащили Грета, но было уже слишком поздно: он подхватил степную белую лихорадку. Ребята бились с каменской погоней насмерть, и Рокот полег бы с ними, если бы не Грет. Впрочем, к чему подробности? Живые запомнили его сильным.

– Он погиб как герой, – вслух закончил Рокот.

– Однажды я трусливо промолчал, но что, если кто-то еще поплатится жизнью за мое молчание?

– Не уподобляйся дворцовым интриганам, – почти заорал Рокот. – Говори прямо!

– Если бы я рассказал, что ты отпустил пленного степняка и тебя бы вывели на чистую воду, Грет был бы жив?

Весь Ерихем, что ли, знает о магии Рокота?! Но Натан опоздал и с этим козырем, ему ли тягаться с Ерихом и Мергом?

– Нет. Не был бы, – тихо, но твердо произнес Рокот. – Раз ты считаешь, что я убил Грета, – остерегайся, ты своей смертью вряд ли кого-то спасешь.

Дольный побледнел, будто от степной лихорадки. То-то же. Страх – лучший способ управлять людьми.

– Ты присягал Ериху именем Сарима, и потому ты остаешься моим дольным, – заключил Рокот. – Клянешься ли ты действовать в интересах похода?

– Именем Сарима, клянусь.

Рот наполнился полынной горечью. Не беда.

У главнокомандующего и не должно быть друзей.

Глава 13

– Это все она виновата!

Пронзительный крик взорвался приступом головной боли, безжалостно разметав осколки сна. Ночной кошмар не кончился? Белянка села в постели, прижала руки к вискам и прошептала:

– Что за шум?

– Проснулась вторая сердечная подруга! – сладким голосом пропела тетушка Мухомор. – Ну и кашу вы заварили, девочки. Да так невовремя – вы и представить не можете!

Белянка поднялась и накинула на плечи шерстяную шаль. Ласка с Горлицей сидели друг напротив друга за столом и играли в гляделки. Тетушка Мухомор устало вздыхала над очагом.

– Что происходит? – Белянка забралась с ногами на лавку.

– Память развеялась? – процедила Горлица.

Если бы память могла так просто развеяться!.. Вчерашний день болью стучал в висках. И невозможно было поверить, что все приключилось взаправду.

– Кто из вас приворожил Стрелка?! – голос Горлицы сорвался в крик.

Горлица кричала. Невиданно и неслыханно!

Белянка ошалело посмотрела на растрепанную серую косу, красные глаза, пересмякшие губы, острые скулы, бледную кожу. Никогда еще Горлица не была такой… разгневанной!

– Тише, Горлица, тише, – тетушка Мухомор разлила по кружкам кипяток, насыпала мяты. – Нельзя вас было пускать на танцы. Недоглядела я, старая. Но сделанного – не воротишь.

– Быть может, со Стрелком все в порядке? – со слабой надеждой протянула Белянка.

– Ходила я к нему, – ведунья покачала головой. – Приворот как есть. Грубый, неумелый, сильный. Взгляд мутный. Ни улыбки, ни слезы, ни мысли. Беда всей деревне. Позор всем нам. Потому говорю вам: признавайтесь и снимайте чары! Вопрос жизни и смерти.

– Зачем бы мне привораживать Стрелка, если он сам меня на танец пригласил? – Белянка не могла поверить, что у кого-то могли возникнуть сомнения в ее невиновности.

– Да как бы он тебя на танец пригласил, если бы не приворот? – тут же подскочила Ласка. – Это все ты! Подослала ко мне Ловкого, а сама…

– Девочки, оставьте. Тошно слушать! – тетушка Мухомор неторопливо допила чай, поставила кружку, заправила за ухо седую прядь. – Мы легко узнаем, чьих это рук дело, – стоит лишь обеих к нему подвести. Но к чему нам слухи и лишние неприятности?

Пару мгновений Ласка смотрела ей в глаза, потом медленно встала из-за стола, оглянулась на свой угол, кольнула острым взглядом Белянку и вновь обратилась к тетушке Мухомор:

– Ты права – отпираться глупо, – она небрежно передернула плечами и откинула волосы за спину. – Это сделала я. Видит Лес – я попыталась все оставить по-старому. Не вышло. Приворот – мой. Но виновата – она! – Ласка резко развернулась и ткнула в Белянку пальцем. – Не захотела подобру? Подослала своего рыжего братца? Получай! – она прищурилась, быстро переводя глаза с Горлицы на тетушку Мухомор. – Кому расскажете – поверну так, что все Белку обвинят. Стрелка запру, чтобы никто не видел, и скажу, что она его заколдовала. И вся семья меня поддержит! Кто осмелится не поверить Боровиковым? А безродную Белку быстро выгонят из деревни за такие дела!

Тетушка Мухомор тяжело дышала и глядела на Ласку, будто впервые видела.

– Остановись, Ласка. Пока не поздно – остановись. Вот они две твои дороги, ты еще можешь вернуться на верную.

– Молчи! – взвизгнула Ласка. – Больше я тебе не ученица. И здесь я больше не живу.

Круто развернулась через левое плечо и выбежала – только дверь хлопнула жалобно, глухо.

Белянка сморщилась от очередного спазма в висках.

– Вот так, – вздохнула тетушка Мухомор. – Выбрала.

Ведунья ссутулилась, опустила голову и будто вмиг постарела.

– Так снимите вы этот приворот проклятый! – взмолилась Белянка. – Горлица, тетушка Мухомор, вы сильнее Ласки!

– Сильнее, да снять его только она может, – бросила свысока Горлица и вдруг положила голову на стол и накрыла ладонями.

Неужто Горлица так переживает из-за Ласки? Быть того не может!

– Да что происходит? – Белянке казалось, будто весь мир перевернулся с ног на голову.

– Лес чует с юга беду, – терпеливо пояснила тетушка Мухомор. – Чужие идут. Нужно готовить охотников и мальчишек. Рыть тайники, плести амулеты. А вы тут Отца деревни не поделили! Он людей должен спасать, а не Лаской любоваться! Да ни одной из вас он не достанется. И не достался бы ни за что. Ваше дело – волшба. Это навсегда. Это всерьез. Простые парни – куда ни шло. Каждый по-своему душу губит. Но Отец деревни – светоч. Его семья, хозяюшка и дети – основа благополучия деревни.

Тетушка Мухомор махнула рукой и тяжело вздохнула.

– Придется всем рассказать, что Стрелка приворожили, – пусть теперь нас слушаются, – Горлица вскинула голову на длинной шее и с вызовом глянула на тетушку Мухомор.

– Плохо, – покачала головой ведунья. – Панику посеем. Страх. А что посеем – то и пожнем. Даю тебе, Беля, сроку до заката. Уговоришь Ласку снять приворот – твоя победа. Нет – дадим слово Горлице.

– Но тогда вся деревня взбунтуется против Боровиковых! – ухватилась Белянка за последнюю надежду.

– Нет, Белка, – вздохнула Горлица, тяжело вздохнула, будто и вправду сожалела о своих словах. – Тут Ласка права – если семья ее поддержит, то все поверят в ее клевету.

– А мы выведем Стрелка, и все увидят, на кого он смотрит!

– Не выведем, – холодно отрезала Горлица. – Раскол внутри деревни, когда на пороге чужаки, погубит всех. Ласку отец приструнит и из землянки до поры не выпустит – с ним мы договоримся, ему позориться ни к чему.

– Как ты так можешь? – Белянка зажала ладонью рот.

– Могу, – Горлица спокойно посмотрела ей в глаза. – Потому что для меня безопасность и благополучие деревни важнее личного счастья. Даже важнее жизни. Защитить дом – мой долг. Наш долг. А вы с Лаской забыли об этом! – она поджала губы и отвернулась.

– Но тетушка! – метнулась Белянка к ведунье, чуть не опрокинув чашку. – Это же белыми нитками шито! Так легко узнать, кто на самом деле приворожил Стрелка!

Мягкая ладонь накрыла кулак Белянки, комкающий подол сарафана. Ведунья наклонилась и спокойно, будто объясняя урок, произнесла:

– Мы должны сохранить деревню, а для этого нужны согласие внутри сельчан и доверие нам. Скажем, что Стрелок тяжело болен, назначим кого-то вместо него. Но если Ласка сделает то, что обещала, мы не сможем тебя защитить. Так что попытайся уговорить ее миром, тогда останешься невиновной. Срок до заката.

– Но… – Белянка прикусила губу.

Тетушка Мухомор посмотрела темными от боли глазами, сжала горячей ладонью плечо, словно хотела добавить что-то важное, словно хотела попросить прощения, но сказала лишь:

– Мы с Горлицей пойдем к Озеру ведуний, за советом.

Белянка глубоко вдохнула знакомый с детства запах мелиссы и душицы – веки загорелись слезами – и молча кивнула. Язык прилип к небу.

Еще вчера она мечтала, чтобы мир переменился. Еще вчера мечты чудесным образом сбывались! А теперь… если сельчане на нее подумают, то выгонят же! Да не просто из избы – из деревни! И куда идти? Что делать? Убедить Ласку снять приворот? Проще время остановить, реку развернуть!

Горлица не смотрела на Белянку – надела башмаки и вышла на порог, скрипнув дверью. Тетушка Мухомор неторопливо уложила в корзинку обед, перевязала желтым платком, накинула шаль и прошептала на прощание:

– Да прибудет с тобой Лес, доченька.

Горло сдавило огненным кольцом. Слезы прожгли на щеках тонкие дорожки.

«Доченька». Как же! Только что пообещала в случае чего выбросить вон. И «доченька». Сестрица одна уже была такова. Хватит. Наигрались в семейку.

Семья. Такое занятное слово. От него сразу горько и сладко на языке. У Боровиковых – семья, они друг за друга горой. У тетушки Пшеницы – семья, к ней когда ни придешь, всегда чувствуешь себя дома, в семье. А Ловкий – семья? Или Горлица? Или Ласка?

Может, со Стрелком бы у них и получилось? Кто знает. Может, даже и сейчас еще не поздно? Снять приворот, помириться с Лаской, уйти от тетушки Мухомор!.. И тогда однажды к ней тоже придут гости, как к тетушке Пшенице. И почувствуют себя дома.

Белянка зажмурилась. Горячие слезы собирались в уголках глаз, катились по скулам, щекотали подбородок, текли за шиворот. Нет. Нельзя плакать. И думать так нельзя. Сейчас важно одно – уговорить Ласку. Возможно, невозможно, больно, не больно, хочется, не хочется – без разницы. Нужно встать, взять себя в руки и идти.

Только сначала успокоиться, закрыть глаза и ни о чем не думать. Совсем ни о чем.

Глубокий вдох и долгий выдох. Уходят страх, боль и тепло. Остаются только холод и покой. Стынет кровь, замирает сердце. В воздухе витают ответы.

Теперь можно выбирать верный путь. Разумом выбирать – не сердцем.

Она открыла глаза, хлопнула ладонями по коленям и побежала к выходу, пока решимость не улетучилась.

Дверь ударилась обо что-то мягкое, и Белянка едва не разбила себе с разбегу нос.

– Зашибешь! – воскликнул Ловкий, отскакивая в сторону.

– Что ты здесь делаешь? – Она поспешила промокнуть уголки глаз, чтобы скрыть недавние слезы.

– Я… – он растерянно оглянулся. – А Ласка там?

Веснушчатые щеки подернулись едва заметным румянцем.

Он еще не знает. Белянка закусила губу.

– Нет. Ее нет. И лучше не ищи ее сегодня.

– Что? – нахмурил он мохнатые брови.

– Я все объясню тебе завтра. Просто держись сегодня подальше от Ласки и Стрелка, – Белянка коснулась его плеча.

– Стрелка? – он крепко сжал ее ладонь. – Она у него?

– Завтра, я все расскажу завтра, – вкрадчиво произнесла Белянка.

– Он клялся мне, что заберет тебя у тетушки Мухомор! Что не обидит и… – Ловкий глухо зарычал.

– Ш-ш-ш. – она приложила палец к губам. – Он бы так и сделал. Но вмешалась Ласка. И до вечера у меня есть время все исправить.

– Ваши колдовские штучки? – он выпустил ее руку.

Белянка коротко кивнула и шикнула:

– Только я тебе ничего не говорила, слышишь?

Он отвел глаза.

– Это она так не хотела быть со мной? – Ловкий развернулся на пятках и спрыгнул с порога.

– Не ходи к ним! – крикнула вслед Белянка.

Он лишь передернул плечами и прошипел:

– Вот уж воистину с ведьмами связываться!.. – подобрал камень и с силой запустил в стену хижины.

Белянка вздрогнула от глухого удара.

– Только зачем же она поцеловала меня после танца? – бросил Ловкий и, не оборачиваясь, стремительно скрылся в зарослях.

Глава 14

Болит голова. То нарастает, то затихает гул, волнами подступает тошнота, и хочется пить. Глотнуть вишневого компота. Кисло-сладкого, бодрящего. Из той самой вишни, что растет на заднем дворе. Или лучше воды. Свежей родниковой воды. Пусть она пахнет снегом. Пусть остудит ободранное так и не родившимся криком горло.

Лица коснулись пальцы. Нежные и тонкие мамины пальцы. Не открывая глаз, Стел улыбнулся уголками рта. Пальцы скользнули по лбу, очертили нос, подбородок и вдруг сильно, до боли, потерли мочки ушей и влепили пощечину.

– А-а-а! – Стел заорал и приподнялся на локтях.

– Очухался? – перед ним расплывалось встрепанное лицо Рани: щеки пылали, подрагивали сжатые губы.

В один миг он вспомнил колдовской взгляд Рокота и приказ об увольнении. Вот же проклятье!

Пятнадцать лет жизни Стел отдал Школе. Вместо детских игрушек у него были счетные палочки и писчие доски, вместо первого поцелуя – первый удачный «светлячок», вместо балов – ночи в библиотеке. А в итоге его просто выкинули, отдали на потеху рыцарям и даже не ждут обратно. Без Школы он не имеет права колдовать, а без колдовства – в лучшем случае сможет подрабатывать писарем. Школа была его жизнью, домом. И теперь, чтобы вернуться, Стел должен танцевать вокруг Рокота, который ноги вытирает о законы. И похоже, Мерг в курсе и покрывает это.

Стела часто называли наивным, но только теперь он осознал, что они говорили скорее о собственной подлости.

– Проклятье! – вслух повторил он, едва ворочая языком.

Мир плыл, будто дудочка все еще свивала токи тепла – но нет, это всего лишь кружилась голова.

Рани встала и с кривой усмешкой протянула Стелу руку:

– Что у тебя стряслось?

– Что у меня стряслось?! – он сжал ее ладонь и рывком поднялся. – Что у меня стряслось! Меня вышвырнули как бездомного пса, и теперь я нужен разве что матушке, на заднем дворе дорожки подметать!

Запрокинув голову, Рани расхохоталась. Ее жесткий, злой смех сливался с посвистом ветра.

– Ты не понимаешь, – покачал он головой. – Пойду я с отрядом дальше или вернусь в Ерихем – неважно, теперь я никто. Я лишен смысла. Вся моя жизнь рухнула.

– Я не понимаю? – оскалилась Рани. – У тебя сейчас на целую матушку больше, чем было у меня в четыре года. Так что ты уж как-нибудь выстроишь свою жизнь заново.

Стел облизал потресканные губы и внимательно посмотрел на нее. Глаза болезненно блестели, кудряшки липли к взмокшему лбу, будто всю дорогу Рани бежала. Но нет, она приехала верхом – рядом с Мирным топталась тощая серая кобылка.

– Как ты меня нашла? – вместо ответа спросил Стел.

– Рокот… – Рани закашлялась и отвела взгляд. – Рокот сказал, что ты шлепнулся тут в обморок.

– Рокот… – Стел поморщился, растягивая сжатые спазмом мышцы. – Лучше держись от него подальше! Ты не знаешь, насколько он опасен.

– Знаю, – ее голос прозвучал внезапно низко и холодно.

Зрачки сузились до двух соринок в круглых болотах глаз. Незаметные прежде редкие конопушки разгорелись на побледневшем лице.

– Не смотри на меня так, – невольно прошептал Стел, но тут же взял себя в руки. – Что ты о нем знаешь?

Рани молча шагнула ближе, поднялась на цыпочки и провела левой рукой по волосам Стела. При падении он ударился головой и камень рассек кожу за ухом.

– Это сделал он? – тихо спросила она.

На узкой ладони блестела кровь. А на ресницах – слезы?

Стел пнул носком сапога камень и кивнул:

– Это сделал он. Но уронил на него меня Рокот. Причем магией. Он умеет колдовать, ты это знаешь?

– Мне достаточно знать, что он умеет убивать, – прошипела Рани и остервенело вытерла кровь о сухую траву.

Стел осторожно спросил:

– Он сам убил твоего возлюбленного?

Она кивнула и уставилась в горизонт. В траве завозилась полевка, взмыла в поднебесье растревоженная дрофа – и все стихло, только хлопали прозрачные крылья ветра, до того привычные, что казались тишиной.

– Он убил своего любимого оруженосца, – глухо пробормотала Рани, когда Стел уже не надеялся на ответ. – Ларт был удивительным. Вытащил меня из такой грязи, что тебе и не снилась. Устроил посудомойкой и не бросил. Приходил каждый вечер, сирень носил. А накануне посвящения кто-то из его дружков заложил нас. Ларт до последнего не верил, что Рокот отрубит ему голову…

Она завороженно смотрела невидящим взглядом и медленно сжимала-разжимала пальцы. Тонкие и нежные пальцы, так похожие на мамины.

– Быть может, он потому и убил, что Ларт был любимым оруженосцем, – собственный голос показался Стелу незнакомым. – Стоит один раз нарушить закон ради «своего» – и тут же поползут слухи.

И разочароваться в любимых куда больнее, чем в чужих. Но этого он не стал произносить вслух, Рани вовсе не нужно понимать Рокота.

Рани вздрогнула и глянула исподлобья.

– Рокот сказал, что вина за его смерть лежит на мне.

– Даже не смей так думать! – воскликнул Стел.

Ларт – вот кто на самом деле виноват! О чем он думал, соблазняя Рани? Что Рокот его пощадит?

И сам Стел хорош, чурбан неотесанный! Шумел о своем возможном – только возможном! – увольнении как о конце света! Как же хочется избить до беспамятства Рокота.

– Мне все равно, магией или мечом, но не позволь ему убить еще и тебя, – тихо закончила Рани и пристально посмотрела ему в глаза.

Стел с трудом выдержал этот взгляд. На ее ресницах действительно блестели слезы.

«Еще и тебя» рефреном повисло в воздухе.

До новой стоянки добрались затемно. Костровища, сложенные передовым отрядом, пылали по правую руку, а за ними чернел Срединный отрог. Тянуло сыростью, и крокусы пахли особенно нежно. За облаками ворчал еле слышный гром.

Вокруг родника разрыли яму и застелили мешками, чтобы вода набиралась без земли. Оруженосцы толпились, а Борт короткими выкриками наводил порядок. Стел задумчиво осмотрел лагерь, стремительно разраставшийся у водопоя. Ничем не приметное место. Чудо, что разведчики сумели его отыскать. Надо полагать, не без помощи Рокота.

– Плоховато выглядишь, Вирт, – раздалось за спиной.

Легок на помине! Стел обернулся и молча кивнул. К чему отрицать очевидное? Чуть выше рассечения над ухом налилась кровяная шишка, голова гудела от каждого шага.

– Сходи к лекарю, попроси мазь, – просто, даже как-то по-доброму, посоветовал Рокот.

– Разберусь, – огрызнулся Стел.

Рокот цокнул языком и покачал головой:

– Ох, какие мы грозные, – а потом кивнул на родник: – Видишь, не зря я трудился днем, вот и твой помощничек теперь за водичкой стоит, – он указал на Рани, громыхавшую неподалеку ведрами. – Так что ты лучше думай, прежде чем возмущаться. Думай лучше.

Небо разрезала молния, вспышкой осветив лагерь и лицо Рани. Стел затаил дыхание: если Рокот поймет, что она подруга Ларта, – конец! Знать бы сразу, что они знакомы… К счастью, Рокот не смотрел – широким шагом он спешил к главному шатру, под плащом прячась от первых капель дождя.

Растянуть на высоких жердях навес, под ним палатку, почистить, укрыть и напоить лошадей, сбегать к кострам за кашей – все пришлось делать бегом, под ливнем. Если бы не бойкая помощь Рани, ветер бы точно вырвал опоры, и Стел, пожалуй, ночевал бы под открытым небом. Но у нее все спорилось, и уже скоро они забились под полог, дрожа от холода и обжигаясь горячими мисками.

После дня в седле ломило каждую кость, болели мышцы, особенно с непривычки ныли колени. Руки мелко тряслись от голода, промокли ноги. Только с третьей искры из огнива подпалился фитиль масляной лампы. Стел осторожно опустил колпак и вздрогнул, когда желтый круг света выхватил из темноты белую девичью спину. Кожа будто топленым воском обтекала узкие плечи, острые лопатки и ребра. Наискось темнели полосы старых шрамов. Захотелось протянуть руку, коснуться их кончиками пальцев и смахнуть словно налипшую грязь. Стереть шрамы магией он мог бы, пожалуй, но прошлого – не сотрешь.

Рани торопливо закуталась в одеяло, с размаху ударив его локтем по носу, и без тени смущения бросила через плечо:

– Чего и тебе советую – в мокром к утру разболеешься.

Как нарочно, Стел закашлялся и полез в вещевой мешок. Под руку попалась бутыль вишневого бренди. Не мамин компот, конечно, и не белое вино из предгорий, но как раз то, что нужно для такого паршивого вечера. Стел вытащил зубами пробку и отхлебнул – бренди опалил небо, гортань, прогрел голодный желудок.

– Ты пьешь? – Рани скривилась. – Нарушение Кодекса. Не боишься, что Рокот заругает?

– Да пошел он! – фыркнул Стел и хитро подмигнул: – Будешь знать, как путешествовать с первым встречным.

Рани медленно прикрыла веки, склонила голову к правому плечу. Скользнув по его бедру холодной ступней, она поспешно втянула ногу в складки одеяла и мягко прошептала:

– Кто бы говорил.

В теплых отсветах лампы, в игре прозрачных теней ее лицо вновь обрело детскую округлость, смягчилась рубленая линия скул и подбородка. На щеке залегла ямочка.

– Улыбка… так тебе идет, – растерянно пробормотал Стел.

– Но я не улыбалась, – она распахнула глаза, потянулась в тесноте палатки и забрала у него бутыль. – Давай уже, переодевайся, умник. Я даже отвернусь, раз смущаю.

Кое-как сидя натянув сухие штаны и рубаху, Стел накинулся на остывающую кашу. По навесу хлестал дождь, завывал ветер, стучали ложки.

– Почему ты не вылечишь свой ушиб? – Рани доела и выставила наружу пустую миску.

– Нельзя вылечить себя, – пожал плечами Стел. – Когда я лечу, я лишь направляю в рану тепло, провоцирую процесс, помогаю, а тело делает все само. Но поделиться теплом с самим собой… как?

Она глотнула из бутыли, не поморщившись, покатала бренди на языке и только потом проглотила. Стел невольно поежился, представив во рту жжение всех саримских специй разом. Но Рани лишь задумчиво выдохнула:

– Делиться теплом с самим собой – за такой рецепт счастья многие одиночки продали бы тебе душу.

Кто она? Грубая девка и трогательный ребенок, резкая и нежная, сильная и лишенная воли к жизни. Кто она для него?

Стел внезапно ощутил спиной сырость и весенний холод и потянулся за бренди.

– Полог не трогай, волшебник, зальет же водой! – Рани вручила ему бутылку и осторожно привесила лампу на поперечину.

По влажной ткани заскользили чудные тени. Сумрак палатки, будто пересыпанный зернистым песком, сгущался в низких углах, размываясь пьяным туманом. Что-то мокрое и холодное коснулось затылка, боль стрельнула в шею – Стел дернулся.

– Тише ты! – шикнула Рани, туго заматывая ему голову. – Утром будешь как новенький. Зачем тебе магия, если ты даже башку свою подлатать не можешь?

– Магия… – Стел обхватил колени, с наслаждением ощущая, как мазь, холод и бренди глушат тупую боль. – Магия может невероятные вещи. Увидеть место, где никогда не был, или время, в которое не жил, почувствовать чужую радость, усилить или ослабить страх, заставить вспомнить или забыть, отвести глаза…

– Прочитать мысли? – ее голос едва заметно дрогнул.

Стел усмехнулся и уткнулся подбородком в колени:

– Нет, только если другой человек захочет… – он повернул голову и сощурился, глядя ей в глаза, – …и впустит. Так что не бойся, ты очень плотно закрыта. Я таких закрытых людей прежде не встречал.

– Но ты мог бы мне показать то, что я никогда не видела? – Она с вызовом приняла его взгляд и смотрела так пронзительно, будто сама пыталась прочесть его мысли.

– Мог бы! – Стел выпрямил спину – усталость сняло как рукой. – Смотри!

Сквозь кончики пальцев, ладони, волосы, ноздри хлынуло внутрь ливневое тепло, сладкое, землистое, с прелым травяным привкусом и запахом грозы. Полетела острой стрелой мысль – через степь, догоняя закат, над лесными вершинами – и врезалась в мокрый песок морского берега. Задрожал полог палатки и до горизонта растекся серебристой водой.

Оно и вправду такое, море? Цвета дождевого неба, с белой пеной, рябью и стаями птиц. А камни на берегу холодные и скользкие. И волны гонятся друг за другом, пока не разлетятся брызгами и не вернутся обратно, откуда пришли. Как и все живое.

Стел никогда не видел моря. Мир тянется гораздо дальше, чем видно с крыши самой высокой башни, когда-либо выстроенной человеком. Но каменные стены крадут горизонт у тех, кому заказан вход на крышу. И все-таки далеко на западе, за зеленой громадой леса, плещется море.

Рани ахнула и сжала ладонь Стела холодными пальцами.

– Пахнет солью… – раскрывшись чуду, она дышала морским ветром и бренди и отпустила себя на свободу.

Прежде чем Стел успел опомниться, он стиснул двумя руками ее кисти, скользнул к запястьям и осторожно, будто ступая по натянутой под облаками струне, потянулся внутренним взглядом и теплом. Рани коротко вскрикнула, и они оба провалились в яркое воспоминание…

Рани лежала на жестком матрасе, натягивая до подбородка простыню. В распахнутые ставни дул ветер, трепал выстиранные занавески, холодил голое тело. У окна улыбался Ларт, широко растягивая губы. Закат клубничной карамелью обливал его встрепанные светлые волосы и обнаженный торс. Такой солнечный мальчик в этой Саримом забытой каморке и судьбе…

– Иди сюда! – бросил он через плечо. – Тут такое облако!

Рани мотнула головой и зажмурилась. Горько пахло сиренью.

– Где ты достал сирень? – прошептала она, не открывая глаз.

Дохнуло запахом его кожи, пьянящим и пряным.

– Один маг-неудачник мне проигрался. – Губ коснулось его горячее дыхание. – Вот я и взял с него сиренью для моей невесты.

– Невесты? – Рани открыла глаза.

Ларт склонился к ней…

Так! Стел рванулся из переплетения душ, стараясь не вылететь из совместного воспоминания-сна. Это, конечно, все любопытно, но ощутить поцелуй Ларта как-то не хочется даже в иллюзии. Стел отделил себя, поднялся с постели и обернулся на Рани.

И не узнал. Она светилась счастьем.

Волосы рыжеватыми волнами разметались по подушке. Закат искрил на кудряшках, золотил изгиб ушной раковины, нежную шею. А глаза смеялись и горели изумрудами. Яркие и глубокие. Живые глаза.

– Именем Ериха, откройте! – Хлипкая дверь затряслась.

Стел понял, что сейчас будет, – и попытался свернуть сон, потянулся обратно к Рани, чтобы вытащить ее в настоящее, но тут дверь слетела с петель…

И запахло абрикосами. Сладко и густо.

В жизни от Агилы никогда так сильно не пахло абрикосами. Она стояла в дверном проеме и грустно смотрела Стелу в глаза.

– А я скучала по тебе, Зануда, – вздохнула Агила. – Прости, что помешала…

Сон истаял брызгами света от масляной лампы, подвешенной на поперечине, темнота перетекала под вымокшим пологом. Стел глубоко вдохнул и выдохнул, привыкая к ощущениям тела. Ноги согрелись, спина, согнутая дугой, затекла.

Агила. От ее имени на губах вязла сладость, но на душе горчило. Бренди еще туманил разум, кончики пальцев покалывало ворожбой. Агилу на самом деле затянуло в созданную из воспоминаний иллюзию или это игра его воображения?

Стел искоса глянул на Рани, сжавшуюся под боком. Она поджала ноги и стиснула пальцами виски. Теперь, когда Стел узнал ее прежнюю, никакой маскарад не заставит его видеть в ней мальчика-подмастерья. Даже тот маскарад, которым наградила ее жизнь. Быть может, именно потому в видение вплелся образ Агилы.

– С тобой вспоминать еще больнее, – голос Рани звучал как-то совсем по-детски, светло и с трогательной хрипотцой. – Зачем ты полез?

– Прости, – Стел зажмурился.

– Это ты прости, что впуталась в твою жизнь, – Рани загасила лампу и легла спиной к Стелу.

Глухая тишина собралась склизким комком в груди.

– Надеюсь, мы не сильно расстроили принцессу, – раздалось в темноте.

Стел медленно выдохнул, но ничего не ответил. Пожалуй, принцесса сейчас вряд ли думает о своем «Зануде». Она спокойно спит, как в детстве натянув одеяло к самому подбородку, чтобы не оставлять беззащитно открытой шею. Ее ресницы подрагивают во сне, и ветер треплет края занавесок – Агила любит прохладу.

Глава 15

На горизонте темнела полоса леса. Захотелось рвануть с места – и очутиться там. В детстве Стел любил фантазировать, будто можно привязать к оперению стрелы длиннющую веревку, зацепиться за облако и, качнувшись на громадном маятнике, вмиг перелететь далеко-далеко: пройтись под ветвями, поросшими хвойной бахромой, вдохнуть сладость смолы и земляной дух, пошелушить ладонью сосновый ствол.

Стел никогда не видел леса, но в юности зачитывался путевыми заметками некоего Лираита, чистокровного сарима, жившего в эпоху основания Городов.

– Глаза проглядишь! – Рани натянула поводья. Серая кобыла мотнула головой, недовольная остановкой.

Все шесть дней перехода Стел держался с Рани подчеркнуто вежливо и отстраненно. Тогда, в иллюзии-сне, он почувствовал себя неловко, будто бы Рани целовалась с ним, а не с Лартом, причем наяву, и будто бы Агила на самом деле это увидела. Стел до сих пор точно не знал, что там произошло – скорее всего просто бренди и внезапное чувство вины.

Но чувство вины было. И только поэтому не стоило продолжать странную игру в недолюбовь, затеянную Рани. Он боялся ей навредить, боялся запутаться сам. Проще было вовсе об этом не думать. И Стел не думал.

– На горизонте лес, видишь? – он вытянул вперед руку. – Много лет я мечтал его увидеть.

– А чего мечтал? – бросила она небрежно и наклонилась в седле заправить штанину в сапог.

Стел покосился: так деловито сопит, чрезвычайно занятая пряжкой на поношенном ремешке вокруг голенища, будто ни до чего в мире ей дела нет.

– Тебе в самом деле любопытно? – усмехнулся Стел, сощурившись. В детстве они с Агилой прикидывались, будто такой взгляд через прищур позволяет видеть человека насквозь.

Но Рани не знала этой шутки и потому подчеркнуто безразлично буркнула:

– Угу, – и насупилась.

Мстит. Холодом отвечает на холод.

– Много лет назад за полку в библиотеке Школы магии завалился свиток, – загадочно начал Стел, стараясь ее заинтриговать вопреки своему намерению не сближаться. – Свиток был еще тех времен, когда степняки только заселяли равнину за Срединным отрогом, сливаясь с северным осколком саримской цивилизации.

– Тогда умели писать? – Рани с любопытством подалась вперед, в ее блестящих глазах мелькнуло отражение Стела.

Горло царапнул холодок. Все же не стоило. Но говорить о любимом деле и видеть, что над тобой не смеются, а с жадностью впитывают каждое слово, приятно. Настолько приятно, что перестаешь заботиться о чувствах и последствиях, а просто вдохновенно говоришь.

– Свиток принадлежал перу сарима, а они умели писать и за тысячу лет до этого, – он со значением поднял палец, будто на уроке напоминал ученикам азы. – Так вот, несмотря на древность, о свитке все позабыли, поскольку это был не научный трактат, не великие тайны магии и даже не травник – на старых листах, покрытых кое-где плесенью, одинокий странник делал путевые заметки. Прежде он был служителем, но, воспитав себе смену, покинул храм и отправился через горный перевал в лес.

– Понеслась лекция… – Рани прищелкнула языком. Стел осекся, но она тут же улыбнулась и мягко спросила: – И эти записки так тебя вдохновили?

Не просто вдохновили – они до того захватили воображение юного Стела, что он выучил наизусть каждое выцветшее слово. Там было много размышлений о жизни и бытовых мелочей, из которых Стел понял, что странник был магом, но это не мешало его искренней вере в Сарима. Он помог Стелу принять в душе магию и нащупать ту грань, за которой кончается угодное Богу созидание и начинается разрушение жизненных связей.

– Думаю, они заменили мне отца, – задумчиво пробормотал Стел и почувствовал пристальный взгляд Рани.

Она стискивала поводья, прижимая к груди кулаки, и щурилась в закатном свете.

– Мы влюбляемся в отблеск великих идей, – пропела она, причудливо растягивая слова, – промелькнувших в случайно открытых глазах.

– Что? – растерянно переспросил Стел.

Если бы с женщинами было так же просто ощущать безопасную грань.

– Ларт любил стихи, – она вытаращила глаза и махнула рукой ему за спину, резко меняя тему: – Смотри, какой закат!

Стел послушно обернулся.

Алая лента змеилась от горизонта, будто вытекала из низкого солнца, оперенного цветистыми клочьями облаков, широкой петлей стягивала степь, проходя у подножия холма, на котором они стояли, и устремлялась в лес. Реки, подобно венам Теплого мира, повторяли основные токи природного тепла. Один из разлома в Каменке обегал степь и сливался с потоком Срединного хребта, образуя Лесную реку, которая далеко на западе впадала в море.

– Там, где Степная и Лесная реки сливаются воедино, отыскали последний приют те, кто даже на запад ушли вместе, – вспомнил Стел слова древней легенды.

– И мы как раз едем туда?

Рани улыбалась, продолжая смотреть на закат. Как бы то ни было, Стел все же показал ей теплый ветер! Она могла быть уже мертва, но вместо этого искренне улыбалась отрытому небу. И неважно, какую цену Стел за это заплатит. Он не предавал Агилу, не обманывал Рани – он просто хотел ей помочь. И он помог ей. И поможет еще.

Есть чувства, которым ни к чему имена.

Есть люди, которые неизбежны в жизни, какими бы неуместными они ни казались.

Богу виднее, куда приведут спутанные им же пути. Ни к чему беспокоиться о том, что еще не случилось.

– Да, мы едем в Приют, – подтвердил Стел. – И пусть свет Сарима разгонит сумрак вековых крон!

На миг она поймала его взгляд:

– Я рада, что ты отыскал свой смысл, – и пустила Серую рысью. – Догоним отряд!

Стел поспешил следом.

Пряный ветер крылом задирал волосы, протяжно свистел в ушах, не давая вздохнуть. Щемило грудь, сердце колотилось о ребра, и хотелось взлететь. Сомнения, страхи, мысли смывались потоком, и оставались чистый детский восторг, радость погони и небо в брызгах перьевых облаков.

Рани резко остановилась. Стел едва на нее не налетел.

– Что ты…

– Ш-ш! – она указала на заросли ивовых кустов у воды.

В просветах между ветвями зеленела молодая трава, на которой кругом сидели служители. Лысая голова Слассена блестела на солнце, ученики прятались под необъятными капюшонами. Тончайшей выделки шерсть, из которой шились хламиды, могла бы поспорить в легкости и нежности с саримским шелком. Или… это все-таки шелк?

– Сарим, прости!.. – пронзительно затянул Слассен, ученики вполголоса гомонили следом.

– Они молятся? – громко прошептала Рани. – Это не похоже на вечерний привал…

Стел согласно кивнул, взглянув на растянувшийся по склону отряд. Рокот, очевидно, хотел дотемна как можно ближе подобраться к лесу и не спешил останавливаться. И только фургон служителей, запряженный пятеркой лошадей, ожидал поодаль. Ласточки-сироты, должно быть, отсиживались внутри.

Что они делают?

Прикрыв глаза, Стел посмотрел на служителей внутренним зрением. Воздух внутри круга дрожал от утробного пения-молитвы, вторя беззвучному гулу тепла. Бесцветная спираль, подобно смерчу, громадным конусом тянулась ввысь, смазывая косыми чертами ветви кустов, огненную реку и небо.

А вокруг на все голоса и оттенки бушевало тепло, закручивалось вихрями, взмывало под облака, обрушивалось на землю и текло вглубь, и вширь, и ввысь. И было неясно: то ли это молитва закручивает смерч, то ли просто служители выбрали для молитвы особое место.

Знать об основных токах тепла и ощутить один из них на собственной шкуре – вовсе не одно и то же. Буря манила, дразнилась, зазывала. Притягивала. Как покрытый росой кувшин с родниковой водой умирающего от жажды. Как теплый очаг замерзающего в метель.

С великим трудом Стел удержался на краю и открыл глаза. В груди болезненно заныло, требуя полного глотка тепла. Словно последний пьянчуга!

– Что с тобой? – тихий голос Рани дрогнул.

– Слишком много тепла, – хрипло ответил Стел и закашлялся. – Мне не стоит здесь колдовать. Подойдем к воде?

Они обошли служителей стороной и спешились. Стел опустил ладони в быструю реку и закрыл глаза, крохотными каплями впуская в себя свежесть и силу. Сдерживая страх и нечеловеческое желание нырнуть в поток с головой, он осторожно вдохнул. Пахло не рекой, а цветами, прозрачно и сладко. Стел огляделся. Копыта коней утопали в крокусах: белые и лиловые звезды с ярко-желтыми мохнатыми тычинками кутали склон и терялись в пожухлой траве, шлейфом поднимаясь от воды.

– Шафран, – улыбнулся Стел, касаясь пальцем нежного лепестка. – Цветок ясновидцев.

– Ты так глупо улыбаешься, будто это отборная дурь, – хохотнула Рани.

– Для меня – да, – усмехнулся он. – Нечасто, но у меня бывают видения. Порой даже во время молитв.

Он посмотрел ей в глаза и не стал говорить, что увидел в старой часовне.

– Что-то полезное предсказал? – Она с сомнением цокнула языком.

– Да, – глухо ответил он. – Смерть отца.

Стелу тогда было шесть. И отец только утром отправился в степной поход. А к вечеру разразилась гроза. В страхе маленький Стел забился под стол и увидел первый пророческий сон наяву.

Красным пламенем пылала бескрайняя степь. Комья земли летели из-под копыт вороного коня. Отец крепко сжимал поводья, несясь вперед, и не замечал за спиной Смерть верхом на ослепительно-белом скакуне. Она дышала в затылок, стелилась следом. И догнала.

– Матушка тогда отвела меня в Школу магии. Но отца это не спасло.

– Мне жаль, – Рани коротко коснулась его руки.

Стел сорвал цветок и медленно, глубоко, до головокружения вдохнул пыльцу. Ветер лениво гнал по воде рябь. Позади частокола черных камышей пылало небо. Темные овалы на тонких прутьях раскачивались из стороны в сторону. Они шевелились вовсе не по законам ветра: отрастив руки и ноги, они метались человеческими силуэтами в кольце огня. В смертельном кольце. И выхода нет – ни спрятаться, ни убежать, ни погасить. Небо разгорается ярче, ярче и ярче, норовит испепелить весь мир, укутать огненным покрывалом, убаюкать навеки.

Со следующим вдохом картинка растворилась в вечернем мареве, оставив неуловимый привкус гари на языке, а Стел, не успев вынырнуть из видения, задохнулся потоком чистого, не замутненного человеческими слезами тепла. Вихрь силы накрыл с головой, сбил с ног и закрутил в бешеной пляске.

Стел сумел вынырнуть и поймать равновесие на гребне невидимой волны, раскрывшись навстречу жизненной силе целого мира, будто раскинув руки. Восторг переполнил душу, смыл городскую пыль и боль. Стел не мог видеть – лишь ощущать. И благодарно впитывать, заполняясь до края. Отпускать не хотелось до боли в сжатых зубах. И он не отпускал – он дышал жизнью в ее первозданном виде…

… и задохнулся.

Впереди зияла пустота.

Тот смерч гигантским водоворотом закручивал тепло вокруг ледяного колодца, бездонного, ненасытного. И распахнутая душа летела в общем потоке.

Усилием воли Стел потянулся обратно, к живому телу.

Липкий пот прошиб ступни и ладони, боль сдавила грудь, скользкий страх крутился в животе и тянулся к гортани.

Новая волна захлестнула, подхватила, понесла, спутала прошлое и будущее, верх и низ. И вот уже не найти дороги назад. К воздуху, к жизни, к собственному телу.

Если бы только увидеть! Но во власти беспощадной стихии Стел был всего лишь бестолковым слепым котенком. Не за что уцепиться, нечего ждать – остается только поддаться течению и раствориться.

Исчезло дыхание и тело, остался лишь низкий гул тепла. И последняя искра жизни.

Глава 16

Большая поляна широким берегом выходила к реке, а на другом краю поднималась пологим холмом, на котором рос одинокий ясень. Могучие ветви расходились шатром и тянулись узловатыми пальцами к склону. Еще дед Стрелка вырыл под ясенем обширную землянку, стены которой крепились корнями, а вход шел сквозь вытянутое дупло. На двери, законопаченной глиной, желтело солнце. Белянка любила наблюдать, как Стрелок каждую весну подкрашивает его охрой, напевая колыбельную и ничего не замечая вокруг. По его лицу в такие моменты блуждала прозрачная улыбка.

Но сейчас он не улыбался. Сидел на широком корне под этим самым солнцем и сосредоточенно мастерил лук. Тонкие пальцы ловко плели тетиву, из-под пшеничных волос торчал только длинный нос. Равнодушное, будто слепленное из снега лицо застыло.

Белянка закусила губу. Вот сейчас он вскинет голову – и блеснут осколки летнего неба в смеющихся глазах. А в ответ у нее в груди пониже левой ключицы соберется комочек тепла.

Как бы не так.

Она негромко кашлянула и коснулась его плеча:

– Утро доброе.

– День в разгаре, – он сбросил ее руку, ни на мгновение не прерывая работы.

Холод и пустота. Будто и не человек перед ней вовсе.

Белянка сглотнула влажный комок и не выдержала, всхлипнула:

– Ты все забыл?

– Забыл? – вот теперь он поднял на нее глаза.

Белянка с трудом подавила крик.

Мутные, точно осеннее болото: дождевая вода прозрачнее, прошлогодний лед горячее. В глубине мелькнула тень узнавания, но на поверхность не выплеснулось ничего. Пару мгновений Белянка была готова кричать, бить кулаками, пинать ногами – лишь бы достучаться. Все равно без толку. Собравшись с духом, она спросила:

– Где Ласка?

В ледяной бездне полыхнуло пламя, даже голос дрогнул от ее имени:

– Ласка?

Белянка отвела взгляд, едва сдерживая дрожь.

– Она дома. Обед готовит, – столько нежности и тепла было в этих словах, что даже жить не хотелось, но Белянка почтительно поклонилась:

– Спасибо, Отец. Пойду поговорю с подругой.

– С подругой? – из-за двери выглянула Ласка.

– Да, сестрица, – выдавила Белянка. – Дело у меня к тебе есть.

Ласка вышла, облокотилась о широкий ствол ясеня и скрестила руки на груди:

– Говори!

– Отойдем к реке? – с тающей надеждой попросила Белянка.

– У меня от любимого секретов нет, – Ласка покачала головой и расплылась в торжествующей улыбке.

Во рту пересохло. Сжались кулаки, ногти впились в ладони, но Белянка ответила на пределе спокойствия:

– Отец сейчас как никогда нужен деревне. Сними заклятие – позволь ему решать! Идет беда, мы нуждаемся в его защите.

– Не мы – ты нуждаешься в его защите, – расхохоталась Ласка. – Какая же ты дура наивная, Белка! Не отнимала я его у деревни – только у тебя. И не держу я его на привязи – пусть идет и вершит дела великие! Мое дело – обед сварить.

– Да ты посмотри на него! Он же имени своего не помнит! – не выдержала Белянка. – Очнись, Ласка!

– Не груби, колдунья! – за спиной горой навис Стрелок.

Белянка резко обернулась, по ее щекам уже струились слезы.

– Да как ты не помнишь ничего! – она протянула руку, чтобы коснуться кончиком пальца светлой щетины.

Он с силой сжал ее запястье и вывернул руку за спину.

– Больно! – взвыла Белянка.

– Неповадно будет людям добрым жизнь портить, – твердо сказал он и отпустил. – Не плачь, не трону я тебя. Но и ты нас не трогай.

Стрелок обнял Ласку, словно спешил защитить от целого мира.

Нужно проглотить слезы и спокойно объяснить ему, что деревне грозит опасность.

Но как же жжет веки, как трудно дышать! Как надменно улыбается Ласка! Из-за ольхи выглядывает тетушка Пшеница – глаза истинной сплетницы горят от небывалых новостей. Ребятня смолкла, замерла шумная игра. Кажется, вся деревня собралась посмотреть на позор Белянки. Прежде чем она успела опомниться, ноги понеслись к реке, а за спиной на разные лады гремел смех, многократно преломляясь в солнечных лучах.

С разбегу она прыгнула в ледяную воду. Загорелась кожа, ноги свело судорогой, волна накрыла с головой. Захлебываясь и отчаянно борясь с течением, Белянка перестала плакать. Смылись соленые слезы, утекли на запад и не вернутся с рассветом. Никогда не вернутся.

Река побеждала, потешалась над глупым человечком. Но Белянка больше не будет обращать внимания на смех. Никогда. Она будет плыть, барахтаться, сопротивляться. Наперекор всему она будет жить дальше.

Время исчезло, растворилось до капли. Река стала бесконечной. Казалось, вся жизнь пройдет в бессмысленной борьбе с ледяной водой: грудь никогда не наполнится воздухом, глаза не увидят неба, ноги не почувствуют твердой земли.

Но ступни утонули в жирном илистом дне. Мир обрел привычные очертания.

Белянка выползла на скользкий берег и притянула ноги к подбородку. Тело сотрясала мелкая дрожь, дыхание сбилось. Тонкие струйки стекали по спине, пронизывал весенний ветер.

А на том берегу бегали дети, курился над землянками дым растопленных очагов, крутился гончарный круг Боровиковых и ткацкий станок Холщевых. Шумели деревья. Все было так хорошо, размеренно, правильно. Только тетушка Пшеница металась вдоль кромки воды.

Белянка махнула ей рукой – хозяюшка остановилась, глядя то ли с жалостью, то ли с презрением. С отвратительной четкостью Белянка осознала, что она лишняя в этой деревне, в этой жизни. Девочка без судьбы. А ведь так и есть. Не было бы ее – Ласка не сотворила бы дурной приворот, тетушка Мухомор не лишилась бы ученицы, а деревня – Отца.

Не в силах смотреть, Белянка медленно поднялась и пошла вдоль реки на восток. Волосы подсыхали и пушились за плечами, мокрый подол лип к ногам, глаза смотрели в никуда. В голове стыла тишина. Она просто шла вперед. Куда? Зачем?

Бессмысленно.

Идти сразу расхотелось. Белянка опустилась на землю и прижалась к дереву – теплее не стало. По лицу потекли редкие слезы.

– Перестань плакать – на мне плесень вырастет!

– Что? – Белянка бестолково заморгала и оглянулась.

Над головой шелестели длинные ивовые лозы.

– Слезы вытри.

– Ива? – глупо спросила Белянка.

Сердце застучало в горле, упругими волнами разгоняя стылую кровь, во рту пересохло. Неужели она слышит голос дерева? Неужели Ива говорит с ней? Неужели?!

– Ну не бестолковый же камыш с тобой беседует!

– Это… так просто?! Так просто говорить с деревьями? – Белянка восторженно запрокинула голову, глядя на продолговатые листочки.

– Только если деревья того хотят. И не кричи. Я прекрасно слышу твои мысли.

Белянка подскочила, раскинула руки и обняла широкий ствол, изо всех сил прижалась щекой к шершавой коре.

– Тогда скажи, что мне делать?

– Согреться.

Она поняла, что Ива думала не о шерстяной шали и чулках – душевного тепла действительно остро не хватало. И она доверчиво, робко потянулась вперед, растворяясь в тихих переливах беззвучного древесного голоса, сплетаясь с натянутыми струнами леса, сливаясь с шелестом листьев, и с придыханием прошептала:

– Я – ошибка. Меня не должно быть, потому что у меня нет судьбы.

– Чушь. Кто тебе это сказал? – подобием смеха и возмущения сотряслась Ива.

– Тетушка Мухомор, – еще тише выдохнула Белянка.

– Она ошибается.

Ошибается? Нет!

Белянка на миг отстранилась с изумлением.

– Она никогда не ошибается!

– О, людскую суть не изменят века! Когда вы перестанете ошибаться, вы перестанете быть людьми, – Ива смеялась грустно и светло, и Белянка вновь ринулась ей навстречу, все глубже сплетая с ней мысли и чувства:

– Но как она не понимает, что он не любит ее!

Ива помолчала, должно быть, не зная, о ком шумит эта девочка, но потом в голове возникли ее тихие мысли:

– Ты не можешь изменить ее. Ты не можешь изменить его. Ключ – ты сама. Всегда. Измени себя, отбрось сомнения, страхи, слезы. И тогда увидишь ответ. Самый простой.

Белянка прикрыла веки, позволив себе заплакать:

– Я не могу отбросить слезы. Мне больно. Если я забуду свою боль и свою радость, я забуду саму себя!

– Ты значительно больше, чем вязь памяти, боли и радости. И возможности твои безграничны. Открой глаза – что ты видишь?

Мягкий удар тепла взорвался в такт сердечному ритму – словно Ива по-дружески подтолкнула ее вперед, к верной дороге. Белянка послушно вытерла локтем слезы и посмотрела перед собой:

– Лес, речка, деревья, кусты…

Новый удар сердца – новое касание тепла.

– Дальше.

– Чаща, – прищурилась Белянка.

– Еще дальше.

Белянка сдалась:

– Темнота.

На мгновение Ива поделилась вспышкой света с обрывком видения:

– Там пылает пожар. Звенят топоры. Чужие люди губят Лес. И скоро они придут сюда. Скажи, что важнее, твои слезы или Лес?

– Лес.

– Вот и ответ.

Резко похолодало – мысли Ивы ушли, втянулись в ветви, в ствол, в корни. Белянка осталась одна. Она еще долго смотрела на излучину реки, на быструю воду, на солнце, клонящееся к западу, на россыпь небесно-синих пролесков. И с каждым ударом сердца все четче слышала… себя. Она знала. Знала, как правильно. Знала, что на самом деле важно. Знала, что справится, сможет все. Нужно только отбросить жалость к себе и глупые мечты. И покрепче сжать кулаки.

Резко выдохнув, Белянка легко поднялась и побежала к переправе. До заката осталось совсем немного.

Скрипели несмазанные уключины, берег стремительно приближался. У воды мыла посуду Ласка. Тем лучше: не нужно искать и лишний раз Стрелка видеть тоже не нужно.

Днище лодки прошелестело по мокрому песку. Белянка спрыгнула в воду и привязала толстую веревку к дереву.

– Надо же, живая! – покачала головой Ласка. В глазах блеснуло облегчение и подобие улыбки, но голос сочился напускным ядом: – А все думали – утопилась!

Целый рой язвительных ответов вертелся на языке, но нет, не за этим пришла.

– Знаешь, Ласка, я больше не буду тебя просить снять приворот. И тетушка Мухомор не будет.

– Вот как? Занятно, – усмехнулась Ласка и склонилась к воде с очередным горшком.

– Только одна просьба у меня к тебе есть, – не отступалась Белянка.

Ласка уставилась исподлобья:

– Начинается!

– Скажи Стрелку, что чужие уже в Лесу. Они губят все вокруг. И мы должны приготовиться.

– Вот еще!

– Не упрямься. Твоего Стрелка все должны уважать, правильно?

– Моего Стрелка? – Ласка потянулась, как довольная кошка.

– Твоего Стрелка, – покорно повторила Белянка.

– Но он думает сейчас только обо мне, – покачала головой Ласка, приторно растягивая слова. – Ничем помочь не могу.

– Но он же слушает тебя? Выполняет любую прихоть? – Белянка изо всех сил старалась говорить мягко, спокойно.

– Конечно, – противная улыбка становилась с каждым ответом все шире и шире.

– Просто попроси его: пусть объявит завтра с утра общий сбор, расскажет об опасности и поручит Ловкому собрать охотников, рыть тайники, мастерить запасы стрел.

– Хочешь братца своего превознести?

С Лаской определенно было невозможно говорить.

Белянка выдавила по слогам:

– Выбери любого другого парня.

– А ты даже на глаза Стрелку попадаться не будешь?

– Не буду.

– И про приворот не будешь трепаться?

– Не буду.

– Ну хорошо. Так и быть. Уговорила, – Ласка сложила чистую посуду в подол и поднялась.

С пригорка спустился Стрелок:

– Ну где же ты есть, милая? – он подошел к Ласке и бережно забрал у нее горшки. – Солнце уже село, а тебя все нет.

– Да заболталась с подружкой, – хихикнула она, обернулась через плечо и прошептала: – Не смотри на него! Ты слово дала!

– Не смотрю, – Белянка отвернулась.

– Ни капли гордости! Даже противно! – плюнула Ласка и скрылась за деревьями.

Белянка устало опустилась на песок. Вопреки стараниям плечи сотрясли рыдания. Как же трудно улыбаться, когда хочется волком выть!

Теплая рука тетушки Мухомор легла на плечо:

– Молодец!

Белянка зарыдала еще громче. Так всегда: когда кто-то рядом, плакать хочется втрое сильнее.

– Я как раз шла тебя искать, – неумело соврала тетушка Мухомор.

– Ты как раз шла объявлять общий сбор и всем сообщать, что Стрелка приворожили, – сквозь всхлипы протянула Белянка.

– Успокойся уже. Я же не сделала этого и Горлицу не пустила. А ты – умница, уговорила Ласку.

– Но приворот-то она все равно не снимет, – Белянка зарыла руку в мокрый песок по самое запястье.

– Ловкий справится не хуже Стрелка, – заверила тетушка Мухомор. – А теперь вставай и пошли домой.

– Домой?

– Конечно, неужели ты подумала, я тебя выгоню? И не смотри на меня так, идем! Тебе срочно нужно переодеться и напиться горячего чая с малиной и медом. Того и гляди заболеешь!

В избушке Белянка наконец согрелась. На столе, на умывальнике, на тумбочке горели свечи. Пылал очаг. Ночь сгустилась за порогом, но переступить не смела. Трещал сверчок, стрекотали древесные жабы. Пахло медом и сладкой хвоей. С перемета свисали связки трав, цветов и чеснока, на стенах плясали причудливые тени.

Ведуньи пили чай.

– Значит, теперь все будут слушаться Ловкого, – заключила Горлица.

– Он сможет, – Белянка посмотрела в холодные серые глаза и не испугалась.

Сегодня она уже ничего не боялась. Сегодня что-то переменилось. Узкое лицо, прямой нос, бледные губы, серая коса – Горлица была всего лишь ученицей ведуньи. Не более.

– Стрелок выбрал Ловкого побратимом, лучше него никто не справится, – сказала тетушка Мухомор.

Странно, что брат об этом никогда не говорил. Белянка с удивлением глянула на наставницу и хотела было переспросить, но вдруг вспомнила разговор с Ивой и выпалила:

– Чужие уже в Лесу.

– С чего ты взяла? – вскинула тонкие брови тетушка Мухомор, округлые щеки вытянулись.

– Мне передала старая Ива у излучины реки, – Белянка победно улыбнулась: Горлица лишь одно лето назад научилась общаться с деревьями!

– Она говорила с тобой? – тетушка Мухомор так и расцвела. – Помню я эту болтушку, помню. Сварливая она, но мудрая. С этим не поспоришь.

– Почему же деревья у озера молчали? – Горлица склонила голову набок, совсем по-птичьи.

– У них свои причины, – пожала плечами тетушка Мухомор. – Нам нужно подумать, нужно…

Ведунья с шумом отхлебнула горячий чай.

Белянка оглянулась на травяной тюфяк и сундук с платьями Ласки. На подоконнике лежал резной гребешок, желуди и бочонки с красками, личные припасы трав.

– Сложи ее вещи в мешок. Завтра я отнесу. Тюфяк пока забери себе, – тетушка Мухомор проследила за взглядом Белянки.

Так будет правильно. Она немедля взялась за дело. Когда угол опустел, Белянка вынесла мешок на улицу и взялась за метлу. Простая работа помогала забыть о душевных терзаниях, наполняла желанием жить.

– Сор выметать из избы на ночь глядя – плохая примета, – нахмурилась Горлица.

– Пусть работает, – возразила ведунья. – Тепла набирается.

Прежде чем ночь перевалила за середину, избушка преобразилась. Белянка не поленилась сходить за водой и нарвать свежей травы, мелкой, юной. В сундуке с припасами отыскались сушеные прошлогодние ягоды. И тут же забурлило в горшке ароматное варево, щедро сдобренное медом и мелиссой. Белянка даже замурлыкала себе под нос, пританцовывая у огня.

Когда закончились все дела, Горлица мирно спала за занавеской. Тетушка Мухомор мастерила замысловатый оберег. Оторвавшись от работы, она взглянула на Белянку:

– Присядь, девочка. Присядь. Отдохни.

Белянка села. Ноги ломило. Видно, не спасли мед да малина. Застудилась.

– Эй, да у тебя весь лоб в испарине. Сейчас отвар сделаю.

– Какой отвар? – устало поинтересовалась Белянка.

– Самый сильный, девочка, самый сильный, – шустрые руки ведуньи заплясали по бесчисленным мешочкам-баночкам. В котелке забурлила вода. – Не бери в голову – отдыхай.

– Лучше я о травах думать буду, – Белянка глянула в ночь за окном. Как ни беги, а скоро придется один на один со своим горем остаться.

– Пей маленькими глоточками, – тетушка Мухомор присела рядом и озабоченно посмотрела на нее.

Кипяток обжигал больное горло.

– Не смыть ледяной водой, не убежать по земле, не забыться бесчисленной работой.

– Ты о чем? – прохрипела Белянка.

– О любви, деточка. О любви.

Белянка молчала, не в силах отвести от тетушки Мухомор взгляд. А та распустила узел волос – седина заструилась по плечам – и задумчиво вздохнула:

– Только принять. Как есть – так и принять. И признать. Пройдет время – еще и силу в ней черпать научишься. А однажды проснешься и поймешь, что любовь та – ко всему миру. Не отделить ее, не оторвать. Вот тогда и счастливой станешь.

– Ты уверена, что мне никогда?..

– Не говори так. Не говори. И неважно, с кем ты будешь. И будешь ли с кем. Любовь твоя – ты сама. Храни ее. Не обижай.

– А откуда ты знаешь, тетушка? – прошептала Белянка, не веря в собственную наглость.

– Кто ж из нас по молодости не ошибался? И не влюблялся? – тетушка Мухомор озорно подмигнула. – А теперь – спать. Тебе еще выздоравливать нужно!

Белянка послушно побрела за свою занавеску. А в голове так и вертелось: тетушка Мухомор тоже может ошибаться!

Часть вторая

Глава 17

Закат слепил. Рокот сощурился и отер лоб: кольчужный шлем грелся, шею разъедал пот. Солнце жарило не по-весеннему, за пять дней от снега не осталось и следа. Вдалеке чернел лес. До темноты, пожалуй, не успеть – ночевать придется в той березовой роще, у реки. Река. Наконец-то они до нее доковыляли, и больше не нужно мучительно искать воду. Обход Каменки, можно сказать, удался.

– Завтра будем на месте? – Натан бесшумно подъехал сзади.

К нему не стоит поворачиваться спиной. Рокот медленно кивнул и глянул на дольного: как ни в чем не бывало пялится на горизонт и пожевывает губу, будто это и не он обвинял недавно в убийстве.

– Я все еще твой дольный, – передернул плечами Натан в ответ на выразительный взгляд. – И скоро нам сражаться спиной к спине.

– Хорошо, если спиной к спине, – усмехнулся Рокот.

Натан и бровью не повел, только спокойно спросил:

– Как планируешь действовать?

– Вначале представимся добрыми соседями, выпустим сладкоголосого Улиса и Слассена с проповедью. – Дольный выжидающе задрал брови, и Рокот поспешил добавить: – Да-да, и с сынишкой Вирта я переговорю, вдруг что дельное посоветует. Может, прочтет им какую лекцию.

– И если все это не сработает…

Рокот хлопнул ладонью по ножнам и перехватил тяжелый взгляд дольного. Молчание кричало о прошлом, которое забыть страшно, а вспоминать не хочется. Чудился грохот давнего боя, шепот убитых, стенания плакальщиц. Кровяной запах стали и тошнотная вонь тел. Тогда Рокот думал, что Сариму не нужны верные такой ценой, что Ерих где-то ошибся. Но степи сдались, храмы загудели молитвами, по тракту пошли торговые обозы. Степняки и горожане вспомнили общую историю и корни. Живые остались жить. И Рокот понял, что так было надо, просто потому что так было.

Повторять не хотелось, но выбирать не приходится.

Они бы и дальше молчали, вспоминая прошлое, если бы не раздался пронзительный крик:

– К реке! Скорее!

Мимо рыцарей пробирался безусый подмастерье Вирта. Взмок так, будто бежал сам, а не гнал нещадно лошадь.

– Стел умирает! – выпалил он, хватая ртом воздух.

Нос ходуном ходит, глазищи блестят как бешеные. И что-то сквозит в нем неуловимо неправильное: в изгибе шеи, в острых скулах и маленькой нижней челюсти. Неправильное и в то же время знакомое. Проверить бы…

– Скорее! – повторил мальчишка и вытянул руку. – Он у воды, вон за теми кустами…

– Что за маги пошли, которых спасать надо… – процедил Рокот. – Натан, отведи отряд в березовую рощу, ночуем там. За мной никому не ехать!

Подмастерье что-то еще пискнул, но Фруст от удара шпор тут же рванул с места – умница, знает, когда действительно нужно поторопиться. Ветер забился в нос, мешая дышать. Конь так разогнался на пологом склоне, что пришлось натянуть поводья, чтобы перемахнуть через кусты и вовремя затормозить у реки. Во что угораздило Стела вляпаться, Рокот не знал, но не пожалел о своем решении разобраться без посторонних глаз, когда увидел раскинутое на земле тело.

Кожа бледна я, взгляд остановился, из раскрытых губ вязко стекает слюна.

Рокот поспешно спрыгнул – мягко спружинила трава, в воздух взметнулась желтая пыльца крокусов, и сразу слегка повело голову. Но не из-за цветочков же Стел откинулся? Из голенища сапога Рокот достал кинжал и поднес плашмя к губам мага – помутнело. Дышит, едва заметно, но дышит. Сжал его холодное запястье – пульс бьется, сердце не остановилось. Крови нет. Следов борьбы нет. Инея белой лихорадки тоже нет.

Но это магия.

Язык стягивал ее терпкий вкус, похожий на незрелую ягоду терна.

«Проклятье. Щенок, во что же ты влез?!» – Рокот разжал пальцы, и рука Стела рухнула на землю будто набитая песком тряпичная кукла.

Рокот был странным магом. Он не понимал, как колдует, – он просто колдовал.

Глотнув воды какого-то там Истока, перед которым так дрожал пленный степняк, Рокот вдруг увидел тепло: солнечными лучами, бликами, переливами; ощутил дыхание каждой наземной твари. Пожалуй, он никогда не забудет того блаженства. Счастья сопричастности. Когда стоял по колено в потоке жизни и был его законной частью. Любимой, желанной, необходимой, но всего лишь частью. Он не хотел менять мир. И мир отвечал ему взаимностью, принимая и не пытаясь сломать.

К утру того дня Рокот вновь ослеп. Но теперь стоило ему сосредоточиться, как откуда-то из глубины приходило знание: где и как протекает тепло. Усилием воли он легко изменял направление и силу потока. Или вовсе его останавливал. И тогда человек умирал.

Но больше никогда Рокот не чувствовал себя законной частью мира и не видел тепла.

Прикрыв глаза, он сосредоточился на Стеле – и вздрогнул. Ни живой, ни мертвый – Стел лежал будто сломанный: его внутренний круг разорвался и тепло, подобно слюне, свисающей из угла рта, вяло вытекало наружу. Сердце билось. Тело дышало. Но в нем больше не было души.

«Стел, – мысленно позвал Рокот. – Стел Вирт!»

Гулко отозвались снежные цветы крокусов. На зеленых былинках задрожали капли росы. Ивовый куст обронил скупую слезу. Едва слышно вздохнула земля, зашелестели песчинки. Плеснула волной река.

С того дня Рокот больше никогда не слышал мир. И теперь это не мир говорил с ним: это откликалось то, что недавно было Стелом Виртом, узнавало свое еще не забытое имя, тянулось назад, к телу, к жизни – тянулось и не находило дороги. Стел был разлит повсюду, и в то же время его больше не существовало.

Если бы Рокот был настоящим магом! Если бы он прочел все те умные книги, над которыми корпели такие, как Стел…

Все, что он мог, – это усилием воли сжать разорванный контур и вернуть тепло в верное русло. Сразу выровнялось дыхание, порозовела кожа. Если закрыть рот – покажется, будто спит.

Рывком Рокот поднял его под руки и отволок к реке, на пару мгновений опустил лицом в ледяную воду, откинул на спину и хлестко ударил по щеке:

– Дыши! – прорычал он и ударил снова. – Очнись!

Рокот пытался дотянуться до обрывков его сознания, но большую их часть сносило мощнейшим потоком, которым в видимом мире была река.

Какое-то время ничего не происходило, и Рокот продолжал исступленно лупить по красному от пощечин лицу.

Стел не был ему ни другом, ни сыном – просто человек из отряда, а люди порой умирают, и с этим ничего не поделать. С тех пор как Рокот перерос сентиментальное желание спасать каждого встречного-поперечного, он повидал немало бездарных смертей. Почему же так важно спасти этого безмозглого мальчишку?!

Потому что Грет сам бы умер, а сына Рокота спас. Если бы у Рокота был сын. Если бы Грет выжил.

– Стел Вирт, твое тело здесь! Вспоминай! – заорал Рокот и плеснул на него еще воды.

Стел вытаращил глаза и с хрипом схватился за горло, судорожно заглатывая воздух.

– Вернулся, щенок! – Рокот с силой оттолкнул его от себя и встал.

Стел ударился головой, но глаза не закрыл.

Хвала Сариму.

Рокот мысленно усмехнулся. Праведно ли вспоминать о боге, когда самое страшное уже позади, а в ответственный момент надеяться лишь на себя? Вряд ли праведно, зато действенно.

Мальчишка ошалело пялился в небо и улыбался. Поднял дрожащую руку, сжал пальцы в кулак, раскрыл ладонь, облизал пересохшие губы и прохрипел:

– Что это было?

– Это тебя надо спросить, маг-недоучка! – Рокот наконец-то вздохнул с облегчением.

– Я прикоснулся к потоку, который идет вдоль реки, а потом… меня потянуло к какой-то… дыре.

Рокот бесстрастно смотрел на его ошалелое лицо.

Дыра? Что за дыра?

Стел приподнялся на локтях, посмотрел ему в глаза и повторил по слогам:

– Бездонный колодец, в который стремилось тепло!

Позвоночник прошило холодом. Рокот сглотнул, только теперь заметив неподалеку фургон служителей. Быть может, ключи Сарима действуют на глупых магов, беспечно ныряющих в потоки тепла? Впрочем, в первую очередь виноват, конечно, Слассен, что устроил пробы на открытом месте и не позаботился, чтобы Стел случайно на них не напоролся. Предупреждал же!

По многолетней дворцовой привычке на лице мысли не отразились – в этом Рокот был уверен.

– От некоторых вещей нужно держаться подальше. Запомни это, – он выпрямился и отвел глаза.

– Я попытаюсь отыскать этот «колодец» еще раз! – зажмурился Стел.

Рокот сгреб его за шиворот, поставил на ноги и рявкнул:

– Даже не думай!

От резкого рывка веки Стела раскрылись, клацнули зубы. Несколько мгновений он с ненавистью смотрел на Рокота, а потом через силу спросил:

– Почему ты меня спас?

Какого же нахала воспитала Лесса! Рокот только криво усмехнулся:

– Пожалуй, ты жаждешь от меня признания в любви?

– Хотя бы уважения! Я же не просто так назначен в отряд, а ты вовсе со мной не считаешься! – Стел вскинул голову так гордо, будто не он только что истекал тут слюной. Даже не поблагодарил.

– Я начну уважать тебя не раньше, чем доверять. Пока я не верю, что ты исполнишь любой мой приказ.

– Не исполню, – упрямо мотнул головой Стел. – Если ты мне прикажешь убивать – я не стану.

– Но мы идем воевать, мальчик, – тихо произнес Рокот.

– Мы идем строить храмы, – еще тише прошептал Стел.

– А если они не захотят, чтобы мы строили им храм?

Стел нервно сглотнул, но глаз не отвел.

– Мы постараемся их убедить, – твердо ответил он. – Или пойдем к следующей деревне.

Рокот не смог сдержать горький смех. Когда-то он тоже не верил, что Сариму нужны верные такой ценой.

– Грет дорого поплатился за свое мягкое сердце. Запомни это.

– Ты действительно готов в случае чего вырезать целую деревню? – Стела аж передернуло.

– Если не будет другого выхода, – твердо ответил Рокот.

– Тогда я хочу предложить тебе другой выход, – голос мальчишки все-таки дрогнул.

Не нужна была никакая магия, чтобы видеть, как Стелу страшно оказаться частью той силы, что несет смерть. Жить повинным в сотне смертей. И больше никогда не чувствовать себя частью потока.

– Это другой разговор, – бесстрастно кивнул Рокот.

Глубоко вздохнув, Стел затянул лекторским тоном:

– Нам повезло, что завтра день встречи Нового лета. Согласно книгам, для жителей леса это главный праздник в году, когда они выспрашивают откровения леса. На этом можно сыграть: если связать наше появление со священным для них рассветом первого дня Нового лета, они могут поверить, что мы – чудо, посланное лесом.

– И потому ты хочешь, чтобы выступали мы завтра под вечер?

– Да, чтобы под прикрытием темноты добраться незамеченными до лесной реки, переправиться на другой берег. Пока они будут петь и плясать у костров, подняться наверх и спрятаться. А с рассветом неожиданно появиться.

– Договорились, – Рокот натянул на лицо улыбку.

– Но… – растерялся Стел.

– Почему я так быстро принял твой план? – усмехнулся Рокот. – Потому что он не мешает мне действовать по-своему, если что-то пойдет не так.

Глава 18

Под ногой хрустнула ветка.

Стел вздрогнул. Сердце ухнуло в живот, затихло на пару мгновений и болью забарабанило в горле, будто на исходе смертельной гонки. Взмокла спина. Но неловкий хруст бесследно растворился в отзвуках предрассветного леса. Стел тихонько выдохнул, боясь обнаружить себя.

Мимо, на расстоянии вытянутой руки, проплывали они – Хозяева Леса. И только ажурная завеса молодых листьев отделяла рыцарей от молчаливой процессии. Бледные лица проступали из тумана, неумолимо надвигались и исчезали в сумраке ветвей. Трепетали сомкнутые веки, подрагивали бескровные губы. Стопы шагали бесшумно, будто не касаясь земли. Руки скрепляли цепь, по которой от человека к человеку перетекало пульсирующее тепло.

Трижды обойдя поляну на вершине округлого холма, лесные люди двинулись в чащу рисовать босыми ногами узоры вокруг деревьев. И лес пробуждался от их шагов. Отвечал неясной дрожью, всплесками тепла, шорохами. Лесная вера и ворожба не враждовали между собой, а тонкими нитями прорастали в мир, питаясь глубинной силой.

Быть может, эта простая и грубая магия была даже мощнее самого изысканного городского заклятия.

От этой мысли стало жутко.

В Школе считалось, что лесные ведуньи не способны ни на что серьезнее стишков-заклятий, травяных сборов и оберегов. Пожалуй, только теперь Стел в полной мере осознал слова из путевых заметок Лираита: «Как человек в здравом уме не вредит собственному телу, так и лесные жители, слитые воедино с миром, берегут его как самих себя и даже в своем неведении не нарушают божественные пути».

А раз так заведено испокон веков, то нужны ли здесь храмы?

И есть ли смысл задавать себе этот вопрос, если все равно ничего не сможешь изменить?

Светало. Стел поежился. Туман тянулся белесой слизью из-под корявых корней, холодом просачивался сквозь отсырелую рубаху. Казалось, он зальет глотку, заполнит желудок и незваные гости одеревенеют, обернутся морщинистыми стволами, скрипучими ветвями и останутся нести вечный караул вокруг деревни Приют, что на высоком берегу, внутри крутого поворота Лесной реки.

– Ушли, – коротко обронил у самого уха Рокот.

Стел обернулся. В дымке чернели фигуры рыцарей и оруженосцев. Под покровом ночи, пока местные танцевали и горланили песни, отряд вскарабкался на обрыв, окружил деревню и затаился. Внизу, у воды, остались лошади, служители Сарима со своими сиротами и охрана во главе с Натаном.

Пока что Рокот на удивление точно действовал по плану Стела: махнул рукой Борту и Улису, и вместе с несколькими рыцарями они направились к пепелищу ритуального костра в середине поляны. Сейчас Стел благодаря поддержке Рокота перестал ощущать себя лишним в отряде. Но глупо было обманываться, будто мнение Стела значимо само по себе: просто пока его знания выгодны, а стоит только усомниться в необходимости храмов, как Рокот вновь сровняет его с грязью.

Набрав в грудь побольше воздуха, Стел зачем-то задержал дыхание и вышел из-под защиты деревьев на поляну. Ветер взъерошил волосы, противно засосало под ложечкой, словно он голым стоял против стаи голодных волков. Но небо не рухнуло, из темноты не выпрыгнули лохматые мужики с топорами, неведомая магия не сковала по рукам и ногам. Под сапогами захрустели ветки, как мышиные кости, Стел побежал и выдохнул, только когда он наступил на костровище и горячая зола взлетела пуховой волной.

– Я хочу создать настоящую иллюзию, – негромко проговорил Стел. – Слишком рискованно внушать и отводить им глаза, могут почуять. Придется переплести токи тепла по принципу зеркала, чтобы вместо нас они видели…

– Просто сделай это, – прервал его Рокот.

Стел от досады закусил губу, но продолжил:

– Мне потребуется помощь.

– Что? – Рокот вскинул черные гусеницы бровей.

– Я не хочу заимствовать внешнее тепло, боюсь, их ведунья заметит, – терпеливо пояснил Стел. – У меня есть только два заряженных слитка серебра и я сам.

– И? – Рокот продолжал делать вид, будто не понимает.

– Ты мог бы мне помочь… – Стел осекся, перехватив любопытный взгляд Улиса.

И тут спину прострелило.

Какой же он болван! Болван! Рокот скрывает, что он маг! Только все начало налаживаться… Вот же дурак…

– Вы все поможете мне, если соберетесь кучнее, – неловко исправился он. – Чем меньше площадь заклятия, тем проще мне будет.

Рокот бесстрастно кивнул – можно подумать, действительно не понял, о чем шла речь!

Раскинув руки, Стел повернулся спиной к костровищу и шагнул назад, заставляя рыцарей уплотниться.

Сарим, помоги. Во имя света твоего. Во имя покоя заблудших душ. Во имя жизней!

Жаром полыхнуло от затылка до пяток, сотня иголок впилась в ступни и ладони, бешено дернулось сердце, будто бы обожглось. Не так отвечает Сарим! Но разбираться было некогда: птицы уже наполнили лес разноголосым щебетом. Скоро, совсем скоро вернутся хозяева.

Плотно сжимая в кулаках прохладные слитки, ни душой, ни мыслью не касаясь мира, Стел осторожно сплел первый завиток заклятия, накинул сверху петлю, затянул. Будто кружево под проворными пальцами матушки, плясала нить из тумана и света. Солнечные лучи искривлялись, скользили по натянутой на костровище паутине, и надежно скрывали людей от случайных взглядов. Заклятие дрожало перетянутой струной, с каждым выдохом забирая у Стела жизнь. Мерзли ноги, немело лицо, и темнело в глазах.

Процессия неторопливо вернулась и, описав последний круг по поляне, остановилась. Сквозь пелену Стел видел Хозяев Леса, и теперь они казались ему простыми смертными: невысокие, скуластые, рыжие и светловолосые. Они держались за руки, улыбались и во все глаза таращились на свою ведунью, как желторотые ученики-первогодки на учителя.

А она мягко улыбалась старческими губами, медленно кивала, и ее лицо походило на сморщенную луну. Свободная коса до пояса пушилась сединой. Ведунья говорила, и ее голосу утробно вторила земля, будто расходились по воде круги от брошенного камня.

Слова казались знакомыми, но смысла Стел не понимал – то ли из-за гула в ушах, то ли от слабости. Он задыхался и с трудом удерживал сознание, а вокруг струилось тепло, дразнило, притягивало. Невыносимо хотелось сорваться, хлебнуть через край и задохнуться.

Верхушки сосен алели – вот-вот покажется солнце! Осталось дотерпеть совсем чуть-чуть.

Чуть-чуть.

Но сил больше не было. Из ладоней выскользнули опустошенные слитки. Сейчас Стел бросит заклятие, вдохнет внешнее тепло – и раскроется их обман в самый неподходящий момент. Местные не поверят, что рыцари – это чудо, ниспосланное Лесом в миг зарождения Нового лета. И чего доброго, начнется резня.

Задрожали колени, Стел выдохнул, а вдохнуть уже не смог, мышцы сдавило болью.

И тут горячая рука сжала его плечо.

– Я удержу, – едва слышно шепнул низкий мужской голос. – Отпускай…

Когда-то, пятилетним мальчишкой, Стел игрался с воздушным змеем. И ветер понес яркий лоскут все сильнее, выше, дальше. Веревка рвалась из рук, обжигая кожу. И отец сказал тогда:

– Я удержу. Отпускай.

Конечно, это был голос Рокота. Но на один-единственный миг Стелу показалось, что за спиной стоит отец.

Как много он мог бы за это отдать!

Осторожно, стежок за стежком, Стел отстранился от заклятия и обнял себя за плечи, удерживая внутри жалкие остатки тепла. Заклятие и вправду держалось. Стел не понимал, как ворожит Рокот. Как делает это так незаметно: ни пальцем не шелохнет, ни слова не прошепчет, но самое странное – не пропускает тепло через себя. Не рискует собой. Но и не живет в полную силу.

От пристального взгляда кожу стянуло дурным предчувствием.

Стел резко обернулся и встретился глазами с темноволосым пареньком, что стоял рядом с ведуньей.

Заклятье не сработало?! Стел судорожно проверил – нет, все в порядке, Рокот справляется. Но мальчишка их явно видит! Смотрит, смотрит, прожигает взглядом. Кажется, сейчас отпустит руку ведуньи, прервет ритуал и укажет на рыцарей.

Но он только ухмыльнулся уголком рта, взял мех с вином, глотнул и отдал ведунье. Она сделала последний глоток, вылила в траву вино и шагнула к старейшине. Такой же луноликий и сморщенный, он поднял над головой левую руку с посохом, и в темных глазах блеснули молодая сила и жизнь.

Замкнулся круг. Над деревьями серпом выгнулась ослепительная макушка солнца.

Вырвался яркий луч, расчертил бледно-голубое небо розоватыми перьями, полосой золота взрезал поредевший туман и разлился по мучнистым клубам. Жизнь гремела на все лады, неистовым вихрем приветствуя Новое лето. На вершине холма, на стыке Лесной и Степной рек, на стыке двух мощных потоков тепла, в коротком безвременье между летом ушедшим и летом грядущим бушевала настоящая буря.

– Пора! – шепнул Стел.

И заклятие осыпалось брызгами света. Он набрал полную грудь воздуха, сладкого пряной хвоей и сырой землей, и выкрикнул:

– Круг замкнулся! Да здравствует Новое лето!

Рыцари вскинули над головами мечи в ритуальном приветствии. Всеобщий шепот: «Круг замкнулся», – перешел в вопль: заголосили женщины, похватали на руки перепуганных детей. Мужики, потрясая лохматыми гривами, шагнули было вперед, но старейшина ударил посохом и басовито протянул:

– Тихо! – казалось, от звука его голоса смолкли даже птицы. И только ветер скрипел застарелыми суставами ветвей. – Кто вы и откуда явились? – обратился он к чужакам.

– Рыцари Сарима, – звонко ответил Стел. – Мы пришли с миром. И Лес благословил нас и позволил появиться на вашем празднике.

– Лес благословил? – прохрипела ведунья и шагнула вперед, тяжело опираясь на корявый посох.

Солнце лилось сквозь ветви, усыпанные крохотными листочками, и оттого узорные тени скользили по напряженным лицам сельчан. Пятна света выхватывали застывшие улыбки, хмурые брови, тревожный блеск глаз. Холодный воздух мешался со струями утреннего ветра и до боли лизал ощетинившуюся кожу. Стел внутренне хохотал, потому что верил – то свет Сарима озаряет их лица. И они верили, верили, что рыцари – чудо, ниспосланное Лесом.

– Свет Сарима разгонит сумрак вековых крон! – звонко выкрикнул Стел, и кроны шелестом окутали согласное эхо. – Так было предсказано – и так будет. И нам с вами суждено быть тому свидетелями!

Восторг и детская радость пронеслись среди местных, но тот самый мальчишка, который будто бы видел сквозь заклятие, заносчиво задрал подбородок и тряхнул темными волосами, туго стянутыми на затылке:

– Нам светит солнце и светят звезды! Нам не нужно другого света!

– От рождения до смерти солнце сопровождает каждое возлюбленное дитя Сарима, – согласно кивнул Стел, все больше увлекаемый потоком слов и гулким шумом крови. – Он согревает даже тех, кто не верует, – да, вы пройдете свой путь и без его участия, но после смерти не сможете слиться с его сияющей сутью, а останетесь в Вечных сумерках прозябать в плену несбывшихся желаний.

– После смерти мы рождаемся вновь, повторяя путь ночного солнца, – мягко ответила ведунья. – Так было и так будет всегда, пока замкнут круг и пока бьется сердце Теплого мира.

Стел знал, что они верят в перерождения, и был готов ответить.

– А если нет? – понизил он голос, чтобы каждый прислушался к собственным потаенным страхам. – А если с последним выдохом исчезнет свет и останется лишь серая мгла и тщетность неверно прожитой жизни?

Пару мгновений над поляной вздыхала лесная тишина, а потом темнохвостый паренек задорно расхохотался.

– Бывал я и в степях, и в ваших городах, и скажу я тебе: не забывайся, не со своими говоришь – в отличие от вас, мы еще не разучились слышать и жить в согласии с миром. Мы не боимся умирать!

И жители деревни Приют, все еще единой цепью держась друг за друга, дружно загудели.

Дружно, но все же с сомнением.

– Сарим любит даже тех, кто отказывается от него. – Стел попытался расшатать это сомнение. – Мы пришли сюда его волей, чтобы построить для вас храм, чтобы каждый из вас смог попробовать выдохнуть мирские тревоги и горести, вдохнуть свет и услышать внутри тихий голос истины. А дальше уже самому решать, что же услышал.

– Лес – наш храм, наш бог и наш отец, – твердо заявила ведунья и глянула на старейшину.

В этом коротком и бесконечном взгляде промелькнуло столько близости и прожитых бок о бок лет, что Стел будто прозрел и увидел их одинаковые круглые лица, землистые глаза и пуховую седину. Всю жизнь брат и сестра хранили Приют и теперь не дадут его в обиду.

– Мы не обязаны будем молиться в этом храме? – пробасил старейшина.

Пошел торг. Это уже хорошо.

– Когда вы побольше узнаете о нас и о Сариме, вы решите сами, – Стел с трудом удержался, чтобы не покоситься на Рокота.

– Да слышали мы о вашем Сариме… – махнул рукой парнишка.

– И вы уйдете, когда закончите? – продолжил наступление старейшина.

– Останутся настоятель храма и его помощники, – осторожно ответил Стел.

Старейшина усмехнулся в седую бороду:

– А если мы откажемся?

– Мы все равно построим храм, – громко и четко произнес Рокот за спиной Стела.

По ножнам зашелестели мечи, из сумрака деревьев выступили рыцари и окружили поляну еще одним кольцом.

Стел закрыл глаза. Все пропало.

Одно неверное слово, и начнется резня.

Но разве нужны Сариму верные такой ценой?!

– Если ваш бог требует нашей крови… – гордо вскинул голову старейшина.

Но тут чернявый паренек скользнул к нему и что-то быстро шепнул на ухо. Вместо ответа старик долго смотрел в его глаза, потом глянул на ведунью и на всех сельчан.

– Если ваш бог требует нашей крови, он ее не получит, – очевидно, он изменил свое решение. – Мы согласимся, если вы принесете клятву ни словом, ни делом, ни волшбой не причинять никому из нас вреда.

Рокот подтолкнул Стела в спину и объявил:

– Он поклянется за всех.

Стел с трудом сглотнул и вновь ощутил себя обнаженным перед стаей голодных волков. За нарушение клятвы лесные жители мстят кровью. Это он помнил четко. Для них жизнь священна – любая жизнь. И они убивают только на охоте, для самозащиты и клятвопреступников.

Стел шагнул вперед и кивнул. Ведунья проворно сжала его запястье, полоснула по ладоням ножом – сначала по своей, потом по его – и крепко взяла за руку, смешивая кровь и выжимая на землю несколько темных капель.

– Клянись! – с придыханием прошептала она.

– Клянусь, ни словом, ни делом, ни волшбой не причинять вам вреда.

– Лес принял твою клятву! – громко произнесла ведунья.

И Стел услышал подземный рокот тепла. Темноволосый паренек по-прежнему криво усмехался.

Позади стоял Рокот, просто стоял, не прикрывал спину, и Стел больше не путал его с отцом.

Глава 19

От лагеря тянуло смолистым дымом. Стел осторожно коснулся столетней сосны – кора зашелестела под пальцами, будто сухим языком лизнула. Напоенная янтарным сиропом заката, она согревала ладони, и хотелось обнять могучий ствол, вжаться в него щекой и дышать. Дышать.

Впереди зашуршало. Стел выглянул из-за дерева и замер. Рассеянный свет у дальнего края лужайки скрадывал тонконогую лань. Трепетали мягкие крылья носа, блестели орешины глаз. Тревога звенела в каждом изгибе поджарого тела.

– Смотри, сколько там хвороста! – воскликнула за спиной Рани.

Лань прыгнула за куст терновника и исчезла, будто привиделась. Только качаются низкие ветви, и в косых лучах мерещится человеческий силуэт.

– Ты спугнула лань, – с досадой вздохнул Стел и шепнул: – Посмотри…

– На что? – Рани шагнула к нему и оперлась о ствол точно рядом с его рукой – не коснулась, но пальцы почувствовали ее тепло.

– Видишь там человека? – выдохнул Стел ей на ухо.

Узкие плечи вздрогнули от его дыхания, и она коротко кивнула, еле слышно произнеся:

– Ласточка. Следит за нами от лагеря, – а потом громко заявила: – Нет тут никакой лани!

Стел отвернулся от лужайки, спиной ощущая щекотку слежки – противно, будто холодная слизь стекает по коже.

– Я за хворостом, – не дожидаясь ответа, Рани полезла в бурелом.

Постояв немного, Стел двинулся к открытому пространству вдалеке, чтобы избавиться от мерзкой слежки. Теперь он явственно чувствовал взгляд, краем глаза ловил движения преследователя. Кто приставил к нему сироту, Рокот или Слассен? Зачем? Рани заметила сразу, а он, нечего сказать, хорош!

Травянистый склон полого спускался и кончался обрывом, будто упирался в синее небо. Стел замер, не решаясь выйти из-под защиты деревьев, как вдруг…

… горло стянула веревка.

Стел вцепился в нее руками, дернулся – резануло глубже, ободрало кожу. Вдох. Вдох! Но только духота, будто воском залеплены ноздри. И сипение вместо крика.

– Если я задушу тебя, твои рыцари уберутся восвояси? – нежно промурлыкало над ухом.

Стел попытался высвободиться, мотнуть головой, но нападавший резко притянул его к себе.

– Отвечай! – петля на шее чуть ослабла, готовая в любой миг затянуться обратно.

– Не уберутся, – прохрипел Стел. – Даже не заметят.

– А на рассвете завирался, будто это твоими стараниями вы здесь!

Стела развернуло так резко, что в шее опасно хрустнуло и стрельнуло в голову. Он узнал моложавое лицо того паренька, что смотрел сквозь заклятие. Веревка, намотанная другим концом на загорелую руку, крепко держала на расстоянии горячего вдоха.

– Я говорил правду! – выдохнул Стел.

Парень рванул руку – и они чуть было не столкнулись лбами.

– Лес благословил нас… – передразнил он, высовывая плоский кончик языка. – Старый ярмарочный фокус. Не увидеть, если не знать секрета. Но я-то знаю! Сам такие показывал, причем без магии, с настоящими зеркалами. Да я еще на поляне мог всем раскрыть твой обман…

– Я не хотел… крови, – задыхаясь, выдавил Стел.

– И я не хотел, – парень чуть отпустил веревку, и Стел смог наконец-то вдохнуть. – Потому и уговорил Ковыля смириться хотя бы на словах.

Стел прижал к груди подбородок, разминая шею.

– На словах? И ты так запросто мне это говоришь?

Парень оскалился, сверкнув белыми зубами, в землистых глазах мелькнуло что-то звериное.

– Либо ты убедишь меня, что тебе можно верить, либо мы не дадим строить храм.

– И каким образом вы не дадите? – Стел постарался, чтобы в голосе не прозвучало насмешки.

– А вот это уже не твое дело, – болыпеватый рот растянулся в задорной улыбке.

– Разве Лес позволит вам убивать тех, кто не нападает? – сощурился Стел.

Парень дернул веревку, вновь стягивая горло Стела, и прошипел:

– Это подло – использовать нашу веру, чтобы навязать нам свою!

С диким гиканьем что-то грохнулось сверху, и они кубарем покатились по крутому склону. Смешались небо и земля. Прелые листья набились в рот, колени заскользили по острым камням, локти ободрало огнем. Удар головой о ствол, глухая боль в грудине, хруст – только бы не ребра! Кувырок, еще переворот – и громкий треск разрываемой ткани.

Веревка на шее натянулась – Стел едва успел сунуть под нее пальцы обеих рук – и все замерло.

Спасла рубаха, зацепившаяся за крючковатый корень, а веревка удержала паренька от падения с обрыва, до которого оставался десяток шагов – и все! Внизу река, камни… и поминай как звали.

В спину незадачливого удушителя дикой кошкой вцепилась всклокоченная Рани. Она упиралась в его бедра босыми ногами, пальцами давила горло. Парень перекатился, отбросив ненужную теперь веревку, и рывком уложил Рани на обе лопатки. Она бессильно зарычала и плюнула ему в лицо. Он поморщился, но вдруг расхохотался и убрал руки, локтем вытирая глаза.

– А с такой дамой сердца ты не пропадешь, проповедник! – Парень прыжком вскочил на ноги и подал ей руку.

Рани помощь не приняла, поднялась сама и огрызнулась, отплевываясь от земли:

– Какая я тебе дама?!

– Вот какая-то такая дама в мужицких штанах, – он невозмутимо отряхнул руки и добродушно улыбнулся, мелкие морщинки собрались вокруг глаз, и Стел вдруг понял, что этот «мальчишка» давно уже не мальчишка.

Только теперь в полную силу зашумела в ушах недавняя близость смерти и внезапное спасение.

Рани! Отчаянная… Кто кого должен спасать?

Он широко шагнул вперед, закрывая ее собой и оттесняя подальше за спину.

– Да не бойся, не буду я никого убивать! – фыркнул парнишка. – Ты прав, Лес не позволит, пусть и половина крови во мне степная. Мне нужно понять, зачем вы на самом деле пришли и кто вы такие. Эта девчонка заставила меня несколько переосмыслить ваш рыцарский орден…

– Я не рыцарь, а ученый. И это не девочка, а мой подмастерье Рас, – на всякий случай Стел озвучил их легенду.

– Нужно быть слепым, чтобы не увидеть в ней девчонку! – парень многозначительно подмигнул.

– Действительно. Нужно быть слепым, – раздался за спиной низкий голос Рокота.

Стел содрогнулся. Спина покрылась испариной, внутренности опалило огнем. Стел успел только обернуться, чтобы увидеть, как предводитель схватил Рани прямо за стесанный локоть и вздернул вверх. Щелкнул плечевой сустав, но Рокот стиснул ее другой рукой и оторвал от земли. Будто громадная пантера схватила тощего котенка.

– Ты не просто девчонка… – тихо прорычал он, встряхивая ее хрупкое тело и прожигая черным от гнева взглядом. – Ты та самая шваль, из-за которой погиб мой лучший, мой любимый оруженосец. Больше того, я пожалел тебя дважды. Дважды! Еще когда ты была подстилкой головореза Рута – еще тогда тебя нужно было убить вместе с другими его прихлебателями. Тогда и Ларт был бы жив!

Он с силой отбросил Рани на траву и отряхнул руки, будто испачкался.

– Да как ты смеешь! – Стел схватил его за плечо.

Рокот с разворота отбросил его к широкому дубу.

– Как ты смеешь приводить в мой отряд это?! – рявкнул он.

– Она мой подмастерье, – отчеканил Стел. – И я требую к ней уважения.

– С каких это пор гулящих девок обучают магии?

– С тех самых пор, как рыцари святой веры колдуют!

Рокот отступил:

– Я знал, что ты мягкосердечная тряпка, как твой отец. Но не думал, что ты опустился настолько. Я бы вас обоих выгнал из отряда, но дело еще не закончено. Так что просто предупреждаю: если из-за шлюхи я потеряю еще одного рыцаря или оруженосца – ей не жить.

– Суровые у вас нравы, – присвистнул лесной паренек, с горящими глазами наблюдавший стычку.

– Рыцари святой веры как волки: режут паршивых овец, чтобы выживали здоровые, – Рокот оправил плащ и оценивающе взглянул на незваного гостя. – Какие тайные дела у тебя с этим магом? – он указал на Стела.

Парень покачал головой:

– Никаких тайн. Беседовали о путях Сарима, – он прошелся вразвалку, словно актер на подмостках. – Обсуждали разумность идеи построить для нас храм.

– И что тебе кажется в ней неразумным?

– Теперь уже ничего, – он поднялся на цыпочки и хлопнул себя по бокам. – Если эта маленькая деталь сделает нас всех здоровыми овцами…

Рокот внимательно всмотрелся в него:

– Скажи, мальчик, уж не ты ли здесь все решаешь вместо старейшины? А то мы только что обсудили с ним детали, а вы тут что-то еще выясняете за нашими спинами, – он выразительно полоснул глазами по Стелу.

– О нет, я не вправе решать за моего отца! Ковыль истинный Сын Леса.

– Очень на это надеюсь, – весомо заметил Рокот. – Потому что из-за нарушения нашего с ним договора всем будет только хуже.

– Не сомневаюсь, – сладко улыбнулся парнишка.

Рокот хмуро бросил Стелу:

– Тебя это касается в первую очередь, – развернулся и широким шагом пошел наверх, к лагерю.

Алый плащ с желтым солнцем, пронзенным насквозь мечом, вился за широкими плечами. Воздух искрил от гнева, местный паренек поглядывал выразительно и явно что-то собирался сказать – не сейчас. Все это подождет. Стел бросился к Рани, которая сжалась в комок за высоким корнем дуба и мелко дрожала.

– Тише, тише. Я здесь, с тобой, – он присел на корточки и попытался погладить ее по плечу, но она вскинула руку, больно ударив его по подбородку.

– Не трогай меня! – всхлипнула Рани и отползла дальше.

– Да подожди ты! Я не верю ни одному его слову… – Стел замолчал, наткнувшись на ее колючий взгляд исподлобья.

– Зря, – прохрипела она и поднялась, глядя на него сверху вниз. В ее взгляде больше не было боли и слез – только холодное, колючее безумие. То самое безумие, с которым он встретился на мосту. – Ты так и не понял? Ларта убила я.

Надтреснутый голос клочьями повис на тяжелых ветвях и слышался в скрипе при каждом порыве ветра.

Ларта убила я.

Ларта убила я.

Горечь сочилась от этих слов такая, что на глазах выступили слезы, а рот наполнился тошнотворной слюной.

– Нет, – Стел качнул головой. – Рокот отрубил Ларту голову.

– Из-за меня.

Будто камень с обрезанной веревкой ухнул на дно.

– Из-за Кодекса, из-за собственного упрямства, из-за желания утвердить свою власть – из-за чего угодно, только не из-за тебя!

– Хватит меня защищать. Хватит. Поиграл, и хватит, – тонкая верхняя губа поднималась, будто в оскале, а ноздри раздувались от напряжения. – Он прав, а ты зря остановил меня на мосту. И сюда притащил – зря. И заново научил чувствовать – тоже зря!

Рани попыталась убежать, но Стел изо всех сил прижал ее к себе и держал, пока она не перестала биться в его объятиях. От нее пахло степью. Горькой полынью, холодным ветром, гарью костров. Пульс ее тела отдавался на подушечках пальцев, и казалось, будто ее сердце горит на его ладонях и медленно замедляет ритм. Стынет.

Рани не вырывалась, но и не обнимала в ответ.

– Ты путаешь жалость с любовью. Это унижает. Это могло быть больно, если бы я еще чувствовала боль.

Он отстранился, но она не позволила ему ответить – развернулась и побежала. Лес схлопнулся за ее спиной.

Стел попытался сглотнуть, но рот пересох до горечи. И оставалось только смотреть на покачивание ветвей, мерно сходящее на нет.

– Отпусти ее.

Лесной мальчишка стоял и смотрел на них?! Стел резко обернулся, но в темных глазах цвета мокрого пепла увидел столько сочувствия, что гневный крик замер.

– Ты можешь ее отогреть. Ты можешь ее рассмешить. Тебе покажется, что она оживает, – он ронял слова будто капли драгоценного вина, но они растворялись в бескрайнем мутном болоте. – Потом ты оттолкнешь ее. И это ее убьет. Это ее последняя попытка жить. Не трать попусту.

– Ты ничего не знаешь, – поморщился Стел.

– Боюсь, я вижу побольше тебя, – уголки его губ опустились, и от носа протянулись глубокие морщины.

– Кто ты? – Стел не хотел говорить с ним о Рани.

– Вьюрок, сын Ковыля, Отца деревни Приют. Мать степнячка, но я не помню ее и никогда не встречал, хоть и бывал в степях не раз. Я и ваших городах бывал. Потому и знаю побольше тебя. И вижу получше.

– И что же ты видишь? – устало спросил Стел.

– Хорошего парня, который боится думать своей головой.

Стел вздрогнул – эти слова постоянно твердила ему Агила.

– Зачем ты пришел с рыцарями? – Вьюрок не позволил ему ответить.

– Это моя работа, – пожал плечами Стел. – Мне приказали.

На душе было до того муторно, что не осталось сил говорить и что-то пояснять. Тянуло за грудиной, болела шея, саднили свежие синяки. Но Вьюрок оказался на редкость прилипчив.

– И только? – не унимался он.

Пришлось признаться с неохотой:

– Я всегда мечтал увидеть лес.

– Тогда открывай глаза пошире – и смотри, – Вьюрок подтолкнул его в спину, к полянке, заканчивающейся обрывом.

Сосны чертили длинные тени по сочной изумрудной траве. Крохотные мошки и пушинки плыли в золотистых лучах, медленно кружа над прозрачными от солнца былинками. Туда-сюда сновали мелкие пташки с огненными грудками и черными прострелами на боках: то выскакивали в погоне за мошкарой, то с головой ныряли в заросли.

– Дыши. Думай. Дойди до края. Загляни за край, – Вьюрок крепко сжимал его плечи, не позволяя обернуться. – Я не знал, что среди горожан водятся такие, как ты. Я верю, что ты не хочешь крови и клялся от чистого сердца. Я редко ошибаюсь в людях. Боюсь только, ты не сможешь сдержать всех своих обещаний, как бы сильно тебе этого ни хотелось.

Холодный ветер скользнул в прореху мокрой от пота рубахи. Стел оглянулся – за спиной никого не было. В голове звенела тишина. Сняв сапоги, он прошелся по влажной траве – птицы прыснули в стороны – и сел на краю обрыва. Ветер взъерошил волосы, тонкими иглами пощекотал голые пятки. Внизу, круто огибая холм, на солнце искрила река. Вдоль берега белели соцветия осоки, а за ними, до самого горизонта, сотней оттенков золота переливался ковыль, будто россыпь зернистого песка. Среди пологих волн извилистой лентой мелькала степная река.

Он не сможет сдержать обещаний.

Сарим, прости и помоги.

Но ответом была только тишина.

Глава 20

Пламя свечей сплеталось с лохмотьями темноты по ту сторону сомкнутых век, скручивалось клубками разъяренных змей. Жар поднимался изнутри, опускался от потного одеяла, опутывал сердце, язык, мысли, прожигал горло. Иссушал.

За окном светлело, и мозолистые пальцы тетушки Мухомор отбрасывали пряди со лба Белянки, смачивали душистым отваром лицо, подносили к губам теплое молоко на меду и терпком настое. Тонкий свежий запах мелиссы рассеивал ночные кошмары, прочной нитью тянул в мир солнца, дождей и тихого говора ведуньи:

– Девочка моя, доченька. Мышка моя. Мы с тобой справимся. Все у тебя будет, девочка моя, все будет. Только держись! Никогда не сдавайся, слышишь? Живи, покуда не пришло твое время, во что бы то ни стало – живи!

И Белянка послушно цеплялась, карабкалась вверх и не думала о том, что ждет по ту сторону сомкнутых век, по ту сторону плотно закрытой двери.

Каждое утро Горлица меняла букет голубых подснежников в широкой глиняной чашке на подоконнике и молчала. Но Белянка не держала на нее зла и знала, что цветы эти – от чистого сердца.

Жар отступил в день первой грозы. В день, когда подснежники сменились круглолицыми одуванчиками. Они смотрели упрямо и жизнерадостно, подбадривали горьковато-медовым запахом. И Белянка щурилась им в ответ, улыбаясь небывалой легкости в руках, ногах и груди – ломота, удушливый кашель и боль ушли, оставив лишь слабость.

Дверь распахнулась – брызги дождя упали на земляной пол, – и на пороге замерла тучная фигура тетушки Мухомор. Пару мгновений она вглядывалась в лицо Белянки, а потом перехватила улыбку – на румяных щеках появились ямочки, темные глаза блеснули:

– Громыхает – на радость!

Белянка медленно вдохнула свежесть далеких молний, тяжесть влажных листьев, травы и земли и приподнялась. Долгий раскат грома рассыпался над лесом.

– Не так быстро, девочка моя, – покачала головой ведунья. – Тебе еще пару дней лежать – сил набираться. А сейчас – горячий суп и молоко.

– Только не молоко! – сморщилась Белянка.

Тетушка Мухомор нахмурилась, но тут же расхохоталась:

– Она еще и недовольна, что ее от самого края оттащили! Молоко ей, видите ли, надоело! – Ведунья всплеснула руками и закружилась у очага. – Хорошо, будет тебе чай. Самый вкусный чай тебе будет!

Белянка откинулась на опостылевшие подушки и с наслаждением потянулась. Хотелось жить. Хотелось пробежать по мокрой траве, рассмеяться в лицо небесным огням, раскинуть руки и дышать. Просто дышать. И не помнить. Ничего не помнить.

С очередным раскатом грома в раскрытую дверь вошел Ловкий.

– Можно? – постучал он в дверной косяк.

– Явился – не запылился! – выдала тетушка Мухомор, наливая в миску горячий суп, над которым белела завеса пряного пара: тимьян, петрушка, морковь.

Рот тут же наполнился слюной, и Белянка окончательно убедилась, что хворь отступила.

– Ожила! – вымученно улыбнулся Ловкий и сразу плотно сжал губы.

Лицо осунулось, скулы заострились, а россыпь огненных искр погасла в когда-то смешливых глазах. Даже медовые вихры, прибитые дождем, казались усталыми.

– А ты – наоборот, – Белянка мотнула головой, отбрасывая волосы, и приподнялась на локтях.

Брат небрежно махнул рукой, пересек широкими шагами комнату и присел на край постели:

– Не бери в голову – время такое. Забот много – рук мало, – он осторожно коснулся ее лба, ткнул указательным пальцем в кончик носа и легонько сжал ладонь. – Как ты? Я заходил, но ты все время спала.

– Я… выспалась, – улыбнулась она, поглаживая большим пальцем его кисть, и кивнула за окно: – А что там?

Несмотря на старания, голос дрогнул.

Ловкий пожал плечами:

– Готовимся, тренируемся, прячем запасы в тайниках. Напугала нас твоя тетушка Мухомор – мало не покажется!

– А как Стрелок? – не сдержалась Белянка.

Ловкий на мгновение зажмурился и отвел глаза.

– Болеет. Ласка так всем объявила. Так что за старшего теперь я – даже смешно, – он невесело хохотнул.

– А она довольна? Счастлива? – продолжала рвать себе сердце Белянка.

Ловкий тяжело вздохнул и промолчал.

– Прости, – прошептала она.

– Нет, ничего, – он принялся изучать сухую траву на полу. – Я просто не знаю – я не вижу ее. Не хочу видеть. Она все больше по хозяйству кружится. Да и у меня дел по горло – не до того.

«Не смыть ледяной водой, не убежать по земле, не забыться бесчисленной работой», – вспомнились слова тетушки Мухомор.

Белянка погладила брата по плечу и осторожно начала:

– Ты бы поговорил с ней. Откровенно. Быть может…

– Не может! – зарычал он и резко повернулся: – Она выбрала, решила, наколдовала – что тут еще может быть? Она же наколдовала?

Белянка кивнула и откинулась на подушку.

– Хватит, – подошла тетушка Мухомор. – Белке есть нужно. И спать. А Ласка подождет – это сейчас не главное.

Ловкий встал и широкими шагами вышел из хижины. Белянка не смотрела ему вслед.

– Не бери в голову, – ведунья поставила миску на лавку. – Поешь.

– Да. Спасибо, – зажмурилась Белянка.

Слез не было – только болезненная легкость во всем теле.

За окном грохотал ливень, сек бревенчатую стену, прибивал прошлогодние иглы к земле. Вспышки бледного света выхватывали из темноты перемет, унизанный связками трав.

Через несколько дней придется взглянуть правде в глаза.

Но не сейчас. Не теперь.

Сколько ни натягивай одеяло на голову – от жизни не спрячешься. Уже к вечеру перед избушкой гомонила толпа.

– Что им надо? – сквозь сон Белянка услышала надтреснутый голос Горлицы.

В ответ закряхтели половицы и охнула у окна лавка от тяжести тетушки Мухомор.

– Меня требуют, – вскоре заключила она, видимо послушав болтовню, и со вздохом откинула крышку сундука.

Белянка приподняла одеяло, выглянула одним глазом.

– Здесь сиди! – шикнула на нее тетушка Мухомор и вдруг показала язык. – Не высовывайся.

Когда Белянка мелкой только перебралась жить в колдовскую избушку и шарахалась каждой тени, тетушка Мухомор так же смешно дразнилась, и они вместе хихикали. Но сейчас было тревожно и не до смеха.

Вытащив из сундука шерстяной платок, ведунья укуталась и вышла на порог, Горлица тенью скользнула за ней. Белянка немного полежала, но потом не выдержала, медленно села, опустила босые ноги на земляной пол. Холодом пробрало до костей, но Белянка решительно встала, прошлась до окна. Голову вело, и сумрак избушки плыл разводами.

– …раз она приворожила Стрелка, так пусть отворожит! – пищала Холщова, сухая как коряга старая дева. – А не хочет, так привяжите ее на пару деньков к дереву без еды и воды – мигом захочет!

Сердце Белянки заколотилось в ушах, запылали щеки. Быть может, деревня заставит Ласку снять приворот? И тогда…

Белянка забралась с ногами на теплую еще деревянную лавку – похоже, здесь сидела тетушка Мухомор, – и осторожно высунулась в окно.

– Белка не ворожила Стрелка! – гаркнул Ловкий и стукнул ясеневым посохом о землю – даже взметнулась лежалая хвоя.

Белка?..

Вздрогнув, она поспешно спряталась и прижалась спиной к бревенчатой стене. Сельчане кричали зло, яростно, но значение громких слов вязло в шуме хлынувшей в голову крови. Губы задрожали и невольно поджались от обиды. Они обвиняют ее? Белянка закусила язык, чтобы не разреветься.

– А тебе это только на руку, Ловкий, – басил Боровиков, отец Ласки и глава самого богатого семейства в деревне Луки. – Бегаешь теперь сам с ясеневым посохом, командуешь!

– Я названый брат Стрелка! И пока он не в силе – отвечаю за деревню я! – Белянка не видела сейчас брата, но представляла, как насуплены его мохнатые рыжие брови, как напряжена до глубоких морщин верхняя губа.

– Так отвечаешь, что нижетуровцам пообещал десяток наших охотников прислать?! – Боровикова поддержал согласный хор – пожалуй, это подали голоса семьи сыновей, отправленных в Нижнюю Туру.

– Стрелок решил бы так же! – огрызнулся Ловкий.

– Стрелок и последние запасы им к празднику отдал, и сам чуть не посватался за внучку старого Кряжа! – это уже верещала дородная хозяюшка Боровикова.

– А может, сестрица твоя его приворожила, чтобы тебе руки тут развязать?! – вновь прорезался писк Холщовой.

– Такого безусого юнца, как Стрелок, нельзя было ставить Отцом деревни! – заявил Боровиков. – У него одни бабы на уме!

Вот оно ради чего весь шум! Боровиков всегда норовил спихнуть Стрелка…

– Довольно! – низкий голос тетушки Мухомор далеким громом раскатился над лесом. В воздухе заструился привкус ночного ливня, и толпа послушно притихла.

«Сейчас выдаст!» – прострелило Белянку. От страха онемели ступни и кисти, в груди тошнотно защекотало, будто зашевелились лохмотья склизкой речной тины. Они предупреждали, что все поверят клевете Ласки! И никто не защитит безродную Белку.

Так противно жалеть себя. И так трудно от этого удержаться, когда больше никто тебя не пожалеет.

И даже не пощадит.

– Никто Стрелка не ворожил, – соврала тетушка Мухомор.

Да так соврала, что Белянка и сама поверила: никто не ворожил, это все почудилось в горячке.

– Стрелок болен, – скорбно продолжила тетушка Мухомор. – Болен он тяжело, но главное – заразно. Кто дорожит собой – не суйтесь в его землянку. – Горестный стон пронесся по толпе и стих под натиском колдовского голоса: – Но я вылечу его! Пока болен Отец деревни Луки, ответ перед Лесом и перед людьми держу я, ведунья деревни Луки.

– Ты, а не этот зеленый молодчик! – Боровиков распыхтелся в страхе растерять поддержку сельчан.

– В день проводов Серого на запад я нарекла Отцом деревни Стрелка, последнего из рода, – спокойно возразила ведунья. – И Лес принял его как своего истинного Сына. Когда Стрелок встретил четырнадцатое свое лето, он выбрал в побратимы Ловкого, и Лес запечатлел их родство. Так что Ловкий действует от имени Леса, от имени Стрелка и от моего имени.

– Раз от твоего имени, тетушка Мухомор, – раздался протяжный женский голос, – то скажи, почто моего сына отправили в Нижнюю Туру.

– С юга беда идет, – объявила тетушка Мухомор. – И первой на пути врагов стоит Нижняя Тура. В чужой деревне ваши сыновья защитят родную.

– С юга беда идет, а мы защитников соседям отдаем!

– Мы живы, пока едины. Едины с Лесом и едины между собой.

– Но Ласка… – начала было хозяюшка Боровикова, но затихла под нарочито громкий кашель супруга.

Сельчане потихоньку расходились, тетушка Мухомор вернулась в избушку, поворошила угли в очаге, подпалила лучину. Горлица, по обыкновению безмолвная, устроилась в углу починять рубаху, будто ничего особого и не произошло.

– Спасибо, – хриплым после болезни голосом выдавила Белянка.

Обе ведуньи встрепенулись, в сумраке удивленно мерцали глаза бликами огня.

– Вы не выдали меня, – смущенно пояснила Белянка.

– Мы живы, пока едины, – мягко рассмеялась тетушка Мухомор.

Белянка тепло улыбнулась ей:

– Только на твоем слове все и держится, тетушка. Но та лишь покачала головой:

– Нет, девочка моя, все держится, пока с нами Лес.

Глава 21

Храм строили месяц. Парнишки из ласточек-сирот оказались на удивление проворными и смышлеными, но Рокот все равно не мог допустить, чтобы отряд застрял здесь до осени: все, до чего пресветлые храмовники допускали рыцарей, исполнялось безукоризненно. Валить деревья под горестные завывания лесников, опиливать сучья, счищать кору – это было позволено «запятнанным кровью защитникам святой веры». Но провозились все равно месяц.

Лес успел обрасти листвой, трава на полянах вымахала по колено и зашуршала живностью, а рыцари и вместе с ними Рокот попривыкли к размеренным будням мирных строителей. И вот наконец-то счастливым солнечным утром Слассен Син отвел Рокота к раскидистому дубу в стороне от лагеря и торжественно сообщил, что храм достроен. Тяготы пути в фургоне с мягкими подушками и изнурительная стройка сбили с него спесь и поржавелый налет власти, заострив края впалых глазниц. Пятнистые тени листьев не добавляли жизнелюбия его лысому черепу.

– Ласточки сработали безупречно, – негромко сообщил храмовник промозглым голосом и воровато оглянулся по сторонам. – Этой ночью ключ к сердцу Сарима встроен в шпиль храма – комар носа не подточит. Никто из рыцарей не видел, как ты и просил.

– Никто из рыцарей? – нахмурился Рокот нарочито грозно, чтобы Слассен прочувствовал всю остроту момента. – Оруженосцы? Наш ненаглядный маг? О нем вы опять «подзабыли»?

Сквозь пепельную серость лица храмовника полыхнула пунцовая ярость. Или стыд?

– Ты же знаешь, за Стелом Виртом установлено пристальное наблюдение, – важно заметил Слассен.

Верно, стараниями его безымянных ласточек Рокот знал о каждом шаге Стела: о чем они трепались долгими вечерами с Вьюрком, сыном старейшины, о встречах с самим старейшиной и с колдуньей, о подозрительной молчаливости его «подмастерья». Конечно, ей есть о чем помолчать. Узкие от ненависти глаза этой «невинной овечки» еще долго будут мерещиться Рокоту за каждым стволом. Впрочем, сам виноват, что оставил ее в живых, допустил в отряд и теперь рискует получить удар в спину.

Ларт. Он как раз мог бы сейчас прикрыть. Но из-за этой…

Проглотив подступающий к горлу гнев, Рокот навис над Слассеном и выразительно прошептал:

– Ты считаешь, слежки достаточно, чтобы оградить ключи от назойливого любопытства нашего ученого? – Приятно ощущать собственную власть над тем, кто еще недавно пытался дергать тебя за ниточки.

Храмовник сжал зубы и процедил:

– Я считаю, он ничего не понял тогда и теперь ни о чем не подозревает.

– Вот и не стоит давать повода, – сощурился Рокот. – Неужели ты не почувствовал у реки, как его затянуло в воронку?

– Я не маг, – проворчал храмовник и с вызовом выпучил голубиные глаза.

Нагло. И смело. Вначале толсто намекает, что знает секрет Рокота, а затем обливает презрением.

– Случай у реки легко доказывает обратное, – с милой улыбкой парировал Рокот. – Неуправляемый поток магии практически убил Стела Вирта, старшего учителя Школы. И если он свяжет это с тобой – даже Мерг не поможет тебе уйти от скандала.

Бледные ресницы Слассена задрожали, будто паучьи лапки.

– Это не в твоих интересах, – с присвистом прошептал он и глянул в сторону лагеря – как бы не услышал кто.

Рокот медленно кивнул, наслаждаясь его смятением. Выдержал паузу. Слассен растерянно мял края обносившейся в походе хламиды. То-то же. Иногда полезно испугаться за собственную шкуру, чтобы усилить бдительность.

– Потому я и не могу позволить тебе оплошать во второй раз, – ласково произнес Рокот и тут же твердо спросил: – Ты уверен, что служба в новом храме пройдет… гладко?

– Д-да… – выдохнул Слассен и продолжил под пристальным взглядом Рокота: – Мы поняли, что ключ действует тем сильнее, чем искреннее молитва. Потому я не вижу никакой опасности, если кучка неверующих лесников послушает наше пение.

Так вот почему пострадала именно Лилу! Выходит, по-настоящему за ужином молилась только она? Амала слишком мала, чтобы понимать. Сам Рокот перестал слышать голос Сарима с тех пор, как спутался со степным колдовством, но Мирта? Быть может, с возрастом заношенные слова молитв становятся… просто словами?

– Зачем Мергу ключи, которые не сработают с лесниками? – вскинул брови Рокот.

Слассен долго молчал, с неестественным спокойствием глядя поверх плеча Рокота, жевал бескровные губы.

Каким бы он был, если бы не стал главным храмовником Ерихема? Чаще бы улыбался? Не шарахался бы собственной тени? Говорил бы то, что думает на самом деле?

– Зачем вообще Мергу ключи? – наконец прошептал Слассен одними губами.

Неужели даже он не посвящен в детали великого замысла?

Рокот не ответил и не изменился в лице – сработал многолетний опыт. Каким бы был он сам, если бы не стал предводителем рыцарей святой веры?

– Как мог, я ключи опробовал, – Слассен облизал губы и бесцветно взглянул на Рокота. – На все воля Сарима.

Настоящее лицо, мелькнувшее лишь на миг, скрылось под восковой маской. Вновь.

Рокот кивнул, развернулся и поспешил к лагерю. Зенитное солнце пробивало листву, и слезились глаза. До вечерней молитвы оставалось не так много времени, чтобы свернуть лагерь, подготовить лошадей, раздать особые указания – на всякий случай. Истинное лицо Слассена убедило Рокота тщательно подготовить пути отступления.

Поглазеть на храм стянулась половина Приюта. Нечесаные мужики и бабы в цветастых юбках толклись вокруг поляны, гомонили, но высунуться из-под защиты деревьев боялись. Рокот остановился за широким стволом и глянул в просвет между ветвями.

Храм удался. Конечно, стена «без единого угла» у ласточек не получилась: сосновый сруб щерился шестью скошенными кверху углами, похожими на стиснутые челюсти с выбеленными зубами-бревнами. Разведенный мел притащил сын старейшины и сказал загубленные деревья замазать – сельчане так лучше примут. Этот паренек вообще подозрительно расстарался, даже отыскал помощников из местных нарезать черепицу из обрубков стволов. В пару десятков рук, вместе со Стелом и его воровкой, они строгали вытянутые дощечки со скругленными краями и сколачивали их на брусьях. Надо сказать, вышло даже лучше настоящей черепицы: в вечернем свете, на фоне лохматых елей, древесная чешуя ершилась по круглому куполу и казалась порождением леса. Плоть от плоти его.

Храм светился солнцем на острие шпиля, белыми стенами и свечами в окнах.

Да уж. Свет Сарима разгонит сумрак вековых крон. Получи, Ерих, свое пророчество на блюдечке. Наслаждайся.

Любопытно, есть ли Сариму дело до нового храма? А до ключика, встроенного в шпиль?

Посреди поляны стоял босоногий Стел и любовался, запрокинув голову. Неподвижный, вытянутый струной. Должно быть, молится. Благодарит за свою мирную победу. Думает, как ловко обскакал кровожадного Рокота.

Стел обернулся – глаза и вправду блестят от праведных слез, – взмахом руки подозвал сына старейшины, за которым потянулись местные детишки в венках из желтых одуванчиков. Это что-то новенькое. Рокот подался было вперед, но вовремя одернул себя – полно, этот вечер принадлежит Стелу. Детский праздник – как раз то, что учителю по зубам.

На порог вышел Слассен. Он успел вылизаться, почистить перышки, напялил новенькую шелковую хламиду – надо же, какой запасливый! – и теперь точно соответствовал своему томному образу. Резко вскинув руки, он медленно свел ладони над головой. Рукава скользнули до плеч и обвисли, единым крылом сливаясь с необъятным капюшоном. Взгляд с поволокой поверх голов, неспешный голос, поникающий в каждую дырку, – все в лучших традициях.

– Отныне двери Лесного храма открыты тем, кто открыт Сариму. Отбросьте печали и радости – впустите покой…

Неторопливо Рокот пошел по краю поляны. Пахло свежеспиленной древесиной и дымом.

К детишкам постепенно присоединились взрослые. Кто-то слушал проповедь, кто-то сидел на траве и пялился в небо. Многие еще мялись под защитой деревьев, но, когда Слассен скрылся внутри, и за ним сунулись смельчаки – лед тронулся. Вскоре молодые служители и ласточки уже с трудом проталкивались между лесниками, заполонившими поляну, выплескивая из ладоней покой на непокрытые головы.

Вот и славненько.

– Почему ты не молишься? – раздался скрипучий старческий голос.

Рокот замер. Перед ним дымил костерок, по ту сторону которого стояла колдунья.

Ее здесь не было! Ни старухи, ни костра не было, пока она не раскрыла свой несмазанный рот. Рокот хотел пройти мимо, но остался стоять. Дым мельтешил перед внезапно молодыми глазами колдуньи, и сморщенное лицо будто покрывалось бугристой желтой корой, ноги, скрытые бурым подолом, врастали в землю, закручивая спиралью глубинные воды, руки сливались с посохом, переходящим в столб света, по которому поднимались души срубленных деревьев и оседали пеплом на облаках.

Пару мгновений Рокот вновь ощущал себя частью потока, мир потянулся к нему, раскрылся. Как тогда.

– Ты видишь суть, – колдунья моргнула несколько раз, будто рассматривая его.

– Второй раз в жизни, – честно признался Рокот.

Она удивленно поджала губы и оторвала от земли посох. Наваждение схлынуло: гул в ушах стих, посвежел воздух. Вернулась привычная пустота, когда варево мыслей застит глаза и вглядываться в мир – некогда.

– Ты как орех! – старуха расхохоталась.

– Орех? – нахмурился Рокот.

– С то-о-олстой скорлупой! – протянула она и вдруг выставила вперед посох, норовя ткнуть Рокота в грудь – он даже невольно отшатнулся. – Ты нарушил равновесие. Много раз. И жизнь выкинула тебя, понимаешь? Она обходит тебя стороной, как река обтекает камень.

Рокот смотрел в ее молодые серые глаза. «Это все из-за такого же колдуна, как ты…» – думал он, но молчал.

– Зачем ты привел рыцарей славить бога, в которого не веришь? – колдунья шагнула через костер.

По эту сторону дыма она оказалась не такой уж старой, с приятным, хоть и морщинистым лицом. Рокот узнал Полынь, ведунью Приюта.

– Я верю в Сарима, – сухо ответил Рокот.

«Верю, просто оглох. Просто есть более насущные проблемы. Просто это мое личное дело».

Рокот наконец развернулся и пошел прочь. Нечего тут препираться.

– Ты предал бога и остался верен человеку! Опомнись. Куда ты идешь? – бросила ему в спину Полынь.

«Я предал бога и остался верен себе. Я знаю, куда я иду».

– К храму, – поморщившись, пробубнил Рокот в ответ на внезапное рвение лесной колдуньи в защиту Сарима. Презабавное, надо сказать, рвение. Но разобраться в тонкостях и причинах Рокот не успел.

От шпиля, столь поэтично горевшего прежде закатом, по черепице, нарезанной чуткими руками лесников, ползли искры. Не отсветы. Не блики. Настоящий, вовсе не поэтический огонь спускался по деревянному куполу.

Пропадите вы пропадом, пресветлый Син вместе с гением Мерга.

Пропадите вы пропадом!

Порыв ветра, еще порыв – и вот уже занялись лохматые ели, почернел замазанный мелом сруб.

– Пожар! – вопили на поляне.

Выли дико. По-звериному. Бестолково метались, давили друг дуга насмерть в дверях храма. Визгливо орали дети. Рокот не чувствовал токов тепла, но знал, что ключ все-таки достучался до неверных сердец лесников, собрал единым жгутом тепло – и не справился. Ошибка в расчетах, должно быть. Сущий пустяк.

Представив мощную спираль, питающую огонь, Рокот попытался ее ужать, удержать. Кажется, нащупал край, ухватился и…

Обухом по голове. Звон. Гул. Слепота.

Наивный человечишка. Не видишь – не суйся. Это не людей ломать, здесь другого порядка силы. Пальцем не заткнуть прорванную половодьем плотину – даже дудочка Вереска не помощница.

Будто взрывной волной Рокота отшвырнуло на ведунью. Ветки над их головами уже полыхали.

– Так вот какой свет вы принесли! – прорычала Полынь, спихивая с себя Рокота.

Он вскочил и заорал во все горло:

– Улис! Воду! Наполнить ведра и меха, передавать от реки по цепочке. Борт! Рубите горящие елки в сторону поляны. Натан! Земля, забрасывайте землей.

Рыцари с оруженосцами забегали, а сам Рокот попробовал опять сунуться магией, на этот раз осторожней, медленней…

– И не пытайся, проклятый! – грубо толкнула его ведунья и ткнула в лицо горящей головешкой – едва успел увернуться. – Хватит с нас! Проваливайте. Лес больше не благословляет вас, – сощурившись, она резанула его взглядом.

Не верит. И никогда не верила в красивый обман Стела. Плюнула смачно – слюна попала Рокоту на плечо – и грозно двинулась прямо в огонь.

Смелые у лесников бабы. Мощные.

Рокот перехватил за рукав Натана, рубящего столетнюю сосну, и коротко бросил:

– Уходим! Уводи всех.

– Но?! – вскинулся дольный.

– Они справятся получше нас.

И будто в подтверждение его слов на поляне затихли, с благоговением глядя на свою Полынь, чуть ли не попадали ниц. Городским бы храмовникам такое почтение. И пока ведунья в образе праматери обращалась к глубинным силам огня, главный храмовник Ерихема без стыда улепетывал к фургонам, а свита из ласточек и учеников неслась следом, лихо перепрыгивая через пеньки.

Интересно, Слассен осознает, что фургон по лесу быстро не поедет? И до реки, по которой подготовлено отступление, им так и бежать на своих двоих?

Рыцари уже покинули поляну, послышалось конское ржание, Рокот собрался было окликнуть Фруста, как увидел посреди поляны босоногого мага-недоучку. Он стоял и лупился на сына старейшины будто на невесту, которой изменил в первую брачную ночь. Бестолочь.

Бестолочь! Ты же клялся не навредить им, так беги теперь со всех ног! Беги! Ты вперед всех улепетывать должен!

Но Стел не двигался.

Глава 22

Закат рвался в храм сквозь яркие окна, горящие под куполом ярмарочными леденцами. Стел шагнул в квадрат зеленого света на земляном полу, и ноздри тут же защипало свежестью. Золотистые пылинки плыли в изумрудном луче, словно крупицы сахара в залитых крутым кипятком листьях мяты.

Следом за мятной полосой тянулась земляничная сладость, оседала бликами на волосах лесных девочек. В глубоком васильковом свете стоял Натан бок о бок со старейшиной, и, казалось, их бороды поросли синими сосульками. Тепло, собранное и очищенное особыми стеклами, наполняло храм. Служители называли его «покоем Сарима», но любой маг подтвердил бы, что это и есть та самая основа магии, а цветные стекла широко используются в практике.

В стороне, у границы цветного света, стояла Рани. Она бесстрастно изучала деревянный купол, запрокинув голову. Ее фигура терялась в сумраке, только сверкали белки глаз. Она скользнула взглядом по Стелу и так стремительно уставилась вновь в купол, что Стел засомневался: не померещилось ли.

Он осторожно подошел и шепнул:

– Идем на свет.

Она не шевельнулась, лишь коротко качнула головой.

Весь месяц, пока строили храм, Рани избегала Стела. Исправно носила воду, ходила за лошадьми, помогала на стройке – выполняла беспрекословно даже больше, чем требовалось по роли, но говорила со Стелом лишь изредка и только по бытовым мелочам. Вечерами неизменно приходила к костру и слушала их долгие разговоры с Вьюрком. Когда менестрель метко шутил или пел, на ее лице мелькала улыбка – и только, других эмоций от нее Стел не видел и не чувствовал, как ни старался. Она истончилась, похудела и будто бы стала прозрачной.

– Не молчи, – попросил Стел. – Скажи хоть что-нибудь.

– Красиво, – она кивнула на окна, но так и не посмотрела ему в глаза.

– Ты из-за Рокота стала меня избегать? Или из-за чего? Помоги мне, – взмолился он. – Я не понимаю тебя.

– Служба началась, – кивнула она вместо ответа.

На середину зала вышел Слассен, и Стел вынужден был замолчать и посмотреть на него. Служитель медленно поворачивался вокруг своей оси, из-под опущенных ресниц оглядывая прихожан, затем остановился и вскинул ладони над головой. Рукава соскользнули, обнажив тонкие запястья, цветные блики заструились по необъятной хламиде. Обычно одеяния служителей шьются из неокрашенной шерсти тончайшей выделки – однажды у матушки был большой заказ, и она весь дом завалила рулонами такой шерсти, – но сейчас это была другая ткань. По благородному блеску Стел определил саримский шелк. Все-таки тогда, у степной реки, ему не показалось.

С чего бы Ериху так тратиться?

На солнечных склонах далекой Южной гряды прядут свои коконы шелкопряды. Долгие дни бредут караваны сквозь пески, поглотившие некогда великую Саримскую цивилизацию, от приморского ее осколка, сохранившего за собой имя Сарима, до зажатых между горными отрогами городов Ерихема. И только тогда драгоценные отрезы шелка, меры специй и чая попадают к самым богатым горожанам… и магам, для которых шелк, не пропускающий тепла, дороже серебра.

Так чего же боится Ерих, раз нарядил служителей в шелка?

Слассен запел. Утробными звуками задрожал воздух. Тонкие голоса мальчиков-сирот подхватили молитву, птичьим щебетом заполнили купол храма и беспощадно разметали сомнения Стела. Он глубоко вдохнул жженый запах воска и закрыл глаза. Низкие вибрации перемежались высокими переливами, захватывали дух и уносили ввысь, туда, где нет ничего – лишь бесконечный простор и счастье. Полет и солнце. То самое солнце, которое клянется защищать каждый рыцарь Сарима. То самое солнце, которое одно на всех. И у каждого – свое.

Сарим отвечал. Тихий голос зашептывал раны, струился нежным напевом маминой колыбельной, баюкал измученное сердце. Пожалуй, никогда еще Стел не переживал единение с Саримом столь ярко. Солнечный свет все лился и лился с необъятного синего неба, расправляя заломы и темные складки души. И Стел дышал, дышал этим светом. И радовался, что не сломался, выдержал, дошел. Не пролив ни единой капли крови, донес этот свет.

Небо полыхнуло алым. Ожил недавний шафрановый кошмар: черные силуэты метались в кольце огня. Страх сочился из тел, пропитывая воздух. Боль сжимала внутренности плотным комком. Вековая память леса вопила на все голоса:

– Пожар!

Стел вырвался из видения и открыл глаза.

Деревянный купол горел, поперечная балка кренилась, норовя придавить прихожан. Толпа ринулась к выходу, люди валились под ноги, царапались, орали. Стел метнулся в поисках Рани, но его сдавило со всех сторон, поволокло к выходу и выплюнуло наружу.

Из острого шпиля храма огненными росчерками летели искры и поджигали макушки могучих сосен. Пламя яростно пожирало сухие иглы, ветки, спускалось по стволам, перекидывалось на другие деревья. Люди мельтешили, выкрикивали проклятия, пытались закидать огонь землей.

А Стел оцепенело смотрел и не мог пошевелиться. Голова пульсировала болью, и каждый выкрик эхом громыхал в пустоте, заполненной лишь отголосками молитвенного пения. Словно что-то выпило его досуха, и он наконец-то ощутил благословенный покой. На задворках сознания бился разум, орал об опасности, и Стел послушно потянулся к огню внутренним взором. Громада тягучего плавкого тепла раскручивалась спиралью вокруг храма. Человек – лишь жалкая крупица жизни перед лицом стихии: проглотит и не заметит.

– Не лезь! – удар по затылку отозвался гулкой болью.

Стел резко открыл глаза и увидел ведунью Приюта. Такой же глубокий, как у Вьюрка, взгляд цвета влажной золы блестел гневом. Она еще раз замахнулась посохом, увешанным перьями и мешочками, и на Стела до того остро дохнуло полынью, что рот наполнился горькой слюной, зато в голове прояснилось, слетела ватная глухота и от ужаса перед огнем заколотилось сердце.

Ведунья оттолкнула Стела с дороги и шагнула прямиком к горящему храму. Пыльная юбка подметала кудрявую мураву, а следом тянулась долгим шлейфом тишина. Сельчане замолкали, останавливались, некоторые падали на землю.

И даже огонь… даже огонь стихал от ее шагов.

Стел вновь потянулся к видению огненной спирали, но тут раздалось презрительное шипение:

– Предатель.

Будто змея прошуршала сухим песком.

Вьюрок. Он стоял рядом с затухающим кустом боярышника и смотрел. Его лицо заострилось, морщины очертили поджатые губы, и без того громадные глаза ввалились сизыми тенями. От этого взгляда хотелось провалиться. Или даже сгореть.

Пока строили храм, Стел обрел друга. Того самого друга, о котором мечтал с детства, зачитывая до дыр заметки Лираита, умершего безнадежно давно. И вот будто бы вымышленный друг ожил во плоти. Вечерами, у костра, Вьюрок напевал лесные баллады, пересказывал забытые горожанами легенды и слушал, с детским любопытством ловил каждое слово Стела.

Пока храм горел, Стел этого друга потерял.

– Свет! – дико хохотнул Вьюрок, по-птичьи вскинув над головой худые руки, и кивнул на пожар: – Свет.

– Я не знаю, что произошло, – промямлил Стел.

– Ты нарушил клятву. Вот что произошло! – Вьюрок сощурился.

В его тонких пальцах, столько раз перебиравших у костра струны лютни, блеснул нож.

– Я не знаю, отчего загорелся храм, – упрямо повторил Стел.

Не хотелось оправдываться. Не хотелось бежать. Пусть это глупо, но он же никого не предавал!

Замахнуться Вьюрок не успел – Рокот обухом меча ударил его по спине, отшвырнул в сторону и с рычанием схватил Стела за шиворот:

– Идем, бестолочь!

– Нет! – попытался вырваться Стел, но Рокот держал крепко. – Мы должны потушить пожар. Объяснить, что мы не виноваты, что…

– Шевелись! – Рокот волоком протащил его по поляне и толкнул к лошадям, спрятанным в зарослях.

Стел с трудом устоял на ногах и тут же набросился на Рокота.

– Да что ты себе позволяешь!

– Уходим, это приказ, – отрезал Рокот, запрыгивая в седло и забирая поводья из рук своего курносого оруженосца.

Стел огляделся. Один за другим рыцари уходили звериной тропой к реке. Лагерь собран, отступление подготовлено.

– Так все же мы виноваты в пожаре?! – выкрикнул Стел, но широкая спина Рокота уже скрылась за деревьями, «в сумраке вековых крон».

– Идем… – холодные пальцы Рани коснулись кисти.

– Я не могу их бросить, – Стел кивнул в сторону поляны.

– Они справятся без тебя, – Рани запрыгнула в седло и поехала вслед за Рокотом.

Она не дожидалась его. Не хотела говорить. Уходила от взгляда.

Словно ее больше не было рядом.

Пожар стихал. Неведомой силой, чудом ведунья поборола мощь стихии. Стел многое бы отдал, чтобы понять, как она это сделала. Чтобы спокойно поговорить с Вьюрком, еще раз посидеть у костра, объяснить.

Но отдать за это Рани он не мог.

Воздух стал вязким, скользким, будто гнилым. Стел поспешил за отрядом.

Вдоль реки, стрелой уходящей на север, скакали рыцари, а за ними громыхали по мелководью фургоны. Солнце расплескалось по морщинистой воде искрами, брызгами от лошадиных копыт. Трещали заросли осоки, лягушки торжественно приветствовали захватчиков.

Мерин Мирный грыз удила и приглушенно ржал, но Стел упрямо гнал вперед, обгоняя рыцарей по глубине.

– Ты с самого начала все знал? – выкрикнул он в спину Рокоту, но тот даже не обернулся.

С юга ползли грозовые тучи. Подгорелыми громадами в линялых разводах они клубились над зубастыми соснами. Несли запах степей, весенних ливней и молний. Запах тепла. Западный край неба, расчерченный веером солнечных лучей, горел жидким золотом. И оттого мир вокруг становился чернее и ослепительнее. Слишком яркий, слишком страшный, слишком красивый мир. Слишком теплый мир, чтобы люди были достойны в нем жить.

– Почему ты приказал привести коней? – Стел наконец-то догнал Рокота.

– У тебя было всего лишь одно достоинство – невозмутимое спокойствие. Прискорбно узнать, что ты растерял и его, – ответил Рокот, не поворачивая головы.

За спиной раскатился первый удар грома. Капли дождя взорвали поверхность реки крошечными фонтанами. Ветер толкал в спину, будто желая быстрее выгнать непрошеных гостей. Или загнать их поглубже в чащу, чтобы уже никогда не выбрались.

– Вот теперь пожар точно потухнет, – заметил Рокот, подгоняя своего белоснежного жеребца. – Как думаешь, это лесная ведьма призвала ливень?

– Ведунья, а не ведьма, – Стел не отставал ни на шаг.

Когда они прилично оторвались от отряда, Рокот процедил сквозь зубы:

– Никогда не устраивай мне допросов, щенок. Особенно на глазах у подчиненных.

– Если этот пожар – твоих рук дело, я больше никогда не задам тебе ни одного вопроса!

Вместо ответа Рокот лишь болезненно поморщился.

– Почему служителей вырядили в шелка? Эти храмы как-то связаны с магией? – Стел поклялся себе, что не смирится, пока не узнает правды.

– Я уже говорил, что есть вещи, в которые тебе лучше не лезть, – бесстрастно заметил Рокот, глядя вдаль.

– Тот «бездонный колодец»? – тут же ухватился Стел. – Да? Это связано?

– Хороший вопрос всегда заключает в себе ответ, не так ли, ученый? – белозубо усмехнулся Рокот.

– На что ты намекаешь? Зачем? Зачем мы строим эти храмы?!

Рокот только пожал плечами и холодно обронил:

– Я ни на что не намекаю. Я исполняю приказ.

– Твой приказ неверный, – беззвучно прошептал Стел.

– Но это приказ.

Лишь на миг Рокот открыто глянул Стелу в глаза, но этого мига хватило, чтобы навсегда отбить охоту лезть к нему в душу. Этот человек убил любимого оруженосца во славу Кодекса. Этот человек не остановится ни перед чем.

Он… все еще человек?

К рассвету следующего дня рыцари добрались до Нижней Туры. Рокот нещадно гнал вперед, но все же их уже ждали. Огромная поляна полнилась людьми с яростными взглядами и нечесаными копнами рыжих волос. Из-под нахохленных безрукавок торчали ножи, скрипела натянутая тетива.

Ночной ливень замесил под ногами слякоть и развесил сгустки облаков по ветвям. Запах сырой земли будоражил сердце, шелестели дождинки по прелым иглам лесной подстилки.

С утробным рыком охотники ринулись на рыцарей. Без предупреждения, без боевого клича, без знамени над головой.

– Во имя Сарима – вперед! – рявкнул Рокот и первым бросился в бой.

Всадники врезались в толпу охотников. Зазвенела сталь. Из густых крон посыпались стрелы.

Окликнув Рани, Стел ухватил повод ее лошади, и они отъехали в сторону, спешились. Он прижал девушку спиной к широкому стволу и обнажил меч. Она молчала и тяжело дышала в ухо. Глухие удары, крики и стоны подступали со всех сторон. Дождливый мир наполнился стальным запахом крови.

Нелепо. Бессмысленно.

– Трусишь, любитель легенд? – Вьюрок вынырнул прямо перед носом.

Стел с ужасом узнал острые скулы, перепачканные грязно-бурыми разводами, кривую усмешку, раздутые тонкие ноздри. Темные щели глаз полыхали ненавистью. Кудри, стянутые на затылке, блестели каплями дождя. Не к месту красиво.

Как он здесь оказался? Какой чудовищной магией, неведомыми тропами леса?!

– Я не предавал вас! Я не знал! – выкрикнул Стел.

– П-ф-ф! – фыркнул Вьюрок, отпрыгнул с пути какого-то оруженосца – тот бежал с обнаженным мечом наперевес, с застывшей гримасой восторга и страха – и резко ухватил Стела левой рукой за горло, приблизив лицо так, что дыхание опалило щеку. – Ты чуть не сжег мою деревню и подставил меня – я и сам из-за тебя стал предателем!

Сердце ударило, а потом будто замерло. Ледяное спокойствие разлилось под кожей, сковало грудь.

– Ты нарушил клятву. Нижняя Тура мстит именем Приюта, – в правой руке Вьюрок сжимал нож.

Вот и все. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

На мгновение Стелу даже захотелось ощутить холодное лезвие на своем горле, чтобы огнем защипало тонкий разрез, а потом резко глубже – и все. Хлынет кровь. Испачкает мех на безрукавке Вьюрка. И больше не будет никаких клятв, предательств, ожиданий. На все воля Сарима.

За спиной тихонько всхлипнула Рани и вцепилась в рубаху, зажав пальцами кожу. От этой едва ощутимой боли разум прояснился. Нет. Умереть – слишком просто. Слишком несправедливо.

– Жизнь и смерть разберутся без нас, – прохрипел Стел и не узнал собственный голос.

Вьюрок до белых костяшек сжимал рукоятку ножа и, кажется, не дышал. Кривились губы, подрагивали ресницы. Тяжелый взгляд цвета перегорелого пепла вжимал Стела в землю, будто выдавливал душу.

Хотел ли Вьюрок убивать?

За рекой разревелся ребенок. Протяжно, звонко. Крик отразился от воды, пронзил беспорядочный шум боя.

– Я по-прежнему верю всему, что говорил тебе, Вьюрок, – Стел выделил его имя. – Я не хочу крови. Бой не остановить – здесь на все воля Сарима. Но там, за рекой, плачут женщины и дети. Я помогу тебе увести их прочь, я прикрою вас, я отговорю Рокота их искать. Нижнюю Туру не спасти. Но спасти жизни мы еще можем.

– Я не верю тебе! – Вьюрок сильнее сжал рукоятку ножа, но так и не ударил.

Стел смотрел не мигая и ждал исхода его внутренней борьбы.

Ждать было страшно.

– Я должна ему одну жизнь! – выкрикнула Рани и выбралась вперед. – Убей меня, а его не трогай – он и вправду хочет спасти ваших проклятых детей.

Вьюрок со стоном и зубовным скрежетом опустил нож.

– Убить тебя вместо него? Хуже не выдумать! Видит Лес, я и вовсе не хочу никого убивать. Я не хотел этой резни. Но у наших народов нет общего будущего.

– Все зависит от нас, – качнул головой Стел. – Идем.

Они спасли несколько сотен жизней. Стел укрыл зеркальным заклятием путь, а Вьюрок отвел женщин и детей в тайное место, о котором Стел не знал и не хотел знать. Рокот… пожалуй, Рокот все это видел, но спрашивать не стал. И все же от Нижней Туры осталась только вонь горелой крови да ряды безымянных могил, наспех присыпанных землей и политых факельным маслом. У десятка холмов в изголовьях темнели мечи. Там нашли свой священный покой защитники Сарима.

Глава 23

«С-с-с-ш-ш-ш», – свистящий шепот просочился меж ставен, лизнул бугорок за ушами, вплелся в тканое кружево сна. Растревожили сердце неясные шаги за окном, шелест низких облаков, похрустывание лесной подстилки.

Белянка резко села и открыла глаза – к горлу подступила дурнота, в голову ударила боль от внезапного пробуждения. Тишина висела непролазная. Только редкими щелчками стыли угли в очаге.

Приснилось? Послышалось? Или вправду шептал кто?

Ворох мурашек осыпал руки и спину. Дурное это дело – проснуться в предрассветный час, время неприкаянных душ, обреченных прозябать в вечном ожидании рассвета, в плену несбыточной надежды. Самый страшный, самый холодный час – перед рассветом.

Гулко ухнул филин.

«Ничто не случайно», – мелькнула короткая мысль. И не ушла: вцепилась накрепко и подтолкнула взглянуть внезапному страху в глаза. Схватив шерстяную шаль, Белянка шмыгнула в сапожки и бесшумно пересекла хижину. На мгновение замерла перед дверью, обернулась – за занавесками мирно спали ведуньи – и выскользнула наружу.

Таяла ночь. Сосновые лапы гроздьями игл пронзали меловой туман, покачиваясь в такт беззвучному дыханию призраков. Вокруг темных стволов струилась дымка, овивая низкие ветви, просачивалась под корни. В десятке шагов от порога тропинка исчезала, и только память дорисовывала контуры склона, Большой поляны, реки.

Хрустнула ветка. Пронзительно, неправильно.

Вздрогнув, Белянка обернулась на звук – ничего, леденящая тишина. Лишь колышутся ветви позади хижины, да едва различимая тень ускользает прочь.

Горло сжалось до боли: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пальцы похолодели, ступни будто вросли в порог. Не к добру окунаться в призрачный туман. Не к добру. Но сердце билось упрямо, настойчиво, гулко отдаваясь в висках.

И Белянка решилась. Шагнула на землю, вдохнула сырой воздух, закусила губу – и побежала за неведомой тенью. Лес укрывал смелую дочь: послушно уворачивались кусты, прятались корни, расступались ветви, молчала подстилка под невесомыми шагами. Туман ластился к голым ногам, пробирался под шаль, лизал усеянную мурашками кожу. С каждым шагом тень впереди густела, приобретала очертания человека, пока не замерла в странной позе с поднятыми к небу руками.

Белянка остановилась, едва не споткнувшись. Ноги отяжелели, словно набились мокрым песком. Даже не песком – глиной. Липкой речной глиной. Сердце застучало еще громче, на пределе сил, надрывно, отчаянно. И, повинуясь внутреннему предчувствию, необъяснимой вере, Белянка шагнула вперед, навстречу призраку.

На затылке зашевелились волосы, язык прилип к пересохшему небу, а в глазах потемнело, будто они отказывались видеть собственную смерть.

Тень приблизилась. Туман всколыхнулся и выпустил человека.

Человека.

Живого. Белянка чувствовала его дыхание, пульсацию крови, запах пота.

Она хотела заговорить, но дыхания не хватило – страх сковал грудь.

– Я пришел с миром, – он невыносимо медленно отстегнул от пояса ножны и осторожно отбросил в сторону.

Глухо стукнуло о корень и стихло – лишь прерывистое дыхание в тишине. Незнакомец замер, позволяя себя разглядеть. Чуть прищуренные глаза смотрят пристально, испытующе, будто видят насквозь. Широкие брови нахмурены то ли от напряжения, то ли от усталости. Губы сливаются с кожей, обветренной, загорелой. Темные волосы острижены странно коротко, как у маленького мальчика.

Слишком темные. Слишком коротко острижены.

Чужак.

– Я из Городов Ерихема, – подтвердил он, странно коверкая знакомые слова. – Мое имя Стел. А твое?

Он протянул руку открытой ладонью вверх, но Белянка резко отшатнулась и хрипло выдавила:

– Зачем пришел?

– Предупредить вас, – он еще сильнее прищурился, насторожился.

Невесомый холодок коснулся перепуганных мыслей Белянки.

– Не лезь ко мне… – изумленно выдохнула она. – Не лезь ко мне в голову…

В ответ он странно улыбнулся, радостно, с любопытством, у внешних уголков глаз собрались морщинки.

– Ты ведунья?

Белянка кивнула, но тут же взяла себя в руки, нахмурилась и сурово спросила:

– О чем ты хочешь нас предупредить?

Взгляд чужака стал жестче, холоднее – только тут Белянка поняла, что до этого карие глаза будто лучились солнцем.

– Скоро здесь будут рыцари Сарима. Большой отряд. И лучше вам принять их как долгожданных гостей, а не как врагов, – медленно, с расстановкой проговорил он.

– Мы не ждем гостей, – покачала головой Белянка, четко выговаривая слова. – Но и на безвинных руку не поднимем. Таков закон жизни.

– Я боюсь за вас, а не за рыцарей, – его голос звучал подчеркнуто спокойно.

– Что вы от нас хотите? – Белянке не понравился его снисходительный тон.

– Мы расскажем вам об истинной вере, поделимся мудростью и знаниями городов, построим для вас храм с высоким красивым шпилем. Если вы примете храм и веру, мы уйдем, оставив лишь пару служителей Сарима.

– У нас свои знания, магия и вера! – Белянка сжала зубы и кулаки.

В ответ он широко улыбнулся, в глаза вернулись теплые отблески солнца.

– Как тебя зовут?

– Белянка, – она невольно вспыхнула и отвела взгляд.

– Светлое имя, – он кивнул, словно примеряя новое слово. – Беги, юная дочь Леса. И скажи, что я войду в вашу деревню, когда солнце доберется до зенита. Я буду говорить.

– Луки. Наша деревня называется Луки. Я передам, но не знаю, будут ли слушать тебя.

– Им лучше послушать. Просто поверь мне. Так будет лучше для всех, Белянка, – вкрадчиво и невыносимо грустно прошептал он.

Ее имя от него прозвучало так странно, непривычно.

– Я пока не могу поверить тебе, – покачала она головой и, подумав, добавила: – Стел.

– Может, оно и к лучшему, – бросил он, шагнул к дереву за мечом и быстро скрылся в тумане.

Она поежилась от холода. Обрывки мыслей путались, как волосы на ветру.

Чужак. Рыцари. Храм. Истинная вера. И эта неизбывная печаль в его взгляде.

Как бы хотелось, чтобы странная встреча оказалась лишь пустым предрассветным сном. Пусть бы лучше неприкаянный призрак встретился ей в тумане. Но явь бывает порой куда опаснее снов.

За спиной поднималось солнце, окутанное дымкой. Торопливо истончался туман, просачиваясь в землю, поднимаясь в небо. Восточный склон холма пушился белесо-голубоватыми зарослями полыни. Бархатистые листочки уворачивались от ветра, ластились к голым щиколоткам и пронзительно горько пахли. На вершине, над хижиной, струился замысловатой спиралью дымок – ведуньи уже проснулись.

Белянка добежала до порога и замерла, чтобы отдышаться, собраться с мыслями. Разговоры деревьев, мутные слухи – одно, но предупреждение от чужака из плоти и крови – совершенно другое. Уже ничего не будет как прежде. Что-то изменилось, закрутилась стремнина событий. Больше нельзя отсиживаться в стороне – придется лицом к лицу столкнуться с миром, а для начала – с общим сбором в полдень. Там будет вся деревня. И Ласка.

Но сейчас это неважно.

Нужно передать послание, а дальше – будь что будет. Не стоит сейчас об этом думать.

Просто передать послание.

Решительно толкнув дверь, она перешагнула порог.

– Где ты была? – хмуро взглянула на нее тетушка Мухомор.

Белянка выпалила на одном дыхании:

– У границы деревни. Я говорила с чужаком. Он будет в деревне в полдень.

– Как ты его встретила? – подозрительно прищурилась Горлица. – Почему вышла в запретное время? Он заворожил тебя?

Белянка пожала плечами:

– Дурной сон, предчувствие, я услышала за окном шаги, и…

– Оставь, Горлица просто спросила, – прервала ее тетушка Мухомор, поднялась из-за стола и вразвалку подошла к сундуку. – И зачем он придет в полдень? – она исподлобья взглянула на Белянку.

– Будет говорить об истинной вере и готовить нас к приходу отряда рыцарей.

– Лес – наша вера, наша правда и наша жизнь! – вскинулась Горлица.

Тихая, спокойная обычно Горлица!

Тетушка Мухомор подняла мягкую ладонь, призывая ее к молчанию.

– Лес – это мы, – негромко, но уверенно сказала она. – И мы должны сохранить Лес и жизнь. Если они будут говорить, а не убивать – это хорошо. Мы будем слушать и думать.

Горлица мотнула длинной косой.

– Но мы не можем предать Лес!

– Не можем. И не предадим. Но не каждый путь напролом – верный, – она захлопнула сундук, прекращая спор, и положила на стол сложные плетения из травы и крупных кристаллов песка. – Вот четыре амулета. Я еще не сталкивалась с городской магией – плела по наитию. Но это лучше, чем ничего. Наденьте, прежде чем идти на сбор.

Сбор.

Белянка тут же почувствовала слабость и легкую тошноту: то ли отступившая болезнь напоминала о себе, то ли душил страх оказаться на Большой поляне, перед всей деревней, посмотреть в глаза Ласке и Ловкому. Не увидеть там Стрелка.

Она с трудом проглотила комок в горле и, откашлявшись, спросила:

– Можно я прогуляюсь до Ивы?

Тетушка Мухомор одарила ее долгим взглядом цвета темной лежалой вишни, полным глубокой силы и понимания, а потом кивнула:

– Иди. Только возьми лодку. И возвращайся на поляну в срок, – и плотно сжала в отчаянной решимости губы.

Горлица лишь презрительно хмыкнула.

– Вернусь, – заверила Белянка и бросилась к двери.

Лодка скользила над густыми косицами водорослей. Остатки тумана курились по воде. Прелый запах реки мешался со скрипом уключин, баюкал. Белянка гребла против течения, к повороту, чтобы из деревни ее не могли увидеть любопытные глаза.

Слабость не проходила, холодным потом струилась по спине, но упрямство и желание спрятаться были сильнее. Нужно просто не спешить, не думать об оставшемся пути и не бросать весла.

Наконец днище прошелестело по песку, и мягким толчком лодка остановилась. Белянка выбралась на берег, замочив до коленей подол, накинула привязь на колышек и медленно подошла к Иве. Раскидистое дерево шатром нависало над водой. Мелкие листочки полоскались на ветру, изредка роняя слезы. Толстые корни причудливо переплетались, будто только для того, чтобы случайному путнику удобно было присесть. Белянка свернулась клубочком на этой лежанке и прошептала одними губами:

– Поговори со мной.

Ива молчала. Прозрачная вода торопилась на запад. Мутное за облаками солнце медленно карабкалось по небосклону. Тишина давила.

– Не хочешь, – понимающе кивнула Белянка и погладила влажную кору. – И правильно. Не о чем со мной говорить. Бегу, прячусь. Не могу разобраться в собственной жизни. Боюсь и своих и чужих.

Белянка заставила себя умолкнуть. Действительно, ни к чему. Нужно взять себя в руки? Нужно. А зачем? Какая разница? Что страшного уйти по реке на запад? Ничего. Все равно рано или поздно все уйдут.

Стыдно смотреть в глаза одурманенному Стрелку не в силах помочь? Страшно натолкнуться на боль пополам с сочувствием во взгляде Ловкого? Руки сжимаются в кулаки при виде холеной Ласки? Сердце стынет от незнакомой речи человека из тумана? Пусть тетушка Мухомор и Горлица разбираются с ним.

– Отдохни… – едва слышным прикосновением прошелестели мысли Ивы. – И тогда ты поймешь, что если спрашиваешь себя, почему должна что-то делать, то ты уже можешь сделать это, не перекладывай на других. Если тебя беспокоит чье-то мнение – исправь и изменись. Ты можешь все, что сочтешь нужным. Не прячься за страхами и отговорками.

Белянка закрыла глаза. Не хотелось спорить. Даже плакать не хотелось. Она подтянула колени к груди и положила под щеку ладонь. Широкие круги мыслей стягивались в одну-единственную точку. И этой точкой была Белянка.

Вода журчала глухо, будто сквозь влажную ткань. Белесое небо, хмурый лес поблекли, исчезли, отступили. Вокруг дрожала размытая дымка…

Пылало солнце и растворялось в реке. Деревья пили воду и говорили человеческими голосами. Люди превращались в резкие порывы ветра. А вокруг бушевал цветастый бешеный вихрь. Одинокие яркие осколки закручивались в спирали, рассыпались и сцеплялись в единое целое. Огромная спираль мироздания уходила далеко ввысь, глубоко вниз, расширялась, разрывая горизонты.

Вдруг кружение прервалось.

Бескрайняя пустошь растянулась от неба до неба. Сухие ветры плыли по волнам выжженных золотистых трав. Прямо перед Белянкой на земле сидел уродливый карлик. Даже не человек – звереныш. Морда менялась на глазах, показывая все более и более отвратительные маски. Острые зубы, оскал, готовое к прыжку тело. Тварь источала опасность, липкую и леденящую.

Белянка попыталась вдохнуть, дернуться, убежать, облизать пересохшие губы – тщетно. Сердце забилось в отчаянной попытке спастись.

И отчего-то замерло.

Грудную клетку заполнил разрастающийся сгусток тепла. Белянка робко протянула руку и прикоснулась к скользкой морде. Черты дрогнули, расплавились, поплыли. И чудовище превратилось в Стела, утреннего знакомого. Он смотрел на нее огромными грустными глазами, на дне которых светилось солнце. Степные ветры замерли, потемнели и стали могучими деревьями. И чужак оказался всего лишь – навсего человеком. Таким же живым, теплым и настоящим, как и она сама.

Глава 24

Девчонка смотрела в спину. Стел спешил скрыться в тумане и больше не чувствовать ее взгляда. Что на самом деле может он обещать? Если ее сородичи смирятся и позволят построить храм, если Рокот и Слассен учтут свои ошибки, а Стел будет следить за каждым их шагом, то все еще обойдется?

Свалка наивных «если», а не план. Но другого пути нет. Повторения резни в Нижней Туре Стел не допустит даже ценой собственной жизни. Девчонка будет жить во что бы то ни стало.

Под сапогами мерно шелестела листва, пахло сыростью. Раствориться бы в меловой воде, разлитой в оврагах, прорасти молодым побегом и забыть обо всем. Чтобы никто не верил его обману, не умирал по его вине. Не умирал. Вонь горящего на свежих могилах факельного масла впиталась в кожу и останется там навсегда.

Сказка о Лесе и светлых храмах не сбылась.

«Сарим, прости.

За то, что я сказал, и за то, о чем промолчал.

За то, что я сделал, и за то, что мог бы сделать, но не стал».

Ветер взвился к небу и обрушился на деревья, зазвенел березовыми сережками, будто рассыпал пригоршню сухих горошин. Сквозь туман пробивалось солнце, золотило клейкие по весне листочки, и они трепетали, норовя сорваться с веток и улететь. Стел тоже хотел бы все бросить и улететь – и тоже не мог. Прохладный воздух будоражил кровь, пах горькой травой, свежестью и… гарью. И что-то неслышное бормотали кроны, скрипели ветви, кряхтели подземные корни. Неслышное, ритмичное, нарастающее.

Рыжая белка спрыгнула Стелу на шею – он дернулся, замахал руками, но зверек удержался, перебежал по предплечью на локоть и уставился черными угольками глаз. Шелковистая после линьки шерстка горела на солнце, кисточки на ушах подергивались в такт коротким движениям точеного носика.

– Везет мне сегодня на белок, – пробормотал Стел и нашарил в сумке сушеных яблочных долек.

Рыжая обнюхала угощение, даже протянула лапки, так похожие на крохотные человеческие руки, но потом резко заверещала и запрыгнула на березу. Продолжая визжать все в том же воинственном ритме, в котором дрожала этим утром каждая былинка, белка прыгала с ветки на ветку рыжим огоньком. Следом за ней щетинились листья, ревели ручьи, вскрикивали птицы. Стелу и самому захотелось оскалиться, броситься в атаку, вязкая слюна наполнила рот.

«Гнев Леса», – звенело в воздухе.

Не Сарим отвечает здесь на мольбы – Лес подпустил к своей сокровенной песне чужака. И песня эта пылала огнем и пахла гарью. Очертя голову Стел бросился к лагерю, он бежал, пригибаясь под ветками, перепрыгивая корни…

… пока его не остановила стена огня.

Громадные ветви падали с вековых дубов, взвивались охапки искр. Летели куски горящей коры, в лицо бил раскаленный воздух, горло жгло, давило удушливым кашлем.

В шаге от пламени застыла девушка.

Черные волосы отливали золотом пожара. Платье, подхваченное под грудью широким поясом, подернулось сизым пеплом. Бледные руки, как для молитвы вскинутые над головой, будто свело судорогой, плечи… окаменели.

Не дышит?

Стел обошел ее, спиной принимая жар, и заглянул в лицо. Сомкнуты алые губы, в напряжении застыли тонкие крылья носа, ресницы чертят по коже длинные тени. Она колдовала. Едва слышно дрожала душа, прошитая потоками огня. Кто у кого в плену? Кто ведет, а кто подчиняется? Она разжигает пожар или тушит?

С утробным скрежетом, будто разошлись глубинные сваи земли, накренился столетний дуб, выворотив корни высотой в человеческий рост. Громадная ветвь нависла над их головами. Стел пригнулся, прыжком сшиб ведунью и откатился с ней прочь – за миг до того, как дуб окончательно рухнул. Девушка раскинулась безвольной куклой, страшно выставив локти. Рывком Стел подхватил ее на руки и побежал, все дальше унося от огня.

Задыхаясь, он неудачно перепрыгнул сырой валежник – пропорол корягой колено. Стиснув зубы, уложил незнакомку на землю, лег рядом и вместе с ней укрылся плащом. Рана саднила, штанина напиталась кровью, огонь подступал, а девчонка казалась мертвой: обмякло тело, расправились мышцы лица и только изредка пульсировала жилка на бледной шее. Стел откинул тонкую прядь с ее лба, медленно провел по горячей щеке и поднес палец к носу – не дышит.

Потеряла дорогу к телу. Растворилась в пожаре.

С содроганием Стел вспомнил, как и сам лежал сломанной куклой у реки.

– Не умирай… – прошептал он, с силой потер ее бледные виски, скользнул пальцами к макушке. Волосы черным шелком щекотно окутали кисти. И стало не важно, разжигала он пожар или гасила – она умирала. И это было нестерпимо неправильно.

Стел не мог позволить ей умереть у себя на руках.

Он потянулся магическим чутьем – и замер, ошпаренный. Тепло на границе пожара слепило. Громыхало тысячей огненных бурь, кружилось вихрями, падало стенами – бушевало. В безумстве стихии человеческая душа – крупица. Искра, отлетевшая от родного костра, чтобы слиться с безликой силой и сгинуть.

Открыв глаза, Стел несколько раз моргнул, прогоняя желтые слепые круги. Под плащом стало жарче, острее запахло гарью. Скоро огонь доберется сюда, и сырой валежник не спасет. Можно бежать дальше, но от девчонки тогда останется лишь бездушный труп. И то, если они обгонят пожар. Оставить ее здесь и спастись самому?.. Нет.

Матушка. Агила. Рани. Простите.

Отбросив сомнения, Стел сосредоточился, стараясь не думать, что в случае провала его ждет смерть. Так на ответственных проверках в Школе он с головой уходил в задачу.

Самый короткий путь к душе… Где он? Должен быть простой ответ, должен…

Стел внимательно вгляделся в заострившиеся черты лица. По-своему незнакомка была прекрасна: высокий лоб, темные дуги бровей, нос прямой, точеный, губы на вид бархатистые и мягкие.

И на нижней блестит круглая капелька крови.

Взгляд зацепился за эту каплю. Игристая, как молодое вино, волна прошла по телу. Мир сузился до губ, исчерченных мелкими трещинками, до крохотной ранки и алой бусинки. В ушах шумел страх на грани безумия.

Самый короткий путь, чтобы коснуться души…

Стел склонился над девушкой. Теплое дыхание тронуло ее щеку, вернулось, согрело лицо. Во рту пересохло, язык прилип к небу. Взгляд в последний раз зацепился за капельку крови, и Стел поцеловал незнакомку, утонув в вязком запахе дикого шиповника.

Вместе с поцелуем выплеснулся поток тепла, душа ринулась вперед – и Стел оказался в кольце огня, вылетел из тела за грань. В сердцевине смерча стыла тишина, грохот бури доносился словно сквозь мокрое покрывало и пахло шиповником. Бледный образ ведуньи, пропитанный тоской, недвижно висел в безветрии. Стел потянулся к ней – и отскочил, ошпаренный гневом.

– Убирайся! – от хриплого голоса содрогнулась тишина.

Вместе с гневом Стел ощутил присутствие кого-то еще. Тоска, которой сочилась душа, исходила не от ведуньи: там, внутри, томилась плененная душа, и вместе их – не вытащить.

Буря с шипением стягивалась вокруг них, будто бесконечная змея душила кольцами, по глотку высасывая жизненное тепло. Времени в обрез.

– Отпусти его, и я помогу тебе выбраться, – снова потянулся Стел.

Ведунья молчала, истончаясь с каждым оборотом смерча, а потом наконец прошептала:

– Я не отдам его никому.

Так вот что это было! Стел только теперь разглядел заклятие грубого, но мощного приворота. Сколько силы в него влито! Глупая, глупая девчонка…

– Вы умрете оба.

– Пусть так, – она лишь плотнее окутала свою «добычу», закрылась.

– Ты можешь спасти любимого, а можешь убить, но ты никогда не сделаешь его своим против воли, – начал Стел тихо, все больше распаляясь и набираясь уверенности от собственных слов. – Ты достойна большего. Ты достойна не унижаться, не выпрашивать любви как подаяния, а быть любимой.

– Я люблю его! – зарычала она – и ураган с жадностью поглотил ее боль, подступив ближе.

Теперь пламя прошивало их души насквозь, выжигало без остатка.

Пора бежать. Если Стел еще надеется выжить – пора бежать.

И оставить этих двоих умирать. Это не его война.

– Зачем тебе это? – вопреки разуму бросился на них Стел. – Ты видела себя? Ты прекрасна! Половина мира влюблена в тебя, слышишь? Ты заслуживаешь жизни! Счастливой, полной, долгой жизни. Ты столько еще не увидела, не попробовала, не ощутила и не познала. Ты даже не знаешь, что такое – быть любимой. Тебе еще не пора умирать. Не пора! Отблагодари этот мир. Проживи свою жизнь. Свою жизнь. Проживи!

Но она молчала. И даже не шевелилась.

Неужели все закончится так… глупо? Схлопнется бездна, поглотит то, что когда-то болело, боролось, смеялось, плакало и отчаянно хотело жить.

Да. Ураган смахнул их – будто бы невзначай, словно хлебные крошки со стола.

И не осталось ничего.

В тот же миг Стел задохнулся от гари и приторно-сладкого привкуса шиповника. Мягкие губы раскрывались ему навстречу, отвечая на поцелуй. Неумело, неловко, страстно. Кожу на щеке опалило прерывистое дыхание. Нежные руки обняли шею.

Плотная ткань плаща окутывала полумраком, отрезала от целого мира.

Стел прервал поцелуй с огромным трудом и приподнялся.

Распахнутыми ее ресницы были еще прекраснее. А от глубокого взгляда темно-каштановых глаз бросало в жар. Или это огонь снаружи?

– Мы живы! Живы! – воскликнул Стел. – Значит, ты отпустила его? И вытащила нас!

Хотелось хохотать навзрыд.

Она зажмурилась и тяжело вздохнула:

– Вытащила нас тетушка Мухомор. Я предала ее, а она нас спасла.

– Но ты же разрушила приворот? – вскинул брови Стел. – Иначе никто бы не спас нас…

– Разрушила, – она коротко кивнула и открыла глаза – переполненные дикой смесью сожаления, боли, насмешки и чего-то неуловимо-огненного. Желания жить?

– Кто ты? – нахмурилась она.

Закономерный невинный вопрос. Но он вернул мир с головы на ноги.

– Посланник из Городов, – коротко ответил Стел. – И нам пора бежать от огня.

– Нет, – мотнула она головой. – Теперь я не сбегу. Когда она спасла меня – я не сбегу. Я должна остановить пожар. Сгореть, но остановить.

Стел откинул плащ и рывком поднялся на ноги.

Останавливать было нечего. Пламя погасло. Плотный дым клубился над пепелищем и недогоревшими остовами деревьев.

– Не судьба тебе сегодня погибнуть, – радостно заявил Стел: ее растерянность отчего-то здорово его веселила.

Она кивнула, посмотрела на его губы – к ее округлым щекам хлынула кровь – и небрежно поправила волосы:

– Я и вправду прекрасна?

Стел кивнул, выдерживая ее обжигающий взгляд. Как объяснить, что поцелуй был лишь кратчайшим путем к ее душе?

Она поднялась на носочки, обхватила себя руками за плечи, перекатилась на пятки. В глазах мелькнула тоска, но вдруг девушка расхохоталась низким бархатистым смехом.

– Да не бойся! Тебя не приворожу! – печаль исчезла, будто по приказу. Темные дуги бровей резко взлетели вверх, а губы изогнулись в улыбке бывалой соблазнительницы – Стел никогда бы не поверил, что это она целовалась так нежно и так трогательно неумело!

Резко развернувшись, она хлестнула его по лицу волосами, пропахшими дымом, но потом оглянулась и твердо произнесла:

– Спасибо.

– Не за что, – пожал он плечами.

– Но никогда никому не говори, что ты сделал, – темные глаза яростно блеснули. – Никогда и никому. Слышишь?

– Обещаю, – улыбнулся он.

В ответ она лишь подмигнула и убежала прочь, так и не назвав своего имени.

На губах стыл запах шиповника, но сладкое томление во всем теле навязчиво возвращало привкус меда и абрикосов. И немного вишневой косточки.

Глава 25

Сон взорвался истошным криком. По рукам и ногам острыми языками пламени поднимался ужас. Страдания сотен и сотен жизней распирали голову.

– Бегом! В деревню! – ярко вспыхнули мысли Ивы пополам с голосом тетушки Мухомор.

Белянка вскочила на ноги. Виски пульсировали жгучей болью, во рту пересохло. Запах страха бушевал повсюду, резал сердце и плавил мысли.

– Скорее!

Не разбирая дороги она бросилась в лодку, рванула привязь и толкнулась веслом, правя к стремнине. Мысли путались, метались перепуганными мошками.

– Вон она! – крик Ласки сорвался в девчоночий визг. – В лодке!

Паника через край плескалась по Большой поляне: плакали дети, взрослые бестолково бегали, блеяли козы, кудахтали куры, зерно сыпалось из рваных мешков, из разбитых бочек текло вино.

– Хватайте детей и скот, укрывайтесь у воды! – кричал Ловкий. – Бросайте добро и землянки!

Но его никто не слушал – со всех сторон неслось:

– Пожар! Пожар!

Лесной Пожар.

Древнейший и безжалостный враг.

– Скорее! – тетушка Мухомор ухватила учениц за руки и потащила прочь. – Огонь рядом! Чужаки пустили вестника вперед!

– Не может быть… – выдохнула Белянка.

Недавние слова прошелестели подступающим дымом:

– Я пока не могу поверить тебе…

– Может, оно и к лучшему…

Мелкая дрожь поднималась от могучих корней леса через пальцы ног, по костям и в самое сердце. Жар из глубин родовой памяти опалял каждую нить души. Немел язык, слезились глаза, воздух застревал в горле.

Она никогда не видела Лесной Пожар.

Но она знала.

И боялась.

– Помните: огонь – всего лишь чистое и простейшее тепло! – прокричала тетушка Мухомор. – И помните – кто вы! Помни – кто ты!

Лба быстро коснулись сухие губы, дохнуло извечной душицей и мелиссой, мягкая ладонь с силой толкнула в спину:

– Да пребудет с вами Лес, доченьки! Бегите!

И Белянка побежала, не разбирая дороги, навстречу пламени.

А на лбу благословением стыл теплый поцелуй.

С каждым шагом воздух все яростнее опалял кожу, обжигал глотку. Где-то далеко слева затерялась Ласка, где-то справа за пригорком скрылись Горлица и тетушка Мухомор. Белянка осталась одна, заблудилась в густом дыму. Острые камни и травы резали босые ноги – сапожки остались в лодке.

Разве можно сейчас думать о сапожках?

Позади содрогается Лес плачем детей и истошными воплями взрослых, и чем дальше от деревни – тем громче, будто каждый листок, каждая веточка усиливает крик. Будто стонет сам Лес.

Впереди по-змеиному шипит огонь, взвивается неприступной стеной, норовит поглотить. С грохотом падают столетние исполины. Сухими лучинами вспыхивает тощий орешник. В небо взлетают стайки галок, взрезая пронзительными криками кромешный ужас.

Полыхнула береза. Рядом – только руку протянуть. Ветер обжег лицо, запахло палеными волосами.

Белянка остановилась, пошатнулась, застыла – дальше пути нет. Ноги невольно шагнули назад. Потом еще. И еще.

Вся сила воли ушла на то, чтобы замереть, – первобытный ужас гнал прочь, прочь от безумной стихии, пожирающей все и вся на своем пути. Бежать! Бежать что есть сил. Спастись, спрятаться, укрыться…

Но где укрыться от Лесного Пожара?

Можно сбежать. Струсить, выжить любой ценой. Но тогда сгорит деревня. Сгорит дом. Сгорит Лес.

Белянка закрыла глаза, глубоко вдохнула, до боли в груди, зарылась пальцами ног в лесную подстилку, коснулась земли. Бесконечной, живой, влажной и плодородной.

– Помоги мне, Лес. Поделись силой.

Ноги словно пустили глубокие корни, и Белянка потянулась за ними, выдыхая до отказа, до последнего глотка живительного воздуха, стекая вниз, сливаясь с Землей.

И та откликнулась, всколыхнулась, вздрогнула, и тоненькой струйкой сквозь кожу просочилось тепло, смешалось с кровью, хлынуло к сердцу, вытесняя сомнения и страх. С каждым вдохом и выдохом поток становился мощнее, сильнее кружилась голова и расправлялись плечи.

Сила пьянила, бурлила, жила. Тяжелая, спокойная сила матушки-Земли. Горбит горы, зазубривает скалы и разверзает бездны, прорастает хрупкими былинками по весне и день за днем возрождается из праха. Сила жизни. Сила Леса.

Белянка распахнула глаза.

Вот теперь можно поспорить с огнем на равных.

– Убирайся прочь! – во всю глотку закричала она и вскинула раскрытые ладони. Упругой волной пронеслось сжатое тепло, опустошив до капли тело.

Огонь не дрогнул. Лишь разгорелся яростнее, поглотив подарок в мгновение ока.

Не может быть! Как бороться с тем, что пожирает тепло?

Страх с новой силой сжал горло. Под ногами горела сухая трава. Белянка отступила на несколько шагов, не отворачиваясь от врага, и вновь зарыла ноги в землю. Медленно, неохотно потекла сила. Сомнения путали мысли.

– Огонь – всего лишь чистое и простейшее тепло! – прошелестело в высоких кронах.

Огонь. Первоисток тепла и света. Суть солнца, жизни и смерти. Любую преграду превращает в силу, не останавливается ни перед чем и всегда добивается цели. Если не убивает, то согревает и дарует жизнь. Огонь. Ему можно противопоставить хоть всю силу мира – лишь запылает ярче.

Огонь – всего лишь простейшее тепло.

Как просто!

Тепло – это то, с чем лучше всего умеют обращаться ведуньи!

Белянка улыбнулась внезапному озарению, раскинула руки, распахнула душу, приглашая в объятия Огонь.

– Иди ко мне… – с силой прошептали губы.

Огонь рванулся яростным потоком, обжег ладони, потек по венам, забурлил в сердце – и колючими мурашками по рукам, по спине, по ногам схлынул в Землю.

Но новый глоток пьяной свободы и безумия уже обнимал хрупкое человеческое тело. Кружил в невидимом, неистовом танце. Грохотал грозовыми раскатами по струнам души. Разрывал в клочья и без того загнанное сердце. Жег язык, горло. Норовил оторвать от земли, подбросить в небо. Подарить крылья. Подарить вечность. Ярость. Цель, смысл и суть.

Смешались время, небо и гарь. Закончился воздух. Померкла память. Только свобода. Только сила. Только Огонь. Никаких границ и преград. Никаких причин и вопросов. Вспыхнуть и исчезнуть. Стремительно и ярко. Без следа. Без сожалений. Ни завтра, ни вчера. Лишь здесь и сейчас.

Мгновенная смерть всем, кто не умеет быть истинно свободным!

Она была Огнем. И Огонь был Миром. Она слилась с Теплым миром в смертельных объятиях, чувствуя каждую крупицу жизни, каждую каплю тепла – высшего счастья и смысла просто не существовало.

Не существовало ничего.

Кроме тонкого запаха мелиссы и душицы.

Шевельнулась неясная мысль на краю гаснущего сознания, и властный голос прокричал:

– Всегда помни, кто ты, Белянка!

Резким толчком тетушка Мухомор вырвала ее из забвения, собрала воедино и вернула в забытое тело.

– Помни! – прошелестело и смолкло.

Белянка ухватилась за эту мысль, за этот запах, за свое имя – и выпустила столь желанное тепло в землю.

Но пожар захлестнул вновь. И все закрутилось с прежней силой.

Страсть выжигала душу, сплеталась с безумием, влекла яростным томлением к краю и безжалостно толкала за край. И каждый раз Белянка раскрывалась навстречу Огню, позволяла вести себя в смертельно опасном танце, но за миг до последнего вдоха она выталкивала в землю шипящий вихрь тепла, шаг за шагом лишая врага силы.

Исчезло время. Исчезли боль, жар и дым.

Остался лишь упоительный танец на грани. Танец Огня и Земли. Танец воли и страсти. Танец жизни и смерти. Танец тепла.

Леденящая пустота обожгла распахнутые объятия.

Белянка с трудом открыла слипшиеся глаза. Еще никогда ей не было так тесно в собственном теле – неуклюжем, маленьком, холодном. Еще никогда ей не было так одиноко.

Огонь погас.

Обгорелые остовы деревьев скалились небу. Едкий дым растерянно клубился, пересыпая золу. За спиной шелестела нетронутая листва.

Получилось.

Победа нестерпимо горчила. Пара холодных слезинок скользнула по щекам, испачкала подол смытым пеплом. Колени дрогнули – и Белянка рухнула на землю. Проваливаясь в небытие, она точно знала только одно.

Она была Огнем. Она не сможет этого забыть. Никогда.

Клубы зеленоватого света сгущались из черноты, струились прозрачной кисеей, искрились закатом и каплями крови. Запах дыма пронзал безвременье на грани яви и сна, на грани жизни и смерти. Где-то за пределами зрения шумел ручей, заливались птицы, скрипели ветви.

Белянка парила в потоках странного света не в силах собрать себя воедино. Близко и нестерпимо далеко шел бой. Она слышала едва различимые запахи: дикий шиповник и мелиссу – Ласка и тетушка Мухомор. Нужно пробраться к ним, помочь, спасти, поддержать, но не осталось ни капли воли, ни капли тепла – только туманный морок и безграничная усталость.

Вспыхнул ослепительно-белый огонь. И погас. Похолодало.

Мир изменился вмиг.

Белянка рванулась, уцепилась за тонкие нити знакомой души и не услышала, а скорее впитала тихие слова:

– Никогда не плачьте об ушедших. Не губите этот мир слезами, потому что вы – это и есть мир.

– Тетушка Мухомор?.. – прошептала Белянка и ощутила, что названые сестры рядом.

И тетушка Мухомор прощается с ними. Навсегда.

– Вам теперь идти разными дорогами, девочки мои. Сегодня мы победили, но это всего лишь первая битва. Не закрывайте глаза, ищите ответы. Спрашивайте Лес и самих себя.

– Нет! – всхлипнула Ласка.

– Остановись! – из последних сил Белянка бросилась следом, но Горлица, окутав холодом и смирением, выдохнула:

– Отпусти…

– Вот только не надо за мной! Назад! – тетушка Мухомор вытолкнула учениц, истратив последний глоток жизни, последний глоток тепла, человеческого тепла, такого приятного после опустошающего пожара. – Отпустите меня, милые. Отпустите и не плачьте. Я устала. Пришло мое время.

– Но как же деревня? – Белянка не могла поверить жуткому кошмару.

– Теперь это ваша забота. Дальше идите сами. И держитесь друг за друга, дочери мои…

Ком в горле взорвался надрывной болью. В гортани застрял вдох гуще старой крови. Слезами горше полыни и горячее солнца обожглись веки.

– Прощай!..

Свежий невесомый запах мелиссы летел над удушливой гарью. Летел. Улетал. Исчезал, растворялся по капле, оставляя лишь воспоминание. А на лбу нежным касанием сухих губ стыл последний поцелуй. Сомкнулся дым, и не осталось ничего.

Глава 26

Высоченная сосна грохнулась на фургон, ствол треснул посередине, горящие ветви смяли три палатки внешнего круга. Из завала с воплем вылетел рыцарь и факелом понесся по лагерю. Его повалили на землю, накрыли плащом. Группа оруженосцев кинулась с ведрами к ручью, за их спинами сомкнулось кольцо огня.

– Все к главному шатру! – что есть мочи проорал Рокот, перекрывая гвалт, треск и удары отгоревших ветвей. – Тащите воду!

Пожар полыхнул внезапно, будто в кошмаре. Еще недавно рыцари сонными мухами бродили между палаток, восстанавливаясь после боя, но уже в следующий миг место отдыха обернулось смертельной ловушкой.

– Ты хочешь залить огонь?! – задыхаясь, прокричал Улис. Кашевары из его доли тащили котелки с водой.

Когда Улис пугается, его острый ум внезапно тупеет, только изворотливость и скорость до сих пор хранят его жизнь. Не обращая внимания на дрожащие черные усики дольного, Рокот отрывисто скомандовал:

– Шатер. Намочите ткань.

– Стеной идет! – сообщил подоспевший Натан и неопределенно махнул за спину. – Укроемся у ручья!

– Поздно, путь перекрыт, – отрезал Рокот. – Все внутрь.

– Но мы не поместимся! – просипел Слассен, тяжело дыша и упираясь ладонями в колени.

Он боялся. Трясся вшивым хвостом вороватого пса в предвкушении расплаты. Главный храмовник, еще утром столь патетично вещавший о благе смерти во имя Сарима, до обморока боялся встречи с ним. Даже бледные лица ласточек-сирот казались спокойнее: вот уж кому еще не за что умирать.

– Тащите палатки, убирайте опоры, укрывайтесь как можете. Главное – дышите только через влажную ткань, – Рокот отвернулся от Слассена и встретился взглядом с Натаном.

В отличие от Улиса старый дольный понимал, что такой огонь не залить водой, и не боялся смерти, смотрел открыто. Недоверие, зародившееся между ними в степи, стихло. Натан по-прежнему прятал хитрую ухмылку в рыжих усах и щурился как Осиновый старец, но в этот раз он будто пришел к хорошему мальчику и безмолвно спрашивал: «Если твоя магия и вправду того стоила, ты сможешь спасти нас?» Перед лицом смерти высокие вопросы чести и веры его не слишком-то волновали. Как это… по-человечески.

– Из-под полога не высовываться, это приказ, – сам Рокот повернулся лицом к пожару.

Раскаленный воздух обжег кожу. Большую часть палаток успели сорвать с опор и стащить на холм главного шатра. Остовы вывороченными ребрами торчали из земли, и пересушенные брусья вспыхивали на раз. Сжималось кольцо огня.

Валил черный дым. Пламя поднималось по стволам и веером раскрывалось на ветвях, будто в агонии деревья пытались коснуться неба. Молили о пощаде. За спиной тоже молились, взывали к Сариму. Без толку. Надеяться не на кого.

Рокот потянулся до костного хруста и раскинул руки. Как хотел бы он знать ответ на безмолвный вопрос Натана: сможет ли? Сосредоточился, уставился на отброшенный котелок, черной точкой застывший на травяном склоне, прислушался. Мир сошел с ума, если верить смутным ощущениям – а больше верить нечему: он не видел тепла, только чувствовал, как оно металось взбешенным осиным роем, и каждая «оса» по мощи в несколько раз превосходила человека. Будто ураган засосал многопудовые глыбы и безо всякого закона швыряет их в стороны. Не сравнить с изящной спиралью, что закручивалась у горящего храма.

Без шансов.

Рокот может лишь мысленно очертить круг, уплотнить и разогнать по контуру воздух и подарить еще немного жизни обезумевшим от страха людям, дрожащим под сбрызнутыми водой палатками. Перед смертью не надышишься.

Сев на землю, Рокот откашлялся, достал из поясной сумки дудочку Вереска и заиграл. Слабое тепло ветра потекло следом за протяжной мелодией: высокий, надрывный звук, затем резко вниз, потоптаться вокруг одной ноты, как баран на привязи, и с усилием ввысь, вновь сипло и громко. Рокот знал лишь этот заунывный пастуший напев. Ветер слушался плохо, рвался из-под пальцев – должно быть, дудочке проще со степным теплом, – но все же пожар смазался, вихрем закрутился мелкий сор, понесся по кругу воздух, отгораживая людей от огня, который сочился в прорехи щита, шипел и плевался.

Эти, за спиной, должно быть, шепчутся, что предводитель рехнулся. Пусть так. Все уже неважно.

Дым заполнял легкие, щипал горло, и разум постепенно мутнел. Кожа горела – к счастью, пока не буквально, но скоро пожар исправит этот нюанс. Страха не было. Рокот не боялся умирать. Людей пугает неизвестность: пустит их к себе Сарим – не пустит; а Рокот точно знал, что его, предводителя рыцарей Меча и Света, главного защитника святой веры, ждут Вечные сумерки, и ничего больше. Как там было?

«Иначе вечность в плену желаний вы не дождетесь восхода солнца…»

Желаний нет уже давно, а в сумерках можно будет хотя бы выспаться, к чему после смерти солнце? Готов ли ты, Рокот Рэй, перед богом ответить за приказы монарха? Хех, вопрос в том, будет ли Сарим вообще спрашивать.

Жаль Мирту и девочек, но они сильные, справятся. Рокот мог не вернуться еще из степного похода. Быть может, с тех пор он и задолжал смерти?

За маревом вихря дым рисовал зловещие тени: клыкастые пасти, вырванные с мясом хребты. И могилы, покрывшие Нижнюю Туру. Над каждым холмом высился безликий призрак с вытянутыми словно ветви руками. Посмертное воинство дрожало в кровавых сполохах, но не двигалось, бессильное в своей мести.

Одна тень всколыхнулась и приблизилась. Широкие плечи, квадратные скулы – будто Борт поднялся из своей могилы и смотрит исподлобья, молчит, как и всегда. Вот только теперь он вряд ли прикроет спину.

«Ты был хорошим воином, Борт, ты был надежным и смелым. Ты погиб с именем Сарима на губах, он примет тебя».

Закашлявшись, Рокот глотнул горького дыма – мелодия на миг оборвалась, пожар подступил ближе, – и вновь потянулся печальный пастуший напев.

– Да посмотри же на меня! – беззвучный голос прорвался сквозь густую мелодию в мысли Рокота.

Неужто Борт и вправду говорит с ним оттуда? Рокот поморщился и заиграл тише.

В кольце огня и в кольце ветра наметился разрыв, и по ту сторону стоял… Стел. Вот уж внезапно.

– Я могу недолго удерживать проход, чтобы вы по одному вышли к ручью! – все так же мысленно сообщил он.

Сынишка Вирта осунулся, постарел: его детский азарт резко притух после бойни. Прискорбно. С каким героическим видом они с Вьюрком выводили женщин и детей из Нижней Туры! С какой ненавистью смотрел Стел, когда их засекли, – будто ждал, что Рокот вопьется в горло спасенной девочки и высосет из нее кровь. Конечно, затем они и притащились в лес: поубивать тут всех и нарыть могил.

И все-таки Стел решился спасти рыцарей.

Грязный, в прожженном плаще, с безумным блеском в глазах – казалось, он прошел напрямик сквозь огонь. И сейчас в багряных отблесках его похудевшее лицо в точности повторяло птичьи черты Грета.

– Они сказали, что примут посла, Рок, – шептал Грет, склоняясь над погасшим двадцать лет назад костром. – Мы сможем договориться, я знаю! Штурмовать Каменку – это тысячи бессмысленных смертей!

– Это ловушка, Грет. Кого ты отправишь туда, кого?!

– Я пойду сам.

Так же героически поджаты бескровные губы, то же презрение и превосходство во взгляде. Гордыня. У сына усиленная стократ: он спасает тех, кого сам предпочел бы убить. Какое извращенное и возвышенное чувство долга! Впрочем, сейчас оно на пользу. Хорошо, что дудочка не позволяет говорить, иначе бы Рокот точно не удержался от едкого замечания, а впечатлительный маг мог бы и передумать геройствовать.

– Сделай потоньше щит! – уже без магии с надрывом проорал Стел, будто у него кончались силы.

Рокот кивнул и заиграл тише, плавно сбавляя темп, вихрь послушно замедлился. Сразу ощутимо погорячело: кажется, стали плавиться пряжки на сапогах.

Рядом со Стел ом мелькнула тень, щупленькая, невысокая. Ах, эта шалава! Значит, успела прорваться к воде! Безо всякой магии Рокот понял трусливые мысли Стела: раз ненаглядная снаружи, значит, можно не потеть, рыцарей не спасать – к тому же лесные деревни целее останутся! Рокот хотел бы презрительно сплюнуть и растереть, но продолжал остервенело играть на дудочке, задыхаясь проклятой гарью.

Стел колебался. Это сквозило в потерянном взгляде, нерешительной, вполоборота позе, в затянувшейся паузе. Проход, открытый магией, постепенно заполняло огнем. Предатель и трус!

– Все удачно сложилось, щенок?! – выкрикнул Рокот, отбрасывая дудочку.

Лишь шипение огня, схлопнувшегося стеной, было ему ответом.

Рокот закрыл глаза. Должно быть, это чудовищно больно: сгореть заживо. Мыслей не осталось.

Горячая струя полоснула лицо…

… дохнуло свежестью.

– По одному! Быстрее! – сквозь стиснуты зубы проскрежетал Стел.

Рокот дернул высохший полог шатра.

– Слышали?! Бегом!

Какого все же благородного щенка воспитала Лесса.

К тому моменту, когда последний оруженосец вырвался из кольца огня, Стел Вирт едва держался на ногах. Бескровные уши белели на фоне темных волос. Отчего-то подумалось, что с такими ушами не живут. Мальчишка полностью ушел в заклятие: выгоревшая земля не могла поделиться теплом, и проход, похоже, держался за счет личных сил Стела. Рокот не был силен в этих магических делах, «подарок» Вереска действовал вопреки законам мирового равновесия.

– Все… все! – Рокот хлопнул Стела по спине, заставив открыть глаза.

Пожар угас столь же внезапно, как и вспыхнул. Будто только из-за сопротивления Рокота он и продолжал пылать все это время.

– Надо… носить с собой… амулеты, – прохрипел Стел, сплевывая кровью, и опустился в воду.

– Неважно выглядишь, – ухмыльнулся Рокот.

Вместо ответа Стел попытался вдохнуть поглубже и закашлялся.

– Возьми себя в руки, тряпка! – Рокот протянул ему ладонь.

Стел сплюнул еще раз и остался стоять на коленях, помощи не принял.

– Спас и жалеешь? – Рокот вдруг понял, что действительно хочет это знать.

Стел долго смотрел снизу вверх, прозрачные струи, присыпанные черным пеплом, доходили ему до пояса.

– Нет, – наконец выдавил Стел. – Но пожалею, если увижу могилы вместо деревни Луки.

– Не думай, будто я люблю это зрелище, – Рокот опустил руки в поток и сбрызнул подпаленное лицо. Кожу саднило, но, скорее всего, пройдет бесследно. – Спасибо, – негромко добавил он.

– Квиты, – отмахнулся Стел.

Рокот с сожалением качнул головой:

– Нет, я снова задолжал Виртам одну жизнь.

Бледный, будто отравленный белой лихорадкой, Стел таращился на Рокота. Так смотрел Грет в последний миг своей жизни, а потом прыгнул, схватил ледяными как смерть руками, и они покатились по траве.

– Что ты хочешь сказать? – дернулся Стел.

– Однажды Грет меня спас.

Глава 27

Снов не было – только навязчивый черный дым: на губах, на ресницах, под кожей, в носу и в гортани. Жжет, щиплет, сушит. Не отпускает. И нестерпимая пустота разрастается в груди.

Но рано или поздно кончается все. Даже кошмары.

Проснулась Белянка резко – будто о ребра разбилось сердце, будто захлестнула прозрачная ледяная волна. Из окон под бревенчатым потолком землянки лился свет, скользил по неошелушенной рыжей коре, тонул в темных щелях, золотил широкими лучами рассыпанную по полу солому.

Комната была чужой. Незнакомой.

Белянка сомкнула на миг набухшие песком веки и приподнялась на локтях.

По углам желтели травяные занавески, а в середине, окруженный широкими скамьями, стоял стол. Громадный овальный стол для большой семьи и добрых соседей. Лишь у одной хозяйки был такой стол – у тетушки Пшеницы. Сколько раз Белянка помогала здесь с пирогами для праздников! Вот и теперь в кадушке поспевало ароматное желтое тесто…

Такой кадушки хватит на всю деревню.

Холодная тревога лизнула сердце.

– Есть здесь кто живой? – прошептала Белянка.

Комната молчала.

Вчерашний день неторопливо проступал сквозь мутный дым: чужак в тумане, сон у Ивы, Лесной Пожар и… тетушка Мухомор! Белянка бросилась к выходу, взлетела по короткой лестнице, вырвалась из землянки и жадно вдохнула свежий воздух. Сердце перепуганно билось в ушах.

– Куда спешишь, милая? – У бочки с водой переминалась с ноги на ногу сердобольная тетушка Пшеница. – Как ты? Бледная-то какая!

– Мы остановили огонь? – выпалила Белянка.

– Да тут все сгорело бы иначе! – неискренне рассмеялась хозяюшка, а в глазах плескался страх. И жалость.

Сердце замерло, язык прилип к небу, но Белянка прошептала:

– Скажи мне…

Старая сплетница закрутилась, закудахтала, а потом так и выдохнула:

– Ты бы сама пошла в избушку к Горлице да все увидала…

В избушку к Горлице.

Не прозвучало страшных слов, но и надежды не осталось.

Белянка повела плечами, шмыгнула носом и побежала по утоптанной тропинке вверх, к избушке под старой сосной. Мелкие камни резали ступни, и шлепки босых ног отдавались в сердце. Во рту горчило непролитыми слезами, давило горло до боли и хотелось кричать. Громко, пронзительно, неутолимо. Чтобы весь мир услышал. Весь этот проклятый мир услышал!

Но было поздно. Слишком поздно.

На вершине холма она замерла. Взгляд уткнулся в знакомую с детства дверь. Тонкие трещины, забитые старой побелкой, рассекали древесные кольца. На притолоке чернели засечки роста по годам – Ласка всегда была чуточку выше, и только в прошлое лето они сравнялись.

Белянка с ожесточением прикусила нижнюю губу, до резкой боли.

Если сейчас открыть эту дверь – исчезнет целый мир. Огромный прекрасный мир детства, который вращался вокруг тетушки Мухомор. Все, что Белянка знала, – она получила от ведуньи. А от настоящей матери остался лишь можжевеловый гребень да воспоминания о ласковом голосе, который называл ее нежным именем – «Беляночка».

Но не открыть дверь – нельзя. Нельзя сбежать во вчерашний день, спрятаться в воспоминаниях.

Из окна сочился резкий запах жженого чабреца, пчелиного воска и соснового дыма. Прежде чем скрипнули петли, до того как проступила из сумрака широкая скамья под светлым саваном, Белянка уже знала, что будет там, по ту сторону порога.

По краям скамьи чадили кадильницы. У изголовья с тлеющей сосновой лапой в руках стояла Горлица, шепча бескровными губами песню Освобождения. И без того худое лицо осунулось до предела. На острых скулах отцвел румянец. При виде Белянки ведунья смолкла. Блеснули красные от бессонницы глаза, злые, будто волчьи. На мгновение Горлица моргнула и коротко кивнула, позволяя войти.

Дымная духота укрыла с головой. Белянка затворила дверь и подошла к скамье. Грудь сжалась болью. В горле застряли и плач, и крик, и вопрос. Сухие руки Горлицы безжалостно откинули саван. Белянка невольно вздрогнула, зажимая ладонями рот. Но под пристальным взглядом жестких глаз она заставила себя подойти вплотную, всмотреться в восковые черты.

Больше нет мелиссы и душицы – ничего нет. Пустота. Тетушка Мухомор уже далеко, осталась лишь оболочка.

Липкий комок слез пополз по горлу, Белянка спрятала лицо за ладонями.

– Не смей! – каркнула Горлица. – Не смей плакать!

– Еще можно, – прошептала Белянка. – Ее ладья еще не уплыла на запад.

Но разве станет легче, когда уплывет?

Нужно радоваться за ушедших, а не плакать о себе – древняя заповедь жизни и смерти. Так правильно оно звучало на словах и так невыполнимо оказалось на деле. Белянка послушно кивнула, опустилась на земляной пол и выдавила:

– Как это случилось?

– Она удерживала нас, – резкие черты Горлицы смягчились, в уголках глаз даже блеснули слезы. – Мы бы растворились в пламени. Все три.

– Все три? – глупо переспросила Белянка.

– Ты, я и Ласка, – кивнула она. – Огонь слишком силен и безумен, чтобы человек мог выстоять в нем и сохранить самого себя. Она вытолкнула нас, вернула в мир, а сама не удержалась.

Горлица зажмурилась, а когда вновь посмотрела на Белянку – слезы высохли, губы перестали дрожать. Вот это сила воли!

– Держи, – Горлица кинула оберег. – Ты забыла вчера.

Белянка поймала сложное плетение из молодой ивовой лозы и трав. Узор повторял рисунки весеннего шествия – призыв силы Леса, – кристаллы кварца сгущали тепло и замыкали круг.

– Он должен отражать магию степняков и горожан, – пояснила Горлица. – Сила Леса скапливается с одной стороны щита из кристаллов. Когда чужая воля попытается захватить твой разум, образуется второй узел силы. Тогда щит полыхнет, и ты останешься свободна.

– Это сработает? – с сомнением спросила Белянка и осторожно сжала оберег – последнее, чего касались руки тетушки Мухомор.

– Я пыталась передать мысленный образ, когда она была под его защитой, – меня не пропустило, – пожала плечами Горлица. – Но мы не знаем, на что действительно способны чужаки.

Она досыпала в кадильницу щепотку чабреца, брызнула воды и зажмурилась, чтобы заглянуть за грань.

– Ты поешь освобождающую песню, – пристально посмотрела на нее Белянка. – Но тетушки Мухомор уже здесь нет. Я не чувствую ее.

– Ей не нужно за грань, к последнему рубежу, потому что она уже там, – Горлица раздосадовано открыла глаза – она терпеть не могла, когда ее прерывали, – и пожала плечами. – Но ритуал есть ритуал.

– Я подготовлю все в деревне. И… берестяные лодочки… тоже… – голос предательски дрогнул.

– Отпусти. Все так, как должно быть, – Горлица уже погружалась в заклятие, губы медленно шевелились, глаза смотрели за грань.

Белянка тихонько выскользнула из осиротевшей хижины и медленно пошла вниз, запрокинув голову. Слезы щекотали скулы и прятались в рассыпанных по шее волосах. В зените бесстыдно сверкало счастливое солнце.

– Эй! – на тропинке вырос Ловкий. – Чего под ноги не смотришь?

Белянка опустила голову, глянула исподлобья и бросилась брату на шею. Нос уткнулся в теплую мягкую рубашку. Знакомый с детства запах пота, осенних листьев и дубовой коры укутал сердце. Вжавшись в широкую грудь изо всех сил, Белянка беззастенчиво разрыдалась.

– Тише-тише, глупая мышка, тише… – он взъерошил ее волосы, похлопал ладонью по спине и поцеловал в висок.

– Не называй меня так! – Белянка шумно втянула воздух сквозь стиснутые зубы. – Она меня так называла.

– Просто ты как будто маленькая и слабенькая – потому и мышка, – прошептал Ловкий на самое ухо, с силой сжал руками ее плечи и усадил на траву у воды. – Но на самом деле ты очень сильная, сестренка.

– А я не хочу быть сильной! – захлебнулась она новой волной рыданий. – Я хочу, чтобы тетушка Мухомор была здесь, рядом! Чтобы она вела нас, как раньше. Как всегда вела! Хочу быть маленькой. Хочу забиться в угол и укрыться с головой одеялом.

Ловкий не выпускал ее из объятий и плавно покачивался из стороны в сторону, будто баюкал.

– Помнишь, когда мама уплыла на запад? Нет, ты мелкая была. Не помнишь. А я помню. Я тогда нарушил запрет и долго плакал, всю ночь. А на рассвете увидел маму словно из тумана слепленную. Она молчала и грустно так на меня смотрела. Вот как ты сейчас смотришь. У тебя ее глаза – большие и серые, уголочками вниз, будто обидел кто. А потом она попросила: «Отпусти. Меня твои слезы здесь держат». И тогда я попросил прощения. Сказал, что люблю ее и отпускаю. А она улыбнулась, засветилась вся солнышком и исчезла. И теперь я точно знаю, что об ушедших плакать нельзя.

Белянка кивнула. Она знала, что плакать нельзя. Всегда знала. Но разве от этого легче? Легче дышать?

– Как теперь жить? – прошептала она. – Как мы без нее?

– У нее было три ученицы, Бель, – его мохнатые брови сошлись на переносице. – Три.

– Горлица справится, – покорно кивнула Белянка. – Но такого ни разу не было, чтобы ни Отца у деревни не было, ни Ведуньи. Да еще и чужаки тут.

– Так и быть, я не расскажу Стрелку, что ты о нем на самом деле думаешь! – Ловкий наигранно поджал губы, поднял плоский камешек и пустил по воде.

Она бессильно вздохнула:

– Ты издеваешься?

С трудом сдерживая улыбку, он деловито считал отскоки камешка:

– … три, четыре, пять, шесть, семь! – Ловкий хлопнул в ладоши. – Ты видела? Видела это?

Белянка отвернулась. Как можно быть таким чурбаном?

Брат молчал. Она чувствовала на затылке его пристальный взгляд и жмурилась, сдерживая слезы.

– Она его отпустила, – Ловкий коснулся ее плеча теплой ладонью.

Она? Отпустила? Ласка… отпустила Стрелка? Сняла приворот?!

Ледяная волна окатила сердце, наполнила грудь и схлынула в землю. Белянка распахнула глаза, резко обернулась и уставилась на брата.

– Правда-правда, – кивнул он и широко улыбнулся. До того тепло улыбнулся, что веки второй раз за день защипало от нестерпимо горячих слез.

– А как же Ласка? – рискнула спросить Белянка.

Рыжий взгляд мгновенно похолодел.

– Ночевала у Боровиковых.

Не простит? Он же любит ее! Так нелепо и глупо вышло.

– Быть может, ты… – Белянка невольно нахмурилась.

– Видно будет, – отрезал Ловкий.

– Не помешаю? – за спиной прозвучал голос, знакомый до боли, живой, с озорными нотками.

Голос Стрелка.

Сердце отчаянно застучало, гулко отдаваясь в горле, в затылке, в ушах. Слезы потекли по щекам. То ли слезы радости, то ли слезы боли. И было так страшно проснуться, очнуться, обернуться. Вдруг только кажется? Вдруг это не он?

– На тебе лица нет, Бель, – толкнул ее плечом Ловкий. – Пожалуй, пойду я. А вы тут уж как-нибудь сами, без меня.

Белянка не шевелилась и даже забыла как дышать. Ловкий поднялся, многозначительно посмотрел куда-то за ее спину и ушел.

– Утро доброе, – словно невзначай обронил Стрелок.

В мыслях тут же вспыхнул недавний разговор у ясеня. Как же страшно обернуться и увидеть все тот же мутный, бессмысленный взгляд!

– День в разгаре, – резко передернула она плечами – именно так отвечал он тогда.

Стрелок подошел близко – она спиной чувствовала его тепло.

– Как дурной сон, – прошептал он.

Белянка зажмурилась, вскочила на ноги и резко развернулась.

Стрелок смотрел прямо на нее. Губы срастались тонкой линией, но все-таки он улыбался. Только он мог так улыбаться: одними глазами, с легкой насмешкой, но не обидно, а бесконечно ласково. Осунулись скулы, даже нос будто заострился, но из-под густых светлых бровей смотрели ясные и чистые глаза. Его глаза.

Сердце замерло в самой высокой точке, и с великим облегчением Белянка выдохнула:

– Цвета высокого летнего неба…

Веки налились слезами, отяжелели. В груди загорелось маленькое солнце, защекотало пушистыми лучами. Если вдохнуть глубоко-глубоко, подняться на цыпочки и прищуриться, то можно нырнуть, раствориться в его глазах, прикоснуться к душе. Узнать. Понять. Слиться. И остаться с ним навсегда.

Стрелок порывисто обнял ее, зарылся лицом в волосы, скользнув по щеке мягкой щетиной. В дыхании струилась нежность, трепетная и упрямая. От горячих ладоней по плечам разливалось тепло.

– Как долго я тебя не видел, – прошептал он едва слышно.

Она уткнулась в горячую шею, до гортани обжигаясь запахом его кожи, запахом солнца.

– Я почти перестала в тебя верить…

– Не говори этого. Никогда, – он прижал ее так крепко, будто хотел удержать навсегда.

А она все еще не могла осознать, что это он. Что он рядом. Живой, настоящий, теплый, близкий, родной. Она скомкала рубашку у него на спине, вцепившись изо всех сил, и разрыдалась. Боль, смирение и напряжение последних дней криком взорвались в горле. Кусая губы, она терлась щекой о мокрый ворот и шептала бессвязные слова, пьянея от запаха его волос. Стрелок невесомо гладил ее локоны и без устали повторял:

– Я здесь, рядом. С тобой.

Она кивала, но все никак не могла оторваться. Ни на миг не хотелось его отпускать, выдыхать живительное тепло, возвращаться в пустоту неизбывного одиночества, вспоминать о разрушенном мире, о предательстве названой сестры, об ушедшей навсегда тетушке Мухомор, о нависшей опасности. Здесь, в кольце сильных рук, можно было отбросить любые мысли, опустить преграды и стены и просто дышать. Глубоко, мерно, свободно. Можно было позволить себе быть слабой и маленькой, живой.

– Тише, тише… – он поцеловал сухими губами висок, погладил плечи, взял за руки и отстранился, вглядываясь в ее зареванное лицо. – Тебе лучше?

– Да, – послушно кивнула она.

Его глаза смотрели только на нее. Серо-голубые, с черными точками по краю ободка. Большие пальцы невесомо ласкали ладони, и в каждом движении ощущалось столько нерастраченного тепла, что щипало веки.

– Прости, – прошептал он после бесконечного молчания.

– За что? – слабо улыбнулась она и неловко пожала плечами.

– За то, что оставил одну.

Он зажмурился и прижался лбом к ее губам.

Вдохнув до рези в груди, она зарылась носом в соломенные волосы.

– Виноват не ты, – медленно произнесла она.

Стрелок отстранился и покачал головой.

– Только не держи обиды на сестру – нет ничего хуже обиды.

– Она не сестра мне! – Белянка сложила руки на груди, но он осторожно сжал ее запястья, возвращая утраченное единство.

– Она ошиблась и сама себя наказала. Однажды она поймет, а ты простишь. Так ведь? – проговорил он, выделяя каждое слово.

– Не знаю.

Обида жгла щеки. Обида и ревность.

Он прочертил указательным пальцем по ее шее и подбородку прямую линию, заставляя вновь заглянуть ему в глаза:

– Не сейчас, но однажды.

И что-то такое было в его взгляде, что ревновать стало глупо. И даже смешно.

Белянка улыбнулась и неожиданно для себя кивнула. И тут же поняла, что это правда – однажды она простит.

– Только не оставляй меня одну, – попросила она.

Стрелок просиял, невесомо погладил ее висок, коснулся уха и запустил пальцы в волосы, сильно и нежно сжав кожу. Мелкая дрожь пронеслась от затылка к животу. Во рту пересохло.

– Обещаю! Больше никогда!

По груди будто разлился кипяток. На бесконечный миг не осталось ничего, кроме ослепительного света, пронзительных глаз и этой необъятной волны, которой тесно было внутрималенького тела – она вырывалась, норовя захлестнуть весь мир, и больше не нужно было бороться с ней, втаптывать в землю, заглушать и прятать от самой себя.

Эта волна смывала даже боль невосполнимой утраты.

Смерть неизбежно кончается жизнью, пока бьется сердце Теплого мира.

Глава 28

На закате вся деревня собралась на Большой поляне. Облака перетекали над соснами густыми разводами скисшего молока и расступались с запада, тонкой полосой впуская ослепительные лучи. Свет растекался по воде золотом, красил понурые головы сельчан. От жженого хвойника струился дым, сплетаясь с гортанной песней Освобождения.

В середине поляны стояла ладья под светлым саваном.

Горлица смолкла, трижды стукнула сосновым посохом, и семеро юношей взвалили ладью на плечи, медленно двинулись к реке. Сельчане потянулись следом, и Белянку захлестнуло общим потоком. Вода вскипела от сотни шагов, коснулась босых ступней, щиколоток, коленей. С ног до головы тело охватила дрожь, разрывая стылое оцепенение. Схлынули горечь и духота. Небо закрыли поднятые в прощальном жесте ладони.

Ладья заскользила по реке, на запад, куда уходит солнце, куда уходят все.

– Ведунья свободна! – провозгласила Горлица. – Душа ушла на запад сквозь сотни земель и небес, растворилась, слилась с вечностью, чтобы вернуться однажды с восходом солнца. Она останется в каждом из нас, в шелесте листьев, в водах реки, в сиянии звезд. Отправьте грусть вместе с сосновым дымом по ветру, смойте слезы водами реки, что течет на запад. Сегодня нет места скорби, сегодня – ее праздник!

Белянка омыла лицо, приняла из рук Горлицы лодочку с горящей лучиной вместо паруса и с трепетом опустила бересту на воду – течение закружило огонек, увлекая вслед за ладьей.

Настоящий, искренний свет виден даже за гранью.

– Я люблю тебя, – прошептала Белянка. – Я отпускаю тебя.

Ладья в окружении роя светлячков уплывала все дальше и дальше. Пахло жженым чабрецом, хвоей и речной тиной. В сумерках замерли лица и листья, и только редкие всплески разрывали тишину. Над рябью, над желтоватой ряской заводей стелилась вечерняя дымка.

Белянка вглядывалась в даль, пока не защипало глаза. Холодные струи щекотали ноги. Слез больше не было. Тетушки Мухомор тоже не было. Мир замер, время остановилось.

– Светлой дороги и новой жизни! – смело и громко начал Стрелок. – Сегодня, как и вчера, мы продолжаем жить! Горлица, станешь ли ты новой Ведуньей деревни Луки?

– Да. Я принимаю ответственность, Отец деревни Луки. – Горлица склонилась к самой земле, выпрямилась и окинула деревню гордым взглядом. – Клянусь, отныне все помыслы мои будут направлены на благополучие и процветание Леса и деревни Луки.

– Да будет так! – заключил Стрелок.

– Тетушка Мухомор знала об этом дне. Она нагадала, что мне выпадет вести за собой людей. Но кто мог подумать, что это произойдет так? – на миг во взгляде блеснула бессильная боль, которая тут же сменилась решимостью. – Ее смерть не напрасна! Мы остановили огненного вестника чужаков – мы остановим и его трусливых создателей! Сохраним Лес и традиции предков!

– Сохраним! – поддержал разноголосый хор, смешался с шелестом листьев, унесся ввысь.

Гулко застучали барабаны. Сельчане по одному покидали реку и широким кругом обходили поляну, с пятки на носок перекатываясь на каждый удар. Белянка завороженно смотрела на ритуальный танец и не хотела выходить из воды: пока быстрое течение омывает ноги и связывает ее с тетушкой Мухомор, кажется, будто еще ничего не закончилось.

Быть может, потому, что замешкалась и не успела присоединиться к танцу, она и заметила первой, как из-за холма с землянкой Стрелка появился белоснежный конь. Белянка никогда не видела этих степных животных из сказок и баллад: длинная шея, высокие ноги, почти человечий взгляд – сколько гордости, сколько… воздуха в этой поджарой фигуре! Но еще сильнее воображение поражал всадник в алом, в тон закату, плаще. Его черные волосы едва касались ушей и причудливо срастались с лоснящейся щетиной, которая внезапно обрывалась голым подбородком – без бороды! Словно мальчишка… но он вовсе не был мальчишкой: лицо жесткое, с огрубелыми морщинами вокруг рта, скулы широкие, нос крупный, но главное – глаза: круглые, темные, какие-то маслянистые. Взгляд прожигал насквозь. Белянка смотрела на него завороженно и не могла отвернуться. Он был красив, но красота эта отталкивала своей чужеродностью и холодом. В нем будто совсем не было тепла.

Следом за ним на поляну выехали и другие чужаки, среди них был Стел, знакомый из утреннего тумана. Он сидел на упитанном пятнисто-сером коне с мохнатыми ушами и держался в стороне. Белянка сжала от злости кулаки: обещал учить, а вместо этого разведал, где деревня, и пустил вперед себя пожар, в котором… К горлу подступила горячая волна, и Белянка зажмурилась.

Ритуальный танец оборвался, оцепенение сковало сельчан – все молчали. Когда тишина сгустилась до предела, черный всадник на белом коне зычно воскликнул:

– Рыцари Меча и Света приветствуют жителей леса! – знакомые слова причудливо искажались.

Стрелок шагнул к всаднику и гордо вскинул голову:

– Приветствуем! С чем пожаловали?

– С добрыми вестями! – широко улыбнулся рыцарь и вскинул руки, будто бы показывая, насколько хороши их вести. – Мы пришли к вам построить храм и рассказать все, что знаем о мире.

– Лес – наш храм! – Горлица ударила только что обретенным посохом Ведуньи. – Уходите!

Стрелок кольнул ее взглядом, а чужак смотрел долго, с насмешкой, потом обернулся к Стрелку и отчетливо произнес:

– Я Рокот Рэй, предводитель рыцарей Меча и Света, я буду говорить только в вашим старейшиной.

– Мое имя Стрелок, я Отец деревни Луки, – он сжал ясеневый посох, будто в доказательство своей правоты, тонкие губы побледнели.

Рокот хохотнул и несколько раз задумчиво кивнул, но казалось, он нарочно осмеивает Стрелка.

– В таком случае, Отец деревни Луки, принимай гостей! Мы пришли с миром – и как раз к празднику, – он кивнул в сторону накрытых столов.

Стрелок понял руку, предупреждая ответ Горлицы:

– Это проводы нашей Ведуньи, мы не можем пригласить вас к столу!

– Танцы на костях не спасут ваших мертвых, – Рокот окинул взглядом замерших в круге сельчан, маслянистыми глазами он впивался в каждого, будто читал мысли и что-то внушал, но Белянка не чувствовала магии – только растущее напряжение. – После смерти Сарим примет лишь верных, остальным суждено в плену несбывшихся желаний ждать рассвет, который никогда не наступит.

Белянка внимательно следила за лицами родичей и будто бы слышала эти предательские мысли, порожденные страхом: нет, они не верили его лживым словам, но тень сомнения и страха скользила по бледным лицам – а вдруг? Никто же не помнил прошлых жизней, не мог рассказать, чем кончается смерть. И кончается ли…

– Каждый ушедший на запад однажды вернется с рассветом! – провозгласила Горлица, и сельчане посветлели, словно серый пепел сомнений осыпался при звуках ее голоса.

Но ведь на самом деле никто не помнил, откуда вернулся и вернулся ли.

– И только слезы держат души в предрассветном часе! – вдохновенно продолжила она. – Именно потому танцы и пиршество на проводах спасают наших мертвых!

– Так кто же у вас старейшина, а? – Рокот сощурился, со смешком поглядывая на Стрелка, и Белянка перехватила взгляд Боровикова и его дружков, которые всегда возмущались, что Стрелок слишком молод.

Этот Рокот ведет хитрую игру! Раскачивает лодку и смотрит, с какого борта течь…

– Горлица – наша Ведунья! – Стрелок грозно шагнул на Рокота, потрясая посохом.

– Женщины всегда цепляются за старое, – шутливо отмахнулся Рокот. – Предрассудки не пускают знания, которыми мы готовы делиться. Подумайте, какие возможности открываются перед вами!

– В обмен на предательство нашего Леса?! – взбеленилась Горлица, ее губы мелко дрожали от негодования.

Рокот делал вид, будто не слышит, и смотрел исключительно на Стрелка, пока тот осторожно не спросил.

– И какова цена?

– Разрешение построить у вас храм для тех, кто захочет услышать голос Сарима, – Рокот пропустил воздух сквозь сжатые губы, словно его терпение было на пределе.

– И после вы уйдете? – басовито выкрикнул Боровиков.

Рокот медленно кивнул, переводя на него тяжелый взгляд.

– Они оскорбляют память тетушки Мухомор! – взвизгнула Холщова, обиженная скорее за весь женский род.

Поляна взорвалась гомоном и криками.

– Мы не можем прогнать гостей, пришедших с миром!

– Вы хотите предать Лес?

– Да хоть послушаем, чему они собрались нас учить!

Рокот наблюдал за своей работой с удивительно мягкой улыбкой, которая казалась нарисованной на его суровом лице.

– Тихо! – Стрелок с размаху ударил посохом о землю и нахмурился в сторону Рокота: – Откуда нам знать, что вы пришли с миром? Зачем вы пустили вперед Лесной Пожар?! – перекинув посох в левую руку, он потянулся к поясу за топориком.

Нет! В груди у Белянки похолодело.

Уязвленный Стрелок на расправу скор. Если он кинется на Рокота, то нарушит закон Леса, свои же взбунтуются! И чужаки не зевают – как один вскинули свое оружие, но хватило едва заметного жеста Рокота, чтобы они замерли.

– Или это вы, зная о нашем приближении, встретили нас огнем? – Рокот шептал, и его голос стелился по притоптанной мураве, подрагивали песчинки, воздух густел и окутывал Стрелка яростью.

Сельчане напряженно следили за каждым его жестом. Белянка потянулась, чтобы забрать на себя злобу, прояснить его мысли.

Слишком поздно.

Сердце Белянки подскочило и замерло, болью распирая горло. Мир сузился до кисти Стрелка, сжимающей топорик. Побелели костяшки пальцев. Щелчок – и раскрылся кожух, сверкнуло лезвие. Рокот в ответ мгновенно выхватил меч.

Белянка резко, до головокружения, вдохнула. Взметнулись клинки.

Губы зашептали защитное заклятие, туго закручивая вокруг Стрелка слова:

Сеет, сохрани от ворога,

Тьма, сбереги нетронутым,

Щит возведи из морока,

Пусть плечи носят голову!

Свет…

Пудовый взгляд вишневых глаз пригвоздил Белянку к земле. Ничтожной доли мгновения хватило, чтобы оберег тетушки Мухомор вспыхнул колдовским пламенем – скорчились сухие травинки, сгорели ивовые лозы, осыпались кристаллы кварца. И тело перестало слушаться Белянку. Страх, гнев, любовь – широкий поток тепла, брошенный на защиту Стрелка, безвозвратно утекал, впитывался в землю. С каждым ударом сердца тускнел мир, капля за каплей уходили силы и жизнь. И Белянка не могла закрыть насильно раскрытую Рокотом брешь. Сотни острых иголок кололи онемевшую кожу затылка, лица, шеи. Ноги подкосились, колени уперлись в илистое дно. Холодные струи воды забрались под сарафан.

– Полегче! Давай не будем доводить до кровной мести… – Рокот улыбнулся Стрелку, убирая меч.

– Что ты сделал с Белянкой?! – заорал Стрелок.

– Я? С кем? – Рокот продолжал улыбаться. – Я ничего не делал.

Чьи-то теплые руки поддержали Белянку, не дали утонуть. Перед глазами темнело, мир расплывался, истончался. И она ничего не могла поделать! Ничего! Она даже дышать не могла! Тепло вытекало наружу, оставляя выжженную, высушенную пустоту.

Над Стрелком навис тяжелый силуэт. Звонкий шепот эхом прогремел в ускользающем сознании Белянки:

– На вас никто не нападает. Мы пришли как гости. Мы пришли строить храм и говорить о боге. И вы будете слушать. И ничего не сможете сделать.

Ничего не сможете сделать.

Белянка рванулась, истратив последнюю каплю себя.

И свет погас. Темнота и безвременье захлестнули ее с головой.

Глава 29

Колышек мягко входил в землю под ударами плоского камня. Стел вытер локтем переносицу, взглянул на палатку и ухмыльнулся – на совесть, хоть чему-то хорошему он здесь научился. Впрочем, не только он – три неровных кольца шатров уже протянулись по сосновой роще. Улицы, разделяющие лагерь на хоругви, чуть петляли среди медовых стволов, а тени полосами чертили заросли шиповника и терна, насыпи прошлогодней хвои вокруг палаток, высокий муравейник, неразожженные кострища и пару фургонов.

Будто бы как и на любой стоянке в степи, да не совсем. Теперь все иначе: они не дома – они в лесу. В сердце древнего Леса. Здесь зародились магия и жизнь. Со времен последней лесной войны и переселения в степи никто из горожан не забирался так глубоко в лес. Никто не обнажал здесь мечей, не выжигал деревень. Тысячу лет под густыми кронами бурлила своя неведомая жизнь.

А теперь все изменилось. И Стел оказался частью той силы, что нарушила вековой порядок.

Движение у правого фургона оборвало тяжелые мысли – мелькнул серый силуэт и тут же скрылся за главным шатром. Кто-то тайно проник в обиталище служителей Сарима, пока те уединились для вечерней молитвы.

Стел облизал пересохшие губы, коснулся прохладной рукояти меча и поспешил во внутренний круг палаток. Безлюдно и тихо. Скоро лагерь наполнится привычным гомоном, бряцаньем, дымом, забурлит в котелках похлебка, а пока лишь несколько оруженосцев и строителей увлеченно заканчивают работу и не обращают никакого внимания на праздного ученого.

Огибая главный шатер с противоположной стороны, Стел готовился к худшему и вспоминал простые и стремительные заклятия. Но очертания сутулой хрупкой фигурки вмиг вывернули все наизнанку.

Рани!

Прости и помоги, Сарим! Сумерки ее забери, что она делает?!

Рани выждала еще немного, а потом выдохнула, одернула рубаху, заправила за уши растрепанные кудряшки и пошла своим обычным – широким и прыгающим – шагом прочь от лагеря.

Вытаращив глаза, Стел с трудом промолчал и двинулся следом на безопасном расстоянии, чтобы никто не заподозрил слежку. Желание проснуться навязчиво колотилось в горле, но это не снилось: лес, полный скрипов и шорохов, запахов хвои, реки, прелой подстилки – лес был неумолимо настоящим.

Шагах в пятидесяти от внешнего круга палаток, у широкого дуба, Рани свернула с тропинки в заросли терновника. Стел прислонился к дереву и выждал пару ударов сердца, чтобы привести в порядок дыхание.

Внизу зеленел холм с одинокой сосной и хижиной, а справа между деревьями виднелись река и край поляны, пестрый от жителей деревни Луки – там заканчивались проводы. Проводы той самой тетушки Мухомор, которой Стел оказался обязан жизнью, если верить словам темноволосой ведуньи.

Как можно бесшумнее Стел обогнул дуб, медленно раздвинул кусты и заглянул внутрь. На крохотной полянке, со всех сторон закрытой густыми зарослями, Рани была не одна – в зеленоватых сумерках ее ждали три оруженосца.

– Явилась, красавица! – ухмыльнулся один, тощий и прыщавый.

Второй, пониже и покурносей, кивнул:

– Мы уж заждались, – кажется, это был Кори, оруженосец Рокота.

– Так это, поди, не мед у повара таскать! – глухо огрызнулась Рани.

Стел сжал кулаки, но заставил себя не шевелиться.

– Будешь рычать – раскрашу второй глаз, поняла? – весомым басом заявил третий, с жидким пушком на широком подбородке.

Вот же сопляки-недоростки! И почему она не рассказала? Как можно быть такой упрямой? Как?

– Ну, ты же у нас бывалая воровка, – расплылся в сладкой улыбке курносый Кори. – Даже сердечко бедного Ларта украла!

– Заткнись! – выплюнула Рани и сжалась, будто в ожидании удара.

– Ты, кажется, забыла свое место, шлюха? – вскинул брови прыщавый. – Не будешь ласковой и послушной – мы скажем Рокоту, что ты приставала к нам.

– И в этот раз одним черным багульником ты не отделаешься, – подтвердил «жидкая бородка».

– Принесла? – оборвал издевательства Кори.

Рани молча достала что-то из рукава и презрительно бросила в траву, под ноги оруженосцам.

– И как ты докажешь, что и вправду стащила это из фургона служителей? – парень с тяжелым подбородком смачно сплюнул и пнул носком сапога странную серебристую палочку.

Прыщавый нагнулся, поднял вещицу и повертел перед носом, чуть ли не цепляя изящным раструбом прыщи.

– Похоже на то, – пожевал он губу.

Тонкая вязь рун светилась в сумерках бледно-голубой спиралью.

Прежде чем мысли успели оформиться в слова, заклятие потянулось к соплякам упругой волной панического ужаса. Черпнув громадную охапку тепла из дуба, Стел буквально затопил потайную полянку страхом: настоящим и выдуманным в глубоком детстве, страхом пережитым и несбывшимся – всем страхом, который он только отыскал в своей душе и в душах этих недомерков.

Затряслись разинутые рты, округлились и без того выпученные глаза – и с потоками ругани и проклятий оруженосцы выкинули вещицу, будто она жгла ладони, и бросились прочь, напролом, сквозь колючие заросли терновника.

Рани удивленно оглянулась, встретилась глазами со Стелом, презрительно сощурилась и промолчала.

Да что ты будешь с ней делать!

– Почему ты мне не сказала? – Стел продрался через кусты и подошел к застывшей скорбной фигурке, даже не взглянув на магическую игрушку служителей – подождет.

Рани смотрела мимо – ни один мускул не дрогнул на бесстрастном лице.

– Почему ты молчала и молчишь?! – заорал Стел.

Звук собственного крика отрезвил: прежде Стел никогда не кричал.

– Поговори со мной, пожалуйста, – Стел попытался взять ее за руку.

Но Рани сомкнула кисти в замок и прошептала под нос:

– О чем мне с тобой поговорить?

– Как давно это началось?

– Кори узнал меня еще в Пограничном, – она обхватила себя руками и отвернулась. – Мы виделись, когда Ларт еще… Он нас и сдал, теперь я уверена. Чтобы самому занять место Ларта.

– И потому ты хотела тогда уйти? – Стел зажмурился, проклиная свою слепоту.

Рани коротко кивнула, так и не глядя на него.

– Но они не лезли, пока Рокот не разорался на весь лагерь.

И уже больше месяца они помыкают ей как хотят, угрожая Рокотом! А она молчит!

Стел осторожно сжал ее плечи и развернул к себе лицом.

– Я взял тебя в этот проклятый поход. Я не уберег твой секрет. И я должен тебя защищать!

Она подняла на него безжизненные глаза и вдруг со злостью выпалила:

– Ты не будешь меня защищать. Хватит соплей. Если ты не помнишь – я сама пошла в поход. Волоком меня никто не тащил. Я сама посмела мечтать, посмела хотеть жить. Снова жить. Снова хотеть. Хватит цепляться за меня – у тебя своих бед по горло. Вот и разберись с ними. Одна эта ерунда в траве чего стоит!

– Действительно, хватит, – с ледяной ясностью внезапно осознал Стел. – Давай уйдем из отряда. Сейчас. Ни тебе, ни мне больше нечего здесь делать. И мне не важно, тащил я тебя волоком или нет, но сейчас тебе нельзя оставаться среди рыцарей.

«Чистые плащи, чистые руки, чистые помыслы», – девиз рыцарей Сарима тошнотворно горчил.

– Оставь меня, – прошептала Рани. – Просто оставь. Это все, что ты можешь сделать.

Она пошла прочь.

– Ты куда? – он ухватил ее запястье.

Рани обернулась, глянула на его руку, потом в глаза и ухмыльнулась:

– Да не бойся, не топиться. В палатку пойду.

С силой вывернув руку, она скрылась за зарослями терновника.

Стел долго смотрел ей вслед, пока ветви не перестали раскачиваться. Собственные слова звенели в ушах, и он не мог поверить, что сказал это.

«Давай уйдем из отряда. Сейчас».

Он отыскал в траве игрушку служителей. Тонкий слой серебристого инея мгновенно покрыл ладони, холодом стянуло кожу, в груди тревожно заныло.

Чистые плащи, чистые руки, чистые помыслы.

Зажав раструб в кулак, Стел двинулся вниз, к реке. Рани права – пришло время разобраться в себе. И прежде всего понять, на чьей же он стороне.

Искрились снежинки в лапках изумрудного мха, яркого до рези в глазах. Стебельки кустились лохматой подушкой по камню, и на каждой ворсинке подрагивало кружево льдинок. Замысловатые кристаллы таяли от вечернего солнца, обнажая уродливую сеть проплешин – сеть омертвелых листьев. Будто кислотой выжгли белесые пятна на гениальном холсте. Только вот холст не нарисованный – живой. Да и попортила его не кислота, а безобидная на вид трубочка с воронкой внизу и спиралью голубоватых рун вдоль бока.

Стел коснулся указательным пальцем иглы – сквозь кожу прыснуло тепло, ошпарило вены, закололо гортань, губы, веки. Голубыми звездами засияли на серебре заклятия. Рассыпалась пригоршня снежинок по мху, а на острие вспыхнуло белое пламя.

Рука невольно отдернулась – и все прекратилось: неторопливо погасла руническая вязь, выцвел узор проплешин. Стел задумчиво растер по ладоням иней.

Хорошо, что пока лишь иней – не кровь.

Но что на самом деле означает эта игрушка? Как она работает? Какой в ней смысл?

Любой маг вытягивает из мира тепло – то же самое делает раструб, только в сотню раз сильнее. Без прикосновения мага он не работает. Вмещает тепла не больше, чем простой амулет из серебра. Но его скрыли от каменских магов, из-за него чуть не погиб Стел у степной реки и чуть не сгорел Приют. Теперь головоломка сложилась, все щелкнуло и встало на свои места: выходит, поход собрали ради этой штуковины, которая высасывает тепло.

Струйки холодного пота протянулись по спине.

Выходит, это изобрел Мерг, одобрил Слассен, верховный служитель Сарима, и даже… Ерих.

Истинная вера разгонит сумрак вековых крон.

Не может быть, что откровения Сарима – выдумка. Нет.

Стел проглотил сухой комок и прошептал одними губами:

– Мы пришли строить храмы. Мы пришли строить храмы! – Он повторял это снова и снова, чтобы поверить самому.

Какими бы ни были настоящие цели похода – захват земель, подчинение народа, источник древесины, пушнины или тепла, – они пришли строить храмы.

Они пришли нести свет и спасение.

Нет! Служители Сарима не могли допустить в храмы магию. Как бы Стел ни защищал магов, как бы истово ни верил сам, но храмы должны быть чисты от магии, служители не должны вмешиваться в законы мироздания. Их путь – это путь покоя, самоотречения и внутренней свободы. Свободы от страстей и привязанностей. Путь смирения, покорности, принятия уготованной судьбы. Принятия жизни и смерти. Единственной и окончательной смерти, после которой лишь чистые души растворятся в Вечных сумерках, обретут долгожданное единство, безусловное счастье, покой. Все прочие в плену желаний и страхов, стремлений и обид будут ждать рассвет, который не наступит до скончания времен.

Мысли гулко стучали громовыми раскатами в ватной тишине небес, пока Стел уговаривал самого себя. Но с каждым ударом сердца, с каждым оглушительным отзвуком все труднее и труднее становилось не слышать рвущегося изнутри ответа.

Служители Сарима не могли допустить в храмы магию!

Самоубеждение в клочья рвалось о колючки сомнений. Сомнения – это тот грех, от которого Стел никогда не мог избавиться. Если уж честно, это тот грех, от которого он никогда и не хотел избавляться.

«Думай своей головой», – съязвило воспоминание с полупрозрачным лицом Агилы.

Стел зажмурился.

И начал молиться.

Он никогда так не молился – неистово, отчаянно, рьяно. Так не молятся Сариму – так не отыскать ни равновесия, ни покоя. Но горячая волна внутри разжигала вину и страх, подступала к горлу. Стел не молил – требовал. Требовал ответов и понимания. Требовал помощи и благословения. Слова сами слетали с пересохших губ, рвались на поверхность сознания, обжигали слезами веки и щеки.

– Сарим, прости, что я не уберег тех, кто доверился мне, не нашел бескровного пути, не разгадал истинных целей. Сарим, помоги мне не ошибиться вновь! Мы пришли сюда твоей волей! Твое откровение привело нас! Ты бы не допустил магии в своих храмах. Ты не мог этого допустить!

Воздух вокруг отзывался, густел, потрескивал, пах пережженным воском и талым снегом.

Стел закусил до крови губу, обрывая поток обвинений. Так нельзя. Так не молятся Сариму.

Но и Сарим никогда не отвечает так яростно.

Стел ни за что бы на свете не признался даже самому себе: он молился не для того, чтобы избавиться от сомнений, – он молился, чтобы эти сомнения подтвердить.

И потому он открыл глаза.

Раструб светился мерным голубым светом и едва слышно жужжал. Холодный на вид, он даже не дымился. Конечно, можно было бы поискать потоки тепла и бездонный колодец, как у степной реки во время молитвы служителей, но в этот раз никто не позовет Рокота на помощь.

Да и звать его нужно не на помощь, а к ответу.

Стел обхватил ладонями плечи и медленно выдохнул. Молись – не молись, но пора признать очевидное. Удивительное творение Мерга может высасывать из мира любое тепло, даже слабенькую жизненную силу зеленого мха, но нет ни накопителя, ни оттока – и потому, за неимением другого выхода, тепло переходит в простейшую форму: пламя. А вот человеческое тепло, вырванное молитвой из сердца, пропущенное через разум и сознание, безопасное и изученное городскими магами, – оно подчиняется сложным заклятиям и куда-то передается, раз колодец кажется бездонным. Оно же не может исчезать? Закон сохранения тепла никто не отменял.

А потому отряд рыцарей Сарима действительно пришел в лес, чтобы строить храмы.

Храмы-кормушки для городских магов.

Люди посмели посягнуть на жизни других людей под прикрытием веры.

Наглости не хватило сосать силы из своих, а лесных не жалко – вроде они и не люди?!

– Ты не мог этого допустить! – вслух выкрикнул Стел и ударил кулаком по замшелому камню.

Раструб опрокинулся набок и затих.

– Но ты допустил, – выдохнул Стел.

Кипящая смола в груди густела и застывала неподъемным отчаянием – с таким впору топиться в пруду городского парка. Топиться, потому что больше не за кем идти, больше некому верить. Мозаичным крошевом сыпалась прошлая жизнь. Целый мир в прах разлетался цветными стекляшками восточной башни Школы магии: абрикосовыми, малиновыми, мятными. Васильковыми.

И оставалась гулкая пустота.

Если даже Сариму верить нельзя, то как жить? Ради чего оставаться частью той силы, что крушит вековые порядки Леса? Ради приказа Мерга? Ради васильковой мантии мастера? Ради права быть сыном своего отца? Ради унижения Рани? Ради чего?!

Резко выдохнув, Стел открыл глаза. В кронах и ветвистых кустах густели сумерки. Мутным саваном тянулась по воде дымка, по ногам поднималась сырость. Несколько глубоких вдохов – и расправились хмурые брови и сжатые губы. Высохли слезы под перезвон сосновых иголок и выкрики редких птиц.

Как давно он не плакал! Так же давно, как и не кричал.

Буря прошла, оставив на сердце камень. И имя тому камню было «предательство». Без криков и гнева Стел вновь спросил себя, ради чего он в отряде рыцарей Сарима?

Приказ Мерга. Мечты о лесе. Вера в Сарима.

Теперь все это лишено смысла, полито кровью безвинных и ведет в пропасть, где городские маги выкачивают тепло из жителей леса.

Вьюрок, Полынь и девочки-ведуньи – они стояли перед глазами словно живые.

А напротив появилась матушка, давным-давно умерший отец, учителя Школы, Рокот и целая жизнь. Стел был одним из них. Что, если он ошибся? Если Ерих и вправду услышал то откровение? Если Мерг лучше знает, что делает? Города действительно задыхаются. Задыхаются! Здесь и не вспомнить неизбывную нехватку тепла, когда боишься лишний раз прикоснуться к магии, когда ворожишь ценой собственной жизни. Сколько осталось крови Теплого мира в пыльной брусчатке и стрельчатых башнях дворцов, в крохотных парках и грязных трущобах окраин?

Когда исчезнет последний городской маг?

Скоро, если создавать живые иллюзии в зале собраний и на столичных праздниках, если транжирить направо и налево и говорить, что беречь тепло – удел желторотых учеников.

Прямо перед глазами вспыхнул златоглазый образ Агилы:

– Эх ты, Зануда! Ты не веришь – а мы сможем! Мы с тобой все сможем! Давай сюда руку!

Может, затем она и отправила его сюда?

Агила никогда бы не стала обманывать саму себя, цепляться за логичные выводы и привычное место в жизни. Она поддержала бы его! Разделила бы тяжесть выбора. Посмеялась бы над послушным маменькиным сынком, который решил взбунтоваться. Отыскала бы выход и прошла любой дорогой, в которую верила.

А в путь рыцарей он больше не верил. Кем бы ни был его отец.

Накинув шелковый платок на раструб, Стел зажал его в кулак и отправился искать Рокота.

Да, это предательство. Но служители, допустившие магию в храмы, тоже предатели.

Глава 30

Под рукой плеснула вода. Рокот прополоскал щетку и огладил лошадиный бок. Ночь выдалась теплая, звездная, над зубчатыми соснами таращилась луна: в самый раз для купания. Фруст фыркнул и ткнулся в ладонь влажными губами.

– Ну, ну… – Рокот похлопал его по морде, покрытой белым пушком. – Знаю, дружок. Ты хочешь домой.

Но еще не время.

Над рекой летел смех и гул барабанов: к ночи, когда лесники окончательно захмелели, танцы на костях достигли своего апогея. Рыцари тоже получили бочонок кислого вина и пару котлов с подозрительным варевом, которое, на удивление, оказалось съедобным. Впрочем, притащи местные хоть помои, Рокот ни за что бы не отказался: главное, соблюдены все законы гостеприимства. Рыцари под шумок, конечно, приложились к вину – пусть его, он не пойдет в этот раз на принцип. Не отравлено – и ладно.

Сполоснув Фрусту спину, Рокот вывел его на песок и принялся растирать.

– Мир и покой, – раздалось за спиной.

Слишком язвительный голос для праведных слов, которые уже давно ничего не значат. Именно покоя хочется перед сном, и нет ничего проще, чем разрушить его затасканным приветствием. Притворившись глухонемым, Рокот неторопливо закончил с Фрустом и укрыл его тонким шерстяным одеялом.

– Разреши обратиться! – Вирт с вызовом повысил голос.

Плохи дела. Что-то опять не по вкусу пришлось романтичному магу.

– Нигде не найти покоя старому человеку, – вздохнул Рокот, поднял из-за камня масляную лампу и наконец повернулся. – Что у тебя там?

Вместо ответа Стел что-то отбросил от себя с выражением глубочайшего презрения. Прогрохотав по камням, серебряный раструб замер у кромки воды, следом за ним чешуей протянулся иней.

Ключ к сердцу Сарима.

Откуда?! Как Слассен допустил это? Зачем щенок полез?!

С придыханием Рокот прошипел сквозь зубы:

– Тебя матушка не учила не брать чужие игрушки?

– Меня матушка учила не играть чужими жизнями, – Стел сжал кулаки, будто перед дракой.

– С чего ты взял, что я играю чужими жизнями? – проговорил Рокот на пределе спокойствия.

– Не ты, – Стел покачал головой и с наслаждением, словно выплюнул ему в лицо яд, произнес: – Не ты – Мерг. Ерих и Мерг затеяли эту игру. А ты лишь покладистый исполнитель. Пастух человеческого стада, из которого эта штука, – он пнул ключ носком сапога, – будет качать тепло во время службы в свежесрубленном храме!

Покладистый исполнитель.

«Ты предал бога и остался верен человеку! Опомнись. Куда ты идешь?» – заскрежетал в памяти голос Полыни.

Мир сложнее, много сложнее, чем кажется поначалу. Должно быть, когда-то Рокот и сам был настолько же слеп.

– Глупый мальчик, – произнес он вслух. – Я же говорил, что есть вещи, от которых тебе стоит держаться подальше?

Стел поджал губы и вылупился, будто ему прищемили хвост. Разве что подбородок не затрясся – в гневе у Грета всегда подрагивал подбородок.

– А что же ты, умный и уже не мальчик, не держишься от них подальше? – с каждым словом Стел все больше повышал голос.

Какой же наглец. Баба вздорная, а не мужик! Может, и к лучшему, что Грет до этого не дожил.

– Суди себя, а не других – и тогда у тебя появится шанс стать человеком, – Рокот плюнул в землю, хотя, конечно, хотелось плюнуть в лицо.

– Так ты считаешь себя – че-ло-ве-ком?! – Стел уже откровенно орал.

– Да, – едва слышно ответил Рокот. – Я считаю себя человеком, который знает слово «долг».

– Разрушать, лгать, убивать – долг?!

– Сколько веры и страсти в голосе! – Рокот шагнул вперед и поднял лампу – Стел тут же принялся плести вокруг себя щит. Трус. Этот сопляк ревел, что ли? Нос красный, глаза блестят… – Сколько веры и страсти! Но где твоя вера, когда ты идешь против родины и против Сарима? Где твоя вера? Ты пришел сюда, чтобы учить и просвещать. Кого и чему ты научил? Ты только и делаешь, что сомневаешься, ноешь, носишься со своей кралей и ставишь мне условия. Жалеешь чужое племя, а что ты сделал для своего? Тебе не нравятся города? Не нравится школа Мерга? Не нравится правление Ериха? А что ты сделал для своей родины и для своего бога? Что сделал ты?

С каждым словом Стел все старательней прятал взгляд и бледнел – боялся! Боялся смотреть правде в глаза.

– Сарим не может желать, чтобы люди питались другими людьми! – выкрикнул он в отчаянии.

Бедный мальчик. Нашел кого обвинять и у кого искать правды. У бога.

«И это все, что тебя смущает?» – хотел бы спросить у него Рокот, веди они задушевную беседу, но не за ответами к нему пришел Стел. Да и не принял бы он ответов: слишком много еще идеалов не порушено в его голове.

– Так ты и не за этим сюда пришел, – Рокот улыбнулся так, что Стел вздрогнул. – Ты пришел строить храмы. Храмы! Ты пришел нести свет. А что несешь ты?

Стел зажмурился. Не хочет слышать. Боится ошибиться. Но бояться-то уже поздно, выбор сделан.

Вдруг щенок метнулся к воде – Рокот кинулся следом, но не успел: с размаху Стел забросил ключ на середину реки.

Короткий всплеск.

Тишина.

Тварь!

– Ты что творишь?! – заорал Рокот.

Он лично отвечает перед Мергом за эти ключи. И не просто лично – он отвечает за них семьей. Никому потом не докажешь, что ключи были доверены Слассену для опытов, без которых поход был обречен. Впрочем, как оказалось, поход был в любом случае обречен: Ерих и Мерг слишком поторопились, то ли побоялись провести испытания дома, то ли были другие причины – теперь уже неважно. Рокот не смог уберечь Приют от пожара и Нижнюю Туру от бойни. Если уж искать виноватых… Но это последнее дело – искать виноватых.

– Эти храмы вовсе не для спасения душ! – Стел бросился на него, но Рокот отступил в сторону и прошептал:

– Ты считаешь себя умнее сильных мира сего?

– Я всего лишь думаю своей головой! – Стел развернулся, разъяренно раздувая ноздри.

Рокот повыше поднял лампу и шагнул на мальчишку:

– А если твоя голова недостаточно умна? Не подумал об этом? Что тогда?

– Не нужно быть великим ученым, чтобы понимать, что такое «хорошо» и что такое «плохо», – прорычал щенок.

– Раз ты разбираешься в «хорошо» и «плохо», так скажи мне, как называется то, что сейчас делаешь ты? Ну же! Произнеси это вслух! Давай! – теперь Рокот в открытую кричал.

– Предательство, – тихо и ясно проговорил Стел.

– Громче!

– Предательство! – изо всех сил заорал он.

– Ты – сын достойного человека, если не сказать великого, – вновь сплюнул под ноги Рокот. – Но что ты такое? Что ты такое?!

– Я сын своего отца, каким бы ни был он и каким бы ни был я, – спокойно ответил Стел. Взгляд потух, опустел, будто что-то вырвалось из груди с криком. Теперь уж точно выбор сделан. – Я не отказываюсь от своего рода и своего мира. Но я не пойду против себя.

«Гордыня. Это ваше семейное проклятие. Вот и пей эту чашу до дна, не морщись».

– Ты готов пойти против всего и всех – только не против себя, – в тон ему спокойно ответил Рокот. – Кем ты себя возомнил?

– А кем возомнил себя ты, что решаешь судьбы целых народов? Кто дал тебе право перекраивать мир по своей мерке? – Стел улыбнулся прозрачно, горько – должно быть, так улыбаются в посмертии.

Рокот мог бы многое рассказать о раскройке мира, но это была уже не его война.

– Я выполняю приказ. На все воля Мерга, Ериха и Сарима.

Фруст мягко фыркнул за спиной и ткнулся в плечо.

«Ну, ну, дружок. Ты чего?» – подумал Рокот, но отвлекаться на коня не стал.

Стел глянул на Фруста, побледнел, выпучил глаза – хотя, казалось бы, куда уж сильнее? – будто увидел самого Сарима.

– Когда умирал мой отец, на то тоже была воля Сарима? – убийственно четко спросил Стел. – Или даже приказ?

Что?! И этот туда же…

– Тебе Натан нажужжал в уши? – взбеленился Рокот.

– Все твои кони были белоснежными, – Стел не спрашивал – утверждал.

– Да. – Рокот растерянно кивнул и глянул на Фруста.

– Красным пламенем пылала бескрайняя степь, – затянул Стел заунывным голосом. – Комья земли летели из-под копыт вороного коня. Отец крепко сжимал поводья, несясь вперед, и не замечал за спиной Смерть верхом на ослепительно белом скакуне. Она дышала в затылок, стелилась следом. И догнала.

– Что за поэтический бред?

– Пророческий сон, – припечатал Стел. – Так белой смертью степей был ты?

Рокот дышал глубоко, до легкого головокружения.

Грет никогда не был ему другом. С первого боя на оружейном дворе они стали лютыми соперниками. Каждый раз Грет опережал Рокота, пусть на крохотный шаг, но опережал. Его отец был уважаемым дольным, и сыну все подносили на блюдечке: он первым принял посвящение в рыцарство, получил звание дольного, личное одобрение командования. Даже за Миртой ухлестывал!

Стел и Натан угадали: Рокоту было за что ненавидеть Грета Вирта, но вопреки всему они скорее были соперниками, чем врагами. Быть может, время изменило бы это, но смерть все расставила по местам.

Когда погоня настигла отряд, спасавший Грета из Каменки, стало ясно, что это конец. Рокот приготовился биться насмерть, но Грет решил иначе. Безумно сверкнув глазами, он бросился на Рокота, сжал белыми от лихорадки руками его горло и повалил на спину. Рокот захрипел, но Грет шикнул: «Хочешь жить – подыграй, Рок!» После непродолжительной возни, они так и замерли в овраге, в обнимку. Степняки вырезали отряд под корень, но приблизиться к больному белой лихорадкой не осмелились.

Когда Грет перестал дышать, Рокот понял, что у него был настоящий друг. Как показала жизнь – единственный.

– Предавать тяжело, мальчик, – устало вздохнул он. Злость схлынула, оставив опустошение. – Чтобы остаться чистым и светлым, приходится изворачиваться.

– Это чистосердечное признание? – сощурился Стел.

– Мне не о чем с тобой говорить, – Рокот качнул головой.

Стел с облегчением улыбнулся:

– Вот и прекрасно, потому что мне незачем больше задерживаться в отряде.

– Вот только работу ты свою доделаешь. Мне плевать, что за гниль поразила твое сердце, но ты прочитаешь завтра вечером сельчанам свою блистательную лекцию о братских народах. И будешь выполнять все мои приказы.

– Я больше не часть отряда!

– Иначе к утру вместо деревни Луки ты увидишь только могилы и пепелище, – Рокот придал лицу одно из тех выражений, от которых оруженосцы обычно тряслись как шелудивые псы. – И в этот раз я не позволю тебе увести женщин и детей.

Стел нервно облизал губы и не посмел ответить. Хорошо. Рокот опустился на камень и с сожалением глянул на Стела:

– Жалеешь теперь, что спас нас? Я еще тогда понял, как сильно ты хотел, чтобы мы сгорели. – Мальчишка молчал. Да и какой он теперь ему мальчишка? С предателями разговор короткий, но Рокот знал, что убить сына Грета не сможет. – Удивляюсь, как Мерг в тебе этого не разглядел. Или он потому тебя с нами и отправил, чтобы просто избавиться и сохранить чистыми руки, да?

Стел болезненно поморщился и отчеканил:

– Я готов сделать все, чтобы избежать кровопролития здесь. Но встроить эту штуку в храм я тебе не позволю!

– Она называется «ключ к сердцу Сарима», – Рокот устало моргнул. – Убирайся из лагеря. И помни – завтра вечером на поляне все соберутся на лекцию. И если к ним не придешь ты – приду я.

Глава 31

Вдохнуть бы – да вокруг будто загустелая вода. Бесцветная. Безмолвная. Вязкая. Непролазная. И ни выдохнуть, ни пошевелиться. Где небо? Где дно? Мутью колышется дурнота. Судорожные спазмы сжимают горло. Нет ни сил, ни боли, ни страха – ничего. И только где-то в глубине тлеет слабый огарок желания жить. Умирать – так нелепо и так бессмысленно. Неужели еще недавно Белянка сама чуть не утопилась в быстрых водах реки, что течет на запад?

На границе слышимости зарокотала гортанная песня. Тепло струйкой свежего воздуха коснулось ресниц, просочилось в ноздри, согрело горло и полыхнуло в груди. Во рту горечью и кислинкой разлилась хвойная настойка.

Белянка закашлялась, проглотила вязкую жидкость и открыла глаза.

Вытянутое лицо Горлицы плавно покачивалось из стороны в сторону, тонкие губы бормотали незнакомое заклятие, сильные пальцы до боли сжимали виски.

– С-с-спасибо, – заикаясь, пробормотала Белянка.

Горлица допела – она никогда не прерывала работу на середине – и открыла глаза.

– Дышишь? Видишь? – бегло проверила пульс и только потом позволила себе короткую улыбку: – Хвала Лесу!

– Спасибо тебе, – уже увереннее повторила Белянка.

Ведунья строго нахмурилась:

– О чем ты думала, Белка!

– О чем я думала?! – опешила она. – Я спасала Стрелка!

– Больше так не делай, – покачала головой Горлица. – Не лезь на рожон. Ты же видела, что оберег не выдержал? – Она склонилась к самому уху и прошептала сквозь стиснутые зубы: – Никогда не показывай людям свою слабость. Никогда. Мы последняя надежда деревни. Поняла?

Белянка кивнула и облизала горькие от настойки губы. Одышка еще не отступила, и кожу покалывало иголками. Ощущение смерти медленно угасало, возвращая миру запахи, краски и звуки.

Позади Горлицы шумели деревенские.

– Кормить их?! Вот еще! – распинался Боровиков-старший. – Наши хозяюшки и без того целый день горбатились, столы накрывали, так теперь им еще полночи не спать?

Тощая Холщова сухо фыркнула:

– Помолчал бы, твоя матрона уж какой праздник палец о палец не ударит!

– А в чьих горшках готовили кашу? Из чьих мисок есть будут? – Боровиков упер руки в бока и расставил ноги пошире. – Уж сколько лет мы ничего не берем за нашу посуду, что бьют на большой поляне!

– Это вы-то ничего не берете?! – взвилась Холщова.

Белянка взволнованно дышала, собираясь с силами, и смотрела во все глаза. Только что скрылась за горизонтом ладья тетушки Мухомор, только что в деревню ворвались чужаки, чуть не убили Отца деревни, да и сама Белянка чудом осталась жива. А сельчане, добрые соседи, милые знакомые, родные – они грызлись из-за горшков, и мисок, и еды!

Стрелок трижды хлопнул в ладоши и оборвал гомон:

– Тихо.

Свара умолкла – только поблескивали в сумерках недовольные глаза.

– Вы не о том спорите, – все так же спокойно продолжил Стрелок. – Вопрос не в том, можем ли мы накормить рыцарей или нет – можем, наших припасов хватит, чтобы кормить их до конца весны. Вопрос в другом: нужно ли нам кормить их? И пока мы ничего не знаем, злить сотню вооруженных рыцарей – глупо.

– Пресмыкаться перед ними будем? – начал было Боровиков-старший. – Пусть Лес топчут грязными сапожищами? Оскорбляют нашу память? Наших предков? Нас?

Холщова шикнула:

– Не перечь Отцу!

– Мы не будем пресмыкаться, – принял на себя вызов Стрелок. – И оскорблений не стерпим. Но чему учит нас Лес? Чему учат наши предки? Жизнь продолжается. Жизнь продолжается всегда. И нет ничего выше жизни. И пока их мечи не просят нашей крови – мы подождем, посмотрим и оценим.

Боровиков пожевал нижнюю губу, попыхтел, теребя длинную рубаху и раздувая ноздри, но смолчал, отвел взгляд.

– Тетушка Пшеница, – повернулся к дородной хозяюшке Стрелок. – Ты отвечаешь за ужин для незваных гостей. Никаких излишеств, но и упрекнуть чтобы нас было не в чем. Помощниц бери сколько хочешь, но чтобы рыцари были сыты.

– Сделаем, Отец! – с готовностью кивнула она и по обыкновению засуетилась, затопотала, забормотала что-то себе под нос.

Боровиков все-таки сплюнул в сторону:

– А дальше что?

– А дальше покажет завтрашний день, – отрезал Стрелок. – В обиду деревню мы не дадим. Можете не сомневаться.

– Лес не оставит нас! – Горлица сжала ладонь Отца деревни и подняла их сцепленные руки к небу. – Да будет так!

– Да будет так! – отозвались сельчане.

За спорами незаметно стемнело. Разгорелись костры, широкие лавки заполнились людьми, загремели кружки, полные хмельным квасом и яблочным вином, – начались проводы тетушки Мухомор.

Белянка долго сидела в стороне, глядя на знакомую суету, а в голове звенела пустота. Мир казался крикливым, нелепым и надуманным. Слезы, страхи, ссоры, обычаи и привычки заполонили каждый миг, каждый шаг.

О чем она помнила там, за гранью, в безликом, бесцветном нигде?

Как хочется дышать.

Как хочется жить.

Просто жить. Другое за гранью неважно – долг, честь, горе и даже любовь. Мертвый никого не спасет, никому не поможет, никого не полюбит.

Если бы Горлица не вытащила ее, не влила бы в сердце щедрую порцию тепла, что изменилось бы в мире? Да ничего. Смастерили бы еще одну ладью, пропели бы песню, взгрустнули. И все.

А утром снова бы взошло солнце.

Белянка опустила глаза. Песок и сухие травинки налипли на темный от воды подол. В детстве тетушка Мухомор заругала бы за такую небрежность, но теперь никто не заругает – некому. Все-таки отпускать близких и оставаться при этом живой очень трудно. Куда труднее, чем просто перестать дышать. Но кто обещал, что будет легко?

Хлопнув ладонями по коленям, она решительно поднялась и отряхнула подол. Глубоко вдохнула запах речной тины, тушеного мяса и кваса, огляделась. По обычаю ритуальное угощение должны были разделить все, кто желает ушедшему легкой дороги, – так укрепляется грань у края живого. Белянка неторопливо подошла к столам, отыскала пустую кружку, плеснула вина, отломила краешек круглого хлеба, поднесла ко рту и прикусила – хрустнула подгорелая корочка.

Есть не хотелось.

– Как ты? – тепло и тревога сплелись в звуке родного голоса.

От неожиданности Белянка чуть не расплескала вино, осторожно поставила кружку и обернулась. Стрелок на мгновение замер, пристально глядя на нее – широкие в полумраке зрачки будто сдерживали внутренний огонь, но не обжигали, а согревали нежностью, – и вдруг подушечкой большого пальца он стряхнул с ее нижней губы крошку.

Щеки Белянки тут же вспыхнули, но глаз она не отвела – что-то неведомое дарило силы и смелость. Уголки рта вздрогнули в легкой улыбке, и Белянка выдохнула то слово, что пульсировало в груди с момента пробуждения:

– Жива.

– Жива, – неожиданно широко улыбнулся он, притянул к себе и невесомо поцеловал в правый висок.

Горячая игристая волна схлынула от макушки к пяткам, поднимая каждый волосок на теле, и самообладания едва хватило, чтобы не повиснуть у него на шее. Она отклонилась в кольце его рук, чтобы увидеть лицо.

– Если бы я знала, что он так силен, я бы не полезла, но… мне показалось, что ты… что он тебя…

Стрелок приложил палец к ее губам и заставил замолкнуть. Пару ударов сердца он буравил ее посерьезневшим взглядом, а потом произнес по слогам:

– Это я должен тебя защищать. Тебя и всю деревню.

– А мне стоять и смотреть, как ты умираешь?! – взорвалась Белянка и отстранилась.

Он нахмурился:

– А тебе не лезть на рожон!

Сговорились они, что ли, с Горлицей?

С огромным трудом Белянка прикусила язык. Стрелок невыносимо долго смотрел прямо в глаза, и постепенно его лицо светлело, уходила жесткость, расправлялись сведенные брови и острые морщинки. Наконец он зажмурился, опустил голову, потер пальцами переносицу и прошептал:

– Если мне требуется защита девчонки, то как я могу сохранить деревню?

«Так вот оно что!» – просияла Белянка и гордо вскинула голову:

– Не девочки, а ведуньи!

– Тем более… – отмахнулся он.

– Нет, ты не понимаешь! – Она ухватила его запястья и отвела руки от лица. – Это… очень сильная магия. Они всю деревню могут убить, не обнажая мечей! Но это не значит… – она понизила голос до шепота. – Но это не значит, что ты не справишься. Справишься – только не один, вместе с нами, ведуньями, вместе со всеми сельчанами, вместе с силой Леса.

– Моя наивная маленькая девочка, – криво усмехнулся он и потрепал ее по макушке.

Каждое слово отозвалось в груди горячей вспышкой, поднялось влажным комком, укутало нежностью и силой. Возразить бы, что не такая уж она маленькая, но рядом с ним можно же побыть слабой? Во рту стало солоно от подступивших слез. Как же хочется его обнять! Вжаться лицом в теплое плечо, вдохнуть до боли в грудине, до мятной свежести в горле, вновь почувствовать запах его волос, кожи – запах летнего солнца.

Как же хочется его обнять и никогда не отпускать!

– В чащу рыцарей! – прищелкнул он вдруг языком – точно как Ловкий – и подмигнул: – А пойдем купаться?

– Купаться? Сейчас? – опешила она. – Но как же проводы, рыцари?

– С дозорными брат твой ушел, что случится – нас кликнут. Да если бы рыцари и вправду хотели нас перебить, они бы уже сделали это. Идем! – Он ухватил ее за руку и потащил к реке.

Ночной воздух устремился в лицо сырыми струями, овевая шею, врываясь в грудь. Сладость прелой подстилки, молодой хвои и смятой ступнями травы будоражила сердце. Лозы ивняка хлестали лодыжки, сыпали росой. Белянка едва поспевала за Стрелком, но ни за что на свете она не разжала бы сейчас пальцы, не выпустила бы его ладонь.

У реки Стрелок резко остановился – Белянка неловко врезалась ему в спину, но он будто и не заметил. Торопливо скинул в камыши безрукавку, рубаху, штаны и сиганул в воду, взорвав шквал брызг, – только луна блеснула на обнаженной коже.

Белянка замерла в нерешительности.

Он плыл по широкой лунной дорожке. Жидкое серебро крохотными искрами разлеталось от сильных гребков, сливалось в сплошные узоры на темных волнах, мерцало бликами. Громадная луна висела над молчаливыми соснами, вспарывая черноту ночи. Плеску реки вторил перестук камыша.

Мир затаил дыхание. Мир отступил на шаг и любовался крохотным человеческим счастьем. Быстротечным. Внезапным. Бесконечным.

Настоящим.

– Не робей! – крикнул Стрелок и перевернулся на спину.

Белянка шагнула в воду – волна лизнула босые ступни, тонкий песок с нежностью окутал кончики пальцев. Мурашки разбежались по коже от внезапного порыва ветра, от затылка холодок прошелся по шее, нырнул за пазуху, кольнул ребра.

Повинуясь горячей волне в груди, Белянка решительно стащила через голову сарафан, нижнюю рубаху и с шумом вбежала в воду. Брызги взлетели широкими крыльями. Плеснула о берег волна. Прохладные струи обвили колени, скользнули по животу. Ступни оттолкнулись от дна, руки разрезали искристую гладь. Поток подхватил легкое тело, повлек на глубину.

Стрелок плыл навстречу – не разглядеть лица, только краешки лохматых прядей светятся луной. Но его невозможно было не угадать – по силуэту, по стремительным движениям, по неуловимым штрихам – это был он, ее Стрелок.

Белянка последний раз с силой толкнулась ногами, и кончики пальцев дотронулись до его ладоней, теплых даже в воде. Он с готовностью сжал ее руку и притянул к себе. Соприкосновение тел обожгло огнем, и Белянка резко отпрянула, откинулась на спину и вдруг расхохоталась. Он плыл рядом и не выпускал ее ладонь.

Течение уносило их все дальше и дальше по россыпи отраженных звезд – будто по опрокинутому куполу неба. Звонкий смех летел над водой, увеличиваясь эхом стократ.

И больше в мире не было ничего.

Никого и ничего.

Первым опомнился Стрелок:

– Давай к берегу! – и подтолкнул ее в спину.

Белянка послушно принялась грести наперерез течению, но это оказалось далеко не так просто – расплачиваться за безрассудство пришлось упорной борьбой. Каждое движение отдавалось приятной болью. Но для измученной души это были разрядка, освобождение, полет – стоило только поймать ритм, как дыхание уже не сбивалось, руки-ноги работали слаженно, спокойно, а луна тихонечко, но упорно плыла над черными зубцами сосен.

Близился заветный берег.

Невыносимо медленно, но все-таки близился.

Когда ноги нащупали дно, сил оставалось только на то, чтобы выползти на траву и закутаться в сброшенную в спешке шаль. Нацепив штаны прямо на мокрое тело, Стрелок растянулся рядом. Чтобы отдышаться, Белянка перекатилась на спину и долго смотрела на расплывающиеся звезды.

– Как хорошо! – проговорила наконец она. – Удивительно, но я счастлива. Здесь и сейчас. Как никогда.

– Счастлива… – задумчиво повторил он, не шевелясь.

Она не видела его лица, но слышала в голосе улыбку.

Внезапно он навис над ней темным силуэтом, загородив полнеба, и прошептал:

– Я бы многое отдал, чтобы так было всегда.

– Просто будь рядом, – она коснулась кончиками пальцев его виска и заправила влажную прядь за ухо.

Глаза так близко. В тон ночного неба. Блестят радостью и луной. Волосы тонкие, они вновь щекочут шею. Как во время танца. Почему она тогда не поцеловала его?

«Прошлое не имеет значения, у нас есть только здесь и сейчас».

Он услышал ее мысль? Она услышала беззвучный ответ? Так не бывает, невозможно – так говорят лишь с ведуньями, деревьями и… любимыми.

Стрелок наклонился еще ниже и осторожно коснулся ее губ. Она затаила дыхание, кожей ощущая, как по телу разливается яркой вспышкой тепло. Стрелок крепко обнял ее и зарылся лицом в мокрые локоны.

– Беля, Белочка, Беляночка…

– Меня так мама называла, только я ее плохо помню, – невпопад прошептала она, а ресницы склеились от внезапных слез.

Он смахнул соленые капельки и поцеловал ее в левый, а потом в правый глаз.

– Я люблю тебя! – будто против воли выпалила Белянка. – Я никогда этого не говорила, не понимала. А теперь обязательно должна сказать!

Он замер, внимательно и очень серьезно разглядывая ее. Склонил голову набок, улыбка тронула уголки губ, и он до странного просто ответил:

– А я люблю тебя.

Сердце стукнулось о ребра и будто оцарапалось, покрылось ознобом, застучало неровно и перепуганно, торопясь обогнать время. Как же хочется удержать этот вечер и это счастье, но не судьба – в горле колотится сердце, и невозможно поверить, что они будут счастливы. Мгновение безвозвратно утекает, проскальзывает сквозь сомкнутые пальцы, оставляя за собой пустоту.

– Что с тобой?

Она пожала плечами и попыталась улыбнуться. Горло сдавило болью.

– Мы всегда будем вместе, – не унимался он.

Белянка спиной чувствовала зыбкую почву – как в ночь встречи Нового лета. Мир изменялся, преломлялся каждый миг. Ничего нельзя было загадывать. Ничего не будет как прежде.

Но Стрелок ждал ответа, и Белянка поклялась:

– Мое сердце навсегда останется с тобой!

Скрипнула над головой тяжелая ветвь, всколыхнулась река, ухнул филин.

– Ты сегодня не вернешься в избушку к Горлице! – вдруг заявил он и поцеловал ее по-настоящему, с силой прижимая к земле, лаская ладонями плечи.

– Я вообще к ней не вернусь! – рвано выдохнула Белянка и неожиданно смело ответила на поцелуй, стараясь глубокими вдохами разогнать мутную духоту в груди.

Глава 32

Рванув опору, Стел откинул полог палатки и бросил на ходу:

– Собирайся!

Непроглядная темнота не ответила ни вздохом, ни шорохом. Он нащупал лампу на боку вещевого мешка, отвязал, случайно плеснув масла. Огниво с третьей попытки высекло искру – полыхнул фитиль, блеснули открытые глаза Рани. Она не спала – лежала на спине и не моргая смотрела вверх.

Стел поднял светильник над головой.

– Мы уходим! – голос сорвался.

– Спалишь все, блажной, – ровно пробормотала Рани.

Руки не слушались, тряслись. Стел подвесил лампу на поперечину и принялся заталкивать вещи в мешок.

– Брось. Никуда мы не пойдем, – не выдержала Рани и повернулась набок, наблюдая за ним с оттенком слабого любопытства. – Я устала повторять одно и то же.

– Я ухожу, я больше не в отряде – Рокот объявил меня предателем, – Стел завязал тесемки и поймал выпавшую миску. – Ты со мной или остаешься?

– Да подожди ты! – Рани подобрала под себя ноги и наклонилась вперед. – Сядь и расскажи по порядку.

– Не могу. Я еще хочу перебраться на другой берег, подальше отсюда, – нужно спешить, и… – Стел сел.

– Ты понимаешь, что это значит? – не унималась Рани, давно он не видел ее такой оживленной.

– Что тебе больше не нужно терпеть рыцарей? Что мы не участвуем в высасывании жизней из лесного народа? Что мне нет дороги назад? Что матушка неизвестно когда увидит меня? Что мне никогда не стать Мастером Школы магии? Что я должен понимать?

– Стел, – Она потянулась вперед и сжала его ладонь. – Почему?

После короткого молчания он прошептал:

– Я больше не верю в то, чему меня научили.

– А я сейчас впервые поверила тебе, – сощуренные глаза Рани смотрели прямо на него, тонкие губы растянулись в подобии улыбки. – Ты сейчас настоящий.

– Так ты со мной? – Стел невольно улыбнулся в ответ на ее тепло – первое человеческое тепло, которое он почувствовал от нее.

Она только фыркнула и сгребла одеяла в охапку.

Собрались быстро, как никогда еще не собирались: молча утолкали палатку и котелок, навьючили лошадей и ушли прежде, чем вернулся Рокот. В голове все смешалось в одно сумбурное бегство в незнакомую ночь, пропало ощущение времени, и осталась только цель – убраться подальше от лагеря.

Круг желтого света прыгал и полз впереди, выхватывая из темноты замшелые стволы, бугры узловатых корней, овраги и хлесткие ветви. Над ухом фыркал Мирный, мотал головой, дергал повод и норовил сбросить мешок – чуял, что с хозяином неладное. Внутри кипело смолой, бурлило, билось о ребра, неистово и безудержно – и ноги срывались на бег. И было неважно – куда, лишь бы не останавливаться, не думать, не поворачивать назад. Лишь бы прорваться сквозь кромешный кошмар и очнуться уже на той стороне. Краешком сознания Стел понимал, что еще никогда в жизни не уставал так сильно и скоро безумие схлынет, оставив омертвелую пустоту, а потому он спешил.

Показалась река.

– Заночуем на этой стороне? – негромко спросила Рани.

Стел обернулся, осветив подслеповато сощуренные глаза, встрепанные кудряшки, мешковатый дорожный костюм и тощую кобылку рядом.

– Нет, – он и сам понимал, что не сколотит сейчас нормальный плот, но он знал, что не уснет на одном берегу с Рокотом. – Ты умеешь плавать?

Она подняла худенькие плечи и сжалась.

– Когда-то в детстве умела, но потом…

– Поплывешь верхом. А для вещей сделаем небольшой плот и привяжем его к седлу Мирного. Я доплыву сам.

– Безумие, – нахмурилась она, но покорно кивнула.

– Течение не такое быстрое, вода теплая – доверься мне, – Стел попытался ободряюще улыбнуться, но, судя по ее глазам, вышло подобие оскала.

Вместо ответа она привязала свою мышастую лошадку, взяла топор и принялась рубить для плота ветки. Стел достал веревки – и закипела работа.

Переправа забрала последние силы. Темная река отражала чужое небо, стонал старыми костями лес, подвывал ветер. Шум деревенского праздника и лагеря давно стих – и в целом мире не осталось никого, кроме двух безумцев, бегущих от самих себя.

Тревожные лошади нехотя шли в воду, ил засасывал босые ступни, водоросли овивали лодыжки. По влажному песку с шелестом протащили плот – он почти утонул, подмочив вещи, но удержался. Рани молча забралась в седло, наклонилась к шее кобылы и что-то шепнула ей на ухо. Стел хотел попросить благословения Сарима, но только глубоко вдохнул и потянул Мирного в глубину.

Начинать – самое страшное. Когда поворачивать поздно, руки-ноги делают свое дело, голова работает на пределе, и бояться уже бессмысленно, остается сжать зубы, держаться на плаву и бороться с течением. Это даже неплохо, когда выбора уже нет и едкие сомнения не разъедают душу.

Стел вскарабкался на высокий берег, отвязал от пояса веревки, ведущие к поводьям лошадей. Первым появился Мирный, выбрался на мелководье, обтекая темными струями и тяжело дыша, взрыл копытами землю и поднялся к хозяину. Стел втащил наверх обвязанные подмокшие мешки и потянул за вторую веревку.

– Эй! – негромко крикнул он в темноту.

– Здесь мы, – прохрипело совсем рядом.

Спрыгнув в воду, Стел взял на руки продрогшую Рани. Возмущенная кобыла сама поспешила выбраться из воды и присоединиться к мерину.

– Вот и все, – прошептал Стел, бережно прижимая свою ношу.

Она сопела ему в шею и тихонько плакала.

– Ты чего?

Рани только мотнула головой и попросила:

– Поставь меня на землю.

Стел взобрался вместе с Рани наверх, опустил ее на ноги и огляделся, обнимая девушку за мокрые плечи. Они очутились на полянке, укрытой от реки ветвями громадной ивы с высокими корнями и могучим стволом. В темноте было толком не разглядеть, но Стелу сразу понравилось это место – тихо и спокойно, будто он вдруг очутился дома, в своей комнате, – схлынула тревога, остыла кипящая смола в груди, и впервые за эту бесконечную ночь он смог просто вдохнуть. Пахло тиной, осокой и высушенной солнцем травой.

– Мне тоже здесь нравится, – кивнула Рани.

И прежде чем Стел успел удивиться ее небывалой чуткости, она уже тащила холстину палатки из общей вязанки вещей. Когда забили последнюю опору и развели костер, восточный край неба уже светлел. Рани, босая и в одной нижней рубахе, зябко поежилась:

– Утро скоро.

– Еще нескоро, – Стел покачал головой и подбросил ветку в костер.

Ему повезло – запасные штаны чудом остались сухими, а на плечи он накинул одеяло.

Рани привязала мешок к веревке с мокрой одеждой, подошла к костру и присела на корточки, подставив ладони к огню.

– Иди сюда, – Стел приподнял одеяло. – Не мерзни.

Она взглянула на него поверх языков пламени, и на дне ее болотных глаз всколыхнулась знакомая муть. Стел осознал, как странно звучит его приглашение, и смутился:

– Не бойся. Я на самом деле не хочу, чтобы ты заболела. Сейчас согреемся и пойдем спать.

Рани усмехнулась, прикрыв глаза, – горько так усмехнулась, Стел даже облизал губы, чтобы убедиться, что на них нет вкуса полыни от ее улыбки.

– Я не этого боюсь, – покачала она головой и послушно скользнула к нему под бок.

Укутав ее одеялом, Стел провел рукой по холодному плечу и худым ребрам. Она свернулась клубком и вжалась в него изо всех сил. Потрескивали поленья в костре, отплевываясь снопами искр. Шелестели длинные листья на бесчисленных ветвях старой ивы. И мерещились вздохи, шепоты и голоса.

– А чего ты боишься? – негромко спросил Стел, стараясь не шевелиться.

С Рани творилось нечто странное – нечто, чего он добивался так долго. Но именно сейчас, когда она вдруг перестала щетиниться и кусаться, когда она добровольно приникла к его плечу и замолкла, – именно сейчас у него не было сил даже думать, опустошение накрыло с головой, не оставив ничего.

– Что наступит утро, – едва слышно пробормотала она.

– Утро? – Он попытался заглянуть ей в глаза, но она смотрела в огонь, опустив голову.

– Утро, – подтвердила она и прижалась еще сильнее, хотя это казалось невозможным.

– Я не исчезну утром, – осторожно шепнул Стел, не понимая, что она на самом деле хочет сказать. – И я не брошу тебя – я помогу тебе вернуться в город или куда захочешь. Не бойся.

Она тихонько усмехнулась, и челюсть Стела вновь свело невыносимой горечью.

– Глупый, – хмыкнула Рани ему в подмышку.

Стел закрыл глаза и прижался губами к ее виску.

Он устал. Он невыносимо устал. В голове выл ветер и не задерживалась ни одна мысль. Пересыпанные песком глаза слезились от яркого пламени, но отчего-то он не шевелился. Рани завозилась под боком, обняла холодными руками за шею. Его губы скользнули по влажной, солоноватой щеке и коснулись ее губ – сухих, искусанных и обветренных. Она целовалась неумело и жадно, так ласкается истосковавшийся по теплу котенок. Будто много дней она умирала и мечтала лишь о глотке воды и вдруг отыскала переполненный колодец. Стел провел ладонью по ее спине и ощутил мелкую дрожь – Рани плакала. Она плакала, уткнувшись в его шею.

– Что с тобой? – прошептал Стел почти касаясь губами маленького уха.

Она качала головой, щекотала слезами голое плечо и цеплялась пальцами за его волосы. Тепло, рвущееся из ее груди, затопило пустоту внутри Стела, он подался вперед, растворяясь в горячей волне, прижимая Рани к земле и вслепую пытаясь отыскать ее обветренные губы.

Перед закрытыми глазами сиял огненно-золотой взгляд Агилы. Запах меда и абрикосов забил рот и нос, и стало трудно дышать. На языке горчило вишневой косточкой.

– Стой, – Рани прижала ладонь к его губам.

Стел открыл глаза. Отблески пламени преломлялись на влажных ресницах, рваными потеками рассыпалось лицо Агилы, обнажая широко распахнутые глаза, исчерченные красными сосудиками.

В голове по-прежнему выл ветер.

– Скажи что угодно, – прохрипела Рани и закашлялась, отворачиваясь в землю. – Первое, что взбредет в голову.

– Пахнет абрикосами, – невпопад выдал Стел.

Она улыбнулась. Широко и болезненно. Закрыла зареванные глаза и кивнула.

Стел осторожно поднял ее с земли, заново укутал одеялом и бережно обнял.

– Прости, – тихо попросил он.

Она глухо пробормотала:

– Это ты меня прости.

Костер умирал. Небо светлело.

– Ты не сможешь теперь к ней вернуться? – спросила Рани после долгого молчания.

Голова гудела, и Стел не понял вопроса.

– К кому?

– К той, которую любишь.

– Что? – Стел вывернул шею, чтобы видеть ее глаза.

– Ты же влюблен, – коротко бросила Рани.

– Я не уверен, что Агила сама бы хотела моего возвращения, – с деланным спокойствием ответил Стел и передернул плечами. – Я вообще не уверен, стоит ли мне возвращаться теперь в Города Ерихема. Время покажет.

Она молча кивнула.

– Прости меня, – Стел еще крепче прижал ее к себе. – Я сейчас слишком устал, слишком потерян и совершенно ничего не соображаю. Ты застала меня врасплох. Я повел себя как осел, я… сделал тебе еще больнее. Прости меня.

– Глупый, – только усмехнулась она.

– Я ничего не понимаю, – прошептал Стел. – Помоги мне понять тебя.

– Что тут понимать?

– Почему? Почему ты не пускала меня к себе? Почему подпустила теперь, когда я не могу помочь? Почему опять спряталась?

– Потому что сейчас у тебя нет сил играть. Нет сил врать. Нет сил думать и прятать правду. С тебя бы сталось играть из жалости в любовь. А теперь я все выяснила и… – она замолчала.

Стел подождал продолжения и, пересилив страх, спросил:

– Но я думал, что ты не можешь раскрыться, что ты прячешься, потому что боишься боли.

– Потому что я приношу несчастья тем, кто мне дорог. Вот и тебя теперь выгнали. Чего еще бояться?

– Я так хотел вернуть тебе твой огонь, жажду жизни, смысл. Я очень хотел спасти тебя – на самом деле спасти.

– У тебя получилось, Стел, – едва слышно пробормотала она, – у тебя получилось. – И добавила после долгого молчания: – Вот только дальше ты не будешь платить эту цену. Оставайся собой, настоящим. И прости меня.

Рани встала, отряхнула рубаху и скрылась в палатке, не сказав больше ни слова, – будто боялась вновь наговорить лишнего. В предутреннем воздухе повисло много раз повторенное «прости» – за что она извинялась? Казалось, за само свое существование.

Стел не шевелился. Сидел над стынущими углями и не шевелился. Рот стягивало жаждой, глаза щипала бессонница, сердце глухо стучало.

В голове выл ветер.

Теперь Стел тоже боялся наступления утра. Утра, в котором больше не было будущего – того будущего, к которому он шел всю жизнь.

Глава 33

Свет согревал лицо. Сон истончался разводами радуги на алых от солнца веках. Тихая радость и счастье наполняли до отказа, разливаясь по телу истомой. То ли приснилось что несбыточно прекрасное, то ли сбылось. Белянка зажмурилась, потянулась и глубоко вдохнула запах нового утра.

Утро пахло сиренью.

Не сушеными травами и чесноком, соломой и варевом тетушки Мухомор – сиренью!

Белянка вспомнила – эту сирень вчера наломал Стрелок для нее! – и резко распахнула глаза.

Ослепительный свет струился из восточного окна под потолком землянки, окутывал тонкое кружево молочной занавески и заливал постель, рассыпанные по подушке пшеничные волосы. Стрелок улыбался во сне, едва заметно, безмятежно. Глаза под закрытыми веками с выгоревшими ресницами двигались в такт неизвестным снам. Поборов искушение прикоснуться к нему, Белянка осторожно выскользнула из-под покрывала, откинула занавеску и замерла.

Еще никогда не видела она такой красоты.

Округлые стены, потолок и пол, замазанные глиной, мелом и охрой, наполняли землянку уютом и чистотой. На полу не было ни травы, ни соломы – лишь тонкая сеточка трещин по высохшей беленой глине. Над головой, в самой высокой точке купола, сияло нарисованное желтое солнце. Широкие лучи плавно изгибались и рассыпались крохотными брызгами. Ажурная занавеска скрывала лежанку, но пропускала достаточно света. Деревянная лестница вела наверх, в полый ствол ясеня. Под окном – небольшой стол, две скамьи, кадушка с водой, три короткие полочки с посудой, круглый очаг. Ничего лишнего. Опрятно, уютно и очень чисто.

Из тонких щепок быстро разгорелся огонь, раскалился плоский камень. Отыскалась мука, головка сыра, горшочек с шиповниковым вареньем. Вскоре закипела вода, запахло лепешками. За заботами Белянка и не заметила, как проснулся Стрелок, – только спиной ощутила его взгляд и обернулась.

– Завтрак готов, – смущенно улыбнулась она.

Он поднялся, плеснул в лицо водой из кадушки, взъерошил волосы и сел за стол. Белянка залила кипятком чабрец и мяту – к запаху солнца и сирени примешались тонкие нотки свежести. Наверное, так пахнет счастье.

– Это странно – просыпаться не одному. Только открыл глаза, а тебе приготовили завтрак, – он с видимым удовольствием намазал на лепешку варенье и откусил.

– Здесь очень приятно готовить. Я… даже не знала, что здесь так… красиво! Вчера было темно, а раньше я здесь не была, и… – Белянка не могла подобрать слов.

Стрелок проследил за ее взглядом.

– A-а, это? Это мама расписала стены и сплела занавеску. Чашки тоже она лепила. Видишь, какой узор? Много безделушек я убрал – не люблю ненужные вещи. Но что-то осталось.

– Ты ее помнишь? – осторожно спросила Белянка.

– Нет, – Стрелок задумчиво покачал головой. – Но она была очень хорошей. Это видно по ее рисункам, правда?

Белянка кивнула.

– Я бы хотела прожить здесь целую жизнь и создать что-то столь же прекрасное, – она вдруг осеклась и виновато взглянула на Стрелка.

Но он улыбался, глаза радостно блестели.

– Вот увидишь, именно так все и будет!

В дверь постучали, и Белянке не пришлось подбирать для ответа слов: она очень хотела верить Стрелку. Хотела, но не могла.

– Я открою, – он взбежал по лестнице и скрылся в стволе ясеня. Раньше Белянка и предположить не могла, что темное и страшное дупло ведет в такую просторную землянку.

Вскоре раздался его веселый смех:

– Вы что же, всей семьей ко мне жить перебираетесь?

Белянка с любопытством подняла глаза и увидела брата.

– Ловкий?

Медовые вихры искрились на солнце, вторя конопушкам на щеках и задорным огонькам в глазах. Вопреки обыкновению, брат ничего не сказал, не отпустил едкой шутки, не потрепал за волосы – но по взгляду, по затаенной улыбке она поняла, что он счастлив ее счастьем.

– Боюсь, испорчу ваше сладкое утро, – закашлялся он.

– Ты все сделал? – коротко бросил Стрелок, натягивая рубаху, – веселье, нежность и тепло мгновенно исчезли из его голоса и взгляда.

– Господин воевода, – Ловкий наигранно поклонился в пояс, – твои воины готовы!

Ни шутовская манера, ни веселье не обманули Белянку.

– Воины? – подскочила она к брату, а потом растерянно глянула на Стрелка. – Ты хочешь дать им бой?!

– Нет. Пока нет, – без тени улыбки ответил он. – Я же сказал, что мы будем наблюдать. А пока – оценим наши силы, потренируем ребят, подготовимся и разведаем обстановку. Все это втайне от них, разумеется, – пусть думают, что мы наивные лесные олухи и поверили их красивым словам. Еще я отправил гонцов за помощью в Нижнюю Туру.

– Горлица трудится над новыми оберегами, – сообщил Ловкий. – Тетушка Пшеница с хозяюшками еще вчера приготовили им угощения, мы с ребятами отнесли. Все как ты приказал, Отец.

Белянка слушала их будто сквозь толщу воды – сердце стучало в ушах и мешало думать. Каким-то краешком разума она понимала, что Стрелок поступает верно, но внутри все бунтовало от одной только мысли о возможности боя.

Она знала, что при таком раскладе они обречены.

– Молчи, – Стрелок остановил слова, готовые сорваться с ее губ. – Лучше помоги Горлице с оберегами.

Белянка не сводила с него глаз.

– Я обещаю, что мы внимательно их выслушаем и первыми в драку не полезем… – Стрелок закатил глаза, словно прочел ее мысли. – Только не смотри на меня так!

Она зажмурилась и горячо пожелала:

– Удачи! – но они уже убежали.

Без Стрелка комната потускнела. Белянка еще раз огляделась: желтое солнце на потолке, беленые стены, ветки сирени. Здесь действительно хотелось прожить целую жизнь, вставать с первыми лучами солнца, смотреть на улыбку Стрелка, готовить ему завтрак и слушать его тревоги, делиться мечтами, смастерить пару плетеных стульев, сшить небесно-голубой сарафан – под цвет его глаз, а может быть, родить ему дочь. Или даже сына.

Глаза защипало горячими слезами, защекотало горло дурным предчувствием. Нет, нельзя об этом думать – нужно делать, двигаться, бороться и пытаться. Предчувствия – это пустое, это глупости. Помочь с оберегами? Значит, помочь с оберегами. И еще обязательно поговорить с Ивой. Но сначала к Горлице. Белянка решительно накинула шаль и поспешила наверх, отгоняя нежелание возвращаться туда, где больше не было ее детства.

На холм она поднималась бегом, будто боясь остановиться и передумать. Шлепки башмаков по сухой тропинке отдавались ударами сердца. Ступни знали каждую кочку, каждый кустик и каждую рытвину. Все было так же, как пять лет назад. И все было иначе. Останавливаться у двери Белянка не стала – сразу влетела в хижину и попала в привычный полумрак, который встретил ее холодным приветствием:

– Вот уж не думала, что ты вернешься.

Горлица сидела за столом, заваленным корзинками с бусинами, клубками, иголками, мешочками и травами – работа над оберегами кипела вовсю.

– Как же мне не вернуться, когда… – начала было Белянка и осеклась.

Рядом с Горлицей сидела Ласка и старательно делала вид, что не видит ничего, кроме нитки с нанизанным кварцем.

– Когда ты нарушила первый обет ведуньи и связалась с мужчиной? Да еще и с Отцом деревни! – выдала Горлица.

Ласка закусила губу, но даже не подняла глаз.

Горячая волна обиды подступила к горлу, и Белянка уже хотела сказать, что Ведунья деревни Луки теперь Горлица и что они с Лаской могут отказаться от ведовства и прожить обычную жизнь, не связанную никакими обетами, а Горлице нужно искать своих учениц.

Но она заставила себя промолчать.

Потому что это было глупо, малодушно, недостойно и просто нечестно.

Она тихо ответила:

– Однако я все еще могу колдовать. И я пришла помочь. Потому что мне небезразлична судьба нашей деревни.

– Очень в этом сомневаюсь, – процедила Горлица и ногой пододвинула ей стул.

Белянка села и молча взялась за работу.

Воздух между бывшими ученицами тетушки Мухомор можно было резать ножом. На первый взгляд все оставалось по-прежнему. Деревянный стол пестрел затейливым узором царапин, на перемете покачивались пучки зверобоя и чеснока. Пахло травами, медом и дымом. Но еще и странной пустотой, отчужденностью. Из углов исчезли лежанки и занавески, сундуки – остался лишь закуток Горлицы. Ощущалась какая-то заброшенность. Словно тетушка Мухомор была душой и сердцем этого дома.

– Здесь все так… непривычно, – Белянке невыносимо захотелось выразить вслух ту горечь, что скапливалась на губах.

Ласка прикусила нитку, затягивая на обереге узелок, и огляделась.

– Ты права. Все перевернулось, переменилось… – голос звучал неуверенно, бледно, и на миг Белянке стало ее жаль.

Но посмотреть бывшей сестре в глаза она боялась.

– Времена меняются! – отрезала Горлица.

Белянка съежилась под ее взглядом. Больше всего на свете ей хотелось сейчас оказаться далеко-далеко отсюда. Как можно дальше. Но нужно помочь с этой работой – пусть даже чужакам обереги на один зубок.

Выбрав подходящую деревянную бусину, Белянка продолжила собирать замысловатый орнамент, как учила тетушка Мухомор.

Горлица резко встала, ножки стула оглушительно скрипнули.

– Я отойду. Чтобы закончили к полудню, – небрежно кинула через плечо и ушла.

За окном бился ветер, скрипели тяжелые ветви. Время от времени бусины падали на стол с глухим перестуком, потрескивал остывающий очаг.

Первой тишину нарушила Ласка, осторожно прошептав:

– Горлица… изменилась.

Белянка оторвалась от работы и наконец-то посмотрела ей в лицо. И не узнала.

Огромные глаза светились затаенной болью. Щеки осунулись, волосы потускнели. Но главное – изменился взгляд. Стал скромнее? Старше? Нет. Мудрее. Глубже. Что он скрывал? Любила ли она на самом деле Стрелка? Раскаивалась? Скучала по тетушке Мухомор и разрушенному миру их детства? Общего детства.

Не бывает бывших сестер. Даже названых сестер бывших не бывает.

Белянка отложила работу, накрыла ладонью сложенные на столе руки Ласки и осторожно ответила:

– Мы все изменились.

Ласка отвела глаза, но руки не убрала.

Сердце стучало в ушах, за окном до хрипоты заливались птицы, а слова не шли из пересохшего горла.

– Изменились же? – не выдержала, переспросила Белянка.

– Изменились! – резко проговорила Ласка и взглянула в глаза – чернота огромных зрачков плескалась болью. – Ты стала счастливая и любимая. А я – брошенная и всеми презираемая!

И впервые Белянка не отдернула руки, не убежала, не заплакала от гнева и яда Ласки – на этот раз она точно знала, что сестра хочет сказать совсем другие слова, что болит у нее на самом деле не это, что Ласка так же отчаянно нуждается в понимании и любви, как и сама Белянка.

В искаженном лице сестры она вдруг увидела саму себя. Без прикрас.

– Тебя никто не бросал, – робко улыбнулась своему отражению Белянка и погладила ее напряженные пальцы.

– Потому что у меня никого и не было! – прищурилась Ласка и стиснула зубы – готовые пролиться слезы замерли.

Какая сила воли!

– У тебя есть мама, папа и родные сестры, – Белянка уже не могла замолчать, она и сама не знала, почему так сильно хочет ей помочь. – У тебя есть тетушка Мухомор – она останется с нами навсегда.

Ласка неотрывно смотрела ей в глаза, будто ожидая смертельного удара, и Белянка закончила глухим шепотом:

– И у тебя есть я.

– Ты? – округлились темные глаза Ласки.

– Да, – Белянка испугалась, что сейчас передумает и затараторила: – Я никогда не пойму, зачем ты приворожила Стрелка, зачем предала меня и бросила всех нас в опасности, но ты вернулась. Ты рисковала вместе с нами там, у края огня. И ты моя сестра. Ты сделала меня – мной. Я люблю тебя.

Закусив губу, будто и вправду могла расплакаться, Ласка пробубнила:

– Любая бы на моем месте приворожила, если б умела. Я тоже умею чувствовать. Не хуже тебя. И тоже имею право быть счастливой!

– Даже против его воли? – глухо спросила Белянка – услышать эти слова оказалось слишком больно.

Ласка зажмурилась. По щекам покатились крупные слезы.

– Потому и отпустила, – выдохнула она.

– Так… ты его отпустила сама? Я думала, ты растеряла в пожаре силы и… – Белянка не находила слов от удивления.

– В том пожаре, когда ушла тетушка Мухомор… я столько глупостей и гадостей говорила о ней, не слушалась, а теперь? Теперь уже ничего не исправить. И не вернуть… – короткие рыдания сотрясали хрупкие плечи. – Я обманывала саму себя. Я просто хотела быть любимой. Не хуже тебя!

– Да ты лучше! Лучше меня! Ты всегда была лучше меня! – Белянка вскочила из-за стола и крепко обняла Ласку.

Шелковистые темные волосы пахли сладкими-сладкими ландышами и шиповником.

– Что было, то травой поросло, Ласка. Настоящее – единственное время, которое у нас есть. И каждый хочет быть любимым. И ты, и я, и Стрелок, и Ловкий. Не хуже тебя.

– Ловкий? – всхлипнула Ласка.

– Он же влюблен в тебя и мучается жутко! – улыбнулась Белянка и вытерла слезинки со щек Ласки.

– Глупости, он же рыжий, и вообще… и никто не нужен, кроме… – но заплаканные глаза вопреки словам лукаво и почти по-прежнему загорелись – знала она, конечно знала, что Ловкий по ней сохнет. – И чего это ты такая добрая стала?

– Потому что ты плачешь, а не кусаешься. И потому что я люблю того, кто любит меня, а не пытаюсь перешить целый мир по своей выкройке.

– Не всем так везет, – Ласка утерлась рукавом.

– Но тебе повезет обязательно, – немного грустно вздохнула Белянка. – Вот увидишь.

На душе стало тихо и светло. Куда-то ушли обида и боль, и осталась только тишина. И пусть дурные предчувствия разъедают под ногами землю, пусть стоят под дверью рыцари и злится Горлица. Будь что будет – нужно набраться смелости и принять неизбежное.

Глава 34

Солнце вливалось сквозь откинутый полог палатки, и слезились спросонья глаза. Болело все: руки, спина, плечи, ноги и даже пресс. Будто вчера Стел дрался с кем-то насмерть – и проиграл.

Щебет птиц, потрескивание костра, постукивание поварешки о котелок разгоняли остатки сна. Волнами дурноты накатывали воспоминания, и хотелось снова заснуть – крепче прежнего, – заснуть и не просыпаться уже никогда.

Потому что вчера Стел и вправду дрался насмерть. С самим собой. И проиграл.

В битвах с самим собой победителей не бывает.

– Каша, – раздался негромкий, с хрипотцой, голос Рани. – Остынет – не жалуйся.

Загремели миски в подтверждение ее слов. И новая порция воспоминаний заставила Стела поморщиться. Ночью Рани плакала у него на плече – буквально призналась в любви, а он в ответ говорил с ней об Агиле.

Об остальном лучше и вовсе не вспоминать.

Какое жуткое пробуждение. Будто с похмелья. Уж лучше бы на самом деле напился вчера!

Выдохнув, Стел выбрался из палатки, взглянул на Рани – она знакомо, по-кроличьи подергивая носом, уминала кашу. Так обыденно и привычно! Будто и не было смертельного вечера, неловких слов и слез.

Стел спустился к реке, поплескал водой в лицо и вернулся к костру. С ежика волос срывались капли, кругами темнели на штанах. Рани носком сапога подвинула миску с кашей, достала коробочку с табаком и принялась за самокрутку.

Заварив чай, Стел взял слипшуюся кашу и наконец-то оторвал от земли взгляд.

Рани смотрела открыто и прямо, одно за другим пуская колечки мохнатого дыма, – она будто забыла прошлую ночь.

– Утро наступило, – подтвердила она невысказанные мысли.

Над чашкой в ее руке поднимался пар, смешивался с табачным дымом и лучами солнца, просеянными листвой. Белесые клубы сочились золотистыми сполохами, перетекали, окутывая крохотную фигурку Рани, вплетаясь в нелепые кудряшки, путаясь в коротковатых ресницах. И за этой завесой она пряталась так же надежно, как и за выверенным молчанием. Губы не кривились в горькой улыбке, глаза не блестели слезами. Ни единая капля тепла не вырывалась наружу – только спокойствие и покорность.

Как она это делает?

Он всегда считал ее сломанной, лишенной радости и чувств, замкнутой на себя и свою боль. Но что, если ему стоит поучиться у нее самообладанию? Что, если…

– Жуй-жуй, глотай? – усмехнулась она сквозь сжатые зубы, хлебнула чай и глубоко затянулась.

– Я же просил тебя не курить… – выдал внезапно Стел и прикусил язык: это надо же быть таким идиотом? Ничего лучше не придумал?

– Твое дело – мою жизнь спасать, – она наклонилась вперед и выпустила ему точно в лицо пару колечек дыма. – А мое – губить.

– Рани, я…

– Вот только не надо. Хватит! – едко отрезала она и прикоснулась кончиками пальцев к тыльной стороне его ладони.

– Я… – он посмотрел ей в глаза и осекся.

– Не надо, – прошептала она обветренными тонкими губами и покачала головой.

– Хотел сказать «спасибо» за завтрак, – соврал Стел.

Она только фыркнула и бросила окурок в огонь.

– Что теперь делать собираешься?

Действительно, что? Вечером придется читать лекцию сельчанам. И нужно что-то придумать с Рокотом…

Зашуршали кусты.

Рани навострила уши, переглянулась со Стелом.

Из-за коричневых свечек камышей и созвездий осоки торчала белобрысая макушка. Стел осторожно взял меч и подошел – в засаде сидела знакомая девочка-ведунья, тоненькая, по-детски нелепая, в застиранном сарафане. Она коротко взглянула на меч, потом посмотрела на голый торс Стела и потупилась в землю – щеки запылали.

– Вот уж кого не ждал! – хмыкнул он, чтобы потянуть время, а в голове цеплялись друг за друга мысли, закручивались вихрем. Зачем она пришла? Как ее переманить? Она ли подожгла тогда рыцарей?

– Вот уж тоже не ждала! – Белянка вскинула подбородок и посмотрела ему в глаза. – Почему ты здесь? Остальные чужаки на другом берегу.

– Так, может, тогда мы и не чужаки вовсе? – Стел широко улыбнулся. – Чаю?

Белянка заглянула через его плечо и вновь насупилась.

– Ты мне не друг, чтобы чай с тобой пить.

– Так зачем пришла?

– А я не к тебе пришла, – она мотнула головой, покосилась на иву и переступила с ноги на ногу.

Стел обернулся к Рани с наигранным удивлением:

– Она к тебе? – Та хмыкнула, резко встала и скрылась в палатке, щелкнув пологом. – Видимо, нет, – Стел пожал плечами. – Так к кому ты пришла?

– Не твое дело, – сощурилась Белянка. – Это вы пришли в наш дом без приглашения, а не мы в ваш. Так что и спрашивать нам.

Стел натянуто улыбнулся:

– Так спрашивай.

– Что вам нужно? – сразу кинулась в атаку она. – Что нам сделать, чтобы вы ушли?

– Храм в вашей деревне, – тоже без лишних отступлений ответил Стел. – Храм и вы на службах Сариму – и тогда рыцари уйдут. – Раньше было «мы» вместо «рыцари» и голос не дрожал при слове «храм», но Белянке это вовсе не обязательно замечать.

Она сощурилась сильнее:

– А если мы будем против?

Такая маленькая, а бьется за справедливость для своего народа. Сжимает кулачки, храбрится. Наверное, так же и Стел вчера стоял перед Рокотом? Так же смешно храбрился и сжимал кулаки.

– Будет резня, Белянка, – прошептал он. – Будет много смертей.

– Так хочет ваш бог? – она подалась вперед, будто знала, что режет по живому.

Сарим не хочет смертей. Сарим не хочет ключей в шпилях храмов. Не хочет. Не хочет!

Стел закрыл глаза, чтобы она не увидела выжженной пустоты внутри, – еще рано, он не готов отвечать на такие вопросы. Он ответит позже – самому себе.

– Так будет, – выдавил сквозь зубы Стел.

– И ничего нельзя сделать? – в тон ему прошептала Белянка.

– Ничего. Только покориться, позволить построить храм.

Она смотрела в упор и будто не видела его. Лицо сразу повзрослело на несколько лет, осунулось. Игольные от утреннего света зрачки бегали в такт быстрым мыслям. Что сейчас видели ее серые ослепшие глаза? Стел так же вчера смотрел в пустоту, когда перед ним проносились обломки разрушенной жизни.

– Ты пойдешь домой, – подсказал ей Стел. – Пойдешь и скажешь, что на закате я буду у вас – буду рассказывать, а вам лучше меня слушать и соглашаться.

– Я передам, – одними губами ответила она и вдруг вскинулась, подобралась и бросила с жаром: – Но в прошлый раз ты обещал то же самое, а привел древнейшего врага!

– Древнейшего врага?

– Лесной Пожар!

– Я привел?! – закричал Стел. – А может, это ты попыталась всех перехитрить?

Ее будто ударили по лицу.

– Чтобы я… выпустила… Лесной Пожар?

– Откуда мне знать… – начал Стел, но Белянка его не слушала.

– Чтобы я… сгубила тетушку Мухомор?

– Но этот пожар вспыхнул слишком вовремя, чтобы прогнать нас.

– Или чтобы ослабить нас.

Молчание тянулось мерным плеском воды, потрескиванием угасающего костра.

– Все, что я прошу… – Стел даже приподнял палец, словно говорил с нерадивым учеником. – Все, что я прошу: передай своим, чтобы слушали меня очень внимательно и постарались быть… гибкими.

– Быть гибкими? – Белянка подняла брови и сморщила лоб. – Так ты называешь трусость и предательство?

Стел глубоко вздохнул и покачал головой.

– Пре-да-тель-ство, – по слогам растянул он, покатал горькое слово на языке и – проглотил.

И так теперь будет всегда.

Она смотрела чистыми светлыми глазами и чуть ли не била себя кулаком в грудь – праведница. Стелу так захотелось сделать ей больно!

– А то, что ты сейчас говоришь со мной, – как называется? Как это называется?

– Я никого не предавала, – неуверенно пробормотала она. – Я хотела найти выход.

Кипяток всколыхнулся в выжженной груди, рванулось на свободу детское и наивное: «Я тоже! Я тоже никого не хотел предавать! Я тоже всего лишь искал выход!»

– Я не хочу, чтобы люди умирали не в срок, – еще тише прошептала она.

Не в срок. Не в срок. Позвольте построить храм – и все вы умрете не в срок. Умрете, но даже не догадаетесь, что это был не ваш срок.

Но вслух он сказал совершенно другое:

– Я мог бы тебя убить, ты это понимаешь?

– Ты бы не стал, – криво улыбнулась она.

– Ты так хорошо меня знаешь?

– Нет, – Белянка покачала головой, вглядываясь в его лицо. – Не знаю. И не верю тебе. Но…

Она замолчала.

– Но? – с любопытством подхватил Стел.

– Но если бы ты хотел – ты бы уже убил меня. Я не верю тебе, но я хочу тебе верить.

Стел только покачал головой. Ему нечего было ответить: он хотел ее веры и боялся ее получить.

В ее серых глазах стояли слезы.

– Иногда все пути плохие, – Белянка передернула плечами, легко развернулась – и убежала.

Только качалась осока вслед, только трещал камыш. Мелькал застиранный сарафан.

– Новая несчастная для спасения? – выглянула из палатки Рани.

Стел вздрогнул и обернулся.

– Нет, – ответил он после долгой паузы. – Тут вся деревня таких.

– А-а… – опустила она уголочки губ. – А то я уж подумала – симпатичная, бедствующая, тебя с открытым ртом слушает – точно в цель!

– Рани, прошу! – взмолился Стел, понимая, что вечернее признание не приснилось и что сейчас – всего лишь волна ревности.

– Молчу, – примирительно улыбнулась она. – Я пошутила.

– Пошутила, – кивнул Стел.

– Прости, – робко повисло в воздухе.

– Не извиняйся! Прекрати извиняться! – взвился Стел.

Она зажмурилась.

– Рани, – он шагнул к ней.

– Не трогай меня, – предупредила она.

Стел послушно замер.

– Мне важно то, что ты чувствуешь, Рани.

Она приложила палец к губам, все еще жмурясь:

– Ш-ш-ш.

Он прикусил язык и замолчал.

Наконец она широко открыла глаза и заявила:

– Я возвращаюсь в отряд.

– Что?

– Я скажу, что хочу работать строителем и потом вернуться с ними домой, – ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Я не пущу тебя, Рани! – вопреки ее приказам он схватил ее за запястья.

– Я хочу выкрасть все эти раструбы… – она выдержала его взгляд. – Для тебя.

– Не делай этого! Это слишком опасно. Тебя могут поймать, Рокот может шантажировать меня тобой. Он может…

Стел побоялся произносить вслух, что может Рокот.

– Не дури, Стел. Что со мной станется? И ты рядом.

– Ты потом вернешься?

Он терял ее. Стремительно терял и понимал, что уходит она от него, чтобы было проще.

Чтобы он не испытывал чувства вины за то, что не любит ее.

– Вернусь, – соврала она и тут же добавила: – Как выкраду – сразу вернусь.

– Зачем тебе это? Ты же ненавидишь этот мир, – он погладил ее запястья, но она осторожно вывернула руки и спрятала их за спину.

– Ненавижу, – подтвердил такой знакомый голос, с хрипотцой. – Но я смотрю на тебя, как ты действительно веришь в то, что делаешь, – и мне очень хочется помочь. Тебе помочь. На мир мне и вправду плевать.

Она смачно сплюнула – будто в подтверждение, – подняла котелок с грязными мисками и пошла к реке.

Глава 35

Лодка легко скользила по течению. Морщинилась у носа вода, плескали весла. Скрип уключин сливался назойливым гулом. Все происходило будто само собой: движения тела, лопаток, рук, упор ног. Проплывали развесистые кроны по правую руку, трещал по левую камыш. Из-за поворота показалась Большая поляна, старый ясень, следы кострищ, среди деревьев мелькали травяные крыши землянок. Там каждая кочка знакома с детства, там с каждой веткой связана память, и главное – там люди. Что-то шумят, машут руками и не знают. Не знают, что будет завтра.

Оцепенение не отпускало Белянку. Как наяву она видела загорелые губы, вновь и вновь повторявшие по слогам: «Пре-да-тель-ство». И тусклый взгляд – выжженный. Стел все время отводил глаза.

– Будет резня, Белянка. Будет много смертей.

– Так хочет ваш бог?

– Так будет.

Мурашки ерошили волоски по рукам и ногам, дурнота подкатывала к горлу. Что же это за вера такая благословляет на убийства? Разве можно ее принять? Но назойливые уключины гудели в ушах: разве можно погибнуть всей деревней – лишь бы не принять веру?

Над водой разлетелся знакомый голос. Его голос.

– Ну, тетушка Пшеница, что ты так переживаешь?

Сердце застучало в горле. Огнем прострелило живот, зарумянились щеки – перед глазами поплыли звезды прошлой ночи, в волосах запутался речной ветер. С трудом сдерживая улыбку, Белянка направила лодку к берегу.

Стрелок на голову возвышался над тетушкой Пшеницей, но она, подбоченясь и сверкая из-под платка глазами, чудом умудрялась смотреть свысока. Верхняя юбка, празднично-алая, белела мукой – даром что заткнута за пояс. Двойная шаль оборками мела траву, а лицо пылало! – никогда у тетушки Пшеницы так не пылало лицо!

– Куда ты его, окаянный! Он же дитя совсем! Ребенок!

– Тетушка Пшеница, – миролюбиво улыбнулся Стрелок. Перехватив пухлую ладонь, бережно стряхнул муку успокаивая. – Русак уже давно не ребенок. Ты сама просила взять его на охоту, помнишь? Ему уж на будущее лето танцевать под балладу и хозяюшку себе выбирать, а ты все: «Дитя, дитя…» – он тихонько, по-доброму рассмеялся, не сводя с нее пристального взгляда.

– Так на охоту ты его не взял! – сощурилась тетушка Пшеница. – А в Нижнюю Туру, когда вокруг полным-полно пришлых, – это на здоровье!

– Да самый быстрый он, понимаешь? – Стрелок поправил ей шаль и вновь усмехнулся. – Мигом обернется – и пары дней не пройдет, вот увидишь!

– А если не вернется, что ж я делать буду?! – разрыдалась она.

Стрелок обнял ее и похлопал по спине приговаривая:

– Тише, тише. Уж кто-кто, а Русак твой вернется. Что ж ты так не веришь в сына?

– Вот будут у тебя дети – поймешь! – шмыгнула она носом и вытерла слезы шалью. – Молодо-зелено. Младшенький он у меня…

Днище зашелестело о песок. Белянка осторожно подняла весла, но уключины все-таки оглушительно скрипнули. Тетушка Пшеница живо обернулась:

– О, Белка! Сидит в лодке – притихла! Откуда это ты?

– Да я на тот берег плавала, – глупо протянула Белянка и вдруг поняла, что рассказывать про Иву простым сельчанам нельзя: беседы с деревьями – это ведовские дела, людям знать не положено. Но что тогда сказать?

– Я думал искать тебя у Горлицы, – изменившимся голосом произнес Стрелок.

Белянка встретила колкий взгляд – и замерла не в силах сглотнуть комок в горле. Небо в глазах Стрелка похолодело до зимнего, высокого и пронзительного, губы будто и вовсе исчезли с лица – мороз по коже.

– Я… – начала она было и осеклась.

Нужно же передать слова Стела. Обязательно нужно. Это важно для всей деревни. Но притихшее сердце шептало: «Молчи!» Белянка закрыла глаза, глубоко вдохнула, выдохнула. В конце концов, она не сделала ничего плохого. Она может ходить куда хочет и когда хочет. Стрелок не указ ей, если уж на то пошло. Сказал к Горлице – значит, ей весь день там сидеть?

Она открыла глаза и прямо посмотрела на него, не дрогнула, когда взметнулись прямые брови.

– Так где ты была?

– Я была на том берегу, по своим ведовским делам. За советом ходила, – ровно ответила она.

– Ты кому-нибудь сказала, куда пошла? – невозмутимо продолжил допрос Стрелок.

Белянка не выдержала и попыталась смягчить слова улыбкой:

– Нет, мне казалось, это мое дело.

– Твоя жизнь и твоя безопасность – не только твое дело, – взгляд Стрелка потеплел искренней тревогой. – Вокруг полно чужаков с мечами, а ты ходишь одна и даже никому не говоришь, куда идешь.

– А Русака моего… – влезла тетушка Пшеница.

– Он парень, почти мужчина, – не оборачиваясь, отрезал Стрелок. – А ты, Белянка, девочка. Хрупкая и слабая девочка. Ты понимаешь, что с тобой могло случиться?

– Я ведунья, – вскинула она голову. – И уже не ребенок.

Стрелок зажмурился и тяжело вздохнул, потом молча вытащил лодку вместе с Белянкой на берег, привязал к колышку. Она смотрела исподлобья, не зная, что говорить и что делать. Тогда он сам взял ее за руку, поднял на ноги и крепко-накрепко прижал к себе.

Запах кожи, согретой солнцем, защекотал ноздри, упругой волной спустился по телу, растопил оцепенение и страх. Острый подбородок Стрелка уткнулся в ее макушку, его пальцы разогнали по спине мурашки. Судорожно вдохнув, Белянка вжалась в его плечо, потерлась щекой о холстину рубахи, кончиком носа коснулась шеи. И замерла.

– Я бы жить не смог, если бы тебя потерял, – прошептал он ей на ухо.

Да почему сразу «потерял»? Что теперь, хвостиком за его спиной прятаться? Что это за жизнь?

Она даже набрала в грудь воздуха – аж изнутри жгло, как хотелось возразить! – но что-то теплое и нежное всколыхнулось в душе, сплелось с солнечным запахом его кожи и сомкнуло в последний момент непослушные губы. Она лишь украдкой вздохнула и сильнее уткнулась макушкой в его подбородок.

– Так, значит, правду ветер по дворам носит… – с самодовольством бывалой сплетницы затянула тетушка Пшеница.

– Что носит, тетушка? – оглянулась Белянка, с сожалением отходя от Стрелка.

– О вас, птенчики, – усмехнулась она. – Вот так новости.

– Новости, да… – спохватилась Белянка и с опаской взглянула на Стрелка. – У Ивы… в смысле на том берегу, я опять встретила чужака из тумана.

Стрелок вновь посуровел:

– Стел, я запомнил его имя.

– Да, Стел, – она кивнула и отвела глаза. – На закате он будет здесь, на Большой поляне. Собирается что-то нам рассказывать. Просил, чтобы мы слушали внимательно и были… гибкими, – последнее слово она произнесла шепотом.

– Просил что? – повысил голос Стрелок.

Белянка затараторила:

– Он говорит, что если мы не позволим построить храм его богу и не будем ходить на службы – будет плохо.

– Плохо? – светлые брови взлетели так высоко, что сморщинили лоб. – Что значит «плохо»?

– Он сказал – будет резня, – выдавила она севшим голосом.

– Гонцов не убивают – полагаю, это единственная причина, по которой ты еще жива, – Стрелок сжал кулаки и огляделся, будто хотел что-нибудь разбить, но, так ничего и не отыскав, каменным взглядом уставился на Белянку. – Я запрещаю тебе ходить одной.

Внутренне сжавшись до маленького комочка, она только кивнула в ответ – сейчас лучше не спорить. А дальше – дальше будет видно.

Стрелок поджал губы и задумчиво протянул:

– Значит, на закате твой Стел будет говорить…

«Твой Стел»? Что значит «твой Стел»?

– А… – начала она, но мягкая ладонь тетушки Пшеницы больно сжала запястье.

Белянка обернулась – хозяюшка выразительно качнула головой и тут же приветливо улыбнулась Стрелку:

– Так, может, пока до заката есть время, пообедаете у меня? Мы же пришлым наготовили – они и половины не забрали, не по вкусу, что ли, наша стряпня? Там полдеревни собирается. И Рыбак там, кстати, будет. И Ловкий с Лаской, и…

– Ловкий с Лаской? – нахмурилась Белянка будто ослышалась.

Но глаза бывалой сплетницы блестели красноречивее любых слов.

– Пообедаем, – кивнул Стрелок и взял Белянку за руку.

Она не взглянула на него – только сжала пальцы, ощущая шершавые линии его ладони.

Солнце скатилось к мохнатым соснам, тенями исполосовав поляну. Белянка ступала по мураве, склеенной медовым светом, и не могла вдохнуть загустелый воздух. Взгляды липли будто назойливая мошкара: девушки в пестрых юбках смотрели завистливо и зло; матроны с малышами на руках – с осуждением; а старая дева Холщова, в одиночестве рассевшаяся на плетенке, сразу и завидовала, и осуждала. И только Ласка, смело прильнувшая к Ловкому, хитро подмигнула Белянке и улыбнулась. Она расправила вокруг себя багряную юбку – настоящую взрослую юбку! – и тонкими пальцами сжала его ладонь.

Белянка наконец-то преодолела последние шаги, опустилась на скамью рядом со Стрелком, который ничего не замечал и пристально смотрел на Ловкого, пока тот не приподнял руку и не кивнул.

– О чем вы договорились? – прошептала Белянка.

– Да так… – Стрелок глянул на нее и потрепал за плечо. – Не бери в голову, Бель.

– Как же…

– Приветствую почтенных жителей деревни Луки! – на поляне появился Стел.

Стрелок шагнул ему навстречу и ответил в тон:

– Деревня Луки приветствует гостей!

Они стояли нос к носу и сверлили друг друга взглядами. Высокий для лесного народа Стрелок и невысокий для пришлых Стел – они оказались одного роста.

– Я бы предпочел начать, – первым нарушил молчание Стел.

Стрелок кивнул и молча вернулся на скамью, сжал руку Белянки горячей ладонью. Стел огляделся, щурясь в закатных лучах. Пуговицы на его чудной одежде и замысловатая рукоятка меча бликовали солнечными зайчиками, сапоги белели соляными разводами.

– Я хочу рассказать, что привело нас, жителей Городов Ерихема, в лес, – начал Стел, выдержал долгую паузу и весомо добавил: – Домой.

– Домой? – потянуло сквозняком.

– Домой, – подтвердил Стел и улыбнулся. – И мы, и вы – дети леса.

– Что-то непохожи!

Но Стел не слушал случайных выкриков, а вдохновенно говорил – и здорово было то, что он и вправду верил своим словам.

– Когда юный Лес был втрое больше нынешнего, омываемый с запада туманным морем, скованный с севера и востока седыми горами, наши общие предки тихо и неприметно соседствовали с деревьями. Они не знали магии и крови, горя и огня, движения и речи. Лишь вековечный покой, мудрость глубинных вод и шепот ветра. Но мятежные души просили страсти, любви и пламени, хотели боли и смеха, свершений, открытий, поражений и ошибок. И тогда в Теплом мире появился Сарим. На нашем с вами общем языке его имя означает «Любовь». Тепло пришло в движение, люди осознали себя и обрели жизнь.

– Под ветвями стелился туман…

Струны лютни зашелестели глухим напевом – это Дождь заиграл Песнь Первых людей. На белесом камне, в выцветшей накидке, с серебристыми струями волос, он казался пятном света. Знакомые звуки обволакивали душу, баюкали: давным-давно эту песню пела мама, качая маленькую Белянку. Солнце лилось лучом из окошка под сводом землянки, и мамины руки сладко пахли ландышами.

Белянка беззвучно вторила, едва шевеля губами, и смотрела, как с каждым куплетом теплеют осенние глаза Стела, будто солнце рвется изнутри, как уходит горечь и усталость. Можно подумать, он только и мечтал что услышать Песнь Первых людей от жителей леса.

– Я рад, что вы помните наши общие легенды, – сказал он, когда Дождь допел. – Я продолжу. Шло время. Люди жили в согласии с деревьями, но как только мы стали людьми, мы не могли стоять на месте. Неприступные вершины гор и неизведанные глубины бытия манили настойчивей солнца. Так первые выходцы из Леса поселились в Горах, отыскали Исток – сердце Теплого мира – и обрели магию.

Белянка мельком огляделась: сельчане слушали внимательно, кто – склонив набок голову, кто – подперев кулаком подбородок. Только Боровиков-старший откровенно скучал и почесывал пузо, да Горлица недобро щурилась в тени.

А Стел продолжал:

– Люди все меньше слушали деревья и все больше занимались собой, заботами сегодняшнего дня. Когда личное стало важнее общего, начались первые войны. С юга подступали степи, и враждующим стало тесно в Лесу. Вторая волна переселенцев покинула колыбель и ринулась покорять бескрайние просторы. Не одно поколение сменилось в тяжелых схватках за жизнь с неистовыми кочевниками. Степные ветры и дикие камни не хотели делиться теплом с чужаками, но упрямство и желание жить оказались сильнее. И вновь на помощь пришел Сарим: он коснулся сердца юной кочевницы и степного воеводы, что позволило нашим предкам завоевать Каменку и укрепиться в сердце степей.

– И звали их Полынь и Ковыль, – перебил его Дождь. – И нашли они свой приют на опушке Леса, основали деревню Приют и даже на запад ушли вместе, обернувшись рассветной звездой. Эту балладу я пою только в день встречи Нового лета.

– Верно, – с готовностью кивнул Стел. – С тех пор прошли века. Кочевники навсегда покинули степи, скрылись по ту сторону южных пустынь. Некоторые степняки пошли дальше и в долине между Срединным и Восточным отрогами слились с осколком саримской цивилизации и основали Города Ерихема. Сотни лет мы копили знания и познавали законы мира, и теперь пришла пора отдавать долги. Десять лет назад степи и Города объединились именем Сарима. Пришла очередь Леса. Вот почему мы здесь. Мы хотим поклониться истоку жизни и поделиться знанием.

– То-то мечами размахиваете!

– А Лесной Пожар что? Смеха ради послали?

– Нам и без вас тут неплохо!

Горлица наклонилась вперед, обеими руками держась за посох, и едко спросила:

– Сотня рыцарей, с мечами, лошадьми и фургонами, пришла, чтобы строить для нас храм? – сколько презрения вместилось в это короткое и страшное слово «храм»!

Стел на мгновение закрыл глаза и ответил громко, с бесстрастным лицом, в упор глядя на Горлицу:

– Сотня рыцарей пришла строить храм. И они будут его строить. И вам лучше послушать то, что я могу рассказать о Сариме, чтобы увидеть свет истинной веры.

– Да с чего вы взяли, что ваша лживая вера – истинная? – ее звонкий выкрик слился с нарастающим гомоном.

– Тихо! – Стрелок поднял руку ладонью вперед. – Не торопись, Горлица. – Когда сельчане смолкли, он вновь обратился к Стелу: – Спрашивать, зачем вам это, – смысла нет, вижу, что правды ты не выдашь. Так скажи мне, чужак, что, если мы не позволим вам строить храм?

Тишина зазвенела сосновыми иглами, скрипнула веткой, крикнула цаплей. Стел долго смотрел ему в глаза, и бледное лицо не выражало ничего: все те же бессонные глаза, сомкнутые губы – только жилка пульсирует на левом виске. А потом он мотнул головой и выдавил:

– Вы не сможете, – прошептал Стел.

– Какие самоуверенные у нас, оказывается, новоявленные братья! – сплюнула Горлица.

– Сможем, – глухо обронил Стрелок.

Сельчане молчали, с ненавистью глядя на чужака. Белянка будто слышала, как рвутся хрупкие нити понимания, одна за другой. И к этому звуку примешивались настоящий хруст ломающихся ветвей и тяжелая поступь рыцарей. Из-за холма с ясенем на поляну вышел десяток рыцарей во главе с Рокотом.

– Ты провалился, Стел, – громко заявил он.

– Я сделал все, что мог, – Стел передернул плечами и развернулся.

– Стоять! – даже не прикрикнул, а просто повысил голос Рокот. – Еще шаг – и я буду считать, что ты свою сторону договора не выполнил.

Стел замедлил шаг.

– Да, кстати, твой помощничек у меня в лагере почему-то, – он особенно выделил слово «помощничек».

Стел замер, но не обернулся.

Рокот обратился к сельчанам:

– Рыцари выражают свою благодарность за теплый прием и рады быть вашими гостями! Мы хотим подружиться с вами: обменяться знаниями, а может, и чем-то более вещественным. Почему же вы сопротивляетесь?

– Но мы не хотим храма, а потому не хотим ваших знаний! – Горлица сощурилась так, будто хотела испепелить Рокота, но Стрелок продолжил за нее:

– Мы приняли вас как гостей. Пока вы держите мечи в ножнах и рассказываете нам сказки, мы будем слушать. Но как только мы поймем, что вы лжете, – мы будем драться.

Рокот глянул на него серьезно, с прищуром, а потом спросил, четко выговаривая каждое слово:

– А ребятки, рассаженные по деревцам вокруг полянки с луками и топориками, – это особое лесное гостеприимство?

Стрелок не шелохнулся, только сильнее побледнел. У Белянки сердце так и ухнуло в пятки. Так вот чего Ловкий и Стрелок перемигивались и куда ходили днем! И как можно быть такой дурой, чтобы не заметить, что ребят-то молодых на поляне и нет почти – одни девчачьи юбки пестреют! Ох, дурак!

– Гости не колдуют во вред, не размахивают мечами, не пускают вперед себя пожары.

– Мне казалось, или Лес не похвалит своих детей за такую подстраховку? Эти убийства, которые могли бы свершиться по твоему приказу, они для пропитания или самозащиты?

– Для самозащиты, – скривился Стрелок, и Белянка почуяла кипящую в нем ярость – побелелые костяшки пальцев сжаты до предела, еще немного, и он кинется на Рокота с кулаками вопреки любым разумным доводам!

– Так мы не нападаем же! – развел руками Рокот, широко улыбнулся и глянул на Горлицу. – А ты, дорогая моя Ведунья, что скажешь? Что скажет твоими прекрасными устами Лес?

«Прекрасные уста» – тонкие и бледные – будто судорогой свело, но она все же выплюнула с презрением:

– Вы угрожаете нашей вере и памяти наших предков.

– И Лес благословляет вас на убийства? – Рокота поддержал неясный гомон голосов.

Горлица сглотнула, будто у нее пересохло горло, еще выше вскинула голову и произнесла с гордостью:

– Пока мы не будем уверены, что вы убили хотя бы одного жителя Леса, мы не получим такого благословения.

– Да хранит Лес ваши чудесные традиции, – Рокот вновь развел руками, будто призывая сельчан в свидетели. – Завтра мы начнем строить храм.

Глава 36

Никогда не было в деревне так шумно. Так страшно. Дети ревели навзрыд, топали ногами. Девицы верещали и всхлипывали. Боровиков басил:

– Нечего и говорить с пришлыми – деды жили без ихних знаний, и мы проживем! Взашей гнать!

– Да как же гнать их?! – завывала Пшеница. – Мечи острые, глаза завидущие – сгубят наших ребят!

– Лес своих в обиду не даст, коли не нарушать заветов! – визжала Холщова. – Не нужно никаких лучников по деревьям прятать.

Горлица отвечала сурово и страшно:

– Лучников не прятать? А кто прикроет нам спины? Мы хранители Леса, мы должны его защищать, только нашими руками он может спасти нас. А для чужаков ничего святого нет. Разрушать они пришли. И убивать.

– Но они же не нападают! – усомнился Дождь. – Они столько могут нам рассказать! И все, что нужно, – не нарушать своих же традиций, не лезть на рожон.

– Поманили красивыми словами – и ты готов продаться. Хорош певец! – плевался Боровиков. – А дети наши где расти будут, ты подумал? Во что они верить будут? Кому молиться?

– А будут ли вообще наши дети расти, верить и молиться, если сейчас мы не покоримся? – выкрикнула Белянка.

Гвалт стих. Спорщики глянули на нее как на взбесившуюся волчицу. Кровь шумела в ушах – теперь не до стеснений и страхов. Белянка видела ледяное лицо Стрелка, но даже это было уже неважно: в повисшей тишине она звонко и четко произнесла:

– Будет ли у нас завтра, если сегодня мы гордость и традиции поставим выше собственных жизней?

Горлица вытаращила сизые глаза, на белках краснела кровяная сеточка – от едкого дыма, бессонной ночи проводов тетушки Мухомор. Будто только вчера… так вчера и было! Целую жизнь назад. Когда безобидными казались споры, самые страшные беды учиняла Ласка, а взгляд Горлицы не резал по сердцу, не скручивал желудок комком. Теперь лишь боль и презрение сквозили в изгибе ее губ, прищуре век.

Страшную игру в гляделки прервал Стрелок.

– Что ты предлагаешь, Белка? – хлестнул колючий голос.

И это имя, которым он никогда не называл прежде…

Белянка зажмурилась. Что тут предложишь?

– Прислушаться к Стелу, – выпалила она, не думая, чем это обернется для нее самой. – Раз он сказал, что будет резня, – значит, будет. И потому пусть хоть десяток храмов построят, пусть хоть каждый день рассказывают нам истории и поучают – мы потерпим. А потом, когда они уйдут, мы уже решим, что со всем этим делать, – зато мы будем живы и сможем сделать хотя бы что-то!

Большая поляна взорвалась с новой силой. Каждый орал, будто криками можно заглушить сказанное. Как глупо. Разве от криков что-то изменится в мире? Разве зависит что-то от слов?

Только Дождь смотрел ей прямо в глаза. И молчал. Взгляд цвета пережженного пепла, глубокий и пронзительный, согревал, мурашками струился по коже. Усталость и понимание были в этом взгляде, и немое сочувствие – сейчас ничем помочь он не мог.

И еще молчал Стрелок.

Но от его молчания хотелось провалиться сквозь землю.

По щекам хлынули горячие струйки. Волной поднялась из груди обида, застряла плотным комком в горле. Да это же слезы! Вот только разрыдаться перед всеми не хватало! С трудом проглотив всхлип, Белянка развернулась и побежала прочь.

И долго еще эхом отдавались в голове крики Большой поляны.

Остановилась она у воды – дальше идти было некуда, да и незачем. Не поможет ведь: не убежать от себя по земле, права была тетушка Мухомор. Что бы сказала она сейчас? Какой бы дала совет? Белянка даже зажмурилась и вдохнула до боли, но в воздухе больше не пахло ни мелиссой, ни душицей. Ни капельки не пахло. Люди уходят и уносят с собой звуки и запахи, отрывают кусочки души и забирают. Мамины руки пахли сладкими ландышами, детство – можжевеловым гребнем, нагретым солнцем, а тетушка Мухомор пахла мелиссой и душицей.

Больше их нет.

В уголках глаз собрались слезы, потекли по щекам, шее, ключицам. Забился нос.

Глупая, что же ты плачешь? Разве плакать теперь нужно? Тетушка Мухомор не велела плакать.

«Не закрывайте глаза, ищите ответы. Спрашивайте Лес, спрашивайте мир, спрашивайте самих себя».

Может, права Горлица? Нужно бороться за родную землю, защищать каждую ветку до последней капли крови, не пускать ничего чужого, непонятного, неизвестного – насмерть держаться за прошлое, повторяя назначенный круг, из года в год, из жизни в жизнь. Принимать судьбу от рождения и не искать новых смыслов и знаний.

Но если не уготована судьба, что тогда? Если нет больше пути по известной дороге – разомкнулся круг! Обрыв же впереди, обрыв! Как они не видят? Почему Лес не подскажет?

А Лес шелестел камышом и осокой, скрипел ветками, вздыхал невидимым в ночи зверьем и молчал. Синели сумерки, кисеей кутали стволы, сгущались в низинах. Звенели сосновые иглы над головой. То серебряной изнанкой, то черной стороной выворачивались листья, крыльями хлопали на ветру, будто силились сорваться с ветвей и улететь прочь.

Белянка не знала, куда идти, – хотелось просто сбежать. Подобно листу сорваться с ветки и улететь.

Но нельзя. В одном Горлица точно была права: только людскими руками Лес сможет спасти их.

Или сгубить.

– Любуешься звездами? – раздалось за спиной, ломко, холодно, больно.

Белянка покачала головой и не ответила – голос задрожит, ни к чему.

– Ты сегодня не пошла к Горлице, – начал издалека Стрелок.

– Пошла, – все-таки выдавила Белянка – прозвучало глухо, но без слез.

– А потом поплыла к Стелу.

Она невольно выпрямила спину и заставила себя промолчать.

– Ты улыбалась и глаз с него не сводила, – Стрелок говорил ровно, но ярость рвалась сквозь обманчиво гладкую поверхность слов.

Белянка закусила губу и не обернулась – нужно дослушать, не перебивать.

– А потом ты заявила, что мы должны предать Лес и сделать так, как попросит этот проклятый чужак! – он не выдержал, закричал.

Крик пролетел над водой, рассыпался по мелкой ряби и звоном унесся к звездам. Эхом ответила ночная птица на том берегу. И стихло – даже листья перестали шуршать. Мир будто замер, привстал на цыпочки и навострил уши.

– На том берегу я искала Иву – она помогла мне в день перед пожаром, – шепотом начала Белянка. – Улыбалась я потому, что вспоминала, как мама пела песню Первых людей. А попросила сделать вид, будто мы покорились… – она резко развернулась и прямо посмотрела ему в глаза. – …потому что не хочу, чтобы люди умирали.

– Есть много других способов выжить и сохранить то, что делает нас – нами, лесным народом, хранителями Леса. – Он щурился, как от боли, и вытягивал шею вперед, будто так Белянка могла лучше его понять. Громкий шепот царапал сердце. – Не предавать. Не продаваться.

– Ты видел, что сделал со мной их вожак? – Она проглотила соленый комок и до боли впилась ногтями в свои предплечья, скрестив на груди руки. – Если бы он захотел, чтобы я перестала дышать, я бы не смогла дышать, понимаешь? И так он может сделать с каждым. Ты видел, сколько у них мечей?

– Видел, – перебил Стрелок подчеркнуто спокойно. – Видел, и потому мы подготовили с твоим братом стрелков. И на ножах наши ребята умеют, и топорики метать смогут – у нас нет выбора, Белянка.

– У нас нет выбора, – подтвердила она. – Как только мы поднимем на них оружие, они скажут, что мы не чтим свои же традиции, и напустят на вас с Горлицей наших же сельчан. Боровиков сейчас тебя подначивает, а потом переметнется к Холщовой, вот увидишь.

– Да они первые поднимут оружие – я уверен!

– Так почему до сих пор не подняли? Почему мы живы? Почему я жива?

– Уж не знаю, почему Стел не убил тебя, – вновь поджал губы Стрелок.

– Да потому, что им нужно что-то другое! Живыми мы нужны им!

– И послушными, – сощурился Стрелок. – Именно то, что ты предлагаешь.

– Я не вижу другого выхода, – она опустила плечи, будто на них вдруг свалилась неподъемная ноша. – Ты можешь не верить мне. Ты можешь думать все, что хочешь.

Она отвернулась к воде. На языке горчило до тошноты. И жутко хотелось исчезнуть – навсегда.

– Я хочу верить тебе, – голос Стрелка дрогнул.

Белянка не шевелилась. Его горячие ладони скользнули по плечам, отцепили впившиеся в кожу пальцы. Руки крепко обняли, по шее разлилось теплое дыхание.

– Мне страшно, – с жаром прошептал Стрелок. – Если бы я рисковал только собой! Я бы первым бросился в бой, понимаешь? – он касался губами ее уха и почти кричал. – Я бы ни мгновения не колебался! И будь что будет – если бы моя смерть могла спасти деревню, мне бы не жалко было умереть. Но нельзя так решить за всех, тут нужно другое. И все, что могу я сделать сейчас, – ошибочно, но не могу же я не делать ничего? Они смотрят на меня, Белянка. Ждут. Горлица ждет. Дождь ждет. Боровиков ждет. Холщова ждет. Даже Ловкий ждет.

– И ты не можешь меня поддержать, – она запрокинула голову, коснулась затылком его плеча.

– Не могу, – едва слышно прошептал он. – Но я не хочу сомневаться еще и в тебе.

– Я буду на твоей стороне.

Она резко развернулась и уткнулась носом в его шею – в один миг все стало легко и просто, и хорошо! Будто и не было черного отчаяния, будто и не было сомнений. Раньше, когда тетушка Мухомор говорила, как правильно, – все становилось на свои места. Вот и теперь. Есть Стрелок – он сможет все! Нельзя сомневаться, нужно только верить – и он все сможет!

– Я всегда буду на твоей стороне! – всхлипнула она, вжимаясь в него всем телом.

Он молчал долго. Очень долго молчал. Пока перестукивал ветер стеблями осоки, пока плескалась вода, пока луна пряталась за облаками.

А потом низким, будто не своим голосом сказал:

– Спасибо.

И Белянка не стала открывать глаз, чтобы не видеть его слез.

А может быть, ей показалось.

Глава 37

Сны кружились назойливыми мухами с лицами сельчан: кричали и спорили, проклинали, мотыльками летели в громадный костер и всю ночь не давали забыться – только под утро пришло милосердное беспамятье и безвременье.

Проснулась Белянка от гулкого удара сердца – будто и не засыпала вовсе: все та же соль по окоему век, все тот же песок в глазах и комок в горле. Смятая подушка пустовала, и оттого вмиг стало зябко и неуютно даже под одеялом. Нарисованное на потолке солнце не грело, не слепило охровыми мазками – только трещинки глины темнели мелкой сеткой. Молчали на полках расписные чашки, притихла вышитая занавеска. Без Стрелка комната потускнела, остыла, умерла. Сквозь узкие окна сочился мучнистый свет. Снаружи грохотали и голосили.

Рывком Белянка села, накинула рубаху, соскочила босиком на пол – холодно! – шмыгнула в сапожки, натянула через голову сарафан. Поплескала ледяной водой в лицо, глянула на вчерашние лепешки и живо представила, как они крошатся, комками застревают в горле, – подавив приступ тошноты, черпнула пригоршню сушеной вишни, разжевала пару кислых ягод, а остальные ссыпала в карман. По короткой, в четыре ступени, лестнице, цепляясь за свисающие с потолка корни, Белянка поднялась в полый ствол ясеня до уровня земли, вдохнула запах прелой древесины, толкнула плечом тяжелую дверь – и обмерла.

Столетняя сосна с утробным скрежетом кренилась над Большой поляной. Рыцари тянули толстенные веревки, обвязанные вокруг ствола, и в три топора стучали по основанию. Странные выкрики и удары звенели в ушах, летели в стороны щепки. Махина покачнулась – Белянка едва успела юркнуть обратно – и со страшным хрустом ломающихся ветвей ухнула на землю.

Белянка зажмурилась и на пару мгновений задержалась в спасительной темноте дупла. Выкрики снаружи стали громче и резче, застучало, завизжало перепуганными поросятами железо о дерево. Строят храм.

Дверь поддавалась с трудом, мешали ветки, но Белянка умудрилась протиснуться в узкую щелочку. Рыцари слаженно валили старые сосны – старше любого в деревне. Рыжебородый ходил вокруг, отрывисто выкрикивая приказы. Худенькие парнишки в сплошных рубахах до колен безмолвно сновали туда-сюда, опиливали сучья, уносили мусор – и все под надзором троих безволосых, замотанных необъятными лоскутами ткани, как гусеницы коконами.

– Ровнее спил! – выкрикнул один из них, тряхнув необъятными рукавами – конечно, сам-то он в такой одежде работать не может!

Парнишка, на которого кричал надзиратель, выделялся штанами и рубахой на пуговицах. Белянка вгляделась – да это и не парнишка вовсе! Девушка, что вчера была со Стелом, сидела, обхватив ногами толстенный ствол, и остервенело пилила – даже не дернулась от крика, лишь повела узким плечом, вытерла локтем со лба пот, смяв линялые кудряшки, и вновь принялась пилить. Свежая древесина побагровела – из кулака тоненькой струйкой потянулась кровь.

Мозоль сорвала! Но не остановилась.

Ни капли боли, ни капли обиды не вырвалось наружу – ледяное спокойствие и мертвенный взгляд. Белянку пробрал озноб. Как можно до такого довести человека? Что нужно с ним сотворить, чтобы он не замечал боли собственного тела? Или так плотно закрылся от мира, что никак не почуять души? Они этому хотят научить? Да они же и не люди вовсе! Не в силах больше смотреть, Белянка опрометью бросилась к реке, где плотным кольцом сбились деревенские.

Будто неистовый и неведомый зверь, толпа рычала, лягалась, сипела на разные голоса. И с каждым выкриком становилась все плотнее и безумнее – того и гляди обернется чудищем, ринется в бой и все сокрушит.

– Да как руки-то не отсохли топорами стучать!

– Гнать их взашей!

– Да как гнать? У меня детей полон дом! Мы жить хотим!

– Так и ползайте перед ними на пузе, ползайте!

Стрелок взобрался на валун у воды, трижды ударил ясеневым посохом и гаркнул во всю глотку:

– Тихо!

Толпа завозилась, зашуршала, захлюпала, но смолкла.

– Говорите по очереди, – едва слышно произнес он.

– Прогнать чужаков не-ме-длен-но! – отчеканил Боровиков. – Остановить проклятую стройку – и никаких соплей.

– Дочери твои бросятся на топоры или внучонок мечи ручонками отбивать будет? – заголосила Пшеница. – Русак мой уж третий день все никак не вернется! Так давайте всех детей загубим?

– Да нельзя кровь проливать из-за храмов – нельзя! – зашлась Холщова. – Лес проклянет нас, неверны-ы-ых…

Дрожью по земле раскатился гортанный голос Горлицы, слезами выступил на глазах сельчан:

– Лес благословляет нас на защиту! Жизни деревьев не дешевле жизней людей.

Жуткую тишину нарушали лишь звон топоров и рваные окрики. Первым опомнился Боровиков и бросил Стрелку в лицо:

– Так что, Отец деревни Луки, ты поведешь нас? Защитим Лес, раз больше некому?

Поляна гудела. По всхлипу, по вздоху, по робкому взгляду смелые слова Горлицы проникали в мышиные сердца сельчан – и вот уже Холщова шагнула ближе к Боровикову и тоненько протянула:

– Защитим!

Даже тетушка Пшеница, утерев бахромой нос, согласно кивнула.

– Или боишься? – подбоченился Боровиков.

Белянка глянула на Стрелка – плотно сомкнуты бледные губы, блестят глаза, ветер по плечам пересыпает волосы. И что-то такое сквозит в изгибе ломких бровей, в заостренных скулах, в повороте шеи, в широко расставленных ногах и сжатых на посохе пальцах, что сердце замирает и оглушительно рвется в пятки – он бы с радостью бросился в бой, он бы повел за собой смелых и сильных!

Но нельзя.

Потому что нужно сохранить деревню.

– Я все сказал вчера, – отрицательно качнул он головой. – Броситься грудью на меч мы всегда успеем, а пока ждем подмоги из Нижней Туры – вместе, быть может, нам хватит сил. А рисковать жизнями всей деревни… я не имею права.

– А смотреть, как они рубят деревья, – имеешь? – низкий голос Горлицы эхом звенел в ушах.

– Я имею право попытаться сохранить свой народ и свою деревню. Если несогласны – убейте меня и выберите нового Отца, родных братьев и сыновей у меня нет. Я не просил этой чести и этой ответственности. Но раз так случилось – идти мне этим путем до конца. Мы ждем помощи из Нижней Туры.

Белянка перехватила его взгляд и испугалась – тяжелый и смертельно усталый. Будто все, что билось в груди живого, смелого, вылилось вместе с этими словами, выгорело. И не осталось ничего: ни капли, ни крика. Осунулись щеки, потускнели глаза, ушла животная страсть и готовность к прыжку. Будто на десяток лет постарел Стрелок, чтобы сказать то, что пришлось ему сказать, чтобы быть под стать своему решению старика.

«Ты все сделал правильно!» – потянулась к нему Белянка, окутала солнечным светом усталую душу.

«Я сделал так, как должен был», – Стрелок зажмурился и отвернулся.

«Я горжусь тобой!» – зацепилась она за ускользающий след его тепла.

Но он будто не слышал, глядел на бегущую воду, на макушки сосен и на низкие облака. Расправил плечи, вытянул шею, поднял голову – будто прямо здесь и сейчас был готов встретить и Гнев Леса, и мечи рыцарей, и любую судьбу.

Сельчане смотрели на своего Отца – и молчали. И Белянка знала почему.

Потому что за ним хотелось идти. Ему хотелось верить. Даже когда собственное сердце уже отчаялось.

Тем временем стройка стихла, рыцари неслышно подступили со всех сторон.

– Мы начали стройку храма, как и обещали! – звучно прокричал Рокот, и сельчане мигом обернулись, прикрывая спины друг друга. – Но я слышу недовольство?

– Недовольство? – шагнул из общего кольца Боровиков, гневно поджимая губы. – Да как вы посмели деревья рубить?!

– Увы, это необходимые жертвы, – Рокот вздохнул, будто искренне сожалел. – Но из чего-то же мы должны строить храм.

Он подтолкнул в спину Стела, постаревшего на несколько лет: вдоль век залегли глубокие морщины, потрескались губы, растянулся ворот рубахи.

– Рыцари строят храм Сариму, – хрипло начал Стел и, откашлявшись, продолжил увереннее: – Всего лишь строят храм. Вам не угрожает ничего, пока вы не сопротивляетесь, – он тяжело вздохнул, будто от боли. – Попытайтесь понять и поверить. Так будет лучше для всех. Мы чтим ваши традиции, и…

– Чтите традиции? – взвилась Горлица. – Рубите деревья и говорите, что…

– Помолчи, – осадил ее Стрелок. – Мы обещали слушать и принимать чужаков до тех пор, пока их мечи остаются в ножнах. И мы выполним свое обещание, – все еще стоя на валуне, он сверху вниз глянул на Рокота.

Предводитель рыцарей одобрительно кивнул и улыбнулся уголками губ.

– Пепелище! – звонко разлетелось над поляной.

Головы дружно повернулись к запыхавшемуся мальчугану – Белянка не сразу признала в нем Русака: худющий, глаза навыкате, лицо перемазано то ли глиной, то ли сажей, руки трясутся, рыжие вихры до серого выцвели пылью – и все за каких-то жалких два дня? Уперев ладони в полусогнутые колени, мальчишка склонился к земле, дыша сипло, часто – ворот болыпеватой безрукавки ходуном ходил, – потом поднял перепуганные глазищи на Стрелка и выдавил:

– Пепелище. Вырезана Нижняя Тура. А люди – в землю зарыты. Гниют там. Не будет нам помощи.

Тяжело ударило сердце, будто одно на всех общее сердце, громыхнуло и сорвалось в бездну. Беззвучным криком исказились лица сельчан, и все как один обернулись к Стрелку. С немой болью, гневом…

С последней отчаянной надеждой.

Он должен: должен знать. Должен все предвидеть. Должен спасти.

И он знал.

Самым страшным было то, что он знал: он был готов.

Внутри Белянки вопил ужас. Зажимая ладонями рот, она едва сдерживалась, чтобы не заорать в голос, чтобы не кинуться к Стрелку, не вырвать из любимых рук ясеневый посох, подающий условный сигнал Ловкому, чтобы не броситься под ноги брату, не повалить Горлицу, которая ворожбой что-то пытается сказать Стрелку. Нет! Остановитесь! Нет! Это же смерть. Верная смерть. Самая последняя черта. Край. Впереди – обрыв!

Воздух искрит неразряженными молниями, мурашками катается по коже страх, и тишина звенит так, будто в мире ничего не осталось: замолк лес, притихла вода, спрятался ветер. Сельчане окаменели с искаженными страхом масками вместо лиц, и только Русак падает на колени и трясется сорванным с ветки осиновым листом. Только тетушка Пшеница молча подбегает к младшему сыну.

Никогда и ничего тетушка Пшеница не делала молча. Раньше не делала.

Последние капли тишины виснут на лезвиях необнаженных мечей – мир замер за миг до смертельного взрыва остервенелой волны, что в клочья рвет души сельчан.

– Именно так ошиблась ведунья Нижней Туры! – спокойно и звонко провозгласил Рокот, вновь запуская застывшее время. – Именно так они бросились на нас с топорами и стрелами – предали самих себя и Лес! Бога предали, который на самом-то деле един и милосерден и готов простить и принять их даже теперь.

Голос Рокота вернул в мир звуки: крики сельчан, вой ветра в высоких кронах, грохот донных камней, стон вековых корней леса. Но от громадного мира для Белянки живыми остались лишь перезрелые вишни глаз Рокота. Зеленым маревом смазался лес, зыбкой и неверной кашей расплавилась под ступнями почва, небо обрушилось клочьями облаков. И только багряные до черноты глаза Рокота маслянились и звали.

Звали шагнуть в тягучем безвременье, прорваться сквозь загустелый воздух, дотянуться до ненавистных глаз.

Звали прильнуть к мороку, что некогда был землей, черпнуть две полные пригоршни.

И бросить в эти глаза!

Засыпать, чтоб света белого не видели!

Удар чужой воли – и дух Белянки вышибло из тела: ни продохнуть, ни выкрикнуть. Мгновения потянулись вязким пчелиным медом, что заливал Большую поляну далеко внизу, под ногами. Как игрушечные, пестрели на ней человеческие фигурки, метались, плакали. Грозили друг другу кулаками, топорами, мечами и вилами. А одна белобрысая фигурка в голубом застиранном сарафане, будто привязанная ниточками, слепо шагала к кукловоду.

Да это же она сама и есть! Это же ее тело послушно идет к Рокоту, ничего не замечая вокруг.

Стой! Замри!

Но звука нет. Потому что нет голоса, нет горла – тела нет: это тело опускается на корточки, невыносимо медленно зачерпывает две полные пригоршни земли – и бросает в перезрелые вишни глаз, распахнутых перед ней с такой готовностью. Шелестит в горле, под кожей, в ушах и на кончиках пальцев голос Рокота:

– Молодец, девочка! – голос, который больше никто не слышит.

И Белянка чувствует на лице его горячее дыхание, чувствует землю, забившуюся под ногти, но не может вернуться в собственное тело. Не может уйти из-под удара занесенного над ее головой меча Рокота.

– Не тронь! – Стрелок в три прыжка пересекает поляну, отталкивает ее безвольное тело и собой загораживает от Рокота.

Нет! Хочется выкрикнуть: нет! Но истошный крик вязнет, так и не родившись в неподвластном горле.

Удар меча о поднятый над головой посох, треск древесины – Стрелок отскакивает, ждет нового удара, но Рокот не торопится наступать. Он стряхивает с лица землю и примирительно поднимает руки. Стрелок не сводит с него глаз, спиной отгораживая корчащуюся на земле Белянку…

…а с другого конца поляны несется девушка в мужицкой рубахе с чужого плеча, и в руке у нее зажат кинжал.

«Сзади! – кричит Белянка и сама себя не слышит. Плачет и не чувствует слез. Бежит со всех ног – и остается корчиться на земле. – Обернись!»

Но Стрелок не слышит и ждет удара от Рокота.

Убийца вонзает кинжал в спину Стрелка.

Где-то с левой стороны груди.

По самую рукоятку.

С глухим ударом.

По самую рукоятку.

На рукоятке золотится чеканное солнце.

Расползаются нити беленой холстины, тянутся крестами красные линии, полосы, потеки, ручейки, реки. Сливаются бесформенной кляксой. Бесформенной алой кляксой. Как наяву. Этот необратимый кошмар и есть наяву.

Убийца падает на колени, будто с ударом выплеснулись из нее все силы. Стрелок вскидывает руки, отклоняясь назад, на мгновение замирает… и с разворота, в последнем броске кидает в нее из-за пояса топорик – и падает навзничь. Девчонка с проломленной ключицей – на него, топорик – рядом, в луже крови.

Чужая воля с шипением и свистом уходит из тела, болью обжигая гортань и живот – Белянка сгибается пополам. Воздух врывается в стылые легкие, и с губ слетает тот самый крик:

– Обернись!

Но уже поздно. Слишком поздно.

Сдирая колени, Белянка подползает к Стрелку, спихивает убийцу, переворачивает его на спину, подставляет руки, чтобы кинжал не касался земли. Кровь горячими сгустками течет сквозь пальцы, уходит в траву и песок – не удержать, не остановить. Уходит жизнь. Уходит жизнь из распахнутых глаз – выцветает высокое летнее небо клоками облаков. Клоками грязных облаков.

– Не суждено… – хрипит Стрелок, захлебываясь красной пеной, – там… встретимся…

– Не уходи, – слезы разъедают горло и грудь, но не могут вырваться.

– Помоги… им… обещай… – шепчут бескровные губы.

А кровь уходит… уходит!

– Обещаю! – кричит Белянка.

И вместе с криком взрывается в горле полынный комок, растекается по гортани и ребрам. Пальцы сжимаются в судорожной попытке удержать, и льются слезами страшные слова:

– Мы всегда будем вместе. Мы замкнули круг.

Но он не слышит. Уже не слышит.

Часть третья

Глава 38

На пятачке у реки сгрудились местные. Они бранились, таращились из-под лохматых бровей, но не мешали рыцарям их окружить. Одутловатые лица стариков, большеротая малышня, нечесаные коренастые мужики с топорами и луками – что-то звериное сквозило в этом народе. Рокот по привычке оценил местность: берег пологий, деревья далеко – в случае боя река спасет трусов, а вот в деревню вряд ли кто прорвется живым. Десяток тайных лучников Натан с командой обезвредили, но это, конечно, не защищает от нападения со стороны землянок.

И все же не хочется безымянных могил, факельного масла, напрасных жертв.

– Пепелище! – на поляну выскочил чумазый мальчишка.

Рокот вдохнул, выпустил сквозь сжатые зубы воздух и кивнул, чтобы рыцари расступились с пути пацаненка, который несся очертя голову, будто не замечая чужаков.

Улис! Зла не хватает. Ясно же было сказано: сторожить Нижнюю Туру, днем и ночью сторожить, глаз не смыкать, смотреть в оба – обязательно будет лазутчик! Лесники молодцы, чего уж. Обидно оказываться правым, когда поздно что-то менять. Хочешь сделать хорошо – сделай сам. Был бы жив Борт…

Впрочем, стариковское ворчание не поможет.

– Пепелище. Вырезана Нижняя Тура. А люди – в землю зарыты. Гниют там. Не будет нам помощи.

Воздух задрожал перегретым теплом – Рокот кожей почуял гнев и колдовство. Хотел бы он увидеть глазами то, что понял по неразличимым движениям воздуха: как от человека к человеку тянутся струны, как вливается внешняя сила, заполняя пустоты, – и вот уже не толпа, а единое существо, полное лесного тепла, щерится, трясет лохматыми головами. И белобрысый вожак твердой рукой сливает нити в одну и командует – в бой!

Рокот не знал, что лесники на такое способны, но еще с первой встречи понял: вожака придется убить. Он был удобен, чтобы раскачивать лодку, но без него «дружная» община деревни рассыплется – полный набор, свора не хуже придворных Ериха: и предатели, и трусы, и фанатики – на любой вкус! Как же осточертели подковерные игры!

Но отступать поздно.

Остается лишь разыграть задуманную партию – по нотам, и тогда, быть может, кто-то останется жив. В конце концов, как только дело доходит до резни, высокие смыслы меркнут и выпущенной стреле остается лишь поточнее поразить цель.

– Именно так ошиблась ведунья Нижней Туры! – Рокот мысленно толкнул вперед воздух, норовя пошатнуть уверенность лесников. – Именно так они бросились на нас с топорами и стрелами – предали самих себя и Лес! Бога предали, который на самом-то деле един и милосерден, и готов простить и принять их даже теперь.

Связи, налитые яростью, натянулись, зазвенели, но устояли под натиском. Рокот, продолжая давить из себя улыбку и оставаясь на месте, внутренне потянулся к девочке-ведунье. По проторенному пути идти было легко, к тому же ее до того захлестнуло всеобщее возбуждение, что стояла она нараспашку. Рокоту особого приглашения и не требовалось: не разбираясь в сложных токах тепла, он просто вошел в ее тело и представил, как двигается вперед. В последний миг девчонка его почуяла, молодец! Но… поздно. Она отчаянно билась мотыльком в сачке и послушно шагала.

Последний раз он проделывал такое в степях и поклялся не повторять, потому что уж больно зубодробительное это чувство: одновременно присутствовать в двух телах. Но жизнь и Ерих распорядились иначе.

Девчонка неуклюже шагала прямо на Рокота. Он смотрел на ее болезненный оскал и встрепанные волосы, но в тот же миг видел ее глазами себя: натянутую улыбку, колдовской взгляд, напряжение мышц. И до того дико ветер пронизывал сарафан, волосы лезли в лицо, липли к губам. Молодое гибкое тело… как оно дрожало от ярости! От ненависти.

Рокот мечтал убить самого себя.

По-настоящему страшное ощущение.

Но не зря бессонной ночью он раз за разом проигрывал партитуру – на выступлении безупречно прозвучит каждый аккорд, каким бы сложным он ни был. Опуститься на землю, зачерпнуть пригоршню земли, бросить себе в лицо, поднять руку, закрыться локтем, выхватить меч – главное не перепутать, чьи именно руки и лица.

«Молодец, девочка!» – мысленно похвалил Рокот, краем сознания замечая, как летит на приманку вожак, отбивает посохом меч.

Чудненько. А теперь кульминация, взмах дирижерской палочки и…

Управлять одновременно тремя телами Рокот прежде не пробовал, но вчера, когда в лагерь заявилась шалава Стела, он понял: пасьянс сложился, звезды сошлись. Несколько раз потренировался ломать ее стены, запомнил дорогу – и вот с легкостью теперь ухватил и погнал уставшее тело в бой. Кинжал привычно лег в руку, растревожил свежую мозоль, согнулись ноги… прирожденная убийца! Не зря Рокот держался настороже.

Прыжок, удар точно в сердце.

Финальный аккорд.

Рокот резко закрылся, возвращаясь в свое тело. Голова кружилась, картинка смазывалась, дрожала. К горлу подступала рвота. Но времени не осталось – время неслось стремительно. Белобрысый метнул топорик в убийцу, упал. Ведунья с воем бросилась к вожаку, Стел – к своей раненой девке.

На миг Рокот прикрыл глаза, выдохнул. Одним ударом двоих. Всегда остается место для импровизации, как ни крути. Видит Сарим, Рокот ненавидел эту девку, но он не хотел ее убивать. Впрочем, вряд ли Сариму есть до нее дело.

Зато фокус удался: без предводителя лесные растерялись, обмякли. Что-то верещала худосочная ведунья с косой, басил длиннобородый толстяк, но единство пропало. Боя не будет, пока они не договорятся, если, конечно, рыцари не нападут первыми. А рыцари не нападут. Рокот махнул Натану отступать и провозгласил, перекрывая кудахтанье местных:

– Тьма овладела несчастными. Неприкаянные души Вечных сумерек, которые так и не нашли пути к свету Сарима, вселились в них и противоборствуют святой вере, тянут к себе живых. Я соболезную пострадавшим. Мне жаль, что мы не смогли предотвратить беды. Но еще не поздно. Вы еще можете спасти себя и всех, кто остался жив.

– Это ты убил ее! – прохрипел Стел.

Щенок. Рокот впился в него глазами: «Слепой щенок. Начнись бой – в первую руку полягут твои ненаглядные местные, не рыцари!»

– Ты убил ее! – Стел повторил громче. – И отца деревни убил ты! Ты ворожил – ты управлял телом ведуньи, ты управлял телом Рани. Все это сделал ты!

Тупой осел. Рокот с сочувствием вздохнул и подошел к Стелу, похлопал его по плечу:

– Ты обезумел от горя, друг мой, – он подхватил девку за ноги. – Поднимайся, отнесем твоего помощника в лагерь, ему нужен уход.

Прикусив язык, Стел встал, бережно держа подружку под спину. Умница, детка, дошло!

– Он не виноват, что одержим неприкаянными душами, – продолжил сетовать Рокот. – И я прощаю его и ведунью, которая пыталась меня убить, – как прощает Сарим. Он и вас всех готов простить и принять. Подумайте об этом!

Стел не смотрел в глаза, стиснув зубы, тащил тощее тело, будто оно весило немерено. Порой ноша ложится не на плечи – на сердце.

Рокот отвел глаза. Время не повернуть, не переиграть. Она дважды избежала смерти от его руки, на третий раз удача ей изменила. Чему быть, того не миновать. Такой поворотный день, а в голову лезут одни банальности.

Рыцари отступали, унося пилы, топоры и прочий скарб – пока не до стройки, Натан шустро и верно сообразил. Местные что-то кричали вслед, подвывали по-звериному. Вывороченные сосны с опиленными сучьями походили на сломанные хребты. Подобно громадному чудищу в агонии, поляна пестрела вытоптанной травой на облезлых боках, а на залысинах копошились паразиты-людишки, готовые до последнего вдоха рубить сук, на котором сидят.

Как только деревья скрыли их от местных, Рокот процедил сквозь зубы:

– Опускаем.

Стел наклонился медленно, бережно убрал руки, подложил ей под голову сумку. Рокот тоже постарался не тревожить рану лишний раз. Девчонка была без сознания, но еще жива: кожа цвета скисшего молока, впалые глазницы, острые скулы. Плечо наспех замотано рукавом, оторванным от рубахи Стела, – кажется, он даже пытался ее лечить магией.

– Голову лучше, наоборот, ниже, но она все равно умрет, – жестко сказал Рокот. – Не вливай попусту силы.

Стел до хруста расправил плечи и вскинул на него затравленный взгляд:

– Зачем?! Ты все равно потерял эту деревню! Ради чего ты убил их?

Глазищи красные, дурные. Лицо застыло гримасой.

Как выживет он после всего? Рокот вздохнул. Это уже не его дело. Добить обоих было бы милосердно и разумно: нет ничего хуже озлобленного предателя за спиной. Но Рокот и без того никогда не забудет Грета, не хватает только принять на себя смерть его сына.

– Я убил их вожака руками твоей подруги ради того, о чем умолял ты сам: чтобы не повторилась история Нижней Туры. Неужели ты не понимаешь?

Стел тупо мотнул головой. Не понимал. Обезумел от горя.

– Ты сам взял ее с собой – я не просил! – сплюнул Рокот и встретился с ним взглядом.

Стел смотрел снулой рыбой, но постепенно взгляд прояснялся: кажется, он начинал понимать.

– Я не желал ее смерти, – зачем-то признался Рокот, – но рисковать одним из рыцарей я не мог. – И вдруг невесело хохотнул: – Можно было, конечно, выбрать тебя, но ты же не покорился бы так просто?

Стел закрыл глаза.

– Если бы ты слушался меня, – тихо продолжил Рокот, – если бы верил мне, если бы ты верил Мергу, Ериху и Сариму, если бы не ушел из отряда, если бы действительно хотел постройки храма – ты бы убедил их.

– И пацан с жуткими вестями о пепелище не прибежал бы? – глухо обронил Стел, не открывая глаз.

– Прибежал бы, – повысил голос Рокот. – Но местные были бы наши с потрохами и плакали бы над неприкаянными душами сородичей из Нижней Туры, а не хватались за топоры.

– Невозможно, – Стел посмотрел вдаль, в гущу стволов и кустов.

«Невозможно, – мысленно согласился Рокот. – И только у тебя это могло получиться, но ты даже не попытался».

– Ты предатель, Стел, – спокойно, без гнева или презрения, произнес он вслух. – И я оставляю тебе жизнь только потому, что ты сын Грета. Ты можешь думать, что я убил твоего отца, – мне все равно. Не попадайся мне больше на глаза.

Глава 39

Рокот ушел. Без криков, цоканья языком, театральных жестов – просто ушел, и лес сомкнулся за его спиной. Нет, не так: Лес сомкнулся за его спиной. Теперь Лес был миром, домом и богом Стела.

Потому что больше ничего не осталось.

Стел опустился на колени. Рани дышала слабо, поверхностно, рвано. Подрагивали короткие ресницы. Пересмякшие губы застыли по-детски обиженно и вместе с тем нежно. Разводы грязи, следы травы и крови уродовали лицо, и оттого она ужасающе походила на труп.

Горло сдавило вязкой слюной. Стел передернул плечами, сбрасывая оцепенение, вытащил платок, плеснул воды из фляжки и осторожно отер ей лоб, широкие скулы, маленький подбородок.

– Рани… – тихонько шепнул он.

Не отозвалась.

Сломана ключица, разрублено легкое. С таким не живут, но Стел попытался еще раз: накрыть ладонями рану, черпнуть тепла – с запасом, чтобы голова закружилась и затошнило до рвоты, высосать все из этого проклятого мира и отдать ей, влить в бездонный колодец, откуда вытекает жизнь, быстрее крови вытекает жизнь! Как удержать? Как облегчить боль? Снова черпнуть и снова плеснуть на бледные губы.

– Живи, пожалуйста!

Целого мира не жалко – лишь бы вернуть жизнь, от которой она когда-то так сильно хотела избавиться.

Целого мира не хватит. В этом Рокот прав, будь он тысячу раз проклят.

Стел зажмурился. Он сам привел Рани в эту точку: день за днем, ошибка за ошибкой. Перед глазами поплыли картинки. Ветвилась сеть путей и событий, неумолимо сужаясь к этому страшному дню – и никак не вырваться, не сбежать. Стел шел к пропасти и вел Рани за собой.

Пруд, холодный ветер, кованый мост, пустая клетка для лебедей – и камень на шее, безумный блеск глаз, горлом хрип и рыдания еще чужой девочки с улицы, самоубийцы.

Платье в горчичный цветочек, широкое, с чужого плеча, алые щеки, слова невпопад, неловкие взгляды. Стел тогда решился ей доверять, чтобы получить доверие в ответ. Чтобы дотронуться до ее души, до ее тепла. Чтобы она вновь захотела жить.

Дальше – поход и страх оставить Рани одну. Как вырывалась она, как не хотела идти с рыцарями! Нужно было отпустить – тогда, в Пограничном, нужно было отпустить! С чего он взял, что лучше знает, где она выживет, где погибнет? С чего он взял, что сможет ее уберечь? Уберег? Уберег?!

Она зачем-то осталась, смирилась и даже подпустила ближе. Стел тогда не понял, о чем на самом деле кричали эти взгляды, болезненный смех: «Я влюбляюсь, кажется, и я боюсь влюбиться, ведь тебе это не нужно?»

Если бы он понял сразу! То что? Изменилось бы что-то? Изменилось бы! Разве он позволил бы ей отдалиться настолько, что какие-то вшивые оруженосцы посмели ее бить и шантажировать? Разве отпустил бы от себя? Она от него, оказывается, пряталась! От него! Она ради него терпела, лишь бы не сближаться, не влюбляться, не становиться лишней и ненужной в его жизни. И вылила это все позапрошлой ночью – обожгла обоих перегретым теплом, а что получила в ответ? «Пахнет абрикосами» получила в ответ! И вернулась в лагерь, ради Стела. Опять ради Стела!

Почему он не помешал? Не остановил.

Он пытался ее вернуть. Рани упрямилась – прочно вбила себе в голову, что должна во что бы то ни стало выкрасть ключи, ни в какую не хотела уходить. Вот тогда нужно было хватать ее в охапку и забирать из лагеря. Пусть бы она рвалась, кусалась и плакала – зато сейчас была бы жива! Нужно было спрятать ее в палатке, под ивой, и не пускать ни на какую стройку. Но Рокот и заявил, что Рани остается в лагере, чтобы Стел точно не сбежал и был наутро в деревне. И Стел покорно ее бросил, ушел. Ушел!

Как он мог?

Как он мог сидеть у костра, до слез и песка в глазах пялиться в пламя и ничего не делать? Не спал и все изводил себя, как там Рани? Что с ней? Где ее держит Рокот? В голову лезла всякая чушь. А нужно было просто вернуться в лагерь и забрать ее – во что бы то ни стало забрать!

Сколько раз можно было пойти другой дорогой! Свернуть, сбежать, да хоть в ту же Каменку уехать. Все боялся, что потом не сможет попасть домой, не примут в Школе магии. Так и не сможет теперь попасть! И в школе не примут.

Вот только Рани умирает. И этого уже не отменить.

Ничего не поздно, пока человек жив.

Но когда человек умирает – поздно.

Стел ударил кулаком по земле – в стороны разлетелись пыль и сухие листья. Мелкие камни и шишки подо мхом продрали костяшки пальцев. Горлом рванулся хрип и захлебнулся кашлем.

– Никогда не плачьте об ушедших, – раздался тихий, но звонкий голос.

Вздрогнув, Стел медленно поднял глаза.

Темноволосая ведунья смотрела сверху вниз. Подол багряной юбки касался забрызганных сапог Рани.

– Я и не плачу, – глухо прохрипел он, и во рту стало солоно – по щекам и губам, оказывается, текли слезы.

Стел наспех вытер лицо оставшимся рукавом.

– Она убила Стрелка, – обронила ведунья и небрежно повела плечом.

Стрелок – тот парень из приворота, понял Стел.

Был тем парнем.

– Да, – выдавил он. – Но Рокот управлял ее телом. Как и телом Белянки.

– Рокот? – она кошачьей спиной выгнула бровь и презрительно взглянула на Рани.

Так, должно быть, смотрят на убийц.

– Рокот, – кивнул Стел и на всякий случай повторил: – Это сделал Рокот. Ни Рани, ни Белянка не виноваты.

Ведунья закрыла глаза и вдохнула. Очень глубоко и очень медленно вдохнула.

– Я почуяла, – призналась она. – Почуяла, будто ворожит кто. Потому и пришла за ответами.

– Я все рассказал, – Стел коротко пожал плечами и вновь посмотрел на Рани.

Небывалая для леса тишина забила уши и грудь. Смолкли шорохи, скрипы, щебет птиц – и только ветви перестукивали на ветру, в бесконечно далеких от земли вершинах. Гулко и страшно перестукивали ветви.

Наконец ведунья нарушила затяжное молчание.

– Не могу им простить. Ни Белке, ни этой твоей… Рани, – зло проговорила она. – Почему ты не помешал?

– Не смог, – Стел закрыл глаза.

Не смог. Не смог.

Да даже не попытался!

– Я любила его всю жизнь, – едва слышно пробормотала она.

– Мне жаль.

Она долго молчала, а потом отвернулась и сказала в сторону, будто не к нему обращалась:

– Я хотела сказать тебе спасибо, что спас меня тогда. Мне… было трудно, но… так было нужно.

Ее плечи мелко дрожали от приглушенных рыданий.

– Никогда не плачьте об ушедших, – повторил ее слова Стел.

Она обернулась и встретилась с ним выплаканными глазами.

Глазами маленькой девочки, которая проснулась от кошмара и вдруг поняла, что осталась совсем одна. Умытая слезами, без краски на лице, она растерянно ежилась на ветру, как рыцарь, оставшийся без брони. Ее губы шевельнулись, будто она хотела что-то сказать, но не стала.

Где-то в поднебесье заканючила невидимая кукушка. Ведунья вскинула пальцы, отгоняя дурное, запрокинула голову. Листья тенями рисовали узор на ее лице, и она, одновременно постаревшая и юная, притихла, слилась с Лесом и стала почти невидна.

– Как тебя зовут? – спросил Стел.

– Ласка, – она попыталась улыбнуться.

– Ласка, – кивнул Стел. – Я даже не знал, как тебя зовут.

– Да какое мы для тебя имеем значение, – вяло фыркнула она.

– Большее, чем ты думаешь, – настала его очередь отворачиваться, смотреть слепыми глазами на Рани и не видеть.

– Почему ты здесь? – наконец сообразила Ласка. – Почему не с другими чужаками?

– Я теперь сам по себе.

Стел присел на корточки и положил ладонь на огненный лоб Рани.

– Ты любишь ее? – Ласка опустилась рядом с ним на колени.

Зажмурившись, Стел тяжело выдохнул и покачал головой.

– Не знаю, – услышал он собственный сдавленный шепот, будто со стороны.

– Любишь, – в тон ему прошептала Ласка.

– Я смог только облегчить ей боль, остановить кровотечение, но я не могу спасти ее, – Стел покачивался из стороны в сторону и не убирал руки с горячечного лба.

– Она уйдет на запад до заката, она уже шагнула за грань. И спасти ее – вернуть из-за грани – можно, но это все равно что оживить сейчас Стрелка. Быть может, круг силы из трех ведуний и смог бы.

– Но этого делать нельзя, – кивнул Стел.

– Нельзя.

– Помоги мне, – он наконец убрал руку со лба Рани.

– Я же только что сказала, что…

– Я сделаю носилки – помоги мне донести ее до плота, я не смогу один, а оставаться здесь тоже нельзя.

– До плота? Где твой шалаш?

– У излучины реки, на том берегу, под огромной ивой.

– Я знаю это место, – несколько раз задумчиво кивнула Ласка, покусывая губу.

Она замолчала. Потом поднялась, насухо вытерла лицо тыльными сторонами ладоней и поставила руки на пояс:

– Чего сидишь? Делай носилки.

До заката Рани не умерла.

Стел переправился к иве, устроил ее на мягкую лежанку из сухой травы, хвои, одеял и плащей, развел костер. При мыслях о еде подступала дурнота, но Стел все же вскипятил котелок воды, заварил трав от жара, развел в кашицу золу и лекарский порошок, обработал рану – смысла мало, но нужно же было делать хоть что-то?

Рани не приходила в себя – отвар остыл, костер подернулся пеплом, угас. Подбросив пару веток из вчерашних запасов, Стел сел на землю, у изголовья, положил левую руку на лоб Рани, а правую – на здоровое плечо. Ни мазь по лучшим рецептам городских магов, ни травки лесной ведуньи не помогли: все так же горела кожа, боль душным ореолом все так же висела вокруг.

В горло не лезла даже простая вода. Мир крошился осколками сквозь пелену слез. Забился нос, онемели от неудобной позы ноги, ладони жгло. Дрова кончались, но ничто не заставило бы Стела отойти даже на шаг – пусть бы сам Сарим теперь явился. Сарим, который допустил такое. Куда он смотрел? Где он был, когда Рокот играл живыми людьми? Явился бы теперь Сарим – Стел даже не посмотрел бы в его сторону! И от Рани бы не отошел, пусть прямо сейчас Теплый мир поглотили бы Вечные сумерки.

Из-за облака вышла луна. Кособокая, обгрызенная с края, изрытая плешинами, размытая дымкой. Дышать стало легче – на самую капельку легче. Будто было в этой луне что-то такое… постоянное. Незыблемое. Люди могут рождаться и проливать кровь, смеяться, плакать, благословлять и проклинать, молиться и отрекаться от бога, а луна – будет. Такая же изменчивая и неизменная, как и тысячи лет назад. Когда Лес покрывал весь мир. Когда Мир был Лесом, а Лес – Миром. Тогда по темному небу все так же катилась луна. Росла и худела, кособочилась и круглела, пропадала на пару ночей и появлялась вновь. Еще не было человеческих глаз, чтобы видеть луну, а она уже была. И когда матушка носила маленького Стела по двору на руках, спасаясь от бессонницы, над ними виднелся кусочек неба, а на небе светилась луна. Идеи, смыслы и решения, события, люди, разочарования, огорчения, радости – все то, что Стел успел нацеплять за жизнь, – все осыпалось прахом под одноглазым взглядом луны. Взглядом, не умеющим врать. Взглядом, обнажающим душу, растворяющим ложь. И оставался только маленький мальчик на руках матушки. Он смотрел вверх, запрокинув голову, и понимал, что, как далеко ни ушел бы от дома, как много людей ни узнал бы, сколько истин бы ни постиг – он навсегда останется все тем же мальчиком. Глупые поиски себя – действительно глупые, потому что в такие мгновения понимаешь, что ты у себя всегда был, есть и будешь. Иногда забываешь себя, теряешь, слепнешь, боишься. Но ты есть. Всегда. И это единственное, что у тебя воистину есть.

– Там… в сумке… – сквозь пелену и звон тишины пробился хрип.

Стел пошевелился, с трудом выходя из леденящего оцепенения, и вдруг осознал – сердце забилось в горле, обожгло.

– Рани! – изо всех сил он постарался не дернуться, не потревожить ее, не напугать, и потому добавил шепотом: – Ты жива? Хвала Сариму, ты жива!

– В сумке… возьми, – прохрипела она – и на губах выступила кровь.

Стел повернул ее голову набок, чтобы не захлебнулась, отер платком. Отсветы догоревшего костра отражались в мутных глазах, и сквозь пелену безумия и бреда Стел увидел мольбу и немой укор. В сумке, она просила что-то посмотреть в сумке.

Перекинутая через здоровое плечо, маленькая сумка на длинной лямке все еще оставалась с ней. Дрожащими пальцами Стел далеко не сразу справился с путанными завязками и узлами, рванул тесемки с хрустом и вывалил содержимое на землю. Пара старых сухарей, коробочка для табака с выгравированными мечом и солнцем, обломанный гребень… что же? что же тут нужно найти?

В лунном свете блеснула голубой спиралью тонкая вязь рун по изящному раструбу.

Три ключа валялись в сухой траве, посреди хлама, выпавшего из сумочки.

– Ты все-таки сделала это? – Стел зажал ладонями пылающие щеки и посмотрел в ее мутные глаза.

В ответ она лишь коротко кашлянула.

Он взглянул на ключи, потом на Рани, опять на ключи и опять на Рани. Горло сдавил острый приступ боли.

Как же хотелось обменять эти три проклятые трубочки серебра на ее жизнь! Какими мелкими и неважными вмиг оказались все минувшие тревоги: и заговор Мерга, и невозможность возвращения домой, и изгнание из отряда, и даже угроза смерти целой деревни незнакомых чужаков.

– Так лучше, – прошептала она.

– Не говори так! Не говори, что так лучше! – опомнился Стел, сел рядом, положил ее голову себе на колени, коснулся горячечного лба. – Ты поправишься, вот увидишь, мы вытащим тебя, ты только борись, только держись, слышишь?

Рани молчала. Дышала рвано, неслышно – да почти не дышала, только обжигала кожу даже через ткань.

– Ты… помни… – она захлебнулась кровью, и Стел помог ей сплюнуть, вытер пересмякшие губы платком, но она упрямо договорила: – Это я сама… пошла.

– Я привел тебя сюда, я виноват во всем этом.

– Я так хотела, – беззвучно пробормотала она.

– Я люблю тебя, – так же беззвучно прошептал Стел.

И какой-то частью сердца в это поверил. Никто и никогда не слышал от него таких слов.

И теперь не услышал – Рани вновь провалилась в небытие. Стел поднял слепые глаза на изгрызенную луну.

И начал молиться.

– Сарим, прости…

Глава 40

В висках пульсировала боль.

Белянка проснулась и боялась пошевелиться. Боялась открыть глаза. Она даже не была уверена, что вообще спала. Тяжелое забытье раскрошило воспоминания в прах, залило непроглядной чернотой прошлое и переломало каждую косточку. Ныло все тело, а в груди леденела пустота.

И имя этой пустоте было – Стрелок.

Вчерашний день обрушился неистовым шквалом и смел все то живое, что еще пыталось подняться внутри. Вырванные куски, ощущения и картинки, – слишком страшные, чтобы помнить их целиком, – лепились грязным комом и неслись под откос, грохотали на разные голоса, разрастались и норовили раздавить.

Затейливое солнце на рукоятке кинжала.

Разводы облаков в раскрытых навечно глазах.

Кровяные потеки на рубахе, слитые единым пятном.

Крик, кипятком саднящий горло, стекающий ядом в гортань.

Жизнь, уходящая сквозь пальцы, в песок, за грань, на изнанку мира.

Боль, опустошающая боль, до одури, до исступления, до разрытой ногтями земли.

Стынущий запах солнца – последний вырванный из сердца запах: больше нечего вырывать.

И бесконечный день, который в памяти слился единым мигом. Безумным мигом. Мигом, когда стих рев толпы и холодные руки Ласки расцепили судорожно сжатые пальцы Белянки, подхватили под мышки, поставили на затекшие ноги и оттащили к ясеню.

В мире не осталось никого, кроме двух глупых девочек, которым больше некого было делить. Они плакали, обнимались, кричали, ругались и плакали снова. Солнце томилось где-то за облаками, пока не закончились нелепые слова, пока не стемнело, пока из-за зубастых сосен не выглянула сумеречная звезда – покровительница влюбленных. Звезда, что в день встречи Нового лета древним обрядом связала Белянку и Стрелка в единое целое. Теперь она светила ему за гранью.

Ему одному.

Потому что Белянка осталась здесь. И ее держали холодные руки Ласки и обещание, сорванное последним дыханием Стрелка.

«Помоги… им… обещай…» – «Обещаю!»

Обещаю.

Обещаю…

Но он ведь тоже обещал! Обещал никогда не оставлять одну? Обещал вести за собой? Обещал защищать, позволить быть маленькой и слабой! Целую жизнь обещал! Как он мог после этого умереть? Как он мог оставить ее теперь?

Как он мог взять обещание, которое невозможно выполнить?

Невозможно выполнить.

Как он мог?

Белянка открыла глаза и резко села. Боль пульсировала в висках, а с потолка смотрело остывшее солнце. Его мама рисовала здесь счастье? Создавала дом, тепло и уют? Где теперь это счастье? Чей теперь это дом? Ради чего все было? Ради кого? Раз люди умирают – нет смысла. Смысла нет совершенно ни в чем!

В рыданиях, захлебываясь слезами и застрявшими в горле криками, Белянка сползла вниз, протащила за собой простыню. Ссадины на ладонях по новой содрались о мелкие трещинки беленой глины. Остервенело терла Белянка ступню о ступню до жжения в коже, кричала до хрипоты. Попыталась подняться, запуталась в покрывале, грохнулась, прочертила коленями по грубой ткани, прижалась мокрой щекой к прохладному полу.

И уткнулась носом в его подушку.

И обожглась его запахом. Задохнулась последней – в целом мире последней! – каплей его запаха. Захлебнулась невозможностью повторить объятия, касания и слова. Больше никогда не держать его за руку. Никогда не ловить улыбку в небесных глазах. Никогда не плыть по опрокинутому куполу неба. Никогда не холодеть до дрожи от звука его голоса. Никогда не сплести пару стульев с узором солнца для этой комнаты. Никогда не готовить ему завтрак, не сшить сарафан под цвет его глаз.

Никогда не родить ему дочь.

Никогда. Никогда. Никогда.

– Никогда!

– Остановись…

Кто это сказал? Кто? Кто сказал?

Слепыми от слез глазами Белянка увидела Ловкого. Он высился над ней столетним дубом и с бесконечной жалостью смотрел, как она корчится в его ногах. Каменно-спокойный, будто и не обрушился весь мир. Какой-то новый, чужой и слишком живой.

– Тише… – он опустился к ней с недосягаемой высоты, потянулся горячими ручищами.

– Не трогай меня! – прохрипела Белянка и отшатнулась, ударилась головой о спинку кровати.

– Ты не одна, слышишь? Девочка моя, сестренка, глупая мышка, маленькая моя, ты не одна. Иди сюда, – Ловкий прижал ее голову к широкой груди, закрывая ладонью ухо и половину щеки, второй рукой сжал плечо.

– Я не могу. Я не хочу без него жить, – без сил выдохнула Белянка и перестала биться, затихла.

Ловкий молчал и покачивался из стороны в сторону, баюкал. Пахло дубом, осенними листьями и табаком. Бессмысленность жизни сплеталась бессмысленностью смерти и растворялась в мерном движении: влево, вправо, влево, вправо, влево – так баюкают младенцев. Когда-то, давным-давно, Ловкий так баюкал крохотную Белянку, когда еще пахли ландышами мамины руки.

Долго-долго баюкал, бесконечно. Будто бы сотню лет. Влево, вправо, влево, вправо. Влево. Вправо.

– А теперь выдыхай, – прошептал он на ухо.

Белянка послушно выдохнула.

– Еще выдыхай, – продолжая покачиваться, прошептал он.

– Задохнусь, – прохрипела она чужим голосом.

– Выдыхай и отпускай, – так же тихо попросил Ловкий.

– Нет! – вскинулась Белянка и ударила его макушкой по зубам.

– У тебя нет другого выхода, – стиснув от боли челюсть, просипел Ловкий.

– Есть, – сжала Белянка кулаки и вскочила на ноги. – Пойти за ним!

– У тебя нет этого выхода! – закричал Ловкий. – Ты попадешь в Предрассветный час – и тогда уж точно никогда не встретишься со Стрелком! Ты не можешь сама пойти за ним!

– Так убей меня! – расхохоталась Белянка – и испугалась своего смеха. – Убей – и я еще смогу его догнать!

Ловкий схватил ее запястья и скрутил так, что никак не шелохнуться – даже дышать тяжело.

– Не смей о таком просить. Никого и никогда! Ни ты, ни твой убийца уже никогда не попадете в Теплый мир. Поняла? Ты же знаешь все это! Лучше меня знаешь! Чему тебя учила тетушка Мухомор?! – он резко крутанул ее на месте и в следующий миг окатил ледяной водой из кадушки.

Белянка задрожала и очнулась. Мир обрел очертания и краски. Рваная простыня, кулем покрывало по полу, мокрая от слез подушка и… разъяренный Ловкий с пустой кадушкой в руках. Встрепаны рыжие волосы, блестят глаза и дрожат бледные губы.

– Я здесь, – прошептала Белянка, закашлялась и произнесла громче: – Я жива. Прости. Я… была не в себе.

– Хвала Лесу, ты жива! – Ловкий с жутким грохотом отбросил к стене кадушку. – И если бы хоть кто-то, кроме меня, увидел это, – он развел руками, – я даже не знаю, что бы с тобой сделали.

– А что делают с такими? – к своему ужасу, Белянка даже усмехнулась криво.

– Не знаю, я ни разу не видел такой истерики по ушедшему на запад. Ни разу. Так не должно быть. Нужно отпустить.

Из ее глаз вновь побежали слезы.

– Не могу, – Белянка отвернулась и запрокинула голову.

Ловкий осторожно сжал ее плечи – куда бережнее, чем когда обливал водой, – и усадил рядом с собой на кровать. Они долго молчали, и ничто не нарушало душную тишину. Наконец Белянка осмелилась повернуть голову и посмотреть на брата. Ярость ушла из распахнутых в пустоту потемневших глаз. Горели веснушки на бледном лице, торчали упрямые встрепанные вихры – и это было единственное, что осталось от прежнего Ловкого. Он сжал зубами губы и с комариным писком втянул воздух. Он так делал в детстве, когда Белянка плакала из-за какой-нибудь ушибленной коленки. Он пищал, а она хихикала. Теперь эта память больно жгла веки.

Белянка уткнулась ему в грудь и прошептала:

– Ты чего?

Он положил ей на плечи вторую руку.

– Не знаю, что с тобой делать, – едва слышно пробормотал он.

– Не нужно ничего со мной делать, – ровным голосом ответила она.

– Я не могу остаться с тобой. И я боюсь… тебя оставлять одну, – горячие губы вжались в ее макушку, и потому она скорее почувствовала кожей, чем услышала его последние слова: – Не узнаю тебя.

Белянка долго молчала, прежде чем выдавила из себя еще одно обещание:

– Не переживай, я не убью себя. Обещаю.

Каждая мышца в теле Ловкого напряглась, будто он не мог даже слышать таких страшных слов.

– Никто не должен видеть того, что увидел здесь я, – твердо сказал он.

Она молча и часто закивала, давясь новым приступом рыданий.

– Даже мне трудно это… принять, – продолжал Ловкий, запинаясь, будто тщательно выбирал слова. – Если кто-то еще это увидит… Горлица или… Я не знаю, что тогда будет, Бель.

– Я поняла, – она украдкой вытерла ладонью слезы. – А что за дела там наверху? Куда ты спешишь?

– Меня выбрали Отцом деревни, как названого брата Стрелка, и мы… – он вдруг осекся, освободился из ее объятий и поднялся. – Ладно, я пойду, там еще…

– Стой! – теперь пришла очередь Белянки вскакивать и хватать его за запястья. – Рассказывай, что там происходит и куда ты спешишь.

Пару мгновений он настороженно смотрел ей в глаза, а потом решился:

– Мы все опешили, когда ты кинулась на этого чужака, а уж когда та девка выскочила с ножом… мы бы отомстили за Стрелка тут же! Но этот лупоглазый как-то все вывернул, наплел про духов, про бога ихнего. Они быстренько убийцу унесли – наши даже опомниться не успели. Я хотел кинуться, но я… наверное, струсил я, Белка. Уж не знаю, простишь ты меня или нет. Хотя сама, конечно, хороша – чего ты полезла! – Ловкий прикусил язык и с досадой зажмурился. – Я вовсе не хотел винить тебя, я…

– Все в порядке, – на удивление спокойно ответила Белянка. – Я понимаю, что виновата в смерти Стрелка.

– Я вовсе не это…

– Но моим телом управлял воевода чужаков, этот самый лупоглазый. Тело не подчинялось мне, понимаешь?

– У них мужики ворожат? – брезгливо скривился Ловкий.

– Получше наших ведуний, – кивнула Белянка. – Но я виновата все равно…

– Так погоди, он тогда мог любую девчонку использовать вместо тебя, не вини себя попусту!

Белянка зажмурилась – в груди вновь похолодело, к горлу подступила волна дурноты.

Нет, нельзя поддаваться сейчас, нужно продержаться еще чуть-чуть, все разузнать у Ловкого. Ведь она обещала, – чаща их всех подери! – она обещала помочь этой проклятой деревне! Она ему обещала.

– Скажи, что вы теперь будете делать? – на пределе спокойствия спросила Белянка.

– А что нам остается? После вестей, что принес Русак из Нижней Туры… нам остается только мстить, – он поднял ладонь, предупреждая ее протест. – Защищаться, Белянка. Защищаться! Они на деле показали, чего стоят. А раз ты говоришь, они еще и ворожат…

– Им вырезать нашу деревню под корень – раз плюнуть, – закончила за него Белянка.

– Ждать и молчать мы больше не можем! – мохнатые рыжие брови сошлись на переносице. – Как ты не понимаешь, что слушать пришлых – ошибка! Или ты предлагаешь прикинуться, что ничего не было, и дальше улыбаться? Пусть строят храм и режут наших, когда вздумается? Ты не хочешь отомстить за Стрелка? Зря ты бегала к этому чужаку – его девка ножик всадила, видела? Видела, как он убивался и голосил не своим голосом? А ты его выгораживала!

Только ровно дышать. Только не падать на пол. Вдох, выдох, вдох, выдох.

– Я не его выгораживала. Я просто не хотела напрасных смертей, – тихо выдавила Белянка.

– Но ты их получила. Мы все их получили, – Ловкий сжал кулаки. – И обратной дороги нет.

Она не отпускала его взгляд.

– Нам не победить их в честном бою.

– У тебя есть идеи получше? – наклонился вперед Ловкий.

Белянка съежилась и покачала головой.

О чем он? У нее нет ничего, кроме проклятого обещания, которое заставляет ее дышать.

– И у меня нет, – Ловкий тяжело вздохнул. – Нет другого выхода, пойми ты.

Она не ответила и отвернулась, чтобы не смотреть ему в глаза.

– К тебе зайдет Ласка, умойся и приберись, пожалуйста. Возьми себя в руки – вечером проводы. А лучше всего поспи. Во сне будет легче.

Она не шелохнулась – тупо глядела, как он беспомощно на нее смотрит, поднимается по лестнице, как оборачивается и шепчет:

– Отпусти. Кровь высохла. Нам надо жить дальше.

Скрипнула дверь, и что-то тяжелое привалилось с обратной стороны, а Белянка все еще не шевелилась. Все стояла и чего-то ждала, ждала, ждала. Потом медленно опустилась на холодный пол, посмотрела на красные коленки, на сбитые локти, обняла подушку Стрелка, вдохнула до рези в груди остатки запаха и беззвучно заплакала.

Глава 41

Сквозь соленый туман, сквозь духоту измусоленной мокрой подушки скрипнула дверь.

Потом скрипнула ступенька.

Еще ступенька.

Белянка вздрогнула, выглянула из кокона изодранной постели. Кто там идет? Ласка? Нужно бы умыться, прибраться, расчесаться… нужно бы.

– Здравствуй, ведунья, – раскатился бархатистый голос.

Медленно подняла Белянка лицо, вглядываясь в потертые сапоги, выбеленный солнцем плащ, еще не старые, но сухие от ветра руки, длинные серовато-седые пряди, ранние морщины и глаза цвета мокрой золы.

В глазах отражалось скорченное на полу существо, с опухшими губами, исцарапанной шеей и всклокоченными когда-то светлыми волосами. На существо было больно и страшно смотреть, но именно потому Дождь сюда и пришел.

– Я видела себя твоими глазами, – прогнусавила Белянка: нос не дышал.

– Не только ведуньям баловаться такими штуками, – менестрель улыбнулся.

– Где ты научился ворожить? – Белянка и сама не заметила, как внутри проснулось первое живое чувство – любопытство.

– Да я так, по мелочи. Была у меня когда-то одна хорошо знакомая ведунья, – морщинки стянулись к неглубоким продольным ямочками на щеках, и Белянка подумала, что в молодости он, должно быть, быль очень красивым мужчиной.

– Я не готова встречать гостей, прости, – опомнилась Белянка и попыталась пригладить волосы. – Я ждала Ласку.

– Оставь, это пустое, – махнул рукой Дождь, но вопреки словам бросил ей с полки гребень. – Я договорился с Лаской – она не придет. Пожалейте девочку, ей тоже больно заходить в этот дом.

Он взял пару поленьев и присел над очагом. Белянка поежилась в мокром сарафане, но другой одежды здесь не было. Дождь вел себя слишком буднично, словно ничего не случилось, и стыд приливал к щекам Белянки все с новой и новой силой. Она закончила раздирать колтуны, заплела косу, поднялась, свернула то, что когда-то было постелью, умылась водой из кувшина. Тем временем запахло травяным чаем и свежими лепешками.

– Ешь, – Дождь пододвинул тарелку.

При виде завтрака на этом столе в ушах застучали сотни молоточков: никогда-никогда-никогда. Белянка сглотнула соленый комок и мотнула головой:

– Я не могу есть.

– Ты должна есть, чтобы жить. Пиршество на проводах – не просто ритуал, ты же знаешь.

Он сел на стул – на тот самый стул, где так недавно сидел Стрелок, – и с хрустом откусил лепешку.

– Так укрепляется грань у края живого, – задолбленная фраза сама сорвалась с языка.

– Вот видишь, тетушка Мухомор не зря учила тебя столько лет.

Белянка присела и сделала пару глотков кипятка. Тепло разлилось от горла по груди, и тело отозвалось благодарностью и даже удивлением: будто оно приготовилось медленно умирать, но раз кормят – значит, живем! Только когда закончилась третья лепешка и миска варенья с медом, Белянка поняла, как много и как быстро съела. Она подняла испуганные глаза.

– Какой ты еще ребенок, Белочка, – усмехнулся Дождь и отхлебнул чай.

– Зачем ты пришел? – она стряхнула крошки с лица и с мокрого сарафана.

– Накормить тебя завтраком, – он выразительно кивнул на стол.

Белянка не отводила глаз.

– И спросить, что ты будешь делать дальше, – сдался он.

– Дальше? – вытянула вперед шею Белянка.

– И не смотри на меня как на полоумного, – расхохотался Дождь.

Так резко и больно расхохотался, что Белянка зажала уши.

– Представь себе реку, Белочка, – он сжал ее кисти, будто извиняясь за смех. – Ту самую, что течет на запад. Представила?

Она медленно кивнула, все еще подозрительно хмурясь.

– Капля за каплей течет вода, каждый миг утекает. Ты можешь ее удержать?

– Нет? – пыталась она угадать ответ.

– Ты можешь перегородить реку, устроить запруду и удержать вчерашнюю воду, – его голос гулко отдавался в голове, врезаясь в память. – А куда деваться новой воде, завтрашней? Что будет дальше?

– Река выйдет из берегов? – предположила Белянка и передернула плечами – понятно же, куда он клонит.

– Если очень повезет, – вкрадчиво продолжил Дождь, – река пробьет плотину, и тебе придется попрощаться со вчерашней водой.

– А если не повезет? – скривилась она.

– Река изменит русло, и у тебя останется только старица – не будет ничего, кроме вчерашней воды, – Дождь заглянул ей в глаза.

– А если мне ничего и не нужно, кроме вчерашней воды? Пусть так и будет! – Белянка зажмурилась и обхватила себя за плечи.

– Ты можешь просидеть здесь день, два, но ты не можешь прятаться всю жизнь, – он осторожно расцепил ее руки и заставил открыть глаза. – К тому же через пару дней и выходить будет некуда.

– Но что могу сделать я? – она не смогла на него смотреть и отвела взгляд. – Даже Ловкий сказал мне сидеть здесь и завалил чем-то дверь.

– А я эту дверь открыл и готов тебя выпустить.

– Я не знаю, что делать.

Белянка подцепила пальцами ноги увядшую ветку сирени – должно быть, выпала из кувшина. Этой сиренью пахло то единственное счастливое утро.

– Не уплывай туда, – подбородка коснулся шершавый палец менестреля. – Не уходи. Ты нужна здесь.

– Не нужна, – Белянка подтянула колени к груди и уткнулась в них носом.

– Если кто-то и знает, что делать, – так это ты, – Дождь положил ладони на ее плечи и погладил большими пальцами шею.

– Не знаю, – зажмурилась она и с жаром выпалила: – Не знаю! Я бы очень хотела знать – ведь я обещала ему, что помогу вам…

Дождь промокнул рукавом ее слезы.

– Я слышал, что ты говорила вчера, – слишком хорошо слышал. – Она выдержала его взгляд, вдумчивый, правдивый, искренний. – Ты нужна нам – ты за этим родилась и осталась жить. Тебе суждено спасти нас.

– Тетушка Мухомор говорила, что у меня нет судьбы. И она была права, – Белянка развела руки в стороны. – Мне не суждено ничего.

– Она ошиблась, – открыто и просто улыбнулся Дождь.

– Ведуньи никогда не ошибаются! – воскликнула Белянка.

– Да что ты говоришь? – Дождь запрокинул голову и вновь расхохотался, но тут же осекся. – Тебе суждено завершить дело тетушки Мухомор и Стрелка.

– А тебе откуда знать? – огрызнулась Белянка.

– Ниоткуда, – Дождь пожал плечами и стиснул ее ладони, неотрывно глядя в глаза – до рези и слез. – Но я вижу, сколько нитей сходится к тебе. Видеть струны и связи – дело старого менестреля. Ты стоишь на границе. Ты знаешь Лес, ты слышишь чужаков. Тебе суждено отыскать ответ. Ты – тот камень, что может сохранить равновесие. И тебе решать.

– Ты так говоришь, будто веришь в это, – она все еще не решалась отвести взгляд.

Дождь выпустил ее руки.

– Я верю в это.

– Но единственное место, куда я могла бы пойти, – это Ива у излучины реки, – Белянка наконец моргнула и посмотрела в маленькое окошко под потолком. – Она может дать мне совет. Но в прошлый раз я встретила там Стела и наверняка встречу опять. Это же неправильно – это предательство, Ловкий прав. Особенно после всего, что случилось.

– Если тебе кажется, что там ты найдешь ответы, – иди. Иди, куда тянет сердце, даже если разум тысячу раз твердит, что это неправильно. Не слушай, что говорят, – слушай то, что внутри.

– Внутри нет ничего, – одними губами произнесла Белянка.

– Ты не так смотришь, – одними губами ответил он.

– Я не увижу его, как бы ни смотрела.

– Зато он видит тебя, пока ты плачешь о нем. Видит и не может ничего сказать. Ничего не может сделать. Он не может отвернуться, не может уйти – он только смотрит, как гибнет его деревня. И как ты убиваешь себя заживо.

– И не выполняю обещание… – содрогнулась от его слов Белянка.

– Встань и иди! – закричал на ухо Дождь.

Белянка съежилась на стуле.

– Я не знаю куда.

– Пусть это будет последняя ошибка в твоей жизни, но это будет твоя ошибка! Не жди, пока рыцари зайдут в эту комнату и убьют тебя прямо на этом полу. И помни, что я всегда буду на твоей стороне. Потому что я верю в тебя.

Дождь стремительно встал и вышел – когда Белянка открыла глаза, его уже не было.

Полоса солнечного света желтела на рассохшихся ступенях.

Дверь была открыта.

«Встань и иди!» – эхом отозвалось в пустом сердце.

И Белянка встала и пошла.

И не оглянулась на нарисованное солнце, хотя точно знала, что никогда его больше не увидит.

Снаружи светило настоящее солнце. Большая поляна на редкость пустовала – только детский смех доносился откуда-то с края. Скелетом высился недостроенный остов, валялись бревна, ветви, пеньки и белые щепки. Поблескивали слюдяные окошки землянок, зеленели и цвели васильками крыши, но люди попрятались или ушли. Над избушкой на холме вился дымок, и Белянка вовсе не хотела вдыхать запах жженого чабреца и клевера. Неплохо бы переодеться в сухое, но там, в избушке, была Горлица.

И то, что осталось от Стрелка.

Белянка отвернулась и зашагала к реке, щурясь солнечным лучам и изо всех сил улыбаясь. По щекам за шиворот текли слезы.

– Куда это ты? – пискляво протянули над ухом.

Холщова, подоткнув юбку за пояс, полоскала белье.

– Искупаться решила! – коротко хохотнула Белянка и зашла в воду.

И вправду, так даже лучше, зачем лодка, если платье и без того мокрое, а солнце жарит по полной – высушит!

– Ишь какая! – фыркнула Холщова и с любопытством уставилась на нее – даже про белье забыла.

Но Белянке было все равно. Пусть смотрит. Пусть все смотрят. Разве это имеет значение?

Ступни коснулись воды, поначалу холодной, но если заходить немедля, не останавливаясь, то становится вполне терпимо и даже приятно. Надулась пузырем юбка, скользнули за шиворот струи, пощекотали лодыжки водоросли. И тишина внутри отозвалась перестуку донных камней, молчанию рыб, беззвучному шепоту ряски. Течение вымывало память, вымывало слезы, начищало до гулкого блеска пустоту сердца. И в какой-то миг Белянке показалось, что она не плывет вовсе – летит, едва касаясь воды, легче облаков, выше неба летит. Распрощалась с замерзшим, заплаканным телом – и летит.

Колени ткнулись в песок, руки вцепились в кусты и вытащили Белянку на высокий берег, но легкость осталась. Не оборачиваясь на поляну, не стряхивая воды, не жмурясь от слез – слезы кончились, – она пошла по тропинке, вверх по течению, быстро-быстро пошла, насколько хватало сил. Тонкие струи стекали с волос и рваного подола, мелкие камешки и веточки врезались в босые ступни, но песок утоптанной тропинки приятно холодил в тени и обжигал на солнце. С каждым шагом сохла одежда, разрасталась пустота, и, казалось, еще чуть-чуть – и уж наверняка можно будет взлететь.

Тихие голоса за зарослями осоки и камыша заставили Белянку остановиться.

Конечно, Стел никуда не ушел! И с ним была… убийца. Как можно было не подумать о ней? Зачем Белянка вообще сюда шла? О чем она думала?

– Добил бы меня уже, – прорвался сквозь шорох ветра свистящий шепот.

– Не говори так, тебе же лучше уже, не говори так! – хрипло спорил Стел. – Ты выкарабкаешься.

Белянка хотела притаиться и понаблюдать из засады, но странная пустота и легкость внутри не хотели таиться: прятаться – это так глупо! Теперь ничего не страшно, потому что больше ничто не имеет значения. Она шла к Иве за советом? Так она пришла к Иве!

Решительно продравшись через кусты, Белянка вышла на поляну.

Стел сжимал белую руку убийцы и беззвучно шептал:

– Ты выкарабкаешься, выкарабкаешься, выкарабкаешься…

Солнечные глаза потемнели, ввалились землистыми кругами, осунулись щеки, губы будто бы вовсе исчезли с лица. Глубокие морщины протянулись от носа к подбородку. Безумие блестело во взгляде, сквозило в рваных движениях и сгорбленной позе. Должно быть, и сама Белянка выглядела не лучше, потому что Стел смотрел на нее пару мгновений, будто бы вовсе не узнавая.

– Не ждал, – наконец выдал он.

– Я надеялась, что вы ушли отсюда, – Белянка изо всех сил старалась не замечать убийцы.

Но убийца сама посмотрела на нее в упор, и невозможно было отвести взгляд.

Болотными глазами с пожелтелыми белками и красными прожилками на Белянку смотрела Смерть – люди с такими глазами не выживают. Последние крохи мягкости и жизни покинули рубленые скулы, нелепый подбородок, вздернутый нос. Единственным ярким пятном на белом лице горели искусанные в кровь губы.

– Добивай, что смотришь? – просипела убийца.

Жар в груди задушило леденящей ненавистью к этому существу.

– Убийца! – выплюнула Белянка.

Эти пальцы сжимали кинжал. Эти глаза отыскали место удара. Эти ноги подпрыгнули к Стрелку. Эти руки убили его!

– Так добей! – не отвела она страшных глаз. – Отомсти.

Можно же броситься вниз, сдавить тощую шею – Стел и опомниться не успеет!

Белянка в ужасе обхватила себя руками и зажмурилась.

– Трусишь? – свистела убийца.

Но в гулкой пустоте звенел совсем другой голос:

«Так убей меня! Убей – и я еще смогу его догнать!»

– Стрелка убил Рокот, – вернул ее в действительность Стел. – Рокот управлял телом Рани. Как и твоим, Белянка.

Белянка. Имя дарило точку опоры, собирало воедино бессмысленный набор предельных чувств, в который она превратилась за последние сутки.

– Так ты – жертва? – презрительно бросила Белянка и посмотрела на свои трясущиеся руки – этими руками мгновение назад она хотела ее задушить.

– Ты же ведунья, помоги ей, – попросил Стел.

– Она не жилец, – покачала Белянка головой. – И ты это знаешь.

– Нет, нет! – Стел поднялся на ноги и, пошатываясь, прошелся из стороны в сторону.

– Я так хотела сама, – прошептала убийца. – Так даже лучше. Пойми. Хватит меня спасать.

Стел зажал ладонями уши.

Белянка зажмурилась, и тут налетел ветер из-за грани…

…Пылало Солнце и растворялось в Реке. Деревья пили воду и говорили человеческими голосами. Люди превращались в резкие порывы ветра. А вокруг бушевал цветастый бешеный вихрь. Одинокие яркие осколки закручивались в спирали, рассыпались и сцеплялись в единое целое. Огромная спираль мироздания уходила далеко ввысь, глубоко вниз, расширялась, разрывая горизонты…

«Все едино и разделено до бесконечности», – эхом полыхнули слова Ивы.

«Что это значит? – потянулась Белянка. – Мне нужна твоя помощь!»

«Помощь нужна не тебе», – гулко отозвалось в пустоте.

«Я не понимаю!» – взмолилась Белянка.

«Нет чужой боли и боли своей. Все едино и разделено до бесконечности. Едино – мы части единого мира. Разделено до бесконечности – и потому нам так трудно друг друга понять. И только любовь соединяет нас вместе, позволяет выжить».

«Но его больше нет! Она убила его!»

«Так отпусти, глупая девочка! Никуда он не делся, он здесь, рядом, часть этого же мира. Он вернется однажды с рассветом. Вы встретитесь, вы еще проживете свою жизнь. Если ты сможешь прожить эту жизнь и остаться частью единого целого, не разрушить, а стать прозрачной и созвучной. Если вы все еще будете друг друга любить – вы найдетесь в любых мирах. Но сейчас перед тобой одинокий, потерянный человек. Помоги ей. Спаси ее. Верни ее миру».

«Она убила его!»

Но Ива замолкла.

Белянка открыла глаза.

– Что это было? – только и смог вымолвить Стел.

Рани неотрывно смотрела двумя черными безднами расширенных удивлением и болью зрачков.

– Вы все… слышали? – Белянка не смогла подобрать более верного слова.

Стел кивнул.

– Это была Ива. Старая Ива. Я пришла за ее советом. И я получила совет.

Не думая, не рассуждая, Белянка опустилась на землю и сжала белую руку убийцы.

Нет. Не так.

Сжала белую руку Рани.

Глава 42

Невесомая призрачная ладонь по-детски трогательно сжалась в кулачок.

– Подпусти, – прошептала Белянка и легко расцепила слабые пальцы, погладила белую кожу.

Рани часто дышала и с подозрением смотрела сквозь полуприкрытые веки. Этот взгляд из-за грани обжигал безысходностью. Коснуться ее души – жутко.

– Что ты делаешь? – забеспокоился Стел.

Белянка отмахнулась:

– Еще не знаю.

– Если ты навредишь ей, вздумаешь мстить…

– Наврежу? – хохотнула она и глянула исподлобья. – Ты и вправду думаешь, что ей еще можно навредить?

Рани попыталась возразить, но вышел невнятный хрип – горлом пошла кровь, темная, густая. Стел сжал ладонями ее бледные скулы, повернул голову и отер губы платком.

– Помоги ей, пожалуйста, – взмолился он, в упор посмотрев на Белянку. – Я испробовал все.

– Я… не могу, – как же трудно сказать это в глаза! – Не могу. И никто не может. Запрещено возвращать того, кто уже за гранью.

– Но это возможно?! – Стел схватил ее за плечи, подался вперед.

На переносице сошлись брови, заблестели кровавые от бессонницы глаза, сжались до скрежета зубы.

Белянка сглотнула и зажмурилась, отгоняя предательские мысли.

А если бы здесь лежал Стрелок? Стел маг – они могли бы замкнуть с Белянкой круг силы. И попытаться. Даже больше. Сейчас тело Стрелка у Горлицы… и если собрать всех ведуний, Стела, то…

… можно было бы увидеть его глаза!

Сердце замерло в самой высокой точке вдоха. Застыла в жилах кровь. Остановилось течение реки. Смолкли листья.

В пустоте, разросшейся до необъятных размеров, заполнившей сердце, грудь, тело, поляну и целый Лес, в страшной пустоте капали слова. Искрились в черноте, летели сквозь бесконечность и разбивались мириадами брызг о гладкую воду.

В пустоте сердца голосом тетушки Мухомор взрывались слова.

Равновесие.

Невозможно объять все.

Любое тепло верни добром.

Разрушила связь – создай новую.

Самое чудесное в мире: жизнь и смерть.

Никогда.

Никогда не вернуть.

Никогда не родить ему дочь.

Никогда.

Никогда не плачьте об ушедших.

– Нет! – громко, что есть сил, выдохнула Белянка, запрещая самой себе даже думать об этом. – Нет.

Нет.

Солнце согрело затылок и голые плечи. Зазвенели сосновые иглы. Где-то в поднебесье застучал дятел. Потекла река по жилам Теплого мира. Потекла по телу кровь. Стукнуло в гортани живое сердце.

– Нет, – повторила Белянка теперь для Стела. – Я могу только попытаться отпустить Рани, если она откроется. Если у меня хватит умения и сил.

Он зажмурился, закусил губы, кивнул и отошел к костру – все так же с закрытыми глазами. Сел на землю, покачиваясь из стороны в сторону, и зачем-то еще несколько раз кивнул. Стел плакал.

Пусть так. Это не сейчас.

Белянка потянулась к Рани. Всем существом: всем, что еще осталось от души.

Ответом была тишина. Когда собираешь тепло с поверхности камня – в нем и то больше жизни и силы, больше воспоминаний: о касаниях дождя, жаре солнца, о людях, ящерицах, птицах и былых временах. А здесь лишь смертный холод кожи.

И тишина.

– Пусти, – прошептала Белянка и обронила слезу на впалые щеки Рани. – Я не сделаю тебе больно.

На мгновение она замерла, балансируя на грани.

Зачем так нужно пробиваться к умирающей душе? Что это изменит? Кого спасет? Так сказала Ива – и только?

Нет. Что-то рвется туда, внутрь измученного тела, в глубину закрытого сердца. Во что бы то ни стало нужно понять, прочувствовать и… простить. Даже если Белянка сама не доживет до вечера – здесь и сейчас осталась последняя возможность понять и простить убийцу Стрелка. И без этого дальше просто нельзя: ни жить дальше нельзя, ни умирать. А может, все дело в том, что что-то знакомое, что-то созвучное слышится в этом разрушенном человеке? Но в этом Белянка боялась признаться даже самой себе.

Крепко сжала левой рукой правую ладонь Рани, а правой – левую.

Круг замкнулся.

Вместе с током тепла Белянка хлынула внутрь чуждого израненного тела. И с трудом сдержала крик.

Холодно. Трудно дышать. Хочется пить. Как же хочется пить! Больно шевелиться, думать, глотать. Темно и холодно. Ни вырваться, ни продохнуть. Нет ничего. Уже давно совершенно ничего нет – ни рук, ни ног, ни шеи, ни живота. Особенно правого плеча. Только месиво боли и жара. Жар внутри. А снаружи холод. И скоро взорвется перегретая вязкая кровь. Закипит. Выльется горлом – и все закончится.

Как же хочется пить.

Усилием воли Белянка отыскала саму себя, собрала воедино и в третий раз взмолилась:

– Впусти…

Со страшными проклятиями, грохотом и треском темнота расступилась, и Белянка обнаружила себя…

… на кованом мостике.

Вода, подернутая гнилью и выцветшей ряской, пахла болотом. Завитки некогда черной решетки обломились сколотыми клыками, поросли сизым лишайником и плетями паутины. Выл ветер, трепал лохмотья, поднимал золу из щербатых щелей под ногами – камни вздыбились, будто кто пытался взрыть мощеную дорогу: скреб когтями и бил копытами.

Края мостика терялись в тумане.

И больше не было никого и ничего.

– Рани! – воскликнула Белянка.

Эхо отозвалось на знакомое имя гулко и больно, заплакало о незалеченных ранах.

Ранах. Ранах.

– Где ты?

Где ты… Где-где?.. Ты-ты?..

– Покажись!

Покажись. Кажись. Жизнь-жизнь.

Всколыхнулась гнилая ряска, дрогнул мостик, в воду свалилась пара камней, и булькнуло:

– Убирайся!

Белянка перегнулась через решетку и на пару мгновений, пока не сошлась болотная муть, встретилась взглядом с черными дырами глаз на белом лице.

– Убирайся или умри вместе со мной, – шептали искусанные в кровь губы.

– Умри? – расхохоталась Белянка и зажала уши, чтобы не слышать эха.

Не думая, не рассуждая, она перегнулась вниз и нырнула в густую гнилую воду.

Это всего лишь сон, наваждение, самообман умирающего существа. Да, можно забраться так глубоко, что не выбраться, заблудиться в чужой душе, раствориться в токах тепла. Но что ей терять? Чего бояться?

Тина забила уши, рот и ноздри. В глазах помутнело от донного ила и грязи. Но руки и ноги уверенно гребли вниз, погружая все глубже тело, пока нос не уткнулся в сжатую кулачком ладонь.

– Убирайся! – прогудела вода, но руки утопленницы крепко ухватили запястья ледяными пальцами.

Воздух кончился. Паника спазмом подступила к горлу, сжала виски.

Наваждение, сон, самообман. Здесь нельзя задохнуться, потому что здесь нет воды. Потому что здесь нет тела. Здесь ничего нет. Тело сейчас в безопасности, в родном лесу, на поляне. А это лишь токи тепла, выкрашенные на вкус и цвет хозяйки.

Белянка вдохнула. Глубоко, полной грудью вдохнула и прокричала:

– Впусти! – и сама сжала ее запястья, вывернув руки, прильнула к зябкому телу, врываясь глубже, дальше, раньше – прорываясь к самому сердцу.

Вынырнули они в крохотной комнатке в обнимку на узкой лежанке. Тело Рани больше не было ледяным. На вытянутой шее пульсировала жилка, а на лысой голове краснели царапины.

Белянка отпрянула.

Без волос Рани походила на мальчишку. А ее глаза… они были изумрудно-зелеными с крапинкой желтых самоцветов, и громадные черные зрачки сочились такой болью, что хотелось выть. И скулы, и подбородок, и нос – все, что так отталкивало в Рани, здесь казалось нежным, беззащитным, мягким, почти детским. Рани не шевелилась и смотрела в потолок, натягивая на колени изодранное платье и хватаясь за живот.

– Где мы? – прошептала Белянка и огляделась.

Широкий подоконник вместо стола, латаные шторы, на гвозде темно-синее платье и белый фартук с яркой нашивкой, в углу веник, тряпка – и все, не развернуться.

Ветхая дверь сотряслась от ударов кулаком.

– Убирайся отсюда, шваль! Выжженные черным багульником нам не нужны!

Рани зажмурилась и беззвучно заплакала. Белянка бросилась к ней, сжала теплые и сухие ладони и попросила:

– Пойдем дальше, пожалуйста, не оставайся здесь, пойдем!

Они встретились взглядами.

– Зачем… тебе… это нужно? – прошептала Рани.

– Чтобы понять… себя, – призналась Белянка. – Что здесь случилось?

– Они убили Ларта, – тяжело дыша, выговорила Рани. – Рыцари пришли и убили Ларта. Я не была его законной женой. Но и он еще был всего лишь оруженосцем. Только наутро он принял бы посвящение в рыцари. Но не успел. Меня обрили. И выжгли черным багульником. Чтобы детей не было.

– Почему? – Белянка уткнулась носом в ее плечо, впитывая слезы и боль, которые никто и никогда не мог с ней разделить.

– Кодекс рыцарей, – облизав губы, улыбнулась она.

– Пойдем дальше, – Белянка сжала ладони, замыкая круг.

– Ты правда этого хочешь? – Рани смотрела во все глаза, изумрудные, полные живой боли. – Девочка, я же убила твоего мальчика.

– Это сделала не ты, – покачала головой Белянка.

– И своего мальчика я тоже убила, – зажмурилась она.

– Не ты! – воскликнула Белянка и рванулась вперед, выжигая страшное чувство вины жаром своей души.

И Рани покорно взяла ее за руку и повела глубже, по извилистым улочкам Ерихема, сквозь запах сирени первого свидания с Лартом – смешливым и большеротым парнем, – через грязные будни шайки уличных воришек и попрошаек, через холод, сомнения, страх, коридорами храмового приюта, обидами и кознями других сирот и младших настоятелей, они попали на мельницу.

Солнце проливалось в щербатую крышу тонкими полосами, выхватывало вихри пылинок и спиралями кружило их под дощатым сводом, вокруг свай и перекладин, по мешкам с мукой, мимо спящих жерновов, пока не опускало на усыпанный пшеничными колосьями земляной пол.

На одном мешке сидела девочка, в голубом платье с рюшем до колен, с громадными травяными глазами, пуговкой-носом и конопушками. Левая косичка с аккуратным бантом лежала на плечике, а правая растрепалась и рыжела в солнечных переливах. Девочка пахла мукой и цветущим лугом.

– Незабудка! – донеслось снаружи. – Где же ты спряталась, проказница? Как найду, как найду свою Незабудку!

В голосе мамы слышался только смех.

Белянка – здесь она тоже ощущала себя ребенком – опустилась на колени перед девочкой и рассмеялась:

– Незабудка?

Девочка кивнула.

– Мама звала меня Незабудкой и шила мне голубые платья, – она зажмурилась и добавила громким шепотом: – И пекла самый вкусный в мире яблочный пирог. А потом…

– Тише… – Белянка приложила палец к ее губам. – Прости маму.

– За что? – передернула плечами Незабудка.

– За то, что оставила тебя одну, – Белянка проглотила соленый комок, нестерпимо пахло ландышами. Сладкими-сладкими ландышами. А в ушах слышался забытый голос. Самый нежный в мире голос. Голос мамы.

Белянке тоже нужно простить маму. За то, что оставила одну.

Незабудка всхлипнула и бросилась ей на шею.

– Прости тех, кто мешал в приюте и в городских подворотнях, – шептала Белянка, гладя растрепанную косичку, а распахнутые глаза видели алую насмешку Ласки и ее смоляные ресницы.

Незабудка ревела – безудержно, громко, навзрыд. От чистого сердца. Как плачут дети. И до того хотелось разрыдаться вместе с ней! Но Белянка настойчиво продолжала:

– Прости Ларта. Он ушел, но он бы остался, если бы мог, – голос дрогнул, и она зачем-то добавила: – Знаешь, мое счастливое утро тоже пахло сиренью.

– Прости, – прорыдала Рани. – Прости меня! Такое не прощают, но прости…

– Ты не виновата! Прости саму себя за свою жизнь. – Белянка вжалась в нее изо всех сил, будто это могло хоть что-нибудь изменить. – Ты очень сильная – ты держалась так долго. Так долго прятала боль. Так долго боролась. Так долго пыталась жить вопреки всему. Я никого не знаю сильнее тебя.

– Чушь, – всхлипнула Рани.

– Истинная правда, Незабудка, – она улыбнулась и заглянула в зеленые глазищи. – И больше тебе не нужно прятаться, отгораживаться от мира и делать вид – ты вынесла всю боль, что тебе отмерена, слышишь? Отпусти себя и свою жизнь. Зачем тебе то болото, та страшная комната, те подворотни, зачем? Ты смотри, как светит солнце, видишь? Нужно только раствориться в его луче, и тогда… ты однажды вернешься с рассветом. И проживешь новую жизнь. Я тебе обещаю, Незабудка! Только отдай себя миру и впусти внутрь свет.

– Не ты ли это хотела утопиться в моем болоте? – сощурилась Рани и усмехнулась.

– Хотела, – призналась Белянка. – И все еще хочу раствориться в этом луче. Я попытаюсь выполнить обещание – помочь своим, – а там, если вдруг останусь жива, тогда… я все-таки попробую последовать за ним. В Теплом мире мне нечего больше делать.

Голос дрогнул, притушил игру солнечных лучей и пылинок старой мельницы, похолодало.

– Ты ничего не поняла, – маленькая девочка жутко, по-взрослому сплюнула под ноги и пригвоздила громадными от боли глазами. – Тебе понравилось, как я все это прошла? Понравился мой мост, мое болото? Понравилось? Давай, попробуй, убей себя заживо, попробуй!

– Тише, – улыбнулась Белянка сквозь слезы.

– Утопи себя в ненависти ко всему миру! – страшно улыбалась Рани, буравя исподлобья взглядом.

Белянка выдержала ее взгляд.

– Я… попытаюсь найти другой выход.

– Попытайся. Должен же быть, сумерки его подери, этот другой выход!

Она скрестила на груди руки, запрокинула голову и… рассмеялась, губами ловя солнечные лучи. Безумно. Светло и легко рассмеялась.

– Незабудка! – донеслось снаружи, заскрипели старые петли.

– Нам пора, – перестала смеяться Рани. – Мне пора умирать. А тебе пора жить.

Белянка кивнула и взяла ее за руку:

– Только обратно поведу я, мы не вернемся в ту комнату и в то болото.

Рани кивнула, и они пошли по цветочному лугу, тихими комнатами приюта, редким смехом сирот, рассветами и закатами, цветами в саду, росой на листьях, свободой улиц и грохотом музыки, победами и радостями, поцелуями Ларта и блеском его глаз, пока не вышли на кованый мостик и не встретили там Стела. Он согревал взглядом цвета обожженных каштанов и протягивал руку.

Здесь он был другим. На волосах блестели капли дождя, щеки и кончик носа румянились от холода, вокруг глаз собрались лучики морщинок, а мягкой улыбке хотелось верить: он улыбался так, будто знает все ответы мира, спасет и убережет от любой беды.

– Рани? – повернулась к ней Белянка.

Болотистые ледышки глаз таяли и светились нежностью, ямочка на правой щеке, трогательный изгиб губ и наклон головы преображали грубоватое лицо.

– Улыбка так тебе идет! – повторял Стел и едва заметно краснел.

Рани посмотрела на Белянку, покачала головой и затараторила:

– Нет, он не любит меня. Нет, не любит. Это жалость. Он хотел, чтобы я жила. Показать мне теплый ветер хотел.

– А ты? – прошептала Белянка и сжала ее ладонь.

– Я? – Рани уставилась на взрытую брусчатку под ногами. – Разве я умею любить?

– Да, – Белянка дернула ее за руку, перехватила взгляд и повторила со всей верой, на которую только была способна: – Да!

В черноте зрачков колыхались отблески костра. Белянка потянулась туда, и они вновь очутились у Ивы. Шелестел ночной ветер, трепал на веревке одежду, забавлялся с костром. Рани лежала на земле, и Белянка ощущала ее спиной каждый камень, каждую кочку и ветку, смотрела ее глазами на близкое – слишком близкое – лицо Стела, ловила короткие поцелуи безумия и задыхалась под тяжестью его тела.

– Стой… – Рани зажала ладонью его губы.

И Белянка через край хлебнула той горькой силы, что потребовалась для такого простого движения и короткого слова. Как же хотелось промолчать! Обнять всем существом единственного в целом мире человека, которому не наплевать, который не отворачивается и согревает в любую погоду, который верит в нее. Ради которого хочется жить. Выпустить бы из души все невыплаканные слезы, затопить его нежностью и светом. Светом, который давным-давно угас. Раствориться бы в его поцелуях и не думать ни о чем. Вжаться в его тело, чтобы обнял в ответ так, будто бы никогда-никогда не отпустит. Будто бы никому никогда не отдаст.

И невозможно смотреть в его расширенные страстью зрачки, но через силу все же суметь выдавить глухое:

– Скажи что угодно. Первое, что взбредет в голову, – и отвернуться в землю – только чтобы не видеть его лица, не задыхаться его запахом.

И услышать в ответ:

– Пахнет абрикосами.

– Абрикосами? – переспросила Белянка, с трудом вырываясь из потока воспоминаний.

– Он влюблен по-настоящему, – Рани стояла рядом и держала ее за руку.

Чернота ночи медленно выцветала до белого, пока они не вернулись в сегодняшний день, где зеленела развесистая Ива, свивая лозами низкие облака, где затухал костер, где лежали тела Белянки и Рани, где стоял на коленях Стел. И плакал.

– Он любит дочь правителя Городов. Агилу, – прозвенел над ухом звонкий голосок Незабудки.

Прозрачный образ девочки в голубом платье истончался. Только рыжели лохматые косы, только светились зеленые глаза.

– Помоги ему, – попросила она. – Ради других он готов забыть о своей любви.

Белянка неуверенно пожала плечами.

– И еще, – Незабудка ухватилась двумя руками. – Ты скажи ему, что это я сама так решила: пойти с ним. Скажи ему, что он не виноват.

Хотелось ответить, что Рани и сама сможет это сказать, но сквозь тело маленькой девочки виднелась река и деревья на том берегу. Босые ступни не приминали травы, лицо сливалось с разводами облаков, а губы, сведенные прежде судорогой боли, расправлялись светлой улыбкой. Белянка разжала ладонь, выпустила ее руки, выдохнула горечь памяти:

– Лети…

Выше леса, легче облаков, быстрее реки, что течет на запад, куда уходит солнце, куда уходят все.

Погасли последние отблески зеленых глаз. Белянка задержалась на миг: такое низкое небо, так легко шагнуть за грань, дотянуться до тех, кто ушел. Прикоснуться к Стрелку…

Но она обещала.

Дважды.

Глава 43

На вершине холма Белянка остановилась перевести дух – и в горле запахло кровью: Большая поляна пестрела людьми, курился поминальный дым.

Опоздала!

Всю дорогу от переправы она бежала. С проводами Рани затянули: сколотить плот, омыть тело, нарвать незабудок, сжечь сосновую лапу, спеть песню Освобождения – работали споро, молча, но на проводы Стрелка она все-таки опоздала!

Белянка опрометью бросилась вниз. Ветки били в лицо, под ногами скользила глина, а Белянка ревела в голос, как несмышленый ребенок: от обиды, усталости, горя… да какая разница? Какая разница, почему ей не дали попрощаться с единственным во всем мире человеком? Почему она была так далеко? Почему ушла? Почему потратила его последний день на незнакомую девчонку? Почему Горлица не подождала? Почему? Почему? Почему?

– Стойте! – с разбегу врезалась Белянка в толпу.

Неважно. Все неважно.

– Стойте!

Горлица не прервала ритуала: она никогда не прерывала работы на середине. Сомкнуты веки, сомкнуты губы. Тело дрожит низкими звуками, льется песня, расплетая сложную вязь тепла, что когда-то удерживала живую душу.

Увидев перед смертью образ Рани, Белянка теперь поняла, как нужно смотреть, и без труда разглядела над ладьей прозрачную тень, словно облака сбивались в призрачный силуэт: встрепаны волосы, липнут к высокому лбу; брови густые, насупленные, переносица тонкая, а глаза будто дыры в бездонное летнее небо. Руки сжимают посох, безрукавка лохматится на ветру.

Стрелок растворяется с каждым запевом.

Нет. Стой!

Белянка потянулась к нему, слезы стянули щеки. Коснуться, прижаться, согреть и не отпускать. Если бы можно было поменяться жизнями! Что нужно сделать ради его вдоха? Никакая же расплата не страшна…

Сухие шершавые руки стиснули предплечья Белянки.

– Отпускай, девочка, – защекотал ухо бархатистый голос Дождя. – Отпускай.

Она дернулась и обмякла в медвежьей хватке, ноги подкосились, и осталось только мотать головой, закусывать губы и смотреть на истончающееся лицо. Расплетались связи, отворачивались от ушедшего люди, любящие и преданные когда-то. Исчезал навсегда человек, и оставалось только бледное воспоминание.

Взвился в последний раз голос Горлицы, полыхнул образ Стрелка. Запахло солнцем и перегретым камнем.

– Мы всегда будем вместе. Мы замкнули круг, – дрожью разлились неслышные для других слова.

Он ответил. Оттуда ответил. Из-за грани. Из безвременья. Из ниоткуда.

Ответил ее словами, до которых вчера не дожил. Не дожил, но услышал. И добавил самое желанное в мире:

– Я с тобой.

Знакомое тепло укутало плечи, клубочком свернулось в груди, солнышком защекотало горло.

Лишившись поддержки Дождя, – вместе с другими он пошел к реке, проводить ладью к морю, – Белянка медленно опустилась на землю и улыбнулась, обретая наконец долгожданный покой, прячась за эти простые слова, заполняя зияющую пустоту его запахом и его голосом.

«Я с тобой», – стучало в голове.

Я с тобой.

И неважно… неважно все. Зачем кружится по небу солнце. Зачем воюют под звездами люди. Зачем растят хлеб и запасают солонину. Зачем просыпаются по утрам и ложатся с закатом. Зачем живут и зачем умирают.

Важно только пушистое солнце в груди.

Я с тобой.

И сердце продолжает биться.

Я с тобой.

И можно как-то дышать.

Рой берестяных огоньков окружил ладью. Вечерняя дымка подернула камыш, осоку и водную рябь. Плеск заглушил вздохи и редкие всхлипы. Белянка не двигалась с места и шептала одними губами:

– И даже смерти нет, пока ты у меня есть.

А внутри отзывалось горячее:

– Я с тобой.

Над поляной разлетелся сиплый голос Горлицы:

– Стрелок, ты свободен от имени и от мира, чтобы пройти сотню земель и небес и возвратиться с востока.

Белянка прижала ладони к груди, будто эти слова могли вырвать вновь обретенное солнце, что стучало теперь вместо сердца. Кровь ушла сквозь пальцы, впиталась в песок и прорастет травой. Колесо вертится, жизнь вьется. Куда-то вьется, да. Это все так, это все правильно и неизбежно, но…

Я с тобой.

– Мы отомстим за тебя, Стрелок. – Голос Горлицы звенел тетивой, пах смертью. – Чужаки пролили кровь, и теперь мы слышим Гнев Леса. Мы отомстим и защитим наш дом! Лес благословляет нас на бой.

– Что? – мотнула головой Белянка, отгоняя туманный морок. – Нет!

– На рассвете мы окружим лагерь чужаков! – подхватил Ловкий пламенную речь Горлицы.

– Да! – земля содрогнулась от низкого гула голосов, зазвенели листья.

Ловкий сжимал ясеневый посох.

Ловкий сжимал ясеневый посох Стрелка. Брат вел за собой деревню на смертный бой. И деревня шла за ним.

Как этого жаждал Стрелок! Но не позволял себе – он старался сохранить жизни всем. Всем, кроме себя.

А Ловкий теперь решился пойти до конца. Белянка со страхом и трепетом смотрела на брата.

Рыжие космы, мокрые от ритуальных омовений, топорщились в стороны ежовыми иглами. Конопушки на бледном лице горели, но ничего задорного, детского и привычного в нем не осталось. Пылали глаза решимостью и презрением. Презрением к смерти и жизни. Презрением к тем, кто замахнулся на эти святыни. Исчезла юношеская припухлость румяных щек, проступили отцовские скулы, выдался вперед подбородок. Будто не полдня они не виделись, а целую жизнь.

Его смелостью можно было бы восхищаться, но… также нельзя!

– Нет, – еще раз прошептала она, поднимая руку, и встретилась с братом взглядом.

Ловкий медленно покачал головой, не сводя с нее глаз. В мольбе его брови уголком встретились на переносице. Бескровные губы прошептали:

– Молчи.

Молчи? Но она не могла молчать! Когда все, кого она любит и знает, идут на верную смерть, как можно молчать?

– Нет! – громче повторила Белянка, чувствуя на себе пристальный взгляд каждого сельчанина.

Белянка перехватила только одну робкую улыбку – Ласки. Белой тенью в черном сарафане стояла она рядом с Ловким. Горе и бессонница удивительно шли ее нежному лицу: глаза стали лишь крупнее от темных кругов, исчезли резкость, притворство и краска, но бледность не портила изящных губ.

Брат зажмурился на пару мгновений, до хруста в пальцах сжимая посох, а когда открыл глаза, они сияли ярче прежнего: если бы он умел ворожить, наверняка от него сейчас во все стороны летели бы искры пережатого горького тепла.

– Моей сестре досталось слишком много в последнее время, – на всю поляну провозгласил он. – Отпустим ее отдохнуть?

Но теперь Белянка медленно покачала головой, не сводя глаз с Ловкого. Не может она уйти. Не может она молчать. Последнее, что ей осталось, – удержать деревню от верного самоубийства. Любой ценой.

– Бель, пойдем поговорим, – в искаженных чертах брата сквозило отчаяние.

Горлица гневно шикнула и ударила посохом.

– Нет, – отрезала Белянка. – Разговоры не помогут и ничего не изменят. Нельзя нападать на чужаков, потому что в открытом бою мы все умрем!

Сотня глаз впилась в душу: как в прошлый раз, только бежать теперь некуда. И Стрелок потом не догонит, не вернет, не подскажет правильный выбор.

В войне правды нет ни на чьей стороне.

Лицо, тело, руки – все в Ловком кричало. Белянка словно наяву видела, как он мерит шагами поляну, бьет кулаками деревья, кидает камни и кричит: «Что же ты делаешь! Что же ты делаешь?!»

Но ясеневый посох и взгляды сельчан изменили его: каким-то чудом он смог сдержаться, проглотить взрыв ярости и боли, и он только тихо произнес:

– Последний раз умоляю тебя: молчи и иди домой.

– Но тогда все мы умрем!

– Быть может, – Ловкий тяжело вздохнул и отвел взгляд. – Но так хочет Лес. Так хочет сердце каждого из нас! Не покоримся лживому богу?

– Не покоримся! – загудела толпа.

– Я обещала Стрелку удержать вас от этого шага! – ее голос сорвался в девчоночий визг, и Белянка закрыла лицо ладонями.

Со всех сторон доносился грохот, будто с вершины горы сорвался громадный валун и летит в бездну. И теперь уже ничего не спасти, ничего не вернуть. Она прошла невидимую черту, точку невозврата. И даже Ловкий не смог ее удержать.

Вдруг она ошиблась, и все-таки правы они? Или выхода нет?

Иногда все пути неверные.

– Стрелку ли ты обещала? – каркнула Горлица и шагнула вперед.

Белянка отшатнулась от ее слишком прямой фигуры: вытянутая шея, поднятый подбородок, ровная спина – будто и не живой человек, а деревянный идол древних.

– На твоих щеках слезы. Ты не пустила прощальный свет по воде, – она ударяла посохом по земле после каждого обвинения и приближалась на шаг, Белянка отступала. – Ты провела с чужаками весь день. Что ты делала у них?

– Я… – Белянка уперлась спиной в дерево – дальше можно было только бежать в чащу. Но чем навредит ей Горлица?

– Что ты делала сегодня, Белка? Отвечай! – Горлица поднесла посох к ее лицу, будто хотела ударить.

Посох тетушки Мухомор, отполированный ее руками. Он будто бы и теперь пах душицей.

– Отвечай, – скрипя зубами, Ловкий подтвердил приказ Горлицы.

– Я была у старой Ивы у излучины реки…

– Что ты там лопочешь? – нахмурилась ведунья. – Белка, мы видели плот, усыпанный незабудками. Это ты спела песню Освобождения убийце Стрелка?

И тут Белянка поняла все: и боль брата, и гнев Горлицы, и бледность Ласки.

– Да! – выкрикнула Белянка. – Я спела песню Освобождения для девушки из чужаков. Потому что каждый в Теплом мире достоин проводов. Предрассветному часу хватит неприкаянных душ!

– Однако Стрелка ты не отпустила, – Горлица даже улыбнулась.

Не припомнить, чтобы она когда-нибудь улыбалась. Сухие губы растянули оскалом щеки, заблестели глаза. Несмотря на страшный вопрос и еще более страшный ответ, Белянка порадовалась, что не видела раньше ее улыбки.

– Я отпустила его настолько, насколько смогла, я постараюсь… – произнесла она то, в чем боялась признаться даже самой себе.

– Ты нарушила главный завет Леса: не отпустила ушедшего. Ты помогла убийце Отца деревни. Ты водишь дружбу с чужаками. Ты предлагала нам принять лживую веру. И теперь ты хочешь удержать нас от мести, – Горлица уже не смотрела на Белянку – она буравила Ловкого тяжелым взглядом.

– Отвечай, Белка, – нехотя выдавил он.

Белянка увидела себя их глазами и содрогнулась.

– Да, все верно, но…

– Достаточно, – оборвала ее Горлица. – Твое слово, Отец деревни Луки.

Он долго, невыносимо долго смотрел ей в глаза, а потом выдохнул махом:

– Прости, Бель, ты предала нас.

И его глаза добавляли: «Я сделал все, что смог, но ты не послушалась меня!»

– Я…

Но слов не было. Горло сжалось болезненным спазмом. Они же правы. Правы! Брат прав! Что тут сказать?

Все мысли исчезли. В тот миг Белянка не могла понять саму себя. Все, что казалось правильным и неизбежным, обернулось постыдным предательством. И уже ничего нельзя было исправить.

Да и зачем что-то исправлять, если в жизни не осталось смысла?

– Ты предала нас, – повторила Горлица. – Я проклинаю и изгоняю тебя.

«Проклинаю». Слово ломалось надтреснутым голосом, рассыпалось по сухим губам и осколками впивалось под кожу, медленно подползая к застывшему сердцу.

«Проклинаю». Длинные пальцы Горлицы попарно скрестились: указательный и средний, безымянный и мизинец. Вытянутые руки мелко задрожали – тепло из самого сердца Белянки хлынуло внутрь невидимого шара между ладонями ведуньи, и та коротким броском вырвала поток и утопила в земле.

Этим жестом проклинали.

Белянка упала бы, если бы не взгляд Ласки. Черные угольки глаз, изгиб припухлых губ: она улыбалась и делилась теплом. Сестра. Белянка благодарно впитывала солнечные капли ее улыбки и держалась на ногах голым упрямством. Пустота шла из сердца, и холодно было так, что ресницы будто заиндевели.

Трясущимися руками сельчане повторили проклятие.

– Уходи! – прокричала Горлица.

Гулкое эхо разлетелось в обледенелой пустоте.

Уходи. Уходи-уходи.

– Уходи, уходи, уходи… – шептали губы бывших друзей.

– Уходи, уходи, уходи… – вторили листья, травы и струи воды.

Уходи.

Они все прогоняли ее. Искренне, от чистого сердца гнали прочь. На верную гибель и вечное одиночество. Ни одна лесная деревня не приютит проклятую, не поделится куском хлеба в голод и огнем в стужу. И все они гнали ее в один голос. Приятели детских игр. Соседи и хорошие знакомые. Сколько раз она помогала им мелкой ворожбой, делом или добрым словом! Сколько тепла и сил на них тратила.

Амулет для храбрости Русака. Заговор против женских болячек Холщовой. Ночи напролет у колыбельки младшего Боровикова. Хороводы с малышней на праздниках. Пироги на всю деревню с тетушкой Пшеницей. Зимние вечера у растопленных очагов, сказки и напевы осипшими голосами.

И все они гонят прочь.

Даже Ловкий. Надежный и солнечно-рыжий. Брат.

Даже Ловкий ее гонит! Не смотрит в глаза – и гонит! Обвиняет в предательстве! Когда ей ни жизнь не нужна, ни смерть – лишь бы выполнить последнее обещание Стрелку, а дальше – будь что будет. Ни дышать не хочется, ни двигаться. Только держаться за ускользающие воспоминания.

А они гонят! Гонят прочь!

И Горлица. Сколько лет под одной крышей росли? Из одной миски ели? Распевали заклятия на голоса.

Сквозь пелену слез поляна расплывалась цветными пятнами. Разглядеть бы напоследок, запомнить утоптанные тропинки, скрипучие ветви, донные камни, травяные крыши и старые лодки на привязи. Запомнить бы лица, и звуки, и запахи. Запомнить бы… да зачем?

Делится теплом Ласка, сквозь кривую от ужаса улыбку – никогда бы не видеть такого ее лица. Но она делится, изо всех сил противится общему проклятию. Незаметно спасает названую сестру.

«Спасибо…» – невесомо коснулась ее мыслей Белянка, прячась от Горлицы.

Деревянные ноги шагнули вперед. Раз, еще раз. У воды стоял Дождь, и душа от его взгляда рвалась на куски.

– Я не смогла, прости. Я подвела, – беззвучно шепнула Белянка и зашла в реку.

– И не возвращайся! – крикнула в спину Горлица.

Белянка нырнула с головой. Течение ласково окутало распущенными волосами, забралось под нижнюю рубаху, пощекотало шею мелкими пузырьками. Приняло как родную дочь, прижало ко дну. Река протекала, будто насквозь, через ладони и ступни, по животу и спине, по щекам. Вымывала слезы, уносила последние силы и память. Оставляя лишь беззвучный и вечный покой.

Здесь, на дне, тихо и хорошо. Нет выжигающих глаз, неизбежного утра. Если грести по течению, можно догнать Стрелка. Забраться к нему в ладью, прижаться всем телом и больше никогда не отпускать, не размыкать объятий. Тихо и почти не страшно.

И громче слышится:

– Я с тобой, – при каждом ударе сердца.

И даже не хочется дышать.

Натянулся подол юбки: зацепился за корягу. Белянку отбросило назад.

Резко кончился воздух.

Вот и все? Так просто?

– Помоги… им… обещай… – стукнули в висках последние слова Стрелка.

Белянка рванулась вверх. Раз, другой – ткань не поддавалась.

Зачем выплывать? Зачем жить?

И тут будто все призраки, живые и ушедшие, окружили Белянку безликими тенями, зашептали, закричали, заплакали десятками голосов позабытой жизни:

– Обещай…

– Давай, попробуй, убей себя заживо, попробуй!

– Ты – камень, что может сохранить равновесие.

– Девочка моя, доченька. Мышка моя. Мы с тобой справимся. Все у тебя будет, девочка моя, все будет. Только держись! Никогда не сдавайся, слышишь? Живи, покуда не пришло твое время, во что бы то ни стало – живи!

– Должен же быть, сумерки его подери, этот другой выход!

Должен быть выход. Живи!

Белянка подтянула себя ко дну, цепляясь за корягу, руками рванула подол, согнула колени и из последних сил оттолкнулась. Долго, бесконечно долго, целый удар сердца тянулся подъем к поверхности, к жизни, к воздуху. Река сама выталкивала измотанное тело.

Воздух с хрипом ворвался в легкие. Сладкий, густой, хвойный воздух. Воздух вечернего леса, родного дома. Трещала на ветру осока, стрекотали жабы, кричали птицы. Белянка лежала на спине и смотрела в небо. Там, за облаками, сейчас появляются первые звезды. Над водой стелился туман, кутал пуховым одеялом. Деревни не видно – так далеко унесло течение. Как многие порадовались, что она не вынырнула?

Но она вынырнула. Она дышала. Сердце часто билось в висках.

Воздух пах жизнью.

Осталось найти, сумерки его подери, этот другой выход и выполнить обещание.

Глава 44

Угли мерцали, осыпаясь пеплом. Затекла шея, замерзли ноги, дым выел глаза, но Стел не шевелился. И в голове не шевелилась ни единая мысль: о высоком думать было поздно и цинично, о насущном не хотелось. Оцепенение сковало намертво.

– Эй… – послышалось из-за осоки. Белка? Утром они попрощались навсегда и не в самых теплых выражениях.

Стел попытался встать – обе ноги прострелило иголками, он поморщился.

– Я здесь, – отозвался он на повторное «Эй!».

– Я уж испугалась, что ты ушел, – буркнула она и глянула исподлобья.

Стел не узнал ее. Сарафан оборван, свисает лохмотьями так, что виднеются ноги, худые и в синяках. Пальцы на ступнях сбиты в кровь. Рубаха сползла с плеча и походит скорее на тряпку. Волосы спутались косицами, а на лице остались только глаза. Громадные и бессмысленные.

– Почему ты пришла? – Стел облизал пересохшие губы и понял, что все это время стоял с открытым ртом.

– Мне теперь тоже некуда идти, – прохрипела она, закашлялась. – Меня прокляли и изгнали из деревни.

– За что?

Она ответила спокойно, будто прилежная ученица, вызубрившая урок, который никак не касался лично ее:

– За проводы Рани. За тебя. И за предложение не нападать на лагерь чужаков на рассвете.

– Значит, они умрут на рассвете, – внутри у него будто что-то оборвалось. Даже удивительно, что там еще осталось чему обрываться.

Она кивнула:

– На рассвете, – и на лице не отразилось ничего. – И что ты будешь делать дальше? – Стел мысленно содрогнулся, будто этот страшный вопрос был задан ему. – Жить.

Белянка сжала кулаки и улыбнулась. Трогательно и странно улыбнулась. И что-то такое было в этой улыбке, что Стелу захотелось улыбаться так же безумно.

– Жить? – он тоже оскалился.

– Жить! – расхохоталась она, неотрывно глядя ему в глаза. – Что мне еще остается? Жить и спасать непутевую свою деревню.

– Как спасать?

– Не знаю, – она продолжала хохотать, не мигая.

Рядом с ней было действительно страшно. Стелу захотелось, чтобы она ушла. Исчезла в темноте и не возвращалась. Сумасшедшая лесная девочка. Ее жизнь переломали рыцари. Ее дом исчезнет на рассвете. Ее смех пробирает до костей.

– А что будешь делать ты? – Белянка наконец успокоилась и стала похожа на человека.

Стел молчал, стыдясь минутной слабости. Перед ним стоял ребенок. Несчастный ребенок, нуждающийся в помощи. Да, у Стела и у самого не осталось тепла, веры и сил. Но ради другого человека подняться проще, чем ради себя. Он может помочь Белянке. Может! А что еще делать? Куда идти? Домой не вернуться – не сидеть же, до бесконечности глядя на пепел, пока оцепенение не перерастет в окоченение!

– А я буду помогать тебе жить и спасать твою деревню, – громко заявил Стел и улыбнулся.

Должно быть, улыбка вышла такой же странной, потому что Белянка вздрогнула и отступила на шаг.

– И как ты будешь мне помогать? – недоверчиво приподняла она бровь.

– Для начала – разведу костер, сварю кашу и вскипячу воды.

Она продолжала недоверчиво смотреть.

– Когда ты последний раз ела? – Стел улыбался все шире и шире.

– Утром, лепешки с медом, – она начала улыбаться в ответ, будто это было заразно. – На завтрак. Меня кормил Дождь. Наш менестрель. А еще вот, – она вытащила из кармана пригоршню сушеных вишен и протянула на ладони. – Завалялись.

Эти нелепые детали заполняли пустоту внутри, как цветные леденцы заполняют прозрачные банки в торговых лавках со сладостями. И Стел с удивлением обнаружил, что детали спасают. Когда мир рухнул, когда невозможно оглянуться назад, когда впереди чернота – спасают детали. Мелочи, глупости. Шорох ночных листьев. Плеск воды. Закушенная губа лесной девочки, прилипшая ко лбу прядь. Жизнь не останавливается никогда. По небосводу ползут звезды, пробивается сквозь облака луна. И им нужно пробиваться дальше! Дышать, двигаться, говорить. Держаться друг за друга. И идти хоть куда-нибудь. Если есть путь – любой! – он обязательно куда-нибудь да выведет.

– Чтобы жить, нужно есть, – глубокомысленно заявил Стел, взял топор и ушел за дровами.

Когда он вернулся, Белянка скорчилась над углями, дрожала и пыталась продрать волосы обломком. Гребень Рани, который валялся рядом с вывернутой наизнанку сумкой, – Стел так и не убрал ее вещи: все еще высился травяной валик под голову, на веревке сушился запасной дорожный костюм.

– Держи, – Стел снял этот костюм и протянул Белянке. – Переодеться можешь в палатке.

– Что? – подняла она голову.

– Да ты заболеешь так! Быстро переодевайся! – Стел разозлился.

Она посмотрела на него, потом на костюм, потом опять на него, резко поднялась, взяла вещи и забралась в палатку. Похоже, в этот раз все возражения она оставила при себе. Ну и хорошо.

Костер разгорался стремительно и даже чересчур жизнерадостно: ветки выстреливали снопами искр, полыхали. Дно котелка быстро ощетинилось пузырьками, Стел отлил в кружку с заваркой кипяток и засыпал в оставшуюся воду рубленую пшеницу с солью. Пока искал в мешке ложку, каша подернулась белесой пеной – жаркий вышел костер!

– Работать – тепла набираться.

Стел вздрогнул – перед ним стояла Рани: сутулились плечи под великоватой рубахой, из подвернутых манжет торчали тонкие руки, штаны собирались от коленей складками и упирались в бесформенные сапоги. Вот только губы мягко улыбались, на щеках темнели глубокие ямочки, а глаза – живые глаза – светились отблесками костра. И светлые волосы вились на ветру.

– Так говорила тетушка Мухомор: работать – тепла набираться, – терпеливо повторила Белянка. – Ты ожил.

– Ты… тоже ожила, – закашлялся Стел.

Она нахмурилась, оглядела свою одежду и тихонечко фыркнула.

– Чай как раз заварился, – Стел не слишком хотел знать, о чем она сейчас подумала. – Садись. – Он разлил заварку по чашкам.

– Спасибо, – Белянка села рядом и подтянула колени к подбородку. Сощурившись, она вдохнула терпкий пар, нахмурилась, не открывая глаз, попробовала маленький глоточек и уставилась на Стела:

– Что это?

– Нравится? – усмехнулся он.

Белянка на мгновение задумалась и коротко кивнула. В глазах горело неподдельное любопытство.

Какой же она еще ребенок! Все эти смерти, проводы, колдовство и пожары. Столкновение богов, посмертные обеты и проклятия, разговоры о самоубийствах и вечной любви. Куда ей все это, когда у нее еще глаза загораются от незнакомых вкусов и запахов! Она же столько еще не видела в этой жизни…

– Это бадьян, степная трава, – вслух пояснил Стел. – Я люблю его с молоком, но сейчас молока нет.

Она вновь принюхалась с закрытыми глазами и сделала большой глоток.

– Такой смолянистый привкус… – повела она носом.

Стела бросило в жар. Нет, ее плавные движения вовсе не походили на рубленые рывки Рани. И носом она водила совсем иначе. Но эта поляна, эта одежда, этот костер – еще две ночи назад здесь сидела Рани. И смешно, по-кроличьи, шевелила носом. И была живая-живая-живая.

Первое, что сказала ему Белянка после ее смерти: «Она любила тебя и потому прощала».

– Я видела ее глазами, – прошептала Белянка почти в ухо. Белокурая голова приникла к его груди, а его руки сами обняли хрупкие плечи – Стел и не заметил, как сел ближе, как привлек ее.

– Что видела? – он попытался привести мысли в порядок.

– Я видела ее глазами воспоминания о той ночи у костра, когда ты ее целовал, – беззвучно шептала Белянка, глядя в огонь. – Ты сейчас думал о ней. У тебя часто билось сердце и слезились глаза.

– Мне… жаль, – Стел не мог подобрать слов, но отчего-то было так важно объясниться перед Белянкой – пусть даже Рани его никогда уже не услышит. – Мне стыдно и невыносимо жаль. Что я не уберег ее. И не смог отогреть, пока она была еще рядом.

– Тебе кажется, что я – это она? – усмехнулась Белянка.

Стел мотнул головой, не подумав, что она не увидит. Но она почувствовала.

– А зря, во мне действительно осталось что-то от нее. После того слияния. Я видела тебя ее глазами, влюбленными. Но я сама… ты мне не слишком нравишься, понимаешь? – она отстранилась и заглянула ему в лицо.

– Я понимаю, что я подвел…

– Да хватит в себе сомневаться! Ты сделал все, что смог. Я не о том. Она любила тебя и прощала, но я тебе не прощаю ее одиночество и ее боль. И запах абрикосов не прощаю.

– Ты права, наверное, но… ты несправедлива, – Стел отвернулся и уставился в костер. – И ты не знаешь всего.

– Не знаю, – согласилась Белянка.

Они долго смотрели на огонь и будто спали с открытыми глазами. Пламя стелилось по раскаленным добела углям, струилось по плоскому камню для очага, взбиралось по котелку и толстым бревнам, взвивалось искрами в небо и опадало смертельными струями. Выгрызало укромные дупла, прошивало тонкие ветки насквозь и скворчало смолой в редких сосновых лапах. Казалось, целые города и деревни возрождаются и умирают за доли мгновения.

Когда Стел очнулся, они сидели с Белянкой спина к спине, мокрые от жара костра.

– Я не знаю всего, – продолжила она брошенный вечность назад разговор. – И я не буду тебя судить. Быть может, ты и вправду любишь ту, другую. Как я люблю Стрелка. Быть может, ты и сам не знаешь. Я просто хотела сказать, чтобы ты не видел во мне Рани. Потому что я вижу в тебе другого человека.

– Тот, кого видела она, ушел вместе с ней, – в тон ей ответил Стел.

Белянка кивнула и добавила изменившимся голосом:

– А ты все-таки неплохой человек. Я верю тебе, несмотря на твои сомнения. Поверишь ли и ты мне?

– В чем я должен тебе поверить? – Стел попытался повернуть голову так, чтобы увидеть ее глаза. Но она неотрывно смотрела в огонь, и в расширенных черных зрачках плясало пламя. Как у Ласки, когда Стел уже и не верил, что вытащит ее из пожара.

– В том, что я не сошла с ума. Что я действительно спасаю деревню, – шепот отдавался в ушах звоном.

– Но как ты хочешь это сделать?

Она обернулась и уставилась на него красными от безумия глазами, а потом, после долгого молчания, протянула нараспев:

– Ведуньи, такие, как тетушка Мухомор, никогда не ошибаются. Когда-то она нагадала, что у меня нет судьбы. И она оказалась права: я не смогла удержаться на ровной тропинке, я не слышала знаков и подсказок сердца. И вот я здесь. Проклятая. Я потеряла все. Но за мной остался долг. С того момента, как я дала обещание, я постоянно пытаюсь понять, когда же все пошло наперекосяк. Когда мы упустили верный поворот? И чем больше я думаю, чем дольше смотрю на огонь, тем чаще я повторяю: ведуньи никогда не ошибаются. Но что, если в день нашей с тобой встречи тетушка Мухомор все-таки ошиблась? – она замолчала, явно ожидая от Стела какого-то ответа.

– И? – только и смог выдавить он.

– Что, если Лесной Пожар должен был спалить деревню Луки?

Стел смотрел в ее красные от дыма, бессонницы и слез глаза и думал, что она действительно сошла с ума.

Пахло горелой кашей. Стел снял котелок с огня, обжегся о раскаленную ручку – со свистом втянул сквозь зубы воздух – и вернулся к Белянке. Она все так же выжидающе смотрела и молчала. Тогда он осторожно спросил:

– Так что ты хочешь?

– Я хочу исправить ошибку: позволить деревне Луки исчезнуть. Так хотел Лес, а мы ему помешали.

– Так хотел Лес? – безумие нарастало, искрило в воздухе.

Белянка быстро закивала:

– Скажи, Стел, откуда взялся тот Лесной Пожар? Сначала я подумала, что это рыцари подожгли. Но когда я узнала, что деревня вам все-таки нужна живой, то…

– Рыцари подожгли? – хохотнул он. – Да весь отряд бы погиб в том пожаре, если бы я их не спас! И если бы пожар так внезапно не иссяк.

– Лес так хотел, – она многозначительно подняла бровь. – Чтобы сгорели и отряд рыцарей, и деревня. А мы ему помешали.

Стел помолчал, ожидая, что на него снизойдет такое же озарение, как и на эту девочку. Ничего не происходило, и потому он с опаской уточнил:

– Но люди тогда все равно погибнут?

– Только если останутся в деревне, – лукаво улыбнулась она.

– И как ты их предупредишь?

– Их предупредишь ты. Отыщешь Ласку – она тоже ведунья, темненькая такая, должна быть в землянке под ясенем, на Большой поляне, вместе с моим братом Ловким. Только ни в коем случае не попадайся ему на глаза. Так что лучше сначала найди Дождя – наш певец, седой, с длинными волосами. Помнишь, он еще пел тогда Песнь Первых людей? Вот найди его, я тебе нарисую, где его землянка. Скажи, что я тебя послала, он поможет. И обязательно выведите всех до предрассветного тумана.

В ее голосе звенела сталь, от слов по коже бежали мурашки. Она больше не казалась маленькой девочкой в мешковатой одежде. Нет. Изменились поза, поворот головы, блеск глаз.

– А ты… уверена? – невольно прошептал Стел.

Она прожгла его пристальным взглядом и покачала головой:

– Нет, – помолчала, а потом добавила: – Нет, я не уверена. У меня нет судьбы, и я никогда не чувствую нужные повороты. Приходится угадывать. И рассчитывать на себя. У тебя есть идея получше?

– Нет, – сдался Стел.

– Тогда иди, – она подтянула колени к груди и вновь стала маленькой и беззащитной.

– Но сначала мы с тобой поедим горелую кашу.

Стел отыскал миски, и Белянка принялась за еду, как послушный и жутко голодный ребенок.

Камыши качнулись под резким порывом ветра, застучали. Из-за облака, залитого бледным светом, выглянул край луны. Стел отвязал от колышка веревку, шагнул на плот и толкнулся шестом. На фоне костра темнела фигурка Белянки и махала рукой, будто прощалась навсегда. Стел тоже махнул в ответ и снова толкнулся, правя к стремнине.

На середине реки он растянулся на бревнах. Звезд не было, да и луна скоро нырнула в густое облако. Темнота тянулась от воды, шелестела невидимыми кронами, заполняла чащобы. Еще никогда лес не был таким пугающим и чужим. Стел подавил желание зажечь «светлячка» и стал следить за дыханием, чтобы поймать ускользающий покой. Губы сами зашептали знакомую с детства молитву.

Сарим, прости.

За то, что я сказал, и за то, о чем промолчал.

За то, что я сделал, и за то, что мог бы сделать, но не стал.

Сарим, помоги.

Увидеть цель, путь и спасение. Дойти и обрести мир и покой.

Воздух звенел перетянутой струной, и в груди разрасталась тревога. Что делает он здесь, под чужим небом, на чужой реке, растеряв самого себя? Кого спасает? И спасает ли? Какому богу молится? Какому миру принадлежит? Он же предал Сарима. Предал! Отрекся. Отрекся потому, что Сарим допустил страшное: чтобы одни люди жили жизнями и теплом других людей. Так чего же Стел просит теперь? Какого прощения ищет?

Вместо покоя ночной ветер с привкусом сладкой земли будоражил ноздри, холодил ладони и шею, вместо мира сердце заходилось в бешеной пляске, как перед боем. Черноту ночи вспорол далекий вскрик птицы, и будто почудился на грани слуха утробный звериный рык.

Гнев Леса.

Слова сами всплывали в голове. Гнев Леса. Такое уже было! В день пожара. Значит, он слышит Лес? Значит, Лес все-таки бог, который отвечает? Но как же тогда Сарим? Он же отвечал звоном тишины, прохладой и ясным умом. Дарил равновесие, указывал путь. Светлый, прозрачный, невесомый, безликий и единый. Сарим. Он вел за собой от самой колыбели и учил чистоте и любви, счастью. С ним было понятно, просто. Но стоило только раз усомниться, как сердце разорвалось пополам. Стоило сделать только шаг в сторону, как нет пути назад. И теперь весь мир воет раненым зверем.

Но как мог чистый и светлый Сарим допустить эту войну?

Лес яростный и животный, грязный и сильный, он может постоять за себя! Он не молчит. Он отвечает тем, кто стучится к нему в слезах, ведь бог не может действовать сам – только руками людей, которые верят, которые слышат. Только руками и сердцами людей. Но это говорили и о Сариме. Слова путались, заглушали тихий голос внутри, мешали дышать. Мешали обрести мир и покой.

– А что, если Сарим не отвернулся? – шептал тот самый беззвучный голос внутри. – Если он кричал тебе, именно тебе, а ты не услышал его и подвел?

Боль сдавила горло, и Стел захлебнулся, проглотил крик.

Чей это голос?

– Сарим, прости, – вслух взмолился Стел. – За то, что я предал тебя. За то, что обвинил в грехах Ериха, Мерга и Рокота. И в моих грехах тоже. Это же мы, мы сами несем твою волю? Но Лес – он же тебе не враг? И мне не враг? Сарим, помоги! Я хочу только сохранить жизни людей. Я хочу хотя бы чуть-чуть искупить свою вину. Сарим, Лес, Теплый мир – кто-нибудь! Отзовитесь! Помогите мне! Уберегите от новых ошибок! Покажите путь!

Стел дышал размеренно и глубоко. Ветер сушил слезы, сердце стучало в такт биению далекого пульса. Гневного пульса. В животе ворочалось предвкушение, как в детстве, и горели ладони.

Гнев Леса. Гнев Сарима. Гнев Теплого мира.

Стел чувствовал кожей: это время бороться. Бороться и побеждать. И в этом гневе, в этом возбуждении и ярости он находил покой. Он находил равновесие и решимость. Потому что это было время бороться за мир. И все боги, сколько бы их ни было, кричали об одном и том же. А если они кричат об одном и том же, то зачем нужны лишние слова и имена? От слов только путаются мысли и рождаются споры.

«Откуда ты знаешь, что тебе отвечает Лес? Что дома тебе отвечал Сарим? А может, это отвечаешь ты сам?»

И вправду, какая разница, чей это голос? Главное – он приносит покой.

Стел лежал на спине, смотрел на лунные переливы облаков и улыбался.

Потому что его богу больше не нужно было имя.

Глава 45

Пальцы крошили тонкие ветки и медленно скармливали их костру. Белянка дышала раскаленным воздухом, терпела жар и представляла, что с каждой хворостинкой сгорает заживо. Должно быть, это ужасно больно. А если ты спишь в своей кровати – и вдруг обваливается крыша и врывается Лесной Пожар? Страшный первобытный кошмар, животный ужас и смерть.

Еще не поздно передумать. Сдаться. Отступить. Если кто-то останется в деревне, Белянка станет убийцей. Как только она разожжет пожар, она на самом деле предаст и уничтожит свой мир. Даже если она спасет этим людей, ее никогда не простят и не поймут.

– Подскажи мне! Есть ли другой путь? – Белянка сжала округлый узел на корне Ивы. – Помоги!

Из пустоты под стволом выполз ужонок и юркнул к реке. Ива молчала. Будто никогда и не текли по венам ее слова, будто никогда от ее тепла не покрывалась мурашками кожа.

– Почему ты молчишь? – Белянка прижалась к стволу мокрой от слез щекой. – Мне страшно. У меня никого не осталось. Почему ты молчишь?

«Никого?» – едва слышно вспыхнули презрительные слова и тут же погасли.

– Никого, – с новой силой зашептала Белянка и осеклась.

Горло согрели лучики краденого солнца, укрытого в сердце.

«Я с тобой», – стукнуло в груди.

Белянка отпрянула от Ивы, будто обожженная, и обхватила себя руками.

Она не отпустила Стрелка и Лес для нее закрылся? Изгнал и проклял, вырвал из потока жизни, как гнилой зуб?

Сжав челюсти, Белянка тихонечко завыла. Стрелок. В воздухе мерещился запах его волос, запах перегретых на солнце камней, в шелесте листьев шептал его голос, сердце упруго стучало: «Я с тобой».

Постепенно дыхание стало глубже, реже, расслабились шея, живот. Пальцы отпустили сжатые до боли плечи. Тише, хватит. Все. Осталось совсем чуть-чуть.

Пусть это последняя ошибка, но это ее ошибка.

Белянка резко поднялась на ноги и, не оглядываясь, поспешила по знакомой тропинке. Голова кружилась. Босые ступни чуяли каждую ветку, кочку. На языке горчил запах рассветных трав, свежесть холодила небо. Над водой протянулись косицы тумана.

Здесь они с Лаской собирали землянику, искали травы, пасли вместо Русака коз. На том перекате отец учил подсекать красноперок. Ловкий был еще мелкий и лопоухий, а Белка только научилась ходить, но уже крепко сжимала удочку. И мама еще была с ними. Они тогда наловили целую корзину и наварили ухи.

Это хороший берег, сельчане нароют здесь новых землянок, вытопчут тропинки и будут жить.

Если все получится. Если не станет хуже.

Пора. Прежде чем взойдет солнце. Прежде чем птичий гомон заполнит до краев лес.

От переправы по выломанным зарослям осоки тянулся след: белые звездочки с розоватыми сердцевинами втоптаны в илистую грязь, вырваны сочные стебли. На той стороне Большая поляна пестрит брошенной в спешке утварью.

Должно быть, ушли.

Быть может, на этот раз она верно угадала желание Леса? Пусть он молчит. Пусть выкинул ее, проклял и отвернулся – она все равно будет его любить, всем сердцем любить. Она навсегда останется дочерью Леса, даже если для этого придется проклясть саму себя.

Белянка пошарила по кустам и увидела остроносую долбленку Холщовой, в глубине темнела толстостенная Боровиковых, а вон та, поношенная и легкая, – это отцова. Белянка быстро отвязала от деревьев весла и столкнула на воду лодку, запрыгнула.

Под банкой белел сверток. Прежде чем появилась мысль, что брать чужое нехорошо, руки сами зашуршали берестяной бумагой. Внутри лежали ее вещи: праздничный сарафан, нижняя рубаха, можжевеловый гребень матери с каменьями бирюзы и шерстяная шаль тетушки Мухомор – тулуп, должно быть, остался в избушке. Белянка развернула шаль, и на ладонь выпала пара желудей с шиповниковой помадой Ласки. Так вот кто собирал сверток! Палец кольнул короткий ножик Ловкого, изящный, острый, с ручкой из рога. На дне свертка осталось несколько мешочков лесных трав и кружка с нарисованным солнцем из землянки Стрелка. Белянка погладила шершавый узор – и поспешила сглотнуть внезапную горечь.

«Спасибо, Ласка. Спасибо!» – прижала она к сердцу кружку, будто ничего дороже на свете уже не осталось.

Одежда Рани была теплой и удобной, но как-то неправильно сжигать в ней деревню. Белянка быстро стянула чужие штаны и грубую рубашку, надела простую тонкую сорочку до колен, подвязала бечевкой. Не в праздничном же сарафане идти? Она невесело усмехнулась и задумалась на пару мгновений – что же сделать с вещами? В груди затянулся тугой узел, и ледяным разрядом прошило от затылка до пяток – зачем этот сверток, раз она не вернется?

Но так даже лучше. Лучше для всех.

И все-таки Белянка увязала обратно берестяную бумагу и сунула под лавку, вставила в уключины весла и с силой толкнулась от берега. Пусть полежит, от этого никому хуже не будет. Даже на самом последнем краю, когда не осталось совсем ничего, что-то внутри отчаянно хочет жить и держится из последних сил, и борется, и бьется, и верит, когда сама уже вроде бы сдалась. Белянка спрыгнула на берег, зарылась в зернистый песок ступнями, вскинула руки, до боли вдохнула свежесть.

И замерла.

Ничего не случилось. Дня не прошло, как проклятая вернулась, а ничего не случилось. Не ударила молния. Не рухнул ясень. Земля не ушла из-под ног.

Резко выдохнув, она расправила плечи и на миг зажмурилась, а потом просто подтянула лодку и привязала к ивняку. Не оглядываясь, подошла к костровищу и шагнула в холодную золу. Взвился пепел и узором осыпался на подол, перепачкал голые щиколотки, ступни, ногти. Вот так стоишь на краю обрыва, а думаешь о пустых мелочах.

Деревня беззащитно смотрела в глаза. Тоскливо скрипели ставни брошеных землянок. Призраками бродила по утоптанным тропинкам память. Слой за слоем, будто лоскутное одеяло, воспоминания теснились в груди, вспышками рвались наружу. Вот бегут по тропинке дети, падают в траву, хохочут, поднимаются и снова бегут – только бы успеть, спрятаться, добежать – пока не догнали! По их лицам плывут блики света, переливы пятнистых теней. А вот уже тащат из землянок тяжелые скамьи, разжигают костры – и танцуют, танцуют до рассвета в кольце огня, кружатся девичьи силуэты, хлопают парни в ладоши. Прогорает огонь, и по пеплу шаг в шаг ступает безмолвная людская цепь, бормочет тетушка Мухомор колдовские песни. А под вечер собираются хозяюшки с пряжей и шитьем, жужжит духота сонными мухами, с пастбищ доносится блеяние коз. Из печных труб тянется дымок и пахнет свежим хлебом, горячим чаем и медом. А губ первым поцелуем касаются его губы, и по телу огнем – жизнь.

Все это мир, который сгорит и останется только в памяти выживших. Если будут выжившие.

А у Белянки другого мира нет. И не будет уже никогда. Есть только этот, самый страшный и самый последний миг. И он прекрасен до восторга.

В самый последний миг так отчаянно хочется жить.

Так отчаянно хочется надышаться.

Но уже поздно.

Всколыхнулись под ветром былинки травяных крыш. Ноги глубже зарылись в пушистую золу, сомкнулись веки, и глубокий вдох перешел в свистящий шепот. Заструилась простая и древняя, как Лес, присказка:

Свет-свет, обойди,

Тьма-тьма, сохрани.

Не сгуби – сбереги,

Глаз-сглаз отведи.

Невидимое одеяло укрыло Белянку с головой.

Впереди белела молоденькая березка, качала бледными сережками, кудрявилась листьями – первая жертва.

Врасти в землю, пустить корни, дотянуться до сердца Леса. Раскинуть руки, расшириться в стороны, за пределы тела, за пределы поляны, просочиться в самые глухие чащобы… и ничего. Пустота. Лес закрылся, выгнал проклятую. Не помогает, не делится теплом. Не благословляет на страшное.

Пусть, пусть это самая последняя ошибка. Но уже поздно отступать. Поздно!

В груди раскалялось солнце. Плескалась непрожитая любовь. Непройденная жизнь. Невыплаканная боль.

– Прости! – прошептала Белянка. – Прости, ты сам об этом просил! Я отдам тебя – все равно уже скоро я пойду за тобой.

Последний раз стукнуло горячее сердце, последний раз пахнуло раскаленными камнями – и тонким жгутом рванулась струя тепла, пронеслась, опалив седые одуванчики, и обвила безвинную березу. Ствол потемнел, пошел искрами. Качнулись на ветру сережки – и вспыхнули, будто пересушенная солома. Белянка вытянулась вперед, вслед за раскаленным добела жгутом, выдыхая до последней капли, до пустоты. По этому жгуту, пульсируя, вырывалась ее жизнь. Ее любовь. Ее память. Ее радость. И ее слезы. И когда уже не осталось совсем ничего – береза пылала. Полыхала неистовым пламенем. И перегретый воздух вокруг дрожал зыбким окоемом. Корчились тонкие ветки, без следа испарялась трава. Но на всю деревню запала не хватит. Не хватит! А внутри уже ничего – лишь черная зябкая пустота.

Белянка пошатнулась, волной накатила дурнота, в глазах потемнело, иголками закололо язык.

И тут… отозвался Лес.

Обрушился рассветным гомоном птиц. Утробным звериным рыком ворвался в гулкую пустоту. Заполнил гневом, грохотом камней, скрежетом ветвей, криком загнанной жертвы, яростью победы хищника, запахом крови, запахом изрубленных стволов и взрытой до сердца земли.

И впервые в жизни Белянка почувствовала, что делает именно то, что должна делать. Идет туда, куда и должна идти! Кожу под тонкой рубахой до боли стянули колючие мурашки. Сердце забилось ровно, сильно, громко – сердце гнало не только кровь Белянки, но и кровь Леса, кровь Теплого мира. И тепло пульсировало, оживляло почти мертвое тело, вырывалось наружу, за пределы, струилось по струнам Леса, прошивало дубовые стволы, овивало сосновые иглы, нанизывало листья, сливалось с криками птиц и возвращалось обратно, в Белянку.

Круг замкнулся.

Лес замкнул круг со смертной ведуньей. В полный рост, в полную первобытную мощь он отдался ее власти, полностью, без остатка, – доверился ее решению.

Поддержал.

Белянка расхохоталась, безумно и громко. Не чувствуя границ между собой и Лесом, не помня прошлого, не думая о будущем, она обрушила шквал огня на громадный ясень на холме у края Большой поляны, подожгла орешник, заросли терновника, старую ольху. Под ней когда-то жила тетушка Пшеница? Неважно. Уже неважно все. Нужно больше огня! Пусть пылают крыши, и сосны, и тройка берез. Пусть искрит небо рыжими сполохами. Пусть закончится воздух, померкнет память. И останется только свобода. Только сила. Только огонь. Никаких границ и преград. Никаких причин и вопросов. Вспыхнуть и исчезнуть. Стремительно и ярко. Без следа. Без сожалений. Ни завтра, ни вчера. Лишь здесь и сейчас.

Мгновенная смерть всем, кто не умеет быть истинно свободным!

Свет-свет, покажи,

Тьма-тьма, прояви,

Не сгуби – помоги,

Морок с глаз убери.

Обратное заклятие, сказанное голосом Горлицы, прорвалось сквозь безумие огня.

Белянка вернулась в смертное тело и закашлялась от едкого дыма. Добрая половина деревни пылала, а сама она стояла в середине поляны, в кольце огня: не выбраться, но пока еще можно дышать.

Горлица ринулась с холма, к границе огня. Позади вился серый подол, хлестала по плечам коса, а глаза горели – ненавистью, гневом, болью. С острых когтистых пальцев срывались искры тепла и летели к Белянке, скручиваясь тугими веревками, стягивая горло, спутывая руки и ноги, забивая легкие.

– Белка! – неистово кричала Горлица. – Белка! Проклятая! Как ты посмела! Как ты могла!

– Уходи! – прохрипела, задыхаясь, Белянка.

– Я не брошу Луки! – плюнула Горлица и сильнее стянула путы.

Но на стороне Белянки был Лес. Она черпнула громадную охапку тепла и вытолкнула из себя упругой круглой волной, растягивая заклятие Горлицы. Ослабла хватка на горле и удалось немного вдохнуть.

Старшая и самая сильная ученица тетушки Мухомор не сдавалась. Ее губы кривились в нечеловеческом усилии, на вытянутой шее надувались жилы. На ее стороне были правда, свет, честь и свобода. Ее глаза полыхали праведным гневом. Она защищала то, во что верила каждый миг своей жизни, – она защищала Родину. Память предков, традиции и саму жизнь.

Она защищала Лес.

И она в одиночку противостояла мощи целого Леса!

Белянка бы расхохоталась, если бы не было так больно. Больно телу и больно душе. Она читала по лицу Горлицы каждую черно-белую мысль. Вместе с ней она презирала саму себя. Но теперь она знала, что Лес на ее стороне. Что Лес ее поддержал. Что так правильно. Пусть ужасно, подло, страшно и жутко, но правильно.

Только так можно сохранить жизнь.

Разрушив Родину, предав память, смешав традиции с золой – сохранить жизнь.

Будет жизнь – будут и Родина, и память, и традиции.

И будет новая жизнь. Будет!

– Прости, сестра… – прошептала Белянка так тихо, что Горлица и не могла услышать.

Прошептала и собрала силы для последнего броска.

Но тут отчаянный детский плач прорезал грохот пожара.

Взгляды обеих ведуний метнулись к горящему ясеню. Через крохотное окошко землянки вылетела рыжеволосая девчонка. Следом – вторая такая же, конопатая, вымазанная пеплом.

Клюква и Брюква! Глупые! Откуда вы здесь? Как? Почему не ушли?

Белянка на миг зажмурилась. Сбывалось страшное. Что же делать? Потушить пожар уже поздно. И нужно довершить начатое. Теперь уж точно нужно довершить!

И все-таки она бросилась вперед, превозмогая удушающую хватку Горлицы, потянулась – и забрала на себя огонь, что окружал орущих девочек. Неистовое тепло опалило гортань, прошлось по жилам и нехотя стекло в землю. Балансируя, Белянка приняла на себя новую порцию.

– Бегите! – прорычала она. – Да бегите же!

Девочки рыдали, вцепившись друг в друга, жались к земле, били ногами и ни в какую не хотели убегать.

Сквозь стену огня Белянка посмотрела на Горлицу – та все еще сжимала ее горло заклятием, но слезящиеся глаза метались: то на близняшек, то на Белку, то на огонь. Стало невозможно дышать. И на какой-то миг Белянка поверила, что это конец, все они сгорят насмерть. Но Горлица сплюнула под ноги, крикнула в сердцах:

– Предательница! Будь ты проклята и никогда не возвращайся в Теплый мир! – и ринулась к близняшкам, уводя их из-под падающей ветки ясеня.

– Спасибо! – крикнула ей вслед Белянка и расхохоталась: – Спасибо!

Она хотела уже выпустить на свободу огонь, который сдерживала с таким трудом, но из землянки Стрелка раздался утробный глухой удар. Потом еще один. И еще.

Окошко с грохотом вылетело – будто взорвалось. Грязные пальцы вцепились в землю, и в клубах черного дыма показалась встрепанная рыжая макушка, присыпанная пеплом. Ловкий. Брат подтянулся на руках и выбрался наружу, закашлялся и наклонился обратно, подавая руку.

Да они что, совсем ополоумели?!

Затаив дыхание и проклиная все, что только можно проклинать, Белянка смотрела, как из горящей землянки выползает Ласка. Седые от пепла волосы дымились, мелко дрожали бледные руки и ноги. Но больше всего пугали меловые губы и ввалившиеся черные глаза.

На миг сестры встретились взглядами. Ужас горел в расширенных зрачках Ласки. Белянка едва заметно кивнула: да, так надо. Она не могла долго удерживать сознание: мощный поток тепла уносил за грань, в сердце порожденного ей урагана. Мир распадался на языки пламени, и сама она превращалась в клок огня. Просто еще один язык пламени, у которого нет памяти, нет сердца, нет названой сестры и родного брата – никого нет.

– Белка… – прошептал Ловкий.

И она услышала шепот. Сквозь грохот и треск пламени. Сквозь пьяную силу и страсть. Сквозь истощение и всемогущество она услышала тихие слова брата. Он таращился громадными глазами цвета пережженного сахара, пылали веснушки на бледном лице, краснели опаленные брови и веки с остатками ресниц. Ладони сжимались в кулаки.

– Останови пожар, Белка, заклинаю тебя… – шепот свистел, сливаясь с шипением огня.

Брат всегда поддерживал, стоял за сестренку горой. Он был единственной ниточкой к настоящей семье, рассказывал о маме и помнил день, когда родилась Белянка. Пел колыбельные. Учил стрелять из лука и метать ножи. Никому и никогда не давал в обиду.

Но вчера он изгнал ее из деревни. И теперь уже никогда ее не поймет, не простит и не поддержит.

– Ловкий… – прошептала она. – Креке! Бегите!

По его щекам текли слезы, вымывая дорожки в саже. Он зажмурился и потянулся за луком.

– Я прошу тебя! – повторил он.

Но Белянка черпнула тепла и бросила на дальний конец деревни – занялась ткацкая мастерская Холщовой.

– Прости! – Ловкий вытащил стрелу и прицелился.

Белянка плакала и хохотала, глядя в его теплые и родные глаза.

Щеки стягивало солью, но слезы лились потоком, а из пальцев струилось тепло и сжигало, сжигало, сжигало деревню.

И уже ничего нельзя было изменить. Поздно. Уже поздно. Свершилось все, чему суждено было свершиться и чему не суждено. Ушла тетушка Мухомор. Ушел Стрелок. Проклята Белянка. Разрушен мир. Догорает деревня.

Уже ничего нельзя изменить. Глупый Ловкий.

Но так даже легче: стрелы брата. Он наконец-то освободит ее! Как она и просила…

Белянка прокричала сквозь рыдания:

– Прощаю, Ловкий! Прощаю тебя! Спасибо! Я тебя люблю!

Он натянул тетиву и замер, будто надеялся, что она еще может передумать. Еще может все исправить.

Она продолжала хохотать.

Ловкий зажмурился…

… и Ласка сшибла его с криком:

– Нет! – и они кубарем скатились к реке.

Кольцо огня схлопнулось, обожгло кожу, подступило совсем близко. Мгновенно высохли слезы, стихли рыдания и хохот. Белянка не шевелилась и смотрела сквозь пламя, как Ловкий толкает лодку отца, в которой Клюква и Брюква сидят на коленях у Горлицы. Как Ласка торопливо карабкается с кормы и все оглядывается на стену огня глазами, полными ужаса. Как прогорает орешник, полыхают сосны, березы, ясени и дубы. Как оседают крыши землянок. Каково это, если спишь в своей кровати – и вдруг обваливается крыша и врывается Лесной Пожар? Должно быть, это ужасно больно: сгореть заживо.

Скоро она узнает.

Хорошо, что они успели уплыть.

Белянка больше не противилась, отпустила себя, обернулась одним из тысяч языков пламени. Размылись границы. Лес проник в тело и душу. Исчезли свет, и жар, и звук.

– Я иду к тебе, любимый. Я иду к тебе. Я выполнила обещание. Мы всегда будем вместе.

Сердце бьется чаще. Мир становится чище. Исчезает деревня Луки. Растворяется память.

Остается Огонь. Только Огонь. Только бескрайний, безумный, свободный Лесной Пожар.

Глава 46

На посту дозорного зевал тощий оруженосец – кажется, из доли Улиса. Имени Стел не знал, но эти чернявые патлы отчего-то прочно врезались в память… Точно! Урод травил Рани. Кулаки зачесались по прыщавой морде, и Стел мысленно усмехнулся: чего уж теперь? Только затаил дыхание и плотнее вжался в заросли боярышника.

Лагерь не всколыхнул теплых чувств, словно все эти месяцы кто-то другой жил с рыцарями, ходил к общему котлу за кашей и наблюдал, как медленно рушится мир. Возвращаться к прошлому не хотелось: даже неизвестность пугала меньше, чем перспектива влезть в сброшенную шкуру – усохла, натрет.

Порыв ветра принес запах гари. Прыщавый нахмурился и потянул носом.

«Скоро завтрак, кашеварят…» – невесомо коснулся его сознания Стел.

Оруженосец сглотнул слюну и пошел вокруг лагеря.

Ночью все сложилось как по писаному: едва сойдя с плота, Стел наткнулся на Ласку. Долго убеждать ее не пришлось, она сразу поверила, что Белянка действительно сожжет деревню, и побежала всех будить, а Стел отправился к лагерю, подстраховаться. Но рыцари и не думали нападать: ночные костры, дозорные – все как обычно. И только мелькнула несколько раз мрачная фигура Рокота. Видимо, не спалось. Что ж, немудрено.

Как только оруженосец скрылся из виду, Стел выбрался из кустарника, отошел на десяток шагов и побежал к деревне. По его расчетам, времени оставалось впритык. Белянка шла туда умирать, он понял это сразу.

Но он не позволит.

Ветки хлестали в лицо, тропинка путалась, терялась, но огонь надежно указывал путь. Между черными стволами сквозило алое зарево, как в том видении, когда закат пожирал камыши, а ветер до кровяных потеков обдирал небо, будто простуда горло. Только то – не простуда и не закат, а настоящий огонь, и приближается он с каждым шагом. Все труднее дышать. Все глуше сердце. Соленый пот скатывается по лицу, щиплет глаза, пропитывает рубаху.

Кожу ужалили первые искры. Стел резко остановился, пошатнувшись вперед, опалил ресницы.

Дальше дороги нет – верная смерть.

Прямо перед ним бушует пожар. Выжигает дотла. Огненные змеи взвиваются к облакам, искрами разбрызгивая яд, жалят неспасшихся птиц. И опадают безжизненными плетями, просачиваются в горелую землю, изнутри подтачивают вековые деревья. С грохотом падают ветви, стволы сворачиваются, будто бумажные, схлопываются, оставляя за собой только раскаленный добела огонь.

А где-то там, внутри, Белянка.

Даже если она еще и жива – к ней не прорваться. И сгорев сам, он точно ее не спасет.

Кожу стянуло ознобом. Стел глубоко вдохнул, до жжения в горле, замедляя ритм сердца. Время загустело, поблекли краски, проступили контуры деревьев и прозрачный силуэт. Подняты руки в последней попытке защитить лицо, торчат острые локти. Сорочка сползла с плеча и едва прикрывает полусогнутые колени. Тонкие волосы свиваются с косицами огня.

В следующий миг пламя закрыло ее, но Стел заметил место и, накрыв ладонями рот и нос, побежал вдоль линии огня, к реке. Уворачиваясь от горелых стволов и пламени, на полном ходу он врезался в воду. Брызги взлетели перистыми крыльями, сапоги набрали до краев, но Стел не остановился ни на миг.

– Эй! – долетел с того берега крик, отскакивая от ряби подобно ракушке-беззубке.

Краем глаза Стел заметил лодку и людей, но даже не обернулся – плевать. Сейчас на все плевать.

Густой перегретый воздух дрожал маревом, слепил. Сквозь кисею огня проступала тоненькая фигурка Белянки. Черная зола поднималась по худым лодыжкам, а волосы светились ярче белого пламени. Только небольшой круг отделял ее от жидкого огня. И с каждым ударом сердца этот круг сужался.

Накрыться защитным куполом, вбежать в огонь, подхватить Белянку на руки и прыгнуть в воду. Но из головы будто вылетели все заклятия, онемели пальцы, ноги вросли в землю. Казалось, что он может простоять так вечность, любуясь на смертельную красоту, пока оба они не обратятся в пепел. Он застыл в ступоре, не потому, что боялся сгореть, а потому, что пожар не хотел отдавать свою прародительницу. Белянка пылала самым ярким языком пламени, сердцевиной огненного цветка. И невозможно было разрушить их связь.

Накренился громадный ясень.

Еще пара ударов сердца – и поляна будет погребена.

Наваждение слетело, и Стел выпрыгнул из воды, на ходу вспоминая заклятие, обрастая куполом. Вырывая из сердца страх, он отчаянием сплетал прочную, но местами дырявую защиту – Стел никогда не умел быстро ворожить. Только не соваться за теплом в огонь, держать за счет своей жизни! Потому что есть только одна попытка спасти Белянку.

Безумие, но, чтобы выжить, иногда нужно сойти с ума!

Кожу опалило холодом, льдом, обжигающим морозом. Раскаленная вмиг рубаха прилипла к мокрому телу и мгновенно высохла. Только щит не позволял ей вспыхнуть. Пока не позволял.

Волны огня плескались настоящим штормом. Летели мохнатые гребни, разбивались на тонкие языки и отрывались искрами. Шипели змеями, слепили, закручивали водоворотом, утягивали на дно. Ноги подкашивались, как в плохом кошмаре, и будто вовсе не касались земли. Стел плыл в этом прекрасном и страшном мире огня. Летел. Здесь можно было летать, а жить – нельзя. И дышать нельзя. Совершенно нельзя дышать.

Стел бежал, бесконечно долго бежал десяток проклятых шагов, что отделяли его от прозрачной фигурки.

Сорочка тлела, но сама Белянка чудом осталась невредима, будто огонь берег свою прародительницу.

Слава богам – слава любым богам любого мира!

С разбегу Стел сшиб ее закостенелое тело, споткнулся, и они кубарем покатились к реке. Истончился защитный купол, и Стел не признал свой истошный крик, когда пожар все-таки лизнул его на прощание. Речная вода ошпарила живые ожоги, захлестнула с головой. Стел потерял направление – и единственное, что он теперь помнил: ни за что не выпускать неподвижное тело Белянки.

Ни за что не выпускать.

Глаза залило чернотой.

Их перекувырнуло несколько раз, прежде чем ноги врезались в илистое дно. Из последних сил он вытолкнул наверх Белянку, согнул колени и толкнулся сам. Пара мощных гребков вытащила Стела на поверхность, и первое, что резануло глаза, – горящий берег. Целый берег огня. Он словно растерялся, поутих без сердцевины, но даже теперь зрелище ужасало. На глазах исчезала целая деревня, падали вековые деревья, а пожар расползался дальше, в стороны.

Белянку несло течение. Она не тонула – она неподвижно лежала на воде. Волосы стелились в стороны, будто белесые водоросли. Тонкие кисти парили как крылья неведомой птицы. Босые ноги то медленно опускались вниз, то поднимались к поверхности. А в распахнутых стылых глазах плескался огонь. Она смотрела на пожар так долго, что языки пламени пробрались на ту сторону век.

Стел сглотнул вкус золы, потянулся к Белянке теплом – и отпрянул, обжегся. Ничего человеческого не расслышать за грохотом схлестнувшихся стихий! Она была жива. Определенно жива. Но выжжена до самого дна.

Стел подтолкнул ее тело к живому берегу. Их прилично снесло, и пожар теперь казался всего лишь громадным костром. Стел продолжал неторопливо выплывать, сохраняя силы и таща за собой Белянку, – и тут содрогнулись деревья, зашелестела листва, по реке прошла дрожь. Протяжный утробный рокот раскатился по небу. Хлынула вода.

Весенняя ливневая гроза благословением снизошла на Лес. И он доверчиво раскрывался навстречу благодати, глупым щенком высовывая от радости язык, подставлял дождю каждый уцелевший листочек. По-детски обиженно зализывал раны. Тысячелетний и вечно молодой Лес.

На переправе напротив сгоревшей деревни по колено в воде стояла ведунья. Отсюда она казалась глиняной игрушкой в тряпичном платье. Это по ее рукам и ногам вознеслась к небу речная вода и молитва о благословении. Это ее верой и волей Лес смог зализать раны, потушить пожар.

Стел зажмурился, и странное чувство единения прошло. Теперь он вновь мог ощущать мир своими глазами и ушами. Обожженную кожу щипало в воде. Ноги погружались в ил, водоросли опутывали лодыжки. Ухватившись руками за гибкие прутья ивняка, Стел выбрался на берег и втащил за собой Белянку. Прошел пару шагов и уложил ее. Сам рухнул тут же.

Он закрыл глаза лишь на миг – и отпрянул, ошпаренный: темнота горела огнем, кровила. Надо добраться до переправы, укрыть след, по которому ушли деревенские. Иначе все это было… зря.

– Надо добраться до переправы, – бессмысленно повторял Стел одно и то же самому себе и смотрел на неподвижную бледную руку.

Сама Белянка мокла в натекшей луже ровно в той позе, в которой оставил ее Стел: с поднятыми руками, запрокинутой головой и согнутыми коленями. Мурашки волной пробежали по спине и стиснули сердце. Мелкая дрожь пробралась под одежду, засаднила обожженная кожа, застучали зубы.

Спокойно. Не нужно ничего выдумывать. Спокойно.

Но уговоры не действовали. Страх нарастал, нарастал, и что-то внутри настойчиво ждало, что вот сейчас девчонка пошевелится, сменит позу и откроет глаза. Вот сейчас!..

Но ничего не менялось.

Стел поднес трясущуюся руку ей под нос – дышит! Он глупо улыбнулся. Дышит! Дышит.

Тяжело поднялся – ноги заскользили по размокшему илу, – удержал равновесие и подхватил Белянку, закинув за шею ее руки. Растревоженные ожоги прострелили до сердца, но он только закусил губу и грузно зашагал по грязи. Лил дождь, рубаха липла к воспаленной коже. Мокли стволы, напитывалась сыростью кора. Лес оправлялся, оживал, сипло дышал и ворчал. Ноша тянула к земле, будто неживая. Стел заглянул в подернутые отраженным огнем глаза – жутко, когда знаешь, что это настоящий огонь, бушующий у нее внутри.

Стел стиснул зубы и упрямо шагнул вперед.

Дышит – значит, не все потеряно. И он отыщет способ ее вернуть. Во что бы то ни стало отыщет.

Глава 47

У окна стояла Мирта. Сумеречный свет обволакивал девичий силуэт и обесцвечивал мир, с точностью ювелира выплавляя мелкие детали. Кисейная занавеска дрожала на ветру, сизой дымкой сливалась с ночным платьем без бретелей. Из высокой прически выпал локон, будто уголек прочертил по белой шее волну.

Одеяло сбилось комком в ногах у Рокота. Он лежал на кровати, закинув руки за голову. Мирта была такой юной, словно они еще не женаты и она вполне может сделать свой выбор в пользу Грета. И будто именно это все определит: Рокот погибнет под Каменкой, Грет возглавит рыцарей, женится на Мирте и у них родится сын. Мальчика назовут Стел. Жизнь казалась сном, призрачным, словно кисейная занавеска.

– Розы Мерга не прижились, – голос Мирты гулко отразился от стен и увяз в тумане.

Рокот с недоумением уставился на нее, и она терпеливо пояснила:

– После твоего отъезда заходил Мерг, принес саримского чая и четыре куста фиолетовых роз.

– Что он хотел? – приподнялся на локтях Рокот.

Мирта качнула головой и мягко улыбнулась:

– Просто проверил, как мы. Не переживай. Я все помню. Я начеку.

– Если тебе так дороги эти розы, я могу попросить у него еще.

– Нет. Эти розы ужасны. Ты видел, какие у них шипы? – Мирта подняла мундштук, затянулась и выпустила лохматое кольцо дыма. – Я лучше посажу куст белого шиповника.

– Мирта, ты куришь?! – Рокот резко сел, сбросив одеяло на пол.

Она свесилась из окна и выбросила мундштук в сад. Что-то в изгибе ее шеи напомнило Рокоту убитую им девчонку, блеснули желтые глаза, заострились скулы.

– Ты станешь моим предрассветным призраком? – содрогнулся Рокот. – Я не хотел тебя убивать. Я дважды пощадил тебя. Дважды! Ты сама искала смерти от моей руки.

– Что с тобой, Рок? – Мирта встала с подоконника и шагнула к нему. – Я никогда не курила и не курю теперь.

Занавеска соскользнула, обнажив молочную кожу, будто напоенную серебром. Никакого ночного платья на ней не было, высокая грудь мягко покачивалась при каждом шаге. Мирта опустилась на кровать, вскинула руки и вытащила из прически первую шпильку. Рокот завороженно смотрел как одна за другой падают пряди, укрывая ее прямую спину, острые изгибы лопаток. Как давно он видел жену столь юной! Но от ее волос пахло не душистой водой, как в молодости, а домом и сушеной земляникой.

– Я так устал, – против воли прошептал Рокот.

Она обернулась, подняла руку и провела по его волосам.

– Возвращайся домой, Рок, – прошептала она. – Мы ждем тебя.

– Не могу, – он потер виски.

– Лилу научилась ездить верхом на пони, которого ты подарил ей на день рождения. Только и твердит о том, как станет твоим верным оруженосцем, – она будто его не слышала.

– А Амала? – Рокот поддался искушению, лег на ее колени и закрыл глаза.

Мирта вновь погладила его голову:

– Амала нарисовала тебя и Фруста. Знаешь, мне кажется, из нее вырастет художница.

– Давай уедем, Мирта, – не открывая глаз, прошептал он. – Я так устал.

Мирта молчала. Рокот знал, о чем она думает: о Лилу в свите принцессы, о будущем Амалы, о доме в Ерихеме.

– Ты, главное, возвращайся домой.

– Не могу. У меня осталось два ключа к сердцу Сарима…

Рокот открыл глаза.

Одеяло сбилось комком, балки шатра терялись в сумраке, из-под полога тянулся сырой туман. Снаружи темнел силуэт, тонкий, но вовсе не девичий. Рокот сел, до хруста потянул спину и нацепил сапоги. Спал он не раздеваясь, будь проклята эта бессонная ночь! Трижды шатался по спящему лагерю, проверял дозорных – после того как Улис упустил гонца в Нижней Туре, Рокот не мог на него положиться, – и в итоге вырубился под утро, да еще и приснилось… Будто и без того Рокот не знал, что они его ждут.

– Кто? – рявкнул он и по тому, как дернулся силуэт, понял, чей сиплый голос услышит.

– Разреши доложить…

Видать, у храмовника и вправду что-то стряслось, раз набрался смелости разбудить. Рокот отбросил полог и, хмурясь, вышел из шатра:

– Что там у тебя?

Бледное обычно лицо Слассена почернело до землистого цвета, глаза ввалились. Рокот невольно оглянулся в поисках воинственных лесников, но лагерь мирно спал, только тянуло гарью.

– К-к-ключи… – заикаясь, выдавил Слассен.

«Язык не откуси!» – зло сплюнул Рокот, а вслух передразнил:

– Что к-к-ключи?

– Их нет, – подобрался храмовник.

Мысленно Рокот расхохотался: выходит, он наврал во сне Мирте и больше ничего не мешает ему вернуться домой.

Вот только что сделает с ним после этого Мерг?

– Как это произошло? – бесцветно спросил Рокот.

– Не знаю! – выпучился Слассен. – Они просто… растворились, исчезли. Я перевернул все, я души вытряс из каждой «ласточки»! Никто не видел, как они пропали…

– Ты вручил их мне под мою личную ответственность? – грозно начал Рокот.

Слассен с готовностью кивнул.

– Я передал их тебе, чтобы вы разобрались и научились с ними работать, так?

– Д-да…

– И теперь ты мне заявляешь, что их нет?!

– Саримом клянусь, я берег их как свою жизнь! Я вовсе не хотел тебя подставить. Я…

– Ты и не подставил меня, – сухо улыбнулся Рокот. – Ты же расскажешь Мергу, как все было на самом деле?

Слассен затрясся. Конечно, ему не хочется потерять свое место главного служителя Ерихема.

– Полно! Мерг не казнит тебя за это, – Рокот похлопал его по плечу. – А вот вернуться живым в Ерихем без моей помощи ты… вряд ли сможешь.

Рыбьи глаза, не мигая, смотрели в упор. Рокот мысленно отсчитывал удары сердца: раз, два…

– Что ты от меня хочешь? – Слассен не выдержал даже раньше, чем Рокот предполагал.

– Чистосердечное признание. За твоей подписью и печатью: ключи были переданы тебе, по твоей просьбе и под твою личную ответственность.

Слассен неуверенно кивнул.

– Если нет пергамента и чернил, возьми у Кори. До заката свиток должен быть у меня, – с этими словами Рокот двинулся к дозорным.

Туман густо висел над лагерем и походил скорее на дым. На посту стоял Вилес, оруженосец Улиса. Что, ни одного рыцаря в дозоре?!

– Вилес! – гаркнул Рокот. – Где твой командир?

– Отошел… – паренек побледнел, на носу разгорелись прыщи.

Так-то они и Нижнюю Туру сторожили, бездари!

– Что горит? – строго спросил Рокот.

– Горит?.. – Вилес усердно принюхался. – Кашевары, должно быть, готовят завтрак? – растерянно выдавил он.

– Завтрак, – кивнул Рокот и проорал во всю глотку: – Подъе-о-ом!

Оруженосец тряс сальными патлами и бестолково таращился.

– Горн, – подсказал Рокот. – Труби тревогу. По коням и строиться!

Пока оруженосцы седлали коней, а разбуженные рыцари натягивали кольчуги, разразился ливень. Вода обрушилась стеной – на пару шагов вперед дороги не разобрать, – под ногами потекли ручьи. С горем пополам отряд собрался и выступил. Рокот не обращал внимания на недовольные взгляды: он знал, что и запах гари, и ошалелый дождь – неспроста.

И не ошибся. Вместо деревни Луки чернело пепелище.

Навстречу холодному ливню от земли поднимался жар. Струйки дыма курились над пеплом. Чудовищно пахло гарью. Ватная тишина залепила уши и рот.

– Прости и помоги, Сарим… – выдохнул Натан.

Рыцари молчали. Даже словоохотливый Улис проглотил язык.

Рокот несколько раз глубоко вдохнул выжженный воздух, пока не защипало гортань. Очередной внезапный пожар. Уже не смешно. Вспыхнуло и погасло, как по приказу. И так удачно сбрызнуло потом водичкои.

Но главное – смертью не пахнет: не горели в этом огне люди.

Хитро. И наивно. И почему-то кажется, не обошлось тут без щенка Вирта.

– Улис, обыскать этот берег. Натан, стройте плоты, поплывем на ту сторону. Людей Борта поделите. Ищем следы лесников.

– Ты думаешь, кто-то остался жив? – скривился Улис.

– Я боюсь, все, – пресек дальнейшие разговоры Рокот. – Если встретите Стела Вирта – не отпускать, брать живым.

Чтобы отыскать подходящие для плотов деревья, пришлось прилично пройти вверх по течению. Дождь резко прекратился, но мокрая кора скользила под веревками, и провозились почти до полудня. Когда переправились на другой берег, Натан неуверенно взглянул на Рокота – мол, кто командует? – и по кивку принялся за работу: выделил поисковые отряды, раздал указания, и рыцари двинулись прочесывать лес.

– Я пойду один, – коротко сообщил Рокот и без объяснений двинулся по тропинке.

Он не хотел отпускать Натана далеко, особенно если в деле и вправду замешан Вирт.

Грязь, напитанная ливнем, чавкала под сапогами, и каждый след споро наполняла вода. С листьев капало, запах перегноя едва заметно горчил пеплом. Мир быстро затягивает свои раны. Порой даже слишком быстро.

Довольно долго Рокот пробирался сквозь заросли, перед лицом мельтешили ветки, ноги безбожно мокли, и вдруг… что-то изменилось. Рокот замер. Сейчас он бы дорого заплатил за глоток воды Истока, чтобы увидеть хитросплетения нитей мироздания: он кожей чуял, что кто-то вытянул крупную петлю, перекрутил, накинул сверху еще одну. Рокот пытался сосредоточиться на заклятии – и не мог: стоило направить себя в одну точку, как ощущения меркли, расползались под пальцами словно гниль. Но он узнал это заклятие. Узнал, потому что однажды такое же «зеркало» плелось прямо у него перед носом. И автор сквозил в каждом неслышном отзвуке: в степи Рокот собирал его по капле – и теперь бы узнал, кажется, даже во сне.

Рокот двинулся, потерял направление, остановился. Шагнул еще. Замер. Гадство! Где же этот щенок колдует?!

Он тыкался слепым кротом и не находил дороги, пока из-за развесистого куста к нему не вышел Натан.

– Что там? – раздраженно прорычал Рокот.

– Чисто, – подчеркнуто безразлично передернул плечами Натан.

Даже привычная ухмылка не мелькнула в рыжей бороде. Это и насторожило Рокота.

– Никаких следов местных? – мягко переспросил он.

– Никаких, – кивнул Натан, пристально глядя ему в глаза.

Рокот сощурился:

– Ты видел Стела Вирта, – Натан открыл было рот, но Рокот его предупредил: – Будешь покрывать предателя – станешь предателем сам.

– Да, я его видел, – не стал отрицать дольный. – Но не смог задержать.

Врет.

– Как же ты не справился с мальчишкой?

– Магия. Он просто… исчез, – Натан ухмыльнулся в усы.

Довольный кот. С него взятки гладки. Стел и вправду мог укрыть себя «зеркалом» и просто исчезнуть.

– Мы оба знаем, что ты его отпустил, – процедил Рокот.

– Мы оба знаем, что ты маг, – в тон ему ответил Натан.

Полжизни они прошли спина к спине. Рокот долго рассматривал рыжие крапинки в глазах дольного и наконец честно признался:

– Стел украл ценную вещь, которая принадлежит Мергу.

– Если ты действительно не убивал Грета, то как ты будешь жить, если убьешь его сына? – прошептал Натан.

«Ты предал бога и остался верен человеку», – сказала лесная колдунья.

«Я предал бога и остался верен себе», – подумал Рокот, а вслух сказал:

– Мы возвращаемся домой.

И хлопнул друга по плечу.

Глава 48

Радость раскрывалась от края до края, захлестывая мир. Чистая, не замутненная памятью радость. Свежесть врывалась внутрь пополам с огнем и раздирала на сотни струй, каждая из которых была – радость. Пестрели смазанные скоростью линии, спирали, хвосты, обрывки, кусочки, капли и нити, и полет не замедлялся ни на мгновение – только набирал скорость! Быстрее, быстрее, дальше, дальше, и выше, и глубже. Быстрее! Разрастись до границ целого мира и хлынуть еще дальше, еще выше и еще быстрее. Преодолеть пределы и слиться с бесконечностью. Захлебнуться свежестью, вспыхнуть новой звездой и…

… перестать быть.

Навсегда остаться одной из безымянных невесомых струй огня: нестись ветром, свиваться калеными жгутами, взмывать в поднебесье и опадать в бездну. Навсегда остаться не одной – навсегда остаться одной из. Обрести цель и смысл, избавиться от сомнений. Заполнить себя до целого. Не это ли высшее счастье?

Заполнить себя.

Себя.

Но кого?

Огонь выжигал имя. Огонь выжигал память.

– Всегда помни, кто ты… – шелестело где-то за гранью.

Или она сама была за гранью? И кто она?

В мире что-то менялось. Огонь шипел навстречу ливню, сжимался, забивался в трещины мироздания, возвращался в вены Теплого мира, но не выбрасывал, позволял оставаться неотрывной частью. Счастливой и беспамятной. Одной из. И она устремилась следом, отбросив сомнения… и будто налетела на стену.

– Всегда помни, кто ты!

Загомонили сотни голосов. Шквалом, оглушительным гвалтом, бессмысленным и неудержимым, они душили свежесть, гасили радость, не пускали туда, где она была счастлива. Где она была нужна.

Эти глупые голоса запрещали быть цельной!

Они вдавливали в горькую золу, сгущали мир, прижимали к земле, возвращали в тело. Но она не узнавала этих голосов. Какие-то из них уже будто бы говорили с ней раньше и теперь лишь повторяли обрывки отгоревших давным-давно фраз. Другие слова никогда еще не были произнесены. А некоторые никогда и не будут. Но сейчас все, кто знал ее когда-то или еще только мог узнать в несбывшемся «потом», – все они будто бы собрались теперь здесь и кричали, шептали, плакали. И она больше не могла быть одним из беспамятных и счастливых потоков.

Потому что у нее была память.

Потому что у нее была непрожитая жизнь.

Она утопала по колено в холодном пепле. До самого горизонта змеились белесые гребни. Осыпались редкими струйками в безветрии, вздымались горькими горелыми облаками. Пепел выстилал небо, землю, забивал ноздри и горло. Пепел засасывал ноги, норовя укрыть с головой. Казалось, невозможно даже шагнуть, но стоять без движения и ждать, пока она и сама обратится пеплом, было еще невозможнее.

И она попыталась шагнуть, попыталась осознать свое непослушное тело – и рухнула лицом в пуховую серую перину. Пепел заскрипел на зубах, налип на влажные губы, защипал глаза. Вокруг взвилась настоящая буря: вздыбились волны выше головы, закружились вихрями, перекувырнули несколько раз небо и землю…

Кто? Кто выжег здесь все дотла?

– Ты… – прошелестел громоподобный голос.

– Кто это сказал? – прохрипела она, отплевываясь от пепла, и подняла голову.

Волны застыли непроглядной темной стеной, очертив ровный круг в десяток шагов. Как речная гладь безветренной и беззвездной ночью, блестящая и непроницаемая, эта стена вырастала из пепла и уходила ввысь насколько хватало глаз.

– Кто выжег этот мир? – закашлявшись, девочка-без-имени поднялась на ноги и шагнула к стене.

Пепел свербил в носу, едкими потеками царапал гортань.

– Ты предала нас, сожгла Луки! – из-за прозрачной стены смотрели выплаканные глаза на худом лице, потресканные губы шептали проклятия, и что-то такое знакомое и родное напоминал этот высокий лоб, забранные в длинную косу волосы, вытянутая шея, прямая спина. – Будь ты проклята.

Горлица?..

Девочка-без-имени шагнула к той, что когда-то была ей старшей сестрой, протянула руку и уткнулась в холодную стену.

– Горлица? – прошептала она вслух, цепляясь за единственное во всем мире имя.

Но та уже смотрела куда-то мимо и говорила с грузной женщиной в темной юбке, с кулем тяжелых волос на затылке. Они неторопливо уходили прочь от стены, беседуя о чем-то совершенно своем.

– Стойте! – девочка-без-имени впечатала ладони в прозрачную стену, прижалась носом, губами, но не смогла прорваться к ним. – Стойте…

Женщина обернулась, опираясь на витиеватый сосновый посох, и в теплых карих глазах мелькнула улыбка.

– Что же ты, девочка моя? Ты же никогда не сдаешься, мышка!

– Тетушка Мухомор?.. – слезы защипали глаза, вымывая опостылевший пепел. – Ты жива, тетушка!

Но не дотянуться. Не обнять. Не прижаться щекой к теплым рукам. Не вдохнуть тонкий запах мелиссы и душицы.

– Все у тебя будет, девочка моя. Ты только живи, слышишь?

И, не дожидаясь ответа, тетушка Мухомор отвернулась, и под руку с Горлицей они ушли в темноту.

Воздух задрожал гитарным перебором. Девочка вздрогнула и обернулась: с другой стороны круга, по ту сторону стены, сидел певец на выбеленном валуне. Из-под тонких пальцев лилась колыбельная и дрожала круглыми перекатами между сомкнутых губ. Он плавно покачивался из стороны в сторону, прикрыв веки, и длинные с проседью волосы струились в такт. У его ног сидела девочка, укрытая шалью темных волос. Она тоже покачивалась, вторя его движениям, и смотрела распахнутыми глазищами. Ее пухлые губы надувались все капризнее, пока она не дернула его рукой за полу плаща.

– Спой о тех, кто даже на запад ушли вместе, – заканючила она.

Он молча покачал головой, не обрывая колыбельной, а потом вплел в музыку шелестящий ответ:

– Не время, Ласка. Не время для этой баллады.

– Вот если бы ты его попросила, он бы сыграл! – Ласка обиженно отвернулась, скрестила на груди руки и посмотрела внутрь круга с пеплом.

– Нет, не сыграл бы, – девочка-без-имени покачала головой и перехватила хитрый взгляд Дождя, мелькнувший из-под полуприкрытых век.

Имена сыпались звездопадом, шаг за шагом освещая выгоревший дотла мир. Колыбельная летела радужной лентой, кругом оплетая прозрачную стену. И забытый голос за спиной подхватил напев, вернул миру слова, нежные слова с нестерпимым запахом ландышей. Девочка со всех ног бросилась на голос, захлебываясь слезами.

– Мама! – кричала она и не слышала саму себя. – Мама… – шептала она и царапала ногтями прозрачную стену.

Мама босой ногой мерно покачивала колыбель и тоненьким голосом пела забытые слова. По ее плечам струились светлые волосы, собранные можжевеловым гребнем с каменьями бирюзы.

– Будь самой счастливой, доченька, – с нежностью проговорила она, оборвала песню и заглянула под кисейный полог. – Будь самой-самой счастливой.

Из-за колыбели выглядывала рыжая вихрастая макушка, тянулся любопытный конопатый нос.

– Тише, сынок, тише, – прошептала мама. – Она только уснула.

– А я тихонечко, – Ловкий хитро сощурился.

За его спиной послышался приглушенный смех, и мужская рука потрепала рыжие космы.

– Идемте наверх, там такая луна взошла – громадная, желтая, как головка сыра. – Из темноты проступил силуэт молодого отца. Голова лохматилась точно как у Ловкого, и поблескивали глаза.

Мама с улыбкой посмотрела на мужа и задернула над колыбелькой полог.

– Идемте, – кивнула она и взяла сына за руку. – Идемте пить чай.

– Мама! – разрыдалась за стеной девочка-без-имени и ударила кулаком по прозрачной стене.

Мама обернулась и с той же нежной улыбкой посмотрела ей в глаза.

– Ты у меня будешь самой счастливой, доченька. Ты будешь самой счастливой, Беляночка.

Она поцеловала прозрачную стену с той стороны, и они ушли пить чай под громадной луной, желтой, как голова сыра.

А девочка-которой-вернули-имя сидела на пепле, в который превратилась ее жизнь, и ревела навзрыд, будто вновь была несмышленым младенцем и верила, что если долго, очень долго и очень отчаянно плакать, то мама обязательно услышит, придет и поможет. Все исправит. Все починит.

И все пройдет.

– Вставай, Белянка, – раздалось над ухом.

Совсем близко раздалось, здесь, по эту сторону проклятой стены.

Она вскинула полные слез глаза и увидела Стрелка. Он стоял над ней и протягивал руку. Улыбка рисовала на его щеках продолговатые ямочки, но голубые глаза светились грустью. Пересыпались под неслышимым ветром прямые волосы, топорщился мохнатый ворот безрукавки.

Это был он! Это взаправду был он! Даже пахло как будто солнцем, и летом, и счастьем. И он был здесь, по эту сторону стены, он протягивал руку!..

Она вскочила на ноги и кинулась к нему…

… но он отступил на шаг и покачал головой.

– Стой! – крикнула она, грудь будто ошпарило кипятком. – Куда ты?

– Еще не время, любимая. Еще не время.

– Но почему? Я выполнила обещание! – Она вновь шагнула к нему.

А он вновь отступил:

– Не теперь.

– Но все закончилось!

Она шагнула. Он отступил и прижался спиной к прозрачной стене.

По ту сторону в ночной темноте шелестели ивовые лозы, струилась река.

– Ничего не закончилось, Белянка. У тебя еще целая жизнь впереди.

– Но мне не нужна целая жизнь без тебя! – Она бросилась ему на шею.

Но он ускользнул из-под ее рук и легко прошел сквозь прозрачную стену.

А она легко прошла следом.

– Жизни виднее, что тебе нужно, – он улыбался грустно-грустно-грустно.

Они стояли в темноте, под пологом ивовых ветвей, за которыми по черному небу плыла громадная, желтая, как головка сыра, луна. Ветер пересыпал вытянутые листья, стучал стеблями осоки и камыша, скользил вдоль воды. А они стояли и не приминали травы.

Рядом с ними на земле лежало тело, одетое в чужие штаны и чужую рубаху. Около тела, сгорбившись и подобрав под себя ноги, сидел Стел. Он уткнулся лицом в ладони и не шевелился. Будто оттого, что он не спал, что-то могло измениться.

– Жизни виднее, что тебе нужно, – повторил Стрелок. – Просто поверь в это, любимая.

– Не могу, – беззвучно прошептала она.

– Ради меня поверь, пожалуйста, – он не мигая смотрел ей в глаза.

После невыносимо долгого молчания она спросила:

– Мне даже нельзя тебя обнять?

Он отрицательно покачал головой.

– Прощай, – прошептали любимые губы. – До встречи.

Ответное «до встречи» застряло в горле.

Потому что он исчез и оставил ее одну под пологом ивовых ветвей.

Без сил, без мыслей, без слов, храня только собственное имя, она поддалась порыву ветра и вернулась в остывшее, закостеневшее тело. Жгло горло, засохшие слезы склеивали ресницы, не хватало воздуха. Сердце стучало больно, надрывно.

Белянка открыла глаза.

Глава 49

Сквозь ивовые ветви проглядывала луна, обглоданная с правого края. Сероватые рытвины темнели на ее лице, изрезанном тонкими контурами листьев. Ветер раскачивал лозы с оглушительным шелестом, спускался по извивам коры, холодил кожу. Немели пальцы ног, губы постреливало иголками. Каждый шорох, каждый отблеск луны впечатывался в память до боли. Отрывисто ухнула сова и будто поперхнулась собственным криком. Плеснула река, скрипнули сучья.

Темнота сочилась едва слышным напевом свирели: она плакала мамину колыбельную.

По телу разливалась свежесть. Небывалая легкость перетекала талой водой, напитывая ладони, локти, по спине спускалась до пяток и ключом била вверх, холодила горло, пощипывала щеки. И Белянка будто плыла в ночном воздухе, растворялась порывами ветра, исчезала, отрываясь от земли, и темные травы волнами расходились до горизонта.

Прошлое больше не тянуло колючими веревками. Белянка помнила все, бесстрастно и отчетливо помнила каждый узелок прожитой жизни, помнила, быть может, даже лучше, чем когда-либо. Она помнила лица, взгляды, улыбки, морщинки, родинки, слова, движения, слезы – все, что случилось, и все, что не сбылось. Но она больше не принадлежала собственному прошлому: оно отпускало ее, прогоняло, торопилось избавиться. Она была не нужна даже собственному прошлому!

Она была не нужна целому миру.

Что принесла ее жизнь? Огонь, разрушения, смерть.

Она не нужна! Она лишняя. Лишняя! Бессмысленная и бесцельная.

Почему она очнулась? Зачем? Зачем вернулась в тело, у которого ничего не осталось?

В сердце больше не билось пушистое солнце. Ушел последний родной запах, и только безликая свежесть звенела на все лады. Пустота раскрывалась воронкой, тянулась к горлу, к глазницам, опускалась в живот, надувалась пузырем, через уши вытекала наружу. Пустота пожирала все, даже перегорелый пепел – не оставалось ничего.

Белянка судорожно, глубоко вдохнула, чтобы хоть чем-то заполниться. Пахло землей. До слез пахло сырой землей, сладким перегноем, речной тиной и горькими травами: будто кто-то голыми руками до порезов рвал острые травы и растирал между пальцами.

Медленно Белянка повернула голову, чтобы увидеть сгорбленного рядом Стела. Он сидел поджав ноги, опустив поросшее щетиной лицо. Локти упирались в колени, а кисти почти касались травы. Его легко можно было бы принять за мертвый древесный корень. Белянка осторожно отвела руку и коснулась его указательного пальца.

Стел вздрогнул и вскинул голову. С постаревшего от бессонных ночей лица, исчерченного морщинами, смотрели осоловелые глаза. И вдруг в черноте зрачков будто пролетела звезда: распахнулись ресницы, расправились складки вокруг губ. Стел с силой сжал руку Белянки и ошалело улыбнулся. В ответ она изо всех сил стиснула пальцы. Он зажмурился и прижал к шершавой щеке ее ладонь.

– Я здесь, – прохрипела она вечность спустя и не узнала свой скрипучий голос.

Он отрывисто кивнул, не выпуская ее руки, не открывая глаз.

– Кто-нибудь… – она протолкнула сухой комок в горле. – Кто-нибудь выжил?

– Да. Все, – он несколько раз бессмысленно кивнул. – Все выжили.

Да что с ним такое?!

– Как долго я… спала? – вслух спросила она, голос слушался уже лучше.

Стел наконец-то открыл глаза, отвел ее руку от своего лица и сжал обеими ладонями.

– Два дня, – глухо выдавил он.

– Два дня? – она вырвала руку и резко села – закружилась голова.

Стел помог ей опереться о ствол Ивы и поправил сбившееся одеяло. Он смотрел такими глазами, что хотелось исчезнуть. Видимо, он успел ее похоронить.

– Я настоящая, Стел, – на всякий случай прошептала она.

Он последний раз кивнул и резко выдохнул. Привычное самообладание и покой возвращались к нему. И Белянка вдруг поняла, что рада видеть Стела, рада видеть его живым и невредимым. И он так искренне рад, что она жива.

Быть может, только ради этого стоило возвращаться из безвременья?

– Мы уже почти не надеялись, – будто невзначай бросил он.

– «Мы»? – Она вытянулась, заглядывая за его плечо.

У небольшого костра, свернувшись клубочком на лежанке из сосновых лап, спала Ласка. Босая нога торчала из-под сползшего одеяла, касаясь земли, и волосы стекали черным потоком, золотясь в отблесках огня. Рядом с ней, запрокинув за голову руки и скрестив ноги, лежал Дождь и играл на свирели мамину колыбельную.

Почуяв ее взгляд, он повернул голову и улыбнулся – прозрачно, светло, будто знал, что однажды она откроет глаза, и спокойно ждал.

– Добро пожаловать домой, – одними губами прошептал он.

Ласка сонно потянулась, вскинулась и резко вскочила, запутавшись в одеяле. Взвизгнув, она бросилась к Белке, сметая подолом золу у края костра.

– Бе-е-елка-а-а! – заорала она в ухо и стиснула в объятиях. – Живая!

– Живая – так не задуши, – сквозь смех выдавила Белянка.

– Да хоть задуши! – не унималась Ласка. – Тебя нужно задушить – такой кошмар устроила! Такой кошмар!

Не разобрать: то ли смеется она, то ли плачет.

– Стел же сказал, что все выжили? – попыталась вырваться из объятий Белянка.

– Выжили, – Ласка разжала руки и выпустила названую сестру. – Выжили, – повторила она и вмиг погрустнела.

– Что там? – нахмурилась Белянка. – Говори…

Ласка почесала под носом, искоса глянула на огонь и передернула плечами.

– А что там говорить?.. Все кое-как укрылись, устроились. Кто-то поверил, что деревню подожгли рыцари, кто-то не поверил.

– Теперь все заново отстраивать, рыть землянки, распахивать огороды, а сажать уже поздно… – Белянка осеклась, перехватив сочувственные взгляды Ласки и Дождя. – Что? Это все я виновата, да…

– Нет, Белка, – покачал головой Дождь. – Ты не виновата. Ты выдумала себе страшный путь, но ты спасла нас. Ты спасла деревню…

– Но?..

Ласка осторожно взяла ее за руку и заглянула в глаза:

– Но тебе не рыть с нами землянки, Бель. Не копать огороды…

В памяти вспыхнули проводы Стрелка.

– Уходи, уходи, уходи… – вторили листья, травы и струи воды.

– Горлица… – начала Белянка, а Ласка закончила вместо нее:

– …не простит. Не примет назад.

– Пока не простит, – мягко поправил Дождь. – Время лечит все, Белянка. Помни об этом.

Она зажмурилась, стараясь выровнять дыхание. Истончившиеся связи рвались одна за другой.

– Время лечит, – повторил Дождь. – Однажды ты захочешь вернуться. И ты сможешь вернуться.

В ушах шумело, и Белянка могла только мотать головой: нет, нет, нет.

Наконец она выдавила, затаив дыхание:

– А как там Ловкий?

Перед глазами вспыхнули рыжие вихры, склонившиеся над колыбелькой.

– Он поймет, – с готовностью заулыбалась Ласка и, перехватив взгляд Белянки, добавила куда тише: – Когда-нибудь поймет…

Когда-нибудь. Но не теперь. Что ж, это справедливо. Да.

– А сам он как? – Белянка ухватилась за последнюю ниточку.

– Очень хотел мстить рыцарям, мы не могли его удержать, – затараторила Ласка. – Но потом пришли охотники Приюта и выжившие с Нижней Туры и сказали, что рыцари ушли.

– А они вправду ушли? – Белянка глянула на Стела, который что-то колдовал с чашкой и котелком у костра.

– Да, – коротко бросил Стел.

– Они пошли дальше? Вниз по течению? – пустота внутри похолодела, тихонько завыла.

Ласка и Дождь с сомнением посмотрели на Стела, но тот спокойно и уверено покачал головой:

– Нет, они ушли… домой.

На слове «домой» его голос чуть заметно дрогнул.

– Почему ты так в этом уверен? – нахмурилась Белянка.

Стел подошел к ней и протянул кружку, густой пар пах молоком и терпкой, чужой травой.

– Это бадьян, пей. Ласка достала молока.

Она сжала непослушными пальцами горячую глину, сделала большой глоток. Тело с благодарностью отозвалось, раскрылось навстречу теплу.

– Так почему ты уверен, что рыцари ушли домой?

– Ключи к сердцу Сарима, – весомо ответил Стел, будто это должно было все объяснять. – У них больше нет ключей. В каждый храм они встраивали магические раструбы, которые собирали тепло молящихся и передавали его в города. Нет ключей – незачем строить храмы.

– Ты… – начала было Белянка.

– Нет, я не знал, – перебил ее Стел.

Картинка складывалась леденящим душу узором.

– Так они возьмут новые… эти ваши… ключи – и вернутся? – она посмотрела на Стела поверх чашки.

– Может, вернутся, – с деланным безразличием пожал плечами Стел. – Может, в следующий раз пойдут в степи. Кто знает? Подозреваю, Мергу стоит доработать свое изобретение, а на это потребуется время…

Перед глазами поплыл маслянистый взгляд Рокота, горло сжалось от воспоминаний.

– Если я когда-нибудь еще раз увижу Рокота… – прошипела Белянка.

– Не торопись с клятвами, – оборвал ее Стел. – И не Рокот здесь первопричина всех бед.

– Ну, не с первопричиной же мне тягаться? – вспыхнула Белянка. – Кем бы и чем бы она ни была…

Да даже и с Рокотом не тягаться.

Одним глотком она допила чай из бадьяна и отдала кружку. Встала на ноги, помахала, разминаясь, руками. Странная легкость продолжала струиться по телу, будто приподнимая над землей. Белянка даже повернулась несколько раз вокруг своей оси, пробуя на вкус все стороны света, – одинаково. Одинаково бессмысленно везде.

– Люди веками бьются за свободу, а получив ее, не понимают, что с ней делать? – усмехнулся Дождь.

– Если бы у меня была судьба, тогда был бы смысл ее прожить, а так… для чего мне нужна свобода, если я сама никому не нужна?

– Ноу тебя есть судьба, – Дождь раскинул руки: – Ты спасла всех нас!

– Тетушка Мухомор знала – ничего меня не ждет! – Белянка почти плакала.

– Она ошиблась, – он буднично кивнул.

– Ведуньи никогда не… – начала Белянка и осеклась.

«Но что, если в день нашей с тобой встречи тетушка Мухомор все-таки ошиблась?» – прозвучали в голове ее собственные слова, сказанные на этом самом месте.

Дождь кивнул ее мыслям. Да, ведуньи ошибаются, но жизнь всегда права, и никто не знает, что на самом деле несет рассвет. Белянка дышит, ходит по земле, значит, она должна жить дальше. Она хочет жить дальше. И в этом есть смысл. Даже когда смысла не видно, он есть. За облаками всегда есть солнце. И нужно идти, бороться, прорываться к этому солнцу.

В пустоту хлынул свет. Белянка смеялась в каждом листочке, скользила бликами по воде и тенями по песку. Она открыто смеялась и наконец-то была счастлива. Потому что все было правильно. Как бы ни было страшно, и больно, и жутко – все было правильно! И она прошла этот путь: прошла по своей дороге, сама ошиблась и сама поднялась.

И дальше – что-то будет. В прошлом уже нет другого пути, но в будущем еще все пути открыты.

Белянка смеялась и впервые в жизни ощущала, что она там, где должна быть. И вместе с ней смеялись Дождь, Ласка, Стел и весь Лес.

Вечность спустя смех стих. Белянка вновь повернулась вокруг своей оси, и теперь все стороны света казались ей неизведанными и манящими. В каждой из них крылся свой потаенный смысл.

– Свобода, – повторил Дождь, и Белянка с улыбкой перехватила его взгляд, а потом обернулась к Стелу.

– Я не буду клясться убивать Рокота, – сказала она. – Но я не хочу, чтобы рыцари принеси в лес новые ключи.

– Идем со мной, – просто ответил Стел. – Я не обещаю, что мы спасем мир, но мы… попытаемся?

– Идем.

Белянка стояла на земле босыми ступнями. Лес провожал ее тишиной.

Кожа ерошится мурашками под рубахой Рани, и больше нечего терять, незачем спешить. Нет ничего – только память о солнечных волосах Стрелка и глазах цвета высокого летнего неба.

Больно. Но когда больно – нужно глубже дышать и бросаться грудью на острие, чтобы оставаться живой и настоящей. Сердце дано для того, чтобы болеть, а жизнь – для того, чтобы жить.

– Идем, – повторяет Белянка.

И Лес молчит в преддверии нового круга.

Теплый мир дышит.

Глава 50

Лесная свирель сипло тянула звуки, качая в потоках ветра кроткую мелодию. Под такую только танцевать на балах: начищенный пол, сотня свечей в канделябрах и острые каблучки торопятся в такт: пам-па-па-пам-пам, та-та, та-та. На сомкнутых веках искрятся блики и сыплются кружевной волной – золотое платье вздувается колоколом, опадает, и несется за быстрой танцовщицей шлейф. Агила смеется, запрокидывает голову, и темные косы с желтыми помпонами бьют по спине, оголенной глубоким вырезом. Эман обнимает ее за талию и белозубо, нахально улыбается.

Чушь. Агила никогда не заявится с косами на бал, но ее свадьба с Эманом, скорее всего, состоится. Особенно если Стел не вернется домой. А он не вернется.

– Что ты играешь? – спросил Стел, не открывая глаз, чтобы просто отогнать навязчивое видение.

– Колыбельную, – бросил Вьюрок, поглубже вдохнул и заиграл с новой силой.

Хороша колыбельная.

– Больше похоже на танец.

Вьюрок доиграл до конца фразы и остановился.

– А это и есть танец, – он выдохнул в свирель пару нот и добавил: – Древний танец жизни.

Стел лежал на ветряке у Приюта, не открывая глаз, и слушал лесную колыбельную. Матушка баюкала его другими песнями. Матушка. Она теперь долго будет одна. Будет пить чай, левой рукой набрасывая эскизы, а правой зажимая влажный от слез платок. Будет кругами ходить по детской комнате Стела, стирать пыль, открывать окно. Созреют вишни, она сварит компот и по привычке нальет первый стакан для сына. А потом выпьет его сама. Она все теперь будет делать сама.

Свирель стихла, и послышалось низкое, гортанное пение, оно нарастало, истончалось, набирая высоту, вновь скатывалось к басам – все та же мелодия без слов дрожала в воздухе, напитывала землю. Звуки растворяли тело, и тело становилось звуком, прозрачным, чистым, по корням стекало к глубинным водам и прорастало травой на том месте, где когда-то лежал человек по имени Стел.

Прошлое прошло. Верно ли, мимо ли – неважно. Прошло, отболело и отпустило. Будущее еще не сбылось: вьется над миром ветер – дышится. Вдохом все началось, закончится выдохом. Но пока еще дышится. Дышится.

Выдувает ветер пустынный песок, раскручивая века вспять, обнажая твердыни Древнего Сарима. Восстает из глубин Восточный отрог, разрастается Лес: поверх Городов Ерихема, до западного моря, от северного хребта по бескрайним степям, оттесняя кочевников к водам юга.

Время мчится назад, пока Мир не становится Лесом, а Лес – Миром. Еще не явились первые люди под сумрак крон, а воздух уже дрожит колыбельной. И Стел в песенных переливах срывается с ветви осенним листом и летит на закат, к морю, падает на желтое солнце и вместе с ним опускается в прозрачные волны.

– Ты так много еще не узнал о Лесе, – говорит Вьюрок, и его голос сливается с шумом прибоя.

Стел открыл глаза и поднялся на локтях. Менестрель сидел спиной к обрыву, скрестив ноги и высоко задрав острые колени. Раскосые глаза смотрели лукаво, на губах блуждала улыбка.

– Оставайтесь у нас, – подмигнул он.

– Приют не впустит нас, – напомнил Стел. – Белянка проклята родной деревней.

– Брось! – Вьюрок улыбнулся от уха до уха. – Полынь наверняка сейчас как раз снимает проклятье.

Стел не был в этом уверен: уж больно сурово глядела старуха на молодую ведунью, когда Вьюрок привел их тайными тропами в Приют, велела подождать на ветряке, а Белянку увела.

– Мы в любом случае пойдем в Каменку, – сказал Стел. – Жить заново лучше в чужом месте.

Вьюрок согласно кивнул. И Стел вдруг подумал, что этот странный парень успел стать ему другом.

– Спасибо, что поверил нам и провел. Вдоль реки мы бы точно напоролись на рыцарей.

Второй раз Натан вряд ли бы спас: укрывая магией вытоптанную осоку и дорогу, по которой скрылись жители Луки, Стел не рассчитал своих сил, и Натан заметил обман. Стел слышал их разговор с Рокотом и ждал, что дольный его выдаст, но он не выдал.

– Спасибо, что я доверился тебе не зря, – хитро подмигнул Вьюрок и вдруг вскочил на ноги. – Давай прощаться!

Стел поднялся, протянул руку, но вместо пожатия менестрель крепко обнял его и похлопал по плечу. Поначалу Стел растерялся, потом тоже обнял его в ответ.

– Уничтожь ключи, – прошипел Вьюрок ему на ухо.

Стел упрямо мотнул головой, в который раз отвечая:

– Нет, прежде я должен в них разобраться.

Вьюрок долго смотрел ему в глаза и затем медленно кивнул.

– Удачи тебе, городской маг, и до встречи.

– Идем с нами, – внезапно для самого себя позвал Стел, но Вьюрок отрицательно покачал головой:

– Нет, не теперь. Но уверен, мы еще встретимся, – и указал за его плечо: – А вон и твоя ведунья!

Стел обернулся – среди деревьев и вправду мелькнула тень.

– Мне пора?

Вьюрка уже не было.

Стел вздохнул и пошел за Белянкой.

От земли пахло хвоей. Кисло-сладко, протяжно. Солнце, просеянное листвой, слепило, бликами рассыпаясь по ресницам, мерцало на прозрачно-медовой чешуе сосен и пятнами света впитывалось в тропу. Впереди, за поваленным замшелым стволом, темнел силуэт. Штаны собрались складками у сапог, рубаха мешковато свисала с плеч. Из-под повязки на голове выбился светлый локон. Девушка замерла, обернулась и махнула рукой.

Стел боялся дышать. Боялся спугнуть видение из часовни, пришедшее к нему больше жизни назад. Мир загустел и вязко струился золотом. Посвистывали птицы невесомым стаккато, шуршала под ветром увязшая в траве листва. Стел впитывал мгновение по капле и не верил слезящимся глазам.

Он ошибся. В часовне Сарим показал ему Белянку, а Стел принял ее за Рани и не заметил длинную светлую прядь. Сбылось бы это видение, убеди он Рани остаться в городах? Осталась бы она жива? Теперь не узнать.

– Ты идешь? – негромко позвала лесная ведунья.

Стел кивнул и медленно двинулся, боясь разрушить сбывшееся волшебство. Нет, несмотря на одежду, Белянка сильно отличалась от Рани: глядела открыто, прямо, из серых глаз будто струился свет и кутал прозрачным ореолом широковатые плечи, прямую спину. Она походила на росчерк перьевого облака: по-юношески угловатая, но в то же время нежная, легкая. Вздрагивали золоченные закатом ресницы, незаметные брови сливались с высоким лбом, мягкие губы сложились в грустной полуулыбке.

Он ведет ее за собой. Начинает раскручивать новый круг, повторяя старые ошибки.

Но выбора нет, и на каждом обороте остается лишь верить, что уж в этот-то раз ты все сделаешь верно.

Content

Наташа Кокорева
Круг замкнулся

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть третья

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50