Сергей Зверев

Могила для бандеровца

Глава 1

Страшная черная беда, навалившаяся на страну в далеком 1941 году, ушла. Теперь уже далеком — потому что за эти четыре тяжелейших года каждый советский человек прожил еще одну жизнь и в судьбе каждого появились понятия «до войны» и «после». Невыносимыми страданиями, горем, коснувшимся каждой семьи в стране, прошла война по городам и селам. Прошла и схлынула, оставив сожженные города, братские могилы солдат, изуродованную, как шрамами, окопами и воронками землю. И еще больше шрамов война оставила в душе каждого человека, пережившего ее.

Но как удивительно, ведь прошло чуть больше года, как были освобождены Красной армией области на западе Украины, а здесь уже снова цвели майские сады, заиграли патефоны в открытых окнах домов за тюлевыми занавесочками. Опять по вечерам на улицах стали появляться стайками девушки с нарядными косынками на плечах, запели на лавочках у калиток домов песни. А в городских парках по воскресеньям, как и до войны, стали играть духовые оркестры, закружились карусели, заработали кинотеатры и танцплощадки.

В оживших, облегченно вздохнувших городах и поселках уже восстанавливались и запускались заводы, начинали работать шахты, выезжали в поля трактора. И немногие знали, что с окончанием войны ее тень еще не покинула Западную Украину, еще шепчутся ночами по углам да за плотно занавешенными окнами люди, которые по-прежнему жаждут крови и смерти. Люди, которым ненавистно все советское, все русское. С разгромленными армиями вермахта не ушли недобитки и предатели, готовые поклониться в ноги любому подонку и мерзавцу, лишь бы он помог им добраться до власти, оторвать от большой и сильной страны Украину.

И опять по ночам гремят выстрелы, убивают, режут и жгут. И так же, как раньше, плачут матери, жены и дети по погибшим, зверски замученным. Выходят из лесов люди с немецкими автоматами и в немецких френчах, с ненавистью в глазах и чернотой в сердце. И бьют подло исподтишка в спину. Убивают одиноких военнослужащих, участковых милиционеров, партийных и советских активистов. Жгут склады и советские учреждения, пытаются посеять страх в сердцах людей, вынесших на своих плечах страшную войну.

Ночь была лунная и тихая. Ни шелеста листьев, ни крика птиц. Только неугомонные сверчки пели свои нескончаемые песни, баюкая травинки. На опушке березовой рощи неподалеку от села Иванци появились трое вооруженных людей. Один, крепкий молодой мужчина в пиджаке, под которым угадывался засунутый под ремень пистолет, пожевывая травинку, посмотрел по сторонам, потом махнул своим спутникам, чтобы следовали за ним. Другие двое были вооружены немецкими автоматами, хотя и одеты в гражданскую одежду: на парне — вельветовая куртка, а бородатый мужик был в безрукавке. У обоих на головах мягкие немецкие форменные фуражки с жестяными трезубцами вместо кокарды.

Перейдя дорогу, краем леса вооруженные люди пошли к спящему селу. Собаки не лаяли, потому что не было собак — всех за войну перестреляли немцы, а другие так и не прижились. Почти во всех хатах было темно. Только в двух или трех еле мерцал огонек. То ли мать дитя баюкала, то ли из стариков кому не спалось. Возле невзрачной хаты с покосившимся забором на ступенях крыльца сидел старик с седой головой, куривший трубку. Когда молодой мужчина, по-хозяйски отворив калитку, вошел во двор, он поднялся со ступеней, поправил накинутый на плечи старый вытертый кожух и сказал:

— Припозднился ты что-то, — затем внимательно посмотрел вдоль улицы в одну сторону, потом в другую. — Я уж подумал, не случилось ли чего.

— Что может случиться, Порфирий, — заносчиво ответил мужчина, подходя и пожимая ему руку. — Я в этих местах хозяин, мне бояться нечего.

— Хозяева по ночам не ходят, — проворчал Порфирий, отступая в сторону и пропуская гостя в хату.

— Ты что? — вдруг рассвирепел мужчина, схватив старика за ворот рубахи. — Ополоумел? Временно это, таиться надо, пока мы силу не взяли. А потом посмотрим еще, кто тут хозяин и какая здесь власть будет!

— Ну-ну, будет тебе, — спокойно ответил старик, выдирая рубаху из кулака гостя. — Ты бы в дом вошел, Вадим. Чего на улице-то?

Молчаливая старуха быстро выставила на стол дымящуюся картошку, порезанное дольками сало, квашеную капусту, домашний хлеб. Гость, войдя в хату, первым делом припал к крынке с холодным молоком. Выпив почти половину, вытер ладонью губы и произнес:

— Вот чего в лесу точно не хватает, так это холодного молока. Наливай, Порфирий, выпьем за наших героев, что воюют с коммунистами и как звери живут в лесу.

После первой стопочки почти сразу налили вторую. Гость накинулся на еду, а старуха собрала в рушник немного картошки с салом и вышла передать двум другим, оставшимся сторожить на улице. У хозяина развязался язык, и он принялся вспоминать добрые панские годы, когда у него было два десятка работников, десятки голов скота и каменный дом. Гость ел жадно и ухмылялся. Потом вдруг отстранился, полез за папиросами.

— Ты не причитай, Порфирий, — прервал он старика, — лучше расскажи, что нового в селе.

— Да что у нас может быть нового, Вадим? У кого хозяйство, тот урожая ждет, скот пасет. Травы в этом году обещают быть богатыми.

— Ты все о хозяйстве, — криво усмехнулся гость. — А как у тебя тут коммунисты и их прислужники поживают?

— Ты, это, Вадим, — насторожился старик, — не думай даже. Ты уйдешь, а с меня потом спросят. У кого Коломиец харчи берет, кто его горилкой и салом потчевал? Старый Порфирий Бочар!

— Кто тебя тронет? — захохотал Вадим. — Тут на десятки верст ни одного милиционера, ни одного энкавэдэшника не сыщешь. Боятся они в эти места заезжать. И спрашивать с тебя побоятся. Вдруг я к ним следующей ночкой наведаюсь да кишки по всему тыну размотаю, чтобы другим видно было красное нутро!

— Тише, Вадим, тише! Слышал я, что в Котляр аж три машины с автоматчиками приехали. Или после того случая, когда убили чекиста ихнего с любовницей, или по другому делу, не знаю. Да только неспокойно у нас тут. Ты бы осторожнее ходил-то по ночам. Сначала бы прислал кого, чтобы разведали, нет ли тут военных, а уж потом и сам приходи.

— Еще какие новости? — перебил старика Коломиец.

— К Наумову, соседу моему, сын приехал. Говорит, из самого Львова. Учитель он у него там или еще кто-то.

— Зачем приехал? — нахмурился гость.

— Вроде бы погостить.

— А ну, пошли!

Старик только покачал головой, когда бандеровцы направились по улице к хате Наумовых. Шли осторожно, оглядываясь, прижимаясь к плетеным тынам.

У старика Иосифа уже спали. Внучка Оксана лет десяти, лишившаяся родителей за войну, да сын Глеб, приехавший навестить отца из областного центра. Вечеряли долго, много говорили. Глеб рассказывал, как сейчас в городе, как советская власть поднимает жизнь послевоенную, как отстраиваются дома, заводы. Как возвращаются фронтовики и засучивают рукава. Рассказывал Глеб и о преступлениях националистов из бандеровского подполья. Убивают в спину, взрывают, вредят. Много от них еще беды, но, говорят, из Москвы пришел приказ не щадить, искоренять каленым железом. И скоро все силы будут брошены на борьбу с фашистскими прихвостнями.

В дверь неожиданно постучали. Стук был властный, грубый, и у старого Иосифа внутри все сжалось от страха. Не за себя он боялся, за сына да за внучку. Ведь никакой помощи ждать не придется, если пришли эти «лесные звери». Спустив ослабевшие ноги с кровати, он накинул на плечи старую кофту и пошлепал к двери. Чувствовал, что Глеб и Оксанка проснулись и смотрят ему в спину.

— Кого там носит ночью-то? — спросил он через дверь.

— А ну, открывай! — рявкнули снаружи мужские голоса, и дверь сотрясли сильные удары, от которых закачалась лампадка под иконами.

К Иосифу подошел сын в исподнем, накинув на плечи только пиджак, и, отодвинув отца в сторону, откинул крючок. Дверь рывком распахнулась, и на пороге появились трое вооруженных людей. Один, с закатанными по локоть рукавами рубахи, достал из кармана спички и зажег свечу на столе. Глеб с отцом стояли посреди горницы и ждали. А когда загорелся свет, старый Иосиф узнал наконец ночных гостей и прошептал:

— А, Вадим Коломиец.

— Узнал? Хорошо, — кивнул Коломиец, усаживаясь на лавку. — В доме еще кто есть?

— Да кому ж быть, один я живу с внучкой. Дите она совсем, ее родителей немцы побили. Сирота она.

— Погоди, отец, — прервал Иосифа Глеб. — Не о том ты говоришь. Это гости ночные должны бы сказать, по какому праву они вламываются в дома по ночам. Или хотя бы объяснить, что их привело в такой час.

Повинуясь кивку главаря, бородатый бандит с разворота впечатал Глебу кулак в бок. А когда молодой человек согнулся от боли, подставил колено и нанес сильный удар сверху кулаком по голове. Глеб вскрикнул, захлебнувшись болью и кровью. Он упал на пол, пачкая выскобленные половицы и чистые половики кровью из разбитого рта и носа. Подошедший второй бандит ударил его носком сапога в живот.

— Что ж вы делаете! — вскрикнул слабым голосом старик и кинулся к сыну, но его тут же отбросили в сторону, как цыпленка.

В постели закричала и заплакала девочка. Старик, закрывая внучке глаза, морщился от каждого удара, который наносили его сыну ночные гости.

— Только бы не убили, — шептал он себе под нос, — только бы не убили.

Наконец Коломиец махнул рукой, чтобы учителя бить перестали. Он поднялся с лавки и, подойдя к Глебу, распластавшемуся в окровавленной нательной рубахе и харкающему кровью, наступил каблуком сапога на его пальцы:

— Запомни, ты, коммунистический выкормыш! И другим передай. Если кто сюда к нам сунется со своими бреднями про советскую власть, мы всех красных москалей и жидов будем на воротах их домов вешать. Все огнем займется, чтобы и дух ваш отсюда вытравить. Запомни, учитель!

Было еще темно, когда трое вооруженных людей снова вышли из села к опушке леса. Но теперь оба помощника Коломийца несли по небольшому узлу с продуктами.

— А я не понял, Вадим, — заговорил бородатый. — А чего ж мы Глеба Наумова не вбили? Надо было его вверх гузном на своих же воротах…

— Дурак ты, Савчук! — бросил Коломиец. — От мертвого проку нам мало. А вот когда его рожу избитую увидят, когда его в больницу привезут, тогда все в округе будут знать, кто это сделал и каково было предупреждение. Он вернется во Львов, там расскажет, и многие побоятся ехать из города в наши места. А мы пока здесь по лесам и хуторам силу скопим. И когда из-за границы сигнал придет, поднимемся все как один. Тогда мы и во Львов придем, и в Киев. А пока они должны бояться. Страх в них надо вселять, побольше страха.

Наутро все Иванци знали о том, что ночью бандеровцы избили до полусмерти школьного учителя, приехавшего из Львова навестить старого отца. Знали все, но не все осуждали. И шептались больше во дворах да собираясь возле тынов, прикрывая руками рты и поглядывая по сторонам. Кто-то посмеивался и сплевывал под ноги, кто-то качал с осуждением головой.

— Что ж дальше нам ждать? — говорили старики, покуривая трубки. — Снова, что ли, по ночам из домов по овинам и хуторам прятаться? Помните, как в прошлом году Аксютичей в Клевецке убивали? Ивана и его сына Сергея? Степенный человек был Иван, никого не осуждал, в раздоры не встревал. И с соседями в мире жил. А вся его вина была в том, что он не высказывался за Степана Бандеру. Пришли вот так же ночью, с племянником его пришли. И распилили живого пилой. А Сергея застрелили прямо на пороге хаты.

Старик Иосиф уложил сына на кровать, старинными народными средствами начал лечить. Кто-то из сердобольных баб принес меда, трав лечебных. Из открытого окна было слышно, как во дворе тетка Ефросинья рассказывала соседке Агафье:

— Я тогда в Дошно поехала к родственникам батьки моего. Захворали у них детки, уход нужен был, а я всякие средства знаю. Вот и поехала. А уж когда дым да крики услыхала, то все побросала и побежала прямо посередине улицы. До сих пор, как вспомню, сердце заходится. Мои дяди, Флориан и Петр Рубановские, и братик мой двоюродный Казимир лежали на полу лицом вниз, заколотые штыками. А во дворе под яблоней лежали мертвые тетя Геня с детьми. У нее и ее сына были топором головы разрублены. А другая тетка, Сабина, была совершенно голая. У нее была разрублена голова, а у грудей лежали два восьмимесячных близнеца… Страшно вспоминать!

— Да что говорить, я вон прошлым летом в Осьмиговичах была. Сама все видела, страху натерпелась. Во время службы в церкви напали бандеровцы, поубивали молящихся. А потом по селу пошли. Маленьких детей побросали в колодец, а тех, кто побольше, закрыли в подвале и завалили его. Один, помню, грудного ребенка за ножки взял, да и ударил его головой о стену. Мать этого ребенка закричала, а ее тут же и пробили штыком. Так-то.

Белобрысого водителя полуторки звали Сашко. Высунув локоть через опущенное стекло двери, он небрежно рулил одной рукой и, посмеиваясь, рассказывал байки про их сельского священника. Врать Сашко был горазд, но врал он красиво и весело. Василий Ивлиев сидел рядом с ним в кабине и слушал байки вполуха, одновременно думая о том, что снова придется привыкать к мирной жизни. Хотя война и закончилась и отгремел победный май на разбитых ступенях Рейхстага, но отвыкнуть, заставить себя поверить, расслабиться Василий так и не смог. Наверное, слишком глубоко въелось в самое нутро человеческое все, что связано с войной, с привычками, с образом жизни, с мышлением даже.

О чем человек думает на войне? Конечно, о доме, близких, это естественно, но самый главный закон войны — выжить. Убить и выжить, вот чему все в человеке было подчинено эти четыре напряженных года. Человек выживал рефлексами. Быстро стрелять, если есть опасность. И не разбираться, в кого ты стрелял. Да. Это нужно понять, почувствовать обнаженными нервами, принять душой, с которой содрана кожа, как это палец сам нажимает на спусковой крючок при виде немецкого мундира, при звуках немецкой речи. Слишком глубоко въелась эта формула: враг — убить.

Но теперь мир, и жить придется по законам не просто мирного времени, жить придется еще и по законам гражданской жизни. В обычном многоэтажном доме, по утрам здороваться с соседкой в бигуди и ставить чайник на плиту в общей кухне…

Людей с автоматами первым увидел Ивлиев и тут же схватил Сашко за локоть. Тот замолчал, прервав свои рассказы, растерянно закрутил головой и… нажал на тормоз!

— Гони! — крикнул Ивлиев, но было уже поздно.

Старенькая полуторка еле тянула, и с места ее разогнать было немыслимо. А на подножки по обе стороны кабины уже запрыгивали небритые мужики с хмурыми взглядами и немецкими «шмайсерами» в руках. Еще шестеро, держа автоматы на изготовку, оглядывались по сторонам и подходили к машине.

— Давай вон туда, в лесочек, — показал стволом автомата мужик, стоявший на подножке со стороны Сашко.

Пока Ивлиев прикидывал, что может быть нужно от них и их машины бандеровцам, Сашко въехал в лесок по еле заметной, заросшей колее. Какого черта, в машине почти нет продуктов, там только детская одежда для сельских магазинов и советская периодика. Газеты, журналы. Неужели они пронюхали?.. Дальше думать было некогда, потому что события стали развиваться с такой стремительностью, что выручил Ивлиева только его фронтовой опыт.

Когда бандит у левой дверцы приказал остановиться и рывком открыл дверь, Ивлиев весь подобрался, старательно делая лицо напуганного простака. Помог один миг, какая-то секунда, на которую правую дверь открыли чуть позже, чем левую. Сашко вытащили из машины сильным рывком. Он не удержался на ногах и упал на колени на траву. Бандит, державший его за воротник кожаной шоферской куртки, вдруг выдернул из-за пояса финку и коротким точным движением перерезал шоферу горло. Сашко схватился руками за шею и повалился на траву, булькая кровью.

Больше сомнений насчет собственной участи у Ивлиева не оставалось. Тут не задавали вопросов. Их просто увезли в лес и убьют без лишних разговоров. Не они нужны бандеровцам, а машина. Значит, и не будем путаться у них под ногами, подумал он и сильным ударом ноги помог второму бандиту со своей стороны открыть дверь машины. Бандеровец не удержался на подножке и полетел на землю, неудачно стукнувшись плечом о сухой пень.

Свое собственное оружие показывать бандитам Ивлиев не хотел. По крайней мере, не так рано. Выпрыгивая на траву вместе с упавшим с подножки бандеровцем, он перехватил автомат и откатился в сторону, нащупав на лету пальцем спусковой крючок. Никто из восьмерых бандитов не успел толком понять, что происходит. Только двое ближайших к машине увидели, что их товарищ сорвался с подножки и полетел в траву. Когда Ивлиев выпрыгнул за ним следом, они вскинули свое оружие, но он уже стоял на одном колене и короткой очередью от груди свалил этих двоих и, прикрываясь машиной, бросился в густой молодой березняк. Интуиция и чувство местности подсказывали, что этот березняк растет на краю небольшой балки.

Выстрелы за спиной раздались почти сразу. Пули стали сбивать листву и ветки с деревьев возле самой головы Ивлиева. Он бежал зигзагами, забирая понемногу вправо и прислушиваясь, насколько серьезно ведется погоня. Может, решат, что и леший с ним, с этим сбежавшим типом. Нет, так они не скажут, он ведь убил или смертельно ранил двоих. Тут или отстреливаться с целью перебить всех бандеровцев, или бежать, не выдавая себя выстрелами в ответ.

Еще две пули почти задели кепку на голове Ивлиева. Нет, упорно идут следом, даже кричат друг другу команды отсекать беглеца от дороги. Если их машину остановили восемь человек, это не значит, что в лесу нет еще пары десятков вооруженных бандитов. И попытка перебить всех приведет к тому, что у него кончатся патроны и его возьмут живым. Сейчас совсем не зазорно просто удрать, подумал Ивлиев, довольный тем, что голоса преследователей слышны уже только левее и сзади. Неужели потеряли его?

И тут пуля ударила его в левую руку выше локтя. Удар был тупой, почти безболезненный, только рука вся онемела и в рукаве стало мокро. Ивлиев выругался, повесил ремень автомата на шею и зажал правой рукой рану. И тогда стала приходить боль. Тупая, ломящая, нестерпимая. Она потом пройдет, притупится немного, и станет возможно ее терпеть, но вот тот первый период надо как-то переждать. Лучше всего стянуть рану бинтом, но бинта нет.

Вдруг Ивлиев споткнулся и упал, прокатившись чуть вниз по склону. В низинке все поросло папоротником. Вот и укрытие! Главное, следов крови не оставить и не помять траву. Стараясь не оставлять заметных следов, он заполз подальше в папоротники, под широкие листья. Голоса были далеко, но это не значило, что рядом в любой момент не может оказаться кто-то из бандитов. И все же Ивлиев вытащил из кармана носовой платок, скрутил его жгутом и перетянул руку выше раны. Потом, оторвав зубами подол рубашки, перевязал рану поверх рукава пиджака. На большее у него не хватило бы времени и, главное, сил.

Долго лежать и не потерять сознание было трудно. Ивлиев боролся с дурнотой, которая накатывала и тянула за собой в серое бессознательное ничто. Усни он сейчас, потеряй сознание, и может случиться беда. Или застонет, не контролируя себя в самый неподходящий момент, или потеряет последние силы, очнется с лихорадкой без способности даже ползти. Только не впадать в беспамятство, только не впадать, мысленно повторял Ивлиев.

Он не знал, сколько пролежал в папоротниках, но когда сознание прояснилось, понял, что солнце стало заметно ниже, его самого бьет озноб, а лес полон тишины. Тишина была странная, давящая. Сосредоточившись на солнечных лучах, пробивающихся сквозь кроны, Ивлиев старался привести себя в чувство усилием воли. Он пытался думать о прошедшем бое, анализировать свои действия. Постепенно сумрак в сознании стал рассеиваться, а тишина леса перестала давить на психику.

Давящую повязку на руке пришлось ослабить, потому что прошло уже примерно два часа, как он перетянул руку, пытаясь остановить кровотечение. Когда Ивлиев встал на ноги, голова у него основательно кружилась. Подобрав приличной толщины сук и опираясь на него, он двинулся в восточном направлении. Там дорога, там много машин, там помощь. У первого же сухого пня Ивлиев остановился. Это нужно сделать, потому что он может просто не дойти. Здоровой рукой Василий выгреб из пня труху, уложил туда свои документы, пистолет, снова все засыпал трухой и забросил автомат в кусты подальше от себя. Ну вот, теперь он безоружен, но и защищен собственной безличностью.

Теперь дойти до людей, до медиков…

Неприметная поляна, затерянная в лесной глуши, к вечеру ожила. Зашевелилась сухая трава, стали подниматься и осыпаться кучи палой прошлогодней листвы, и из-под поднявшихся дощатых люков полезли люди. Угрюмые, почти все бородатые, в пропахшей потом одежде. Потягиваясь и закуривая, они потянулись к краю поляны, где в прошлом году повалило несколько деревьев.

Одеты были все по-разному, но почти у каждого было что-то военное. Или офицерские хромовые сапоги, или бриджи армейского образца, или военный френч. И все были вооружены винтовками и автоматами. Почти у каждого на ремне висела еще кобура с пистолетом и нож.

В центре образовавшегося круга стояли трое. Рядом с командиром Вадимом Коломийцем торчал столбом высокий неуклюжий человек в очках лет шестидесяти. Но когда он заговорил, то голос оказался сильным и низким, что делало интонации убедительными.

— Укрепление воли нации к жизни, к власти, к экспансии, — вещал он непонятными словами, — вот что от нас требуется в сложившейся ситуации, чего от нас требует наш штаб, временно находящийся за границей. Фанатизма и аморальности, творческого насилия.

— Тарас Донатович! — воспользовался паузой в словах молодой мужчина в немецком френче без погон и мягкой фуражке с трезубцем. — Вот вы говорите: бороться, бороться. Слова всякие умные. Это понятно, только разъясните, что мне, Алексею Ляшенко, делать. Вот выйду я ночью отсюда и пойду к ближайшему селу…

— Ненависть тебе должна подсказать, как и с кем поступить! Перед тобой только враги твоей нации. Каждый из вас должен помнить и знать, что Москва, Польша, мадьяры, жидва — это твой враг. Убивай их! Ляхов, жидов, коммунистов уничтожай без всякого милосердия!

— Дай-ка я, Тарас, — тихо сказал Коломиец и встал рядом с Кравцом. — Слушайте, братья. Вот листовка, которую нам прислали из штаба нашего вождя и учителя Степана Бандеры. Это вам и руководство, и напутствие. Точно и конкретно каждому патриоту Украины написано. Сельскую администрацию из русских, прибывших к нам с востока — председателей сельсоветов, секретарей и председателей колхозов, — расстреливать. Дальше! Сельскую администрацию из украинцев, тоже с востока, выслать после предупреждения, чтобы за двое суток убрались. Если не послушают — расстреливать!

— Да их в первую очередь вместе с москалями вешать надо! — выкрикнул кто-то из задних рядов, но Коломиец глянул строго и продолжил зачитывать с мятого листка бумаги:

— К вопросу вывезенных семейств в Сибирь организовать ответные акции: расстреливать русских из районной администрации. Всех партийцев, комсомольцев, невзирая на их национальность. Выгнать из сел учителей, врачей разного рода из числа тех, кто был прислан с востока. Украинцев выслать после предупреждения, чтобы убрались в течение 48 часов. Не послушают — расстреливать. И главное, братья! Не допустить, чтобы на места вывезенных в Сибирь семей осели москали, а если осядут, то жечь хаты, а москалей расстреливать. Подрывать курьерские поезда…

— Майор госбезопасности Горюнов, — протянул широченную ладонь широкоплечий мужчина с мощным лысым черепом.

— Вы начальник районного управления? — спросил его, пожимая руку, начальник уголовного розыска. — Я — капитан Бондаренко.

— Да, и не надо так громко, — тихим басом попросил Горюнов. — Давайте к окошку отойдем, и вы мне все расскажете.

— Ну, хорошо. — Бондаренко сдвинул на затылок кепку, поправил наган под пиджаком и, задумчиво глядя в пол, стал рассказывать.

Квартира, в которой сегодня утром нашли убитым сотрудника НКВД, располагалась на втором этаже двухэтажного дома. Обычная коридорная система с общей кухней. Обстановка в комнате не столько бедная, сколько говорившая о том, что хозяйка квартиры не барахольщица. Большой комод с кружевными салфеточками у одной стены. Ближе к окну кровать с блестящими шарами на спинках. Стол с четырьмя дорогими стульями, этажерка с книгами. Ближе к двери платяной шкаф. Коврики на полу у входа собраны в кучу. Судя по обведенным мелом силуэтам, коврики во время схватки сдвинули ногами.

Кроме погибшей хозяйки квартиры Ирины Кириенко здесь еще нашли тело капитана госбезопасности Ковтуна, и этот факт заставил приехать на место преступления лично начальника районного управления НКВД. Тела уже увезли в морг, следователь свою работу закончил. Но майора Горюнова сейчас интересовала не суть протокола осмотра места происшествия. Его интересовало мнение опытного оперативника уголовного розыска. А самым опытным в районе, как доложили Горюнову, был как раз начальник угро капитан Бондаренко.

— Судя по положению тел и разбросанным некоторым вещам, — рассказывал Бондаренко, — напали на них неожиданно. Простите за детали, ваш сотрудник только-только вылез из постели Кириенко и успел надеть лишь брюки. Она в исподней рубахе, юбке и накинутом на плечи платке накрывала на стол. Вон, видите, остатки нетронутого завтрака разбросаны. Водка еще с вечера, выдохлась. Выпили они с женщиной прилично, думаю, у вашего сотрудника…

— Да перестаньте вы все время талдычить «вашего сотрудника, вашего сотрудника», — еле сдерживая раздражение, сделал замечание Горюнов. — Такое ощущение, что вы меня пытаетесь укорить моральным разложением моих офицеров.

— И в мыслях не было, — спокойно выдержал вспышку гнева Бондаренко. — Просто мне как-то надо называть погибшего человека. Давайте я буду называть его по фамилии.

— Хорошо, — кивнул Горюнов и нахмурился. — Простите, капитан, что вспылил. Думаю, и вы не смогли бы вести себя спокойно, если бы пришлось находиться на месте убийства одного из ваших сотрудников. Продолжайте дальше.

— Кириенко сама открыла дверь убийце. Или он сказал что-то такое, чем внушил ей доверие, или она его знала лично. Он был один и стрелял из пистолета с глушителем. Редкостная вещь, я сам таких за время службы не встречал. Но соседи выстрела не слышали.

— Может, не глушитель, а просто подушка, меховая шапка, которую унес с собой убийца? — предположил Горюнов, стараясь мыслить нешаблонно и пытаясь уйти от навязываемых ему выводов до того, когда эксперты скажут свое слово.

— Видите ли, товарищ майор, — улыбнулся Бондаренко, — я сказал, что ни разу не видел глушителя. Но это не означает, что я не сталкивался со следами его использования. Могу вам точно сказать, что это отечественный «БраМит». Хорошо видно было по форме следа пороховых газов на одежде Кириенко вокруг пулевого отверстия. Убийца стрелял в нее практически в упор. И только потом второй пулей он убил капитана Ковтуна. След пороховых газов у немецких и бельгийских глушителей несколько иной. А у «БраМита» есть одно свойство. Он очень хорошо накапливает внутри пороховой нагар. И часть этого порохового нагара, скопившегося в каналах выброса, тоже попала на одежду.

— Глушитель отечественного производства и им часто пользовались?

— Да, именно это я и имел в виду, — кивнул Бондаренко. — А стрелок — не хорошо подготовленный диверсант, а случайный человек, но с большим военным опытом. Если у человека профессия убивать, то свое оружие он чистил бы регулярно и не запускал до такого состояния. И еще вот это. — Капитан вытащил из кармана бумажку, развернул ее и продемонстрировал пулю. — Специальный патрон с остроконечной пулей для обеспечения правильного прохождения ею резиновых обтюраторов. Обычная наганная пуля при стрельбе с глушителем начнет кувыркаться, и о прицельной стрельбе придется забыть.

— Хм, а вы хорошо разбираетесь в этом деле, — похвалил Горюнов.

— Стараюсь, — чуть улыбнулся Бондаренко. — Только мне теперь или ваша помощь нужна, или вы забирайте дело в свою контору. С глушителями любовников не убивают, тут явно собирались убить сотрудника НКВД.

— Ну, не скажите, — усмехнулся Горюнов. — К убийству изменившей тебе женщины и ее любовника тоже порой готовятся загодя. А глушитель он мог просто случайно найти. Сами же сказали, что он давно не чищен.

Майор говорил уверенно, хотя у него самого уверенности не было. Речь шла о сотруднике его подразделения, который в последние годы стал злоупотреблять алкоголем, таскаться по женщинам. И давно бы Горюнов избавился от капитана Ковтуна, если бы не некоторые обстоятельства. Во-первых, Дима Ковтун был отличным оперативником. Опытный, чуявший врага за версту, изворотливый, любитель сложных оперативных разработок, храбрый офицер, всецело преданный своей стране и своему народу. А во-вторых, за время войны аппарат управления сократился почти вдвое, и каждый сотрудник был на счету. Увольнение даже одного человека доставило бы майору массу проблем.

А что касается умозаключений начальника угро, то он может ошибаться еще и вот в чем. Убить мог и член националистического подполья, который знал и видел, что к Ирке Кириенко похаживает сотрудник НКВД. Откуда узнал, что любовник у Ирки работает в НКВД? Да сама Ирка и могла проболтаться. Бабы, одно слово.

— Соседей успели опросить? — спросил Горюнов, видя нетерпение Бондаренко.

— А как же. Все по полной, поквартирный обход и так далее. Приметы есть, но очень размытые. Мужчина с карими злыми глазами, тонкими губами, имеющий обыкновение чуть опускать при разговоре вниз правый уголок губ. Но он мог приходить к кому-то другому и не обязательно в этот дом. Мы с приметами поработаем, конечно, прикинем маршрут нашего подозреваемого, попробуем понять, в какой он дом мог приходить или в каком доме живет.

— Да, он может оказаться и случайным человеком. А что о жизни этой Ирки известно?

— Она нигде не работает. Не тунеядка и не пьяница, конечно. Кое-кто из соседей рассказал, что она частным образом обслуживала клиентов на дому.

— Клиентов? — Горюнов удивленно уставился на капитана.

— И клиенток, — улыбнулся тот в ответ. — Она была неплохим парикмахером, да еще владела бабкиными рецептами по уходу за кожей лица для дам.

— Ясно, — кивнул Горюнов и прошелся по комнате. — Значит, одинокая женщина, ездила по клиентам. Любовники бывали, но мало кто их помнит. Видимо, не хотели ее компрометировать, или сама себя не хотела компрометировать. Личностей не установить, примет нет. И все же я спрошу вас, как оперативника уголовного розыска с большим опытом. Убить двоих, пусть и на короткой дистанции, всего двумя выстрелами. По одной пуле на человека. Как это расценить? Человек, который их убил, не новичок в обращении с оружием. Минимум он фронтовик.

— Вы хотите сказать, что он может быть из рядов националистического подполья? Но, поверьте, в криминальных кругах есть люди, которые умело обращаются с оружием, и они не были на фронте, вообще не служили в армии. Так что это не показатель.

— Да, вы правы, — кивнул Горюнов. — Дело мы забирать не будем, но прошу держать меня в курсе. Экспертам я сам позвоню, чтобы мне прислали копии своих заключений.

Бондаренко внимательно посмотрел вслед вышедшему из комнаты майору госбезопасности. Непонятное что-то происходит. Обычно такие вещи НКВД сам расследует, а тут… Списали из своих рядов, что ли, капитана Ковтуна?

Глава 2

Судя по тому, что голова «не плыла», операцию сделали давно или делали ее без наркоза, воспользовавшись тем, что пациент был без сознания. Ивлиев, не открывая глаз, почти сразу определил, что находится в больнице. Неистребимый запах карболки, звуки железных «уток» говорили о многом.

Ну-ка, вспомни, как ты сюда попал? Из леса я все же вышел к дороге. Остановилась подвода, на которой сидели мужик и две женщины. А потом остановился грузовик, и меня положили в кузов. Точно. Вот там я от тряски и усталости и потерял сознание. И куда меня привезли? Придется открывать глаза, с усмешкой подумал Василий. Из-за слабости хотелось только лежать с закрытыми глазами.

Палата оказалась большой и удивительно светлой. Нижняя половина стен была выкрашена в приятный салатовый цвет, верхняя — кипельно-белая, еще сохранившая запах масляной краски. Восемь коек, половина из которых пустовала, расставлены вдоль стен. То, что он очнулся не в одиночной палате, а в общей, его обрадовало. Нет оснований полагать, что он находится в разряде поднадзорных или арестованных. Еще бы рука так не болела, но это дело времени. Еще пара дней, и боль постепенно уйдет. Ивлиев знал по себе, что у него все заживает быстро. Как на собаке, так шутили они на фронте.

— Э, землячок, да ты, никак, проснулся? — раздался рядом сочный баритон. — Ну, с прибытием тогда тебя!

Кто с ним разговаривал, Василий не видел, а поворачивать голову пока не хотел.

Незачем кому-то знать, что он уже может двигаться. А может? Ладно, не стоит спешить.

— Здорово, а ты кто? — чуть приподняв правую руку над одеялом, приветствовал незнакомца Ивлиев.

— Такой же, как и ты, страдалец, — хохотнул мужчина. — Принцев тут нет, одни болезные да травмированные. Я со сложным переломом валяюсь. Микола вон на финку бандитскую нарвался. Девку защищал. А ты, сокол ясный, говорят, с пулевым здесь? Видать, много крови потерял, я по фронту такие вещи помню, сразу определяю, кто жилец, а кто нет. Ты в порядке! Как тебя зовут-то, хлопец?

— Василием зови. А тебя как?

— Михайло я. А вон и принцесса наша. Принцев нет, а принцесса есть…

Василий посмотрел на девушку с тонкой талией, обтянутой белым халатом. Из-под марлевой повязки на голове выбивались непослушные русые волосы. Но больше всего поражали глаза сестрички. Были они серыми, но с каким-то глубоким оттенком, что сразу завораживали, увлекали, тянули вглубь, как в бездонные воды.

— Как вы себя чувствуете, больной? — спросила она, подходя к Ивлиеву и извлекая из-под его рубахи градусник.

— После вашего прикосновения, богиня, — заявил Ивлиев слабым голосом, — я буду жить точно.

— Что же вы, мужики, все такие пустобрехи, — усталым голосом ответила девушка, глядя на градусник. — И мелете, и мелете! От скуки, что ли? Ну, температура у вас, больной, пока еще повышенная. Лежать вам надо и сил набираться. Операция прошла хорошо, теперь все зависит только от вас. Уж очень, как сказал доктор, рана у вас грязная была.

— А у меня хороший доктор? — с надеждой в голосе спросил Василий и сделал страдальческое лицо.

— Повезло вам, больной. У вас самый лучший доктор в нашей больнице. Вас оперировал сам главврач, Аркадий Семенович.

Ивлиев все никак не мог поймать взгляда девушки. Она то смотрела на градусник, то поправляла ему подушку, то одеяло, то подвинула ногой что-то на полу. Наверное, тапочки, о больничной «утке» думать не хотелось. Хотя скоро придется, судя по ощущениям.

— А можно меня не называть «больной»? — попросил Василий.

— Как это? — нахмурилась медсестра. Хмурилась она тоже очаровательно.

— Ну, так. Называй человека «больной», он так и не выздоровеет. А вы называйте его «здоровый», и он станет здоровее, называйте красивым, и он станет красивее, называйте…

— Еще один болтун объявился, — недовольно поджала губки медсестра. — У нас все выздоравливают, как ни зови.

Забрав градусник, она вышла, прикрыв за собой высокую белую дверь.

Двое обитателей палаты тут же начали отпускать шуточки, что подкатиться к сестричке у новичка не получилось. Танечка такая, с Танечкой ухо востро надо держать, а то в момент лишний укольчик в самое беззащитное место организует. Ивлиев слушал, вяло поддакивал, а сам размышлял о том, как же поаккуратнее узнать, в каком населенном пункте находится эта больница.

А ближе к вечеру, когда Василий уже начал пробовать садиться в кровати и примериваться, как бы самому попытаться дойти до туалета, произошло вполне предсказуемое событие. К ним в палату пришел милиционер. Это был приятный молодой человек с аккуратно зачесанным набок чубом, в опрятном летнем костюме, под которым виднелась модная рубашка «шведка». Привела его все та же медсестра Танечка. Она указала на Ивлиева и тихо произнесла:

— Вон тот… гражданин.

Потом вдруг попросила остальных больных выйти из палаты и пройти в парк на лавочки. Кто-то многозначительно присвистнул, другие с интересом и даже с недоверием покосились на новичка, к которому приходят такие таинственные посетители. Но, видимо, все догадались, что визитер из милиции или из НКВД.

— Здравствуйте, Ивлиев, — сказал гость, усаживаясь на соседнюю кровать и доставая из нагрудного кармана удостоверение личности. — Позвольте представиться, старший лейтенант милиции Левандовский, угрозыск.

— Приятно, когда в больнице желают здоровья, — кивнул Василий, приподнимаясь и принимая по возможности сидячее положение.

Гость не сделал попытки помочь. Он с каменным лицом убрал удостоверение, извлек из кармана блокнот и карандаш. Василий заметил, что на листке блокнота уже написаны его данные. Наверное, оперативник списал их с истории болезни.

— Итак, Ивлиев Василий Ильич, — начал Левандовский. — Одна тысяча девятьсот семнадцатого года рождения, уроженец…

Дальше последовали пауза и вопросительный взгляд милиционера. Василий теперь вспомнил, что его опрашивали, когда привезли в больницу, и он даже что-то отвечал. Кажется, как раз потерял сознание, успев назвать год своего рождения. Он еще тогда, как в бреду, лихорадочно соображал, что не называть вообще ничего нельзя, а врать не стоит, потому что потом он не вспомнит, что именно соврал.

— Уроженец города Иркутска, — глядя честными глазами, ответил Ивлиев. — А вы, наверное, по поводу моей стреляной раны пришли, да?

— Разумеется, — кивнул милиционер. — Где ваши документы?

— Слушайте, как-то не совсем по-советски получается, — возмутился Ивлиев. — С человеком беда случилась, в человека стреляли, возможно, что стреляли бандиты. Вам их искать надо, а вы у меня про документы спрашиваете. Неужели вам наличие документов важнее самого советского человека, который лежит здесь в состоянии, близком…

— В том-то и дело, — перебил Василия милиционер, — что я не имею оснований полагать, что передо мной лежит советский человек. А вдруг вы враг, который скрывался от советских органов и был ранен в перестрелке?

— Мне показалось, что вы не просто служака, — с укором в голосе произнес Ивлиев. — Я думал, что передо мной грамотный, опытный сотрудник уголовного розыска, который способен отличить даже на взгляд честного гражданина от врага. К тому же презумпция невиновности считается со времен римского права величайшим завоеванием цивилизованного, справедливого демократического общества.

— Я мог бы послушать вас и ваши рассуждения на этот счет, — начал злиться Левандовский, — но, увы, не располагаю временем. Сами понимаете, что времена неспокойные и дел у уголовного розыска очень много. Тем более что я вас пока оставляю в стерильных условиях медицинского учреждения, а не везу вас в камеру.

— Хм, — поперхнулся Ивлиев, — я же и не против того, чтобы ответить на все ваши вопросы. Я понимаю, что вы на службе, что для вас интересы дела превыше всего…

— Где и при каких обстоятельствах вы получили огнестрельное ранение, гражданин Ивлиев? — строго спросил оперативник.

Еще бы знать, где я нахожусь, с сожалением подумал Василий и начал врать напропалую, вспоминая карту местности.

— Понимаете, я в Киеве еще примостился на товарном составе доехать на юг, а потом, как выяснилось, состав пошел не на юг, а на запад. И я уже понял это под Луцком.

— Цель вашего передвижения по территории Украины?

— Вы так говорите, как будто Украина не часть советского государства. Так же, как и по другим территориям передвигался. Я в Одессу намылился, гражданин начальник. Я же по профессии механик, а на морском флоте, говорят, хорошо платят, вот и думал устроиться там. И куда же еще ехать? На Дальний Восток, так там холодно, на Балтике тоже. А Черное море — это же сказка!

— Вы прямо из Иркутска сюда попали?

— Ну, как это прямо из Иркутска? Вы хоть представляете, сколько всего мне пришлось проехать, пешком протопать, попутки ловить? И прямо, и криво, и большой крюк иногда приходилось давать. Всякое бывало. А в дороге, я уж, извините, сам заранее отвечу на ваши будущие вопросы, а то подумаете, что воровал, в дороге я зарабатывал услугами населению по механической части. Простите, что не поставил в известность фининспектора.

— Вернемся к вопросу о месте и обстоятельствах получения вами огнестрельного ранения.

— Вернемся, — вздохнул Ивлиев. — Я плохо ориентируюсь на местности. В городах проще, там названия улиц есть. А тут… Одним словом, я шел напрямик опушкой леса к железной дороге примерно с севера на юг. А тут перестрелка какая-то в лесу. Честно признаюсь, что не знаю, кто там с кем воевал, да только пуля меня догнала. Это называется «шальная пуля», да?

— На карте сможете показать, где вас ранило?

А вот это мое самое слабое место, подумал Василий. Он же меня как ребенка поймает на этом. Покажет сейчас карту любого района, хоть Львовской области, хоть Кировоградской.

— Так заблудился я, гражданин начальник. — Ивлиев поморщился, стал поглаживать повязку на руке и потихоньку закатывать глаза. — Ох, что-то мне снова плохо… Как бы сознание не потерять. Говорят, я много крови потерял, операция была сложная…

— Хорошо. — Левандовский закрыл блокнот и убрал его в карман. — На сегодня допрос закончен, гражданин Ивлиев, если это ваша настоящая фамилия. Предупреждаю, что никаких попыток скрыться, иначе тут же очутитесь в камере.

В ответ Василий только тихо простонал и закрыл глаза, прикусив губу. Оперативник посидел немного и, тихо поднявшись с кровати, ушел. Глупо, подумал Ивлиев. Должен был этот товарищ мне пригрозить, что выставил охрану у палаты, что за мной теперь будет день и ночь наблюдать им предупрежденный персонал. А он молча ушел. Такое ощущение, что ему на меня плевать и он выполняет дежурное мероприятие. Ну и хрен с ним! У меня своих проблем хватает.

Главный врач больницы Аркадий Семенович показался Ивлиеву добряком из добряков. Крупный, с теплыми мягкими руками, широким открытым лицом и густой непослушной шевелюрой. Разговаривал он с доброй улыбкой и все время норовил, как показалось Василию, заглянуть в глаза собеседнику, а то и даже поглубже. Но жизненный опыт подсказывал, что такие добряки не могут успешно руководить учреждениями и большими коллективами сотрудников. Для такой работы нужен характер, властные качества человеческой натуры. А значит, этот дядька не такой уж добряк и не надо обольщаться на его счет. Лучше вообще держать с ним ухо востро.

Ивлиев посматривал на связку ключей на столе главврача и старательно врал. Помимо ежедневных обходов, во время которых дежурный врач или сам Аркадий Семенович осматривали его рану, справлялись о самочувствии, других способов уединиться с главврачом у Ивлиева не было. Пришлось выдумывать жалобы.

— Понимаете, на самом сквозняке лежу, — уверял Василий. — И чувствую уже, что хуже мне, застужу ведь руку. А куда мне без руки, я ведь инженер, у меня вся жизнь в железках и механизмах. А с ними одной рукой не справиться. Ведь моей вины нет, что в меня пуля попала, не на фронте, в мирное время…

— Да, понимаю вас, уважаемый Василий Ильич, прекрасно понимаю! — отвечал главврач. — Только и вы нас поймите. Больница переполнена, много травм, много больных людей. Переложив вас, я кого-то должен на ваше место на сквознячок. А тот, может, хуже вашего их переносит, слабее может оказаться. Я вам другое посоветую, молодой человек. Вы руку полотенцем поверх бинтов укрывайте, из-под одеяла лишний раз не высовывайте.

— Это понятно, — охотно согласился Ивлиев. — Только ведь не убережешься никак, и во сне, бывает, случайно руку высунешь. Я вам вот что хочу предложить, Аркадий Семенович! — С этими словами Василий соскочил со стула и быстро подошел к окну. — Механическое решение проблемы! Всего делов-то, и оконная рама не будет открываться сквозняком нараспашку, и воздух будет проходить, и не душно. Вот смотрите!

Издав мученический вздох, Аркадий Семенович повернулся к окну, пытаясь урезонить больного. Но Ивлиев никак не хотел садиться и все пытался показать, какое хитрое и полезное устройство он изобрел, пока лежал в палате.

— Нужно вот здесь и здесь закрепить тяги, причем на подвижных шарнирах. А вот здесь…

— Да поймите вы, молодой человек, что ваше устройство второй раме будет мешать открываться или закрываться. У нас ведь оконные рамы двойные.

— Где будет мешать? — удивился Ивлиев.

Главный врач поднялся и стал показывать. Отступив чуть назад, чтобы не мешать Аркадию Семеновичу в запале махать руками, Василий нащупал за своей спиной на столе ключи. Оконная замазка, которую он украл утром у завхоза и которую ему пришлось все утро и даже сейчас, во время разговора, незаметно в кармане разминать, легла в ладонь, затем сверху «бородки» дверного ключа и чуть придавить. Теперь другая сторона ключа. Хорошо, что удалось Аркадия Семеновича поймать до начала разговора в коридоре. Ясно стало сразу, какой ключ из всей связки от двери его кабинета.

— Да-да, — разочарованно повесил Ивлиев голову. — Вы меня убедили. Действительно, ничего не получится. Знаете что, Аркадий Семенович, я лучше уж вашим советом воспользуюсь. Буду руку беречь от сквозняка.

— Ну а я о чем толкую! — облегченно вздохнул главврач, довольный тем, что наконец убедил этого настырного больного. — Ступайте в палату, ступайте, Ивлиев. Вам надо отдыхать, сил набираться. Обед скоро.

К вечеру Ивлиев «удачно» снова попался на глаза больничному завхозу Михалычу. Усатый дядька, с приличным объемистым животиком и в неизменной украинской «вишиванке» под медицинским халатом, обнял Василия, как родного:

— Выручай, хлопчик! Никак у меня не получается у самого. Что-то там хитро устроено, а что, не пойму.

Речь шла о гордости больницы — немецкой валковой гладильной машине. Что-то в ней случилось, и не включался нагревательный элемент. А огромное количество простыней, пододеяльников, наволочек и полотенец перегладить утюгами вручную было довольно сложно. Вообще-то Ивлиев с самого начала понял, в чем дело. Подгорел контакт под пластиной плавкого предохранителя. Снаружи его было не видно, предохранитель был цел, но электрическая цепь не замыкалась. Дав несколько «дельных» советов завхозу, Василий позавчера ушел, оставив Михалыча наедине с непослушной машиной.

— Ладно, — тихо шепнул Ивлиев, воровато глянув по сторонам. — Так и быть, я починю твою «гладилку». Только, сам понимаешь, нельзя мне на виду у медперсонала этим заниматься. Нарушение лечебного режима. Организуй-ка перенос машины к себе в мастерскую возле кладовки. И запри меня там на пару часов вечерком, когда персонал уйдет и останется только дежурный врач. Ну и… сам понимаешь! Чисто мужская благодарность.

— Есть, Вася, — с довольным видом прошептал завхоз, — есть у меня для тебя бутылочка отличного чистейшего самогончика!

— Ну-ну, ты что, Михалыч! Зачем же так. Я интеллигентный человек, я люблю хорошее виноградное.

— Будет! И мадера будет, и хванчкара будет.

— Вот это разговор, — улыбнулся Ивлиев. — К шести часам вечера все приготовь. И инструмент.

Что такое кладовка завхоза, которую тот гордо именовал мастерской, Ивлиев уже знал. Хороший мужик был Михалыч. Работящий, с золотыми руками, в меру «по-завхозовски» экономный, прижимистый. У него можно было найти почти все, что угодно. В рамках, конечно, специфики учреждения, в котором он работал. Сюда с дворником и рабочим по уходу за территорией они затащили гладильную машину, а в пять вечера Михалыч тайком привел Ивлиева.

Выпроводив завхоза для «конспирации» и велев ему запереть дверь снаружи, Василий снял больничный халат, засучил рукава нательной рубахи и стал снимать кожух блока предохранителя. Попробовав соединить подгоревший контакт по временной схеме, он убедился, что это единственная причина, по которой валки не нагреваются. Теперь предстояло заняться главным. Порывшись в ящике со старыми ключами от ранее снятых неисправных замков, которые Михалыч никогда не выбрасывал, Ивлиев нашел подходящую заготовку для ключа от кабинета главного врача. Зажав ее в небольших тисочках, с помощью надфилей за пятнадцать минут подточил бородки, изготовив дубликат нужного ему ключа. Сверяясь с оттиском на оконной замазке, которая теперь уже затвердела, он убрал заусенцы на краях детали и остался доволен своей работой.

Когда через два часа в замке повернулся ключ и в мастерскую вошел завхоз, Ивлиев стоял посреди комнаты в свежеотутюженных кальсонах и, насвистывая «В парке Чаир», пропускал через горячие валки исподнюю рубаху. Рядом на столе парили выглаженные с помощью починенной машины два личных полотенца Михалыча и несколько старых выстиранных, но прохудившихся списанных простыней, которые он намеревался пустить на ветошь.

— Починил? — восхитился завхоз.

— А что, были сомневающиеся? — с высокомерной ухмылочкой вопросом на вопрос ответил Ивлиев. — Готовьте мзду, сэр!

Бутылку хванчакары он спрятал под халат и, придерживая ее руками, отправился прятать свое сокровище. Сегодня, буквально в аварийном порядке, ему удалось назначить свидание Танечке.

Обхаживал Ивлиев симпатичную медсестричку уже четыре дня. Букетик цветов, ненавязчивые комплименты, небольшие знаки внимания в виде вовремя открытой перед девушкой двери, поднятая уроненная ею косынка и тому подобное сыграли свою положительную роль. Таня стала его замечать, даже улыбалась ему в ответ.

Василий рассчитал все правильно. Одинокая девушка, это он знал от завхоза, работа в больнице, где людей с высоким положением и даже просто с высоким уровнем культуры не встретишь. Мужчины тут народ все простой. Ущипнуть да по заднице шлепнуть — вот и высшее проявление симпатии. А тут такой галантный, симпатичный, ухаживает красиво и, главное, рукам с первого же дня волю не дает.

В этом вопросе Ивлиев тоже вел тонкую игру. Одинокая, и лет ей уже не шестнадцать, а все двадцать пять, как ему удалось установить. Ясно, что мужика ей хочется. И под первого встречного лечь не готова. Значит, надо создать условия, когда бы Таня в своих собственных глазах не упала и в постель к нему угодила по своей воле. Естественно, с определенными усилиями со стороны Ивлиева. Сегодня бастионы должны были рухнуть и выкинуть белый флаг.

Василий поджидал Татьяну на аллее больничного парка, где она должна была вот-вот пройти из прачечной.

— Таня, — окликнул он девушку.

— Вася? — немного удивилась от неожиданности медсестра. — Ты что тут?

— Хочу тебя пригласить.

— Куда?

— На мой день рождения! — Василий распахнул халат и показал бутылку вина.

— Ого! — покачала головой Татьяна. — Говорят, что хванчкара — любимое вино товарища Сталина! Слушай, а ты ведь врешь! Я смотрела твою карточку, у тебя осенью день рождения. И не сочиняй, пожалуйста, что это ошибка в метрике или что тебя в детстве украли цыгане. — И она засмеялась, красиво закинув голову и блестя ровными белыми зубками.

Ивлиев на миг залюбовался девушкой, гладкой кожей на шее, завитком волос возле розового ушка.

— Нет, все иначе, Танечка, — сказал он с легкой ноткой грусти в голосе. — У меня есть и еще один день рождения. День, когда я родился второй раз. Точнее, чудом не погиб. Это еще на фронте было. За это мы с тобой тоже выпьем. И за здоровье товарища Сталина.

Татьяна ждала его в ординаторской в полночь, когда в коридорах было тихо, все больные давно спали, дежурный персонал закончил свои текущие дела в виде заполнения карточек, больничных форм, уборщицы протерли полы и полили цветы на подоконниках. Девушка даже сняла свой халат и осталась в цветастом ситцевом платье, которое очень шло к ее зеленым глазам. Сбросив марлю со стола, она объявила, что это ее личный вклад в их тайное мероприятие. Из представленного на столе угощения к вину подходили разве что только яблоки да шоколадка в яркой обертке. А вот соленые огурцы, вареная картошка и квашеная капуста как-то не очень сочетались с тонким вкусом вина.

Скоро щеки у Татьяны порозовели, глазки заблестели, и она явно начала дуть губки, что ухажер даже не пытается приобнять ее, взять за руку или, на худой конец, начать говорить комплименты. Ведь девушки ходят на свидания с парнями, чтобы услышать в свой адрес много лестного и приятного. А Василий все больше о фронте рассказывал да о своем детстве в Иркутске. А потом у девушки вдруг стали закрываться глаза. Она виновато прикрывала рукой рот, пытаясь скрыть зевоту.

Когда Таня опустила голову на руки, сложенные на столе, Василий посидел еще немного, поигрывая спичкой в зубах, потом позвал девушку, потрепал по руке. Поднявшись, обошел стол и, взяв Таню за голову, повернул ее лицом к себе. Девушка спала и не реагировала на прикосновения. Он улыбнулся с довольным видом, дунул Татьяне шутливо в лицо и, подхватив под колени, поднял ее на руки. Оглянувшись, нашел взглядом застеленную белой простыней медицинскую кушетку и положил Татьяну на нее. Смотреть на спящую девушку было приятно, но, увы, времени было в обрез.

Накрыв Татьяну второй простыней и поправив ей волосы, Ивлиев выглянул в коридор. Кабинет главного врача находился здесь же, через дверь от ординаторской. Нащупав в кармане изготовленный ключ, он тихо вышел, притворив за собой дверь. Ключ без звука вошел в замочную скважину. Поворот, и он свободно провернулся в замке. Ивлиев порадовался, что удалось изготовить такой точный дубликат. Еще поворот, и дверь открылась.

Свет Василий не стал включать и прошел к столу в темноте. Так, вот и телефон. Единственный в больнице телефон, имеющий выход на «межгород». Через пару минут в трубке послышался бодрый мужской голос:

— Управление НКВД по Львовской области. Слушаю вас.

— Капитан госбезопасности Ивлиев. Доложите начальнику управления, что по пути к месту службы я был ранен. Нахожусь в районной больнице города Котляр.

— Понял вас, товарищ капитан. — Голос дежурного стал глуше, видимо, он уже что-то стал записывать в журнале. — Ранение серьезное? Вам нужна помощь?

— Нет, не серьезное. Помощь нужна, потому что мне пришлось в лесу спрятать служебные документы и личное оружие. Естественно, что моей личностью с огнестрельным ранением уже заинтересовались местные органы милиции.

— Все понял, товарищ капитан. Завтра помощь будет.

Когда за окном стало светлеть небо, Татьяна что-то простонала вполголоса, потянулась и с удивлением посмотрела на лежавшего рядом с ней Ивлиева. На кушетке вдвоем было тесно, и как Василий умудрялся не упасть, примостившись на самом краешке, было непонятно. В голове у девушки сразу пронеслась буря мыслей и воспоминаний. Точнее, обрывков воспоминаний. Она осторожно проверила себя рукой под платьем и прислушалась к ощущениями. Нет, Вася не воспользовался тем, что она уснула. Нет, ничего между ними не было, она бы сейчас почувствовала.

И сразу беспокойство сменилось чувством нежности к этому странному человеку. Вон какой благородный. И не ушел в палату, вроде как защищал ее всю ночь, оберегал своим телом. Красивый, мужественный, фронтовик. А может, и жаль, что ничего между ними не было этой ночью.

Девушка благодарно и с нежностью опустила голову на плечо спавшего рядом с ней мужчины.

— Ты что? — тут же проснулся Ивлиев и поднял голову, почувствовав, что нательная рубаха на его плече намокла. — Танюшка, ты чего ревешь?

— Дура я, вот и реву, — в обычной женской манере веско и без всякого объяснения заявила девушка, шмыгая носом. — Дура, что связалась с тобой, дура, что вот лежу, а нас могут увидеть или догадаться, что у нас тут с тобой было.

— Да не было у нас ничего такого, — нахмурился Ивлиев. — Посидели, отметили мой день рождения, а потом ты уснула. Утомилась, наверное, ведь второе дежурство у тебя подряд. Не спишь совсем.

Таня села на кушетке, свесив ноги, и обиженно надула губы, поправляя волосы и одергивая платье на груди. Василий провел рукой по ее плечу, глядя снизу вверх, и сказал с улыбкой:

— Ну что ты, глупая. Я чудесно к тебе отношусь, ты просто замечательная девушка, и я никогда бы не обидел тебя.

— Все, иди! — сухо ответила Татьяна. — Посидели, вина выпили, и хватит баловства на этом. Иди, а то больные увидят. Позора еще не хватало мне здесь.

— Хорошая ты девка, — рывком садясь рядом с ней на кушетку, огорченно проговорил Ивлиев. — Хорошая, но дура!

— Какая уж есть, — дернула плечом медсестра и встала, набрасывая на плечи белый медицинский халат.

Вздохнув, Василий подошел к двери, отпер ее ключом и прислушался. Потом, высунув голову, осмотрел коридор и, убедившись, что там никого нет, выскользнул из ординаторской. В палате все спали, и только Микола поднял взлохмаченную голову и сонным голосом осведомился:

— Ты че не спишь-то, Васек? По бабам, что ли?

— Какое там, — изобразив стенания, ответил Ивлиев. — С животом мучаюсь. Нажрался вчера яблок немытых, всю ночь из сортира не вылезаю. Сил нет уже…

Утром Татьяны в больнице не было. Ивлиев сидел в парке и думал, что повел себя с девушкой не совсем правильно. Надо было как-то поласковее, что ли. Обнадежить. Неважно, что надежды бы не сбылись, но хоть не чувствовала бы себя дурой. Девка она симпатичная, честная и из хорошей семьи. Отец у нее главный инженер на шахте. Как теперь с ней отношения восстанавливать? Отношения, хмыкнул Ивлиев и вернулся мысленно к своим проблемам. Ладно, в управление сообщил, милиция не особенно наседает. Надо как-то документы и оружие возвращать, а то ведь под трибунал можно угодить. Там такие дядьки сидят, им до лампочки ситуация, в результате которой произошла утеря документов.

После обеда прибежала медсестра, окинула взглядом полупустую палату и наклонилась к Ивлиеву, лежавшему с газетой на кровати:

— Больной, пройдите срочно в кабинет к главному врачу. Аркадий Семенович должен уехать, а перед отъездом он хотел вас осмотреть.

Ивлиев насторожился. Какой осмотр, когда утром был обход, был дежурный врач. Рана почти зажила, температуры нет, аппетит — дай бог каждому. Сложив газету и не показывая торопливости, он встал с кровати, запахнул больничный халат и, шмыгая по полу тапочками, поплелся в коридор. Возле двери кабинета главврача прислушался. Оттуда раздавались два мужских голоса. Так, кажется, все же милиция взялась основательно. Хотя за окном милицейского «воронка» он не увидел. Значит, не арест.

— Разрешите, Аркадий Семенович? — четко, по-военному произнес Ивлиев, входя в кабинет.

Высокий крепкий мужчина лет пятидесяти в просторном летнем костюме обернулся у окна и стал оценивающе смотреть на Ивлиева. Аркадий Семенович засуетился, убрал какие-то бумаги в стол и, поднявшись, подошел к своему пациенту.

— Ну, вот, собственно, для этого я вас и позвал, Ивлиев. Этот товарищ из… э-э, ну, он сам представится, захотел с тобой побеседовать. Я вас оставлю и скажу, чтобы вам не мешали.

Когда доктор вышел, мужчина неторопливо подошел к Ивлиеву, посмотрел ему в глаза, сжал сильными руками его плечи, обнял и тихо проговорил:

— Ну, здравствуй, Василий! Не ожидал меня увидеть, а?

— Не ожидал, Олег Николаевич, — признался Ивлиев и наконец расслабился. — Ребята рассказывали, что вы, раненный, остались тогда прикрывать отход отряда. Все считали вас погибшим. А меня потом перебросили в Прибалтику.

— Живой, как видишь! Удалось выкарабкаться. Но это все потом, Вася, а сейчас давай о главном. Я ведь теперь возглавляю здешнее районное отделение НКВД. Тебя, собственно, в мое распоряжение и направляли. А потом ты куда-то запропастился. Я уж и не знал, что думать. В указанный срок не явился к месту службы, вестей нет. А тут звонок из области о тебе. Вот я и прилетел.

— Значит, это вы меня к себе выпросили из армии? — с усмешкой сказал Ивлиев. — А я-то думаю, что за перетасовка такая.

— Да, Вася, я тебя вытребовал, — стал серьезным Горюнов. — Обстановка здесь сложная. Меня назначили сюда, потому что я много раз сталкивался с оуновцами и здесь, и в Белоруссии. А твой опыт борьбы с «лесными братьями» в Прибалтике очень пригодится. Да и вообще, ты оперативник от бога, таких поискать еще. А мне опытные кадры до зарезу нужны. Давай по порядку: что с тобой произошло в дороге, а то у меня отрывочные сведения из больницы да из местной милиции.

— Я на попутке ехал. Километрах в тридцати отсюда нарвались мы на банду. Они машину остановили и заставили в лес свернуть. Водитель неопытный, растерялся парень. Одним словом, его убили сразу, а меня не успели. Двоих я сразу положил, а потом ноги в руки и деру оттуда. Когда убегал, еще двоих, кажется, подстрелил. Обидно, когда уже совсем оторвался от них, меня вот шальной пулей в руку. Как мог, перевязал, остановил кровь, отлежался, а когда опасность миновала, стал выбираться. Слаб был, документы и пистолет в лесу спрятал. Боялся, что не выйду оттуда, не хотел, чтобы эти узнали, кто я такой. Кажется, вышел к дороге, где меня кто-то на машине и подобрал. Очнулся уже здесь. После операции.

— В больнице кто-то знает, что ты из НКВД?

— Никто.

— А твой звонок? Из области сообщили, что твой звонок был отсюда, из кабинета главврача. А он, как мне показалось, мужик дотошный, аккуратный.

Ивлиев засмеялся и вытащил из кармана сделанный им дубликат ключа от кабинета.

— А почему вы так расспрашиваете? Не доверяете моей оперативной смекалке?

— Доверяю, Василий. Но я должен быть уверен, что никто здесь еще не знает, что ты наш сотрудник. Сейчас твоя ценность именно в том, что тебя никто не знает в лицо. Учти это.

— Хорошо, Олег Николаевич. А что за обстановка здесь такая? Я, конечно, сводки читал, представление кое-какое составил себе, но я ведь всегда Украину знал как добрую, певучую, улыбчивую и хлебосольную республику. Сколько ребят с Украины со мной служило, да и бывал тут еще до войны.

— Ты не смешивай восточные области и западников, что присоединены были в 39-м. Тут за годы войны очень многое поменялось. Все эти годы велась работа по воспитанию ненависти к Советскому Союзу и всему русскому. Националисты же немцев встретили с распростертыми объятиями.

— Да, я помню про батальон «Нахтигаль» и про действия УПА здесь, в Западной Украине.

— Боюсь, что помнить мало. Ты совсем ничего не знаешь, Василий. Вот, почитай очерк Ярослава Галана. Он называется «Чему нет названия». Почитай, почитай. Это не пропаганда, это свидетельства очевидца, человека, который все это видел, прошел за эти годы.

Удивленный Ивлиев взял листы бумаги, которые протянул ему Горюнов, и стал читать:

«…четырнадцатилетняя девочка не может спокойно смотреть на мясо. Когда в ее присутствии собираются жарить котлеты, она бледнеет и дрожит, как осиновый лист. Несколько месяцев назад в Воробьиную ночь в крестьянскую хату недалеко от города Сарны пришли вооруженные люди и закололи ножами хозяев. Девочка расширенными от ужаса глазами смотрела на агонию своих родителей. Один из бандитов приложил острие ножа к горлу ребенка, но в последнюю минуту в его мозгу родилась новая идея: «Живи во славу Степана Бандеры! А чтобы, чего доброго, не умерла с голоду, мы оставим тебе продукты. А ну, хлопцы, нарубайте ей свинины!..» «Хлопцам» это предложение понравилось. Через несколько минут перед оцепеневшей от ужаса девочкой выросла гора мяса из истекающих кровью отца и матери…»

— Прочитал? Вот, Василий, с кем мы тут имеем дело, — сухо сказал Горюнов и закурил.

— А кто такой этот Галан?[1] — хмуро спросил Ивлиев.

— Журналист. Не все его линию одобряли, но во многом с ним нельзя не согласиться. А человек он известный, публичный. После присоединения Западной Украины и Западной Белоруссии к СССР в сентябре 1939 года работал в редакции газеты «Вільна Украіна», руководил литературной частью, писал очерки и рассказы об изменениях в воссоединенных западных областях УССР. А во время войны работал в редакциях фронтовых газет, был радиокомментатором на радио им. Т. Шевченко в Саратове, спецкором газеты «Советская Украина». В 43-м издал сборник военных произведений «Фронт в эфире». Я читал и скажу тебе, что перо у него сильное. И главное, что он всегда осуждал украинских националистов: всяких бандеровцев, мельниковцев, бульбовцев. Осуждал и осуждает их именно как пособников нацистских оккупантов.

— Понял вас, Олег Николаевич. Готов приступить к своим служебным обязанностям. Какова задача?

— Задачу я тебе поставлю сложную, Василий. У всех у нас она сложная. Нам в кратчайшие сроки нужно нейтрализовать и уничтожить националистическое подполье в своем районе. Перед каждым районным и областным управлением стоит такая задача. И насколько мы с ней справимся, настолько быстро мы очистим Западную Украину от этой нечисти. Ты должен, не афишируя своей принадлежности к НКВД, внедриться в ряды подполья, дать себя завербовать. Это программа-максимум, оптимальный, так сказать, результат. Ну а реально нам нужно выйти на подполье, ниточки в руки получить, тропинку к ним.

— Понял, товарищ майор. Завтра представлю свои соображения и примерный план действий. Затем мне понадобится информация об арестованных на нашей территории немецких агентах и наших предателях. Отдельно познакомиться с делами пособников.

— С этим мы тебя познакомим, — перебил капитана Горюнов. — Я тебе хочу один совет дать. Приглядись, подумай, походи вокруг да около. Речь идет о твоем предшественнике, капитане Ковтуне.

— А что с ним?

— Его не так давно убили. Убили при не совсем ясных обстоятельствах.

— Ну, тогда просветите. Думаю, что здесь мелочей не может быть, если убит офицер НКВД.

— Видишь ли, Василий, Дима Ковтун был пьяницей, бабником и разложившимся типом. Тут скрывать не стану. Держать его мне приходилось лишь потому, что кадровый голод у меня был, и у моего предшественника тоже. А если уж совсем быть честным, то и работником Ковтун был неплохим. Но мне пришлось бы от него все равно избавляться. Начальство заставило бы.

— Олег Николаевич, вы так много говорите, что у меня невольно возникает мысль, что вы оправдываетесь или что здесь что-то не так.

— Не так, Вася, не так! — заявил Горюнов. — Убит был Ковтун в квартире своей любовницы, и убит был вместе с ней. Но что-то мне подсказывает, что тут надо еще порыться, подумать.

— Хорошо, давайте адрес и данные на эту любовницу. Мне и карты в руки.

Глава 3

Начальник уголовного розыска Бондаренко вырос перед Ивлиевым как из-под земли. Насмешливые глаза оперативника с признаками хронической усталости смотрели внимательно и как-то выжидающе. Понятно, нужна «легенда». И Ивлиев никак не должен и близко быть сотрудником НКВД.

— Это вы Степан Иванович? — спросил Василий, приветливо протягивая Бондаренко руку. — Спасибо, что приехали, время на меня потратили.

— Фронтовое братство, я же понимаю, — покивал Бондаренко головой. — Догадываюсь, что вам не безразлична судьба и участь вашего товарища.

— Ну, нет, — грустно улыбнулся Ивлиев, поняв, что это проверка. — Не фронтовое. Я так понял, что Вадим в территориальных органах все это время прослужил. Это я на фронте, на «передке», четыре года. Мы с Вадиком выросли вместе, понимаете. Он для моей матери как второй сын. Потерялись мы в 41-м с ним, даже адреса моего у него не было, а у меня — его. Вот, узнал случайно через кадры НКВД. А тут такая беда. Погиб, значит.

«Легенда» была изложена хорошо, и, кажется, ушлого опера она удовлетворила. Он-то мало что знал о погибшем Ковтуне. Разная, так сказать, ведомственная принадлежность. Но все равно возникала какая-то неприятная мысль, что органы внутренних дел как-то не очень любили органы госбезопасности. Или это Ивлиеву только показалось? Но настороженное отношение все же улавливалось. И эта проверка с «фронтовым братством». Но вот теперь снова возникала в разговоре ситуация, которая могла родить и новые подозрения у Бондаренко.

— Так что вы хотели узнать о Ковтуне? — спросил он. — Много не знаю, только то, что в результате следствия выяснилось. Мы же с ним в разных, так сказать…

— Я понимаю, — кивнул Ивлиев. — Все же расскажите, что знаете. Мне в НКВД сообщили, что Вадима убили чуть ли не в постели любовницы, из ревности, что ли.

— Если быть точным, то он ночевал у женщины, утром они готовились завтракать, а в этот момент вошел человек с пистолетом и застрелил обоих. Да, она была любовницей вашего друга, но следствие еще не закончено, и результата пока тоже нет.

— А правда, что Вадим вел в последнее время такой уж разгульный образ жизни? Вино, бабы? Что свидетели рассказывают? Знаете, Степан Иванович, не очень верится в это. Я знаю… знал Вадима достаточно хорошо.

— Правильные у вас сомнения, — кивнул оперативник. — Я думаю, что и начальство Ковтуна не очень верило в его образ жизни. Хотя они могли и не все знать о его похождениях.

— Может, не из ревности его убили? — осторожно спросил Ивлиев.

— Может, — коротко ответил Бондаренко. — Все может.

— А эта женщина? Она что собой представляет? Может, у Вадима серьезные намерения на ее счет были?

— Не уверен, хотя не исключено. Ирка Кириенко бабой была независимой. Мужики у нее были и до Ковтуна. Думаю, что он был у нее просто очередной. Хотя могла и перебеситься и согласиться выйти за него замуж. Теперь уже не спросишь, а подруг у Ирки отродясь не было. Мы, конечно, работаем по ее прежним связям, но там личности не уголовного пошиба, хотя исключать нельзя. Остальное, извините, тайна следствия. Знаете, что я вам еще напоследок скажу? Может, у вас на душе спокойнее будет. Из соседей Ирки Ковтуна пьяным никто никогда не видел. Не было там разгульных пьянок и других признаков морального разложения. Это мое личное мнение о вашем друге.

Расставшись с Бондаренко, Ивлиев побрел по парку, закурив папиросу. С материалами следствия, которые имелись на сегодняшний день, его познакомил Горюнов. Состоявшийся только что разговор имел целью выяснить особое мнение начальника уголовного розыска, если таковое имело место. Он руководил оперативными мероприятиями по делу об убийстве Ковтуна и Кириенко, и то, что написано в деле, могло отличаться от его личного мнения. И он снова подтвердил косвенно, что Ковтун мог делать вид, что ведет разгульный образ жизни и таскается по бабам.

Ивлиев успел пообщаться с соседями погибшей Ирины Кириенко до разговора с Бондаренко. Он отметил одну важную деталь, которую почти подтвердил ему начальник уголовного розыска. Соседки знали, что любовник Ирки — сотрудник НКВД. Откуда они это знали, если Ирка ни с кем теплых и тесных дружеских отношений не поддерживала? Все ее считали порядочной стервой и держали дистанцию. Ирка похвалиться не могла, не в ее это стиле. Напрашивался далеко идущий ответ: Ковтуну нужно было, чтобы в окружении Ирки узнали, что он работает в НКВД. Целью, насколько начальство хорошо знало своего сотрудника, не могло быть пустое бахвальство и позерство.

Значит? Значит, Ковтун выманивал кого-то на себя, как на разложившегося пьяницу и бабника капитана НКВД? И, видимо, он что-то не рассчитал. На контакт, на вербовку никто не пошел. Его просто застрелили, а заодно и Ирку. Почему? Разве для националистического подполья не ценна фигура офицера НКВД? Почему убили? Почему не завербовали, почему не использовали в своей работе? Вопросы, вопросы, вопросы. Значит, надо подробнее порыться вокруг убитой Кириенко. Раз Ковтун ее использовал как любовницу в оперативных целях, а в этом Ивлиев уже не сомневался, следовательно, через нее он хотел выйти на подполье или иностранного разведчика. В той ситуации, которая создалась на Западной Украине, это одно и то же. Антисоветское подполье все стали бы использовать как прикрытие в своей шпионско-диверсионной деятельности. Да и давно уже используют.

Хромой Осип чинил обувь и до войны, и во время войны. Все знали, что он принимал заказы и от немецких офицеров, только никто старика не осуждал. А может, думали, что он связан с партизанами, подпольщиками? Ивлиев этот вопрос задавал, но Осип, по данным НКВД, не проходил ни по одному делу об измене Родине или пособничеству оккупантам. Старик выживал как мог, кормился своим ремеслом. Главное, что он своим вреда не наносил, не выдал никого, хотя знал, где прятался бывший участковый милиционер и секретарь из райисполкома, тетя Аля. Ивлиева Осип интересовал потому, что жил он за стенкой от покойной Ирины Кириенко. Чинил туфли, менял набойки, в том числе и ей. Значит, общались.

В пивном подвальчике Василий вытащил из кармана пиджака две больших сушеных рыбки, постучал ими друг о друга и, положив на газетку перед Осипом, весело спросил:

— Ну, по кружечке за знакомство?

— По кружечке, так и идти даже не стоило, — возразил старик. — Больше башмаков стопчешь.

— Намек понял, — засмеялся Василий. — Ограничивать себя не будем.

Осипу он изложил ту же «легенду», что «скормил» и начальнику уголовного розыска. Старые друзья, можно сказать, еще с детства. Война разбросала, потерялись, а когда судьба вроде могла свести снова, выяснилось, что один погиб. Осип понимающе хмурил загорелый лоб с белой полосой от кепки, которую он надевал во время работы на площади козырьком назад. Его прокуренные коричневые пальцы ловко разделывали соленую рыбу. Он успевал и полоски рыбы в рот кидать и пережевывать, успевал и пивка хлебнуть, и новому знакомому ответить.

— Лично-то я с твоим дружком знаком не был. Видал, когда приходил, несколько раз видал его. Обходительный такой мужчина, вежливый и веселый. Все он с Иркой шутил да подначивал ее. Жалко мужика, но тут уж ничего не попишешь. Кому война кончилась, а кому она еще ох сколько кровушки попортит. А иному вон — и пулю припасла, проклятущая эта война.

— Кто его мог убить, а, дядя Осип?

— Кто ж их разберет, — вздохнул старик. — Может, и бандиты, которые золотишко из Иркиной сумочки вытащили или из комода. Не знаю уж, где она его хранила. Может, старый полюбовник приревновал.

— А может, еще кто? — уловил незаконченность мысли Ивлиев. — Вы еще что-то хотели сказать?

— Ишь ты! — засмеялся Осип. — Тебе бы в той самой НКВД работать, вот бы ты всех врагов со своей хитрецой и переловил. Догадливый. Хотел, хотел. Только не знаю, с какого конца начать. Я ведь милиции не сказал ничего. Что, мол, напраслину наговаривать, а вдруг обознался? Затаскают потом, а людей уже не вернешь. Да и сами дознаются, на то они и уголовный розыск. Правильно я говорю, Василь?

— Может, и правильно, — сделав несколько больших глотков из кружки, согласился Ивлиев. — Так вы мне-то скажите. На кого вы еще подумали? Кто еще мог убить моего друга с вашей соседкой?

— Коль ты так за друга своего, тебе скажу, — наклонился к Ивлиеву Осип. — В тот день, не скажу точно во сколько, приходил к Ирке мужчина. И сдается мне, что бывал он у нее раньше. Только не этим летом, а зимой или осенью, при фашистах еще.

— Может, вспомните, во сколько? Ну, там по радио концерт шел, или встретили кого из соседей, кто с работы после смены возвращался.

— Не, не, не, Васек! Не вспомню. Пьяный я был. Поднялся в туалет, в голове шумит, во рту как кошки ночевали. Какое там время смотреть, мне бы до туалета и назад, да упасть снова. А он мне навстречу и морду отворотил в сторону. Вот это мне и запомнилось. Так он уже в нашем коридоре морду отворачивал. И как раз когда мне встречался в этом годе.

— Так ведь, может быть, это убийца и был? Мог он быть убийцей? Хотя вряд ли, он бы вас в живых не оставил тогда. Вы же его в лицо видели.

— Я в тот день крепко с Дашкой на кухне сцепился. Я ей таз с бельем опрокинул на пол. Качнуло меня. Она меня так бельем и отходила по спине. Я же еле на ногах держался. И рожа у меня была опухшая. Нет, не думал он, что я его запомню.

— Описать сможете? Нос какой, глаза, рот?

— Нет, этого никогда не мог. Вот по фотографии личность узнать смогу, а так по памяти, чтобы словами… Это я не умею, Васек. Но день был как раз тот. Я проспался, а меня и огорошили, что Ирку застрелили с хахалем ее.

Осип уже ушел, а Ивлиев все потягивал одну-единственную кружку пива и размышлял в прокуренной пивной. У Кириенко было два любовника в последнее время. Это установили. Сначала это был инженер Васьков с химзавода. Казалось бы, чего бабе еще надо. Так нет, она его променяла на водителя директора завода Пронько. Ивлиев читал копии протоколов допросов обоих любовников. Инженера на следствии трясли хорошо, а вот Пронько пропал. Подписки о невыезде с него никто не брал, потому что у Пронько было железное алиби. Его успели допросить один раз, а потом выяснилось, что водителя отправили в командировку, и пропал парень. Неважно пока, главное, что Осип описывает человека, которого видел в общем коридоре, как мужчину сорока с лишним лет, крепкого телосложения. А Пронько — молодой парень, сухощавый, с большим носом крючком. Такой нос приметен, такой нос даже старый Осип не пропустил бы. Так откуда и зачем всплыл прошлый любовник? Если это любовник. Тогда его ревность и убийство объяснимы. А если не любовник? Зачем он приходил к Ирке в прошлом году, и не раз, как сказал дед? Зацепочка!

«Так, сменим пластинку, — подумал Ивлиев. — Что мне надо срочно? Мне срочно надо легализоваться в этом городке. Не могу я жить в квартире, выделенной по линии НКВД, не могу жить в общежитии управления. Обязательно кто-то меня увидит и опознает в самый неподходящий момент. Хорошо бы Татьяну встретить, только жалко девку. Жить у нее — опозорить совсем. Скажут потом, что ее жених бросил. Нужен другой вариант. Квартиру снять, комнату, так снова прибежит участковый и потребует прописку или временную регистрацию. В принципе можно и так, только не доводить до привода в милицию и штрафа за нарушение порядка проживания…»

— Слышь, землячок! — весело обратился к нему молодой парень в клетчатом картузе и полосатой тенниске. — С тобой за столик можно присесть?

— Валяй, — лениво кивнул Ивлиев, — причаливай!

— Морячок, что ли? — спросил парень, грохнув на стол две кружки пива.

— Что? — Василий наконец отвлекся от своих размышлений и посмотрел на незнакомца.

Симпатичное лицо, веселые серые глаза, но что-то в нем настораживало, портило общий положительный образ. Парень стоял, оперев локти о стол, и дербанил воблу, скосив глаза к носу. На пальцах наколки в виде перстней. Насколько Ивлиев разбирался в лагерной символике, этот весельчак отсидел пять лет и был вором.

— Морячок, говоришь? — усмехнулся он. — Была мечта. Кто же в детстве не мечтал стать моряком, капитаном дальнего плавания? Стоять на палубе под солеными брызгами с трубкой в зубах и править кораблем, который несется под всеми парусами по волнам бескрайнего моря навстречу солнцу.

— Красиво! — с уважением произнес парень, посасывая рыбу и отхлебывая холодного пива. — Только порожняка много. Сразу видно, что моря ты не нюхал.

— Да ладно? — удивился Ивлиев.

— А то! — снова засмеялся парень. — По волнам нестись нельзя, по волнам корабль, как дельфин, ныряет. То носом зароется, то выныривает из пены. Тяжело идет он по волнам. И уж точно в солнечную погоду не бывает хорошего ветра, чтобы гнать корабль. Солнечная погода — это штиль. И паруса висят как тряпки.

— Знаток, — улыбнулся Василий. — Плавал, что ли?

— Так я ж на море вырос. Бывало, что и в море ходил с рыбаками. А один раз даже на греческом судне удрать хотел в теплые страны. Поймали. — Парень вытер руку о штаны и протянул ладонь Ивлиеву: — Жорка! Одессит!

— Василий, — ответил Ивлиев, пожимая руку. — Мечтатель!

— Врешь, поди, — прищурился Жорка, снова отодрав полоску от спинки воблы и сунув ее в рот. — Взгляд у тебя цепкий. Мечтатели, те с открытым ртом сидят и глазами лупают бестолково, а ты людей знаешь.

Вдруг на улице за пределами пивного подвальчика послышался странный шум, в котором большую часть занимали звуки подъезжавших машин. Ивлиев не обратил бы на это внимания, если бы не реакция его нового знакомого. Глаза Жорки забегали по сторонам, а сам он весь превратился в слух. И только когда его губы тихо произнесли «облава», Ивлиев наконец понял, что происходит. Милиция окружала либо пивнушку, либо соседнее заведение. Такие операции были не в новинку в послевоенное лето, во время разгула бандитизма. Но сейчас происходящее Ивлиеву очень не понравилось. В его планы совершенно не входила разборка с его личностью на глазах у множества людей. Документы предъявлять придется, а у него в кармане красная книжечка с четырьмя буковками, всем хорошо известными, — НКВД. И прости-прощай его инкогнито и его задание. Даже отказ предъявить документы ничего не даст. Либо заломят руки за спину и вывернут карманы у несговорчивого гражданина и найдут документы, либо доставят в отделение и проведут досмотр карманов при понятых с тем же результатом и извиняющимися улыбками. Что же вы, товарищ капитан госбезопасности, сразу не предъявили?

— Давай за мной! — Мгновенно созревшее решение подтолкнуло к действию.

Василий кинулся в сторону служебного помещения пивной, заметив, как Жорка бросился за ним следом. Не ошибся Ивлиев, в сегодняшние намерения этого парня встреча с милицией тоже не входила. Они пробежали коридором мимо пары дверей, мимо посудомоечного помещения. В конце их ждала лестница и дверь в самом верху. И там уже звучали резкие голоса, отдающие приказы. Жорка отшатнулся назад. Василий толкнул его к другой двери. Она оказалась не заперта, но за ней снова лестница, теперь уже винтовая, которая вела вверх.

Ивлиев задвинул засов, заперев первую дверь, и кивнул новому дружку в сторону лестницы. Они взбежали наверх и остановились у железной двери с замочной скважиной.

— Что там, как думаешь? — спросил запыхавшийся Жорка.

— Не знаю. Возможно, за этой дверью бухгалтерия заведения. Смешно, но бухгалтерия может быть общей у нескольких пивнушек, и сюда стекаются сведения и деньги. А еще вероятнее, что это вход в квартиру хозяина или в отдельные номера для высоких гостей, которые хотят пивка попить в своей приятной обстановке.

Жорка криво усмехнулся и потянул дверь. Она оказалась запертой. За нижней дверью уже топали ноги нескольких человек, кто-то закричал. Дверь дернули, и снова властный голос приказал найти ключи от нее или привести администратора. И никого не выпускать. Василий посмотрел на Жорку, а тот уже ковырял в замочной скважине отмычками. Щелчок, и дверь отворилась, впустив их в темное помещение со свежим воздухом и сквознячком. Это была квартира. Василий тут же захлопнул дверь и закрыл изнутри на крючок. Пусть, кому хочется, оттуда пытаются открыть. Судя по виду из окна, оно выходило на соседнюю улицу. Наверное, облава плановая и милиция представления не имеет о потайной двери и квартире. Узнают, но это будет позже.

— Пошли! — кивнул Жорка на дверь. — Все должно быть прилично!

Когда они проходными дворами вышли на третью улицу, Жорка остановился возле старого двухэтажного дома с аркой, в которой было полным-полно битого кирпича и штукатурки. Дворника эти места, видимо, не знали давно.

— Ну, тебе куда, Василий?

— Не знаю, мне все равно, — пожал Ивлиев плечами и посмотрел на нового знакомого. Смотрит Жорка с интересом, ждет чего-то. — Слушай, а можно мне у тебя пожить немного?

— Я так и думал, — засмеялся Жорка. — Я сначала думал, что ты из ментовки, а потом решил, что мент пиво в рабочее время в подвале жрать не станет. И реакция у тебя на облаву просто шикарная. Я и то не сразу допер, «что за шум, а драки нет».

Прямо под аркой нашлась дверь, когда-то обитая клеенкой с утеплителем из конского волоса. Сейчас эта страшная, почерневшая дверь в клочках обивки вызывала уныние, но Жорку это, кажется, не смущало. Он хитрым самодельным инструментом отпер дверь и вошел первым. Судя по уверенным действиям, квартира была все же Жоркина, не случайно им открытая для «гостя».

— Проходи, сейчас сварганим чего-нибудь похавать. Картошечка у меня была сварена, капусткой разжился, огурчиками. С хлебом вот только беда и с водкой.

Жорка внимательно смотрел, как Ивлиев снимает пиджак, как поправляет под рубахой под ремнем пистолет и садится за стол. Они молча стали есть, вынимая из кастрюли картошку, сваренную «в мундире». Жорка долго молчал. И только когда они закончили есть, он закурил и, снова внимательно посмотрев на гостя, вдруг сказал:

— А ведь ты не фраерок, Вася. Ты человек серьезный. Может, расскажешь о себе чуток?

— Ну, вроде как за твоим столом сижу, твою еду ем, — кивнул Ивлиев и тоже закурил. — Родом я из Иркутска. Где и как меня судьба терла и через свои жернова пропускала, рассказывать не буду. Не обессудь уж. Рука вот еще болит, пулю недавно словил. Надо мне в этом городке задержаться. Дела у меня тут. А вообще, мечта моя — Одесса-мама. Но это, наверное, пока подождет. Вот пока и все, Жорик. Не выгонишь из-за того, что не все могу рассказать?

— Не, не выгоню, но в долю входить придется. Я двоих не прокормлю. С тебя половина хавчика.

— Годится, — кивнул Ивлиев. — А ты про себя пару слов не скажешь? За мной ты из подвала рванул так, как будто за тобой волкодавы гнались. С ментами встречаться ты не любитель. Судя по сини на руках, ходка у тебя была на «пятерик»? Какая твоя «специальность», я догадываюсь. С железом ты обращаешься свободно. Вон какой хитрый замочек на двери. И ключик тоже хитрый. Сам сделал?

— Ага, — весело кивнул Жорка, довольный, что его таланты увидели. — А знаешь, я ведь в Одессе родился и вырос. У меня погоняло не просто так.

— А чего же ты из своей солнечной сытой Одессы сюда смылся? — удивился Ивлиев.

— Сытая, говоришь? — вдруг помрачнел Жорка. — Ты еще скажи, что она веселая и беззаботная. Я тебе по секрету расскажу, Васек. Да ты и сам туда пока не стремись. Тяжелые времена для Одессы наступили. Меня, конечно, это не касается, но там столько ухарей и жиганов собралось на единицу населения, что на всех куска хлеба с маслом уже не хватает. Я бы, конечно, прокормился, не сомневайся. Талантов хватает. Но я другого боюсь. Боюсь, что государство в один прекрасный момент хлопнет мозолистой рукой по начальственному столу и скажет: «Хорошо, босота! А не слишком ли вы тут раздухарились, гопники?» И знаешь, что будет?

— Не знаю, — покачал Ивлиев головой. — То же, что и сейчас, только усилят уголовный розыск кадрами и станут методично и планомерно бороться с преступностью в городе.

— Да хрен тебе! — блеснул глазами Жорка. — Планомерно! Нагонят вертухаев, фронтовиков с волынами в карманах и начнут истреблять всех подчистую. Временно, учитывая сложность ситуации, как говорится в газетах. А когда временно, то все средства хороши. И никто себя не станет утруждать судебными заседаниями и сбором доказательств, что Миша Корень и Петя Тумба в состоянии алкогольного опьянения случайно вытащили из кармана тети Зои кошелек с ее кровными. Понял, нет? И я не очень хочу, чтобы одним приятным летним утром мой холодный красивый труп нашли в подворотне с дыркой во лбу. Я лучше отсижусь здесь, лучше лет пять зону потопчу, если приведется, но выйду живым и в меру здоровым. А сюда я перебрался… нет, не так. Сюда я драпанул из Одессы потому, что у меня тут тетка жила и возможность имелась прописать меня к ней. Только полгода назад она померла, вот и кукую один в четырех стенах. Ну что, составишь мне компашку?

Сегодня его путь пролег мимо забора больницы, в которой он недавно лежал со своим ранением. Ивлиев сбавил шаг и стал смотреть на аллею больничного парка, на лавочки. По аллеям неспешно прохаживались больные в халатах и клеенчатых тапочках. Не очень хорошо получилось с Таней, подумал Василий. Конечно, если бы все свелось только к улыбочкам и конфеткам в подарок к чаю, то вроде и ничего. Посмеялись и расстались. Но та ночь в ординаторской, когда он Таню оставил, чтобы позвонить во Львов! Хоть ничего и не было, но провести ночь, лежа рядом с девушкой, — это все равно какие-то обязательства. Она-то себя чувствует уязвленной.

Ивлиев остановился, увидев, как из ворот больницы вышла Таня. Крепдешиновое платьице, кофточка на плечах, босоножки, белые носочки. Стройные девичьи ножки понесли Таню по улице мимо трамвайной остановки, и Василий не смог удержаться. Он пошел следом за девушкой, держа дистанцию. Зачем? На этот вопрос он и сам пока не мог дать ответа. Он просто шел за Таней, любовался ее походкой и жалел о том, что у него совсем нет времени вот так идти долго и ни о чем не думать, кроме девичьих ножек.

Таня вдруг сбавила шаг, начала рыться в сумочке. Ивлиев остановился у газетного киоска и стал ждать. Вот Таня вошла в подъезд двухэтажного дома еще дореволюционной постройки. Спустя пару минут на втором этаже распахнулось окно, и девичья рука на подоконник выставила горшок с геранью. Затрепетала на ветерке занавеска в голубой цветочек. Вздохнув, Ивлиев глянул на часы и поспешил назад. Теперь он хоть знал, где Таня живет.

На почте Василий оказался минута в минуту условленного времени. Зажав в руке газету, он не спеша двинулся к окошку выдачи корреспонденции до востребования. Дождавшись, когда в очередь встанет парень в светлом льняном пиджаке и яркой рубашке-вышиванке, пристроился за ним. Наконец очередь парня подошла, и он назвал в окошко фамилию. Писем ему не было, и он, оставив небольшой газетный сверточек, пошел к выходу. Ивлиев накрыл сверток своей газетой и назвал в окно фамилию Разбегаев.

— Иван Силантьевич? — переспросили из окна.

— Нет, Михаил Карпович.

— Тогда ждите. Пишут.

Кивнув, Ивлиев тоже пошел к выходу. В парке он выбрал самый тенистый и пустынный уголок, где почти не было прохожих, и уселся на скамью. Развернув сверток, он увидел несколько листов бумаги и фотографии. Одни из них относились к инженеру-технологу химзавода Васькову, другие — к водителю директора Пронько. Краткая характеристика на каждого, послужной список, сведения, которые могли оказаться полезными для розыска. Компромата ни на одного, ни на другого, однако характеристики, собранные из разрозненных сведений и всесторонне проанализированные, показались Ивлиеву интересными. Ничего общего между этими двумя людьми не было. Они знакомы по сути своей работы, но на заводе никак не пересекались. Как и в частной жизни. Но все же кое-что объединяло этих людей.

Аналитики сделали вывод, что инженер-технолог Васьков и водитель Пронько были жадными до денег и все время пытались подзаработать на стороне. Нет, в кражах ни один, ни другой замечены не были. По крайней мере, пока. Но в разговорах, во время частного общения с коллегами, приятелями, они очень часто упоминали возможность заработать, получить «левые» доходы. А ведь зарплата у обоих была вполне приличной. Инженер-технолог получал солидную надбавку за работу во вредных цехах, а водитель гаража заводоуправления, часто возивший самого директора, получал намного больше любого другого водителя в городе. И все же разговоры могли быть только разговорами, и ничем большим, а могли быть и сигналом того, что оба фигуранта нечисты на руку.

И еще одно бросалось в глаза, что связывало этих людей и что всплыло совсем недавно в связи с гибелью сотрудника НКВД Ковтуна. Васьков и Пронько в разное время были любовниками Ирины Кириенко, убитой вместе с капитаном. И это было серьезным основанием, чтобы взять обоих в оперативную разработку. Ну и как минимум нужно показать фотографии деду Осипу. Не из этих ли двоих кто-то приходил к Ирине Кириенко в день убийства?

Павел Архипович Белецкий шел мимо терриконов по территории шахты 16-бис, рассматривая проржавевшее оборудование, фермы крепления транспортеров. Увидев, что двери трансформаторной подстанции распахнуты настежь, он поморщился. Опять все раскурочили. Ведь только начали приводить в порядок, новые замки повесили. Где сторож?

Быстрым шагом подойдя к зданию, Белецкий с удивлением увидел двух мордатых мужиков с трехдневной неопрятной щетиной. У их ног валялся навесной замок с перепиленной дужкой. Воры же! Наглое воровство!

— Вы кто такие? — не удержавшись, перешел от возмущения на крик Белецкий. — Где сторож на шахте, черт возьми!

— А ты кто такой? — насмешливо спросил один из мужиков в безрукавке, надетой поверх рубахи с закатанными рукавами. — Че ворон пугаешь?

— Я — главный инженер шахты Белецкий! — гневно заявил Павел Архипович. — А вот вы кто такие, по какому праву курочите имущество шахты?

— А разве мы что-то делали? — заржал второй мужик. — Шли мимо, дай, мол, поглядим, что тут есть. А у тебя тут полный бардак, главный инженер.

Озираясь по сторонам в поисках того, кого бы он мог позвать на помощь, Белецкий вдруг замер, услышав шум со стороны надшахтных зданий. Он недавно туда отправил группу рабочих чинить подъемники. Шахта стояла наполовину законсервированная с 41-го года. Когда начались бомбежки, Белецкий успел организовать лишь консервацию бремсбергов[2] и системы вентиляции. Практически все штреки были обесточены, и что там сейчас в колодцах с подъемниками, нужно было проверять. Вопрос о начале работ по открытию шахты уже поднимался на различных уровнях.

Ругнувшись, Белецкий поспешил на шум голосов. К его удивлению, возле насосной станции собралась небольшая толпа людей. Среди нескольких десятков рабочих шахты, которые прибыли для приведения в порядок территории, мелькали и чужие лица. Какие-то люди отпихивали ремонтников от здания главного колодца.

— Не позволим снабжать Советы нашим угольком! Убирайтесь отсюда!

— Мы шахтеры! Нам семьи кормить надо, детей поднимать!

— Всем кровь пустим, кто против свободной Украины, без жидов и коммунистов!

— Ты сам спустить в шахту да погорбаться там!

Крики, шум, движение тел. Белецкий даже ожидал, что вот-вот начнется драка. Он хорошо знал шахтеров, этих людей трудно напугать. Но и те, другие, тоже полны решимости помешать работам. Кто же это такие? Надо же милицию вызывать, надо сообщить директору шахты о происшествии! Нет, надо увозить рабочих и приезжать с милицией. Так ведь и до убийства недалеко. А если эти начнут стрелять?

— Товарищи, — закричал Белецкий, — не нужно конфликта! Прошу вас, остановитесь!

— Ах, товарищи! — раздалось из задних рядов, и в голову главному инженеру полетел кусок угля.

Что было дальше, Павел Архипович помнил плохо. Удар был такой сильный, что он почти потерял сознание, да еще кровь из рассеченного лба и брови стала заливать лицо. Кто-то подхватил его под руки и повел к машинам. Белецкий вспоминал, что, кажется, он все порывался вернуться к зданию управления и позвонить. Но его убеждали, что телефоны на шахте не работают, потому что связь нарушили еще в начале войны. Даже столбов линии проводов почти не осталось.

А потом — только боль и отчаяние. Когда его везли в город, Белецкий вдруг понял, что не все рабочие кричали. Он видел и других, кто призывал гнать москалей и коммунистов. Как же так? Это же его рабочие! Он не всех помнил по фамилиям, но там было много тех, кто работал на шахте 16-бис в 39-м и в 40-м годах. И они кричали против советской власти?..

С Горюновым Василий встретился на конспиративной квартире в центре Котляра. На город уже опустилась ночная тьма. Редкие уличные фонари освещали лишь перекрестки, да окна жилых домов добавляли немного света. Ивлиев, вжимая голову в плечи и прикрываясь поднятым воротником летней вельветовой куртки, прошел нужный дом, а потом резко, как будто что-то неожиданно вспомнив, повернул назад и прибавил шаг. Этот хитрый маневр, направленный на то, чтобы засечь возможную слежку, был одним из многих в арсенале капитана. В свое время он прослушал курс лекций и участвовал в нескольких практических занятиях по ведению скрытого наблюдения, а также по обнаружению наблюдения за собой. Сейчас он оказался в ситуации, когда все эти знания пришлось восстанавливать в памяти и постепенно использовать на практике.

Конспиративная квартира располагалась на втором этаже. Дверь открыл сам Горюнов, приложив палец к губам. Значит, хозяйка квартиры дома, просто ушла в дальнюю комнату, как того требовал порядок. Вообще-то, по правилам оперативной работы, на время встречи она должна была покинуть квартиру, чтобы не слышать разговора и не увидеть в лицо того, с кем встречается Горюнов. Видимо, здоровье сдавало у бабушки, и Олег Николаевич пошел на это незначительное нарушение.

— Пойдем на кухню, — сказал он Ивлиеву. — Чайку хоть попьем, а то я как савраска без узды весь день. В желудке комок от бутербродов. Борща бы похлебать настоящего. Со сметаной.

— Можно в ресторан пойти, — пожал плечами Василий.

— Иди, иди, шутник!

— Так что стряслось, товарищ майор? — садясь на табуретку за круглым кухонным столом, спросил Василий.

— Дело одно неприятное, — разглаживая складки на клеенке, произнес Горюнов. — Здесь под городом есть закрытая шахта. Ее после войны еще не запустили. Так вот вчера туда приехали рабочие во главе с главным инженером для проведения каких-то подготовительных работ. Их на территории встретила группа националистов. Произошло что-то вроде стихийного митинга, на котором выкрикивались откровенно антисоветские лозунги. В итоге рабочих так и не пустили к оборудованию, а главному инженеру еще и голову разбили камнем.

— Главному инженеру шахты? — насторожился Ивлиев.

— Да, ему. Ты знаешь его дочь Татьяну. Она работает в той самой больнице, где ты лечился после ранения.

— Знаю, — кивнул Василий и опустил голову. — Догадываюсь теперь, зачем вы меня вызвали. Непонятно только, чем эта стычка заинтересовала НКВД. Здесь полгорода, как я вижу, ругают новую власть. Слишком сильна была все эти годы антисоветская пропаганда. А многие старики вообще не привыкли к тому, что область теперь находится в составе СССР.

— Вот ты и ответил на все свои вопросы сам, — невесело улыбнулся Горюнов, вытащив из кармана носовой платок и промокнув свой большой бритый череп.

— Да я не о том, Олег Николаевич. Есть ведь оперативники, кто курирует эти предприятия, им и разбираться, кто там с националистами связался и чего добивался.

— Не хочешь заводить отношений с Татьяной, стыдишься ее использовать в оперативных целях? — прищурился Горюнов и посмотрел Василию в глаза.

— Ну… конечно, вы правильно поняли меня, — нахмурился Ивлиев, понимая, что сейчас выглядит перед майором не как офицер-фронтовик и бывший оперативник Смерша, а как мальчишка, вчерашний школьник. — Я, конечно, приказ выполню, но и вы должны меня понять…

— Господи, хоть ты меня уволь от этих объяснений! — поморщился майор. — Все такие моралисты, а я упырь какой-то. Ты по уставу обязан мои приказы выполнять. А форму и методы работы будь добр подбирать сам, как тебе подсказывает твой долг офицера. Детский сад какой-то.

— Извините, — пробурчал уязвленный Ивлиев. — Вы же меня знаете, Олег Николаевич. Я приказы выполняю всегда. Просто… вы для меня не только начальник, вы же мой фронтовой командир, друг, можно сказать. Вот я и поделился сомнениями с вами, как с единственным близким мне человеком на всем свете.

— Ладно, Вася, перестань, — вздохнул Горюнов. — Все мы устали. Такую войну на плечах вынесли, все мечтали о мире, надеялись, что возьмем Берлин, и светлое будущее тут же наступит. А оно вот… за этими стенами. Кровь и мразь. И мы с тобой по колено во всем этом. Это наш с тобой долг перед людьми. Перед матерями, женами и детьми малыми, которым нужно светлое будущее построить, и от нечисти землю для них расчистить. Так-то!

— Хорошо, что от меня требуется? — вздохнул Ивлиев.

— Восстанови с Татьяной Белецкой дружеские отношения. Действуй по обстоятельствам. Тебя же никто не заставляет сделать ей ребеночка, а потом бросить ее одну. Думай, как с ней строить отношения. И как получить достоверную информацию через цепочку: она — ее отец — шахта 16-бис.

— Вы кого-то из участников того инцидента на шахте задержали?

— Разумеется. Сигналов было много, и задержанных много. Сутки без передышки мы проводим допросы, но основная масса людей испуганно отнекивается и ссылается на то, что все были взвинчены, никто ничего не помнит. А если кто-то что-то сказал, так это в запале, и его слова неверно передали доблестным сотрудникам территориальных органов НКВД.

— Но там же наверняка были люди из националистического подполья, — предположил Ивлиев. — Явно спланированная акция. Вы ведь говорите, что рабочих заняться ремонтом оборудования на шахте они так и не пустили.

— Да. И теперь там дежурит усиленный наряд милиции.

— Значит, завтра можно снова отправлять туда ремонтников и пусть они делают свое дело? Или не так все?

— Отправлять нельзя, — покачал Горюнов головой. — Мы должны разобраться в том, кто зачинщики, кто поддержал эту провокацию, а кто просто пошел на поводу. Ну и, естественно, кто не имел отношения к этому антисоветскому митингу.

Ивлиев вышел на улицу и посмотрел на звездное небо над головой. Ясная ночь. Ясная и тихая. А вот ситуацию на шахте 16-бис ясной никак не назовешь. Подождите-ка! Василий даже остановился, настолько ему показалась интересной новая мысль. Жаль, она не пришла ему в голову чуть раньше и не удалось посоветоваться и обсудить ее с Олегом Николаевичем.

С одной стороны, акция подполья имеет четкую направленность: не допустить открытия шахты, подорвать экономику области и промышленность отрасли в республике. Звучит красиво, но… Имеется одно существенное «но», о котором организаторы акции не могли не подумать. Сорвали вчера ремонтные работы, завтра рабочие приедут под охраной милиции или солдат войск НКВД, и все продолжится. Бестолковое занятие даже с точки зрения антисоветской пропаганды. Скорее они себе во вред действовали.

Но подозревать лидеров националистического подполья в бестолковости Ивлиев как раз и не торопился. Если они действовали по четкому продуманному плану, тогда что мы имеем? Мы имеем факт, что ремонтные работы на шахте не возобновлены и возобновлены будут еще не скоро. Если предположить, что именно этого враг и добивался? Значит, напрашивается вывод, что они и не рассчитывали на долгий эффект. Им нужно было на какое-то время работы приостановить. Зачем? Первый и самый простой вывод, который приходит в голову, — чтобы там не было людей. Не было какое-то время. Почему? Усиленный наряд милиции им не мешает? Видимо, им плевать на него. Пока! А когда придет время, то он им тоже не помешает. М-да, страшненькое предположение!

А ведь Василий опять недооценил майора Горюнова. Опять сгоряча решил, что его оперативники занимаются пустячным делом. А Горюнов что-то такое уже углядел в той ситуации, вот и вызвал Ивлиева. Да, надо все переосмыслить и срочно найти Таню. Прости, Танюша, но… Черт, а она ведь ему действительно нравится!

До дома, в котором жили Белецкие, Ивлиев дошел за двадцать минут. В окнах второго этажа горел свет. За цветастыми занавесками не было видно жильцов, но думалось, что Таня с отцом чаевничают перед сном. Может быть, главный инженер шахты получил сегодня паек, а там конфеты или сгущенное молоко. Да, прийти сейчас к ним было бы верхом глупости. Так отношения можно испортить раз и навсегда.

Простой выход пришел в голову сам собой. Ивлиев позвонил в больницу и легко выяснил, что Белецкая дежурила вчера и теперь у нее двое суток выходных. Значит, караулить Татьяну возле больницы, рискуя попасться на глаза знакомым по палате выздоравливающим или кому-то из персонала, не обязательно. И его наблюдательный пост переместился к дому Белецких. Таня вышла в одиннадцать утра с сеткой, в которой позвякивали пустые бутылки. За молоком отправилась, а с молоком в сетке не особенно погуляешь, на жаре быстро прокиснет.

Но, к большой радости Василия, Таня просто сдала бутылки и пошла дальше по улице. Возле кинотеатра «Колизей» она остановилась и стала рассматривать афишы. Девушка сегодня выглядела какой-то задумчивой, даже грустной. И это побудило Ивлиева подойти к ней прямо сейчас.

— Здравствуй, Таня, — сказал он негромко.

Белецкая резко повернулась и удивленно посмотрела на Василия. Одно удивление, и ни капельки негодования. Это было хорошо.

— Ты? Здравствуй, — ответила Татьяна. — Что ты здесь делаешь? Как твоя рука? Не болит?

— Ты задала сразу столько вопросов, — улыбнулся Василий. — Отвечать по порядку?

— Не обязательно, — вдруг сникла девушка.

— У тебя что-то случилось? — Ивлиев осторожно коснулся пальцами ее локтя и попытался заглянуть ей в глаза.

— Папа… Понимаешь, они там начали шахту восстанавливать, к запуску готовить, а на них напали какие-то то ли бандиты, то ли еще кто. Ему голову разбили, он сейчас дома лежит. Я очень люблю папу, у нас с ним прекрасные отношения, но вся обстановка, его состояние так тяготит.

— У меня сейчас есть свободное время, хочешь, посидим на лавочке в парке, мороженого поедим.

— Не надо на меня тратить свое драгоценное время, — выпустила шипы Таня. — Если оно у тебя есть, вот и потрать его с большим толком…

— Танюша! — Ивлиев сам удивился, как изменился его голос. — Ты ничего не поняла. Ни тогда в больнице, ни сейчас.

— Чего же я не поняла? — девушка снова сникла, убрав шипы.

— Там, в больнице, я был искренен. Мне хотелось быть с тобой, всю ночь смотреть в твои глаза, слушать твой голос. Ты симпатичная девушка и очень мне нравишься. Может, мое сердце фронтовика немного зачерствело и я разучился говорить девушкам приятные слова, но ты поверь. Вчера вечером я смотрел на твои окна, на свет, который там горел, и серьезно размышлял, зайти в гости или нет. А теперь вот встретил тебя на улице и все не решался подойти. Иду за тобой от самого твоего дома.

— Ты глупый, — улыбнулась девушка, и ее глаза, когда она подняла их на Василия, потеплели. — Или ты надо мной смеешься.

— Сейчас я очень серьезен. Я самый серьезный человек на свете.

А потом они сидели с ней на лавочке в сквере и ели мороженое. И как-то сразу получилось откровенно поговорить. Татьяна рассказывала о своем отце, какой он хороший инженер, как умеет все организовать на работе, какой он решительный руководитель и какой неприспособленный в жизни. И с женщинами у него ничего не получается, поэтому он во второй раз не женился. Он добрый, впечатлительный и очень любит дочь, все время боится ее огорчить. И сейчас он лежит дома с перевязанной головой и страдает больше не от раны, а от того, что расстроил и перепугал свою Танечку.

— Слушай, а ты мне так и не сказал, где ты работаешь, — вдруг произнесла Татьяна.

— Вообще-то я в вашем городке случайно оказался и случайно здесь застрял, — развел Василий руками, излагая продуманную заранее легенду. — Я еду из самой Сибири в Одессу. Хотел устроиться в торговый флот или в порт по специальности. Я же инженер. У нас говорили, что на флоте платят очень хорошо. Да и о море я все время мечтал. Там всегда тепло и чайки…

— Ничего себе, ты крюк сделал! — осторожно улыбнулась девушка. — Не на тот поезд сел, что ли?

— Да нет, здесь погиб мой земляк, школьный товарищ. Он пропал без вести во время боя. Я хотел найти его могилу или разузнать у местных, как тут проходили бои, может, есть какие-то безымянные могилы, может, находили тела солдат и хоронили после того, как фронт ушел на запад. Могли бы опознать. А потом нарвался на бандитов, документы погибли, меня ранили. Чудом попал в вашу больницу. Теперь вот милиция выясняет обстоятельства утери моего паспорта и готовит документы на замену. Я все нервничал, торопился, а сейчас мне хочется, чтобы мое дело затянулось подольше.

— Что за глупости! — Таня отвела в сторону счастливые глаза.

— Мужчины иногда страшно глупеют, — пожал Василий плечами. — Случается с ними такое.

— Я могла бы поговорить с папой, и он устроил бы тебя на работу. И при деле, и зарплата. Ты же, наверное, все свои сбережения проел в дороге? Тебе в милиции могут дать какую-нибудь справку, для временного трудоустройства? Папа мог бы организовать туда запрос от дирекции шахты.

— Твой папа настолько известный человек в городе? — улыбнулся Василий.

— Ну, что ты говоришь! Хотя, может, и правда. — Татьяна замолчала, а потом снова заговорила об отце: — Знаешь, папа какой-то странный в последнее время. Молчит, глаза прячет. В другие времена я бы подумала, что он провинился в чем-то. Жалко его. Стареет, наверное, а может, влюбился и боится мне признаться. А та женщина против того, чтобы жить с нами, и папа не хочет оставлять меня одну.

— Давно это с ним?

— Примерно с того времени, как это случилось на шахте, когда ему голову разбили.

— Может, он просто переживает за шахту, за свою работу, за людей?

— Может, — вздохнула девушка. — Да только о работе и людях он всегда переживал, а таким стал недавно.

Ивлиев смотрел на прохожих, спешащих по своим делам, и думал, что Таня или права, или сильно ошибается. Но прислушаться к ее мнению надо. Никто так не знает Павла Архиповича Белецкого, как его дочь. Он ведь вполне мог переживать из-за того, что произошло на шахте, о том, что кто-то против ее открытия. Черт, он элементарно мог испугаться и теперь стыдится этого перед дочерью. А может, его мучает что-то другое. То, что он тоже хочет скрыть и что связано с работой шахты. Допрос Белецкого ничего не дал, да и зацепиться там не за что, как сказал Горюнов. Реакция главного инженера на происходящее была нормальной, выше всяких похвал. Возмущенный антисоветскими возгласами, он кинулся в самую гущу событий. Да, что-то странное происходит в душе Таниного отца. Опять Горюнов прав, почувствовал он неладное.

Глава 4

С Жоркой Ивлиев договорился встретиться в шесть вечера у парикмахерской. Новый приятель Василия обещал показать ему магазин, в котором продается самый хороший хлеб во всем Котляре, и двор, где можно купить самую чистую и недорогую «Зубровку». Это не какой-то там «бимбер»[3], это слеза!

Ивлиеву вообще-то было плевать на спиртное, к которому он совершенно равнодушен. Да и вкус хлеба его интересовал не очень, потому что в еде он был неразборчив, привык за годы войны есть все, что дают. А на эту экскурсию он согласился, чтобы немного получить представление о связях и образе жизни Жорки Одессита. Все-таки он с ним жил в одной квартире, да и подумать, как использовать Жорку в своих целях, тоже не мешало. Мало ли как в работе Ивлиева мог сейчас помочь криминальный мир. Там много информации крутится. Хотя Жорка скорее всего завязал или просто перестал «работать» по-крупному.

Жорка появился через пять минут. Довольный, сияющий как начищенный пятак, он вышел из арки большого дома, засунув руки в карманы полосатых брюк. Щурясь на солнце, Жорка шел, чуть ли не пританцовывая. Или в карты выиграл, или шел от женщины. Ивлиев хотел было поднять руку и призывно махнуть приятелю, но замер на месте, а потом чуть сместился к автобусной остановке, прикрываясь спинами пассажиров. Следом за Жоркой под аркой появился человек в кепке, который шел, почти прижимаясь к стене. Когда Жорка остановился и нагнулся к своему ботинку, где у него развязался шнурок, человек тут же спрятался за колонну. Слежка? А вот это уже интересно! И кто же его «пасет»? Уголовка? Конкуренты по криминальным делам? Неужели НКВД? Тогда бы Василию сказали об этом. Хотя с ним общается сам Горюнов, а оперативники могли просто в плановую разработку включить Жорку, и все. О таких мелочах начальнику управления и не докладывают. Надо парня снова спасать, тогда и информация будет.

Жорка озирался по сторонам, ища глазами Василия. Потом решил, что тот, видимо, опаздывает, и уселся на низкий чугунный заборчик ограждения бульвара, разглядывая прохожих и посматривая на парикмахерскую. Решение созрело быстро. Тот, кто следит за Жоркой, явно не рассчитывает на массовую операцию. Похоже, что за ним идет только один человек. Может, и второй есть, но только на подхвате. Жорка несколько минут еще посидит в ожидании. И этого времени хватит.

Хлебная машина давно привлекла внимание Ивлиева. Она стояла возле магазина, закончив разгрузку, а водитель, щеголеватый парень в хромовых сапогах, собранных у щиколоток в «гармошку», стоял с отверткой в руках и что-то подтягивал на кронштейне зеркала заднего вида. Обойдя пассажиров на остановке, Василий направился к машине, попутно изменив походку и осанку. Сейчас он слегка сутулился, чуть втянул голову в плечи и шел, немного загребая ногами, как моряк.

— Слышь, друг! — обратился он к водителю. — Подзаработать не хочешь? Дружка надо выручить, баба его засекла с любовницей. Правда, пока еще сомневается. Помоги, а? А я тебе на пиво отстегну.

— А я как помогу-то! Свидетелем выступлю, что не спал он с ней? — засмеялся водитель, поигрывая папиросой в уголке рта.

— Не-а, — засмеялся в ответ Ивлиев. — Я к тебе в фургон залезу, а ты дождись, когда автобус к остановке подъедет, и сразу встань за ним. Я открою дверь, дружка кликну, он в машину прыгнет, а ты за автобусом следом тронешься. Через два квартала останови и выпусти нас. Всего-то делов. А баба его кинется к остановке, а там мужа нет. Решит, что обозналась.

Водитель хлебной машины хотел было отказаться, но промолчал, видя, как Ивлиев отсчитывает одну ассигнацию, вторую. И какая мне разница, что у них там, весело подумал он, прикидывая, что конец смены близок, а пиво сегодня свежее завезли в киоск по дороге домой.

Жорка удивился, когда из распахнувшейся дверки хлебного фургона высунулся Васек и стал отчаянно махать рукой. Но он всегда подозревал в своем новом дружке человека даже более серьезного, чем сам Жорка. Поэтому, не особенно раздумывая и полагая, что у Василия есть все основания играть в конспирацию, заскочил в машину.

Когда фургон остановился через два квартала и Василий потянул Жорку наружу, а потом по ступеням вниз по лестнице, к прудам, он наконец стал приставать с расспросами:

— Слышь, куда ты так бежишь? Что за шухер? Ты можешь сказать или нет?

— Уф! — Ивлиев вытер пот со лба своей кепкой. — Теперь могу. Оторвались мы хорошо, даже если у них и есть машина.

— У кого?

— «Пасли» тебя, Жора. Ты как из арки вышел, весь из себя счастливый и веселый, я сразу «топтуна» увидел. Ты остановился шнурок завязать, а он сразу за стенку шмыгнул и поглядывал за тобой. Ты снова пошел, и он за тобой следом. Потом ты на остановке сидел, а он за газетным киоском стоял и через стекло за тобой следил.

— Уголовка, точно! — уверенно кивнул Жорка. — Я как чувствовал.

— Что за дела, ну-ка, поделись со мной. Вместе подумаем, чем это грозит тебе лично и нам обоим. Я у тебя живу, могли и мою личность запечатлеть.

— Да ладно, че ты, — ухмыльнулся Жорка, немного нервно посматривая по сторонам. — Я понимаю, у тебя авторитета побольше моего, только мы с тобой вроде договорились не лезть в дела друг друга.

— Жора, кончай понтовать, — покачал Ивлиев головой. — Мы с тобой хоть и корешки теперь, но ты учти, что из-за своих мелких делишек ты можешь создать мне много проблем. А мои дела посерьезнее. Мне с ментовкой времени терять не хочется. Откуда за тобой «хвост»? Ты же не вор. Ты щипач, картежник, мелочь для уголовки, они тебя замести могут только вместе с кем-то, в кучу.

— Эх, Васек, что тебе сказать, — махнул рукой Жорка. — Не за свои дела я, похоже, влип. А у нас ведь как, слово лишнее вякнешь, тебя потом на зоне или на пересылке на пику подсадят. А я-то ведь не при делах. Мы у Циклопа в буру резались, мне карта сама шла с самого утра. Они там неплохо проставились, фарт у них хороший был на днях. А теперь понимаю, что за фартом этим и уголовка по их следам пришла. Или «мокрое» это дело, или они… не знаю даже. А я ведь не при делах, Васек. Повяжут меня с ними вместе, и загремлю я по полной. Может, на «десятерик», а может, и под «вышку».

— Спокойнее, спокойнее! — похлопал дружка по плечу Ивлиев. — Если я решу, что ты не виноват, то ничего такого с тобой не будет. Что за фарт у них, откуда?

— Васек, а ты точно не из уголовки? — с тоскливой подозрительностью спросил Жорка.

— Тебе поклясться? — сделал вид, что разозлился, Ивлиев. — Чем? Чем хочешь поклянусь, даже самой страшной клятвой. Не из уголовки я!

— Ладно, че ты, — испуганно посмотрел по сторонам Жорка. — Че разорался-то? Там такое дело, они с химзавода что-то тянут и сбывают через залетных в другие области.

— Что тянут, подробнее, Жорик!

— Кажется, удобрения. Часть конечной продукции не учитывается за счет каких-то там плановых потерь, брака, некондиции и утраты при транспортировке. Я так слышал, был такой базар. А к ним дельцы приезжают из других областей и скупают. Они не знают, кто на заводе этим занимается, только с посредниками общаются. Наверное, кого-то в дороге с «липовыми» накладными взяли, и те колоться начали.

— А ты-то знаешь, кто на заводе этим занимается?

— Не-а, — покачал головой Жорик. — А тебе он зачем?

— Попробую через знакомых надавить на него, чтобы поменьше своих дружков слал. А лучше бы все на себя взял и «в несознанку» пошел. Мол, не знаю, кто скупал, не назывались они мне.

— Ух ты! Вот бы здорово было! Только я его не знаю. Видел, правда, один раз, кореша с ним базарили о чем-то на улице. Невысокий такой, светлый. Глаза у него коровьи какие-то. А называли они его между собой Васьком. Ты, это… извини.

Ивлиев посмотрел в виноватые глаза Жорки, и вдруг его осенило. Он полез в карман пиджака, где лежали фотографии, которые он показывал деду Осипу на предмет опознания человека, что приходил к Ирине Кириенко в день ее убийства. Ему очень понравилось точное образное сравнение Жорки — коровьи глаза.

— А ну, глянь, — протянул Василий приятелю три фотографии инженера Васькова с химзавода.

— Так это он и есть! А ты что, тоже на него виды имеешь?

— Совпадение просто, — отмахнулся Ивлиев. — Мне этот фраерок по другому делу интересен, искал я его здесь. А ты мне, видишь, помог. Спасибо, Жорик. За мной должок теперь. А этот не мелькал среди ваших? — показал он заодно фотографии водителя Пронько.

Жорка взял их в руки и старательно стал всматриваться в лицо незнакомого человека. Видно было, что он корешу очень хотел помочь, но, к сожалению, этого человека не знал.

— Не, этот не мелькал. Но ты имей в виду, что я его запомнил. У меня глаз-алмаз, если мелькнет, я тебе сразу шепну.

Василий позвонил из телефона-автомата Горюнову и предложил снова встретиться.

На этот раз Горюнов приехал на машине. Оставив водителя, он двинулся по дорожке пустынного старого парка. Метров через сорок как из-под земли вырос Ивлиев и кивнул в сторону:

— Тут лавочка есть в тихом месте, можно спокойно поговорить.

— Все тихо, Василий?

— Да, я проверялся. Слежки нет. Два часа сюда добирался. Если «хвост» и был, то я его давно «сбросил».

— Ладно, хорошо. Ты не новичок. Хотя твои игры с этим уголовником я не одобряю. Пошли. Докладывай!

Ивлиев провел Горюнова за стену реденького кустарника и показал лавку. Олег Николаевич снова оценил способности своего сотрудника. Василий действительно выбрал удачное место для их беседы. Оно было и не на виду, но и заросли кустарника были почти ажурными, за ними не особенно спрячешься, скрытно не подойдешь и не подслушаешь. Да еще со стороны кустарника виднелись на тротуаре два фонаря. Силуэт каждого человека за кустами был бы виден сразу.

— Ну, что у тебя, Василий? — потерев устало руками лицо, спросил Горюнов.

— Интересная ниточка протянулась, Олег Николаевич. А ваш Ковтун был просто молодец. В чем-то он прокололся, видимо, поэтому его и убили. Не знаю кто: или националисты, или уголовники. Даже не совсем понятно, зачем убили Ирину Кириенко. Возможно, из ревности, а возможно, именно потому, что она привела энкавэдэшника. Короче, я думаю, что Ковтун вел очень тонкую хитрую игру, но случайность его подвела. Он не бабник и пьяница, а герой. И вам нужно срочно обратить самое пристальное внимание на химический завод.

— Ты имеешь в виду ее любовника инженера-технолога и водителя директора, который тоже был какое-то время ее любовником?

— Именно. С водителем еще предстоит разбираться, а вот инженер Васьков через уголовников продает на сторону продукцию завода по хитрым схемам. И эту бригаду вот-вот накроет уголовный розыск. Надо бы их немного притормозить да самим присмотреться к этой теме. Возможно, Ковтуна убили именно из-за этого.

— Ну что ж, возможно и такое, — кивнул Горюнов. — К заводу, кстати, мы уже приглядываемся. Васьков, по нашим данным, личность неприметная, пошленькая и самолюбивая. А вот что касается водителя Пронько из автопарка дирекции завода, то могу тебя огорчить. Неделю назад он был отправлен в командировку и не вернулся. Завод направил запрос в милицию, но пока безрезультатно. Нас этот факт очень заинтересовал.

— Кстати, Олег Николаевич, тот дедок из соседней квартиры, Осип, по фотографиям ни Васькова, ни Пронько не опознал. А про схему кражи с завода мне поведал как раз тот самый уголовник Жорка Одессит, общение с которым вы мне не рекомендовали.

И Василий подробно рассказал о том, как заметил за Жоркой странную слежку и как тот в ответ откровенно поведал о делах своих дружков на заводе. Горюнов долго сидел, задумчиво глядя на окна домов. Потом медленно заговорил:

— Ну, допустим. Допустим, что твой Жорка не врет. Допустим, он искренне тебе все рассказал, а не слил тебе дезу для проверки. Но не слишком ли много совпадений в одной точке пространства? Гибель нашего сотрудника и все время что-то связанное с химзаводом. Все факты можно поставить под сомнение, кроме связи со всем происходящим именно завода. Но это мы уже и без тебя поняли. Молодец, что заметил. Еще что?

— Еще по шахте 16-бис. Главный инженер Белецкий ведет себя как-то странно. Хотя я могу понять его реакцию на последнее скандальное событие. Но не только с этим антисоветским митингом и травмой головы связано его состояние. Он ведь опытный руководитель, главный инженер шахты, думаю, что проблемы ему приходилось решать посерьезнее. А тут какая-то ерунда.

— Ну, ты заговорил такими категориями, Василий, что их стыдно даже в наш внутренний рапорт включить, не то что в Москву отправить твои умозаключения. Давай не столько эмоциями, сколько фактами оперировать. Обоснуй выводы.

— Не могу, — нахмурился Ивлиев. — Ничего, кроме того, что сказал, добавить не могу. Но произошедшее на шахте не есть проблема. Это так, мелкое препятствие, а в работе Белецкого таких препятствий сотни каждый день. Его работа в том и заключается, чтобы преодолевать трудности на производстве и чтобы оно все работало. А он запил.

— Мне так и написать в Москву по итогам твоей проверки? — повернувшись к Василию, усмехнулся Горюнов.

— Ладно, я понял. Неубедительно. Тогда следующий вопрос — водитель дирекции химзавода Пронько. Чтобы не привлекать внимания к его персоне и не волновать тех, кто в его исчезновении повинен, я предлагаю в район его исчезновения отправить меня, а не официального сотрудника управления. Мотив все тот же — Пронько имеет отношение к заводу, Пронько был любовником убитой Кириенко, Пронько формально у нас числится в списке потенциальных подозреваемых.

— Ну, вот это уже разумно. Выезжай, когда тебе удобнее, но не тяни. Глодянский район, там есть экспериментальное хозяйство, но оно тебе ни к чему, потому что туда Пронько так и не прибыл.

— А какова была цель командировки?

— Он должен был отвезти экспериментальные образцы удобрений. Если ты готов спросить, то отвечу сразу, что образцы ни секрета, ни высокой стоимости не имеют. Так что из-за них убивать водителя вообще нет никакого смысла. Запрос в милицию сделали, те формально работу провели и ответили, что в конечный пункт Пронько не прибыл, происшествий по маршруту его следования не зарегистрировано, и все. Так что ты эти фактики учти там.

В Глодяны Ивлиев не поехал. Он сошел на предыдущей станции и вместе с возчиками, ехавшими порожняком со станции, на телеге добрался до хозяйства. По дороге он угощал мужиков дорогими папиросами, которые те вежливо курили, но потом доставали свой крепкий самосад и крутили цигарки или набивали трубки. Мужики оказались разговорчивыми, потому что, наверное, не видели вреда в этом веселом общительном молодом человеке. Рассказали про годы оккупации, как жилось и голодалось, рассказали и про нынешнее житье-бытье. Земля родит, чего ей. И бабы рожать стали. Тоже признак хороший.

Сколько Ивлиев ни бился, как ни изворачивался, но повернуть разговор к теме националистических банд в районе ему так и не удалось. Мужики даже не рассказывали о партизанах и отрядах УПА при немцах. Самое главное, что ему удалось понять, так это то, что жизнь в районе относительно спокойная. И власть не давит, и националисты не бесчинствуют. Иначе бы сидели они сейчас на возах угрюмые и боялись лишнее слово сказать.

Прежде чем идти в правление хозяйства, куда должен был приехать Пронько, Ивлиев осмотрелся в селе. Сильная сельскохозяйственная кооперация, скота много. Дома крепкие, палисады с цветниками, своя МТС и водонапорная башня. Не колодцы и бабы с коромыслами. Подумав, Ивлиев пошел не в правление, а подсел на лавку сначала к сторожу МТС, потом поболтал с девушкой в окне правления, которая занималась какими-то формулярами, подшивала какие-то бумаги в коричневые папки, и с бабами, ожидающими машину, чтобы ехать в поле.

В результате, не показав своего интереса к вопросу и не «засветившись» перед местным начальством, он установил то, чего не было в милицейском ответе на запрос. Например, что раз или два раза в год с химзавода приезжала машина, которая привозила экспериментальные образцы удобрений. То ли удобрения для весеннего внесения, то ли для летнего. А может, и для обработки озимых. Привозили их для пробы, а на следующий год вносили поправки в технологию или в химический состав. И то, что машина не пришла, мало кого сильно волновало. Не приехали сейчас, приедут попозже. С текущей сельхозработой это никак не было связано, а о возможности несчастного случая никто даже не подозревал. Проще говоря, никому и дела здесь не было, что машина не пришла. Ну, может, кроме директора и главного агронома.

Нет, не тут причина, не отсюда надо начинать. Это для Ивлиева было совершенно очевидно, и он направился в село Лановцы, находившееся в двадцати километрах от райцентра. По информации, негласно полученной Горюновым в кадрах химзавода, у водителя Пронько в этом селе жил двоюродный брат по материнской линии. С него Ивлиев и решил начать. Поймав на пыльной дороге попутку и расплатившись с неразговорчивым водителем папиросами «Казбек», он за полчаса добрался до села.

Михайло Ковальчук жил в маленьком покосившемся домике на окраине села. С первого взгляда Василий угадал в открывшем ему дверь щуплом невысоком мужчине с тонкими губами и бегающими серыми глазами личность ничтожную, лживую и пакостную. Подозрения быстро подтвердились, когда он вошел в дом. Семьи у Михайлы не было, детей тоже. Родители умерли давно, еще до войны, а сам он перебивался случайными заработками в своем селе да в соседнем. Знал Ивлиев и другие интересные факты из жизни Ковальчука. Например, в 42-м году партизаны его чуть не расстреляли. Он уже стоял на снегу в одних кальсонах под дулами винтовок за то, что помогал гитлеровцам собирать продукты с односельчан. Спас жизнь Михайле его хорошо подвешенный язык и умение заморочить голову любому. Он сумел отбрехаться тем, что чуть ли не жизни спасал односельчанам, помогая немцам, что немцы бы пожгли село и постреляли всех, если бы им не дали продуктов. А так они уехали восвояси и никого не тронули. Сельчане отбили Ковальчука и не дали его расстреливать, пожалев убогого.

— Здорово, Миша! — уверенно бросил хозяину дома Ивлиев и, чуть толкнув его плечом, прошел без приглашения в дом.

— Э, ты кто таков? — поплелся за ним следом Ковальчук, почесывая свою бледную спину грязными ногтями.

— Разговор к тебе есть, Мишаня, — садясь на лавку у окна, ответил Василий. Обзор был хороший, и он видел часть улицы и весь двор до самой калитки. — Где Глеб?

— Какой Глеб? — завел привычную для него шарманку Ковальчук.

— Сядь, контуженый! — властно сказал Ивлиев. — Сядь и отвечай! Брательник твой Глеб приехал сюда и исчез вместе с машиной. И не ври мне, что вы с ним не виделись. Случая такого не было, чтобы, приезжая в Лановцы, он не наведывался и к тебе. Ты меня не интересуешь совсем. Помнишь, тебя партизаны чуть не шлепнули возле твоей же завалинки? Могу организовать тебе ту же процедуру, но в своем исполнении, и тоже по приказу моей совести и за страдания твоего народа. Поэтому не выводи меня из себя.

— Да кто ты такой? — нахмурившись, заговорил с унылыми интонациями Ковальчук. — Пришел, грозит! Ты милиционер, что ли?

— И близко не лежал! Никакого отношения ко всяким там милициям я не имею. Я человек, который хочет одной своей цели достичь. И для этого мне нужен твой брательник Глеб.

— Чего вспоминать-то? — угрюмо проворчал Ковальчук. — Меня, между прочим, народ спас, сельчане. Поверили они мне, правосудие на моей стороне.

— Ты не понял, Миша, — почти ласково проговорил Василий, но в его глазах блестели почти садистские искорки. — Совсем меня не понял. Кто-то поверил тебе тогда, а кто-то не верит и сейчас. И плевать мне на правосудие. И другим людям плевать, тем, кто рад был бы, если бы тебя тогда расстреляли. Хочешь жить спокойно? Или тебе припомнить еще другие отношения с фашистами, о которых сельчане не знают?

Ковальчук откровенно испугался, и Ивлиев понял, что интуитивно попал в «десятку». Наверняка были грехи у этого человека во времена оккупации. И он боялся, что о них рано или поздно узнают. Главное, не перестараться, а то он поймет, что это только блеф.

— Че ты, че ты!

— Колись, где Глеб? — Ивлиев рывком притянул к себе Ковальчука и зло посмотрел ему в глаза.

— Ну, не видел, давно не видел его, — испуганно залепетал тот, делая слабые попытки вырваться.

Ивлиев выпустил воротник рубахи Ковальчука, и тот чуть не упал. Нащупав дрожащей рукой за спиной лавку, Михайло уселся, вытер подолом рубахи вспотевший лоб и тихо заговорил:

— Глебу всегда спокойно не жилось, как в детстве в войну играл, так все не наиграется. Я сто раз говорил ему, чтобы утихомирился. Нашел спокойную работу, женился, завел детей и жил бы себе. Так нет! Все с этими стал якшаться, по вечерам на сборища ходил.

— С кем, с этими? — спокойно спросил Ивлиев.

— С националистами, с кем же еще! Хотел в повстанческую армию вступить, да я его только что кулаками не остановил. Ведь так замечательно устроился, и водитель он хороший, и в технике разбирается. Так что, если пропал Глеб, ищите его в том обществе.

— В подполье или в лесу?

— Скорее всего в лесу он. В городе в подполье ему скучно будет. А там, в землянках да с автоматом, он — герой. Сопляк! Да и видели его, кажись. Мне участковый намекал на этот счет. В деревню вчера или позавчера ночью приходили из леса. Продукты собирали. Вроде и Глеба моего там видели. Участковый пригрозил, что, если Глеб ко мне придет, он меня в Сибирь сошлет, как пособника.

— Ладно. — Ивлиев поднялся и пошел к двери. У самого порога он остановился и повернулся к Ковальчуку. — Если кому сболтнешь, что я к тебе приходил, ты и до Сибири не доедешь. И про Глеба молчи. «Стукнешь» кому, что он в лесу, до утра не доживешь. Заруби себе на своем длинном носу, Миша!

Добраться до станции можно было и на попутке, если она будет, и пешком, но тогда на станции придется ночевать и ждать утреннего поезда. Можно и на товарняк заскочить, если он сбросит скорость возле станции. Ивлиев раздумывал, прикидывая свои шансы, и тут сзади засигналила полуторка. Отойдя в сторону, Василий поднял руку.

— Чего на дороге торчишь? — спросил без улыбки усатый шофер в промасленной кепке. — Жена из дома выгнала? Ночевать негде?

— Ага, — засмеялся Ивлиев. — Почти угадал. Слушай, друг, а как тут лучше до Котляра добраться?

— До Котляра? Тогда лучше на областную дорогу выйти. Там поток машин больше, попутку легче поймать. Повезет, так еще до ночи доберешься до Котляра. Ты давай садись, я тебя километров пятнадцать подвезу, а там прямиком к дороге и выйдешь. Поезда ты сегодня уже не дождешься.

Довольный Ивлиев сел рядом с водителем, и пошли они трястись по разбитым дорогам в объезд леса. Сразу вспомнились дороги фронтовые, часто ночные, когда поступал неожиданный приказ и приходилось выезжать немедленно. И тряслись вот так же, вглядываясь то в карту, то до боли в глазах в ночную округу, выискивая хоть какие-то приметы для ориентирования на местности. Трясло на большой скорости в полуторках да в «студерах»[4] так, что многие губы и языки прикусывали. А потом, после остановки, долго еще цигаркой в рот попасть не могли.

Ориентироваться на местности Ивлиев не разучился. Фронтовые привычки еще сохранялись: машинально отслеживать общее направление на север, запоминать основные ориентиры и прикидывать расстояние, которое удалось проехать. Водитель большей частью молчал, хмуря брови на особо больших кочках, когда машину бросало и она скрипела бортами так, что того и гляди развалится. Наконец, когда солнце совсем уже склонилось к макушкам деревьев на холмах, он показал рукой вперед через лобовое стекло:

— Вон за тем березняком твоя дорога. Я тебя сейчас до опушки подвезу, а потом сверну через поле. Я спешу, мне до темноты доехать надо, а то застряну. Фары не горят, лампочек нету. А на ощупь не поедешь. А поедешь, так до первого буерака или столба.

— Ничего, спасибо и на том! — хлопнул водителя по плечу Ивлиев. — Без тебя я бы или ночевал на станции, или бы пешедралил до темноты. А ночью кто ж меня подберет на дороге! Выручил ты меня, браток!

Спрыгнув с подножки и еще раз пожав усачу руку, Василий бодрым шагом двинулся вдоль опушки леса к дороге. Теперь она виднелась хорошо. Раза три по ней даже проехали машины — и в сторону Котляра, и в противоположную. Трасса была оживленная, это точно. Он почувствовал прилив сил и бодрости, хотя есть хотелось основательно. Ничего, доберется до города, а там и перекусит. Хоть в ресторане на вокзале, хоть в буфете. Главное — вернуться. Факт того, что водитель с химзавода добровольно перешел в банду оуновцев, мог говорить о многом и наводить на многие размышления. Не выполнил ли он какого-то задания в Котляре, и теперь его отозвали в лес, чтобы он не попался во время… Чего? Не провокацию ли они какую готовят?

Легковая машина остановилась на обочине, но из нее никто не выходил. Видно было только, как вился папиросный дымок из приопущенных стекол. Ивлиев прибавил шагу, успеть бы, вон и попутка стоит. Подбегая, он замахал рукой и крикнул:

— Эй, в машине! Попутчика не возьмете? Уф, ребятки! Если вы меня ждали, то я даже не знаю, как вас и отблагодарить. Возьмете до Котляра?

— Отчего же не взять, — раздался голос, и водительская дверь открылась.

Ивлиев увидел крепкого мужчину в хромовых пыльных сапогах, потертом старом пиджаке и серой кепке. Он так характерно держал правую руку под полой пиджака, что Василий сразу все понял. Открылись еще две двери «эмки», и из машины вышли еще двое, но уже с немецкими автоматами в руках. Один из них повел стволом оружия и, чуть шепелявя, проинес:

— Руки держи дальше от тела. И к машине, к машине подходи.

Голос показался Ивлиеву знакомым. Где-то он уже слышал эти шепелявые звуки. Второй зашел сбоку и наставил автомат, разглядывая Василия.

— Ну что, он? — спросил мужчина своего шепелявого друга.

— Он, он! Я его сразу узнал, — заверил первый.

— Я необычайно популярен в этих местах! — изобразил удивление Ивлиев, держа предусмотрительно руки чуть в стороны. — Может, кто-нибудь мне скажет, что это за цирк? Я в этой дыре впервые в жизни. Ты меня откуда знаешь, приятель?

Теперь из машины вышел и тот, что был за рулем. Ивлиев уже не сомневался в том, что это бандеровцы, но никак не мог понять, как его узнали. Наверняка его остановили как сотрудника НКВД. Но как? Откуда его мог знать шепелявый? Думай, думай быстрее! Он подгонял себя, понимая, что, вспомнив этого человека, не только найдет несколько важных для себя ответов на вопросы, но и как-то сможет спасти себе жизнь. И очень обнадеживало другое. Если водитель выйдет из машины с пистолетом в руке, то есть шанс. Они ведь большого опыта в такого рода схватках не имеют. Автоматчики стоят почти на линии огня друг друга, один шаг Василия к машине, и оба не рискнут стрелять, боясь попасть друг в друга. Остается выбить из рук водителя пистолет и двумя выстрелами убить этих с автоматами. Третья пуля — водителю, но лучше оглушить — в машину — и в Котляр. Для более плотного знакомства.

Водитель вытащил руку из-под пиджака, но оружия в ней не было. Детина был широк в плечах и явно силен, кидаться с ним в рукопашную при двух наставленных автоматах безрассудно. В несколько секунд его не одолеть, а больше времени Ивлиеву не дадут двое других бандитов. Надо как-то выкручиваться, и Василий послушно поднял руки, когда водитель стал его обыскивать.

— Пистолет сзади за поясом, — подсказал Ивлиев.

Водитель грубо согнул его пополам, задрал пиджак и выдернул из-за ремня пистолет. Он не сказал ни слова, а просто ударил кулаком в солнечное сплетение. Удар был неожиданным и очень сильным. Каким-то чудом Василий сумел спружинить и чуть отойти назад, но все равно у него перехватило дыхание. А еще он посчитал нужным упасть на одно колено, чтобы показать, что полностью выведен из строя и не способен к сопротивлению. Не хватало еще, чтобы его отметелили ногами здесь, на обочине. Нет, Василий предпочитал сохранять свои боевые способности до последнего и не демонстрировать их врагам. Пусть думают, что они его сломали. И он позволил взять себя за воротник пиджака и бросить на заднее сиденье «эмки». Как назло, за время этой стычки по дороге не проехало ни одной машины. Кто-то мог заметить подозрительную ситуацию, запомнить номер машины и сообщить в милицию.

Старательно изображая боль в ушибленной брюшине, Ивлиев рассчитывал расстояние, которое они проехали, и направление. Ему велели лежать и не поднимать с сиденья головы, но все же через верхнюю часть окон он смог кое-что разглядеть. Ехали они сначала на северо-восток. Потом петляли по лесным дорогам, а то и без дорог, судя по количеству корней деревьев, что попадали под колеса старенькой «эмки». Руки ему связали впереди, а не за спиной, что тоже было глупо со стороны его конвоиров. Глупо и непрофессионально.

Наконец машина остановилась. Водитель заглушил двигатель, открыл дверь, и в кабину вместе со свежим лесным воздухом ворвались звуки птичьего щебета. В лесу приближались сумерки, пахло влагой, прелой листвой и готовящейся на костре пищей. Ну, понятно, его привезли в лесной лагерь одной из банд оуновцев. И очень сомнительно, что эта троица, захватившая Ивлиева, согласовала свою акцию с командиром отряда или местным районным руководителем националистического подполья. Просто они ехали через Лановцы, шепелявый увидел Василия, почему-то узнал, и они решили его захватить. Уже легче. Значит, можно попытаться сыграть кое-какую роль. Командир-то у них наверняка поумнее, чем эти трое.

Ивлиева грубо, как тушу, вытащили из машины и поставили на ноги.

— Где Коломиец? — спросил водитель, стиснув железными пальцами пленнику плечо.

— Вон идет, — кивнул кто-то из бандитов на молодого крепкого мужчину в накинутом на плечи пиджаке, которого сопровождали еще двое бойцов с автоматами. — А вы кого притащили?

— Краснопузого.

Коломиец подошел и, пожевывая травинку, стал разглядывать привезенного человека со связанными руками. Взгляд его прищуренных глаз был цепким, холодным.

— Ну, рассказывайте, — не отводя взгляда от пленника, проговорил он.

Вперед вышел тот самый шепелявый бандит и торопливо стал говорить, то и дело тыкая в Ивлиева стволом «шмайсера»:

— Я его сразу узнал, командир. Мы как в Лановцах были, смотрю, он идет. Ну, я сказал нашим, мы немного за ними ехали, а потом…

— За кем «за ними»? — холодно перебил говорившего Коломиец. — Их сколько было? На чем они ехали?

— А? Ну да! Он шел через село, а потом попутку поймал, водитель согласился подвезти его почти до дороги на Котляр. А мы лес объехали и на дороге его встретили. Я его сразу узнал, это тот самый, что от нас ушел. Ну, тогда, когда мы машину ловили, чтобы перегрузить… Он тогда троих из нас застрелил и двоих ранил. Он и сам был ранен, но ушел как-то. Наверняка места эти знал хорошо. Энкавэдэшник он, точно тебе говорю.

— Да? — вскинул одну бровь Коломиец. — А к кому он в Лановцах приходил? Вы видели?

— Он со двора Михайлы Ковальчука выходил, — вставил водитель, тряхнув Ивлиева как следует. — Вот что нам показалось подозрительным.

Коломиец молчал, глядя в глаза Ивлиеву. Василий перестал корчить из себя избитого и перепуганного человека. Теперь он стоял и открыто смотрел на командира банды. Фамилию Коломиец он слышал, да и по внешнему виду этого человека видно, что это не простой исполнитель. Этот человек рангом повыше простого главаря местной банды, который только и умеет, что пытать, убивать и жечь. Скорее всего он и не лидер этой банды, а человек иного масштаба в иерархии националистического подполья. Значит, надо сыграть на его осведомленности. Черт, своей осведомленности бы хватило! Ивлиев мысленно скрипнул зубами от напряжения и злости, но внешне остался спокоен.

— Ты уверен, Савчук, что именно этот человек сбежал от вас тогда? — спросил Коломиец. — Говоришь, он был ранен? Куда вы его ранили?

— В левую руку, — подсказал Ивлиев. — Могу даже показать. И если бы вы знали, Коломиец, какой вред нашему делу принесли вот эти ваши кретины.

К своему огромному стыду, Ивлиев удар пропустил. Он даже не заметил, как бандит, державший его за плечо, вдруг резко, почти без замаха ударил в область печени. Слишком увлекся мыслями о том, как не дать себя убить, и начисто забыл о человеке за спиной. Удар был так силен, что даже тренированное тело Ивлиева не справилось. Он задохнулся и согнулся пополам от боли. И тут же сильный удар по позвоночнику между лопатками бросил его лицом в траву. Потом посыпались удары ногами. Василий крутился, пытаясь руками защитить внутренние органы, особенно почки, но удары попадали не только в живот и в бок, они сыпались и со спины.

Но когда он подумал, что его сейчас забьют насмерть, все вдруг мгновенно прекратилось. Сквозь звон в ушах Василий услышал конец фразы:

— …Пока хватит!

Кто-то повернул его на бок и грубо сорвал левый рукав пиджака, потом треснула ткань — ему разорвали рукав рубашки. Через пелену в глазах Ивлиев увидел носки хромовых сапог Коломийца возле своего лица. Тот присел рядом на корточки и потрогал пальцами зажившую рану.

— Свежая. Пулевая, — констатировал бандит. — Хорошо залеченная. Это что, справка?

Наверное, кто-то вытащил из внутреннего кармана пиджака единственный документ, который позволил иметь при себе Ивлиев. Официальную справку, причем не подделку, а полученную легально. В ней значилось, что гражданин Ивлиев В. И. обращался в органы МВД по вопросу утери паспорта, что документы на получение дубликата сданы и находятся в производстве. Настоящая справка является временным документом, удостоверяющим личность гражданина Ивлиева В. И., с ограниченным использованием.

— А в больнице НКВД хорошо лечат, а, Ивлиев? — спросил Коломиец.

— Я бы там полечился, — прохрипел Василий, немного приходя в себя. — Я бы даже в санаторий с удовольствием съездил. Но лечили меня в Котляре в районной больнице. Это вообще проще простого проверить.

— Зачем мне это? — усмехнулся главарь. — Мне достаточно того, чтобы завтра утром на дороге нашли твое тело…

— Вы идиот, Коломиец! — уверенно заявил Ивлиев, с трудом усаживаясь на земле и потирая свой бок. — Вы столько натворили здесь такого, о чем я даже не знаю, как докладывать в Центр.

— Куда? — издевательски улыбнулся Коломиец. — В свой Наркомат?

— Я шел через границу. Переход удалось организовать с большими трудностями, погибло двое наших хлопцев. Хороших, храбрых и умных. Настоящих героев Украины, но их матери больше не дождутся. Потом ваше абсолютно идиотское нападение на машину. Я шел на встречу к Михаю Кругу, когда ваши дуболомы захватили полуторку. Люди Круга ждали меня, а услышав дикую стрельбу, решили, что там засада НКВД. Они стали уходить и нарвались на настоящую засаду. Круг погиб при аресте…

Ивлиев морщился и говорил злым голосом. Он сейчас лихорадочно плел правдоподобную паутину из тех сведений, которыми располагал по роду своей работы. Надо все логично связать, тогда ему могут поверить без всяких верительных грамот и тайных писем в подкладке пиджака. Это было очень хорошим и полезным совпадением, что лидер местного националистического подполья Михай Круг погиб при аресте именно в тот день, когда был ранен Ивлиев.

— Какого черта вы убили этого капитана Ковтуна? — продолжал Ивлиев, радуясь хотя бы тому, что его слушают и не перебивают. — Вы даже не представляете, что его считали бабником и пьяницей и не поверили бы ни одному его слову. Его вообще готовы были выгнать из органов. А в Центре Ковтуна решили использовать. На него были уже готовы компрометирующие материалы. А застрелив его и эту женщину, Ирину Кириенко, вы заставили НКВД засомневаться, и они вычислили цепочку через Пронько к вам. Кто разрешил Пронько уходить с завода и идти с винтовкой в лес? Это вам детские игры в романтику? И вместо того, чтобы налаживать снова конспиративные связи в подполье Котлярского района, я должен мотаться по окрестным селам и разыскивать двоюродного брата Пронько!

— Мне приказали пока химзавод не трогать. — Помрачневший Коломиец пожевывал травинку и смотрел в сторону.

— Я знаю, — поморщился Василий. — Окончательное решение еще не принято. А теперь из-за последних событий оно будет принято не скоро. Теперь будут ждать моего доклада. Мне срочно нужен Пронько! Где этот недоумок?

— Я прикажу доставить его сюда завтра.

— Значит, так, господин Коломиец! — Ивлиев, старательно изображая боль во всем теле, поднялся на ноги, взял из рук бандита свою справку и, аккуратно сложив, сунул в карман. — Гостить у вас времени нет. Дел и так слишком много, приходится все решать в авральном порядке. Сделаем так. Вы лично займитесь легендой Пронько. Придумайте что-нибудь вроде того, что у него здесь любовница, он разбил государственную машину, запил, побоялся вернуться. Трясти его в связи с гибелью Кириенко больше не будут, у него железное алиби. А вот мне Глеб очень нужен. Я должен его кое о чем расспросить. Он долго общался с Кириенко, и мне нужна информация.

— Что делать моей группе? — все так же хмуро спросил Коломиец.

— Выполнять последний приказ и ни в коем случае не уходить от Котляра, — сказал Ивлиев, решив, что будет лучше, если банда территориально пока останется здесь. Тогда легче ее и контролировать, и обезвредить в случае принятия такого решения на районном уровне.

— Это и есть последний мне приказ? — тихо спросил Коломиец.

— Да, именно об этом я вам и говорю.

— Я прикажу освободить вам землянку…

— Нет, прикажите лучше отвезти меня до окраины Котляра. — Ивлиев повернулся и недобрым взглядом прошелся по водителю «эмки». — И еще начиная с завтрашнего дня пусть один из ваших людей, которого я знаю в лицо, ну, хотя бы вот он, — ткнул пальцем в шепелявого бандита Василий, — околачивается утром возле почтамта в сквере, а с двух часов дня у будки обувщика на городском базаре. Возможно, мне понадобится помощь, и ваш человек должен быть поблизости.

Ивлиев ехал рядом с молчаливым водителем на переднем сиденье и размышлял, а насколько ему поверил Коломиец. То, что удалось беспрепятственно покинуть расположение банды, еще не показатель. Банда уже через час может уйти на другую резервную базу. Если Коломиец не дурак и если его руководители в районном подполье не дураки, они будут проверять странного человека, которому так много известно. В ОУН не знают, какой информацией владеет НКВД, потому что она пока не используется, пока еще строятся планы и принимаются решения, как одним ударом ликвидировать все националистическое подполье. А с химзаводом Ивлиев просто угадал. И хорошо, что он уже знал о гибели Михая Круга. А информация об обстоятельствах гибели руководителя районного подполья националистам неизвестна.

Глава 5

Пройдя темными проходными дворами и убедившись, что «хвоста» за ним нет, Ивлиев подошел наконец к машине Горюнова с забрызганными грязью номерами. Открыл переднюю дверь и устало опустился на пассажирское сиденье.

— Черт… — с шумом выдохнул майор. — Живой! Я уже и не знал, что думать и где тебя искать. Чуть гарнизон по тревоге не поднял и не бросил на прочесывание лесов.

— Ну и ничего бы у вас не вышло, — улыбнулся Ивлиев, глядя на старого фронтового товарища.

— Да знаю, знаю. Ты давай рассказывай!

— Ну что, ни у кого в Глодянах большого интереса к тому, что машина с образцами на испытание не пришла, нет. Я на разных уровнях там вопрос провентилировал. И личность Пронько, как простого водителя, одного из многих, никого там не интересует. Но я нашел по вашим данным его двоюродного брата Ковальчука в селе Лановцы. Парень интересный, и с Пронько они, как бы это сказать, яблоки от одной яблоньки. Ковальчук тоже прохиндей и ловкач, но его повседневная деятельность хотя бы без признаков измены Родине. Так, мелкая полууголовная возня. Но вот брательник его — Глеб Пронько — сейчас в банде УПА. И Ковальчук рассказал, что брат давно хотел туда уйти, но ему не разрешали.

— Значит, он был осведомителем на заводе? Работал на националистическое подполье?

— Думаю, что так и было.

— Дальше! Ты-то куда пропал?

— Меня банда захватила, Олег Николаевич. Опознал меня в Лановцах один из тех, кто тогда грузовик захватывал, на котором я ехал, и когда меня ранили. Вот они меня возле шоссе и отловили. Но мне удалось их главаря убедить, что я человек из их Центра и перешел границу, чтобы встретиться с Михаем Кругом и координировать действия местных отрядов УПА с планами Центра.

— И он тебе поверил и отпустил? — удивился Горюнов. — Сказка какая-то. Кто бы другой рассказал, я бы не поверил.

— Не знаю, Олег Николаевич. Отпустить-то он меня отпустил, но насчет того, чтобы поверить… С моей стороны ведь только слова были. Правда, я здорово угадал с химзаводом, удалось на словах связать убийство Ковтуна с их интересом к заводу. Да еще бегство Пронько и мои розыски его брата. И удачно совпало мое ранение и гибель Круга. А под конец пришлось экспромтом выдумывать позицию зарубежного Центра, и она совпала с последним приказом, который получила банда этого Коломийца.

— Коломиец? Ты был в его руках?

— Да, так его называли. Да и в лицо я его узнал, меня же знакомили с досье основных местных лидеров.

— Нет, Вася, он тебя проверял, — убежденно проговорил Горюнов. — Не поверил он тебе. Это все были проверки, он тебе подбросил информацию о том, что его группа не тронется с места, и теперь они ждут нашей ответной реакции. Разгромить такой крупный отряд и ликвидировать самого Коломийца — очень заманчиво! И если такое следом за твоим отъездом случится, значит, ты ловкий парень из НКВД.

— Но зачем такие сложности? Не проще было меня там же, в лесу, прикончить? Или все же доля сомнения у него была?

— Думаю, что была доля сомнения, Вася. А еще я думаю, что им важно понимать, что известно нам, они будут следить за тобой, следить очень тщательно. Если Коломиец затеял эту игру с тобой в кошки-мышки, значит, им важнее не один мертвый энкавэдэшник, а информация. Значит, готовится что-то, Вася. И они будут проверять и перепроверять. Держи ухо востро. И особое внимание заводу по своим каналам. Ищи новые каналы. Это ты хорошо сказал, что надо вернуть Пронько на завод. Если тебе в конце концов поверят, мы будем знать хоть одного их человека на предприятии. А они ищут и пытаются вербовать себе там людей.

— Есть факты? — оживился Ивлиев.

— Да, нам начальник ВОХРа сообщил о том, что его прощупывали. Человек, я думаю, надежный: фронтовик, в разведке воевал. Косвенно пытались давить на его украинское происхождение. Он человек опытный и сразу понял, откуда ветер дует. Попытался поиграть с ними, но те тоже тертые калачи. Как только он время на размышление взял, они исчезли.

— А он уверен, что это не простые уголовники, которым нужна продукция завода?

— Он Вадима Коломийца по фотографии опознал. А потом уже другие пытались вербовать его сотрудников. Даже одного начальника смены. Два факта он установил и жестко всех своих предупредил, что за один только разговор на эту тему с неизвестными будет сдавать в НКВД.

— Не гибко! — усмехнулся Ивлиев.

— Ты его, Вася, тоже пойми. У него завод за плечами, ему завод охранять надо, а не в шпионские игры играть.

— И что мне теперь делать? Интересоваться заводом, получится, что как-то я странно себя веду, учитывая, что я — эмиссар оуновского зарубежного Центра. Параллельно работаю с их подпольем. Коломиец меня отследит и сделает выводы. А еще он легко выяснит, направлялся ли сюда из Центра представитель.

— Не спеши, Василий! Есть у меня одна задумка. Во-первых, информация о том, что в нужный для тебя день действительно границу переходил представитель УПА с Запада. Проходил тяжело, с боем, но прошел. И мы его ищем. Второе… — Горюнов задумался, поглаживая ладонью свой массивный лоснящийся бритый череп. — Я могу сделать информационный вброс, есть у меня кое-кто в их лагере…

— Глупо было бы сомневаться, что у вас там есть агентура, — тихо засмеялся Ивлиев.

— Есть немного, — кивнул майор. — А информацию я пущу вполне логичную и соответствующую твоей новой легенде. Ты после провала на границе, когда еле ушел от пограничников, да еще во время засады здесь, когда тебя чуть свои не шлепнули, и когда погиб Михай Круг, никому не веришь. Это естественно! Ты вполне можешь думать, что и нападение на тебя подстроено кем-то из недоброжелателей, завистников, а то и агентами НКВД, внедренными глубоко в ряды местного подполья и даже в окружение к Коломийцу. Нормально?

— Ну, в принципе можно ситуацию и так рассматривать. Если сейчас проанализировать мое поведение в лагере Коломийца, то… Коломиец очень осторожен. Меня бы там забили до смерти, если бы он не остановил своих шакалов.

— Крепко тебе попало? — нахмурился Горюнов.

— Терпимо. Лицо сберег, и почки тоже. Ногами били. Ну, неважно, обошлось же. Так вот, Олег Николаевич, Коломиец сразу разговор повел так, как будто он мне поверил на слово. И он все время о чем-то напряженно думал. Он меня отпустил и пообещал в городе держать человека для связи с ним, но… когда меня повезли на машине из леса в город, мне завязали глаза. И разрешили снять повязку только километров за десять до окраин Котляра. Я теперь и сам думаю, что глупо было бы надеяться, что он мне сразу на слово поверит. Я ведь лепил ему дезу по ушам на ходу. Получилось удачно, много совпало, но все равно шероховатая легенда у меня.

— Так и должно быть. Слишком гладкие легенды доверия как раз не вызывают. А про нападение на тебя, когда ты был ранен, я тоже немного пущу слушок. Мол, в рядах подполья завелись «кроты». И кто-то из их же братьев, продавшийся коммунистам, попытался тебя шлепнуть и сдать нам Михая Круга. Это очень важный узловой момент! А ты теперь на каждом углу тверди, что никому не веришь и во всем будешь разбираться сам.

— Ладно, с этим нормально все. А если подполье запросит Центр насчет меня, а те ответят, что не посылали никого?

— Нет у них прямого выхода на Центр! — засмеялся Горюнов. — Я хорошо их структуру знаю. Как минимум несколько районов подчиняются одному штабу, а уж он и связывается с Центром. И опять же они на первых лиц выйти не могут, а в остальном в Центре сейчас каша, и очень большая. Не думаю, что кто-то полезет к начальству выяснять, кто и когда посылал кого-то на территорию Украины. А в Центре на территории Польши будут знать о сильной перестрелке на границе, когда проходила группа националистов. Я позабочусь. Нет, Вася, время у нас есть. Пока они там будут разбираться и маяться, у кого что можно спрашивать, а у кого нельзя, мы здесь их всех прижмем. Сейчас не 34-й год и не 39-й! Они уже там никому не интересны, никаким разведкам. Европе после нацистов бы отмыться, суд готовится над главарями Третьего рейха. Так что не ломай голову над этим, а ломай ее над другим. На хрена националистическому подполью химзавод?

Идти по темной улице было приятно. Нервное напряжение медленно отпускало. Только теперь, расставшись с Горюновым, Ивлиев позволил себе прислушаться к собственному состоянию. Ну, рисковать жизнью не впервой. А от смерти его сегодня отделяли секунды. Может быть, и часы, но смерти мучительной. Он-то знал, как расправлялись оуновцы с захваченными пограничниками, милиционерами, коммунистами активов и сотрудниками НКВД. Мучили так, чтобы человек умирал медленно.

Ночь была теплой и удивительно тихой. Шаги в тишине уснувшего города раздавались гулко, и Ивлиев старался шагать мягко, не стуча каблуками ботинок. Слежки за ним не было, это он установил еще до встречи с Горюновым и сейчас испытывал чувство свободы и какой-то легкости. Но вдруг интуиция заставила Василия сбавить шаг и прислушаться. Еще никаких признаков опасности не было, но внутри что-то уже сработало, что-то, что он ощутил всем своим нутром. За перекрестком дом, в котором живет Жорка Одессит. Ивлиев не ночевал там уже две ночи. И кто-то его там ждет? Жоркины дружки, чтобы узнать, с кем он связался, или Жоркины партнеры по карточным играм, чтобы стребовать с него должок или предъявить претензии по поводу того, что он умело передергивает карты? Только этих проблем еще не хватало!

Можно было и не ходить, попросить помощи в управлении, заночевать в гостинице или… Нет, проблему нужно решать сразу, а не уходить от нее. Это была жизненная позиция Ивлиева еще с юности. Но жизненная позиция хороша в обычном споре или дискуссии, а сейчас Василию не помешал бы один-единственный аргументик в виде пистолета. Но и этого у него не было.

Жоркино окно светилось. Лампочка под старым абажуром в форме тарелки и газета на гвоздиках вместо занавески. Ивлиев постоял у стены на углу, решая, идти в квартиру или нет. И тут сзади раздался еле слышный шорох. Мгновенно обернувшись, Василий увидел оперуполномоченного Левандовского. Старший лейтенант держал руки в карманах брюк, но короткая летняя вельветовая куртка была расстегнута. И из-за ремня немного виднелась рукоятка «ТТ».

— Гражданин Ивлиев? — спросил оперативник. — Поздновато вы гуляете…

— Не запрещено, — с улыбкой ответил Василий и пробежался глазами по стенам окрестных домов.

У телефонной будки покуривал мужчина, делая вид, что ждет, когда освободится таксофон. Напротив в черной «эмке» сидел человек, и дверь машины открыта, а его нога в собранном в гармошку хромовом сапоге стояла на земле. Ивлиев решил, что Левандовский перестраховывается, думая, что он может сбежать. Почему?

— Вы живете в квартире уголовника по кличке Жорка Одессит. Это так?

— Я живу где хочу, товарищ начальник, — с усмешкой отозвался Ивлиев, стараясь держать в поле зрения незнакомых людей по сторонам улицы. — У меня документы на паспорт сданы, мне еще три недели ждать в вашем городе. Официально!

— А у меня есть основания полагать, гражданин Ивлиев, что вы вошли в тесный контакт с преступным миром в нашем городе и, возможно, занимаетесь противоправными действиями.

— Железные аргументы: «есть основания» и «возможно»!

— Так! А ну-ка, руки вверх, гражданин Ивлиев! — Оперативник быстро выхватил пистолет из-за ремня брюк под курткой и направил его на Василия. — И не советую делать резких движений, я стреляю метко.

— Ну, дела! — покачал тот головой, медленно поднимая руки. — А какие у вас есть основания, товарищ старший лейтенант, наставлять на меня оружие, арестовывать меня, позорить при прохожих? Или у вас в городе нет прокуратуры?

— Не разговаривать! — резко бросил Левандовский. — Пошел к машине!

Ивлиев зло сплюнул и двинулся в указанном направлении. Что-то насели на него со всех сторон, только успевай отбиваться. Хотя этого сотрудника уголовного розыска можно понять. Жорка у них из-за чего-то на крючке, и его разрабатывают, а тут он подвернулся. Жалеть о том, что у Жорки поселился, не стоит, информацию по заводу получили и еще много полезного узнать можно. Но, видимо, придется от Жорки уйти, если это будет в ущерб основной задаче.

О многом думал Василий, сидя на заднем сиденье машины между двумя оперуполномоченными. Сейчас его будут допрашивать и пытаться какими-то фактами прижать к стенке. Вроде бы и нечем его прижать, не наследил, но продумать свои ответы и весь ход диалога все же стоит заранее.

Машина въехала во двор городского отделения милиции. Ивлиева завели в дежурную часть, тщательно обыскали, заставили снять брючный ремень и вытащить шнурки из ботинок. Потом повели на второй этаж в кабинет.

Он почему-то ожидал, что в комнате будет темно и ему направят в глаза свет настольной лампы, но Левандовский решил, видимо, обходиться без подобных давящих на психику эффектов. Неужели и без этого есть чем прижать? Василий внутренне весь собрался. Ничего, если тут застрянет. Горюнов быстро начнет розыск, если он не выйдет на связь вовремя. И первым делом прочешет все отделения милиции, больницы и… морги. Хм… эту мысль пока в сторону. А в дежурной части его справку зарегистрировали. А там фамилия Ивлиев значится. Не это опасно, опасно, если милиция выявит его связь с НКВД. Тогда вся операция коту под хвост! У них тут запросто может оказаться осведомитель от националистического подполья. Дурацкая ситуация!

— Так, ладно, старлей, — устало заговорил Ивлиев, — давай начистоту. Что тебя смущает, что ты от меня хочешь?

— Не надо стараться стать моим другом, гражданин Ивлиев, — сухо ответил Левандовский. — Вы появились в нашем городе, выйдя из леса с огнестрельным ранением. Без документов, с сомнительной историей своей жизни и дальнейших целей. Вы знакомитесь первым делом с уголовником Жоркой Одесситом и поселяетесь у него дома. Полагаете, это нормальная ситуация, нормальные поступки обычного советского гражданина?

— У вас просто талант, товарищ старший лейтенант, переворачивать все с ног на голову, — усмехнулся Василий. — Во-первых, я первым делом познакомился с замечательным хирургом Аркадием Семеновичем и с вами. Помните? И уж потом в мою жизнь стали входить новые люди. И чья вина, что у вас стреляют в районе? Моя или ваша? Да, я поймал шальную пулю, да, я потерял документы, когда в бреду и с лихорадкой от раны выбирался из леса. Я жертва, а не виновник. И потом, что я нарушил? Какой закон, какой указ Президиума Верховного Совета СССР? Назовите!

— Вы очень хорошо умеете чесать языком, — без улыбки заметил Левандовский. — Тем не менее вы ведете странный образ жизни и связались с уголовником. Моего оперативного опыта достаточно, чтобы понять, что вы за птица. И если для суда может быть оснований и недостаточно, чтобы лишить вас свободы, то мне для подозрений и оперативной разработки вашей личности оснований более чем достаточно. Учтите, Ивлиев, или как вас там. Я вам мгновенно хвост прижму, если только у меня будут основания полагать, что вы замешаны в конкретном преступлении.

— Ну, прижимайте, — пожал плечами Василий, — кто же вам мешает? Ждите, когда я совершу это ваше преступление. А пока отпустите меня спать. Или домой, или в камеру.

— Домой? К Жорке Одесситу? Это ваш дом?

— Уважаемый товарищ Левандовский, мне ночевать негде. На гостиницу у меня денег не хватит. Снять комнату тоже. Подешевле найти можно, но вы опять же прибежите с фининспектором выяснять, кто тут в обход государства получает доходы и не платит налоги.

— А откуда у вас деньги, гражданин Ивлиев? — задал наконец долгожданный вопрос Левандовский. — Вы нигде не работаете, родственников у вас в Котляре нет. У Жорки занимаете в долг или…

— Вот только не надо этих многозначительных «или», — укоризненно покачал головой Василий. — Деньги я получаю на почте, от родственников из Читы. Я им срочную телеграмму, они мне телеграфом деньги.

Он мысленно улыбнулся. Вот ведь дотошный Горюнов. Все предусмотрел майор, даже такую мелочь, как поступление доходов бездомному человеку. Связался через Москву с Читинским управлением, и там, опять же через Москву, один и тот же человек по мере необходимости пересылал на почту Ивлиеву деньги. Вообще-то это была зарплата Василия, а не какие-то еще суммы. Просто он получал ее вот таким временным специальным способом. И пусть Левандовский проверяет, ничего он там криминального не найдет.

Вопросы Левандовского иссякли к двум часам ночи. Хмурый, со всклоченными волосами, которые он то и дело трепал себе во время разговора, старший лейтенант наконец велел отпустить задержанного. Наверное, его бесило то, что Ивлиев выглядел все таким же свежим и бодрым, как во время его задержания. Как будто его никто не мучил половину ночи расспросами и подозрениями. Вежливо расшаркиваясь с Левандовским и дежурным по отделению, Василий снова вышел на улицу.

Сразу идти к Жорке не хотелось. Не исключено, что уголовный розыск пустит следом «наружку», а внаглую плевать на предупреждения охоты не было. Не надо злить противника раньше времени. Да и какие они противники? Просто ребята делают свое дело и, честно говоря, мешаются под ногами. Поморщившись, Ивлиев поспешил на одну улочку, про которую ему намекал Жорка. Здесь всегда, в любое время суток, можно было найти женщину, которая за деньги окажет тебе много внимания и поделится своей нежностью. Особенно вечером здесь был богатый выбор.

Он вышел на улицу со старенькими двухэтажками и огляделся. Почти все окна темные, людей не видно. Не стучаться же в каждое окно и расспрашивать? Неожиданно в окне первого этажа за белой занавеской загорелся свет. Приоткрытое окно, голоса. Василий подошел и прислушался. Мужчина и женщина горячо спорили о деньгах за услуги ночной любви. Потом дверь открылась, выпуская мужчину на лестницу. Ивлиев поспешил в подъезд, понимая, что через дверь в такое время суток уже не договоришься с уставшей женщиной, только шум поднимешь. Он успел вовремя: мужчина в мятых брюках и забрызганных грязью ботинках, пошатываясь, ухватился за перила лестницы. Дверь квартиры, откуда он только что вышел, уже закрывалась. Ивлиев бросился вперед и успел поймать дверную ручку.

— Извини, мужик, — отпихнул он пьяного, — тут очередь, засиделся ты у чужого очага. Мадам, приютите страждущего и пылающего жаждой любви.

Испуганная женщина, торопливо запахивая на груди выцветший халатик, пыталась захлопнуть дверь.

— Все, все! На сегодня я закончила. Ишь, набежали!

— Ну, ты еще милицию вызови, — изобразил на лице грязную ухмылочку Ивлиев и решительно дернул дверь на себя.

Женщина попятилась, со страхом глядя на незнакомца, который вломился к ней в квартиру и захлопнул за собой дверь. Но лицо мужчины вдруг изменилось и перестало быть нахально-глумливым. Он очень спокойно и чуть устало произнес:

— Ты, сестренка, не бойся меня. И ничего такого мне от тебя не нужно. Я тебе заплачу за ночь, как у вас принято, но только дай мне поспать несколько часов спокойно. А утром выпроводи, как обычно. Ладно?

— Тебе тут что, ночлежка? — удивленно и даже как-то машинально произнесла женщина, но по ее глазам стало видно, что она немного успокоилась.

— Не сердись, — улыбнулся Ивлиев, доставая деньги. — Мне бабу свою надо в ревность ввести, чтобы любила пуще и боялась из рук выпустить.

— Скалкой она тебя встретит завтра, вот и вся любовь тебе будет, — не сводя глаз с денег в руках незнакомца, пробормотала женщина.

И тут в комнате за занавеской захныкала и забормотала какие-то жалобные слова девочка. Судя по голосу, совсем маленькая. Лицо у женщины дернулось, стало болезненным.

— Идите вон в ту комнату, — кивнула она головой. — Ложитесь там, если не побрезгуете. Так и быть, не выгоню до утра. Только уж и вы… не надо, ладно… не приходите, а то вдруг приспичит вам…

— Спасибо, сестренка, — снова улыбнулся Ивлиев. — Мне только поспать. Иди к дочке и не беспокойся.

Главный врач остановился в больничном коридоре возле Василия, поверх очков посмотрел на него, потом положил руку на его плечо и чуть помассировал пальцами.

— Больной Ивлиев, огнестрельное проникающее в верхней части плеча, сквозное, кость не задета. Большая потери крови. Так?

Василий засмеялся и кивнул головой. Он демонстративно вытянул руку, покрутил кистью, несколько раз сжал и разжал кулак.

— Вы, Аркадий Семенович, людей узнаете по их ранам и болезням? Профессия у вас, однако!

— Замечательная профессия! Когда вы станете старше, молодой человек, то поймете, что самая большая радость на свете — видеть людей, которых ты своими руками сделал счастливыми.

— А я и не спорю, Аркадий Семенович. Спасибо вам! Меня вы точно сделали счастливым и здоровым.

— А сейчас, как я понимаю, вы ждете Танечку, — голосом заговорщика тихо проговорил врач. — Так?

— Так точно!

— Ну-ну! Девушка она хорошая, но с ее характером не каждый уживется. Успеха вам, молодой человек, и счастья!

Снова потрогав Ивлиева за плечо, доктор двинулся дальше деловым торопливым шагом. Василий подумал, что для этого человека и других, похожих на него, война не война, разруха не разруха. Они в любое время будут делать свое благородное дело, будут лечить, пока стоят на ногах, пока руки двигаются и глаза смотрят. Это не профессия — врач, это дар божий.

Татьяна вышла из перевязочной. От нее пахло лекарствами, какими-то медицинскими препаратами. Она вытирала руки салфеткой и смотрела Ивлиеву в глаза. Девушка явно нервничала.

— Хорошо, что ты пришел, — сказала она наконец. — Подождешь меня в парке. Я через минутку освобожусь.

Когда Таня вышла, Василий удивился изменениям, которые произошли в ее внешнем виде. Сколько времени прошло со дня их знакомства, ночного пиршества, когда он звонил во Львов? Не так уж и много. Но Таня перестала быть веселой общительной девушкой, уже нет в ее глазах прежнего блеска, да и одеваться она стала как-то… слишком по-женски, хотя ведь девушка еще, не успела обабиться.

— Что с тобой, Тюнюша? — ласково спросил он. — Ты сама не своя.

— Мне посоветоваться с тобой надо, Васенька, — грустно улыбнулась девушка. — Ты не спешишь? Может, дела у тебя, работа, а тут я со своими девичьими капризами и страхами.

— Ну, вот что, — сделал шутливо-строгое лицо Василий. — На этот момент у меня самое главное дело — это ты.

— Тогда поговорим по дороге? Мне нужно занести подруге стерилизатор со шприцами. Я у нее брала, уколы отцу делала.

Квартира подруги оказалась на этой же улице. Татьяна уверенно поднялась на третий этаж, достала ключи и отперла дверь. В квартире было чистенько и опрятно, как в старинной девичьей светелке. Вязанные крючком салфетки, фарфоровые статуэтки, пианино. Татьяна прошла к круглому столу под большим желто-зеленым абажуром с кистями и положила стерилизатор на скатерть. Ивлиев смотрел на нее, на обстановку квартиры, пытаясь скрыть улыбку. Неужели девушка решилась на близость с ним и взяла у подруги ключи? Это было приятно сознавать, но это… как-то не входило в его планы. Сейчас предстоит отказать ей, а значит, нанести обиду. Он представил, как Тане станет стыдно за свой поступок, и ему самому сделалось нехорошо.

Выпутываться из щекотливой ситуации не пришлось. Таня села на стул с высокой резной спинкой, сложила руки на коленях и опустила голову.

— Танюша, что с тобой? — шагнул к ней Ивлиев.

— Беда у меня, Вася. Не знаю еще какая, но я чувствую. Страшно мне. Помоги, а?

— Рассказывай! — Василий подвинул второй стул и сел рядом с девушкой, пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Отец пить стал, — прошептала Таня и задумчиво посмотрела в окно. — Понимаешь, раньше он равнодушен был к спиртному, бывало, даже отказывался во время застолий. А тут несколько дней уже каждый день, каждый день. И все время молчит. Вот что страшно, Васенька! Молчит он. Ходит угрюмый или лежит, отвернувшись лицом к стене, и молчит. А ведь мы с ним были лучшие друзья, я всегда с ним все обсуждала, делилась всем. Мы часами могли разговаривать. А тут — стена молчания. Дико это!

— Так, подожди, Танюша! — Ивлиев коснулся руки девушки. — Постарайся вспомнить, с чего началось все это, с какого события. Не на пустом же месте он запил и стал угрюмым и молчаливым. Люди так не меняются.

— Почти сразу после той поездки на шахту, когда там бандиты митинговали. Я узнала, через других людей узнала, что там стала дежурить милиция, НКВД вмешался. И вроде снова туда посылали людей, а мой отец не поехал. Стал директора шахты убеждать, что там какие-то обследования нужно предварительные проводить, какое-то оборудование из Свердловска заказывать. А кто-то говорит, что он просто испугался и отказался ехать. Он ведь и на работу не ходит. Я спрашивала папу, может, его уволили с шахты? Может, он из-за этого и запил?

— Таня, а ты не видела, твой отец с кем-нибудь подозрительным не встречался? — начал было расспрашивать Ивлиев, но девушка его тут же перебила:

— Точно, точно, я как раз сама хотела рассказать. Мне показалось, что это странно, даже… Я совершенно случайно пришла в тот день с работы, у меня дежурство отменилось. А к отцу приходил мужчина…

— Стой, Танюша! Давай по порядку. В какой день?

— А-а, на следующий после поездки на шахту с рабочими, когда у них не получилось заняться ремонтом или чем-то там еще. Неприятный тип. Молодой, но очень наглый. У него такая ухмылочка, уголки губ чуть опущены по отношению друг к другу, и от этого улыбка похожа на злобную гримасу. Страшный человек!

— Так, Таня, все очень серьезно. — Ивлиев взял руку девушки в свои ладони и сжал. — Если бы просто те события на шахте, я бы расценил это как хулиганство или выходку настроенных против современной власти людей. Но тут, кажется, речь идет о хорошо организованном сопротивлении, организации давления на твоего отца. Я тебе никогда не говорил, да и теперь не должен бы говорить, но в интересах дела… Я — офицер госбезопасности, я работаю в органах НКВД и расследую как раз похожие дела.

— Ты из НКВД? — Татьяна посмотрела на Василия удивленно и даже как-то облегченно. — Ну, теперь мне многое понятно. А то я уж не знала, что и думать. Вася, ты поможешь папе, правда?

— Помогу, милая, конечно, помогу. И твоему папе, и многим честным людям, которые хотят мирной жизни, хотят работать, растить детей, радоваться солнцу. Мы такую войну вынесли, такого врага победили, и эту нечисть выметем поганой метлой, поверь мне.

— Тогда я тебе еще кое-что расскажу, — понизила голос Таня. — Я как чувствовала и не стала тебе рассказывать все на улице, сюда привела. Так вот, Вася, когда тот мужчина приходил, на улице возле нашего дома машина стояла. А в ней за рулем сидел тот самый человек из уголовного розыска, что тебя в больнице тогда допрашивал. Когда мужчина от нас ушел, я испугалась и хотела бежать к этому милиционеру, а потом в окно выглянула, а он в машину садится. Получается, что или к папе приходил человек из уголовного розыска, или тот человек, что тебя допрашивал в больнице, связан с националистами.

— Это точно? Ты его хорошо рассмотрела?

— Как тебя сейчас вижу, — уверенно ответила девушка.

— Хорошо, тогда мы поступим с тобой вот как…

Татьяна открыла ему дверь на условный стук. Девушка была напряжена, глаза заплаканные. Видимо, с отцом был тяжелый разговор. Она переживала все изменения, которые происходили в эти дни с Павлом Архиповичем. Он ведь был совсем другим, если судить по ее рассказам. Ивлиев проскользнул в дверь, подождал, пока Таня запрет ее изнутри, и только потом спросил:

— Ну как?

— Трезвый. Я вылила всю водку и не пустила его в магазин. Злой сидит, накачивается крепким чаем. Трясет его.

— Ничего, это пройдет, — ободряюще улыбнулся Василий. — Это не самое страшное.

Белецкий лежал в домашней пижаме, закрыв глаза и накрывшись старым пуховым платком. На звук входной двери и шаги Ивлиева по комнате он никак не отреагировал. Или полная апатия, подумал Василий, или у старика все еще железные нервы. Ведь прийти могли и «те», а не я, а он даже не пошевелился.

— Здравствуйте, Павел Архипович, — негромко произнес Ивлиев, пододвигая стул и садясь рядом с диваном, на котором лежал отец Татьяны. — Меня зовут Василий, и ваша дочь считает, что мне можно доверять. Вы-то ей верите?

— Кто вы? — открыл наконец глаза Белецкий. — Татьяна мне говорила, что вы придете и что вы намерены помочь мне. Но мне непонятно, какой вам резон во все это влезать. Кто вы?

— Человек, Павел Архипович, прежде всего я честный человек, который хочет, чтобы на Украине был мир, счастье для людей и всегда ясное солнце над головой. Не спрашивайте меня о большем, не нужно вам знать. Просто есть враг в лице националистов, которые готовят злодеяние здесь. И их нужно остановить, иначе будут значительные жертвы.

— Вы или из НКВД, — усмехнулся Белецкий, — или из какой-то конкурирующей группировки, враждующей с теми, кто готовит злодеяние. Вы за власть будущую боретесь?

— Я сказал вам про мир и солнце, вот и все, что меня интересует, а власть в нашей стране принадлежит народу, у нас социализм, уважаемый Павел Архипович. Значит, вы что-то знаете про злодеяние, раз так сказали.

— Как мне вам верить? — с сомнением покачал головой Белецкий. — Вы не хотите сказать, кто вы, а я…

— Очень простое объяснение, — тихо заметил Ивлиев, глядя в глаза инженеру. — Вот я вам сейчас признаюсь, кто я такой, а завтра вас возьмут националисты и отвезут в лес. И начнут пытать, чтобы узнать обо мне. Вы не проговоритесь? А если не выдержите пыток? Лучшая гарантия — если вы ничего не будете знать, а просто поверите дочери и мне. Я смогу все остановить, у меня достаточно возможностей для этого. И есть возможность спасти вас и вашу дочь от рук злодеев. Рассказывайте, Павел Архипович. Все с самого начала и подробно.

И Белецкий заговорил. Голос инженера был глухой, с хрипотцой, как у каждого человека, который находился в запое или в состоянии похмелья. Говорил он зло, резкими фразами, но постепенно речь Павла Архиповича становилась все более плавной, связной. Оказывается, его искали еще немцы во время оккупации. В начале войны Белецкого в Котляре не было, он пытался эвакуироваться, но эшелон разбомбили под Краснодоном. Документацию по шахте частично вывезли, частично уничтожили. Немцы пытались использовать шахту 16-бис, но добычу угля наладить им так и не удалось.

Потом Западную Украину освободили, война откатилась дальше на запад. Потом победа. Люди начали возвращаться в Котляр, на шахте появилось новое начальство, и стали планироваться восстановительные работы. Возвращались в родные места шахтеры: кто с фронта, кто из эвакуации. Радовались, что немцы перед уходом не взорвали шахту и, значит, можно надеяться на скорое восстановление, на работу и на то, что снова будет чем кормить свои семьи. Но лично для Белецкого радость была недолгой.

Первый раз к нему пришли еще в феврале. Двое неизвестных заставили посреди улицы сесть в машину, где попытались завести разговор на тему будущего Украины для украинцев без Советов и коммунистов. Тогда Белецкому удалось уйти от разговора, сославшись на то, что он не верит незнакомым людям в такое сложное время и полагает этот разговор чистой провокацией. Его отпустили, а в милицию или в НКВД он заявлять побоялся.

Потом в марте на шахте, когда устанавливали новое электрощитовое оборудование, к нему снова подошел неизвестный высокий мужчина в очках и начал странный разговор про шахту, про национальное достояние — уголь. Он вполне грамотно и со знанием дела говорил, что шахты Львовщины снабжают Западную Украину и полностью обеспечивают все потребности этих районов. Только вот сохранились ли чертежи и схемы штреков, проходок стволов? Белецкий случайно проговорился, что сохранилось не все, но многое у него в голове и в черновиках, частично в копиях рабочих документов. И только потом он осознал, с кем разговаривает. Впрочем, этот человек довольно быстро исчез. И снова Белецкий побоялся заявлять в органы о странных людях.

— Павел Архипович, — перебил инженера Ивлиев и даже наклонился к нему ближе, понизив голос. — Вы сейчас подумайте и попробуйте сформулировать, какие именно документы интересовали этих людей.

Белецкий посмотрел на гостя, на дочь, нахмурил густые брови и после небольшой паузы ответил:

— Их интересовало расположение узлов энергетического оборудования в шахте.

— Моторы, распределительные щитки, схемы вентиляции и транспортировки? Да?

— Ну… — Белецкий еще больше нахмурился, будто пришла ему в голову наконец догадка. — Получается, что им нужны были схемы конвейерных, вентиляционных и откатных штреков. И расположение выработанных пространств лавы и целиков. Ну, и схема бресмбергов.

— Так… И вы им что-то дали?

— Ну, не то чтобы именно я им передал… Они нашли кое-какие документы и схемы горизонтов. — Инженер замолчал, провожая взглядом Татьяну, которая отправилась на кухню заварить чай. Потом совсем тихо произнес: — Ну и я, конечно, кое-что добавил… нарисовал по памяти схемы. Понимаете, они угрожали не столько мне, сколько дочери. Я боюсь за нее, я просто не знаю, что мне делать. Боюсь, что они следят за мной и за ней круглые сутки, что, узнав о моем посещении НКВД, расправятся с моей девочкой. Я просто запутался, и я напуган до крайности.

— Вас вполне можно понять, — спокойным голосом сказал в ответ Ивлиев. — Но теперь давайте без нервов. Я смогу вас защитить. Вот только разобраться бы, зачем им эти схемы.

Василий вышел из дома Белецких, использовав окно второго этажа лестничной площадки со стороны неосвещенного фасада. Убедившись, что за ним нет слежки, он уже спокойно пошел по улице. В голове мучительно шевелилась одна мысль. Зачем националистам схемы шахты? Взорвать ее? Но для этого все схемы и не нужны. Двести килограммов взрывчатки с часовым механизмом в подъемник, пустить его по главному стволу вниз, и, считай, на ближайшие годы в стране не будет шахты 16-бис. Чтобы ее восстановить, потребуется очень много времени и усилий. Уничтожать шахту совсем недальновидно для политического движения, которое целится на отторжение Украины от Советского Союза, ратует за полную независимость. Зачем им лишать себя в будущем доступа к пластам угля, зачем обрекать своих шахтеров на прокладку новых штреков, зачастую «полевых», то есть пустых, где нет породы?

Дежурство в больнице начиналось с девяти часов, но приходить принято было к восьми утра, чтобы успеть передать текущую документацию на постах, назначения врачей. Потом обход по палатам производила уже новая заступившая смена. Таня половину ночи ухаживала за отцом, которому стало вдруг плохо после ухода Василия. Потом отец уснул, а она еще пару часов сидела возле него и смотрела, как розовеет лицо, как отец дышит все ровнее и глубже. И утром Татьяна чуть было не проспала.

Выскочив на улицу, она заспешила, обгоняя редких прохожих, свернула в проходной двор, чтобы сократить путь, и там неожиданно столкнулась с мужчиной. Извинившись, девушка попыталась обойти его, но он сделал шаг в сторону и, снова заступив ей дорогу, строгим голосом спросил:

— Татьяна Павловна Белецкая?

Девушка подняла глаза и увидела того самого человека из милиции, который допрашивал Василия в первый день после операции. Она испуганно открыла рот, но мужчина вытащил из кармана красную книжечку служебного удостоверения и поднес к ее лицу:

— Старший лейтенант милиции Левандовский, уголовный розыск. Прошу вас сесть в машину.

Сбоку и правда подъехала машина, из которой вышел еще один мужчина. Таня стала озираться по сторонам, но увидела только двух женщин, которые, глядя на сцену ее ареста, испуганно стали жаться к стене дома, а потом быстро скрылись за углом. Сильные руки буквально приподняли ее над землей и затолкнули на заднее сиденье, Татьяна чувствовала, что сердце ее сейчас жалобно трепещет где-то у самого желудка, а во рту стало так сухо, что она не то что слово произнести, даже языком шевельнуть не смогла. Дверь захлопнулась с громким железным стуком.

Глава 6

Злоупотреблять добротой подруги не стоило, и Василий предложил встретиться у входа в парк. Лучшего места, чтобы посекретничать, и не найти. И все тебя видят, и подслушать не могут. И подозрений нет, что вы секретничаете, вы же на виду. Но прошло полчаса, потом еще пятнадцать минут, а Тани все не было. Ивлиев заволновался. Вроде бы как девушкам на свидание опаздывать не возбраняется, а кто-то считает это даже правилом хорошего тона. Не должна девушка показывать своего нетерпения. Но у Василия с Татьяной была немного другая ситуация. И ей, и ее отцу угрожали. Поэтому можно было думать о чем угодно. И в голову сразу полезли самые страшные причины Таниного отсутствия. А когда прошло полтора часа, Ивлиев поспешил в больницу.

Там ее тоже не было. Аркадий Семенович очень обрадовался приходу Ивлиева и потащил его за рукав в свой кабинет.

— Вот чудесно, что вы пришли, просто замечательно, — говорил главный врач, усаживая Василия на стул. — Что с Танечкой Белецкой? Она вчера не вышла на дежурство, девочки ее подменили, да вот послать мне к ней некого.

— Я и сам не в курсе, — пожал плечами Ивлиев, чувствуя неприятный холодок внутри. — Я Таню не видел уже два дня, уезжал по делам, а сегодня думал здесь застать. А она вчера должна была дежурить?

Он говорил спокойным голосом, стараясь даже чуть стеснительно улыбаться. Не надо пугать врача, не надо, чтобы Танины подруги испугались. Мало ли, может, правда приболела. Телефон не на каждом углу, чтобы позвонить. Да, со стороны ситуация пока не выглядит угрожающей. Пусть такой и остается. Значит, никого Аркадий Семенович к Белецкой не посылал. Подруги к Тане домой сегодня не бегали, заняты все. А Таня просто не вышла на работу, и ничто не предвещало неприятностей.

— Конечно, конечно! — Ивлиев поднялся, пожимая главному врачу руку. — Я обязательно сегодня забегу к Белецким и узнаю, что стряслось. И обязательно вам позвоню, или Таня вам позвонит. Все мы люди, случается, что и простужаемся.

Выйдя из кабинета в коридор, Василий остановился и задумался. Так, вот теперь никто не должен знать, что он ее ищет. А за ним наверняка «хвост». Если что-то стряслось, то слежка просто обязана быть. Значит, надо менять внешность. Надо исчезнуть хоть на какое-то время. И что же придумать?

Василий не пошел через центральный вход больницы. За время своего лечения в этих стенах он достаточно изучил здание. И теперь уверенно направился в правое крыло, где есть черная хозяйственная лестница, ведущая к еще одной двери. Через эту дверь выносят помои, она служит для других хозяйственных нужд, когда есть опасность загрязнить главный вход и лестницу. На него никто не обращал внимания, и к лестнице удалось пройти практически незаметным. Оглянувшись и выждав момент, когда в коридоре не будет персонала, Василий открыл дверь и скрылся за ней. На лестнице было не так чисто и светили всего две пыльные лампочки, но Ивлиев уверенно сбежал на первый этаж, стараясь ступать неслышно. Дверь была закрыта на большой крючок. Приподняв его и приоткрыв дверь на улицу, он прислушался. Потом высунул голову. Двор был пуст, ворота закрыты. Одним коротким броском Василий преодолел расстояние до глухого забора, который вел на пустырь. Встав на крышку ящика с песком, перемахнул забор и, отряхиваясь, двинулся вдоль него к парку.

Обдумывая различные варианты, как избавиться от слежки, если она есть, Ивлиев обратил внимание на пустующие столики возле бочки с пивом. Полуденное время не располагало к безделью. Основная масса мужиков была сейчас на работе, а сюда потянутся в конце рабочего дня. Правда, вон один топчется с большой сумкой и в черной вылинявшей спецовке. По виду — электрик. А ведь подойдет этот типаж!

Не спеша, Василий подошел к бочке, покосился на уставившуюся в какую-то книгу молодую продавщицу на низеньком складном стульчике.

— Уф, жарковато сегодня, — демонстративно потрепав ворот рубашки, сказал он в сторону электрика. — Хватануть, что ли, кружечку, да дальше по делам бежать? И времени нет, а пиво, говорят, здесь сегодня просто чудесное.

Электрик, мужчина лет сорока пяти или чуть постарше при ближайшем рассмотрении, оказался личностью, страдающей с похмелья. Где уж он пил всю эту ночь и часть утра, неизвестно, но только работник из него сейчас был скверный. И он нюхом почуял, кто сейчас может ему помочь «подлечиться».

— Ты как? — делая вид, что не понимает состояния электрика, спросил Ивлиев. — За компанию не опрокинешь со мной кружечку? Угощаю!

Все, заветное слово произнесено. Мужик согласился с такой радостью, как будто ему предлагали вечную жизнь. Половину кружки он выдул залпом, не отрываясь, в несколько судорожных глотков. Его небритый кадык дергался и прыгал с каждым глотком, но вот электрик оторвался от кружки, посмотрел осоловелым взглядом на своего нового знакомого и устроился локтями на столе.

Ивлиев хорошо представлял себе, как разговор сейчас потечет в привычном русле: о житье-бытье, о бабах и домашних неурядицах. Но допускать этого и втягивать себя в затяжную беседу было нельзя ни в коем случае.

Он глотком допил остатки пива в своей кружке и стиснул локоть нового знакомого:

— Слушай, друг. Я тебя оставлю на полчасика, а? Ты постой тут, пивка попей, я возьму тебе еще пару кружек. А мне надо тут сбегать… Дело у меня. Бабу свою прижучить хочу, с любовником застать. Ты мне одолжи свою сумку и спецовку с кепкой. Я электриком прикинусь, незаметно пройду. Ты же мужик, должен меня понять? Эй, хозяйка, налей еще две кружечки… нет, три!

Долго уговаривать электрика не пришлось. Перекинув через руку его спецовку и сжимая его рабочую сумку с инструментами в руке, Ивлиев быстро зашагал назад по пустынному парку. А минут через пятнадцать он уже шел к дому, в котором жили Белецкие. Надвинув кепку электрика пониже на лоб, старательно сутулясь и чуть припадая на одну ногу, Василий вошел во второй подъезд. Поднявшись на последний этаж, открыл люк чердака и, пригибаясь между пыльными стропилами, быстро прошел к люку первого подъезда.

На стук в дверь ему никто не ответил. Отгоняя мысли о случившейся беде, Ивлиев потянул дверь, и… она подалась, оказавшись незапертой. Тихо ругаясь, Василий заглянул в квартиру и только теперь услышал характерный утробный храп. Белецкий спал и, видимо, был смертельно пьян. Ивлиев заходил очень осторожно, опасаясь засады. Однако тщательный осмотр помещения показал, что посторонних в квартире нет, а Павел Архипович снова добрался до спиртного. Неужели в борьбе с пьянством Татьяна опустила руки? Но вспомнив, что Татьяну на работе не видели уже больше суток, Ивлиев заподозрил самое скверное. Значит, девушка все это время дома не появлялась.

Василий подошел к окну, осторожно посмотрел на улицу, не показываясь из-за занавесок, и ему совсем не понравилось то, что он увидел. Возле закрытого газетного киоска, уперев локоть в пустой прилавок, покуривал крепкий мужчина. Он гонял окурок папиросы из одного угла рта в другой и внимательно посматривал по сторонам, на подъезд и на окна второго этажа дома. Еще один, держа в руках развернутую газету и делая вид, что читает ее, сидел на низком заборчике ограждения бульвара. Но его глаза больше бегали по улице и по окнам дома, чем упирались в газетные листы.

Дом под наблюдением, и очень хорошо, что Ивлиев не пошел к Белецким просто так. Нет, это не милиция и тем более не НКВД. Пропади оно все пропадом! Василий вернулся к кровати, на которой спал инженер, свесив руку до самого пола. Что-то активизировались бандеровцы с шахтой. Почему? В чем там дело? Запуганный старый инженер, срыв пуска шахты, до этого какие-то интересы на химзаводе. Может, бандеровцы так пытаются каждое предприятие в области остановить, не дать начать работать в полную силу? Надо будет спросить у Горюнова, есть у них такие данные или хотя бы основания полагать, что такое может быть?

— Павел Архипович! Проснитесь! — Ивлиев стал трясти Белецкого, похлопывать его по щекам.

Инженер мычал и вяло крутил головой. Василий принес кружку холодной воды и стал брызгать ему на лицо, растирать грудь. Наконец тот открыл глаза и уставился на Ивлиева мутным взором. С трудом разлепив запекшиеся губы, он попытался что-то сказать. Василий поднес кружку к его губам, и Белецкий стал жадно пить, разливая воду себе на грудь, на постель.

— Ты? — наконец хрипло произнес он. — Пришел? Опять вопросы?

— Да, вопросы, — торопливо заговорил Василий. — И все вопросы срочные. Скажите, Павел Архипович, зачем бандеровцам шахта, зачем им ваши схемы? Немцы — понятно, они хотели шахту запустить. А эти? Вы же знаете, что взорвать шахту, повредить ее довольно легко. Нанести такой ущерб, чтобы ее несколько лет не могли запустить. Так что они хотят?

— Я не знаю, — замотал головой Белецкий и, вылив в ладонь немного холодной воды, стал мочить себе волосы на темени.

— Ну так подумайте. Ведь никто лучше вас шахту и ее оборудование не знает. Ну же?

— Говорю тебе, что не знаю. Мне они не докладывали.

— Черт… Может, они там хотят что-то спрятать? Скажите, Павел Архипович, что можно надежно спрятать в шахте?

— Да что угодно, хоть железнодорожный состав целиком. Спрятать и похоронить на веки вечные. Вы знаете, что такое шахта? Шахта, которая работала уже много лет, сколько там теперь внизу пустоты? Хоть состав, хоть полк пехоты. А можно и кавалерии…

Поняв, что у Белецкого снова стал заплетаться язык и он вот-вот опять уснет, Василий стал отчаянно трясти инженера, убеждая говорить, не молчать. Про какой полк, про какие составы он говорит, если подъемники не работают? Их ведь так и не пустили, а по главному стволу не спуститься. Белецкий вяло махнул рукой и заявил, что это в нижние горизонты не спуститься, а на самый верхний, выработанный, в котором теперь часть энергооборудования и складские помещения, спуститься можно. По вспомогательному стволу.

— Тот подъемник работает, — тихо проворчал он. — Я не помню, мы его починили или немцы. А может, его и из строя не выводили в начале войны. Да что подъемник, там лестница есть. В 40-м году ее переваривали, укрепляли. Там же вся разводка вентканалов.

— А какая там глубина, как глубоко можно спуститься по лестнице?

— Пятьдесят четыре метра. Через каждые десять метров площадка…

Ивлиев пытался вспомнить планы и представить себе, где этот вспомогательный ствол находится. Кажется, между зданием управления и первым терриконом. Эх, старик, старик! Василий снова стал трясти Белецкого:

— Павел Архипович! А где Таня?

— Во-от, — многозначительно выставив указательный палец, промычал инженер. — Я всегда опасался этого. Ты думаешь, что я пьяный? Нет, Василий, или как там тебя, откуда ты… Я конченый человек, я все продал ради дочери, а теперь и ее нет. Не знаю, где она! И на том свете мне воздастся полной чашей страданий. — Голос Белецкого снова стал тихим и унылым. — Мне нутро выжигает только от одной мысли, что она у них… вурдалаки… А я уже ничего им не могу дать. Я время тяну, но оно скоро кончится…

Белецкий упал на подушку лицом и вдруг горько заплакал. Ивлиев смотрел некоторое время на растоптанного, расплющенного горем человека, потом накрыл его пледом и пошел к выходу. Значит, Таня исчезла. По логике событий и по обрывкам пьяных фраз можно понять, что ее похитили, что она теперь заложник. Бандеровцы еще надеются, что главный инженер шахты 16-бис может быть им полезен, поэтому он и жив. А пока они ждут его помощи, девушка у них. А потом? Яснее ясного, что потом они убьют обоих, потому что Белецкие много знают. Черт, времени нет совсем! Ивлиев еле сдержался, чтобы не грохнуть кулаком в стену от бессилия и злости. Надо искать Таню, надо думать и попытаться понять, зачем бандеровцам шахта и химзавод. Ни черта не вяжется!

Обратный путь через чердачное помещение занял немного времени. Снова сутулясь и припадая на одну ногу, Василий вышел из соседнего подъезда, сосредоточенно рассматривая из-под низко опущенного козырька кепки бумажку. Он делал вид, что смотрит на адрес нового наряда на ремонт. Будни простого электрика.

Жорка шел домой, глубоко засунув руки в карманы и весело насвистывая что-то. Видать, парню сегодня подфартило, раз он такой веселый и беззаботный. Хотя надо отдать должное — и это Ивлиев хорошо уже знал, — вывести Жорку Одессита из состояния душевного равновесия очень сложно. Он почти всегда, несмотря на невзгоды и жизненные сложности, весел, беззаботен. По крайней мере, умеет создавать такую видимость. А что у него в этот момент творится в душе, никому не известно. Туда Жорка посторонних пускал очень неохотно.

— Жорик! — окликнул Ивлиев приятеля. — Все цветешь и пахнешь?

Жорка не ответил и даже не повернулся на голос Василия, подпиравшего плечом стену магазина. Он только замедлил шаг, наклонился к стеклу стоявшей у обочины машины и, глядя на свое отражение, поправил воротник «шведки» под пиджаком. Ивлиев усмехнулся навыкам Жорки. Тот ведь сейчас, глядя в отражение, смотрел, кто его окликнул, сколько их и есть ли что подозрительное.

— Здорово! — повернулся Одессит. — Объявился наконец. Тут за тобой большая охота, между прочим, велась. Где-то ты напроказничал так, что тебя ищут и те, и эти.

— Не нервничай, Жорик, — подмигнул парню Ивлиев. — Я за тобой с полчаса уже слежу. И за собой тоже «хвосты» умею сбрасывать. Так что сейчас лишних глаз за нами нет. Но береженого, как говорится, бог бережет. Зайдем? — кивнул он на дверь продуктового магазина.

Жорка согласился и следом за Василием вошел в магазин. Они прошли через торговый зал, возле задней двери, где штабелями были сложены приготовленные для выноса на улицу деревянные водочные ящики, Ивлиев кивнул рабочему с пропитым лицом, и они вышли во двор. Отодвинув доску в заборе, Василий протиснулся сам, затем помог пролезть Жорке.

— Ну, рассказывай, темнила, — засмеялся Жорка, отряхивая брюки.

— Кручусь как могу, Жорик. Ты сначала расскажи, кто меня искал. Серьезные люди?

— Вот что мне в тебе нравится, — сразу стал серьезным Жорка, — ты никогда первым не «колешься». Все из меня норовишь вытянуть.

— Прости, дружок, — усмехнулся одними губами Василий. — Лучше бы тебе не знать обо мне того, чего хочется. Смерть за мной ходит, а она, когда косой размахивает, не смотрит, кто под руку подвернется. Не хотелось бы мне, чтобы ты в тот момент рядом оказался.

— У тебя особый талант людей убеждать, Васек. Ладно, слушай. Насела на меня уголовка местная, плотно насела. Есть у них там опер один ушлый. Левандовский его фамилия. Он меня и запугивал, и уговаривал, и купить пытался, хотел, чтобы я тебя ему сдал, ушами и глазами его при тебе был. Очень его интересуют твои делишки.

— Левандовский, говоришь, — усмехнулся Ивлиев и кивнул на витрину: — Давай в пирожковую зайдем, жрать что-то охота.

Они заняли столик сбоку от окна, взяли по пяточку пирожков с картошкой и повидлом. Жорка молчал, ожидая реакции приятеля на свои слова. После второго пирожка Василий наконец снова заговорил:

— Левандовского знаю. Я тебе про него скажу так, Жорик. Это не честный мент, это, Жорик, шкура продажная. Не люблю я таких людей. По мне друг — так друг, а враг — пусть враг, но в открытую. Со своими идеалами, целями и задачами в жизни. А вот такие, которые только и ждут, кто им больше заплатит, моего уважения не дождутся.

— Таких нигде не уважают, — поддержал его Жорка. — Даже в наших кругах. А вот это вторая сторона золотого рубля, Васек. Кое-кто из блатных, кто в авторитете, поддались на обещания и красивые посулы. Ты же знаешь, наши в политику никогда не лезли, да и не уважают на зоне тех, кто по 58-й[5] чалится. А тут кое-кто продался.

— Жорик, говори прямо, что ты крутишься, как уж на сковородке. Блатные снюхались с бандеровцами?

— Есть такие. Они вроде и марку держат, а все одно с теми, кто в активном подполье сейчас и против советской власти. И самое неприятное, Васек, что они тоже тебя ищут. И мне приходится бегать теперь и от тех, и от этих.

— И что ты предлагаешь, Жорик? Ночевать в твоей квартире резона мне нет. Могу и не проснуться одним прекрасным утром. Город я знаю плохо. Может, подскажешь, где тут есть кротовые норы? Или к себе снова в компаньоны возьмешь? Уж ты-то, я думаю, спишь по ночам спокойно. Днем гуляешь, развлекаешься в картишки и с выигрышем часто бываешь, а как вечер, исчезаешь с горизонта. Так?

— Ну, это да, — засмеялся Жорка, вытирая пальцы носовым платком.

Ивлиев обратил внимание, что носовой платок у Жорки Одессита не отличался свежестью. А ведь парень до этого был чистюля и аккуратист. Щеголял своей аккуратностью и чистоплотностью. Значит, все серьезно. Он и сам живет как собака. Жорка хитер, его на мякине не проведешь. И если он запаниковал, то и правда в уголовной среде стало опасно. Не продались, нет. Кто-то из авторитетов попал в зависимость от бандеровцев по иной причине. В подполье тоже не дураки, видать, кого-то из блатных крепко «посадили на кукан». Шантаж, какие-то нарушения воровских законов. Мало ли причин. А ворам с националистическим подпольем тягаться сложно. Там оружие и опыта побольше. И организация объединена под жестким руководством, и дисциплина там хорошая.

— Хаза мне нужна, Жорка, — серьезно сказал Ивлиев. — На несколько дней. Сейчас все решают дни, а не недели даже.

— Есть местечко, — довольно заулыбался Жорка. — Ты извини, я с тобой там жить не буду, своих проблем хватает. Но тебе помогу.

— И это уже хорошо. Я тебя понимаю. Что за место? Квартира?

— Не-а! Хитрее место. Я тебе его сдам, потому что ты говоришь, что скоро все кончится и будет неопасно. Да и я думаю податься из этих мест. Найду себе городок поспокойнее.

— Ладно, не буду лезть в твои дела. Когда ты мне укромное место покажешь?

— Когда скажешь.

— Давай сегодня часика в четыре пополудни. Где тебя ждать?

— Прогуливайся по Кузнечному переулку. Как меня увидишь, иди за мной.

Ивлиев из пирожковой вышел первым. Как ни хотелось ему узнать, кто же из местных авторитетных воров снюхался с бандеровцами, спрашивать об этом Жорку не следовало. У них дружеские отношения, основанные на благодарности друг другу за помощь в сложной ситуации. И оба ничего о другом не расспрашивали. Да и западло урке своих сдавать. Василий даже усмехнулся от этой мысли. Он пытался думать и говорить мысленно как уголовники. Опыта у него маловато в этой области, но все же об их основных «понятиях» он был наслышан.

Ладно, Жорка и уголовники — это дело второе. Что делать с шахтой? И как искать Татьяну? Ивлиев зло сплюнул. Женщина, которая шла навстречу, испуганно шарахнулась от него и, пройдя шагов двадцать, возмущенно оглянулась вслед.

Положение сложилось дурацкое — и официально с удостоверением офицера НКВД нельзя работать, да и не сделаешь тут ничего. Надо нелегально втереться в эту ситуацию, а он напортачил со своей легендой представителя штаба из-за границы. Никакого подтверждения этому нет, ему не верят, а если сунется, тут же шлепнут. Он и живой-то до тех пор, пока они за ним наблюдают и пытаются получить от этого полезную информацию. Ну и, может, все же немного побаиваются, вдруг он на самом деле тот самый таинственный эмиссар штаба, связи-то у них практически нет.

Горюнов ждал Ивлиева на конспиративной квартире и откровенно нервничал. Последние двое суток, не имея о нем никаких сведений, майор начинал уже думать о самом плохом.

— Извините, Олег Николаевич, — улыбнулся Василий и устало опустился на диван. — Правда не мог выйти на связь. С ног сбился. Проблема у нас большая.

— Давай по порядку. — Горюнов придвинул стул и сел, положив ногу на ногу.

— За квартирой Белецкого следят, — начал Василий. — Кто, я не понял. Угрозы пустыми не были, инженера не оставляли в покое все последнее время, и он передал бандеровцам сведения о шахте. В основном расположение оборудования и схемы проходок, штреков. Это первое. Второе, это я к тому, что не понял, кем могли быть наблюдатели. Старший лейтенант Левандовский из уголовного розыска, что меня в больнице раненого допрашивал, работает на националистическое подполье. И третье. Исчезла Татьяна Белецкая. Примерно около суток назад. Отец считает, что ее взяли заложницей. Правда, он в стельку пьяным был, но все же смог кое-что рассказать. Пьет он запоем и на работе не показывается. Думаю, что он бандеровцам уже не нужен, они его в живых оставили на всякий случай, может, еще какая-то мелочь понадобится, вопросы возникнут. А когда наступит время «Ч», о котором мы ничего не знаем, его убьют. И дочь убьют.

— Без паники, Василий, без паники, — нахмурился Горюнов и потер свой массивный лысый череп. — С шахтой все не так просто. У нас нет таких сил, чтобы ее полностью блокировать и никого не впускать и не выпускать. Да и сам посуди! Начни мы такую войсковую операцию, и националистическое подполье сразу поймет, что мы о шахте знаем, и изменит свои планы. Тогда мы вообще не будем владеть информацией. Ни на грош! Выход один, Вася, и ты это понимаешь, — оперативная разработка шахты. Будет кризисная ситуация, будут и кризисные меры. И наблюдателей за квартирой Белецкого мы трогать не можем и не будем. Я по своим каналам выясню, но и сейчас ясно, что за ним следит не милиция. Я бы знал.

— А Татьяна Белецкая? Она ведь заложница у них. И когда они посчитают, что главный инженер шахты им больше не может быть полезен, когда они выжмут из него всю информацию, они ведь убьют обоих.

— Я думаю, что он не представляет для бандеровцев ценности, — заметил Горюнов.

— Как это? — опешил Ивлиев. — А наблюдение, а похищение дочери?

— А так. Они бы Белецкого давно убрали. Слишком он много знает. Но им нужна гарантия, что он будет молчать. А не убили они его до сих пор из-за нас. Не понимаешь? Видишь ли, Вася, убрав Белецкого, они тем самым дали бы нам понять, что у них все готово, что он не нужен. И мы бы, естественно, кинулись со всеми своими силами по их следам. А у них еще не все готово, и они не хотят раньше времени нас злить. Белецкий жив, рассуждают они, и НКВД будет за ним следить, «пасти» все его контакты. Что мы, собственно, и делаем. А заодно они будут выявлять наших агентов и оперативных сотрудников. Вот и тебя они не трогают, хоть и не верят тебе ни на грош. Мы следим за ними, они — за нами, а время идет, и они к чему-то готовятся. Вот так выглядит эта ситуация.

— Значит, Татьяну нельзя спасать? — угрюмо спросил Ивлиев.

— Спасать можно, и даже нужно. Иначе для чего мы существуем? Только вот дров бы при этом не наломать. Надо хотя бы установить, где ее прячут. И тебе нужна «крыша» над головой. Я уже готов пойти на нарушение и разрешить тебе ночевать на одной из конспиративных квартир. Как там твой Жорка Одессит? Пропал что-то. Ты у него не ночуй больше. Опасно.

— Жорка — парень ушлый, он опасность и сам чувствует. И он дома не ночует, и я у него тоже. Кстати, Олег Николаевич, можете по своим каналам проверить? Кто-то из уголовных лидеров снюхался с бандеровцами. Случайность это или чья-то цель?

— Интересная информация. Я дам задание. Может быть, среди воров просто есть сторонники идей Бандеры, а может, кто-то целенаправленно вербует себе в союзники, пусть и временные, уголовный элемент.

— Хорошо. У меня все, Олег Николаевич! — Ивлиев поднялся с дивана. — Буду продолжать играть в свою легенду, хоть она у меня и хиленькая. Попытаюсь найти Татьяну и подумать про шахту.

— Кстати, легенда у тебя не очень хиленькая. — Горюнов тоже встал и подошел к своему подчиненному. — Мы немного поработали с тем прорывом через границу. Имя представителя глубоко засекречено даже в штабе за рубежом. Там не знают, погиб их посланник или нет. Но самое главное — у нас есть теперь пароль к местному руководству. Он оговорен давно. Это пароль для особо важных представителей. Мы не на сто процентов уверены, но скорее всего не ошибаемся. Если тебя прижмут, ты должен требовать встречи с одним человеком. Его зовут Тарас Донатович Кравец. Он второе лицо в подполье, после гибели Михая Круга стал фактически первым. Пароль он знать должен. Запомни! Пароль: «Каждый должен отдать родине себя без остатка, своих близких со скорбью, а врагов без жалости». Отзыв: «Пожалеть можно только жену и мать». Пароль: «Украина каждому патриоту и жена, и мать». Отзыв: «Брат за брата».

Ивлиев задумался, укладывая в голове сказанное. Главное, не перепутать порядок слов. Инфантильно, конечно, с их стороны играть в такие пароли, но половинка банкноты или медальона может потеряться, так что все оправданно. И он несколько раз повторил вслух пароли и отзывы, пока не убедился, что запомнил все точно.

Тарас Кравец снял очки в тонкой оправе и стал их старательно протирать фланелевой тряпочкой. Уезжать ему было нельзя, это бы не вязалось с его статусом идеологического вождя подполья, а теперь еще и прямого и единственного полномочного руководителя. Это покойный Круг был большим любителем подобного зрелища, у него же оно вызывало только отвращение. Он был по натуре кабинетный работник.

А стрельба разгоралась с новой силой. Двое милиционеров и солдат-фронтовик, только что приехавший в деревню после демобилизации, оказались умелыми и хладнокровными бойцами. Уже пять или шесть бойцов растянулись на траве вокруг дома, еще нескольких оттащили, чтобы перевязать раны. Кравец строго предупредил, чтобы боевые группы не предпринимали никаких акций по своему усмотрению. Только согласование с руководством подполья. Непростые времена требовали максимальной осторожности. НКВД и МГБ работали так хорошо, что потери в националистическом подполье были просто катастрофическими.

Вадим Коломиец лежал за большим поваленным деревом с пистолетом в руке и выкрикивал команды своим бойцам. Кравец смотрел на него почти с ненавистью. Вчера днем милиционеры задержали двух бойцов из Городецкого куреня. То, что при них было оружие, не так уж и страшно. Отбрехались бы, что нашли в лесу, несли, мол, сдать в милицию. Мужики легально жили в Лановцах и к отряду примыкали, когда всех сзывали на очередную операцию. А вот что у бойцов изъяли вещмешок, набитый антисоветской агитационной литературой и листовками, сыграло свою роковую роль.

Мужики были неглупые, оба пользовались большим доверием у Коломийца. Но тут черт попутал, и они, вместо того чтобы выжидать и тянуть резину, оказали сопротивление. Милиционеры оказались опытными. На помощь им пришел еще и солдат-фронтовик из местных, что на днях вернулся по демобилизации. Сомнений, что Алексей Ляшенко и Михаил Савчук имели отношение к националистическому подполью, у милиции не оставалось.

На звуки выстрелов прибежали двое из отряда, увидели, что происходит, и вернулись к Коломийцу с докладом. Тот поднял своих бойцов и поспешил на выручку, не поставив в известность штаб. Они с ходу накинулись на отделение милиции и нарвались на ожесточенный огонь автоматов и одного ручного пулемета. Не знал Коломиец, не учел по своей горячности, что в такие времена у милиционеров могут оказаться при себе не только «наганы». Неделю назад они подобрали в лесу на месте боестолкновения пулемет. И патронов в отделении было достаточно для длительного боя.

— Эй, вы! — заорал Коломиец, заставив все-таки своих бойцов прекратить огонь. — Вам что, жить надоело? Даю слово, если вы отпустите Ляшенко и Савчука, мы уйдем и никого не тронем.

— Ляшенко и Савчук — бандиты! — рявкнул из дома в ответ раскатистый басовитый голос. — Они останутся под следствием и предстанут перед судом. А вам всем советую сложить оружие и выйти с поднятыми руками! Иначе мы вас всех перестреляем, как оказавших вооруженное сопротивление законной власти.

— Законной? — Коломиец буквально поперхнулся от возмущения и чуть было не вскочил на ноги из-за ствола дерева, за которым лежал.

Кравчук в который уже раз посмотрел на часы. Глупо надеяться, что эта стрельба не привлечет внимание. Еще час такого шума, и кто-то сумеет сообщить в район о перестрелке. Отделение милиции — это только так называется, а на самом деле это всего лишь обычная хата, разделенная дощатой стеной на две половинки. Стол, три стула, сейф и угол, отделенный решеткой, вроде как камера для арестованных. Даже телефона там нет. Но телефон есть в сельсовете в десяти километрах отсюда. И Коломийцу надо бы понять, что он подводит под гибель всех своих людей. Уже потеряно несколько человек. Несоизмеримы потери с ситуацией. С ума он сошел, что ли? Но для того, чтобы остановить лютовавшего Коломийца, к нему надо было подойти. А это почти полсотни метров по открытой, не защищенной от пуль местности. И Кравчук снова, скрипнув зубами, посмотрел на часы.

— Лучше отдайте их по-хорошему, и я обе-щаю, вас не тронут. Но если что случится с нашими братьями, вы пожалеете, что на свет родились. Я из вас жилы неделю тянуть буду и на руку наматывать.

В доме дослушивать не стали. Щелкнул револьверный выстрел, и щепка от ствола дерева отлетела прямо возле головы Коломийца. Хороший выстрел, если учесть, что от дома до поваленного дерева метров сорок. Бандеровцы были в сильном замешательстве. С одной стороны, они рвались добраться до милиционеров, а если не получится, то сжечь бы их вместе с домом. Но там были Ляшенко и Савчук. А трое засевших в отделении милиции умелые стрелки, и подойти к дому невозможно. Коломиец ломал голову, что же ему предпринять. А его бойцы, услышав, что переговоры прекратились, снова стали подбираться к дому, и снова началась стрельба. Но теперь почти всем стало понятно, что ответная стрельба из дома стала не такой активной. У защитников кончались патроны. Эта мысль ветром пронеслась в головах бандеровцев, и они, как свора голодных псов, кинулись вперед. Снова очереди. Пулемет бил длинными очередями, не давая врагу подняться. Автоматы короткими расчетливыми очередями пытались выбить наиболее рьяных.

И вдруг входная дверь дома распахнулась от сильного удара ногой, и на пороге появился милиционер с погонами старшины. Ремня на нем не было, русые волосы растрепались, по щеке стекала струйка крови, рукав выше локтя перетянут окровавленной тряпкой. Высокий сильный мужчина, он держал в руках ручной пулемет, а его бешеный взгляд метался по окрестным кустам, сараям и деревьям.

— Люди! — Зычный голос милиционера пронесся над соседними хатами. — Беритесь за оружие, бейте бандеровцев, гоните из своих сел эту нечисть!..

Голос перекрывала пулеметная очередь. Раненый милиционер стрелял от пояса, поливая свинцом все вокруг. Одна пуля ударила в березу, за которой стоял Кравец, и он поспешно присел на корточки, прижимаясь к стволу дерева. В ответ зазвучали выстрелы, и пулемет замолчал. Кравец выглянул и увидел, что милиционер, выронив из рук ручной пулемет, медленно сползает по стене дома на ступени, оставляя за собой кровавый след. И почти сразу из дома раздались крики:

— Прощайте, товарищи! Помните нас! Смерть кровавым предателям своего народа!

Три окна хаты одновременно с грохотом взрыва выдохнули огонь и сизый дым. Остатки оконных рам вместе с осколками стекла разлетелись по двору. Выбитая дверь качалась на одной петле, на ней горела обивка. Потянуло дымом, в доме что-то потрескивало. Бойцы Коломийца поднимались с земли, с подозрением поглядывая на дымящиеся окна. Наконец самые отчаянные подошли к хате и заглянули внутрь. Ясно, что после взрыва двух ручных гранат там никого в живых не осталось.

Когда Кравец подошел, Коломиец вовсю распоряжался выносом тел из дома. Тела второго милиционера и фронтовика были сильно изуродованы. Судя по всему, они перед смертью обнялись, зажав гранату между собой. Но все еще можно было различить остатки почерневших повязок. Оба отстреливались из дома, будучи уже ранеными. А Ляшенко и Савчук погибли не от гранаты. Их милиционеры просто расстреляли, когда поняли, что сами обречены. И это вызвало приступ животного бешенства у националистов.

— Остановись, Вадим! — Кравец поморщился, видя, как бойцы привязывают за ноги труп милиционера и подвешивают на колодезном «журавле». — Он уже мертвый.

— Мертвый? — Разъяренный Коломиец повернулся так резко, что Кравец отшатнулся. — Я и мертвого его буду убивать, я его на части рвать буду за своих хлопцев, я устрою тут такое, что все будут за километр обходить это место и креститься. И другим закажут против нас идти. Я всем покажу, что такое Украина и что здесь будет с москалями!

Длинный худой Кравец, сутулясь, отошел в сторону. Сейчас разговаривать с этим фанатиком было бесполезно. Как и бесполезно объяснять ему, что борьба за новую Украину не должна отпугивать простых людей, что эта борьба на широкие массы населения и должна опираться. А тут эти зверства, жестокость, глумление над трупами… Кравец стиснул тонкие губы и подумал о том, что стоит ему самому уехать и не ждать, когда неожиданно нагрянет отряд НКВД и положит здесь всех до одного. Он лучше других знал, что новая установка руководства страны и НКВД направлена на уничтожение в первую очередь боевых отрядов УПА, а потом уже агентурная работа, выявление лидеров, подпольных баз и тому подобное. Уничтожение. Это значит, что они станут сразу стрелять, не предлагая сдаться и не обещая жизни тем, кто сложит оружие.

Хата от взрыва гранаты загорелась быстро, и через несколько минут внутри все было объято огнем. Помощники Коломийца притащили откуда-то из соседних дворов бутыль керосина и, облив тела второго милиционера и фронтовика, взорвавших себя, подожгли их. Почти сразу к запаху плохо очищенного керосина добавился удушливый запах горелой плоти. Другого милиционера, застреленного на пороге дома, бойцы Коломийца подвесили за ноги вблизи разгоравшейся хаты.

— Пусть поджаривается! — зло гоготали они, закидывая на плечи ремни автоматов.

На подводы, которые они забрали у местных жителей, бандеровцы уложили убитых, посадили раненых и, подгоняя лошадей, двинулись к лесу. Над хатой столбом поднимался в голубое чистое небо черный смолистый дым.

Глава 7

Жорка был на месте. Ивлиев увидел его издалека и сразу пристроился за газетной тумбой на краю рынка, чтобы было удобнее наблюдать. А парня-то тут знают все, подумал Василий. Минуты не проходит, чтобы он с кем-то не поздоровался, не обнялся, не перекинулся парой слов, не помахал рукой. Вообще-то Жорка был человеком хорошим, общительным и по-своему добрым. То, что судьба закинула его в мир преступников, а не созидателей нового светлого будущего, было, видимо, чистой случайностью. Ну, может, свою роль здесь еще сыграла склонность к авантюрам, немного романтический склад характера.

Ивлиев как-то сумел немного расспросить Жорку о его прошлом и на основании скудных сведений, которыми Жорка с ним поделился, то с грустью замолкая, то весело посмеиваясь, сделал вывод, что парень мог стать и артистом, и моряком на торговом судне. Наверное, и торговым работником тоже смог бы стать. Но он стал вором, но вором не простым. Он просто тащил что плохо лежит, а не встречал ночных прохожих в подворотнях с финкой. И по квартирам он не лазил. Жорка организовывал авантюры, проворачивал аферы, в результате которых жадные, вороватые и падкие до чужого граждане сами отдавали ему деньги или ценности. По большому счету, он никогда не обманывал бедных, пенсионеров, несмышленых детей. Ему нравилось выуживать деньги у состоятельных, нажившихся на чужом горе.

А еще Жорка любил играть в карты. Он знал практически все существующие виды карточных игр и играл блестяще, обладая феноменальной памятью и умением в голове прокручивать возможные комбинации игры вперед на несколько ходов. Он помнил весь расклад на руках у каждого игрока и все вышедшие карты. И еще Жорка терпеть не мог шулеров.

Проворачивал свои воровские аферы он редко, лишь когда подворачивалось или придумывалось настоящее, красивое и элегантное дело. И в карты по-крупному он играл тоже редко. Поэтому и жил небогато, зато с неизменной задорной улыбкой на лице.

Все было, как показалось Ивлиеву, в порядке. Ни откровенных наблюдателей, ни подозрительных лиц. Жорка хорошо придумал, чтобы они не встречались лицом к лицу при всех, а чтобы Ивлиев шел за ним за пределы города с максимальной осторожностью. Стараясь держаться большого скопления людей и стен зданий, Василий приблизился к Жорке, бесцельно слонявшемуся по рынку. Прикинув его путь, он занял позицию возле продавщицы пирожков и стал ждать. Жорка увидел его, когда между ними оставалось всего метров двадцать. Не подав вида и не изменившись в лице, он встретился с Ивлиевым взглядом, потом вдруг хлопнул по плечу какого-то паренька, обнял его и повел к выходу с рынка, старательно и горячо что-то рассказывая и объясняя.

Возле старых хлебных складов Жорка расстался со своим приятелем и легкой походкой беззаботного бездельника двинулся к окраине. Василий шел не приближаясь, но и не теряя Жорку из виду. Они вышли за крайние дома, прошли мимо огородов с высокими плетнями, потом миновали развалины старого пожарного депо, спустились ниже насыпи заброшенной узкоколейки. Дальше Жорка пошел быстрее, все чаще поворачивая голову и приглядываясь к окружающей местности. Небольшие холмики, овражки, обилие кустарника и абсолютно открытые пространства сменяли друг друга. Потом снова заброшенный участок железной дороги с небольшим бетонным мостом через пересохшую речушку с глубоким руслом. Под мостом Жорка остановился и стал ждать Ивлиева. Было тихо, покачивал толстыми коричневыми головами рогоз, где-то нерешительно поквакивали лягушки.

— Слушай, мы скоро до окраин Львова дойдем, — пошутил Василий.

— Нет, до Львова мы не дойдем, — покачал головой Жорка, покусывая травинку, — а вот до места уже недалеко. Зуб даю, ты и не подозреваешь, что тут есть такое интересное местечко. И никто не знает. Мне рассказал один старый вор. Симпатичен я ему был. Говорил, на сына его похож, которого он только один раз в жизни и видел, а глядя на меня, грехи отмаливать будет.

— Эй, эй, Жорик, куда тебя понесло! — засмеялся Ивлиев.

— Я же объясняю тебе. Историю своего открытия рассказываю, а ты ржешь. Бункер тут есть секретный. Немцы зачем-то его сделали, а когда ушли, никого не осталось, кто про него знает. Я уже год пользуюсь, и тишина.

— Бункер? — Желание смеяться и шутить у Ивлиева мгновенно пропало. — Бетонный, новый? Я имею в виду, построенный недавно, а не в двадцатые годы?

— Пойдем, сам увидишь, — махнул Жорка рукой.

Он снова посмотрел по сторонам, прислушался и двинулся по берегу речушки, от которой летом оставались лишь небольшие болотистые лужи. Ивлиев шел следом, не менее своего спутника прислушиваясь к окружающим звукам. Жорка преподнес очередной сюрприз. С трудом верилось, что никто, кроме него, про бункер не знает, хотя слово «бункер» Жорка мог произнести для красного словца. Еще стоит посмотреть, бункер ли это. Может, просто бетонная яма с перекрытием, которую кто-то приспособил… подо что? Гадать не стоило. Чем бы ни был бункер на самом деле, нужно его сначала осмотреть, а потом уж делать выводы.

Они прошли еще минут пять по кустам, перепрыгивая через какие-то ямы, явно рукотворного происхождения, обходя обломки бетонных конструкций, из которых торчали куски ржавой арматуры. Рядом виднелся взорванный фундамент какого-то строения. Вообще, местность вокруг напоминала свалку строительного мусора, который сюда свозили, или жилой массив после сильной бомбежки. Таких мест они с Жоркой, идя от города, видели уже несколько. Развалины пожарного депо, потом несколько старинных домов, может быть, какой-то панской усадьбы, остатки старого железного моста, разбитые и сожженные вагоны, потом снова груды битого кирпича, железные перекрученные конструкции.

— Пришли, — неожиданно сказал Жорка, посмотрел по сторонам и стал спускаться в небольшую низинку.

В самом низу склона среди пожухлой травы и сухого кустарника он остановился и взялся обеими руками за старый деревянный щит из неструганых досок, который Ивлиев не сразу заметил, потому что он почти полностью был скрыт старой рваной маскировочной сеткой. Под щитом оказалась железная дверь. Ее Жорка приподнял с усилием, но странно, что ржавый металл не издал ни звука, ни скрипа.

— Я петли смазываю все время, — угадал его мысли Жорка. — Подержи крышку, я первый спущусь, у меня там фонарик, свечки приготовлены, фонарь керосиновый.

Осторожно ступая, он стал спускаться по железной, добротно склепанной лестнице. Чем-то пошуршал внизу, потом потянуло запахом керосина, и появился свет. Ивлиев спустился следом, прикрыв за собой железную дверь, на которую опустился деревянный щит.

— Это ты там наверху такую маскировку придумал? — спросил он, осматривая бетонный коридор, который уходил прямо и заканчивался еще одной овальной дверью с кремальерным запором, как на кораблях и подводных лодках.

— Не-а, так было. Ты на стены гляди, на потолок. Бетоном заливали, вон следы опалубки. Тут вообще-то два помещения. Пошли!

Держа над головой фонарь в вытянутой руке, Жорка уверенно подошел к двери в конце коридора и открыл ее. Направо уходил короткий коридор, заканчивавшийся лестницей, а слева была еще одна стальная дверь, открытая настежь. Жорка подошел к этой комнате и посветил внутрь. Комната была небольшой, всего около двадцати квадратных метров. Ивлиев увидел две двухъярусные кровати у стены, стол посреди комнаты, у противоположной стены какие-то деревянные шкафчики и открытую конструкцию, в которой сразу узнал оружейную пирамиду. Рассчитана она была, как подсказал наметанный глаз фронтовика, на четыре немецких автомата «МП-40», две винтовки «маузер» и два места под что-то гораздо большее, наверное, для ручных пулеметов. А вот и железный ящик с откинутой крышкой. В таких хранят патроны в оружейных комнатах.

— Просто караульное помещение какое-то, — сказал Василий, входя в комнату следом за Жоркой. — И рассчитано оно на команду из восьми человек. А эти консервные банки? От немцев еще остались или ты тут ел?

— Это мои, забыл выбросить. Ты вот мне скажи, Васек, ты, по всему, человек опытный в таких вопросах. Что это за конура такая? Иди, я тебе еще кое-то покажу.

Жорка вышел из «казармы» в коридор, поставил фонарь на пол и полез вверх по лестнице. Вверху было относительно светло. Ивлиев дождался, когда он поднимется, и полез следом. Лестница была такая же добротная, как и первая, но подниматься пришлось на высоту метров десять. Он прикинул относительную глубину низинки, где они нашли входной замаскированный люк, и высоту подъема. Получилось вроде небольшого холмика среди этого царства разрухи и оставленного людьми беспорядка снаружи.

К его огромному изумлению, они с Жоркой стояли в большом низком помещении, которое своими узкими горизонтальными окнами-амбразурами напоминало дот. Но никаких конструкций для установки станковых пулеметов или пушек здесь не было, только амбразуры на четыре стороны. Скорее уж, это наблюдательный пункт. За кем, для чего? Где связь с командиром? Хотя временный кабель от полевого телефона бросить и убрать тут легко. Интересно, что снаружи амбразуры не видны. Он как раз и не заметил ничего такого. Трава, кусты немного мешают, заросло все, вот и не видно снаружи.

— Ну как? — с довольным видом спросил Жорка. — Там, внизу, вентиляция есть, так что можно на спиртовке разогревать консервы, если хочешь, и чай кипятить в кружке. А еще там яма бетонная есть, в ней температура градусов двенадцать или пятнадцать. Я там масло хранил. Не таяло.

— Не понимаю я назначения этого строения, — задумчиво сказал Ивлиев. — Ну да ладно. Слушай, Жорик, ты парень ушлый, тебя голыми руками не возьмешь, и из воды ты сухим всегда выйдешь. Скажи мне: где, по-твоему, в городе можно спрятать похищенного человека?

— Ты что? — Жоркины глаза стали серьезными и внимательными. — Хочешь кого-то похищать?

— Не дури, — усмехнулся Ивлиев. — Я ищу девушку. Ее похитили, а я должен ее найти и освободить.

— Так вот чего ты тут ошиваешься, — почесал в затылке Жорка. — А я смотрю, не работаешь, не служишь нигде, а в Котляре тебе как медом намазано, хотя на вора ты не похож. А насчет девушки, это надо еще понимать, для чего ее похитили. Я к тому, будут ее возвращать потом, есть у похитителей такое в планах? Или ее больше никто не увидит, потому что она опасный свидетель всех этих делишек. Ты без обид давай, Васек, дело это такое.

— Боюсь, что возвращать ее не собираются, — угрюмо ответил Ивлиев после долгого размышления.

— Вот я и говорю, что разница большая, — переходя от амбразуры к амбразуре, говорил Жорка. — Бывало, дочку богатенького папаши или жену хозяина дорогих магазинов хватали урки и выкуп требовали. Тогда проще в городе, в подвале каком-нибудь. Денег дождались, и врассыпную, только их и видели. А потом соберутся где-нибудь в Керчи, в Мариуполе или вообще в Минске. А девка сама выберется потом из подвала и явится к мужу и властям. Только ловить уже некого. А когда дело посерьезнее замышляется, когда за это дело «через повешение» ожидается, то не так делают. Заложницу не найдет никто и никогда. Скорее всего ее и в живых давно нет, а муж или отец деньги на выкуп собирает или другое требование похитителей выполняет. И прячут ее не в городе, тут гарантия должна быть.

— В таком месте ее могут спрятать? — Ивлиев похлопал ладонью по холодной бетонной стене.

— Классное место, но, как видишь, тут никаких следов содержания женщины нет. Да и я бы с тобой не разговаривал уже, если бы они решили здесь ее прятать.

— Вспоминай, Жорик, где еще такие места в пригороде есть, где можно человека спрятать и искать его там не будут.

— Не знаю, — пожал плечами Жорка. — Есть за пилорамой старая мельница, но она сгнила совсем, и колесо в пруд упало, и плотина давно рассыпалась. Старые окопы и блиндажи есть со стороны аэродрома. Там тоже все рассыпалось, да и пацаны туда бегают часто, патроны ищут, разбитое оружие. Излюбленное место игр у них там, хоть родители и лупят их, взорваться ведь могут. Не, Васек, других мест не знаю, скорее всего нет таких мест больше.

— Нет, говоришь? — Ивлиев сложил кулаки на бетоне и оперся на них подбородком, глядя в амбразуру. — Наверное, правда нет. А в шахте ее навряд ли спрячут. Там искать ее будут в первую очередь, да и саму шахту вот-вот начнут восстанавливать. А после последнего митинга, когда какие-то типы не пустили туда рабочих, руководство шахты поедет туда с охраной. И не со своим ВОХРом, а с милицейским нарядом, может, и с солдатами из полка НКВД. Слушай, Жор, а ведь так не бывает?

— Ты о чем?

— Не бывает так, чтобы на пустом месте устраивали такой вот наблюдательный пункт, который еще и оборону мог какое-то время держать. Тут что-то еще должно быть. Например, склады чего-то очень важного или очень ценного, или какой-нибудь секретный узел связи, или, как под Винницей, там секретная ставка Гитлера была — «Вервольф». Ее в прошлом году весной немцы перед отступлением сами взорвали. Но там такое мощное сооружение было, столько коммуникаций. И все в восьми километрах от города. Вот там такой секретный наблюдательный пункт мог иметь место по периметру специально охраняемой зоны. А здесь что? Значит, есть здесь еще что-то, Жорик. Ты просто не нашел. Никто не знает, говоришь? А те, кто девушку спрятал, вполне могут знать. И использовать до сих пор.

— Слушай, а ты ведь дело говоришь. Как я сам-то не додумался? А еще ночевал тут столько раз, могли ведь ночью войти и ножичком по горлу. Сонному.

— Сам знаю, что дело говорю, — вздохнул Ивлиев. — Ну, давай теперь смотреть по сторонам. Ты здесь полазил по этим балкам и холмикам, по разбросанным обломкам? Ты же не сразу нашел эту нору, ты же искал ее тут по описанию того старого вора?

— Я теперь вспоминаю, — подумав, заговорил Жорка. — Да, конечно, эту нору я нашел по ориентирам, которые он назвал. Их хорошо видно. Не в этом дело, Васек. Он предупреждал, чтобы я не ходил дальше в сторону железной дороги. Жить хочешь — не ходи, так сказал. Я вообще-то думал, что там, может, мины остались с войны. А теперь…

— Ладно, Жорик, спасибо тебе! — Ивлиев повернулся к приятелю и протянул ему руку. — Ты уходи, незачем тебе рисковать, а я попробую прогуляться в тот район. Мин я не боюсь, знаю основные признаки минирования территории, а обломки, думаю, минировать никто бы здесь не стал.

Василий вытащил из-за ремня за спиной свой «ТТ», проверил патрон в патроннике и снова сунул его под ремень, но теперь уже впереди под пиджаком. Жорка смотрел на его действия, покусывая травинку, потом хмыкнул и стал спускаться по лестнице.

— А я с тобой пойду, — раздался его голос снизу. — Чего я тебя одного буду отпускать? Сам заманил в эти места, а теперь брошу?

— Не сходи с ума! — крикнул ему Ивлиев. — Ты что, часто в перестрелках бывал? У тебя есть такой опыт? Жить надоело?

Он ругнулся и стал поспешно спускаться по лестнице. Но не успел дойти до последней ступени, как из «казармы» появился Жорка и продемонстрировал вороненый «вальтер».

— А вот это видел? Говорят, получше нашего «ТТ» будет. И что это ты о моей жизни печешься? Что мне терять? Плакать обо мне некому, а дружба — это самое ценное на свете. У меня вот никогда друзей не было. А так хотелось, чтобы по-настоящему. Чтобы друг ради друга.

Жорка улыбался, а глаза его были серьезными. Дурака валял на избитые темы или правду говорил, да только сам стеснялся этой своей правды. Ивлиев внимательно посмотрел на него, потом молча ткнул его кулаком в плечо и пошел к выходу. Жорка последовал за ним.

Солнце уже заметно склонилось к кронам деревьев, но отступать Василий не собирался. Второй раз идти сюда из города — это риск быть по пути замеченным врагом. Искать Татьяну он готов был начать в любую минуту, понимая, каково девушке в руках националистов, если она еще жива. Он шел неторопливо, осматривая местность и чувствуя за спиной Жорку, который двигался почти неслышно. Придерживаясь низинок, они дошли почти до самой старой железной дороги. Ивлиев ни разу не видел ничего похожего на минирование. Зато ему пришла в голову мысль, что железная дорога здесь совсем не к месту. Куда ее прокладывали? Она ведь, по сути, никуда не вела. Да, полотно заканчивалось, а потом на какое-то расстояние еще тянулась насыпь. Потом исчезали вообще все следы. Да и идти путям дальше было некуда, если только в сторону Львова. Через лес, что ли? Так там даже следов просеки не видно. Не было ее никогда.

Чувство опасности появилось минут двадцать назад. Это Ивлиев уловил точно. Наверное, они приблизились к каким-то подземным строениям. И если был один наблюдательный пункт для охраны, в котором некоторое время обитал Жорка Одессит, это означает, что могут быть еще такие же пункты. Обязаны быть! Утешало другое. Если один из них пустовал, значит, могут пустовать и другие. Значит, просто эту систему никто не задействовал. Уже хорошо.

Трава шевельнулась справа на склоне, и в сторону откинулась какая-то дерюга с нашитой на нее сухой травой. Ивлиев в последний момент понял, что там была еще и дверь, но ее открыли чуть раньше. И сейчас он нос к носу столкнулся с бородатым мужиком в шерстяном польском кителе без погон. Немецкий автомат он держал в правой опущенной руке. Эта доля секунды, в течение которой они смотрели друг на друга, растянулась, кажется, на целую вечность. В голове промелькнуло очень многое. И то, что это явно вход куда-то в подземные сооружения, и что этот тип чувствует себя свободно и в полной безопасности, раз так небрежно и без мер предосторожности выходит на поверхность. И что за ним могут быть еще двое или пятеро бандитов. А может, и группа человек в тридцать, отправляющаяся на выполнение какого-то приказа или для проведения какой-то устрашающей акции, приготовленной местному населению. И до пистолета уже не дотянуться…

Реакция Ивлиева не подвела, и все фронтовые навыки сработали, как и прежде. Не успевая выдернуть из-под пиджака пистолет, к тому же мгновенно поняв, что шуметь и устраивать здесь стрельбу нельзя, он ударом ноги выбил автомат из руки бандеровца, но при этом сам оказался в невыгодном положении, чуть ли не боком к своему противнику. Правда, все же успел заметить, что за спиной бородатого никого больше нет.

Сильная рука с устрашающей быстротой схватила Ивлиева за воротник, а потом сгиб локтя сдавил его горло. Или шею сломает, или второй рукой выдернет сейчас нож и всадит его в печень! Ждать такого исхода Ивлиев не желал. Мгновенно рванув руку на своей шее, он поймал момент, когда захват чуть-чуть ослабел, и подсунул под локоть противника свой подбородок, предотвратив удушение. Затем Василий с силой впечатал свой локоть куда-то назад, попав в живот бородатому. Тот охнул и еще чуть ослабил хватку. Удар каблуком сапога в голень ноги, и Ивлиев присел, чуть согнув ноги, заваливая противника на себя. Бросок через плечо он провел в классическом стиле, опрокидывая противника на камни и падая следом за ним. Локоть во время падения угодил бородачу в солнечное сплетение, причем силе удара способствовал и вес тела Василия. Бандеровец охнул и вытаращил глаза от боли. Сильным ударом, насколько это было возможно в полулежачем положении, да еще сбоку левой рукой, Ивлиев оглушил противника, а потом схватил первый же подвернувшийся под руку кусок бетона и ударил его в висок. Вскочив и стоя на коленях, он ударил еще и еще, пока не понял, что голова бандеровца качается уже безжизненно.

— Убил, что ли? — возбужденно прошептал за спиной Жорка. — Ух, как ты! Я и понять ничего не успел, как вы с ним схватились. Ловок ты, аж страшно!

— Тихо! — Василий поднял голову и стал прислушиваться. — Отсюда вышел, и один. Ты вообще кого-то тут видел за то время, что квартировал в том бункере?

— Не, даже близко никого не было.

— Значит, есть надежда, что это или случайный бандеровец, или что их тут немного. А может, посыльный какой-нибудь. Что им тут прятаться, тут все видно за несколько верст. Если большой отряд, то им в лесу удобнее. Нет, не может быть их много.

— Это ты сейчас меня уговариваешь или сам себя? — спросил Жорка.

— Черт, все ты понимаешь, — криво усмехнулся Ивлиев. — Понимаю, что глупо лезть в самое логово, не зная, кто там и что там. Но я не могу позволить, чтобы они девушку в плену держали. Что они с ней там делают, ты можешь мне сказать? Не можешь. А я даже думать боюсь об этом. Короче, Жорик, дуй отсюда в город.

— Я с тобой, — как-то очень просто ответил парень.

— Ладно. Только без моего приказа ни чихнуть, ни выстрелить, понял? Давай тело спрячем, а то лежать будет на самой дороге. Его, может, через пять минут найдут и поднимут тревогу.

Повесив автомат на шею, Ивлиев взял труп под мышки. Жорка тут же с готовностью ухватился за ноги, явно пытаясь всем своим видом показать, что он не боится. Приличная яма нашлась поблизости, куда положили тело убитого, прикрыв обломанным сухим кустарником, трухлявыми палками и обломками досок. Обшарив карманы бандеровца, Ивлиев нашел зажигалку, с ремня снял армейский нож в ножнах, из подсумка он вытащил два полных автоматных магазина.

— Как думаешь, — деловито спросил Жорка, — там внутри их много еще?

— Нет, не думаю. Это не база, где постоянно живет подразделение УПА. Возможно, просто какой-то объект националистов, который находится под охраной. Охрана маленькая, только внутри, значит, они не боятся нападения, иначе бы был пост и снаружи. Идешь?

— Да, я с тобой, — кивнул Жорка, упрямо сжав губы.

Ивлиев посмотрел на парня почти с нежностью. Вот он где проявился. Всю свою недолгую жизнь был вором и аферистом, а в душе, оказывается, романтик и боец с несправедливостью, со злом. Может, конечно, это все те же отклики его врожденной склонности к авантюрам, риску и приключениям. Но бывает, что с возрастом у таких людей появляется в поступках трезвый расчет, начинает преобладать здравый смысл. И тогда из них получаются талантливые летчики-испытатели, знаменитые полярники, путешественники.

Покачав головой и скрывая добрую усмешку, Ивлиев приблизился ко входу и прислушался. Ни торопливых шагов, ни голосов. Он отодвинул рогожу с травой и посмотрел внутрь. Коридор уходил вглубь, но в его конце, метрах в пяти или восьми, отчетливо была видна железная дверь. Или она заперта изнутри и ее откроют после условного сигнала, или не заперта и тогда надо готовиться к мгновенной атаке на тех, кто окажется внутри. А может, и к защите, если те атакуют первыми. Хм, в первом случае придется возвращаться в город и докладывать Горюнову о своей находке. Простой и элегантный выход из ситуации. Но беда в том, что там может находиться Татьяна Белецкая, а держать ее в заложниках бандеровцы вряд ли будут достаточно долго. И еще неподалеку труп бандеровца, которого в скором времени хватятся его товарищи и командиры. Лучше уж второй вариант развития событий.

Второй вариант не заставил себя ждать. Ивлиев услышал сдавленный возглас Жорки: «Шухер!» Но боковым зрением он и сам успел заметить движение на противоположном склоне низинки. Василий повернул голову в тот момент, когда трое бандеровцев уже поднимали автоматы. До них метров шестьдесят, успел подумать он, рассчитывая, что с такого расстояния не так легко попасть в цель, стреляя от пояса. Он схватил своего напарника за шиворот пиджака, толкнул его в тоннель, упал следом за ним и откатился к стене, когда в проем влетели первые пули.

Жорка вскочил на ноги и, вытаращив глаза, смотрел, как автоматные пули поднимают фонтанчики пыли у его ног и с протяжным воем рикошетят от каменного пола. Ивлиев вдавился спиной в стену, прикидывая, что троим, напавшим на них, нужно секунд восемь-десять, не меньше, чтобы добежать ко входу в тоннель. А что дальше? Прошьют все пространство очередями, забросают гранатами? Второе вряд ли, но пока от этого на душе не легче. Успеть бы проверить, открывается ли дверь. Все решают секунды.

— Туда! — рявкнул Василий и побежал к двери в конце тоннеля.

Жорка рванул так, что обогнал его и, оказавшись у двери первым, ухватился за стальную массивную ручку. Дверь не заскрипела, не издала ни звука, зато изнутри послышались голоса и вот-вот должна была ударить автоматная очередь. Мысленно в голове у Ивлиева уже нарисовался образ Жорки, падающего с окровавленной грудью. Но тот снова удивил скрытыми талантами. Отпрянув к стене, побледневший Жорка выставил пистолет и четырежды нажал на курок, почти не целясь в полуоткрытую дверь.

Автоматная очередь захлебнулась, что могло означать лишь одно — Жорка попал в автоматчика. Ивлиев, как заядлый футболист в подкате, упал на землю у дверного проема, успев заметить падающего человека с автоматом и второго, который вскочил с лежанки у стены и изготовился к стрельбе. Выбирать и прицеливаться было некогда. В распоряжении Ивлиева были даже не секунды, а только их доли. Неприятные ощущения, когда ты понимаешь, что можешь не успеть опередить врага и он сейчас выстрелит первым, обдали внутренности холодком, но Василий нажал на спусковой крючок, и очередь ударила бандеровца по ногам. Хорошо было видно, как две пули прошили икры вооруженного человека, а третья раздробила берцовую кость. Военного покроя бриджи тут же наполнились кровью, а человек повалился на камни. Второй очередью Ивлиев добил его, вскочил на ноги и, как в омут головой, кинулся в помещение за дверью.

Жорка влетел следом, интуитивно поняв, что сейчас грань между жизнью и смертью стала очень тонка. И пока Василий бешено осматривался по сторонам, стискивая «шмайсер», он лихорадочно шарил по двери изнутри в поисках запоров. Запоров не было, был только один механизм рычажного типа, который до такой степени проржавел, что сдвинуть его с места было не под силу никому.

— Вась… никак, — прохрипел Жорка, дергая рычаг задвижки.

Комната была большой, примерно метров сорок или пятьдесят. Освещалась она тусклыми электрическими светильниками в железных кожухах. Значит, где-то в недрах этих подземелий работает дизельный генератор, вырабатывающий ток. И когда-то при немцах тут был склад. Железные стеллажи под самый потолок, разбитые пустые ящики, серое полотно, которым стеллажи были накрыты, висело пыльными лохмотьями. Новым здесь был только стол на железных ножках, несколько расшатанных стульев с продавленными мягкими сиденьями да железная кровать с панцирной сеткой и брошенным на нее линялым матрацем. Караульное помещение, не более. А что караулили эти двое, куда выходил тот третий, откуда взялись и зачем пришли еще трое? И сколько здесь еще, черт бы их всех подрал!

Эти мысли вихрем пронеслись в голове Ивлиева. И подгоняло эти мысли ощущение, что за дверью, которая не запирается, уже топают ноги еще троих бандеровцев. А может, и не только троих. Это они в первый момент троих увидели.

— Бегом туда! — толкнул Ивлиев Жорку в спину, указывая на стеллажи, за которыми виднелся темный проход. — Автомат возьми!

Жорка послушно подхватил за ремень выроненный убитым бандитом автомат, а пистолет сунул в боковой карман пиджака. Ивлиев на бегу подхватил два рожка из магазинного подсумка и бросился следом за приятелем. Ругать Жорку за нерасторопность было бессмысленно. Нет у человека боевого опыта: немножко растерялся, не догадался сам взять трофейный автомат и запасные рожки к нему. Пули ударили в стены над головой и стали высекать искры и крошить бетон в мелкие осколки. Василий пригнулся и нырнул в проход, в котором скрылся Жорка. В ушах немного шумело от грохота выстрелов в помещении. И в спине, где-то на уровне солнечного сплетения, все время ныло и холодило. Никак не отпускало ощущение, что вот-вот преследователи успеют выбежать в коридор и прошьют их очередью.

Жорка громко топал ботинками, мчась по длинному коридору мимо стеллажей выше человеческого роста. Здесь лампочки в плафонах горели не все… едва ли треть их освещала это заброшенное подземелье. Под ноги попадались какие-то железки с шестернями, штыри… То ли запчасти к машинам и танкам, то ли детали каких-то других странных механизмов. Ивлиев в последние месяцы войны на фронте много наслушался всяких баек и историй про подземные заводы, про страшное «оружие возмездия», которое изобрели гитлеровские ученые, но так и не успели использовать против Красной армии. Может, и здесь что-то такое…

Жорка вдруг споткнулся и отпрянул назад, прижавшись к стене спиной. Из бокового прохода ударила автоматная очередь, едва не зацепив его. Ивлиев, чувствуя приближение преследователей, выругался, подхватил какую-то железяку, похожую на штырь с набалдашником, подбежал к Жорке и швырнул за угол. Думать о том, поверят там, что это граната, или не поверят, времени не было. Если не поверят, тогда им каюк. Железка с грохотом ударилась о камни, потом загремела по железу, видимо попав на проложенные там стальные рельсы. Ивлиев бросился вперед, упав на бок и выставив перед собой ствол автомата. Уже падая на каменистый пол подземелья, он увидел, что в конце короткого коридора, зажав руками голову, присел какой-то человек. У его ног лежал брошенный автомат. Поверил, мать твою… Василий зло нажал на спусковой крючок, разряжая рожок автомата до конца. Человек при первых звуках выстрела пригнулся еще больше, но тут же попытался вскочить и найти убежище от огня, но тут же выгнулся дугой и упал плашмя лицом вниз.

— Проверь там, — толкнул Ивлиев Жорку в сторону лежащего на рельсах трупа и, меняя рожок в автомате, повернул голову назад.

Сделал он это вовремя. Из-за поворота выбежали сразу два бандеровца. Они открыли стрельбу почти не целясь, и пули стали бить в бетон вокруг Ивлиева, осыпая его острой крошкой и пылью. Пришлось спрятаться за угол. А Жорка все так медленно делает… Э, Жорка, Жорка!.. Ну же… выясни, есть там еще кто или безопасно? Василий высунул ствол автомата за угол и дал веером длинную, патронов в пятнадцать, очередь. И патронов кот наплакал! Еще несколько секунд, и сюда бросят гранату из-за поворота…

Но тут до него дошло, что, судя по звукам, в их сторону по коридору больше никто не бежит. Наоборот, голос удаляется. Василий рывком высунул голову из-за угла. Чудо, он свалил-таки одного бандита, а второй, прихрамывая, с криками удирает назад.

Ивлиев бросился догонять Жорку, но задержался возле убитого бандеровца, чтобы вытащить из его подсумка два автоматных рожка. Сколько раз он потом будет жалеть об этом, стискивать зубы, рычать, но изменить уже больше ничего будет нельзя. Рассовывая автоматные рожки с патронами, Василий увидел, как Жорка сунул голову за угол, лихо сплюнул туда, потом, повернувшись, дернул на себя дверь в стене напротив…

— Нет, Жорка! — крикнул он и вскочил на ноги.

Ивлиев хотел еще что-то сказать, жалея, что хоть в двух словах не проинструктировал приятеля, как следует открывать двери, что нельзя соваться вот так неизвестно куда. Но было поздно. Жорка что-то увидел внутри, он даже перехватил автомат, как делают, изготавливаясь к стрельбе. Но почему-то не выстрелил. Зато в ответ раздались три пистолетных выстрела, и Жорка замер на месте, как будто натолкнулся на невидимую стену. Ивлиев бросился к двери, видя, что его приятель падает на бок на подкосившихся ногах, рванул на бегу складной магазин «шмайсера» до щелчка, прижал его к плечу, держа мушку перед глазами, и резко бросил свое тело в дверной проем. Обостренные чувства и рефлексы добавляли скорости движению. Но то, что он увидел внутри, заставило его замереть. Ну, может быть, не настолько, как Жорку, но внутренне Василий опешил, рискуя получить пулю. У стены сидела привязанная к креслу Таня Белецкая. И рядом находился один из бандеровцев, видимо оставленный охранять ее. Ожидая повторного нападения, он одной рукой засовывал в кобуру на ремне «парабеллум», а второй тянулся к автомату, лежавшему на столе. Глаза Ивлиева и Татьяны встретились лишь на миг, но сколько надежды, жажды жизни и готовности бороться за нее увидел Василий в глазах девушки. Они как будто вспыхнули ему навстречу.

Бандеровец обернулся, но схватить автомат не успел, потому что Таня изо всех сил толкнула связанными ногами столик и тот перевернулся. Автомат с грохотом покатился по камням, а бандит уже не успевал выдернуть из кобуры пистолет. Ивлиев короткой очередью свалил его, вбежал в комнату, быстро повернулся вокруг своей оси, не опуская автомата и глядя через прицел, потом снова посмотрел на бандеровца. Тот плевался кровью, хватаясь пальцами за простреленную грудь.

— Васенька… Вася… ты здесь? — сквозь слезы шептала Татьяна.

Не слушая ее, Ивлиев бросился к входной двери и высунул голову в коридор. Шагов и другого шума, говорящего о приближении врага, он не услышал и, вынув нож, присел у ног Татьяны и быстро заговорил:

— Слушай меня, девочка, и запоминай. Повторять будет некогда. Идешь за моей спиной, я повернулся — поворачиваешься и ты. Шаг в шаг. Я бегом, и ты тоже.

— Кого он убил, это кто там, у двери? — перебив его, всхлипнула Татьяна.

— Молчи! — строго приказал Ивлиев, перерезая последние веревки.

Он лихорадочно соображал, что же теперь предпринять. И Жорка так глупо погиб! Жорка, Жорка, странная у них была дружба, но другом он оказался настоящим. Ладно, нервы и сопли в сторону!

— Васенька, как ты меня нашел? — оступившись и ухватившись за его плечо, спросила Таня.

— Потом, все потом. А сейчас как я тебя учил: все время за моей спиной. Как пришитая!

Осмотрев еще раз помещение и убедившись, что других выходов из него, кроме единственной двери, нет, Ивлиев сунул еще один полный автоматный рожок в карман пиджака и потянул Татьяну за руку к выходу. Задерживать взгляд на теле Жорки он не стал. Нельзя расслабляться, надо еще живым отсюда выбраться и Татьяну вывести. Спасибо, друг! Ивлиев кивнул Жорке, как живому. Тот лежал, уставившись виноватыми глазами в бетонный потолок.

Если в соседнем коридоре за поворотом кто и был, то они не спешили атаковать. А может быть, ждали подкрепление. Мысль, что бандеровцы представления не имеют, сколько человек ворвались в это подземелье, Ивлиева порадовала. Значит, будут осторожнее себя вести эти сволочи.

Ивлиев боком пересекал коридор, чтобы дойти до темного тоннеля. Татьяна за его спиной старалась все делать как он, ее дыхание щекотало Василию затылок. Девушка так вцепилась в его спину, что ни о каких резких движениях и прыжках в сторону говорить не приходилось.

Наконец они вошли в тоннель. Василий прикрыл глаза, чтобы привыкнуть к темноте, потом открыл их и стал всматриваться вперед. Проложенные в тоннеле рельсы уходили во мрак, и на какое расстояние они тянулись, понять было сложно. Он прошел несколько шагов к темнеющей впереди массе и ощупал руками то, что стояло на рельсах. Вагонетка? А чему удивляться: если тут есть рельсы, то и вагонетка должна быть.

— Таня, садись, — громко зашептал Ивлиев, подталкивая девушку к вагонетке. — Обопрись на меня и ногу поставь вот сюда, на раму.

— Там грязно! — чуть не взвизгнула Татьяна, но Василий зажал ей рот и красноречиво постучал себя кулаком по голове:

— Ты с ума сошла?! Нам жизни спасать надо, а ты грязи испугалась. Лезь, я разгоню ее и запрыгну к тебе. Давай!

Татьяна забралась в вагонетку и присела на корточки, поблескивая в темноте испуганными глазами. Василий уперся ногами в шпалы и стал плечом толкать вагонетку. С тихим гулом она неохотно покатилась по рельсам, но Ивлиев продолжал напирать на нее плечом, стараясь разогнать до такой степени, чтобы она какое-то время катилась сама, тогда из нее хотя бы можно будет отстреливаться от преследователей.

Вагонетка катилась все быстрее и быстрее. Толкать стало легче, но Ивлиев понял, что уже устал. Так долго продолжаться не может, и идея оказалась дурацкой, в результате у него трясутся ноги и руки, а от начала тоннеля они отъехали всего на… Василий оглянулся на светлый квадрат входа в тоннель и ругнулся. Вагонетка вдруг пошла быстрее и вырвалась из его рук. Он чуть не упал и тут же понял, что рельсы пошли под уклон. У входа замелькали тени, как показалось Ивлиеву, и он побежал быстрее, запрыгнул на край платформы вагонетки, а потом рывком перебросил свое тело внутрь.

Татьяна ойкнула и сжала Василию руку. Вагонетка катилась с приятным гулом, который отражался от стен тоннеля и слышен был наверняка и далеко позади, и впереди. А если там снова придется столкнуться с бандеровцами, то такой шум на пользу не пойдет. Но про то, что там впереди, думать было рано. Сзади в темноте огоньками вслед вагонетке стали бить автоматные очереди. Наверняка бандиты не видели, куда стрелять, и палили наугад, поливая все вокруг свинцом. Две пули все же угодили в вагонетку, и она отозвалась недовольным гулом. Чтобы бандеровцы не чувствовали себя безнаказанными, Ивлиев выставил ствол автомата, прицелился и выпустил в сторону светлого квадрата входа в тоннель целый автоматный рожок. Три десятка пуль унеслись в темноту, высекая искры из бетона, кроша камень. Кажется, кто-то там вскрикнул. Хотя это могла быть просто команда командира всем залечь.

К большому удовольствию Ивлиева, вагонетка не стала разгоняться до бесконечности и врезаться на бешеной скорости в стену или проваливаться в пропасть. Минут десять она катилась с еле заметным замедлением, потом стала останавливаться. Татьяна спрыгнула Василию на руки и отряхнулась.

— Пошли дальше, — взяв на изготовку автомат, сказал он. — Назад нам пути нет, а впереди есть надежда. Так что вперед! И снова ни звука, поняла?

Идти в полной темноте было трудно. Василий и Татьяна то и дело спотыкались о камни, какие-то доски, бревна. И когда Татьяна в очередной раз ушибла на ноге палец, Ивлиев решил остановиться. Надо найти или какую-то ветошь или настругать лучин, чтобы идти и освещать впереди себя путь. Одной зажигалки надолго не хватит. Правда, огонек могут увидеть бандеровцы, если они все же преследуют беглецов по тоннелю. Подумав об огне, Ивлиев вдруг отчетливо почувствовал щекой движение воздуха. Показалось?

— Таня, ты почувствовала? — спросил он девушку, сжав ей руку.

— Что? Ты о чем?

— Движение воздуха? Легкий ветерок? Еле заметный.

— Нет, а почему тебя это волнует? Это что-то значит?

— Это значит, моя хорошая, — улыбнулся в темноте Василий, — что где-то рядом есть доступ в тоннель воздуху снаружи. Давай-ка мы с тобой посидим и дождемся утра. И отдохнем немного, и послушаем, не гонится ли кто за нами. А утром, когда снаружи рассветет, мы даже маленькую дырку в стене увидим. А уж тем более лаз, который поможет выбраться отсюда. Бывает такое, что порода осыпается и остаются норы. Я в детстве такое видел у себя возле деревни. У нас там в земле какие-то легкорастворимые породы есть, как нам рассказывал учитель, они водой постепенно вымываются, и образуются пустоты. А потом небольшая осыпь, и вот вам нора.

Василий специально говорил много и на отвлеченные темы. Девушке нужно снять напряжение и немного поспать, иначе она с ног свалится. Он зажег на несколько секунд зажигалку, подобрал доску и положил возле стены. Усадив на нее Татьяну, набросил ей на плечи свой пиджак, обнял, чуть прижав к себе. Девушка доверчиво положила ему голову на плечо.

Но Татьяна не уснула, она все это время думала о чем-то.

— Вась, а кто это был? — вдруг спросила она. — Ну, тот человек, которого застрелили возле двери. С которым ты пришел меня спасать.

— Это был мой друг, хотя и… — ответил Ивлиев и замолчал. Не хотелось называть Жорку при Татьяне вором, не это было главное в погибшем приятеле. — Хотя и странный человек, — тихо добавил он.

— Вася, ты не оставишь моего отца? Он запутался, его запугали, сломали. Я не знала, что так может быть, что так могут с человеком… Он ведь сильным всегда был, а сейчас…

— Не суди его строго. — Ивлиев прижался щекой к волосам девушки и стал поглаживать ее по руке. — Он ведь из-за тебя стал слабым. Ему угрожали тебя убить, вот он и сломался на этом. Знаешь, сильные люди, они тоже слабые… в чем-то.

— А меня не оставишь? — изменившимся голосом спросила Татьяна и замерла.

— Ну что ты, милая, — тихо ответил Василий — И тебя не оставлю.

— Я люблю тебя, — прошептала Таня и уткнулась лицом в его ладонь. Потом оторвалась и стала смотреть в глаза, словно искала в них ответ.

— И я люблю тебя. — Василий притянул девушку к себе, нашел ее теплые дрожащие губы. — Танюша…

Они целовались с такой нежностью, как будто пытались излить друг на друга все запасы неизрасходованной ласки, накопившейся за страшные годы войны, забыв, что над ними нависла смертельная опасность и они находятся в незнакомом подземелье, откуда, скорее всего, нет второго выхода.

— Смотри! — Ивлиев кивнул головой вправо, куда в темноту уходил тоннель.

Там горел светлячок. Или огонек. Это было непонятно, привыкшее к кромешной тьме зрение подводило и искажало действительность. Василий вскочил на ноги, поднял Татьяну и заспешил вперед. Они спотыкались, задыхались от волнения и, наконец, оказались у стены, где на уровне человеческого роста зияла дыра размером с кулак. В ней виднелось светлеющее утреннее небо и тянуло утренним ветерком и запахом зелени. Василий велел Татьяне отойти в сторонку, а сам, подобрав обломок доски, стал бить в эту дыру, с каждым ударом откалывая большие пласты земли. Через несколько минут у его ног высился уже большой рыхлый холмик, а отверстие расширилось до диаметра большого арбуза.

Через час Ивлиев, подсаживая Татьяну, вытолкнул ее на поверхность, а затем, обдирая колени, выбрался сам, упал на траву и, тяжело дыша, уставился в голубое небо. Девушка пристроилась рядом с ним и тихо засмеялась. Василий подумал, что Таня сейчас смеется не от радости, что они выбрались из смертельно опасной западни, а оттого, что он ее любит и сказал ей об этом. Странный народ эти девчонки.

Глава 8

Они сидели в автобусе с замазанными известью стеклами и тихо разговаривали. Горюнов смотрел на Ивлиева с укором и каким-то скрытым сожалением, что ему приходится посылать оперативника снова одного черту в зубы. И нельзя никак иначе, только одного. Таня Белецкая, прислонившись головой к стеклу, спала, тихо посапывая. Она уснула сразу, как только поняла, что они действительно в безопасности и все скоро решится в хорошую сторону. Ивлиев прикрыл ее своим грязным пиджаком и продолжал рассказывать.

— Я думаю, в этих подземных лабиринтах уже ничего нет. Иначе бы там была организована совсем иного рода охрана. Поэтому они там и Татьяну держали. Никто про это место не знает, а если найдут, то ущерба для дела никакого.

— Хорошее место для скрытого размещения банды, — с сомнением заметил Горюнов.

— Плохое. Я бы сказал, даже самое неудачное, какое только можно придумать. Ладно, перемещение возможно по ночам, и никто их не увидит. А подвоз воды? Не пищи, а именно воды! Да и пищу готовить нельзя, дыму деваться некуда. А если выпускать, то сразу будет видно, что на пустырях земля и холмы дымят. Это в лесу под деревом с хорошей кроной дым по ней рассеивается. Даже над лесом его не видно, если умелый человек разводил и огонь поддерживал. Нет, Олег Николаевич, прятали они там что-то. И очень плохо, если взрывчатку.

— Черт, нашумел ты там, — вздохнул майор. — Ну да ладно, пошлю оперативную группу после наблюдения с нескольких точек… с минерами пошлю… могли там и заминировать после тебя.

— Таню спрячьте, — кивнул на девушку Ивлиев. — Ее отцу говорить, думаю, не стоит, что дочь в безопасности. Он спьяну может бандеровцам брякнуть, и они поймут, что НКВД с Белецким в контакте.

— А по-твоему, они думают, что Татьяну освободили святые духи?

— По-моему, они голову ломают, кто это сделал. НКВД так операции не проводит. Там было бы полно солдат с собаками, все блокировали бы.

— Ну, может, ты и прав. В таком непонимании ситуации несколько дней их продержать можно, а потом они все равно подумают на нас.

— И… тело Жорки Одессита вытащите оттуда. Пусть похоронят по-человечески.

— Это обязательно. Еще что?

— Несколько новых батареек к фонарику, и активизируйте, пожалуйста, в управлении шахты 16-бис какое-нибудь расследование по линии НКВД. Пусть все об этом знают, пусть следственные мероприятия будут с выездом на территорию шахты. Мне надо, чтобы они там притихли немного, насторожились и решили переждать этот шухер, который вы организуете.

— Хорошо. Еще что?

— Коротко просветите меня о главных событиях за последние трое суток. Все, что связано с националистическим подпольем и их заграничным штабом.

— В Лановцах убили двух милиционеров и одного солдата-фронтовика.

— Не понял почему. У них же был строгий приказ Центра не шуметь в этом районе.

— Там все сложнее. Милиция задержала двоих бойцов из УПА с оружием и листовками, пропагандистской литературой. Взяли живьем, умело. Ну а банда нагрянула во главе с Коломийцем и потребовала выдать арестованных. Милиционеры отстреливались до последнего, а потом, когда стали кончаться патроны и сами они были уже ранены, они расстреляли пленных и подорвали себя в доме гранатой. Видел бы ты, что с их телами сделали!

— Сволочи! Ладно, отольется им и это! Еще что произошло?

— Еще на железной дороге на перегоне между…

Пропустив вохровцев, Ивлиев медленно повернул голову и посмотрел им вслед. Пожилые мужики, которые всю жизнь проработали на шахте и теперь не в силах спуститься в забой. Какие из них стрелки охраны шахты! Осторожно пробираясь вдоль стены, он добрался наконец до второй подстанции. Темно, но ориентиры, которые ему назвал в прошлый раз Белецкий, помогали ему. А вот и выцветшая, облупившаяся надпись, сделанная масляной краской несколько лет назад: «ТП-2». От нее нужно пройти наискосок, и вон уже виднеется здание 1-го ствола.

Василий быстро нашел дверь, ведущую к подъемнику. На двери красовался старый амбарный замок. Так, теперь надо придумать, как попасть внутрь. Все ключи у охраны, но не пойдешь же спрашивать. Он внимательно осмотрел здание. В принципе, можно добраться до одного из окон, но как быть со стеклом? Разбить — услышит охрана. Можно осторожно и почти беззвучно выдавить, но для этого нужна бумага, газеты, например, и что-то липкое, хотя бы мед. Если оконное стекло обмазать медом и наклеить на него газету, то можно его выдавить внутрь, и звона стекла не будет.

Глупости какие в голову лезут, усмехнулся про себя Ивлиев и машинально потрогал замок. К огромному его удивлению, дверь была не заперта. Одна из проушин, которая должна была быть прибита к дверному косяку, двигалась свободно. Кто все это проделал и как давно? Ивлиев тихонько потянул дверь, скользнул внутрь и прикрыл ее за собой.

Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, он двинулся вперед. Включать фонарик пока опасно. Через окна и кое-какие щели в конструкции этой части здания лунный свет проникал внутрь. Василий вспоминал схему, которую ему рисовал Белецкий. Вон та дверь — это склад, в котором раньше хранились лампы, «самоспасатели». Вот этот коридор ведет к подъемнику, но к нему Василию не надо. Лестница, если верить схеме Белецкого, находится сзади, за насосами. Ею во время эксплуатации шахты пользуются для технических нужд, осмотра кабельных линий, вентиляционных каналов. Кажется, это здесь.

Ивлиев прислушался. Ему показалось, что он слышит какой-то шум. Подъемник заработал? Нет, голоса или гул какой-то. И звук доносится скорее всего из шахты, из ствола. Дойдя до двери, которая вела на лестничную площадку, он с удовольствием убедился, что здесь вообще нет замка. Только скрипела дверь, как десяток визгливых баб. Пришлось найти лом, чуть поддеть ее, чтобы разгрузить петли. Освободив себе проход, достаточный, чтобы протиснуться, Ивлиев вошел внутрь.

Лестница была широкой: вполне могли рядом подниматься или спускаться двое. И вполне можно было транспортировать по ней пострадавшего, имея определенные приспособления. Прочная, старинная, добротно сваренная, с надежными узлами жесткости. Один недостаток — любой неосторожный шаг, и металлический звук начинал разноситься по колодцу. Пришлось приспосабливаться, как ставить ногу, как переносить центр тяжести, чтобы не шуметь. Муторный медленный спуск со всеми предосторожностями занял больше часа. И все это время Ивлиев слышал какие-то звуки снизу.

Отдышаться и дать отдохнуть телу, особенно рукам и ногам, Ивлиев устроился в небольшой нише. В штреке было относительно светло. Здесь работало освещение, что уже о многом говорило. Здесь велись какие-то работы или просто находились с какой-то неизвестной целью люди. Выработка тянулась двумя тоннелями. В правом были проложены рельсы.

Тоннель был не очень широким. Освещался он противовзрывными фонарями в герметичных плафонах, подвешенных через каждые метров десять. Не проспект, конечно, но ноги и голову сберечь можно. А еще с правой стороны виднелись какие-то темные ниши в стене. То ли они выдолблены, чтобы человек мог спрятаться туда во время схода с рельсов вагонеток, во время аварий, то ли там еще что-то. Ивлиев поднялся и пошел вдоль правой стены.

Вот и ствол подъемника. Ага, напротив на каменной стене жирно намалевана цифра «5». Все правильно, пятый штрек. Про него говорил Белецкий. Что-то с шумом треснуло, и покатились камушки. Василий тут же присел у пустой вагонетки, сжав в руке пистолет. Камни сыпались из-под бревен крепежа. Видимо, тут такое часто бывает, проседает порода. Он подумал, что второй раз лезть под землю, когда уже один раз чуть не погиб, глупо. Если представить, какая толща породы над головой, то… Ивлиев помотал головой, отгоняя эти панические мысли.

Осторожно двинулся вдоль стены, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. Вот и первая ниша, которую он увидел, как только вошел в тоннель. Ржавые железные двери чуть прикрыты, на дверях символ высокого напряжения. Старая щитовая, подумал он и заглянул внутрь. Небольшая камера, площадью не более четырех квадратных метров и высотой метра в два с половиной, была полностью заставлена деревянными ящиками. Что за чертовщина? Ивлиев зажег фонарик и увидел нанесенные на ящики черные, хорошо ему знакомые еще с фронта эмблемы. Немецкий орел с распростертыми крыльями, который держит в лапах круг из стилизованных листьев со свастикой внутри. Символ Третьего рейха. И зловещая надпись: «Packkiste Nr. 14 Sprengbüchse 24». Каждый такой ящик содержал 70 килограммовых тротиловых шашек.

— Мама моя родная! — прошептал Василий. — Это для чего же здесь столько! Этим количеством можно взорвать и обрушить тоннель так, что его вовек не расчистить. Конец штреку.

Он пошел дальше, следующая ниша через десять метров оказалась просто нишей, выдолбленной в горной породе. Она тоже была заполнена ящиками «Sprengbüchse 02/24». Трехкилограммовые заряды, один из самых распространенных немецких инженерных подрывных зарядов. Отверстия под запал заклеены бумажными этикетками с маркировкой о типе и виде запала. Рядом с нишей стояла вагонетка. Ивлиев подошел к ней, поставил ногу на раму и заглянул внутрь. Кроме угольной и каменной пыли он увидел несколько обрывков бумаги и какой-то разбитый темный брусок. Недолго думая, Василий запрыгнул в вагонетку и присел на корточки. Бумажками оказались все те же этикетки, которыми в инженерных тротиловых зарядах заклеивали отверстия под детонаторы. А разломанный брусок был килограммовой тротиловой шашкой, которую раздавили по неосторожности. Ивлиев не сомневался, что вагонетками куда-то в глубь штрека перевозили взрывчатку. А заполненные ниши — только временное складирование.

Послышавшиеся голоса и хруст камня под ногами людей заставили его замереть и опуститься на дно вагонетки. Он достал пистолет и тихо взвел курок. Голоса приближались из-за поворота, оттуда, где коротким коридором соединялись два параллельных тоннеля. Приближались, судя по звуку шагов, не менее четырех человек, но разговаривали из них двое. Один мужчина говорил приятным грудным голосом с властными нотками, второй бросал резкие недовольные фразы.

— Нельзя, пойми, Вадим, нельзя сейчас воевать так, как полгода, год назад!

— Что, к черту, изменилось? — резко бросал второй. — Потери несем? Мы их всегда несли, на то и война.

— Но сейчас у нас нет таких сил, как раньше, пойми! И их следует беречь для решительных, разработанных штабом ударов.

— Какие, к чертям, разработки! Я с кем на операцию пойду? Если мои бойцы не будут знать, что я готов умереть сам за каждого из них, что я не брошу самого хилого и немощного, они со мной не пойдут!

— И поэтому ты устроил бойню в Лановцах. А результат? И этих не спас, и других потерял.

— Арифметика никогда на войне не приносила победы!

— Я не про арифметику, — недовольно ответил второй. — Излишние эмоции на войне также вредны!

Голоса начали удаляться и вскоре стали уже не слышны. Заработал подъемник, и следом в тоннеле снова установилась тишина, изредка нарушаемая шорохом осыпающейся породы. Потом неожиданно погас свет. Василий поспешно высунул голову наружу и замотал головой. Ни зги! Ощущения не из приятных, хотя он к ним готовился. Оказаться в шахте в одиночестве, в кромешной темноте. Животная паника стала подкрадываться из глубины желудка, но тут же появилась мысль, что это даже хорошо, никто из врагов его присутствия не заметит, не узнает, что он здесь был. И вполне можно заняться тем, для чего он вообще сюда спустился. Ах да, черт… взрывчатка. И ее здесь что-то многовато. Неужели они хотят взорвать шахту? Глупо и нерационально. Шахта и так не работает, ее не пустят в этом году точно, мелким незаметным саботажем можно отложить ее пуск еще на год, и все.

С этими мыслями Ивлиев выбрался из вагонетки. Второй раз вагонетка спасает ему жизнь, но что делать дальше? Он стоял на шпалах между рельсами и мог идти дальше по штреку. Но идти в темноте нет смысла. Он ничего не увидит. Идти со светом фонарика — это шанс попасться охране складов взрывчатки. Охранники могут сидеть в темноте и иметь наготове прожектора. Увидят луч фонарика, подпустят и ослепят. И возьмут тепленьким. Но Василий тут же осадил сам себя. Какая охрана, кто здесь будет сидеть под землей? Охраняют не так, охраняют сверху. И если там охраны не было, значит, националисты просто не боятся никого. Верят, что никто не пронюхает про их склады и никто сюда не пойдет. Ругнувшись на все подземные тоннели на свете и их вагонетки, он включил фонарик и быстрым шагом двинулся вдоль рельсов. А когда батарейка в фонарике совсем уже садилась, дошел наконец до конца штрека. То, что Ивлиев увидел, привело его в тихий ужас. У дальней стены были сложены ящики со взрывчаткой. Тут было не меньше тонны тротила. А еще, осматривая пол, стены и потолок, он увидел, что в потолке насверлены шурфы. Для чего, было понятно без пояснений — для закладки туда горно-взрывных продолговатых зарядов. Такими на открытых выработках породу обрушивают и размельчают для подготовки участка под работу экскаваторов.

Значит, они все же хотят взорвать шахту. Идиотское положение, когда видишь полную глупость и никак не можешь понять, что за ней кроется. Так, 5-й штрек! Надо идти к главному инженеру Белецкому и снова расспрашивать его. Приводить всеми доступными средствами в надлежащий трезвый вид и трясти, расспрашивать, заставлять думать.

Ивлиев развернулся и направился в обратную сторону, на ходу меняя в фонарике батарейку. Добравшись наконец до подъемника и ствола с лестницей, он присел отдохнуть и выключил на время фонарик, чтобы не сажать батарейку. Ему предстоял утомительный и довольно длительный подъем. Не столько сложно подняться по широкой железной лестнице на высоту пятидесяти метров, сколько сделать это бесшумно. Идти придется медленно, осторожно выверяя каждый шаг. Ни стука, ни скрипа…

Звук, заполнивший пустоту подземных галерей, шел сверху. С гудением и лязгом вниз шел подъемник. Бросаться бежать в темноте? Включить фонарик и найти укрытие? Подъемник в шахтах — это не городской лифт. Это всего лишь платформа, затянутая сеткой или решеткой из тонкого железного прутка. И свет фонарика на уровне 5-го штрека сверху заметят сразу. Самым скверным было то, что Ивлиев абсолютно не помнил, освещено ли было то место, где он сейчас сидел, есть ли здесь фонарь и видно ли это место от дверей подъемника. Самое лучшее в этой ситуации не шевелиться, чтобы в кромешной темноте не разбить голову или не сломать себе что-нибудь.

Свет вспыхнул сразу по всему тоннелю. Василий машинально зажмурил глаза и попытался наблюдать сквозь щели прикрытых век. Подъемник замер на уровне 5-го штрека, дверь с грохотом открылась, и показались двое мужчин в полувоенной одежде, которая ясно намекала на их отношение к Украинской повстанческой армии. Куда и зачем эти двое пойдут? Спустились без автоматов, только пистолеты у каждого в кобурах на ремне.

Только бы не… Додумать эту мысль Ивлиев не успел, потому что двое бандитов двинулись как раз в его сторону. Шевельнуться он не мог, тем более лезть за ремень и доставать пистолет. Сразу заметят, отскочат за укрытие, и начнется бесконечная перестрелка. Точнее, вполне конечная. Наверху услышат стрельбу, и все, конец. Глаза его заметались в поисках оружия или какого-то иного выхода в данной ситуации. Большого камня под ногами нет, какой-нибудь лопаты или чего-то похожего тоже. Лом бы… нет, лом так быстро не поднять, не размахнуться. А их двое!

И тут он увидел! На штабеле пустых грязных ящиков лежал какой-то железный штырь. Один прыжок… два длинных шага, и он у Василия в руке. Но… не получилось ничего у него. Как только бандеровцы поравнялись с его укрытием, один из них тут же повернул голову. Они встретились взглядами на миг, и Василий тут же ринулся в атаку. Он поступил умнее своих противников, не стал терять время на выхватывание пистолета из-под ремня, а просто бросился вперед с энергией разъяренного носорога, который в состоянии снести все на своем пути. И если первый бандеровец успел отпрянуть в сторону, хватаясь рукой за кобуру, то второй толком даже головы не успел повернуть, когда невесть откуда взявшийся человек ударом своего тела швырнул его на штабеля пустых ящиков.

Ивлиев не удержался на ногах и тоже упал. Сверху на них обоих повалились ящики, что-то больно ударило в локоть, но Василий понимал, что сейчас уже все решают доли секунды. Каким-то чудом он успел нашарить заветный стальной штырь и, привстав на одно колено, со всей силой швырнул его в голову бандеровца, который уже тащил из кобуры немецкий «парабеллум». Бросок был для врага неожиданным. Килограмма полтора ржавого железа с такой силой врезались в его голову, что бандеровец рухнул на камни как подкошенный, выронив пистолет.

Рядом второй противник крушил ящики и с остервенением пытался подняться на ноги, выбравшись из-под завала обрушившейся на него тары. Он даже толком ничего не понял. Ивлиев схватил первый попавшийся под руку ящик и, высоко подняв его, ударил бандеровца по голове. Ящик мгновенно разлетелся в щепки, а оглушенный бандит снова опрокинулся на спину. Второй ящик Ивлиев обрушил на голову врага с не меньшей силой. Ничего более тяжелого, чем старые ящики, у него не было, но тут Василий увидел на ремне бандеровца нож. Он прыгнул вперед, одной рукой хватая врага за горло, а второй выдергивая из его ножен холодное оружие. Удар, второй удар в область сердца, не глядя. Бандеровец закричал, но Ивлиев навалился на него, зажимая ему рот ладонью:

— Тихо, сука! Подыхай как человек!

Он держал врага, чувствуя, как тот под ним бьется в предсмертных конвульсиях, а сам пытался обернуться и посмотреть на первого бандеровца. Нет, лежит, вытянув руки и ноги! И даже не дергается. Убил он его, что ли? С шумом выдохнув, Ивлиев поднялся с трупа и обессиленно сел на камни. Дальше что? Это ведь только начало, и с этим всем что-то надо делать.

Голова работала четко и последовательно. Проблема номер один — трупы. Если есть убитые, то их командиры сразу будут искать того, кто их убил. Кто тут был, как сюда попал и, самое главное, зачем и что он тут увидел. Учитывая особую секретность операции националистического подполья, они будут действовать быстро, не раздумывая и не терзаясь муками совести. Свидетели и очевидцы должны умереть. И не просто умереть, а исчезнуть. Значит, проблема проста, как новогодняя елка. Трупы не должны найти, как не должны найти и следов произошедшего. Пусть хоть какое-то время все будет непонятно и загадочно.

Так, трупы и кровь на камнях. Ивлиев взял первого убитого и потащил к подъемнику. Ага, между боковой частью клети подъемника и стеной колодца вполне приличная щель. Поднатужившись, он умудрился поднять на край ограждения труп, ставший тяжелым и неудобным, и свалил его вниз. Тело ударилось о стальной швеллер и исчезло в темноте. Сколько ему лететь? Белецкий говорил, что нижний штрек у них расположен на глубине 630 метров? Нормально. Второй труп полетел вниз через несколько минут. Ивлиев удержался от намерения забрать себе еще один пистолет или хотя бы нож. Никаких следов, никаких намеков на его причастность к исчезновению этих людей.

Вторая задача заключалась в сокрытии следов схватки. Ящики — черт с ними, кто тут помнит, в каком они были порядке? А вот кровь хорошо была видна на припорошенных горной и угольной пылью камнях. Найдя кусок старой рогожи и обломок лопаты, Василий наскреб пыли каменной породы из вагонетки и присыпал оба кровавых пятна. Теперь ничего в глаза не бросалось. Он остановился, отряхивая руки. Так, а куда эти типы шли? Зачем они спустились в шахту? И именно на этот горизонт, именно в 5-й штрек.

Пройдя к тому месту, где он напал на бандеровцев, Ивлиев стал озираться по сторонам. Ага, вот что-то стоит в углу, накрытое брезентом. Не старым трухлявым, а вполне новым, его явно спустили сюда сверху совсем недавно. Он присел на корточки, поправил фонарь на груди и, отбросив край брезента, увидел ящики. Крышка первого же верхнего подалась свободно. Ух ты! У взрывников и саперов это называется огнепроводный шнур. А проще говоря, шнур с соответствующей пропиткой, который хорошо и надежно горит практически в любой среде. Ну, может, только в безвоздушном пространстве он не будет гореть. И сколько тут деревянных бабин со шнуром? А, вот на боку есть маркировка. Ивлиев посветил фонариком. Одна бабина имеет в себе 120 метров, их в ящике шесть. Значит, более семисот погонных метров шнура. Почти на длину штрека. А если учесть, что шнур пустят к нескольким детонаторам, то длина общего шнура будет меньше. Пусть всего пятьсот метров, но этого достаточно, чтобы взрывники сумели выбраться на поверхность и уехать, например, на машине, пока тут все не поднялось на воздух.

А вот и детонаторы… Второй ящик был с маркировкой Красной армии. Ворованные детонаторы, отечественные. Ивлиев зло сплюнул и посмотрел в сторону подъемника. А что они подумают, когда не найдут тут ящиков? Что их украли. Пока будут гадать и думать, пока поищут новые, времени пройдет много. Достаточно, чтобы накрыть их всех. Успею, уверенно подумал Ивлиев, с натугой поднимая первый ящик. Через пару минут тот полетел вниз, следом за трупами. За ним чуть позже последовал и второй. А пусть думают, что это мистика или они сложили ящики в другом штреке, усмехнулся Василий, и в ствол подъемника полетел брезент.

На поверхность он поднимался намного дольше, а когда его локти легли на верхние ступени лестницы, услышал, что на улице льет дождь. Свежий, прохладный, влажный воздух задувал в щели стен и приятно ласкал потное запыленное лицо. Василий стоял, глубоко вдыхая его, потом, кряхтя и шепотом ругаясь, выбрался наверх.

До города Ивлиев добрался, промокший до нитки. И замерзший до состояния, когда у него зуб на зуб не попадал. Думалось о сухом помещении, горячей печке, водке или стакане дымящегося чая. Ни одна забегаловка сейчас не работает, водки не дадут нигде. Ну, может, только в вокзальном буфете, но добираться туда слишком далеко. Домой, скорее домой, а оттуда позвонить Горюнову. Надо срочно сообщить майору о находке в шахте!

Эту квартиру Ивлиеву организовало управление НКВД. Была она небольшая, занимала низкую подчердачную часть старого трехэтажного дома и формально числилась в резерве районного Совета народных депутатов для предоставления ее прибывающим в городское хозяйство специалистом. Единственная сложность была в том, что Ивлиеву Горюнов рекомендовал входить и выходить либо рано утром, либо поздно вечером, чтобы его не видели жильцы соседних квартир. Имелся в квартире и городской телефон. Вот только неделю назад его пустили в местной АТС по охраняемой линии, через которую шли телефоны местных органов власти, руководителей предприятий, милиции и НКВД.

Когда Василий прошел уже крайние дома в северо-западной части города, то через шум дождя он услышал звук автомобильного мотора, а потом стены домов лизнул свет фар. Он машинально оглянулся и посторонился, шагнув с проезжей части к стене дома. Черная «эмка» проскочила мимо и резко остановилась. Ивлиев готов был уже сунуть руку под ремень, где у него был пистолет, но, увидев вышедшего из машины Тараса Кравца, отказался от этой мысли.

— Вы? Здесь? — Кравец оглянулся по сторонам, придерживая воротник большого плаща так, чтобы под него не затекала дождевая вода.

— Тарас Донатович! — Ивлиев сделал удивленное и немного встревоженное лицо. — Вы так открыто разъезжаете по городу. Тем более ночью, когда возможны патрули.

— Была такая необходимость. — В голосе Кравца прозвучали нотки сильного недовольства. — А если вы боитесь патрулей, то садитесь в машину.

Учитывая дождь, состояние своего промокшего насквозь костюма и легенду, под которой его знали в подполье, в машину надо было садиться. Пришлось благодарно кивнуть головой и лезть на заднее сиденье. Там Ивлиев, конечно же, увидел Коломийца, в грязном армейском кителе и со щекой, на которой явно виднелся след угольной пыли. Водитель с массивной головой, стриженной под машинку, даже не повернулся, продолжая таращиться вперед через залитое дождем стекло. Кравец забрался на переднее сиденье, поддернул полу плаща и захлопнул дверь.

— Давай! — сказал он водителю, и тот тронул машину, видимо не нуждаясь в дополнительном уточнении маршрута.

Ивлиев открыл было рот, чтобы напомнить, что у него есть еще дела и ему нужно быть в другом месте, причем весьма срочно. Но когда что-то твердое не очень вежливо уперлось ему в ребра, он передумал говорить. Кравец повернулся к нему с переднего сиденья, мрачно вздохнул и сказал:

— У меня есть все основания не верить вам, господин Ивлиев Василий Ильич. События последних недель, а особенно дней, когда вы прибыли в наш город, таковы, что есть необходимость вас спросить еще раз. Кто вы такой? Я, конечно, доверяю своему помощнику, Вадим мог вам поверить, потому и отпустил в тот день из леса, когда вы назвались представителем Центра. Я, честно говоря, полагал, что вы — сотрудник НКВД и после такого прокола просто скроетесь из города или за стенами вашего управления. Но вы удивили меня. Вы продолжаете разгуливать по городу и всему району. И чем же вы занимаетесь?

— Ваш нервный помощник, — недовольно проговорил Ивлиев, — как вы имели вежливость его назвать, может случайно нажать на спусковой крючок и продырявить мне печень. Кто я такой, я вам сказал еще тогда, в лесу. Чем я занимаюсь, я вам рассказывать не буду. Не вашего уровня информация. Это второе. Третье, допрашивать здесь имею право только я вас, а никак не вы меня. Какого черта вы устроили войну в Лановцах?

— Откуда вы знаете? — угрюмо спросил Коломиец, так и не убрав дула пистолета и продолжая прижимать его к ребрам Ивлиева.

— У меня свои источники информации в городе. Причем не только среди населения, но и в милиции, и даже в НКВД. Мне передали кое-какие каналы в Центре, когда отправляли сюда. Вы думаете, что представитель зарубежного штаба приедет без серьезной связи? Вы, Коломиец, потеряли больше людей, спасая двоих своих бойцов. Вы считать умеете? Вообще обстановку понимаете? Это не 39-й год и не 41-й, чтобы вот так геройствовать с криками «Мы своих не бросаем!». Не то время. Сейчас основная задача состоит в выживании подполья, объединении ОУН и УПА под единым руководством с единой тактикой борьбы, а не так, как у вас — правая рука не знает, что делает левая.

— Хватит болтать! — вдруг резко бросил Коломиец. — Тарас Донатович, делайте то, что собирались.

Ивлиев на миг похолодел. «Делайте то, что собирались» могло означать и быструю расправу над ним. Тем более что Кравец велел водителю остановиться и выйти покурить, не глуша двигателя. Водитель молча выполнил приказ. И когда машина остановилась, он дернул ручку ручного тормоза и выбрался под дождь. В воздухе повисло тягостное молчание. Ивлиев ждал. Его не обыскали, не отобрали оружия. Одно это уже говорило за то, что не расправу здесь готовят, а нечто иное. Кравец почти минуту рассматривал Ивлиева, затем заговорил медленно, немного даже с ленивыми интонациями в голосе:

— Видите ли, Ивлиев, борьба в Украине идет нешуточная, смертельная борьба, и в таких условиях… — Он сделал небольшую паузу и вдруг произнес слова пароля, вплетенные в этот обыденный разговор о независимости: — Каждый должен отдать родине себя без остатка, своих близких со скорбью, а врагов без жалости.

— Ну, — тоже сделав паузу, ответил отзывом, который ему дал Горюнов, Василий, — пожалеть можно только жену и мать.

— Украина каждому патриоту и жена, и мать, — произнес Кравец и уже потеплевшим взглядом посмотрел на Ивлиева.

— Брат за брата, — кивнул тот.

— Черт бы вас подрал, Ивлиев! — проворчал Коломиец, пряча в кобуру пистолет. — Вы не могли раньше пароль сказать? Столько дней уже…

— Во-первых, — пожал плечами Василий, — кто меня спрашивал? А во-вторых, моя задача здесь не вас контролировать и координировать ваши действия. Я здесь по другому делу. Но то, что вы не выполняете приказ о конспирации и запрете привлекать к себе внимание необдуманными акциями, я непременно доложу. На кону стоит такое дело, а вы связались с двумя милиционерами.

— Вы не понимаете, — начал было угрюмый Коломиец, но Ивлиев его бесцеремонно перебил:

— Я все понимаю. Понимаю то, что на войне приказы надо выполнять. Без этого нет дисциплины, без этого нет армии, без этого не будет и победы. Хуже, вы всех нас за собой потащите в могилу со своей местью.

— Перестань, Вадим! — вставил вдруг Кравец. — Я тебе сто раз говорил то же самое. Сейчас не это главное. Скажите, Ивлиев, когда будет приказ о взрыве? Когда нам ждать решительного часа?

— А вам не терпится? — Василий изобразил злость. — Сидите и ждите. Не знаю, это не мой вопрос. И приказ вы получите скорее всего не по моему каналу, а по вашим, обычным. А почему вы спрашиваете? Опять появились проблемы с подготовкой?

Он внимательно и с интересом посмотрел в глаза двум своим собеседникам. Проговорятся про шахту? Про то, что у них два человека пропали с бикфордовым шнуром и запалами, а значит, в шахте были посторонние и теперь вся операция под большой угрозой?

— Нет, никаких проблем нет, — покачал головой Кравец и почему-то переглянулся с Коломийцем.

Когда Василий вытерся полотенцем и натянул чистое сухое белье, мысли в его голове немного улеглись и приобрели форму ровных рядов… или стеллажей с отсортированной информацией. Закурив, он набрал номер Горюнова. Шеф не брал трубку, а это могло означать и то, что он уехал домой. Начальник управления НКВД тоже должен хоть изредка ночевать дома. Повесив трубку, Василий полез в шкаф. Надеть, кроме мокрого костюма (и грязного к тому же), ему было больше почти нечего. Хотелось выпить, но в доме не было ни капли водки. Он снова поднял трубку и набрал Горюнова. И снова в трубке раздавались только длинные тоскливые гудки.

Шлепая босыми ногами по рассохшемуся паркету, Ивлиев вышел в прихожую, где стоял еще один старинный большой шкаф, в который он толком и не заглядывал ни разу по причине дикой нехватки времени. Сейчас его содержимое могло оказаться очень кстати. Гардероб был впечатляющим, только уж все больно ветхое. Наиболее крепкой оказалась коричневая кожаная летная куртка. Из брюк приличными были лишь солдатские форменные бриджи. Хорошо еще, что в шкафу нашлись старые кирзовые сапоги. Ну, по крайней мере, узнать его в таком наряде будет очень сложно. Тем более ночью. Этот вывод добавил Ивлиеву оптимизма, и тут же зазвонил телефон.

— Да?

— Василий, ты в квартире? — Голос майора был бодр и деловит. — Хорошо.

— Олег Николаевич, а как вы узнали, что я звонил?

— Джинна со дна Черного моря в бутылке вытащил. Он сидит и дежурит на телефоне, — недовольно проворчал Горюнов. — У меня же на столе селекторный аппарат телефонный стоит, забыл? Там восемнадцать лампочек, и твоя горит, значит, звонок был с твоего телефона. Ты что там, развлекаешься?

— А? Нет, Олег Николаевич, просто голова другим занята, вот и не дошло.

— Голова у оперативника должна всегда варить на полную катушку! Как это ты умудряешься об одном думать, а о другом нет? Ты меня не пугай, друг ты мой ситный. Давай докладывай, где пропадал, что нарыл.

— Ситуация предельно напряженная, Олег Николаевич. Знаете, что я нашел в шахте?

— Ты в шахту спускался? Ты спятил? Тебя же засекли! Там же формально подъемник не работает, а неформально им пользуются только бандеровцы, которые хотят уничтожить оборудование шахты и не дать ее запустить.

— Да понял я, понял, — с виноватым раздражением ответил Ивлиев. — Только не оборудование они хотят испортить. Там пострашнее дело. Я обнаружил около тонны взрывчатки. Еще немецкой. И не волнуйтесь, я спускался по лестнице, подъемником не пользовался. Они в разных стволах расположены. Да и высота того горизонта всего около шестидесяти метров. Попотел, конечно, но обошлось.

— Стой! — прикрикнул Горюнов. — Около тонны, говоришь? Когда они будут готовы взорвать шахту?

— Пока не знаю. Это не так просто. Да и приказа у них из зарубежного Центра пока нет. Кстати, я воспользовался тем паролем, что вы мне называли. Сработало. Жив и здоров, и теперь ко мне чуть больше доверия со стороны руководства националистического районного подполья. Кравец мне вроде бы поверил, а вот Коломиец…

— Коломиец в городе? — быстро спросил Горюнов.

— Да, я его видел всего пару часов назад.

— Так, что же делать? — пробормотал Горюнов. — Шахту чистить нельзя. Мы не просто спугнем их всех, мы получим неуправляемую толпу бандитов. Сейчас мы их планы знаем и намерения тоже. Сорви мы им главное их дело в городе, и все. На что они решатся? Может, у них есть не менее зловещий запасной вариант, а мы о нем ни сном ни духом.

— Я согласен, Олег Николаевич, шахту 16-бис трогать нельзя. Надо до последнего держать их в уверенности, что они смогут реализовать задуманное.

— Так, ладно. Будем думать. У нас есть еще агентурные сведения и сведения из-за кордона. Проанализируем. Ты пока сиди и носа не высовывай.

— Не могу, Олег Николаевич, — торопливо заговорил Василий. — Надо срочно увидеться с Белецким. Хочу уточнить схемы штреков и получить его подтверждение. Уж главный инженер шахты точнее всех скажет, что будет, если в конкретном месте заложить конкретное количество взрывчатки. А другим людям к нему соваться нельзя, он может не пойти на контакт. Вы же знаете, что он пьет запоем.

— Уже, кстати, не пьет. Страшный, бледный, глаза ввалились, но не пьет. Мы ведем наблюдение за Белецким.

— Ну, тем более надо ковать железо, пока оно горячо. У меня единственного из всей нашей конторы есть хоть какой-то контакт с ним. А сведения нам нужны срочно. Не забыли о тонне взрывчатки в шахте?

— Ладно, можешь. Но больше никуда!

Ивлиев отправился к главному инженеру шахты с обычными предосторожностями. Не факт, что националистическое подполье сняло наблюдение за Белецким. И то, что оперативники Горюнова не видят бандеровских наблюдателей, ни о чем не говорит. Там вполне могут оказаться люди с хорошей оперативной подготовкой, заброшенные из-за кордона.

На улице было тихо и влажно. Дождь перестал идти, и по каменной брусчатке центральных улиц бежали ручейки. Воздух был прохладным и неподвижным, казалось, что даже звук в нем не будет распространяться. Однако звук распространялся, и стук стоптанных каблуков кирзачей Ивлиева разносился по ночной улице довольно далеко. Снова через второй подъезд дома и через чердак Василий перебрался на лестничную площадку. Белецкий открыл сам. На удивление, вид у него был не заспанный, хотя лицо все же имело нездоровую бледность. Дополняли образ нацепленные на нос старинные очки в тонкой круглой оправе и наброшенный на плечи женский клетчатый платок.

— А, это вы, — не очень радушно произнес Белецкий, однако посторонился, пропуская гостя в квартиру и снова запирая дверь.

— Павел Архипович, — на ходу заговорил Ивлиев, — я хочу с вами проконсультироваться. У вас есть при себе какие-то схемы шахты, отдельных штреков?

— Есть, но так, чтобы полностью вам показать весь разрез шахты, такого нет. Это все хранится…

— Ладно, не надо полностью, — махнул рукой Василий, усаживаясь на стул у круглого стола, заваленного какими-то формулярами, таблицами. — Вы мне вот что расскажите. Штрек номер 5, он самый старый на вашей шахте, да?

— Да, в самом начале даже не предполагалась добыча подземным способом. Расчет был на добычу в карьере. А потом поняли, что все же первые угольные пласты на поверхность не выходят. И первые штреки пошли у нас на глубинах от шестидесяти до ста двадцати метров.

— А почему их бросили? Выработали пласты?

— Практически получилось так, что первые штреки захватили лишь голову пласта, а основное тело залегало ниже.

— И с 5-м штреком так же? — продолжал допытываться Ивлиев, еще сам толком не понимая, что же ему спрашивать и в каком направлении вообще вести опрос.

— Нет, именно с 5-м все чуть иначе, — терпеливо рассказывал Белецкий. — 5-й мы остановили еще в 38-м году, потому что разработка в северо-западном направлении могла разрушить дамбу. Штрек уходил под нее по краю озера…

— Стоп! — Василий возбужденно подскочил на месте и схватил Белецкого за рукав домашней бархатной куртки. — 5-й штрек закончился в опасной близости от дамбы? А теперь скажите, дамбу вы обследовали в 38-м году? Откуда такое представление об опасности?

— Да, было совместное обследование с Геологическим департаментом. Приезжали тогда из Львова. Участниками комиссии были геологи, гидрологи, строительные инженеры. И в результате всех расчетов, промеров однозначно решили, что дамба не выдержит даже малейшей просадки пород. Она просто пойдет трещинами и рухнет от напора воды. Тогда расчет показал, что давление массы воды в нескольких точках…

— Подождите, Павел Архипович! А отчет официально публиковался? Я ведь так понимаю, что он был из разряда изыскательских работ, а значит, должен был быть опубликован официально?

— Ну, он и был издан официально. Экземпляр имелся в Геологическом департаменте, несколько в университетской библиотеке. Естественно, у каждого участника исследований.

— То есть, Павел Архипович, половина города располагала сведениями о том, где у дамбы самое слабое место, и о том, что один из штреков самого верхнего горизонта проходит под землей в опасной близости от нее?

— Ну да, — немного нерешительно ответил инженер, непонимающе глядя на Ивлиева. — А к чему вы клоните, Василий Ильич?

— А клоню я к тому, уважаемый Павел Архипович, что бандиты не шахту хотят взорвать. Точнее, не только одну шахту. Шахта — это лишь способ незаметной доставки взрывчатки к основанию дамбы. Скажите, что будет, если рванет тонна тротила в конце 5-го штрека, там, где проходку остановили из-за близости дамбы на поверхности?

— Страшное дело, — ошеломленно глядя на Ивлиева, тихо ответил Белецкий. — Будет потоп. Я не берусь предсказать степень разрушения дамбы, но, думаю, той массы воды, что заперта за ней в озере, достаточно, чтобы даже частично разрушенную дамбу снести в несколько минут. А потом вода хлынет… на город.

— Что грозит городу, если дамба не выдержит? — продолжал упорно задавать вопросы Василий.

— Я не знаю, не думаю, что снесет дома и улицы, хотя, безусловно, есть ветхие строения, которые пострадают. Естественно, могут погибнуть люди. Те, кто не сможет выбраться из подвальных помещений, полуподвальных. Если взорвут ночью, жертв будет больше. Стойте-ка, молодой человек, у меня топографическая карта территории города. Мы ведь, когда проектировали новые проходки, ориентировались… сейчас посмотрю. Где-то она у меня была.

Белецкий поднялся из-за стола и ушел в угол, к своему рабочему столу и этажерке с документацией. Он перебрал с десяток рулонов каких-то карт и схем, пока наконец не нашел то, что ему было нужно.

— Вот она. — Он расстелил на круглом обеденном столе потертую на сгибах карту, испещренную линиями, квадратиками и прямоугольниками строений, синими извилистыми змейками рек, ручьев и большим синим пятном озера северо-западнее города.

— Я сталкивался с такими на фронте, — кивнул Василий.

— Она, конечно, далека от идеала, — развел инженер руками, — но сплошной топографической съемки нашей местности никто не делал. Так что большая часть рельефа — всего лишь экстраполяция. И тут возможны погрешности. Но в целом все детали рельефа соответствуют действительности. Вот дамба, она подпирает озеро. Вот примерно здесь заканчивается 5-й штрек на глубине 63 метров. Смотрите, дамба подпирает озеро со стороны понижения, значит, ударная волна в случае взрыва пойдет вниз, и она не выдержит. Где-то разрушится сразу, где-то пойдет трещинами бетонного тела, но и вскоре может рухнуть и быть снесена потоком целиком. Но это я вам уже говорил.

— Куда двинется поток?

— Общее направление понижения вот сюда, на западную окраину. Потом поток может разделиться на два, и второй пойдет к центру города, но он будет уже слабее…

— А это что за белое пятно? — Ивлиев показал на карте неровную угловатую фигуру, которая не имела цвета и по которой не проходили горизонтали.

— Это? Это, собственно… химический завод. Такие предприятия, относящиеся к стратегическим объектам, обычно на топографических картах не обозначаются…

— Подождите, Павел Архипович. Если я правильно читаю карту, то линия тальвега[6] проходит как раз от дамбы по короткой дуге к химическому заводу?

— Да, — после короткого молчания кивнул инженер. — Получается, что вода ринется по кратчайшему пути на химзавод.

— И мощный поток снесет огромные хранилища реагентов, кислот, отходов и готовой продукции, разобьет цеха с отлаженной дорогой аппаратурой. И все это отравит город и прилегающие сельхозугодья продуктами химического производства, все это потом попадет в реку? И водозабор будет невозможен из озера для нужд города, потому что уровень упадет метров на десять или двадцать? А река будет отравлена, окажутся отравлены грунтовые воды, и город останется без воды?

— Вы забыли еще, что поток затопит частично и шахту, — угрюмо подсказал Белецкий.

— Так. — Ивлиев встал и потянулся к летной куртке, которую бросил на стул, когда вошел. — Вы, Павел Архипович, никуда не ходите. Я бы посоветовал вам и дверей никому не открывать. Татьяна в безопасности, я приду не скоро, а если приду, то с солдатами из полка НКВД. Вы никому о нашем открытии не говорите, ладно? Паника ведь начнется. Да и до бандеровцев может слух дойти, что мы разгадали их настоящую цель. Да, диверсия крупномасштабная.

— Так надо же спешить, всех поднимать! — торопливо заговорил инженер. — Их оружие — тайна, а наше — гласность. Мы поднимем всех, и они уже не посмеют совершить черное дело. Ведь это же варварство, а они претендуют на власть в регионе, на руководство народом, а что они уготовили этому самому народу? Ужас, смерть в мучениях!

— Тихо, тихо, — улыбнулся Ивлиев и взял старого инженера за плечи. — Вы не духаритесь только. Я все сделаю как надо. Сейчас свяжусь с руководством, и мы все быстренько решим.

— Знаю я, как долго и с какой натугой разворачивается бюрократический механизм нашей власти. Они будут сначала согласовывать между собой, потом вырабатывать структуру доклада в Москву, единого для всех, ждать ответа, рассылать пояснительные записки для уточнения запросов московских товарищей. Это же неделя, Василий!

— Спокойно, Павел Архипович! — с нажимом повторил Ивлиев. — Все будет хорошо и быстро, поверьте мне. Мы все сделаем и спасем город.

— Город, город, — проворчал озабоченный Белецкий вслед уходящему Ивлиеву. — Город-то вы спасете, а шахта?

Глава 9

Старшина Ванюшин посмотрел на свои часы со светящимся циферблатом: половина третьего ночи. Через тридцать минут надо быть у телефона и отзвониться оперативному дежурному в отделение милиции, что патруль находится на маршруте, происшествий не случилось. Патрульные сержант Курносов и милиционер Коваль ходили с Ванюшиным в составе патруля уже три недели. Ребята хорошие, надежные. Курносов еще до войны начинал службу в милиции постовым милиционером, потом воевал в партизанском отряде, имеет медаль. А вот Коваль пришел в органы по комсомольской путевке с завода. Совсем мальчишка — 19 лет, семилетка за плечами, окончил ФЗО[7], получил рабочую специальность. Казалось бы, у парня самостоятельной жизни год с небольшим от силы, а он уже и в

ОСОАВИАХИМ[8] вступил, и благодарность горкома комсомола за отличие в деле охраны общественного порядка получил.

— Ты чего? — Курносов подозрительно посмотрел на старшину, который замедлил шаг и стал крутить головой и приглядываться.

— Так, хлопцы, — хмыкнул Ванюшин. — Двигайте потихоньку или вон там, у булочной, меня подождите. Мне по малой нужде надо бы. Давно терплю, сил уже нет.

— Ну, так сказал бы давно. Вон дом разбитый видишь? Туда и зайди. А мы с Сашко тебя подождем. Давай, Коваль, пошли.

Старшина кивнул и пересек тротуар, расстегивая на ходу кобуру. Место темное, развалины часто служат убежищем тем, кто крадется врагом по родной земле. Еще не хватало подвергнуться нападению с расстегнутыми штанами. Наряд неслышно удалялся вперед, идя в тени домов. Потом Курносов остановился и стал смотреть в сторону развалин, куда должен был зайти старший наряда. Коваль деловито поглядывал в обе стороны вдоль улицы.

Постояв у забора и прислушавшись, Ванюшин убедился, что по ту сторону никого нет. Справляя нужду, он не терял бдительности и не выпускал из поля зрения окружающее пространство. В голове почему-то всплыл последний инструктаж, на котором начальник отделения милиции говорил своим сотрудникам, что патрульный должен быть всегда на виду. Он своим видом, только своим присутствием обеспечивает порядок и защищает граждан города от преступников, хулиганов и иных личностей, с которыми милиция призвана бороться. А вот некоторые наряды стали перенимать партизанскую практику и практику сотрудников уголовного розыска. Маскируются по ночам на своих участках и маршрутах, выжидая, что кто-то вздумает совершить преступление, и тогда они задержат преступника. Нельзя так делать. Таким образом работники милиции как бы провоцируют личности с криминальными наклонностями на совершение преступления.

Свой собственный опыт подсказывал старшине, что методы борьбы с преступностью должны быть различными. И даже в рамках простых обязанностей милиционеров отделения милиции, несущих патрульную и постовую службу. Где-то нужно открыто шествовать по маршруту и тем самым успокаивать мирных граждан, убеждая их, что они находятся под постоянной неусыпной защитой милиции. А злоумышленникам намекать, что милиция не спит, что она в любой момент готова задержать его и привлечь к ответственности. Но нужно и скрытно во время патрулирования района обследовать особо опасные места…

Человека в темном плаще и черном берете Ванюшин увидел сразу, как только тот показался из-за угла и почти слился с темной стеной дома. Он напрягся: человек среди ночи в спящем городе крадется вдоль стены и замирает при виде ночного милицейского патруля. Это серьезно.

Хлопцы его увидят, как только он выйдет из своего укрытия, они очень внимательно держат в поле зрения всю улицу. А Ванюшину следовало бы отрезать ему путь назад. Откуда он вышел? Застегнув брюки, старшина вытащил из кобуры пистолет, но тут незнакомца увидел Коваль. Он толкнул локтем напарника и храбро бросился к человеку на углу:

— Стой, милиция! Ваши документы!

Ванюшин нахмурился и, уже не скрываясь, поспешил к своим товарищам. Сейчас этот странный человек повернется и побежит назад. Тут его старшина и задержит, перехватит на пути к другим домам и развалинам. Нельзя его туда пускать, оттуда он уйдет на любую из трех соседних улиц или вообще к окраине города. Но незнакомец повел себя совсем по-другому: распахнул полы своего плаща, под которым у него оказался немецкий автомат, дал длинную очередь и, пригнувшись, юркнул за угол соседнего дома.

Ванюшин успел заметить, что Курносов упал на землю за долю секунды до того, как прозвучала автоматная очередь. Сказался боевой опыт сержанта. А вот Коваль, кажется, ранен. Как-то он упал неуклюже, на один бок. Незнакомец был хорошо виден Ванюшину и будет виден еще пару секунд. Но если дать ему возможность добежать до угла, можно вообще его потерять. Там может ждать машина, сообщники, там может быть пара проходных подъездов, там глухой огромный двор с хозяйственными постройками. Да и сама ситуация позволяла старшине стрелять в незнакомца уже без предупреждения.

Хлесткий выстрел стегнул по ночной улице. Старшина не понял, попал он в преступника или нет, поэтому следом произвел еще два выстрела. К его радости, человек в плаще тут же замедлил свой бег, сделал два последних шага до угла дома, ухватился за него рукой и повалился, съезжая грудью по кирпичной кладке. В ночи ясно было слышно, как о камни брусчатки ударился выпавший из его рук «шмайсер».

Чуда не произошло, с горечью подумал старшина, приближаясь к убитому. Он все еще надеялся, что всего лишь ранил бандита, попал ему в руку, в плечо. Но нет, раненые так не лежат, да и видно, что две пули в районе левой лопатки пробили плащ и там теперь темнеет кровавое пятно. Ванюшин повернулся и стал смотреть по сторонам, отодвинув от трупа ногой автомат. Подошел Курносов и присел на корточки, рассматривая тело.

— Да, вовремя ты его. Еще секунда, и ищи ветра в поле.

— Что там Коваль?

— Зацепило немножко. В руку он ему попал. Ничего страшного, я ему рукав перетянул выше раны. Кость не задета, только мясо порвало. Заживет!

— Ладно, ты давай парня к нам, пусть посидит в сторонке, а мы тело осмотрим. Надо еще сообщить в дежурную часть, осмотреть место происшествия и вообще обследовать все вокруг. Он же шел откуда-то…

Горюнов набрал телефон отделения милиции. Начальника на месте не было, но зато присутствовал начальник уголовного розыска, и майор попросил позвать его.

— Слушаю, Бондаренко! — послышался в трубке знакомый голос.

— Здравствуй, Степан Иванович, это Горюнов. Что такой голос усталый?

— Здравия желаю, товарищ майор! А с чего мне бодрый голос иметь?

— Ну, ты только плакаться мне не начинай, — мрачно пошутил Горюнов. — А то ведь знаешь, как это некоторые любят? Я самый невезучий, у меня самые тяжелые условия работы…

— Когда я плакался? — хмуро осведомился Бондаренко.

— Ну вот, в голосе сразу энергия и боевой задор появились, — усмехнулся Горюнов. — Ладно, не обижайся, я никогда особенно-то не умел шутить. Я чего звоню: у вас там не появились следы бывшего сотрудника Левандовского?

— Вовремя вы, — проворчал Бондаренко. — Или по своим каналам информацию получили?

— Ты о чем, Степан Иванович?

— Сегодня ночью Левандовский был убит на окраине города при нападении на милицейский патруль.

— Что-о? — Встревоженный Горюнов платком промокнул свою обритую наголо голову. — Это точно он? Тело опознано?

— Конечно. Мы готовим возбуждение уголовного дела по этому факту, чтобы объединить его с предыдущим по статье «Измена Родине».

— Патрульные пострадали в этом столкновении?

— Легко ранен один милиционер.

— Так, Степан Иванович, я тебя очень прошу, одно дело делаем. Ты или сам там прикажи, или начальника своего найди. Я приеду, и мне нужно будет побеседовать с твоими героями.

— Извините, товарищ майор, всех я вам прямо сейчас обеспечить не смогу. Раненого отправили в госпиталь, сержант Курносов выехал с группой на облаву. Людей у нас не хватает. Понимаете? А старший патруля, старшина Ванюшин, в отделении. Он Левандовского и застрелил.

А когда выяснилось, что оперативная группа, выехавшая на место происшествия этой ночью, под утро нашла в развалинах еще и хорошо замаскированный склад оружия, Горюнов изменил решение и предложил встретиться сразу на месте. Через час они втроем ходили между двумя улицами, и хмурый старшина милиции с красными от бессонной ночи глазами гулким басом рассказывал о происшествии. Горюнов с интересом смотрел на этого большого, сильного и храброго человека, который стеснялся того, что ему во время патрулирования приспичило сходить по малой нужде.

— Так откуда он все-таки появился? — спросил майор, стоя у забора в той точке, откуда тот ночью заметил Левандовского.

— Общее направление — от начала вот этого дома. Между третьим и четвертым окном я его увидел. Он миновал третье, освещенное, и его силуэт обратил на себя мое внимание. Потом я уже стал присматриваться.

— Да, странно, — пожал плечами Бондаренко. — Если он вышел из этого дома или соседнего, он шел бы по той стороне, где подъезды.

— А мог он идти с той стороны, где вы нашли склад с оружием?

— Теоретически мог и оттуда идти, только непонятно, зачем ему такой крюк давать. Он мог пройти напрямик, и тогда снова маршрут его движения должен был проходить мимо жилых домов со стороны подъездов. А он оказался здесь.

Горюнов стоял посреди улицы и поворачивался лицом то в одну, то в другую сторону, что-то прикидывая про себя. Наконец он снова заговорил:

— Смотрите, товарищи, что получается. Точка А — это замаскированный склад с оружием. Точка В — место, где его визуально обнаружил старшина. А есть еще точка Б, которая лежит не на одной прямой между точками А и В, а где-то правее. Старшина стоял вон там, у пролома в заборе. Значит, точка Б лежит на дуге, по которой Левандовский мог идти от склада.

— А если он шел не от склада? — спросил Бондаренко. — Если он к складу никакого отношения не имел?

— Может, и не имел, — задумчиво ответил Горюнов. — Тогда он шел со встречи с руководством, или с заседания подпольного штаба, или от бабы. Все это выяснять придется путем подворного обхода и предъявления фото Левандовского жильцам. А если он шел не от бабы?

Горюнов прошел между развалинами и двумя крайними жилыми домами. Опытный оперативник, не первый день боровшийся с националистическим подпольем, он рассуждал так, как ему подсказывал его опыт. Левандовский шел не из леса, он шел в лес. Это очевидно из общего направления его движения. Склад с оружием, как его описали в милиции, представлял собой несколько оружейных ящиков, присыпанных битым кирпичом и землей, в которых лежали автоматы, винтовки и гранаты. Ящики не успели отсыреть, значит, закладка свежая, ей всего несколько дней. Самое интересное, что оружие в ящиках лежало не законсервированное, не в масле. Оно было старательно вычищено и готово к бою. Содержимым ящиков можно было вооружить 45 человек. С учетом информации, полученной от капитана Ивлиева, в городе могут начаться серьезные события. Националистическое подполье ждет приказа взорвать 5-й штрек на шахте 16-бис. Для чего оружие в городе, почему здесь появился Коломиец, который должен был быть в лесах со своими головорезами? Что делает в городе Левандовский, который должен опасаться опознания и поимки? Ведь для него это грозит одним финалом — расстрелом по решению трибунала.

Все это по отдельности выглядело как случайный набор фактов, а вместе говорило о том, что банда УПА подтягивается к городу, здесь готовятся вооруженные столкновения. По большому счету, националисты могут его просто захватить. Для чего? Для того, чтобы совершить запланированное по приказу зарубежного Центра. И если НКВД обнаружил в шахте взрывчатку, если им не удастся произвести запланированный взрыв, они пойдут на прямой штурм. Атакуют дамбу и взорвут ее на поверхности, непосредственно заложив взрывчатку в теле дамбы. Вот что это значит! И последний штрих, который надо было понять, — какого черта здесь делал Левандовский?

— Олег Николаевич, посмотрите! — Бондаренко остановился и присел на корточки.

Горюнов и старшина вернулись и присели рядом с ним. На земле лежал припечатанный чьим-то каблуком обрывок бумажки с половинкой хорошо заметной эмблемы — черный орел с распростертыми крыльями, державший в лапах круг из стилизованных листьев, внутри которого находилась свастика. Горюнов поднял подходящую щепку и стал бережно освобождать кусок бумаги от земли, соскабливая ее осторожно, как сапер при разминировании мины или археолог, очищавший находку во время раскопок многовекового возраста. Наконец обрывок был очищен полностью. Он взял его в руки и, осмотрев с двух сторон, спросил, не поднимая головы:

— Знаете, что это такое? Это обрывок бумажной этикетки, которой у немцев заклеивают рабочую часть их взрывателей. Ну-ка, давайте внимательно осмотрим все вокруг.

Они стали осматриваться на пустыре возле жилых домов. До развалин метров сто, хотя взрыватели могли нести и оттуда. Здесь никаких следов раскапывания земли. Хранить взрыватели в квартире неразумно, вряд ли их несли из домов или в дома. Старшина подошел к поваленному взрывом еще во время боевых действий столбу и большому железному обгоревшему ящику трансформатора на нем. Горюнов хотел крикнуть Ванюшину, чтобы тот был осторожнее, потому что ящик мог быть заминирован. Но старшина и сам сообразил. Он достал нож и стал осторожно проводить им по щели крышки ящика, затем прошел по периметру, осматривая траву в поисках проволоки от детонатора натяжного типа. Горюнов и Бондаренко не подходили к Ванюшину, давая ему возможность закончить проверку.

Ящик оказался незаминированным, хотя никто не видел в действиях старшины проявления излишней предосторожности. Сколько сотрудников, да и просто граждан, любопытных детей подрывалось на минах вот в таких местах от брошенных игрушек, машин, других предметов, которые могли пригодиться нашедшим их людям в хозяйстве. Старшина открыл крышку, заглянул в ящик и призывно махнул рукой.

Обрывки вощеной бумаги и изоляционной ленты говорили о многом. Горюнов стоял, засунув руки в карманы брюк, и напряженно думал. Получалось, что срочным образом откуда-то была доставлена в город новая партия детонаторов и бикфордова шнура. В целях конспирации те, кто доставил, и те, кто должен был получить груз, между собой не встречались. Была устроена «закладка». Отработанный вариант, как раз в стиле бандеровцев. И если оружие лежало и ждало начала националистического выступления в городе, то взрыватели нужны на шахте уже сейчас. Значит, взрыв будет. И очень скоро. Значит, они уже не собираются ждать. Видимо, Левандовский был одним из тех, кто обеспечивал получение груза здесь, на пустыре. И значит, детонаторы и шнур увезли этой ночью на шахту.

— А ведь все, ребята, — тихо произнес Горюнов. — День «Ч» наступил.

— Что? — настороженно посмотрел на майора Бондаренко. — Какой день?

— Хреновый, Степан Иванович! Где тут поблизости есть телефон? В булочной есть?

Белецкий не мог больше находиться дома. Он вдруг осознал, что все вокруг него заняты делом, расследованиями, делают все, чтобы помешать националистам принести в город беду. И получалось, что он предал своих сограждан, предал свой город, даже дочь свою предал. Потому что он, Павел Архипович Белецкий, хоть и под угрозой смерти, не сделал ничего, его дочь спасали другие. Они тоже рисковали жизнью, но его похищенную дочь спасли. А он? Сидит дома и ждет, когда без него спасут его шахту, его рабочих, его город. Нет! Хватит…

Павел Архипович забыл о том, что его предупреждали сотрудники НКВД о постоянном наблюдении, охране. А если бы помнил, то был бы удивлен несказанно, что его никто у подъезда не остановил, не вернул домой. Слишком был преисполнен решительности главный инженер шахты 16-бис, чтобы помнить такие мелочи. Тем более после многих дней сплошного запоя. Не видел он и того, что за ним все же пошли люди. Не сразу… Дав ему отойти от дома почти на два квартала, они все же появились за его спиной.

То, что рассказал Ивлиев, было ужасно, но все это было очень похоже на правду. Как инженер, Белецкий всю механику гидроудара понимал прекрасно. И Ивлиеву он уже верил. Раз парню верила дочь, раз Татьяна смогла его полюбить, значит, он стоит доверия. И потом, именно Ивлиев спас Татьяну не так давно, из ужасного места спас. От верной смерти.

Черная «эмка» вывернула из-за угла и направилась к окраине города. Белецкий отступил в сторону, потом решительно поднял руку.

— Товарищи, товарищи! — сунул он голову в кабину остановившейся машины. — Вы едете за город, прошу вас, подбросьте меня до шахты. Я — главный инженер шахты 16-бис.

— А что же, главному инженеру шахты не полагается служебный автомобиль? — засмеялся водитель с большой, остриженной под машинку головой.

— Надо подвезти, — улыбнулся второй мужчина с переднего сиденья. — Видишь, у товарища дело срочное. Ведь так, товарищ главный инженер?

— Да, очень, — охотно закивал головой Белецкий, радуясь, что ему так повезло с машиной и этими понимающими людьми.

Наверное, из райисполкома товарищи. Павел Архипович привык за эти годы с доверием относиться к людям, облеченным партийной или советской властью, как-то изначально они в его понимании были людьми честными, деятельными, готовыми голову сложить за народное дело. И он полез на заднее сиденье, торопливо объясняя попутчикам суть проблемы. Где-то в голове, в глубинах сознания еще теплилось понимание, что нужно все держать в тайне, но алкоголь, разрушающий мозг, воздействовал на него так долго, что раскрывал душу наизнанку и разрешал все.

— Вы из районной власти, товарищи? Не из органов? — торопливо спрашивал Белецкий.

— Да, из райисполкома, — солидно кивнул молодой человек. — Мы из сельскохозяйственного отдела. Готовимся к осенним работам, объезжаем сельскохозяйственные товарищества. Вы не волнуйтесь, товарищ Белецкий, нам по пути с вами.

Павел Архипович не обратил внимания на то, что человек в машине обратился к нему по фамилии, которой он, садясь к ним в машину, не называл. Но это все мелочи, важно другое — шахту спасти.

— Я вас очень прошу, дорогие товарищи, после того как высадите меня возле шахты, добраться до ближайшего телефона и сообщить о том, что на шахте готовится большой силы взрыв, который обязательно повредит дамбу. Вы своему начальству сообщите или в милицию. Нет, лучше даже в НКВД.

— А откуда у вас такие сведения, товарищ Белецкий? — повернулся на сиденье молодой человек.

— Это очень надежный человек! — заверил Павел Архипович. — Это он все узнал, и он первым увидел, что должно случиться. Да-да, вы прямо в НКВД звоните, товарищи, спросите там Ивлиева и скажите…

Белецкий вдруг понял, что запутался, слишком много мыслей и паники внутри. Зачем им спрашивать Ивлиева, если именно Ивлиев ему самому рассказывал, какого рода существует угроза. Раз они позвонят Ивлиеву, раз он там, в здании НКВД, значит, там все знают. Василий сказал, что все сам организует, все они там сделают…

— Простите, — комкая в руках фуражку, заглянул сбоку в лицо мужчине, сидевшему на переднем сиденье, Белецкий. — А вы точно из райисполкома?

— Конечно! — улыбнулся мужчина. — Вы не переживайте, спасем мы вашу шахту. Сейчас вот приедем и сразу спасем.

— А у вас есть при себе какие-нибудь документы? — уже начиная что-то понимать, чуть дрожащим голосом спросил Павел Архипович.

— Что вы, товарищ Белецкий! — заговорил мужчина громким шепотом и стал озираться по сторонам, словно боялся, что с улицы их разговор кто-то услышит. — Как можно при себе возить такие документы. Под городом полно банд националистов. Схватят и убьют обязательно, как только увидят, что мы из исполнительной советской власти. А без документов мы просто так… катаемся. Правда, Микола?

— А то! — засмеялся водитель и, повернув руль, поехал по узкой дороге между пирамидальными тополями, которая вела с шоссе к шахте…

Горюнов снова и снова набирал номер квартиры, в которой его звонка должен был ждать Ивлиев. Длинные гудки выматывали, как выматывает нудная зубная боль. В его кабинете сидели начальник милиции и военный комендант города.

— Все, что у нас есть, это взвод связи, — говорил комендант. — У них даже пулеметов нет. Два мотоцикла и велосипеды. Полуторка еще весной развалилась. Есть сержантская школа — наиболее боеспособная часть. Комендантский взвод — это инвалидная команда. Под Ратой стоит саперный батальон, но численность у него не более стрелковой роты. У тех хотя бы есть автоматическое оружие и автотранспорт. Я все время вызываю их по рации, телефонная связь уже нарушена. Посылать связистов мне кажется бессмысленным. Будем только терять людей, а связь не восстановим. А у нас каждый человек на счету.

— У меня в городском отделении 64 человека, — стал докладывать начальник милиции. — Есть два ручных пулемета и 14 автоматов. Патронов очень мало. Из кобурного оружия «ТТ» и «наганы». В ОСОАВИАХИМЕ есть боевая винтовка и один рабочий пулемет. Если вместе с инструкторами собрать кружковцев, кто покрепче, то можно пару стрелковых взводов собрать, но оружия нет. Из конфиската я вооружу человек 10–15. Опять же патронов почти нет. Пока связь была, велел всем участковым службам и милиционерам из пригородов вернуться сюда, но, думаю, им уже не добраться. Какова все же цель бандеровцев и когда их можно ждать в городе?

— Главная цель — дамба. Взорвут дамбу, и все. Тогда ущерб городу будет нанесен страшнейший, — заговорил Горюнов. — С разрушением химзавода все вокруг на десятки и сотни километров будет отравлено. Мы срываем им выполнение приказа, но они могут попытаться взорвать дамбу иными способами. Не только из-под земли. Например, прямой атакой на нее.

— Значит, — пожал плечами комендант, — максимум сил к дамбе, занимать круговую оборону и держаться до прихода помощи. Остальное второстепенно. Как ни печально, но с нашими наличными силами только так.

— Дамбу мы им взорвать не дадим, — уверенно ответил Горюнов. — Дамбу и шахту мы закроем. Боюсь, что вот тогда они и кинутся к химзаводу. У них не останется выхода, как только взрывать его, нанести максимальный ущерб городу. А это — городской комсомольский и партийный актив, исполком, суд, камера предварительного заключения. Там, между прочим, еще содержится кое-кто из подполья и пособников.

— Рискуем, — качнул головой комендант.

— Если будем играть в «тришкин кафтан», риск еще больше. Надо действовать по логике. Нашей и их логике. На все сил не хватит, не удержим. И тогда конец.

Ивлиев телефона не слышал, потому что на чердаке из слухового окна осматривал в бинокль окрестности города. Час назад он пытался дозвониться до Горюнова, но того не было на месте. Майор ситуацию знал не только со слов Ивлиева, были у него и иные источники информации. Василий очень надеялся, что фронтовой опыт майора подскажет ему, как рациональнее распорядиться крохами гарнизона города. Как, какое чудо поможет сорвать планы националистов? Сообщение наверняка уже ушло по ЗАС связи во Львов. Там отреагируют быстро и поднимут все окрестные части, а главное, полк НКВД. Что бы ни случилось здесь с нами, понимал Ивлиев, бандеровцев из города уже не выпустят. Не успеют они удрать.

Входя в квартиру и бросая у входа на тумбочку бинокль, Василий услышал, как надрывается телефон. Когда он подбежал, аппарат перестал трезвонить. Горюнов, больше некому! Подняв трубку, он стал крутить диск, и в этот момент в городе что-то гулко ударило. Задрожало стекло в шкафу, и до него дошло, что в трубке нет гудков, даже фона нет. Удар? Взрыв? Так… кажется, взорвали городскую телефонную станцию. Глупо, но решительно. Сами без связи, но и мы теперь без нее… Хотя у военных есть радиостанции… пробьемся!

Положив трубку, Ивлиев вздохнул и посмотрел в окно… Где-то над крышами поднимался столб дыма, прозвучало несколько одиночных выстрелов, потом автоматная очередь… из «шмайсера». «Началось! Раз у меня нет связи с руководством, — подумал Ивлиев, — я должен выполнять последний полученный мною приказ. Но он касался мирного времени и предлагал мне сидеть и не показывать носа. А теперь в городе бандеровцы, вероятно, большими силами. И мое место на улице. Я должен сделать то, что вместо меня не сделает никто». Достав из стола пистолет и две запасные обоймы, он рассовал все по карманам пиджака и направился к двери.

Ивлиев не пробежал и двух кварталов, когда стрельба на окраинах стала усиливаться. В основном с юго-западного, западного и северо-западного направлений. Затем она разразилась совсем рядом, за углом, и вдруг резко стихла. Кричала какая-то женщина, истошно лаяли собаки. Ивлиев выбежал на перекресток и увидел тела двух милиционеров. Один лежал на боку, выставив куда-то в сторону ствол «ППШ», второй скорчился на переднем сиденье трофейного немецкого мотоцикла с коляской. Двигатель мотоцикла работал на холостых.

Василий осторожно снял тело убитого и положил на брусчатку. Барабанный магазин был почти пуст. Он достал из брезентового чехла на поясе убитого второй, полный барабан, бросил его в коляску, прыгнул на сиденье и, резко тронув мотоцикл с места, погнал его в сторону окраины… к шахте 16-бис.

Белецкого вытащили из машины возле третьего террикона и поставили перед невысоким плечистым молодым мужчиной в кожаной куртке и немецкой мягкой фуражке. Павел Архипович сразу узнал его. Это тот самый человек из леса, который приходил к нему с помощниками и требовал схемы и чертежи. И он угрожал расправой над дочерью. Через два дня после их последнего визита Таня и пропала. Все такие же злые глаза, все такой же брезгливо искривленный рот. И нервная рука лежит на черной кобуре на поясе.

— И зачем вы его привезли? — спросил мужчина водителя и второго, с кем Белецкий разговаривал в машине. — Что случилось?

Белецкий смотрел, как к подъемнику какие-то люди быстро носят ящики и коробки. Так это же взрывчатка, детонаторы и большие мотки бикфордова шнура! Он хорошо понял смысл происходящего. Бандеровцы продолжали готовить взрыв 5-го штрека. Наверное, прямо сейчас и взорвут, ведь в городе слышна стрельба, там наверняка идет бой, и скоро бандитов выбьют отсюда, но они успеют сделать страшное! Белецкий снова сосредоточился на лице командира бандеровцев, которому докладывал про главного инженера шахты.

— Мы были не уверены, может, снял НКВД наблюдение за его квартирой, а может, оставили. Мы выждали, пока он отойдет далеко от своего дома, а потом неожиданно машиной подобрали его. Он так обрадовался, что все нам и выложил.

— Любопытно как, — усмехнулся главарь. — И что он вам рассказал такого интересного?

— Говорит, НКВД вовсю следит за шахтой и не даст ее взорвать. А он летел предупредить, даже нас просил позвонить. И еще, Вадим Сергеевич. Сюрприз есть небольшой. Инженер сболтнул, что тот самый Ивлиев, которого мы в лесу допрашивали, оказывается, из НКВД. Старик велел звонить и спросить в НКВД именно Ивлиева. Мол, тот в курсе и поможет отбить шахту. Вот так-то.

— Я никогда ему не верил! — стиснув зубы, процедил Коломиец. — Это все Тарас у нас в интеллектуалов играет. А я бы раскаленный шомпол ему засунул в одно место, он бы быстро все о себе рассказал.

— А с Белецким-то что делать?

— А господина главного инженера, извините, Павел Архипович, товарища главного инженера, нельзя отпускать. Он ведь теперь все расскажет. Ведь так? Ивлиеву расскажет лично. Нет, дорогой товарищ Белецкий, вы пойдете с нами под землю. В родную шахту, без которой вы, как говорят, жить не можете.

Железная решетчатая дверь подъемника, жадно ощерившись, ждала людей. Никогда еще Белецкий не видел двери подъемника в таком зловещем образе. Он потряс головой, отгоняя ненужные мысли. Он понимал, что его спустят под землю и убьют, ведь он опасный свидетель. Смерть, смерть! Еще пять минут, и ему конец! И тут Белецкий рассердился. Что-то включилось в нем от того старого главного инженера, который прекрасно знал свое дело, умел заставить работать людей, и работать хорошо. Он был умным техническим руководителем всю жизнь, у него был характер, остатки которого Павел Архипович подрастерял с этими пьянками, похищением дочери. Надломилось в нем что-то. А теперь это что-то замерло внутри стальным стержнем.

«Я могу сделать то, чего не может никто. Я не дам им взорвать шахту и разрушить дамбу. Не дам! Ты, Васек, дочку мою там сбереги, не обидь. А я здесь за вас всех…» — думал Белецкий и шел, не меняя осанки и походки. Со стороны он продолжал выглядеть как раздавленный, униженный, уничтоженный человек. Но мозг старого инженера работал холодно и быстро, как будто понимая, что это последнее, что он может сделать в жизни, что ему будет позволено обстоятельствами.

Они уже вошли в подъемник, Коломиец размахивал рукой и отдавал какие-то приказы. Двое солдат стояли внутри кабины и равнодушно смотрели на инженера. Они смотрели, но его не видели, считали уже трупом.

Белецкий видел на ремне Коломийца чехол с ручной гранатой. Брезентовая сумочка, и из нее видна предохранительная скоба и кольцо. Он в молодости служил в армии, разбирался в оружии, просто долгие десятилетия не имел с ним контактов. А ведь все просто. Четыре ящика со взрывчаткой в подъемнике. Там еще взрыватели, шнур, но это все ерунда. Павлу Архиповичу пришла в голову гениальная, как ему показалось, мысль. Он похлопал Коломийца по плечу и, когда тот в изумлении обернулся, обнял его со словами: «Спасибо вам большое! Это именно вы мне глаза открыли на все происходящее».

Коломиец еле отодрал от себя сумасшедшего старика и не сразу понял, что этот старик сумел выдернуть из гранаты на его поясе чеку. «Три-четыре секунды, — подумал Белецкий, — а потом даже испугаться не успеешь». Он улыбнулся и посмотрел на небо… Взрыв в кабине подъемника на поверхности был так силен, что от здания отбросило на несколько метров еще троих бандеровцев. От единственного действующего подъемника не осталось ничего, только дымящиеся тросы и скрип раскачивающегося блока. Да и сам вход в ствол был изуродован до крайней степени.

Когда фонтанчики от бьющих в землю перед колесами мотоцикла пуль стали гуще, Ивлиев соскочил на землю, пробежал несколько метров и упал со ската насыпи грунтовой дороги. Он понимал, что его ствол сейчас очень много значит. Нет смысла вести демагогию с бандеровцами. Сейчас он может помочь своим товарищам, защищавшим шахту, только меткой стрельбой.

— Ивлиев, ты откуда? — заорал в ухо знакомый голос оперативника из управления Горюнова. — Ползи вон туда, за цистерну!

— Как у вас дела, Сашка? — спросил Василий, меняя барабан в автомате и вставая на ноги в укрытии.

— А хрен его знает! Нас из управления шестеро. Дали в помощь еще тридцать человек из ОСОАВИАХИМА, там пять девушек и только пять фронтовиков. Но держатся ребята хорошо, мы бандитов даже до терриконов не пропустили. А ты откуда? И сюда зачем?

— Вам помочь, что я сейчас еще могу? — пытался перекричать стрельбу Ивлиев. — Не дать им пробраться к подъемнику, не дать спуститься вниз какому-нибудь фанатику. Под нами столько взрывчатки, полгорода можно поднять на воздух!

— Я знаю, мне Горюнов рассказал. Только спускаться им не на чем. Посмотри, что осталось от подъемника и от самого здания. Пыль!

— А что случилось?

— Геройский подвиг главного инженера шахты Белецкого. Его бандеровцы где-то захватили и привезли сюда. Я не понял, что от него хотели, каких еще сведений. Но, наверное, нужен он им был. Я как раз с первого террикона с ребятами смотрел в бинокль, планировал атаку и увидел. Он одного бандита уже в подъемнике почему-то обнял, стал по спине хлопать, а тот его оттолкнул, а я смотрю, у Белецкого в пальцах кольцо чеки гранаты. Я думал, сейчас он подъемник повредит гранатой. Наверное, сам погибнет. А там так рвануло, я минут десять света белого не видел. Это уж потом до меня дошло, что они еще взрывчатки с собой вниз спустить хотели. Сейчас, Вася, у нас самый важный участок. Не дать этим вурдалакам пробиться в шахту или к дамбе.

— Хуже, если они поймут бесполезность, — покачал Ивлиев головой, — и бросятся к химзаводу. Вот тогда грош нам всем цена!

— Химзавод прикрывают полсотни ополчения из рабочих да сотня бойцов из сержантской школы. У них там даже 60-миллиметровая минометная батарея есть. Хрен ты их возьмешь!

Ивлиев вдруг увидел Кравца, который подкатил на машине, выскочил и начал что-то кричать своим бойцам. Вот! Вот что сейчас самое главное! Если бандеровцам не дадут совершить ими задуманное, то Кравца надо взять живым. Схватив Сашку за воротник куртки, Василий стал показывать на высокого человека в брезентовом плаще и объяснять, кто это такой.

— А как ты его возьмешь? Они же тебя просто убьют.

— Этот Кравец, Саша, больше всех верит, что я эмиссар их зарубежного Центра. Сейчас в суматохе самое время добраться до него и попробовать убедить, что есть приказ ему уходить в лес. Срочно! А там уж — дело техники. Ты, главное, вон оттуда, от шахтоуправления, организуй боевую активность, граничащую с наступлением. Ну хоть имитацию наступления. Не подставляй неопытных пацанов. Они сосредоточатся на том направлении, а я броском до насыпи, потом через кустарник до водоотводной трубы под мостом. А там уже я у них. Главное, на его машине хоть на километр отъехать, и я его возьму!

— Давай! — решительно кивнул Сашка. — Через пять минут я нашумлю, а ты сам выбирай удобный момент. Удачи тебе, Василий Ильич!

Когда Ивлиев дошел до железной дороги, видя, как бандеровцы оттягиваются севернее шахты, он понял, что они сейчас собрались в кулак и могут вполне атаковать саму дамбу. Правда, от шахты до дамбы километра полтора, но кто знает?.. Он пригнулся и побежал к позициям бандеровцев открыто. Его заметили сначала двое, повернули оружие, но вовремя поняли, что это не атака, что человек бежит один и без автомата. Потом появился Кравец, которому показывали на бегущего к ним человека.

— Тарас Донатович! — закричал Ивлиев. — Это срочно! Подождите!

Запыхавшись, он подбежал к Кравцу и группе его бойцов и, вытирая пот со лба, заговорил:

— Есть срочная информация для вас, Тарас Донатович. Еле успел вас найти. К шахте вам не пробиться, да и смысла нет. НКВД хорошо удерживают дамбу, вам ее даже за день не взять. А к вечеру подойдет полк НКВД.

— Ну-ка, — кивнул своим Кравец, — обыщите господина Ивлиева.

— Вы что? — опешил Василий. — С ума тут посходили? Времени нет совсем… Есть приказ всеми силами ударить по заводу. Сейчас это главное. С шахтой не получилось, и с дамбой не получится, поймите вы!

Пока Василий говорил, ловкие уверенные руки обшарили его карманы, вытаскивая пистолет и запасные обоймы. «Сейчас те, кто обыскивал, равнодушно отойдут в сторону, этот долговязый с коровьими глазами вытащит пистолет и всадит в меня половину обоймы. И оставят меня тут подыхать». Эта мысль была очень яркой и вполне логичной. Что-то произошло, и ему больше не верят.

— Кто приказал, Василий Ильич? — удивленно вскинул брови Кравец. — Кем был отдан приказ? Моим руководством или вашим?

— У нас одно руководство, — заговорил было Василий, но Кравец, доставая из кобуры пистолет, перебил его:

— Разное. Увы, разное.

Больше ждать и испытывать судьбу было некогда. Пока подручные этого местного теоретика и идеолога украинского национализма еще не поняли, что тут произойдет, и не напряжены, надо действовать. И Ивлиев прыгнул вправо. Первый же бандит отпрянул в сторону, но не настолько ловко, чтобы Василий не успел перехватить его автомат на ремне и, почти не снимая с плеча своего врага, дал очередь по другим бандеровцам. Кажется, он в кого-то попал, но грохот стрельбы стал громче, даже над головой запели с тоскливой пронзительностью пули.

Бандеровец сопротивлялся отчаянно, пытаясь сбросить с себя Василия. И эта борьба продлила Ивлиеву жизнь. Ведь в него тоже не решались стрелять, боясь попасть в своего товарища. А потом почему-то никого вокруг не оказалось. Ивлиев сумел захлестнуть ремень автомата противнику за горло и рывком перебросил его через себя, ломая жестким ремнем ему кадык. Но от такого движения упал и сам. А повернув голову, увидел, что Кравец спешит к нему с пистолетом в руке. Пришлось вскакивать на ноги и бежать к насыпи. Зигзагами, зигзагами, уговаривал Василий сам себя. Он пробежал мимо того убитого парня, возле которого лежал немецкий «вальтер». Сейчас все решают мгновения. «Я не буду тебя убивать, Кравец, я прострелю тебе конечности и потащу на себе к своим. Но я тебя возьму… догоняй!»

Падать за пистолетом пришлось на бегу, но Ивлиев удачно ухватил его рукоять, повернулся на бок, и тут же в ногу ему ударило что-то горячее, и ногу пронзила острая боль. Стиснув зубы, Василий поднял пистолет. Грохнул выстрел, и Кравец схватился за левую руку чуть ниже плеча. Ивлиев нажимал и нажимал на курок, но патрон в пистолете был последним. Он хотел встать, когда Кравец, с белым от боли лицом, выпрямился и навел на него ствол. Выстрел! Пуля ударила в плечо, и Василий опрокинулся навзничь. Снова выстрел, и земля полетела в глаза, потому что Кравец промахнулся и пуля не попала в голову. Потом все как-то поплыло в сторону, накрылось белесой тошнотворной пеленой. «Он ведь убьет меня», — промелькнула последняя мысль.

Звуки были гулкие и непонятные. Но, прислушавшись, он понял, что это всего лишь голоса. Память пощадила, не стала сразу во всех красках напоминать о том, что произошло. Снова знакомый запах карболки. Ивлиев с трудом открыл глаза, шевельнул пересохшими губами и… увидел лицо Татьяны в белом. «Ну, все… я умер… Вон у Татьяны ореол вокруг головы».

Потом Татьяна исчезла, а ореол остался. И превратился в лампочку на потолке. Зато теперь в ореоле появилось лицо главврача Аркадия Семеновича.

— Слушайте, Татьяна Павловна, я вам говорил, что этот молодой человек к вам неравнодушен. Вот он опять нашел законный способ повидать вас. И ведь не выгонишь, а? Это какая-то непонятная тенденция.

Зрение постепенно стало возвращаться к Василию. Возвращалось с болью в ноге, в плече. Теперь вспомнилась и последняя встреча с Кравцом, когда тот чуть не убил его. Почему не убил? Ведь стрелял в него, когда он, уже раненный, лежал на земле… А, Кравец ведь сам был ранен…

— Вася… — Татьяна присела на край кровати и влажным тампоном стала промакивать его губы. — Я так боялась, но Аркадий Семенович сказал, что у тебя очень сильный организм. Ты трое суток был без сознания.

— Трое суток? — хотел бодро переспросить Ивлиев, но из его губ прошелестело лишь несколько звуков.

— Ты не говори ничего, не надо. — Татьяна провела ладонью по его небритой щеке. — Все закончилось, бандеровцам не дали ничего взорвать. Знаешь… мне сказали, что папа погиб, спасая шахту. — Глаза девушки наполнились слезами.

— Он герой, твой отец, — с хрипом произнес Василий, радуясь, что смог хоть что-то сказать. Дальше пойдет легче. Надо, чтобы пошло. — Танечка, ты не плачь! Теперь я буду для тебя всем. Я не оставлю тебя…

— Господи, тебя самого надо выхаживать, — улыбнулась Таня. — Горе мое, все время ты к нам попадаешь. Прав главврач, это судьба!

Она оглянулась, убедилась, что в палате на них никто не смотрит, и, наклонившись, осторожно поцеловала Василия в уголок губ. «Кажется, не снится, — подумал он, закрывая глаза. — Неужели я правда живой…»

Сноски

1

В октябре 1949 года Ярослав Галан все же из-за своей гражданской позиции и активной деятельности против национализма на Украине был зверски убит во Львове. Ему нанесли одиннадцать ударов «гуцульским» топориком. В Саратове именем Ярослава Галана была названа улица. Сейчас это улица Провиантская.

2

Конструкция для транспортировки на вагонетках угля на следующий горизонт.

3

«Бимбер» — неочищенный польский самогон.

4

Трехосный грузовик фирмы Studebaker Corporation, выпускавшийся с 1941 по 1945 год. Самый массовый автомобиль, который поставлялся Советскому Союзу по ленд-лизу в годы войны.

5

В 40-е годы — статья УК «Измена Родине»

6

Тальвег (нем. Talweg, от Tal — «долина» и Weg — «дорога») — линия, соединяющая наиболее пониженные участки дна реки, долины, балки, оврага и других вытянутых форм рельефа.

7

Школа фабрично-заводского обучения (школа ФЗО) — низший (основной) тип профессионально-технической школы в СССР. Школы ФЗО были созданы на основе школ ФЗУ (фабрично-заводского ученичества). Действовали с 1940 по 1963 год на базе промышленных предприятий и строек в системе.

8

ОСОАВИАХИМ (аббр.) — Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству. Советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 гг. Предшественник ДОСААФ.

Content

Сергей Зверев
Могила для бандеровца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Сноски