Исаак Милькин

ИЗ ЖИЗНИ КОШЕК

В каждой котельной есть невидимые надписи над входом, ну что-то вроде «Мэнэ… Тэкэл…»: раз попал сюда, так, значит, «отмерено» тебе и не ропщи. И надежду всяк сюда входящий, тоже оставь, потому как не вырвешься отсюда. Почему? А почему, к примеру, царь наш Петр, согласно легенде народной опробовавший все ремесла, от нищенства через полсрока сбежал? Наверное, боялся не вернуться на престол, к активной управленческой жизни. Не было об ту пору котельных, а то вдруг попади туда, царь, может, «окно в Европу» не прорубленным оставил?!

А что, в котельной относительно спокойно и тепло. Сидишь себе подальше от начальства, котлы шумят, и это создает некую иллюзию движения. Они будто мчатся куда-то, а доказательством скорости из запальных отверстий вырываются порой оранжевые, упругие хвосты, как из огневых дюз ракет. Куда мчатся котлы? Туда же, куда все — в завтрашний, послезавтрашний день. Доперестроечные интеллигенты, что уходили в котельные, точно в монастырские скиты, чтобы укрыться от миазмов перезрелого социализма, домчались таким образом до недозрелого капитализма.

Из эры интеллигентов-отшельников память котельных поколений как сказку донесла, будто бы кошки здешние в ту пору носы брезгливо воротили от колбасы по 2 р. 90 коп. И с крысами, похоже, имели договор о ненападении. При мне дешевая столовка заводская тихо закончила свое существование, и кошки стали даже лоскуты картофельных «мундиров» налету хватать, а крысы те вообще, что называется, «сбежали с корабля». Выходит, Киплинг был не прав: не кошки первыми «гуляют сами по себе». Впрочем, возможно, у англосаксонских кошек свой характер. Знаю лишь, все, что есть, и все, кто есть, хотят и дальше быть и есть: кошки, собаки, заводы и люди. И каждый в деле выживания идет своим путем. Собаки-бомжи, если холка и глотка позволяют, пройдя жестокий конкурс, — лохматых претендентов много, — пристраиваются возле дежурки заводской охраны у самых ворот. Понятно, симбиоз двуногих и четвероногих стражей взаимно выгоден. Людской половине, выгнанной из «органов», спокойно пьется, спится, когда под боком свора хриплогорлых шавок чутко дремлет, а шавки получают пусть и не слишком щедрый, но гарантированный корм.

Нам, заводскому люду, это не гарантировано. И еще — псам, чтобы выжить при заводе, нужно гавкать, а людям необходимо противоположное — молчать. И ведь помалкиваем: легко ли где-нибудь работу отыскать, тем более после 21 августа? Впрочем, до этой известной даты с нами тоже не очень церемонились, и на заводе уже был дефолт свой. Это когда директор, в банке заложив пять квартир, предназначавшихся для многолетних очередников, и, прихватив из кассы все, что было там, вместе с бухгалтершей подался в нети.

Если поверить классику, будто бы «в жизни всегда есть место подвигу», то это время было самым подходящим: нам перестали платить зарплату. И Машка, мать-прародительница кошачьего народца, живущего в теплых просторах заводской котельной, свершила свой подвиг — поймала ночью крысу небесную, ворону. Для старой и, можно сказать, индустриальной кошки это деяние вполне достойно воспевания рапсодов. Хотя, кажется, их при матриархате не было, штатные восхвалители это — мужчинская придумка. Семейство Машкино, оставив в стороне за ненадобностью крупный лакированный клюв птицы, урча, терзало свежую добычу, словно львиный прайд где-нибудь в саванне. Перья летали, смешиваясь с угольным крошевом для фильтров водоочистки…

Кошки в старых котельных — существа особые, все равно, что священные коровы у индусов. Идет такое отношение, наверное, от сельской составляющей в среде столичных пролетариев. Известно, «не стоит село без праведника», дом — без кошки. Праведников, кто на фронтах не лег, раскулачили под корень. Так пусть теперь хотя бы кошка будет около напоминающего русскую печь котла «ДКВРа». Котлы погаснут — нет завода: вода замерзнет, разорвет трубы теплотрассы и все кирдыкнется в округе! Поэтому, как ни стремятся управленцы к сокращениям, имея в идеале только себя оставить на заводе да окошко кассы, а упразднить котельную не могут.

На деревообрабатывающий заводишко, тот, что к идеалу был ближе всех, прошедшим летом Бог послал кару, — ураган трубу котельной повалил. Ну все, казалось бы, финита сей постперестроечной комедии. Однако нет, осенью раскошелились, и прикатил большущий автокран с телескопической стрелой; поставили трубу. Потом дымок пошел сочиться из нее, — выходит, жив курилка. Расчетный счет и территория, как неохота с ними расставаться руководству на всех уровнях!

Кстати, о территории — невольно мистика какая-то в связи с этим лезет разная в голову.

«Ходынка», поле знаменитое, где катастрофой началось восшествие на трон последнего царя, оно ведь здесь под нами, теперь частью заросшее заводами, пятиэтажками. А Тушино, прибежище «Тушинского вора», Лжедмитрия, который задумал на Руси реформы, какой-то «сейм» и прочие непочвенные штуки, оно — только чуть-чуть посевернее нас, две остановки до метро. И уж совсем под боком, за стеной… Хотя, прошу прощения, наоборот, это мы, все заводы, здесь под боком у «Курчатовки». А раньше, на заре атомной эры, принадлежали к той же «зоне» главной «шараги» СССР, где под недреманным оком маршала от жандармерии Лаврентия Берия ковался «щит Родины», он же и «меч», который все никак не перекуется «на орала».

Такой вот треугольник исторический у нас. Пусть не «Бермудский», но одна сторона его уже и до Чернобыля однажды дотянулась. Теперь в лесах «зон отселения» деревья несусветные растут, телята двухголовые родятся… А мы с какими-то делишками своими рядом с реактором прижились, хотим зарплату аккуратно получать… Так ведь, наверное, и под бочкой с порохом вполне спокойно могут поселиться муравьи, да увлеченно суетиться там, и кошка сверху может лечь на бочку подремать.

Однажды, кажется, за год до рокового августа зашел к нам старший энергетик Игорь Бройтман, принес в котельную серенького кошачьего тинэйджера, сказал со вздохом, что теще все покоя не дает, мол, «на детей микробы от котенка…», оставил в качестве приданого пакетик с куриными костями, вздохнул еще раз и ушел.

Я про себя назвал подкидыша «Еврейский мальчик». Конечно, отношение к сироте в семье кошачьей полностью соответствовало сказочной традиции. Может, все и наладилось бы постепенно, если б не выяснилось, что Мальчик-то совсем не мальчик, а девочка. Коллегши по котельной, любительницы всему и вся заглядывать под хвост, оказывается, знали об этом с самого начала. А я узнал только в начале марта, когда под мрачные, закопченные своды к нам, словно магнитом потянуло лучших котов со всей округи. Понятно, кавалеры похотливой властелинши Машки из числа собственных же внуков-правнуков тотчас же отошли на задний план; а внучки-правнучки хвосты свои поджали, стушевались. И тут чужачка, дурочка домашняя, дичайшую бестактность допустила: к хрипатым воплям Машки добавив вдруг и свою арию призывную. Похоже, она чувствовала и сама всю глупость ситуации, однако ничего с собой поделать не могла; включилась вдруг программа и все тут, и что-то непонятное властно заставило узкую спину похотливо выгибать, да розовую пасть распахивать для зова. Глаза дурные, замутненные, не понимает Девочка, что сотворилось с ней… Зато коты и Машка — поняли. И началась погоня за нахалкой по всем котельным закоулкам. Конечно, Машка победила, соперницу со сцены прогнала. Но разве за тремя котами сразу успеешь. Такие сексуальные разбойники!.. Не знаю, как у Маши, а у меня были подозрения на черно-белого кота воистину размеров богатырских. Однажды мне видеть довелось бескровный поединок его и Проши, вожака шавок при охране у ворот, — стоят, упершись взглядами друг в друга, один шипит, другой рычит, и расстояние метра в полтора не сокращается меж ними. К чести двуногих аборигенов котельной и среди нас нашелся некто пригодный для такой дуэли нервов. Об этом стоит рассказать.

На одной смене старшим оператором стоял пятидесятилетний парень, аллиментщик и ницшеанец-самоучка. Жизнь и без книг умеет подсказать, кто кому — lupus est! A младшим был с ним мало того, что молодой да бестолковый гуманитарий по натуре, к тому еще и сын родной. Когда пошел исход русскоязычных из южных колонии, старший уже в Москве обосновался: чутье на неприятности заранее сработало. А молодой припозднился, но вот догнал родителя в котельной. Такой напарник — не подарок. Одного ночью не оставишь при котлах его. Вот и сиди с ним рядом, носом клюй. А послать спать сынка, раз уж такое дело, — вредность не позволяет.

Зато охрана у ворот — те самые — «выгнанные из органов» — вечером выспится с похмелья, а ночью и на подвиги их может потянуть. И заявились они вдруг в котельную. К чему бы придраться? А тут как раз — «лицо кавказской нации»! Сынок-то — полукровка.

— Паспорт давай.

А паспорт у сыночка — на прописке. А внешность у него чернявая — следствие любовно-молодежного интернационализма процветавшего некогда в эсэсэсэрии.

— А ну, пш-шел с нами! Разберемся…

И Прошка их сразу понял, на кого надо рычать.

Папаша говорит, — мол, без напарника на смене не останусь, не положено.

— Останешься! И ни хрена с тобой не будет.

Понятно же, что с парнем могут сотворить. (Уже «макаром» в подбородок ему тыкают.) Заставят «пятый угол» там искать да кровью харкать! Это еще, если не слишком увлекутся, а то и… После возьмут и выбросят на улицу, мол, знать не знаем.

— Гашу котлы!.. — И старший к газоотсекателю скакнул. — Мороз… Что с трубами случится, — отвечаете! Хоть самому директору звоните! Вот телефон. — А руку так на отсекателе и держит…

Замялись, потоптались охранялы. А что делать? Не хочется директору звонить. Ну, выматерились люто, пригрозили да ушли. Старший вздохнул и закурил, не сразу, правда, сигаретой в огонек попал. Младший восточными ресницами похлопал.

— Папа…

— Пошел ты!..

Молва об этом поражении охранял каким-то образом распространилась по заводу. И главный энергетик свою беременную сиротку навестил, наверное, не без надежды получить с места событий исчерпывающую информацию. А заодно следил он, чтобы его питомица сама одна воспользовалась косточками из просаленного пакетика. Симпатий это к ней не прибавляло.

— Что делается?! — Он трехступенчато вздохнул, — Это же, правда, заморозили бы линию! Теща у нас с Марьиной Рощи родом, говорит: «Банда на банде там, как в старину когда-то. Даже дойти до церкви ко всенощной страшновато.»

Потом однажды, может, через месяц он притащил такой большой пакет с такими смачными большими недоедками, что не у одних лишь кошек слюнки потекли.

— Поминки, — пояснил он. Теща… Земля ей пухом…

Я в связи с этим кое-что уже невольно загадал. Но, честно говоря, мне самому хотелось ошибиться: Игорь был парень неплохой, правда, не очень умный вроде бы, ну да не все же обречены умниками быть даже из числа «избранного народа». Однако вскоре очередной директор в очередной раз нас перепродал, и на завод «крыша наехала разборку проводить», охрану у ворот под автоматами в снег уложили, но долю свою выбили, а в результате снова нам зарплату перестали выдавать.

Эти события и подтолкнули, вероятно, нашего энергетика к предсказанному мной исходу.

— А жена что… — Он грустно поморгал ресницами. — Жена сама мне говорит: «Пусть дети хоть на той земле живут в нормальной обстановке».

Ну вот, подумалось, и будут там они кипы на голове носить и старательно учиться писать справа налево… В те же минуты Серенькая, давясь и озираясь, поспешно пожирала кожурки от свиного сала, чтоб поскорее переработать это в молоко для своего единственного первенца. Что интересно, — по облику дитя никак не догадаешься, кто папочка. Ни с бродягой черно-белым, ни с лохматым, как колли дымчатым котом, который тоже приходил к нам во время мартовских романов, нет никакого сходства. Вот она суть матриархата, выпавшая из школьных уроков по истории! Папашу своего попробуй-ка найди, а мама вот она, у мамы молоко, за маму и держаться надо было. Да и теперь еще у нас где-нибудь около армейских гарнизонов, рыболовецких баз на побережье призрак матриархата по квартирам так и бродит, держись за мамин миниюбочкин подол.

Впрочем, это еще смотря какая мама. Исчезла Серенькая вдруг, Бог ее знает, куда делась. На смену прихожу, а ее нет. Может быть, Машка с нею, наконец, расправилась? А может, просто прогнала соперницу-чужачку или же та сама ушла? Мало ли юных шалавок по теплу весною, летом бросают опостылевшие стены, малышей своих и вдаль неоглядную уходят от вечного руководительства властной свекрови да попреков? Так что между изгнанием и собственным желанием уйти — грань скользкая.

В общем, исчезла серенькая, оставив нам на память свою модельку, до мелочей похожую, уменьшенную копию себя. И отчуждение родовое, жизнь вроде рядом с прайдом, но вне его моделька унаследовала полностью. Частенько я видал ее на подоконнике, сидит, сквозь закопченное стекло рассматривает косые дождевые струи, мокрый асфальт тесного переулка меж трех заводов, одна, печальная… Ну прямо этакая Неточка Незванова! Потом опять же люди любознательные мне объяснили, что в следующем издании своем Серенькая уже не девочка, а мальчик. Подобная реинкарнация — обыкновеннейшее чудо на земле. Будто бы Кто-то пробует, — как оно лучше? Ну ладно, пускай будет Неточек Незванов. Даже Незванофф — по чужому.

Не звали к общей родовой трапезе Неточку, если у Машкиного прайда вдруг находилось, что пожрать. Не посчитал он себя званым и, когда после 21 августа жрать всем в котельной стало нечего, — вместо зарплаты только обещания два месяца, — и Машка подняла свой народец на Исход из обетованной родной котельной. Хотя, возможно, никого она не поднимала. Может быть, Данко тоже просто сам поднялся и пошел из мест гнилых, ну а другие потянулись вслед за ним? И пришлось ему сердце вырывать свое, и все такое… Но, так или иначе, кошкин народ однажды сдвинулся и муравьиною цепочкой отправился за лучшей долей. Однако вражье племя с лаем налетело. Прошка всю свою рать привел и даже через улицу не дали кошкам перейти.

Такое, говорят, произошло побоище, что автодвижение на дороге остановилось. И не было рядом ни щели, ни трубы, чтоб Машке юркнуть и шипеть оттуда, грозя глаза собачьи выцарапать. Кто-то из псов схватил ее за круп, а кто-то сбоку… И дополнительно еще ее машина переехала, расплющив до толщины обувной стельки. Весь остальной прайд разбежался кто куда и сгинул «аки обры», от коих не осталось «ни памяти, ни наследка». От Машки-то осталась память. Какая? Так тоже ведь хотела, чтоб «как лучше, а получилось», как…

Еще остался и продукт Машкиного неприятия, Незванофф Неточка, если, конечно, согласиться, что мы в ответе и за тех, кого не захотели приручить, к себе приблизить? Он так же у закопченного окна посиживал, но и ходил, бродил, заглядывал в ранее запрещенные для него зоны, осваиваясь со своим новым положением единственного владельца многоэтажной отопляемой страны среди холодных просторов нашей Родины. Без еды обойдешься и день и два, а на морозе и за час замерзнуть можно — континентальный климат, пятидесятые широты… Вот и повадился черно-белый захаживать в котельную: княгини Маши нет уже, Неточку он в упор не замечал, а тепло место пусто не должно быть. Но тут вдруг неожиданность, — Незванофф заступил ему дорогу! Шерсть — дыбом, спину взгорбил, прямые лапы напружинены! Что могло воспоследовать?

Вскочил я, бросился на выручку, ногою топнул, шикнул на захватчика. Он убирался нехотя, ворча и скалясь, словно тигр в джунглях. Неточка вслед ему из-за моей ноги мурмуркал песню боя, дурачок. Понятно было, что добром дело не кончится. И оказалось, не мне одному это понятно. Мысль мою уловил Лев Николаевич. Есть у нас непростой человек такой, плод легкомысленных амбиций поспешно начитавшихся родителей: раз папа — Николай, то почему бы сына Левой не назвать? И вот теперь Лев Николаевич от семьи ушел, бросил работу — «золотая жила» — в автосервисе, живет в халупе-самостройке на шести простонародных сотках, читает книги толстые, работает у нас дежурным слесарем, отпустил бороду до пояса. Он лысой головою помотал и недвусмысленно махнул рукою на Незваноффа, дескать, судьба его известна.

Непротивление злу насилием мне скучноватым показалось, подумав, я решил на всякий случай сварочными электродами вооружиться, которые в большом количестве еще с доперестроечных времен сушились на одном из наших котлов, и даже на точиле заострил несколько этих тяжелых, покрытых слоем флюса, стержней, а после ради практики попробовал метать их в полуразорванные мешки с угольной пылью. Мое оружие вонзалось безотказно. Однако когда вдруг дошло до дела, оказалось, что за двумя мелькающими средь труб да механизмов тенями и взглядом трудно уследить, не то, что электродами целиться! Коты, сцепясь клубком, выкатились в узкий коридорчик между котлами. Я стуканул ногой, как по мячу. Клубок распался. Захватчик уходил неспешно, на непонятном языке своем вполне понятно промурлыкав мне угрозу и презрение, и даже назидательность где-то в последних нотках прозвучала. Что-то такое типа — «Жизню понять надо-а, по-онять, тогда в президиумах заседают, не в котельной…». А Неточка уполз потом буквально, волоча из битвы коридоровой «след героя светел и кровав». След этот обрывался возле трещины в полу, под трубами, а дальше людям путь заказан: не пролезть. Может быть, там кошачий некрополь, а может, — лазарет, чтобы раны зализать да и уйти потом куда-нибудь подальше? Известна ведь кошачья живучесть, девять жизней и все такое. В обоих случаях наследник Машкин, а не мамин, Неточка исполнил все, что мог, и своего достиг, у нас не поселился Черно-белый. Остались мы без кошкиного племени в котельной. И вскоре шепотки пошли: «кошечки чуют газ… от взрыва берегут котлы…». А после вдруг Лев Николаевич, будто из Ноева ковчега «пару тварей», привез юного, крепкого кота и пестренькую, вроде Машки, невесту-молодуху.

Дичились поначалу новоселы, еду не брали, прятались где-то днем, ночами только к нашим подношениям выходили. Потом привыкли, устроили себе гнездовье среди того же просыпавшегося из мешков угля, похоже, с намерением обзавестись потомством. Появятся котята и станут считать эту закопченную котельную своей Землей Обетованной. Кошкин народишко сменился. Мы — остались. Куда мы денемся?

Content

Исаак Милькин
ИЗ ЖИЗНИ КОШЕК