Лори Нельсон Спилман

Список заветных желаний

Lori Nelson Spielman

THE LIFE LIST

Copyright © 2013 by Lori Nelson Spielman

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Е. Большелапова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2018

Издательство Иностранка®

* * *

Моим родителям

Фрэнку и Джоан Нельсон

Тот, кто смотрит снаружи, мечтает. Тот, кто смотрит внутрь, пробуждается.

Карл Юнг

Глава 1

По обшитой ореховыми панелями лестнице эхом отдается неясный, но назойливый гул голосов из столовой. Трясущимися руками я закрываю за собой дверь. В мире вновь воцаряется тишина. Я прислоняюсь головой к двери и глубоко вдыхаю полной грудью. Комната по-прежнему хранит ее запахи, аромат духов «О де Хадриен» и мыла с козьим молоком. Металлическая кровать заскрипела, когда я опустилась на нее, и этот скрип показался мне таким же сладостным, как звон китайских колокольчиков в ее саду или звук ее бархатистого голоса, когда она говорила, как любит меня. Я залезала на эту кровать, которую она делила с моим отцом, жаловалась, что у меня болит живот, или сообщала, что в моей комнате притаились чудовища. Всякий раз мама прижимала меня к себе и гладила по волосам, шепча мне на ухо: «Завтра мы снова увидим солнце, любовь моя, только подожди». А когда я просыпалась на следующее утро, сквозь кружевные занавески на окнах моей комнаты струились янтарные солнечные лучи, и это было настоящим чудом.

Я снимаю новые лакированные туфли и с облегчением потираю одну ступню о другую. Растягиваюсь на кровати, сую под голову пеструю подушку. Эту кровать я непременно оставлю себе. Пусть даже на нее претендует кто-нибудь еще, кровать все равно моя. Я буду скучать по этому шикарному старому дому, отделанному коричневым песчаником. «Он такой же крепкий и выносливый, как твоя бабушка», – порой говорила мама о своем доме. Но я была твердо убеждена, что по части крепости и выносливости ни один дом, ни один человек на свете не может сравниться с дочерью моей бабушки, моей матерью, Элизабет Болингер.

Внезапно меня пронзает некая мысль. Сморгнув набежавшие слезы, я поднимаюсь с кровати. Она спрятала это где-то здесь, я знаю! Но где? Я распахиваю дверцы шкафа, не глядя, перебираю дизайнерские костюмы и платья. Вешалки с шелковыми блузками раздвигаются под моими руками, как театральный занавес. Вот она! Покоится в отделении для обуви, как дитя в колыбели. Бутылка шампанского «Крюг», пролежавшая в этом шкафу четыре месяца.

Схватив бутылку, я внезапно ощущаю приступ стыда. Шампанское принадлежит маме, не мне. Она купила эту возмутительно дорогую бутылку, когда мы возвращались домой после первого визита к доктору, и спрятала в укромном месте. Шампанское было для нее символом надежды. Она рассчитывала, что, когда лечение благополучно завершится и доктор сообщит ей, что она здорова, мы с ней откроем эту бутылку и выпьем за продолжение жизни и чудеса, которые в ней случаются.

Я провожу пальцем по серебристой фольге и прикусываю губу. Нет, я не смогу выпить это шампанское. Оно предназначалось для праздника, для радостных тостов. Его не должна пить в одиночестве скорбящая дочь, которой не хватило сил присутствовать на поминальном обеде.

Тут мой взгляд падает на какой-то предмет, притаившийся рядом с парой замшевых мокасин. Блокнот в красной кожаной обложке – дневник, надо полагать, – перевязанный выцветшей желтой лентой. Кожаная обложка потрескалась и вытерлась. На подарочном ярлычке в виде сердечка надпись маминым почерком:

Для Бретт. Прочти это, когда почувствуешь, что твоя печаль притупилась. А сегодня выпей за нас, моя дорогая. Мы с тобой были отличным дуэтом. Люблю тебя. Мама.

Я глажу надпись пальцами. Почерк у мамы был вовсе не таким красивым, как она сама. В горле у меня вспухает ком. Со стороны казалось, что мама уверена в благополучном исходе лечения; и все же она знала: настанет день, когда мне понадобится помощь и поддержка. Она оставила шампанское для сегодняшнего дня, а осколки своей жизни, свои мысли и размышления – для дня завтрашнего.

Но я не в состоянии ждать до завтра. Охваченная отчаянным желанием прочесть то, что скрывает дневник, я пожираю красную книжечку глазами. Я должна хотя бы заглянуть туда! Трясущимися пальцами развязываю ленточку. Но тут мама встает перед моим мысленным взором, как живая. Она качает головой, мягко упрекая меня за нетерпение. Я смотрю на надпись, которая советует мне подождать, пока моя печаль не притупится. Несколько мгновений я медлю, раздираемая противоречивыми желаниями, и наконец принимаю решение.

– Я сделаю, как ты хочешь, – шепчу я, касаясь книжечки губами. – Я подожду.

С моих губ срывается стон, разбивая тишину. Я зажимаю рот рукой, словно пытаюсь поймать его. Но уже слишком поздно. Я сгибаюсь пополам, обхватив себя руками. Душевная боль скручивает мне внутренности, как физическая. Как я смогу жить в этом мире без мамы? Ведь я по-прежнему ее дочка, ее маленькая девочка.

Взяв бутылку шампанского, я зажимаю ее между коленями и извлекаю пробку. Она с шумом выскакивает и, пролетев по комнате, сбивает бутылочку с таблетками китрила на мамином ночном столике. Лекарство от тошноты! Наклонившись, я собираю рассыпавшиеся треугольные таблетки и вспоминаю, как в первый раз давала их маме. В тот день она прошла через первый сеанс химиотерапии и ради меня отчаянно храбрилась.

– Честное слово, я чувствую себя вполне прилично, – повторяла она. – В свое время менструации доставляли мне куда больше неприятностей.

Однако ночью приступы тошноты налетали на нее, как штормовой шквал. Она проглотила одну таблетку и вскоре попросила другую. Я лежала рядом с ней, прижимала ее к себе и гладила по волосам в точности так, как она много раз гладила меня. Наконец лекарство подействовало, и она уснула. А я, охваченная отчаянием, лежала с закрытыми глазами и молила Бога исцелить мою мамочку.

Но Он остался глух к моим мольбам.

Я аккуратно ссыпаю таблетки в пластиковую бутылочку и, не закручивая крышку, ставлю ее на столик, у самого изголовья, так, чтобы мама без труда могла дотянуться… Господи, она ведь умерла!.. Эти таблетки ей больше не нужны.

Надо выпить шампанского.

– За тебя, мама! – шепчу я дрожащим голосом и несколько раз отпиваю прямо из горлышка. – Я гордилась тем, что я твоя дочь. Ты ведь знала это, правда?

Через несколько секунд комната начинает кружиться у меня перед глазами, но боль, к счастью, немного отступает. Я ставлю шампанское на пол и снова забираюсь на кровать с ногами. От прохладных простыней исходит запах лаванды. Конечно, валяться здесь, спрятавшись от толпы малознакомых людей, собравшихся внизу, – это чистейшее свинство с моей стороны. Но мне необходимы несколько минут тишины и покоя, оправдываю я себя, накрываясь одеялом с головой. После я вернусь в столовую. Через пару минут…

Из ступора меня выводит громкий стук в дверь. Я сажусь на кровати, но не сразу мне удается вспомнить, где я. Черт, дом же полон чужих людей! Вскакиваю и бросаюсь к дверям, по дороге спотыкаясь о бутылку шампанского.

– Этого еще не хватало!

– Бретт, как ты себя чувствуешь? – раздается голос моей невестки Кэтрин.

И не успеваю я ответить, как она входит в комнату. Удивленно смотрит на мокрый ковер и поднимает бутылку.

– Господи боже! Ты разлила бутылку «Кло дю Мениль» урожая девяносто пятого года.

– А перед этим я как следует к ней приложилась! – Я опускаюсь на корточки и тру мокрый персидский ковер подолом своего платья.

– Бретт, ну ты даешь! Эта бутылка стоит долларов семьсот, не меньше!

– Угу. – Я поднимаюсь на ноги и бросаю взгляд на часы, но цифры расплываются у меня перед глазами. – Сколько сейчас времени, не знаешь?

Кэтрин приглаживает свое черное льняное платье:

– Почти два. Стол уже накрыт.

Она заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос. Ростом я выше Кэтрин на добрых пять дюймов, но рядом с ней по-прежнему чувствую себя малым ребенком, который извозился до безобразия. Кажется, она вот-вот послюнявит палец и пригладит вихор у меня на лбу.

– Ты выглядишь неряшливо, – замечает она, поправляя мое жемчужное ожерелье. – Твоя мама первая бы сказала, что, несмотря на свое горе, ты не должна опускаться.

Вот и нет. Мама сказала бы, что я выгляжу прекрасно. Несмотря на разводы потекшей от слез туши. Она сочла бы, что мои красные, опухшие глаза полны таинственной печали, как глаза влюбленного поэта, а мои темные волосы пребывают в художественном беспорядке и ничуть не напоминают воронье гнездо.

Почувствовав, что слезы вновь подступают к глазам, я поспешно отворачиваюсь. Теперь, когда мамы больше нет, кто будет вселять в меня уверенность в себе? Я наклоняюсь, чтобы поднять пустую бутылку, но пол предательски качается и идет волнами. Ожидая, пока шторм не уляжется, я цепляюсь за спинку кровати, как за спасательный круг.

Кэтрин, прижимая к губам палец с безупречным маникюром, пристально смотрит на меня:

– Послушай, милая, может, тебе лучше остаться здесь? Я принесу тебе перекусить.

Ну уж нет! Это поминки по моей матери. И я обязана на них присутствовать. Но комната продолжает тошнотворно кружиться. К тому же мои туфли куда-то запропастились. Отчаявшись их найти, я бреду к дверям босиком, потом все же решаю продолжить поиски.

– Давайте вылезайте, чертовы башмаки! Что за дурацкая манера прятаться! – Я опускаюсь на корточки и заглядываю под кровать.

Кэтрин хватает меня за руку повыше локтя и заставляет встать:

– Бретт, прекрати! Ты пьяна в стельку. Сейчас я уложу тебя в постель, тебе надо проспаться.

– Не надо! – Я стряхиваю ее руку. – Я должна спуститься к гостям!

– Но ты не можешь! Твоя мама не одобрила бы…

– А-а, вот вы где!

Я хватаю свои новые черные лодочки и принимаюсь запихивать в них ноги. Похоже, за последний час ступни у меня ухитрились вырасти размера на два.

Кое-как засунув ноги в туфли, я выхожу в коридор. Меня швыряет от стены к стене, как шар в бильярде, и, чтобы сохранить равновесие, я широко раскидываю руки. Кэтрин идет за мной по пятам и без конца твердит сквозь зубы:

– Бретт! Прошу тебя, прекрати! Вернись в спальню!

Какая она все-таки дура, если думает, что я могу пропустить поминальный обед! Я обязана сделать это ради мамы. Моей милой, моей ненаглядной мамы…

Я дохожу до лестницы, так и не сумев толком втиснуть свои распухшие ноги в эти игрушечные башмачки, годные только для куклы Барби. Где-то на полпути вниз у меня подворачивается нога.

– О-о-о!

Люди, собравшиеся в столовой, все, кто пришел отдать последнюю дань маме, как по команде, поворачиваются в мою сторону. Женщины в ужасе прижимают ладони к губам, мужчины пытаются броситься мне на помощь.

Бесформенной кучей я приземляюсь на пол. Черное платье задралось, обнажив бедра, одна из злополучных туфель слетает с ноги.

Меня будит звон посуды. В уголке рта скопилась слюна; я вытираю ее и сажусь на диване. В моей пульсирующей от боли голове стоит туман. Поморгав, я оглядываюсь по сторонам. Я в мамином доме. Отлично! У нее наверняка найдется для меня аспирин. В гостиной царит полумрак, в столовой какие-то люди собирают тарелки и стаканы в коричневые пластиковые мешки. Что здесь происходит? Внезапно я вспоминаю все, и это действует на меня, как удар бейсбольной битой по голове. Ком подкатывает к горлу, и, чтобы удержать его внутри, я зажимаю рот рукой. Печаль возвращается с прежней силой, тоска впивается мне в сердце бесчисленными острыми иголками.

Мне говорили, что долгая битва с раком мучительнее, чем короткая. Для того, кто ушел, это, возможно, правда. Но не для того, кто остался жить. Страшный диагноз, болезнь, смерть мамы – все это произошло так стремительно, что до сих пор кажется ночным кошмаром, от которого я вот-вот очнусь с возгласом облегчения. Просыпаясь, я не помню о своей утрате, и мне приходится переживать случившееся снова и снова, точь-в-точь как Биллу Мюррею в «Дне сурка». Как я буду жить, лишившись единственного человека, который любил меня такой, какая я есть? Настанет ли время, когда я смогу вспоминать о маме без кома в горле?

Я потираю ноющие виски. Перед глазами мелькают какие-то разрозненные кадры, воспроизводя мое недавнее падение с лестницы. Меня охватывает мучительное желание умереть.

– Привет, соня!

В комнату входит моя вторая невестка, Шелли, с трехмесячной Эммой на руках.

– Господи боже! – стенаю я и обхватываю голову руками. – Надо же быть такой идиоткой!

– Да ладно тебе! Подумаешь, выпила лишнего! Как твоя лодыжка?

Я приподнимаю с ноги пакет со льдом и кручу ступней:

– Вроде нормально. Нога заживет раньше, чем я перестану себя казнить. Как я могла так отвратительно вести себя на поминках по маме? – Я швыряю пакет со льдом на пол и поднимаюсь с дивана. – Шелл, можешь оценить по десятибалльной шкале, насколько я была невменяема?

Она гладит меня по руке:

– Я сказала всем, что ты слишком устала. И все поверили. Поверить было нетрудно, стоит только на тебя посмотреть. Ты выглядишь как человек, который не спал по крайней мере неделю. – Шелли бросает взгляд на часы. – Послушай, нам с Джеем пора уезжать. Уже больше семи.

Выхожу в холл и вижу, как Джей засовывает трехлетнего Тревора в ярко-желтый комбинезон, в котором тот похож на крошечного пожарного. Мои глаза встречаются с ярко-голубыми глазами малыша, и он радостно вопит:

– Тетя Блет!

Это звучит так мило, что в глубине души я надеюсь: мой племянник никогда не научится выговаривать «р». Я подхожу к нему и ерошу его волосы:

– Как поживает мой мальчик?

Джей застегивает молнию на комбинезоне Тревора и выпрямляется:

– Проснулась наконец!

Если бы не «гусиные лапки», которые возникают у него вокруг глаз, когда он улыбается, мой тридцатишестилетний брат выглядел бы на десять лет моложе. Он обнимает меня за плечи:

– Хорошо поспала?

– Прости за то, что я устроила, – бормочу я, стирая с лица разводы туши.

– Не переживай. – Джей касается губами моего лба. – Мы все понимаем, что тебе сейчас тяжелее всех.

Он хочет сказать, что из трех маминых детей я одна до сих пор не имею своей семьи. Мама была самым близким мне человеком. Мой брат мне сочувствует.

– Нам всем сейчас тяжело, – говорю я, отстраняясь.

– Но ты ее дочь, – доносится до меня голос Джоада, старшего из двух моих братьев.

В руках он держит кадку с каким-то огромным растением, за которым его тощей фигуры почти не видно. В отличие от Джея, зачесывающего редеющие волосы назад, Джоад бреет голову наголо, что в сочетании с очками в квадратной оправе придает ему несколько претенциозный вид.

– Ты была с ней рядом все это время. Не представляю, как бы мы Джеем обошлись без тебя, особенно в эти последние недели.

Да, это правда. Когда весной маме поставили диагноз «рак яичников», я решила, что мы будем бороться с болезнью вместе. Я выхаживала ее после операции и после каждого сеанса химиотерапии, настаивала на консультациях лучших специалистов. А когда все специалисты пришли к выводу, что надежды практически нет и мама решила прекратить мучительное лечение, я была рядом.

– Мы с тобой. – Джей сжимает мою руку, его голубые глаза блестят от слез. – Ты это знаешь, правда?

Я киваю и достаю из кармана пачку бумажных салфеток.

Грустное молчание, воцарившееся в холле, нарушает Шелли. В руках у нее автомобильное креслице, в котором лежит Эмма.

– Милый, ты не мог бы забрать денежное дерево, которое Элизабет подарили мои родители? – обращается она к Джею. – Вам ведь оно не нужно, ребята? – поворачивается она к нам с Джоадом.

Джоад кивает на ботанического гиганта, которого держит в объятиях, на тот случай, если Шелли ухитрилась его не заметить:

– Я уже взял свое.

– Берите что хотите, – говорю я.

Странно все-таки, что их могут заботить какие-то дурацкие растения, когда мама умерла.

Мои братья и их жены выходят из маминого дома в туманный сентябрьский вечер, а я стою в дверях и смотрю им вслед, в точности как делала мама. Последней выходит Кэтрин, на ходу засовывая шарф от «Эрмес» в карман замшевой куртки.

– Увидимся завтра. – Она чмокает меня в щеку.

Я испускаю приглушенный стон. Разговоры о том, кому какое комнатное растение достанется, – сущая ерунда по сравнению с испытанием, которое предстоит мне завтра. Завтра все мамино имущество будет разделено между тремя ее детьми. Так сказать, церемония вручения премии Болингер. Через несколько часов я стану президентом компании «Болингер косметик» и боссом Кэтрин, хотя у меня нет ни малейшей уверенности, что я способна справиться хотя бы с какой-нибудь из этих обязанностей.

Ночью ветер разогнал тучи, и утреннее безоблачное небо сияет голубизной. Это добрая примета, говорю я себе. Сидя на заднем сиденье «линкольна», я смотрю на берега озера Мичиган и мысленно репетирую свою речь. Вау, я очень смущена. Это высокая честь для меня. Конечно, я никогда не смогу заменить маму, но сделаю все, что в моих силах, для дальнейшего процветания компании.

Голова у меня отчаянно трещит, и мысленно я проклинаю себя на чем свет стоит. Зачем я пила это проклятое шампанское? О чем я только думала? Меня тошнит и в буквальном, и в переносном смысле. Как я могла устроить такой беспредел на поминках по маме? После этого вряд ли стоит ожидать, что мои братья и их жены будут относиться ко мне с уважением. Я извлекаю из сумочки пудреницу и пудрю щеки. Сегодня я должна выглядеть спокойной и уверенной, как и следует боссу процветающей компании. Братья должны понять, что я способна управлять бизнесом, хотя вчера и выпила лишнего. И они могут гордиться своей сестрой, которая к тридцати четырем годам проделала путь от скромного менеджера по рекламе до президента крупной компании. И, несмотря на бесчинство, учиненное мною вчера, я думаю, братья ничего не имеют против моего стремительного восхождения. Каждый из них занят собственной карьерой, семейного бизнеса они практически не касаются, хотя, конечно, каждый владеет своей долей акций. Что касается Шелли, она по профессии логопед, а сейчас главная ее забота – дети. Ей вообще по фигу, кто будет управлять компанией ее свекрови.

Так что беспокоит меня только Кэтрин.

Выпускница престижной Уортонской школы бизнеса и член национальной команды по синхронному плаванию на Олимпийских играх 1992 года, моя невестка обладает умом, деловой хваткой и энергией, которых достанет, чтобы управлять тремя компаниями.

Последние двенадцать лет она занимала в «Болингер косметик» должность вице-президента и была маминой правой рукой. Если бы не Кэтрин, «Болингер косметик» до сих пор оставалась бы маленькой, хотя и процветающей фирмой местного значения. Но моя энергичная невестка убедила маму в необходимости расти. В 2002 году она узнала, что в «Шоу Опры Уинфри» планируется создать новый раздел – «Любимые вещи Опры». Почти полгода Кэтрин каждую неделю посылала на «Харпо студиос» изысканно упакованные коробки с органическим мылом и лосьонами «Болингер», сопровождая их фотографиями и статьями о нашей компании, выпускающей исключительно натуральную, экологически чистую продукцию. Когда Кэтрин готовила двадцать вторую по счету посылку, раздался звонок со студии. Органический черный чай и маска из семечек винограда производства «Болингер косметик» были удостоены звания любимых вещей Опры.

Естественно, появление нашей продукции в «Шоу Опры Уинфри» стало отличной рекламой. Внезапно все спа-салоны и престижные универсальные магазины захотели сотрудничать с компанией «Болингер». За полгода производство выросло в четыре раза. Более крупные компании предлагали головокружительные суммы, желая купить нашу, но Кэтрин убедила маму не соглашаться на продажу. Вместо этого она открыла новые магазины в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Далласе и Майами, а два года спустя вывела нашу компанию на международный рынок. Конечно, я тешу себя мыслью, что мои маркетинговые способности тоже сыграли здесь некоторую роль. Но все же приходится признать: именно Кэтрин Хамфрис-Болингер компания обязана своим превращением в мощную корпорацию, приносящую миллионные доходы.

Отрицать это невозможно. Кэтрин у нас королева улья, а я, руководитель маркетингового отдела, – всего лишь скромная рабочая пчела. Но через несколько минут нам с ней придется поменяться местами. Я стану боссом Кэтрин, и при мысли об этом у меня холодеет внутри.

В июне, когда мама проходила через все муки химиотерапии и появлялась в офисе лишь изредка, Кэтрин пригласила меня к себе в кабинет.

– Тебе необходимо досконально изучить производство, – сказала она, усевшись за стол красного дерева и сложив руки на груди. – Мы все, конечно, гоним подобные мысли прочь, но все же приходится признать: вскоре в жизни нашей компании произойдут перемены. И ты должны быть готова к своей новой роли.

Она намекала на то, что мама вскоре умрет! Как она могла предположить подобное? Но я знала: Кэтрин – реалистка, которая ошибается чрезвычайно редко. По спине у меня пробежал холодок.

– Естественно, после ухода твоей мамы ее доля перейдет к тебе, – продолжала Кэтрин. – Ты ее единственная дочь и единственная из ее детей, занятая в нашем бизнесе. К тому же ты была ее партнером дольше, чем кто-либо другой.

В горле у меня вспух ком. Мама любила рассказывать, что я работаю в компании с пеленок. Она сажала меня в рюкзачок-кенгуру, и мы с ней разъезжали по магазинам и маленьким рынкам, предлагая нашу продукцию.

– Как владелец контрольного пакета акций, ты станешь генеральным директором компании.

Что-то в ровном, спокойном голосе Кэтрин навело меня на мысль: подобное положение вещей ее не слишком устраивает. Но кто мог упрекнуть ее за это? Кэтрин была гением бизнеса. А мне всего лишь посчастливилось быть дочерью Элизабет Болингер.

– Я, разумеется, помогу тебе подготовиться. Впрочем, ты и так уже почти готова. – На экране компьютера Кэтрин открыла календарь. – Если не возражаешь, давай не будем откладывать и начнем завтра, в восемь часов утра.

Это был не вопрос, а приказ.

С того дня каждое утро я усаживалась за компьютер рядом с Кэтрин, и она рассказывала мне об условиях наших зарубежных сделок, особенностях международного налогового права и торговых операциях, осуществляемых нашей компанией. Она даже отправила меня на недельный семинар в Гарвардскую школу бизнеса, где меня познакомили с современными технологиями управления. К тому же Кэтрин заставила меня пройти несколько компьютерных курсов самой разной тематики – от планирования бюджета до подбора сотрудников. Признаюсь, нередко мне казалось, что моя бедная голова вот-вот взорвется от избытка информации. Но у меня ни разу не возникло мысли отказаться от предлагаемого мне поста. И сейчас я надеюсь, что буду с честью носить корону, которая прежде принадлежала маме. А еще я надеюсь, моя невестка не будет чувствовать себя обиженной тем, что ей приходится помогать мне полировать эту корону до блеска.

Мамин шофер высаживает меня на Рэндольф-стрит. Я выхожу из машины и окидываю взглядом гранитно-стальную громаду чикагского Аон-центра. Арендная плата за офисы здесь наверняка головокружительная. Мамин адвокат явно не бедствует. Я поднимаюсь на лифте на тридцать второй этаж. Ровно в десять тридцать рыжеволосая красотка Клэри, секретарь мистера Мидара, приглашает меня в офис своего шефа. Мои братья и их жены уже сидят за массивным дубовым столом.

– Выпьете кофе, мисс Болингер? – любезно осведомляется Клэри. – А может быть, чая или минеральной воды?

– Нет, благодарю вас.

Я усаживаюсь рядом с Шелли и оглядываюсь по сторонам. Офис мистера Мидара представляет собой впечатляющую смесь старого и нового. Хотя в интерьере главенствуют современные тенденции, холодный блеск стекла и гранита смягчают восточные ковры и несколько предметов изысканной антикварной мебели. В целом все сочетается довольно гармонично.

– Здесь очень мило, – замечаю я.

– Да, не правда ли? – подхватывает Кэтрин, сидящая на другом конце стола. – Мне нравится стиль Стоуна.

– Да, я тоже люблю, когда в интерьере используют камень, – киваю я. – А здесь гранита столько, что можно открыть каменоломню.

Кэтрин снисходительно хихикает, словно я трехлетний карапуз, ляпнувший забавную глупость.

– Я имела в виду Стоуна, Эдварда Дьюрелла Стоуна, – поясняет она. – Он был архитектором.

– Ах вот как!

По-моему, эта женщина знает все на свете. Но эрудиция Кэтрин не столько восхищает меня, сколько внушает ощущение собственного дремучего невежества. Ее сила заставляет меня чувствовать себя слабой, ее деловая хватка – бесполезной, как утягивающие трусики на Виктории Бекхэм. Нет, правда, я очень люблю Кэтрин, но эта любовь граничит с благоговейным страхом. Возможно, виной тому моя неуверенность в себе и, возможно, излишняя самоуверенность моей невестки. Мама как-то заметила, что по интеллекту я ничуть не уступаю Кэтрин, а вот по части самоуверенности никогда не смогу с ней тягаться. «И слава богу!» – добавила она шепотом.

То был один-единственный раз, когда мама позволила себе не слишком одобрительно отозваться о Великой Кэтрин. Но эти ее слова стали для меня настоящим бальзамом на душу.

– Это здание было построено для компании «Стандарт ойл», – рассыпает блестки своей эрудиции Кэтрин. – В тысяча девятьсот семьдесят третьем году, если не ошибаюсь.

Джей слегка откидывается на спинку стула, так, чтобы его не видела Кэтрин, и преувеличенно широко зевает. Джоад внимает своей супруге, весь обратившись в слух.

– Мне кажется, дорогая, это третий по высоте небоскреб в Чикаго, – замечает он и смотрит на Кэтрин, словно ожидая подтверждения.

Мой старший брат относится к числу самых многообещающих молодых архитекторов Чикаго, и тем не менее я чувствую, он тоже испытывает благоговейный трепет перед женщиной, на которой женился.

– Выше только Трамп-тауэр и Уиллис-тауэр, – просвещает нас Кэтрин и поворачивается ко мне. – Ты, конечно, знаешь, что Уиллис-тауэр – это бывший Сирс-тауэр.

– Сирс-тауэр? – переспрашиваю я и в комическом недоумении потираю подбородок. – Зачем универсальному магазину понадобился целый небоскреб?

Джей хихикает. Кэтрин смотрит на меня так, словно вовсе не уверена, что я шучу.

– Небоскреб, в котором мы сейчас находимся, насчитывает восемьдесят три этажа и… – продолжает она свою лекцию.

Но тут дверь открывается и в комнату вбегает слегка запыхавшийся адвокат. На вид ему лет сорок. Он приглаживает рукой свои темные волосы и поправляет галстук.

– Добрый день всем! Я Брэд Мидар. Простите, что заставил ждать.

Он обходит вокруг стола, поочередно пожимая руку каждому из нас. Мы называем свои имена. Взгляд у него пронзительный, но передние зубы слегка находят друг на друга, и это смягчает выражение лица, придавая ему своеобразное мальчишеское обаяние. Интересно, какое впечатление он произвел на братьев? Наверное, они, как и я, пытаются сейчас понять, почему мама обратилась к этому, совершенно неизвестному нам парню, а не к нашему семейному адвокату, мистеру Голдблэтту.

– У меня была деловая встреча на другом конце города, – поясняет Мидар и усаживается во главе стола, наискосок от меня. – Простите, я не думал, что она так затянется.

Он кладет на стол бежевую папку с документами. Я бросаю взгляд на Кэтрин, которая уже держит наготове блокнот и ручку, и виновато съеживаюсь. Черт, как я не подумала о том, что придется делать записи? Хорош руководитель компании, у которого даже нет привычки носить с собой блокнот.

Мистер Мидар прочищает горло:

– Позвольте мне, прежде всего, выразить вам всем самые искренние соболезнования в постигшей вас утрате. Я восхищался Элизабет. Мы познакомились в мае этого года, вскоре после того как ей был поставлен страшный диагноз, но мне казалось, я знаю ее долгие годы. Вчера я не смог присутствовать на поминальном обеде, но был на погребении. Я пришел проводить ее в последний путь как ее друг, а не только как ее адвокат.

Я немедленно проникаюсь симпатией к этому чертовски занятому парню, который все же выбрал время, чтобы прийти на мамины похороны, хотя знал ее всего лишь четыре мгновенно пролетевших месяца. Еще один адвокат из числа моих знакомых, мой бойфренд Эндрю, знавший маму четыре года, увы, не смог перестроить свое напряженное расписание и присутствовать на вчерашнем обеде. Пытаюсь сглотнуть подкатившую к горлу обиду. Не надо придираться к Эндрю. В конце концов, он ведет сейчас очень сложный процесс. И ему все же удалось выкроить время и прийти на кладбище.

– Должен сказать, я считаю высокой честью быть ее душеприказчиком, – продолжает мистер Мидар. – Мы можем начать?

Через час мамины любимые благотворительные фонды существенно пополняют свои средства; Джей и Джоад Болингеры получают столько денег, что могут до конца своих дней пребывать в блаженной праздности. И как только маме удалось заработать такой капитал?

– Бретт Болингер получит свое наследство позднее. – Мистер Мидар снимает очки и смотрит на меня. – Здесь есть одно условие. Потом я все объясню подробно.

– Хорошо, – киваю я и озадаченно почесываю голову – и в буквальном, и переносном смысле.

Почему мама решила, что я не должна получить наследство прямо сейчас? Возможно, я найду объяснение в красной записной книжке, которую она мне оставила. Потом до меня доходит. Я получаю компанию, которая сегодня стоит миллионы. Но одному Богу известно, сколько она будет стоить через несколько лет под моим руководством. Виски мои сжимает железный обруч боли.

– Теперь перейдем к дому вашей матери… – Адвокат возвращает очки на нос и находит в документе нужное место. – Дом, расположенный по адресу: Астор-стрит, тринадцать, и вся его обстановка должны сохраняться в неприкосновенности в течение года. В этот период ни само здание, ни его обстановка не может быть продана или отдана в аренду. Согласно воле миссис Болингер, любой из ее детей, то есть вас, может проживать в этом доме и, разумеется, использовать все предметы домашнего обихода для личных нужд не более тридцати дней подряд.

– В завещании так и говорится? – Джоад удивленно смотрит на мистера Мидара. – Но у нас всех есть собственные дома. Жить в мамином доме нам совершенно ни к чему. И сохранять его в течение года тоже.

Щеки мои невольно вспыхивают, и я начинаю сосредоточенно изучать собственные ногти. Разумеется, мои братья считают, что я являюсь совладелицей квартиры, в которой живу с Эндрю. Тем не менее это не так, хотя я живу там три года, с того самого момента, как Эндрю купил этот лофт. Честно говоря, я вложила в покупку больше денег, чем он сам. Но юридически квартира принадлежит только Эндрю. И у меня это не вызывает особых возражений. Ну, или почти не вызывает. Деньги для меня не вопрос. По крайней мере, не такой важный вопрос, как для Эндрю.

– Старина, мама так пожелала, – замечает Джей своим обычным добродушным тоном. – Мы должны уважать ее волю.

– Нет, это просто какое-то безумие! – Джоад сердито трясет головой. – Целый год платить огромные налоги! Да и поддерживать этот дом, набитый антиквариатом, в приличном состоянии тоже будет недешево.

Джоад унаследовал характер нашего отца – решительный, прагматичный, чуждый всякой сентиментальности. Иногда его бесчувственность бывает очень кстати, например недавно, когда мы готовились к похоронам. Но сегодня она явно неуместна. Дай Джоаду волю, он прямо сейчас повесит табличку «Продается» на воротах маминого дома, а половину ее вещей отправит в мусорный контейнер. Но благодаря завещанию у нас будет время неспешно проститься с вещами, принадлежавшими маме, и отобрать то, что мы хотим сохранить. Конечно, на вкус Эндрю, мамин дом слишком старомоден, но не исключено, что за год кто-нибудь из моих братьев решит туда перебраться.

Этот особняк из красного кирпича мама купила в тот год, когда я поступила в Северо-Западный университет. Дом продавался с молотка, так как прежний владелец оказался не в состоянии выплатить проценты по закладной. Отец ругал маму и говорил, что подобная покупка – чистой воды сумасшествие. Но к тому времени они с мамой уже развелись, и мама могла принимать решения, не учитывая мнения бывшего мужа. В этих прогнивших потолках и отсыревших коврах ей виделось что-то чудесное. Чтобы привести дом в порядок, потребовалась пропасть денег и усилий, но в конце концов мама добилась своего. Сегодня этот особняк XIX века, расположенный на Золотом Берегу, в одном из самых престижных кварталов Чикаго, – настоящая картинка с выставки. Мама, дочь рабочего-сталелитейщика, часто говорила в шутку: перебравшись сюда из своего родного города Гэри, штат Индиана, она, подобно Луизе Джефферсон, совершила головокружительный «прыжок в высоту». Жаль, что отец умер, так и не увидев преобразившегося, словно по волшебству, старого дома. Жаль, что он не увидел, как преобразилась женщина, которую он, я твердо знаю, так и не сумел оценить по достоинству.

– Вы уверены, что она была в здравом уме, когда составляла это завещание? – спрашивает Джоад.

Адвокат улыбается с видом заговорщика:

– Разумеется, миссис Болингер была в здравом уме. Поверьте, ваша мать прекрасно знала, что делает. Я в жизни не видел завещания, каждый пункт которого был бы выверен столь тщательно.

– Продолжим, – изрекает Кэтрин, которая в любых обстоятельствах ощущает себя руководителем.

Мистер Мидар вновь прочищает горло:

– Что ж, если не возражаете, перейдем к компании «Болингер косметик».

На меня устремляется четыре пары глаз. Я чувствую, как обруч вокруг моей головы сжимается. Вчерашняя безобразная сцена возникает у меня перед глазами, и я ощущаю приступ паники. Какой из меня управляющий компанией, если я позволила себе напиться на похоронах матери? Я не заслуживаю чести занять столь ответственный пост. Подобно актрисе, выдвинутой на премию «Оскар», я пытаюсь придать лицу равнодушное выражение. Кэтрин сидит с блокнотом и ручкой наготове, собираясь записывать все детали. К этому нужно привыкнуть. В качестве моей подчиненной эта женщина будет следить за каждым моим шагом.

– «Все принадлежащие мне акции „Болингер косметик“, а также должность исполнительного директора компании передаю моей…

Держаться естественно… Не смотреть на Кэтрин…

– …невестке», – доносится до меня.

Это что, слуховая галлюцинация?

– Кэтрин Хамфрис-Болингер.

Глава 2

Какого черта! – восклицаю я вслух, наконец осознав, что «Оскар» уплыл у меня из рук.

К собственному ужасу, я понимаю, что сохранить непроницаемую мину мне не удается. Я веду себя кошмарно.

– Простите? – Мистер Мидар глядит на меня поверх очков в черепаховой оправе. – Вы хотите, чтобы я повторил этот пункт?

– Д-да, – выдавливаю я из себя.

Взгляд мой блуждает по лицам братьев и их жен в надежде обрести поддержку. Джей смотрит на меня сочувственно, а Джоад отводит глаза. Он сосредоточенно чиркает что-то в блокноте, и челюсти его при этом странно подергиваются. Что до Кэтрин, в ней, по-моему, умерла выдающаяся актриса. По крайней мере, недоверчивое выражение, застывшее на ее лице, кажется вполне искренним.

Мистер Мидар наклоняется ко мне и произносит отчетливо, словно перед ним тугая на ухо старуха:

– Все акции «Болингер косметик», принадлежавшие вашей матери, переходят к вашей невестке Кэтрин. – Он протягивает мне документ, чтобы я могла прочесть это собственными глазами. – Каждый из вас получит копию, но вы можете просмотреть мой экземпляр прямо сейчас.

Скривившись, я отмахиваюсь от него и делаю отчаянное усилие, чтобы набрать в грудь воздуху.

– Спасибо. Не надо, – бормочу я. – Продолжайте, прошу вас. Извините…

Съежившись в кресле, я прикусываю нижнюю губу, чтобы не дрожала. Это какая-то ошибка. Я… я так старалась, я так хотела, чтобы мама гордилась мной. Неужели Кэтрин меня подставила? Нет, она не могла поступить со мной так жестоко.

– Если вы не возражаете, на этом мы завершим нашу встречу, – провозглашает адвокат. – Мне необходимо обсудить некоторые вопросы с Бретт. – Он пристально смотрит на меня. – Вы предпочитаете сделать это сейчас или назначим другой день?

Я блуждаю в тумане, который обступил меня со всех сторон.

– Давайте не будем откладывать, – доносится до меня голос, отдаленно похожий на мой собственный.

– Отлично! – Адвокат обводит взглядом сидящих за столом. – У кого-нибудь есть вопросы?

– Нет, все абсолютно ясно, – заявляет Джоад, встает с кресла и устремляется к двери с видом заключенного, отпущенного на свободу.

Кэтрин достает телефон и проверяет, нет ли сообщений, Джей подбегает к Мидару и рассыпается в благодарностях. Украдкой он бросает взгляд на меня и тут же поспешно отворачивается. Похоже, он ужасно смущен. Мне становится совсем тошно. Только Шелли смотрит на меня по-прежнему открыто, ее лицо, обрамленное непослушными каштановыми кудряшками, светится дружелюбием, взгляд серых глаз мягок и приветлив. Она подходит ко мне и заключает в объятия. Но что следует говорить в подобной ситуации, не знает даже Шелли.

Пока братья по очереди трясут руку мистеру Мидару, я сижу в кресле с угрюмым видом школьницы, которую оставили после уроков. Но вот наконец все уходят. Мистер Мидар закрывает дверь. В комнате воцаряется такая тишина, что я слышу, как пульсирует кровь у меня в висках. Адвокат возвращается на свое место во главе стола, напротив меня. Кожа у него гладкая, загорелая, большие карие глаза слегка дисгармонируют с резкими чертами.

– Вы не слишком расстроились? – спрашивает он так участливо, словно действительно хочет услышать ответ. Наверняка он получает почасовую оплату.

– Нет-нет, – отвечаю я.

В самом деле, из-за чего мне расстраиваться? Подумаешь, ерунда, осталась сиротой без гроша в кармане. Было бы из-за чего переживать.

– Ваша мама опасалась, что сегодняшний день станет для вас очень тяжелым.

– Правда? – криво усмехаюсь я. – Она догадывалась, что я не слишком обрадуюсь, узнав, что лишена наследства?

Он осторожно накрывает рукой мою ладонь:

– Это не совсем так.

– Я ее единственная дочь, и я не получила ни фига. Ни фига! Даже какой-нибудь пустяковины. Словно я ей вообще чужая.

Я выдергиваю руку из-под его руки и прячу на коленях. Опускаю глаза. Взгляд скользит по моему кольцу с изумрудом, часам «Ролекс» и браслету от «Картье». Остатки прежней роскоши… Подняв глаза, я вижу на симпатичном лице мистера Мидара явно неодобрительное выражение.

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете! – лепечу я. – Вы думаете, что я самовлюбленная и избалованная эгоистка. Вы думаете, я переживаю из-за денег. Или из-за должности. – У меня пересыхает в горле. – Честное слово, вчера из всего маминого имущества я хотела получить только кровать. Честное слово… Только ее антикварную кровать… – Ком в горле мешает мне говорить. – Чтобы свернуться на ней калачиком и чувствовать ее близость…

К собственному ужасу, я ощущаю, что по щекам у меня текут слезы. Легкие всхлипывания постепенно перерастают в рыдания. Мидар встает из-за стола в поисках бумажных салфеток. Вручает мне одну и гладит меня по спине, пока я поскуливаю, пытаясь успокоиться.

– Извините, – сиплю я. – Сегодня и в самом деле… тяжелый для меня день.

– Я понимаю, что вы сейчас чувствуете.

Сочувственный взгляд мистера Мидара убеждает меня в искренности его слов.

Я промокаю глаза салфеткой. Глубокий вдох. Еще один.

– Извините, – повторяю я, немного придя в себя. – Вы сказали, нам необходимо обсудить… какие-то вопросы.

Мистер Мидар извлекает из кожаного портфеля еще одну папку и кладет ее на стол передо мной:

– Элизабет кое-что задумала для вас.

Он открывает папку и вручает мне пожелтевший от времени листок, вырванный из школьной тетради. Судя по тому, как сильно этот листок изжеван, некогда его смяли в комок.

– Что это?

– Список жизненных целей. Ваш список.

Лишь через несколько секунд я понимаю: да это же мой почерк. Размашистый почерк четырнадцатилетней девчонки. Несомненно, это писала я, хотя, убей бог, не помню, чтобы когда-нибудь составляла подобный список. Около некоторых пунктов – комментарии, написанные маминой рукой.

Мои жизненные цели

*1. Родить ребенка, а может, даже двоих.

2. Поцеловать Ника Найкола.

3. Стать членом группы поддержки школьной бейсбольной команды. Поздравляю. Это действительно было так важно?

4. Учиться только на отлично. Возможности переоценены.

5. Покататься на лыжах в Альпах. Мы здорово провели время!

*6. Завести собаку.

7. Отвечать правильно, когда сестра Роуз меня вызывает, а я в это время болтаю с Кэрри.

8. Побывать в Париже. Ах, какие чудные воспоминания!

*9. Сохранить дружбу с Кэрри Ньюсом на всю жизнь!

10. Поступить в Северо-Западный университет. Горжусь моей умницей!

11. Всегда быть приветливой и дружелюбной. Тебе это удается!

*12. Помогать бедным.

*13. Купить шикарный дом.

*14. Завести лошадь.

15. Принять участие в бое быков. Забудь об этом!

16. Выучить французский. Très bien!

*17. Влюбиться.

*18. Выступить на огромной сцене.

*19. Поддерживать хорошие отношения с папой.

*20. Стать крутой учительницей.

– Хм, – бормочу я, изучив список. – Поцеловать Ника Найкола. Стать членом группы поддержки. – Я улыбаюсь и протягиваю листок мистеру Мидару. – Очень трогательно. Где вы это откопали?

– Мне дала этот список Элизабет. Она хранила его все эти годы.

Удивленно вскидываю голову:

– И… что? Она завещала мне этот список? Вы это хотите сказать?

– Да, что-то в этом роде, – без тени улыбки отвечает мистер Мидар.

– Объясните наконец, что все это означает?

Адвокат придвигается ближе ко мне:

– Дело вот в чем. Много лет назад Элизабет вытащила этот список из мусорной корзины. И потом, когда вы добивались очередной поставленной цели, она вычеркивала соответствующий пункт. – Он указывает на строчку «Выучить французский». – Видите?

Рядом с зачеркнутой строчкой маминой рукой выведено: «Très bien!»

– Но десять пунктов из двадцати пока не выполнены, – продолжает мистер Мидар.

– Довольно шутить, – пожимаю я плечами. – Все это не имеет никакого отношения к моей сегодняшней жизни.

Мистер Мидар качает головой:

– Элизабет думала иначе. Она считала, эти цели и сейчас сохраняют для вас актуальность.

Я недовольно хмурюсь. Оказывается, мама знала меня вовсе не так хорошо, как мне казалось.

– Она ошибалась, – роняю я.

– Тем не менее она хотела, чтобы вы выполнили этот план полностью.

У меня отвисает челюсть.

– Вы что, издеваетесь?! – Я потрясаю злополучным листком. – Я написала это двадцать лет назад. Я готова выполнить все мамины пожелания, только не эти глупости.

Адвокат вытягивает руки, словно уличный регулировщик:

– Я лишь передаю то, что поручила мне передать ваша мать.

– Простите. – Я тяжело вздыхаю, откидываюсь на спинку стула и потираю лоб. – Не могу понять, что она задумала?

Мистер Мидар, порывшись в папке, извлекает бледно-розовый конверт. Фирма «Крейн», отмечаю я про себя. Мама предпочитала канцелярские товары именно этой фирмы.

– Элизабет написала это письмо и просила прочесть его вам вслух. Не спрашивайте, почему я не могу просто передать его вам. Таково желание Элизабет. – На губах его мелькает озорная улыбка. – Хотя, как я полагаю, вы сами прекрасно умеете читать.

Я делаю над собой усилие, чтобы не улыбнуться в ответ.

– Послушайте, я не представляю, что творилось у мамы в голове. Десять минут назад я не сомневалась: если мама о чем-то просила, значит у нее были на то веские причины. Но сейчас я совершенно обескуражена.

– Тем не менее я уверен, что у Элизабет имелись веские причины поступить именно так, а не иначе.

Он разрывает конверт. Сердце мое сжимается. Выпрямляюсь на стуле и складываю руки на коленях.

Мистер Мидар водружает на нос очки и откашливается:

– «Дорогая Бретт, прежде всего, прости за то, что тебе пришлось выдержать за последние четыре месяца. Ты стала моей поддержкой и опорой, моей душой, и я бесконечно тебе признательна. Мне не хочется тебя покидать. Это так тяжело – расставаться с теми, кого любишь, правда? Но ты сильная, ты выдержишь и, пережив горечь утраты, снова будешь радоваться жизни. Сейчас тебе трудно в это поверить, но я знаю, это так. Конечно, сейчас тебе больно. Но время смягчит твою боль. Как бы мне хотелось быть рядом с тобой. Как бы хотелось помочь тебе пережить эти грустные времена. Я обняла бы тебя так крепко, что у тебя перехватило бы дыхание. Прижала бы тебя к себе, как делала, когда ты была маленькой. А может, я пригласила бы тебя пообедать. Мы отыскали бы тихий столик в ресторане отеля „Дрейк“. Ты рассказала бы мне о своих страхах и горестях, а я гладила бы твою руку, сочувствуя тебе всей душой». – Голос мистера Мидара слегка охрип. Он с тревогой смотрит на меня. – Вы готовы слушать дальше?

Я киваю, не в состоянии вымолвить ни слова. Прежде чем продолжить чтение, он сжимает мою руку повыше локтя:

– «Моя девочка, сегодня ты наверняка пребываешь в полной растерянности. Твои братья получили свою долю наследства, а ты осталась ни с чем. Представляю, как ты разозлилась, узнав, что руководителем компании стала Кэтрин. Поверь мне, я вовсе не сошла с ума. Все, что я делаю, я делаю ради тебя». Ваша мама очень вас любила, – с грустной улыбкой говорит Мидар.

– Знаю, – шепчу я, поддерживая рукой трясущийся подбородок.

– «Однажды, двадцать лет назад, я высыпала мусор из корзины в твоей комнате и обнаружила этот смятый листок. Разумеется, любопытство заставило меня развернуть его и прочесть. Ты не представляешь себе, как я обрадовалась, обнаружив, что это список жизненных целей – твоих жизненных целей. По-моему, список просто замечательный. Не знаю, почему ты решила его выбросить. В тот же день, вечером, я завела разговор об этом списке, помнишь?»

– Нет, – отвечаю я вслух.

– «Ты ответила, что все это – мечты идиота. А ты больше не веришь в пустые мечты. Полагаю, все это было как-то связано с твоим отцом. Он обещал в тот день заехать за тобой. Вы собирались погулять или что-то в этом роде, но он так и не приехал».

Боль сжимает и выкручивает мое сердце, превращая его в тугой узел стыда и злобы. Закусываю нижнюю губу и прищуриваю глаза. Сколько раз отец обманывал мои ожидания? Я давно сбилась со счета. Бросила считать на втором десятке. И все же продолжала верить. Верить в Чарльза Болингера. Я надеялась, настанет день, и он появится, как сказочный Санта-Клаус.

– «Моя дорогая, твои жизненные цели тронули меня до глубины души. Некоторые из них были очень забавны, например номер семь. Другие, напротив, оказались очень зрелыми и говорили о том, что твое юное сердце уже способно к состраданию. Например, номер двенадцать – „Помогать бедным“. Ты всегда была готова отдавать, ничего не требуя взамен, всегда относилась к жизни вдумчиво и серьезно. И мне очень жаль, что многие цели, которые ты поставила себе двадцать лет назад, до сих пор не достигнуты».

– Мама, я изменилась, – говорю я вслух. – И мои жизненные цели изменились тоже.

– «Разумеется, ты изменилась», – продолжает читать Мидар.

– Там и правда так написано? – Я вырываю у него письмо.

– Вот. – Он указывает на соответствующую строку.

У меня волосы встают дыбом.

– Невероятно! Продолжайте.

– «Разумеется, ты изменилась. Но, дорогая, боюсь, ты утратила верное направление. Разве сегодня у тебя есть жизненные цели?»

– Конечно есть, – отвечаю я и отчаянно напрягаю мозг, пытаясь вспомнить хоть одну. – До сегодняшнего дня я собиралась управлять компанией «Болингер косметик».

– «Бизнес – это не твоя стезя».

И не успеваю я вырвать письмо у мистера Мидара, как он снова указывает мне на строку, где это написано.

– Господи боже! Похоже, она меня слышит и отвечает мне.

– Может быть, именно поэтому она просила меня прочесть письмо вслух, – говорит мистер Мидар. – Хотела, чтобы это походило на диалог между вами.

Я промокаю глаза салфеткой:

– У мамы была невероятная интуиция. Если меня что-то тревожило, не было никакой необходимости рассказывать ей об этом. Она сама мне рассказывала о моих проблемах. А когда я пыталась ее убедить, что у меня все прекрасно, она говорила: «Бретт, не забывай, я тебя родила. И уж кого-кого, но меня ты никогда не сможешь обмануть».

– Потрясающе! – восклицает Мидар. – Подобную душевную близость встретишь не часто.

В глазах его снова вспыхивает боль.

– Вы теряли кого-нибудь из родителей? – спрашиваю я.

– Слава богу, оба живы! Живут в Шампейне.

Он не говорит, здоровы ли они, а я не решаюсь спросить.

– «Я очень сожалею о том, что все эти годы тебе приходилось работать в „Болингер косметик“…» – возвращается он к чтению.

– Мама! Мне это нравилось!

– «Работа в сфере рекламы не для таких тонких натур, как ты. Ты прирожденный учитель».

– Учитель? Ну уж нет! Ноги моей больше не будет в школе!

– «Ты никогда толком не пробовала преподавать. Если не считать неудачного опыта в школе Мидоудейл. Ты проработала там целый год, помнишь?»

– Еще бы не помнить. – Я трясу головой. – Это был самый кошмарный год в моей жизни.

– «Когда ты вернулась ко мне, расстроенная, разочарованная, испуганная, я предложила тебе заняться бизнесом и нашла местечко в отделе маркетинга. Мне хотелось стереть следы страха и тревоги с твоего милого личика, и я сделала для этого все, что могла. Позволила тебе забыть о своей мечте. Правда, по моему настоянию ты все эти годы подтверждала свой сертификат учителя. Но при этом занималась спокойной, хорошо оплачиваемой работой, которая совершенно не отвечала твоим способностям и ничуть тебя не увлекала».

– Мне нравилась эта работа, – бормочу я.

– «Боязнь перемен ведет к застою. Но давай вернемся к твоему списку. Пока Брэд читает, посмотри его еще раз».

Мидар кладет смятый листок передо мной, и я вновь начинаю изучать его, на этот раз внимательнее, чем прежде.

– «Из двадцати пунктов я оставила десять и поставила около них звездочки. Мне бы очень хотелось, чтобы ты выполнила эти цели. Начнем с первой – «Родить ребенка, а может, даже двоих».

– Чистой воды безумие! – стону я.

– «Боюсь, если у тебя не будет детей – или хотя бы одного ребенка, – тень печали навсегда омрачит твою жизнь. Я знаю многих женщин, которые не имеют детей и при этом счастливы. Но уверена, ты не из их числа. Моя девочка всегда обожала играть в дочки-матери и не могла дождаться, когда ей исполнится двенадцать, чтобы нянчиться с малышами. Помнишь, как ты заворачивала кота Тоби в детское одеяльце и укладывала его в кресло-качалку? Он вырывался и удирал, а ты плакала. Помнишь, дорогая?»

Я смеюсь и всхлипываю одновременно. Мистер Мидар протягивает мне очередную салфетку.

– Конечно, я люблю детей, но…

Не договорив, я осекаюсь. Иначе пришлось бы упрекать Эндрю, а этого мне не хочется. Слезы вновь застилают глаза. Не представляю, как их остановить. Мидар терпеливо ждет. Наконец я указываю на письмо и делаю ему знак продолжать.

– Вы уверены? – спрашивает он, поглаживая меня по спине.

Я киваю и сморкаюсь в салфетку.

Он смотрит на меня с некоторой опаской, но продолжает:

– «Перейдем к номеру два. Надеюсь, ты поцеловала Ника Найкола и это доставило тебе удовольствие».

– Это было незабываемо! – улыбаюсь я.

Мидар подмигивает. Мы оба продолжаем изучать список.

– «Теперь номер шесть. По-моему, завести собаку – прекрасная идея. Почему бы тебе не купить симпатичного щенка?»

– Щенка? Да с чего мама взяла, что я хочу возиться со щенком? У меня нет времени даже на аквариум с рыбками. – Я поднимаю глаза на Мидара. – А что будет, если я не выполню какой-нибудь пункт?

Он извлекает из папки стопку розовых конвертов, перетянутых резинкой:

– Согласно желанию вашей матери, выполнив очередной пункт, вы будете приходить ко мне и получать один из этих конвертов. А когда будут достигнуты все десять целей, вы получите вот это. – Он указывает на конверт с надписью «Исполнение».

– И что в этом конверте?

– Ваше наследство.

– Прекрасно! – Со вздохом я потираю виски и спрашиваю, пытаясь пробуравить адвоката взглядом: – Вы можете объяснить, зачем все эти выдумки?

Он пожимает плечами:

– Полагаю, ваша мама хотела, чтобы вы кардинальным образом изменили свою жизнь.

– Вот, значит, как? Значит, я должна разбить свою жизнь вдребезги и сложить ее вновь по плану, который придумала четырнадцатилетняя девчонка?

– Боюсь, Бретт, сегодня вы пережили слишком много потрясений. Давайте встретимся в другой раз.

Я встаю:

– Да, вы правы, потрясений слишком много. Я вошла в ваш офис, рассчитывая выйти отсюда исполнительным директором компании «Болингер косметик». Готова была в лепешку разбиться, чтобы поднять семейный бизнес на новую высоту и оправдать мамино доверие. – Комок в горле мешает мне говорить, и я судорожно сглатываю. – Вместо этого я должна заводить щенков и лошадей! – Я быстро моргаю, удерживая слезы, и протягиваю адвокату руку. – Простите, мистер Мидар. Я прекрасно понимаю, что вы тут ни при чем. Но сейчас у меня нет ни малейшего желания играть в подобные игры. Увидимся позже. – Я решительно направляюсь к дверям.

Мидар догоняет меня и вручает список:

– Пусть это будет у вас. На случай, если вдруг передумаете. И помните: время пошло.

Я недоуменно вскидываю голову:

– Что вы имеете в виду?

Мидар, явно смущенный, смотрит на свои часы «Коул Хаан»:

– До конца месяца вы должны выполнить хотя бы один пункт из этого списка. Ровно через год, тринадцатого сентября, все цели должны быть достигнуты.

Глава 3

После трех часов в Аон-центре я выхожу, спотыкаясь. Эмоции то захлестывают меня, то затихают, точно морские волны во время шторма. Потрясение. Отчаяние. Ярость. Печаль. Открываю дверцу «линкольна» и говорю водителю:

– Астор-стрит, тринадцать.

Красная записная книжка. Я должна немедленно прочитать мамин дневник. Сегодня я в состоянии сделать это. Наверняка я найду там объяснение произошедшему. Возможно, это вовсе не дневник, а деловой блокнот, из которого я узнаю, что наш бизнес находится на грани краха и именно по этой причине мама решила не оставлять его мне. Так или иначе, в этой записной книжке кроется разгадка ее невероятного поступка.

Машина останавливается, я выскакиваю, распахиваю железные ворота и бегу к крыльцу. Не тратя времени на то, чтобы снять туфли, взлетаю по лестнице и врываюсь в мамину спальню.

Обшариваю глазами залитую солнцем комнату. На комоде – только лампа и шкатулка с украшениями. Выдвигаю ящики. Пусто. В ящике туалетного столика тоже ничего. Распахиваю дверцы шкафа. Тут красной записной книжки нет тоже. Где же она? На мамином секретере – только визитные карточки, великое множество ручек и печатей. Меня захлестывает паника. Черт возьми, куда подевалась книжка?! Прекрасно помню, что достала ее из шкафа и положила… куда? На кровать? Кажется, да. А может, нет? Раскидываю постель, надеясь обнаружить книжку между простынями. Но ее нет. Сердце мое бешено колотится. Как я могла быть такой беспечной? Хожу по комнате кругами, ероша волосы. Куда, ну куда я могла засунуть мамин дневник? Память отказывает мне в помощи. Неужели я так напилась, что забыла абсолютно все? Стоп! Может, книжка была у меня в руках, когда я свалилась с лестницы? Я выбегаю из комнаты и несусь вниз.

Через два часа, перетряхнув все без исключения диванные подушки, обыскав все полки, ящики и даже мусорные корзины, я прихожу к неутешительному выводу: мамина записная книжка потеряна. На грани истерики я звоню братьям, но они даже не понимают, о чем речь. Я падаю на диван и закрываю лицо ладонями. Господи боже, я потеряла мамин последний подарок! Свою последнюю надежду, свое наследство. Глубину моего падения невозможно измерить.

Когда в среду утром звонит будильник, я просыпаюсь в сладостном убеждении, что все случившееся вчера – не более чем дурной сон. Блаженно потягиваюсь, на ощупь нажимаю кнопку и прекращаю назойливый звон. После того как будильник заткнулся, я поворачиваюсь на спину, наслаждаясь последними мгновениями дремы. И тут вспоминаю все. Кошмарные воспоминания накатывают, как снежная лавина. Накрывают меня, как плотная сеть, из которой нет никакой возможности выбраться. Поднимаю веки.

Мама умерла.

Кэтрин возглавила компанию «Болингер косметик».

Я должна разобрать свою жизнь на части и собрать снова.

На грудь наваливается такая тяжесть, будто на меня сел слон. Я с трудом перевожу дыхание. Как теперь общаться с коллегами и новым боссом? Теперь, когда все знают, что мама мне не доверяла.

С бешено бьющимся сердцем я приподнимаюсь на локтях. В наш лофт проникает бодрящая осенняя прохлада. Еще темно, и я моргаю, привыкая к полумраку. Нет, я не смогу. Не смогу вернуться на работу. По крайней мере, сегодня. Откидываюсь на подушки и погружаюсь в ступор, глядя на металлические трубы под потолком.

Увы, у меня нет выбора. Вчера, когда после встречи с мистером Мидаром я не нашла в себе сил явиться на работу, моя новая начальница позвонила и непререкаемым тоном заявила, что утром мы должны переговорить. Мне бы очень хотелось послать Кэтрин ко всем чертям. Но мама доверяла ей. Именно ее она выбрала своей преемницей. А я, осиротевшая, лишенная наследства, вынуждена зарабатывать себе на жизнь.

Я спускаю ноги с кровати. Стараюсь двигаться бесшумно, чтобы не разбудить Эндрю. Снимаю с крючка махровый халат и тут замечаю, что Эндрю уже встал.

Еще нет и пяти, а мой бойфренд уже отправился на утреннюю пробежку. Вот что значит железная дисциплина. Я заворачиваюсь в халат, шлепаю босыми ногами по дубовым половицам, спускаюсь по холодной металлической лестнице.

В гостиной, свернувшись калачиком на диване, я пью кофе и одновременно просматриваю «Трибьюн». Очередной скандал в мэрии, коррумпированные чиновники и так далее. В общем, ничего особенного. Интересно, как поведут себя мои коллеги? Начнут выражать сочувствие и говорить, что считают мамино решение несправедливым? Я нахожу в газете кроссворд и шарю вокруг в поисках карандаша. А может, узнав потрясающую новость, офис разразился аплодисментами и криками восторга? Я испускаю сдавленный стон. Так или иначе, я должна держать спину прямо, сохранять на лице непроницаемое выражение и убедить всех в том, что идея назначить Кэтрин главой компании осенила именно меня.

Ах, мама, мама! И почему ты не захотела, чтобы семейным бизнесом руководила твоя дочь?

В горле вспухает ставший привычным комок, но я проталкиваю его внутрь вместе с очередным глотком кофе. Сегодня у меня нет времени предаваться печали. Спасибо за это Кэтрин и ее чертовой встрече. Моя новая начальница наверняка считает, что мне неведомы ее планы, но я вижу ее игру насквозь. Сегодня она предложит мне утешительный приз – должность вице-президента компании, которую прежде занимала сама. Сделает меня вторым человеком в фирме – в обмен на беспрекословное повиновение и лояльность. Но Кэтрин очень ошибается, если думает, что я приму любое ее предложение, не выдвинув никаких требований. Теперь, когда меня лишили наследства, я должна зарабатывать хорошие деньги.

Но вот моя кислая гримаса превращается в улыбку: в гостиную врывается мокрый от пота Эндрю, в голубых шортах и футболке «Чикаго кабс». Он бросает взгляд на часы и хмурится.

Я поднимаюсь ему навстречу:

– Доброе утро, дорогой. Как побегал?

– Полз, как черепаха. – Он снимает бейсболку и проводит руками по мокрым от пота волосам. – А ты опять бездельничаешь?

Чувство вины пронзает меня насквозь.

– Да, – бормочу я. – Ощущаю себя выжатым лимоном.

– После похорон прошло уже пять дней, – говорит Эндрю, развязывая шнурки кроссовок. – Поверь, лучше не тянуть лишком долго.

Он отправляется в ванную, а я – на кухню, готовить ему кофе. Когда я возвращаюсь, стройное худощавое тело Эндрю уже приняло горизонтальное положение на диване. На нем чистая футболка и спортивные штаны. Он сосредоточенно решает кроссворд, в который я успела вписать лишь несколько слов.

– Помочь? – Я подхожу и заглядываю ему через плечо.

Эндрю, всецело поглощенный кроссвордом, берет у меня из рук чашку кофе. Вписывает в клетки слово «быр». Что бы это значило? Я нахожу глазами нужную строчку. Денежная единица Эфиопии. Высокий класс!

– Так, номер четырнадцать по горизонтали, – бормочу я, охваченная желанием продемонстрировать собственную блестящую эрудицию. – Столица «штата сокровищ». Наверное, Хелена!

– Знаю. – Эндрю сосредоточенно постукивает себя карандашом по лбу.

Прежде мы любили разгадывать кроссворды вместе. Устроившись на одной подушке, поочередно вписывали в клетки слова и прихлебывали кофе. Всякий раз, когда мне удавалось дать ответ на особенно заковыристый вопрос, Эндрю целовал меня в макушку и говорил, что у меня золотая голова.

Я направляюсь к дверям, но на полпути оборачиваюсь:

– Эндрю?

– Хм?

– Ты всегда будешь рядом, когда ты мне нужен?

Эндрю наконец поднимает голову:

– Иди сюда. – Он хлопает по местечку на диване рядом с собой.

Я послушно подхожу, и он обнимает меня за плечи:

– Ты все еще сердишься, что я не пришел на поминки?

– Ничего я не сержусь. Я все понимаю. У тебя важный процесс.

Эндрю швыряет карандаш на кофейный столик и улыбается, отчего на его левой щеке появляется очень трогательная ямочка.

– Должен признать, ты говоришь это таким тоном, что даже мне подобное оправдание кажется неубедительным. – Он смотрит мне прямо в глаза, взгляд его становится серьезным. – Что касается твоего вопроса, разумеется, я буду рядом. Тебе не о чем волноваться, детка. – Он поглаживает мою щеку большим пальцем. – Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь и поддержку. Впрочем, с моей помощью или без нее, ты все равно станешь чертовски хорошим исполнительным директором.

Сердце мое начинает бешено колотиться. Минувшим вечером, когда Эндрю явился домой с бутылкой шампанского «Перье Жуэ» и предложил выпить за мое новое назначение, у меня не хватило духу сказать правду. Не хватило духу признаться, что я никогда не буду исполнительным директором «Болингер косметик». Обычно Эндрю скуп на комплименты, но тут его словно подменили. Не будет большого греха, если один-единственный день я позволю ему пребывать в приятном заблуждении. Сегодня вечером я выложу все, но смягчу удар, сообщив, что назначена на должность вице-президента компании.

– Скажите, леди босс, какие у вас планы на сегодняшний день? – Эндрю гладит меня по волосам. – Не собираетесь нанимать в ближайшем будущем нового юриста?

Что? Неужели он думает, что я пойду против воли мамы? Я пытаюсь обратить все в шутку, выдавливая из горла подобие хихиканья.

– Пока нет. Если тебя интересуют мои планы, на сегодняшнее утро у меня назначена встреча с Кэтрин, – говорю я таким тоном, что всякому ясно: встречу назначила именно я. – Нам нужно обсудить несколько важных вопросов.

– Отличное начало. – Эндрю кивает. – И помни, теперь ты ее начальница. Сразу дай ей понять, кто из вас главный.

Чувствуя, как щеки мои вспыхивают румянцем стыда, я встаю с дивана:

– Пойду приму душ.

– Я горжусь тобой, мадам президент.

Надо сказать ему, что мной гордиться нечего. И называть «мадам президент» теперь нужно Кэтрин. И я скажу это. Обязательно.

Но не сейчас. Вечером.

Каблуки мои оглушительно громко стучат по мраморным плитам пола, однако мне удается миновать вестибюль Чейз-тауэр никем не замеченной. В лифте я поднимаюсь на сорок девятый этаж, вхожу в шикарный офис «Болингер косметик», открываю стеклянную дверь и, потупив взор, вхожу в кабинет Кэтрин.

Я заглядываю в комнату, которую совсем недавно занимала мама, и вижу восседающую за столом Кэтрин. Как всегда, она безупречно одета, накрашена и причесана. Кэтрин разговаривает по телефону, но, увидев меня, машет рукой и поднимает указательный палец, давая понять, что освободится через минуту. Пока Кэтрин завершает разговор, я окидываю кабинет взглядом. Любопытно, куда новая владелица дела картины и скульптуры, которые обожала мама. Их место занял книжный шкаф и какие-то грамоты в рамочках. Единственное, что осталось от маминого святилища, – потрясающий вид из окна и табличка с именем на столе. Однако, приглядевшись, я вижу, что имя на ней уже другое. Кэтрин успела заменить табличку. Шрифт в точности такой же, но на латуни, обрамленной мрамором, выгравировано: «Кэтрин Хамфрис-Болингер, президент».

С ума сойти! Похоже, она уже давно знала, что станет маминой преемницей.

– Да-да, прекрасно. Как только получите номера, сообщите их мне. Да, именно так. Supashi-bo[1], Ёси. До свидания. – Кэтрин опускает трубку и поворачивается ко мне. – Токио, – сообщает она и качает головой. – Разница во времени четырнадцать часов. Чертовски неудобно. Чтобы переговорить с японскими партнерами, приходится приезжать в офис затемно. К счастью, они работают допоздна. – Она указывает на пару антикварных кресел эпохи Людовика XIV. – Присаживайся.

Я повинуюсь и провожу рукой по ярко-голубому шелку, пытаясь вспомнить, стояли ли эти кресла в прежнем кабинете Кэтрин.

– Вижу, ты уже обжилась, – говорю я, не в силах совладать с раздражением. – Успела даже табличку переменить. И все за неполные сутки! Удивительно, как быстро ее сделали.

Игнорируя мой сарказм, Кэтрин встает из-за стола и опускается в кресло напротив:

– Бретт, нам всем сейчас тяжело.

– Ах, вам сейчас тяжело? – Слезы застилают мне глаза. – Ты это серьезно? Я потеряла мать и бизнес. Бизнес, который достался тебе. А ты еще пудрила мне мозги. Внушала, что я буду президентом компании. Я из кожи вон лезла, чтобы быть достойной столь высокой чести.

Кэтрин ожидает, пока я не выговорюсь. Вид у нее такой невозмутимый, словно я рассыпаюсь в комплиментах по поводу ее платья. Внутри у меня все кипит, из ноздрей, того и гляди, вырвется огонь. Но продолжать свои обличения я не осмеливаюсь. Так или иначе, Кэтрин – моя невестка. И мой босс, черт ее забодай!

Кэтрин наклоняется вперед, сложив холеные руки на коленях.

– Прости, – говорит она. – Поверь, я не кривлю душой. Вчера я была потрясена не меньше твоего. Я действительно не сомневалась, что ты получишь акции матери и займешь ее должность. Я начала вводить тебя в курс, не посоветовавшись с Элизабет, и это была моя ошибка. Но я не хотела заводить с ней подобный разговор. Если бы я это сделала, она могла расстроиться. Она решила бы, мы все думаем, что она не выкарабкается. – Кэтрин накрывает мою руку своей. – Поверь мне, Бретт, я была готова работать под твоим руководством. И честное слово, не страдала бы от уязвленной гордости. – Она сжимает мою ладонь. – Бретт, я очень тебя уважаю. Ты прекрасно справилась бы с должностью исполнительного директора, в этом у меня нет никаких сомнений.

Вот как? Не слишком понятно, как воспринимать ее слова: как комплимент или как оскорбление. На всякий случай хмурюсь.

– А табличка с именем? – произношу я обвинительным тоном. – Как тебе удалось поменять ее так быстро?

Кэтрин улыбается:

– Табличку заказала Элизабет. Вчера, когда я вошла в кабинет, она уже стояла на столе.

Я пристыженно опускаю голову:

– Да, это поступок в мамином стиле.

– Она была удивительным человеком. – Глаза Кэтрин блестят от слез. – Я и в подметки ей не гожусь. Если я сумею хоть в какой-то степени оправдать ее доверие, то буду безумно горда.

Сердце мое смягчается. Мамин уход, несомненно, стал ударом и для Кэтрин. Они с мамой были идеальными деловыми партнерами, мама – элегантным лицом компании, Кэтрин – ее неутомимым помощником, который держал в руках все невидимые нити. Я окидываю свою невестку взглядом. Кашемировое платье, изящные туфли от «Феррагамо», гладкая кожа цвета слоновой кости, волосы, убранные в строгий пучок. Не могу не признать: мама сделала верный выбор. Кэтрин выглядит именно так, как и положено президенту процветающей компании. И все же меня гложет обида. Неужели мама не верила, что со временем я могу стать такой же?

– Извини, – бормочу я. – Сама не понимаю, с какой стати я на тебя взъелась. Не твоя вина, если мама решила, что я не способна руководить компанией. Уверена, ты добьешься больших успехов.

– Спасибо, – шепотом отвечает Кэтрин и поднимается с кресла.

Сжимает мое плечо, затем идет к двери, плотно закрывает ее, возвращается на свое место и смотрит на меня так пристально, что это начинает тревожить.

– Мне очень трудно сказать то, что я должна сказать сейчас. – Кэтрин прикусывает нижнюю губу. На скулах у нее выступают красные пятна. – Приготовься, Бретт. Боюсь, это станет для тебя очередным потрясением.

Я нервно смеюсь:

– Господи боже, Кэтрин, да у тебя руки дрожат! Никогда не видела тебя в таком состоянии. В чем дело?

– В ящике стола я обнаружила розовый конверт и в нем письмо, которое оставила мне Элизабет. В этом письме – ее последнее распоряжение. Если хочешь, я могу тебе показать.

Кэтрин привстает, но я удерживаю ее за руку:

– Не надо. Еще одного письма от мамы я не вынесу. Просто скажи мне, что там.

Сердце мое колотится где-то в горле.

– Твоя мама хотела, чтобы я… Она настаивала, чтобы…

– Говори, не тяни! – Я почти срываюсь на визг.

– Бретт, ты уволена.

Глава 4

Не помню, как добралась домой. Словно в тумане вспоминаю, как, спотыкаясь на каждой ступеньке, я поднимаюсь по лестнице в наш лофт и валюсь на кровать. Следующие два дня я проспала, а при каждом пробуждении принималась плакать.

К утру пятницы я превышаю лимит сострадания, доступный Эндрю. Он садится на край кровати, ослепительно-красивый в черном костюме и белоснежной хрустящей рубашке, и гладит меня по свалявшимся волосам:

– Надо взять себя в руки, малыш. Я понимаю, тебя придавил груз ответственности и ты пытаешься выйти из игры хотя бы на время. – Я открываю рот, чтобы возразить, но он касается моих губ пальцем. – Уверен, ты прекрасно справишься с новой должностью, но вижу, что ты боишься. Ты же сама понимаешь, солнышко, прогуливать четыре дня подряд – это непозволительная роскошь. Когда ты работала в отделе маркетинга, то могла время от времени пофилонить, но теперь все иначе.

– Никогда я не филонила, как ты изволил выразиться!

Внутри у меня поднимается волна раздражения. Он думает, моя работа в отделе маркетинга была пустяком! Впрочем, какая разница, ведь мне все равно дали пинка под зад.

– Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти, – вздыхаю я. – Поверь, я заслужила право спокойно поплакать несколько дней.

– Ты же знаешь, малыш, я всегда на твоей стороне. Просто хочу тебе напомнить: настало время возвращаться в игру.

Я с ожесточением тру ноющие виски:

– Понимаю. Прости. Все эти дни я сама не своя.

Эндрю поднимается, но я вцепляюсь в рукав его пиджака. Настало время сказать ему правду! Мой план открыть все в среду вечером рухнул, потому что мама меня уволила. С тех пор я так и не набралась храбрости рассказать Эндрю, что случилось.

– Прошу тебя, останься со мной дома. Ну пожалуйста. Мы могли бы…

– Извини, детка, не могу. Мои клиенты этого не переживут. – Он осторожно освобождает рукав из моей хватки и приглаживает его. – Постараюсь сегодня прийти домой пораньше.

Скажи ему. Скажи сейчас!

– Подожди!

Эндрю останавливается на полпути к дверям и оглядывается через плечо.

Сердце мое вот-вот выскочит из груди.

– Я должна сказать тебе что-то важное.

Он смотрит на меня с удивлением. Похоже, я поставила его в тупик. Возвращается, снова садится на край кровати и целует меня в макушку, словно я пятилетняя девчонка, которой вздумалось покапризничать.

– Бретт, прекрати дурить! Все, что тебе сейчас нужно, – это вытащить из постели свою восхитительную попку. Компания ждет своего президента.

Он гладит меня по щеке и, прежде чем я успеваю что-то сказать, исчезает за дверью.

Услышав щелчок замка, я зарываюсь лицом в подушку. Черт подери, что делать? Я не стала президентом «Болингер косметик». Я даже не сохранила должность начальника отдела маркетинга. Мой преуспевающий бойфренд всегда придавал значение статусу. Страшно подумать, что он скажет, когда узнает, что отныне мой статус – безработная.

Вскоре после нашего знакомства Эндрю рассказал, что вырос в Даксбери – богатом пригороде Бостона. Меня это ничуть не удивило. У него имелись все признаки преуспевания, которые положено иметь парню из богатой семьи: итальянская обувь, швейцарские часы, немецкая машина. Однако разговоров о своем детстве он явно избегал. У него была старшая сестра. Отец занимался собственным небольшим бизнесом. Вот и все, что мне удалось узнать. Естественно, подобная скрытность возбуждала любопытство.

Как-то раз, после трех месяцев знакомства и двух бутылок вина, Эндрю наконец разоткровенничался. Красный от злости, он признался, что его отец – всего-навсего посредственный столяр-краснодеревщик, так и не сумевший реализовать свои жизненные амбиции. Что до матери, она всю жизнь проработала продавщицей в универмаге «Сейфуэй» в Даксбери.

Эндрю не был отпрыском из состоятельной семьи. Но он из кожи вон лез, чтобы им казаться.

Узнав об этом, я ничуть не была разочарована. Напротив, почувствовала прилив уважения к Эндрю. Уважения и нежности. Богатые родители не устилали его жизненный путь розами. Чтобы добиться успеха, ему пришлось вкалывать, не жалея сил. Я поцеловала его в щеку и сказала, что горжусь им и что теперь, узнав, как много трудностей ему пришлось преодолеть, буду любить его еще сильнее. Но, похоже, мое признание отнюдь не пролило бальзам на его душу, где скромное детство, проведенное в элитном квартале, оставило глубокий шрам. Во взгляде, который он на меня бросил, мелькнуло откровенное презрение. Мой восторг по поводу его трудового происхождения Эндрю счел попросту глупым.

Меня накрывает волна паники.

Бедный маленький мальчик, став взрослым, старательно окружал себя атрибутами успеха, компенсируя таким образом унижение, пережитое в детстве. Любопытно, не являюсь ли я для него одним из подобных атрибутов?

Подъезжая к дому Джея и Шелли, я любуюсь нарядным, как на картинке, Кейп-Кодом. Выложенные кирпичом тротуары обрамляют аккуратно подстриженные кусты, в бетонных кадках красуются растения с оранжевыми и желтыми цветами. В душе моей просыпается зависть, обычно мне несвойственная. Если вспомнить старую пословицу, брату с женой досталось пышное мягкое ложе, а мне – жесткая постель, кишащая клопами.

На заднем дворе, среди зелени, я вижу своего племянника, играющего в мяч. Выхожу из машины и хлопаю дверцей. Малыш поднимает голову:

– Тетя Блет!

Я подбегаю к Тревору, хватаю его в охапку, и мы кружимся чуть ли не до упаду. Впервые за последние дни на моем лице светится улыбка.

– Как этому мальчишке удалось меня развеселить? – спрашиваю я и щекочу его животик.

Тревор хохочет. Во двор выходит Шелли, волосы ее наспех собраны в хвост. На ней подвернутые джинсы, которые, как я подозреваю, раньше принадлежали Джею.

– Привет, сестричка! – говорит она.

Мы с ней были подругами еще до того, как она вышла замуж за Джея. Даже жили в одной комнате в общежитии колледжа. До сих пор, в память о тех временах, иногда называем друг друга сестричками.

– Привет. Ты сегодня не работаешь?

Шелли идет мне навстречу, прямо в домашних шлепанцах:

– Я уволилась.

– Да ты что? – У меня глаза лезут на лоб.

Шелли наклоняется к клумбе и вырывает какой-то сорняк:

– Мы с Джеем решили, так будет лучше для детей. Теперь, когда мы получили наследство, можно обойтись и без моего заработка.

Тревор, соскучившись, начинает извиваться у меня на руках, и я опускаю его на землю.

– Но ты же любишь свою работу! Если вы с Джеем считаете, что детям нужно уделять больше внимания, почему увольняться должна ты, а не он?

Шелли пожимает плечами, глядя на одуванчик в своей руке:

– Но я же мать. Мы оба думаем, что так будет лучше.

– И ты бросила работу. Вот так, сразу.

– Ну да. К счастью, выяснилось, что женщина, которая меня замещала, пока я рожала Эмму, сейчас не работает. – Шелли обрывает с одуванчика сухие лепестки и бросает на землю. – Она очень обрадовалась, узнав, что может занять мое место. Вчера прошла собеседование, а сегодня приступила к работе. Мне даже не пришлось ничего ей объяснять. Видишь, как все здорово сложилось.

Голос ее звучит не слишком убедительно. Догадываюсь: на самом деле все далеко не так безоблачно, как Шелли хочет показать. Моя невестка работала специалистом по нарушениям речи в реабилитационном отделении больницы Святого Фрэнсиса. Помогала взрослым людям, перенесшим черепно-мозговую травму или инсульт, заново научиться не только говорить, но и думать, рассуждать, общаться. Это не просто работа, это призвание, говорила с гордостью Шелли.

– Прости, но мне трудно представить тебя в роли мамаши, безвылазно сидящей дома, – говорю я.

– По-моему, это самая замечательная роль на свете! Почти все мои соседки не работают и занимаются своими детьми. Каждое утро они собираются в парке, устраивают детские праздники, ходят в клуб йоги, где мамы занимаются вместе с малышами. Ты не представляешь себе, скольких радостей были лишены мои дети только потому, что я работала. – Шелли находит взглядом Тревора, который носится по лужайке кругами, раскинув руки. Похоже, он изображает самолет. – Может, став безработным логопедом, я наконец научу собственного ребенка выговаривать все буквы, – смеется Шелли.

Я смотрю на нее без улыбки, всем своим видом показывая, что не разделяю ее оптимизма.

– Представляешь, он до сих пор не может толком сказать, как его зовут, и… – Шелли осекается и смотрит на часы. – Слушай, а сама-то ты почему не на работе?

– Кэтрин меня уволила.

– Вот это номер! Пойду вызову няню.

К счастью для нас, Меган Уитерби, гипотенуза нашего дружеского треугольника, хотя и называет себя риелтором, считает свою работу чем-то вроде приятного хобби и отнюдь не стремится продать как можно больше домов. К счастью для Меган, она практически помолвлена с защитником футбольной команды «Чикаго беарз» Джимми Нортрапом, а он считает комиссионные агента презренной ерундой. Так что, стоило нам с Шелли позвонить ей по дороге в кафе «Буржуазная свинья», она примчалась туда даже раньше нас, словно предчувствовала, что в моей жизни разразился кризис.

«Буржуазную свинью», расположенную в Линкольн-парке, мы удостоили звания нашего любимого безалкогольного кафе. Местечко очень уютное и стильное, повсюду книжные полки, антикварные статуэтки и старинные ковры. И, что особенно ценно, там всегда полно народу и достаточно шумно от постоянной болтовни посетителей. Можно разговаривать, не опасаясь, что тебя услышат посторонние. День стоит теплый, и мы решаем устроиться на улице, тем более что Меган уже сидит там за металлическим столиком. На ней черные легинсы и джемпер с глубоким вырезом, обтягивающий соблазнительные выпуклости, которые, по утверждению Меган, являются ее собственными, «без всяких ухищрений», сиськами. На веках – темно-серые тени, делающие ее прозрачные голубые глаза неестественно огромными, на ресницах – не меньше трех слоев туши. Белокурые волосы, схваченные серебристой заколкой, и нежно-розовые румяна на щеках придают ее облику легкий привкус невинности. В общем, Меган одновременно похожа на девушку по вызову и на юную студентку – сочетание, которое разит многих мужчин наповал.

Меган, не отрываясь, смотрит на экран своего айпада. Нас она даже не замечает. Я хватаю Шелли за рукав:

– Не мешай ей. Ты же видишь, она работает.

Шелли качает головой:

– Обман зрения. – Она подходит ближе и тычет пальцем в экран. – Что и требовалось доказать. PerezHilton.com.

– А-а, привет! – Меган убирает свои солнцезащитные очки со стула, не дав Шелли их раздавить. – Послушайте, ну и дела творятся!

Мы устраиваемся за столиком, заказываем латте и маффины. Меган выкладывает все новости о последнем скандале между Анджелиной и Брэдом и об офигительной вечеринке в честь дня рождения Сури, а потом переключается на Джимми.

– Представляете, он водил меня в «Красный омар». Серьезно! Я вырядилась в утягивающее платье от «Эрве Леже», едва прикрывающее задницу, а он потащил меня в этот чертов «Красный омар»!

Полагаю, каждой женщине неплохо иметь возмутительно самоуверенную подругу, которая одновременно подавляет и заряжает энергией. Подругу, которая сыплет грубыми шутками, заставляя вас хохотать до истерики и при этом испуганно озираться по сторонам, проверяя, не услышал ли это кто-нибудь. Меган именно такая подруга.

Мы с Мег познакомились два года назад благодаря младшей сестре Шелли, Патти. Патти и Меган жили в одной комнате в Далласе и готовились стать стюардессами в «Американ эрлайнс». Но на последней неделе обучения выяснилось, что Меган не в состоянии достать сумку с багажной полки над сиденьем. У нее оказались слишком короткие руки для этого дела! По сей день Меган скорбит по поводу этого дефекта, который в обычной жизни практически незаметен. Убитая горем, она перебралась в Чикаго, занялась торговлей недвижимостью и во время первой же сделки познакомилась с Джимми.

– Спору нет, пирожные в «Красном омаре» классные, но все остальное – полный отстой!

Шелли наконец решает пресечь словоизлияния Меган:

– Мег, я говорила тебе, у Бретт проблемы. Ей нужна наша помощь.

Меган выключает айпад и складывает на столе руки:

– Я вся внимание. Что случилось, киса?

Когда она не слишком поглощена собой, Меган прекрасно умеет слушать. И, судя по ее демонстративно сложенным рукам и устремленному на меня взгляду, она предоставляет мне слово. Пользуясь возможностью, я выкладываю все о мамином замысле полностью разрушить мою жизнь.

– Такие вот дела. Ни денег, ни работы. Только список кретинских целей, которые я должна достичь за ближайший год.

– Да, детка, ты в полном дерьме! – сочувственно тянет Меган. – Послать бы этого адвоката к чертям собачьим. – Она вырывает список из моих рук. – Родить ребенка. Завести собаку. Завести лошадь. – Меган поднимает солнцезащитные очки на лоб и буравит меня взглядом. – О чем только думала твоя мать? Ты что, должна затащить в койку первого встречного и зачать от него?

Я невольно улыбаюсь. Меган, конечно, жуткая эгоистка, но иногда нужно, чтобы тебя кто-нибудь рассмешил. В такие минуты я не променяю ее на десяток матерей Терез.

– Ну зачем ей первый встречный, когда у нее есть Эндрю, – изрекает Шелли и высыпает себе в кофе еще пакетик сахара. – Кстати, что он об этом думает? Готов к переменам? Согласен сделать тебе ребенка?

– Согласен купить тебе лошадь? – вставляет Меган и оглушительно хохочет.

– Согласен, – бурчу я и разглядываю ложку, словно там обнаружилось нечто интересное. – Уверена, он не будет возражать.

В глазах Меган пляшут шаловливые огоньки.

– Слушай, а как вы устроите лошадь в центре Чикаго? В вашем доме разрешают держать животных?

– Рада, что тебе так весело, Мэг, – с укором говорю я и потираю виски. – А мне, к сожалению, не до веселья. Я даже начинаю думать, что у мамы перед смертью помутился рассудок. В четырнадцать лет все подростки мечтают иметь лошадь и собаку. Все девчонки, за редким исключением, мечтают стать училками в школе. И уж конечно, все хотят нарожать детей и жить в большом красивом доме.

Шелли поднимает указательный палец:

– Дай-ка мне еще раз взглянуть на этот список.

Я передаю ей измятый литок, она читает и бормочет себе под нос:

– Сохранить дружбу с Кэрри Ньюсом, влюбиться, поддерживать хорошие отношения с папой. – Шелли поднимает голову. – Некоторые пункты – совсем пустяк.

– Ошибаешься, – прищуриваюсь я. – К твоему сведению, Шелли, мой отец давно умер.

– Значит, твоя мама хотела, чтобы ты вспоминала о нем с любовью, без обиды и упрека. Сходи на его могилу, посади цветочки и все такое. А насчет семнадцатого пункта вообще можно не париться. Ты ведь влюблена в Эндрю, верно?

Я киваю, ощущая в сердце странный холодок. Не помню, когда мы с Эндрю в последний раз говорили друг другу: «Я люблю тебя». Впрочем, это вполне естественно. Редко кто рассыпается в любовных признаниях после четырех лет, проведенных вместе.

– Тогда иди к этому мистеру Мидару и сообщи, что один пункт уже выполнен. Вечером найди ту Кэрри Ньюсом в «Фейсбуке» и напиши ей пару строк. Школьные друзья снова вместе! Бинго! Еще одно очко.

У меня перехватывает дыхание. С того дня, как обиженная Кэрри убежала из моего дома, прошло почти девятнадцать лет. С тех пор мы ни разу не общались.

– А как насчет пункта двенадцать – «Помогать бедным»? По-моему, он самый легкий. Пожертвую что-нибудь в ЮНИСЕФ, и дело с концом, – заявляю я и смотрю на подруг в поисках поддержки.

– Отлично! – восклицает Меган. – Ты закончишь быстрее, чем прыщавый первокурсник.

– Но этот дурацкий ребенок, – вздыхаю я, почесывая переносицу. – И какого дьявола я буду делать на сцене, да еще на огромной? Помните пункт восемнадцать? Да и становиться учительницей у меня нет ни малейшего желания. Не хочу отдавать себя на растерзание ораве неуправляемых подростков.

Меган тянет себя за запястье. Глупейшая привычка, с помощью которой она надеется удлинить руки.

– Не вижу никакой проблемы. Устройся в школу на время, самое большое на пару недель. Помучаешься немного – и до свидания! Еще одна победа!

Я погружаюсь в раздумья:

– На пару недель, говоришь? Что ж, в мамином письме не говорится, что я должна работать постоянно. – Губы мои расползаются в неуверенной улыбке. – Молодцы, девчонки. В понедельник угощу вас мартини. К тому времени я должна получить от мистера Мидара конверт, а то и два.

Глава 5

В понедельник утром, по дороге в офис мистера Мидара, я захожу в цветочный магазин и покупаю букет полевых цветов. Решаю, что буду покупать цветы всякий раз, достигнув цели, поставленной девчонкой, которой я была когда-то. Подчиняясь внезапному порыву, я покупаю букет и для мистера Мидара.

Буквально бурля от нетерпения и возбуждения, я поднимаюсь на лифте на тридцать второй этаж. Представляю, какое лицо будет у маминого адвоката, когда я сообщу ему о своих достижениях. Я врываюсь в его шикарный офис и подхожу к столу Клэри. Она смотрит на меня, как на сумасшедшую:

– Вы хотите поговорить с мистером Мидаром прямо сейчас? Но это невозможно. Он очень занят.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но тут Мидар выскакивает из своего кабинета, словно кролик из норы. Окидывает приемную взглядом, замечает меня, расплывается в приветливой улыбке и делает широкий приглашающий жест:

– Мисс Болингер! Я узнал ваш голос. Входите, прошу вас.

Клэри, разинув рот, смотрит мне вслед. Войдя в кабинет, я вручаю адвокату букет.

– Это мне?

– Кому же еще? Сегодня мне хочется быть щедрой.

– Спасибо, – говорит он и добавляет с усмешкой: – Но на вазу вы все же решили не тратиться!

– Купите сами! – говорю я, пряча улыбку. – Вы же прекрасно знаете, я теперь безработная.

Мистер Мидар обшаривает кабинет глазами и наконец находит керамическую вазу, больше похожую на урну. Вытаскивает искусственные цветы, которые в ней стоят, и бросает в корзину для мусора.

– Да, увольнение в таких обстоятельствах – это мощный удар. Ваша мама играет жестко. Пойду наберу воды, – добавляет он. – Подождите, я быстро.

С вазой в руках Мидар уходит. Я остаюсь одна и пользуюсь этим, чтобы как следует осмотреть кабинет. Из огромного, во всю стену, окна открывается восхитительный вид на южную часть города, раскинувшуюся между Миллениум-парком и Планетарием Адлера. На массивном ореховом столе – компьютер, груды папок и чашка с остатками кофе. Подхожу ближе в поисках фотографии, на которой изображены его красавица-жена, очаровательный малыш и золотистый ретривер. Вместо этого обнаруживаю фото женщины зрелых лет, сидящей на борту яхты. Рядом мальчишка-подросток, судя по всему, ее сын. Наверное, его старшая сестра и племянник. На другой фотографии изображен Брэд собственной персоной, в адвокатской шапочке и мантии. По обе стороны от него – сияющие мужчина и женщина, скорее всего родители.

– Готово, – раздается голос за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу, как Мидар водружает вазу с цветами на мраморный столик.

– Красота!

– У меня хорошие новости, мистер Мидар.

– Садитесь, прошу вас. – Он указывает на кожаное кресло, изрядно потертое, что придает ему более благородный вид. – Зовите меня Брэд. Нам ведь предстоит работать вместе целый год.

– Идет. А вы меня Бретт.

Он усаживается напротив меня в такое же кожаное кресло.

– Бретт. Мне нравится это имя. Кто решил назвать вас так?

– Мама, разумеется. Она обожала американскую литературу и назвала меня в честь леди Бретт Эшли, героини романа Хемингуэя «И восходит солнце».

– Отличный выбор. А Джоад? Если я не ошибаюсь, это фамилия семейства из романа Стейнбека «Гроздья гнева»?

– Верно! А Джея мама назвала в честь Джея Гэтсби, героя романа Фицджеральда.

– Она была очень образованной женщиной. Мне жаль, что я так мало знал ее.

– Мне тоже.

Он дружески касается моего колена:

– Бретт, как ваше настроение?

– Боевое. – Я судорожно сглатываю. – Стараюсь не думать о грустном.

– Понимаю.

На лицо его вновь набегает тень, как в прошлый раз, когда речь зашла о его родителях. Я воздерживаюсь от вопросов, опасаясь совершить бестактность.

– У меня хорошие новости, – повторяю я, вскидывая голову. – Одной цели из списка я уже достигла.

Брэд молча вскидывает бровь.

– Пункт семнадцать. Влюбиться. Я влюблена.

Он шумно выдыхает:

– Быстро управились.

– Да нет. Мы с моим бойфрендом Эндрю вместе уже четыре года.

– И вы его любите?

– Разумеется, – говорю я и наклоняюсь, чтобы снять листик, прилипший к туфле.

Эндрю невозможно не любить. Он умный, красивый, целеустремленный. К тому же он в отличной физической форме и каждый день бегает трусцой. Почему же я чувствую себя обманщицей, утверждая, что влюблена в него?

– Поздравляю. Позвольте вручить вам конверт. – Он встает и подходит к шкафу с документами. – Номер семнадцать, – бормочет он, перебирая папки. – Вот. Нашел.

Я нетерпеливо приподнимаюсь, чтобы схватить конверт, но Брэд прижимает его к груди:

– Согласно распоряжению вашей мамы…

– Господи боже! Что она еще придумала?

– Простите, Бретт, но она хотела, чтобы я сам вскрывал каждый конверт и читал вам письмо вслух.

Я плюхаюсь обратно в кресло и скрещиваю руки на груди, как обиженный подросток:

– Так открывайте быстрей, не тяните!

Проходит целая вечность, прежде чем он вскрывает конверт и извлекает оттуда письмо. Коротая время в ожидании, я разглядываю его левую руку, рассчитывая увидеть платиновое обручальное кольцо, но вижу только загорелые крепкие пальцы, покрытые редкими волосками. Брэд извлекает очки из кармана рубашки, водружает их на нос и набирает в грудь побольше воздуха:

– «Привет, Бретт! Жаль, что тебе пришлось ехать через весь город, чтобы сообщить, что ты влюблена в Эндрю. Видишь ли, я жду от тебя совершенно другого. Хочу, чтобы ты влюбилась до замирания сердца. Чтобы ты сказала кому-то: „Ради тебя я умру“».

– Что? – Я в отчаянии вскидываю руки. – Она с ума сошла! Я же не героиня сериала! Каждому идиоту известно, что подобная любовь существует только в мыльных операх.

– «Мы часто строим отношения, которые отражают наше прошлое, – невозмутимо читает Брэд. – Эндрю похож на твоего отца и привлекает тебя именно этим, хотя я знаю, ты со мной не согласишься».

Я задыхаюсь от возмущения. Невозможно представить двоих мужчин, которые походили бы друг на друга меньше, чем папа и Эндрю. Эндрю ценит сильных женщин, а папа очень ревниво относился к маминым достижениям. Многие годы ей приходилось скрывать собственные успехи, относиться к ним насмешливо и называть свой бизнес хобби. Но дело разрасталось, мама уже не успевала сама выполнять заказы. Она арендовала помещение и наняла сотрудников. Ее давняя мечта стала явью. А брак с папой распался.

– «Подобно твоему отцу, Эндрю амбициозен, рассудителен и отмеряет свою любовь чрезвычайно скупо, – продолжает чтение Брэд. – Разве ты с этим не согласна? Мне больно видеть, как ты пытаешься смириться с этим, точно так же, как в детстве смирялась с эгоизмом своего отца. Боюсь, пытаясь завоевать его привязанность, ты потеряешь свое истинное „я“. Неужели ты не достойна иметь собственную мечту?»

Слезы застилают мне глаза, вынуждая отчаянно моргать. В голове всплывают воспоминания. Раннее утро, я бегу к озеру. Мне ужасно не хочется окунаться в темную холодную воду, но я делаю это в надежде, что папа будет мной гордиться. Годы спустя я из кожи вон лезла, чтобы добиться успеха в биологии, которую терпеть не могла, так как думала, что это сблизит меня с папой – человеком, чьего одобрения я так никогда и не сумела заслужить.

– «Я хочу одного: чтобы ты была счастлива, – доносится до меня. – Если ты искренне веришь, что Эндрю – мужчина твоей жизни, расскажи ему о своем списке. Если он согласится идти к этим целям вместе с тобой, это будет означать, что я недооценила и его, и силу твоей любви. В таком случае пункт семнадцать можно считать выполненным. Но в любом случае помни: любовь не терпит компромиссов. Возвращайся, когда найдешь истинную любовь, моя дорогая. Она стоит того, чтобы поискать».

Я потираю горло, в котором застрял комок, и говорю нарочито бодрым тоном:

– Отлично. Если так, я вернусь очень скоро.

– Вы уверены, что ваш… мм… друг к этому готов? Что он захочет иметь ребенка? И завести собаку?

– А как же иначе, – заявляю я, грызя ноготь большого пальца.

– «Я тебя люблю», – произносит Брэд.

Я вздрагиваю, но тут же понимаю, что это заключительная фраза из маминого письма. Однако выясняется, что там есть постскриптум.

– Может, стоит начать с пункта восемнадцать – «Выступить на огромной сцене»?

– Очень дельный совет. Пойду запишусь на кастинг в труппу «Балет Джоффри». Да, похоже, у бедной мамы действительно начались проблемы с рассудком.

– «Хотела бы я знать, что ты имела в виду, когда вносила этот пункт в свой список. Скорее всего, балет. Но, может, ты мечтала о роли в драматическом спектакле. В детстве ты с одинаковым увлечением занималась в танцевальной студии и в школьном театре. Увы, став старше, ты бросила и то и другое. Тогда тебе было важнее участвовать в группе поддержки школьной команды по бейсболу. Я не пыталась остудить твой энтузиазм, но все же мне очень хотелось, чтобы ты участвовала в школьных спектаклях, записалась в хор или оркестр. Но ты и слушать об этом не желала. Твои новые друзья не разделяли подобных увлечений, и, как это ни печально, ты оказалась под их влиянием. Куда она делась, эта бесстрашная, самоуверенная девочка, которая не боялась быть в центре внимания?»

Я погружаюсь в воспоминания, которые двадцать лет гнала прочь. Я сижу в своей комнате. На сегодняшний вечер намечено выступление нашей студии современного танца. Я впервые выйду на сцену без Кэрри. Два месяца назад, вскоре после развода моих родителей, ее семья переехала в Висконсин. Охваченная внезапным чувством одиночества, я решаю позвонить своей лучшей подруге. Беру трубку и слышу голос мамы, которая разговаривает по другому аппарату:

– Чарльз, прошу тебя. Бретт тебя так ждет!

– Я же сказал, постараюсь быть. У меня чертовски много дел!

– Но ты ей обещал!

– Может, пришло время, когда ей надо понять: мир не будет вертеться вокруг ее драгоценной персоны, – доносится до меня голос отца. Он фыркает и добавляет насмешливым тоном, который я до сих пор вспоминаю с содроганием: – Лиз, давай посмотрим правде в глаза. Девчонка вряд ли станет звездой бродвейских шоу.

Я выждала с полчаса, позвонила отцу и вздохнула с облегчением, услышав автоответчик.

– Папа, привет, это я. В нашем школьном зале какие-то проблемы с электричеством. Так что никакого выступления не будет.

В тот вечер я вышла на сцену в последний раз в жизни.

Вырываюсь из власти воспоминаний и поднимаю глаза на Брэда:

– По-моему, всякому ясно, куда делась эта глупая девчонка. Всех маленьких девочек с большими мечтами постигает одна и та же участь. Они вырастают. Становятся взрослыми и начинают жить в реальном мире.

Брэд бросает на меня вопросительный взгляд, словно ожидая разъяснений, но продолжает читать:

– «Учитывая все обстоятельства, думаю, тебе стоит ограничиться короткой комической репризой. Так или иначе, этот забавный опыт поможет тебе вырваться из зоны комфорта, в которой ты дремлешь все эти годы. Помнишь, как прошлым летом мы отмечали день рождения Джея в клубе „Третье побережье“? Слушая, как ведущие сыплют шуточками, ты наклонилась ко мне и сказала: „По-моему, легче подняться на Эверест в лабутенах, чем так выделываться“. Меня поразило, какой ты стала застенчивой. Тогда я решила, что не буду вычеркивать этот пункт из твоего списка. Публичное выступление – лучшее средство от робости. Когда ты выйдешь на сцену, исполнится не только твое, но и мое заветное желание».

– Этого не будет! – ору я и сверлю Брэда глазами в отчаянной надежде, что он все же примет мою сторону. – Я не могу. И не хочу. У меня нет ни малейшего желания смешить людей.

– Может, все дело в том, что вы давно не практиковались.

– Послушайте, я не собираюсь превращаться во вторую Эллен Дедженерс, или как ее там. Ни за какие блага на свете я не буду строить из себя посмешище! Давайте перейдем к плану Б.

– Бретт, поверьте, никакого плана Б не существует. Если вы хотите выполнить волю вашей матери – и получить наследство, – вам придется достичь всех целей, перечисленных в списке.

– Нет! Неужели вы до их пор не поняли? Я не собираюсь выполнять ее волю.

Брэд встает и подходит к окну. Мне виден его профиль на фоне небоскребов, безучастный, как у греческого философа, постигающего тайны бытия.

– Элизабет убедила меня в том, что все это делается исключительно ради вашего блага, – произносит он. – Она предупреждала, что некоторые пункты могут вызвать у вас… скажем так, растерянность. Но я не ожидал, что эта растерянность будет так велика. – Он приглаживает волосы и поворачивается ко мне. – Бретт, поверьте, мне искренне жаль, что пришлось доставить вам столько затруднений.

Голос его мягок и полон неподдельной тревоги. Я немного сбавляю обороты:

– Вы тут совершенно ни при чем. Это мама вообразила, будто действует мне во благо. Решила, что даже после своего ухода может изменить траекторию моей жизни.

– Ваша мама считала, что вы несчастны?

– Теперь я понимаю, что да. Хотя это глупо. Она редко видела меня без улыбки на лице. Мама часто говорила, что я, наверное, улыбалась даже у нее в животе.

– Но что скрывалось за этой улыбкой?

Этот неожиданный вопрос, произнесенный едва слышно, захватывает меня врасплох. Ответ застревает на языке. Перед глазами встает лицо маленького Тревора. Он хохочет во все горло, и на его пухлых румяных щечках играют веселые ямочки. Мама как-то сказала, в детстве я была такой же хохотушкой. Интересно, куда она ушла, эта блаженная радость? Наверное, туда же, куда и детская самоуверенность.

– Я совершенно счастлива, – наконец обретя дар речи, заявляю я. – И у меня есть все, что нужно для счастья.

На губах Брэда мелькает грустная улыбка.

– Конфуций сказал: тот не ведал истинного счастья, кто не участвовал в комедийных шоу.

Он пытается имитировать китайский акцент, так потешно, что я невольно улыбаюсь.

– Да, но он сказал также: женщинам, лишенным чувства юмора, лучше не ломать комедию, – говорю я, тоже с китайским акцентом.

Брэд смеется и возвращается к своему креслу. Садится на самый краешек и наклоняется так близко ко мне, что его скрещенные на груди руки почти касаются моих ног.

– Если хотите, я помогу вам. В смысле, буду рядом во время выступления.

– Вы? – Я таращусь на него так, словно он только что выразил желание за компанию со мной покончить жизнь самоубийством. – Но зачем это вам?

Брэд откидывается назад и проводит по шее пальцами:

– Думаю, это будет… настоящая бомба!

– Насколько я понимаю, мы с вами будем выступать дуэтом?

– Нет, конечно нет! – хохочет Брэд. – Я всего лишь буду смотреть на вас из зала. Боюсь, оказавшись на сцене, я испорчу весь эффект.

– А-а, так вы тоже трусите!

– Не буду скрывать, вы правы, – улыбается Брэд.

– Скажите, а почему вы… так дружески со мной держитесь? – Я пристально смотрю на него. – Потому что мама просила вас оказать мне моральную поддержку? Может, она заплатила вам за это?

Я ожидаю, что он рассмеется, но лицо его становится серьезным.

– В каком-то смысле, так оно и есть. Видите ли, прошлой весной ваша мама посетила одно из мероприятий фонда по борьбе с болезнью Альцгеймера и сделала большое пожертвование. А я как раз вел это собрание. Тогда мы и познакомились. Три года назад моему отцу поставили диагноз – болезнь Альцгеймера.

Так вот откуда эта грусть, когда он вспоминает о родителях.

– Мне очень жаль, – говорю я чуть слышно.

– Мне тоже. Представьте себе, из-за нехватки средств мы собирались отказаться от нескольких наших проектов. Но благодаря помощи вашей мамы стало возможно их осуществить.

– И вы чувствуете себя обязанным перед памятью мамы? Ну и зря. Она постоянно занималась благотворительностью и без конца делала пожертвования.

– На следующей неделе в мой офис доставили огромный пакет. Шампуни, мыло, лосьоны и все такое от «Болингер косметик». На карточке было указано, что он предназначен для моей матери.

– Для вашей матери? Но вы же сказали, ваш отец… – Я осекаюсь, не договорив. Через пару мгновений кусочки головоломки в моей голове соединяются воедино. – Ваша мама тоже стала жертвой болезни Альцгеймера.

– Да, – кивает Брэд. – Мама плакала, когда я передал ей этот пакет. Я и думать не думал, как это для нее важно. А Элизабет знала: женщине в любой ситуации полезно побаловать себя.

– Да, в этом вся мама. Самый чуткий и добрый человек на свете.

– Мне кажется, она была святой. Когда мы познакомились поближе, она попросила меня стать ее душеприказчиком и рассказала о своем плане… относительно вас. Я дал слово, что выполню все ее пожелания. – Лицо его принимает выражение железной решимости. – И поверьте, я это сделаю.

Глава 6

В участи безработного есть свои преимущества, особенно если к концу месяца тебе надо выступить в комическом жанре. Конечно, проще всего было бы украсть какую-нибудь дурацкую репризу у канала «Камеди сентрал». Но я гоню прочь подобное искушение. Мама бы этого не одобрила. Всю неделю я брожу по городу. Всякий раз, когда мне удается увидеть или услышать что-то мало-мальски забавное, я прикидываю, не выйдет ли из этого прикольная сценка. В надежде исключить или хотя бы свести к минимуму вероятность публичного провала, я часами репетирую перед зеркалом, совершенствуя неподатливый природный материал. Пока особыми достижениями, кроме темных кругов под глазами, я похвастаться не могу.

Начинаю понимать, в чем состоял мамин замысел. Посоветовав мне начать с комедийного выступления, она надеялась, что волнение и хлопоты отвлекут меня от тоски по ней. Честно говоря, эффект получился противоположным. Мама обожала посмеяться. Всякий раз, когда я вижу или слышу что-нибудь смешное, у меня возникает неодолимое желание поделиться этим с ней. Будь она жива, я позвонила бы ей и сказала: «Хочу рассказать уморительный случай».

Она бы ужасно обрадовалась. Может, захотела бы немедленно услышать, что я для нее припасла. Но, скорее всего, пригласила бы меня обедать. И, едва пригубив вино, коснулась бы моей руки и попросила:

– Ну, дорогая, выкладывай свою историю. Я ждала целый день.

Я начала бы свой рассказ, для большего эффекта подражая различным акцентам и вворачивая смешные словечки, а мама бы слушала… Даже сейчас я слышу ее мелодичный смех, вижу, как она вытирает слезы в уголках глаз.

Губы мои невольно расползаются в улыбке, и я вдруг понимаю: впервые со дня маминой смерти воспоминания о ней принесли мне радость, а не печаль.

Этого и хотела моя мама, так любившая смеяться.

Ночь перед своим выступлением я провожу без сна, изнывая от беспокойства и кошмарных предчувствий. Свет уличного фонаря проникает сквозь деревянные жалюзи и падает на грудь Эндрю. Я приподнимаюсь на локте и смотрю на него. Грудь его ритмично вздымается, он тихонько посапывает в такт собственному дыханию. Мне ужасно хочется коснуться его безупречно гладкой кожи, но усилием воли я сдерживаю это желание. Руки Эндрю скрещены на плоском животе, лицо дышит безмятежностью. Подобное выражение гримеры придали лицу мамы, лежавшей в гробу.

– Эндрю, – шепчу я, – мне так страшно.

Его неподвижное тело предлагает продолжить. Или это мне только кажется?

– Завтра вечером я должна выступить в комедийном шоу. Мне ужасно хочется рассказать тебе об этом. Хочется, чтобы ты был со мной. Или хотя бы пожелал мне удачи. Когда ты рядом, я не так нервничаю. Помнишь, как накануне презентации в Милане ты висел на телефоне всю ночь, поддерживая и успокаивая меня. – Голос мой начинает дрожать. – Но если я расскажу тебе об этом выступлении, придется открыть все остальное. Рассказать про этот идиотский список. Про то, как маме вздумалось заставить меня выполнить перечисленные в нем пункты. – Я поворачиваюсь на спину и моргаю, смахивая набежавшие слезы. – Там есть совершенно нелепые цели. Ты бы никогда не внес такие в свой список.

Мне хочется сказать «Я люблю тебя», но у меня перехватывает горло. Я шепчу эти слова одними губами.

Эндрю шевелится во сне, и сердце мое замирает. Господи, неужели он все слышал? У меня вырывается тяжкий вздох. Ну а если и слышал? Что плохого в том, что человек, с которым я живу под одной крышей и сплю в одной постели, узнает, что я люблю его? Закрываю глаза, и ответ приходит сам собой, во всей своей неприглядности. Плохо тут лишь одно: я отнюдь не уверена, что в ответ он скажет то же самое.

Лежа на спине, я смотрю на трубы под потолком. Эндрю любит мой успех и мой статус. Ни того ни другого у меня больше нет. Любит ли он меня саму? Знает ли он, какова я на самом деле?

Я закидываю руки за голову. Эндрю тут ни при чем. Мама права. Я сама скрывала свое истинное «я». Позабыла о собственных мечтах и пыталась стать такой, какой меня хотел видеть Эндрю, – нетребовательной, покладистой, необременительной.

Снова поворачиваюсь к своему спящему бойфренду. Почему я с такой легкостью отказалась от жизни, о которой мечтала когда-то? Неужели мама опять права и я забыла о своих мечтах ради обреченной попытки заслужить одобрение Эндрю? Одобрение, которого так и не удостоил меня отец. Нет, это просто смешно. С тех пор как я решила, что мнение отца ничего для меня не значит, прошли годы. Так почему же я не стремилась к достижению собственных жизненных целей? Потому что цели Эндрю были иными, но я приняла их как свои? Спору нет, подобная версия свидетельствует о моем великодушии и склонности к самопожертвованию. Но надо признать, это просто откровенная лесть самой себе. Как ни печально, существует другая причина, куда менее благородная.

Я боюсь. Боюсь остаться одна. Знаю, что подобный страх говорит исключительно о моей слабости и трусости. Расставшись с Эндрю на нынешнем этапе своей жизни, я затею рискованную игру. Разумеется, я могу встретить другого мужчину. Но, учитывая, что мне уже тридцать четыре года, шансы не столь велики. Это все равно что перевести все свои сбережения из солидного банка в какой-нибудь сомнительный хедж-фонд. Можно получить огромную прибыль, но можно остаться ни с чем. Все, чего я сумела достичь, исчезнет в мгновение ока, и моя жизнь превратится в груду обломков.

В половине третьего я вылезаю из кровати, спускаюсь вниз и устраиваюсь на диване. На кофейном столике замечаю свой мобильник, подмигивающий красным огоньком. Читаю сообщение, отправленное без десяти двенадцать.

Расслабься. Тебя ждет сокрушительный успех. Постарайся выспаться.

Конечно, это послал Брэд.

Я расплываюсь в улыбке, сворачиваюсь калачиком под пледом и подсовываю под голову диванную подушку. На сердце у меня тепло, словно кто-то поцеловал меня на ночь и принес стакан молока.

Я все же получила утешение, которое хотела получить от Эндрю.

Огромный зал клуба «Третье побережье» забит до отказа. Гул голосов, шарканье ног, лица, слившиеся воедино. Напротив невысокой сцены стоит несколько круглых столиков, у задней стены – стойки баров. Посетители, толпящиеся вокруг них, вытягивают шеи, чтобы наблюдать за представлением. Какого черта все эти люди приперлись сюда в понедельник вечером? Им что, не надо рано утром вставать на работу? Я сжимаю руку Брэда, сидящего напротив, и говорю во весь голос, перекрикивая шум:

– Поверить не могу, что позволила втянуть себя в подобную авантюру! Мне хочется провалиться сквозь землю. Или раствориться в воздухе.

– Семь минут на сцене, и пункт восемнадцать выполнен! – наклоняется ко мне Брэд. – Поставишь галочку и сможешь со спокойной совестью переходить к девяти оставшимся пунктам.

– Хороший стимул, ничего не скажешь! Значит, вдоволь накривлявшись, я смогу со спокойной совестью устраивать лошадь у себя в ванной и налаживать отношения со своим мертвым папочкой?

– Прости, – Брэд указывает на уши, – ничего не слышно.

Я отпиваю мартини и поворачиваюсь к подругам.

– Классно выглядишь! – кричит Шелли.

– Спасибо. – Я бросаю взгляд на свою футболку. На груди надпись: «Не доверяй проповеднику со стояком!»

Очередной взрыв хохота заставляет меня взглянуть на сцену. Там какой-то долговязый рыжеволосый тип упражняется в остроумии по поводу красоток и их прелестей. Похоже, любимец публики. Мне, значит, выступать после него. Везет как утопленнице! Взгляд мой падает на толстомордого парня за столиком напротив. Перед ним бутылка пива и три стакана с какой-то выпивкой. Он орет, свистит, машет руками и всячески выражает свое одобрение.

Ведущий выскакивает на сцену и берет микрофон:

– Наши аплодисменты Стиву Пинкни.

Рев и оглушительные овации.

– Удачи, сестренка! – кричит Шелли.

– Заставь нас описаться со смеху! – напутствует Меган.

Брэд сжимает мою руку:

– Лиз гордилась бы тобой.

От этих слов у меня сжимается сердце. Краешком глаза вижу Билла, организатора шоу. Он машет мне рукой, приглашая на сцену.

Время замирает. Я тащусь к сцене, ощущая себя преступником, идущим на электрический стул.

– Сейчас перед нами выступит Бретт… – Ведущий делает паузу, ожидая, пока шум немного уляжется. – Наш следующий гость, Бретт Болингер, выступает на этой сцене впервые. Ваши аплодисменты!

По ступенькам я поднимаюсь на сцену. Ноги мои так трясутся, что боюсь, они вот-вот подломятся. Дойдя до микрофонной стойки, я вцепляюсь в нее обеими руками, чтобы не упасть. Луч прожектора ослепляет меня. Прищурившись, я смотрю в зал. Множество глаз уставилось на меня в ожидании. Неужели я сейчас начну сыпать шутками? Нет, это невозможно. Господи, помоги мне! Нет, мама, помоги мне! В конце концов, ведь по твоей милости я вляпалась в это безумство. Я закрываю глаза и представляю, что мы с мамой сидим за столиком в ресторане. Слышу ее голос: «Умираю от нетерпения, дорогая. Давай же, рассказывай свою историю. Я ждала этого весь день». Я вдыхаю полной грудью и ныряю в темные холодные воды, кишащие акулами.

– Всем привет!

Микрофон издает отвратительный скрип, заглушая мой дрожащий голос. Толстомордый парень за ближайшим столиком издает громкий стон и затыкает уши. Надо же, какой чувствительный! Я снимаю микрофон со штатива:

– Извините. Давненько я не выступала. Не ожидала, что микрофон способен на подобные выходки.

Я нервно хихикаю и бросаю взгляд на своих друзей. Губы Меган растянуты в фальшивой улыбке. Шелли снимает меня на айфон. Брэд судорожно дергает ногой, словно его разбил паралич.

– Наверняка, услышав имя Бретт, вы ожидали, что на сцену выйдет парень. Со мной постоянно такое случается. Поверьте мне на слово, нелегкое это дело – жить с мужским именем. Особенно мне доставалось в детстве. Ведь дети бывают ужасно вредными. Я прибегала домой в слезах и умоляла моего брата Тиффани поколотить моих обидчиков! – Я бросаю взгляд на публику, тщетно ожидая услышать взрыв смеха. Но, увы, до меня доносится лишь пронзительное хихиканье Меган. – Да, вы не ослышались. Моего брата зовут Тиффани.

– Не смешно! – выкрикивает кто-то пьяным голосом.

Я хватаю воздух ртом, словно получив удар под дых.

– Ох, если бы вы знали, сколько насмешек и глупых острот сыпалось на мою голову в школе. Кстати, это была католическая школа! Кому-нибудь из вас посчастливилось учиться в католической школе?

Раздаются жидкие хлопки, и я немного приободряюсь:

– Монахини в нашей школе были сущими мегерами! Они так нас доставали, что туалет, куда мы от них прятались, казался нам филиалом царствия небесного!

Брэд, Меган и Шелли хохотали над этой фразой до упаду. Однако у здешней публики с чувством юмора плоховато. Зрители глазеют на меня с недоумением, некоторые вежливо улыбаются, другие смотрят на часы или читают сообщения в телефонах.

– Давай закругляйся! – орет кто-то.

Я начинаю бояться, что меня вот-вот вырвет. Или, что еще хуже, я разрыдаюсь прямо на сцене. Бросаю взгляд на электронные часы у подножия сцены. Прошло всего две минуты четыре секунды. Господи боже, я должна продержаться еще пять минут! Что я там собиралась говорить? Все шутки вылетели у меня из головы. Чуть живая от ужаса, я вытираю взмокшие ладони о джинсы и в поисках спасения лезу в задний карман.

– Она собирается читать по бумажке! – доносится из задних рядов. – Издевательство какое-то!

– Вернемся в католическую школу Святой Марии, – лепечу я, едва шевеля дрожащими губами.

По залу проносится стон.

– Надоела со своей школой!

Руки у меня так трясутся, что я с трудом удерживаю карточки с записями.

– Это была не просто католическая школа, это была школа для девочек. Точнее, то была настоящая камера пыток, где год идет за два.

Публика раздраженно гудит. Глаза мои застилают слезы, мешая разобрать, что написано на карточках. Господи Боже, помоги мне! Люди, не скрывая скуки, начинают громко переговариваться. Многие встают со своих мест и отправляются в бар или в туалет. Пьяный за ближайшим столиком сжимает в пухлой лапе горлышко бутылки.

– Следующий! – орет он, указывая на сцену.

Жесть! Кажется, пора сматывать удочки. Поворачиваюсь, чтобы спастись бегством, и вижу, что у ступенек, ведущих на сцену, стоит Брэд.

– Плевать на них всех, Б. Б.! – перекрикивает он шум голосов. – Продолжай!

О как сильно я люблю Брэда в этот миг! Мне хочется спрыгнуть со сцены и сжать его в объятиях. Неплохо бы при этом его задушить. Ведь это по его милости – и по милости мамы – я выставила себя идиоткой.

– Держись! Осталось немного!

Совершив над собой героическое усилие, я поворачиваюсь к публике. На сцену уже никто не смотрит. Похоже, эти кретины решили, что наступил антракт.

– Монахини… Они делали все, чтобы мы, девочки, сохранили чистоту… и не пачкали своих головок мыслями…

Никто не слушает, даже моя группа поддержки. Меган оживленно болтает с парнем за соседним столиком, Шелли набирает сообщение. У меня остался один верный зритель – Брэд. Я ловлю его взгляд, он кивает.

– В нашей классной комнате, разумеется, висело большое распятие. Так вот, сестра Роуз… – я тру пальцами горло, в котором начинает саднить, – сестра Роуз надела на Христа штаны. Решила, что набедренной повязки ему недостаточно.

– Надо продержаться еще двадцать секунд, Б. Б.! – кричит Брэд.

– В результате, когда моя подруга Кейси выросла и вышла замуж, она крепко зажмуривала глаза, меняя подгузники своему маленькому сынишке.

– Садись на место, леди! – кричат из зала. – Ты нас достала!

Брэд начинает обратный отсчет:

– Семь, шесть, пять…

Наконец раздается: «Ноль!» Я закрепляю микрофон на штативе и очертя голову мчусь со сцены. Брэд восторженно вопит и ловит меня в объятия. Но я, всхлипывая, вырываюсь и бросаюсь к выходу.

Прохладный ночной воздух обжигает легкие. Заливаясь слезами, я мечусь по стоянке в поисках своей машины, а найдя ее, опираюсь лбом о крышу и рыдаю в голос.

Минуту спустя на плечо мое ложится чья-то рука.

– Не плачь, Б. Б.! Ты это сделала. Теперь все позади. – Брэд ласково гладит меня по спине.

– Какой позор, какой жуткий позор! – лепечу я, колотя кулаками по крыше ни в чем не повинной машины, затем резко поворачиваюсь к Брэду. – Я же говорила, ничего не получится.

Брэд обнимает меня. Я не сопротивляюсь.

– Черт бы побрал мамино завещание! – шепчу я, уткнувшись носом в его пиджак, а Брэд тихонько покачивает меня, прижав к себе. – Зачем мама это придумала? Из-за нее я выставила себя на посмешище. Хотя нет, я себе льщу! Как раз рассмешить мне никого не удалось!

Брэд делает шаг назад и достает из кармана розовый конверт:

– Давай дадим Элизабет возможность высказаться в свое оправдание!

Я вытираю нос тыльной стороной ладони:

– Ты принес мне еще одно мамино письмо?

Он улыбается и смахивает слезу с моей щеки:

– Да. Надеюсь, оно тебя утешит.

Мы садимся в машину, я включаю отопление. Брэд, устроившись на сиденье рядом со мной, вскрывает конверт под номером восемнадцать и начинает читать:

– «Моя дорогая девочка! Ты расстроена из-за провала? Какая ерунда…»

– Что? – переспрашиваю я, ушам своим не веря. – Откуда она…

Брэд продолжает читать, не дав мне договорить:

– «Не надо быть провидицей, чтобы догадаться, что твое выступление прошло без особого успеха. С годами ты потеряла кураж и утратила уверенность в себе. Веселая маленькая девочка, которая любила танцевать, петь и рассказывать смешные истории, стала застенчивой и робкой».

– Мама, таким способом, как сегодня, я вряд ли вылечусь от застенчивости, – беззвучно шепчу я.

– «Сегодня ты, моя маленькая артистка, жила во всю силу, как раньше, и я очень этому рада. Уверена, любые эмоции, даже волнение и страх, намного лучше, чем тоскливая обыденность. Надеюсь, твое сегодняшнее выступление, пусть и не слишком удачное, поможет тебе вспомнить, какой ты можешь быть решительной, стойкой и храброй. Когда на тебя снова нападет страх, просто схвати его за шиворот и отбрось прочь. Теперь ты знаешь, что умеешь быть смелой. А я знала это всегда. Элеонора Рузвельт как-то сказала: „Каждый день нужно делать то, чего ты боишься“. Постарайся следовать этому совету, дорогая. Заставляй себя делать то, что внушает тебе страх. Иди на риск и будь готова принять любой результат. Наша жизнь – это путешествие, и лишь для того, кто способен рисковать, оно становится интересным и захватывающим. – Брэд делает паузу и заканчивает: – Люблю тебя. Горжусь тобой. Мама».

Я выхватываю письмо у него из рук и жадно перечитываю, прикасаясь пальцами к строчкам, написанным мамой. Так что же все-таки она от меня хочет? Я вспоминаю об Эндрю, работе учительницей и Кэрри и невольно вздрагиваю. Страшно подумать, как приступать ко всему этому.

Но есть одна мысль, которая пугает меня больше всего. Конечно, мой неудачный дебют доказал, что даже сокрушительный провал – это не смертельно. И все же повторить подобный опыт я не готова.

Глава 7

Одетая в свой любимый костюм от знаменитого «Марка Джейкобса», я сижу в «Буржуазной свинье» и потягиваю латте. В полдень появляется Меган.

– Опять разгадываешь кроссворд! – вопит она, вырывает у меня газету и бросает на соседний стул ярко-красную сумку от «Дольче и Габбана».

– Я начинаю догадываться, зачем твоя мама придумала эту канитель с завещанием. Выступила ты, спору нет, классно, но после этого целую неделю валяла дурака! Мамочка хотела, чтобы ты осуществляла свои мечты, а ты вместо этого прохлаждаешься на скамейке в парке. – Меган наставляет на меня указующий перст. – Ты даже с Эндрю не соизволила поговорить. – Потом она с отвращением отбрасывает газету и достает из моей сумки ноутбук. – Сегодня мы отыщем твою школьную подругу.

– Не могу я вот так сразу взять и написать Кэрри. Сначала надо все продумать. – Я отодвигаю компьютер в сторону и потираю виски. – Говорю тебе, этот чертов список разрушит мою жизнь.

Меган хмурится и буравит меня взглядом:

– Ох, Бретт, ну до чего ты странная особа! Сама не знаешь, что тебе нужно для счастья. Похоже, девчонкой ты понимала это куда лучше. Знаешь, я привыкла доверять интуиции. А она подсказывает мне: все эти цели просто необходимо достичь. И еще. Ты боишься разрушить не свою жизнь, а жизнь Эндрю.

Прозорливость Меган повергает меня в оторопь.

– Может, ты и права. Но в любом случае я останусь в проигрыше. Потеряю мужчину, с которым мы вместе уже несколько лет. И все равно не смогу за год выполнить все эти дурацкие пункты.

Меган, не обращая внимания на мое нытье, откидывается на спинку стула и сообщает:

– Чувствую, без хорошей дозы кофеина мне не обойтись. Пойду принесу кофе, а ты пока выходи в «Фейсбук».

Меган отправляется к стойке, а я послушно открываю «Фейсбук». Однако не спешу искать Кэрри. Пальцы мои сами собой набирают в поисковой строке «Брэд Мидар». Не сразу узнаю его на маленькой фотографии, где он изображен в профиль. Смотрю на эту фотографию, и губы мои расплываются в улыбке. Может, попроситься к нему в друзья? Но вдруг он решит, что это выходит за рамки деловых отношений? Хотя его эсэмэски и объятия вроде как тоже… превышают профессиональные обязанности. Тут я вспоминаю, что у меня есть свои обязанности – по отношению к Эндрю. Что он подумает, узнав, что я завела интернет-дружбу с другим парнем и держу это от него в секрете?

Я запускаю пальцы в волосы. Что за ерунда со мной творится?

– Ну что, нашла свою Кэрри? – раздается над моим ухом голос Меган.

Она ставит на столик макиато и тарелку с ячменной лепешкой.

– Нет пока. – Я поспешно закрываю компьютер, жду, когда Меган устроится за столиком, снова открываю ноутбук и набираю в поисковой строке «Кэрри Ньюсом».

Придвинувшись вплотную друг к другу, мы с Меган просматриваем несколько страниц и наконец находим то, что надо. Кэрри почти не изменилась, разве что такой футболки с надписью «Висконсин» у нее раньше не было. А в остальном она такая же, как прежде, – спортивная, подтянутая, в очках и с улыбкой от уха до уха. Чувство вины сжимает мне сердце. Как я могла так жестоко с ней поступить?

– Это она? – уточняет Меган. – Теперь понимаю, почему ты решила потерять ее из виду. Неужели в Висконсине не продают щипчики для бровей?

– Меган, прекрати! – Я смотрю на фотографию сквозь дымку слез. – Она была отличной девчонкой.

Когда мы были детьми, Кэрри с родителями жила в двух кварталах от нас, на Артур-стрит. Кэрри, настоящий сорванец, казалась полной противоположностью худенькой пай-девочке, какой в то время была я. В один прекрасный день, когда мне было лет пять, Кэрри пробегала мимо нашего дома, пиная черно-белый мяч. Заметив девочку примерно своего возраста, она предложила сыграть в футбол. Я в ответ предложила сыграть в дочки-матери, но Кэрри и слышать не хотела про такую ерунду. В результате мы отправились в парк, лазали по лестницам и горкам на детской площадке, как две обезьянки, качались на качелях, болтали и смеялись. С тех пор мы стали неразлучны – до того самого дня, много лет спустя, когда я предала Кэрри.

– У меня нет никакого права претендовать на ее дружбу, – говорю я, указывая на фотографию Кэрри. – И никакого желания ворошить прошлое. Меня к этому вынудили, и это хуже всего.

– Не пори чушь! – Меган привычным жестом тянет себя за руку. – Я бы сказала иначе: у этой страшилы нет никакого права претендовать на дружбу с тобой.

Я молча качаю головой. Пускаться в объяснения бессмысленно. Мы с ней судим о людях, исходя из разных критериев.

– Господи боже, Бретт, что ты тянешь резину?! – Меган наводит курсор на строчку «Добавить в друзья» и кликает. – Вот и готово, красотка! – Она поднимает чашку с кофе, предлагая выпить за успех.

Я впадаю в ступор. Мгновение спустя Кэрри Ньюсом получит жестокое напоминание о некогда любимой подруге, предавшей ее много лет назад. Меня начинает мутить, а Меган с довольным видом потирает руки:

– Ну что, процесс пошел. Скоро получишь ответ. А пока пойдем в зоомагазин, подберем тебе какую-нибудь симпатичную собаченцию.

– Мег, забудь об этом. Собаки ужасно пахнут. И вообще, от них жуткий беспорядок. – Я отпиваю кофе. – По крайней мере, так считает Эндрю.

– А при чем здесь Эндрю? – Меган впивается зубами в лепешку. – Бретт, прости за откровенность, но ты должна ответить на вопрос: вписывается ли Эндрю в твой жизненный план? Твоя мама считала, что его нужно послать к чертям. Ты что, хочешь пренебречь ее последней волей?

Меган, хитрюга, нащупала мою ахиллесову пяту. Я опираюсь локтями на стол и почесываю нос:

– Спору нет, я должна была сразу рассказать Эндрю про мамино завещание и этот дурацкий список. Но я прекрасно понимаю, это приведет его в бешенство. У него свои планы. И покупка лошади в них не входит. Зато он мечтает со временем приобрести самолет. И он с первых дней дал мне понять, что дети ему совершенно не нужны.

– И ты безропотно с этим согласилась?

Я отворачиваюсь к окну и мысленно возвращаюсь в прошлое, в те времена, когда я была смелой, верила в свои силы и в то, что все мои мечты станут явью. Но потом случилось то, что неизбежно должно было случиться: я поняла, что мир не будет вертеться вокруг меня.

– Понимаешь, меня устраивало подобное положение. По крайней мере, я себя в этом убедила. Тогда все было иначе. Мы много путешествовали… Эндрю сопровождал меня в деловых поездках. Наша жизнь была такой насыщенной, что ребенок в нее никак не вписывался.

– А теперь?

Надо признать, современная версия моей жизни выглядит несколько иначе. Вечерами я ужинаю в одиночестве перед телевизором. Последний раз мы с Эндрю путешествовали вместе два года назад, когда ездили в Бостон на свадьбу его сестры.

– Слушай, я только что потеряла мать и работу, – вздыхаю я. – Еще одной потери мне не пережить. По крайней мере, сейчас. – В глазах Меган стоят слезы, и я хватаю ее за руку. – Прости. Не хотела нагонять на тебя тоску.

Меган морщится и всхлипывает:

– Ты тут ни при чем, красотка.

Кажется, вышла ошибка. Она плачет от жалости к себе. Хочет поговорить о своих проблемах, а не о моих. А я так поглощена собой, что навязала ей роль инструктора по выживанию.

– Что, опять обнаружила в телефоне Джимми сообщения от какой-то девицы? – спрашиваю я, сжав ее руку.

Меган трясет головой:

– Хуже в сто раз! Вчера я пришла домой и застукала их в нашей постели. Они трахались в нашей постели, черт бы их побрал! Слава богу, я смылась раньше, чем они меня заметили.

– Вот скотина! Зачем он притащил ее домой? Он разве не знает, что у тебя свободное расписание и ты можешь нагрянуть в любую минуту?

– Он хотел, чтобы я их застукала. Порвать со мной у него не хватает смелости, вот и надеется, что я это сделаю сама. – Меган тянет себя за запястье и стонет. – Все из-за моих коротких ручонок. Я уродина.

– Глупости! Ты красавица, и прекрасно это знаешь. Все, что тебе нужно, – дать ему пинка под задницу.

– Ага, распиналась. А жить я на что буду?

– Начнешь наконец всерьез торговать недвижимостью.

– Какая низменная проза! – Меган отмахивается. – Знаешь, Бретт, наверное, в прошлой жизни я была королевой или кем-нибудь в этом роде. По крайней мере, идея зарабатывать себе на жизнь внушает мне глубокое отвращение.

– Но ты же можешь сделать вид, что ничего не произошло. Наверное, стоит поговорить с ним начистоту и…

– Нет! – перебивает меня Меган. – Никаких разговоров начистоту до тех пор, пока я не найду этому паршивцу замену.

Я глупо таращусь на нее, не вполне понимая, о чем речь. Наконец до меня доходит. Меган хочет найти нового бойфренда и только после этого дать отставку нынешнему. Мысль о том, что женщина может хотя бы какое-то время обойтись без мужчины, не приходит ей в голову.

– Меган, ты же не ребенок! Ты взрослая женщина, вполне можешь сама о себе позаботиться.

Какие разумные слова! Интересно, кому я это говорю, Меган или самой себе.

– Конечно, это не просто. Мегги, но ты справишься! – добавляю я более мягким тоном.

– Нет, содержать себя – это не мой вариант, – качает головой Меган.

– Тогда приступай к поискам, – вздыхаю я. – Для начала загляни на сайты знакомств.

Меган округляет глаза и достает из своей красной сумки блеск для губ.

– Да, красавцы-миллионеры пасутся на этих сайтах табунами, – усмехается она. – И все они находят женщин с короткими руками чертовски пикантными.

– Да ну тебя! Если ты действительно захочешь найти замену Джимми, то сделаешь это быстренько. – Меня пронзает внезапная мысль. – Слушай, а как насчет Брэда?

– Адвоката твоей матери?

– Да. По-моему, он симпатичный. И вообще, парень что надо. Как тебе кажется?

Меган сосредоточенно водит кисточкой по губам:

– Мне кажется, он классный парень. Только вот есть одна крошечная проблемка.

– Какая же? Он недостаточно богат для тебя?

– Мимо. – Меган вытягивает губы. – Он уже влюблен. В тебя.

Я вспыхиваю и мотаю головой, словно от удара. Господи боже! Неужели это правда? У меня же есть Эндрю. Мы с ним столько лет вместе…

– С чего ты взяла? – лепечу я, обретя наконец дар речи.

– Если он в тебя не втрескался, с какой стати он так с тобой возится? – пожимает плечами Меган.

Только-то. Ну, это еще не признак влюбленности. Оно и к лучшему. Мне нужна дружеская поддержка Брэда, а не его нежные чувства. Сама не знаю почему, я пускаюсь в объяснения:

– Дело тут не во мне, а в маме. Он помогает мне исключительно потому, что обещал ей. С его стороны это что-то вроде благотворительности.

Я надеюсь, что Меган примется убеждать меня в обратном, но она машет рукой:

– Ну, тебе виднее.

Все-таки у нас с Меган много общего, думаю я, понурив голову. Обе мечтаем о новом парне, не порвав с прежним.

Трясущимися руками я разворачиваю письмо. Несколько раз перечитываю фразу: «Моя дорогая, заставляй себя делать то, что внушает тебе страх». Зачем, мама? Чего ты хочешь от меня добиться? Я прячу письмо в карман и вхожу в ворота.

Прошло семь лет с тех пор, как я в последний раз была на кладбище Святого Бонифация. Тогда мы пришли сюда с мамой. Если мне не изменяет память, близилось Рождество и мы собирались покупать подарки. Но мама настояла, чтобы мы заехали сюда перед тем, как отправиться по магазинам. Помню, день тогда был холодный. Ветер разгуливал по улицам, разметывал тонкий слой снега, кружил его в воздухе, превращаясь в колючий ледяной вихрь. Мы с мамой, борясь с происками ветра, прикрепили венок из еловых ветвей к надгробию на могиле отца. Я быстро вернулась к машине и включила отопление. Волны тепла наполнили салон, я грела озябшие руки и смотрела в окно на маму, стоявшую у могилы с опущенной головой. Потом она смахнула перчаткой слезы с глаз и перекрестилась. Когда мама вернулась к машине, я притворилась, что настраиваю радио, и старалась не встречаться с ней взглядом. Мне было больно сознавать, что мама по-прежнему испытывает чувство к моему отцу, человеку, который ее предал.

Сегодня все не так, как семь лет назад. Чудный осенний день, небо такое голубое и ясное, что в скорый приход зимы невозможно поверить. Листья играют в пятнашки с теплым ветерком, белки пробегают под деревьями в поисках орешков. Я совершенно одна на этом красивом и тихом кладбище.

– Ты, наверное, удивляешься, что я пришла через столько лет, – шепчу я, глядя на папино надгробие. – Ты думаешь, я такая же, как мама? Не умею ненавидеть?

Я смахиваю с мраморной плиты сухие листья и присаживаюсь на краешек. Роюсь в сумочке, извлекаю из кошелька фотографию, притаившуюся между пластиковыми картами. Фотография изрядно истрепалась и выцвела, но она единственная, где мы изображены вдвоем с папой. Мама сделала этот снимок в рождественское утро, мне было тогда шесть лет. Одетая в красную фланелевую пижаму, я примостилась на колене отца, руки мои молитвенно сложены, словно, находя свое положение до крайности ненадежным, я молю Бога уберечь меня от опасности. Бледная рука отца лежит у меня на плече, вторая вяло свисает вдоль тела. На губах играет неуверенная улыбка, но глаза при этом пустые.

– Я была не такой, как тебе хотелось бы, да, папа? Почему ты никогда не улыбался, глядя на меня? Почему тебе так трудно было меня обнять?

Слезы жгут мне глаза. Я поднимаю взор к небесам, надеясь ощутить прилив блаженного умиротворения. Наверное, именно такого результата ожидала мама, настаивая на выполнении этого пункта. Но все, что я ощущаю, – это ласковое прикосновение солнечных лучей к лицу. Рана в сердце по-прежнему невыносимо саднит. Слезы падают на фотографию, испуганные глаза изображенной там девочки становятся огромными. Я смахиваю капли рукавом блузки.

– Знаешь, папа, что меня особенно мучило? Мысль о том, что я никогда не стану такой дочерью, которая нужна тебе. Почему ты никогда не сказал мне, что я хорошая, умная, красивая? Ни разу, даже когда я была маленькой девочкой? – Я прикусываю нижнюю губу так сильно, что ощущаю во рту солоноватый вкус крови. – Я из кожи вон лезла, чтобы ты полюбил меня, папа. Я так старалась, так старалась… – Слезы ручьями текут у меня по щекам. Я поднимаюсь с плиты и смотрю на могильный камень так, словно это лицо отца. – Знаешь, это все мама придумала. Это она хотела, чтобы я наладила отношения с тобой. Сама-то я забыла о подобных глупых мечтах много лет назад. – Я касаюсь пальцами надписи «Чарльз Джейкоб Болингер». – Покойся с миром, папа.

Я резко поворачиваюсь и покидаю кладбище чуть ли не бегом.

Пять часов вечера. Я на станции Аргайл, и меня все еще трясет. Черт побери, отец ухитрился достать меня даже через много лет после своей смерти! Вагон набит до отказа, и я ощущаю себя куском ветчины в сэндвиче. С одной стороны меня теснит девочка-подросток в наушниках, из которых доносится какая-то лирическая композиция, состоящая исключительно из непечатных выражений. С другой стороны – парень в бейсболке с надписью «Godhearsu.com». Меня подмывает спросить, каким компьютером пользуется Бог, но я догадываюсь, что шутка не пройдет. Встречаюсь взглядом с высоким темноволосым мужчиной в плаще цвета хаки от «Барберри». Глаза его смеются, а лицо кажется мне знакомым. Мы возвышаемся, как башни, над двумя зажатыми между нами девчонками. Мужчина наклоняется ко мне:

– Современные технологии разрушают все границы, да?

– Да уж. – Я смеюсь в ответ. – Исповедальни скоро останутся в прошлом.

Он улыбается. Я перевожу взгляд с его карих глаз, в которых пляшут золотистые искорки, на мягко очерченный, чувственный рот. Замечаю черную нитку на его плаще, и тут меня пронзает догадка. Кажется, я знаю, где его видела. Несколько раз я наблюдала из окна нашего дома, как ровно в семь вечера он входит в подъезд. Мысленно я окрестила его мистером Барберри, потому что на нем всегда был один и тот же плащ – именно тот, что и сейчас. Хотя мы с ним никогда не встречались, пару месяцев я тайно по нему вздыхала, пока он не исчез.

Я уже собираюсь представиться, но тут звонит телефон. На экране высвечивается служебный номер Брэда.

– Бретт, привет, – слышу я в трубке. – Это Клэри Коул. Я получила ваше сообщение. Мистер Мидар может встретиться с вами двадцать седьмого октября…

– Двадцать седьмого октября? Но это же через три недели. А мне нужно… – Я осекаюсь, не договорив.

«Мне нужно его увидеть» прозвучит чересчур пылко. Но сегодняшний визит на кладбище затянул меня в эмоциональный водоворот. Знаю, Брэд поможет мне выбраться.

– Я бы хотела встретиться с ним раньше. Например, завтра.

– Очень жаль, но на следующей неделе он очень занят, а потом уезжает в отпуск. Мистер Мидар сможет принять вас двадцать седьмого октября, – повторяет Клэри.

– Что ж, делать нечего, – тяжело вздыхаю я. – Но если в ближайшее время у него появится окно, пожалуйста, свяжитесь со мной. Очень вас прошу.

И тут я слышу название своей станции, засовываю телефон в карман и начинаю пробираться к выходу.

– Удачного дня, – говорит мистер Барберри, когда я протискиваюсь мимо него.

– И вам того же.

Я выхожу из вагона, и волна меланхолии накрывает меня с головой. Брэд Мидар уезжает в отпуск, и мне это вовсе не нравится. Интересно, куда он собирается? Один или с девушкой? За все время нашего знакомства у меня не было возможности узнать, в каком состоянии его сердечные дела. Сам он никогда об этом не заговаривал. Да и с какой стати? Я всего лишь его клиентка, одна из многих. Но Брэд – единственная ниточка, связывающая меня с мамой. Ее посланник, исполнитель ее последней воли. Неудивительно, что я так нуждаюсь в нем. Как потерявшийся щенок, я увязалась за первым встречным человеком с добрым лицом.

Глава 8

Когда мама была жива и здорова, по четвергам мы устраивали семейные вечера. Вся семья собиралась за столом в мамином доме, и беседа лилась так же непринужденно, как и вино «Совиньон блан». Мама сидела во главе стола и умело направляла нить разговора: то на политические события, то на наши повседневные дела, то на личные проблемы каждого. Сегодня, впервые после смерти мамы, Джоад и Кэтрин предприняли отважную попытку возродить чудесную атмосферу тех вечеров.

Джоад встречает меня и целует в щеку:

– Спасибо, что приехала!

Он еще не успел снять полосатый фартук, повязанный поверх замшевого пиджака.

Я сбрасываю туфли. Ноги мои утопают в пушистом белом ковре. Джоад в отношении дизайна интерьеров придерживается классических традиций, а Кэтрин больше привлекает современность. Результатом подобного сочетания вкусов явилась их безупречная квартира, выдержанная в белых и бежевых тонах, украшенная оригинальными живописными полотнами и образчиками современной скульптуры. Честно говоря, эта просторная стерильная квартира кажется мне удручающе холодной и совсем не уютной.

– Вкусно пахнет, – замечаю я.

– Это запеченное седло ягненка, – сообщает Джоад. – Скоро будет готово. Что-то ты задержалась. Джей и Шелли уже принялись за второй стакан пино.

Как и следовало ожидать, мамино отсутствие ощущается, словно зияющая дыра, в которую тянет сквозняком. Мы пятеро сидим в прекрасно обставленной столовой, из окон которой открывается вид на реку Чикаго, и делаем вид, что не замечаем этого сквозняка. Опасаясь тягостного молчания, болтаем без умолку. После двадцатиминутного доклада Кэтрин, посвященного доходам «Болингер косметик» и планам расширения компании, главным предметом разговора становится моя персона. Кэтрин осведомляется, почему со мной не приехал Эндрю. Джей хочет узнать, не устроилась ли я уже работать учительницей. Каждый из этих вопросов заставляет меня внутренне содрогнуться, как очередной толчок землетрясения. Чувствую, мне необходима передышка. Когда Джоад встает, чтобы покрыть карамелью свой знаменитый кулинарный шедевр – крем-брюле, я, извинившись, отправляюсь в туалет.

Пересекая холл, я бросаю взгляд в направлении логова Джоада. В небольшую, обшитую панелями красного дерева комнату, кабинет и святилище брата, я никогда не захожу без приглашения. Знаю, в запертых ящиках шкафов у него хранятся коллекционные бутылки шотландского виски и хумидоры с кубинскими сигарами. Не знаю, зачем они ему, ведь курить в доме Кэтрин все равно запрещает. Проходя мимо открытых дверей кабинета, я замечаю на столе нечто, привлекающее мое внимание, и замираю на месте, вглядываясь в полумрак.

Нет, никакой ошибки быть не может. На письменном столе лежит записная книжка в красном кожаном переплете. Мамина записная книжка, которую я так долго и безуспешно искала.

Что за черт?! Я вхожу в кабинет. Разыскивая пропавшую книжку, я спрашивала о ней у всех, включая Джоада. И он заверил меня, что в глаза не видел никакого красного блокнота. Я хватаю находку и, не в силах терпеть ни секунды, начинаю ее листать. Вижу мамин почерк, и в груди у меня теплеет. Первая запись в дневнике датирована летом 1978 года. Лето накануне моего рождения… Да, этот дневник поистине бесценен. Неудивительно, что Джоад захотел его заполучить. Но зачем понадобилось похищать его у меня? Неужели он думал, я буду владеть таким сокровищем одна, не поделившись с ним и Джеем?

Но не успеваю я прочесть хотя бы строчку, как из холла доносятся шаги. Это Джоад! Я впадаю в оцепенение, подбирая слова, чтобы рассказать ему, как обнаружила дневник. Но внезапно внутренний голос приказывает мне молчать. Если Джоад скрыл от меня, что нашел дневник, это может означать лишь одно: он не хотел, чтобы я прочла его. Джоад проходит мимо, не заглянув в открытую дверь. Я испускаю вздох облегчения, прячу красную книжку под джемпер и выскальзываю из кабинета так же бесшумно, как туда проникла.

Надев пальто и застегнув его на все пуговицы, я вхожу в столовую:

– Прости, Кэтрин, но мне придется вас покинуть. Я себя неважно чувствую.

– Давай мы тебя отвезем, – предлагает Шелли.

– В этом нет необходимости, – качаю я головой. – Возьму такси. Извинитесь за меня перед Джоадом.

Я покидаю квартиру, пока брат не успел узнать о моем бегстве.

Когда за мной захлопывается дверь лифта, я облегченно вздыхаю. Помоги мне, Боже, я, кажется, стала воровкой! Правда, украла я то, что принадлежит мне по праву. Я вытаскиваю обретенное сокровище из-под джемпера и прижимаю к груди, словно это мамина рука. О, как я тоскую по ней в эту минуту! Она всегда чувствовала, когда мне нужна помощь.

Лифт, вздрогнув, ползет вниз. Голос разума советует мне приняться за чтение дома, уютно устроившись на кровати и включив настольную лампу, но я не могу совладать с охватившим меня нетерпением.

К тому моменту, как двери лифта раскрываются, я разбита, раздавлена, уничтожена. Доковыляв до стула в углу вестибюля, я бессильно падаю на него. Загадка, которая мучила меня всю жизнь, наконец разрешена.

Возможно, прошло несколько минут. Возможно, несколько часов. Короче говоря, я понятия не имею, как долго просидела в оцепенении, прежде чем услышала голос брата.

– Бретт! Прошу тебя, не открывай этот блокнот! – приглушенным голосом молит Джоад, приближаясь ко мне.

Я не отвечаю. Я лишилась дара речи. И не могу двинуть ни рукой, ни ногой.

– Господи боже! – Он опускается передо мной на корточки и хватает красную книжечку, лежащую на моих коленях. – Я так надеялся догнать тебя, пока ты это не прочла.

– Почему? – Собственный голос доносится до меня, как из тумана. – Почему вы решили, что от меня надо это скрывать?

– И правильно решили. – Он отводит с моего лица прядь волос, влажную от слез. – Стоит лишь посмотреть на тебя сейчас. Ты только что потеряла маму. Новое потрясение тебе совершенно ни к чему.

– Черт побери, я имела право знать!

Голос мой словно отскакивает от мраморных плит пола. Джоад оглядывается по сторонам и смущенно кивает сидящему за столом консьержу.

– Давай поднимемся наверх!

– Нет, – цежу я сквозь плотно сжатые зубы. – Ты должен был мне все рассказать! Хотя на самом деле это должна была сделать мама! Я всю жизнь не могла понять, почему он так паршиво ко мне относится. А она не придумала ничего лучше, чем сообщить мне об этом… таким вот способом.

– Послушай, Бретт, но ведь точно неизвестно, как там было на самом деле, – говорит Джоад. – В дневнике нет ничего определенного. Возможно, ты все же дочь Чарльза Болингера.

Я угрожающе наставляю на него указательный палец:

– Нет, я не дочь этого подлеца! И он это знал. Поэтому и не мог меня полюбить. А мама всю жизнь боялась сказать мне об этом.

– Хорошо-хорошо. Но может быть, этот Джонни Мэннс – подлец еще почище. И мама не хотела, чтобы ты пыталась его искать.

– Глупости! Это же ясно как день. Мама оставила мне этот дневник. И не вычеркнула девятнадцатый пункт из этого идиотского списка, хотя Чарльз Болингер давным-давно умер. Она хотела, чтобы я нашла своего настоящего отца. При жизни она не решалась открыть мне правду. Но, по крайней мере, у нее хватило смелости сделать это после смерти. – Я буравлю Джоада взглядом. – А ты, ты хотел оставить меня в неведении. Кстати, ты давно уже об этом знаешь?

Джоад озирается и растерянно трет рукой свой бритый череп. Садится на стул рядом со мной и таращится на книжечку в красном переплете:

– Я нашел это много лет назад. Мы тогда как раз переезжали на Астор-стрит, и я помогал маме собирать вещи. Когда прочел, чуть с ума не сошел. Но маме и словом ни обмолвился. Увидеть этот дневник в день похорон для меня было настоящим шоком.

– Говоришь, чуть с ума не сошел? А ты не почувствовал, как она была счастлива, когда писала эти строки? – Я раскрываю дневник и читаю первую запись: – «Третье мая. После двадцати семи лет дремы пришла любовь и пробудила меня ото сна. Женщина, которой я была прежде, сказала бы, что так поступать нельзя, что это безнравственно. Но женщина, которой я стала теперь, чувствует – то, что происходит, сильнее меня. Впервые в жизни мое сердце обрело истинный ритм».

Джоад умоляюще вскидывает руку, словно не может больше слушать. Я немного смягчаюсь. Бесспорно, это удар – узнать, что у твоей матери был любовник.

– Кто еще знает, кроме тебя? – спрашиваю я.

– Только Кэтрин. Но, может, в данную минуту она рассказывает об этом Джею. И Шелли.

Мой брат поступил так, как считал нужным. Он заботился обо мне. Оберегал меня.

– Джоад, я справлюсь с этим, – говорю я и промокаю глаза рукавом пальто. – Жаль, что мама не рассказала мне раньше. Хорошо, что она все же это сделала. Теперь я непременно найду своего отца.

– Я знал, что ты вобьешь это себе в голову, – кивает Джоад. – Понимаю, что отговаривать тебя бессмысленно.

– Ты всегда был понятливым, – улыбаюсь я. – Ты ведь отдашь мне дневник, верно?

– Конечно отдам. – Джоад гладит меня по голове. – Но мы должны решить, какой линии придерживаться.

– Ты о чем?

– О том, что эту историю совершенно ни к чему выносить на публику. Мама была брендом нашей компании. И если ее безупречная репутация окажется запятнанной, это может нанести урон деловым интересам.

У меня перехватывает дыхание. Выясняется, что причины, которыми руководствовался мой брат, не так уж благородны. Для него я – досадное пятно на репутации, оскверняющее сияние бренда «Болингер».

Ночью, пока Эндрю спит, я тихонько выскальзываю из кровати, хватаю халат и ноутбук, спускаюсь в гостиную и устраиваюсь на диване. Хочу набрать в поисковике имя Джонни Мэннса и тут обнаруживаю в «Фейсбуке» сообщение от Кэрри Ньюсом. Долго разглядываю фотографию женщины довольно простецкого вида, которая когда-то была моей лучшей подругой.

Бретт Болингер? Моя подруга из Роджерс-Парка, с которой мы расстались много лет назад? Поверить не могу, что ты до сих пор меня помнишь, не говоря уж о том, чтобы отыскать меня в «Фейсбуке»!

У меня столько приятных воспоминаний, связанных с тобой. Это невероятно, но через месяц я собираюсь приехать в Чикаго. 14 ноября Национальная ассоциация социальных работников будет проводить конференцию в отеле «Маккормик». Может, выберешь время пообедать со мной? Или, еще лучше, поужинать? Ох, Бретель, как я рада, что ты меня нашла! Я так по тебе скучала!

Бретель. Так она меня называла, когда мы были детьми. Однажды ей надоело слушать мои жалобы на горькую участь девчонки с мальчишеским именем, и она представила мне на выбор целый список имен:

– Хочешь, буду звать тебе Бретчен? Бретта? Бретани?

В конце концов мы сошлись на Бретель. Это имя вызывало в воображении пряничные домики и очаровательных находчивых детишек. С тех пор так и повелось. Для всех я носила мужское имя Бретт, а моя самая любимая подруга называла меня Бретель.

Как-то раз солнечным осенним утром Кэрри сообщила, что ее мама получила приглашение преподавать в университете Висконсина. В своих форменных клетчатых юбках и белых блузках мы брели по аллее, ведущей в Академию Лойолы, школу, где мы обе учились. Кажется, я до сих пор слышу, как шуршали сухие листья у нас под ногами, вижу золотисто-красный балдахин ветвей над нашими головами. До сих пор чувствую боль, которая пронзила меня, когда я узнала, что скоро расстанусь с Кэрри. Даже теперь, столько лет спустя, отзвуки этой боли заставляют ныть сердце.

– Сегодня вечером я ужинаю с папой, – сообщила я.

– Здорово! – воскликнула Кэрри, неизменно переживавшая мои проблемы, как свои. – Наверняка он по тебе соскучился.

– Может быть, – пожала я плечами и разворошила ногой кучу опавших листьев.

Некоторое время мы шли в молчании. Потом Кэрри повернулась ко мне:

– Бретт, мы переезжаем в другой город.

В тот раз она не стала называть меня Бретель. Испуганная, я заглянула ей в лицо. В глазах Кэрри стояли слезы. Тем не менее я отказывалась верить своим ушам.

– Шутишь?

– И не думаю. – Кэрри громко шмыгнула носом.

– Высокий класс! – воскликнула я.

Мы одновременно прыснули со смеху и еще долго смеялись, осыпая друг друга сухими листьями. Когда приступ буйного веселья наконец прошел, мы молча уставились друг на друга.

– Пожалуйста, скажи, что вы никуда не уезжаете! – взмолилась я.

– Уезжаем, Бретт. Я сама ужасно расстроена, но это так.

В тот день мой мир потерпел крушение. По крайней мере, так мне казалось. Моя лучшая подруга, которая читала мои мысли, разделяла мои желания, хохотала над моими незамысловатыми шутками, собиралась меня покинуть. Мэдисон был так же далек от Роджерс-Парка, как и Узбекистан. Пять недель спустя я, стоя на ступенях крыльца опустевшего дома Кэрри, махала рукой вслед отъезжающей машине. В первый год разлуки мы писали друг другу часто, как верные любовники. А потом она приехала ко мне на уик-энд, и после этой встречи мы перестали общаться. До сих пор не могу простить себе того, что сделала тогда. Никого из новых своих друзей я не смогла полюбить так, как любила Кэрри Ньюсом.

Мне кажется, ее сообщение смотрит на меня с укором, как голодный щенок, сидящий под обеденным столом. Неужели она не помнит, как я вела себя во время нашей последней встречи? Я закрываю лицо руками, через несколько мгновений поднимаю голову и набираю со всей доступной мне быстротой.

Я тоже ужасно скучаю по тебе, Медвежонок Кэрри. Поверь, я очень сожалею о том, что произошло между нами. Мечтаю о нашей встрече 14 ноября. В каком отеле ты остановишься?

Отправляю сообщение.

И набираю в поисковике имя Джонни Мэннс.

Глава 9

Мы с Брэдом сидим в кожаных креслах напротив друг друга. Я держу чашку чая, он то и дело отпивает воду из бутылки и рассказывает о своей поездке. Мы сидим так близко, что я ощущаю запах его туалетной воды и замечаю на мочке его уха почти заросший след от пирсинга.

– Сан-Франциско производит сильное впечатление, – говорит он. – Бывала там?

– Дважды. Это один из моих любимых городов. – Я опускаю глаза в чашку и спрашиваю: – Ты ездил туда по делу или так, развеяться?

– Скорее второе. Дженна, моя девушка, перебралась туда прошлым летом. Получила работу в «Сан-Франциско кроникл».

Превосходно! Мы оба не свободны. Между нами нет и не может быть никакого сексуального притяжения, совершенно излишнего в деловых отношениях. Почему же мое сердце внезапно сделало мертвую петлю?

– Превосходно! – говорю я вслух, отчаянно стараясь, чтобы голос прозвучал не слишком фальшиво.

– Для нее, наверное, да. Она в восторге от новой работы. Но наши отношения ее переезд, конечно, осложнил.

– Естественно. Расстояние в две тысячи миль – это серьезное осложнение. Не говоря уже о двухчасовой разнице во времени.

– И одиннадцатилетней разнице в возрасте, – добавляет Брэд.

Быстро произвожу в уме подсчет. Выходит, Дженне около тридцати.

– Ну, одиннадцать лет не такая уж непреодолимая пропасть.

– Именно это я ей и говорю. Но время от времени она начинает переживать по этому поводу. – Брэд подходит к письменному столу и возвращается с фотографией женщины и подростка – тех самых, что я приняла за его старшую сестру и племянника. – Вот она, Дженна. А это ее сын, Нейт. Он учится на первом курсе в Нью-Йоркском университете.

Я смотрю на женщину. Робкая улыбка, сияющие голубые глаза.

– Она очень красивая.

– Очень. – Брэд улыбается лицу на фотографии, и сердце мое насквозь пронзает игла ревности.

Любопытно, что должна ощущать женщина, которую так любят?

Я выпрямляюсь и пытаюсь придать лицу непроницаемое выражение:

– У меня есть для тебя новости.

Брэд вскидывает голову:

– У вас с Эндрю будет ребенок? Ты купила лошадь?

– Нет. Но я побывала на могиле Чарльза Болингера.

– И простила ему все прошлые обиды? – вскинув бровь, осведомляется Брэд.

Я качаю головой:

– Выяснилось, что Чарльз Болингер мне вовсе не отец. И теперь мне нужна твоя помощь в поисках настоящего отца. – Я выкладываю все о мамином дневнике, о человеке, в которого она была влюблена. – Последняя запись относится к двадцать девятому августа. В тот день Чарльзу все стало известно, и Джонни уехал из города. Мама была в отчаянии. Она хотела уйти от Чарльза, но Джонни убедил ее не делать этого. Он любил ее, конечно, но мечтал стать музыкантом и не собирался обзаводиться семьей. Не знаю, догадывалась ли мама о том, что беременна. Так или иначе, вскоре это выяснилось. Так что я дочь Джонни. – (Брэд напряженно сдвигает брови.) – Поверь, Брэд, это так. Я совершенно не похожа на Чарльза. И вообще, у нас с ним не было ничего общего. Вне всякого сомнения, я дочь Джонни Мэннса.

– Да, эту новость нужно переварить, – вздыхает Брэд. – Трудно представить, что ты сейчас чувствуешь.

– Чувствую себя обманутой. – Я пожимаю плечами. – Понять не могу, почему мама не рассказала мне обо всем раньше. Хотя бы после смерти Чарльза. Она ведь знала, как мне необходим отец. И все же на душе у меня стало легче. То, что так долго меня томило, теперь получило объяснение. Наконец-то я узнала, почему отец так и не смог меня полюбить. Раньше я думала, все дело в том, что я была плохой девочкой. Теперь стало ясно, что причина не во мне. Просто-напросто я не была его дочерью. – Я судорожно сглатываю и добавляю: – Знаешь, я ведь до сих пор чувствовала обиду на него. Но теперь, когда знаю правду, обида вдруг рассосалась.

– Но это же замечательно! – улыбается Брэд. – К тому же выяснилось, что твой отец жив и ты можешь с ним встретиться.

– Вот это как раз не так просто. Я понятия не имею, где его искать. И понятия не имею, как он отреагирует, когда в один прекрасный день на пороге его дома появится взрослая дочь, – добавляю я и прикусываю нижнюю губу.

Брэд сжимает мою руку и смотрит мне прямо в глаза:

– Он будет счастлив.

Мое глупое сердце вновь делает головокружительную петлю. Я высвобождаю руку и кладу ее на колени:

– Поможешь мне отыскать его?

– Разумеется! – Брэд вскакивает и устремляется к компьютеру. – Давай для начала его загуглим!

– Вау! – издаю я возглас комического восхищения. – Блестящая идея! Я бы до такого ни за что не додумалась. Сразу виден аналитический мужской ум.

Брэд поворачивается ко мне. Улыбка сползает с его лица, но в глазах пляшут веселые искорки.

– Издеваешься, да?

– Брэд, неужели ты в самом деле думал, что я до сих пор его не загуглила? – смеюсь я. – Высокого же ты мнения о моих умственных способностях, ничего не скажешь!

Брэд вновь усаживается в кресло, положив ногу на ногу:

– И что же тебе удалось найти?

– Нашла какого-то Джонни Мэнна, руководителя оркестра. Поначалу думала, что попала в яблочко. Но выяснилось, что год его рождения – тысяча девятьсот восемнадцатый.

– Да, в семьдесят восьмом он уже был старым пнем. К тому же фамилия того, кто нам нужен, – Мэннс, а не Мэнн.

– По крайней мере, именно так мама пишет ее в своем дневнике. Я пыталась набирать имя Джон, Джонни и Джонатан. Получила около десяти миллионов ссылок. Надо уточнить параметры поиска, иначе все это без толку.

– А какую еще информацию можно извлечь из дневника? Он родом из Чикаго?

– Нет, из Северной Дакоты. По тому, как мама его описывает, можно понять, что он примерно ее возраста. Хотя со стопроцентной уверенностью утверждать, конечно, нельзя. Когда они жили в Роджерс-Парке на Босворт-авеню, он снимал квартиру над ними. Он музыкант и работал в баре «У Джастина» на той же улице.

Брэд прищелкивает пальцами:

– Бинго! Туда-то мы и отправимся – в этот бар «У Джастина»! Вдруг кто-нибудь его вспомнит.

– Будь добр, напомни мне, в каком заочном университете ты получил степень бакалавра? – Я насмешливо округляю глаза.

– Что? – теряется Брэд.

– С той поры прошло тридцать пять лет. Бар «У Джастина» давно прекратил свое существование. Теперь на его месте бар «Нептун».

– Так ты все-таки туда сходила? – прищурившись, спрашивает Брэд.

Я пытаюсь скрыть улыбку:

– Сходила, что греха таить. По части тупоумия я тебе ничуть не уступаю! В общем, ясно, что своими силами нам не справиться! – восклицаю я, всплеснув руками. – Нужна помощь специалиста! Ты знаешь какого-нибудь толкового частного сыщика?

Брэд встает, подходит к письменному столу и возвращается с мобильным телефоном в руках:

– Только детектива, к услугам которого я обычно обращаюсь, когда веду дела о разводе. Его зовут Стив Полонски. Парень стопроцентно заслуживает доверия. Но гарантировать, что он отыщет Джонни Мэннса, я не могу.

– Отыщет, куда он денется! – кричу я, охваченная отчаянным желанием встретиться с отцом. – А если у него не получится, найдем другого. Я не успокоюсь, пока не отыщу этого человека.

Брэд пристально смотрит на меня и кивает:

– Твой оптимистичный настрой меня радует. Наконец-то ты с энтузиазмом принимаешься за достижение очередной цели из списка. Уверен, тебя ждет удача.

Он прав. Цель номер девятнадцать я хочу достичь не только потому, что этого хотела мама. Это не просто желание девчонки, которой я была когда-то. Всю свою жизнь я мечтала наладить теплые отношения с отцом, и теперь эта мечта ожила в моем сердце.

Я выхожу из офиса, охваченная странным чувством. Интересно, почему мне так важно не обмануть ожиданий Брэда? Как и мама, он уверен, что я сумею достичь всех целей из списка. Возможно, с его помощью мне и в самом деле это удастся. И мама будет гордиться мной на небесах.

Телефонный звонок отвлекает меня от раздумий. Я открываю двери, выхожу на Рэндольф-стрит и выуживаю из сумки телефон.

– Бретт Болингер? Это Сьюзен Кристиан из Управления средними школами Чикаго. Мы получили ваше заявление, резюме и справки об иммунизации и проверили все предоставленные вами сведения. Рада сообщить, что результат нас вполне удовлетворил. Вы можете занять должность подменного учителя. Примите мои поздравления.

Порыв холодного октябрьского ветра ударяет мне в лицо.

– Ох! Хорошо. Спасибо.

– Завтра требуется заменить учителя пятого класса в начальной школе Дугласа Джей Киза. Это в Вудлауне. Вы готовы?

Я лежу в постели с книгой в руках, в третий раз перечитывая один и тот же абзац, когда до меня доносится звук открываемой двери. Прежде я замирала от счастья, предвкушая встречу с Эндрю. А теперь тяжесть, давящая мне на сердце, становится ощутимее. Я должна рассказать ему правду. Но сейчас десять часов вечера, он вернулся домой усталый и нуждается в отдыхе. Несомненно, для серьезного разговора время не слишком подходящее.

Откладываю книгу и прислушиваюсь к звукам снизу. Эндрю открывает и закрывает шкаф, хлопает дверцей холодильника. Потом поднимается по лестнице, топая так громко, словно на ногах у него тяжеленные сапоги. По звуку шагов Эндрю я всегда догадываюсь, в каком он пришел настроении. Сегодня он измучен и расстроен.

– Привет! – Я отбрасываю книгу. – Как прошел день?

Эндрю, с бутылкой пива в руке, плюхается на край кровати. Лицо у него землисто-бледное, под глазами темные круги.

– Сегодня ты рано легла.

– Уже почти десять, – бросаю я взгляд на часы на ночном столике. – Это ты сегодня вернулся позже обычного. Приготовить тебе ужин?

– Не надо. – Эндрю ослабляет узел галстука и расстегивает голубую рубашку, которая непостижимым образом даже в конце дня хрустит от свежести. – А у тебя как прошел день?

– Отлично, – говорю я, чувствуя, как при мысли об испытании, которое предстоит мне завтра, у меня подскакивает давление. Нет, лучше не думать, как примет новую учительницу пятый класс. – А вот завтрашний день будет нелегким. Надо встретиться с новыми клиентами.

– Ты справишься. Твоей матери все удавалось, и тебе удастся тоже. – Эндрю отхлебывает пива. – Кэтрин тебе помогает?

– А как же иначе? – машу я рукой. – Она, как всегда, неоценима.

Господи боже! Я расхаживаю по тонкой проволоке под куполом. Надо скорее спускаться, пока не разбилась в лепешку. Я усаживаюсь и обнимаю Эндрю:

– Ты так и не сказал, как твои дела.

Эндрю ершит себе волосы.

– Я выжат как лимон. Взялся за кошмарное дело. Мой клиент убил девятнадцатилетнего парня, запустившего камнем в его «хаммер». – Он ставит пиво на ночной столик и подходит к шкафу. – По сравнению с этим управление компанией по производству косметики кажется диснеевским мультиком.

Никакой компанией я не управляю и даже не возглавляю рекламный отдел, однако оскорбление оглушает меня, как пощечина. Ведь он-то уверен, что я президент компании. Следовательно, я могу рассчитывать по меньшей мере на его уважение, хотя, честно говоря, здесь более уместным был бы благоговейный восторг. Я открываю рот, чтобы дать Эндрю отповедь, и закрываю его, так и не сказав ни слова. Я не президент компании, я бессовестная лгунья. А хуже лгуна может быть только лгун, считающий себя праведником.

Наверное, Эндрю почувствовал, что я обижена. По крайней мере, он подходит ко мне и сжимает мою руку повыше локтя:

– Извини, я не хотел тебя задеть. Просто тебе в этой жизни очень повезло.

Сердце мое бешено колотится. Вот он, подходящий момент. Я набираю в грудь побольше воздуха:

– Все не так, как ты думаешь, Эндрю. На самом деле я…

– Да хватит тебе терзаться, детка. Я все понимаю. Ты чувствуешь себя самозванкой. У всех бывают подобные моменты. Но скоро ты свыкнешься со своим новым положением, поверь мне, и покажешь, на что способна. У тебя все получится. Ты станешь именно такой женщиной, какой тебя хотела видеть твоя мать. И я тоже.

Господи боже, нет, сейчас я не могу открыть ему правду!

– Ох, не знаю… Я в этом не слишком уверена… – бормочу я.

– А вот я совершенно уверен, – заявляет Эндрю, достает из шкафа плечики и вешает на них пиджак.

Потом снимает брюки, аккуратно складывает и тоже вешает. Я любуюсь его гладкой загорелой кожей и плоским мускулистым животом. Эндрю – это ходячее воплощение совершенства. И его девушка должна быть столь же совершенна, как его одежда и физическая форма. Внутри у меня возникает сосущее чувство тоски.

– Ты знаешь, я все чаще думаю о том, что тоже мог бы работать в «Болингер косметик», – говорит Эндрю. – Как тебе мысль принять меня на службу?

У меня перехватывает дыхание.

– Э… честно говоря… эта мысль не кажется мне слишком удачной.

– Вот как? – Эндрю пристально смотрит на меня. – И по какой же причине, позволь узнать? Раньше ты была всецело за.

Три года назад я действительно обратилась к маме с просьбой подыскать в нашей компании подходящую должность для моего бойфренда. Но она ответила решительным отказом.

– Бретт, дорогая, – сказала она тогда. – И слышать об этом не хочу, пока вы не поженитесь. Но даже если это произойдет, тебе будет непросто убедить меня, что Эндрю должен работать в «Болингер косметик».

– Но почему? Эндрю – блестящий юрист. И он настоящий трудоголик. Второго такого я не знаю.

– Не сомневаюсь, что для многих компаний Эндрю будет весьма ценным приобретением, – кивнула мама. – Но не уверена, что он должен работать в «Болингер косметик». – Она взглянула мне прямо в глаза, как делала всегда, когда собиралась сказать что-то не слишком приятное. – По моим ощущениям, Эндрю… как бы это выразиться точнее… слишком напорист для такого бизнеса, как наш.

Теперь я судорожно сглатываю и заставляю себя посмотреть Эндрю в лицо:

– Но ты ведь помнишь, мама была против. И потом, ты же сам много раз говорил, что она права. Утверждал, что компания по производству косметики не слишком подходящее для тебя место.

Эндрю наклоняется ко мне:

– Но это было до того, как моя любимая стала президентом компании.

– Твои слова только подтверждают, что я права. Ты не должен работать в «Болингер косметик».

Эндрю наклоняется еще ниже и осыпает поцелуями мой лоб, нос и губы.

– Представь только, как это будет здорово, – шепчет он. – Устроим мне офис поблизости от твоего. Я буду не только юристом компании, но и твоим верным рабом, выполняющим все твои сексуальные прихоти.

– А ты и так мой верный раб, – хихикаю я.

Эндрю тычется носом мне в шею, руки его проникают под мою ночную рубашку.

– Женщина, облеченная властью, – это так сексуально! Ты принадлежишь только мне, мадам президент.

Знал бы он, что перед ним всего-навсего школьная училка, к тому же внештатная! Интересно, утратила бы я сексуальность в его глазах? Нащупываю выключатель, и комната погружается в темноту. Я лежу неподвижно, позволяя Эндрю делать все, что он хочет.

«Ты должна сказать ему правду как можно скорее», – шепчет мне на ухо мой ангел-хранитель. «Да отстань ты со своей дурацкой правдой! – обрывает его демон-искуситель. – Все, что нужно сейчас, – обвить ногами его обнаженную спину».

Для своего дебюта в начальной школе Дугласа Киза я выбрала черные брюки и черный свитер, оживив этот скромный наряд ярко-оранжевыми ботинками, напоминающими о том, что скоро Хеллоуин. Детям нравится, когда учителя выглядят празднично. Но футболки с изображением тыквы – явно не мой стиль, и я вряд ли надену что-нибудь подобное, по крайней мере, до тех пор, пока мне не исполнится лет пятьдесят.

Директор школы, миссис Бейли, привлекательная афроамериканка, рассказывает мне по дороге в класс:

– Вудлаун – район не слишком благополучный. Здесь несколько кварталов бесплатного жилья для нуждающихся, на улицах неспокойно. С нашими учениками порой сложно ладить, но мы готовы решать все возникающие проблемы. Надеюсь, наша школа стала для детей чем-то вроде земли обетованной.

– Это замечательно.

– Миссис Портер нынешним утром отправилась в роддом на три недели раньше, чем ожидалось. Если это не ложная тревога, ее не будет по крайней мере шесть недель. Вы сможете заменить ее на весь этот срок?

У меня все сжимается внутри.

– Я… э-э… дайте подумать.

Шесть недель! Сорок два дня! Виски мои словно стискивает железный обруч. В дальнем конце коридора я вижу дверь, над которой тускло горит надпись «Выход». С трудом подавляю отчаянное желание броситься к этой двери, выскочить прочь и больше никогда не возвращаться. Меня удерживает только мысль о проклятом списке. Шесть недель мучений – и цель номер двадцать выполнена! Даже Брэд не сможет отрицать, что я победила в честном бою.

– Да, думаю, что смогу вас выручить, – выдавливаю я из себя, отводя глаза от манящей двери.

– Рада слышать! – восклицает миссис Бейли. – Найти учителя для такой школы, как наша, – задача не из легких.

В крови моей бурлит паника, смешанная с жалостью к себе. Чувствую себя жертвой, которую ведут на заклание. Миссис Бейли открывает дверь и включает свет.

– На столе миссис Портер вы найдете планы уроков. Если возникнут какие-нибудь вопросы, обращайтесь без всякого стеснения.

Она ободряющим жестом вскидывает большой палец и выходит из класса, оставив меня в одиночестве.

Я глубоко вдыхаю воздух, пахнущий книжной пылью, и окидываю взглядом стадо деревянных парт. В душе оживают старые, почти забытые воспоминания. Первые двадцать лет своей жизни я мечтала стать учительницей. Мечтала вот так стоять в пустом классе, ожидая учеников.

Пронзительный звук школьного звонка возвращает меня к реальности. Я смотрю на часы над доской. Господи боже! Сейчас начнется.

Бросаюсь к столу миссис Портер в поисках плана уроков. На столе – классный журнал и куча каких-то бумаг, но никакого плана нет. Трясущимися руками я выдвигаю ящики. И тут ничего. В отчаянии роюсь в шкафу. Безрезультатно. Черт побери, как же мне вести урок?!

Из коридора доносится топот шагов, такой громкий, словно там марширует целая армия. Сердце мое колотится где-то в горле. Хватаю папку, стоящую в металлической подставке. Листы бумаги рассыпаются по полу. Черт, черт, черт! Взгляд мой выхватывает слово «урок». Нашла! Слава тебе, Господи! Листок, совершив затейливый пируэт, приземляется под столом.

Армия все ближе. Трясущимися руками я собираю бумаги. Самый важный листок с планом урока оказался в самом труднодоступном месте. Я опускаюсь на корточки и тянусь за ним. Но он слишком далеко. Когда ученики врываются в класс, глазам их открывается впечатляющее зрелище – филейная часть новой учительницы.

– Классная задница! – слышу я чей-то голос, сопровождаемый взрывом жизнерадостного смеха.

Я вылезаю из-под стола, встаю и отряхиваю брюки.

– Доброе утром, мальчики и девочки, – говорю я, с трудом перекрикивая веселый гомон. – Я мисс Болингер. Миссис Портер какое-то время не сможет вести у вас уроки.

– Круто! – вопит рыжий веснушчатый сорванец. – У нас новая училка! Повезло, ребята! Садимся, кто куда хочет.

– Нет, садитесь туда, где вы сидели всегда! – пытаюсь я навести порядок, однако голос мой тонет в шуме и гаме.

На первой же минуте урока я потеряла контроль над классом. Внимание мое привлекает девочка с бесчисленными косичками, которые делают ее похожими на горгону Медузу.

– Прекрати, Тайсон! – орет она на рослого парня с кожей шоколадного цвета.

Тайсон, которому на вид можно дать лет двадцать, схватил ее розовый шарф и закручивает его у себя на талии.

– Эй, Тайсон, верни мой шарф! – верещит Медуза.

Я подхожу к ним:

– Пожалуйста, отдай девочке шарф.

Я протягиваю руку, но Тайсон уворачивается и начинает вертеться на месте, как волчок.

– Зачем ей этот гребаный шарф? Ей не идет розовое!

– Зато тебе, Тай, здорово идет! – вопит на другом конце класса рыжий. – В розовом шарфе ты просто красавчик! Сразу видно пидора!

Тайсон багровеет от злости. Я пытаюсь его удержать, но тщетно. Мы с ним почти одного роста, и он на добрых двадцать фунтов тяжелее. Словно разъяренный тигр, он перескакивает через несколько столов и набрасывается на обидчика.

Я спешу к ним со всех ног, но перескакивать через столы я не в состоянии. Тайсон уже схватил рыжего за горло и трясет, как стакан с коктейлем. Господи боже, сейчас этот отморозок его задушит! И я буду в этом виновата! Кажется, эта статья называется «непредумышленное убийство».

– Беги за директором! – кричу я, обернувшись к Медузе.

Меж тем лицо рыжего становится багровым, в глазах плещется ужас. Он отчаянно пытается разжать пальцы Тайсона. Я хватаю хулигана за руку, но он с легкостью вырывается.

– Выпусти его! – Голос мой срывается на пронзительный вопль, но Тайсон и бровью не ведет.

Остальные подростки с интересом наблюдают за дракой, издавая одобрительные возгласы и повизгивая от удовольствия.

– Садитесь все на место! – ору я.

Реакция нулевая.

– Прекрати! Отпусти его!

Я пытаюсь разжать пальцы Тайсона, но они подобны железным тискам. Я открываю рот, решив оглушить паршивца визгом, но тут от дверей доносится спокойный суровый голос:

– Тайсон Диггс, подойди сюда! Немедленно!

Тайсон мгновенно выпускает свою жертву. Я едва не падаю в обморок от облегчения. В дверях стоит миссис Бейли. Ученики проворно разбегаются, усаживаются за парты и замирают в покорном молчании.

– Я сказала, подойди ко мне, – повторяет миссис Бейли. – И ты тоже, мистер Флинн.

Драчуны подходят к ней, понурив головы. Она хватает обоих за руки повыше локтя.

– Продолжайте урок, мисс Болингер. Эти два молодых человека сейчас отправятся в мой кабинет.

Мне хочется поблагодарить ее. Точнее, мне хочется опуститься на колени и поцеловать ей ноги. Но я не даю воли этому желанию и ограничиваюсь легким кивком, надеясь, что моя спасительница поймет по выражению моего лица, сколь велика моя признательность. Когда дверь за ней закрывается, я набираю в грудь побольше воздуха и поворачиваюсь к классу.

– Доброе утро, мальчики и девочки! – говорю я вновь. Ноги мои трясутся так сильно, что я боюсь упасть и опираюсь на первую парту. – Я ваша новая учительница! – сообщаю я, растянув губы в жалкой улыбке.

– Ежу понятно, – заявляет какая-то девица, лет семнадцати на вид.

– А когда вернется миссис Портер? – спрашивает другая.

Надпись на ее усыпанной блестками футболке сообщает, что она принцесса.

– Не могу сказать точно. – Я окидываю комнату взглядом. – Еще вопросы есть? Если нет, начнем урок.

С чего мы его начнем, хотела бы я знать! Чертов план по-прежнему валяется под столом!

Принцесса поднимает руку. Я наклоняюсь, чтобы прочесть ее имя на бейджике.

– Да, Мариса! Какой у тебя вопрос?

Она вскидывает голову и указывает карандашом на мои оранжевые ботинки от «Прада»:

– Скажите, вам что, приплатили, чтобы вы надели такое?

Меня оглушает взрыв пронзительного смеха. В точности так было в школе Мидоудейл. Похоже, время повернулось вспять.

– Довольно! – хлопаю я в ладоши.

Но меня никто не слушает. Надо срочно призвать к порядку это стадо пубертатных монстров. Взгляд мой падает на девочку за первой партой. Кажется, ее зовут Тьерра.

– Мне нужна твоя помощь, – прошу я.

Шум становится все более оглушительным, и я понимаю, что времени больше терять нельзя.

– Тьерра, нужно достать план урока, – говорю я, указывая на листок, лежащий под столом. – Не могла бы ты это сделать?

Тьерра, единственный вменяемый ребенок в этом необузданном стаде, послушно становится на четвереньки. Она меньше, чем я, и ей удается протиснуться под стол и достать проклятый листок. Взгляд мой немедленно выхватывает заголовок «Урок 9. Немое Е». Это не то, что мне нужно! Это гребаная таблица правописания!

– Черт! – вырывается у меня.

Тьерра, по-прежнему сидящая под столом, от неожиданности дергается и ударяется головой о столешницу. Раздается грохот, подобный громовому раскату.

– Сбегайте за медсестрой! – кричу я, непонятно к кому обращаясь.

Спустя шесть часов сорок три минуты – промежуток времени, который длился вечность, – ученики гурьбой вываливаются из класса. У меня одно желание – убежать из школы как можно дальше. Нет, есть еще одно – опрокинуть стаканчик крепкого мартини. Но миссис Бейли просит меня зайти к ней в кабинет. Водрузив на нос очки в элегантной лиловой оправе, она вручает мне целую пачку каких-то листков и ручку.

– Вы должны подписать все эти отчеты о чрезвычайных происшествиях, – говорит она, указывая на стул. – Вам лучше присесть. Это займет немало времени. – (Я опускаюсь на стул и пробегаю глазами первый отчет.) – Да, судя по количеству происшествий, скучать вам сегодня не пришлось, – замечает миссис Бейли и пристально смотрит на меня поверх очков. – Мисс Болингер, сегодня вы отправили в мой кабинет больше детей, чем все остальные учителя за целый учебный год.

– Мне очень жаль, – съежившись, бормочу я.

Миссис Бейли качает головой:

– Я чувствую, у вас доброе сердце. Чутье меня никогда не подводит. Но что касается навыков управления классом…

– Когда я немного освоюсь, дело пойдет лучше, – вздыхаю я.

Черта с два! Никогда я не освоюсь.

– Есть какие-нибудь новости о миссис Портер? Она родила?

– Да. Здоровую девочку.

Сердце мое проваливается в пятки, однако я раздвигаю губы в улыбке:

– Значит, в понедельник я буду здесь, свежая и готовая к новым подвигам.

– В понедельник? – Миссис Бейли снимает очки. – Вы полагаете, я позволю вам вновь войти в класс?

Первое мое чувство – облегчение. Мне не придется больше воевать с этой сворой малолетних бандитов! Однако тут же меня охватывает обида. Миссис Бейли не желает меня больше видеть в своей школе. Но я способна учить детей! И я должна доказать это ей, маме и той девчонке, которая когда-то мечтала стать крутой учительницей.

– Прошу вас, дайте мне еще один шанс. В следующий раз все будет иначе. Честное слово!

– Мне очень жаль, милая, но это невозможно, – качает головой миссис Бейли.

Не знаю, случайно Брэд оказался свободен или Клэри, угадав шестым чувством, что я потерпела сокрушительное поражение, быстренько внесла изменения в его расписание. Так или иначе, когда я влетаю в его офис, он принимает меня безотлагательно. Волосы мои, намокшие под осенним ливнем, прилипли к черепу, и от меня разит влажной шерстью. Брэд обнимает меня за плечи и ведет к кожаному креслу, столь хорошо мне знакомому. От моего друга исходит нежный хвойный аромат туалетной воды. Я закрываю глаза и разражаюсь рыданиями.

– Я ни на что не гожусь, – всхлипываю я. – Учительницы из меня не вышло. И вообще, ничего у меня не выходит. Выполнить эти дурацкие цели мне не под силу. Брэд, из этого получаются одни мучения.

– Прекрати истерику, – успокаивает меня он. – Ничего страшного не произошло. Ты все выполнишь как миленькая.

– Это тебе что, астролог предсказал?

– Зачем мне астролог? Я сам это знаю. Просто не все удается сразу.

– Брэд, у меня никогда ничего не получится. Клянусь, это так!

– Получится, получится. – Он поглаживает мою руку. – Не сомневаюсь, ты справишься.

Его успокоительный тон приводит меня в ярость.

– Нет, не справлюсь! – верещу я, стряхивая его руку. – Уж я-то себя знаю. И не надо этих дурацких утешений! Скажи лучше, что будет, если я не достигну этих проклятых целей?

Брэд потирает подбородок и смотрит мне прямо в глаза:

– Честно? Думаю, тебя ожидает участь миллионов людей, которые пытаются найти работу получше и свести концы с концами. Но, в отличие от них, тебе не придется выплачивать долги и беспокоиться по поводу своего пенсионного счета.

Меня пронзает стыд. Я слишком себя жалею и совсем позабыла, что по сравнению с другими мне еще повезло. Даже сейчас.

– Спасибо. Именно это мне и нужно было услышать. Ты совершенно прав. – Я откидываюсь на спинку стула. – Что ж, буду искать другую работу в сфере рекламы. Думаю, настало время устроить свою жизнь.

– Хочешь сказать, что намерена жить по-прежнему? С Эндрю?

Я представляю, как целые дни буду проводить на работе, которая ничего не дает ни уму ни сердцу, а вечерами скучать в пустой квартире, которая к тому же мне не принадлежит. Волна печали накрывает меня с головой.

– Конечно, – пожимаю я плечами. – А как же иначе.

– Неправда. У тебя есть выбор. Именно это хотела показать твоя мама.

Я трясу головой, пытаясь совладать с новым приступом раздражения:

– То, что ты говоришь, не имеет никакого отношения к реальности! Мне слишком поздно менять жизнь. Зря ты воображаешь, что это так просто в моем возрасте – встретить мужчину своей мечты и выяснить, что он хочет завести кучу детей, собаку, да еще и чертову лошадь в придачу! Мои часы давно уже тикают, Брэд, – неумолимые биологические часы, которые нельзя остановить!

Брэд опускается в кресло напротив меня:

– Послушай, Б. Б., твоя мама считала, что, достигнув этих жизненных целей, ты станешь счастливее, верно?

– Полагаю, что так, – пожимаю я плечами.

– Она когда-нибудь тебя подводила?

– Нет!

– Значит, делай, как она решила.

– Но каким образом?

– Об этом спроси у той отважной девчонки, какой ты была когда-то. Ты обижаешься на маму за то, что она тебя обманула, но сама ничуть не лучше. Ты тоже обманываешь, причем саму себя. Ведь на самом деле все эти желания по-прежнему живут в твоей душе. И не говори, что это не так! Но ты боишься дать себе шанс. Позволь своим мечтам осуществиться, Б. Б.! Отбрось страх и действуй!

Глава 10

Когда я возвращаюсь домой, Эндрю спит на диване перед телевизором, который бросает отсветы на его лицо. Как видно, сегодня он вернулся рано. Я хочу бесшумно проскользнуть мимо, переодеться и сделать вид, будто только что вернулась из офиса, где целый день управляла компанией. Но неожиданно замираю на месте. Внутренний голос подсказывает мне, что пришло время открыть правду.

С бешено бьющимся сердцем я включаю лампу. Эндрю открывает глаза и потягивается:

– Давно вернулась?

– Только что.

Он смотрит на часы:

– Я рассчитывал, что сегодня вечером мы с тобой сходим в «Гейдж», немного развеемся.

– Неплохая идея, – отвечаю я, чувствуя, как мой голос предательски дрожит. – Но прежде я должна кое-что тебе рассказать. – Я набираю в грудь побольше воздуха. – Дело в том, Эндрю, что я тебя обманывала. И теперь хочу рассказать правду.

Я опускаюсь на диван рядом с ним и выкладываю все: о мамином завещании, о списке жизненных целей, которые я составила в четырнадцать лет, и о моих жалких потугах его выполнить.

Когда я заканчиваю, в горле у меня саднит.

– Видишь, какая вышла чепуховина… Прости, что не рассказала тебе об этом сразу… Но я думала, что ты… Я боялась… – Я трясу головой и выпаливаю: – Боялась тебя потерять!

Эндрю, устремив взгляд в пространство, растерянно потирает висок:

– Да, твоя мама сыграла с тобой скверную шутку.

– Она хотела мне помочь.

Я ощущаю горячее желание защитить маму. С одной стороны, в данных обстоятельствах это глупо, с другой – совершенно справедливо.

Эндрю наконец поворачивается ко мне:

– Я не верю, что Элизабет лишила тебя наследства. В конце концов, выполнишь ты эти идиотские цели или нет, ты получишь свою долю. Увидишь, так и будет.

– Я так не думаю. И Брэд тоже.

– Ничего, я сумею это выяснить. Пока ты, насколько я понимаю, не получила ни цента?

– Нет. И времени у меня совсем мало. К сентябрю я должна выполнить абсолютно все задания из списка.

У Эндрю отвисает челюсть.

– Значит, осталось меньше года?

– Да, – вздыхаю я. – И мне необходимо знать, как ты к этому относишься.

– А как можно относиться к подобному бреду? – Эндрю резко поворачивается и буравит меня взглядом. – Ты должна жить так, как хочешь сама, детка, а не так, как хочет твоя мамочка. К счастью, когда тебе было четырнадцать, мы с тобой были не знакомы. Девчонки, мечтавшие стать училками и нарожать детей, всегда казались мне безнадежными дурами. – Он вскидывает бровь и улыбается. – Но теперь ты совсем другая. Ты умная, успешная и самостоятельная женщина. И ты добьешься в жизни того, что нужно именно тебе. – Большим пальцем он гладит меня по щеке. – Послушай, конечно, наша жизнь далека от совершенства, но надо признать, все складывается не так уж плохо. Спору нет, по твоей карьере нанесен сильнейший удар. Но по сравнению с теми проблемами, которые вносят в жизнь дети, это сущие пустяки. Ну а если к детям прибавить собаку, лошадь и прочее, жизнь превратится в настоящий ад. – Эндрю трясет головой, словно отгоняя кошмарное видение. – Мне нравится, как мы живем, и я не хочу ничего менять. Надеюсь, ты со мной согласна. – Он убирает прядь волос мне за ухо. – Или нет?

К моим щекам приливает краска. Как быть? Если я отвечу искренне, то потеряю Эндрю. Слова мамы звучат у меня в голове так отчетливо, словно она произносит их, незримо витая в воздухе. «Когда тебе страшно, возьми свой страх за шиворот и отбрось его прочь. Вспомни, на самом деле ты смелая».

– Нет, не согласна, – шепчу я еле слышно. – Думаю, мама права.

– Вот как?

Слезы застилают мне глаза, я моргаю, пытаясь их прогнать.

– На следующей неделе я перееду отсюда, – сообщаю я и пытаюсь встать, но Эндрю хватает меня за руку:

– Ты уверена, что выполнить эти задания – единственный способ получить наследство? Другого пути нет?

– Именно это я и пытаюсь тебе объяснить.

– А можно узнать, о какой сумме идет речь? Миллионов пять-шесть, полагаю?

Похоже, он подсчитывает сумму моего наследства. Меня берет оторопь, но тут же я решаю, что он имеет право на подобный вопрос. В конце концов, я предложила ему вместе идти к моим жизненным целям.

– Да, что-то в этом роде, – бормочу я. – Точную сумму назвать не могу, пока не будет вскрыт последний конверт.

О том, какие впечатляющие суммы получили мои братья, я предпочитаю умолчать.

Эндрю шумно выдыхает, раздувая ноздри.

– Полная засада! – бросает он; я киваю и вытираю нос тыльной стороной ладони. – Да, положение дерьмовое! – восклицает Эндрю и пристально смотрит на меня. – Что ж, делать нечего. Если это необходимо, чтобы тебя поддержать, придется немного попариться.

Он хочет меня поддержать? Да понимает ли он, во что это выльется? Я таращусь на Эндрю, открыв рот:

– Ты… ты хочешь помочь мне достичь все эти цели?

– А что, у меня есть выбор? – пожимает он плечами.

Его ответ поражает меня, как громом. Несомненно, в этой дурацкой пьесе он единственный персонаж, у которого есть выбор. И все же он хочет остаться со мной и помочь мне! У нас будет настоящая семья! Впервые в жизни Эндрю счел мои нужды более важными, чем свои собственные. Или им двигают какие-то иные соображения? Сомнение проникает мне в душу, но я гоню его прочь. Вопреки голосу интуиции, я хочу надеяться на лучшее. И вообще, какое право я имею подозревать Эндрю в неблаговидных мотивах?

В воскресенье, оставшись в квартире одна, я испытываю блаженное чувство облегчения. После нашего судьбоносного разговора в пятницу вечером Эндрю стал холоднее, чем озеро Мичиган. Сегодня утром, пока он сетовал на необходимость отправиться в офис в выходной, я боялась лишь одного: что он передумает и останется дома. Впрочем, я не должна обвинять Эндрю. Разумеется, он расстроен и ошарашен. Его вынудили играть в какие-то идиотские игры, которые не имеют никакого отношения к его собственным желаниям. Сейчас ему даже тяжелее, чем мне. Требуется время, чтобы он мог свыкнуться с мыслью о грядущих кардинальных переменах.

Взяв ноутбук, я устраиваюсь за кухонным столом. Выхожу в «Фейсбук». Одно новое сообщение. Ответ от Кэрри Ньюсом.

Ура! Жду не дождусь нашей встречи! Очень рада, что ты готова поужинать со мной в отеле. Это намного удобнее, чем тащиться куда-то через весь город. Думаю, шесть часов вечера – самое подходящее время. Бретель, до сих пор я даже не сознавала, как сильно по тебе скучаю.

Ни слова о моем предательстве. Но разве такое можно простить?

Когда мы с Кэрри виделись в последний раз, я была второкурсницей в Академии Лойолы. Она уже год жила в Мэдисоне. Родители решили сделать ей подарок на день рождения и купили билет до Чикаго, чтобы она могла повидаться со мной. При встрече она с трудом меня узнала. Слишком многое случилось за эти двенадцать месяцев. Я стала членом группы поддержки школьной бейсбольной команды, меня окружали новые друзья, которые казались мне невероятно крутыми. Я начала краситься и расхаживала без лифчика. К тому же я носила теперь модную стрижку «Рейчел» и каждое утро тратила уйму времени, чтобы выпрямить свои вьющиеся волосы. Что до Кэрри, она совершенно не изменилась – такая же скромная коренастая девчонка без всяких прикрас.

Мы сидели в моей комнате, слушали «Boyz II Men» и листали мой школьный альбом.

– Помнишь брата Джонни, Ника? – спросила я, указывая на фотографию Джонни Найкола. Мы с ним крутили роман. – А в Мэдисоне много симпатичных парней?

Кэрри подняла на меня взгляд, исполненный безграничного удивления:

– Не знаю. Я не обращаю особого внимания на парней.

Из этих слов можно было сделать один лишь вывод: у Кэрри еще не было бойфренда. Расстроившись за нее, я опустила взгляд на страницы альбома.

– Ничего, Медвежонок Кэрри. Ты скоро встретишь свою любовь.

– Бретель, я лесбиянка.

Она сообщила об этом без тени стыда или сожаления – так, словно речь шла о ее росте или группе крови.

Я уставилась на нее, надеясь, что сейчас она прыснет со смеху.

– Ты шутишь?

– И не думаю. Несколько месяцев назад я сказала об этом родителям. Сама-то я знала об этом всю жизнь.

Голова у меня пошла кругом.

– Значит, все то время, пока мы с тобой дружили, гуляли, болтали, ты… – Я осеклась, не в силах продолжать.

Тут Кэрри наконец расхохоталась:

– Ты что, вообразила, я к тебе клеилась? Не волнуйся, ничего подобного! – Наверное, лицо мое выражало полную растерянность, потому что Кэрри прекратила смеяться и коснулась моей руки. – Послушай, вид у тебя такой, словно перед тобой привидение. Это же я, Кэрри. Я такая, какая есть, и это надо принять как данность.

– Угу, – пробормотала я.

Но узкое сознание пятнадцатилетней девчонки не могло смириться с подобной новостью. Моя лучшая подруга оказалась извращенкой. Теперь я иными глазами смотрела на ее короткие волосы, обкусанные ногти, коренастую фигуру и мешковатый свитер. Внезапно она показалась мне отталкивающе мужеподобной и совершенно чужой.

В тот раз мы собирались вместе отправиться на вечеринку к Эрин Браун. Но не пошли. Вдруг мои новые друзья догадаются, что Кэрри – лесбиянка, думала я с замиранием сердца. И подумают, раз я с ней дружу, значит я сама такая же. Пожалуй, лучше всего наврать, что у меня разболелась голова, решила я. В результате вечер мы провели дома, слушали музыку и смотрели видео. Но вместо того чтобы, как прежде, устроиться на диване рядом с Кэрри, укрывшись одним пледом и поедая чипсы из одного пакета, я свернулась калачиком в старом отцовском кресле. Позднее, когда мама вошла в комнату, я прошептала, указав на задремавшую на диване Кэрри:

– Не буди ее. Ей здесь хорошо.

Мама накрыла Кэрри одеялом и на цыпочках вышла из комнаты, а я пошла в свою спальню. Всю ночь я лежала без сна, вперив взгляд в темноту.

На следующее утро, пока я принимала душ, Кэрри позвонила на автостанцию и заказала билет в Мэдисон. В полдень она уехала, на день раньше, чем собиралась. Стыдно признать, но, когда увозивший ее автобус скрылся из виду, я вздохнула с облегчением.

Через неделю от Кэрри пришло письмо. Она просила прощения за то, что сообщила о своей «особенности» слишком резко, не подготовив меня. Выражала надежду, что мы, несмотря на все, сохраним нашу дружбу. Письмо заканчивалось словами:

«Прошу тебя, Бретель, ответь как можно скорее. Я должна знать, как ты теперь ко мне относишься».

Я сунула письмо под стопку журналов «Севентин» и задумалась о том, что же ответить. На следующий день я ничего не придумала. Через неделю тоже. И через месяц. Письмо Кэрри так и осталось без ответа. Когда я наконец оправилась от шока, у меня не хватило смелости написать ей. Я была слишком труслива, чтобы ворошить прошлое и вновь оживлять в памяти тот мучительный разговор и свое предательство. Мысль о собственной косности и нетерпимости жгла меня, как огонь.

Понедельник, утро. Закончив разговор с секретарем из Управления средних школ, вижу на экране сообщение. Это Брэд. Он пишет, что сегодня у него отменилась деловая встреча и он был бы рад пообедать со мной в баре «Пи Джей Кларкс». Выполняя обещание, данное маме, он продолжает меня опекать и следит за тем, чтобы я не забывала о своих жизненных целях.

Я накладываю на губы блеск, переливаю кофе, который только что сварила, в бумажный стакан, и спускаюсь по лестнице. Выходя из дверей, я сталкиваюсь с высоким темноволосым мужчиной. Кофе выплескивается мне на куртку.

– Жесть! – забывшись, восклицаю я.

– Господи боже! Умоляю, извините. – В голосе его звучит искреннее раскаяние. Внезапно он добавляет совсем другим, радостным тоном: – Привет! Кажется, мы с вами уже встречались.

Я отвлекаюсь от пятна на куртке, поднимаю голову и вижу прекрасные глаза мистера Барберри.

– Привет! – расплываюсь я в дурацкой улыбке, словно подросток, которого удостоила взглядом футбольная звезда.

– Значит, вы здесь живете? – Он указывает на дом, из дверей которого я только что вышла.

– Угу. И вы тоже?

Хватит идиотничать, мысленно одергиваю я себя. Ты прекрасно знаешь, что он здесь живет.

– Уже нет. Я снимал здесь квартиру пару месяцев, пока в моей шел ремонт. Сейчас зашел забрать гарантийный залог. – Взгляд его падает на кофейное пятно на моей куртке. – Ох, что я натворил! Испортил вашу куртку. Позвольте хотя бы угостить вас кофе взамен того, что вы пролили по моей вине. Тут за углом есть «Старбакс». Хочется хоть как-то искупить свою вину.

Он называет свое имя, но я ничего не слышу. Ликование, которое я испытываю, блокирует все органы чувств. Он пригласил меня выпить кофе! О да, конечно я готова! Я очень даже готова! Но… Меня ведь ждет Брэд. Нет, мне всегда везет как утопленнице!

– Спасибо. Может быть, в следующий раз. А сейчас у меня назначена встреча.

Его улыбка гаснет.

– Ну что ж. Желаю приятно провести время. И простите меня за мою неуклюжесть.

Я хочу объяснить ему, что с человеком, с которым я встречаюсь, меня связывают лишь дружеские отношения. Ну и деловые, конечно. Хочу сказать, что, освободившись, я с радостью выпью с ним кофе, однако сдерживаю свое желание. Брэд, конечно, всего лишь мой друг. Но есть еще Эндрю.

– Ну, как твои дела? – спрашиваю я Брэда после того, как мы заказываем сэндвичи с беконом. – Когда планируешь очередную поездку в Сан-Франциско?

– Надеюсь побывать там на День благодарения. Нейт поедет к своему отцу, а Дженна еще не решила, где проведет праздник.

Я киваю. Похоже, неведомая Дженна вертит Брэдом как хочет, и это мне вовсе не нравится.

– А ты как поживаешь? – спрашивает он. – Есть какие-нибудь новые достижения?

Я вскидываю голову:

– Есть, если только это можно назвать достижениями. Помнишь миссис Бейли, директора школы, где я так неудачно дебютировала? Она рекомендовала меня для работы в качестве домашнего учителя. Того, кто занимается с больными детьми, которые вынуждены находиться дома или в клинике.

– Неплохо. По крайней мере, не придется воевать с целой оравой сорванцов.

– Вот именно. Завтра утром иду на собеседование.

– Колоссально! – Брэд поднимает большой палец.

– Не надо оваций. – Я машу рукой. – Я ведь еще не прошла собеседование и, скорее всего, не пройду. Но миссис Бейли почему-то решила, что эта работа подходит для меня идеально.

– Полностью разделяю ее мнение.

– Рада слышать. Но это еще не все.

Тут приносят сэндвичи. Мы принимаемся за еду, и я рассказываю, что вскоре мне предстоит встреча с Кэрри.

– Она социальный работник и живет в Мэдисоне. Представь себе, у них уже трое детей. Трудно поверить!

– Замечательно, что вы нашли друг друга.

К щекам моим приливает краска.

– Да. Но, надо признать, я хреновая подруга. Наша дружба распалась по моей вине. Теперь так много нужно исправить.

– Ничего, – говорит Брэд и накрывает мою ладонь своей. – Я вижу, ты действуешь на всех фронтах. Горжусь тобой.

– Спасибо. Но самое главное еще впереди. Догадайся, что я сделала? Рассказала обо всем Эндрю. И он готов выполнять задачи из списка вместе со мной.

Вместо того чтобы выразить бурную радость, Брэд бросает на меня недоверчивый взгляд:

– Вот как?

– Да, он готов мне помочь. – Я вытираю губы салфеткой. – Тебя это удивляет?

Он трясет головой, словно хочет прогнать какую-то неприятную мысль:

– Да нет, ничуть не удивляет. Счастлив за вас с Эндрю.

– Слушай, а от твоего детектива есть какие-нибудь новости? Как его зовут, забыла?

– Стив Полонски, – сообщает Брэд, запивая сэндвич диетической колой. – Пока он молчит. Но как только что-нибудь выяснит, я тебе незамедлительно сообщу.

– Прошло уже больше недели. Похоже, он дурака валяет. Может, стоит отказаться от его услуг и нанять кого-нибудь другого?

– Б. Б., я понимаю твое нетерпение, но поверь, Стив не имеет привычки валять дурака, – качает головой Брэд. – Я уже говорил тебе, он нашел шестьдесят девять мужчин по фамилии Мэннс, родившихся в Северной Дакоте между сороковым и пятьдесят пятым годом. Из них он отобрал шесть наиболее вероятных кандидатур. В ближайшее время он свяжется с каждым из них.

– В точности то же самое ты говорил три дня назад! По-моему, он запрашивает слишком много времени на шесть телефонных звонков. Дай-ка мне список. Сегодня же я сама позвоню всем этим людям.

– Думаю, не стоит. Полонски утверждает, что будет лучше, если предварительно с ними переговорит… постороннее лицо.

– В общем, скажи ему: если до пятницы не появится новостей, дело будет передано другому детективу.

Брэд хохочет:

– Дело будет передано другому детективу? Сразу видно, ты обожаешь смотреть криминальный канал.

Я хочу придать лицу строгое выражение, но тщетно. Этот парень мне ужасно нравится, и с этим ничего не поделаешь.

– Ты чертовски наблюдателен, Мидар, – улыбаюсь я.

Прозрачная голубизна неба напоминает глаза новорожденного младенца, вокруг волнорезов кипит белоснежная пена прибоя. Мег, Шелли и я гуляем по дорожкам Грант-парка и по очереди катим коляску, в которой спит малышка Эмма.

– С тех пор как я бросила работу, мой IQ упал на двадцать пунктов, – сетует Шелли. – Вот уже несколько недель я даже газет не читаю. Эта банда мамаш, живущих по соседству, достала меня так, что я видеть их не могу.

– Думаю, ты не создана для того, чтобы сидеть дома, – замечаю я.

– Вы не представляете, какие у этих кретинок воспаленные амбиции! – продолжает Шелли. – Недавно я упомянула, что Тревор умеет считать до тридцати. Неплохо для трехлетнего, согласитесь. Но они тут же осадили меня. «Сэмми давно уже считает до пятидесяти», – сообщила Мелинда. А Лорен, сука белобрысая, поджала губы, указала на свою маленькую Кейтлин и благоговейно прошептала: «Она считает до ста. По-китайски». Так что я начисто проиграла соревнование.

Мы с Меган прыскаем со смеху.

– Кстати, о соревновании, – говорит Меган, привычно вытягивая собственные запястья. – Бретт, как дела на учительском поприще? Удалось найти работу, где не нужно входить в клетку? То есть я хотела сказать в класс!

Она снова покатывается со смеху.

– Удалось, – роняю я; Шелли и Меган одновременно поворачиваются ко мне. – Сегодня утром мне позвонили и предложили работу.

– Здорово! – восклицает Шелли. – Видишь, в отличие от нас с Тревором, ты оставила соперников позади.

– Честно говоря, других претендентов не было, – нехотя сообщаю я.

– Это почему же? – удивляется Меган, яростно выкручивая себе руки. – Мне казалось, училок сейчас развелось больше чем достаточно. Неужели никому не нужна работа?

– Дело в том, что двести девяносто девятый район – это, некоторым образом, зона риска. По крайней мере, так мне сказали в Управлении средних школ. Предупредили, что могут возникнуть определенные трудности.

Я объясняю, что мне придется заниматься с больными детьми индивидуально, на дому или в больнице.

– Погоди-ка! – Меган резко останавливается и хватает меня за руку. – Ты будешь ходить по домам? На Южной стороне?

– Именно так, – говорю я, чувствуя, как екает сердце.

У Меган глаза лезут на лоб:

– Пошли их ко всем чертям! Детка, ты даже не представляешь, во что ввязалась! Это же сплошные кварталы бесплатного жилья. Жуткие многоквартирные дома, кишащие тараканами!

– Ты уверена, что подобная работа… э-э… совершенно безопасна? – вторит Шелли.

– Конечно уверена, – говорю я, однако мой дрожащий голос отнюдь не подтверждает моих слов.

– Ну, если ты такая героиня, попробуй! – вздыхает Меган. – Поработай денек-другой, и хватит. Думаю, этого будет достаточно, чтобы милашка Брэд поставил тебе зачет.

– В общем, цель номер двадцать скоро будет достигнута, – говорю я с улыбкой, поворачиваюсь и гляжу на своих подруг. – Догадайся, Шелли, какая у меня еще новость? Мы с Эндрю решили купить дом. И попросили Меган подыскать нам что-нибудь подходящее.

– Представь себе, я моментально нашла обалденный вариант! – сообщает Меган, хлопнув Шелли по плечу. – Шикарный дом на берегу озера. Как раз то, что им надо.

– Нет, Мэг, об этом варианте и думать забудь, – качаю я головой. – Для нас это слишком.

– Ничего не слишком. Уж если покупать дом, мелочиться нечего.

Мег прикусывает губу, как видно, мысленно подсчитывая свои комиссионные.

– Я сказала, ищи что-нибудь поскромнее. То, что нам по средствам.

– А Эндрю сказал, вы скоро получите колоссальное состояние. И еще сказал, ты имеешь долю в прибылях компании. Так что без труда можешь получить заем.

– Моя доля в прибылях переводится на мой пенсионный счет, – качаю я головой. – Если я решу потратить эти деньги, придется платить убийственные налоги. К тому же, если мы собираемся иметь детей, надо подумать об их будущем. Постарайся найти уютный дом с небольшим задним двориком, хорошо бы рядом с парком.

Меган таращится на меня, как на помешанную, но в конце концов согласно кивает:

– Будь по-твоему. Желание клиента для меня закон.

– Поразительно, какую бурную деятельность развернул Эндрю, – говорю я. – Мы мчимся к достижению целей на всех парах. Вчера я купила книгу «Девять волшебных месяцев». Так странно думать, что вскоре я, возможно, забеременею и…

– А свадьба когда? – перебивает Шелли.

Я опускаю глаза и убыстряю шаг. Шелли не обманешь. Она прекрасно знает, что я предпочла бы сначала выйти замуж, а уж потом родить ребенка.

– В списке никакой свадьбы нет, – пожимаю я плечами.

– При чем тут список?

Я резко останавливаюсь и вытираю пот со лба:

– Честно тебе скажу, Шелл, про свадьбу пока речи не было.

– Ты должна сказать Эндрю, что…

– Знаешь, в жизни не все складывается так, как нам хотелось бы, – наставительно изрекаю я. – Каждому из нас приходится идти на компромиссы. Взять хотя бы тебя, Мег. Признай, ты живешь с Джимми, потому что боишься бедности.

Меган хмурит брови, потом пожимает плечами:

– Что греха таить, его деньги сильно подогревают мое чувство. Если хочешь, можешь назвать меня проституткой. Но у меня есть оправдание. Я ненавижу работать. И ничего не могу с собой поделать.

– А ты, Шелл? Бросила работу, потому что так захотел Джей, и теперь чувствуешь себя несчастной. – Я обнимаю ее за плечи. – Откровенно говоря, я вовсе не уверена, что Эндрю хочет на мне жениться. Но он готов помочь мне выполнить те пункты, где одной никак не справиться. Он согласился иметь ребенка, и это самое главное. Полагаю, меня такая ситуация устраивает.

– Неужели со стороны видно, что я чувствую себя несчастной? – фыркает Шелли.

– Помнишь, как в день маминых похорон я свалилась с лестницы? – улыбаюсь я. – Я тогда напилась, это верно. И к тому же мне ужасно жали туфли, но я все же втиснула в них ноги. Вот и ты пытаешься втиснуться в прокрустово ложе домашней мамочки, которое для тебя тесно.

Шелли пристально смотрит на меня:

– Может, ты и права. Но если продолжать это сравнение, твой распрекрасный Эндрю, по-моему, тебе тоже не по размеру. Однако ты пытаешься в него втиснуться.

Неплохо сказано. В глубине души я подозреваю, что так и есть, однако гоню сомнения прочь. И все же порой Эндрю кажется совсем чужим, и я чувствую себя невероятно одинокой. И тогда я ловлю себя на мысли: может, еще есть время встретить другого мужчину? Человека, которого я полюблю. Человека, который захочет стать отцом моих детей. Глупости, тут же обрываю я себя. До сентября осталось всего ничего. Ах, мама, что ты наделала! Думала ли ты, что благодаря твоему плану мы с Эндрю окажемся накрепко связанными друг с другом.

Глава 11

Мои первые рабочие дни прошли как в тумане. Со среды я хожу по пятам за Евой Сейболд и пытаюсь перенять ее опыт. Еве уже перевалило за шестьдесят, и она намерена выйти на пенсию, как только станет ясно, что я хоть в какой-то мере способна ее заменить. Пока она не говорит, когда именно это произойдет. Сегодня пятница, и мы сидим в одном из офисов Управления средними школами. По сравнению с просторным кабинетом, который я занимала в «Болингер косметик», эта комнатушка с голыми стенами кажется тесной, как банковский сейф. Но из окна открывается прекрасный вид на Восточную Тридцать пятую улицу, а после того как я поставила на подоконник несколько маминых гераней в горшках, офис стал выглядеть почти жизнерадостно.

Я сижу за компьютером, просматриваю личные дела учеников, а Ева приводит в порядок свой стол.

– Эшли Диксон делает успехи, – говорю я. – Еще пару недель посидит со своим малышом, и, думаю, сможет вернуться в школу.

– Не слишком подходящее место для молодой матери, – усмехается Ева.

Я закрываю личное дело Эшли и открываю другое, принадлежащее ученику шестого класса.

– С одиннадцати лет страдает душевной болезнью, – читаю я вслух.

– А-а, Питер Мэдисон, – кивает Ева, складывая тетради в шкаф. – Безумен, как клоп, обрызганный клопомором. Его психиатр, доктор Гаррет Тейлор, хочет с вами поговорить. Мать Питера уже подписала разрешение. – Ева указывает на цифры, нацарапанные на папке. – Вот номер доктора.

Я листаю дело и нахожу заключение психиатра. Агрессивное поведение в классе… переведен на домашнее обучение до конца семестра. Господи боже, пожалуй, убогие многоквартирные дома не главная моя проблема!

– Какой именно болезнью он страдает?

– СМП, – отвечает Ева. – Синдром маленького паршивца.

Она извлекает из ящика надкусанное печенье, задумчиво его рассматривает и отправляет в мусорную корзину.

– Доктор Тейлор толкует о неадекватном поведении, но я тоже кое-что смыслю. Этот парень ничем не отличается от сотен таких же оболтусов, живущих в этом районе. Отца нет, в роду сплошь наркоманы и алкоголики, и так далее.

– Но он еще ребенок. Он должен учиться. Нельзя лишать его возможности получить образование.

– Для этого есть вы. Станете приходить к нему два раза в неделю, и можно будет считать, что он получает образование. В конце концов ему торжественно вручат свидетельство об окончании школы. Советую вам непременно позвонить доктору Тейлору. Он даст вам ценные указания.

Когда я заканчиваю читать последнее, седьмое по счету личное дело, стрелки часов показывают почти шесть. Ева ушла час назад, унося с собой две коробки, набитые всякой всячиной – от конфетниц до фотографий собственных внуков. Я собираю свои записи. При мысли о предстоящих выходных меня охватывает тревога. Прежде чем погасить в офисе свет, я вспоминаю, что так и не позвонила психиатру. Вот еще морока. Шлепаюсь на стул. Сейчас, в пятницу вечером, он наверняка уже покинул свой кабинет. Но, по крайней мере, я могу оставить сообщение на его голосовой почте. Набираю номер.

– Доктор Тейлор слушает, – почти сразу откликается бархатный баритон.

– О… здравствуйте… я… не ожидала застать вас. Собиралась оставить вам сообщение.

– Именно так вам пришлось бы поступить, позвони вы на десять минут позже. Чем могу помочь?

– Меня зовут Бретт Болингер. Я новая учительница, которая будет заниматься с детьми на дому. Один из моих учеников – Питер Мэдисон, ваш пациент.

– Спасибо, что позвонили… Бретт. – Он усмехается. – Вы ожидали услышать автоответчик, а я ожидал услышать мужской голос.

– Не вы один, – улыбаюсь я. – Мужское имя – это крест, который я несу всю жизнь.

– Мне нравится ваше имя. По-моему, у Хемингуэя была героиня, которую звали Бретт.

Я откидываюсь на спинку стула, потрясенная его эрудицией:

– Да, в романе «И восходит солнце» есть героиня по имени Бретт Эшли. Моя мама… – Тут я сознаю, что пустилась в ненужные подробности. Как видно, психиатры обладают каким-то магнетизмом, благодаря которому у людей развязываются языки. – Простите. Я отнимаю ваше время. Давайте перейдем к делу.

– Не торопитесь. Я никуда не спешу.

Голос у него такой приветливый, что мне кажется, будто я говорю со старым другом, а не с психиатром. Придвигаю к себе лист бумаги и ручку.

– Так вот, ваш пациент Питер Мэдисон. Что вы можете о нем сказать?

Судя по долетающим до меня звукам, доктор устраивается на стуле поудобнее.

– Питер – очень необычный мальчик. Чрезвычайно сообразительный, обладает высоким интеллектом, но склонен манипулировать людьми. В школе от него просто житья не было. Наконец директор школы решил, что его поведение выходит за границы обычного хулиганства, и обратился ко мне за помощью. Я работаю с Питером с сентября, и мне еще многое предстоит выяснить. Надеюсь, мы с вами будем действовать заодно.

Он рассказывает мне о выходках Питера Мэдисона. Репертуар впечатляющий. Дразнил мальчика, страдающего церебральным параличом. Мучил хомячка в школьном «живом уголке». Незаметно состриг волосы у одноклассницы.

– Негативная реакция окружающих доставляет ему удовольствие. Ему нравится вызывать у других бурные эмоции. Чем сильнее всеобщее возмущение, тем охотнее он творит новые бесчинства.

От окна несет сквозняком, и я набрасываю на спину свитер.

– Но почему он стал таким? С ним плохо обращаются в семье или что-нибудь в этом роде?

– Мать Питера – женщина довольно ограниченная, но, несомненно, переживает за своего сына. Отца в пределах видимости не наблюдается. Возможно, у мальчика с этим связана серьезная эмоциональная травма. Но не исключено, что все психологические проблемы Питера имеют генетическое происхождение.

– То есть, попросту говоря, он врожденный психопат?

– Не исключено.

В книге «Девять чудесных месяцев», которую я сейчас штудирую, ничего не говорится о подобных вещах. Словно никаких врожденных проблем с психикой не существует в природе.

– Но Питер может быть очень обаятельным. Если захочет, конечно, – продолжает доктор. – В этом вы сами скоро убедитесь.

– Правда? Предвкушаю, как обаятельно он отхватит у меня прядь волос ножницами!

Доктор смеется:

– Вижу, я вас излишне запугал. Уверен, вы справитесь. Вы производите впечатление человека, который знает свое дело.

Какое глубокое заблуждение! Вот и доверяй после этого психиатрам.

– Мне бы очень хотелось, чтобы после каждой встречи с Питером вы мне звонили. Ваши наблюдения будут для меня чрезвычайно полезны. Договорились?

– Договорились. Я собираюсь к нему в понедельник. Вместе с Евой, учительницей, которая занималась с ним прежде.

Если только я не струшу и не улизну под каким-нибудь благовидным предлогом.

– В понедельник мой последний сеанс заканчивается в пять. Сможете позвонить где-нибудь в это время?

– Да, конечно, – машинально отвечаю я.

Каждая клеточка моего тела тоскует, предвкушая неизбежную встречу с будущим Ганнибалом Лектером.

Утром в понедельник я одеваюсь с особой тщательностью. Перебрав весь свой гардероб, я останавливаю выбор на синих свободных брюках и серебристо-сером кашемировом джемпере, который мама подарила мне на прошлое Рождество. Хочу произвести хорошее впечатление днем на своих учеников, а вечером – на Кэрри. По пути в офис думаю о предстоящей встрече. Надеюсь, что рабочий день пройдет без всяких накладок, а после Ева не станет обрушивать на меня поток своей нескончаемой болтовни. Тогда у меня будет достаточно времени, чтобы добраться до отеля «Маккормик» и отыскать ресторан «Хаятт».

Вскоре я понимаю, что болтовня Евы – ничто в сравнении с теми неприятностями, которые мне предстоит пережить. Едва я успеваю войти в офис и включить компьютер, как в дверях возникает громоздкая фигура мистера Джексона, моего непосредственного начальника.

– Только что звонила Ева, – сообщает он. – У нее возникли семейные проблемы, и сегодня она не сможет вас сопровождать. Но она уверена, что вы обойдетесь без ее помощи. Просила меня пожелать вам удачи, что я и делаю. – Он кивает, не утрудив себя даже подобием улыбки. – Удачи.

Я вскакиваю из-за стола, зацепившись джемпером за какую-то шероховатость. Прощай, хорошее впечатление!

– Но Ева собиралась представить меня ученикам, – лепечу я. – Хотела ввести меня в курс дела и все такое…

– Не сомневаюсь, она уже ввела вас в курс дела. Вы поедете на своей машине или на автобусе?

– Н-на машине.

– Прекрасно. Не забудьте вести учет израсходованного бензина. Как вам известно, мы возмещаем нашим сотрудникам транспортные расходы. – Он поворачивается, чтобы уйти.

Плевать я хотела на транспортные расходы! Моя жизнь под угрозой, а я буду думать о каком-то презренном бензине!

– Мистер Джексон, подождите! – кричу я, выбегая за ним вслед. – Там есть один ученик, Питер Мэдисон. Судя по всему, при контакте с ним могут возникнуть серьезные трудности. Думаю, мне не стоит отправляться к нему одной.

Он недовольно сдвигает брови:

– Мисс Болингер, я был бы счастлив предоставить вам персонального телохранителя. Но, к сожалению, наш бюджет не предполагает подобных трат.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он, не удостоив меня взглядом, удаляется по коридору. Все, что мне остается, – с горя грызть ногти.

Первый мой визит – к Амине Адаве, третьекласснице, живущей в Южном Моргане. Ищу нужный номер дома и наконец нахожу. Табличка с номером болтается над дверями многоквартирного здания совершенно заброшенного вида. Невольно вздрагиваю и останавливаюсь как вкопанная. Неужели здесь живут люди? Тут обшарпанная дверь открывается, и на улицу выбегает малыш, вслед за которым идет женщина, увлеченно разговаривающая по мобильному телефону. Одета она так, словно собралась в ночной клуб. Да, несомненно, здесь живут люди.

Бреду к подъезду, с тоской вспоминая свой офис в «Болингер косметик», цветы на окнах, маленький холодильник, набитый фруктами и бутылками с минеральной водой. В груди поднимается волна мучительно знакомого раздражения. И зачем маме понадобилось подвергать меня подобным испытаниям?

Прежде чем открыть дверь, я набираю полную грудь воздуха. Ручка такая грязная, что я берусь за нее через рукав пальто. Оглядываюсь по сторонам, словно прощаюсь с этим прекрасным миром, и обреченно захожу.

В узком коридоре темно, сыро, воняет мокрыми подгузниками и помойными ведрами. Повсюду валяются окурки и прочий мусор. Музыка в стиле рэп гремит так мощно, что пол у меня под ногами вибрирует. А вдруг источник этого жуткого грохота – квартира Амины? Нет, Господи, только не это! – беззвучно умоляю я.

На этом этаже номера двузначные, а мне нужен номер четыре. Значит, это этажом ниже, в полуподвале. Я спускаюсь по лестнице с бешено бьющимся сердцем. Ощущение такое, что лестница эта ведет в преисподнюю, где мне предстоит сгинуть навсегда. Скольким еще смертельным опасностям мне придется себя подвергнуть, прежде чем Брэд сочтет цель номер двадцать достигнутой? Помучаюсь еще неделю, решаю я, максимум две. Ко Дню благодарения с учительским поприщем будет покончено.

Вот я и внизу. Под потолком горит ослепительно-яркая лампочка. Из-за плотно закрытых дверей квартиры номер два доносятся потоки ругательств, таких изощренных, что у меня закладывает уши. Ноги мои прирастают к полу. Я почти готова повернуться, вбежать по лестнице и вырваться прочь из этого кошмарного дома. Но тут одна из дверей открывается, и в коридор выходит худенькая женщина со смуглой медовой кожей. Голову ее покрывает шелковый хиджаб, золотисто-карие глаза смотрят приветливо и доброжелательно.

– Я ищу квартиру номер четыре, – бормочу я, протягивая свое удостоверение. – Мне нужна Амина Адаве. Я ее учительница.

Женщина улыбается и жестом приглашает меня войти. Она закрывает дверь, оставив шум и вонь снаружи. В крохотной квартирке пахнет жареной курицей и экзотическими специями. Я снимаю туфли, женщина кивает и ведет меня в гостиную, где на обшарпанном диване лежит маленькая девочка. Одна ее нога закована в гипс и покоится на подушках.

– Привет, Амина. Я мисс Бретт. Буду заниматься с тобой, пока ты не можешь ходить в школу.

Пара темных глаз с восторгом смотрит на меня.

– Вы очень красивая, – говорит Амина с приятным арабским акцентом.

– Ты тоже, – улыбаюсь я.

На ломаном английском девочка рассказывает мне, что они приехали из Сомали прошлой зимой. Одна нога у нее короче другой, и ей сделали операцию, которая исправит этот недостаток. Жаль только, что теперь придется долго лежать и пропускать школу, вздыхает Амина.

Я глажу ее по руке:

– Ничего, мы постараемся, чтобы ты не отстала в учебе. Когда вернешься в школу, не придется догонять остальных. Давай начнем с чтения.

Едва я успеваю достать из сумки учебник, как в комнату вбегает малыш. Увидев меня, он испуганно прячется за спину матери.

– Привет, – говорю я. – Как тебя зовут?

– Абдулкадар, – отвечает он шепотом, робко выглядывая из своего укрытия.

Я повторяю это труднопроизносимое имя, и мальчуган расплывается в улыбке. Амина и ее мама тоже улыбаются, в глазах их светится гордость. Амина поудобнее устраивается на диване, ее брат залезает маме на колени. Все трое восхищенно слушают, как я читаю сказку о принцессе, не умевшей плакать. Рассматривают картинки, задают вопросы, переживают и смеются.

Пожалуй, здесь, в этой крохотной школе, я чувствую себя на своем месте. На этот раз все ученики полны желания учиться. Просто мечта учителя. Моя мечта, ставшая явью.

Двадцать минут спустя я уже еду по Энглвуду. В этом районе родилась и выросла одна из моих любимых певиц, Дженнифер Хадсон. Я пытаюсь сосредоточиться на этом отрадном обстоятельстве и не думать о том, что вся ее семья была здесь убита. Тем не менее по спине у меня пробегает дрожь. Свернув на Кэрролл-авеню и увидав нужный мне номер на стене большого зеленого здания, я вздыхаю с облегчением. Этот дом, по крайней мере, выглядит вполне прилично.

Из личного дела я знаю, что Санквита Белл находится на третьем месяце беременности и страдает болезнью почек. Она учится в выпускном классе, однако по виду этого никак не скажешь. Худенькая невысокая девочка выглядит максимум двенадцатилетней. Трудно определить, какой она национальности. По всей видимости, в ней течет кровь двух рас. На лице – ни следа косметики, кожа гладкая и блестящая, как ириска. Но взгляд ее ореховых глаз проникает мне прямо в сердце. Это усталые глаза взрослой женщины, уже узнавшей на собственном опыте, как суров и беспощаден этот мир.

– Прости, что опоздала, – говорю я, снимая пальто и перчатки. – Увидела на доме табличку «Джошуа-Хаус» и решила, что ошиблась адресом. А что это такое – Джошуа-Хаус?

– Приют для бездомных женщин, – бесстрастно отвечает она.

Я смотрю на нее, словно громом пораженная:

– Ох, Санквита! Мне очень жаль… Твоя семья… давно уже живет здесь?

– Моя семья живет не здесь. – Девочка поглаживает свой живот, пока совершенно плоский. – В прошлом году мама перебралась в Детройт, но я с ней не поехала. Не хочу такой жизни для своего ребенка.

Санквита не объясняет, что она понимает под «такой жизнью», а я не решаюсь спросить и молча киваю.

Она скрещивает руки на груди, словно защищаясь:

– Не надо меня жалеть. У меня все будет хорошо. И у моего малыша тоже.

– О, я в этом не сомневаюсь.

Мне хочется обнять ее, но я стесняюсь это сделать. Судя по всему, эта молодая леди не слишком любит фамильярности.

– У меня тоже нет родителей. Тяжело остаться одной на свете, верно?

Она пренебрежительно пожимает плечами:

– Конечно, неплохо, когда у малыша есть отец. Но если нет, то и горевать нечего.

Не успеваю я ответить, в комнату входит невысокая темноволосая женщина с грудным младенцем на руках.

– Привет, Санквита. Это твоя новая учительница? – Женщина берет меня под руку. – Меня зовут Мерседес. Идемте. Мы с Санквитой покажем вам приют.

Мерседес ведет меня сначала на сверкающую чистотой кухню, потом в столь же безупречно чистую столовую, где две женщины гладят белье. Санквита следует за нами по пятам. В гостиной несколько женщин сидят перед стареньким телевизором и смотрят какое-то шоу.

– Здесь очень уютно, – говорю я и оглядываюсь на Санквиту.

Она смотрит в пространство.

– У нас девять спален, – с гордостью сообщает Мерседес.

Мы останавливаемся у приоткрытых дверей офиса, где афроамериканка впечатляющих габаритов, сидя за столом, подсчитывает что-то на калькуляторе.

– Это Джин Андерсон, наш директор, – шепчет Мерседес и стучит в открытую дверь. – Мисс Джин, познакомьтесь с новой учительницей Санквиты.

Мисс Джин поднимает голову, окидывает меня беглым взглядом и вновь опускает глаза на калькулятор.

– Добрый день, – бросает она.

– Добрый день, – протягиваю я руку. – Меня зовут Бретт Болингер. Буду заниматься с Санквитой, пока она не может ходить в школу.

– Санквита, не забывай принимать лекарства, которые прописал тебе доктор, – говорит мисс Джин, не поднимая головы.

Я в замешательстве опускаю руку, Санквита бросает на меня смущенный взгляд.

– Да, конечно, мисс Джин. До свидания.

Поднимаемся по лестнице, мы с Мерседес впереди, Санквита на несколько ступенек сзади.

– Мисс Джин не слишком доверяет белым, – сообщает Мерседес. – А вообще, она очень добрая.

– Да… и невероятно приветливая…

– Ну, вы шутница! – Мерседес хихикает. – Вижу, вы с Санквитой поладите. Правда, Квита?

Санквита не удостаивает ее ответом.

Но вот мы на верхнем этаже. Санквита останавливается у дверей своей комнаты, скрестив руки на груди.

– Спасибо за экскурсию, – говорю я, прощаюсь с Мерседес и вхожу в комнату.

Две кровати, покрытые линялыми голубыми покрывалами, между ними – обшарпанный стол. Два разномастных платяных шкафа. Из окна открывается вид на улицу. Санквита опускается на кровать:

– Мы можем заниматься здесь. Моя соседка на работе.

В комнате нет ни одного стула, и мне остается только присесть на кровать рядом с Санквитой. Я стараюсь не смотреть на ее опухшие руки, воспаленные веки и розовые полосы на коже, похожие на свежие расчесы.

– Тебе нравится здесь жить? – спрашиваю я, доставая из сумки учебники.

– Да так, ничего, – пожимает она плечами. – В общем, здесь нормально. До этого я жила в другом приюте, вот там была полная жесть. Там у меня украли кошелек, а одна чокнутая тетка все время на меня наезжала. Один раз даже набросилась с кулаками.

– Господи, какой ужас! Досталось тебе?

– Насчет меня – плевать. Но она могла навредить малышу. Короче, после этого я перебралась сюда.

– Хорошо, что сейчас ты в безопасности. А как твое самочувствие?

– Ничего, – вновь пожимает она плечами. – Все время чувствую себя усталой, а так все нормально.

– Ты должна заботиться о себе. Скажи, может, я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Помогите мне получить свидетельство об окончании школы. Пусть малыш знает, что его мама была не какой-то там безграмотной дурой.

Она говорит «была», и это ударяет меня по ушам. Судя по всему, девочка больна очень серьезно.

– Что ж, давай приниматься за дело, – говорю я и открываю учебник химии.

Через час мне приходится сделать над собой усилие, чтобы закончить урок. С такой ученицей, как Санквита, можно заниматься бесконечно. Химия дается ей нелегко, но она слушает мои объяснения с напряженным вниманием и не отступает, не разобравшись во всех сложностях.

– Обычно химия для меня – настоящая засада, – признается она. – Но сегодня я все поняла.

Она не говорит, что подобным успехом обязана мне. Более того, я и сама так не считаю. Однако внутри у меня все поет от гордости.

– Вижу, прилежания тебе не занимать. – Я складываю учебники в сумку. – И способностей тоже.

– Когда вы еще придете? – спрашивает Санквита, разглядывая собственные ногти.

Я открываю свой ежедневник:

– А когда ты хотела позаниматься?

– Завтра? – предлагает она.

– Разве ты успеешь до завтра сделать домашние задания?

Взгляд ее становится холодным и непроницаемым.

– А-а, ясно. Вы должны заниматься со мной два раза в неделю, и все.

– Нет, не все, – качаю я головой.

Завтра у меня есть одно-единственное окно – в двенадцать часов. Время, предназначенное для обеда и работы с бумагами.

– Я могу приехать завтра в двенадцать. Тебе это подходит?

– Подходит, – кивает Санквита.

На ее лице не мелькает даже тени улыбки. Она не благодарит меня. Но все же я расстаюсь с ней с теплым чувством.

По пути на Уэнтворт-стрит набираю номер Брэда и посылаю ему эсэмэску:

Я создана для этой работы, Брэд! Еду к Питеру. Пожелай мне удачи.

Дверь мне открывает тучная женщина с сигаретой в руках и мобильным телефоном, прижатым к уху. Вероятно, это Отомн, мама Питера. На ней мешковатая футболка с изображением Губки Боба. Я улыбаюсь, глядя на забавную картинку, но толстуха, не улыбнувшись в ответ и не сказав ни слова, знаком предлагает мне войти.

В воздухе висит такой густой запах табачного дыма и кошачьей мочи, что у меня перехватывает дыхание. Окно завешено черным шерстяным одеялом, которое не позволяет дневному свету проникать в комнату. На стене я различаю картину, изображающую распятого Иисуса, взгляд его полон скорби, пробитые гвоздями ладони кровоточат.

Отомн опускает телефон и поворачивается ко мне:

– Вы учительница Питера?

– Да. Меня зовут Бретт Болингер. – Я протягиваю свое удостоверение, но она не дает себе труда взглянуть на него.

– Питер! Иди сюда.

Я нервно улыбаюсь и тереблю ремешок сумки. Отомн упирает кулаки в жирные бока и орет:

– Черт побери, Питер, где ты запропастился! Кому сказано, иди сюда!

Тяжело шлепая ногами, она выходит в коридор. Я слышу, как она барабанит в дверь.

– Ты что, оглох, паршивец? Учительница пришла. Тащи сюда свою задницу или я выломаю дверь.

Питер явно не горит желанием встречаться со мной. Мамаша продолжает колотить в дверь и осыпать сынка угрозами. Наконец я выхожу в коридор и говорю:

– Послушайте, может, мне лучше прийти в другой раз и…

Дверь внезапно распахивается. Здоровенный парень с гривой спутанных каштановых волос и пушком на подбородке надвигается на меня в полутьме коридора. Я невольно подаюсь назад.

– Добрый день, Питер, – лепечу я дребезжащим голосом. – Я мисс Бретт.

– Ну и зачем вы приперлись? – ухмыляется он.

Час в обществе Питера тянется бесконечно. Мы сидим за липким кухонным столом, взгляд парня устремлен в пространство. В соседней комнате Отомн беседует по телефону с некоей Бриттани. Громовые раскаты ее голоса заглушают мое жалкое блеяние, я пытаюсь говорить громче, но в этом соревновании у меня нет шансов. Порой Питер издает подобие рычания, всем своим видом показывая, что его терпение на исходе. Большинство моих вопросов он попросту игнорирует. Получив сердитый односложный ответ, я считаю это удачей. К концу урока мне удается немало узнать о неведомой Бриттани, но мой ученик по-прежнему остается для меня закрытой книгой.

Первый снег окутывает город легким белым покрывалом, круговерть снежинок в воздухе заставляет машины и людей замедлить свой бег. Пять часов вечера. Я поднимаюсь по лестнице и открываю дверь своего офиса, включаю свет и обнаруживаю на столе вазу с дивной красоты орхидеями. Наверное, это от Эндрю. Как мило с его стороны! Вскрываю конверт и читаю надпись на карточке:

Бретт, поздравляем с началом новой деятельности.

Счастливы за тебя.

С наилучшими пожеланиями,

Кэтрин и Джоад

И с чего я взяла, что это Эндрю? У него никогда не было привычки задаривать меня букетами. Надо будет обязательно пригласить Кэтрин и Джоада на обед в День благодарения.

На автоответчике горит красная лампочка. Поднимаю трубку и прослушиваю два сообщения.

«Привет, Бретт. Это Гаррет Тейлор. Беспокоюсь, как прошла ваша первая встреча с Питером. Мой пациент, назначенный на четыре часа, не пришел, так что можете позвонить мне, как только вернетесь».

Я набираю номер доктора. Он отвечает после первого же гудка.

– Добрый день, доктор Тейлор. Это Бретт Болингер.

Он испускает вздох, свидетельствующий скорее о чувстве облегчения, чем раздражения.

– Рад слышать, Бретт. А это Гаррет. Величать меня доктором совершенно ни к чему.

Мне нравится подобный неформальный тон. В конце концов, мы коллеги.

– Ну, как прошел день?

– Можно сказать, успешно. По крайней мере, мне удалось сохранить свои волосы в неприкосновенности.

Гаррет хохочет:

– Хорошая новость. Ну что, Питер оказался не так ужасен, как вы ожидали?

– Ох, нет, это настоящий засранец! – забывшись, говорю я, тут же заливаюсь краской и ладонью шлепаю себя по губам. – Простите. Понимаю, это звучит непрофессионально. Я всего лишь хотела сказать…

Гаррет снова заливается смехом:

– Напрасно оправдываетесь. Согласен, порой он ведет себя как засранец. Но может быть, хотя в этом нет никакой уверенности, нам с вами удастся привить этому засранцу хоть какие-то социальные навыки.

Я рассказываю, как Питер не желал выходить из комнаты.

– Но как только вы сказали, что уходите, он соизволил выйти. Это хороший признак. Значит, он хотел с вами познакомиться.

Тяжесть, лежавшая у меня на душе после визита к Питеру, куда-то исчезает. Десять минут мы обсуждаем все подробности моего знакомства с этой выдающейся персоной. Потом разговор неожиданно приобретает личный характер.

– Перед тем как стать домашней учительницей, вы работали в школе? – спрашивает Гаррет.

– Фактически нет. Пробовала, но это привело к печальным последствиям.

– Поверить не могу.

– Тем не менее это так. Дети смотрели на меня как на пустое место.

Неожиданно для самой себя выкладываю историю своего неудачного дебюта в школе Дугласа Киза, уснащая свой рассказ живописными подробностями. Он смеется, слушая меня, а я расхожусь все сильнее. На душе возникает приятная легкость, словно я воздушный шарик, парящий в голубом небе. Да, общение с опытным психотерапевтом явно имеет положительный эффект. Если бы подобную беседу мы вели в его кабинете, она наверняка обошлась бы мне в пару сотен баксов.

– Ох, простите, я отняла у вас столько времени, – спохватываюсь я.

– Вам незачем оправдываться. С пациентами я на сегодня покончил и очень рад возможности пообщаться с вами. И вот что я понял. Хотя общение с оравой подростков стало для вас тяжким испытанием, учить – ваше призвание.

– Честно вам скажу, моя мама думала точно так же. Она умерла в сентябре. И она очень хотела, чтобы я еще раз попробовала стать учительницей.

– Она хорошо вас понимала.

– Очень, – улыбаюсь я.

– Я отношусь к этой профессии с огромным уважением. Обе мои старшие сестры работали учительницами. Сейчас они уже на пенсии. Мама тоже работала в школе, но недолго. Представьте, то была совсем крохотная школа, всего несколько учеников.

– Правда? И когда это было?

– В сороковых годах. Когда мама забеременела, ей пришлось оставить работу. Больше она уже к преподаванию не вернулась.

Я проделываю в уме быстрый подсчет. Если его старшая сестра родилась в сороковых годах… значит ему как минимум шестьдесят.

– Жаль, – вздыхаю я.

– Да нет. По крайней мере, я никогда не замечал, чтобы мама о чем-то жалела. Как и большинство женщин в то время, она была вполне довольна участью домашней хозяйки.

– А почему вы решили заняться психиатрией?

– Моя история совсем не похожа на вашу. Мой отец был врачом, кардиохирургом. Предполагалось, что я пойду по его стопам. Я закончил медицинский факультет и должен был поступить в интернатуру. Но тут я заметил, что больше всего мне нравится общаться с пациентами, вести с ними разговоры, успокаивать их, вселять бодрость и так далее. Мой руководитель относился к этому неодобрительно. «Тейлор, – сказал он, – за вашу болтовню вам денег не платят. Помните об этом и заткните фонтан своего красноречия!»

– Как сурово! – смеюсь я. – А на меня молчаливые доктора всегда нагоняли тоску.

– Они, может, и рады были бы поболтать, но у них нет на это времени. На прием отводится двадцать минут, а им нужно успеть поставить пациенту диагноз и выпроводить его за дверь с кучей рецептов или направлений на анализы в руках. И тут же пригласить следующего. Я понял, что мне надо выбирать другую специальность.

– И, как мне кажется, вы не ошиблись с выбором.

Когда мы заканчиваем разговор, часы показывают шесть тридцать. Новая встреча с Питером теперь пугает меня куда меньше. Я знаю, что у меня есть верный союзник, Гаррет.

На тускло освещенной стоянке осталась одна-единственная машина – моя. Скребка у меня нет, и я перчаткой очищаю окна от снега. Однако выясняется, что они заледенели, и теперь придется ждать, пока они не оттают.

Я залезаю в машину и включаю обогреватель. На моем мобильнике горит красная лампочка. Пришло четыре сообщения: одно от Меган, одно от Шелли и два от Брэда. Все примерно одного и того же содержания:

Как прошел день? Как ты справилась с маленьким чудовищем?

Быстро набираю и отсылаю всем одинаковые ответы. В горле у меня вспухает горький ком обиды, который никак не удается сглотнуть. От Эндрю ни слова. Он не прислал даже банального «Все в порядке?».

Путь домой напоминает движение по полосе препятствий. Внезапно наступившая зима явно захватила водителей врасплох; в каждом квартале приходится стоять в пробках или совершать замысловатые маневры, двигаясь по кругу. До дома я добираюсь только в восемь двадцать. Прежде чем выключить зажигание, я бросаю взгляд на приборную панель. На ней горит сегодняшняя дата. Четырнадцатое ноября.

– Черт! – ору я и колочу по баранке кулаками. – Как я могла! У меня в голове дерьмо! Господи, что же теперь делать?!

Четырнадцатого ноября, в шесть часов вечера, я должна была ужинать с Кэрри Ньюсом.

Глава 12

Когда я звоню Кэрри в номер отеля «Маккормик», она проявляет столько доброты и снисходительности, что меня охватывает желание вновь сесть в машину и мчаться к ней.

– И не думай об этом, – отвечает она, когда я делюсь с ней своими планами. – Я только что смотрела новости, на дорогах полный коллапс. Боялась, что ты попала в аварию.

– Честно говоря, я почти жалела, что этого не случилось, – вздыхаю я. – По крайней мере, у меня имелось бы веское оправдание.

Она хохочет, так же весело и простодушно, как в детстве:

– Не переживай. Я неплохо поужинала и выпила бокал отличного вина. Конечно, в твоем обществе оно было бы еще вкуснее.

– Обычно я не совершаю подобных промахов. Но понимаешь, сегодня я в первый раз вышла на новую работу и… – Я осекаюсь.

Вряд ли стоит признаваться в том, что я заболталась с психиатром, который наблюдает одного из моих учеников, и забыла, что Кэрри ждет меня в ресторане отеля.

– Прости меня. – Я перевожу дух и добавляю: – За все прости, Кэрри.

– Забудь. Расскажи лучше о своей новой работе.

Сердце мое колотится как бешеное. Но я должна это сделать.

– Знаешь, я никогда себе не прощу, что вела себя как последняя идиотка… во время той нашей встречи. Ты доверилась мне, а я обманула твое доверие. А потом не ответила на твое письмо. Знала бы ты, как я кляну себя за это.

– Бретт, ну ты даешь! – смеется Кэрри. – С тех пор прошло столько лет! Мы были глупыми девчонками!

– И все равно, стоит мне вспомнить об этом, я сгораю со стыда. Наверняка тебе не просто было сделать подобное признание. И уж конечно, ты не ожидала такой реакции.

– Честно тебе скажу, Бретт, ожидала. Я понимала, для тебя это шок. Конечно, мне было обидно. Но я это пережила. И мне даже странно слышать, что ты терзалась все эти годы.

– А письмо? Ты написала мне, а я не ответила. Я должна была ответить немедленно, попросить прощения. Господи, какой я была трусихой!

– Прекрати. Я давным-давно тебя простила. – Кэрри смеется. – А теперь, будь так добра, прости себя сама!

– Постараюсь, – киваю я. – Но ты должна знать кое-что еще.

И я рассказываю о причине, побудившей меня найти Кэрри.

– Видишь, я решила возобновить нашу дружбу лишь потому, что этого хотела мама. Но, стоило мне получить от тебя весточку, я поняла, как сильно по тебе скучаю.

Кэрри молчит. У меня замирает сердце: сейчас она пошлет меня ко всем чертям.

– Твоя мама была очень мудрой женщиной, – наконец произносит она. – Жаль, что я не могу ее поблагодарить.

Кажется, уже много лет на душе у меня не было так легко, как сейчас. До этой минуты я даже не сознавала, как сильно меня угнетало сознание собственной вины. Я моргаю, смахивая слезы, и улыбаюсь:

– Мы с тобой не виделись восемнадцать лет! Расскажи, как ты жила все это время.

Выясняется, что Кэрри встретила любовь всей своей жизни. Вот уже восемь лет она живет с женщиной по имени Стелла Майерс, у них трое приемных детей. Раньше мне казалось, что люди, подобные Кэрри, ведут сумбурное и беспорядочное существование. Теперь я с удивлением отмечаю, что жизнь моей подруги куда более соответствует общепринятым нормам, чем моя собственная.

– Я так за тебя счастлива! – говорю я. – А как поживают твои родители?

– Прекрасно! Как и прежде, обожают готовить и принимать гостей. Помнишь, какие грандиозные завтраки они закатывали на Рождество?

– Еще бы! Вкуснее, чем у вас, не кормили нигде.

– Они по-прежнему отмечают все праздники с большим размахом. Если ты свободна в какое-нибудь воскресенье перед Рождеством, было бы здорово, если бы ты к ним приехала. Со своим бойфрендом, конечно. Мэдисон всего в двух часах езды от Чикаго. Мы бы наконец увиделись.

На меня накатывают воспоминания. Отец Кэрри в сандалиях на босу ногу, в одной руке видеокамера, в другой – стакан скотча. Ее мама, перебирая струны гитары, поет рождественские песенки.

– Я много рассказывала Стелле о тебе. Уверена, Бретт, вы понравитесь друг другу. Кстати, она тоже учительница. А родители будут просто на седьмом небе от счастья, если ты приедешь. У папы столько видео, где ты еще маленькая. Он всегда тебя любил, и твою маму тоже. Пожалуйста, приезжай!

Меня пронзает такое горячее желание увидеться с Кэрри, что я готова мчаться через всю страну. Прижав телефонную трубку к плечу, я заглядываю в свой ежедневник.

– Готово, – сообщаю я. – Вписала визит к твоим родителям огромными буквами. И на этот раз, Медвежонок Кэрри, я приеду точно. Обещаю.

Закончив разговор с Кэрри, я принимаюсь составлять меню для обеда на День благодарения и засыпаю, опустив голову на кухонный стол. В этом положении меня и застает вернувшийся с работы Эндрю.

– Просыпайся, соня, – говорит он, нежно поглаживая меня по руке. – Пора перебираться в кроватку.

Я открываю глаза и потягиваюсь:

– Который час?

– Всего десять пятнадцать. Вижу, сегодня ты совсем вымоталась. Ложись быстрее.

Я поднимаюсь из-за стола и замечаю неоконченное меню:

– Знаешь, мне хочется устроить обед на День благодарения. В мамином доме. Приготовлю те блюда, которые обычно готовила она. Что ты об этом думаешь?

– Почему бы нет? Но ты ведь знаешь, что Джоада и Кэтрин не будет в городе?

– Нет, не знаю, – хмурюсь я.

– Разве я тебе не говорил? – Эндрю пожимает плечами и открывает холодильник. – Вчера Джоад прислал сообщение. Они с Кэтрин летят в Лондон. Деловая поездка, насколько я понял.

– На День благодарения? Вот еще придумали! Я позвоню Кэтрин и попрошу ее перенести поездку.

Эндрю извлекает из холодильника кусок сыра и бутылку пива «Хейнекен».

– Ты и правда думаешь, что они пожертвуют Лондоном ради жареной индейки?

Внезапно я ощущаю пронзительный укол одиночества. Мне так хотелось провести этот первый праздник без мамы в кругу семьи. Я надеялась, мы поможем друг другу пережить боль утраты. Но, судя по всему, кроме меня, никто не испытывает боли. Никто не нуждается в помощи и поддержке. Я невольно испускаю сокрушенный вздох.

– Да, ты прав, на них рассчитывать не приходится. Значит, будем только мы с тобой, Джей, Шелли и дети. – Тут в голову мне приходит неожиданная мысль. – Слушай, а давай пригласим твоих родителей? Как они к этому отнесутся?

– Ну, они наверняка не приедут. Дальние путешествия – это не для них.

– А разве Бостон так уж далеко?

– По-моему, это неудачная идея.

Эндрю захлопывает дверцу холодильника и достает из ящика стола нож.

– Но почему? – Я смотрю на него в полном недоумении. – Когда наши дети вырастут и пригласят нас на День благодарения, ты тоже скажешь, что это неудачная идея?

Эндрю отрезает ломтик сыра и отправляет себе в рот.

– Дети? – произносит он, вскинув бровь. – Мне казалось, речь шла о том, что ты должна родить одного ребенка. Одного.

– Один или несколько, какая разница. Ты ведь понял, о чем я.

Он отправляет в рот еще кусок сыра и запивает пивом:

– Если у нас будет ребенок, ты, разумеется, захочешь проводить все праздники в его обществе. Это естественно.

Во рту у меня появляется горечь. Я знаю, каким будет ответ на мой следующий вопрос, и не хочу его слышать. Несомненно, лучше не задавать этот вопрос. Но я не могу удержаться.

– А ты? У тебя не будет желания проводить праздники в кругу семьи?

– Господи боже! – Эндрю ударяет по столу бутылкой. Пиво начинает пузыриться, словно закипев. Внутри у Эндрю, судя по всему, тоже все кипит. – Я согласился на ребенка, но тебе этого мало. Ты хочешь, чтобы я строил из себя гребаного Клиффа Хакстейбла. – Эндрю встряхивает головой и замолкает, потом произносит более спокойным голосом, явно пытаясь обуздать свое раздражение. – Для того чтобы идиотская сказка, которую ты придумала в детстве, стала явью, я готов изменить всю свою жизнь. А ты еще и недовольна!

– Эндрю, не сердись. Поверь, я очень ценю твою поддержку. Правда! – У меня начинает дрожать подбородок, и я прикрываю его рукой. – Я понимаю, тебе все это не нужно. Ты вынужден исполнять чужие желания.

В комнате повисает неловкое молчание, такое тяжелое, что мне трудно дышать. Эндрю вертит в руках бутылку и внимательно изучает наклейку. Потирает лицо рукой и говорит:

– Слушай, может, обсудим все это в другой раз? Сегодня выдался чертовски тяжелый день.

Я киваю, понимая, что другой раз может наступить очень скоро. Мы с Эндрю оба эгоисты. Я хочу, чтобы он разделял мои мечты, он ждет того же от меня. Прийти к согласию нам будет не просто.

Сегодня пятница. Визит к Питеру я намеренно отложила напоследок, сознавая, что встреча с ним – это серьезная угроза моему душевному равновесию. Отомн, открыв мне дверь, указывает в сторону кухни, где за обшарпанным столом сидит мой ученик. Сегодня он покинул свою комнату без боя, тем не менее его угрюмый вид не предвещает ничего хорошего. Мамочка его тоже держится не слишком приветливо. Она сидит в гостиной, откуда долетают клубы сигаретного дыма и голос Мори Повича.

Я вытаскиваю из сумки учебник алгебры:

– Сегодня, Питер, мы с тобой займемся математикой. В большинстве школ шестиклассникам еще не преподают алгебру. Ты попал в число избранных и должен этим гордиться. – Я открываю главу, посвященную многочленам. – Так, миссис Кифер наказала нам повторить деление многочленов. Начнем с упражнения номер один. Попробуй решить сам.

Питер равнодушно глядит в учебник, сдвигает брови и чешет голову.

– Не, не могу, – цедит он и отодвигает учебник. – Покажите как.

Я догадываюсь, что он валяет дурака. Миссис Кифер заверила меня, что Питер щелкает подобные задания как орешки. Тем не менее я беру лист бумаги и ручку:

– Давненько мне не приходилось решать примеры с многочленами. – Я переписываю пример, мысленно ругая себя за то, что не удосужилась повторить материал перед уроком.

Вскоре мне приходится извлечь из сумки калькулятор. Я погружаюсь в вычисления, записывая результаты на бумаге. Питер наблюдает за мной с довольной ухмылкой на лице.

Проходит не меньше пяти минут, прежде чем мне удается решить пример. Я вытираю пот со лба и с чувством законной гордости предъявляю результат Питеру.

– Решила! Ответ: 3y больше 8x в минус четвертой степени. – Я подвигаю к нему листок. – Сейчас объясню, как я это сделала.

Питер смотрит на листок с надменным выражением профессора.

– А отрицательные числа вы преобразовали? – снисходительно осведомляется он.

Я теряю дар речи. Щеки мои заливает румянец.

– То есть… ты имеешь в виду…

Скрывать свою растерянность более не имеет смысла.

Питер тяжело вздыхает.

– Для того чтобы определить частное у многочлена, отрицательные числа необходимо превратить в положительные, – произносит он усталым голосом. – Отрицательный числитель превращается в положительный знаменатель. Вы же это знаете, верно? Правильный ответ здесь: 3y больше 8x в восьмой степени.

Все, что мне остается, – это жалобно пролепетать:

– Да, конечно. Ты совершенно прав, Питер. Молодец!

Я опускаю голову и потираю виски. Питер, буравя меня взглядом, методично чешет свою левую ногу. Наконец я решаюсь поднять глаза и посмотреть ему в лицо.

– Достала эта чесня, – бурчит он. – Достала эта фигня!

Достала ты меня, дура безграмотная, вот что говорит его взгляд.

Когда я выхожу из дома Питера, уже начинает смеркаться. Проехав несколько кварталов, я останавливаюсь напротив пустующей детской площадки и достаю из сумки телефон:

– Привет, док… то есть Гаррет. Это Бретт.

– Привет. Как раз думал о вас. Как прошел сегодняшний день?

Я откидываю голову на подголовник:

– Только что проиграла в игре «А ты умнее семиклассника»?

Гаррет смеется:

– Насколько я помню, ваш ученик – всего лишь шестиклассник. Так что вы себе льстите.

Хотя настроение у меня хуже некуда, я невольно улыбаюсь. Засовываю гордость в карман и рассказываю про урок математики, где в роли учителя выступил Питер.

– Когда он поинтересовался, преобразовала ли я отрицательные числа, я уставилась на него как баран на новые ворота и чуть было не спросила: «А что такое преобразовать?»

Гаррет покатывается со смеху:

– Ох, я словно вижу эту сцену собственными глазами. Ничего, всем учителям время от времени попадаются ученики, которые умнее их.

– Боюсь, Питер решил, что на самом деле я официантка или что-нибудь в этом роде. Подумал, меня прислали к нему, потому что школа не может себе позволить нанять настоящую учительницу.

– Знаете, что я вам скажу? Питеру страшно повезло. Насколько я могу судить, лучшей учительницы, чем вы, и желать нельзя.

Мое сердце подпрыгивает от радости.

– А насколько я могу судить, Питеру страшно повезло с психиатром. Хотите услышать вторую часть моей трагической истории?

– Еще бы!

Я рассказываю, как Питер нахально чесался, сидя напротив меня, и сообщал, что эта фигня его достала.

– Всем своим видом он показывал, что имеет в виду меня и наши занятия!

– Ну, это вряд ли. Уверен, вы не способны достать даже такого отпетого типа, как Питер!

– Вы так говорите, потому что меня не знаете!

– Очень надеюсь в самом скором времени исправить этот просчет! – говорит Гаррет. – Уверен, наша встреча оправдает мои радужные предчувствия.

День сегодня выдался вовсе не такой паршивый, как мне казалось. Очень даже неплохой получился день.

– Спасибо. Вы очень любезны.

– Вы так говорите, потому что плохо меня знаете! – парирует Гаррет, и мы оба хохочем. – Ладно, не буду больше злоупотреблять вашим временем, – говорит Гаррет, отсмеявшись. – Ведь трудовая неделя уже закончилась.

Меня охватывает грусть. Хочется сказать, что я готова до бесконечности сидеть в холодной машине и болтать с ним. Что я вовсе не спешу возвращаться в пустую квартиру. Но вместо этого я желаю Гаррету приятных выходных и прощаюсь.

Снежинки танцуют затейливый танец в холодном ноябрьском воздухе. Дубы, стоящие по обеим сторонам Форест-авеню, тянут друг к другу голые ветви, точно разлученные любовники. Ухоженные лужайки скрылись под снегом, но тротуары и подъездные дорожки абсолютно чисты. Совсем недавно кирпичные особняки в стиле Тюдоров вызывали у меня восхищение. Но теперь меня задевает контраст между здешней идиллией и убожеством Южной стороны, где живут мои ученики.

Мы с Шелли сидим за кухонным столом, потягиваем каберне, закусываем сыром бри и посматриваем в окно, наблюдая, как Джей и Тревор лепят на заднем дворе снеговика.

– Офигенный сыр! – изрекаю я, отрезая очередной кусок.

– Это органический продукт, – сообщает Шелл.

– А я думала, все сыры органические.

– Как бы не так! Натуральными считаются только сыры из молока коров, которые питаются исключительно естественными кормами, то есть травой. Это мне разъяснили мои знакомые мамашки.

– Видишь, сколько новых знаний! А ты говорила, что, сидя дома, деградируешь умственно!

Шелли подливает себе вина.

– И все же эти наседки не слишком подходящая для меня компания, – вздыхает она. – Они полностью поглощены своими детьми, это замечательно, и никто их за это не упрекнет! Но это чертовски скучно! Я тут имела глупость спросить одну из них, что она сейчас читает. И она на полном серьезе ответила – доктора Сьюза.

Я прыскаю со смеху:

– О да, «Зеленые яйца и ветчина» – на редкость захватывающее произведение.

– А каковы повороты сюжета в «Сказках про слона Хортона» – закачаешься! – ухмыляется Шелли.

Мы снова хохочем до тех пор, пока Шелли не начинает всхлипывать.

– Я люблю своих детей, – бормочет она, вытирая слезы. – Но…

Задняя дверь открывается, и в кухню вбегает Тревор:

– Снеговик узе готов, тетя Блет!

Шелли резко поворачивается к сыну.

– Бррретт! – поправляет она. – Ррр! Ну-ка повтори!

Улыбка сползает с лица Тревора, и он стремглав выбегает прочь. Я с упреком смотрю на Шелли:

– Ему же всего три года! В этом возрасте практически все дети не выговаривают «р», и ты это прекрасно знаешь. Ты же логопед.

– Я была логопедом, – вздыхает Шелли. – А сейчас я никто.

– Неправда. Ты мать и жена, хозяйка дома, и это важнее всего…

– И мать я тоже хреновая. Сама слышала, как я сейчас рявкнула на Тревора. – Шелли сжимает голову руками. – От такой жизни я с ума сойду. Я знаю, это замечательно, когда у женщины есть возможность сидеть дома с детьми. Но я не способна изо дня в день резвиться на детской площадке! Меня уже воротит от всех этих игр и забав!

– Возвращайся на работу, – говорю я вполголоса.

– В довершение ко всему твой брат потерял ко мне всякий интерес, – хнычет Шелли.

– Это еще почему? Не верю.

Шелли отрезает ломтик сыра, внимательно его разглядывает и кладет на тарелку:

– Со мной стало не о чем говорить. Я скучная, занудная особа. И хреновая мать к тому же!

– Возвращайся на работу! – повторяю я. – Это единственный разумный выход.

– Может, стоит подождать хотя бы пару месяцев? – пожимает плечами Шелли. – Вдруг я войду во вкус.

– Тогда вам с Джеем стоит съездить куда-нибудь вдвоем, без детей. Неделька на каком-нибудь экзотическом острове – это то, что вам сейчас надо! Будете жариться на солнышке и пить коктейли из бокалов с крошечными зонтиками.

Шелли потягивается и критически оглядывает себя.

– Есть одна загвоздка, – вздыхает она. – Боюсь, мне будет трудновато запихать эти пышные телеса в купальник.

Я смущенно отвожу взгляд. Бедная Шелли! Что может быть хуже, чем сознавать, что твой IQ стремительно падает, а задница столь же стремительно растет.

– Ну ладно, фиг с ними, с золотистыми океанскими пляжами! – говорю я. – А как насчет Нью-Йорка? Или, скажем, Торонто? Походите по театрам, по магазинам и всласть займетесь сексом в отеле!

На губах Шелли мелькает слабое подобие улыбки.

– Может, на мой день рождения в феврале мы и выберемся куда-нибудь. В какой-нибудь город, совсем не похожий на Чикаго. Например, в Новый Орлеан.

– Отлично! Запланируйте все заранее. Устройте себе настоящий праздник. Да, кстати, о праздниках. Я решила, что на День благодарения мы должны собраться в мамином доме. Так, словно она по-прежнему среди нас.

Шелли вскидывает бровь:

– Значит, ты больше не держишь на нее обиды?

– Как тебе сказать? Когда я вспоминаю, что она скрыла от меня правду о моем отце, у меня закипает кровь. Но она наша мама, и мы должны ощущать ее незримое присутствие. Особенно в праздники.

Шелли прикусывает губу:

– Слушай, я как раз собиралась тебе сказать. Патти пригласила нас в Даллас. – (Сердце мое сжимается, но я молчу.) – Бретт, я уже три года подряд не проводила День благодарения с родителями. Пожалуйста, не расстраивайся, а то я буду чувствовать себя виноватой.

– Ну, это совершенно ни к чему, – качаю я головой. – Конечно, поезжайте к родителям. Мне будет вас не хватать, но это не смертельно.

Шелли гладит меня по руке:

– С тобой будут Эндрю, Джоад и Кэтрин. Уверена, вы прекрасно проведете время.

– Видишь ли, Джоад и Кэтрин… – Я осекаюсь, не договорив.

Мне вовсе не хочется, чтобы Шелли чувствовала себя виноватой. Ей и так сейчас нелегко.

– Ты права. Мы прекрасно проведем время.

Глава 13

Вечером накануне Дня благодарения мы с Эндрю загружаем в машину индейку, две бутылки вина, несколько DVD и ноутбук. Все остальное уже ждет нас на кухне в мамином доме, об этом я позаботилась заблаговременно. Но, как только мы выезжаем из гаража, колеса начинают скользить по обледенелому асфальту, и машина едва не врезается в бордюр на другой стороне улицы.

– Господи боже! – Эндрю, вцепившись в руль, нажимает на тормоза. – Не понимаю, почему тебе взбрело в голову устроить праздник в доме твоей матери? Отметили бы здесь, и никаких проблем.

Здесь? Эндрю никогда не говорит «у нас». Никогда не называет квартиру, в которой мы живем, нашей. Собственно, у него нет для этого никаких оснований. Квартира принадлежит не нам, а ему. Именно по этой причине мне хотелось устроить праздник в мамином особняке, единственном месте на земле, где я ощущаю себя дома.

Расстояние в три мили мы преодолеваем за полчаса. С каждой минутой настроение Эндрю неумолимо ухудшается. Погода ухудшается тоже. По крайней мере, так считает Эндрю.

– По прогнозам, скоро пойдет дождь со снегом, – ворчит он. – Лучше нам вернуться прямо сейчас.

– Но я должна все приготовить заранее. А продукты уже в маминой кухне. – (Эндрю беззвучно чертыхается.) – Осталось совсем немного, – пытаюсь снять напряжение я. – А у мамы так уютно. Будем жарить маршмеллоу в камине, играть в карты или скребл.

Взгляд Эндрю неотрывно устремлен на дорогу.

– Ты забыла, что кое-кто должен работать, – цедит он и, не глядя на меня, касается моей ноги. – Кстати, ты уже говорила с Кэтрин?

Всякий раз, когда он заводит речь о своей работе в «Болингер косметик», внутри у меня все сжимается.

– Она сейчас в Лондоне, забыл?

– Они улетели вчера. Ты могла позвонить ей в понедельник.

– Я решила, что время не слишком подходящее. До отъезда ей наверняка надо было переделать кучу дел.

– Хорошо, – кивает Эндрю. – Тогда позвони ей, как только она вернется.

Впереди возникают очертания маминого дома. Я радуюсь, как моряк в штормящем море, увидавший спасительный свет маяка. Машина останавливается.

– Наконец-то добрались! – с облегчением вздыхаю я и открываю дверцу.

Схватив тяжелую сумку, я поднимаюсь по ступенькам крыльца. Хоть бы Эндрю не стал возвращаться к этому неприятному разговору, молюсь я про себя.

Когда я заканчиваю возиться с клюквенным соусом и ставлю в духовку кленовый пекан, в доме пахнет так же вкусно, как при маме. Я снимаю передник и иду в гостиную. Комнату освещает янтарное сияние камина и венецианских ламп, из колонок доносятся затейливые переливы трубы Майлза Дэвиса. Эндрю сидит на диване, уставившись на экран ноутбука. Я опускаюсь рядом с ним:

– Работаешь?

– Просто смотрю, не появилось ли на рынке недвижимости каких-нибудь новых предложений.

Сердце мое начинает тихонько ныть. Он подыскивает дом. Увидав, какие цены его интересуют, я едва сдерживаю вздох, опускаю голову ему на плечо и смотрю на экран:

– Меган говорит, получить ипотеку под залог квартиры будет непросто.

– Словам Меган не стоит слишком доверять, – бросает Эндрю.

– И все же нам лучше подобрать что-нибудь поскромнее. Объединив свои сбережения, мы сможем купить небольшой, но вполне приличный дом.

– Вот уж не думал, что ты такая скряга. Господи, ты же скоро получишь огромное состояние!

Я судорожно сглатываю. Наступило время задать вопрос, который мне ужасно не хочется произносить вслух. Вопрос, который мучает меня уже несколько недель.

– Послушай, Эндрю, а что, если никакого наследства нет? Ты ведь не откажешься помочь мне выполнить все задачи из списка?

Эндрю поворачивается ко мне. Меж бровей у него залегает складка.

– Это что, проверка на вшивость?

– Нет, конечно. Просто мы не можем сбрасывать со счетов подобную вероятность. К тому же выполнить весь список будет не просто. Вдруг я не сумею найти своего отца? Ведь благодаря маминой скрытности я о нем абсолютно ничего не знаю. Вдруг у меня не получится забеременеть?

Эндрю вновь устремляет взгляд на экран ноутбука.

– Тогда мы оспорим завещание в судебном порядке, – произносит он. – И выиграем процесс, можешь не сомневаться.

Остановись, говорю я себе. Не требуй от него слишком многого. Если ты будешь на него давить, это его только разозлит.

– Значит, твоя готовность помогать мне никак не связана с деньгами? – спрашиваю я, чувствуя, как сердце бешено колотится под ребрами.

В глазах Эндрю вспыхивает раздражение.

– Ты считаешь, мне нужны твои деньги? Господи, я прошу об одном – помочь мне получить работу! А ты до сих пор не соизволила это сделать. Бретт, я выполняю все твои желания. Согласился завести собаку. Согласился, чтобы ты работала учительницей. В общем, все твои прихоти – закон для меня. Взамен я прошу об одной-единственной вещи: предоставить мне возможность работать в семейном бизнесе и получать достойную зарплату.

Все-таки речь идет о двух вещах, мысленно поправляю я. Тем не менее Эндрю прав. Он выполняет все мои просьбы. Пусть без всякой охоты, но выполняет. Чем же я недовольна?

– Все не так просто, – говорю я, поглаживая его ладонь. – Маме эта идея не нравилась. А она редко ошибалась в вопросах, связанных с бизнесом.

Эндрю сердито отдергивает руку:

– Я так понимаю, мы до конца дней своих будем жить по указке твоей матери?

Я нервно тереблю цепочку, висящую на шее:

– Нет, конечно. Но пойми, решения теперь принимает Кэтрин.

– Ерунда! Если ты ее попросишь, она тебе не откажет, и нечего делать вид, что это не так! – Взгляд его полыхает яростью. – Повторяю, я готов тебе помогать. Но я должен знать, что ты готова помочь мне! В конце концов, помимо твоих, у меня есть свои собственные жизненные цели!

Слова Эндрю не лишены логики. Может, мне пора наконец внять его доводам? Когда Кэтрин вернется из Лондона, позвонить ей. Через пару недель она наверняка подыщет для Эндрю подходящую должность. Он юрист, знает свое дело и сумеет быть полезным компании. Стоит мне сейчас сказать: «Да, я тебе помогу» – и напряжение, витающее в воздухе, исчезнет.

– Нет, я не могу тебе помочь, – выдавливаю я из себя. – Не могу идти против маминой воли.

Эндрю вскакивает с дивана. Я протягиваю руку, чтобы удержать его, но он уворачивается, словно мое прикосновение ему противно.

– Раньше ты была совсем другой, – цедит он. – Чуткой, доброй, покладистой. В последнее время ты изменилась до неузнаваемости. Ты уже не та девушка, которую я когда-то полюбил.

И снова он прав. Я совсем не та, что прежде. Глаза мои застилают слезы.

– Прости, Эндрю. Я не хотела портить вечер.

Он расхаживает по комнате туда-сюда, запустив руки в волосы. Выражение его лица хорошо мне знакомо. Он принимает решение. Размышляет, достойна ли я оставаться частью его жизни. Словно впав в оцепенение, я смотрю на него, не в силах произнести ни слова. Наконец он останавливается у балконной двери, спиной ко мне. Плечи его опущены, словно он только что сбросил тяжкий груз. Он медленно поворачивается ко мне:

– Ты не просто испортила вечер, детка. Ты испортила собственную жизнь.

Этой ночью мне не хочется спать в маминой кровати. Мама причинила мне слишком много бед. По ее милости я лишилась работы, дома, надежды. Лишилась Эндрю. Да, характер у Эндрю не из легких. Честно говоря, иногда он вел себя как стопроцентный эгоист. Но все же я чувствовала себя увереннее, когда он был рядом. А теперь он меня бросил, и я не смогу забеременеть.

Я устраиваюсь на диване в гостиной, накрывшись пледом. В комнату проникает свет уличных фонарей, и я различаю мамин взгляд, устремленный на меня. Она смотрит с фотографии, сделанной два года назад на церемонии вручения премии «Бизнес-леди года». Ее волосы оттенка «соль с перцем» подстрижены «шапочкой», подобную мальчишескую стрижку могли себе позволить только она и Холли Берри. Мама выглядит очень эффектно – высокие скулы, безупречно-гладкая кожа. Но, помимо внешней красоты, фотография передает особое выражение, которое было присуще маме: выражение спокойной мудрости. Я встаю, пересекаю комнату, снимаю фотографию с каминной полки и ставлю на столик у дивана. Снова ложусь, укрываюсь пледом и смотрю маме в лицо.

– Мама, ты понимаешь, что разрушила всю мою жизнь? Ты действительно этого хотела?

Мамины зеленые глаза, кажется, видят меня насквозь.

Я придвигаю фотографию ближе и буравлю ее взглядом:

– Зачем ты так со мной поступила? Зачем ты лгала мне всю жизнь? Ты знаешь, что из-за тебя я потеряла Эндрю, а вместе с ним – надежду осуществить свои мечты! – Слезы струятся у меня по вискам и затекают в уши. – По твоей милости я осталась совсем одна. Мне… мне уже много лет, – с запинкой произношу я. – Ты права, я ужасно хочу ребенка. Но теперь… теперь все мои мечты разбились… и я чувствую себя жертвой какого-то идиотского розыгрыша… – Я сажусь и жестом обвинителя наставляю палец на улыбающееся мамино лицо. – Надеюсь, теперь ты довольна? Тебе ведь никогда не нравился Эндрю, верно? Что ж, ты своего добилась. Он меня бросил. Теперь я одна на всем свете!

Я переворачиваю фотографию лицом вниз. Стекло, ударившись о кофейный столик, хрустит, но мне на это наплевать. Сворачиваюсь под пледом калачиком и плачу до тех пор, пока меня не одолевает сон.

Но вот сквозь балконную дверь в комнату проникают солнечные лучи, и я с облегчением пробуждаюсь от томительного сна. Первым делом выуживаю из-под пледа свой мобильник и проверяю, нет ли сообщений. Я отчаянно надеюсь, что Эндрю написал мне, и ненавижу себя за эту надежду. Но, увы, пришло лишь сообщение от Брэда, отправленное минувшим вечером.

Желаю счастливого праздника и вкусной индейки.

Я набираю в ответ:

И тебе того же.

Брэд сейчас в Сан-Франциско со своей ненаглядной Дженной. Внезапно я понимаю, что страшно соскучилась по нему. Будь он в городе, я пригласила бы его пообедать. Рассказала бы ему о своих горестях, послушала бы, какие проблемы возникают у них с Дженной. Как и мы с Эндрю, они порой не могут найти общий язык. «Мы словно два магнита, – жаловался как-то Брэд. – То притягиваем друг друга, то отталкиваем». Мы с Брэдом непременно распили бы бутылочку вина… Мы бы громко смеялись, а наевшись до отвалу, смотрели бы кино… В общем, провели бы время так, как я хотела провести его с Эндрю. Правда, чтобы вообразить уютный семейный вечер в обществе своего бойфренда, мне требовалось сделать над собой усилие. Стоит поставить на место Эндрю Брэда, фантазия моя без всякого напряжения начинает рисовать приятные картины.

Я уже собираюсь отправить сообщение, но тут взгляд мой падает на фотографию, лежащую на столике лицом вниз. Поднимаю ее. Взгляд мамы говорит, что она простила мне вчерашнюю грубость. В горле набухает знакомый ком. Я целую палец и прикладываю его к стеклу, оставив на маминой щеке отпечаток. Сегодня у нее иное выражение – она словно хочет меня подбодрить, просит не унывать и не опускать руки.

Смотрю на экран телефона. Пальцы, словно по собственной воле, набирают еще одну фразу:

Я по тебе скучаю.

Нажимаю кнопку «отправить».

Всего шесть часов утра. День одиночества расстилается передо мной, как русская степь. Снова смотрю, нет ли сообщений, и в досаде отшвыриваю телефон. Он с громким стуком падает на персидский ковер. Я плюхаюсь в кресло и яростно тру виски. Пожалуй, если я останусь дома и буду каждую минуту смотреть на экран, к концу дня у меня поедет крыша. Я натягиваю куртку, заматываю шею шарфом, сую ноги в мамины резиновые сапоги и выхожу на улицу.

Небо сегодня имеет стальной оттенок, лишь на востоке переливаются розовато-оранжевые отсветы. От ледяного ветра у меня перехватывает дыхание. Я надеваю капюшон и закутываюсь шарфом до самого носа. Иду по Лейк-Шор-драйв. Озеро Мичиган приветствует меня жутковатыми завываниями. Волны наскакивают на берег в бессильной злобе, отступают и вздымаются вновь. Засунув руки в карманы куртки, я плетусь вдоль берега. Дорожка, по которой летом бродят толпы туристов и несутся стаи бегунов, ныне совершенно пуста. Еще одно удручающее напоминание о том, что все жители города проводят праздник в кругу семьи и друзей. Сейчас они весело завтракают, попивают кофе с круассанами и решают, чем лучше начинить индейку.

Обхожу отель «Дрейк» и двигаюсь на юг. Впереди виднеется Феррис-вил – колесо обозрения, похожее на кольцо на пальце пирса Нэви-Пиер. Судя по унылому виду колеса, оно, подобно мне, чувствует себя заброшенным и никому не нужным. Неужели я обречена на одиночество до конца дней своих? Мужчины моего возраста, как правило, женаты, а если нет, предпочитают встречаться с двадцатилетними девчонками. Кому я нужна, зачерствелый объедок на столе любовных угощений?

Навстречу мне движется какой-то бегун, перед ним несется черный лабрадор. Я отступаю чуть в сторону, пропуская их, собака бросает на меня дружелюбный взгляд. Обернувшись, я смотрю на бегуна, одетого в синий спортивный костюм «Андер Армор». Где-то я уже видела этого человека. Он тоже оборачивается, и на мгновение наши взгляды встречаются. Судя по отразившемуся на его лице замешательству, он хочет подойти ко мне, но потом решает, что не стоит. Улыбнувшись и махнув рукой, он продолжает свой бег, а я буравлю взглядом его удаляющуюся спину. И тут меня осеняет! Мистер Барберри! Человек, с которым я разговаривала в вагоне… Человек, с которым я столкнулась, выходя из дому. Неужели это он?

– Привет! – кричу я, но шум волн заглушает мой голос.

Что есть мочи я несусь за ним вслед. Во время нашей последней встречи я торопилась, потому что меня ждал Брэд. Надо сказать ему, что сейчас я одна и никуда не спешу! Но для этого нужно его догнать. Увы, мои резиновые сапоги не способствуют спортивным достижениям. Он маячит на добрых пятьдесят ярдов впереди. Быстрее, быстрее, приказываю я себе. Но тут подошва моего сапога предательски скользит, и я падаю на задницу. Сижу на холодной обледенелой дорожке и с тоской наблюдаю, как стройный силуэт мистера Барберри исчезает вдали.

Господи боже, глубина моего нравственного падения воистину неизмерима! Суток не прошло с тех пор, как мы расстались с Эндрю, а я уже бегаю – в буквальном смысле этого слова – за совершенно незнакомым мужиком. Дошла, что называется, до ручки! А кто бы в подобных обстоятельствах повел себя иначе? Мало того, что мои биологические часы тикают все громче, так еще мама подложила мне мину замедленного действия, которая неминуемо взорвется в сентябре!

Когда я возвращаюсь в мамин дом, день уже разгорается. Но, как это часто бывает в ноябре, вскоре небо задергивает плотная завеса серых туч, скрывающая солнце. В воздухе появляются снежинки, кружатся и мгновенно тают, опустившись на мою куртку. С тоскливо сжавшимся сердцем я поднимаюсь по ступенькам крыльца. У меня нет ни малейшего желания проводить этот день в одиночестве. Не хочу походить на несчастную героиню какого-нибудь слезливого фильма, которая в День благодарения готовит обед для себя одной.

Я накрываю на стол в столовой, бережно расстилаю мамину вышитую скатерть, раскладываю льняные салфетки. Всю эту красоту она купила в Ирландии, где мы были три года назад, и с тех пор непременно использовала в дни семейных праздников. По щекам моим ручьями текут слезы. Кто бы мог подумать, что наши семейные праздники так быстро прекратятся!

Словно желая разбередить собственную рану, во всех подробностях припоминаю историю своих отношений с Эндрю. Почему, ну почему он меня не любит? Почему меня никто не любит? Слезы жгут мне глаза. Наверняка теперь, отделавшись от меня, Эндрю вздохнет с облегчением и быстренько найдет идеальную девушку, которая подходит ему во всех отношениях. На этой девушке он женится, и они будут счастливы.

Смаргивая дымку слез, я начиняю индейку всякой всячиной и ставлю ее в духовку. Механически подготавливаю ингредиенты для маминого коронного блюда – запеканки из сладкого картофеля. Все эти хлопоты оказывают на меня успокоительное действие. Когда приходит время выложить фрукты в вазу, я уже не плачу.

Три часа спустя я извлекаю из духовки восхитительную индейку. Без преувеличения, никогда прежде она мне так здорово не удавалась. При виде золотистой хрустящей корочки невольно текут слюнки. Потом настает черед картофельной запеканки. Соблазнительный запах мускатного ореха и корицы щекочет ноздри. Я достаю из холодильника фруктовый салат и клубничный соус, режу помидоры и зелень, потом раскладываю все по пластиковым контейнерам и запаковываю в корзинку для пикника, которую заблаговременно принесла из кладовки.

По пути звоню Санквите. Когда я приезжаю в Джошуа-Хаус, она ждет меня у дверей.

– Привет, солнышко! Возьми это, хорошо? – Я протягиваю ей корзинку, а сама возвращаюсь к машине. – Я сейчас вернусь!

– Вы привезли нам праздничный обед? – спрашивает она, с удивлением глядя на корзинку.

– Угу.

– Мисс Бретт привезла нам кучу всякой вкуснятины! – кричит Санквита, обернувшись в сторону холла. Она заглядывает в корзинку. – О, да тут не просто индюшачьи отбивные, а целая индейка! До чего вкусно пахнет!

Чтобы доставить в Джошуа-Хаус всю свою стряпню, мне приходится сделать три ездки. Санквита помогает мне разложить угощение на кухонном столе, все прочие обитательницы приюта толпятся вокруг, словно муравьи, увидавшие кусок сахара. Я уже знаю некоторых в лицо, а кого-то даже по именам. Таня, Мерседес и Юлония принимаются нам помогать.

– Ох, давно я не пробовала фаршированной индейки!

– До чего вкусно пахнет картофельная запеканка!

– Пирог с кленовым сиропом! Офигеть!

– Угощайтесь, мои дорогие! – говорю я, опорожнив последний контейнер. – Санквита, увидимся в понедельник.

– Нет, не уезжайте, – бормочет она, смущенно потупив взгляд. – То есть я хочу сказать, поешьте вместе с нами.

Я ушам своим не верю. Девочка, с ранних лет утратившая доверие к людям, открыла передо мной дверь в собственную душу. Точнее, лишь слегка приоткрыла. Мне очень хочется войти, но я понимаю, что сегодня этого лучше не делать.

– Спасибо за приглашение, но день сегодня выдался нелегкий, и я очень устала. Пожалуй, мне стоит вернуться домой.

Вот только где он, мой дом? Может, стоит спросить, нет ли в этом приюте для бездомных свободного местечка?

Плечи Санквиты напрягаются, лицо вновь становится непроницаемым.

– Да, конечно, вам надо отдохнуть.

Я провожу пальцем под глазами и обнаруживаю комочек засохшей туши для ресниц.

– К тому же я чувствую себя не лучшим образом. – Я смотрю на опухшее лицо Санквиты и замечаю у нее на лбу свежий расчес – зловещий признак тяжелой болезни. – А ты как себя чувствуешь, детка?

– Нормально, – бросает она, избегая смотреть мне в глаза.

Тут в кухне появляется Джин Андерсон, неприветливая директриса приюта. Один карман ее шерстяного пальто оторван, в руках у нее дорожная сумка.

– Мисс Джин! – восклицает Санквита. – У вас же сегодня выходной.

– Лиза, которая должна дежурить сегодня, позвонила и сказала, что больна, – сообщает мисс Джин. – Удивительно, почему болезни так любят случаться на праздники.

– Но ведь к вам же приехала дочь с внуками! – восклицает Мерседес.

– Ничего, она никуда не уедет до завтра, – говорит мисс Джин, вешая пальто в шкаф. Только тут она замечает меня. – Что вы здесь делаете?

Прежде чем я успеваю ответить, Санквита хлопает в ладоши:

– Мисс Бретт привезла нам индейку, пироги и еще много всего вкусного. Вот, посмотрите!

Не взглянув на стол, мисс Джин буравит меня глазами.

– Значит, вы решили угостить моих девочек? – цедит она.

– Да. Извините, но мне пора, – бормочу я. – Увидимся в понедельник, милая, – добавляю я и глажу Санквиту по руке.

Проехав три квартала, я резко торможу, разворачиваюсь, едва не врезавшись в бордюр, и возвращаюсь в Джошуа-Хаус. На кухне мисс Джин режет индейку на куски.

– О, отлично прожарилась. Мерседес, дорогая, накрывай на стол. – Улыбка сползает с лица директрисы, когда она видит меня. – Вы что-то забыли?

– Поезжайте домой, – выдыхаю я. – Я останусь здесь на ночь.

Она смотрит на меня как на пустое место и снова принимается резать индейку.

Я провожу рукой по своим спутанным волосам:

– Послушайте, мисс Джин, вы же понимаете: Управление средних школ, прежде чем принять меня на работу, проверило всю мою подноготную. Я не представляю ни малейшей опасности.

Она бросает нож на разделочную доску и смотрит на меня в упор:

– Никак не могу взять в толк, зачем вам понадобилось проводить праздник в приюте для бездомных? Вам что, больше некуда пойти?

– Просто мне здесь нравится, – отвечаю я, ничуть не покривив душой. – И нравится Санквита. К тому же все мои родные уехали, и я совершенно одна. А у вас, насколько я поняла, полон дом гостей. Возвращайтесь к ним.

– Конечно, мисс Джин, идите домой, – подхватывает Мерседес. – Вы ведь так давно не виделись с дочерью и внуками.

Мисс Джин молчит, закусив нижнюю губу, потом машет рукой в сторону своего кабинета:

– Зайдите ко мне на минуту.

Я послушно иду по коридору за ней. Обернувшись, я вижу, что Санквита, скрестив руки на груди, пристально смотрит мне в спину. Может, я нарушила невидимую границу? Бесцеремонно ворвалась в ее личное пространство? Наши взгляды встречаются. Она медленно вытягивает вперед руку и поднимает большой палец. Я едва не вскрикиваю от радости.

Когда мы оказываемся в кабинете мисс Джин, она сообщает мне, что приют сейчас полон, но обстановка в нем спокойная. Среди обитательниц нет ни алкоголичек, ни наркоманок, ни тех, кому досаждают своими домогательствами бывшие мужья и бойфренды.

– Гости – так мы их называем – должны покинуть приют не позднее семи часов вечера. После семи запрещено пользоваться кухней. Детей необходимо уложить спать не позднее девяти. Телевизор выключается в одиннадцать тридцать, и все расходятся по своим комнатам. Вы можете спать здесь. – Она указывает на узкую кровать у стены. – Белье мы меняем ежедневно, так что утром вы должны будете его снять. Эми Олли сменит вас в восемь утра. – Мисс Джин тяжело вздыхает. – Это все, что я хотела сказать. Есть какие-нибудь вопросы?

Я не хочу ее задерживать и поэтому молчу, хотя вопросов у меня множество. Например, все ли обитательницы психически нормальны? Есть ли в доме «тревожная кнопка» или что-нибудь в этом роде?

– Не волнуйтесь, я справлюсь, – говорю я, стараясь придать своему голосу уверенность, которой вовсе не ощущаю. – Можете спокойно ехать домой.

Но мисс Джин, уперев руки в бедра, смотрит на меня, словно хочет прожечь взглядом насквозь.

– Не знаю, какие мотивы вами двигают, – цедит она, – но если я выясню, что вы используете наш приют в каких-то корыстных целях, то выкину вас отсюда прежде, чем вы успеете достать пудреницу из своей дизайнерской сумочки и попудрить нос. Понятно?

– Использую ваш приют в корыстных целях? Нет. Честно говоря, мне совершенно непонятно, что вы имеете в виду.

Мисс Джин скрещивает руки на груди:

– Прошлой весной одна симпатичная белая дамочка, очень похожая на вас, явилась к нам и заявила, что хочет нам помочь. Мы нуждаемся в помощи, поэтому я разрешила ей приходить. А через неделю сюда нагрянула целая орава репортеров с телекамерами. Выяснилось, что мисс Благотворительница баллотируется в окружные судьи. И хочет, чтобы весь мир увидел, как она якшается с бездомными, и понял, что у нее доброе сердце.

– Я не собираюсь баллотироваться в окружные судьи. В этом можете не сомневаться.

Несколько мгновений мы сверлим друг друга глазами. Наконец мисс Джин отводит взгляд.

– Вот мой телефон, – тычет она в листок на столе. – Если возникнут вопросы, звоните.

Схватив сумочку, она выходит из комнаты, не попрощавшись со мной и не пожелав удачи. Я опускаюсь на стул. Сегодня День благодарения, и неплохо бы придумать, за что мне благодарить небо.

Глава 14

В понедельник утром мне звонит Брэд и спрашивает, смогу ли я после работы заглянуть к нему в офис. Весь день я ломаю себе голову, пытаясь догадаться, о чем же он хочет поговорить. Теперь, когда я поднимаюсь в лифте на тридцать первый этаж, догадки перерастают в уверенность. У него наверняка есть новости о моем отце.

Увидев меня, Брэд расплывается в улыбке.

– Привет, Б. Б.! – Он пересекает комнату и обнимает меня. – Спасибо, что приехала. – Отойдя на шаг, он окидывает меня взглядом и хмурится. – Выглядишь не лучшим образом. Устала?

– Ужасно вымоталась. В последнее время я хронически не высыпаюсь. – Я тру свои бледные щеки, надеясь вызвать на них подобие румянца. – Ну, рассказывай, какие новости?

Брэд тяжело вздыхает и указывает на кресло:

– Присядем.

Его напряженный ровный голос не предвещает ничего хорошего, но я отгоняю прочь дурные предчувствия.

– Твой Полонски нашел наконец моего отца?

Брэд садится в кресло напротив меня и снова испускает вздох.

– Он потерпел неудачу, Бретт.

– Что значит – потерпел неудачу? Насколько я помню, у него было целых шесть кандидатов.

– Он позвонил им всем. Один, как ему казалось, может быть тем, кто там нужен. Он жил в Чикаго летом семьдесят восьмого года. Есть лишь одна загвоздка: он не был знаком с твоей мамой.

– Может, он просто забыл? Скажи, а на гитаре этот человек играет? Пусть твой Полонски выяснит, не работал ли он в баре «У Джастина»!

– В то время он был аспирантом в Университете Де Поля. Про бар «У Джастина» даже не слышал. И у него полностью отсутствуют способности к музыке.

– Черт! – Я ударяю кулаком по подлокотнику кресла. – И почему мама не рассказала мне про этого Джонни прежде? Она-то наверняка знала о нем больше, чем мы сейчас. Но она, как выяснилось, думала только о себе. Не хотела вносить в свою жизнь лишних осложнений. А мне теперь приходится все это расхлебывать! – Пытаясь сдержать досаду, я поворачиваюсь к Брэду. – И как теперь намерен действовать Полонски?

– Боюсь, он уже сделал все, что мог. Попытался найти бывших владельцев «У Джастина», но выяснилось, что оба уже умерли. Судя по всему, Джонни получал свой гонорар в конверте, потому что никаких налоговых ведомостей не сохранилось. Он отыскал даже хозяина дома, где жили тогда твои родители и Джонни.

– Но это же здорово! Может, у него сохранился арендный договор. А если нет, все равно он что-то помнит и…

– Ничего он не помнит. Это глубокий старик, который живет в доме для престарелых. Он не каждый день способен вспомнить, как его зовут, не говоря уже о жильцах тридцатилетней давности.

– Но может, если попросить его хорошенько… или заплатить ему… он все же попытается вспомнить… – Скептическое молчание Брэда выводит меня из себя, тем не менее я продолжаю: – А что, если Джонни родился вовсе не в Северной Дакоте? Надо расширить круг поисков. Проверить людей с похожими именами, которые пишутся иначе.

– Бретт, мы должны признать: поиски зашли в тупик. У нас слишком мало информации.

– Этот твой сыщик, Полонски, не вызывает у меня доверия, – заявляю я, скрестив руки на груди. – По-моему, он просто валяет дурака.

– Бретт, разумеется, ты можешь нанять кого-нибудь другого. Но прежде взгляни на эти записи.

Он протягивает мне несколько листов с длиннейшими списками Джонов, Джонатанов и Джонни Мэннсов. Некоторые имена зачеркнуты, другие, напротив, обведены кружком. На полях – пометки с датами телефонных разговоров. Становится ясно, что мои упреки несправедливы. Бедняга Полонски из кожи вон лез, чтобы найти моего отца.

– Хорошо. Тогда скажи ему, чтобы продолжал поиски. Пусть достанет Джонни хоть из-под земли.

– Бретт, послушай. Я хотел тебе сказать… в общем, я решил освободить тебя от достижения этой цели.

– Как это – освободить? – Я резко поворачиваюсь к нему. – Ты что, предлагаешь мне сдаться?

Он забирает у меня листы:

– Нет, сдаваться ты не должна. И целей у тебя остается предостаточно. Я просто думаю, не стоит зацикливаться на этой. Найти человека, о котором мы ничего не знаем, кроме весьма распространенных фамилии и имени, невозможно. И с этим надо смириться. Не стоит впустую тратить время.

– Почему впустую? – кричу я, подавшись вперед. – Рано или поздно мы его найдем. Пусть твой Полонски продолжает работать. Как я сказала, расширяет круг. Возможно, мой отец старше, чем мы предполагали. Или моложе.

– Б. Б., но на такие поиски могут уйти годы. Не говоря уже о том, что они будут стоить целого состояния. Уверен, будет правильнее, если ты переключишься на другие цели и…

– Хватит об этом. Я не отступлю.

Он сдвигает брови:

– Бретт, я знаю, что ты сейчас испытываешь нехватку средств и…

– Уже не испытываю, – перебиваю я.

Взгляд его падает на мое запястье.

– О господи! Где твой «Ролекс»?

Я потираю место, где прежде красовались часы:

– Наручные часы – совершенно ненужная роскошь. Мобильник показывает время точнее.

У Брэда отвисает челюсть.

– Ты что, отдала часы в заклад?

– Нет, продала. На интернет-аукционе. И некоторые свои драгоценности тоже. Скоро настанет очередь дизайнерских костюмов и сумочек.

Брэд закрывает лицо руками:

– Ох, Б. Б., мне так жаль.

Он думает, что я бросаю деньги на ветер. Боится, что я никогда не найду своего отца. Я наклоняюсь и сжимаю его руку:

– Брэд, тебе совершенно ни к чему жалеть о том, о чем не жалею я. Теперь у меня есть деньги. Я могу продолжать поиски. Я непременно найду отца, друг мой. И это стоит любых затрат.

По губам Брэда скользит грустная улыбка.

– Что ж, наверное, хорошо, что ты уверена в победе. Я позвоню Полонски и попрошу его продолжить поиски.

– Как ты провел время в Сан-Франциско? – Я перевожу разговор на другое.

Брэд, уже в который раз, тяжело вздыхает:

– Неплохо. Правда, Дженна была очень занята. Представь себе, она сейчас пишет роман.

Он рассказывает, как они ездили в Халф-Мун-Бей, но я слушаю вполуха. Мысли мои поглощены неведомым отцом. Интересно, он похож на меня? Точнее, похожа ли я на него? Что он за человек? Обрадуется он, узнав, что у него есть взрослая дочь, или, напротив, не испытает ничего, кроме стыда и досады? А что, если он уже умер, приходит мне в голову, и сердце мое сжимается.

– Слушай, а Полонски искал Джонни Мэннса… только среди живых?

– Что?

– Мне нужно найти отца, жив он или мертв. Пусть Полонски поднимет свидетельства о смерти. Может, там отыщется кто-нибудь подходящий.

Брэд смотрит на меня с сочувствием и делает пометку в своем блокноте, скорее всего, только для того, чтобы меня успокоить.

– Как прошел День благодарения? – спрашивает он.

Я рассказываю о разрыве с Эндрю. Брэд пытается не выдать своих чувств, но в глазах его светится одобрение.

– Тебе необходим человек, который разделяет твои мечты, – говорит он, когда я умолкаю. – Ты этого заслуживаешь. И твоя мама никогда не верила, что Эндрю – тот человек, который тебе нужен.

– Может быть. Но теперь, когда я осталась одна, достижение некоторых целей стало особенно проблематичным.

Брэд смотрит мне прямо в глаза:

– Ты не долго будешь одна. Поверь мне.

Сердце мое совершает радостный кульбит. Чему радуешься, тут же одергиваю я себя. Брэд не свободен. Можешь на него не облизываться.

– Хочется верить, что ты прав, – говорю я, глядя в окно. – Так или иначе, после ухода Эндрю мне было невероятно тоскливо. И я решила провести праздник в Джошуа-Хаусе.

– Джошуа-Хаусе?

– Это приют для бездомных женщин. Там живет одна моя ученица. Ты себе не представляешь, как они мне обрадовались, кроме директора, которая в принципе недолюбливает белых. В приюте есть несколько человек, страдающих психическими заболеваниями. Но в большинстве своем там живут совершенно нормальные женщины, попавшие в сложную жизненную ситуацию.

– Вот как? – Брэд смотрит на меня с любопытством.

– Например, Мерседес – мать-одиночка, которая взяла ипотечный кредит с регулируемой процентной ставкой. Не смогла в срок выплатить проценты, лишилась прав на свою квартиру и осталась ни с чем. К счастью, она узнала о Джошуа-Хаусе. Теперь у нее и у детей хотя бы есть крыша над головой. – (Брэд смотрит на меня с улыбкой.) – Чему это ты улыбаешься?

– Ничему. Просто приятно на тебя смотреть. Если хочешь знать, я тобой восхищаюсь.

– Да ну тебя! – отмахиваюсь я. – Кстати, я решила работать в этом приюте волонтером. Буду дежурить каждую неделю, в ночь с понедельника на вторник. Ты должен там побывать и познакомиться с этими женщинами, особенно с Санквитой. Конечно, характер у этой девочки непростой. Но тем приятнее было, когда она попросила меня остаться на праздничный обед.

Брэд многозначительно поднимает указательный палец и встает. Подходит к шкафу и возвращается с хорошо знакомым мне розовым конвертом в руках:

– Прими мои поздравления.

Я различаю на конверте номер двенадцать и надпись: «Помогать бедным». Смотрю на Брэда в полной растерянности:

– Но я же еще… разве я…

– Ты и сама не заметила, как выполнила этот пункт. Действовала по зову сердца, без всяких скрытых мотивов. Именно этого и хотела твоя мама.

Я вспоминаю, как на прошлой неделе сделала пожертвование в «Хейфер интернешнл». У меня ушло на это пять минут, но другого способа приблизиться к получению заветного конверта я придумать не могла. Разумеется, мама хотела от меня иного, но где взять бедняков, которые нуждаются в моей помощи? И тут Провидение воздвигло на моем пути Джошуа-Хаус.

– Открыть? – спрашивает Брэд, указывая на конверт.

Я киваю, не доверяя собственному голосу.

– «Дорогая Бретт, возможно, ты помнишь историю, которую я рассказывала тебе, когда ты была маленькой. Сказку о человеке, который искал свое счастье. Он обошел весь свет и всех, кто ему встречался по пути, спрашивал, не известен ли им секрет счастливой жизни. Но никто не мог ему помочь. Наконец он встретил Будду, который согласился открыть этот секрет. Будда взял этого человека за руки, взглянул ему прямо в глаза и сказал:

– Никогда не делай зла. Всегда делай только добро.

Человек взглянул на Будду в недоумении.

– Но это слишком просто, – сказал он. – Этот секрет я знал, даже когда мне было три года от роду.

– Да, в детстве мы все об этом знаем, – ответил Будда. – А когда вырастаем, предпочитаем забыть.

Девочка моя, ты вспомнила секрет Будды, и я поздравляю тебя с этим. Теперь ты убедилась на собственном опыте: добрые дела наполняют жизнь счастьем».

Я заливаюсь слезами. Брэд опускается на подлокотник моего кресла и гладит меня по голове.

– Я так тоскую по ней, – всхлипываю я. – Так сильно тоскую…

– Знаю, – говорит он. – Мне знакомо это чувство.

Голос его слегка дрожит. Я поднимаю голову и вытираю глаза:

– Ты… ты скучаешь по своему отцу, да?

Он судорожно сглатывает и кивает:

– Да, по тому человеку, каким он был прежде.

Настает мой черед утешать его и гладить по голове.

Я очень быстро устаю. Плачу еще чаще, чем прежде. Мои груди, кажется, стали чувствительнее. Хотя со времени моих последних месячных мы с Эндрю занимались сексом всего два раза, я невольно начинаю надеяться… Нет! Об этом нельзя думать. Иначе я вспугну это чудо. И все же иногда в душе моей начинают бурлить пузырьки радости, и в такие моменты я едва не парю над землей.

Но в среду мне приходится заняться совсем не радостным делом. В четыре часа дня я приезжаю в квартиру Эндрю, нагруженная пустыми коробками, открываю дверь и зажигаю свет. В квартире холодно и безжизненно, и по спине у меня пробегает дрожь. Я кидаю на диван пальто и перчатки и поднимаюсь в спальню. Пока Эндрю не вернулся с работы, надо собрать свои вещи и уйти.

Времени мало, поэтому я бросаю свою одежду в коробки как попало. Сначала опустошаю платяной шкаф, потом принимаюсь за комод. И когда я успела накупить такую пропасть шмотья? На ум мне приходят обитательницы Джошуа-Хауса. В распоряжении каждой всего три ящика комода и половина небольшого шкафа. Меня охватывает чувство стыда за собственную ненасытность. Я загружаю четыре набитых до отказа коробки в багажник, отвожу в мамин дом, оставляю в холле и возвращаюсь за следующей порцией.

К восьми часам вечера я полностью вымотана. В квартире не осталось ни одной вещи, принадлежащей мне. Ни одежды, ни белья, ни косметики, ни шампуня. Вертя на пальце ключи от машины, я в последний раз прохожу через гостиную. Мысленно отмечаю все предметы обстановки, которые когда-то купила, мечтая сделать этот дом уютным. Да, когда-то я мечтала, что это будет мой дом. Я не только выплачивала половину ипотечного кредита и платила за свет и отопление, но и купила диван, кухонный стол, глубокое мягкое кресло и два телевизора. Поднимаюсь по лестнице и вспоминаю, как в первую же неделю после переезда сюда мы с Эндрю приобрели мебель для спальни. Широченную кровать из клена, два ночных столика и антикварный гардероб. Едва увидев эту громадину, я заявила, что не смогу без него жить. В ванной взгляд мой отмечает пушистые полотенца от «Ральфа Лорена» и коврик от «Миссони», которые я купила в магазине «Нейман Маркус». Я качаю головой, выключаю свет и спускаюсь по лестнице. В кухне, открыв шкаф, я любуюсь итальянскими тарелками, сверкающей посудой из нержавеющей стали, кофеваркой «Пасквини». В носу у меня начинает щипать.

Создается впечатление, что все в этом доме куплено мной. Если подсчитать, выяснится, что я потратила десятки тысяч долларов. Но я не могу вывезти всю обстановку, оставив Эндрю голые стены. Он лопнет от ярости. К тому же что мне делать с такой кучей мебели? Отправить на склад до тех пор, пока у меня не появится собственное жилье? Когда это произойдет, спрашивается? А что, если я действительно… Ну, в общем, сами понимаете что. Тогда я должна буду вернуться сюда? Или нет?

Я закрываю кухонный шкаф. Пусть Эндрю пользуется этой посудой. Всем, что я накупила. Я ничего не трону в знак того, что не держу на него зла.

И когда я уже застегиваю пальто, раздается скрип ключа в замке. Вот принесла нелегкая! Я выключаю свет в кухне и выхожу в коридор. Тут дверь открывается и до меня долетает женский голос.

Проскользнув в кухню, я прижимаюсь к стене за холодильником. Сердце колотится так бешено, что я боюсь, они услышат его стук.

– Я повешу твое пальто, – говорит Эндрю.

Его гостья что-то отвечает, но я не могу разобрать слов. Голос женский, в этом нет никаких сомнений. Замерев в своем укрытии, я судорожно решаю, как поступить. Может, просто выйти, как ни в чем не бывало? Нет, это будет выглядеть, словно я за ними подглядывала. Но если они меня обнаружат, то выйдет еще хуже. Покинутая женщина, притаившись в засаде, вынашивает планы кровавой мести.

– Я так рад, что ты пришла, – произносит Эндрю. – Ты освещаешь все вокруг, как солнышко.

В ответ она разражается идиотским хихиканьем. У меня перехватывает дыхание. Я зажимаю рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Судя по доносящимся до меня звукам, Эндрю открывает бар и достает оттуда бутылку.

– Давай поднимемся наверх, в спальню, – предлагает он.

Она снова разражается хихиканьем.

Стоя в темной кухне, я вижу, как Эндрю поднимается по лестнице с бутылкой «Гленливет» и двумя стаканами в руках. По пятам за ним следует Меган.

На следующий день я стою у дверей дома Эндрю и встречаю грузовой фургон. Из фургона выходят четыре дюжих грузчика в синих комбинезонах и кожаных перчатках.

– Ну, что надо перевезти, мисс? – спрашивает один, с козлиной бородкой.

– Я хочу вывезти из квартиры номер четыре абсолютно все.

– Все-все?

– Именно так. За исключением коричневого кресла в гостиной. – Я открываю дверь подъезда. – Так и быть, матрас оставьте тоже.

Я набиваю коробки постельным бельем и полотенцами, тарелками, кастрюлями и столовыми приборами. Грузчики вытаскивают мебель. В поте лица мы трудимся часа три, но успеваем закончить до возращения Эндрю. Удовлетворенно оглядываюсь по сторонам. Теперь здесь ничего не напоминает обо мне. Квартира, так и не ставшая для меня домом, имеет совершенно нежилой вид.

– Ну и куда все это везти? – спрашивает грузчик с козлиной бородкой.

– Кэрролл-авеню, Джошуа-Хаус.

Утром 11 декабря я с полным баком бензина и полным багажником подарков отправляюсь на рождественский обед к родителям Кэрри. Два часа спустя паркую машину у обочины, в длинном ряду других автомобилей. Я устала, меня подташнивает, но при виде симпатичного желтого особняка в душе вспыхивает радость. Во дворе выложена надпись, почти занесенная снегом: «Здесь живет счастливая семья». Кое-что в этой жизни не меняется, и это здорово, думаю я с улыбкой.

Цепочки следов на снегу говорят о том, что гостей сегодня собралось немало. Когда я достаю подарки из багажника, дверь дома открывается и оттуда выходит женщина в джинсах и флисовой жилетке. Она идет по дорожке, поскальзывается и чуть не падает. Мы обе прыскаем со смеху.

– Бретель! – кричит она. – Ты приехала! Поверить не могу!

Мы сжимаем друг друга в объятиях. Глаза мои полны слез.

– До чего я рада тебя видеть, – бормочу я. – Ради этого стоило тащиться в такую даль.

Кэрри отступает на шаг в сторону, разглядывая меня:

– Вау! Ты даже симпатичнее, чем на фотографии в «Фейсбуке».

Я качаю головой и тоже смотрю на нее во все глаза. Каштановые волосы подстрижены коротко, почти по-мужски. Несомненно, она чуть полновата – не меньше пятнадцати фунтов лишнего веса, – но при ее высоком росте это не слишком заметно. Ее гладкая кожа сияет румянцем, огромные голубые глаза за стеклами очков лучатся радостью.

– А ты, ты просто красавица! – выдыхаю я и стряхиваю снег с ее рукава.

– Идем скорей в дом!

– Подожди. Прежде я должна кое-что сделать. – Я беру ее за локоть и смотрю ей прямо в глаза. – Прости меня, Кэрри. Прости за то, что я так с тобой поступила.

Ее румянец становится еще ярче.

– Какая ты смешная! – машет она рукой. – Мне не за что тебя прощать. Идем наконец! – тянет она меня за рукав. – Все уже тебя заждались!

Запах свежесваренного кофе, болтовня и смех, доносящиеся из комнаты, – все это словно возвращает меня в прошлое, в старый дом Ньюсомов на Артур-стрит. Трое детей Кэрри, представители двух рас, сидят за дубовым столом с иголками в руках и нанизывают на длинную нить попкорн и ягоды клюквы. Я опускаюсь на стул рядом с девятилетней Тейлой.

– Помню, как-то на Рождество мы с твоей мамой, бабушкой и дедушкой тоже делали ожерелье из попкорна. Тогда мы все вместе ездили на север, в Эгг-Харбор. – Я поворачиваюсь к Кэрри. – До сих пор помню старый деревянный дом твоих бабушки и дедушки. Там было так уютно.

– Сейчас этот дом принадлежит моим родителям, – сообщает Кэрри. – У нас будет повод вспомнить прошлое. Папа всю неделю пересматривал старые видео, отбирал, что стоит показать в честь твоего приезда. Наверняка там есть кадры, снятые в Эгг-Харборе.

– Да, из твоего папы вышел бы классный кинооператор. Я помню, он никогда не расставался с камерой. Помнишь, он снял, как мы с тобой загораем, а вокруг еще лежит снег?

Мы заливаемся смехом. Тут в комнату входит Стелла с чашкой кофе в руках. Она невысокого роста, худенькая. Коротко подстриженные белокурые волосы, очки в темной оправе. Выглядит она очень серьезной, немного суровой и напоминает тренера по фитнесу. Но, стоит ей улыбнуться, черты ее смягчаются, выражение становится приветливым и дружелюбным.

– Привет, Бретт! Как здорово, что ты приехала!

Она ставит на стол чашку, подходит ко мне и протягивает руку. Сияя улыбкой, смотрит мне в глаза:

– Кстати, меня зовут Стелла.

Я расплываюсь в улыбке, радуюсь тому, что Кэрри сделала такой удачный выбор. Вместо того чтобы пожать руку Стеллы, я заключаю ее в объятия:

– Страшно рада с тобой познакомиться, Стелла.

– Я тоже. Кэрри все утро проторчала у окна, выглядывала, не едешь ли ты. Прежде она так сильно волновалась лишь тогда, когда у нас появлялся очередной ребенок. – Стелла смеется и подмигивает Тейле. – Хочешь кофе? – обращается она ко мне.

– А может, лучше стаканчик «Кровавой Мэри»? – вскинув бровь, предлагает Кэрри. – Еще есть «Мимоза» и мамин фирменный яичный коктейль.

Я смотрю на детей, которые пьют горячий шоколад из больших кружек.

– А еще шоколад у вас есть?

– Шоколад?

Я кладу руку на живот:

– Да, сейчас мне стоит воздержаться от спиртного.

Взгляд Кэрри опускается на мой плоский живот, в котором, как я надеюсь, зародилась будущая жизнь.

– Так ты?.. Неужели?

– Может быть, – смеюсь я. – С уверенностью ничего сказать нельзя, но у меня десятидневная задержка. К тому же я постоянно чувствую себя усталой… и частенько подташнивает…

Кэрри обнимает меня:

– Но это же замечательно! – Она отступает на шаг и пристально смотрит на меня. – Замечательно, правда?

– Не то слово.

С чашкой шоколада в руках я следом за Кэрри иду в гостиную, где собралась куча гостей всех возрастов. В углу возвышается искусственная елка, в камине весело потрескивают самые настоящие дрова.

– Господи боже! – кричит мистер Ньюсом, увидев меня. – Немедленно расстилайте красную ковровую дорожку! К нам пожаловала восходящая звезда Голливуда!

Он подхватывает меня и кружит так, что я едва не теряю сознание. Я смотрю на отца Кэрри сквозь пелену слез. В его бороде поблескивают нити седины, поредевшие волосы, по-прежнему завязанные в конский хвост, тоже посеребрились. Но его улыбка по-прежнему ослепительна.

– Как я рада вас видеть! – говорю я.

К нам подходит мама Кэрри. Они изменилась очень мало, светлые волосы по-прежнему густые и вьются волнами.

– Теперь моя очередь. – Она сжимает меня в объятиях, таких нежных и уютных, что меня охватывает невыразимо приятное чувство. Кажется, я вновь ощущаю близость мамы.

– Ох, как я по вас скучала, миссис Ньюсом! – бормочу я, вдыхая запах ее духов.

– Я тоже по тебе скучала, милая моя девочка, – шепчет она. – Еще бы, ведь мы с тобой знакомы почти тридцать лет. Прошу тебя, зови нас Мэри и Дэвид. Пойду принесу тебе поесть. Дэвид испек чудный пирог с грибами. Да и мой тыквенный пудинг стоит попробовать. С карамельным соусом он так хорош, что за него можно душу отдать.

У меня такое чувство, будто я вернулась домой. Меня окружают любовь и внимание. Господи, как приятно смотреть на эту эксцентричную пару в грубых шерстяных свитерах и сандалиях «Биркеншток»! Мое сердце, где после смерти мамы и ухода Эндрю поселилась пустота, оживает и наполняется любовью.

Через несколько часов у меня от беспрестанной болтовни и смеха начинает болеть горло. Гости разъехались, и мы с Кэрри, Стеллой и Мэри сидим на кухне, доедая остатки пирога. Дэвид зовет нас из своего кабинета:

– Идите сюда, посмотрите, что я для вас приготовил.

Мы входим в его уютный, обшитый сосновыми панелями кабинет. Дети Кэрри устраиваются на ковре перед телевизором, словно предвкушая мультики. Вместо этого на экране появляются две девочки, в которых с трудом можно узнать нас с Кэрри. Мы обе смотрим на экран, не отрывая глаз, подшучиваем друг над другом и покатываемся со смеху.

Дэвид указывает на полки, сплошь заставленные дисками:

– У меня ушло полгода на то, чтобы перевести все старые пленки VHC в формат DVD. Вот этого момента никто из вас точно не помнит!

Он вставляет очередной диск и нажимает кнопку «плей».

На экране – очаровательная молодая брюнетка со стрижкой в стиле Фарры Фосетт. На ней длинное синее пальто, расстегнутое на сильно выпирающем животе. Она ведет за руки двух маленьких белобрысых мальчуганов. Я сползаю с дивана и становлюсь перед телевизором на колени, прижав руку к дрожащим губам.

– Мама… – Голос мой внезапно становится хриплым. – Это же моя мама! Беременная… мной!

Кэрри протягивает мне пачку бумажных салфеток, и я вытираю слезы.

– Какая она красивая, – шепчу я, но если приглядеться, видно, что в ее прекрасных глазах стоит печаль. – Откуда у вас эта пленка?

– Я снял эти кадры, когда мы все жили на Босворт-авеню.

– Босворт? Вы хотите сказать, на Артур-стрит?

– Да нет. Мы познакомились с твоей мамой еще раньше. Представь себе, мы с Мэри были ее первыми клиентами.

Волосы у меня на загривке встают дыбом. Я медленно поворачиваюсь к Дэвиду:

– Прошу вас, припомните точно, когда вы познакомились с мамой.

– Мы переехали на Пасху… Значит, дело было весной… но какой же это был год… – Он вопросительно смотрит на жену.

– Семьдесят восьмой, – подсказывает Мэри.

Ошеломленная, я с трудом перевожу дух. Вопрос, который мне необходимо задать, застревает у меня в горле.

– Джонни Мэннс, – наконец выдавливаю я из себя. – Вы его знали?

– Джонни? Еще бы! – восклицает Дэвид. – Он играл на гитаре в баре «У Джастина».

– Классный был музыкант, – подхватывает Мэри. – И чертовски хорош собой! Все женщины в нашем квартале были в него немного влюблены.

Здесь, в этой комнате, рядом со мной сидят два человека, которые знали моего отца.

Глава 15

Прошу вас, расскажите о нем! – умоляю я. – Расскажите все, что о нем знаете.

– Могу предложить тебе кое-что получше рассказа, – говорит Дэвид, встает и принимается перебирать диски. Читает надпись на пластиковой коробке и возвращается к телевизору. – Я как-то раз снял его выступление в баре. Мы все были уверены, что он далеко пойдет.

Он нажимает «плей». Сердце мое готово разорваться. Маленький, скудно освещенный бар, набитый посетителями, в основном молодыми. Камера выхватывает музыканта, который сидит на высоком табурете с гитарой в руках. Я вглядываюсь в него так пристально, что у меня начинает ломить глаза. Шапка непослушных темных волос, густая борода и усы. Темно-карие глаза, кажется, смотрят прямо на меня. Эти глаза хорошо мне знакомы. Я вижу их всякий раз, как подхожу к зеркалу. С губ моих невольно срывается стон, и я зажимаю рот рукой.

– Следующая композиция – из альбома «Битлз», который сами они назвали «Белым», – объявляет Джонни. – Пол Маккартни написал эту песню в Шотландии весной шестьдесят восьмого года. По его словам, песня стала его откликом на конфликты между белыми и цветными, участившиеся в Соединенных Штатах. – Музыкант касается струн. – В английском сленге слово «птица» означает также женщина.

Он играет вступление и начинает петь. Его голос кажется мне ангельским. Не в силах сдержаться, я начинаю всхлипывать. Джонни поет о черной птице с перебитыми крыльями, которая тоскует о небесах, тоскует о свободе. О том, что всю свою жизнь эта птица ждет одного упоительного мгновения полета.

Я думаю о маме, обремененной двумя маленькими детьми, накрепко связанной с мужем, которого она не любила. Наверное, она тоже тосковала об утраченных крыльях.

А я сама? Разве я не жду упоительного момента, когда, взглянув в глаза незнакомого человека, узнаю в нем отца, о котором тосковала всю жизнь?

По моим щекам текут слезы. Песня заканчивается. Джонни уходит, его сменяет какая-то певица. Не спрашивая, я нажимаю на кнопку «повтор» и смотрю кадры с Джонни еще и еще раз. Я слушаю голос своего отца, касаюсь пальцами экрана и глажу его прекрасное лицо, его изящные руки.

Просмотрев видео четыре раза, я погружаюсь в молчание. Мэри и Дэвид сидят рядом со мной на полу. Он протягивает мне диск:

– Теперь это твое.

Я киваю и глажу диск:

– Это мой отец.

– Дети, а не поиграть ли нам в «Уно»? – восклицает Стелла. – Кто первый добежит до кухонного стола, будет раздавать карты!

– Ты давно об этом знаешь? – спрашивает Мэри, удостоверившись, что дети нас не услышат.

– Да нет. Узнала уже после маминой смерти. Она оставила мне свой дневник. – Я перевожу взгляд с лица Мэри на лицо Дэвида. – А вы знали об этом?

– Нет, что ты, – качает головой Дэвид. – Твоя мама была не из болтливых. Но, конечно, мы догадывались, что он влюблен в нее по уши.

Я снова начинаю всхлипывать, то ли от радости, то ли от потрясения. Мэри гладит меня по спине, успокаивая.

– А… какой он был? – спрашиваю я.

– Замечательный. Лучше не бывает.

– Да, Джонни был отличным парнем, – кивает Дэвид.

– Вам… вам известно, где он сейчас? – выдыхаю я.

– В последний раз, когда мы получили от него весточку, он жил на Западе, – отвечает Мэри. – Но это было пятнадцать лет назад.

– Где именно на Западе? В Лос-Анджелесе?

– Нет, в Сан-Франциско. Но мы давно потеряли с ним связь. Он мог переехать куда угодно.

– И все-таки теперь в руках у меня нить, которая может к нему привести. Несколько месяцев назад я наняла детектива, но пока поиски были безрезультатны. Вы не представляете, сколько в этой стране Джонни Мэннсов.

Дэвид вскидывает голову:

– Детка, но его фамилия вовсе не Мэннс, а Мэнсон. Мэннс – это его сценический псевдоним. Он не хотел выступать под своей настоящей фамилией, потому что она вызывала мрачные ассоциации. В семидесятых все еще слишком хорошо помнили серийного убийцу Чарльза Мэнсона.

Смысл его слов доходит до меня с трудом.

– Джонни Мэнсон. Господи боже! Как же я вам благодарна! Теперь я точно его найду. – Я поочередно сжимаю Дэвида и Мэри в объятиях.

– Твоя мама, скорее всего, даже не знала его настоящей фамилии. Мне-то она известна только потому, что в то лето я подрабатывал барменом и составлял платежные ведомости.

– Если бы не встреча с вами, я искала бы его до скончания веков!

По моей спине пробегает дрожь. Цель номер девять привела меня к Кэрри, Кэрри привела меня к отцу. Неужели мама знала, что все выйдет именно так? Я убила двух зайцев одним выстрелом.

Пока Кэрри загружает в мою машину пакеты, полные всяких вкусностей, я звоню Брэду.

– Не возражаешь, если я пару секунд поговорю по телефону? – спрашиваю я у Кэрри.

– Конечно нет, – откликается она, устраивая в багажнике огромную банку домашнего черничного варенья.

– Я включу громкую связь, и ты тоже пообщаешься с Брэдом. Он невероятно милый.

– Не сомневаюсь, – вскидывает бровь Кэрри.

В трубке раздается голос Брэда, и я машу рукой.

– Выяснилось, что моего отца зовут Джон Мэнсон, а не Мэннс, – говорю я, не тратя времени на приветствия. – Срочно сообщи об этом Полонски. Я только что смотрела видео, где снят отец. Он невероятно красивый.

– Б. Б., где ты? Мне казалось, ты собиралась в Висконсин.

– Именно там я сейчас и нахожусь. В гостях у родителей Кэрри. Она сама стоит рядом. У меня работает громкая связь, так что можешь с ней поздороваться.

– Привет, Кэрри.

– Привет, Брэд, – смеется Кэрри.

– Послушай, Брэд. Оказывается, родители Кэрри тоже жили на Босворт-авеню. И они знали Джонни Мэннса! – Я выкладываю сокращенную версию сегодняшнего судьбоносного разговора. – Представляешь, если бы я не возобновила дружбу с Кэрри, мне никогда не удалось бы найти отца. Кэрри – это настоящий подарок судьбы! – восклицаю я, глядя на свою подругу.

– Как только повешу трубку, свяжусь с Полонски, – обещает Брэд. – Уверен, теперь поиски выйдут из тупика.

– Как ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы найти отца?

– Я же не ясновидящий. Но давай не будем рассчитывать, что он отыщется завтра. Даже учитывая новую информацию, на поиски может уйти несколько месяцев.

– Попроси своего Полонски действовать поэнергичнее! – молю я.

– Конечно попрошу. Но он и так старается. Послушай, Бретт, не хочешь сходить со мной в кино, когда вернешься домой? А то, может, пообедаем вместе? Или просто заезжай ко мне. Я приготовлю что-нибудь вкусное.

Сердце мое рвется ему навстречу. Я знаю на собственном опыте, как бесконечно долго тянутся одинокие выходные.

– Предложение номер три звучит соблазнительно, – говорю я. – Кстати, я получила сообщение из приюта для животных. Они решили, что я достойна взять на воспитание щенка. Так что на следующей неделе мы с тобой можем сходить туда и выбрать мне питомца.

– Отличная новость! Будь осторожна за рулем.

Когда я заканчиваю разговор, Кэрри бросает на меня любопытный взгляд:

– Я так понимаю, он за тобой ухаживает?

– И не думает, – качаю я головой, ставя на пассажирское сиденье пластиковый контейнер с печеньем. – Мы просто друзья. И меня это вполне устраивает.

– Бретт, меня не обманешь. По-моему, этот парень имеет на тебя виды.

Я беру у нее из рук очередной пакет:

– Ошибаешься. У него есть девушка.

– Тогда дорожи его дружбой, – улыбается она. – Когда ты с ним разговариваешь, ты просто светишься от счастья.

– Да, дружба – это великое благо, – откликаюсь я. – Сегодня я снова в этом убедилась.

После долгого утомительного пути приятно оказаться в уютном доме Брэда на Норт-Окли. Из динамиков доносится приглушенный голос Евы Кэссиди, я сижу на кухонном табурете и наблюдаю, как Брэд трет сыр для салата «Цезарь». Почему-то он избегает смотреть мне в глаза. Слушая мои рассказы про Кэрри и ее семейство, он смеется, но смех его кажется мне напряженным и неестественным. Наконец я встаю и забираю у него терку:

– Мидар, что происходит? Тебя что-то тревожит, это и слепому видно.

Он потирает шею и громко выдыхает:

– Дженна решила, что нам лучше расстаться.

Стыдно признаться, но часть моей души хочет завопить: «Ура!» Теперь мы оба свободны, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И возможностями… Но, взглянув на Брэда, я замечаю, что в его глазах плещется боль. Он, несомненно, влюблен, и, увы, не в меня.

– Мне очень жаль, – говорю я, поглаживая его по руке. – Знаешь, Брэд, если ты хочешь ее вернуть, надо совершить какой-нибудь из ряда вон выходящий поступок. Пусть она увидит, как ты ей предан. Убедится, что у тебя серьезные намерения.

– Иными словами, я должен сделать ей предложение? – спрашивает он, пристально глядя на меня.

– Превосходная мысль! Горжусь тобой, Мидар. Ты сразу схватываешь самую суть. Докажи, что разница в возрасте и расстояние не могут вас разлучить. Попроси ее стать твоей женой.

Брэд отворачивается, понуро опустив плечи.

– Именно это я и сделал, – бормочет он. – Дженна ответила отказом.

– О господи! Прости, я полная дура…

Он вскидывает ладонь, обрывая поток моих извинений:

– Это я должен просить прощения за то, что так расклеился. – Он вытирает руки полотенцем и бросает его на стол. – Меж тем у нас с тобой есть повод для радости. – Он выходит их кухни в гостиную и возвращается с розовым конвертом в руках. – Сегодня я специально заехал в офис и захватил это. Думаю, настал момент его вскрыть.

На конверте надпись: «Цель номер 9. Сохранить дружбу с Кэрри Ньюсом на всю жизнь».

Я пожираю конверт глазами, изнемогая от желания услышать слова мамы. Но смогу ли я радоваться, когда Брэд так расстроен?

– Давай не будем читать письмо сегодня, – предлагаю я. – Подождем, когда ты немного воспрянешь духом.

– Нет, ждать ни к чему, – качает он головой. – Прочтем сейчас.

Он вскрывает печать и садится на диван, готовясь читать. Я опускаюсь рядом и вцепляюсь в его руку.

– «Дорогая Бретт, спасибо, моя девочка, за то, что выполнила мое (и, не сомневаюсь, свое собственное) желание и возобновила дружбу с Кэрри. Я помню, что переезд Ньюсомов в Мэдисон стал для тебя настоящим ударом. Помню, ты слонялась по дому как тень, а я ничем не могла тебе помочь. Наверное, именно тогда ты поняла, как это важно – иметь настоящую подругу. А когда Кэрри приехала к нам в гости, в ваших отношениях возникла трещина. Ты так никогда и не рассказала мне, что произошло.

Как это ни грустно, ты вряд ли найдешь такую же замечательную подругу, как Кэрри. Пока я была здорова, я не сознавала, как мало вокруг тебя по-настоящему близких людей. Кроме Шелли и меня, у тебя нет друзей, на которых ты могла бы положиться».

– Меган мама не упоминает, – замечаю я. – И Эндрю тоже. Думаешь, она уже тогда догадалась, что на них полагаться нельзя?

– Несомненно, – кивает Брэд и вновь принимается читать: – «Надеюсь, Кэрри заполнит эту пустоту. Цени эту дружбу, доченька, и береги ее. Да, и прошу тебя, непременно найди случай встретиться с родителями Кэрри. Когда-то мы жили на Босворт-авеню по соседству с ними, Дэвид и Мэри были моими первыми покупателями. А еще они были большими поклонниками твоего отца».

Я зажимаю рот рукой.

– Она имеет в виду Джонни, не Чарльза. Дает мне путеводную нить на тот случай, если мои поиски зашли в тупик. – Я поворачиваюсь к Брэду. – Почему она не рассказала мне обо всем прямо? Зачем заставила так долго блуждать в потемках?

– Честно скажу, мне это тоже кажется странным.

– Мама всегда была очень искренним человеком, по крайней мере, так мне казалось. И тут вдруг все эти тайны мадридского двора, от которых у меня уже крыша едет. – Я вздыхаю и разжимаю кулак. – С другой стороны, надо радоваться тому, что все сложилось так удачно. Теперь я точно найду отца.

– Бретт, умоляю, не надо слишком обольщаться. Поиски еще впереди. Возможно, на них уйдет несколько месяцев… или даже больше…

– Но в конце концов мы обязательно его найдем! – Я хватаю мамино письмо и размахиваю им в воздухе. – Маме зачем-то понадобилось устроить для меня заковыристый квест. Но уверена, согласно ее замыслу, игра должна закончиться моей победой, а не сокрушительным поражением.

– Надеюсь, ты права. – Брэд гладит меня по колену. – Идем, обед уже готов.

Глава 16

В пятницу вечером, когда я уже собираюсь погасить свет в своем офисе, звонит Меган. С тех пор как я застукала их с Эндрю, я не отвечаю на ее звонки и сообщения. И сейчас намерена поступить точно так же, однако в последнюю секунду изменяю свое решение. Какого черта я должна играть в молчанку!

– Привет, красотка! – щебечет она так жизнерадостно, словно выступает в группе поддержки школьной бейсбольной команды. Трудно поверить, что ее пронзительный голос когда-то казался мне приятным. – Шелли сказала, сегодня ты едешь выбирать себе собаку.

– Да, – выдавливаю я из себя, поворачивая ключ в замке.

– У меня хорошая новость. Один мой клиент только что купил квартиру на Лейк-Шор-драйв, в доме, где запрещено держать животных. И теперь он волей-неволей должен расстаться со своим ненаглядным Чампом. А Чамп – такой красавец, что закачаешься! Чистопородный грейхаунд, призер чертовой кучи выставок! В общем, шикарная псина. Так вот, мой клиент готов отдать его тебе. Представляешь? Ты совершенно бесплатно получишь эксклюзивный выставочный экземпляр.

Прижимая телефон к уху, я иду по коридору по направлению к лифту:

– Спасибо, но это не мой вариант.

– Не твой вариант? Это еще почему? Да такая собака стоит кучу денег!

Я наконец-то на улице. Яркое вечернее солнце ласкает мое лицо, но внезапный порыв декабрьского студеного ветра пробирает до костей.

– Меган, мне не нужен выставочный экземпляр. Я не собираюсь участвовать в выставках и соревнованиях. Породистые собаки, конечно, выглядят классно, но с ними слишком много возни. Стрижки, прически, дрессировка. Мне эта морока ни к чему. – В голосе моем все явственнее прорывается раздражение, с которым я ничего не могу поделать. – В конце концов начинаешь ненавидеть эту собачью знаменитость с ее особыми диетами, дорогущими шампунями и специальным мылом. Нет, это не для меня! Всю жизнь посвятить собаке, которой на меня ровным счетом наплевать. Да, эти твари уверены, что весь мир должен вращаться вокруг них. Они жуткие эгоисты и…

– Ради бога, Бретт, успокойся! Если я не ошибаюсь, мы говорим всего лишь о собаке!

– Да, о паршивой самовлюбленной собаке. – Я прислоняюсь к дверце своей машины и перевожу дух. – Как твои дела, Мег?

Она громко выдыхает. Наверняка сейчас она вертит в пальцах перепачканную помадой сигарету и выпускает дым кольцами.

– Ты о чем? Об Эндрю? Новость дня: вы расстались. А пока вы были вместе, я даже не смотрела в его сторону.

– О, как это благородно!

– Слушай, я до сих поверить не могу, что ты вывезла всю его мебель. Видела бы ты, как он бесился! А ты еще и на звонки не отвечала. Он грозился, что привлечет тебя к уголовной ответственности, потому что ты не имела никакого права…

– Не трудись повторять весь этот бред. Я слушала его сообщения. К твоему сведению, я взяла только то, что было куплено на мои деньги. И Эндрю это прекрасно знает.

– На твое счастье, мне удалось его утихомирить. В конце концов, он может себе позволить купить новую мебель. Ведь он же юрист, прах его задери, и насколько я понимаю, сечет в своем деле. – Меган делает паузу. – Между нами, девочками, Бретт, у него есть деньги? Вчера у меня возникли кое-какие сомнения. Представляешь, мы ужинали в ресторане, официант принес счет, а Эндрю сидит, как пень, словно ждет, что платить буду я. – Она противно хихикает. – Разумеется, он воображает, что у меня, преуспевающего риелтора, денег как грязи.

Ха! Меган выдала себя с головой. Они с Эндрю созданы друг для друга. Оба жадные, эгоистичные, расчетливые и…

Довольно, одергиваю я себя. Какое право я имею осуждать других? Бо́льшую часть жизни я не испытывала недостатка в дизайнерских нарядах, драгоценностях и дорогих машинах. Почему же меня удивляет, что другие тоже хотят все это иметь? И разве я не эгоистка? Разве я не предала Кэрри в тот момент, когда она сильнее всего нуждалась в моей поддержке? И все же она меня простила. Мне нужно учиться у нее великодушию.

– Мегги, девочка моя, ты слишком низко метишь. Ты же красавица, умница и все такое. Найди человека, который влюбится в тебя по уши и будет носить тебя на руках…

– Ох, Бретт, не вешай мне лапшу на уши! – хохочет Меган. – Я прекрасно понимаю, что ты ревнуешь. А тебе надо просто выбросить его из головы. Он. Тебя. Не. Любит.

Проклятый ветер чуть не сбивает меня с ног. Нет, пожалуй, великодушие я проявлю как-нибудь в другой раз.

– Ты права, – говорю я, залезая в машину. – Вы с ним будете славной парочкой. Два законченных эгоиста. И Мег, мой тебе совет: не переживай так из-за своих коротких ручонок. Это наименьший из твоих недостатков.

Я нажимаю кнопку отбоя и отправляюсь в собачий приют, где меня ждет верная и преданная дворняжка.

Я подъезжаю к Аон-центру на своей недавно купленной подержанной машине. У Брэда, который ждет меня на тротуаре, глаза вылезают на лоб.

– Что случилось? Твоя «БМВ» на техосмотре?

Он усаживается на сиденье рядом, целует меня в щеку и застегивает ремень безопасности.

– Вовсе нет! Я ее продала.

– Шутишь? Зачем?

– Во-первых, мне нужны деньги. Во-вторых, я решила, что учительница, которая работает в бедных семьях, не должна разъезжать на такой дорогущей машине. Это выглядит вызывающе.

Брэд присвистывает:

– Да, ты действительно создана для этой работы.

– Может быть. Хотя, честно скажу, перспектива двухнедельных рождественских каникул меня радует, а не расстраивает.

Брэд издает подобие завистливого стона:

– Ты будешь отдыхать целых две недели? Мне бы такую работу!

– С работой мне действительно повезло. Дети – просто чудо. Но меня тревожит Санквита. В последние дни она выглядит совершенно больной. Девочка на четвертом месяце беременности, но по ее виду этого никак не скажешь. Она регулярно посещает Медицинский центр Кук-каунти, но ей нужен не просто терапевт, а специалист по заболеваниям почек. Я уже записала ее на прием к доктору Чань из медицинского центра при Чикагском университете. У нее репутация чуть ли не лучшего нефролога страны.

– А как поживает тот славный мальчуган, который косит под психа? Не слишком тебя достает?

– Питер? – вздыхаю я. – Как раз сегодня утром я была у него. Голова у него варит отлично, но он по-прежнему не идет со мной на контакт.

– Зато ты, насколько я помню, поддерживаешь постоянный контакт с его психиатром?

– Да, – улыбаюсь я. – Это для меня большая поддержка. Гаррет – удивительный человек. Умный, знающий и при этом на редкость приятный в общении. Начинаем мы всегда с разговоров о Питере, а потом незаметно переходим совсем на другие темы. Рассказываем друг другу о себе, о своих семьях, своих мечтах. Представь себе, я даже рассказала ему о мамином завещании и пресловутом списке жизненных целей.

– Вижу, ты без ума от этого типа.

Не знай я Брэда так хорошо, решила бы, что он ревнует. Но я не обольщаюсь беспочвенной надеждой.

– Честно тебе скажу, я восхищаюсь доктором Тейлором. Кстати, он вдовец. Его жена умерла от рака поджелудочной железы три года назад.

Я зеваю и прикрываю рот.

– Устала? – спрашивает Брэд.

– В последнее время я постоянно чувствую себя усталой. Не знаю, что со мной происходит.

А может, и знаю. Точнее, догадываюсь. Еще точнее, надеюсь, что я беременна!

– От Дженны есть какие-нибудь новости?

– Нет, – бросает Брэд, отвернувшись к окну.

Я сжимаю его руку повыше локтя. По-моему, эта Дженна просто идиотка.

Как только мы открываем двери Центра по спасению бездомных животных, в нос ударяет запах стружки и собачьей мочи. К нам подходит седовласая женщина в джинсах и клетчатой фланелевой рубашке.

– Добро пожаловать! Я Джиллиан, волонтер приюта. Что привело вас в наш центр?

– Я получила разрешение взять в приюте собаку, – говорю я, перекрикивая разноголосый лай. – Надеюсь сегодня найти у вас своего питомца.

Джиллиан указывает на отгороженную решеткой секцию:

– Там все собаки, которых можно забирать. У некоторых есть все документы и даже родословная. Такие у нас обычно не задерживаются. Вчера, например, к нам поступила португальская водяная собака. Ее забрали в тот же вечер. Эта порода пользуется огромным спросом. Вы, наверное, знаете, что Бо, пес Обамы, тоже португальская водяная.

– Я бы предпочла обычную дворняжку.

Джиллиан вскидывает бровь.

– Вот как? – Она поворачивается и делает рукой широкий жест. – Дворняжки – милые создания. Единственная проблема – мы ничего не знаем об их родителях, а значит, не знаем, к каким болезням и свойствам характера они предрасположены генетически.

– Ничего, я готова рискнуть.

Через десять минут я вижу его. В клетке сидит мохнатый пес с кофейными глазами, которые смотрят на меня дружелюбно и умоляюще одновременно.

– Привет, мальчик! – говорю я и тяну Брэда за рукав. – Позволь тебе представить моего питомца.

Джиллиан открывает клетку:

– Руди, выходи.

Пес выскакивает из клетки, хвост его ходит ходуном. Он обнюхивает нас, внимательно смотрит на Брэда, потом на меня, словно решает, годимся ли мы в приемные родители.

Я подхватываю его на руки, и он принимается лизать мне лицо, так что я хохочу от радости.

– Ты ему понравилась, – говорит Брэд, почесывая Руди за ухом. – Обаятельный пес.

– Правда? – улыбается Джиллиан. – Руди полтора года, он уже взрослый, больше не вырастет. По-моему, это помесь болонки и кокер-спаниеля. Может, не обошлось и без пуделя.

Как бы то ни было, результат столь сложной селекции приводит меня в восторг. С наслаждением прижимаю к себе мягкий теплый комок.

– Не представляю, как можно расстаться с таким милым существом!

– Увы, мы сталкиваемся с этим постоянно, – пожимает плечами Джиллиан. – Самые частые причины, по которым люди отказываются от собаки, – это переезд или появление в семье ребенка. А бывает, хозяева просто не могут договориться между собой. Насколько я помню, бывший хозяин Руди собрался жениться на девушке, которая не любит собак.

О, похоже, мы с Руди товарищи по несчастью. Мы оба бездомные скитальцы. Нас обоих предали люди, которых мы любили или думали, что любим.

Пока я подписываю кучу бумаг и расплачиваюсь за приданое собаки: переноску, поводки, пакеты с кормом, – Брэд изучает плакаты на стенах.

– Главная цель Чикагского центра по спасению животных – дать приют и найти новых хозяев бездомным животным, которых в больших городах, подобных Чикаго, год от года становится все больше, – читает он вслух.

– Очень благородно, – откликаюсь я.

– Джиллиан, скажите, а лошади у вас есть? – спрашивает Брэд, указывая на одну фотографию.

Я замираю с ручкой в руках.

– Конечно, – кивает Джиллиан. – Вы хотите взять лошадь?

– Не исключено, – улыбается Брэд. – Но я совершенно не разбираюсь в лошадях. Может, вы мне поможете?

– Вам нужна верховая лошадь для себя или для детей? – Джиллиан извлекает альбом с фотографиями.

– Джиллиан, он шутит, – вмешиваюсь я. – Ни о какой лошади не может быть и речи.

– Не зарекайся, – поправляет Брэд. – Вскоре и до лошади дело дойдет.

У меня перед глазами возникает упоительное видение: ребенок – мой ребенок – верхом на пони. Но разве эта сладкая мечта может стать явью?!

– Знаешь, Брэд, нам с тобой нужно тщательно обсудить лошадиный пункт, – тихонько говорю я. – Ты видишь сам, держать дома лошадь у меня нет никакой возможности.

– Вот, нашла! – Джиллиан показывает нам фотографию из альбома. – Леди Лулу, прошу любить и жаловать. Породистая кобыла пятнадцати лет от роду. Прежде участвовала в скачках, но теперь страдает артритом и кучей других болезней. Бывшему хозяину она стала не нужна. – Джиллиан не сводит глаз с Брэда, явно считая его потенциальным владельцем Лулу. – Идеально подходит для неспешных прогулок верхом. Характер у нее спокойный и миролюбивый. Сокровище, а не лошадь. Если хотите, можете познакомиться с ней.

Я вырываю чек из чековой книжки и протягиваю ей:

– Спасибо, Джиллиан. О лошади мы еще подумаем.

– Конюшни нашего центра находятся в Маренго. Поверьте, как только вы увидите Леди Лулу, вы в нее влюбитесь. Она просто чудо!

Мы едем пор Стейт-стрит, клетка с Руди стоит на заднем сиденье. Пес с любопытством поглядывает в окошко. Множество машин, разноцветные рождественские огни и толпы людей, снующих из магазина в магазин, явно производят на него впечатление. Обернувшись, я просовываю руку сквозь прутья клетки и касаюсь его морды.

– Не волнуйся, лапочка. Мама с тобой.

– Потерпи немного, Руди, малыш. – Брэд тоже поворачивается к собаке. – Скоро будем дома.

Ни дать ни взять гордые родители, везущие первенца домой из роддома, думаю я, и по моим губам скользит невольная улыбка.

– Кстати, о лошади, – произносит Брэд, возвращая меня к суровой реальности.

– Да, о лошади. Я полагаю, эту цель следует исключить из списка.

– Почему? Ты что-то имеешь против лошадей?

– Я городская жительница, Мидар. Я люблю Чикаго и не хочу перебираться за город. И мама прекрасно это знала. Не понимаю, зачем она оставила в списке эту абсурдную цель?

– Неужели ты не хочешь скрасить старость Леди Лулу? Неужели смиришься с тем, что бедную клячу отправят на мыловаренный завод?

– Брэд, хватит дурачиться. Я говорю серьезно. Ты сам понимаешь, я не могу держать лошадь. Это будет стоить целое состояние – конюшня, корм, уход и все прочее. В месяц придется тратить на лошадь больше денег, чем люди обычно выплачивают по ипотеке. Больше, чем тратит на каждого из своих обитателей такой приют, как Джошуа-Хаус.

– Кто же спорит, Б. Б. Держать лошадь – дело хлопотное и дорогостоящее. Но тебе не придется грабить банк. Ты ведь только что продала машину, значит, деньги у тебя есть.

– Нет! Эти деньги предназначены на оплату услуг Полонски. Мои сбережения тают на глазах…

– Но вскоре все будет иначе. Когда ты получишь наследство…

– Еще не известно, получу или нет! Очень может быть, я останусь ни с чем! Скорее всего, я не успею достичь всех этих целей!

– Хорошо. Давай рассуждать логически. Ты получишь наследство, если выполнишь все цели. Иметь лошадь – это одна из целей, и, по-моему, не самая сложная.

– Это по-твоему! А у меня нет времени на возню с лошадью! Я что, должна арендовать конюшню за городом и тратить на дорогу по несколько часов в день, чтобы навещать свою ненаглядную клячу?

Брэд смотрит в окно:

– Послушай, мы уже поняли: твоя мама знала, что делала. Если она настаивала на лошади, значит на это имелись веские причины.

– Эти причины мне абсолютно неясны. Зато мне ясно другое: я не желаю подчинять свою жизнь лошади. И не надо меня уговаривать. Собака – это одно, а лошадь – это совсем, совсем другое. Лошадь может себе позволить далеко не каждый.

– Ладно, уговорила, – кивает Брэд. – Давай пока отложим выполнение цели номер четырнадцать. До того времени, как ты обуздаешь свою иппофобию. А то ты упираешься, как осел, которого хотят впрячь с лошадью в одну телегу.

Он хохочет. Я недоуменно вскидываю бровь, но на самом деле мне приятно слушать его смех.

– Хватит ржать! – обрываю я с наигранной досадой. – Или ты решил заменить мне лошадь?

– Неплохая мысль! Время от времени я буду изображать коня, чтобы ты привыкла к обществу этого замечательного животного.

– Пошел ты в лошадиную задницу! – говорю я, тщетно силясь придать лицу непроницаемое выражение.

– Ты видишь сама, без лошади нам никак не обойтись, – смеется Брэд.

– Пристал, как репей к лошадиной заднице, – качаю я головой.

На руках, точно невесту, Брэд переносит Руди через порог маминого дома. В свободной руке он тащит сумку с собачьим кормом и прочими вещами, которыми нас снабдили в приюте. Я зажигаю свет и включаю лампочки на елке. Комната, пропахшая хвоей, сияет волшебным светом разноцветных огоньков.

– Какая красота! – восклицает Брэд, опуская Руди на пол.

Пес, не тратя времени даром, несется к елке и начинает обнюхивать лежащие под ней пакеты из разноцветной фольги.

– Руди, иди сюда. Мамочка тебя покормит.

Я высыпаю в миску содержимое пакета с кормом, Брэд наполняет другую миску водой. Мы действуем слаженно, словно Джинджер и Фред, исполняющие некий тщательно продуманный танец. Пока я мою руки, Брэд достает полотенце и протягивает его мне, как только я закрываю кран.

– Как насчет стаканчика вина? – предлагаю я.

– Я целиком «за».

Достаю бутылку «Пино нуар». Брэд окидывает кухню внимательным взглядом.

– А ты не думала купить этот дом? – неожиданно спрашивает он.

– Этот? Я его обожаю. Но он мамин.

– Тем больше причин поселиться здесь. – Брэд облокачивается на стол. – По-моему, этот дом похож на тебя, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Я вытаскиваю пробку из бутылки.

– Правда?

– Правда. Он такой же элегантный, как ты. Такой же… деликатный и сдержанный. И в то же время от него исходит тепло.

Слова его ласкают мне слух.

– Спасибо.

– Подумай о том, чтобы поселиться здесь.

Я ставлю стаканы на стол:

– Ты сам знаешь, придется выкупать дом у братьев, а мне такая покупка не по карману.

– Когда ты получишь наследство, ты, конечно, сможешь его выкупить.

– Ты забыл, для того, чтобы получить наследство, я должна влюбиться и родить ребенка. А вдруг мой возлюбленный не захочет жить в мамином доме?

– Захочет как миленький. И тут неподалеку парк, будет где гулять с детьми.

Брэд говорит с такой уверенностью, что мне начинает казаться: все так и выйдет. Я протягиваю ему стакан с вином:

– Мама никогда не говорила, почему она в завещании запретила продавать дом целый год после ее смерти?

– Никогда. Но я думаю, она догадывалась, что тебе понадобится жилье.

– Я тоже так думаю.

– Наверное, она надеялась, что, пожив здесь, ты уже не захочешь расставаться с этим домом. – Брэд вертит в пальцах стакан. – Но она хотела, чтобы ты вышла из зоны комфорта. Поэтому и внесла в завещание оговорку относительно сроков пребывания в доме.

– Подожди… что за оговорка такая?

– А ты не помнишь? Согласно завещанию, никто из детей Элизабет не имеет права жить в этом доме более тридцати дней подряд.

– У меня это совершенно вылетело из головы, – признаюсь я. – Значит, я не могу здесь остаться? И должна подыскать себе другое жилье?

– Угу. Об этом говорится в завещании. У тебя ведь есть копия, верно?

– Я только что купила собаку! – причитаю я, сжав голову руками. – Ты понимаешь, насколько это усложнит поиски? Во многих домах запрещено держать животных. А мебель? Свою я отдала в Джошуа-Хаус, а денег на покупку новой у меня нет.

– Не надо истерик! – Брэд ставит стакан на стол и сжимает мои запястья. – Уверен, все устроится. На прошлой неделе ты провела ночь в Джошуа-Хаусе, так что формально отсчет времени только начался. Можешь не спеша подыскивать себе что-нибудь подходящее.

Я выдергиваю запястья из его рук:

– Так, повтори еще раз. Значит, если я провела ночь в другом месте, отсчет прервался, и формально я прожила в этом доме всего шесть дней?

– Именно так.

– Насколько я поняла, если каждый месяц проводить ночь-другую не здесь, а, скажем, в Джошуа-Хаусе, я так никогда и не превышу этот чертов лимит?

– Ну, я думаю, что…

– Выход найден! – расплываюсь я в победной улыбке. – Я могу жить здесь до бесконечности.

Прежде чем Брэд успевает возразить, я поднимаю бокал, наполненный водой:

– Ура!

– Ура! – вяло откликается он, чокаясь со мной. – Ты решила воздержаться от вина?

– Да, пока мне лучше не пить.

Рука Брэда замирает, так и не донеся стакан до губ.

– Слушай, насколько я помню, сегодня ты сказала, что постоянно чувствуешь себя усталой?

– Верно.

– И не позволяешь себе выпить даже глоток вина?

– Ты чертовски наблюдателен.

– Вот это номер! Ты беременна!

– Это всего лишь предположение! – отвечаю я со смехом. – Я купила тест на беременность, но пока что не решаюсь его сделать. На следующей неделе, наверное, наберусь смелости.

– Ты боишься положительного результата?

– Нет! Отрицательного! Это будет крушением всех моих надежд! – Я поднимаю глаза на Брэда. – Конечно, я мечтала, что все будет иначе. Растить ребенка в одиночку не просто. И конечно, если я действительно беременна, я поставлю Эндрю в известность. Пусть сам решает, как ему поступать. Но если ребенок ему не нужен, я прекрасно обойдусь и без его помощи. Выращу ребенка сама и…

– Кто бы в этом сомневался! – перебивает Брэд. – Успокойся, Б. Б. Ты говоришь так, словно все уже ясно. Погоди, не впрягай телегу впереди лошади.

– Ты просто свихнулся на этих дурацких лошадях!

Брэд гладит меня по руке:

– Я хорошо тебя знаю, Бретт. Ты слишком возбуждена. Прошу тебя, не строй никаких планов, пока не убедишься, что действительно беременна.

– Увы, это невозможно, – вздыхаю я. – Я не просто возбуждена. Впервые с тех пор, как маме поставили страшный диагноз, я чувствую себя счастливой.

Со стаканами в руках идем в гостиную, где, растянувшись на ковре у камина, лежит Руди. Брэд вытаскивает из кармана конверт под номером шесть:

– Ну что, послушаем, что твоя мама написала по поводу Руди?

– Конечно! – Я сворачиваюсь в глубоком кресле, поджав под себя ноги, Брэд опускается на диван.

– Черт, очки забыл! – восклицает он.

Я встаю и приношу ему мамины очки, лежащие на секретере:

– Может, эти подойдут?

Он с сомнением косится на яркую лиловую оправу, но все же водружает очки на нос. Вид у него в этих стильных женских очках такой прикольный, что я покатываюсь со смеху.

– Видел бы ты себя сейчас! – выдыхаю я между приступами хохота. – Вот умора!

Брэд усаживает меня на диван и шутливо грозит кулаком.

– А это тебе тоже кажется забавным? – рычит он и скрежещет зубами. – Насмешек над своей персоной я не потерплю.

– Ох, прекрати! – стенаю я и снова захожусь смехом.

Мы затеваем возню, а когда успокаиваемся, Брэд садится на диван рядом со мной. Левая его рука касается моей шеи. Порядочная женщина в такой ситуации немедленно отодвинулась бы. В конце концов, Брэд только что расстался со своей подругой и еще питает к ней нежные чувства. Но я остаюсь там, где сидела.

– Не шали! – говорит он, пытаясь развернуть письмо одной рукой.

– Хорошо, бабушка, буду сидеть тихо, – отвечаю я и прижимаюсь к нему. – Читай!

Брэд ухмыляется, но все же начинает читать:

– «Дорогая моя девочка, поздравляю с тем, что у тебя появился четвероногий друг! Я так за тебя счастлива! В детстве ты обожала животных. Увы, став взрослой, ты забыла об этой любви. Причины мне неизвестны, хотя я о них догадываюсь».

– Эндрю был повернут на чистоте и порядке. Мама об этом знала.

– «Помнишь бездомного колли, с которым мы подружились, когда жили в Роджерс-Парке? Ты назвала его Лерой и умоляла нас взять его домой. Ты себе не представляешь, дорогая, как я хотела выполнить твое желание. Между мной и Чарльзом разразилась настоящая битва, из которой он вышел победителем. Он был слишком брезглив и утверждал, что не сможет жить в доме, где пахнет псиной».

Я выхватываю письмо из рук Брэда и перечитываю последнюю фразу.

– Похоже, я и в самом деле выбрала мужчину, похожего на Чарльза. Думала, если меня не любил отец, может, полюбит его двойник.

Брэд гладит меня по плечу:

– Но теперь ты наконец поняла, не стоит доказывать Чарльзу Болингеру – и любому другому мужчине, – что ты достойна любви.

– Да, теперь, когда тайна открылась, я чувствую себя увереннее. Жаль, что мама так долго скрывала от меня правду.

Брэд кивает и продолжает чтение:

– «Заботься хорошенько о своей милой дворняжке. Ты ведь выбрала дворняжку, правда? Если ты пустишь собаку спать на втором этаже, позволь дать тебе один совет. Убери с кровати покрывало, постоянно отдавать его в чистку слишком накладно. Уверена, любовь моя, что твой питомец подарит тебе много счастливых мгновений. Мама».

Я забираю у Брэда письмо и быстро его перечитываю.

– Она знала, что я буду жить в ее доме. Но как она об этом догадалась?

– Не знаю, – пожимает плечами Брэд. – Наверное, пришла к этому выводу путем логических рассуждений.

– Каких именно?

– Эндрю не хочет держать дома собаку, значит, если у тебя появилась собака, ты больше не живешь с Эндрю. А если ты больше не живешь с Эндрю, где тебе еще жить, как не в этом доме?

– Значит, мама хотела, чтобы я поселилась здесь. Но зачем тогда эта оговорка насчет тридцати дней? Это какая-то ошибка! – Голос мой звучит уверенно, но в глубине души я понимаю, что обманываю сама себя.

Мы с Брэдом уютно устроились на диване, ноги наши лежат на журнальном столике. На экране телевизора мелькают финальные титры «Белого Рождества». Брэд допивает оставшееся в бокале вино и смотрит на часы:

– Господи боже, мне пора! – Он вскакивает на ноги и потягивается. – Я обещал маме, что приеду к ним завтра утром. До Рождества осталось всего два дня, и она хочет, чтобы я помог ей нарядить елку.

Похоже, Брэд и его родители собираются праздновать Рождество, старательно не замечая, что в семье что-то не так. В точности как я.

– Перед отъездом ты должен получить свой рождественский подарок.

– Ну зачем ты на меня тратилась! – машет руками Брэд. – Хотя, конечно, получить подарок – это здорово. Жду с нетерпением!

Я нахожу под елкой нарядный пакет и протягиваю ему. У Брэда глаза лезут на лоб, когда он извлекает из коробки деревянный кораблик.

– Какой красивый!

– Это подарок со значением, – улыбаюсь я. – Ведь ты сидишь у руля моей спасательной шлюпки.

– Скажешь тоже! – Брэд целует меня в лоб. – Но даже если это так, помни, что капитан – ты сама. А я просто член команды. – Он встает с дивана. – Подожди, у меня тоже есть для тебя кое-что. – Брэд выходит в коридор и возвращается с маленькой серебристой коробочкой в руках. – Это тебе.

В коробочке, на красной бархатной подушке, посверкивает золотой кулон в виде крошечного парашюта.

– Он при любых обстоятельствах обеспечит тебе мягкую посадку, – улыбается Брэд.

Я с умилением разглядываю кулон:

– Какое чудо! Спасибо, Брэд. Я так благодарна за то, что ты был рядом эти три месяца. Серьезно, если бы не ты, у меня бы окончательно опустились руки.

Он гладит меня по волосам, взгляд его печален.

– Не сомневаюсь, ты и без меня справилась бы. Но если мне удалось хоть чем-то тебе помочь, я очень этому рад.

Неожиданно он наклоняется и целует меня в губы. Этот медленный, многозначительный поцелуй не похож на его обычные дружеские чмоки. У меня перехватывает дыхание. Брэд слишком много выпил, мы оба чувствуем себя одинокими и покинутыми. Это опасно, очень опасно! Мы выходим в холл, я снимаю с вешалки куртку Брэда.

– Счастливого Рождества! – говорю я, стараясь не выдать своего волнения. – Обещай, если получишь новости о моем отце, сообщишь мне в ту же минуту!

– Обещаю.

Вместо того чтобы взять куртку, Брэд смотрит на меня долгим пристальным взглядом. Ласково касается моей щеки костяшками пальцев. Глаза его светятся такой нежностью, что я, подчиняясь внезапному импульсу, целую его в щеку.

– Желаю тебе счастья.

– А я тебе, – шепчет он, придвигаясь ко мне еще ближе.

В животе у меня начинают порхать бабочки, но я стараюсь не обращать на это внимания. Я ведь прекрасно знаю, что он любит свою Дженну. Он гладит меня по волосам и смотрит мне в лицо так внимательно, словно видит в первый раз.

– Иди ко мне, – шепчет он охрипшим голосом.

Сердце мое колотится, как пойманная птица. Не надо разрушать нашу дружбу, говорю я себе. Он тоскует по Дженне. И хочет заглушить свою тоску.

Отбросив все доводы разума, я прижимаюсь к нему.

Он сжимает меня в объятиях и глубоко вдыхает, словно втягивает меня внутрь своего существа. Я ощущаю тепло его тела, его силу, его твердость. Закрыв глаза, я прижимаюсь лицом к его груди. От него исходит легкий хвойный запах, и я слышу, как бьется его сердце. Прижимаюсь к нему теснее, ощущая, как внутри меня поднимается горячая волна желания. Его пальцы плутают в моих волосах, его губы касаются моих ушей, моей шеи. Я открываю глаза и смотрю на него. Его глаза затуманены страстью, его губы тянутся навстречу моим. Теплые, вкусные, соблазнительные губы.

Призвав на помощь всю свою волю, я слегка отталкиваю его.

– Брэд, не надо, – шепчу я, в глубине души надеясь, что он меня не услышит.

Я хочу быть с ним, но понимаю, что сейчас – неподходящий момент для этого. Они с Дженной расстались совсем недавно. Прежде чем вступать в новые отношения, он должен до конца изжить прежние.

Брэд наконец выпутывает пальцы из моих волос, отступает на шаг и трет лицо руками. Отважившись взглянуть на него, я вижу, что лицо его покрыто красными пятнами – то ли от страсти, то ли от смущения.

– Не сейчас, – говорю я еле слышно. – Не сейчас.

В глазах его плещется разочарование, на лице играет жалкая улыбка. Он прижимает мою руку к губам и целует меня в лоб.

– Почему, почему ты такая чертовски разумная? – спрашивает он.

Голос его дрожит, и это кажется мне невероятно трогательным.

Сердце мое сжимается от боли, но я улыбаюсь:

– Спокойной ночи, Брэд.

Стоя на крыльце, я наблюдаю, как его одинокий силуэт исчезает за углом. Да, решение, которое я приняла, далось мне с трудом. Но я не сомневаюсь: оно было верным. Брэд еще не готов для новых отношений.

Я вхожу в дом и запираю дверь. Когда я оставалась одна в квартире Эндрю, мной неизменно овладевали грусть и уныние. Но здесь, в мамином доме, в душе моей светится огонек надежды. Может, Брэд и не готов к новой любви, но я вполне готова. Буря эмоций, которую я пережила только что, служит тому лучшим подтверждением. Взгляд мой падает на Руди, который сладко спит на коврике у камина. Теперь у меня есть собака. А следующее Рождество я встречу вместе со своим ребенком. Я смотрю на свой плоский живот и представляю, как через пару месяцев буду выбирать одежду для беременных. Сердце мое наполняется такой радостью, что кажется, вот-вот лопнет.

Рождественским утром я просыпаюсь оттого, что Руди тычется мне в лицо своим влажным носом. Я почесываю его за ухом:

– Счастливого Рождества, Руди, малыш.

Мысленно припоминаю, что еще предстоит сделать для приготовления семейного обеда. Список впечатляющий.

– Руди, у нас куча дел! Не будем терять времени! – говорю я и морщусь, ощутив, как низ живота сжимает боль.

Мгновение спустя боль отступает, я встаю на ноги и накидываю халат. Бросаю взгляд на смятую постель и вижу это…

Ярко-красное пятно.

Глава 17

Какое-то время рассудок мой отказывается верить в реальность увиденного. Я тупо смотрю на пятно. Ребра мои сжимаются, не давая воздуху проникать в грудь. Я падаю на колени и закрываю лицо ладонями. Руди удивленно лает, потом принимается лизать мне руки. Но я никак не реагирую. Внутри у меня зияющая пустота.

Минут десять я, парализованная горем, пребываю в полной прострации. Потом медленно встаю на ноги и стаскиваю с кровати простыню. Слезы ручьями текут у меня по лицу, с губ срывается подобие заунывного воя. Я засовываю проклятую простыню в корзину для грязного белья и раздвигаю шторы на окнах. Рождественское утро прекрасно, как на картинах Нормана Роквелла. Но мне плевать на эту красоту. На душе у меня так же холодно и пусто, как и в моей матке.

Рождественский день я проживаю, словно одурманенная наркозом. Эмма и Тревор в восторге от моей новой собачки, мои братья и их жены в восторге от проделок этой троицы. Я смотрю на все невидящим взглядом, не разделяя всеобщей радости и даже не ощущая вкуса еды. Кэтрин, по обыкновению, кладет себе на тарелку микроскопическую порцию каждого блюда, зато все остальные набивают себе желудки с впечатляющим рвением. Я тоже жую и глотаю, не замечая, что именно ем.

Потеря призрачного ребенка оживляет в душе боль от потери мамы. Я с новой силой переживаю свою утрату. Вот уже в третий раз за день я запираюсь в ванной. Брызгаю себе в лицо холодной водой и приказываю успокоиться.

Я так хочу ребенка. Я была уверена, что забеременела. Судьба в очередной раз сыграла со мной злую шутку. Ах мама, мама… Почему ее здесь нет? Она обожала праздники. Почему она не смогла провести с нами еще одно Рождество? Она это заслужила.

В прошлое Рождество мы беззаботно веселились, не ведая, какой удар готовит нам судьба в наступающем году. Если бы я только знала, что это последнее мамино Рождество! Я непременно придумала бы что-нибудь особенное, какой-нибудь подарок, который бы тронул ее до глубины души. Вместо этого я подарила ей гриль для панини из магазина «Уильямс Сонома». Увидев мой подарок, мама просияла, словно мечтала об этом гриле всю жизнь. Она обняла меня и прошептала: «Ты знаешь, чем меня порадовать, милая моя девочка».

Невыплаканные слезы, которые я весь день пытаюсь сдержать, внезапно вырываются наружу. Содрогаясь от рыданий, я опускаюсь на пол в ванной. Сегодня мне особенно нужна мамина любовь. Мне так мучительно хочется рассказать ей о внуке, которого я мечтала ей подарить. Она сумела бы меня утешить. Сумела бы заразить своей верой в то, что мы снова увидим солнце.

– Бретт! – Джоад стучит в дверь ванной. – Эй, Бретт, ты где?

– Здесь, – отвечаю я, сдержав всхлипывания.

– Тебе звонят.

Я поднимаюсь с холодного кафельного пола и сморкаюсь. Кому это я понадобилась в праздники? С Кэрри мы говорили двадцать минут назад. Наверное, это Брэд. Хочет узнать, как у меня настроение, и в очередной раз извиниться за свое «непристойное» поведение. Я открываю дверь ванной и бегу по коридору. Тревор встречает меня на лестнице и протягивает телефон.

– Алло, – говорю я, успев погладить племянника по головке, прежде чем он вприпрыжку пускается вниз по лестнице.

– Бретт? – доносится из трубки незнакомый мужской голос.

– Да.

Повисает молчание, такое долгое, что я уже начинаю думать, что нас разъединили.

– Алло, алло! – повторяю я.

Голос, вновь раздавшийся в трубке, дрожит от волнения.

– Бретт, это Джон Мэнсон.

Глава 18

Я понимаюсь по лестнице в мамину спальню, закрываю за собой дверь и опускаюсь на пол, прижавшись к двери спиной.

– Здравствуйте, Джон, – произношу я, обретя наконец дар речи. – Счастливого Рождества!

Он смеется. Смех у него глубокий и приятный.

– И тебе тоже счастливого Рождества.

– Представляю, как вы были удивлены! – говорю я. – Сама я узнала о вас всего два месяца назад, когда прочла мамин дневник.

– «Удивлен» не то слово. Ошарашен, потрясен и обрадован. Жаль, что Элизабет не сообщила мне… о тебе. Но я понимаю, почему она так поступила.

А я нет, вертится у меня на языке. Если он понимает, какие причины вынудили маму молчать, пусть объяснит мне. Но это слишком серьезный разговор, который лучше отложить до следующего раза. Надеюсь, в следующий раз мы устроимся рядышком на диване и отец обнимет меня за плечи. А может, сядем за стол, соединив руки, и будем смотреть друг другу в глаза.

– Где вы… где ты живешь?

– В Сиэтле. У меня небольшой музыкальный магазин, называется «Мэнсон мьюзик». Пару раз в месяц даю концерты, играю на гитаре.

При мысли, что теперь моим отцом будет замечательный музыкант, я невольно расплываюсь в улыбке:

– Расскажи о себе. Я хочу знать как можно больше.

– Непременно расскажу. Но сейчас я немного занят и…

– Прости! – спохватываюсь я. – Сегодня Рождество. Не буду отнимать у тебя время. Но я бы очень хотела с тобой увидеться. Ты, случайно, не собираешься в Чикаго? Кстати, я в отпуске до Нового года.

– Был бы счастлив с тобой повидаться, но сейчас мне никак не вырваться. Видишь ли, у меня есть дочь, ей двенадцать лет. Ее мама уехала в Аспен, и мы остались вдвоем.

– Так у меня есть сестра? – Странно, что во всех моих фантазиях на тему «папа и дочка» другие дети Джонни никогда не участвовали. – Но это же здорово! Как ее зовут?

– Зои. Сегодня она сильно кашляет, боюсь, подхватила простуду. Во всяком случае, сейчас мы не можем отправиться в путешествие.

– Как жаль! – Меня осеняет мысль, которую я немедленно озвучиваю. – А может, тогда я приеду в Сиэтл? Если Зои сейчас не может путешествовать, я…

– Ценю твое предложение, но, думаю, с этим стоит немного подождать. Зои лучше ни с кем не встречаться, пока она больна. Другие люди могут стать для нее источником новой инфекции…

Внезапно я понимаю, что происходит. Отец подыскивает повод, чтобы от меня отделаться. Он не хочет со мной встречаться. Не хочет, чтобы его дочь, впечатлительный подросток, узнала неприглядную тайну, вынырнувшую из прошлого. Почему я не предполагала подобного поворота событий?

– Хорошо, у нас еще будет случай пообщаться. Сейчас тебе лучше вернуться к Зои.

– Думаю, да. Но поверь, Бретт, я был счастлив поговорить с тобой. И я очень хочу с тобой встретиться… как-нибудь потом. Ты меня понимаешь?

– Конечно. Передай Зои привет. Надеюсь, она вскоре поправится.

Я кладу телефон на пол. Вот я и нашла своего отца. И сводную сестру в придачу. Почему же я чувствую себя еще более одинокой, чем раньше?

Когда я вхожу в гостиную, все взгляды одновременно устремляются на меня.

– Звонил мой отец, – сообщаю я, стараясь придать голосу жизнерадостные интонации. – Джон Мэнсон.

Шелли, прикорнувшая на диване, мгновенно просыпается:

– Ну… и как он?

– Замечательно. По-моему, он очень приятный человек. По крайней мере, голос у него приятный.

– А где он живет? – спрашивает Джоад.

– В Сиэтле. – Я опускаюсь на ковер у камина и обхватываю колени руками. – Он по-прежнему занимается музыкой. По-моему, это круто.

– Вы с ним решили, когда встретитесь? – подает голос Шелли.

Руди кладет мне на колени свою симпатичную морду, и я чешу ему под подбородком.

– Пока нет. Но, конечно, мы с ним встретимся в самом скором времени.

– Пригласи его в Чикаго, – предлагает Джей. – Нам всем будет интересно с ним познакомиться.

– Приглашу. Думаю, он приедет, как только его дочь поправится. Сейчас она немного простужена. Можете себе представить? У меня есть сестра! Ей двенадцать лет.

Джоад отставляет в сторону стакан с «Кровавой Мэри» и вскидывает бровь:

– Я так понимаю, у него есть настоящая семья?

– А что ты имеешь в виду под настоящей семьей? – пожимаю я плечами.

– Я просто хотел сказать…

– Джоад просто хотел сказать, что у него есть жена, с которой он живет, и ребенок, о существовании которого он знает, – вставляет Кэтрин.

Джей опускается на пол рядом со мной и кладет руку мне на плечо:

– Ты тоже его настоящая семья. Но ты, сестренка, должна понять, что у вас могут возникнуть трудности. Людям, которые тридцать четыре года друг друга знать не знали, нелегко стать родными. Этот Джонни никогда не катал тебя в коляске, не укачивал на руках, не утешал, когда тебе снились страшные сны…

Не переживал, когда я подхватывала насморк или кашель, мысленно продолжаю я.

– В моем офисе работает женщина, которая когда-то давно передала своего сына на усыновление, – подхватывает Джоад. – Девятнадцать лет спустя он ее нашел, и это породило кучу проблем. У нее нормальная семья, двое детей, и вдруг в их жизнь врывается совершенно чужой человек. В общем, радости от обретения великовозрастного сынка ей было мало. – Джоад трясет головой, словно отгоняя кошмарное видение. Взгляд его падает на меня. – Я вовсе не хотел сказать, что у вас с отцом сложится такая же ситуация.

В голове у меня стоит густой туман уныния. Отец, которого я наконец нашла, не пожелал со мной встретиться. У него есть другая дочь, настоящая дочь, которую он обожает. Я лишь ненужное осложнение, способное породить кучу проблем. Может быть, мама предвидела нечто подобное? Может, именно по этой причине она так и не рассказала мне о нем?

В девять часов вечера я, едва живая от усталости, стою в дверях дома, провожая гостей. Джей и Шелли уже ушли, а Джоад медлит, в замешательстве вертя в руках ключи от машины. Наконец он протягивает ключи Кэтрин:

– Иди, дорогая, включай зажигание. Я сейчас тебя догоню. – Когда Кэтрин выходит, он поворачивается ко мне. – Я только хотел узнать, как долго ты намерена жить в мамином доме? – Он произносит это таким тоном, что сердце мое начинает колотиться как бешеное.

– Я… пока не знаю… Другого жилья у меня сейчас нет, и…

Джоад потирает подбородок:

– В мамином завещании говорится, что никто не может оставаться в этом доме более тридцати дней. А ты живешь здесь со Дня благодарения, верно?

Я смотрю на него, ушам своим не веря. В данный момент все хорошие гены, которые он унаследовал от мамы, оказались бессильны. Передо мной стоит истинный сын Чарльза Болингера.

– В завещании говорится о тридцати днях подряд, – поправляю я чуть дрогнувшим голосом. – А каждый понедельник я провожу в Джошуа-Хаусе.

Губы Джоада остаются плотно сжатыми, но в глазах плещется насмешка. Насмешка над моей глупой уверткой.

– Значит, ты решила каждую неделю отводить часы назад?

Именно так. Но взгляд Джоада яснее слов дает понять, что он с таким решением не согласен.

– Что я, по-твоему, должна делать? Наследства я не получила. Живу на зарплату учительницы. Всю свою мебель отдала.

Джоад вскидывает руки:

– Хорошо-хорошо. Забудь об этом. Мне просто казалось, именно ты намерена неукоснительно соблюдать волю мамы. Можешь оставаться здесь, сколько хочешь. Я ничего не имею против. – Он касается моей щеки губами. – Спасибо за прекрасный обед. Люблю тебя.

Джоад поворачивается и выходит на крыльцо, я закрываю массивную дверь палисандрового дерева, иду в гостиную, но внезапно поворачиваюсь, снимаю туфли и запускаю ими в дверь:

– Джоад, пошел к черту!

Руди вскакивает с коврика и бежит ко мне. Я сажусь на пол и запускаю пальцы в его густую мягкую шерсть.

– А тут еще ты навязался на мою голову, – бормочу я. – Из-за тебя нам придется искать квартиру, где ничего не имеют против дворняжек. Где мы такую найдем, скажи на милость?

Я буквально валюсь с ног. У меня осталось одно желание – растянуться на кровати под маминым роскошным одеялом и погрузиться в сон, хотя бы на время убежав от унылой реальности. Вместо этого до трех часов ночи я лежу, не смыкая глаз. Мысли вертятся вокруг моей несостоявшейся беременности, несостоявшейся встречи с отцом, неприятного разговора с братом. От внезапной любви, которой я прониклась к своей неведомой сестре, не осталось и следа. Душа моя полна ревности и жалости к себе.

Я поворачиваюсь на бок, вновь и вновь прокручивая в памяти все, что сказал мне Джоад, потом отбрасываю одеяло и спускаюсь вниз. На кухонном столе отыскиваю ноутбук.

Через десять минут становится ясно, что найти квартиру мне вряд ли удастся. Этому препятствуют две причины: мои скромные средства и мой мохнатый друг. Убедившись, что за более или менее приличную квартиру придется выложить свою месячную зарплату, я тяжело вздыхаю и возобновляю поиски. Без второй спальни вполне можно обойтись. Но и квартиру с одной спальней мне не потянуть. Есть только один реальный выход: перебраться в южную часть города. Престижные северо-восточные районы, где я провела всю свою жизнь, мне теперь не по карману. Но кто сказал, что жить можно только к северу от Чикаго-Луп?

Я открываю другую страницу. Мои предположения подтверждаются. Арендная плата на юге значительно ниже… но, увы, она все же слишком высока для учительницы, работающей первый год. Трогать свои пенсионные накопления я не могу, снимать квартиру на пару с какой-нибудь незнакомой женщиной не согласна. Все, что мне остается, – это поселиться к югу от Эйзенхауэр-экспрессвей. Вот уж не думала, что когда-нибудь мне придется жить в этом районе.

Господи, до чего я докатилась! Как я буду жить в этом кошмарном месте, криминальном и грязном?! Мама, мама, и зачем ты все это придумала!

Глава 19

Восходящее солнце висит над горизонтом, когда я, красноглазая, растрепанная, заезжаю в Джошуа-Хаус, чтобы отвезти Санквиту к доктору Чань. День сегодня морозный. В такие дни особенно запоминаются звуки – хруст снега под ногами, потрескивание льда на озере Мичиган, гудение радиатора в машине. Санквита, в велюровом спортивном костюме и короткой куртке с искусственным мехом на капюшоне, на пассажирском сиденье потирает замерзшие руки.

– «Ю-эс ньюс энд уорлд рипорт» утверждает, что медицинский центр Чикагского университета использует самые передовые методы лечения почечных заболеваний, – сообщаю я бодрым голосом. – Ему нет равных во всей стране.

Санквита опускает солнцезащитный козырек и откидывается на спинку сиденья.

– Не знаю, зачем вы потащили меня к врачу, – бурчит она. – У вас что, нет дел поважнее?

– Для меня это самое важное дело. – Санквита недоуменно округляет глаза, но я продолжаю: – Видишь ли, ты мне небезразлична. Я понимаю, что ты мне не доверяешь. Но как бы то ни было, ты мне небезразлична, и я хочу тебе помочь.

– Да не нужна мне никакая помощь! Как только ребенок появится на свет, мне станет лучше!

– Конечно, – киваю я, всей душой желая разделить ее уверенность.

Но мне это не удается. В беспощадном солнечном свете особенно заметно, что кожа у Санквиты воскового оттенка. Несмотря на значительный срок беременности, она совершенно не набирает вес.

– Ты уже решила, как назовешь ребенка? – спрашиваю я, надеясь разрядить повисшую в машине напряженную атмосферу.

– Угу, – откликается она и яростно чешет ногу. – Назову сына в честь своего младшего брата.

– Уверена, твой брат – отличный парень.

– Да. Он был ужасно умным.

– Был? – тихо переспрашиваю я.

– Он умер.

– Ох, детка, прости. Мне очень жаль.

Понимаю, что от дальнейших расспросов лучше воздержаться. Как только разговор переходит на личные темы, Санквита моментально замыкается. Пару минут мы молчим. Потом, к моему великому удивлению, Санквита начинает рассказывать:

– Я тогда училась в шестом классе. Деонт и Остин оставались дома одни, все остальные были в школе. Они проголодались, и Деонт захотел достать из шкафа коробку кукурузных хлопьев.

Волосы у меня на шее встают дыбом. Догадываюсь, что произойдет дальше, и не хочу об этом слышать, но попросить Санквиту замолчать невозможно.

– Он вскарабкался на стул рядом с плитой, – продолжает она, отведя взгляд к окну. – Не заметил, что плита включена. Его пижама загорелась. Остин пытался сбить огонь, но у него ничего не получилось. – Санквита, по-прежнему глядя в окно, качает головой. – Когда это случилось, мне хотелось задушить маму. Следствие доказало, что ее вины тут не было. Но я представляю, как они оба кричали, а она даже не проснулась! Когда я вернулась из школы, спустила в унитаз всю эту гадость, которой она себя накачивала. После смерти Деонта нас хотели передать в приемные семьи, но мы отказались. Сама не знаю почему.

Внутри у меня все сжимается в тугой узел. Мать спала мертвецким сном, пока ее ребенок горел заживо. Алкоголь? Наркотики? Я не решаюсь спросить у Санквиты, просто касаюсь ее плеча:

– Я тебе очень сочувствую, лапочка. Деонт оживет в твоем ребеночке. Так оно и будет.

– Угу, – кивает она. – Только не Деонт. Я назову своего сына Остин. После этого случая Остина словно подменили. Мама постоянно твердила, что он виноват в смерти брата. Он все время молчал, ни с кем не хотел общаться. Когда ему исполнилось четырнадцать, он бросил школу. А через два года застрелился из дядиного пистолета.

Помимо медсестер и регистраторши, восседающей за стеклянной панелью, в офисе доктора Чань никого нет. Мы с Санквитой сидим на кожаном диване, листая иллюстрированные журналы.

– Санквита Белл! – приглашает медсестра, открыв дверь кабинета.

Санквита медленно поднимается:

– Пойдете со мной?

Я отрываю глаза от журнала:

– Могу остаться здесь. – (Девочка, прикусив губу, молчит и не двигается с места.) – Если хочешь, пойдем вместе. Решай сама.

– Пойдем.

Ушам своим не верю. Она хочет, чтобы я была рядом. Я откладываю в сторону журнал, встаю и опускаю руку ей на плечо. Сопровождаемые медсестрой, мы входим в кабинет.

Санквита сидит на смотровом столе, на ней зеленая больничная рубашка, голые худые ноги покрыты простыней. Без косметики, с волосами, стянутыми резинкой в куцый хвостик, она выглядит совсем ребенком. Раздается деликатный стук в дверь, и в кабинет входит доктор Чань. Она представляется Санквите, поворачивается ко мне и бросает на меня вопросительный взгляд.

– Я Бретт Болингер, учительница Санквиты. И ее друг. Мама Санквиты живет в Детройте.

Доктор Чань кивает, вполне удовлетворенная этим невнятным ответом. После длительного осмотра, анализа крови и бесконечных расспросов доктор Чань снимает резиновые перчатки и просит Санквиту одеться.

– Проходите в кабинет на другом конце коридора, я сейчас приду туда.

Мы сидим напротив доктора. Не теряя времени даром, она переходит к делу:

– Санквита, ситуация очень серьезная. И твоя беременность усугубляет положение. Ты сама понимаешь, нагрузка на почки во время беременности увеличивается. Если почки не справляются с нагрузкой, в крови возрастает уровень калия. Полагаю, именно это происходит в твоем случае. Избыток калия может спровоцировать перебои в работе сердца. – Доктор перебирает бумаги на столе то ли нетерпеливо, то ли пытаясь скрыть смущение. – Когда результаты анализов будут готовы, картина станет более отчетливой. Но мы не должны терять время. Предлагаю тебе немедленно прервать беременность.

– Что? Нет! – Санквита поворачивается ко мне и смотрит с таким упреком, словно я вероломно предала ее доверие. – Нет!

Я кладу руку ей на плечо и поворачиваюсь к доктору:

– Доктор Чань, она уже на четвертом месяце.

– Аборты на таком сроке допускаются, если беременность несет угрозу для жизни матери. В вашем случае это именно так.

Санквита вскакивает, явно намереваясь бежать отсюда прочь. Я с трудом удерживаю ее за руку.

– А если она сохранит беременность? Какова вероятность того, что все завершится благополучно.

Доктор смотрит мне прямо в глаза:

– Шанс матери – где-то пятьдесят на пятьдесят. У ребенка – где-то процентов тридцать.

Она не говорит – шанс выжить. Это ясно без слов.

Санквита сидит на пассажирском месте, устремив взгляд в пространство. Лицо ее непроницаемо, как гранит.

– Никогда больше не пойду к этой чертовой врачихе, – цедит она. – Никогда! Она хочет, чтобы я убила ребенка. Вот еще придумала.

– Солнышко, она вовсе этого не хочет. Она думает, так будет лучше для тебя. Речь идет о твоей жизни. Ты должна это понять.

– Это вы ничего понять не можете! – Во взгляде Санквиты вспыхивает ярость. – У вас нет детей. Вы не имеете права давать мне советы!

От этого неожиданного удара сердце мое разлетается на куски. К щекам приливает кровь. Я с трудом перевожу дыхание.

– Ты совершенно права. Прости.

Она отворачивается к окну. Мы погружаемся в молчание. Где-то в районе Кэрролл-авеню Санквита подает голос.

– А вы хотели иметь детей? – спрашивает она так тихо, что я с трудом разбираю слова.

Она говорит так, словно у меня уже не может остаться никаких надежд на материнство. Конечно, в ее возрасте тридцать с лишним лет – это глубокая старость.

– Да, хотела… то есть хочу!

Санквита поворачивается ко мне:

– Из вас вышла бы хорошая мама.

Трудно представить себе более жестокий комплимент. Едва сдерживая слезы, я сжимаю руку Санквиты. Она не пытается вырваться.

– Солнышко, ты непременно станешь мамой. Потом, когда вылечишь свои почки. Но сейчас… мне не хотелось бы тебя потерять.

– Мисс Бретт, да поймите наконец! Жизнь моя ничего не стоит, если у меня не будет детей. Я лучше умру, чем убью ребенка.

Судя по всему, такая любовь, когда человек готов умереть за другого, существует не только в сериалах. Передо мной – живой пример подобной любви. Пока еще живой…

В десять часов утра я высаживаю Санквиту у дверей Джошуа-Хауса. Я планировала провести с ней все утро, вместе позавтракать, возможно, купить кое-что для малыша. Но настроение у нас обеих такое мрачное, что я даже не предлагаю пройтись по магазинам.

Когда я выезжаю на дорогу, мой взгляд падает на листки бумаги на заднем сиденье. Это перечень сдающихся внаем квартир, который я распечатала прошлой ночью. Я торможу у тротуара и внимательно просматриваю список. Вчера я положила глаз на уютный кирпичный дом в Пилсене. Может, сейчас стоит съездить посмотреть, что он собой представляет. По крайней мере, я с чистым сердцем смогу сказать Брэду и Джоаду, что подыскиваю жилье.

Быстро просматриваю распечатанные страницы. Шесть квартир в Маленькой Италии, четыре – в Юниверсити-Виллидж. Кирпичного дома в Пилсене нет. Я прекрасно помню, что распечатывала этот адрес. Куда же он подевался? Страницы, лежащие у меня на коленях, как забытые дети, тщетно умоляют о внимании. Черт побери! Придется ехать по тем адресам, что имеются.

Я пытаюсь утешить себя мыслью, что теперь буду жить близко к своим ученикам. Однако эта мысль отнюдь не вселяет в меня бодрости. Кварталы на Южной стороне производят на редкость гнетущее впечатление… К тому же здесь небезопасно. Когда я оказываюсь в Маленькой Италии, настроение у меня немного улучшается. Здесь встречаются неплохие магазины, несколько шикарных ресторанов. Некоторые дома кажутся вполне симпатичными. Пожалуй, здесь можно жить. Скрестив пальцы, я отправляюсь по адресу из моего списка. Вот он, нужный мне дом – сооружение из цементных блоков, одно из окон на фасаде заколочено досками и похоже на выбитый глаз. Жесть! Эта трущоба не имеет ничего общего с фотографией в Интернете. Следующий дом расположен на Лумис-стрит, двор его превращен в свалку, где валяются кучи ржавого железа и прочей дряни. Я буквально задыхаюсь от злости. Неужели мама хотела, чтобы я поселилась здесь? Боль, обида и ярость, охватившие меня, так сильны, что невозможно понять, какое из этих чувств преобладает.

Тридцать первое декабря, пять часов вечера. Я сижу на подоконнике в гостиной маминого дома с пачкой «М&М’s» в руках. Наблюдаю, как на небе заходящее солнце встречается с серпом месяца, который становится все ярче. Город готовится встречать Новый год. Отыскав телефон, я звоню Кэрри и сообщаю ей последние новости. Рассказываю о нашем с Санквитой визите к доктору, о том, что Джоад выразил недовольство моим затянувшимся пребыванием в мамином доме. Руди лежит у моих ног и, кажется, внимательно слушает.

– Да, вчера вечером позвонил Джонни. Как и в прошлый раз, разговор шел исключительно о Зои. Ее простуда не проходит, и он очень обеспокоен. Мне хотелось ему сказать: «Я все поняла. Ты напрасно тревожишься. Я не собираюсь нагрянуть к тебе, как снег на голову».

– Ты слишком быстро решила, что отец не хочет тебя видеть, – возражает Кэрри. – Как только его Зои поправится, он проявит к тебе больше интереса. Вот увидишь, так и будет. Я-то знаю, что чувствуешь, когда у тебя болен ребенок. Весь мир перестает для тебя существовать.

Мне хочется сказать, что ерундовую простуду вряд ли стоит превращать в мировую трагедию. Но я сдерживаюсь. Санквита права. У меня нет детей. Тревоги любящих родителей за пределами моего понимания.

– Да, как поживают твои дети?

– Отлично! В четверг вечером Тейла танцевала на школьном концерте. Я пришлю тебе видео. Она на полголовы выше других девочек и все время выбивалась из ритма. В точности как я в свое время. – (Мы смеемся.) – Что будешь делать сегодня вечером? – спрашивает Кэрри.

– Понятия не имею. Джей и Шелли отправляются на какую-то шикарную вечеринку. Я предложила посидеть с детьми, но Шелли вызвала няню. Думаю скрасить вечер с помощью старых фильмов с Мег Райан. – Я бросаю взгляд на кофейный столик, где валяется несколько дисков. – Начну с «Неспящих в Сиэтле», потом, может, посмотрю «Вам письмо». Не хочешь ко мне присоединиться? – предлагаю я в шутку.

– Будь у тебя «Когда Гарри встретил Салли», я бы сразу примчалась! – отзывается Кэрри.

– Этот фильм я уже посмотрела. Он стоял в очереди первым.

Очередной взрыв смеха.

– Господи, Бретель, знала бы ты, как мне тебя не хватает. Сегодня у нас вечеринка, придут коллеги Стеллы. Честно тебе скажу, я предпочла бы весь вечер смотреть старые добрые фильмы. Иногда я тебе завидую.

– Зря! – решительно обрываю я и возвращаюсь на подоконник. – Завидовать мне нечего. – В горле у меня начинает пощипывать. – Одиночество – скверная штука, Кэр. Когда я встречаю на улицах молодые пары, мамочек с колясками, то чувствую себя старухой. Что, если я так и не найду человека, который мне нужен? Что, если у меня не будет детей? Не хочется превращаться в старую леди, которая свихнулась, прожив свой век в одиночестве. В злобную старуху, которую боятся соседские дети. – Я достаю из кармана платок и вытираю нос. – Господи боже, видно, моя судьба – в одиночестве умереть в этом красном кирпичном особняке!

– Не получится, – возражает Кэрри. – Ты забыла, что тебе запрещено здесь жить? Так что придется умирать в одиночестве в какой-нибудь обшарпанной наемной квартире.

– О, еще более радужная перспектива!

Кэрри смеется:

– Выше нос, Бретель. Все твои мечты сбудутся. Тебе тридцать четыре года, а не девяносто четыре. Ты непременно встретишь человека, с которым захочешь быть рядом. – Она делает паузу. – Честно говоря, мне кажется, ты его уже встретила.

– Правда? И кто это, если не секрет?

– Адвокат твоей мамы.

Сердце мое делает стремительный кульбит.

– Брэд? Что за ерунду ты придумала!

– Даже и не пытайся мне лгать. Я же вижу, ты к нему неравнодушна.

Я вздыхаю и отправляю в рот очередную горсть «М&М’s».

– Ну, может, самую малость. – Я рассказываю о нашей последней встрече и робкой попытке Брэда меня соблазнить. – Он только что расстался со своей Дженной. Чувствовал себя одиноким, к тому же немного выпил. Уступи я ему в такой момент, это разрушило бы нашу дружбу.

– Его отношения с этой Дженной висят на волоске уже несколько месяцев. Ты сама говорила, что у них постоянно заходит разговор о разрыве, – напоминает Кэрри. – Слушай, мне вот что пришло в голову. Ты не задавалась вопросом, почему твоя мама обратилась к услугам Брэда, а не того старого хрыча, который был ее адвокатом много лет подряд?

– Откуда же мне знать, что было у нее на уме.

– По-моему, понять несложно. Она хотела вас свести. Тебя и Брэда.

– Ты хочешь сказать, она считала, что из нас выйдет хорошая пара?

– Восхищаюсь твоей догадливостью!

Уныние мое внезапно рассеивается, как тучи, прорезанные яркими солнечными лучами. Странно, что я сама до этого не додумалась. Мама, отказавшись от услуг мистера Голдблэтта, выбрала своим душеприказчиком Брэда Мидара, поскольку надеялась, что он мне понравится. Устроила так, что у меня и человека, который внушал ей доверие и уважение, появился повод часто встречаться. Благодаря ей мы смогли лучше узнать друг друга. Нет, дневник в красной обложке – это не самый главный подарок, который она сделала мне напоследок!

Я буравлю телефон взглядом и в сорок седьмой раз мысленно повторяю слова, которые намерена произнести. Руки мои трясутся, и все же в глубине души я ощущаю уверенность. Я не одна. Мама поддерживает меня, я это чувствую. Я сжимаю золотой кулон, крохотный парашют, который должен обеспечить мне мягкую посадку, вдыхаю полной грудью и набираю номер. Брэд поднимает трубку после третьего гудка.

– Это я.

– Привет. Что-нибудь случилось?

В голосе его звучит удивление. Представляю, как он, потягиваясь, ищет глазами часы. Так и тянет сострить на тему двух неудачников, оставшихся под Новый год в одиночестве. Но сейчас не время для шуток.

– Ты бы не хотел провести этот вечер в моем обществе? – судорожно сглотнув, спрашиваю я.

Мое приглашение невозможно истолковать двояко. Брэд не отвечает томительно долго, и сердце мое успевает провалиться в пятки. Я уже собираюсь разразиться деланым смехом и сказать ему, что пошутила. Но тут из трубки доносится его голос, мягкий и теплый, как глоток шерри морозным вечером:

– Буду счастлив с тобой повидаться.

Снежинки кружатся в воздухе, словно где-то в небесах просеивают муку. Я сворачиваю на Окли и еду по пустынной улице, залитой светом фонарей. Удивительно, но мне удается найти место для парковки поблизости от дома Брэда. Хорошая примета, говорю я себе. Выхожу из машины и трусцой бегу к его дверям. Теперь все пойдет как надо. Вместе мы достигнем всех целей из моего списка, включая это чертову лошадь. Даже разочарование с беременностью уже не кажется мне катастрофой. Отцом моего ребенка будет Брэд, а не Эндрю. И уж конечно, он намного лучше подходит для этой роли. Новый год сулит мне головокружительные перемены и сияющие перспективы.

Вот и крыльцо дома на две квартиры, где живет Брэд. Я останавливаюсь, пронзенная внезапной мыслью. А что, если наши с Кэрри домыслы не имеют ничего общего с реальностью? Кровь пульсирует у меня в висках. Вдруг я совершаю ошибку? Но не успеваю я окончательно пасть духом, как дверь отворяется. На пороге стоит Брэд, на нем джинсы и клетчатая рубашка навыпуск. Наши глаза встречаются. Он кажется мне таким милым, что хочется сразу броситься к нему в объятия. Но лучше не делать этого на крыльце.

Брэд закрывает дверь. Голова у меня идет кругом. Я сбрасываю пальто и прижимаюсь к стене. Он подходит вплотную, и я замыкаю кольцо своих рук на его шее. Он гладит ладонями мое лицо, покрывает торопливыми поцелуями шею. Губы его припадают к моим губам, и наши языки переплетаются.

У его поцелуя вкус бурбона, который мне хочется выпить до последней капли. Я запускаю руки в его волосы, густые и мягкие. Как часто я мечтала об этом мгновении. Его руки ласкают мое тело, опускаясь все ниже, проникают под свитер и касаются кожи. По спине у меня бегают мурашки.

Брэд стягивает с меня свитер, отбрасывает прочь и принимается ласкать мои груди.

– Господи боже, – шепчет он мне на ухо, – ты такая красивая…

Бушующий во мне огонь разгорается все жарче. Я нащупываю пряжку его ремня и расстегиваю ее. Вытаскиваю ремень и начинаю расстегивать джинсы.

И тут в соседней комнате звонит телефон.

Мускулы Брэда напрягаются, пальцы, ласкающие мои соски, замирают.

Телефон не умолкает.

Интуиция подсказывает мне, кто это. Это Дженна. Я знаю, интуиция Брэда говорит ему то же самое.

– Не обращай внимания, – шепчет он, возвращаясь к моим соскам.

Но пальцы его становятся неловкими, они словно утратили уверенность и интерес.

Я опускаю голову ему на грудь. Телефон замолкает, но через минуту начинает звонить вновь. Руки Брэда бессильно падают.

Меня охватывает досада. Господи, какая я все-таки идиотка! Что я себе вообразила?

– Иди ответь на звонок, – говорю я, скрестив руки на обнаженной груди.

Но проклятый телефон уже заткнулся. Тишину нарушает лишь потрескивание дров в камине и тяжелое дыхание Брэда. Он стоит передо мной, в спущенных джинсах и мятой рубашке, и смущенно потирает шею. Протягивает ко мне руку и тут же опускает. Взгляд его красноречивее всяких слов. Он переживает, что меня обидел. Он полон нежности ко мне. Но сердце его принадлежит другой.

Я пытаюсь растянуть губы в улыбке, но уголки их сами собой опускаются.

– Позвони ей, – говорю я, поднимаю с пола свитер и натягиваю его.

Сбегая по ступенькам, я слышу голос Брэда. Он зовет меня, просит вернуться. Но я несусь по улице, не оглядываясь. Мне кажется, если я хоть на мгновение замедлю свой бег, земля уйдет у меня из-под ног.

Глава 20

К счастью, каникулы наконец завершились и я возобновляю занятия с учениками. Жизнь моя стала настолько унылой, что я предпочитаю работать, а не отдыхать. Кто бы мог поверить, что такое возможно? Я вешаю на плечо кожаный портфель на ремне, беру дорожную сумку с вещами:

– Пока, Руди, малыш. Надеюсь, ты хорошо проведешь время у тети Шелли.

В шесть часов утра я уже выезжаю на улицу. Несмотря на предрассветный час, движение довольно оживленное. Мысленно я составляю список дел, которые предстоит сделать сегодня. Конечно, не слишком удобно, что после первого рабочего дня мне предстоит ночное дежурство в Джошуа-Хаусе. Хотя, честно говоря, мне лучше провести ночь в приюте, чем дома, оплакивая свою несостоявшуюся беременность, несостоявшуюся новую любовь и несостоявшуюся встречу с отцом.

В предрассветной мгле возникают контуры здания, в котором находится мой офис. Я поднимаю голову и вижу герань, стоящую на подоконнике. Она отцвела, листья у нее ломкие и желтоватые. Но пройдет две недели, она отдохнет, наберется сил и воспрянет вновь. Надо брать пример с герани, говорю я себе. Вхожу в офис и включаю компьютер. Еще нет семи, и у меня есть два благословенных часа на то, чтобы заняться организационными делами. Завтра начинаются школьные экзамены за первый семестр. До конца недели Санквите предстоит сдать пять экзаменов.

Красный огонек на телефоне мигает, значит на голосовой почте есть сообщения. Я открываю блокнот и прослушиваю их. Первые два сообщения – от родителей новых учеников. Третье – от доктора Тейлора, получено 23 декабря. Услышав его голос, я опускаюсь на стул и покусываю ластик на карандаше.

«Здравствуйте, Бретт, это Гаррет. На тот случай, если вы вдруг решите во время каникул заехать в офис и прослушать голосовую почту, сообщаю вам свой мобильный номер. 312-555-4928. Звоните в любое время. Буду рад с вами поговорить. Я понимаю, что первое Рождество без мамы может показаться вам не слишком веселым. – Гаррет умолкает на мгновение. – В любом случае, хочу, чтобы вы знали, как со мной связаться. Если вы слушаете это сообщение уже после праздников, я очень рад, что вы пережили их благополучно. Желаю счастья в наступившем году».

Я пожираю телефон взглядом. Карандаш падает у меня из рук. Доктор Тейлор беспокоится обо мне. Для него я не просто учительница его пациента. Прослушиваю сообщение во второй раз, наслаждаясь звуками его бархатного голоса, и ловлю себя на том, что улыбаюсь – в первый раз за много дней. Набираю его номер, надеясь, что он тоже ранняя пташка. Мои надежды оправдываются.

– С Новым годом, Гаррет! Это Бретт. Я только что прослушала ваше сообщение.

– Привет! Ну, я думал… хотя и не был уверен…

Откровенное смущение, звучащее в его голосе, заставляет меня улыбнуться.

– Спасибо. Я оценила вашу заботу. Как прошли праздники?

Он рассказывает, что провел Рождество с сестрами и их семьями.

– Мы собрались в доме моей племянницы в Пенсильвании.

– В доме вашей племянницы?

Я несколько ошарашена, но тут же спохватываюсь. В отличие от малышки Эммы, его племянница – взрослая женщина, возможно моих лет.

– Здорово! – говорю я.

– Мелисса – дочь самой старшей из моих сестер. Трудно представить, но двое ее детей – уже школьники. – Несколько мгновений он молчит, потом спрашивает: – А как провели праздники вы?

– Вам повезло, что я прослушала ваше сообщение только сегодня. Если бы ваш номер появился у меня раньше, я обрушила бы на вас лавину собственных проблем.

– Неужели все было так плохо?

– Хуже не бывает.

– Мой первый пациент придет не раньше девяти. Хотите поговорить о том, что произошло?

Кое о чем я предпочитаю умолчать. Например, о надеждах на беременность, рухнувших в рождественское утро, и о неудавшейся попытке соблазнить Брэда. Зато рассказываю о тоске по маме, о тщетных поисках новой квартиры, о тревожных прогнозах доктора, у которого мы были с Санквитой. Когда у тебя есть такой превосходный слушатель, говорить легко и просто. К тому же он психиатр. Но вот что удивительно: разговаривая со специалистом по душевным болезням, я чувствую себя совершенно нормальной. А ведь бывает немало ситуаций, в которых я кажусь себе чокнутой, балансирующей на грани вменяемости. Несколько раз Гаррет даже заставляет меня смеяться… Но вот разговор доходит до моего новообретенного отца.

– Представьте себе, он позвонил на Рождество. Выяснилось, что у него есть другая дочь, эту свою дочь он знает с пеленок и обожает. В отличие от меня, он вовсе не горит желанием встретиться.

Тут же начинаю жалеть о сказанном. Я не должна ревновать к своей сестре, которая к тому же нездорова. Мне следует проявить больше чуткости и понимания.

– Вы с ним определили, когда встретитесь?

– Нет, – отвечаю я, почесывая переносицу. – Зои сейчас простужена. Она не может путешествовать, а он не хочет подвергать ее контакту с микробами, носительницей которых являюсь я.

– И вы решили, что не нужны ему. – Голос Гаррета мягок и полон сочувствия.

– Да, – отвечаю я едва слышно. – Я воображала, что он прилетит в Чикаго первым же рейсом. Но он, как видно, боится, что Зои расстроится, узнав о моем существовании. Может, он прав, а я жуткая эгоистка. Но я слишком долго ждала этой встречи. Я хочу его увидеть. И Зои я хочу увидеть тоже. Как бы то ни было, она моя сестра.

– Вы непременно увидитесь с ними обоими.

– Знаете, у меня такое дурацкое чувство… словно я подарок, который вручили моему отцу и который оказался ему совершенно не нужным. Я всего лишь напоминание о том, что навсегда осталось в прошлом, а он живет настоящим. Откровенно говоря, я ужасно ревную к этой Зои, – зажмурив глаза, признаюсь я. – Понимаю, что это неправильно, но ничего не могу с собой поделать.

– Когда речь идет о наших чувствах, понятия «правильно» и «неправильно» утрачивают всякий смысл, – говорит Гаррет. – Эмоции неподвластны правилам.

Ощущение такое, словно он кладет прохладную руку на мой разгоряченный лоб.

– Разумеется, вам обидно, что отец оберегает вашу сестру, а не вас.

– Очень обидно! – с готовностью откликаюсь я, но тут взгляд мой падает на часы. – Господи боже! Уже восемь тридцать! Я отняла пропасть вашего времени!

– Бретт, поймите, чувства, которые вы испытываете, совершенно естественны. Как всякий нормальный человек, вы нуждаетесь в том, чтобы вас оберегали и защищали. И вы рассчитывали, что ваш отец удовлетворит эту потребность. Возможно, именно так и произойдет. Но существуют и другие пути решения проблемы.

– Вы имеете в виду успокоительные препараты?

– Вот уж нет! – смеется Гаррет. – В лекарствах вы совершенно не нуждаетесь. Все, что вам нужно, – это любовь. А кто будет источником этой любви, не так важно. Стремление любить и быть любимым – это основная человеческая потребность. Вы это сознаете, и это уже хорошо. Поверьте мне как специалисту. Я-то вижу, сколько вокруг несчастных людей, которые пытаются заглушить эту потребность. А знаете почему? Поиск любви делает человека уязвимым. Только душевно здоровые люди могут позволить себе быть уязвимыми.

– Честно скажу, сейчас я вовсе не чувствую себя воплощением душевного здоровья. Но вы доктор, вам виднее. – Я бросаю взгляд в свой ежедневник. На девять пятнадцать назначено занятие с Аминой. – Страшно жаль, но мне пора идти. Да и вам, как я понимаю, тоже. Спасибо за сеанс психотерапии. По совести говоря, вы должны прислать мне внушительный счет.

– Я над этим подумаю, – смеется он. – Возможно, в качестве платы вам придется как-нибудь со мной пообедать.

Предложение застает меня врасплох. Неужели доктор Тейлор намерен за мной приударить? Я никогда прежде не встречалась с мужчиной значительно старше себя. Но надо признать, отношения с мужчинами моей возрастной категории у меня складываются из рук вон плохо. В конце концов, Кэтрин Зета-Джонс вышла замуж за Майкла Дугласа, а чем я лучше ее? Я отчаянно пытаюсь подыскать какой-нибудь подходящий ответ, легкий, остроумный и обнадеживающий. Надо дать ему понять, что дверь в мое сердце открыта или хотя бы не заперта.

Увы, я ломаю себе голову слишком долго.

– Нам обоим пора приступать к работе, – произносит Гаррет более деловым тоном, чем обычно. – Пожалуйста, позвоните мне после занятий с Питером.

– Да-да. Разумеется, позвоню.

Мне хочется вернуться к теме совместного обеда, но он поспешно прощается, и в трубке раздаются гудки.

Связь прервана. Буквально и фигурально.

Весь день туман покрывал город каплями влаги, похожими на брызги святой воды. К вечеру температура падает, дороги покрываются льдом, и движение превращается в сущий ад. Как и обычно, занятие с Питером я оставляю напоследок. Знаю, что он способен выбить меня из колеи, даже если день складывался удачно.

Сегодняшний урок ничем не отличается от остальных. Питер, по обыкновению, избегает встречаться со мной взглядом. Даже если он считает нужным ответить, то цедит слова сквозь сжатые зубы. И все же я испытываю жалость к этому смышленому мальчишке, который целыми днями торчит в тесной прокуренной квартирке. Закончив урок, я вытаскиваю из портфеля несколько книг:

– Питер, я тут недавно заглянула в книжный магазин. Подумала, может, тебе захочется прочесть эти книги. Все-таки это пища для ума.

Я пристально смотрю на него, надеясь увидеть на его лице проблеск оживления или любопытства. Но Питер с непроницаемым выражением таращится на стол.

– Я знаю, ты интересуешься историей. – Я вынимаю из стопки книгу. – Эта книга о детях, живущих в Пыльном котле. – Указываю на другую. – А эта рассказывает об экспедиции Льюиса и Кларка.

Неожиданно Питер выхватывает книги из моих рук.

– Правильно, – улыбаюсь я. – Бери их. Они твои.

Питер прижимает книги к груди.

Сердце мое поет. Впервые наш урок заканчивается моей маленькой победой.

Когда я выхожу на улицу, в воздухе все еще висит морось. Влажные ступеньки стали скользкими, и я спускаюсь медленно, держась за перила. Внезапно дверь за моей спиной открывается.

Я резко поворачиваюсь. На крыльце стоит Питер. Он по-прежнему прижимает книги к груди, взгляд его устремлен на меня. Неужели он хочет сказать спасибо, проносится у меня в голове. Я замираю на мгновение, но Питер не произносит ни слова. Возможно, ему мешает смущение. Машу рукой на прощание:

– Надеюсь, ты будешь читать с удовольствием.

Иду к машине, но громкий шлепок заставляет меня обернуться вновь. Питер смотрит на меня, на лице его застыла злорадная ухмылка. Новенькие книги валяются в луже у крыльца.

Я открываю дверь в офис, бросаю промокшую сумку на пол и хватаюсь за телефонную трубку. Гаррет отвечает после четвертого гудка.

– Гаррет, это Бретт. У вас есть несколько свободных минут?

Дрожащим голосом рассказываю о дикой выходке Питера.

Гаррет тяжело вздыхает:

– Да, ситуация неприятная. Завтра я займусь Питером вплотную. Его поведение становится все более неадекватным. Думаю, его дальнейшее пребывание дома не имеет смысла. Настало время перевести его… в другое место.

– В другое место? – растерянно переспрашиваю я.

– Домашнее заточение лишь усугубляет его проблемы. Насколько я знаю, Медицинский центр Кук-каунти занимается реабилитацией подростков, страдающих психическими отклонениями. У них там есть целая программа, называется «Новый путь». На каждого подростка приходится по два врача, так что на недостаток внимания пациенты пожаловаться не могут. Правда, Питер слишком молод и не подходит им по возрасту. Но, надеюсь, они сделают исключение.

Значит, мои занятия с этим маленьким отморозком прекратятся. Я испытываю облегчение и разочарование одновременно. Отделаться от такой занозы, как этот несносный мальчишка, конечно, приятно. Но при этом я сознаю, что отказалась выполнять возложенную на меня миссию. Нет, пожалуй, это слишком высокопарно. Точнее будет сказать, чувство у меня такое, словно я ушла из театра, не досмотрев спектакль. А кто знает, вдруг у этой унылой пьесы окажется оптимистичный, жизнеутверждающий финал?

– Может, он просто решил, что это дурацкие, скучные книги? – предполагаю я. – А может, был оскорблен тем, что я осмелилась сделать ему подарок? Хотел показать, что не нуждается в благотворительности.

– В любом случае, вам не в чем себя упрекать. Питер не похож на других ваших учеников. Боюсь, все ваши усилия подобрать к нему ключ не принесут результата. Он хочет причинить вам боль. Пока речь идет только об эмоциональной боли. Но не исключено, он может пойти дальше.

Я вспоминаю ухмылку Питера, холодную, жестокую, и по моей спине пробегает дрожь.

– Я вас испугал, Бретт?

– Ничуть.

Я смотрю из окна на мокрую темную улицу. Я намеревалась остаться здесь до девяти часов, а потом ехать в Джошуа-Хаус. Но почему-то мой уютный офис кажется мне холодным и неприветливым.

– Помните, утром вы обещали как-нибудь пригласить меня пообедать?

– Да, – откликается Гаррет, как мне кажется, не слишком решительно.

Я набираю в грудь побольше воздуха и зажмуриваю глаза, словно перед прыжком в холодную воду:

– А не хотите прямо сейчас выпить со мной чашечку кофе? Или пропустить глоток чего-нибудь покрепче?

Затаив дыхание, я ожидаю ответа. Наконец в трубке раздается его голос, в котором звучит улыбка:

– С удовольствием. В вашем обществе я готов пить что угодно.

Как я и предполагала, на дорогах коллапс. Отправляться в модные заведения, где мы бывали с Эндрю, у меня нет ни малейшего желания. Останавливаю свой выбор на «Петтеринос», ресторане и баре в стиле сороковых годов неподалеку от Чикаго-Луп. По-моему, Гаррету должно там понравиться. Но вот уже пять сорок, а я по-прежнему торчу в пробке на Южной стороне, в нескольких милях от своей цели. К шести мне никак не добраться. Кляну себя за то, что утром стерла сообщение Гаррета, не записав номер его мобильного.

Звонит мой мобильник. Первая мысль: это Гаррет, хочет сообщить, что тоже застрял в пробке. Но это невозможно, у него ведь нет моего номера.

– Это Джин Андерсон из приюта Джошуа-Хаус, – раздается в трубке. – Вы должны заступить на смену в девять. Но вам придется подъехать пораньше.

У меня волосы встают дыбом. Что себе воображает эта женщина? Кажется, она считает, что я обязана изменять свои планы по первому ее слову?

– К сожалению, это невозможно, – произношу я непререкаемым тоном. – На этот вечер у меня намечены важные дела. Возможно, у меня получится приехать к восьми, но обещать не могу.

– У Санквиты серьезные проблемы. Началось кровотечение.

Я роняю телефон на пассажирское сиденье и разворачиваюсь на 180 градусов. Другие машины сердито гудят, но я не обращаю на них внимания. Все мои мысли поглощены грустной девочкой с ореховыми глазами, готовой умереть ради своего будущего ребенка.

«Господи, не дай малышу погибнуть!» – беззвучно молюсь я по пути в приют.

Я торможу у тротуара и вижу белый «шевроле» Джин. Она выскакивает из него и бежит мне навстречу.

– Я везу Санквиту в больницу, – бросает она. – На столе в кабинете – листок с инструкциями.

Я подбегаю к машине и открываю заднюю дверцу. Санквита лежит на сиденье и поглаживает свой живот. Ее одутловатое лицо покрыто бисеринками пота, однако она улыбается, увидев меня. Я крепко сжимаю ее руку:

– Держись, лапочка!

– Вы придете завтра? У меня ведь скоро экзамены.

Несмотря ни на что, она полна решимости окончить школу. Я сглатываю ком, подступивший к горлу:

– Не волнуйся. Проблему с экзаменами мы решим. Учителя все поймут.

Взгляд ее пронзает меня насквозь.

– Помолитесь за моего малыша, мисс Бретт.

Я молча киваю и закрываю дверцу. Шепчу молитву, глядя вслед отъезжающей машине.

На столе в кабинете я нахожу листок с распоряжениями Джин и подробным описанием конфликта, вспыхнувшего между двумя обитательницами приюта. Джин выражает надежду, что я сумею примирить их. Но прежде всего я должна позвонить в бар «Петтеринос» и извиниться перед Гарретом. Я обшариваю стол глазами в поисках телефонной книги. Но тут из гостиной доносятся злобные крики. Я выскакиваю из кабинета и сразу оказываюсь на поле брани.

– Верни мои деньги, воровка проклятая, или я тебя придушу! – визжит Юлония.

Лицо ее побагровело от ярости. Она размахивает руками перед лицом Тани. Но Таня тоже не робкого десятка.

– Сказано тебе, не брала я твоих гребаных денег! – орет она. – Видно, ты сама их пропила, а потом валишь на других! Или засунула куда-нибудь! Поищи у себя в ящике, неряха!

– Успокойтесь, леди. – Я стараюсь говорить спокойно и твердо, но голос предательски дрожит. – Давайте не будем оскорблять друг друга.

Но, в точности как подростки из школы Дугласа Киза, они не обращают на меня ни малейшего внимания. Другие женщины выходят из своих комнат, чтобы посмотреть спектакль.

– Может, я и неряха, зато не воровка, как некоторые! – уперев руки в бедра, идет в наступление Юлония. – За всю жизнь не взяла чужого! Всю жизнь вкалываю как проклятая! А ты сидишь целый день на своей жирной заднице, выглядываешь, где что плохо лежит.

Некоторые зрители разражаются одобрительными возгласами. На экране всеми забытого телевизора судья Джуди сурово распекает правонарушителя. Я пытаюсь взять ее за образец для подражания.

– Леди, прекратите немедленно!

Таня поворачивается, словно собираясь уйти, но неожиданно делает стремительный пируэт и заезжает кулаком в челюсть Юлонии. Ошарашенная Юлония прижимает руки ко рту, на пальцах у нее кровь.

– Ах ты, сука поганая! – вопит она, вцепляясь в волосы Тани и тут же выдирая порядочный клок.

Таня, оглушительно вереща, начинает молотить соперницу куда попало. На мое счастье, Мерседес обхватывает ее сзади за талию и тащит прочь. Я хватаю Юлонию за руку и волоку в кабинет. Пинком открываю дверь, а когда мы оказываемся внутри, запираю трясущимися руками. Юлония изрыгает проклятия, на лбу у нее вздулись жилы. Но, по крайней мере, она временно обезврежена. Из-за двери доносятся крики Тани, однако, похоже, она утрачивает боевой пыл. С трудом переводя дыхание, я усаживаюсь на стол и указываю на кровать:

– Садитесь.

Юлония опускается на краешек кровати. Кулаки ее сжаты, разбитые губы кровоточат.

– Она украла мои деньги, мисс Бретт. Больше некому.

– О какой сумме идет речь?

– Семь долларов.

– Семь долларов? – недоверчиво переспрашиваю я.

Судя по накалу страстей, я думала, что пропало несколько сотен. В очередной раз я испытываю острый приступ стыда. Для тех, кто всю жизнь терпит нужду, семь долларов – это целое состояние.

– А почему вы решили, что это сделала именно Таня?

– Только она знала, где я прячу свою заначку, – цедит Юлония сквозь зубы.

– Но, может быть, вы сами потратили деньги, а потом забыли, – предполагаю я. – Со мной такое постоянно случается. Заглядываю в пустой кошелек и думаю, что потеряла деньги. А потом припоминаю все свои траты и выясняю, что все сходится.

Юлония смотрит на меня, сдвинув брови:

– Угу. Только со мной так не бывает. – Она вскидывает голову и мигает, сгоняя слезы. – Мне нужно купить Мианне новый школьный рюкзак. А то она ходит с каким-то рваньем. Такие, как ей нужно, сто́ят в «Уолмарте» четырнадцать долларов. Я уже накопила половину, а эта паскуда их у меня сперла.

Всем сердцем я изнываю от желания достать кошелек и дать ей четырнадцать долларов. Увы, это строжайше запрещено правилами приюта.

– Знаете что, Юлония? Вам нужен маленький сейф. Я постараюсь привезти его вам завтра. Тогда уже никто не сможет покуситься на вашу заначку.

Юлония улыбается:

– Классно! Но все равно украденных денег не вернешь. Вы не представляете, сколько времени я копила эти несчастные семь долларов.

Нет, не представляю. Совершенно не представляю. По причинам, которые находятся выше моего разумения, мне страшно повезло. Я выросла, окруженная любовью, получила хорошее образование и не знала нужды в деньгах. Меня захлестывает поток чувств, в котором соединяются благодарность, чувство вины, жалость к тем, кто лишен всего этого, и тоска по утраченному.

– А этот рюкзак, который нужен вашей дочери, какого он цвета?

– Она хотела ярко-красный.

– Они продаются в «Уолмарте» в детском отделе?

– Да.

– Юлония, мне кажется, у меня есть именно такой рюкзачок. Купила его для племянницы, но оказалось, что школьных сумок у нее более чем достаточно. Так что рюкзак совершенно новый. Могу отдать его вам. Возьмете?

Юлония буравит меня взглядом, словно пытается понять, не обман ли все это.

– И ваш рюкзак ярко-красный?

– Ага.

На лице Юлонии вспыхивает румянец.

– Это было бы здорово! А то старая сумка Мианны уже никуда не годится. Конечно, ей стыдно с такой ходить.

– Отлично. Завтра привезу.

– И маленький сейф тоже?

– Да, и маленький сейф.

Я сижу за столом и массирую себе виски. Наконец собираюсь с силами, нахожу бланк отчета о происшествиях и начинаю его заполнять. Дата: «5 января». Время… Я смотрю на часы, записываю: «7:15», тут же испускаю крик: «Нет!» – и роняю ручку. Я выдвигаю ящики стола, извлекаю телефонную книгу и листаю ее со всей доступной мне скоростью. Наконец нахожу номер ресторана «Петтеринос».

– Добрый вечер! – говорю я поднявшему трубку метрдотелю. – Я собиралась встретиться с другом в вашем ресторане, но, увы, возникли некоторые осложнения. Надеюсь, он еще здесь. Его зовут доктор Гаррет Тейлор. Он…

Тут до меня доходит, что я совершенно не представляю, как выглядит Гаррет.

– В общем, он, скорее всего, сидит за столиком в одиночестве.

– Вы, как я полагаю, мисс Болингер?

С души у меня точно камень сваливается.

– Да-да, она самая, – отвечаю я со смехом. – Могу я поговорить с ним?

– Мне очень жаль, мисс Болингер, но доктор Тейлор ушел пять минут назад.

Глава 21

Я звоню в больницу почти каждый час. В три часа ночи мисс Джин сообщила, что Санквите лучше. Утром, после завтрака, когда я складываю грязную посуду в посудомойку, с улицы доносится звук подъехавшей машины. Я пулей вылетаю из кухни, и не успевает Джин выключить зажигание, как я уже распахиваю заднюю дверцу. Санквита бессильно лежит на заднем сиденье, прислонившись головой к окну.

– Привет, солнышко. Ну, как ты себя чувствуешь?

Глаза девочки кажутся остекленевшими, под ними залегли темные круги.

– Они дали мне какое-то лекарство, чтобы прекратить сокращение матки.

Мы с Джин вдвоем вносим Санквиту по ступенькам крыльца. Когда мы подходим к лестнице, я говорю, что справлюсь одна. Кажется, Санквита весит меньше, чем Руди. Я отношу ее в комнату и опускаю на кровать.

– Я должна сдать экзамены, – вздыхает Санквита. – Непременно должна.

– Давай поговорим об этом попозже. Сейчас тебе надо отдохнуть. – Я целую Санквиту в лоб и выключаю лампу. – Постарайся уснуть. Я скоро загляну, посмотрю, как ты.

Я спускаюсь по лестнице и вижу в коридоре Джин. Она снимает пальто и шарф, который носит на голове, освобождая копну черных вьющихся волос.

– Всю ночь пыталась дозвониться до матери Санквиты, но ее телефон отключен, – сообщает Джин. – Судя по всему, бедная девочка совершенно одна на всем белом свете.

– Я останусь с ней.

Джин снимает ботинки и надевает удобные туфли на низком каблуке.

– У вас что, нет занятий с другими учениками?

– Конечно есть. Но я их перенесу.

– Глупости! – машет она рукой. – Когда я здесь, в вашем присутствии нет никакой необходимости. Если хотите, можете заехать вечером. – Джин делает шаг в сторону своего кабинета, давая понять, что разговор закончен, но внезапно поворачивается и вонзает в меня взгляд. – Прошлой ночью Санквита говорила о вас. Сказала, что вы возили ее к нефрологу.

– Да, наверное, это была моя ошибка, – качаю я головой. – Но кто же знал, что доктор Чань посоветует ей как можно быстрее…

– Еще она сказала, что вы занимаетесь с ней каждый день, хотя по расписанию вам следует приезжать два раза в неделю.

К чему она клонит? На всякий случай я занимаю оборонительную позицию:

– В моем расписании есть часовой перерыв на обед, без которого я вполне могу обойтись. Но если вы против, я…

– Санквита говорит, никто никогда не заботился о ней так, как вы, – перебивает Джин. – Девочка считает, что вы необыкновенная. Полагаю, вы должны об этом знать.

Мне никак не удается сглотнуть ком, подступивший к горлу.

– Я тоже считаю, что Санквита необыкновенная, – произношу я еле слышно, но мисс Джин уже удаляется по коридору в свой кабинет.

По пути к Амине я звоню в офис доктора Тейлора. Как и прежде, попадаю на автоответчик. Даю отбой, не оставив сообщения. Полная засада.

Весь день двигаюсь, как сомнамбула. Мысли мои поглощены Санквитой и ее ребенком. Вечером, охваченная беспокойством, я приезжаю в Джошуа-Хаус. Поднимаюсь по лестнице, ожидая застать Санквиту больной и печальной. Но, к моему удивлению, в комнате горит яркий свет, Санквита сидит в постели, потягивая сок. Рядом – Таня и Мерседес, которые наперебой рассказывают, как тяжело давалась им беременность.

– Добрый вечер, мисс Бретт! – восклицает Санквита, увидев меня. – Входите!

– Добрый вечер, девочки! – Я наклоняюсь и обнимаю Санквиту; обычно в таких случаях она напрягается, но тут обнимает меня в ответ. – Сейчас ты выглядишь намного лучше, чем утром, лапочка!

– Я и чувствую себя намного лучше. Не встаю только потому, что доктора велели мне лежать. Ребенку осталось потерпеть совсем немного, до конца апреля. Если я доношу до тридцать шестой недели, все будет в порядке.

– Разумеется, все будет в порядке, – подхватываю я, стараясь поверить в собственные слова.

– Как вы думаете, мисс Бретт, я смогу сдать экзамены?

– Да не волнуйся ты об этих несчастных экзаменах! – смеюсь я. – Я уже поговорила с твоими учителями. Все согласны с тем, что сейчас ты должна прежде всего думать о своем здоровье.

– Но я не хочу бросать школу! Тем более, я уже в выпускном классе. Вы обещали, что поможете мне.

– Хорошо-хорошо, – улыбаюсь я. – Если ты считаешь, что у тебя достаточно сил, мы начнем заниматься завтра.

– Вы же сами видите, сил у меня хватает, – улыбается в ответ Санквита.

Я снова сжимаю ее в объятиях:

– Ты сама-то понимаешь, какая ты необыкновенная девочка?

Она не отвечает. Да я и не ожидаю ответа. Достаточно того, что она позволила себя обнять.

Перед уходом я стучусь в комнату Юлонии. В ответ – тишина.

– Юлония? – окликаю я, приоткрыв дверь.

В комнате никого. Я подхожу к кровати, застланной зеленым покрывалом, и оставляю на ней маленький сейф и ярко-красный школьный рюкзак.

Мы с Брэдом условились поужинать в бистро «Цинк», уютном французском ресторанчике на Стейт-стрит. После неудачного свидания на Новый год мы разговаривали только по телефону, и все разговоры вертелись вокруг моего списка жизненных целей и перспектив его исполнения. Впрочем, как-то раз Брэд обмолвился, что они с Дженной пытаются разобраться в собственных чувствах. Сегодня мы встречаемся лицом к лицу, и это внушает мне некоторые опасения. Господи боже! Даже сейчас сердце мое болезненно сжимается, когда я вспоминаю, как в новогоднюю ночь мчалась к нему через весь город – одинокая, неприкаянная и полная надежд.

По пути в ресторан я снова звоню в офис Гаррета. Пожалуйста, Гаррет, ответьте, беззвучно умоляю я.

– Гаррет Тейлор, – раздается в трубке знакомый голос.

– Гаррет, это Бретт. Пожалуйста, не бросайте трубку.

– У меня этого и в мыслях не было, – смеется он. – Сегодня утром я прослушал ваше сообщение и выяснил, что после этого вы звонили семь раз.

Отлично! Теперь к моему списку диагнозов он прибавит патологическую навязчивость и склонность к бессмысленным действиям.

– Простите, Гаррет. Я просто хотела объяснить, что произошло.

– Вы сделали это в своем сообщении. И я все понял. Кстати, как себя чувствует эта юная леди Санквита?

Я с облегчением вздыхаю:

– Ей намного лучше, спасибо. Я только что у нее была. Есть какие-нибудь новости насчет помещения Питера в клинику?

– Да, я сегодня говорил с руководителем отделения. Проблема в том, что для пациентов, которые проходят лечение по программе «Новый путь», существуют определенные возрастные рамки. Питер еще слишком молод. Ему придется немного подождать.

– Вот и замечательно. Значит, у меня есть возможность еще раз попытаться наладить с ним контакт.

Я торможу у тротуара. Мы с Гарретом болтаем еще минут пять. Наконец он спрашивает:

– Вы ведь сейчас в машине, верно?

– Верно.

– И сегодня вы уже закончили работать?

– Угу.

– А что, если нам прямо сейчас осуществить наше вчерашнее намерение, встретиться и выпить?

Кажется, я по уши втрескалась в Гаррета Тейлора. Мысль эта пронзает меня насквозь. Но и он, похоже, втрескался в меня, говорю я себе, и губы мои расползаются в блаженной улыбке.

– Мне очень жаль, но сегодня вечером я ужинаю с одним другом, – говорю я, сознавая, что голос мой полон идиотского кокетства.

– О, понятно. Значит, как-нибудь в другой раз. Непременно позвоните после следующей встречи с Питером.

Внезапность, с которой он завершает разговор, приводит меня в недоумение. Судя по всему, я несколько ошиблась на его счет. Он вовсе в меня не втрескался. На душу мою опускается печаль. Неужели мне не суждено встретить свою любовь?

Я мысленно прокручиваю в памяти наш разговор. Ужинаю с одним другом… Зачем только я это ляпнула! Гаррет наверняка решил, что у меня свидание. А мое невинное кокетство воспринял как насмешку. Я должна срочно с ним увидеться и все ему объяснить!

Следующий наш телефонный разговор должен состояться после занятия с Питером, но ждать так долго я не в состоянии! Нам надо встретиться завтра вечером! Я судорожно хватаю телефон. Случайно посмотрев в зеркало заднего вида, я вздрагиваю, встретив дикий, полный отчаяния взгляд.

Телефон падает у меня из рук. Господи, как низко я пала, стону я, потирая лоб. Гоняюсь за шестидесятилетним стариканом! Хватаюсь за каждого встречного мужчину, как режиссер захудалого театра, которому срочно нужен исполнитель роли мужа и отца в какой-то дурацкой пьесе. Нет, мама явно хотела иного!

Я бросаю телефон в сумку и выхожу из машины.

Брэд сидит у барной стойки, потягивая мартини. В светло-голубой рубашке и черном кашемировом пиджаке он чертовски хорош. Волосы его, по обыкновению, в поэтическом беспорядке, а подойдя ближе, я замечаю на галстуке жирное пятно. Струны моего сердца натянуты до предела. Господи, как я по нему скучала! Заметив меня, он поднимается и раскрывает объятия, в которые я немедленно бросаюсь.

Объятие длится долго, словно каждый из нас хочет передать другому свою любовь и нежность.

– Мне так жаль, так жаль, – шепчет он мне на ухо.

– Мне тоже.

Я снимаю пальто, вешаю сумку на крючок под стойкой. После того как я устраиваюсь на высоком стуле, между нами повисает напряженное молчание. Никогда прежде мы не испытывали подобной неловкости.

– Что будешь пить? – наконец спрашивает Брэд.

– Для начала воду. Но за ужином непременно выпью бокал вина.

Брэд кивает и подносит к губам стакан с мартини. Телевизор над стойкой показывает канал Си-эн-эн, но звук отключен. Тем не менее я упираюсь взглядом в экран. Неужели я все испортила? Неужели провалившаяся попытка заняться любовью разрушила нашу дружбу?

– Как поживает Дженна? – спрашиваю я с деланой непринужденностью.

Брэд извлекает из своего стакана оливку и внимательно ее разглядывает.

– Неплохо, – отвечает он. – Мы решили… что расставаться нам ни к чему.

Лучше бы он вонзил мне под сердце вилку!

– Рада слышать.

Взгляд Брэда полон нежности и грусти, совсем как у мишки-коалы.

– Я думаю… если бы мы с тобой встретились в другое время… все могло быть иначе… – смущенно бормочет он.

Я заставляю себя улыбнуться:

– Но, как говорится, время решает все.

Вновь повисает молчание. Несомненно, Брэд тоже чувствует, что в наших отношениях произошла перемена. Он сосредоточенно полощет в мартини оливку, насаженную на зубочистку. Вверх-вниз, вверх-вниз. Нет-нет, подобного отчуждения я не допущу! Я не могу с этим смириться. Наша дружба слишком много значит для меня, и она не должна разлететься в прах из-за кратковременного помутнения рассудка.

– Послушай, Мидар, дело в том, что тем вечером мне было невероятно одиноко, и…

Он поднимает глаза:

– И ты ощутила зов плоти?

Я легонько шлепаю его по руке:

– Это ведь был канун Нового года. Имей снисхождение к маленьким капризам одинокой женщины.

Он улыбается, и в уголках глаз собираются легкие морщинки.

– Значит, я твой маленький каприз?

– Ты все понимаешь с полуслова.

– На то я и адвокат, Б. Б. Жаль, что я раньше не проявил подобной понятливости.

Улыбка сползает с моего лица. Я провожу пальцем по краешку стакана с водой:

– Сказать честно, Брэд? Я решила, что это часть маминого плана. Познакомить меня с тобой и все такое. Возможно, мама считала, что из нас получится неплохая парочка…

Брэд резко поворачивается ко мне:

– Ты ошибаешься. Твоя мама знала, что я… не свободен. На том благотворительном вечере, когда мы с ней познакомились, я был с Дженной. Вряд ли она замышляла что-нибудь… насчет нас с тобой.

Ощущение такое, словно я получила удар под дых.

– Тогда зачем все это, Брэд? Я имею в виду, зачем мама поручила это дело тебе? Почему настаивала на том, чтобы именно ты распечатывал каждое ее письмо? Зачем ей понадобилось устраивать все так, чтобы мы с тобой постоянно встречались?

– Хоть убей, не знаю. – Брэд пожимает плечами. – Могу только предположить, что она прониклась ко мне симпатией. И решила, что тебе будет приятно иметь со мной дело. – Он задумчиво потирает подбородок. – Конечно, все это слишком притянуто за уши.

– Да уж! – насмешливо восклицаю я. – Но, так или иначе, я вообразила, что мама хотела с того света устроить наш роман. Иначе у меня никогда не хватило бы смелости… – Щеки мои заливает румянец, но я заставляю себя закончить фразу: – Не хватило бы смелости так поступить.

– Ты имеешь в виду, ты не стала бы меня соблазнять? – уточняет несносный Брэд.

Я пытаюсь испепелить его взглядом:

– Если мне не изменяет память, это ты первым пытался меня соблазнить. А я лишь пошла навстречу твоим домогательствам… неделю спустя.

– Значит, мы с тобой квиты, – смеется Брэд. – Ну что ж, на то и праздники, чтобы немного развлечься. Имей снисхождение к капризам одинокого мужчины.

Я хохочу. Неловкость, висевшая в воздухе, развеивается без остатка. Мы снова становимся прежними.

– Через две недели Дженна собирается приехать в Чикаго, – сообщает Брэд. – Мне бы очень хотелось, чтобы вы познакомились. Если ты не против, конечно.

– Буду рада с ней встретиться, – говорю я, ничуть не покривив душой.

Он слегка сжимает мне руку повыше локтя и бросает взгляд в зал:

– Похоже, наш столик уже накрыт.

Мы садимся за стол у окна. Я рассказываю о Питере, Санквите и других своих учениках.

– Санквита едва не потеряла ребенка. Кровотечение удалось остановить, но положение очень серьезное. – (Брэд молча смотрит на меня; на губах его играет улыбка.) – Что это ты улыбаешься?

– Да так. Сейчас ты совсем не похожа на ту молодую женщину, что вошла в мой офис несколько месяцев назад. Твоя новая работа тебе действительно по душе?

– Конечно. А тебе что, трудно в это поверить?

– Да нет. Просто вспоминаю, как ты хныкала, скулила и говорила, что никогда не станешь учительницей. Что это сущая пытка. Выходит, Элизабет знала тебя лучше, чем ты сама.

– Когда это я хныкала и скулила? – сердито прищурившись, спрашиваю я.

– А-а, правда глаза колет, – хохочет он.

– Хорошо, не буду спорить, мне было не по себе. Я и сейчас считаю, что работать в школе – это сущая пытка. Домашняя учительница – это совсем другое дело. С целым классом сорванцов мне не справиться. Не знаю, что на этот счет думала мама. Но мне просто повезло.

Брэд вытаскивает из кармана розовый конверт. Цель номер двенадцать.

– Ты работаешь учительницей уже три месяца, – говорит он. – И ты заслужила свою награду.

Он вскрывает конверт и начинает читать:

– «Поздравляю, милая моя доченька! Ох, как я рада, что тебе нравится твоя новая работа! Хотела бы я знать, где ты преподаешь. Но уверена, что не в обычной школе. У тебя вряд ли получится держать в узде ораву детей».

У меня перехватывает дыхание.

– «Не сочти мои слова обидными, дорогая. Мария тоже не умела быть строгой с детьми фон Траппа, и мы любим ее за это».

Я улыбаюсь, представив, как мы с мамой, уютно устроившись на диване, лакомимся попкорном и смотрим наш любимый фильм «Звуки музыки».

– «Ты такая же идеалистка, как Мария, моя девочка, и это прекрасно. Ты веришь, что окружающие всегда будут платить добром за твою доброту. Но дети бывают жестоки к тем, кто кажется им излишне чувствительным. Особенно если они хотят произвести впечатление на своих ровесников».

Что верно, то верно, думаю я, вспоминая своих учеников в школах Мидоудейл и Дугласа Киза. Да и поведение Питера – лучшее подтверждение маминых слов.

– «Полагаю, ты занимаешься с детьми в небольших группах или индивидуально. Я угадала? Как бы мне хотелось угадать! Но, так или иначе, не сомневаюсь: твои ученики тебя обожают. Им очень с тобой повезло, ведь ты настоящий кладезь терпения и доброжелательности. Дорогая, я горжусь тобой! Ты замечательно справлялась с обязанностями менеджера по рекламе. Но я всегда знала, твое призвание – работать с детьми. Как я рада, что ты не изменила своему призванию!»

Я беру письмо из рук Брэда и пытаюсь читать. Глаза мои полны слез, строчки расплываются. Да, мама все предугадала. Она затеяла эту игру, сознавая, что жизнь моя зашла не в ту колею. Она хотела, чтобы я нашла свой путь, на котором смогу стать счастливой. Как же мне хочется, чтобы ее надежды оправдались!

На следующей неделе телефонный звонок застает меня в машине по пути на работу. Это Джонни. Что ему нужно? Хочет сообщить, сколько раз вчера чихнула его принцесса? Затормозив, я сознаю, что на Западном побережье сейчас глубокая ночь. По спине у меня пробегает холодок тревожного предчувствия.

– Доброе утро, Бретт. – Голос его звучит так глухо, словно он валится с ног от усталости. – Думаю, тебе стоит знать. Зои в больнице.

У меня отвисает челюсть. Нет! У Зои обычная простуда. С простудой в больницу не кладут!

– Что с ней? – спрашиваю я, судорожно сжимая телефон.

– Пневмония. Именно этого я и боялся. Бедный ребенок, у нее с рождения проблемы с легкими.

Меня пронзает чувство стыда. Моя маленькая сестричка больна, тяжело больна. А я все это время дико ревновала и жалела себя.

– Ох, Джон, мне так жаль, – бормочу я. – Но она поправится, непременно поправится.

– Надеюсь, поправится. Зои – настоящий боец.

– Скажи, я могу как-нибудь ей помочь?

– Увы, все, что нам сейчас остается, – терпеливо ждать. Прошу тебя, думай о ней время от времени, хорошо?

– Я всегда о ней думаю. Пожалуйста, обними ее за меня. Скажи, что я молюсь за нее и прошу ее не сдаваться.

– И вот еще, Бретт, если тебе не трудно, пожалуйста, посылай нам открытки по-прежнему. Зои не захотела с ними расставаться, взяла их с собой в больницу. Все твои открытки лежат у нее на ночном столике.

Я покаянно закрываю глаза. А я-то подозревала, что он вообще не передает моих открыток Зои. Слезы ручьями текут по моим щекам. Как я могла не доверять отцу? Как могла считать пустяком болезнь сестры, которая так его тревожила?

Глава 22

Февраль – самый короткий месяц в году, но мне кажется, он тянется бесконечно. Дни стоят серые, ненастные, и это настроения не улучшает. Каждый день посылаю Зои открытки, цветы и воздушные шарики. В прошлую пятницу ее выписали из больницы, а в понедельник увезли туда вновь. Похоже, у бедной девочки не хватает сил справиться с болезнью. Мне, отделенной от нее расстоянием в две тысячи миль, остается лишь изнывать от сознания собственной беспомощности.

Сегодня – тринадцатый день, как я живу в мамином доме. Если, конечно, исходить из того, что после каждой ночевки в Джошуа-Хаусе отсчет времени начинается вновь. Внутри у меня все сжимается, когда я вспоминаю слова Джоада: «Мне просто казалось, именно ты намерена неукоснительно соблюдать волю мамы». Неужели он прав и мама не хотела, чтобы я поселилась в ее доме? Учитывая все мои потери, оставить меня без крова было бы жестоко. А маму никто и никогда не мог обвинить в жестокости.

И все же упрек Джоада постоянно звучит у меня в ушах. Утром в субботу я решаю продолжить поиски жилья. Надо съездить в Пилсен, посмотреть, какие квартиры там предлагаются, а после сообщить Джоаду и Брэду, что мне вновь не удалось подобрать ничего подходящего. И все мы со спокойной совестью будем жить дальше.

В Пилсене царит оживление. Мне говорили, что здесь расположены лучшие в городе мексиканские рестораны. Проезжая по улицам, я отмечаю, что атмосфера действительно проникнута латиноамериканским духом. На одном углу – мексиканская булочная, на другом – мексиканская бакалея. Повсюду продаются мексиканские сувениры и поделки. Да, этот этнический заповедник выглядит очень привлекательно. И, судя по всему, здесь полно людей, занятых поисками новой жизни… В точности как я.

Я поворачиваю направо и оказываюсь на тихой улице. Асфальт здесь покрыт бесчисленными выбоинами, дома, как и во всем Пилсене, по большей части довоенной постройки, невысокие, обшитые деревом. Почти все отчаянно нуждаются в ремонте. Проехав мимо пустыря, усеянного бутылками и жестяными банками, я решаю, что видела достаточно.

Что ж, я выполнила свой долг и теперь с чистой совестью могу сказать, что потратила субботнее утро на поиски квартиры. Но прежде, чем я успеваю развернуться и умчаться прочь, взгляд мой привлекает вывеска «Сдается квартира». Я подъезжаю ближе и вижу симпатичный дом из красного кирпича… Тот самый дом, на который я положила глаз в Интернете месяца полтора назад! Поверить не могу, что до сих пор не нашлось людей, желающих здесь поселиться. Это может означать только одно: внутри царит полный отстой. Но снаружи дом выглядит очень привлекательно.

Двор огорожен железной решеткой, каждое из пяти окон украшено декоративными ярко-желтыми карнизами. Десяток бетонных ступенек ведет к двойным дверям, по обеим сторонам крыльца – вазы с пластиковыми цветами. Сразу видно, владелец, кто бы он ни был, гордится своим домом.

Я задумчиво барабаню пальцами по рулю. Несомненно, дом выглядит очень мило, но разве я хочу покинуть мамин великолепный особняк и перебраться сюда? На Астор-стрит мне так комфортно и уютно. Уверена, это вполне отвечает желаниям мамы.

Я уже собираюсь уехать, но тут из дома выходит юная девушка. Я с интересом разглядываю ее. Высота ее каблуков не менее четырех дюймов. Она спускается по ступенькам, и я невольно жмурюсь, опасаясь, что она сейчас подвернет ногу и свалится. Пышная задница затянута в узкие черные джинсы, легкая ярко-желтая куртка явно не подходит для такого холодного дня.

Благополучно спустившись по лестнице, девушка выходит за ворота и замечает, что я, сидя в машине, наблюдаю за ней. Не успеваю я придать лицу равнодушное выражение и отвернуться, как она расплывается в улыбке и машет мне рукой. Этот жест, приветливый и дружелюбный, внушает мне такое доверие, что я опускаю переднее окно и делаю ей знак подойти.

Когда девушка приближается, я вижу на кармане куртки надпись: «Школьный Оркестр СШБХ». СШБХ – это, скорее всего, средняя школа Бенито Хуарес.

– Добрый день, – говорю я. – Простите, что беспокою, но мне хотелось бы узнать, этот дом все еще сдается?

Девушка вытаскивает изо рта жвачку, бросает ее в сугроб и наклоняется к открытому окну. В каждом ее ухе – с полдюжины серег разных форм и размеров.

– Конечно сдается, – кивает она. – Но почему вы сказали «все еще»?

– Я видела фото этого дома в Интернете больше месяца назад.

– Вы, похоже, ошиблись. – Моя собеседница качает головой. – Это объявление висит всего пару часов. И поверьте, моя мама понятия не имеет, как пользоваться Интернетом.

Не сомневаюсь, что ошибается именно она, но спорить бессмысленно.

– Дом принадлежит вашей маме?

– Кому же еще? – улыбается девушка. – Она впервые решилась пустить жильцов. На прошлой неделе мы закончили ремонт в комнатах на втором этаже и решили, зачем им зря пустовать.

Энергия и жизнерадостность, исходящие от этой юной особы, передаются мне.

– Ну, долго пустовать они не будут, – говорю я с улыбкой. – Дом очень красивый, и вы без труда найдете жильцов.

– А вы ищете квартиру?

– Да, – говорю я не слишком уверенно и поспешно добавляю: – Но у меня собака.

Девушка хлопает в ладоши так громко, что я с опаской кошусь, не треснули ли ее оранжевые ногти.

– Мы с мамой обожаем собак! Конечно, если они не злые и не кусачие! У нас йоркширский терьер. Невероятный милашка. Помещается у меня на ладони, в точности как чихуахуа Перис Хилтон. Идемте. Мама сейчас дома, так что вы сможете обо всем договориться. Квартира вам понравится, сто процентов! Стоит вам ее увидеть, не захотите больше искать.

Она тараторит так быстро, что я не успеваю ничего возразить. Бросаю взгляд на часы. Еще нет двенадцати. Впереди целый день, и заняться мне все равно нечем.

– Хорошо, пожалуй, я взгляну на квартиру. Если вы уверены, что ваша мама не будет возражать.

– Возражать? Да она будет страшно рада! Есть только одна проблема… Она неважно говорит по-английски.

Бланка и Селина Руис больше похожи на сестер, чем на мать и дочь. Я пожимаю мягкую смуглую руку Бланки и вслед за ней поднимаюсь по лестнице, отделанной ореховыми панелями. Она распахивает дверь, отступает в сторону и делает широкий приглашающий жест.

Крохотная квартирка напоминает кукольный домик, но в такой холодный серый день, как сегодня, она кажется скорее уютной, чем тесной. Одна из двух комнат служит гостиной и кухней одновременно, у стены красуется мраморный камин. Вторая – спальня, размером чуть больше маминого стенного шкафа. К спальне примыкает ванная, где стены выложены розовой и черной плиткой. Ванна стоит на подставках в виде когтистых лап, раковина водружена на высокий пьедестал. Вся квартира с легкостью разместилась бы в гостиной маминого дома. Как и у мамы, полы здесь покрывает наборный паркет, стены обшиты панелями.

– Шкаф для ванной мы недавно купили в «Икеа», – с гордостью сообщает Селина. – У них там классные вещи.

Я открываю шкаф и заглядываю внутрь, словно его достоинства могут повлиять на мое решение. Хотя на самом деле до шкафа мне нет никакого дела. Я уже все решила.

– Вам нравится, как мы здесь все устроили? – щебечет Селина. – Я сказала маме, в ванной не надо никаких медных кранов под старину.

– Все просто чудесно! – восклицаю я с несколько преувеличенным энтузиазмом.

Бланка хлопает в ладоши, уловив смысл моих слов, и по-испански говорит что-то дочери.

– Мама говорит, вы ей нравитесь, – поворачивается ко мне Селина. – Она просит узнать, хотите ли вы у нас жить.

– Хочу! – улыбаюсь я. – Sí! Sí!

Пока я подписываю договор аренды, Селина болтает без умолку. Сообщает, что родилась уже в Америке. Что касается ее матери, она выросла в деревне неподалеку от Мехико и переехала в США с родителями, двумя сестрами и братом, когда ей было семнадцать лет.

– Но еще до того, как маму записали в школу, выяснилось, что она беременна мной. Вся семья – мы с мамой, бабушка, дедушка, дядя, две тети – жила тут неподалеку, в доме за углом. Mis abuelos – мои бабушка и дедушка – живут там по-прежнему.

– А когда вы с мамой перебрались сюда? – спрашиваю я.

– Примерно год назад. Мама работает поваром в ресторане «Эль тапатио», это в квартале отсюда. Она всегда говорила, что настанет день и у нас с ней будет собственный дом. Год назад, когда этот дом выставили на продажу, выяснилось, что мама скопила достаточно денег для первого взноса. Она поверить не могла в такую удачу! Семь месяцев ушло, чтобы привести его в порядок! Но мы это сделали, да, мама?

Она обнимает мать, и Бланка сияет от гордости, словно понимает все, что сказала дочь.

Ее жизненная история чем-то напоминает мамину. Я уже собираюсь сказать им об этом, но вовремя останавливаюсь. Честно говоря, различий между двумя судьбами куда больше, чем совпадений. Вновь с чувством острого стыда я сознаю, что в этой жизни мне незаслуженно повезло.

Выходные я провожу, пакуя свои вещи и перевозя их в Пилсен. Утром в понедельник те же самые грузчики, которые в ноябре помогали мне опустошить квартиру Эндрю, перевозят кое-какую мебель из особняка на Астор-стрит в мое новое пристанище. Мне очень хочется взять мамину железную кровать, но она не влезет в крошечную спальню. К тому же ее место здесь, в этом доме. Кровать будет ждать, когда я приду сюда в гости, в точности так, как ждала меня мама.

Я беру с собой кровать из своей бывшей детской и платяной шкаф красного дерева. Прошу грузчиков поставить у камина глубокое мягкое кресло и по обеим сторонам от него пару разрозненных кофейных столиков. Еще один столик, который я отыскала на чердаке маминого дома, занимает место перед диваном. Терракотовая лампа семидесятых годов прошлого столетия, которую я купила в комиссионке, смотрится на нем очень стильно.

Из картонной коробки я достаю четыре миски и тарелки, которые позаимствовала у мамы, и ставлю их в кухонный шкаф рядом с парой кастрюлек и сковородок. В ванной расставляю на полочках замечательного шкафа из «Икеа» свою косметику и вешаю три полотенца.

Распаковав последнюю коробку и разложив вещи по своим местам, я зажигаю с полдесятка свечей и открываю бутылку вина. Комнату заливает мягкий янтарный свет. Я залезаю на диван с книгой в руках, Руди сворачивается калачиком рядом.

Из ноутбука льется негромкая музыка. Через несколько минут я, вполне довольная своим новым жилищем, забываюсь в сладкой дреме.

Приближается март, и меня охватывает паника. Прошла уже половина отпущенного мне срока, а я достигла всего лишь пяти целей. Надеюсь, что отношения с отцом все же удастся наладить, но как быть с оставшимися четырьмя, не имею понятия. В ближайшие полгода я должна влюбиться, родить ребенка, завести лошадь и купить красивый дом. Если не считать дурацкой лошади, все эти цели связаны с обстоятельствами, которые мне неподвластны.

В воскресенье, ощущая настоятельную потребность развеяться, еду в Эванстон. Все еще слегка подмораживает, но ослепительно-яркое солнце обещает скорый приход весны. Приоткрыв окно машины, я глубоко вдыхаю свежий прохладный воздух и внезапно ощущаю приступ острой тоски по маме. Весна – ее любимое время года. Пора любви и надежды, так она говорила. Как жаль, что она больше не увидит весны.

Шелли встречает меня в дверях дома с Эммой на руках. На ней белоснежная блузка и узкие брюки. Замечаю, что губы у нее подкрашены, а непокорные вьющиеся волосы аккуратно уложены.

– Отлично выглядишь! – говорю я, забирая у нее из рук свою спящую племянницу.

– Тревор тут опять меня насмешил! – говорит она, когда мы устраиваемся за столом в залитой солнцем кухне. – Мы с ним тут разучивали песенку «Пять маленьких кроликов», и сегодня утром я попросила его спеть. Просто со смеху каталась, слушая, как он лепечет про «пять коликов».

С удивлением отмечаю про себя, что картавость Тревора перестала быть для нее болезненным вопросом.

– Вы не начали учить его китайскому? – осторожно спрашиваю я.

– Теперь это ни к чему! – хохочет Шелли. – Я больше не собираюсь водить компанию с чокнутыми мамашами и их продвинутыми отпрысками. Сегодня я разговаривала с главным врачом своей клиники. В мае возвращаюсь на работу!

– Шелли, я так за тебя рада! И что же стало последней каплей, переполнившей чашу твоего терпения?

Шелли ставит на стол чашки:

– Думаю, поездка в Новый Орлеан, в которую мы отправились по твоему совету. Мы с Джеем снова стали влюбленной парой, а не мамочкой и папочкой. А когда пришло время собираться домой, я расплакалась. – Шелли пристально смотрит на меня. – Я никогда никому в этом не призна́юсь, кроме тебя и Джея. Ты знаешь, я очень люблю своих детей. Но мысль о том, что я снова буду целыми днями торчать дома, читать «Кот в шляпе» и «Дора-исследователь», показалась мне просто убийственной. В общем, я сказала Джею, что роль домашней мамочки не для меня. Он ответил просто: «Тогда возвращайся на работу». Никаких упреков, никаких уговоров. На прошлой неделе он переговорил с деканом своего факультета. Ему обещали дать длительный отпуск. Поработает до конца семестра и уйдет на год. А потом посмотрим.

– Значит, Джей собирается стать домашним папочкой?

– По крайней мере, он не прочь попробовать, – пожимает плечами Шелли. – И знаешь что? Мне кажется, он в этой роли будет совершенно счастлив. Ты знаешь сама, терпения у него куда больше, чем у меня.

Мы пьем чай, болтаем и смеемся, когда в кухню врывается Джей в спортивных штанах и куртке. Лицо его разгорелось от бега. Увидев меня, он расплывается в улыбке.

– Привет! Счастлив видеть свою обожаемую сестричку! – Джей оборачивается к жене. – Милая, а ты уже сказала Бретт, что мы задумали в следующую субботу?

– Как раз собиралась. – Шелли пристально смотрит на меня. – У нас к тебе предложение. На кафедре Джея появился новый препод, доктор Герберт Мойер. Какой-то крутой профессор, которого переманили из Пенсильванского университета.

Джей залпом выпивает стакан воды и вытирает рот.

– Один из лучших в мире специалистов по византийскому завоеванию Болгарии, – добавляет он.

Взгляд Шелли красноречиво говорит: «Что это за хрень?» Она пожимает плечами:

– Он недавно перебрался в Чикаго и еще не успел завести здесь друзей.

– Бедняга! – сочувственно вздыхаю я.

– Мы решили, было бы неплохо вас познакомить. – Джей, похоже, не замечает моего сарказма. – Скажем, устроить в субботу обед и пригласить вас обоих.

Свидание вслепую с каким-то византийским занудой кажется мне таким же привлекательным, как Шелли – тусовка с местными вундеркиндами и их гордыми мамашами.

– Спасибо за заботу, – роняю я, – но мне эта идея кажется не слишком удачной.

Шелли бросает на меня любопытный взгляд:

– А ты что, уже с кем-нибудь встречаешься?

Я приглаживаю мягкие волосики Эммы и мысленно анализирую ситуацию на своем любовном фронте. Если не считать мимолетного эпизода с Брэдом, там царит полное затишье. Ни единого свидания! Воистину, я достойна жалости. Потягиваюсь на стуле, пытаясь придать лицу загадочное и многозначительное выражение. Тут на ум мне приходит доктор Тейлор. Очень кстати!

– Есть один человек, с которым я постоянно разговариваю по телефону. Он психиатр, который наблюдает одного моего ученика. Пару раз мы с ним пытались встретиться, но всегда возникали какие-то препятствия.

– Это тот старый вдовец, о котором ты рассказывала? – хмурится Шелли. – Ну, это не серьезно.

– Уверена, он замечательный человек, – заявляю я, вскинув подбородок.

– Жаль только, стар, как Реджис Филбин! – усмехается Джей и гладит меня по голове. – Послушай, если ты познакомишься с Гербертом, это тебя ни чему не обяжет. Обещаю, он тебя не укусит. К тому же время идет!

– Не напоминай мне об этом! – шумно вздыхаю я. – Пять оставшихся целей меня доконают. Найти свою любовь и родить ребенка – это два главных события в жизни любого человека. От наших желаний здесь мало что зависит. Нельзя сказать: «Сегодня я, пожалуй, влюблюсь» – выйти на улицу и – бац! – встретить мужчину своей мечты. Сердцу, как говорится, не прикажешь. Да и родить ребенка несколько сложнее, чем сходить в супермаркет и купить там пачку спагетти.

– Кто же с этим спорит, – говорит Шелли. – Именно поэтому ты должна использовать каждый шанс. Не упускать ни одной возможности познакомиться с мужчиной. Чем больше у тебя знакомых мужчин, тем выше вероятность найти того, кто тебе нужен.

– Боюсь, подобный расчет не работает, – усмехаюсь я, целуя макушку Эммы. – Ладно, расскажите, что он за тип, этот Герберт? И откуда у него такое дурацкое имя?

– Известно откуда – родители назвали, – смеется Джей. – Родители его, кстати, состоятельные люди. У отца более тридцати патентов на изобретения. У них несколько домов на Восточном побережье и к тому же собственный остров в Карибском море. И Герберт – их единственный сын.

– Ну, такой выдающийся кадр вряд ли заинтересуется скромной школьной учительницей, живущей в Пилсене, – пожимаю я плечами.

Шелли сердито машет рукой:

– Но это же временно. Джей рассказал ему про тебя и про то, что ты получишь наследство на определенных условиях.

У меня отвисает челюсть.

– Это еще зачем?! – рычу я, прожигая Джея взглядом. – Не знала, что ты страдаешь недержанием речи!

– Но он же должен знать, что вы люди одного круга, – оправдывается Джей.

Я замолкаю, охваченная чувством внезапной неловкости. Разве сама я не была такой совсем недавно? Разве мое отношение к людям не определяли деньги, которые они зарабатывают, дома, в которых они живут? Стыдно признаться, но это так. Разве, познакомившись с человеком, я не стремилась немедленно выяснить, чем он занимается? Или мы с Эндрю водили компанию исключительно с богатыми и преуспевающими людьми благодаря игре случая? Нет, вряд ли. Именно поэтому мама хотела, чтобы я сменила колею, свернула со скоростного шоссе, по которому мчалась неведомо куда. Теперь еду я медленнее и на дороге встречаются ухабы и рытвины, но путешествие доставляет мне истинное удовольствие.

– Так или иначе, сейчас я обычная учительница и живу в крохотной квартирке. Если он не хочет знакомиться с такой женщиной, пусть катится к чертям! – заявляю я.

– Бретт, ты во власти предубеждения! – качает головой Шелли. – Не будь такой суровой. Если ты пообедаешь в его обществе, от тебя не убудет. Думаю, в следующую субботу…

К счастью, у меня звонит мобильный, прерывая тягостный разговор.

– Это Джонни. Я должна ответить.

Джей забирает у меня Эмму, Шелли подходит к раковине и наполняет водой чайник.

– Привет, Джон. Как себя чувствует Зои?

– Привет, Бретт. У меня хорошая новость. Кажется, Зои окончательно пошла на поправку. Скоро ее выпишут домой.

– Как я рада! – восклицаю я, поворачиваюсь к Шелли и поднимаю большой палец. – У тебя, наверное, камень с души свалился!

– Еще бы. Мы оба ждем не дождемся, когда ты к нам приедешь.

Несколько мгновений я молчу, потом неуверенно переспрашиваю:

– Правда?

– Да, если ты не против, будет лучше, если ты приедешь в Сиэтл. Я пришлю тебе билет на самолет.

– Нет! Нет, что ты! Я куплю билет сама.

– Послушай, об этом не может быть и речи. Так мы можем надеяться, что ты приедешь?

Я прикусываю губу, чтобы сдержать идиотскую блаженную улыбку.

– Думаю, я смогу взять отпуск на пару дней. Постараюсь приехать в марте. К тому времени Зои уже полностью выздоровеет.

– Ловлю тебя на слове! Мы умираем от нетерпения тебя увидеть. Бретт, сейчас я должен вернуться к Зои. Ее доктор с минуты на минуту принесет документы на выписку. Посмотри расписание авиарейсов и выбери что-нибудь подходящее.

Я нажимаю кнопку отбоя. В голове у меня так легко и пусто, словно я вот-вот потеряю сознание.

– Ну, как там у них дела? – спрашивает Джей.

– Зои поправилась, и я наконец-то встречусь с отцом! И с сестрой, конечно.

– Ох, Бретт! – Шелли сжимает меня в объятиях. – Я так за тебя рада!

– Похоже, твоя жизнь налаживается, – изрекает Джей. – Для полного счастья тебе осталось только познакомиться с Гербертом.

Глава 23

В следующую субботу я отправляюсь в центр города. Поездка – сначала на автобусе, потом на поезде – занимает сорок минут. Но мне необходимо купить бутылку хорошего вина для обеда с Джеем и Шелли… и неведомым Гербертом, пропади он пропадом! Всякий раз, когда я думаю об этом дурацком свидании, у меня внутри все болезненно сжимается. Я уже не в том возрасте, чтобы бегать на свидания вслепую. Да и когда была моложе, подобные приключения меня не слишком привлекали. В рейтинге свиданий свидания вслепую занимают самую нижнюю строку. Если можно так выразиться, подобное свидание – это урок смирения. Приходишь на него и понимаешь, чего ты заслуживаешь, по мнению других людей.

В час дня добираюсь до «Фокс энд Обель» и покупаю бутылку аргентинского «Мальбека» 2007 года. С драгоценной добычей, упакованной в коричневый бумажный пакет, я отправляюсь на станцию.

Сегодня там полно народу. Толпа несет меня к турникетам. И тут я вижу его! Мистер Барберри! Человек, посадивший мне на куртку кофейное пятно. В последний раз мы с ним встретились утром в День благодарения. Он совершал пробежку вдоль берега озера Мичиган в сопровождении черного лабрадора. Он уже прошел через турникет и спускается по ступенькам на платформу.

Раздвигая толпу локтями, я пробираюсь к турникету, прохожу и несусь к эскалатору, налетая на бесчисленных туристов. Отчаянно вытягиваю шею, надеясь увидеть мистера Барберри. Сердце мое колотится где-то в горле. Куда он запропастился? Оказавшись на эскалаторе, я бегу по ступенькам вниз, бесцеремонно толкая тех, кто предпочитает спокойно ехать. Мистера Барберри нигде не видно. Я на полпути вниз, когда до меня доносится грохот подъезжающего поезда. Человеческое стадо на левой стороне платформы приходит в движение. Люди подхватывают сумки, засовывают в карманы телефоны и начинают метаться туда-сюда.

Вот он! Спокойно стоит на платформе, ждет поезда, идущего в северном направлении. Прижимает к уху телефон и улыбается. Мое сердце делает рискованный пируэт. Может, я успею на этот поезд. Плевать, что мне нужно в другую сторону. Главное, я наконец-то познакомлюсь с мистером Барберри!

– Простите, – бормочу я, пытаясь обойти девушку, преградившую мне путь.

Она слушает свой айпод и не обращает на окружающий мир ни малейшего внимания. Я толкаю ее без всяких церемоний, она огрызается, но я даже не оборачиваюсь. Несусь по ступенькам вниз, расталкивая бездельников, желающих спокойно ехать на эскалаторе. Я уже почти в самом низу, когда двери поезда открываются. Поток пассажиров устремляется на выход, и на несколько мгновений я теряю мистера Барберри из виду. Меня охватывает паника. Но в следующую секунду я снова вижу его. Благодаря своему росту он возвышается над толпой, да и темные волнистые волосы делают его приметным. Он стоит чуть в стороне от дверей, пропустив вперед пожилую женщину. Я мчусь по платформе, едва касаясь ее ногами. Последние пассажиры уже вошли. От дверей вагона меня отделяет еще несколько футов.

Раздается двойной звонок, и мелодичный голос произносит: «Двери закрываются». Я прибавляю скорость, хотя, казалось, это уже невозможно.

Проклятая дверь закрывается перед самым моим носом. Я отчаянно стучу по стеклу.

– Подождите!

Поезд как ни в чем не бывало трогается. В окно я вижу мистера Барберри. По-моему, он тоже видит меня. Да-да, конечно! Он поднимает руку и машет.

Интересно, что он хочет сказать: «привет» или «прощай»? Узнать это мне не суждено, остается только помахать в ответ.

Мысли о загадочном мистере Барберри не оставляют меня по дороге к Джею и Шелли. А что, если сейчас вдруг выяснится, что герой моих сладких грез – не кто иной, как Герберт Мойер? В этом мире возможно все. Разве не удивительно, что через пару недель я встречусь с отцом и сестрой, о существовании которых еще недавно не подозревала? Вдруг сегодня произойдет еще одно чудо? Размечталась, дурочка, одергиваю я себя. И все же, подъезжая к дому, я чувствую, что в животе у меня порхают бабочки. Я так давно не была на свидании. О чем мы с ним будем говорить? Вдруг я его разочарую?

Сердце мое колотится так сильно, что даже пальто на груди начинает трепетать. И зачем я только на это согласилась? Впрочем, ответ мне прекрасно известен. Я согласилась познакомиться с этим Гербертом, потому что в ближайшие полгода мне необходимо влюбиться и завести детей. Тяжело вздохнув, я звоню в колокольчик.

– Есть кто-нибудь дома? – кричу я, открывая дверь.

– Привет! – Джей выбегает в коридор и окидывает меня взглядом. – Вау! Классно выглядишь! Не будь ты моей сестрой, я бы в тебя влюбился.

На мне узкая черная юбка, черные колготки, джемпер в обтяжку и черные лодочки, в которых я чувствую себя настоящей мазохисткой. Целую Джея в щеку и шепчу:

– И все эти усилия ради неведомого Герберта. Надеюсь, он того стоит.

До меня доносятся шаги. Я поворачиваюсь, и предо мной предстает сошедший с Олимпа греческий бог.

– Доктор Мойер, познакомьтесь с моей сестрой Бретт, – говорит Джей.

Герберт подходит и протягивает руку. Крупную мужскую руку, сильную и нежную одновременно. Его ясные голубые глаза устремлены прямо на меня. Все мысли о мистере Барберри улетучиваются без остатка.

– Добрый вечер, Бретт! – Он улыбается, его безупречно правильные черты полны приветливости и симпатии.

– Добрый вечер, Герберт! – бормочу я и таращусь на него, позабыв о приличиях.

Неужели мой брат считает, что я достойна подобного экземпляра? Чувствую себя польщенной.

Манеры доктора Мойера столь же безупречны, как и его спортивный пиджак от «Армани». Я с восхищением наблюдаю, как после обеда он потягивает бренди, изящно зажав ножку хрустального бокала между средним и указательным пальцем. Каждое его движение дышит благородством и изысканностью. Да, это, конечно, породистый грейхаунд, а не дворняжка вроде моего Руди.

Не пытаясь даже вникнуть в разговор о Древней Греции, я попиваю бренди и размышляю о том, до какой степени вульгарное имя Герберт не подходит этому греческому богу.

– Герберт, – забывшись, бормочу я вслух.

Три пары глаз устремляются на меня.

Два бокала вина и бренди сделали свое дело, позволив мне отбросить застенчивость.

– Почему вас назвали Гербертом? – неожиданно для самой себя спрашиваю я.

У Джея глаза лезут на лоб. Он никак не ожидал, что я способна на подобную бестактность. Шелли делает вид, что читает наклейку на бутылке бренди. Один Герберт ничуть не смущен.

– Это имя передается в нашей семье из поколения в поколение, – отвечает он со смехом. – Меня назвали в честь дедушки. Время от времени я пытался пользоваться уменьшительными именами, но Герб звучит как-то слишком ботанически, а вариант Берт тоже не вызвал у меня энтузиазма. К тому же моим лучшим другом все школьные годы был парень по имени Эрнст Уокер, и, честно призна́юсь, мы с ним не были самыми крутыми ребятами в классе. Страшно подумать, какая лавина шуток насчет Берта и Эрни обрушилась бы на наши бедные головы, вздумай я только называться Бертом.

Я покатываюсь со смеху. Кто бы мог подумать? Греческие боги тоже обладают чувством юмора.

– Значит, вы называли себя только полными именами, и ни одному идиоту не пришло в голову, что вы тезки героев «Улицы Сезам»? – спрашивает Джей.

– Ни одному, на наше счастье. – Герберт поднимает указательный палец, словно стоит на профессорской кафедре. – Хотя, если быть справедливым, наши одноклассники были не идиотами, а обыкновенными придурками. Тут есть некоторая разница. По умственному развитию идиот соответствует трехлетнему ребенку, а придурки застревают между семью и двенадцатью годами.

Все мы таращимся на него, на несколько мгновений лишившись дара речи. Наконец Джей разражается смехом и хлопает Герберта по плечу:

– Сразу видно матерого препода! – Он протягивает руку к бутылке бренди. – Еще по одной, старый зануда?

После полуночи мы прощаемся с Джеем и Шелли. Герберт провожает меня до машины. Мы стоим под небом, усеянным звездами, я прячу замерзшие руки в карманы пальто.

– Приятный получился вечер, – говорю я.

– Да, очень. Мне бы хотелось увидеться с вами снова. На следующей неделе у вас будет свободный вечер?

Я жду, что сердце мое вновь начнет вытворять акробатические прыжки, но оно, как ни странно, продолжает биться спокойно и ровно.

– Да, в среду вечером я свободна.

– Что, если мы встретимся часов в семь и поужинаем вместе?

– Звучит заманчиво.

Он целует меня в щеку и открывает дверцу моей машины:

– В понедельник непременно позвоню вам, и мы обо всем договоримся. Будьте осторожны за рулем.

Я киваю и трогаюсь с места. Любопытно, какое впечатление Герберт произвел бы на маму? Сочла бы она, что он достоин стать моим мужем и отцом моих детей? Думаю, да. И в том, что мы с Гербертом встретились, есть немалая мамина заслуга. На перекрестке я озираюсь по сторонам и замечаю на пассажирском сиденье бутылку «Мальбека», за которой сегодня ездила в город. Поездка оказалась совершенно бессмысленной, если не считать того, что я снова встретила мистера Барберри.

Следующие три недели тают так же быстро, как последние островки снега. В среду вечером мы с Гербертом выполняем свое намерение и ужинаем вместе. За этим ужином следует десяток телефонных звонков и пять-шесть свиданий, причем каждое оказывается чуточку увлекательнее предыдущего. У Герберта бездна качеств, которые приводят меня в восторг. Когда я рассказываю что-нибудь смешное, он начинает улыбаться прежде, чем дело доходит до кульминации, и я нахожу это страшно милым. Вечером, разговаривая со мной по телефону, он сообщает, что больше никому звонить не будет, так как хочет отойти ко сну с моим голосом, звучащим в ушах. Это тоже невероятно трогательно.

Но есть кое-какие вещи – мелкие, незначительные, ерундовые, – которые меня слегка коробят. Например, он абсолютно всем представляется доктором Мойером, словно официантки и метрдотели обязаны знать, что перед ними не простой смертный. Все они, разумеется, воображают, что перед ними врач, а не обладатель докторской степени по истории, но он предпочитает оставить их в этом заблуждении.

Но разве я сама не разъясняла Меган и Шелли, что совершенство и реальная жизнь – две вещи несовместные? Что, проходя свой жизненный путь, мы неизбежно должны идти на компромиссы? К тому же понятие «компромисс» вряд ли можно применить к Герберту. Если быть объективной, мне с ним крупно повезло.

Вчера мы отмечали День Святого Патрика, который в Чикаго празднуется особенно бурно. С Эндрю мы обычно накачивались зеленым пивом на берегу реки, а с Гербертом ужинали при свечах, причем ели ирландское фондю, которое он приготовил собственноручно. Это было невероятно изысканно и аристократично. Покончив с едой, мы смотрели «Однажды», романтический музыкальный фильм, действие которого происходит в Дублине. Потом вышли на балкон его дома и любовались залитым лунным светом озером Мичиган. С озера дул прохладный ветерок, и Герберт набросил мне на плечи свой пиджак. Прижав меня к груди, он указал на звезды:

– Большой Ковш обычно считают созвездием, но на самом деле это астеризм, который входит в состав крупного созвездия Большая Медведица.

– Угу, – пробормотала я, глядя на звездную россыпь. – Подумать только, в следующий четверг я буду лететь по небу, направляясь в Сиэтл.

– Я буду по тебе скучать, – сказал он, касаясь щекой моих волос. – С каждым днем я привязываюсь к тебе все сильнее.

Выражение показалось мне настолько идиотским, что я не сумела сдержать ухмылку.

– Привязываешься все сильнее? Хорошо сказано! Так и вижу бедного козлика, накрепко привязанного к колышку!

У него глаза полезли на лоб, и я поняла, что зашла слишком далеко. Но мгновение спустя лицо его просияло, и он расплылся в ослепительной белозубой улыбке:

– Согласен, моя милая насмешница, я выражаюсь несколько старомодно. Ты уж прости меня, замшелого ботаника. Впрочем, у нас, ботаников, есть бездна всяких достоинств.

– Каких же? – с улыбкой спросила я.

– Ну, во-первых, мы редко бываем остолопами и знаем, как добиться успеха. Во-вторых, мы не привыкли бросать слов на ветер. Мы надежны и ценим хорошее отношение. – Он устремил взгляд вдаль. – В общем, лучших кандидатов в законные мужья трудно отыскать.

Четыре года я ждала, когда Эндрю пожелает стать моим законным мужем, но так и не дождалась. А Герберт выразил это желание после шести свиданий.

Я теснее прижалась к нему.

– Вижу, что ботаники – это настоящий клад, – прошептала я, ничуть не кривя душой.

Яркие лучи утреннего солнца проникают в окно моего офиса, и я тихонько напеваю себе под нос, складывая в портфель книги и бумаги. Ищу коробку с акварельными красками, предназначенными для моего нового ученика, когда раздается телефонный звонок. Это Гаррет.

– Как я рад, что застал вас. Вчера вечером у Питера был очередной приступ буйства. Отомн, его мать, не могла с ним справиться. К счастью, соседи услышали шум и прибежали на помощь. Боюсь даже думать о том, что вытворял Питер.

– Бедная Отомн! – вздыхаю я, воображая кошмарную сцену.

– Я только что разговаривал по телефону с сотрудником Медицинского центра Кук-каунти, который занимается программой «Новый путь». Они согласны принять Питера. На следующей неделе он поступит в больницу. Что касается ваших занятий, их придется прекратить.

Как ни странно, это известие повергает меня в печаль. Несмотря ни на что, я надеялась на счастливый поворот событий. Надеялась, что Питер бросит свои закидоны, вернется в нормальную школу, где дети не нуждаются в помощи профессиональных психиатров.

– Но я даже не попрощалась с Питером.

– Я передам ему привет от вас.

– А еще скажите, что я восхищаюсь его интеллектом и желаю ему удачи.

– Непременно. – Несколько мгновений Гаррет молчит, а когда заговаривает вновь, голос его звучит особенно ясно. – Есть случаи, Бретт, в которых вы неспособны помочь, и с этим нужно смириться. Я понимаю, что для вас, молодой идеалистки, это суровый урок. Когда я только начинал работать в этой сфере, мне пришлось вынести несколько подобных уроков.

– У меня такое чувство, словно я предала его, – вздыхаю я. – Возможно, будь у меня побольше времени…

– Это ничего бы не изменило, – перебивает он непререкаемым тоном. – Бретт, я не позволю вам попусту терзаться. Вы сделали все, что было в ваших силах. И оказали мне неоценимую помощь. Работать с вами было огромным удовольствием.

– И с вами тоже, – говорю я дрогнувшим голосом. Мысль о том, что теперь наши телефонные разговоры прекратятся, повергает меня в отчаяние. Я успела проникнуться доверием к этому человеку. Мне будет страшно его не хватать. – Хочу поблагодарить вас, Гаррет, – лепечу я. – Вы очень много сделали не только для Питера, но и для меня. В последнее время жизнь меня не баловала, и если мне удалось сохранить душевное равновесие, то во многом благодаря вам.

– Рад, если это так, – отвечает он; в трубке вновь повисает молчание, а потом он произносит более беззаботным тоном: – Бретт, вы помните, что обещали выпить со мной?

Вопрос застает меня врасплох. Разговор о возможной встрече мы не заводили давным-давно. Много воды утекло с того унылого январского дня, когда мне показалось, что Гаррет – именно тот мужчина, в которого я смогу влюбиться. Теперь я встречаюсь с человеком, который может бороться за звание самого привлекательного мужчины в Чикаго. И все же доктор Тейлор по-прежнему дразнит мое воображение. Задумчиво потираю виски и бормочу:

– Да, конечно… помню…

– Не слышу энтузиазма, – смеется Гаррет.

Я шумно выдыхаю. Черт возьми, он же психиатр, его не проведешь! Я всегда была с ним откровенна, и сейчас не стоит кривить душой.

– Гаррет, я была бы очень рада встретиться с вами. Но дело в том, что недавно я познакомилась с одним человеком и…

– О, значит, я опоздал, – перебивает Гаррет.

В его голосе нет ни малейшего намека на упрек или обиду. Я чувствую себя полной идиоткой. Скорее всего, он не имел ровным счетом никаких романтических намерений на мой счет. Я сама сдуру приписала ему подобные намерения.

– Надеюсь, Бретт, у вас все сложится удачно.

– Да… спасибо…

– Ну что ж, не буду вас больше задерживать. Давайте постараемся не терять друг друга из виду.

– Давайте, – шепчу я, уверенная в том, что это наш последний разговор.

И этот разговор уже закончен. Меня охватывает чувство сладкой горечи, сходное с тем, что испытываешь, прочтя последнюю страницу интересной книги. Теперь мне придется обходиться без поддержки Гаррета, без его советов, без его сочувствия. Наш роман не состоялся и не состоится никогда. В глубине души я понимаю, что это к лучшему. У меня теперь есть Герберт, человек, идеально подходящий для роли мужа и отца. А доктор Тейлор… Что ж, он тоже сыграл свою роль в пьесе, которую поставила для меня мама… Появился на сцене в нужный момент, оказал мне необходимую помощь и, сделав свое дело, покинул подмостки.

Я нахожу коробку с красками, бросаю в портфель, надеваю пальто. Выключаю свет, выхожу в коридор и закрываю дверь офиса.

Глава 24

Прижавшись носом к стеклу иллюминатора, я наблюдаю, как город Сиэтл обретает все более ясные очертания. День сегодня облачный, но, как только самолет начал снижаться, внизу появились голубые ленты озера Вашингтон. Зрелище впечатляющее – кусок суши, в который со всех сторон врезаются сверкающие голубые клинья. Отсюда, с высоты, я могу окинуть взглядом весь город. Увидев башню Спейс-Нидл, я едва сдерживаю возглас восторга. Самолет продолжает снижаться, городские кварталы все ближе. Я смотрю на них как зачарованная и думаю, что где-то там, в одном из этих кубиков из дерева и бетона, живут два родных мне человека – отец и сестра.

Вместе с другими пассажирами я прохожу в зал прилета и оказываюсь посреди возбужденной толпы встречающих. Я скольжу взглядом по лицам людей. Некоторые стоят неподвижно и стараются держать как можно выше таблички с именами. Другие нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, выглядывая того, кто им нужен. Постепенно все, кто прибыл одним рейсом со мной, находят своих друзей и родственников. Только я по-прежнему стою в одиночестве. После перелета меня слегка тошнит, на лбу выступили капли пота.

Надеясь увидеть в толпе темноволосого мужчину и двенадцатилетнюю девочку, я отчаянно озираюсь по сторонам. Где же вы, Джонни и Зои? Неужели вы забыли, что я прилетаю сегодня? Или, может, Зои опять заболела? Я достаю из сумочки мобильник, чтобы проверить, нет ли сообщений. И тут слышу свое имя:

– Бретт?

Я резко поворачиваюсь. Передо мной стоит высокий седовласый мужчина. Он чисто выбрит и безупречно одет. Глаза наши встречаются, он расплывается в улыбке, и я узнаю человека, которого видела на пленке тридцатипятилетней давности. У меня начинают дрожать губы.

Судя по всему, он тоже опасается, что его подведет голос, и молча раскрывает объятия. Я закрываю глаза и вдыхаю запах кожи, исходящий от его куртки. Прижимаюсь головой к этой прохладной коже, а он тихонько покачивает меня взад-вперед. Наконец-то я понимаю, что чувствует дочь в отцовских объятиях.

– Какая ты красивая! – восклицает он, выпустив меня из объятий и отступив на шаг. – Похожа на свою маму.

– Теперь я вижу, что ростом пошла в тебя.

– И глаза у тебя тоже мои. – Он берет мое лицо в ладони и смотрит на него не отрываясь. – Господи, как я рад, что ты меня нашла!

– Я тоже рада, – выдыхаю я, ощущая, как радость наполняет мою душу до краев.

Одной рукой он хватает мою сумку, другой обнимает меня за плечи:

– Сейчас получим твой чемодан, и в машину. Поедем прямо в школу, заберем Зои. Она умирает от нетерпения познакомиться с тобой.

По дороге в Центр Франклина Л. Нельсона, частную школу, где учится Зои, мы болтаем без умолку. Джонни обрушивает на меня поток вопросов, которые не успел задать во время наших телефонных разговоров. На моих губах блуждает счастливая улыбка. Приятно, что отец интересуется моей жизнью. А еще приятнее то, что нам легко и просто друг с другом, словно мы знакомы давным-давно. Я даже не мечтала о подобной непринужденности. Но когда машина сворачивает на обсаженную деревьями аллею, ведущую к школе, в душе моей вновь оживает демон ревности. Конечно, я хочу познакомиться с Зои. Но еще сильнее я хочу провести побольше времени с Джонни. Вдвоем. Когда к нам присоединится Зои, придется довольствоваться ролью второго плана, которая мне изрядно надоела.

Центр Нельсона представляет собой длинное одноэтажное здание, окруженное большим ухоженным парком. Наверняка обучение здесь стоит целое состояние.

– Занятия закончатся минут через десять, – сообщает Джонни. – Зои очень хочет, чтобы одноклассники познакомились с ее сестрой. Войдем, если ты не против.

– Конечно войдем.

Джонни распахивает стальную дверь, и я вхожу в просторный вестибюль. На деревянной скамье сидит маленькая девочка в синей школьной форме и качает ногой. Увидев меня, она вскакивает, но замирает в нерешительности. Когда вслед за мной входит Джонни, девочка испускает радостный вопль:

– Папа!

Ее круглое личико светится от радости. Она несется к нам и буквально запрыгивает на меня, сжав мои бедра своими толстыми ножками. Ее макушка оказывается на уровне моей груди. Я прижимаю ее к себе, а Джонни смотрит на нас со счастливой улыбкой.

– Не так бурно, Зои, – говорит он, коснувшись ее головы. – Ты задушишь сестру.

Зои наконец ослабляет хватку и сползает вниз.

– Ты моя сестра, ты моя сестра! – восторженно повторяет она.

Я опускаюсь на корточки и смотрю на ее нежное личико, белое как алебастр. Как я могла питать недобрые чувства к этому ангелу? У Зои блестящие темные волосы, такие же, как у меня и у нашего отца. Но глаза у нее не карие, как у нас, а ярко-зеленые, окруженные складками кожи.

– Да, мы с тобой сестры, – говорю я.

Зои улыбается, и зеленые озера ее глаз превращаются в блестящие щелочки. Сквозь приоткрытые губы виден толстый розовый язычок. Я ощущаю пронзительный приступ любви к моей сестре… девочке с синдромом Дауна.

Взяв меня и Джона за руки, Зои тащит нас по коридору в сторону своего класса. Джон обращает мое внимание на то, что коридор оформлен, как городская улица, вдоль стен тянется ряд нарисованных на картоне домов и магазинных витрин, на каждом перекрестке – светофоры.

– Здесь детей учат, как переходить улицу, не подвергая себя опасности, как общаться с продавцами в магазинах, расплачиваться за покупки и все такое.

Когда мы открываем дверь в классную комнату, мисс Синди, учительница Зои, и ее помощник, мистер Копек, помогают ученикам собираться домой. Мистер Копек застегивает куртку мальчику, который передвигается с помощью ходунков.

– Харви, надо обязательно застегнуть молнию, ведь день сегодня холодный.

– Дети, кто забыл шарф? – Мисс Синди, молодая, ясноглазая, размахивает ярко-красным шарфом, стоя у платяного шкафа.

– Смотрите все, это моя сестра! – произносит Зои.

Она довольно потирает руки, словно хочет высечь огонь из своих пухлых ладошек. Хватает меня за рукав и тащит за собой, показывая картинки на стенах, аквариум с рыбками, называя имена своих друзей. Ни разу в жизни я не ощущала себя столь важной персоной.

Мы выходим на улицу и садимся в машину. Джон совершает круг по территории комплекса. Зои с гордостью указывает на игровую площадку.

– Ее любимое место, – улыбается Джон, оборачивается и гладит дочь по ноге. – А вон там огород, где детей учат ухаживать за растениями.

Мы проезжаем мимо теннисного корта и невысокого красного здания, на котором я вижу надпись: «Центр иппотерапии».

– Это что такое?

– Раньше была конюшня. Здесь детей учили ездить верхом. Считается, что подобные занятия развивают баланс и координацию. Но главное, это помогало им обрести уверенность в себе.

– Плутон! – кричит Зои на заднем сиденье.

Джон улыбается ей в зеркало заднего вида:

– Да, солнышко, я знаю, как ты любишь Плутона, свою лошадку. – Он поворачивается ко мне. – Сама понимаешь, такая программа связана с большими расходами. Прошлой осенью, когда школе урезали бюджет, от лошадей пришлось отказаться.

Внутри у меня соединяются два проводка и загорается лампочка.

В полном согласии с прогнозом погоды мелкий дождь не перестает моросить с той минуты, как я прибыла в Сиэтл. Но я ничего не имею против. Я даже рада возможности никуда не выходить и провести целый день на небольшом кирпичном ранчо Джона и Зои. Здесь очень уютно, дубовые полы покрыты разноцветными ковриками, на стенах – полки, уставленные книгами, в каждом уголке – картины и безделушки. Джонни привозил их со всего мира, когда был гастролирующим музыкантом. Сегодня Зои разрешили не ходить в школу, и мы втроем сидим на ковре и возимся с конструктором лего. Из колонок доносится музыка в стиле инди, ненавязчивая и возбуждающая одновременно.

В шесть часов вечера Джон решает приготовить свое фирменное блюдо – баклажаны с пармезаном. Мы с Зои идем на кухню, чтобы сделать салат.

– Смотри, Зои, это надо хорошенько встряхнуть. Вот так! – Я встряхиваю контейнер с заправкой для салата и передаю ей. – Теперь ты.

– Вот так! – повторяет она и, взяв пластиковый контейнер обеими руками, встряхивает его так сильно, что с него слетает крышка. На столе расплывается масляная лужа.

– Ох, прости, Зои, я не проверила, плотно ли завинчена крышка! – вздыхаю я и хватаю тряпку, торопясь вытереть лужу.

Мне очень стыдно, что я стала причиной маленькой аварии. Но Джон весело хохочет:

– Зои, полюбуйся на себя!

Он подводит девочку к зеркальной двери духовки и указывает на ее отражение. Лицо и волосы Зои сплошь покрыты белыми брызгами. Она находит, что это очень забавно, и заливается счастливым смехом. Снимает пальцем каплю со щеки и облизывает его.

– О, какая ты стала вкусная! – восклицает Джон и делает вид, что лижет волосы дочери.

Зои визжит от удовольствия. Я наблюдаю за отцом и дочерью, затаив дыхание. Мне хочется запомнить эту сцену навсегда. В моем детстве не было подобных сцен.

Когда мы наконец усаживаемся за стол, Джон поднимает бокал с вином.

– За моих прекрасных дочерей! – произносит он. – Мне крупно повезло в жизни.

Зои поднимает стакан с соком, и мы чокаемся.

Мы долго сидим за дубовым столом, слушая рассказы Джона о его увлекательных музыкантских странствиях. Но вот Зои начинает зевать и потирать глаза.

– Моя маленькая соня, пришло время отправляться в кровать, – говорит Джон, вставая.

– Нет. Я хочу еще побыть с моей сестрой.

– Давай я помогу тебе приготовиться ко сну! – предлагаю я.

Зои, довольно тряся головой, соскальзывает со стула и хватает меня за руку. Уже выходя из кухни, она оглядывается на отца:

– Ты оставайся. Мне поможет моя сестра.

– Слушаюсь и повинуюсь, – улыбается Джон.

Зои ведет меня в свою комнату – настоящий леденцовый дворец, где царят розовый и лавандовый цвета. На окнах – кружевные занавески, на кровати – целый зоопарк мягких зверюшек.

– Какая красивая у тебя комната, – говорю я, зажигая лампу на ночном столике.

Зои надевает пижаму, я помогаю ей почистить зубы. Она ложится в постель и хлопает по простыне рядом с собой:

– Ты сегодня спи здесь!

– Хочешь, почитаю тебе перед сном? – предлагаю я.

– Либия! – кричит она. – Либия!

Я подхожу к полкам и читаю названия книг, выискивая слово «Либия». Поиски мои безуспешны, и я решаю прочесть сестренке сказку про свинку по имени Оливия.

– Эта? – говорю я, показывая Зои книжку.

Она радостно кивает:

– Либия!

Положив голову на вторую подушку, я устраиваюсь на кровати рядом. От Зои исходит запах мятной зубной пасты и ванильного шампуня.

– Читай! – приказывает она и целует меня в шею.

Где-то в середине сказки глаза ее закрываются, дыхание становится глубоким и ровным. Я осторожно извлекаю руку из-под ее шеи, встаю и выключаю лампу, оставив гореть лишь маленький ночник в форме русалки.

– Я люблю тебя, Зои, – шепчу я, нагибаясь и касаясь губами ее щеки. – Спасибо за урок.

Когда я возвращаюсь в кухню, посуда уже убрана со стола, посудомоечная машина издает ровное гудение. Я наполняю бокал вином и иду в гостиную. Джон сидит в кресле, на коленях его гитара, которую он держит бережно, как ребенка. Увидев меня, он улыбается:

– Садись! Хочешь чего-нибудь? Может, принести другого вина? Или сварить тебе кофе?

– У меня уже есть все, что нужно. – Я слегка приподнимаю бокал и опускаюсь в кресло рядом с ним, любуюсь гитарой, инкрустированной слоновой костью. – Какая красивая!

– Да, очень. Это Гибсон. Обожаю свою старушку-гитару. – Он задумчиво перебирает струны. – Знаешь, в моей жизни были периоды, когда мне казалось, что моя лодка вот-вот пойдет ко дну. И если я всегда выплывал, то только благодаря музыке. – С нежностью любовника он ставит инструмент на металлическую подставку. – А ты играешь на чем-нибудь?

– Увы, тут твои гены оказались бессильны. У меня катастрофически отсутствует музыкальный слух.

– Как жаль, что я не знал тебя, когда ты была маленькой, Бретт!

Два часа мы болтаем без умолку, рассказывая друг другу случаи из собственной жизни и просто забавные истории, задавая бесчисленные вопросы, на которые не всегда удается ответить. Увы, это невозможно – за один вечер рассказать все, что произошло за тридцать с лишним лет. Иногда мне начинает казаться, что жизнь моего отца – это головоломка, в которой еще много недостающих фрагментов. Наверное, Джон испытывает сходное чувство.

– Ты так напоминаешь свою маму! – восклицает Джон.

– Для меня это самый лучший комплимент. Знал бы ты, как мне ее не хватает.

Взгляд его подергивается туманом.

– Мне тоже ее не хватает, – говорит он, опустив голову.

– Ты не пытался общаться с ней… после того, как уехал из Чикаго?

Он молча качает головой. Словно драгоценный талисман, он снимает гитару с подставки и устраивает на колене. Не поднимая глаз, Джон перебирает струны, наполняя комнату обрывками каких-то печальных мелодий. Наконец взгляд его встречается с моим.

– Чарльз Болингер был тот еще тип, – говорит он, решаясь наконец выплеснуть боль, накопившуюся в душе за три десятилетия. – Ты себе не представляешь, как я хотел жениться на твоей маме. Никогда мне не было так тяжело, как в тот день, когда пришлось с ней расстаться. Ни одну женщину я не любил так сильно, как ее. Никогда.

– Ты разбил ей сердце, Джон, – говорю я, качая головой. – Из маминого дневника ясно: она была готова бросить Чарльза и уйти к тебе. Но ты был еще не готов к семейной жизни, спокойной и оседлой.

Он морщится, как от боли:

– Это не совсем так. Видишь ли, когда твой отец обо всем узнал…

– Не отец, а Чарльз! – перебиваю я. – Он никогда не был мне отцом.

Джон пристально смотрит на меня и кивает:

– Так вот, когда Чарльз узнал о нашей любви, он просто рвал и метал. Сказал, она должна выбрать: я или он. Тогда она посмотрела ему прямо в глаза и сказала, что любит меня. – По лицу Джона скользнула счастливая улыбка, будто слова, которые он произнес, доставили ему невыразимое блаженство. – Да, она сказала так и вышла из кухни. Я бросился за ней, но Чарльз схватил меня за руку. Сказал, если Элизабет уйдет от него, ей больше не видать своих сыновей.

– Что? Но он не мог лишить ее права воспитывать собственных детей.

– Не забывай, дело было в семидесятых годах прошлого века. С тех пор многое изменилось. Чарльз угрожал, что подаст в суд, заявит, что его жена – шлюха, и ее лишат родительских прав. Я, каюсь, тогда покуривал травку, и Чарльзу было об этом известно. Он грозился рассказать на суде, что его жена связалась с наркоманом. В общем, предугадать, чью сторону примет суд, было невозможно. И я понял, что могу стать для Элизабет причиной величайшего несчастья.

– Господи, как все это ужасно!

– Да, я сознавал: если она потеряет своих мальчишек, это ее убьет. В конце концов я решился на ложь, потому что не хотел ставить ее перед мучительным выбором. Сказал, что еще не готов к семейной жизни, и все такое. – Он трясет головой, словно отгоняя тягостное видение. – Тогда мне казалось, что жизнь для меня кончена. Но я знал: разлука с сыновьями станет для Элизабет ударом, от которого она никогда не оправится. Помню, мы стояли у дверей дома. В тот день висела адская жара. Все окна в доме были распахнуты. Уж конечно, Чарльз слышал каждое слово из нашего разговора. Но мне было наплевать. Я сказал твоей маме, что люблю ее и буду любить всегда. А еще сказал, что я прирожденный бродяга и не создан для семейной жизни. Богом клянусь, она видела меня насквозь! Когда мы поцеловались в последний раз, она прошептала: «Ты знаешь, где меня найти».

Перед глазами у меня возникает печальная молодая женщина в длинном синем пальто, ведущая за руки двух малышей.

– Она надеялась, что ты вернешься, – шепчу я, задыхаясь от боли.

Джон кивает. Несколько мгновений он молчит, пытаясь обрести душевное равновесие.

– Господи, до сих пор вижу эти глаза, зеленые, как ирландские холмы! Глаза, которые смотрели на меня с таким доверием…

– Но ведь потом мама и Чарльз развелись, – говорю я, сглотнув подступивший к горлу ком. – Почему ты не вернулся к ней тогда?

– К тому времени я уже потерял ее из виду. Расставшись с Элизабет, я убедил себя в том, что поступил правильно. Отчаянно пытался не травить себе душу, размышляя над бесконечными «а если бы…». Долгие годы моя гитара была для меня единственным источником радости. А пятнадцать лет назад я встретил мать Зои. Мы прожили вместе восемь лет, хотя официально не были женаты.

– И где она сейчас?

– Мелинда вернулась в Аспен, где живет ее семья. Заявила, что не создана для материнства.

Мне хочется узнать больше, но я не решаюсь спрашивать. Догадываюсь, что Мелинда не создана быть матерью ребенка с синдромом Дауна.

– В твоей жизни было много утрат, – тихо говорю я. – Мне очень жаль.

– Поверь, меня не за что жалеть. – Джон качает головой. – Как бы то ни было, жизнь прекрасна. – Он пожимает мою руку. – И становится все прекраснее.

– Не могу понять, почему мама не попыталась найти тебя после развода или хотя бы после смерти Чарльза, – пожимаю я плечами.

– Догадываюсь, она ждала, что я сам найду ее. Ждала письма, телефонного звонка, любой весточки. А когда ожидания оказались тщетными, она решила, что я больше ее не люблю.

По спине у меня пробегает дрожь. Неужели мама умерла с мыслью, что любовь всей ее жизни оказалась обманом? Неожиданно для самой себя я задаю вопрос, который мучает меня уже несколько недель:

– Скажи, Джон, а почему ты не предложил мне сделать генетический тест? Кстати, если ты этого хочешь, я готова.

– Но я этого не хочу. Совершенно не хочу. У меня нет ни малейших сомнений в том, что ты моя дочь.

– Правда? Но ведь всякий на твоем месте сомневался бы. Ведь у Чарльза Болингера тоже имелся шанс стать моим отцом.

Джон молчит, задумчиво перебирая струны гитары.

– Вскоре после рождения Джея Чарльз сделал стерилизацию. Он не хотел больше иметь детей. Твоя мама рассказала мне об этом, когда мы полюбили друг друга.

Я потрясенно моргаю:

– Выходит, Чарльз с самого начала знал, что я не его дочь? Господи, неудивительно, что он не смог меня полюбить!

– А если бы у него даже оставались какие-то сомнения, достаточно было взглянуть на тебя.

– Значит, моего появления на свет никто не хотел. Не слишком приятная новость.

– Ты ошибаешься. Когда Элизабет узнала, что сделал Чарльз, она была в отчаянии. Она сама мне об этом рассказывала. Она очень хотела еще ребенка. Девочку. Часто повторяла, что всегда мечтала о дочери.

– Она так и говорила?

– Конечно. Ты себе не представляешь, как я был потрясен, когда мистер Полонски сообщил, что ее мечта исполнилась. И это я сделал ей такой бесценный подарок.

Я прижимаю руку ко рту:

– Мама тоже сделала нам с тобой бесценный подарок, оставив мне дневник, из которого я узнала правду.

Глаза его сияют от радости.

– Да, ты – это подарок, который я отныне буду получать каждый день, – говорит он, сжимая мою руку.

В субботу я улетаю с таким чувством, словно покидаю свою семью, а не людей, с которыми впервые увиделась два дня назад. В аэропорту опускаюсь на корточки и прижимаю Зои к груди. Она тычется носом в мой свитер и цепляется за него руками. Когда мы наконец разжимаем объятия, она поднимает большой палец:

– Моя сестра.

Я прижимаю к ее пальцу свой – это особый ритуал, который мы недавно придумали.

– Я люблю тебя, сестренка. Вечером я позвоню тебе, хорошо?

Джон обнимает меня своими длинными ручищами. В его объятиях я чувствую себя любимой и защищенной. Именно так и должна себя чувствовать дочь в отцовских объятиях. Прежде я только догадывалась об этом, теперь знаю на собственном опыте. Я закрываю глаза и глубоко втягиваю запах его кожаной куртки, который смешивается с запахом одеколона. Теперь для меня это аромат отца. Выпустив меня и отойдя на шаг, Джон смотрит мне в глаза:

– Когда мы увидимся снова?

– Приезжайте в Чикаго! Я очень хочу, чтобы вся наша семья познакомилась с тобой и Зои.

– Мы непременно приедем. – Джон целует меня и гладит по спине. – Беги, а то опоздаешь на самолет.

– Подожди. Хочу кое-что тебе подарить. – Я роюсь в сумке и извлекаю блокнот в кожаной обложке – мамин дневник. – Хочу, чтобы он был у тебя.

Он принимает мой подарок благоговейно, словно это чаша Грааля. Челюсть его слегка подрагивает. Я целую его в щеку:

– Если ты когда-нибудь сомневался в ее любви, прочти этот дневник, и все поймешь. Мама доверила бумаге то, что было у нее на душе.

– После нее остался лишь один блокнот? Больше она никогда не вела дневник?

– Похоже, нет. Я перерыла весь дом, но другого дневника не нашла. Думаю, история ее любви закончилась с твоим отъездом.

Пять часов спустя самолет приземляется в аэропорту О’Хара. Я смотрю на часы. Десять тридцать пять. Включаю мобильник и обнаруживаю сообщение от Герберта:

Жду тебя в зале получения багажа.

Никогда прежде у меня не было такого внимательного и заботливого бойфренда. Мне не придется ловить такси. Через несколько минут я увижу Герберта. Почему-то эта мысль не вызывает у меня воодушевления. Наверное, дело в том, что я слишком устала. Все, чего мне хочется сейчас, – оказаться в своей маленькой квартирке, растянуться на кровати и позвонить Зои.

Вот и Герберт. Сидит в зале получения багажа на металлическом стуле и читает какую-то книгу, по виду напоминающую учебник. Увидев меня, он вскакивает и бежит навстречу. Через несколько секунд я уже в объятиях самого красивого мужчины в аэропорту.

– Добро пожаловать домой, – шепчет он мне на ухо. – Я так скучал по тебе!

Я смотрю на него, слегка отстранившись. Он красив. Невероятно красив.

– Я тоже по тебе скучала.

Мы стоим, взявшись за руки, и ждем, когда на ленте конвейера появится мой чемодан. Рядом с нами – женщина с маленькой девочкой на руках, на голове у малышки смешная розовая шапочка, на которой вышиты маргаритки. Девочка пялит на Герберта голубые глазенки, словно зачарованная этим зрелищем. Он улыбается и машет ей рукой:

– Привет, детка! Какая ты красавица!

Девчушка немедленно расплывается в беззубой улыбке, на ее щеках играют ямочки. Надо же, такая кроха, а уже умеет флиртовать! Герберт смеется и поворачивается ко мне:

– По-моему, на свете нет ничего более трансцендентального, чем улыбка младенца.

Мне требуется несколько секунд, чтобы мысленно перевести слово «трансцендентальный». Судя по всему, в данном контексте оно означает «необычный». Или, точнее, чудесный. Что ж, тогда Герберт тоже трансцендентальный. Подчиняясь внезапному порыву, я целую его в щеку:

– Спасибо.

– За что? – Он бросает на меня удивленный взгляд.

– За то, что встретил. За то, что восхищаешься детской улыбкой.

Щеки Герберта вспыхивают румянцем. Он отворачивается и сосредоточенно смотрит на движущуюся ленту.

– Я слышал кое-что о списке жизненных целей, которые ты должна достичь, – говорит он, не глядя на меня.

– О-о! – испускаю я сдавленный стон. – Я уже поняла, мой брат страдает недержанием речи!

Герберт смеется:

– Одна из этих целей – завести детей, верно?

– Угу, – говорю я, стараясь придать лицу безразличное выражение. Но сердце мое колотится, как барабан. – И как ты к этому относишься? Ты хочешь иметь детей?

– Очень. Обожаю детей!

Тут на конвейере появляется мой чемодан. Я делаю шаг вперед, чтобы схватить его, но Герберт меня опережает:

– Давай я.

Он подходит к движущейся ленте. Взгляд малышки в розовой шапочке падает на меня. Она смотрит на меня так внимательно, словно решает, выйдет ли из меня подходящая мать. Я вспоминаю о том, что времени у меня осталось совсем немного – жесткий срок поставила не только мама Элизабет, но и мать-Природа, – и жду привычного приступа паники, но, как ни удивительно, остаюсь совершенно спокойной.

Возвращается Герберт с моим чемоданом в руках.

– Ну что, можем ехать? – спрашивает он. – Ты получила все, что нужно?

Я смотрю на малышку, словно ожидаю от нее ответа на этот вопрос. Она улыбается. Я беру Герберта под руку и уверенно говорю:

– Да, я получила все, что нужно.

В четыре часа утра, погуляв с Руди, я снова заваливаюсь в постель. Сегодня воскресенье, значит можно поспать до девяти. Я оправдываю себя тем, что еще не привыкла к смене часового пояса. Окончательно проснувшись, я завариваю кофе и, устроившись в залитой солнечным светом гостиной, принимаюсь решать кроссворд. Чувствую себя совершенно счастливой и наслаждаюсь возможностью побездельничать. Руди, свернувшись на коврике, наблюдает, как я заполняю клетки кроссворда. Наконец нахожу в себе силы подняться с дивана, отправляюсь в спальню, сбрасываю пижаму и натягиваю спортивный костюм. Руди возбужденно скачет вокруг меня, предвкушая прогулку. Я пристегиваю поводок к его ошейнику, надеваю солнцезащитные очки, сбегаю по лестнице и распахиваю входную дверь.

Мы с Руди неторопливо идем по улице. Я подставляю лицо солнечным лучам, любуюсь безоблачным голубым небом и глубоко вдыхаю свежий весенний воздух. Ветер касается моих щек, но в отличие от злобного, пронизывающего зимнего ветра этот весенний бриз кажется приветливым, почти нежным. Руди несется впереди, вынуждая меня размотать поводок на всю длину. Когда мы доходим до Восемнадцатой улицы, я поправляю наушники айпода и перехожу на трусцу.

Восемнадцатая улица – самая оживленная и многолюдная в Пилсене. По обеим сторонам здесь тянутся мексиканские магазины, рестораны и пекарни. Пробегая по пешеходной дорожке, я размышляю о том, что мама, как всегда, была права. Если бы она не вынудила меня покинуть зону комфорта, я никогда не прониклась бы очарованием этого места, экзотического и вместе с тем современного. Представляю себе, как мама на небесах сидит в режиссерском кресле с репродуктором в руках и выкрикивает номер очередного эпизода моей жизни. Теперь, когда в пьесе появился новый герой, Герберт, дальнейшее развитие событий представляется очевидным. У меня появилась возможность достичь две самые сложные цели: влюбиться и родить ребенка. Правда, в любом случае ребенок появится на свет уже за пределами отпущенного мне срока.

Добегаем до Гаррисон-парка, где Руди наконец делает все свои собачьи дела, и поворачиваем домой. Все мои мысли поглощены Гербертом Мойером.

Да, он удивительный человек. Вчера, когда он встретил меня в аэропорту, было ясно, что он полон желания провести со мной ночь. Желание вполне понятное. Но мне нужно было забрать Руди, я очень устала и хотела спокойно поспать в своей постели. Стоило мне сказать ему об этом, он понимающе кивнул и не стал настаивать. Если джентльмены действительно существуют в природе, то Герберт Мойер – самый выдающийся экземпляр этой человеческой разновидности. Прежде я и думать не думала, что на свете есть такие предупредительные и вежливые мужчины. Он открывает передо мной двери, подвигает мне стул… по-моему, он готов нести мою сумочку. Никто и никогда так обо мне не заботился.

Так почему же вчера я предпочла одиночество? Когда мы жили с Эндрю, никакие на свете собаки не заставили бы меня отказаться от ночи любви. А усталость – это вообще ерунда. Надо признать, моя холодность никак не связана с мужскими качествами Герберта. Он замечательный любовник, чуткий, нежный. Эндрю не идет с ним ни в какое сравнение. Герберт – именно тот мужчина, о котором я всегда мечтала. Наверняка мама хотела, чтобы рядом со мной был как раз такой человек.

И все же некая часть моего существа не готова принять его любовь. Иногда я с тревогой думаю, что вообще не создана для «нормальных» отношений. Если быть абсолютно честной, порой внимание и предупредительность Герберта становятся мне в тягость. Похоже, я чувствую себя комфортно только рядом с холодными, эгоистичными типами вроде Эндрю Бенсона. А на Эндрю я запала, потому что он напоминал Чарльза Болингера, моего псевдоотца. Нет, нет, с этим невозможно смириться! Жизнь многому меня научила, я стала мудрее и не позволю прошлому разрушить мое будущее. Мужчины, подобные Герберту Мойеру, – это такая же редкость, как подлинные сумочки «Луи Вуиттон». Я должна благодарить судьбу за то, что она послала мне подобное сокровище.

Вот и мой дом. Я отстегиваю поводок, и мы с Руди бегом поднимаемся по лестнице. Мой мобильник лежит на столе в гостиной, мигающий огонек сообщает, что кто-то хотел со мной поговорить. Наверное, звонил Герберт. Вчера мы договорились, что я помогу ему выбрать мебель для кухни. Потом, возможно, он пригласит меня поужинать. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Включаю голосовую почту.

«Бретт, это Джин Андерсон. У Санквиты начались схватки. Везу ее в Медицинский центр Кук-каунти. Она хочет видеть вас».

Глава 25

Кровь приливает у меня к голове. Я несусь по лестнице вниз, стучу в двери Селины и Бланки, прошу их на время взять к себе Руди. По пути в клинику звоню Герберту.

– Привет, – раздается в трубке. – Как раз собирался тебе звонить. Ты будешь готова через час?

– Герберт, прости, но тебе придется покупать мебель без меня. Я еду в больницу. У Санквиты начались схватки.

– Мне очень жаль. Могу я чем-нибудь помочь?

– Помолись за нее. Она должна была носить еще недель семь. Я очень волнуюсь и за нее, и за ребенка.

– Понимаю твои чувства. Если понадобится помощь, немедленно звони.

Я торможу у ворот больницы:

– Спасибо. Как только будет возможность, свяжусь с тобой.

Убираю телефон в сумку, восхищаясь чуткостью и деликатностью Герберта. Эндрю бы просто не смог понять, зачем мне понадобилось ехать в больницу. Он бы страшно обиделся за то, что я нарушила его планы. Вместо сочувствия, внушил бы мне чувство вины. Да, спору нет, Герберт – это прекрасный принц из волшебной сказки.

Заглядываю в комнату для посетителей. Мисс Джин сидит в черном виниловом кресле. Увидев меня, она поднимается и спешит навстречу, крепко сжимает мою руку повыше локтя, и мы выходим в коридор.

– Положение серьезное. – Веки ее опухли, и глаза покраснели. – Врачи говорят, в крови у девочки высокий уровень калия. Это может вызвать проблемы с сердцем.

Именно об этом нас предупреждала доктор Чань.

– Господи, это так несправедливо, – вздыхает мисс Джин, достает из кармана платок и вытирает глаза. – Эта девочка должна жить. А ребенок… Она так хотела, чтобы он появился на свет… Была готова на все, чтобы его выносить… Неужели он погибнет?

– Они оба будут жить, – говорю я с уверенностью, которой отнюдь не ощущаю. – Не отчаивайтесь. Все будет хорошо.

Мисс Джин смотрит на меня, слегка вскинув бровь:

– Вы, белые, внушаете себе, что всякая буря непременно заканчивается радугой на голубом небе. А мы, черные, знаем, что жизнь – жестокая вещь. Эта история не предполагает счастливого конца. И вам это известно так же хорошо, как и мне.

Я отступаю на шаг, ощущая, как мои внутренности пронзает холодное лезвие страха.

Через двадцать минут в комнату ожидания входит женщина-доктор, снимает маску, и выясняется, что она совсем молода. По-моему, этой миловидной брюнетке больше подошло бы быть членом группы поддержки школьной футбольной команды, а не принимать младенцев.

– Есть здесь родственники Санквиты Белл? – спрашивает она, окидывая комнату взглядом.

Мы с Джин вскакиваем и спешим к ней навстречу.

– Как Санквита? – спрашиваю я.

Сердце мое так колотится, что его грохот заглушает мой собственный голос.

– Я доктор О’Коннор. Мисс Белл только что родила девочку. Вес два фунта четыре унции.

– Ребенок здоров? – выдыхаю я.

Доктор качает головой:

– У ребенка дефицит веса, и его легкие недоразвиты. Некоторое время девочке придется находиться на аппаратном дыхании, так как дышать самостоятельно она не может. Сейчас она в отделении интенсивной терапии новорожденных. Учитывая все обстоятельства, настоящее чудо, что эта кроха появилась на свет живой.

По моим щекам текут слезы, которые я даже не пытаюсь сдерживать. В этой жизни случаются чудеса, что бы там ни говорила Джин.

– А Санквита? – спрашиваю я. – Мы можем ее увидеть?

– Сейчас ее как раз переводят в отделение интенсивной терапии. Думаю, пока вы подниметесь на пятый этаж, она будет уже в палате.

– Отделение интенсивной терапии? – Я пытаюсь поймать взгляд доктора. – Ее жизни угрожает опасность?

Доктор О’Коннор натянуто улыбается:

– Сегодня мы уже стали свидетелями чуда. Будем надеяться, что произойдет еще одно.

Лифт, везущий меня и Джин на пятый этаж, ползет бесконечно долго.

– Ну давай же! – Я нажимаю на кнопку, когда лифт в очередной раз останавливается.

– Вы должны кое-что узнать, – произносит Джин.

Тон ее не предвещает ничего хорошего. В свете флюоресцентной лампы отчетливо видно, что ее лицо серьезно и сосредоточенно. Черные глаза смотрят на меня не мигая.

– Санквита умирает. Ребенок, скорее всего, тоже умрет.

Я отворачиваюсь и упираюсь взглядом в дверь лифта.

– Нет-нет, – шепчу я одними губами. – Это невозможно.

– Сегодня утром она сказала мне, ей хочется, чтобы вы взяли ребенка себе в случае ее смерти.

От неожиданности я буквально подскакиваю на месте.

– Но как же так… я не могу… – бормочу я, прижимая руки к губам.

Пелена слез застилает мне глаза.

Джин качает головой, глядя куда-то вверх, на потолок лифта:

– Я предупреждала ее, что вы, скорее всего, не захотите усыновлять ребенка смешанной расы.

Меня словно пронзает электрический разряд. Каждый нерв, каждая клеточка моего тела горит в огне.

– Меньше всего на свете меня волнует, к какой расе принадлежит ребенок! Уясните это раз и навсегда! Я горжусь тем, что Санквита оказала мне подобное доверие. – Ком в горле мешает мне говорить, и несколько мгновений я молчу, судорожно сглатывая. – Но Санквита будет жить и вырастит своего ребенка сама. Иначе и быть не может!

В палате, где лежит Санквита, задернуты шторы, просторное помещение тонет в полумраке, в котором тревожно мерцают огоньки медицинских приборов. Санквита лежит неподвижно в окружении бесчисленных проводов и трубок. Она спит, но даже во сне ее дыхание остается прерывистым и неровным. Кожа у нее на лице так натянута, что кажется, вот-вот порвется. Глаза закрыты, опухшие веки такие черные, словно на них лежит слой угольной пыли. Я сжимаю ее влажную руку и убираю прядь волос с бледного лба.

– Привет, лапочка. Ты молодец. Теперь тебе надо отдохнуть.

В ноздри мне ударяет легкий запах аммиака. Один из грозных признаков уремии, о котором я читала в медицинском справочнике. Сердце мое сжимается от тревожного предчувствия.

Джин тоже подходит к постели, поправляет одеяло и подушку. После этого ей остается лишь замереть, устремив взгляд на Санквиту.

– Идите домой, – говорю я. – Мы ничем не можем ей помочь. Когда она очнется, я вам сразу же позвоню.

– Да, мне нужно вернуться в приют. – Джин смотрит на часы. – Пока я не ушла, спуститесь вниз и посмотрите на ребенка. А я побуду с Санквитой.

Двери, ведущие в отделение интенсивной терапии новорожденных, плотно закрыты. Хорошенькая белокурая медсестра, сидящая за стойкой, приветливо улыбается:

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Да, я хотела бы увидеть… – До меня доходит, что у девочки еще нет имени. – Я хотела бы увидеть ребенка Санквиты Белл.

Медсестра озадаченно хмурится, словно слышит имя Санквиты Белл в первый раз в жизни.

– Ребенок только что поступил, да? Бездомный ребенок?

Внутри у меня все сжимается. Дитя, родившееся час назад, уже носит на себе клеймо бездомности.

– Да, – киваю я, взяв себя в руки. – Это девочка. Ее мать зовут Санквита Белл.

Медсестра поднимет телефонную трубку, и через несколько мгновений в приемную входит невысокая темноволосая женщина с медицинской картой в руках. Ее бордовый халат украшают изображения диснеевских героев.

– Добрый день, – кивает она. – Меня зовут Морин Марбл, я медицинская сестра этого отделения. А вы, как я понимаю…

– Учительница Санквиты, Бретт Болингер, – подсказываю я.

Она заглядывает в карту:

– Ах да. Санквита назвала именно вас своим доверенным лицом. Давайте войдем.

Дверь распахивается, издав тихое гудение. Мы оказываемся в ярко освещенном коридоре.

– У нас девять палат, в каждой – восемь инкубаторов, – сообщает Морин, указывая рукой в дальний конец коридора. – Малышка Санквиты находится в палате номер семь.

Вслед за ней я вхожу в палату. Пожилые мужчина и женщина стоят у инкубатора, где, как я догадываюсь, находится их внук. Всего в комнате восемь инкубаторов, или кювезов. На стене около каждого – открытки, флажки, семейные фотографии, затейливо разрисованные таблички с именами новорожденных. Кейтлин. Тейлор. Около некоторых я замечаю даже семейные фотографии. В некоторых кювезах малыши укрыты мягкими вязаными одеяльцами, явно не больничными.

Морин указывает на одинокий кювез в дальнем углу, лишенный каких-либо свидетельств любви и заботы.

– Вот она.

Надпись на табличке перед инкубатором гласит: «Девочка». Вот и все, что пока можно сказать про это крохотное существо, только что пришедшее в мир.

Я заглядываю в пластиковую люльку. Крохотный младенец, ростом с мою ладонь, крепко спит. На малышке только подгузник, на головенке размером с яблоко – розовый чепчик. К ее грудке и животику прикреплены какие-то провода, которые тянутся к трем мониторам. В миниатюрную ножку вставлена игла капельницы, по пластиковой трубке течет какая-то белая жидкость. Рот и нос закрывает маска из прозрачного пластика.

Я долго смотрю на нее, не в силах произнести ни слова, наконец поворачиваюсь к Морин:

– Она выживет?

– Есть основания на это надеяться. Конечно, у нее недоразвиты легкие, но аппарат искусственной вентиляции легких будет помогать ей до тех пор, пока она не сможет дышать самостоятельно. – Морин поворачивается ко мне. – Хотите подержать ее на руках?

– Подержать на руках? Нет, нет, спасибо. Вдруг я поврежу какой-нибудь проводок? – Я издаю подобие нервного смеха и, чтобы скрыть его, прочищаю горло. – Да и вообще, пусть первой ее возьмет на руки Санквита.

– Ну хорошо, тогда я оставлю вас ненадолго, – говорит Морин. – Познакомьтесь с девочкой поближе, а я скоро вернусь.

Оставшись в одиночестве, я пристально смотрю на сморщенное личико, на крошечное тельце в окружении проводов и трубок. На лбу у малышки залегла складка, будто она сердится на то, что ее разлучили с мамой. Кожа карамельного цвета, покрытая нежным пушком, повсюду собирается в складки, как вещь, которая велика своей обладательнице на несколько размеров. Малышка шевелит пальчиками, тоненькими, словно спички, и я чувствую, как глаза начинает щипать от слез.

– Ты очень красивая девочка, – шепчу я, но слова эти кажутся мне самой холодными и безличными.

Я вспоминаю душераздирающую историю брата Санквиты, мальчика, который оказался слишком ранимым и чувствительным, чтобы выжить в этом жестоком мире. Я целую палец и прикладываю к стеклу напротив личика новорожденной.

– Остин, – шепчу я. – Добро пожаловать в этот мир, Остин, милая.

Слезы застилают мне глаза. Сама не знаю, о ком я плачу: о маленьком мальчике, который уже умер, или о маленькой девочке, которой только предстоит войти в жизнь. В жизнь, где у каждого из нас найдется о чем плакать.

Я возвращаюсь в палату Санквиты. Джин, сидящая в кресле, поворачивается ко мне:

– Ну, как девочка?

– Прекрасно! – говорю я, пытаясь придать своему голосу оптимизм, которого вовсе не ощущаю.

– Санквите нужно было назвать кого-то своим доверенным лицом, – говорит Джин. – Она выбрала вас.

Я смотрю на нее, рассчитывая встретить разочарованный или, хуже, полный неодобрения взгляд. Но, к моему удивлению, лицо Джин не выражает никаких чувств. Я подхожу к постели Санквиты. Она по-прежнему спит, лежа на спине. Опухшее лицо с черными веками кажется жестокой карикатурой на прежнюю Санквиту.

– Твоя девочка – просто прелесть, – тихо говорю я. – Такая же красивая, как ты.

Джин берет свою сумочку:

– Я возвращаюсь в приют. Вы останетесь здесь, с Санквитой?

– Да, конечно.

Джин достает из сумочки платок и вытирает глаза:

– Непременно позвоните мне, как только она очнется.

– Я позвоню.

Наклонившись, Джин касается щекой щеки спящей Санквиты:

– Я скоро вернусь, солнышко. – Голос ее прерывается. – Держись, слышишь?

Я поворачиваюсь к окну и стараюсь втянуть назад слезы, которые уже готовы вновь побежать по щекам. Спиной ощущаю, что ко мне подходит Джин. Она протягивает руку и тут же отдергивает ее, так и не коснувшись моего плеча.

– Берегите себя, – говорит она. – Вы нужны ребенку. Боюсь, кроме вас, о нем некому будет позаботиться.

Каждые полчаса медсестра входит в палату и проверяет показания приборов. Судя по всему, ничего не меняется. Время течет незаметно, как песок в песочных часах. Я сижу на деревянном стуле у кровати так близко, что различаю каждый вдох Санквиты. Сжимаю ее руку и шепотом рассказываю ей, какая у нее родилась замечательная девочка и как счастливо они заживут вместе.

После полудня в палату входит молодая женщина в белом халате и голубой шапочке, из-под которой выбиваются пряди светлых крашеных волос. Она что-то ищет на столике у кровати и, заметив меня, вздрагивает от неожиданности.

– Ох, не знала, что здесь кто-то есть! Я должна забрать меню. Она его заполнила?

– Сегодня она не будет ни обедать, ни ужинать.

Взгляд женщины скользит по безжизненному лицу Санквиты.

– Похоже, меню ей больше вообще не понадобится. Как вы думаете, стоит оставить меню на завтра или…

Кровь стучит у меня в висках. Я резко встаю и вырываю меню из рук женщины:

– Разумеется, завтра она будет есть. Так что меню ей необходимо, понятно? И завтра, и послезавтра, и так далее! Не забудьте его принести!

В пять часов я спускаюсь в детское отделение, узнать, как там Остин. Двери распахиваются передо мной, и я направляюсь прямиком в палату номер семь. Затаив дыхание, я подхожу к инкубатору, в котором лежит Остин. Кювез ярко освещен, словно кабинка в солярии. Нос и рот малышки по-прежнему закрывает пластиковая маска, на глазах – крохотная затемняющая повязка. Это еще зачем? Сердце мое тревожно сжимается.

Я озираюсь по сторонам в поисках медсестры Морин. Она в дальнем углу палаты, разговаривает с пожилой парой, которую я уже видела раньше. Выхожу в коридор и, увидев женщину в медицинской униформе, обращаюсь к ней:

– Извините, не могли бы вы мне сказать, что происходит с Остин, с девочкой, которая родилась сегодня утром? Ее инкубатор…

Женщина вскидывает руку:

– Я очень спешу! Поговорите с кем-нибудь из медсестер.

Я возвращаюсь в палату. Медсестра Морин наконец завершила разговор с обеспокоенными дедушкой и бабушкой.

– Что случилось, Бретт?

– Что происходит с ребенком Санквиты? Ее кювез ярко освещен, на глазах у нее темная повязка.

Какой-то аппарат начинает пикать, отвратительно, как будильник в пять утра. Морин устремляется в дальний конец палаты.

– Ребенок проходит сеанс световой терапии, – объясняет она на ходу.

По-прежнему пребывая в полном неведении относительно ее состояния, я возвращаюсь к Остин. Пожилой мужчина, которого я считаю дедушкой, подходит и глядит на Остин из-за моего плеча:

– Вы мама этой малышки?

– Нет. Ее мама – моя ученица.

– Ваша ученица? – хмурит брови навязчивый старикан. – И сколько же ей лет?

– Восемнадцать.

Он осуждающе качает головой:

– Да, нынешняя молодежь очень распущенна.

Вернувшись к жене, он что-то шепчет ей на ухо, поглядывая в мою сторону.

Неужели этот мир встретит крохотную девочку столь неприветливо? Неужели люди будут смотреть на нее как на печальный результат сексуальной распущенности современных подростков? Будут относиться к ней пренебрежительно, потому что она бедна и не имеет пристанища? Мысль эта кажется такой жестокой и несправедливой, что у меня начинает кружиться голова.

В палату входит симпатичная смуглая девушка с огненно-рыжими волосами. Бейджик, приколотый к ее униформе, сообщает, что это медсестра ЛаДонна.

– Простите, я бы хотела кое-что узнать, – говорю я с настойчивостью человека, имеющего непосредственное отношение к новорожденной.

– Слушаю вас, – поворачивается ко мне медсестра.

– Меня интересует ребенок Санквиты Белл. – Я указываю на инкубатор. – Вы не могли бы объяснить мне, зачем малышке сеанс искусственного загара?

Медсестра ЛаДонна широко улыбается, обнаруживая отсутствие верхнего зуба:

– Это световая терапия. Помогает бороться с гипербилирубинемией.

– Гипер… что? – Повторить слово, которое без запинки выговорила сестра, я совершенно не в состоянии. – Боюсь, я ничего не понимаю во всякой там били-хренотени. Мне бы хотелось узнать, что происходит с Остин. И очень вас прошу, говорите на простом и понятном английском языке.

В глазах медсестры вспыхивают насмешливые огоньки, но она сочувственно кивает.

– Повышенный уровень билирубина в крови часто вызывает у новорожденных желтуху, – неспешно произносит она. – Мы лечим ее с помощью особого синего света, который абсолютно безвреден для ребенка. Поверьте, он не доставляет девочке ни малейшего дискомфорта. Через пару дней уровень билирубина у нее в крови придет в норму.

– Слава богу! – вздыхаю я. – Огромное вам спасибо, сестра.

– Не за что. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

– Пока нет. – Я уже хочу вернуться к инкубатору, но внезапно останавливаюсь. – Но у меня есть одна просьба, – говорю я, пристально глядя на ЛаДонну.

– Слушаю вас.

– Вы бы не могли называть малышку Остин, а не девочка?

– О да, с удовольствием! – улыбается она.

Вечернее небо с каждой минутой становится все темнее. Я подхожу к окну и звоню Герберту. Ожидая, пока он ответит, я гляжу на оживленную городскую улицу. За стенами больницы люди продолжают заниматься своими делами, покупают продукты, выгуливают собак, спешат на свидания. Эта обыденная жизнь кажется мне сейчас невероятно притягательной. Все эти люди даже не отдают себе отчета, как им повезло. Поход по магазинам с Гербертом представляется мне самым приятным времяпрепровождением на свете.

– Привет! – раздается в трубке его голос. – Ты сейчас где?

– В больнице. Санквита в отделении интенсивной терапии. У нее серьезные проблемы с сердцем.

– О, дорогая, как это все печально!

– Особенно печально то, что я ничем не могу ей помочь, – вздыхаю я. – Ребенок тоже в критическом состоянии.

– Давай я за тобой заеду. Пообедаем где-нибудь, а после сходим в кино или просто прогуляемся вдоль озера. А завтра утром отвезу тебя домой.

– Нет, – качаю я головой. – Я не могу оставить Санквиту. Ей нужно, чтобы кто-то был рядом. Ты ведь все понимаешь, верно?

– Да, разумеется. Просто мне очень хочется тебя увидеть.

– Позвоню тебе позднее.

Я уже собираюсь нажать кнопку отбоя, но Герберт окликает меня:

– Бретт?

– Да?

– Я тебя люблю.

Я ошарашена. Ничего не скажешь, подходящий момент он выбрал для признания в любви! Судорожно подыскиваю подходящий ответ… Впрочем, в подобной ситуации есть только один приемлемый вариант.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я, так и не успев решить, правда это или ложь.

Вернувшись в палату, я встречаю ясный взгляд широко открытых глаз Санквиты, устремленный прямо на меня, и замираю от ужаса. Мама тоже умерла с широко открытыми глазами. Заметив, как одеяло на груди у Санквиты слегка вздымается и опускается, я немного успокаиваюсь. Слава богу, она дышит! Подхожу ближе к кровати.

– Поздравляю, солнышко! У тебя чудесная дочка. – (Она смотрит на меня, словно умоляя продолжать.) – Малышка себя прекрасно чувствует, – вру я без зазрения совести. – Она очень красивая.

Опухшие губы Санквиты искривляются, по телу пробегает дрожь. Она начинает плакать. Я наклоняюсь к ней и глажу по голове. Кожа у нее холодная как лед.

– Лапочка, тебе холодно?

Санквита кивает, стуча от озноба зубами. Я оглядываюсь по сторонам в поисках запасного одеяла, но его здесь нет. Бедная девочка, за что ей столько мучений? И где, спрашивается, ее мамаша? Этому несчастному ребенку так необходимы тепло и забота, которых она, судя по всему, не получала никогда! Мне отчаянно хочется взять Санквиту на руки и согреть в своих объятиях. Надо исполнить это желание хотя бы отчасти.

Я опускаю ограждение на кровати, слегка приподнимаю невесомую Санквиту и, подвинув ее, ложусь рядом с ней, стараясь не задеть ни одну из многочисленных трубок.

Бережно, словно она сделана из хрусталя, я прижимаю к себе девочку. Запах аммиака, исходящий от нее, стал более отчетливым. Уремия. Неужели ее организм больше не в силах бороться? Нет! Нет! Господи, прошу Тебя, не дай ей умереть!

Осторожно поглаживаю худенькие плечи и руки Санквиты. Тело ее сотрясает сильная дрожь, словно через него проходят электрические разряды. Я прижимаю ее к себе чуть крепче, надеясь, что она ощущает исходящее от меня тепло. Припав щекой к ее затылку, тихонько покачиваю ее и пою свою любимую колыбельную:

– Где-то там над радугой…

Голос мой предательски дрожит. Чуть ли не через каждое слово приходится сглатывать ком в горле. Надеюсь, Санквита этого не замечает. Примерно в середине песенки она перестает дрожать. Я замолкаю, охваченная паникой. Но тут до меня доносится ее голос, хриплый, слабый, едва различимый:

– У меня есть дочка.

Я смотрю на ее опухшее лицо, покрытое расчесами, и заставляю себя растянуть губы в улыбке:

– Да, у тебя теперь есть замечательная дочка, Санквита, милая. Скоро ты ее увидишь. Она крошечная, с мою ладонь, но она настоящий боец, как и ее мама. Знала бы ты, какая она хорошенькая! Пальчики длинные, как у тебя.

По щеке Санквиты сползает одинокая слеза. Сердце мое разрывается на части.

Я вытираю слезу салфеткой:

– Не беспокойся о малышке, лапочка. О ней хорошо заботятся. А скоро ты и сама поправишься…

– Я… не… поправлюсь… – с усилием выдыхает Санквита.

– Прекрати! – Я прикусываю губу так сильно, что ощущаю во рту соленый вкус крови. Понимаю, что в моем голосе звучит отчаяние, которое лучше скрыть от Санквиты, но ничего не могу с собой поделать. – Милая, ты не должна сдаваться! Помни, ты нужна своей дочурке.

Героическим усилием она слегка приподнимает голову:

– Возьмите ее себе… прошу вас… возьмите ее себе…

Я тщетно борюсь с подступающими рыданиями:

– Ты сама ее вырастишь, слышишь? Ты поправишься и сама вырастишь свою дочь!

Взгляд Санквиты исполнен безнадежности.

– Прошу вас… возьмите ее, – повторяет она.

Все мои усилия оказываются тщетными, и рыдания вырываются наружу. Притворяться больше нет необходимости. Санквита сознает, что уходит. Все, что ей нужно, – знать, что малышка не останется на этом свете одна.

– Я возьму твою дочку, – говорю я сквозь всхлипывания. – Поверь, я сделаю все, чтобы она была счастлива. И каждый день мы с ней будем вспоминать о тебе. – Слезы мешают мне говорить, но я упорно продолжаю: – Я расскажу ей, что у нее была замечательная мама… красивая, умная, смелая…

– Расскажите, что… что я любила ее…

Я закрываю глаза и киваю, не в состоянии больше произнести ни слова. Но мгновение спустя нахожу в себе силы и говорю:

– Я расскажу ей, что ты любила ее больше жизни.

Глава 26

Похороны Санквиты, чья юная жизнь оборвалась так безвременно и жестоко, были простыми и скромными. Через три дня после того, как маленькая Остин появилась на свет, тело ее матери предали земле на кладбище Оак-Вудс. Санквита лежала в гробу в шапочке и мантии выпускницы, проводить ее, кроме Джин и подруг по Джошуа-Хаусу, пришли только два школьных учителя и мы с Гербертом. Стоя у раскрытой могилы, пастор прочел молитвы и произнес безличное прощальное слово, восхваляя достоинства усопшей, которую он в глаза не видел. После похорон учителя вернулись к работе, Джин поспешила в Джошуа-Хаус, а подруги Санквиты двинулись к автобусной остановке. Провожая их глазами, я видела, как Таня закурила, глубоко затянулась и передала сигарету Юлонии.

Вот и все. Восемнадцать лет, которые провела на этой земле Санквита Белл, отошли в область воспоминаний. Воспоминаний, которые с каждым днем будут становиться все более бледными и тусклыми. При мысли об этом по спине у меня пробегает дрожь.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – участливо спрашивает Герберт, когда я опускаюсь на пассажирское сиденье его машины.

– Мне нужно в больницу, к Остин, – говорю я, игнорируя его вопрос.

Я хочу застегнуть ремень безопасности, но Герберт сжимает мою руку:

– Ты совершенно измучилась, разрываясь между работой и больницей. Всю эту неделю я почти тебя не вижу.

– Я нужна Остин.

Герберт подносит мою руку к губам и целует ее:

– Любовь моя, врачи и сестры делают все, что нужно Остин. Позволь себе немного отдохнуть. Доставь мне удовольствие пообедать в твоем обществе.

Он прав. У Остин есть все, что нужно. И она вряд ли по мне скучает. Но дело в том, что я скучаю по ней. Я смотрю Герберту прямо в глаза, надеясь встретить в них понимание:

– Прости, не могу.

Герберт не обманывает моих ожиданий. Тяжело вздохнув, он включает зажигание и покорно везет меня в больницу.

Я подхожу к инкубатору Остин, рассчитывая увидеть синий свет, к которому успела привыкнуть. Но свет выключен, повязка с глаз девочки снята. Она лежит на животе, повернув головку набок. Я наклоняюсь и смотрю на ее личико.

– Привет, малышка! – говорю я. – Сегодня ты отлично выглядишь.

Ко мне подходит медсестра ЛаДонна.

– Уровень билирубина у нее пришел в норму. В световой терапии Остин больше не нуждается. Хотите взять ее на руки?

За эти два дня, пока малышку лечили светом, я несколько раз опускала руки в кювез и касалась ее кожи. Но на руках я еще не держала ее ни разу.

– Очень! – киваю я. – Если только это ей не повредит.

Сестра ЛаДонна улыбается:

– Ей будет приятно. Тепло человеческих рук – это то, что ей сейчас нужнее всего. И она вовсе не такая хрупкая, как кажется.

После смерти Санквиты медсестры стали со мной особенно приветливы. Они знают о моем намерении удочерить Остин и обращаются со мной как с ее мамой, а не как с посторонней посетительницей. Но в отличие от сияющих, самоуверенных молодых матерей, которых так много в этой больнице, я чувствую себя неуклюжей и совершенно неготовой к новым обязанностям. Санквита доверила мне ребенка, рождение которого стоило ей жизни. Счастье и благоденствие этой крохи теперь зависят только от меня, а она кажется мне загадочной, как инопланетянка. А вдруг я снова потерплю поражение, как с Питером Мэдисоном?

Сестра ЛаДонна поднимает крышку инкубатора, над которым я прикрепила фотографию школьного удостоверения Санквиты, берет Остин на руки, регулирует проводки и трубки. Заворачивает малышку в одеяльце и передает мне тугой сверток, который я благоговейно принимаю.

– Дети обожают, когда их укачивают, – сообщает она.

Остин совершенно невесома. После рождения она потеряла две унции. Мне сказали, что это нормальное явление, но я все равно беспокоюсь. В отличие от здоровых младенцев, Остин с ее мизерным весом некуда худеть. Согнув локоть, я устраиваю на нем головку малышки. Личико ее морщится, и она заходится плачем, который приглушает маска, по-прежнему закрывающая ее рот и нос.

– Она плачет! – испуганно восклицаю я и протягиваю сверток сестре, надеясь, что она уложит девочку обратно в инкубатор.

Но ЛаДонна лишь улыбается. Я прижимаю Остин к себе и начинаю слегка покачивать, но жалобное, душераздирающее хныканье не прекращается.

– Я делаю что-то не так? – обращаюсь я к медсестре.

– Она сегодня весь день капризничает. – ЛаДонна бросает на меня ободряющий взгляд и спрашивает: – Знаете, о чем я подумала?

– О том, что мать из меня никудышная?

– Вот уж нет! – машет она рукой. – Вы будете отличной мамой. Я подумала, что Остин не помешало бы кенгурирование.

– Мне нравится это слово! – усмехаюсь я. – Сестра, прошу вас, не забывайте, что имеете дело с полным неофитом. Я имею в виду не Остин. Объясните, что это за зверь такой – кенгурирование.

ЛаДонна смеется:

– Речь идет всего лишь о тесном тактильном контакте между матерью и новорожденным, как между кенгуру и ее детенышем, которого она носит в сумке. Исследования показывают, что, когда новорожденный находится у материнской груди, у него нормализуется дыхание, сердечный ритм и температура. Материнское тепло действует лучше всякого инкубатора. Тактильный контакт с матерью помогает новорожденному набрать вес, потому что он лучше усваивает пищу.

– Правда?

– Конечно. Представьте себе, материнские груди способны изменять температуру, подстраиваясь под температуру тела ребенка. Благодаря тактильному контакту дети становятся спокойнее, они меньше подвержены внезапной остановке дыхания… В общем, для ребенка нет ничего полезнее. Давайте попробуем?

– Но ведь я же не ее мать… Я хотела сказать, не ее биологическая мать…

– Тем больше причин укрепить связь между вами. Сейчас принесу ширму, чтобы вы остались с ней наедине. А вы пока распеленайте Остин. Снимите все, кроме подгузника. Принести вам больничную рубашку для кормления или просто расстегнете блузку?

– Мм… Думаю, лучше я расстегну блузку. А вы уверены, что из меня получится кенгуру, хотя я ненастоящая мать Остин? Вдруг малышка простудится, а пользы не будет никакой?

– Не сомневаюсь, из вас выйдет замечательная кенгуру, – смеется ЛаДонна. Внезапно выражение ее лица становится серьезным. – Бретт, помните, вы попросили меня не называть Остин просто девочкой?

– Конечно помню.

– Так вот, у меня тоже есть просьба: не называйте себя больше ненастоящей матерью.

– С удовольствием, – киваю я.

Я усаживаюсь в кресло за ширмой, расстегиваю блузку и снимаю лифчик. ЛаДонна устраивает Остин так, что моя левая грудь служит ей подушкой. Мягкие волосики малышки щекочут кожу, и я невольно смеюсь. ЛаДонна закутывает малышку одеяльцем.

– Наслаждайтесь друг другом, – говорит она и исчезает за ширмой.

Подождите, хочу окликнуть я. Как долго я должна… кенгурировать? Может, принесете мне книгу или хотя бы журнал?

Вздохнув, я засовываю руку под одеяльце и нащупываю голую спинку Остин. Кожа у нее нежная, как сливочное масло. Я ощущаю, как ее тельце движется в такт дыханию. Личико уже не морщится в гримасе плача. Она мигает и смотрит на меня с любопытством.

– Привет, Остин! – говорю я. – Солнышко, тебе тоже грустно сегодня? Мне так жаль, что твоя мама умерла. Мы с тобой очень любили ее и всегда будем помнить, правда?

Мне кажется, малышка слушает меня очень внимательно. Она мигает в знак согласия.

– Теперь я буду твоей мамой, – шепчу я. – Я в этом деле новичок, так что на первых порах тебе придется быть снисходительной. Идет? – (Остин смотрит на меня не отрываясь.) – Конечно, без каких-то ошибок с моей стороны не обойдется. Но обещаю, я сделаю все, чтобы ты была счастлива, здорова и жизнерадостна. Все, что в моих силах.

Остин тыкается головкой в мою шею. Я тихонько смеюсь и прижимаюсь щекой к ее мягким, как пух, волосенкам.

– Я горжусь тем, что ты моя дочка.

Дыхание малышки замедляется, глазки закрываются. Я смотрю на это крохотное чудо, и душу мою переполняет любовь. Пронзительная материнская любовь, заложенная в меня природой. Она так сильна, что у меня перехватывает дыхание.

Через некоторое время за ширму заглядывает медсестра ЛаДонна.

– Время для посещений подходит к концу, – шепчет она.

– Уже? – Я бросаю взгляд на часы, висящие на стене.

– Вы просидели с ней на руках почти три часа.

– Неужели?

– Правда-правда. У Остин довольный вид… и у вас тоже. Ну, как впечатления?

– Это было… – В поисках подходящего слова я целую Остин в макушку. – Волшебно!

Когда я укладываю Остин в пластиковую люльку и целую на прощание, взгляд мой падает на школьное удостоверение Санквиты на стене. Джин не смогла найти другой фотографии. Завтра нужно будет повесить рядом еще одну фотографию, говорю я себе.

Мою собственную.

Перемены, происходящие с Остин, кажутся невероятными. И хотя разум говорит мне, что к подобному результату привел бы контакт с любым теплым человеческим телом, в глубине души я знаю: Остин признала меня своей матерью, и это помогает ей выжить. После семи дней кенгурирования она смогла обходиться без аппарата искусственной вентиляции легких. Я наконец могу полюбоваться ее прелестно очерченным ротиком и потыкаться носом в ее носик, который больше не закрывает пластиковая маска. На девятый день после рождения Остин не только возвращает потерянный вес, но и набирает две унции. Она все больше походит на человеческое дитя, а не на крошечную инопланетянку.

Три часа дня. Я оставляю машину на стоянке и, прижимая к уху телефон, спешу в больницу. С тех пор как родилась Остин, я встаю до рассвета, чтобы приехать в свой офис до семи, обхожусь без перерыва на обед и к двум тридцати успеваю закончить все занятия. Это позволяет мне провести несколько счастливых часов с Остин.

– Кенгуру-терапия творит чудеса, – говорю я Шелли по телефону. – Остин уже дышит самостоятельно. Теперь ей осталось научиться сосать и глотать. Пока ее кормят через трубку, но уверена, вскоре в этом не будет необходимости. Ах, Шелл, видела бы ты, какая она хорошенькая! Жду не дождусь, когда смогу показать ее тебе. Ты получила фотографии, которые я тебе отправила?

– Да, конечно, – смеется Шелли. – Остин просто лапочка. Бретт, ты говоришь о ней, как самая настоящая сумасшедшая мамашка.

– Ну, надеюсь, я не буду грузить бедного ребенка всеми своими страхами, комплексами и неврозами.

– Надо же, я и не знала, что у тебя такая насыщенная внутренняя жизнь!

Мы обе хохочем.

– Шелл, я уже пришла. Поцелуй за меня детей и передай привет Джею.

Я опускаю телефон в сумку и иду к лифту. Невольно улыбаюсь, предвкушая маленький сюрприз, который непременно ожидает меня сегодня. Пока что Герберт не пропустил ни одного дня. К Остин его не пускают, но он каждое утро оставляет для нас маленькие подарки у дежурной медсестры. Когда я разворачиваю очередной сверток, это становится маленьким событием. Сестры и молодые мамы собираются вокруг, гадая, что же там на этот раз. Похоже, они радуются каждому новому подарку ничуть не меньше, чем я. Всех восхитил серебряный брелок, на котором выгравирована дата рождения Остин. Мне этот брелок, конечно, тоже нравится, но вчерашний подарок Герберта привел меня в восторг. Он распечатал две моих фотографии с Остин на руках, которые я ему прислала, и вставил их в рамки. На серебристой рамке надпись: «Мы с дочкой», на нежно-розовой – «Мы с мамой».

Однако сегодня сюрприз ожидает меня совсем не там, где я предполагала. На пятом этаже сестры ЛаДонна, Морин и охранник пытаются оттеснить от входа в отделение какую-то женщину. По плечам женщины рассыпаются волосы соломенного цвета, бесформенное пальто с воротником из искусственного меха не скрывает ее ужасающей худобы.

– Вы обязаны меня пустить! – кричит женщина. Язык ее заплетается, и она нетвердо держится на своих высоченных каблуках. – Я имею право увидеть свою внучку!

Эта особа, похоже, пьяна в стельку. Ничего не скажешь, ее внучке не слишком повезло с бабушкой. Сестра ЛаДонна, заметив меня, бросает в мою сторону предостерегающий взгляд. Я поворачиваюсь и отхожу, но звуки скандала преследуют меня.

– Мэм, вам нечего здесь делать, – повторяет охранник. – Покиньте помещение или я вызову полицию.

– Вызывай кого хочешь! Мне нечего бояться полиции! Я ничего плохого не сделала. Я специально приехала из Детройта и не уйду, пока не увижу внучку, понял?

Господи боже! Я сворачиваю за угол, где меня никто не видит, и в изнеможении прислоняюсь к стене. Так это мать Санквиты! Шаги все ближе, возбужденные крики громче.

– Не лапай меня своими грязными руками! Иначе пойдешь под суд, засранец!

Они сворачивают за угол. Страшная женщина так близко, что я ощущаю исходящий от нее запах сигаретного дыма. Кожа у нее серая, как холодная овсяная каша, ухмылка, застывшая на губах, напоминает хищный оскал. Я прижимаюсь к стене, пытаясь стать невидимой. «Наркоманка», – вертится у меня в голове. Скорее всего, подсела на наркотики. В памяти всплывают слова Санквиты: «Я знаю, почему мама не проснулась, хотя мальчики кричали как сумасшедшие. Вернувшись из школы домой, я спустила в унитаз всю эту гадость, которой она себя накачивала».

Охранник, вцепившись в руку женщины, тащит ее к лифту. Она упирается, осыпая его оскорблениями и проклятиями. Оказавшись рядом со мной, она прищуривается, словно желая получше меня рассмотреть. В глазах у меня темнеет от ужаса. Неужели она знает, кто я такая? Знает, что я хочу удочерить Остин?

Охранник пытается запихнуть женщину в лифт, но она выгибает шею и буравит меня взглядом холодных серых глаз:

– А тебе что здесь нужно, сука?

Сочувствие, которое я к ней испытывала, моментально улетучивается. Его вытесняет материнский инстинкт, желание любой ценой защитить свое дитя. Ради жизни и счастья Остин я готова умереть или пойти на убийство. Осознав это, я испытываю странную смесь чувств: ужас, удивление и гордость одновременно.

Глава 27

Сестры в отделении для новорожденных возбужденно переговариваются. ЛаДонна хватает меня за локоть и отводит в угол:

– У нас возникла проблема.

– Мать Санквиты? – спрашиваю я, прекрасно зная ответ.

ЛаДонна кивает и оглядывается по сторонам, желая удостовериться, что нас никто не слышит.

– Да, явилась как снег на голову. Ее зовут Тиа Робинсон. Едва держится на ногах – то ли напилась, то ли еще что… В общем, кошмарная особа… – (Холодная волна паники накрывает меня с головой.) – Говорит, что приехала за внучкой.

Сестра ЛаДонна качает головой, давая понять, что не одобряет этой безумной идеи.

Язык отказывается мне повиноваться, и лишь несколько мгновений спустя удается выговорить:

– Но… разве это возможно? Разве такой женщине могут отдать ребенка?

– В этой жизни возможно все, – пожимает плечами ЛаДонна. – Если у ребенка есть близкие родственники, желающие взять его на свое попечение, им, как правило, не отказывают. Меньше забот органам опеки.

– Нет, Остин нельзя отдавать этой страшной женщине! Я этого не допущу. Я удочерю Остин. Я же говорила вам, об этом просила меня перед смертью Санквита.

Сестра хмурит брови:

– Я-то не сомневаюсь, что малышку надо отдать вам, и никому другому. Но, увы, не мне принимать решение. Кстати, у нас в клинике есть консультант по социальным вопросам. Ее зовут Кирстен Шерцинг. Вам бы надо с ней поговорить.

– Да, конечно, – вздыхаю я, ощущая себя полной идиоткой. Почему я решила, что усыновить ребенка, оставшегося без матери, будет легко и просто? – Несколько раз я пыталась поговорить по телефону с сотрудницей органов опеки, но ее все время не было на месте. Конечно, мне давно уже следовало встретиться со здешним консультантом, но я была так занята моей малышкой.

– Я позвоню Кирстен прямо сейчас. Если она не занята, вам лучше не откладывая поговорить с ней.

ЛаДонна уходит и возвращается через несколько минут с листком из блокнота в руках.

– Сейчас Кирстен уезжает на какую-то деловую встречу. Она готова повидаться с вами завтра, в четыре. Ее кабинет на втором этаже, комната номер двести четырнадцать. – Она вручает мне листок. – Я все записала.

Я тупо пялюсь на листок. Голова у меня идет кругом.

– Вам придется сражаться за ребенка, – доносится до меня голос ЛаДонны. – Миссис Робинсон полна решимости забрать внучку.

– Но зачем ей малышка? – растерянно спрашиваю я. – Она собственную дочь не смогла вырастить.

– Ну, это ясно как день. – ЛаДонна усмехается. – Она рассчитывает на деньги. До восемнадцати лет Остин будет получать социальное пособие, примерно тысячу долларов в месяц.

Душа моя погружается в темный омут страха. Эта женщина, настоящее порождение ада, хочет похитить мое дитя. Ею движут причины, старые как мир, – корысть и алчность. И закон, возможно, окажется на ее стороне, потому что она бабушка Остин. А я посторонний человек, учительница, не имеющая никаких прав на ребенка своей ученицы, с которой я была знакома всего пять месяцев.

Следующие два часа я провожу за ширмой с Остин на руках. Мурлычу вполголоса, подпевая очередному презенту Герберта. Это айпод, на который записаны песенки, подходящие для молодой матери, вроде «I Hope You Dance» или «You Make Me Feel Like a Natural Woman». Очень трогательный подарок. Наверняка он потратил несколько часов, подбирая этот репертуар. Но вдруг я так и не стану молодой мамой? Сердце мое сжимается. Не отрывая глаз от Остин, я пытаюсь подпевать Элисон Краусс.

– Это чудо, что ты умеешь разговаривать с моим сердцем…

Малышка сжимает и разжимает крошечные кулачки, зевает и закрывает глазки. Я смеюсь сквозь слезы и глажу ее по спинке. Неожиданно чья-то рука ложится мне на плечо.

– Бретт, к вам пришел посетитель. Он на ресепшн.

Меньше всего на свете я ожидала увидеть своего старшего брата. Однако это он, в костюме и галстуке. Явно пришел сразу после работы.

– Джоад, что ты здесь делаешь? – удивленно спрашиваю я.

– В последние две недели тебя невозможно застать дома. – Он наклоняется и целует меня в щеку. – До меня дошли слухи, что у тебя появился новый маленький друг. Кэтрин проливает слезы умиления над фотографиями, которые ты присылаешь.

– Джоад, произошло нечто ужасное. Мать Санквиты приехала из Детройта. Она хочет забрать мою малышку. – Я вспоминаю отвратительную сцену, свидетельницей которой была сегодня, и кричу почти в истерике: – Этого нельзя допустить! Я не отдам ей Остин.

– Ты собираешься помешать ей забрать внучку? – Джоад хмурится. – Каким образом?

– Я удочерю Остин.

– Пойдем выпьем по чашечке кофе, – предлагает он и добавляет, пристально взглянув на меня: – Или, еще лучше, пообедаем. Когда ты в последний раз ела?

– Я не голодна.

– Тем не менее поесть тебе необходимо. – Джоад качает головой. – В спокойной обстановке расскажешь мне обо всем.

Он берет меня за руку повыше локтя, но я высвобождаюсь:

– Нет! Я не могу оставить малышку. Вдруг эта женщина вернется и заберет ее?

Джоад смотрит на меня с откровенной тревогой:

– Бретт, держи себя в руках. Иначе совсем свихнешься. Выглядишь ты ужасно. Такое впечатление, что последние две недели ты вообще не спала. Ребенок отсюда никуда не денется. – Он поворачивается к сестре Кэти, сидящей за стойкой. – Мы скоро вернемся.

– Попросите сестру ЛаДонну глаз не спускать с Остин, – умоляю я, пока Джоад тащит меня к лифту.

Мы устраиваемся за пластиковым столиком в дальнем углу больничного кафетерия. Джоад ставит передо мной тарелку спагетти.

– Ешь! – приказывает он. – И с набитым ртом рассказывай, как ты намерена поступить с ребенком Санквиты.

Мне не нравится тон, которым он произносит «ребенок Санквиты». Похоже, брат отнюдь не уверен, что Остин уже стала моей. Я разворачиваю салфетку, беру вилку и нож. При виде спагетти мой желудок протестующе сжимается, однако я послушно накручиваю их на вилку и отправляю в рот. Героическим усилием воли я прожевываю и глотаю. Вытираю рот салфеткой и откладываю вилку в сторону.

– Остин – мой ребенок. Я ее удочерю. – Рассказываю о смерти Санквиты и о ее последнем желании, о сегодняшнем появлении миссис Робинсон и о том, в каком она была состоянии. Джоад слушает, не перебивая. – Завтра у меня встреча с консультантом по социальным вопросам. Я должна спасти малышку. Она во мне нуждается. И я обещала Санквите вырастить ее ребенка.

Джоад, не сводя с меня глаз, пьет кофе, потом ставит чашку на стол и качает головой:

– Мама здорово свернула тебе мозги этим кретинским списком, верно?

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе не нужен чужой ребенок. Ты должна родить своих собственных детей. Рано или поздно, но это непременно случится. Надо просто подождать.

– Джоад, я не хочу ждать. Мне нужен этот ребенок. И к маминому завещанию это не имеет абсолютно никакого отношения. Я люблю Остин. И я ей нужна.

– Наверняка сейчас у тебя неважно с деньгами. – Будто не слыша, брат гнет свою линию. – Но эту проблему можно решить. Я готов дать тебе в долг и…

У меня глаза лезут на лоб от ужаса.

– Так ты думаешь, я хочу усыновить ребенка, чтобы получить наследство? – спрашиваю я дрожащим от обиды голосом и поднимаю взгляд к потолку, чтобы скрыть слезы. – Господи боже, Джоад! Значит, по-твоему, я ничуть не отличаюсь от матери Санквиты. – Я резко отодвигаю тарелку и ору как ненормальная: – Да пропади оно пропадом, это наследство! Я отдам его все, до последнего цента, лишь бы этот ребенок был со мной. Я понятно выражаюсь? До последнего гребаного цента!

– Хорошо-хорошо. – Джоад подается назад, словно в испуге. – Я понял, деньги здесь ни при чем. И все же ты поступаешь до крайности необдуманно. Мама заронила тебе в душу мысль о ребенке, и ты, извини меня, на ней зациклилась. Зачем тебе ребенок, который совершенно на тебя не похож? Какой она, кстати, национальности? Мексиканка? Или что-то средневосточное?

Мне кажется, передо мной сидит вовсе не мой брат, а его отец, Чарльз Болингер. Недоуменно качая головой, он спрашивает, какого черта я решила пойти на выпускной вечер с Террелом Джонсом. Кровь стучит у меня в висках, словно отбойный молоток.

– Мать девочки была метиской, – цежу я сквозь зубы. – Бедной девушкой, которая жила в приюте, потому что у нее не было крыши над головой. Об отце мне не известно ровным счетом ничего. Скорее всего, Остин появилась на свет в результате случайной связи. Я удовлетворила твое любопытство?

Джоад морщит нос:

– Хорошие гены, ничего не скажешь! И как относится ко всему этому Герберт?

Я подаюсь вперед и буравлю его глазами:

– Джоад, неужели ты настолько туп, что ничего не понимаешь? Я люблю эту малышку. Я жить без нее не могу. И она тоже не может без меня обойтись. Видел бы ты, как она прижимается ко мне, когда я беру ее на руки. Кстати, если тебя интересует Герберт, он меня полностью поддерживает. Впрочем, будь он против, ничего бы не изменилось.

У Джоада глаза лезут на лоб.

– Ты хочешь сказать, тебе плевать на его мнение? Но этот человек тебя любит. И, насколько я понимаю, у него серьезные намерения.

Я досадливо машу рукой:

– Тебе не кажется, что говорить о его намерениях несколько преждевременно? Мы знакомы всего два месяца.

– На прошлой неделе, когда мы обедали у Джея, он отвел меня в сторону. Возможно, решил, что, будучи старшим из твоих братьев, я заменяю тебе отца, или что-нибудь в этом роде. Так вот, он сказал мне, что надеется на ваше совместное счастливое будущее. В общем, почти попросил твоей руки.

– В любом случае решение относительно Остин принимаю я, а не Герберт, не ты и не кто-либо другой.

– Герберт – отличный парень. Думаю, ты сама это понимаешь. Если ты с ним расстанешься, потом всю жизнь будешь жалеть.

– Вряд ли, – говорю я, глядя ему прямо в глаза, потом встаю, резко поворачиваюсь и ухожу, предоставив Джоаду терзаться сомнениями: имела я в виду, что вряд ли расстанусь с Гербертом или что вряд ли буду сожалеть о разрыве?

Вечером, вернувшись домой, я нахожу на крыльце посылку. Обратный адрес – Висконсин. Значит, от Кэрри. Как это мило с ее стороны! Я поднимаюсь к себе и кухонным ножом срезаю печать. В пакете – целый зоопарк игрушечных зверей, книжки с картинками, ползунки, нагрудники, одеяльца и крошечные башмачки. Я долго держу в руках каждую вещицу, представляя себе, как Остин будет все это носить. Правда, для этого ей необходимо подрасти. Пока что в этих обновках она просто утонет. Ничего, она растет не по дням, а по часам! Тут на память мне приходит кошмарная женщина с гнилыми зубами. Злая ведьма, желающая разрушить жизнь моей дочурки. Я хватаю телефон и звоню Кэрри.

– Только что открыла твою чудную посылку, – говорю я, стараясь придать голосу жизнерадостности. – Ты не представляешь, как я тронута.

– Нам было так приятно все это покупать. Своего первенца Сэмми мы усыновили, когда ему был всего месяц от роду. Мы понятия не имели, как много нужно такому малышу. Скоро ты сама поймешь, какая удобная вещь слинг-шарф…

– Мать Санквиты хочет забрать Остин, – перебиваю я.

В трубке на несколько мгновений повисает молчание.

– Ох, Бретт, какой ужас…

– Этой женщине можно было бы посочувствовать… не будь она так отвратительна… – Торопливо рассказываю Кэрри историю о погибших братьях Санквиты. – Она пальцем не пошевелила, чтобы спасти своего маленького сына, который сгорел заживо. Спала, оглушенная наркотиками. А потом обвинила Остина в гибели брата. – Глаза мои наполняются слезами, голос дрожит. – Кэрри, мне так страшно! Вдруг малышку решат отдать ей? Тогда жизнь Остин превратится в ад.

– Молись, – говорит она. – И я тоже буду молиться.

Конечно, я молюсь, прося Бога оставить мне Остин. Но разве я не молилась о мамином выздоровлении? О том, чтобы выжила Санквита? Увы, молитвы остались безответными.

Стены офиса Кирстен Шерцинг увешаны фотографиями улыбающихся детишек, счастливых семей, стариков, с довольным видом восседающих в креслах-каталках, и жизнерадостных инвалидов. Как видно, у этой женщины с пронзительным, всезнающим взглядом отзывчивая и добрая душа. Но пока у меня не было возможности в этом убедиться. С нами она держится холодно и официально.

– Спасибо, что пришли, – говорит она, закрывая за нами дверь. – Садитесь, прошу вас.

Мы с Брэдом опускаемся в кресла, Кирстен садится на деревянный стул напротив нас, на коленях у нее блокнот, закрепленный на пластиковой дощечке. Пока я рассказываю о Санквите и ее предсмертной просьбе, Кирстен делает в блокноте какие-то записи, потом начинает листать блокнот, просматривая записи, которые сделала раньше.

– Согласно записям в медицинской карте, после кесарева сечения Санквита впала в коматозное состояние. По свидетельствам медперсонала, в течение последних тринадцати часов перед смертью она не приходила в сознание. Однако вы утверждаете, что разговаривали с ней, – произносит она тоном следователя, допрашивающего преступницу.

– Да, разговаривала, – отвечаю я, стараясь говорить как можно тверже. – Вечером того дня, когда ребенок появился на свет, Санквита очнулась.

Кирстен сосредоточенно записывает:

– Значит, она очнулась и попросила вас усыновить ребенка?

– Именно так.

Она вскидывает бровь и снова принимается писать.

– Кто-нибудь еще при этом присутствовал?

– Нет. Но утром, по дороге в клинику, Санквита сказала мисс Джин, директору приюта, что в случае своей смерти она хотела бы… хотела, чтобы я взяла ребенка себе. Впрочем, сомневаюсь, что мисс Джин согласится рассказать об этом суду. – Я сжимаю вспотевшие ладони и повторяю: – Санквита очнулась. Вы можете мне не верить, но это так. Она умоляла меня не оставлять малышку.

Кирстен откладывает ручку и наконец поднимает взгляд на меня:

– Что ж, так бывает. Порой умирающий приходит в себя лишь для того, чтобы попрощаться с близкими или выразить свое последнее желание.

– Значит, вы мне верите?

– Верю я вам или нет, абсолютно не имеет значения. Важно, чтобы вам поверил суд. – Кирстен встает и подходит к письменному столу. – Сегодня ко мне приходила миссис Робинсон. Она держалась очень спокойно и корректно.

У меня перехватывает дыхание.

– И что же она сказала?

– Передать вам наш разговор я не имею права. Но вы должны знать: решая вопрос об опеке, суд почти всегда отдает предпочтение родственникам ребенка. И у вас не так много шансов победить в этой борьбе.

Брэд прочищает горло:

– Я провел небольшое расследование относительно Тиа Робинсон. Она признана инвалидом вследствие психического заболевания. Несколько раз проходила лечение от алкогольной и наркотической зависимости. В Детройте она проживает в одном из самых криминогенных кварталов. У Санквиты было три сводных брата, все от разных отцов, и…

Кирстен не дает ему договорить:

– Мистер Мидар, вижу, вы времени даром не теряли. Но суд будет интересовать только одно: привлекалась ли эта женщина, которая является бабушкой ребенка, к уголовной ответственности. Напомню вам, что пристрастие к алкоголю и наркотикам не является уголовным преступлением.

– А ее сын, Деонт, который сгорел заживо? – спрашиваю я. – Если мать спит и не слышит, как ее ребенок умоляет о помощи, разве это не преступление?

– Я ознакомилась с этим делом. Никакого обвинения ей предъявлено не было. Согласно следственным материалам, в тот момент, когда на ребенке загорелась одежда, мать находилась в душе. Увы, все произошло слишком быстро.

– Это ложь. Она спала, потому что была мертвецки пьяна. Или находилась под действием наркотиков. Мне рассказывала об этом Санквита.

– Бездоказательно! – одновременно произносят Брэд и Кирстен.

Я бросаю на Брэда полный упрека взгляд. Предатель! Но, к сожалению, он прав.

– А все остальное? – спрашиваю я. – Психическое заболевание, алкоголизм, наркомания? Неужели все это не имеет значения для суда?

– В настоящий момент она не пьет и не употребляет наркотиков. Послушайте, если мы начнем забирать детей у всех родителей, которые когда-то впадали в депрессию или страдали от различных зависимостей, у нас появится целая армия сирот. Комиссия по опеке стремится по возможности оставлять детей в семье. Точка.

– Не слишком убедительная позиция, – качает головой Брэд.

Кирстен пожимает плечами:

– А что предлагаете вы? Отдавать детей тем, у кого просторнее дом и больше денег? Тем, кто счастливее и жизнерадостнее? Вы представляете, во что превратится общество, если мы будем руководствоваться подобными принципами?

Отчаяние лишает меня способности соображать. Я не могу отдать мою малышку этой ужасной миссис Робинсон! Не могу! Я обещала Санквите. И я не представляю, как жить без Остин.

– Санквита не хотела, чтобы ее мать на пушечный выстрел приближалась к ее ребенку! – говорю я. – Если опекуном может быть только член семьи, найдите кого-нибудь другого. Какого-нибудь родственника без вредных привычек.

– Идея неплохая, но, увы, других родственников в поле зрения не имеется. У Санквиты не было сестер. Ближайшей родственницей ребенка является бабушка. Кстати, ей всего тридцать шесть лет, следовательно, она в состоянии вырастить внучку.

Тридцать шесть? Женщина, которую я видела вчера, выглядела на пятьдесят! Я растерянно гляжу на мисс Шерцинг. Она сочувственно улыбается. Я обречена на поражение. Я подвела Санквиту.

– И что же теперь делать? – беспомощно спрашиваю я.

Кирстен растягивает губы в улыбке:

– Говоря откровенно, самый лучший выход в вашем положении – обуздать свои эмоции, смириться с неизбежным и психологически подготовиться к разлуке с ребенком. Есть все основания предполагать, что суд примет сторону миссис Робинсон и передаст ей опекунство над внучкой.

Я закрываю лицо руками и сотрясаюсь от рыданий. Брэд гладит меня по спине, в точности так, как я глажу Остин.

– Не отчаивайся, Б. Б., – шепчет он. – У тебя еще будут дети.

Рыдания душат меня, и я не в состоянии объяснить, что плачу не о себе. Возможно, у меня еще будут дети. Но у Остин никогда не будет матери.

Глава 28

Всю следующую неделю я, завершив занятия с учениками, приезжаю в больницу и остаюсь там до вечера. Не могу смириться с неизбежным. Не хочу психологически готовиться к разлуке. Все, что я хочу, – провести со своей малышкой как можно больше времени. Каждый раз, прикасаясь к ее шелковистым волосенкам, гладя ее по спинке, покрытой пушком, я надеюсь, что эти мгновения нежности каким-то непостижимым образом останутся в ее душе на всю жизнь.

Сестра ЛаДонна подходит, чтобы забрать у меня ребенка:

– Только что звонила Кирстен Шерцинг. Просила, чтобы вы перезвонили до пяти часов.

У меня екает сердце. Вдруг миссис Робинсон передумала забирать Остин? Или суд отклонил ее просьбу об опеке?

Я выхожу в коридор и устраиваюсь на скамье у окна, откуда открывается вид на город. Это единственное место в клинике, где хорошая мобильная связь. Остин – моя дочь, я это чувствую. Но разве я не чувствовала себя беременной? Не чувствовала, что Брэд – мужчина моей жизни?

– Кирстен, это Бретт Болингер, – произношу я, сжимая телефон влажной ладонью. – Вы хотели поговорить со мной? Я сейчас в больнице и могу спуститься к вам в офис…

– В этом нет необходимости. Я всего лишь хотела сообщить, что получила информацию о судебном слушании. Оно назначено на завтра, на восемь часов утра. Будет проходить в зале Кук-каунти. Председатель – судья Гарсиа.

– Значит, ничего не изменилось? – вздыхаю я.

– Нет. Тиа Робинсон снова приехала в Чикаго. И, скорее всего, завтра она выйдет из зала суда опекуном своей внучки. – (Я прикусываю губу, чтобы не заскулить; глаза застилает пелена слез.) – Мне очень жаль, Бретт. Я просто хотела сообщить вам о заседании. На тот случай, если вы по-прежнему полны решимости бороться за ребенка.

Я выдавливаю из себя несколько слов благодарности. Мимо меня проходит пожилой мужчина в пижаме, как видно пациент.

– Плохой прогноз? – сочувственно спрашивает он, заметив, что по щекам моим струятся слезы.

Я молча киваю, не в силах произнести ни слова.

Вернувшись в отделение для новорожденных, я вижу Джин Андерсон, которая сидит у стойки ресепшн с розовым пакетом на коленях. Заметив меня, она поднимается и делает несколько шагов навстречу.

– Давно не виделись! – Она протягивает пакет. – Это от девочек из Джошуа-Хауса.

Я беру подарок молча. Голос все еще отказывается мне повиноваться.

– Что-то случилось? – спрашивает Джин, глядя мне в лицо.

– Мать Санквиты хочет забрать ребенка, – с трудом выдавливаю я из себя.

Джин хмурится:

– Но Санквита хотела, чтобы ребенка усыновили вы. Она сама мне об этом говорила.

– Завтра утром состоится судебное слушание под председательством судьи Гарсиа. Джин, мать Санквиты – это оживший ночной кошмар. Страшно подумать, какая участь ждет Остин. Вы можете прийти завтра в суд? Можете рассказать о последнем желании Санквиты?

– Это все пустая трата времени, – пожимает она плечами и грустно усмехается. – Никто не подумает принимать мой рассказ во внимание. Невозможно доказать, что подобный разговор действительно произошел между нами. Разумеется, суд сочтет, что у бабушки больше прав на ребенка, чем у школьной учительницы. Даже если эта бабушка в недавнем прошлом – алкоголичка и наркоманка.

– Мы должны убедить суд, что в интересах Остин следует отдать предпочтение мне, – говорю я, не сводя глаз с Джин. – Надо рассказать, что Санквита не хотела жить с матерью, что она отказалась переезжать с ней в Детройт. Она не собиралась даже близко подпускать к своему ребенку так называемую бабушку… – Я осекаюсь, заметив, что Джин скептически качает головой:

– Вы до сих пор думаете, что в этой жизни все происходит по правилам? Думаете, если мило улыбнетесь судье и расскажете ему правду, он встанет на вашу сторону? – Прищурившись, она буравит меня взглядом. – Вы ошибаетесь. Боюсь, на этот раз правда вам не поможет.

Не зная, что на это возразить, я начинаю плакать.

– Прекратите реветь! – Джин сжимает мою руку так крепко, что я едва не вскрикиваю от боли. – Догадываюсь, вы привыкли к тому, что слезы в три ручья творят чудеса. Но завтра этот номер не пройдет. Если вы хотите получить ребенка, надо за него сражаться. Играть придется жестко, поняли?

– Поняла, – лепечу я, вытирая слезы.

На самом деле я совершенно не представляю, что это значит – «играть жестко». Но ради Остин я готова даже драться бейсбольной битой. Правда, никакой биты у меня нет.

Как я и ожидала, зал суда Кук-каунти выглядит уныло и неприветливо. Крашенные желтой краской стены нагоняют тоску. Шесть рядов деревянных скамей, разделенных проходом, напротив – стол, за которым сидит судья, и место свидетеля. Справа от него – места для присяжных. Но сегодня никаких присяжных не будет. Судья Гарсиа примет решение в одиночку.

Пока Брэд просматривает свои записи, я озираюсь по сторонам. Тиа Робинсон и ее адвокат, назначенный судом, мистер Крофт, тихонько переговариваются. Скамьи для зрителей совершенно пусты. Это дело абсолютно никого не интересует.

Ровно в восемь судья Гарсиа занимает свое место и ударяет молотком по столу, призывая всех к вниманию. Он сообщает, что миссис Робинсон не будет давать показания. Я не юрист, но понимаю: этой женщине лучше не открывать рот в зале суда. К тому же дело представляется суду очевидным. В показаниях миссис Робинсон нет нужды.

Я вздрагиваю, когда меня приглашают на место свидетеля. Как полагается, клянусь говорить правду и только правду. Брэд просит меня назвать мое имя и рассказать, какие отношения связывали меня с Санквитой Белл. Я набираю в грудь побольше воздуха и мысленно внушаю себе, что еще ничего не потеряно. Решение суда зависит от моего рассказа.

– Меня зовут Бретт Болингер, – сообщаю я, стараясь говорить спокойно, громко и отчетливо. – Я работаю домашней учительницей и пять месяцев занималась с Санквитой Белл, которая по состоянию здоровья не могла посещать школу. За это время мы с ней стали друзьями.

– Вы хотите сказать, что ваши отношения с Санквитой были достаточно близкими? – уточняет Брэд.

– Да. Я прониклась к ней глубоким участием. И она… она доверяла мне.

– В разговорах с вами Санквита когда-нибудь упоминала о своей матери?

Я стараюсь не смотреть на Тиа Робинсон, сидящую в нескольких футах от меня.

– Да. Она говорила, что мать ее переехала в Детройт, но она не хочет жить вместе с ней. Говорила, что хочет оградить ребенка… своего будущего ребенка… от той жизни, которую ведет ее мать.

Брэд выглядит таким спокойным и невозмутимым, словно мы с ним болтаем за столиком в ресторане.

– Вы можете рассказать нам о том, что произошло в больнице?

– Да, конечно, – киваю я, ощущая, как по спине бегают мурашки. – Это произошло после того, как Санквите сделали кесарево сечение, примерно в шесть часов вечера. Кроме меня, в палате, где лежала Санквита, никого не было. Она внезапно очнулась. Я поздравила ее с рождением ребенка. А она попросила… попросила меня взять ребенка себе. – Я прикусываю дрожащую нижнюю губу. – Я твердила, что она будет жить и сама вырастит ребенка. Но она знала, что умирает. И повторила свою просьбу несколько раз. – В горле у меня пересыхает, голос становится напряженным. – И я обещала ей, что удочерю малышку.

Брэд протягивает мне платок, и я вытираю глаза. Взгляд мой падает на Тиа. Она сидит, сложив руки на коленях, на лице – полное бесстрастие.

– Я должна выполнить свое обещание, – говорю я, не сводя с нее глаз.

– Спасибо, мисс Болингер. У меня нет больше вопросов.

Мистер Крофт приближается к свидетельской кафедре, обдавая меня тошнотворно-сладковатым запахом своего одеколона. Живот у него такой круглый, что он больше похож на беременного, чем Санквита в конце срока.

– Мисс Болингер, кто-нибудь еще слышал, как Санквита просила вас усыновить ребенка?

– Нет. Мы были в палате вдвоем. Но она говорила об этом еще одному человеку. Джин Андерсон, директору приюта для бездомных женщин, в котором жила.

Мистер Крофт наставляет на меня палец:

– Прошу, отвечайте только «да» или «нет». Значит, вы были единственной свидетельницей чуда? Ведь произошло настоящее чудо – умирающая девушка очнулась от глубокой комы лишь затем, чтобы попросить вас позаботиться о ее ребенке.

Этот тип намекает, что я лгу. Ищу взглядом Брэда. Он кивает, словно говоря: «Продолжай».

Я делаю над собой усилие и смотрю прямо в серые глаза мистера Крофта, бегающие за стеклами очков.

– Да. Я была единственной свидетельницей того, как Санквита очнулась.

– Санквита знала, что умирает?

– Да.

Он кивает:

– И она хотела устроить судьбу своего ребенка?

– Именно так.

– Санквита производила впечатление разумной девушки?

– Да. Очень разумной.

– Будучи разумной девушкой, она, конечно же, выразила свое желание письменно, не так ли?

Внезапно я теряю способность дышать, словно из комнаты выкачали воздух.

– Нет. По крайней мере, мне ничего об этом не известно.

Мистер Крофт почесывает свою лысеющую голову:

– Вы не находите, что это чрезвычайно странно?

– Н-не знаю.

– Не знаете? – Он начинает расхаживать взад-вперед. – Разумная девушка, сознавая, что умирает, не выразила письменно собственную волю относительно своего ребенка? Согласитесь, в это трудно поверить. В особенности если жизнь ее матери действительно казалась ей столь ужасающей, как утверждаете вы.

– Я… не знаю, почему она этого не сделала.

– По вашим словам, Санквита отказалась жить в Детройте со своей матерью. Но перед тем как забеременеть, она ездила туда. Вам об этом известно?

– Да.

– Она рассказывала вам, что ушла из дому без ведома матери и вступила в сексуальные отношения?

Я ошарашенно мигаю:

– Н-нет. Об этом она ничего не рассказывала. Не думаю, что ей приходилось уходить из дому тайком.

Мистер Крофт вскидывает голову, всем своим видом выражая сознание собственной правоты:

– Она не рассказывала вам, как во время Детройтского джазового фестиваля ушла из дому и вступила в половую связь с человеком, с которым только что познакомилась? С человеком, имени которого не помнила?

– Я… не думаю, что все происходило именно так… Санквита была очень одинока… и несчастна…

Мистер Крофт вскидывает бровь:

– Санквита не рассказывала вам, что провела в квартире матери полтора месяца? И покинула Детройт, только когда выяснилось, что она беременна?

– Я… я не знала, что она так долго прожила в Детройте. Но разве это так важно? Важно, что она уехала, как только поняла, что беременна. Она не хотела, чтобы ребенок рос в подобной обстановке.

– Сама она тоже не хотела жить в подобной обстановке, не так ли?

– Да, именно так.

– Она рассказывала вам, что мать советовала ей прервать беременность?

Это совершенно неожиданный поворот, который застает меня врасплох.

– Нет, – озадаченно отвечаю я.

– Санквита страдала серьезной болезнью почек. Доктора рекомендовали ей сделать аборт, так как беременность представляла опасность для ее жизни.

– То же самое нам сказала доктор Чань, – говорю я, не понимая, к чему он клонит.

– Но Санквита не последовала совету доктора?

– Нет. Она сказала, что жизнь ребенка для нее важнее собственной.

Мистер Крофт ухмыляется так мерзко, что мне хочется съездить ему по морде.

– Полагаю, истина состоит в том, что Санквита была чрезвычайно упряма. Она не желала верить, что мать заботится о ее благе.

– Протестую! – кричит Брэд.

– Протест отклоняется, – произносит судья.

Мистер Крофт продолжает:

– Сразу после того, как между Санквитой и ее матерью вышел спор о том, сохранять ли беременность, девушка покинула Детройт.

Я ошеломлена. Неужели это правда?

Мистер Крофт поворачивается к судье:

– Ваша честь, внезапный отъезд Санквиты не имел ни малейшего отношения к образу жизни, который вела миссис Робинсон. Миссис Робинсон пыталась спасти жизнь своей дочери, но та была слишком недоверчива. – Он опускает голову. – У меня нет больше вопросов.

Руки мои так трясутся, что мне никак не удается их сложить. Неужели миссис Робинсон действительно пеклась о благе своей дочери… а Санквита была распущенной и упрямой девчонкой, не желавшей внять голосу разума?

– Спасибо, мистер Крофт, – изрекает судья Гарсиа, поворачивается ко мне и кивает. – Спасибо, мисс Болингер.

– У вас есть еще свидетели? – обращается он к Брэду.

– Ваша честь, прошу вас сделать перерыв, – говорит Брэд. – Моей подзащитной необходимо прийти в себя.

Судья Гарсиа смотрит на часы и ударяет молотком по столу:

– Слушание дела возобновится через пятнадцать минут.

Брэд чуть ли не на руках вытаскивает меня в коридор. Тело мое точно налито свинцом, в голове полный сумбур. Моему ребенку сейчас вынесут смертный приговор. И я бессильна его спасти. Санквита доверяла мне, а я обманула ее доверие. Брэд усаживает меня на скамью и сжимает мою руку:

– Держись, Б. Б. Мы сделали все, что в наших силах. Но мы не всемогущи.

Голова у меня идет кругом, страшная тяжесть, навалившись на грудь, мешает дышать.

– Он выставил Санквиту какой-то малолетней потаскушкой, – бормочу я.

– Скажи, а это может быть правдой? – спрашивает Брэд. – Я имею в виду, могла она уехать из Детройта именно потому, что мать хотела сохранить ей жизнь и настаивала на аборте?

В отчаянии я вскидываю руки:

– Я уже ничего не знаю. В любом случае, какое это имеет значение? Остин, вот что действительно важно. Когда я описывала последние минуты Санквиты, ее мамаша и бровью не повела. Ты сам знаешь, ее сын погиб по ее вине. У этой женщины нет сердца, Брэд! – Я хватаю его за рукав пиджака и смотрю ему в лицо. – Видел бы ты ее на прошлой неделе, когда она явилась в больницу и устроила там скандал. Она была пьяна в стельку. Нельзя отдавать ей Остин. Нельзя!

– Мы сделали все, что в наших силах, – повторяет Брэд.

Я заливаюсь слезами. Брэд берет меня за плечи и встряхивает:

– Погоди пока рыдать. Для этого у тебя еще будет время. А сейчас надо дождаться решения суда.

Через пятнадцать минут мы возвращаемся в зал. Я падаю на стул рядом с Брэдом. Никогда прежде я не чувствовала себя такой беспомощной. Моего ребенка ожидает кошмарная участь, и я ничего не могу сделать, чтобы предотвратить это. В памяти всплывают слова Гаррета: «Вы не можете спасти всех». Господи, сейчас я хочу спасти одну лишь Остин! Помоги мне, Господи! Помоги!

Я молюсь и пытаюсь дышать, но воздух, похоже, не проникает в мои легкие. Меня прошибает холодный пот. Кажется, я умираю. Еще одной утраты мне не перенести.

Судебный пристав распахивает дверь в дальнем конце зала, и я слышу знакомый голос. Резко поворачиваюсь и вижу, что по проходу идет Джин Андерсон в элегантном шерстяном костюме. Но ее курчавые волосы в полном беспорядке, на ногах вместо обычных лодочек спортивные туфли.

– Джин? – произношу я вслух и в недоумении поворачиваюсь к Брэду.

– Сиди спокойно, – шепчет он.

Вместо того чтобы подняться на свидетельское место, Джин подходит прямо к судье и что-то негромко говорит. Судья Гарсиа также отвечает вполголоса. Джин достает из сумочки какой-то листок и протягивает ему. Он надевает очки и внимательно читает, потом поднимает голову:

– Прошу обоих адвокатов подойти ко мне.

Несколько минут, которые кажутся мне вечностью, оба адвоката, судья и Джин возбужденно шушукаются. Мистер Крофт говорит громче остальных, и судья просит его понизить голос. Наконец адвокаты возвращаются на свои места. Брэд и Джин сияют. Неужели в деле наступил благоприятный поворот? Погоди, радоваться еще рано, одергиваю я себя.

Судья Гарсиа поднимает листок, который держит в руках так, чтобы все его видели:

– Выяснилось, что мисс Белл все-таки выразила свое желание в письменной форме. Мы располагаем юридически заверенным заявлением, составленным пятого марта, за несколько недель до смерти мисс Белл. – Судья прочищает горло и читает вслух ровным, невыразительным голосом: «Я, Санквита Жасмин Белл, находясь в здравом уме, выражаю свое пожелание относительно участи своего будущего ребенка на тот случай, если он или она переживет меня. Прошу, чтобы право опеки над ребенком было передано мисс Бретт Болингер, моей учительнице и лучшей подруге. Подпись: Санквита Жасмин Белл». – Судья снимает очки и снова прочищает горло. – Учитывая, что ныне мы располагаем этим юридически заверенным документом, право временной опеки над ребенком передается мисс Болингер до той поры, пока процедура удочерения не будет окончательно завершена. – Судья ударяет по столу молотком. – Судебное заседание окончено.

Я роняю голову на руки и разражаюсь рыданиями.

Не знаю и не хочу знать, откуда у Джин взялась эта бумага. Расспрашивать ее я не собираюсь. Не важно, подлинный это документ или нет. Мы поступили правильно. Выполнили желание Санквиты и спасли ребенка. Все остальное не имеет значения. Брэд предлагает отметить нашу победу, но мне не до этого. Сломя голову я мчусь в больницу к моей малышке! Моей малышке! Влетаю в отделение для новорожденных. Несусь по коридору, открываю дверь в палату номер семь и прирастаю к полу от изумления.

Герберт, в синем спортивном костюме, сидит в кресле-качалке с Остин на руках. Улыбается, глядя на ее спящее личико. Я тихонько подхожу к нему и целую в шею:

– Не ожидала тебя здесь увидеть!

– Поздравляю, любовь моя! – говорит он. – Я примчался сюда, как только получил твое сообщение. Ужасно захотелось быть рядом с тобой. И с Остин.

– Но кто тебя пустил?

– Медсестра ЛаДонна.

Конечно, она не стала чинить ему препятствий. Все сестры в отделении неравнодушны к предупредительному, щедрому на подарки Герберту. А теперь, когда они увидели его воочию, и вовсе влюбятся по уши.

– Раз ты теперь опекун Остин, то можешь выбрать себе доверенное лицо, – продолжает Герберт. – Не возражаешь, если этим лицом буду я?

Тут же отметаю прочь кандидатуры Шелли, Кэрри или Брэда. Смотрю на свою прелестную дочурку и не могу насмотреться.

– Поверить не могу, Герберт! Теперь я ее мама!

– Ты будешь самой лучшей мамой на свете! – Он поднимается и вручает мне теплый сопящий сверток. – Садись. Думаю, теперь тебе следует должным образом представиться малышке.

Остин тыкает в воздух крошечным кулачком и снова закрывает сонные глазки. Я целую ее в носик, наконец-то освободившийся от кислородных трубок.

– Привет, красавица. Знаешь, кто я такая? Я собираюсь стать твоей мамой. И теперь мне никто не помешает. – Остин сдвигает бровки, и я улыбаюсь сквозь слезы. – Чем я заслужила такое счастье, как ты?

Герберт достает телефон, чтобы нас сфотографировать. Конечно, это нарушает интимность момента. Но Герберт так взволнован, так рад за меня. И я благодарна ему за эту радость. Благодарна за его поддержку.

Мы остаемся в больнице до окончания приемных часов. Герберт приносит из кафетерия сэндвичи и кофе в бумажных стаканчиках, и мы перекусываем, не разлучаясь с Остин. Как ни странно, сегодня, когда я знаю, что малышка моя, мне легче уйти из больницы. Теперь никто и никогда не разлучит меня с моей доченькой. По пути к лифту Герберт внезапно останавливается:

– Плащ забыл. Сейчас вернусь.

Через несколько секунд он возвращается. Через руку у него перекинут плащ цвета хаки. От Барберри.

У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на плащ, как на великое чудо:

– Это твой?

– Ну да, – удивленно пожимает плечами Герберт. – Утром накрапывал дождь, и я решил его надеть.

Я смеюсь и качаю головой. Герберт совсем не тот человек, что когда-то снимал квартиру в доме, где мы жили с Эндрю. Не тот, кого я видела на платформе и на беговой дорожке у озера. Но может быть, очень может быть, именно Герберт и есть мой мистер Барберри.

Апрельский вечер дышит теплом, воздух наполнен дивным ароматом сирени. На востоке тонкий серп луны сияет на фоне темно-синего неба. Герберт, перекинув через плечо плащ от Барберри, провожает меня к машине.

– Если Остин и дальше будет так быстро крепнуть, недели через две ее выпишут домой. Мне надо успеть подготовиться. Во-первых, попросить об отпуске. Надеюсь, Ева согласится заменять меня пару-тройку недель. И конечно, надо купить детскую мебель и коврик. Спальня у меня крошечная, так что придется ограничиться плетеной колыбелькой и пеленальным столиком. – Я смеюсь от удовольствия. – Да, и еще…

Герберт поворачивается и прижимает палец к моим губам:

– Стоп! Я слышу только о том, что должна сделать ты. Меня ты совершенно отстранила. А я тоже хочу принимать участие во всех твоих хлопотах.

– Спасибо…

– Тебе незачем меня благодарить. Я действительно этого хочу. – Он берет меня за руку и заглядывает в глаза. – Я тебя люблю. Ты знаешь об этом?

– Знаю, – отвечаю я, встречаясь с ним взглядом.

– И я верю, что ты тоже меня любишь… По крайней мере, я хочу в это верить…

– Угу, – выдыхаю я, чуть подавшись назад.

– Давай вспомним, какие цели из твоего списка тебе еще предстоит выполнить. – Я качаю головой и отворачиваюсь, но Герберт привлекает меня к себе. – Послушай, можешь не сомневаться, меня этот список ничуть не пугает. Я хочу тебе помочь. И самые важные цели мы с тобой сможем достичь вместе. – Прежде чем я успеваю ответить, Герберт сжимает мои руки в своих. – Конечно, мы с тобой знакомы не так давно. И все же… учитывая, что у тебя теперь есть ребенок, а я влюблен в тебя без памяти, думаю, мысль о браке напрашивается сама собой.

– Ты… ты хочешь сказать… – лепечу я, едва дыша.

– Не беспокойся, дорогая. – Герберт со смехом обводит рукой парковку. – Я ни за что не стал бы делать официальное предложение в столь неподходящей обстановке. Пока хочу лишь заронить эту идею в твою душу. Надеюсь, она даст ростки, и ты привыкнешь думать о нас как о паре. О паре, которая идет по дороге жизни рука об руку. – Он улыбается. – Кстати, о дороге. Постараюсь, чтобы это было благоустроенное шоссе, а не ухабистый сельский тракт.

Я открываю рот, пытаюсь что-то сказать и не нахожу слов.

Герберт касается рукой моей щеки:

– Понимаю, что это звучит как чистой воды безумие. Но с того самого дня, когда я впервые увидел тебя в доме Джея, я знал: когда-нибудь ты станешь моей женой.

– Правда?

Мысли мои немедленно обращаются к маме. Получается, это она устроила так, что Герберт в меня влюбился.

– Правда! – Он улыбается и целует меня в нос. – Поверь, меньше всего на свете я хочу на тебя давить. И все же обещай, что подумаешь об этом, хорошо?

Его густые волосы спутаны, глаза сияют, как два сапфира. Улыбка расцветает на его лице, как цветок. Никогда прежде я не встречала мужчину, столь близкого к совершенству. Он красивый, умный, добрый, преуспевающий. Плюс ко всему прочему, играет на скрипке. И по каким-то непонятным причинам утверждает, что любит меня. И что самое замечательное, он любит мою дочь.

– Да, я непременно об этом подумаю, – отвечаю я. – Обещаю.

Глава 29

В теплом майском воздухе стоит легкая пелена дождя. Я спускаюсь по ступенькам крыльца с красным зонтиком в одной руке и собачьим поводком в другой. Последние полтора месяца бедный Руди, словно ребенок разведенных родителей, жил на два дома – то у меня, то у Селины с Бланкой. К счастью, мои замечательные хозяйки любят эту глупую псину не меньше меня. Но на эти выходные они обе уехали в Спрингфилд, где проходит конкурс марширующих оркестров. Оставить Руди мне не с кем, поэтому мы залезаем в машину и едем к Брэду.

В доме Брэда нас встречает аромат кофе и горячих булочек с маком. Я усаживаюсь за кухонный стол и вижу под миской с клубникой два розовых конверта. После того как судья Гарсиа признал меня матерью Остин, я ожидала, что Брэд объявит выполненной цель номер один. Но на столе два конверта, и надпись на втором – «Номер семнадцать, влюбиться» – заставляет меня вспыхнуть.

Брэд усаживается напротив.

– Когда займемся этим, до завтрака или после? – спрашивает он, указывая на конверты.

– Давай прямо сейчас, – говорю я и добавляю, опустив глаза в чашку с кофе: – И давай сегодня ограничимся только конвертом номер один.

– Это еще почему? – смеется Брэд. – Ты сама сказала, вы уже говорили о свадьбе. Разве это не означает, что ты влюблена?

Я беру из миски клубничину и внимательно ее разглядываю:

– Просто мне хочется… растянуть удовольствие. Маминых писем осталось так мало. – Брэд молча бросает на меня недоверчивый взгляд, а я указываю на конверт номер один: – Давай открывай его скорее.

Несколько мгновений он медлит и наконец распечатывает конверт. Прежде чем Брэд успевает спохватиться, что забыл надеть очки, я нахожу их на дальнем конце стола и протягиваю ему. Он расплывается в улыбке:

– Мы с тобой здорово сработались. Настоящая команда.

– Да, – киваю я, чувствуя, как все струны моей души натянуты.

Мы бы могли стать прекрасной командой, если бы не… Господи, сколько можно изводиться этими «если»! – тут же одергиваю я себя. Мы с Гербертом практически помолвлены.

Брэд начинает читать:

– «Дорогая Бретт! Однажды Микеланджело спросили, как ему удалось создать восхитительную статую Давида. Он ответил: я ничего не создавал. Давид был здесь, в этой глыбе мрамора. Я просто отсек все лишнее. Надеюсь, в эти месяцы тебе тоже удалось отсечь все лишнее, все то, что скрывало твое истинное „я“. Надеюсь, я немного помогла тебе в этом. Ты стала мамой, моя девочка! Я всегда знала, ты создана для материнства. И я счастлива, что с моей помощью ты осуществила свое предназначение. Несомненно, материнство многое изменит в твоей жизни. Тебя ожидают трудности, разочарования, восторги. А самое главное, тебя ожидает счастье. Счастье, которого ты никогда не узнала бы, откажись ты от этой чудесной роли, которую возложила на нас природа. Где-то я слышала слова, которые показались мне очень верными: „Цель матери состоит не в том, чтобы растить ребенка, а в том, чтобы вырастить взрослого человека“. Я уверена, ты талантливый скульптор и сумеешь вылепить из своего ребенка замечательного человека. Уверена, ты всегда будешь помнить о том, что мы должны учить наших детей не только твердости и выносливости, но и доброте. Более надежного способа сделать этот мир добрее не существует. А теперь осуши слезы и улыбнись. Твоему ребенку очень повезло с мамой. Если рай существует и я пребываю в нем сейчас, если Бог наградил меня крыльями, обещаю следить за ней с небес и ограждать от всех бед.

Люблю вас обеих так сильно, что это невозможно выразить. Мама».

Брэд забирает у меня платок, насквозь промокший от слез, и протягивает чистую салфетку, потом встает, подходит ко мне и кладет руку на плечо.

– Господи, как жаль, что Остин никогда ее не узнает! – всхлипываю я.

– Узнает, – возражает Брэд.

Он прав. Я расскажу Остин о своей удивительной маме. И об ее удивительной маме тоже.

Я сморкаюсь и смотрю на Брэда:

– Она знала, что у меня будет дочка. Ты заметил? – Я беру письмо и читаю: – «…обещаю следить за ней с небес и ограждать от всех бед». Как она могла знать заранее?

– Никак, – пожимает плечами Брэд. – Думаю, это случайное совпадение.

– Нет, – качаю я головой. – Она знала. Знала, что у меня будет девочка. И я чувствую, именно она помогла мне стать мамой Остин Элизабет. Она смягчила сердце Джин.

– Тебе виднее. – Брэд откладывает письмо и отпивает кофе из своей чашки. – Как ты думаешь, она была бы рада за тебя, знай она Герберта?

– Конечно! – уверенно восклицаю я, но сердце мое по непонятной причине сжимается. Руди подходит ко мне, и я чешу его за ухом. – Герберт – именно тот мужчина, которого хотела видеть рядом со мной мама. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, – пожимает плечами Брэд. – Просто пришло на язык. Я ведь встречался с доктором Мойером один-единственный раз. Ты лучше меня знаешь, что он за человек.

– Превосходный человек! Лучше не бывает!

– О, я в этом не сомневаюсь. Только… – Он осекается.

– Слушай, Мидар, не темни. Говори, что хотел сказать…

Он смотрит мне прямо в глаза:

– Я… я только хотел сказать… что не всякий превосходный человек подходит тебе как муж.

Господи, он это заметил! Небольшую рябь на безмятежной поверхности моего счастья. Рябь, на которую я старательно не обращаю внимания, надеясь, что она исчезнет сама собой. Пустяк, о котором я не рассказываю ни Шелли, ни Кэрри. Потому что не хочу, чтобы кто-нибудь усомнился в моей любви к Герберту. Я люблю Герберта… то есть я сумею его полюбить…

– На что ты намекаешь? – спрашиваю я нарочито беззаботным тоном.

Брэд отодвигает миску с клубникой и подается вперед:

– Ты счастлива, Б. Б.? Ты и в самом деле так счастлива, что готова перепрыгнуть через луну?

Я встаю, подхожу к раковине и начинаю мыть чашку. Помимо Герберта, в моей жизни появилось столько поводов для счастья. Остин, новая работа, новые друзья…

– Ты даже не представляешь, как я счастлива! – говорю я, повернувшись к нему.

Несколько мгновений Брэд буравит меня взглядом, потом вскидывает руки, словно сдаваясь:

– Рад слышать. Прости мои глупые сомнения. Конечно, Герберт – превосходный человек.

На следующий день, в воскресенье, шестого мая, Остин, весом четыре фунта двенадцать унций, в розовом конверте, подаренном тетей Кэтрин, прибывает домой. Утром у нас с Гербертом завязывается целая баталия. Он считает, что мы с дочерью должны вернуться на Астор-стрит, но я и слышать об этом не хочу. Сейчас наш дом в Пилсене. Кроме того, Селина и Бланка будут безутешны. Они уже целый месяц умиляются фотографиям Остин, покупают ей башмачки, чепчики и игрушки. Уехать от них сейчас – это настоящее предательство.

Герберт без конца фотографирует нас: в коридоре больницы, у ее дверей, в машине. Смеясь, мы устраиваем Остин в детском креслице. Оно так велико для нее, что она того и гляди из него выскользнет. Приходится закутать ее в одеяльце.

– Похоже, ты ошиблась с размером, – усмехается Герберт.

– Вот и нет. Креслице осмотрели в больнице и, веришь ты или нет, сказали, что этот размер подходит для Остин.

Герберт, скептически пожав плечами, закрывает дверцу, поспешно обходит машину и помогает мне устроиться на сиденье рядом с Остин. Собственноручно застегивает на мне ремень безопасности, словно я тоже ребенок.

– Герберт, это слишком. Если хочешь кого-то баловать, балуй малышку, а не меня.

– Ну уж нет. Я намерен избаловать до безобразия обеих моих девочек.

Внезапно почувствовав себя пленницей, я слегка ослабляю ремень. Конечно, то, что Герберт заботится о малышке, невероятно трогательно. А что касается меня, подобная заботливость иногда кажется мне чрезмерной. Я чувствую, как кровь начинает стучать у меня в висках, и мысленно упрекаю себя за холодность и неблагодарность. Все это мои собственные проблемы, не имеющие никакого отношения к Герберту.

Войдя в свою квартиру с дочкой на руках, я вдруг ощущаю присутствие мамы так остро, что мне хочется ее позвать. О, она была бы счастлива увидеть мою малышку. Увидеть свою дочь, которая стала матерью. Она расцеловала бы меня, а потом выхватила бы Остин у меня из рук и устремила бы на нее взгляд, полный любви.

– Это куда положить?

Обернувшись, я вижу Герберта с сумкой в руках. Сейчас он лишний, совершенно лишний. Этот момент принадлежит только мне, Остин и маме. Герберт, ворвавшись к нам, разрушил все очарование.

Но он сделал это не нарочно. Он хотел как лучше. Он такой заботливый, такой предупредительный. С этой смешной розовой сумкой в коричневый горошек он выглядит невероятно мило. Я улыбаюсь:

– Поставь куда-нибудь в угол. Потом я разберу ее.

Герберт послушно ставит сумку в угол и потирает руки:

– Может, перекусим? Могу приготовить отличный омлет. Если только ты…

– Не надо! – вырывается у меня, но в следующую секунду меня пронзает чувство вины. Почему, почему я такая неблагодарная? – Я хотела сказать… Омлет – это здорово! Спасибо!

В памяти всплывает фраза из фильма «Язык нежности». «Не надо восхищаться мной, пока я этого не заслужила». Мне всегда казалось, эти слова я должна воспринимать как руководство к действию. Но почему? Неужели человек, которого я считала отцом, оставил в моей душе такой глубокий шрам, что даже сейчас, став взрослой, я не верю, что способна возбудить искреннее чувство. Я так отчаянно старалась заслужить одобрение Чарльза Болингера, а потом одобрение Эндрю, что в результате принесла в жертву собственную индивидуальность. И все равно ничего не добилась. Но с Гербертом все иначе. Наконец-то я могу быть собой. Он любит меня такой, какая я есть. Впервые в жизни мне не нужно из кожи вон лезть, чтобы заслужить одобрение мужчины. Именно этого хотела мама.

Герберт подходит к холодильнику, достает кусок сливочного масла и картонку с яйцами. Улыбается, поймав мой взгляд. У него простодушная мальчишеская улыбка. Я подхожу к нему, беру его голову в ладони и смотрю ему в лицо так пристально, что на щеках у него выступает краска. Припадаю к его губам долгим, отчаянно долгим поцелуем. Моя душа и мой разум, каждая клеточка моего тела и каждая капля крови приказывают: «Люби его!»

Все, что я хочу сейчас, – выполнить этот приказ неукоснительно.

Весенние нарциссы увяли, уступив место маргариткам. Лето медленно вступает в свои права, а я упиваюсь каждой минутой, проведенной с Остин. Деловые костюмы и туфли на высоком каблуке я сменила на шлепанцы и сарафаны. Вместо ежедневной трехмильной пробежки я теперь неспешно прогуливаюсь с коляской. К счастью, у дочки спокойный, веселый нрав, и, за исключением редких приступов чихания, она совершенно здорова. Когда я разговариваю с ней, пою или читаю ей вслух, она не сводит с меня больших внимательных глаз, и мне кажется, я вижу перед собой любознательное личико Санквиты. Я начала вести дневник, который, надеюсь, Остин со временем прочтет. Тщательно отмечаю все черты, которые достались дочке от Санквиты, пытаюсь воспроизвести в мельчайших подробностях образ смелой, красивой и самоотверженной девочки, которая подарила жизнь Остин и наполнила смыслом мою собственную жизнь.

В день, когда Остин исполняется три месяца, мы с ней отправляемся в отделение для новорожденных Медицинского центра Кук-каунти. Дочка висит у меня на груди, привязанная слинг-шарфом. Медсестра ЛаДонна, увидев нас, вскакивает и бежит навстречу.

– Бретт! – Она заключает меня в объятия и заглядывает в личико малышки. – Господи боже, Остин Элизабет! Мы очень по тебе скучали!

Я касаюсь губами лобика дочки:

– Мы тоже скучали по всем вам.

Достаю Остин из слинга и передаю ЛаДонне.

– Привет, куколка! – воркует она, держа ребенка на вытянутых руках. – (Остин гукает и болтает в воздухе ножками.) – Как ты выросла!

– Восемь фунтов и одна унция, – с гордостью говорю я. – Мы только что были у доктора Макглю. Она сказала, что Остин – просто воплощение здоровья.

ЛаДонна чмокает малышку в щечку:

– Это самое главное.

Я достаю блюдо с печеньем и открытку, на которой отпечатан след ножки Остин:

– Мы привезли вам скромное угощение в знак благодарности за то, что вы так хорошо о нас заботились.

– Как это мило с вашей стороны, Бретт! Будьте добры, поставьте блюдо на стойку. К концу дня от печенья и следа не останется. – ЛаДонна внимательно смотрит на меня и добавляет: – Материнство вам идет.

– Правда? Неужели мне идут темные круги под глазами? – смеюсь я. – Честно вам скажу, ЛаДонна, никогда в жизни я не чувствовала себя такой усталой. И такой счастливой тоже. – Я смотрю на маленькое чудо, которое теперь принадлежит мне; встретив мой взгляд, дочка расплывается в улыбке, радостной, как солнечный луч, и сердце мое тает от блаженства. – Каждый день я мысленно благодарю Санквиту и молюсь за нее. Остин – это главное, что есть у меня в жизни. – Голос мой дрожит. – Мое единственное сокровище, которое будет со мной всегда.

– Бретт, как я за вас рада! – кивает ЛаДонна. – Посидите немного здесь. Морин и Кэти вышли перекусить. Они скоро вернутся. И конечно, они будут рады увидеть малышку.

– К сожалению, мы не можем ждать, – вздыхаю я, посмотрев на часы, висящие на стене. – Нам еще предстоит праздничный обед в Джошуа-Хаусе. Но мы непременно заедем к вам как-нибудь еще.

– Хорошо, Бретт, но не убегайте, не удовлетворив мое любопытство. Вы помолвлены с доктором Мойером? – ЛаДонна шутливо вскидывает бровь. – Вы же знаете, мы все здесь влюбились в вашего Губерта.

– В Герберта, – поправляю я. – Он предлагает сыграть скромную свадьбу седьмого августа, в день рождения моей мамы. Но мне кажется, спешить не стоит. К тому же сейчас я ни о чем не могу думать, кроме своей дочурки.

– Но малышке нужен папа, – говорит ЛаДонна.

– Конечно. Рано или поздно мы с Гербертом поженимся. Он обожает Остин! Видели бы вы их вместе!

ЛаДонна улыбается и гладит меня по руке:

– Ох, Бретт, судьба вам улыбается. Такая чудесная дочка… и этот красавчик, влюбленный в вас по уши! Похоже, у вас имеется крестная – добрая фея, которая даром времени не теряет.

Я думаю о маме. О Санквите. Да, они обе помогли мне стать счастливой. Но только помогли…

– Вы правы, ЛаДонна, судьба и в самом деле добра ко мне. Фея-крестная – это, конечно, неплохо. Но возможность осуществить свои желания дана каждому из нас. Надо просто найти в себе смелость.

– Хорошо сказано, – улыбается она. – Как приятно видеть человека, который нашел свое счастье!

Неожиданно я ощущаю укол беспокойства. Интересно, мама согласилась бы со словами сестры ЛаДонны? Или все же решила бы, что я пошла на компромисс? Причем именно там, где, по убеждению мамы, компромисс невозможен. Может, я должна, пока не поздно, набраться смелости и отказаться от мистера Совершенство? Но ради кого? Ради мистера Туманная Надежда? Впрочем, смелость здесь ни при чем. Скорее, подобный крутой вираж станет свидетельством моего легкомыслия и глупости. О, как все-таки трудно провести границу между отвагой и безрассудством, между мечтой и бесцельной грезой, между тем, что принадлежит нам по праву, и необоснованными притязаниями!

Примерно полчаса у меня уходит на то, чтобы собрать все необходимое и поменять Остин подгузник. Уложив дочку в коляску, я выхожу на улицу. Никак не могу взять в толк, куда я девала пропасть свободного времени, пока не стала мамой?

С начала июля стоит жара, но сегодня небо затянуто тучами, и легкий прохладный ветерок заставляет мои голые руки покрыться мурашками. Подходя к кафе «Эфебина», издалека вижу Брэда, сидящего за уличным столиком под полосатым зонтом. Он бросается нам навстречу и обнимает меня.

– Как поживает наша красавица? – спрашивает он, доставая Остин из коляски.

– Остин, скажи дяде Брэду, что у тебя все отлично, – говорю я. – Покажи ему, как ты неотразимо улыбаешься.

– У тебя сегодня хорошее настроение, котенок? – воркует Брэд и тычется носом в щечку Остин, а свободной рукой извлекает из кармана конверт.

Цель номер семнадцать.

– Влюбиться, – бормочу я себе под нос.

– Поздравляю, Б. Б.! До сентября еще целых два месяца, а ты уже почти все выполнила. Остались сущие пустяки: купить домик и завести лошадку. Герберт в курсе твоей ситуации?

– Угу.

Брэд подходит ко мне ближе:

– Что-то не так?

– Все прекрасно. – Я забираю у него сонную малышку и укладываю ее в коляску. – Не тяни. Открывай конверт.

Он смотрит на меня так пристально, словно хочет просверлить насквозь:

– Вижу, сегодня ты настроена решительно. Я уже несколько раз предлагал открыть этот конверт, но ты всегда отказывалась. Разобралась наконец в своих чувствах?

– Разобралась. Открывай.

Брэд качает головой, давая понять, что не слишком верит моим словам, тем не менее послушно открывает конверт, достает сложенный листок, кладет его на стол и смотрит мне прямо в глаза:

– Даю тебе последний шанс, Б. Б.! Если ты не влюблена в Герберта, скажи об этом сейчас.

Сердце мое колотится, как отбойный молоток. Я смотрю на Брэда так пристально, что у меня начинает ломить глаза. Раздумья и сомнения, одолевавшие меня четыре месяца, всплывают на поверхность. Я опираюсь локтями на стол и опускаю голову на руки:

– Я совсем сбилась с толку. Мне казалось, я люблю Эндрю, самого эгоистичного человека на свете. А сейчас, по непонятным причинам, я не могу как следует влюбиться в замечательного парня, который ради меня готов на все. – Я запускаю руки себе в волосы. – Почему я такая идиотка, Мидар? Неужели я по-прежнему ищу мужчину, которого придется завоевывать, как Чарльза?

Брэд гладит меня по голове:

– Любовь – странная вещь, не подвластная никаким резонам. Если бы мы могли выбирать, в кого влюбляться, неужели я выбрал бы женщину, которая живет в двух тысячах миль отсюда?

– Но Герберт – это образец совершенства. Он меня любит. Он любит мою дочку. И он хочет на мне жениться. Расстаться с ним – это непростительная глупость! А если я никогда больше не встречу человека, который полюбит меня так, как он? Останусь одна на всю жизнь, и Остин вырастет без отца.

– Этого не будет.

– Ты же не провидец. Откуда тебя знать?

– Знаю, и все. Твоя мама оставила в списке только те цели, которые ты в состоянии достичь. Она знала: ты непременно встретишь человека, в которого влюбишься без памяти.

– Я думала, из нас двоих я одна сумасшедшая. Теперь вижу, ты тоже.

– Ничего я не сумасшедший. Просто у меня такое ощущение, что твоя мама следит за тобой с небес… ну и… организовывает самые важные события в твоей жизни.

– Ну, если ты так считаешь, почему не предположить, что это она организовала мою встречу с Гербертом? Может, это она прислала его сначала в Чикаго, потом к моему брату на ужин. Сделала все для того, чтобы мы встретились и полюбили друг друга.

– Не думаю.

– Почему это?

По губам Брэда скользит едва заметная улыбка.

– Потому что ты не влюблена в него.

– Ничего, может, я еще сумею, – вздыхаю я. – Надо просто хорошенько постараться…

– Любовь – это не домашнее задание по алгебре. Тут стараться бесполезно.

– Но Герберт уверен, что мы будем вместе. И его уверенность небезосновательна. – Я снова вздыхаю и потираю виски. – Ох, если бы мама подала мне какой-нибудь знак. Помогла бы определить, нашла я уже свою любовь или нужно продолжать поиски.

Брэд указывает взглядом на сложенный листок, лежащий на столе:

– Ну так что, будем читать?

– Не знаю, – лепечу я. – Не уверена, что нужный момент настал.

– Давай хотя бы заглянем. Кто знает? А вдруг это письмо поможет тебе разобраться в собственных чувствах.

Шумно выдохнув, я сознаю, что несколько мгновений не дышала.

– Ладно, уговорил. Читай.

Брэд разворачивает листок и прочищает горло:

– «Дорогая Бретт, мне очень жаль, моя девочка. Но этот человек тебе не подходит. Ты не влюблена в него. Твоя любовь ждет тебя впереди, милая».

У меня отвисает челюсть.

– Слава богу! – восклицаю я, обретя дар речи. – Слава богу! – Я захожусь счастливым смехом. – Мама подала мне знак! Теперь все стало ясно. Я свободна!

Я ощущаю на себе внимательный взгляд Брэда. Он складывает письмо и убирает его в конверт. Интересно, а где его очки? Как он мог прочесть мамино послание без очков? Меня пронзает догадка.

– Ты обманщик! Ты сам все это выдумал! – Я делаю стремительное движение, пытаясь вырвать у него письмо, но он отводит руку в сторону:

– Выдумал я или нет, это уже не важно. Ты получила ответ. Разобралась в своих чувствах.

– Но Герберт обожает Остин. Он уверен, что у нас получится прекрасная семья. Как я могу нанести ему такой удар?

– Рано или поздно это все равно придется сделать. Или ты хочешь отказать ему, когда он встанет перед тобой на одно колено и протянет коробочку с бриллиантовым кольцом?

В полной растерянности я почесываю нос:

– Да нет, конечно. – Усилием воли я заставляю себя взглянуть Брэду прямо в глаза. – Значит, ты считаешь, я должна разбить сердце Герберту?

– Детка, а кто сказал, что любовь – это легкая и приятная вещь? – Брэд прячет розовый конверт в карман рубашки. – Прибережем его до следующего раза, – говорит он, похлопывая себя по карману. – До того дня, когда у тебя не будет сомнений, читать письмо или нет.

На душе у меня лежит камень. Скоро семь часов вечера, а это значит, вот-вот приедет Герберт. Только я закончила кормить Остин, звонит телефон. Я хватаю трубку, надеясь, что это Герберт, который хочет отменить сегодняшнюю встречу. Но это Кэтрин. Они с Джоадом только что вернулись после недельного отпуска, который провели на острове Сен-Барт. Я включаю громкую связь и устраиваю Остин на плече.

– Добро пожаловать домой, – говорю я, похлопывая Остин по спинке. – Ну как путешествие?

– Просто сказка, – отвечает Кэтрин. Голос ее, всегда холодный и спокойный, звучит сейчас жизнерадостнее обычного. – Отель пятизвездочный, система «все включено».

– Рада, что вы хорошо отдохнули…

– Поверишь ли, мы в жизни не отдыхали так шикарно. В отеле было три ресторана, один лучше другого, и мы могли выбирать любой. Если бы не великолепный тренажерный зал, я бы набрала фунтов десять, не меньше! – смеется Кэтрин. – Все наши желания выполнялись за полчаса до того, как мы успевали их осознать.

– Здорово! – бормочу я, представляя собственный пятизвездочный отель под названием «Герберт».

Там тоже действует система «все включено» и все мои желания предвосхищаются.

– Да, это один из лучших курортов, на котором нам удалось побывать, а ты знаешь, мы повидали немало. Вы с Гербертом непременно должны там отдохнуть. Надо быть безумцем, чтобы не влюбиться в это место.

Внутренности мои болезненно сжимаются. Да, порвать с Гербертом – это чистой воды безумие. Всякая нормальная женщина считала бы такого мужчину подарком небес.

Внезапно я вспоминаю, как тринадцать лет назад мы с мамой провели неделю в Пуэрто-Вальярте. Мама решила свозить меня на этот мексиканский курорт в качестве награды за окончание университета. Мы обе впервые отдыхали в пятизвездочном отеле по системе «все включено». Отель «Гранд палладиум Вальярта» показался нам филиалом рая. Роскошные спа, где предлагали всевозможные процедуры, три огромных бассейна, изысканные яства и напитки в невероятных количествах. Но уже на третий день мне отчаянно захотелось оттуда сбежать. Я чувствовала себя виноватой за то, что не могу любить этот земной рай, столь тщательно продуманный и комфортабельный. Тем более что отдых здесь стоил маме целое состояние. Сказать, что мне здесь надоело, было бы проявлением черной неблагодарности.

В тот день, когда сотрудник бассейна в десятый раз осведомился, не принести ли нам сухие полотенца, выпивку, кока-колу, свежевыжатый сок, воду со льдом, мороженое, мама покачала головой. Мама всегда обладала даром ясновидения. Несомненно, в тот раз она тоже прочла мои мысли.

– Грасиас, Фернандо, нам ничего не нужно, – сказала она с приветливой улыбкой. – И в ближайшее время ничего не понадобится, так что не беспокойтесь. – Когда Фернандо отошел на безопасное расстояние, мама повернулась ко мне. – У меня такое ощущение, дорогая, что в этом раю я скоро свихнусь.

До сих пор не знаю, была она искренна или, заметив мое состояние, решила прийти мне на помощь. Помню, я расхохоталась так, что едва не вывалилась из шезлонга.

Смеясь, мы с мамой поднялись в номер, надели легкие платья и сандалии. На обшарпанном покосившемся автобусе отправились в Старый город, отыскали местный рынок, меркадо, и долго бродили там, отчаянно торгуясь. Потом зашли в таверну, где на ветхом деревянном помосте маленький оркестр наяривал народные мелодии. Все музыканты были одеты в костюмы с серебряными заклепками и огромные сомбреро. Мы с мамой, сидя за столиком, потягивали пиво, подпевали оркестру и по окончании каждой песни бурно аплодировали. Это был лучший вечер за весь наш отпуск.

Звук дверного колокольчика заставляет меня вздрогнуть.

– Извини, Кэтрин, кажется, пришел Герберт. Рада, что вы вернулись. Передай привет Джоаду.

С Остин на руках иду к дверям, вся еще во власти приятных воспоминаний, которые пробудил разговор с Кэтрин. Как видно, существуют два типа людей. Одних отели «все включено» приводят в восторг, на других нагоняют скуку. И может быть, люди, которые устают от навязчивого сервиса двадцать четыре часа в сутки, не такие уж безнадежные дураки?

Когда Остин засыпает, я на цыпочках возвращаюсь в гостиную. Герберт сидит на диване, потягивает шардоне и читает книгу, которую взял с моей полки. В груди у меня холодеет.

– Миссия выполнена? – Герберт поднимает голову и улыбается.

– Выполнена благополучно, – говорю я, скрестив пальцы.

Я опускаюсь на диван рядом с ним и смотрю, что он читает. Из всех моих книг он выбрал «Улисса» Джойса, возможно самую трудночитаемую из всех англоязычных книг.

– Когда я училась в Академии Лойолы, этот роман входил в обязательную программу. Господи, как я ненавидела эту тягомотину!..

– Я читал его давным-давно, – перебивает Герберт. – Интересно было бы перечесть вновь. Ты не одолжишь мне эту книгу?

– Конечно-конечно.

Я забираю книгу у него из рук и кладу на кофейный столик. Сочтя это сигналом к действию, он наклоняется, чтобы меня поцеловать. Я не сопротивляюсь. Как бы мне хотелось, чтобы от его поцелуя голова у меня пошла кругом и в животе начали порхать бабочки! Но ничего не происходит. Я слегка подаюсь назад. Надо сделать это одним рывком. Это все равно как сорвать с раны присохшую повязку.

– Герберт, нам больше не надо встречаться, – выдыхаю я.

– Что? – Его взгляд полон недоумения.

Слезы застилают мне глаза, губы дрожат.

– Герберт, мне очень жаль. Видно, я какая-то ненормальная. Ты замечательный человек. Я в жизни не встречала никого лучше тебя. Но…

– Ты меня не любишь. – Он произносит это тоном утверждения, а не вопроса.

– Сама не знаю, – шепчу я едва слышно. – Но я не хочу проверять, так это или нет, рискуя твоим счастьем… и своим тоже…

– Ты ничем не рискуешь… – Герберт осекается и, прикусив губу, поднимает взгляд к потолку.

Отвернувшись, я зажмуриваю глаза. Куда меня несет? Этот человек меня любит. Еще можно все исправить. Надо только засмеяться, обнять его и сказать, что это была глупая шутка. Но я сижу на диване, словно превратившись в изваяние, и молчу.

Герберт поднимается. Он пристально смотрит на меня, и печаль на его лице сменяется раздражением. Возможно, характер у него не такой мягкий, как мне казалось.

– Бретт, какого черта тебе нужно? – (Я и не догадывалась, что он способен говорить так резко.) – Мечтаешь встретить очередного ублюдка вроде твоего бывшего бойфренда? Скажи, ты этого хочешь?

Сердце мое колотится как бешеное. А Герберт-то, оказывается, не такой уж ангел во плоти. Кто бы мог подумать, что он умеет чертыхаться… Пожалуй, мне это даже нравится… Может, я поторопилась… А вдруг мой дурацкий поступок пойдет на пользу нашим отношениям…

Довольно, обрываю я себя. Решение принято. Подгоревший пирог невозможно испечь заново.

– Сама не знаю, чего я хочу.

Не скажешь же ему, что я мечтаю о чуде. О встрече, которая перевернет всю мою жизнь. О любви, которая захватит мою душу целиком.

– Бретт, ты совершаешь большую ошибку. Уверен, в глубине души ты сама понимаешь, что делаешь глупость. Не рассчитывай, что я буду ждать тебя всю жизнь. Одумайся, пока не поздно.

Каждая его фраза словно вытягивает воздух из моих легких. Вдруг я действительно пойму, что упустила свой счастливый шанс, но будет уже слишком поздно? В оцепенении я наблюдаю, как он пересекает комнату и снимает с вешалки плащ от «Барберри». Взявшись за дверную ручку, он поворачивается и смотрит в мое залитое слезами лицо:

– Бретт, я и правда люблю тебя. И Остин тоже. Поцелуй ее за меня. – С этими словами он выходит прочь и закрывает за собой дверь.

Я рыдаю в голос. Господи, что я натворила! Почему я прогнала мужчину своей мечты, своего мистера Барберри? Я сворачиваюсь клубочком в кресле у окна и смотрю на ненастное небо, словно в поисках ответа, спрятанного между серыми тучами. Где сейчас мама? Видит ли она меня? Впав в ступор, я сижу у окна несколько часов, надеясь услышать ласковый мамин голос: «Завтра мы снова увидим солнце, любовь моя».

Но меня окружает молчание.

Глава 30

Седьмого августа, вместо того чтобы сыграть свадьбу, как предлагал Герберт, я планирую отметить шестьдесят третий день рождения мамы. Утром в пятницу Джон и Зои прилетают в аэропорт О’Хара. На этот раз сцена встречи ничуть не похожа на ту, что разыгралась в Сиэтле. Несколько месяцев мы разговаривали по телефону почти ежедневно и теперь встречаемся, как родные. Поцелуям, объятиям и слезам нет конца. По пути в офис Брэда мы с Джоном болтаем без умолку, а Зои, сидящая на заднем сиденье, общается с Остин Элизабет.

– Ты моя сестренка, – говорит она, гладя крошечную ручку Остин.

– Племянница, – поправляет Джон, и мы оба смеемся; Джон поворачивается ко мне и спрашивает: – Как ты отнесешься к тому, что Остин будет называть меня дедушкой?

– Буду в полном восторге.

– Тогда, Бретт, зови меня папой.

Чаша моего счастья полна до краев.

Отец пожимает руку Брэду. Два главных мужчины в моей жизни наконец встретились. Зои новый знакомый заинтересовал куда меньше, чем впечатляющий вид на город, который открывается из его кабинета. Она стоит у огромного окна как зачарованная. Я тем временем усаживаюсь за стол красного дерева, тот самый стол, за которым сидела почти год назад, обиженная и растерянная. В тот день моя прежняя жизнь разлетелась на куски. Но теперь я ничуть об этом не жалею. Создавая себе новую жизнь, я стала намного сильнее, чем прежде. И уж конечно, намного счастливее.

Папа сидит рядом со мной, а Брэд подходит к окну и наклоняется к Зои:

– Зои, милая, а ты не хочешь прокатиться со мной в лифте? Я покажу тебе другое окно, еще круче.

Глаза Зои радостно блестят. Она бросает взгляд на папу, спрашивая разрешения.

– Конечно, лапочка. Только подожди немного. Сейчас мистер Мидар прочтет нам всем письмо, которое написала мама Бретт.

Брэд качает головой:

– На этот раз я не буду читать. Вы с Бретт прочтете сами, без свидетелей. Думаю, Элизабет хотела, чтобы все было именно так.

Взяв Зои за руку, он выходит из офиса и закрывает за собой дверь.

Я достаю письмо из конверта и кладу его на стол. Отец накрывает мою руку своей. Мы читаем письмо – про себя, в полной тишине.

Дорогая Бретт,

тридцать пять лет назад я дала обещание, о котором потом горько сожалела. Я обещала Чарльзу Болингеру скрыть, что он не отец тебе. Взамен он обещал относиться к тебе как к собственной дочери. Приходится признать, он не слишком хорошо выполнял свою часть договора. Но я привыкла держать слово и хранила тайну неукоснительно.

Множество раз мне хотелось открыть тебе правду. Я видела, что несложившиеся отношения с Чарльзом травмируют твою душу. Я просила его избавить меня от данного обещания, но он был непреклонен. То ли по глупости, то ли из чувства вины я покорялась ему и оберегала его достоинство. К тому же я понятия не имела, где находится твой настоящий отец, и боялась, что правда лишь усугубит твою душевную травму. Мне не хотелось укреплять тебя в сознании того, что ты не нужна отцу, кто бы им ни был.

Надеюсь, любовь моя, ты найдешь в себе силы простить и меня, и Чарльза. Прошу тебя, пойми, ему тоже было нелегко. Своим существованием ты постоянно напоминала ему о моей измене, поэтому он был не в состоянии увидеть, какая у него замечательная дочь. Но для меня ты стала подарком судьбы, главной радостью всей моей жизни, радугой, засиявшей в небе после бури. Господи, конечно, я не заслужила такого подарка! И все же частица человека, которого я любила, вернулась ко мне, и душу мою вновь наполнила музыка.

Представь себе, после того как мы расстались с твоим отцом – твоим настоящим отцом, – мой мир погрузился в тягостную тишину. Лишь много лет спустя я поняла, что пойти на разрыв его подвигли не эгоизм и юношеская безответственность, а самоотверженная забота о моем покое и счастье. Я любила его слишком отчаянно. Ради того, чтобы не разлучаться с ним, я была готова на все – даже на то, что впоследствии неминуемо разрушило бы мою душу. Он уберег меня от непоправимого шага, и я бесконечно благодарна ему за это.

Все мои попытки узнать хоть что-нибудь о твоем отце остались безуспешными. После развода с Чарльзом я даже наняла детектива, но поиски ни к чему не привели. Но сейчас, когда я пишу эти строки, интуиция подсказывает мне, что ты сумеешь его отыскать. Заранее радуюсь за вас обоих. Твой отец – исключительный человек. Бесспорно, всякая супружеская измена – это ложь и обман, способные отравить любое чувство. И все же моя любовь к твоему отцу была сильной и чистой, как ветер прерий.

Ты часто спрашивала меня, почему после развода с Чарльзом я не связала свою жизнь с другим мужчиной. Я всегда отшучивалась, говорила, что в этом нет необходимости, так как у меня уже есть любовь всей моей жизни. И это было правдой.

Дорогая моя доченька, спасибо тебе за то, что ты связала наши жизни воедино. Все самое хорошее в тебе – доброту, расположенность к людям, легкий характер – ты получила от него в наследство. Я признательна вам обоим, ибо благодаря вам я узнала, что такое любовь.

Навеки твоя.

Мама

В субботу в доме на Астор-стрит царит оживление. Окажись среди нас мама, она бы радовалась тому, что прежние любовь и дружба встретились с нынешними, а некогда разрозненная семья воссоединилась. Кэрри и ее выводок прибыли сразу после полудня. Вскоре вслед за ними приехали родители Кэрри. Пока мы с Кэрри и Стеллой готовим на кухне лазанью, Мэри, Дэвид и Джон, сидя на террасе, потягивают бренди и хохочут, вспоминая былые времена в Роджерс-Парке. Остин, сидя в качалке у окна, грызет резиновую рыбку и наблюдает, как дети Кэрри и Зои играют во дворе в классики.

Кэрри решает приготовить свое коронное блюдо – шоколадный торт без муки.

– Надо правильно рассчитать время, чтобы подать его на стол теплым.

– У меня уже слюнки текут, – улыбаюсь я. – Миксер стоит в шкафу над плитой.

– Пойду накрою на стол, – предлагает Стелла, но через несколько мгновений она окликает меня из столовой. – Бретт, где у тебя лежат скатерти и салфетки?

– Господи, вот раззява! – Я ударяю себя по лбу. – Я забыла забрать скатерти из химчистки.

Стелла входит в кухню со стопкой бумажных салфеток и пеленок:

– Не переживай, это вполне сойдет.

– Нет, я хотела, чтобы сегодня на столе была ирландская скатерть, вышитая вручную. Мама всегда использовала ее в особо торжественных случаях. А сегодня именно такой случай! – Я бросаю взгляд на часы. – Пожалуй, я сгоняю в химчистку. Буду через полчаса.

Как и положено в августе, день сегодня теплый и ясный, по лазури неба проплывают белоснежные перистые облака. Прогноз погоды пугает грозами и резким похолоданием, но пока в это трудно поверить. Мурлыча под нос «What a Wonderful World», я бодро шагаю по тротуару. Впереди бежит Руди, Остин дремлет в рюкзачке-кенгурушке у меня на груди.

У самой химчистки Мойера на скамейке сидит эффектная блондинка, у ее ног – черный лабрадор на поводке.

Руди обнюхивается с дружелюбным псом и начинает слегка задирать его, надеясь затеять игру.

– Прекрати, Руди! Веди себя хорошо! – Я привязываю поводок к скамейке, улыбаюсь блондинке, но она сосредоточенно пялится на экран своего мобильника и не замечает ничего вокруг.

Я вхожу в химчистку. Звон колокольчика сообщает о моем приходе. Скоро пять, рабочий день заканчивается. Кроме меня, в химчистке всего один клиент, высокий мужчина с темными волнистыми волосами. Он болтает с приемщицей за прилавком, точнее, слушает ее болтовню. Я упираюсь взглядом ему в затылок и мысленно приказываю: «Заканчивай разговоры и уходи!» Но он, не поддаваясь моему гипнозу, хохочет над какой-то шуткой приемщицы. Наконец протягивает ей квитанцию. Она отправляется на поиски его вещей и через несколько секунд возвращается с плащом, упакованным в пластиковый пакет.

– Как новенький, – говорит она и вешает плащ на металлический кронштейн.

Я смотрю на плащ… потом на мужчину… и снова на плащ…

Да это же плащ от «Барберри», столь хорошо мне знакомый.

– Выглядит отлично, – говорит его владелец.

Голова у меня идет кругом. Вдруг это мистер Барберри? Нет, я уже убедилась, что подобных плащей на свете немало.

Он расплачивается и забирает свой плащ.

– Спасибо, Мерилин. Хороших выходных.

Он поворачивается. Взгляд карих глаз с золотыми искорками падает на Остин.

– Привет, котенок! – говорит он.

Остин таращит на незнакомца глазенки и расплывается в улыбке. Он тоже улыбается, вокруг его глаз лучиками разбегаются морщинки. Но вот он поднимает взгляд на меня. Сначала в глазах его плещется растерянность, потом вспыхивает огонек узнавания.

– Мы с вами уже встречались! – восклицает он. – Я давно вас преследую. Сначала пролил кофе на ваше пальто. Помните, мы столкнулись в дверях вашего дома. Потом я видел вас утром у озера, когда совершал пробежку.

Слушая его глубокий волнующий голос, я не могу отделаться от ощущения, что передо мной – старый друг. А ведь мы с ним практически не знакомы.

– В последний раз я видел вас на железнодорожной платформе. Вы не успели вскочить в отходящий поезд и ужасно расстроились… – Он качает головой, словно смутившись. – Наверное, вы этого не помните…

Сердце мое ухитряется стучать где-то в висках. Отчаянно хочется признаться, что я расстроилась по одной-единственной причине – в отходящем поезде ехал он. Но я ограничиваюсь тем, что киваю:

– Почему же, я помню.

Он чуть придвигается ко мне:

– Правда?

– Конечно.

Он улыбается и протягивает мне руку:

– Думаю, настало время познакомиться. Меня зовут Гаррет. Гаррет Тейлор.

Я хватаю ртом воздух, как пойманная рыба.

– Вы… доктор Тейлор? – выдыхаю я, обретя дар речи. – Психиатр?

– Он самый, – удивленно кивает он. – А откуда вы меня знаете?

Время останавливается. Так вот почему его голос показался мне знакомым. Господи, неужели подобные совпадения бывают?! Доктор Тейлор и мистер Барберри – одно и то же лицо. Гаррет – вовсе не старый пень. Он видный мужчина слегка за сорок, у него нос с небольшой горбинкой и маленький шрам на скуле. В жизни не встречала такого привлекательного лица. В груди у меня порхают разноцветные колибри. Я пожимаю его руку и смеюсь:

– Гаррет, это я, Бретт Болингер.

– Господи боже! – У него глаза лезут на лоб. – Поверить не могу. Бретт, вы не представляете, как часто я о вас думал. Хотел позвонить вам, но потом решил, что вам это может показаться… – Он осекается, недоговоренная фраза повисает в воздухе.

– Мне казалось, вы должны быть намного старше, – признаюсь я. – Вы рассказывали, ваша мама начала работать учительницей еще в сороковых годах, а сестры уже на пенсии.

– Между младшей из моих сестер и мной разница в девятнадцать лет, – усмехается он. – Мое появление на свет стало для родителей сюрпризом.

Видно, он с детства обожает делать сюрпризы. Сегодня сделал сюрприз мне.

– Вы живете где-то поблизости? – спрашиваю я.

– На Гете-стрит.

– А я на Астор-стрит.

– Всего в одном квартале от меня.

– На самом деле, это дом моей матери. Этой зимой я переехала в Пилсен.

Гаррет протягивает Остин мизинец, и она за него хватается.

– За то время, как мы с вами не общались, у вас появился ребенок, – говорит он, и в голосе его слышится легкая грусть. – Поздравляю!

– Позвольте вам представить Остин Элизабет.

Гаррет гладит шелковистые кудряшки Остин и улыбается, но радостные огоньки в его глазах гаснут.

– Очаровательная малышка, – говорит он и переводит взгляд на меня. – Теперь вы счастливы. Я это вижу.

– Счастлива до одурения.

– Насколько я понимаю, ваш список жизненных целей почти выполнен. Рад за вас, Бретт. – Он сжимает мою руку. – Как все же удачно вышло, что мы наконец встретились. Желаю вам, чтобы в вашей семье царили счастье и взаимопонимание.

С этими словами Гаррет поворачивается. Если он сейчас уйдет, возможно, я больше никогда его не увижу! Он уже берется за дверную ручку.

– Помните Санквиту? – почти кричу я. – Мою ученицу, девочку, страдавшую болезнью почек?

– Девочку из приюта? – Он поворачивается.

– Да, – киваю я. – Она умерла весной. А это ее ребенок.

– Мне очень жаль. – Гаррет возвращается ко мне. – Значит, вы Остин удочерили?

– Бумажной возни было много, но на прошлой неделе все благополучно завершилось.

– Малышке повезло, – улыбается он.

Мы смотрим друг на друга не отрываясь, пока Мерилин не подает голос из-за прилавка:

– Не хочу мешать вашему увлекательному разговору, но химчистка закрывается.

– Ох, простите. – Я начинаю рыться в карманах в поисках квитанции, нахожу, отдаю Мерилин и поворачиваюсь к Гаррету. – Послушайте, – говорю я, надеясь, что он не замечает, как мое сердце колотится под тонкой футболкой, – если на сегодняшний вечер у вас нет каких-нибудь интересных планов, приходите ко мне. Я устраиваю небольшую вечеринку в честь дня рождения мамы. Будут только родственники и самые близкие друзья. Если вы заглянете, мне будет очень приятно. Астор-стрит, тринадцать.

– Увы, сегодня я занят, – говорит он, и лицо его выражает искреннее сожаление.

Взгляд его невольно устремляется к окну. Я смотрю в том же направлении. Блондинка с черным лабрадором уже убрала свой мобильник. Она стоит у окна и смотрит на нас… Наверное, пытается понять, с кем так заболтался ее бойфренд, а может, и муж…

– Ничего страшного, – бормочу я, ощущая, как щеки мои вспыхивают румянцем.

– Я должен идти, – кивает Гаррет. – А то мой пес совсем извелся от ожидания.

Словно впав в ступор, я смотрю в окно на красотку-блондинку. Да, кое-кто совсем извелся от ожидания. И этот кто-то совершенно не похож на собаку.

Мерилин возвращается и кладет на прилавок пакет с чистыми скатертями.

– С вас семнадцать пятьдесят.

Я роюсь в кошельке, достаю деньги и снова смотрю на Гаррета.

– Здорово, что мы встретились, – говорю я, изо всех сил пытаясь придать голосу беззаботность. – Всего наилучшего.

– И вам того же.

Помедлив долю мгновения, он открывает дверь и уходит.

Легкие перистые облака сменились свинцовыми тучами, плотно затянувшими небо. В каждой из этих туч таятся дождевые потоки, которые вот-вот извергнутся на землю. Я глубоко вдыхаю тяжелый предгрозовой воздух и стараюсь идти как можно быстрее. Надо успеть домой до того, как разразится ливень.

По пути кляну себя на чем свет стоит. И зачем я только открыла свой дурацкий рот? Что Гаррет мог подумать о женщине, пригласившей на семейный праздник едва знакомого человека? Разумеется, он счел меня навязчивой идиоткой. И это вполне соответствует действительности. С чего я решила, что он свободен? Такие мужчины, как Гаррет, не бывают одинокими. Он слишком привлекателен, чтобы позволить ему гулять на свободе. К тому же он классный доктор. Неудивительно, что все наши попытки встретиться заканчивались неудачей. Наверняка все препятствия подстраивала мама – хотела уберечь меня от этого воплощения мужских совершенств, которое никогда не будет мне принадлежать. Неужели на свете нет симпатичного парня, предназначенного для меня? Симпатичного и к тому же одинокого? Способного полюбить не только меня, но и Остин?

Образ Герберта Мойера предстает перед моим мысленным взором во всей красе.

В доме пахнет чесночным соусом, из кухни доносятся оживленные голоса и взрывы смеха. Я отцепляю поводок от ошейника Руди, отчаянно пытаясь прогнать грустные мысли. Кто бы мог подумать, что долгожданная встреча с доктором Гарретом обернется столь горьким разочарованием? Хватит скулить, одергиваю я себя. Сегодня день рождения мамы, и я не должна испортить праздник.

Брэд вылетает из гостиной и забирает у меня скатерти:

– Только что звонила Дженна. Самолет прибыл вовремя, и она уже едет сюда.

– Ура! Значит, скоро все будут в сборе.

Я достаю Остин из кенгурушки и поворачиваюсь к Брэду спиной, чтобы он расстегнул застежку.

– А Зои только что рассказала мне о своей лошадке по имени Плутон. – Брэд устремляет на меня пристальный взгляд. – По словам твоего отца, Нельсон-центр смог возобновить программу лечебной верховой езды благодаря щедрому пожертвованию какого-то неизвестного благотворителя. – Он наклоняется и шепчет мне на ухо: – Что ты продала на этот раз, Б. Б.? Очередной «Ролекс»?

– Напрасно ты думаешь, что у меня целый склад «Ролексов», – усмехаюсь я. – Пришлось немного пощипать свой пенсионный фонд. Ради того, чтобы Зои каталась верхом, можно заплатить налоговый штраф.

– Поздравляю! Цель номер четырнадцать блистательно выполнена! К счастью для тебя, лошадь не пришлось держать в ванной. Все довольны, пострадавших нет! – Брэд хохочет, и я невольно расплываюсь в улыбке. – Нет, пострадавшие все-таки есть! – спохватывается Брэд. – Помнишь Леди Лулу, лошадь из приюта, которую нам предлагали забрать? Бедная старая кляча! – вздыхает он и смахивает воображаемую слезу. – Боюсь, она окончила свои дни на фабрике по производству клея.

– Могу тебя утешить. Леди Лулу несколько месяцев назад нашла заботливых новых хозяев.

– Подожди. Ты что, следила за ее судьбой?

– Ну, следила – это очень сильно сказано, – пожимаю я плечами. – Просто позвонила в приют и спросила, как она поживает. Испытала огромное облегчение, узнав, что ее забрали.

– Да, детка, твои подвиги производят впечатление. – Брэд поднимает большой палец. – Список почти выполнен. Горжусь тобой!

– Смотри не лопни от гордости прежде времени. Осталась самая трудная цель. – Я вновь ощущаю боль от раны, нанесенной моему самолюбию сегодня, и с трудом подавляю тяжкий вздох. – Мне остался всего месяц на то, чтобы влюбиться по уши.

– Послушай, я об этом уже думал. Ты ведь любишь Остин, верно? Я хочу сказать, может быть, это и есть та любовь, о которой мечтала для тебя твоя мама? Любовь, от которой замирает сердце? Любовь, когда один человек готов умереть за другого?

Я опускаю взгляд на личико дочки. Конечно, я готова за нее умереть. Если я сейчас скажу «да», мы прочтем письмо под номером семнадцать. Я куплю мамин дом, и к назначенному сроку все мои цели будут выполнены. Мы с Остин получим наследство, которое обеспечит наше будущее.

Я уже открываю рот, чтобы произнести «да». И вдруг перед глазами у меня возникает четырнадцатилетняя девчонка, которой я была когда-то. Она смотрит на меня, не отрываясь, и взгляд ее умоляет не отказываться от мечты. В голове звучит мамин голос: «В любви никогда нельзя идти на компромисс».

– Спасибо за идею, Мидар. Но я еще немного подожду.

– Ну, я только…

– Знаю, – улыбаюсь я. – Ты хочешь мне помочь. И я ценю это, можешь не сомневаться. И все же я хочу достичь всех целей, сколько бы времени это ни заняло. Наследство тут ни при чем. Я не хочу разочаровать маму – и ту девчонку, которой была когда-то. – Я целую шелковистую макушку Остин. – Станем мы миллионерами или нет, все равно мы будем счастливы.

Лазанью покрывает аппетитная коричневая корочка, на столе – изысканная вышитая скатерть. После того как серебряное блюдо с лазаньей занимает почетное место в центре стола, Кэтрин зажигает свечи, а я выключаю электричество. Перед грозой в воздухе витает аромат лаванды. Будь среди нас мама, она захлопала бы в ладоши и воскликнула: «Дорогие мои, как красиво!» Душу мою одновременно переполняет гордость и пронзительная горечь утраты.

От размышлений меня отвлекает оглушительный раскат грома. Вслед за раскатом на землю низвергаются сплошные потоки дождя, струи барабанят по оконным рамам. Мамин любимый дуб раскачивается и шумит под порывами ветра. Сразу становится так свежо, что руки мои покрываются мурашками.

– Обед готов! – провозглашаю я.

Люди, которых я люблю, люди, которые любят меня и любили мою маму, усаживаются за огромный стол красного дерева. Джей отодвигает стул для Шелли и, когда она садится, наклоняется и целует ее в шею. Кэрри и ее семейство занимают другой конец стола, дети спорят, кто будет сидеть рядом с Зои. Дженна, усаживаясь рядом с Брэдом, рассказывает ему, как перенесла перелет. Я беру папу за руку и веду его на место во главе стола, которое принадлежит ему по праву. Мэри и Дэвид устраиваются рядом с Джоадом. Моя маленькая дочурка дремлет на руках тети Кэтрин. Джоад предлагает отнести Остин в кроватку, но Кэтрин и слышать об этом не хочет. Мы с Кэтрин встречаемся взглядами и улыбаемся друг другу. Хотя мы совершенно не похожи, нас объединяет общая любовь.

Когда все усаживаются, я занимаю место во главе стола, напротив отца.

– Хочу предложить тост! – говорю я, поднимая бокал. – За Элизабет Болингер, необыкновенную женщину. Некоторым из нас она была матерью…

Предательская дрожь в голосе заставляет меня умолкнуть.

– Некоторым была прекрасным другом, – подхватывает Дэвид, кивая мне.

– Для кого-то она стала любовью всей жизни, – произносит Джон. Голос его тоже дрожит.

– А для кого-то – замечательным боссом! – добавляет Кэтрин, и мы все смеемся.

– Среди нас есть три человека, которым она приходится бабушкой! – завершает Джей.

Я нахожу глазами Тревора, Эмму, Остин.

– За Элизабет! – произношу я. – За удивительную женщину, которая была важной частью жизни каждого из нас.

Мы встаем и чокаемся. К звону бокалов присоединяется звон дверного колокольчика. Тревор соскакивает со стула и несется в холл вслед за Руди.

– Кто бы там ни был, скажи ему, что мы обедаем, – напутствует его Джоад.

– Правильно, – подхватывает Кэтрин и бросает взгляд на теплый комочек, свернувшийся у нее на коленях. – Малышка Остин не хочет, чтобы ее беспокоили в обеденное время.

Мы передаем друг другу тарелки, я накладываю Зои салат. Через минуту Тревор возвращается, довольный тем, что прекрасно выполнил поручение.

– Кто это был, солнышко? – спрашиваю я.

– Какой-то доктор, – отвечает мой племянник. – Я велел ему уходить.

– Доктор Мойер? – спрашивает Джей.

– Угу, – отвечает Тревор, грызя хлебную палочку.

Джей смотрит в окно, по которому стекают дождевые капли:

– Кто бы мог подумать, явился Герберт!

Он вскакивает из-за стола, едва не опрокинув свой стул, и уже хочет бежать к дверям. Потом, спохватившись, поворачивается ко мне:

– Ты его приглашала?

– Нет, – качаю я головой, встаю и откладываю салфетку. – Но еды у нас более чем достаточно. Сиди, Джей. Пойду приведу его.

Через двадцать секунд я уже в холле. Мысли мои играют друг с другом в чехарду. Господи боже! Герберт решил прийти именно в тот день, который, как он надеялся, станет днем нашей свадьбы. Быть может, это знак, который послала мне мама? Быть может, она не хочет, чтобы мы с Остин остались без мужской помощи и поддержки. Она считает, я должна дать Герберту еще один шанс. Может быть, на этот раз я все же сумею высечь из своей души магическую искру любви.

Я открываю дверь, и в дом врывается ветер. На заднем дворе звенят мамины китайские колокольчики. На крыльце никого. Ветер треплет мои волосы, я безуспешно пытаюсь их пригладить. Куда делся Герберт? Дождь хлещет меня по лицу, не дает ничего разглядеть толком. Я решаю вернуться в дом, но прежде, чем закрыть дверь, вижу его. Он переходит улицу под большим черным зонтом.

– Герберт!

Он поворачивается. На нем плащ от «Барберри», в руке – букет полевых цветов. Я возвращаюсь на крыльцо, невзирая на дождь и ветер. Теперь я вижу, что на лице его сияет улыбка.

Я сбегаю по ступенькам и бросаюсь ему навстречу. Через несколько мгновений моя шелковая блузка промокает насквозь, но мне на это наплевать.

Он, смеясь, бежит ко мне. Оказавшись рядом, он укрывает меня под своим зонтом. Мы так близко друг к другу, что я вижу свежий порез от бритья у него на подбородке.

– Вот не ожидала, что ты придешь, – шепчу я.

Гаррет Тейлор улыбается и вручает мне букет промокших цветов:

– Я отменил свои планы. Не отложил на другой день, а именно отменил. Навсегда.

Сердце мое отплясывает какой-то буйный танец.

– Может, не стоило этого делать? – бормочу я, пряча лицо в ярко-красные маки.

– Стоило.

Он глядит на меня не отрываясь и убирает мне за ухо прядь намокших волос:

– Я не мог допустить, чтобы наша встреча в очередной раз не состоялась. И я не мог больше ждать ни дня, ни минуты. Я должен немедленно рассказать тебе, как скучал по забавной учительнице, с которой так приятно было болтать по телефону. Должен рассказать, что я с первого взгляда влюбился в прекрасную незнакомку, с которой сталкивался то в дверях дома, то на беговой дорожке, то на платформе. – Он улыбается и большим пальцем гладит меня по шее. – Сама понимаешь, когда сегодня выяснилось, что эти две – одна и та же женщина, у меня не оставалось другого выхода, кроме как примчаться на твой зов, – произносит он чуть охрипшим голосом. – Знаешь, у меня перед глазами до сих пор стоит печальная картина: мой поезд отходит от станции, а женщина моей мечты стоит на платформе и машет на прощание.

Он сжимает меня в объятиях, и я чувствую, что наконец оказалась в том месте, куда стремилась всю жизнь.

– В тот день я бежала за поездом, потому что увидела тебя, – шепчу я, уткнувшись носом в его грудь. – А ехать мне нужно было в другую сторону.

Он чуть отступает, берет меня за подбородок указательным пальцем и смотрит мне прямо в глаза, а потом приникает к моим губам долгим, медленным, упоительным поцелуем.

– Ты меня все же поймала, – говорит он.

Взявшись за руки, мы поднимаемся по ступенькам крыльца. У Гаррета в свободной руке черный зонтик, у меня – букет цветов.

Прежде чем войти в дом, я смотрю на небо. Серебряный зигзаг молнии разрезает свинцовую завесу туч. Будь рядом мама, она погладила бы меня по руке и сказала: «Не бойся, дорогая, завтра мы снова увидим солнце».

А я ответила бы, что счастлива даже под дождем.

Эпилог

Я стою перед зеркалом в комнате, которая прежде была маминой спальней. Теперь она выглядит иначе, повсюду – следы моей новой жизни. И все же комната хранит мамин аромат, и всякий раз, входя сюда, я ощущаю ее присутствие. Этот дом пропитан ею насквозь. Стоит мне опуститься на ее кровать, я обретаю покой и утешение. Но в отличие от тех горестных дней, что я пережила почти два года назад, утешение мне теперь требуется редко.

Я застегиваю жемчужное ожерелье. Из детской – бывшей моей комнаты – доносится смех моей дочки. Я улыбаюсь и в последний раз бросаю взгляд на свое отражение в зеркале. Неожиданно в зеркале появляется счастье моей жизни. Я поворачиваюсь, испытывая поистине райское блаженство.

– Кто принес мою большую девочку? – спрашиваю я у Остин.

– Папа, – отвечает дочка.

В нарядном платьице с оборочками и в шапочке в горошек она просто куколка.

Гаррет целует ее в щечку и указывает на меня:

– Посмотри, какое у мамочки красивое белое платье. Наша мама – красавица, правда?

Остин хохочет и утыкается личиком ему в шею. Поразительно умный ребенок! Я следую ее примеру и тоже тычусь носом в его загорелую шею. В ослепительно-белой рубашке и элегантном черном костюме он выглядит потрясающе.

Гаррет обнимает меня за плечи:

– Сегодня – особенный день. Нервничаешь?

– Ни капельки. Только слегка волнуюсь.

– И я тоже. – Он наклоняется и целует меня в ухо. – Я не заслуживаю такого счастья. Заслужить такое счастье совершенно невозможно.

По спине моей пробегают мурашки.

Мы уже садимся в машину, и тут я вспоминаю, что не взяла программку церемонии. Пока Гаррет устраивает Остин в детском креслице, я возвращаюсь в дом.

Сейчас в доме стоит полная тишина – ни лепета Остин, ни чудесного смеха Гаррета. Стопка бумажных листов лежит на столике в гостиной, именно там, где я их оставила. Я беру их и поворачиваюсь, чтобы уйти, но мой взгляд падает на мамину фотографию. В глазах ее светятся искорки, словно она радуется, глядя на меня. Да, если бы она оказалась сейчас рядом, то была бы очень рада.

– Пожелай мне удачи, мама, – шепчу я.

Я беру одну программку из стопки и кладу ее рядом с фотографией.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, СЕДЬМОЕ АВГУСТА В ЧАС ДНЯ СОСТОИТСЯ ЦЕРЕМОНИЯ ОТКРЫТИЯ ДОМА САНКВИТЫ УЛИСС-АВЕНЮ, 749, ЧИКАГО НОВЫЙ ПРИЮТ ДЛЯ ЖЕНЩИН С ДЕТЬМИ

Закрываю дверь и бегу к машине, где ждут меня двое – мой муж и моя маленькая дочь. Те, кого я люблю так, что у меня останавливается сердце. Те, за кого я готова умереть.

Благодарности

Никогда прежде я не ощущала, что «благодарность» – слишком слабое слово для выражения моих чувств. Но до тех пор, пока люди не изобрели более адекватного слова, приходится довольствоваться тем, что есть.

Благодарю моего замечательного агента Дженни Бент за то, что она предоставила шанс неизвестному автору со Среднего Запада и помогла мне осуществить мою мечту. Выражаю признательность Николь Стин, взявшую на себя решение всех деловых вопросов. Приношу множество благодарностей Кэрри Ханиган и Андреа Барцви, которые тоже поверили в «Список заветных желаний». Огромное спасибо Брэнди Риверсу из «The Gersh Agency», а также многочисленным зарубежным агентам и редакторам, благодаря которым произошло то, о чем я даже не мечтала: мой роман увидел свет в разных странах.

Моя глубочайшая признательность и восхищение Шоне Саммерс, моему фантастическому редактору, ее суперпрофессиональному ассистенту Саре Мерфи, а также всей команде «Random House Publishing Group». Их знания и опыт сопоставимы только с их невероятной добротой.

Отдельное спасибо моей первой читательнице – моей милой маме. Прочтя роман, она оставила на моей голосовой почте такое восторженное сообщение, что я не решалась стереть его целых полгода. Спасибо папе, чья неколебимая вера в мой успех наполнила меня стойкостью и упорством. Спасибо моей тете Джеки Мойер, проглотившей мою книгу с особой жадностью, за ее бурные похвалы и бесценные советы.

Фридрих Ницше как-то сказал: «Хороший писатель черпает не только из собственной души, но и из душ своих друзей». Когда я писала эту книгу, мои друзья служили мне источником вдохновения. Моя особая признательность тем, кто прочел рукопись задолго до того, как я осмелилась называть себя писателем. Спасибо моей замечательной подруге Эмми Бейли-Олл. Она так часто подсказывала мне нужное слово или фразу, что я могу назвать ее своим соавтором. Мои чудесные друзья Шерри Брайанс Бейкер и Синди Везерби Тусиньо сумели убедить меня в том, что мне действительно есть что сказать. Благодарю мою дорогую подругу и невероятно талантливого писателя Келли О’Коннор Макнис за ее щедрые похвалы и руководство, а также за то, что она вдохновила меня встать на этот чудесный путь. Спасибо удивительной Пэт Косциа за ее беспримерный энтузиазм. Спасибо Ли Вернаско, в свои девяносто два года ставшей самым старшим и самым увлеченным моим читателем. Вы для меня настоящий источник вдохновения. Благодарю милую Нэнси Шерцинг за то, что предложила мне своих очаровательных дочерей в качестве читателей. Клэр и Кэтрин, ваши замечания были самыми ценными из всех, что я получила. Спасибо!

Я очень признательна девчонкам из салона «Меридиан»: Джони, Карлине и в особенности Меган – за то, что они передали мою рукопись множеству своих знакомых и позволили мне почувствовать себя настоящим писателем. Благодарю Мишель Бернетт, сказавшую Биллу, что после работы она должна срочно мчаться домой, чтобы дочитать мой роман. Благодарю несравненную Эрин Браун, чьи редакторские услуги были лучшей инвестицией, которую я когда-либо сделала. Спасибо Линде Пекхем и Деннису Хинрихсену, которые учили меня писательскому ремеслу. Без них эта книга никогда не была бы написана. Спасибо моим помощникам Ли Ривз и Стиву Роллу, многократно превосходящих меня талантом. Благодарю судьбу за то, что она послала мне еще одного помощника – Эда Нунана, который превратил совместную работу в наслаждение. Моя особая признательность Морин Диллон и Кэти Марбл, которые терпеливо разъясняли особенности работы отделения интенсивной терапии новорожденных.

Приношу глубочайшую благодарность моему замечательному мужу Биллу. Твоя любовь, поддержка и гордость заставляют мое сердце петь. Если бы не ты, эта книга никогда не была бы написана.

Смиренно благодарю всех богов и богинь, ангелов и святых за то, что они ответили на мои молитвы. Благодарю всех людей, проявивших интерес к моей книге. Я бы хотела перечислить всех, но боюсь кого-нибудь пропустить. Но знайте: я люблю вас всех. Спасибо тебе, дорогой читатель, за то, что ты сделал меня частью своей жизни, пусть всего на день, на неделю или на месяц. Я счастлива, что смогла поделиться с тобой тем, что мне дорого.

Эта книга – для тех женщин и девушек, для которых слово «мечта» не пустой звук, а руководство к действию.

Примечания

1

Спасибо (япон.).

Content

Лори Нельсон Спилман
Список заветных желаний

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Благодарности

Примечания