Майкл Пур

Блюз перерождений

© Чередов С., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Папе и Барбаре

Глава 1. Маг апельсинового рифа

Флорида Киз, 2017

Это история мудреца по имени Майло. И день, когда он был съеден акулой, стал ее началом.

Денек предстоял славный. Майло проснулся до рассвета и, погрузив в шорты свое пятидесятилетнее тело, отправился медитировать на пляж. Его пес – крупная черная дворняга по кличке Бэрт, увязался следом.

Опустившись на сахарно-белый песок, Майло закрыл глаза и почувствовал теплый соленый бриз в своей бороде. Обратил внимание на жалобные крики вьющихся над прибоем чаек и на косичку, щекочущую затылок. Суть медитации именно в том, чтобы созерцать вещи, не задумываясь о них.

Майло, впрочем, не был безупречным созерцателем. Щелкнул ушком пивной банки и стал наблюдать восход.

Он размеренно дышал, представлял, что банка дышит вместе с ним. И как всегда, чем больше старался он избавиться от мыслей, тем больше в голову лезла всякая назойливая фигня (то он думал о большом пальце на ноге, то Франции). Еще о новой татуировке.

Прихлебывая свой завтрак, он обозревал голубую даль океана, где тот встречался с небом. Древнее сердце океана, его незыблемое безразличие наполняли сознание Майло, и он старался дышать в такт вечности – заснув, как положено, на пляже с пивом, в компании пса, пока волны не стали облизывать песок у его лодыжек.

Вероятно, он был самым паршивым в мире созерцателем, но ничего не имел против такого звания. Смирение относилось к числу качеств, делавших его мудрецом. Он побрел к дому за пакетом собачьего корма.

Акула, которой предстояло съесть Майло через несколько часов, была пока далеко. Патрулируя террасу рифа Сент Джеффрис, она высматривала ламантинов. Акула не задумывалась о том, что голодна. Просто невозмутимо плыла в глубинах океана.

Какое-то время Майло поработал в саду. После поиграл с псом и почитал про окаменелости. Провел двадцать минут в интернете за изучением идиотских видео, главным образом о проделках собак и кошек (как все мудрецы, он знал, что временное помешательство нормальное явление).

После чего на старом пикапе направился в госпиталь Святого Винсента, памятуя, что навещать больных – одно из важнейших занятий мудреца. Бэрт устроился на пассажирском кресле (научно установленный факт, что домашние питомцы полезны людям, и Бэрт, на свой лад, тоже был мудрецом, как и все животные).

Сегодня Майло и Бэрт навещали в палате 301 Арлен Эпштейн, умиравшую от бремени ста прожитых лет. Войдя, Майло обнаружил ее спящей и с минуту просто смотрел. Больницы имеют неприятную особенность иссушать людей в ничто, подумал он. Глядя на хрупкое тело под больничной простыней, кто сказал бы, что Арлен Эпштейн была легендарным каскадером и барменом и утихомиривала буянов грубым очарованием вкупе с рукояткой хоккейной клюшки.

Бэрт забрался передними лапами на матрас.

– Майло, – зевнула Арлен. – Уже четверг?

– Суббота, – ответил он, опускаясь на колени.

– Всегда любила субботы, – вздохнула Арлен. – Хорошо бы в субботу и помереть, если удастся.

– Только не в этот раз, – сказал Майло. – Выглядишь отлично.

– Замечательно, – ответила она, приподнимаясь и потянув его за бороду. – Тогда отведи меня на прогулку.

Режим Арлен не предполагал прогулок. Наклейка на двери сообщала о «риске падения». Игнорируя наклейку, Майло стырил ходунки из шкафчика в коридоре.

Каждый шаг у Арлен отнимал секунды три, меньше, чем у некоторых, и Майло всегда держался рядом, готовый, в случае чего, подхватить. Бэрт трусил вдоль стены, яростно принюхиваясь (больницы для собак лакомое место, если подумать о разных запахах, которые тебя постоянно преследуют).

Когда они преодолели футов десять, Арлен задала вопрос:

– Майло, знаешь, что происходит, когда мы умираем?

Он не мог с ней лукавить:

– Знаю.

Еще шаг. Второй.

– Ну и?

– Возвращаешься перерожденным.

Арлен обдумала услышанное.

– То есть другим человеком? – уточнила она.

– Или же собакой. Муравьем. А то и деревом. Вот Бэрт был в прошлой жизни водителем автобуса.

Старушка застыла.

– Это точно? – спросила она. – Давай без наебона. Я скоро откинусь, в субботу, и должна знать.

Только правду.

– Я живу уже десять тысяч лет, – сообщил он. – И я старше всех на Земле.

Арлен поймала его взгляд, неукротимо зеленый. Осталась довольна ответом. Отставила ходунки, обеими руками ухватилась за руку Майло и прильнула к нему.

Они зашагали дальше.

– А собой я останусь? – спросила она.

– Разумеется, – сказал Майло. – Более или менее. Конечно, тебе предстоит совершенствование.

– Да, но мне так не хочется переродиться деревом.

– Ну, значит, и не надо.

Арлен потрепала его руку и сказала, что он хороший друг. Бэрт разнюхал на полу нечто сверхомерзительное и радостно лизнул. После Майло отправился поплавать и был бы съеден акулой, это было бы воистину великолепным финалом. Но вышло иначе.

Акула, неизменно голодная, полакомилась морским окунем с гарниром из плавучего мусора и сейчас кружила в проливе между островами, понемногу приближаясь к границе Апельсинового Рифа. В прошлой жизни акула сама была морским окунем. И еще Клубничной Королевой на одноименном фестивале 1985 года в Трое, штат Огайо. Во сне ей случалось вспоминать былые жизни. Но сейчас она плыла и голодала, плыла и голодала.

Рабочий день Майло еще не окончился. Как мудрец, он осознавал важность работы и ее громадную роль в том, чтобы оставаться человеком.

На жизнь Майло зарабатывал двумя способами. Он был рыбаком и проводником – это первый. Он владел рыбацким катером под названием Дженни Энн Лаудермилк (так звали одну очкастую, лишившую его девственности в незапамятные времена) и доставлял людей в места, где водилась рыба, за вполне сносные деньги. Приезжавших на рифы туристов можно смело доить.

Теперь Майло предстояло потрудиться в гавани, коротая время на борту Лаудермилк в ожидании, что кто-то выложит денежки за вечерний выезд. Хотя на самом деле он надеялся заняться серфингом, если прибой немного усилится. Побережье Флориды не считается меккой серфингистов, однако если поднимутся хорошие волны и ты знаешь места…

Он стоял на палубе, лениво помахивая садовым шлангом и смывая птичий помет и засохшие рыбьи потроха. Бэрт свернулся в кабине и наблюдал за мухами на ветровом стекле. Майло размышлял, боялась ли Арлен Эпштейн.

Смерть только дверь. Проходишь через нее снова и снова, и все равно люди боятся ее до жути. Такие мысли занимали его, когда в поле зрения возникло нечто пестрое и явно приезжее. Так и есть, турист. Коренастый дядька средних лет, с усами, в солнечных очках, неношеных яхтенных туфлях, футболке с нарисованной на фоне Апельсинового Рифа креветкой и в соломенной шляпе.

Тут Майло почувствовал непреодолимое желание забить на работу. Отчего бы в самом деле не заняться серфингом? Или поскучать за пивом в баре Бобо?

– Как, сегодня еще отплываете? – спросил турист.

Вот ведь, мать его так.

– За ваши деньги любой каприз, – ответил Майло.

– Почем?

От названной цены дядька оторопел. (О, проблеск надежды…)

– Слушайте, – предложил Майло, – подыщите в компанию пару-тройку ребят, и выйдет дешевле. Придете завтра утром…

Но турист не собирался откладывать.

– Нет, – сказал он. – Отплываем.

Майло протянул загорелую, покрытую татуировками руку:

– Забирайтесь.

Турист представился как Флойд Гамертсфелдер.

– Торгую коврами, – сообщил он.

– Супер, – ответил Майло, отвязывая швартовый канат.

Бэрт спрыгнул на берег и потрусил по направлению к дому. Ему не полагалось выходить в море.

* * *

Поймают ли они рыбу, для Флойда Гамертсфелдера было безразлично. Майло понял это, едва его увидев и распознав странные нотки в голосе продавца ковров. Половина клиентов Майло были такими же – готовые выложить круглую сумму за его время, топливо и снасти, искали они совсем не марлинов или желтохвостов.

Тут и был второй заработок Майло: мудрые советы. О нем ходила молва, и когда люди не могли разобраться в своих проблемах, то отправлялись к нему. Отчаявшимся или просто любопытным мужчинам и женщинам случалось обнаружить в кармане салфетку, где накорябано его имя, и они приезжали в городок Апельсинового Рифа, чтобы отправиться на рыбалку. Совсем как в комиксах, где герои карабкались в горы в поисках мудрецов, живые люди пускались в долгое путешествие, чтобы обсудить дела на борту катера Майло за стоимость полудневного круиза.

И, надо сказать, не напрасно. Когда живешь почти десять тысяч лет, в душе откладывается много знаний и опыта. В свою единственную душу Майло умудрился напихать столько, что эти груды знаний спрессовались в раскаленный штабель и трансформировались в мудрость, подобно тому, как уголь превращается в алмаз. Мудрость его прямо-таки царила.

Она лучилась в глазах подобно северному сиянию и проступала на татуированной коже, точно пустивший корни загар.

– На самом деле я хотел обсудить кое-что, – признался Флойд, когда они выруливали из бухты.

– Знаю, – сказал Майло.

Сразу за волнорезом Лаудермилк подхватил и опустил вал, из тех, что сулят хороший серфинг. Оставалось рассчитывать, что Флойд быстро выговорится.

Терпение, напомнил его боа. И снисхождение.

Кивнув, Майло сложил мудру большим и указательным пальцами, открыл на полную дроссельную заслонку и лег на курс.

* * *

Флойд Гамертсфелдер оказался не из болтливых.

Расчет Майло, что суть таинственной проблемы разъяснится, пока они не отплыли слишком далеко, не оправдался. Объявив о желании поговорить, Флойд нахохлился и уныло разглядывал горизонт.

Что ж, неудивительно. Все требует времени. Люди пытаются решить глубоко личные головоломки, и чтобы открыться, нужно сперва покачаться на волнах. Заглянуть в бездонные глаза океана и услышать его хриплый просоленный голос.

Практически всегда Майло возил клиентов в одно и то же место. В часе пути, неразличимое с берега, о котором знал только он. На тридцатиметровой глубине он бросал якорь прямо на обломки давно затонувшей субмарины, искусственного рифа, где собиралась любая обитавшая в заливе живность.

– Здесь и мертвецу посчастливится с уловом, – говорил Майло клиентам.

Уже часа два они болтались над субмариной, вытаскивая бонито и солнечников.

Флойд распатронил прихваченную сумку-холодильник и достал каждому по пиву.

– Ты был женат, Майло? – спросил Флойд.

Значит, дела семейные. Восемьдесят процентов его второго заработка.

– Угу, – пробурчал Майло. (Девять тысяч шестьсот сорок девять раз.)

– Да, – сказал Флойд, – так вот, жена со мной не очень ласкова.

Майло сочувственно хмыкнул.

– Не изменяет, нет. Дело в другом. Как ни глупо звучит, ей даже в голову не приходит разок меня ублажить, пусть такой малостью, как вынести стакан лимонада, пока я подстригаю газон. Может, я старый зануда? Как там говорится про маленькие семейные радости? Мне их испытать не довелось.

Флойд запнулся. Майло не перебивал. Только потянулся закрыть заслонку, чтобы не тарахтел движок.

– Может, я с ней не ласков? – продолжал Флойд. – Черта с два! Мы вроде как хозяйничаем на пару, и не реже раза в неделю я все делаю за нее. Скажем, обед дома готовит она. А на прошлой неделе я взял и сделал спагетти, сюрприз, значит. Она и ухом не повела. Ух ты, гляди! Клюет!

Изрядный желтохвост схватил наживку Флойда, и пришлось возиться с ним с четверть часа.

Ветер понемногу крепчал. Внизу, между ржавых ребер старой субмарины, тысячи рыб наблюдали за изменчивой тенью Дженни Энн Лаудермилк, скользящей по морскому дну. А вдалеке, пока в миле отсюда, акула, которой выпало съесть Майло, преследовала косяк макрели вдоль океанского свала.

– А с другими жена полюбезнее? – спросил Майло.

– Не сказал бы, – ответил Флойд.

– В чем же, по-твоему, дело?

Выдохнув, Флойд признался:

– По-моему, она просто стерва. Всех вокруг ненавидит.

– Отчего тогда не развестись? – спросил Майло.

Флойд размышлял добрых пять минут.

– Я привык все взвешивать, – наконец сказал он. – Вот и подумал, может, повременить. Семья – дело серьезное. И может… – тут он в первый раз заглянул Майло в глаза, – может, на самом деле, вновь постараться изменить все к лучшему. В нашей семье не растили шалопаев.

Майло тем временем что-то высматривал в море.

– Минутку, – попросил он, забросил приманку ооочень далеко, проследил всплеск и отсчитал до четырех. Резкий рывок, борьба, треск фрикциона – и громадная свирепая барракуда забилась в катере прямо у ног Флойда.

– Господи! – взвизгнул Флойд. – Ты спятил??

Барракуда извивалась (сплошь челюсти и острые клыки-кинжалы), разом исполосовала подвернувшийся резиновый шланг.

Флойд отчаянно заметался по катеру.

– Будь мужиком, – посоветовал Майло.

Барракуда подпрыгнула, клацнув пастью у самых рук Флойда.

– Пусть бесится, – продолжал Майло. – Ты же не старый зануда.

Барракуда разделалась с пустой пивной банкой и нацелилась на Флойдову лодыжку.

Как и многие, продавец ковров проявлял отвагу в безнадежной ситуации. Он собрался с духом, наступил на рыбу, наклонился, крепко сжал ее двумя руками посредине и, не то крякнув, не то всхлипнув, швырнул за борт.

И остался дрожать и определяться, хватит ли смелости повторно обложить Майло.

– Проблема с барракудой не в том, что ты должен все взвесить, – сказал Майло. – Проблема в том, что это барракуда. И когда не хочешь быть с ней в одной лодке, кому-то приходится уйти.

Вот потому Майло и слыл непревзойденным мудрецом. Научить можно только наглядным примером, и никак иначе – в этом он оставался неизменным.

Флойд сел в рыболовное кресло. Через минуту он подал голос:

– Да.

Произнес это очень печально, но уверенно. Майло надавил на газ и рванул домой, надеясь захватить остаток вечера. Вот умри он теперь, какой был бы достойный и романтический финал. Но ведь нет. Не все еще было решено.

Он решил надраться у Бобо.

Визитной карточкой заведения было наряженное в спасжилет чучело оскалившегося бабуина, который, присев на корточки, сжимал свой горделиво выпирающий прибор. Каждую ночь после смены бармен забирал Бобо домой, иначе ребятишки непременно его бы стащили.

Уже примерно год Майло встречался с барменшей, работавшей там по выходным: сорокапятилетней бывшей футболисткой по имени Таня. Бар закрывался, он помогал расставить стулья, и они отправлялись в ее бунгало (с Бобо на заднем сиденье пикапа), где распивали бутылочку и занимались любовью.

За открытым окном бунгало волны с шипением накатывались на берег. Внезапно одна волна ударила, как большой барабан в полом стволе дерева: буум.

Голос прибоя.

– Идем, посерфингуем, – сказал Майло.

Она почти решилась, даже привстала. Но, увидев одним глазом лунный свет снаружи, а другим теплый домашний свет свечи, откинулась на подушку.

– Я, пожалуй, еще выпью и посплю.

– Вернусь и разбужу тебя, – сказал он, наклоняясь для поцелуя.

– С ума сошел? – возмутилась она. – Дай поспать. Мне с утра на работу.

– Ладно.

Ну разве не глупо? Последний человеческий разговор в жизни Майло.

Он быстро преодолел пенное мелководье, поднатужившись, проплыл по лунной дорожке через водяные гребни и скользнул к глубине, где перекатывались длинные, еще пологие валы.

Эти моменты он любил больше всего. Устроившись на доске, выжидать. Высматривать пламя свечи в окошке бунгало. Гадать, о чем она сейчас думает. Или чем занят Бэрт, дожидаясь его дома. Спит? Выслеживает по берегу Бог знает какую дичь?

Так было и теперь, за минуты до появления акулы. Чудесные минуты.

Даже удалось немного помедитировать. Он ощутил единство с луной, на миг отключился от реальности. Ночь, бриз и…

Акула атаковала.

Точно ракета, она вылетела из воды с доской для серфинга в раскрытой пасти. Майло показалось, будто в него врезался автобус. Внезапно, с дикой силой, а ты едва успеваешь сообразить – происходит что-то ужасное, но еще не знаешь, что.

А потом понимаешь, и приходит страх.

Для мудреца и старейшего жителя планеты быть съеденным акулой по ощущениям ровно так же, как для продавца обуви или трубкозуба. Он осознавал происходящее с поразительной ясностью, точно время остановилось, и он вопил и визжал, как любой бы на его месте, а что было с ним в последние несколько часов, уже ничего не значило.

Полная лажа. Вот так свыкнешься с мыслью, что встретишь смерть, как исследователь, в золотистой вспышке мирного единения, а на деле тебя пережевывают, как кусок ветчины.

Его последними словами были:

– Нет! Блин! Нет!

А дальше жуткое ощущение того, как ты разрываешься на части. Голос в его голове стал утихать, свет меркнуть.

Пока чернота не укрыла его целиком, Майло успел подумать, что Бэрт сможет найти нового друга, который будет заботлив и ласков. Хорошая, добрая и мудрая мысль, и тут же стремительная космическая ночь втянула его, как…

Махнув хвостом, акула ушла на глубину, оставив позади облако кровавой мути и куски доски для серфинга.

Она не задержалась, чтобы получше распробовать еду или для церемониальных почестей. Голод по-прежнему терзал ее, и она искала новую добычу.

Часть акульего мозга исследовала океан, звуки и биения глубин.

Другую часть наполняли удовлетворение от хорошей, теплой еды, мудрой и древней, и воспоминания о бытности морским окунем, макрелью, устрицей, китом, собакой, котом и Клубничной Королевой.

Глава 2. Сомнительное удовольствие катапультирования в вену

Умирать было делом привычным.

Майло проделывал это примерно десять тысяч раз.

И почти всеми возможными способами. Иногда получалось отвратительно, подчас выходило недурно. Самый лучший способ, как известно, умереть внезапно (… он ничего не почувствовал), но такое удавалось редко. Майло повезло лишь однажды. Башенный кран уронил на него чугунную балку, и это был единственный раз, когда в загробной жизни он был вынужден спросить: «Что случилось?»

Но даже если о предстоящей смерти известно загодя, она никогда не становится обыденностью.

Майло казнили пять раз, и каждый раз о времени смерти он знал заранее. В Испании его сожгли, в Китае обезглавили, повесили в Судане, а в Калифорнии уморили в газовой камере. Считается, в таких случаях собираешься, чтобы в последние минуты выглядеть достойно. Но это лишь очередное действо. А внутри такое чувство, будто тебя сдавливает прессом.

Майло ненавидел физические мучения. Он шестнадцать раз умирал в сражениях: пронзенный копьем, сброшенный со стены, истекший кровью от ран, снова пронзенный, раздавленный колесницей, парализованный ударом палицы и затоптанный лошадью, от удара копытом в лицо, еще раз от копья, от удара штыком, взорванный, подстреленный и истекший кровью, опять-таки подстреленный и унесенный лошадью, просто от падения с лошади (вот уж кого Майло не жаловал), задушенный громадным немецким пехотинцем. А был случай – плененный турками и выпущенный из катапульты обратно за крепостные стены Вены. Самый его любимый. Разгон, и ты летишь в ночи через клубы дыма, а под тобой городские огни. Жутко, но как же здорово!

Удивление вызывали случаи, когда ему выпадало умирать безмятежно. Однажды он был французским крестьянином, и опухоль мозга свела его в могилу за неделю, пока он лежал в постели и грезил наяву.

Иногда смерть бывала завораживающе прекрасной. Замерзая в бытность арктическим исследователем, он чувствовал только тепло, а мозг испускал импульсы мирного блаженства. Испустив дух с восходом солнца, он сверкал среди льдов подобно воспламенившемуся клинку.

Бывало, смерть приходила прежде, чем он успевал повзрослеть. Он знал, каково провести в детской больнице все лето, пока твои волосы выпадают, и умереть, сжимая игрушечного аллигатора Чарльза. Доводилось испытать чудесную смерть, вроде случая, когда он умер дважды. Раз на Гаити он прожил доходягой, покорно сносящим все удары судьбы. Корячился за гроши мойщиком туалетов, а потом БУХ – умер и оказался в могиле, преисполненный сожалений. Но могущественный дух вуду сжалился над ним и явился на могилу Джонатана в котелке и с неизменной сигарой. Лоа подарил ему еще один день. В этот день Джонатан Я-Я поцеловал женщину, которую вожделел только издали. Бросил работу мойщика туалетов и нанялся ковбоем. А потом вернулся в могилу, по-прежнему печальный и сильно уставший. Майло доводилось умирать в момент оргазма, после отличного ужина в теплой компании и когда к нему приходила настоящая любовь. В одной из последующих жизней он умер в летящем со скоростью света звездолете, в миг, когда пространство скручивается, как лист бумаги в конверте времени, и гудит, как бесконечно вибрирующая гитарная струна. Он падал с деревьев и давился вафельным тортом, умирал от съевшего его рака, и съевшей его акулы, и всяких агрессивных лошадей. Умирал от вредных привычек, ревнивых мужей и раз от укусов пчелиного роя, а еще по глупости – вроде случая, когда, работая продавцом в отделе бытовых товаров, засунул себе в нос воздушный шланг высокого давления, пытаясь рассмешить покупателей.

В промежутке между жизнями, перебирая разные случаи, ему иногда хотелось вновь испытать катапультирование в осажденную, голодающую Вену. Странное желание заново пережить свою смерть. Сорок раз просил он, чтобы это случилось.

– Зачем? – удивлялась Смерть.

Он собирался с мыслями.

– Я летел! – отвечал он. – И был невесомым.

– Нет ничего невесомого, потому мы и умираем, – говорила Смерть.

И он обращался к воспоминаниям – закрыв глаза, невесомый и стремительный, летел через огонь и свистящий ветер, и через клубы дыма из какого-то очага, пахнувшие луком и жареной собачатиной.

Глава 3. Сюзи

Что бы ни говорили, мы были созданы не из праха. Мы пришли из воды и, умирая, в нее возвращаемся. Подобно реке, впадающей в море, по желанию или против – роли не играет. Майло очнулся у воды, как приходилось делать едва ли не десять тысяч раз. Точнее, на железнодорожном мосту через сонную темную речку, изобилующую пнями и сомиками.

Разумеется, Смерть была неподалеку (впрочем, она терпеть не могла, когда ее так называли) и сидела нога на ногу, прислонившись к старой железной ферме. Она непременно оказывалась рядом, наблюдая за ним тусклыми, внимательными глазами из-под капюшона длинных черных волос.

В этом не было необходимости. Она могла бы вытянуть его жизнь и предоставить выкручиваться в загробном мире самому. Но не поступила так ни разу. Правда, вселенная могла обойтись часок и без нее. Другие Смерти тем временем делали свое дело, такие же темные, бледные и заботливые.

– Сюзи, – прошептал он.

– Тихо, – сказала она. – Сам знаешь, с разговорами надо повременить. Полежи тихонько пару минут. – Но при этом прикусила волосы, пряча улыбку.

Чтобы собрать дерьмо воедино, оказавшись в ином мире, душе требуется некоторое время. Как бывает, когда просыпаешься и какие-то мгновения фокусируешься, подбирая воспоминания прошлых жизней. Даже если проделывал это множество раз.

Наличие железнодорожного моста и сомовьей речки Майло не удивляло. Как говорится, что на земле, что под, все одно и то же. «Здесь внизу» еда, беседа, приют, воздух и кофе нужны столько же, сколько «там наверху».

Тело Майло было совсем, как «при жизни», только моложе. Из одежды лишь джинсовые шорты. Все, как и должно быть.

Спустя минуту Майло откашлялся и сказал:

– За акулу спасибо.

– Ты ведь знаешь, я не решаю, каким образом это случится, – ответила она. – Все выходит само собой. У вселенной собственный боа.

– Могла бы хоть вытащить меня пораньше… на самом деле, это чертовски больно.

На миг она рассердилась, и в глазах сверкнуло настоящее пламя. Потом взгляд прояснился.

– Цапаешься со мной, – уточнила она.

– Цапаюсь с тобой.

Где-то вдали прогудел паровоз.

Мост был ржавый, давно заброшенный, между стыками ферм росли трава и полевые цветы. Как видно, им не пользовались, но в загробной жизни это не означало, что внезапно не появится мчащийся поезд. Тут все было очень зыбко и имело особенность меняться в любой момент, стоило отвести взгляд. Или не отводить.

Майло спустился в заросли травы у реки, с опаской высматривая змей. Протянул руку помочь Сюзи, и та позволила помочь, что было весьма любезно. Ему хотелось побыть с ней подольше, пока он приходит в себя. Но рассчитывать на это не стоило. Скоро здесь объявятся новые персонажи.

Он оглядел заросли и воду. Пришел в себя минут пять-десять назад, а это означало…

– Пять, – прошептал он. – Четыре, три, два…

– Майло! – прозвенел голос за спиной.

Обернувшись, он увидел двух женщин, осторожно пробирающихся по берегу, переступая через сгнившие ветки, распугивая «Ква!» лягушек и «Плюх!» водяных черепах.

Сюзи театрально вздохнула.

– Пора мне восвояси.

– Сюзи…

– Я не в настроении. Тебе, понятно, невдомек. Но сегодня утром в море Кортеса перевернулся паром. Сто пятьдесят душ одним махом. Знаю, ты думаешь, это всего лишь работа, но…

Майло собрался ответить, но с поднявшим ворох сухой листвы порывом ветра она исчезла.

– Ладно, – и он обернулся к…

– Маайло!

Первая из дуэта, могучая древняя Мать Сыра Земля с широченной Оклахомской улыбкой, кинулась к нему, распахнув объятия.

– Майло, – кудахтала она, стискивая его. – Майло, Майло!

– Мама, – пропыхтел Майло в ее подмышку. (Пусть она и не была его матерью, он всегда называл ее так.)

Вторая женщина, с сигаретой в руке, напоминала чокнутую секретаршу на пенсии, доживающую деньки во Флориде. Ее сопровождал кот.

– Няня, – сказал Майло, протягивая ей руку.

– Ты опоздал, – ответила она дежурной фразой.

Ангелами они не были, равно как и божествами. Майло мог назвать тысячу вещей, которыми они не были, и не сказать наверняка, кем, собственно, являлись.

Нянин кот таращится на него, укоризненно подумал Майло.

– Выглядишь сносно, – заметила Няня. – Сделал на сей раз что-нибудь стоящее?

Из-под Няниной юбки выскочил второй кот и шмыгнул в траву, чтобы кого-то сцапать.

– Шшшш! – вмешалась Мама, замахав своими ручищами. – Разговоры потом. Сперва отведем его домой.

Взявшись за руки, троица отправилась вдоль берега. Через перелески река вывела их на дорогу, по которой они дошли к небольшому городку. Проехали на автобусе, все так же вдоль реки. Миновали сверкающее озеро с плавучими домами.

Первые часы после смерти полагается быть спокойным и задумчивым. Обдумывать, например, плоды своих трудов при жизни или их отсутствие. И твой новый дом будет отражать соответствующие результаты. Если, скажем, ты был Ганди или кем-то вроде, то, вероятно, станешь жить на большой вилле с садом и бассейном. А вот если на обед закусывал чирлидерами, окажешься в халупе позади мусорной свалки.

Сойдя с автобуса, они двигались сквозь переплетение мостов и каналов. И чем дальше уходили, тем грязнее становилось вокруг. Майло, ненавидевший мусор, подобрал упаковку от жареного картофеля. Урны рядом не оказалось, и пришлось нести ее в руках.

Наконец, они остановились перед лабиринтом из многоквартирных строений. Вытоптанный газон усеивали пустые упаковки от жареной картошки и прочий мусор.

– О, нет, – произнес Майло.

Мама отвела глаза.

– Огорчен? – насмешливо поинтересовалась Няня. Вокруг нее крутилось уже пять или шесть котов.

– Я был мудрецом! – возмутился Майло. – Духовным Учителем! Я помогал людям. Жил в ритме с планетой…

– Ты ловил рыбу, – уточнила Няня. – И давал советы. Любому под силу.

Провались оно. Майло бросил пустую упаковку на газон, рядом с грязным носком.

– Ты не слишком многого добился, – сказала Мама, обнимая его за плечи. – Ты прожил девять тысяч девятьсот девяносто четыре жизни. Не говори, что с таким опытом ты не смог бы достичь большего. Только не мой неподражаемый Майло!

– Хватит с ним сюсюкаться, – оборвала Няня. – Вечно ты с ним возишься. Видит бог, ему пора бы хоть что-то сделать.

Майло подмывало показать обеим средний палец, но взамен он позволил провести себя в здание (Пропан Эстейт 2271) и до дверей квартиры на третьем этаже (номер 12). Художники изобразили дверь закрытой, но Мама поднажала, и дверь открылась.

Все как в любой другой квартире. Разнотипная мебель. Освещение из семидесятых.

– Располагайся, – предложила Мама. – Поспи. Еду посмотри в холодильнике. А мы скоро вернемся.

Они с Няней переглянулись, и словно нечто неразличимое проскользнуло между ними.

– Я что-то упустил? – спросил Майло.

Отчего-то каждая отвела взгляд. Внезапно обе показались смущенными и немного грустными.

– Поговорим потом, – сказала Мама. – Отдыхай.

– Ладно, – ответил Майло.

Мама и Няня в сопровождении сотни котов направились к двери.

– Дерьмо кошачье, – заключил он. На сей раз его здорово поимели. На Земле судить о праведности собственной жизни зачастую сложно. Здесь намек был очевиден. Слишком много пляжа, слишком много пива и почти ничего, чтобы изменить мир к лучшему для окружающих, и так далее.

Отлично. Пошли они. Не в последний раз. Он щелкнул выключателем около двери. Свет не загорелся. Попробовал выключатель на кухне. Безрезультатно. Электричество даже не подключено. Проклятие…

Позволяя глазам привыкнуть к полумраку, он медленно прошел по коридору и оказался в спальне. Контуры кровати, рядом столик, часы с приемником…

Воздух задрожал. Образовалось что-то вроде смерча, который закручивался все быстрее, поднимая столб из пыли и сухих листьев. Листья образовали силуэт, и кружение прекратилось. Около ночного столика стояла Сюзи, закутанная в черные волосы, как в мантию, с мерцающими чистым огнем глазами. Обняв его длинными руками, она поцеловала в губы, едва коснувшись, как змея. Он притянул ее ближе, и трепетный поцелуй расцвел.

– Ты хотя бы подождала, пока они уберутся подальше, – сказал Майло. – Они ведь не слепые.

– Думаю, они догадываются, – сказала Сюзи.

– Да, но когда убедятся, а это непременно случится, нам не поздоровится. Это как пить дать.

– Тсссс, – прошипела Сюзи.

И, обвившись вокруг него, потянула на пол. Дешевый ковер, успел заметить он. Останутся пятна от ожогов. Постепенно дневной свет за окнами сгустился в лиловые сумерки. Здесь утро, день, вечер и ночь не всегда следовали в установленном порядке, как в мире живых. Порядок был зачастую иллюзорен. Как и многое другое. Обессиленные и потрепанные, они перебрались в постель. Майло зарылся лицом в ее волосы, вдыхая аромат. Она пахла полночью.

– Я скучал по тебе, – сказал он.

– Перестань, – ответила она. – Ты даже не вспоминал обо мне, пока трахался там со своими Танями, Эми, Батангами, Ли У и Мариями…

– С этим ничего не поделаешь. Так уж устроена жизнь. Но я скучал по тебе все равно, как скучают о чем-то неосознанном.

– Врунишка. Но ты милый. – Она легонько укусила его шею, оставив две капельки крови. – Кое-что для тебя принесла, – сообщила она.

– Да ну? Класс.

– Помнишь это? – Из гущи волос она достала медный браслет. Покрытый чеканкой, выкрашенный ярь-медянкой, он представлял грубое изображение змеи, кусающей собственный хвост.

– Браслет, – сказал Майло, принимая вещицу. В руке вес и форма показались знакомыми. – Из моей первой жизни, – сказал он.

– И первой смерти, – добавила она. – Помнишь?

Он помнил.

Глава 4. Неприятности с кочевниками

Долина реки Инд, 2600 год до н. э.

Когда Майловасу Прадеш смог открыть глаза, мир хлынул в него рекой из цветов и звуков. Родители, которые принесли его в мир, жили в окружении гор и зеленых деревьев. Между горами лежали зеленые поля. Полноводная река срывалась в глубокое ущелье, застланное туманом.

Мир был полон голосов: рева муссонных дождей, звуков насекомых и ночи. Отец рассказывал сказки, а мать пела.

Никто в деревне не знал, что он был новой душой. Да и как им было понять? На свет появляешься без метки по числу твоих жизней. Распознать можно иногда – только по глазам. У новых душ глаза голодные, они впервые пробуют мир, восхищенные, испуганные и потрясенные.

– Он точно камень, – говорил отец Майловасу. – Если что-то разглядывает или слушает, совсем не шевелится. И едва дышит.

– Он как солнце, – не соглашалась мать. – Так и знай. Однажды все эти разглядывания и выслушивания зажгут в нем огонь, и он станет как бог, так и знай.

– Он будет вождем, – сказал вождь деревни, и все согласились.

Вождь был когда-то прославленным воином. Он носил на руке солдатский медный браслет в форме змеи, кусающей свой хвост. Сняв украшение с руки, он надел его на голову Майло, как обруч.

Майло быстро познавал мир. Уже в три месяца он пошел, да так, что его едва успели поймать на самом краю ущелья. На горшок уселся привычно. А когда заговорил, то произнес четко и слитно: «Папа, слышишь, как шумит в деревьях ветер?» – на что отец ответил: «Как? Да, слышу. Ох, ё-моё!»

В ребячьих играх он всегда был заводилой. До тех пор, пока ему не исполнилось шесть и он перестал расти. Однажды оказалось, что сверстники выросли на целый фут, а Майловасу совсем не подрос. Никто не мог сказать, почему.

– Видно, силы копит, – размышлял отец. – Еще месяц-другой, и он разом всех перегонит.

Но этого не случилось. Он остался маленьким. Вдобавок иногда он стал задыхаться. Его грудь точно стягивало веревкой изнутри, и приходилось садиться, хрипя и кашляя, пока он снова не мог дышать.

Ребята больше не брали Майловасу в компанию. Когда он все же побежал вместе со всеми, они схватили его и стали перебрасывать друг дружке точно мяч.

– Не смейте этого делать! – завопил Майловасу. В полете он крепко сжал кулаки и так треснул готовившегося схватить его мальчишку по носу, что тот зашатался, как пьяный, и был высмеян остальными. Майловасу горделиво пошел прочь, пытаясь скрыть, что едва может дышать. Он надеялся спрятаться за деревом, прежде чем рухнет без сил.

Не дав уйти, четверо мальчишек повалили его, а тот, кого он ударил, набил ему рот землей.

Однако назавтра он вернулся и снова побежал вместе со всеми. На сей раз, схваченный, он вцепился в запястье самого старшего обидчика по имени Санжив и мастерски вывернул тому руку. Прием запомнил, наблюдая, как борются отец и другие взрослые мужчины. Санжив вскрикнул от боли, но потом сжал зубы. Взрослые учили, что боль мимолетна – приходит и уходит, как многое извне твоего боа.

– Пусти меня, – сказал он Майловасу, – и тебя больше никто не посмеет тронуть.

Майло отпустил. Выпрямившись, Санжив обернулся к Майло и сказал:

– Мы вели себя с тобой по-детски.

Майловасу пожал плечами и ответил:

– Ничего, мы же дети.

– И все равно. Но позволь мне заметить: ты и вправду меньше всех и из тебя мог бы получиться отличный мяч. Обычный мяч не вертится в воздухе, и удержать его труднее. Можно нам играть тобой как мячом, Майловасу?

Майловасу отдал должное уважению, которое проявил Санжив. К тому же отец учил его не быть слишком заносчивым. Он согласился.

Отец Майло, в первый раз увидев новую детскую забаву, был разгневан и озадачен. Но присмотревшись, он разобрался, что к чему, и гордость за сына только возросла.

– Быть Майловасу самым крохотным вождем в этой деревне, а может быть, и за ее пределами, – сказал он.

Но предсказанию не суждено было сбыться. Вот что случилось на самом деле.

В один прекрасный день, когда дети были заняты игрой, а родители работали в поле, в центре деревни возникла суматоха. Донеслись громкие встревоженные голоса. Соседи высыпали на улицы, испуганно перешептываясь и переглядываясь.

Майловасу бросил игру и побежал домой, где на пороге уже ждали мать и отец.

– Идем, поглядим, – сказал отец, и втроем они отправились к кузнице в центре деревни, где толпились жители вместе с вождем и двумя старейшинами.

Все не сводили глаз с человека, по виду больше напоминавшего мертвеца. Левая половина его тела была в крови, местами запекшейся и почерневшей, из ран стекали по ноге новые ручейки, и он держался за ребра, как будто от сильной боли.

Поговорив с вождем и старейшинами, человек свалился и умер. Вождь поднял руки, призывая к тишине, и рассказал ужасные новости. Оказалось, умерший был крестьянином с равнины возле устья реки. Три дня тому назад кочевники напали на их деревню, и жители решили дать отпор. Они храбро сражались и пали. Деревню сожгли, тех, кто выжил, угнали в рабство. И лишь одному, чье тело лежит на земле перед ними, удалось ускользнуть, чтобы оповестить об опасности.

И сейчас кочевники направляются сюда. Новость была встречена молчанием. О кочевниках знали. Они всегда были там – у границ неведомой угрозы, существа из кошмаров, страшных историй заезжих торговцев. Однако никто из обитателей деревни за свою жизнь ни разу их не видел. Кроме одного человека. Вашти была самой старшей в деревне уже лет тридцать. Сколько было ей лет, она не помнила, наверняка больше ста. Скрюченная, как трухлявая ветка. Сейчас, возбужденно блестя глазами, она выступила вперед. Видно было, что она взволнована.

– Эти кочевники пришли, когда я еще была дитем, – прошамкала она. – Плохие люди. С малышей сдирали кожу и бросали их муравьям. Насиловали свои жертвы дни напролет, не брезговали и мертвыми. Я-то уцелела, потому что напомнила вождю его мать, та, правда, была с усами. Сражаться с ними бесполезно, а бежать некуда. По мне, лучше взять нож и зарезаться.

И старая Вашти тут же последовала собственному совету, прямо у всех на виду. По толпе прошел ропот. Он становился все громче и грозил перерасти в панику, когда внимание людей привлек резкий звон, точно кто-то остервенело бил в колокол. Испуганно озираясь, жители деревни заметили наконец Майловасу, что есть мочи молотившего по громадной наковальне. Тогда несколько взрослых во главе с вождем и родителями ринулись оттащить шалуна, который не нашел лучшего времени для игр.

– Стойте, – сказал Майло. – Я хочу предложить другой выход. Чтобы не пришлось себя закалывать.

Мгновенно воцарилась тишина. Все ждали, что он скажет.

– Когда я был еще меньше, чем теперь, – начал Майло, – то слышал, как пастухи говорили про веревочный мост через ущелье, чтобы козы смогли пастись на лугах по ту сторону. Отчего-то мост так и не построили…

– Из-за лени, – подсказал один из пастухов, по имени Брахдпур.

– …но я не вижу, отчего бы не построить мост сейчас и, перебравшись на ту сторону ущелья, затащить его следом.

– Вот она, лень-то, – заключил Брахдпур. – Чтобы, значит, мост построить, кто-то, понятно, не я, должен спуститься по скользким скалам, рискуя шеей, и поволочь за собой длиннющую веревку, а потом вскарабкаться по таким же скалам с другой стороны.

– Времени мало, – сказал кто-то из старейшин. – Ущелье не преодолеть меньше, чем за два дня.

– А если не потребуется спускаться? – прищурился Майло.

Все жители не сводили с него глаз.

– А ну? – хором сказала деревня.

– Если, – сказал Майло, – кому-то небольшому, но сильному взять веревку, и его перекинут через ущелье? А там уже перетягивать другие веревки, и дело пойдет.

Все смотрели на него.

– Да ведь это сколько же понадобится веревки, – подытожил Брахдпур.

И все сорвались с места.

Ранним утром все было готово. Они связали подобие лестницы с дополнительными веревками для опоры по обеим сторонам, скрепив всю конструкцию бечевкой. Оставалось переправить через ущелье свободный конец, за который потом перетянуть остальное.

Тогда, если бы кочевники и решили пуститься в погоню, у жителей деревни хватало времени укрыться в горах либо спуститься в долину и отправиться дальше по реке, по торговому пути в сторону моря.

Собрав только самое необходимое, они вереницей шли через покрытые туманом поля. Вдоль клокочущей бурой реки, не говоря ни слова. Майловасу шел первым, голову и плечи его украшали оранжевые цветы. Его друг Санжив шел рядом. Следом кузнецы и их подручные тащили на плечах огромные мотки веревок.

На подходе к ущелью Санжив вернулся к вождю и заговорил с ним почтительно, но с большой страстью.

Спустя минуту он снова поравнялся с Майловасу и сказал:

– Протяни руку.

Майловасу повиновался, и медный браслет вождя оказался у него на предплечье.

– Сегодня, – произнес его друг, – ты будешь нашим вождем.

Майловасу постарался обуздать гордыню, ровно как и страх, не позволяя ему всецело собой завладеть.

– По здравом размышлении, – заметил он, – браслет слишком широкий. Он соскользнет с руки и потеряется.

Санжив снял браслет и обмотал бечевкой, чтобы он сидел плотнее, и вновь надел на руку Майловасу. Друзья обменялись поклонами и через несколько мгновений уже стояли на краю ущелья. Времени на церемонии не оставалось. Если прислушаться, через гул воды уже можно было различить хриплые голоса, поющие вдалеке, за деревней и рекой, где пролегала тропа Анахарранья.

Самый крепкий кузнец, по имени Уманг, напоминавший взобравшегося на пенек быка, приблизился и проверил крепость узла на веревке вокруг пояса Майловасу.

– Готов? – обратился он к мальчику.

– Готов, – ответил Майловасу. Страх сковал его, отнял дыхание, стискивая грудь железным обручем, он едва сдерживался, чтобы не обмочиться. Другой край ущелья был метрах в сорока и, казалось, вырастал, так что пришлось отвести глаза.

Уманг сжал его запястья, крутанул над собой в воздухе и с истошным воплем швырнул через бездну. Попытка не удалась. Он полетел, раскинув ноги и руки, точно белка. Но мальчик все же не белка, и, не преодолев темную глубину клокочущего внизу потока, он устремился вниз, с веревкой позади (точно роскошный длинный хвост). Он обмочился, но не закричал. Напастей, что обрушились на него, было слишком много, чтобы они слились в одно чувство, вроде страха или грусти. Прежде всего, ужас осознания, что жизни пришел конец. Тут же мысли о страшной участи, что ждала его близких. И все это бушевало в голове, как разъяренный слон, а затем, когда он скользнул из утреннего света, погружаясь все глубже во тьму, наступила тишина.

Падение не погубило его. Он врезался в куст на краю замшелого утеса и свалился в бурлящий поток. Вода вынесла его на камень, задохнувшегося и обессиленного. Мгновением раньше голос в его голове стих, а свет померк. Теперь широко открытые глаза видели, уши слышали. Но недолго. Он провалился в сон.

Когда он проснулся, на соседнем камне сидела маленькая девочка. Глаза ее были не меньше, чем у него, и смотрела она так, точно прежде никогда не видела мальчика, искореженного и умирающего на дне ущелья. Она была завернута в нечто длинное и черное – то ли мантия, то ли крылья. Длинные черные волосы каскадом падали на плечи.

Он понял, кто это. Да и кем еще могла она быть?

– Не знал, что Смерть девочка, – шепнул он голосом тихим, как вздох мотылька. – И так молода.

– И вовсе не молода, – ответила она. – Стара настолько, что уже устала об этом думать. Просто хотела тебе понравиться. Ты очень храбрый и умный для своих лет.

Майловасу почувствовал, как сумерки окутывают его внутри.

– Не хочу забирать тебя, – прошептала девочка. – Ты прожил жизнь так прекрасно. Ничего подобного мне прежде не встречалось. Наверное, при рождении тебе дали лишнюю душу.

Попытавшись ответить, Майловасу задохнулся. Его тело задергалось. Девочка склонилась и поцеловала его в лоб, и он точно растворился… Он лежал на деревянном мосту через неспешно текущую синюю реку. Зеленые луга вдоль берегов пестрели луговыми цветами. Он был прежним, даже немного подрос. Браслет с его руки пропал. Жаль, ведь он его заслужил. Вместо девочки рядом с ним уже была женщина. Бледная кожа, бездонные черные глаза. Что-то вроде накидки или крыльев?

Длинной тонкой рукой она приподняла его голову.

– В другой раз постарайся прожить подольше, – шепнула она.

– Ладно, – ответил он.

Женщина была той самой девочкой – Майловасу толком не понял, как догадался. Прежде чем он успел спросить, та шагнула назад, освобождая место еще двоим персонажам. Необъятных размеров тетке и пожилой даме с котом.

– Идем, – сказала громадная тетка. Пройдя по мосту, они оказались в городке на берегу реки, в окружении красивых домов. Его провели в особняк с фонтаном во дворе и гуляющими павлинами.

– Ох, ё-моё, – повторил за отцом Майловасу. – Это как же? Разве мог я…

– Новичкам везет, – произнесла старуха с котом. – Пользуйся, пока можешь.

– Не просто везет. – Громадная тетка неприязненно покосилась на спутницу. – Твоя первая жизнь была безупречна. Ты мог достичь совершенства очень скоро – как знать?

Они собрались уходить.

– Стойте! – воскликнул Майловасу. Кто они такие? И что происходит? – Вы боги? Или души предков? – спросил он.

Громадная женщина потрепала его затылок теплой тяжелой ладонью.

– Мы всего понемногу, – сказала она. – Считай, мы частицы вселенной.

Юному Майло это мало что объяснило.

– А зовут вас как? – спросил он.

– Имена есть для всего, – раздраженно проворчала кошатница. – Меня зовут…

Воздух взорвался, будто наполненный невыразимой музыкой. Словно звезды загудели разом или вся могучая земля собралась чихнуть. Уши, казалось, лопнут. И рассудок разорвет…

Все прекратилось.

– Но ты можешь звать меня Няней.

– А я Матерь, – сказала толстуха. – Или Мама, Ма…

– Кто ты? – спросил Майло Смерть.

– Ее зовут Смерть, – ответила Няня.

– Я Сюзи, – возразила Смерть.

На слух Майловасу понравилось. Звучало необычно.

– С каких пор? – вытаращила глаза Мама.

– Вот с этих самых. Называть меня Смерть все равно что его «детской душой» или собаку «собакой». К тому же разве тебе понравилось бы назваться Смертью?

– Сюзи красивое имя, – сказал Майловасу.

– Пора нам, – примирительно заключила Мама. – Пусть отдохнет.

– От чего мне отдыхать? – удивился Майло. – Я только и успел, что упасть в ущелье и умереть. Едва ли больше часа, как я встал с постели.

Но Мама с Няней развернулись и рука об руку вышли со двора. Сюзи растворилась в смерче голубых цветков клевера. Чувствуя, как голова идет кругом, Майловасу выпустил свою струю в фонтан и направился в дом, где подкрепился фруктами и на несколько часов забылся тревожным сном.

Позже женщины вселенной вернулись и уселись пообщаться. Цель посиделок была простой – разъяснить устройство вселенной. Поэтому расположились на кухне, где был огромный каменный очаг. Мама взмахнула ручищами, и в очаге заревело пламя.

– Огонь – это Реальность, – пояснила она. – Именно такова вселенная: неуправляемая и бессловесная. Живая и примитивная. Понять ее до конца невозможно, если же подберешься слишком близко – обожжешься. У нее много имен. Подчас мы зовем ее Сверхдуша, ведь она как одна гигантская, совершенная душа. Так?

Вспыхнул огонь. Майло заслонил глаза и попятился.

– Так, – согласился он.

Мама тоже отступила, повернулась спиной к огню и обвела руками пространство кухни.

– Заметь, чем дальше ты от огня, тем холоднее и темнее вокруг. Потому что настоящая вселенная, Сверхдуша, распространяет жар и свет, свою реальность, как бы сказать, повсюду. Но чем дальше уходят свет и жар, тем они слабее. Они рассеиваются. То есть погляди в огонь, и…

Майло посмотрел.

…и увидишь яркий, ровный свет. Дальше он где-то ярче, где-то слабее, отбрасывает сполохи и тени. Там, где стою я, он еще достаточно яркий и жаркий. Примерно в таком месте мы все сейчас находимся.

– Загробный мир, – сообразил Майло, всегда слывший прилежным учеником.

– Никакого «загробного мира», – огрызнулась Няня. – Ведь он и «предшествующий», не так ли? Это зовется ортамидивалаваларезатионаптулосфера. Значит «между».

– «Загробный мир» подойдет, – сказала Мама. – Не будем усложнять. Именно так его называют люди. В любом случае здесь все достаточно реально, в отличие от дальних просторов вселенной. Но реальность несовершенна, это не настоящий огонь. Она вспыхивает и гаснет, пытается сохранить баланс, отобразить огонь в его сути. Она создает образы и формы, но они всего лишь иллюзии.

– Но ведь огонь тоже вспыхивает, – сказал Майло, указывая на очаг, – кружится и…

– А ну, цыц, – рявкнула Няня.

– Это образное понятие, – сказала Мама, – постарайся его усвоить.

– Ладно, – сказал Майло. – Тогда, если я вижу мост в Загробной жизни, он более реален, чем там на Земле?

– Смышленый, – сказала Няня.

– Вот именно, – подхватила Мама. – Здесь это понятие моста. То же для ложки или столба. Чистая форма.

Теперь Майло заметил, что Няня и Мама как бы мерцают, переливаются, чего он никогда не видел с другими людьми или предметами. Точно облаченные в чудесную вторую кожу. И от этого, размышлял он, казались более естественными, присущими. И Смерть, Сюзи, также мерцала. Как странно.

– И такие формы, – сказала Няня, махнув в дальний, сравнительно темный угол кухни, – расходятся и рассеиваются, пока не становятся тенями, где изредка мелькают сполохи и искры. Увидеть истинные формы непросто, как непросто судить, что реально.

– Такова Земля, – заключил Майло, – где мы должны проживать свои жизни.

– Где ты должен проживать свою жизнь, – поправила Няня. – Мы ничего не должны.

– Мы как искры того огня, слетевшие во тьму помочь, – сказала Мама.

– Помочь в чем? – спросил Майло.

Тогда Мама опять взмахнула руками, и в следующее мгновение они оказались на улице, уходившей под гору к уютному скверику.

– Помочь тебе стать частью огня, – сказала Мама, доставая солнечные очки. Майло пока не приходилось видеть солнечных очков. Интересная штука!

– Помочь пройти сквозь иллюзии к настоящей вселенной.

– К Сверхдуше, – сказал Майло.

– Точняк, – сказала Няня. – В каждой жизни ты будешь учиться. И постепенно сможешь стать совершенным. На это зачастую уходят тысячи жизней.

– А наша забота, – добавила Мама, – помочь с выбором твоей следующей жизни.

– Все это мне нужно осмыслить, – сказал Майло. – Обязательно.

Добравшись до сквера, он посмотрел назад и заметил, что улица к его дому опять ведет под гору.

– Под гору мы шли сюда, – удивился он.

– Сполохи и тени, – сказала Мама. – Формы изменчивы, реальность иллюзорна. Там на Земле, вот где все иллюзорно.

– Стало быть, задача выбора той жизни, что ведет к совершенству, становится все сложнее.

– Я говорю, смышленый, – сказала Няня. – Имей в виду, выбор не всегда очевиден.

– Сколько времени мне отведено? До того, как предстоит вернуться?

Обе пожали плечами. Мама и Майло сели на траву, Няня прикурила сигарету (любопытно, отметил Майло) и стала наблюдать за материализацией нового дома дальше по улице.

– Отправишься, когда сочтешь нужным, – сказала Мама.

– А если…

Мама приложила палец к губам.

– Ложись и смотри на облака. Не забивай голову. Расслабься.

Майло попробовал расслабиться, но его преследовали мысли о Сюзи. Так и должно быть? В размышлениях он забылся беспокойным сном.

Через неделю было решено, что Майло возродится радиоведущим по имени Майло «Свиной Ломоть» Зилинский в Цинциннати, штат Огайо. На сей раз он дожил до сорока девяти. И когда очнулся на ржавом железнодорожном мосту, голова лежала на коленях у Сюзи. Она гладила его волосы, но не пыталась поцеловать или еще что. Неизведанное прежде чувство, которое повторится не скоро. Минуту-другую они наслаждались взрослением, пока не появились Ма и старуха-кошатница.

– Что ты любил больше всего? – спросила Сюзи. – Чего тебе будет не хватать?

– Из жизни?

Майло повременил с ответом, поскольку жизнь «Свиного Ломтя» Зилинского была таки мерзкой. И в этот раз на хороший дом рассчитывать не приходилось.

– Рождество, – сподобился он. – Любил больше всего.

Вранье. Больше всего он любил девчонку по прозвищу Орешек, из закулисной свиты группы Доктор Хук.

Но она не стала переспрашивать. Так люди заводят друзей, неважно, из какой они реальности.

Глава 5. Душу можно стереть, как тупое телешоу

Проплыв по океанам памяти, Майло открыл глаза. Загробный мир после нападения акулы. В постели с Сюзи. Только что она вернула браслет из его первой жизни. Он покрутил его и надел на запястье. Как раз впору. Сюзи прильнула к нему, как часть составной головоломки. Они совпадали, как бывает у людей, обнимавших друг друга сотни тысяч раз.

Ущипнув его, она сказала:

– Соберись. У нас гости.

В дверь постучали. Требовательно и громко. Мамин стук. Проклятие. Они же собирались что-то обсудить.

– Знаешь, что им надо? – спросил он Сюзи.

Она закусила губу.

– Нет.

Вранье. Ну да ладно.

– Ступай, – сказала она.

Он встал с постели, чувствуя изжогу.

– Майло, – окликнула она.

– А?

– Надень штаны.

Вместе с Мамой, Няней и примерно сорока котами они покинули его убогое пристанище. Шли молча, как бы медитируя. Майло размышлял о погоде, своей учительнице из третьего класса и вечно ломавшемся холодильнике из его давнишней жизни.

А еще о двух женщинах – или частицах вселенной. Кем они были, он так и не разобрался. Даже зная их уже несколько тысяч лет, разве узнал он их лучше? Должен ли был он полюбить их? Вероятно, но с течением времени они больше пугали его.

Вздохнув, он попытался переключиться на мысли о холодильнике. Они забрели в уютный уголок с изгородями и крохотными птичьими кормушками. Издалека едва слышно доносилась музыка. Внезапно все исчезло. Тропинка, будто доска с борта пиратского корабля, обрывалась в ничто. Похоже на фокус. Вот тропинка, в конце комки грязи и перепутанные корешки… и дальше пустота. Дурнота бетономешалкой закрутилась внутри Майло. Дунул ветерок, но вместо весеннего запаха принес лишь запах пустоты.

– Что здесь? – спросил Майло.

– Ничего, – ответила Няня. – Мы Нигде.

Майло подождал продолжения.

– Твое следующее возвращение по счету девять тысяч девятьсот девяносто шестое, – сказала Няня.

Один из котов завернулся вокруг его лодыжки, словно пытаясь опрокинуть. Желудок Майло сжался.

– Как много страданий приносит жизнь, – сказала Мама. – Рождаешься, живешь, умираешь, рождаешься снова. Я подумала, тебе могла надоесть эта канитель, и ты решишь прервать цикл.

Ага, снова за старое.

– Я люблю цикл, – сказал Майло. – Люблю проживать жизни.

– Прекрасно, – сказала Ма, – но ты не можешь возвращаться вечно. Ты дол…

– Мне известно, что я должен.

– Ты, – скривилась Няня, – как мальчишка, который восьмой год сидит в пятом классе. Пора бы достичь Совершенства!

– Быть может, это «совершенство» несколько переоценено, – решился Майло.

Мама встала рядом с ним и обратилась взглядом в Великое Ничто. Потом склонила голову и после паузы сказала:

– Представь себя космическим кораблем.

– Сравнение не космического масштаба, – вздохнул Майло.

– Каждая прожитая жизнь должна поднять тебя выше, научить большему, сделать умнее, дать вырасти во всех смыслах. Достигнув орбиты, ты с каждым витком проживаешь новую жизнь, пока, с последним импульсом, не преодолеваешь притяжение и не улетаешь к звездам. Помнишь про огонь? Улететь к звездам твой удел, Майло. Как и для любой души. Невесомым и свободным.

– Ну да, все такое, – сказал Майло. – Притяжение. Совершенство. Но не так оно просто, верно?

– Да, – ответила Няня. – Потому тебе дается десять тысяч жизней.

– Это я уже слышал десять тысяч раз, – не сдержался Майло.

– Так выслушай в десять тысяч первый! – завопила Мама, разом теряя терпение и надуваясь, как громадная обезумевшая корова. – Если ты хоть раз бы взял это в толк, то мы не стояли бы здесь, без конца препираясь об одном и том же, и ты не был бы на грани…

Она замешкалась и глубоко вздохнула.

– На грани чего? – насторожился Майло.

– Да скажи ему, – потребовала Няня. – Давай, сколько нам здесь торчать.

Мама наклонилась ближе.

– Дело в том, что ты не можешь пытаться вечно.

Вот оно, подумал Майло.

– Душе отмерено десять тысяч жизней, – сказала Няня. – Десять тысяч попыток. После она обращается в ничто.

Майло замер.

О чем она? Мысли разбегались.

– И тебе осталось пять жизней, чтобы исполнить необходимое, – сказала Мама. – Получится, и ты ступишь через Солнечную Дверь во вспышке золотого сияния и станешь частью Великой Реальности.

– Сверхдуши, – добавила Няня. – Всего.

– Всеобщего боа, – крякнул Майло. – Понимаю.

– Надеюсь, – сказала Няня. – В противном случае мы приведем тебя сюда и столкнем в пустоту, и ты навсегда растворишься во времени и пространстве. Твою душу можно стереть, как тупое телешоу.

Майло едва не стошнило. Чтобы не сорваться в пустоту, пришлось упасть на колени.

– Я рос! – завопил он. – С каждой прожитой жизнью! И здесь я мудрейший на планете. Я мог бы стать президентом, если бы не знал, что власть всего лишь костыль! Я мог стать богачом, но знаю, что деньги ведут к гибели. Я способен управлять жизнью, минуя все иллюзии и западни…

– Мудрость и совершенство не одно и то же, – сказала Няня.

Облом.

– Могут ли они дать отсрочку? – спросил Майло. – Возможно, я сумею убедить…

– Они? – переспросила Мама. – «Их» не существует. У вселенной нет судей или хозяев. Она, как река, течет и меняется, регулируя необходимый баланс.

– Два плюс два – четыре, – сказала Няня. – Здесь ничего личного. И твое мнение ничего не значит.

За несколько тысячелетий Майло привык к их сиянию, светящейся сверхъестественной оболочке, присущей всем частицам вселенной, – но теперь точно заметил ее заново. И впервые вместо материнской защиты она внушала страх.

– Довольно, – произнесла Мама устало, как умеют только тучные люди. – Слушай. Есть план, если ты готов. Для следующей жизни нужно настроиться.

– Хорошо, – сказал Майло.

– Вся следующая жизнь будет самоотречением, – сообщила Няня. – Как у великих отшельников древности.

– Живешь в пещере, моришь себя голодом, – подхватила Мама, – не говоришь ни с кем, забываешь обо всем, кроме мудрости, сокрытой в твоей душе. Никаких отвлечений. Без семьи, угощений, путешествий, подружек или достижений. Сидишь и постигаешь.

Есть много путей к Совершенству. За восемь тысяч лет он перепробовал все. Можно выбрать Любовь, стать Спасителем, избрать Могучее Изменение Себя или Великое Умиротворение. Но если душа созрела и достаточно мудра, нет ничего лучше Отшельничества. Закаляешь себя изоляцией, пока в один прекрасный день – БАЦ! – и твоя внутренняя сущность обращается в солнце или алмаз и – ПУХ! – ты Совершенство. Плохо то, что все это крайне мучительно и едва ли кому по силам. Большинство рано или поздно проявляют слабость и ползут в ближайшее селение, где принимаются развлекаться и лапать студенток, на том и делу конец.

– Нет.

Один из Няниных котов, черный, с пушистым хвостом, смотрел на них огромными глазами, так хорошо знакомыми.

– Подслушиваешь! – прошипела Няня.

Кот потянулся и превратился в Сюзи, стоящую на обрыве со скрещенными руками.

– То, что вы задумали, ведет к краху, – сказала она. – Общение с людьми – вот главный талант Майло. Так устроена его душа. Просто, как дважды два.

Мама протянула руку и толкнула Сюзи в пустоту.

– Будешь учить меня, милая, – шепнула она. – Так-то лучше.

– Все, – отрезала Няня. – Пришло его время сделать нечто выдающееся. Обычное дерьмо на сей раз не сработает.

Майло поднялся, и с минуту они разглядывали тропинку под ногами.

Вновь похолодало. Небо затягивали сумерки.

– Ваши блудни никак делу не помогут, – сказала Няня.

Появилась голова Сюзи.

– Тактичное замечание, – обронила Мама.

– Прошу прощения, – сказала Няня. – Дорогие мои, неужто за восемь тысяч лет вы надеялись удержать все в секрете? Как мило.

– Блудни? – переспросила Сюзи.

– Я извинилась. Оттого-то наш малыш такой разболтанный. Людские души и Вселенские души не устраивают перепихон. Он человек. Она Смерть, не побоюсь этого слова. И вы все время рассчитывали, что это вам сойдет с рук?

– Хм, – сказал Майло. – Я, честно сказать, так и думал. Мол, по причине, что я выдающийся.

– Так и есть! – взвилась Сюзи. – Выдающийся!

– Спокойно! – рявкнула Мама, зажмурившись от усилия сдержаться. – Слушайте: не в первый раз кто-то вроде нее завел отношения с таким, как он. Много веков назад Весна – я говорю про время года – полюбил женщину. Несомненно, она была исключительной и выдающейся, и все такое. И поначалу все было прекрасно. Она упивалась гармонией тепла, возрождения, цветения – в придачу, полагаю, он постарался очаровать ее бурлящим здоровьем, красотой и свежестью. Пребывая в необычной для себя форме, он выучился говорить, спать, есть завтрак и заниматься любовью. Она называла его «Джордж». В своих объятиях он укрывал ее цветами, свежей травой, пухом одуванчиков, лепестками кизила и теплым бризом. В такие моменты он бывал человеком, но бывал и дождем или сказочным деревом. Естественно, она понесла.

Поначалу новость казалась чудесной. Ее живот сделался большим и твердым, как сама Земля перед сбором урожая. Затем он стал слишком большим и твердым, и казалось, вот-вот лопнет. Так и случилось. Она взорвалась лугами, дождями, первоцветом и теплым ветром и стала просто местностью. Чудесный конец, вот только она умерла.

Сумерки сгустились.

– У нас двоих пока все шло неплохо, – сказала Сюзи.

– Я рада. За вас обоих. – Она потрепала щеку Сюзи, как будто замешивая тесто. – Только вот наш Майло не продвигается, вернее, он продвигается на пути в Ничто. На этом, полагаю, разговор окончен.

– Согласна, – сказала Няня.

– Прекрасно, – сказала Сюзи.

– Прекрасно, – откликнулась Мама.

И Мама с Няней растворились в золотистой вспышке.

– Прекрасно, – повторила Сюзи, исчезая в вихре листвы.

Майло моргнул. Прищелкнул каблуками. Развернулся в попытке взять курс на свое убогое жилье.

Вот же так-перетак.

Засунув руки глубже в карманы, он брел, пыхтел и брел дальше.

Глава 6. Морская Элеонора Рузвельт

Смерть не дуется.

Не грызет ногти, не бесится и не швыряется камнями.

Сорвавшись с тропинки, сверкая глазами и скрежеща зубами, швыряя свою космическую сущность сквозь время и пространство, Сюзи повторяла это снова и снова.

– Сволочи, – бормотала она.

Не впервые ей пришлось спорить относительно Существующего Порядка Вещей. Первая размолвка случилась вскоре за тем, как она стала Смертью. Возможно, это случилось вчера или тысячу лет назад. Время не имело значения, оно было грязью внутри гигантской стиральной машины. На пляже ей встретилась выброшенная морем самка голубого кита, беззвучно оплакивающая свою участь.

Китиха была ей сестрой, матерью и бабушкой. Даже прапрабабкой. Все живые миры прошли сквозь нее, а теперь она стала жертвой коварных волн, раздавленная на берегу собственной тяжестью.

Сюзи показалась китихе, стараясь выглядеть дружелюбно (как она уже выяснила, «дружелюбность» была в цене у людей и других млекопитающих). Придав себе, по мере сил, облик кита, она заглянула в большой угасающий глаз.

Привет, промолвила китиха (они, как известно, телепаты). Привет, ответила Сюзи, решив этим и ограничиться. Смерть была в чем-то сродни врачу и старалась дать выговориться собеседнику, если доходило до разговора.

Она сообщила имя, звучащее как АииОООООнууУУ. Душа у старой прабабушки была под стать ее облику: огромная и дремотная, в трещинах от замыслов и воспоминаний. Она еще не готова была умереть, тем более вот так.

Для кита быть застигнутым на суше все равно что случайно оказаться снаружи перед запертой дверью, когда ты совершенно голый. АииОООООнууУУ горевала по морю. Образ в ее голове (сейчас и в голове Сюзи) был как бескрайнее голубое сердце. Жизнь в океане была полусном, поклонением без обременения богами. Сюзи открыла свои чувства разуму АииОООООнууУУ. Наклонилась и прилегла на китиху, опираясь на сотни минувших лет, воспоминаний, странствий и имен. Она дала китихе пережить свои воспоминания. Почувствовать, что такое полет и каково быть вне времени. У Смерти миллион обличий. Сюзи поделилась излюбленными. Огонь. Шоколад. Тишина. Сон. Велосипеды. Меланхолия.

Однажды она сделала подарок умирающей девочке – маленькую снежную скульптуру Эйфелевой башни. Девочке хотелось увидеть Париж, но шанса не представилось. Она была счастлива, взяв в руки снежную скульптуру, и в этот момент Сюзи прикоснулась к ее лбу и позволила себе разрыдаться, что было крайне редким проявлением слабости на работе, обычно свойственной только смертным. Это воспоминание она передала китихе, озадаченной, но благодарной.

Смысл всей затеи состоял в том, чтобы АииОООООнууУУ расслабилась и успокоилась к тому моменту, когда Сюзи предстояло с ней покончить. Но вышло иначе.

Китиха издала скорбный дребезжащий звук и забилась, пытаясь вернуться назад в воду. Только китовые руки Сюзи уже прикоснулись к голове АииОООООнууУУ. Громадный глаз затуманился, померк и угас, и в тот же миг Сюзи передумала.

– Нет! – завопила она по-китовьи. Вырвавшийся из глубины голос был яростным и влажным.

Не успев осознать, что делает, она выдернула АииОООООнууУУ обратно из небытия и вдохнула жизнь в мертвое, вздымающееся горой тело. Огромные легкие наполнились! Громадный глаз дернулся. Сюзи судорожно оглянулась в поисках шанса вернуть АииОООООнууУУ в родную стихию. Никак! Чертов отлив оставил на сотни ярдов вокруг только песок, скалы и моллюсков.

Я попрошу океан, подумала она (тот был ей знаком – глубокомысленного вида дылда с жемчужинами вместо глаз и слабостью к греческой свадебной музыке). Десять минут выкрикивала она его имя, вызвав дождь и не удостоившись ответа. Тем временем ветер принес голоса, зовущие ее сквозь шелест дождя. Обернувшись, она увидела в зарослях меч-травы на пригорке несколько темных фигур.

Ведь у Смерти много имен и обличий.

– Этому не бывать, – сказали они (Смерть тоже телепат, но любит звук своего голоса).

– Неужели? – дерзко возразила Сюзи. – Я пока не забираю ее.

Китиха обладала великой душой. Как же те не видят?

– Она как морская Элеонора Рузвельт, – добавила она.

– Уже нет, – ответили они хором. – Взгляни.

Сюзи взглянула, и это было ужасно. Агония сотрясала тело полумертвой задыхающейся китихи. Глаз тускло отсвечивал нехорошим мертвенным сиянием. Проклятие, подумала Сюзи. Они, разумеется, правы, и это невыносимо. Но еще хуже то, что она сделала с китихой.

– Даже из самых лучших побуждений, – пробормотала она, – молнию не загнать назад в бутылку.

– Как? – удивились остальные.

– Неважно, – сказала Сюзи и взмахом руки избавила китиху от мучений.

И обернулась, готовая прочесть краткое наставление о том, как смерть могла бы стать не столь ужасной, попробуй они хоть чуточку узнать о том, каково быть живым, и пусть сколько угодно пучат глаза и…

С ней уже никого не было. Она взобралась на китовую тушу и просидела там под дождем и ветром в приступе желанной меланхолии, мечтая о кусочке шоколада. Давно это было. Так, по крайней мере, кажется.

Сюзи оборвала свой полет в новом жилище Майло. Вихрь листьев и теней замедлился и растворился, оставив усталость и догадки о том, насколько взвинченным вернется Майло, брошенный ею на этой бесполезной, проклятой тропинке.

Она решила покрасить волосы. Дурацкое занятие, если ты вселенская сущность, вроде Смерти, Весны, Музыки или Гармонии, но за время знакомства с людьми Сюзи удалось кое-что узнать – например, иногда мудрость состоит в простой работе. Рубить хворост, носить воду. Мыть посуду. Подметать. Доить коров. Красить волосы.

* * *

Она почти закончила, когда заявился Майло. Насупленный, с руками в карманах.

– Славная прогулка, – бросил он.

– Прости, – пробормотала Сюзи, массируя голову над раковиной руками в резиновых перчатках. – На сей раз из меня вышла не лучшая компания.

Майло продолжал дуться, но стоит принять душ и открыть банку пива, как он придет в себя (она знала Майло лучше, чем тот мог надеяться).

– Что-то неясно?

– Нет, – произнес он. – Все ясно.

– Ладно, а то, когда говорю, во рту такой химический привкус.

Они молча пялились в телевизор. Вымотанный Майло отъехал на рекламе кошачьего корма.

– Любимый, ты не дашь этому случиться, – Сюзи вернула его к бодрствованию.

Попытка отвернуться к стене не сработала, она схватила его за подбородок и развернула лицом к себе.

– Если я выполню, что должен, и покину цикл, то покину тебя. Если нет, меня сотрут.

Он сел.

– Кто придумал это стремление к совершенству? – спросил он.

– Ты о чем?

– Может, мне нравится несовершенство? – продолжал Майло. – Говоря «несовершенный», подразумевают человеческие устремления, ведь так? Ты стремишься, чтобы тебя любили, к хорошей работе, купить машину, пристроить детей и получить всеобщее восхищение? А если твоя мать умирает, и ты живешь в нищете и страхе, или с диабетом, или еноты разрывают твой мусор – тогда это называется «существование»?

– Страдания, – ответила Сюзи. – Их я вижу, когда забираю чью-то душу. Как много тех, кто рад избавиться от боли.

– Да? Разве не вы учили меня, что боль – иллюзия?

– А Совершенство освобождает от…

– Иллюзий. Я знаю. Ты заводишь в тупик.

– Ты рассуждаешь без знания о совершенстве. Когда ты совершенен, становишься частью Единого, как сахар, когда его добавляют в Kool-Aid.

Руки Майло не находили себе места. Он сложил кусок простыни в силуэт кролика.

– Не хочу я соединяться с Единым. Или растворяться. Мне достаточно быть собой.

Сюзи обхватила свои колени:

– Кто теперь заводит в тупик?

Недовольно сопя, Майло безуспешно пытался оторвать кролику уши.

– Мир, – сказала Сюзи, взяв его за руку. И мир распространился по руке и помог успокоиться.

– Возможно, остается выход, – сказала она.

– Например?

– Например, если ты постараешься и сумеешь достичь совершенства. Дослушай! Сделай это, а потом скажи им, что не хочешь уходить.

– Куда?

– В космические дали.

– Мне ответят математическим примером и объяснят, что мои желания не в счет.

– Да, но позиция твоя усилится. Достигнув совершенства, ты, возможно, будешь сам решать математические примеры.

– Два плюс два все равно четыре.

– Как и три плюс один.

Майло насупился.

– Что означает «возможно»?

– Возможность. Это просто догадка.

Майло сграбастал ее и поцеловал взасос.

Но она отстранилась.

– Ты не веришь, что я смогу, – сказал он.

– Верю! – выкрикнула она. – Только этим ты и был занят все время. Прямо из кожи вон лез. Иногда доходило до крайности.

– Знаю. Теперь я должен быть очень внимателен.

– Помнишь, раз ты налажал так, что пришлось возродиться насекомым?

– Я же сказал, знаю!

Его прошлая жизнь отразилась в ее глазах, прокручиваясь, как фильм.

– Ненавижу, когда ты так делаешь, – пожаловался он.

– Тихо, – сказала она, по-особому оскалив зубы. Он притих, вспоминая.

Глава 7. Когда Майло пришлось возрождаться насекомым

Станция Водного Картеля, Земная орбита. 2115 год

Он родился баснословно богатым, и это было испытанием и возможностью набрать очки во вселенской игре. Тем, кто смолоду выдерживал проверку богатством и привилегиями, не превращаясь в скотину, Вселенная отдавала должное. Сотни прежних жизней заставляли Майло думать, что подобное испытание как раз для него.

Он родился на борту блистающей космической яхты (для вселенной прошлое и будущее отличались несильно) наследником Межпланетного Картеля Водных Ресурсов, контролировавшего все запасы воды солнечной системы. От Меркурия и до аммониевых копей Нептуна любой, кто хотел воды, платил картелю. Ту цену, которую назначал картель.

Он рос на частной космической станции – Мама называла ее «вилла», – на орбите разрушенной кометой Земли. Станция служила для размещения дворецких, лакеев и технического персонала. Время от времени туда добавлялись новые модули. Ребенком Майло потребовал экологическую капсулу, способную вместить его собственный лес. А став немного старше, дворец для своего гарема.

Простые люди в менее роскошных точках солнечной системы следили за жизнью Майло, ровно как их предшественники из прежних веков увлекались жизнью кинозвезд. Они с готовностью прощали его выходки (например, когда на четырнадцатый день рождения Майло пристрелил лакея из древнего пистолета, а потом воскресил его с помощью медицинских роботов) и восхищались его благородством, как в случае, когда он подарил Черное море страдавшей от жажды маленькой беженке.

Как большинство привилегированных детей, Майло пришел к выводу, что главным его предназначением в жизни была борьба со скукой.

Он странствовал и укреплял либидо. К двадцати годам он перебывал во всех борделях и притонах от нижней орбиты Венеры до водных пещер Титана. Испробовал все, что можно было испробовать, и удовлетворил любую из потребностей человеческой плоти. Он совершенствовал разум, посещая академии и получая степени в Теории Игр, Теории Развлечений и Теории Теории.

Подобно многим богачам, Майло был коллекционером. Он владел коллекцией старинных автомобилей, коллекцией смертельно ядовитых змей, галереей нарисованных кошками полотен и клубком величиной с Великую Пирамиду, помещенным на орбиту Марса.

Но коллекции и путешествия навевали скуку. Как-то он коротал время за мыслями отстрелить себе ногу из бластера, просто чтобы проверить, смогут ли роботы вернуть ее на место, и тут внимание его привлек новостной репортаж. Это был короткий сюжет о Кеннеди Прицкер Гелликонии Гейтс, наследнице Кислородного Картеля Гелликонии. Как и Майло, она была богатой и привлекательной, но, в отличие от него, была не так молода. Благодаря невообразимому количеству косметологических вмешательств нанороботов в свои двести десять Кеннеди смотрелась на тридцать с хвостиком.

– Провались она, – пробурчал Майло.

А теперь, сообщалось в сюжете, в наиновейшем косметологическом сумасбродстве Мисс Гейтс решилась восстановить свою девственность. Майло подскочил и несколько раз прокрутил эту часть сюжета.

– Разве такое возможно? – обратился он к ученым специалистам картеля. – Возможно?

Те объяснили, что возможно – в физиологическом смысле. И в тусклых глазах Майло вспыхнул огонь. Огонь стремления, можно сказать, пыл. Он соблазнит Кеннеди Прицкер Гелликонию Гейтс и добавит в свою коллекцию ее знаменитую девственность.

Он устроил, чтобы они вместе разрезали ленту на открытии нового марсианского суперколизея.

– Идея с Черным морем мне понравилась, – сообщила Кеннеди в зеленой комнате, пожимая ему руку перед церемонией открытия. – Для новостей ты не бываешь занудным.

– Как и ты, – отозвался Майло и без оглядки ринулся вперед:

– После церемонии составишь мне компанию за ужином на моем шаттле? Я сам кое-что приготовлю. Вообще-то, я подаю потрясающее zero-g étouffée.

Едва различимый смешок похоронил его надежды.

Вечером, за пакетом картофельных чипсов у себя на шаттле, Майло обдумал ситуацию. Он попытался взглянуть на Кеннеди непредвзято: жизнь состарила ее, как виски, добавив спелости и глубины. А он, с ее позиций, только спесивый юнец, пустышка.

Он не получит ее. По крайней мере, обычным путем. Озарение пришло во сне.

За полночь, растрепанный и закутанный в расшитый драконами шелковый халат, Майло созвал всех инженеров картеля и объявил свой план сокрушения оков невинности Кеннеди Гейтс.

– Я устрою самый шикарный благотворительный бал в истории человечества, – сообщил он. – Музыка самых знаменитых музыкантов, еда от самых знаменитых поваров, танцы, наркотики и эротика – все во дворце по моему собственному проекту.

– Боже, – ответили они в один голос. – И где же?

– На Солнце, – сказал Майло. – Выстроите мне дворец на Солнце.

Когда глава картеля или ее сын велят построить что-то – вы строите. И к строительству дворца приступили. Правда, на орбите Земли, но Майло объяснили, что в нужный момент ракета доставит дворец на поверхность Солнца. С помощью приспособления под названием «Отправка во Вчера». Дворец должен быть защищен особой невидимой решеткой, которая поглощает жар и выбросы энергии и отсылает их назад во времени. Во Вчера, а дворец остается невредимым.

– Так он прав? – пожелала узнать его мать.

– При одном условии, – ответили ученые.

Но Майло был так возбужден, что ничего не слышал. Он подпрыгивал и пританцовывал, не замечая никого вокруг.

– Это важно, – сказали ученые, но он поспешил надеть наушники.

Возведение Солнечного Дворца Водяного Картеля длилось три года. Все это время оно оставалось самым освещаемым событием, и миллионы ежечасно обновляли просмотры фантастических башен и куполов, вырастающих над сожженной кометой землей.

Майло все эти три года интересовала одна-единственная вещь – и в результате он ее заполучил. Всего за сутки до назначенного срока Кеннеди Гейтс подтвердила свое участие подписанной открыткой со следующим текстом: «Буду. Так или иначе».

На следующий день в достроенный дворец съехались гости, заполнив большой зал, размеры которого заставляли думать о локальном прогнозе погоды. Одетый в куртку Неру и темные очки, Майло вышел на балкон из полированного обсидиана. По его сигналу полыхнули двигатели, замерцал контур «Отправки во Вчера», и они элегантно устремились к Солнцу.

Майло со своего балкона обозревал толпу. Кеннеди? Черт, где же она? Пришлось покинуть зал и отправиться на поиски. Он нашел ее в величественных алебастровых конюшнях, окруженную робоконями липпицианской породы, которых она кормила яблоками из наплечной кожаной сумки. Одетую в желтый сарафан и с опустевшим бокалом.

– Для меня они почти как дети, – сказал Майло, кивая на робоконей. – Можно?

Она протянула яблоко. Он угостил любимицу, кобылицу по кличке Элси, запрограммированную танцевать чечетку.

– Полагаю, – заметила Кеннеди, – ты мог бы обзавестись любым количеством детей, особенно не утруждаясь.

– Иногда я не прочь потрудиться, – ответил он. – К тому же я довольно придирчив и не мог бы принять всех без разбору. Им пришлось бы вобрать мои бедные гены.

Кеннеди бросила шаловливый взгляд.

– Притворная скромность тебе не к лицу, – сказала она. – Но предприимчивость мне нравится. – Она повела глазами вокруг. – Во всем.

Шагнув ближе, она прикоснулась яблоком к его губам. Он ухватил яблоко зубами и стал похож на кабанью голову посреди пиршественного стола.

– Иногда, – произнесла она, – женщины ценят усилия.

И с этими словами стряхнула лямки сарафана, который словно расцвел вокруг ее плеч, устремляясь вниз. Встав на цыпочки, она прикусила яблоко с другой стороны. Момент был исключительный. В это самое время дворец освободился от вредных энергий и соприкоснулся с поверхностью Солнца. И сразу же начал плавиться. Послышался рев, все вокруг затряслось. Ой-ой. Майло только сейчас осознал, что никто из ученых не явился на бал. Потоки солнечной энергии излились сквозь время через «Отправку во Вчера». Жар, плазма, излучение вернулись из будущего и закружились вокруг башен разъяренным осьминогом.

Майло перестарался и слишком долго ждал момента оказаться здесь с Кеннеди Гейтс, ее падающим сарафаном, яблоком и прославленной девственностью. Он встретил ее взгляд.

Она дала бы, подумал он. Уже была готова. Это считается?

– Прости, – произнес он.

Искусно разукрашенной левой рукой она нежно коснулась его щеки.

– Не беда, – ответила она. – На самом деле ее здесь нет. Для таких случаев она всегда отправляет дроидов. Вечеринки утомляют ее – возраст уже не тот.

Жар под ногами нарастал. Твою мать, подумал Майло.

Кеннеди-бот достала из наплечной сумки маленькую табличку красного дерева и протянула ему. «Я, – гласила табличка, – Майло Галапагос Рокфеллер Баффет Галафинакис Сто Шестьдесят Третий, отобрал через уполномоченного робота хирургически восстановленную девственность Кеннеди Прицкер Гелликонии Гейтс».

Датировано 28 июня, 2140 г. н. э.

– Сгодится, – сказал Майло.

– Прекрасно, – отозвался дроид.

Он едва успел прислонить табличку к выступу на воротах в стойло и мгновение насладиться созерцанием, поглаживая шею Элси, прежде чем пекло разверзлось и Солнце поглотило их.

Затея с Солнечным Дворцом стала космической версией провального экзамена. Майло пожелал стать выдающейся личностью вопреки привилегиям – и оплошал. Привилегии обратили его в нелепого самодовольного козла.

Его вернули на Землю насекомым.

Он стал кузнечиком в Китае. В 1903-м.

На сей раз он не подкачал. Пойманный маленькой девочкой, он очутился в подвешенной к потолку деревянной клетке. Выучился стрекотать, когда девочка прижималась носом к прутьям клетки и хихикала, глядя на него. Не Бог весть что, но девочка его полюбила. Мало кто из кузнечиков мог бы этим похвастаться. И совсем немногие кузнечики удостаиваются первоклассных похорон, однако после его смерти девочка сделала маленький гробик, отпущенный в последнее плавание среди лилий пруда в городском парке.

После чего, искупленный, он направился в Загробный мир. Усвоив, хотелось бы думать, урок.

Глава 8. Священная корова

Воспоминания улетучились, и Майло вернулся в убогую квартиру в Загробном мире, встретив взгляд Сюзи.

Он моргнул.

– С кузнечиком вышло неплохо, – заметил он. – Я был знатным кузнечиком.

Попить бы. Интересно, есть в холодильнике пиво? Он отправился взглянуть.

Пройдя на ощупь темный коридор, он завернул в кухню, открыл холодильник и – Чудо! Свет! Электричество! – обнаружил упаковку холодного дешевого пива.

Открыл банку и, услышав шорох за спиной, вторую, для Сюзи.

– Фу, – сказала она.

– У дешевого пива свой вкус, – возразил он. – Как у дорогого сыра.

– Есть идея, – сказала она, подпрыгнув, чтобы присесть на кухонную стойку.

Майло ждал, прихлебывая пиво.

– Думаешь, ты всерьез готов достичь совершенства?

– Разве не ты сама…

– Имеешь представление, как оно выглядит? Совершенство?

Майло поразмыслил над этим.

– Ладно, – сдался он. – Не имею.

– Хочешь увидеть?

Он глотнул еще пива. Почесался.

– Да, – сказал он.

– Отлично. Идем вместе на работу.

– На работу, то есть…

– Удел Смерти. Забирать души. Обрывать жизни. Да. Одна из душ, что я заберу завтра, близка к совершенству. Хочешь увидеть, на что это похоже? Пойдем.

– Так тебе можно? Брать с собой людей?

Он получил поцелуй и хотел вернуть его, но она отстранилась.

– Шесть утра наступит рано, – сказала она. – Ставь будильник.

– На шесть?

– На работу везде встают одинаково, Майло. Что внизу, что наверху.

Он заснул под телевизор, где шел «Капитан Кенгуру».

Утром они завернулись вдвоем в ее длинные черные волосы, ставшые крыльями, потом ветром и ворохом сухих листьев. Улетно, весело и жутко. Лететь со Смертью все равно что лежать в спальном мешке с Мерилин Монро и тарантулом.

Ветер стих, и он почувствовал под ногами землю. Они были в чьей-то гостиной, освещенной только мерцанием телевизора. В комнате был бардак. Коробки из-под пиццы. Грязные тарелки. Какие-то журналы. Разбросанная одежда. На диване, мало отличимый от мусора, ссутулился молодой парень с длинными сальными волосами в рваной футболке.

Тусклые глаза парня были в один цвет с лицом, кожу которого пересекали глубокие складки. Рот полуоткрыт, как незаживающая рана, и набит, как показалось Майло, кукурузой – черными и желтыми зернами. Приглядевшись, он понял, что это зубы.

Он почувствовал Сюзи рядом. Она все еще держала его за локоть.

– Хм, – сказал Майло, – так это просветленная жизнь, венец Совершенства? Теперь этот парень пройдет через Солнечную Дверь и присоединится к Сверхдуше?

Сюзи поморщилась.

– Не глупи. По пути есть несколько остановок.

Рядом с парнем на кофейном столике лежал осколок кафеля, с маленькой горкой порошка или толченого стекла.

Сюзи опустилась перед парнем на колени. Он шевельнулся.

– Крис, – прошептала она.

Парень кашлянул. Веки стали смыкаться.

– Кристофер, – теперь требовательней.

– Даешь им себя увидеть? – спросил Майло.

– Иногда. Когда трудно уходить. Теперь шшшь.

Она чуть притронулась к щеке Кристофера, и глаза его широко открылись. Разглядев Сюзи, он дернулся, как будто хотел соскочить с дивана и убежать, да только ноги не слушались.

Лицо Сюзи окутало теплое свечение.

– Хреново, – прошептал Кристофер, потом на губах выступила пена, и он умер.

– Все? – спросил Майло.

– Угу. Мгновением позже он проснется у реки. Нам пора. Держись.

Снова ветер и тьма. Теперь перед ними была женщина в лохмотьях, с младенцем на руках, сидевшая на деревянном табурете. Вокруг водоворотом сновали чумазые, босые ребятишки. Потянувшись из-за плеча женщины, Сюзи коснулась лобика младенца. Майло вздрогнул.

– Проклятье. Ты сдурела?

Сюзи поцеловала женщину в макушку, застыв на мгновение с закрытыми глазами. Ветер и тьма. Они задержались прибрать толстяка за компьютером. И большого черного пса. Забрали одинокую старуху на постели в полутемной комнате. В миг, когда та испустила дух, в коридоре пробили часы. Свист ветра, ворох листвы. Они очутились в Индии, на углу жужжащей улицы Мумбаи, запруженной телегами и осликами. Мимо брела корова. Одна из многочисленных священных коров города. Она стала пересекать улицу, и движение замерло. Животное могло быть чьей-то бабушкой.

Сюзи тронула Майло за руку.

– Идем.

– За коровой?

– Хочешь узреть совершенство?

Он кивнул.

Корова направилась через рыночную площадь, мимо брамина с гирляндой магнолий на шее. Майло мог бы поклясться, что корова ему кивнула.

Они стали свидетелями весьма необычного и разумного коровьего поведения. Корова плелась мимо прилавков и, улучив момент, когда продавец отвлекся на очередного покупателя, вытянула шею и потрусила дальше с мясницким ножом в мясистых слюнявых губах.

Миновав площадь, они углубились в район, где дома уступили место лачугам, а под ногами, взамен тротуара, хлюпало грязное месиво. Одна из бесчисленных трущоб Мумбаи. Почва здесь состояла из утоптанных отбросов, жители ютились в убогих хижинах среди мусорных куч. Пропитанный вонью фекалий вперемешку с кислым молоком воздух гудел от полчищ насекомых. За коровой увязалась компания танцующих детей.

Корова остановилась у хижины, целиком слепленной из картонных коробок, и просунула голову внутрь. Майло и Сюзи попытались заглянуть поверх ее спины. Едва глаза привыкли к сумраку, Майло охнул и отпрянул.

– Что с ними? – спросил он.

– Голодают, – ответила Сюзи.

– Голодают многие. Тут что-то еще.

– Они слишком больны, чтобы искать работу или даже просить милостыню. Без еды вскоре помрут.

Сюзи протиснулась вслед за коровой в хижину. За ней Майло. Обитатели – семейная пара, старуха и четверо ребятишек – были явно поражены появлением животного. Но сил на приветствие либо протест уже не оставалось. Кожа как на барабане обтягивала их торчащие кости. Головы напоминали черепа. Старухе корова пригрезилась инкарнацией смерти, пришедшей, наконец, по их горемычные души.

– Навряд ли, – усомнился мужчина. – С чего нам такая удача?

Корова опустила голову, уронив нож на землю, и произнесла:

– Прошу, ешьте меня.

– Ух ты, – прошептал Майло.

Прочие разразились возгласами изумления и благодарности. Любезность коровы простерлась настолько, что она кивнула в ответ на благодарность главы семейства. Сюзи протянула руку и притронулась к коровьему лбу. Спасительница упала замертво.

Прежде чем приступить к разделке, семейство стало молиться.

– Сюзи, – с трудом выдохнул Майло.

– Э?

– Что это было?

– Ты увидел душу, достигшую совершенства.

– Пожертвовав жизнью?

– Не только.

На полу перед ними началась разделка. Сперва медленно. С должным уважением.

– Корова не просто корова. Ей довелось быть множеством созданий, в том числе прославленной бодхисатвой по имени Айшварья. Она пожертвовала себя этому семейству, в полной мере осознавая, что ее плоть поможет им выжить. Без тени страха или тщеславия.

Между ними явилась молодая женщина с чарующим взором, с удовольствием наблюдающая за процессом семейного пиршества. Они с Сюзи кивнули друг другу. И женщина растворилась.

Майло потер подбородок.

– Я смог бы принести себя в жертву, – сказал он. – Скорее всего.

Сюзи кивнула.

– У тебя много общего с этим воплощением души. По-своему ты так же внимателен к людям. Оттого и оказался здесь.

На полу перед ними началась кровавая вакханалия. Старуха особенно усердствовала, разрывая хрящи голыми руками.

– Нам пора, – сказала Сюзи.

Ветер и тьма. Они были на берегу реки в Загробном мире, посреди огромной толпы. Ярко одетые участники сборища размахивали желтыми шелковыми знаменами. Небо заполоняли дирижабли и воздушные шары. Бывшая некогда коровой бодхисатва Айшварья с чарующей улыбкой спускалась к реке. Толпа расступилась, и она вошла в реку.

Воздух вокруг нее стал золотистым, он сверкал и пенился, потом вспыхнул кольцом космического света, заливая все вокруг подлинным Совершенством – тысячи душ, камней, дирижаблей и сам ветер.

Вспышка померкла. И все развернулись и отправились по своим делам, как будто голос через репродуктор сказал:

«Непревзойденная волшебная женщина-корова покинула здание. Шоу окончено, смотреть больше нечего».

В квартире Майло Сюзи растянулась на диване в гостиной, а Майло поместился на мягком кресле трансформере. Из дырки сбоку кресла высыпался пенопластовый наполнитель.

– То, что может сделать корова, смогу и я, – заявил он. – Исполнив свой великий жертвенный акт, я перей-ду на некую ступень совершенства, и тогда, возможно, будет что предложить взамен отправки в Ничто.

– Майло, это не просто жертва. Когда волк, чтобы выбраться из капкана, отгрызет себе ногу, это также жертва, но в порыве отчаяния. Это не Совершенство. Необходима любовь.

– Любовь есть! – возразил Майло. – Я люблю тебя.

– «Любовь» и «любить» не всегда одно и то же, – сказала Сюзи. «Любить» свойственно людям. Феромоны. «Любовь» понятие космическое. Я тебя тоже люблю.

Она взяла его руку, и что-то взорвалось внутри него, будто галактика. На мгновение он стал вместилищем чудес, звезд и времени, мог говорить по-испански и существовать в двадцати измерениях. И едва не начал лопаться.

– Детка, – взвизгнул он.

– О, прости, прости.

Поцелуй в щеку. Он съежился до привычных габаритов.

Какое-то время они сидели молча. Свет за окном стал другим.

– Хочу есть, – сказала Сюзи.

Они отыскали бургерную ниже по реке. Лесной вертеп с названием «Черпак». Пианист был пьяным и громким, воздух спертым, мясо горячим, а лучшее местное пиво «Скитер» – черным. Такие места не посещают создания вроде Мам и Нянь либо другие вместилища вселенского разума.

– Сегодня без Няни и Мамы, – сказала Сюзи, заканчивая первое пиво с первой порцией крылышек. – Они могут только наблюдать. Смотреть, как люди живут, что-то делают, пока они в сторонке составляют свои суждения.

Она настояла на своей маскировке для совместного выхода – накладные усы и бейсбольная кепка. Иначе люди указывали на нее и перешептывались. Смерть была подлинной знаменитостью.

– Ты ведь одна из них, – заметил Майло.

– Знаю, – ответила она. – Умолкни.

У людей, проживших вместе восемь тысяч лет, подобные разговоры не в новинку.

– Проклятие! – Сюзи сорвала накладные усы, в которые набился чесночный соус.

Майло пытался прикончить строптивую куриную ножку до того, как та развалится в его руках.

В подобной забегаловке есть и одновременно разговаривать довольно сложно. После они прогулялись по берегу.

– Может, я одна из них, да не им чета, – продолжала Сюзи. – Они смотрят на наш союз критически и только нервы мотают.

– В каком-то смысле понять можно, – ответил Майло. – Ты вроде божества, а я…

– Сколько раз говорить. Я не божество.

Майло счел за лучшее не отвечать. Они шли молча. Рядом прожужжала стрекоза и полетела вдоль реки.

– Я решила завязать, – сказала Сюзи.

Да ну? – подумал Майло. Она всерьез? И откуда слезы? Прежде не видел, чтобы она плакала.

– Как это, «завязать»?

– Знаешь, – она взмахнула руками, – завязать. Закончить свою работу. Я сыта по горло дерьмом, когда вечно приходится беспокоиться, чтобы не раскачать космическое каноэ.

– А это возможно? – спросил Майло. – Закончить быть Смертью, как перестаешь обслуживать столики или учить биологию?

– Не знаю.

Над поверхностью воды стрекоза выписывала сложные узоры.

Вынырнувшая рыба схватила стрекозу.

Майло обнял Сюзи.

– Вопрос, – сказал он. – Когда в Загробном мире рыба съедает стрекозу, попадает ли та в Загробный мир?

– Майло, она и так в Загробном мире.

– Верно, и?

– Как сложно.

– Ты говоришь так обо всем.

– Так и все, на хрен, сложно.

Вокруг них с жужжанием облетела еще одна стрекоза. В точности как предыдущая.

– Хочу открыть свечную лавку, – сказала она.

Он посмотрел одним глазом. Лавку?

Как, интересно, делать бизнес в Загробном мире? Понятно, случаи были. Но Майло так и не уяснил, как здесь работают деньги. Если хотел, ты мог их заработать, но при этом, когда что-то нужно приобрести, ты мог пойти в магазин и взять это даром. И тем же порядком прийти в банк и попросить немного денег, и тебе их дадут. Как и все в Загробном мире было условно, изменчиво и непонятно. Раз он спросил Маму, пытаясь разобраться. «Деньги в Загробном мире все равно что воздух! Идеальное понятие, не забыл? Так сказать, идея денег», – объяснила она.

Денежные расчеты представлялись немалой проблемой. Он вопросительно приподнял бровь.

– Хочешь стать лавочницей?

– Пожалуй, скорее художником, – сказала она. – Я стала бы делать свечи. Самые разные.

– Это ты прямо сейчас решила?

– Нет. Мне хотелось делать свечи с тех пор, как их придумали. По мне это самые замечательные скульптуры. Сделаешь, скажем, свечу в виде Майкла Джексона, чтобы как вылитый был, покажешь, и все скажут: «О, как круто!» Потом зажигаешь и смотришь, как его голова плавится. Свечи классная штука.

Сумрак перетек в темноту. Что-то выпрыгнуло и плеснулось в реке.

– И ты предпочла бы это обязанностям Смерти, – заключил Майло.

– А ты нет?

Ясное дело, – подумал он и отозвался: – Блин, конечно!

Среди ночи Майло проснулся и решил переродиться. Сюзи тоже проснулась. Зная, что стряслось.

– Ты только что здесь оказался! – возмутилась она.

– Ну да. – Он отбросил с ее глаз волосы. – Покоя не дает мысль, что с этим надо разобраться. Исполню великий акт Любви и Жертвенности, а по моем возвращении мы будем вместе.

– Только не обманись.

– Любовь и Жертвенность бесхитростны.

– Малыш, есть нюансы.

– Я в курсе, – ответил он. (Что за нюансы?)

Поцеловавшись, она отвернулась и накрылась с головой одеялом. К реке он отправился один. Странно было бы рождаться, избрав спутницей Смерть. Раздеваться на берегу не пришлось. Он проковылял вязкий ил и камыш и зашел по колено на прохладную быстрину. Образы проносились в воде, сменяя друг друга. Лица, сцены, отрывки непрожитых жизней. Этот? Нет. Или этот? Любопытно. Выбор для Любви и Жертвенности. Богатый выбор. Сделанный выбор привел его в ужас. Но, стиснув зубы, он нырнул. Короткий шок, пауза, пустота, и его выдавило на свет, точно пасту из тюбика.

Глава 9. Тайный любовник Софии Марии Моцарт

Для исполнения акта безупречной космической любви сложно найти кандидатуру лучше, чем Майло. Он влюблялся шестьдесят восемь тысяч пятьсот четыре раза.

Влюбиться в первый раз, по-настоящему, довелось ему земледельцем эпохи Железного Века в средней Европе. Жрец друид женил его с Хилдрегар. На рубеже третьего десятка тяжкий труд сгорбил обоих. И лишь двое из их десятерых детей дожили до зрелого возраста.

Рождение десятого ребенка убило Хилдрегар. Дальше Майло стал стареть все быстрее и умер в тридцать два. В последние семь лет жизни соседи называли его gragn luc moesse, что означало «грустный старый звездочет».

«Любовь означает быть разорванным надвое», – говаривал он молодоженам в день свадьбы. Говорить подобное молодым не пристало. За что он и понес наказание, прожив следующую жизнь сомом.

В будущем Майло и его возлюбленная Брай родились на борту необъятных размеров фамильного космолета на пути к Созвездию Волопаса. Это было время ранней звездной колонизации. Большинство пассажиров даже не помнили, что они на борту корабля. «Эти залы, туннели, громадные машины все равно что вселенная», – говорили они.

В попытке добраться до наружного корпуса корабля Майло и Брай миновали машинные залы размером с континенты. Они видели кладбища, искусственные леса и даже гравитационные гироскопные двигатели. Пробирались через зоны военных действий. Были на пустошах, где уже две тысячи лет как не осталось живой души. И на рубеже апокалипсиса отыскали, наконец, корпус корабля и стали очевидцами преодоления пространства на одной десятой скорости света. Затем вернулись домой, полные впечатлений. Майло получил работу на радио, Брай стала издавать журнал. Их прославили рассказы о путешествии к границам корабля.

Путь в Созвездие Волопаса занял еще тысячу лет. История Майло и Брай стала легендарной на корабле, а потом и первой великой историей любви нового мира. Случается и любовь как в кино.

В Вене позднего Средневековья юный мушкетер Майло влюбился в Софию Марию Моцарт, писаную красавицу и двоюродную прапрапрапрабабку композитора.

София Мария была замужем за Максимилианом фон Фюрцельхасом, министром короля Фердинанда и обладателем самого необузданного нрава, находившимся в постоянных разъездах. Стоило Максимилиану уехать, Майло тотчас же пробирался в сад под окном Софии Марии и развлекал ее фривольными песенками. Бывало, она спускалась в сад, где, надев венецианские маски, они разыгрывали историю Адама и Евы.

Фон Фюрцельхас так часто отсутствовал, что его дворня вполне свыклась с Майло, как если бы он, а не фон Фюрцельхас был их хозяином. О связи стало известно далеко за пределами домовладения. Знавшиеся с Майло ваганты сочинили кабацкую песенку с бесстыдным названием «Майло Гейдельбург шпинделяет жену Максимилиана фон Фюрцельхаса, Тра-ля-ля», которая обрела широкую популярность и в конце концов достигла ушей самого фон Фюрцельхаса, который с ревом примчался домой, чтобы перерезать Майло глотку. Как более искусный фехтовальщик, Майло изловчился ранить аристократа и сбежал в Зальцбург. Однако с той поры София Мария неизменно сопровождала мужа в его путешествиях. Что только способствовало приумножению ее любовников, среди которых были такие светочи эпохи, как скульптор Леонард Дусел, архитектор Зейнсфистхоффен и сам Папа, последний, правда, по ошибке из-за темноты.

Майло в итоге повезло меньше, ибо по скудомыслию он воротился слишком рано. И, вступив в ряды защитников Вены при осаде турками, узнал, что фон Фюрцельхасу доверено командование частью оборонительных сил. Разумеется, Майло отправился в самое пекло, где был с триумфом захвачен в плен и выпущен обратно в город при помощи катапульты.

В промежутках первой сотни жизней Майло искал возможность побыть с Сюзи, хотя в ту пору они не были любовниками. Обоим нравилось плавать и есть. Им нравилось задавать друг другу вопросы вроде «Что жальче, руку или глаз?». А иногда Майло ловил ее особенный взгляд.

Он гадал, что случится, если Смерть сойдется с обычным смертным бродягой.

– Как знать, – сказала она. – Быть может, нашей дружбе придет конец. Быть может, это спалит тебя. Ты натурально сгоришь. Я правда не знаю.

Майло опешил.

– Ты читаешь мои мысли?

– Ты не знал?

– Нет. Господи!

После сотого перерождения он помог ей открыть магазин экзотической еды под вывеской «Шоколадный Кальмар». Магазин был набит кальмарами, шоколадными бабочками, цветами для жарки во фритюре и так далее. Когда боги берутся за дела смертных, то нередко попадают впросак, вывел Майло.

За год магазин посетили всего пятнадцать покупателей.

Когда Сюзи навсегда закрыла двери магазина, он полез с поцелуем, но был отвергнут.

– Насчет того, что сгоришь, я не шутила, – сказала она.

Земная любовь стала для Майло обыденностью. Кочуя из одной жизни в другую, влюбляться случалось тысячи раз, за годы такое порядком приедается. Он изведал любовь к семье и хорошим друзьям. Он любил пляжи, дождь и добротно сделанные часы. И знал, каково видеть, как увядает и следом умирает любовь, а ты чувствуешь себя скормленным диким свиньям. Раз, дело было в Замбии восемнадцатого столетия, любовь спасла Майло жизнь. Любовь целой деревни, нескольких сотен людей.

Тогда Майло угодил в череду неудач. Посевы не взошли, засуха, укусила змея, померла мать, зубы болели, и дом сгорел вместе со всеми пожитками. Сломленный, без орудий труда и слишком гордый, чтобы просить о помощи, он злобился все сильнее, пока однажды не подстерег в лесу богача, избил его и забрал деньги.

Деревня была маленькой, и его быстро нашли. Охранники общины приволокли его на судилище. В большинстве деревень Майло отрубили бы голову или, по крайней мере, руки. Но каждая деревня живет на свой лад, а в селении Майло придерживались прогрессивных взглядов на осуждение за проступки.

Это был необычный суд в необычной деревне. В качестве приговора он получил любовь. Две сотни жителей часы напролет твердили ему, какой он замечательный человек. Вспоминали, как подростком он спас девочку от гиены, заслонив малышку собой. Теперь девочке было уже за двадцать. Она гладила глубокие шрамы на руке Майло и нежно шептала ему слова благодарности.

Ему припомнили, как он проделал путь до Конго и назад, просто чтобы навестить дедушку. Как он четыре года работал на строительстве дороги, чтобы младший брат смог получить образование. Как отказывался убивать животных, даже змей, крыс и пауков. И в придачу женился на самой безобразной женщине в деревне, поскольку мог видеть вглубь вещей и тем пленил ее сердце – правда, вслух об этом не упоминали. Жена была там же, вспоминая, как он поднимался чуть свет, чтобы выполнить за нее работу по дому.

Когда жители закончили, их любовь распутала узел злобы, который сплелся в голове и в душе Майло, заставив вспомнить, что он добрый человек. Благодарный, он отправился восвояси. Со временем удача вернулась, и он прожил счастливо до самой смерти.

Мужчиной по имени Оуэн он любил мужчину по имени Брэд в Хьюстонском гей-квартале. Они жили в маленькой квартире с собакой по кличке Мэгги. Не расставались пятнадцать лет, пока Мэгги не умерла, а Брэду не предложили работу всей жизни в Швейцарии. Мучительный выбор заставил одряхлеть обоих.

Был он и женщиной по имени Око, чей муж утонул в морском сражении. Накрывая каждый вечер для мужа стол, она сделалась знаменитой вдовой. Она ждала его на береговом утесе. Поначалу высматривала на горизонте корабль, но с течением времени стала смотреть в воду, словно он перешел из мира, где телесность обозначают руки, ноги, волосы и зубы, в другой, где телом становится сама Земля. Морские течения стали его руками. Шторма – его голосом. Луна и созвездия – его мыслями и переменчивым нравом. Муж ее не был красавцем. Временами она видела рыбу с его лицом.

Глава 10. Люди зазеркалья

Штат Айова, 2025 г.

Разгар лета. Синева неба над головой и зелень кукурузных полей. Посреди зелени, на траве, с носами, приподнятыми навстречу ласковому ветру, застыли в ожидании четыре серебристых спасательных корабля, каждый размером с океанский танкер. В зависимости от местоположения наблюдателя, корпус кораблей отражал либо солнце, либо кукурузу с зеленой травой. Похоже, размышлял Майло, находившийся в нескольких милях около защитного периметра, будто каждый корабль заключает отраженный в зеркале мир. Он обернулся к изгороди за спиной, собранной из секций высотой в десять футов с пущенной по верху колючей проволокой. Проследил взглядом уходящую в холмы серую ленту, окружностью примерно в пятьдесят миль. Будет от нее прок, если они придут? Тысячи разъяренных людей? Да и как им вести себя, зная о неминуемой смерти?

Началось все пять лет назад с исчезновений. Ученых и инженеров.

Поначалу всего несколько неприметных людей, чьи Исчезновения редко попадали в заголовки новостей. Новостей в третьем десятилетии двадцать первого века и без того хватало. Все, о чем предупреждали ученые, сбылось в одночасье. Моря заливали сушу. Жизнь в океанах исчезла, от планктона до вершины пищевой цепи. Грунтовые воды были заражены. Компьютерные вирусы собирались в сети, блокируя интернет минимум раз в неделю. И несколько пропавших яйцеголовых шли, разумеется, не в счет. Майло заинтересовался исчезновениями, когда те начались в Стэнфорде, где он работал. Компьютерный гуру Мелинда Варнштейн-Кеплер исчезла прямо из своей квартиры, оставив обед в микроволновке. Следующим стал создатель орбитального коллектора нейтрино Жу Чен-Барнхарт, за ним Клодин Фраас, нобелевский лауреат за исследование «Проблемы голографического релятивизма».

О себе Майло не беспокоился. Он был всего лишь ассистентом, мелкой рыбешкой в море научной информации, которому не суждено стать китом. И гордился привилегией работать на китов. Все они, по-своему, старались спасти мир, пока еще полагали, что тот может быть спасен.

Приобщение Майло к науке вышло заурядным и вместе с тем необычным. Как и многие исследователи, он был любопытен. Он интересовался всем, поглощая книги и заучивая сайты на тот манер, как подростки слушают громкую музыку. Это была заурядная сторона. Необычным было то, зачем он так стремился понять устройство мира (равно как устройство времени, космоса, жизни и смерти).

Он слышал в своей голове голоса. Не те, что порождает шизофрения, а будто бы из прошлого. Из прожитых ранее жизней. Уходящие на тысячи лет воспоминания. Знания из непонятных источников, которым он обязан прежней жизнью в Японии или бытностью математиком в Египте. Черт, возможно, он и был шизофреником. Или больным раком мозга. (Нет у тебя рака мозга, успокоил голос бывшего доктора.)

В итоге он работал на Уэйна Алдрина, звезду науки Системной Интеграции. В двадцать пять Алдрин опубликовал трактат под названием «Если Смотреть с Воды, это Всего Лишь Остров», в корне изменивший подход к решению проблем. В тридцать создал растение для зараженной местности, снижающее концентрацию ядов, очищающее почву и плодоносящее большим желтым мультивитамином. Как говорили, растение смогло бы накормить полмира, если бы это не обернулось громадными убытками для некоторых плохих парней. Как нередко жаловался Алдрин: «Беда с решением проблем в том, что слишком много людей извлекают из проблем выгоду».

Теперь Алдрину было сорок. Грива седых волос ниспадала ему на шею океанской волной. Руки, больше подходящие для хирурга, напоминали механизмы, в той мере, как можно назвать механизмом флейту. В общем, идеальный человек, достойный воображения Да Винчи. Майло считал Алдрина величайшим из живущих людей.

Тогда они работали с Мнимым Компьютером. Он существовал только в киберпространстве и работал по принципу пылесоса, собирая «удаленные» данные и программы. По мнению Алдрина, он был неизмеримо мощным для устройства, фактически несуществующего. Когда начались Исчезновения, его еще не запустили.

Майло был не слишком погружен в работу. Если начистоту, голова его была занята другим. Не голосами, а своей коллегой Ким. Факел, который он нес перед ней, в лаборатории стал притчей во языцех. И в один прекрасный день он собирался поговорить с ней без обиняков. Когда будет не слишком занят.

В некую мирную пятницу Ким облокотилась на его стол и спросила:

– Мог бы ты оказать мне услугу?

– Естественно, – ответил он.

– У меня свидание, – продолжала она, – а с ребенком посидеть некому. Да и сиделок больше, наверное, не осталось. В общем, можешь за меня побыть с Либби?

Лучше бы она его пристрелила. Офисные соглядатаи скорчили рожи. Ой, ой, ой…

(Ни за что! – вякнул внутренний голос.)

Черт. Да ладно. Блин!

– Да, – ответил он, – конечно.

Проклятье.

– В семь? – предложила она.

– Идет.

* * *

На звонок в ее квартиру Ким открыла в длинном прозрачном платье с открытым плечом. Смуглым, гладким плечом.

– Ого, – заметил он, войдя внутрь. – Выглядишь шикарно.

– Спасибо.

– Эй, – обратился он к Либби (шестилетней дочери Ким), устроившейся перед телевизором. Выдался хороший телевизионный вечер, в том смысле, что велось вещание.

Либби не ответила.

– И в каком часу заявится счастливчик? – спросил Майло. Возможно, получится укрыться в туалете, когда в дверь позвонят.

– Он уже здесь, – ответила Ким, открывая бутылку белого вина.

Здесь? Уже? Проклятье. Где?

– Майло, это ты. Разве я не сказала? У меня свидание с тобой. Если ты не против. Просто из-за проблемы с сиделкой пришлось остаться дома.

Ее большие ясные глаза моргнули.

Вот это да!

– Я… ну, разумеется, – сказал он.

– Боялась состариться, пока ты сам отважишься, – сказала Ким.

Он чувствовал себя круглым идиотом, так что решил восполнить пробел решительным приступом. Обхватив за талию, он притянул ее к себе и поцеловал в губы. Ким ответила на поцелуй, и они отпустили друг друга.

Либби следила за ними из-за диванной спинки.

– Вы, что ли, поженитесь? – спросила она.

(«Вы, что ли, поженитесь?» – спросил голос в голове.)

Они ужинали втроем при свечах. У Майло было ощущение, что он сразу на двух свиданиях.

– Один лабораторный компьютер у меня дома, – сообщила Ким за ростбифом. – Работаю над проблемой со спутником.

– Ненавижу пауков, – сообщила Либби.

Вот так. Две беседы, два свидания разом.

– Прошло три года, – ответил Майло, – с тех пор, как кто-либо запускал новый спутник. Мы вернемся в Средневековье, если не откроют новый способ передачи. Пауков я тоже не люблю. Хорошо, они хотя бы не летают, верно?

– А если мы обучим хранилища данных игнорировать существующие программы? Попробуем получать информацию, не знаю, отражением от магнитосферы?

– А тараканы летать умеют?

Майло был сражен. Это просто бесподобно. Сам Алдрин был бы в восторге от происходящего.

– Нужно позвонить Доку, – сказал он. И добавил:

– Я слыхал о летающих тараканах! Страшных! Их еще зовут пальмовыми жучками. А мне пора отлить.

На десерт было лимонное безе, они уселись перед телевизором смотреть старый фильм о Бэтмене и заснули втроем на диване.

Наутро, за час до открытия детского сада, они прихватили Либби и помчались в университет, в надежде застать Алдрина за привычным столиком в кафе, с неизменным планшетом, апельсином и стаканом апельсинового сока. Там его не оказалось. Его не оказалось и в офисе, хотя дверь была открыта. И в лаборатории – ни его самого, ни сотрудников.

Майло и Ким обменялись недоумевающими взглядами.

– Исчез, – прошептали они одновременно.

– Это как? – спросила Либби.

Прежде чем кто-то успел ответить, в лабораторию вошли двое одетых в черное мужчин.

– Майло Осгуд? – поинтересовались они. – Кимберли Додд и… – один сверился с карманным планшетом, – Либби?

Попали, подумал Майло.

– Да, – ответили все трое и, как стоило ожидать, присоединились к исчезнувшим.

Сначала их отвезли в аэропорт и в спешке усадили в маленький джет, который вылетел на запад. После посадки, через клубок проселочных дорог, золотистый расцвет и кукурузу привезли к белому зданию без окон, окруженному военными палатками и вооруженной охраной. Провели внутрь и, миновав длинный безукоризненно белый холл, оставили перед такой же белой безликой дверью.

Дверь распахнулась, прежде чем Майло постучал, и за ней стоял Уэйн Алдрин. Взлохмаченный, но невредимый, только во взгляде было что-то непривычное.

– Во-первых, прошу прощения, – сказал он. – А теперь заходите и располагайтесь.

Либби открыла рот, но в это мгновение влетела лучащаяся девушка в комбинезоне и с хвостиком на голове, со словами:

– Ты Либби?

И через пятнадцать секунд обе, взявшись за руки, убежали.

– Я накормлю ее завтраком, – пообещала девушка на прощание, – и верну вам через час!

Майло ободряюще обнял Ким, пока Алдрин провожал их в свой новый офис. Дешевый письменный стол, стол с кофемашиной, канцелярские шкафы, компьютеры, несколько раскладных стульев. Алдрин, бесспорно, не исчез, просто был перемещен в новую обстановку.

– Лучше всего дайте объяснить, не прерывая, – начал Алдрин. – А там задавайте вопросы или орите, если хотите.

Год назад астрономы любители заметили в небе нечто необычное. Для специалистов новости оказались плохими. В октябре 2025-го комета размером с Ирландию врежется в Землю, как огромная пуля и, очевидно, уничтожит все живое. Тогда они, – Майло, позволь закончить, – собрали конференцию, чтобы разработать план действий, и решили следующее: собрать нужных ученых и механиков и построить космические корабли, чтобы вывезти человечество с Земли. Один полетит на Венеру, другой – на орбиту Земли, третий на Марс и четвертый к лунам Юпитера. Корабли будут служить жилищем и нести материалы для строительства нового жилья.

Майло крепко сцепил пальцы, чтобы унять дрожь в руках. За его спиной Ким судорожно вздохнула.

– Чтобы все получилось, – продолжал Алдрин, – нужно уложиться с научной и конструкторской работой целого столетия всего в пять лет. И, пока вы не обрушили на меня миллиард вопросов, попробую их предвосхитить. Первый: сколько людей удастся забрать? Ответ: немного. Каждый ковчег возьмет около шести тысяч. Второй: что скажут остальным жителям планеты? Ответ: ничего, пока это возможно – иначе нас просто разорвут. Третий: почему вы здесь? Потому что я здесь, и мне полагается несколько сотрудников. Почему я здесь? Для того чтобы все прошло без сбоев, необходимо действовать максимально просто. Я здесь, чтобы устроить все…

– Элегантно, – предложил Майло. И его вырвало на пол.

– Именно, – сказал Алдрин. – О, черт. Я вызову уборщика. Не переживай. Меня тоже вырвало.

Они переместились в холл, где в ожидании уборщика продолжили разговор. Держась за руки, Ким и Майло задавали вопросы, которые Алдрин предвидел, но еще не озвучил.

Он терпеливо выслушивал.

– Нет, – отвечал он. – Вам не гарантировано место на борту кораблей. В первую очередь позаботятся о руководстве. Да, я в их числе. Нет, Ким, как ни жаль, для детей не делают исключений. Ближе к дате запуска будут отобраны квалифицированные работники, когда мы определимся со всеми потребностями. Оставшиеся места разыграют в лотерее.

Ким сверлила взглядом пол.

– Если для Либби не будет места, – медленно проговорила она, – я ни черта не сделаю, чтобы тебе помочь.

– Как и я, – неожиданно для себя подхватил Майло.

Алдрин покачал головой.

– Ребята, не я здесь решаю. Вам придется это усвоить. То, что я главный разработчик, не дает мне право вмешиваться в установленный порядок.

– Кто решает? – спросил Майло.

– Деньги, – выплюнула Ким. – Кто же еще? В подобных вопросах все решают пять-шесть мировых банков.

– Это миф, – сказал Майло.

– Нет, она права, – возразил Алдрин. – Деньги ведут себя сообразно всему остальному. Формируют системы по пути наименьшего сопротивления и собираются вместе. Подобные места скопления, банки, единственные способны провернуть то, что мы задумали.

– В таком случае, – сказал Майло, – если мы откажемся работать, нас пристрелят?

Глаза Алдрина потемнели.

– Не знаю. Просто не создавайте проблем. Пусть все идет, а вы присматривайтесь. И станем надеяться на лучшее.

Появился уборщик с тележкой и, кивнув, скрылся в офисе.

– Мы в совершенно новой реальности, – сказал Алдрин, положив руку каждому на плечо. – Пусть ваш мозг пообвыкнет. Я устроил вам общие апартаменты. Отдохните. Поешьте. Одежду вам принесут.

– Общие? – спросила Ким. – Как ты узнал? Мы же только…

– Боже, ребята, – рассмеялся Алдрин. – Знали все, кроме вас. Теперь катитесь.

Дверь в офис захлопнулась. С противоположного конца холла вприпрыжку бежали Либби и ее сиделка.

– Я знала, – сказала Ким, уткнувшись в плечо Майло.

* * *

За пределами центральной Айовы мир рассыпался на части.

Грязная бомба превратила Сиэтл в город-призрак. Фармакологическая индустрия вышла на предел возможностей и обрушилась. Повсюду нуждающиеся в лекарствах люди болели и умирали.

Майло стало негде получать препараты от астмы. Теперь он старался сам подавлять приступы. Лагерь подготовки космических ковчегов разросся в небольшой город. Город, о котором никто не знал, с закрытым для полетов небом.

В громадных корпусах конструировали сами корабли, и там были владения Алдрина. Был предпринят недельный мозговой штурм, где прототипами служили живые организмы. Системы кораблей должны были дышать подобно легким, циркулировать наподобие крови, слышать, видеть и думать, точно мозг.

В других зданиях обучали людей – целыми общинами! – жить и работать в космосе. Прежде всего, было решено, что чем меньше социальных условностей, тем счастливее люди. Задача воспроизводства новой человеческой расы делает традиционные браки непрактичными. Так что на борту кораблей социальный уклад предполагался весьма «свободным».

Эксперименты и их последствия существенно влияли на жизнь в самом лагере, который сделался подобием самой что ни на есть элитарной партийной школы.

В отведенных им апартаментах Майло и Ким жили, как и большинство других семей. Заводили друзей. Отмечали праздники. А днем Либби отправлялась в сад, пока Майло и Ким работали в конструкторском корпусе.

Получая приглашения на вечеринки, они, как правило, ходили. Предложение присоединиться к когортам Свободной Любви они вежливо отклонили. Майло и Ким решили оставаться моногамными. Жизнь была не такой плохой, если не думать о том, что мир снаружи обречен, а ты, вероятно, обречен вместе с ним.

Майло приходилось бороться с депрессией. Не такой сокрушительной, когда становишься практически парализованным, но с ощущением постоянной тоски, будто поднявшейся из глубин веков.

Он стал снова слышать голоса. Собранные, наверное, из всех прожитых на Земле эпох. И вот истории наступал конец. Плохой и жестокий.

Там был художник фовист, боявшийся смерти Земли больше, чем собственной смерти от пневмонии. И богобоязненная девочка-крестьянка, что жила тысячу лет назад и не тревожилась о собственной кончине, лишь бы мир, как творение Божье, сохранился. Но теперь сам мир готов был рухнуть. Голоса, как правило, молчали. Это и добивало Майло – тишина. Восемь тысячелетий безмолвных голосов в голове, проглядывающих сквозь его глаза.

– Что с тобой? – спросила его Ким однажды ночью, застав за мечтаниями возле единственного окна их жилища.

– Слышу голоса, – признался он напрямик. – То и дело.

– Еще бы, – сказала она, взяв его за руку. – Ты говоришь о них во сне.

* * *

Прошел год. Внутри периметра понемногу стали обретать форму космические корабли. Поначалу они походили на утыканные кранами клетки размерами с городской квартал, где, как муравьи, кишели рабочие. Клеток было четыре. Экспериментальный корабль, названный «Зазеркалье», первым должен был отправиться в невиданное плавание по солнечной системе, тогда как остальные – «Авалон», «Атлантис» и «Саммерлэнд» – должны были стартовать прямо перед падением кометы.

Во внешнем мире экономика испарилась.

– Дело там стремительно идет к концу, – отметил Алдрин. – Удивительно, ведь все это можно было предвидеть. Последние шестьдесят лет мы только и наблюдали, как наши лидеры мчат нас напрямик к кирпичной стене, даже не пытаясь свернуть.

Они сидели в компьютерной лаборатории, откуда уже практически не отлучались. Гигантские химические легкие корабля пока что сбоили, и все свое время Майло и Ким тратили на создание компьютерной модели, которая, как божился Алдрин, искоренит проблему. Удачу полагалось отметить.

Теперь в конструкторских корпусах то и дело праздновали, ведь прорывы случались едва ли не каждый день. Практически шел дождь из Нобелевских премий, но об этом никто не задумывался. Просто не было времени.

Компьютерная модель заработала идеально. Овощи, растущие в вентиляционных тоннелях, воспроизводились даже слишком быстро. Им уже не хватало места. Вероятно, часть их можно было бы перенести в охладительные камеры, где образуется конденсат.

Они праздновали. Новость об их достижении совпала с успехом команды, открывшей способ защиты от радиации при помощи картона и орехового масла. Через какое-то время, устав от переполненных баров, Майло, Ким и Алдрин перебрались на открытое место вдали от корпусов, на траву под океаном огненно-ледяных звезд.

Развели переносной костерок, разложили зефир, открыли вино и устроились посреди айовской ночи.

Потом Алдрин сказал:

– Скучаю по жене.

Что?

– Не знали, что я был женат? – переспросил он. – Давно это было. Она внезапно умерла.

– Я знала, – сказала Ким, пожав ему предплечье.

– Я не о том, что хотел бы теперь ее вернуть, учитывая, как обстоят дела. Всего лишь хотел заметить, как нелегко подчас тянуть такой проект в одиночестве. Мы ведь социальный вид, верно? Цепочка не должна прерываться. Мы ведь не хомячки. Те живут обособленно. Знаете, они даже не любят других хомячков. А мы скорее волки. Когда волки после долгой разлуки собираются вместе, они скачут, лижут друг друга и беснуются. Это называют «Ликованием Волков».

В огне что-то треснуло, рассыпав искры.

– Трудное время для одинокого волка, – заключил Алдрин.

Он положил руку Ким на колено.

Ого, подумал Майло. Это что за дела?

Ким обомлела.

– Похоже, мне вина достаточно, – сказала она, поднимаясь.

Рука соскользнула с колена, и Алдрин уставился в огонь.

– Нам всем, похоже, достаточно, – сказал Майло. Он взял свою куртку и накинул платок на плечи Ким.

– Я еще посижу, – сказал Алдрин, и они распрощались.

Пройдя ярдов триста, они услышали долгий хриплый вой.

– Пьяный ублюдок, – проворчал Майло.

Ким взяла его за руку.

– Будь с ним любезнее.

«Любезнее?» Майло обдумал значение слова.

Его депрессия уже обратилась в неприкрытую досаду. Совместная работа над созданием корабля, подобного живому организму, казалась такой увлекательной. И тут величайший человек оказался чересчур человечным. Настолько, что практически потерял рассудок. Проклятье. Можно было догадаться, что все окажется сложно, подумал Майло.

Разрешать проблемы всегда сложно, шепнул в его голове египетский математик. Оттого они и проблемы.

На вечер первого розыгрыша был приготовлен любимый ужин Либби – макбургер с дополнительной порцией сыра и с ломтиками жареных сосисок, а потом был семейный просмотр ее любимого фильма – «Чихуахуа из Беверли-Хиллз 47». Когда малышка заснула, они едва не растерзали друг друга на узенькой кушетке.

Взаимное послание было очевидным: мы семья, и мы любим друг друга. Они не попали в число выигравших.

– Либби, Либби, Либби, – услышал он за полночь шепот Ким от компьютера, где на экране мигали последние счастливые номера. – Хотя бы Либби, Либби, Либби, Либби – как заклинание, растерявшее магическую силу.

Очертания «Зазеркалья» полностью оформились, и со стороны можно было подумать, что на равнине возвели собор. Корабль застыл среди холмов как сверкающий чешуей мираж.

Смотреть за стартом было все равно что наблюдать огненного кита.

Воздух и земля задрожали, и, поначалу медленно, кит стал подниматься, все еще в волнах зелени от холмов и кукурузы, и теперь казалось, будто сама Земля возносится над своим отражением. Полыхнули громадные купола двигателей, и корабль пересек небосвод подобно второму солнцу.

Ветер пронесся над холмами, разметывая обрезки свежескошенной травы, волосы, лабораторные халаты, и все оставшиеся триста тысяч девяносто два человека прищурились, наблюдая, как корабль превращается в сверкающую точку и исчезает. Потом все вернулись к работе, но отсчет возобновился немного быстрее.

В конце концов какие-то астрономы-любители в Мехико обнаружили комету. Ей дали название Комета Мария. И люди за периметром в разных частях света начали складывать два и два.

– Может, потому-то исчезли все те ученые, – сказали они.

Часть сотрудников комплекса отрядили для дезинформации в интернете. Разнеслись слухи, что где-то в Андах, на территории Перу, есть место, куда закрыт доступ и с земли, и с воздуха. На нечетких снимках со спутника можно было различить палаточный город для десятков тысяч людей и несколько гигантских космических кораблей.

Люди хлынули в Южную Америку, штурмуя Анды в надежде на спасение. Но возникли серьезные препятствия. Роскошь пассажирских перелетов канула вместе с рухнувшей экономикой. Отправляться в дорогостоящее плавание было рискованно – морские пути держали под контролем пираты. Мировой порядок потерпел крах.

Но в Айове им пока ничто не угрожало. Прошло несколько месяцев. Сооружение кораблей почти завершилось. Все системы прошли испытания, корабли дышали, их сердца бились, мозги похрустывали, двигатели гудели.

Работа в комплексе кипела. Люди вкалывали с неистовой самоотдачей, надирались в барах и столь же неистово занимались любовью. Считали часы и не сводили глаз с небес, ожидая повторного появления «Зазеркалья» и последующего за ним исхода.

Впервые многие сотрудники начали осознавать, что их жизни, вероятно, скоро оборвутся. Некоторые по ночам перебирались через изгородь. Кто-то хотел повидать семью или друзей, прежде чем мир погибнет. Другие рассчитывали выжить, и, чтобы подготовиться, им требовалось время.

Майло и Ким это не обсуждали. Ким отказалась. Внешне она свято верила в силу провидения, которое позволит уцелеть хотя бы ее ребенку. Внутри же, как видел Майло, она разрывалась на части. Они не зависали в барах, а просто пили. На какое-то время разговоры подменили занятия любовью. Но и занятия любовью постепенно чахли и прекратились едва не с показным сожалением. А там Либби стала ночевать в их постели, посередке.

Конец мира уже наступил, думал Майло. Об этом можно было судить по лицам людей, тревожным и растерянным, будто силившимся понять, кто же их укусил. Сворачивая за угол, можно было наткнуться на плачущих, которые закрывались и спешили прочь.

Майло не плакал. Только приступы астмы усилились настолько, что буквально валили с ног. Но он не подавал виду.

Внутри, в голове ли, в душе ли, звенели участливые голоса, стараясь помочь. Рыбак с Кракатау, узревший конец мира от взрыва вулкана, что был слышен повсюду. Восьмилетняя девочка, глядевшая, как мор подступает к деревне, забирает всю ее семью и колючими лапками заползает ей в горло. Банкир, который поставил на карту слишком много и сиганул с крыши Хлебной Биржи.

Конец мира уже случался, говорили они. Отчего же полагать, что это не может случиться снова? И, как ни странно, Майло это приободряло. Большинство народов погрузились в хаос и бесчинства. Интернет мигнул, захлебнулся и умер. Войдя однажды утром в лабораторию, Майло застал Ким и Алдрина в разгар ссоры. Лица их были пунцовыми, и, едва заметив его, они отвернулись друг от друга.

– Что я пропустил? – спросил Майло.

– Ничего особен… – начал Алдрин.

– Что я пропустил? – рявкнул Майло, пинком отшвыривая ближайший стул. – Кто-то из вас, просто из учтивости, может не обращаться со мной, как с идиотом?

– Он, – дрожащим голосом сказала Ким, указывая на Алдрина, – говорит, что найдет нам место на «Саммерлэнде», если мы…

Она не смогла закончить.

– Мы что? – спросил Майло.

– Примите меня в семью, – сказал Алдрин. Сложив руки за спиной, он пытался сохранять достоинство.

– Примем в семью? – переспросил Майло, подступая ближе. – Иными словами: позволь трахнуть твою жену?

(Вот, прорезался египетский математик, очередной вариант конца мира.)

– Ну, не так примитивно и вульгарно, – сказал Алдрин.

Они стояли нос к носу. Ким попыталась втиснуться между ними. Ей не случалось прежде видеть, чтобы Майло кого-то ударил, но сейчас, без сомнения, собирался. И в последствиях можно было не сомневаться. Буйных в комплексе не терпели.

В мятежном рассудке Майло творилась дикая сумятица. Неведомый внутренний голос вопил, как если бы тысячи предшествующих жизней хотели предостеречь его. Под натиском гнева душа стремилась сохранить мудрость.

Тысячи голосов убеждали Майло не спешить с выражением эмоций.

В итоге Майло заговорил:

– Мы любим тебя, Уэйн. И с близящейся катастрофой в твоем предложении есть определенный смысл. Но вот в чем проблема. Отчего бы тогда не высказать это… предложение нам обоим? И как быть с фактом, что ты, как видно, надеешься использовать Либби и свое влияние, чтобы затащить Ким в постель? Это непохоже на тебя. На Уэйна Алдрина, которого я знал. Так что ответь на мои вопросы, чтобы мне решить, дать ли тебе в зубы.

Алдрин кивнул.

– Спасибо, что спросил. На свой лад, ты был терпелив. И ответ на этот важнейший вопрос такой: я остался прежним. И не пытаюсь принудить вас совершить низость или взять Либби в заложники.

– Тогда что все это значит? – спросила Ким.

– Объявлено изменение, – сказал Алдрин. – Только для отобранных заранее руководителей групп. По какой-то причине решено расширить привилегии для членов их семей. Полагаю, ситуация в последнее время осложнилась, и для уверенности в сплоченной работе руководителям бросили кость.

Майло почувствовал приступ удушья.

– Дальше, – просипел он.

– Собственно, все. Я не пытаюсь затащить твою жену в постель. Лишь забрать твою семью на корабль.

Майло мог поклясться, что читает в голове Ким. Всего одна мысль: Либби, Либби, Либби, Либби, Либби…

Боже, он не готов на это пойти.

Но, черт возьми, это его семья.

Он взглянул на Ким.

– Мы согласны?

Из глаз Ким ручьем текли слезы.

– Да, – сказала она.

И все попятились, очень-очень неуверенно, к своим столам и до обеда даже не взглянули друг на друга, а там все втроем отправились в здание администрации к нотариусу и зарегистрировали брак в регистрационном автомате.

Комета появилась на ночном небосводе.

– Какая красивая, – говорили люди. По ночам они усеивали холмы вокруг кораблей. Каждую ночь, на расстеленных одеялах, словно дожидаясь фейерверка. По двое или группами, иногда целыми командами.

Майло, Ким и Либби перебрались в апартаменты Алдрина. Более просторные, лучше обставленные.

– У него посудомойка! – прокричала Либби, которая явно чувствовала, что назревают серьезные перемены в семье.

Ночи Майло и Ким проводили в спальне Алдрина, который великодушно перебрался на диван в гостиной. Им пришлось преодолевать странную эволюцию: поначалу желание заниматься любовью в постели Алдрина возникало не чаще, чем последнее время в их собственной спальне. Потом на них что-то нашло, и они занимались любовью три ночи подряд. А дальше как обрубило. Ким даже вздрагивала, когда Майло к ней прикасался.

– В чем дело? – шептал Майло. – Боишься, услышит твой муж?

– В чем дело? – спросила Ким, когда Майло впервые не притронулся к ней. – Боишься, твой муж услышит?

Либби проводила время за игрой с посудомойкой, катая туда-обратно маленькую тележку. Алдрина она воспринимала как большую дружелюбную собаку, у которой они поселились.

Никто не объяснял ей положение вещей, просто из малодушия. Вторая лотерея состоялась в девять утра, в день, когда администрация сообщила об установлении контакта с возвращающимся «Зазеркальем».

Все было в норме. Корабль летел серебряной ласточкой. Специальный розыгрыш для членов семей сулил восьмидесятипроцентный шанс. К вечеру Либби получила свое место. Ким рыдала в ванной – не всхлипывая, а ослиным ревом.

– Для чего понадобилось прятаться в ванной? – спросил Алдрин, и оба мужа впервые рассмеялись вместе.

К девяти вечера подтвердили место для Ким. Все выпили по бокалу вина. Даже Либби. К полуночи списки были составлены. Майло там не оказалось. Никто не знал, что сказать, и они промолчали.

Глубокой ночью Майло ушел. Он решил поступить так еще несколько недель назад, если результат лотереи будет не в его пользу.

Купив спальный мешок, палатку и набор средств первой необходимости в кооперативном автомате, он покинул общежитие и разбил маленький лагерь на холмах. Он не был одинок. На склонах холмов виднелись пятна спальников среди темной травы. Там и тут костры, точно красные звезды. Те, кто остался за чертой. И хочет удалиться от серебряных кораблей будущего.

Влиться в ряды обреченных оказалось для Майло непросто. Ощущение пустоты и ужаса было таким, точно ему разрезали живот. Приступы астмы были настолько сильными, что он отключился, но и во сне Майло казалось, что его душат.

* * *

Себя они называли Люди Земли. Утром некоторые вставали и отправлялись на работу. Остальные исчезали среди кукурузных полей. Майло не стал возвращаться в лабораторию. Там все было кончено. Ушедшие Люди Земли покинули тысячи рабочих мест, где по-прежнему нуждались в исполнителях.

Места заняли оставшиеся. Это было немногое, что сохранилось от некогда наполненной обеспеченной жизни. Все, чему до сих пор отводили годы, было отброшено в сторону. Мечты и планы. Боязнь старости. Желания. Теперь лишь механический труд и, быть может, воспоминания вперемешку с беспорядочным сексом. Голоса внутри Майло стихли, почти умолкли.

Он пошел в заправщики, следить за температурой чудесных химических соединений. Работать приходилось в скафандре, среди клубов криогенного пара.

И старался ни о чем не думать.

Когда Ким нашла его, он был занят на заправке «Авалона». Крошечный технический лифт привез ее в обеденный перерыв. Со старомодным контейнером для еды и чепуховым сэндвичем.

Он сидел на заправочной колонне, свесив ноги в пустоту. И краем глаза заметил знакомые лабораторные туфли. Почувствовал, как она смотрит на него.

– Что ты делаешь? – спросила она. – Зачем так уходить?

Он встал.

– Ты знаешь, зачем.

– У нас еще три дня! – с криком она ударила его в грудь. – Хоть что-то!

Майло качнул головой.

– Постарайтесь стать семьей, вы трое, настоящей, пока вас навсегда не унесло в неизвестность. Тебе нужно время, и я даю тебе его.

Она стиснула себя обеими руками. Крепко зажмурилась, но без слез. Он притянул и крепко прижал ее. Рука ее попыталась пролезть под скафандр.

– Нет, – шепнул Майло. – Ступай к нему. И станьте одним целым.

Новый удар в грудь, куда слабее. Они раскачивались, уткнувшись лбами.

– Либби? – спросил он.

– Думали ей сказать. Нужно было рассказать ей все, как есть, но остается всего два дня. А пришлось бы объяснять про тебя и… ну, чего же ты хочешь? Старались ее успокоить. О чем говорить. Она любит тебя. Я тебя люблю.

Майло кивнул. Поцеловал ее в лоб.

Минутой позже случилось неизбежное. Она села в лифт и уехала.

Закончив работу, Майло задержался у подножия холмов и взглянул на комплекс.

На траве, с носами, приподнятыми навстречу ласковому ветру, застыли в ожидании корабли, отражая зелень и голубое небо. Он обернулся к изгороди за спиной, проследил взглядом уходящую в холмы серую ленту. Будет от нее прок, если они придут? Ведь они придут, увидев улетающие корабли. Прятаться уже не нужно. Они увидят и рано или поздно придут.

Труд Людей Земли был завершен. На третье утро они помогли с погрузкой. Герметизировали громадные люки, подготовили двигатели первой ступени. Отбежали подальше на холмы. И это случилось.

Корабли загрохотали, содрогнулась земля, и затрепетал воздух, докатились ударные волны. В ослепительной вспышке «Авалон» поднялся, превращаясь в раскаленную до зеркального блеска звезду. Следом «Атлантис».

Наконец, как последний луч солнца, «Саммерлэнд». Он стал для них приговором, потому что, когда он исчез, слишком быстро, все было кончено. Великая миссия была исполнена, и все они, толпа мертвых людей, смотрели друг на друга, больше не зная, чем заняться.

Они разводили костры, как на Хэллоуин. Целые пляжи и арены костров. Кто-то принялся возводить пирамиды и башни, задействовав уцелевшие корабельные краны. У них осталось довольно инженеров и архитекторов, чтобы к концу недели чудесные конструкции, забрызганные ракетным топливом, протянулись на мили вокруг.

Ночью, измотанные, они спали.

И кто знает, что делалось теперь в других уголках Земли?

Майло был занят сооружением гигантского деревянного человека. С огромным деревянным ртом, причиндалами и всем прочим.

Утром последнего дня люди пришли к изгороди.

Сначала стояли по ту сторону, вцепившись в сетку, напоминая окруживших тюрьму заключенных. Потом стали перелезать или пробираться сквозь проделанные в изгороди бреши. Часть из них были в ярости, но, увидев костры, пирамиды, башни и огромного деревянного человека, поостыли. Что бы ни случилось здесь, уже не имело значения. Осталось лишь скопище обреченных людей, таких же, как они.

Ночью они развели костры. Весь ландшафт преобразился в ревущее огненное подобие дня, глумление над запуском кораблей. Где-то они сейчас? Висят на орбите? Смотрят ли?

Ночь огласили языческие крики. Повсюду мелькали тени, скакали, сбивались в группы. Кто-то пел. Другие молчали. Голоса внутри Майло тоже смолкли, насовсем. Любой из них пережил собственную смерть. К чему переживать чужую?

Незадолго до полной темноты на небе появилась комета. Отличная от прежней. Ужасная. Какая-то женщина пробежала мимо с криками:

– Терри? Терри!

Вот как настает конец света? – подумал Майло. Вокруг носятся люди, вопя «Терри!»

Комета сделалась нестерпимо яркой и стала быстро приближаться. Неимоверный скрежет разорвал небосвод. Кучка голых мужчин и женщин, пьяных, с безумными глазами, обступили его.

– Пляши с нами! – верещали они, хватая. Майло вырвался, оскалившись, точно пес.

Грохот миллионов ракет. Земля разверзлась, и воздух воспламенился.

– Терри!!! – выкрикнул кто-то.

Обрушилась тьма. И все исчезло.

Глава 11. Потоп

Майло выплеснуло в Загробный мир, как струю из пожарного шланга. Вокруг бурлила и клокотала вода. Река извивалась в конвульсиях, будто прорвало вселенский канализационный коллектор. Так случается, когда одновременно гибнут миллиарды. Запруда Загробного мира не выдерживает.

Так что Майло плыл в бурном потоке мятущихся тел и взывающих голосов. Сильно раздосадованных, что, пережив конец света, им не обрести покой в Загробном мире. У Сюзи, видно, дел невпроворот, подумал он.

Прошел день. То и дело мимо проплывали дома, и люди спешили забраться на них. Если вдруг попадался островок, свежеусопшие облепляли его, как мухи. Майло расслабленно дрейфовал. Река между мирами не чета прочим рекам. Утонуть в ней нельзя. И, если ей позволить, она будет нести тебя, как листок или водяного жука. Удерживая, как отражение. Майло был не против. Даже по прошествии времени разрешил себе погрузиться и прикорнуть на илистом дне, качаясь во сне на манер водорослей. Нырнув, она выдернула его наверх, как пучок рогоза, подняв облако мути. Протесты его напомнили разбуженного ребенка. Мокрые, они сели на берегу, держась за руки. Когда в голове Майло прояснилось, он заметил, что река обрела более привычный вид. Ревущие толпы исчезли. Остатки мусора все еще виднелись на ветвях деревьев и ближайшей лужайке, но в целом кризис миновал.

Любопытно, подумал Майло, сколько же прошло времени?

– Неделя, – шепнула Сюзи.

– Я провел в реке неделю?

Она прижала палец к его губам.

– И слушать не желаю. Ты, надеюсь, не думаешь, что я все это время просидела, ковыряясь в заднице. Слушай: едва ли не все на Земле умерли.

– Ладно, мир, – сказал Майло. – Что я, не понимаю? Я был там.

Она была очень сильно уставшей. Теперь, свежим взглядом, он мог заметить это по оттенку ее кожи, сделавшейся бесцветной и почти прозрачной. Как котенок, она свернулась на его коленях, и наступила ее очередь спать.

Проснулись они посредине грязной лужи. Какая-то большая тень склонилась над ними, щекоча губу Майло длинной соломинкой.

Он отмахнулся и сел, щурясь.

– Мама, – сказал он. – Привет.

– Вы прямо милашки, – сказала Мама.

– Укуси меня, – не открывая глаз, пробормотала Сюзи.

Мама хлопнула в мясистые ладоши.

– Раз-два! – сказала она. – Теперь, когда все в порядке, Няня приглашает всех к себе.

– Домой? – спросил Майло.

– Зачем еще? – в голосе Сюзи были отчетливые нотки недовольства.

Мама выкатила глаза.

– Я слишком устала для этой ерунды. Можем просто пойти и поскорее?

И они пошли. Вымазанные, мутные, бурчащие под нос, пошли.

* * *

Много жизней назад, мальчишкой в школе штата Огайо, Майло (и соседские ребятишки) как огня боялся жуткой вдовы по имени Миссис Арментрот. Ни за что на свете никто не отваживался зайти на ее газон и мигом услышать дикие проклятия или пушечный стук в окно, от которого один паренек по имени Леонард даже обделался. Но когда однажды возле ее дома на Майло напала бродячая собака, Миссис Арментрот выбежала и задала ей жару ремнем. Потом отвела плачущего, дрожащего Майло к себе на кухню и угостила Колой с капелькой водки, пока, закурив «Пэлл Мэлл», набирала телефон его мамы.

Няня напомнила ему Миссис Арментрот, и дом тоже напомнил дом Миссис Арментрот.

Снаружи это был ничем не примечательный дом. Окруженный засохшим газоном и увядшим садом. Но стоило пройти внутрь, как дом оживал.

Ты словно оказывался в толпе, ведь в Нянином доме было где-то восемьдесят пять телевизоров, постоянно включенных на полную, каждый настроенный на свой канал. Притом не современные тонкие панели, а монстры из шестидесятых: деревянные крейсеры с большими круглыми переключателями. На каждом лежала большая салфетка и, как на пьедесталах, стояли сотни картинок в рамочках. Няня, похоже, никогда их не смотрела, но стоило выключить хоть один или переключить канал, тут же поднимала ор, даже если находилась в другом конце дома.

Сам по себе дом был западней из предметов. Каждый столик (накрытый салфеткой) был уставлен бюстиками или корзинами пластмассовых фруктов. Ни вершка пустой поверхности без индивидуальной пепельницы со старыми окурками и следами губной помады. Стены (с ужасными обоями из 70-х) сплошняком завешаны маленькими пейзажами Венеции, тарелочками и собачками. И повсюду вазочки и декоративные кувшины, ожидающие, когда их опрокинут. Ходить приходилось, прижав локти к бокам. И смотреть, куда ступаешь или садишься – понятное дело, из-за кошек.

Повсюду. В несметном числе.

Если телевизоры были глазами, сердцем и электрической кровью дома, то кошки – его дыханием. Волнами наводняли они пространство, от комнаты к комнате. Временами случалось затишье, точно дом переводил дух, и накатывал новый вал, как шумный выдох, неведомая тревога, понятная только кошкам с их потусторонним чутьем.

Оставив грязную обувь у порога, они отыскали Няню на кухне, с сигаретой под аккомпанемент телеигры «Семейная Вражда».

– Рад тебя видеть, – сказал Майло.

– Садитесь, – равнодушно пригласила она. – Угостила бы вас, да нечем. Все отдала страждущим путникам.

– Как мило, – сказала Сюзи.

– Обойдемся без сантиментов.

Все расселись за столом, но разговор не клеился.

Наконец, Сюзи произнесла:

– Может, покончим с этой ахинеей?

– Ахинея, как ты изволила заметить, – сказала Мама – ни столечко ей не является.

Майло поднял руку, как на уроке.

– В чем бы ни заключалась ахинея, она, похоже, связана со мной, а я даже не понимаю…

– По-моему, то, что ты сделал в последней жизни для своей семьи, можно счесть Совершенством, – сказала Сюзи. – Двое этих громил против. Я голосую «за».

– Голосовать нет нужды, – сказала Мама. – Жизненный цикл либо сбалансирован, либо нет. Мы с Няней понимаем, отчего не сбалансирована твоя последняя жизнь, чего нельзя сказать о Сюзи.

Майло встал и занялся приготовлением кофе. Прежде он не задумывался насчет оценки своей миссии. Было как-то недосуг. Сейчас, наскоро прикинув, пришел в ярость.

– Хотел бы знать, – сказал он, – в чем же несовершенство моей последней прожитой жизни.

Глаза его сверкали. В горле перехватило. Где-то в дальней комнате мяукнул кот.

– Ты даже близко не подобрался, – сказала Няня.

– Вспомни, – сказала Мама. – Ведь ты направился туда с определенным планом?

– Я направился туда нести Любовь, с большой буквы «Л», через жертву и самоотречение. И что же я сделал? Отдал свою семью другому человеку, чтобы дать им шанс выжить. Понимаете, что это значит? Эмоциональную цену? Куда вам. Вот поэтому, – он жестом указал на Маму с Няней, – вы каждый раз с таким трудом воссоздаете человеческую сущность, и всегда мимо. – Он обвел рукой дом, телевизоры и кошек.

Няня нахмурилась и затушила сигарету, но промолчала.

Майло запустил кофеварку и сел дожидаться кофе.

Большая мягкая рука Мамы легла ему на плечи.

– Расскажи мне про изгородь, – сказала она.

– Изгородь?

– Ту здоровенную изгородь, что вы с людьми из комплекса построили вокруг кораблей, чтобы удерживать всех снаружи.

Проклятие.

– Образно говоря, мы строили спасательный плот, – сказал он. – И для всех места там бы не хватило в любом случае. Дайте угадаю: Совершенным поступком было бы как-то помочь всей планете. Всем людям на Земле.

Мама кивнула. Няня тоже кивнула. Сюзи вперилась в пол.

– И как же это устроить? – спросил Майло. – Выбор был невелик: погибнуть от кометы или не погибнуть.

– Остались выжившие, – сказала Мама. – Мало-помалу они займутся восстановлением, а ты мог бы стать им полезен.

– Предвидение, – отозвался Майло. – И как я мог догадаться, что будут выжившие?

За стрекотом телевизоров повисла неловкая тишина.

– Будь это просто, – вздохнула Мама, – не называлось бы Совершенством.

– Помогать тем, кто участвовал в проекте, было наилучшим приложением сил, – возразил Майло. – Даже боги не дают другой шанс.

– Мы не боги, – произнесла Сюзи.

– Полно, – шепнула Няня. – Им не понять разницы.

– Как ни крути, – сказала Мама, – неважно, что любой из нас думает. Вода мокрая. Дважды два четыре.

Кофеварка сказала динг. Майло не отреагировал.

– И как же мне сделать правильный выбор? – спросил он. – В конце всегда ждет подвох.

– Не знаю, – огрызнулась Няня. – Стать изворотливее? Умнее? Это твоя работа. Мы распозна́ем миг, когда ты это сделаешь. Считается, исполнить это невозможно, однако за девять тысяч лет сделать это удавалось почти каждому. Кроме тебя. Вот все, что мне известно.

Свет в окнах сменился. В кухню парами стали проникать кошки. Время кормежки. Время прощания. Адресуясь к Маме и Сюзи, Няня сказала:

– Его дом уже должен быть готов. Отправляйтесь, пейте его кофе и спорьте хоть всю ночь, если пожелаете. У меня через три минуты кулинарное шоу.

Сюзи встала из-за стола.

– Я его провожу.

– Да кто бы сомневался, – ответила Няня, прикуривая новую сигарету.

Проходя по засохшему газону, Майло взял Сюзи за руку.

– Нам далеко? – спросил он, надеясь, что новый дом по соседству. Ему нравились здешние окрестности.

– Пока мы туда не пойдем. Я приготовила тебе сюрприз.

В ее голосе чувствовалось предвкушение. Далеко идти не пришлось.

Они поднялись в гору по мощеной улице с магазинами и викторианскими фонарями. Большие витрины магазинов украшала лепнина, двери были отштукатурены. С крытых черепицей крыш свисали золоченые вывески.

Сюзи остановилась перед безымянным фасадом. Окна были замазаны. Никакой вывески.

– Здесь закрыто, – сказал Майло, но, когда Сюзи достала отмычку и отомкнула дверь, он вспомнил.

– Твой магазин! – ахнул он. – Твоя свечная лавка!

– Мой закуток, где будет свечная лавка, – сказала она.

Внутри она хлопнула в ладоши, и ярко вспыхнули сотни свечей.

– Пока я на первом этапе – оформила аренду. Следующий шаг…? Думаю, запастись свечами. Покрасить стены. Повесить симпатичную вывеску.

Майло взял в руки одну свечу – янтарного цвета кролика. Прочие свечи были самой разной формы. Рыцарь. Снупи. Будда. Символы материнства с выпирающими животами. Свечи в виде фруктов. Машин, домов, лошадей и черепов. Очковых змей. Танцовщиц. Ангелов. Призраков.

Они были прекрасными и почти живыми. Многие, казалось, готовы заговорить.

– Ты здорово потрудилась, – заметил Майло. – И возникает вопрос.

– Да?

– Означает ли это, что ты решила бросить? Другую свою работу?

Она промолчала.

– Ладно. Похоже, нет, раз ты вкалывала неделю, перетаскивая весь мир по эту сторону. Но три дела одновременно не потянуть – делать свечи, умертвлять людей и содержать лавку. Я не ошибаюсь?

– Не ошибаешься. Этот вопрос следующий на повестке. Но он пугает меня.

Она вздохнула и принялась крутить локон.

Майло приподнял бровь.

– Смерть чего-то боится?

– К чему ерничать? Некоторые вещи не обсуждаются. Может ли Лето все бросить и наняться в цирк? Красота написать заявление и уйти работать в собачий приют? Это нарушит баланс…

– Господи! – завопил Майло, потрясая кулаками. – Еще раз услышу про баланс и натурально вспыхну. Я не шучу.

– То же, что злиться на водород или яблони.

Майло сделал усилие.

– Я устал, – сказал он.

– Что ж, – ответила Сюзи, – я тоже собираюсь лечь. Раскладушка в подсобке. Могу нарисовать план, как тебе найти дом – очень, кстати, милый, – или, если пойдешь со мной, попробуем Счастливого Пони.

– А?

– Прочитала в журнале. Похоже, как женщина скачет на пони. Становишься счастливым.

Он прошел за ней в подсобку.

Пару следующих недель они пробыли типичной супружеской парой. Спали вместе. Вставали посреди ночи в туалет. Переживали смены настроения. Смотрели телевизор и обменивались записками.

Занимались стиркой. Стирать никто не умел, так что вещи садились и из белых делались розовыми. У Сюзи хватало диковинных нарядов вроде темных мантий, бархатных рубах и накидок с сотнями карманов. Ее спецодежда. Раз Майло накинул безразмерную мантию с капюшоном и подкрался сзади со словами: «Час проообил!»

Сюзи красила старинный оловянный потолок длинной раздвижной кистью. Она замерла, затем заморозила его взглядом и произнесла:

– Положи. Сейчас же. На место.

Он положил.

На страсть уходило много времени. Пришлось выбраться для покупки кровати, поскольку раскладушка сломалась.

Иногда случались странные вещи. Вроде эпизода, когда Сюзи пришла с работы убитая из-за пожара в школе. Она переживала, когда люди встречали смерть в муках, пусть впереди их ждала новая жизнь. Именно поэтому живущие ненавидели и боялись ее. В ту ночь Майло сидел с ней целый час, пока она тряслась, глядя в пол, и отказывалась разговаривать. Она не плакала, как другой бы на ее месте.

Загробная Жизнь снаружи шла привычным путем. Фантастическое подобие земного сна. Дни тянулись чередой. Улицы меняли направление. Небо и Земля неуклонно поддерживали равновесие. Плыли облака. Шел дождь. Росла и убывала луна.

– Пусть будет так все время, – сказал Майло Сюзи воскресным утром (воскресенья случались, хотя с тем же успехом на соседней улице мог быть и четверг).

Переплетясь ногами, они читали на диване газеты. Ее ноги ответили объятием. Вот, подумал он. Вот Совершенство. Очень немногие знают, как не испортить такой момент. Майло не знал. И сказал:

– Так что, отправляясь назад, позабочусь, чтобы иметь все для удачного результата.

Лицо Сюзи помрачнело.

– То есть?

Как выразить мысль, посетившую его за утренним кофе?

– На сей раз никаких случайностей. Я обрету особый дар.

В ее глазах блеснул сдержанный интерес. Он стал загибать пальцы.

– Во-первых: по желанию могу стать умным, так? Отлично. Буду охренительно умным.

– Это не дает гарантию.

– Разумеется, но… – следующий палец, – я могу стать экстрасенсом. Сверхспособности: ясновидение, распознавание аур, неотразимая харизма.

– Которая из них?

– Пока не решил. – Третий палец. – Родиться в талантливой семье из высокоразвитого общества. И все это во имя добра. Такой вот план, – подытожил он. – Если брать мои последние жизни, я ходил с кулаками против оглобли. На сей раз обрушусь бомбой добродетели.

Сюзи отложила газету.

– Здорово, – сказала она. – Сумеешь, мы, возможно, будем как теперь, – жестом она обвела диван, кофе, бутылку бренди, солнечные лучи, – всегда.

Солнечный свет сменил оттенок, как бывает только в свечных лавках.

– Значит, скоро отправишься? – спросила она.

Он кивнул.

– Ты ведь знаешь. Начнет свербить, дальше только хуже. Точно Всеобщее Космическое Око сигналит, что настало время.

На лице Сюзи мелькнуло странное выражение.

– Я-то знаю, – сказала она. – Очень хорошо знаю.

Она встала.

Майло пристально посмотрел на нее.

– Сюзи? Ты меня пугаешь.

Она не обернулась. Взгляд ее был прикован к старинному оловянному потолку.

Вернее, смотрела она не на потолок, а сквозь. Так, наверное, смотрят, готовясь объявить что-то целой вселенной.

– Прости, Майло, – сказала она. – Боюсь, для тебя это будет малоприятно.

Прежде чем он влез с вопросом, рот ее открылся, и комната с соседним окружением, да и сама вселенная вывернулись наизнанку. Наречие Былых Времен протиснулось в подсобку свечной лавки, с ворохом фотонов, ураганов, вязаных жилеток, навозных жуков и четвергов пополудни. Пирамид, душевых кабин и взявших призы соусов для барбекю.

Майло чувствовал, что тянется, как эластичный бинт. Все замерло. Пространство съежилось, вернув их в привычное окружение. Вопреки ожиданию, Майло не увидел выпрыгнувшей из его штанов галактики или королевы Виктории.

– Ты только что завязала, так? – спросил он.

Сюзи кивнула. Она побелела, как известка.

– С тобой все в порядке?

Он пересек комнату и взял ее в охапку. Прижал к себе лбом.

– Я в порядке. Просто не ожидала.

– Ладно.

Они постояли в обнимку, пока тени не удлинились.

Выпустив ее, он шагнул в сторону туалета.

– Надо обдумать мой Большой Замысел, – произнес он. – Жизнь с преимуществами не то, что жизнь с привилегиями, хотя заморочек хватает. Собственно, заморочки те же…

– Майло?

Голос Сюзи внезапно стал тонким, испуганным.

Обернувшись, он понял, что комнаты позади больше нет. Словно смотришь с обратной стороны бинокля. Сюзи была там же, где он ее оставил, и не там, как будто за углом.

Она выкрикнула его имя. Он кинулся к ней, только их разделяли сотни световых лет.

– Что такое? – воскликнул он, еще пытаясь дотянуться. Но уже знал.

Весы, как он и опасался, качнулись назад.

– Я люблю тебя, – с горечью сказал он.

Слезы покатились из глаз Сюзи капельками дождя. Ее унесло, как уносит течением. Всё. Майло позвал ее. Крик разросся паровозным гудком, потом оборвался, вернув его назад. Секунду он ворочал головой, осознавая случившееся. Затем рассудок утек, как втянутая отливом вода, и на четвереньках он зарыдал, как ребенок.

– Она не исчезла, – в третий раз уверила его Няня, подавая очередную порцию Колы с водкой. – Просто сейчас где-то в другом месте. В иной форме.

Трясущийся Майло сидел у нее на кухне. К дверям он притащился плачущей сопливой развалиной. За материнским утешением – всех девяноста девяти сотен матерей.

– Я видел. Как она исчезла, – объяснил он снова.

– Ничто не исчезает, – сказала Няня. – Ты слушаешь?

– Хрена. А тогда с тропинкой?

– Это совсем другое.

– Да?

– Проклятье, Майло, допивай свою отраву и посиди тихо. Уже идет «Колесо Фортуны». И «Американский Идол», и «С Возвращеньем, Коттер».

«С Возвращеньем, Коттер» прошел в тишине, под новую бутылку водки.

Когда, спустя неделю, Майло пришел к реке, он отнюдь не справился с утратой и не собрался начинать все заново. Голова и сердце его были будто воронки от бомбы.

Вот он и явился сюда.

Как таковых мыслей о самоубийстве не было, но, эй, когда любишь женщину восемь тысяч лет, а потом вселенский боа решает, что вам не быть вместе, это больно.

– Вот ведь проклятая хрень, – пробурчал он. И смолк. Каждое слово, каждая мысль только углубляли воронки.

Как бы собраться для выбора новой жизни? Различить ее в воде?

Преимущества. Особый дар. Сверхспособности. Он выискивал их, бредя по колено в воде через вязкий ил и водоросли. Смотрел на отражения в струящемся потоке.

Образы зачастую далеки от тех, что ожидаешь, но их всегда можно распознать.

Гусь. Верзила в профессорской мантии. Университетский корпус, камень, увитый плющом.

Отражения рассеивались в воде, затягивали. Река. Туман. Старый каменный мост. Ничто.

Глава 12. День, когда умер от старости Яго Фортуна

Колесо рулетки лишено выбора. На это есть причина: колесо крутят. Есть и результат: шарик скачет по кругу, как ошпаренный кот, и останавливается в непредсказуемом месте. Примерно так же лишен выбора космический боа. Основания с одной стороны, затем свободное балансирование и, на выходе, результат.

И не стоит винить вселенную за то, что Сюзи, оборвавшую связи одним стремительным поворотом колеса, тут же затянуло из ее свечной лавки во вселенский вакуум, с последующей материализацией за тридевять земель за столом в углу Дворца Тако Сантаны.

Минуты три она сидела с перекошенным лицом, не в силах прийти в себя от ужаса.

– Майло, – позвала она дрожащим голосом.

Но сдержала слезы. Более того, когда подошла официантка – сурового вида женщина в ковбойской шляпе, – она заказала тамалес и маргариту.

– Со льдом, – уточнила она. – Не в бокал.

– Bueno, – ответила официантка, намереваясь уйти.

– В бадейке, – разъяснила Сюзи.

– Отличный выбор, – согласилась официантка и удалилась.

Слезы никак не влияют на боа.

Напиться тоже не выход, но для нее это не имело значения.

– Tu mama estan gorda, – объявила она вселенной. – Ну и жирная же твоя мамаша.

Она будет сидеть, пить и честить вселенную на испанском. Такое уже случалось. Очень давно (может, и не очень). Раз она проснулась в полнейшем раздрае. Что же было причиной? Только то, что она решила вызвать дождь на пересохшую долину в Гватемале, где в почве медленно гибли от засухи триста миллионов дождевых червей. Вселенная повернулась и вышвырнула ее прочь, напомнив при этом, что она Смерть, а не Дождь Милосердия.

На другое утро она показала Загробному миру палец и свалила в маленькую рыбацкую деревушку на Карибах, поселившись в маленьком доме.

Правда, не отошла от дел. Все так же отправлялась она на службу, подхваченная вихрем теней. Но зато стала заплетать волосы в косички, есть манго и общаться со смертными.

Странные велись разговоры, ведь большинство людей считали ее ведьмой.

– Mi esposo tiene la respiración más horrible, – говорил ей кто-то. – У моего мужа так воняет изо рта! Что делать?

Старая как мир, она знала все и отвечала:

– Probar algunas de las hojas de menta por la laguna. Попробуй листья мяты, что растет у залива.

За глаза ее называли bruja[1], подразумевая и плохую, и хорошую стороны.

Старухи, впрочем, уж точно знали, кто она. И смотрели на нее так же, как смотрят на огонь.

Мужчины и дети просто считали ее странной. Сродни Дону Чико, деревенскому мэру, которого шесть раз ударяло молнией.

Деревня называлась Сан Виехо. Местные рыбачили, играли по вечерам на гитарах, и заведенный порядок после ее появления не изменился. И, как и прежде, они продолжали играть в бейсбол.

Стоило ей поселиться в Сан Виехо, в крайнем доме на горе около бухты, как она немедленно обзавелась друзьями.

Мария Хименья занималась тем же, что и большинство женщин Сан Виехо: вечером поджидала рыбаков с уловом, потом брала нож и чистила рыбу. Как-то раз, занимаясь привычным делом за небольшим деревянным столом, она отрезала себе кончик пальца. Он остался лежать, как кусочек печенья посреди рыбьих внутренностей.

Сюзи случилось оказаться рядом. Отдельные рыбы еще трепыхались, и она заботливо даровала им маленькую рыбью смерть. Увидев на столе кончик пальца, она подошла, взяла Марию за руку, после чего палец снова стал целым.

Мария помянула Бога и черта, а потом они стали подругами. Теперь они каждый вечер наблюдали закаты на берегу возле лодок, и Мария учила Сюзи играть на тамбурине.

Не обошлось, разумеется, без того, чтобы молодые люди не начали увлекаться Сюзи. И что им оставалось? Они опасались дарить цветы, потому что в их снах у нее были острые зубы. Единственный, кто отважился, носил имя Родриго Луис Эстрада Алдей. Как говорили старухи, он был из тех, кого создал Бог по ошибке, вместив трех или четырех мужчин в одно тело. У него были дикие глаза и длинные усы.

– Если я поплыву в море и убью акулу своим ножом, а потом принесу тебе, ты меня поцелуешь? – шепнул он как-то после церковной службы.

– Нет, – ответила она с грустью, что было истолковано превратно. Он поплыл в море со своим ножом и был унесен течением.

Потом появился другой обожатель по имени Яго Фортуна. Для начала он стал заваливать букетами двери ее дома.

– Gracias, – сказала она. – Но не кажется тебе, что в цветах заключена печаль? Ты сорвешь их, чтобы подарить, а затем они умирают.

Холодный прием не обескуражил Яго. Напротив, он стал задумываться: нет ли способа продлить жизнь цветов или дать им существовать без связи с землей, как птицам? Так он забросил рыбацкий промысел и стал цветоводом. Превратился в загадку для односельчан, вроде Сюзи или Дона Чико (беднягу поразило молнией в седьмой раз, и он умер. Желающих на его пост не нашлось, так что деревня осталась без мэра).

Если жители Сан Виехо и замечали, что с появлением Сюзи умирать стали чаще и легче, они пожимали плечами и заговаривали о другом.

Сюзи меж тем исполняла свой мрачный долг. Как любой, кто трудится, она узнавала новое. Скажем, каждая смерть нуждается в особом подходе. Иногда хорошо умирать медленно. Животные, особенно волки и тропические птицы, любили уходить под напев. В иных случаях требовалось делать все быстро. Хомяки и пресвитериане, например, предпочитали молниеносную смерть.

Привыкая к жизни Сан Виехо, Сюзи стала больше ценить каждодневные мелочи. Как открытое на ночь окно, траву, тортильи. Радость встречать гостей и радость их провожать. Тому, как замечательно ощущать в своей руке разные предметы: книгу, топор, ребенка, пиво, коробку шоколадок.

Ей нравилось жить среди этих мелочей, хотя по натуре ей скорее пристало сидеть на берегу, а не бросаться в воду. Любовников она не заводила (впрочем, раз или два ее подмывало поцеловать бедного Яго Фортуна, который продолжал приносить цветы и убивался, что они недолго хранят свежесть…). Она едва не пошла завхозом в школу, если бы не старухи, которые молчаливо давали понять, что ей не стоит много возиться с детьми. Открывать магазин, школу танцев или делать политические заявления она не собиралась.

Но она наблюдала, как это делают другие, иногда не отказывая в помощи.

Мария Хименья вышла за Иезуса Франко и родила трех дочерей. Рыбаки обзавелись маленькими пятисильными моторами и стали ловить больше рыбы. В один год случился ураган. Несколько лет шла война. Был и один великолепный год! Бывает и такое. Рыба шла крупная, никто не болел, а на праздник они развели костер шесть метров вышиной. Яго Фортуна женился на женщине, давшей, даже не будучи монашкой, священный обет молчания, и все мужчины деревни превозносили его ум, в итоге убедив Яго занять кресло мэра.

Юноша по имени Карлос дес Касас Монтойя рассчитывал сразить Сюзи умением глотать шпаги. Две шпаги разом! Три! И умер, захлебнувшись кровью.

Мария Хименья умерла от лихорадки. Ее муж Иезус ослеп на один глаз в день похорон. Две их дочери подросли и перебрались в город. Третья заделалась коммунисткой и ходила повсюду с ружьем.

Другой юноша, что называл себя Котом, пытался очаровать Сюзи стихами. Под аккомпанемент гитары он исполнил свою песню, где сравнил ее с ветром.

– Ветер подобен поющей во сне женщине, – пропел он, после чего заснул и умер.

Хотя жители деревни и заметили, что Сюзи много-много лет оставалась неизменно прекрасной, вслух об этом не говорили. Старухи посматривали на нее так же прозорливо, только теперь это были новые старухи.

Но пришел день, когда ей стало ясно, что пора подмести в доме последний раз и вернуться туда, где ей место. Она поняла это, как понимаешь вечером, что пора ложиться спать.

Неудивительно, что это случилось в тот день, когда Яго Фортуна умер от старости.

Пройдя сад и теплицу, она нашла его в кровати, сидящим в ожидании. Прежде чем она склонилась для поцелуя в лоб, он шевельнулся и прошептал:

– Я кое-что тебе приготовил.

Взял что-то с деревянной тумбочки возле кровати и протянул ей.

Цветок. Маленький желтый цветок.

– Una flor inmortal, – сказал он. – Бессмертный цветок. Любуйся им и не грусти.

Цветок был из шелка, скрепленного проволокой.

Со словами:

– Bueno, Яго, – она склонилась и поцеловала его в губы, и он отправился в Загробный мир.

Сюзи поднялась в гору, подмела в доме, закрыла за собой дверь и обернулась ветром над побережьем.

Старухи крестились, шепотом добавляя:

– La rana está fuera del pozo. Лягушка выпрыгнула из колодца.

И открыли бутылку вина, которую их бабки отложили много лет назад.

Персонал заведения Сантаны не беспокоил Сюзи, пока та доканчивала маргариту.

Они не боялись. Просто хотели посмотреть, осилит ли она бадейку.

У нее получилось. Но потом она уснула прямо за столом, и, перед тем как закрыться, кому-то предстояло разбудить ее. Они вызвали самого Сантану.

– Señora? – позвал он, легонько тронув ее за плечо.

– Майло? – пробормотала она, поднимая голову. Потом: – О, привет. Извини.

Пошатнувшись, она встала на ноги. И тут заметила нечто, вызвавшее тревогу. Она словно… истощилась. Как густой суп, который развели водой. И если бы подняла руку к потолочным светильникам, то, несомненно, увидела бы, что становится прозрачной.

– Проклятье, – сказала она Сантане. – Начинаю увядать.

– Si, – ответил тот. – Losiento. Лягушка в колодце.

– Что верно, то верно, – согласилась она, вывалилась за дверь и обернулась вечерним бризом. Тихим, изменчивым ветерком, что стенает и кружит всю ночь по парку, как потерянный.

Глава 13. Святой, что не мог быть отравлен

Майло прожил много жизней, в которых был отмечен определенным талантом.

Иногда талант вырабатывался практикой и изнурительным трудом, в других случаях был скорее подарком на день рождения. Так или иначе, особый дар всегда упрощал жизнь. Все равно что идти в бой с волшебным мечом.

Он был скаковым жеребцом по кличке «Через Море», с легкими локомотива и громовыми подковами, не терпящим, если другие лошади его не замечали.

Он, точнее она – Майлони Оксиджен Темплтон обеспечивала логистику межгалактических грузовых перевозок – сложней работы не придумаешь. Нужно держать в уме курсы всех кораблей для координирования точек квантового коллапса. Она могла представить гиперпространство, как прочие представляют пластинку жевательной резинки.

В древней Индии он был заклинателем змей. Первое время простым заклинателем, пока однажды змея его не укусила. Он пошел домой, лег и стал ждать смерти, но выжил. Оказалось, у него иммунитет к любым ядам. Он сделался свами, святым, и люди приходили смотреть, как он пьет ужасные яды, получает укусы и не умирает. Напутствуя странников молитвой, он получал за это плату.

Но однажды изо рта, глаз и всех его пор брызнула черная жидкость, и он упал замертво. Что поделать – эффект накапливания.

В одной своей жизни он, что называется, «ладил с животными». Так что в век генетически модифицированной говядины стал знатным ковбоем. Скакал на лошади без поводьев, справляясь коленями, и растил стада вскормленной кукурузой скотины под фальшивым ярко-синим небом.

– Пошли! – кричал он, или: – Хо! – И лошади сворачивали, куда он хотел, потому что любили его. Завидев его, коровы мычали, как сирена на маяке. На свой лад они тоже его любили, с грустной обреченностью.

Он был Моной Риветте, развитой не по годам дочерью физика волновых форм, которой не посчастливилось стать одной из последних жертв ужасного исчезающего недуга. К девяти годам она фактически была парализована. Физическое состояние и страх быть запертой внутри собственного тела стали причиной невероятной одаренности.

Она попросила отца разрешить пользоваться его суперкомпьютером, и он исполнил просьбу. Время от времени она просила предоставлять кое-какие материалы или моделировать некоторые процессы, и он никогда ей не отказывал.

На свой одиннадцатый день рождения она удивила семью и Галактическое Патентное Бюро 45-го Округа изобретением под названием «фишка». Это был парящий за плечом владельца коммуникатор, способный обращаться к людям, вести подсчеты, записывать картинки и звуки, проецировать, измерять лазерным лучом и так далее. В общем, универсальный помощник.

«Фишка» быстро стал популярным, ведь он выполнял скучную работу, тратить время на которую для большинства было обременительно. Модели подороже могли даже приносить вещи. Еще он нравился потому, что всегда парил рядом, летал рядом и даже плавал, если владельцу вздумалось поплавать.

– Офигеть, – сказал физик, когда дочь продемонстрировала свое изобретение. И занялся оформлением надлежащих патентов, которые помогли бы дочери обогатиться.

Два года Мона жила в передвижном кресле под неусыпным попечением своего детища. «Фишка» давал ей возможность общаться и записывать мысли, и даже изобрести пару-тройку других устройств, пока не наступил день его последней услуги, и, сказав «прощай», он грустно реял над ее могилой.

В отдельных своих жизнях Майло развил таланты до такой степени, что их смело можно было называть сверхспособностями. Как в средневековом Китае, где он был мастером кунг-фу по имени Мо Пи. Однажды он в одиночку отправился в лагерь монгольского войска и кротко попросил их повернуть домой. Когда захватчики рассмеялись, Мо Пи топнул ногой, поклонился и вернулся в свою деревню. Через три дня в окрестных горах случилось землетрясение. Едва толчки прекратились, монголы повернули назад.

Нередко великие таланты требуют величайшей скрытности.

За Железным Занавесом косовар Милошевич был известен как знаменитый башмачник. Он шил недорогую прочную обувь, был женат на чумазой женщине и растил чумазых детей, питаясь в основном капустой и никому не досаждая. Так, по крайней мере, казалось.

Почти никто не знал, что время от времени Милошевич делал бомбы. Свои бомбы он закладывал под автомобили тайной полиции или в урну рядом с неприметным госучреждением на окраине города. И еще на дорогу, где проезжали патрули Красной Армии. С виду бомбы походили на старые башмаки, и обнаружить их вовремя было непросто.

Позднее, когда он состарился, а Железный Занавес рухнул, никто, даже близкие, не поверили рассказам о его былых заслугах.

Иногда успех приходил ненароком. Много столетий назад Майло владел пивоварней и делал превосходное пиво. Единственным его соперником был старый Джеффри Морган, еще с рождения Майло ежегодно забиравший главный приз Бристольской ярмарки.

У старины Джефа была красавица дочь по имени Игрэйн, и когда той исполнилось шестнадцать, Майло попросил ее руки.

– Нет! – рявкнул Джеффри Морган. – Руку Игрэйн получишь, когда твоя бурда получит на ярмарке главный приз!

С тем Майло и вернулся домой, где принялся варить пиво, когда неподалеку разразилась битва между королевским войском и сторонниками Герцога Солсбери. Битва перетекла в город, и вышло так, что убитый свалился в открытый чан, а если тело можно извлечь, то уж кровь от пива не отделить никак.

В тот год Майло привез на ярмарку темное горькое пиво, вмиг ставшее популярным благодаря необычному вкусу. Он выиграл главный приз, заполучил Игрэйн и вернулся к вольготной жизни, производя пиво и детей. С каждым годом его слава росла благодаря таинственному темному пиву. И с каждым приездом на ярмарку Майло и его хозяйка выглядели все более бледными, а кисти их рук были перебинтованы (правда, щепетильные горожане никогда не обращали на это внимания). Но всеми было замечено, как привязаны были они друг к другу и ни в чем не знали отказа от своей половины.

Майло так пристрастился к пивоварению, что и в Загробной Жизни решил не отказываться от любимого занятия. Часами просиживал он в подвале скромного загробного дома (награда за скромную жизнь пивовара) за приготовлением пива и попытками найти рецепт темного, не требующий кровопускания.

– Пора тебе двигаться дальше, – проворчала Сюзи, расположившаяся на лестнице в подвал. Глаза у нее слезились, а голос был сиплым. Она пробовала курить – последнее увлечение из мира людей, – но получалось не очень. Она затушила сигарету о ступеньки.

– Я продвигаюсь, – ответил Майло, нацеживая на пробу из последней партии. Он поморщился. – Прошлый чан был сладковат. Этот лучше. Идем в нужном…

– Я не об этом, – закашлялась она. – Пора извлечь уроки из прошлого и готовиться к новой жизни. Не проживать воспоминания.

Рот Майло скривился в ухмылке.

– Понятно. Все из-за нее.

Сюзи прищурилась.

– Ты сейчас о ком?

– О ней. Игрэйн. Любви моей жизни. Крайней.

– Сбрендил? Мне ревновать к земной девке?

– Имей уважение, – сказал он.

Глаза Сюзи сверкнули.

– Себя послушай! – выкрикнула она. – Это ты забыть о ней не можешь! Не я.

– Ладно, – сказал Майло, закрыв кран и откатив бочонок в сторону. – Пусть. Я не могу забыть. Но мы были женаты пятьдесят лет. Вот ты и ревнуешь.

Прочитать ее взгляд было трудно.

– Ты ведь знаешь, мы только друзья, – сказала она. – Верно?

Какая же она тупая…

– Я не тупая, – ледяным голосом произнесла она. – Я Смерть. Ясно тебе? Я подвожу итог. А Любовь не мой профиль.

Майло пожал плечами. Отлично. В постель он не пойдет.

– В следующей жизни, – сказал он, – я стану первым, кто переспит с миллионом женщин. Как тебе это?

– Прекрасно. Надеюсь, твой бессмертный хрен отсохнет.

Майло не нашелся, что ответить.

Бессмертный хрен?

После жизни банкиром Майло пришлось отбывать наказание аллигаторовой черепахой, затаиваясь на дне мутных илистых прудов. Не дыша, запустив когти в ил.

Здесь тоже нужен талант. Выждать нужный момент и мгновенно ударить.

Чистейший талант пятидесяти миллионов лет от роду, притаившийся в болотной жиже, как сжатая пружина.

Он был джазовым саксофонистом, прокуренным и вальяжным. Муки Андервуд: рубашка в полоску, подтяжки и галстук с безупречным четверным узлом. Двухцветные кожаные туфли, сияющие как звезды, щелкали и притоптывали, двигаясь по орбите.

Если смотреть на зрителей, будь то в клубе, концертном зале или в студии Смоукстак Рекордз, всех отличало одинаковое выражение, точно каждый хотел заглянуть в раструб большого медного саксофона, который звучал так, будто внутри кто-то жил. Мудрый, пьющий и не особо счастливый. В звуке крылась древняя душа, но была то душа инструмента или самого музыканта, никто сказать не мог.

Глава 14. Дело Овсяного Пудинга

Королевский Колледж в Крайстминстере, Планета Мостов, год 3417 н. э.

Старинный каменный мост.

Первозданное утро, с маревом и туманами. Река тумана, струящаяся под мостом, и встречающий ее туманный берег.

Под лучами солнца туман отступает, открывая каменную церковь, вырастающую из пучины времен. И, немного позади, каменную часовню.

Три деревянных черепа, выплыв из-под моста, наконечниками копий реют над водой и туманом.

Громкие, веселые голоса:

– Плавно греби!

– Навались, ребята! Раз, два…

– Три, взяли!

С берега крики поддержки невидимых зрителей:

– Ура!

– Давай, Харроу! Вот так!

И вот, под завесой тумана, финиш. Взрыв восторженных выкриков.

Туман рассеивается, открывая больше сотни юношей в пиджаках и форменных галстуках. С разбросанными между ними мантиями и седыми шевелюрами профессуры.

Сборище затихло после далекого щелчка стартового пистолета, и все глаза устремились вверх по течению, под мост, в ожидании следующей гонки.

Все, за исключением глаз мистера Дэниела Титпикля, заместителя декана, который с извинениями протискивался сквозь толпу, пока не достиг высящейся мантии угрюмого профессора богословия Уильяма Хея и деликатно тронул его за руку.

– В чем дело, Титпикль? – пророкотал Хей.

– Фрузианский Гусь, – шепнул Титпикль. – Снова пропал из Дамоклова Клуба. Есть основания винить Ячменное Общество.

Наставник Ячменного факультета Хей нахмурил грозные брови. Что-то заставляло его усомниться, хотя умыкнуть священного Фрузианского Гуся Дамоклова Клуба было для Ячменных таким же делом чести, как для Дамоклова Общества похитить легендарные Ячменные Кости.

Фрузианский Гусь представлял собой древнее чучело (гуся, подстреленного Королем Эдуардом Вторым Земной Тверди, основателем Королевского Колледжа), «символ Братии», благоговейно выносимый перед важными собраниями. Ячменные же Кости, согласно темному древнему преданию, были остовом некоего Джонатана Пура, прославленного монаха и каннибала.

Фрузианского Гуся похищали раз или два в год, со времен основания общества тому лет сто назад. Костяк был похищен лишь единожды, и нерадивый брат, имевший оплошность заснуть в ту ночь на посту, был, по преданию, похоронен под обеденным залом Оксбридж Холла.

– Если готовы пройти в мой кабинет, – предложил Титпикль, – позвоним Бруде из службы охраны, и он доложит…

– Не нужно, – ответил Хей, воздев начальствующую длань. – Не в этот раз.

– Но… – пролепетал Титпикль.

Тусклый взгляд Хея оборвал его на полуслове.

– Это не мои парни, хотя все они закоренелые грешники, – сказал он. – Но не в этот раз. Я сам извещу полицию, если потребуется.

Раболепный Титпикль поспешил удалиться. Хею достаточно было немного сгустить ауру, без лишних слов или жестов, и заместитель декана крадучись двинулся прочь, пропустив нежданный триумф второй гонки – на целых четыре скамьи! – над братством Святого Круга.

Для своих студентов Хей уподобился темному властелину. Прилежные ученики его боготворили. Новички ухмылялись за спиной, пока не убеждались, что рассказы старших правда: Хей имел глаза на затылке, и уши его были повсюду.

– Подобно всем великим богословским умам, Хей сродни дьяволу, – объявили его приверженцы.

Как правило, Хей обедал за общим столом, но сегодня изменил правилам. К удивлению жены, он пришел обедать домой, попросив порцию того же, что было приготовлено Майло. Их восьмилетний сын Майло подавал серьезные надежды и уже посещал подготовительную школу при факультете. Днем там проводили время многие из факультетской братии, читая Чосера.

Итак, жена Хея, Виктория, поцеловала его в щеку и приготовила мясной сэндвич со стаканом молока. Затем направилась по хозяйству, оставив Хея за столом в одиночестве, со сложенными на груди руками поджидать, когда Майло, хлопнув входной дверью, ворвется на кухню – ураган из растрепанных волос, шорт и школьного галстука.

Хей предпочел бы, чтобы сын задержался и приветствовал его с должным почтением, но пришлось довольствоваться коротким «Привет, па!» и взмахом не слишком чистой пятерни, когда отпрыск исчез из кухни так же быстро, как и появился.

Перед Хеем благоговели все, кроме собственного сына, что его зачастую обескураживало. Разумеется, он не знал, что сын был древней душой с десятью тысячами лет за плечами и успел сменить множество форм – от короля до головастика.

Хей выжидал. Он откусил сэндвич.

Он был вознагражден повторным появлением мальчика. Галстук распущен, рубашка расстегнута, ботинки сброшены, но руки и лицо чистые. Он уселся за стол и приступил к обеду, сохраняя подобие хороших манер.

– Ты чего дома? – поинтересовался мальчик с набитым ртом.

– А ты подумай, – ответил Хей.

Мальчик продолжал есть, поглядывая на отца.

Наблюдатель мог видеть, как колесики в детской голове вращались, на манер маленького игрока в покер, решающего, блефовать или сбросить карты.

– Я спрятал Фрузианского Гуся в своем шкафу, – доложил Майло между глотками молока. – Думал выкрасить его синим или пятнышками.

Он облизал молочные усы.

Ячменные, двадцать пять подающих надежды девятнадцатилетних обалдуев, ни разу не смогли удрать с гусем, не подняв тревоги. Вопреки недовольству, Хей был впечатлен.

– Расскажи, как тебе это удалось, – сказал он.

– У меня неприятности? – спросил мальчик.

– Еще бы. Не валяй дурака. Как ты это сделал?

Хей наблюдал за сыном, опасаясь заметить симптомы приступа астмы. Еще совсем малышом тот, случалось, краснел и начинал задыхаться, когда переживал стресс или был пойман за неблаговидным поступком. Болезнь удалось подавить, но иногда мальчику, казалось, не хватает дыхания, когда его ругают.

Впрочем, последнее время все было нормально.

– Как ты догадался?

– Молодой человек…

– Расскажу, если скажешь, как ты догадался.

– Вчера вечером за ужином, – сказал Хей, – ты спросил, почему гусь символизирует братство, и я объяснил, что гуси никогда не бросают раненого собрата. Один отделяется от стаи и остается подле него, пока тот не поправится или не погибнет. Тебе это показалось забавным. Узнав, что гусь Дамоклова Общества пропал, я сопоставил факты. Это в твоем духе. Итак, как?

– Его, случается, забирают. Я шел домой из школы, когда один из братии вынес его и оставил возле своей машины. А сам вернулся за ключами.

– И ты с гусем в руках дошел от клуба до наших дверей?

– Я не шел. Ехал на машине.

Хей уронил сэндвич.

– Прошу прощения?

– Это было не сложно.

– Как же ты завел машину без ключа?

Мужество внезапно покинуло мальчика, и он уставился себе под ноги.

– Ты машину… сам завел?

Мальчик кивнул.

Хей запретил Майло пользоваться этим умением. Пока он не подрастет и мозг полностью не оформится. Для его же блага. Исследования, проведенные непосредственно в Королевском Колледже, указывали, что способности к телекинезу, примененные на ранней стадии развития, могут впоследствии повредить мозгу.

– Где машина теперь?

– Оставил на Брейнтри-стрит, у военного мемориала.

Хей встал из-за стола.

– Застегни рубашку и надень туфли, – скомандо-вал он.

Когда сын принял подобающий вид, профессор Хей отвез его в полицейский участок признаться в совершенном преступлении.

Наказанием за кражу для восьмилетнего ребенка стал условный срок в один год. По настоянию Хея суд также обязал Майло носить «бородавку Доусона» – крохотный электронный чип, блокирующий его способность к телекинезу. Когда отец был рядом, Майло всегда надевал чип на переносицу. Если Хея и терзала совесть, он не подавал виду.

Следующие несколько лет Майло сосредоточился на учебе, поставив для себя высокую планку. Он читал, учился, сдавал экзамены, получал грамоты и взрослел. Энергию, которую он мог бы тратить на перемещение предметов силой мысли, он направил на развитие более традиционных способностей.

Труды не пропали даром. В нежном возрасте пятнадцати лет он с блеском сдал экзамены на стипендиата Королевского Колледжа и был принят на специализацию физики подпространства.

Отец поднял брови и сказал: «Хммм!», как будто был впечатлен успехами Майло. Не то чтобы горд за сына, но впечатлен.

Его не допустили к занятиям с нейроприложениями. Бородавка Доусона перенастроила его синапсы, и прежний талант был утерян. Казалось, он потерял нимб или частично утратил зрение, но Майло запрятал утрату глубоко под ментальный ковер и хорошенько утрамбовал.

Едва слышный голос в глубине души Майло шептал: «Возможно, на этот раз у нас все получится».

Жизнь в колледже была весьма бурной. Для большинства людей это нормально, но в случае с Майло ситуация усугублялась тем, что он намного моложе своих сокурсников и был на роли непослушного ребенка. Большинство студентов колледжа были смышлеными ребятами из обеспеченных семей, тогда как Майло был просто смышленым. К счастью, его выручал развитый интеллект, и он все еще оставался в почете после легендарной кражи Фрузианского Гуся.

Майло поджидали те же испытания, что выпадают любому юному школяру. Он старался сохранять хладнокровие, держаться достойно и не теребить свой член каждые пять минут. В Королевском Колледже были девочки, но совсем не те, к которым он привык в школе. Девочки из колледжа вселяли в него ужас.

– Меня пугают девочки из колледжа! – взывал он к своей древней сути, на мудрость которой готов был положиться.

Но ждать помощи было неоткуда. Голоса тоже боялись девочек. Фортуна его переменилась в тот день, когда он осмелился вступить в дискуссию с профессором Басмодо Нгату на лекции о Поэзии Колониального Сопротивления.

Профессор Нгату, тощий чернокожий с массивной величавой головой, был не лектор, а скорее полемист и вопрошатель.

– Почему, – спросил однажды Нгату, расхаживая перед классной доской, – полагаете вы, Захари Херидиа выразил свою критику в адрес кислородного картеля стихами, а не в эпистолярном жанре? Пытался ли он обойти цензуру, поместив критику там, где союзники картеля меньше всего ожидали ее встретить?

Большинство студентов уткнулись в книги, пока их фишки покачивались поверх левого плеча, конспектируя.

Встречаться глазами с Нгату было опасно, но Майло рискнул.

– Мистер Хей?

– Сэр, а что, если Херидиа просто выбрал более изящную форму? И написал в стихах для литературного форума не из тактических соображений, а думая о красоте слога?

Нгату прошел наверх аудитории, сопровождаемый собственной позолоченной фишкой, и уставился на Майло через старинные очки.

– «Удушение Эмелины К.», – сказал Нгату, – была написана спустя три дня после объявления кислородного эмбарго колонистам Ганимеда и опубликована спустя неделю. Четыре тысячи человек умерли в результате эмбарго и еще шесть тысяч отправились на островные тюрьмы пояса Европы. По-вашему, Херидия, чья сестра умерла в монооксидном «инциденте», больше беспокоила поэтическая форма, чем голос совести?

Прочие студенты оторвались от своих книг. Майло отрицательно покачал головой.

– Это некорректная постановка, – ответил он. – Искусство связывает аспекты социальной справедливости и вопросы красоты. «Но Красота и Правда – одно»[2], цитируя Эмили Дикинсон. И, мне кажется, Херидия думал о том же. Он понял, что его послание произведет наибольший эффект, выраженное изящным слогом и преподнесенное аудитории, способной оценить горькую иронию и скорбеть вместе с ним.

– Скорбеть? – глаза Нгату сузились. – По-вашему, писатель предпочел вызвать эмоциональный отклик, нежели…

– Люди сложно устроены, – прервал кто-то.

Все головы повернулись. Голос принадлежал студентке Элли Шепард.

– Мисс Шепард? – вопросил Нгату.

Элли Шепард пожала плечами.

– Возможно, у Херидиа было несколько причин писать в стихах. Я думаю… это… он собирался сказать.

Она указала на Майло. О, чудная рука! Элли Шепард казалась прибывшей из тропиков островитянкой. Под формой Королевского Колледжа прятались дремлющие кошечки. На теле ее не было места, которое в мечтах не ласкали бы руки Майло. Стоит заметить, тем же грезило большинство мужской части Королевского Колледжа и несколько представительниц женской. Элли Шепард совмещала пост президента и примы Клуба Овсяного Пудинга, восхваляемого всеми театрального кружка. Пожалуй, она была главной знаменитостью Королевского Колледжа.

Притом далеко не дурой.

Элли продолжала:

– Думаю, опрометчиво воссоздавать мотивы в таком сложном предмете, как сочинение поэмы, ведь соблазн логического объяснения слишком велик. Мы можем опираться на логику, но не можем представить масштаб всех бурь человеческой души, бущующих в тот или иной момент.

Она покосилась на Майло и подмигнула.

– Я бы сказал, – заключил Нгату, возвращаясь назад к доске, – что ваши аргументы заслуживают рассмотрения. Давайте обсудим. Как в одном человеке влияют друг на друга художник и политический манипулятор?

Майло едва слушал. Его вселенная была прикована к Элли Шепард, но смотреть в ее сторону он не осмеливался. Как ни старался он быть круче, чем положено в его пятнадцать лет, он мог лишь сидеть с пылающим лицом и отсутствующим взглядом, чувствуя растущее напряжение в штанах.

На следующей неделе Майло пережил кризис расстройства личности.

Был ли он просто милым вундеркиндом, чем-то вроде бирюльки для его сокурсников? Или его возраст уже не имел значения? Может быть, он погруженный в думы будущий Лорд Байрон? И представил, как его тайком фотографируют или снимают на видео.

Впрочем, скоро ему предстояло узнать, кто он на самом деле. В ближайшие дни очные клубы должны рассылать приглашения на осенний сезон, и все станет ясно. В Королевском Колледже будущее величие удостоверялось приглашением в клубы, посредственности, даже милые, туда не приглашались.

Бумажные, как в старину, приглашения оказались под дверью одним дождливым октябрьским утром.

Майло не получил приглашение от Дамоклова Клуба. Но получил теплые приветствия от Ячменных, Братства Тихо (научная организация), Харрисонов (литературный клуб издателей «Илиона»), Очной Команды Харроу и – о, что это! – Клуба Овсяного Пудинга.

И пока он обдумывал, как получить родительское дозволение для вступления в клубы, зажужжала его фишка.

– Майло? – пророкотал отцовский голос. – Слушай, если нет других планов… О, как твои дела?

На заднем плане был слышен голос матери Майло, напоминавшей о необходимости «быть внимательным».

– Отлично, пап. А ваши с мамой?

– Все нормально. Мама просила узнать, не найдешь ли время пообедать с нами в пятницу. Она давно тебя не видела.

Проклятье. Лорд Байрон не стал бы обедать с мамой и папой.

– Буду рад.

– Что ж, прекрасно. Приходи часов в пять, обед в шесть. Хорошего дня.

Фишка померкла.

– Да, – сказал Майло, – хотел просить разрешения вступить в Клуб Тихо, к Харрисонам, в Команду Харроу, в Ячменные и в Клуб Овсяного Пудинга, козлина.

В пятницу Майло не стал торопиться к родителям.

Окончив занятия в полдень, он решил побродить по городку. Будущий ученый и писатель, руки в карманах, открытый всем ветрам, в поэтических раздумьях. Через большой двор с лесом громадных каштанов. Вниз по мощеной улице от котельной к полю. Вдоль канала, где и задержался.

Он наблюдал привычную суету парней в попытке впечатлить своих спутниц катанием по каналу, толкаясь с кормы узких деревянных лодок длинным деревянным шестом. Большинство их составляли городские юноши, которым ничего подобного раньше пробовать не приходилось. Прочие, из сельской местности, могли разве что завести лодочный мотор. Почти все лодки кренились, едва не переворачиваясь, а девушки изо всех сил старались сохранять непринужденный вид.

Что касается Майло, он сызмальства плавал на лодке по каналу – как правило, с мамой вечерами по средам. И сейчас был настроен преподать старшим урок.

– Смотри-ка, юный Хей, – приветствовал его смотритель лодочной станции мистер Лежен. – Как твоя матушка?

– Прекрасно, сэр. Могу я взять лодку? Цена прежняя?

– Да, мистер Хей. Только потребуется подтвердить совершеннолетие. Вам уже восемнадцать?

– Мистер Лежен, вы ведь знаете, я умею управляться с этой…

– Как сам дьявол, сэр. Но если кто узнает, я потеряю свое место.

– Я возьму, – раздался знакомый, повергающий в трепет голос. – Заплати, Майло.

Элли Шепард.

Лучше бы он умер.

– Сомневаюсь… – начал он и тут почувствовал на руке прикосновение теплого котенка. И головокружительное благоухание.

Она уселась на носу ближайшей гондолы, глядя на него снизу через дизайнерские солнечные очки. Мистер Лежен вручил ему квитанцию и весло, и он вновь стал хозяином Королевского Колледжа.

Он уверенно ступил на корму и направил лодку в канал. Казалось, они плывут по стеклу, так плавно управлял он лодкой. И не оставляло ощущение, что все происходит во сне. Словно акула через стаю мелочи, прошел он сквозь толчею, развернулся на правый борт и устремился к мосту. О, как сверкали глазами остальные лодочники! И как взлетели брови их восхищенных спутниц!

– Ты прямо мастер, – сказала она.

Он пожал плечами и лихим движением откинул волосы со лба.

Они миновали коридор между каменными стенами, проплыли под двумя мостами, где Майло пришлось пригнуться. Большой зеленый луг перед собором Св. Мартина открылся по левую сторону канала. За ним шпили и стены самого собора.

Элли сняла туфельки и чулки. Потом развернулась на скамье, подоткнула юбку до середины бедер и опустила свои изящные ножки в воду по обе стороны лодки. Майло выдернул рубашку из брюк, чтобы скрыть эрекцию. Она повернула голову, оглядываясь через плечо. Как смотреть ей в глаза, когда она вот так раскорячилась? Смелее, подначивали его древние голоса. Майло поступил, как поступил бы Лорд Байрон. Рассмотрел ее ноги, обжег взглядом все остальное, а потом его горящий взор нашел ее глаза. Когда в моей биографии зайдет речь о женщинах, подумал он, напишут, что я был сумасбродный, развратный и опасный.

Она рассмеялась, поправила юбку и повернулась в сторону канала.

Майло врезался в другую гондолу. Черт, загляделся.

– Придурок! – выругался парень.

– Ничего, – сказала Элли. – Практика – путь к совершенству.

Ну и стерва. Он ее раб.

– Поплыли к замку, – приказала она.

Канал тянулся до Ист Грин, где разливался в большую заводь, удобную для разворота. Однако при желании можно было проплыть вверх по течению до самой Брэнди Ривер. Незадолго до впадения канал окружал стены замка, как крепостной ров. Фактически здесь был шлюз между рекой и каналом, но, поскольку земля принадлежала Королевскому Колледжу, здесь возвели подобие замка.

– Ты не выглядишь на пятнадцать, – сказала Элли. Теперь она улеглась, так что ноги и руки свисали в воду, обняв нос лодки, как любовника. Выглядело так, что она просто расслабилась, приняв удобную позу. Но так ли на самом деле? (Ну, уж нет! – вопили древние голоса внутри.) Или она не понимает, что с ним творится? Пока она отвернулась, он мог смотреть, не отрываясь. Знала она об этом?

– И сколько же мне лет? – спросил он, пригибаясь под аркой моста и направляя лодку в заброшенную часть канала.

Плюх, плюх! – напуганные черепахи прыгали с корней, исчезая под водой.

Элли выпрямилась, оглядывая берег.

– Хочу черепаху, – объявила она. И почти без всплеска соскользнула в канал.

Нырнула и пропала. И с шумом вынырнула около берега, ухватившись за корень платана. Будь проклята, если не изловила черепаху. Маленькую расписную черепаху. Победно сжимала ее в кулаке, вертя головой, чтобы сбросить налипшие волосы.

Она наполовину высунулась из воды, промокшая, струящаяся, точно водопад. И полупрозрачная, с восхищением заметил Майло. Форма Королевского Колледжа практически слилась с ее розовой кожей.

– Вот черт, – сказала она. – Потеряла очки.

Но, похоже, ее это не заботило. Она подплыла и вскарабкалась внутрь, пока Майло удерживал лодку.

– Видишь? – сказала она, протягивая ему черепашку.

– Расписная черепаха, – определил он. – Осторожнее, они кусаются.

Элли щелкнула на него зубами и выпустила черепашку в лодку, где та отчаянно корябала дерево коготками, стараясь укрыться под скамьей.

– Так себе развлечение, – сказала она, надув губы. Затем выражение изменилось, и, прищурившись, она спросила:

– Как насчет тебя, Майло? Можешь развлечь?

– Я большой выдумщик, – ответил он, сам не понимая о чем. А о чем она?

Лес по левому берегу расступился, открывая замок. Высокие, поросшие мхом, каменные стены. Темная неподвижная вода крепостного рва с плавающими листьями. Громадные паутины между ветвями, сверкающие на солнце.

Осторожным касанием дна он затормозил гондолу, убрал весло в лодку и уселся на корме. Пусть лодка плывет. Он откинулся назад, точно Лорд Байрон, распутный и небрежный.

Несколько минут они молчали. Она, казалось, разглядывает замок и игру солнечных лучей в листве. В свою очередь, Майло окунулся в окружающий покой.

– Как узнать, что ты не призрак? – произнесла Элли, не отводя глаз от замка. – Призраки, говорят, не знают. Так как же убедиться?

– Возможно, ты не призрак, – сказал Майло. – Или мы оба призраки.

– Думаю, призраки обречены вспоминать о том, чего не совершили, – сказала она. – Жалеть. Вот, если бы сейчас ты умер, твой призрак витал бы вокруг, жалея, что никогда не целовался.

Теперь она смотрела на него.

«Я целовался», – едва не возразил он вслух. В школе мальчики и девочки предавались подобным шалостям. Но проглотил оскорбление. Момент буквально повис на волоске.

Она скользнула по дну лодки к нему, пахнущая рекой. Прижалась губами, он прижался в ответ. И решил сперва, что это все, что она задумала, и был полон блаженства. Затем что-то вклинилось, как новая губа, и он сообразил, что это ее язык.

Целуясь, он смутно чувствовал ее руку, снующую где-то под грудью. Но не сознавал, что происходит, пока она не отстранилась – теперь он видел, что ее рубашка и лифчик расстегнуты.

Лорд Байрон не мешкал бы.

Он пустил вход обе руки, лаская ее тело. (Не хватай сразу за грудь, советовали голоса.)

Ее руки теребили пряжку на его ремне, и сердце бешено забилось. Она почувствует, увидит его возбуждение. Это ничего? Вдруг она рассердится?

Внезапно вскочив и чуть не опрокинув лодку, Элли залезла под юбку и стянула трусики. Переступила через них и оседлала Майло. Несколько движений, и он вошел в нее.

Господи! Все внутри него трепетало и сыпало искрами. Слюнявым зверем накатил оргазм. В этот миг, глядя на Элли, он чувствовал изумление и страх: в глазах ее застыло пугающее выражение, словно она терзает свою жертву.

Потом все смешалось – крик, смех, и он уже с головой под водой, в сумраке и спущенных по колено штанах. Скачки Элли перевернули лодку.

Ров был неглубоким, и он быстро нащупал дно. Встал на ноги, отфыркиваясь. Пытаясь застегнуть ремень.

– Элли, черт побери! – прохрипел он.

Она тоже отфыркивалась и смеялась. Уже стоя на берегу, туфли в одной руке, черепашка в другой. Рубашка и лифчик все еще расстегнуты.

– Ты, по крайней мере, получил достаточно, на случай, если умрешь этой ночью, – сказала она. И пошла через лес в направлении городка.

Он любил ее и ненавидел. Полузатопленная гондола плавала в темной воде. Он вытащил ее на берег, просушил и поплыл домой.

Сейчас в нем перемешались Лорд Байрон и Грустный Мальчик. Вернее, он был счастливый и растерянный юноша. Обед у родителей протекал в деланой обстановке.

– Ты, видно, занят своими мыслями, – пробурчал отец, с неприязнью разглядывая ростбиф.

– Разве? – ответил Майло. – Вовсе нет.

– Ну и где ты витаешь? – со смехом спросила мать. – Сдается мне, дело в девушке.

Желудок Майло заурчал.

– Есть одно дело, – сказал он, – но девушка ни при чем. Это касается клубов.

Нахмурившись, отец старательно пережевывал свой кусок.

– Для своего возраста ты уже получил достаточно, – сказал он наконец. – Полагаю, с остальным можно обождать до следующего года.

Проклятье, подумал Майло, отцу известно, что приглашение приходит один раз. Или тебя возьмут на борт первогодком, или уже не возьмут. Пока он обдумывал, как сформулировать ответ, чтобы не разозлить отца окончательно, в дверь позвонили.

Наверное, Элли Шепард. В ее духе прийти вот так, чтобы ему досадить.

Но вместо Элли он увидел двух полисменов.

– Майло Хей? Вы Майло Хей?

– Да.

– Вы арестованы, – объявили они, заламывая ему руки и надевая наручники.

– Майло? – позвала из комнаты мать. – Кто это?

– Господи! – крикнул Майло. – За что?

– Изнасилование, мистер Хей. Пройдемте.

Пока он сидел в камере, внутренние советчики старались его успокоить. Все, происходящее в жизни, иллюзия, твердили голоса. Счастье или тюрьма, все преходяще, как сон.

– Правда выплывет наружу, – сказал отец, когда к Майло допустили посетителей и адвоката.

Снова и снова Майло умирал, пересказывая, что случилось в лодке и в канале. Отец слушал со сложенными на груди руками, будто огромная каменная сова. Но, когда Майло закончил, сделал нечто неожиданное.

Он протянул массивную руку и потрепал Майло по затылку, почти любовно.

– Ты не сделал ничего дурного, – сказал он. – Разве что сделал глупость. Не позволяй убедить себя в обратном.

Майло кивнул. Приглашенный адвокат, совсем еще молодой и с дурацким хохолком соломенных волос на затылке, полистал бумаги и заключил:

– К счастью, глупость не преступление. Если ты невиновен, ты невиновен. И дело закрыто.

То, что он был невиновен, не имело значения. Он думал об этом по пути в тюремную колонию в Унферте, прикованный к скамье в брюхе старого транспортного судна. Три дня безделья, мыслей о несправедливости жизни и страха перед будущим.

Значение, как выяснилось, имело то, что отец Элли Шепард был богатым банкиром, с возможностями нанять целую команду адвокатов из Лиги Плюща. В свою очередь, возможности профессора Хея ограничивались его аудиторией. Мирской его зарплаты хватило нанять лишь одного хохлатого адвоката, которого едва не стошнило в зале суда при виде своих оппонентов.

Сотня людей, утверждали они, видели Элли Шепард, шедшую по территории Королевского Колледжа мокрой и в разорванной рубашке.

– Сведения о мистере Хее, – заявили законники Лиги Плюща, – характеризуют его как обладателя весьма развитого интеллекта и столь же развитого самомнения. Он считает себя выше других во всех проявлениях, Ваша Честь, и рассматривает сверстников главным образом как предмет травли. С подобным подходом он ребенок не более, чем вы, сэр. Он взрослый и должен понести соответствующую кару.

К чести его, хохлатый адвокат пытался заявить, что Элли Шепард уже долгое время наблюдается у ряда врачей, но у команды Лиги Плюща нашлось достаточно доводов, чтобы отклонить это свидетельство.

Профессор и миссис Хей сидели в первом ряду с белыми лицами, совершенно потерянные.

– Тюрьма Унферт, – объявил судья.

Падая сквозь гиперпространство, Майло осмысливал свое положение. Моя изысканная жизнь Лорда Байрона Планеты Мостов завершена, думал он. Что прискорбно, поскольку перспектива открывалась сказочная. От жалости к себе у него скрутило живот, и он едва сдержал слезы. И теперь мне предстоит выяснить, как выжить в тюрьме. Такова мрачная истина.

Ерунда, настаивала его глубинная суть. Вот истина: звезды, время, жизнь, небытие. Твой боа. Ладно, рассуждал Майло, изо всех сил стараясь найти противовес отчаянию. Пусть истина течет вокруг, как океан, где волны движутся сквозь воду, но ее гладь остается неподвижной. Он будет как вода, как черная гладь канала, куда эта лживая сука сбросила его…

Майло, вмешалась глубинная суть. Я стану как вода, подумал он, начиная все заново. Тюремная колония Унферт, как сообщал интернет, была в числе самых ужасающих примеров отправления межпланетного правосудия. Почти тысячу четыреста лет назад, когда люди впервые покинули Землю и стали жить на борту кораблей и орбитальных станций, вопрос жизнеобеспечения стал основополагающим для всего, включая закон. Там, на Земле, они могли позволить себе быть мягкими, пушистыми и снисходительными. Жестокие преступники выходили на свободу, чтобы снова досаждать людям. Алчные корпоративные магнаты наживали богатство и расточали ресурсы под защитой марионеточных режимов. Все знали, куда катится Земля, разве не так? Магнаты загоняли в рабство целые нации. Преступники делали жизнь целых слоев общества невыносимой. Информация и образование были низведены до такой степени, что планета потеряла возможность глядеть вперед, думать наперед, строить планы. И так они пресмыкались в собственном ядовитом дерьме, пока Комета Мария не прекратила их мучения. Уцелели немногие, отобранные худшими из магнатов.

Жизнь в космосе изменила все. На Земле понятия окружающей среды и общества были обширными, непостижимыми категориями. В космосе окружающая среда стала измеряться шкалой приборов. О здоровье общества можно было судить, оглядев посетителей столовой. Воздух и вода больше не падали с неба и не разносились ветром – их нужно было добывать, перерабатывать и контролировать. Машины уже не удавалось игнорировать или эксплуатировать до полного отказа – теперь использовать их нужно было умело и осторожно, иначе враждебные космические явления уничтожат вас в мгновение ока. Вакуум, гравитация и радиация были безразличны к вашим убеждениям или суевериям: боа открытого космоса был суров и беспощаден. Значение имело лишь то, как быстро и умело ты выполняешь свою работу.

Элементы жизнеобеспечения стали не менее драгоценными, чем сама жизнь. Для ерунды и отбросов теперь не осталось места. Если ты потребляешь кислород и воду, ты должен приносить пользу. Тем, кто убивал, насиловал, обманывал, крал, унижал или приносил иной вред, места больше не было. Богатые преступники – те, кто манипулировал ресурсами ради выгоды, – продержались дольше, чем их неимущие собратья, но в конце концов боа покончил и с ними.

Первое время после падения кометы вредных людей «выпускали». Их заводили в космический шлюз и открывали внешний люк.

С началом эры межзвездных путешествий искусственная среда вновь уступила место планетарным сообществам. И цепи правосудия ослабли. Казни для преступников появилась альтернатива. Их стали отправлять в крайне отдаленные места содержания. Возвращались оттуда редко.

Унферт стал одним из таких мест. Затерянный в глубоком космосе астероид, на расстоянии многих световых лет от чего бы то ни было. Поверхность его являла собой пустошь с мертвыми кратерами. Люки вели в глубь лабиринта туннелей, где пленники коротали свои никчемные жизни. Воздушные люки предназначались для отбросов, включая умерших. Но эти люки открывались редко. В отсутствие снабжения извне обитателям не оставалось выбора помимо многократной рециркуляции. Всему находили применение.

Так, по крайней мере, считалось. Новости доходили нечасто.

– Это oubliette[3], – сказал отец при расставании. – Место забвения.

Этим он дал понять, что больше им не увидеть друг друга.

Профессор перестал быть темным властелином. Сейчас это был куль поношенной одежды. Человек, из которого вытряхнули все иллюзии.

Никто не сможет жить вот так, думал Майло, рыдая вслед медленно уходящим родителям. Правда, в неволе жизнь приобретает разнообразные формы.

В трех днях пути от Планеты Мостов транспорт вынырнул из гиперпространства на Унферте. Охранник отвел Майло к воздушному люку.

Клик! Клак! Бум!

Шипение сжатого воздуха.

Люк напротив открылся, и Майло увидел пустой ржавый куб. Затхлый запах наполнил коридор.

Майло шагнул вперед.

– Пока, паренек. Береги задницу, – напутствовал охранник.

Люк закрылся.

Клик! Клак! Бум!

Транспорт упорхнул прочь, оставив Майло в ржавом тюремном воздушном люке.

Он прождал пять часов.

Наконец, внутренний люк со скрежетом отворился.

Худой старик в штанах из мешковины, сандалиях и огромных самодельных очках приветствовал вновь прибывшего.

– Хе! – протявкал старик. – Новенький в нашей дыре. Идешь?

Майло пролез в люк и ступил в тюрьму.

– Закрой за собой, – закашлявшись, бросил старик и ускользнул… в темноту.

– Эй! – завопил Майло. – Эй, слушайте…

Но старик уже пропал из виду.

В суде предупреждали, что ждать какой-либо формальной встречи не придется. Его коммуникатор и биосовместимые датчики удалили. Ему даже на присвоили номер, и появление в тюрьме осталось практически не замеченным.

Так куда же идти? Что делать? Нужно хотя бы раздобыть еду и найти ночлег. Как пленники вообще устраиваются? В суде ясно дали понять, что это будут его проблемы.

Когда глаза Майло немного привыкли, он убедился, что коридор не был совершенно темным. Тускло мерцающие наверху квадратные панели давали немного света, чтобы различить грубо обтесанные каменные стены.

Продвигался он почти на ощупь. Каждые пять-шесть метров свет позади меркнул, но дальше начинал брезжить новый.

В этом есть резон, подумал Майло. Сбережение. Горючих светильников здесь не встретишь, они сжигают кислород. Взамен, похоже, используют простые датчики движения и фосфоресцирующие составы. На время это его подбодрило – значит, тюремные обитатели не лишены здравого смысла и элементарных познаний. Быть может, ему не доведется столкнуться с пещерным зверством.

Метров через сто вынырнувшие из черноты тени сбили его, раздели догола и оставили окровавленным на полу. Придя в себя, он осмыслил случившееся.

Тюремная жизнь скудна. Потому местные обитатели забредают в тоннели возле люков в расчете чем-то поживиться. Стоило это предвидеть. Молодца! – сказали голоса. Думай головой… Майло поднялся и заковылял дальше. Теперь хотя бы у него нечего больше забрать. Голоса на это промолчали.

Через час он увидел людей. Настоящих, из плоти и крови, а не просто силуэты во мраке. Коридор вывел в помещение размером с обычную гостиную, где несколько мужчин и две женщины играли на полу в карты. Еще один в дальнем углу поддерживал самодельную лестницу своему товарищу, который ковырялся наверху с какими-то трубами.

Все были одеты в подобие штанов из мешковины, и Майло остро ощутил свою наготу. Он надеялся встретить хотя бы какое-то участие, узнать хоть немного о здешней жизни, пока не научится сам…

Мудрец, посоветовали голоса, не боится задавать вопросы.

– Извините, не мог бы кто-нибудь… – это было все, что он успел сказать, прежде чем картежники, двое мужчин и женщина, не накинулись на него, повалили («Глянь, какой милашка!») и стали забавляться с ним по очереди, пока он не лишился чувств.

Майло очнулся, как после наркоза, чувствуя ломоту во всем теле. Он лежал на холодном, влажном полу. Попытался уснуть снова, но получил пинок и услышал:

– Вставай. Умойся.

Майло не хотел просыпаться. Он искал укрытие внутри себя. Почти за гранью рассудка было нечто вроде колодца, темное и расплывчатое. Возможно, безумие, в которое он мог улизнуть.

Нет, настаивали голоса. Нужно оставаться человеком. Садись, открой глаза и терпи. Майло сел, чувствуя себя развалиной. Моргнув несколько раз, он понял, что находится в крошечной круглой пещере, как будто в могиле, выдолбленной в скале. Половину пола закрывало нечто вроде циновки из мешковины, валялись несколько мисок. Колода карт. Какие-то черные палочки, возможно, уголь или примитивные карандаши. Что-то блестящее, похожее на нож. И в дыре воняло, как в канализации.

Прямо напротив, так близко, что колени их соприкасались, сидел коренастый дядька с длинными патлами и соответствующей бородой. Из чащи волос поблескивали маленькие ледяные глазки. Как и Майло, он был совершенно голый.

– Умойся, – повторил мужчина, протягивая обрывок заплесневелой мешковины и жестом указывая на миску с мутной водой.

Майло обтерся, как мог. Часть запекшейся грязи он соскоблил, остальное размазал.

Пора было переходить к знакомству.

– Я Майло, – представился он.

Человек ткнул себя в грудь.

– Томас.

И добавил:

– Ешь.

Он протянул Майло миску, наполненную чем-то вроде верблюжьей спермы.

Это было невозможно.

– Не сейчас, – сказал он.

– Ешь, когда дают, – сказал Томас.

Майло начал есть, стараясь не думать, что кладет себе в рот.

Пусть, думал он. Придет время для мести.

Нет, отозвалась его древняя суть. Будь океаном, будь прудом…

Месть, повторил Майло, с усилием глотая.

Рано или поздно кошмар должен закончиться, верно? Рано или поздно Унферт станет более реальным, и он начнет привыкать к окружающему ужасу. Так?

Нет. Но Майло уяснил нечто важное. Внимательность и пытливый ум его главные козыри.

Майло узнал, что болен астмой. Между темной заплесневелой сыростью и непрекращающимся ужасом он временами чувствовал, как его тело задыхается. Прекрасно, думал он, хрипя.

Он узнал, что «принадлежит» Томасу. Тот поставил на его плечо клеймо: THOMAS 817-GG. В доморощенной тюремной системе этот номер указывал расположение его камеры. Все время держать Майло возле себя или на привязи больше не требовалось – вздумается ему уйти, кто-нибудь непременно вернет его назад в расчете на вознаграждение.

Томас был слесарем. Бывало, забрав с собой сумку с самодельными инструментами, он пропадал на несколько часов или дней. Все на Унферте производилось на месте. Особые люди изготавливали вещи, это была их работа. Одни выращивали еду, другие шили одежду, делали бумагу, гнали спирт, относили записки. Существовало даже что-то вроде школы, где люди делились навыками или опытом.

Уборщиков не было. Нужно убирать за собой самому или заставлять делать это других. Чтобы окончательно не запаршиветь.

Пробыв «девушкой» Томаса около недели, Майло с ужасом выяснил, что Томас может сдавать его напрокат.

Томас нуждался в новых инструментах. И отвел Майло на ночь в дом кузнеца Гобы.

– Навряд ли Гоба тебе понравится, – заметил он по пути.

Им пришлось пересечь самую населенную часть тюрьмы, где процветали магазины и мастерские, слесарное дело было поставлено на широкую ногу и налажена подача энергии. Это была пещера размером с деревню. Флуоресцентные светильники свисали на покрытых плесенью проводах. Подобно скальным пещерам анасази, стены усеивали углубления для жилья или торговых нужд. Были даже примитивные улицы и тротуары, с толкучкой вонючих и злобных пешеходов.

В кузнице Майло узнал, что Гоба был великаном. И уже не мог оторвать от него глаз. Он родился громадиной, но позже его подвергли некоторым изменениям. Половина его черепа представляла собой алюминиевую пластину. Руки и плечи заставляли думать о взорвавшейся мускульной бомбе. После рычаги, пружины и прочая машинерия были вживлены в его плоть и кости. Когда они пришли в кузню, он разрывал металлический лист голыми полумеханическими руками.

– Черт, это взаправду? – воскликнул Майло.

– Он должен быть сильным, – объяснил Томас. – Огнем пользоваться нельзя, для огня нужен воздух. Он может только бить, разрывать, гнуть и плющить.

Гоба приступил к скручиванию металлического листа. Работая, он косился красным глазом на Майло.

– Симпатичный, – объявил он.

– Это на время, – сказал Томас. – Понял? На две ночи. Взамен один метчик.

Гоба понял.

– Остаешься здесь, – сказал Томас Майло и был таков.

Гоба протянул руку, приподнял Майло и защелкнул кандалы у него на лодыжках.

– Не нужно, – проскулил Майло. Он не собирался бежать. Куда?

– Тихо, – грохотнул Гоба. Привычным движением извлек он грубые, погнутые ножницы и отхватил кусочек левого уха Майло. Он отскочил от колена и остался лежать на полу среди металлических стружек. Потрясенный рассудок Майло мог отметить только, каким же грязным был этот кусочек. Любопытно, был ли весь он настолько грязным.

Потом его скрутил приступ астмы. Два дня в кузнице Гобы Майло смотрел, как великан строгает металл, точно дерево. Иногда мускулы и механизмы прорывали изношенную кожу, и проливалась кровь.

Время от времени Гоба требовал что-нибудь поднести, и Майло подносил. Иногда Гоба находил для него другое применение. В такие моменты Майло заставлял себя уснуть. Вдох, выдох, ты где-то далеко. И астма не может к тебе подобраться.

Утром второго дня заявился круглый человечек, весь в шрамах, и срезал со своих ног две полоски кожи, получив от Гобы плату. Гоба съел один кусочек, другой предложил Майло. Майло отказался.

– Слушайся, – громыхнул Гоба. – Ешь, когда дают.

Он вытащил ножницы. Майло отказался.

Заревев, Гоба соорудил петлю и повесил его на железном штыре, вколоченном высоко на стене.

– Нет! – успел крикнуть Майло. Он крутился, брыкался, чувствуя, как трахея растягивается, потом все исчезло, темнота.

Гоба уложил его на пол. Шея и легкие Майло горели. Его мутило, но горло не пропускало рвоту. Гоба выпрямился, сверкнув глазами, будто злобный бог.

Возвратившись, Томас заявил, что инструмент не годится.

– Плохо нарезает, – пробормотал он, крутя в руках свое приобретение. – Резьба срывается.

Гоба издал вопросительный рык, явно вызвавший у Томаса беспокойство.

– Ничего, – сказал он. – Сам поправлю.

Повернувшись к Майло, Томас сказал:

– Пошли. Хочу кое-что тебе показать. Тебе понравится.

Вид у него был при этом довольный, почти счастливый. Странно. Что же такое он приготовил, что могло понравиться Майло?

Но Гоба протянул огромные, полумеханические ручищи и ухватил обоих за плечи.

– Мальчик, – сказал Гоба. – Поговорим о нем.

– Он не может остаться, – ответил Томас, правда, не слишком уверенно.

Гоба помотал головой.

– Не то, – сказал он. – Я пробовал его повесить.

Глаза Томаса сверкнули, и тут же он попятился к двери.

– Черт возьми, Гоба! Ты обещал…

– И ничего не вышло, – закончил Гоба.

– Что ж, прекрасно, – проворчал Томас сквозь зубы.

– Подумай об этом, – сказал Гоба. – Не оставляй без внимания. Подумай, пока не поймешь, что это значит.

– А это значит, – сказал Томас Майло, когда они вышли, наконец, из кузницы, – что мы разбогатеем. Насколько здесь это возможно.

Майло прислушивался к разговору двоих заключенных, но понял только, что его собираются «тренировать». Они проталкивались по запруженным улицам. Томас спешил и был все еще на взводе. Но в чем дело, не объяснял.

– Тренировать для чего? – пытался выяснить Майло.

– Сначала испытание, – сказал Томас. – Потом, если пройдешь, тренировка. Завтра узнаешь. А теперь гляди! Мы на месте.

Они прошли к пещерным жилищам, поднялись на второй уровень и оказались перед открытой дверью.

– Что значит на месте? – спросил Майло.

– Дома. Это новый дом.

– Как это? – спросил Майло. – Ты купил его? Дорого?

Томас пожал плечами:

– Я его захотел.

Они прошли внутрь, где все разъяснилось. У дальней стены лежал человек, голый, со свернутой шеей и раскроенным черепом. Пол был морем запекшейся крови. В нос Майло ударил запах железа. Он пошатнулся, и его стошнило.

– Я его взял, – закончил мысль Томас.

Комната была раза в четыре больше, чем их прежнее жилище.

– Займись обедом, – сказал Томас, приобняв Майло за плечи. – Я могу сходить, принести… еды… или можем… – сам знаешь.

Он кивнул на мертвеца.

Майло снова стошнило.

– Мы зовем их «длинная свинья».

Новый приступ рвоты.

– Это называется «нырок», – пояснил Томас.

Они направлялись по тоннелю к поверхности. К испытанию, на которое намекал Томас.

– Нырок?

– Сделай одолжение, – сказал Томас. – Вдохни и выдохни так быстро и глубоко, как только сможешь.

– Зачем?

– Делай! – заорал Томас.

Майло начал интенсивно дышать. Они свернули за угол и стали подниматься по крутой лестнице.

– Остановись, если начнешь терять сознание, – посоветовал Томас.

Майло начал терять сознание в тот момент, когда тоннель вывел в камеру размером примерно с их новое жилище.

Одна стена целиком представляла собой окно, выходящее на зубчатый кратер. Около окна дверь, а возле нее старуха, похожая на ведьму. Длинные седые волосы и голубые глаза. Голубой была не просто радужная оболочка, но глаза целиком. Или она слепая? Он споткнулся и упал бы без чувств, если бы старуха его не подхватила.

– Никак, дышал? – спросила она.

– Он мне велел, – с трудом произнес Майло, кивнув на Томаса.

– Хорошо. Я Арабет. Когда голова прояснится, начнем.

Голова Майло прояснилась быстро. Мысли и зрение снова сфокусировались.

– Знает он…? – спросила Арабет Томаса.

– Ни шиша.

– Хорошо. Меньше шансов, что запаникует, если не имел времени подумать. Теперь, парень, слушай меня. Смотри и слушай.

Она хлопнула по большой круглой ручке посередине двери. Дверь, на вид сделанная из старых железных ведер, зашипела и распахнулась. За ней оказался ржавый воздушный люк.

– Дружок, мы отправим тебя в космос, – сказала она. – Тебе придется…

Майло завыл и попятился, но Томас был наготове и схватил его.

– Когда откроется наружный люк, у тебя будет секунд десять, чтобы добраться до следующего, метрах в шести от первого, – она махнула рукой, – прежде, чем потемнеет в глазах.

Томас швырнул его к люку. Майло рванулся назад, но дверь перед ним закрылась.

– Эй! – завопил он.

Шшшшшшшш! Поп! Пневматика запечатала дверь.

Он напустил в штаны, всем телом колотясь в покрытую вмятинами дверь.

Потом – шшшшшшш! – неоновые лампочки на воздушном люке погасли, воздух вышел, открылся внешний люк, и он увидел наверху звезды, а под ними абсолютную тьму…

При этом дикое чувство, точно его надувают, как воздушный шар… Воздух струей бил у него изо рта, грудь расплющило как блин… Холод обжигал, вулкан холода повсюду… Он был в космосе, голый. Приступ дикой паники. Будешь паниковать, сказал мудрый древний голос, умрешь. Быстро, делай как сказала старуха. Майло собрал мысли в пучок и направил их на проблему. Он вцепился в люк – поверхность обжигала! Все вокруг обжигало, точно в мороз касаешься языком железного столба. Что-то страшное происходило с глазами, их точно заволакивало пеленой. Другой люк… Он огляделся и увидел его. Как далеко? (Он разбухал, точно тесто. И пузырился, точно газировка…) Вцепившись в край люка, он подтянулся, оттолкнулся ногами и полетел сквозь тьму, к свету. В глазах все плыло. Он почти ослеп. Никакого движения. Пустота. Только агония разбухания, вулканический холод, пузырение… Невероятно, но он очнулся. Как он до сих пор не умер? Честно говоря, это не слишком радовало. Сначала появилась боль. Будто он обгорел, снаружи и внутри. Видеть он все еще не мог. Как со дна жестяного бидона, донеслись голоса.

Женский голос:

– Верно, такое чувство, что ты обгорел.

Голубоглазая старуха.

– Дерьмово выглядишь, – произнес другой голос. Томас.

– Ты не обгорел, – продолжала старуха. – Звезд поблизости нет, о радиации беспокоиться нечего. Ну, как меня зовут?

– Арабет, – прохрипел Майло.

– Славно, славно. Ты сделал все как надо. Стал двигаться в нужном направлении, и твоя безголовая задница заплыла прямо в открытый люк. В другой раз, может, так не посчастливится. Старайся не терять сознание.

Что? Они думают отправить его туда снова?

Мало-помалу зрение стало возвращаться. Два расплывчатых силуэта склонились над ним.

– Испытание проходят единицы, – сказала старуха. – Ты счастливчик. От тебя будет толк. Разумеется, пока не умрешь.

По дороге домой Томас разъяснил положение дел. На Унферте было не так уж много развлечений. Драки, понятно, или состязания, кто больше проглотит разных химикатов. Но единственным достойным зрелищем оставались нырки.

По сути это был заплыв. Трех-четырех голых людей загоняли в шлюзовую камеру и открывали воздушный люк. Дальше нужно было «отплыть» на максимальное расстояние, развернуться и добраться назад. Победителем объявлялся тот, кто забрался дальше всех и вернулся в воздушный люк живым.

– Почти всегда, – рассказывал Томас, пока на корточках гадил в корзину, – хотя бы один не возвращается. Вырубаются и улетают в космос, или нутро лопается, а то глаза выскакивают – и обратно в люк уже не попадешь.

– Не знал, что человека можно выпустить в открытый космос без скафандра, – сказал Майло. – Думал, погибнешь мгновенно.

– Человек живуч, – сказал Томас, подтираясь клочком мешковины. – Какое-то время что угодно может выдержать.

Заключенные, пояснил он дальше, любят делать ставки на ныряльщиков, всем, чем богаты. Одеждой. Работой. Едой. Плотью. А сами ныряльщики, бывает, зарабатывают.

– Как ты решил, что мне это по силам? – спросил Майло.

– Ты выжил, когда Гоба тебя повесил. Твое тело умеет удерживать кислород, а рассудок не паникует. Та старуха с голубыми глазами? Арабет? Вот она самая знаменитая из всех ныряльщиков. Сумела разбогатеть, чтобы завязать. И теперь ей платят за проведение игр.

– Насколько нужно разбогатеть, чтобы потом этим не заниматься? – спросил Майло.

Томас расхохотался.

– Тебе не светит разбогатеть, – сказал он, протягивая миску протеиновой слизи.

– Почему? Что значит не светит?

– Ты наша с Гобой собственность. Выигрываешь, мы получаем долю. А ты остаешься жить.

Глаза Майло защипало. Он швырнул миску об стену.

– Я не твой гребаный раб! – крикнул он.

Томас ударил молниеносно, точно змея. Кулаки врезались Майло в голову. Еще миг, и он всем весом навалился на грудь.

– Наоборот, – сказал Томас. – Именно мой раб.

И для убедительности не отпускал его еще минут двадцать. Пока Майло не скрутил приступ астмы и он не потерял сознание. Следующим утром Майло очнулся и сперва решил, что Томас просидел на нем всю ночь, заснул и так и не слез. Открыв глаза, он попытался сесть, но не смог.

– Томас, – прохрипел он. – Отпусти, мне трудно дышать…

Но Томас был позади.

– Заткнись, – сказал он и залепил оплеуху.

Огромная пугающая маска полуметаллической головы уставилась на него сверху.

Гоба.

И еще одна рожа. Толстая, лысая, в крапинках от ожогов и с металлической полосой, как у Гобы.

– Это Сиграм, – проскрипел Гоба. – Будет улучшать наше вложение.

– С добрым утром, Майло, – сказал Сиграм. – Знаешь, что это?

В руке он держал что-то вроде металлической устрицы, с красным шариком посредине и отростком из медных проводов.

Майло промолчал.

Сиграм собрался объяснить, но вмешался Гоба.

– Это бионический глаз, – бухнул он. – Добавляет несколько секунд зрения в космосе. Твое преимущество.

– Постойте… – задохнулся Майло.

– Стоило хотя бы его напоить, – проворчал Томас.

– Делай, что следует, – приказал Гоба.

О, Господи! Нет…

Все случилось быстро. Кто-то ухватил его веки и широко раскрыл глазницу. Потом лицо облили самогоном, и все превратилось в жгучий туман.

Какая-то штуковина вроде рыболовного крючка залезла ему в глаз, рывок, и Майло почувствовал, как глазное яблоко выскочило.

Он заорал, но Томас зажал ему рот. Нож выскреб пустую глазницу в его голове.

Майло надеялся отключиться, но не тут-то было. Он чувствовал каждый разрез, укол и рывок, пока провода вживляли ему в мозг. Мигали вспышки, ревел огонь, и где-то далеко играл французский рожок. Потом в глазницу запихнули металлическую устрицу, его новый глаз.

Багровая пелена, писк, и перед ним возникло жирное обожженное лицо Сиграма. Красноватое, но отчетливо видимое.

– Увеличь, – сказал Сиграм.

Глаз, похоже, понимал команды. Майло постарался вглядеться, и картинка приблизилась. Контуры поплыли, сфокусировались.

Снова расплылись.

– Закрывай при этом свой целый глаз, – сказал Гоба.

– Закончили? – спросил Сиграм.

– Закончили, – ответил Гоба, отпуская Майло.

Потирая подбородок, Сиграм обозрел свою работу.

– Сдается, у него есть шансы выиграть, – сказал он. – Может, вместо оплаты обсудим мою будущую долю?

– Нет, – отрезал Гоба. – Чистый бартер.

Бартер?

– Завтра после нырка, – сказал Томас, помогая Майло сесть, – отправишься к Сиграму на неделю. Для тебя же лучше, если он останется доволен.

Майло моргнул. Новый глаз зажужжал, фокусируясь на полу. Завтра после нырка?

С первого дня заключения Майло старался не вспоминать прежнюю жизнь.

Ничего не получалось. Как бы сильно ни старался он заблокировать бесполезные мысли и воспоминания, они наплывали во сне и, подобно призракам, терзали его рассудок в часы бодрствования.

Частью это были просто грезы: воспоминания о друзьях и летних днях в мощеных университетских двориках. О книгах, обедах дома у родителей, разных девчонках. О музыке, звучащей в голове так же ясно, как наяву.

Больше он скучал по матери, но однажды внезапно заплакал при мысли об отце. В суде, когда все закончилось, прежний темный властелин был низложен и впервые открылся маленький человек, такой же, как и прочие, с сердцем, способным разбиться. Ничего так не хотелось Майло, как узнать нового отца.

Сначала Майло боролся с подобными мыслями. На этом темном поприще они только вредили. В особенности мысли об Элли, от которых он приходил в ярость и погружался в бездну страдания. Жалость к себе делала его слабым и ничтожным, и он это чувствовал. Позволить себе вспоминать Элли он не мог.

Дозволено лишь то, что помогало выжить. Воспоминания и мечты – смертоносные иллюзии. Древние голоса соглашались, что воспоминания опасны. Но, замечали они, воспоминания стоят особняком в ряду прочих иллюзий. Воспоминания создали человечество. Постепенно Майло согласился с этим. Унферт не должен превратить его в животное, у которого одни инстинкты.

В ночь после того, как он обзавелся механическим глазом, все вокруг казалось таким безмятежным, что он решился заговорить с Томасом, как это принято у людей.

– Томас? Какой была твоя прежняя жизнь, пока ты не оказался здесь?

Томас чинил какой-то инструмент.

– Прежней жизни не было, – ответил он, не отрываясь от своего занятия.

Майло открыл было рот, чтобы продолжить, но Томас обернулся и посмотрел на него. В бесстрастном взгляде читалось, что следующее произнесенное слово станет для Майло последним.

Так что Майло заткнулся и принялся крутить в голове фильм о давнишнем пасхальном утре, смазанное розовое пятно.

Арабет повертела голову Майло влево вправо, оценивая работу Сиграма.

– С виду подходяще, – сообщила она Томасу и Гобе. – Кто готов возразить?

Они находились в той же комнате, откуда Майло в прошлый раз отправился в воздушный люк. Но теперь здесь было полно народу.

Воздушный люк ожидал четверых соискателей. Похожего на кнут старика с вживленными в ноги пружинами. Молодого однорукого парня, покрытого, точно тролль, густыми волосами. Женщину, которая смогла бы сойти за мужчину, не будь она голой. С такими же голубыми глазами, как у Арабет. Неужели Сиграм вживил все эти приспособления? Зачем такие глаза и пружины? Очевидно, для скорости. Чтобы видеть лучше, прыгнуть дальше, продержаться дольше.

Майло сжал и разжал кулаки. Так или иначе, хотелось поскорее с этим покончить.

– Лучше выиграй, – сказал Гоба, сжимая ему локоть. – Или я тебе лицо обглодаю.

– Без победы, – добавил Томас, – возвращаться не советую.

Из ныряльщиков рабом был только Майло. Единственным, кому хозяева могли угрожать расправой. Остальные, по-видимому, добровольцы. Счастливчики. Или глупцы?

У окна расположились пятеро людей с предметами, похожими на фотокамеры.

– Обозреватели, – сказала женщина-мужчина, пододвигаясь к Майло. – Как в прежнем мире.

– Я так и подумал, – сказал Майло.

– Будут размахивать фотками с твоей мертвой рожей, после того как я размажу тебя по скалам.

– Отлично, – сказал Майло.

Арабет обрызгала ныряльщиков… чем? Горячей водой?

– Светящийся состав, – сказал ныряльщик-тролль, заметив озадаченное лицо Майло. – Чтобы люди отсюда могли видеть, как плавает в космосе твое тело.

– Удачи, – пожелал Майло.

Тролль кивнул, и все они стали пролезать в люк. Ни подготовки, ни отсчета. Просто шшшшшшшшшшш! Пум! И все четверо оказались в космосе. Майло понимал, что нужно бороться. Нужно быть быстрее, чем… Не получилось. Космос вцепился в него и стал растягивать во все стороны разом. Руки и ноги болтались, словно чужие. Он почувствовал, как кожа на скуле лопнула и плоть, клокоча, стала вылезать из раны.

Они походили на блуждающие в космосе призраки, парящие прямо над кромками кратеров. Светящиеся голые тела в абсолютной тьме. Майло попытался повторить трюк с полетом стрелы. Улетая в пустоту, он успел заметить сбоку окно, за которым репортеры пялились в свои объективы.

Он быстро понял свою ошибку. Вместо того чтобы лететь к другому светящемуся люку, как в прошлый раз, ему нужно было вылететь как можно дальше в пустоту и вернуться тем же путем. Сможет ли он теперь изменить курс, до того, как отключится?

Он увидел, как тролль вцепился в край кратера, замедляя полет, и подтянул ноги, упираясь в неровную скалу. Оттолкнувшись, как пловец, тролль полетел обратно к воздушному люку. Спустя мгновение, заметил Майло, он потерял сознание. Насколько верно он прицелился? Сложно сказать.

Майло огляделся, ища, за что бы зацепиться, чтобы повернуть обратно. Только он взял слишком высоко, и скальные выступы были вне досягаемости. Проклятье.

(Холод пронзает миллионами крошечных сверл… все пузырится и бурлит… разбухаешь как на дрожжах…) Последнее, что он осознал, прежде чем рассудок померк: отпихивающий его с дороги старик. Кто же выиграл, подумал Майло, а потом… Бац. Зеро. Тьма.

* * *

Он очнулся. Его затащили назад? Нет. Он все еще здесь. Парит над кратером. Должно быть, гравитация замедлила его полет. Теперь он мог дотянуться до поверхности и остановиться. Что и сделал. Обернувшись, он посмотрел назад. Не так уж далеко он увидел репортеров в окне. И еще своих соперников, плывущих с разной скоростью назад к открытому люку. Несколько секунд, и женщина-мужчина доберется первой. Старик следом. А тролль сбился с курса. Его унесет в пустоту, и он погибнет.

Быстрее, торопили голоса. Его руки, вцепившиеся в камень, походили на воздушные шары с пальцами-сосисками, внутри он по-прежнему пузырился. Но в голове прояснялось. Как? Отчего? Нет времени. Майло оттолкнулся, выбрасывая себя в пространство, и в тот же миг оказался рядом с другими ныряльщиками – слишком быстро! Он замедлился. Что за хрень! Замедлиться в космосе невозможно! А он смог. Что происходит? – спрашивал он себя, свое древнее я, но мудрые голоса были, похоже, удивлены не меньше.

После вся зрительская аудитория Унферта будет изумлена. Потрясена. И будет жаждать новых подробностей. Любыми путями – с уцелевших цифровых экранов или фотографий, расклеенных по каменным стенам, – история первого космического состязания Майло разлетелась по всему Унферту.

На видео и фото Майло, непостижимо как сохранивший активность, появлялся из пустоты и замедлял движение. Дальше было видно, как, вытянув распухшие обмороженные руки, он останавливает старика и женщину-мужчину. Оставляет их за спиной, медленно крутящихся, бледно мерцающих. Затем Майло смещается в сторону – при этом все еще в сознании! – на пять метров безвоздушного пространства и возвращается, буксируя тролля. Протискивается в люк, закрепляя победу, а следом затаскивает своих конкурентов. После люк захлопывается – и на этом выпуск тюремных новостей обрывался, чтобы вернуться к своему началу.

– Кто и что это за Майло Хей? – вопрошали узники со всех концов Унферта.

– Кто же он такой? – спрашивали компании заключенных и отдельные любопытствующие, заполонившие все свободное пространство перед жилищем Томаса. – Где он?

– В гребаной лечебнице! – ревел в ответ Томас, которого не привлекала перспектива оказаться в заголовках новостей, и швырялся камнями. – Где были бы вы, проболтавшись минуту в открытом космосе в чем мать родила?

Майло в лечебнице не было. Прочие ныряльщики, понятное дело, отправились прямиком туда, с травмами разной степени тяжести. Кроме старика, который попытался задержать дыхание, чего делать, разумеется, не следовало, и умер от разрыва легких.

Майло, к всеобщему изумлению, выкарабкался из воздушного люка, смахнул с уцелевшего глаза несколько кровавых слезинок и уставился на своих владельцев. Гоба и Томас только головами качали. Казалось, им хочется похлопать Майло по спине, но они не решаются из опасения, что тот рассыплется.

– Не пойму, что я только что видел, – сказал Томас.

Арабет не сказала ни слова, выпроваживая обозревателей из комнаты в коридор.

– Думаю, долю я заслужил, – осмелился заметить Майло.

– Заслужил ты свидание с Сиграмом, – ответил Гоба.

Там теперь Майло и оказался. Жилье Сиграма было одновременно лабораторией и магазином. Все равно что обретаться в музее. В одном углу обрезки металлических листов. В другом – линзы, микроскопы и настоящие компьютеры. Он даже умудрился смастерить самодельный коммуникатор, который повсюду следовал за хозяином, держась у него за плечом. Ни у кого другого на Унферте Майло фишки не видел.

Сиграм подал в жестяных бокалах что-то вроде вина и приготовил настоящую еду. По виду как куриное мясо, на вкус – как свинина.

– Что это? – спросил Майло. – Похоже на настоящее мясо.

– Сам знаешь, – ответил Сиграм.

Да, Майло знал. На Унферте водилась только одна дичь. К черту. Он был голоден.

После ужина Майло ожидал сюрприз. Он узнал – хоть и без особого энтузиазма, – что у Сиграма есть настоящий матрас (как и повсюду, на Унферте деньги вертелись в технологиях и ресурсах). И был несказанно рад, когда Сиграм оказался ласковым и даже добрым. Такое здесь случилось с ним впервые.

Все же эта шершавая обожженная кожа… Всего только плоть и кости, успокоила его древняя сущность. Не беда.

– Ты телепат, – заметил Сиграм после.

Они лежали рядышком на матрасе, разглядывая тени на потолке.

– Телепат? – переспросил Майло.

– И обладаешь способностью телекинеза. Я заподозрил это, когда пересаживал тебе глаз. Ты всегда мог делать… то, что сделал?

– Ребенком я мог перемещать предметы, – сказал Майло. – Потом попал в беду и….

– Тебе вживили блокирующий чип, – договорил Сиграм. – Перед отправкой сюда все равно сделали бы так, если бы знали о твоих способностях. Ты мог утратить их на время, но сейчас они вернулись. По полной программе. Рискну предположить, что твой мозг на грани гибели дал сильный пробуждающий импульс. Так бывает: люди попадают в аварию, ударяются головой или просто переживают сильный эмоциональный шок и – опа! – очнувшись, делают и видят вещи, о которых прежде не подозревали. Осознанно или нет, но ты замедлил свой обмен веществ, чтобы снизить потребление кислорода. Возможно, даже подтолкнул себя в космосе. Видеозапись не врет.

Сиграм перевернулся на бок и погладил Майло плечо. Майло отпрянул. Сиграм убрал руку.

– Если не хочешь, это делать необязательно. – сказал он.

Майло уставился на него, красный глаз зажужжал, фокусируясь.

– Я не хочу! – выкрикнул он. – Ты не мог сказать раньше?

Сиграм явно был расстроен.

– Прости, – сказал Майло. – Я не люблю… быть с мужчинами.

Сиграм скатился с кровати и завернулся в халат.

– Ничего, – сказал он, устраиваясь на скамье. – Я раньше тоже не любил. Но ты, наверное, еще полюбишь. Как большинство.

– Только не я.

– Ладно, Майло. Спи.

Прежде на Унферте никто не называл его по имени.

* * *

На другой день Сиграм дал ему одежду. Простую безрукавку из мешковины и короткие штаны с обрезком бечевки вместо ремня.

– Люди повсюду тебя разыскивают, – сообщил Сиграм за завтраком из холодных вчерашних объедков.

– Если придется говорить с ними, что мне сказать? – спросил Майло.

– Не стоит говорить правду. Это их напугает. Просто ступай к Томасу, и пусть он решает, как их отвадить.

Майло нахмурился.

– Уже уходить? Я думал, что остаюсь на неделю. Это из-за того, что я…

– Нет, нет. Я скажу Томасу, что доволен, не волнуйся. Просто мне нездоровится. Такое случается. Головные боли.

Майло не хотелось возвращаться к Томасу. При одной мысли об этом сфинктер его сжался.

– Слушай, – сказал он. – Позволь кое-что попробовать.

Сиграм напрягся.

– Ты это о чем?

– Доверься мне.

– Слушай, паренек, если думаешь заколоть меня, знай: прикончить толстяка не так просто. – Сиграм запнулся. Он будто почувствовал что-то, и настроение его изменилось. – Ладно. Что ты задумал?

– Закрой глаза.

Сиграм закрыл глаза. Майло обогнул стол, подошел к нему сзади и положил обе руки на большую толстую голову. Если ему как-то удалось защитить себя в космосе, быть может, он сумеет помочь и Сиграму. Как? Он не знал. И тоже закрыл глаза.

Мгновение он чувствовал пустоту, а потом словно океан оказался у него в руках. Нечто теплое и громадное, с электрическими приливами. Сущность Сиграма. Обширная, дремлющая неизвестность, боа, похожий на его собственного, но другой. Более древний. Пропитанный воспоминаниями. Боль.

Чем дольше удерживал в своих руках и сознании Майло эту чуждую сущность, тем сильнее чувствовал ее бремя. Перед ним была погнутая, искалеченная душа, низведенная до грани животного перерождения.

Майло услышал, как кряхтит под этой тяжестью. Он чувствовал, что может здесь потеряться, как в недрах собственной боли. Но помнил, что делает это сознательно, пытаясь помочь Сиграму. И раздвинул сумрак, погнал прочь иллюзии, пока, наконец, ему не показалось, что отыскал нечто от естественной человеческой природы.

Дверь. Дверь на темном морском дне, за которой спрятано и позабыто что-то очень важное. Майло открыл дверь, и хлынул свет. Он ощутил его руками, увидел своим внутренним зрением. Сиграм подпрыгнул.

– Господи Иисусе! – произнес он.

Простые нейроны, сказал себе Майло. Он перенастроил нейронные связи в голове Сиграма. Но эти самые связи, как воспоминания, создают человека.

Да, Майло! – возликовала его древняя душа.

Он выпустил голову Сиграма.

Сиграм сидел с разинутым ртом.

– Голова не болит? – спросил Майло.

Сиграм вскочил с невиданным для толстяка проворством.

– Что ты сделал?

– Думаю, улучшил работу твоего мозга.

Сиграм оглядел свой магазин, будто видел его впервые.

В глазах его появилось нечто новое, доселе невиданное на Унферте. Майло пока не мог дать этому названия.

– Господи, – выдохнул он. – Спасибо.

– Так мне можно остаться? – спросил Майло. Когда дело касалось Томаса, практичность выходила на первый план.

– Можно, – сказал Сиграм. – Но, думаю, не стоит. Не нужно убегать или прятаться.

– Он меня покалечит. Или убьет.

Сиграм замотал головой, едва не плача от счастья.

– Нет, если сделаешь с ним то же, что и со мной, – сказал он.

Майло трудно было такое представить. Он сплюнул на пол. Но, как бы там ни было, если Сиграм хочет, чтобы он ушел, он уйдет.

Он кивнул на прощанье и отправился по темному каменному лабиринту.

По дороге он блуждал в лабиринтах собственного мозга. Плыл через свой темный океан. Искал свою заветную дверь. И, отыскав ее, открыл. Шире… шире… шире…

Сиграм жил на втором уровне, через множество переходов и четыре поселения от жилья, которое Майло делил с Томасом. Майло выяснил, что, отправив внутренний сигнал, он способен «чуять» дорогу, которой пришел. И добрался до границ родного поселения, прежде чем его заприметили другие заключенные, опознав по видео, и увязались за ним. Его хватали, выкрикивая вопросы.

– Что ты там такое отмочил? – орали они. – Ты волшебник?

– Не знаю, – ответил он. – Я отключился, а потом пришел в себя.

– Врешь, засранец! Чего ты нам не говоришь?

– Ничего, – ответил он.

Кто-то схватил его за руку. Пустите, подумал он. На секунду его выпустили, будто вляпавшись рукой в какую-то мерзость, но тут же схватили снова, раздирая одежду.

«Пустите!» подумал он снова и рванул к дому Томаса. Задыхаясь и не чувствуя ног, он влетел на порог, и вот он, Томас – на полу, с какими-то железками из взятой на дом работы: трубы, уголки, гайковерты и прочее. Майло грудой рухнул у дальней стены, а свет в дверном проеме померк от ввалившейся следом толпы.

Томас с ревом вскочил, в каждой руке обрезок трубы. Хрясь! Сломанная челюсть, воющий агрессор. Толпа рассеялась. Томас обернулся к Майло. Глаза его горели.

– Рановато заявился, – процедил он сквозь зубы. – Я говорил: или он будет доволен, или…

– Он счастлив, – сказал Майло, с усилием садясь. – Слушай…

Но разозленный толпой Томас не желал слушать.

– Сиграм, значит, расщедрился? – прорычал он, хватая Майло за одежду. Он сжал пальцы, намереваясь сорвать безрукавку. Майло перехватил его запястье.

Свободной рукой Томас отвесил оплеуху.

– Охренел, парень?

Но Майло не отпускал.

Он вытерпел град ударов, удерживая руку Томаса из последних сил. В глубине сознания стали скручиваться упругие кольца, сила их пошла в руки. Он карабкался по ходам из света и кости и, наконец, ощутил в руках чуть менее обширный океан – сущность Томаса.

Он взвалил на плечи всю боль, удерживая ее, пока не нашел тайную дверь, и боль смыло, как волной. Открыв глаза, он увидел, что Томаса рвет в углу комнаты. Майло принес ему воды, помог напиться. Наскоро прибрался. Томас, наконец, успокоился. Он сел на пол посреди комнаты, поднял косматую голову, взглянул Майло в глаза и сказал:

– Да.

С Гобой было сложнее.

Томас должен был как-то обуздать его или хотя бы попробовать. Пришлось для начала отвлекать, чтобы Майло ляпнул ему по голове свинцовой трубой, что, в свою очередь, отвлекло Гобу настолько, чтобы Томас успел утихомирить его большой свинцовой трубой. Когда Гоба затих, Майло взял в руки его голову и открыл дверь.

Это был маленький дом, и внутри было не так много света. Плакат с портретом Гобы вряд ли украсил бы стену какого-нибудь поклонника перерождения. Очнувшись, он не наблевал и не обделался. Просто сказал: «Лучше» и заплакал. Свобода! Хотя бы отчасти.

Майло обрел, наконец, собственный угол. В компании Томаса, Сиграма и Гобы он явился на порог к печальному тощему человеку, всю одежду которого составлял скрученный из мешковины тюрбан.

– Хочешь стать счастливым? – спросил Майло. – Хочешь получить что-то, ради чего стоит жить?

– Скажи да, – вежливо посоветовал Томас.

– Я ему руку сломаю, – предложил Гоба, но Майло остановил его едва заметным жестом.

– Да, – сказал человек. Тогда Майло обхватил его голову и открыл нейронную дверь.

– Ступай и наслаждайся тем, как все вокруг прекрасно, – посоветовал Томас. – Твое жилье нужно Майло.

И человек с радостью отправился выполнять предписанное. Позже, ужиная из мисок человека в тюрбане, Майло, Томас, Гоба и Сиграм обсуждали один важный предмет.

– Что такое ты делаешь? – спросил Томас. – В чем суть?

– Ничего сверхъестественного, – сказал Майло. – Просто мозг некоторых людей обладает особым даром.

– И что дальше? – спросил Сиграм.

– Не знаю, – сказал Майло.

Сиграм откашлялся и, глядя в свою миску, кротко произнес:

– Думаю, у меня есть план.

И рассказал свой план. Идея Сиграма заключалась в том, чтобы «вылечить» всех обитателей тюрьмы.

– Как было бы прекрасно, – говорил он, – если взамен звериной жизни у нас тут была бы цивилизация. Подлинная, где люди работают вместе и заботятся друг о друге. Где поступки совершают не из страха перед увечьем или смертью, а потому что любят жизнь. Люди должны не просто выживать, а жить для чего-то еще. Иначе это звери. Нам нужно измениться.

– Так Майло пойдет и всех изменит? – спросил Гоба.

– Думаю, они должны решиться добровольно, – ответил Сиграм. – Увидев, как мы изменились, они могут поверить ему. Но это не все. Нам нужно начать учиться друг у друга, иначе вся эта мозговая химия со временем увянет. Когда они – мы – осознаем устройство новой жизни, станем вести себя иначе.

Они посидели в молчании, медитируя.

– Нужно собрать всех, – сказал Томас. – По одному поселению зараз, прямо тут.

– Да, – согласился Майло, хотя его первой мыслью было: «Черт, они просто нас сожрут».

Их не сожрали. Но и убедить всех не получилось. Организовать собрание было не сложно. Большинство заключенных скучали, и любая затея привлекала интерес. Но это еще не готовность воспринимать новые веяния. Они внимательно прослушали короткое вступление от Томаса и Сиграма. Даже похлопали свидетельствам Гобы и человека в тюрбане. Только это не означало, что услышанное вызвало отклик.

– Мы живем, как живем, – сказал человек, сплошь покрытый татуировками. – Сильный поедает слабого. Нам это подходит. Нормальный ход вещей.

Одобрительный гул толпы.

– Верно, – сказал Сиграм. – Но насколько вы счастливы?

– А твоя мать шлюха? – спросил татуированный.

Смех.

– Позволь, – сказал Майло, приближаясь к нему, – я покажу. Возможно, если вы все увидите…

Небольшой камень ударил его в плечо.

– Ой, – воскликнул он. – Так, значит?

Скопление заключенных надвигалось, как морская волна. Они не понимали, что им нужно, но ощущение угрозы взывало к действию.

– Уходим, – сказал Майло, поворачиваясь к своим сподвижникам. – Уходим немедленно.

Если бы не Гоба, у них, наверное, ничего бы не вышло. Гигант расшвыривал людей в стороны, а Томас позади него работал кулаками. Сиграм был в основном занят тем, что прятал свою жирную голову. Замыкавший цепочку Майло то и дело выкрикивал: «С дороги!», и люди пятились, давая шанс пройти.

Они выбрались из селения и помчались по туннелям к поверхности. Часть толпы отстала, но многие продолжали гнаться и швырять камни.

– Им нужен я! – пропыхтел Майло. – Пусть гонятся за мной. Ребята, поворачивайте на следующем… здесь! Бегите туда! Вечером встретимся у Сиграма!

– Нет! – крикнул Томас. – Останемся все вместе и…

– Гоба, – сказал Майло.

Гоба схватил Томаса в охапку и побежал в указанном направлении. Сиграм поспешил за ними. Майло свернул налево, к камере подготовки ныряльщиков, и с ходу налетел на пульт управления. Внутренний люк открылся. С минуту он глубоко дышал, насыщая тело кислородом, пока не услышал за спиной крики и топот. Тогда он шагнул внутрь камеры, с усилием выдохнул и приказал люку открыться. Кррррр…шшшшшшшшшш!

Оставшийся сжатый воздух выбросил Майло в космос, над скалами и кратерами. И он начал раздуваться. Оцепенел и стал холодным. Наполнился пузырьками и неприятным чувством, будто все его тело хочет чихнуть, но не может. Все же получилось сдержать зуд, жжение и опухание, оставаясь при этом на грани сна и яви. Тогда, воспользовавшись слабой гравитацией, он подтянул под себя ноги и двинулся назад, в направлении люка и окна, за которым бушевала толпа. Он спокойно оглядел их, пытаясь понять и полюбить. Хорошо, похвалила его древняя сущность. Закрыв глаза, он несколько секунд медитировал. Потом развернулся и прыжками направился прочь, скрываясь из виду, по раскинувшейся гористой местности, совсем темной, не считая слабого отсвета от кружащего над головой звездного шторма. Пробежав так с милю, он нашел люк и представил, как тот открывается. Люк открылся. Когда вечером он попал в жилище Сиграма, друзья его уже ждали. Томас казался немного мрачным. Там были и другие. Он узнал лица из гнавшейся за ним толпы, тех, кто видел, как он пропадает в космосе. Человек десять. Начало положено.

– Ты точно знаешь что-то, чего не знаем мы, – сказал сплошь татуированный человек.

Спустя шесть месяцев Майло жил в белковом саду. Сад был сродни остальным в этой галактике, будь то на планете или в оранжерее орбитальной станции. В нем растили организмы, а не просто слизь. Они придумали способ заменить почву смесью толченого камня с органическими отходами. Создали искусственные семена и сконструировали флуоресцентные генераторы.

Если дать людям время и не отвлекать их, большинство окажутся способными на многое. Если дать им жить в мире, где нет постоянного страха и злобы. Над садом не было неба. Только каменные своды. Там не было запаха свежей зелени, не было ветра. Только плесень и сырость, дыхание скал и людей. Кроме Майло, за садом ухаживали его первые ученики.

Такова была их работа. Майло растил и собирал урожай. Гоба отвечал за механизмы, которые придумывал Сиграм. Томас поливал и делал почву из камней, дерьма и умерших узников. Были и другие, кто строил школы. Или рисовал либо делал разные прикольные безделушки, с которыми стены не выглядели тюремными. А когда стены не выглядят тюремными, может, это уже вовсе не тюрьма?

Точно, говорили древние голоса, с течением времени становившиеся все более самоуверенными. Когда к нему приходили за знанием, то шли в сад и садились в кружок, взявшись за руки. Майло отправлял волну образов и чувственных ассоциаций, которая шла по кругу, пока они не открывали глаза, оказавшись на теплой зеленой траве под синим небом с белыми облаками. В окружении цветов и птиц. На какое-то время.

Таким было учение: воображаемый сад, который они могли унести с собой, в мечты и воспоминания. Случалось, он выходил побродить среди них. Встречая его в туннелях или поселениях, они замирали, словно он был существом, принадлежащим Загробной Жизни или хотя бы гидропонике. Ему не мешали. Просто старались притронуться к его льняной одежде (теперь ткани были лучшего качества) и были счастливы, если он обращал на них свой красный искусственный глаз, – он, подросток, сделавший их людьми.

Он всегда держался просто, по крайней мере, на людях. Находил время поговорить, пошутить, быть доступным. Поначалу он не переставал думать, что за скопище идиотов его окружает и как бы он был благодарен Богу, если бы несколько прекрасных девушек за свои преступления отправились сюда и стали его святыми наложницами. Но с каждым днем, как и остальные, он становился добрее и лучше. И перестал считать их тупыми и грязными, тем более, увидев их строителями, художниками и конструкторами.

В этот раз все получится, нашептывала его древняя сущность. Не вполне понимая, о чем речь, Майло чувствовал уверенность, что все идет отлично. Ему удалось достигнуть чего-то прекрасного, просто позволив всему идти своим чередом.

– Пусть будет, – говорил он своим ученикам и всем остальным.

– Будет что? – спрашивали они.

– Будет все отлично.

– А, – отвечали все. – Хорошо.

Время от времени он шел к знакомому воздушному люку и выбирался наружу. Любимым его развлечением было привязать стометровую веревку к скобе внутри воздушного люка и, взамен того, чтобы лететь вдоль поверхности, нырнуть нагишом в открытый космос, закрепив веревку на лодыжке, и какое-то время висеть там, растворяясь в звездной пучине.

Вскоре он стал ходить туда ежедневно. Когда он не был занят садом или своими последователями, он плавал в космосе, и во всей вселенной не было более счастливой формы жизни.

Он плавал так и в тот день, когда увидел подлетающий транспорт. Увеличив изображение с помощью искусственного глаза, он смотрел, как корабль замедляет ход, запустив кормовые двигатели.

Порядочно времени прошло. Интересно, что за преступника они везут теперь. Как бы там ни было, их ожидает приятный сюрприз. Он дернул веревку, проплыл назад в люк и прошествовал обратно в сад. Вскоре ему расскажут о вновь прибывшем.

Дверь в сад открылась, пропуская двух людей в форме. Он увидел, как они говорят с Томасом, а тот указывает вдоль грядок с редиской, салатом и кукурузой. Заметив, что они двинулись в его направлении, он пошел навстречу и перехватил их на полпути, посреди грядок с тыквой. Мужчина и женщина с судейскими жетонами Планеты Мостов.

– Это вы Майло Хей? – спросил мужчина.

– Это я, – ответил он.

Как странно услышать свое мирское имя. Уже многие месяцы его звали «Наш Майло».

Женщина кивнула и сказала:

– Мы здесь, чтобы забрать тебя домой.

Пришлось им потрудиться, объясняя, что Элли Шепард натворила довольно странных и неприглядных дел, чтобы семья в итоге решила поместить ее в лечебницу. Там установили, что она страдает редким расстройством психики, которое не позволяет ей отличать плохое от хорошего. Последней каплей стало происшествие с группой ребятишек, которых она собрала «для экскурсии» на строительную площадку, где одного чуть не задавило бульдозером.

Под наблюдением врачей она призналась, что Майло Хей не совершал над ней насилия, и ей так жаль, что он в тюрьме, а может, уже умер, и можно ей теперь пойти домой?

Все это не удавалось донести до Майло, пока тот скакал по грядкам, пытаясь сбежать. Возможно, у него получилось бы, но стреляющие электрокнуты позволили выволочь из сада его бесчувственное священное тело.

Те же электрокнуты обуздали его учеников. Даже Гобу. Майло пришел в себя в туннеле и был в полном сознании, когда они достигли подготовительной камеры. Он кричал, рыдал и хватал все, что подвернется, раздирая руки в кровь, пока им не удалось затащить его через люк на корабль. Затем кланк! Шшшшшшшшш! вспышка могучих двигателей, и он понесся домой через гиперпространство.

От родителей толку было немного. Они знали, что сын стал жертвой ужасной несправедливости, но теперь, когда он был дома, почему бы не оставить все вселенной и безумному Создателю и больше не вспоминать?

– Это я называю стечением обстоятельств, – объяснял отец. – Как и то, если бы профессор зоологии с пятью научными степенями оказался съеденным тигром. Неважно, кто ты, случиться может что угодно. Это один из постулатов божественной аллегории.

Майло было плевать. Бог меньше всего думает о богословии. Родители не понимали, отчего их некогда блистательный сын дни напролет сидит у окна гостиной, погруженный в себя. Или зачем стоит ночью голый на заднем дворе.

Он почти не разговаривал, почти не дышал. Единственный случай, когда они точно уверились в том, что он не умер, случился в госпитале, куда его отвезли для операции по извлечению божественного глаза.

Древняя душа его пребывала в смятении. Весь опыт предыдущих жизней не давал ответа, зачем его оторвали от Унферта и его учеников и привезли назад в эту дурацкую глушь, где он был слишком юным даже для получения водительских прав.

Майло, взывала его древняя душа: пойми и прими. Это ерунда. Будь сильнее.

Майло не слушал древние голоса. Он старался загнать их в самый дальний угол в глубинах подсознания, но прежнюю чудесную магию разрушили электрокнуты. Его точно отделили от самого себя.

Спустя год он сделал усилие. И продолжал пытаться, пока ему не исполнилось тридцать. Четырнадцать лет он терпел скуку повседневности. Все равно что безногому бежать марафон. Он закончил колледж с посредственным аттестатом. Узнал, что, напиваясь, способен находиться в компании и терпеть их болтовню. И напивался. Нашел работу по ремонту домашней бытовой техники. Сложных электрических или ядерных приборов. Работа отвлекала ровно настолько, чтобы не засыпать, и не требовала долгих разговоров. Дома вечерами он смотрел передачи через фишку или на стене, пока сон не сковывал его. Время от времени покупал марихуану. Теперь это было его отдушиной. И нередко вспоминал ту самую ночь на Унферте, когда терзался воспоминаниями о доме. Нужны ли приятные воспоминания? Он снова столкнулся с той же проблемой. Будь несовершенным, оставайся человеком, напомнил он себе.

Ведь он собирался добиться чего-то, разве нет? Забудем про души и умы узников. Что случилось с Лордом Байроном, которым он намерен был стать? Или, по крайней мере, с профессором, которым он тоже не стал? Он вытянулся в унылом сером кресле. Вот вам Наполеон без его армий. Майло обхватил голову руками, пытаясь переместить нейроны, но это было все равно что рыться в пустой коробке из-под обуви.

Когда Майло исполнилось тридцать, его навестила Элли Шепард. У Элли все было в порядке. Одна крошечная операция по коррекции мозга положила конец сумасбродным и постыдным выходкам. Единственная вещь омрачала ее существование – то, что случилось когда-то с Майло.

Она постучала в дверь его квартиры. Как правило, в этом не было смысла. Майло не отзывался на стук в дверь или звонки. Но именно сейчас он поднимался по лестнице с пакетом продуктов и полукилограммовым свертком дури. Увидев ее, он замер на верхней ступеньке.

– Элли, – произнес он.

(Майло, шепнула его спящая древняя сущность. Не оплошай…)

– Майло. Хорошо выглядишь.

И будь он проклят, когда бы не откликнулся. Возможно, потому, что это не была мелочь. Совсем наоборот. Он пригласил Элли в дом, приготовил ужин, и они вместе накурились. Когда ее барьеры рухнули и она разрыдалась, пытаясь словами вымолить прощение, он обнял ее и позволил выговориться.

– Элли, – сказал он, – не стоит переживать. Ты была больна. И теперь всё исправила. К тому же тогда мне очень понравилось.

Элли отправилась домой с чувством огромного облегчения. На другой день, также воспрянувший, Майло купил билет на орбитальный курорт, пообедал там сэндвичем из автомата, а потом отыскал в полу воздушный люк, где вокруг не было людей.

Особого труда разобраться с кодами и выключателями не составило. Он открыл люк и как был, в слаксах, кроссовках и легкой куртке, забрался внутрь. Майло, нет, его несчастная душа взмолилась. Это был голос души, направлявшейся на день рождения с танцами и халявным пивом, и сбитой по дороге поездом. Без колебаний он отбросил крышку аварийного тумблера внутри воздушного люка и позволил декомпрессии выбросить его в космос.

Он чувствовал боль от солнечных лучей и радиации. Проплывая между солнечным и сумеречным океанами, он поджаривался с одной стороны и замерзал с другой. Внутри он пузырился, а затем потемнел.

Напоследок он пытался подумать о чем-то возвышенном, но умирающий мозг не подчинился. Интересно, подумал он, остался ли у Дамоклова Клуба этот проклятый гусь?

Глава 15. Поднимая слонов, жонглируя водой

Майло очнулся на песке у тихой, чистой реки. С раскаленных до белизны небес нещадно палило крохотное доисторическое солнце. Солнце цвета отбеливателя и костей. Как обычно, нахлынули воспоминания о восьми тысячах прожитых лет. И как всегда, он принял их вместе с осознанием, что в нем сокрыто нечто большее.

Непривычным было ощущение серой меланхолии в нутре и душе. Он знал, что виной тому совершенное самоубийство. Чтобы свести счеты с жизнью, требовалась толика внутренней опустошенности, но в Загробном мире она никуда не исчезала.

– Не торопись, – проговорил кто-то.

На песке у ног Майло скрючился бледный, худой и угловатый мужчина, с глазами, светящимися тихим огнем. Длинные черные волосы окутывали его, точно мантия или крылья.

Смерть. В любом случае, один из них. Но не Сюзи.

– Где я? – спросил Майло.

– Там, где тебе положено быть, – ответил Смерть и исчез в водовороте пыли и горячего ветра.

Говнюк. Тяжелая, вселенская тоска наполнила Майло. Сюзи. Воспоминания сковали его на некоторое время. Но потом, встряхнувшись, он как смог постарался вернуть себя к жизни. В этом он знал толк – полтора миллиона раз ему приходилось вылезать из постели в понедельник утром.

Ладно. Для начала предстояло определить, где он. Загробный мир, как и время, не имел пределов. Однако Майло был практически уверен, что на этот раз его выбросило где-то за гранью. Как если бы он проснулся на Луне вместо привычного Бостона.

По крайней мере, на нем оказалась подходящая одежда – пустынная джалабея. В одну из предыдущих жизней Майло выпало быть странствующим бедуином, так что он знал, что путешествовать в разгар дня – непростительная глупость. Укрыв голову рубахой наподобие палатки, он сомкнул веки.

Проснулся, дрожа от холода, под усыпанным звездами небом и под покровом ночи отправился вдоль реки.

Сразу после рассвета, когда начало припекать, он достиг устья – маленького оазиса с зелеными травами и одинокой финиковой пальмой. За пределами этого островка жизни простиралась пустыня, словно обдуваемая всеми ветрами тортилья.

Стоит ли пойти в обратную сторону? – размышлял Майло. Может, река впадает в водоем побольше и приведет его к людям? А может, просто остаться здесь и официально объявить себя Отшельником Водного Оазиса?

Он стоял так и размышлял, как вдруг раздался чей-то окрик: «Эй там!»

На бархане неподалеку возвышался всадник на коне и с верблюдом на привязи.

Майло взмахнул рукой. Всадник помахал в ответ и направил коня вниз по песчаному откосу.

Пока тот приближался, Майло отметил, что лицо его украшает горделивая борода, а сам он окутан ореолом беззаботной уверенности.

– Тебе требуется помощь, как погляжу? – спросил незнакомец.

– Еще не решил, – ответил Майло.

– Пешком далеко не уйдешь, – констатировал бородач. – Могу составить компанию и одолжить верблюда.

Майло кивнул и поблагодарил незнакомца, а затем, протянув руку, представился:

– Майло.

Путешественник пожал руку и, в свою очередь, произнес:

– Акрам.

После чего начал выгружать с верблюда снаряжение для лагеря. Майло же отвел коня напиться.

На разбитой Акрамом палатке серебряными нитями была вышита надпись: «Акрам Замечательный».

– Замечательный кто? – спросил Майло. – Астроном? Собаколов? Бородач?

– Жонглер, – объяснил Акрам.

Он подбросил несколько колышков от палатки – те не спеша описали в воздухе круг, – после чего ударом ноги ловко вогнал их в землю.

– Замечательный? – удивился Майло. – Не «Великий» или «Несравненный»?

Акрам опустил глаза и проговорил:

– Скромность украшает.

Жонглер великодушно пустил Майло в свою палатку, где они проспали, пока не улеглась жара. Майло снилась Сюзи.

Ее голос во тьме. Где-то далеко.

«Майло!» – звала она едва слышно. Вдруг это знак? Вдруг она еще здесь, в Загробном мире? С наступлением сумерек Акрам разбудил его.

– Майло!

– Сюзи? – прохрипел он.

– Э-э, нет.

Затем час они сворачивали палатку, нагружали верблюдов, варили на костре свежий кофе. Майло взобрался на верблюда Акрама.

Животное попыталось его укусить и даже отчасти в этом преуспело.

Майло пожал плечами. Каково, если бы на него кто-нибудь взгромоздился? Надо друг к другу попривыкнуть, и отношения наладятся.

Но верблюд постоянно брел куда-то в сторону и не слушался, хотя Майло прикрикивал и натягивал вожжи. Тогда приходилось вмешаться Акраму и за уздцы привести верблюда обратно. Но не проходило и минуты, как верблюд снова сбивался с пути.

Каждый раз направляя животное, Акрам бормотал: «Ас-саляму алейкум».

– «Ас-саляму алейкум» значит «Бог велик», да? – спросил Майло.

– Так и есть.

– Тогда почему же, когда тебе снова и снова приходится тянуть этого верблюда…

– Это лучше, чем ругаться. Ругань чернит душу. Прости, что с ним столько хлопот.

Из прошлой жизни бедуина Майло знал цену добродетели и благодарности.

– Шайтан – прекрасное животное, – успокоил он Акрама. – Просто упрямое. Он еще молодой?

– Да.

– Тогда, уверен, он еще утихомирится и сослужит добрую службу.

– Если он тебе так нравится – забирай, – ответил Акрам. – С радостью приношу его тебе в дар.

Ах ты ж черт его дери, этого только не хватало!

Но отказываться от подарка не подобало.

– Ас-саляму алейкум, – сказал Майло и поклонился.

Ночь выдалась длинной и звездной.

За ней пришел наполненный горячим ветром жаркий день, который они в полудреме провели в палатке. А за ним – еще одна звездная ночь. Через час после наступления темноты на горизонте замерцали огни. Постепенно земля покрылась мягкой травой, тут и там выросли финиковые пальмы, – они оказались на окраине большого оазиса.

Настолько большого, что в нем даже были здания и улицы, наполненные свечами, разноцветными фонариками и людьми. Пахло едой, благовониями, животными и горящим деревом.

Шайтан приложил все усилия, чтобы испортить момент. С его морды капала густая жижа из соплей, слюней и блевотины, тянувшаяся за ними, как след от улитки. Проходящие люди корчились в отвращении.

Майло сконцентрировался на хорошем.

Задержусь здесь ненадолго, думал он. А может, и надолго.

Мысль казалась приятной. Но за ней крылось осознание, что у него просто нет причин куда-либо идти.

* * *

В ту ночь в городе они съели несколько порций курятины и выпили пива. А потом вернулись в пустыню, где за городскими стенами другие кочевники разбили свой временный лагерь, и остановились в самой его гуще.

На следующий день Майло стал свидетелем удивительного волшебного представления Акрама.

Вот что произошло.

Акрам разбудил его около полудня и сказал:

– Может, хочешь пойти со мной в город? Позавтракаем, а потом, возможно, я устрою шоу.

– Давай, – согласился Майло, пожав плечами.

Они вылезли из палатки и, оставив животных, отправились к сердцу оазиса.

Майло заметил, что Акрам не взял с собой ничего, чем жонглировать.

На это Акрам сказал: «Как таинственно!» – и больше не произнес ни слова.

Пока они пробирались к базару, Майло отметил, что недостатка во всякого рода выступающих не было. Куда ни глянь, на каждом свободном клочке земли устраивались самые разнообразные представления, лишь бы прохожие остановились, взглянули и, возможно, бросили пару монет в шляпу.

Там были и жонглеры. Некоторые превосходили умением прочих. Были заклинатели змей, торгаши и музыканты. Карикатурщики. Гадалки. Рисовальщики на лице и теле.

Не все виды развлечений были воплощением таланта. Некоторые граничили с мистикой: например, один мужчина сворачивался в замысловатый узел. За доллар давалась попытка его распутать – Майло свою провалил. Там была женщина, понимавшая язык животных, и мужчина, предусмотрительно скрывавшийся за полотняной занавеской, который за пять баксов высирал любому желающему золотое ожерелье. Всё это было очень интересно, но Майло стало не по себе. Эти люди уже довольно долго слонялись по Загробному миру и не собирались перерождаться. По каким-то непонятным причинам они нашли свой путь в забвение.

Отстраненность? Апатия?

– Когда ты в последний раз жил земной жизнью? – спросил Майло Акрама.

– Лет пять назад. Может, дольше, – ответил жонглер.

Они остановились, чтобы съесть буррито и выпить кофе.

– А когда собираешься вернуться? – снова спросил Майло.

Акрам только вздохнул и продолжил жевать.

– Есть две космические женщины, – вдруг сказал он. – Обонги и Гли. Они мои советницы. У каждого такие есть, верно? Так вот, как-то раз они прилетели с песчаной бурей и предложили мне отправиться на Землю таксистом. Я ответил, что подумаю. И вот до сих размышляю. Последний раз я семь лет провел в коме. Извини, Майло, но мир живых меня особо не привлекает.

Майло собрался задать еще вопрос, но Акрам его перебил.

– Полагаю, они не разрешат мне бродить вечно. Это точно. Рано или поздно я нарушу драгоценное равновесие и стану продавщицей, ослом или кофейным зернышком, и мне будет грустно. Нет, не надо больше вопросов. Умиротворение.

Он купил Майло отдельную палатку.

– Я не прочь делить с тобой жилище, – сказал Акрам. – Просто однажды вечером ко мне могут зайти гости, если…

– Понимаю, – ответил Майло.

Он шел с базара, удерживая на плече сверток полотна и подпорки, закрывавшие ему обзор с одной стороны. Он обернулся, чтобы проверить, не отстал ли Акрам.

Его нигде не было видно.

– Акрам! – крикнул Майло.

Вокруг спешили люди. Никто не ответил.

А потом нечто привлекло его внимание. В нескольких шагах, в самой толчее, какой-то блестящий предмет – медная лампа – подлетел в воздух и, сверкнув на солнце, опустился назад.

Через мгновение лампа снова взлетела, а следом – деревянная миска.

Наконец, лампа воспарила в третий раз вместе с миской, корзиной, чьей-то шляпой и пластиковой бутылочкой с неким спреем. К этому моменту толпа расступилась, чтобы дать место удивительному мастеру, и, конечно, это оказался Акрам.

И дураку было понятно, что Акрам, схватив несколько предметов с одного из прилавков, без разрешения или объяснений, начал ими жонглировать. Владелец магазинчика стоял прямо перед ним и бился в истерике.

– Дамы и господа, – обратился Акрам к толпе, – сейчас вы станете свидетелями воздушного колдовства! После этого я настоятельно рекомендую вам заглянуть в лавку этого доброго господина… Как вас зовут? Билл? Загляните в лавку Билла. Его товары отличаются не только прекрасными аэродинамическими свойствами, но и отменным качеством, а также низкой ценой.

Билл-торговец немного успокоился и отступил. Майло вернул ему товары.

– А теперь, – произнес Акрам, хрустнув костяшками, – пусть кто-нибудь кинет мне, чем жонглировать.

Акраму бросили пару сандалий и соломенную шляпу. Он непринужденно завертел ими в воздухе.

– Давайте поинтереснее! – воззвал он к толпе.

Кто-то крикнул: «Эй!» и бросил ему – но что это? Что-то длинное, изогнувшееся знаком вопроса, подвижное…

– Твою ж мать! – вырвалось у Майло и еще нескольких зрителей.

Змея!

Акрам тоже вскрикнул, но поймал гада и запустил его описывать круги вслед за шляпой и башмаками. Змея шипела, извивалась и пыталась ужалить, Акрам же только подмигивал и громогласно хохотал.

Зрители искупали его в овациях. Он вернул сандалии и шляпу владельцам, а змея скользнула вниз по его руке и скрылась в толпе, отчего тут и там люди стали подпрыгивать, но в большинстве своем остались посмотреть, что будет дальше.

И ни разу не пожалели.

Акрам выступал еще полчаса. Ему кидали ножи, кирпичи, раскаленные угли, табуретки.

Казалось, он совсем не напрягался, даже когда ему разом бросили целый мешок мячиков для гольфа. Он поймал их в воздухе и быстро задвигал руками, будто окруженный облаком из мельтешащих конечностей и шариков. Но даже он допускал ошибки. Несколько мячиков упали, однако Акрам ловко подбросил их назад носком сандалии, не переставая при этом улыбаться.

Единственная неудача, если можно так сказать, постигла его, когда кто-то кинул ведро с водой. Причем не само ведро, а выплеснул содержимое. Акрам застыл, обтекая, но удивленным не выглядел.

– Мои поздравления, мадам, – сказал он, поклонившись женщине с пустым ведром. – Вы выбрали единственную вещь, непригодную для жонглирования.

В толпе захлопали. В завершение Акрам подбросил в воздух трех симпатичных девушек, собрал заработанные деньги и махнул Майло.

– Мы богаты! – воскликнул он. – По крайней мере, на сегодня. Вечером купим жареный сыр и пиво.

По дороге из города Акрам великодушно согласился понести на плече палатку Майло.

– Сколько же в тебе на самом деле силы? – спросил Майло, припоминая трех девушек.

– Вся сила в запястьях, – ответил Акрам, пожав плечами.

Позже, плотно поужинав и изрядно выпив, они с горем пополам принялись ставить палатку для Майло.

– Хочу работать с тобой, – пробубнил Майло.

– Я работаю один, – икнув, ответил Акрам.

Им удалось установить одну подпорку, но другая тут же рухнула.

– Бог велик, – сказал Майло, придержав ругань. – Ладно, но ты только представь: будь у тебя напарник, ты смог бы перекидываться с ним разными предметами. Мы могли бы вворачивать всякие реплики и скороговорки, а не просто стоять и лыбиться.

– И тем не менее я вынужден отказаться, – ответил Акрам. – Вот подумываю написать книгу или купить лошадиную ферму.

Палатка вновь обрушилась.

– Забей, – сказал Майло. – Буду считать, что это очень дорогой спальный мешок.

И он отправился с животными на водопой.

Пока животные пили, Майло сидел, опустив ноги в воду, и пытался жонглировать тремя камушками. В лучшем случае ему удавалось удержать в воздухе два, а третий все время падал на землю или в воду.

– Есть один секрет, – раздался голос.

Майло обернулся и увидел Акрама, подбрасывавшего мешочки с бобами.

– Спорим, научу тебя жонглировать меньше чем за пять минут, – сказал Акрам. – Это легко. Вставай.

Майло встал. Акрам дал ему два мешочка.

– Возьми по мешочку в каждую руку. Перебрось один из левой руки в правую, так, чтобы оба мешочка оказались рядом.

Сделано. Проще простого.

– Давай еще. Только на этот раз, когда первый мешочек будет в воздухе, подбрось второй, чтобы он пролетел за ним и попал в левую руку.

Майло попробовал несколько раз, и в итоге у него получилось.

– Вот и весь секрет, – сказал Акрам, пожимая плечами. – Бросай, перекрещивай, и так далее.

Майло потребовалось всего несколько минут, и все три мешочка завертелись в воздухе.

– Ух ты! Спасибо! – поблагодарил он.

– Вот как мы поступим, – сказал Акрам. – Теперь, когда я рассказал, в чем фокус, ты должен сам научиться жонглировать более чем тремя предметами. Когда сможешь удерживать в воздухе семь вещей, я покажу, как жонглировать ножами и не выколоть при этом глаз.

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Но почему ты передумал? – удивился Майло.

– Разум – одновременно благодать и средоточие загадок, – ответил Акрам, удаляясь.

У Майло снова появилась цель в жизни.

Он был скромным подмастерьем великого мастера. Учеником чародея. Роль, конечно, знакомая. За тысячи жизней он учился кунг-фу и воздухоплаванию. Был чемпионом по покеру, каталой на бильярде и прима-балериной. Он знал, как чему-то научиться и отполировать навык до волшебного совершенства.

Это было нелегко. Для этого требовалось терпение. Нужно понимать: если проделаешь что-нибудь тысячу раз, скорее всего, у тебя все получится; повторишь миллион раз – станешь мастером. И так далее. Учеба – не волшебство, а тяжелый труд.

Руби деревья, носи воду, как говорили буддисты.

Так что Майло упорно трудился. Кормил и поил животных. Наблюдал за Акрамом. И тренировался. Это стало его жизнью.

Конечно, чтобы так усердно работать и тренироваться, нужна веская причина, и она у Майло была. Он очень хотел так же, как Акрам, управлять толпой. Но кроме того, жаждал странного, легкодостижимого умиротворения, которое окутывало мастера, стоило ему подбросить в воздух несколько ножей, ботинок или котят. Как будто он уносился в другое измерение.

Иногда ночью вместо Сюзи Майло снилось жонглирование. Иногда.

– Кто такая Сюзи? – спросил Акрам как-то утром, когда они ели пончики на базаре.

– Почему спрашиваешь?

– Ты зовешь ее по ночам.

Майло не хотел об этом разговаривать. Или думать, или видеть во снах. Он запихнул в рот целый пончик и сердито уставился на солнце.

– Как хочешь, – сказал Акрам. – Очевидно, тебе важно сохранить эту тайну. А теперь, пожалуйста, жуй.

* * *

Как жонглировать более чем тремя предметами?

Майло наблюдал за Акрамом. Делал упражнения. Махал руками и разминал ладони. Научился перекатывать стеклянные шарики по костяшкам. Отжимался на песке.

Шайтан обожал кусаться и пинаться, пока Майло отжимается. Тогда он научился уворачиваться от верблюда.

Озарение пришло неожиданно. Все утро он жонглировал мешочками с бобами, отрабатывая новые способы перекрещивания, как вдруг его словно пронзило молнией.

Спросить.

Майло поспешил на базар, дождался, пока один высокий темноглазый жонглер закончит представление, и сказал:

– Даю пятьдесят баксов, если покажешь, как удержать в воздухе больше трех предметов.

– Подбрасывай выше, – ответил темноглазый жонглер.

– И быстрее, да?

– Нет, только выше. – Парень взял деньги и ушел.

Ага!

Майло тренировался месяц, а потом подошел к Акраму и сказал:

– Смотри!

– Сейчас не лучшее время, – отрезал Акрам, писавший что-то на листках бумаги. – Помнишь, я говорил, что, возможно, напишу книгу? Этим и занимаюсь. История моей жизни и наука жонглирования.

Майло подбросил в воздух пять мешочков с бобами. Акрам не выглядел впечатленным, но прекратил писать, чтобы посмотреть.

Майло добавил шестой мешочек. И седьмой. Они взлетали выше и выше, описывая полукруг.

– Видал и похуже, – сказал Акрам. – Конечно, прошел лишь месяц…

Мешочков становилось все больше. Майло одной рукой доставал из-за пазухи новые: один, два, потом еще десять, – а второй продолжал жонглировать.

У Акрама отвисла челюсть. Он отложил перо.

Майло поймал все мешочки, один за другим, и спрятал обратно под рубаху.

– Ну как? – спросил он.

– Потрясающе, – проговорил мастер, широко раскрыв от удивления глаза, как ребенок.

– О чем писал в книге? – поинтересовался Майло. – Как она называется?

– «День, когда Майло и Акрам Замечательный стали напарниками».

Майло благодарно поклонился.

– Бог велик, – сказал Акрам.

– Ясен хрен, – сказал Майло.

Они вместе упражнялись в жонглировании, перекидываясь разными предметами. И Акрам, наконец, приоткрыл секреты своего мастерства.

– Есть одна жонглерская хитрость, что бы ни прилетело из толпы, – сказал он Майло. Между ними летали семь мешочков с бобами.

– Вроде той змеи?

– Именно.

– Что за хитрость?

– В воздухе любой предмет вращается вокруг трех осей, в трех разных направлениях. Нужно его так зафиксировать, чтобы он двигался только вверх и вниз.

На этом этапе обучения у Майло начались технические сложности. Дни его протекали под знаком науки и постоянных тренировок. Подбрось то, кинь это. Запомни, как предметы перемещаются в воздухе. Кое-что Майло и так знал – в прошлые жизни ему приходилось быть ученым. Летать на трапеции под куполом цирка. Подавать в бейсболе и метать клинки.

Время шло. Он тренировался, залечивал травмы и снова тренировался.

Акрам продолжал работу над книгой. Иногда показывал Майло удачные пассажи.

– Однажды я жонглировал слоном, – сказал он, передавая Майло книгу. – Вот, прочитай.

– Здесь написано только про одного слона, – сказал Майло. – Это разве считается жонглированием?

– Считается, когда дело касается слона.

– Боже, Акрам! Сколько же в тебе силы?

– Сколько нужно. Пришло время отжиманий.

Майло отжался тысячу раз, а Шайтан стоял над ним и истекал слюнями, вывалив ему на спину что-то вроде пельменя.

Шло время. В оазис прибывали новые кочевники, а потом уходили своей дорогой. Майло видел сны. Земля вращалась под небесами. Дули ветры пустыни, истирая все вокруг и занося улицы песком, как и положено.

Первое совместное представление на базаре начал Майло.

Сперва он схватил с прилавка одного молодого торговца три футболки с надписью: «Я слишком горяч для пустыни».

– Эй! – крикнул торговец, вскочив на ноги.

Через несколько секунд футболки уже плавно подлетали в воздух, подобно лебедям.

– У-у-у, – загудела толпа и быстро образовала круг.

– Доброе утро! – обратился Майло к собравшимся. – Друзья, сейчас вы станете свидетелями демонстрации высоконаучного мастерства жонглирования. После представления от всей души рекомендую посетить лавку этого доброго господина. Как тебя зовут? Моуди? Загляните в лавку Моуди.

Моуди отступил.

До определенного момента это было самое обычное представление. Майло попросил бросить ему какой-нибудь предмет, и из толпы прилетели сандалии. Следом – фрисби. Он принялся жонглировать всеми возможными способами. В ход пошли даже три индейки с дюжиной яиц.

– Давайте, ребята, – подбадривал он. – Вы способны на лучшее.

И тут кто-то бросил ему ребенка. Младенец, плача и кувыркаясь, летел к нему над первым рядом зрителей. Майло едва не застыл на месте, охнув вместе с толпой. Но все же ловко поймал малыша, как и положено, – тот аккуратно приземлился ему на предплечье, а головка легла на ладонь.

Следом прилетел еще ребенок и еще. У Майло не было выхода. Он рефлексивно поймал всех троих и, даже не успев осознать, начал жонглировать вопящими младенцами.

Толпа беспомощно всплеснула руками и подалась вперед, но потом отпрянула, чтобы не мешать. На шум приходили все новые зрители, шли с дальних концов базара и оставались смотреть, затаив дыхание.

Однако вскоре Майло, бессчетное количество раз бывший отцом, матерью и ребенком, понял, что что-то тут не так. Малыши были какими-то чересчур упругими, а их крики уж слишком однообразными…

Куклы. Какой-то ублюдок схватил этих пупсов с прилавка – вот и торговцы появились, активно жестикулируя. Раз, два, три – Майло бросил им их товары. Раз, два, три – взглядом проводила кукол толпа. Мгновение взволнованной тишины и замешательства. А затем взрыв облегченных аплодисментов, не утихавших долгое время. Там был и Акрам, испытавший восхищение и облегчение вместе с остальными.

– Поклонись, нам пора идти, – сказал он, приблизившись.

– Но почему? – протестовал Майло. – Мы ведь даже не показали наш парный номер с мечами и…

– Превзойти твое выступление все равно не получится, – объяснил Акрам. – Всегда заканчивай на пике. А теперь пойдем.

Майло поклонился и собрал горку монет, и они по дороге купили мясных лепешек. Так состоялся его дебют в качестве профессионального жонглера.

Той ночью ему приснился восхитительно-ужасный сон.

Кто-то из толпы кинул ему женщину. Это была Сюзи.

– Сюзи! – воскликнул он, подбросил ее в воздух и ловко поймал на руки.

– Все без толку, – проговорила она, и прежде чем он успел возразить, ее начало затягивать, как случалось раньше. Растягиваясь и исчезая, она коснулась его лица.

– Нет!

Ее пальцы удлинялись, щекой он чувствовал их мягкое, теплое прикосновение, а потом она провалилась сквозь измерения.

Майло очнулся. Он все еще ощущал тепло ее мягкой руки. Сверху повеяло горячим дыханием и раздались влажные причмокивания. В палатку просунулось нечто продолговатое и мокрое…

– Черт бы тебя побрал, Шайтан! – крикнул Майло, отпихнул голову верблюда и, едва не обрушив палатку, выбрался наружу. Отираясь, при свете звезд на ощупь отыскал ведерко с водой и стал смывать тягучие верблюжьи слюни.

– Майло! – позвал появившийся из палатки Акрам, – Майло, что случилось? Тебе плохо? На нас напали?

Тот, отплевываясь, объяснил.

Акрам рассмеялся.

– Не смешно! – огрызнулся Майло. – Этими своими штучками он превращает мою жизнь в сущий ад!

– Смешное в другом, – ответил Акрам. – С одной стороны, да, он скверный верблюд. Но разве ты не понимаешь, почему он так себя ведет? Это его способ показать любовь.

Майло молча опустился на песок. Акрам пошел купить рулетиков с корицей.

Это была правда. Он чувствовал, что правда. Его сердце даже немного обмякло. Но…

– Почему? – наконец спросил он, когда Акрам вернулся.

Акрам только пожал плечами. Протянул Майло рулет, и они стали есть в тишине.

– Потому что ты добрый и заботишься о нем, несмотря на все недостатки? Потому что давным-давно в прошлой жизни ты был верблюдихой? Откуда мне знать?

Шайтан вылез из палатки. Увидел Майло и подошел, обдавая его смрадным дыханием. Майло вытянул руку и потрепал верблюда по омерзительно потной шее. Шайтан издал отвратительный звук и нежно укусил его за руку.

На следующий день им удалось выступить вместе. Они бросали друг другу хорошеньких девушек. Перекидывались яблоками и откусывали от них в воздухе. Жонглировали ножами и огнем, фарфоровыми тарелками и стеклянными фигурками, мыльными пузырями и воздушными шарами, как будто в замедленной съемке.

В лагерь они притащили по мешку монет каждый. Время шло.

Однажды они жонглировали ведрами, полными воды. Этот трюк, требовавший недюжинной силы и координации, придумал и поставил Майло. В другой раз он решил жонглировать резиновыми мячиками, причем, чтобы некоторые отскакивали от земли, как будто они с Акрамом – живые попкорницы.

В скором времени стало очевидно, что ученик превзошел учителя. Акрам, казалось, был не из завистливых. Все чаще в своей книге он писал о Майло. О том, как Майло жонглировал тремя спящими девушками, а те даже не проснулись. О том, как Майло перебросил гору обожжённых на солнце кирпичей из одного места в другое. О том, как Майло – и не раз – звал во сне Сюзи, а потом отказывался об этом говорить и на расспросы надувался, как ребенок, все отрицал и явно что-то скрывал…

Однажды вечером Акрам вылез из палатки и подошел к Майло, который сидел, уставившись на луну, и водил пальцами по песку. Рядом, опустившись на колени, спал Шайтан и храпел, как полный блевотины паровоз.

– Друг, – сказал Акрам, – отсюда нужно выбираться время от времени. Пойдем в город, что-нибудь подыщем.

– Я в порядке, – едва слышно проговорил Майло.

Акрам тяжело вздохнул.

– Нельзя с головой растворяться в работе, – настаивал он.

Майло немного оживился.

– Я не растворяюсь, а концентрируюсь. Только так можно стать великим. Пусть другие считают тебя одержимым, но ты-то понимаешь, к чему стремишься.

– И к чему же?

– К совершенству.

– Прости, друг мой, но это чушь собачья. Ты от чего-то бежишь.

– Как и ты. Как половина здешних людей. Все мы плаваем по кругу, как можно медленнее и дальше от слива.

– Ладно, чистая правда. Но я не встречал никого, кто вел бы себя как ты. Ты упражняешься. Выступаешь. Спишь. Сидишь со своим дурным верблюдом. Такая жизнь – не земная и не загробная.

– Мое дело.

Майло прекратил водить пальцами по песку. Акрам отправился в город в одиночку.

На следующий день в оазис приехали новые путешественники. Они продвигались через базар на слонах.

– Слоны, – заметил Майло.

– Действительно, слоны, – сказал Акрам. – Прекрасные животные. Когда-нибудь ездил на слоне? Я только однажды, когда…

Майло по-особенному взглянул на него.

– Майло, нет, – запротестовал Акрам.

Но Майло уже приблизился к первому пришельцу – самому здоровому. Удивительное животное. В расшитой самоцветами попоне, с раскрашенными бивнями и паланкином на спине, полным кочевников в богатых одеждах. Он вежливо заговорил с людьми в паланкине, казалось, его слова их сильно развеселили.

– Майло, – рявкнул Акрам, появившись рядом. – Нет!

– Тебе же удалось.

Акрам замялся.

– Может, удалось, а может, и нет.

– Но ты пишешь об этом в книге.

– Мало ли о чем я пишу. Это всего лишь книга.

Кочевники спустились, и Майло встал под слона.

– Бог велик, – проговорил Акрам. – И милостив к дуракам.

Ничего не вышло. Майло уперся слону в брюхо и весь затрясся. Завибрировал каждый мускул его тела, набравшего за последнее время значительную силу. Казалось, проблема крылась в отсутствии подходящей точки опоры. Слон заворчал. Непохоже, чтобы он злился; наоборот, он был бы рад помочь, если б мог понять, что нужно этому странному натужившемуся двуногому. Но существуют невозможные вещи. Абсолют. Всему есть предел. Акрам ногой чертил на песке круг. Может, его другу требовался именно такой урок. Может, потом они уедут из города, на время сменят обстановку.

И тут зад слона немного приподнялся.

– Оххх, – ахнула толпа.

Слон тихонько протрубил. Бесконечное мгновение спустя его передние ноги тоже оторвались от земли. Воцарилась гробовая тишина, но ненадолго. И слон поднялся не так уж высоко. Может, на пару дюймов. Тем не менее всем было видно – неоспоримый факт, – что несколько секунд мужчина удерживал в воздухе слона. Выдохнув, Майло в изнеможении повалился на колени, слон изящно опустился на землю, а толпа взорвалась криками, и отовсюду полетели деньги. Акрам рванул навстречу, отогнал слона и помог Майло встать. Ноги не держали его. Приподнявшись ровно наполовину, он осел, как тонущий корабль.

– Кажется, я сломался, – прошептал он.

– А чего ты ожидал?

– Ожидал поднять слона. И поднял.

Акрам закинул Майло на плечо, как пожарный, и вынес его из города.

– Жонглированием это не назовешь, – сказал он.

– Прибереги историю для книги, – ответил Майло и вырубился.

Майло спал. Акрам уложил его в своей палатке и время от времени проведывал, переступая через Шайтана. Сон перешел в кому. Скорее, полукому, потому что Майло периодически просыпался, чтобы попить и даже немного поесть. А потом снова отключался. Прошло время. Если быть точным, неделя. Одной прохладной ветреной ночью подол палатки приоткрылся, и внутрь ступил Майло. Акрам зажег свечу. Да, это был Майло. Проснулся, наконец, и выглядел вполне сносно. Может, немного похудел, но в целом был в порядке. По крайней мере, так показалось Акраму, пока он не увидел его глаза.

В них, еще до слона, зажегся странный, глубинный огонь. Теперь огонь как будто разгорелся, подпитанный неделей непрерывного сна.

– Я пришел попрощаться, – проговорил Майло. – И сказать, что благодарен.

– Попрощаться? Боже правый, Майло, куда ты собрался? Ты не в состоянии…

– Куда глаза глядят, в одиночку, – перебил Майло. – Буду учиться жонглировать водой.

Палатку колыхнул порыв ночного бриза. Шайтан отрыгнул.

– Майло, пожалуйста, послушай, – сказал Акрам. – Водой нельзя жонглировать. Нет, послушай. Со слоном проще: он тяжеленный, но хотя бы плотный, есть за что ухватиться…

Акрам беспомощно замолк.

– Бог велик, – сказал Майло и выскользнул из палатки.

Целую неделю пробирался он через пустыню верхом на Шайтане, позволив животному выбирать дорогу. Какая разница, куда идти? По пути он разминал руки и жонглировал камнями.

Через некоторое время абсолютно случайно он оказался у того самого источника, где впервые повстречал Акрама. Здесь начиналась чистая река, которая несла свои воды бог знает куда. Там он и остановился, разбил палатку и окунул руки в воду.

Приходившие в оазис путешественники называли его Жонглирующим Отшельником, или Созерцающим Отшельником, или Плещущимся Отшельником, или Отшельником с Нечестивым Верблюдом.

При удачном стечении обстоятельств его заставали в относительно приветливом настроении: тогда он жонглировал орехами, камнями или комками глины. Иногда даже устраивал представление, жонглируя всем, что ему бросали странники. В другой раз он мог сидеть у самой кромки, уставившись, не моргая, в воду. Не на свое отражение, а как будто на нечто сокрытое в глубине.

Иногда он плескался в источнике, как ребенок, и ни капли не смущался, если его застукали. В любом случае он всегда был любезным и гостеприимным, хоть и слегка отстраненным. На беду, его верблюд выглядел отвратительно, но в том не было вины хозяина. Тем более что он, несомненно, являлся святым.

На небе кружились звезды, луна и солнце сменяли друг друга, пустыня катила вперед свои изменчивые валы.

Однажды, когда Майло в очередной раз сидел и вглядывался в источник, пытаясь увидеть в нем отнюдь не лицо Сюзи, но секретное свойство, способное придать воде форму, ниже по течению появилась крупная фигура в ярко-зеленой накидке, опиравшаяся на длинную трость. Голову скрывала плотно накрученная чалма.

– Ага, – проговорило привидение. – Вот ты где.

Майло поднял глаза и заморгал. Иногда он видел вещи, которые на поверку оказывались миражом.

Странница была настоящей. Она развязала чалму, опустилась на колени, протянув к нему огромные, мясистые, прекрасные руки.

– Мама, – проскрипел он и упал в ее объятия.

Он отыскал еду и принес из палатки чашку, предупредив верблюда, чтобы тот и не думал блевануть на гостью. Они сидели и ели молча, пока солнце не зашло за горизонт. Тогда Мама проговорила:

– Майло, какого рожна ты делаешь?

Он пробормотал что-то про жонглирование водой.

– В жизни не слышала ничего тупее. Это же невозможно.

– Если бы мне удалось, – возражал он, – это было бы настоящим проявлением Совершенства.

Мама скинула свои походные одежды и вошла в воду.

– Вот в чем дело? – сказала она, рассекая усыпанную отраженными звездами гладь. – В Загробной Жизни попытка не считается. Ты же знал об этом?

Майло предполагал что-то подобное.

– Ты знаешь, в чем дело, – сказал он.

Отплыв достаточно далеко, она потеряла очертания. Стала просто тенью. Голосом.

– Да, знаю.

Тишина.

Молчать Майло умел. И замолк надолго.

– Если ее засосала Великая Космическая Душа, – наконец, проговорил он, – то в чем тогда смысл?

Мама подплыла ближе. Здоровенная теплая рука высунулась из воды и взяла его за лодыжку.

– Я не могу ответить за тебя, – сказала она. – Знаю, ты должен сам решить: сидеть здесь и ныть, как ребенок, или попытаться что-то сделать. Может, ты и не достигнешь желаемого. Но стоит ли из-за этого отчаиваться? Просто сдашься вот так?

Майло раскрыл было рот.

– Посмотри на себя, – сказала Мама.

Майло сделал, как велено. Через несколько мгновений его глаза привыкли к свету звезд, и впервые за долгое время он увидел свое отражение.

Настоящий скелет. Натянутая кожа, впалые глазницы. Джелабея болтается лохмотьями.

– Возвращайся, – сказала Мама. – Нужно попытаться.

– Что попытаться? – прохрипел он.

– Что попытаться?! – теперь она разозлилась. – Ты прикалываешься? Что с тобой не так, самовлюбленный ты идиот?! Попытаться стать совершенным! Попытаться сделать хоть что-нибудь! Какая из твоих жизней была самой клевой? Ладно, клевой – неподходящее слово, но…

– Жизнь капитана Гворкона, – ответил Майло.

– Серьезно? Хорошо. Что ж, отличный выбор. Капитан Гворкон уж точно не стал бы рассиживать в Загробном мире, сгнивая заживо перед собственным отражением. Он бы вернулся и прожил следующую жизнь…

– Жонглируя, – подытожил Майло.

Мама сильнее сдавила его лодыжку.

– Черт побери, Майло…

– Шучу. Сражаясь со злом. Он вернулся бы назад и бросил все силы на борьбу со злом.

Поднявшись, он начал снимать одежду. Шайтан тоже встал где-то за спиной.

Почему бы и нет? Рождаясь заново, человек ведь тоже теряется, в своем роде.

– Иди, – сказала Мама. – Сражайся со злом. Чтобы не к чему было придраться. А потом возвращайся, и посмотрим.

Хрена с два, подумал Майло.

Но заставил себя. В конце концов, он был ветераном, пережившим утро понедельника полмиллиона раз. Только поистине мудрый человек знает, что делать: стряхиваешь одержимость и жалость к себе, делаешь один шаг, другой и не останавливаешься.

По колено заходишь в темный водоем посреди пустыни, перебираешь проплывающие мимо жизни. А когда ты уже готов нырнуть, с берега раздается глухой, грустный голос; оборачиваешься и видишь животное, этого противного, злобного зверя, который любит тебя и думает, что ты – замаскированная верблюдиха. Он смотрит, как смотрят все животные, когда не знают, вернешься ли ты.

И пусть у тебя было полно собак, и сам ты был собакой и знаешь: от того, что вернешься и попрощаешься, легче не станет. Но ты все равно идешь. И животное капает на тебя слюнями, пыхтит и потеет, а потом его сердце дает трещину, и повсюду в этой огромной дурацкой пустыне сердца лопаются, как попкорн. А тебя душит грусть. Ты жалеешь себя и с этими мыслями ныряешь в воду; река несет тебя и стирает все воспоминания, кроме осознания собственной неповторимости. Твоя душа, как в спасательной капсуле, плывет вперед, и все начинается сначала в девять тысяч девятьсот девяносто восьмой раз.

Глава 16. Игра в зеленые яблоки

С каждым днем она понемногу истощалась. Солнце уже отчетливо виднелось через ладонь. Как ярко-красная татуировка. Проклятье, думала Сюзи. Так она скоро растворится совсем. И что же она чувствовала? Зависело от обстоятельств. Точнее, от степени ее отчаяния. В иные дни она была вполне довольна тем, что вычеркнула себя и ей больше не приходится ни о чем беспокоиться. А в другие тонкой струйкой пробивалась надежда. Майло отыщет ее, либо она его найдет. Вселенная согласится, что, в конце концов, она права… и небольшой дисбаланс, в сущности, не повредит.

Она скиталась. Ветром и листьями перелетала с места на место. Случалось, просто вверяла себя течениям Загробной Жизни. И материализовалась на пляжах и в ресторанах. В парках, на яхтах, в кухнях и на станциях переработки отходов.

Вселенная, впрочем, не считала, что она бесповоротно отошла от дел, – и однажды забросила ее к постели умирающего короля Нигерии.

– Я же сказала, что завязала, – поморщилась Сюзи.

Вселенная расправила своего боа. Он бурчал и скрипел вокруг нее и вокруг короля Нигерии.

– Послушайте, – вздохнул король, – если вы с вселенной найдете другое место для объяснений, я буду чрезвычайно признателен, поскольку у меня сложный переходный момент.

Ветер и тени. Сюзи отправилась в путь.

Где же все-таки Майло? Может, на какой-нибудь планете доживает одну из последних жизней?

Инстинкты вели ее прочь от суеты, в затерянные края, куда люди отправлялись, когда уставали, бежали от чего-то или что-то искали.

Однажды она побывала там, где недавно был Майло. Его присутствие ощущалось, прямо как след на песке. Но он уже ушел, оставив на прощанье неописуемо мерзкого верблюда.

Прах, ветер и забытые дали.

Она знала, у людей есть слабость к подобным местам. Больше, чем любым другим созданиям, иногда им нужно просто сбежать. Превратиться в ничто и из ничего возродиться вновь.

Она поймала себя на том, что думает об одном знакомом. Давнишнем своем друге и единственном, кроме Майло, кто хоть как-то ее понимал. Человеке, с которым связано одно из главных сражений в ее жизни.

Его звали Франческо. Родом из Италии.

Франческо рос в богатой семье, роскошном окружении, был симпатичным, умным и изящным. Молодые годы его прошли в бездумном веселье, пьянстве и гульбе с друзьями. Но однажды всем им пришлось отправиться на войну. Семьи справили для них доспехи, купили лошадей и проводили с песнями, смехом и разноцветными знаменами – но вот беда, почти сразу все попали в плен и оказались в чужеземной темнице.

История прискорбная, но друзья и там не унывали, распевали песни и рассказывали байки, соревновались, кто больше убьет крыс или съест тараканов, пока война не закончилась, и они с песнями отправились домой.

– Bentornato, figlio![4] – воскликнул отец Франческо и подрядил его в семейное дело – торговать модной одеждой.

Возможно, именно поэтому Франческо заболел.

Как бы там ни было, он заболел, и все даже решили, что он умер, и обрядили его в саван. Сюзи была уже готова поцеловать его в лоб и отправить душу в Загробный мир, когда он внезапно сел и произнес:

– Gesù, non so cosa darei per una ciotola di zuppa, – что означает: – Боже, чего бы я ни дал теперь за миску супа.

Такое случается. В обычной ситуации Сюзи полетела бы домой, но что-то в этом юноше ее заинтересовало. Было в нем некое свечение – безумия или добродетели, – выпущенное на волю болезнью.

И в самом деле, с выздоровлением Франческо, казалось, помешался. Он забросил работу и проводил свои дни на лугах и в лесах, гоняясь за птицами, купаясь нагишом в ручьях и стараясь приручить оленя. Друзья и соседи смеялись над ним, но Франческо только смеялся в ответ, а в один прекрасный день снял всю свою одежду и в чем мать родила ушел из города. Он поселился в лесной чаще, в развалинах каменной часовни, питаясь ягодами и орехами и делая, что вздумается.

– Questo è folle![5] – удивлялись горожане. – Нельзя просто жить и делать, что заблагорассудится!

Кое-кто даже отправлялся в чащу, чтобы вразумить безумца.

Франческо не пытался спорить. Просто оставался счастливым под самым их носом, отчего некоторые посетители свирепели настолько, что, вернувшись домой, громили свою утварь. Но были и такие, кто решил остаться. Мало-помалу образовалась компания самых чудесных людей, каких только можно встретить, одетых в лохмотья, питавшихся одними ягодами, возводящих по камешку старую часовню. Даже звери стали собираться вокруг: птицы, олени, белки, жабы и прочие.

Сюзи глазам своим не верила. По большей части люди имели странную склонность к страданиям и тяжкому труду. А эти извращенцы настаивали на возможности примитивного счастья, отчасти напомнив ей Майло (тем временем коротавшего очередную жизнь японским кроликом). Если не принять мер предосторожности, случится одно из двух. Первое: они заразят своим счастьем остальных, и мир изменится к лучшему. Либо второе: обозленные люди сожгут их на кресте.

Так что Сюзи решила принять человеческую форму и предупредить Франческо.

– Люди боятся счастья до безумия, – сказала она.

В ответ он только улыбнулся и продолжил свои занятия.

Но, пока они беседовали, кое-что случилось.

Они разглядели друг друга. То есть на самом деле.

Франческо увидел, кто она такая. Даже удивился, узрев Смерть в своей маленькой часовне. Но не расстроился. Ведь Смерть – часть мироустройства. Вернее, она дверь. И в придачу довольно симпатичная.

В свою очередь, Сюзи увидела многое. Увидела, что Франческо суждено стать образцом истинной добродетели и изменить мир к лучшему. И, чтобы так случилось, безумно важно, чтобы он продолжал делать свое дело.

Увидела она и плохое. Франческо был болен, но не знал об этом. Болезнь спала внутри и вскоре должна была пробудиться и погубить его. Она увидела это, как замечаешь иногда тень в воде. И решила, что этому не бывать. Раздобыв какие-то лохмотья, она присоединилась к перестраивающим часовню. Руки и ноги ее загрубели. Она пыталась приручать зверей, однако те распознавали ее и держались поодаль.

Франческо босиком отправился в Рим, где поговорил с Папой и получил от него благословение, после чего к часовне стало приходить больше людей. Не для того, чтобы насмехаться или испытывать самоуничижение, но смотреть и учиться.

Вскоре болезнь внутри Франческо стала расцветать. Сюзи чувствовала нарастающее стремление поцеловать его в лоб и дать отмучиться. Но не делала этого.

Равно как не позволила себе ту же ошибку, что в случае с китихой, – выпустить душу из тела, а потом стараться загнать ее обратно. Взамен она сосредоточилась на тени. Снова загнала ее под тот анатомический камень, откуда она вылезла, и велела не высовываться.

Франческо провалялся день с насморком, но тем и обошлось. К вечеру он был достаточно здоров, чтобы вместе с несколькими учениками отправиться на поиски прокаженных, которые нуждались в пище.

Сюзи чувствовала, что заплатить придется дорого.

Действительно, примерно через неделю, когда она подыскивала на лужайке подходящий камень для замка арки над дверью в часовню, то увидела высокую бледную фигуру, верхом выезжающую из лесу.

Один из остальных Смертей. Носивший имя Заазимозогмелафелло-Ба-Тримулосо-Ба-Жалофонсо-Умбертоавигщитоссалавагредорро-Ба.

– Ну, – произнес, приближаясь к Сюзи, этот поборник Вселенского Баланса, – где он?

Сюзи только что отыскала подходящую, на ее взгляд, кучу камней. Выбрала один потяжелей, держа его так, чтобы, как она надеялась, намерения были очевидны.

– Где кто? (Она старалась сохранять невинное выражение.)

Ее собрат с отвращением поморщился и повернул в сторону часовни.

– Ты не возьмешь его, – крикнула Сюзи. И сжала камень изо всех сил. Если придется, раздумывать она не станет.

Он остановился.

– Сюзи, что происходит? – спросил он. – Ты ведь знаешь, как все устроено.

Она кивнула.

– Тем не менее, – сказала она.

Помедлив, он спешился.

– Что ты предлагаешь? – спросил он. – И, пожалуйста, положи камень. Мы оба знаем, что в меня ты бросаться не будешь.

Она уронила камень.

– Он важен, – сказала она.

– Разумеется. Мне жаль. Но так устроен баланс.

– Иногда баланс несовершенен.

– Не тебе об этом судить.

Глаза Сюзи блеснули.

– Я поняла, о чем могу судить, – сказала она. – Что скажешь о яблоках?

– Яблоках?

У нее созрел план.

– Сможешь получить его, если меня обыграешь, – сказала она.

– Во что? (Ни одна Смерть не упустит случая сыграть.)

Сюзи залезла в карман и достала два маленьких зеленых яблока.

– Бросим эти яблоки, – сказала она. – Чье яблоко улетит дальше, тот выиграл.

Он был озадачен.

– Трудно назвать это игрой, – заметил он.

Она протянула яблоко и произнесла:

– Раз.

– Ладно, – сказал он.

– Два, – сказала Сюзи. – Три! – Тут оба бросили изо всех сил, и внезапно, откуда ни возьмись, ворона схватила на лету яблоко Сюзи и пропала с ним за деревьями.

Другое яблоко упало в старую яму, на приличном расстоянии.

– Не считается, – сказал Заазим, как его, Ба.

Но влез назад на своего коня и ускакал, пристыженный тем, как его провели.

Сюзи не стала рассказывать Франческо о случившемся, как не сказала ему всей правды об истории с насморком.

И всю ночь сидела возле двери, опасаясь, как бы Заазим не явился в темноте за своей добычей. Но тот не явился.

Прошли годы. Зима и лето поочередно сменяли друг друга. Люди приходили в часовню учиться и помогать. Иные уходили образовать собственные общины. У Сюзи получилось, наконец, приручать зверей. Часть передохла, но в целом они, похоже, восприняли это спокойно.

Временами кто-нибудь из коллег Сюзи заявлялся верхом (или с порывом ветра, дождем, или просто подкрадывался в сумраке), и она посылала им вызов. И не мытьем, так катаньем отправляла назад.

Пока, наконец, черная тень внутри Франческо не вылезла из-под своего камня и больше ни в какую не хотела забираться обратно. Он чихал, кашлял, глаза запали. Сюзи не отходила от него, кормила и даже иногда покрикивала, но ничего не помогало.

Когда чернота стала проступать все отчетливее, Франческо поглядел на нее и сказал:

– Хватит, Сюзи.

Он был прав.

Поцеловала в лоб, села и держала его руку, пока он тускнел, развоплощался, поднимался и сливался с Космическим Ху-Ха.

Сюзи закрыла мертвые глаза и показала Космическому Ху-Ха старый добрый средний палец. Сейчас, спустя столетия, Сюзи нередко вспоминала Франческо. Как и многие.

Мысли о нем приходили, когда ей было особенно одиноко в закоулках мироздания. В скитаниях по вересковым пустошам, безлюдным дорогам. Когда разыскивая Майло, когда нет. Слишком усталая и злая для счастья.

Случалось, другие странники смотрели на нее, как у них принято, долго-долго, и спрашивали, куда держит путь.

– Просто пытаюсь разминуться с вселенной, – отвечала она.

Глава 17. Сила материальной власти

Капитан Гворкон. Майло боролся со злом во многих своих ипостасях, но самым заметным был Капитан Г. Дело было там, что у большинства людей принято считать будущим. Он выиграл межгалактическую лотерею и прошел полный комплекс бионической хирургии. Переделанный в летающего термоядерного киборга, он спустился на крепость могущественных космических пиратов и отбуксировал их в руки правосудия.

Преступность в четвертой галактике упала на 50 процентов. К его удивлению, не всем это понравилось.

– Ты спас нас от плохих парней, – заявила как-то одна выпускница. – Но кто спасет нас от тебя?

Он пропустил вопрос мимо ушей. Подобные люди начинают думать иначе, когда их собственной жизни угрожает опасность.

Через две ночи он спас эту же выпускницу от стаи диких синтезированных свинособак.

– Прости мои слова, – сказала она, целуя его металлическую щеку. – Это был сбой воображения.

– Сбой так сбой, – ответил он. – Без проблем.

Зло. Случалось, оно заявляло о себе в открытую. Как в те времена, когда, рожденный мусульманином, он видел зло в христианах, и, когда родившись христианином, видел зло в мусульманах. Тогда он благодарил Бога, что все так ясно устроено.

В иные времена зло оставалось неприкрытым, но бороться было сложнее. Как, скажем, в случае, когда он нанялся прокладывать туннель под рекой Крукшанк. Если помпы ломались, туннель затапливала вода, и люди тонули. Но если ты жаловался, вечером в лагерь приходили бандиты и объявляли, что подходящий под твое описание человек вломился в такой-то дом и у них есть свидетели. Тебя забирали, а для остальных это был сигнал сидеть тихо и помалкивать.

Майло выступил и не замолчал, даже когда пришли за ним. В тюрьме он стал жертвой несчастного случая и умер, харкая кровью.

Иногда борьба со злом принимала самые обыденные формы.

В двадцать первом веке вышел запрет на покупку дешевых рецептурных лекарств через интернет. Фармацевтические компании платили законодателям, а расходы на медицину делали людей банкротами, убивая их. Майло плевать хотел на этих громил и покупал что угодно у кого угодно, борясь таким образом со злом.

Бывает, что супергерои оказываются самыми обычными людьми, печатающими, как миллионы других, на своей клавиатуре.

Много веков назад Майло возглавил крестьянское восстание. С тысячу крестьян окружили замок лорда и потребовали снизить налоги. Им уже нечего было есть.

Лорд оторвался от обеда из жареной индейки и приказал двадцати лучникам подняться на стены и стрелять в осаждающих.

Десять крестьян упали среди колосьев и полевых цветов и умерли.

Оставшиеся девятьсот девяносто развернулись и дали деру.

– Что с вами, люди? – вопил Майло им вслед. И бросал камни в улепетывающие спины. – Вас так много, а их всего человек сорок!

С виду картина напоминала лошадь, которую донимает овод.

В бытность саксофонистом по имени Муки Андервуд Майло вышел на мост к городу Сельма, штат Алабама, вместе с сотнями других мужчин и женщин. По ту сторону моста их ждали полисмены с дубинками.

– Поворачивайте назад, – потребовали полисмены.

Демонстранты не повернули.

Копы принялись колошматить их дубинками.

Тогда демонстранты побежали, но многим сильно досталось.

Вспыхивали фотокамеры. Люди во всем мире увидели, что происходит.

– Пусть смотрят, – хрипел Муки, выплевывая собственную кровь. – Пусть видят. Это ведь и их задницы.

Нередко борьба со злом происходит тайно. Как башмачник Кошевар Милошевич, он сражался с СС, пряча книги у себя под половицами. Одни в Сопротивлении стреляли в солдат, другие подрывали поезда, а кто-то прятал книги и картины, не позволяя им попасть в руки нацистов.

В свою очередь, Милошевич владел редкой коллекцией польской порнографии. Когда война закончилась, он передал ее музею, и там ее с тайным наслаждением поместили в запасники. И по сей день, чтобы ее увидеть, нужно специальное разрешение.

Когда после той жизни он попал в Загробный мир, то узнал, что у Сюзи есть точная реплика всей коллекции.

– Ты рисковал жизнью ради этого? – спросила она.

Ее мимика была красноречива и постоянно менялась. Некоторые рисунки и фото были весьма затейливы. Были такие, где фигурировали пони.

– Если люди пытаются уничтожить искусство мыслить, любые формы искусства и мысли драгоценны, – пояснил Майло. – Мы вступаем на скользкий путь, когда говорим, что можно смотреть, а что нет. Это настоящее зло, сила материальной власти. Я только помогал сохранить людям выбор, чтобы они решали сами.

– Ясно, – прошептала она. – Я поняла.

После целый месяц Сюзи всегда держала под рукой один из альбомов.

– Борюсь со злом, – говорила она.

– Rozumiem, – отвечал он по-польски. – Понимаю.

Глава 18. Скотобойня

Ковингтон, штат Огайо, 1948–1972

Когда рождаешься почти десять тысяч раз, сделать это вновь не так уж сложно.

Майло неплохо справился с болезненным сдавливанием и внезапным ярким светом. Как любой новорожденный, он не сразу понял, кто он и где. Но время шло, и он учился.

Он познавал эмоции. Иногда его переполняла необъятная лучезарная радость. Иногда он испытывал тревогу или бывал спокоен. Иногда злился, и тогда его кормили. Это он запомнил.

Не считая сообразительности и уверенности, Майло был в точности как другие младенцы. Но в его мозге – удивительном мозге – было нечто особенное. Нечто вроде выключателя. Как и весь его мозг, выключатель окончательно еще не оформился. Но для чего он? Неизвестно.

Рядом с Майло было существо, которое звалось Мамуля. Они жили в вагончике на ферме. Мамуля (ее имя было Джойс) работала на хозяев фермы, семью Смокер. Ухаживала за коровами. Коров было больше сотни, и Джойс работала не покладая рук.

Как-то утром Майло, которому исполнилось три, остался в коровнике на время дойки, чтобы мать не теряла его из виду. Услышав в углу, за ржавыми вилами, какое-то шуршанье, он обнаружил там гигантскую, мерзкого вида чешуйницу.

Насекомое таращилось на него жуткими блестящими глазками. В прошлой своей жизни оно было сутенером. Майло отыскал в пыли ржавый гвоздь и неторопливо проткнул чешуйницу, пригвоздив к дощатому полу.

Насекомое изогнулось в истерике, как сухой листок. Все дети делают подобные вещи, а потом переживают. Но Выключатель в голове Майло щелкнул, предупреждая угрызения совести. (Надо заметить, он не блокировал состояние, когда Майло не хватало воздуха в момент испуга или возбуждения. Мать называла это «астма».)

Через пять минут дойка окончилась, и Мамуля собралась отправлять коров на выпас.

– Майло! – позвала она.

– Бегу, Джойс! – ответил он и помчался навстречу.

На полу осталась лежать методично расчлененная чешуйница: бескрылая, крылышки сложены около в рядок. Безногая, ножки сложены в рядок. И безголовая, головка в его кармашке.

Когда он был в пятом классе, в Ковингтон приехала девочка по имени Джоди Паттербу. Родители ее, как и Джойс, нанялись работать на ферму. Войдя в первый раз в школьный автобус, она направилась прямо к Майло и сказала:

– По виду ты можешь быть в пятом классе.

Майло кивнул, не отрываясь от научно-фантастического романа, который читал.

– Не против, если я сяду рядом, чтобы знать, когда мне сойти? Мама сказала, что автобус останавливается в трех разных школах, а мне совсем не хочется случайно попасть в чужой класс. Меня зовут Джоди Паттербу.

– Майло Вуд.

Она села на соседнее кресло, оставив его читать дальше.

Но Майло уже не мог сосредоточиться на чтении. Его мысли занимала сидящая рядом волоокая шатенка Джоди Паттербу. В голове замигали новые лампочки. И слегка шевельнулось знакомое чувство удушья. Блокирующий выключатель бездействовал, изучая ситуацию. Позже на спортивной площадке, после долгого сентябрьского ливня, Майло топтал дождевых червей, как вдруг позади раздалось звонкое «Ой!». Сконфуженная Джоди Паттербу.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Ничего.

– Зачем ты убиваешь червей?

Майло не знал, что ответить. Ему совсем не понравилось, как смотрела на него Джоди.

– Пожалуй, я больше так не буду, – сказал он.

Она кивнула и ушла. У Майло немного защемило сердце, но Выключатель сразу же среагировал.

Родители Джоди открыли на северной окраине Ковингтона ферму по производству органической еды. Они растили свиней на мясо, но при жизни обращались с ними очень заботливо. Как-то в июне Джоди пригласила Майло и еще нескольких одноклассников отметить свой день рождения.

– Это Генри, – сообщил отец Джоди, когда поросенок ткнулся пятачком в ногу Майло и принялся жевать отворот его джинсов. Всей компанией они сидели за столом для пикника и ели лимонный кекс.

– Вы даете животным имена? – спросил Майло. – Но ведь…

– Да, их придется убить. Но разве мы не можем проявлять к ним уважение? Смотри-ка.

Он сел на колени и взял в руки голову Генри.

– Взгляни ему в глаза. Там кто-то есть. Внутри Генри такой же живой, как ты или я. Он ценит доброту. (Мистер Паттербу был прав. Всего год назад душа Генри пребывала в теле одного пожилого художника в Буэнос-Айресе, о доброте которого к соседям ходили легенды. Короткая счастливая жизнь на ферме Паттербу была вознаграждением, а не карой.)

– Я намерена изменить отношение людей к животным, – сообщила Джоди Майло.

Самые неожиданные вещи заставляют людей влюбляться. В случае Майло причиной стало то, как Джоди потянулась и пожала ему руку. Позже в сумерках под яблоней, в тот чудесный момент, когда вылетают светлячки, они сосчитали «Раз, два, три» и поцеловали друг друга.

В тот самый момент Майло услышал глубоко в голове шепот, как если бы десять тысяч древних душ одновременно пытались дать ему совет. Голоса, похоже, одобряли поцелуй. Все будет хорошо, говорили они.

Но древние голоса ошибались. Выключатель умел выжидать.

Шли годы. Хозяин фермы, Фред Смокер, взял Майло на охоту вместе со своими сыновьями. По охотничьей традиции Фред помазал лоб Майло кровью его первой добычи. Почувствовав кровь на лбу, Майло тихонько застонал. Он не смог удержаться. И не сказал об этом Джоди.

Семейство Паттербу вынуждено было уехать, не в силах конкурировать с новым гигантским мясокомбинатом под Кэстауном. Сердце Майло было разбито, но Выключатель сработал как раз вовремя, чтобы заглушить боль.

Что-то пошло не так, чувствовала его древняя душа, но чувство было размытым, как во сне.

Майло обучился у матери премудростям работы на ферме, что впоследствии помогло ему зарабатывать. Он лишился невинности с одной из подружек матери, Дэбби Фэйр, как-то ночью в лесу.

А потом вдруг он получил диплом и собственное жилье, комнату над бакалеей Лаки Март на окраине Ковингтона, и стал личностью. Он собирался скопить денег и поступить в колледж. Эти планы согревали ему душу и позволяли чувствовать себя уверенно. Но душа напомнила, что скопить деньги можно, только когда есть работа, так что ему нужно куда-то устраиваться.

Резонно, согласился Майло. И однажды вечером напился вместе с упаковщиком мяса по имени Том Литтлджон, после чего тот устроил Майло забивать коров на комбинате «Сигнал к Обеду». (Вот блин, сказала древняя душа.)

Ему выдали большой пневматический пистолет с глушителем, и по сотне раз в день он приставлял дуло корове между глаз, а потом…

ШшшшшПОП!

Стальной стержень пробивал корове череп и парализовал мозг. Случалось, корова умирала на месте. Бывало, она просто вздрагивала и смотрела на тебя. В рабочие часы Выключатель Майло запускался автоматически, и он убивал животных, не разбирая, как они смотрят.

Как-то предстояло забить хряка дюрокской породы по кличке Орландо, весом в полтора центнера, специально для благотворительного обеда на фестивале пива в Цинциннати. Главный забойщик Дон Суинни пытался оглушить Орландо из пневмопистолета, но тот пятился и яростно визжал. Суинни со смехом спрыгнул с бокса для забоя:

– Ребята, с меня хватит!

Майло забрал глушитель и вскарабкался на площадку. Но прежде чем он устроился, Орландо с хрюканьем кинулся на него, широко разинув пасть (будучи свиньей в шестой подряд жизни, он неплохо наловчился).

Майло не дрогнул.

ШшшшшПОП!

Свинья и забойщик рухнули одновременно.

Майло вскочил на ноги первым и угостил Орландо еще одним стержнем (ШшшшшПОП!) прямо в глаз.

Кровь забрызгала ему весь фартук.

Но могучий хряк все еще визжал и брыкался и, похоже, намеревался подняться. Майло подпрыгнул как можно выше и двумя ногами приземлился хряку на ребра.

Хрусть!

Орландо забился в конвульсиях.

Одним ловким движением Майло потянулся, ухватил четырёхкилограммовую кувалду и с размаху раздробил свиное рыло.

Вновь взлетела и опустилась кувалда. Когда Майло попятился, грудь ходуном, глаза мертвые, от головы хряка ничего не осталось. Какие-то ошметки и желе.

– Господи, Майло, – сдавленно прошептал Суинни.

Позже дома Майло трясло, будто он побывал в аварии.

Ты должен что-то чувствовать, шепнула древняя душа.

Майло пытался плакать. Его дыхание прерывалось. Он просидел целый час, дрожа и стараясь прийти в себя.

Он решил поступать в инженерный колледж. После месяца поисков удалось найти программу за четыре тысячи долларов в год. Пять лет на скотобойне могли обеспечить желаемую сумму без того, чтобы влезать в долги.

Отлично, сказал мудрый голос. Вперед!

Майло нанес свои планы на бумагу и дополнил их графиком. Связался с колледжем относительно финансовой поддержки и встречи с приемной комиссией. И чувствовал себя как нельзя лучше.

И, чтобы отпраздновать, потратил отложенные сбережения на покупку пневматического ружья.

Он начал совершать ночные прогулки в лес, часами просиживая под деревьями вдоль сорок первого шоссе. Казалось, только здесь его мозг может отдохнуть, пока он присел с ружьем на плече посреди шорохов ночного леса, стрекота цикад, лениво провожая взглядом фары проезжающих машин.

Вдох, выдох. Дальше тишина.

На свой день рождения он приобрел телескопический прицел и зимний камуфляжный комбинезон.

В разгар лета он совершил неожиданный поступок.

Укрывшись метрах в пятидесяти от дороги, он выстрелил в лобовое стекло проезжавшей «Тойоты Форраннер». Джип занесло, но потом он набрал скорость и исчез из виду. Вот дерьмо! Что за тупость. Это не игрушки. И не пройдет незамеченным. На другой день он просмотрел газеты. Ни слова. Был он разочарован? Почувствовал облегчение? Он не знал.

В тот же день, отправившись в лавку этажом ниже за разными мелочами и тертым хреном, он натолкнулся на Джоди Паттербу.

Он пялился на нее через стеллаж с упаковками пива Миллер и никак не мог вспомнить, кто это, хотя лицо казалось знакомым…

– Мы знакомы? – спросила Джоди.

Она была очень даже симпатичной. В свитере в обтяжку.

– Точно не знаю. Я Майло Вуд.

– О, Господи, Майло! Я же Джоди Паттербу! Из пятого класса.

Бывает, воспоминания играют с нами странные шутки, особенно если мы сами странные. Майло сказал: «Привет, Джоди», оббежал стеллаж с пивом, схватил ее за руки и поцеловал в губы. Правда, поцелуй не был исключительно дружеским.

Наверное, давно минувшие сумерки с поцелуем и светлячками еще сидели у него в голове.

Ого! – подхватили древние души.

– Так, – сказала Джоди. Они обняли друг друга и простояли возле пивных упаковок какое-то время.

Куда же она исчезла?

Пролежала несколько лет в больнице в Айове, с галлюцинациями и последующей операцией на мозге. Так что она поглупела. Заметно?

А родители?

Умерли.

– Черт, Джоди. Мне жаль.

Ему действительно было жаль. Выключатель дал сбой.

– Спасибо, – сказала Джоди. – Осенью, когда начнутся занятия в школе, я буду водить автобус.

Встреча с Джоди в магазине и последующий совместный визит в закусочную требовали привести мысли в порядок. Для этого Майло нуждался в тишине.

Ночь застала его в тени под деревьями рядом с шоссе. Мысли. Дыхание.

Ожидание. Палец на курке и – крак! – звездочка на боковом водительском стекле у маленького голубого «Меркьюри». Водитель не испугался, удержал руль и прибавил газу.

На сей раз стрельба попала в газеты. Там же упомянули и предыдущий случай с «Тойотой». Кто-то назвал его «Снайпером с духовушкой».

Зачем понадобилось писать про духовушку? Как будто он какой-то подросток.

Он пошел и купил настоящее ружье и настоящие патроны. Все патроны, кроме одного, он выбросил в окно машины. Последний оставил в кармане.

Они ужинали в ресторане при пивоварне, с видом на Майами Ривер. Черт, она выглядела потрясающе. Не просто симпатичная, как в первый день. Прошло порядком времени, и ее образ проник глубоко в его сознание и прочно там укоренился. Настолько хороша была она в синем платье и с огромной хризантемой в волосах, что у него перехватило дыхание. Хризантема походила на вторую голову.

Он вышел и купил себе галстук.

– Скучаешь по жизни на ферме? – спросил он между салатами.

– Ага, – кивнула Джоди. – Но не о работе. Скучаю по животным, а вот работать на ферме тяжело. Кажусь тебе ленивицей?

– Не-а, – ответил Майло. – Разная бывает работа. И энергия нужна разная.

Она взглянула на него с нежностью. Тут он не промахнулся. Ковыряя на тарелке последний листик салата, он чувствовал себя лодкой, стремительно летящей по чистой воде. Только радость немного омрачало то, что рано или поздно ей придется рассказать, где он работает.

Они обсудили колледж. Она тоже откладывала деньги.

– Может, стоит вместе походить на подготовительные курсы, – предложила Джоди. – Хотя бы попробовать. На курсы поэзии, например. Догадываюсь, что поэзия не так уж тебя интересует, но бывает забавно то, как мы складываем вместе слова в повседневной жизни. На прошлой неделе я составила список покупок. Там было… хочешь узнать, что там было?

– Да.

– «Красный салат и шнурки».

– Это, выходит, стихи? – спросил Майло.

– Нет. Просто какие-то вещи могут оказаться рядом только на бумаге.

Майло пожал плечами.

– Так почему же это не стихи? Только потому, что соединились случайно?

Лицо Джоди просветлело. Она подалась вперед.

– Ты все понял, – сказала она, накрывая его ладонь своей. – Я думала, ты поймешь, и ты понял.

– Я работаю на комбинате «Сигнал к обеду», – сообщил он.

Подали горячее.

– Боже, Майло.

– Должен кто-то поставлять на стол еду, – пробормотал он. Ситуация, когда она застукала его с дождевыми червями, повторялась.

– Знаешь, что там делают с поросятами, которым не нашлось применения? – спросила она. – Я читала про эту скотобойню. Берут их за задние ноги и разбивают головы об пол. Такое состязание – у кого дальше брызнут поросячьи мозги.

Между ними на столе горела единственная свеча. Слишком длинная, и если только он не наклонялся в сторону, в центре ее лица был световой круг, и он видел одну торчащую хризантему.

В ее интонации было что-то настораживающее. Выключатель пришел в готовность. Так что, рассказываем страшилки?

– Как-то раз на «Сигнале к обеду» было состязание, – сказал он, наклоняясь ближе к свече. – С бычками. Сломался пневматический глушитель, а ночной смене предстояло забить еще две сотни туш. Тогда они стали подвешивать бычков на конвейер просто так. Получалось, те висят вниз головой, живые и до смерти напуганные, а не в отключке, как положено. И вот стали состязаться, чей бычок протянет дольше, пока не сдохнет. Один бычок прошел почти весь конвейер, с него содрали шкуру, выпотрошили, ошпарили паром, и когда он поравнялся с парнем, что срезал спинку, то повернулся и промычал прямо ему в лицо. Понимаешь, это уже было просто мясо, и оно мычало. Парень уволился.

Он глянул поверх свечи, как там Джоди. Та смотрела в пол.

Выключатель щелкнул, и его наполнило раскаяние. Что он наделал…

– Послушай, – сказал он. – Это на самом деле не состязание. Просто конвейер…

Джоди вздрогнула при звуке его голоса. Он умолк.

Они занялись едой.

Майло перебирал в уме возможные темы для разговора.

Например, твой самый безумный поступок. Стрельба по машинам на дороге.

Нет! – завопили древние души. Он промолчал.

Вилки. Картина на стене. Может, глаз или завихрение воды в сливном отверстии. Сразу не скажешь.

Майло поехал к своему дереву на Шоссе 41. Зачем рассказал он Джоди эту проклятую историю?

Люди постоянно вредят себе сами, думал Майло. Скажем, какого рожна он едет в то же место, где уже дважды стрелял по машинам? Разве за этим районом не наблюдают? Если снайпер с духовушкой хоть немного соображает, станет он снова снайперить на сорок первом?

Он вернулся в свой грузовичок. Выехал на окраину Трои, мимо старого крытого моста и дороги на Экспериментальную фабрику, пока не оказался на холме рядом с Шоссе 75.

Оставил машину у поворота на проселок, примерно за милю до границы штатов. Взял оба ружья, пневматику и настоящую пушку, перебрался через изгородь из колючей проволоки и устроился под деревом, метрах в трехстах. Куда не добивали фары.

Шоссе грохотало и выло. Фары приближались, как огни космических кораблей, потом пучок света и точки задних габаритов. Не так просто будет попасть на ходу. Придется выцеливать метров за… семь? Смотря чем воспользоваться, духовушкой или ружьем.

Он взял духовушку, хотя чувствовал раздражение. Снайпер с духовушкой, мать его. Ружейный патрон в кармане, казалось, ожил, прочистил горло и стал жечь ему ногу. Игнорируя его присутствие, он прикрутил телескопический прицел. Проверил, выстрелив несколько раз в жестянку в придорожной канаве.

Терпение, шепнул Выключатель.

Он был терпелив. Притом не мог сказать, чего дожидается. Все фары казались одинаковыми. А чем дольше он сидит здесь, тем больше шансов, что какой-нибудь коп наткнется на его грузовичок, неизвестно зачем припаркованный в чистом поле с пустым ружейным чехлом за спинкой сиденья.

В конце концов он выбрал грузовик. Большой магистральный тягач «Петербилт», включивший моторный тормоз за милю до его укрытия.

Майло ждал, пока «Петербилт» наплывет в прицел. Увел перекрестье чуть в сторону от центра. Он не собирался целиться в водителя. Собрал вместе плечи, предплечья и кисти, оставив лишь небольшую свободу, чтобы перекрестье прицела немного опережало грузовик, как спринтер на дистанции.

Выровнял дыхание, выдохнул.

Его легкие опустели. Кислород в крови достиг максимума, сообщая глазам предельную зоркость. Он нажал на курок до вдоха, пока тело и мозг замерли в неподвижности.

Настороженные уши поймали щелчок выстрела и следом отдаленный щелчок пули о ветровое стекло. Внутри разорвалась адреналиновая бомба. Момент Совершенства прочувствовала даже его древняя душа.

Следом вселенная шума и смятения, когда грузовик резко затормозил – невероятно! – всего в сотне метров вниз по склону. Вонь паленой резины наполнила сумерки. Машины на дороге сворачивали, оставляя грузовику пространство. Загудел клаксон.

Тело Майло сжалось, он едва не рванул наутек. Но сработал Выключатель.

Он выдохнул. И замер, будто камень.

Появился водитель, быстро обошел грузовик. Не обычный дальнобойщик, а худой парень в модных брюках и заправленной внутрь рубашке.

Фонарь.

Луч забегал вдоль обочины. Потом наверх по склону, справа от Майло.

Майло чувствовал себя горящим в ночи костром, но поборол приступ паники. Он представил картину глазами водителя – что тот мог разглядеть.

Силуэты. Тени. Большой камень и мусор у дороги.

Иголка. Стог сена.

Луч скользнул в его сторону. Майло закрыл прицел рукой, чтобы линзы не бликовали.

Свет фонаря коснулся его и без задержки двинулся дальше.

В наступившей тьме он вскинул ружье к плечу и прицелился в водителя. Парень пошел назад к машине. Майло поймал в перекрестье его затылок. Повел.

Выдыхай, шепнул Выключатель. И жми.

Он удержался. Адреналиновая бомба в груди зашипела и опала.

Водитель забрался назад в кабину, но грузовик не тронулся. Связывается по рации с полицией, подумал Майло. Будет их дожидаться.

Он на карачках пополз вверх по склону, через кусты. Обратно к изгороди.

Сухая трава. Колючие ветки, пригнуться. Сердце колотится. Судорожный вдох. Нора сурка.

Сирены. Черт! Если там не полные идиоты, пошлют кого-то проверить дорогу на Экспериментальную фабрику. Проклятье. Даже если он успеет сесть в машину, коп может его тормознуть дальше по пути.

Дерьмо. Он сорвал с плеча духовушку, на бегу протирая рукавом. Заключив, что отпечатки стерты, отшвырнул в перелесок слева.

Вприпрыжку через высокую траву вдоль обочины он добрался, наконец, до машины и через полминуты уже катил по дороге, настраивая радио. Ружье на месте, в чехле.

Уже добравшись до Трои, в безопасности, он не мог отделаться от мысли, зачем рассказал Джоди ту историю про скотобойню.

Ладно, пусть пройдет время, думал он. Будь терпелив, как с ружьем. Сделай все правильно, и она вновь тебя примет.

Радио. Скидки на химчистку. Баллада. Помехи.

Как-то раз, когда занятия в школе шли уже примерно три недели, Джоди остановила школьный автобус на перекрестке дороги на Космей и проселка на Клещевый Хребет, чтобы забрать маленьких Рейчел и Скай, – а там, откуда ни возьмись, Майло Вуд, в новенькой бейсболке с эмблемой Цинциннати Редс. А вон и его грузовичок, припаркован на обочине.

– Майло! – ахнула Джоди, когда он ступил на подножку передней двери.

– Привет, – сказал он, широко улыбаясь. – Можно мне сесть впереди?

Неделей раньше он послал ей цветы. Пять желтых роз, две красных. Ненавязчивый букет.

Три дня назад – открытку с запиской, о том, как ему жаль. И о том, что он приготовил ей сюрприз.

Дома он смастерил маленький алтарь Джоди. Игрушечная пластмассовая свинка. Чек из бакалеи. Свечка. Фото хризантем. Фото школьного автобуса.

А сейчас он наполовину залез в настоящий автобус.

Десять детишек и двое подростков сидели не шевелясь, наблюдая.

– Мне не положено брать пассажиров, – ответила Джоди, стараясь не нервничать. – Взрослых, будь то друзья или кто угодно.

«Не положено» не означает «нет». Майло занес ногу для следующего шага, но Джоди нажала рычаг, закрывающий дверь.

– Можешь проехать за мной до гаража. А теперь слезай, или у меня будут неприятности.

Ну что же. Он сошел с подножки. Дверь закрылась у него перед носом.

Он проехал следом за автобусом, миновав еще четырнадцать перекрестков и три школы, пока детишки таращились на него с задних сидений. Один скорчил ему рожу. Он скорчил рожу в ответ. Дети рассмеялись. Он заметил, как они обернулись пересказать Джоди.

Школьники, подумал он. Нормально.

– Я уволился со скотобойни, – сообщил он Джоди, когда они оказались в гараже.

– Сколько волнений ради еды.

– Не беда. Я знаком кое с кем, кто знаком кое с кем в Хим-Гро. Может, получится устроиться.

Хим-Гро – компания в Трое, сотрудники которой распыляли по газонам крошечные гранулы, чтобы вредители и сорняки не могли делать свое черное дело. И если Майло повезет, он станет носить зеленый комбинезон со своим именем и толкать небольшой зеленый дозатор – с виду как газонокосилка – по окрестным дворам. Зарплата похуже, чем в «Сигнале на обед», но что с того.

– «Сигнал на обед» все равно что Техасская Резня Бензопилой, – сказала Джоди. – Как минимум.

И поцеловала его в щеку.

Непонятно в связи с чем, но тут его Выключатель оживился. Тогда Майло, оскалившись в злобной ухмылке, выкосил в собственной голове все лишнее под корень, и Выключатель снова затаился.

Все получится, думал он, решив идти ва-банк. Не упущу свой шанс. И следующий. И тот, что будет после.

Древние души мысленно обмочились от восторга.

Он поцеловал ее в ответ.

Розы. Записка. Автобус.

– О чем ты думаешь? – спросила Джоди.

– Сочиняю стихи, – ответил он.

Она не решалась спать с ним, пока они не станут жить вместе.

– Так перебирайся ко мне, – пожав плечами, предложил он. – Квартира у тебя ничем не лучше. Тогда какая разница?

Она прищурилась:

– Как романтично.

– Скорее, практично, – сказал он, поворачиваясь и обнимая ее для поцелуя. Она высвободилась и обняла его в ответ. Так, обняв друг друга, они вышли на улицу.

– Дети спрашивали, когда ты снова поедешь за автобусом.

– А у тебя не будет неприятностей?

– Уже. Кто-то успел позвонить в школу. Мне повезло, что обошлось без письменного объяснения.

Весело быть учителем, думал он иногда. Чего только не случается. В тот же вечер она переехала. При виде алтаря, который он соорудил, Джоди застыла. Он ничего не объяснял. Просто стоял и молча хрустел пальцами. Она ничего не сказала. Просто продолжила раскладывать вещи. Потом, когда все было на месте, она убрала в ванной, втащила его в спальню и объявила:

– Можешь раздеваться.

Он увидел, что рядом с алтарем Джоди появился маленький алтарь Майло: клочок бумаги с его именем и свеча.

Блестящая кожа. Лампа. Скомканные простыни. Ветерок. Открытое окно.

Список окончен. Стих оборвался, если это был он, и остались только они, вместе, как одно целое, с одним дыханием.

Потом она лежала на нем и гладила его грудь.

– Я люблю тебя. Ты ведь знаешь? – сказала она.

– Знаю, – ответил он. Он тоже любил ее. Или хотел любить. Разве это не одно и то же?

И он сказал в ответ:

– Я люблю тебя.

Выключатель завизжал, точно его облили кислотой. Остаток дня и вечер были томными. Они кое-что распаковали и расставили. В шутку поспорили о том, на чьей кровати спать (на ее), чей телевизор смотреть (ее), какими тарелками пользоваться (ее). И трижды прервались на занятие любовью. Выключатель притих, решив сменить тактику. Что ты делаешь, шептал он. Как знать, хорошо ли это? Ты хочешь чего-то человеческого и нормального, не так ли? Иначе могут всплыть твои чудесные деяния. После второго раза они не стали одеваться. Сидели голые на полу в гостиной, разбирая пластинки. На плече у Джоди была татуировка с дельфином.

– Видел моего дельфина? – спросила она, наклоняясь так, что едва не уперлась ему в живот.

– Классный, – ответил он. Дельфин был синим.

На предплечье Майло по кругу шла надпись «Джоди».

– Это не настоящая, – пояснил он. – Нарисовал фломастером.

– Ух ты.

– Давай сделаем настоящие. Татуировки в виде браслетов с нашими именами.

Она помотала головой.

– Что? – удивился он. Против его ожиданий, идея ей не понравилась. Но почему?

– Не стоит придавать этому слишком большое значение, – сказала она.

Верно, подтвердили тысячи его голосов. Не стоит.

Что ж, они правы. Майло кивнул и отвернулся. Тихонько водил пальцем по татуировке дельфина, притягивая ее ближе.

Ладно, думал он. Дыши и сиди неподвижно. Все будет хорошо, только не нужно шевелиться.

* * *

Когда она заснула, он поехал развеяться. Припарковавшись в стороне от дороги, пешком прошел до обрыва, выходящего на Клещевый Хребет. Где пролегал маршрут автобуса Джоди. Для следующего выстрела, если он соберется, нужно выбрать совсем новый район. Без сомнения, за Шоссе 75 наблюдают.

Полнолуние. Вдох… выдох… Бум! Выстрел настоящего ружья и отдача в плечо. Хрясь! Окно машины разлетелось. Завизжали покрышки. Лучи фар ушли в сторону. Машина слетела в кювет на дальней стороне дороги. Тепло разлилось в животе Майло и поднялось к груди. В паху застучало. Попал?.. Оставалось ждать. Еле слышно работало автомобильное радио. Потом скрежет. Водительская дверь открылась, выпуская женщину. Выйдя на середину дороги, она остановилась, опустив голову, одной рукой потирая бедро, другой – затылок. Так. Он все сделал правильно? Она не ранена. Так что?.. Древние голоса и Выключатель боролись, взяв друг друга в охапку. Когда он добрался домой, то слегка опешил при виде Джоди на его кровати, завернутой в его одеяло перед своим телевизором. Бывает, у съехавшихся вместе людей мозг с запозданием реагирует на ситуацию.

– Где ты был? – спросила она.

Он наклонился и поцеловал ее.

– Катаюсь по ночам, когда мне не спится, – объяснил он.

– Смотри, осторожнее, – сказала она. – Эти чертовы подростки стреляют по машинам из духовушки.

Через два дня он впервые надел форменный комбинезон Хим-Гро. Не было даже привычного инструктажа.

– Это совсем как газонокосилка, – сказал ему бригадир. – Когда закончишь, просто воткни три-четыре таких вот флажка.

И протянул Майло связку металлических стержней с маленькими желтыми флажками, предупреждающими людей о том, что газон обработан и пару дней ходить по траве не стоит.

– Ну что, вперед? – спросил он.

– Труба зовет, – ответил Майло.

И забрался в кабину грузовика Хим-Гро, где стояла ядовитая вонь. Запах даже слегка обжигал ноздри. За рулем этого грузовика он быстро заработает себе рак, тут никаких сомнений.

Но это, помимо прочего, запах работы. Запах нормальной жизни, когда дома тебя ждут те, с кем тебе хорошо. Запах любви.

Обработав три газона, он остановился у телефонного автомата рядом с супермаркетом.

Джоди сняла трубку.

– Привет, ненаглядный, – сказала она. – Чем занят?

– Рак себе зарабатываю.

– Что?

– Неважно. Извини. Как насчет вместе пообедать?

– Пожалуй.

– «Пицца Хат».

– Здоровая пища. Ладно. Итак?

– Я буду тебя ждать. Закажу столик. Мне ехать не больше мили.

Джоди чмокнула его в трубку.

Через пять минут по дороге в «Пицца Хат» Майло умер. Он ехал вниз по Главной Улице, размышляя, отчего Велма из «Скуби-Ду» будет посимпатичнее Дафны, хотя предполагалось как раз наоборот. И стоило ему задуматься, как все и случилось. Быстро и страшно. По Главной Улице с ревом промчался «Шевроле Камаро», решивший, что Майло на своем грузовике Хим-Гро едет слишком медленно, и, взвизгнув покрышками, вылетел на встречную. (Кретин.) «Камаро» слегка подбросило в воздух на железнодорожном переезде.

С другой стороны переезда полный детей автобус из Баптисткой Церкви Свободы в Колумбусе свернул в сторону, чтобы избежать столкновения. И выскочил лоб в лоб с Майло. У него были доли секунды, чтобы перестать думать о Велме из «Скуби-Ду» и решить, идти на столкновение или попытать счастья в кювете.

Быстро, быстро, быстро: Майло крутанул руль и грохнулся в кювет. Водительская дверь открылась, и он полетел в нее, но дверь захлопнулась, как ножницы, и перерезала его пополам. Обе половины вывалились из машины в лужу растекшихся химикатов. Его Выключатель не успел включиться. Он умирал три секунды, но они были долгими и ужасными.

Джоди подъехала к месту аварии, направляясь в «Пицца Хат». К этому моменту там собралась целая кавалькада: автобус, «Камаро», пять полицейских машин с включенными мигалками, «Скорая помощь» и две пожарных машины.

Она остановилась. И поняла. Ее стало трясти.

В то же мгновение ее окутал запах химикатов.

– Там может быть мой приятель, – сказала она одному из копов, с трудом дыша и прикрывая лицо рукой.

Тот сочувственно кивнул, но поднял руки со словами:

– Мэм, пожалуйста, отступите назад. Здесь разлились вредные вещества.

Джоди отступила. И посмотрела в кювет. Грузовик. Лужа химикатов. Раздавленные упаковки. Половина Майло. Красные и синие огни. Она думала о множестве вещей, которые могли бы случиться и не случились, и что будет со всем этим теперь. Взглянув под ноги, она заметила, что забыла надеть туфли. Босиком. На асфальте. Ее все равно не пустили бы в «Пицца Хат», подумала она.

Глава 19. Самая желанная девчонка из старшей школы

Майло очнулся наполовину в воде. Как прибитое к берегу дохлое животное.

Какое-то время все было прекрасно. Запах земли, травы и полевых цветов, освежающая кожу вода. После, как всегда, нахлынули воспоминания. Шепот, перерастающий в рев, так что Майло едва не стошнило. Память еще хранила во всех подробностях опрокинувшийся грузовик, разрезанное надвое тело и агонию в луже разлившихся химикатов.

Воспоминание схлынуло, оставив след в его безумных глазах. Уступив место другим, о том, что он делал, вроде стрельбы в людей. И что мог бы сделать, если бы не авария…

Майло судорожно перевернулся на бок, и его вырвало на семейство одуванчиков. Его всего трясло.

Подобное состояние было не в новинку. С опытом множества жизней, не все из которых были праведными, он убедился, как плохие поступки проникают в душу. Если совершаешь злодейства, в Загробной Жизни тебя ждет адское похмелье. Шелест шагов по мягкой траве. Майло вздрогнул. Не поднимая глаз, он сплюнул, прокашлялся и сказал:

– Ну.

– В самом деле, – ответил некто. – Ну?

И это была не Сюзи.

Подбежал кот, потерся о его лицо носом и направился дальше.

В наряде, который носят разве что на похоронах, перед ним возвышалась хмурая Няня.

– И как, – спросила она, скрестив руки, – все прошло в этот раз?

Несколько секунд Майло приводил мысли в порядок.

– Едва не стал убийцей, – сказал он, пожав плечами. – Наверное, стал бы.

Няня поджала губы. Но когда заговорила, Майло поразил ее ласковый тон.

– Ты делаешь успехи, – сказала она. – Пока мне нечего добавить. Идем домой.

Протянув руку, на удивление сильную, она помогла ему подняться. Он постоял с минуту, пошатываясь, и они направились вдоль берега.

– Не вызывает сомнений, – выдавил Майло, останавливаясь, чтобы еще раз поблевать, – что в этот раз я не стал частью Сверхдуши.

– О, так ты заметил?

Они перешли мост и оказались в городе. Миновали дорогие кварталы. Предместья.

– И думал, – сказал Майло, – что придется возродиться глистом.

– Не ной.

– Но я ничего не совершил.

Няня остановилась. Крепко взяла его за локоть и развернула лицом к себе.

– Иногда, – сказала она, – ценность жизни заключается в тех вещах, что не были сделаны. Представь, если бы Гитлер не поддался внутреннему голосу и всю жизнь разводил бы пчел. Что за славная жизнь.

Майло постарался представить.

– От возвращения глистом, – продолжила Няня, – тебя уберегло то, что ты направил грузовик в кювет. Довольно и этого. Ты не достиг совершенства и не заслужил наград. А теперь тихо. Мы пришли.

Они оказались посреди старой парковки для трейлеров, перед ржавым вагончиком Эйрстрим с выбитыми стеклами. Сбоку примыкала гора пустых пивных банок, скопившихся лет за тридцать.

– Дом, милый дом, – сказала Няня.

– Мммм, – сказал Майло, зачарованный россыпью пивных банок.

В данный момент они занимали все его мысли.

* * *

Внутренняя обстановка вагончика соответствовала. Покрытый пятнами стул, облупившиеся стены и запах – смесь потных ног и банановой кожуры.

Майло все это не смутило. Он направился прямиком в спальню, где рухнул на сырой матрас и отключился. Шло время. Он плохо спал, просыпаясь от малейшего шума – пролетевшей птицы или упавшего на пивные банки листа. Пытался накрыть голову заплесневелой подушкой, но и это не помогало. Не потому, что ему мешал свет, звуки или что-то еще. Дело было в Сюзи. Не смей об этом думать! – воззвал участок его мозга.

В прошлый раз, в пустыне, он прислушался к этим предупреждениям, но сейчас отшвырнул их прочь. Восемь тысяч лет он просыпался у реки, где рядом была Сюзи, и все шло прекрасно. Теперь полный отстой.

Он мог ощущать ее очертания возле себя, как если бы она лежала рядом. Понятно, пришлось бы смотаться купить чистые простыни, разбрызгать какой-нибудь Загробный освежитель. Они занялись бы любовью, потом поболтали бы. Майло заорал в подушку, забив рот плесенью.

Они влюбились в один из таких дней. Когда он умер в сто первый раз.

Его первые сто жизней они просто были друзьями. Вели долгие беседы, смотрели вместе телевизор. Обменивались книжками и спорили из-за десертов.

– Я возьму у тебя кусочек, – говорила она, не заказывая для себя.

– Нет, не возьмешь, – отвечал Майло, и он не шутил. Он не позволял прикасаться к своей еде. Как большой любитель поесть, он всегда предпочитал полную тарелку. И заставлял ее заказывать отдельно. У друзей это в порядке вещей.

Но потом все изменилось.

Как-то раз Майло досталась одна из малопримечательных земных жизней – шотландского негодяя, воровавшего овец, по имени Эндрю Майло Маклеод. Шериф изловил его, скрутил за спиной руки и занялся приготовлениями к казни.

Майло обозревал окрестные горы, туман и думал о разных вещах. Возможно, у него получится освободить руки и сбежать. Он размышлял, есть ли у него шансы попасть на небеса, а еще о том, что слишком мало женщин знал. И о лорде Доннеле, владельце этих земель и украденных овец, которому желал такой оспы, чтобы все его причиндалы превратились в швейцарский сыр. Такие мысли проносились у него в голове, когда бледная женщина в черном платье возникла перед ним и сказала:

– Решай, Майло, чего ты хочешь.

Он тряхнул головой, подмигнул ей и ответил:

– Что ж, красотка, тогда поцелуй меня.

Это ей, похоже, понравилось. И она его поцеловала. От души. Так что голова пошла кругом, и терять ее уже совсем не хотелось. Он хотел было просить ее помочь встать, чтобы бежать. В лес, а там…

Но она шагнула в сторону, освобождая место шерифу, который теперь наточил свой двуручный меч. На его поясе болталась связка человеческих ушей – вот настолько был он свиреп.

– Я люблю тебя, – сказала женщина.

И он, Энди Майло Маклеод, тоже любил ее. Да еще как! Так же, как любил утренний воздух, низкие облака с уходящим за них солнцем, овец на дальнем склоне, море и скалы, где оно пенилось, и вот еще бы один ее поцелуй, кем бы она ни была…

Просвистел меч. Обжигающая боль. Мир закрутился, остановился, и он лежал лицом вниз в траве, пытаясь сморгнуть клевер. Дальше тени сгустились.

Он пришел в себя рядом с бледной девушкой, глядя на отрубленную голову.

Обрывки памяти соединились вместе, и теперь он знал, кто она такая.

– Мне очень, очень, очень жаль, – сказала она.

– Хороший был поцелуй, – ответил он. Все, чего ему теперь хотелось, поцеловать ее снова.

– Больно было? – спросила она. – С виду очень больно.

– Больнее, чем ты можешь представить, – признался он, потирая шею. – Наверное, как-то связано с тем, что тебе перерубают хребет. Сложно описать.

Обхватив руками его шею, она крепко к нему прижалась.

Произнесла ли она: «Я люблю тебя» прежде, чем отлетела его голова?

– Да, – сказала она. – И хрен с ним. Хотела сказать тебе это уже давно. Но в Загробной Жизни следует быть настороже, так что пришлось выбирать момент.

Майло обвел взглядом голову в луже крови и справлявшего тут же свою нужду шерифа.

– Идеально, – сказал он и обнял ее.

Они поцеловались снова, и оба знали, что их ждет продолжение.

– Я знаю, как описать ощущение, – сказал он. – Когда тебе отрубают голову. Точно тебе врезали по локтю что есть силы, но ты чувствуешь боль по всему телу. Особенно, знаешь ли, в шее.

– Спасибо, любимый.

Еще один страстный поцелуй, тем временем как шериф ухватил отрубленную голову за длинные рыжие кудри и сложил в старый мешок для зерна.

После того утра в северной Шотландии многое изменилось.

Они, во-первых, стали таиться. Не то чтобы это было так необходимо, но, черт побери, они не хотели, чтобы их разлучили.

В ту ночь в Загробном мире Няня, Мама и Сюзи привели его домой (в старую хижину возле гидроэлектростанции) и ушли. Потом, положив начало долгой традиции, Сюзи вернулась через кухонное окно с ворохом листьев и прохладным ветром. Они взялись за руки, направились к его скрипучей старой постели и долгое время, против обыкновения, провели молча. Все случилось так, как он ожидал, и в то же время – нет.

Им было тепло и спокойно. Оба и раньше чувствовали себя друг с другом «как дома». Но сейчас они стали так близки, как будто занимались любовью веками.

И не было особой мистики. Майло предполагал, что занятие любовью со Смертью сопровождают странные огни, тени и шепоты в темноте – возможно, даже боль, – но ничего такого не было. Только слабый красный отсвет в ее глазах. Несколько капель крови. Раз или два внезапный шелест и чувство тепла от мягких кожистых крыльев. А в один миг глаза ее расширились, будто выпивая его, и он точно провалился, поглощенный неизмеримым, как одна нота в симфонии, и кричал, кричал… В остальном все было удивительно естественно. После они отправились ужинать, и он поделился с ней десертом. Не потому, что хотел этого – просто быть любовниками совсем не то, что быть друзьями.

Вот почему спустя столетия Майло поднялся с заплесневелой постели и покинул сырой отстойный трейлер, где так и не смог толком заснуть, отправляясь искать ее, хотел того Космический Разум или нет.

Что, если ее затянуло в пучину вселенского инь-ян? – вопрошала часть его сущности. Что, если на самом деле ее больше не существует?

Он посоветовал этой части своей сущности заткнуться и продолжал вышагивать вперед.

В ларьке по пути он приобрел консервы, и открывалку, и запас воды в бутылках. Наволочка послужила котомкой, закрепив которую на плече он отправился – куда?

Багровая луна хоронилась за деревьями.

Майло шел, пока не оказался у железнодорожного переезда. Тут он положил свою котомку на землю и стал ждать.

Подлетевшая ворона уселась на железнодорожный указатель и, посидев немного, улетела. Вдали загудел поезд, приближаясь, как заведено у поездов, с грохотом, воем и лязгом на стыках рельсов. Поравнявшись, он снова загудел, так что Майло пришлось придержать на голове бейсболку.

Он закинул котомку в открытые двери теплушки и запрыгнул следом. Перекувырнувшись по грязной соломе, замер в темноте. Потом прополз на карачках к дверям и устроился на ветерке, глядя на луну, пока не заснул. Его разбудил какой-то шорох в дальнем конце теплушки.

Животное?

– Там есть кто-нибудь? – позвал он.

– Да, – ответил кто-то. – Кто-нибудь и компания.

– Тогда привет.

– И тебе.

Майло уставился в темноту, пока, попривыкнув, не различил три фигуры, сидевшие у задней стенки. Прежде, на Земле, ему случалось ездить на товарных, и окажись он там, достал бы свой нож и подобрал деревяшку постругать. Чтобы выглядеть непринужденно и показать, что он вооружен. Только ножа у него не было, да здесь и не Земля.

– Я ищу кое-кого, – сказал Майло.

– Ну, вот и нашел.

– Кое-кого конкретно, – уточнил Майло. – Смерть.

И добавил:

– Она моя подружка.

Клик-клак, перестук колес.

– А, ты про Сюзи, – откликнулся голос. – Так ты Майло. Слыхал о тебе.

– Десять тысяч жизней, – вмешался другой. – Ты, типа, Супермен.

– Ну, – сказал Майло, – мне про это неизвестно.

– А я слыхал от парня, который слыхал от другого парня, что ты зашвырнул в воздух слона, да тот так и не вернулся.

Майло поднял брови.

– Супермен или кто, – продолжил первый, – а якшаться с ними не следует. А то будет как с парнем, что женился на море. Слыхал про него?

– Меня предупреждали.

Тудух-тудух.

– И как она? – спросил третий.

Майло взвесил вопрос и нашел его уместным.

– Представь самую желанную девчонку из старшей школы, – сказал он. – Не твою подружку или, к примеру, с кем разок перепихнулся. А ту, с кем ничего не было. И о ком ты до сих пор вспоминаешь. Понятно?

Им было понятно. Каждому.

– Марша Фундербург, – задумчиво сказал первый.

– Ву Пинг, – добавил другой.

– Вики Тускедеро, – сказал третий.

– Ну, – сказал Майло, – как-то так.

Сквозь открытую дверь теплушки промелькнули огни. Наверное, чья-то ферма.

– Ну, – произнес первый голос после недолгого молчания, – не встречал ее. Извини.

Поезд сбавил ход. Майло подхватил котомку и сел у края двери. Когда еще замедлится, спрыгну, решил он.

– Верно, – спросил один из теней, – что есть такое место, где тропинка обрывается в никуда?

– Верно, – ответил Майло.

Тудух. Тудух. Тише.

Огни впереди. Город. Он спрыгнул. В городе он отыскал полицейский участок. Не участок в обычном понимании. Просто в большинстве городов было место, куда можно обратиться, если нужна помощь, и здесь таковое было вполне симпатичным. Кирпичное здание в самом центре, с цементным орлом над дверью.

Майло встретил усталый сержант за высокой конторкой.

– Привет, – сказал сержант, довольно дружелюбно для глубокой ночи.

– Привет. Я ищу кое-кого, – сказал Майло.

– Есть у него имя?

Майло назвал имя.

Сержанта как водой окатили. Потом он наклонился вперед и воззрился на Майло, точно школьный учитель.

– Вы, полагаю, Майло?

Черт.

– Точно, – ответил он.

– Тогда вас, думаю, не удивит, что мне велено ничего вам не говорить. Вернее, когда вы появитесь и спросите про мисс Сюзи, посоветовать найти другой предмет обожаний. И инструкции получены весьма недвусмысленные, если позволите заметить.

– Не сомневаюсь.

– И еще мне предписано попросить вас подождать здесь, – продолжал сержант, – пока…

Но Майло уже исчез. Он решил не уходить далеко. Пройдя несколько кварталов в направлении железной дороги, нашел в парке скамейку и прилег вздремнуть.

Посреди ночи он проснулся с ощущением, известным любому, будто тебя только что кто-то позвал. Он сел и прислушался. Ветерок порхнул над его скамейкой. Тени колыхались перед глазами. Ничего. Вдалеке какой-то зверек, кошка или енот, мелькнул в круге света от уличного фонаря. Поняв, что уже не заснуть, он забросил на плечо котомку и направился к железной дороге.

– С привидениями? Что значит «с привидениями»?

Майло сидел в переполненном купе скорого поезда, которое раскачивалось и грохотало. Если в купе подбирается подходящая компания, атмосфера в скором времени становится сродни вечеринке. Сейчас шла оживленная дискуссия, подсвеченная фонарями вдоль полотна и старомодными лампами внутри купе, подогреваемая гуляющей по кругу бутылкой виски и большим кульком острой креольской закуски.

Старик в резиновых сапогах утверждал, что местами на дорогах водятся привидения.

– Какие здесь могут быть привидения? – спросила женщина с татуировкой хной через весь лоб. – Это же Загробная Жизнь.

– И в Загробной Жизни можно умереть, – сказал старик, чье мнение попросту основывалось на том, что он старше всех остальных в купе. А как иначе?

Ну, разумеется. Ровно, как все тут счастливы, жаждут родиться снова и не дождутся, чтобы присоединиться к Сверхдуше.

– Если в Загробной Жизни умираешь, куда же ты попадаешь? – спросил кто-то.

Старик объяснил, что попадаешь в Ничто.

– Только путь туда бывает неблизким, – добавил он.

Майло поежился. Он смылся с поезда с восходом луны, прихватив бутылку, и прикладывался к ней, пока шел. По какой-то затерянной посреди неизвестности дороге. На время за ним увязалась бродячая псина. Его дни и ночи превратились в калейдоскоп встреч и разговоров.

– Смерть? А, Смерть. Она пришла ко мне, вот и все.

– Приятель, мне не позволено ничего рассказывать. Вот записка…

Случалось, он голосовал на обочине, и его иногда подвозили. Иногда приходилось выслушивать истории. О парне, назначившем свидание Северному сиянию. О девушке, полюбившей Реактивную Струю. Он все время думал о том, как увидит ее на автобусной станции, продающей газеты. Или просто в автобусе, так что временами он ездил в автобусах, вглядываясь в лица. Бывало, его узнавали. Все же он был знаменит своей мудростью и тем, в каком глубочайшем он дерьме.

– Правда ли, – спрашивали его, – что есть место, за которым Ничто? Это вроде туннеля? Там ураганы или, например, огромная рука хватает тебя с небес?

– Это просто дорожка, – отвечал он.

Он скитался дни и ночи напролет, неделя за неделей, и так почти целый год. Он стал сухим и жилистым, как палка. Научился не чувствовать голод, кроме тех случаев, когда это было нужно. Даже запах у него стал терпкий, как у зверя. Из жизни «наверху», как сказали бы некоторые, он перешел к жизни «внизу». Ради пропитания и теплой постели он нанялся работать на элеватор. Но спустя какое-то время ему стало казаться, что воздух остыл, точно через неделю-другую пойдет снег. Наверное, пора отправиться южнее. Он двигался, пока в воздухе не появился запах соли и морских островов, но по-прежнему мерз. Точно исхудал, и возможно, как он теперь догадывался, дело было не в холоде. Ехал на крыше длинного ржавого вагона, под полной луной, когда это случилось. Развел маленький костерок, как делают бродяги, чтобы согреться, и тут заметил нечто пугающее.

Он мог видеть огонь сквозь свою ладонь. Подскочив, выругался:

– Твою мать! – и быстро засунул руку в карман. После, набравшись смелости, он вытащил руку и поднял так, чтобы закрыть луну, и…

– Твою мать, – прошептал он.

На дороге обитало привидение. Это был он. И, как будто повернули выключатель, он увидел их вдоль всего старого поезда, как всадников на мифическом змее. Луна светила сквозь, но свет ее обтекал их, как вода, делая видимыми.

Кто-то сидел, другие стояли. Все глядели вперед, но без малейшего интереса к тому, куда именно идет этот поезд. Многие позволили себе состариться, обветшать, точно старая рухлядь. У многих, как и у него, горели костерки. И все, похоже, мерзли.

Прилетевший со стороны ветерок коснулся Майло. Холоднее, чем здешний воздух, с ворохом сухих листьев.

– Если ты видишь их, – сказал ветерок, – возможно, и меня разглядишь.

И обвил его руку, поворачивая к лунному свету.

Она, словно пар над медленно кипящей водой, была едва видима.

– Сюзи, – произнес он, и они присели у огня, держась за руки, касаясь лбами, прижимаясь друг к другу, где только это возможно. Какие-то их части были скорее туманом. И сливались.

Эта радость была самой печальной из всех, что Майло довелось испытать.

– Всеобщее не приняло меня, – сказала она. – Прохожу побочный курс лечения.

Да пошли они, подумал Майло. Или кто бы там ни был.

– Любимый, такова реальность, – продолжала она. – Смерть не личность. Она Смерть. Либо смерть, либо ничто. Как дважды два. Так что хватит скитаться в Небытии, возвращайся и живи. Стремись к Совершенству.

Впереди показался туннель. И призраки легли бок о бок вдоль всего поезда, на время затаив дыхание от копоти и пара. После туннеля ночь словно просветлела. Поезд летел, посвистывая, по длинной деревянной эстакаде через озеро. Озеро Мичиган, быть может. Оно было бескрайним.

– Не знаю, что я буду делать, – хрипло произнес Майло. – Если вернусь.

Далеко впереди свистел и выл паровозный котел.

Сюзи взмахнула призрачной рукой, охватывая всех потусторонних пассажиров внутри и снаружи сотни вагонов.

– Этого не знает никто, – сказала она. – Тут как повезет. Разве ты до сих пор не понял? Прошу, хватит об этом, у нас мало времени.

УУУааааааАААООоооОооУУУу! – простонал поезд.

– Вообще-то, – сказала она, – ты знаешь, что делать.

– Да ну?

– Именно. Все равно, как ты снова и снова пытался понять, как жонглировать больше, чем тремя мешочками с бобами. И устав от того, что ничего не выходит, просто пошел и спросил совета. Не удивляйся, я покопалась в твоих воспоминаниях.

– Учитель, – сообразил Майло.

– Учитель.

– То есть величайший учитель всех времен.

– Вроде того.

Рассвет коснулся глади огромного озера. Призраки по всему составу превратились в собственные тени. Майло держал Сюзи за руку, глядя, как лучи солнца пронизывают утренний туман. Потом поднялся и исполнил вполне приличный прыжок ласточкой с крыши вагона.

Полет был долгим, а завершение болезненным. Он едва не потерял сознание при ударе о воду. Но справился и продолжил спускаться в холод, высматривая образы и тени, отыскивая жизни, погружаясь на две с лишним тысячи лет.

Вообще, позор, что нужно отправляться так далеко в поисках самого, самого, самого, самого, самого, самого, самого лучшего учителя.

Глава 20. Дискредитированный экономист, свалившийся с неба

Майло необычайно уважал обучение. Обучение – самое важное занятие для любой души. Во вселенной существует бесконечное множество вещей, которым можно научиться или научить других. И бесконечное множество способов это сделать.

Для начала можно учиться на ошибках. Обычное дело. Первая ошибка Майло: маленьким ребенком в Индии он схватил паука Гхааса. Паук укусил его за большой палец, часть пальца почернела и отвалилась. Он взвизгнул, благоразумно отпустил насекомое и больше пауков не трогал.

Если представить, что тебе удалось научиться чему-то невозможному, можно и вправду достичь небывалых высот. Как-то раз, будучи марокканским изобретателем Абассом ибн Фирнассом, Майло решил, что пришло время человечеству покорить небеса. Сконструировав раму из дерева и плотной бумаги, он бросился с самой высокой крыши в Андалузии, рассыпая проклятия.

Почти десять минут, приводя в изумление публику, он парил и лавировал между башнями и минаретами, но скорость неминуемо падала, и вскоре наступило время для посадки. В этот момент он осознал, что, всесторонне изучив тонкости полета, не позаботился о процедуре снижения. Птицы летают благодаря крыльям, и он смастерил себе крылья. Но при снижении они используют хвост, а хвоста у Абасса не было. Он пережил жесткую посадку, однако полученные тяжелые травмы его не обескуражили.

– Ты ангел! – воскликнул местный поэт.

– Ты очень добр, – ответил Абасс. – На самом деле я ученый и друг человечества, а это в сотню раз важнее.

Он был старым горняком в медной шахте. Занимался тем, что учил новичков бурить отверстия, закладывать туда динамит и отбегать в сторону, пока не рвануло.

К занятиям он подходил со всей серьезностью.

Как и ученики.

Процесс обучения тем более походит на искусство, когда подтверждением успешно пройденного экзамена служит твоя целехонькая задница.

Одну из самых таинственных жизней Майло провел в облике почитаемого иудейского мистика, раввина Абена бен Абена, сгорбившись над свитками и текстами. Однажды он, пошатываясь, поднялся на ноги. Глаза его пылали диким огнем, как будто ему открылось нечто запретное и неведомое.

– Что случилось, раббони? – шепотом спросили его коллеги-ученые.

– Это ловушка! – выкрикнул он и рухнул замертво.

Очевидно, здесь таился очень важный урок, только вот никто, включая Майло, его не понял.

Майло выучился считать деньги и стал выдающимся экономистом. Изобрел «криптоэкономику». Она была сродни криптозоологии, изучавшей несуществующих животных, вроде снежного человека или Лохнесского чудовища. Майло подметил, как некоторые экономисты все время трындят, будто, если помогать обеспеченным людям еще больше богатеть и при этом не заставлять их платить налоги, выгоду в конечном счете почувствуют и бедняки. «Это экономический аналог снежного человека», – заявил Майло на телевидении.

И с тех пор тут и там начал рассказывать о криптоэкономике, приводя в ярость тучу богачей, пока в один прекрасный день не случились два странных события. Первое: множество разных экономистов (из крупных компаний во владении богатых людей) хором заявили, что Майло несет чушь. И второе: во время полета на частном самолете в борту вдруг открылся люк аварийного выхода, и Майло с хлопком вылетел наружу. Фермер, наблюдавший за его падением, не видел самолета. Просто какой-то парень в офигенном костюме, как гром среди ясного неба, шлепнулся на его пшеничное поле.

Крупные компании превратились в ресурсовые картели, которые затем чуть не истребили человеческую расу. Существуют вещи, о которых, по мнению некоторых людей, лучше не знать.

* * *

В одной из своих жизней Майло просто не мог преуспеть. Он делал сэндвичи в «Сабвее», платил за машину, за квартиру, за еду и электричество.

Чтобы так жить, нужно усвоить пару тонкостей. Откладываешь немного денег на колледж, и тут ломается машина. Экономишь, чтобы оплатить счет за электричество, и тут тебя штрафуют за неработающие стоп-сигналы.

Майло научился отовариваться в секонд-хенде и предохраняться, чтобы не наделать детей, пока не закончит колледж, и… Бах! У него родился ребенок. Раз – и все! Бывает, знания не очень-то помогают, понял Майло. Иногда Майло узнавал о вещах простых и понятных, как поэзия. Когда ему было десять, бабушка научила его заботиться о растениях.

– Берешь камень, – сказала она, копаясь в парнике, – и втыкаешь его в землю рядом с ростком. И когда идешь поливать растение, льешь воду не на землю, а на камень. Так маленькие брызги покрывают всю поверхность, а струя не рыхлит грунт и не повреждает корни.

– Поливаешь камень, – сказал Майло.

– Поливаешь камень, – подтвердила бабушка.

Глава 21. Будда зимней порой

Индия, 500 год до н. э.

Давным-давно была в Индии маленькая деревня, и звалась она Муса.

Назвать Мусу в каком-либо отношении примечательным местом было сложно. Скорее как деревня, так и ее жители славились отсутствием выдающихся качеств. Они были достаточно скромными и добрыми людьми, но в массе своей недалекими, лишенными честолюбия, притягательности и везения.

Так или иначе, Майло угораздило там родиться. И, как можно догадаться, долго там он не задержался, а случилось все благодаря человеку по имени Хорса Чаттуржи.

Хорса Чаттуржи, что вполне в духе Мусы, не был ни ученым, ни атлетом, ни великим воином. И вообще ничем себя не проявлял. Он просто был человеком, свалившимся в яму и сломавшим ногу.

Для деревни это было знаменательное событие. Старейшины собрались вокруг и принялись выяснять, как могло случиться, что здесь оказалась яма и отчего Хорса не смотрел под ноги, пока кто-то не предложил вытащить Хорсу из ямы и отнести куда-нибудь, где можно оказать помощь. И был это не кто иной, как маленький Майло Радж Рам, известный обыкновением лезть с непрошеными советами к старшим. (К тому времени Майло уже подозревал, что Мусе не стать оплотом будущей цивилизации. И пока он наблюдал, как старшие собираются обрабатывать ногу Хорсе Чаттуржи, подозрение усилилось.)

– Тяните его за ногу, – предложил старейший с седым пучком на макушке, – пока кость не уйдет под кожу и не встанет на место. А после замажьте рану козлиным дерьмом, чтобы остановить кровь.

Майло был убежден, что мазать открытую рану козлиным дерьмом плохая идея. Но когда попробовал об этом сказать, тут же получил по уху, чтобы не лез, куда не просят.

От обиды он, как часто бывает у ребят, забрался на дерево. И пока сидел там, случились три вещи. Первое: некие голоса в его голове посоветовали не обращать внимания на глупых и упрямых стариков. Майло слышал эти голоса не в первый раз и догадался, что они принадлежат его прежним жизням. И относился к ним с большим уважением. Второе: он начал задыхаться. В этом не было ничего необычного – с ним и раньше случались подобные приступы. Но быстро унимались, стоило перестать носиться, карабкаться или горевать. Сейчас же ему становилось все хуже, пока мир вокруг не завертелся и Майло не упал с дерева. И тут случилось третье событие. В деревню вошел странствующий знахарь. Борода у знахаря была такой длинной, что ее приходилось заплетать в косички и шесть раз пропускать за кушак.

Когда Майло свалился с дерева к его ногам, знахарь нахмурился и легонько ткнул его длинным, украшенным бусами посохом. Майло таращился на него, пытаясь отдышаться. В этот миг из хижины главного старейшины донесся ужасный вопль:

– АаааааааааааааааА!

– Что это? – спросил знахарь.

– Хорса Чаттуржи, – объяснил Майло. – Старейшины мажут его сломанную ногу козлиным дерьмом.

– А, – сказал знахарь. – Я, стало быть, в Мусе.

К тому времени вокруг стали собираться другие жители деревни.

– Если хотите, я осмотрю вашего друга, – предложил знахарь. – В обмен на ужин.

– Аииииииииииииии! – завопил Хорса Чаттуржи.

Знахаря с почтением повели ужинать.

Майло, стоя снаружи, наблюдал процедуру лечения в окошко хижины. Знахарь отмыл козлиное дерьмо, открыв сильно воспаленную, дурно пахнущую рану. Прижег ее факелом, так что Хорса едва не взмыл выше деревьев. Потом опустился на колени и стал читать молитвы, попутно размахивая факелом. Майло так и прилип к окну с одной только мыслью: в нашем захолустье такого не увидишь!

Он оставался там, когда знахарь вышел из хижины со словами:

– Увы, тут видна работа демона. Кто-нибудь, принесите топор. Ногу придется отнять.

Топор принесли, и он самолично произвел ампутацию. После чего не принял платы, забрал лишь козла, который произвел злополучное дерьмо, заметив:

– Я делаю это, добрые крестьяне, для вашего блага.

– С таким учителем, – сказал себе Майло, – прилежный ученик достигнет вершин знания.

И поклялся, что на совершеннолетие он отправится на поиски подобного наставника, даже если придется обойти весь белый свет.

* * *

На следующий день после ритуала совершеннолетия, так и не сняв желтой молитвенной повязки, он пришел к столу, где завтракала его семья, и объявил:

– Прощайте. Я отправляюсь в мир на поиски знания. Бог свидетель, что здесь я его не обрету.

– Ну и правильно, сынок, – сказал его отец и снабдил в дорогу краюшкой хлеба и новой парой сандалий.

Неделями скитался Майло от деревни к деревне, переходил по мостам через реки. Разговаривал с такими же путниками и спал у костров добрых незнакомцев. Как он и думал, чем дальше он забирался, тем интереснее и осмысленнее становился мир. Он услышал об армиях, укрывающихся за горами. О таинственном мистике по имени Будда, чьи ученики были столь праведными, что не нуждались в еде и питье. О великих наводнениях, морях, кораблях и о женщинах, столь прекрасных и умелых, что возлегшие с ними мужчины умирали от наслаждения. Чем дольше он путешествовал, тем больше слышал и узнавал и тем огромнее становился мир вокруг, как он и надеялся.

Как-то вечером Майло наслаждался гостеприимством в вотчине богатого свекловода и его работников, и фермер спросил его, есть ли особая цель в его странствиях.

– Я ищу наставника, – ответил Майло.

– Наставника в чем?

Майло пожал плечами:

– Это не так уж важно. В любом новом деле. В чем-либо замечательном или ужасном.

За столом прошел ропот.

– Мы можем рассказать тебе о свекле, – сказал кто-то. – Это, пожалуй, все.

Тут заговорил самый высокорослый работник, по виду весьма смышленый.

– Я понимаю, о чем ты, – сказал он. – Мне хочется того же. Быть может, наставник, которого ты ищешь, совсем не простой наставник. И он больше, чем фермер или кузнец.

Майло мог отличить мудрость, когда ее слышал.

– Я хотел бы отправиться с тобой, – продолжал работник. – Но я пообещал хозяину работать здесь, пока урожай не будет собран. Не захочешь ли и ты остаться с нами до тех пор, пока свекла не созреет, а там мы сможем отправиться странствовать вместе?

Майло согласился и на время сделался свекловодом, за что поблагодарил судьбу.

Он учился. Он выучился вставать рано и носить воду. Узнал многое о свекле. Свекла, свекла, свекла. Научился чинить вещи. И сделался сильнее. После сбора свеклы они с работником, которого звали Омпати, отправились на поиски наставника, и это было самое счастливое время в жизни Майло. Дороги сменяли одна другую, им встречались другие путники и с удовольствием делились песнями и историями. Раз они провели ночь в борделе, где Омпати остался без своего кошелька. Дважды их пытались ограбить бандиты, но после работы на ферме у Майло и Омпати имелись свои ножи. Они переплывали реки. Спали под звездным небом. И видели вещи странные и удивительные: безногого прокаженного, который намеревался доползти до Калькутты, или мага, который мог отделять собственную тень. Остановившись на ночь в деревне с названием Лунный Дым, в компании одного знахаря, они пили змеиную кровь.

Майло начинал понимать, что многие знахари и прочие люди, казавшиеся мудрыми, в самом деле таковыми не были.

Пусть это тебя не заботит, говорили ему древние голоса. Есть и настоящие учителя. Продолжай искать.

– Хорошо, – смиренно отвечал Майло. – Стану искать.

Как-то раз Майло и Омпати несколько дней маршировали с могучей армией, обмениваясь шутками с солдатами и дивясь на громадных боевых слонов. На пятый день навстречу им стали попадаться обритые наголо люди, опоясанные оранжевыми кушаками, которые смеялись и махали проходившим солдатам.

– Пилигримы, – объяснил Омпати.

Чем выше поднималось солнце, тем чаще встречали они этих благочестивых безумцев.

– В этих местах проповедуют ученики Будды, – пронесся шепот по рядам воинов.

Вечером армия внезапно остановилась.

Подобно ветру разнеслись вести: не просто ученики Будды, но сам Будда! Он и его последователи встретились с армией на распутье, и армия остановилась, чтобы пропустить его.

– Не пойму, из-за чего столько шума, – сказал Майло.

– Возможно, его учения пока не достигли Мусы, – сказал Омпати, – но в иных краях его именуют величайшей из когда-либо живших душ. Говорят, он одолел царя демонов Мару в единоборстве, даже не поднимаясь на ноги. Просто коснулся рукой земли и победил Мару одной лишь целостностью.

– И что это значит?

– Не знаю. И никто не знает.

Следующим утром Майло и Омпати ждал неприятный сюрприз. Вдоль солдатских шеренг проскакали гонцы, выкрикивая сержантам приказы к построению. Вокруг царило возбуждение.

Сержанты, в свою очередь, вопили на подчиненных.

– Быстрее, марш, марш! – орали командующие.

Со всех сторон солдаты, слоны, колесницы и закованные в броню всадники двигались целеустремленно и воинственно.

– Думаю, здесь мы будем только мешать, – сказал Омпати.

И они отступили под защиту деревьев.

Вокруг стали падать стрелы. Одна вонзилась в землю прямо перед ними, оцарапав Майло лодыжку.

– Похоже, мы залезли в гущу битвы, – заметил Омпати.

Майло стал задыхаться. Волна жаркого красного ужаса накрыла его. Он знал наверняка, что обмочился. Перед ним и повсюду вокруг гремел боевой клич, слышались крики раненых и отрывистые отважные призывы.

Из кустов появились солдаты. Грозные злодеи в кожаных доспехах. Майло взвизгнул и бездыханный рухнул лицом вниз в кусты дикой малины. Теплый дождь.

Майло с трудом пришел в себя, с чувством, будто облит чем-то липким. Рядом кто-то шуршал травой. Приподняв голову и оглядевшись, он увидел стоящего над ним слона. Майло не испугался. С первого мгновения стало ясно, что слон не собирался причинить ему вред. Он выглядел печальным и растерянным и глядел на Майло как-то отрешенно.

– Господи, – прошептал Майло. Хобот слона был наполовину отрублен. Разбудивший его теплый дождь был кровавым туманом, образующимся при дыхании животного.

Одинокая слеза вытекла из громадного слоновьего глаза. Лес вокруг теперь больше напоминал степь. Повсюду сломанные деревья, растерзанные люди. Как там Омпати, подумал Майло. Соберись, скомандовали древние голоса. Майло выдернул саблю из пальцев мертвого воина и шагнул к слону. Тот сделал шаг навстречу. С тяжелым ворчанием слон опустился на передние колени. Майло погладил его по голове. И рассек слоновье горло. Фонтан крови омыл его. Слон захрипел, выкатил глаза и умер. Стали слышны птичьи голоса. И стоны раненых солдат. Майло почувствовал чей-то взгляд и медленно обернулся. Невдалеке, на невысоком пригорке, стояла фигура, вернее силуэт, отчетливо различимый в утреннем солнце.

– Это было милосердно, – произнес голос.

Майло кивнул. Он собирался ответить, но толком еще не отдышался.

Облако скрыло солнце, и Майло разглядел, что перед ним старик. Согнутый, как старая ива, с бородой, точно кнут. Как у большинства стариков, кожа его обвисла, но мышцы под ней скручивались упругими струнами. Порядком изношенная простая накидка-халат облегала его, как вторая кожа.

Поначалу Майло разглядел только убогого старика – пока внимание его не привлекли глаза. Просвечивают, как рентген, шепнули голоса. Майло не имел представления, что такое рентген (не в этой жизни), но смысл был очевиден. Взгляд старика пронизывал до самых костей и даже атомов, из которых они состояли.

– Намасте, – произнес Майло, кланяясь.

Старик поклонился в ответ.

Внезапный хор голосов раскатился от вершины холма.

– Бодхи! – кричали там на все лады. – Бодхи! Он здесь!

Взглянув в направлении шума, Майло увидел нескольких бритоголовых юношей в простых одеяниях, торопливо огибающих деревья и перепрыгивающих через мертвых и раненых.

– Ммммм, – проворчал старик. – Ну вот, началось.

Юноши окружили их небольшим запыхавшимся стадом.

– Все в порядке, – сказал им старик. – Мне выпал хороший день.

– Хороший или плохой, – возразил самый высокий в группе, – но вы не должны уходить, не предупредив досточтимого Ананду[6].

– Тссс, – сказал старик, наклоняясь над окровавленным солдатом. – Приносите пользу.

Он размотал свою накидку-халат, пока не остался в одном домотканом белье, и начал разрывать ее на полосы. Ученики его – а это были именно они, заключил Майло, – беспрекословно стали делать то же самое.

– Будда, – прошептал Майло.

Старик его услышал. И подмигнул на всепроникающий манер. Майло разорвал одежду на бинты и отправился в лес перевязывать раны.

Спустя какое-то время Майло оказался рядом со старшим учеником, носившим имя Балбир. Вместе они занялись разбивкой палаток на вершине холма – будущей основы полевого госпиталя.

Майло поинтересовался:

– Что означают твои слова о хороших и плохих днях для Будды?

– Мы не зовем его Будда. Это общее обозначение любого, достигшего просветления. Будда находится внутри каждого, нужно только до него добраться. Потому мы зовем его Бодхи. Мудрый. Учитель.

– А что насчет хороших-плохих дней?

Балбир вручил ему охапку хвороста.

– Приноси пользу.

Майло отправился кипятить воду.

Так вот, думал он, что значит быть врачевателем.

Он зажимал кровоточащие раны. Накладывал повязки из прутьев на скрюченные руки. Однажды даже пришлось отрезать гниющую ногу. Вычищал то, что требовалось вычистить. Как-то он увидел Учителя, выносящего из палатки бадью, полную дерьма, которую он опорожнил в собственноручно вырытую отхожую яму.

– Вот учитель, которого я искал, – сказал себе Майло – если только он меня примет.

– Хотя бы вытащи стрелу из моего горла, – прохрипел солдат у его ног, – прежде чем покинешь третье измерение.

Брови Майло взлетели.

– Омпати! – воскликнул он. – Как я рад, что ты не умер!

Омпати попытался ответить, но только захрипел. Майло жестом приказал ему молчать. И стал приносить пользу.

Последующие несколько дней пролетели как одно мгновение. Майло трудился в госпитале вместе с остальными учениками Будды. Спал, где придется. Ел, что достанется, при том, что доставалось немного. Удивительно, заключил он в итоге, как мало человеку нужно.

Ученики казались счастливыми, и Майло не мог найти этому объяснение. Они не походили на других людей. Те, как правило, носили с собой свое несчастье. Это угадывалось в выражении глаз или речи. Их постоянно что-то раздражало, тревожило или печалило. Гнетущее несчастье было образом жизни, к которому привыкло большинство.

Ученики Будды не страдали этим недугом, предпочитая переживаниям дело. Любое сиюминутное занятие: будь то разговор, обработка раны или просто утоление жажды.

Размышляя над своими наблюдениями, Майло увидел стоящего рядом Балбира. Тот по-дружески положил руку ему на плечо и заметил:

– Майло, ты уже достиг просветления.

Майло мигнул.

– Не понимаю, как это могло случиться, – заметил он. – Я не…

– Ты не ощутил взрыв света в голове, не заглянул в будущее, не говоря о том, чтоб из носа полетели искры?

– Нет.

– Так вот, просветление состоит не в этом. Оно совсем не мистический взрыв, а способность замечать, что происходит вокруг тебя в тот или иной момент, и ты этого достиг.

– Не всегда.

– Ну, ты не всегда бываешь просветленным.

– Тогда выходит, каждый бывает просветленным, пусть недолго. Как тот раненый, ногу которого мне пришлось отпилить. Он орал и пускал слюни, а глаза закатились под самый лоб.

Балбир нахмурился, размышляя.

– Не знаю, – заключил он.

Майло был поражен. Ни разу не видел он, чтобы Учитель, или кто-то из старших учеников сказал бы: «Я не знаю». В этом заключалось что-то чарующе осмысленное.

– Почему у носорога рог на конце морды, а не на макушке? – спросил Майло.

– Не знаю, – повторил Балбир.

– Поразительно. Отчего дерево горит? Отчего подмышки воняют? И что значит, если во сне ты голый посреди площади?

– Я не знаю. Думал, такой сон был только у меня.

– Думаю, это снится каждому.

Они отправились раздобыть еды. Вскоре после этого наступило утро, и все ученики Будды, проснувшись, отправились в путь. Майло и Омпати к ним присоединились. Майло с удивлением заметил, что в этом мире он ни к чему не привязан. Все его имущество составляли простой халат, нательное белье и пара кожаных сандалий, которые он позаимствовал у мертвого погонщика слонов. Омпати подобрал на обочине прутик.

– Хорошо, когда у тебя что-то есть, – сказал Омпати. – Хотя бы прутик.

Некоторое время они шли молча.

– Я неделю не видел Учителя, – сказал Омпати. – С нами ли он? Или уже ушел вперед?

– Он стар, – ответил Майло. – Говорят, у него случаются плохие и хорошие дни.

– Разве такие дни случаются не у всех? Что это означает?

Майло пожал плечами. Он не знал.

Разгадка пришла тем же вечером.

Они сидели у костра, занятые приготовлением бобов, полученных как подаяние от проходившего каравана, когда Майло осенило.

– Я спрошу у него, – заявил он.

– У кого и о чем? – спросили Омпати и двое приходивших мимо паломников.

– О том сне, где я стоял посреди площади голый.

– Всем это снится.

– Да, но что это означает?

И он вскочил и направился вдоль костров, высматривая Будду.

У Будды не было какой-то особой палатки или другого пристанища. Отыскать его среди учеников, спящего вместе со всеми на земле, было не таким простым делом. Майло рассудил, что где бы Учитель ни оказался, вокруг него соберется много людей. И пошел туда, где горели самые яркие костры и слышался говор многих людей, – там он и нашел Учителя.

Майло ожидал увидеть что-то вроде круга старших учеников, с Учителем посередине, глядящих в огонь. Но застал совсем другую картину. Несколько человек постарше, в которых Майло узнал последователей из ближнего круга Учителя, громко перешептывались, а в центре между ними стоял сам Учитель, весь в слезах и явно опечаленный.

Прочие паломники по соседству старались делать вид, что ничего не замечают.

Майло приблизился, чтобы понять, что случилось. Если кто-то обидел Учителя…

– Зачем говорить подобное? – всхлипывал Учитель. – Какая жестокость. Что с вами со всеми?

Двое учеников, один жирный, другой маленький, но тощий, словно мышь, выясняли что-то немного в стороне.

– Зачем ты возразил ему? – спросил жирный ученик. – Ты знаешь, когда он в таком состоянии, ему нельзя противоречить. Он не понимает и только расстраивается.

– Знаю! – шепнул мышь, заметно удрученный. – Но в том-то и дело, что ничего не предвещало. В какой-то миг он был на подъеме, говорил, что горы как реки, только медленнее, и какой выдался прекрасный день. А потом, как бы походя, заметил: «Надо бы не забыть спросить Юи, остался ли у него тот кусочек вулканического стекла». Тут я и ляпнул: «Учитель, Юи мертв уже семь лет. Помните того тигра?» И он сразу расклеился.

Жирный ученик, похоже, успокоился.

– Нам следует быть осторожнее, – сказал он. – Я знаю, ты не стал бы расстраивать Бодхи намеренно.

Чьи-то крепкие руки ухватили Майло за плечи и развернули.

Ого! У Будды есть головорезы? Кто бы мог подумать?

Балбир.

– Майло, – произнес Балбир с нескрываемой грустью, – ступай-ка ты ужинать. Здесь ты не помощник.

– Но что случилось?

Балбир проводил Майло подальше от костров. За их спинами голос Учителя возвысился до сердитого визга.

– Он стар, – сказал Балбир. – Старым людям свойственно заблуждаться.

– Но он….

– Он не бог.

Майло отыскал дорогу к своему костру и уселся возле огня.

– Он дал ответ? – спросил Омпати. – Насчет сна?

Майло понурил голову.

– Не смог его найти, – ответил он.

Он пытался заснуть, но не мог.

Стоило закрыть глаза, он видел плачущего Будду, напуганного своими же друзьями. Он прикрыл глаза, пробуя медитировать. Вдруг поможет. Медитация была одним из занятий приверженцев Будды. Помогала им смотреть на вещи проще. Раньше он уже пытался, но без особого успеха.

– Смотри и слушай, что происходит в твоем рассудке, – говорил ему Балбир.

– Там такой гвалт, что ничего не видно и не слышно, – отвечал Майло.

Балбир на это пожимал плечами и уходил в себя. Майло решил попытаться вновь. Вдох. Прогони все мысли. Выдох. Сосредоточься на дыхании. Что стряслось с Учителем, беспокоился рассудок. Майло отметил вопрос. Живут ли люди на Луне, не унимался рассудок. Да, как тут ни старайся, всякая ерунда все равно выплывет наружу.

Что-то лодыжка ноет. И приступов астмы давно нет – может, я исцелился? А буддисты занимаются сексом? О, что там за шум? Заткнись, думал он. Заткнись, заткнись. Дыши. Безмолвие… вдох… Чувствую, как волосы растут.

– Да так твою растак! – взревел он.

– Ш-ш-ш, – заерзали паломники по соседству. – Мы медитируем.

На другой день путники достигли места под названием Сравасти. Сравасти был небольшим городком, где Учитель часто останавливался. Давным-давно здесь возвели целый храмовый комплекс. Он считался одним из главных мест, куда стекались желающие познать его учение. Здесь совершенствовали свои знания его лучшие ученики и последователи, и жизнь в городке напоминала непрерывный буддийский праздник. В центре нельзя было ступить и шагу, не наткнувшись на медитирующих паломников.

Когда в городок прибывал сам Учитель, это напоминало вхождение Христа в Иерусалим, с тем лишь исключением, что Христа еще не существовало. Процессия странников превращалась в праздничное шествие с цветами и песнями. Каждого из них встречали поклонами и благоговейными прикосновениями. Отчасти потому, что толпа почитала все даже отдаленно связанное с Буддой, но еще и потому, что они не знали, кто именно из странников настоящий Будда.

Как большинство обычных людей, паломники рассчитывали узнать Учителя по его внешности. Он должен быть трехметрового роста, и глаза должны метать пламя. Таков, говорили они, человек, одной своей просьбой заставивший плошку с рисом плыть против течения. Таков он, кто убил ужасное чудовище джунглей, позволив съесть себя, чтобы прожечь потом путь к свободе лучами Совершенства. Таков тот, чья душа едина со временем и вселенной.

Однако же сгорбленный старик проходил мимо них наравне с другими. Правда, глаза его видели насквозь, но это можно было заметить, только оказавшись лицом к лицу.

– Они не узнают его, – пробормотал Омпати, вытаскивая из волос лепестки магнолии.

Майло кивнул.

– Ну и ладно, – шепнул один из шедших рядом паломников. – Он весь день интересуется приготовлениями к свадьбе, особенно танцовщицами.

– Чьей свадьбе? – нахмурился Майло.

– Его собственной.

– Так он женится?

– Собирался жениться. Не вышло.

– Ой, – сказал Майло. – Печально.

– Это было лет шестьдесят назад, – добавил паломник.

Вечером вдоль мягких лужаек и простых монастырских стен зажглись ряды факелов. Тысячи людей устроились на траве в ожидании Будды, возбужденно переговариваясь.

Атмосфера напоминает рок-концерт на открытом воздухе, заметил голос в голове Майло (из его далекой будущей жизни). Из центрального здания монастыря старшие ученики вынесли большую расшитую подушку, положили на траву и расселись позади полукругом. Было заметно, что они нервничают. И вот явился Учитель. Он шел медленно, ведомый под руку Балбиром. Толпа притихла. Насекомые затрещали еще громче. Летучие мыши зигзагами сновали между факелами. Учитель сел на подушку, сложив пальцы в мудру. Тянулось время. Взошла луна. Будда поднял глаза к небу. Они казались яркими, но далекими, как ночные костры за рекой. Майло увидел в них пустоту. О, нет! Учитель заговорил о свадьбе.

– Я женюсь, – объявил он с блуждающей улыбкой, – на моей возлюбленной племяннице Ясодхаре. Церемония состоится во дворце моего отца. Там будут танцовщицы.

Оглянувшись кругом, Майло увидел, как люди в толпе кивают. Они старались ничего не упустить.

– Хорошая танцовщица достойна восхищения, – продолжал Учитель. – Они не танцуют, скорее струятся. Они как истина или река. Как волна. Подумайте об этом. Мы попросим их украсить пупки изумрудами.

Толпа восхищенно внимала. Истина! Река! Общность! Бренность! Никто не догадывался, что Будда блуждает в неведомых дебрях собственных воспоминаний. Ближайшие ученики смотрели на него с любовью и благоговением. Но в глазах отражался вопрос, который они не смели задать вслух. Как долго, думали они, это будет нам сходить с рук?

Ночью пришел первый муссонный ливень. Тысячи почитателей Будды скатали свои подстилки и укрылись под крыши хижин и монастырей. Рано утром всех разбудили крики нескольких молодых паломников:

– Бегите скорей! Там нечто чудесное! Непонятное! Учитель должен это видеть!

Тогда Будда и тысячи его почитателей проследовали за юношами к берегу соседней реки. Майло отметил, что учитель больше не хромает. Он казался бодрым и собранным. Река раздулась, как удав, проглотивший лошадь. Она бурлила и плескалась, унося целые деревья и громадные ветви.

– Глядите! – надрывались молодые паломники, подпрыгивая от возбуждения.

Все посмотрели, куда они указывали.

– Чудовище! – воскликнули они разом.

На некотором удалении от берега одинокое финиковое дерево противостояло потоку, половина ветвей уже была растерзана водой, а в самой кроне скорчилось нечто ужасное. Мокрое и опасное. Зубастое, сверкающее глазами, но при этом явно напуганное.

– Дьявол, – произнес кто-то.

– Демон! – подхватили остальные.

– Чушь, – сказал Будда. – Это тигр.

Так оно и было.

Промокший и измазанный грязью, скаливший клыки на бурный поток, он, казалось, готов был схватиться с первым, кто окажется рядом. Пока Майло наблюдал, тигр выпустил струю. Все посмотрели на Учителя, ожидая продолжения.

– Кто-нибудь, принесите веревку, – сказал он. – Самую длинную, какую сыщете. Чтобы хватило добросить до верхушки дерева.

Не меньше сотни паломников без лишних вопросов кинулись в монастырь и жилую часть города. Майло наклонился поближе к Балбиру и спросил:

– Что?..

Нахмурившись, Балбир покачал головой.

Шум и суета – они вернулись с веревкой! Даже с сотней веревок! Учитель выбрал одну и связал ее в широкую скользящую петлю.

– Невозможно! – сказал Омпати. И его мнение подхватили по всему берегу.

Даже тигр заинтересовался. Он смотрел на Будду, не мигая, облизывая свою пасть.

Учитель стал раскручивать петлю над головой… сначала медленно… и метнул ее, как стрелу, над водой. Петля угодила на обломанную ветку прямо над тигром. Он дернул веревку, затягивая петлю, и потянул. Стало ясно, что он намерен пригнуть дерево ближе к берегу, так, чтобы тигр мог спрыгнуть на безопасную твердь. Однако ему уже восемьдесят, и… Дерево стало сгибаться. Тысячи людей на берегу ахнули. Тигр уже знал, что что-то происходит, но пока не понял, как реагировать. Он шевельнулся, злобно сверкнув глазами. Руки Учителя задрожали.

– Прошу, приносите пользу, – обратился он к окружающим.

Ученики и паломники ухватились за веревку. Балбир начал отсчет, чтобы все тянули одновременно. «Раз!» – подхватили все, и потянули. «Два!» – и потянули снова, пока, наконец, не вырвали корни из почвы, а верхушка дерева упала всего в трех метрах от берега. В тот же миг очень быстро произошло несколько событий. Тигр спрыгнул с дерева на берег. Увидев тигра в полете, все бросили веревку и разбежались. Остался только Учитель, который намотал веревку на запястье. Тигр, оскалив клыки, бросился наутек в лес, никому не навредив. Финиковое дерево подхватило течением, и оно утянуло за собой Учителя в бурлящий поток.

Хоть все случилось неимоверно быстро, Майло оказался быстрее. Не успев понять, что собирается делать, он оказался в воде и ухватил старческую щиколотку Будды, прежде чем та скрылась из виду.

Река закружила их. Вокруг бурлила вода, ветки и плавучий мусор царапали его тело, но руки отыскали свою цель, и теперь все втроем – дерево, Учитель и Майло – неслись вниз по течению.

Крепко удерживая Учителя, Майло перехватывался, словно карабкаясь по стволу, пока не добрался до старческого запястья. Когда это случилось, он смог сделать то, что было недоступно Учителю, – использовать обе руки, чтобы освободить веревку.

Дерево унесло к краям земных пределов. Майло и Будда, задыхаясь, вынырнули на поверхность. Они пытались выплыть к берегу, хватаясь за траву и ветви, цепляясь за илистое дно. Высокая фигура с плеском слетела в воду, бросаясь на выручку. Большие и крепкие руки крестьянина – Омпати! – ухватили Майло, следом Учителя и вытянули их с опасной быстрины, пока все трое не растянулись на берегу, отчаянно глотая воздух. Паломники и ученики поспешно окружили их, крича от радости. Тут Майло увидел, что всю их одежду сорвало потоком. Они лежали с Учителем нагишом перед собравшейся толпой.

– Подобное мне как-то приснилось, – сказал он.

– Всем такое снится, – ответил Будда.

Великое Спасение Тигра получило ожидаемое продолжение. Рассказ о сверхъестественной силе и милосердии Будды облетел все джунгли и окрестные деревни. И в считаные часы Сравасти вновь заполнили паломники. Новая история! Новое чудо! История о том, как Будда улетел в реку и его вылавливали оттуда, точно рыбу, не получила огласки. По общему торжественному уговору, о ней решили забыть. Не стоит их винить, сказал один из голосов Майло. Представь, если бы Иисуса загрызли хорьки. Не лучший оборот для создателей мифов. Никто из паломников или учеников не желал больше об этом слышать. В тот же день, сидя с тысячами других под моросящим дождиком, за трапезой из миски риса, Омпати сказал:

– Друг, я думал, вам конец. Вы пробыли под водой столько…

Тут же все вокруг них встали и удалились.

– Они не хотят этого слышать, – сказал Майло.

– Но ты спас ему жизнь, – настаивал Омпати.

– Вернее, мы спасли. Это не означает, что его можно воспринимать как простого смертного. Он, скорее, история, которая живет и дышит. Бывает, историям требуется правка.

– Ты прямо мудрецом заделался, – заметил Омпати.

Подошедший Балбир опустился рядом с ними на колени.

– Он просил, чтобы вы явились к нему. Оба.

Ого. Ничего себе.

Балбир провел их сквозь толпу к хижине Учителя. Крыша этого скромного жилища с каменным фундаментом состояла из свежих пальмовых листьев, так что Учитель жил будто под огромной горой салата.

Внутри, с закрытыми глазами и скрестив ноги, сидел Учитель. Когда Майло и Омпати сели напротив, его глаза открылись.

– Благодарю, – сказал Будда, потрепав Майло по колену и кивая Омпати.

– Рады служить, – прошептали они.

– Как известно, жизнь – точно речная волна, – сказал Учитель. – Она возникает и уходит обратно в реку. Потом появляется где-то еще. Отличие между появлением и уходом не столь уж велико.

– То есть не так важно, что Майло спас вам жизнь, – сказал Омпати.

– Это не так важно, – ответил Учитель, обращая взор на Омпати, – для реки.

Пристыженный Омпати опустил глаза.

– Теперь, – сказал Учитель, – давайте медитировать.

Глаза снова закрылись.

Майло тоже закрыл глаза и попытался. Попытался не думать о цыплятах, отчего скалы твердые, об увиденной однажды мельком женщине с голой грудью, бечевке, пуговице и снеге…

Будда вместе со странствующими учениками покинули Сравасти посреди ночи.

– Уходим, – шепнул Балбир, расталкивая Майло. – Пока не случился новый плохой день.

– Даже если он случится, не думаю, что об этом станут говорить, – зевнул Майло. – Они не видят того, чего не хотят видеть.

– Рано или поздно они увидят, – сказал Балбир.

Дни напролет были они в пути, выпрашивая что-нибудь на пропитание. Каждый вечер Майло и Омпати присоединялись к Учителю для мирной беседы и медитации. Прочие из его окружения старались не вспоминать, как Будда едва не утоп, но сам Учитель, несомненно, считал юношей достойными спутниками.

– Никак не выходит медитировать, – пожаловался Майло в один из вечеров. Ему так хотелось преуспеть, что от неудачи у него разболелся живот.

Учитель успокоил его жестом.

– Медитация главным образом в дыхании, – сказал он. – Дыхание – наш самый близкий контакт с окружающим миром. Мы впускаем его, – Учитель вдохнул, – и выпускаем, – он выдохнул. – Когда мы это делаем, внешний мир становится частью каждого из нас.

И они стали дышать все вместе. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

– Тогда, – спросил Майло, – неважно, что в это время я думаю о моем большом пальце или обезьянах?

– Наш разум не может отогнать суетные мысли. Все прошлую ночь, пытаясь медитировать, я думал только о кошках.

– О, – удивился Майло. – Это как?

– Никак. Просто кошки, кошки, кошки, кошки, кошки.

– Кошки, кошки, кошки, кошки, кошки, кошки, – повторил Майло, а вслед за ним и Омпати.

– Так мы медитируем? – спросил Майло.

– Медитировали, – сказал Учитель.

– Не понимаю, – встрял Омпати. – Полагается очистить свой разум, но можно думать о кошках. Ты медитируешь, если думаешь о кошках, но не медитируешь, думая о медитации.

Учитель закрыл глаза, словно обдумывая услышанное. Они ждали, что еще он скажет, пока не услышали, что он тихонько похрапывает. Позже тем же вечером у их собственного костра Майло долго сидел молча. Не медитировал, просто молчал. Думал.

Наконец, он произнес:

– Говорят, Учитель достиг Совершенства.

– Несомненно, – ответил Омпати. – Это ясно с первого взгляда.

– Да, только я о другом. Он великий мистик и все такое, но я о практической стороне. Как и мне, ему трудно медитировать. Но он оборачивает это себе на пользу. Его рассудок расстроен, но он и здесь извлекает пользу. А история с тигром? Поразительно!

Угли в костре потрескивали. Искры веером поднимались кверху и пропадали.

– И в чем здесь суть? – спросил Омпати.

– Суть в следующем: я хочу достичь Совершенства.

– Разве не все этого хотят?

– Не думаю. По-моему, большинство людей хотят только часть – то, что кажется им важным. Я думаю, нет, я знаю, что прожил тысячи жизней. Может, я не силен в искусстве медитации, но я начинаю познавать суть вещей. Как будто получаю послания из моих прошлых жизней. Не смотри на меня так. Что бы там ни было, они говорят мне – так я думаю, – что раньше я не желал подлинного Совершенства, поскольку не видел его во плоти. Вместо этого я долгое время восставал против него.

– Восставал? Против Совершенства?

– Да. Но теперь все иначе. Оно необходимо, я это чувствую. Я восставал против того, чтобы стать частью Сверхдуши. Но сейчас хочу этого больше, чем когда-либо.

Майло услышал, как кружатся в песенном хороводе голоса у него в голове.

– Давай уточним, – сказал Омпати. – Ты восставал против Совершенства, а теперь передумал, потому что Учитель совершенен в практических делах, которые для тебя понятны?

– Именно. Ведь учитель для того и нужен? Чтобы ты стал понимать? Ну вот, теперь я понял.

Голоса в голове приветствовали его чудесными огнями и игрой на ситарах.

Майло и не предполагал, что они способны на такое.

– Ух ты, – сказал он. – Красота.

Он наклонился, дотронувшись до земли. Мгновение он чувствовал, как она вращается под ним.

– Ты что это затеял? – спросил Омпати.

– Сам не знаю. Что-то чудесное, отчего мне захотелось в туалет.

И это казалось вполне в духе Будды и вполне совершенным, а может, так оно и было. Следом наступила череда плохих дней. Те, кто не был вхож в ближний круг Учителя, об этом даже не узнали. Но для старых его учеников или новых друзей это прибавило хлопот. Балбир протиснулся через шеренги паломников к Майло и Омпати и взял каждого за руку.

– Могу я просить вас сделать кое-что для Учителя? Он сегодня не в лучшей форме.

– Все, что угодно, – ответил Омпати.

– Вскоре мы придем в деревню. Возьмите его миску и, когда станете просить еду, наполните и ее.

– С удовольствием, – ответили они, кланяясь.

У границы деревни ученики обступили Будду тесным кружком, улыбаясь проходящим паломникам.

– Все хорошо, – говорили эти улыбки.

– Так мы опоздаем на гонки слонов, – донесся из-за их спин голос Учителя.

Жители деревни были щедры, впрочем, как и всегда. Их щедрость только усилилась, когда Майло протянул миску Учителя со словами:

– Пожалуйста, еще одну для самого Будды.

Позже вместе с Омпати они присоединились к ученикам, собравшимся вокруг паланкина. Учитель выполз наружу на четвереньках. Ему подали миску с едой, и он стал есть механически, точно был занят другим делом. Глаза его, заметил Майло, блуждали где-то далеко, но не были пустыми. Он словно что-то обдумывал.

Немного погодя Учитель повернулся к Балбиру.

– Могу я попросить об одолжении? – спросил он.

– Конечно же, – ответил Балбир.

– Когда мы закончим трапезу, мог бы ты подняться наверх и сказать моей матери, что я хочу ее видеть?

Сердце Майло упало, и аппетит улетучился.

– Конечно, Учитель, – сказал Балбир, с трудом сдерживая слезы.

Весь день в деревне они отдыхали. Майло отыскал величественное дерево бодхи и провел под ним три часа за медитацией. Кошки. Дождь. Деревья. Любовь. Собаки. Его член. Ночь. Его разум пребывал в суете, тут ничего не поделаешь. Но с дыханием дело обстояло значительно лучше. Вдох. Выдох. Чувствуй дыхание и мир, входящий и выходящий. Было в этом упражнении что-то знакомое. Не потому, что всю свою жизнь он дышал, но вот именно так он уже дышал раньше. Умело. Осмысленно. Перед мысленным взором мелькнул образ плавающего в космосе голого тела… Совершенство. В какой-то другой жизни. Которое он упустил и не помнил, как. Волнующе. И горько. Но в этот раз он не оплошает. Он открыл глаза. Какой-то шум, но не звуки джунглей. Растерянные, испуганные голоса со стороны деревни. Добежав туда, Майло увидел бестолково мечущихся учеников, словно стая испуганных журавлей.

– Что такое? – крикнул он. – Что случилось?

– Он пропал, – вынырнул сбоку Омпати.

– Небеса призвали его! – объявил один из старших учеников. – Смотрите, вся его одежда здесь. Все пожитки. Говорю вам, он вознесся.

– Идем. – Майло дернул Омпати за рукав, и они присоединились к уже пустившимся на поиски паломникам.

Искать пришлось недолго, им снова помог шум. Громкие голоса дальше по дороге, от середины деревни. Майло и Омпати бросились бегом и на рыночной площади увидели собравшуюся толпу. Спокойствие, подумал Майло. Ему лучше, вот он и отправился в деревню нести свет знаний. Толпа немного расступилась. Майло с извинениями протиснулся дальше и у рыночного прилавка увидел Учителя. Он внимательно изучал взятый с прилавка гранат. Совершенно голый. Повторно обежав глазами толпу, Майло не заметил на лицах благоговейного восхищения или хотя бы любопытства. Все они напоминали детей на школьном дворе, измывавшихся над раненой птицей.

– Сегодня, похоже, банный день, – заметил один.

Раздался смех.

– Уж больно жарко, – сказал кто-то другой, а еще один добавил:

– Он пришел татуировку сделать!

И потом из толпы полетел камень, ударивший Учителя в плечо. Майло не успел заметить, кто бросил камень, но не Омпати. Он схватил подростка за руку и швырнул его на землю. Несколько других юношей шагнули вперед. Майло примирительно поднял руки.

– Мир, друг Омпати, – сказал он. – Это не то, чему мы учились. И чему учим.

Он вдохнул. Выдохнул. Воздух, толпа и деревня сделались его частью.

Повернувшись к Будде, он взял его руку со словами:

– Друзья ждут нас, Отец.

Он намеренно не сказал «Учитель». Возможно, толпа не узнала его. И не должна узнать. Плохая история для будущих поколений.

– Я хочу этот гранат, – надулся Учитель.

– У меня нет денег, – шепнул Майло Будде на ухо. – Как и у вас. Принесу гранат позже.

Учитель покорился.

– Вот этот, – сказал он, возвращая гранат на прилавок. – Мне нужен именно этот.

– Хорошо. Но теперь нам пора идти.

Омпати взял Учителя под другую руку, и они направились сквозь толпу. Собравшиеся заметили в глазах Майло выражение спокойной уверенности, подобное океанской волне, и расступались, давая дорогу. Иные даже кланялись и выглядели смущенными. А еще они видели выражение глаз Омпати, где явно читалось желание отыскать повод, чтобы врезать кому-то по яйцам, и поэтому тоже расступались.

Доверив Учителя заботам его старых друзей, Майло в одиночестве вернулся под полог леса. Отыскав знакомое дерево, он сел и стал думать. Сложно было назвать это медитацией. Никто не медитирует с нахмуренными бровями и взглядом исподлобья. Больше похоже на человека в поисках трудного решения.

Учителю нужна была помощь. Причем весьма необычного свойства. Требовался акт Совершенства. Майло просидел так какое-то время. Часть его сознания регулировала, когда придет момент закончить медитировать и перейти к действию. Наконец, он поднялся. И когда вышел из тени деревьев с миской в руках, попросил Балбира дать ему миску Учителя и направился в деревню.

– Погоди, – позвал Омпати, бегом пускаясь вдогонку.

Они набрали довольно еды для себя и Учителя. Майло даже выклянчил несколько монет, и, остановившись по пути на рынке, они купили Будде его гранат. Часом позже около паланкина Майло заметил, что глаза Учителя заблестели.

– Учитель, как вы себя чувствуете? – спросил он.

Учитель ответил не сразу. Он долго смотрел на Майло, не мигая. Потом посмотрел на небо.

– Мне хорошо, Майло, – сказал он. – Спасибо. Сегодня чудесный вечер.

Хорошо было всем. Вечернюю прохладу наполняли птичьи трели. Края плывущих в небе облаков окрашивались золотом в лучах заходящего солнца.

– Сегодня не будет проповедей, – сказал Будда. – Послушаем лучше музыку.

Так они и поступили. Жители деревни принесли рудра-вину и лиру.

Краски заката сменились с золотых на розовые, потом пурпурные, и спустилась темнота. Зажглись звезды, и Учитель съел свой гранат. Вернее, половину. Вторую он отдал Омпати. В кустах вокруг поблескивали и перемещались зеленые огоньки, постепенно приближаясь. В темноте угадывались тени, похожие на маленьких людей.

– Обезьяны, – шепнул Омпати. И едва он это произнес, как старая самка бабуина вышла на свет костра и уселась рядом. Протянув маленькую черную лапку, она положила пальцы ему на колено.

Звезды кружили в небе. Пела рудра-вина.

– Ничего, друг Омпати, – сказал Учитель. – Ты вроде не давал обет безбрачия.

Общий смех на время заглушил музыку. Наутро Учитель почувствовал себя плохо.

– Придется задержаться здесь еще на день, – объявил Балбир.

К полудню Учителю стало хуже.

– Молитесь, – попросил Балбир. Обращаясь к Майло, он сказал: – Возьми миску Учителя и постарайся собрать немного капусты, алоэ и лимонного сока. Что-то плохое пробралось к нему внутрь. Нужно это прогнать.

Голос его был, как всегда, спокоен, но в глазах – заметен страх.

Майло исполнил, что велено, а когда вернулся, Балбир и ученики сидели вокруг спящего Учителя с каменными лицами.

– Поставь, – сказал Балбир. – Он отказывается есть.

Все сделали вид, что медитируют. Солнце сползало вниз по небосводу. Омпати смешал в салат оставшиеся фрукты и зелень, чтобы они с Майло могли перекусить. Через некоторое время Учитель шевельнулся. Он сел, а потом поднялся на ноги, несмотря на протесты Балбира. Поначалу он стоял сгорбившись, с зеленоватым лицом, но выпрямился и оглядел всех своим пронзительным взглядом.

– Я скоро умру, – объявил он.

Последовавший взрыв восклицаний стих, едва он приподнял руку.

– О чем вы горюете? – пристыдил он. – Мне восемьдесят лет. Моя душа устремляется в Единое. Возрадуйтесь за меня.

Его желудок издал отвратительный звук.

– Если не затруднит вас, – попросил он – узнайте в деревне, могут ли они принести несколько одеял и подушек и сделать мне постель вот в этой роще. – Он указал на несколько деревьев неподалеку. Потом извинился и неловкой трусцой отбежал за кусты.

К вечеру новость облетела всех. Паломники, ученики и сочувствующие собрались в роще, рассевшись кругами и опустив глаза долу. Учитель устроился на возвышении из простых одеял, положив голову на красивую подушку, украшенную кисточками. Лицо его совсем позеленело, но держался он с достоинством.

– Послушайте, – сказал он. – Я хотел бы прояснить кое-что, во избежание недоразумений после моего ухода. Я не избрал себе преемника. И не хочу, чтобы вы, друзья, скитались по всей Индии, что больше походит на бродячий цирк. Расходитесь. Отправляйтесь домой. Несите то, что узнали.

– На что похоже Совершенство? – крикнул отчаянный голос откуда-то из рощи.

– Как ты чувствуешь себя теперь? – спросил Будда.

– Опечаленным, – ответил голос. – Испуганным.

– Совершенство как раз такое, – сказал Учитель. – Но не переживай. После оно будет другим.

Послышался ропот.

– Послушайте, – сказал Учитель, закашлявшись. – Не пытайтесь найти свое счастье на краю земли. Совершенство в том, чтобы уметь быть счастливым тем, кто ты есть.

– А если ты дурак? – выкрикнул кто-то.

Губы Учителя тронула слабая улыбка.

– Я сильно сомневаюсь, – сказал он, – что большинство счастливых людей дураки.

С этими словами он умер.

Омпати растерянно смотрел перед собой.

– Последнее, что он сказал, – «дураки», – заключил он.

– Его вряд ли бы это огорчило, – сказал Майло. И тут же воскликнул: – Смотрите! – и поднял руку.

Многие руки указывали в ту же сторону.

Лепестки осыпа́лись с ветвей деревьев сал. Красные лепестки порхали, подобно мотылькам, над мертвым Учителем, травой и паломниками.

– Так лучше, – сказал Омпати.

Майло вернулся к своему дереву бодхи и сел у корней.

Будем медитировать. Что еще остается?

Он мог бы вернуться в Мусу. А почему нет? Никто не нуждался в назиданиях Учителя больше, чем идиоты из Мусы.

Утки, подумал он, закрывая глаза. Кошки. Луна. Смерть. Ветер.

Издалека доносились голоса собравшихся в роще деревенских жителей. На время они оставят Учителя как есть, чтобы с ним могли проститься. Но через три дня хочешь – не хочешь придется его кремировать.

Быть может, позволят взять часть его праха, подумал он. Только заслужил ли он это? Все еще было неясно. Оставалось надеяться на подсказку от древних голосов, но те внезапно замолчали. Такое чувство, что он разрушил их самые лучшие ожидания.

– Открой глаза, – произнес голос Омпати. – Что толку от бесцельной медитации, открывай проклятые глаза.

Майло открыл глаза.

Омпати стоял прямо перед ним.

– Ты сделал это, признавайся?

Майло моргнул. Поднял глаза к небу.

– Не знаю… – начал он.

– Не позорь себя! – крикнул Омпати.

– Ладно, – сдался Майло. – Да. Я это сделал. Перед тем, как пойти ему за едой, я отыскал в лесу гриб. Особый гриб. Растер его и подмешал в купленный гранат. Вот и все. Таков ответ.

Омпати задрожал.

– Зачем?

– Ты знаешь сам. Сказания о нем важнее его жизни. Он знал это. Мы все это знали. И я сделал то, что требовалось. Быть может, я, как ближайший друг, исполнил его волю.

Так ли это? Он сомневался. Где-то в глубине недовольно бормотали его голоса.

Буду медитировать в поисках ответа всю обратную дорогу в Мусу, решил он.

– Мне жаль, – сказал Омпати.

– О чем ты?

– Боюсь, я употребил половинку недоеденного граната для салата.

Желудок Майло сжался.

– Точно? – спросил он.

– Того, что мы съели вместе.

Прокричала птица. Сквозь ветви деревьев виднелась луна.

– Так, – сказал Майло. – Волна возвращается в реку.

– Вот именно, – сказал Омпати, усаживаясь рядом.

Они дожидались вместе, медитируя о свекле, дождях, божествах, борделях и прочих встретившихся им чудесных вещах.

Вдыхали. Выдыхали.

– Кошки, – произнес Майло.

– Ш-ш-ш-ш, – ответил его друг.

Глава 22. Побег в китайский рай

В этот раз Майло очнулся не у реки. И даже не в пустыне. Он сидел на дне глубокого колодца. Похоже на тюремную камеру, но без раковины или унитаза.

– Отлично, – пробормотал он.

Не требовалось большого ума понять, что после убийства Будды попадешь как раз в такое место.

– Эй? – позвал он.

Никто не ответил. Неужто про него просто позабыли? Настолько они подлые? Проклятье, у него же осталась еще одна жизнь! Ради Бога, кто-то ведь должен его выслушать. Он стал оглядываться в поисках камня или палки – чего-то, чем можно пошуметь. Он покажет им, если они решили, что могут просто бросить его в этой дыре… Сверху что-то промелькнуло в лучах света и полетело вниз. Веревочная лестница. Она развернулась до конца и теперь болталась прямо у него перед носом.

– Вылезай давай, – послышался знакомый голос. – Хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Майло крякнул от разочарования. В этот раз он действительно собирался им показать. Он вскарабкался по лестнице и вылез на чей-то двор, где в компании пары котов поджидала Няня. Двор был целиком заполнен людьми, стоящими, сидящими на подстилках или в шезлонгах. Взгляды всех были обращены в одну сторону, и Майло никто не заметил. Даже Няня не обращала на него внимания. Вместе со всеми она что-то высматривала. Дом был построен на склоне холма, который спускался к реке. Практически все пространство до реки заполняла невиданная толпа, растянувшаяся на несколько миль.

Собравшиеся пришли праздновать, это не вызывало сомнений. Все были ярко одеты, с флагами и нарисованными от руки транспарантами. Попадались пьяные, голые по пояс, с разрисованным торсом. Со всех сторон гремела музыка самого разного толка – тысяч восемнадцать мелодий. В общем, нечто среднее между Вудстоком и финалом Национальной Футбольной Лиги.

Майло встал рядом с Няней.

– Что… – начал он.

– Молчи и смотри, – рявкнула Няня. – Может, за несколько часов, которые тебе остались, успеешь что-то уяснить.

Что?

Сердце его ушло в пятки. Они постановили отправить его в никуда. «Стереть» его, или как там у них называется. Господи… как же Сюзи? Тогда, на поезде, она почти рассеялась, как дым. А теперь? Она все еще там? Или, опередив его, уже отправилась в Никуда? Толпа зашумела. Они пели, переполненные радостью и восторгом. Источник радости и восторга появился неподалеку на холме. Это был Будда, сошедший в Загробный мир. Смиренно, неспешно продвигался он через толпу. Он вновь был молод, Князь Сиддхартха, блестящие черные волосы спадали на одно плечо. Узнает ли его Учитель? (Поможет ли?) Майло замахал обеими руками и завопил:

– Эй! Сюда!

Няня двинула его локтем в живот, прошипев:

– Тихо, ты. Там величайший из когда-либо живших людей. А ты лишь мерзавец, который его убил.

Зардевшись, Майло развернулся к ней.

– Я так и знал, что тебе не понять! – воскликнул он. – Я совершил труднейшее из всего, что можно представить, на благо Учителя и всех…

Няня заехала ему снова.

– Ты все сделал не так, – буркнула она. – У тебя нет чувства меры.

Внизу Учитель спустился к реке, и воздух над водой задрожал и начал светиться. Потоки золотистых лучей переросли в идеальный космический рассвет, окрасивший все вокруг. И все стало простым и прекрасным. Как воздух и свет после сильного дождя. Ну, подумал Майло, сам-то Будда наверняка понимает, что он совершил. В последний момент он должен про него вспомнить. Вот сейчас он остановится и скажет:

– Друзья, мы кое о ком забыли! Без Майло Учитель остался бы лишь историей о старом слюнявом болване, позабывшем собственное имя. Майло, спускайся!

Но Будда ничего такого не сказал.

Он зашел в воду с безмятежной улыбкой.

– Пожалуйста, – взмолился Майло. Больше у него ни на что не осталось сил. Время и пространство ввинтили в него штопор и выдернули все содержимое. С ним было покончено. И как же такой мудрый и хороший, в общем, человек оказался в итоге один против целой вселенной? Учитель превратился в силуэт на фоне струящегося света. Затем Солнечная Дверь охватила его и втянула в себя.

Яркий свет погас.

– Там, куда отправишься ты, все будет совсем иначе, – сказала Няня. Но Майло едва слушал, ведь внутри уже забубнили его собственные голоса, и тон их был весьма недружелюбным.

У тебя был предпоследний шанс прожить достойно, говорили они, а ты убил Будду. Да-а-а-а. Вы что! – думал Майло. Ведь вы были там! Ты. Убил. Будду. Я хотел, как лучше, для его же блага, оправдывался Майло. Пытался, по крайней мере. Внутри он внезапно почувствовал какое-то трепыхание. Такое ненавязчивое давление.

Собственная душа Майло пыталась, на метафизический лад, задать ему трепку. Свет сменился на обычный вечерний закат над рекой, городом, мостом и прочим. Но всеобщее возбуждение еще сохранялось, и великий день требовал завершения.

Поглазев, толпа развернулась, зажужжала, словно высматривая кого-то. Постепенно, следуя указующим перстам, каждый сообразил, куда смотреть, и обратил глаза на холм, двор, а там и на самого Майло.

И все указали на него.

– Вот он, – сказали они.

– Ох, мать твою, – сказал Майло. – Неужели?

Поп! Рядом с ним материализовалась Мама.

– Извините за опоздание, – сказала она. – Не хотелось пропускать прибытие на ту сторону.

– Ма! – вскричал Майло. Надежда!

– Слава Богу! – продолжил он. – А то я…

– Тише, – сказала Мама, поворачиваясь. – Пожалуйста, тише.

Майло почувствовал, что все внутри рушится. И упал бы, но его подхватили. Только не Мама с Няней, а люди во дворе, толпа. Его подняли и понесли на руках, как толпа иногда несет святых на крест или королев на плаху. Вниз и вдоль реки. Майло закрыл глаза – будь что будет. Они миновали мост, направляясь к центру города. Он слышал имена, которыми его награждали. Изобретательностью тут и не пахло. «Убийца». «Отравитель». «Иуда». То и дело кто-нибудь пытался ткнуть его или чем-то в него бросить. Что-то мокрое расплющилось о его плечо. Следом удар в колено. Майло молча терпел. Он не хотел, чтобы напоследок ему приписали отчаянные безумства, но в этот момент кто-то ткнул его палкой прямо в локоть.

– В Господа душу мать! – взревел он.

Все, кто мог слышать, выпучили глаза.

– Видите? – закудахтали они. – Видите? Могу поклясться, он всегда был таким. Все десять тысяч жизней выжидал, как часовая бомба.

Ну ладно, подумал Майло. Раз вы так, я вам устрою. Опыта у меня побольше, чем у этих козлов. И он стал извиваться, пытаясь развернуться лицом вниз, раскрывая челюсти пошире. Для начала откусим чьи-нибудь пальцы. А там и лица обглодаем. Терять уже нечего. В следующий миг он летел. Все случилось мгновенно. Ураган из листьев и пыли выхватил его из рук толпы и понес. Вверх, в Никуда, в Ничто. Ветер, казалось, оплел его ногами, смотрел бездонными глазами, прикасался языком.

– Любимый, – сказали тьма, ветер и пустота.

Когда блужданию во тьме пришел конец, они оказались очень-очень далеко.

Сумерки. Легкий бриз и дымоходы. Повсюду раскрашенные фонарики. Бухта со старыми лодками, которые поднимались и опускались в такт дыханию моря. В такой лодке они теперь и очутились. Длинный просторный сампан, похожий на большое каноэ с крышей.

Китайский Рай, подумал Майло. Супер.

Он огляделся.

– Сюзи?

Что-то вроде всхлипа донеслось из сумрака на дальнем конце лодки.

Он не мог разглядеть ее, пока из-за облаков не вышла луна. Ковриком свисала она с планшира, клубясь наподобие густого тумана.

– Черт, – воскликнул он, устремляясь, чтобы помочь. Вот только бы найти, за что ухватиться.

– Подержи меня, – выдохнула она. – Я полностью истощена. Придется забрать часть тебя.

Он держал ее, дрожа от ярости и страха. Сколько же времени осталось, пока она не растворится совсем? И где, черт возьми, взяла она силы, чтобы вытащить его из толпы и улететь?

– Я знаю, – шепнула она. – Помолчи.

Ей даже голоса не хватало.

Господи, подумал он, если любишь кого-то, каждый день состоит из противоречий. Ты слабый и одновременно сильный. Тебе хочется смеяться и плакать. Одеваться и раздеваться. Тебе хочется остаться с возлюбленной навечно и в то же время съесть ее, как порцию картошки с сырным соусом.

– Я убил Будду, – сообщил он.

– Он понял, что ты сделал, – сказала Сюзи. – И знал, что это мудрый выход.

Майло топнул от огорчения.

– Я знал! – воскликнул он. – Знал! Проклятье, Сюз, что же он ничего не сказал? Всего-то нужно было обратиться к этим окаянным частицам вселенной: «Эй, оставьте Майло, бездушные жополизы, – он старался во имя будущего мира и добра», так не-е-еет…

– Он был занят трансформацией в чистый свет вечности, – спокойно пояснила она. – Кстати, я скучала по тебе.

Ах, да.

– И я по тебе скучал. Последнее время редко доводилось видеться.

– Может, опять встретились ненадолго. Зависит от того, насколько сильно им хочется тебя достать. И еще…

Она взмахнула рукой перед фонариком, и рука сделалась невидимой. Но в глазах ее он мог прочитать любовь. Вот, подумал Майло. Вот Совершенство.

– Знаешь, если нам суждено вместе уйти в чистый свет вечности, – сказал он, – мы растворимся там и все равно будем вместе.

Сюзи кивнула.

– Ожидания мои, возможно, поубавились, – сказала она. – Но мне это вполне подходит.

Майло сел, откинувшись на планшир. Сюзи устроилась, положив голову ему на колени, стараясь дышать с ним в такт.

– Будда позволил мне увидеть в Совершенстве то, чего я не мог видеть раньше, – сказал он.

– Лучше, чем забвение?

– Смысл в развитии. Он все время развивался. Даже когда стал терять рассудок – казалось бы, жди смерти. Но он все равно поднимался утром, чем-то занимался, чему-то учился. И когда пришла смерть, он был готов. Он продолжал совершенствоваться, переходил на следующую ступень. И должно быть именно так. Для меня, если смогу заслужить, это будет Солнечная Дверь.

Сюзи вздохнула.

– Мы еще выясним, что тебе предстоит, – сказала она. – Нужно только суметь держаться от них подальше.

Спустилась настоящая ночь, освещенная звездами. Бумажные фонарики с зажженными внутри свечками танцевали над городом и бухтой, как рой мотыльков.

– Жаль, что мы сделали это только сейчас, – сказала Сюзи.

Звезды и фонарики отражались в воде. Как если бы они сбежали в открытый космос. Прошло время. Они оставались на сампане, то в знакомой бухте, то перемещаясь вдоль побережья. Дни и ночи, неделя за неделей. Раз или два Майло казалось, что в их сторону обращен чей-то враждебный взгляд. Кто-то, похоже, замышлял против них недоброе и подбирался все ближе. Когда такое случалось, они немедленно отплывали. И бросали якорь в реках, под громадными цветущими деревьями. Влюбленные беглецы. Самое прекрасное, что может быть во все времена. Но и будучи беглецами, они не забывали, что жизнь – в ежедневных занятиях. Они вместе читали. Ели и пили на празднествах. Раз даже сделали бумажного дракона таких размеров, что могли бы легко уместиться там вдвоем, и носились в толпе с криками и звоном колокольчиков. Счастливые дети бежали за ними вслед. Занятия любовью происходили так неторопливо – собственно, чего еще ждать от тумана, – что они начинали дремать, как случается, если лежишь в теплой траве. Она струилась по нему, как тень или теплая вода. Но занятия любовью есть занятия любовью, даже если ты тень от себя былого. Занятия любовью сильная штука.

Однажды утром, когда Майло расположился на корме, стирая в тазике носки под аккомпанемент шоу по крошечному телевизору на батарейках, он увидел на пирсе шеренгу вселенских служителей, спешащих к их сампану с дубинами в руках.

– Нам пора, – крикнул он в сторону камбуза, где Сюзи занималась готовкой.

Дальнейших объяснений не требовалось. Она устало вздохнула, но исполнила, что следует. Свист веревок. Хлопанье парусов. Вух! И все. Они поселились на склоне горы. Ненадолго. У Майло было предчувствие, что их время, как и их удача, на исходе. Обитающие на горе души ежедневно собирали чай, и Майло с Сюзи к ним присоединились. Чай рос в виде узких живых изгородей на обрывистых террасах по всему склону. Иногда туман, приходивший с моря, накрывал гору, оставляя их отрезанными над облаками, как нарисованное подобие Рая.

Они пасли коз, которые ели траву, но не трогали чайные кусты, и удобряли чай их пометом. Жить приходилось в круглом деревянном доме вместе с тремя сотнями других постояльцев. Дом походил на воронку из стен, окон и свисающего гроздьями стираного белья. Они ели все вместе, по ночам вместе зажигали китайские фонарики и могли слышать через тонкие стены и открытые окна, как каждый из них разговаривает, поет или занимается любовью. Дому было шесть тысяч лет, и каждый, кто жил в нем когда-либо, нацарапал свое имя на стене, лестнице, крыше или где-то еще. Дом был настоящей библиотекой имен. Свои имена Майло и Сюзи написали на деревянных мостках у родника. Майло написал «Майло». А Сюзи – свое настоящее имя, которое есть у каждой из частиц вселенной или сил природы. Имя представляло собой головоломку из семи переплетающихся символов бесконечности, составленных из потоков цифр, сложенных в буквы. Если до надписи дотронуться, та загоралась и начинала двигаться. Снизу она приписала: «Она же Сюзи».

Однажды другой клочок вселенной в ветхом балахоне из мешковины поднялся к ним на гору. Майло в первый момент принял его за Маму и сильно напрягся.

Но это была не она. Не сказав никому ни слова, пришедший стал вместе со всеми собирать чай. На всякий случай Майло и Сюзи укрылись за стеклами солнцезащитных очков. Пришедший зажег бумажные фонарики и поужинал вместе со всеми. Он назвался Мохенжодаро Бо-Ти Харайи Нандаро, Пятый Путь Пятого Света Пятого Знака Первой Ночи, тот, кто Рядом и Вдалеке, Олицетворение Труда. Свое имя он записал на большой деревянной миске для салата. На это ушло пятнадцать минут. За все время Мохенжодаро ни разу не прокололся. Он перемыл всю посуду, переночевал в сарае для инструментов и еще с утра исчез.

– Так о чем ты думаешь? – спросил Майло у Сюзи после завтрака. В этот раз они решили поваляться дома в постели, поскольку Сюзи чувствовала себя особенно беззащитной и уставшей.

– Надоело прятаться, – ответила она. – Устала я бегать и смотреть, как тает горка песка в нашей стеклянной колбе. Я хочу оказаться дома. Хочу свою свечную лавку. Хочу, чтобы мы…

– Жили своей жизнью, – докончил Майло, стоя у окна и рассматривая вырастающую из моря тумана зеленую гору.

– Да, – дрогнувшим голосом сказала Сюзи. – Но они нам этого не позволят. Боа не позволит. Как волна докатывается до берега, нас рано или поздно настигнут.

Молчание. Вот каково терять надежду, подумал Майло. Далеко внизу туман на мгновение расступился, открывая берег моря и петляющую вдаль реку. У Майло захватило дух. В глазах появился особый блеск.

– Я знаю, что делать, – прошептал он.

Она посмотрела с сомнением, но все же предложила:

– Тогда поделись.

– Идем со мной, – сказал он, и, взявшись за руки, они вышли из дома-воронки.

Вниз, через укутанные туманом чайные кусты, к берегу реки.

Сюзи поняла.

– Отправляешься проживать свою последнюю жизнь, – сказала она. Глаза ее заволокла печаль, но она взяла себя в руки. – Все верно. Пока есть шанс, иди, и…

– Мы идем вместе, – сказал он.

Ее голова повернулась. С недоумением и любопытством.

– Вместе все будет как надо, – сказал Майло.

– Нет, – возразила Сюзи. – Я, по-твоему, должна прожить, как… стать человеком?

– Только одну жизнь. Что бы там ни было, мы победим или проиграем вместе. Либо все, либо… ничего. Тропинка и обрыв.

– Малыш, я так не смогу, – мягко произнесла она.

– Сюзи, – сказал Майло. – Дорогая. Любовь моя всех восьми тысяч лет. Я так тебя люблю, но не будь ты упрямой задницей. Что ты теряешь? Что мы теряем?

Глаза Сюзи опасно сверкнули.

– Я самый мудрый человек во вселенной, – напомнил он. – Хоть раз ты можешь мне довериться?

Она промолчала, и они пересекли узкий каменистый берег. Дальше, в серой воде, ожидали тысячи жизней. Сюзи подняла руку.

– Гляди. Вот эта.

Майло взглянул.

– Ты прикалываешься, – сказал он. Но, вглядевшись, стал понимать, что выбор не столь уж абсурден.

– Мир, – произнес он. Учитель одобрил бы.

– Мир, – повторила Сюзи.

И вошла в воду.

– Интересно, на что это будет похоже, – сказала она громко.

– Примерно как быть богом, – ответил Майло. – Только без всякой божественной херни.

– Ты, похоже, от всего этого не в восторге.

– Терпеть не могу рождаться. Это тяжело.

Стоя по пояс в воде, она подпрыгнула и поцеловала его в губы.

– Все или ничего! – воскликнула она и нырнула.

Майло последовал за ней, в последний раз.

Глава 23. Удивительно замысловатая (и притягательная!) татуировка Жюли ДеНофрио

Перед глазами Майло мелькали разные его жизни. Так иногда случается, если умираешь или, наоборот, рождаешься. Разумеется, не все жизни. Только некоторые – те, где он применил знания, полученные от Будды. Мирные с большой буквы «М». В одной он на протяжении пяти сотен лет был деревом, воспринимая мир вокруг как нечто огромное, меняющееся и наполненное огнем. Он сгибался, когда дул ветер. Терял листву, когда наступала осень. Когда в итоге его срубили, из него получился чертовски хороший дом. Он был уже настолько старым и воспринимал все так неспешно и мудро, что не составило труда осознать свое предназначение.

Всякое мгновение его жизни наполняли Покой и Мир.

* * *

На экспериментальной планете Горм 7, где исследовали разные способы существования, Майло жил в квартале, в котором контролеры решили однажды удвоить арендную плату.

Жители квартала не стали штурмовать их офис. Вместо этого они сняли с себя всю одежду и отправились жить в леса.

– Назад к природе, – объявили они хором.

– Эй, – завопили контролеры. – Постойте! Так нельзя! Вам нужны наши дома!

Голые люди не отвечали, исчезая среди деревьев.

Майло посчастливилось идти следом за своей бывшей соседкой Жюли ДеНофрио. На спине у нее была удивительно замысловатая и необычайно притягательная татуировка.

Не будь этого мирного и весьма эффективного протеста, ему не довелось бы увидеть такое чудо. Так что никогда не знаешь, какие сюрпризы поджидают на стезе совершенствования.

В Загробной Жизни тоже случались мирные перемены. Незадолго до того, как они с Сюзи стали любовниками, та решила открыть оранжерею.

– Будешь выращивать и продавать растения? – спросил Майло. – Так?

– Ага, – сказала она. Они как раз ели буррито. Сюзи перестала жевать. – А что?

Она умела читать его мысли, так что он старался не думать о том, что Смерть мало напоминает цветовода.

– Да ничего, – сказал он. – Если нужно, я могу помочь.

Она вернулась к своему буррито.

Оранжерея процветала. Как выяснилось, смерти отводилось значительное место в агрономии. Все умершее идет в почву. Листья умирают и отпадают, или их обрезают. Умершие растения дают жизнь новым побегам.

Лучше всего у нее получалось с плотоядными растениями. Как-то ей удалось вырастить гигантскую венерину мухоловку, сумевшую сожрать одного из Няниных котов.

– Может, она не заметит, – предположил Майло.

Так и вышло.

В отдаленном будущем люди с разных планет, как правило, мало интересовались друг другом, если не брать в расчет торговлю. Но в 3025 году люди с Кургана 4 атаковали людей на Заводи 3.

– Станете работать на нас! – рявкнули люди Кургана.

Но люди Заводи, среди которых был и Майло, сказали:

– Нет.

Люди Кургана подстрелили нескольких. Однако люди Заводи все равно сказали:

– Нет.

Люди Кургана пытались бить их, выкручивать руки, принуждать работать или хотя бы пойти туда, куда хотели они, но люди Заводи не трогались с места, не реагировали или просто говорили: «Нет», либо валились наземь и оставались лежать.

Иногда они цитировали Притчу Джонатана Я-Я – знаменитое учение о том, что тех, кто тебя не боится, нельзя к чему-либо принудить.

В конце концов пристыженные и озадаченные люди Кургана сказали: «Да пошли вы, ребята», опрокинули несколько банок с консервированными овощами, погрузились на свои корабли и отправились домой.

Майло не посчастливилось оказаться среди тех, кого подстрелили. Пока он лежал, готовясь умереть, подошел человек в бейсболке, посмотрел на него и сказал:

– Знаешь, это не конец. Ты просто волна, которая поднимается и опять возвращается в реку. И поднимается снова.

– Я знаю, – сказал Майло. – Но прежде чем волна уйдет, может она попросить кусочек пиццы?

И человек в бейсболке сходил и принес ему пиццу. Что было с его стороны весьма любезно. Пустячное дело может иметь огромный смысл, думал Майло, умирая. Временами и Сюзи проявляла мирную инициативу. Но поскольку она была Смертью, инициатива зачастую выглядела странно и могла с первого взгляда не казаться таковой. Как-то, в 1913-м, она отправилась на скачки в Эпсом. Там было замечательно. Праздничная обстановка. Множество щеголеватых британцев в элегантных шляпах. Шляпы дам были огромными. Сюзи ничего не могла с собой поделать. Она хотела такую шляпу.

Вот поэтому, помимо прочего, она ненавидела свою работу. Отправляешься в разные прекрасные места, наслаждаешься… до тех пор, пока не наступает момент стать Смертью и набросить мокрое покрывало на всеобщий чудесный день.

Здесь она оказалась из-за женщины по имени Эмили Дэвисон. Эмили Дэвисон была суфражисткой. Множество раз попадала она за решетку, борясь за равноправие женщин – для голосования и не только. Пару раз она объявляла голодовку, и надзирательницам приходилось насильно кормить ее через нос.

Сюзи стояла у перил, наблюдая за подготовкой к новому заезду, когда Эмили Дэвисон остановилась рядом и сказала:

– Ну что же, привет.

– О, – удивилась Сюзи, – привет.

Эмили обладала проницательностью мудрой древней души. Есть люди, умеющие распознать Смерть, даже когда та не намерена раскрывать свое присутствие, и суфражистка была из их числа.

Прозвенел колокол, и лошади сорвались с места, уносясь по кругу. Сюзи восхищалась шляпой Эмили. Она едва не попросила снять ее, прежде чем произойдет непоправимое, но сдержалась. Чувство такта никогда ей не изменяло.

– Ты ведь не станешь меня отговаривать? – поинтересовалась Эмили.

Сюзи покачала головой.

– Я думаю, это храбрый поступок, – сказала она. – И, к несчастью, необходимый. Впоследствии он принесет добро многим людям.

Эмили кивнула. Она стояла, не шевелясь, впившись глазами в арену ипподрома.

Грохот подков возвестил о приближении завершающих круг лошадей.

– Я боюсь, – сказала Эмили.

Сюзи дотронулась рукой в перчатке до предплечья Эмили и приготовилась сказать что-нибудь ободряющее. Но что именно?

– Все в порядке, – произнесла Эмили с вымученной улыбкой. – Потом, если захочешь, можешь забрать мою шляпу.

С этими словами она нырнула под перила и вылетела на скаковую дорожку, прямо под копыта Энмера, рысака из конюшни короля Георга. Толпа ахнула в один голос, после эхом зазвенели крики. Сюзи вышла на дорожку, в толпу из распорядителей, испуганных лошадей, репортеров с камерами на штативах и одного доктора. Как шляпа, так и сама Эмили были в плачевном состоянии.

До этого момента суфражисток попросту игнорировали. Но когда на похороны Эмили пятидесятитысячная толпа запрудила улицы Лондона, положение дел стало иным.

– Какая отвага, – повторяла про себя Сюзи, наблюдая за похоронной процессией.

В своей следующей жизни Эмили Дэвисон возродилась суфражисткой, после электрическим угрем, а там опять суфражисткой. До тех пор, пока люди настолько преданы идее, можно ли ждать действительно серьезных проблем, часто спрашивала себя Сюзи.

– Можно ли ждать действительно серьезных проблем? – как-то произнесла она вслух и тут же ощутила страх в глубине живота.

– Можно, и еще каких, – представила она ответ вселенной с надменным кивком громадной головы.

Глава 24. Семейный камень

Ганимед, луна Юпитера, 2150 г.

Майло родился внутри машины. И жил там со своей семьей и другими десятью тысячами людей. Машина переползала с места на место через весь Ганимед, крупнейшую луну Юпитера, преобразуя ее в подобие планеты Земля. Она накачивала атмосферу, разрыхляла почву, пока люди внутри управляли ее механизмами, готовили химикаты и проживали свои потные натужные жизни.

Официальное имя Майло было JN010100101101110. С точки зрения сырьевых картелей другой идентификации не требовалось. Только родственники называли его Майло. Друзья звали его «Плесень», но таковы уж мальчишки.

Приятелей Майло звали Лягушка и Пузырь. Их полями для игр были коридоры в турбинных залах. Потайные уголки – среди переплетения шлангов и в отсеках хранилищ. А мест с привидениями, куда они наведывались на спор, было предостаточно: насосы для питания водорослей, где кто-то утонул, или бассейны, где кто-то умер, ремонтируя запорную арматуру. Повсюду, где людей раздавило, обварило паром, где они замерзали или просто отправлялись на переработку.

Были и места чудес, вроде хаотично разбросанных иллюминаторов ползуна, откуда можно было видеть кратеры Ганимеда или Юпитер, заполняющий небосвод наподобие волшебного кита. Иногда в небе мелькали дроны картелей… высматривающие, подслушивавшие.

Однажды они стояли на жилом уровне, разглядывая потеки какой-то технической жидкости на обшивке, когда из ближайшей семейной капсулы донеслись крики:

– Господи, нет! Вы не можете этого сделать! Мы заплатим! Это случайность!

– Мы подыщем опытную семью за пределами планеты, – ответил жесткий, усиленный электроникой голос. – Теперь отпустите!

Появились двое Смотрителей в полицейской экипировке. Один нес на руках младенца.

– У наших соседей в прошлом году родился лишний, – прошептал Лягушка. – Они пытались прятать его, да как спрячешь ребенка?

– Если его отправляют за пределы планеты, почему несут в сторону кухни? – громко удивился Майло.

Минули годы. Майло стал работать вместе с отцом в центральном вентиляционном отсеке.

В день, когда все изменилось, отец застал его верхом на большой вентиляционной трубе, раскачивающимся в такт колеблющегося воздуха.

– Проклятье, Майло! – взревел отец. – Нас же уволят!

Майло не стал спорить, поскольку уволить действительно могли в любой момент. А если ты остался без работы, для тебя не было места в жилье картеля. И поскольку ползун не был приютом для безработных, ты отправлялся на нижние планеты. Откуда не возвращался никто.

– Как Мама? – поинтересовался Майло, соскальзывая вниз. Мама последнее время болела.

Отец вытащил из-за пояса гаечный ключ и подлез под паровой шланг.

– Работай, – сказал он. – Они смотрят.

Майло пролез следом.

– Как раз поэтому я тебя искал, – сказал отец. – Я подумал над тем, что ты говорил. Насчет твоего друга Лягушки.

Лягушка теперь занимался изготовлением и продажей дешевых нелегальных лекарств.

– Подумай хорошенько, – предупредил Майло. – К слову о том, что тебя могут уволить. Или пристрелить.

Отец остановился. Он свистнул, и фишка прыгнула ему в руку, показывая схему трубопровода. Отец сверился со схемой и устремил взгляд на газовые трубы над головой.

– Страховка картеля больше не покрывает наши медицинские расходы, – сказал он.

– Так ей хуже.

– Не спрашивал бы, ночуй ты дома, вместо того чтобы просаживать свой заработок в этом… месте.

Черт, подумал Майло. Так отец знает?

«Этим местом» был дешевый бордель на техническом уровне, под названием «Фантастический Ландшафт». Женщины могли получать дополнительный доход как зарегистрированные проститутки и одновременно отдыхать в освежающем наркотическом трансе.

– Пойду что-нибудь починю, – сказал Майло, разворачиваясь назад.

– Ступай, – сказал отец.

* * *

Их дом представлял собой круглый отсек со спальными капсулами по периметру. Этим вечером, когда пришло время ужина, мама осталась в своей капсуле. Майло слышал ее кашель.

Отец был не слишком разговорчив, так что Майло общался с близнецами.

Близнецы, четырехлетние брат и сестра Майло, появились на свет в его двенадцатый день рождения. К счастью, семейный статус для работников высшей квалификации предполагал возможность иметь трех детей. Карло и Серена пребывали в собственной вселенной, зачастую общаясь на придуманном ими же языке. Смеясь над тем, что было не доступно никому из окружающих.

– Зи ту, – сказала Серена.

– Мак ло, – откликнулся Карло с набитым ртом.

– Мук лук, – произнес Майло, но они только покосились.

После ужина Майло с отцом отправились к Лягушке.

Когда они оказались на месте, в коридоре уже дожидались несколько человек. Те по очереди заходили внутрь, выходили и спешили дальше. Когда дошла очередь Майло, разом появились еще семеро, нервных и кашляющих.

– У тебя людно, – заметил Майло Лягушке.

– Скоро закрываю на ночь, – ответил Лягушка, согнувшийся над фасовочным приспособлением. – Иначе они не отстанут. Ну и?

– Мама. Тот же кашель, что и у прочих.

Лягушка протянул ему герметичный пакетик с пятью порошками.

За дверью становилось шумно. Новые посетители. Кашель все сильнее.

– Это сильный антибиотик, – сказал Лягушка. – С тебя шестнадцать. По дружбе. И выметайтесь.

Отец передал расписку. Когда Майло стал открывать дверь, засов вышибло у него из рук, и он упал навзничь под натиском трех здоровенных трубопроводных монтажников.

– У меня ничего нет! – услышал он испуганный голос Лягушки. – Я простой мойщик тарелок, клянусь Богом!

В коридоре тяжелый топот. Смотрители!

Отец ухватил его за локоть. Вместе они сумели подняться и на четвереньках поползли к выходу.

С трудом добравшись до двери, они вытряхнулись в коридор.

Там было еще хуже. Не протолкнуться от кашляющих людей и крушащих черепа Смотрителей. За углом Майло услышал вой анаконды. Повсюду кулаки и локти. Пакетик с лекарством выпал.

– Постой! – задохнулся Майло, нагибаясь за пакетиком.

– Нет времени, – прорычал отец, дергая его в сторону.

Смотритель ухватил его за шиворот, потянув в другую сторону.

– Ваш чип сканирован! – пролаял усиленный голос. – Теперь руки на стену!

Из-за угла выползла анаконда, огромный вакуумный насос с гибким шлангом, которым, как ковбои на родео, управляли Смотрители в экзоскелетных костюмах. Насос втягивал орущих смутьянов в громадное жерло (и куда после?).

Гигантский шланг повернулся в сторону Майло. Его подхватила воздушная струя.

Отец, скрежеща зубами, отчаянно пытался за что-нибудь ухватиться. И тут появилась девушка. Как клубок из развевающихся черных волос, машущих рук и диких глаз.

– Нет! – крикнула она экзоковбоям. – Эти со мной! Агент под прикрытием 6065650!

И махнула каким-то пластиковым жетоном.

Воздушный поток оторвал ее от пола. Анаконда проглотила Майло и отца… – почти. Смотрители выключили насос. Жалюзи перекрыли огромный раструб. Отец упал, и Смотрители пинками подняли его на ноги.

– За мной, – бросила девушка, бегом направляясь в сторону главных залов.

Обалдевшие, они что есть ног кинулись вдогонку.

Девушка вывела их в коммерческий сектор ровно в тот момент, когда прозвучал свисток на пересмену. Весь зал затрясся и завибрировал – вечерняя смена сдала дежурство, и ночная заступила. Грохнули сапоги, рявкнули голоса. Клацнули пряжки ремней. Девушка отбросила с лица длинные темные волосы и наградила Майло загадочным взглядом.

– Что ты говорила им насчет агента… – начал Майло.

Отец перебил его настойчивым шепотом:

– Они нас просканировали. У них наши персональные коды.

– Постойте, – сказала девушка, вынимая свой жетон. – Это не мое. Взяла у добровольца сил поддержания порядка, умершего в одной из заброшенных клетей на нашем уровне. Я не шпик. Помогаю с едой.

– Кухни. – Майло не смог сдержать отвращения.

– Почему кухни? – вытаращила глаза девушка. – Я сказала «с едой». Лекарства не единственное, что можно достать из-под полы. Так вас, ребята, прежде не принимали?

Оба они посмотрели на нее с недоумением.

– Сейчас они просканировали тысячи персональных кодов. Больше, чем смогут обработать. Так что, если не попались анаконде, вы в порядке.

Из глубины коридоров долетели шум и крики. Похоже, Смотрители в коридоре Лягушки не преуспели в поддержании порядка.

– Будет настоящая заваруха, – сказал отец.

Майло придержал девушку за локоть и спросил:

– Почему ты помогла нам?

Снова тот же загадочный взгляд. Единственный ее ответ.

Повстанцы стали собираться в толпу.

– Ты выронил это! – сказала девушка, просовывая что-то ему в ладонь.

Мамины порошки. И потом она исчезла, растворилась в толпе.

Весь следующий день отец никого от себя не отпускал. Даже близнецам приходилось таскаться за ним по трубам и туннелям.

– Повстанцы будут прорываться в хранилища на опытном уровне, – пояснил он. – Чтобы достать еды.

Отец отдал близнецам свою фишку и попросил читать вслух необходимые ему цифры.

Из коридоров снизу запахло дымом.

– Они сжигают неочищенное топливо, – сказала мама.

– Кретины, – фыркнул отец. – Только спалят весь кислород. Не понимают, что ли?

И тут появились Смотрители. Пятеро.

– Вентиляция один-один-ноль-один-ноль-ноль-один-ноль-один? – пролаял командир через установленный на максимум динамик.

– Это я, – сказал отец.

– Перекрыть воздуховоды, – приказал командир.

Отец дернулся, как будто ему дали пощечину.

Мама пыталась что-то сказать, но ее скрутил приступ кашля.

– Это остановит доступ кислорода, – сказал отец.

Командир поднял свое оружие.

Близнецы замерли, не говоря ни слова. Они понимали, что сейчас произойдет нечто серьезное.

Мама закрыла глаза. Ее трясло.

– Нет, – сказал отец.

И взглянул прямо в их маски, когда они начали стрелять. Грудь его раскололась. Захрипев, он упал и умер. Майло застыл с открытым ртом. Прежде, чем он смог пошевелиться, на площадку выскочили несколько повстанцев. Оружие смотрителей выбросило струи зеленого газа. Успев почувствовать, как немеет тело, Майло рухнул на пол.

Он пришел в себя под водой. Открыл глаза, увидел солнечный свет и волны. Почувствовал, что тонет. Начал брыкаться, грести, вынырнул, хватая ртом воздух, обшаривая взглядом бесконечное водное пространство.

Над головой подвывал и гремел летательный аппарат, потом с визгом умчался прочь. Его, как мусор, выбросили в воду. Может быть, в океан? Вокруг него крики, паника. В воде бултыхалось еще человек пятнадцать. Юпитер рассекал небо, как нож в форме полумесяца. Другие полумесяцы-луны висели с каждой стороны. Для паренька, который никогда прежде не попадал в большой внешний мир, это было шоком. Если бы не симуляторы, он давно бы уже запаниковал и утонул.

(Мы на нижних планетах? Это пояс Европы?)

– Мама! – крикнул он.

Фум! Гигантская оранжевая рыба выпрыгнула из воды и обрушилась прямо на них.

Надувной плот! Он раздулся, набирая прочность, и закружился на воде, точно плавучая крепость. Там была Мама. И близнецы, уже перевалившие через борт. Хихикая. Пихая друг друга. Майло вскарабкался к маме, и глаза ее просветлели. Она обняла его голову, прижалась лбом, и они сидели так, не говоря ни слова. Близнецы тем временем резвились в центре плота.

– Вутой! – завопил Карло.

– Нок бета, – ответила Серена.

И оба повернулись к Майло, к Маме. И в один голос спросили:

– Папа?

Они не нашлись, что ответить, кроме как молча покачать головой. Майло почувствовал, как мама задрожала. Близнецы затихли, взявшись за руки.

– Земля, – произнес кто-то.

Что? Майло даже не знал, куда смотреть. Кроме как в фильмах и симуляторах, прежде он никогда не видел горизонт.

Впереди поднималось что-то вроде темной стены. Утесы над волнами.

Остров словно мчался к ним.

– Приливные течения, – прокашляла Мама. – Запросто могут протащить нас мимо.

Майло посмотрел на нее с интересом. Они с отцом жили в разных местах, помимо ползуна. У них было то, что называется «образованием».

– Европа со своей эллиптической орбитой оказывается практически у Юпитера на коленях, – пояснила мама. – Поэтому сильнейшие приливы сплющивают ее, как резиновый мяч.

Остров был уже совсем недалеко. По верху утесов стеной стояли деревья, свисали лианы. Внизу шипел и пенился океан, терзая острые скалы.

– Хо! – прокричал кто-то.

Снующие между волн лодки окружили их. Темнокожие голые люди. Длинные узкие лодки, как будто собранные по кусочкам, с потрепанными, надутыми ветром парусами. Темнокожие бросили на плот несколько канатов. Пассажиры плота подхватили эти спасательные средства.

– Держите крепче! – прокричали темнокожие люди. У некоторых, заметил Майло, были груди.

Майло вцепился в грубый канат, который, по ощущениям, не походил ни на один знакомый ему материал. Плот замедлил движение.

С водой творилось что-то непонятное. Она поднималась, готовая проглотить остров целиком. Все выше и выше. Неужели остров тонет?

– Приливы, – повторила Мама. – Высотой в сотни футов.

Близнецы ухватились за нее и друг за друга. Так они летели на гребне прилива, в окружении улыбающихся таинственных спасителей и морских волн. Море достигло верхушек утесов и остановилось. Волны с шумом накатывали на длинный белый пляж.

Они подхватили лодки и плот и бережно вынесли их на берег, где темнокожие выскочили из лодок и помогли своим гостям выбраться на поросшую травой землю. Дальше виднелись дома из такого же материала, как лодки и канаты. Дерево, сообразил Майло, припомнив школьные уроки и симуляторы. Лианы и стволы. Чудесно! Позади домов зеленая гуща деревьев – лес! – поднимающийся по склонам холмов. Навстречу им из деревни спешили другие островитяне. Все, как их спасители, темнокожие и голые.

– Спасибо, – сердечно поблагодарила Мама.

Незнакомцы поклонились.

– Вы третья партия за последние два дня, – сказал один из них, одноглазый мужчина с длинными седыми волосами. – Что творится в звездно-полосатом аду наверху?

* * *

Мужчину звали Бун, и он не терял время на пустую болтовню. Пожав несколько рук, он позвал:

– Где Джейл?

– Бун, я здесь, – ответила сидящая на траве одна из их спасительниц.

Одна из грудастых спасительниц, отметил Майло. Его возраста, может, чуть помладше.

– Придется тебе отправиться обратно.

– Черт, Бун, мы только что…

– У нас закончилась рыба. За-кон-чи-лась.

Девушка и одноглазый смерили друг друга взглядами. После чего девушка поднялась и взмахнула руками вверх-вниз.

– Рыбный Комитет! – выкрикнула она. – Пони, проверь, чтобы в лодках были бурдюки со свежей водой, а ты, Перец Чили, крошка, проверь сети.

Спасшие их нагие темнокожие люди, почти все подростки, как теперь убедился Майло, бросились в разные стороны, хватая всякую всячину. Перекрикиваясь, большинство расселись по узким лодкам, на которых они только что прибыли. Некоторые запели.

Лидер этих бесшабашных юных мореходов, Джейл, тремя большими шагами пересекла песчаный отрезок, разделяющий ее и Майло.

– Идем рыбачить, – предложила она.

– Но я… здесь совсем недавно, – смутился он.

– Ты уже видел все, что заслуживает внимания, – пожала плечами Джейл. – А рыбачить не сложно.

– Он пойдет, – произнес за спиной другой голос. Еще одна девушка.

Майло взглянул через плечо, щурясь от солнца, и там оказалась девушка с ползуна, из той ночи беспорядков. Естественно, голая.

Майло хрюкнул.

– Иди! – сказала стоящая неподалеку Мама, по одному из близнецов в каждой руке, окруженная островитянами.

Тогда обе девушки и прочий молодняк подхватили его под руки, и он оказался на утлегаре деревянной лодки. Вокруг, выталкивая лодку на глубину, бултыхалось с дюжину юных островитян. И смеющаяся девушка из ползуна. Дальше они разом запрыгнули на шкафут, умело сохраняя равновесие. Джейл забралась на нос и скрючилась там, отвязывая веревки, распуская парус, который захлопал на ветру, точно крыло. Океан и ветер понесли их прочь от острова. Девушка с ползуна уселась напротив, разглядывая его. Ей это, похоже, доставляло удовольствие.

Какая красавица, думал Майло. Он старался смотреть ей только в глаза, ведь она была совершенно голой.

– Я Сюзи, – сказала она.

Все три лодки, держась вровень, ушли в море на три дня. На трое суток, если считать по земному времени. На орбите Юпитера – всего один день. Восемьдесят с небольшим часов от одного тусклого рассвета до другого.

Наконец у Майло нашлось время подумать об отце. Если он долго смотрел на солнце, лицо отца проецировалось на облачные кольца Юпитера. Все же он сдерживал слезы. У окружавших его людей были свои утраты. Он надеялся справиться в одиночку.

Не стоило сразу же бросать близнецов одних, думал он. И Маму. Островитяне перепрыгивали через него и Сюзи, натягивая веревки, распуская сети. Потом сети с заплывшим в них уловом вытягивали из воды, и островитяне с песней выбирали рыбу, складывая ее в углубление на носу, укрытое пальмовыми листьями. Или со злобными минами вытряхивали улов обратно в море. Майло успел заметить одну рыбу со ртом на брюхе. И другую, с наростами из крохотных розовых щупалец на месте глаз.

Как выяснилось, Сюзи попалась анаконде и оказалась в неволе меньше чем через час после того, как спасла Майло. Она точно так же не помнила, как очутилась на нижних планетах. Здесь она была уже четыре дня. И это был ее второй выход на рыбалку.

– Здесь очень красиво, – сказала она. – Правда, окружающая среда ядовита, как успели узнать терраформеры. Потому им нужна рыба, много рыбы, особенно морского окуня, в качестве антиоксидантов.

– Что такое антиоксиданты?

– Не знаю. Нам еще многому предстоит научиться. Как ставить паруса и ходить по этой дурацкой лодке, не падая за борт, и, кстати, почему ты до сих пор в одежде? Здесь тепло. Всегда тепло.

Потому что у меня стоит, подумал Майло.

В чужой монастырь со своим уставом не суйся, подсказал голос внутри него.

Охваченный внезапным приступом храбрости, он вскочил, быстро стащил одежду и выбросил ее за борт.

Сюзи посмотрела на его торчащий член.

– Это из-за меня? – спросила она.

Майло кивнул.

– Ого, – сказала она. Потом поднялась и прошла к Джейл, поинтересоваться, кто мог бы обучить ее, как ставить сети.

Они научились ставить сети, распускать паруса и угадывать погоду.

И узнали островитян по именам. Среди ребят помладше были Зардоз, Высоковольтный и Демон Ром. Тех, кто постарше, звали Гильгамеш, Поболтай, Фродо, Пони и Перец Чили, парень Джейл. Сама Джейл была капитаном всей рыболовецкой артели.

Небосвод обновлялся. Юпитер менял очертания. Далекое солнце переползало от горизонта к горизонту. Уходили луны поменьше. Временами вскипали тучи, которые они старались обходить стороной.

– За водой тоже следите, – предупредила Джейл. – Не только за небом.

– Насчет рыбы? – уточнила Сюзи.

– Рыбы и цунами, – ответила Джейл, не отводя глаз от моря. – Из-за приливов здесь все куда серьезнее.

На время сна они выставляли дозорных следить за ветром и морем. Команды в каждой лодке укладывались вповалку на дне, пока Юпитер закрывал солнце, повисая в небе дырой с мерцающим ободком, высыпали звезды и другие луны сияли ярче прежнего.

Только Майло и Сюзи не спали.

Они прижимались друг к другу в норке между деревянным каркасом утлегаря и грудой уснувших товарищей. Едва их голые руки и плечи соприкасались, Майло бросало в дрожь.

– Ты говоришь сам с собой, – прошептала Сюзи.

– Хмм?

– Ты слышал. Отчего это?

Что мог он ответить?

– Бывает, моя голова говорит со мной.

– Моя, бывает, тоже, – сказала она, и они продолжили свое молчаливое бдение.

– Морской окунь! – завопил Перец Чили в середине второго дня.

Команды сорвались с места крепить паруса.

– А как же сети? – спросила Сюзи.

– Сети для окуня не нужны, – сказал Зардоз. – За ним надо нырять.

Майло вгляделся в воду. Кроме косяка крошечных радужных рыбок, мечущихся на поверхности, он ничего не увидел.

– За кем нырять-то? – спросил он. – Тут одна мелочь. Какие-то…

– Радужки, – подсказала Сюзи. – Морской окунь поднимается за ними из глубины. Там, где радужки, всегда будет морской окунь.

– Продышаться! – скомандовала Джейл.

Все подростки постарше стали активно дышать.

– Нужно, чтобы ткани насытились кислородом, – пояснила Сюзи.

– Господи, – сказал Майло. – Морской окунь глубоко?

– Глубоко, – ответил Демон Ром.

Майло на мгновение призадумался. И начал быстро вдыхать и выдыхать.

– Майло, не надо, – сказала Сюзи.

– Когда мы с отцом, – начал Майло, произнося слова на выдохе, – работали в респираторах… началось кровохарканье… от испорченных мембран… так что пришлось… задерживать дыхание… минуты по две… и я умею плавать… пусть и не умею ловить…

Демон Ром раздал ныряльщикам короткие деревянные гарпуны.

– Майло, – сказала Сюзи, – послушай, ты…

– Я иду, – сказал он, ощущая непривычную легкость.

– Джейл! – заорала Сюзи.

– Пусть идет, – сказала Джейл.

Демон Ром подскочил и, не сильно стараясь скрыть ухмылку, вручил Майло его гарпун.

О чем они умалчивают? Чего он не знает?

– По счету один! – крикнула Джейл. – Три… два… один!

Ребята еще раз глубоко вдохнули и нырнули через планширь. Майло влетел в воду первым.

Окруженный прохладной лазурью, он толкался ногами и греб, устремляясь в глубину, где вода становилась густо-синей. Как перевернутое небо. Островитяне пронеслись мимо, точно выпущенные в воду стрелы. Через секунду они были в шести метрах под ним. В семи. Черт возьми! Как им удается? Распрямив руки и ноги, они волнообразно изгибались, почти как дельфины. Майло попробовал повторить и стал погружаться быстрее, а темнота вокруг стала сгущаться. Он уже потерял остальных из виду. Легкие начинали гореть, но он не мог сдаться и повернуть назад. Рыба должна быть где-то рядом. Внутренний голос предупредил: То, что ныряет, должно всплыть, и на это уйдет время. Проклятье. Майло перекувырнулся и устремился к поверхности. Придется многому научиться, подумал он. Спешить не надо. Черт, дневной свет наверху еще так далеко. Все же он добрался. Он вынырнул в агонии боли, разрывающей легкие. Открыл рот с хриплым всхлипом, засасывая воздух, как анаконда. В рот попала вода, да плевать. Он закашлялся. Сюзи вцепилась в него и затащила на борт. Он чувствовал, как из глаз и ушей сочится кровь.

– Ты чертов придурок, ясно? – орала Сюзи. Наверное, она его ударила. Он не мог сказать наверняка: одна его часть была разбита, остальные части мертвы. – Ты, козел, хуже двухлетнего ребенка, и пусть я сдохну, но…

– Оставь его, – произнес детский голосок. Демон Ром. – Пусть придет в себя. Он храбрый.

– Козел он, – процедила Сюзи.

– Он учился. Но Джейл все равно разозлится.

Когда Майло смог пошевелиться и сесть, прочие ныряльщики вынырнули, будто рыбы, отчаянно глотая воздух. У некоторых, включая Джейл, на гарпунах билась рыба, размером с младенца, с длинными красными усами и узкими плавниками.

Младшие помогли им вскарабкаться на борт. Праздник! У них еще оставался запас еды и воды на время, когда Юпитер закроет солнце и спустится темнота. Они начали петь. Майло присел возле Джейл, которая полулежала, прильнув к Чили, и сказал:

– В другой раз я все сделаю как надо.

Он не знал, как именно, но был уверен, что сможет.

Но Джейл отрезала:

– Нет.

– Послушай, – начал он, – на ползуне…

– Забудь о ползуне, – прервала она. – Подождешь, пока у Чили будет время тебя научить. Вы оба с Сюзи обучитесь, и потом…

Только Майло уже поднялся и направился к своему месту около мачты.

– Эй, Майло, – сказал Перец Чили ему вслед. – Джейл здесь капитан. На воде даже ее отец делает, как она скажет.

Чтобы отвязаться, Майло стал слушать воображаемую мелодию. На другой день, когда Фродо заметил радужек, Майло схватил гарпун и нырнул вдогонку за остальными, прежде чем кто-нибудь успел его остановить.

– Черт, Майло! – крикнули Сюзи и Демон Ром.

Только Майло их больше не слушал – теперь голоса в его голове делились с ним опытом из его прежних жизней (как они уверяли).

Если представить свой мозг как дом с мастерской внутри и открыть эту мастерскую, там найдешь инструменты, способные улучшить его работу. Он припомнил, как плавал совершенно голый в открытом космосе.

Припомнил, как медитирует с Буддой (ну да!). Вдох, выдох. Дыхание не просто втягивание воздуха. Это возможность войти в ритм с окружающим тебя миром. Даже когда не дышишь. Он проплыл мимо Джейл, покосившейся на него с удивлением. Вода вокруг потемнела. Давление и движение. Баланс. Цепочка светящихся пузырьков из темноты… Майло ударил гарпуном (не забывая про дыхание, пока гарпун дергался в его руке, пытаясь вырваться). Затем подъем наверх, к волнам, теплому солнцу и свету. Но, как ни странно, никто не подал ему руку, так что пришлось карабкаться на борт самому. Никто не похвалил его рыбу и даже на него не взглянул.

– А, ясно, – сказал он вполголоса, поскольку теперь, наконец, понял.

У них были свои капитаны и правила, которые помогали им выжить. Сейчас ему повезло, но ослушаться Джейл мог только полный урод.

Он не старался поймать чей-то взгляд, пока они собирали рыбу и поворачивали домой.

Сюзи села с ним рядом.

– В этот раз ты был крут, – сказала она. – Куда лучше, чем в прошлый. Ловко сработано. Ты, выходит, не так прост, как казался. Но Джейл это так не оставит.

– Сюзи, – вмешался Перец Чили.

– Отвали, Чили, – огрызнулась она. – Повернулся к нему спиной, стало быть, и ко мне.

Бровь Майло шевельнулась. Он любил ее.

Когда на следующий день вдали показался остров, он все еще оставался изгоем.

Отлично. Они с Сюзи, Мамой и близнецами построят свою деревню на другом берегу острова. Теперь он умел добывать рыбу, да и овощи они смогут выращивать.

– Эй, – Сюзи ткнула его большим пальцем ноги, выводя из дремы.

Было таинственное время затмения. Огромная планета повисла дырой в небе, окруженная туманным ореолом и мерцающими звездами.

– Эй, – повторила Сюзи, укладываясь рядом, к нему лицом. – Ты помнишь, что мы встречались раньше?

– Конечно, – шепнул он. – В день, когда начался мятеж.

– Нет, еще раньше. До этого.

– До этого нет. Наверное, мы где-то пересекались, на техническом или общем уровне, но уж точно не ходили вместе в школу или на симуляторы.

Она закрыла ему рот ладонью.

– Слушай, помнишь наш разговор насчет голосов?

– Из-за них у меня теперь проблемы, – буркнул Майло.

– Думаю, эти голоса как воспоминания… из наших прошлых жизней.

Майло подумал о том, что случилось, когда он нырнул. Премудростям о дыхании его никто никогда не учил.

– По-моему, – сказала она, – ты не случайно кажешься мне знакомым.

И Майло почувствовал, как ее рука сжала его член.

* * *

Часом позже на лодке началась суматоха.

– Черт, – сказала сидевшая на носу Джейл.

Майло проследил за направлением ее взгляда и понял, что они дома. Вот он, остров, зеленый и скалистый, с холмами, травой и деревней позади длинного белого пляжа.

И над самым высоким холмом завис в воздухе танкер картеля.

Он напоминал кофейник, приваренный к унитазу, размером с древний футбольный стадион, весь окутанный паром.

– Что… – начал Майло.

– Беда, – ответила Джейл, направляя лодку к берегу и забыв о намерении его игнорировать.

Поручив разгрузку рыбы со всех трех лодок Высоковольтному и Демон Рому, она бегом скрылась между деревьев.

Все помчались следом. Похоже, все понимали, что случилось. Кроме Майло и Сюзи.

Им было не угнаться за шустрыми островитянами, без колебаний оставившими их позади. Сюзи не сводила глаз с узенькой тропки, и, перепрыгивая поваленные деревья, уклоняясь от свисающих лиан, они, наконец, выбежали из леса.

На верхушке холма было что-то вроде завода. По крайней мере, с виду. Как будто великаны поставили на попа старинную субмарину и забили ее до половины в землю. Проржавевшая башня с латаным клацающим движком, с множеством шлангов и масляных потеков. Прямо над ней висел танкер.

– Что это за… – опешила Сюзи.

– Это водокачка, – сказал Майло, который за время работы с отцом навидался всякого. – Огромная скважина со здоровенным говенным насосом.

Неподалеку Джейл и Бун вместе с толпой островитян спорили о чем-то с двумя вооруженными Смотрителями. Командир в красном шлеме и заместитель с оружием.

Майло и Сюзи подошли поближе.

– Вы отвечаете за этот механизм, – пробренчал заместитель через динамик. – Или вы запустите его сами, или мы вам поможем.

– Теперь это называется так? – презрительно хмыкнул Бун. – Отправить вниз пятидесятилетнюю бабку отвернуть вентиль пятикилограммовым ключом?

– Она ваш главный механик, – сказал командир.

– Была, – ответил Бун.

Джейл смахнула с глаз бессильные слезы и отвернулась.

– У вас пять минут, чтобы выбрать нового добровольца, – сказал командир. – Или мы выберем сами.

– Нам не из кого выбирать! – проревел Бун. – Неужели не ясно? Механикам не нырнуть так глубоко! А если бы и нашелся ныряльщик, как он сможет понять…

Командир взял Буна за горло и поднял над землей.

– Четыре минуты, – прохрустел он, выпуская обмякшего Буна.

Островитяне замерли, боясь вздохнуть.

– Я пойду, – сказал Майло.

Сюзи врезала ему кулаком по спине.

– Ты даже не знаешь, что там! – прошипела она.

– Им нужен ныряльщик и ремонтник, – сказал Майло. – Я могу и то, и другое.

Джейл мотнула головой.

– Ты наказан.

Все оторопело уставились на нее.

– Джейл? – сказал Бун, поднимаясь на ноги и потирая шею. – Давай я введу его в курс?

Через четыре минуты Бун и группа механиков провели Майло в ржавую субмарину – водонапорную скважину – и рассказали, что делать.

Насос был пещерой из труб, шлангов и замасленных рычагов, пропахшей отработанным мазутом.

– Вот наше хозяйство, – сказали механики. – Каждый на острове – да на всех островах – обслуживает чертовы насосы для водного картеля. Много рытья, ремонта, сломанных костей и пробитых черепов.

В основании субмарины громадный шланг-анаконда кольцами уходил в круглый колодец с грунтовой водой, который, собственно, являлся скважиной.

– Он спускается на триста метров, – сообщили механики. – Чтобы пройти токсичный горизонт грунтовых вод.

– Ни хрена себе, – сказал Майло.

– Так глубоко никому не нырнуть, – спокойно заметила Сюзи.

Главный механик (новый главный механик) по имени Большая Птица покачала головой.

– Вентиль на глубине в сотню метров.

– Господи помилуй, – сказал Майло, – разве на такой случай нет специальных скафандров?

– Пока внутри бур, скважина слишком узкая, – сказала Большая Птица. – В скафандре не протиснешься.

– А поднять бур? – спросил Майло.

– Невозможно, если вентиль заело. По требованиям безопасности.

Большая Птица протянула ему громадный разводной ключ, такой тяжелый, что его пришлось взять обеими руками.

– Тот вентиль ярко-оранжевый, – сказала она, – но в темноте не разглядеть. Он торчит внутрь скважины, так что сам уткнешься в него по пути. И этот разводной ключ только к нему.

Они молча обменялись взглядами.

– Вправо закрутить, влево открутить, – сказал она.

– Я знаю, – сказал Майло.

– Пусть приготовится, – сказала Сюзи.

И вместе с механиками отошла в сторону. Какое-то время он не двигался. Со стороны Сюзи и механикам, наверное, казалось, что он медитирует. Кто меня за язык дергал, думал он.

На самом деле темная вода в колодце и грязные механизмы напугали его до смерти. Много плохого случилось за последнее время. И похоже, судьба распорядилась так, что все закончится здесь – он утонет или будет расплющен, тогда как ему хотелось только одного: уединиться с Сюзи и заняться с ней сексом.

– Майло, – Сюзи потрепала его по плечу.

Черт! Она читает его…

– Ты ведь не обязан. Ты знаешь это, верно?

– Еще минуту, – сказал он. – Я запасаюсь кислородом.

Когда Сюзи вернулась к механикам, он почувствовал себя более собранным.

И через минуту прыгнул.

Плюх!

Фу! Вода была как раз такой, как можно ожидать, плавая внутри машины. Вязкая грязная жижа. Он поздно сообразил, что нужно закрыть глаза, и их сильно щипало.

С огромным разводным ключом в руках он шел ко дну камнем, то задевая большой шланг, то корябаясь о неровные стены скважины.

Вода стискивала его. Давление нарастало.

Он пытался найти равновесие и гармонию, как в открытом море, но их просто не было. Он пробовал найти мастерскую и открыть ее, чтобы пролить немного света, но не мог. Он пытался медитировать, но в голове крутились мысли о Сюзи и… Он врезался во что-то круглое и твердое. Удар был таким внезапным и сильным, что он едва удержался, чтобы не вдохнуть. Ключ выскочил из рук, но он каким-то образом успел зажать его локтем. Блин! Идиот. Он позабыл про вентиль. Легкие начинали гореть, но время еще оставалось. Он приладил ключ в нужное место. Тот подошел идеально. Налево откручиваем… он поднажал. Вентиль держался намертво. Ну, разумеется, подумал он. Боль в легких становилась нестерпимой (мне не хватит воздуха на всплытие, понял он, но отогнал эту мысль). Поднажал снова. Без толку.

И в этот миг его лица коснулась чья-то рука. Вопль застрял в горле. Правда, он обмочился, но тепло хотя бы привело его в чувство. Он тут же понял, в чем дело. Мертвая тетка-механик болталась рядом.

Он собрал все силы, чтобы не паниковать. Даже почувствовал, поздновато, признаки умиротворения и равновесия. И еще он ощущал каскад адреналина, клокочущий в его жилах. Сродни тому, как осознавал нехватку дыхания. Майло напряг все тело в последнем усилии, и муфта провернулась. Провернулась. Майло услышал щелчок, когда детали встали на место. Наверх! Скорее! Он устремился к поверхности, чувствуя, как сознание начинает ускользать. В любую секунду он непроизвольно вдохнет… Мертвая рука опять нашла его. И вцепилась в запястье. Жуть! Он едва не обделался. Но это была не старушка-механик. Сейчас чья-то живая рука тянула его наверх… (Что это? Кто?) Свет, в конце длиннющего туннеля… Плеск! Воздух! Вонь из мазута и ржавчины! Он вдохнул эту смесь с наслаждением, повиснув на краю скважины. Господи, какая слабость. Сейчас он вырубится и пойдет ко дну. Рука обхватила его шею. Ноги обвились вокруг, поддерживая.

– Сюзи?

– Молчи и забудься.

Так он и сделал. Вода из глубины скважины заполнила хранилища танкера. Смотрители вернулись на борт, и танкер взлетел на космическом лифте в безбрежный космос. Майло и Сюзи спали в больничном бараке. Время от времени им приносили питье и немного еды. Раз проснувшись, Майло увидел сидящую возле него Маму, голую, с миской супа, которым она неуклюже попыталась его покормить. Как-то на минуту заскочили близнецы. Равнодушно оглядев его, сказали: «Фонг!» и помчались дальше.

– Мне разрешили преподавать в школе, – рассказала Мама. Это было единственное, что он запомнил после ее посещения.

В другой раз с миской супа рядом сидела Сюзи.

– Бывший механик в итоге всплыла, – рассказала она. – Вечером будут похороны. Ядовитые деревья здесь полыхают, как безумные, так что похороны обычно означают костер. Только нельзя приближаться и вдыхать дым, а после притрагиваться к пеплу или просто подходить к кострищу, пока не пройдет сильный дождь. А так все выглядит красочно и эффектно.

– Какого черта ты оказалась в скважине? – спро-сил он.

– А как ты хотел? Или ты считаешь себя единственным с голосами в голове? Ты не слушаешь меня. Это все история с прошлыми жизнями. Мы знакомы давно, и я, наверное, была раньше королевой или кем-то вроде.

– Вот в этом, – сказал Майло, отодвигая миску с супом, – у меня нет сомнений.

– У-у-у, – сказала она. Ей было приятно. И она позволила себя поцеловать, и так далее.

Они подоспели на похороны как раз вовремя.

Бун и еще пятеро островитян опустили тело в неглубокую песчаную могилу.

– Полуночная Всадница, – произнес Бун, забрасывая тело песком при помощи самодельной лопаты.

Это имя женщина выбрала себе сама, поскольку, по ее мнению, оно подходило к ее образу.

– Полуночная Всадница, – повторили остальные, разожгли костер, отошли, чтобы избежать ядовитого дыма, и стали аплодировать чудесным цветным сполохам.

Потом все разошлись по своим делам и больше про нее не вспоминали. После похорон Мама взяла Майло за локоть, свистом подозвала близнецов, и все вместе они ушли на берег и забрели по колено в море. Там они вспоминали отца. Просто вспоминали. И плакали. И Мама не сказала, что вспоминать его больше не нужно. Отец не был островитянином. Как, насколько мог судить Майло, и они сами. Он был частью другого мира, лицом из забытого сна.

На другой вечер похороны повторились. Во время пика прилива три сестры, взявшись за руки, на виду у сотен людей зашли прямо в океан и позволили мощным течениям себя унести.

– И никто не пытался их остановить? – спросил Майло и Перца Чили.

Чили покачал головой.

– Некоторым людям такая жизнь не по нраву, – сказал он. – Это как бы вызов, понимаешь?

Вечером во время похорон моросил дождик, так что оттенки пламени были приглушенными. Поскольку тел не было, Бун просто развеял по ветру горсть песка.

– Бетти, – произнес он. – Госпожа Ланч. Жрица Му.

Позже Майло поинтересовался:

– Что означало, когда ты развеял песок?

Бун не знал ответа.

– Просто решил, что так надо, – сказал он.

* * *

Они стали островитянами.

Для начала выяснилось, что островитяне называли себя «Зал Славы Рок-н-Ролла». У девчонки по имени Похотливая Сучка была старинная книжка, озаглавленная «Я хочу MTV». Большинство имен были позаимствованы как раз из этой книжки.

Обитатели других островов называли себя сообразно своим предпочтениям. В ходу были бессмысленные, вызывающие названия типа Сексуальные Гении или Кальянные Пантеры на севере. Впрочем, встречались и серьезные: Мыс Надежды, Остров Жизни или Атолл Проникновения.

– Времена меняются, – сказал Бун. – Меняются и имена. В прошлом году мы назывались Сумеречная Зона.

Случалось, они торговали с другими островами. Здесь, в Зале Славы, росли лианы, из которых получались отличные канаты. А яблоки с Острова Жизни могли служить пищей на четверых целую неделю. Так что лианы меняли на яблоки.

– Год назад, – поделился Бун, – мы обменяли девушку по имени Красная Рита на корабела по имени Спок.

– Обменяли? – напрягся Майло.

– Переженили, – объяснил Бун. – Расслабься.

Жители Зала Славы помогли им построить хижины – одну для Мамы и близнецов, вторую для Майло и Сюзи. Их хижина состояла большей частью из гигантских листьев и в придачу нескольких металлических листов из мусорного контейнера картеля.

Одной стеной в Маминой хижине служил огромный алюминиевый щит с выцветшей надписью, призывавшей смотреть телесериал Лобстер Времени.

Из Мамы вышла куда лучшая островитянка, чем Майло мог ожидать. Она учила детей в маленькой бамбуковой хижине, отведенной под школу, и состояла в Комитете Новых Вещей, где ломали голову над тем, как обустроить будущую жизнь. Всех технарей или просто людей с образованием приписывали в эту группу. Руководил ей еще с незапамятных времен бывший заведующий лабораторией картеля по имени Рэймонд Карвер.

Существовали и другие комитеты, где членство постоянно обновлялось.

Комитет Безопасной Еды занимался отбором годных в пищу овощей и фруктов. Сюзи попала туда одним махом, показав, как высушивать и хранить некоторые фрукты, так что их запасы теперь постоянно росли.

Школьный Совет. Комитет Справедливости.

Комитет Цунами, члены которого выучились наблюдать за морем и несли постоянную вахту на высоком утесе, где установили огромный сигнальный барабан. В этом же комитете был Подкомитет Реконструкции.

Как Майло, так и Сюзи стали членами Рыбного Комитета. Туда зачисляли только молодых и здоровых. У них пока было и то и другое. Здоровье, впрочем, здесь никто не гарантировал.

Майло заметил, что у многих недостает кисти руки или глаза. Встречались люди с ужасными опухолями, которые быстро набухали и так же быстро спадали, оставляя деформированные кости. Практически все на острове носили какие-то отметины. Даже у детей попадались странные морщины и шрамы на коже. В ступне Демон Рома была сквозная дырка (в которую он пропустил сплетенный из травы браслет). Горло девочки по имени Жук пересекали наросты, с виду как дополнительные сосуды, и голос ее был сиплым, точно она дышала песком. Очень многие плохо видели, страдали косоглазием или катарактой. Были и совсем слепые. И ни разу никто не родил. Но об этом не говорили.

Майло и Сюзи зачислили еще и в Насосный Комитет.

На громадной водокачке, так или иначе, работали все. Но члены комитета отвечали за бесперебойную работу и сохранность механизмов. Если при визите картеля те не получали нужную им воду, они первыми несли наказание.

– Свое время и силы, нужные для добывания еды, вы тратите на содержание железного динозавра для тех ублюдков, – заметил Майло через неделю.

– Факт, – сказала Джейл.

– Если посылать за рыбой в два-три раза больше лодок, все будут здоровее.

– Факт, – повторила Джейл.

– А вы торчите тут и жрете ядовитые фрукты.

– Как и ты, Ныряльщик, – и она указала на опухоль у него на локте.

Отлично. Первая раковая опухоль. Они выжгли ее куском раскаленного металла.

За несколько недель жизни на острове Майло и его семья были на шести похоронах. Немало, как им показалось. Пока не пришла буря. Первыми ее приближение заметили ребятишки. Малолетние рыбаки. Они тыкали палочками в найденную на берегу мертвую рыбу, как вдруг самая младшая, трехлетняя малышка Му, выпрямилась и, указывая пальцем на горизонт, произнесла:

– Буря.

Все остальные повернулись и замерли. Когда слышишь «Буря», это почти то же, как услышать грохот возвещающего о цунами барабана. И они в один голос завопили:

– Буря! – повторяя снова и снова. Большинство островитян сбежались на пляж. Сюзи и Майло уже доводилось видеть бури на Ганимеде, через окна или на экранах. Но то были лишь слабые отголоски: ветер и пыль, как молочные зубы стихии. Еще они смотрели видео земных бурь, и понятно, штормового Юпитера с его циклоническим глазом. То, что собиралось над горизонтом сегодня, было не просто ветром и тьмой. Там было что-то зловещее и враждебное.

– Похоже на брюхо, – сказал Майло.

Извиваясь и распухая, оно двигалось через море, розовое и жуткое, дрожащее, точно желе. Местами небольшие клочки отрывались или повисали, как вывалившиеся кишки. На розовом фоне мелькали зеленые и синие сполохи. Зловонный ветер разгладил прибой и обрушился на остров. Ветер с запахом горящей пластмассы и грязных ног. Многие попадали на песок. А потом они единым потоком хлынули в джунгли. Кто помоложе, успел первым, следующей волной взрослые, после них семейные с детьми или какими-то пожитками, в конце старики и больные. Что же будет? – спрашивал себя Майло. Они бежали под защиту горного кряжа у подножья вулкана, вздымавшегося наподобие гигантской руки могучего подземного воина. Поначалу места в укрытии было достаточно, но постепенно, с прибытием все новых беглецов, они спрессовались, как сельди в бочке. Майло присел позади Сюзи, обняв ее обеими руками.

Громыхнул гром, и удушающий ветер налетел вновь. Майло старался дышать через рот. Чьи-то маленькие руки вцепились в его предплечье, вплелись в его пальцы. Близнецы. Серена прижалась к нему слева. Справа Карло ухватился за руку Сюзи. Они улыбались, но в глазах были испуг и растерянность.

– Что это? – спросила Серена.

– Буря, – сказал Майло. – Очень сильная буря.

– Все будет хорошо, – сказала Сюзи, усаживая Карло на колени.

Майло огляделся.

– А где Мама? – спросил он.

– Думала, она здесь, – сказала Сюзи. – А ее нет?

Майло еще раз осмотрелся вокруг.

– Мама! – позвал он, но ветер заглушил его голос, который все равно затерялся бы среди множества криков.

– Будьте с нами, – сказал он близнецам. – Маму отыщем позже.

Внезапно воздух позеленел. Полыхнула молния. И сразу же ударил гром. Затем мир распался на части.

Это и есть ураган, думал Майло. Ветер налетал стеной, стараясь унести их и больно хлеща листьями и обломками веток. Водяные струи стрелами пронзали зеленый воздух.

Ощущение воды на коже было неприятным. Она словно искала лазейку, чтобы проникнуть внутрь. Серена скорчилась рядом, стряхивая воду с лица и пальцев.

– Мокро, – пожаловалась она.

– Я знаю, – ответил Майло.

Серена забилась между Майло и Сюзи и ухватила Карло за лодыжку.

– Буд бух я, – сказала она.

– Парка, – отозвался Карло.

Майло и Сюзи с улыбкой переглянулись.

– Парка, – повторил Майло.

– Пипец, – ответила Сюзи.

Дождь заливал все вокруг. Оглядывая укрывшуюся под скалистым навесом толпу, на каждом можно было увидеть крошечные пузырьки. Буря длилась несколько часов, точно собралась, повиснув над ними, всех переварить. Они ждали, общаясь шепотом, поочередно поддерживая друг друга, чтобы подремать. Какое-то время все дружно пели старинные псалмы о Селе Маргариты. Зеленый цвет воздуха сменился розовым. Майло увидел стоящие поодаль деревья. На стволах и оставшихся листьях заметны были потеки (или рубцы от дождя?). Ураган срывал листья. Срывал кокосы. Валил целые деревья. Треск от падающих деревьев был слышен отовсюду.

Вспышка!

Удар!

Молнии сверкали беспрерывным каскадом, но, как ни удивительно, их вспышки убаюкивали. Майло и Сюзи выбрали место, куда улеглись с близнецами посередке, и провалились в странный сон вперемешку с явью.

Когда все закончилось, взрослые не спешили выйти из укрытия. Буря унеслась прочь. Им было слышно, как она грохочет где-то вдалеке. Здесь остались уныние, безмолвие и вонь, как от желудочных газов.

– Пусть сначала подсохнет, – предложила Бэбс Вавилон, сорокалетняя вдова и лучшая мастерица по изготовлению домашней утвари.

– К черту, – закашлялся Бун, который за все время ни разу не присел. И прошел через большую лужу, сверкающую радужными разводами, как растекшийся бензин.

Большинство пошли следом.

– Присмотри за близнецами, – попросил Майло. – Хорошо?

Сюзи кивнула. Не нужно было объяснять, что он идет искать Маму. Он задержался рядом с Буном, остановившимся возле каких-то кустов, его тошнило.

– Где еще могли укрыться люди? – спросил Майло. – Есть другое место…

Бун покачал головой.

– Только это, – сказал он. – Может, она осталась в хижине.

Потом его скрутило, и он попросил:

– Оставь меня, Майло. Иди.

Майло толком не знал, что делать.

Оставайся Мама на пляже, Сюзи и близнецы нашли бы ее там. Но у Майло было стойкое необъяснимое предчувствие, что этого не случится. Когда он в первый раз споткнулся, именно споткнулся, о девушку по имени Мисс Голый Марс, он принял ее за спящую в подлеске свинью. Невозможно, подумал он. Свиней на Европе не разводили. Но животное было круглым и розовым и хрюкало в грязи.

– Господи, – прошептал Майло, приглядевшись.

Все тело Мисс Голый Марс с левой стороны представляло собой огромную раздувшуюся опухоль. Опухоль пульсировала. Под кожей проступали похожие на щупальца синеватые сосуды.

Она вытаращила на него полный ужаса глаз, свой правый глаз. Левый заплыл и сочился желтым гноем.

– Фулгхссс, – булькнула она и потянулась к нему правой рукой.

Майло бросился наутек. Через пять минут он нашел Маму.

С первого взгляда с ней все было в порядке. Просто женщина оперлась о дерево, отдыхая.

– Мама? – позвал он. И кинулся к ней, спотыкаясь о сломанные ветки и мокрые листья.

– Нет! Майло, нет… – услышал он.

Она говорила. Значит, все не так страшно. Какая бы напасть ни сразила Мисс Голый Марс, до мамы она не добралась. Но почему… и тут он увидел.

Мама была беременна. Но далеко не так, как велит природа. Нижняя часть ее живота раздувалась, как мяч, прямо у него на глазах. Пока он стоял и смотрел, сдерживая растущий глубоко в груди отчаянный стон, кожа прямо под ее пупком разошлась, как молния на одежде, и вывернулась наизнанку.

Она закрыла лицо рукой, чтобы не видеть его, рассчитывая сама стать невидимой.

Сквозь стиснутые до скрежета зубы донесся ее сдавленный вой. Внутри Майло какой-то древний и безошибочный инстинкт заставил его попятиться и убежать. Сейчас он бежал в деревню. Он едва заметил несколько покосившихся хижин, уцелевших после урагана, и бесформенные тела на песке – умерших либо умирающих. Одно из тел лопнуло, как перезревшая слива. Он схватил валявшийся среди других самодельных инструментов мачете и кинулся назад в джунгли.

Чтобы исполнить то, что должен, Майло предстояло зайти очень далеко. Когда он вернулся к Маме, та почти не дышала, только хрипела. Опухоль в ее горле заглушала все звуки, но в обращенных к нему глазах стояли слезы.

Одним махом, собрав все силы, он отсек Маме голову. Непонятно как, он сумел сохранить рассудок и шагнуть назад, чтобы брызнувшие из тела ядовитые соки его не задели. Почему? Почему так вышло? Зачем его Мама не убежала со всеми? Или не догадалась поискать укрытие? Он уже не узнает ответа. И постарается больше об этом не думать. Его мозг уже засыпал льдом все случившееся за день и убирал в самую дальнюю кладовую. Возвращаясь по своим же следам, он снова наткнулся на Мисс Голый Марс, лежащую на спине и похожую на треснувшую сосиску, через которую уже стали прорастать поганки. По краю шляпок у поганок росли крошечные щупальца. Они тянулись в его сторону.

Неделю, а то и больше, люди Зала Славы Рок-н-Ролла сидели, почти не разговаривая. Сидели, глядя на море и небо. Один еще довольно молодой парень, бывший фрилансер по имени Дракула, вышел в прибой, и его унесло течением. Рядом в этот момент было человек сорок. Они не стали ему мешать.

Майло собирался предложить Сюзи и близнецам смыть морской водой засохшую дождевую коросту (было ли море чистым? Что вообще теперь было чистым?), но Сюзи успела его опередить. Все делали то же самое.

Вновь и вновь заходили они по колено в море и терли себя песком с морской водой. Некоторые сдирали кожу до крови, но остальные не вмешивались. Пока Джейл не подошла к Хрустящей Рози[7], которая терла себя так усердно, что лишилась трех ногтей, и сказала: «Стоп, Роз. Хватит», и удерживала ее, пока та не перестала вырываться. Тогда все словно стряхнули с себя наваждение. И Комитет Перестройки зашевелился, отправив Дядю Сэма на утес проверить сигнальный барабан, а все прочие начали общаться, даже те, кто поначалу чурался.

«Я схоронил ее» – вот и все, что Майло сказал Сюзи и близнецам, которые, понятно, были вне себя от горя. Только это было не совсем так. Хоронить необходимости не было. Как полагал Майло, жертвы урагана позаботились о себе сами. Серена и Карло стали жить вместе с Майло и Сюзи, но на глаза попадались редко. Близнецы появлялись и пропадали, как смерч, безобидный и непостижимый. Когда прошла неделя и они выяснили, скольких потеряли, начались похороны. Уильям Хофстлеттер, Марни ДеЖюн, Кролик Банни и Майский Жук. Кордеро, Наполеон, Подожди Меня Зейн, Стриптизерша Каллисто и Волнистая Подливка. Правда, многие считали, что Волнистая Подливка не умер – просто растворился в опухолевом коконе, а потом вылез уже в другом обличье. Все же решили устроить ему похороны, на которых он присутствовал самолично как Волнистая Подливка Два.

Доктор Хук, Вилма Петерс, Халапеньо, Келлог, Дабл Дип, Джоди Петуния, Бун, Айвен Ру, Последний из Могикан, Молочные Деньги и Техасское Радио Джоэль.

«Техасским Радио Джоэль» была Мама. Майло почти позабыл.

* * *

Прошло время.

Спустя месяц или два все лежали на пляже, наблюдая, как Ио и вереница маленьких внутренних лун пересекали орбиту Юпитера.

Какие-то точки сверкнули среди лун на видимом крае диска громадной планеты. Как светлячки или тлеющие угольки.

– Красиво, – заметил Майло.

– Как посмотреть, – отозвался Перец Чили, лежавший неподалеку. – Это корабли картеля.

* * *

Утром, как и следовало ожидать, пылающий флот картеля вошел в атмосферный слой. Один из небольших транспортных прицепов завис над ними, включив кормовые двигатели, и приземлился на пляж. Жители Зала Славы побросали свои занятия и выстроились в две шеренги, точно отряд голых солдат.

Майло помчался к водокачке и почти добежал до опушки, когда его окликнул заменивший Буна Рэймонд Карвер.

– Майло! Быстро в шеренгу!

Грубый ответ вертелся на языке Майло.

– Без разговоров! – рявкнул Карвер, вприпрыжку ковыляя к выстроившимся соплеменникам. – Объясню позже!

Майло встал в шеренгу. Так же выстроились все, кроме дежуривших на водокачке.

Майло пододвинулся к Карверу, пока люк транспорта открывался, выпуская трех Смотрителей.

– Им только того и надо, – шепнул Карвер. – Не подчинишься, застрелят или раздробят коленку, или ослепят, или…

– Тихо, – прогрохотал командир.

– Нам нужны фрукты, – сказал один из заместителей. – Все, кто не на дежурстве, отправляйтесь в свои кладовые и соберите полтонны.

Островитяне потянулись к деревьям.

– Полтонны? – переспросил Майло.

Карвер пошел следом за остальными, сделав вид, что не слышал.

– Проблема? – проскрежетал заместитель, поднимая оружие.

Майло не ответил. Просто пошел прочь. Неторопливо и вызывающе, как он надеялся.

Впрочем, оказавшись среди деревьев, он стал собирать фрукты вместе с остальными.

– А кто-нибудь думал, – спросил он, – что мы будем есть ближайший месяц?

Все промолчали.

После, укладывая фрукты в растущую на пляже пирамиду, Майло обратил внимание, что флот картеля тоже занят делом. Они явились сюда не просто поесть фруктов. Затевалось что-то серьезное. Громадные корабли на подвешенных к орбитальному спутнику тросах образовали полукруг далеко в океане.

– Опять будут испытывать, – сказал Карвер.

– Что испытывать? – спросила Сюзи.

– Оружие. Я слышал разговоры до того, как лишился лаборатории.

– Ядерное? – спросил Майло.

– Хуже, – ответил Карвер. – Оно втягивает в себя пространство, как иголка, проходящая в собственное ушко. Ее называют выворотной бомбой.

Смотрители с транспорта приметили неладное.

– Работать! – гаркнули они одновременно. Один направился в сторону нарушителей.

Островитяне склонились ниже, раскладывая собранные фрукты.

– Тогда, – сказала Сюзи, – все, что в зоне поражения, просто исчезает?

– Хорошо для подземных работ, если контролировать силу взрыва, – заметил Майло.

– Нет, – прошептал Карвер, покосившись на приближавшегося Смотрителя. – Это для того, чтобы разом избавиться от уймы людей. Без следа и улик.

– Вы здесь, похоже, дурака валяете, – протрещал Смотритель, протискиваясь между Майло и Карвером.

Они ответили идиотскими взглядами и расступились. Бомбу испытали следующим утром.

Майло как раз возился на водокачке с насосом. Субмарина дала масляную течь, и если дело не поправить, недалеко до пожара. Так что он осматривал соединения шлангов, а не морские дали, когда бомба взорвалась. И все же он мгновенно ослеп.

Вспышка пронизала все, точно их выбросили на солнце. Майло выругался, закрыв лицо руками. Все, кто был рядом, сделали то же. Кроме паренька по имени Рождество, который в этот миг смотрел на юг. Он страшно закричал и не умолкал.

Блуждая в мире разноцветных пятен, Майло нашел паренька по звуку. Схватил его и крепко удерживал, не позволяя вырваться. Рождество хотел выцарапать себе глаза, но Майло держал его, пока тот не притих и крики не сменились протяжными стонами.

Тем временем зрение Майло прояснилось, и он посмотрел в сторону моря. И уже не мог отвести взгляд. Позади кораблей картеля в воде образовался громадный кратер. Идеальная полусфера, как будто мяч для боулинга величиной с маленькую планету вытащили из его гнезда. Над этой невозможной пустотой висел облачный купол, словно собираясь соскользнуть в пустое пространство.

Вокруг поднялся ветер, увлекая волны, песок, облака, птиц к этой пустой впадине. Вода и ветер неслись со всех сторон, ревели и грохотали. Челюсть у Майло отвисла. Это был спектакль божественного масштаба, не предназначенный для глаз простых смертных. Буря улеглась, оставив после себя в воздухе что-то вроде трепещущей звезды, шрама от пространственного взрыва. Рождество заскулил.

– Ты поправишься, – сказал Майло (солгав?). – К вечеру зрение вернется. Идем, поищем твою семью. И почему ты, кстати, назвался Рождеством?

– Потому что родители хотели назвать меня Мелиссой, – сказал мальчик. – Они ждали девочку.

Майло старался занять его разговором, чтобы тот не тер глаза, пока они спускались с холма. На другое утро пульсирующая над океаном звезда пропала. И тогда корабли картеля направились к острову. Предчувствие подсказало Майло, что флот собирается разделиться. И в животе сделалось неуютно.

– Оставят они нас в покое? – спросил он Карвера, когда все вновь выстроились на пляже.

Карвер не ответил. Первый громадный крейсер стал подниматься, закрывая Юпитер и солнце. За ним, как волчья стая, потянулись другие. Транспорты и грузовые корабли приземлились. Из них посыпались солдаты. Не просто вооруженные Смотрители, а солдаты в боевой амуниции. Похоже, вид голых островитян их развеселил.

– Расходитесь! – скомандовал какой-то начальник, распуская построение. – Будет нужно, позовем.

Обитатели Зала Славы быстро разбрелись по хижинам, в джунгли, лишь бы подальше от пляжа. С опушки джунглей Майло и Сюзи смотрели, как солдаты разбивают палатки и устанавливают генераторы. Прибыли еще транспорты с самыми разными пассажирами. Военными, инженерами, какими-то типами в офисных костюмах.

Голоса звучали все громче. Звенело стекло. Выла музыка. То и дело солдаты отправлялись в деревню и заставляли островитян нести фрукты, дурманящие листья или «чертов разноцветный хворост».

Несколько Смотрителей оторвались от веселья и разыскали жилище Джейл.

– Где морской окунь? – спросил самый высокий. – Давай показывай и приготовь сумки, куда его сложить.

В двух хижинах от нее Майло и Сюзи слушали, затаив дыханье.

– Мы давно не выходили в море, – ответила Джейл. – Занимались ремонтом насоса. Свежей рыбы нет.

– Тогда сушеная, – сказал Смотритель. – У вас она есть, мы знаем.

– Мы не сможем без сушеной рыбы, – сказала Джейл. – Вы уже забрали весь запас фруктов.

Послышался звук удара. Не сговариваясь, Майло и Сюзи поднялись и пошли на шум. Джейл лежала у входа в хижину, сплевывая кровь. Рядом сидел на корточках Перец Чили.

– Мы сможем помочь? – спросил Майло.

– Рыба, – ответили Смотрители.

– Мы поищем, – сказал Майло, чтобы выиграть время. – Но может случиться, что всю рыбу уже отдали, вместе с фруктами.

Смотритель впаял ему по голове прикладом оружия, и Майло, потеряв сознание, упал. Когда он пришел в себя, вокруг была еще большая суета. В воздухе гудели летательные аппараты, в воде ревели катера. Музыка грохотала. Островитяне по-прежнему не покидали своих хижин. Сюзи вытирала ему скулу чем-то влажным. Рядом сидели Джейл и Чили.

– Джейл пришлось отвести их на рыбный склад, – сказала Сюзи. – Иначе тебя застрелили бы.

– Ну а что, на хрен, будем жрать целый месяц? – спросил Майло.

– Проживем до завтра, будем думать, – ответил Чили.

Внезапно от хижин, что ближе к деревьям, донеслись крики.

– Нет! – отчаянно взревела одна из женщин Зала Славы, пробегая мимо с безумными глазами.

Посмотрев вслед, Майло понял, в чем дело. Двое мужчин в костюмах за ноги волокли в сторону деревьев совсем юную девочку. Девочка кричала и вырывалась. Женщина кинулась к группе и с мольбой стала дергать мужчин за руки. Те, похоже, заинтересовались. Они бросили девочку и вместе с женщиной ушли за деревья.

Майло вскочил, сжав кулаки.

– Я лучше умру, чем…

– Нет, – сказали Джейл и Чили одновременно.

– Сделаешь только хуже, – добавил Чили. – Все может стать куда хуже.

Из-за деревьев донеслись женские крики. Никто не тронулся с места. Глаза Майло щипало. Сюзи вцепилась ему в руку, чуть не содрав кожу. Он даже не заметил.

Откуда-то издалека донесся гром. Как будто с другой стороны острова. Он взглянул на небо – там было чисто. Гром превратился в ритмичный грохот.

– Это не гром, – вскочил на ноги Перец Чили. – Сигнальный барабан цунами.

– Бежим! – воскликнул он, хватая за руки Майло и Сюзи.

На пляже Рыбный Комитет уже стаскивал лодки на воду. Пьяные солдаты, похоже, были ошарашены внезапной суетой – они толпились вокруг и смеялись, с трудом удерживаясь на ногах. Кто-то сделал музыку громче.

– Что-то напугало лунных ниггеров, – услышал Майло, вбегая в прибой.

Темные тени слетели с деревьев: ночная смена спустилась с водокачки по привязанным к верхушкам канатам. Спрыгнув на песок, они бросились к лодкам.

Рыбацкие лодки, заметил Майло, уже были полны и направлялись в море. В конце пляжа островитяне вытаскивали из-за деревьев еще несколько лодок. Огромные бревна, связанные в катамараны, с примитивными мачтами и парусами. Всего таких было три, и нужны были сотни рук, чтобы столкнуть их на воду.

– Туда! – крикнул Майло Сюзи. – Отыщи близнецов!

Один из кораблей картеля включил сигнальные огни, стоило лодкам отчалить от берега.

У-у-у-у – у-у-у-у! Звуки сирены заглушили музыку и крики.

Солдаты, наконец, бросились к транспортам, на ходу доедая бананы и доканчивая выпивку. На катамаранах сотни рук подняли тяжелые мачты, натянули паруса, готовые поймать ветер. Майло запрыгнул на второй катамаран, с трудом удержавшись на скользком дереве. Его подхватили, следом подхватили и Сюзи.

– Сколько островитян влезет в лодку? – выкрикнул кто-то.

– Еще один! – крикнули все хором. – Всегда еще один!

Они распределились по связанной из лиан сетке и сели, скрючившись, стараясь занимать поменьше места. Над ними мигали и гудели корабли картеля. Те, что поменьше, запускали ракетные двигатели. Громадины ждали, когда натянутся орбитальные тросы и поднимут их, точно китов. Несколько грузовых кораблей еще оставались на пляже, дымя двигателями и поджидая отставших.

Сюзи толкнула Майло в бок и указала в море.

Горизонт почернел.

– На волну не похоже, – сказала она.

– Пока не дойдет до мелководья, – откликнулся кто-то по соседству, – настоящей волны не будет. А там увидите.

Знакомый голос…

– Карвер! – воскликнул Майло. – Видел моих брата с сестрой?

Карвер покачал головой, но успокоил:

– Они точно на лодках, я уверен. Смышленые сорванцы, твои младшие.

Майло осталось довольствоваться этим.

– Так вот, – продолжал Карвер, – дальше будет крутой свал в глубину. Его надо постараться проплыть, прежде чем туда придет волна.

– Мы идем недостаточно быстро, – буркнула женщина с опухолью за левым ухом.

Трое мужчин натянули мощный канат. Катамаран наклонился вбок, заставив пассажиров цепляться за сетку. Скорость возросла. Затем океан будто выдернули из-под них. Катамаран резко наклонился вперед, и Майло понял, что они уже в котловине непосредственно перед волной. В миле от них горб, который он заметил на горизонте, стал быстро расти, превращаясь в гору.

– Господи Боже, – произнес Майло.

Не успел он вздохнуть, как волна обрушилась на них. Сюзи стиснула его руку, когда море вздулось под ними, снова наклоняя катамаран и увлекая его ввысь. Не удержавшись, несколько островитян навсегда пропали в бурлящей воде. Майло оглянулся на остров: грузовые корабли картеля с огненными соплами двигателей быстро таяли в темнеющем небе. Все, кроме одного, который, казалось, барахтался в песке.

Поднявшись на гребень волны, они будто застыли. На мгновение показалось, что катамаран летит – в глубине под ними раскинулся мир с далекими островами. А океан позади превратился в темное войско; ряд за рядом по синеве вздымались бушующие валы.

Они ухнули вниз, так что захватило дух, и опять взметнулись вверх, подхваченные новой гигантской волной. И с водяной вершины увидели, как на их остров обрушился первый вал. Последний грузовик картеля, отчаянно пытавшийся взлететь, был проглочен без следа. В один миг деревья и горы исчезли под водой. Только самый высокий утес с массивной башней водокачки остался нетронутым, окруженный кипящей пеной и зияющими ямами водоворотов.

– Безумие, – прошептал Майло. – Эта планета безумна!

Сюзи запечатала его рот долгим страстным поцелуем. Таким, что пробирает до костей. Вечером следующего дня они вернулись на берег. Не их знакомый берег. Где он теперь? Деревню смыло в океан или разнесло в щепки в джунглях. Удары цунами выгрызли новую береговую линию. Они нашли широкий пляж и причалили к нему. Сообща протащили два огромных катамарана под защиту деревьев. После все рухнули на песок, кроме членов Комитета Реконструкции, которые развели костер и занялись поиском обломков, годных для строительства укрытий.

– Близнецы, – сказала Сюзи.

Карло пробирался сквозь толпу, волоча за собой Серену. Оба посмотрели на Майло. Ничего больше.

– Хорошо, – сказали они в один голос. Потом посмотрели на Сюзи и повторили: – Хорошо.

Все вместе они пошли вдоль опушки, высматривая что-нибудь полезное.

* * *

Третий катамаран не вернулся.

– А рыбачьи лодки? – спросил Майло у Карвера.

– С ними все в порядке. Они быстрее, уходят дальше, и на возвращение нужно больше времени. Заодно постараются раздобыть еды.

Поразительно, но нашелся застрявший между валунов сигнальный барабан, целый и невредимый. Его откатили на ближайший утес и оставили караульного – потерявшую мужа женщину по имени Джейн Эйр.

Комитет Реконструкции подсчитал уцелевшие инструменты и составил опись того, что нужно сделать. Сюзи и Майло вызвались копать новое отхожее место. Хрустящая Рози, Красное Вино и Мэтью отправились искать пресную воду. Новый прилив и отлив сменили друг друга. На закате они вспомнили погибших.

– Полли Волли, – начал Карвер. – Джим Шунк. Юстиниан Третий. Женщина с Бусами. Белая Цыпочка. Мистер Генри. Каспар. Старый Брэд. Шекспир. Библиотекарь Сара. Сиамская Кошка. Конан Мститель. Оставь Меня в Покое.

Из золотистых сумерек выплыли и причалили рыбацкие лодки. Их экипажи выбрались на берег и безмолвно присоединились к панихиде.

– Бу-Черри. Кукла на Петельке. Капитан, Мой Капитан. Вон Гиллеспи. Индиго. Демон Ром. Словесный Салат. Последний Сайентолог. Дорис Фубар. Дэнни Бо-Дэнни. Хорошие Отметки, Макдональдс, Пуки из Назарета… – И дальше, всего семьдесят имен, которые прозвучали в последний раз. Мало-помалу жизнь входила в нормальное русло.

Но многое изменилось. Например, их имя. Вместо Зала Славы Рок-н-Ролла они стали называть себя Слай и Семейный Камень, в честь знаменитой старинной группы.

Через семь дней после цунами с небес огненной кометой спустился транспорт картеля. Люди Семейного Камня едва успели собраться на пляже до появления Смотрителей.

– Построиться! – рявкнул командир. – Всем!

Крррррррррррр! Он выстрелил в воздух. Пустые гильзы дождем посыпались на песок.

Отовсюду неслись люди.

Это не по поводу фруктов, подумал Майло.

– Мы потеряли корабль, – сказал командир. – Где он?

Возгласы недоумения с разных сторон.

Смотрители не шутили. Все четверо направили оружие на девочку по имени Манго.

– Я видел, как его накрыло волной, – сказал Майло. – Он поджидал отставших и стартовал слишком поздно.

– Где он теперь? – спросил один из заместителей.

Майло покачал головой.

– Не знаю, – сказал он.

– Наверное, унесло в открытое море, – сказала стоявшая прямо за ним Большая Птица. – По меньшей мере три волны прошли через остров.

– Молчать! – заорал командир, проталкиваясь через первую шеренгу, и приставил дуло прямо ко лбу Большой Птицы.

– Почему нас не предупредили? – спросил он. И потом уже с визгом: – Почему вы, гребаные лунные ниггеры, нас не предупредили?

По шеренгам прокатился гневный ропот.

– Как и все, вы слышали барабан, – отважился кто-то. – И отлично знаете, что он означает.

Дьявол, подумал Майло. Кррр! Голова Большой Птицы превратилась в кровавое облако. Тело рухнуло на песок. Потому что, хотел сказать Майло, вы, картельные свиньи, были очень заняты пьянкой и поисками маленьких девочек, чтобы затащить их в кусты. Командир шагнул назад.

– Раз вы умышленно нас не предупредили, на закате начнется экзекуция, – сказал он.

Испуганный шепот в шеренгах. Смотрители вскарабкались в транспорт и, оставив грязный шлейф, растаяли над морем.

Карвер и Джейл подошли к телу Большой Птицы и повернулись к людям Семейного Камня.

– Слушайте, – сказал Карвер, – те, кто знает, что должно случиться и что нужно делать, идите и готовьтесь. Кто не знает или не уверен, оставайтесь и слушайте.

Примерно половина островитян разошлась по хи-жинам.

– Вот что нас ждет, – сказала Джейл остальным. – Будет непросто. Сволочи из картеля вернутся через час и пойдут по нашим домам, заставляя нас истязать друг друга.

– Как это? – спросил кто-то.

– Так иногда поступали на Земле при тиранических режимах, – сказал Карвер, – еще до кометы. И люди придумали меняться семьями. Отправляли детей к соседям или дальним родственникам. Так что, когда приходили солдаты, им не надо было резать собственных детей и бить кнутом собственных матерей.

Глаза Майло жгло. Можно убежать, хотел предложить он. Можно спрятаться. Но он знал ответ Джейл. Сделаешь только хуже. Как быть, думал он, если хочешь набраться храбрости, но взять ее негде? Притворись храбрым, подсказали внутренние голоса.

И он произнес:

– Хорошо.

– Хорошо, – повторила Сюзи.

– Хорошо, – откликнулись все люди Семейного Камня, и шеренга разбрелась по домам.

– Сюзи, – сказала Джейл, – пойдешь со мной. Чили идет в хижину Рози. Мой отец останется с Майло.

Она продолжала распоряжаться, но Майло уже не слышал.

Близнецы. Проклятье, как они всегда умудряются исчезать, едва начинается заваруха? Но потом он вспомнил слова Карвера. Они смышленые. Значит, поймут, что происходит. А он в любом случае ничем не может им помочь. Но – проклятье! Мысли его все время возвращались к ним.

Они с Сюзи поцеловались. Вокруг целовались все, расставаясь.

Он пошел в хижину, где уже поджидал отец Джейл, Старик Второзаконие[8].

Солнце обогнуло Юпитер, высыпали звезды; некоторые двигались, кружили, опускаясь все ниже, пока не приземлились на пляж. В темноте Старик Второзаконие взял Майло за руку и крепко сжал. От хижин возле пляжа донеслись голоса. После только шум прибоя и стрекот насекомых в джунглях. Ожидание. Вдруг они ушли?

Взрыв голосов. Короткий крик и потом омерзительный звук удара кулака, который не спутать ни с чем. Майло и Старик Второзаконие одновременно дернулись вперед, едва не вскочив на ноги, едва не завопив. Не горячись, подсказал рассудок. Майло опустился обратно. Как и старик. В дверном проеме Майло открывалась картина из силуэтов и теней. В основном неподвижных… Контуры хижин, деревьев на берегу, над ними звезды и призрачный серп Юпитера. Но и другие тени. Шлем, тупой обрез оружия.

Еще одна хижина, теперь ближе, взорвалась проклятьями и треском ломаемой утвари. И еще одна, дальше по пляжу. И еще. Временами могло показаться, что атакованы все островитяне разом, будто сама ночь обернулась кровожадным зверем. Или же врывались в одну-две хижины, и тогда были слышны все детали: каждый удар дубинки, каждый вскрик или стон. Похоже, солдаты прихватили с собой кнуты или ремни.

Иногда вспыхивала пальба. Однажды, добрых десять минут, в отчаянном крике заходился какой-то ребенок, и Майло слышал со всех сторон сдавленные проклятия.

Вот так нас и достанут, думал он в отчаянии. Кто-то будет сопротивляться, остальные покорятся, и всех перестреляют. После надолго все стихло. Майло с надеждой вслушивался, не загудят ли двигатели, и продолжал слушать, когда три тени перекрыли дверной проем.

– Встать! – прорычали солдаты. Прежде чем Майло шевельнулся, приклад ружья впечатался ему в лоб.

Ткнув под челюсть ствол, его заставили подняться и втиснули что-то в руку. Какую-то похожую на кальмара плеть, с крючком на конце каждого щупальца. Ружейное дуло сильнее врезалось в шею.

Через включенные на максимум динамики Смотрители заверещали:

– Встать! Встать, сволочь! Хочешь сдохнуть? Хочешь сдохнуть? Этого хочешь, дерьмо? А ну, быстро! Ударь его! Ударь старого лунного ниггера! Давай…

Тут же Майло увидел глаза Старого Второзакония и услышал его крик:

– Делай, что приказывают!

Наказание. Точно во сне, Майло поднял руку и хлестнул по плечу старика. Почувствовал, как впились крюки, натягивая хвосты, останавливая его руку. Старик Второзаконие вскрикнул.

Майло дернул плеть, высвобождая крюки. Брызнула кровь, и лохмотья кожи разлетелись по всей хижине.

– Еще, еще, еще!

Что-то раскаленное впилось ему в ногу. Один из солдат заржал. Рука Майло ходила вверх-вниз: удар – рывок – брызги. И так девять раз. Майло слушал слабеющее дыхание старика. Осветительный патрон затухал, и в меркнущем свете Майло видел, как старик раскачивается взад и вперед. Майло знал, что вынужден бить его столько, сколько потребуется. Возможно, даже забьет его насмерть.

Солдаты забрали плеть и ушли.

– Прости, – прошептал Майло.

– Да, – ответил старик. – Тише.

Майло не мог сказать, когда корабли улетели. Когда солнце выглянуло из-за Юпитера, их уже не было, а люди Семейного Камня пребывали в своего рода трансе.

Теперь у половины были шрамы, вдобавок к опухолям и увечьям. Он искал Сюзи. Вот она. В ступоре, измазанная запекшейся кровью, половина левого уха отрезана.

– Все хорошо, – повторяла она снова и снова. Она позволила обнять себя.

Сейчас, из-за того, что он почти не пострадал, Майло чувствовал себя голым вдвойне.

– Они заставили Карвера убить Чили, – прошептала Сюзи. – Вложили ему в руку ружье и нажали его пальцем на курок.

Чили, подумал Майло. Сейчас в его голове это было просто имя. Эмоции придут позже. Наверное.

Он пошел дальше, высматривая близнецов. Через несколько минут он нашел Серену. Наступил отлив, и она сидела около обрыва с Хрустящей Рози, один глаз которой закрывала припарка.

– Эй! – закричал Майло, бросаясь вперед.

Серена обернулась, но тут же отвела взгляд обратно в сторону моря. Но где же Карло? Майло только сейчас пришло в голову, что раньше близнецы были неразлучны. Приблизившись, он понял, что Серену бьет частая мелкая дрожь, которую издалека легко принять за неподвижность.

– Они ее…?

– Они ее не тронули, – прошептала Хрустящая Рози, погладив девочку по голове.

Отлегло.

– Непонятно как, они узнали, – продолжала Рози. – Мы развели их по разным хижинам, но они нашли Карло, привели и заставили их…

Ее голос дрогнул.

– Заставили бить друг друга? – спросил Майло.

Рози зажала рот рукой и зажмурилась.

– Нет, – прошептала она едва слышно.

Спустя минуту со стороны деревни показался Карло в компании с Номером Первым, братом Рози. Медленно, сохраняя достоинство, ребята подошли и сели на песок рядом с Сереной. Никто не сказал ни слова. Сейчас между ними висело пугающее отчуждение. Майло быстро развернулся и пошел прочь, прежде чем кто-то увидит его слезы. Еще много дней люди Семейного Камня оставались пришибленными и молчаливыми. Они едва общались, занимаясь каждый своим делом. Майло на месяц отправился в дозор, наблюдать за цунами. Сюзи, вооружившись бумагой и углем, ушла, сказав, что будет рисовать карту острова. Некоторые выходили в прибой.

Картель продолжал сбрасывать новичков, которые либо гибли в море, либо оставались на острове и получали новые имена. Кристофер Полуденник. Рим. Пош. Сэр Сент Джон Фотерингей. А однажды целую семью саботажников: Мистер Джонс, Миссис Джонс, Йоко и Фёдор, благополучно сменивших механиков на водокачке.

Майло наблюдал за морем и заботился о барабане. Он вверил себя камням, песку и ветру.

* * *

– Идем, кое-что покажу, – сказала Сюзи, объявившись у барабана однажды утром. – Думаю, это очень важно.

Она поцеловала его в макушку. Повернувшись, он обнял ее.

Пришедший с ней Кристофер Полуденник сменил Майло, который вместе с Сюзи отправился к далекому утесу.

– Там, – сказала она, указывая прямо вниз.

Ровно там, где начинался прибой, под водой что-то переливалось. Так они нашли пропавший корабль картеля. Спустившись с утеса, они нырнули. Пилот все еще сидел в кресле, крепко пристегнутый, объеденный рыбами до костей. Одетые в форму скелеты пассажиров плавали вокруг, убаюканные течением. После, вернувшись на берег, Сюзи сказала:

– Картелю ни слова.

Майло кивнул. Глаза его загорелись. Они не рассказали никому. Еще десять человек ушли в прибой. Они устроили пышные похороны. Теперь имена зачитала Джейл.

– Хоббит, – начала она. – Дорис, ЛоДжек, Гэвин Маклеод, Питер Макпитер и Орм. Джилли, Натаниэл Копатель, Мустанг Салли, Нелли, Муж Нелли и Второй Муж Нелли. Майкл Бен-Иона, Картер и Шейн.

Вместо большого костра каждый сделал маленький деревянный кораблик, поджег его и пустил в море. Майло подумал, что прибой потопит флотилию, но вечер был удивительно тихим, так что кораблики еще долго горели в море, как звезды.

Майло возобновил свое дежурство у барабана, но теперь это не было простой попыткой забыться. Он медитировал, погружаясь в воспоминания. Словно мысленно смотрел кино из прошлой жизни.

Кино про отца. Про игры с Пузырем и Лягушкой и самые прекрасные моменты с Сюзи. Про то, чем он гордился, брать ли его первый отчаянный прыжок в бездну или случай, когда он спас тонущего Будду.

Внезапно внутренние голоса зазвучали гораздо отчетливее. Он вспоминал себя в Вене и свое пятидесятилетие, и то, как разбился, и занятия серфингом, и отцовство, и жизнь в Огайо, и то, как едва не был убит во Флоренции.

Целых пять недель просидел он, вспоминая и разговаривая с голосами.

Кое-что вспомнил и о Сюзи. Когда они принесла немного окуня и ягод хикипикьяки, они тут же занялись любовью.

– Ты вспомнил, – сказала она после. – Так, догадка.

– Да. Я вспомнил.

– Долго же ты собирался.

И вот идея созрела. Ничего гениального, сложного или нового. Просто именно то, что нужно здесь и сейчас.

Толчком для идеи послужила одна история.

Явившийся спустя какое-то время Высоковольтный спросил Майло, не хочет ли тот передохнуть, на что Майло сказал: «Черт, да» и понес свою историю в деревню.

Там шли очередные похороны. На сей раз смешанные – кроме самоубийц были другие, умершие своей смертью. Рак продолжал косить людей.

Майло тихо встал в сторонке, подальше от огня. История подождет.

Когда все вдоволь насмотрелись на огонь, Майло откашлялся и сказал:

– Послушайте.

Люди Семейного Камня обернулись к нему, брови поползли вверх. Майло вымазал все тело какой-то черной дрянью. Поверх он нанес полоски белой дряни, так, чтобы было похоже на кости. И стал с виду, как детский рисунок скелета. Так что с него не сводили глаз.

– Я расскажу вам историю, – объявил он. – Потом объясню, почему считаю ее важной, но пока что слушайте. Идет?

Тишина.

– Давным-давно, – начал он, – на острове вроде этого жил себе человек по имени Джонатан Я-Я. И был он из тех, кто боится всего. Когда хулиганы били его в школе, он боялся дать сдачи, опасаясь, что сделает только хуже. Он всю свою жизнь любил Мари Тюссен, но ни разу не принес ей цветы – а ну, как она его не любит? Пока он любил ее тайно, оставался шанс на взаимность. А если, когда он принесет цветы, она рассмеется ему в лицо, это будет кошмар. После, мучаясь от нищеты и убогой работы мойщиком туалетов, он боялся поискать лучшую работу. Что, если такой он не найдет, а хозяин прознает и уволит его? Тогда все будет гораздо хуже. Всегда все может обернуться куда хуже.

И вот он умер. Его отнесли на кладбище и схоронили. Лежал Джонатан Я-Я в своем гробу, грустный-прегрустный из-за ничтожной своей жизни. Из-за страха, который помешал ему совершить хоть что-то. И ведь какая глупость. В итоге оказался бы он в такой же могиле. С той лишь разницей, что мог бы оглянуться на прекрасную прожитую жизнь и гордиться. А так лежал с воспоминаниями мойщика туалетов.

Но случилось так, что Барон Суббота, могущественный дух вуду, сидел в этот момент на соседнем надгробии, покуривая, и воззвал: «Джонатан Я-Я! Иди и говори со мной!»

И Джонатан Я-Я выкарабкался из могилы, отряхнул землю и стал ждать, что скажет ему лоа. Барон Суббота сказал: «Джонатан, я жалею тебя, ибо ты упустил шанс прожить счастливую жизнь. Но вдобавок я презираю тебя – тут он потушил сигарету о лоб Джонатана, – потому что страх владел тобой и влиял на решения. Так вот, я окажу тебе милость. Но и покараю тебя. Джонатан Я-Я спросил: «Какова же твоя милость?» И Барон Суббота ответил: «Я даю тебе еще один день, чтобы ты мог вернуться к живым и делать все, что пожелаешь». Благодарный Джонатан Я-Я поклонился. «А в чем, – спросил он, – будет твоя кара?» И Барон Суббота ответил: «Я даю тебе еще один день, чтобы ты мог вернуться к живым и делать все, что пожелаешь». И с этими словами рассеялся облаком праха. Наутро, когда встало солнце, Джонатан Я-Я вышел через кладбищенские ворота. Он был намерен прожить свой самый главный день. Первое, что он сделал, нашел своего школьного обидчика и собрался дать ему в пятак, но тут в нем заговорил страх: «А если тебя посадят в тюрьму?» Но Джонатан подумал и сказал: «Пусть сажают. На исходе дня я буду лежать в могиле!» И он съездил обидчику по морде и сломал ему нос. Это было приятно, а человек испугался ударить его в ответ или позвать полицию. «Давно нужно было это сделать», – сказал себе Джонатан. Следом он пошел в дом, где жила Мари Тюссен со своим мужем, и отнес ей цветы, а потом поцеловал в губы. Он увидел, как загорелись глаза Мари Тюссен, и подумал: «Вот что нужно было сделать давным-давно!» Правда, муж Мари ударил его, но Джонатан не расстроился. «Я все равно лягу в могилу!» – сказал он и с поклоном удалился.

Наконец, Джонатан отправился к знакомому скотоводу и сказал: «Если наймешь меня смотреть за скотом, я буду стараться и буду дорожить тем, как делаю свою работу».

Скотовод ответил: «Отлично. Приходи завтра и получишь лошадь и кнут, а работать будешь по шесть дней в неделю».

Возвращаясь на кладбище, Джонатан заглянул на свою прежнюю работу и вежливо сообщил, что уходит. Он очень давно хотел это сделать. И вот, пока он поднимался на холм, где было кладбище, Джонатана охватила ужасная тоска. Чего боялся я всю жизнь, думал он. Боли? Печали? Смерти? Все это уже случилось со мной, а мне, в ответ, совсем нечем похвастаться. А ведь я мог жить достойно. Мог иметь семью. И даже мог стать ковбоем.

Теперь лежать в могиле с мыслями о том, что он мог бы видеть в жизни гораздо меньше горя, было куда мучительнее. Такова была кара Барона Субботы. И так, полный сожаления, Джонатан отправился в мир иной.

Майло умолк.

Некоторое время все молчали.

– Значит, – произнес Сэр Сент Джон Фотерингей, – твоя черная с белым раскраска как бы символизирует смерть, верно?

Майло кивнул.

– И по-твоему, все мы, включая тебя, мертвы? – сказала Йоко Джонс.

Майло кивнул и улыбнулся.

– Эта история о картеле, – донесся из темноты голос Джейл.

Майло кивнул и поднял разрисованную руку.

– Мы живем как рабы, – сказал он, – и делаем вид, что все в порядке, потому что у нас будто бы нет выбора.

– Его нет, – буркнул Фотерингей, а за ним еще несколько человек.

– У нас нет даже малейшей возможности, – сказал Старик Второзаконие.

– У нас все возможности! – выкрикнул Майло с прорвавшейся наружу страстью. – Потому что картель и его свора полностью зависят от нашей работы. Картель не сможет существовать, если люди откажутся на него работать.

– Это не наш выбор, – сказал Фотерингей. – Нас заставили!

– Заставили? – переспросил Майло. – Как это возможно? Они что же, спускаются сюда и выкручивают каждому руки? Это не так – им надо, чтобы мы делали все сами, и мы делаем, только потому, что боимся. Тут не принуждение. Тут страх, и именно он наш выбор.

Люди Семейного Камня переваривали услышанное.

– Если прекратим работать, нас убьют, – сказал Фотерингей.

– Не всех, – возразил Майло. – Мы нужны им, чтобы работать.

– Стало быть, нескольких убьют, – сказала Йоко Джонс, – чтобы остальные присмирели и работали дальше. Так?

– Не так, – ответил Майло. – Потому что мы не будем бояться.

– А по-моему, – сказал Фотерингей, – как раз будем.

Одной рукой Майло указал на огонь, а другой – на море.

– Мы все здесь обречены! – крикнул он. – Уже отравлены, уже больны, уже мертвы наполовину! Сколько из вас готовы прямо сейчас уйти в прибой? Поднимите руки.

Никто не поднял. Но вот одна рука. Потом сотня рук, и потом подняли все. Даже дети. Майло дал посидеть немного с поднятыми руками. Никто не разговаривал. Он тоже поднял руку.

– Мы мертвы, – сказал он. – Пусть так. Но давайте создадим мир, солнечную систему, где есть одно правило: если начинаешь принуждать людей тебе служить, всегда получаешь отказ. Очень скоро это отобьет охоту у любого. С тем же успехом можно жонглировать водой. Вновь молчание. Руки опустились. Но одна поднялась снова. Гильгамеш.

– Я не разобрался, – сказал Гильгамеш. – В твоей истории мы тот зомби или Барон?

Потянулись еще руки.

– Нам и правда готовиться к смерти, или это метафора?

– А женщина в истории олицетворяет свободу или секс?

– Краска сильно дерет кожу? С виду ядреная.

Майло закрыл глаза. И отодвинулся из освещенного круга. На другое утро он вернулся на пляж помочь столкнуть на воду рыбацкие лодки. Он заново выкрасился черным и нанес свежий белый узор.

– Попутного ветра! – пожелал он. – И хорошего улова!

– Спасибо! – откликнулась Джейл, пока они поднимали парус.

На руке у Джейл он заметил нарисованную кость. Неплохо. Он сел на пляже и стал медитировать. В голову, непонятно отчего, все время лезли пауки. Выгнать их не получалось. Близнецы в полной скелетной раскраске пришли составить ему компанию. Карло нарисовал себе шестьсот лучевых костей и добавочный глаз. На следующий день пришел черед водокачки. Он раскрасил себя специальной маслянистой краской, поскольку кому-то нужно было нырнуть в скважину и снова освободить застрявший бур. Двое механиков раскрасили себе лица в черепа. На сей раз нырнуть пришлось глубже, чем раньше. Он вынырнул весь посиневший, что было заметно даже через слой краски. Днем позже он вместе с членами Комитета Безопасной Еды пошел в лес пробовать новый сорт бананов. Таких на острове прежде не видели. Двое из комитетчиков, Премудрая и Носферату, были раскрашены в скелеты. Они прочесывали лес, держась рядом, и, когда комитет нашел нужное дерево, именно они трое вызвались попробовать плоды. Только попробовать, чуточку. Прежде чем Майло очистил свой банан, кожа на его пальцах пошла волдырями. Носферату не пострадал, бросив банан в ту же секунду, как заметил, что с пальцами Майло. Премудрая потеряла глаз. Опухоль выросла в глазнице в одно мгновение и – поп! – глаз лопнул. После, тем не менее, она пришла на пляж помедитировать.

– Ничего не выходит, – пожаловалась она. – Все время думаю про свой глаз.

– Взаимно, – успокоил Майло.

На другой день скелетную раскраску нанесли все члены Комитета Безопасной Еды. И многие другие, человек пятьдесят. Некоторые дополнили образ сухими листьями и палками. Майло увидел зеленые, желтые и синие скелеты. Не было только красных – не хватало компонентов.

Пока Майло думал, не толкнуть ли новую речь, случилось нечто ужасное. Он и еще человек шестьдесят сидели на пляже, пытаясь медитировать, когда что-то серебряное и сверкающее обрушилось на них с неба. Оно обогнуло остров, все в орудийных вспышках, и с грохотом унеслось в космос.

Картель не позабыл о потерянном корабле. Островитяне толпой бросились к утесу, проверить, цел ли сигнальный барабан. Он не был цел и догорал, располосованный надвое. Как и дозорный, парнишка по имени Маркус. На другой день весь Семейный Камень размалевал себя в скелеты. Когда Майло проснулся, они уже собрались у его шалаша. Огромным полукругом, петляющим между хижин, они расселись по всему пляжу. Они ждали в полной тишине. Нарушали ее только шелест ветра в кронах смертоносных деревьев и мерное дыхание прибоя. В конце концов Сэр Сент Джон Фотерингей – в синей скелетной раскраске – откашлялся и нарушил молчание.

– Есть для нас какие-то конкретные поручения? – спросил он.

– Да, – сказал Майло. – Отправляйтесь на рыбалку.

И все дружно занялись рыбалкой. Вместо работы на картель. Чтобы сделать достаточно лодок для всех, ушло недели две. Но они каждый день отправлялись рубить деревья. Потом обучались дыханию. Медитировали. И даже если не удавалось освободить разум, учились подчинять дыхание своему ритму. Затем стали отплывать в море и учиться нырять. С каждым днем все глубже. Кто-то утонул.

– Дженнадот, – зачитала Джейл вечером у костра. – Святой Тимм, Миссис Джонс, Аксельрод и Фантазия.

Наконец, они вышли в море. Все, без исключения. И несколько дней ловили рыбу, устроив королевский пир.

Майло не сомневался, что картель будет ждать их по возвращении. Но вышло иначе.

Картель, разумеется, там побывал. Деревня была выжжена до основания.

Без долгих разговоров Семейный Камень проплыли вокруг острова и нашли новый пляж. Комитет Реконструкции занялся сбором дерева и листьев для хижин. Комитет Цунами – новым барабаном и катамаранами. Каждый был занят: готовил либо обрабатывал рыбу, что-то строил, искал растительную пищу, учил или учился следить за гигантскими волнами. И все были относительно счастливы.

– Тело свербит от этой синей краски, – пожаловалась Сюзи. Она приготовила свой состав из малинового сока, глины и какого-то плода, напоминающего лимон.

– Не пользуйся ей больше, – посоветовал Майло. Он все ждал, когда проклятая краска начнет травить людей. Пока это была его единственная забота. В остальном все шло, как задумано.

Так обстояли дела, когда огненными стрелами упали два тяжелых транспорта картеля, забитых тявкающими через динамики Смотрителями.

Стараясь не отвлекаться от своего занятия – он сплетал из древесных волокон веревки для сетей, – Майло все равно не мог удержаться, чтобы краем глаза не поглядывать на Смотрителей.

Те, как обычно, сбились в кучу, с оружием поперек груди, ожидая, как видно, что островитяне выстроятся в шеренги. Их группа, к которой все оставались безучастными, выглядела глупо.

Понятно, постояв так, они направились к первому попавшемуся. Им оказался Мистер Джонс. Мистер Джонс снимал филе с морского окуня и вывешивал куски сушиться на грубом деревянном каркасе. Он был разукрашен в синий скелет и постоянно почесывался.

Майло не мог слышать разговор, но догадаться было не сложно.

– Какого дьявола вы не построились, лунные ниггеры? – должны были спросить Смотрители.

На что Мистер Джонс, не отрываясь от работы, ответил бы:

– Заняты делом.

– Ваше дело, – сказали бы Смотрители, – обслуживать водокачку и набирать воду для наших танкеров.

Мистер Джонс должен был пропустить эту хрень, уже не имевшую отношения к действительности, мимо ушей.

Тут Смотрители взбесились бы – ага, так и есть – и начали вышибать дух из Мистера Джонса. Мистер Джонс, как учили, свернулся в комок, укрыв голову руками, и постарался стерпеть побои. И даже попытался вернуться к работе, но огреб еще сильнее и остался лежать без движения.

– Проклятье, – прошептал Майло.

Недолго думая, Смотрители разделились и попытались отволочь в сторону нескольких человек. Но те, кого они хватали, повисали мешком, и сдвинуть их с места оказалось не так просто.

– На черта вы разрисовались в скелеты? – услышал Майло вопрос Смотрителя Кристоферу Полуденнику, вслед за бесплодной попыткой оторвать того от работы.

– Мы умерли, – ответил Полуденник. – Вы ничего не можете нам сделать.

Находчивости Смотрителя хватило только на ответную зуботычину.

– Проклятье, – сказал Майло. Его веревка распустилась, и теперь нужно было начинать все сызнова. Ему не обойтись без веретена, о чем его как минимум трижды предупреждала Рутабет, местный эксперт по сетям, а он поленился выстругать хотя бы одно. Вечером займусь, решил он, если раньше всех не перестреляют.

Смотрители собрались на совет около своих кораблей.

Хрум, хрум, хрум.

Сейчас должны врубить динамик и начать угрожать, не сомневался Майло.

Но случилось иначе.

Смотрители погрузились в корабли и вместе с отливом поднялись вверх и исчезли.

Лечебный Комитет поспешил на помощь Мистеру Джонсу и Полуденнику.

– И что теперь? – спросила Сюзи.

– Я поищу подходящую деревяшку для веретена, – ответил он. – А ты?

– Пойду отскребать чертову синюю краску, – сказала она.

Вместе с ней еще примерно восемьдесят островитян, чертыхаясь, направились в лес, но в душе все чуть не до слез гордились своей отвагой.

* * *

Молчание – хороший способ отстаивать интересы, убедился Майло.

* * *

На другой день громилы картеля вернулись. Несколько трейлеров и тяжелых транспортов приземлились, а один большой корабль остался висеть над пляжем.

Выбравшиеся наружу марионетки картеля походили скорее на инженеров, которых дополняли несколько Смотрителей. Они общались друг с другом по внутренней связи, полностью игнорируя Семейный Камень.

Большой корабль распахнул разгрузочный люк, и оттуда вывалилось нечто вроде огромного кокоса.

Странный предмет не упал на землю, а повис в воздухе, подрагивая, будто на конце невидимой нити. Вид его вызывал оторопь, он словно дрожал в воздухе, странно мерцая, и контуры то расплывались, то вновь обретали четкость. Как будто проступая из другого измерения.

Корабль задрал нос и взмыл на канате обратно в космос. Меньшие убрались следом, кроме одного, грузно качавшегося в облаках пара над краем утеса.

Динамик обратился к занятым своими делами островитянам.

– Мы вернемся через неделю, – прокаркал динамик. – К этому времени водокачка должна работать и четыре тысячи килолитров очищенной воды должны ожидать отгрузки.

Потом, взметнув песчаный столб, корабль пулей растаял в космосе. Приковылял Кристофер Полуденник с перевязанной челюстью, лишившийся половины зубов. Он указал на висящий над их головами непонятный кокос.

– Как раз такую штуку они испытывали, – сказал он. – Это выворотная бомба.

– Это выворотная бомба, – объявил Майло всему Семейному Камню. Поделиться такой новостью, по его мнению, было только на пользу.

– Отлично, – сказал Рождество, зрение которого с первого испытания так и не восстановилось.

Около сотни островитян поднялись на ноги и направились в джунгли. В сторону водокачки.

– Ах, мать твою, – не выдержал Майло. Он собрался крикнуть и остановить их, но Сюзи обняла его и шепнула:

– Тихо, малыш. Не дергай их, это не поможет. Мертвые не суетятся, просто делают дело.

Она не ошибалась. И все же он был на взводе. Как можно так легко сдаться? Он сел помедитировать (не в силах отделаться от мысли, что по мере взросления его зад становится больше – так что же, у всех?) и почти смог вернуть себе покой.

Рядом Сюзи занималась тем же. В наступивших сумерках, когда солнце уже почти полностью скрылось, он решил, что пора поискать деревяшку для чертова веретена, как Сюзи указала в сторону джунглей со словами:

– Майло, гляди.

Он взглянул.

Сотня островитян вереницей выходила из-за деревьев, точно после удачной охоты, волоча какие-то механизмы, железные листы, моторчики или трубы.

Части драгоценного насоса картеля. Их свалили в кучу посреди деревни, и Комитет Реконструкции занялся сортировкой и обсуждением возможного применения.

У многих Майло заметил нанесенный красным костяной узор.

– Как они раздобыли красную краску? – удивился он.

– Очень просто, – ответила Сюзи. – Это кровь.

* * *

За день до обещанного возвращения картеля Майло разослал всем весточки, предложив собраться на пляже. Скелет за скелетом, один комитет за другим, пришли все. Майло появился со свертком из куска парусины под мышкой.

– Принес вам кое-что показать, – объявил он. И развернул сверток, открывая на всеобщее обозрение десяток коммуникаторов-«фишек». Черных, гладких, военного образца.

Все так и ахнули. Островитянам грозила смерть за простое упоминание «фишки», не говоря о том, чтобы иметь десяток в своем распоряжении. Майло взял один коммуникатор и поднял его над головой.

– Месяца два назад, – сказал он, – Сюзи и я нашли в море пропавший транспорт картеля и осмотрели его. Это Сюзи нашла в рубке. Мне жаль, что тогда мы вам не сказали. Но в то время казалось, что не всеми новостями стоит делиться.

Толпа примирительно зашумела.

– Майло, у тебя же есть план? – крикнул Карвер из задних рядов.

Майло положил фишку и дважды хлопнул в ладоши.

– Давайте я расскажу, – предложил он.

План Майло подразумевал, что флот картеля появится снова, проверить, насколько их рабы поумнели. Что и произошло.

Фа – зуууууууум! В зените наступившего утра пятьдесят кораблей вынырнули из космоса и повисли над островом полусферой радиусом в сорок с лишним миль. Громадные корабли, вроде тех, что испытали первую бомбу. Несколько тяжелых транспортов приземлились на пляж.

Майло видел, как свирепеют Смотрители, убеждаясь, что тонны оборудования с водокачки пошли на обустройство хижин, причалов для катамаранов, разных… тут что, хренов полигон?

Динамики ухали и щелкали, солдаты размахивали оружием. Вот бы они начали стрелять, едва не попросил Майло. Полуденник активировал каждую фишку, и пять из них снимали происходящее из джунглей.

Но вся свора загрузилась обратно, и корабли покинули остров, зависнув вдали. Наверху выворотная бомба стала издавать странные звуки. Пусть ее, думал Майло. Съемка не прекращалась. И не только с острова, но и с моря.

Согласно его плану, лодки Рыбного Комитета встали на якорь в десяти милях от острова. Они должны были оставаться на месте и снимать все, что происходит. Флот, остров и любую гадость, которая могла произойти.

Но дальше план Майло расходился с тем, чего хотели все остальные. После его знаменательной речи, после притчи о Джонатане Я-Я, в Рыбный Комитет вошли практически все. План Майло предполагал, что практически все покинут остров на рыбацких лодках, заснимут все, что случится на острове, и ретранслируют запись через военный спутник, так, чтобы ее смогли увидеть повсюду – от Венеры до аммониевых копей Нептуна. А дальше им останется выживать. Плыть, нырять, если придется, скрываясь от флота, и жить дальше.

Но сегодня Рыбный Комитет отказал ему.

– Нет, – сказала Джейл, чьи волосы после смерти Чили стали белее снега. – Разве все мы не умерли?

– Умерли, – в один голос ответил Семейный Камень.

В итоге команды ушедших лодок за редким исключением составили дети. Они не хуже взрослых освоили обращение с фишками и могли в нужный момент нажать «отправить». Так же умело ходили они под парусом, ныряли и плавали – и, если положение вещей изменится, впереди их ждали годы жизни.

Если люди под пятой картеля, от Венеры до аммониевых копей Нептуна, услышат притчу о Джонатане Я-Я и примут веру мертвых.

– Ведь они такой же Семейный Камень, – сказал Карвер, когда они встали в круг. – Мы не приняли правила картеля, поэтому мы здесь. Но мы не одни. Повсюду есть такие же люди, и они будут знать, что делать, когда увидят, что случилось на нашем острове. Увидят, какой чудесный подарок приготовил для них картель.

Кристофер Полуденник остался с детьми, скрываясь в морской дали. Там же был и Старик Второзаконие. Если им суждено выжить, они смогут объяснить, что здесь случилось.

Но все остальные стояли здесь, прямо под бомбой. Притворяясь, что ее не замечают. Притворяясь, что не боятся.

– Майло? – сказал Фотерингей. – Я боюсь.

– Я пробовал медитировать, – признался человек по имени Дикий Билл, – но все время думал об этой чертовой бомбе.

– И я, – повторили многие.

Майло заметил, что контуры бомбы начинают светиться все ярче.

– У меня всегда проблемы с медитацией, – сказал Майло. – Зачастую я думаю только о кошках.

– А мне всегда хочется в туалет, – призналась Калипсо.

– А я думаю про то, чтобы ни о чем не думать, – сказал Йоко Джонс. – И ничего не выходит.

– Я думаю о том, как состарюсь, – сказала Сюзи.

– О еде, – сказал кто-то.

– Об алфавите.

– О любовных утехах.

– О потерянном глазе.

– Моих детях на Ганимеде.

– Музыке.

После они не говорили. Момент был слишком гнетущим. Сейчас? Сейчас? Будет больно? Они сгорят, как звезды, или просто исчезнут? Сейчас?

Будь вы на месте Сэра Сент Джона Фотерингея, в этот самый момент станцевали бы небольшой этюд. А будь вы Йоко Джонс, попытались бы войти в идеальный ритм со Всеобщим.

Окажись вы теперь на месте Майло, поняли бы, что эти последние секунды самое лучшее время для настоящей медитации, взглянули бы в глаза Сюзи, встретив ее взгляд, и медитировали бы вместе.

И в каком-то смысле это получилось.

Другого подобного момента никогда не было. И если вы его ждали, он наступил. К людям на всех планетах уходило послание, что, пусть человека не отучить быть хищником, есть шанс научить его не быть жертвой. И с этого момента наступит прекрасное счастливое будущее, конечно, в зависимости от того, как именно поступят люди – но именно теперь, затаив дыхание, будущее балансирует, как слон на булавочной головке. То есть все может измениться, и мы больше не станем снова и снова совершать идиотские алчные просчеты и станем, наконец, людьми, намеренными жить счастливо…

– Нет, нет! – спохватитесь вы, ведь какими бы стоящими ни были эти мысли, медитацией они не станут, а как раз в это время…

Но что поделаешь, ведь это не только ваша голова, верно? Это голова, душа и голоса всех ваших десяти тысяч жизней и восьми тысяч прожитых лет с их прошлым и их будущим, всех пещерных людей, автогонщиков и доярок, всех космонавтов, игроков в крикет, экономистов и ведьм. Голоса, полные фрагментов содержимого людей, которые те уносят в будущее, вроде вафель, тяжелой работы и секретов, о которых, как хочется надеяться, никто не узнает. Того, что тебя пугает и делает уязвимым, как пауки, дети или непоставленный будильник. Готические тени вроде Человека с Крюком, которые таятся в лесу. Варвары, налоги и красно-синие вспышки в зеркале заднего вида, и никогда не покидающее чувство, знакомое каждому: ты что-то забыл, забыл, не сделал. Голоса из тысячей прожитых лет и жизней, вспоминающие моменты Совершенства: тот раз, когда тебя катапультировали через стены Вены, когда ты оставил первый след на Луне, когда нырнул и спас тонущую малышку Стейси Крэбтри, когда сыграл на скрипке ноту, разбившую витраж в Соборе Святого Патрика в Трое. Голоса, обсуждающие твои маски – маску жены или мужа, маску уверенного человека, маску веселья или скуки. И то, что скрыто под маской, самая главная и таинственная вещь на свете, источник и предмет всех страхов, терзаний и жизней, последнее, что видим перед смертью, всеобщее сплетение Знания, Безмолвия и Мира.

Правда, чаще все видится иначе – как и теперь, когда ты смотришь на Сюзи, а она на тебя, в те самые моменты перед величайшим событием, перед концом, который ждет обоих, а вы тем временем подкалываете друг друга за чрезмерную серьезность, смеетесь по причине, свойственной многим вашим поступкам, которая так и не понятна – ни мудрецам, ни коровам, ни самой Смерти.

Глава 25. Солнечная дверь

Они не очнулись на берегу реки. Вместе со стремительно наполнявшими душу воспоминаниями к Майло пришло осознание, что так быть не должно, что это дурное предзнаменование. Он вспомнил, как в прошлый раз проснулся на дне колодца.

Ни цветов, ни солнечного света.

Только темнота.

– Это прикол такой? – сказал Майло. – Неужто они все еще бесятся из-за того, что мы сбежали?

Эй! А где Сюзи?

– Ау!

– Я здесь, – раздался голос Сюзи. Он звучал испуганно и неуверенно. Ничего удивительного, ведь ей впервые пришлось умереть.

Она сидела слева и держалась за голову. Вид у нее был немного ошарашенный. Он молча взял ее за руку и стал ждать.

– Мы умерли, – выдохнула она. – Я умерла! Вау. Ни хрена себе! Раньше я сама была Смертью! Прямо как какая-нибудь богиня! Боже мой, боже мой, боже мой.

Не самая простая участь. Большинство людей, попадавших в Загробный мир, обычно вспоминали, что когда-то были дальнобойщиками или страусами.

– Мы должны были очнуться у реки, – сказала она. – Там я обычно тебя встречала. Почему мы не на берегу реки?

– Наверное, они еще злятся, что мы сбежали. А может, и нет. Так, предположение.

Постепенно стали проступать очертания окружавших предметов, и Майло понял, что они находятся посреди какой-то библиотеки. Стены обшиты темным деревом. Камин с барельефом лисы над замковым камнем. Кожаные кресла. Низкий стол в форме морского сундука.

– Думаю, все будет в порядке, – предположил он и немного сдавил руку Сюзи.

Сюзи пожала плечами.

– Для тебя, может, и будет. Мой поступок сродни предательству. Вселенским сущностям не положено жить. Мы должны следить за жизнью других людей и чихвостить их за промахи.

За пределами библиотеки что-то происходило. Сквозь закрытые ставни глубоко посаженных окон лилось некое подобие света. Доносились голоса… и едва слышный гомон. Как если бы по ту сторону толстых стен собралась толпа. Вроде той, что в прошлый раз попыталась оттащить его на плаху.

– Полагаю, у тебя не осталось космических сил? – спросил Майло. – А то ты могла бы просто вынести нас отсюда, или…

Сюзи хрустнула пальцами. Моргнула.

– Нет. Ничего, – ответила она.

Глаза Майло расширились. Сюзи была…

– Цельная! – завопил он и сжал ее в объятиях. – Ты цельная! Не исчезаешь!

– Я заметила, – сказала она. – Как и ты. Не понимаю, что это значит.

Поразмыслив, Майло пришел к выводу, что тоже не понимает. Но если это значит, что Сюзи больше не угрожает раствориться в небытии, то хорошо. Может, так оно и есть?

В конце коридора распахнулась дверь, и в комнату, распихивая кресла, влетела Мама. Ее огромные руки тянулись к ним. Мама сдавила Майло, подобно удаву. Он не мог дышать. Сюзи извивалась и отбивалась рядом; теперь Мама схватила их обоих. Они тонули в ней, как если бы она была теплым, болотистым заливом европейского моря.

– Я ошибалась, – услышал он Мамин голос. – Надо было догадаться, что ты сделал с Буддой. А потом ты вернулся и преподал один из важнейших уроков в истории. Молодец.

Сюзи все сильнее сжимала руку Майло.

Неужели им удалось?

– Да, – сказала Мама. Из ее глаз брызнули слезы. Целыми потоками.

– Хочешь сказать…

– Совершенство.

Сюзи ахнула. Облегчение волной накрыло Майло, и он едва не обмочился.

Из другой комнаты ниже по коридору раздался голос Няни.

– Поздравляю, – прокаркала она. В библиотеку забрели несколько ее котов.

– Долговато тужился, – добавила она.

– Все ждут, – сказала Мама, снова распахнув руки и подтолкнув их к массивным дубовым дверям. – В буквальном смысле все. Хочешь верь, а хочешь нет, но твоя толпа будет побольше, чем у Будды. Ты, Майло, – самая старая человеческая душа. А ты, Сюзи, – не знаю, смогу ли когда-нибудь привыкнуть к этому имени, – ты просто что-то с чем-то. На самом деле никто не знает, что с тобой теперь будет. То есть тебя породил вселенский разум, но не как человека, а теперь ты возвращаешься, прожив человеческую жизнь…

– Я рискну, – сказала Сюзи. – Всяко лучше альтернативы.

У Майло немного закружилась голова; ноги подкашивались. Слишком много нужно осознать. Почти как на выпускном, но не совсем. Похоже на… Он не знал, на что это было похоже.

За спиной раздался голос Няни.

– Обещаю, – сказала она низким, теплым голосом мамы или бабушки, – что по ту сторону Солнечной Двери тебя ждет только счастье и единение. Вот увидишь.

Она обняла сзади. Ощущение, как будто тебя обнимает добродушный прутик.

Он ей верил.

– И кстати, – сказала Сюзи. – По поводу Солнечной Двери.

– Ммм? – хором удивились Мама с Няней.

– Мы пойдем вместе.

Мама и Няня переглянулись. Беззвучно что-то обсудили. Пожали плечами.

– Можете попробовать, – сказала Няня. – Хотя так не положено. Видите ли, в Сверхдуше всё едино.

– Мы не спрашиваем, – сказал Майло.

Мама и Няня выглядели немного взволнованными, но кивнули. Майло взял Сюзи за руку, и они вместе предстали перед дверьми. Двери широко распахнулись. Внутрь хлынул свет, ослепляя их. Крики и вопли оглушили их. Им не оставалось ничего, кроме как послушно двинуться вслед за Мамой, которая, наподобие мягкого буксира, потянула их в самую гущу столпотворения.

Чьи-то пальцы касались их, пока они шли. Мама толкала их вперед. Они протискивались через толпу, словно горошины в тюбике зубной пасты.

Люди были везде, прямо как последователи Будды. Холм, заливные луга и мост были усеяны бурлящей, копошащейся толпой; тут и там кто-то махал, пел; всюду – буйство красок, пестрые флажки. В городе под холмом люди стояли на крышах домов. В воздухе парили воздушные шары и жужжали цеппелины.

Люди были и в реке. Забредали так глубоко, как могли, и стояли, аплодируя и ликуя. Казалось, их чистый восторг был осязаем. Они радовались, потому что стали свидетелями чуда, происходившего с Майло и Сюзи, и знали, что когда-нибудь настанет их черед.

Воздух над рекой звенел и трепетал, как будто кто-то ударил в невидимый гонг. Лучащиеся волны света и радости сливались воедино и образовывали подобие туннеля.

Они достигли берега реки и побрели по мелководью.

Сюзи взяла Майло за плечо, их глаза встретились. Заключив друг друга в объятия, они позволили толпе нести себя в нужном направлении.

Во взгляде Сюзи сквозило безумие, она не могла произнести ни слова. Майло склонился, чтобы поцеловать ее, увидел, как глаза ее сомкнулись, а губы приоткрылись…

Дверь будто обступала их, затягивала внутрь.

Они были двумя пловцами посреди потопа. Майло почувствовал, как их души растекаются, подобно арахисовому маслу. Идеальное ощущение. Даже по-своему сексуальное. Они пронизывали друг друга, слившись в долгом, страстном, влажном поцелуе, и вместе плыли сквозь Сверхдушу.

Вместе.

Всего секунды три.

Глава 26. Сверхдуша

Представьте, что вы земляной червяк. И у вас есть подружка, тоже червяк, с которой вы знакомы, сколько помнит ваш убогий червячный мозг. И любите друг друга с безумной примитивной силой. Так, что представить жизнь без нее неспособны. Если способны вообще что-либо представить. Но, проснувшись в один прекрасный день, оказываетесь человеком.

Вы громадный, как все люди, и сведущи в разных людских премудростях. У вас пивной живот и бейсболка Нью-Йорк Рейнджерс. Господи Боже! Вчера вы могли только ползать в грязи. А сегодня у вас диплом спортивного маркетолога. Вы разбираетесь в налогах и строении солнечной системы. Читаете и пишете по-испански и по-английски. У вас есть лучший друг, бывшая жена и ребенок, с которым вы видитесь по выходным. Вы бывали в Бразилии и в Европе, что для земляного червя равнозначно посещению отдаленных галактик, хотя от одного упоминания «галактик» червячный мозг просто лопнет.

Так вы думаете, что потеря червяка-подружки разобьет вам сердце? Разрушит былое я? Таки нет. Дело вот в чем: вы и ваша подружка-червяк никуда не пропали, но заняли свое место в несметных кладовых вашего нового мозга. Там вы и еще триллион червей. Но вам все это невдомек. Да и зачем? У вас впереди перспективы для чудесного нового, древнего я. Теперь вам многое очевидно. Время. Гравитация. Какая вилка для чего. Застежки молнии. Бесконечность пространства. Такос. И это все часть вашего сна.

Пройдет миллиард лет. Мог бы пройти, если время не окажется частью сна. Хорошо, вы спите миллиард лет. В чем разница? Миллиард лет проходит в безбрежном океане сна.

* * *

И однажды вам приснится, что вы древняя душа по имени Майло, по колено в реке, рука об руку с древней душой по имени Сюзи.

И все возвращается. Все. Вы больше не помните, что это сон. И начинаете с места, где прервались, долгим, сочным поцелуем. (В голове какие-то обрывки о гравитации и китайских диалектах, но они растворяются.) После вы заходите глубже в реку, которая уносит вас, и переживаете таинство рождения. Вы держитесь за руки. Ничто не пытается вас разъять. Вы повисли в воде, между жизнями и мирами. Река несет вас, время обволакивает вас, сквозь вас проплывают сомы.

Глава 27. Голубой ручей в Мичигане и прочие жизни

Они вернулись порознь, затерявшись в глубине веков, и не встретились, пока не стали взрослыми.

В свои шестнадцать Сюзи работала прислугой в монастыре Святого Томаса в Савиньоне. Как-то ночью ее встревожили странные звуки из усыпальницы несчастного архиепископа Гильема. Превозмогая страх, она отворила двери и обнаружила скорчившегося внутри пригожего, хотя и запылившегося, юношу.

– Слава! – вздохнул юноша. – Я вновь могу дышать!

Они влюбились с первого взгляда. Иначе он не признался бы ей, что случайно захлопнул двери, собравшись ограбить могилу старого Гильема, а она не предложила бы ограбить оставшиеся восемнадцать захоронений собора, а потом бежать, покуда не рассветет, куда-нибудь на юг Франции.

– Идет! – воскликнул юноша и подарил ей страстный, будоражащий поцелуй.

Удивительно глубокий поцелуй, полный неведомых тайн.

– Mon Dieu! – ахнул Майло.

– Mon Dieu! – ахнула Сюзи. – Силен же ты целоваться!

Голубой ручей, Мичиган, 1882

Знакомство Майло Фолкнера и Сюзанны Кобб состоялось во время катания на санях на праздновании дня рождения Майло, в год, когда обоим исполнилось по десять лет.

Отец Майло (всем известный распутник) приналег в тот вечер на крепкое домашнее пиво и, балуясь кнутом, не заметил, как повернул влево к опасному заливу Песчаного Озера, где лед был предательски тонок. Хрусть! Возмутилось озеро раз или два. А потом: Бум! – как выстрел. Тогда, наконец, юным Майло и Сюзи пришло в голову ухватить друг дружку рукавичками. Сани доехали до берега, а они так и держались за руки, млея внутри, как свечи.

Когда Сюзи рассказала о катании на санях родителям, ей напрочь запретили всякое общение с Майло и со «всем семейством презренных нечестивцев», рожденных, как говорили в окру́ге, со змеями заместо пуповины.

Он написал ей, но письмо перехватили. Она написала ему, но и эту весточку перехватили, что стоило ей неделю переписывания Библии. Потом, о ужас, Сюзи заболела, как случалось в те дни со многими детьми. Она бледнела и чахла, пока однажды не прошептала «Майло» так жалобно, проронив единственную слезинку, что отец не выдержал и послал за ним.

Так Майло был доставлен сидеть с ней и беседовать о разных разностях. Плавании. Лягушках. О том, как он любит читать и научит ее стрелять уток.

– Только не уток, – шепнула она. – Я люблю уток.

– Значит, гусей, – сказал он.

И она не умерла.

Опасаясь худшего, отец уже приобрел участок под могилку, но, будучи человеком практическим, не стал от него избавляться. Потом, когда Сюзи выздоровела, им с Майло нравилось устраивать там пикники.

Спустя тысячелетия на отдаленной планете будущего Майло и Сюзи вернулись примерными родителями, рассказав своим детям самую знаменитую в межзвездных колониях историю: притчу о Джонатане Я-Я и Мучениках Европы.

Они рассказали, как мученики умерли, чтобы раскрыть страшную правду об алчных древних картелях. Следом по всей солнечной системе горняки и инженеры отказались работать на картели, хоть многим это также стоило жизни, и картели развалились.

Хорошие родители учат детей одному: если всем вместе выбрать страдания и даже смерть, чтобы не терпеть несправедливость, алчным людям никогда не вернуть себе власть.

– Уже пятьдесят поколений мы живем по справедливости, – сказали они детям. – Не станьте теми, кто нарушит традицию.

– Не станем, – ответили Лохматый и Маленький Красный Корвет.

Голубой ручей, Мичиган, 1892

В год своего поступления в юридическую школу Майло первым в округе Петоски обзавелся автомобилем. Сам по себе драндулет был огромным и шумным, напоминая неуклюжий стальной бойлер с приделанной выхлопной трубой. Репортеры верхом на лошадях спешили следом (случалось, и обгоняли), по мере сил телеграфируя депеши. Случалось, Майло по нескольку миль проезжал без поломок и остановок. Или часами занимался ремонтом.

Промаявшись в дороге пятнадцать дней, Майло ровно в восемь вечера подкатил к Тостли Холлу, общежитию при Каспер Колледже, и направился к столу наставницы, где попросил вызвать его милую, мисс Сюзанну Кобб, чтобы поцеловать ее для фото.

– Нет, – ответила наставница, желчная и подозрительная дама, в прошлой жизни бывшая кукурузным початком. – Посещение строго до без десяти восемь, и никаких джентльменов после шести.

– Прошу вас, – сказал Майло.

Он вновь получил отказ, и разговор пошел на повышенных тонах, пока репортерам не предстал Майло – с нечестивым огнем в глазах, – который выволок наставницу наружу, протащил через вылизанный дворик и невысокий пригорок и с громким плеском уронил в небольшой, заросший ивами прудик на поле для гольфа.

В дальнейшем мнения относительно его поступка разошлись. Местные власти оштрафовали Майло и на год отчислили из юридической школы. Он нанялся работать могильщиком на кладбище в Голубом Ручье.

Сюзи, посещая возлюбленного на кладбище погожим летним деньком, заметила только:

– Утопила бы старую перечницу в пруду еще в сентябре, да боялась навредить уткам.

И поцеловала его – тут же, прямо между двух свежевырытых могил. Славный был поцелуй. Из тех, что весьма приятно дарить, но не принято обсуждать.

Вновь им довелось соединиться в Париже между двумя войнами. Майло обзавелся кинокамерой, Сюзи – труппой ручных птиц.

Они снимали короткометражки. Судорожные черно-белые сюжеты, точно маленькие смерчи. Бегущая с цветочной корзинкой девушка, все быстрее, пока движения не начали напоминать обезумевшую марионетку. Человек, которого колотит уличная шпана. Толстуха, снимающая платье. Его жена и ее муж. И почти в любом сюжете было что-то гротескное. Выступление ее птиц. Люди, напуганные игрушечным пауком. Спящие курильщики опиума, со снующими по ним крысами. Два карлика на кресле-каталке.

Раз они засняли грозу, от начала и до конца, с лужами, бегущими людьми и молниями, отражающимися в витринах. А в другой раз засняли самих себя, удаляющихся по улице, мимо кота, человека с гитарой, все дальше – пока кто-то, быстроногая преступная тень, не унесся прочь вместе с камерой.

Голубой ручей, Мичиган, 1897

Сюзи и Майло поженились. Несколько лет им предстояло прожить молодой свободной четой с ослепительным будущим. Они охотились на фазанов, перепелов и диких индеек, с парой ирландских сеттеров, которых натаскивали подносить добычу. Сюзи стала отличным стрелком, словно что-то древнее и бесстрастное просыпалось в ней, когда палец касался курка.

Их первый и второй ребенок – Чарльз и Джеймс – родились по плану, с промежутком в год, а следом вне плана появилась Эдит. Почти в одно время с рождением Эдит прокурор округа Петоски, Джеральд Ведж, поручил Майло дело об особо тяжком преступлении.

– Пора менять молочные зубы, – сказал Ведж.

Местный бизнесмен, Грэйдон Орниш, застал дома налетчика, некоего Хейнрика Мюллера, известного рецидивиста, и вышвырнул его прочь. Но этим он не ограничился. Разузнав, где живет Мюллер, он поджег его дом. Сам Мюллер и его жена сгорели.

Общество – по крайней мере, его часть – требовало для Орниша оправдания. Орниш – хороший человек, заявляли они, и защищался от бандита, который никому не давал проходу.

– Он и дальше грабил бы людей и, возможно, кого-нибудь покалечил, – настаивал Орниш.

Его горячо поддержали. В те времена суды, притом не только в округе Петоски, старались потакать общественным настроениям. Майло, впрочем, придерживался собственного мнения.

– Здесь должен главенствовать закон, – заявил он воинственно настроенной публике и смущенным присяжным, – а не эмоции. Мы собрались не обсуждать, каким был мистер Мюллер, но для решения о том, что сделал мистер Орниш.

Пусть и молодой, сейчас Майло стоял, будто кряжистый дуб, в своих очках с толстыми стеклами и крючковатым носом, и многие из присутствовавших впоследствии заявляли, что им показалось, будто взрослый невесть откуда возник в зале, полном не-разумных детей.

Орниш отправился на виселицу. Майло присутствовал на казни. Все действие вместилось в обособленный временной отрезок – от скрипа рычага до конвульсий и дробной капели мочи о помост. Казнь ранила его изнутри, как ранит иногда ударившая рядом молния.

Через пять лет, когда умер Джеральд Ведж, уполномоченные пришли к Майло, предложив ему вступить в должность действующего прокурора, и тот удивил самого себя, ответив: «Благодарю, друзья, нет».

Вместо этого он стал адвокатом.

– Что случилось? – хотела понять Сюзи.

Только то, что Майло приснился вещий сон. Такое случалось нередко. У них обоих.

– Мне приснилось, – объяснил Майло, – что я жил в деревне, в Замбии, и совершил ужасное преступление. Избил кого-то и отобрал деньги. Но избежал наказания.

– Тебя не поймали? – догадалась Сюзи.

– Наоборот, поймали тут же. Но в этой деревне, если кто-то согрешил, все собирались и вспоминали хорошие поступки, которые он сделал в жизни. Мало кто после этого оступался вновь. Нам нужно что-то похожее. Кроме наказаний, которые людей только портят.

Сюзи навсегда запомнила тот вечер, его, сидящего боком за конторкой, уперевшись локтем в бумаги, очки высоко на лбу, крупный крючковатый нос как граница света и тени.

Какое-то время оба молчали.

– Возможно, сейчас не лучший момент, – сказала она, целуя его в лоб, – но я сообщаю, что решила открыть оружейный магазин.

В череде перерождений Майло и Сюзи жизнь подчас складывалась против их ожиданий. Однажды они собирались пожениться, как только окончат школу, но у Сюзи случился приступ во время купания в пруду, и она утонула, не дожив и до семнадцати.

Надгробие на ее могиле было необычным для того времени: полированная мраморная плита с гравировкой. Словно устремленная сквозь время мраморная стрела, готовая пережить века.

Годы после Майло был как кусок дерева, расщепленный изнутри. Но мало-помалу вернулся к жизни, занялся работой, садом, машинами, пока время отсчитывало свой ход. Ее портрет висел у него на стене еще пятьдесят лет.

Удивительно, но надгробие Сюзи даже через пятьдесят лет выглядело как новое.

В последнее свое лето Майло разбил огород вокруг дома, длинные грядки редиски, моркови и бобов, в окружении календулы, чтобы отпугивать кроликов. Печальные истории прорастали вокруг него травой.

Голубой ручей, Мичиган, 1932

Минуло тридцать лет. Сюзи и Майло построили новый дом над полем для игры в гольф, где растили детей. Очень скоро дом перестал быть новым и опустел. Чарльз отправился в Дартмут, за ним Джеймс в Мичиганский университет, а там и Эдит в Майами.

Майло оставил свой проект, дело всех тридцати лет – восстановительную программу для трудных подростков, которых отправляли в интернат, вместо того чтобы выплевывать за решетку. Подведя итоги, он, как здравомыслящий человек, понимал, что пора отойти в сторону.

В отличие от него, Сюзи купила все здание, где располагался ее оружейный магазин. Охотники со всего мира были счастливы заполучить ружья Фалкнер. Так что ее бизнес приносил прибыль, которая Майло и не снилась. Появились внуки и внучки. Нэнси, Кимберли, Ванда, Норман, Эндрю, Кэтрин, Кёртис. Чарльз купил юридическую фирму. Эдит повредилась, катаясь на лошади.

Как-то раз, когда внуки уже почти переросли в тинейджеров, Майло засмотрелся на разбросанные по стоянке гольф-клуба огромные лимузины и гудящие в небе самолеты. Радио в гостиной играло визгливую новую музыку с названием джаз.

Он вспомнил время, когда они катались на санях, а повсюду были только лошади, лошади, лошади.

– Что это за чертова планета, на которой все мы теперь оказались? – спросил он вслух.

– Представляем Театр Пепсодента, – объявило радио. – При поддержке Пепсодента и Эн-би-си.

Через много столетий люди, освоившие межзвездные путешествия, захотели брать с собой домашних любимцев. Как показал опыт, межзвездным скитальцам лучше всего подходят кошки. Они прекрасно ориентируются в пространстве, безразличные к тому, где верх, где низ, и не любят путаться под ногами.

Майло и Сюзи, родившиеся в разных приплодах на орбитальной станции Плутона, были в числе первых животных, пересекших межзвездные пустоши. Как две мохнатые ракеты, ныряли они сквозь люки, облетали блоки. Они были чистюли, что облегчало жизнь хозяев и не позволяло кусочкам кошачьей еды проникать в вентиляцию. Постепенно они стали тонкими и длинными, как инопланетяне. И могли дремать годы напролет.

Голубой ручей, Мичиган, 1942

Норман отправился на войну. Его родителям, Чарльзу и Лидии, прислали звезду, вроде квитанции, чтобы повесить на окно со стороны фасада. Майло вырезал самодельную полотняную звезду и повесил ее в окне их большого дома, с другой стороны от поля для гольфа. Они с Сюзи ходили охотиться. Для них это был своеобразный способ приглядывать за внуком, в какой бы отдаленной местности он ни очутился. Норман маршировал по пустыням северной Африки, его дед с бабкой обходили поля и леса вокруг Песчаного озера.

Когда Норман погиб под Анзио, они переглянулись и ухватились друг за друга, чтобы не упасть. Потом все же собрались и вышли на охоту. Они огибали скованное морозом озеро, поглядывая, не начнут ли собаки принюхиваться. Под ногами хрустела мерзлая трава. Всего в нескольких метрах из заснеженной пшеницы поднялся медведь. Старый, облезлый, покрытый шрамами.

– Сидеть! – рявкнул Майло, подкрепляя команду жестом, и собаки сели, как учили.

Сюзи привычным движением поймала цель.

Бах! Бах! Бах! – пролаяло ее ружье. Медведь упал замертво, убитый первым выстрелом в глаз и уже ненужными двумя контрольными в сердце.

– Господи, Сюз, – сказал Майло. – Я ожидал поэмы о встрече со зверем, который глянет нам в глаза, развернется и убежит. Чтобы после мы рассказывали, как могли видеть его зрачки и каждую шерстинку на шкуре.

– Поэмы не будет, – отрезала она.

Вернувшись домой, Майло купил цветные карандаши и смастерил из них золотую звезду на окно. Своей старой звездой он накрыл журнальный столик, не решившись просто ее выкинуть. После Сюзи выбросила ее в мусор.

Несколько раз, переродившись, они жили среди виноградников (о таком можно только мечтать). Возвращались снова и жили в деревнях, лесах и хижинах у моря.

Занимались кунг-фу и учились вязать. Познали столько способов любви, что другим и не снилось. Иногда вспоминали то, чему научились в прошлых жизнях. В 1700 году в Рапа Нуи, когда им было по семь лет, они вспомнили, что раньше летали на космических кораблях. Корабли являлись им во сне. Тогда они, придав своим доскам для серфинга форму звездолетов, научились летать по волнам.

Они перерождались женщинами из племени Навахо. Двоякодышащими рыбами и фермерами с банановых плантаций. Иногда они умирали вместе, иногда их разделяли минуты, а иногда кому-то выпадали долгие годы одиночества.

Голубой ручей, Мичиган, 1947

Прошло два года, как кончилась война. Был вечер их пятидесятой годовщины, Майло и Сюзи сидели на качелях-скамейке на крыльце своего дома. Их тонкие руки с проступившими венами переплелись на коленях. В доме шумели дети и внуки, готовя ужин. Самодельная золотая звезда в память о Нормане по-прежнему висела в окне.

Рядом, притворившись спящими, свернулись собаки.

Майло приблизился и сказал:

– Горжусь тобой, Сюзи.

Сквозь дверь веранды сочились запахи готовки, как будто дом выдыхал аромат тыквенного пирога и лука.

– Ммм? – переспросила Сюзи, ведь она плохо слышала, и он повторил:

– Горжусь тобой.

Она сжала его руку, положила голову ему на плечо и, рассмеявшись, проговорила:

– Ничего, дорогой. Ты мне тоже надоел.

Благодарности

У каждой книги есть друзья.

Некоторые из них действительно помогают книге родиться. Например, они могут прочитать ее и предложить совет. Могут выступать агентами, редакторами или генераторами идей. Прочие являются друзьями книги просто потому, что они так или иначе дружат с автором. Но лучшие друзья любой книги – это, конечно, ее читатели.

Черт возьми, да у этой книги полно друзей!

Перечень открывает моя жена и близкий друг, писатель и поэт Джанин Хэррисон. Стоило мне озвучить идею написать «Блюз перерождений», и Джанин превратилась в неутомимого болельщика и советчика. Разумеется, ее роль куда больше.

Однажды, несколько лет назад, в мою жизнь ворвалась Мишель Брауер – сегодня она мой агент. Она позвонила и сказала: «Мне нравится твой стиль. Хочешь попробовать издавать книги вместе?» Она изменила мою жизнь, за что я безгранично ей благодарен. Стоит заметить, поначалу эта книга была отчасти дурацкой, но Мишель направила меня к свету. Все, что есть хорошего в «Блюзе перерождений», несет на себе отпечаток воображения Мишель. Ее помощница, Анни Хванг, также имеет полное право на похвалу и благодарность.

Триша Нарвани, мой редактор в Del Rey, была в диком восторге от книги, а еще с ней классно пить пиво. Она тоже направляла меня в работе. Самым приятным образом. Некоторые писатели жалуются, что для них работа с издателями и редакторами была сущим адом, и в итоге от их книги ничего не осталось. В моем случае все вышло иначе. Триша и Del Rey оказались хорошими, чуткими друзьями.

Ценные советы и поддержка поступали и от круга обычных подозреваемых. Джош Перц. Тед Косматка. Рейчел Морк. Мэри-Тина Врехас. Мой отец, Дон Пуре, подсказал мне, как, по его мнению, стоит переделать первую главу, и оказался прав.

Как всегда, мама и Билл были неиссякаемым источником воодушевления и поддержки. Кроме того, мне просто нравится зависать в их уютном доме, сидеть на веранде, наблюдать за утками на пруду и писать.

Иногда друзья книги собираются в целые группы.

Я хотел бы поблагодарить студентов Джанин из секции писательского мастерства «Словотворчество по пятницам» в Университете Пердью, особенно Кевина Шелтона и Кайлу Гринвел. Я начал писать эту книгу во время семинара «Словотворчества» на ферме в южном Мичигане. Помню, тогда за столом собралась целая куча молодых людей, они пили кофе и без остановки стучали пальцами по клавиатурам ноутбуков. Вечером мы сидели вокруг костра, под звездным небом, а вокруг летали светлячки. Лучшей атмосферы для рождения новой книги и не придумаешь.

Есть группа людей из города Манси, штат Индиана, которые просто искупали меня в заботе, так что я даже не знаю, с чего начать. Некоторое время назад я обменялся книгами и подружился с профессором Кэти Дей, она, в свою очередь, попросила поэта Шона Лавлейса пригласить меня на чтения в Университет Бол Стейт. Этот вечер надолго останется моим любимым. Кэти, Шон, Сайлас Хэнсон и несколько молодых писателей, с которыми я тогда познакомился – Бриттани Минс, Сара Холлоувел, Джексон Торс Элфин, Джефф Стейли и Джереми Флик, – навсегда займут место в моей памяти и сердце.

Как всегда, писательское объединение Highland послужило надежным источником критики и поддержки.

Не говоря уже о Злобном Кружке – сборище самых вредных пожирателей закусок среди критиков. Мы снова вместе, и наша злобность и прожорливость не знает пределов!

И спасибо всем тем, кто уже прочитал или еще прочитает мою книгу. Вам – мой низкий поклон.

Об авторе

Майкл Пур умеет разговаривать с животными. Иногда, когда соседи-фермеры уезжают в отпуск, он заботится о лошадях и коровах. Преподает в школе. Его необъяснимым образом влечет к воде и женщинам по имени Джанин. Он умеет жонглировать и кататься на серфе. Живет в северо-западной Индиане с женой Джанин и дочерью Джианной. Умеет избавлять от икоты, уставившись вам прямо в глаза и напевая гимн Университета Огайо.

Сноски

1

Ведьма (исп.).

2

Пер. В. Марковой.

3

Каменный мешок (фр.).

4

С возвращением, сынок! (ит.)

5

Что за болван (ит.).

6

Один из главных учеников Будды.

7

Название песни Нила Даймонда.

8

Название Пятой Книги Ветхого Завета.

Content

Майкл Пур
Блюз перерождений

Глава 1. Маг апельсинового рифа

Глава 2. Сомнительное удовольствие катапультирования в вену

Глава 3. Сюзи

Глава 4. Неприятности с кочевниками

Глава 5. Душу можно стереть, как тупое телешоу

Глава 6. Морская Элеонора Рузвельт

Глава 7. Когда Майло пришлось возрождаться насекомым

Глава 8. Священная корова

Глава 9. Тайный любовник Софии Марии Моцарт

Глава 10. Люди зазеркалья

Глава 11. Потоп

Глава 12. День, когда умер от старости Яго Фортуна

Глава 13. Святой, что не мог быть отравлен

Глава 14. Дело Овсяного Пудинга

Глава 15. Поднимая слонов, жонглируя водой

Глава 16. Игра в зеленые яблоки

Глава 17. Сила материальной власти

Глава 18. Скотобойня

Глава 19. Самая желанная девчонка из старшей школы

Глава 20. Дискредитированный экономист, свалившийся с неба

Глава 21. Будда зимней порой

Глава 22. Побег в китайский рай

Глава 23. Удивительно замысловатая (и притягательная!) татуировка Жюли ДеНофрио

Глава 24. Семейный камень

Глава 25. Солнечная дверь

Глава 26. Сверхдуша

Глава 27. Голубой ручей в Мичигане и прочие жизни

Благодарности

Об авторе

Сноски