Дмитрий Валентинович Троцкий

Арк

© Троцкий Д., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Пролог

Wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein.

Friedrich Nietzsche «Jenseits von Gut und Böse»

Москва, 1991 год

Подступала смерть. Давно. Тихо. Мучительно. Но страха не было. Сделал все, что мог. Осталась только пустота. Бесконечная усталость. И абсолютное безразличие.

Как и все последние дни, ссутулившись, сидел в кресле, уставившись в одну точку. В голове ни единой мысли. Иногда если кто-то тревожил и вновь приходилось возвращаться в реальный мир, то смотрел с удивлением на себя со стороны. Неужели ты еще здесь? Зачем?

Когда заезжала дочь, приносила продукты, потом, после, подолгу с неудовольствием ощущал тот далекий запах жизни, который она приносила с собой. Иногда звонил телефон. Старался не брать трубку. Но, понимая, что молчание принесет еще больше беспокойства в виде назойливых посетителей, нехотя отвечал.

Прошло уже почти пятьдесят лет с тех пор, как смерть пришла впервые. Порою, в последние годы, когда еще что-то имело смысл, задумывался: а правильно ли сделал тогда, выбрав жизнь? Затем долго стыдился минутной слабости и вновь брал себя в руки. Продолжал работать.

Теперь время вышло.

Вздохнув, поправил очки и тяжело поднялся с кресла. Вышел на лоджию, закурил. Был теплый осенний день, светило солнце. Но все вокруг казалось каким-то тусклым, серым, будто покрытым слоем пыли. Струйка сигаретного дыма словно пыталась скрыть туманом унылые бетонные коробки домов. Бесполезно. Курить не хотелось, было скучно.

Медленно шаркая тапочками, отправился в спальню. Все-таки есть своя прелесть в тишине и одиночестве. Хотя бы на время. Столько же шума в жизни. Столько людей. Столько страстей. Столько работы. Столько боли.

Первое, что увидел, войдя в спальню, – это глаза. Те самые, которые еще в детстве показали путь и подарили надежду. Маленькие, упрятанные под седыми бровями, тем не менее, казалось, они занимают собой всю комнату, весь мир, всю вселенную. А затем, словно бы отовсюду и ниоткуда зазвучал Его голос:

– Ну здравствуй, Арк…

Глава 1

Ленинград, 1942 год

– Тихо, Бобка, отец пришел.

Аркаша отложил книгу и, стараясь не шаркать по полу валенками, тихонько подошел к комнатной двери, покрытой облупившейся белой краской. Рядом тенью возник младший брат. В коридоре гулко звучали голоса родителей.

– Последний эшелон завтра. Как ни бился, но дают только два пропуска. Надо принять решение. На раздумья времени нет.

Голос отца – отрывистый, гулкий, скрипучий. Слова выговаривал он с трудом. Мать ответила так тихо, что ребята еле расслышали:

– Мы ведь уже все обговорили. Едешь ты и Аркаша. Боря дорогу не перенесет, а я его не оставлю. У вас больше шансов остаться в живых.

– Ты понимаешь, что это верная смерть? Ты это понимаешь?

– Как-нибудь… как-нибудь, – устало прошелестела она.

Отец помолчал, затем предложил:

– Давай так, поедете вы с Аркашей, а я с Бобкой здесь перезимую.

– Натан, не надо, сам знаешь, меня без тебя не отправят. Эвакуируют только сотрудников библиотеки, и, счастье, что нашей семье выпало еще одно свободное место. Спаси Аркашу. На большее и не надеюсь.

Аркаша осторожно выглянул наружу сквозь узкую щель. В военной шинели, бородатый, высохший и посеревший от голода, отец стоял перед матерью, чуть покачиваясь – сил не было. Его когда-то густые темные волосы поредели и выцвели, вымерзли. Лицо матери – бескровное, и сама – словно тень.

А Натан сейчас, как в книге, читал в глазах любимой жены обреченную грусть. Отведя взгляд, молча развернулся, ушел к себе в комнату.

Мальчик прикрыл дверь. Он повернулся к брату и прошептал:

– Бобка, ты слыхал?

– Вы с папой уезжаете.

– Я не брошу тебя здесь одного. Мы должны что-нибудь придумать.

– Аркашенька, что? Мест-то всего два.

– Скажу отцу, что никуда без тебя не поеду. Пусть забирает маму, а мы с тобой вдвоем тут останемся. Будем кошек ловить, да и карточки у нас есть, так? – перечислял он, загибая зяблые пальцы. – Ну и я что-то заработать смогу.

– Да ведь недавно последнего котенка уже съели. Помнишь, маленького? Он сам от голода дох, мне весь палец сгрыз, пока его домой нес.

Аркаша отошел подальше от двери и поманил брата за собой, ближе к окну, покрытому светомаскировкой. Жарко зашептал на ухо:

– А я слыхал, что на соседней улице несколько домов разбомбило. Людей выселили. И там, у одной тетки, целая кошачья стая в квартире жила. Говорят, мяв до сих пор стоит. Нормально, до весны дотянем.

– Опять ты придумываешь…

– И ничего не придумываю, глупый, мне сосед наш, Игорь, сказал. Но он один туда идти боится.

– Почему?

– Так ведь людоеды. Схарчат самого раньше, чем доберешься. А втроем – дело верное.

– Откуда ему знать?

В этот момент в дверь постучали, вошла мать. Первая зима с начала войны ужасно состарила ее, хотя та и пыталась следить за собой. Не опускала рук сама и не давала другим спуску. Тихим, но бодрым голосом скомандовала:

– Так, ребята, одевайтесь и сходите с отцом за водой.

Бобка робко спросил:

– Мама, скажи, а правда, что…

Но мать прервала его, сверкнув глазами:

– Разговоры потом, понятно?

Тот опустил плечи и прошептал:

– Да, мама.

Тут же обняла младшего сына, прижав к себе, и сказала, укрывая в старую серую шаль, висевшую на понурых плечах:

– Все будет хорошо. Теперь у нас все будет хорошо, Боренька. Иди, одевайся и помоги папе. Договорились?

На улице мороз стоял под тридцать градусов. Да и в квартире – ненамного теплее. Спасала лишь старенькая «буржуйка», служившая одновременно и плитой, когда было что приготовить. Но теперь это случалось очень и очень редко.

Спали в одежде, по квартире ходили в валенках. Канализация не работала. Электричество отключили. Отопления и воды тоже давно не было. Чтобы выйти нарубить дров в обгоревших развалинах или в полынье ближайшего водоема набрать ведро воды, приходилось натягивать все теплые вещи, какие были в доме.

Братья, угрюмо молчаˆ, утеплялись как могли. В дверях комнаты их уже ждал отец, который внимательно вглядывался в лицо Бобки.

Утром следующего дня родители ушли на работу. Аркаша пытался наладить оптику в самодельном телескопе. Бобка сидел на диване и перечитывал «Войну миров». Дома было стыло, тихо. Лишь глухо гудела на кухне «буржуйка», да в одной из комнат, где во время первых же бомбежек выбило все стекла, завывала метель. Еще недавно там лежала «пеленашка», как теперь выражались в городе: завернутая в тряпки, словно в саван, мертвая бабушка. Она умерла от голода, и Бобке казалось, что по ночам ее обледеневшие руки тянутся к его горлу. Вернувшись к февралю из ополчения, отец вместе с Аркашей отвез ее на санках в соседний двор. Трупы складывали штабелями, гора росла день ото дня.

Входная дверь внезапно открылась. Ребята выглянули в коридор. Словно на эшафот, медленно и с оттяжкой ступая по скрипящим половицам, мимо них прошел отец.

С его шинели сыпались хлопья не успевшего растаять снега. Аркаша ощутил исходящий от Натана Залмановича запах разложения, как в старом кладбищенском склепе, куда они забрались случайно с ребятами, еще до войны. Молчание становилось все тягостнее.

Выйдя из своей комнаты с вещмешком за плечами, отец так же медленно подошел к детям. Потрогал зачем-то на шее свой кулон в виде дельфина, взял стоящий рядом рассохшийся фанерный стул и тяжело опустился на него. Долго сидел, глядя в пол. Затем вытер лицо рукой и поднял глаза на старшего сына.

Тот почувствовал побежавшие по телу мурашки, а в груди что-то словно взорвалось. Показалось, будто в глазах отца мерцает нечто такое, чего ему в силу возраста не следовало видеть. Это было больше чем отчаяние. Сильнее бесстрашия. Глубже смерти и дальше жизни. С небес спустился ангел-смертник, готовый ко всему. И этой бездне – невозможно не подчиниться. Отец резко встал, приказав:

– Одевайся.

Аркаша бросил быстрый взгляд на Бобку, но тот лишь покачал головой. Грустно усмехнувшись, младший вернулся на диван и вновь принялся за книгу.

Словно в тумане, Аркаша натягивал на валенки калоши, укутывался в теплое, брал свой вещмешок и выходил из комнаты. Ощущение нереальности происходящего не покидало. Он даже не обнял брата напоследок. Лишь в дверях квартиры, сквозь ватный сумрак, услышал за спиной голос отца и замер:

– Бобка, возьми наши карточки и отдай матери. С ними вы протянете до весны. Скажи ей, что мы не могли уже ждать. Ска…

Слова оборвались. Наступила тишина. А потом Аркаша ощутил толчок в спину и вздрогнул от грохота захлопнувшейся двери.

Сталинград, 1937 год

– Так, ну что же, товарищ Стругацкий. Давайте знакомиться. Меня зовут Кнопмус Юрий Альфредович, специально прибыл из Москвы, дабы решить вопрос с вашим делом.

Хозяин кабинета, встав из-за стола, подошел и протянул руку. Стругацкий поднялся со стула, ответил на крепкое рукопожатие, внимательно вглядываясь в собеседника.

Лицо Кнопмуса в целом можно было бы назвать непримечательным: прямой нос, морщинистый лоб, тонкие губы, выбрит наголо. Лицо как лицо.

Но две черты привлекали внимание. Во-первых, вытянутые скулы. Такие он видел на гравюрах у древних восточных мудрецов, хотя ни разу не встречал – во время Гражданской войны ни у одного китайца. И, во-вторых, глаза. Маленькие, пронзительные, глубоко посаженные. Казалось, они смотрят не на тебя и даже не в тебя, а будто бы в другое измерение.

– Что вы так разглядываете меня, Натан Залманович, – поинтересовался Кнопмус, – словно перед вами новое воплощение Будды?

Стругацкий смутился:

– Простите, Юрий Альфредович. Видимо, это было бестактно с моей стороны.

– Извинения приняты. Итак, если позволите, стану говорить начистоту. – Кнопмус прошелся по кабинету, затем вернулся к столу, обитому зеленым сукном. Взяв пачку папирос, закурил и продолжил: – У нас есть полное право завтра же поставить вас к стенке.

Стругацкий попытался вскочить, но Кнопмус положил ему руку на плечо и усадил обратно.

– Сидите, слушайте и не перебивайте. Отвечать будете, когда я о чем-либо спрошу.

Он подошел к шкафу, набитому канцелярскими папками, достал одну из них. Вздохнув, открыл и начал листать бумаги.

– Хм. Ну это ерунда: «Препятствовал повышению культурного облика сотрудников краевого исполкома». А формулировка-то изящная, экий шельмец состряпал! Каким же образом «препятствовали», Натан Залманович? Привязывали к стулу, в музей не пускали?

– Отказал крайкомовским нахлебникам. Перестал выдавать бесплатные билеты в театр и на концерты, – хмуро ответил Стругацкий. – Детдомовцам они нужнее.

– Я, собственно, не сомневался в чем-то подобном, но уточнить стоило.

Кнопмус вернулся за стол. Затушил окурок в массивной пепельнице, продолжил изучать документы.

– А вот это уже серьезно: «Восхвалял церковного художника Андрея Рублева, призывая учиться искусству живописи у него, а не у передовых советских художников, преданных идеям партии и товарищу Сталину». Как вам? Или вот: «Утверждал в спорах, что великий советский композитор Исаак Дунаевский – «щенок» по сравнению с царскими композиторами Чайковским, которого подозревают в педерастии, и Римским-Корсаковым. Также не раз возвышал талант старорежимного писателя Льва Толстого над гением Николая Островского, автора настоящего патриотического романа «Как закалялась сталь». В разговорах часто критикует и другие проявления в современном советском искусстве».

Чуть наклонив голову, поднял на Стругацкого свои маленькие горящие глаза под густыми бровями, заметил:

– Не находите, Натан Залманович, писал человек не со стороны – кто-то из ваших друзей. Так вот, батенька, это уже антисоветская агитация как минимум. Станете отрицать свои слова?

– Не привык сомневаться в людях, с которыми работаю, с которыми дружу, уж простите. Зато как старый большевик, прошедший Гражданскую войну, научился всегда говорить в лицо то, что думаю. Вред партии и делу Ленина – Сталина приносят не те, кто указывает на ошибки и недочеты, а те, кто с утра до ночи поют хвалебные оды.

– Знаете, Стругацкий, я бы сказал, что вы дурак, и дурак опасный, кабы сам не думал так же.

Натан Залманович с удивлением посмотрел на Кнопмуса.

– Да, да. Чему удивляетесь? По-вашему, нынче в органах только идиоты и садисты остались? Нет, товарищ Стругацкий. Хотя пока это к делу не относится. Теперь вот что, – Кнопмус закрыл папку, снова встал и начал медленными шагами мерить кабинет, плавно, но решительно подчеркивая каждую мысль взмахом одной руки, заложив вторую за спину, – в партии вы не останетесь.

Стругацкий гневно взглянул на него, хотел что-то сказать, но Юрий Альфредович резко оборвал:

– Я ведь сказал, молчите и слушайте. В партии вы не останетесь. Получите понижение в должности, затем отстраним от работы. Перебирайтесь тихонечко в сторону Ленинграда. Сидите там тише воды ниже травы. Не высовываться, языком не болтать, во всех разговорах не забывать упоминать величие и мудрость товарища Сталина, даже среди родных и близких. Это понятно?

Стругацкий сидел в молчаливой прострации. Кнопмус забрал со стола дело, закрыл его в шкаф. Достав из кармана элегантный брегет, поглядел на циферблат. Затем, повернувшись к Натану Залмановичу, сказал, убирая часы:

– Давайте заканчивать. Ваша задача: продолжайте заниматься искусством, устройтесь в хорошую библиотеку, пишите статьи или монографии, как угодно. Возьмите этот медальон и не снимайте его. – Он протянул Стругацкому серебристый кулон в виде дельфина. – По нему наши люди в любой ситуации узнают и придут на помощь. И еще. Прочтите вот это и запомните наизусть, здесь список интересующих нас тем, все по вашей специальности.

Он взял со стола небольшой листок бумаги, протянул Стругацкому. Тот прочитал несколько раз и вернул его обратно. Юрий Альфредович чиркнул спичкой, поджигая бумагу. Остатки кинул в пепельницу, добавив тихо:

– Зная ваш характер, еще раз повторю, не высовывайтесь. И берегите сыновей. Лет через пять мы встретимся, сами скажете мне спасибо.

– За то, что исключили меня из партии? Это вряд ли.

– А нет уже никакой партии, милейший Натан Залманович. Лет десять как нет. Пока вы этого еще не понимаете. Но поверьте, очень скоро поймете и не обрадуетесь этой правде.

Москва, 1984 год

Черт меня дернул тащиться в Москву под Новый год. Да, надо было отказаться, но словно магнитом тянуло к одному человеку, на встречу с которым очень рассчитывал по старой дружбе.

Легенда.

Гений.

Аркадий Стругацкий.

Закончив редакционные мелкие дела, стоя на улице в телефонной будке, мерзлыми пальцами крутил металлический диск.

– Аркадий Натанович? Приветствую вас. Это Полоцк беспокоит.

– А, Илан, старик, рад тебя слышать. В столице необъятной сейчас аль у себя прозябаешь?

– В Москве, в Москве. Вот в гости хотел напроситься, пустите?

– По делу или просто потрепаться?

Я набрался наглости и вывалил:

– И по делу тоже.

В трубке ехидно хихикнули:

– Ну что, цена входного билета тебе известна. Три… нет, ладно, как старому приятелю две… бутылки коньяка. Приезжай, адрес, надеюсь, помнишь?

У меня словно крылья выросли. Жаль, не выклянчил перед отъездом в редакции годовую премию, ящик бы купил. А так, посчитав скромные финансы, двинулся в магазин и, прихватив пару бутылок отличного армянского коньяка, принялся ловить машину.

Ехали из центра, по заснеженным московским улицам, на проспект Вернадского, а я вспоминал первую нашу беседу в уютном домике писательского заповедника в Юрмале. Шофер пытался дружелюбно балагурить, но я, погруженный в свои мысли, отвечал невпопад, и тот наконец замолчал.

Заскочив в подъезд, по привычке достал «кирпич» «Романтики», проверил: «Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять». Проиграл запись, все работало отменно. С облегчением вздохнув, направился к нужной двери.

На пороге стоял улыбающийся хозяин, в спортивном костюме и тапочках:

– Молодец, что так быстро. Давай, заходи.

Я отряхнул от снега ноги и зашел в квартиру. Когда Аркадий Натанович закрыл за мной дверь, с улыбкой открыл дипломат, вынул коньяк и протянул ему.

Каково же было мое удивление услышать вместо: «Ну, Илан, угодил» или хотя бы «Отличный коньяк, пойдем дегустировать», – совершенно бессвязное бормотание и видеть, как этот великий человек, суетясь, бегает по квартире, будто жена застукала его с любовницей.

Наконец, он нашел свой кошелек и с извинениями протянул четвертак:

– Старик, прости, ну неужели ты не понял, что это шутка?

Настала очередь смущаться и выкручиваться мне:

– Аркадий Натанович, оставьте, какие деньги? Этот коньяк я давно припас для нашей встречи, вы просто угадали, так что не обижайте деньгами и примите от всего сердца.

Стругацкий заулыбался и, помогая мне раздеться, пояснил:

– Понимаешь, это дежурная, столичная, так сказать, шутка в общении с прессой. Думал, ты знаешь. – Показал рукой на кухню. –  Так, проходи, сейчас немного согреемся, поболтаем, а потом уже делами займемся.

Из монументального холодильника он достал салями, лимончик, поинтересовался:

– Голоден? Есть обалденные свиные отбивные, буквально вчера в магазине выбросили.

Я помотал головой, и Аркадий Натанович снял с полки пару хрустальных «пузанов». Разлив по фужерам, мы чокнулись и пригубили янтарный напиток.

– Ну, а теперь рассказывай, чему обязан радости видеть тебя.

Немного помявшись, решил ответить честно:

– Хотелось бы опять интервью взять, поговорить о ваших новинках, творческих планах, но раз не сильно сейчас отвлекаю, то для начала… не для печати, разумеется, вопрос, который занимает меня лично. Вам не кажется, что грядут большие перемены? Что-то происходит последнее время странное, а вот понять, что именно, не могу. Что-то буквально витает в воздухе…

Стругацкий словно враз постарел и сгорбился.

– Почему ты решил поговорить об этом именно со мной?

Опешив, я растерянно промямлил:

– Ну как же… ваши книги… еще в «Хищных вещах» помню… и сейчас, в «Жуке»… почти везде ведь… мне казалось, вы эксперт в подобном…

Смутившись окончательно, замолчал. А Стругацкий, грустно ухмыльнувшись, вновь плеснул нам коньяка и вдруг прошептал:

– Поверь, о том, как и почему начинаются настоящие перемены, почти никто и никогда не догадывается. А корни их уходят ох как глубоко…

Куйбышев, 1937 год

В кабинет первого секретаря обкома Постышева заглянул охранник и доложил:

– Павел Петрович, прибыл маршал Тухачевский.

– Одну минуту, – ответил тот нарочито громко, – сейчас я закончу и приму Михаила Николаевича.

Дверь закрылась. Постышев молча стоял у окна, с неизменной папиросой в зубах в облаке табачного дыма. Сухощавый и подтянутый, как всегда, но серый цвет лица уже выдавал безмерную усталость от всех тех лихих партийных лет, что остались за плечами. Слушал, как громко, словно отбивая набат, стучат огромные напольные часы. На миг почудилось, что время застывает, заканчивается и все вокруг превратилось в блеклую фотографию. Отгоняя наваждение, чуть дернул чубастой головой, глубоко затянулся. Закашлял в усы – махорка едкая, с Гражданской привык к ней, нынешний табак не переносил, баловство сплошное. Затем проперхал вслух:

– Ну вот и все. Спектакль начинается.

В приемной у стены на стуле сидел Тухачевский, покачивая ногой в такт какой-то своей, внутренней музыке. Его большие, навыкате глаза смотрели вверх, рука подпирала волевой подбородок.

Маршал удивлялся, с чем связана задержка, но не с охраной же об этом говорить. В конце концов, он тут человек новый, второй день только. Надо разобраться для начала в оперативной обстановке. Да и вряд ли надолго придется остаться. Сталин лично пообещал, что скоро вернет его в Москву.

Тяжелая дубовая дверь приемной распахнулась из коридора, и вошли трое. Первый – мужчина в форме старшего майора госбезопасности. Он держал перед собой на вытянутой, дрожащей руке какую-то бумагу. Лоснящееся жиром лицо покрывала испарина. За ним настороженно ступали еще два чекиста, держа правые руки в карманах. Майор остановился за несколько шагов до маршала и спросил:

– Михаил Николаевич?

– Да, а в чем дело?

Услышав привычно-командный голос маршала, толстяк еще больше побледнел, но все же ответил:

– Вот ордер товарища Ежова, вы арестованы.

Тухачевский вскочил и схватился за револьвер. Майор завизжал, словно свинья, от страха. Проворно для своего телосложения перепрыгнул через стол охранника и, пригнувшись за ним, крикнул отшатнувшимся в стороны помощникам:

– Да чего вы стоите, стреляйте, стреляйте же!

Грохнули два выстрела, оба мимо. Из стены полетели куски бетона, посыпалась штукатурка.

А Тухачевский вдруг медленно поднял пистолет к виску и нажал спусковой крючок.

Чекисты боязливо приблизились к упавшему на пол телу. Из головы маршала шла кровь: пуля лишь прошла по касательной. Раненый уже приходил в себя.

– Он жив, товарищ Попашенко, – сказал один из них.

– Так вяжите его, сейчас ведь встанет, черт, и всех тут положит. Быстрее, болваны!

Те рьяно набросились на лежавшего, орудуя рукоятками пистолетов, словно кастетами. Тухачевский пытался отбиваться, но только еще больше разозлил нападавших. Войдя в раж, они стали бить его и ногами.

– Хватит, хватит, – сказал Попашенко, поднимаясь из-под стола и поправляя форму, – наденьте на него наручники.

Уже чувствуя себя более уверенно, подошел к маршалу, наклонился. Не с первого раза, но сорвал знаки различия.

– Вы арестованы, – повторил, – вас проводят.

Помощники подхватили пленника под руки и вывели.

…Заняв небольшой кабинет в здании парткома, двое чекистов гримировали синяки у переодетого в гражданское Тухачевского. В темном углу, почти сливаясь с обстановкой, сидел невзрачный на вид мужчина, молчавший все это время. Внезапно он сказал:

– Оставьте нас.

Сотрудники, козырнув, безропотно вышли. Хлопнула дверь, и мужчина поднялся со стула. Подойдя вплотную, поинтересовался у арестованного:

– Есть ли какие-то просьбы, пожелания личного характера?

Тухачевский молча смотрел в пол. Налитые кровью глаза полыхали адскими кострами ярости. Незнакомец присел перед ним на корточки и взял рукой за подбородок. Маршала передернуло от отвращения.

– Я понимаю, как тяжело проигрывать, Михаил Николаевич. Но вас, считайте, больше нет. Гарнизон даже не узнает о происшедшем, пока не выведем на суд. А дальше будет поздно.

Мужчина похлопал себя по карманам серого пиджака, достал маленький «браунинг» и протянул маршалу:

– Кажется, застрелиться хотели? Пожалуйста. Возможно, для всех это будет наилучшим выходом. Или, к примеру, застрелите меня. Но это станет не самым разумным поступком, в таком случае вас просто обвинят в убийстве. Берите, Михаил Николаевич, берите. Хотя… я понимаю ваше молчание. Первый раз, на кураже, стреляться несложно. Второй раз нормальный человек уже не сможет. – Он убрал в карман оружие и добавил: – А на сумасшедшего вы не похожи. Ну что же, тогда послушайте и хорошую новость. Хозяин дает вам шанс спасти хотя бы родных. Серго его упросил. Придет время, и условия объявят. А мы с вами еще встретимся на Лубянке. Моя фамилия – Еремеев.

…Постышев сидел в кабинете и с тоской оглядывал окружающее убранство. За годы Гражданской войны он привык к неудобствам. Землянки, нищие деревенские хаты, промерзшие кабинеты, где все было строго функционально и аскетично.

Почему-то вот эти огромные тяжеловесные часы, стоявшие напротив стола, выбивали его из колеи. За дверьми кабинета слышался шум, выстрелы. А Павел Петрович думал лишь об этих чертовых часах. В голове пульсировала кровью одна и та же странная мысль: «Время вышло. Вот только – чье?»

Он, кряхтя по-стариковски, поднялся. Подошел к стене, где висела карта округа. Отстраненно посмотрел на нее, затем встряхнулся и резко задернул шторы.

«Расклеился, как баба. Нужно что-то предпринимать. Но что именно?» – подумал было секретарь Куйбышевского обкома, и тут отворилась входная дверь. Шарообразный начальник местного управления НКВД старший майор Попашенко выглядел немного помятым, смущенным.

– Разрешите, товарищ Постышев?

– Входите, Иван Петрович, – Постышев усмехнулся, – ну как вам арестовывать маршалов? Понравилось?

– Порядок, Павел Петрович, – майор снял фуражку и вытер со лба пот, – взяли мы его все-таки. Он ведь как? Сопротивление хотел оказать, палить начал. Ну мы-то, натурально, ответный огонь открыли. Так он что? Застрелиться, значить, решил.

Постышев неподдельно удивился:

– Тухачевский стрелял по вашим сотрудникам и не попал?

– Профессиональная подготовка, как учит нас, понимаешь, товарищ Ежов.

– Орлы, орлы. Сталинские соколы, – прищурившись, проговорил Постышев, внимательно вглядываясь в округлые женские черты лица ненавистного ему майора.

«А ты ведь сдрейфил, Попашенко. Сильно сдрейфил. Не знаю, что там у вас случилось. Просто по роже твоей свинячьей вижу, как до сих пор от страха трясешься».

Вслух же спросил:

– Где сейчас Михаил Николаевич?

– Мои ребята его это, в гражданское переодевают. Синяки, значить, рихтуют. Надо чтобы, понимаешь, все пока тихо было. Коли увидит вражину кто ненароком – жди беды.

– Побыстрее заканчивайте. Сажайте в машину и дуйте прямиком в Москву, – жестко отчеканил Постышев. – В пути глаз не спускать, максимальная охрана. И сделайте так, чтобы его и вправду никто не увидел, пока он на нашей земле. Не хватало нам только для полного счастья солдатского бунта.

Финляндский вокзал – Борисова Грива, 1942 год

Поезд стоял под парами. Едва они успели вскочить в вагон, как состав резко дернулся и медленно двинулся прочь из осажденного города.

Аркаша сел на свободную скамейку. Хотел посмотреть в окно, но оно заледенело, не отскребешь.

Какое-то странное предчувствие жило в нем, будто покидает этот город навсегда.

На Финляндском вокзале, после того как их пропустил кордон охраны, в дорогу дали немного хлеба. Теперь Аркаша сжимал заветную пайку в варежках. Голод когтями рвал живот не первый месяц, и есть хотелось всегда. Но сейчас его охватила какая-то апатия.

Бобка и мама остались далеко позади, в другом мире. Он остро чувствовал вину, особенно перед Бобкой. Как можно было уехать без брата? Бросить в этом страшном мертвом городе? Аркашу начало знобить. Отец присел рядом, обнял и сказал:

– Замерз? Подожди, сейчас надышат в вагоне, станет немного теплее. Да и ехать-то нам до Борисовой Гривы от силы часа три. Скоро будем на Ладоге.

– Это не тот холод, папа… Это – другое.

Отец помолчал, прижал покрепче:

– Из всех возможных решений выбирай самое рациональное. Сегодня по-другому нельзя.

– Если бы ты выбрал не самое рациональное, а самое доброе решение…

– …то к весне мы все умерли бы от голода.

Это была жестокая правда. Умом Аркаша это понимал. Но ощущение гадливости от самого себя наваливалось тяжким грузом.

Паровоз полз медленно, натужно хрипя струями черного дыма. То и дело останавливались, обычно посреди поля. Там рыли большие траншеи, куда без разбора бросали тела пассажиров, не доехавших до конечной станции.

По стенкам вагонов начинался стук. Снаружи кричали:

– Трупы есть?

Иногда кто-то с трудом поднимался, оттаскивая своих соседей, умерших в дороге, к дверям. Покойников принимали чьи-то крепкие руки, и состав медленно двигался дальше.

После долгого молчания Аркаша наконец решился задать вопрос, который его мучил все это время:

– Пап, почему тебе дали только два места на эвакуацию? Почему мы не могли уехать все? Ведь вагон полупустой, поместились бы и мама, и Бобка.

– Задумайся на мгновение, – тихо ответил отец, – сколько в Ленинграде осталось детей? И не просто детей. Сирот, у которых умерли от голода и холода родители. У которых все полегли на фронте. У которых все сгинули во время бомбежек. Десятки тысяч. И неужели ты считаешь, что те, кому повезло оказаться в детском доме, а не умереть на улице, питаются там пряниками и конфетами? Они, как и все, мучаются от дистрофии. Мы о такой болезни до войны и не слыхали…

– Но ведь Бобка же такой маленький, – перебил его Аркаша, – и места бы много не занял.

– Дослушай меня. Тут дело не только в том, есть место или нет. Он слишком слаб, чтобы перенести дорогу, как и тысячи сирот в приютах, о которых я говорил.

– Но разве он так плох, что не мог бы ехать с нами тут, в поезде?

– Погоди, сынок, это только начало, ты еще не представляешь, что будет дальше. – Он помолчал и, привычным жестом поправив рукой кулон на шее, добавил: – Возможно, что как раз мы с тобой сделали неверный выбор, и надо было остаться в городе, не слушая ничьих советов.

К концу дня разговоры в вагоне стихли. Изредка кто-то начинал тихонечко стонать или почти беззвучно плакали дети.

Несколько раз останавливались надолго, пережидая бомбежки и артобстрелы. Иногда над поездом на бреющем полете проносилась вражеская авиация, раздавались грохочущие пулеметные очереди. При звуках летящего самолета люди уже привычно пригибались, чаще просто падали на пол.

Некоторые потом не вставали.

До Ладожского озера удалось добраться только спустя почти два дня. За это время мороз в обледенелых вагонах, которые в мирное время цепляли летом к пригородным поездам, успел собрать свою жатву.

Еды не было. Пайка, которую беженцы получали на вокзале, давно уже кончилась. Младенцы, плакавшие в начале пути, замолкали навсегда.

Слабые не выдерживали.

Лишь тот, кто зубами цеплялся за жизнь и был готов бороться и дальше, собрав всю свою волю, все силы в кулак, имел призрачные шансы выбраться из ада.

Оглядев почти опустевший вагон, Аркаша понял, почему так мало с ними детей. Наверное, у них в блокадном Ленинграде и вправду больше шансов.

Москва, 1942 год

– Неужто такие небожители спустились в нашу скромную обитель? Я думал, что вас уже расстреляли, милейший Юрий Альфредович.

Начальник 4-го Управления НКВД Мельников позволял себе весьма специфические шутки, но те, кто с ним работал давно, привыкли к этому.

Правда, сейчас в кабинете на Лубянке напротив него сидел не подчиненный, а один из самых таинственных людей, о которых было принято говорить лишь шепотом. Да и не знал никто толком ничего, одни лишь слухи.

А вчера поступил сверху приказ. Выяснилось, что «Хранитель», как за глаза называли Кнопмуса, идет, казалось бы, на обычное, пусть и сложное задание, которое можно поручить любому квалифицированному разведчику.

Мельников не понимал происходящего, потому и пытался шутить.

– Собственно, Николай Дмитриевич, это не стало бы для меня проблемой. Расстрелять можете хоть сейчас. Вы, наверное, в курсе, что некоторые уже пытались. И в курсе, чем это закончилось. Но вернемся к нашим делам.

Кнопмус протянул запечатанный сургучом конверт хозяину кабинета.

– Итак, Лаврентий Павлович просил поставить в известность: необходимо усилить гарнизон, охраняющий известный вам спецобъект, войсками НКВД. Это по вашему профилю. Тут – данные о периметре. И еще. Я привез обещанный подарок для маршалов. Вручите лично.

– Ну давайте уже, хвастайтесь, я весь внимание.

– Взгляните, – сказал Кнопмус и достал из плащ-палатки новейшей разработки, с двухсторонним камуфляжем, маленькую коробочку, – пока, правда, только два экземпляра.

Мельников трепетно положил ее на крупную мозолистую ладонь, открыл крышку. Внутри лежало два серебристых кулона.

– А почему в виде растений?

– Не просто растений, Николай Дмитриевич. Вербена и рута. Хотя вам вряд ли о чем-то это скажет.

Начальник разведки взял в руки одну из веточек.

От серебристых соцветий ток пробежал по ладоням, запястьям и выше. Закружилась голова, и на мгновенье подступила тошнота. И тут же резко сознание неимоверно расширилось, и из глубин Вселенной пришло ощущение собственного безмерного могущества. Все слабое человеческое покинуло тело. Он готов был рушить горы и создавать цунами, вызывать засуху и творить всемирный потоп.

Но вдруг пришел холодный мертвенный свет, затопивший все перед глазами, и, словно презрительно усмехнувшись, вдруг исчез, забирая всю силу. На мгновение показалась луна, но тоже пропала.

Остались лишь полумрак кабинета и скуластый собеседник.

– Страшная сила, Юрий Альфредович, – прошептал Мельников.

– Пробирает?

– Да.

– Положите на место и не трогайте больше. Штука опасная, засасывает, поверьте.

С трудом, превозмогая себя, Мельников вернул медальон в шкатулку и закрыл ее.

– Все-таки партийная дисциплина – великое дело, – заметил Кнопмус. – Уберите и забудьте. Сами знаете, что это не для вас. Но я рад, что смогли справиться с искушением, не каждому дано.

Он по-свойски взял со стола хозяина кабинета папиросу и спички, закурил.

– Еще такой момент. В мое отсутствие будете контактировать с Зафаэлем, знаете его?

Мельников кивнул.

– Ну и славно. Настоятельно прошу выполнять все, подчеркиваю, все просьбы, какими бы странными они ни казались. Лаврентий Павлович вас проинформировал?

– Юрий Альфредович, вы меня обижаете. Разве я когда отказывал Хранилищу в чем-либо? Да и потом, директива мне спущена, все просьбы-требования Зафаэля будут в приоритете, не сомневайтесь.

Он тяжело вздохнул и словно прыгнул в омут.

– Меня сейчас другое беспокоит, – сказал Мельников, покручивая задумчиво в руках шкатулку, – вы уж простите, но стоит ли кому-то такую вещь отдавать? Я не спрашиваю, почему себе их не оставили, но – Жукову? Рокоссовскому?

Кнопмус холодно посмотрел на Мельникова:

– Хотите проиграть войну?

– Да ведь не в этом дело, – воскликнул тот, – дело в несоизмеримой мощи прибора. Под силу ли человеку справиться с ним? Не случилось бы повторения истории с Тухачевским.

– Мои люди держат под контролем ситуацию, не волнуйтесь, – заверил Кнопмус. – К тому же прибор ограниченного действия, задача его исключительно тактическая. А стратегия, как и всегда, остается за нашим вождем и учителем, великим Сталиным.

– Мы здесь одни, и кабинет не прослушивается, так что можете без этого обойтись.

– Я не понимаю, о чем вы.

Они помолчали. Мельников хмуро глядел на Кнопмуса, тот безмятежно развалился на стуле и разглядывал его своими маленькими глазками, как занятное насекомое под микроскопом.

Понятное дело, что комиссар государственной безопасности не привык к подобному обращению.

– Не доверяете?

– Я не доверяю никому, – нарочито серьезным тоном, будто диктор на радио, сказал Кнопмус. – Практика показывает, что тот, кто вчера был другом, завтра оказывается врагом и предателем. Не замечали?

– Что ж, ладно. Не хотите откровенно говорить…

– О какого рода откровенности идет речь, товарищ Мельников? У нас с вами есть работа, которую нужно выполнять. Мы солдаты партии, не более того.

Пытаясь скрыть неловкость ситуации, Николай Дмитриевич начал копаться в лежащих на столе документах.

– Не доверяете. Что ж, воля ваша. Тогда пройдемся по маршруту, – найдя планшет, развернул на столе карту с многочисленными пометками. – В первую очередь отправитесь в Вологду, где под видом врача предстоит…

Дорога жизни, 1942 год

Шофер им попался молодой, злой, неумелый. Подгоняя беженцев матюгами, он грозился ссадить всех, если они не поторопятся, – надо выполнять план. Наконец тронулись.

Машины шли колонной, и их грузовик, который постоянно глох, в итоге едущие сзади сдвинули с дороги бортами.

Дул ледяной ветер.

В открытом кузове Аркаша понял, насколько все-таки было хорошо в вагоне поезда. Казалось, что ветер продувает тебя насквозь, унося с собой последние остатки тепла.

Когда мотор все-таки удалось завести, водитель повел грузовик в обход основной колеи, которую проложили для машин. Но в сумерках, видимо, по неопытности, заблудился, угодил в полынью.

Вокруг быстро прибывала вода, колеса буксовали. От испуга все попрыгали за борт, оказавшись по пояс в ледяной воде.

– А ну-ка, скидавай вещи, скотобаза, – заорал из кабины шофер, – сейчас потонем все к хренам собачьим.

– Ох, ведь дристанул-то малый, – зло сплюнул справа от Аркаши какой-то мужик. – Боится под трибунал попасть, сволочь криворукая.

– Язык попридержи, – сквозь зубы ответил ему трясущийся от холода Натан Залманович, – на этих машинах каждый день сотни жизней спасают. А кому баранку крутить? Все давно на фронте. Вот и берут…

– Я че сказал, живо вещи за борт! – снова закричал шофер.

Люди, плача, полезли в кузов выкидывать свой нехитрый скарб – то единственное, что смогли вывезти из блокадного города.

– Ну а ты, пархатый, фигли стоишь? Вещи скидывай, – шофер вылез из кабины и теперь смотрел, насколько глубоко они застряли, – глухой, что ли?

– У нас только вещмешки, – глухо ответил отец.

– Не нажил, значить? – Водитель хмыкнул. – Тогда давай за борт берись и толкай, не стой как статуя.

Выбросив вещи, начали толкать. Проку от этого было не много: обтянутые кожей скелеты с трудом передвигались сами. Вытащить машину казалось для них непосильной задачей.

Но все же воля к жизни была сильнее слабости тела. Под стоны пассажиров и визг буксующих колес машина выбралась из полыньи.

Медленно двинулись в сторону далекой цепочки огней.

Вскоре мокрая одежда покрылась мелкими ледышками. Люди жались друг к другу, пытаясь хоть как-то согреться.

Беженцы в кузове молчали, сберегая тепло. Лишь рвано гремел в ночи мотор полуторки, да заупокойно завывала вьюга.

Через полтора часа их, полумертвых, выгрузили на станции Жихарево. Многие уже не могли идти, и работники эвакопункта на руках снимали людей с кузова, унося в бараки.

Несколько тел так и остались лежать в грузовике, застыв, словно ледяные статуи. На них никто даже не оглянулся.

Москва, 1937 год

Его уже перестали бить. За эти несколько дней поняли, что бесполезно. Он упорно молчал и, несмотря на показания соратников, отрицал все.

Единственный раз зло усмехнулся про себя, когда въезжали ночью в распахнутые ворота Лубянки: «А Сталин не обманул. Вернул-таки меня в Москву».

Главное – не знал, чего ждать еще. Арестованы все, с кем планировали заговор против спятившего тирана. Все, кому доверял и кого ценил.

Сам пыток не боялся, как не боялся и смерти. Но обидно было до слез, что так бездарно проиграна главная битва. Еще с раннего детства – не видел иной цели, кроме карьеры военного. Армия была для него жизнью. И он сам был душой армии.

Он был – воплощение устава. Он был – воплощение тактики и стратегии. Он был – воплощение храбрости. Он был – командир, за которым беспрекословно шли даже на смерть.

И вот теперь, сидя в камере, напряженно думал: «Где же ты мог ошибиться, битый-перебитый маршал? Неужели это просто интриги Ежова? Но тогда откуда показания всех тех, с кем готовили переворот? Почему так точно угадано время ареста? Что вообще происходит?»

Ответов не было, начинал злиться на себя все больше и больше. Единственное, что его всегда раздражало, – так это собственное непонимание поставленной задачи. Будто и не офицер, а деревенщина, не знающий с какой стороны за винтовку браться.

…Тот, кого звали великим учителем и вождем народов, был пьян. Такого не случалось уже много лет, он не позволял себе ни малейшей слабости, но сегодня…

Сегодня же отчетливо понял, что армии нет. Его руками уничтожен весь цвет командования, все те, кто пришел на волне революции.

«А что важнее: лояльность или сила?»

Налив еще вина, молча уставился в окно своей дачи. Охрана не одобряла, когда Иосиф Виссарионович отодвигал тяжелые шторы, хотя сам Сталин прекрасно понимал: организовать покушение могут лишь такие, как Тухачевский или Уборевич. Никаких неведомых «врагов народа» нет и быть не может.

«Скоро война. А ты, какие бы ни пели трусливые лизоблюды панегирики, не Наполеон. И теперь остался лишь один выход – идти к дьяволу на поклон».

Привычно поискал на шее амулет и, не найдя, тяжело вздохнул. Затем, сняв трубку внутренней связи, приказал:

– Пригласите ко мне товарища Кнопмуса.

…В комнате у следователя Еремеева, доставившего его из Куйбышева, были плотно занавешены шторы. На столе – лампа с изогнутой ножкой – единственный источник света.

Но это не имело значения. На что тут смотреть? Везде одно и то же. Стол, два стула, шкаф, на стене портрет Дзержинского или Сталина, не более того. Разница лишь в мелких деталях.

Поэтому, пропуская мимо себя происходившее вокруг, просто уставился на выключатель лампы, сосредоточив все мысли на нем.

– Вы, я вижу, не слушаете меня, гражданин Тухачевский?

Он молчал.

Еремеев встал из-за стола, обогнул и, присев на краешек, достал из нагрудного кармана кителя маленький листок бумаги. Показал арестанту. На нем было лишь одно слово, а вернее, имя: «Суламифь».

Насладившись ошеломленной реакцией, убрал обратно. Любой чекист знает, нужно ковать железо пока горячо. Маршал потек.

И следователь без паузы, наклонившись к лицу, глядя прямо в глаза Михаилу Николаевичу, зло зашипел:

– Неужели думаешь, гаденыш, что у нас нет против тебя методов? Мне сразу стало ясно, что побои бессмысленны, но начальство требовало. А я вот знаю, как заставить тебя говорить. Не веришь? Знаю, знаю.

Спрыгнув со стола, подошел к двери, открыл и крикнул:

– Заходите, гости дорогие!

Тухачевский обернулся. В комнату вошли трое рослых мужчин в форме и Она.

Она. Его жизнь, его душа, единственная, кого он любил всегда и ни разу не предал. Единственная, ради кого всегда шел вперед и побеждал.

Самая лучшая.

Самая-самая.

Доченька.

Светочка.

Попытался рвануться со всей своей медвежьей силой со стула, но мордовороты набросились на него и удержали. Сковали наручниками руки и ноги.

Все трое остались стоять наготове рядом, крепко сжимая бывшему маршалу плечи. А Еремеев подошел к его хрупкой, такой еще юной доченьке и внимательно посмотрел на нее.

Затем взял девочку рукой за подбородок. По щекам ребенка катились слезы.

– Михаил Николаевич, а цветок-то созревает, а? Не находите? Как думаете, вероятно, в целях воспитания стоит сейчас спуститься вниз, приковать вас к решетке, чтобы не буянили, а эти молодые люди объяснят Светочке все о настоящей любви. Как вам такая перспектива?

– Уведите дочь, тогда поговорим, – хрипло ответил.

– Вот и славно. Отпустите его и уведите ребенка, но ждите пока за дверью, вы можете понадобиться, – приказал следователь.

Затем повернулся к узнику:

– И о чем же вы хотели поговорить?

Дверь захлопнулась. Тухачевский сглотнул, и решился:

– Я подпишу все, что требуется.

– Нет, дорогой мой, все не надо. Пока мне нужны лишь показания о подготовке переворота.

– Не было никакой подготовки. Но я уже сказал. Подпишу все. Что я немецкий шпион, что я готовил покушение на Сталина, что я убил Кирова, что я срывал пятилетку. Все, что хотите. Просто диктуйте. Одно лишь условие. Света должна быть освобождена.

– Вот этого гарантировать не берусь. По закону, как дочь врага народа она будет сослана. Но могу обещать другое: ни на этапе, ни в лагере ее никто не тронет. Думаю, как человек умный сами прекрасно понимаете, жизнь вам не сохранят, несмотря ни на какие показания. Поэтому единственное, что остается, так это верить мне на слово и точно следовать указаниям.

«Ну вот и все. Надеялся хоть честь сберечь. Не вышло. Эх, Серго, Серго, почему же ты не пошел с нами?

Неужели не понял еще, что вчера – Мироныча шлепнули, сегодня – меня, а завтра и твой черед настанет. Ну ладно. Спасибо, что предупредил заранее, я был готов к сегодняшнему спектаклю. Теперь главное – моя малышка. Настало время предавать, настало время унижаться. Пусть. Пусть. Главное – она. Главное – дочь».

Еремеев подошел к столу, достал из ящика чистый лист бумаги, пододвинул Тухачевскому вместе с пером и чернильницей.

– Пишите.

– Что писать?

– Я уже сказал, пишите все об организации заговора.

– И я вам говорил, мне об этом ничего не известно. Но моя дочь у вас в заложниках, поэтому диктуйте что угодно, собственноручно все запишу и подпишу.

Следователь задумался. Выходило не так, как планировали с наркомом Ежовым, но ведь главное – результат? Побарабанив пальцами по столу, он, прищурившись, посмотрел на арестанта и решился:

– Хорошо. Пишите следующее…

Ст. Жихарево – Вологда, 1942 год

На станции Жихарево тех беженцев, которые еще могли ходить сами, распределяли по баракам. Перед этим вручали каждому буханку хлеба и котелок с горячей, обжигающей кашей. Чудом выбравшиеся из ада люди с жадностью набрасывались на еду, с нетерпением спеша в помещение, прочь от трескучего мороза.

– Эй, новенькие, – кричали в бараке мужики, сидевшие у печки, – к огню-то с холода не лезьте, сосуды полопаются, кони двинете.

– Сволота, устроились, где потеплее, место потерять боятся, – ворчали прибывшие, но в конфликт не вступали. Забирались на ближайшие свободные нары, чтобы продолжить трапезу. Ветра нет – и то счастье.

Аркаша ел и ел. Он чувствовал, что ему становится только хуже, но удержаться не мог.

– Сынок, пожалуйста, кушай помедленнее, – говорил дрожащим голосом отец, но сам при этом судорожно впивался цинготными зубами в хлеб.

Да и никто не мог остановиться.

Через несколько часов наступила расплата. И нужники, и снег вокруг бараков окрасились кровью. Началась повальная дизентерия от столь обильного для доходяг угощения. А нужно было отправлять эшелоны с беженцами в глубь страны, подальше от линии фронта. Но несчастные не могли даже дойти до состава. Кто-то уже умер, кто-то был слаб настолько, что не имел сил самостоятельно подняться. Измученные морозами, голодом, а затем и болезнью, люди все же погрузились в вагоны, и поезд отправился дальше, в сторону Вологды.

Аркаша сам дотащил отца волоком. Он даже не помнил, как ему это удалось.

Дрожали от слабости ноги, иногда кровь начинала течь под брюками. Не было времени дойти до туалета, эшелон готовился к отправке.

Наконец, оба с трудом забрались внутрь и почти сразу уснули.

Наутро, проснувшись в промерзшем вагоне, Аркаша обнаружил, что их попросту забыли снабдить дровами. Печка есть, а топить нечем. «Теплушка», в которой спасались тридцать душ, превратилась в «холодушку».

Вдобавок никто и не думал в дороге кормить несчастных: дизентерийный состав как-никак, все одно впустую продукты переводить.

Хотели попробовать собирать хворост во время стоянок, но не знали, насколько долго те длятся.

Ослабшие люди были бы не в силах добежать даже до ближайшего вагона, если состав тронется. А отстать от состава – верная смерть: ни продуктовых карточек, ни вещей, многие без документов.

Да и железнодорожные пути вокруг теперь стали девственно-чисты – топлива не хватало, собиралось все до последней ветки. Значит, чтобы достать дрова, нужно было уходить далеко от поезда.

Голодали. Замерзали. Засыпали – и не просыпались…

– Аркаша, – прошептал отец сиплым голосом, – ты не спишь?

– Не сплю, папа.

– Сынок, у меня спина примерзла, помоги.

Парень снял варежки и обмороженными скрюченными пальцами начал отковыривать отцовскую шинель. Ногти ломались, руки тряслись от слабости, но он упорно продолжал скрести костяшками наледь.

Наконец, со стоном отец отвалился от стены, с трудом подняв голову и мутным взором обвел вагон.

– Почему тебе никто не помог? – прохрипел он.

– Наверное, спят все.

– Спят они… спят… как же… толкни вон того, – кивнул головой отец.

Аркаша, держась за стену трясущегося вагона, подошел к сидевшему на скамейке исхудавшему, с виду когда-то крепкому мужчине. Голова его склонилась к груди, рот чуть приоткрыт. Казалось, ну что тут, просто задремал человек. Но изо рта не шел пар, хотя это ведь ни о чем еще не говорило…

Паренек потряс его как можно сильнее за плечо. Тот повалился на пол в той же позе, которой сидел, словно манекен из магазина. Еле успел отскочить в сторону, чтобы не придавило.

– Буди всех, – приказал отец, – тряси, проверяй, кто еще жив. Нам сейчас каждый нужен.

С трудом удалось растолкать какую-то женщину, и с ее помощью дело пошло немного быстрее.

Через полчаса оказалось, что в живых в вагоне осталось пятнадцать человек. Они бездумно, равнодушно, словно куклы, сидели кто где.

Молчали.

Аркаша посмотрел на отца. Тот собрался, прокашлявшись, кивнул сыну.

– Товарищи, – обратился к выжившим Натан командирским голосом, как обращался к бойцам во время Гражданской, как обращался к ополченцам, с которыми еще недавно оборонял Ленинград, – самое страшное уже позади. Мы вырвались из блокады. Теперь нам осталась самая малость – добраться до Мелекесса, не замерзнув.

Люди потихоньку стали собираться вокруг него.

– Дров нет, – продолжил он, – взять их неоткуда. Еды тоже нет. Что мы должны сделать? Для начала на ближайшей станции потребуем хоть какую-то пайку. Но учтите, можно только сосать ее, чтобы растянуть на долгий срок. Да и есть нам пока нельзя, опять польется все с кровью. Теперь так. Давайте те, у кого имеются силы, стащат умерших к дальней стенке. Там три трупа примерзли – не отодрать, туда остальных и сложим. Сами садимся вплотную друг к другу и пытаемся согреваться. Кто может – ходите, двигайтесь, это тоже должно помочь.

Хотя никто не назначал Натана командиром, но люди принялись за дело.

Вскоре удалось сложить тела в одном месте. Пока перетаскивали – и вправду немного согрелись.

Затем стали собираться кучками на узких нарах, отдавая друг другу тепло своего дыхания и тела.

На ближайшем полустанке Натан выпросил у коменданта для всех немного хлеба, взяли и за покойников.

Дополнительные пайки закопали в снег на полу вагона – замерзший хлеб сосать можно много дольше. Только потому и протянули до Вологды.

От Жихарева поезд полз почти восемь дней. К тому времени осталось одиннадцать человек: за пять дней с тех пор, как Натан взял на себя руководство, умерло лишь четверо. Но сам он был совсем плох.

Аркаша не знал, что делать…

Новосибирск, 1937 год

Это была ничем не примечательная войсковая часть. Высокий забор с колючей проволокой, будка КПП, тяжелые ворота.

Правда, сосновый бор, где стояла часть, местные обходили стороной. Не привлекали их ни зеленые поляны для пикников, ни россыпи грибов и ягод, ни зеркальной чистоты озеро неподалеку.

Что-то недоброе было в этом райском уголке. Шептались: пробуждается там по ночам само Зло.

Кто-то клялся, что видел патрулирующим периметр своего погибшего в Гражданскую войну отца или деда, другие – что бродят по лесу древние люди, волосатые, на обезьян похожие и ухают будто бы прям почти по-человечьи. А известный всем забулдыга Семеныч на кресте божился: мол, на песчаном берегу, в полнолуние, пили горькую Есенин с Маяковским, пели песни похабные, а как увидели его – к себе стали звать. Никто, конечно, не поверил, но с тех пор Семеныч до конца жизни «завязал».

Иногда за ворота въезжали тяжелые «Паккарды» или «Линкольны». На приступке у задних дверей стояло по охраннику в форме НКВД с автоматом, нацеленным в сторону от автомобиля. За открывавшимися воротами, перед уже подъезжавшей машиной, расстилалась заасфальтированная дорога, ведущая на огромный плац.

В любую погоду, в любое время года здесь было чисто убрано – и ни единой живой души.

Машина останавливалась у здания штаба. Предупрежденный водитель узнавал его по двум колышущимся по бокам алым знаменам. Вывесок на этом бетонном, сером одноэтажном, с единственным окном здании не было.

При входе посетителя охрана занимала пост у двери. Гость заходил и исчезал, иногда бывало на несколько дней. В таких случаях приезжала сменная машина с новым караулом.

А бывало и так, что привозили кого-то, одетого в маску, и уезжали, оставив его навсегда за толстой дверью, обитой серебристыми металлическими пластинами.

Здесь стояла плотная тишина, нарушаемая лишь тихим урчанием автомобильного мотора и шуршанием шин.

…Сегодня к куратору таинственного Хранилища прибыл тот, кого ближайшее окружение Сталина знало под фамилией Кнопмус. Положив руку на плечо встречающего, мягко произнес:

– Можешь час побыть самим собой, Зафаэль.

– Мой Абрасакс добр и великодушен, – ответил почтительно поклонившийся мужчина.

– Пока не забыл, вот возьми, – прибывший протянул куратору небольшую коробочку, – тут амулет для Кобы, заряди года на четыре. И еще подготовь новый дьюар, скоро в нашей коллекции ожидается пополнение.

В чем-то они были схожи. Зафаэль, назвавший Кнопмуса Абрасаксом, тоже имел ярко выраженные восточные черты. Но его лицо, плоское как блин, с бледной, до синевы кожей, широким носом и волевым подбородком, никогда не выражало никаких эмоций. Глаза слепыми выцветшими бельмами взирали на окружающих из-под широких, но коротко подбритых темных бровей. Тонкие губы почти не раскрывались при разговоре, а голос звучал тягуче, с металлическим скрипом.

Был он одет в белоснежный костюм, под которым матово блестела черная рубашка с широким воротом и тонкой ниткой сползал хрустящий серебристый галстук. На ногах сияли лаковые остроносые туфли.

На Кнопмусе сегодня был оливковый френч, ставший за последние годы для него второй кожей, и хромовые сапоги.

– Будет исполнено. И да, если мой Абрасакс позволит, с вами хотел поговорить старый друг.

Тот благосклонно кивнул.

Из темноты пещеры с высокими сводами, освещаемыми лишь тусклым светом редких факелов, к ним вышла навстречу огромная собака, внешне чем-то напоминавшая ротвейлера, но с непропорционально большой приплюснутой мордой.

Подняв умные глаза на Кнопмуса, она издала ряд щелкающих звуков.

– Извини, но мой ответ «нет». Погоди, осталось буквально несколько лет, и будет тебе столько работы, что сам запросишься обратно, – ответил Хранитель.

Пес, недовольно фыркнув, что-то цыкнул и горделиво удалился в темноту. Зафаэль посетовал:

– Жалуется чуть ли не каждый день. Засиделся, скучно ему.

– Он важную работу делает, не могу пока отпустить его. Наверное, даже я лучше бы не справился, а характер у старика всегда паршивый был. Не обращай внимания. Голованы с рождения любознательны до безумия. Погоди-ка…

Сняв со стены факел, Кнопмус опустился на корточки и осветил каменный пол. На обсиданово-черных плитах проступали красным какие-то письмена. Поинтересовался, не оборачиваясь:

– Уже и младшие послушники мертвы?

Зафаэль лишь грустно усмехнулся:

– Думал, время еще есть. Ну, значит, тянуть более нельзя. Давай прогуляемся в святилище.

Это место помнило многих. Здесь бывали величайшие ученые и философы, художники и композиторы, политики и военачальники.

Многие.

За тысячелетия камень впитал в себя поступь лучших из лучших.

Сегодня же в огромных сводах зала, тонущих в темноте, Кнопмус услышал лишь тишину.

– До сих пор поражаюсь. – Хранитель выглядел опечаленным. – Мы ведь с Инессой успели стать настоящими друзьями. Я и не припомню, когда последний раз мог кого-то назвать другом.

– Если мне не изменяет память, вы постоянно ругались.

– Ну еще бы! Спорили до хрипоты. Просто потому, что мне хотелось в чем-то убедить ее. Жаль, удавалось редко, упрямая была до безумия.

Зафаэль кивнул:

– Это точно. А помните, когда на Ильича покушались, что устроила эта чертовка?

Кнопмус невольно улыбнулся:

– Кошмар. Чуть глаза мне не выцарапала. Ты ее еле оттащил.

– Так она и мне по лицу тогда засветила. Правда, потом разрыдалась и весь китель косметикой вымазала. А что вам сказала, помните?

– «Никогда человек не был и не станет игрушкой богов. История отплатит тебе».

– Не боитесь, Абрасакс? Не абы кто такое пророчество выдал.

– Знаешь, боюсь. Действительно, боюсь. И именно поэтому я здесь. Хочу кое-что проверить. Готовь обряд Великого Прощания с Инессой. Надеюсь, что ошибаюсь, иначе Суламифь будет последней, кто взойдет на алтарь.

Вологда, 1942 год

На запасном пути стояли с раннего утра. Кругом тишина, ни единого человека. Лишь сплошные составы, составы, составы…

Внутри спали все, кроме Аркаши. Он проснулся давно, когда вагон резко дернулся: наверное, отцепляли локомотив.

Уже несколько раз выглядывал наружу, но все так же было безлюдно. Мела метель, иногда где-то вдали раздавались гудки паровоза.

«Ждать больше нельзя», – решил Аркаша.

– Папа, пожалуйста, проснись, – он тряс за плечи отца, – ну проснись, папа, папочка. Мы приехали, надо выходить.

Натан Залманович, уже даже не серый, а словно бы прозрачный, стал тенью того человека, которого они с братом с детства боготворили.

Который был для них больше чем отец – Учитель, Наставник, Друг.

Но все его силы ушли на то, чтобы попытаться довезти людей живыми. И теперь он не хотел просыпаться. Аркаша начал что есть мочи тереть ему уши, затем бить по щекам.

– Проснись, папа, проснись. Ты должен! Проснись!

Наконец отец открыл глаза. Взгляд был стекленеющим. Аркаша помнил такой взгляд по Ленинграду…

…В конце осени он работал на заводе, собирал гранаты. Возвращаясь как-то вечером домой, встретил одного давнего знакомого. Не приятеля даже, так, пересекались во дворе иногда. Они перебросились парой ничего не значащих фраз. Это было важно: что-то сказать друг другу, прежде всего для самого себя, чтобы убедиться – я не сплю, я еще жив, я не умер.

Аркаша пошел домой и вдруг услышал за спиной странный глухой звук падения. Обернувшись, увидел, что его приятель рухнул там же, где и стоял. Когда Аркаша подбежал, тот был уже мертв. В то время еще хоронили покойников, потому кинулся за врачами, милицией…

Но этот взгляд… да, тот же взгляд был у того парня при разговоре, перед тем как он упал замертво.

– Вставай. Мы должны идти.

Отец просипел:

– Надо разбудить остальных.

– Все спят. Послушай, доберемся до вокзала и позовем на помощь.

– Эти люди доверились мне, я останусь. Иди один.

– Хорошо, тогда и я останусь тут с тобой. Через пару часов умрем вместе. Согласен?

Отец с трудом приподнялся, обхватив двумя руками сына за плечи. Он казался тяжелым и огромным, хоть и был похож на оживший скелет.

Помогая друг другу, вылезли из вагона. Пока Натан Залманович сидел на промерзлой земле и отдыхал, Аркаша задвигал тяжелую дверь обратно, чтобы дать пусть крошечный, но шанс тем, кто оставался внутри.

Отдышался.

Помог встать отцу. Держась за борта вагонов, они медленно двинулись в сторону вокзала.

Это было бесконечное мертвенное царство поездов. Вагоны, вагоны, вагоны… Колеса, колеса, колеса… Рельсы, рельсы, рельсы…

Отец постоянно падал. В конце концов юноше пришлось тащить его на своей спине. Аркаша сам не понимал, как это возможно, сил не было. Лишь чудилось, что кто-то со стороны, в помощь ему, будто протянул свою могущественную длань.

Спотыкаясь, перебирались через рельсы между составами.

Снова падали.

Вокруг до сих пор никого.

Когда уже стал отчетливо виден вокзал, отец упал и не смог подняться.

– Вставай! Вставай! – закричал Аркаша. Вернее, ему казалось, что он кричит, а на самом деле лишь хрипло шипел, словно простуженная змея.

– Все, сынок. Больше ни шагу не сделаю. Нет сил. Иди, помощь зови, тут недалеко.

– Папочка, ты должен встать. Должен, понимаешь? Мне, Бобке, маме, всем. Тем, кто в вагоне. Тем, кто на фронте. Товарищу Сталину, наконец. Ты ведь большевик, ты сильный, ты должен встать. Осталось пройти самую малость. Поднимайся.

– Все, хватит… тяжело говорить… иди скорее, я дождусь тебя, обещаю.

Аркаша упал на колени перед отцом и заплакал. Он много раз за последние дни видел эту сцену во сне. Знал – если уйдет, то живым отца уже не найти.

Он плакал от злости, что не смог обмануть судьбу. Что все предрешено заранее, и ничего нельзя поделать с этим.

Смерть просто посмеялась, выпустив ненадолго из объятий блокады, чтобы вновь прижать их здесь к своей любящей груди.

Внезапно лютая ненависть затопила сознание. Он встал и заорал, даже зарычал, во весь охрипший голос:

– Вставай!

– Нет…

– Вставай, говорю!

– Не могу…

– Встать! Убью! – напрягаясь, орал Аркаша.

– Оставь меня, – злобно хрипит отец. – Иди один.

Словно вспышка мелькнула перед глазами. Что это было? Сон или видение будущего? Аркаша не знал. Да и с ним ли это случилось сейчас?

Но, главное, сработало. Отец встает.

Он встает!

И снова этот странный прилив сторонней силы, снова ощущение протянутой дружеской крепкой руки.

Взвалив на плечи Натана, потащил, глядя только вперед. Только на здание вокзала. А людей все не было. Куда они подевались?

Вот уже и платформа. Хорошо, низкая.

Дверь в зал ожидания на удивление легко открылась.

Втянул внутрь тело отца.

Сам рухнул на пол.

Над ним склонилось чье-то лицо. Сквозь мутную пелену усталости явственно увидел пронзительные маленькие глаза, упрятанные под седыми бровями. И еще услышал рядом странное дыхание: так обычно дышат собаки. Неизвестный улыбнулся:

– Я не сомневался в тебе, Арк.

А затем – новая вспышка, и все исчезло.

Москва, 1937 год

Восемь лет назад, когда они только познакомились, у него была смазливая внешность киноактера, ему нравилось красиво одеваться, иметь хороший заграничный парфюм, стильную прическу.

Но с тех пор он превзошел мастерством любую звезду экрана, превратившись в человека без лица. Дело было не только в гриме, который искусно наносил.

В первую очередь придумывал для нового образа легенду, до мельчайших деталей прорабатывая и репетируя все: как человек просыпается, как ест, как ходит, даже как поправляет на голове волосы или чистит зубы.

Без преувеличения, он стал королем лицедеев.

А недавно поднял планку еще выше: ухватить самые мелочи во время первого допроса арестованного и, с ходу набросав грим, принять чужую личину. Случались и провалы, но редко.

С начала операции по Тухачевскому принял облик безликого следователя. Про себя называл это амплуа «Скучный». Когда приходилось подолгу сидеть на Лубянке, именно с такой маской появлялся в своем кабинете.

Пегие, чуть растрепанные волосы под фуражкой, слегка одутловатое лицо, будто бы после небольшой попойки, глаза, спрятанные за круглыми очками, хоть зрение и было идеальным. Китель же майора государственной безопасности отводил лишние взгляды – пялиться на такого себе дороже.

Но сейчас ему не было нужды притворяться. Он пришел к самому близкому другу.

– Садись, я же вижу, как ты устал. Вот так, расслабь здесь, сделаю массаж. – Маленькие жилистые ручки наркомвнудела расстегнули китель и сжали плечи Еремеева. – Рассказывай давай.

– Как ты и сказал, маршал сломался на дочери. Единственное что – пошел в несознанку. Мол, подпишу все, что хотите, но заговора не было, и, если вам нужен на суде спектакль, где все будут признаваться в одном и том же, пишите сценарий. На всякий случай я взял у него подписей под бланками допросов впрок, чтобы можно было вписать что угодно. – Обернувшись за спину, Еремеев спросил: – Или я поступил неверно?

Ежов снял руки с его плеч, задумчиво почесал гладко выбритый подбородок, затем, хмыкнув, подошел к столу и налил себе из графина стакан водки.

– Может получиться интересная комбинация, мой мальчик.

– Вот и я так подумал. Хозяин давно готовился к этому, а тут ему на блюдечке принесут голову любого, главное, понять, куда дует кремлевский ветер.

Ежов залпом выпил и, занюхав рукавом, выдохнул:

– Сейчас ветра нет, паруса спущены. Есть у нас, знаешь ли, люди, которые сидят повыше Кобы и как хотят помыкают им. Но тебе не стоит об этом думать. Кстати, пока не забыл, из той же инстанции пришла строжайшая директива: девчонка Тухачевского должна остаться в живых.

Еремеев неподдельно удивился:

– И что мне с ней делать прикажешь?

– Что хочешь, но отвечать будешь головой, понял? Умереть она может только своей смертью и только от старости. Как хочешь, так и понимай, не нашего это с тобой ума дело, мой мальчик. Там, – он показал пальцем на выбеленный потолок, – из своего загробного ЦК тоже получают указания и выполняют их, заметь, без рассуждений. Ну да ладно.

Он хлопнул в ладоши и потер ими, осклабившись:

– С Тухачевским мы разобрались. Дальше уже без нас тур вальса спляшут. На очереди – летун паршивый. Как там идут дела с подготовкой к операции? Не просрешь опять все дело, как давеча?

Майор хмуро, исподлобья заметил:

– Я, Коля, ничего не просирал. Стечение обстоятельств. Кто знал, что он на тот остров в такую погоду самолет посадит?

Ежов подошел и потрепал его по щеке, наклонившись:

– Ну-ну, не дуйся, дурашка, щечки лопнут на меня дуться. Лучше скажи, что там по срокам выходит? Очень уж он мне под ногами мешается.

«Не у тебя под ногами, а между ног твоей жены-шлюхи», – подумал про себя Еремеев, но вслух сказал:

– Ближайшие года полтора не стоит лезть. И так засветились. К тому же Хозяин благоволит летуну и, уж простите, два и два сложить сумеет. Сразу станет ясно, что, кроме тебя, это никому не выгодно.

Сверкнув глазами на друга и слегка покраснев, наркомвнудел лишь снова плеснул себе водки и кивнул, чтобы тот продолжал.

– Я предлагаю обходную операцию. Больше победных реляций, пусть вождь вознесет его в своих глазах и отведет взор от нас. А там Валерьян за нас все сделает сам, уверяю: в его стиле вмиг свалиться в пике. Главное будет – не упустить момент.

Вологда, 1942 год

Где-то сквозь туман раздавались незнакомые голоса:

– Как он вообще жив остался? Весь обмороженный…

– Ужас, а худой – как скелет…

Аркаша почувствовал, что его пытаются раздеть. Видимо, это не получалось.

– Примерзло, черт, неси ножницы.

Он попытался открыть глаза. Сплошной туман.

Было и не тепло, и не холодно.

Было никак.

– Доктор, он приходит в себя.

– Где я? – прошептал он пересохшими губами.

– Не волнуйся, милый, все хорошо, ты в больнице, лежи спокойно.

Где-то на периферии зрения мальчик успел увидеть, как срезают заледеневшее окровавленное белье, как стаскивают носки: вместе с кожей, ногтями. А боли все не было.

Потом Аркаша вдруг услышал шумное дыхание большой собаки, вспомнил вокзал и, наконец, опять потерял сознание.

Давно работая в органах госбезопасности, она впервые видела подобного человека. Нет, тех же китайцев, японцев, вообще азиатов перевидала на своем веку. Тут был особый случай.

Мало того что из центра поступил приказ «альфа-прим». Впервые за весь срок службы. Это как минимум нарком приехать должен. Вдруг заявился какой-то узкоглазый, в маскхалате и старом френче.

Но приказы не обсуждают.

Последние пару лет, исполняя обязанности главврача местной больницы, она привыкла к шаблонным контрразведчикам, приезжавшим сюда для выполнения заданий. Этот был иной породы.

За ним чувствовалась сила. Не та, от которой женщины готовы, бросив даже детей, бежать следом сломя голову, а мужчины выполнить любой приказ, нет.

Это была сила горной лавины, несущейся на тебя, когда стоишь и понимаешь – ничего ты, жалкая букашка, сделать не сможешь.

И еще – он никогда не смотрел в глаза.

Только сквозь тебя.

Когда пожал ей впервые руку, она вздрогнула – будто током ударило.

– Светлана Сергеевна, нам предстоит серьезная работа.

Кнопмус мыл руки в старой, ржавой раковине.

– Ну что скажете, доктор?

– На удивление крепкий парень, жить будет. Назначение я выписал.

– Вы слыхали? Вагон, в котором их привезли… когда до них дошла очередь, то там все уже были мертвы. В Жихареве просто забыли положить дрова, чья-то халатность. И вот налицо почти тридцать погибших людей.

– Да, ужасно, ужасно… – вздохнул Кнопмус, – но, к сожалению, за последнее время подобные истории стали обыденностью.

– Мальчик все время спрашивает про отца. Что ему сказать?

– Так, мол, и так, умер отец от истощения и обморожения.

– Но ведь тела не нашли ни в здании вокзала, ни в вагоне, ни на путях.

– Светлана Сергеевна, ну что вы, право. Сейчас люди тысячами пропадают, а вы про тело.

– Он говорит, что дотащил отца до зала ожидания, но там был найден только сам мальчик.

– Галлюцинировал-с. Голод. Обморожение. Долгое путешествие среди покойников. Как он с ума-то не сошел, это уже чудо. Так что не травмируйте его еще больше, скажите просто: отец скончался, похоронен в братской могиле.

– Куда же его потом из больницы, Юрий Альфредович?

– Пока определите в детский дом. Я вас уверяю, еще несколько лет, и войне конец. Тогда родные сами отыщутся.

Глава 2

Ленинград, 1954 год

Теплым осенним вечером по Невскому проспекту от Московского вокзала в сторону Казанского собора прогуливались трое молодых людей.

Справа шел симпатичный юноша, явно из ученых, со всеми им полагающимися атрибутами: большие очки в черной оправе, кучерявые темные волосы и вся скорбь еврейского народа в мудрых, не по годам, глазах. Таких обычно ловили в подворотнях и били морду представители класса-гегемона. Но этого назвать задохликом было нельзя, чуть небрежный, спортивного кроя костюм по росту отлично сидел на крепкой фигуре.

По центру тройки вышагивал здоровяк в военной форме. Высокий, статный красавец с волевым лицом. На таких оглядываются на улице и женщины, и мужчины. С такими дружат в любой компании. Такие быстро и везде становятся лидерами, а люди с радостью им подчиняются. Острый ум и добродушие прямо-таки лучились из его глаз.

По левую руку от него шла девушка. В платье с пышной юбкой и подчеркнутой талией, миловидная блондинка, круглолицая, ямочки на щеках, чуть широкий нос. И весьма озорные, с чертовщинкой, глаза.

Юношей в очках был Борис, или Боб для друзей. Военный – его старший брат Аркадий. А девушку звали Елена, она и Аркадий недавно поженились.

Молодые люди вдохновенно обсуждали научную фантастику, к которой испытывали жгучий интерес, Елена внимательно их слушала. Аркадий в своей обычной манере размахивал ручищами, словно ветряная мельница, и громогласно вещал:

– Понимаешь, Боб, что меня раздражает? Сначала, лет десять назад, писали пачками бредовые книги о полетах на Луну. При этом обязательно в каждой из них был или западный шпион, или предатель-интеллигент. В конце, конечно, побеждают «наши», на Луне ставят памятник Сталину, а злодея ничтоже сумняшеся выкидывают в открытый космос. Просто тонны таких романов. Теперь Луна им надоела, у них научная фантастика побеждает на производстве разного сорта бюрократов. Читал новую книгу Гранина?

– Да как-то руки не дошли.

– Ну и не читай. И ведь вот что обидно, столько всего можно было бы придумать на тему того же космоса. Неужели, кроме Луны, нет ничего интересного, например, далеких планет? Ну а как же другие галактики? Я уж молчу про сам термин «научная фантастика». Научная! Ха, – яростно взмахивал руками Аркадий. – Они вообще не пытаются обосновать, как, почему, за счет чего у них ракеты летают, ладно. Да и ощущение от самих героев такое, будто написаны все под копирку. Как говорится, таких писателей я убивал бы на месте. Из рогатки.

Молодые люди вышли на Аничков мост. Остановились посередине, глядя на проплывающие внизу, по темной Фонтанке, маленькие лодки.

– Эх, – задумчиво сказал Аркадий, – если бы не служба, то сам уже давно сел и написал что-нибудь такое… знаешь, что-нибудь такое, что самому интересно читать было бы, а? Как думаешь, Боб? Мне кажется это главное в литературе – написать так, чтобы было интересно самому.

– Ну если только самому интересно будет, то это, братец, графомания, а не литература. Конечно, важно, чтобы любое дело, которым занят, захватывало, не спорю. Но литература – она и для людей должна быть, и о людях. Ты метко про романы под копирку заметил. Нужно писать фантастику об обычных людях, таких как мы с тобой или, скажем, Ленка, просто оказавшихся в необычных обстоятельствах. Со всеми их недостатками и прочим. А то ведь у нас что ни литературный герой, то монумент самому себе. Кстати, я помню, ты еще в детстве писал, до войны. Помнишь, про майора Ковалева? Жаль, не сохранились тетрадки. Нам ими печку пришлось топить во время блокады, книги-то берегли.

– Да, что-то такое припоминаю. Но это так, проба пера. Вот кончится срок службы, выйду в отставку, мы с тобой сядем, Боб, и напишем книгу. Наверняка уж получше этих остолопов-бездарей.

Елена, не выдержав всего этого хвастовства, аж притопнула ножкой. Перебила парней, язвительно усмехаясь:

– Да-да, сядете и напишете. Товарищи! – закричала она. – Не пропустите, сегодня в нашем книжном магазине – «Фантастические миры братьев Стругацких». Болтуны, только хаять умеете… Это – не так, то – не эдак. У этого – сюжета нет, тот – языком не владеет. А сами-то? Хвосты распушили, а на большее не способны. В жизни ничего не напишете, будете вечно ходить и ныть, какие у нас писатели бездари.

Аркадий подмигнул Борису и с веселой улыбкой повернулся к жене:

– Пари?

– Пари? На что? Не смеши меня, Арк.

– Ну хотя бы… ммм… на бутылку шампанского. Если мы с Бобом напишем роман… Ну пусть не роман, хотя бы даже повесть, и ее издадут, ты ставишь нам бутылку шампанского. Если нет – мы тебе.

– Каждый. По бутылке.

– Идет! А ну, разбей, брат.

Весело смеясь, Елена побежала вперед, Аркадий и Борис медленно пошли за ней следом.

Дойдя до конца моста, старший из братьев внезапно остановился у постамента и наклонился. На граните был виден скол от артиллерийского снаряда, оставленный во время войны. Аркадий присел на корточки и погладил раненый камень ладонью.

– Знаешь, когда я убежал из детского дома после эвакуации и попал в Ташлу, то отправил вам в Ленинград десятки писем. А мне никто не отвечал. Веришь, нет, тогда чуть в петлю не лез. Отца не уберег, вас, считай, бросил в блокадном городе. Мне казалось, не сделал всего, что мог, что виноват во всем произошедшем. Думал, если не ответите через месяц, то уйду на фронт, попрошусь на передовую, и – к черту все! А потом написала мама…

– В чем ты-то виноват, Арк? В том, что фашисты на нас напали? Что город попал в окружение? Что склады продовольственные разбомбили и голод начался? Что отцу всего два места дали, а я с трудом тогда за водой ходить мог? В чем?

– Не знаю, – сказал Аркадий, вздыхая, – не знаю. Только я теперь в семье старший, – он выпрямился и расправил брюки руками, – и как старший приказываю немедленно догнать Ленку. А ну, бегом марш!

Они кинулись по Невскому и не обратили внимания на мужчину гигантского роста с добродушным детским лицом, прогуливавшего лобастую седоватую собаку, которые – оба – пристально наблюдали за происходящим.

Крым, 1938 год

Осеннее море всегда успокаивало. То, что творилось последнее время, окончательно вывело из равновесия, поэтому уехать сюда было верным решением.

Суламифь прогуливалась по набережной, слушая, как барашки волн шелестят, шуршат, дерутся.

Недавно она прочла роман «Унесенные ветром», ставший бестселлером в США и привезенный по каналам разведки в Советский Союз. Книга захватила, вскружила голову. Во многом узнавала себя. I'll think about it tomorrow. Сегодня и вправду не хотелось думать.

Пляжный сезон отгремел, закончилось бабье лето. На пирсе было немноголюдно, но редкие мужчины, дефилировавшие как в одиночку, так и с барышнями, плотоядно оглядывались на нее.

Проклятье.

Медальон снова работал. Значит, пришло время встречи.

Кем он был на самом деле, вряд ли кто-то доподлинно знал. Пару лет назад, будучи в сильном подпитии, муж шепнул: «Его боится сам Сталин». Лично Коля с Кнопмусом, видимо, не встречался, но с кем-то из подручных имел регулярную связь, потому как иногда выбалтывал то, что знали лишь посвященные в тайну Хранилища.

Работая на него уже почти десять лет – и когда наркомом был Ягода, и когда эту должность занял ее муж, – имела особые взаимоотношения с Юрием Альфредовичем. Знала и то, что «Кнопмус» – всего лишь легенда, называла его, как и все допущенные в Хранилище, Абрасаксом.

У них был длинный список взаимных уступок. Во всяком случае, ей хотелось так думать, потому как порой казалось, что Кнопмус сам подталкивает к тому, чтобы оказать протекцию человеку, а значит, получить право на услугу с его стороны. Холодный безликий расчет.

Однажды она решила проверить свою теорию. Закончилось это весьма печально. На ее вопрос, почему он не стал спасать Кирова, Юрий Альфредович лишь развел руками, улыбнулся и недоуменно поинтересовался:

– А зачем?

Вот так всегда с ним. После этого уже не рисковала и делала серьезные ставки заранее. Получила гарантии под Тухачевского и Бабеля, но оставался последний дружочек, которого нужно было спасать, и как можно быстрее…

Усевшись на берегу, покорно предалась ожиданию. Песок под ней был холодный и влажный, но она знала, что не может заболеть. Юрий Альфредович никогда не нарушал обещаний.

Он появился словно из ниоткуда. Просто, обернувшись, увидела, что тот сидит рядом.

– Позвольте полюбопытствовать, Евгения Соломоновна, что на сей раз беспокоит вашу прелестную головку?

– Думаю, вы и так уже знаете.

Тот хмыкнул:

– Знать все – невозможно априори, иначе бы не было смысла жить. Удивите меня.

Снова направила взгляд на темное море.

– Вчера у нас дома был этот жуткий Еремеев. Ей-богу, уж на что я в органах много лет, всякого перевидала на своем веку: и садистов, и убийц, а каждый раз от него мурашки по коже. Так вот, они, как обычно, у Коли в кабинете уединились, но я всю беседу слышала. Если опустить ахи-вздохи, то, похоже, голубки уже давно готовят операцию против Валерьяна.

Кнопмус дернул шеей:

– Кого, простите?

– Чкалова.

Подобрав в песке плоский камешек, Абрасакс, как мальчишка, с прищуром прицелился и кинул его в море. Тот блинчиком поскакал по воде, разрезая стылые осенние волны.

– Знаете, Евгения Соломоновна, штука в том, что за него уже просил еще один мой постоянный, скажем так, партнер. И если Тухачевского я для вас у него выкупил – вы были в Хранилище и могли убедиться в этом сами, – то тут, боюсь, цена слишком высока. Сталин, конечно, всего лишь человек, но мне нет резона портить с ним отношения по пустякам. И он тоже хочет крови Чкалова.

Она вздохнула:

– Назовите ваши условия.

– Ваша жизнь. Здесь и сейчас.

Недоуменно посмотрев на собеседника, Евгения поинтересовалась:

– А вам не жалко потерять столь ценного агента? Не подумайте, я готова, просто кто меня заменит? Надо прежде всего думать о деле.

– Как говорит Иосиф Виссарионович: «Незаменимых у нас нет». Ваше дело продолжат. Ну так что, готовы умереть прямо сейчас?

– Да, – просто ответила она, и пальцы впились во влажный песок.

Кнопмус достал из кармана пилюлю и вложил ей в ладонь. Она, не колеблясь ни секунды, проглотила ее. Тот удовлетворенно кивнул:

– Что ж, теперь вы действительно достойны называться Суламифью…

Казахстан, поселок Кенгир, 1954 год

С рассветом замолкли последние выстрелы, человеческие крики и лязг гусениц боевых машин. Безразличное к людской кровавой возне солнце, как всегда, осветило буро-серую степь, застланную пожухшим типчаком, обнажая уродство полуразрушенных бараков восставшего Степлага.

Недалеко от вынесенных танками ворот сидел здоровенный пес, мирно выкусывая блох из короткой, темной с проседью шерсти.

Иногда, поднимая лобастую голову, провожал бегущих мимо солдат. Казалось, он неодобрительно качает головой, будто бы даже вздыхает.

Вскоре, вслед за военными, выдвинулись гражданские: «Скорая», пожарные и, конечно же, «труповозки». Не обращая ни на кого внимания, пес поднялся. Отряхнувшись, потрусил вслед за автоколонной.

В воздухе висела гарь, смешавшаяся с пылью, оставленной проехавшей бронетехникой.

Но вот машины остановились, вылезли хмурые мужчины, направились к раненым. Кто-то разматывал шланг – тушить горящий барак.

Из грузовика выпрыгивали люди в защитных масках, фартуках поверх одежды наподобие тех, что носят мясники, и с вилами в руках. Сегодня им предстояла та еще работенка – собирать человеческие останки.

Обогнув людей, собака повернула направо, двигаясь по глубокой колее, оставленной траками танка. На ее пути сидела женщина, недоуменно глядевшая на месиво из раздавленных гусеницами ног и теплой от крови дорожной грязи.

Несчастная улыбнулась чему-то («сына вспомнила», – отметил про себя пес) и повалилась на спину, уже мертвая, уставившись остекленевшим взглядом в затянутое дымкой небо. Он аккуратно переступил через тело.

Вдруг неподалеку собака почуяла нечто странное. Принюхавшись, безошибочно распознала «блатного». Недоуменно крутанув головой, подошла к рядам «колючки», с сипом втягивая воздух в жесткие широкие ноздри.

Человек был еще жив. Пять автоматных пуль прошли насквозь, но, судя по всему, важных органов не задели, а вот удар бревна от частично обвалившегося забора пришелся по голове. Шансы спасти его были, но минимальные. Остановившись у стонущего лагерника, пес зажмурил глаза.

Интересно же судьба выписывает линии жизни… Этот заключенный, мотающий срок по уголовке с такими же ворами, в тридцать седьмом, по негласному соглашению с кумом, резал в лагере политических, за что ему тогда серьезно скостили срок. А этой ночью «блатной» до последнего сдерживал отступление осужденных под предводительством седого мужчины, чудом выжившего после одной из тех поножовщин…

Недоуменно фыркнув, пес что-то процокал чуть слышно. Затем лизнул окровавленную ладонь лежавшего на земле. Ему было интересно.

Не торопясь и постоянно оглядываясь, двинулся дальше – внутрь, к одному из бараков, где его уже ждал старый друг.

В компании с восходящим над казахской степью дневным светилом он увидел и запомнил то, что теперь уже навсегда канет в историю. Последние несколько часов были особенно яркими…

…Вой бессилия висел над Степлагом. Только что в проломы ограждений вломились «Т-34», и колючая проволока, что они тащили за собой, вспарывая вытоптанную землю, делила территорию лагеря на загоны для людей.

Одни танки ломают стены бараков, где спят люди, другие врезаются в толпу бегущих навстречу заключенных, крики боли и ужаса заглушают автоматные очереди и надсадный лай овчарок. Тем, кто сидит внутри боевых машин, до начала операции налили водки. Даже по приказу давить людей в бараках – не то же самое, что фашистов на поле боя…

Пес совсем уж по-человечески мотнул головой, словно отгоняя навязчивые картины прошедшей ночи.

Пробежал до лагерного лазарета.

Там горел свет, и политический, хирург-испанец Фустер готовился к очередной операции. Но не больница была целью пса.

Он направлялся к радиорубке.

Потому не обратил внимания, что позади бесшумно приотворилась дверь и оттуда вслед за ним выскользнула какая-то женщина.

…Юрий Альфредович судорожно морзировал.

Три точки, три тире, три точки.

Три точки, три тире, три точки.

А степь вокруг молчала. Но не была глуха. Десятки людей принимали сигнал бедствия, для них он был и сигналом надежды.

Значит, восставшие еще живы.

Значит, третье лаготделение еще держится.

Хотя помочь атакуемым войсками зэкам никто, конечно, не мог.

За дверью раздались знакомые щелчки, и в радиорубке прекратилась морзянка. Кнопмус вздохнул, с усмешливой грустью обвел взором в последний раз расхристанный кабинет, откинулся на стуле. Затем встал и впустил пса.

Они стояли у двери и обменивались непонятными звуками, а за всем этим, вжавшись в деревянную стену спиной, наблюдала женщина, давно уже приметившая необычную собаку.

Остров Удд, 1936 год

Сбрасывая скорость на вязком грунте, покрытом травой и песком, «АНТ-25» приближался к воде: островок-то, на который сели, как мазок кистью по холодной синеве – длинный и узкий.

Но вот увязла в песке правая нога шасси, и колесо отлетело. Самолет повело, скорость резко упала.

Встали.

Откинув крышку люка, Чкалов спрыгнул на землю. Почесал в затылке, глядя на поломку. Сверху высунулся второй пилот. Он сорвал с головы шлем, вытерев им пот со лба и сказал:

– Ну, Валерьян… уффф… Ну ты даешь. Никто на свете бы не смог тут посадить машину.

Тот досадливо махнул рукой:

– Ай, к черту-дьяволу все. Полуось полетела. Встали намертво.

Байдуков аккуратно вылез, заглянул под крыло.

– А чего нам, собственно, переживать-то? Полосы нет, мы так и так не взлетели бы. Валер, мы чудо совершили на этом самолете, понимаешь? Чудо! Не было таких перелетов еще в истории.

Чкалов огляделся и взъерошил темные вымокшие волосы на затылке.

– «Понимаешь, понимаешь…» Это ты пойми, Георгий, хрен с ним, с самолетом, хотя тоже жалко «птичку»-то. Другое плохо. Подвели самого товарища Сталина. Взяли ведь на себя обязательство дотянуть как минимум до Хабаровска. Ну и кто мы теперь? Хвастливые болтуны, вот мы кто.

Из люка показалась голова штурмана:

– Валерий Палыч, если я правильно помню, задание было – дотянуть только до Петропавловска-Камчатского, лететь дальше – наша инициатива. Точнее, ваша.

– Ну вот я, дурак, по радио и сообщил, мол, вытянем, сможем. Надо было долететь сначала, а затем уже рапорты посылать.

Чкалов в расстройстве кинул шлем о землю. Второй пилот положил руку на плечо расстроенного командира:

– Ты бы долетел, Валерьян, будь у нас связь с Хабаровском. Но в такую погоду, без метеосводки – странно, что вообще не разбились. И потом, ведь смотри, выполняли приказ Орджоникидзе: «Садитесь при первой возможности». До сих пор не пойму, как он прорвался сквозь помехи.

– Что мне все эти приказы? Если бы можно было лететь, я, наплевав на все, дотянул бы до аэродрома. Штука в том, что еще чуть-чуть – и точно грохнулись бы в море. – Чкалов вздохнул: – Ну почему мне всегда так не везет, скажи? Почему мы не принимали Хабаровск?

На ближайшей погранзаставе в землянку радиста зашел неприметный круглолицый мужчина в форме майора государственной безопасности. Ошеломленный радист вскочил и отдал честь. Такую шишку в этом захолустье ему еще видеть не приходилось.

– Вольно, боец. Вот, ознакомься, подпиши.

Тот прочитал и нервно сглотнул, глянув на майора.

– Что непонятного? Расстрел подписавшего и всех ближайших родственников в случае разглашения действует пожизненно. Давай, каляку свою ставь, работать будем. Да, и передавать будешь моим шифром. – Майор протянул листок бумаги.

Сержант вздохнул. Понял, что не повезло сегодня заступить на пост.

Молодого паренька от смерти спасало лишь то, что шифра он не знал и прочитать радиограмму не мог.

«Совершенно секретно. Лично наркомвнудел Ежову. Станцию в Хабаровске заглушили. До аэродрома самолет не добрался. Погодные условия плохие, поэтому надеюсь на удачное завершение дела. Завтра высылаю гидроплан с погранзаставы на поиски останков экипажа и самолета. Майор государственной безопасности Еремеев».

В тот вечер Фетинья возвращалась домой с охоты вместе с несколькими односельчанами. Уже издалека они увидали большую «железную птицу» в небе.

Иногда к ним в поселок приходил с материка гидроплан, швартуясь у берега. Но никто и никогда не садился на исконные каменистые земли нивхов на этих ревущих чудовищах.

Зоркие глаза охотницы приметили непонятные значки на крыльях и фюзеляже.

– Наверное, это чужаки, надо подойти посмотреть поближе, – сказала остальным, – держите ружья наготове.

Крадучись за камнями, они наблюдали, как самолет, заваливаясь набок, замедляясь, ползет в их сторону. Как только невиданная ранее местными жителями машина остановилась, из нее выбрались трое и начали о чем-то говорить, но вот о чем – не разобрать.

Охотники подобрались поближе, на всякий случай определив удобную для стрельбы позицию. Затем вылезли из-за валунов, наставив на прибывших ружья.

Молодой, крепко сбитый мужчина с темными вихрами, увидев такое приветствие, ничуть не испугался, а заразительно улыбнувшись, поднял руки вверх, крикнул им:

– Свои! Не стреляйте.

– Что за знаки на вашей машине? – спросила Фетинья, медленно приближаясь к летчикам.

Чкалов от удивления опустил руки и переглянулся с экипажем. Те лишь недоуменно пожали плечами.

– Какие еще знаки? – переспросил он.

Фетинья дулом ружья повела в сторону надписей на фюзеляже.

Валерий рассмеялся:

– Вы что, читать не умеете?

Подошедшие охотники дружно замотали головами. Но командир экипажа мгновенно нашел выход.

– А ну, Чапай, – обратился он к штурману, – дуй в машину и неси сюда коньяк, который я припас. Эх ты, Санька, еще спорил со мной, не хотел его брать, «лишний груз, лишний груз». Как бы мы сейчас дружбу налаживали?

Майор Еремеев зашел в землянку к радистам, но сегодня дежурил другой связной, потому погнал того за сменщиком: «Одна нога здесь, другая там. Не будет через пять минут на месте – оба под трибунал пойдете». Солдат пулей вылетел наружу, а Еремеев задумчиво уселся на стул рядом с рацией.

Буквально две минуты спустя вбежал запыхавшийся вчерашний сержант и доложил:

– Товарищ майор госуд…

– Отставить, садись, будем работать.

«Совершенно секретно. Лично наркомвнудел Ежову. Сегодня гидроплан пограничников обнаружил на острове Удд самолет «АНТ-25» с незначительными поломками и экипаж в полном составе. Как выяснилось, с неизвестной нам радиостанции вчера в воздухе ими был получен приказ Орджоникидзе о немедленной посадке. Чкалов чудом приземлился на остров. При посадке никто не пострадал. Штурман Беляков (кличка «Чапай») отправился с пограничниками в Николаевск-на-Амуре докладывать руководству. Жду дальнейших указаний на резервной частоте, боевая группа готова выдвинуться в любой момент в необходимую точку. Майор государственной безопасности Еремеев».

Петропавловск-Камчатский, 1954 год

Майор Берников сидел в своем кабинете, хмуро и недоуменно глядя на гостя из Москвы.

– Какого черта? Я ничего не понимаю. Распоряжение генерала Серова?

– У вас на руках приказ, там все сказано, – лениво ответил сухощавый лысый мужчина и смахнул невидимую пылинку с новенькой капитанской формы, – старший лейтенант Стругацкий поступает в мое полное распоряжение. Вопросов не задавать, полностью и во всем содействовать, форма допуска – один.

Майор, кряхтя, почесал массивный, коротко стриженный затылок и спросил:

– Простите, товарищ капитан, еще раз, как вас зовут?

– Капитан Зафаэль.

– Да, капитан Зафаэль, – после вчерашнего спирта голова у Берникова раскалывалась, и он никак не мог до конца проснуться, – странное имечко, уж простите… я уже стал путать, в чьем подчинении мы находимся. К нам из столицы новости доходят плохо, все эти перестановки в правительстве, ведомственные реорганизации совсем заморочили голову. Генерал-полковник Круглов разве уже не руководит пограничной службой?

– Не забивай голову деталями, майор. Ты лучше плесни нам спиртяги.

Берников тяжело поднялся из-за стола. Переваливаясь грузным телом с ноги на ногу, словно медведь, двинулся к шкафу. Достал оттуда пару граненых стаканов и графин с чистейшим «авиационным» спиртом, которым регулярно снабжали вертолетчики.

– Закусишь?

Зафаэль помотал головой:

– Я ж не мальчик тебе, фронт прошел. Не трави душу, наливай.

Они молча выпили, и Берников наконец ощутил, что голову стало отпускать. Посмотрев на капитана, подумал: «На покойника похож, вылитый покойник, даже кожа синяя. Может, тоже по дороге перебрал?»

– Давай на «ты», Зафаэль, не знаю, как тебя по имени-отчеству?

– Просто Зафаэль. Мы уже. – Тот усмехнулся тонкими губами.

– Так вот. Аркаша – мой хороший друг. Если нужно «мясо», так и скажи, дам толковых службистов, есть нормальные боевые ребята. Но его на смерть посылать не хочу. Я ведь вижу, что вы не к теще на блины собрались.

– Верно, не на блины. Но и ты не ссы, майор, не мальчик ведь. Ничего с ним не случится. Считай, что это будет небольшое приключение для старлея. Верну твоего друга в целости и сохранности.

В землянку решительно постучали. Аркадий натянул на помятую со сна голову одеяло, сипло крикнув из-под него:

– Идите в жопу!

Дверь приоткрылась, и в комнатушку заглянул вестовой.

– Товарищ старший лейтенант, вас Берников срочно к себе зовет.

«Охренели совсем. Война, что ли, началась?» – подумал, но въевшаяся за годы службы армейская выучка делала все сама. Не успел додумать мысль, а портянки намотаны, ноги в сапогах, и уже подтягивает на себе ремень. Тридцать секунд, и старший лейтенант Стругацкий был готов, лишь густые черные взъерошенные волосы выдавали в нем только что проснувшегося человека.

– Что там случилось, не знаешь? – спросил он вестового, быстро умываясь и причесываясь. – У меня ведь еще день отпуска остался, я вчера из Ленинграда вернулся, мать их за ногу.

– Никак нет, товарищ старший лейтенант. Сказано только срочно явиться.

Аркадий вслед за бойцом вышел из землянки. Кругом, насколько хватало взгляда, виднелись лишь сопки за густыми зарослями каменных берез, нависавших над такими же, как у него, землянками.

– Старший лейтенант Стругацкий по вашему приказанию прибыл, – доложился Аркадий и только тут заметил в кабинете Берникова незнакомого человека в форме капитана. Тот пристально разглядывал его большими белесыми, словно выцветшими, глазами.

Сплюснутое лицо с синеватым отливом вызывало дурноту, поэтому лейтенант предпочел повернуться в сторону начальства.

«Не часть, а какой-то пьяный притон, – подумал Зафаэль, – все с утра перегаром на километр воняют. Хотя что им еще в этой дыре-то делать, кроме как пить?»

– Аркадий, с тобой побеседует капитан Зафаэль, он по твою душу. Ничему не удивляйся, приказ командования.

Гость не стал ходить вокруг да около, сразу перешел к сути, проскрипев:

– Говорят, вы знаете японский?

– Так точно, – ответил Стругацкий, – окончил Институт военных переводчиков.

– Хорошо язык знаете? – уточнил капитан.

– Прилично, не жаловались.

Зафаэль встал, подошел к Аркадию. Посмотрев пристально своими бельмами ему в глаза, сказал:

– Собирайтесь. Вещей, кроме белья и мыльнорыльных, не брать. Вас обеспечат.

– Слушаюсь, – отрапортовал лейтенант, взглянув мельком на Берникова. Тот кивнул ему, а Стругацкий, развернувшись к выходу, подумал: «Ну и дела. Неужели сбылась мечта идиота? Я наконец увижу Японию?»

Москва, 1938 год

– Скажи, дорогой, на кого ты все-таки работаешь?

Глаза Сталина сверкали желтыми семафорами, прокуренные зубы скалились, как у дикого зверя. Он стоял, опершись руками о стол, и с гневом буквально выплевывал слова в лицо Кнопмусу.

Тот спокойно достал платок, демонстративно вытерся, брезгливо отбросил его в сторону.

Заметил:

– Не стоит со мной разговаривать в подобном тоне.

Сталин яростно стукнул по столу так, что часть документов и вещей полетели на пол, а чернила выплеснулись на зеленое сукно.

– Это я решаю, в каком тоне с кем говорить. Я! Что ты мне недавно говорил про Хранилище, а? – вкрадчиво зашептал он. – Напомнить тебе? Ни мне лично, ни партии, ни стране вы не угрожаете! А что вчера была за акция?

– Какая акция? – удивился Кнопмус.

Сталин зло махнул рукой:

– Не надо, не надо. На взлетном поле.

– Иосиф Виссарионович. Только в моем, а вернее, в распоряжении Хранилища около ста подконтрольных аэродромов. И это – лишь по Союзу. Сколько по миру, позвольте, умолчу. Конкретизируйте, с чем связана столь необычная для вас вспышка гнева.

Вождь почувствовал, что переборщил.

Внутренне выдохнув, сел, помолчал пару минут, ожидая, когда перестанет трясти от бешенства. Затем, уже взяв себя в руки, наклонился и поднял упавшую трубку. Набив и раскурив, пыхнул дымом, собрался с мыслями.

– Что было в Тушине вчера, знаешь?

– Конечно. «И-180» Чкалов должен был испытывать. Испытание прервали.

Сталин вновь не выдержал и уже второй раз сорвался, стукнув кулаком по столу:

– Кто?!

– Ну уж, во всяком случае, не я. Если помните, в этот день ваши же научники слушали мою лекцию в химической лаборатории. Кстати, из пятнадцати человек там было только десять ученых, остальные – чекисты Берии. Спросите у них.

– Спросим, Юрий Альфредович, уже спрашиваем. Все арестованы. А этот, как его, – Сталин изобразил забывчивость и щелкнул пальцами, – такой мутноглазый и бледнолицый убийца?

– Зафаэль? Ну что вы. Во-первых, он не убийца. То, что по вашей же, кстати, просьбе иногда проводит вивисекцию среди партийного аппарата – так только потому, что не считает этих особей за людей. Он – крупный ученый, у него свои интересы в данных акциях. А во-вторых, видимо, плохо умеете допрашивать. Зафаэль был в лаборатории вместе со мной. Еще вопросы?

Уже полностью успокоившись, вождь сидел в кресле, откинувшись на спинку, и мирно дымил в потолок. Уняв приступ паники, накативший еще вчера, с улыбкой сказал:

– Простите, товарищ Кнопмус. Немного погорячился, кавказская кровь, знаете ли. Если не затруднит, расскажите, что же там в итоге произошло.

Абрасакс с ухмылкой спросил:

– Неужели письмо от Берии вам не доставили? Ай-ай-ай. Наверное, секретарь виноват, потерял.

Сталина передернуло, но он сдержался.

– Письмо-то я получил. А вот откуда вам о нем известно? Неужто теперь и в Хранилище идут копии?

Кнопмус чуть наклонился к собеседнику и, сощурив свои маленькие глазки, тихо сказал:

– Я уже объяснял, Иосиф Виссарионович. Нам не надо перехватывать чьи-либо письма, секретные документы. Нам не надо даже иметь шпионов среди ваших людей. Будет нужно – обо всем узнаем и так. Смотрите сюда.

Кнопмус сжал правую руку в кулак, затем раскрыл ладонь, и в ней засветился белый шарик. В нем было видно, как в соседнем кабинете заведующий канцелярией сидит и работает с документами.

Приблизив указательный палец левой руки к сфере – увеличил изображение. Слышно стало даже, как шуршат бумаги.

Сжал обратно руку, разжал, и вот в ней уже ничего нет. Затем приложил палец к губам. Сталин понятливо кивнул:

– Снимаю свой вопрос, простите. Но раз так, то вернемся к тому, что же случилось на летно-испытательной станции в Тушине.

– Резон мне делиться с вами информацией? Что предложите взамен?

– А чего хотите вы сами?

Кнопмус встал и одернул френч. Привычно проведя рукой по наголо бритой голове, стал мерить широкими, буквально армейскими шагами, словно на плацу, кремлевский кабинет. Демонстративно изобразив на лице задумчивость, почесал рукой подбородок и, повернувшись к вождю, сказал тихо:

– Взамен ты, Коба, ни разу, никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах больше не повысишь на меня голос. И учти, если вновь сорвешься или, не дай разум, вообще вздумаешь пойти против Хранилища, тогда я забуду обо всех обязательствах. Понятно объяснил?

Сталин внутренне кипел, но, понимая, что нельзя играть с огнем, внешне изобразил смирение.

– Понятно, Юрий Альфредович.

– Ну и славно. Так вот, – сказал, вновь усаживаясь на стул напротив вождя, Кнопмус, – вчера, когда самолет уже вырулил на взлетку, к нему, выбив ворота, на бешеной скорости поднеслись три «Паккарда», перегородив дорогу. Чкалов остановил машину и вылез, бешено матерясь. Внизу его уже ждали трое в форме сотрудников НКВД. Кто именно это был, установить не удалось. Дело в том, что ваш Ежов давно создавал тайные группы террора, организовывая людям и документы, и прикрытие, а затем зачистил все концы. Подозреваю, это были его агенты.

Сталин постучал трубкой о пепельницу, выбивая пепел.

– Он уже не наркомвнудел.

– Но он не забыл, что именно вы довели его жену, Суламифь, до самоубийства. А за сокола небесного вашего не беспокойтесь. Через пару дней испытательный полет будет повторен. Обещаю, Чкалов из него уже не вернется.

Усмехнулся:

– Вашими молитвами Орджоникидзе теперь не мешается под ногами.

Москва, 1937 год

– А может, вы к себе в Хранилище его заберете? – спросил Кнопмуса Сталин, придавливая большим пальцем табак, потянул воздух через мундштук. – Жалко ведь, как-никак тридцать лет дружим, еще в царских острогах познакомились.

– Простите, Иосиф Виссарионович, – тонкие губы Кнопмуса скривились в подобие улыбки, – но нас такой товар не интересует. Ученые, творческая интеллигенция, военачальники. А Серго – обыкновенный демагог, ну, может, еще неплохой организатор и верный друг, согласен. Не более.

Отец народов поднялся и прошелся по своему кремлевскому кабинету. Взмахнув рукой с дымящейся трубкой, заметил:

– Одного я боюсь, товарищ Кнопмус. Сегодня вы забираете лучшие кадры, а завтра они же выйдут против партии и Сталина.

– Забираю? Нет, собираю, скорее даже подбираю, всего лишь подбираю выброшенное. Да и вообще, их, считайте, в живых уже нет. Ведь сами хотели покончить с ними, теперь эти граждане официально мертвы.

– Вы не ответили на мой вопрос, – заметил вождь.

– Поверьте, ни вам лично, ни партии Хранилище не угрожает ни в коей мере. Напротив, кажется, все годы сотрудничества мы только и делаем, что радуем результатами, которые не получить ни в одном другом месте на всей Земле.

Сталин продолжал расхаживать, покачивая головой каким-то своим мыслям.

– На Земле, говорите? Вот и у меня давно возник вполне логичный вопрос. Откуда вы? С Луны? Марса? Венеры? То, что делает Хранилище, я бы определил как «чудо». Посему есть лишь три варианта. Или вы боги, или колдуны, или жители другой планеты.

Кнопмус засмеялся, вольготно развалившись на стуле.

– Ну а если – черт с рогами и забираю в преисподнюю свои покупки?

– Черт с рогами – вещь доступная пониманию, я как-никак учился в семинарии. А вот если прибыли с Луны или Юпитера, то тогда боюсь, что не смогу понять мотивации ваших поступков.

– Товарищ Сталин, эти ваши версии забавны, но ни одна не соответствует действительности, уверяю. Давайте лучше вернемся к дорогому Серго.

Иосиф Виссарионович вздохнул и уселся за стол напротив своего таинственного визави, уставив на него свои желтые рысьи глаза.

– И вновь вы, как обычно, не ответили ни на один мой вопрос по существу. – Он подымил трубкой, затем добавил: – Иногда я начинаю сомневаться, кто же управляет государством: я или ваш Абрасакс.

Кнопмус доверительно склонился к вождю и прошептал:

– Поверьте, вот уж что действительно неинтересно Абрасаксу, так это власть. Во всяком случае, власть в вашем понимании.

…Проснувшись в своей кремлевской квартире, Орджоникидзе долго лежал в кровати, вновь и вновь продолжая мысленно прокручивать недавнюю ссору с Кобой. Они страшно орали друг на друга, причем почти сразу перешли на грузинский. Поначалу-то Сталин слушал спокойно, зная, что собеседник тихо говорить вообще не умеет, но постепенно завелся и начал кричать сам, а это случалось крайне редко.

«– Серго, охвати все происходящее целиком, а то мыслишь, как тифлисский босяк!

– Значит, вырезать всю старую ленинскую гвардию – это теперь называется государственным мышлением? Что творит безумец Ежов, ты вообще знаешь?

– Привязались с этим Ежовым! Только и слышу: Ежов-Eжов, Ежов-Eжов. Сдался он вам. Работайте спокойно.

– Работайте? Ты говоришь «работайте»? Да я только соберу группу специалистов на завод, через неделю половина из них – уже в его подвалах! Ты печешься о производстве? Какое вообще может быть производство? Новые танки или трактора – кто, чекисты ежовские будут проектировать? Ладно проектировать, даже просто собирать?»

Коба послал к черту, сказав: выступи на Пленуме с предложением снять мерзавца Сталина и его подручного убийцу Ежова. Серго хлопнул дверью, ушел к себе, их квартиры в Кремле были рядом.

«А может, он и прав, – размышлял Орджоникидзе, – конечно, против друга я не пойду, а вот обратить внимание на работу органов просто необходимо».

Тяжело поднялся, сказывалось подорванное еще на царских каторгах здоровье, и прямо в кальсонах прошел в кабинет к письменному столу, где лежали бумаги с докладом к предстоящему через пару дней Пленуму ЦК.

Корпел над каждой буковкой долго и с увлечением, иногда заглядывая к себе в записи, припоминая фамилии и даты, как-никак под началом были тысячи людей в Наркомате тяжелой промышленности. Передовой отряд строителей социализма.

С сожалением поглядел на старый доклад, потом усмехнулся и махнул рукой. Ну и что, что столько времени потратил, зато в новом документе острейшие вопросы поднять сумел. Не испугался на этот раз.

В дверь квартиры постучали. Он накинул шинель, пошел открывать. На пороге стояла дочь.

– Папа, твои газеты.

– Спасибо, Этери, беги.

Закрыл дверь, двинулся было заканчивать работу, но тут вновь раздался стук. Подумал: «Малышка что-то забыла сказать».

Вернулся, но вместо нее увидел смутно знакомого мужчину в форме майора госбезопасности. Серго не мог припомнить где, но точно видел его. Он был словно человек без лица, типичная «охранка», но примечать подобных стало привычкой еще с царских времен.

– Товарищ Орджоникидзе, у меня для вас документы к предстоящему Пленуму от товарища Сталина. Разрешите войти?

– Да, пожалуйста.

Он посторонился и пропустил посетителя внутрь. Тот, не глядя, направился в кабинет, будто бывал тут уже не единожды.

Когда Серго прошел за ним и увидел дуло «нагана», он все понял.

Все прошло, как обычно, гладко, работал профессионал. Промаха и быть не могло, аккурат в сердце.

Еремеев положил, как и было приказано, оружие рядом с телом и вышел.

Спустя несколько минут дверь квартиры приоткрылась, и зашел человек с восточными чертами лица, иссиня-бледной кожей и бесцветными глазами. Подойдя к убитому, он поднял пистолет и, осмотрев его, убрал в кожаный портфель.

Затем наклонился над телом убитого, провел над раной ладонью вверх, словно сжимая ее. Кусочек свинца выскочил, будто намагниченный. Незнакомец прислонил к месту выстрела палец, зарастил рану и впитал в него натекшую из пулевого отверстия кровь.

Подойдя к столу, осмотрел бумаги Орджоникидзе. Увидев открытую папку с незаконченным текстом, пролистал за секунду и засунул к себе в портфель.

Напоследок, мельком глянув своим истинным зрением, нашел на уровне микрочастиц пару следов своего пребывания. На всякий случай стер их, хотя ни один криминалист все равно ничего найти бы не смог.

Но потомкам тоже не стоит знать.

Войдя в кабинет Сталина, Зафаэль обратился к сидевшему в кресле Кнопмусу:

– Все сделано, как и просили, – и, повернувшись к вождю, добавил: – Можете идти осматривать тело. Вы были правы. Он писал доклад.

Казахстан, поселок Кенгир, 1954 год

…Меры безопасности были беспрецедентными. Оцепление вокруг барака в три ряда с отборными головорезами, прошедшими огонь и воду.

Оружие наготове.

Мимо тенью двигались бывалые офицеры, еще и еще раз проверяя наряды.

Подъехал старенький армейский «Виллис», чудом оказавшийся в этом тьмутараканье и конфискованный в связи с проведением операции для нужд разведки. Из него выпрыгнули двое в штатском и аккуратно, под руки, вывели кого-то, судя по одежке – заключенного, с джутовым мешком на голове.

Странную компанию пропустили без всяких вопросов, они тихо юркнули за дверь.

– Разрешите, товарищ генерал?

Тот молча кивнул и оглядел гостя, с которого уже стянули мешок.

Осунувшийся, серый на лицо, как и затасканная рубашка на нем, перед ним предстал Кнопмус. Легенда и ужас советской разведки, ночной кошмар любого политика.

Серов повел волевым подбородком, агенты пулей вылетели из барака. Бывший заключенный посмотрел на закрывшуюся дверь, а затем, вытянувшись, шутливо отрапортовал:

– Товарищ генерал, разрешите доложить, задание выполнено.

Первый председатель Комитета государственной безопасности Иван Александрович Серов отличался сухостью и сдержанностью в общении с подчиненными. В присутствии же сильных мира сего никогда не вел себя как человек замкнутый, напротив, был слегка навязчив.

– Юрий Альфредович, это мне впору вам докладывать, – улыбаясь, сказал он и крепко пожал собеседнику руку. – Для меня честь наконец-то познакомиться лично. Может быть, хотите перекусить? Я попросил ребят на всякий случай накрыть маленький скромный столик, наверняка устали?

За его спиной действительно были закуски явно не из лагерного рациона. Дымилось блюдо с аппетитными кусками мяса, звенели серебром вазочки с икрой, блестели свежие овощи и фрукты, а посередине в кастрюльке плавилось масло на отварной картошке. Завершали картину запотевшая бутылка водки и две хрустальные рюмки на тонких ножках.

– Не откажусь, – сказал Кнопмус и элегантно уселся на заботливо пододвинутый генералом стул.

Серов, оставшись стоять, налил им водки. Чуть склонившись, протянул бывшему зэку рюмку:

– За ваше возвращение, Юрий Альфредович.

Они чокнулись, выпили, и внезапно Кнопмус щелкнул пальцами, будто вспомнил нечто важное:

– Иван Александрович, не в службу, а в дружбу. Тут такое деликатное дело, о нем только мы с вами должны знать. Мне нужно, чтобы через третьи руки была организована слежка за одной женщиной, находящейся в этом лагере. Сделать это нужно деликатно, она не враг. Просто, вполне возможно, представляет интерес для Хранилища, а у меня нет времени заниматься подобными мелочами. Не затруднит?

– Ну о чем вы говорите, – всплеснул тот руками, – возьму под личный контроль ситуацию, обозначьте только сроки, задачу и объект наблюдения.

Кнопмус задумчиво почесал кончик носа, слегка покачал головой и ответил:

– Сроков нет, но, чем скорее начнете – тем будет лучше. Задача: выяснить об объекте все. Буквально все. Вплоть до анализов крови и… ну вы поняли. Кто она, чем занималась раньше, как и за что оказалась в лагере. Если ее сюда отправили ошибочно – пусть тихонечко, без шума, выпустят. А вы за ней, на мягких лапках. Куда пойдет, о чем будет говорить… Отчеты должны быть подробными, денег на технику не жалеть. Обозначьте интерес так, что, мол, женщина с задатками ученого мирового уровня. А объект… что ж, зовут ее Мария-Жанна Иосифовна Кофман. Да, и еще, по дороге я передал вашему помощнику список агентуры, которая нам пригодится. Там и бывшие костоломы Ежова, и просто отмороженные бандиты… не сердитесь, попросил их пока не расстреливать. Утвердите – не пожалеете.

Генерал делал быстрые пометки карандашом в небольшую записную книжку.

– У вас интересные пальцы и интересный почерк, – заметил Кнопмус. – Балуетесь литературным творчеством? Дневник небось ведете?

Тот вздрогнул.

– Да не переживайте, это будет нашей маленькой тайной. Налейте-ка еще по одной, и приступим к закускам, я действительно немного проголодался.

Когда Иван Александрович разливал спиртное, руки его слегка тряслись. Обернувшись к собеседнику, он, чуть прищурившись и склонив набок голову, поинтересовался:

– Не против выпить за нашего общего друга Никиту Сергеевича?

– Хрущева я вряд ли бы стал называть своим другом. Да и вам рекомендую держать ухо востро. Но выпить за него можно, почему бы и нет?

– Он прислал за вами персональный самолет, но это так, мелочи, – недовольно пробурчал Серов.

Кнопмус опрокинул рюмку, взял кусок сочной баранины и стал аккуратно нарезать у себя на тарелке. Заметил:

– Вы не забыли, кстати, что меня еще должны расстрелять, причем публично, вместе с остальными зачинщиками?

– Такое забудешь. Нет, все почти готово, Юрий Альфредович.

– Хорошо. И последнее. Предупредите пилотов, что планы меняются. Мы не полетим в Москву.

– А куда же?

– Мне нужно в Новосибирск. И вам тоже. Необходимо повидаться с Зафаэлем. Ему скоро предстоит командировка на Камчатку, и будет нужна ваша помощь. Считайте, что вытянули счастливый билет – нас ждет Хранилище.

Новосибирск, 1985 год

– Сфотографируйте, пожалуйста, еще вот здесь и здесь. – Следователь указал на интересующие его места штатному фотографу и подошел к курившему неподалеку сотруднику Института, о чем-то тихо болтавшему с Черным Полковником.

– Позвольте, товарищи, я вас отвлеку ненадолго. Собственно, у меня всего два вопроса: как подобное заведение могло находиться на балансе государства аж с 1918 года и почему вдруг ваши организации так резко вместе им заинтересовались?

Действительно, здесь было чему удивляться.

Воинская часть, где они находились, была оснащена не просто по последнему слову техники, она была образцовой. Ракетные комплексы «С-300», танки «Т-80У», взлетно-посадочная полоса и примыкающий к ней ангар с двумя вертолетами «Ка-29», одним «Ми-28», тремя истребителями «Су-27», а также неуместным здесь американским GIIIB с салоном, оборудованным под запросы миллиардера-сумасброда.

Идеально вычищенный плац.

Свежевыкрашенные казармы с заправленными койками внутри и закрытыми, но укомплектованными оружейными комнатами.

И ни единого человека.

– На вашем месте, коллега, – прошелестел Черный Полковник, – я бы не стал ломать голову, а принял бы на баланс Министерства обороны данное место. Позвольте нам самим разобраться в этом вопросе.

Хмуро взглянув на скрытого под тяжелым балахоном – словно древний монах – полковника, следователь сухо отрубил:

– Хотите вы того или нет, закон есть закон. И действовать я буду в соответствии с ним. А вот ваши ответы, по существу, мною так и не были получены.

Сотрудник Института, ранее представившийся как «позывной Бача», подмигнул:

– Да что ты у этого назгула спрашиваешь, у них даже имен своих нет, странно, что вслух говорить не разучились. Слушай сюда, братишка. Есть такой зверь – военная тайна. У меня там в машине бумажка лежит о неразглашении, распишешься потом. Так вот, твоя задача – все зафиксировать, проверить на предмет наличия следов преступлений, совершенных на объекте, и тихо исчезнуть. Андестенд, как говорят французы?

– Нихт ферштейн, – грубо оборвал его следователь, – подписка подпиской, а объяснения вы обязаны дать.

Из-под капюшона послышался вздох:

– Я ведь тебе говорил, давай сами разберемся.

Бача лишь махнул рукой:

– Да погоди ты. Для чего реформы в стране затеяли? Чтобы клыки на улыбку поменять? Он прав, закон есть закон, – и, повернувшись к следователю, сказал: – Я отвечу на любой ваш вопрос, но помните, с этого момента вы находитесь под подпиской о неразглашении. Мне прямо сейчас сходить за бумагами или дадите слово офицера?

Тот кивнул:

– Ну вот и ладушки. Спрашивайте.

– Что это за место?

– Объект «Хранилище». Здесь располагалась база одного мерзавца, который десятилетиями вертел весь ЦК на причинном месте, по фамилии Кнопмус.

– Откуда здесь вся эта техника, в особенности «С-300» с ядерными зарядами?

– Неужели не понятно? Оттуда же, спецраспоряжениями ЦК выдана.

Следователь хмуро поинтересовался:

– Насколько я понял, вы давно знаете об этой шарашкиной конторе и молчите?

– Лично я не так уж давно узнал, в чем цимес, – заметил Бача, – а вот Орден Черных Полковников точно в курсе был с момента своего появления. Собственно, Андропов для того его и создал, чтобы этих жучил кнопмусовских прищучить. И сейчас вы находитесь, так сказать, на финальном акте многолетнего спектакля.

– Ну хорошо. Тогда другой вопрос: а где этот Кнопмус теперь?

На этот раз ответил Полковник:

– Боюсь, что до него вам не добраться, как нам не добраться до самого Хранилища, здесь всего лишь входная дверь, а ключа у нас нет. И нет никаких гарантий, что эта дверь – единственная.

Петропавловск-Камчатский, 1954 год

Несмотря на то что служил здесь давно, Аркадий не переставал поражаться удивительной красоте этого «края земли». Вслушивался в крики чаек, смотрел на проплывающие мимо сопки, на виднеющиеся вдали вулканы, которые местные жители любяще называли «домашними».

Их странный небольшой кораблик, по форме похожий больше на спасательный круг, двигался с ошеломлявшей скоростью. Палуба была завалена канатами, а на корме стоял странный агрегат, накрытый брезентом. Опыт службы подсказывал Аркадию, что это какое-то оружие.

Из рубки высунулся боцман, которого капитан Зафаэль ранее отрекомендовал Герионом. «То еще имечко-то, видать, иностранец», – подумал тогда лейтенант.

– Не тошнит тебя? – крикнул Герион.

– Пока нет, – ответил Аркадий, хотя, откровенно говоря, хотелось прилечь.

– Давай иди в каюту, на моем корыте тошнить будет и самого Господа Бога.

Аркадий последовал совету и спустился по трапу вниз. На одной из двух лавок, вытянув ноги, уже лежал Зафаэль.

Пока шли сборы, успели перейти с Зафаэлем на «ты» и даже выпили порядочно спирта, так что теперь Стругацкий чувствовал себя разомлевшим.

Решил вздремнуть. Стянул сапоги, снял куртку странного покроя, выданную капитаном, и положил ее под голову.

Зафаэль открыл глаза и повернул к Аркадию голову:

– Хорошо тебя выучили, умеешь не задавать лишних вопросов, хотя я вижу, что до чертиков интересно, куда и зачем мы идем.

Стругацкий набрался наглости и ответил:

– Один мой знакомый майор на случай подобных ситуаций учил меня: «Не ссы против ветра».

Зафаэль засмеялся:

– Я даже знаю, как зовут этого майора. Молодец, хвалю за откровенность и смекалку. Теперь давай-ка проверим, насколько хорошо ты знаешь японский. Выдай мне что-нибудь.

– Например?

– Ну не знаю. Скажем, за окном хорошая погода, мне месяц светит с небосвода. Можешь не в рифму.

Аркадий без запинки отчеканил фразу на японском.

– Молодец, тянешь. Теперь слушай внимательно, старлей.

Тот внутренне подобрался, догадываясь, что сейчас откроют если не все, то хоть какие-то карты.

– Скоро прибудем в одно интересное место. Там встретим человека. Возможно, придется его подождать, от ситуации зависеть будет. Так вот, твоя задача: выслушать, что он скажет, и запомнить. Слово в слово. И сразу перевести мне. Приказ понял?

– Так точно, – отозвался Аркадий.

– Когда придет время, я тебя подниму. А теперь – спать.

Аркадий мгновенно провалился в глубокий сон без сновидений. Зафаэль подошел к нему, проверил пульс, поправив голову на свернутой куртке, и вышел из каюты.

– Можно перемещаться, он спит.

Герион сидел в капитанском кресле и смотрел на океанские волны, крутя в разные стороны головой, будто в поиске чего-то. Угрюмо проворчал:

– Вечно Абрасакс мудрит, зачем нужно было мальчишку с собой брать? Сами бы все сделали. Какой от него толк?

– Хранитель решил, что нужно обкатать Арка в деле, дрогнет или нет. К тому же Стругацкий – отчасти и мой проект, так что проверю заодно свои выкладки по генетике.

– Я бы на месте парня в штаны наложил.

Зафаэль засмеялся:

– У меня богатая фантазия, но даже представить себе такой ситуации не могу.

Внезапно Герион увидел нужную точку и слегка повернул штурвал. Через пару секунд поднял руку, провел ей по воздуху. За окном рубки мелькнула вспышка, а затем судно оказалось в плотном кольце тумана.

Двигатель ровно гудел, но видимость была почти нулевая.

– Часа через два будем на месте.

– А поближе выйти не мог?

Герион удивленно посмотрел на Зафаэля, в его лучистых голубых глазах мелькнуло удивление и недоверие:

– Ты что, экзамен по физике принимаешь? Выйди я ближе, мы бы оказались в другом временном промежутке. Издеваешься, да?

Зафаэль положил ему руку на плечо. Этот жест он столь часто видел у Абрасакса, когда тот позволял сознанию вернуться в тело, что начал невольно подражать.

– Прости. Слишком уж заигрался. В последнее время ловлю себя постоянно на мысли о том, кто сейчас в моей голове: я или Абрасакс. И зачастую уже не могу ответить точно.

Гигант улыбнулся, вернувшись к своим приборам.

– Ну вот и все, – сказал он вскоре, – мы на траектории. Теперь остается только ждать.

Зафаэль же вглядывался сквозь стекло рубки в глубь тумана, будто что-то мог различить за ним, не видимое обычному глазу.

Аркадий проснулся так же внезапно, как и уснул. Стояла полная тишина, лишь волны слегка бились о борт судна. Резко поднявшись, он увидел, что напротив него опять сидит плосколицый капитан.

– Выспался? Тогда поднимайся на палубу, – сказал тот и вышел.

Стругацкий выбрался вслед за ним. Опираясь на обвисшие леера, Зафаэль с боцманом стояли у борта и пялились в висевший кругом густой туман.

Подойдя к ним, сквозь небольшой просвет увидел недалеко от судна кусок какой-то каменистой местности. Невольно спросил:

– Где мы?

– Планета Фаэтон, блин. Не задавай глупых вопросов, старлей, и помолчи пока, – тихо ответил капитан.

Минут пять длилось вязкое безмолвие. Не было слышно даже крика птиц, обычно оккупировавших прибрежную зону.

– Нет, рановато еще, – внезапно сказал Зафаэль. – Слушай, Герион, у тебя найдется чего перекусить?

– Как же не найтись, найдется. Спускайтесь вниз.

Когда Аркадий протиснулся вслед за Зафаэлем на такой же маленький, как и их каюта, кампус, то только тут вспомнил, что не ел со вчерашнего дня.

На столе стоял матово-черный плоский котелок, в котором дымилась гречневая каша с мясной подливой. Рот его наполнился слюной, тем более запах был изумительно густой и пряный.

Он примостился на узенькой скамеечке и жадно схватился за ложку, но взгляд невольно уперся в капитана. Тот замер с занесенной над котелком ложкой, словно к чему-то прислушиваясь.

– Пожалуй, пока не стоит трапезничать, – сказал тот, кладя ложку на стол. – Не обижайся, Аркадий, поедим позже.

Улыбнулся какой-то своей мысли и, повернувшись к Стругацкому, спросил:

– Старлей, а ты эрликон знаешь?

Маясь в гарнизоне от безделья, Аркадий частенько заходил в учебный класс, чуть ли не половину которого занимал этот массивный агрегат. Он здорово набил руку, научившись наводить, заряжать и разряжать его, вести огонь, устроившись на вращающемся сиденье. А вот техчасть до конца не освоил и вряд ли смог бы самостоятельно собрать или разобрать пушку.

«Теперь хоть ясно, что за бандура у них на палубе».

– Доводилось иметь дело.

– Стрелял из него? – заинтересовался Зафаэль.

– Нет, – признался Аркадий, – в учебном классе только практиковался.

– Ну, может, и доведется. Пойдемте-ка наверх, ребятки.

Туман рассеивался. Судно тихо покачивалось в прибрежных волнах. Зафаэль посмотрел на береговые каменные изломы и вдруг спокойно сказал:

– Ну вот и он, – а затем тихо, но жестко скомандовал: – К орудию, живо.

Аркадий бросился к эрликону, принялся споро стаскивать с него брезент. В учебном классе у них была двуствольная старая модель, у этой же было аж четыре ствола.

Боцман уже подносил два здоровенных длинных ящика с боеприпасами. «Как их поднимает только», – подумал Аркадий, пристраиваясь на сиденье пушки.

Внезапно услышал далекие звуки выстрелов, немного изменил угол обзора и наконец увидел, что происходит на берегу.

По отвесному каменистому склону осторожно спускался человек, голова которого была покрыта окровавленной повязкой. За ним, рассыпавшись по периметру, двигались люди в униформе, периодически открывая огонь из автоматов.

– Отрезай! – закричал Зафаэль. – Отрезай их, не давай залечь за камнями.

Пушка загрохотала, спасая беглеца от преследователей, но стрельба шла не на поражение. Те быстро сориентировались в ситуации и разделились. Одни открыли плотный огонь по Аркадию, укрываясь за камнями, другие продолжили погоню. На них были какие-то серебристые комбинезоны и шапочки с длинными козырьками.

Чувствовалось, что работают профессионалы: пули летели рядом. Стрелку пришлось скорчиться в кресле, чтобы в него не попали. Из-за этого пропала цель, и нападавшие прорвались вперед.

– Шмаляй, старлей, – кричал Аркадию Зафаэль, – коси их, коси!

Капитан громко орал что-то еще, но Стругацкий не слышал из-за грохота стволов. Ситуация становилась тревожной, и он наконец открыл огонь на поражение.

На берегу поднялся жуткий крик. Кровавые фонтаны быстро окрасили каменный склон, а воздухе летали блестящие обрывки комбинезонов.

Выстрелы с берега прекратились, и Аркадий смог оглянуться по сторонам. Зафаэля он увидел в воде, споро плывущего от судна к берегу, где в их сторону, по камням, полз гость, которого они ждали. Было видно, что его уже не единожды ранили, и идти он не может.

Из-за камней вновь раздалась прицельная пальба: то ли прибыло подкрепление, то ли кто-то нашел надежное укрепление. Аркадий вернулся к орудию, но теперь попасть по целям было намного сложнее, стрелявшие успели выбрать удачные позиции.

В какой-то момент краем глаза Стругацкий заметил, что Зафаэль уже на борту и, пригибаясь, тащит тело раненого в люк. Боцман, прятавшийся рядом и подававший патроны, каким-то фантастическим прыжком мгновенно переместился в рубку. Тут же взревели двигатели.

Корабль рванул от берега на своих бешеных моторах, выстрелы противников его не доставали, и Аркадий поспешил внутрь.

Москва, 1938 год

Не лежала к этому полету у него душа. Ну не лежала, и все. Не понимал даже сам почему. Он всегда чувствовал заранее крылья, летел впереди самого самолета. Сейчас же… сейчас видел лишь пустоту.

Приехал на аэродром. Хмуро осмотрел самолет. Какая-то фанерка, крылья будто с макета сняли: дрянь, а не машина. А куда денешься? Приказ есть приказ. Двигатель застучал, словно закашлял, но Чкалов все же решил попробовать хотя бы вырулить на полосу.

Когда уже подумалось: «Ну где наша не пропадала? Поехали», – вдруг самолету перегородили дорогу три черных тяжелых авто. «Паккарды», – определил он. – Какого черта-дьявола тут происходит?»

Соскочив с крыла, бросился с кулаками на мужчин, невозмутимо ждавших его неподалеку.

– Вы совсем…

– Товарищ Чкалов, успокойтесь и быстро садитесь в машину. Быстро!

Тон был слишком убедительным, чтобы перечить, и он кинулся на заднее сиденье ближайшей машины.

И тут, оторопев от неожиданности, в окно увидел самого себя, забирающегося в кабину. Планер развернулся, покатившись к ангару. В этот момент двери с двух сторон открылись, к нему подсели незнакомцы, встретившие его на взлетном поле.

– Успокойтесь, Валерий Павлович. Теперь все хорошо. Сегодня вас снова пытались убить. Не вмешайся мы, исход был бы печален.

– И кому обязан я своим спасением? – сардонически поинтересовался тот.

Облик одного из мужчин стал стремительно меняться. Из невысокого суховатого сморчка в чекистской форме он превратился в элегантного здоровяка. Шикарный серый костюм сидел будто влитой, а лучащиеся светом голубые глаза на детском нежном лице смотрели на Чкалова с искренней любовью.

– Пока что мы не знакомы. Но уверен, что вскоре станем лучшими друзьями. Я подарю вам небо. И небо не только этой планеты.

Петропавловск-Камчатский, 1954 год

Гость лежал в каюте на койке Зафаэля. Казалось, на нем не осталось живого места, да и вокруг крови было порядочно. Капитан стоял рядом, в одном белье, выжимая свою одежду.

– Ну что смотришь, старлей, за работу. Заставь его говорить.

Было ясно: медицинскую помощь тут оказывать бесполезно. Человек умирал. Аркадий склонился к нему и почувствовал солоноватый запах. Сначала он решил, что это после вынужденного купания, но тут раненый открыл рот и что-то начал шептать. Изо рта у него полилась тонкая струйка крови, и тогда Аркадий догадался, что это – не запах морской воды.

Умирающий без остановки шептал и шептал. Стругацкий пытался уловить каждый звук. Фонетика речи была явно восточной, он даже понимал, что язык похож на японский, но японским не был, как не был и ни одним из знакомых ему языков. Звуки складывались в полную абракадабру.

Аркадий повернулся и развел руками:

– Капитан, это не японский.

– Слушай внимательно, записывай все, что он говорит, – сказал Зафаэль и протянул ему блокнот с карандашом. Аркадий удивился, но ничего не сказал. Следующие минуты старательно записывал странный набор звуков в блокнот кириллицей. Затем спина раненого дико выгнулась, изо рта уже потоком хлынула кровь и он, рухнув на скамейку, затих, теперь навсегда.

Стругацкий молча вернул капитану блокнот. Тот так же молча пожал Аркадию руку и вышел из каюты. Через минуту корабль плавно сбросил ход и остановился.

– Отойди, – сказал Аркадию вошедший в огромном прорезиненном фартуке боцман. Он легко поднял с койки мертвое тело и вынес его наружу. Вскоре Аркадий услышал негромкий плеск за бортом. Затем корабль снова начал набирать ход.

– Можем поговорить?

Зафаэль кивнул.

– Ну и для чего нужен был весь этот цирк?

Зафаэль с Герионом беседовали в рубке. Судно споро двигалось по Авачинскому заливу вдоль берегов Камчатки. Внизу, в отмытой от крови каюте, вновь спал Аркадий.

– Я ведь говорил, проверяли парнишку. Все сработало штатно, но пока он не готов к переходу.

– Слушай, вот только не надо мне эти сказки рассказывать. Снять показания с объекта можно даже дистанционно.

Хмыкнув, капитан протянул боцману блокнот с каракулями Стругацкого. Тот, листая записи, несколько раз недоверчиво поднимал глаза на коллегу, а затем спросил:

– Вы с Абрасаксом это знали?

– Скажем так, догадывались. Овчинка стоит выделки, согласись.

Вздохнув, Герион повернул штурвал.

– Знаешь, ты ведь в Хранилище не бываешь почти, у тебя своя лаборатория. А я работал с Натаном Стругацким после истории в Вологде.

– И что?

– А то, что подобные фокусы Абрасакса лишь создают параллельные миры.

Вологда – Новосибирск, 1942 год

…По платформе, навстречу прибывающему паровозу, бежали десятки, сотни людей. Из окон вагонов высовывались улыбающиеся лица мужчин и женщин, которые яростно махали встречающим руками.

Натан Залманович первым спрыгнул с подножки еще не успевшего остановиться вагона и бросился в объятья жены и Бобки, которых черт знает сколько уже не видел. Но теперь война окончена! Теперь они смогут всегда быть вместе!

Следом за ним упруго, как и учили в десанте, приземлился возмужавший Аркадий. Он был здоровый, словно Эйфелева башня, и весь усыпан орденами и медалями. Сначала сын обнял рыдающую мать, затем, как мужчина мужчине протянул могучую ладонь брату:

– Я горжусь тобой, Бобка. Спасибо, что сохранил мамочку. Вот, – он снял с груди Звезду Героя Советского Союза и прикрепил брату на китель, – носи с честью. Ты заслужил ее больше, чем я.

Они порывисто обняли друг друга, а Натан Залманович глядел на сыновей, сжимая в объятьях супругу, и не мог оторвать взгляда. Кругом бежали люди, и вот уже три девушки за минуту, несмотря на стоящую рядом супругу, успели поцеловать его в щеку, а одна сунула в руку алую гвоздику.

– Мальчики, – воскликнула Александра Ивановна, – давайте-ка двинемся в сторону дома. Мы вам такой пир приготовили – пальчики оближете!

И, обнявшись, все четверо двинулись в празднующий Победу город.

…Аккуратно укладывая тело Натана Залмановича в дьюар, приготовленный специально для него, запуская механизмы, позволяющие сохранять жизнь человеку теоретически бесконечно, Абрасакс то и дело прикладывал пальцы к вискам старого знакомого.

Ему очень хотелось, чтобы Стругацкому-старшему снились счастливые сны в его бессмертии, до самого пробуждения.

Закрыв и закрепив люк дьюара, Абрасакс привычно взялся за долото и начал с дотошностью художника выбивать на серебряном саркофаге портрет его обитателя.

Москва, 1938 год

Ровно в десять утра захожу в летную комнату. Все вскинулись, приветствуя. Каждому пожал руки, улыбаясь. Подошел к шкафчику, достал обмундирование.

Переоделся, направился к Пораю. Начальник летно-испытательной станции был угрюм, смотрел исподлобья:

– На улице минус двадцать пять. Какой, к чертям собачьим, полет? Ты, Валера, головой поехал?

– Володя, лист.

– Да машина в воздухе развалится, что ты творишь, псих? Меня под трибунал хочешь подвести?

– Володя, лист.

– Делай что хочешь, я никаких бумаг подписывать тебе не буду. Баста.

В комнату открывается дверь. Заходят двое мужчин в форме сотрудников НКВД. Капитан и лейтенант.

Обступают по бокам Порая.

Один что-то шепчет на ухо. Не сомневаюсь, что именно. Второй крепко держит его за плечо. Порай со стоном обращается к капитану:

– Ну поймите, голубчик, там ведь больше сорока недоработок.

Нагибаясь, говорю ему, глядя в глаза:

– Не бзди, Володя, мне лету – пять минут.

Протягивает полетный лист. Подписываю.

Задание знаю и так, не читаю. Без уборки шасси совершить полет на высоте шестьсот метров по маршруту «Центральный аэродром».

Капитан толкает Порая в плечо. Он со вздохом ставит свою подпись. Иду на взлетную полосу. Трое статистов остаются в кабинете.

Самолет уже выкатывают из ангара. Тот же самый, красного цвета, «И-180».

Подбегает личный охранник, Иван Варенов. Берет за руку, отводит от суетящихся у машины механиков. Тихо говорит:

– Валерий Палыч, нельзя лететь. Готовится диверсия. Сколько уже было покушений на вас, вспомните.

Грубо обрываю его:

– Ты прекрати мне эти штучки. Саботаж?

Он в удивлении отстраняется, смотрит с недоверием. Видимо, переиграл с ним, почуял что-то, пес.

– Вы ли это?

Молча разворачиваюсь, иду к самолету. Один из механиков, недавно переведенный сюда, Еремеев, тихо спрашивает:

– Валерьян, уверен?

– Да.

– Ну, ни пуха.

За месяц до вылета состоялся телефонный разговор.

– Все кончено, мой мальчик. Проиграли мы Лаврентию.

– Он, конечно, интриган и тактик, но не стратег. Сегодня победил в малом – завтра сам проиграет все. Наша партия не окончена.

– Не умничай, а сиди тихо, как мышь, и не выеживайся, – усмехнулись в трубке каламбуру, – писаку мы укатали, за тобой остался летун. Потом можешь считать, что сделал для меня все, что мог. Дальше любая дорога будет открыта, Система знает о тебе и тебя поддержит. А пока выполняй задание и ложись на дно.

– Коля, чем я могу помочь?

Собеседник вздохнул:

– Да, собственно, ничем. Если сможешь – отомсти Лаврентию, в своем фирменном стиле. Чтобы, знаешь, с оттяжечкой, и потом – в самое больное. Но, боюсь, не по зубам тебе…

– Даю слово, перед смертью он будет думать о тебе.

– Верю, верю, мой мальчик. Теперь вот еще что, ребят всех своих отправь в дальние дали, глядишь, кто и в живых останется, когда надобность возникнет. Тебя-то не тронут, а их в расход под сурдинку пустят. Сейчас главное завершить операцию по летуну, а уж Суламифь…

– Коля, погоди… Коля… Коля, ты знаешь, что Суламифь…

– Да, – оборвали его, – это я ей приказал. Так что постарайся не только для меня, но и для нее. Чкалов – просто пешка в игре. Отомсти Берии.

Любой школьник с виду определил бы, что это не самолет, а всего лишь макет. Разве только не из бумаги.

Заглядываю в двигатель. Молодцы, и систему охлаждения убрали. Значит, сегодня все получится.

Ключ на старт, для виду проверяю мотор, тормоза. Выкатываюсь на полосу.

Двести метров, и – вверх. Иду на первый круг.

Поликарпов все-таки гений. Даже такая фанерка не развалилась сразу, удивительно.

Беру высоту в шестьсот метров. Захожу на второй круг.

Да что же такое? Все в порядке.

Поступаю по запасному плану, иду в сторону Кунцева. Пролетел над дачей Сталина, пару раз качнул ему крыльями.

Ну же?

Иду обратно.

Наконец, мотор глохнет.

Просили без жертв.

Так, вон там дровяные склады. Имитация аварии должна быть полной.

Хорошо, шасси заблокированы. Прохожу над первым и поворачиваю влево. Там линия электропередач.

Цепляюсь.

Машина разламывается надвое. Вылетаю головой вперед.

…К летчику подбежали работники склада. Тело переломано, в крови весь, но еще живой. Приподнял голову, оглядев мутным взглядом окруживших его людей, сказал:

– В случившемся прошу никого не винить. Виноват я сам.

Затем потерял сознание.

Через несколько часов Чкалов умер в больнице.

Глава 3

Москва, 1962 год

Товарищ Компаниец был старым аппаратным работником и прекрасно представлял все подводные течения в современном бюрократическом аппарате. Поэтому жестко ответил Ниночке:

– Вот будет, значится, ответ из Главатома, тогда и будем, это, говорить.

– Да вы понимаете, сколько денег мы теряем из-за простоя?

– Это, значится, на совести авторов пусть будет. Тута вам, понимаешь, умы детские! Как мы в них закладывать что будем – партия решает. И все, Нина Матвеевна, покиньте кабинет. По этому вопросу без, понимаешь, ответа из министерства, – он постучал пухлым пальцем по столу, – даже не думайте появляться.

– Ну как? Отбрил? – спросил Аркадий, стоявший за дверями приемной.

– Отбрил, – вздохнула Ниночка. – Кто бы сомневался?

Они спускались по широкой лестнице издательского дома и размышляли вслух.

– Знаешь, Арк, надо к этим сволочам идти напрямую. Маемся уже которую неделю. Давай как обычно, я пойду на прием, а ты ждешь внизу, на всякий случай.

Аркадий радостно ей улыбнулся:

– Ты просто чудо, что бы я без тебя делал, чернявая?

Ниночка шутливо нахмурилась:

– Но-но-но, товарищ Стругацкий. Держите себя в руках.

Аркадий смущенно поправил очки на носу и пробормотал:

– Вот вечно ты так.

Летняя Москва сегодня не радовала солнцем, небо было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами. Но Ниночке, в ее официозном строгом дамском костюме, такая погода была в радость, она не выносила духоты.

Идя по площади Ногина рядом с Аркадием, украдкой стреляла глазками на проходящих мимо девушек – узнали ли того, кто с ней идет? Что уж говорить, хотелось увидеть зависть в их глазах, правда, Аркадий постоянно отвлекал разговорами.

– Ну давай подумаем заново. К чему там можно было прицепиться, к тому же такому-то ведомству? Это не наши цензурщики цепные. Ведь по большому счету мы с Борькой все из головы брали, какие могут быть секретные сведения в книге? Да чтобы еще и в печать не пускали? Бред.

– Арк, ну ты как ребенок. Сколько лет издаешься и до сих пор чему-то удивляешься.

Она поправила завитки на модной прическе, достала из сумочки сигарету. Аркадий тут же галантно поднес ей спичку.

– Спасибо. Так вот. Есть у меня одна подруга в партийном аппарате, тут недалеко сидит. Давай-ка загляну для начала к ней, может быть, сможет помочь хотя бы советом. Ничего не обещаю, сразу говорю. А ты иди-ка, вон на скамеечке посиди пока в парке, мы с ней как закончим – сразу прибегу.

…СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.

Председателю КГБ СССР В. Е. Семичастному

От генерала КГБ СССР В. Н. Ильина

Расшифровка записи разговора на конспиративной квартире – 5 («Коряга»)

Посольства США в г. Москве.

«– Не думаю, что господину Кеннеди стоит соглашаться на большее, чем ракеты в Турции.

– Странно слышать это от… (неразборчиво) …но, видимо, для подобных высказываний есть свои резоны. Хорошо.

– Это выгодно и вашим «ястребам». Мы ведь договорились об откровенной беседе.

– Да, вы правы. «Ястребам» действительно выгодно продолжить наращивать арсеналы, хотя, думаю, мы оба понимаем их бесполезность. Вашингтон не заинтересован снижать гонку вооружений. А вот ваши Советы слабеют, не обижайтесь только, пожалуйста.

– Ни в коей мере не обижаюсь, господин посол. Абсолютно верно, наша экономика на грани краха. Собственно, об экономике и будет мой второй вопрос. Как смотрите на то, чтобы после небольшого локального конфликта, когда все ощутят ужас возможной глобальной ядерной войны, цены на нефть пошли бы вверх?

– Хотите, чтобы мы с саудитами решили вопрос?

– Не только. Теперь и Китай Штатам в рот смотрит, а это огромный рынок, и тут ваши… (неразборчиво).

– …не в Политбюро, а на фондовой бирже сидеть, миллиардером станете за месяц.

– Спасибо за комплимент. Только меня… (неразборчиво, слышится смех).

– Да, как мне сообщили, наши люди еще со времен дядюшки Джо следят за вашей карьерой и, честно говоря, не поверили, когда услышали предложение о… (неразборчиво).

– Тогда, думаю, вы уверены в моей полной личной бескорыстности по этому вопросу. Давайте обозначим пункты договора. Хрущев выдвинет в район Южной Америки или островов, Кубы, к примеру, ядерные ракеты. Америка паникует, но не мешает. Затем гневная патетика, призывы к миру, и все дружно расходятся в разные стороны. Вы выводите ракеты из Турции и за несколько лет повышаете цены на нефть, мы выводим свои ракеты и продолжаем наращивать оборонный бюджет.

– Да и мы продолжим в таком случае наращивать. Не в этом ли смысл того, что… (неразборчиво).

– Вы прекрасно понимаете ситуацию. Доведите до президента, только лично, пожалуйста, эту информацию. Сами понимаете, какие в игре ставки, он развеет ваши сомнения».

Получено от: спецподразделение «Первомай».

…Ксафан наслаждался только сегодня привезенной с Волги черной икрой, которую он, не стесняясь, ел ложкой из банки.

– Ты меня иногда просто поражаешь. – Хозяйка кабинета качнула копной пышных жгуче-черных волос. – При таком маленьком росте давно уже лопнуть должен. Помнится, как-то раз при мне в один присест сожрал целого кабана!

Коротышка с уродливой сморщенной головой, одетый, будто цирковой артист, в яркие красные штаны и желтую рубашку, повязанную зеленым галстуком, умел кушать весьма артистично.

Даже в пошлости облизывания им ложки чувствовалась прекрасная театральная школа.

– Это где было? – вытирая губы платком, спросил тот. – У князя Владимира, что ли, на пиру?

– У него, горемычного, у него. Мне-то хоть оставь немного, почти все схарчил уже.

– Тебе, Маха, фигуру беречь надо, – усмехнулся Ксафан, – а то Абрасакс уволит, чего доброго.

Перестук алых острых ноготков по дубовой столешнице и зеленый прищур ведьминых глаз стер усмешку с лица обжоры.

– Для тебя, шут гороховый, я – госпожа Махаллат.

Ксафан с достоинством еще раз облизал ложку, отложил ее и уставился на оставшуюся в банке икру. Затем резко повернулся к Махе и крикнул:

– Бу!

Та не выдержала, прыснула, а потом и вовсе покатилась от хохота, но тут зазвонил телефон внутренней связи.

– Ну что там? – недовольно спросила, еще не отсмеявшись. – Кто? А, Ниночка? Давайте через пару минут, шалопая этого выгоню только.

Маха положила трубку и, попытавшись придать себе строгий вид, сказала:

– А ну катись отсюда, чертов карлик. Ко мне подруга пришла. И это забери, подавись своей икрой!

Не удержавшись, Маха вновь расхохоталась.

Ксафан торжественно взял в руки банку, которая была, пожалуй, ненамного меньше его самого, и спрыгнул с тяжелого стула, обшитого золотистым бархатом, на паркетный пол.

Чинно, словно на параде, он прошествовал к двери в приемную, но, уже выйдя, заглянул снова и шепотом сказал:

– А все-таки она вертится.

Маха запустила в него первым, что попалось под руку. Этим оказалась чернильница, и быстро захлопнувшаяся дубовая дверь окрасилась уродливым пятном.

«Ну и наплевать, завтра новую поставят», – плавно, словно пантера, потянувшись, подумала красавица и дала команду по коммутатору пригласить посетительницу.

Ниночка осторожно заглянула, увидев растекающееся пятно и валяющуюся чернильницу, спросила:

– Я не вовремя, Маша?

– Да заходи, заходи, не обращай внимания на кавардак. Веселимся мы тут.

Ниночка осторожно перешагнула через натекшую лужу и вошла внутрь. Несмотря на стильность убранства, значительно выделяющего этот кабинет среди других, безликих и унылых, посетительнице он казался сумрачным, тяжелые барельефы под потолком давили на нее. Встречаться с подругой здесь было некомфортно.

Но дело есть дело.

Присев на стул, который еще недавно занимал прожорливый карлик, собралась и выдохнула:

– У меня проблемы.

– Да у тебя вечно проблемы, – заметила красавица, вышла из-за стола и, сев напротив Ниночки, вытянула безупречные длинные ноги, – излагай давай, что опять стряслось.

– Какой-то полный бред. – Ниночка с завистью, украдкой, посмотрела на Маху. Фантастическое блестящее черное платье, словно вода, обтекало стройную фигуру, умопомрачительно подчеркивая шикарный бюст, за который любая женщина продала бы душу дьяволу.

– Помнишь, я рассказывала, что работаю сейчас с братьями Стругацкими?

Та кивнула.

– Ну так вот. Ты только не падай со стула. У меня самой не укладывается в голове. Написали они новую повесть. Все чин чином: будущее, коммунизм, двадцать второй век, как полагается. Но теперь, по новым законам, книги необходимо отдавать на ценз еще и в ведомства, чтобы там, блин, не оказалось каких-то секретных сведений. Понимаешь? Ну вот. Отдали мы, значит, книгу, – она вынула из сумочки сигареты, положив на стол пачку, достала одну и чиркнула спичкой, – и тут вдруг приходит ответ из Главатома. Мол, не пущать. А тираж-то уже готов, даже цензоры ваши подписали все. Дальше – заговор молчания. Я спрашиваю: что не так? Говорят – секретные сведения, не можем вам ответить.

Маха сморщила носик:

– Что ты куришь такое вонючее?

– «Дружбу». – Та пожала плечами.

– Я тебе достану нормальный табак, хочешь – «Мальборо», хочешь – «Кэмел», только не кури при мне, пожалуйста, эту гадость больше. Ладно, к делу.

Она сняла трубку и сказала:

– А ну гоните обратно сюда этого обжору.

В дверь кабинета просунулась голова, напоминающая картофелину.

– Это кто тут обжора? Я маленький, мне много кушать надо.

– Заходи давай, – посерьезнела Махаллат, – тут важное дело есть.

Новосибирск, 1985 год

О Черных Полковниках ходили разные слухи.

В народе шептались, мол, какой-то Черный Орден организовал еще Андропов. Вызвал из ада души людей, служивших когда-то в органах, но подло убитых и поклявшихся перед смертью отомстить мафии власти и продажным сослуживцам. Теперь-де ходят-бродят демоны, вылавливают всяких гадов смердящих.

Да и что, ребята, вы посмотрите, как жить-то лучше стало? И тебе продукты на любой вкус в магазине, и одежда не только наша, но и заграничная появилась: жируй не хочу, даже машину не надо ждать годами – иди и хоть сегодня покупай. А Горбачев обещает, что через пять лет и квартирный вопрос полностью решит. Хоть черта-дьявола пусть приглашает, главное, чтобы снова в очередях за гречкой по полдня не стоять да детишек во что одеть-обуть было.

В среде партийной номенклатуры, услышав «Черные Полковники», начинали кто за сердце хвататься и сосать валидол, кто креститься, а кто и в обморок падал с испугу. Там эта тема была под запретом и вызывала почти у каждого животный ужас.

И лишь в Институте знали, что, конечно, никаких адских бездн Андропов не открывал, а, как обычно, организовал многоходовую комбинацию, которая и позволила ему не только прийти на финише к должности генсека, но и начать то, что сейчас продолжил Горбачев.

Перестройку.

Долгие годы Андропов собирал и прятал от ненужных глаз наиболее толковых людей не только из КГБ, но и из прокуратуры, МВД, ОБХСС и армейской разведки. Когда были готовы все досье на мафию во власти – в один день нанесли удар по ближнему кругу Системы, и понеслась череда судебных дел. Кого-то уже расстреляли, кто-то ждал своей очереди в камере, а кто-то в обмен на жизнь продолжал и продолжал давать показания, позволявшие вылавливать и мелкую шушеру и даже порой собирать информацию на крупные фигуры.

Лишь одно мешало полной победе.

Главам Системы удалось уйти, и не первый год четверо старых упырей скрывались от правосудия.

Здесь.

В Хранилище.

К следователю подбежал оперативник и что-то зашептал на ухо, показывая в сторону бетонной коробки штаба части, над которой под снежной порошей реяли по бокам два ярко-красных флага.

– Пойдемте, товарищи, – вздохнул он, – видимо, ребята нашли то, за чем вы сюда приехали. Во всяком случае, это единственный предмет на всей территории, находящийся в помещении.

Они двинулись по блестящему асфальту к зданию штаба. Бача шел рядом со следователем, за ними шелестел плащом Черный Полковник.

Сопровождавший их оперативник по дороге пояснил:

– Дверь внезапно открылась сама, когда подошел кинолог с собакой для проверки. До этого часа три, наверное, чем только не пытались взломать. На всякий случай псина так и сидит там, а то ведь, если эта бандура захлопнется, – такую дуру только динамитом потом…

– Не замерзнет псина? – поинтересовался Бача.

– Так ведь асфальт тут почему-то теплый, на нем в метель загорать можно. Ребята в одном месте уже ковыряют кусок дороги, хотят разобраться, как это все работает.

У входа стоял тонированный черный микроавтобус с проблесковыми маячками на крыше, без надписей и номерных знаков. Бача отодвинул вбок дверь и взял с кожаного кресла черную папку. Открыв, протянул прокурору:

– Давай, начальник, дружба дружбой, а обед по расписанию. Черкани пару строк.

Пробежавшись глазами по тексту, тот поинтересовался:

– Вижу, заранее бумагу для меня заготовили?

Сзади подошел Черный Полковник.

– Да. Вас переводят к нам, в Орден. Можете считать, что уже приступаете к работе.

– А если я откажусь?

Под капюшоном хмыкнули:

– В таком случае в кадровом отделе полетели бы головы. Но пока что такого не случалось, потому что там не ошибаются.

Бача дружески положил следователю руку на плечо:

– А представь, каково мне? Считай, первый раз в лицо назгула вижу. Мне ж эти черти теперь душу измотают бумажками об очередных неразглашениях. Давай ты все-таки откажешься, а? Ну их к рубленой бабушке с их секретами, и мне мучений меньше.

Рассмеявшись, следователь расписался и положил папку обратно в салон.

– Не хочу подводить кадровый отдел.

Если снаружи штаб, как его окрестили оперативники, выглядел как серый бетонный куб с единственным плотно занавешенным окном и массивной дверью, обитой серебристыми металлическими пластинами, то внутри это было абсолютно пустое помещение, без намеков на окна: дверной проем, четыре стены, пол и потолок. Все отделано странным светящимся материалом, напоминающим янтарь, создававшим приятный глазу полумрак в зале.

Правда, одна вещь все же была здесь, ради которой они и пришли.

Чемодан.

Старый, явно довоенного производства, судя по всему, сделанный из фанеры, когда-то он был коричневого цвета. Теперь эта рухлядь уже просилась на помойку, но почему-то была заботливо оставлена тут таинственным хозяином Хранилища.

– Это ловушка, – без обиняков заявил Черный Полковник.

– Мы все проверили, – словно оправдываясь, ответил оперативник, – ни взрывчатых, ни отравляющих веществ анализаторы не выявили. Но открывать и трогать, как и было приказано, никто не посмел. Если надо – снаружи ждет бригада саперов.

Бача вежливо взял могучими руками за плечи сотрудника и развернул лицом к выходу:

– Брысь, и все пусть все тикают метров на сто отседова. Мы этот чемоданчик на троих сообразим.

Бывший следователь, вдруг неожиданно вошедший в элиту спецслужб, даже не дернул щекой. «Молодец, парень», – подумал внимательно следивший за новичком Полковник.

– А собака? – жалко уточнил оперативник.

– И хот-дог свой тоже забирай, найдем чем закусить. Живо, живо!

Тот кинулся исполнять приказ, а Бача подошел к чемоданчику и стал его разглядывать.

– Слушай, назгул, посмотри сюда. Здесь следы от наклеек. Такие обычно раньше ставили на багаж во время международных путешествий.

– Что это нам дает? – прохрипел тот.

Бача почесал в затылке.

– Собственно, пока ничего. Но возьмем на карандаш. Ладно. Новичок, глянь там, спрятались по норам черти?

Следователь выглянул во двор.

– Все чисто, – крикнул он.

– Ну и ладушки. Чего резину-то тянуть…

С этими словами Бача взял чемодан, положил его, отщелкнул замки и откинул потертую крышку. Наверное, с минуту молча, с открытым ртом, смотрел на содержимое. А затем со спринтерской скоростью, беспрерывно матерясь, вылетел за дверь.

– Коллега, мы с вами спешить не будем. Будьте добры, достаньте, что там, – попросил Полковник.

Следователь наклонился и вытащил детскую черную куртку. Сделана она была явно на заказ, из отличного материала, на погонах имела вышитую звезду генерала армии, а на рукаве сиял шеврон «Альфы», где раньше служил Бача.

– Это его сына? – поинтересовался следователь.

– Нет, хуже. Я понял, куда он побежал. Скоро нам всем предстоит большая гонка. А пока осмотрите внимательно куртку, возможно, что-то есть в карманах или за подкладкой.

Следователь, еще ранее заметивший что-то твердое, засунутое в рукав, с удивлением вытащил оттуда свежий номер журнала «Знание – сила» и протянул Полковнику, продолжая методично и скрупулезно проверять каждую складочку куртки.

Сзади раздался вздох:

– Это даже не намек, а ультиматум. «Волны гасят ветер». Коллега, вы закончили осмотр?

– Да.

– Тогда не сочтите за труд, займитесь чемоданом. Абрасакс просто так ничего не оставляет.

Чемодан был девственно пуст, но, имея от природы въедливый характер и привычку все доводить до конца, следователь стал опять сантиметр за сантиметром осматривать его. Развернув крышкой к тусклому свету, внезапно воскликнул, осматривая края:

– Тут надпись! Она почти стерлась, сейчас, минуту, – достал фонарик и почти прислонился лицом: – Хаютина, инициалы «Е.С.»

– Пойдемте, все самое важное мы уже увидели, остальные займутся деталями. Ситуация даже хуже, чем можно было представить. Нам нужно срочно связаться с Генеральным секретарем.

Сочи, 1929 год

Настроение было замечательное. Наконец-то можно отдохнуть от изнурительной работы. Порой казалось, что конца и края не будет этому аду.

Напевая себе под нос модный мотивчик, она открыла только что полученным от вахтера ключом дверь в свой небольшой номер ведомственного санатория. За окном в небе над морем расплывалось ярким блином августовское солнце.

Улыбнувшись, поставила чемодан на пол и аж вздохнула, зажмурившись от удовольствия. Рядом кто-то деликатно кашлянул. Она рефлекторно отпрыгнула в сторону, доставая маленький дамский «браунинг» и прицеливаясь наугад.

На койке сидел элегантный мужчина в полувоенном френче. Лысый, как коленка, а над маленькими пронзительными глазками нависали густые седые брови. Восточный тип лица, загорелая кожа – видимо, здесь уже не первый день.

– Евгения Соломоновна, опустите оружие. Я от Генриха Григорьевича.

Суламифь с облегчением выдохнула.

– Так и пулю в лоб схлопотать можно. Работа у меня нервная. Кстати, – с подозрением спросила она, – он должен был в качестве пароля передать свое имя. Ну?

Кнопмус улыбнулся:

– Детский сад, честное слово. Енох, Енох Гершевич Иегуда. Надеюсь не надо говорить, что товарищ Ягода подобные сведения о себе не афиширует.

Спрятав «браунинг» и устало опустившись рядом с ним на кровать, Суламифь обреченно посмотрела на свой чемодан. Покачала головой.

– Не поверите. Только подумала, что наконец-то смогу спокойно отдохнуть, и тут – вы. Определенно мистика, – саркастически усмехнулась.

– Мне казалось, вы и так не кирпичи на стройке укладываете, нет?

– Ох-ох-ох, знали бы, сколько нервов все это стоит. Нервы, сплошные нервы. Вздрагиваешь от каждого шороха, думаешь над каждым взглядом, взвешиваешь каждое слово. Поверьте, иногда сама жалею, что попалась когда-то на эту удочку – обещание веселой и легкой жизни. Ладно, чего уж там, выкладывайте.

Кнопмус цыкнул зубом и впервые по-настоящему с интересом взглянул на девушку, словно снимая с нее мерку. Затем достал из кармана листок бумаги с цифрами, протянул ей.

– Шифр знаете? Здесь все. Прочтите при мне, я должен буду лично уничтожить послание и дать разъяснения по заданию.

Рыжеволосая Евгения, которую Сталин при вербовке прозвал Суламифью, хотя она ненавидела это имя, взяла с пола свой коричневый фанерный чемоданчик, положила на кровать. Села и, открыв, достала книгу с обложкой, обернутой вощеной бумагой, и стала перелистывать страницы, что-то прикидывая про себя, периодически задумчиво поднимая глаза к потолку.

Кнопмус не мешал ей, не пытался подглядывать. Лишь взглянул на аккуратную надпись с внутреннего бока крышки чемодана – «Хаютина Е.С.» – и, хмыкнув, подошел к окну. Стал смотреть на буйство зелени, за которым открывался фантастический вид на Черное море. Вдруг раздался удивленный возглас:

– Господи, да чем вам Железный Мартын-то помешал? Он же дуболом… Из-за его дружбы с Фрунзе? Да?

– Не отвлекайтесь, читайте дальше, Евгения Соломоновна.

– Нет уж! Не знаю, как вас там зовут, и знать не хочу. На убийство я не пойду.

Гость вздохнул и помассировал пальцами веки.

– Первое. Меня зовут Юрий Альфредович Кнопмус. Второе. Поймите, мы не станем раскрывать столь ценного агента, как вы. Слишком много уже вложено было сил и средств. Да и ради чего? Ради убийства пусть и высокопоставленного командира армии, но все же – не из первого эшелона? Не смешите. Еще раз говорю, читайте дальше, потом обсудим детали, – не поворачиваясь, ответил он ей.

Девушка скинула туфли и, подогнув под себя ноги, устраиваясь поудобней, продолжила выверять цифры. Вдруг зло усмехнулась, почти с ненавистью посмотрев на прямую, как палка, спину посланца.

– Я, по-вашему, шлюха? Не прикажете ли переспать со всем санаторием, господин хороший?

Кнопмус четко, как на параде, развернулся и холодно зыркнул на нее своими бездонными глазами.

– Вы – разведчик, – отчеканил он, – давали присягу Советам, и если прикажу, то переспите со всем Сочи. Чтобы больше таких слов, тем более в свой адрес, я никогда не слышал. Это ясно?

– Да, – тихо сказала она, опустив голову.

– Не понял?

– Так точно.

– Другое дело. Теперь слушайте сюда. Получите один экспериментальный прибор, который поможет быстро и эффективно выполнить оба задания. Возьмите.

Он протянул ей серебряную цепочку с блестящим кулоном.

– Но это же просто… маленький рог! Вы проверяете меня?

Кнопмус, сдерживаясь, словно перед ним непонятливое дитя, повторил:

– Возьмите.

Как только кулон оказался в руке, комната исчезла.

…Суламифь стояла на каменном постаменте, больше напоминавшем алтарь круглой формы, абсолютно обнаженная, чувствуя приятный холод гладкого камня под ступнями. Легкий ветер шевелил ее длинные рыжие волосы.

Она оглянулась: позади высились горные пики. «Тиффатские», – подумала и не успела удивиться, откуда знает это, как ворвались звуки ритмичной завораживающей песни.

От места, на котором, был водружен постамент, отходили в разные стороны дороги. Их было три.

Горели факелы, танцевали женщины и мужчины. Душная августовская ночь светом полной луны серебрила потные тела. Жар близкого огня усиливал ядовитый аромат растущего у подножия гор аконита, а пение танцующих казалось монотонным. Суламифь почувствовала головокружение.

…в одно мгновение все исчезло.

Сверху навис ненавистный посетитель. Мужчина уже вешал ей на шею таинственный кулон. Хмыкнул:

– Вижу, что не ошибся. Старайтесь не брать его в руки без нужды, поверьте, он и так работает прекрасно. У вас с ним сродство. Ладно, в сторону лирику. Да соберитесь же! – прикрикнул он.

Суламифь пыталась прийти в себя после увиденного. Кнопмус подошел к умывальнику, налил в стакан воды и протянул девушке. Судорожно выпив, та наконец сфокусировала на нем взгляд.

– Готовы?

– Так точно, готова.

– Во-первых, задание подобного рода будет последним в вашей жизни. Второй объект нужно не просто затащить в постель – он должен стать официальным мужем, с которым проживете до конца своих дней. Там – Кнопмус ткнул вверх указательным пальцем – на него делают большие ставки. Ваша задача – лишь контролировать ситуацию. А во-вторых, запомните вплоть до мельчайших деталей, что конкретно надо будет сделать…

Москва, 1962 год

– Наверное, это самое страшное время за последние лет двадцать, значит. Я кожей чувствую, что надвигается война. Понимаешь? И не просто война, война на вза-и-мо-уни-что-же-ни-е.

Он с трудом выговорил это слово, видимо, недавно вычитал в докладе одного из референтов.

– Ты у нас умный, а я университетов не кончал, зато, работая в Системе, шкурой своей, вот этой вот, – Хрущев потряс себя по загривку, – научился видеть лучше, чем глазами.

Микоян сидел молча, смотрел на нового хозяина пищевой пирамиды.

Сейчас ему вспоминался Коба, который умел даже в поздние годы жизни скупыми фразами сформулировать мысль.

Но вот что удивляло.

Этот клоун, певший у Кобы на посиделках песни и плясавший гопака, не умеющий двух слов связать, вдруг ухватил – из ничего – главную мысль.

Ладно, не стоит показывать, что знаешь слишком много.

Подыграем.

Анастас Иванович слегка поморщился и сказал:

– Никита, драматизируешь.

– Да ни хрена я не драматизирую! – Хрущев вскочил и резко замахал руками. – Без всяких там Семичастных чую: будет жопа. И наша с тобой задача – жопу эту предотвратить, понял, нет? Ты, Анастас, один из немногих, кому я верю. – Хрущев наклонился к сидящему Микояну. –  Смотри, какая штука. Кеннеди ракеты разместил в Турции? Так, нет? До Москвы они теперь за десять минут с копейками летят. Полный швах в сельском хозяйстве, а значит, начнись завтра война, жрать-то нечего будет. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, значит.

– Слушай, ну давай повысим закупочные цены у колхозников-то. И стимул будет им лучше работать, как считаешь?

Никита Сергеевич почесал массивный нос, хмыкнул:

– Мысль в принципе верная. Когда еще на селе работал, то дай нам Николашка выше цены – не пошел бы рабочим горбатиться, и там бы поднялся. – Он снова наклонился к собеседнику и погрозил пальцем перед лицом. – Но учти, головой ответишь, если просрем все.

Микоян неторопливо, как всегда это делал Сталин, достал из кармана пиджака два листка.

– Только прочти для начала это.

Хрущев вырвал документы у него из рук и нервно заходил по кабинету. Перечитав раза три, разорвал все в мелкие клочья. Заорал:

– Откуда у тебя эта чушь, мать твою так?

– Эта чушь у меня от Абрасакса, – спокойно ответил Микоян.

– Дурит этот мерзавец нам голову. Сначала Кобе в мозги срал, теперь нам срет. Вспомни, в прошлом году как он нас заморочил с этой стеной поганой в Берлине? И что вышло, понимаешь? Вышло то, что мы идиотами себя выставили. Не хочу больше слышать ничего!

Никита Сергеевич гневно, носком ботинка, поддел обрывки бумаги и подбросил их в воздух.

– Не верю, понял? Не верю ни единому слову.

Анастас Иванович лишь пожал плечами:

– Ну дело твое, я лишь передал.

– Скажи мне лучше, – Хрущев схватил стул и уселся на него, развернув спинкой к собеседнику, – что наши орлы накопали?

– Мало, Никита, мало.

– Ты это, излагай давай.

Микоян помялся:

– Учти, есть только косвенные сведения.

– И что? Не томи.

– Смотри сам. Он приложил, судя по всему, руку к аресту Ежова. К смерти Кобы. Каким-то образом помогал нашим хваленым маршалам в войну, убей бог, понять не могу как. Есть один секретный доклад, случайно ребята нашли, о том, что из Хранилища получен некий прибор в начале сорок второго года, и тут вдруг резко наши дела в гору пошли. Сечешь?

– Что за прибор?

– А хрен его знает, – теперь уже Микоян встал со стула в раздражении, – вроде как медальон, в форме ветки дерева. С этим Абрасаксом вообще сплошной туман, мы десяток документов нарыли, да и то все вилами на воде писано. Доказательств ноль.

Микоян взял Хрущева за лацкан пиджака, будто биндюжник, и, ухмыляясь сказал:

– Пойми, Хранилище не КГБ, наши чекисты – младенцы невинные по сравнению с ними. Это мощнейшая структура, которая над всеми и никем не контролируется. Захотим, конечно, официально разгоним хоть завтра. На бумаге. Но плохо то, что всегда в трудный момент их люди приходят, спасают ситуацию и, боюсь, такой шутки нам не простят. Мы ведь без Абрасакса – пшик, пузырь дутый. Вспомни, как в прошлом году ракету запускали. Перед всем миром опозорились бы без помощи его научников. Не знаю, конечно, зачем эта глупость с Кеннеди была нужна, да тут тоже все не просто так. Там такие многоходовочки, что ты! Даже малая часть дел, которую удалось ухватить за последние лет двадцать, в ужас приводит. Их возможности – вне досягаемости. Сидим вот сейчас, говорим, и я, кстати, не уверен, что они нас не слушают. Здесь, Никита, в Кремле, а не в сортире Казанского вокзала.

Генсек оттолкнул Микояна, походил по кабинету, успокаиваясь. Потом заметил:

– Сыграем в противовес, а?

– Что ты имеешь в виду?

– Сделаем то, чего эти ребятки от нас не ждут, и посмотрим на реакцию. Пусть слушают, кстати, понимаешь, веселее будет. Назло мамке отморозим уши, главное, чтобы у соседа корова сдохла. Короче, пиши этот свой указ, да пожестче, чтобы вспомнили голод и поняли, с чьей руки хлеб с маслом утром кушают. Понизь ты им заодно еще и зарплату, гулять так гулять.

…– Милейший Михаил Андреевич, неужели вы всерьез считаете, что Никита будет балансом между Системой и свежими кадрами? Я вам удивляюсь.

– Он вырулит, поверьте, Юрий Альфредович. Не берусь судить, как долго стоит держать его на посту, но в данный момент Хрущев выгоден. Тем более проблемы в экономике, сами ведь мне докладывали.

– Уж простите за резкость, я не докладываю, а рассказываю то, что считаю нужным рассказать.

Суслов смущенно подышал на ладони: какой-то вечный холод изнутри одолевал его.

– Не вышла попытка поставить вас на место, а честно говоря, хотелось бы.

– Знаете, тут весточка панического содержания давеча пришла от Анастаса Ивановича. Пишет, голуба, мол, Никита свет Сергеич копать изволил, что за Абрасакс такой с Хранилищем своим, надо на место поставить. Я понимаю, Хрущев – человек недалекий, эксцентричный. Но вы-то, с вашим опытом и характером… – Кнопмус разочарованно покачал головой.

Вспоминая этот недавний разговор, Суслов привычно гулял по Александровскому саду перед работой. Предстояла очередная встреча с высоким покровителем, на этот раз нужно оказаться на высоте.

Сегодня Кнопмус не хотел выделяться и потому был одет в тон собеседнику: оба в старых пальто с каракулевым воротником, на ногах – калоши. Идут себе два пенсионера, беседуют о былом.

Если бы только не охрана, что сопровождала эту скромную прогулку.

– Михаил Андреевич, пока, подчеркиваю, пока, я считаю вас человеком полезным и делаю большую ставку на ваше будущее. Не подведите. Держите ситуацию под контролем.

– Юрий Альфредович, собственно, процесс запущен. Тарифы генсек приказал поднять, его верного Фрола Козлова под удар мы подставили и накрутили. Не там, так тут обязательно рванет. Весь вопрос в том, как тушить-то будем? Давайте думать вместе.

– Тут не о чем думать, Михаил Андреевич. Уже говорили ведь: надо не тушить, а подавлять.

Суслов хотел перебить собеседника, но тот вскинул руку:

– Знаю, знаю, никому в Системе не нужен новый Коба. Но ведь сегодня по факту никто и не способен повторить его фокусы. Постреляют, как в Тбилиси давеча по толпе, все поворчат и разойдутся. Как бы Хрущев ни пыжился, уже не быть ему ни либералом-спасителем, ни тираном-хозяином. На двух стульях не усидишь, Лаврентий Палыч пытался, а Никита Сергеевич уроков не вынес. Ну да ладно, что мы все о былом. К делу. Крутите Фрола Козлова, пусть боевиков из «Первомая» берет у Шелепина и готовится вылететь в любой момент в любую точку. Это раз. И второе, на вас – инструктаж о новом законе местных партийных органов. Далее. Тур вальса с американцами продолжайте, сейчас более чем актуально. Это три.

Остановившись, Кнопмус внимательно посмотрел в глаза Михаила Андреевича.

– Ждать осталось совсем немного. Скоро новый царь займет кремлевские чертоги, но он будет уже полностью, плоть от плоти, человек Системы. Пусть себе ездит на приемы и за границу, охотится, утопает в роскоши, хватит с нас фанатиков-аскетов. А вы будете тихо за спиной осуществлять все реальное управление. Понимаете, о чем я? Вся, повторяю, вся власть будет в ваших, и только ваших руках.

– А КГБ?

– Подвинем, не переживайте, поставим серенького партийца, чтобы не отсвечивал сильно лампасами да боевым прошлым.

– Хорошо. Кого видит Система на посту генерального? Чтобы мои люди начали налаживать мосты. Или кандидатура еще не утверждена?

– Все уже решено. Следующим будет Леонид Ильич Брежнев.

Сочи, 1929 год

Он умел чувствовать женское тело как никто другой. Хотя самому перевалило за пятьдесят и женат ни разу не был.

Десятки, сотни женщин прошли через его постель, и каждая таяла в могучих руках, словно масло под горячим ножом.

Никогда ни одной из них он не выказывал особых знаков внимания. Никогда не пытался завоевать чье-то расположение или добиться близости. Они сами бежали за ним, словно маленькие дрессированные собачонки, на задних лапках.

Но тут впервые понял, что сердце готово вырваться из груди. Обнимая в вихре вальса рыжеволосую партнершу, стыдливо осознал – руки трясутся от прикосновений к этому гибкому телу, а лицо заливает пот.

– Не правда ли, жарко сегодня? – спросил Фабрициус своим низким басом.

– А вы сбейте усы, – весело улыбнулась ему Суламифь, – хотя, конечно, жалко. Они такие шикарные, такие огромные.

– Поверьте, не только усы, – пошутил с солдатской прямотой Фабрициус. И тут же – будто гимназистка – смущенно отвел глаза.

Девушка залилась густым, словно патока, смехом и кокетливо ткнула ему в грудь изящной ручкой.

– Мы ведь только познакомились, Ян Фрицевич, а уже столь вульгарные вещи говорите, фи!

Тот сильнее прижал ее к себе, продолжая плавно двигаться в танце, и наклонившись, зашептал на ухо:

– Суламифь, я готов исполнить любое ваше желание, лишь бы завоевать вашу благосклонность.

Она отстранилась от него и посмотрела внимательно, чуть склонив к плечу головку.

– Так уж и любое?

– Слово красного командира.

– Тогда давайте вернемся за столик. Знаете, я тоже слегка запыхалась, вы жаркий, как самовар.

Под тентом летнего кафе у берега моря собралась многочисленная публика. Здесь сложно было встретить простого работягу или залетного биндюжника. Сплошь комиссары и элегантные кавалеры из партийной верхушки, даже при летней духоте соблюдавшие подобающий статусу внешний вид. В окружении дам, тоже одетых в наряды не из магазинов готового платья, с коротко стриженными локонами и карминными губами.

На открытой эстраде играл небольшой оркестр, за столиками лилось рекой шампанское, суетились взъерошенные официанты, лишь завидев чью-то вскинутую руку, бросавшиеся к посетителю.

Отдышавшись, легендарный красный командир приказал подать еще игристого и две порции икры. Затем, дождавшись, когда вернется удивительная Женя, с которой сегодня посчастливилось познакомиться на берегу, встал, галантно придвинув ей стул.

– Так вы говорили, что готовы исполнить любое мое желание?

– Как говорится, если это не будет идти вразрез с интересами Родины и партии.

– Да бросьте, – она сладко улыбнулась, показав сахарные зубки, – всего лишь дамский каприз.

Она подцепила икринку пальчиком и положила на кончик языка. Фабрициус понял, что бой проигран по всем фронтам.

– Дело в том, – наклонившись к нему, заговорщически зашептала Суламифь, – что тут есть самолет, неподалеку.

– Вы про ту фанерку? Так это же «К-4», на нем почту, кажется, возят, – прогудел Фабрициус.

– А я страсть как мечтаю прокатиться. Представляете, никогда еще не летала. Может быть, сможете завтра устроить для нас маленькое путешествие? А потом мы могли бы поужинать. Только, – она запнулась и чуть опустила глаза долу, – не в столь людном месте.

Ян Фрицевич, жадно сделав глоток из фужера, откинулся на стуле. Оглаживая усы и изображая задумчивость, внутри же ощущал огонь, а мозг уже прикидывал, с кем из местного руководства можно договориться: самолет-то служебный.

Затем поднял бокал и сказал:

– Желание прекрасной дамы – закон для любого солдата. Евгения…

– Просто Женя, – ответила она, коснувшись пальчиками его руки.

– В таком случае позвольте и мне быть для вас просто Яном. Давайте же тогда выпьем на брудершафт и обсудим детали завтрашней прогулки.

– Так я могу надеяться?

– Мое слово – железное. Недаром ведь дали партийное прозвище – Железный Мартын. И клянусь, если не сдержу его, публично сбрею свои усы.

Фабрициус гусарствовал вовсю.

Рано утром, еще до выезда на летное поле, прислал с посыльным для Суламифь, прямо в номер, огромнейший букет белых роз, каждый лепесток которых был искусно окаймлен золотистой краской. К букету прилагалась записка с приглашением на завтрак в «то самое кафе, где я вчера имел счастье познакомиться с вами».

Легкий завтрак плавно перерос в обед, и Суламифь забеспокоилась, не сорвалась ли поездка. Однако бравый командир уверил – их ждут в любую минуту: «Нету таких людей в комсоставе, кто отказал бы в подобной малости Железному Мартыну».

Бокал рыжеволосой красавицы то и дело наполнялся шампанским, хотя сам Ян Фрицевич отдал предпочтение коньяку.

Икру сменили балыки, за ними принесли янтарные сыры с южными фруктами, а там уж подоспел текущий жиром и соком шашлык. На столе строем стояли серебристые соусницы.

Казалось, их маленькому пиру не будет конца, но тут Суламифь сделала вид, что собирается рассердиться, и Фабрициус, расплатившись, повел барышню к не первый час ожидавшему их авто.

Поездка запомнилась слабо, будто в тумане. И дело было не в шампанском, конечно.

Просто превыше всего она ценила жизнь. Даже жизнь такого кобеля, как этот усатый напомаженный Ян.

Хотелось повернуться, рассказать, что ему уготовила судьба. Но перед глазами вставало лицо таинственного посетителя, вручившего амулет в виде рога, и тело покрывалось гусиной кожей, словно холодной водой окатили.

Она лгала, говоря, что никогда не летала на самолете. Летать приходилось, и не раз. Но наслаждение, получаемое от неба, вполне позволяло представлять, будто каждый новый полет – словно первый.

И вот сейчас, когда небольшой «К-4» оторвался от земли, Суламифь вновь ощутила, как натянулись внизу живота мышцы и сладостная волна пробежала по телу. Она чуть прикусила губу, чтобы не застонать от удовольствия.

Но все волшебство улетучилось, стоило лишь взглянуть перед собой. На лицо жертвы.

За спиной Фабрициуса сидели пилоты. Один из них повернулся к ней и подал условный сигнал. Это вернуло к суровой действительности: время выполнять задание.

– Скажите, Ян, – прокричала она сквозь рев двигателей, – а можно ли тут немного похулиганить? Давайте попросим пролететь над морем? Не откажут?

– Для вас, – загудел тот в ответ, – хоть на Луну, прекрасная Евгения. Погодите…

Развернувшись к летчикам, стал что-то кричать одному в ухо. Тот, улыбаясь, закивал головой и дал знак напарнику. Пассажиры почувствовали легкий крен машины, и картинка в иллюминаторах стала меняться.

Теперь они летели вдоль берега, понемногу снижаясь. Затем рванули в сторону и очутились над сверкающими солнечными бликами темными водами.

Разгоряченный выпитым и вожделением Ян вдруг резко распахнул входную дверь пассажирского салона. Внизу бесшумно ярилось море.

Повернувшись к Суламифь и стоя у люка так, что ветер рвал в клочья его усы и шевелюру, воскликнул:

– Разве это не красиво? Посмотрите!

Но Суламифь лишь плотнее вжалась в кресло. Внезапно самолет дернулся, завалившись резко на бок. Не удержавшись, Фабрициус вылетел наружу и, словно здоровенный камень, скрылся в воде, не издав ни звука.

Второй пилот перелез со своего места к Суламифь, глянул вниз и захлопнул дверь. Затем, наклонившись к пассажирке, заорал:

– С концами! Не забудьте легенду, когда вернемся на аэродром.

Рыжеволосая грустно закивала головой.

Москва, 1962 год

– Нет, секретных сведений книга не содержит. Но написана она, значит, не на том, понимаете, уровне.

– Что вы подразумеваете под «тем уровнем»?

– Эээ, ну, это… сложная очень книга.

В коридоре Главатома Нина Матвеевна беседовала с референтом заместителя министра, самолично, конечно, не снизошедшего до общения с каким-то там редактором издательства.

Присланный ответить на вопросы помощник не представился, серый, невзрачный костюм нескладно сидел на нем, плечи обсыпаны перхотью, реденькие волосы всклокочены, обильно потел, то и дело вытирая лоб платком.

– Может, вы видите в книге какие-то взгляды, противоречащие нашим представлениям о науке и технике? – спросила Ниночка.

– Ну, эээ, нет, – референт полистал бумаги, – в заключении об этом не сказано. Но в книге употребляется слишком много сложных научно-технических, понимаете, терминов. Рядовому читателю они будут непонятны.

– Какие же, к примеру?

– Так это, всякие, – он снова покопался в бумагах, – ну вот, например, может это слово и употребляется, значит, в узкой среде специалистов, но простой человек не поймет его точно. Сейчас, где это, а вот. Арба… нет, абракадабра.

Ниночка с трудом сдерживала смех, общаясь с недалеким несчастным человечком, присланным на заклание. Маша и ее странный помощник-карлик при ней по телефону урегулировали вопрос о снятии претензий к повести Стругацких с самим министром. Тот лишь просил соблюсти определенные формальности, как выразился, «чтобы не обидеть подчиненных», хотя было ясно, что это он не хочет терять лицо.

– «Абракадабра» – не научный термин. А что еще?

– Ну, эээ, вот еще. Кибер, кажется.

– Вам знакома такая наука, как «кибернетика»?

– Слыхал, – ответил референт и снова вытер платком намокший лоб.

– Ну так данное слово – производное от названия самой науки.

– Так это, я ведь и говорю, понимаете, не всем понятно будет.

– Скажите, остальные претензии в таком же духе?

– Эээ, ну, в общем, да.

Она бесцеремонно взяла из его рук папку с исчерканной рукописью и сказала:

– Огромное спасибо вам за помощь, товарищ. Я обязательно передам все предложения главному редактору издательства. Всего наилучшего.

Развернувшись на каблучках, она двинулась в сторону лестницы. Времени оставалось не так много, чтобы, как хотелось, уже сегодня окончательно утвердить во всех инстанциях готовую к печати книгу.

…Совершенно секретно.

Председателю КГБ СССР В. Е. Семичастному

От генерала КГБ СССР В. Н. Ильина

Расшифровка записи разговора на конспиративной квартире – 5 («Коряга»)

Посольства США в г. Москве.

«– Значит, вы собираетесь устроить резню?

– Ну, скажем так, акцию по наведению порядка. Ни один нужный в будущем человек участия в ней принимать не будет.

– Правительство Соединенных Штатов не одобряет подобных инцидентов.

– Если не ошибаюсь, то на ваше правительство я не работаю. У нас есть ряд взаимовыгодных проектов, поэтому не стоит попрекать меня в неких мифических… (неразборчиво) …доказано не будет.

– Мне поручили донести до вас, что впредь подобные акции недопустимы. Вне зависимости от того, насколько это выгодно нашим общим интересам. Но поскольку сейчас…

– (Перебивает.) Простите за прямоту, но только не надо из себя, как у нас выражаются в народе, целку строить. Что сами вытворяете по всему миру? Не надо, не надо. Понимаю желание поставить меня на место, я и сам не брезгую этим приемом. Но тут мы лишь разойдемся в стороны без взаимопонимания.

– Давайте… (неразборчиво)...почему Хрущев пойдет на такой шаг?

– На этот вопрос отвечать не стану. У нас свои тайны, в данном случае к общим интересам касательства не имеющие.

– Настолько доверяете друзьям из Новосибирска?

– Вы хорошо информированы.

– Открою небольшую тайну. Хранилище существует и у нас. Думаю, догадываетесь, где именно (слышен смех). Вижу, не удивились?

– Не сомневаюсь, что и в Китае, и в Европе, и в Африке, и даже в Латинской Америке – схожая ситуация. Но вот ведь в чем главный вопрос: а разные ли это Хранилища?

– Сомневаюсь, что вы согласитесь на обмен информацией для сравнения. Да и наше правительство не пойдет на подобный шаг.

– Тогда по-дружески советую, как и я, всегда держать в уме, что всех нас просто водят за нос.

– А возможно…

– Именно. А возможно, и намеренно стравливают друг с другом».

Получено от: спецподразделение «Первомай».

На улице зарядил теплый летний дождь, и Аркадий, выхватив драгоценную рукопись со всеми подписями и печатями, завернул ее в пиджак. Затем схватил Ниночку за руку, и они ринулись в сторону издательства.

Но вдруг он свернул через дорогу напротив и затащил ее за собой в маленькое кафе. Здесь подавали чай, кофе, мороженое. Сюда обычно ходили тучные пожилые редакторши, обремененные семьей и плохим здоровьем.

Смеющиеся и мокрые, они рухнули за маленький столик. Положив на него пиджак с рукописью, Аркадий заговорщически приложил палец к губам и отправился к барной стойке.

Конечно же, его сразу узнали. Конечно же, девочка-официантка радостно вспыхнула, когда Стругацкий стал что-то нашептывать ей на ухо. Понятливо закивав, она исчезла, а Аркадий вернулся к Ниночке.

– Открой мне наконец тайну, волшебница, как тебе все это удалось?

– Если очень захотеть, можно в космос полететь, – отшутилась та.

– А то обменялись бы заклинаниями. Я тоже кое-что могу, – заметил он, наблюдая, как официантка идет к их столу с ведерком, накрытым белым полотенцем.

Когда официантка поставила это все на столик, Аркадий встал, закрыл глаза и, картинно взмахнув несколько раз руками, будто творя заклинания, сорвал полотенце. Ниночка ахнула: ведерко было заполнено льдом, а в нем – Эйфелевой башней – утопала зеленая бутылка «Советского шампанского».

Подлетевшая стрелой вторая официантка принесла два хрустальных фужера и, понимающе подмигнув Ниночке, исчезла.

– Что ты им сказал, Арк?

– Сказал, что собираюсь сделать тебе предложение.

Та расхохоталась.

– Ну ты и дурак великовозрастный. Нельзя же так.

– А ты думаешь, нам иначе бы принесли шампанское? Ничего, потом скажу, что ты отказала.

С легким хлопком он открыл бутылку и разлил по бокалам пузырящийся напиток.

– За магию и колдуний!

Ниночка, положила свою ладошку на его руку, чуть придерживая его торжественный жест:

– Нет, Арк. За дураков, которые творят этот мир.

Сочи, 1929 год

Он вышел днем из тяжелых старинных деревянных дверей санатория, бывшего когда-то чьей-то там усадьбой.

Усмехнулся.

Эк ведь причудливо сложилось, а? Босяк в барских хоромах отдыхает.

Решил прогуляться к морю, развеяться. Вчера, по приезде, запершись в комнате, наконец-то надрался со спокойной душой: никто не следит. Хотя, конечно, черт их знает, санаторий-то ведомственный. Поэтому перед уходом тщательно почистил зубы порошком и надушился одеколоном.

Медленно спускаясь по каменистым ступенькам, увидел сверху белоснежные грибки тентов кафе, которое приметил загодя.

Нужно было разведать оперативную обстановку.

Наметанным глазом официант разглядел в этом коротышке в мятом костюме и синей сатиновой косоворотке большого человека. А по столь явно слышному выхлопу, вкупе с помятым лицом, сразу определил, чем лучше угодить.

Услужливо изгибаясь, проводил к столику с видом на море. Не говоря ни слова и ничего не спрашивая, через пару минут принес маленький запотевший графинчик с водкой, бутерброд с осетриной и нарезанный дольками лимончик.

Лишь после того как клиент залихватски тяпнул рюмочку и занюхал рыбцом, осмелился предложить меню.

Сделав заказ и почувствовав после выпитого облегчение, посетитель огляделся. Рябь в глазах исчезла, противная мелкая дрожь отступила.

Вдруг накатил чудесный морской запах, вымывая остатки похмельной паутины из головы. Пожалуй, теперь стоит подумать и о том, как этот самый отдых разнообразить.

В сфере видимости симпатичных парней не было. Разве что официант, но опускаться до этого уровня в первый же день опасно.

Зато через пару столиков сидела очаровательная рыжеволосая девушка.

Одета не по погоде: в черное облегающее платье, черную шляпку («нэпманша, что ли, недобитая?» – подумал он), с маленькой черной же вуалью. Перед ней стоял такой же графинчик, какой принес ему официант, и был он почти пуст.

Глядя на ее точеный профиль, заметил, как по щеке катится одинокая слезинка. Барышня медленно и элегантно подняла руку, будто чокаясь с невидимым собеседником, и выпила фужер до дна.

Подозвал официанта (тот отрекомендовался «Еремеев, в любое время к вашим услугам»), поинтересовался, что за фря такая.

Оказалось, встречалась с одним известным красным командиром, отдыхавшим здесь же. Трагически погиб третьего дня, спасая пассажиров самолета. В газетах даже писали, неужто не слыхали?

Для виду сочувственно покивав, хотя ни черта он не слышал, решил брать крепость штурмом, пока другие осадные машины не подкатили. Накатив еще для храбрости, поднялся и, чуть шатаясь, направился к даме.

– Простите, сударыня, – сказал он тихим проникновенным голосом, галантно склонившись, – позвольте выразить свои соболезнования. Наслышан об ужасном горе, с вами вместе скорблю не только я, но и весь советский народ. Хочу предложить выпить в память о столь великом человеке.

Та вскинула на него чуть покрасневшие зеленые глаза:

– Вы знали Яна?

«Черт, надо было хоть фамилию покойничка спросить, неудобно вышло. Ладно, выкручусь».

– Лично нет, но там, где я служу, – многозначительно заметил он, – мне приходилось сталкиваться со всеми легендарными красными командирами. Кстати, простите, не представился. Николай. Николай Ежов.

Новочеркасск, 1962 год

– Вы хотите меня идиотом выставить? Или под статью подвести? Что? Нет, конечно, – он вздрогнул, – я понимаю. Приказ партии и правительства выполню.

Борис Николаевич, положив трубку, глубоко задумался. То, что требовали «сверху», было как минимум преступлением. Хотя во времена Сталина бывало и не такое, но ведь теперь вроде как все иначе?

Зачем опять-то беспредел творить?

«Не нашего ума с тобой дело. Не упекли бы, главное, сами потом за ретивость», – думал он, спускаясь из квартиры к машине.

Когда подъехали к воротам, на проходной уже собралась возбужденная толпа. Курочкин знал – завод встал. Повышение цен на продукты и снижение зарплаты вывели рабочих из цехов.

«Ну вот и все, теперь или пан, или пропал».

– По какому поводу собрались? Почему не на рабочих местах?

Он гневно кричал на рабочих, выйдя из машины, а сам замирал от страха – а ну как набросятся сейчас?

Раздались выкрики:

– Жрать чего нам?

– На что жить будем?

– Где мясо? Мясо-то на что нам покупать теперь?

Борис Николаевич обвел взором собравшихся, начальственно наморщив лоб. Взгляд уцепился за торговку пирожками, стоявшую поодаль, и, взявшись руками за лацканы пиджака, проорал:

– Нету мяса вам, значит? Так жрите ливер, скоты!

Люди оторопели, а он вскочил в машину и укатил в сторону дирекции.

Там его уже ждали. В кабинете, развалившись по-хозяйски в кресле, сидел здоровенный детина в стильном костюме западного покроя. На его добродушном бледноватом лице сияла улыбка, и он смотрел на Курочкина, как на лучшего друга.

– Ну здравствуй, Борис Николаевич.

– Кто вы такой?

– Да это не столь важно. Собственно, по какому поводу решил потревожить. Тебя хотят подставить. И подставить – под кровь. Только я могу помочь спасти шкуру. Усек?

Не искушенному в византийских перипетиях интриги высших эшелонов власти Курочкину сделалось дурно. Он рухнул в обморок.

Герион вскочил с кресла и подбежал к нему. Приложил указательные пальцы к вискам упавшего. Тот начал приходить в себя.

– Кто вы? – тихо переспросил директор завода.

– Мое имя ничего не скажет, давай я посажу тебя.

Словно пушинку, он схватил грузное тело и водрузил на стул. Поднял веки, поглядел в глаза, поинтересовался:

– Пришел в себя?

– Да, спасибо. Тяжелый день.

– Ладно, слушай внимательно, времени у меня мало. Скоро приедут знатные гости из Москвы. И ты должен будешь сделать вот что…

…Если бы Альфреду Розенбергу показали этого мужчину, он мог бы счесть его истинным арийцем. Высокий, голубоглазый блондин с мужественным лицом.

Те, с кем он был вынужден работать последние годы, привыкли видеть его в очках и с огромными лошадиными зубами. Но сейчас… сейчас настало время быть самим собой, шелуха с гримом остались там, в Москве.

Еремееву было уже около шестидесяти, но на теле ни грамма лишнего жира, а внутренние органы не страдали ни от табака, ни от алкоголя. Не был Виктор Николаевич зависим и от любви, хотя по долгу службы сейчас был официально женат. И только одна страсть по-настоящему владела им.

Еще мальчишкой все свободное время просиживал в тире, даже увлекся математикой и физикой, чтобы лучше понимать процесс стрельбы.

Ощущать оружие в руках – как часть себя, прицел – как пробуждение от суеты этого мира, палец на спусковом крючке – как фиксацию своего предназначения, и, наконец, выстрел – выполнение долга. Плата за способность чувствовать себя живым – забирая чужую жизнь, иначе – собственная смерть, небытие.

Поэтому, когда Ежов предложил работать в секретном подразделении НКВД, Еремеев ни секунды не раздумывал.

Сомнения не посещали его, когда при Сталине расстреливал заключенных и выполнял заказы на убийства. Не задавался вопросами при стрельбе по протестующим в Тбилиси, после двадцатого съезда партии.

Да и сейчас, расположившись с пулеметом у окна в здании парткома, он беспокоился лишь о том, чтобы из-за долгого вынужденного сдерживания своей страсти предвкушение от предстоящего отбирания жизней не перебило сладострастия самого действия.

Старая команда террора, которая теперь проходила по служебным сводкам как спецгруппа «Первомай», служившая под его началом с тридцатых годов, снова в деле. Пускай там было много новых лиц, но пережившие ежовскую опалу сегодня ликовали сердцем, целясь в протестующих.

Все ждали только сигнала.

И в шестьдесят приятно тряхнуть стариной.

– Никита, одумайся.

Микоян сидел в местном обкоме и теребил рукой шнур телефона спецсвязи.

– Он опять нас обыграет. Если, конечно, пойдем до конца. Нужно отступить, чтобы…

На другом конце провода раздались гневные вопли.

– Ладно, как скажешь. Я тебя понял.

Как всегда, элегантный, напомаженный и гладко выбритый, несмотря на осаду, Анастас Иванович тем не менее впервые со времен Тбилиси чувствовал себя так, будто надел пиджак с чужого плеча.

Он как-то отстраненно посмотрел со стороны на происходящее и понял, что через пять минут, в своем заграничном костюме, среди этих безликих парней с одинаковыми прическами бобриком, будет выглядеть неуместно.

Ему очень захотелось обратно в Москву, но он понимал, что Хрущев не простит бегства. А еще он понял, что тот решил повязать его кровью, как делал когда-то Хозяин. Школа, что ни говори. «А ведь мы никогда Никиту всерьез-то и не воспринимали», – в который раз подумал он.

– Так, – прокашлявшись сказал Микоян, – получено указание от товарища Хрущева к бунтовщикам принять самые строгие меры. Если будет хоть одна провокация…

– Будет, товарищ Первый председатель Совета министров, обещаем, будет, – заметил один из безликих.

Микояна передернуло от циничного хамства, но виду не подал.

– Будут провокации – открывайте огонь на поражение.

За окном раздались крики, звон битого стекла. Затем зарокотал автомат.

– Чу, вот и птички запели, – заметил другой безликий.

– Ну, начинаем, – заметил третий и громко хлопнул в ладоши. Вбежал адъютант. – Передайте спецгруппе «Первомай» код «Приказ верховного».

Тот пулей вылетел вон. Анастас Иванович встал со стула и прошелся по кабинету, обставленному с роскошью, свойственной провинциальным бонзам. Остановившись у портрета Ленина в тяжелой золоченой раме, поинтересовался у присутствовавших:

– Я так понимаю, вы заранее уже все решили? Кто дал команду? Семичастный?

Все сидели, словно статуи, уставившись перед собой. Лишь один, огромный мужчина с добродушным лицом, грыз яблоко крепкими белыми зубами. Грустно пояснил:

– Вы, товарищ Микоян, не волнуйтесь так, изжога начнется. Как Никита Сергеич и хотел, Хранилище его услышало. Но не стоит его ставить об этом в известность, это сделают другие, более изящным способом. Связь с нами держите теперь через Суслова, он в курсе всего происходящего. И да, приберитесь там, на улице, ребята немного намусорили.

На земле сидела женщина, в руках – ребенок, пеленки залиты кровью.

«Надо же, а самой повезло – пули не задели. Хотя как посмотреть, может, и не повезло…» – подумал Анастас Иванович.

Казалось, они все уснули.

Десятки, если не сотни, оставшиеся лежать на площади перед зданием горисполкома после приказа открыть огонь.

Микоян боялся оглянуться, стоял, пораженный, слушая вой обезумевшей матери: «Почему молчит Ванечка? Почему молчит Ванечка?»

– Не могу больше, уберите ее, пожалуйста, – попросил он.

– Да как скажете, – и, пожав плечами, один из безликих, достав из заплечной кобуры пистолет, выстрелил женщине в голову.

– Вы охренели?! Я просил увести ее!

– У нас принято точнее формулировать приказы, – ответил тот и отошел.

Кровь и трупы – как вечное проклятие. На камнях под ногами, пятнами перед глазами… Первый заместитель председателя Совета министров боялся посмотреть на свои руки.

«Смогу ли я теперь когда-нибудь уснуть спокойно?»

Во времена Хозяина как-то все это проходило мимо. Подписал бумажку, и баста. Теперь Анастас Иванович воочию увидел, что было на оборотной стороне тех документов. Привиделись картины происходящего в подвалах ЧК, когда легким росчерком пера подмахивал приказы на расстрелы тысяч людей.

«Нет, Никита не зря пост занял. Я бы не смог жить с таким… таким…».

Сразу не удалось сформулировать.

Потом в голове всплыло слово «паскудство», но быстро отмел его, как слишком мягкое. А затем пришло понимание того, что он, именно он, виновен не меньше Никиты, и это навсегда останется в голове.

Захотелось догнать того безликого, с бобриком, попросить пистолет и прострелить себе голову, потому что только так можно было бы избавиться от этих мыслей. Но сознание спасительно сдалось, и Микоян тряпичной куклой повалился на асфальт.

Позже, когда пришел в себя, а расстрелянных людей уже увезли с площади, вернулись инстинкты самосохранения.

«Система списала Никиту в утиль. Если я не хочу пойти с ним на дно, то надо держать рот на замке и бежать сломя голову присягать на верность Суслову».

Новосибирск, 1941 год

В святая святых Хранилища вполне комфортные для улицы пятнадцать градусов заставляли неподготовленных посетителей ежиться и зябко поводить плечами.

Многочисленные высокие дьюары отблеском своих гладких зеркальных боков только усиливали впечатление застывшего царства.

Каждая серебряная капсула была уникальным произведением искусства. С детальной точностью Абрасакс воспроизводил на поверхности саркофага облик его обитателя. Здесь не было простых людей, сплошь знаменитые ученые, деятели культуры, талантливые военачальники.

Генофонд человечества.

– Давай ты по-русски будешь говорить, – ворчливо заметил Кнопмус псу, сидевшему у его ног, – обленился донельзя. Заметил, какой жуткий у тебя появился акцент?

Тот сверкнул на него желтым глазом, вывернув вбок голову. Кивнув на стоящие в ряд дьюары, проворчал:

– Если хочешь… Только с кем мне беседовать-то? С ними?

– А Герион, я так понимаю, как обычно, играет в святую доброту и языковой практикой тут тебя не обременяет. Ну я ему устрою взбучку.

– Герион – не всегда Герион. Да и не было разговора о тренировке языка. Ты просил делать проект. Мы сделали. И ты не злишься, а шутишь, я вижу.

Кнопмус досадливо махнул рукой и посмотрел на приборную панель ближайшей капсулы. Заметил:

– Работают они. Экспериментаторы. Шутники от науки. Показания видел?

– Видел. Объект был в плохом состоянии. Но он жив.

– Жив-то он жив, это и так понятно. Откуда у него вдруг появилась искусственная почка, ты мне скажи? Я что говорил? Все должно быть максимально аутентично. Это тебе не папуас с пальмы, а великий поэт. Не приходило на ум, что из-за ваших экспериментов он может утратить свой дар? Нельзя было просто подключить его к системе жизнеобеспечения?

Пес стыдливо почесал лапой лобастую голову.

– Ты результат просил. Какой результат – без вмешательства?

Кнопмус присел на корточки и пристально посмотрел на собаку.

– Хочешь сказать, вы его еще и…

– Ненадолго. На месяц. Надо было понять, как работает.

– Ну и ну. Ну и ну.

Он встал и прошелся вдоль огромных капсул, снимая данные с приборов. Пес сидел на месте, опустив глаза в пол.

– Надеюсь, это единственный подобный опыт? Или мне надо всех проверять?

– Только одного. Для компании. Они вместе пьянствовали тут, у озера.

– М-да. Вот так и рождаются нездоровые сенсации. Надеюсь, их никто не видел?

– Сказали, местный. Был пьян, они его к себе звали. Герион проверил – никто всерьез не воспринял, зато сюда ходить перестали.

– Блохастый, ты пойми. Каждый, подчеркиваю, каждый экземпляр здесь уникален по-своему, все – с весьма тонкой и специфической психикой. Для них, с современным им уровнем восприятия, подобное приключение будет казаться загробной жизнью. Но даже это еще полбеды. Для нас в первую очередь плохо то, что цена за тела слишком высока, и мы эту власть такими подачками кормим, что потом Сталина сто лет будут вспоминать как лучшего из правителей. И скажу тебе откровенно: мне это не по душе. Я делаю ставку не на маньяков, а на аппаратных игроков.

Пес издал булькающий хрип, словно бы он подавился чем-то:

– Не надо. Рассказывай сказки своим вместилищам, когда они на свободе. Нет тебе дела до Сталина. Мне до блох в шерсти – дела больше.

Кнопмус рассмеялся:

– Ну, во-первых, блох у тебя нет. А во-вторых, ты не прав, не было бы мне дела, то что я бы тут тогда делал?

Пес пробурчал:

– Что и всегда – дурил бы всем голову. Вот сейчас мне дуришь. Ведь ты пришел меня наконец выпустить во внешний мир. Обещал. Выполняй.

– Хорошо. У меня есть для тебя крайне интересное задание во внешнем мире. Но это займет много лет, потом не ной.

– Я когда-нибудь ныл?

– Нет, ты ворчишь.

– Ворчать и ныть – разные понятия. С годами становишься перфекционистом.

– Ты с годами становишься занудой, ну да ладно.

Подойдя к новому, девственно-чистому дьюару с откинутой крышкой, Кнопмус задумчиво проговорил:

– Начнем вот отсюда. Завтра отправимся с тобой в Ленинград на встречу со старым другом.

– У тебя нет друзей. Как зовут объект?

– Натан Стругацкий.

Москва, 1962 год

…Никита Сергеевич всегда был человеком эмоциональным, но Анастас Иванович не мог припомнить случая, чтобы тот кричал на него. Сейчас Хрущев, брызгая слюной, через слово матерясь, яростно топал ногами:

– Педерасты! Суки! Дебилы! Зажравшиеся уроды! Какой еще, на хер, телефонный звонок?!

– Никита, – дрожащим голосом сказал Микоян, – я сам по местной вертушке с тобой говорил. Ты и приказал открыть огонь на поражение.

«А может, он пьяный был? Черт его разберет. Или на нас свалить все хочет теперь: мол, не давал такого приказа, поди докажи. Бумаг-то с распоряжением не было».

Никита Сергеевич погрозил пальцем собеседнику:

– Ты из меня дурака не делай, Анастас, не играй на нашей старой дружбе.

– Да у меня был полный кабинет свидетелей, которые присутствовали при разговоре.

Хрущев внезапно успокоился:

– Да ну? Хорошо, давай я позвоню тогда Володе.

Сняв трубку вертушки, приказал:

– Соедините меня с Семичастным, – сказал он, стоя у стола и продолжая смотреть Микояну прямо в глаза, – ах, даже так, ждет в приемной? Ну, зовите.

Дверь кремлевского кабинета отворилась, вошел мужчина лет сорока. Красивое лицо, волевой подбородок, крупный нос и темные волосы, чуть смеющиеся глаза под широкими бровями в который раз заставили Никиту Сергеевича вспомнить Чкалова. Чем-то они были с ним чертовски схожи.

Председатель КГБ СССР не любил форму, предпочитая носить обычный деловой костюм, но выглядел всегда при этом подчеркнуто скромно.

– Итак, друг любезный, докладывай, что нарыл.

Семичастный встал рядом с Анастасом Ивановичем, мельком взглянув на того с сочувствием, и отчеканил:

– Самодеятельность, Никита Сергеевич.

Хрущев вновь вспыхнул:

– Какая, на хер, самодеятельность, ты белены объелся? Сотни трупов. Это самодеятельность?! Песни и пляски, что ль, народные такие теперь?

– Позвольте, доложу по порядку. Ваш помощник, Фрол Романович Козлов, как я уже много раз говорил, ходит к нам в Комитет, как к девкам в баню. По моим данным, пошли слухи, что вы им были последнее время недовольны. И он решил выслужиться, отодвинув меня от проблемы Новочеркасска. Явился, взял спецгруппу «Первомай», отправился с ними на место. Дальше начинаются загадки. Мы проверили правительственную связь. Установили, что действительно был звонок из вашего кабинета в Новочеркасский горисполком. Но тут две нестыковочки есть. Во-первых, простите, Никита Сергеевич, я по долгу службы обязан знать, где вы находитесь в тот или иной момент, на случай чрезвычайных ситуаций. Вас в это время в кабинете не было, он вообще был пуст, мы уже допросили всю охрану. И второе, установить, о чем шла в разговоре речь, невозможно, поскольку, по-вашему же приказу, запись бесед я не веду. Вот такая петрушка.

– Ну, Фрол, сука, ты мне ответишь, – качая головой сказал Хрущев и наконец уселся в кресло, – а что с прикрытием?

– Тут все нормально, периметр занят, выдвинуты глушилки, ни один сигнал во внешний мир не уйдет. Зачинщики арестованы. Трупы мы отправили по кладбищам соседних городов и земляным карьерам. На улицах тишина и порядок, все мыши разбежались по норам. – Семичастный, поджав губы, склонил голову, наблюдая за реакцией генсека.

– Так, – Никита Сергеевич побарабанил пальцами по столу, – голуби мои, вы обосрались – вам и подтирать. Первое. Замять дело, Новочеркасск – в максимальный карантин, зачинщиков – по всей строгости. И второе, главное. Об этом должны знать только мы трое. А Фрол расплатиться должен. И не чем-нибудь – жизнью.

«Но кто же мог звонить из пустого кабинета?» – думал Хрущев, глядя вслед выходящим от него подчиненным.

Свет ударил в глаза яростно, волной, подхватил и увлек их из дверей зала кинотеатра. Долгое время оба молчали.

Наконец Борис сказал:

– Знаешь, у меня сейчас возникло иррациональное желание совершить акт насилия. Схватить первого попавшегося военного, лупить по мордасам и требовать «Прекратите! Прекратите, вашу мать, немедленно!»

Арк флегматично заметил:

– Ну я – военный. Валяй. Сопротивляться не стану.

Борис махнул рукой.

– Нужен хотя бы полковник, а лучше генерал.

– Братик, думаешь они что-то решают в этой стране? Ты вот посмотрел «На последнем берегу», понял, что нас всех в перспективе ждет. И? Думаешь, там, – Аркадий ткнул пальцем в небо, – не понимают? Лучше нас с тобой. Поэтому, кроме как по взаимной договоренности и с определенной целью, никогда никакой ядерной войны не будет. Мы с тобой идем по улице, а, возможно, вот в этом самом доме сейчас сидят верные бойцы империалистического фронта и правоверные партийцы, распиливая между собой очередные зоны влияния.

– У тебя просто дурное настроение после фильма, никто там сейчас не сидит.

Остановившись и, будто в тумане, вглядевшись в окна дома, Аркадий Стругацкий прошептал:

– Ты прав. Этот разговор состоялся здесь уже несколько месяцев назад.

Борис дернул его за рукав:

– Арк, очнись. Что с тобой?

Пелена спала с его глаз, и Аркадий вновь стал самим собой.

– Чушь какая-то. Опять вспомнилась Вологда. Знаешь что, к черту, пойдем, я покажу тебе ресторанчик с шикарной кухней, его совсем недавно открыли…

Глава 4

Москва, 1966 год

В дверь позвонили.

– А вот и он, – радостно воскликнула Людмила и побежала открывать.

Сидевшие за столом притихли. В коридоре раздалось:

– Ну что ж ты так поздно, Володя?

– Как обычно, как обычно, вообще еле смог вырваться, – загромыхал известный всей стране голос, звучавший из магнитофонов и проигрывателей. – Ну ты обещала сюрприз, давай, радуй усталого Галилея.

В комнату вошел Высоцкий и оглядел собравшихся за столом в этот поздний вечер. Расцвел своей знаменитой улыбкой, увидев статного высокого мужчину, в очках и клетчатой рубашке.

– Привет честной компании, – воскликнул он, – простите, что задержался, после спектакля сложно уйти сразу.

Хозяин дома Юрий Манин, встречавший высокого гостя в дверях, пожал Владимиру руку, тот в ответ обнял его и похлопал по плечу.

– Спасибо за приглашение, профессор. Всегда приятно посидеть с интересными людьми. Но я выжат как лимон, так что для начала налей-ка штрафную.

Высоцкий уселся на заботливо пододвинутый женой Людмилой стул, одна из женщин за столом уже накладывала ему на тарелку закуски, черноволосый мужчина в клетчатой рубашке протянул руку с бутылкой водки, наполнил рюмки присутствующим.

Манин, взяв свой бокал, сказал:

– Сегодня, как говорится, к физикам пришли и лирики. Наш извечный спор, надеюсь, всем доставит удовольствие. Давайте выпьем за двух замечательных людей, которых мы, к сожалению, столь редко видим: за артиста, поэта, барда Володю и за писателя Аркадия.

Дружно закричав «Гип-гип, ура!», все чокнулись.

Высоцкий попросил:

– Не держите двери, а ну-ка, сразу по второй. У меня тоже есть тост.

Аркадий вновь разлил водку крепкой рукой. Высоцкий поднялся со стула и сказал:

– Юра, не думай, что пародирую твою речь. Но! Сегодня один из самых прекрасных дней в моей жизни. Спасибо всем гостям этого дома, спасибо хозяину и, конечно, моей жене Люде. Я рад познакомиться с любимым писателем Аркадием Стругацким, поэтому, если гости не обидятся и если он не против, то хотел бы выпить с ним вдвоем, на брудершафт.

Аркадий смущенно встал, поправив очки на носу, подошел к Высоцкому и сказал тихо:

– Почту за честь, Владимир Семенович.

– Просто Володя.

– Для друзей я – Арк.

– Надеюсь стать твоим другом, Арк.

Они выпили, троекратно расцеловались, все присутствовавшие засмеялись и зааплодировали. За столом спало напряжение, вновь возникла оживленная беседа. А Высоцкий, слегка хлопнув по спине Стругацкого, предложил:

– Пойдем на балкон, перекурим. Есть у меня к тебе одно дело.

Стоя на балконе, Аркадий украдкой поглядывал на Высоцкого и внутренне не переставал восхищаться. Сочетание врожденного аристократизма и в то же время абсолютной, прямо-таки деревенской мужицкой простоты становилось тем магнитом, что неумолимо притягивал к нему людей.

Стругацкий, затянувшись сигаретой, спросил:

– Так о чем ты хотел поговорить?

Высоцкий пристально посмотрел ему в глаза:

– Я читал все ваши с братом книги. Не просто читал, еще и перечитываю постоянно, а это редко со мной бывает. Скажи… ты ведь встречался с ним?

– С кем именно? – недоуменно переспросил Аркадий.

– Сам понимаешь, кого я имею в виду, по глазам вижу – понимаешь.

Но Аркадий выглядел озадаченным:

– Володь, правда не понимаю…

Высоцкий отвернулся и выдохнул струю дыма в ночное небо города:

– Ладно, слушай. Одиннадцать лет назад я поступил в МИСИ. На механический. Так вот, когда однажды рядом с институтом мирно закусывал вечером в одном маленьком ресторанчике, ко мне подсел мужчина. Наголо бритый. Глазки маленькие такие, но очень пронзительные. И, главное, скулы, знаешь, длинные, как у китайцев. Представился Юрием.

Аркадий вздрогнул.

– Ага, вижу, что узнал, – усмехнулся Владимир, оглянувшись на собеседника. – Ну так вот, он мне и посоветовал бросить учебу, дал наставления, чем стоит заниматься. Не поверить ему было невозможно. Думаю, и у тебя похожая история была, старина, сразу догадался, как только прочел «Страну багровых туч». Потом убедился в этом окончательно, читая новые и новые ваши вещи. Ладно, сам понял уже, что я не трепло. Рассказывай о своей встрече.

Ленинград, 1956 год

В купе поезда Москва – Ленинград по счастливой случайности оказалось лишь двое пассажиров. Хотя в канун новогодних праздников билеты достать всегда было сложно, но тут, видать, небесные светила благоволили, посему они на пару распивали уже вторую бутылку.

– Юрка, слушай, я нахлобучился знатно, но вот ведь что меня мучает: ощущение, будто бы где-то видел тебя. Дежавю, слыхал про такого зверя?

– Арк, ну хватит уже, в который раз об этом спрашиваешь. Наливай.

Аркадий волнообразно провел рукой и вновь наполнил граненые стаканы из-под чая «сорокоградусной», сумев при этом не пролить ни капли на столик.

– Лучше расскажи, чем теперь-то заниматься будешь.

– Да ну, глупости, засмеешь.

Кнопмус хлопнул рукой, состроив суровую гримасу.

– А ну, давай рассказывай. Как коммунист – коммунисту!

Оба рассмеялись.

– Ладно, сейчас. – Аркадий отпил из стакана, хрустнул маленьким зеленым огурчиком и выдохнул. – Пишем мы с братом книгу.

– И что же тут смешного? – огладил свои недавно отращенные, длинные, свисающие к подбородку усы Кнопмус, невольно вспомнил про себя Сталина: «Поганая привычка, сбрею завтра же. Не хватало только еще трубку курить начать».

– Дело полезное, не все тебе в армии лямку-то тянуть.

– Да чушь, ну детский сад, право слово. Уже который год этой ерундистикой занимаемся, а все никак не допишем. Еду вот и думаю, зайду к брату и врежу прям с порога: «Боб, забудь, бумаги в топку и иди Ленке купи шампанского».

Кнопмус недоуменно посмотрел на собеседника. Аркадий пьяно махнул рукой.

– Да мы еще два года назад с моей женой, Лена ее зовут, поспорили с братом, мол, напишем и опубликуем книгу. Е-рун-да. Какие из нас, к черту, писатели? Бред какой-то получается, профукали ей две бутылки шампанского.

– А книга-то о чем?

– О, – Аркадий замахал руками, – ну там, значит, наши доблестные покорители космоса летят на Венеру и находят залежи полезных ископаемых, которые позволят коммунистическому обществу – бах, и убедить всех, что СССР – лучшая страна в мире.

Кнопмус открыл фибровый чемоданчик, лежавший рядом на сиденье, вытащил оттуда палку зернистой салями.

– Ты не шуми, Арк, а дай почитать. Наверняка ведь рукопись с собой везешь.

– Бить будешь? – спросил тот, наклоняясь под сиденье, чтобы достать свой чемодан.

– Не дождетесь.

Аркадий засмеялся и вынул черновики. Придвинул свой стакан, отрезал на закуску кусок колбасы, заметив:

– Все, дружище. На сегодня норму свою выработал. А тебе так скажу: не понравится – спусти в унитаз, в обиде не буду. Мне же голову надо преклонить, мочи уже нет, глаза слипаются.

Пока он спал, Кнопмус внимательно проглядывал рукопись. «Вот ведь парадокс, люди не хотят верить в параллельные вселенные. А мальчишки, все как было описали, кроме фамилий и дат».

Взглянув на звезды из окна купе, он пожалел, что не может заглянуть за край вселенной и увидеть родной мир…

Утром на Московском вокзале в Ленинграде Юрий Альфредович, выходя из вагона, заметил сонному Стругацкому:

– А ты ведь редкостный дурак.

Тот поправил сползавшую на глаза зимнюю меховую шапку и мутно посмотрел на него:

– Чего такое?

– Да ничего. Попробуй только не закончить повесть! Найду тебя, хоть в Австралии, и лично в землю закопаю.

– Хочешь сказать – понравилось?

Кнопмус перекинул свой чемоданчик в другую руку и смахнул снежинки с пальто Аркадия.

– «Понравилось» – неправильное слово. Сыровато, конечно. Но, Арк, это замечательно. Нельзя останавливаться. Жаль, финала не увидел.

Тот махнул рукой и повернулся в сторону вокзала.

– А, Борька-раздолбай мой все обещает написать.

– Ну так и давай, требуй, чтобы писал. Поверь мне, эта вещь переживет века.

Квартира давно стала коммуналкой, но каждый раз, приезжая сюда, вспоминал стылые голодные годы блокады, мертвую бабушку, отца, котят, которых они освежевывали в ванне…

И, как всегда, хотелось хлеба.

По неписаному правилу вначале шел в магазин и накупал кучу продуктов. Все, что можно было достать.

Вот и сейчас брат, вышедший в прихожую его встречать, получил сразу в руки полную разной снеди авоську.

– Давай, Боб, разгружай.

– Арк? Какими судьбами? Чего телеграмму-то не отбил, что приедешь? Я бы встретил, да и мать не знает.

– Где, кстати, мамочка? – трепетно спросил Аркадий.

– Да на занятиях своих. Ты ж как снег на голову свалился. Подарочек с погонами, – засмеялся он. – Чего только похмельный такой? Она увидит – огорчится.

Братья прошли в комнату, где жил Боря. Здесь мало что изменилось. Разве только телескопов, которые делал в детстве Аркадий, стало меньше, и книг значительно прибавилось на полках.

Единственным серьезным новшеством была могучая печатная машинка, занимавшая половину стола у дивана, и огромная кипа бумаги, лежащая рядом с ней.

– Понимаешь, с интересным человеком в поезде познакомился. И, кстати, очень полезным. Не поверишь, за ночь прочел рукопись и утром, когда мы уже на вокзале были, дал целый ряд дельных советов. Ну ладно, я потом добавлю то, что он рекомендовал.

Аркадий достал из чемодана книгу Степанова «Порт-Артур», которую купил по дороге к брату, и растянулся с ней на диване.

– А вот ты, Бобка, садись работать. Вон машинка, вон бумага, пиши давай третью часть. А я читать буду. Я – в отпуске.

Новосибирск – Москва, 1985 год

Выскочив из штаба, Бача запрыгнул на водительское сиденье припаркованного у входа фургона и резко стартовал с места. На территории заброшенной воинской части принципиально не работал ни один вид связи, даже проводной.

На скорости под сто километров он подлетел к воротам, и только отъехав примерно на километр, резко затормозил, достав из кармана рацию.

– Очкарик, слышишь меня?

– На связи, – зашипело в динамике.

– Ты далеко?

В окно машины деликатно постучали. Бача опустил стекло и уставился выпученными глазами на худощавого парнишку, похожего на школьника-ботаника, который кушает по утрам манную кашу, а дворовым играм предпочитает домашние задания. Но принимать за задохлика было роковой ошибкой для тех, кто встречал его на своем пути.

Матерый разведчик, участвовавший помимо Афгана еще в целом ряде спецопераций на территории стран-саттелитов, владевший невероятными техническими навыками, мастер ряда восточных единоборств, гений маскировки…

– Твою налево, как ты здесь?

– Каком кверху. Я у КПП сидел, увидел, как ты рванул, и на крыше с тобой аккуратненько прокатился.

– Мастер-фломастер. Лезь в салон, мне срочно нужна связь с Москвой.

Бача перевалился с водительского кресла, а Очкарик открыл боковую дверь, достал из-под кресла чемодан и приладил пару проводов к внешней антенне фургона.

– Кому звоним?

– Горбачеву. Стоп. Отставить. – Он почесал подбородок. –  Нет, не будем наводить панику. Звони Зайцеву, нужно немедленно проверить Бункер. Если там пусто, то пусть знает: Абрасакс похитил Директора.

Очкарик резко обернулся.

– Да брат, такие дела. И еще. Пусть готовят наш борт, собираем ребят и вылетаем в столицу.

…Этот самолет существовал в единственном экземпляре и вышел из цеха в обстановке строжайшей секретности. У него не было серийного и бортового номеров.

Те, для кого он предназначался, именовали его «борт А» или просто «наш борт».

Наличие компьютеризированного и – на случай попадания в зону ядерного взрыва – механического управления, встроенных винтов для вертикальных взлета и посадки, грузоподъемность, позволяющая нести либо несколько единиц бронетехники, даже тяжелый танк или легкий вертолет, делали эту машину универсальной для целей, ради которых ее создали.

Пассажирская часть комфортно вмещала до пятидесяти человек.

В носовой части разместился целый мини-комплекс, обслуживавший нужды «Альфы». Помимо зоны для питания, спальни на шесть коек и душевой здесь располагался узел спецсвязи, артиллеристская комната, откуда двое стрелков управляли установленными на фюзеляже и крыльях крупнокалиберными пулеметами, наблюдая на дисплеях картинку в реальном времени, а также самая современная лаборатория на все случаи жизни.

И еще «борт А» обладал целым рядом сюрпризов, способных неприятно удивить противника.

Когда три тонированных автобуса с воем сирен выскочили на взлетную полосу, у трапа их уже ждал один из бойцов с пакетом из коричневой бумаги в руках.

Первыми вышли Бача с Очкариком, за ними Черный Полковник и его подопечный. Остальные, увидев вестового, остались в машинах.

Меньше знаешь – крепче спишь.

А приказ командиры и так доведут.

Как старшему по званию спецназовец вручил пакет Баче. Тот молча вскрыл, перечитал содержимое и, насупившись, обернулся к присутствующим:

– Это от Зайцева. Он только что прибыл в Бункер.

…Советские противоядерные бункеры внешне мало чем отличались друг от друга. Заходишь в маскировочный домик. Спускаешься по бетонной лестнице, стены вдоль которой отделаны кафелем.

Перед тобой ДЗ – многотонная защитная дверь.

Снимаешь телефонную трубку и называешь пароль часовому. Оказываешься в следующем помещении. Снова дверь – ДЗГ. Защитно-герметическая. Снова в руках трубка аппарата связи.

Затем новые и новые шлюзовые камеры, с гидрантами, пультами, проводами, трубами, и только потом попадаешь на сам объект. Бесконечные коридоры, множество приборов в разных помещениях, всюду бдительная охрана.

Но этот бункер был необычен уже тем, что понять, где он находится, не представлялось возможным.

Возведенный в штреке второй очереди правительственного метро примерно на глубине четырехсот метров, был способен выдержать прямое попадание термоядерного заряда.

С карт его расположение стерлось сразу после окончания строительства, а те метростроевцы, которые в обстановке секретности работали над объектом, как-то быстро покинули мир живых: кто от несчастного случая, кто по внезапной болезни, а кто и руки на себя наложил…

Знали об этом месте всего несколько человек в правительстве, и со времен Брежнева объект именовали «Бункер». В случае любого ЧП туда можно было переместиться через сеть подземных коммуникаций, ветки старого правительственного метро, построенного при Сталине, и нового, которое начали возводить при Хрущеве, уже с учетом современных реалий безопасности.

Зайцев не любил это мрачное место, но за последний год, к его сожалению, именно тут приходилось бывать чаще всего.

Пройдя все обычные посты охраны и проверки, генерал направился к небольшому закутку, который именовался среди внутренней охраны «оружейной комнатой».

Здесь действительно выдавали караульным спецоружие, защитные костюмы и бронекомплекты во время учений, поэтому никаких подозрений место не вызывало, да находилось, считай, что на виду: врезанная в тюбинг тоннеля комнатка за плотной решеткой и бронированным стеклом.

Была, правда, одна особенность – у комнатки этой имелся индивидуальный гермозатвор.

И сейчас, когда Зайцев подошел к «оружейке», он увидел, что гермозатвор наполовину опущен, а свет внутри не горит.

Имея свой ключ и пароли от всех кодовых замков, через пару минут генерал уже щелкал внутри выключателями.

Такого быть просто не могло.

Внутри никого не было.

В первом пропускном пункте в Бункер дежурство полагалось нести как минимум четырем тяжеловооруженным бойцам.

Никого.

Ни людей, ни следов борьбы.

Он дернул дверь в лифтовую шахту: кабина была на месте. По кнопке внутреннего вызова диспетчер снизу также не отвечал. Генерал нажал на спуск, и моторы тихо загудели. Через несколько минут внизу открылась та же картина: ни души.

И это уже был перебор, ведь если наверху дежурили ребята из «девятки», то здесь полагалось быть его людям.

Никого.

Вагонетка стояла у самой платформы, Зайцев в нее запрыгнул и врубил автопилот. Дрезина с легким шипением тронулась и тихо зазвенела по укрытым в настилы шпалам. В голове крутилось только одно слово: «Опоздал».

Генералу чудился смрад многочисленных мертвых тел, сваленных в темную кучу где-то здесь, возможно, за ближайшим поворотом. И виделись толпы крыс, медленно, настороженно вылезающих из своих нор, поводящих в стороны тонкими серыми усиками в предвкушении большого пира.

Но до штрека он добрался без приключений, лишь тяжело выдыхая, проезжая три поста – без постовых – у тоннельных гермодверей. Никого и на главном посту.

Лишь молча взирали со стены стволы пулеметов и зеркала видеокамер.

Дверь внутрь была распахнута настежь.

На пороге лежала какая-то фотография. Зайцев наклонился и поднял явно довоенный, уже сильно выцветший снимок какой-то очень красивой женщины. Поверх изображения кто-то с усилием вывел большую красную «С».

Московская область, 1940 год

«Кто, как не я, был ему предан?» – думал Ежов, шагая из угла в угол крошечной кельи.

По иронии судьбы, еще будучи у руля, сам планировал этот чертов монастырь в Свято-Екатерининской пустыни сделать элитной тюрьмой для членов партии. Но Лаврентий привычно обошел на повороте.

«Столько лет, как верный пес, я служил Хозяину и Системе. И что получил в итоге? Шиш с маслом. Вышвырнули, как старую рухлядь, на помойку истории. Почему? За что?»

Ежов взглянул на трясущиеся руки. Каждая клеточка тела стонала от ужаса перед тем, что предстояло.

Нет.

Не хочу.

Жить.

Просто жить.

Это единственное, о чем думал беспрерывно. Призрачную надежду поддерживал лишь факт, что сидит в тюрьме уже почти год.

«Долго просто так не держат, – рассуждал бывший нарком, – может быть, отделаюсь лагерями. А там… Еремеев и его группа в полной безопасности. Выйду – раздам все долги, до единого. Не выйду – они за меня отплатят. Да так, что каждый трижды кровушкой умоется».

За дверью раздалось привычное:

– Пост по охране врага народа сдал.

– Пост по охране врага народа принял.

«Мало их стрелял, ох, мало. Говорил же мне, дураку, Хозяин: всех чекистов старой закваски надо к стенке ставить. А я миндальничал. Теперь вот сам, значит, враг народа? Не дождались вы своего часа, дорогие мои. Ну ничего, ничего. Коба отходчивый, может, простит, и тогда вы себе свои поганые слова в глотку запихнете, дайте срок».

Ежов сел на маленькую, прикрученную к полу табуретку у железного стола. Уставился на полоску света на нем, пробивавшуюся из узенького окошка.

Вспомнилось, как, работая портным, сидел в мастерской у окна и, когда хозяина мастерской не было, ловил иголкой солнечные лучи. Тогда тоже за окном стояла зима. Правда, кормят тут лучше, и работать не надо.

И все же, все же…

…Пенсне изъяли еще при аресте и выдавали теперь лишь у следователя, когда нужно было писать признательные показания или подписывать протоколы. Тем не менее он ошеломленно смотрел подслеповатыми глазами на своего посетителя.

Рот то открывался, то закрывался, не в силах вымолвить ни звука.

Перед ним стоял он сам.

Вслед за этим в камеру вошел человек, которого он мельком видел несколько раз на приемах в доме Ежова. Имени его не знал, но помнил эти блеклые глаза, восточный тип лица, тонкие губы, бледную кожу.

– Исаак Эммануилович, собирайтесь.

Тот – в шоке от происходящего, но по старой одесской привычке не удержался:

– Что же мне тут собирать? Остатки с параши?

– Ну раз находите силы для шуток, то все будет замечательно. Не надо так таращиться: да, это – ваш двойник. Вы приговорены к расстрелу, и эта копия взойдет на эшафот.

Бабель судорожно схватился рукой за шею и зарычал, брызгая слюной из разбитых на допросах губ:

– Хотите последнее отнять? Сделать меня таким же животным, как вы сами? Накось, выкуси! Лучше сам сдохну.

– Да успокойтесь, это не человек. Ну, не совсем, конечно, не человек, но не в том понимании, к которому вы привыкли. Как бы объяснить, чтобы понятней было? Это искусственная модель, идентичная вам внешне. Сталин, да и Ежов, жаждут отомстить за Суламифь, а мы жаждем спасти великого писателя.

Словно в момент иссякнув, Бабель рухнул на шконку. Днем сидеть запрещалось, но сейчас, он чувствовал, это уже не играло никакой роли.

– Да кто вы такой? Помню, виделись уже, но имени не знаю, простите…

– Зовите меня Зафаэль.

Громыхнула железная дверь, в камеру вошел посетитель.

– Деканози? Какого лешего ты тут делаешь?

Ближайший соратник Берии, поскрипывая лакированными сапогами, подошел к Ежову и, глядя сверху вниз, спросил тихо, но грозно:

– Еще не пришел в чувство, алкаш?

С размаху отвесил оплеуху бывшему наркому.

– Эй, чего, чего? – сжался в комок Ежов, прикрывая руками лицо. – Я просто не ожидал увидеть, не твоя ведь вотчина.

Владимир Георгиевич удивленно дернул щекой:

– Нет, ты точно все мозги пропил. Ну, давай, соображай.

– Лаврентий прислал? Не Хозяин же.

– Хозяин забыл фамилию Ежов, как и вся страна. Не было такого на свете. А вот у Лаврентия Павловича имеется предложение. Оно тебе очень понравится.

– Ну, излагай. Мне многое предлагали за последнее время. Может, ты что новое скажешь.

Деканозов пригладил короткий ежик волос на голове и посмотрел в окошко. Обзор был невелик, виднелся лишь кусочек неба. Тогда подошел к стене, постучал. Стены старые, крепкие, промерзшие.

– Тут рядом «крестничек» сидит твой. Буквально в паре шагов.

– Ты о ком?

– Да о том, кто жену твою трахал последние годы.

Ежов взъярился:

– Ты мне не того, этого, не надо! Я, понял, я ее только трахал. Я! – заорал он.

– Вот как дураком был, так дураком и помрешь. Не понял еще, о ком речь веду?

Ежов опустился на стул:

– Жидок этот поганый? Писака всратый?

– Он, милый, он. Так вот что Лаврентий Павлович предлагает. Скажи, где спецархив агентуры, а мы тебе маленькую житейскую радость доставим. На Бабеля уже расстрельный приказ имеется. Ну вот и дадим «наган» с полной обоймой. Отведи душу. Вспомни старое. Только карту нарисуй, где искать и как, мальчики умаялись за эти месяцы, все твои квартиры с дачами уже по винтикам разобрали.

Николай Иванович хмуро взглянул на Деканозова:

– Ну и на кой хрен это Лаврентию надо?

– А вот это уже не твоего ума дело, Коля. Хочешь напоследок повеселиться – план начеркай, и вперед, Бабель весь твой.

– Что значит напоследок? – вскинулся Ежов.

– Да то и значит, Коля, то и значит. Решай сам. Вот тебе перо, вот бумаги.

Он аккуратно выложил все на стол и, ухмыляясь, посмотрел Ежову в глаза:

– Подумай, может, это будет последняя радость в печальном финале жизни. Кстати, товарищ Берия тебе открыточку прощальную от вождя народов просил передать, прости, совсем забыл.

Из кармана кителя он вытащил снимок и бросил на столик перед бывшим наркомом.

Это была фотография Суламифь из их семейного альбома, снятая в тот день, когда они познакомились в Сочи. Лицо жены пересекала выведенная рукой Хозяина красным грифелем буква «С».

«Значит – Сталин, не Система», – понял он и принялся чертить план, сухо объясняя Деканозову, что и как.

«Система знает, где настоящий, бесценный архив. Забирайте гнилые кости, шакалы, здесь только расходный материал. Забирайте и радуйтесь. Теперь я абсолютно уверен, за меня отомстят».

А еще он вспомнил встречу с Хозяином, решившую его судьбу.

И вспомнил дело Николаева.

Москва, 1934 год

На своей новой даче в Кунцеве Сталин ужинал в узком кругу.

Стоял теплый летний вечер, солнце клонилось к закату. От шашлыка, приготовленного поварами Берии, мегрелами, специально к встрече доставленными сюда на самолете, остался лишь манящий запах сочного мяса.

Иосиф Виссарионович с Лаврентием Павловичем смаковали бархатное «Киндзмараули», и только Ежов подливал себе водки, когда Хозяин отворачивался.

– Николай Иванович, – задумчиво сказал вождь, раскуривая трубку, – я думаю, вы не в обиде на меня. На последнем Съезде, как и обещал, ввел в состав ЦК, не так ли? Знаю, знаю, – махнул он рукой на подобострастно вскинувшегося Ежова, – давайте все эти славословия оставим для высоких трибун. Мы уже почти четыре года дружим, и вот сейчас появилась возможность на деле доказать эту самую дружбу товарищу Сталину.

Ежов вытер салфеткой жирный рот, перевел дыхание и спросил:

– Чем кроме благодарности за все я могу ответить своему любимому учителю, Иосиф Виссарионович? Каждое ваше слово – закон для меня.

Берия с другой стороны стола чуть наклонился к Ежову:

– Видите ли, в чем дело. Товарища Сталина заботит вопрос безопасности его лучшего друга, Сергея Мироновича Кирова. Тут вот какая штука. – Лаврентий Павлович откинулся, глотнул вина из хрустального бокала. Поставив его обратно на стол, достал из кармана платок. Сняв с носа пенсне, начал протирать его и повторил: – Вот какая штука, Николай Иванович. Судя по всему, Ягода не вполне справляется со своими обязанностями. И есть мнение – выдвинуть вас в ближайшее время на руководство наркомвнудел. Но мы хотели бы убедиться, насколько компетентны будете, насколько точно сможете понимать те задачи, которые ставит партия. Подозреваем, что Генрих их понимать перестал.

Ежов знал: Берия сам только на последнем Съезде был введен в состав ЦК, и удивился, что тот вдруг стал говорить от имени самого Сталина, да и к тому же с такой фамильярностью выражаться о главе НКВД.

– Лаврентий Павлович, при всем моем уважении, вы сейчас выражаете общую точку зрения или частную?

Сталин слушал этот разговор, посмеиваясь, дымя трубкой. Огладив усы, произнес:

– Не стоит, товарищ Ежов, отделять мнение членов Центрального Комитета от мнения членов всей партии.

У Ежова на лбу выступил пот.

Трясущейся рукой налил рюмку водки и, уже не скрываясь, залпом выпил. За мгновение в его голове выстроилась схема затеянной комбинации.

Он вспомнил слухи, ходившие в кулуарах, о том, что во время выборов на Съезде Сталин набрал меньше голосов, чем Киров, а выборная комиссия попросту уничтожила мешавшие правильному результату бюллетени.

Хозяин, глядя, как судорожно дергается кадык пьющего Ежова, подумал про себя: «Ай да Лаврентий, молодец. Этот алкоголик нам будет сейчас крайне полезен, теперь сомнений нет», – но вслух произнес:

– Не волнуйтесь так. Это будет работа по вашей части, по части партийных кадров. Товарищ Берия все объяснит, а мне нужно пока отойти к аппарату. Мы засиделись. Боюсь, как бы наши коллеги не уснули в Кремле.

Неторопливо выйдя из-за стола, Сталин направился в сторону деревянного дома, выстроенного специально для него, а Берия, побарабанив пальцами по столу, продолжил беседу:

– Попробую объяснить, в чем состоит задача. Мы знаем, что у товарища Кирова есть, скажем так, некоторое пристрастие к женскому полу. И знаем, сколь часто Сергей Миронович пренебрегает вопросами безопасности. Усилить охрану ленинградского главы – обязанность наркома, это понятно. Но в ваших силах, человека, работающего в кадрах, просматривать и выбирать кандидатуры тех, кто имеет доступ к товарищу Кирову. Я ясно выражаюсь?

– Например, чтобы не было у них ревнивых мужей под боком? – растянул губы в ядовитой ухмылке Ежов.

Берия с изумлением посмотрел на собеседника. Помолчав, сказал:

– Вы, оказывается, очень умный человек, Николай Иванович. Действительно, ревнивый муж – крайне опасная история. А может быть, он еще и на советскую власть обижен? Только представьте себе, недавно уволенный со службы мелкий партийный чиновник с неуравновешенной психикой, да еще и ревнивец. Это ведь трагедией может закончиться, ваша правда. И вот еще что, будет правильно не напрямую, через своих людей, предупредить о готовящейся беде старого друга Мироныча – Орджоникидзе.

Когда Ежов уехал, Берия сказал Сталину:

– Этот гамаклибули, на удивление, сразу понял, что должен сделать. Ты был прав, надо продвигать пьяницу выше, его руками мы расчистим дорогу.

Иосиф Виссарионович повернул свое рябое лицо к соратнику, на нем явственно читалось презрение:

– Научись уже говорить по-русски, кацо. Есть простое русское слово – «дурак». Брось свои грызунские выражения.

– Прости, Коба.

Лаврентий Павлович смутился и, чтобы скрыть это, отпил еще из бокала вина.

– Но главное, представь, с ходу нарисовал план, который мне в голову не приходил. И такой немаловажный момент. У него на примете имеются подходящие кандидатуры как в организаторы, так и в исполнители. А ведь стоило только заикнуться! Ежов – настоящий подонок, прирожденный интриган, без намеков на мораль или совесть. Поэтому, как только отыграет роль, то должен будет сразу сыграть в ящик, – пошутил Берия.

Сталин задумчиво пыхал трубкой, молчал. Затем предложил:

– Не будем торопиться. Давай пока постановим, что вопрос с Миронычем, условно говоря, решен. По большому счету вообще не вижу тут сложностей. Р-раз! – и дело сделано. В молодости, когда мы ходили на эксы, такие вещи нас и задумываться о себе не заставляли.

Он вынул трубку, положил рядом с фужером.

– Давай о главном. – Поднявшись из-за стола, взмахнув сухощавой рукой, заметил: – Меня беспокоит ситуация с Хранилищем. Не кажется ли тебе, что этот чертов Абрасакс стал забываться? Чем дальше, тем его требования становятся все наглее и наглее. Мало ему было смертников себе в лабораторию забирать, так теперь, говорят, за государственный счет отгрохал в Новосибирске такую военную базу, что даже немцы бы плакали от умиления, попади они туда. Русский народ пока не настолько богат, чтобы разбрасываться средствами попусту.

Берия встал и, подойдя близко к вождю, зашелестел:

– Не стоит так громко, Коба, у него везде уши. А ситуация на данный момент такова. К нам приехал, так сказать, ревизор. Некто Юрий Альфредович Кнопмус. В прошлом, по нашим данным, кадровый чекист, засекреченный настолько, что его из ныне живых не знает никто; вроде как он с ФЭДом работал напрямую. Но не это главное. В качестве подтверждения своих полномочий он привез заказанный тобой образец. Я, как ты и говорил, посылку не вскрывал, что там внутри, не знаю. Ее уже отправили в Кремль, охрана кабинета утроена.

Сталин потянулся, вдохнул полной грудью свежий летний воздух, ощутив щекочущий запах дыма мангалов. Затем как-то озорно поднял еловую шишку, валявшуюся под ногами, резко зашвырнул куда-то вдаль, в сторону кордона дачи.

Улыбнулся:

– Ну а теперь, господа оппозиционеры, мы с вами станцуем последний танец. – И, повернувшись к Берии, почти пропел: – Слушай сюда, батоно, надо будет сделать Абрасаксу новый заказ. Передашь Кнопмусу лично.

…После того как Хозяин уснул под утро, уставший Берия, сидевший на веранде, сделал знак рукой.

Мгновенно появился верный человек из охраны. Молча поклонившись, он встал перед Лаврентием Павловичем на одно колено. Тот что-то жарко прошептал ему в ухо. Чекист поднялся.

Затем, снова поклонившись, вышел.

– Возможно, Иосиф Виссарионович, вы совершили сегодня самую большую ошибку в жизни, – по-грузински тихо пробормотал Берия под нос.

Москва, 1966 год

Когда Аркадий поднялся по первому эскалатору на «Таганской кольцевой» и собирался переходить на второй, к нему подошел милиционер. Козырнув, вежливо попросил:

– Позвольте ваши документы.

Недоуменный Стругацкий вытащил из внутреннего кармана паспорт и протянул блюстителю порядка. Тот пролистал книжицу, вернул владельцу и, еще раз козырнув, сообщил:

– Все верно. Аркадий Натанович, с вами хотят побеседовать если позволите, то займу буквально час вашего времени. Как мне сообщили, встреча с Владимиром Семеновичем состоится примерно через полтора часа, он задерживается по не зависящим от него причинам, так что можете не переживать.

Он указал рукой на спускающийся вниз эскалатор, и оба с дежурными улыбками на лицах вернулись на платформу. Милиционер направился в сторону служебного помещения, уходящего в глубь тоннеля, и Аркадий, не скрывая интереса, последовал за ним.

Бывать за пределами пассажирского муравейника ему еще не приходилось.

Они шли по каким-то техническим переходам, зачастую сырым, с потеками на бетонных стенах, но чаще всего отделанных кафелем. То поднимались, то спускались по лестницам, сопровождающий открывал какие-то двери на кодовых замках, иногда показывал пропуск охранникам. Через десять минут Аркадий полностью потерялся в пространстве и уже вряд ли смог бы сам вернуться обратно.

Наконец, у одной из дверей, которую охраняли двое тяжеловооруженных людей без знаков различия на военной форме, милиционер сказал:

– Я подожду вас здесь и потом отведу обратно. Код восемьдесят пять, – повернув голову, обратился он к стражникам.

Один из автоматчиков снял трубку с настенного аппарата и что-то тихо пробурчал. Зашипела гидравлика, проход был открыт.

– Проходите, – махнул он рукой.

Внутри было странно.

Ощущение возникло такое, будто попал в Третьяковскую галерею. В арочных залах всюду висели картины, стояли скульптуры, а сами стены были причудливо отделаны необычным материалом, словно золотистый янтарь, издававшим естественное освещение в помещении.

Ни в одну, ни в другую сторону галереям было не видно конца.

А у входа стоял старый знакомый по Петропавловску-Камчатскому.

– Ну привет, старлей. Давно не виделись, – сказал он Аркадию.

В Кремле, в небольшой уютной комнатке, где не было той помпезности и тяжеловесности, свойственной остальным залам и кабинетам, в огромных кожаных креслах сидели двое мужчин, столь разнящихся между собой, что сложно было представить их за дружеской беседой.

Тем не менее они оживленно и добродушно переговаривались, периодически подливая друг другу «Зубровки».

Изящный хрустальный лафитник стоял на невысоком длинном столике, расставлены аппетитнейшие закуски: и сочные чебуреки из баранины со свининой, и нарезанное тонкими ломтями мясо косули, и, конечно, вазочка с «баялдой» из баклажанов и помидор, круглогодично выращиваемых в теплицах закрытого партийного совхоза, охранявшегося почище, чем шахты с ядерными ракетами.

Гость был одет небрежно: стильные джинсы, цветастая, расстегнутая в вороте рубашка и модный вельветовый пиджак. Длинные прямые седые волосы, массивные восточные скулы и маленькие, глубоко посаженные глаза под густыми серыми бровями. Он напоминал тибетского монаха, решившего посетить танцплощадку.

Его собеседник, напротив, был в строгом, но дорогом костюме. И хотя уже успел снять галстук и расстегнуть верхнюю пуговицу, в образе все равно ощущалась какая-то монументальность. Темные, с легкой проседью волосы, крупное лицо и веселые глаза, смотрящие на собеседника из-под тяжелых век.

Такого хочется ваять в граните.

– Ну, Леонид Ильич, спасибо вам, дорогой. Давно столь душевно не отдыхал, – заметил Кнопмус, – но давайте, как это ни грустно, перейдем к делам.

– Вечно ты, Юрик, спешишь испортить праздник. Думаешь, мне часто удается так вот, как говорится, у камелька, посидеть с приятным человеком и поговорить о пустяках? А хочешь, нам и горячего сейчас приготовят, шашлычку или «рыжика» даже? Такого борща, как наш «рыжик», ты уж точно нигде не пробовал.

Кнопмус, притворно округлив глаза, замахал руками.

Брежнев вздохнул, поставив на стол рюмку:

– Ладно уж. Валяй. Знаю я тебя, прилипчив как банный лист, все равно не отвяжешься. Выкладывай, с чем пришел.

– Да вопросов много. Космос, восточные кризисы, экономика, политика. В основном, конечно, меня сейчас беспокоят два вопроса: Китай и Семичастный, менять его пора.

Леонид Ильич теперь уже сам замахал на него руками:

– Нет, нет и нет. Никакой политики. Давай завтра приходи, вот тогда поговорим обо всем этом. Не хочу портить себе настроение. Излагай, что тебе лично нужно.

– Не знаю в данном случае, кто к кому и с чем пришел, – лукаво улыбнулся Кнопмус, – есть у меня одна интересная мысль, которую я хотел вам преподнести в качестве небольшого подарка. Знаете, действие равно противодействию. И ваш процесс над Даниэлем и Синявским прекрасно это показал.

– Еще бы не прекрасно, получили себе пикеты под стенами Кремля. Радости полные штаны.

Вспомнив всю эту шумиху, Брежнев даже нервно начал шарить по карманам в поисках сигарет.

– Да что вам до пикетов? И потом, это очень и очень хорошо, что такие пикеты есть. Надо бы этих пикетчиков сажать. Не строго, но сажать. Не понимаете?

Генсек покачал головой, с удивлением глядя на собеседника.

– Попробую объяснить. Почему, по-вашему, Иосиф Виссарионович заменил пламенных революционеров на бюрократов? Думаете, дело только в борьбе за власть с наркомвоенмором в пенсне? Нет, дело в том, что Система существует веками и научилась самовосстанавливаться. Не Сталин привел к власти аппарат, а аппарат его выдвинул как единственно возможного кандидата. Другое дело, что человек он был не вполне психически здоровый, но тогда все висело на волоске, а потом… Потом уже переправу проехали и кони сами понесли, не поменяешь.

– Не понимаю, к чему ты ведешь, Юра.

– Как говорили древние: дослушай, а потом казни, – усмехнулся Кнопмус. – Так вот, сейчас наступает время стабильности, с одной стороны, идеальное для Системы и, лукавить не будем, идеальное для вас. Есть только одна маленькая проблема, а маленькие проблемы обычно рождают большие неприятности.

Брежнев нахмурился:

– И что за проблема?

– Люди. Хрущев, конечно, пару раз щечки понадувал, слюной побрызгал да туфлей постучал. Но это так, мелочи. Расслабился народец. Забывать стал свое место. И не грех периодически ему напоминать, что вы – хозяин. Нет, боже упаси, никаких ГУЛАГов и прочего. Но всяким очкарикам-вольнодумцам надо периодически больно бить по рукам. Самое интересное в данном вопросе то, что именно подобное отношение чаще всего стимулирует науку и искусство, а не игры в либерализм.

– Хм. Ну, продолжай, уже интересно. И почему же?

Кнопмус артистично взмахнул рукой:

– Да потому, что когда мужик сыт, то думает о новом холодильнике или путевке в Болгарию. А когда мужика не порют на конюшне, так он вообще начинает чесать в грязном затылке: а с чего вдруг эти толстомордые упыри командуют – выращивать мне рожь или кукурузу? Я, может, не глупее их, сам разберусь, чем поле засеять. И ведь не глупее, не глупее, но наша-то задача – сделать так, чтобы подобные мысли его голову не обременяли. Поэтому структура, где все как бы разрешено, при этом как бы запрещено, карается сурово, но не строго – это идеальная схема, которая позволяет и рыбку съесть и…. ну вы поняли.

Брежнев грузно поднялся, достал сигарету, закурил. Встал за спинку своего кресла и, облокотившись, задумчиво сказал:

– Как бы разрешено и как бы запрещено – это ты ловко, шельма. Есть конкретные предложения?

– Леонид Ильич. Нужно немного усилить нажим на техническую и творческую интеллигенцию. Оттепель должна перейти в легкие заморозки.

Затянувшись, Брежнев спросил:

– Не понимаю одного, какой толк от этого тебе?

– Это отвечает интересам Системы и Хранилища. Не дать поколению погрязнуть в мещанстве, держать всегда на полуголодном пайке, стимулируя лучше учиться и работать, – вот задача номер раз. Отсюда уже и все вытекающие. И не стесняйтесь, улыбаясь, за спиной держать хворостину для холопов. Они другого языка не понимают, а мы вас поддержим.

– Скажи Суслову, пусть подготовит соответствующие документы. Об этих твоих усилениях и прочем. Я подмахну.

– Все уже готово, Леонид Ильич. И кстати, давайте-ка правда этот ваш «рыжик» закажем и вмажем еще по стопочке по такому поводу.

Брежнев наконец улыбнулся:

– Вот это другое дело. И вообще, Юрик, хватит с этими глупостями ходить ко мне. Пусть у Суслова голова болит. Я сейчас тебе лучше покажу пока охотничье ружье девятнадцатого века, прислали из одного областного парткома в подарок, закачаешься.

Ленинград, 1934 год

– Серго? – Киров подул в эбонитовую трубку телефона, слышимость была паршивая. – Чем обязан, дружище?

– Слушай внимательно, кобель ты чертов. Затевается с тобой какая-то кутерьма, я понять не могу. Знаешь такую – Мильду Драуле?

Сергей Миронович вздрогнул. Конечно, о его похождениях Серго был в курсе. Не раз он, будучи в гостях у Орджоникидзе, рассказывал о своих подругах из «Мариинки», да и о других девочках. Но почему вдруг всплыла эта дура Мильда? Про нее и не говорил даже, не того полета птичка.

– А что случилось?

Будучи человеком умным, Киров прекрасно понимал, что все разговоры записывают. Несмотря на заверения своего «товарища», возглавлявшего ленинградское НКВД, Медведя, в обратном, всегда был осторожен в телефонных беседах. Завтра же распечатка могла лечь на стол Кобе. Поэтому напрямую отвечать не стал.

– Мироныч, я не знаю пока сам, в чем дело. Надежный человек сегодня озвучил в одном ряду две ваши фамилии. То ли подставить тебя с ней хотят, а может, и похуже что. Держи руку на пульсе, понял меня?

– Спасибо, старик. Я не забуду этого. Отбой.

Он сидел у себя дома в кабинете и в задумчивости крутил в руках карандаш. Орджоникидзе не стал бы звонить просто так.

«Коба ведь наверняка прекрасно знает о моих бабах, о проблемах с женой, да обо всем, к гадалке не ходи. Но мы же старые друзья, не думаю, что он с бухты-барахты заварил кашу. Тогда в чем причина?»

И тут его словно током ударило. Вспомнил, как Серго подчеркнул – «а может, и похуже что».

Сергей Миронович снял трубку, соединился с гаражом:

– Машину мне, срочно.

Резко поднявшись из-за стола, собрал бумаги для сегодняшнего доклада на партхозактиве в папку, посмотрел на себя в большое зеркало в шкафу.

«Обрюзг немного, надо бы малость похудеть. Правда, женщинам нравятся крупные мужчины, а я и так далеко не толстяк, лицо вот только оплывшим каким-то стало. Ну ладно, Серж, соберись. Пора решать проблемы».

В коридоре накинул шинель и надел фуражку. Открыв дверь, вышел из квартиры. Внизу швейцар уже звонил по телефону, а у двери подъезда встречала охрана.

«Как же они мне все надоели. Иногда кажется, что Коба своей заботой о безопасности словно сослал в уютненький такой лагерь, для своих. Чушь ведь это все, паранойя. Спокойно хожу по улицам, да и с людьми встречаюсь. Не припомню, чтобы даже тухлым помидором хоть раз кинули. Коба, Коба, мудришь ты вечно».

Машины, конечно, еще не было, поэтому пошел пешком вдоль набережной.

Стоял морозный декабрьский день, но ему нравилась такая погода. Даже в родном Уржуме, после трудного, но счастливого дня, заполненного чтением книг в приюте, упрашивал зимой воспитателя позволить недолго постоять на крылечке, подышать воздухом. Не понимал даже сам, почему возникала такая потребность, тем не менее позже выработал у себя привычку постоянных пеших прогулок.

Будучи первым секретарем Ленинградского обкома, не чурался пройтись пешком до работы, да и побеседовать с простыми гражданами по дороге. Всегда ругал охрану: «Какого черта вы оттесняете людей? Они имеют право донести до меня свои проблемы в любое время».

Внезапно поймал себя на мысли, что понял одну важную вещь.

«Коба что-то затеял, и потому Серго на баб все свел, не хотел подставляться, – думал он, медленно шагая по хрустящему голубоватому снегу. – Может, я зря паникую, и от меня именно этого ждут? Не стоит, наверное, ехать в Смольный и разбираться с этой чертовой латышкой, а надо спокойно вернуться домой, доделать доклад. Как будто ничего и не произошло».

Но в этот момент подбежал один из охранников и доложил:

– Сергей Миронович, машина ждет.

«Значит, судьба. Рвать – так по живому, чего вола тянуть?»

– Едем, – сказал Киров.

Он привычно поднимался по лестнице к себе на третий этаж, здороваясь со всеми сотрудниками. В тусклом свете лица сливались в одно целое, слишком уж был погружен в свои размышления.

Сзади подошел Борисов, последние четыре года занимавшийся охраной и личными вопросами Сергея Мироновича. Шепнул на ухо:

– Она ждет вас в кабинете.

– Хорошо, – ответил Киров, – будь где-нибудь поблизости, я позову, если что.

Идя по огромному стометровому коридору Смольного, проигрывал в голове те вопросы, которые надо будет задать своей бывшей любовнице.

Он не заметил маленького тщедушного человечка, стоявшего у стены. Уже отойдя метров на двадцать, услышал за спиной звук взводимого курка и машинально, как учила много раз охрана, упал на пол, уткнувшись лицом в истертый сотнями ног ковер.

Сухо щелкнуло, но выстрела не случилось.

Осечка.

Затем Киров услышал звук удара, за которым последовал глухой стук падающего тела.

Сергей Миронович решил, что Борисов, как обычно, опекал его и пришел на помощь. Зазвучали приближающиеся неторопливые шаги. Он уже собирался подняться, но вдруг раздался выстрел, и мир исчез навсегда.

Москва, 1966 год

Холодная ярость Левитана, монументальное величие Леонардо да Винчи, объемный цвет Куинджи, безумие Дали… стены словно говорили языком красок. Аркадий спросил:

– Неужели подлинники?

– Все до единого. Правда, почти ни об одной из этих картин, кроме закрытых клубов ценителей живописи, не знает никто. Скупаю потихоньку на мировых аукционах, но больше у частных коллекционеров. Вот, взгляни.

Они подошли к холсту, на котором была изображена обнаженная женщина.

– Не узнаешь?

Аркадий Стругацкий вгляделся и ахнул:

– Да ведь это Инесса Арманд.

– Точно. Пьер Ренуар, так называемый «красный период». Написан по нашему индивидуальному заказу в единственном экземпляре.

– Нашему? Партии? Или ВЧК?

– Нашему, Аркадий, нашему… пойдем дальше.

Одетый с иголочки, по последней парижской моде, Зафаэль совсем не был похож на того капитана-рубаку, с которым десять лет назад они вместе пили спирт и косили из пулемета каких-то странных ребят на непонятной территории. Сейчас он больше походил на солидного японского бизнесмена, волею судеб оказавшегося в московском подземелье.

– Так чем же я обязан радости видеть тебя, Зафаэль? Прости за грубость, но у меня дела…

Вздохнув, тот перебил:

– Ну вот, не дал похвастаться коллекцией. Ладно. Знаю, у тебя встреча с Высоцким и Любимовым, ты спешишь, все, как всегда, на бегу делать приходится. Пойдем.

Он подошел к стене и надавил ладонью на неприметный камень. Беззвучно отъехала вверх невидимая ранее дверь, и открылась еще одна янтарная комната.

Зайдя внутрь, Аркадий ахнул.

В комнате висело три картины, и под каждой была установлена небольшая стеклянная витрина с подсветкой.

С первой сурово глядел его молодой отец. На коне, в красноармейской форме, Натан Залманович вел бойцов в атаку, яростно размахивая шашкой и что-то выкрикивая.

На второй был изображен Аркадий, с сигаретой в зубах, сидящий за печатной машинкой.

А на третьей был Борис. Этот портрет был самым странным. Брат сидел на огромном камне посреди черной пустоты, в позе роденовского мыслителя, а вокруг него роились какие-то странные сущности, нечто среднее между демонами и молекулярными моделями.

– Похож, согласись? – поинтересовался стоявший сзади Зафаэль. – Иероним Босх, не хухрымухры.

– А эти два кто писал?

– Натана Залмановича – сам Виктор Васнецов, еще когда отец твой в Гражданскую воевал, почти что с натуры. А тебя – Марк Шагал. Кстати, большой поклонник вашего творчества.

– Знаешь, дружище, у меня всего один ма-а-а-ааленький вопросик. Вот такой вот. – Аркадий выразительно показал крохотную щель между большим и указательным пальцами. – Не буду спрашивать, что за волшебная структура организовала тот памятный пикничок на Камчатке в неведомой стране. Не буду спрашивать, и откуда все это подземное великолепие. Ты все равно вряд ли ответишь, а даже если так, то уже не поверю я. Но вот какая интересная логическая цепочка выстраивается. Хоть я и не большой знаток живописи, но если мне не изменяет память, то Васнецов умер где-то в середине двадцатых годов.

– В двадцать шестом, – подсказал Зафаэль.

– Тебе виднее. Так, собственно, к чему я это веду все. Получается, что вы еще с тех времен следили за моим отцом, раз заказали подобный холст. А затем стали следить и за нами с братом? Чем же мы обязаны подобной чести? – иронически поинтересовался Стругацкий.

– Мне проще было бы рассказать и про организацию, и про «пикничок», как ты выразился. Кстати, из-за него я тебя и позвал. Но об этом чуть позже. Так вот. Начну немного издалека. Помнишь ваше знакомство с Высоцким? И беседу на балконе?

– Прослушку поставили?

– У нас более совершенные технологии. Дело не в этом. Просто та персона, которую вы тогда обсуждали, нашу контору и возглавляет, это если в двух словах объяснять. Юрий Альфредович в свое время помог твоему отцу избежать ареста, а затем и вам двоим выбраться из блокадного Ленинграда. Он же опекал негласно твоих брата и мать. Такой вот коленкор… Да и то, что пока хоть со скрипом, но книги братьев Стругацких еще издаются, тоже его заслуга. Но поскольку, – усмехнувшись, заметил Зафаэль, – ты сказал, что вряд ли поверишь сказанному мной, то не буду распространяться дальше на эту тему. Вернемся к нашей морской прогулке. За мной должок, ты нам помог тогда очень. Глянь на витрину под своим портретом. Узнаешь блокнотик?

Аркадий подошел ближе к картине.

Помимо рукописей книг, заметок и различных памятных тетрадок, которые он считал безнадежно утерянными, тут был и тот самый блокнот, в который он записывал после боя слова умирающего на неизвестном ему языке.

– А теперь у меня к тебе просьба как к офицеру. Прочти перевод и забудь навсегда.

Стругацкий взял несколько листов тонкой рисовой бумаги, появившихся будто из воздуха в руках капитана. Бегло пробежавшись по тексту, он с ужасом бросил взгляд на Зафаэля и перечитал второй раз, медленно.

– Ты мальчик умный, думаю, не надо объяснять, почему никогда и ни при каких обстоятельствах это не должно выйти из этой комнаты.

Положив руку на плечо потрясенного Стругацкого, подтолкнул того к выходу.

– С делами покончили, пойдем за наградой.

Вновь нажав на неприметный камень, Зафаэль открыл проход, но теперь уже в техническое помещение метрополитена, характерно пахнущее креозотом.

Перед ними стояла больничная каталка на колесиках, на которой лежал человек с лошадиным знакомым лицом.

– Не припоминаешь? Это Ильин, официально – секретарь по организационным вопросам в вашем Московском отделении Союза писателей. Думаешь, на Лубянке вам палки в колеса ставят? Нет, это его рук дело. Он копает под вас, и копает серьезно. Боюсь, что скоро обычные доносы перерастут в активные действия. Юрий Альфредович просил передать: судьба семьи Стругацких в твоих руках. Вот, возьми.

Он наклонился под кушетку и вытянул оттуда мачете.

– Это принадлежало Эрнесто Че Геваре. С ним он прошел Сьерра-Маэстра. Острый, как язык Фаины Раневской. Закончишь – поднимайся по лестнице наверх, здесь за тобой приберут. И учти, второго шанса уже не будет.

Вложив нож в руки удивленного писателя, Зафаэль вернулся в янтарную комнату и тихо закрыл за собой проход.

Повертев в руках мачете, Аркадий с недоумением вернул его на место и взглянул на спящего мужчину.

Конечно, они пересекались в коридорах Дома писателей. И, конечно, кем именно является Ильин, не раз и не два Аркадию шепотом говорили на ухо.

Но сейчас, в дикой этой ситуации, держа в руках чужую судьбу, а со слов Зафаэля, и судьбу своих близких, он понимал, что не сможет ударить.

Арк долго поднимался по узенькой лестнице. Наконец, наткнулся на маленькую дверь и с легкостью открыл ее.

Перед ним был Театр на Таганке.

Пошарив по карманам, вытащил сигареты и спички.

Закурил.

Затем, обернувшись, увидел, что никакой двери в стене дома, откуда только что вышел, нет.

Ленинград, 1934 год

Тяжелая низкая дверь отворилась, и в камеру для допросов вошел Сталин.

Он привычно огладил рукой усы и посмотрел на маленького человечка, сидевшего на стуле. Руки и ноги того были скованы наручниками, пухлые губы на нездоровом, мучнистого цвета лице слегка дрожали, а из-под тяжелых век с мольбой смотрели испуганные глазки.

– Здравствуйте, товарищ Николаев. Прокурор доложил, что вы хотели говорить со мной.

При слове «товарищ», услышанном от самого вождя народов, у Николаева екнуло сердце, и впервые за эти дни затеплилась надежда.

Иосиф Виссарионович неторопливо уселся на место следователя, достав из кармана френча трубку, пачку «Герцеговины Флор» и, не глядя на прикованного к стулу, закурил.

– Я слушаю вас, можете говорить.

Тот нервно сглотнул и судорожным голосом начал:

– Товарищ Сталин, кроме как вам, права рассказывать то, что знаю, не имел никому. Несколько месяцев назад меня вызвали в Смольный по какому-то якобы важному делу. Так вот, это, рассказываю дальше. Там я встретился с человеком, которого много, значит, раз видел рядом с это, с товарищем Кировым, но лично знаком с ним не был, чтоб его. Он представился Борисовым, Михаилом Васильевичем, и предъявил документы, согласно которым являлся оперативным комиссаром 4-го отдела местного НКВД.

Николаева всего трясло, но Сталин не торопил, щурясь своими желтоватыми глазами и благодушно взирая на отечное лицо собеседника. Тот, собравшись, продолжил:

– Затем Борисов достал ряд фотоснимков, на которых товарищ Киров был запечатлен… ну, это… вы понимаете, с моей женой во время… – он запнулся, – во время интимной связи, значит. Я сказал, что картинки наверняка подделка, кто-то хочет очернить и товарища Кирова, и мою жену. Но тот предъявил мне бумаги, согласно которым квартира, полученная нашей семьей несколько лет назад, была дана не по разнарядке для семей партийных работников, а куплена товарищем Кировым лично и оформлена на нас. Я спросил: чего он хочет добиться, рассказывая мне все это, сам ведь работает с товарищем Кировым? Тогда Борисов сказал следующее: «О вас знают на самом верху, знают как старого большевика, преданного идеям великого Сталина. Мне поручено открыть вам не только эту горькую правду. Товарищ Киров готовит покушение на нашего любимого вождя. Но он стал в последнее время слишком популярен и среди низменных предателей в партии, и среди обманываемых им простых людей. Его нельзя просто взять и посадить. Наказать этого мерзавца должна карающая длань народа». Да, знаете, он так и сказал, «карающая длань», да, точно так.

– Вы не волнуйтесь, – улыбаясь в усы, ответил Иосиф Виссарионович, дымя трубкой, – не спешите, времени у нас с вами хватает. Можете продолжать.

– Да, товарищ Сталин, продолжаю, – попытался улыбнуться в ответ Николаев, но лицо его лишь свела уродливая гримаса, – так вот, он на словах объяснил, что Мироныча… простите…

– Ничего, я знаю, что в аппарате все его так называли, дальше.

– Да, так вот. Это. Он сказал, что Мироныча должен убрать простой человек, который выйдет на суд и возьмет на себя всю вину, а также откроет имена гнусных предателей, которых нельзя, к сожалению, пока напрямую ни в чем обвинить, но они, значит, являются закоренелыми троцкистами. Необходимо будет связать их с подготовкой покушения на Кирова. А меня, когда вскроется вся правда, отправят на лечение за это…за убийство в состоянии эффекта. Нет, аффекта… Простите, я нервничаю. Так вот. Борисов сказал, что операция уже подготовлена, нужно будет лишь выбрать удобный момент. А по завершении доложить я обо всем могу вам, и только вам лично.

Вождь поднялся со стула и прошелся по маленькому кабинету.

– Когда товарищ Сталин сидел на допросах в царской охранке, – начал он, – кабинеты у следователей были как-то интересней: несли отпечаток личности хозяина. А сегодня, – он огляделся, – ощущение, что наших сыскарей производят на одной фабрике и по одним лекалам. Шкаф, стол, два стула, лампа. И так везде.

Николаев смотрел на него с недоумением.

– Сыск – это в первую очередь искусство, – пояснил вождь. – Много ли пользы будет от таких же ученых, композиторов, писателей? А сыск-то не единицам, понимающим искусство, несет пользу. Сыск – это то, что определяет безопасность всех граждан нашей необъятной страны. Видимо, вы правильно сделали, товарищ Николаев, что держались эти дни на допросах. К сожалению, не всем из наших доблестных чекистов доступны некоторые вещи, иногда и товарищу Сталину приходится оставить управление страной, чтобы самому выполнить их работу.

На глазах изумленного подследственного выступили слезы.

– Спасибо, спасибо вам, дорогой…

– Не надо, не благодарите. Это я обязан благодарить за то, что честно и мужественно, как настоящий большевик, выполнили свой долг. Но придется потерпеть еще немного, нужно ради Родины и партии довести игру до конца, понимаете меня?

– Конечно, товарищ Сталин, все, что прикажете.

Иосиф Виссарионович подошел к столу, наклонился к Николаеву, шепча ему на ухо:

– Постараюсь максимально облегчить вам жизнь. Обеспечу питание. Без изысков, чтобы не вызывать подозрение у окружающих, но все же. Список, который вам давал Борисов, вы помните?

Николаев закивал головой.

– Мы поставим нашего надежного следователя, который будет знать о вас, доверьтесь ему.

Выпрямившись, он еще раз внимательно, с прищуром, посмотрел на Николаева и подошел к выходу.

– Сейчас в ваших руках судьба партии и всего народа. Не подведите меня.

Затем постучал в дверь. Когда открыли, еще раз взглянул на Николаева и вышел. В глазах скованного маленького человечка стояли слезы искренней любви.

Уже в кабинете у Кирова, который он временно занял для своих нужд, Сталин сказал Ежову:

– Ты хорошо поработал, молодец. Покормите этого несчастного пару дней курочками, дайте красного вина. Пусть ощутит нашу заботу. Он подпишет все, что нужно.

– Небольшая проблема возникла, Иосиф Виссарионович. Люди Ягоды роют землю и с нами работать не хотят.

– Теперь это твоя забота, Николай Иванович. Направь чекистов в нужное русло. Пусть ищут убийц среди троцкистов-зиновьевцев, других версий слышать не хочу. А с Генрихом я сейчас разберусь.

Он снял трубку коммутатора и потребовал соединить с Ягодой. Тот тоже был в Ленинграде, но находился не в Смольном, а в своей вотчине, в Большом Доме.

– Сталин у аппарата, – сказал вождь, – Генрих Григорьевич, не отвлекаю ли?

Ежов молча сидел на стуле, ждал предстоящего спектакля.

– Так вот. Ваши орлы больно сильно чудить стали, воспарили в небесах. Запомните, не партия для ЧК, а ЧК для партии, надеюсь это понятно?

Он выслушал ответ и закипающим от гнева голосом сказал:

– Слушайте внимательно. Дело Николаева берут под контроль сотрудники аппарата ЦК… Что? Да, ваши люди должны слушаться их во всем. А то смотрите, морду набьем… Я рад, что вы поняли меня, работайте пока, гражданин Ягода.

Сталин раздраженно кинул телефонную трубку. Повернувшись к Ежову, сказал тому резко:

– Будьте готовы занять место наркома в любой момент. Внедряйте своих людей, чтобы этот гадюшник наконец стал нашим и исключительно нашим. Похоже, чекисты забыли свое место в этом грешном мире.

Москва, 1966 год

Как всегда, сухой и подтянутый, Суслов вышел из своей черной «Волги», «ГАЗ-23». Округлыми формами автомобиль чем-то напоминал ему «Победу». Эти новые, словно топором вырубленные машины с резкими гранями кузова не любил.

Неожиданный звонок в Кремль заставил бросить все дела и приехать на встречу. Отказать даже не пришло в голову, хоть и отменил, с некоторым внутренним раздражением, три совещания. Ему не нравилось, что пусть и столь могущественная личность, как Кнопмус, может манипулировать им, словно марионеткой.

По дороге Суслов перечитывал документы, которые интересовали высокого покровителя. Не понимал, что же такого важного могло случиться.

Как правило, виделись не чаще нескольких раз в год, каждая встреча долго готовилась и проходила на нейтральной территории. Было ясно – просто так к себе на личную дачу Кнопмус не стал бы приглашать.

Но больше всего беспокоило чувство нереальности происходящего.

Сейчас Михаил Андреевич с удивлением взирал на обычный дачный домик, выкрашенный зеленой краской, за слегка покосившимся забором. Сначала подумал, что ошибся адресом.

Но тут огромный пес, гулявший по участку, издал странный звук, менее всего походивший на лай, и скрипуче приоткрылась входная дверь. На пороге стоял Кнопмус.

От его вида у Суслова отвисла челюсть. На Юрии Альфредовиче, помимо шлепанцев, были надеты ужасающие потрепанные спортивные штаны со вздувшимися коленками, майка-«алкоголичка» и сверху накинут халат, затасканный настолько, что цвет его определить было невозможно.

Хозяин дома махнул рукой, приглашая к себе, и, оставив открытой дверь, зашел внутрь. Суслов поежился, но вышел из машины и взялся за дверь калитки. Она была какой-то склизкой, вымокшей, и он, достав из кармана платок, брезгливо вытер пальцы.

Идя по скользкой тропинке, то и дело оглядывался на собаку, сидевшую под пожухлыми осенними яблонями. Ее огромная голова была повернута в его сторону так, словно пес с интересом разглядывал весьма забавную букашку своими мерцающими глазами.

Поднявшись по выцветшим ступенькам, он зашел в дом.

На застекленной веранде стоял старый, еще тридцатых годов, фанерный коричневый шкаф, с которого свешивались многочисленные удочки и спиннинги. Слева от шкафа была входная дверь, и Михаил Андреевич несмело взялся за ручку.

Театр абсурда продолжился. Справа от двери на обычной деревенской кухне за газовой плитой стоял Кнопмус. Судя по запаху и характерному бульканью, в маленькой алюминиевой кастрюльке варились сосиски.

Кнопмус, державший многие годы в страхе всю партийную элиту Союза, варил сосиски! Это было невозможно себе представить.

– Хотите перекусить, Михаил Андреевич? – поинтересовался тот.

– Спасибо, воздержусь, – ответил гость.

– Вы не на партсобрании, выражайтесь, как нормальный человек, – попросил Юрий Альфредович.

Оглядевшись, Суслов взял выкрашенную белой масляной краской табуретку и присел за стол. Повертев в руках жестяную кружку с остатками чая, поинтересовался:

– Правительство спонсирует столь роскошный пир или вы устраиваете его за свой счет?

Кнопмус слил в раковину закипевшую воду, достал из шкафчика тарелку, вывалил на нее содержимое и вытащил из ящичка вилку. Усевшись за стол, с небольшим замахом вонзил ее в сосиску, так, что кожица хрустнула, выпуская из нутра горячий сок. На секунду зажмурился, а потом стал уплетать, хитро поглядывая на собеседника. Разделавшись с едой, отодвинул посуду и сказал со вздохом:

– Вы приземленный донельзя человек, Михаил Андреевич, хоть и с чувством юмора. В этом есть свои плюсы и минусы. Плохо то, что не понимаете маленьких человеческих радостей. Хорошо то, что и не интересуетесь роскошью. Конечно, вы карьерист, но бессребреник. Последний из мастодонтов в Системе. Ладно. Не стану больше мучить, пойдемте.

Поднявшись, Юрий Альфредович направился в большую комнату, и Суслов последовал за ним. Посреди комнаты они остановились.

– Сейчас я посвящу вас в одну из величайших тайн нашего времени. Ничему не удивляйтесь. Дышать старайтесь глубоко. Опасности для вас никакой нет, и ничего страшного не случится, – объяснял Кнопмус, наклонившись к полу и открывая люк в подпол.

Они спустились по ступенькам в довольно большой погреб. Пахло мышами, и было пусто. Лишь в углу на земляном полу нелепо высился старый холодильник.

– Прошу, – гостеприимно указал на него рукой Юрий Альфредович.

– Это… какой-то розыгрыш? – Кровь прилила к лицу, ноздри члена Политбюро раздувались от едва сдерживаемого негодования.

– Боитесь испачкаться? Здесь все стерильно. Полезайте внутрь, – со сталью в голосе приказал Кнопмус.

Это был старый «ЗИС-Москва», еще пятидесятых годов выпуска. Белая эмалированная дверь с вертикальной серебристой потертой ручкой. Суслов вновь достал платок и протер ее. Затем открыл и удивился.

Внутри виделось весьма обширное пространство, будто дно его уходило в землю. Когда он аккуратно забрался внутрь, Кнопмус подошел, прикрыл за ним дверь.

Оглядевшись, Суслов не увидел ничего примечательного. Светлая маленькая комната, напоминающая размерами деревенский нужник.

Внезапно заложило уши, закружилась голова. Но через секунду это прошло.

Ленинград, 1934 год

Как и Сталин, Кнопмус облюбовал один из кабинетов Смольного, но этажом ниже. Настоящий хозяин кабинета сейчас сидел, с огромным интересом изучая крошечное пятнышко на стене и не замечая ничего и никого вокруг.

Рядом со столом, с которого бесцеремонно были сброшены на пол все канцелярские принадлежности, необходимые любому бюрократу, стоял настоящий великан с удивительно добродушным лицом. У ног его лежал лобастый пес.

– Мой Абрасакс, не понимаю, зачем я понадобился? – поинтересовался гигант.

– Да вон его спроси, – кивнул Кнопмус на собаку. – Замучил уже Зафаэля вечными придирками, а теперь заявил, старый прохиндей, мол, кроме как с тобой или со мной, работать ни с кем не хочет. Говорит, если будет долгосрочный проект, то только под руководством Гериона, иначе он – пас. У меня на ближайшие годы иные планы, пришлось оторвать тебя от цветников со зверинцами, уж извини.

Пес недовольно дернул головой и выдал скорбную щелкающую тираду.

– И все равно будешь пока жить в Хранилище, не спорь, – хлопнул ладонью по столу Кнопмус, – если решил, что переберешься в зоопарк Гериона, то накось-выкусь, как теперь выражаются. Я помню тебя еще мохнатой псиной и знаю как облупленного. Хотел поработать? Работай. Но там, где нужно.

– Мой Абрасакс, – прогудел здоровяк, – вы не спросили моего мнения по этому поводу, равно как и не рассказали, к какому проекту хотите привлечь.

Собака сердито взглянула на Гериона, поднялась и с демонстративным презрением начала чесаться. Затем пару раз злобно цокнула и легла обратно.

– Понимаю, на твоем месте я бы тоже обиделся, – покивал головой Кнопмус, – но, блохастый, ты же знаешь Гериона, он у нас принципиальный. Как Кирова убивать – так это, конечно, ежовские террористы из «Первомая», но вот, если что-то надо сделать во имя всеобщего блага, тут он – первый, наш благодетель Герион. Спасибочки.

Встав из-за стола, Юрий Альфредович демонстративно поклонился здоровяку в ноги. Затем в задумчивости подошел к пускавшему слюни у стены хозяину кабинета.

– Вот смотрите, друзья мои. Перед вами – типичный представитель Системы. Чуть, может быть, выше по рангу своих соплеменников, но в принципе такой же, как все. Две комнаты в коммуналке, жена-стерва, сын курит тайком, начальство внесло в расстрельные списки, у самого – хронический геморрой и цирроз.

– Или возьмите мой разум под контроль, или объясните, что имеете в виду, не понимаю ни единого слова, – пробурчал здоровяк.

– А то и имею в виду. Хотите, разбужу сейчас его и задам один-единственный вопрос: «О чем мечтаешь, человече»? И знаете, что он ответит? Даже телепатом быть не надо: «Чтобы у соседа корова сдохла».

Герион недоуменно поинтересовался:

– Неужто в городе до сих пор крупный рогатый скот держат?

– Нет, все, засиделся ты в своих зверинцах, с юмором беда просто, – вздохнул Кнопмус, – да и вообще… выглядишь как какой-то толстовский крестьянин, в коридор выпусти – арестуют через пять минут. Блохастый, слышишь меня? Берешь шефство над ним. Считай это партийным заданием.

Пес зашелся кашлем, похожим на смех. Затем что-то вопросительно щелкнул.

– Даже не надейся. В ближайшие годы работаешь в Хранилище. Считай это своей последней прогулкой, и чтобы тебе было так же весело, как мне, Герион все это время будет самим собой.

Заседание проходило в закрытом режиме. Помимо самих судей, охраны и Николаева, присутствовали лишь тринадцать обвиняемых, которых тот выдал на следствии, как и обещал.

Председательствовавший Василий Ульрих монотонно читал приговор. Николаев с отсутствующим видом разглядывал его грузное лицо с маленькой щеточкой усов под носом.

Пока все шло нормально. Он сыграл отведенную ему роль и даже не вслушивался в то, что говорит председатель. Тот бубнил, перечисляя фамилии и должности осужденных, а Николаев не хуже его знал их: Борисов в свое время заставил выучить все наизусть.

Когда до него донеслись слова: «Приговариваются к расстрелу с конфискацией всего лично принадлежащего им имущества», – приготовился выслушать отдельное дополнение о том, что ему расстрел заменяется принудительным лечением, но этого не произошло.

Ноги подкосились.

– Приговор обжалованию не подлежит, высшая мера социальной защиты должна быть приведена в исполнение в течение часа.

Николаев чуть не упал, но конвойные крепко держали обмякшее тело. Он покрылся потом и зашептал, а затем и заорал:

– Обманул! Обманул! Обмануууууууууууул!

Когда приговоренных выводили из зала, Николаев окончательно тряпкой повис на руках конвоиров, и лишь слезы жалости – не к Кирову, не к тем, кого он оклеветал, а к самому себе – катились из его потухших глаз.

Новосибирск, 1966 год

Дверца отворилась. На пороге стоял Кнопмус, одетый на сей раз уже не в застиранный халат, а в черный строгий костюм и белую рубашку. На ногах сияли лакированные штиблеты.

– Извините за столь неудобную процедуру, Михаил Андреевич, но, к сожалению, с недавних пор мы ощущаем на себе слишком пристальное внимание некоторых разведслужб. Приходится устраивать такие вот представления. Давайте руку.

Он помог ему выбраться наружу и стряхнул с плеча гостя невидимую пылинку.

Суслов огляделся.

Никакого погреба с холодильником не было и в помине.

– Итак, добро пожаловать. Вы чуть ли не единственный советский политик, кто был допущен сюда при жизни, так сказать. – Кнопмус обвел вокруг себя руками. – Это то, что в верхах принято называть Хранилищем. Всего, конечно, не покажу, но мы побываем в одной интересной лаборатории, что убедит вас оказать нам безотлагательное содействие в важнейшем проекте.

Мужчины двинулись по открывшемуся темному каменистому коридору. У одной из дверей из черного дерева Кнопмус остановился и попросил отойти спутника в сторону. Через секунду та беззвучно открылась.

Переступив порог, Суслов замер с отпавшей челестью. Перед ним в зале стояли целые ряды огромных сосудов. На серебряных поверхностях первых же емкостей он увидел знакомые до боли лица, высеченные рукой гениального скульптора. Там были и Есенин, и Дзержинский, и Чкалов, и Тухачевский, и Бабель, и Вавилов…

– Они живы, Михаил Андреевич. Это золотой фонд советской державы, который мы многие годы спасали от смерти и продолжаем сохранять до дня икс.

Суслов вздрогнул:

– Дня икс?

– Возможной глобальной катастрофы. Нет смысла прятать в бункерах безмозглых подонков, которые первыми ринутся спасаться из кремлевских кабинетов. Мы видим одной из своих целей сохранение лучших представителей народа. Так вот. Для чего я вас срочно вызвал? Раньше были лишь подозрения, а теперь есть полная уверенность. Грядет буря. Неотвратимая. И это место уже – не секрет. Мы должны создать альтернативное убежище, и тут не обойтись без вашей незримой поддержки.

– Чем же я могу быть полезен?

– Нужно заменить нашими специалистами одну воинскую часть, которая сейчас ведет строительство в Уральских горах. Все должно выглядеть естественно, чтобы никто ничего не заподозрил. Абсолютно открыто. Одна часть переходит на новое место дислокации, другая занимает ее место. Только там будут не военные, а наши доверенные люди, переодетые в форму, конечно. Они и займутся подготовкой объекта.

– И что же это за место?

– Гора Ямантау.

Глава 5

Москва, 1971 год

В этот кабинет приходили в трех случаях.

Во-первых, по рабочей, а вернее, по служебной надобности: сообщить, подписать, шепнуть. Правда, последнее время грань стала стираться: с тех пор как многие бывшие палачи вдруг оказались писателями и переводчиками. Обычных «стукачей» вытесняли старые опытные работники сталинских органов.

Во-вторых, здесь решались проблемы. Нужно встать в очередь на кооператив, достать редкие лекарства, финскую сантехнику, автомобиль без очереди? Человек, занимавший кабинет, с радостью употребит свое влияние, и ваше дело в шляпе.

Ну и в-третьих… В-третьих, сюда вызывали.

– Садитесь, Аркадий Натанович.

Виктор Николаевич Ильин, которого публика Центрального Дома литераторов шепотом, за глаза, называла «генералом КГБ», не вставая, сделал приглашающий жест рукой.

Стругацкий опустился в кресло напротив стола секретаря московской организации Союза писателей. Хозяин кабинета, как обычно, скалился своими фарфоровыми зубами, растянув губы полукругом.

Поправив огромные очки на носу, он вперился змеиными глазками в собеседника:

– Как ваше здоровье? Как братец? Как матушка? Все ли в порядке, нет ли в чем нужды?

Аркадий насторожился. Спросил, чуть прищурившись:

– Что стряслось? Что-то с моими родными?

Собеседник вяло махнул длинной костлявой рукой.

– Да пока ничего, не переживайте. Пока ничего, – повторил он с напором и замолчал.

Аркадий понимал, куда попал, и потому, имея представление о стиле ведения беседы с подобными людьми, был внешне спокоен.

«Хочешь в молчанку поиграть? Давай поиграем вместе».

Так они сидели минут пять и таращились друг на друга. Затем зазвонил телефон. Ильин взял трубку, не отрывая взгляда от Стругацкого, продолжая изображать улыбку.

Выслушав собеседника, сказал: «Хорошо». Положив трубку, причмокнул губами:

– Да, дело дрянь. Ну попробуем помочь.

Ильин наклонился, открыл ящик. Достал оттуда пухлую папку. Аккуратно положив на стол, вкрадчиво поинтересовался:

– Аркадий Натанович, аббревиатура НТС вам знакома?

Тот пожал плечами:

– Конечно. Машинно-тракторная станция.

Лицо Ильина мгновенно налилось кровью, и он, вскочив со стула, гаркнул:

– Дурачка строишь? Не МТС, а НТС. Народно-Трудовой Союз. Слыхал о таком?

Аркадий отрицательно покачал головой. Рот Виктора Николаевича вновь расплылся в лошадиной улыбке. Усевшись обратно, открыл папку. Вынул какой-то журнал, протянул Стругацкому.

– Вот, полюбуйтесь, – зловеще прошипел он, внимательно наблюдая за реакцией писателя.

Мягкая обложка, почти карманный вариант. Крупным черным, жирным шрифтом в верхнем левом углу – «Грани». Журнал, о котором предпочитали говорить только при включенном радиоприемнике и только с давно проверенными людьми.

Зачем он тут?

– С тридцать восьмой, – усмехаясь, подсказал Ильин.

Пролистав до нужной страницы, Аркадий с ужасом увидел знакомый текст. «Сказка о тройке».

– Понимаете, чем грозит подобная публикация? Я даже не говорю сейчас о статусе члена Союза писателей. Тут посерьезней дело будет. И касается оно, кстати, не только вас, но и вашего брата в равной степени. А возможно, – зловеще заметил Ильин, вперив узкие зрачки в глаза оторопевшего Стругацкого, – а возможно, и не только его.

Аркадий подавленно пробормотал:

– Не… неужели вы… то есть ну, у вас… в общем, то есть ну неужели никто не разобрался? Как же так? Никто из нас даже не думал… И не передавал никому ничего. Я не меньше вашего поражен…

– А я, представьте, не удивился совершенно, – перебил его Ильин, – последнее время некие братья Стругацкие в книгах чуть ли не в открытую хают советскую действительность.

Помолчав, вдруг снова перешел на крик:

– Вот этот самый пасквиль, – он ткнул пальцем в сторону журнала, – с чьего голоса писали? Отвечай! На чью мельницу воду льете? А теперь еще и удивляться вздумал?!

Ильин встал из-за стола, грубо вырвал из рук Аркадия серую книжицу и аккуратно убрал в папку. Вернувшись в кресло, не глядя на посетителя, углубился в бумаги, заметив сквозь зубы:

– Пока вы свободны, гражданин Стругацкий. На вашем месте во избежание последствий я немедленно бы отправился к брату и совместно дал публичную отповедь подобной мерзости. В противном случае последуют соответствующие выводы.

Москва, 1947 год

Генерал-полковник второго ранга Виктор Семенович Абакумов сидел в своем кабинете на Лубянке у маленького золотистого камина и грел ноги. Эту привычку он перенял у Хозяина.

Впрочем, и во многом другом старался походить на него.

Зазвонил внутренний телефон, который Абакумов предусмотрительно подтянул ближе к себе, на стоящий рядом длинный стол, покрытый зеленым сукном.

– Виктор Семенович, доставили.

– Давайте, заводите.

Сейчас ему здесь все казалось чужим. Он помнил еще старую Лубянку, но с тех пор прошло почти десять лет. Да и не был он уже майором госбезопасности.

– Еремеев? Выглядите, честно говоря, не очень. Я ожидал большего от профессионала вашего класса.

Абакумов стал натягивать сапоги.

– Слушайте меня внимательно. Очень внимательно. Первое, что хочу сказать. Архив теперь у нас. И еще. Вот это. На память о Коле Ежове. Возьмите.

Министр вынул из кармана фотографию, которую покойному наркому передал незадолго до расстрела Деканозов. Снимок молодой Суламифи с характерной сталинской рукописной «С» поверху. Аккуратно положил его перед Еремеевым на стол.

Тот вздрогнул и поправил драное краповое пальтишко:

– Если бы ваши люди принесли с собой эту фотографию, не пришлось бы никого убивать.

– На задании были те, кого и так хотели пустить в расход. Чего я зря руки-то марать стану? К тому же стоило проверить, в какой вы форме. Из десятерых двое все же уцелели. Подзабылись, видать, навыки-то, а?

– Я был безоружен, – шмыгнул разбитым носом Еремеев.

– Разведчик, – наставительно заметил Абакумов, поднимаясь, – или побеждает, или погибает.

– Погибают дураки. Умные идут на любые сделки. Собственные похороны в мои планы не входят.

– Именно поэтому вас позвали. Да и не только вас, вся старая ежовская команда «Первомай» сидит в этом здании. В принципе, думали еще в Отечественную выдернуть, но потом решили приберечь для более серьезных дел. Вот, читайте.

Министр госбезопасности кинул на стол папку с делом.

Еще даже не прикоснувшись к бумагам, Еремеев ощутил знакомую дрожь в пальцах. Работа с секретной документацией была его второй страстью после оружия.

Он вытер о пальто окровавленные руки и раскрыл ее. Привычно, хоть и обладал фотографической памятью и текст впитывал в себя страницами, педантично прошелся по каждой запятой.

Сейчас он с удивлением читал о старом чекисте, который уже не первый год пребывал во внутренней тюрьме Лубянки.

– Не понимаю. Это же крестничек Берии. Простите, министр, возможно, я не в курсе всех нынешних закулисных перипетий, но какой интерес этот Ильин представляет для вас?

Абакумов вздохнул.

– Министры приходят и уходят, Система остается. Внимательно изучили материалы?

– Могу дословно повторить каждую фразу.

– Прекрасно. Значит, обсудим суть дела. Если быть кратким – вам предстоит стать этим человеком.

По паркету скрипели лакированные сапоги. Совершенно обезображенного мужчину волокли по тюремному коридору, и с его свисающего к полу лица постоянно капала кровь. Двое чекистов под руки доставляли груз к месту хранения.

Дверь камеры распахнулась, тело буквально закинули внутрь.

Когда загремел замок, узник приподнялся, улыбнувшись. Стер бутафорскую кровь, ощупал на лице почти сошедшие после пластической операции шрамы, после чего стал устраиваться на кровати.

Уже засыпая, Еремеев продолжал прокручивать в голове жизнь этого Ильина, лицо которого он получил от высококлассных немецких хирургов, учеников доктора Менгеле.

Сидя в специально оборудованной комнате, он неделю наблюдал за настоящим Виктором Николаевичем через стену-зеркало, изучая каждую деталь поведения. Стойкий мужчина, даже по-своему жалко было его убивать, хороший биологический материал.

Еремеев не понимал всего замысла Абакумова и Системы, но никто никогда и не требовал от него этого. Главное, команда снова в сборе, предстоят новые дела, а уж о большой политике пусть голова болит у начальства.

Наше дело – нажимать на курок и верно служить.

Новосибирск, 1973 год

Четыре лестницы. Четыре лестницы с блестящими дырчатыми ступенями, сходящиеся в одной точке.

Время на них кажется бесконечным. Спускаешься час за часом, год за годом, век за веком. А через мгновение ты уже на месте.

В нигде.

Вокруг дьюаров клубится легкий туман. Будто высеченные из серебра статуи поблескивают тысячами лиц.

Здесь – знаменитый поэт. Там – великий полководец. А вот ученый, придумавший лекарство, которое спасло человечество от гибели.

Они живые и неживые. Спят до времени в своих саркофагах. И лишь единицам среди смертных дозволено появляться среди молчаливых холодных памятников прошлого.

Памятников прошлого. И – надежды на будущее.

Пес кивнул головой, и Жанна безропотно стала спускаться за ним. С тех пор как она увидела его впервые в Кенгире, в те страшные дни кровавого восстания, прошли годы. Сейчас ее уважение к этому существу было огромным.

– Коллега, – поинтересовался киноид по-русски, – как успехи в ваших экспериментах? Столько дел, признаться, не успеваю читать все отчеты.

– Половинчато, экселенц. Полевые опыты дают интересные результаты, а вот контакты с homo пока весьма неудачны, скорее даже забавны, но не продуктивны, к моему сожалению.

Собака остановилась и, оглянувшись, почесала лапой ухо.

– Не сочтите за труд, составьте краткую справку по вашему «снежному человеку». Я, знаете ли, хотел поделиться этим знанием со своим народом.

– Конечно, экселенц, сделаю в ближайшие дни.

Двинувшись дальше, пес заворчал:

– Герион последнее время перестал хвалить вас. И это любимую-то ученицу! Да и я чувствую странные запахи. Безразличие, апатия, как здесь говорят, «самоедство», в нашем языке аналогов такому слову нет. Что случилось?

Жанна опустила голову:

– Ничего, экселенц.

Словно настоящая собака, тот развернулся в прыжке и пролаял:

– Не ври мне, женщина!

И, будто бы застеснявшись своей вспышки, чуть опустив свою лобастую голову, уже спокойней добавил:

– Запомни, твои проблемы – это наши проблемы.

Он сердито дернул спиной и, спрыгнув с последней ступеньки, потрусил прочь в туман между дьюарами. Жанна пошла за ним.

Сейчас Абрасакс напоминал древнего ваятеля. По правую руку от него был «верстак» с инструментами, сам же он трудился над очередной высокотехнологичной капсулой.

В запорошенном серебряной пылью фартуке и защитных очках, вершитель судеб тихонько постукивал молоточком по долоту.

– А, доченька, – заметил тот Жанну, – погоди, остались буквально последние штрихи.

Пес улегся у ног Абрасакса, а женщина деликатно осталась стоять чуть в стороне.

– Знаешь, эффективность деятельности экспедиции за последний месяц снизилась аж на десять процентов. Именно поэтому пришлось притащить тебя из Кабарды в Новосибирск. Но надеюсь, что смогу исправить ситуацию.

– Она думает, что мы не в курсе, – зевнул киноид.

Протерев тряпкой свой очередной шедевр, Абрасакс поманил Жанну пальцем.

Та подошла ближе и обомлела. Перед ней был дьюар с телом ее коллеги и во многом наставника – Бориса Поршнева, который скончался совсем недавно.

– А я корила себя, что, заработавшись, упустила болезнь и не успела спасти жизнь БорФеду, – прошептала она.

– Как видишь, мы обо всем позаботились сами. И впредь не забивай себе голову такими вещами. Уж за кем-за кем, а за своими Хранилище всегда приглядывает. К тому же его и так планировали отправить сюда. Ладно, – хлопнул Абрасакс в ладоши, – к делу. Как часто ты в горах встречаешь Стража?

– Последнее время очень редко. Он приходил месяца три назад за продуктами, выглядел очень больным, вялым, каким-то тусклым, я бы сказала.

Собака что-то защелкала.

– Повтори по-русски, от Жанны у нас нет секретов, – сказал Абрасакс, – тем более все равно она скоро узнает.

– К тому же, экселенц, я немного разобралась в вашем языке, – вставила Жанна, – вы сказали что-то вроде «сгораю сам, но растворяюсь вокруг».

– Это древняя пословица голованов. Если перевести, то звучит как «у каждого пса свое пламя в душе, но в чужих глазах одно на всех». Он имел в виду, что время старого Стража заканчивается, и у всех нас опять начинаются огромные неприятности. Сейчас пусть ребята из экспедиции возьмут опеку над «снежным человеком», а ты сосредоточь внимание на Страже. Опекай, не докучая. У него должны быть всегда и еда, и лекарства. С нами он общаться не станет, а люди, так сказать, его подопечные – авось не прогонит. Отчетность еженедельная. Но, доченька! Ни в коем случае не вмешиваться.

– Даже если он будет умирать?

– Особенно когда он будет умирать. Ты не представляешь, что такое смерть Стража. Предыдущий умер в тридцать девятом, и потом еще шесть лет трясло всю планету, а за мной шла бесконечная охота.

Ленинград, 1941 год

Было темно, шел мелкий дождь, и это вселяло надежду в горстку бойцов, переплывавших сейчас Неву. Немецкие снайперы могли проглядеть их лодку в суматохе постоянной перестрелки с укрепившимися на другом берегу ополченцами.

Натан Стругацкий зябко кутался в свою потертую шинель и думал, что именно сейчас предстоит момент, который случается у человека всего лишь раз в жизни.

Вчера в штабе его неожиданно окликнул командир:

– Залманыч? А ну-ка забеги, твою туда, ко мне на пошептаться.

«На пошептаться» было любимой присказкой и значило, что предстоит серьезное задание. Многие поглядывали на командира косо из-за странного чувства юмора, но Натану он нравился: всегда говорит то, что думает, не воткнет нож в спину.

– Слушай внимательно, морда жидовская. Тут такая каша заварилась, – сказал он, закручивая папиросу, – что я даже не знаю, куда и что. Садись давай.

Они сели, командир пыхтел, словно паровоз:

– Хочешь, я тебе сломаю ногу?

– Не понял, – переспросил Стругацкий.

– Ну ногу или руку, один куль в мешке. Всяко лучше, чем лежать внутри.

Натан Залманович с недоумением смотрел на него.

– Чего вылупился? Тебя на «невский пятачок» посылают, слыхал небось о таком?

Небольшой участок у Невы, где удалось оттеснить немцев, пользовался, мягко говоря, дурной славой. Обычно живыми оттуда не возвращались.

Командир наклонился и, дыхнув луком, прошептал:

– Корпеть налево, Залманыч, соображай! Лучше полежишь в больнице, скажешь – поскользнулся. У тебя же два шкета мелких и жена! И жид ты – правильный, наш. Нет у меня никакого настроения на убой посылать грамотного командира. Кто этими долбоклюями командовать будет? Бабушка моя? А так с гипсом походишь и бойцов натаскаешь. Ты же не сопля на брюхе, Гражданскую прошел.

Стругацкий снял очки, упер кулак себе в лоб и сипнул:

– Опять стуканули. Опять. Кто на этот раз?

Откинувшись на стуле, командир захохотал от души:

– Думаешь, стуканули? Нет, братец, все намного веселее, в колено тебе пень. Вот слухай сюды. Вызывает утром меня не кто-нибудь, а сам Жданов. Я чуть, прости, в штаны не наделал, решил, уж не пойти ли в церковь перед смертью исповедаться. Как говорится, прилетает мошка к кошке, а та ей: мол, так и так, есть у тебя такой комроты Стругацкий? Ждет его вместе с группой смертников старый друг по Сталинграду на «невском пятачке» и обещает закончить давно начатую беседу. Ну, думаю, Залманычу каюк. Как тебе эдакая загогулина?

Улыбнувшись, Натан сказал:

– Это лучшая новость, которую я слышал за последнее время.

Подплыв к берегу, лодка тихо ткнулась кормой в песчаную отмель. Чекисты один за другим, пригибаясь, десантировались.

Ползком двинулись в сторону от видневшихся неподалеку брустверов, возведенных из человеческих тел. Направление указывал периодически мигавший фонарик.

Наконец, первый из разведчиков достиг цели и подал рукой сигнал, что все чисто. Заняв периметр обороны, пропустили внутрь Натана Залмановича.

В маленьком пролеске стояла, хитро упрятанная под огромными корягами, землянка. Подходя к ней, Стругацкий услышал, как знакомый голос пытается перекричать канонаду:

– Берлога, я Туман, Берлога, я Туман, как слышите? Кукушка поет соловьем, деревья не пилить! Деревья не пилить… Принял тебя, Берлога, отбой.

Внутри за рацией сидел в маскировочном халате Кнопмус. Увидев вошедшего, улыбнулся, кивнул на топчан рядом с собой.

– Извини, Натан, вставать не буду, низковато. Садись сюда, уже второй день тебя дожидаюсь.

Пригибаясь, гость подошел и пожал протянутую руку Юрию Альфредовичу, затем устроился поудобней рядом.

Кнопмус взял со стола огромный нож, ловко вскрыл пару консервных банок, стоявших на столе.

Протянув одну из них гостю, плеснул в жестяные кружки что-то из фляжки.

В нос ударил терпкий запах спирта.

– Давай, за встречу.

Они выпили, и Стругацкий набросился на тушенку. Подцепив кусок вилкой, прожевал и с удивлением стал разглядывать банку в тусклом свете лучины.

– Трофейная, – пояснил Кнопмус, – вчера немного вперед продвинулись и пополнили, так сказать, свои запасы продовольствия. Не бойся, не из человечины, ешь спокойно.

Он прислушался к происходящему снаружи.

– Не стреляют больше. Отлично. Теперь, если кто захочет нанести нам нежданный визит, мы сразу об этом узнаем.

– Ночные стрельбы ради дорогого гостя были? – поинтересовался Стругацкий.

– А ты как думал! Прием по высшему разряду. Ладно. Запоминай наглухо, второй раз повторять не стану. Уже скоро мы снова встретимся, и тогда вернешь должок за тридцать седьмой год. Но для этого необходимо выбраться из города. По дороге перехвачу, здесь слишком пристальное внимание к моей скромной персоне.

Натан Залманович не торопясь, с наслаждением прожевал кусок тушенки и спросил:

– Каким образом мы эвакуируемся с семьей?

– Не с семьей, – поправил тот, – возьмешь с собой только Аркадия, он поможет в трудный момент.

Стругацкий замотал головой и поставил банку на стол.

– Нет. Простите, но так дело не пойдет. Или едут все, или не едет никто.

– Ты меня не дослушал. С женой и Бобкой все будет в порядке, я позабочусь об этом. Проблема в другом. Тебе предстоит сыграть самый сложный спектакль в своей жизни. Будешь предпринимать все усилия, чтобы вывезти всех, но безуспешно. Горе должно быть убедительным даже для супруги и детей. Иначе – сам знаешь. Сталинград ведь еще не забыл? Тогда было, конечно, проще. Теперь пришлось пойти ва-банк и задействовать местных чиновников. За тобой будут наблюдать сотни внимательных глаз. Малейший прокол, и я не поставлю за жизнь твоей семьи ломаного гроша. Следующее не менее важное…

Вдруг Кнопмус замолчал. Натану Залмановичу показалось, будто маленькие, глубоко посаженные глаза таинственного собеседника на мгновение затопила чернильная тьма.

– Ложись! – закричал он внезапно и, столкнув на земляной пол Стругацкого, сам бросился сверху.

Рядом громыхнуло так, что на какое-то мгновение мир словно исчез. Затем Натан Залманович почувствовал, как на спину сыплются комья земли, а рядом падают горящие остатки деревянных балок землянки.

На месте, где еще недавно стоял стол с рацией, зиял край большой воронки.

Кнопмус протянул руку.

– Бегом отсюда. Меня выследили. Уходим к лодке.

Стругацкий вскочил. На удивление, не было не то что контузии, даже на руках не осталось ни единой царапины, хотя снаряд разорвался в двух шагах от него.

Отряхнув с шинели землю, он услышал вновь начавшуюся перестрелку и канонаду.

– Уходи сам, я должен забрать своих людей, – ответил Натан и кинулся без промедления к охранявшему их оцеплению.

– Как же мне надоели эти блаженные, спасу от них нет, – проворчал себе под нос Кнопмус и аккуратно двинулся следом, постоянно внимательно оглядываясь.

С пригорка в сторону мирно покачивавшейся у берега лодки спешил маленький отряд, позади которого, поминутно отстреливаясь от наступавших немцев, бежали Стругацкий и Кнопмус.

– Погоди, – закричал Юрий Альфредович, – так нам не уйти. Стой на месте, не шевелись. Придется играть не по правилам.

Приученный к дисциплине, Натан Залманович мгновенно застыл, будто статуя, радостно глядя, как его ребята уже подбегают к лодке, и приготовился к смерти.

Но неожиданно за спиной словно повеял легкий ветерок, выстрелы резко оборвались. Он с удивлением обернулся и понял, что никаких немцев там нет.

– Все, дуй к своим, я буду уходить другим путем. Да, главное чуть не забыл, вот, возьми, – сказал Кнопмус и, порывшись в складках плащ-палатки, вытащил какой-то конверт. – Здесь все необходимые тебе документы. Через несколько месяцев встретимся, тогда и объяснимся.

– Не знаю, кто вы такой на самом деле, но удачи вам, Юрий Альфредович.

Стругацкий споро спустился к берегу. Вот уже исчезла лодка за дождевой завесой, а Кнопмус все стоял на пригорке и смотрел на осажденный город.

К нему неторопливо подошел лобастый пес.

– Проследи за ним, старый друг. За ним и за Аркадием. Встретимся в Вологде.

Тот кивнул, спрыгнул вниз, вошел в темную воду и бесшумно поплыл следом.

Москва, 1985 год

У выхода из оружейной комнаты его уже ждали двое ребят из «девятки».

– Разрешите доложить, товарищ генерал, вас срочно просят прибыть на пункт связи.

Они сели на такую же, как и внизу, дрезину – модель была специально сконструирована для правительственного метро. Буквально через две минуты подъехали к платформе, на которой суетились между громоздкими приборами десятки людей.

Кто-то, завидев Зайцева, замахал руками:

– Сюда, товарищ генерал!

Подойдя к связисту, Геннадий Николаевич вопросительно кивнул.

– На проводе Институт и Кремль, – пояснил тот, – с кем будете первым говорить?

– Давай Институт, – хмуро буркнул генерал.

В трубке раздался знакомый голос:

– Батя, это Глобус. Что за фигня творится?

– Доложи обстановку.

– Так точно. Короче, утром все началось, после твоего звонка. Ты уже вниз спустился, и я с тех пор сижу на телефоне, караулю. Приезжает из Бункера смена в полном составе. У всех здесь глаза, как чайные блюдца, будто призрак отца Гамлета им явился. Тут они нам вываливают: Директор приказал перерубить все линии связи и покинуть объект до особых указаний.

– Стоп. По порядку. Общались ребята с кем?

– Ясное дело, со Спикером.

– Так, может, он пьяный был? Водится за ним такой грешок.

– Трезвый как стекло, Батя. Смена Ястреба была, а ты сам знаешь, он на дух спиртное не переносит, лучше любого гаишника за километр чует запах.

– Поехали дальше. Сам Директор присутствовал или просто Спикер на словах передал Ястребу указания?

– Еще хлеще. Сначала Спикер оповестил все посты: срочно прибыть на КП. Ну ребята явились, выстроились в караулке. Приходят Директор со Спикером, Ястреб доклад начинает. Но вдруг, неожиданно для всех, Директор обнимает Ястреба и говорит: «Прости меня». Затем оглядывает бойцов и командует: всем немедленно отправляться в Институт и до особого распоряжения в Бункере не появляться. А теперь представь мое состояние. Бача и его команда в воздухе, летят в Москву, ты под землей, связи нет. А тут еще генсек, зараза, названивать начал…

– Глобус, язык придержи, это правительственная связь…

– Да мне уже все фиолетово. Ты еще главного не слышал. Пять минут назад прибыл фельдъегерь от Михал, едрить его, Сергеича. Я как старший принял почту. Знаешь, что в письме? Сигнал «АТОМ». Готовность три часа.

– Распоряжения дал?

– Так точно, не первый день служу. Тут только я и охрана со связистом остались.

– Слушай сюда. Панику не разводить. Ждать моего разговора с Верховным.

В трубке весело хрюкнули:

– Мы люди военные, команды «паника» никто не давал.

– Вот и молодцы. Зная твою тостомордую привычку зажимать детали… уточни, в письме не было указания, что это учения?

– К сожалению, нет. Только код эвакуации и время, ну все по инструкции, сам знаешь.

Зайцев чертыхнулся:

– Не отходи никуда от аппарата. Я перезвоню.

При этих словах радист понятливо кивнул и, пробормотав пару слов в мембрану, протянул генералу другую трубку.

– Геннадий Николаевич, – без лишних предисловий начал Горбачев, – час назад я разговаривал с президентом США. Ракеты нацелены на Новосибирск и Ямантау, моим приказом ядерные щиты выключены. Что у вас?

– Пока порадовать ничем не могу. Одно могу сказать точно – это Система.

– Доказательства?

– Есть. Прямо-таки автограф от Абрасакса, «я здесь был».

На том конце провода помолчали.

– Мне изначально не нравилась вся эта авантюра. Скажи честно, генерал, как на духу, оно того стоит? На кону миллионы жизней.

– Следуем плану, товарищ Верховный главнокомандующий, – сухо ответил тот. – Доверьтесь нам.

Москва, 1940 год

Не любил он это место. Никогда не любил, просто раньше не признавался в этом даже себе.

Потому что признать – значит смириться с тем, что оно взяло над ним вверх. Одержало победу над вершителем судеб, не покорилось самому Хозяину.

По его приказу, раз за разом перестраивая, ломали стены. Но казалось, это стены ломают его, и, испугавшись этого, пошел на компромисс. Обжил одну комнату, кабинет, только в них и чувствовал себя безопасно.

В силу своего характера, позже, не удержался от мелочной мести. Сам архитектор пошел по 58-й, жена его сгинула в лагерях.

А он попытался и пытался еще.

У дачи вырос второй этаж. Но новые комнаты и коридоры встречали презрением и холодом, даже в летний день, – и отступил, оставив мертвыми все окна, кроме одного.

Особенно тягостно тут становилось зимой. Всегда чудились какие-то тени. Выкрашенные в зеленый стены дома в сумерках казались цвета морской пучины, манящие на самое темное дно болезненный разум вождя народов.

Сняв сапоги, вытянул ноги к обогревателю; каминов боялся – закроют задвижку, и привет.

В дверь кабинета постучали, вяло ответил:

– Войдите.

Зашел адъютант и доложил:

– К вам Лаврентий Павлович, товарищ Сталин.

Он вздохнул и махнул рукой. Адъютант выскочил, через минуту появился Берия.

– Ну что, батоно? Какие вести старику привез?

Сталин сидел в кресле спиной к двери и даже не подумал повернуться. Берия недоуменно уставился на затылок вождя.

«А ведь не отбери у меня сейчас охрана оружие…» – пронеслось в голове за мгновение.

– Знаю, знаю, о чем ты думаешь. И не надейся. Думаешь, товарищ Сталин – старый глупец? Нет, мэгобари, я еще из ума не выжил. Давай докладывай.

– Деканози с нашим пьяницей поболтал. Нужные сведения тот дал. Ну а мы его уже, собственно, списали в расход.

– И как все прошло? – заинтересовался вождь, наконец повернувшись к соратнику. Кивнул в сторону. – Вон кресло, садись, рассказывай.

Берия аккуратно, будто ввинчиваясь седалищем, уселся и снял пенсне. Повертев его в ладонях, спросил:

– Коба, что случилось?

– Ты меня спрашиваешь, что случилось? – переспросил Сталин. – Ты меня спрашиваешь? Кто у нас наркомвнудел? Цоли твоя?

Лаврентий Павлович давно догадался: что-то не так. Сталин позволял себе говорить по-грузински, будучи лишь в сильном гневе, всегда и перед всеми выставляя себя первым из русофилов.

– Коба, я правда не понимаю.

– Ой, не надо, Лаврентий, все знаешь и понимаешь. Давай, дорогой, ты же чекист, – Сталин раскурил трубку, усмехаясь, – покажи навыки сыска, изложи свою версию.

Берия собрал волю в кулак, чтобы ответить. Нервно завертел в руках свое пенсне:

– У тебя был Кнопмус?

– Да, мэгобари, представь себе. И, тихо булькая от смеха, извинился, что передал неверный пароль. Этот архив – пустышка. Можешь раздать его своим мясникам на самокрутки. Теперь объясни, почему ты, нарком внутренних дел, не в курсе ситуации?

– Ладно, я не хотел говорить, но… – он почесал кончик носа, – видишь ли, тобой недовольны.

Сталин зло зашевелил прокуренными усами:

– Да? И кто же? Господь Бог?

– Если бы, Коба. С ним-то еще можно договориться – покаешься, и добро пожаловать в рай. Система недовольна. А с ней переговоров не ведут, ей подчиняются.

Пыхнув дымом, вождь поинтересовался:

– И какое отношение это имеет к архиву?

– Самое прямое. Когда ты отказался начать с Англией войну против Гитлера, они потеряли большие средства на этом, но главное – доверие к тебе. Уверен, что архив не пропал бесследно, есть поверенный в дела Ежова, и сейчас Система ищет его с верным паролем. Иначе они так любезно не дали бы его угрохать.

Натягивая сапоги, Иосиф Виссарионович пробурчал:

– Журнал посещений в тюрьме смотрел? Охрану допрашивал? Возможно, нет никакого поверенного, а кто-то пришел и получил нужную информацию.

– Допрашивать некого, его охраняли наши люди. А тот, кто мог прийти с верным паролем, в журнал записываться не стал бы.

– Кнопмус, – утвердительно прокряхтел Сталин, вставая с кресла, – кто еще у нас умеет такие фокусы вытворять. Но считаю, тут дело намного сложнее. Я уже третий час сижу, думаю, и вот что мне вспомнилось. Был некий парнишка, не помню фамилии, личный педераст Ежова и профессиональный убийца. Выясни, кто он, где он, найди хоть из-под земли, понял? Сориентируй всех на поиски, скажи, что ловим опасного террориста, убившего Кирова. Он, кстати, действительно его убил, это тебе не дурачок Николаев, а мастер своего дела. Если мне не изменяет память, он же пытал Тухачевского с компанией, убил Серго и Чкалова, там много чего на нем не придуманного, а реального. Такую фигуру нельзя оставлять за спиной. Слишком много знает.

По лицу Берии было видно, что его раздирают противоречивые чувства.

– Послушай, Коба. Не лез бы ты сейчас на рожон. Было, – нарком перешел на шепот, – заседание глав Системы. Тебе дали год на то, чтобы вступить в войну. Или… сам понимаешь. – Он выразительно провел ладонью по горлу. –  Идти против них сейчас неразумно, черт с этим архивом.

Подойдя к окну, Сталин отодвинул штору и устремил взгляд поверх деревьев.

– Делай, как я сказал. А знаешь, когда-то, еще в начале пути, меня тоже приглашали на заседание глав. Скажи, Лаврентий, кто лежит на алтаре? Инесса Арманд?

– Нет, – осклабившись ответил тот, – теперь на алтаре та, которая подала неверный знак. Суламифь.

Москва – Ленинград, 1971 год

Бывает так, что возникает ощущение дежавю.

Скажем, ходит многие годы человек на одну и ту же работу, по одной и той же дороге и однажды вздрагивает, понимая – а ведь было это уже день назад.

Вот точно так же сидит на скамейке старичок и читает книжку в потрепанном красном переплете, а вон и голубь справа от него. Сейчас сзади подбежит пудель.

И верно, выскакивает пес, вслед за которым с криками бежит вприпрыжку маленькая девочка.

По телу человека пробегает дрожь, и он, тряхнув головой, побледневший, спешит себе дальше на службу, стараясь не глядеть по сторонам.

…Аркадий никогда не был мистиком, не верил ни в бога, ни в дьявола. Но сегодня дежавю настигло и его.

Будучи человеком прагматичным и рациональным, Стругацкий стал анализировать: с чего бы вдруг?

Наблюдение первое.

Абсолютно пустое купе.

Наблюдение второе.

Несмотря на конец марта, неожиданно повалил снег, и за окном теперь вьются снежинки. Как той самой зимой, которую заставил его вспомнить однажды Высоцкий. Значит, надо ждать гостей.

А вернее, гостя.

Он уже успел задремать, когда на станции Бологое дверь купе наконец открылась, и вошел скуластый мужчина с маленькими темными глазами под тяжелыми бровями. Отряхивая от снега синее кашемировое пальто, заметил Аркадия:

– Полагаю, представления излишни? Ты, видимо, заждался? Увы, раньше никак не мог, слишком уж много дел сейчас.

Стругацкий совершенно спокойно, даже с иронией, глянул на гостя:

– Правильно полагаете. Кстати, как к вам лучше обращаться? Юрий Альфредович? Товарищ Кнопмус?

– Да вроде, когда виделись в последний раз, договорились обо всем. Я для тебя Юра, а ты для меня Арк, и мы давно перешли на «ты».

– Как-то неловко называть того, чьи возможности фактически безграничны, Юрой, – заметил Аркадий.

– Я присяду? – спросил Кнопмус и уселся за столик. Достал из внутреннего кармана фляжку, две металлические рюмки и разлил коньяк.

– Давай за встречу. Будешь?

– Яд, мудрецом тебе предложенный, возьми; из рук же дурака не принимай бальзама, – пробормотал Стругацкий, стопку взял и, отсалютовав собеседнику, выпил. – Ну а теперь, друг Юра, расскажи, зачем вам понадобился Аркадий Стругацкий?

– Собственно, мне показалось, что нужен сейчас как раз я тебе, а не наоборот. Наслышан о возникших проблемах.

– Подозреваю, что ты их мне и создал. И, видимо, хочешь сделать какое-то заманчивое предложение. Ну где надо кровью расписаться?

– Не стану ни подтверждать, ни опровергать подобное суждение. При твоем уме неудивительно, что эта история выстроилась в некую теорию заговора. Однако, поверь, все намного проще, чем ты думаешь. Все настолько банально, что даже скучно рассказывать об этом. Все проще, Арк, все проще.

– Куда уж проще. Янтарные дворцы в московском метро, генералы КГБ на заклание, путешествие в неведомые страны, если не миры… И во главе подобной чертовщины мой старый друг Юра, – саркастически заметил писатель, – только не заводи ту же шарманку, что Зафаэль, пожалуйста, хватит этих полунамеков и недоговоренностей.

Кнопмус вздохнул:

– Да никаких намеков, Арк. Все лежит на поверхности, только ты почему-то не хочешь сложить два и два. Еще во время прошлой встречи, кстати, сам сказал, что не поверишь ни одному слову. Ладно. Выдвигай свои версии.

– Стоп. Ты хочешь сказать, что Зафаэль и ты – один и тот же человек?

– Нет. Один и тот же Разум. Тела разные. Но тот, кто когда-то был Зафаэлем, при необходимости обладает свободой воли и может быть самим собой. Взамен на право пользования его телом и разумом он получил вечную жизнь. Когда вы путешествовали много лет назад вместе, это был он, в прошлый раз – частично он, частично я.

– Допустим. А теперь начнем с самого начала. Как тебя зовут на самом деле?

Кнопмус налил и себе, и Стругацкому, выпил.

Аркадий сидел, вертя в пальцах серебристую рюмку, отделанную искусной гравировкой.

– Эмиль. Эмиль Фар-Але.

Кабардино-Балкарская АССР, Чегемский район, 1973 год

В потертом, застиранном до дыр халате неясной теперь уже расцветки на циновке сидел пожилой мужчина и пил горячий чай из огромной пиалы.

Внешности он был весьма колоритной. На маленькой, сморщенной, как изюм, голове громоздилась кипа огненно-рыжих волос. Нос также впечатлял – размерами и цветом он напоминал огромный баклажан. При всей этой красоте глаза – абсолютно тусклые, почти бесцветные и неживые, а губы – тонкие, пепельно-серые.

Почесав сухой ладошкой выпирающий из-под халата животик, старичок отхлебнул чай и поморщился. Отставив в сторону чашку, он недовольно уставился на входную дверь, как взрослый на докучливого глупого ребенка.

Через минуту постучали.

Старик молчал, но дверь все-таки отворилась. Гостья прекрасно знала как и привычки хозяина дома, так и его отношение к окружающим.

– Приветствую вас, Великий Страж, – поклонилась Жанна в пояс.

Тот указал рукой на циновку напротив себя, и женщина, вновь поклонившись в благодарность за разрешение, присела.

– Ну что там твой Эмиль? – пробурчал будто бы себе под нос старик.

– Простите, кто? – переспросила Жанна.

– Ну как там он у вас называется… Кнопмус, Абрасакс, так кажется, еще какие-то у него имена и тела были, не помню и помнить не хочу. Так ты не ответила, какие от него новости?

– Великий. Как и приказали, я разыграла спектакль. Не мне судить насколько успешно он прошел, но пока все идет согласно плану. Поршнев проник в Хранилище. Абрасакс считает, что вы при смерти. Даже голован, кажется, ничего не заподозрил.

– Еще бы, – опять забухтел недовольно Страж, – я такие иллюзии насылаю на него, как бы псина рассудком не двинулась. А Эмиль в тебя не вглядывался, я проверял. Чай будешь?

– Благодарю за честь, Великий, но сегодня нужно торопиться. Знаю, что вы этого не любите, еще раз простите, но нам придется совершить небольшую прогулку. Я, кажется, нашла новый временной разрыв, и, возможно, это именно то, что мы искали.

Было темно, светили лишь звезды, которые в горах кажутся огромными: протяни руку – и достанешь. Двое спускались по каменному склону, направляясь в сторону шумящего ручья.

Несмотря на то что Жанне Кофман перевалило за пятьдесят, она легко перепрыгивала с камня на камень в своих специальных горных ботинках. Следовавший за ней Страж картинно кряхтел, скользил старыми шлепанцами по мху и затейливо ругался, но при этом не отставал.

– Видите? – вдруг крикнула женщина.

Под большим валуном у самой воды сияла полоска яркого света.

– Отойди подальше, – сказал Страж, – как закончу– позову. Помнишь технику, которой я учил? Свобода от всех мыслей. Справишься или еще разок, на всякий случай, потренируемся?

– Я ее постоянно практикую и в Хранилище, и когда голован приходит. Раз все еще жива, то, значит, и сейчас справлюсь, – твердо ответила она.

Страж махнул рукавом халата вверх, и Жанна проворно стала забираться обратно. А он подошел к небольшой расщелине, откуда светило дневное солнце, и стал внимательно вглядываться.

Через полчаса, поднявшись наверх, Страж подошел к медитирующей женщине и положил ей руку на плечо.

– Можешь возвращаться, – сказал старик.

Жанна открыла глаза, вопросительно посмотрела на него.

– Не то, – ответил он на немой вопрос, – но информацию мы получили крайне важную. Оказывается, у нас есть весьма высокопоставленный союзник.

– Кто же это?

– Председатель КГБ, Юрий Андропов.

Москва, 1971 год

Подобного задания не мог припомнить никто даже из старожилов Лубянки.

Предписывалось: четырем группам на грузовых машинах находиться в определенных точках, каждый оперативник должен был сосредоточенно, не отвлекаясь ни на что… читать книгу. По команде, данной в виде специфического гудка, автомобили выдвигаются и перекрывают дорогу.

Все.

Ни больше ни меньше.

Оружие табельное, применять только в крайнем случае. Никаких средств связи. Дорогу перекрыли, а дальше – не ваша забота.

Люди служивые, лишь переглянулись и отправились исполнять приказ.

Юрий Альфредович не любил этот способ перемещения, но следовал правилам политеса. Брежнев настоял на тяжеловесном бронированном черном монстре, «ЗИЛ-114», и просил приезжать в Кремль только на нем.

Проскочили Битцевский лесопарк. С двух сторон от дороги возводили новые, жутко уродливые, но многоквартирные дома.

Внезапно водитель ударил по тормозам: раздался резкий гудок, и со стройки, перегораживая дорогу, выкатился военный грузовик. Не останавливаясь ни на секунду, шофер уже повернул на встречку, увидел, что и там дорогу закрыл второй «Урал-375Д», на рефлексах дал задний ход, но и этот путь был теперь недоступен.

За рулем сидел профессионал высшего класса, совмещавший должность шофера и охранника. Оглядевшись по сторонам, понял, что вокруг лишь бетонные блоки, которые лимузин преодолеть не сможет. Быстро вытащив из-под переднего сиденья укороченный автомат, передернул затвор.

Сзади на плечо легла рука.

– Спокойно, Сережа. Сиди и не высовывайся. С нами просто хотят поговорить, иначе бы уже давно свинцом нашпиговали.

Выйдя наружу, Кнопмус ступил в зимнюю грязь, перемешанную с бетонной пылью, летевшей со строек.

За спиной послышался стук закрываемой двери легкового автомобиля, из-за грузовика показалась чуть сутулая высокая фигура мужчины в зимнем пальто, шляпе и в очках.

– Браво, браво, Юрий Владимирович, – искренне зааплодировал Кнопмус, – блистательно сработано. Вы первый, кому удался со мной подобный фокус.

Андропов подошел к нему и, не пожимая руки, хмуро спросил:

– Знаете, что случилось сегодня в приемной Верховного Совета?

– Обижаете, я был в курсе того, что произойдет, еще дня три назад, а вчера вечером уже имел на руках и полный список участников.

– Значит, не ошибся.

Сняв кожаные перчатки, Юрий Владимирович зябко подул на руки, заметив:

– Тогда считайте, что их жизни будут на вашей совести.

– Э, нет, голуба, – покачал головой Кнопмус, – такого приказа никто не даст. Пока Комитет тут цирк устраивает в духе американских боевиков, Щелоков уже сидит на приеме у Брежнева. А тот в преддверии разрядки не станет устраивать бойню. С недавним захватом самолета проблем хватило. Обошли вас, Юрий Владимирович. Знаете почему?

Кнопмус подошел ближе и, будто змей, зашипел на ухо:

– Один ты привык играть, Андропов. Не командный игрок – волчара. И не станешь никогда генсеком, если дурить продолжишь. Поезжай на прием к Суслову, скажи, что согласен на коалицию. Думал остаться чистеньким, не входя официально в Систему? Открою тебе тайну, ты и так ее часть, хоть и не давал присяги главам. Помни об этом каждую минуту и делай верные выводы.

Отстранившись, Юрий Альфредович развернулся и двинулся к своей машине.

– Постойте, Абрасакс.

Тот словно налетел на стену. Медленно обернулся и покачал головой.

В легком распахнутом пальто, под которым трепыхались на ветру фалды серого костюма индивидуального покроя, на фоне дорогого лимузина, да еще и со своей азиатской внешностью он был похож сейчас на главаря легендарной «Якудзы». Залез в карман, достал серебряный портсигар, покрытый тончайшей гравировкой каких-то формул, вынул папиросу и зажигалку, закурил.

Помолчал, пуская колечки дыма. Вдруг одним невидимым движением оказался около Андропова и посмотрел ему в глаза. Председатель КГБ хотел отпрянуть, да взгляд держал на железной привязи.

Наконец, Абрасакс его отпустил.

Тот чуть не упал на грязный асфальт, но удержался, ухватившись рукой за плечо собеседника.

– Экий вы, батенька, крепкий, – заметил Кнопмус, – иные не то что в обморок падают, а мочатся под себя. Ладно, слушайте и запоминайте. Повторять не стану. Имя Абрасакс вы забудете навсегда. Для вас я Юрий Альфредович Кнопмус. Это понятно?

Андропов едва заметно кивнул.

– Далее. Мне нужен Берия, в миниатюрном варианте. Вы вполне подойдете на эту роль. Для чего именно, уж простите, объяснять не стану. Просто примите как данность. Но и награда будет соразмерной.

Дернув плечом, Юрий Владимирович скривил губы:

– Я не уличная девка.

– А я не сутенер в публичном доме. Предлагаю ни много ни мало – пост генсека. Сами прекрасно знаете: мое слово – закон.

– Брежнева предавать и подставлять не стану.

– Никто и не просит. Наш любимый Леонид Ильич человек немолодой, вскорости своим ходом отправится в мир иной. Простой вопрос – кто сядет на трон после него? Суслов нужен на своем месте, да и со здоровьем у него… А вы – идеальный претендент. Кровь Системы застоялась, растет давление. И новый лидер устроит небольшое кровопускание. Мы отдадим весьма крупные фигуры на съеденье в обмен на некоторую помощь. Именно поэтому вы с радостью станете мне помогать, Юрий Владимирович.

– Уверены?

– А сами-то уверены в том, что многое от вас нужно? Да и вообще, что в принципе нам так уж и необходимы? Сейчас, может быть, да, пока нет более подходящего кандидата. А завтра уже нет. Решайте сами.

Кнопмус вновь развернулся, двинувшись к автомобилю.

– Чего вы хотите? – буркнул Андропов.

Абрасакс остановился, затушил носком ботинка окурок, ответил не оборачиваясь:

– Только одного. Выполняйте все до единой директивы Брежнева. Нужны репрессии против интеллигенции. Кстати, больше не пытайтесь повторить маневр с задержанием, подобные фокусы срабатывают лишь раз. До свидания, – сказал он и стал садиться в лимузин.

– Погодите, – крикнул Юрий Владимирович, – а что делать с этими евреями?

– Выпускайте в Израиль, – ответил тот, – герои заслужили свободу.

Москва, 1941 год

Берия стоял у окна в своем особняке на Малой Никитской и вглядывался в ночную Москву. Пустынные улицы, сходившиеся перед окнами в перекресток, казались ему сейчас тупиком.

Стоял, задумчиво покусывал костяшки пальцев, слегка покачивая головой.

– Как вы это себе представляете? – тихо спросил он.

Ни единой включенной лампы, под вечер комната тонула во мраке, свет от уличных фонарей едва проникал за подоконник, и даже тень не выдавала собеседника.

– Никак, Лаврентий. У тебя лишь один шанс из миллиона. Сумеешь его использовать – получишь все. Нет – на кону жизнь. Мы вступаться не станем, – прокаркал хрипло голос из темноты.

– Даже после стольких лет совместной работы?

Тень за его спиной зашипела с легкой угрозой в голосе:

– Не стоит на нас давить. Не стоит с нами торговаться. Да, долгие годы мы сотрудничали. Но кому в первую очередь это было нужно? Тебе.

– Кажется, я ни разу вас не подводил. Да и Хранилище получало все, что хотело.

Невидимый посетитель хмыкнул.

– А ты нет?

Маршал прошептал:

– Вы знаете, что мне действительно нужно. Но теперь время упущено.

Он вздохнул, вновь стал покачивать головой в такт словам.

– Уберем Сталина – начнется анархия, и Гитлер дойдет не до Урала, а до самого Владивостока за пару месяцев. Если же оставить его и выиграть войну, диктатор будет идолом для поколения без всякого чекистского пистолета у виска. Любой заговор станет бессмысленным.

Рядом из тьмы возник Зафаэль. Положив руку на плечо Лаврентию Павловичу, глядя вместе с ним в московский сумрак, сказал:

– Кто в свое время отказался поддержать Тухачевского, тот теперь лишь пожинает плоды собственной глупости. Придется еще лет десять тебе подождать. Сейчас же просто посмотри туда. За окном – мирный спящий город, редкие прохожие спешат домой отоспаться после работы, едут машины. Где-то рядом в своих квартирах люди ругаются, любят друг друга, сочиняют музыку или готовят нехитрый ужин. Но вскоре этой идиллии не станет. Москва-то сильно не пострадает, но многие города превратятся в руины, погибнут миллионы в ошибочных действиях ваших бездарных военачальников. Правда, и Гитлеру, так или иначе, победить не суждено. Но ты сделал все, что мог, – предупредил командиров о грядущей катастрофе. Это зачтется. А насчет Сталина – не волнуйся. Сегодня он лишился поддержки Абрасакса. Теперь все зависит только от тебя.

Просматривая докладную записку, Сталин никак не мог понять, чего от него хочет Жданов.

Как обычно, прочитав первый раз, он принялся читать заново, медленно делая легкие отчерки под важными пассажами в тексте желтоватым ногтем правой руки – привычка, оставшаяся со времен тюремного заключения.

Дойдя второй раз до конца документа, поднял свои рысьи глаза на сидевшего напротив Председателя Верховного Совета РСФСР и хмуро поинтересовался:

– Почему я получаю эту информацию от вас, Андрей Александрович, а не от Лаврентия Павловича?

Жданов знал, что идет ва-банк, и, взяв себя в руки, твердо посмотрел на Хозяина:

– У меня нет пока точных данных, Иосиф Виссарионович, но возможно, что и товарищ Берия косвенно причастен к готовящейся акции.

Тяжело поднявшись из-за стола, Сталин подошел к наркому и присел перед ним на корточки:

– Конспираторы. Провокаторы чертовы. Ведь десять раз я им говорил – войны не будет, – глядя на Жданова снизу вверх, яростно начал тыкать рукой в пол. – Вот здесь, неделю назад, Берия валялся у меня в ногах, умолял хотя бы провести военные сборы. Я ему что сказал? Не дразни Гитлера. А они, значит, стягивают войска к границе, пока товарищ Сталин и товарищ Молотов заняты дипломатией? Андрей Александрович, завтра у нас что? Суббота?

– Так точно, товарищ Сталин.

Вождь резко встал и направил сухой, прокуренный указательный палец на посетителя:

– Вы как член Комитета обороны от моего имени составьте приказ: всем частям и соединениям, кроме занятых на боевом дежурстве, объявить выходной. Пусть выметаются в увольнение, девок тискают и водку жрут. Постарайтесь не допустить, чтобы директива заговорщиков о подготовке к нападению немцев распространилась среди командиров.

У Сталина злобно топорщились усы. Он с раздражением грохнулся на свой стул и начал яростно чиркать спичками. Прикурив с третьего раза и пыхнув дымом, немного успокоился. Все же не стоит показывать эмоций перед подчиненными.

– Нам с тобой, главное, время протянуть до понедельника, – доверительно наклонился он через стол к Жданову, – а дальше уже – победителей не судят. Не случится ничего в воскресенье, так командиры первые против безумных наркомов повернут оружие. Не дай бог, кто-то особо ретивый сочтет эту писульку, – потряс он бумагами в руке, – руководством к прямому действию. Идите, товарищ Жданов.

Тот поднялся и вытянулся во фрунт перед вождем. Сталин также встал, вновь подошел к нему и похлопал по плечу.

– Идите, – повторил вождь. – Я никогда и ничего не забываю. Вы сделали самый главный и самый верный выбор в своей жизни.

Когда тот ушел, Иосиф Виссарионович стал медленно ходить из угла в угол, посасывая трубку.

«Ну вот и пришло время смены караула. Молодые волки подрастают, пора им дать немного порулить. Надо выдвигать того парнишку, Суслова, давно его уже приметил. Будет предан вечно: взращен мной и живет мной. Даже если умру, не колеблясь продолжит начатое. Далее. В армии все в порядке, ни один приказ, не подписанный лично мною, вояки выполнять не станут, тут они просчитались. Новый генералитет смотрит в рот и ловит каждое слово, аки божественную истину. То, что Лаврентий мог предать – это вряд ли. Наверное, терпение глав лопнуло, и ему дали четкий и недвусмысленный приказ. Кругом люди Берии, а значит, и Системы, даже тут. Им ничего не стоит отравить меня в любой момент. И концы в воду».

Он подошел к столу, нажал кнопку вызова. Через тридцать секунд перед ним стоял статный охранник в форме НКВД, подобострастно взирая на вождя.

– Вот что, – сказал тот, – соскучился я по собственной стряпне. Прикажите, пусть сообразят мне небольшую плитку, ну и все прилагающееся: посуду, вилки-ложки.

– Так точно, товарищ Сталин. Когда прикажете доставить?

– Думаю, до завтра ваши люди подберут необходимое. Пусть установят в смежной комнате, пока я днем буду работать.

– Разрешите выполнять?

Сталин кивнул, и охранник, словно на параде, строевым шагом вышел. Хмыкнув в усы, вождь уселся за стол, чтобы еще раз перечитать докладную Жданова.

Но вместо нее увидел стопку чистых листов, поверх которых лежала записка на тонкой рисовой бумаге, заполненная крупным, каллиграфическим почерком.

«Коба!

За последний год мы не единожды просили вступить в войну с Германией, но ты отмахивался от тех, кому присягал когда-то. Посему передаем коллегиальное решение: считаем невозможным сотрудничество лично с тобой. Однако мы поддержим сопротивление германской агрессии всеми доступными способами, не противоречащими нашим принципам. Контакты во время войны, которая начнется в воскресенье, будут осуществляться через тех здравомыслящих командиров, которых ты успел окрестить «заговорщиками». Ответственность за твою жизнь, здоровье и безопасность отныне мы с себя снимаем. Ты полностью предоставлен своей судьбе.

Система».

Когда Сталин дочитал записку до конца, она рассыпалась у него в руках. Хлопья пепла полетели на пол и он, хищно, по-звериному раздул ноздри, учуяв знакомый запах.

Наклонившись, аккуратно подцепил черный, словно тлеющий квадратик подушечкой пальца. Поднеся его к носу убедился – тот пах духами Суламифь.

Ленинград, 1971 год

На Московском вокзале, стоя за столиком кафе, Кнопмус сказал Стругацкому:

– Обрати внимание, второй раз мы встречаемся в поезде и расстаемся здесь. Не менее интересно и другое: сейчас ты поедешь на Финляндский вокзал, откуда начал свой путь в большой мир. – Он помолчал. –  Так что? Передашь брату мое предложение или все-таки решил попробовать действовать самостоятельно?

Аркадий равнодушно пожал плечами:

– Разве у меня есть выбор?

– Выбор есть всегда, – серьезно заметил Кнопмус, – просто весь вопрос в том, к каким последствиям он приводит.

– Наша с братом главная цель в жизни – продолжать писать книги. Совершенствоваться. Это все, чего мы хотим. Думаю, он согласится. Даже если бы не было этой чудовищной ситуации, предложение интересное, и глупо было бы отказываться.

– Ладно, – хлопнул Юрий Альфредович его по плечу, – иди уже.

Тот кивнул и направился в сторону метро, а к столику подошел, почесывая пузо, рыжеволосый грязный старик в засаленном халате.

Лишь последний глупец стал бы вести откровенный разговор в номерах дома творчества писателей «Комарово». Все знали, что комнаты оборудованы подслушивающими устройствами. Поэтому, когда была необходима откровенная беседа, уходили куда-нибудь подальше в парк.

Именно здесь медленно прогуливались по тропинке, бегущей вперед между высокими тонкоствольными деревьями, Аркадий и Борис Стругацкие, дымя сигаретами и настороженно поглядывая вокруг.

– Не обижайся, Боб, но даже тебе всего я рассказать не могу. Дело не в недоверии. Как говорится, многие знания – многие печали. Но ведь тут и малые знания – огромные опасности.

– Собственно, основное ты мне и так рассказал. Остальное уже детали. Раз это такая стррррашная тайна – держи ее при себе. Ну и что же Кнопмус хочет в обмен на годы нашего прозябания на свободе?

– Не ерничай. В деньгах, может поприжмемся, но где наша не пропадала? – махнул огромной рукой Аркадий и выкинул куда-то вдаль тлеющую сигарету. – Главное ведь – работать нам дадут. Писать сможем. А заработок найдем какой-то, не переживай.

– Все-все. Ты меня уел. Каюсь, – шутливо склонил голову Борис, – давай наконец о главном.

– А главное, как и все, у них весьма запутано. Через пару лет нам при странных обстоятельствах попадет некая рукопись. Задача – привести ее в божеский вид, литературы добавить и убрать потом фрагменты, на которые сам Кнопмус укажет, когда будет читать. Еще он просит оставить название, придуманное таинственным автором: «За миллиард лет до конца света».

– Ладно, – Борис втоптал ботинком окурок в мерзлую землю, – скажи мне только одно: для чего ему все эти сложности? Можно ведь было просто предложить сотрудничество, мы бы не раздумывая согласились.

– Мне кажется, он просто морочит нам голову.

– Чаю возьми мне, – грубо сказал рыжеволосый.

Кнопмус безропотно направился к буфетной стойке, шепнул пару слов продавщице и сунул пятирублевую купюру. Через несколько минут перед стариком дымился в подстаканнике ароматный напиток.

Отхлебнув, рыжеволосый огорченно заметил:

– Все-таки пить чай из кружки, пусть он даже листовой и правильно заваренный, – это извращение. Не те ощущения. Поэтому давай поскорее покончим с делами, и открой мне дорогу домой.

– Вы ужасный привереда, Страж. Я не помню за всю историю столь сварливого и желчного субъекта на этой должности.

Тот отмахнулся:

– Оставь свою лапшу для дурачков из Кремля. Пусть они твои лживые бредни слушают. Всегда мы были и будем, как ты выразился, сварливыми и желчными. Сам прекрасно знаешь, кто может стать Стражем и почему.

– Знаю, Великий, знаю. Но вы просили – к делу, так давайте к делу.

Вновь приложившись к кружке, старик сказал:

– Арк будет помнить только то, что касается его проблем. А суть разговора вспомнит в нужный момент.

Кнопмус слегка поклонился:

– Вы очень любезны. Могу ли я чем-либо отблагодарить Стража, кроме прохода к дому и чая?

– Нет, – рявкнул тот, – я только выполняю договор, – добавил он уже абсолютно спокойно, – мне от тебя ничего не надо. Разве что ты откроешь проход к первому Стражу, заключившему сделку с тобой, чтобы я открутил этому идиоту голову.

– Знаете, не было еще ни одного Стража, который не высказывал бы подобного желания. На редкость стойкая тенденция.

– Потому что ты отвлекаешь от работы. Все, вези меня, олень, в мою страну оленью, некогда мне тут с тобой разговоры разговаривать.

Оглянувшись вокруг, Кнопмус показал левой рукой на чуть мерцающий воздух:

– Здесь, Великий. Как вы любите, прямо к порогу дома.

Страж отхлебнул еще чая и, хмуро глянув на Юрия Альфредовича, не попрощавшись, шагнул в воздушную линзу.

Когда тот исчез, Кнопмус облегченно вздохнул.

– Бывало и хуже, – пробурчал он себе под нос.

Челябинск-40, 1957 год

Это была не самая лучшая идея – проводить совещание в закрытом городе, напоминающем радиоактивную свалку, но необходимость заставила.

Предстояло убедиться, как движется атомный проект, лично, а не на бумаге. В патоке патриотического пароксизма терялся обычно весь смысл.

Директора «Маяка» отправили в Москву, чтобы не мешался под ногами. Его заместитель лично водил по лабораториям, все показывал и отвечал на самые неудобные вопросы.

Вчера вечером позвонил сам министр и приказал приготовиться к внезапной проверке. Прибывших было пятеро, на вид обычные канцелярские крысы из министерства. Походили, покивали с умным видом головами и попросили разрешение провести совещание в кабинете директора.

Заместителя ждали дела, поэтому он сплавил эту компанию и выбросил их из головы. К своему счастью, он так никогда и не узнал, кто в тот день посетил «Маяк», равно как и никогда об этой встрече вспомнить бы и не смог.

– Итак, подводя итоги, можно сказать, что пока все идет не так уж плохо, – пропыхтел полноватый, чем-то похожий на Уинстона Черчилля, князь Запада. Дым его огромной сигары окутывал шарообразную лысую голову, второй рукой он тихо постукивал по полу серебристой изящной тросточкой.

– Это у тебя неплохо, – недовольно заметил князь Востока, его плоское рыбье лицо выражало уныние – всю кровушку выпил из нас, буржуй, а сам на акциях сколько поднял? – Он достал платок и чихнул. – Прошу простить, у меня аллергия на этот ужасный воздух.

– Господа, господа, – прервал их Абрасакс, – князь Запада по общей договоренности внес свою долю как в дело, так и в бюджет организации. Чем больше зарабатывает он – тем больше зарабатываем мы все. И, конечно, князь Востока получит как личную, так и региональную компенсацию за нанесенный его вотчине ущерб. Я выступаю гарантом.

Они сидели в полутьме кабинета уже более получаса и обсуждали результаты ревизии. Абрасакс расположился за столом директора, совещательные же столы прислуга сдвинула полукругом так, чтобы у каждого из четверых глав Системы имелся свой собственный, сервированный в соответствии с личными предпочтениями.

Теперь старцы перешли к той части, которую так ненавидел Абрасакс: выяснение отношений и обсуждение финансовых вопросов.

– Иск инче дзер карцикы, парон Харав? – язвительно поинтересовался князь Севера. – Что-то вы на редкость сегодня молчаливы. Сидите, пьете вино, кушаете фрукты и только согласно киваете. Уж не сговорились ли вы? Вас, мой Абрасакс, я ни в коей мере не подозреваю, а вот эта троица вечно против меня интриги плетет. Кто перехватил атомный проект? Князь Востока. Кто заработал? «Запад» и «Юг». А мы, пардон муа, в филейной части тела, на общей марже копейки считаем.

Седовласый князь Юга яростно стрельнул горящими черными глазами на сухопарую фигуру «Севера», мусолившего в руках хрустальную запотевшую стопку с водкой.

– Что я заработал, а? Гроши, гроши я заработал! – закричал он, брызгая слюной. – Мой дед только на Баку зарабатывал столько, что всю Систему один кормил. А сейчас? Слезы, одни слезы.

– Помню вашего деда, – хмыкнул спокойно князь Севера, – я как раз только стал главой, и мы с ним успели лет пять поработать. Душа-человек. В отместку ему я устроил руками Сталина, под шумок во время войны, депортации целых народов Кавказа: так он успел достать меня. Это не угроза, князь, это предостережение. Мы, русские, долго запрягаем, но быстро едем. Причем обычно на чужом горбу, учтите. Так я не услышал ответа на свой вопрос.

– Вон у евр… у «Запада» спрашивай… те, – буркнул князь Юга, – он у нас мозг Системы. Я свою долю честно внес.

– Так, – стукнул по столу кулаком Абрасакс, – мне надоело это слушать. С прискорбием констатирую, что эпоха дурно влияет на вас. Тут какой-то сходняк уголовных авторитетов, а не совещание людей, правящих Империей. Посему вынужден огорчить присутствующих: пришло время получить очередную порцию внушения.

Он кивнул головой, и лица присутствующих на мгновение поникли и побелели. Затем глаза всех четверых одновременно открылись. В них был такой ужас, будто они только что вернулись из самых глубин ада.

– …не понимаю, зачем ты возишься с этими напыщенными жадными индюками?

– Я ведь не спрашиваю тебя, зачем ты делаешь свое дело. Делаешь – и делай. Главное – выполняй наши договоренности.

– Наши договоренности… наши договоренности, – задумчиво пробормотал Страж, вертя в руках истертые костяные четки.

Получив наказание, четверка глав мгновенно извинилась как перед Абрасаксом, так и перед друг другом. Закончив совещание не просто на конструктивной и деловой ноте, но и обменявшись в знак единства несколькими выгодными контрактами, они пару минут назад отбыли восвояси.

Сейчас в кабинете остался лишь Абрасакс, подчеркнуто деловой, похожий на японца с фондовой биржи, и Страж в своем неизменном засаленном халате.

– Договоренности, говоришь, – вновь задумчиво повторил он, – договоренности-то я выполнил, пилюлек прописал упырям. Но вот ведь в чем дело. Я абсолютно не обязан помогать и оберегать тебя или твоих подручных. Эмиль, знаешь что? Горите вы огнем.

Все вокруг начало мелко трястись. Абрасакс понял, что катастрофу уже не предотвратить, но можно минимализировать последствия. Тело в кресле перед Стражем обмякло. Обмякли все тела в мире, где тот хранил свой разум.

Сейчас он должен был стать единой, сконцентрированной силой.

Время замедлилось, фактически остановившись.

Разум увидел, как над одним из хранилищ ядерных отходов начинает взлетать крыша. Через несколько секунд могло случиться такое, что Хиросима показалась бы небольшим досадным происшествием.

Мгновенно просчитав ситуацию, всей своей силой вдавил многотонную плиту обратно и, как мог, погасил распространение радиоактивного загрязнения. Затем перенес кортеж глав сразу к пункту назначения и вернулся обратно.

Тело в кабинете директора открыло глаза-буравчики. Поднявшись, Абрасакс подошел к Стражу и поклонился:

– Я понял урок, Великий. Обещаю, такого больше не повторится с моей стороны. Никогда не стану вмешивать вас в дела Системы, если только это не будет соответствовать интересам человечества. Но и вы обещайте, что не будете больше столь радикальным способом выказывать свое неудовольствие.

– Ничего я тебе обещать не стану, – буркнул рыжеволосый, поднимаясь, – открывай портал, мне надо работать.

Вологда, 1940 год

Последнее время он часто приходил в эту привокзальную столовую. Ничего выдающегося здесь не было: стандартный набор весьма посредственного качества блюд, толстая повариха с большой сизой родинкой на левой щеке, заплеванный, усыпанный опилками пол и скудный интерьер.

И тем не менее народу обычно много – рядом вокзал, а тут недорого и быстро можно перекусить горячего. Вологда была крупным транспортным узлом, и именно в этой столовой узнавали самые свежие новости, которые не печатались на страницах газет и не освещались по радио.

Он процокал костылями к стойке, поставил на поднос тарелку суточных щей, взял стакан сметаны и заковылял к ближайшему столику.

За соседним уже устроилась необычная парочка, которую он приметил сразу и рассчитывал получить свежую информацию из Москвы. А то, что эти двое из столицы, видно было невооруженным глазом.

Мужчина походил на циркового артиста. Маленького роста, почти что карлик, с огромной непропорциональной сморщенной головой-картофелиной, одетый в умопомрачительный заграничный серебристый костюм-тройку, увенчанный черной бабочкой. Он что-то весело рассказывал, размахивая руками, и поедал многочисленные блюда, которыми был уставлен стол, не забывая прикладываться к кружке с пивом, коих на столе стояло аж пять штук, и три уже были пустые.

Напротив него сидела элегантная дама лет тридцати, которую невозможно было представить в подобном заведении, скорее – на светском рауте в Букингемском дворце. Антрацитово-черные волосы струились из-под крошечной шляпки-шлема по коктейльному платью красного цвета. В руке, обтянутой длинной перчаткой, дама манерно держала мундштук с сигаретой. Рядом с ней на столе стояли маленькая расшитая стеклярусом сумочка и фарфоровая чашечка с кофе, которую она периодически подносила к по-детски припухлым губкам.

И только стальные глаза выдавали ее. За всей этой дорогой мишурой сиял блеск кремлевских звезд.

Хотя в зале бравурными речами без умолку гремела тарелка радио, обладая прекрасным слухом, он, прислонив к столу костыли и удобно устроившись на скамейке со своей культей, принялся делать вид, что медленно и вдумчиво завтракает, впитывая каждое услышанное слово.

– Ну а что Берия? – лениво поинтересовалась дама у собеседника.

– У, – махнул карлик руками, – что ты, Маха, мировой скандал был, ты себе не представляешь! Как только он вернулся от Сталина, мгновенно вызвал к себе Деканозова. Крик стоял до самих Соловков. Видимо, скоро весь секретариат под нож пойдет, потому как все слышали слишком много такого, чего в нашей стране лучше не слышать вообще никому и никогда. Обложил Лаврентий бедного Деканози и по-русски, и по-грузински отборным трехэтажным матом. Можно было бы написать целый эротический роман для самых завзятых извращенцев. А что, собственно, Деканози-то? Чем он провинился? В данном случае просто как курьер выступил, что сказали передать Ежову – то и передал.

Услышав фамилию Ежова, одноногий чуть не подавился щами, но мгновенно сделал вид, будто косточка попала в горло, даже вынул что-то изо рта, демонстративно рассмотрел и бросил на пол.

Тем временем разговор продолжался.

– Лаврентий последнее время закусил удила, власть ударила в голову. Не думаю, что Зафаэлю стоит делать на него ставку. Такие люди, оказавшись на вершине, слетают с катушек, начиная бурную самодеятельность разводить, – заметила девушка, сделав новый глоток и снова оставив красный след на краю чашки.

– Брось, Зафаэль делает лишь то, что велит Кнопмус.

Теперь инвалид уже пожалел, что пришел в это утро в столовую. Он начал прикидывать, что из арсенала оружия имеется при себе и сколько есть денег, чтобы немедленно скрыться из города, двинувшись к ближайшему схрону.

Точно так же, как то, что Земля крутится вокруг Солнца, он знал – подобные встречи случайными не бывают.

Но деваться некуда. Если это ловушка, то столовая наверняка окружена. Лучше подыграть странной парочке, авось всплывет что-то еще. Принялся дальше возить ложкой по тарелке.

– Если бы Система считала, что весь потенциал Берии исчерпан, то он оказался бы в той же камере, что и покойный Ежов, через пять минут, – продолжал карлик, – вон посмотри, за соседним столом сидит инвалид и кушает щи. Его фамилия Еремеев, возлюбленный и правая рука Ежова. Но в отличие от своего учителя и покровителя Еремеев – человек Системы. Поэтому сейчас не загорает в крематории, а старательно делает вид, что не подслушивает нас. Еремеев, бросайте свою тухлятину и подсаживайтесь к нам! Есть разговор.

Тот нехотя поднялся, мгновенно окинув взглядом зал и прикидывая пути отхода. Когда он сел рядом с коротышкой, тот поинтересовался:

– Привязанная нога не сильно затекает?

– Нас и не такому учили, – хмуро ответил Еремеев. – Чем обязан?

Карлик вынул из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул ему.

Внутри была прядь рыжих волос.

Сигнал с того света: свои.

– А нельзя было обойтись без спектакля? Я ведь мог вас и убить, – заметил уже дружелюбно Еремеев.

– Это проблематично, юноша, – усмехнулся карлик и, взяв конверт, убрал его, – при всей вашей подготовке и невероятном желании выжить. Но к черту лирику. Давайте о главном. Во-первых, когда вы понадобитесь в следующий раз, верным будет нынешний пароль «тревога». И да, надеюсь, не надо объяснять, зачем мы здесь?

– Архив, – утвердительно сказал бывший майор госбезопасности.

– Именно. Сталин уже в курсе, что Ежову дали сигнал «опасность», и он навел их на фальшивку. Но его непредусмотрительно хлопнули, и сделать ничего теперь нельзя. За вами началась охота. Если группу скрыть еще можно, то вы, как ни маскируйтесь, не иголка в стоге сена. Кобе архив нужен позарез, и поверьте, сейчас вы враг номер один. Все органы сориентированы на поиски. Система поможет скрыться.

– В обмен на архив?

Маха перебила их:

– Ксафан, погоди. Он, кажется, не понимает.

Она закурила новую сигарету, пустила тонкую струйку дыма в лицо Еремееву и тихо сказала:

– Ты давал присягу главам Системы?

Тот кивнул.

– Тогда о каком обмене идет речь? – удивилась она. – Если я скажу – ты прыгнешь под поезд без разговоров.

– Под поезд как раз я прыгнул бы без вопросов, – ответил тот, – тем более после высшего сигнала доверия. Но архив слишком ценен. Я отдам его только главам и только всем четырем, таков был уговор.

Карлик дернул Еремеева за рукав.

– А ну, малец, ты у нас глазастый. Глянь-кось, кто сидит в дальнем углу.

На первый взгляд там, за столом, сидели четверо работяг, отдыхающих после ночной смены на заводе с законной пол-литрой. Но только на первый взгляд. Приглядевшись, за тщательно наведенным гримом он узнал глав Системы. Рефлекторно стал подниматься, чтобы подойти и выразить свое почтение, но Ксафан остановил его:

– Потом. Не здесь. Далеко нам ехать?

– Нет, – вздохнул Еремеев, усаживаясь обратно, – ехать недалеко. Простите, что…

– Пустое, – протянул коротышка, – главное, что ты сделал все верно. Никогда и никому не доверяй.

Глава 6

Таллин, 1977 год

Этот дом явно знавал лучшие времена. Обои были выцветшие, в грязных потеках, с пузырями. Побелка на потолке облупилась, от люстры остался лишь один разбитый плафон с тускло мерцавшей лампочкой. Пол покрывал густой слой пыли.

У кровати стоял мальчик лет пяти и расталкивал спящего Аркадия, укутанного дырявым пледом.

– Проснись, ну проснись же, – монотонно твердил он, тряся его за плечо.

Наконец Стругацкий открыл глаза и, приподнявшись, зашарил вокруг себя рукой в поисках очков. Обнаружив их в кармане надетой на него помятой клетчатой рубашки, нацепил на нос, огляделся.

Мальчик терпеливо стоял рядом, ждал. Аркадий хрипло спросил:

– Где я?

– Вопрос не в том, где ты сейчас. Вопрос в том, где ты окажешься завтра, – бесцветным голосом прошелестел ребенок.

– Завтра? – хмуро переспросил он, приходя в себя ото сна.

– Завтра, через год, через век, дата не имеет значения. Завтра. В будущем.

Аркадий снял очки и вытер лицо ладонью.

– Что за бред? Кто ты вообще такой?

Тот, не ответив, подошел к окну и, приложив ладони к стеклу, вгляделся во тьму.

– Подойди сюда. Посмотри.

Неуверенно поднявшись с кровати и с удивлением обнаружив, что спал в обуви, Стругацкий брезгливо наступил на пол. Приблизившись, заглянул из-за спины мальчика в окно.

Подумал, что снимают исторический фильм.

На улице горели костры. Много костров. Вокруг каждого из них суетились люди в казачьей форме. Они бросали туда целыми пачками книги, которые подносили им люди в черном с надписью на спинах «Полиция». Гулко завывали явно пьяные толстобрюхие священники, размахивая кадилами.

А еще в центре каждого костра возвышался столб с похожими на головешки обгоревшими трупами, висящими на цепях.

Неподалеку стояли шеренгой молчаливые люди, покорно взирающие на происходящее, вдоль которых прогуливались несколько полицейских с резиновыми дубинками.

Внезапно раздался рев мотоциклетных двигателей, и сквозь толпу въехали двое одетых в кожу здоровяков, державших за руки молодую обнаженную девушку, измазанную в грязи и крови.

Остановившись за оцеплением, они отпустили руки. Несчастная тотчас же рухнула на землю. Спешившись, те подняли ее, словно бревно, и кинули в ближайший костер.

Раздался страшный вопль, а четверка стояла, хохотала и беспрерывно крестилась. Затем один из них крикнул:

– Будем милосердны, братья во Христе! Подарим сучке напоследок благодати, – и, расстегнув штаны, стал мочиться в костер. Остальные, гогоча, присоединились к нему.

– Сейчас ты делаешь все, чтобы это стало твоим завтра.

Аркадий, совсем забывший про мальчика, завороженный увиденным, вздрогнул.

– Помогая Кнопмусу, ты помогаешь Системе, помогая Системе, ты движешься к этому будущему.

Он посмотрел снизу-вверх на Аркадия, прищурив глаза, и ткнул в него указательным пальцем:

– У тебя почти не осталось времени сделать правильный выбор. А теперь запомни увиденное и – просыпайся.

…Аркадию надоела эта эпопея с фильмом до чертиков. Сотрудничать с Андреем – все равно как попасть в фантасмагорию Льюиса Кэрролла. Что произойдет через секунду – неизвестно. Выползет ли улитка с кальяном или безумный шляпник позовет на чаепитие?

Поэтому единственным его желанием было поскорее выполнить обязательства и вернуться к привычному образу жизни.

Сейчас, сидя в номере гостиницы, он наливал себе очередной стакан водки, думая, как лучше поступить.

Стоит ли послать Андрея куда подальше или все-таки закончить сценарий? Логика профессионала ратовала за второй вариант, но любая работа с Тарковским выбивалась через пять минут из понятия «логика».

Про себя он называл режиссера «чеширский кот».

Вот и сейчас.

Секунду назад его здесь не было – и вдруг, словно из ниоткуда, в стене образовался силуэт. Причем в дверь даже никто и не думал стучать.

– Скажи, Аркадий, – вкрадчиво спросил Тарковский, чему-то своему ухмыляясь в усы, – а тебе не надоело в десятый раз переписывать сценарий?

Стругацкий хмуро глянул на него и залпом выпил. Почесав могучей ладонью подбородок, он сказал:

– Надоело. Что от этого изменится?

Андрей облизнул языком губы.

– Возможно, кое-что изменится. Но тыыыыыыы… – задумчиво промурлыкал он, – тыыыыыыыы… знаешь что? Давай так.

Андрей отпрыгнул к нему от стены и сверкнул глазами, склонившись к самому лицу. Пять секунд назад это был ленивый кот перед миской со сметаной, сейчас превратившийся в тигра.

– Езжай к брату, понял? И делайте все заново. Я придумаю, как завалить снятый материал, там уж переснимем по-другому. Пока ведь не то получается, я чувствую. А для меня это ставка всей жизни. Но если всплывут наши интриги наружу – считай, конец режиссеру Тарковскому. Не подведи, Арк.

Стругацкий плотно сжал губы:

– Андрей, мне не нравится твой тон.

Тот кивнул головой:

– Мне он не нравится и самому. А что прикажешь? Который месяц мучаемся, но никак не найдем общего знаменателя. Однако я чувствую, что нахожусь на пороге, – он закрыл глаза и зашептал: – даже на грани, грани между искусством и творением нового мира. Без вас я не справлюсь. Езжай в Ленинград, прошу тебя.

Аркадий снова налил себе, но Андрей выдернул из его руки стакан и сказал:

– Чтобы все было по воле Твоей.

Выпив, он, вытирая рот, пояснил недоуменному писателю:

– Нам двухсерийку дадут, я знаю. Переписывайте. Переписывайте заново. И запомни: больше не хочу видеть историю про мелкого уголовника. Это должно быть нечто иное.

Москва, 1985 год

К Зайцеву подошел начальник станции.

– Товарищ генерал, – откозырял он, – просили срочно доложить вам. Только что во Внуково сел борт из Новосибирска. Позывной Бача запрашивает указаний: ехать ли им сюда по ветке правительственного метро или сразу двигаться в Институт?

– Так… – задумался тот, – что у вас из транспорта в наличии?

– Да что прикажете. Есть даже небольшая подводная лодка.

– Нет, подводной лодки мне не надо. Сколько до ближайшей вертолетной площадки?

– Минут пять примерно.

Зайцев кивнул:

– Отлично. Сообщите Баче, чтобы все двигали в Институт. Свяжитесь с ГАИ, пусть перекроют дороги, черт с ним. Сейчас не до приличий. Мы на пороге ядерной войны.

На взлетной полосе ревели моторы автомобилей. Стоя у двери «ЗИЛа», Бача прокричал:

– Эй, назгул! Ты разве не с нами?

Тот лишь покачал головой под капюшоном, и «альфовец» запрыгнул внутрь. Колонна тут же двинулась, завыли сирены машин милицейского сопровождения, запахло жженой резиной.

Черный Полковник зашуршал мантией по вычищенной от снега взлетной полосе к зданию аэровокзала.

У входа его уже ждал постовой и, отдав честь, повел за собой в глубь здания. У неприметного кабинета без номера и таблички он остановился. Постучавшись, открыл дверь:

– Вас ждут.

В большом кожаном кресле, лицом к двери, сидел Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев.

– В курсе ситуации? – без обиняков спросил он.

Полковник кивнул.

– Тогда доложите обстановку.

– Абрасакс вышел на связь. Он отдаст Хранилище и четверку глав в обмен на новую базу.

– Ямантау, – задумчиво сказал генсек, – ну хорошо, предположим, мы оставим ему Ямантау. Но что, собственно говоря, даст нам Новосибирск? Свою коллекцию он вывезет. Лаборатории наверняка тоже. Зачем нам пустая пещера и четыре старых идиота?

– Мы договорились, три лаборатории со всеми разработками перейдут к нам, – проскрипел голос под капюшоном. – Во-первых, по прикладной ботанике, генетике и селекции, во-вторых, по топливной энергетике и, в-третьих, по компьютерной технике. Персонал останется на время обучения наших людей и перепрофилирования всего комплекса под нужды этих трех лабораторий. Что же касается глав Системы – это будет наш, и только наш, приз, мы предъявим их миру и выйдем победителями не просто над сегодняшней, а над всей коррупцией в истории страны. Суд будет длиться годами, новый Нюрнберг над мафией.

– Значит, после сможем не зависеть от Института и хотелок Директора?

– Именно так.

– Признаюсь честно, этот маленький засранец у меня в печенках сидит. Где он, кстати? – поинтересовался Горбачев.

– На одной из дач Системы. У Гришина.

Генсек помрачнел:

– Сейчас совершенно не нужно, чтобы кто-то персонально меня или Орден мог связать с Системой. Можно ли как-то обрубить все концы?

– Да, Михаил Сергеевич. Я подкину информацию Зайцеву. Пусть они устроят там кровавую баню. Если повезет – избавимся и от свидетелей… и от Зайцева с Директором. Можете звонить президенту США и отменять запуск ракет.

Первый секретарь Московского горкома КПСС Виктор Васильевич Гришин не был ни героем, ни уж тем более профессиональным военным.

В армии служил политруком и даже всю Отечественную войну провел на партийных должностях. С 1967 года руководил столицей СССР и был вероятным кандидатом на высшую партийную должность – генсека.

Но Андропов, подлец, устроил все так, что был избран Горбачев, а он, отдавший всю свою жизнь служению Системе, был оттерт на вторые роли и в скором времени вполне мог лишиться места. Поэтому, когда главы Системы поручили именно ему это необычное задание, он не раздумывал ни секунды.

Спустившись на лифте глубоко под землю, оказался в туннеле правительственного метро. Как его и уверили, никакой охраны не было. Сверившись с картой, Гришин двинулся в сторону командного пункта.

К счастью, шпалы были покрыты специальным настилом для удобства движения на обычном автотранспорте, и он, даже не запыхавшись, спокойно дошел до лесенки, ведущей к встроенной в тюбинг гермодвери.

Она была открыта настежь.

Как и было приказано, он положил при входе фотографию Госпожи, у ложа которой каждый принимавшийся в ближний круг и давал клятву верности. Пальцы благоговейно затряслись: помимо Ее образа на снимке стояла личная роспись его кумира, Иосифа Сталина.

– Сюда, – донесся из коридора глубокий мужской голос.

Гришин достал пистолет Макарова, который взял из дома, где давно держал его на случай ареста, хоть был предупрежден, что оружие не понадобится.

Завернув за угол, он оказался в комнате с множеством экранов, которые были сейчас выключены все, кроме одного. На нем увидел тот самый коридор, по которому он проходил минуту назад.

– Виктор Васильевич, какая встреча! – воскликнул Спикер, отрезая себе кусок какой-то запеченной в соусе рыбы, судя по всему, семги, красиво выложенной с овощами и дольками лимона на огромном блюде. – Не угодно ли перекусить на дорожку?

– Руки, – тихо ответил Гришин и недвусмысленно двинул дулом пистолета.

– Да бросьте, было бы желание – вас еще на входе в решето превратили бы. Как видите, охраны нет, и мы безоружны. – Он кивнул на мальчика лет шести, сидевшего в соседнем кресле у низенького стеклянного столика.

Спикер подмигнул гостю, налил себе стопочку из запотевшей бутылки «Абсолюта» и, залихватски выпив, подхватив на вилку новый кусок рыбы, стал как-то очень по-домашнему аппетитно закусывать. Гришин сглотнул слюну.

– Не стесняйтесь, Виктор Васильевич. Судя по всему, дорога нам предстоит долгая, садитесь, откушайте от наших щедрот.

– Юл…

– Не надо имен, – внезапно резко оборвал его собеседник, – я Спикер, и остановимся на этом. Разве вас не инструктировали?

Гришин кивнул и поправился:

– Спикер, давайте заканчивать этот спектакль. Нас ждут.

Тот внезапно изменился в лице, а мальчик поднялся и уставился на незваного гостя.

– Ты боишься, – изменившимся голосом произнес Спикер. – Не нас надо бояться, а тех, кто послал тебя. Не уверен, что к завтрашнему утру ты будешь еще жив… Ну раз ты брезгуешь преломить с нами хлеб – пойдем.

Мальчик стал натягивать висевший на спинке кресла красный зимний комбинезон, а Спикер быстро снова выпил и вытер бороду лежавшей на столе салфеткой.

– Начальство сердится, – шепнул он доверительно Гришину. – Погодите пару минут, я тоже оденусь, и будем выходить.

Кабардино-Балкария, Чегемский район, 1979 год

Нет ничего прекрасней теплого летнего вечера в горах, у костра. Особенно в одиночестве: только ты, огонь, и бездонный космос над тобой сияет миллиардами звезд.

К сожалению, сегодня она ждала гостя, но все равно выхватывала жадно каждую минуту счастья.

– Здравствуй, Жанна, – сказал из темноты мягкий, теплый голос.

– Здравствуйте, Герион, – грустно ответила она.

– Чувствую, не рада видеть меня?

– Нет, учитель, что вы. Просто… просто накатило. Так редко удается насладиться одиночеством. Посмотрите на эти тлеющие угли. Разве плачет по ним дерево? А радуется ли, что они согревают мне руки? Дерево просто счастливо до тех пор, пока не приходит дровосек. Так и я. Радовалась бытию…

Из сумрака вышел гигант с добродушным лицом и по-китайски уселся напротив женщины.

– Вижу, ты сегодня настроена философски. Поминаешь Стража?

– Я тоже в какой-то мере Страж, – флегматично заметила она, – не знаю, были ли женщины-стражи?

Глаза Гериона на мгновение затуманились в дымке костра, а затем он ответил:

– Нет. Но и не случалось такого, чтобы Страж умер, не оставив преемника. Может быть, ты станешь первой?

– Может быть, – так же спокойно ответила Жанна, – хотя мне, наверное, уже слишком много лет и я прошла зону, а не лежала в сумасшедшем доме. Но все меняется, не так ли? Ведь именно поэтому вы позвали меня, учитель.

Тот кивнул:

– Да. Абрасакс просит оставить все дела, прибыть в Хранилище и находиться там до тех пор, пока ситуация с новым Стражем не станет ясна. В качестве жеста доброй воли он откроет все лаборатории и полную библиотеку к ознакомлению, чтобы ты не чувствовала себя пленницей.

Внезапно Герион схватился за шею, а через несколько секунд его голова покатилась по земле. Мертвое тело еще какие-то секунды продолжало сохранять свое положение, но затем и оно рухнуло прямо в костер.

Из темноты вышел ничем не примечательный мужчина лет сорока с седой бородой и наголо стриженной головой, держа в руках окровавленную стальную нить.

– Говорил ведь, Герион меня не почувствует, – сказал он, – ну что, с почином тебя, сестричка. Революция начинается.

Москва, 1953 год

Проводив ближний круг, я решил вернуться к себе и поразмыслить над предстоящими событиями.

Медленно идя по коридору, глядел задумчиво в пол. Сапоги противно скрипели. Последнее время вообще стали раздражать любые резкие звуки.

Хрусталев, уже заперший дверь, подбежал сзади на цыпочках и тихо двинулся следом. Знает свое место, не станет рта открывать, пока не позволю. Ладно, сегодня не будем затягивать.

– Скажи – спать стелить в малой столовой, – тягуче пропел я, инсульт, как мне кажется, сделал голос каким-то музыкальным, – и к охране есть прямой приказ. Идите всей сменой отдыхайте. Не беспокоить без повода.

Затылком почувствовал понимающий кивок. Ощутил легкое дуновение ветра. Понесся исполнять. Интересно, смогут ли все приготовить к моему приходу?

Стал я сбиваться с мыслей несколько лет как. Перескакиваю с одного на другое. Раньше даже не заметил бы подобного разговора, продолжая думать о насущном. А теперь… дааааа, теперь любая мелочь выбивает из колеи.

Впереди промелькнули несколько неясных теней и исчезли. Ухмыльнулся про себя: успели, черти. Приятно, когда не просто боятся, а в животном ужасе склоняются, как перед богом.

Хотя куда там богу до меня. Может быть, по воде ходить и не умею, но стоит лишь пошевелить пальцем, и вода превращается в вино, а… да что ж такое с памятью, как там дальше было?

Не помню. Пойти Библию достать? Охрану потом всю менять придется. Нет, я планировал ее расстрелять позже и по другому поводу. Обойдемся.

Открыв дверь, увидел обязательную трубку с табаком и бутылку «Нарзана» на столе.

Диван укрыт обычным солдатским одеялом, под голову положили две подушки, на стуле около него лежала… неужели снова забыл? Да что ж такое. Не пижама, не исподнее… как же это называется? Аж передернуло.

Стягивая сапоги наконец уловил ту мысль, которая терзала, пока провожал четверку.

Настал момент.

Нужно сделать очередной выбор. Кто из них станет обвинителем, а кто обвиняемым. Дело врачей входит в решающую стадию.

Итак.

Коля Булганин. Слабак. Никто. Но управленец отличный. Хмурый он какой-то, правда, скучно с ним. Да еще эти интеллигентские замашки его раздражают ужасно. Кстати… что там Лаврентий говорил? Бабы на нем висят, и пьет, как лошадь? Ну и то хлеб. Пусть пока живет.

Значит, остались трое.

Никита, Георгий и Лаврентий. За ними стоят люди, Рюмин докладывал. Ишь, тайная оппозиция. Ничего, мы вам по очереди крылышки пообрываем, как бабочкам в детстве.

Собственно, стоит подумать прежде всего о дуэте Георгия и Лаврентия.

Георгий, конечно, фигура на нашей шахматной доске. Даже Лаврентий вступился, когда я его в ссылку отправил.

Кстати, а когда же это было? Кажется, сразу после войны? Не помню. Не помню. Не помню. Помню лишь, что надоела мне эта толстая морда до ужаса, да и молодежь ленинградская стала подтягиваться. Но убрать его можно одним движением руки, подумал я, раздеваясь.

Закутавшись, даже зажмурился от удовольствия, представляя, как завтра же разобью эту пару. Хотя… хотя…

Лаврентий много лет был верным слугой. Если бы не его преданность, на Кавказе всплыли бы доказательства моей работы на царскую охранку. Архив Ежова так и не нашли ведь, а Берия умолил глав Системы отдать мое дело.

Сам пришел, сам молча положил на стол документы и никогда не подавал виду, что был такой эпизод. А ведь мог, мог, мог. И ничего бы я не сделал. Да и потом, в сорок первом, спас от катастрофы…

Внезапно зачесалась грудь, затем нога. Было лень протянуть иссохшую руку, само пройдет. Шумело в голове, но вероятно причиной тому – вино. И еще вдруг стало немного щекотно.

В общем, я, конечно, Лаврентия понимал. Хозяин, как они меня за глаза называют, стар, не сегодня завтра помрет, и тут уж кто первый вцепится в трон и успеет остальным перегрызть глотки – того и шапка Мономаха.

Только одного они не учли. Даже Лаврентий.

Абрасакс.

На чьей стороне он выступит – тому и править.

С той ночи, когда главы Системы отреклись от меня, Кнопмус уже который год демонстративно игнорирует. Да и Хранилище выполняет лишь те заказы, которые, как выражается Берия, «считает целесообразными и реализуемыми».

Ну ничего. У меня есть что предложить Абрасаксу.

Под дулом пистолета – весь цвет интеллигенции, науки, искусства. Солидный куш за солидный товар.

Бессмертие и здоровье.

Ни малейших сомнений, что это выполнить в их силах.

Больше ничего и не надо, остальное сделаю сам. Вот тогда, Лаврентий, боюсь, надобность в тебе отпадет.

Решил встать, чтобы сделать пометку в блокноте о расстрельных списках, но понял, что тело почти онемело. Упал с кровати, больно стукнувшись затылком об пол.

Это было похоже на сон, когда пытаешься убежать от чудовища, а ноги становятся ватными и ты словно муха, увязшая в паутине.

Внезапно надо мной склонился кто-то огромный, протянув к моей шее руку. Хотелось отдернуться, но тело уже совсем не повиновалось.

Здоровяк же лишь распрямил указательный палец. По нему резво взбежали трое маленьких черных паучков, на спине которых мне привиделся рисунок в виде песочных часов.

– Идите, девочки, домой, – сказал гигант, – дело сделано. Правда, вряд ли благодарное человечество поставит вам памятник.

Затем я потерял сознание.

Таллин, 1977 год

По дороге в аэропорт, сидя в такси, Аркадий заново прокручивал в голове сегодняшний сон. Он не верил в совпадения и случайности, всегда даже в самых странных событиях находя определенные закономерности, и интуитивно выискивал предпосылки к ним.

«Итак, для начала проанализируем увиденное. Кто стоит за спиной генерала Ильина, было ясно и так.

Кнопмус. Друг Юра.

Отсюда напрашиваются сразу два вывода.

Первое. Системе не нужны мертвые братья Стругацкие. Системе нужны перемолотые в фарш, униженные и сломленные братья Стругацкие.

Зачем? Мы ведь никогда диссидентами не были. Может, именно к этому нас и пытаются подтолкнуть?

Далее.

Этот ребенок показал мне то развитие событий, которое грозит прежде всего нашей стране, поскольку те ублюдки на площади разговаривали по-русски. Хотя кто знает, данных недостаточно.

Главный вопрос заключается в том, что пацан имел в виду, говоря о выборе. С Кнопмусом у нас, конечно, не дружеские, но вполне нормальные отношения по принципу «ты мне – я тебе». А вот прислугой у этого «вершителя судеб» никогда не был и быть не собираюсь.

Тем не менее от некоего моего решения зависит будущее. Понять бы, что за выбор предстоит сделать…»

Когда у входа в аэровокзал он углядел знакомое скуластое лицо, то абсолютно не удивился и даже сам первый кивнул, выходя из машины.

Кнопмус был хмур и резок.

Подойдя к Аркадию, бесцеремонно взял его за руку, молча направившись к дежурному милиционеру. Показав тому какую-то корочку и что-то шепнув на ухо, потащил в глубь служебных помещений. Открыв дверь с табличкой «директор», втолкнул внутрь.

Из-за стола поднялся представительного вида упитанный мужчина.

– Кто вы такие?

Тут Аркадий впервые смог воочию лицезреть, на что способен «друг Юра». Кнопмус тихо сказал мужчине:

– Иди, погуляй пока, растряси жирное пузо.

Будто мальчишка, тот резво перескочил через стол и выбежал наружу. Стругацкий сам почувствовал неимоверное желание сейчас же оказаться на ближайшей спортивной площадке и подтянуться минимум раз пятьдесят, но его крепко держал за руку Кнопмус, вырваться из стальной хватки было невозможно. Когда директор исчез, он залепил Аркадию пощечину и, словно тряпичную куклу, кинул на стул.

– Пришел в себя?

– Да, – ответил тот, потирая щеку, – не удивлюсь, если весь Таллин ринулся заниматься физкультурой. Впечатляет. В Спорткомитете СССР, случайно, на полставки не калымишь агитатором?

– Некогда, Арк, о таких пустяках толковать и шутеечки выслушивать. Давай сразу к сути, – сказал Абрасакс, устраиваясь в директорском кожаном кресле. – Волею судеб ты частично в курсе наших дел. Поэтому не стану юлить: все очень плохо. Не то чтобы даже плохо – хуже. Все зыбко. Когда все плохо – хотя бы ясно, какую проблему необходимо решать. Но сейчас… сейчас эту проблему невозможно даже сформулировать.

Аркадий опустил глаза в пол и засопел носом.

– Может, будешь наконец откровенным до конца, друг Юра?

Буквально подпрыгнув от злости, Кнопмус стукнул кулаком по столу так, что стоявший на нем графин с водой рухнул на пол, разбившись вдребезги, и заорал:

– Да как же быть откровенным до конца, если я абсолютно уверен в том, что сегодня ночью ты разговаривал с тем, кто эти проблемы нам и создает?

– Тогда для чего эта встреча? Неужто решил поделиться какой-то информацией?

– Нет. Но когда он придет в следующий раз, передашь ему ультиматум.

– А самому не судьба?

Тот покачал головой:

– К сожалению, это невозможно.

Новосибирск, 1979 год

Когда Абрасакс вошел в храмовый зал, то испытал самое большое удивление за все время своего существования.

Перед алтарем на своих традиционных местах сидели князья Севера, Юга, Запада и Востока. Рядом с каждым креслом располагался небольшой столик, на котором обычно стояли напитки, пепельница, табак по вкусу и элитные закуски.

Но сегодня на каждом из столиков лежало по отрезанной голове.

Герион.

Зафаэль.

Маха.

Ксафан.

Абрасакс непроизвольно сглотнул.

– Что это за кунсткамера? – поинтересовался он.

– Позвольте мне, – проскрипел высохший, будто мумия, князь Севера, – на правах старейшего из глав Системы ответить на данный вопрос. Вчера вечером каждому из нас была доставлена прямо на дом голова его личного куратора. Я, например, свою «посылочку» обнаружил в постели, князь Востока – в холодильнике, князь Юга – на рабочем столе, а князь Запада вообще в унитазе. Интересно то, что мы сами не знаем, где будем ночевать в тот или иной день, подобное правило безопасности ввели именно вы, и уже очень давно. У нас возник резонный вопрос: раз даже собственные аватары всемогущий Абрасакс не в силах защитить, то можем ли мы в дальнейшем полагаться на Завет?

– Завет с людьми был заключен, когда еще никакой России не было и в помине, – задумчиво ответил Абрасакс, подойдя к столикам и внимательно рассматривая головы, – вы сначала ответьте: хоть кто-то из вас догадался вызвать экспертную группу, прежде чем брать в руки эти головы?

Тучный князь Запада выдохнул колечко дыма из стоявшего у ног кальяна и пробасил:

– Представьте себе – все. Первое, чему учат преемника с самых пеленок – протоколам основ безопасности. И хотя со временем они меняются, но каждый из нас раньше слова «мама» выучил слово «охрана», это уже на генетическом уровне, видимо. Сразу отвечу – никаких следов, ни проникновений в помещения, равно как отпечатков пальцев, не обнаружено. Нет следов и на… – Он кивнул на стоящую рядом голову.

Тем временем Абрасакс осматривал уже последнюю, четвертую голову – Гериона.

– Да, – вздохнул он, – должен сказать, что, во всяком случае, по поводу останков ваши эксперты правы. Нет вообще никаких следов, даже не ясно, чем головы были отрезаны. Я бы предположил, что воздухом.

Князь Юга усмехнулся.

– Зря смеетесь, князь, – заметил Абрасакс, – это элементарно. Смотрите.

Он сделал маленькое движение в сторону князя Запада, и у того надвое перерезало трубку, торчавшую из чилима изящного кальяна.

– Проявите уважение к мертвым, не курите, пока мы не закончим.

Тот, несмотря на огромный живот, проворно поднялся и поклонился:

– Прошу простить меня.

Демонстрация силы немного охладила горячие умы.

– Так-то лучше. Продолжим расследование. Для начала отвечу сразу: все четверо были вне моего сознания, поскольку выполняли крайне важное поручение, требующее свободы воли, – искали нового Стража. Ни с кем из них без согласия и приглашения я не связываюсь. Стоп… Герион послал мне запрос: были ли в истории женщины-стражи? Одно мгновение я видел окружающее его глазами. Он сидел у костра с Жанной, Марией-Жанной Кофман. Князь Юга, вы должны ее знать, она работает у вас в Кабарде. Немедленно свяжитесь со своими людьми там, организуйте тотальный поиск.

Седовласый кавказский красавец коротко кивнул, поднялся и вышел из зала. Абрасакс же издал странную, свистяще-каркающую трель, от которой у всех заложило уши. Из темноты немедленно показался голован. Он что-то недовольно прострекотал в ответ.

– Говори по-русски, – хмуро попросил Абрасакс.

– Я не чувствовал всех пятерых, включая Жанну, с позавчерашней ночи. Но такое бывало, когда они путешествуют во времени или между мирами. Первыми пропали Герион и Жанна, затем Ксафан с Махой и последним Зафаэль. Не придал этому значения. Такое бывало, – повторился он.

– Погодите, – сказал князь Севера, – раз вы можете путешествовать во времени, то почему бы вам не отправиться на два дня назад и собственными глазами увидеть происходящее?

Прохаживаясь по залу, заложив за спину руки, Абрасакс задумчиво пробормотал:

– Это было бы прекрасно. Просто замечательно. Есть только одно маленькое «но». Князь, вы уже тогда были главой. Помните октябрь семнадцатого?

– Хотите сказать, что…

– Именно. Для тех, кто несколько помоложе, даю небольшой экскурс в историю. Примерно каждые плюс-минус тысячу лет на вашей планете случается небольшой казус. Казалось бы, рядовое событие. Рождается человек, меняющий ход истории. Да сколько таких было за время существования человечества? И вот тут-то и появляется то самое пресловутое «но». Во-первых, это заканчивается крахом Империи. Во-вторых, совершенно загадочным образом гибнут все главы Системы. А новая еще не один десяток, а то и сотен лет пытается восстановить себя, но никогда уже не там, где прежде, а значит, все присутствующие здесь обречены. Все это сопровождается смертью Стража, не оставившего преемника, и… закрытием пространственно-временного континуума на уровне Солнечной системы. Это значит, что гипотетически я могу освободиться от тела, став чистым Разумом, покинуть Землю и переместиться назад во времени. Беда в том, что как только я вернусь в прошлое и попытаюсь попасть на планету, то окажусь ровно в той временной точке, из которой ушел. Вы даже не заметите каких-либо изменений, для вас я даже глазом не моргну.

Повисла гнетущая тишина. Старики угрюмо смотрели в пол, Абрасакс продолжал мерить шагами храмовый зал.

Наконец поднял лицо князь Севера и произнес с надеждой:

– Но ведь тогда мы справились с ситуацией, не так ли?

– Тогда все было ясно как божий день. И то, заметьте, справились лишь со второй попытки. В феврале этого не удалось сделать, хотя казалось, что победа близка. Только благодаря Кобе мы исправили ситуацию, восстановив баланс сил. Обидно, конечно, что пришлось в итоге с ним так поступить, но он действительно вышел из-под контроля даже самого Стража. Кстати, обратите внимание, идеи Ильича до сих пор популярны во многих странах, как мы ни пытались добиться обратного.

Князь Севера кивнул головой:

– Мне по сей день в кошмарах снится Ленин. Так в чем же разница сейчас?

– Разница, – поднял наставительно вверх указательный палец Абрасакс, – в том, что Ленина почти за двадцать лет до революции вычислили и сделали все, чтобы его безумные идеи не воплотились в жизнь. И кризис, если помните, начался только в семнадцатом, когда мы были во всеоружии. А сейчас я в растерянности. Такое было лишь однажды, две тысячи лет назад, думаю, вы понимаете, о чем идет речь. Тогда… тогда мы столкнулись с такой же ситуацией. Когда стало ясно, в чем дело, я даже посетил его проповеди. И ни разу не видел и не слышал, с кем разговаривали люди. А во время казни гвозди вбивали в пустой крест.

Москва, 1953 год

Еще несколько часов назад он был всесильным Вождем и Учителем. При имени его люди склоняли головы, а зачастую падали на колени, заливаясь слезами восхищения.

Теперь же великий Хозяин многомиллионной страны лежал в луже собственной мочи и не мог пошевелить даже пальцем. Все видел, все слышал, все понимал, но был беспомощен, словно младенец.

Дверь малой столовой, выходившая на улицу, тихонько скрипнула. Над Сталиным возникли неясные тени.

Кто-то присел рядом с гигантом, по руке которого ползли пауки. Он с ужасом понял, что это Кнопмус.

– Ну что, Коба? Допрыгался? Страж, окажите услугу, приведите ненадолго эту мразь в себя, мне хочется напоследок побеседовать с ним.

Показалось, будто теплые мягкие руки взяли его рябое лицо, по телу пробежала приятная дрожь.

– Теперь давай поговорим. Ты ведь давно мечтал познакомиться с Абрасаксом? Он перед тобой. Спрашивай все, что хотел. Считай это наградой за то, что ты сделал в двадцатые для Системы. У тебя десять минут.

– Пощади, – прохрипел Сталин.

– Э, нет, дружок. Попасть в ближний круг глав очень непросто, а вот чтобы лишиться их расположения – достаточно секунды. Тебе же были даны годы исправить свои ошибки. Все, что я могу предложить – это ответы на вопросы.

– Кто такая Суламифь?

– Даже на смертном одре она не дает тебе покоя. Ну что ж, ладно. Когда-то люди заключили со мной договор о взаимном сотрудничестве, названный Заветом. Хранилище всегда там, где истинная Империя, оно умеет перемещаться. И дабы очередной владыка не имел силы столь могущественной, чтобы уничтожить весь мир, у него забирают ту, которую он любит больше жизни. Она – сакральная жертва. Помнишь свою присягу главам у алтаря? Теперь, как тебе уже наверняка рассказывал Берия, место Инессы заняла Суламифь. И… мне не хотелось бы огорчать тебя, Коба, но она до последнего дня верно служила именно мне. Что еще ты хочешь знать?

Иосиф Виссарионович злобно зыркнул на Кнопмуса своими рысьими глазами.

– Я хотел бы узнать, как можно убить тебя, тварь. Но вряд ли смогу воспользоваться даже на том свете этим знанием.

Тот удовлетворенно кивнул.

– Это точно. Да, хоть ты и не спрашивал об этом, но и тут тебя спешу огорчить. Нет ни бога, ни дьявола, ни рая, ни ада. Я видел не только эту заштатную планетку, я видел всю Вселенную, и не только эту. Нигде и никогда я не встречал никаких богов. Видел телепатов, умевших читать мысли человека даже на другом конце света, видел телекинетиков, силой взгляда двигающих горы, много интересного и фантастического я повидал. Но вот бога, увы, нет.

– Это потому, что бога создают сами люди и лишь для себя самих. Для людей бог есть, а ты – нелюдь.

В комнате засмеялись. Он не видел никого, кроме Кнопмуса, оказавшегося в итоге тем самым Абрасаксом, но, судя по голосам, тут было как минимум человек десять, в том числе и женщины.

– А ты шутник, Коба.

Старчески пошамкав губами, Сталин процедил:

– Скажи мне напоследок только одно. Почему тогда, в сорок первом году, вы не убрали меня? Это было сделать проще простого.

– Это же просто бизнес, ничего личного. Мы слишком много вложили в «великого Сталина», и нужно было получить соответствующую прибыль. Но теперь ты стал обузой, а нам пора идти дальше.

Кнопмус поднялся на ноги и отряхнул руки. Оправив оливковый китель, грустно сказал:

– Ты так и не спросил главного, а я не собираюсь больше ни о чем рассказывать. Хочу только передать привет, как ты выражаешься, с того света. Последней просьбой Суламифь было, чтобы перед смертью ты на мгновение увидел то, как выглядит реальный мир. Страж, прошу вас, покиньте разум Иосифа Виссарионовича.

И тут Сталин закричал.

– Друзья, думаю нам здесь больше делать нечего, – сказал Абрасакс. – Все самое интересное мы уже услышали и увидели.

За большим столом у тахты, около которой лежал Сталин, раздался тихий кашель.

– Что-то хочешь сказать?

– Если мне будет позволено, я бы остался, Старший, – сказал сидевший на стуле Зафаэль.

– Тут скорее место для Гериона, ему было бы забавно понаблюдать за дракой пауков, которая предстоит в ближайшие часы. Но дело твое, оставайся, только одна просьба – до кончины этого, – Абрасакс кивнул в сторону Сталина, – не подыгрывать своему протеже. Посмотрим, как Берия поведет себя, а там уж дальше решим, стоит ли делать на него ставку.

Бывший вождь на полу безумно вращал глазами.

Прежде чем навсегда потерять сознание, увидел, как в воздухе растворились тени спутников Кнопмуса и оставшегося наблюдать за его кончиной Зафаэля.

Ленинград, 1977 год

Братья стояли у парапета рядом с крейсером «Аврора». Старший беспрерывно и нервно курил, младший был задумчив, меланхоличен. Оба смотрели на Неву, но не друг на друга.

Тягостного молчания первым не выдержал младший.

– То, что ты мне рассказал, похоже на бред сумасшедшего, – сказал Борис, глядя на маленькие барашки волн внизу, – это даже не сюжет для книги, а какой-то плохой розыгрыш. Во всяком случае, я очень надеюсь.

– И тем не менее, Борик, это факт. Помнишь наш Арканар? Судя по тому, что показал мне мальчик, примерно такое будущее ожидает страну в самое ближайшее время.

Повернувшись к брату, Борис вздохнул:

– Почему мы вынуждены принимать на веру слова обеих сторон, ответь мне? Они пытаются сделать из нас заложников собственных игр, смысл которых нам даже не ясен.

Аркадий покачал головой:

– Не нас. Меня.

– Нас, Аркаша. Нас. Мы – братья, в горе и радости. Что принял на себя один, то принял и другой.

– Знаешь, Борик, мне было бы легче, если бы ты не знал всего этого. Я виноват в том, что когда-то рассказал о Кнопмусе. Видимо, подсознательно боялся, мол, слишком много знаю сам и потому вскоре попаду в нелепую автокатастрофу или инфаркт случится. В общем, возникло тогда стойкое ощущение, что Аннушка уже разлила масло.

Борис дружески хлопнул Аркадия по спине.

– Все это суета сует. Давай лучше двинем домой, отдохнем и с утра займемся сценарием «Сталкера». А боги пусть сами разбираются между собой.

Вдалеке громыхнуло, и он резко проснулся. Напротив него сидел уже знакомый мальчик и что-то пил маленькими глотками из мятой жестяной кружки. Рядом стоял открытый графин, источавший едкий запах.

Вскинув голову, Аркадий огляделся.

Как и в прошлый раз, они находились в старом доме, судя по всему, в том же самом. На полу – свалявшаяся пыль. На столе, лицом на котором он уснул, – выцветшая клеенчатая скатерть; кажется, раньше на ней было что-то вроде цветов и черный квадратный узор. Помимо графина и кружки, из которой пил ребенок, на придвинутом к окну столе чернела заплесневелая алюминиевая кастрюлька и такая же грязная тарелка.

По стеклу ползли капли дождя, ночное небо озаряли вспышки молний.

– Добрый вечер, товарищ Стругацкий. С прибытием.

– Я вам что, почтальон? Поспать спокойно не дают, – буркнул тот.

Парнишка поставил на стол кружку и икнул.

– Что поделать, вы пользуетесь большой популярностью. Так что не взыщите, – иронично заметил он. – И ультиматум того, кого многие именуют Кнопмусом, мне не особо интересен. Ультиматумы пусть он ставит сам себе перед зеркалом, а договором подотрет пятую точку, которой у него формально-то и нет, – непонятно добавил мальчик. – Это ночное рандеву устроено по иным причинам: чтобы ты познакомился кое с кем.

– Молодой человек, для начала неплохо было бы представиться.

На мальчике была странная одежда, чем-то напоминавшая военную форму. Словно сделанная по заказу, гладко прилаженная и с незнакомым шевроном на рукаве с красной буквой «А».

Он одернул китель и спрыгнул со стула.

– У меня нет имени. Те, с кем я буду вскоре сотрудничать, станут называть просто – Директор. Но мы с тобой видимся в последний раз, поэтому никакой роли это не играет. А теперь пойдем.

Они вдвоем с трудом открыли рассохшуюся деревянную дверь, вышли на веранду. Здесь была лестница, которая вела на чердак.

Ребенок ловко, словно маленькая обезьянка, стал карабкаться по ступенькам вверх. Под Аркадием они натужно заскрипели, и он шел с большой осторожностью, низко наклонившись, чтобы не зацепиться головой о свисавшую сверху из темноты ветошь.

Когда Стругацкий поднялся, то не увидел ничего.

Вокруг царила абсолютная тьма, и лишь где-то вдали громыхал гром и стучал дождь. Почему-то это примирило его с происходящим, позволило немного успокоиться.

За спиной раздалось легкое покашливание.

Оглянувшись, обнаружил старенький торшер и два кресла. В одном из них сидел сухощавый мужчина лет сорока или пятидесяти, одетый в самые обычные джинсы и серый, грубой вязки свитер. Был он весь словно высохшая мумия: костлявые руки с длинными ногтями торчали из-под рукавов, тощая шея чудом удерживала огромную голову. Бесцветные глаза прятались в складках тяжелых век, и лишь большой широкий нос словно вел свою отдельную жизнь, ноздри постоянно трепетали, будто принюхивались.

– Садитесь, – мягко произнес баритоном собеседник, – хотя вы в настоящий момент и спите, но, думаю, психологически так будет комфортнее.

Он рукой указал на кресло напротив.

– Собственно, я пригласил вас, уважаемый Аркадий Натанович, чтобы объясниться.

Стругацкий, усаживаясь, хмыкнул:

– Надеюсь, на дуэль вызывать не собираетесь?

Собеседник хрипло закашлялся в смехе:

– Бросьте. Я не Дантес, а вы не Пушкин, не в обиду будет сказано. Все дело вот в чем. В свое время у вас было кое-что украдено, и я хотел бы вернуть это законному владельцу.

– Что же это?

– Воспоминания о двух эпизодах жизни. Один – о том, что случилось в Вологде в сорок втором году, а второй – о поездке в Ленинград в семьдесят первом.

Стругацкий недоуменно поинтересовался:

– Как же можно украсть воспоминания?

Мужчина, сидевший напротив, закивал большой головой:

– Можно, еще как можно. Видите ли, схема этого мира весьма сложна, и многие обитатели его обладают такими способностями, которые обычным людям показались бы, мягко говоря, неестественными. Здесь действуют множество сил, каждая в своих интересах, но иногда они по тем или иным причинам вступают в союзы или идут на взаимовыгодные сделки. Например, ваш знакомый Кнопмус. Думаю, вы и сами поняли, что он, скажем так, обладает определенными необычными способностями?

Арк кивнул.

– Тогда ответьте еще на один вопрос, – попросил таинственный собеседник, – вам для начала рассказать вкратце правду или я просто выполню свой долг перед предшественником и верну утраченное?

– Вообще-то лучше не вкратце, а поподробней, но в первую очередь объясните, что за дурацкая манера у всех вас не представляться? Сначала этот маленький Директор, теперь вы. Какой-то клуб анонимов, честное слово.

– Попробую объяснить на простом примере. Вот, скажем, ветер. Станете говорить вместо «ветер» – руменкль или трулонак, изменится ли от этого сущность самого ветра? Нет. Если угодно, называйте меня Страж, поскольку я его преемник, но и это слово не будет каким-то содержательным вместилищем смысла. Вы ведь литератор, сами знаете, как богат русский язык. Можно быть как преданным кому-то, так и преданным кем-то. Точно так же можно быть Стражем добра и Стражем зла. Но кто определяет степень того же добра или зла? Человек. Кто придумывает слова? Человек.

Стругацкий похлопал по карманам, вытащил пачку сигарет со спичками и закурил.

– Знаете, вы прекрасный софист, как и Кнопмус. Все только что сказанное вроде бы абсолютно логично, но ни о чем. Если таким же образом мне будут открывать сакральные тайны, то лучше уж я сам обо всем догадаюсь без выслушивания высокопарных речей, а то, простите, мне рано вставать завтра, нам с братом надо работать.

– Ладно, – хлопнул в ладоши Страж, – давайте начнем с первого воспоминания, а потом уже побеседуем, и вы поймете разницу между софистикой и объяснениями.

Вологда, 1942 год

Над Аркадием склонилось лицо Кнопмуса. Сквозь мутную пелену усталости явственно увидел пронзительные маленькие глаза, упрятанные под седыми бровями. И еще услышал рядом странное дыхание: так обычно дышат собаки.

Кнопмус улыбнулся:

– Я не сомневался в тебе, Арк.

Затем глаза затуманились, но он все еще продолжал слышать происходящее. Раздались какие-то щелкающие звуки.

– Да, – сказал Юрий Альфредович, – мальчик мертв. Прекрасно, все идет, как мы и задумали. А отец жив, отправь его в Хранилище.

Послышались звуки собачьих шагов, затем что-то зашуршало по полу.

– Страж, будьте добры, подойдите сюда.

Раздался странный для вокзала звук, будто кто-то в тапочках шаркает по полу, хотя даже здесь мороз стоял лютый. Затем противный голос произнес:

– Ну и что ты хотел?

– Не сочти за труд, сотри ему память, – сказал Кнопмус.

– Так как я сотру ему память, если он мертв? Его нет, – брюзгливо ответил неизвестный.

– Айн момент, – поправился Кнопмус, и тут Аркадий почувствовал, что тело вновь наполняет жизнь, а пелена с глаз спала. Он увидел наклонившегося над ним Юрия Альфредовича, который держал в руках его голову, а за ним стоял какой-то встрепанный рыжий мужчина в халате. – Вот теперь приступайте, минхерц. Последние десять минут он помнить не должен. И погрузи заодно его в сон, я сейчас вызову врачей, и мы отправим парня в больницу.

Ленинград, 1977 год

Аркадий вновь очутился в кресле перед своим абсолютно лысым и весьма бородатым собеседником. Чем-то он походил на того рыжеволосого, который только что промелькнул в воспоминании.

– Стражи не родственники между собой? – первое, что спросил Стругацкий.

– Нет, но есть одна схожая черта. Все Стражи – шизофреники. Когда-то таких людей называли шаманами, волхвами, пророками, юродивыми или колдунами. Теперь они обитают в клиниках для душевнобольных. Собственно, это мера самозащиты Кнопмуса от нас, население растет по экспоненте, а значит, растет и число потенциальных Стражей.

– Простите за врожденное скудоумие, но, может, мне наконец объяснят, что же охраняют эти пресловутые Стражи? – уже не сдерживаясь, всплеснул руками Стругацкий.

– Разум, – коротко ответил собеседник и вздохнул, – хотя вернее было бы сказать – разумы от Разума. Ваш друг Юра – не совсем человек. Если конкретней – он даже не из нашей вселенной. Когда впервые люден…

– Люден? – перебил его Аркадий.

– Да, так их называют в родном мире, крайне похожем на наш, даже на уровне генома местного человечества, но пошедший в свое время по иному историческому вектору. Так вот, когда впервые люден столкнулся с людьми на Земле, то обнаружил одну крайне неприятную для себя особенность. Никто физически не мог выдержать его присутствия. Первые разумные приматы просто поголовно вымерли в первую же секунду его появления. Тогда он стал экспериментировать и отправлять малую часть своего сознания, отдаленно наблюдая за тем, как зарождается человечество. И вот когда, наконец, хомо, уже давно слезшие с дерева, научившиеся примитивному языку, каким-никаким ремеслам и сколотившиеся в племена или, вернее будет сказать, стаи, привыкли к присутствию частицы людена, он вновь решил приблизиться, чтобы изучить их. Поскольку как такового тела у него нет, то он принял форму бога, которому поклонялось племя и тотемы которого были расставлены повсюду вокруг. И тут случилось самое интересное. Как вы понимаете, это ведь был всего лишь гипноз, чтобы племя склонилось перед ним, не стану врать, исключительно для научных целей, – Страж поднял руки. – Но так или иначе, когда это представление было в самом разгаре, из одной хижины вышел местный шаман. Подойдя к тому месту, где на самом деле находился люден, вполне доступно объяснил ему, кто он, откуда, зачем здесь и, по легенде, весьма вежливо попросил покинуть планету. Правда, насчет вежливости я сомневаюсь… Но не это самое смешное. Представьте себе состояние людена. Разум, способный путешествовать между мирами, галактиками и вселенными был, как выразились бы в уголовной среде, «по понятиям опущен». Тот, разумеется, свернул шарманку и сел с шаманом за стол переговоров. И тут случилось непоправимое…

Внезапно Аркадий ощутил все нарастающую дрожь в теле. Это заметил и Страж.

– Люден нашел вас. Договорим после. Запомните главное – не совершайте необратимых поступков. Иначе…

А затем все пропало, и Стругацкий почувствовал, будто в него ударила молния.

Борис стоял у кровати.

– Ты кричал во сне.

Взъерошенный и мокрый от пота Аркадий сел, пытаясь прийти в себя. Борис между тем пристроился на край простыни и заявил:

– Знаешь, я после сегодняшнего, точнее, уже вчерашнего разговора не мог уснуть. И вот какая мысль закралась в голову. Надо продать эту историю Андрею.

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросил Аркадий.

Борис загорелся:

– Смотри. По сути, мы обладаем уникальной информацией. Есть одна сторона – это Система, которая ведет страну к ужасу и мракобесию. Есть другая – в виде призрачного мальчика, пытающегося ей помешать. Сами собой напрашиваются аналогии, ну, согласись. Вывод?

Аркадий достал сигарету из пачки у тумбочки и чиркнул спичкой.

– Вывод, что это могло подождать и до утра. Но раз ты все равно меня уже разбудил, то будь добр, сходи завари чай.

Борис прокричал из кухни, наливая в чайник воду:

– Не говори мне только, о многомудрый брат, что не оценил красоты замысла.

Аркадий, кряхтя по-стариковски, поднялся, посмотрел на часы. Было почти четыре. Чертыхнувшись про себя, вышел в коридор и обреченно направился в ванную. «Не следует пока рассказывать брату об увиденном», – подумал, умываясь.

На кухне уже вовсю жизнерадостно орудовал Борис.

– Торт будешь?

– Не хочу. Итак, если я правильно понял, ты предлагаешь втюхать Андрюхе некий новый вариант Святого Писания? – спросил, усаживаясь на табуретку.

– Именно так, Аркаша. Он же болен этой темой. Сам говорил: Тарковский мечтает избавиться от фантастики в сценарии.

– Не вижу разницы между Библией и нашим «Пикником», – заметил старший брат, отхлебнув чаю. – И там и там аллегории, притчи. Сплошные сказки. Зачем менять шило на мыло? Но ты, конечно, прав. Всегда, чертяка, лучше в людях разбирался, чем я. Мозги у Андрея по-другому устроены.

Борис торжественно поднял палец вверх:

– О! В кои-то веки сам посланец богов снизошел до простого смертного и похвалил его! Наверное, Брежнев стал буддистом или в Антарктиде зацвели розами березы.

– Издевайся, издевайся, Бобка. Тем не менее мысль о том, чтобы сделать сталкера неким мессией, мне кажется правильной. Тащи-ка сюда печатную машинку, и давай с тобой поработаем.

Москва, 1953 год

Было уже темно, когда машина Берии подъехала к Ближней даче. Охранник с водителем, сидящие спереди, приготовились выйти, но внезапно замерли, словно восковые статуи в Музее мадам Тюссо.

Лаврентий Павлович вздохнул и приоткрыл дверь слева от себя. В кабину уселся бледнокожий, с восточными чертами лица и глазами-бельмами, одетый в форменную шинель с нашивками сотрудника МГБ и в форменной же фуражке с синим околышем мужчина.

– Скажи мне, – начал он с места в карьер, – зачем ты отдал первый пост Маленкову?

– Здравствуйте, Зафаэль, – вежливо ответил ему Берия, – надеюсь, здоровье товарища Сталина пошло на поправку?

– Не юродствуй. В вашей четверке за клоунаду Хрущев отвечает. Сталин умрет через час, так что есть время побеседовать. Итак, я жду ответа на свой вопрос.

Лаврентий Павлович побарабанил пальцами по спинке переднего кресла, глядя на нелепую позу застывшего охранника.

– Давайте рассуждать здраво. Сейчас придется принимать целый ряд таких решений, которые вызовут в народе недопонимание. И мне бы не хотелось, чтобы…

– Черт тебя подери, – зарычал Зафаэль, – мне плевать, какие популярные или непопулярные решения нужно принимать вашему марионеточному правительству! Если Система прикажет – начнете третью мировую войну, прикажем – устроите новый голодомор. У нас слишком давние договоренности, и мы слишком много вложили, чтобы сделать тебя главой государства. И вот теперь, когда власть лежала у самых ног, трусливо отходишь в сторону? С нами так дела не делаются. Забыл уже, чем кончил Коба? Ну так иди и смотри, как подыхает патрон.

– Не надо мне угрожать, – как можно спокойней ответил Берия, сдерживая два раздиравших его противоречивых чувства: пламенную ярость и холодный, липкий страх, – я выполню все свои обязательства перед вами и перед Системой. Георгий всего лишь пешка, он знает, что без меня не продержится на посту и недели. Пусть себе решает хозяйственные вопросы. Реальная власть будет все равно у меня.

Зафаэль открыл дверь и скрипуче буркнул:

– Главы недовольны. Сроку исправить ошибку – три месяца. Если к началу июня ты не возглавишь правительство – считай наши отношения расторгнутыми. И тогда я тебе не завидую.

Он захлопнул за собой дверь, а двое на передних сиденьях внезапно обмякли. Берия не стал дожидаться, когда те придут в себя, и пошел прощаться с бывшим Хозяином.

Таллин, 1977 год

У трапа самолета его встречал Андрей. Они обнялись, и тот спросил на ухо:

– Привез?

Аркадий кивнул. Молча двинулись к поджидавшей их черной «Волге». Так же молча ехали и всю дорогу к коттеджу, который Тарковский арендовал на время съемок.

Глядя в окно на олимпийские стройки Таллина, Стругацкий словно выпал из реальности. Ни единой мысли в его голове не было, будто бы не было и его самого.

Когда машина, лихо развернувшись, затормозила у крыльца, дверь дома моментально отворилась и чинно вышли их жены. Елена подошла к мужу и, обняв, шепнула:

– С днем рождения, писатель.

Он улыбнулся и, наклонившись к ней, потерся об ее нос своим. Лариса, жена Андрея, на правах хозяйки пригласила за стол, сказав:

– Здоровья тебе, Аркаша, это главное. Остальное и так все есть.

– Ну, я бы, к примеру, не отказался от такой вот «Волги» и такого домика под Таллином, – засмеялся он, – а ты говоришь «все есть». Писатели – народ бедный.

Андрей уже заперся со сценарием в комнате, которую определил себе в качестве кабинета, а женщины с Аркадием сидели на кухне, пили коньяк и закусывали. В доме стояла абсолютная тишина.

Тихо открылась дверь на кухню.

Тарковский сиял.

Плавно налив себе фужер коньяка, подцепил канапе и, залихватски выпив, промурлыкал, задумчиво жуя:

– Свершилось. Наконец-то у меня есть мой сценарий. Начинаем работать.

Вдруг раздался резкий звонок телефона. Лариса вышла в коридор взять трубку и крикнула оттуда:

– Аркадий, тебя.

Недоуменный Стругацкий подошел к новомодному заграничному кнопочному аппарату.

– Аркадий Натанович? – раздалось в трубке. – Виктор Николаевич Ильин беспокоит, секретарь Союза писателей. Помните такого?

«Забудешь тебя, гадина», – подумал он, но вслух ответил:

– Конечно, помню. Чем обязан, Виктор Николаевич?

– Тут кое-какая неприятная история случилась, касающаяся вас. Не хотелось бы обсуждать это по телефону, тем более я сейчас с оказией в Таллине и случайно узнал, что буквально сегодня прилетели и вы. Я взял на себя смелость отправить машину, с ветерком доставят прямо ко мне.

– В каком качестве, простите?

– Что, не понял? А, все шутки шутите. Пока что просто хочу побеседовать. Вещей, – старик ехидно хихикнул, – можете не брать.

Положив трубку, Аркадий почувствовал озноб. Общение с этим въедливым и мерзким чекистом не входило в список мероприятий для идеального празднования дня рождения.

Но отказываться было неразумно.

Кабардино-Балкария, Чегемский район, 1979 год

Он был маленькой шестеренкой огромного механизма. Собственно, его все устраивало: дел особо никаких не было, да и народу-то… почти каждого в лицо знаешь. Сиди себе, гоняй чаи, получай тройной оклад и шли раз в месяц отчет главе.

И вдруг началось.

Зазвонил телефон, который на его памяти не звонил никогда. Бездисковый, с гербом СССР.

От ужаса он чуть не вывалился из кресла, но, придя в себя и зачем-то поправив на голове редеющие волосы, выдохнул и поскорее взял трубку.

– Это князь Юга, – раздалось на том конце провода. – Ты курируешь работу лагеря Марии-Жанны Кофман, – утвердительно заявил суровый голос. – Найти ее немедленно, подключай всех: ментов, чекистов, кто есть под рукой. Возможно, подчеркиваю, возможно, она будет оказывать сопротивление. Ни в коем случае не убивать, брать живьем. Есть также вероятность, что она мертва. На этот случай должны быть рекрутированы эксперты. Обыскать все места стоянок экспедиции и ее личных, обыскать дом покойного Стража, в общем, ищите везде. Прочесать весь район до последнего миллиметра. Вопросы?

– Повинуюсь, глава, – сипло ответил он. И взволнованно добавил: – Хочу только напомнить, что я в докладах давно уже указывал, что местные чекисты второй год наотрез отказываются с нами сотрудничать.

Собеседник помолчал.

– Причина? – наконец спросил князь Юга.

– Личный приказ Андропова. Но, как вы понимаете, у него я спросить не могу.

– Хорошо, – ответили ему, – этой проблемой займемся позже. Пока просто поставь их перед фактом: мол, пропала женщина, ученый, они ее наверняка знают и сами рыть землю будут.

– Разумно ли? Если они начнут свои поиски, то, возможно, в итоге просто не станут делиться результатами.

– Ты на месте работаешь – тебе и решать, как лучше поступить. Если считаешь, что им настолько нельзя доверять, то тогда, конечно, наоборот, создай полную информационную блокаду и озадачь их какой-нибудь другой проблемой, раздуй шумиху, чтобы все ненужные нам глаза смотрели в другую сторону и суета милиции не выделялась на общем фоне. Денег трать столько, сколько потребуется. Будет мало – пришлем еще. Скоро я приеду лично контролировать ситуацию.

– Большая честь, глава. С нетерпением ждем.

Когда вертолет приземлился на каменное плато перед пещерой, его уже ждали. Путь был устлан дорогими, явно ручной работы коврами, у входа в пещеру стоял резной деревянный столик, накрытый по всем законам кавказского гостеприимства: индюшатина, шашлык из баранины, паста из пшенной каши, ну и, конечно, фрукты и махсыма.

– Не могли обойтись без помпы? – делано хмурясь, спросил князь, когда вертолет заглушил двигатель.

Встречающий его эксперт стоял на одном колене, опустив голову:

– Мы живем, чтобы служить вам.

Князь Юга махнул рукой:

– Ладно, встань, у меня мало времени.

Тот бодро поднялся и засеменил позади высокого гостя.

– Докладывай.

– Мальчишки часто тут играют, – зачастил спец, – пришли сегодня, увидели кучу костей и побежали к родителям, еще на днях же было пусто. Ну и соответственно мы сразу получили сигнал, прибыли на место, осмотрели.

У входа в пещеру князь обернулся, усмехнувшись, оглядел с ног до головы нелепого эксперта: типичный адыгэ – смуглокожий, с чуть вытянутым лицом, большущими глазами и феноменальным носом, при этом одетый в мешковатую милицейскую форму. Выглядел, на его вкус, как папа римский в одежде клоуна.

– Что-то существенное нашли? – поинтересовался он.

– Пойдемте, я все покажу.

Внутри был установлен генератор, питавший яркие лампы, отчего казалось, что в пещере не так уж и холодно. Недалеко от входа лежали на целлофане аккуратно разложенные скелеты.

– Обратите внимание, – заметил эксперт, – вот на эти четыре скелета. Пока сложно точно определить, но я бы сказал, что, несмотря на то что останки свежие, этим костям как минимум несколько сотен лет. Не буду отягощать вас специфическими подробностями, но факт остается фактом. Такое ощущение, что эти люди прожили столетия, причем без характерных возрастных атрофий и прочих радостей, которые нам дарит старость. Это первое. Здесь, – он показал рукой, – еще пять скелетов, два мужских и три женских. Как и первые четыре, ни один не имеет головы. Могу предположить, что кости были выварены в каком-то специальном растворе, потому как, повторюсь, по внешним признакам видно – они свежие.

– Ты говорил, есть и второе.

Эксперт наклонился и поднял лежавший отдельно небольшой прозрачный целлофановый пакет.

– Нам оставили орудие убийства. Пожалуйста, не открывайте, мой помощник неаккуратно взял в руки эту штуку и мгновенно срезал себе кисть. Я проверял, эта струна режет камень и металл, как горячий нож – масло. Отдайте своим профессионалам, они разберутся.

Таллин, 1977 год

Вскоре приехал автомобиль, и Стругацкий, сославшись на дела, уже мчался по узеньким чистым улочкам. Машина то и дело поворачивала, так что Аркадий быстро потерял направление и ориентиры.

За рулем сидел коротко стриженный хмурый поджарый мужчина лет сорока в спортивном костюме. За всю дорогу они не проронили ни слова.

Остановив у небольшого особнячка их слегка запыленный «жигуленок», водитель произнес всего два слова механическим тусклым голосом:

– Вас ждут.

В доме царил сумрак, и лишь посреди зала на первом этаже стоял небольшой стеклянный на металлической ножке столик, который украшал старинный канделябр с горящими свечами.

– Садитесь, Аркадий Натанович, – раздалось из кресла, стоявшего спинкой к вошедшему, и появилась рука, указывавшая на свободное. – Чай? Кофе? Коньяк? Водки?

– Благодарю, не стоит беспокоиться, – ответил Стругацкий, усаживаясь, – если честно, хотелось бы поскорее закончить нашу беседу, сегодня у меня день рождения, друзья, знаете ли, ждут.

– Боюсь вас огорчить, но наш разговор, вероятно, затянется, – сказал с усмешкой Ильин и пододвинул пепельницу собеседнику. Затем хлопнул в ладоши, из мрака появился тот самый водитель с бутылкой коньяка и хрустальным фужером.

– Простите, компании не составлю, не пью и не курю, – сухо заметил старик, – но вы, пожалуйста, располагайтесь поудобней и, если что-то будет нужно, в любой момент без всякого стеснения прерывайте меня, договорились?

Аркадий кивнул.

– Вот и славно. Собственно, пригласил вот по какому поводу. Лет пять назад вы с братом впервые попали под мое пристальное внимание, когда вдруг опусы Стругацких стали появляться в западной печати. Но неожиданно все спускают на тормозах. Как так? Начал копаться и обнаружил поразительную вещь. Кстати, объяснять, где на самом деле я работаю, думаю не надо?

– Секретарем по организационным вопросам Московского отделения Союза писателей СССР, – отчеканил Стругацкий.

– Ответ как говорится правильный, но неверный. Вы все прекрасно знаете. Думаете, разговоры в коридорах или туалете Дома писателей, да хоть бы даже в парке Комарова, где вы так любите гулять с братом, – ехидно протянул он, – не фиксируются? Ой, не будьте наивным, Аркадий Натанович, ведь сегодня уже пятьдесят два года стукнуло как-никак. Нынче техника такая – писк комара за километр записать можно. И то, что всем известно о моей работе в КГБ, я прекрасно знаю. Это вас, интеллигенцию, коробит от одного названия данного учреждения, а для меня – честь служить Системе.

– В этом-то вся и разница между нами, Виктор Николаевич, – не удержался Аркадий, хотя всю дорогу сюда убеждал себя лишний раз рта не раскрывать, – вы служите Системе, а я служу Родине.

– Слишком пафосно, даже прямолинейно для талантливого писателя, могли бы поинтересней завернуть, но – суть ухватили. Я Системой вскормлен, воспитан и сам являюсь ее частью. Если приводить аналогию из анатомии, я – рука Системы. Знали бы вы, сколько раз с моей помощью менялась власть в стране за эти годы. Сколько людей погибло или кануло в небытие. И все ради одного: Система должна быть неизменной. Я это понял еще мальчишкой, после революции глядя на то, как рушится выстроенная веками структура власти, как весь мир вслед за нами стал трещать по швам. И поэтому ни секунды не раздумывал, выбирая нужную сторону. Сталин уничтожил все благоглупости, которые наворотил Ленин, вернул Империю к естественному состоянию. К сожалению, у него было не все в порядке с головой, и пришлось избавиться от него – вышел из-под контроля. Затем пришлось убрать и Берию, который как раз все наши подковерные игры знал на «ять». Думал, дурачок, выехать на штыках под шумок, пока никто ничего не понял. А мы бдим, бдим всегда. И внимательно следим за всем, вне зависимости от того – есть вождь или нет.

– Не понимаю, Виктор Николаевич, зачем вы все это мне рассказываете? – с некоторой оторопью спросил Стругацкий.

– Поймете, слушайте дальше. С Хрущевым еще проще вышло, даже не пришлось его отправлять к праотцам. Подсунули провокацию, он и свернул все игры в демократию, выбрав нужный вектор, и вскоре тихо ушел на пенсию. Заметьте, не вперед ногами, хотя такой вариант рассматривался. Вот Леонид Ильич, дай бог ему здоровья, никогда вообще ни во что не вмешивался, и последние годы мы полностью взяли на себя бразды правления. Больше не будет никаких поворотов и переворотов. Все просчитано на годы вперед. Умрет Брежнев – уже готов Суслов, умрет Суслов – придет Андропов, умрет Андропов – придет Черненко. А если кто-то выпадет из схемы, так это не беда. Теперь генеральный секретарь – всего лишь фикция, важнейшие вопросы давно решаются не в Кремле.

– Можно я сделаю вид, – искренне попросил Аркадий, – что ничего этого не слышал? Потому что все, что вы рассказали мне, попахивает если не государственной изменой, то как минимум нарушением конституционных прав граждан.

– Я все ждал, когда же наконец вспомните про Конституцию. Слышу эту песню постоянно от таких, как вы. Забудьте про Конституцию. «Государство – это я», – сказал один неглупый человек, в свое время. У нас в стране устроено несколько иначе. «Государство – это мы». Маленькие незаметные глазу человечки. Сидим, перебираем бумажечки, заведуем чем-то непонятным, следим за кем надо, убираем лишнее, наносное, оставляем наше, посконное, скрепное. Правда, есть одно существенное «но». Из-за этого, собственно, пригласил и так долго мучил, объясняя, на мой взгляд, прописные истины. Имя этому «но» – Юрий Альфредович Кнопмус.

– А что нужно от меня? – искренне удивился Стругацкий. – Не ошибусь, если с уверенностью скажу: он полностью интегрирован в эту самую… Систему, – выплюнул он презрительно.

– Да, поэтому, кстати, сейчас вы и сидите в этом кресле с фужером коньяка, а не топчете зону где-нибудь в Магадане. Знаю, Кнопмус симпатизирует вам. Да, а Юрий Альфредович не рассказывал, как когда-то, в тридцатых, спас Натана Стругацкого, м? Неужто утаил эту историю? – заинтересованно и даже весело спросил Ильин. – По глазам вижу – утаил. А тем не менее отца-то вашего еще в тридцать седьмом расстрелять должны были. Кнопмус лично ездил встречаться с ним аж в Сталинград, а по возвращении убедил Хозяина вычеркнуть того из списков на ликвидацию. Иосифу Виссарионовичу что? Одним больше, одним меньше, к тому же у них тогда большая дружба была, и портить отношения из-за какого-то там мелкого функционера не имело смысла. Так-то вот. Но это все лирика. Теперь – главное.

Аркадий впервые за весь разговор достал сигареты и закурил. Старик же продолжал как ни в чем не бывало:

– За последние годы Система обрела поистине неимоверное богатство. Многие западные миллионеры – щенки по сравнению даже с весьма мелкими аппаратными сошками. Но здесь мы сыграли против себя: всеобщий аскетизм возведен в ранг культа настолько, что даже хороший автомобиль вызывает ненависть и напряжение вокруг его владельца. А мы ведь тоже люди, хотим ездить по заграничным курортам, плавать на собственных яхтах, жить в дорогих особняках, летать на частных самолетах. И было принято решение в скором времени проект под названием «Советский Союз» переформатировать. То есть все останется, как и было, но будет называться иначе. Когда в руках все СМИ – легко за пару месяцев навязать западные ценности, демократию там всякую, свободу слова, чтобы быдло, вчера еще размахивавшее красным флагом, теперь счастливо визжало, поедая американские гамбургеры. А мы тем временем сможем обналичить наши капиталы и жить уже в открытую, не таясь, в статусе богатейших людей страны. Но вот в чем проблема, Аркадий Натанович. Я очень и очень стар. К тому же, мягко говоря, имею множество недругов не только среди ваших башковитых говорунов. Поэтому пришло время в очередной раз сменить личность. Я ведь даже и не Ильин, за свою карьеру мне часто приходилось менять маски.

Он прищурил глаза и ткнул в Стругацкого пальцем.

– Пришло время надеть маску Аркадия Стругацкого. Но этого мало. Нужно поправить еще и здоровье, вернуть себе годков сорок хотя бы. Для этого вы сейчас позвоните Кнопмусу и скажете: «Друг Юра, я устал от всего и решил покончить с собой. Личность свою оставляю в наследство Виктору Николаевичу Ильину, ты его знаешь. Он позаботится о моей семье, а ты позаботься о нем и сделай для него персональный артефакт здоровья».

Аркадий слушал это с отвалившейся от такой наглости челюстью.

– Простите, но с чего вдруг я должен это делать?

Ильин резво встал из кресла, словно молодой, и взяв в руки подсвечник кивнул головой.

– Наверху приготовлен маленький сюрприз. Пойдемте. Сейчас все покажу.

Новосибирск, 1979 год

Князь Юга стремительно вошел в храмовый зал, обвел троих глав и Абрасакса хмурым взглядом.

– Я только что с самолета. Мои люди нашли останки Зафаэля, Гериона, Махи, Ксафана, а также, видимо, этой Кофман и еще кого-то из наших людей. В пещере целое захоронение, лично слетал и убедился.

Присутствующие недоуменно переглянулись, и Князь Севера спросил за всех:

– О чем вы? Какая пещера? Куда вы могли летать? Вас не было от силы минут десять.

Все замолчали и уставились на князя Юга. Тот покопался в кармане и вытащил обернутую в прозрачный пластик струну:

– Не надо меня разыгрывать. Вот орудие преступления, им неизвестный расчленял трупы. Подарочек из Кабарды. Извольте убедиться, только осторожно, она не то что плоть – металл режет с легкостью.

– Позвольте мне, – попросил Абрасакс и взял из рук вновь пришедшего пакет. Внимательно осмотрев снаружи, не открывая его, показал всем троим главам по очереди.

– Теперь вопрос к присутствующим. Что вы видите?

– Похоже на свернутую струну от гитары, – пожал пухлыми плечами князь Востока.

Остальные согласно кивнули.

Абрасакс вздохнул:

– Помните, господа, когда князь Юга ушел, я рассказывал вам про распятие? Так вот, я опять не вижу ничего, ни на каком уровне, даже субатомном: тут, кроме пакета, лишь частицы воздуха. Похоже, у нас экстренная ситуация. Мы впятером закрываемся в Хранилище. Общение с внешним миром только через ближний круг, и каждого буду проверять персонально, прежде чем допустить сюда. Потому что, боюсь, следующими жертвами станете вы четверо. А возможно, даже и я.

Таллин, 1977 год

Они поднялись на второй этаж и зашли в одну из комнат. Мебели здесь не было никакой, лишь голые кирпичные стены.

На треноге у открытого окна стояла огромная снайперская винтовка. В прицел внимательно глядел давешний водитель.

– Капитан, – сказал Ильин, – уступите-ка место дорогому гостю.

Тот отодвинулся и сделал рукой приглашающий жест.

Аркадий с ужасом увидел в прицеле свою супругу, сидящую спиной к окну на кухне дома напротив и увлеченно болтающую о чем-то с Тарковским.

– Это лишь прелюдия, давайте вернемся и закончим беседу, – тронул его за плечо Ильин.

Когда они вошли в зал, тот вынул из заплечной кобуры табельный пистолет и положил на столик.

– Сейчас во всех городах ваши родные и близкие обложены моими людьми. Со снайперской винтовкой – это просто декорация, мы редко работаем столь грубо, чай, не на Диком Западе живем. Внезапная болезнь, автокатастрофа, несчастный случай – инструментарий велик. Но в данном случае ставки столь высоки, что позволить себе подобных элегантных решений я не в силах. Итак. Вот здесь, – кивнул он на оружие, – один патрон.

Затем Ильин достал небольшую коробочку из кармана и нажал на кнопку.

– А тут – цена этого патрона.

Разъехались в стороны темные кулисы, загораживавшие стены, и за ними оказался ряд экранов. Аркадий увидел маму, мирно спящую на кушетке, брата, что-то печатающего на машинке, Елену в доме Тарковского, но уже с другого ракурса, своих дочерей, сына Бори. И под каждым экраном шел обратный отсчет цифр.

– Как видите, все семейство под полным нашим контролем. Когда вы вошли в этот дом, по стране запустились детонаторы. Через несколько минут случится целая серия взрывов. Знаете, некоторые были против такого варварства, но я убедил, что в случае негативного исхода это принесет только пользу. Братья Стругацкие ведь осудили в свое время издание Народно-Трудовым Союзом своих книг? Вот их боевики и решили отомстить честным патриотам. Нам это даст возможность еще сильнее завернуть гайки и начать очередные репрессии. А уж виновных-то мы отыщем, будьте покойны.

– Какие у меня гарантии, что вы не сделаете этого, если я умру?

– Кнопмус, милейший Аркадий Натанович. Кнопмус и его прибор. Он – ваша главная и единственная гарантия. Ну что, будем звонить?

– Я не знаю, куда, – безразлично ответил Стругацкий.

– Зато я знаю.

Ильин встал и принес стоявший у экранов небольшой черный саквояж. В нем был странный аппарат.

– Правительственная спутниковая связь. Погодите минутку, я наберу номер.

Уместив чемоданчик рядом с подсвечником и пистолетом, Ильин несколько раз повернул диск. Передал трубку Аркадию.

– Только давайте без глупостей.

Раздались гудки, затем послышался знакомый голос:

– Виктор Николаевич?

– Нет, друг Юра, это Арк.

На том конце провода помолчали.

– Значит, решился-таки старый пень. Можешь ничего не объяснять, я в курсе его «коварных планов». Ладно, скажи – будет ему амулет. А поменяться судьбами он предложил?

– Не предложил. Потребовал. Думаю, выбора у меня нет.

Стоявший рядом и внимательно слушавший разговор Ильин одобрительно кивнул. Абрасакс помолчал и спросил:

– Не страшно умирать?

– Страшно, – признался Аркадий, – но что одна моя жизнь по сравнению с остальными? Я сделал свой выбор, Юра. Спасибо за все.

– Погоди, мне нужна всего пара минут, чтобы быть у вас, и мы все решим.

Ильин кивнул на мониторы, и Аркадий посмотрел на бегущие цифры.

– Прости, но у меня нет и минуты.

Стругацкий положил трубку на рычаг и спокойно сказал Ильину, глядя в глаза:

– Отключите бомбы. И оставьте меня одного.

Когда тот вышел, Аркадий, не раздумывая, взял пистолет. Посмотрел на экраны. Увидев остановившийся таймер, приставил ствол к виску и нажал на курок.

Глава 7

Свердловск, 1981 год

Нет ничего хуже, чем лезть третьим в чужую ссору. Но уж назвался груздем – полезай в кузовок. Стас вздохнул и вежливо постучал в гостиничный номер.

Дверь ему открыл пожилой сухопарый мужчина в костюме, похожий на всесоюзного старосту Калинина с портретов.

– А, товарищ Мешавкин, – сказал он, – заходите, будьте любезны. Наслышан, наслышан. Рад знакомству. Может быть, чаю? Я привез с собой восхитительный индийский чай.

– Благодарю, Александр Петрович. Я буквально на пару минут заскочил побеспокоить вас. Вот, возьмите, – Стас протянул несколько листов бумаги, – это программа мероприятия.

Первую премию в области фантастики «Аэлита» было решено вручить двум авторам: корифею жанра Александру Казанцеву и братьям Стругацким, которые всеми, включая самих писателей, воспринимались как один человек, хотя некоторые и шутили, что Стругацких не один, а полтора.

Все знали, что между братьями Стругацкими и Казанцевым идет давняя непримиримая литературная война.

Стас с обреченностью смертника готовился получить шальную пулю.

Казанцев пробежался глазами по программе и вежливо заметил:

– Станислав, если позволите, тут указан обед в честь лауреатов. Знаете, я понимаю, что вы готовились, но позвольте мне все-таки самому оплатить ресторан, это в лучших европейских традициях, когда номинант устраивает небольшой банкет по столь торжественному поводу.

Он полез в карман и, вынув пухлый кожаный кошелек, отсчитал несколько весьма крупных купюр. У Стаса отлегло от сердца – деньги на премию собирали всем миром, и ресторан был самой слабой частью праздника. Теперь можно было не переживать, что свердловчане упадут в грязь лицом перед столичными звездами литературы.

Этажом выше жил Аркадий Натанович. Его брат заболел и не смог приехать, поэтому тот принимал премию за двоих. Хотя ему было уже за пятьдесят, Стругацкий выглядел лет на десять моложе. Весьма подтянутый, темноволосый, с легкой проседью мужчина, хотя ростом казался ниже – обычно все описывали его чуть ли не гигантом.

Стас представился, протянул программу и рассказал о предложении Казанцева.

– А когда я смогу дать обед? – поинтересовался Аркадий Натанович. – Ведь мы с Борисом тоже лауреаты.

– Увы, – развел руками Мешавкин, – программа утверждена обкомом партии, и боюсь, что включить в нее дополнительные мероприятия не представляется возможным.

– Так дело не пойдет! – воскликнул Стругацкий. – Подумайте сами, вы ставите меня в крайне неловкую ситуацию… Казанцев кормит меня обедом, а я его – нет? Вот что, голубчик. Прошу передать Александру Петровичу: сегодняшний обед дают лауреаты. Подчеркиваю, не лауреат, а лауреаты. Сколько с меня причитается? – поинтересовался он, доставая портмоне.

«Вот ведь не знаешь, что лучше: голодный обед или драка двух тщеславий», – подумал грустно Стас и снова поплелся вниз, про себя матом поминая игру в испорченный телефон.

Когда Казанцев выслушал предложение Стругацкого, то, хмыкнув, заметил:

– Знаете, формально он, конечно, прав. Только тогда я очень прошу вас быть хозяином стола и первым произнести тост. Вы же знаете… скажем, так, некоторую экспансивность натуры Аркадия Натановича.

В назначенный час ресторанный стол ломился от угощений и выпивки. Приглашенные гости с нетерпением ожидали начала ужина.

Как и было уговорено, Стас готовился произнести тост, который бы не обидел обоих писателей. И вдруг, когда он уже стал подниматься, резко встал Стругацкий, держа в руке рюмку с коньяком.

– Вы позволите? – утвердительно бросил он Мешавкину и, повернувшись к собравшимся, обвел их хитрым взглядом.

Казанцев укоризненно посмотрел на Стаса, но тот лишь обреченно пожал плечами.

– Я был тогда еще пацаном, – начал Аркадий Натанович, – но до сих пор прекрасно помню, с каким нетерпением ждал последнего звонка, а нередко даже убегал с уроков в школе. Дело в том, что к обеду нам домой приносили почту. Тогда в «Пионерской правде» печатали роман Казанцева «Пылающий остров» – с продолжением, понимаете? И меня снедало нетерпение, что же дальше будет с героями?

Напряжение спало, застолье пошло по накатанной. Был и ответный тост Александра Петровича, после которого Стругацкий подарил тому книгу с автографом для его сына, оказавшимся поклонником творчества братьев.

Но когда обед закончился и пришло время ехать на вручение премии, Казанцев тихо подошел к Стасу и шепнул на ухо:

– Воля ваша, но это был не Аркадий Стругацкий. Никогда и никому он таких панегириков петь бы не стал.

Москва, 1953 год

Вернувшись домой от Маленкова, Берия долго ходил по кабинету, размышляя, как лучше поступить. Один звонок, и внутренние войска будут через час штурмовать Кремль.

«А оно мне надо? Не для того я уступил первый пост в стране Егору, чтобы заново сыграть старую партию в политическом покере».

Все последние месяцы он активно создавал себе как в стране, так и за рубежом имидж реформатора, либерала и законника. Потерять в одночасье из-за интриг Системы подобный капитал было по меньшей мере глупо.

Понимая, что Маленков – фигура, ему полностью подконтрольная, Лаврентий Павлович хотел его руками расчистить авгиевы конюшни сталинского наследия и в наиболее благоприятный момент занять самому кресло, с почетом проводив на пенсию бывшего соратника.

Вызывать своих людей, конечно, нельзя. Раз в аппарате сговариваются с военными, то, во-первых, они уже под наблюдением, а во-вторых, это будет показателем слабости: мол, запаниковал Берия, можно брать его тепленьким.

Нет, необходим кардинальный план без кровопролития, по-византийски хитрый и в то же время обеспечивающий после его претворения в жизнь полноту власти уже и над партией, и над Генштабом. Чтобы больше в их дурные головы даже мысли прийти не могло пойти против самого Лаврентия Павловича.

Хотя, какие у этих дуболомов могут быть мысли? Ясно, откуда ветер дует…

Зафаэль.

Система.

Единственное, о чем жалел, вспоминая службу у Хозяина, – так это о том, что теперь не составишь списочек и без суда и следствия не поставишь к стенке неугодных, завизировав все царским росчерком красного карандаша.

Зафаэль еще в сорок первом сказал: пока не встанешь у руля – выкручиваться будешь сам. А потом был тот самый памятный разговор у Ближней дачи, когда дали три месяца исправить ошибку.

Срок вышел.

Что ж, пришло время порадовать высоких покровителей.

Стоя у стола, обмакнул перо в чернильницу и начал набрасывать на листе бумаги схему предстоящей операции.

Сидевшие в припаркованном у обочины лимузине были похожи, словно родные братья. Серые, безликие, коротко стриженные мужчины средних лет.

Дверца открылась, и справа от водителя устроился молодой парень с наколками на руках. Одет он был в холщовые брюки, белую косоворотку, с надвинутой на брови кепкой. Обернувшись, блеснул золотой фиксой, улыбнувшись троице, сидевшей позади:

– Наш человек доложил, что Берия никому звонить не стал, заперся у себя и работает с документами. Крот заступит на пост через полчаса, можно начинать.

На заднем сиденье, посередине, громоздился человек в генеральской форме. По бокам пристроились двое, в полковничьих шинелях.

– Хорошо, – тихо сказал «генерал», – передашь по открытому каналу нашим войскам приказ о выдвижении в сторону Кремля. Далее. Как только мы прибудем на место – отправляйся со спецгруппой за нами. Мне нужно еще будет побеседовать с объектом, поэтому минут двадцать у вас будет в запасе. Задача – без шума перекрыть все подъезды к его дому во всех переулках.

– Так точно, товарищ Еремеев, – с шутливым пафосом козырнул парень.

«Генерал» погрозил ему пальцем:

– Попридержи язык. Я давно не Еремеев. На данный момент моя фамилия – Ильин. Смотри мне, тут все свои, а ляпнешь на людях такое – сам знаешь…

Тот лишь осклабился:

– Всегда у вас с чувством юмора проблемы были, мсье Ильин. Ладно, понеслась, – сказал он, открывая дверь и выходя из машины.

Серпухов, 1985 год

Небо было вязким, будто черная дыра пыталась поглотить все вокруг. Словно бы ниоткуда, в свете окон двухэтажного кирпичного дома появлялись и исчезали снежинки. Гулко подвывала вьюга.

Казалось, что на огромном огороженном участке – снежная пустыня. Сугробы, как песчаные барханы, двигались вслед за ветром.

Расчистили лишь дорогу, ведущую к крыльцу особняка, на которой сейчас, не глуша моторы, стояли четыре автомобиля: черная «Волга» и три неприметных серых «жигуленка».

Иногда кто-то из водителей ненадолго вылезал размять ноги, но быстро забирался обратно, поближе к печке. За стеклами автомобиля мелькали сигаретные огоньки, а вот выбрасывать окурки на улицу никто не посмел.

У водителя «Волги» зашипела тяжелая милицейская рация, лежащая на торпедо.

– Пятый, ответь, Седьмой на связи.

Шофер сипло пророкотал:

– Седьмой, я – Пятый. Код «двенадцать».

– Принял. Сходи проверь пацанов в машинах, чтоб не спали, и прогуляйся с фонарем вокруг дома.

– Принял, Седьмой. Отбой.

Мужчина расстегнул наплечную кобуру. Затем, взяв с соседнего кресла зимнюю форменную милицейскую куртку, выбрался наружу. Он внимательно огляделся и, ничего не заметив, отправился к стоящим рядом машинам.

Прошло уже пять минут, а Седьмой так и не увидел свет фонаря Пятого. Он выглянул в коридор второго этажа, крикнув:

– Всем внимание, возможно, прибыли гости.

Затем до максимума увеличил громкость рации и нажал кнопку вызова:

– Пятый, ответь. Седьмой на связи.

Раздался режущий слух щелчок, знакомый голос произнес:

– Седьмой, я – Пятый. Код «двенадцать».

– Пятый, твою мать, – проорал негодующе Седьмой, – где шляешься?

Рация помолчала, затем прохрипела:

– Батарейки сели в фонаре, менять пришлось, сейчас буду в зоне видимости.

Седьмой вернулся в комнату и укрылся на всякий случай за стеной слева от окна. Передернув затвор автомата, он напряженно всматривался в ночную пургу.

Вскоре появился долгожданный луч света, а вслед за ним и угловатая массивная фигура Пятого. Остановившись в условленном месте, тот дважды включил и выключил фонарь, после чего отправился дальше.

Только теперь Седьмой понял, что весь мокрый от пота. Убрав за спину автомат, достал платок, вытер руки и лицо. Затем снова высунулся в коридор и прокричал:

– Все в норме. Работаем дальше.

Недалеко от дома, вне зоны видимости, в небольшом, выделяющемся мрачным пятном ельнике, стояла машина спецсвязи. За спиной связистов хмурился уже немолодой мужчина лет пятидесяти с худым, будто вылепленным из белой глины лицом, пронзительными голубыми глазами, буквально прожигая им затылки.

– Геннадий Николаевич, снайперы сняли трех водил, – повернулся к нему один из них, – четвертый пошел под прицелом в плановый обход, подал верный сигнал. Из дома поступил сигнал отбоя тревоги. Перетянем время, в любой момент – кто выйдет на улицу…

– Не каркай, – сухо отрезал он, – давно уже решили – не начинать без…

– Товарищ генерал, – отвлек внимание второй радист, – они в пяти минутах, поступил приказ «Вьюга».

Мужчина удовлетворенно хлопнул ладонями себя по коленям.

– Ну вот и ладушки. Теперь давай отсчет.

Под сугробами в разных местах участка перед особняком гулко звучало:

– Пять. Четыре. Три. Два. Один. Пошли!

Окна по всему дому, будто по мановению дирижерской палочки, одновременно зазвенели разбитыми стеклами. Вместе с хлопьями снега внутрь посыпались здоровяки в белых маскхалатах, с автоматами в руках.

– Всем на пол!

– Лежать, я сказал!

– Мордой в пол! Мордой в пол!

Не прозвучало ни единого выстрела, бойцы группы «А» сработали, как всегда, профессионально. Меньше чем за минуту все было кончено.

Когда машина связистов подъехала к особняку, из будки охраны появился спецназовец. Он резво подбежал к водителю, держа наготове оружие.

– Ну? – требовательно поинтересовался.

– Баранки гну, – сердито ответил водитель, – шесть-четыре-три-семь. Иваныч, ты не параноик, случаем?

– В доме тертые опера сидели, а на такой мелочи и погорели. Лучше я параноиком буду, главное – живым параноиком.

Водитель засмеялся:

– Ладно, не грузи – грузило отвалится. Там кортеж едет, вы тачки со двора отогнали?

– Да. Проезжай.

Боец махнул рукой, и массивные железные ворота загудели моторами, освобождая дорогу. Белый фургон, хрустя по наледи колесами, въехал на территорию.

…Еще в семьдесят четвертом году Андропов создал антитеррористическую группу «А», которую сами бойцы называли «Андроповская», а в народе позже прозвали «Альфой».

Прикрываясь идеей противодействия террористам после трагедии на мюнхенской Олимпиаде, Юрий Владимирович заложил основу своего главного фактора противостояния Системе – силы, а позже приложил второй – ум в виде Ордена Черных Полковников.

В семьдесят седьмом «Альфу» возглавил Геннадий Николаевич Зайцев, который сейчас, плотно сжав тонкие губы, напряженно ждал развязки, пожалуй, одной из наиболее сложных операций, затеянной еще при жизни Андропова.

– Генерал, в эфире странное сообщение, прокрутить запись? – спросил связник.

Зайцев кивнул.

– Ты думаешь, что победил, – раздался из динамика голос с сильным кавказским акцентом, – но это – пиррова победа. Будет сегодня на ужин у глав директорское жаркое из зайчатины.

– Где заложник? – заорал генерал. – Свяжитесь с группой в доме, скажите, чтобы…

И тут раздался взрыв.

Москва, 1953 год

Лаврентий Павлович сидел за столом и хмурил брови, разглядывая схему, которую только что накидал, выискивая все возможные изъяны своего плана, когда зазвонил аппарат внутренней связи.

– Фельдъегерская служба, товарищ Берия.

Тот недовольно вздохнул:

– Хорошо, пригласите.

Он аккуратно сложил в папку разбросанные по столу бумаги. В кабинет громко постучали, и начальник охраны, открыв дверь, впустил внутрь мужчину в генеральской форме.

Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР протирал неизменное пенсне тряпочкой.

– Давайте ваши документы, – не глядя на посетителя, протянул руку Берия.

– Там всего один листок, успеется, – ответил «генерал», – а пока побеседуем, кацо.

Удобно устроившись в кресле напротив стола, вальяжно закинув ногу на ногу, он с усмешкой посмотрел на изумленного хозяина кабинета.

– Узнаешь? – поинтересовался гость.

Берия все понял.

Он понял все.

Единственное, хотелось не сдохнуть на полу в луже собственной мочи, как Коба, а умереть стоя.

– Не имею чести.

– Еремеев.

– А, ты все-таки выжил. Я уж, грешным делом, надеялся, что сгинешь во время войны. Ну с чем пожаловал?

Тот хмыкнул:

– Хотел передать привет с того света от друга Коли.

– Так ведь мы, как я понимаю, и так скоро с ним свидимся, чего себя утруждать-то было?

Еремеев засмеялся:

– Не спеши, не спеши. Не скоро сказка сказывается, как говорят в народе. Тебе малява от кремлевской братвы. Прочтешь? – кивнул он на папку, которую положил рядом с собой на столе.

– Можешь на словах пересказать.

– Ну, собственно, ничего особо интересного, обычный понятийный канцелярский треп. Хотят они архив Ежова, который к тебе перешел от Системы, обратно получить – в обмен на тушку заместителя председателя. Самолетик уже зафрахтовали, сейчас сыну твоему, Серго, его товарищ звонит с предложением бежать из страны.

– Туфта это все, – зло ощерился Берия.

Еремеев кивнул.

– Конечно, туфта. Поэтому давай-ка лучше о деле. Знаешь, – задумчиво продолжил Еремеев, – после того как по твоему приказу хлопнули Колю, единственной целью в моей жизни было добраться до тебя и долго рвать зубами на мелкие кусочки. Неделями. Месяцами. Чтобы ты не переставая орал от боли и видел, как медленно тает искромсанное тело. Но потом понял: это контрпродуктивно. Пусть, думаю, взлетит орел на вершину, больнее падать будет. Заодно и урок новым игрокам Системы: всяк сверчок знай свой шесток. А то слишком много борзых вояк развелось в аппарате после войны.

– Неужели весь многолетний спектакль в новой шкуре был нужен ради твоего любовника Ежова?

Еремеев вскочил и, тыча пальцем в Лаврентия Павловича, буквально выплюнул каждое слово тому в лицо:

– Он был не просто моим любовником, он был учителем, я любил его больше жизни! Не тебе! Ублюдок! Судить! Что! Такое! Любовь!

Лаврентий Павлович смотрел на него с абсолютным спокойствием обреченного.

– Это ты жил как животное, вчера – одну пригрел, сегодня другую, – устало плюхнулся «генерал» обратно в кресло, чуть ослабляя на шее галстук, – впрочем, чего бисер перед свиньей метать… все равно не поймешь.

Берия поморщился:

– Слишком театрально. Как сказал бы товарищ Станиславский: «Не верю». Давай заканчивать.

– Погоди. Осталась самая малость. Официальная часть, так сказать. Просили передать слово в слово.

Закрыв глаза, глухо нараспев продекламировал:

– Ты давал клятву служить Системе и нарушил ее. Мы терпеливо ждали покаяния и исправления, но тщетно. По заслугам и честь. Ответственность за твою жизнь отныне мы с себя снимаем. Ты полностью предоставлен своей судьбе. Система.

В кабинете наступила тишина, лишь клацали стрелки настенных часов.

– Значит, главы подарили тогда тебе жизнь, чтобы иметь противовес мне? А теперь спустили поводок? – задумчиво спросил Берия.

Еремеев, бросив взгляд на циферблат, поднялся и кивнул Лаврентию Павловичу.

– Именно. А теперь пойдем. Познакомлю с «крестниками».

Они вышли из кабинета в спальню. Подойдя к двери, которая вела во внутренний двор особняка, Еремеев приоткрыл плотную штору и поглядел наружу.

– Там ждут люди из органов, чьи родные и близкие были казнены по твоей личной инициативе. Думаю, им есть что сказать.

Он открыл дверь, изобразив издевательский поклон, сделал рукой приглашающий жест.

– По заслугам и честь, Лаврентий Павлович.

Берия, в темных брюках и белой накрахмаленной рубашке, вышел на улицу. Вначале увидел два грузовика и бронемашину, перегородивших въезд во внутренний двор. А затем взглянул на шеренгу автоматчиков, смотревших на него с глухой ненавистью.

Когда спускался по ступенькам вниз и первые пули начали рвать его тело, единственной мыслью было: «Дойти до конца и не упасть».

Москва, 1984 год

– Так и умер этот многогранный мерзавец, на ступенях своего дома. Архитектор человеческих судеб, мать его, – добавил Аркадий Натанович, залпом выпив свой коньяк.

Я и не успел заметить, как за окнами стало темно. Хотя, конечно, зима, но время будто изменило свой ход. Все еще казалось, что я вижу дымящиеся стволы автоматов и пронзенное десятками пуль тело.

– Ильин… Ильин… это тот, который был у вас в «мосписе» серым кардиналом? – поинтересовался, чтобы сказать хоть что-то. По правде говоря, меня бил озноб после этого рассказа.

– Ильина шлепнули на Лубянке в сороковые. Заменили профессиональным террористом, начинавшим при Ежове. Ты про ODESSA слыхал?

Помотав отрицательно головой, я схватил с тарелки кусок колбасы и начал судорожно жевать.

– Была такая милая тайная организация в фашистской Германии, о которой и сегодня мало что известно. Когда бонзы поняли, что настал каюк, то с ее помощью стали различных убийц, военных, ученых, связанных с орденом СС, эвакуировать из страны, преимущественно в Южную Америку. Как ты понимаешь, к тому времени союзники имели данные об основных нацистских преступниках, часть из которых все-таки предстала впоследствии перед международным трибуналом. В общем, дорога была одна – на виселицу, сбежать фактически невозможно. Согласись, ведь отлично выполненные документы, даже деньги – это еще не гарантия успеха. Но нацистские мрази не просто так проводили эксперименты в лагерях смерти. У них был целый штат высококлассных пластических хирургов, набивших, так сказать, руку на узниках. Наши-то кое-кого из этих чудо-медиков прихватили в итоге. И, думаю, ты догадываешься, в какое интересное заведение немцы попали.

Аркадий Натанович задумчиво крутил пустой фужер в руке.

– Знаешь, что самое смешное? В этой банке с пауками за кремлевскими стенами все настолько было перепутано, что тот же Абакумов, которого на Лубянку поставил Берия, поскольку понял, что иначе скоро присоединится к Ягоде с Ежовым на кладбище, стал быстро играть против своего высокого покровителя. Начал выискивать старые кадры ЧК, тех, кто был до Лаврентия Павловича, и потихоньку привлекать к активной работе, предварительно, конечно, отправив к немецким специалистам. Вот так и появился, как ты выразился, в «мосписе» Ильин. Ведь и Киров, и Чкалов, и Орджоникидзе, да много кто умер не своей смертью, на его руках кровь десятков людей. К тому же он не брезговал и массовыми убийствами. Очень любил, знаешь ли, лично участвовать в подавлении бунтов. Пунктик у него насчет оружия имелся.

Уже сильно пожалев о том, что начал этот разговор, я тем не менее сказал:

– Одна наша общая знакомая, не буду называть фамилии, утверждает, что братья Стругацкие – инопланетяне, потерявшие связь с кораблем-маткой, и вам намеренно отключили память, чтобы лишнего не брякнули. Видимо, все-таки отключили не полностью, иначе откуда бы взялись такие сведения?

Хозяин квартиры тяжело поднялся, подошел к холодильнику и достал оттуда два куска мяса. Затем снял со стены доску, открыл ящик и вытащил железный молоток для отбивки.

Я с удивлением наблюдал, как он меланхолично, с какой-то даже суровой методичностью, отбивает свинину: словно передо мной творился обряд жертвоприношения. Затем достал специи, натер мясо и бросил на уже скворчащую сковороду.

Убрав пустые бутылки из-под коньяка, Аркадий Натанович посередине стола водрузил готовое мясо.

– Жил-был маленький поросенок. Он ничего не знал об окружающем мире, кроме того, что видел в пределах своего свинарника, – грустно начал Аркадий Натанович, – рос себе, ни о чем не тужил. Приходили боги, которые кормили, чесали спинку, лечили, убирались. Мир был прекрасен в своем совершенстве. И тут нежданно-негаданно получает животина огромным ножом по горлу. Exit поросенок. Затем тушку отправляют на переработку. Была тушка – и нет уже и тушки. Порубили на части, согласно ГОСТу, так сказать. Затем эти части отправились в магазин, где мясник грязным ножом порезал их на куски, а продавщица выбросила на прилавок. Exit куски. Хотя нет, погоди.

Стругацкий взял нож с вилкой, подхватил со сковородки мясо, плюхнул себе на тарелку и стал сосредоточенно жевать. Закончив трапезу, аккуратно вытер салфеткой рот, лукаво улыбнулся.

– Теперь вопрос на сообразительность. Какой важный фрагмент в данной притче упущен?

Пожав плечами, я предположил:

– Видимо, процесс приготовления?

Писатель удовлетворенно кивнул.

– Именно. Понимаешь, в сущности, литература – это такая же алхимия, как, скажем, кулинария. Ну даст тебе шеф-повар список всех ингредиентов, назовет пропорции, даже покажет, как приготовить отбивную из свинки. Ан нет, все равно – не то. Или лак Страдивари. Вот формула, пожалуйста, только где же скрипки с волшебным звуком? Все во вселенной – лишь заготовки к акту творения. Но, к сожалению, а может, и к счастью, те, из кого творят, чаще всего даже не подозревают об этом.

Мы помолчали. Внезапно я ощутил, что сейчас разговор опять уедет в такие космические дали, куда мне заглядывать не хотелось бы. Поэтому, решил бежать от проблемы:

– Ваш слог просто безупречен. Я так чувствую, мы плавно переходим к теме интервью, поэтому погодите секундочку, сбегаю в коридор за диктофоном.

Трусливо отступив в коридор, нащупал в сумке «Романтику» и, отдышавшись, уже в амплуа не товарища, но журналиста, вернулся обратно. Водрузив на стол машинку, нажал на кнопку записи. Аппарат молчал.

– Что за черт? Проверял ведь перед приходом.

Достав запасные батарейки из кармана, снова попытался включить.

Диктофон был мертв.

Аркадий Натанович утешительно опустил свою ладонь мне на руку и сказал:

– Не пытайся. Последнее время в моем присутствии постоянно отказывает самая совершенная техника. Так что бери, дружок, блокнот и записывай по старинке.

Интервью прошло блестяще, да и атмосфера разрядилась. Это был опять вроде бы прежний Стругацкий, хвастающийся книжными новинками на полке, весело балагурящий и, как всегда, острый на язык.

Но что-то новое появилось в нем.

Какая-то иная сила.

В подъезде, перед выходом, при тусклом свете лампочки решил еще раз глянуть, что могло случиться с диктофоном, достал его и ради интереса включил.

Он работал как ни в чем не бывало.

Серпухов, 1985 год

В ушах звенело, голова словно пульсировала, глаза не хотели открываться – казалось, подними веки, и они взорвутся….

Взорвутся…

– Батя! А ну приди в себя, падла! Если ты ласты склеил, я ж тебя убью! Давай, сволочь, давай! Очнись!

Кто-то кричал рядом, зачем-то бил его по щекам. Хотелось дать сдачи, но сил не было. Затем начали растирать снегом лицо, и он наконец открыл глаза.

Рядом сидел верный помощник, имевший со времен афганской войны позывной «Бача». Тот умел везде и всегда стать другом любому, как самым высокопоставленным офицерам, так и простой уборщице.

Его часто использовали, подсаживая в камеры к тем, кто выдерживал любые способы допроса, в том числе и химию. Не пытаясь казаться таким же пленным и сразу на голубом глазу открывая истинную цель своего визита, он зачастую мог разговорить самых упертых и отмороженных мерзавцев.

– Салам, Бача, – прохрипел Зайцев.

Спецназовец вздохнул.

– Ну раз шутишь, Генадь Николаич, значит, жить будешь. Я уж думал, кранты тебе.

– Что произошло? Докладывай.

Бача почесал оцарапанное лицо могучей пятерней.

– Да что-что, фраернулись мы, батя. Мусора нахимичили со своими тачками, не знаем пока точно, как-чего. В общем, там, куда их отогнали, теперь воронка такая, будто туда ракетой шмальнули. Связцов наших тоже помяло слегка, но они быстро оклемались и умотали в дом, звонить, стало быть. Мне вон морду лица малехо посекло, стекла-то все вдребезги, но я как раз наклонился в тот момент, так что живы будем – не помрем. А тебя башкой сильно стукнуло. Но не бзди, «Скорая» уже летит на всех парах, подлатают – будешь как новенький орать на нас.

С трудом приподнявшись на локтях, Зайцев огляделся. Неподалеку, справа, валялся на боку их фургон с вогнутой внутрь взрывной волной стеной салона и выбитыми окнами. Слева, метрах в тридцати, еще дымилась огромная воронка.

– Оставь мы машины на месте – все, сливайте свет, тушите воду. Не было бы ни дома, ни свидетелей, ни Директора, – задумчиво отметил Бача.

– Хорош трепаться, – поморщился Геннадий Николаевич, – помоги встать, и пошли посмотрим, что и как там.

Генерал уже отряхивал спецкостюм от снега, когда послышался вой приближающихся сирен.

Нельзя сказать, чтобы он был трусом. В свое время, еще будучи простым участковым, увидев, как трое здоровых парней насилуют в парке молоденькую девчушку, без раздумий бросился на них с голыми руками.

Тогда и получил первое ранение – один из мерзавцев ударил ножом, но клинок лишь расчертил ребра, оставив навсегда огромный уродливый шрам. И позже, уже будучи тертым опером, не раз и не два приходилось смотреть в лицо смерти.

Но, достигнув своего потолка – получив майорские погоны, – он понял, что пока, как последний дурак, охранял спокойный сон граждан, те, кто поумнее, к его годам если и не получили звезды посолидней, то уж точно обзавелись кооперативными квартирами, хорошими автомобилями, а он так и ездил до сих пор на своем «Запорожце». Стесняясь, парковал его за пару кварталов от работы.

Дома жена ничего не говорила, лишь вздыхала, но на ее лице и так все было написано.

Потому-то, когда однажды его пригласили в высокий кабинет и предложили «небольшую подработку», он даже не спросил, что и как, не первый день под погонами.

Сначала прикрывал директоров крупных магазинов, помогал организовывать дефицит: товары свозились на небольшой подмосковный мусорный полигон и там тракторами превращались в труху или просто закапывались. «Правильные», прикормленные мелкие сошки получали свой «дефицит» за обеспечение кордона охраны, а он продал проклятый «Запорожец» и в скором времени купил «Жигули».

Но это было только начало.

«Перспективного» офицера заметили, и из главка стали поступать более серьезные задания. Закрыть дело на нужного человека. Подставить коллегу. Изъять улики. Он никогда не отказывал и быстро заработал себе репутацию.

В определенных кругах.

И вот в один прекрасный день к нему пришли и предложили на выбор: работу в главке и погоны полковника или же стать доверенным лицом первого секретаря Московского горкома КПСС Гришина, оставаясь в весьма скромном звании – нечего светиться, и так уже кривотолки ходят…

Он снова, не задумываясь, выбрал второе.

И не пожалел.

Теперь у него была прекрасная «трешка» в кооперативном доме недалеко от центра Москвы. К «Жигулям» присоединилась пусть подержанная, но «Чайка». Дом обставлен самой модной, югославской мебелью, а для продуктов пришлось купить второй холодильник.

Немного присмотревшись к новым коллегам, уже со спокойной совестью завел себе молоденькую любовницу, зная: эти не сдадут.

Все пошло под откос с началом андроповской «перестройки».

Один за другим отправлялись за решетку самые верные люди Системы. В главках полетели головы. Затрещало кресло и под благодетелем.

А несколько дней назад Гришин попросил отвезти его куда-нибудь в лес прогуляться и там уже без всяких обиняков объяснил, что предстоит сделать.

– Главы дали недвусмысленно понять, – медленно и тихо произнес тогда Виктор Васильевич, глядя ему в глаза, – им необходим этот чертов Директор. Ты будешь в первую очередь прикрывать меня. На месте работать придется с опытными боевиками, прошедшими Афган, так что не выпячивай там себя – они ребята горячие. Мародеры, убийцы, насильники, им отрезать голову – что тебе за хлебом сходить. Частью – ваши, частью – военные. Действуй на их усмотрение.

Именно так он и оказался в ту ночь у дома, прикрывая внутренний периметр.

Когда пошел в обход, внезапно один из сугробов превратился в огромного белого медведя, зажавшего ему рукой рот и поваливший на землю. Тихо раздалось два хлопка, а затем «зверь» зашептал басом в ухо:

– Иди куда должен. Место сигнала знаем. Будешь дурить – маслину первым словишь.

– Кто вы? – так же шепотом спросил он, уже зная ответ.

– КГБ, Антитеррор. Все, пшел, иначе тебя хватятся. И рацию прихвати. Учти, все переговоры мы слушаем.

Совершив обход под прицелами «Альфы», вернулся к «медведю». Тот передал Пятого молодому пареньку, уложившему его лицом в снег, предварительно тщательно обыскав…

…Взрывной волной охранника швырнуло о стену дома. Думать времени не было, сработали волчьи инстинкты.

Мгновенно подлетев к упавшему, сорвал с него маскхалат, вынул из кармана свой ствол, удостоверение и кошелек. А затем, пригибаясь и избегая света, по протоптанным спецназом в снегу ложбинам, ринулся к забору.

Легко перепрыгнув его, как-никак мастер спорта по самбо, уже спокойным шагом, не привлекая внимания, двинулся в сторону железнодорожной платформы.

Изучая местность перед началом операции, он обнаружил неподалеку работающий таксофон. Набрал номер, который Гришин ему дал на случай самый чрезвычайный, дождался гудка и представился:

– Это Пятый.

В трубке помолчали, затем сипловатый старческий голос поинтересовался:

– Ты один?

Это тоже был контрольный вопрос.

– Совсем, – ответил Пятый, – и мне очень грустно.

– Понял тебя, сынок. – В трубке послышался щелчок. – Все, мы на защищенной линии, говори спокойно. Я уже определил, где ты, оставайся на месте, за тобой приедут. Хотя нет, погоди, – собеседник вновь помолчал, – можешь незаметно вернуться к дому и проследить, кто приедет? Это важно.

– Сделаю. Когда уходил, дернул у чекиста маскхалат. Залягу – ни одна собака не увидит.

– Вот и молодец. А потом, как прикинешь все, возвращайся к будке, тебя тут будет «уазик» армейский ждать. Да, и скажи-ка, из гранатомета стрелять умеешь?

Пятый уже разучился удивляться, поэтому просто ответил:

– Пару раз на полигоне было дело.

– Ну и славно. Удачи, сынок, и не забудь позвонить перед отъездом.

Через час он вернулся на место. Неподалеку грел мотор обещанный автомобиль. Пятый снова набрал номер и доложил:

– Приехал кортеж. Тонированный «ЗИЛ», восемь мотоциклистов, две бронемашины, два армейских грузовика и четыре фургона. Было еще две «Скорые» и пожарные, но они уже уехали. Из грузовиков выходили четверо с миноискателями, очень странные ребята, двигались будто пьяные. Обошли периметр и вернулись обратно. Лимузин подъехал к дому, кто-то оттуда выходил, затем кто-то садился в машину, но темно, не разобрать, и «Альфа» спинами прикрывала.

– Молодец, сынок, – раздался уже знакомый голос, – сколько примерно спецназа там, прикидывал?

– Человек двадцать, не меньше.

– Ты свое дело почти сделал. Поедешь с ребятами, они объяснят, что и как, затем уйдешь, пока – на нелегальное положение. Этот номер забудешь, его уже сегодня утром не будет. Новую связь тебе дадут. Да хранит тебя Бог.

В трубке послышались гудки. Пятый закурил и направился к поджидавшей его машине.

Кабардино-Балкария, Чегемский район, 1979 год

Он сидел на небольшом валуне у откоса горы и кидал вниз маленькие камешки. Сзади послышались легкие шаги.

– Только не надо своих бабских штучек, – недовольно заметил мужчина, – я за пять километров отсюда почувствовал твое настроение и знал, что придешь ныть. Оставь это для оленей, которые покупаются на ваши уловки, а со мной, пожалуйста, разговоры – исключительно по делу.

– Но, Великий, – грустно заметила Жанна, – вся моя группа под следствием. Кто будет заниматься Авдошечкой? Он ведь такой ранимый, такой неприспособленный.

– Так, – встал он и повернулся к ней, – женщина, на кону стоит судьба человечества, а ты мне пытаешься продать подороже своего «снежного человека». Хватит. Докладывай, – недовольно мотнул он бородой.

Жанна вздохнула.

– Все-таки вы – ужасно черствый и бессердечный. Даже прошлый Страж не был таким сухарем.

Глаза мужчины вспыхнули стальным блеском.

– Еще одно слово, и ты об этом пожалеешь…

– Простите, Великий. Докладываю, – она покопалась в карманах и вытащила рулон тонкой бумаги, – это передали из местного управления КГБ. Текущая сводка и ответ Андропова. Сказали – вашим шифром, сами разберетесь, не маленький.

Тот покачал головой.

– Иногда я жалею, что бога нет, иначе стал бы мусульманином. Уж больно дерзкая ты, а в правоверных семьях таких языкастых палками бьют. Ладно, исчезни на десять минут, я прочту все и подумаю.

Показав, словно школьница, спине мужчины язык, Жанна стала карабкаться по склону, а Страж быстро читал полученную шифровку. Потом он вынул из кармана походной куртки американскую Zippo, поджег рулон и бросил наземь.

Растоптав пепел сгоревшей бумаги, огладил суховатой ладонью гладкий череп и махнул рукой.

Когда Жанна вернулась, Страж сказал:

– Все идет по плану. Главы Системы ушли в подполье. Брежнев совсем плох, и Андропов начал в открытую строить Орден Черных Полковников. Ты официально считаешься мертвой, так что скоро всю экспедицию освободят и за Авдошечкой будет кому приглядеть. – Он криво ухмыльнулся. – А теперь главное. У Абрасакса появился новый аватар.

Серпухов – Москва, 1985 год

В таком подвале, наверное, можно было переждать если не ядерную войну, то ковровую бомбардировку точно. На глубине примерно десяти метров, составленный из тяжелых бетонных блоков, он был оборудован всем необходимым.

Здесь присутствовал и защищенный источник вентиляции, и отдельный водопровод, подведенный из глубинной скважины, стоял ряд раскладушек, на стеллажах вдоль стен лежали комплекты сухпайков, военной формы, противогазы, несколько костюмов химзащиты, а также необходимые мелочи вроде походных плиток на сухом спирте, армейская посуда, штык-ножи, саперные лопатки.

Около входа белела деревянная стойка для оружия, в которой блестели пять новеньких автоматов Калашникова, рядом с ними лежали подсумки с боеприпасами.

В дальнем углу подземного бункера располагалась медицинская кушетка, к которой ремнями был привязан уже немолодой мужчина, лет шестидесяти. На нем был зимний камуфляжный костюм и унты.

Рядом, направив ствол автомата мужчине в голову, стоял боец «Альфы» в защитной маске с надетой поверху каской и сквозь прорезь для глаз, с некоторой долей внутреннего удивления, смотрел на задержанного всесильного хозяина столицы Виктора Васильевича Гришина. Не каждый день приходится брать на месте преступления человека, чьи портреты еще недавно носили на демонстрациях по Красной площади.

Глаза первого секретаря Московского горкома КПСС были злобно прищурены, ноздри грушевидного носа раздувались парусами, дергающееся правое веко выдавало нервное напряжение.

И было от чего.

Около кушетки стоял обычный хирургический столик, над которым сейчас орудовал, мурлыча под нос модный мотивчик и при этом смешивая что-то в небольших колбочках, жизнерадостный толстяк в медицинском халате.

Наконец, видимо, препарат был готов, он взял шприц и, наполнив, без лишних слов воткнул его в старческую дряблую шею. Глаза Гришина закатились, тело расслабилось.

Пощупав пульс, толстяк удовлетворенно кивнул и двинулся к выходу. Рядом с огромной металлической дверью был телефон внутренней связи, вделанный в стену. Сняв трубку, эскулап весело отчитался:

– Очкарик, ты? Скажи бате, что все пучком. Клиент готов, через пять минут можно мариновать.

После этого он, приложив палец к губам, сделал головой в сторону стеллажей приглашающий знак охраннику, но тот покачал головой. Тогда толстяк на цыпочках подбежал сам, сцапал две шоколадки, одну из которых, развернув, сразу смачно схрумкал, а вторую убрал в карман.

Затем как ни в чем не бывало подошел к спецназовцу и встал рядом с ним, приняв самый благообразный вид.

Вскоре загрохотали замки.

В подвал спустился Зайцев и твердым шагом направился к кушетке.

– Ну что, Доктор, как думаешь, не двинет кони этот пассажир? – поинтересовался он.

– Обязательно, обязательно двинет, – закивал доктор, – как ему не двинуть кони. Только не сегодня.

И добавил, задумчиво почесав пухлый подбородок:

– Наверное.

Зайцев погрозил ему пальцем:

– Но-но-но! Пошути мне еще тут. Вот придут Полковники, я его им сдам с рук на руки, тогда пусть хоть на молекулы распадается. У тебя все готово?

Доктор смущенно закивал.

– Старайтесь смотреть в глаза, чтобы его взгляд был сфокусирован только на вас, иначе «плыть» начнет, – на всякий случай уточнил он, – и учтите, что это препарат нового поколения; клиент будет говорить то, что думает, и по матушке легче легкого послать может, хотя на вопрос ответит помимо воли.

Взяв второй шприц, он филигранно сделал укол в то же место, что и прежде. Глаза пленника открылись.

– Кто бы сомневался, что за Директором придешь ты, – глухо сказал Гришин, – либеральная андроповская шавка. Главы найдут тебя, помяни мое слово, где бы ты со своими ублюдками ни прятался. А когда найдут – будут убивать каждого медленно и мучительно.

В холодной ярости сжав кулаки, Геннадий Николаевич, сдержавшись, лишь пристальней вгляделся в мутные водянистые глаза Гришина и сухо поинтересовался:

– Зачем нужно было похищать Директора?

– А я вопросов там, – он показал глазами в потолок, – не задаю в отличие от тебя. Что прикажут, то и делаю. Сказали: как, когда и где забрать, я выполнил.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул генерал, – у тебя своих мозгов никогда и не было. Боюсь, что Салтыкова-Щедрина ваше сиятельство не читал, и про органчик в голове рассказывать бесполезно. Лучше поподробней растолкуй-ка мне другое. Ну вот похитил ты его, привез сюда. Дальше что?

Глаза столичного градоначальника налились кровью, задергались большие мясистые уши, но не ответить он не мог:

– Дальше была видеосъемка с прямой трансляцией в Хранилище.

– Съемка чего?

Гришин буквально кроша свои зубы стиснул челюсти.

– Чего? – заорал Зайцев. – Говори, гнида.

– Обследования Директора. Анализ крови, энцефалограмма, пункция спинного мозга, еще ряд тестов.

Генерал отвернулся и сплюнул на пол:

– Твою ж мать!

– Не теряйте контакт, – шепнул Доктор, – держите на себе его взгляд.

Наклонившись, уткнувшись буквально в лицо арестованному, Зайцев спросил:

– Что показали тесты?

– А ничего, – рассмеялся Гришин, – обычный шестилетний ребенок. Забавно другое.

– Ты еще не знаешь, что такое забавно, – прошептал командир «Альфы», – но скоро, обещаю, познакомишься со всей антологией юмора. А пока просвети, что же тебе показалось забавным?

Выдавливая из себя буквально по буквам каждое слово, тот нехотя процедил сквозь зубы:

– Приборы снимают показания, анализы подтверждают – это человек. Но он не отображается на видеозаписи.

Генерал оторвал взгляд от этих омерзительных жабьих глаз, будто бы затянутых болотной ряской и, выдохнув, сказал, не оборачиваясь:

– Можете забирать. Он – ваш.

От стены отделилась тень. В черном плаще, с капюшоном, надвинутым на самый подбородок, Черный Полковник казался порождением ночного кошмара, заставляя усомниться в реальности происходящего.

– Как вы и предполагали, генерал, Горбачев не прошел испытания медными трубами. Он согласен на сделку с Абрасаксом. Продолжим нашу игру или выложим карты на стол? – прошипел глухой голос из-под плаща.

– Мы люди военные, команды «отбой» не было, – ответил Зайцев. – Поэтому продолжайте. Надеюсь, теперь в Ордене окончательно убедятся, что рассчитывать можно только на Институт. А этот, – он махнул на тело Гришина, – нам больше не нужен. Задавайте свои вопросы и начинайте операцию «Кортеж».

…По зимней дороге, запорошенной снегом, в сторону Москвы летела кавалькада автомобилей. Надо было успеть засветло, чтобы не мешать нормальному проезду транспорта.

Спереди и по бокам мчались восемь мотоциклистов, за ними с ревом сирен неслись две форсированные милицейские машины, затем ехали две невиданные тяжелые громадины, похожие на бронетранспортеры, но двигавшиеся со скоростью за сто километров в час. В середине колонны находился бронированный «ЗИЛ» с тонированными стеклами, в хвосте которого висели четыре микроавтобуса, также полностью затонированных. Замыкали эскорт три милицейских автомобиля и два армейских грузовика. В небе над ними барражировал вертолет.

Внезапно первая шеренга мотоциклов взлетела вверх, а тела седоков, аккуратно разрезанные надвое, рухнули под колеса следовавших за ними. Милицейские не успели среагировать и сами наткнулись на препятствие – натянутый посреди шоссе тонкий стальной трос, вздыбивший им капоты. Следом упали мотоциклы, а сзади врубились бронемашины, которые, следуя протоколу безопасности, должны были продолжать движение, несмотря ни на что.

Столбы ЛЭП, к которым прикрепили трос, не выдержали, обрушившись на груду измятого железа вперемешку с человеческими телами. Из леса загрохотали автоматы, затем вылетели две ракеты, одна из которых достигла цели: вертолет, объятый пламенем, спикировал точно на лимузин.

Сдетонировали бензобаки фургонов, а на уже успевшие затормозить грузовики вдобавок обрушился весь шквал огня невидимых за деревьями автоматчиков. Через минуту из леса вышли трое и, положив на плечо гранатометы, выстрелили по тому, что осталось от колонны, после чего, бросив оружие, спокойно отправились обратно.

– Это Пятый. Все сделали.

– Молодцы. Сегодня тебя переправят на Урал, там теперь запасная база. Подождем, пока уляжется шум, и если все будет хорошо – вернешься на коне. Ну а нет… – в трубке помолчали, – если нет, то мы умеем прятать верных людей. Береги себя, сынок, ты нам еще не раз понадобишься. Да хранит тебя Бог.

Новосибирск, 1979 год

По серебряной лестнице к установленным у спуска четырем креслам спускалась элита из ближнего круга. Здесь были и Гришин, и Щербицкий, и Романов, и Щелоков, и Капитонов.

Последним, опираясь на скромную коричневую пластмассовую палочку, какую можно увидеть в парке у любого пенсионера, с трудом спускался сам Суслов. При его появлении главы приподнялись и слегка поклонились.

Суслов лишь дернул шеей.

– Оставьте церемонии для ваших дворянских собраний, – сухо проронил он, – у нас мало времени. В таком составе мы не можем надолго покидать Большую площадь.

Он опустился на единственное пустующее кресло, за его спиной встали остальные гости. За спинами глав появился Абрасакс.

– Ты, – ткнул палкой в его сторону Суслов, – ты и твои игры привели к тому, что мы вынуждены, как крысы, сидеть в этом подвале. Ближний круг вчера совещался и пришел к выводу, что условия сделки должны быть пересмотрены. С нашей стороны, работа последние годы шла идеально. А вот ты перестал мышей ловить. Поэтому два условия в дополнение ко всему: один универсальный артефакт здоровья для глав и ближнего круга плюс полная передача главам лабораторий под Новосибирском со всеми наработками после вашей эвакуации, – презрительно хмыкнул он, – на Ямантау.

Кнопмус задумчиво минуту таращился на Суслова. Затем сложил пальцы в кукиш, показал ему и удалился в белесый туман. Остальные недоуменно переглянулись.

Москва, 1985 год

За окном ярилась пурга, стояла утренняя темень. Грохотала колесами стылая электричка, везя немногочисленных пассажиров в сторону Курского вокзала.

На деревянных скамейках сидели трое. Первый – мужчина в возрасте, с подслеповатыми грустными глазами, спрятанными за очками с большими диоптриями. На нем была меховая шапка, зимняя кожаная куртка, судя по фасону, явно купленная либо за границей, либо в «Березке», теплые перчатки на меху, стильные джинсы и валенки с калошами. Из-за погоды одетое под низ теплое нательное белье делало его на вид крайне упитанным.

Напротив расположились двое. Мальчик лет шести, в плотном комбинезоне красного цвета, закрывавшем ему лицо. Лишь странные, холодные, стальные глаза, сеточка морщин вокруг них и чуть раскрасневшийся от мороза кончик широкого носа виднелись в тусклом свете вагона.

Рядом с ребенком, приветливо улыбаясь, сидел человек, краснолицый и с аккуратной бородой, чем-то напоминавший Хемингуэя. Он был также в плотной кожаной куртке и джинсах, только на ногах были унты. Посмотрев на мужчину напротив, он сказал:

– Борис Натанович, вы знаете, кто я, но в данном случае прошу называть не по имени-отчеству, а просто Спикер, ибо в дальнейшем моими устами будет вещать Директор.

– Что за бред, Ю… простите, Спикер. Если бы Аркаша настойчиво не попросил встретиться с вами, то я решил бы, что это какой-то розыгрыш, хоть сегодня и не первое апреля, – хмуро заметил Борис Натанович.

– Давайте приступим, – пропустил его реплику собеседник, – поскольку через несколько станций нам выходить, а у вас наверняка множество вопросов. Времени мало.

– С кем я сейчас говорю?

Мальчик, будто на уроке, шутливо поднял руку и неожиданно весело подмигнул Стругацкому. Сверху резко что-то зашипел динамик, объявляя название остановки, к которой подъехал поезд, но слов было совершенно не разобрать.

– Понимаю, сейчас у вас в голове полная каша, – сказал Спикер.

– Еще бы! Сначала этот безумный звонок от брата, чтобы я ничему не удивлялся и срочно поехал с теми, кто сейчас явится ко мне. Затем безумные гонки в аэропорт с эскортом милиции, будто я партийный бонза, полет на вертолете, который садится где-то в лесу, и, наконец, поездка на электричке со знаменитым… м-да, с мужчиной и маленьким ребенком! Черт возьми, даже для писателя-фантаста подобное кажется бредом!

– Не кипятитесь, Борис Натанович. Вы ведь слыхали от брата о Кнопмусе?

Стругацкий кивнул.

– Собственно, сегодня мы отправляемся к нему, если так можно выразиться, в гости. Вам предстоит стать третейским судьей и решить судьбу человечества. Понимаю, звучит слишком уж патетично, но иначе не скажешь. Обрисую вкратце ситуацию, после чего можете задавать любые, подчеркиваю, любые вопросы.

Спикер достал из кармана маленькую металлическую фляжку, сделал глоток и, с виноватым видом шепнув: «Это надолго, а у меня уже горло пересохло», продолжил:

– От Аркадия Натановича вам известны кое-какие факты, попытаюсь дополнить картину. Но, боюсь, он не все рассказывал вам. Особенно в последние годы. Теперь ваш брат играет, так сказать, за другую команду, хоть и не по своей воле. Мы с вами на стороне человечества, а он – на стороне люденов.

Писатель недоверчиво посмотрел на мальчика.

– Да, к сожалению, ваш брат ничего не придумал. Людены существуют и действуют на нашей планете. Помните «Волны гасят ветер»? Был у вас там такой персонаж – Эмиль Фар-Але. Так вот эта история не выдумка, а чистая правда. Эмиль Фар-Але и есть Кнопмус, он же Абрасакс. У него много других имен, но это не суть важно.

– Погодите, – перебил Спикера Борис Натанович, – не морочьте мне голову! Для начала скажите, – спросил он, наклонившись к Директору и пристально глядя ему в глаза, – откуда вам все это известно? Вы что, тоже люден?

– Я – тот, кто приходил во сне к Аркадию Натановичу.

– Это не ответ. Мне хотелось бы знать, человек вы или нет?

Спикер переглянулся с мальчиком.

– Я бы не советовал, – сказал мужчина, но тот лишь утвердительно кивнул.

Пожав плечами, Спикер произнес:

– Маленький эксперимент, Борис Натанович. Надеюсь, с нервами у вас все в порядке. Потрогайте его… ну, скажем за щеку или за лоб, как будет угодно.

Стругацкий, под очередной хрип из динамика стянул с руки перчатку и прикоснулся ко лбу Директора. Он был, как и полагалось, слегка холодный из-за мороза, но вполне себе обычный лоб человеческого ребенка. Убрав руку, писатель недоуменно уставился на собеседников.

– А теперь еще раз.

Теперь уже окончательно убедившись, что это розыгрыш, Борис Натанович решил как следует ущипнуть мальца за щеку, но внезапно рука прошла сквозь нее.

От неожиданности он чуть не упал на Директора, но пальцы уперлись в подкладку комбинезона и спинку сиденья. Посмотрев на руку, он увидел, что почти до локтя она упирается в лицо мальчика, а затем просто исчезает. Он испуганно выдернул ее и подскочил на месте.

– Что за глупые шутки?

Мальчик мягко взял его за руку, а Спикер произнес:

– Сядьте, пожалуйста. Не стоит привлекать внимания.

Когда Стругацкий плюхнулся на скамейку, Спикер пояснил:

– Как я сказал, времени мало, а это был наиболее демонстративный способ убедить вас. Я не люден и не человек. Я – ваше воображение. Каждый видит меня таким, каким хочет видеть, но в большинстве своем все видят одно и то же.

Борис Натанович скептически хмыкнул:

– И что же хотят видеть люди?

– Надежду, конечно же. Надежду на лучшую жизнь, надежду на мир, надежду на будущее, в конце концов. Ничего нового, Борис Натанович, так было, так есть, и, уверяю, даже если завтра настанет ваш «Полдень XXII века», то и тогда они будут нуждаться во мне.

– Так. А теперь давайте начистоту. Когда подобную ахинею нес Аркадий, я закрывал на это глаза. Во-первых, он мой брат, а во-вторых, гений, ему положено жить в выдуманных мирах. Но вы, – он ткнул в Спикера пальцем, – оставьте свои фантазии при себе. Напишите книгу, как Штирлиц нашел Шамбалу или полетел на Юпитер, а меня, увольте, не надо втягивать в эти игры. Приятно было познакомиться, всего наилучшего.

Стругацкий поднялся и пошел к раздвижным дверям вагона. Внезапно в голове раздалось: «Погодите».

Поначалу ему показалось, что ударили в чугунный колокол. Мозг будто бы взорвался на миллиард осколков, каждый из которых продолжал при этом болеть, словно поливаемый раскаленным оловом.

Затем пришло спасительное забытье.

Почувствовав запах нашатыря, Стругацкий открыл глаза и рефлекторно отвернулся от пузырька, который к его носу протягивала детская рука. Он лежал на скамейке, рядом с ним стоял Директор с виноватым выражением лица, за его спиной маячил обеспокоенный бородач.

– Простите, Борис Натанович, – сказал Спикер, – мы с моим другом лишь недавно научились направленно передавать друг другу мысли. Иногда случаются сбои, как видите.

Мальчик огорченно кивнул на лекарство:

– Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я не передаю мысли напрямую, а уж тем более не говорю вслух.

– Да уж, – кряхтя, сказал Стругацкий, привставая и усаживаясь на место, – паршивая надежда у нас, если с ней приходится так общаться. Ну хорошо. Пара весьма убедительных фокусов, ничего не скажешь. Давайте ради интереса выслушаю, что нужно вашим магическим сиятельствам.

Усевшись рядом со Спикером, Директор отдал ему склянку, а тот, убрав ее в верхний карман куртки, ответил:

– Да, собственно, ничего особенного. Вы просто встретитесь со своим братом.

Открылись двери вагона, покрытые наледью, на платформу вышли Спикер с Директором, вслед за ними и Стругацкий.

Стояла темень, порошил снег, но Борис Натанович сразу увидел, как с двух сторон к ним двигались группы мужчин. Рефлекторно захотелось запрыгнуть обратно, он даже чуть подался назад, но тут сзади ему в спину уперлось что-то твердое.

– Не загораживайте проход, Борис Натанович, – раздался сзади тихий голос, – спокойно, без суеты пройдите немного вперед.

Тот нехотя сделал несколько шагов. В это время приблизились шестеро, по трое с каждой стороны. Спикер обернулся и, улыбнувшись, сказал:

– Все в порядке, это наши ангелы-хранители. Знакомьтесь: Бача, Иваныч, Очкарик, Глобус, Ястреб, Ноль. Прошу любить и жаловать. А сзади вас, генерал Зайцев, командир легендарной «Альфы» и наш верный соратник.

Бача первым протянул ладонь писателю, улыбаясь во все тридцать три зуба:

– Борис Натанович, мой дед служил во время блокады Ленинграда с вашим батюшкой, царствие ему небесное. Говорил, что Натан Залманович был командиром от бога. А я ваши книги с детства читаю, вырос на них. Дадите потом автограф?

Немного смутившись, Стругацкий заметил:

– Здесь, на мой взгляд, не то место, где дают автографы. А впрочем…

Он достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо листок и протянул Баче.

– Я, пока ехал, заметки для нового романа делал от руки. Думаю, это лучше любого автографа.

Взяв двумя могучими руками, аккуратно, словно младенца, измятую бумагу, Бача благоговейно прижал ее к сердцу и убрал в нагрудный карман. Затем снял с огромной, как ствол столетнего дуба, шеи цепочку и протянул в ответ Борису Натановичу:

– Когда мы дворец Амина брали в Афгане, в нашу бээмпэху фугаска шмякнулась. Броню в двух сантиметрах от лица у меня разворотило, как в душу дышло. Я тогда на память кусок той брони себе отколупал, сварганил талисман. С тех пор будто заговоренный. Пусть он хранит и вас.

Стругацкий лишь кивнул здоровяку с оцарапанным лицом и нацепил на себя артефакт с далекой войны.

Зайцев прервал их:

– Товарищи, это все, конечно, хорошо, но давайте займемся насущными проблемами. Включите, пожалуйста, свет.

Очкарик будто бы только и ждал приказа. Из рукава пальто мгновенно появился фонарик, хитро прикрепленный к сухощавой длинной руке, и осветил папку, которую протянул Зайцев Борису Натановичу.

– Читайте.

Перелистывая бумаги, несмотря на метель и мороз, Стругацкий покрывался мелким потом, углубляясь в суть документа. Закрыв папку, протянул ее обратно. Чуть дрожащим голосом заметил:

– Когда Андропов начал перестройку, а Горбачев после его смерти продолжил, это казалось фантастикой. Но то, что вы дали мне прочитать… это будущее, о котором человечество и не смело мечтать.

– Затем мы и здесь, Борис Натанович, – мягко заметил Спикер, – чтобы, как говорится, сказку сделать былью. Итак, время пришло. Можете перейти на другую платформу и сесть в электричку. Вертолет ждет там же, вы вольны вернуться домой. Или присоединяйтесь к нам, помогите сломать хребет этой Системе.

Директор протянул руку писателю, с надеждой глядя на него снизу вверх.

Не задумываясь, тот пожал ее и просто сказал:

– Я с вами.

– Не могу сказать с уверенностью, но, возможно, вам придется выступить против брата.

Наступило тяжелое молчание, лишь ветер тихо выл где-то вдалеке.

– Он не пойдет против такого, – кивнул на папку Стругацкий, – с кем бы он ни был в союзе. Я с вами, – повторил он.

– Ребята, рассыпались, работаем, – хлопнул в ладоши Зайцев, и через пять секунд на заснеженной темной платформе остались лишь трое мужчин и маленький мальчик. А солнце словно уснуло, не желая выходить из-за деревьев, хотя луна уже уступила место на небосводе.

Наступал новый день.

Таллин, 1977 год

Вокруг него на многочисленных полочках стояли различные порошки, чистящие и моющие средства, зубные пасты, лежали тряпки, губки, щетки. Рядом с табуреткой, на которой он сидел, было аж целых четыре веника и одна огромная швабра в ведре.

Сверху, свисая со старого желтого провода, тускло мерцала лампочка.

Заскрипела и отворилась дверца.

– А, друг Юра! – наигранно радостно воскликнул Аркадий. – Решил после смерти устроить меня на работу уборщиком?

– Нет, просто в аду ты настолько достал дьявола своими дурацкими шутками, что он вернул тебя назад, сказал, мол, товар бракованный, – хмуро ответил Кнопмус. – Ну и как тебе тут?

– Сижу, – развел руками Стругацкий.

– Положительно, ты просто непробиваем. Впрочем, это хорошо. Что последнее ты помнишь?

Аркадий приставил к виску палец и воскликнул:

– Пфффф.

– Как я понимаю, истерик, глупых вопросов и тому подобного не будет?

Тот покачал головой.

– Ну и ладушки. Давай тогда сразу к делу. Ты в курсе, что и так давно уже мертв?

– Забавный дядька, лысый такой, с огромной пушистой бородой, показал мне кинцо из сороковых, – сказал Аркадий, ощупывая карманы. – Слушай, а где мои сигареты? Чертовски хочется курить.

– Потерпишь, – ответил Кнопмус, прислонившись спиной к двери. – Значит, новый Страж все-таки пришел. А второе кино он тебе показал?

– Насколько я понял, ему помешал это сделать именно ты, он как раз собирался. Да, и еще… Он просил передать, что плевал он и на тебя, и на какой-то там договор, и на твои ультиматумы.

Цыкнув зубом, Кнопмус вздохнул и стал задумчиво покусывать костяшку большого пальца левой руки.

– Нет, – в конце концов, щелкнув пальцами, вымолвил он, – это не Страж. Страж физически не способен нарушить договор. Но тогда как он вернул тебе воспоминания?

– Знаешь, друг Юра, – едким тоном заметил Аркадий, – может, ты уже прекратишь этот цирк с формулами, где не известна ни одна из величин, потому как у меня огромное желание начать в непроизвольных количествах употреблять обсценную лексику.

– Ладно, ладно, – недовольно буркнул Кнопмус, – спрашивай. А сам говорил, что обойдемся без глупых вопросов.

– Да, собственно, у меня к тебе вопросов-то и нет. Я жду объяснений.

– Ты когда-нибудь говорил со своими детьми о сексе? – поинтересовался Юрий Альфредович.

– Что? – опешил Стругацкий. – Ну нет, не говорил. Может, Лена… не знаю. К чему этот странный вопрос?

– Да к тому, что это примерно то же самое, и я не знаю с чего лучше начать. – Он выдохнул и будто нырнул в омут с головой. – Хорошо. Первое. Ты – не человек. Ты – люден.

Москва, 1985 год

Еще десять лет назад здесь была маленькая деревенька, формально входившая в состав Москвы, но лишь на бумаге. Аккуратные домики, построенные после войны, ветшали, хозяева предпочитали жить в новых высотках столицы.

Недавно их начали потихоньку сносить, выделяя землю под строительство, и только на самом краю огромного котлована, словно реликты прошлого, оставались пока несколько уцелевших дач.

У одного из таких домов, когда-то, видимо, зеленого цвета, а сейчас просто облупившегося и засыпанного снегом, остановился Спикер.

– Прошу любить и жаловать. В свое время тут была одна из резиденций Абрасакса. Кстати, – заметил Спикер, и Директор повернулся вместе с ним к Борису Натановичу. – Именно здесь мы встречались во сне и с вашим братом. Очень интересное место с точки зрения пространственно-временного континуума. Эйнштейн, обладай он соответствующими приборами, съел бы свою шевелюру за право хотя бы полчаса поработать в этом доме. Но, к сожалению, в силу объективных причин подобное никак не возможно. К тому же рискну предположить, что мы будем последними, кто войдет сюда. И не факт, что выйдем обратно.

Будто из-под земли перед ними появился Бача. Выглядел он неважно: один глаз заплыл, царапины от недавнего взрыва вновь кровоточили, а левая рука болталась, словно ватная.

– Батя, нас ждали, – без обиняков вывалил он Зайцеву. – Все прошло тихо и по-семейному. Ноль, Иваныч и Ястреб – двухсотые. Короче. Не буду грузить, по выучке и документам – ребятки из армейской разведки работали, кулаки и ножи, никакого шума. Мы все тела пока прикопали в сугробах, там разберемся. Глобус потрындюхал за дорогой сюда зыркать, благо она одна. Просил, чтобы вы радейку держали включенной. А мы с Очкариком схоронимся рядышком, шорох услышим – начнем кипеш, но связь тоже работает, командуйте, коли приспичит.

И вновь исчез, будто его и не было.

Все молча застыли, хмуро переглядываясь.

– Ну что, двинемся, помолясь? – вздохнул Зайцев, прошептал что-то похожее на молитву обветренными на морозе губами и первым открыл примерзшую к забору калитку.

Несмотря на внешне запущенный вид и отсутствие на снегу следов, ведущих к дому, внутри оказалось весьма жарко. Если бы покойный Суслов был вместе с ними, то вспомнил бы и шкаф у входа, и удочки на нем, и даже скатерть с уже давно заплесневевшей кастрюлькой была там же.

Но сейчас дом пустовал. Лишь на столе в подсвечнике светил огарок свечи. А рядом лежал листок бумаги с аккуратным текстом, написанным от руки. Зайцев осторожно оглядел все вокруг, но, не заметив ничего подозрительного, взял письмо и почти сразу протянул Стругацкому:

– Это вам.

Текст явно писали второпях, на каком-то клочке, но почерк был знаком до боли.

«Дорогой Борик! Думаю, пришло время нам поговорить начистоту, раз уж ты здесь. Внизу, в подвале, стоит холодильник. Открываешь дверцу, внутри кабина. Забираешься внутрь, закрываешь дверцу, затем открываешь – и там я уже тебя встречу. Как видишь – все просто. Единственное, о чем хочу попросить, даже потребовать на правах старшего брата: когда окажешься по ту сторону – не верь никому. НЕ ВЕРЬ НИКОМУ, понял меня? Никому, даже мне. Только себе.

Арк».

Борис Натанович молча передал письмо Спикеру. Тот пробежался по тексту и протянул Зайцеву. В этот момент у него в кармане затрещала рация.

– Батя, это Глобус, – прошипел динамик, – тут к нам гости. Тройка «бэх», шесть «крокодилов» и «шишиг» аж пятнадцать штук.

– Далеко?

– Да километров десять от меня, только-только нарисовались.

– Принял, Глобус. Ты свое дело сделал. Дуй к ребятам и сидите не высовываясь, как мыши. Мы сами разберемся. Отбой.

– Принял тебя, Батя.

Убрав рацию, Зайцев присел на корточки перед Директором, развязал шарф и стал расстегивать комбинезон на нем.

– Осилим?

Мальчик кивнул и высунул ноги из штанин, оставшись в миниатюрной, явно ручной пошивки «мабуте» типа «Арктика». Сняв перчатки, генерал и Спикер взяли за руки мальчика с двух сторон.

– Бегите в подвал и отправляйтесь к брату, мы очень скоро присоединимся к вам, – озвучил Спикер. – Самое важное – что бы ни случилось, что бы ни происходило там, где окажетесь, нужно закрыть дверь. Запомните крепко-накрепко и повторяйте себе все время: закрыть дверь! Иначе мы не сможем прийти на помощь. И кто знает, во что все это перерастет дальше.

Стругацкий стоял, хмуро, сжав губы глядя на троицу и явно намереваясь возразить, но Спикер опередил:

– Вы здесь ничем не поможете, только помешаете, а там, – кивнул он головой на подвал, – сейчас решается судьба человечества. И во многом она именно в ваших руках. А теперь скорее вниз и в кабину, иначе… ну вы помните, что случилось в электричке.

Тот кивнул и поспешил в большую комнату, где был распахнут широкий лаз. Спустившись, Стругацкий не увидел привычных банок с соленьями, мешков картошки и старых велосипедов. Это был очень чистый, сухой подвал с ровным земляным полом и высоким потолком. Единственным предметом была громада старой коробки «ЗИС-Москва», белевшая в другом конце от входа.

Уже закрывая дверцу, он почувствовал себя оказавшимся в эпицентре тайфуна. Буквально взлетев в воздух, из последних сил схватился за внутреннюю ручку и потянул на себя, после чего рухнул на пол. В ушах звенело слово «Спать».

Встряхнув головой, он поднялся.

Входная дверь внезапно открылась. Братья выглянули в коридор. Словно на эшафот, медленно и с оттяжкой ступая по скрипящим половицам, мимо них прошел отец.

С его шинели сыпались хлопья не успевшего растаять снега. Бобка взглянул на побледневшее лицо брата и подавил желание броситься отцу в объятья. Молчание становилось все тягостнее.

Выйдя из своей комнаты с вещмешком за плечами, он так же медленно подошел к детям. Взял стоящий рядом рассохшийся фанерный стул и тяжело опустился на него. Долго сидел, глядя в пол. Затем вытер лицо рукой и поднял глаза на старшего сына.

Бобка почувствовал, как воздух буквально заискрился. Это была дуэль между двумя силами воли, битва отца и сына. Здесь не нужны были слова. Все решалось внутри. Он испуганно смотрел то на одного, то на другого. Отец резко встал, приказав:

– Одевайся.

Аркаша бросил быстрый взгляд на брата, но тот, чувствуя победу отца, лишь покачал головой. Грустно усмехнувшись, Бобка вернулся на диван и взял в руки книгу, старательно делая вид, что читает.

Неожиданно Аркаша плюхнулся рядом на диван.

– Нет, папа. Так получилось, вчера мы случайно подслушали ваш разговор. Извини, пожалуйста. Я никуда не поеду. А ты решай сам, ты взрослый человек. Если решил ехать – воля твоя. Можете поехать и с мамой. Пока ты был в ополчении, я вполне справлялся с ролью старшего в семье, работал, кормил всех. Справлюсь и дальше. Но мы с братом хотим, чтобы ты остался. И верим, что останешься. Потому что никогда еще не подводил и не предавал нас.

Из рук отца выпал вещмешок. Он подбежал к дивану и сгреб своими огромными сухими руками в охапку детей, прижал к себе. По щекам его бежали холодные слезы. А он все повторял и повторял:

– Простите… простите… простите.

Внезапно по ногам прошелся ледяной ветер. Бобка понял, что отец не закрыл дверь в квартиру, когда зашел. Сейчас все то малое тепло, которое давала их маленькая буржуйка, уйдет, и придется еще долго согревать квартиру заново. Он пролез под мокрой от слез и талого снега шинелью отца, чтобы запереть квартиру, и вырвался из объятий Аркадия.

Брат стоял рядом с ним в каком-то огромном подземном зале. Где-то тихо шумела вода, на стенах то тут, то там стояли многочисленные свечи. Посреди зала был огромный постамент, напоминавший могильную плиту. На нем, слегка ворошимый легким ветерком, покоился тонкий слой пепла и какие-то мелкие предметы среди него, со своего места Борис не видел – зрение ни к черту. Воздух был спертый, сухой, как в склепе. Пахло тленом.

– Прости, – повторил Аркадий, – что ничего не рассказывал тебе. И прости, что втянул во все это. Просто знай – я буду с тобой до самого конца.

– Где мы? – спросил Борис.

– Это древний храм стригерийцев – культа, который создал Абрасакс. Собирая здесь лучших людей эпохи, он выискивал подходящие кандидатуры, чтобы после того, как они формально должны были умереть с точки зрения истории, погрузить их в вечный сон в своем Хранилище до самого конца времен, а затем вернуть к жизни и возродить человечество. Наш отец уже здесь. И для тебя тоже дверь в вечность не закрыта.

«Дверь», – вспомнил Борис и бросился во тьму коридора, где виднелась полоска света.

– Нет! – протяжно закричал вслед Аркадий, но Борис Натанович уже подбежал к открытой двери.

За окном светило мягкое осеннее солнце. На кровати лежал постаревший Аркадий Натанович. Его сухое, восковое лицо с застывшим стеклянным взглядом было обращено на склонившегося к нему мужчину. Борис Натанович видел его впервые, но сразу узнал вытянутые скулы, маленькие темные глаза, глубоко посаженные под бровями, как только он обернулся к нему.

– Ты уверен, что хочешь закрыть эту дверь? – тихо спросил Абрасакс.

Борис Натанович покачал головой.

– Я всего лишь человек. Даже уже сделав что-то, буду продолжать сомневаться в правильности выбора. Но иногда приходится принимать ответственность.

Он взялся за ручку и потянул на себя дверь. Раздался тяжелый гул, и все вокруг погрузилось во мрак.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

Эпилог

Батуми, 1925 год

Это проснулось где-то внутри. Сердце учащенно забилось. Натана не было дома, и потому немного испугалась. Что стряслось?

Поднявшись с постели, по привычке погладила живот. Маленький, как ты там? Спишь? Ребенок стукнул в материнскую руку ножкой. Улыбнулась – значит, все в порядке.

Кто-то звал во сне. Что-то говорил. Что? И кто? Осталось лишь смутное ощущение ласкового прикосновения.

Никто, кроме мужа, никогда не смел касаться тела. А тут будто внутрь проникло нечто. Но ощущения грязи не было. Почему? Одни сплошные вопросы.

Снова села на кровать. Как там писал Шекспир?

And by opposing end them: to die, to sleep

No more; and by a sleep, to say we end.

Странные мысли пришли о смерти вместе с полной уверенностью: еще долгие годы жизни впереди. Наверное, потому и подумалось. Смерть приходит, лишь когда не ждешь. Старая тварь любит обрадовать внезапно.

Прилегла, укрылась старым хлопковым одеялом. Закрыла глаза. Попыталась уснуть. Но сон не приходил.

Вновь поднявшись, накинула сверху верюгу. Села к окну. На душе было сладостно и тревожно. Малыш снова пнул ножкой в живот. Рассмеялась. Хулиган.

Что же за сон был? Какие-то странные дома. Огромные, словно горы. Странные люди, будто прозрачные. Но о чем шла речь? Не вспомнить. Там ведь красиво. Красивые дома, красивые люди. Чудныˆе штуки летают по небу. Похоже на волшебство. Сказка?

И этот маленький домик очень запомнился. Где-то вдали остались башни, мгновение – и нет их. Тихо, кузнечик только стрекочет. У порога лежит огромная собака. Язык высунут, дышит тяжело – жарко.

Отворяется дверь. Выходит человек. Восточного типа, лицо сухое, будто мертвое. Но больше всего пугают глаза. Бесцветные, как у слепого. На нем удивительный черный халат, словно не халат даже, а темная вода течет. Подходит к собаке. Спрашивает:

– Щекн, видишь ее?

Собака кивает. Мужчина кланяется:

– Добро пожаловать к нам. Иди в дом, надо поговорить.

Но вот что он сказал потом? Что? Не вспомнить. Остался лишь запах меда и каких-то странных цветов, которых никогда в жизни не встречала…

Будто очнулась ото сна. Пропали видения чудных замков. В окне старого дома сияли звезды. Одна внезапно вспыхнула и упала с небосвода. Загадала желание. Пусть будет сын. Назову его Аркашей. Красивое имя – Аркадий.

Сзади раздался гул. Обернувшись, обомлела. В воздухе горела маленькая звезда. Без сомнения – та самая, с неба.

Content

Дмитрий Валентинович Троцкий
Арк

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог