Александр Калмыков

Жаркий декабрь

Глава 1

Лос-Анжелес, Калифорния.

Джимми Фратьянно с участием посмотрел на странного клиента, и сочувственно покивал ему головой. Такая неприятность, когда жена изменяет, и совсем беда, если не можешь отомстить обидчику.

– Не повезло вам, мистер. Был бы обычный человек, а то известный киноактер.

– Не то чтобы известный, – поспешил возразить посетитель, державшийся, несмотря на постигшее его несчастье уверенно и спокойно. – Скорее второразрядный, пригодный лишь для малобюджетных картин. Далеко не все знают, в каких фильмах он снимался.

– А я вот помню, он играл Джорджа Гиппера. – Немного помусолив сигарету, Фратьянно подытожил. – Значит довольно известный актер, да еще и офицер ВВС, так? Да уж, дело вдвойне трудное. Убрать его будет нелегко, а замести концы в воду, когда вся полиция встанет на ноги, еще сложнее.

– Поэтому мне и порекомендовали обратиться к Джимми Проныре. (*Jimmy the Weasel. Джимми «ласка»).

– Верно посоветовали, мистер, хм, Смит. Вы пришли по адресу. А жена у вас красивая? – Как бы между прочим поинтересовался Фратьянно. Свое настоящее имя клиент говорить не стал, и Проныре было интересно вытянуть о нем как можно больше сведений.

– Вот, смотрите. – Смит с готовностью открыл бумажник, и показал маленькую, меньше двух дюймов, черно-белую фотографию. Хотя карточка была изрядно потрепана, но можно было различить прелестное личико и белые локоны.

– Хороша. Ради такой вам действительно стоит рискнуть. Но не уверен, что это касается моей персоны. Вы понимаете, что боссы будут недовольны поднявшейся шумихой.

– Джек Драгна? – Презрительно растянул губы Смит. – Да вы ведь даже не входите в его семью, и не обязаны считаться с мнением этого недотепы. Пока такие вот лихие парни как вы не вступят в его банду и не наведут в ней порядок, она так и останется мафией Микки Мауса.

Улыбнувшись старой шутке, а над Микки-Маусной мафией действительно смеялся весь город, Фратьянно покачал головой. – Нет конечно, я говорю о не о Драгне. Ему даже букмекеры не платят дань, и никто ни в грош не ставит всю эту шайку, по недоразумению именуемую бандой. Но Голливуд это вотчина Багси Сигела, лишь ему разрешается вымогать у актеров и продюсеров деньги. Ну и, соответственно, убивать.

– И еще он является правой рукой Лански Мейера, – вздохнул клиент, – босса боссов мафии, которого слушался даже Аль Капоне.

– Ага, вы в курсе. Представьте, каким человеком надо быть, чтобы подчинить себе всю Коза Ностру, да еще не сицилийцу, и даже не итальянцу, а еврею. С Лански шутки плохи.

А ведь у посетителя такой же едва заметный акцент, как у Сигела и других еврейских подручных Мейера, – вдруг понял Джимми. – Уж не из Синдиката ли он? Судя по его ухваткам, вполне может быть. Наверно, этот тип решил, что лучше не позориться перед своими, а заказать киллера на стороне.

Обеспокоенный молчанием бандита, и истолковав его как нежелание взяться за работу, Смит энергично принялся убеждать. – Боссу боссов сейчас нет дела до такой мелочи. С началом войны у мафии своих проблем до черта, например, освобождать своих людей от призыва. Я слышал, даже некоторых боссов забирают в армию. Правда, некоторые сами уходят добровольцами, чтобы избежать тюрьмы. И потом, многие товары сейчас в дефиците и продаются только по карточкам. Это значит, скоро появится огромный черный рынок, а чтобы организовывать его в каждом городе, нужно задействовать уйму людей. Опять-таки, старые пути поступления наркотиков перекрыты, и нужно срочно искать новые. Но товар из воздуха не возьмется, а следовательно еще надо создать сырьевую базу где-нибудь в Мексике. Производство спирта из-за войны тоже снижается, вынуждая расконсервировать старые заводы по производству патоки. Так что мистер Фратьянно, у Синдиката сейчас дел по горло, и вешать себе на шею еще одну проблему он не станет.

– Умеете вы убеждать, мистер Смит. А пять тысяч на дороге не валяются.

– Четыре с половиной, – развел руками клиент. – Как я уже объяснял, больше мне собрать не получится, не привлекая к себе особого внимания. Так как вы планируете провести операцию?

– Где служит ваш офицер?

– На восемнадцатой военной авиабазе в Калвер-Сити. Сейчас, правда, лейтенант в командировке, но через два дня вернется.

– Значит, будет возвращаться домой ночевать, или хотя бы на выходные.

– Полагаю, что он предпочтет ездить домой каждый день, ведь его ждут жена и маленький ребенок, которых он обожает. Вот, взгляните на фотографию.

Посмотрев красивое цветное фото голливудской звезды, Фратьянно удовлетворенно хмыкнул. – Это же Джейн Уайман. Красотка что надо. Тогда по дороге домой он непременно заскочит в магазин купить что-нибудь. Я с напарником подкараулю лейтенанта у его машины, и когда он к ней вернется, расстреляем его в упор из автоматов.

Смит одобрительно покивал, выказывая свое полное согласие. – Мне очень нравиться ваш замечательный план. Сразу видно опытного профессионала. И я даже знаю, где объект любит останавливаться. Но давайте внесем небольшое изменение. Вы наймете симпатичную проститутку с приличной внешностью, и она под чужим именем арендует недалеко домик. Подсадная утка будет караулить актера, а когда он появиться, подойдет к нему, расскажет как любит его фильмы и попросит расписаться на своем портрете, который хранится у нее дома. Конечно, никто не сможет отказать девушке в такой трогательной и невинной просьбе. Ну а там будете вы, вооруженный револьвером с глушителем. Если объект успеет выбежать, то не преследуйте. Никакой стрельбы на улице, понятно? Но осечек быть не должно. Когда он входит, то никого видеть не должен. Как только окажется внутри, заходите со стороны двери, отрезая путь отхода. Если в доме два выхода, то у обоих должно стоять по человеку, чтобы ему некуда было деться. И еще, рядом с телом оставите вот эту записку. Тут сказано, что покойного наказали за соблазнение чужой жены.

Джимми мельком взглянул на текст, составленный из вырезанных из журнала слов, и коротко уточнил. – Девица?

– Естественно, вы устраните ее совсем в другом месте, так что убийство еще одной шлюшки никак не свяжут с нашим делом. Если согласны, то вот номер камеры хранения, где храниться аванс.

– Да сэр, – почти подобострастно закивал Фратьянно. – А ведь клиент, вернее заказчик, черт бы побрал эти термины, мог бы и лично все прекрасно провернуть, – подумал он, уточняя последние детали. – И о клиенте все уже разведал, и план подготовил.

Тут Пройдоха попал в самую точку. Загадочный Эвард Смит, так он значился в фальшивых документах, несколько недель готовил несчастный случай на съемочной площадке. Но так получилось, что высадка японского десанта на Гавайях очень сильно встревожила Рузвельта, и он взялся за подготовку к войне, в том числе информационную, еще активнее, чем в нашей истории. Актера мобилизовали, весь так хорошо продуманный план полетел к чертям, а готовить новую операцию одному было долго и трудно. Так что пришлось «Смиту» обратиться к местному бандиту.

* * *

о. Оаху, Гавайи.

Тимоти Вэнс с удивлением рассматривал суматоху, царившую в гарнизоне, куда его срочно вызвали без объяснения причины. Что случилось, было совершенно непонятно. Кроме обычных усиленных постов, всюду еще мелькали белые каски военной полиции. На плацу топилось множество не только пехотных, и флотских офицеров. Казалось, здесь собралась половина всего командного состава острова. Тиму еще никогда не приходилось видеть столько больших чинов сразу.

Заметив знакомого солдата, Вэнс схватил его за рукав и спросил, что там за тип, из-за которого поднялась такая суматоха. Посмотрев на Тима ошалелыми глазами, пойманный рядовой обреченно махнул рукой. – Там Первая Леди.

– В каком смысле?

– В смысле, миссис Рузвельт.

Как ни старался Вэнс обойти толкучку стороной, но его уже заметили и потащили прямо к Элеоноре Рузвельт. Жена президента, отважившаяся на полет в осажденный гарнизон, ласково улыбнулась ставшему знаменитым сержанту, и пожав ему руку, продержала ее достаточно долго, чтобы фотографы тщательно запечатлели сей исторический момент.

После фотосессии Тима без лишних слов осчастливили новым назначением. – Поступаешь в распоряжение лейтенанта из первого кинопроизводственного отдела.

Второй лейтенант, которому отдали Тима, был высоким, хорошо сложенным красавцем с голливудской улыбкой. Форма у него была странной – кавалерийские ботинки, бриджы и широкополая шляпа дополнялись значком в виде крылышек, указывающим на принадлежность к авиации. Но в первые дни войны, когда из запаса призвали множество офицеров, подобные несоответствия были в порядке вещей.

Вглядевшись в лицо своего нового командира, Вэнс даже присвистнул от изумления, и не удержался от реплики – ты «Гиппер», – но тут же поспешил поправиться. – Счастлив служить под вашим командованием, сэр.

– Значит так, сержант. Пока работаете с моей съемочной группой, никаких званий. Вы Тимоти, а я Ронни. Согласны?

– Но вы же не просто офицер, вы же звезда.

– Забудь об этом, я же в отличии от тебя не настоящий герой, а киношный.

– Разве? А я слышал, что когда ты в юности работал спасателем, то вытащил из воды семьдесят семь человек.

– Верно, но в меня же при этом не стреляли. Так, Тим. Я перед полетом ничего не ел, а молодой организм требует пищи. Пойдем поищем, чем бы нам перекусить, а то на голодный желудок плохо работается.

– Тогда у меня предложение. Здесь, в гарнизоне суета страшная, так что лучше отправиться прямо к нам в учебный лагерь. Это недалеко, и заодно есть что поснимать.

Ронни не возражал, и вся съемочная группа, побросав оборудование в грузовик, отправилась завтракать в более спокойное место.

Часовой у въезда в лагерь сидел на стуле, но не дремал – на войне нельзя расслабляться. Окинув строгим взглядом приезжих, и убедившись, что джапов среди них, он спросил у странного офицера.

– Ты куда?

– А куда может стремиться военный? – весело ответил Ронни. – Конечно же, поближе к кухне.

– А, ну давай. Тим тебя проводит.

Временная столовая временного лагеря представляла собой несколько столов, накрытых навесом. Мест на всех не хватало, и Тим потащил командира, вернее, продюсера, к штабелям ящиков, лежавшим неподалеку. Снаряды к зенитным орудиям еще вчера выгрузили где придется, и до сих пор не могли придумать, куда их теперь переместить.

Вольготно расположившись на ящиках, которые служили и столами, и стульями, Тим стал ждать, пока им принесут завтрак. Ронни без колебаний последовал его примеру, но кивнув на солдат, которые как ни в чем не бывало завтракали рядом с ними, поинтересовался. – Не боятся они сидеть на снарядах?

– Там же взрывателей нет.

– А если налет японцев?

– Ну, этого можно не беспокоиться. Джапы берегут боеприпасы для кораблей, и на нас их больше не тратят. Ведь скоро подойдет наш флот с авианосцами, и тогда у них каждый снаряд будет на счету.

Вскоре принесли еду, и Тимоти смущенно улыбнулся. – Извини, Рон, у нас тут не ресторан, и фарфоровой посуды тоже нет. – Тарелки действительно были металлические, хотя и эмалированные. Богатым ресторанным ассортиментом повара тоже не могли порадовать. Завтрак можно было бы принять за скромный пикник, если бы не зеленый цвет салфеток и скатерти.

Впрочем, спартанские условия ничуть не смутили звезду, и он как ни в чем не бывало уплетал яичницу и запивая ее холодным пивом прямо из котелка.

– Как тут у вас дела? – спросил он, немного утолив голод, и перейдя к следующему блюду. – В газетах трубят о победах, но вы так вкопались в землю, как будто ждете нападения.

– Победы? – фыркнул сержант, вяло ковыряя вилкой в салате. – Когда джапы высадились на островах, их удалось выпихнуть с Мауи, вот и все успехи. Вот только потом оказалось, что эта высадка была отвлекающей, а все основные силы десанта были брошены на Кауаи. Гарнизон там немногочисленный, так что шансов у него, сам понимаешь. По ночам корабли еще вывозят жителей и раненых из Порта Алена, но не факт, что наши смогут там продержаться еще хотя бы несколько дней.

– Да у вас же на Оаху больше двух дивизий.

– Остров большой, – рассудительно возразил Тим. – Когда японцы привезут подкрепления, нам будет очень трудно его оборонять, а ведь здесь наша главная база. Да и сам посуди. Вот пошлют на Кауаи к примеру полк. Отбить остров обратно он все равно не в силах, и сможет только удерживать ключевые позиции. А противник тем временем высадится еще где-нибудь, к примеру, на Большом острове. И что же тогда делать, раздергать весь гарнизон на защиту архипелага?

Вопрос был явно риторическим, и Ронни ничего не ответив, продолжал жевать. Закончив с консервированной индюшатиной, он накинулся на сладкую рисовую кашу.

Сержант отодвинул тарелки, видимо потеряв аппетит, и только продолжал потягивать компот через соломинку. Немного помолчав, он полюбопытствовал. – Я думал, ты должен служить в кавалерии, командовать эскадроном как в фильме «Дорога на Санта-Фе».

– Ха, мы же не с индейцами сражаемся. Да и зрение не позволяет служить в действующей армии, вот и поручили снимать учебные фильмы для ВВС. Правда, в первый же день решили вдруг послать сюда на съемки кинохроники. Как видишь, даже обмундирование не успел получить. Кстати, как тебе моя роль в «Санта-Фе»?

– Честно?

– По возможности.

– С точки зрения солдата, ты меня разочаровал. Тебе поручили играть Джорджа Кастера, нашего национального героя, но получился он каким то вялым и безынициативным. Конечно, в фильме будущий генерал был еще юным лейтенантом, но все же не мог герой Гражданской войны быть таким рохлей.

– Все понимаю, – пожал плечами Ронни, – но так решили сценарист и продюсер. Думаешь, я не знаю, как он бросился в безнадежную атаку на полчища индейцев, поведя свой отряд на верную гибель.

– С его последним сражением не все так просто, – не согласился Вэнс. – Мне приходилось изучать военную историю, в том числе и сражение при Литтл-Бигхорне. Так вот, если бы зыбучий песок не помешал кавалерии форсировать реку, Кастер смог бы захватить в плен женщин и детей, принудив дикарей к миру. Он раньше уже проделывал такой фокус, и весьма успешно.

– Надо же, а мне на военных курсах это не рассказывали. Знаешь Тим, в чем-то я тебе даже завидую. Ты на своем месте, все знаешь о своей профессии, и уже успел отличиться. Наверно благодаря войне тебя даже в офицеры произведут. Предрассудки предрассудками, но как ни крути, все люди созданы равными. И не смотри так недоверчиво, большая война многое изменит.

– Может быть, может быть, – задумчиво ответил сержант. Так далеко его мечты еще не заходили, но почему бы и нет. – Если вся страна увидит в кинохронике, как жена президента жмет мне руку, то глядишь, к черным станут относиться чуточку лучше. Кстати, а вот в России негров очень уважают.

– Честно говоря, что-то не верится.

– Нет, правда. Если ты зайдешь в негритянскй клуб, то среди портретов великих негров увидишь Пушкина. В России он знаменитый поэт, и его там очень любят.

– Пусть приезжает к нам и ведет агитацию за равные права.

– Да нет, он давно умер. Русские как раз недавно праздновали столетие со дня его убийства.

– Ага, все-таки расисты убили негра.

– Но это сделали не сами русские, а французы. И все же белым быть лучше, да еще актером или офицером. Вот ты Ронни, скоро вернешься домой к семье, будешь жить в своем большом доме в престижном районе, где в окно видно надпись «_OLLYWOODLAND». Или буквы уже починили?

– Да какое там, – махнул рукой лейтенант. – Пока губернатором Калифорнии не станет актер, порядок в штате никто не наведет.

Негры, работающие на кухне, не сводили глаз со звезды, и восхищенно перешептывались.

– Ты смотри, как ни в чем ни бывало, завтракает вместе с мулатом.

– Я вам говорю, он будущая надежда Демократической партии. Вот увидите, мистер Рейган еще многого добьется.

Ввиду отсутствия боевых действий на острове, пришлось ограничится съемками учений. В качестве главного актера привлекли рослого Билла Фармер. Ирландцу нравилось позировать, и он с суровым видом то сидел в окопе, то выскакивал и бежал с винтовкой наперевес на невидимого врага. Помимо съемок крупным планом, были и батальные сцены в масштабе целой роты. Не забыли и заснять хорошо подготовленные укрепления, чтобы уверить зрителей в несокрушимости обороны.

Но не все отснятые кадры были такими же воодушевляющими. На берегу, густо усеянном минами, со вчерашнего дня лежали тела моряков с потопленного джапами корабля. Пока командование спорило, стоит ли снимать мины, чтобы похоронить погибших, они так и оставались там, где их выбросил прибой. Ужасный пейзаж вряд ли покажут в кинохронике, но ситуация может так сложиться, что для поднятия боевого духа придется пойти и на это.

Отсняв за два дня все, что нужно, съемочная группа собиралась возвращаться, но ее позвали в госпиталь, чтобы взять интервью у раненой медсестры. История, которую она поведала, была просто жуткой. Захватив на Кауаи госпиталь, расположенный на берегу океана, дикие джапы сначала вывели из него весь врачебный персонал, после чего из здания послышались крики и выстрелы. Затем всем врачам и медсестрам приказали войти в воду и повернуться спиной, после чего их расстрелял из автоматов. Спастись удалось лишь одной медсестре, которая с пулей в спине смогла выжить, затаившись среди трупов. Ночью ее подобрали разведчики, приплывшие на катере, и оказавшие первую помощь.

Эта задержка спасла жизнь всей съемочной команде, не успевшей на вечерний рейс. Когда тяжелый бомбардировщик, так и не дождавшийся пассажиров, взлетел в сумерках и повернул в сторону континента, его пилоты были совершенно спокойны, не ожидая нападения. Ночью японцы не летали, ведь посадка на авианосец в темноте дело крайне рискованное, а восстановить разрушенные аэродромы на захваченном острове они не позаботились. Поэтому когда к самолету приблизились две еле заметные в темноте тени, никто не ждал беды. Только после того, как трассирующая очередь, выпущенная с дистанции полсотни ярдов, подожгла двигатель, бортстрелки засуетились. Но было уже поздно. Так и не успев набрать высоту, бомбардировщик рухнул в море вместе со всем экипажем. Убедившись в его гибели, японские пилоты с чувством глубокого удовлетворения повернули к своему аэродрому. Сесть ночью на авианосец действительно очень трудно, но на Кауаи их ждал большой оборудованный аэродром. А что он выглядит с воздуха как полуразрушенный, так это неудивительно. Японцы большие мастера по маскировке, а постоянные войны в Азии их многому научили.

* * *

Вашингтон, округ Колумбия.

С началом войны совещания в ФБР шли непрерывно, не оставляю Эдгару Гуверу времени даже на скачки, и дело было не только в немецких шпионах. Те подозрительные элементы, сочувствующие красным, за которыми раньше просто наблюдали, теперь требовали повышенного внимания, как например, Хемингуэй.

– Вы только посмотрите, что пишет наш агент на Кубе в своем донесении, – неистовствовал Гувер, тыча пальцем в доклад. – «М-р Хемингуэй находится в дружеских отношениях с консулом Кеннетом Поттером с весны 1941 год». С весны, понимаете, сколько времени уже прошло, а мы узнаем об этом только сейчас. А теперь он еще организовывает свое Антифашистское контрразведывательное агентство, и у нас нет повода в этом отказать. Чем будет заниматься это агентство, на кого будет работать?

– Очевидно, выслеживать фашистских и франкистских шпионов, – робко предложил кто-то, и тут же вжался в кресло под строгим взглядом директора Бюро.

– Ага, одних выслеживать, а других плодить. Вы не должны спускать с него глаз.

– У нас слишком мало людей, просто невозможно уследить за всем.

– Вы же знаете, что я с трудом выделяю для борьбы с красными не больше четверти своих агентов, да и то тайком. Правительство почему-то не считает борьбу с «подрывными элементами» приоритетной. Оно не понимает, что главная угроза для страны это коммунисты, которые хотят свергнуть наш строй. Так что обходитесь имеющимися силами, и работайте за троих. Все с этим вопросом.

Глава криминального следственного отдела тяжело поднялся со своего места, и протянул Гуверу еще одно дело. – Теперь по убийству нашего агента Т-10.

На стол легла новая, еще не потрепанная папка под номером 100-382196. Досье на Рейгана открыли в 1941 году, когда его назначили членом правления Гильдии киноактеров. Правда, запасным, но этого было вполне достаточно, чтобы заинтересовать Бюро. Второй раз за него взялись буквально месяц назад. Тогда, после остановки немецкого наступления под Брянском и Вязьмой стало ясно, что Советы войну как минимум не проиграют, что вызвало среди американцев всплеск симпатий к русским, отважно борющимися с фашистами. Ну а ФБР в свою очередь, начало ответные действия, вербуя все больше доносчиков. (* В нашей истории Рейгана завербовали только в 1943 году). И вот буквально через неделю после привлечения нового ценного информатора, его вдруг убивают.

– Официально, в расследование мы не вмешиваемся, – начал докладчик, – но внимательно изучаем все материалы следствия. Первая и основная версия, что это сделали ребята Сигела.

Услышав знаменитую кличку, большинство присутствующих поморщились. Бенджамин Сигельбаум, больше известный как Багси Сигел, был уполномоченным Лански Мейера в Лос-Анжелесе. А сравниться с Лански по могуществу мог только Лаки Лучано, даже в тюрьме продолжавший руководить итальянской мафией. Когда-то в юности, эти никому не известные парни не раз дрались, обзывая друг друга «грязным итальяшкой» и «жиденком». Но потом, объединившись, они постепенно создали Преступный Синдикат, контролировавший всю страну. Лучано сейчас сидел в «Сибири», как мафиози называли Даннеморскую тюрьму, что впрочем, не сильно мешало ему править своей подпольной империей. А вот справиться с Лански ФБР было не в состоянии. Впрочем, было понятно, что и Счастливчику недолго осталось отдыхать на нарах, уж очень он стал нужен правительству. Когда США начали поставлять Британии помощь по программе Ленд-Лиза, немцы в ответ заполонили американские порты своими агентами, занимающимися саботажем. После официального объявления войны количество диверсий естественно резко возросло, и спецслужбы ничего не могли с этим поделать. Двести доков на восточном побережье вместе с прилегающими складами невозможно было контролировать без помощи мафии, поэтому германские и итальянские агенты творили там все что хотели. По настоянию контрразведки, Нью-Йоркский прокурор уже начал прощупывать почву для переговоров с местными мафиозными боссами Костелло и Ланцем, но Лански твердо дал властям понять, что без Лаки Лучано дело не выгорит.

Услышав имя подозреваемого, Гувер едва слышно прошептал. – Только не он, только не Мейер.

– Чертов Сухо-млан-ский, – отозвался эхом Клайд Толсон, бессменный помощник Гувера. – Почему его родители не остались в своей России. – Он переглянулся с шефом, спрашивая взглядом, что делать. Конечно, время от времени Лански приходилось отдавать полиции своих подчиненных, если улики были неопровержимы, но все же старался делать это пореже. А уж арестовать самого босса боссов было невозможно в принципе, уж очень значительным влиянием в стране он обладал. Когда Мейер заявлял, что его Синдикат могущественнее, чем Юнайтед стил компании, то он ничуть не преувеличивал. Очень многие политики были на содержании мафии, не гнушаясь получать деньги от такого вполне респектабельного вида бизнеса, как игровая индустрия, на котором Лански как раз и специализировался.

Кроме «пряников», босс боссов не забывал и о компромате, на всякий случай храня у себя в сейфе нехорошие фотографии. Это в наше «просвещенное» время фото главы ФБР и его заместителя, наряженных в женские платья, не вызовут скандала, но тогда это грозило отставкой. Сам же Мейер отличался несвойственной для гангстеров того времени строгостью нравов, и даже принципиально не занимался проституцией. Будучи одним из богатейших людей в стране, он жил в сравнительно небольшом доме и ездил на арендованной машине, подавая пример скромности.

Неудивительно, что все попытки свалить «гения финансового мира», как величали Лански, заканчивались полным провалом. Так, полгода назад некий Эйб Рилз, которому грозила смертная казнь, решил дать показания полиции. Обладая абсолютной памятью, он две недели подряд рассказывал о преступном мире, надиктовав двадцать пять томов компромата на всех главарей мафии. Итог следствия был вполне ожидаемым. Опасный свидетель, сидевший в номере гостиницы под надежной охраной полиции, не сводившей с него глаз, каким-то образом выбросился в окно, и упав с шестого этажа, разбился насмерть. Все двадцать пять томов, где были перечислены сотни имен, таинственным образом исчезли.

Так что связываться с большим боссом даже для ФБР было себе дороже, и все присутствующие на совещании это хорошо понимали. Встревоженный произведенным эффектом, докладчик не стал затягивать паузу, и быстро уточнил. – Сигел связался с нами, и заверил, что он тут не причем. Да и Нил Рейган в своих отчетах никогда не упоминал о том, что у его брата есть проблемы с мафией.

– Вторая версия, – предположил Толсон, – как я понимаю, что опять напортачил Джек Драгна.

– Совершенно верно. От этого придурка всего можно ожидать. Но и там вроде все чисто. Мафия Микки Мауса никогда не осмелится лезть в чужую епархию.

– Слушайте, может и правда здесь все дело в женщине, – возбужденно воскликнул Толсон. Обычно хладнокровный, он мог выйти из себя, когда дело касалось противоположного пола. – Эти твари на все способны, ведь так? – Он оглядел собравшихся, но спорить с женоненавистником никто не стал.

– По последним данным получены показания шестидесяти двух женщин, что это их мужья из ревности совершили убийство актера – самостоятельно, или же наняв киллера. Большинство из подозреваемых уже допрошены, и восемнадцать из них не смогли предоставить надежное алиби. Трое дали признательные показания.

– Вот и славно, – обрадовался Гувер. – Пусть одного из них посадят, а дело закроют.

– Но в газетах уже высказывают предположение, что в убийстве замешана мафия.

– Ну и что, – пожал плечами директор ФБР. – Как обычно заявите, что организованная преступность – это плод воображения журналистов, и никакой мафии не существует.

* * *

В этот вечер мы решили провести чаепитие у сестер Жмыховых, для чего взяли все необходимое. Пачка чая, естественно листового, ведь пакетики у нас пока еще не делают, печенье и масло из командирского рациона, половинка хлеба, и дорогой подарок – связка чеснока.

Квартира была, как и следовало ожидать, коммунальная, примерно такая, как их и показывают в фильмах. Большой коридор, заставленный мебелью, висящий на гвоздях, вбитых в стену, велосипед, горы старой обуви которую жалко выбрасывать. Но хотя отдельную квартиру семье Жмыховых и не дали, зато у них было целых две комнаты немаленького размера, как-никак отец врач.

Вот что огорчало, так это холод. Неудивительно, что девушки предпочитали ночевать в госпитале. Хотя они пришли с работы еще полчаса назад и сразу же растопили буржуйку, но все еще было прохладно.

В комнате сестер в глаза сразу бросались книжные шкафы, заваленные литературой на всевозможные темы. Была и коллекция пластинок, но сама радиола отсутствовала – ее в начале войны, как и положено, сдали на почту. Пока я осматривался, уже накрыли стол и заварили чай, которым мы дружно и принялись отогреваться. Дверь в комнату принципиально не захлопывали, чтобы не дать соседям пищи для пересуд, чем они вскоре и воспользовались. Зайдя под благовидным предлогом, милая пожилая соседка Георгиевна предложила «юношам» не стесняться, и ходить курить на кухню или в коридор, чтобы не дымить в комнате. На возражения, что мы не курим, она только недоуменно похлопала глазами, решив что ее разыгрывают, и обиженно ушла.

Так как все мы были люди более или менее военные, то главной темой стало направление будущего наступления, и тут сколько было человек, столько и мнений. Сводки новостей ничем помочь не могли, они были стандартными и не менялись изо дня в день: «Наши войска вели бои с противником западнее Харькова, в районе Курска и Ленинграда. На других фронтах никаких изменений не произошло».

Конечно, я помнил, что когда наш лыжбат везли на север, то в том же направлении двигалось множество поездов с людьми и техникой. Но, во-первых, мне неизвестно, посылали эти подкрепления для обороны Ленинграда, или все-таки готовили наступление. А во-вторых, делиться секретными сведеньями с посторонними нельзя.

Не добившись от нас толковых предсказаний, Зоя завела разговор о Тихоокеанском фронте.

– Поражаюсь я самоуверенности американцев. У них вот-вот острова могут отнять, а они больше озабочены убийством какого-то актера.

– Ты откуда знаешь?

– В Известиях заметка была, в разделе Культурная жизнь. Кстати, Саша, а ты не смотрел американский фильм «Дорога на Санта-Фе»?

– А как же, смотрел. – Удивительное совпадение, но из сотен старых черно-белых фильмов, снятых в Голливуде, именно этот мне посмотреть довелось. Просто так получилось, что интересуясь историей и предысторией гражданской войны в США, я просмотрел все, что нашел на эту тему. А ведь не такая уж хорошая легенда у меня. Спросят девчата что-нибудь о другом фильме или, к примеру, известной певице, и я поплыву. Надо потом шепнуть ребятам, чтобы тонко намекнули сестрам, о каких темах меня расспрашивать не рекомендуется. А то ведь вопросами засыплют. – Сюжет в основном про Джона Брауна и его борьбу с властями.

– Я же как раз курсовую про него писала. Выкладывай все подробно. – Аня от восторга даже дернула меня за руку. – Ну, расскажи, расскажи.

– Хорошо, слушай. Этот Браун организовал огромную банду, которая похищает афроамериканцев. Черных завлекали обманом, обещая в будущем освободить. Впрочем, когда армия на них насела, Браун действительно освободил своих чернокожих рабов. Но афроамериканцы и сами не рады своей свободе, не зная, на что им теперь жить.

– Как ты смешно говоришь, – прыснула Зоя. – А что, еще есть евроамериканцы, азиамериканцы и конечно индейцы – амероамериканцы? Вот «негр» это коротко и понятно.

– Ты что, – возмутился я такой безграмотности, – это же оскорбление. Говорить «негр» не политкорректно, правильнее сказать «чернокожий».

– Так ведь «негр» это и значит «черный», – недоуменно пожал плечами Алексей. – Вроде испанское слово. Как же тогда в Южной Америке должны говорить?

– А там такой проблемы нет, потому что почти все цветные. Ну ладно, не перебивайте. Когда злобный Джон Браун узнал, что его сын застрелил одного белого, который пытался вернуть похищенного раба, то из мести приказал сжечь целый поселок.

– Потаватоми, – уточнила Аня, слушавшая мой рассказ буквально с открытым ртом.

– Ага, его. В конце концов, банда Брауна решила поднять всеобщее восстание, и для этого захватить арсенал где-то рядом с Вашингтоном. Но помощи от черных они так и не дождались, а может, те и не хотели восставать.

Тут уж Аня не выдержала, и уточнила, что из отряда в двадцать два человека пятеро был неграми.

– Странно, а в фильме во время захвата арсенала не показали ни одного. Я еще удивился – почему они не сражаются за свою свободу.

– Так, так, и что же было дальше? – сквозь зубы процедила Аня, метая глазами молнии в сторону карты на стене, где была изображена Америка.

– Потом Браун убил заложника…

– Как, еще и это?

– И истребил защитников городка. Но тут прискакала армия и быстро захватила здание штурмом.

– А как же длительная осада пожарного сарая стократно превосходящими силами?

Я только развел руками. – Так было в «Дороге на Санта-Фе». Вы же просили меня рассказать, не как было на самом деле, а что показали в фильме.

Тут Аню прорвало, и она высказала все, что думает о зарубежном кинематографе.

– Нет, ну такая несусветная чушь. Всю историю просто вывернули наизнанку. Ведь поймите, это не мое личное мнение, а официальная история США, подтвержденная документами, а Джон Браун их национальный герой. И вдруг его изобразили как кровавого бандита.

– Да уж, девочка, – мысленно отозвался я. – Это только цветочки, ты еще «Штрафбред» не видела.

– Послушайте, я теперь не удивляюсь, что этого актера убили. Так все опорочить.

Праведное возмущение негодующей Ани было неожиданно прервано стуком распахнутой двери, это была давешняя соседка. Не обращая внимания на пистолеты у нас в руках, мальчики и девочки только с фронта, нервные все, Георгиевна закричала благим матом – Скорее на кухню, сводку передают.

Голос Левитана изменился, да еще как. Если раньше его слова равномерно падали, то теперь они просто взмывали ввысь. – На днях наши войска, расположенные на подступах Ленинграда, перешли в наступление против немецко-фашистских войск. На Ленинградском фронте наши войска в результате решительного штурма овладели городом Нарва. Ввиду отказа сложить оружие немецкий гарнизон города истреблен. Враг поспешно отходит, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.

Войска нашего Новгородского фронта, измотав противника в боях, заняли Сольцы и окружили город Новгород…

Проанализировав все сказанное диктором, и также то, что умалчивалось, я составил примерное представление об операции. В общем, наступление, которое, как оказалось, шло уже три дня, получилось вполне грандиозным. Во-первых, Демянск все-таки отрезали. Во-вторых, окружили Новгород. Он подготовлен к обороне, так что штурмовали его неспешно. От Холма войска Северо-Западного фронта сначала прорвались к Чихачево, а потом ударами с двух сторон – с юга и с востока, захватили станцию Дно. Дальше уже шли сравнительно незащищенные тылы, и наши войска смогли быстро продвинуться к Пскову, сходу занять город и даже подойти к Псковскому озеру. Тем временем с севера Ленинградский фронт наступал вдоль Балтийского моря, пытаясь выйти к Чудскому озеру. Если это удастся, то остатки группы армий Север окажутся в полуокружении, получая снабжение только по льду озер. Железных дорог у немцев не останется. На транспортную авиацию надежды тоже нет, на три новых кольца самолетов не напасешься. В этой ситуации им лучше всего бросить тяжелую технику и эвакуировать войска по льду но, скорее всего, Гитлер прикажет держаться до последнего и не отступать. Но ведь удерживать сильно растянувшийся фронт, к тому же не имея подготовленных позиций, очень трудно. Скорее всего, Ленинградский и Северо-Западный фронты продолжат наступление вдоль восточного берега озер, соответственно Чудского и Псковского и, не встречая на своем пути значительных сил, соединятся уже через несколько дней.

Вспомнив, что девушкам завтра рано вставать, я намекнул, что уже пора откланяться. Потрясенным новостью Алексею с Павлом тоже не терпелось добраться до нашей карты с отмеченной линией фронта, и уговаривать их не пришлось.

Дома нас уже поджидал Куликов. Не дав мне раздеться, он сразу же затащил меня в кабинет, подергал дверь, проверив что она заперта, и бережно развернул на столе карту.

– Скажите, у вас когда-нибудь рассматривались похожие варианты?

– В альтернативной истории подобные замыслы встречались, но только по-другому – вот так. Но вообще-то, мне не верится, что подобное можно осуществить.

– Это уже не нам решать. И пожалуйста, никому ни слова, ни намека на то, что сейчас видели.

Только майор ушел, как Леонов всучил мне какую-то бумажку.

– Вот рапорт.

– На фронт хочешь, верно? По театрам ходить совесть не позволяет, да? – Ругая Алексея, я распалился не на шутку, и не мог остановиться. – Поэты-студенты на фронт рвутся, а ты отдыхаешь. А вот спроси у Наташи, как она меня от покушения спасла.

– Мне рассказывали. А что с ним потом стало?

– С этим полковником липовым? Отпустили, конечно. Он просто исполнитель, и думал, что делает нужное дело.

– Но при мне покушений пока не было. В смысле, в Москве.

– Да замечательно, что пока не было! А ты случайно не в курсе, когда следующее, а? Через неделю, а может завтра? Да и сам подумай. Если тебя отпустить, то взамен нужно будет найти и вызвать с фронта такого же опытного профессионала, как ты. Да еще и допустить к государственной тайне. Так что, забираешь рапорт?

Что то пробормотав под нос, Леонов смущенно забрал свое заявление.

– Ты в общем, не беспокойся, – продолжал я его утешать. – Наша дивизия пока в резерве, но скоро она понадобится, и ее вновь отправят на фронт.

– Ладно, можешь не агитировать, – вздохнул Алексей. Все понимаю.

– Между прочим, я тоже тут не ради вкусной еды и горячей ванны сижу, и на фронт не меньше твоего рвусь. Воевать конечно страшно, но я чувствую, что должен. А здесь остаюсь, потому что так надо.

Вот тут я отвел глаза, потому что немного слукавил. Все что я говорил, было чистой правдой, но только несколько дней назад. А теперь меня сдерживал еще один фактор.

– Да, еще честно говоря, думаю предложение девушке сделать.

– Ну и женись, в чем проблема.

– Так прежде еще надо получить разрешение в госбезопасности, а я что-то, ну как бы сказать, э…

– Если тебя смущает обращаться с такой просьбой к руководству, давай я пошлю запрос. Разрешат, ну и хорошо. Ответят нет, по крайней мере, будешь точно знать.

– Будь добр, выручи, – обрадовался я. – А кстати, что у вас говорят девушкам в подобных случаях?

– Ну, что «один старший лейтенант хотел бы с вами расписаться.» А она уже, если согласна, ответит да.

Весь вечер мы повели как на иголках, ежеминутно заходя на кухню, где висела тарелка радиорупора и прислушиваясь, нет ли новых известий. Я пытался что-то писать, но не закрывал дверь в кабинет, чтобы вдруг не пропустить внеочередную сводку. Леонов с Авдеевым, казалось, исчертили карту уже до дыр, но все равно продолжали с ней возиться. Прислуживаясь краем уха к их разговору, я вдруг услышал странную фразу. – А что, если засланцы…

Такое знакомое слово заставило меня тут же подскочить с выпученными глазами, и поинтересоваться, о чем это они говорят.

– Ну, мы считаем, что теперь наши войска планируют овладеть городом Сланцы, – смущенно пояснил Павел, не понимавший, что со мной произошло, – и двигаться дальше на юго-восток.

– А понятно, за Сланцы, – растерянно протянул я, и снова вернулся в свою комнату.

Так мы и прослонялись до полуночи, когда телефонный звонок заставил всех вскочить. Ординарец первым схватил трубку. Выслушав с каменным лицом, он растерянно повернулся к нам.

– Нужно выезжать. Машину с охраной уже прислали.

– Времени сколько, уже комендантский час давно. Что случилось то?

– Тебя вызывает товарищ Берия.

Глава 2

– Что еще за напасть такая, – раздраженно думал я, пока мы колесили по городу, объезжая баррикады. – Две недели здесь торчу, и никому из руководства страны в голову не приходило встретиться со мной. А тут вдруг ночью приспичило. Может немцы прорвались, или еще какая напасть приключилась, но я то тут причем? История теперь пишется заново, да и фронтом занимается Шапошников а не Берия. Чего от меня понадобилось НКВД такого, так что даже полковнику, ну в смысле, майору госбезопасности не могли доверить? А, ну конечно, они поняли, что толку от меня уже мало, и решили спрятать куда подальше.

Алексей, сидевший за рулем, всю дорогу оживленно, но шепотом, переговаривался Павлом. Наивные, думают что со мной сейчас будут обсуждать планы большого наступления. Ко мне ребята с вопросами не обращались, трактуя мое молчание как напряженную работу мозга, разрабатывающего очередной грандиозный замысел.

Когда эмка притормозила, вместо кремлевских башен, которые я ожидал увидеть, перед нами появился небольшой особняк. Улица, на которой мы остановились, похоже, была Садовым Кольцом. Ну точно к Берии приехали. В отличие от других наркомов, он живет в не Кремле, а за его стенами, и здесь же часто работает.

Сдавая полушубки в гардеробе, здесь хотя топят помещение вполсилы, но без верхней одежды вполне терпимо, я заметил, что на вешалке висят два женских пальтишка. Самые обычные, в таких же ходят и Аня с Зоей. Неужели оказались правдивы либерастные сказки о бедных девушках, насильно затаскиваемых в логово злодея? Да нет, наверно просто обслуживающий персонал.

Майор-энкавэдэшник, сидевший в приемной, или вернее в прихожей, записал меня в журнал и вежливо передал другому дежурному. – Проходите товарищ Соколов. А вы, товарищи, подождите здесь.

Пройдя по короткому коридору, мы остановились перед обычной дверью, на которой не было никаких надписей. Лейтенант госбезопасности, сопровождавший меня, еле заметно кивнул, и тихо произнес, – вам сюда. – Сам он заходить не собирался, впрочем, я тоже не спешил. Сначала вздохнул поглубже и попробовал успокоиться, переключившись на второстепенную проблему, а именно, как правильно обращаться к Берии – по фамилии, по должности, или по званию. Последнее, впрочем, отметалось, так как я его не помнил. Энкавэдэшник не торопил, привыкнув к тому, что перед посещением наркома людям свойственно слегка волноваться. Наконец, заметив что клиент готов, он распахнул дверь, и я шагнул в неизвестность.

Вот это да! За длинным столом кроме Берии еще сидели сестры Жмыховы. Вид у девушек был весьма озадаченный, но отнюдь не испуганный. Они держали руках чашки, какие-то печеньки, и разглядывали фотоальбом.

– Вот это мы с семьей на море, – голосом доброго дядюшки пояснял нарком. – А вот мы с товарищем Сталиным сажаем деревья на аэродроме под Смоленском. Заходите, товарищ Соколов, присаживайтесь. Вы что будете, чай или кофе?

– Нет, нет, спасибо. – Сразу вспомнилась либерастная легенда о том, что в тридцать седьмом выражение «пить кофе с Берией» означало попасть в тюрьму. И пусть он тогда никакого отношения к НКВД не имел, но осадочек от этой басни остался.

Впрочем, впечатление нарком производил самое благоприятное. Интеллигентное лицо, пенсне. Смотрел я на него наверно слишком пристально, к чему нарком явно не привык, но он вежливо перевел все в шутку. – Вы так смотрите внимательно, я разве отличаюсь от портретов?

– Извините, просто засмотрелся на пенсне ваше знаменитое.

Лаврентий Павлович уже знал, что попаданцы существа несколько необычные и до крайности любопытные, так что шокирован он не был. Наоборот, нарком с хитрой миной снял свое пенсне и протянул мне. – Желаете взглянуть, пожалуйста.

Ну вот, одна загадка истории разгадана – стекла то у него простые. Может, просто с возрастом близорукость постепенно прошла, как это обычно бывает, а привычка носить пенсне осталась. Или он с самого начала надевал его для солидности, ведь Лаврентий Павлович занял высокие посты в весьма юном возрасте.

Увидев наркома без его постоянного атрибута, так что он стал не похож на самого себя, я не выдержав, издал тихий смешок, да и девушки заулыбались. Напряжение со всех сразу спало. Психолог, мать его. Вызвал-то зачем? Тот же вопрос буквально светился в глазах у всех, и Берия, не теряя времени, перешел к делу.

– У руководства нашей страны есть к вам большая просьба. Принудить вас мы конечно не можем…

– Какие могут быть вопросы, – изумилась Зоя. – Если нужно для страны, то конечно сделаем все.

– Вы, товарищи уже в курсе, что Александру приходилось работать за границей и, скорее всего снова придется там побывать в будущем. Из-за работы у него еще не было семьи, но мы совершенно не возражаем против того, что бы он женился. – Ага, только придется ввести жену в курс дела, я же и во сне могу проговориться. Для обычного энкавэдэшника это не так опасно, но мой секрет это совершенно другое дело. – Вы обе девушки положительные, комсомолки, фронтовички. Лучшего и желать нельзя. Но супруга у, хм сотрудника внешней разведки, должна быть помощником во всех делах, а значит прекрасно разбираться в международной обстановке, и самое главное, в причинах событий. Ее задача будет не только понять, что там происходит, но и разобраться почему так происходит, и какие варианты развитий событий возможны в будущем, – понравилась ему эта фраза, «в будущем».

У Зои глаза стали влажными, и быстро захлопав ресницами, чтобы не выдать себя, она печально взглянув на меня, неожиданно твердо произнесла. – Студентка-историк лучше всего подойдет на роль жены разведчика, чем медик. А то, что Аня влюбилась с первого взгляда, я давно поняла, хотя она и молчала об этом.

Берия вопросительно посмотрел на Аню, но та только этого и ждала, быстро ответив «Да», как будто Берия мог передумать.

– Ну вот, все согласны, – удовлетворенно подытожил нарком, и водрузил на место пенсне, которое до этого крутил в руках. Да он, оказывается, тоже нервничал. Не каждый день приходится проводить такую специфическую операцию, и теперь Берия выглядел очень довольным.

Интересно, а меня что, спрашивать не будут? Сейчас нарком скажет «Объявляю вас мужем и женой», и все? Можно было тогда вообще меня сюда не звать, а сразу поставить перед фактом. Странно, а почему я не возражаю? Мне действительно Аня нравится не меньше Зои, а общих интересов у нас с ней даже больше. Да и честно говоря, влюбиться по-настоящему я еще не успел. А ладно, поживем, увидим. Постепенно разберусь в своих чувствах.

Тем временем Зоя, по просьбе наркома отправилась ждать за дверью. Правильно, сейчас начнется посвящение в тайный орден «знающих-обо-мне-все».

– Знакомьтесь, – Андреев Александр Иванович.

Аня сдержано кивнула. Она, кажется, даже слегка удивилась, что имя и отчество у меня были настоящие.

– Вас, товарищ Жмыхова, переводят на работу в наркоминдел, где дадут на изучение документацию по международным вопросам. Конечно, первое время выполнять задания вы не сможете, а будете усиленно заниматься как общим развитием, так и специальным образованием. Но вот в будущем, – заладил одно и тоже, – мы ждем от вас результатов. Впрочем, уверяю вас, вы будете в восторге от своей работы. – Я усердно кивнул, подтверждая сказанное. Вот бы мне дали почитать историю двадцать первого века, я бы просто прыгал от счастья. – Обсуждать переданный вам материал будете только с нами, товарищем Молотовым, майором госбезопасности Куликовым, и еще с несколькими товарищами, включая Сталина.

Аня машинально продолжала окунать баранку в чай, не заметив, что та уже развалилась, но держалась, в общем-то, хладнокровно, и даже пыталась спорить. – Лаврентий Павлович, но мне еще надо доучиться в институте.

– Полностью с вами согласен. Сам в свое время обивал пороги и писал заявления, упрашивая разрешить мне учиться и стать инженером. Не дали.

Будущий профессиональный историк тут же навострила ушки, и посмотрела с таким любопытством, что Берия не выдержал, и пояснил. – Это было в двадцать третьем, когда я работал зампредседателя ЧК Грузии, и мы завершили ликвидацию бандитизма. Меня тогда не отпустили в институт, а вот вы доучитесь. Правда тема вашей дипломной работы, а в будущем – задолбал уже этой фразой, – и диссертации, будет закрыта.

– Так в каком направлении мне придется работать, разведка в западных странах?

– Не совсем. Разведка конечно, но интеллектуальная. Собирать сведения и анализировать у нас умеют, нужные специалисты для этого имеются. А вот конкретно вам предстоит составлять прогнозы, в том числе долгосрочные, на десятилетия вперед. И сразу предупрежу, других подобных специалистов еще не было, так что методику придется разрабатывать вам.

– А на основе чего я буду формировать эти прогнозы?

– Скажем так, у нас уже имеются подробные наработки одного из вероятных вариантов развития событий в будущем. – Ух, опять. – Зная о нем, наша страна попробует заранее подготовиться к возможным кризисным ситуациям, или вовсе устранить их в зародыше. Кстати, тема вашей дипломной работы – «Международные отношения второй половины двадцатого века».

Глаза у Ани разгорелись, как у кошки, увидевшую залетевшую в комнату летучею мышь. Ей еще непонятно, что за странное создание тут порхает, но уже совершенно ясно, что это желанная добыча, на которую очень интересно охотится.

Ну что же, мечты сбываются. Сначала девушка получила мужа, которого хотела, а теперь оказывается, у нее будет сверхинтересная работа и исследования. Однако, радость радостью, но Аня не забывала и о практической стороне вопроса. – Простите, товарищ Берия, а на основе чего был рассчитан тот вариант, о котором вы говорите, если специалистов еще не было?

– Откровенно говоря, Аня, это вовсе не прогноз.

Зеленоглазая

Осознание того, что я стану единственным в мире историком будущего, переполняло гордостью. Даже не переполняло, а просто распирало, тут даже сравнить не с чем. Взять, например конструктора самолетов, или того же наркома внудел. Люди они уникальные, но таких инженеров или министров на Земле много. А вот проводить исследования времени буду я одна.

Тем временем товарищ Берия молча потягивал чаек, давая мне время осознать, но я расхрабрилась и начала сыпать вопросами.

– Как технически осуществляется сбор данных из будущего? Посылают разведчика времени? Моего мужа, да? – Спросив, я покосилась на Сашу, но тот сидел с невозмутимым видом. Наверно для него тоже все оказалось неожиданным, и он не знал, что можно говорить, а что нет. – К сожалению, источник данных только один, вот он сидит рядом с нами. Есть подозрения, что перенос совершил некий аппарат, но мы его так и не нашли. Правда, остается вероятность, что он находится в районе Демянского котла и еще найдется, но я считаю, что шансы на обнаружение крайне малы. Да и управлять артефактом мы не умеем. Так что сильно рассчитывать на повторение подобного чуда не стоит.

Самое удивительное, что после всех чудес, свалившихся на мою голову, я еще смогла спокойно выйти из кабинета. Зоя, сидевшая на стуле в приемной, сразу поднялась, и как можно ласковее улыбнулась. – Свадьба когда будет?

– Что, свадьба? Да мы об этом не говорили.

– Анна Николаевна назначается помощником наркома иностранных дел по проблемам США, – быстро пояснил нарком, вышедший проводить меня. – Правда, пока еще не в ранге советника, сначала ей нужно многому научиться. Больше она вам ничего рассказать не может.

Только дома, когда мы остались одни, Зоя тихо спросила. – Сашу опять в Америку пошлют?

– В ближайшее время вряд ли, он и так много разведданных собрал. А мне их теперь надо разбирать и анализировать.

– Удивительно, что он себе жену где-нибудь в наркомате не подобрал.

– Не так все просто. Надо не просто узнать о том, что произошло в США, и что тамошние правители сейчас собираются сделать. Нужно точно предсказать, что будет через пять лет, через десять, через пятьдесят, и здесь без помощи историка не обойтись. Вот, например, ты понимаешь, что после войны капстраны снова станут нашими врагами? Как только наши войска выбьют немцев за пределы страны, англичане и американцы высадятся во Франции. Когда мы войдем в Германию, союзники начнут тайные переговоры и перестанут разоружать фашистов, формирую из них армию. Это не разведданные, это результат анализа, основанный на общем знании исторических законов.

– Ну а допустим, мы выбьем фрицев к весне? Ты сама говорила, что ни Англия, ни Америка к этому времени открыть второй фронт не успеют.

– Нет, к весне не сможем. Только ты конечно об этом не распространяйся.

– Ну а если бы? Как бы все пошло?

– Да все равно точно так же. В этом случае Гитлер перебросит на восточный фронт все войска с запада, оголив Францию, и ее можно будет брать голыми руками. И опять-таки он предпочтет договориться с западными державами без драки.

– Ух, все-то ты знаешь. Но ты не волнуйся, я никому-никому.

Утром я сладко спала, пока Зоя готовила мне завтрак и наглаживала гимнастерку. Свою, кстати, моя была совсем уже ветхой. Заметив, что я встала, она радостно сунула мне под нос какие-то книги.

– Посмотри, я тебе учебники английского принесла. У соседки взяла.

– Ты что? – Сон с меня сразу как рукой сняло.

– Не беспокойся, я сказала, что это на растопку. О твоей работе никто не узнает.

– Эх, Зоя, Зоя, не быть тебе разведчицей. – Впрочем, последние слова я вслух не произнесла.

Хотя проснулась я вовремя, но работу все же опоздала минут на пятнадцать. Мне сказали в десять, вот я из дома в десять и вышла. Впрочем, водитель, ожидавший меня у подъезда, никаких претензий не высказал. Он вообще сладко спал, положив голову на руль, и пришлось его тормошить.

Куда мы должны ехать, я не знала, но полагала, что к Кузнецком мосту, где находилось здание Наркоминдела. Поэтому, когда мы въехали прямо на Красную площадь, я немного заволновалась, вдруг нас не пустят в Кремль? Ничего, водитель предъявил документы, и машину пропустили. Потом он показал что-то дежурному у входа в Совнарком, и тот, вручив мне временный пропуск, вежливо объяснил, куда идти.

Хотя меня уже ждали, но оказалось, что мой кабинет еще не освободили, так как выселение из него предыдущих владельцев займет не меньше часа. Пока сидела в секретариате своего наркомата, ну да своего, уже второй день в нем работаю, ой нет, первый, успела ознакомиться со структурой «отдела США». Почему меня определили именно на американское направление, кажется, поняла – эта страна уже играет ведущую роль в мире. Да и «отдел двадцать первого века» тут пока еще не создан. Заодно набросала примерный список нужных мне книг, и передала референту. Сразу после этого, наконец, состоялось торжественное вселение. Мне вручили под роспись связку ключей, наказав один из них, самый маленький, все время носить с собой, а остальные сдавать на охрану, и подвели к моей комнате. Заходить внутрь всем, кроме меня, было категорически запрещено, и мало того, мне еще следует запираться изнутри. Такая вот девица в темнице. Успела заметить, что на углу в конце коридора появился дежурный энкавэдэшник, хотя утром тут никого не было. Тааак, понятно.

Комната мне досталась небольшая, тут до революции ютилась прислуга, но все необходимое для работы здесь поместилось. Небольшой стеллаж, набитый книгами, письменный стол, покрытый зеленым сукном, маленький диванчик, как раз на мой рост, на нем можно прикорнуть, когда заработаюсь допоздна. Больше всего места занимал огромный, еще дореволюционный сейф, открывающийся двумя ключами. Его содержимое манило как магнитом, но сначала я, верная своему правилу делать все по порядку, осмотрела этажерку. Тут были учебники по истории разных стран, очерки по современной политике, технические и военные справочники.

А вот теперь заберемся в сейф. Ого, да тут вся дипломатическая переписка. Послания президента США и британского премьера, письма наших дипломатов, ноты, справки, памятные записки, разведдонесения и уйма других документов. Это за что же на мою бедную голову столько всего свалилось-то? Одна опись двадцать страниц занимает. Этим бумажным морем целый наркомат занимается, а я должна одна во всем разобраться. А ведь еще недавно я и мечтать не могла о том, что проникну во все тайны современной политики. Но это еще цветочки, а вот притаившийся внутри большого сейфа второй, маленький, таит в себе немыслимые сокровища.

Дрожащими руками достала из него папку, открыла, и сразу ухнула в пропасть. Первая страница – «Причины распада Советского Союза». Только пришла в себя, новая стопка листов – «Влияние атомного оружия на международную политику». Чтение так засосало, что даже урчащий от голода живот не отвлекал. Только когда в пять вечера деликатно постучали в дверь и напомнили, что скоро обеденный перерыв, я заставила себя прерваться. Очень хотелось пролистать всю папку до конца, и посмотреть какие сюрпризы там еще хранятся, но титаническим усилием воли принудила себя отдохнуть. Да уж, первый раз с начала войны меня надо уговаривать пойти покушать. Запихав драгоценность в сейф, и заглянув под стол, не упала ли какая-нибудь бумажка на пол, я заперла кабинет и побрела вместе со всеми в столовую кремлевских курсантов.

Сослуживцы, а некоторых я уже знала в лицо, посматривали на мою военную форму и медаль уважительно. Только завотдела Царапкин бросал на меня искоса недовольные взгляды. Еще бы, толку от меня пока не было, а вот хлопот наверно выше крыши. Ну ничего, я к нему приставать со своими проблемами не собираюсь, у меня кроме него еще куча начальников имеется. Сам нарком, чьим полуофициальным помощником я являюсь, его зам Вышинский, который наш отдел курирует, Козырев – главный помощник Молотова, Валентин Бережков, ведущий американскую референтуру. Правда, из них я видела только последнего. Ну и конечно, я могу обращаться с просьбами к любому сотруднику отдела, да и вообще всего наркомата. Большинство из них, правда, сидит в другом здании, что не очень удобно.

Быстро покушав, я чуть ли не бегом ринулась обратно, сталкиваясь со всеми встречными, и снова погрузилась в изучение дикого мира будущего. Читая, даже забыла о том, что меня должны сегодня представить наркому, как вдруг он пришел сам. Открыв дверь с недовольным бурчанием, я тут же замолчала, так как с первого взгляда узнала Молотова. Мне его хотели представить, но увидев, как я вытянулась по стойке смирно, поняли, что в этом нет необходимости.

Вячеслав Михайлович сразу произвел впечатление человека вдумчивого и ответственного. Высокий лоб, очень умное лицо как у профессора или шахматиста, пенсне. А верхняя губа у него оказывается раздвоенная, такую называют заячья, вот зачем Молотов усы носит. Пока я невежливо рассматривала наркома, он прикрыл дверь, и сразу же взял быка за рога.

– Аня, у вас уже есть какие-нибудь мысли о нашем политическом курсе в будущем?

– Конечно, товарищ Молотов. Нам не нужно ядерное оружие.

– Вот как? – Его губы не растянулись в улыбке, но живые глаза весело блеснули.

– В смысле, его надо запретить во всем мире, – тут же поправилась я.

– Согласен, а как это сделать?

– Пока не знаю, тут главное Америку уломать.

– Хорошо, об этом пока рано говорить. По материалам вопросы есть?

– Да, товарищ Молотов, и очень много. Начнем с итогов войны. Почему Рузвельт отказал сицилийцам в признании независимости острова? Почему союзники оставили в покое фашистскую Испанию? Почему мы не помогли греческим коммунистам?…

– Хватит, хватит, – теперь Молотов уже рассмеялся. – Трясите своего благоверного, если кто-то и знает причины, так это он. Документации у вас достаточно?

– Нет, товарищ Молотов, но я разделила все запросы по группам: Что надо выяснить, что еще уточнить, каких материалов и статистических сведений мне не хватает. И еще я приготовила несколько рацпредложений.

– Интересно, покажите. «Внести изменения в школьную программу.» Так, отдадим в Наркомпрос. Это вероятно по истории?

– Не только по истории. Во-первых, теперь школьников надо учить английскому языку, а не немецкому. Кроме этого, добавить основы семейной жизни в старших классах и вузах. Еще, как я поняла, у нас мало грамотных экономистов, а ведь все руководители должны в экономике разбираться. И вот еще заявление – срочно нужно начать раскопки в Новгороде, там же тысячи берестяных грамот.

– Да вы хотя бы до весны подождите, зима на дворе. Да и немцев оттуда пока не выбили.

– А вы товарищ Молотов, сначала прочитайте, а потом критикуйте. Вот примерный график работ, как раз весной и начнут.

У меня были еще сотни «почему», но сначала требовалось прочитать как можно больше документов, чтобы составить общую картину происходящего в мире, а уже потом беспокоить наркомов. Так что на этот раз Молотов от меня легко отделался.

На следующий день, едва только я разложила карты и бумаги, как снова нагрянул нарком. Его сопровождал молодой помощник, тащивший две коробки из под обуви. Выложив таинственные подарки на стол, паренек убежал, а товарищ Молотов, пояснив в двух словах, что же это он приволок, тоже удалился, оставив меня разбираться с новым имуществом.

Хорошо, посмотрим. В первой коробке, самой маленькой, лежит толстенная стопка документов: Заграничный паспорт, ой я теперь самый настоящий дипломат. Красивое удостоверение сотрудника НКИД, его мне нужно все время носить с собой. Одноразовый пропуск в приемную Сталина, неужели и туда придется попасть? Еще один пропуск – для поездок по Москве во время комендантского часа. Так, а это что? Удостоверение сотрудника госбезопасности, с вложенной запиской, в которой рекомендуется пользоваться им только в крайнем случае. А почему у меня звание сержанта ГБ, соответствующее лейтенанту, я же не отношусь к командному составу? Ну что же, пороемся в уставах и наставлениях, полистаем. Ого, просто в ГУГБ «сержант» это самое маленькое звание. С этим понятно, смотрим дальше. Вот другое удостоверение, военфельдшера. Значит, кубики мне все же носить придется. А что, хорошо придумано, ведь никто обратит внимания на военного врача. Я буду такая же незаметная, как обслуживающий персонал. Правда немного перед Зоей неудобно. Она же выполняет обязанности старшей медсестры в госпитале, и по-хорошему ей давно должны были присвоить звание военфельдшера. Ну вот, опять я перед ней виновата.

Смотрим дальше. Еще тут лежит профсоюзный билет, талоны на пошив одежды. Ой здорово, здесь мальчики в таких великолепных костюмах ходят, вот и мне что-нибудь из красивой ткани сошьют. Вещевой аттестат, продовольственный. Что такое, финансового нет. Наверно, еще не решили, сколько мне будут платить, ну да ладно. А что тут на дне коробочки? Новенький студенческий билет. Ого, теперь я учусь в институте по подготовке дипломатических и консульских работников. Знать бы еще, где он находится.

Тааак, а почему это у меня во всех документах лицо такое красивое? Я вчера, когда фотографировалась, была как выжатый лимон. Чего-то спецы с моей карточкой наколдовали, не иначе.

Все, документы закончились, теперь откроем вторую коробочку. Здесь оружие, и даже не одно. Наган с кобурой, и еще ТК для скрытого ношения. Такой я уже видела у наших врачей – он небольшой и очень легкий. Интересно, а меня с ними случайно не арестуют, что там в командирских удостоверениях написано? Ага, пистолеты в документы вписать не забыли. Ну все, с «подарками» разобрались, а теперь за работу. Только позвоню, чтобы в пять часов меня ждала машина, вместо обеда поеду в наркомат. А хорошо все-таки иметь такие привилегии. Никакой беготни по чиновникам, заполнения анкет, подписывания документов. Раз, и принесли все на блюдечке.

День опять пролетело незаметно, но мне опять напомнили о времени. А у водителя, интересно, обед когда? Он же из-за меня голодным останется. Усевшись по начальственному на заднее сиденье, причем шофер мне даже дверцу открыл, я скомандовала, – на Кузнецкий мост, – и только отъезжая, вспомнила, что не сдала ключи. Ох и влетит же мне наверно.

При входе в наркомат дежурный окинул меня подозрительным взглядом, разве что к оружию не потянулся, но увидев синюю книжку, служившую заодно и пропуском, тут же стал приветливым. Едва я только зашла, как из секретариата сразу примчался сопровождающий, показавший дорогу. И очень кстати, иначе я могла заблудится. Здание было просто огромным, оно фактически состояла из десятка домов, слепленных друг с другом. Здесь даже имелось два внутренних дворика, и еще третий, открытый с одной стороны.

Ох, как будто попала в другой мир. У нас на улице зима, а тут попадаются сотрудники загорелые настолько, что наверно недавно на экваторе были. Другие наоборот, только собираются туда отправиться, вон сачки для ловли бабочек тащут. Иностранцев много – китайцы, смуглые испанцы, креолы, мулаты. Кто они такие, сотрудники ли иностранных посольств, эмигранты, или наши агенты, я даже не представляю. Хотя, к примеру, из Испании после тамошней войны к нам много народа приехало.

Конечно, к портному меня сразу не пустили, а отправили сначала в отдел кадров, где уже давно горели желанием увидеть нового сотрудника. Зря я все-таки радовалась своей исключительности, и размечталась, что бумажной волокитой заниматься не придется. Поплутав по многочисленным коридорам наркомата, и подписав штук двадцать бумажек, я все-таки через полчаса вырвалась отсюда, но сразу же попала в цепкие руки деканата дипинститута. Хотя меня и зачислили сразу на третий курс, но мне еще требовалось досдать уйму экзаменов, причем до лета. Хорошо еще, что часть предметов мне перезачли, все-таки не зря в ИФЛИ училась.

Только разобравшись со всеми бюрократами, я вприпрыжку и с приподнятым настроением побежала в пошивочную мастерскую, опасаясь, что портной уйдет домой. Но товарищ Журавский, как мне его представили, работал как и все допоздна, сразу приняв меня без возражений. Но только я набрала побольше воздуха, чтобы озвучить свой потрясающий заказ, как он меня буквально убил своей новостью.

– Вам, товарищ Жмыхова, на работу следует ходить исключительно в военной форме.

Пытаясь спасти ситуацию, я что-то пролепетала про заграничные командировки, но портной только сочувственно покачал головой, и добил меня короткой фразой. – Распоряжение наркома.

Ну вот, зачем работать в наркомате иностранных дел, если даже нарядиться нельзя. Настроение было испорчено, казалось, надолго. Однако, стоило мне вернуться к своим любимым документам, как душа снова запела. Все сведения были мной классифицированы, отсортированы и записаны в картотеку. Как оказалось, ознакомление было закончено вовремя, так как на следующий день Молотов уже дал мне первое задание, щедро отведя шесть часов на его выполнение. Вопросик для начинающего сотрудника был непростым – как могут развиваться события во Франции и Северной Африке в ближайшие годы.

Документов и телеграмм на эту тему у меня просто гора, печку топить можно. Но все равно этого мало, так что я опять затребовала автомобиль. Машина уже была готова и стояла под парами, так что через три минуты я уже мчалась к Саше, заодно радуясь поводу встретится с ним снова. Вчера же вернулась домой за полночь, на свидание времени не хватило.

К попаданцу сначала пришлось отстоять очередь, так как майор Куликов пришел первым. Ну, мне теперь все можно знать, и пристроившись в уголочке, я терпеливо ждала, пока они обсуждали какие-то секретные железки. Проблема видимо была серьезная. На последнем заседании ГКО Маленков высказался против производства какого-то «плохо-форсированного воздушника», а без него и новые истребители выпускать в серию нельзя. О каком самолете идет речь, я толком не поняла. Вроде устраивался большой конкурс, отправляли на фронт машины с таинственными названиями ГО и ГУ, там боевые летчики на них смотрели и выбирали лучшие. А выбрали, в конце концов, самый обычный ЛАГГ.

По этому поводу Саша рассказал забавную историю про нового русского. Этот загадочный тип выбирая себе невесту, раздал трем девушкам деньги, посмотрел на что они их потратили, а женился в конце концов на той, у которой самые большие э…, ну ясно что. Куликов посмеялся, но возразил, что все же были получены отличные наработки, рассмотрены варианты установки двигателя и размещения оружия. А что МИГ-9 жалко, то у него шансов почти и не было. Тем более летчики сейчас пошли неопытные, что для мига совершенно неприемлемо, и вот однажды даже такой случай был… Так, они тут анекдоты рассказывают, а меня дела ждут. И еще нарком.

А молодцы мужчины, сразу намек поняли. Куликов помчался форсировать свой АШ-какие-то-цифры, а Саша, обхватив голову рукам, начал вспоминать про Францию и Магриб. Ничего, вспомнил. Хотя сначала, когда он заявил, что Францией правит генерал Виши, я чуть в обморок не упала. Но оказалось, что он так шутит.

Записав все, что хотела, чмокнула жениха в щечку, на большее пока не решилась, и скорее на работу. Хорошо все-таки с машиной, десять минут и на месте, можно продолжать писанину. Ох ты, пока меня не было, принесли новенькую форму. Бедный портной, видимо, всю ночь работал. Жаль, некогда ее рассматривать, надо спешить.

Ну все, в срок уложилась, можно докладывать о выполнении. Вот незадача, прямой телефон к Молотову мне не провели, приходится сначала звонить секретарю. Впрочем, чего я хотела, отрывать наркома от важных дел?

Наконец-то ответный звонок, голос Вячеслава Михайловича я сразу узнала, но не дав мне сказать ни слова, он коротко бросил. – Бери свою сводку, и бегом к товарищу Сталину.

Вот это да. Позавчера к Берии, сегодня к Сталину, что же завтра будет? Второпях я вскочила, сунула листки в планшет, потом передумала, вытащила и переложила в красивую кожаную папку. Так, а форма? Надо бы одеть парадный китель, но он помялся, ведь повесить мне его некуда. Ладно, сойдет и мятый. Теперь оружие, без него мне ходить запрещено. Ой, а что это я пойду на совещание с револьвером на боку, так не годится. Наган вытащила, а в папку засунула ТК. Нет, тоже не ахти. Представила себе, как на совещании открываю перед Сталиным папку, а там лежит пистолет, и меня передернуло. А ладно, что со мной в Кремле случится, пойду безоружной.

Наконец собралась, и действительно помчалась бегом, остановившись только у дежурного охранника. Он едва взглянул на пропуск, и разрешил пройти в секретариат. Не сразу, но нашла, куда мне нужно идти. Сидевший за столом в приемной невысокий человек с блестящей лысиной, писавший что-то в обычную тетрадку, на меня внимания не обратил. Заглянув в таинственную тетрадь, а работа учителем предполагает умение читать текст вверх ногами, я ужаснулась. Шапошников, Меркулов, Берия, Мехлис, Вышинский, Молотов, ого полный состав. Еще какой-то Панфилов, не знаю такого. Вернее знаю одного, командующего 316-й дивизией, но он героически погиб под Вязьмой еще в ноябре.

Услышав мою фамилию, секретарь внимательно всмотрелся мне в лицо, но документы не попросил и разрешил входить. Ну, вперед. Ох, тут еще не зал заседаний, здесь охранник сидит. А вот следующая дверь ведет уже к Нему. Людей много, но почему то не накурено, и похоже что совещаться не начали. Меня что ли ждали? Кто-то стоит у карты, занимавшей всю стену, остальные рассматривают бумаги на столе или разговаривают друг с другом.

– Смотрите Аня, – неожиданно прошептал у меня за спиной Куликов, заставив вздрогнуть. Откуда он появился, прямо настоящий человек-невидимка. А, его за графином с водой послали, как младшего по званию, вот он и вышел из одной из дверей. – Второй слева, это генерал Панфилов Алексей Павлович, начальник главного разведуправления, и он о наших делах не информирован. Вышинский, кстати, тоже.

Проигнорировав мое возмущение, майор в двух словах объяснил, в чем тут дело. С одной стороны, попаданец не помнит, чтобы разведупр возглавлял некий Панфилов. Зато Саша припоминает, что генерал с такой фамилией командовал танковыми армиями. Следовательно, Алексей Павлович на посту главного разведчика ничем не отличился, и его снова направили работать по специальности. Но с другой стороны, пока что его заменить некем – ведь он был замом предыдущего начальника, и лучше всех осведомлен о текущих делах. Вот и выходит, что Панфилова держат на должности, но полностью не доверяют. Ну а Вышинскому скормили байку про хитроумную жену отважного разведчика.

Показав, где мне присесть, майор госбезопасности устроился рядом, и наклонившись к столу, мы начали изучать содержимое моей папочки. Никто не был удивлен появлением военфельдшера, как будто так всегда было заведено. Только сдержанно кивнули мне, и продолжали свои занятия. Лишь начальник разведки, которому вроде бы по должности положено знать все, смотрел на меня с нескрываемым изумлением. А уж когда я развернула на столе свою карту с многочисленными пометками, он вообще оторопел.

Меня, между прочим, тоже не обрадовало, что в нашем тесном кругу затесался непосвященный. Теперь из-за него мы не сможем говорить открыто, и придется прибегать к полунамекам и иносказаниям. Вот только эзопового языка мне не хватало. Недовольно отведя от генерала взгляд, я успела заметить, как товарищи Сталин и Берия следят за нашей молчаливой перепалкой. Вот хитрые, тоже мне цирк нашли, а мне теперь надо на ходу свой доклад переделать, чтобы случайно не проговориться. Ох, не так я представляла себе встречу с Вождем.

Впрочем, он тоже немножко озадачен тем, что к нему относятся без должного пиетета. Вместо того, чтобы восторженно взирать на вождя, закатывая глаза и млея от восторга, сразу уткнулась в бумаги. Но я же историк! В истории было много великих людей, например, Цезарь. Нет, это сравнение не подходит, Гай Гаевич был прирожденным полководцем. А вот Август и отчасти, Петр Великий, как раз личности сравнимые по своим делам со Сталиным. Но я же не собираюсь восхищенно ахать перед статуями этих людей, так почему же нужно умиляться встречей с нынешним председателем СНК, секретарем ЦК, и прочее?

Наконец, все уселись за стол, кроме Верховного, расхаживающего по залу, и Шапошников, коротко меня представив, попросил повторить донесение для вновь вошедших. Недовольно сверкнув на меня глазами, Панфилов тем не менее послушно доложил. – По сообщению нашего агента Брайтенбаха, Гитлер намерен завтра выехать на переговоры с Петэном. Встреча произойдет в Сен-Флорантен-Вержиньи, маленьком городке к северу от Парижа. О содержимом беседы ничего не известно. Это все.

Ну вот, теперь все встало на свои места, и можно высказать свои мысли. Только сначала надо взять инициативу в свои руки, чтобы начальник разведупра не мешал. Представив себе, что передо мной нерадивый школьник, я с видом строгой учительницы спросила генерала, уверен ли он в своем источнике. Тот нахмурился, еще бы, какая-то пигалица его допрашивает, но ответил спокойно. – Для товарища Жмыховой поясню, что источник очень надежный, и информация, которую передает агент Брайтенбах, всегда подтверждается.

Заметив мой скепсис, Берия наклонился и тихо шепнул – Брайтенбах, это начальник германской контрразведки Вилли Леман.

Слов нет, с каких это пор вражеская контрразведка поставляет нам надежные сведения? Видимо глаза у меня стали по пять копеек, и Лаврентий Павлович поспешил пояснить. – Аня, за него поручился сам Майлмэн.

– Так бы сразу и сказали, с этого надо было начинать. – Услышав этот псевдоним, я не выдержала, и заулыбалась шутке госбезопасности. Из записей я уже знала, что поскольку Саша появился в нашем времени в кольчуге, то ему дали кодовое имя «Mailman». Но в английском языке это слово еще означает «почтальон», что в применении к попаданцу звучит очень точно, ведь он принес нам сведения.

Увидев, как я смеюсь ему прямо в лицо, а наверно это так и выглядело со стороны, Панфилов занервничал, и вежливо поинтересовался, на каком факультете мединститута обучают таких кхм, специалистов?

Честность никогда не мешает, если конечно ответ тщательно продуман. Так что невинно похлопав глазками, я с безмятежным видом пояснила. – Да не училась я никогда в медицинском, это мне звание военфельдшера для конспирации присвоили.

На лице главного разведчика было просто написано «Я так и знал», но вслух он больше ничего не сказал.

Следующим из выступающих оказалась я, с докладом о политики Германии в отношении Франции и ее африканских колоний. Ну что же, материал у меня готов, и теперь я его спокойно все перескажу. Надо только представить себе, что стою в аудитории. Ничего страшного, это не диплом и даже не экзамен, а всего-навсего реферат. А что его будет слушать не старший преподаватель, и даже не декан, а маршалы с наркомами наркомами, и даже кое-кто повыше, то особой разницы нет.

– Итак, по предварительному плану, разработанному Германией еще до войны, предполагалось после разгрома Советского Союза провести ряд операций на Средиземном море. Сначала планировалось провести несколько дивизий через североафриканские французские колонии в испанскую зону Марокко. Одновременно с помощью Франко наносится удар по британской базе в Гибралтаре. Данная операция получила название «Феликс». После ее успешного завершения, уже легко можно захватить Египет, овладеть Суэцким каналом, и с трех сторон вторгнуться на Ближний Восток: из Палестины; с территории Болгарии через Турцию; и со стороны Закавказья на юг. Таким образом, в короткие сроки предполагалось овладеть нефтеносными районами Ирака.

– Простите, уважаемая, – опять этот несносный начальник разведупра, – но разве согласия самой Турции при этом не требуется?

– В случае ее отказа немецкие войска, сосредоточенные в Болгарии, будут использованы также и для оккупации Турции. Соответствующая директива была подготовлена. Как видим, товарищи, если бы Гитлер не напал на нас, а бросил все войска против Британии, то сейчас они бы уже маршировали по Афганистану в сторону Индии. В этом случае британская империя обречена на гибель. Ну а через год Германия напала бы нас не только с запада, но и с юга, и ситуация стал бы критической.

Ага, задумались. Конечно, им и в голову не приходило поинтересоваться несбывшимися вариантами. Впрочем, это интересно только историкам, и никакой практической ценности данное знание не представляет. Так что продолжим.

– Что касается материковой части Франции, то намерения Гитлера на этот счет совершенно однозначны – ее рано или поздно все равно оккупируют. Соответствующий план, весьма символично названный фашистскими варварами «Аттила», разработан еще в сороковом году. Вопрос только в том, когда это произойдет. Сначала предполагалось, что оккупацию южной части Франции проведут после победы над нашей страной и завоевания Ближнего Востока, но теперь с этим придется повременить. Операция будет осуществлена лишь в том случае, когда угроза высадки союзников во французском Средиземноморье станет реальной.

– Как поведут себя при этом вишистские войска? – Отвлеклась, не заметила, кто это спросил.

– Сопротивляться они особого смысла не видят, ввиду неравенства сил, поэтому все ограничится вялыми протестами. Но вот оставшиеся военные корабли французы постараются затопить.

– Сколько времени понадобится германской армии для захвата южной зоны оккупации? – тихо спросил еще кто-то, видимо Шапошников. Выглядел он неважно, наверно сильно болеет. Услышав его вопрос, начальник разведупра заерзал на стуле. Он все больше приходил в негодование, не понимая, почему с подобными вопросами обращаются не к нему, а к выпускникам детсада.

– Учитывая полную боеготовность германских частей и отсутствие сопротивления, достаточно пары дней с момента получения приказа. Впрочем, для окончательной оккупации страны Гитлеру вовсе не нужно лично встречаться со своим марионеткой, а значит, речь пойдет не о самой Франции, а скорее, о ее африканских колониях. Как известно, французские войска в Северной Африке немногочисленны, и никакого сопротивления немцам оказать не смогут. Но для Гитлера желательно провести оккупацию с формального согласия Петэна, иначе все французские колонии немедленно встанут на сторону де Голля.

– Существует ли вероятность пропуска германских войск через территорию Испании к Гибралтару? – снова превозмогая боль, едва слышно произнес Шапошников.

– Исчезающее малая. Пока СССР успешно противостоит Германии, Франко не захочет начинать с Англией войну, а Гитлер не решится на оккупацию своего несговорчивого союзника. Как вы знаете, испанцам есть чего опасаться. Британия без труда может блокировать поставки продовольствия из Аргентины, захватить Канарские острова, обстреливать побережье Испании, и доставить еще кучу неприятностей. Единственной причиной для вступления Франко в войну может послужить передача ему французских колоний, а именно, части Алжира, Марокко и Мавритании. Но понятно, что это пока это невозможно. Уступить их Петэн готов лишь получив компенсацию за счет британских владений, но до них фашистам пока как до Луны.

– Товарищ лейтенант, – вот вреднючий генерал, когда же он к своим танкам вернется, – удастся ли немцам остановить англичан в Ливии?

Вопрос архисложный. До сих пор Гитлер легкомысленно не уделял этому направлению должного внимания, выделяя Роммелю совершенно незначительные силы. В прежней истории он все-таки перебросил этой зимой подкрепления, и англичан снова потеснили. – Весьма вероятно следует ожидать отправки в Ливию некоторой помощи механизированными войсками и самолетами, переброшенными из западной Европы. Даже небольшое усиление немецкой авиации в регионе сведет к минимуму потери германского и итальянского флотов, и позволит наладить снабжение экспедиционных войск. Тогда германские сухопутные силы снова могут вернуться в Египет. Но все-таки, это направление для немцев сейчас не главное. Итак, если больше нет вопросов, я продолжу. Из-за неожиданно упорного сопротивления нашей страны, все планы Гитлера пошли крахом, и выделить сколько-нибудь значимые силы в Средиземноморье он не может. Поэтому самый простой путь для изменения ситуации в регионе в свою пользу, впрочем, он же и единственный, это блокировать Гибралтарский пролив с юга. Сначала немцы с разрешения Петэна закрепятся в северо-западной Африке, а затем займут полоску испанского Марокко и построят там свои аэродромы и батареи. Согласие или несогласие Франко при этом значения иметь не будет. Ширина Гибралтара в самой узкой части всего четырнадцать километров, так что разместив дальнобойные орудия на его южном берегу, можно даже в нелетную погоду держать пролив под контролем. Таким образом, очень скоро он будет фактически блокирован для англичан. Закрытие Средиземноморья с запада вынудит их покинуть Мальту, потому что снабжать ее гарнизон будет чрезвычайно сложно. Использование Средиземного моря союзниками для транспортных целей крайне затруднится, потому что они потеряют над ним контроль. А вот коммуникации фашистов наоборот, станут безопасными. Падение Египта после этого практически неизбежно.

Панфилов, вдруг ставший вдруг очень серьезным, похоже шутки закончились, согласно покивал мне. – Да, от одной маленькой мароккской провинции, имеющей стратегическое значение, теперь зависит ход войны. Как она кстати называется?

Вот хитрюга, а я уж было поверила, что он перестал на меня дуться. И что теперь делать? Все на меня смотрят, ожидая, что я отвечу, но вот хоть убей, никогда не отважусь произнести это вслух. Надо же было арабам умудриться назвать стратегически важную провинцию таким словом – Ye-bala. Выручил меня Куликов, быстро нашедший на карте нужное место, и почти не скрывая улыбки, прочитавший вслух название территории. – Убала.

Сталин, на секунду остановившись, тоже посмотрел, но ему было не до смеха. Он продолжал размеренно вышагивать от одной стены к другой, о чем-то напряженно размышляя. Неожиданно остановившись за спиной у Молотова, Верховный спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, и нарочито медленно растягивая слова, наверно, пытаясь скрыть волнение.

– Возможно, и не стоит доводить до сведения Черчилля. Немцы и так снимают со Средиземного моря все, что можно, для Восточного фронта. Они уже эвакуировали аэродромы, служащие для охраны итало-германских конвоев. А тут хотя бы три-четыре дивизии и сотню самолетов отправит в Африку. – Так как никто не спешил с ответом, то Сталин уточнил персонально у наркоминдела. – Прав я, Вячеслав?

– Думаю, нет. Ведь тогда соотношение сил на Ближнем Востоке изменится к худшему, и появится угроза выхода немцев к нашему Кавказу. Отношения с Турцией в этом случае тоже осложнятся. К тому же полагаю, что если англичане высадятся в Африке, Гитлер все равно не откажется от своих планов касательно Магриба, и начнет переброску войск.

Умом понимая, что нарком скорее всего прав, я вся похолодела, недоумевая, как это можно спорить с Самим. Но ничего страшного не произошло, и не изменив выражения лица, товарищ Сталин согласно кивнул, продолжая посасывать свою трубочку.

– Хорошо, подготовьте послание союзникам, но без указания источника этого сообщения. Но все же мне непонятны причины нерешительности Черчилля. Он же полностью осознает всю опасность и понимает необходимость быстрого действия. Пусть раньше Британия сражалась с врагом в одиночку и старалась не спровоцировать Францию, конечно, если не считать уничтожение французского флота в операции «Катапульта», провальную дакарскую авантюру и недавний захват Сирии. Но сейчас у нее есть надежные союзники в нашем лице, и Англия может действовать активнее. Почему же операция высадки в Африке планируется лишь через год, разве этот вопрос не является аксиоматическим? – Ого, вот это словечко ввернул. – Войск и вооружения для этого достаточно. Вы, товарищ Жмыхова, можете объяснить, почему англичане до сих пор не заняли Алжир и Марокко?

– Да, я выяснила подробности. На самом деле союзники сейчас как раз и собираются это сделать. Серьезный десант в Северной Африке – первое, что они начали обсуждать после объявления Гитлером войны США. Но если начнется зимнее контрнаступление Роммеля, то оно заставит отложить все наступательные планы англичан.

– С союзниками понятно, они все же собираются перейти от разговоров к делу, а встреча Гитлера и Петэна внесет новый элемент в общую ситуацию. Но вот почему Гитлер до сих пор пренебрегал Марокко, отчего его оккупация не произошла раньше?

– Во-первых, Германии не хватало свободных войск, – бодро отрапортовал Панфилов, вскочив на ноги. – Второе, Рузвельт предупреждал, что посягательство на французские колонии в Африке будет рассматриваться как прямая угроза Америке. В ответ на подобные действия США немедленно пошлют отряд военных кораблей. В-третьих, Рузвельт обещал Франции, что сотрудничество с Германией приведет к потери всех ее заморских владений после войны. Ну а без контроля прилегающих территорий, удержать узкую полоску испанского Марокко просто невозможно.

– Все это правильно, но не верно, – снова ринулась я в полемику со своим оппонентом. – До сих пор Гитлер слепо верил докладам своих генералов, которые по их словам уже трижды уничтожали все наши войска. Поэтому он ждал окончания восточной кампании, чтобы уже потом спокойно разделаться с англичанами. Но теперь даже слепому стало ясно, что разгрома СССР не предвидится, а значит надо попытаться взять реванш на другом направлении, чтобы ослабить одного из противников.

– Хорошо, – согласно кивнул Сталин, глядя на меня, – но ведь на Марокко фашисты не остановятся.

Не успела я рот открыть, как Панфилов снова меня опередил. – Выгнав англичан из средиземноморья, немцы без помех займут всю Западную Африку. Франция уже приступила к строительству Транссахарской железной дороги, которая должна будет соединить Алжир и Сенегал. Это позволит вывозить из Западной Африки рис и хлопок для нужд Германии. – Ох, ну чего он лезет, не его же спрашивают.

Выслушав генерала, Верховный опять обратился ко мне. – Ну а вы, товарищ младший лейтенант госбезопасности, что думаете?

Быстро меня в звании повысили, надо отрабатывать. Но у меня уже все готово, и разложив с важным видом карту Атлантики, где уже были отмечены все французские опорные пункты на западном побережье Африки, я снова начала пророчествовать. – Превратив даккарский порт в свою базу, Германия создает угрозу для движения кораблей в Южной Атлантике. Действуя отсюда, немецкие флот и авиация перекроют караванные пути и прервут атлантические коммуникации, окончательно отрезав Британию от своих колоний. Хозяин Дакара сможет оказывать давление на Бразилию и всю Латинскую Америку, а в перспективе и на США.

– Товарищ Жмыхова, – это опять Шапошников, – как вы считаете, с Франко Гитлер тоже будет встречаться?

– Не думаю, ведь добровольное предоставление Испанией своей территории для базирования авиации вызовет предсказуемую реакцию, и означает фактическое объявление войны Англии. Поэтому оккупация северного Марокко, скорее всего, произойдет полуофициально. – Даже не ожидала от себя такого бойкого ответа, молодец я. Однако, триумф мой был тут же испорчен Сталиным, нашедшим серьезное возражение.

– Не обязательно, мы же разрешим американцам садиться на наших аэродромах без риска начать войну с Японией. – Ух ты, а откуда он это знает? В смысле сейчас да, послезнание помогло, но в той истории мы это как-то просчитали и знали наверняка. – Но тут я с вами согласен.

На этом вопросы закончились, и забрав мои карты, Сталин поизучал их несколько минут вместе с маршалом. Ничего неизвестного для них там не было, но просто раньше над подобной перспективой особо не задумывались. Все это время я молча наслаждалась ситуацией, мысленно рисуя картину «Аня Жмыхова пишет учебник истории будущего, и вручает его товарищу Сталину». Но все хорошее рано или поздно кончается, и увы Сталин перешел к следующей теме.

– Товарищ Молотов, какие у вас новости по иранскому вопросу?

– Есть обнадеживающие сведения. Шах утверждает, что у него имелось не больше тысячи тяжелых пулеметов, да и те порастерялись. Однако наш посол сообщил о наличии в Иране восьми тысяч Максимов.

– Их надо найти. А что со строительством пулеметного завода?

– Оборудование и инструменты англичане пообещали вернуть. Еще часть станков и материалы будут доставлены нашей стороной. Что же касается вопроса прочего иранского вооружения, то англичане предложили компромисс, который удовлетворит обе стороны. Они возьмут себе все самолеты и танки, а мы легкое вооружение.

– По оплате пришли к договоренности?

– Половину оплатим Ирану наличными, а остальные 50 % по окончании войны.

– Так-так, – задумчиво протянул Сталин, пытаясь по привычке выбить трубку, которая почему-то была пустой. Даже знаю почему, в газетах писали о борьбе с курением, в которой Верховный сам подавал пример.

– Теперь нужно окончательно определиться, что делать с польской армией. К нам через два дня прилетает Сикорский, будет просить увеличить свое воинство до ста тысяч человек.

– Это не трудно, – поспешно отозвался генерал Панфилов. – Значительных проблем при формировании армии нет, и призывного контингента среди бывших граждан Польши вполне достаточно.

– Хорошо, если так. Кто еще хочет высказаться?

Не думая о последствиях, впрочем, честного говоря подумала, но уже было поздно, я выпалила. – Гнать их поганой метлой, раз не хотят воевать. Нечего кормить дармоедов, пусть все отправляются в Иран к своим союзничкам, и те уже сами с ними цацкаются. Останется тысяч десять, и ладно. А то им провиант и вооружение подавай, дома строй, а они только и знают что сидеть на пятой точке и песни о своих мифических подвигах сочинять. – Эх, опозорила я свое дипломатическое ведомство. Разве же девушка должна так выражаться.

– Антисоветские настроения в армии Андерса довольны сильные, – тут же поддержал меня Берия. – Хотя наиболее нежелательные элементы были отсеяны еще при формировании, но там по-хорошему отсеивать нужно большинство. Не хотят они воевать вместе с нами, и я полагаю, что все усилия в этом направлении будут безуспешными.

Панфилов, выслушивая критику, все больше мрачнел, и гневно сжимал побагровевшимии руками кожаную папку. Было видно, что он с трудом удерживался от того, чтобы немедленно вступить с нами в рукопашную схватку. Наконец, сформулировав возражение, он резким тоном напомнил о недопустимости нарушения заключенных соглашений. А лично мне генерал объяснил, что пока я не окончу школу и не вступлю в комсомол, в политику мне лезть не следует. Про школу, это безусловно комплимент, что я так юно выгляжу. А комсомольский значок у меня действительно остался на гимнастерке, тут моя вина. Между тем, наркомвнудел в долгу не остался, и наизусть процитировал высказывания некоторых польских офицеров, добавив, что таких антисоветчиков там две трети.

Товарищ Сталин нахмурившись смотрел на перепалку, пока все не замолчали, и наконец перевел взгляд на Молотова. Тот понял вопрос без слов, и не высказывая эмоций, спокойно, будто на дипломатических переговорах, ответил сухой казенной фразой. – Английское правительство будет полностью удовлетворено, заполучив несколько дивизий. Так что выдворение польской армии в Иран не повлечет к осложнению.

– Армия называется, – недовольно буркнул Верховный. – Продолжать дальше формирование такой армии смысла нет. Обойдемся и без них, так что…

– Пусть идут ко всем чертям – подхватил Молотов, понимавший Кобу с полуслова. А ведь может ругаться, когда захочет.

– Скажи Вячеслав, в связи с наметившимся серьезным поражением немцев англичане не пересмотрят свою позицию?

И опять Вячеслав Михайлович мгновенно догадался, о чем его спрашивают, ответив без запинки. – Посылка английских войск на восточный фронт не осуществится в любом случае. Союзники готовы прислать войска на территорию СССР, но только на Кавказ, подальше от войны.

Пожав плечами, мол кто бы сомневался, Сталин повернулся спиной и прошелся по кабинету. Интересно, он вообще когда-нибудь сидит? Пользуясь паузой, к наркому обратился Шапошников со своим вопросом. – Товарищ Молотов, с начала войны около полутора миллиона наших бойцов попали в плен. Возможно, половина из них еще живы. Понятно, что после систематического нарушения Гитлером всех международных договоров ему верить нельзя, и соблюдение Гаагской Конвенции здесь не исключение. Но в итоге нашего наступления мы можем получить большое число пленных немецких солдат. Как вы полагаете, сможет ли это изменить отношение фашистов к военнопленным?

Молотов помрачнел, и немного подумав, медленно ответил. – С начала войны наше правительство уже несколько раз направляло Германии ноту (*через нейтральные страны) с заявлением о выполнении принципов Гаагской конвенции по отношению к германским военнопленным. Мы также извещали Международный комитет Красного Креста о готовности осуществлять обмен списками военнопленных. Последний раз подобную ноту мы отправили Германии 25 ноября, заодно разослав послание всем странам, с которыми СССР имеет дипотношения. Однако руководство Германии оставило все наши обращения без внимания. – Похоже, все это маршал прекрасно знал, и хотел услышать прогноз на будущее. – Сейчас трудно предвидеть конкретную ситуацию, как она сложится, но полагаю, что до конца войны очень больших изменений не будет.

Совещались наверно часа два, так что когда мы стали выходить, голова у меня кружилась, и я плелась обратно держась поближе к стене, чтобы не упасть. Но странно, когда вернулась в свой кабинет и бросила взгляд на часы, то увидела, что прошло всего минут тридцать. Это они машину времени включали, чтобы больше дел успеть сделать, или же просто я такая впечатлительная? Если рассуждать логически, то скорее второе. Да уж, лучше две смены в госпитале отработать, чем в кабинете Верховного на мягком стуле полчаса отсидеть.

* * *

о. Оаху, Гавайи.

– Вот так вот и выполняй свою работу хорошо, – сокрушенно вздохнул сержант Вэнс, узнав о новом назначении. Последнюю неделю он добросовестно натаскивал новобранцев своего полка, причем делал это настолько старательно, что был замечен командованием. И ведь уже не в первый раз Тиму приходилось нечаянно нарушать древнюю солдатскую заповедь «не попадаться на глаза начальству». Теперь, в наказание за свое головотяпство, он был направлен тренером в новое подразделение, спешно формируемое из добровольцев. Впрочем, не он один. Из его роты выбрали еще трех человек, причем близких товарищей Вэнса, справедливо считая, что слаженный коллектив принесет больше пользы. Однако, несмотря на логичность и обоснованность такого решения, перевод в другую часть друзья встретили с унынием. Только два месяца назад их перебросили из 24-й дивизии во вновь созданную 25-ю, и вот опять новое назначение.

Опасаясь высадки японского десанта, на Гавайях решили сформировать еще одно пехотное соединение для обороны островов. В новорожденной дивизии, не получившей пока номера, имелось пока только два небольших отряда, гордо именуемых батальонами. Один из них базировался в роще недалеко от Шофилдских казарм, а другой в учебном центре Похакулоа на Большом острове. Набраны они были из местных жителей возрастом от восемнадцати до сорока пяти лет, изъявивших желание пойти в ополчение, а на вооружении имелись лишь винтовки. Предполагалось, что большую часть личного состава и все тяжелое оружие привезут с континента, но пока приходилось довольствоваться тем, что было под рукой.

Новобранцы, с которыми пришлось служить сержанту, пылали рвением воевать, а Тим, в свою очередь, горел желанием оказаться во время боя как можно дальше от новоиспеченных вояк. Даже Гарри Симэн, окончивший обучение и получивший звание рядового лишь месяц назад, казался по сравнению с ними образцовым солдатом. Добровольцы, еще не успевшие сменить гражданскую одежду на военную форму, не то что строем шагать не умели, а даже не могли правильно приветствовать своего командира. Их бы еще учить и учить, но надеяться, что японцы окажут любезность и дадут хотя бы месяц отсрочки, не приходится.

Под стать рекрутам были и наставники. Понятно, что взять из ниоткуда столько сержантов и капралов разом было невозможно и, как обычно во время войны, прошло массовое повышение в званиях. Получивший свои сержантские нашивки лишь неделю назад, Вэнс уже без преувеличения считался ветераном. У прочих же сержантов и капралов шевроны на рукавах были пока просто приколоты булавками, и грозили отвалиться в любой момент. Билл свой шеврон уже успел разок потерять, но стараниями своих усердных подчиненных, облазивших все заросли в округе, все-таки вернул пропажу.

Новая дивизия, куда должен войти их батальон, находилась еще в зачаточном состоянии, и своей эмблемой пока не обзавелась. Поэтому весь командный состав продолжал щеголять своими старыми значками – листиками таро, являющимися заодно символом Гавайев, или электрическими клубничками как у Вэнса и его несчастных товарищей, которые не переставали грустить. В другое время новые звания вызвали бы восторги, но перспектива идти в бой вместе с молокососами никого не прельщала. Впрочем, жизнерадостный Билл уже подсчитал, на что он потратит лишнюю десятку, положенную за капрала и должность инструктора, и воспрянул духом.

Приняв под свое командование учебный взвод – полсотни парней, в которых гражданских можно было узнать, даже не глядя – по нестройному топоту, которым сопровождались все их перемещения, Тим взялся за дело всерьез. Он сразу решил выжать из бойцов все соки, чтобы слабые отсеялись, а оставшиеся превратились в машину для убийства. Но из ополченцев не ушел ни один. Они пришли сражаться, и без малейших нареканий терпели все неудобства, понимая, что это лишь тренировка, чтобы закалить их и сделать сильнее. Новобранцев не могли сломить ни однообразная пища, ни суровые условия, а у некоторых в палатках даже не было деревянного пола, ни отсутствие увольнительных. Конечно, вечером после ужина никому не возбранялось отправиться в ближайшую деревушку, где можно было найти кое-какие развлечения. Но к концу дня у ребят не было сил не то что на прогулку, но даже на то, чтобы открыть пиво. Они так и засыпали, держа в руках банки и бутылки.

После недели изнурительных тренировок новобранцам устроили день отдыха, но лишь для того, чтобы вколоть каждому уйму прививок. Получив лошадиную дозу уколов, ополченцы лежали на траве, витиеватыми выражениями описывая свои ощущения, или склонившись к земле, издавали немелодичные звуки. Именно в таком неприглядном виде их и застал бывший командир Вэнса капитан Коди, как бы случайно заехавший в гости к своим подчиненным. Бросив взгляд на палатки, стоявшие не ровными рядами, как в мирное время, а вразброс, он одобрительно кивнул – сержант как всегда на высоте. Но когда капитан перевел взгляд на новобранцев, его лицо печально вытянулось.

– Как тебе они? – со вздохом спросил он Вэнса, протягивая ему пачку сигарет.

– Лучше, чем я ожидал, сэр. Стрелять из винтовки могут, и даже неплохо, но вот пулемет им доверять пока рано. Штыком тоже работать не умеют. Им еще хотя бы месяц тренировок…

– Ни месяца, ни недели у тебя не будет. – Незаметно оглянувшись по сторонам, Коди наклонился к самому уху сержанта, и тихо спросил. – Из них можно выбрать хоть одного, с которым не страшно пойти в бой?

Вэнс ответил не задумываясь, своих подопечных он уже успел достаточно изучить. – Есть пара прирожденных снайперов, сэр, стреляют не хуже индейцев. Еще найдутся три-четыре молодца, способных понимать некоторые команды, правда, из винтовки они на милю промахиваются. Механик есть из автомастерской, он с любым устройством на ты. Староват правда, но вынослив.

Щелчком отбросив сигарету, капитан взглянул на эмблему полка на плече сержанта

– Сохранил? Молодец. Собирай всех наших, прихвати лучших ребят из этих ковбоев, составь список и бегом к штабу. Там я уже обо всем договорился. Оружие кстати у всех новое?

– Конечно, сам на складе получал.

– Отлично. Впишешь номера винтовок и отдашь нашему ротному клерку, пусть за меня все подпишет, а я к генералу.

– Чего уж там, капитан, – хищно оскалился Вэнс, поняв что настало время отомстить за убитых японцами детей, – договаривай.

– Нас ждет работенка, Тимоти, и генерал Муррей добился разрешения пополнить батальон толковыми парнями. Вот так-то, серж, кончились мирные дни.

То, что последние две недели были не слишком-то мирными, Вэнс напоминать не стал, его больше беспокоила другая проблема. – Сэр, разумеется, никто из наших не откажется, но парни уже успели привыкнуть к новым…

– Не беспокойся сержант, ни у кого капральские нашивки не отнимут, у нас все равно до полного штата еще далеко. Все ясно?

– Больше вопросов нет, сэр.

Отобрав лучших новобранцев, сержант построил свою семерку неопытных, но отважных, и как положено великим полководцам, обратился к ним с прочувственной речью. – Орлы, вам повезло быть зачисленными в славный своими традициями первый батальон двадцать седьмого пехотного полка. Но если увижу, что вы отлыниваете или трусите, то тут же отправлю вас обратно.

Вялые бойцы мгновенно воспрянули духом, и вместе с Фармером, Симэном и Брэдли рявкнули во всю глотку «Ура». Личные вещи были тут же упакованы, и маленький отряд трусцой отправился вперед.

Увидев старые милые Шофилдские казармы, Вэнс ностальгически всхлипнул. Столько лет они были его родным домом, и вот он снова вернулся сюда после двухнедельного отсутствия, правда, ненадолго. Всем прибывшим немедленно выдали на складе матрасы, одеяла и прочие принадлежности, а рекрутам еще и форму почти правильного размера. Так как каждый из них уже тащил пару объемистых вещмешков, да еще и оружие, то пришлось сделать два рейса, чтобы затащить все имущество на второй этаж, где находилась их спальня.

Теперь койка Тима располагалась не в общем зале, а в комнате для сержантов, но увы, это только на один день. Прежде чем предаться заслуженному отдыху, вновьприбывшие осмотрели свои винтовки и аккуратно сложили оружие в пирамиды. Только после этого они повалились на койки, и лишь самые неугомонные спустились в комнату отдыха, погонять шары на бильярде.

Вэнс не стал никуда ходить, хотя лейтенант дал ему целых полчаса отдыха, а уселся у окна и задумчиво смотрел на горы. Безделье стало для него непривычным занятием, и он машинально выискивал глазами вражеские самолеты и прикидывал расстояние до возможных ориентиров.

После обеда пришедшие в себя новички начали готовить снаряжение. Хотя почти все личные вещи пришлось оставить, но вещмешки раздулись, как воздушные шары. С собой приходилось брать по несколько комплектов нижнего белья – прачечных там не будет; побольше пива, ведь баров и магазинов тоже не ожидается. Чтобы сержант не реквизировал все спиртное, наиболее смышленые прятали несколько банок на дно рюкзака, а одну оставляли наверху, практически на виду. Еще нужно было не забыть боеприпасы, колья для палаток, канистры с водой, консервы, сахар, кофе.

После пятой безуспешной попытки запихнуть все необходимое, рядовой Симэн осторожно поинтересовался у Вэнса, зачем тащить столько продовольствия, если есть походные кухни.

– Видишь ли Гарри, открою тебе страшную тайну, – таинственно прошептал Тим. – Все припасы нам будут доставлять по морю. А как ты считаешь, сколько транспортов с продовольствием дойдет до нас, не затонув по дороге?

– Эээ, половина?

– О, пятьдесят процентов провианта, это конечно, хорошо. Но ведь нам же нельзя питаться через день, верно?

– Конечно, но…, э…, я просто хотел положить еще одну ленту для пулемета.

– Да не проблема, Гарри. Вытащи ее из коробки, и обмотай вокруг пояса, а еще лучше две.

– Тим, а больше нету.

– Не беда, сейчас принесу.

Носимый боезапас лейтенант приготовил заранее, но после настойчивой просьбы сержанта поменял боекомплект, убрав почти все патроны с трассирующими пулями. Даже одного боя, проведенного в ночь после японской атаки, было достаточно, чтобы извлечь урок. Из рассказов очевидцев, участвовавших в междоусобном сражении и едва не погибших от дружественного огня, Тим усвоил одну истину: Как бы ты не маскировался, но росчерки трассирующих пуль выдадут твое расположение противнику, даже если вспышек от твоих выстрелов не видно. Поэтому решили трассирующие патроны не брать, оставив лишь небольшой запас для целеуказания.

Спокойную деловую обстановку, которой сопровождались сборы, нарушил вернувшийся Билл, внесший сумятицу в процесс. Он бросил на пол мешок, стукнувшийся с глухим звуком, и радостно объявил на всю казарму. – Смотрите, что я достал – деревянные чашки. Выкиньте свои тарелки, и разбирайте. Тут на весь взвод хватит.

Новобранцы, которым уже надоел металлический привкус еды, тут же радостно устроили кучу малу, разбирая деревянные плошки.

Несмотря на некоторые заминки, вскоре все были готовы, и до самого вечера солдатам опять было нечего делать. Кто-то решил еще раз выспаться перед ночным походом, кто-то снова чистил винтовку, но большинство вяло переговаривались, гадая, что их ждет. Пессимисты считали, что джапы завладели Кауаи, и им придется становиться в оборону где-нибудь здесь на побережье. Оптимисты же уверяли, что остров еще держится, и батальон высадят именно там.

За час до заката роту погрузили на грузовики, и колонна, соблюдая большие интервалы между машинами, покатила к берегу. Самолетов в воздухе не наблюдалось но, тем не менее, все внимательно смотрели по сторонам. Так, в наблюдении за небом и прошло их путешествие. Оказалось, что оптимисты были правы в своих предположениях, и конечной точкой поездки оказался порт, где их ждала целая флотилия. Припасы и тяжелое вооружение погрузили заранее, а личный состав в целях маскировки подвезли только в сумерках.

Корабли, которым предстояло доставить десант к месту высадки, военными транспортами нельзя было назвать даже в насмешку. Прогулочные кораблики для туристов, сухогрузы, рыбацкие сейнеры. В общем, все, что не было потоплено, не ушло к континенту, и не было задействовано в других местах. Теперь эти мобилизованные гражданские посудины стали вспомогательными судами ВМФ, хотя военного на них были разве что зенитные пулеметы.

Едва оказавшись на палубе, Тим приказал установить ротный пулемет на треногу, тем самым удвоив вооружение корабля. Даже новобранцу понятно, что ни от самолета, ни от вражеских батарей их Браунинг не защитит. Однако когда солдаты посматривали на пулеметное дуло, грозно поворачивающееся то вправо, то влево, им становилось спокойнее на душе.

Полночи весь взвод, которому посчастливилось разместиться на палубе, всматривался в темноту. Иногда какому-нибудь солдату становилось плохо от качки, и он шел, наступая на своих товарищей, к борту, расталкивая там других таких же бедолаг, не любивших море. Самое лучшее место, откуда было удобнее всего тош… наблюдать за морем, заранее занял рядовой Симэн. Однако, предусмотрительно отказавшись от обеда, он избавил себя от лишних мучений, и теперь Гарри чувствовал себя почти хорошо.

Вскоре показались смутные очертания гор, заслонявшие звезды. Высокие берега острова постепенно надвигались из темноты и уже можно было различить белую полоску пены у берега. В мирное время на острове всегда горели огоньки, но теперь везде было темно, и лишь в нескольких милях правее вспыхивали редкие искорки – там велась вялая перестрелка.

Зрелище темного острова было мрачным и жутковатым, даже если не знать, что там ждут враги, и настраивало Вэнса на мечтательный лад. – Здесь бы после войны фильмы снимать, – мелькнула у Тима несвоевременная мысль. – Например, про динозавров из мелового периода, которых нашли ученые. Или переснять на цветную пленку фильм про Кинг-Конга. А еще можно про разных инопланетных тварей. Эх, доживу ли я только до этого «после войны»?

У большинства пехотинцев мысли были куда более приземленные. Все думали только о том, потопят ли их суденышко, или удастся добраться до берега.

– Они не стреляют, – прошептал кто-то из «молодых». – Почему?

– Подпускают нас поближе, – «обнадежил» новичков капрал Брэдли. – Чтобы ударить наверняка.

Найдя его в темноте по голосу, Вэнс подошел поближе и вполголоса спросил. – Фрэнк, ты серьезно так думаешь?

– Нет, конечно. Если бы джапы нас заметили, они не стали бы терять время. Но поторопить молодежь все-таки стоит. Чем сильнее напугаются, тем резвее будут высаживаться.

Как будто дожидаясь этих слов, раздалась команда лейтенанта. – Все на высадку!

Сержанты сразу же принялись за дело, подгоняя солдат. – Вставайте, вставайте, за борт по одному!

Моряки уже сбросили за борт канаты и сети, по которым пехотинцам предстояло спускаться к ожидавшим внизу лодкам и катерам. Сначала пропустили вперед пулеметчиков и минометчиков, а за ними отправились вниз и все остальные. Карабкались осторожно, страхуя друг друга. Когда на тебе снаряжения на восемьдесят, а то и на сто фунтов, даже самый лучший пловец мгновенно пойдет ко дну, если промахнется мимо лодки.

Последний взвод еще не покинул корабль, а первый уже выходил на берег, растянувшись цепочкой и не зная, что делать дальше. Не дожидаясь команды, большинство солдат схватилось за лопатки и без всякого порядка начали копать себе стрелковые ячейки под прикрытием деревьев. Командиры их не осаживали. Приказа к дальнейшему выдвижению все еще не было, так почему бы не укрепиться. Но вот по берегу забегали вестовые, которых в темноте только чудом не пристрелили, приняв за японских разведчиков, и рота двинулась вглубь острова, постепенно заворачивая влево. Гул и треск редких выстрелов остался за спиной, а впереди было тихо и темно, как будто там никого не было. Или же наоборот, как будто там ждала засада.

– Эй, лейтенант, – вполголоса окликнул Тим своего командира, когда тот оказался поблизости, – куда мы направляемся?

– К старой русской крепости на реке Ваимеа.

– А что тут делали русские? – поразился Гарри, услышавший разговор.

– Так ведь раньше остров принадлежал им, – объяснил Фрэнк, – и лишь после войны мы смогли его получить.

– Ты что-то путаешь, – новоиспеченный капрал был рад отвлечься от тревожных мыслей и ухватился за возможность поспорить. – Гавайи у нас уже лет сто, а с Россией мы воевали только двадцать лет назад, да и то, на континенте.

– Верно, эта война и была лет сто назад. А точнее, в тысяча восемьсот семнадцатом году. Тогда местные короли попросились под власть российского императора, и он согласился. Русские построили здесь три форта, и даже местную реку переименовали по-своему – Дон.

– Как это по-своему, капрал? – воскликнул один из солдат. – Дон – это река в Англии, я географию хорошо знаю.

– Так, тише, а то всех япошек распугаешь, – осадил Вэнс не в меру ретивого рядового. – Отставить разговорчики и смотреть под ноги.

7 декабря 1941 г.

Чили. Провинция Мегальянес

(*** Данный эпизод взят из главы Дополнительной первой части ***)

На пустынном берегу Магелланова пролива еще несколько недель назад высадился небольшой отряд немецких солдат. Со стороны их лагерь выглядел как обычное стойбище пастухов. Наспех сложенные шалаши, покрытые накинутыми кусками ткани, пасущиеся овцы, чернявые люди в пончо. Хотя в Южной Америке было немало светловолосых людей, но чтобы не выделяться, для командировки отбирали только брюнетов. Большинство солдат было испанцами, воевавшими до этого в «Голубой» дивизии, а остальные члены отряда хотя бы немного говорили по-испански. Сколько еще придется ждать, было не известно, но никто не выказывал нетерпения. Запасов продуктов хватало на несколько месяцев, а если припасы и закончатся, то их нетрудно будет пополнить.

Немецкие агенты в Аргентине смогли обеспечить солдат местной одеждой, и кроме овечьей отары еще пригнали табун лошадей, которые могли понадобиться не только в качестве маскировки, но и для эвакуации. За время вынужденного безделья минометные расчеты немного научились ездить верхом, и вполне могли доехать до ближайшего города.

Радиопередатчик у отряда был, но его включали только на прием, чтобы не быть запеленгованными. Вчера наконец-то пришло короткое кодированное сообщение, извещавшее что цель на подходе. Приближалась желанная добыча – американский авианосец, имевший порядковый индекс CV-5, но чаще называемый по имени – «Йорктаун». В открытом океане он представлял собой грозную силу, способную справиться с линкором, а то и двумя. Самолеты, базирующиеся на нем, могли обнаружить и разбомбить любой вражеский корабль прежде, чем тот подойдут на расстояние выстрела главного калибра. Но здесь, в узком двухкилометровом проливе, авианосец лишался своего преимущества. Одна хорошо замаскированная батарея гаубиц или крупнокалиберных минометов могла как минимум повредить взлетную палубу, тем самым превратив его в бесполезный хлам.

К началу войны у Германии еще не было минометов с калибром больше 81мм, и прошлось использовать трофейные 120мм, захваченные на Восточном фронте. К каждому прилагалось сорок мин, которые можно было выпустить буквально за три минуты. В том, что эти минуты у них будут, не было никакого сомнения. Хотя в эскадре, которую они поджидают, помимо всякой плавучей мелочи находятся два линкора, но их огромные пушки никакой опасности не представляли. Замаскированные позиции батареи расположились за прибрежными скалами и с моря не просматривались. Достать их там можно было только бомбами. Но чтобы завести двигатели, взлететь, найти цель и отбомбиться, самолетам потребуется слишком много времени. Обстрел к тому времени уже закончится.

Командир отряда гауптман Альбрехт Хайнц с самого начала не питал никаких иллюзий насчет своей судьбы. После того, как минометы выпустят по кораблю весь боезапас, успевшие взлететь самолеты легко смогут их накрыть. Но здесь были только добровольцы, знавшие на что идут. Потопить авианосец конечно не получится, но вот вывести его из строя на несколько месяцев вполне возможно. И ради этого стоило отдать жизни двух десятков человек.

Хайнц просматривал справочник военных кораблей мира, и так зачитанный им до дыр. Номинальная вместимость «Йорктауна» составляла 96 самолетов, но с момента его проектирования прошло много времени, размеры бомбардировщиков увеличились, и сейчас в нем помещалось не больше восьмидесяти штук.

Поднимающееся над горизонтом солнце осветило верхушки мачт, увенчанные антеннами. Сами махины огромных кораблей пока были скрыты за скалами, поэтому их было не видно.

Как и следовало ожидать, эскадра шла медленно, осторожно пробираясь среди отмелей и подводных скал, которыми изобиловал пролив. Естественно, Хайнц постарался выбрать позицию недалеко от особо опасного рифа, при подходе к которому корабли будут вынуждены еще сильнее снизить скорость.

Несколько раз пролетали самолеты, но пилоты были заняты только поиском безопасного фарватера, и не обращали внимания на безобидных пастухов. Возможность наличия подводных лодок, немецких или японских, капитанами кораблей учитывалась, и соответствующие меры были приняты. А вот опасности с берега никто не ожидал, и напрасно. Дальность выстрела большого полкового миномета составляла шесть километров, а его точность вполне позволяла накрыть огромную махину авианосца, длиной четверть километра и шириной тридцать метров.

После разговора с советским военным атташе Ямомото сделал соответствующие выводы. Независимо от результатов атаки Перл-Харбора американцы обязательно решат перебросить один или два авианосца с Атлантики на Тихий океан, это очевидно. Но если Панамский канал действительно удастся вывести из строя, то кораблям придется идти через пролив Магеллана. А там авианосец можно будет обстрелять прямо с берега. Нужно только доставить туда и спрятать достаточно мощное, но в то же время компактное орудие или миномет. Как раз такие были у Советского Союза, и многие из них достались немцам в качестве трофеев, так что не составило никакого труда найти несколько штук вместе с боекомплектом.

Во время перевозки минометов на испанском судне их даже не прятали. Англичане следили, чтобы никто не ввозил оружие в Германию. А что плохого в том, что Испания продает оружие в Южную Америку.

Когда долгожданная цель приблизилась на расстояние выстрела, был уже полдень. В южном полушарии солнце находится на северной стороне неба, и сейчас оно помогало немцам, освещая цель. В тщательно приготовленных укрытиях, разнесенных на большое расстояние друг от друга, расположились три корректировщика, командир, и оператор с кинокамерой. К каждому из них был протянут кабель полевого телефона, соединявший их с батареей. Вполне возможно, что американцы начнут беспорядочный огонь из всех орудий по прибрежным скалам, которыми могут вывести из строя немецких наблюдателей. Тогда оставшиеся в живых будут продолжать корректировать огонь. Ничего сложного в этом не было. Опыты, проведенные еще в Германии, подтвердили, что взрыватель мин срабатывает при ударе об воду также хорошо, как и при попадании в твердую поверхность. Поэтому в случае промаха место падения мины будет хорошо видно по фонтану воды, взметнувшемуся вверх

Расчет на внезапность оправдался полностью. Шум работающих двигателей заглушил свист падающей мины, и когда у борта поднялся столб воды, моряки бросились высматривать подводную лодку. Недолет был небольшим, поэтому второй раз отстрелялась уже вся батарея, успешно накрыв цель. После этого для команды корабля начался настоящий ад. Каждые несколько секунд на авианосце раздавалось два-три взрыва. 37-мм сталь взлетной палубы была достаточно прочной, но все же иногда не выдерживала взрыва тяжелой мины, мало уступавшей гаубичному снаряду, особенно если попадание приходилось рядом со сварным швом. Еще больше ущерба грозили нанести горящие самолеты, стоявшие на палубе с полным боекомплектом. К концу обстрела в авианосце зияло больше двадцати отверстий, к которым все время прибавлялись новые пробоины от сдетонировавших боеприпасов.

Все самолеты, находившиеся на палубе, были повреждены, и многие из них горели. Рвались бомбы, заранее сложенные наверху на случай встречи с вражеской подлодкой. Когда огонь добирался до бензобаков, предусмотрительно заправленных, происходил взрыв, раскидывающий пылающие обломки во все стороны. Горящий бензин стекал на нижнюю палубу через пробоины или люки, и стоявшие там бомбардировщики тоже пылали.

Некоторые смельчаки отваживались сталкивать горящие машины в воду. Но вскоре огненный фонтан, взметнувшийся из обреченного самолета, поглотил несколько человек, заставив остальных отступить.

Немецкий кинооператор Ганс Вильдт, поставив камеру на треногу, с восторгом снимал горящий «Йорктаун». На войне корабли часто горят и тонут, но снять вблизи сцену пылающего вражеского судна удается достаточно редко, так что кадры будут просто бесценными. Все было как по заказу: огненные вспышки взрывов, черный столб дыма над кораблем, пылающие самолеты, охваченные огнем люди, прыгающие в море. Время от времени оператор делал фотографии своей «Лейкой», а потом снова поворачивал кинокамеру, чтобы продолжающий плыть авианосец не вышел из кадра. Войдя в раж, Вильдт ни на что больше не обращал внимания, и его пришлось уводить чуть ли не силой.

С помощью команд других кораблей удалось заставить огонь отступить, но окончательно пожар потушили только к утру. На ангарной и верхней палубах было уничтожено все, что могло гореть и взрываться. Больше двухсот членов экипажа погибло от огня, взрывов или задохнулось от дыма. Но все же для авианосца эти потери не были фатальными. Имевшие хорошую защиту погреб боезапаса, хранилище топлива и машинный отсек не пострадали. Боевая рубка, покрытая десятисантиметровой броней, была неуязвима для мин, а очаги возгорания, появившиеся от горящего бензина протекшего из ангара, быстро удалось ликвидировать. «Йорктаун» своим ходом смог дойти до ближайшего порта, где его немного подлатали, прежде чем он отправился на капитальный ремонт в Сан-Диего.

Через несколько дней после обстрела авианосца все крупнейшие газеты Аргентины, а позже и всего мира опубликовали сенсационные снимки взрывающегося и горящего «Йорктауна». Катушка с кинопленкой прибыла из Буэнос-Айреса в Берлин дипломатической почтой, и вскоре была растиражирована в огромном количестве. После поражения на востоке Гитлеру требовался хоть какой-то успех, которым можно подбодрить армию, и горящий авианосец пришелся весьма кстати. Всем участникам операции, включая оператора, были вручены железные кресты. Японию попросили прислать списки причастных к взрыву Панамского канала, чтобы наградить и их тоже. Таковые естественно нашлись, в основном в руководстве разведслужбы. Сами же непосредственные исполнители панамской операции якобы находились на нелегальном положении где то за рубежом, и рассекречивать их имена японское руководство посчитало преждевременным.

9 декабря 1941 г.

САСШ. Сан-Диего.

(*** Данный эпизод взят из главы Дополнительной первой части ***)

В небольшом доме на окраине Сан-Диего, принадлежавшем Вильяму Лэнджеру, одному из лидеров профсоюза судостроительной верфи, происходила сцена, очень похожая на описанную Ильфом и Петровым. Если бы Вильям читал «Золотого теленка», то заметил бы сходство ситуации. Но эту книгу на английский еще не перевели, поэтому он спокойно продолжал раскладывать деньги на три стопки разного размера, стараясь поделить их как можно справедливее.

Началось все неделю назад. К нему подошел один из офицеров, служивший на «Саратоге», и предложил кое-что обсудить после работы. Если бы Вильям знал лейтенанта* Пикнета немного получше, то он был бы несколько удивлен тем, что офицер, известный своими карточными долгами и посещениями нелегальных игровых клубов, щедро угощает его дорогой выпивкой.

После пары рюмок Пикнет сообщил по секрету то, что сейчас волнует экипаж. Как считали офицера корабля, главное, чтобы в походе к Гавайям приняло участие не меньше двух авианосцев, иначе японская авиация поставит крест на всей операции. Высказав свои соображения, лейтенант поинтересовался точкой зрения собеседника.

Польщенный тем, что его мнением интересуются, Лэнджер выдал неплохой анализ внешнеполитической ситуации, почерпнутый им из газет, и свое виденье современной стратегии. Собеседники пришли к согласию, что после сдачи Филиппин и больших потерь в Перл-Харборе, рисковать остатками флота нельзя. Для обоих не было секретом, что «Саратога» давно готова к выходу в море. На ней ведутся только профилактические работы, которые можно прервать в любой момент. Но если руководство флота не пришлет дополнительную помощь, то в освобождении Гавайев примут участие самолеты лишь с одного авианосца, а этого явно недостаточно.

Выпив еще раз за победу своей великой страны, собеседники разошлись, очень довольные содержательной беседой.

После коварного нападения на «Йорктаун», произошедшего вопреки всем международным соглашениям в чужих территориальных водах, американская пресса сообщила о незначительных повреждениях, полученных авианосцем. Но на верфи многие уже были в курсе того, что именно им скоро придется ремонтировать, и сколько времени это займет. Получалось, что до января корабль останется на приколе. Однако «Саратогу» готовили к отплытию по прежнему графику. Сопоставив факты и придя к неутешительному выводу, профсоюзный деятель сам подошел к офицеру, который совершенно случайно оказался поблизости, и взволнованно спросил его, что теперь будет. Обсудив ситуацию, Лэнджер с Пикнетом пришли к единому мнению, что выход есть. Достаточно после отплытия корабля обнаружить небольшое повреждение в двигателе, и авианосец вернут обратно вместе со всем флотом. А это значит, что тогда волей-неволей придется дождаться починки «Йорктауна», и в этом случае операция точно пройдет успешно.

Оставалось только уговорить пару механиков выполнить задуманное, но здесь Пикнет не видел ни каких сложностей. У него есть знакомый менеджер, работающий в фирме, поставлявшей оборудование для кораблей. Он настоящий патриот Америки, и наверняка сможет выделить профсоюзу часть прибыли от предстоящего ремонта. Эти деньги должны достаться тем, кто ради своей родины готов пойти на риск быть обвиненным в халатности а то и в саботаже.

К счастью, представитель компании вечером был дома, и его не пришлось разыскивать. Выслушав веские доводы о необходимости задержать поход, он глубоко задумался. Наконец, когда Вильям уже всерьез забеспокоился, менеджер торжественно заявил, что придумал, по какой статье можно списать расходы.

Утром Лэнджер получил пакет с деньгами вместе с наставлениями о том, как их лучше распределять. Семьдесят тысяч долларов, на которые расщедрилась компания, были огромной суммой, в десятки раз превышавшей годовую зарплату рабочего, но сразу выплачивать ее исполнителям не рекомендовалось. Поэтому Вильям отсчитал только пять тысяч для материального стимулирования механиков, тысячу на нужды профсоюза, а остальное пока отложил. Никакого отчета от него не требовалось, и если все пройдет удачно, то эти деньги можно будет оставить себе.

В принципе, Лэнджер был совсем неглупым человеком, но ему и в голову не пришло что-то выяснять и наводить справки. Зачем сомневаться, ведь он же имеет дело не со шпионами, а с настоящими американцам. Почему-то всегда бывает очень легко убедить человека в том, во что ему самому хочется поверить. Раскладывая купюры, профсоюзный лидер размечтался о том, как во время сражения один из двух авианосцев будет потоплен, а второй тяжело поврежден. Тогда всем станет ясно, что отправлять «Саратогу» не дождавшись «Йорктауна», было неразумно.

* Звание лейтенанта ВМС США соответствует капитан-лейтенанту ВМС СССР.

Глава 3

– Так, Наташа, пиши дальше. Когда Хью увидев мьюта, он отскочил в сторону, и на лету достал большой нож… Стоп, нет. Длинных ножей тогда еще не было. Они появятся только после того, как ГГ сходит к четырехрукой кузничихе, эээ… к кузненецу-женщине, ну в общем к оружейнице, которая согласиться их выковать. Правда, для этого пришлось пригрозить, что в случае отказа кузничиху засунут в ее же собственную печь.

Написание романа «Пасынки вселенной», которым мне пришло в голову осчастливить человечество, продвигалось на удивление быстро. Читать книгу мне приходилось не один раз, так что я бегло диктовал текст, по ходу дела внося свои коррективы. Первым строить межзвездный корабль «Авангард» начнет, разумеется, Советский Союз, великодушно поделившийся своими технологиями со всеми странами, и предложивший им участие в проекте. Однако хитрые капиталисты, заполучив чертежи фотонного двигателя, сотрудничать не спешили. Они решили первыми достичь Проксимы Центавра, где по данным астрономов имелась планета земного типа, и на правах первооткрывателей наложить лапу на все ее богатства. Чтобы ускорить создание корабля, которому я не долго думая, присвоил имя «Набукко» они строили его сикось-накось, так что все постоянно ломалось. Впрочем, предполагалось, что полет совершится лишь в один конец. Корпорация Джордана планировала застолбить планету, чтобы потом продать СССР право на ее использование, или же самим добывать полезные ископаемые. Экипаж в этот самоубийственный рейс набирали с бору по сосенки, зачисляя туда штрафников, преступников и всякий сброд. Неудивительно, что в самом начале полета начались мятежи, а многочисленные поломки оборудования усугубили ситуацию. Разгон корабля прекратился, и вместо восьми лет полет длился несколько поколений. Правда, в оригинале говорилось о шестидесяти годах, но мне этот срок показался слишком большим. В эпилоге чудом долетевших до цели потомков взбунтовавшегося экипажа должны были встретить советские колонисты, живущие на цветущей планете, покрытой яблоневыми садами. Крррасота!

Для членов несчастного экипажа я даже придумал «Марш космических негодяев». Ну как придумал, вспомнил конечно. Песни Высоцкого еще будут звучать в десятках кинофильмов и книг, уж я то об этом позабочусь.

Мое графоманство нравилось мне все больше и больше. Да, о такой работе можно только мечтать. Неважно, будет ли мое имя на обложке книг, но зато я несу людям культуру и просвещение.

– Звонят в дверь, – радостно завопила Наташа, бросая ручку. – Ей лишь бы отлынивать, всего-то полчаса стенографирует, а уже делает вид, что устала. Эх, лентяйка.

Пришла, как я и ожидал, Аня, сразу вручившая мне увесистый сверток. Я помог ей снять новенький полушубок, в котором она теперь щеголяла, и потащил в кабинет хвастать своим творением. Отношения между нами оставались чуть натянутыми, но к счастью, мы были слишком загружены работой, чтобы предаваться самоанализу. Собственно, нагружали больше всего Жмыхову – она была единственным помощником Молотова во всем наркомате, кто был в курсе будущих дел, и он щедро делился с ней своими проблемами. Разумеется, перед любым сотрудником наркоминдела можно было поставить задачу, введя как предположение, что в будущем случится то-то и то-то. Но весь вопрос в том, кто будет эти задачи формулировать. Сам Молотов и без того загружен делами, и когда ему дали настоящего историка, то есть специалиста, по определению разбирающегося в политике, социологии, международной экономике, стратегии и прочих нужных премудростях, он был страшно рад. Жаль, что мне не удастся подключиться к этому мозговому штурму. Хотя в движущих силах истории я немного разбираюсь, но кроме общих правил нужно еще знать текущую обстановку, а тут я пас. Хотя у меня и были некоторые сведения о нынешней истории, порой ключевые, но в общем, о современной жизни я знал до обидного мало. Мне не было известно не только о большинстве политиков современности и целях, которые они ставят, но я даже не подозревал о существовании некоторых стран. Простейшие вопросы, вроде того, каков сейчас статус Синьцзяна, Хайдарабада или Тувы, вгонял меня в ступор, заставляя шестеренки в голове крутиться без остановки. Так что остается мне довольствоваться только ролью консультанта по очень немногим вопросам, а все остальное время приходится уделять графомании.

В свертке оказался подарок – толстенькая стопка журналов «Astounding Science Fiction», которые переправили из Америки диппочтой. Отправив Ландышеву отдыхать, к ее несказанной радости, я усадил Жмыхову на диван, а сам пробежал глазами оглавления, выискивая фамилию Хайнлайна. Надо же узнать, на какой начальной стадии творчества находится этот начинающий и никому пока не известный писатель. Впрочем, оказалось, что его уже печатают, и в последнем номере журнала был размещен большой рассказ «Здравый смысл». Такое название я не помнил, и подгоняемый любопытством, спешно пролистал страницы, сгорая от нетерпения.

Чем больше я читал, тем сильнее закипал во мне гнев. Нет, ну не подло ли с его стороны нарушить все законы и справедливости и истории. Мне же точно известно, что «Пасынки вселенной» будут написаны только в шестидесятых годах, а здесь вот черным по белому описаны приключения моего Хью Хойланда.

Не знаю, долго бы я еще ходил по комнате, гневно размахивая журналом, если бы не тактичная Аня, которая робко поинтересовалась причиной моего негодования. Бросив проклятый «Science Fiction» на пол, я открыл ей причину своей печали. – Да вот, Хайнлайн оказывается, уже создал мой роман. Теперь я боюсь передирать другие его книги, а вдруг он их тоже напишет раньше.

– Не напишет, вот смотри, – успокоила меня девушка и достала из черной кожаной папки сверхсекретное донесение. – Фашистские агенты, скорее всего, итальянцы, устроили диверсию в научно-исследовательской лаборатории ВМФ в Филадельфии. При взрыве в числе прочих погибли Хайнлайн и Азимов.

– Сволочи итальяшки, – возопил я, снова что-то швыряя на пол. – Такие таланты загубили. Да ведь они уже практически согласились переехать после войны в СССР, где им обещали все условия для творчества. И кто теперь вместо них напишет все их шедевры? – Вопрос был риторическим, придется мне напрягать память и писать хотя бы сюжеты в общих чертах.

Чтобы отвлечь меня от очередного горюшка, Аня дипломатично перевела разговор на нейтральную тему. – Ты вчера по телефону говорил, что твои вещи привезли, и кольчуга наконец то вернулась. Покажешь?

Против ее ожидания, я только еще сильнее расстроился. – Понимаешь Анюшка, с ней такая неприятность вышла. Не знаю что за сволочи так с ней обращались, но… В общем туда вода попала, и часть колец заржавела.

– Много? – огорченно ахнула Аня, сочувственно погладив меня по руке.

– Да нет, не очень, всего процентов десять. Но вид у нее теперь испорчен. Пойдем, покажу мою ржавую железяку.

Ух ты, какая красота, – еле слышно выдохнула Аня, увидев разложенную на столе стальную страдалицу, которую пытался чистить Авдеев. Мой ординарец старательно орудовал железной щеткой, но если его труд не механизировать, то он и за неделю не справится. Однако большинство колечек оставались блестящими и гладкими, и были способны радовать взор даже закоренелых пацифистов.

– А вот так посмотри, – с гордостью произнес я, и повернул кольчужку к лампе, так что она засияла тысячами бликов.

– Ууууух, – только и смогла ответить восхищенная девушка. – Тоже хочу себе такую.

Ага, проняло Жмыхову. А теперь мы ее вот так потрясем, в смысле кольчугу, а не Аню, чтобы волны света забегали по ней во все стороны. Нет, все-таки ничего более красивого человечество пока не изобрело. Одно никелированное колечко блестит на свету не хуже драгоценного камня, а когда их тысячи и они собраны ровными рядками, то зрелище получается неописуемое.

Вдоволь наохавшись и навосхищавшись, Аня с комсомольской прямотой перешла к конструктивной критике.

– Мне конечно понравилось, однако данное изделие сделано исторически неверно: Все кольца, кроме воротника, не плющенные. Ну это еще ладно, в раннем средневековье таких было больше половины. А вот то, что колечки не склепаны, это совершенно недопустимо.

– Так это же не для защиты от боевого оружия, – возмутился я. – Для исторических реконструкций сведенка вполне подходит. Да и в городской квартире стучать молотком все вечера и выходные нельзя, соседи с ума сойдут. Так что она очень даже сойдет. Ладно Ань, не будем спорить, пойдем чай попьем.

К чаю Аня притащила колбасы из своего наркомовского доппайка. Правда, мороженую, но пока грелся чайник, она ее быстренько пожарила. Меня удивляет, как в этом мире люди умеют так жарить на обычной сковородке, что ничего не пригорает. Увы, но у нас это умение, похоже, безвозвратно утеряно, о чем я ей тут же тихонько и признался.

– Ага, я в курсе, что там у вас, – также шепотом ответила Аня, – урановые сковородки с тефлоновым покрытием. И жарят они не только без масла, но и без огня.

Позвав всех к столу, работница дипломатического ведомства начала светскую беседу, ни о чем меня больше не спрашивая, чтобы ненароком опять не расстроить. – Ребята, слушайте новость. Встретила вчера однокашников с литфака, и они рассказали, что Долматовский, считавшийся погибшим, вышел из окружения.

– Это такой известный поэт, – пояснил мне Алексей. – Он написал много стихов и песен. Вот кстати, например песню для фильма «Сердца четырех», который мы смотрели. Ну где сестры друг у друга женихов, гм… – Потупившись под укоризненным Аниным взглядом, Леонов скомкано закончил мысль. – Хорошо, что он выжил.

– Можно подумать, я такой темный, что не знаю знаменитых поэтов. Да мне даже известно, где Долматовский воевал, вот слушайте, – и я начал вкратце рассказывать о тех далеких событиях. Впрочем нет, вовсе не далеких. Для моих собеседников это произошло всего лишь четыре месяца назад. – Бои под Уманью были тяжелейшими. Боеприпасов не было. Когда шестая армия пыталась прорваться из окружения, у них было около десятка танков, но без снарядов. Тогда командование решило добавить к ним все имевшиеся тракторы, а их было около сотни, и ночью пустить на гитлеровцев. Те, услышав рев моторов и лязг гусениц, сначала в панике разбежались.

– Точно, – подтвердил Леонов. – Вся наша рота до сих пор байки рассказывает, как одним трактором, замаскированным под танк, немцев до уср…, ой, в общем, до смерти напугали. А тут их сотня. Эффект должно быть, был потрясающим.

– Да, вот только тракторы едут медленно, а светает в начале августа рано. Когда фрицы увидели, что их провели, они напали на растянувшуюся колонну, и разгромили ее. На следующую ночь штаб армии еще раз организовал прорыв, и снова безрезультатно. Еще две недели наши бойцы скрывались в лесах и отбивались от немцев, но без припасов и патронов постепенно все погибли или попали в плен. Выйти из окружения смогли только тысяч десять или двенадцать бойцов. Самую большую группу вывел полковник, э… с такой хищной фамилией, ну как же его, а Ласкин.

– Это же ласковая фамилия, а никакая не хищная, – недоверчиво возразила Наташа, решившая, что ее разыгрывают.

– Да что ты, ласка очень опасный зверек, – просветил ее Паша. – Сам маленький, а не боится на большую дичь нападать – птиц, кротов, белок.

Вспомнив о героическом полковнике, я задумался. А ведь в том сорок третьем году Ласкин, уже будучи генералом, лично принял капитуляцию фельдмаршала Паулюса, и взял его в плен. Возможно, и здесь ему предстоит сделать тоже самое, только не в Сталинграде, а где-нибудь в Германии. Правда, с белками, вернее с Белкиным, ему крупно не повезло.

Поднявшись, я поманил за собой Аню, пообещав остальным, что вернусь через минуту.

– А потом он стал маршалом?

– Мог бы стать, но встретился ему на пути фронтовой особист Белкин. Жадный до наград и не отягощенный совестью. Ласкин отказал ему в ордене, за что вскоре и поплатился. Его арестовали и надолго заточили в тюрьму. Правда, Белкина в конце концов самого посадили, а Ласкина, соответственно, выпустили. Но бывшему особисту можно сказать повезло. Вскоре умер Сталин, и Белкин вышел на свободу. Правда такой вот кляузник был не нужен даже Хрущеву, и его лишили генеральского звания. Однако, надо отдать Белкину должное. Изгнанный с позором из армии, он начал новую жизнь, устроившись на завод обычным рабочим. Видимо там ему удалось найти свое призвание, так как даже когда Белкину вернули звание, правда не генерал-лейтенанта, а лишь полковника, он не ушел на заслуженный отдых, а до восьмидесяти лет работал слесарем, создавая и испытывая новые автомобили.

– Грустная история. Кстати, могу поспорить, что Белкина реабилитировали уже при Брежневе. Каждый раз при смене правителя происходит пересмотр дел «жертв прежнего режима».

– Этого я не помню. Ну в общем, Ласкина надо продвигать, а Белкина наоборот, оправить в тыл. Куликов где то шляется, как обычно, а ты в Кремле каждый день бываешь, так что похлопочи.

– Второй пункт уже выполнен. Да не смотри так удивленно, просто Молотов просил усилить разведдеятельность в Китае, а Белкин уже работал нашими резидентом на востоке – то в Синьцзяне, то в Урянхае. (* Аня привела устаревшее название Тувы. Историк, что с нее возьмешь).

Без нас компания не скучала. Будучи на службе, пить водку с утра пораньше никто не собирался, но и без того веселье не утихало. Все трое моих охранников пели «По долинам и по взгорьям», размахивая в такт пистолетами, и едва не стреляя в потолок. Бедненькие, скучно им, вот и развлекаются, как могут.

У меня в памяти что-то всколыхнулось, и я поднял руку, призывая к вниманию. – Аня, пометь себе. Кажется, под Ленинградом недавно взяли в плен немецкого генерала Даниэлса, так?

– Верно, два дня назад сообщали в сводках, – подтвердил Леонов, – а вчера напечатали фотографию в газетах. Правда, генеральской формы у фон Дэниэльса еще нет, он просто не успел пошить. Я так понял, после осенних поражений Гитлер решил старых генералов сместить, а на их место назначить новых, вот в том числе и этого, новоиспеченного.

Значит, фон Дэниэльс. Да, вроде бы тот самый. Пока мысль еще держалась в голове, я схватил Аню за руку, и снова потащил в кабинет.

– Ну, что ты вспомнил?

– Надо этому генералу с Долматовским встречу устроить и заснять ее на кинокамеру.

– А они что, знакомы?

– Когда Долматовский был в плену, этот фон барон собрал наших командиров и уговаривал их перейти на сторону фашистов, обещая скорую победу. Вот наш поэт ему это и напомнит, гы гы. А вспомнил я, потому что Долматовский с другими командирами пел эту песню немцам, когда те пытались их агитировать. По крайней мере, так в мемуарах написано.

Аня кивнула, но мысли ее кажется, были далеки от пропаганды и боевых действий. – Интересно, – задумчиво произнесла она, – что все подумали о том, что мы так зачастили оставаться наедине?

– Да пусть себе думают, что хотим то и делаем, – раздраженно махнул я рукой, и наклонился к ней, ласково поправив челку. Давно хотел так сделать, но почему-то стеснялся, да и перед Зоей было немного совестно. А чего стесняться своих чувств, я же хотел чистой искренней любви, а это она похоже и есть, причем взаимная.

Аня все поняла без слов, и закрыла глаза, замерев от счастья. Только пушистые ресницы слегка подрагивали, и губы слегка приоткрылись, дожидаясь самого главного момента в жизни – первого поцелуя.

Положив руки ей на плечи, я секунду помедлил, за что тут же обругал себя. Чего ждать, вот же она, моя судьба. Голова отчего-то закружилась – наверно от запаха нежной кожи, юности, весны, хотя на дворе вроде бы зима, и конечно любви. Очень бережно, как будто передо мной хрупкий цветок, я поцеловал Аню, и подавив желание продлить чудесное мгновение, тут же отстранился, испугавшись, что ей не понравится. Все-таки она еще нецелованная и невинная девочка, мало ли, вдруг засмущается. Что до меня, то мне не просто понравилось, могу даже сказать, что подобных ощущений я еще не испытывал. Один поцелуй, а эмоций больше, чем за десять лет жизни, надо же. Возможно, в юности было также, но с тех пор прошло столько лет, и воспоминания о первой любви потускнели.

Длинные ресницы снова всколыхнулись, и вскинув голову, Аня посмотрела на меня своими изумрудными глазами, счастливо улыбаясь. Говорить не хотелось, да и нет таких емких слов, способных выразить тот сумбур, что творился у меня в голове. Только глаза могут разговаривать на языке любви, а еще улыбки, нежное пожатие рук и прикосновение к волосам любимой девушки. Невербальное общение… тьфу ты, могу я хотя бы на минуту забыть свои псевдонаучные термины.

То, что мы вернулись, нежно держась за ручки, и слегка перемазанные помадой, никто и не заметил. Все продолжали увлеченно петь, на этот раз «Пуговку» Долматовского, да еще усердно изображали ее в лицах. Наташа играла роль бдительного пионера, Авдеев был диверсантом, а Леонов, естественно, пограничником. Я слов не знал, но Аня тут же подключилась к хору, который на разные голоса и немного не в лад распевал песню:

Четыре дня искали, четыре дня скакали

Бойцы по всем дорогам, забыв еду и сон,

В дороге повстречали чужого незнакомца,

И сразу окружили его со всех сторон.

А пуговки-то нету от левого кармана

А сшиты не по-нашему короткие штаны,

А в глубине кармана – патроны от нагана

И карта укреплений с советской стороны.

Вот так шпион был пойман у самой у границы.

Никто на нашу землю не ступит, не пройдет.

В Алешкиной коллекции та пуговка хранится,

За маленькую пуговку – ему большой почет!

– Какие планы на сегодня? – на правах невесты и «посвященцы» поинтересовалась Аня, когда пение закончилось.

– Сейчас в нашу дивизию поедим, а то там дел накопилось тьма, а комбата нет.

– Как нет, – удивленно вскинула брови Аня. – Иванов же дней пять назад сюда заезжал, и говорил, что в батальоне все в порядке.

– А, ну я же тебе не сказал. Комбата направили на курсы «Выстрел» в Солнечногорск, повышать квалификацию. И эта тягомотина, к сожалению, продлится полгода.

– Это в лучшем случае, – огорченно уточнил Леонов. – Учитывая рекомендацию генерала Масленникова, который Иванову отличнейшую характеристику дал, его потом наверняка оставят учиться на комполка. Так что до конца войны он не вернется.

– Вот дела, – задумчиво протянула Аня, переживая за мое подразделение как за родное. – А кто же теперь командует вашим батальоном, его заместитель?

– Вот в том то и дело, Ань! Замов у комбата фактически не было, и теперь всем заправляет начштаба лейтенант Климов, так что считай никто. Он хотя формально и кадровый командир, аж год в военном училище отучился, но еще зеленый юнец.

– Получше никого не могли найти?

– Эх Аня, ты же сама на фронте была. Видела где-нибудь полную комплектность кадров? Да еще дивизию грабят все кому не лень. Наш дивизионный особист весточку мне передал, просит меня пособить. Представь себе, двух лучших снайперов дивизии – Николаева в нашем полку и Охлопкова в 234-м демобилизуют.

– За что, если они лучшие?

Я пожал плечами. – Вышел какой-то указ, чтобы представителей малочисленных народов в армию не брали. Но они же якуты, и к малочисленным не относятся. Да еще Семенова, нашего ротного коновода хотят забрать. Говорят, создали еще несколько казачьих дивизий, вот и ищут для них донцов. Но и это не все. Командование начало формировать литовскую дивизию, и в нее набирают отовсюду, кого только найдут. У нас в 179-й с начала войны состав практически полностью сменился, но еще осталось немного жителей Литвы, в основном, конечно евреи. Например, Абрамавичюс из политуправления, еще некоторые. Если не вмешаться, их скоро всех заберут.

Вообще, надо заметить, что хотя у многих фронтовиков сложилось предубеждение, что на передовой евреев не бывает, но это далеко не так. Просто среди них очень высокий процент образованных людей, которых и назначают на тыловые должности. А в литовской дивизии представителей этой национальности было не меньше четверти личного состава, причем именно в боевых частях. Я в свое время собирал всевозможную информацию по дивизии своего деда, поэтому и в курсе этих нюансов.

Убедившись, что Аня вникла в проблемы, и прочувствовала их, я продолжал грузить ее дальше. – Это еще не все. Пока мы глубоком тылу, нас снабжают из рук вон плохо, а ведь не сегодня-завтра, дивизию на фронт пошлют. Например, Водянов, это наш начальник ПФС полка (* ПФС – продовольственно фуражное снабжение) жаловался, что сухпайки выдали просроченные, да и то недостаточно. Да и много чего еще не хватает. Дошло до того, что бойцы ходят по домам и выпрашивают белые простыни и скатерти на маскхалаты. Наши особисты в курсе, что я порученец Меркулова, вот и просили посодействовать.

– Так значит, ты имеешь право не только браки заключать, – притворно удивилась Наташа, – но еще и полезные дела делать? – Вот ведь язва, припомню ей когда-нибудь.

– Единственно, чего у нас хватает, – продолжал я, игнорируя Ландышевские подколки – это оружие, но и тут большая загвоздка. Тыловые крысы требуют учитывать все немецкое оружие, иначе его если и не отберут у дивизии, то по крайней мере боеприпасами снабжать не станут. Только представь, сначала заполнять горы бумажек с формулярами и описями, а потом еще и отчитываться за сломанное и утерянное оружие. А как его чинить, если запчасти никто не даст? В принципе, понять штабных интендантов можно, мы же не партизаны, а регулярная армия. Так что попытаюсь попробовать договориться пятьдесят на пятьдесят – ну, половину трофеев учесть, а половину нет.

– Ну да, попытайся попробовать попытаться, – передразнила Наташа. – Аня, а ты чейный порученец, Молотова или Берии?

– Обоих, – слегка приврала Жмыхова, и даже достала какую-то бумагу из планшета. – И если надо, распишу тебя с Куликовым. Он к тебе очень даже неравнодушен.

Ландышева в ужасе распахнула глаза, и сначала не знала, что возразить. – Так он же, он же женат.

– Ничего страшного, разведем. Товарищ Берия весьма демократично относится к маленьким слабостям подчиненных. – Вдохновенно фантазируя, Аня одновременно с самым наивным видом хлопала ресницами. Огромные изумрудные глаза смотрели честно-честно, ну как тут не поверить.

Наташа действительно поверила, и растерянно замолчала, придвинув табурет поближе к Паше, ища у него защиты. То, что Берия лично выбирал для меня жену, она знала, и разделять Зоину участь ей совсем не хотелось.

– Когда отправляетесь? – как ни в чем не бывало, вернулась Аня к прежней теме.

– Мы еще вчера собирались поехать, но случилась закавыка с нашей машиной.

– Авария?

– Да нет, просто кое-кто, – я выразительно посмотрел на Павла, – не только умудрился найти зимой огромную лужу, но еще и решил форсировать водную преграду на полной скорости.

– А что умудрился, – заворчал Авдеев, – где-то трубу прорвало, вот лужа и натекла.

– Так что, ваша эмка утонула в луже?

– Да нет, всего-навсего вода залила карбюратор и попала в цилиндры. Ну и понятно, что потом поршень попытался эту воду сжать, а аш-два-о, как известно, вещество практически несжимаемое. Поэтому сжаться пришлось штоку в цилиндре, и в результате машину отправили на капремонт.

Не желая сдаваться, Павел выдвинул контраргумент. – Зато нам теперь дали ЗИС-101. Практически правительственный лимузин.

Ландышева тут же саркастически хмыкнула, заставив нас потупиться, но так как Аня была не в курсе, Наташа ей пояснила. – Эти вот джентльмены не придумали ничего лучше, как послать в гараж за автомобилем бедную девушку.

Ну а что тут поделаешь, если нам срочно нужно было на завод ехать, а Ландышева все равно оставалась охранять квартиру. Ей делов то было выбрать машину, и отогнать ее в гараж госбезопасности, где тамошние механики за ней присмотрят. Вернулась Наташа вечером не сильно уставшая, а вот руки у нее были подозрительно измазаны чем-то черным, и она потом долго их отмывала горячей водой на кухне.

Неловкую паузу прервал телефонный звонок. Нам сообщили, что ЗИС-6 с отделением охраны ждет во дворе, и можно выезжать. Быстренько собравшись, мы гурьбой высыпали из квартиры но, выйдя из подъезда, тут же замерли на месте. «Правительственный лимузин», в котором нам предстояло путешествовать, оказался желтым, как цыпленок.

– Так это выходит, ты нам машину из таксопарка взяла, – вполголоса зашипел Леонов, обвиняющее показывая на желтое чудо.

– По крайней мере, я выбрала не Эмку, а самый лучший автомобиль. На таких даже наркомы ездят.

Да уж, на таких они точно не ездят. Хотя и так сойдет, нам же на ней не на фронт ехать. Да и на фоне снега желтый цвет менее заметен, чем черный. Кстати, есть еще один большой плюс. В черном ЗИС-6 разъезжают генералы, и для вражеских шпионов они цель номер один. А таксомотор никого особо не заинтересует, так что Ландышева поступила очень даже правильно.

Когда мы обошли это чудо вокруг, то поняли, чем это Наталья вчера вымазалась. На капоте был намалеван маленький аккуратный значок радиации. Делая его эскиз, я без задней мысли оставлял рисунок на видном месте, не считая секретным, и мстительная Наташа этим воспользовалась. Ну да ладно, до создания ядреной бомбы еще далеко, и желто-черный трилистник ни у кого никаких ассоциаций не вызовет.

– И что это означает? – осуждающе спросил свою подругу Авдеев, ткнув пальцем в капот.

– Это тактический значок одного отряда особого назначения, – вдохновенно соврал я. Надо же сделать вид, что никакого секрета я не выдал. – Он сейчас никем не используется, так что можно его занять.

– Все верно, – подтвердила Наташа. – И этот знак говорит об особой опасности его обладателей. Вот в природе желто-черная окраска есть у пчел, ос, некоторых змей, тигров. – А логика у девушки работает, сразу ухватила всю суть.

– Это нам подходит, – согласился Леонов. – Для немцев мы очень даже опасные, не меньше, чем осназ.

Долго стоять на морозе не хотелось, да и мотор мог остыть, поэтому мы поспешили забраться в машину. Девушки помахали нам на прощанье, и Леонов рванул вперед, так что грузовик еле за нами поспевал. Впервые оказавшись за рулем элитной машины, Алексей был от нее в полнейшем восторге, и готов был врубить третью передачу и мчаться на полной скорости. Если бы не преграждавшие улицы баррикады, которые только недавно начали разбирать, он бы так и сделал. Ну вот, накаркал. На Варшавском шоссе никаких препятствий движению не было, и Леонов разогнался километров до пятидесяти, не обращая внимания на отставший грузовик. Зря он так мчится. Ну хотя бы сначала прочувствовал габариты машины, она же шире эмки и на метр длиннее. То, что на дороге попадается снег, а шины у нас не шипованные, его тоже не очень смущает. Верно говорят, какой же русский не любит быстрой езды. В восторге от новой игрушки и переполнявших его чувств, Алексей запел очередную песню, и естественно, на все ту же диверсионную тематику:

В глухую ночь, в холодный мрак

Посланцем белых банд

Переходил границу враг -

Шпион и диверсант.

Он полз ужом на животе,

Он раздвигал кусты,

Он шел на ощупь в темноте

И обошел посты.

Впрочем, как только мы выехали за город, восторги поутихли. Местами дорогу перекрывали снежные заносы, и там где эмка сравнительно легко могла пройти, наша сто первая буксовала. Хорошо, что ехать было недалеко, и уже минут через сорок показались пригороды Подольска. Несмотря на морозец, тут было очень оживленно. Отцы командиры не давали бойцам и курсантам, расквартированным в городе, отсиживаться по теплым казармам, а организовывали им полевые учения. Одни бегали на лыжах, другие пытались утрамбовать из снега пуленепробиваемый бруствер, третьи занимались более интеллектуальным занятием – исследованием траекторий полета пули. Для этого вдоль дороги тянулись колья разной высоты, на которые было натянуто несколько веревок, одна под другой, имитирующих траектории для разных установок прицела. Группка красноармейцев шла вдоль этого самодельного макета, и проверяла на наглядном примере, как выбор точки прицеливания влияет на попадание в цель.

На въезде в Подольск нас остановили для проверки документов, причем в отличие от прошлого визита, проверяли очень тщательно, изучая буквально каждую строчку удостоверения. Прикинув, что на энкавэдэшников сопровождения уйдет не меньше десяти минут, мы решили их не ждать, тем более что впереди нас поджидает еще один пост перед мостом. Да и что может случиться в тыловом городе, полном войск? Здесь находятся два военных училища, в которых обучается несколько тысяч курсантов; штук тридцать госпиталей; части нашей родной дивизии; какой-то запасной полк, куда постоянно прибывает пополнение; и вдобавок разные ускоренные курсы пулеметчиков, саперов, еще кого-то. Плюс к этому охрана железной дороги и многочисленных оборонных предприятий, которые в этой истории никуда не эвакуировались.

Поэтому мы с чистой совестью бросили охрану и покатили вперед, однако не успел наш желтый авто доехать до речки, как возникло новое препятствие. Одинокий всадник в красной энкавэдэшнлй фуражке, спокойно стоявший на обочине, при нашем приближении поднял руку, требуя остановиться. Когда мы сбавив ход, подъехали ближе, он дернул правый повод и, встав поперек дороги, преградил нам путь.

Мгновенно среагировав, Алексей остановил машину и распахнул дверцу, одновременно доставая автомат. Пашка тоже извлек пистолет и нацелил его на подозрительную личность поверх двери.

Устало посмотрев на нас сонными глазами, энкавэдэшник вяло взмахнул рукой в сторону виска, изобразив приветствие, и официально представился. – Старший оперативный уполномоченный особого отдела по Подольскому гарнизону капитан НКВД Колодин. – И примирительным тоном добавил, – попрошу предъявить документы.

Не опуская оружия, и настороженно озираясь вокруг, мы вышли из машины и, пойдя ближе, показали удостоверения. Армейские, разумеется. Когда понадобится, тогда и заявим, что мы из госбезопасности. А пока светится незачем, ведь мы находимся в том же городе, где расположен наш полк. Ну а что на машине катаемся, так это же не лимузин, а всего лишь реквизированное такси, да и командировочное предписание у меня имеется самое настоящее.

Наклонившись с седла, капитан внимательно прочел наши корочки, и никаких попыток арестовать нас не предпринимал. А смелый этот Колодин. Ведь не зря же вышел приказ о том, чтобы особисты в одиночку не расхаживали. Если оперуполномоченный человек честный и порядочный, то воры, уклонисты, растратчики и прочая шушера его сильно невзлюбят. Ну а если он, что бывает нередко, мерзавец, то охрана ему нужна вдвойне. Однако этот спокойно разгуливает без охраны.

– Товарищ Соколов, – наконец обратился он ко мне, – с вами хочет побеседовать руководство. Прошу вас проследовать за мной, разумеется, вместе с вашей охраной. Это недалеко, метрах в трехстах отсюда. Надолго вас не задержат.

Какое такое руководство, да еще на окраине маленького города? Может шпион? Да нет, на немца Колодин совершенно не похож. Снаряжение и знаки различия правильные, все чин по чину. А то немцы хоть и аккуратисты, но постоянно на какой-нибудь мелочи попадаются. То начинают платить за проезд в трамвае, то четыре кубика в петлицах нацепят, чего даже Мушкин, которого мы в госпитале арестовали, не сделал бы. А откуда он узнал о моем приезде? Ждет уже явно давно – весь замерз, несмотря на теплую одежду, и у лошади ноздри уже обледенели.

Но вроде бы опасаться нечего, он же только один, хотя как-то уж все это подозрительно. Я бросил взгляд на ребят, но Алексей с Павлом смотрели не на капитана, а на его лошадь. Какой все же я ненаблюдательный, особиста рассматривал, а на его транспортное средство внимания не обратил, и как оказалось, зря. Хотя уздечка у лошадки была абсолютно новая и можно сказать щегольская, но вот о самой коняге этого сказать было нельзя. Обычная рабочая лошадка беспородной пегой масти, да и подкована в круг, то есть совсем недавно таскала телегу или сани. Наверняка под седлом оказалась впервые за свою долгую лошадиную жизнь лишь на войне. Дать такую захудалую лошаденку заезжему энкавэдэшнику вполне могут, но для своего постоянного особиста нашли бы что-нибудь получше. Сейчас, конечно, война идет, но Подольск все-таки в тылу, и фронтовой неразберихи тут нет. Если говорить привычными терминами, это все равно, как если бы начальнику госбезопасности города выделили Запорожец или мусоровозку. Не то, чтобы я разбирался во всех нюансах иппологии, но пока жил здесь, кое-что усвоил. А все-таки жаль, что в наше время не учат ездить на лошадях, общение с живой природой идет только на пользу.

Пока я размышлял о недостатках современного образования, Авдеев вскинул автомат, нацелив его на предполагаемого диверсанта. Леонов тоже ворон не считал, и неожиданно проскользнув под брюхом лошади, завладел револьвером вероятного противника.

К нашим метаниям особист отнесся совершенно спокойно, и хотя его держали под прицелом с трех сторон, он и вида не подал, что чем-то огорчен.

– С вами действительно хотят поговорить, – мягко повторил Колодин. – Руководство.

– Кто конкретно?

Отпираться капитан не стал и, пожав плечами, признался. – Там вас ждет член Политбюро.

Авантюрная жилка во мне снова проснулась, и я решительно скомандовал. – Идемте, посмотрим, что тут за политбюро заседает.

За руль я уселся сам, а Леонов с ППШ наперевес шел за особистом, тихонько трусившим на своей лошаденке. Не думаю, что это пегое чудо сможет скакать галопом, а если вдруг Колодин и попробует удрать, то попасть в такую большую мишень, как лошадь, легче, чем в человека. Вскоре провожатый указал нам на цель нашего путешествия. – Вон в том белом доме.

Никакой охраны у дома не было, если не считать водителя, копавшегося под капотом сто первого ЗИСа, на этот раз черного. Быстро осмотревшись, мы составили план действий. Я остался в машине, Алексей сторожил энкавэдэшника, а Пашка открыл дверь и, пригнувшись, скрылся в темноте. Обратно он вышел, пятясь спиной вперед, а пистолет уже был в кобуре.

– Это и в самом деле он, – растерянно сообщил ординарец, уже настроившийся на битву с диверсантами. – Не соврал особист.

– С охраной?

– Да нет, один.

Ну, тогда опасаться мне нечего. Не станет же какой-нибудь старичок лично убивать меня, да и вряд ли он справится в поединке с опытным пейнтболистом. Почему бы и в самом деле не поговорить.

– Ждите здесь, – бросил я телохранителям и, не выпуская на всякий случай оружия, вошел внутрь.

* * *

Зеленоглазая

Проводив Сашу, я села в свою машину и отправилась в Кремль. Новая работа нравилась мне все больше и больше, тем более что темы для исследований я могла выбирать вполне самостоятельно. Распорядок работы мне тоже никто не навязывал, и авралы не устраивал. Чего еще надо для счастья ученого?

Так, сначала разберем почту и посмотрим, что нам сегодня пришло. Ага, вот очень интересная новость – Немецкое консульство в Дакаре организовало просмотр фильмов местному населению. Тематика, как и следовало ожидать, весьма односторонняя: «Крещение огнем», «Кампания в Польше», «Победа на западе». Все картины как бы документальные, и рассказывают о победах фашистов в Европе. Понятно, подоплека тут вполне очевидная – скоро даккарцам ждать гостей.

Хорошо, новости почитала, и можно достать мою любимую папочку. Тема увлекательнейшая, я даже название для нее красивое придумала: «Энергетическая безопасность страны». В Сашиных записях очень много говорилось о добыче нефти в разных странах, нефтезависмости и скачках цен. Я даже заподозрила, что Андреев работал в нефтяной компании, уж очень много он знает по этой тематике. Впрочем, попаданец мои подозрения решительно отверг. Один раз, правда, он собирался устроиться в Лукойл, но чего-то не вышло. Кстати, потом я глянула в словаре, и оказалось, что «Look Oil» переводится с английского как «Смотри, нефть!». Чудное название, право слово. Ну так вот, как Саша утверждает, последние сорок лет вся политика так или иначе крутится вокруг энергоносителей и путях их транспортировки. Поэтому тот, кто интересуется международным положением и историей, волей-неволей все узнает об углеводородах.

Самым лучшим энергоносителем является природный газ, так как его очень удобно транспортировать по трубам. А основным поставщиком газа в Западную Европу в будущем станет Норвегия, которая нас и так уже очень интересует. Второе место по поставкам в 21-м веке занимала Россия, ну а третье Алжир. Эти страны поставляли, в смысле, будут поставлять, три четверти всего газа, потребляемого в ЕС. Очевидно, что для их общего блага им просто необходимо объединиться в газовый картель. И пусть тогда капиталисты попробуют напасть на нас или на наших союзников. Мы сразу же перекроем трубу и вынудим агрессоров отступить. Такой проект мне очень понравился – защищать страну не оружием, а торговлей. И расходов на оборону меньше, и прибыль будем получать. Но конечно, сначала надо заручиться поддержкой правительств этих стран, а еще лучше, поставить там своих людей.

Еще не знаю, включать ли социалистическое королевство Норвегию в состав СССР, или оставить ее просто нашим вечным союзником. Ну, там видно будет. С Алжиром полегче. Ввиду удаленности от наших границ, как сегодняшних, так и предполагаемых послевоенных, быть ему страной независимой. Вот какой госстрой мы там установим, пока сказать трудно. Вообще-то теория предполагает, что социализм следует строить лишь в промышленно развитых странах. Конечно, гигантские скачки из феодализма прямо в коммунизм возможны, но очень уж они дорого обходятся, причем дорого во всех смыслах. Так что повального социализирования разных там африканских и азиатских стран нам следует старательно избегать. Для тех, у кого найдутся природные ресурсы, можно и исключение сделать, ведь они сами себя будут финансировать. Но это не обязательно. В принципе, насколько левым будет правительство в нефтеносных и газоносных странах, дело десятое, лишь бы они были нам верны. Понимаю, это звучит странно, однако зная судьбу большинства соцстран, начинаешь относиться к ним с недоверием. Но это мы обсудим чуть позже, а пока вернемся к газу, а вернее, к тем участком суши, ну и моря конечно, откуда он берется.

Итак, Алжир. Пока идет война, наши союзнички терпят национальное движение в Африке, но лишь до определенного момента. Когда он наступит, совершенно ясно и без послезнания. В прежней истории колониалисты начали повальные аресты оппозиционеров весной сорок пятого, а 8 мая, сразу после подписания предварительной капитуляции Германией, начали бойню. Возмущенные тем, что им не дали свободу, алжирцы массово восставали, но неорганизованные повстанцы ничего не могли сделать против регулярной армии и авиации. Совершенно неподготовленное стихийное выступление батраков и хаммасов не имело ни малейших шансов на успех. За считанные дни было убито не меньше сорока тысяч человек, и конечно, большинство из них не имело никакого отношения к повстанцам. Целые поселки алжирцев были вырезаны лишь по простому подозрению. Однако, такой финал вовсе не предрешен. Если национальное движение чуть-чуть организовать, то дело пойдет на лад. Так что алжирцы это наши потенциальные союзники.

Теперь Норвегия. Страна потенциально богатая, правда, есть одна закавыка. Все ее богатство лежит на дне моря, и добывать его оттуда очень дорого. Рентабельной продажа подводного газа стала лишь после нефтяного кризиса семидесятых, когда арабы ввели нефтяное эмбарго. Но мы, конечно, так долго ждать не собираемся, и постараемся ускорить естественный процесс, хе-хе. Ведь и в самом деле природные ресурсы следует беречь и добывать их не варварским способом, и а рачительно и экономно, к тому же сберегая экологию. Так что предложение за спросом поспевать не будет. А если капиталисты хотят потреблять нефти больше, чем мы успеваем добывать, то это их проблема. Вот только прежде следует разобраться с Персидским заливом, а этот вопрос архисложный и труднопрогнозируемый. Например, что следует делать с Курдистаном? Вот к слову, в том мире вышла некрасивая история, когда Сталин войска из Ирана вывел, а обещанные концессии от иранцев не получил. Если знать точно, что и здесь такая же ерунда случится, то нужно требовать от шаха дать независимость Мехабадской республике курдов. Ну а вдруг потом Иран станет просоветским? Тогда, выходит, мы сами себе навредим. Ну да ладно, выкрутимся. Мы и месторождения получим, и нефтяной кризис устроим как можно раньше.

А вот тут вырисовывается еще одна замечательная перспектива. Во время кризиса все стремится к распаду, будь то транснациональная корпорация, большая страна или объединение стран. Корпорациям легче, они просто продают часть своих предприятий, особенно те, что приносят мало доходов, и ждут лучших времен. Но вот распад страны дело не такое простое. С одной стороны, отдельные регионы стремятся отделиться, чтобы не делить свои доходы с бедными провинциями, и в этом им помогают местные лидеры, жаждущие власти. Но с другой стороны, центральное правительство упорно этому сопротивляется.

Вот интересно, что произойдет в Америке, если годах эдак в шестидесятых поставки нефти неожиданно снизятся? Кризис начнется такой, что Великая Депрессия покажется процветанием. Нефтедобывающие штаты вполне могут решить, что пребывание в США является для них обузой. Особенно Техас – самый большой по территории, (* В 1941 году Аляска еще не являлась штатом), один из самых населенных и самых богатых, и заодно, самый гордый и выпендрежный. Там даже в двадцать первом веке носят шляпы, что для цивилизованного мира уже давно является дикостью. Техас стоит особняком среди всех штатов – он единственный был раньше независимой, всеми признанной страной. А в случае нефтяного кризиса техасцы вполне возможно захотят пуститься в свободное плаванье.

Кстати, Саша упоминал, что незадолго до его хм, путешествия, губернатор Техаса на полном серьезе заявлял о праве штата на отделение. (* Пока я это писал, последователи проигравшего Ромни затеяли клоунаду с выходом из США, и начали собирать подписи). Строго говоря, вопрос этот очень темный и запутанный. В конституции нет никакого запрета на выход субъектов из состава страны. Там говорится, что местные правительства могут принимать любые законы, не противоречащие федеральным. Правда, есть такая штука, как решение Верховного суда по делу «Техас против Уайта». Это конечно не закон, но прецедент в Америке, это краеугольный камень правосудия, и с юридической точки зрения штаты отделяться от страны права не имеют. Ну что же, тем лучше. Не захотят США добровольно отпустить Техас, пусть начинают вооруженную борьбу, а мы с Великобританией будем хм, «морально» поддерживать свободолюбивый народ прерий. Да, и почему же только их. Еще следует оказать юридическую помощь коренному населению страны. Как ни крути, но все до единого договора с индейцами правительство Штатов нарушило. Наш долг помочь бедным индоамериканцам. Да, и пометить себе, чтобы потом разработать стратегию борьбы афроамериканцев за свои права. А если заглянуть в двадцать первый век, когда Европу заполонят жители бывших колоний, то и учесть противостояние афроевропейцев с евроевропейцами. Тьфу ты, с этой политкорректностью, короче справедливую борьбу негров против бледнолицых.

Само собой, еще надо подумать, как не допустить создания международных альянсов, вроде ЕС и НАТО. Не то что бы Молотов и Сталин об этом не думают, но вдруг я какую-нибудь оригинальную идею, да подам. Как говориться, две головы хорошо, а… что еще за громовой стук? Да что же такое, на самом интересном месте прерывают полет фантазии.

Несколько минут я готовилась к приему посетителей, пряча бумаги по сейфам, а на нетерпеливый оклик, – Ну что вы там? – сердито буркнула. – Бумаги сжигаю. Инструкция у меня такая.

Наконец, собрав в кучу все листочки, до этого аккуратно разложенные по столу, и запихав их куда подальше, я открыла дверь и посмотрела, кто так настойчиво ко мне ломится. Обычный старший политрук, представившийся Лопатиным, хотя судя по внимательному взгляду, он мой коллега из ГУ ГБ. Там сотрудники часто для маскировки носят чужие петлицы, и в основном как раз политуправления.

Подозрительно потянув носом воздух, не горит ли чего, и придирчиво осмотрев мое удостоверение, он без лишних слов выдал мне другое, с новым званием младшего лейтенанта госбезопасности, а старое приказал лично сдать в отдел кадров. Внимательно проследил, как я расписалась в бланках, сверил подпись, ну и педант, а под занавес вручил пропуск в приемную Сталина. Вот бюрократия, ну почему же их делают одноразовыми? На прощанье таинственный политрук, да и Лопатин ли он на самом деле, заявил как бы между прочим, что меня вызывают «к самому» в тринадцать сорок.

Кто должен был явиться на совещание, кроме нас с Верховным конечно, и какие вопросы значатся в повестке дня, мне никто объяснить не соизволил. На всякий пожарный взяла несколько папок и карт, мало ли что спросят, и завалилась в приемную пораньше. Впрочем, Поскребышев меня пригласил сразу, и оказалось, что в кабинете Верховного уже собралась целая толпа.

По составу участников это было скорее расширенное заседание Комитета обороны, на которое еще пригласили военных из генштаба и руководство некоторых фронтов. Шапошников тоже присутствовал, хотя вид у него был явно нездоровый, зато Василевского нигде не было видно. Обсуждали в первую очередь «котлы», в которые угодили фашистские войска, и перспективы их скорейшей ликвидации. Курский котел уже удалось сжать до размеров города, но на этом продвижение остановились. Штурм каменных зданий, хотя и полуразрушенных, означал большие потери в людях и огромный расход боеприпасов. Кстати, военные пояснили, что как раз развалины оборонять легче, чем целые дома. В конце концов решили, что черт с ними, с паразитами. Пускай немцы сидят в Курске, пока не замерзнут.

Рядом с Демянском фашистов тоже потеснили, и теперь они прячутся в лесах практически без снабжения. Однако лезть к ним через заминированные буреломы пока рановато, тут тоже следует обождать. В Новгороде часть гарнизона уже сдалась, но оставшиеся фрицы к чему то готовятся, скорее всего, к прорыву в сторону Луги, и этого ни в коем случае допустить нельзя. В смысле, выпустить фашистов из города можно и нужно, но дальше они должны попасть в мешок. Тут главное не ошибиться с направлением прорыва и вовремя выставить заслоны.

Самой трудной задачей сейчас является удержать немецкую армию в огромном ленинградском котле, постепенно сжимая его и рассекая на части. Самое оптимальное направление для удара, (это не я решила, а маршалы) от Нарвы на юго-восток, вдоль западного берега реки Луга, и навстречу ему от города Сольцы. Если новое наступление окажется успешным, то в западной части котла окажутся сравнительно небольшие части противника, которые можно быстро уничтожить. Тогда восточнокотелцы окажутся больше чем в ста километрах от линии фронта, и в двух шагах от плена. Ну а если основные силы окруженцев вдруг попрут на запад, то мы начнем выполнять запасной план.

Судя по всему, перелом в войне уже намечается, уже есть случаи добровольной сдачи в плен целых батальонов еще до того, как у них закончились боеприпасы и продовольствие. Но большинство фашистов, конечно, пока упрямо держаться, надеясь на чудо в виде решительного удара своих войск. Надеются они напрасно. Насколько нам известно, прорывать внешнее кольцо окружения немцам просто нечем. Зато наши армии готовы продолжать наступать и дальше. Под данное мероприятие зарезервированы практически все пополнения и боеприпасы, имеющиеся в наличии. От успехов сражения в «Большом кольце», как его назвали журналисты, зависит весь ход войны, поэтому чтобы достичь успеха, резервы исчерпали до дна. Все боеприпасы, производимые военными заводами, сразу доставляются на фронт и немедленно выпускаются по врагу. Попытки накопить более-менее значительные запасы на будущее, сурово пресекались, таких генералов-хомяков Сталин нещадно критиковал.

– Вы даете передышку побитому противнику, – медленно, с расстановкой, чтобы дошло до всех, пояснял Сталин. – Этим вы его укрепляете и затрудняете в ближайшее время свое продвижение вперед. Это очень плохо. Давайте поскорее ваш план дальнейшего наступления с обозначением сроков продвижения. – В ответ на укоры хомяки бледнели, и обещали больше передышки врагу не давать. Надеюсь, так оно и будет. Пока противник не успел окопаться и прочно закрепиться, его надо гнать дальше. Чуть остановишься, и все, он зароется в землю, и тогда порывать оборону придется с большим трудом.

А вот послышалось странное слово – «Алькор». Что такое, почему я об этом ничего не знаю? Навострим уши, ага, теперь понятно. Когда Саша ввел новый обычай давать название операциям, это очень понравилась командованию, и оно раздало имена всем мало-мальски значимым планам. Планеты быстро закончились, и теперь перешли к звездам. Знать бы еще, где и когда этот таинственный Алькор будет проходить. Так, внимание, опять выступает Верховный.

– Как мне доложили, операцию лучше всего начинать через десять дней, максимум через две недели. Однако вы говорите, что резервов нет, и на все сил не хватает. Но вы поймите, товарищи, что другого такого большого шанса не будет. Поэтому вам надо – короткая пауза, – надо собрать достаточное количество сил.

– Четвертый воздушно-десантный корпус понес сравнительно небольшие потери, – сразу отозвался кто-то из генералов, – и за пару недель его можно подготовить к боевым действиям.

– Сто семьдесят девятая стрелковая сидит здесь в тылу, а она вполне боеспособна. К тому же у нее гаубичный полк оснащен трофейной артиллерией, снарядов к которой мы выделим с избытком. Ее, правда, хотели перебросить к Демянску, но там и без нее справятся.

Сразу посыпались предложения о соединениях, частях и подразделениях, плоть до батальонов, которые можно снять, перебросить, ускоренно доформировать. Потом также легко нашлись паровозы из резерва правительства. Нарком путей сообщения заверил, что он и члены политбюро, курирующие транспорт, лично контролируют выделение поездов для переброски войск. Пообещали также изыскать недостающее вооружение, запланированное количество боеприпасов и продовольствия.

Все это конечно, страшно интересно, но вот что на этом совещании делаю я, вот в чем вопрос. Слова мне не давали и ни о чем не спрашивали. Могли бы тогда просто вручить протокол и сэкономить мне кучу времени. Единственный плюс от моего сидения это то, что некоторые командующие, любящие крепко выражаться, теперь старались себя сдерживать. Даже Ворошилов, который и при Сталине не затруднял себя автоцензурой, теперь перешел с матерно-командного на обычный русский язык. Да, вот так надо с ними, построже. Вместо того, чтобы бросаться стандартными заученными фразами, пусть предварительно думают и тщательно формулируют свои предложения.

Ладно, пока обдумаю новый замечательный план – уже пора всерьез вести с пленными немцами агитработу. Мы уже захватили несколько генералов, а скоро их прибавится еще десяток-другой. Особенно радует, что партизаны поймали самого Зейдлица-Курцбаха, и самое приятное, Гитлер успел присвоить ему звание генерал-лейтенанта буквально за день до пленения. Вот нам и готовый глава будущего комитета «Свободная Германия». Жаль, что Саша больше ничего о его членах не помнит. Тогда, в той истории, немцы ждали коренного перелома в войне, чтобы запеть по-другому. А тут перелом похоже не за горами, и нужно ловить момент, поскорее вербуя добровольцев среди пленных. Вопрос только в том, как именно использовать фрицев, которые согласятся перейти на нашу сторону. А что, если действительно сформировать из немцев, настроенных против Гитлера, отдельный корпус. В прошлый раз до этого дело не дошло, и ограничились лишь небольшими отрядами, да и то буквально в последние дни войны. Но сейчас все может пойти по-другому. Вот только на какой фронт их послать? Против своих воевать они будут неохотно. Против румын? Ага, сейчас. Эти вояки будут служить тренировочным полигоном для нас. Идея, а что если экипировать фрицев теплой одеждой и натравить на Финляндию? Вот смеху то будет. Финны призвали Германию на помощь, чтобы захватить у нас Карелию и Ленинград, а теперь немцы сами будут изгонять оттуда финских захватчиков.

Понятно, что не я первая об этом подумала, но вряд ли кто-нибудь уже составлял подробные планы на этот счет. Не обращая внимания на нудные перечисления вагонов, боеприпасов и ватников, я тут же написала свои предложения и передала записку Сталину, слегка удивляясь своей наглости. Прочитав мое послание, Верховный в мою сторону не посмотрел, но довольно улыбнулся и протянул листок Берии. Тот тоже отчего-то заулыбался, и положил рацпредложение перед Шапошниковым. Борис Михайлович в свою очередь кивнул мне, и показал на часы, дескать, когда освобожусь, поговорим.

Подумать только, а ведь раньше генералов видела вблизи только один-единственный раз. Это случилось, еще когда нас впервые привезли на фронт. В тот день устроили показательный расстрел дезертира, и какой-то генерал по этому случаю выступал перед нами. А теперь вот сижу бок о бок с маршалами, и ничего, от обилия звезд на петлицах голова кругом не идет.

Едва закончились баталии по распределению немногочисленных резервов, сразу попросил слова Тимошенко. К моему удивлению, заговорил он не о боевых действиях, а витиевато и околичностями завел речь о моральном состоянии армии. Это было довольно странно, ведь после остановки вражеского наступления в октябре с боевым духом у нас стало все в порядке. Ну а после большого наступления никто и не сомневался, что война закончится уже в следующем году (* Такие же настроения царили в РИ после успешного наступления).

Но маршал нашел таки коварного внутреннего врага, подрывающего боеспособность Красной Армии, и им оказался не кто иной, как журналист Корнейчук, написавший пьесу «Фронт». В чем заключалась его вина, я сразу не поняла, так как Тимошенко к моему удивлению оказался поэтом, и вместо конкретных обвинений прибег к образам и метафорам. Пока я пыталась догадаться, что значит фраза «Эта пьеса вредит нам целыми веками», Семен Константинович добрался до конкретных предложений – «автора привлечь, виновных разобрать». Не удивлюсь, если комфронта специально прилетел в Москву, чтобы разобрать виновных, причем в самом буквальном смысле, по косточкам.

Верховный, слушавший гневную тираду без малейших признаков нетерпения, подержал в руке папку, переданную ему в качестве вещдока, и отбросил ее на стол.

– Сценарий пьесы я читал.

– Ну, и? – было прямо-таки написано на лица всех генералов, и даже на затылках стенографистов, сидевших к нам спиной.

– Написано политически грамотно, литературные достоинства также бесспорны, – отрезал Верховный, вогнав Тимошенко в ступор.

Маршал, не ожидавший такого возражения, даже на минуту онемел, но все-таки решил гнуть свою линию до конца. – Там же клеветническая пропаганда против нашей армии, – с возмущением поделился он своим виденьем данного произведения.

Однако главнокомандующий с этим не согласился. – Вы не правы, товарищ Тимошенко, – продолжал Сталин защищать «Фронт». – Вы думаете, Красная Армия идеальная, а она не идеальна, и все недостатки надо открыто признавать.

Воспользовавшись тем, что все сидели остолбенев, я схватила папочку, чтобы хоть одним глазком увидеть, о чем тут толкуют. Ай, как стыдно. Пока читала повести о будущем, не удосужилась заглядывать в прессу сегодняшнюю. Правильно говорил Остап Бендер, людей, не читающих газеты, надо морально расстреливать на месте. Эту пьесу печатали в газете, но я окромя сводок с фронта и зарубежных новостей ничем не интересовалась. Тимошенко оказался более бдительным, но тут он конечно, сильно промахнулся. Если пьесу печатают не где-нибудь, а в «Правде», то понятно, что публикация была согласована на самом высшем уровне. Не удивлюсь, если Сталин сам же и попросил ее написать. Как-то трудно представить, чтобы обычный военкор по своей инициативе вдруг затеял разгромную критику командования фронтами. Хотя маршалу эта простая мысль, похоже, в голову не приходила. Эх, это про таких как он Саша цитировал «Мне бы саблю и коня, да на линию огня, а дворцовые интриги, энто все не для меня» (* Леонид Филатов.).

Однако Верховный злиться на недогадливого маршала не стал, а воспользовался случаем, чтобы донести свою позицию до всех присутствующих. Убедившись, что все слушают внимательно, впрочем вряд ли могло быть по-другому, он начал лекцию. – Да товарищи, у нас есть генералы, которые плохо знают свое дело. Пьеса правильно отмечает недостатки Красной Армии, и было бы неправильно закрывать на них глаза. Нужно иметь мужество признать недостатки и принять меры к их ликвидации. Это единственный путь улучшения и усовершенствования Красной Армии. Поэтому пьеса будет иметь огромное воспитательное значение и для нашей армии и для ее комсостава.

Почти все присутствующие, конечно кроме нас, «знающих» были буквально в шоке. Чтобы не демаскироваться, я вместе с другими «знатоками» попыталась тоже изобразить на лице смесь недоумения и согласия.

– Так это что же, всю старую гвардию снять, – недоуменно вопросил Тимошенко, обводя нас растерянным взглядом, – а кого же тогда на наше место поставить? Выходит, надо возродить старый лозунг о том, что любая кухарка сможет командовать армиями. Вот вы голубушка, – обратился маршал ко мне, видимо полагая, что я здесь только для оказания первой медицинской помощи Шапошникову. – Вы можете объяснить, почему летом в Западном ОВО наши войска э… не смогли остановить фашистов.

К его удивлению я вскочила и бойко принялась докладывать. – К началу войны войска Западного особого военного округа были практически не готовы к боевым действиям. Начнем с самолетов. Авиационный парк округа сильно устаревший, причем и морально, и технически. Древние Чайки и Ишачки даже в исправном состоянии не могут угнаться за немецкими самолетами, а с изношенными двигателями так тем более. Правда, в округе имелось достаточное количество машин новых типов, но переобученных пилотов для них не было. Например, из двухсот сорока истребителей МИГ только четверть была обеспечена летчиками, а на двадцать новейших Як-1 вообще не было ни одного экипажа. Причем в ряде авиаполков, перевооруженных на новую технику, осталось много безлошадных пилотов. Старых самолетов у них уже не было, а на новые по графику их должны были обучить только осенью. В итоге получилось, что формально обладая численным преимуществом над немецкой авиацией, фактически мы ничего противопоставить фашистам не могли. Из тысячи шестисот пятидесяти самолетов ВВС округа лишь девятьсот пятьдесят могли подняться в воздух, и в основном устаревшие модели. Но это в мирное время, а в первый же день войны наша авиация понесла колоссальные потери от бомбежек противником аэродромов, причем больше всего как раз в Западном ОВО. Объясняется это тем, что местность в Белоруссии лесистая и болотистая, мест пригодных для оборудования аэродромов, в отличие от соседней Украины, там немного. Причем местоположение старых польских аэродромов немцам хорошо известно, ведь они захватили в Варшаве все карты польского генштаба. Конечно, были приказы о создании новых аэродромов и их тщательной маскировке, но прежнее командование округа их не выполнило. В результате, противник сразу захватил господство в воздухе, тем самым во многом предопределив исход наземного сражения. Далее, противотанковые бригады были не полностью сформированы, да их практически вообще не было, так что остановить наступление танковых клиньев они не могли. Нужно также отметить, что даже в приграничных районах комплектность дивизий была неполной, оставаясь на уровне мирного времени. Усугубило ситуацию то, что в них служило много призывников с новых территорий, которые не все еще полностью лояльны советской власти. По-хорошему, их следовало отправить служить на восток, но это было сделано с опозданием. Также неотмобилизованным был не только личный состав соединений, но и автотранспорт. Наконец, усугубил ситуацию быстрый захват противником большого количества складов с боеприпасами, оружием, горючим и продовольствием. Но самое печальное, это ситуация со связью. Не имея налаженной связи с войсками…

Молотов усиленно подавал мне знаки, чтобы не отвлекала людей от серьезных дел, но пока Сталин молчал, насмешливо поблескивая глазами, я продолжала строчить со скоростью пулемета, выдавая факты и цифры. Все смотрели, округлив глаза, как будто узрели невиданное чудо, хотя лично я ничего необычного не видела. Для меня это лишь урок истории, который я тщательно выучила. Конечно, пока все эти данные секретные, но только не для Жмыховой. К тому же, чтобы проверить уровень достоверности попаданческих сведений, к его рассказу о первых месяцах войны были приложены официальные отчеты. Так что я могла черпать данные сразу из двух источников и смотреть на летние событие с двух точек зрения.

Тимошенко, сначала смотревший с иронией, а потом с ужасом, постепенно повеселел.

– И вы, товарищ Жмыхова, – осторожно спросил он, – полагаете, что другой командующий на моем месте смог бы наладить оборону лучше?

– Нет, товарищ маршал, ваши действия в данной ситуации были совершенно правильными, – бодро отчеканила я. Не знаю, так ли это на самом деле, но все сомнения следует трактовать в пользу обвиняемого. Да и ссориться с маршалами по пустякам не стоит.

– Товарищ лейтенант госбезопасности специализируется на армиях иностранных держав, в первую очередь США, – с самым серьезным видом пояснил Молотов. – Поэтому особых подробностей наших фронтовых операций она не знает.

Как все-таки приятно, нарком сократил только одно-единственное слово «младший», и я уже как бы отношусь к старшему комсоставу (* лейтенант госбезопасности носил шпалу). И смотрят на меня теперь совсем по-другому. Одним словом, дипломат.

– Специалист по Америке, в самом деле? – почти приветливо улыбнулся Тимошенко, спеша уйти от опасной темы. – Как вы оцените возможности американского гарнизона на Гавайях? Ведь от него зависит ход войны с японцами.

– На архипелаге расположены две пехотные дивизии – 24я и 25я, причем последняя еще не закончила формирование. – Повезло с вопросом, это единственные американские соединения, о которых я что-либо знаю. Впрочем, остальные пока никого особо и не интересуют. А если мне вдруг зададут заковыристый вопрос, скажу, что сведения секретные и разглашению не подлежат. – Недавно началось создание еще одного добровольческого соединения, но для него пока нет ни оружия, ни личного состава. В целом я полагаю, что высадка японцев на Оаху невозможна до подхода значительных подкреплений, которые раньше двадцатого числа не ожидаются. Если американскому флоту ничего не помешает провести конвой к архипелагу в ближайшие дни, то имперской эскадре скорее всего придется уйти, эвакуировав десанты. Ну а если американские авианосцы что-то задержит, то судьба Оаху и Перл-Харбора станет очень неопределенной.

– Задержит, уже задержало, – скромно, но одновременно торжественно объявил Панфилов.

– Вот как? – Сталин произнес только два слова, но выразил ими целую гамму чувств. – И почему его не поставили в известность, и какого черта его диверсанты без спроса портят корабли союзника, нарываясь на международный скандал.

– Наши разведчики только наводили справки о ходе ремонта «Йорктауна», и случайно вышли на след фашистских шпионов, которые подкупом и шантажом задержали выход авианосца в море. Мешать им, – генерал невинно улыбнулся, разрядив обстановку, – естественно не стали, чтобы самим не раскрыться, да и поздно было. Сначала диверсанты испортили на авианосце самый ценный агрегат – аппарат для получения газированной воды, без которого американские моряки воевать в тропиках не смогут. К сожалению, эту неисправность быстро устранили, но зато потом была нарушена работа двигателя корабля. Шифровку я получил только сегодня, и доложить пока не успел.

Сталин одобряюще кивнул, и повернулся к Молотову. – Раз уж мы коснулись вопроса диверсий, то почему агенты враждебных государств столь успешно действуют на территории США?

Нарком поправил пенсне, потрогал усы, собираясь с мыслями, но я его опередила. – Дело в том, что в последнее время между преступными кланами и ФБР возникли серьезные разногласия. Это началось после убийства актера, который оказался федеральным агентом. Полиция выяснила, что покушение было организовано очень тщательно, и что замешаны в ней местные преступные элементы сицилийского происхождения. Однако главари мафии, как местные, так и национального масштаба, упорно отрицали свою причастность к преступлению и отказывались выдать виновных. Вернее, они отдали федералам мелкую рыбешку, но как выяснилось, эти пешки ничего не могли сказать о данном деле, то есть их просто подставили.

Панфилов, который понятия не имел, зачем понадобилось устранять актера, теперь решил, что догадался о сути операции. Он с благоговением смотрел на Сталина, считая его гениальным стратегом, и разве что восхищенно не ахал. Надо же все так просчитать на несколько ходов вперед.

– Конечно, в газетах объявили, что заказчик и киллеры найдены, – продолжала я, видя, что меня никто не останавливает. – Но Гувер прекрасно знал, что истинные виновники ушли безнаказанными, и он начал настоящую тайную войну с главарями преступного мира. Разумеется, глава ФБР продолжал придерживаться прежней позиции и отрицал сам факт существования оргпреступности. Но теперь он предпринял все меры для ее ликвидации. Конечно, результаты пока мизерные, но сотрудничество правительства с мафиози было полностью свернуто, а без него успешно бороться с фашистскими агентами власти не могут.

– Однако, – заметил Верховный, – несмотря на попытки саботажа со стороны германских шпионов, которые действуют столь бесцеремонно, американские поставки нашей стране теперь идут практически без задержек.

Ну, тут уже очередь наркома отчитываться по ленд-лизу. – Парадокс сегодняшней ситуации, – сел на своего любимого конька Молотов, – объясняется просто. Случаи диверсий, устроенных фашистами, достаточно редки. А вот саботаж поставок, который имел место до вступления Америки в войну, носил постоянный и целенаправленный характер. Теперь президент Рузвельт больше не ведет по отношению к нам фальшивой линии, и все вопросы быстро разъяснились. Мало того, выделение нам сырья и материалов идет со значительным опережением графика. Можно сказать, что мы уже имеем надежную опору со стороны США. Добавлю, что в связи со значительным усилением японской угрозы, которую американцы пока не могут предотвратить, улучшилось отношение с Великобританией и некоторыми другими странами. Например, о готовности оказать нам помощь заявил правитель Хайдарабада низам Осман Али Хан. Его госбанк уже выделил сумму для покупки двух эсминцев, которые передадут нашей стране.

О пьесе больше не вспоминали, хотя все военные, и даже Шапошников, стали вдруг очень задумчивыми, видимо оценивая свою профпригодность в свете новых веяний. Мне вопросов больше не задавали, похоже, приняв за своего – то ли кадрового разведчика, то ли специалиста по тайным и темным операциям. Не знаю, может в этом и заключается смысл моего присутствия здесь – чтобы все привыкли к тому, что я отираюсь возле руководства страны. А нет, оказывается, не только в этом. Когда отпустили не только большую часть народа, но и всех стенографистов, остались только мы – знатоки будущего, плюс неизменный начальник разведки. Панфилов обреченно вздохнул, поняв, что опять начнутся странные беседы, в которых он понимал только с пятого на десятое. Впрочем, когда слово предоставили ему, он оживился, и достав красную папочку с надписью «Особая папка», с выражением стал читать доклад. Меркулов, которому поручили стенографировать совещание, пока ничего не писал, видимо дожидаясь начала дебатов.

– Наша разведка, – с гордость начал Панфилов, выделив слово «наша», и искоса взглянув на Берию, – внимательно отслеживает планы США в отношении металлического урана и девяносто четвертого элемента. Как удалось установить, интерес к ним со стороны американского правительства действительно резко возрос за последние недели. По нашим разведданным, девяносто четвертому элементу даже в срочном порядке придумали имя. Правда, не плутоний, как было бы логично ожидать, учитывая, что перед ним в таблице находятся уран и нептуний, а «ультимий». – Ага, как же, по разведданным. Это в научном журнале опубликовали, и еще вчера наше посольство прислало об этом телеграмму. – С одной стороны, это повод для тревоги. Однако на данную тему пока продолжаются публикации в открытой прессе, и это означает, что военные пока не видят особого прока в данных исследованиях.

Ну что же, примерно этого мы и ждали, и пока все идет по плану. Однако внешне я свои мысли ничем не выдавала. Наоборот, округлила глаза, удивленно приоткрыла рот и кивала головой, одновременно поедая докладчика глазами. Остальные «знатоки» вели себя аналогично, дабы ничем себя не выдать, и внимали Панфилову с максимально заинтересованным видом, даже задавая вопросы об использовании ультимия в военном деле. Даже на Сталина во время его выступления никто с таким ажиотажем так не смотрел.

Закончив с весьма довольным видом свое сообщение, Панфилов, которому мы притупили бдительность, сделал приглашающий жест Берии. Однако тот ответил ему тем же, и генерал, немного помявшись, пояснил, что следующий доклад приготовлен совместно с наркоматами индел и внудел, но он лично со всеми положениями полностью согласен. Затем Панфилов немного неуверенно заговорил об опасности, которую после войны будут представлять для нас США. – Несомненно, к концу войны империалисты будут иметь в наличии армады стратегических бомбардировщиков, а еще лет через пять они заполучат большое число ультимиевых бомб. Первоочередной целью для ядерного оружия американские генералы выберут не только наши военные объекты, но в первую очередь мирные города. Эту угрозу руководство отчетливо осознает, и поэтому дает добро на устранение наиболее опасных для нашей страны личностей. Это совершенно необходимо, чтобы разрешить проблему опасности для СССР. Отдел специальных заданий Красной Армии, диверсионный отдел, а также соответствующие службы НКВД в состоянии выполнить подобную задачу. Однако, – тут начальник разведупра еще раз переглянулся с наркомом НКВД, – американцы ни в коем случае не должны узнать, кто стоит за этими операциями. Кроме того, после первого же покушения на любое высокопоставленное лицо, меры безопасности в США значительно усилят. Поэтому мы с товарищами из наркомата внудел предлагаем ограничиться только одной э… ликвидацией. Вот кого именно выбрать, пока не решено. Именно это нам и нужно с вами обсудить.

Ах, так вот зачем нас собрали – найти самое сильное звено в цепи наших врагов.

Первым Сталин предложил высказать мнение самому Панфилову. Генерал, конечно решил, что с него начали, как с самого компетентного, и засиял как начищенная лампа. Достав из своей особой папки листок, он толкнул речь минут на десять, хотя весь смысл можно было выразить одним предложением: «Наиболее опасный среди американцев это Гувер, который безжалостно преследует в Америке коммунистов, и тем самым не дает оппозиции поднять голову.»

– Самый опасный враг для США, – уже в третий раз твердил Панфилов, – это внутренний. Сами американские коммунисты вполне способны вести борьбу, надо только дать им шанс выйти из подполья. Вот как вы полагаете, товарищи, Рузвельт может уволить Гувера?

Очнувшись от дремы, в которую он нас вогнал, мы естественно единодушно покачали головами, радуясь тому, как хорошо быть провидцем. Развернутый ответ за всех дал Берия. – Нет, ни один президент не сможет отправить его в отставку, и Гувер будет занимать свой пост очень долго, скорее всего, до конца жизни. А учитывая, что директор Бюро ведет здоровый образ жизни, хм, в некотором смысле, то это еще лет тридцать.

Мне как младшей по возрасту и по званию, дали слово следующей. За кого голосовать, у меня сомнений не было, и я туманно намекнула, что здоровье у Рузвельта не очень, а в его партии все большее влияние завоевывает Трумэн. А этот сенатор такой вредоносный тип, что став президентом сразу же начнет и холодную войну, и охоту на ведьм. И вообще, он наверняка разработает план по бомбардировке нашей страны ультимиевыми бомбами. Да и сейчас глава комитета вооружения уже является ключевой фигурой, от которой очень-очень много зависит.

– Хорошо, товарищ лейтенант госбезопасности, – остановил меня Верховный, видя что я вхожу в раж. – Ваша позиция мне понятна.

Меркулов сразу сделал себе пометку, и с гордостью посмотрел не меня – вот какие орлы, вернее, орлицы у него в ГБ работают – с места в карьер, от рядового сразу до старшего командира. Раз верховный сказал «лейтенант госбезопасности», значит, так тому и быть. Меня, однако, такая скорость продвижения по карьерной лестнице не очень радовала. Что же будет, когда отец приедет, и увидит в каком я звании. Рассказывать правду о своей работе мне нельзя, и он решит, что шпалы я зарабатываю, ставя клизмы членам политбюро. Ох, ох, за что мне такое наказание. Впрочем, надо везде выискивать хорошие стороны. Чем выше звание, тем быстрее я смогу получать ответы на запросы от различных служб и наркоматов. А что мне только двац…, ну в общем немного лет, так эпоха у нас такая, что даже тридцатилетние наркомы никого не удивляют. А мне до наркома еще ой как далеко. Вот только жалко бедный отдел кадров, сколько им со мной возни…

Ну вот, пока я жалела себя, горемычную, Берия уже закончил расхваливать полковника Гровса – будущего отца атомной бомбы. Ага, рыбак рыбака… В принципе нарком прав, без правильного руководства проект «Манхэттен» будет продвигаться медленно.

Меркулов, однако, своего начальника не поддержал, и вполне аргументировано выдвинул на место злодея номер один Эйзенхауэра. Он де и талантливый полководец, и после войны на волне своей славы наверняка станет президентом, причем республиканцем. Вот такой вот человек «два в одном» нам как раз и нужен. В смысле, наоборот, совершенно не нужен.

Шапошников на эту тираду рассудительно возразил, что полный разгром США на германском фронте для нас совсем нежелателен, так как повлечет усиление немцев на фронте восточном. И к тому же, будучи типичным солдафоном, Эйзенхауэр совершенно не будет интересоваться мирной космической программой. Да и с маккартизмом именно он покончит, так что все эти деления на республиканцев и демократов весьма условны, и давно устарели. Вот что очень опасно, так это скорое создание Донованом объединенной разведслужбы. Этот полковник – старый лис, который помимо прочего успел поучаствовать в нашей гражданской войне, будучи советником беляков. Он уже давно на нашу страну зуб точит. Да и Даллес с ним одного поля ягодка, со своими-то планами, которых вроде и нет, но они действуют. И что хорошо для нас, Маршалл пока фигура незаметная, и несчастный случай с ним особого внимания не привлечет.

Едва маршал сел, как тут же последовала резкая отповедь от Берии. – Что до лунной программы, то пусть уж лучше американцы занимаются ею, чем гонкой вооружения и внешней экспансией.

Наконец высказался и Молотов, до этого лишь насмешливо выслушивающий наш детский лепет. Как истинный политик, он рассматривал ситуацию в целом, и смотрел на нее с другой точки зрения. – Если уж устранять американских главнокомандующих, – заявил нарком, – то тех, кто внесет больше вклада на Тихом Океане. Вот эти кандидатуры и стоит обсуждать.

Как и следовало ожидать, предложение было встречено в штыки. Действительно, ну что успеют США сделать с японцами до конца войны, который уже не за горами. Пока что они только отступают, и в лучшем случае лишь через год начнут развлекаться своими «лягушачьими прыжками» от острова к острову. Когда мы войдем в Берлин, янки хорошо, если до Филиппин доберутся, а в Европе приготовятся высаживаться на Сицилии.

Поиск сильного звена, устранив которое можно снизить угрозу для нашей страны, оказался не таким уж простым делом. Мнений было ровно столько, сколько присутствующих. Единственный, кто молчал, это сам Верховный. Ну, хоть бы намекнул, кто ему не нравится, чтобы сузить круг обсуждаемых персон. И не нужно думать, что никто не осмелится возразить Самому, ведь Молотов не стесняется с ним открыто спорить, да и Берия тоже. Но Сталин молчал как партизан. Понятно, ждет что мы сформулируем идеальное решение и тогда выскажет свои соображения, совпадающие с мнением большинства. Вот так и зарабатывают славу великого руководителя.

Дискуссия зашла в тупик, и на минуту все замолчали. К счастью, появился еще один посвященец – Куликов. Видно, что спешил он изо всех сил, так как завалился к Верховному в повседневной форме, да еще грязной и помятой. Но главное было не форма, а содержание, и мы смотрели на майора с надеждой, что он со своим рациональным мышлением поможет нам найти выход. Выслушав задачу и наши потрясающие предложения по ее решению, майор задумался и, судя по его сосредоточенной физиономии отнюдь не о генералах и политиках. Неужели мысленно перебирает авиаконструкторов? Стало так тихо, что мне было слышно тяжелое дыхание Панфилова с другого конца стола. Наконец лицо майор просветлело, и он огласил свой приговор. – Разработчик ракет Роберт Годдард. – Почти угадала, все-таки конструктор.

– Нет никакой уверенности, что он долго проживет и без нашей помощи, – мгновенно парировал Меркулов.

– И еще ему предстоит сконструировать базуки, а они нам очень пригодятся, – поддержал своего бывшего оппонента Шапошников.

– Да сколько там этих базук нам поставят, – сердито огрызнулся майор, – с гулькин нос. Право же, мы быстрее сами создадим ракетный гранатомет.

Затихшие было дебаты, вновь разгорелись с невиданной силой. Даже Панфилов, который ничего не знал о таинственных базуках и маккартизмах, увлеченно спорил со всеми. Конечно, никто не кричал и не перебивал друг друга, но когда у каждого была своя точка зрения, дискуссии не получилось. Воспользовавшись секундной паузой, я тоже встряла со своей идеей-фикс.

– Не в том направлении двигаемся, товарищи. Через сколько лет амеры, – и откуда я это слово узнала? – создадут ракеты и ядерные боеголовки, вопрос второстепенный. Важнее то, захочет ли президент их строить и применять.

Меркулов с готовность меня поддержал, но сразу четверо оппонентов чуть ли не хором возразили, что если у США не будет ядерных зубов, то нам будет наплевать и на их президента, и на его желания, и на его комплексы неполноценности.

– Неужели, – тихо произнес Сталин, и когда все замолкли, еще раз повторил. – Неужели мы так и не сможем прийти к согласию даже по одному-единственному вопросу?

Берия первым сообразил, встрепенулся, и самокритично признал, что даже в лучшем случае отстранение от проекта Гровса – надо же, как мягко сформулировал, – приведет к отставанию работ лишь на несколько месяцев.

Так, уже хорошо. Как только нарком примет чью-нибудь сторону, дело сдвинется с мертвой точки. Однако на самом интересном месте зазвенел телефон. Несомненно, дело было чрезвычайной важности, если Поскребышев переключил звонок во время секретного совещания. Сталин поднял трубку, и тут же передал ее Берии. Тот слушал примерно полминуты, постепенно каменея. Его глаза остановились, смотря сквозь пространство, а на лице появились капельки пота. Положив трубку, он глубоко вздохнул, и коротко доложил.

– Андреев исчез вместе с двумя сопровождающими. Легковой автомобиль, на котором они приехали в Подольск, остался в городе, пулевых пробоин на нем нет. Грузовик с охраной по дороге отстал. Поиски ничего не дали. Больше сведений нет.

Сталин нахмурился, обычные его мягкость и медлительность сразу исчезли, и он резко спросил, – есть какие-нибудь соображения на этот счет?

Хотя Верховный смотрел на наркома, но Куликов сразу вскочил и мгновенно ответил, опередив Берию. – Есть, товарищ Сталин. – Майор сначала виновато потупился, как нашкодивший курсант, но затем решительно посмотрел Верховному прямо в глаза. – Несколько дней назад я получил информацию, имеющую касательство к Андрееву, но никому еще ее не сообщал, ожидая пока все точно не выяснится.

* * *

г. Джефферсон-Сити, штат Миссури, США.

В скромно обставленном, но просторном номере небольшой гостиницы, Иосиф Ромуальдович Григулявичус, или как он привык себя называть, Григулевич, занимался сразу двумя делами. Он слушал радио, одновременно наблюдал за улицей. Обзор через окно второго этажа был отличный, громкость приемника включена на максимум, так что делать и то и другое было несложно.

Очередной выпуск новостей начался с военных сводок. Скорбно-бодрым голосом диктор поведал о том, что вчера, 10 декабря, после упорных и продолжительных боев английскому гарнизону в Гонконге пришлось капитулировать. Ну что же, досадно, но вполне ожидаемо. Ага, вот и главная новость. Главная, конечно для диверсанта.

– Как и было запланировано, сенатор Гарри С. Трумэн прибывает сегодня в Миссури для проведения консультаций…

* * *

Две недели назад Григулевича спешно доставили самолетом в США и получили срочно разработать план по устранению влиятельного американского сенатора. Проводить подобную операцию в Вашингтоне было и затруднительно, и в высшей степени неразумно, но к счастью, этого и не требовалось. В связи с началом войны сенатор непременно должен был выехать в свой штат, чтобы на месте решить ряд вопросов, и диверсанту оставалось только дождаться этого момента. И действительно, вскоре в газетах появилось сообщение о дате предстоящей поездки Трумэна в Миссури.

В тот же день из советского посольства была отправлена шифрованная телеграмма в Москву. В ней среди длинного перечня станков, оборудования, установок для крекинга, оружия, металлов и прочих необходимых товаров, незаметно затесалась кодовая фраза, подтверждающая готовность к устранению цели номер два.

Проведение столь важной операции поручили опытному организатору и удачливому разведчику, который всегда доводил дело до конца. На самом деле, конечно, удача в такой работе была непричем. Точный расчет, импровизация, изобретательность, феноменальная память и умение войти в доверие к кому угодно – вот секрет его успеха. Григуревич работал столь виртуозно, что даже никогда не попадал под подозрение. Вот такой профессионал и требовался для столь деликатной работы. Конечно у него и так дел было по горло, но оторвали Иосифа от других важных заданий не зря, миссия была очень сложной. Ссориться с каким-никаким, но союзником не стоило, поэтому просто застрелить объект было мало, еще следовало отвести подозрение и свалить всю вину на мафию. Преступному синдикату все равно нет никакой разницы – одним убийством больше, одним меньше.

Умелых снайперов, которые к тому же могут прекрасно сыграть роль мафиози, под рукой не имелось, и Григулевич решил выполнить задание лично, уж слишком важно это было для страны. Разъяснять необходимость убийства одиозного политика Иосифу было не нужно. Еще в начале войны газета «Нью-Йорк Таймс» напечатала откровения Трумэна касательно Советского Союза: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и таким образом, пусть они убивают как можно больше». И вот Советский Союз уже начал выигрывать, а значит, влиятельный сенатор мог привести свои угрозы в действие. Правда, Гитлер опрометчиво объявил Америке войну, но эта формальность для капиталистов не являлась проблемой. У них недавно уже была «Странная война», когда боевые действия фактически не велись, хотя их официально и объявили.

О двуличной политике Штатов Григулевич знал лучше других. Он еще летом создал в Аргентине диверсионный отряд, названный им без выкрутасов просто «Д-группа». Эта группа, состоящая из патриотично настроенных аргентинцев и украинцев-эмигрантов, должна была организовывать диверсии на кораблях, поставляющих стратегические материалы Германии. Для этого Григулевич разработал специальную тактику – чтобы не вызывать подозрений, в трюмах кораблей следовало устраивать не взрывы, а поджоги с помощью зажигательных бомб. Но помимо технической стороны вопроса, он еще занимался исследованием потоков сырья и материалов, идущих нацистам из Южной Америки через Испанию и Португалию. И что самое интересное, среди этих товаров не последнее место занимала нефть, идущая транзитом из Северной Америки, хотя политики там громогласно вещали о помощи странам, борющимся с фашизмом.

Что теперь предпримет далеко не последний по значимости сенатор, за которым стоят враждебные советской стране силы, даже страшно представить. Самое неприятное в этой ситуации то, что президент на Трумэна ни малейшего влияния не имеет. В прошлом году, когда его полномочия на посту сенатора истекли, Рузвельт категорически настаивал, чтобы Трумэн не шел на второй срок, уж очень сильно его связи с преступностью компрометировали Демократическую партию. Но понятно, что политическая мафия оказалась сильнее президента страны, и все увещевания оказались бесполезны. Хотя к этому времени политический и он же мафиозный босс штата Том Пендергаст оказался за решеткой вместе с начальником полиции и главой мафии Канзас-Сити, но вместо них пришли новые люди. Полновластным хозяином штата и по совместительству председателем клуба Демпартии стал Джим Пендергаст, а место выбывшего главы преступной семьи Канзас-Сити Чарли Каролло занял его тезка Бинаджо. Девиз «мафия бессмертна» был изобретен уже давно, и миссурийцы знали это намного лучше других. Особенно запомнился им кровавый тридцать четвертый год, когда выбирали сначала президента, а через несколько месяцев и сенатора. Тогда бандиты ездили по улицам в черных автомобилях, расстреливая из автоматов несговорчивых наблюдателей и вообще всех, недовольных ходом выборов. Если от беспорядочной стрельбы могли пострадать «карусельщики», которые выстраивались перед избирательными участками в длинные очереди, возмутителей спокойствия аккуратно отводили в сторонку и убивали более безопасным для окружающих способом. Впрочем, желающих возмущаться и требовать справедливости находилось не очень-то и много.

Со временем мафиози, конечно, остепенились и перешли исключительно к цивилизованным методам борьбы за голоса избирателей. Таких, к примеру, как вброс «правильных» бюллетеней и уничтожение листков с «неправильными» протоколами; голосование за умерших; запугивание и подкуп членов избиркомов. Преступники не мелочились, и при необходимости даже похищали целые избирательные урны. Не обходилось, конечно, и без вереницы грузовиков, забитых забулдыжного вида личностями, сновавших от участка к участку. За несколько долларов они были готовы голосовать весь день, и наплевать, в своем округе, или чужом. Единственное, чего тогда не было, это мухлевания с компьютерными базами данных, но тут уж ничего не попишешь.

Конечно, бывало и так, что полиция начинало следствие, или дело доходило даже до сенатской комиссии. Это случалось, когда большие боссы штата не могли договориться друг с другом по-хорошему и начинали войну за губернаторское кресло. Но, как не трудно догадаться, все улики из Дворца правосудия волшебным образом исчезали, а сенатская комиссия прекращала расследование, едва начав.

Впрочем, и «цивилизованных» методов вполне хватало, чтобы Трумэн побеждал на всех своих выборах – и сенатских и президентских. Неудачливый бизнесмен, никудышный оратор и не имеющий даже высшего образования, Трумэн, будучи на посту президента, вошел в историю как самый непопулярный правитель Соединенных Штатов. Его рекордный рейтинг не смог побить даже Никсон со своим Уотергейтом, хотя нельзя сказать, что он не старался. Так что по большому счету, устранение такого политика пошло бы на пользу не только СССР, но и самим США. Впрочем, составляя план по отсрелу Трумэна, Григулевич не особо думал об осчастливливании американцев, и больше пекся о технической стороне вопроса. В первую очередь следовало определить место для проведения операции. После тщательного изучения данных и консультаций с опытным сотрудником посольства, остановились, в конце концов, на Джефферсон-Сити.

Выбор конечно не самый оптимальный. Этот городок хоть и являлся столицей штата, но был небольшим. Его население не превышало двадцати пяти тысяч человек. Канзас-Сити, самый крупный город Миссури, на первый взгляд подходил для организации убийства куда больше. В огромном городе легче остаться незамеченным и замести следы, и к тому же населению было не привыкать к стрельбе на улицах. Даже приезжая в Нью-Йорк, который отнюдь не славился спокойствием и безопасностью, канзасситинцы стеснялись признаваться, откуда они родом, так стыдно им было славы своего города, известного как бандитский притон. Однако в Канзас-Сити королем улиц и негласным правителем города был мафиози Чарльз Бинаджо. Его люди непременно заинтересовались бы странным итальянцем, которого предстояло изображать Григулевичу. А учитывая, что в Джефферсон-Сити все без исключения служащие отелей, официанты, бармены и таксисты работали информаторами на Синдикат, остаться незамеченным было невозможно. Была еще одна веская причина, которую не стоило сбрасывать со счетов. Там где имелась преступность, там же активно действовало и ФБР. Заметив незнакомого гастролера, федеральные агенты вполне могли установить за ним слежку.

Имелся еще один вариант – маленький городишко Индепенденс, где у сенатора имелся свой дом. Он очень кстати располагался на границе штата, что было немаловажно, когда потребуется бежать от полиции. В свое время это город, стоявший на самом краю освоенных земель, прославился тем, что в нем собирались караваны, отправлявшиеся на освоение Фронтира. Здесь начинались путь на Санта-Фе и тропа в полумифический Орегон – страну, полную мехов. Кстати говоря, слово «тропа» применялось в самом буквальном смысле, так как повозки по ней проехать не могли. Позднее, во времена золотой лихорадки, появилась Калифорнийская дорога, подтвердив заслуженный Индепенденсом титул «Королевского города Путей». Но теперь, когда по всей стране были проложены шоссейные и железные дороги, статус Индепенденс свелся к нулю. Трумэн бывал в нем редко, и мог вовсе не заехать в свой родной город.

Так что после недолгого размышления, Григулевич счел самым подходящим местом для операции столицу штата. Там сенатор проведет больше всего времени, а значит, у него будет больше возможностей попасть на прицел.

* * *

Винтовку Иосиф, которого впрочем, теперь звали Хосе Кантоньи, купил вполне легально в Канзас-Сити, зарегистрировав ее, как положено. Мало ли, вдруг полицейские заметят ружье и потребуют документы.

В оружейном магазинчике «Фрайзер и Ко», услышав что мистер ищет оружие для охоты, предложили сразу несколько десятков образцов на выбор, так что Хосе даже растерялся. Пока он рассматривал товар, общительный продавец тараторил без умолку с потенциальным клиентом.

– Вы впервые в нашем штате? Вам повезло, у нас поголовье оленей огромное, больше чем у нас, только в Техасе. И охотничий сезон продлится до конца зимы, так что вы успели вовремя.

В конце концов, будущий охотник остановился на карабине Маузер, благо, что винтовок германского производства в магазине было немало. Помимо своей надежности и удобства, они пользовалось популярностью у миссурийцев по той причине, что четверть населения штата имело немецкие корни.

Правда, новых винтовок почти не было, так как экспорт из Германии прекратился, да и стоили они значительно дороже. Но и среди бывшего в употреблении оружия имелись очень неплохие образцы. Это и неудивительно, тщательное изготовление деталей и хромирование поверхностей позволяли при минимальном уходе держать Маузер в отличном состоянии. Выбрав не сильно потрепанный карабин с оптическим прицелом, Кантоньи внимательно осмотрел его с видом знатока. Попросив патрон, он воткнул его пулей в ствол и слегка покрутил, проверяя изношенность нарезов. Результат вполне удовлетворил охотника, и он занялся оптическим прицелом. На немецкие винтовки Григулевич насмотрелся еще в Испании, но этот прицел был сравнительно новым, образца тридцать девятого года. В принципе, очень даже неплохая оптика. Четырехкратное увеличение, близкое расположение к стрелку и большой окуляр. Все продумано, поле зрение вполне достаточное, да и крепится надежно. Затем Хосе попробовал зарядить оружие и тут же чертыхнулся. – А как же вставлять обойму?

На этот вопрос Фрайзер лишь развел руками. Увы, но ничего идеального в мире не бывает, и Zf-39 не исключение. Прицел слишком низко нависал над пазом для обоймы, и из-за этого патроны можно было вставлять только по одному. Впрочем, мистер Кантоньи лишь пожал плечами, и заметил, что для охоты на оленей много пуль не требуется.

Однако, не желая расстраивать клиента, хозяин магазина заговорщицким шепотом поведал страшную тайну. – У нас имеются новые усовершенствованные прицелы, причем фабричного производства, сделанные по лицензии. Их спроектировали только в этом году, по опыту войны в России, но уже начали продавать.

Лицензирован ли на самом деле товар или он вообще контрабандный, покупателя не волновало, главное чтобы был качественным. Однако хваленое новейшее устройство его горько разочаровало. Из плюсов у Zf-41 было только то, что крепился он прямо на прицельную планку, да и то для этого сначала нужно поменять колодку, остальные же качества были просто отвратительными. Чисто символическое полуторакратное увеличение и крошечный угол обзора в реальных боевых условиях скорее мешали, чем помогали целиться.

Убрав с прилавка «улучшенный» прицел, продавец достал такое полезное для охоты приспособление, как звукоглушитель. Хосе отнесся к предложению благосклонно, и согласился подождать, пока глушитель установят. Заодно он поинтересовался, где можно пристрелять оружие.

Пробная стрельба Иосифа более чем порадовала. После пристрелки винтовки он мог спокойно попасть в спичечный коробок со ста метров. Теперь оставалось еще приобрести массивный штатив для фотоаппарата, в чехле которого так хорошо помещается карабин, и можно начинать охоту.

В столице штата сенатор обычно останавливался в отеле Капитоль Плаза, и диверсант снял себе комнату метрах в двухстах от него, в гостинице попроще. К счастью, угловой номер на втором этаже, откуда было прекрасно видно дорогу, оказался свободен, что весьма упростило задачу. К тому же в запасе оставалась еще почти неделя. В ожидании клиента Григулевич не терял времени даром, стараясь оставить у жителей города память о Хосе Кантоньи. При этом он делал все возможное, чтобы составить о себе впечатление как о сицилийце, притворяющемся креолом, и к тому же профессиональном преступнике.

В щегольском габардиновом пальто, стильной шляпе, лакированных ботинках и с напомаженными волосами Хосе сразу производил впечатление человека солидного. А когда в ресторане или джазовом клубе он снимал пальто, то было видно, что его идеально выглаженный пиджак был того самого популярного у ганменов фасона, под которым можно удобно прятать пистолет. Хотя на самом деле кобуры под мышкой у Хосе не было, но для правдоподобия он иногда подергивал левым причем, как будто бы по привычке.

Общительный без малейшей наигранности, разведчик быстро завел множество знакомств, а полные карманы денег открывали любые двери. На этот раз, вопреки обыкновению, НКВД не только полностью профинансировало операцию, но даже настаивало, чтобы агент не скупился в своих тратах. «Особая группа» при наркоме внутренних дел, недавно реорганизованная в четвертое управление, сделала все возможное, чтобы деньгами компенсировать нехватку времени и сотрудников. Остальное было за ним, и Григулевич выложился полностью, помня, что главное в этом задании не поставить под подозрение Советский Союз.

Надо сказать, что лучшей кандидатуры для столь трудной миссии было не найти. Иосиф был асом перевоплощений и мог легко выдать себя за представителя любой нации, особенно южной. Помимо своей чернявой внешности, доставшейся ему от своих предков караимов, он обладал живым и непосредственным характером, свойственным испанцам и итальянцам, так что ему даже не нужно было притворяться. Оставалось только внести штрихи, характерные для требуемой национальности – жесты, интонации, манеры, характерные выражения и легкий, едва заметный акцент. Совершенная память позволяла разведчику мгновенно запоминать новые слова, и Григулевич без труда мог не только разговаривать, но даже думать на десяти различных языках.

Впрочем, разговаривать на итальянском ему не понадобилось, и он ограничился лишь изредка бросаемыми ругательствами. Поддерживая свое реноме, замаскированный сицилиец не забывал в ресторанах усиленно налегать на морепродукты и ни разу не прикасался к яблокам, даже когда его угощали. Для полноты картины Хосе несколько раз невзначай проговорился, заказав официанту «паста» или «аранчини».

Старания разведчика не прошли даром, и через неделю не меньше сотни человек могли под присягой подтвердить, что хотя мистер Кантоньи довольно умело имитирует испанский акцент, но он без сомнения чистокровный итальянец. Знатоки еще уточняли, что Хосе урожденный сицилиец. Что же касается рода его занятия, то хотя о нем можно только догадываться, но Кантоньи безусловно мобстер. Причем не какой-нибудь рядовой гангстер, а солидный бизнесмен, занимающийся контрабандой оружия или лекарств, а может быть и наркотиков.

* * *

Усевшись в глубине комнаты, Григулевич в ожидании гостей из Вашингтона рассматривал улицу через ставший привычным Zf-39. Он занимался этим каждый день, стараясь свыкнуться с прицелом и научиться держать его прямо, без перекоса, так чтобы глаз все время находился точно на оптической оси. В длинном списке профессий, мирных и не очень, которыми владел диверсант, снайперская стрельба с оптикой пока не значилась, но учился он очень быстро. Владеть винтовкой Иосиф научился еще в юности, регулярно занимаясь стрельбой в аргентинском Гимнастическо-фехтовальном клубе. Позднее Григулевич получил хорошую практику в Испании, где ему пришлось и ротой покомандовать, и в комиссариате госбезопасности поработать. Так что теоретические азы снайпинга диверсант в принципе знал. Естественно, ни тщательно маскироваться на местности, ни стрелять с расстояния километра он не умел, но этого пока и не требовалось.

Сенатор, а вернее поезд, на котором он прибыл в город, был точен, и в назначенное время к Капитоль Плаза подъехали две машины, при виде которых небольшая толпа встречающих заволновались. Мистер Кантоньи тоже слегка разволновался, сам не понимая, почему. Прицел уже давно установлен на место, три особых патрона, с надпиленными пулями, забиты в магазин, винтовка лежит на подставке. Руки уже привыкли к Маузеру, и хотя шейка приклада немного толстовата, но держать оружие в целом удобно. Что особенно радует, рукоятка затвора расположена прямо над правой рукой, так что перезаряжать оружие можно очень быстро. Высматривая Трумэна, диверсант с досадой подумал, что наверно забыл что-то важное, и в этом причина волнения. Но вот что именно? То, что у надпиленных пуль кучность снизиться, он вроде бы учел, так в чем же причина беспокойства?

Внимание, машины уже притормаживают и теперь все сомнения побоку. Так и есть, остановились. Это он! Хосе, а он уже привык думать о себе как о мистере Кантоньи, плавно повел указательным пальцем, выбрав свободный ход спускового крючка. Все-таки чем плоха Мосинка, у нее очень тугой спуск, из-за чего можно сбить прицел. На Маузере спусковой механизм гораздо удобнее, и теперь для выстрела достаточно легкого нажатия. Надо только вовремя заметить сенатора и не упустить походящий момент.

Трумэн наверняка сидит в передней машине, но вот справа или слева? Ага, справа, и уже открывает дверцу. Это точно он. Высокий, статный, несмотря на солидный возраст, с седыми волосами и главной приметой – огромными круглыми очками, каких никто кроме него не носит. Впрочем, даже повернись сенатор спиной, его можно легко опознать по тому, что все смотрят на него. Выйдя из машины, Трумэн нахлобучил на голову шляпу и остановился. Журналисты, или кто там его еще встречал, обступили местную знаменитость, но почтительно стояли на некотором отдалении, не загораживая цель от снайпера.

Обзор отличный, мишень неподвижно стоит вполоборота, ветра нет, освещение прекрасное, так что можно целить в голову. Громкий «Бум!», вместо обещанного рекламой глушителя «треска ломаемой ветки» ударил по ушам, заглушая звук включенного на полную громкость радио. Впрочем, на расстоянии двести пятьдесят ярдов шум действительно вряд ли услышали, об этом волноваться не стоит. А вот результат выстрела был обескураживающим. Человек, стоявший сзади и немного правее Трумэна, резко дернул головой и рухнул на асфальт, забрызгав сенатора чем-то темным.

Только тут Григулевич сообразил, какую ошибку допустил по неопытности. Пока он несколько дней игрался с оптикой, настройки сбились, и винтовку следовало пристрелять заново. Однако, не все так плохо. По вертикали вроде бы отклонений нет, а по горизонтали нужно просто брать левее сантиметров на тридцать. Стрелять можно.

Мгновенная перезарядка, за время которой Григулевич все же успел мысленно выдать ругательство, составленное из славянских, тюркских, литовских и романских слов. Еще к ним была добавлена фраза, почерпнутая из великого и могучего американского языка, которую вряд ли поняли бы оксфордские знатоки английского.

Точность винтовки теперь под вопросом, да и мишень могла передвинуться, так что второй выстрел Иосиф нацелил в грудь. Есть, дернулся. Ждать, расплывется ли кровавое пятно, снайпер естественно не стал, и тут же послал третью пулю, на этот раз в живот. Вот, точно попал. Но что же делать дальше, вдруг раны окажутся несмертельными? Однако руки бывалого диверсанта уже сами схватили патрон, лежащий в коробке, и дослали его в магазин. Плевать, что он заранее решил ограничиться лишь тремя выстрелами, дело надо довести до конца. Цель уже закрыла чья то спина, ну да черт с ней, с такого расстояния остроконечная пуля прошивает человека насквозь и еще сохраняет убойную силу.

Ну все, после четвертого выстрела уже пора уходить. Сняв перчатки и накинув на ходу плащ, Хосе Кантоньи торопливо выскочил на улицу, лишь на секунду задержавшись у гостиничной стойки.

– Там какой-то шум, пойду посмотрю.

Портье меланхолично кивнул ему, не отрываясь от газеты. Похоже, ничего не заподозрил.

На выезде из города разведчик пересел в небольшой фургончик, перевозящий радиоприемники, сразу же тронувшийся с места. Через несколько минут Хосе уже был одет в рабочий комбинезон и джинсовую куртку. Роскошные усы значительно уменьшились в размерах, прическа кардинально изменилась, и бывший мафиози превратился в обычного работягу-мексиканца Самуэля. Его легковушкой тоже уже занялись. Самым коротким путем к границе штата была дорога на Сент-Луис, и именно туда отправился в последний путь его новенький Форд. Вскоре полиция найдет машину брошенной на обочине, в нескольких милях от Джефферсон-Сити, и это даст неопровержимые свидетельства о том, куда направился преступник. Автомобиль в качестве вещдока заберет полиция, а позже фирма по прокату машин, которому он принадлежал, передаст его музею.

Грузовичок же поехал на юг через Спригфилд. Несколько раз его обгоняли машины с включенными сиренами, набитые людьми в черных плащах. То ли агенты, то ли бандиты, а может и те и другие. Некоторые из них, не скрывая, держали в руках автоматы, готовясь пустить их в ход. Попадались на дороге и полицейские посты, где всех останавливали и внимательно осматривали. На двух улыбчивых обаятельных мексиканцев, ну совершенно не походивших на триггерменов, стражи порядка внимания не обратили, лишь махнув рукой, чтобы не загораживали проезд. Уже давно стало аксиомой, что киллеры спасаются от погони на самых быстроходных машинах, и уезжать с места преступления на медлительном грузовичке ни один гангстер, если он не выжил из ума, не станет.

Прежде чем покинуть Миссури, Григулевич вновь совершил пересадку, на этот раз в легковушку. Для разнообразия, его спутником теперь стала симпатичная молодая особа противоположного пола. В дешевом пальтишке, простенькой шляпке и с волосами, сожженными перекисью водорода, девушка ничем не отличалась от миллионов других американок. Семейная пара тут же без проволочек отправилась в путь, стараясь ехать как можно быстрее. Чтобы пореже заезжать на заправки, Иосиф выкинул допотопные круглые канистры, занимавшие слишком много места в багажнике, и вместо них купил современные, прямоугольной формы. В сумерках им все же пришлось остановиться в мотеле, чтобы не вызвать закономерных вопросов у полиции, куда это они так спешат ночью. В стареньком «семейном» авто радио не было, и первое, что Иосиф сделал, это купил вечернюю газету. Там уже сообщалось о происшествии в соседнем штате, где ранили сенатора, но без подробностей.

С утра пораньше, прослушав свежие новости, разведчик задумался о том, куда ехать дальше. Запасным вариантом являлся городок Санта-Фе, где он чувствовал себя как рыба в воде среди испаноговорящего населения, и где можно надолго залечь на дно. Там у Григулевича даже имелась своя аптека. (* В нашей истории она потом очень пригодилась советской разведке. Именно через нее шла связь с американскими учеными-ядерщиками).

Однако власти страны не придали особого значения инциденту, и ни о каких особых мерах безопасности в портовых и приграничных городах не сообщалось. Лишь в Сент-Луисе объявили особое положение. И в самом деле, не перекрывать же совсем границу из-за раненого сенатора. Поэтому диверсант решил придерживаться прежнего плана и продолжать путь в Луизиану.

Добравшись к вечеру следующего дня до Нью-Орлеана, «супруги» расстались и разошлись по разным гостиницам, чтобы никогда больше не встретиться. Всю ночь Мигель, так теперь звали Григулевича, провел за чтением газет и прослушиванием радио. Новости были отличными. Хотя врачи отчаянно боролись за жизнь сенатора, от полученных ран он все-таки скончался. Версий происшедшего выдвигалось много, но сводились они, в общем-то, к двум вариантам: То ли Трумэн не угодил своим покровителям, то ли различные кланы мафии начали междоусобную войну. Большинство журналистов обоснованно считало, что преступление совершили боевики из Сент-Луиса, чьи отношения с семьей Канзас-Сити всегда были напряженными. Впрочем, губернатор Миссури полагал, что местные здесь не причем, и настаивал, что киллеров прислали из Чикаго. В этом тоже имелся свой резон. Изначально местная организация мафии была филиалом чикагского синдиката, созданного Аль-Капоне, но она давно уже отделилась в самостоятельную семью. Между головным и дочерным предприятиями, принадлежащими разным владельцам, уже не раз происходили конфликты, сопровождаемые стрельбой и убийствами.

Надо заметить, что возможность причастности фашистских спецслужб тоже рассматривалась, но в печать подобное предположение цензура не пропустила. Допустить, что немцы или итальянцы провели дерзкую операцию в самом центре страны, означало признать неэффективность ФБР и военной разведки. В итоге, чтобы поддержать реноме своей партии, Рузвельт сделал официальное заявление. По его словам, прозвучавшим по радио, выходило, что доблестный сенатор не поддался нажиму мафии и не захотел идти на поводу у преступников, за что те его и убили.

В Нью-Орлеане почтенный и богатый аргентинец Мигель Морано пересел на пароход, который увез его к новым берегам. На этот раз НКВД послал своего лучшего агента на Канарские острова. В Аргентину его пока возвращать не стали. Рузвельт собирался взяться за «нейтралов» всерьез, чтобы прекратить подпитку Германии сырьем. Вполне возможно, что американские власти скоро сами начнут пресекать поставки своим врагам, и вмешательство энтузиастов больше не потребуется. (* Во время одной из операций группа Григулевича сожгла склад с сорока тысячами тонн натриевой селитры, предназначенной для отправки в Германию. Из нее могли бы изготовить огромное количество взрывчатки, эквивалентное нескольким атомным бомбам.)

Рассматривая в своей каюте карты и технические справочники, Иосиф иногда мысленно возвращался к проделанным им операциям, чтобы еще раз все проанализировать и найти недочеты. Впрочем, это было напрасной тратой времени. Хотя коллеги его не раз подводили, но свою часть работы он всегда выполнял безупречно. В будущем Григулевичу предстоит достигнуть еще больших высот в его труднейшей и опаснейшей профессии. Например, он станет единственным разведчиком в мире, которого враждебная страна назначит своим послом и уполномочит участвовать в ассамблее ООН. (Советский министр иностранных дел так отозвался о его речи, полной зажигательного юмора: «Пришлось мне выслушать выступление одного латиноамериканского делегата. Не скрою, по части красноречия он достиг больших высот. Но как политик он – пустышка. Это просто болтун, и место ему не здесь, на этом представительном форуме, а в цирке.») Впрочем, это произошло в нашей истории, а что случится с ним в этом мире, никто не знает. Доживет ли Иосиф Ромуальдович до глубокой старости и встретит двадцать первый век, или через неделю его корабль торпедирует неизвестная подводная лодка, предсказать невозможно.

* * *

Отрывок из книги Грабина «Как мы ковали оружие Победы».

Все шло по графику. Вечером 20 сентября в опытном цехе собрали несколько пушек ЗИС-3 и самодвижущихся ЗИС-30. За ночь их тщательно проверили, а утром предъявили военной приемке. Приемщики пришли в смятение и не знали, брать их или отказываться, и доложили своему начальству. Старшим военпредом на заводе в то время работал военный инженер первого ранга Телешов. Будучи опытным артиллеристом, двадцать лет прослужившим в армии и заслужившим орден за бои с белокитайцами, он сразу осознал все преимущества новой пушки. Однако, хотя никаких сомнений в полезности ЗИС-3 у Телешова не было, но принять новинку без согласования с начальником ГАУ он не имел права.

– Иван Федорович, позвоните Яковлеву сегодня же, как можно скорее, – попросил я его. – Это прекрасная пушка, превосходящая Ф-22 не только по весу и удобству обслуживания, в чем вы лично убедились, но еще и по экономическим показателям. ЗИС-3 менее трудоемкая в производстве, и это еще не все.

Телешов слушал внимательно, но перечислить все достоинства пушки я не успел. Подбежавший ко мне инженер сообщил, что меня вызывает к телефону Москва. Мы с военпредом удивленно переглянулись, не понимая в чем дело. Разговор пришлось отложить.

В кабинете директора я набрал номер Поскребышева, и тот почти сразу соединил со Сталиным. Спокойным тоном, как будто речь шла о чем-то давно решенном, он спросил, когда мы приступим к выпуску ЗИС-3. Не успев удивиться, я машинально ответил, что пробное производство запустили и сегодня как раз предъявили новые орудия военной приемке.

– Вот как, уже? – В голосе Сталине прозвучало неприкрытое изумление. – И как же военные представители о них отозвались?

– Очень положительно.

– Но принимать пушки без согласия начальника ГАУ не могут, так?

– Все верно, товарищ Сталин, не имеют права.

Наступила томительная пауза, а последовавшая затем фраза меня опять сильно удивила.

– Я порекомендую товарищу Яковлеву принять вашу новую пушку на вооружение, не дожидаясь выполнения полной программы испытаний. Вот как раз первую партию своих пушек и отправите на полигон.

Это известие меня просто ошеломило. Видимо, эмоции отразилось на моем лице, потому что директор завода Елян и главный инженер Олевский, стоявшие рядом, облегченно вздохнули. Но у меня не было времени пересказать им услышанное, так как Сталин продолжал расспросы.

– Товарищ Грабин, какая толщина броневого щита вашей пушки?

– Пять миллиметров.

– Этого недостаточно. Вы можете пока выпускать щит по-старому, но в ближайшее время толщину нужно довести до шести-семи миллиметров. Вы сможете?

– Это не потребует замены оборудования, надо лишь договориться со смежниками.

– Да, и высоту щитового прикрытия увеличьте сантиметров на пять.

От неожиданности я не знал что ответить. Меня поразило даже не то, что Сталин уже знал высоту орудийного щита, а то, как глубоко он вникает в нюансы конструирования. Для пушек очень трудно подобрать подходящую высоту. Если орудийный щит сделать излишне большим, орудие станет слишком заметным, и его труднее будет маскировать. Слишком низкий щит, в свою очередь, не сможет хорошо прикрывать расчет от пуль и осколков. Позднее опыт войны показал, что Сталин оказался прав и угадал оптимальную высоту пушки. Однако в тот момент размышлять мне было некогда, так как вопросы сыпались один за другим.

– Товарищ Грабин, вы сможете выпускать ЗИС-3 и Ф-34 на конвейере?

Первым моим желанием было сказать «нет», ведь в то время это казалось немыслимым. Еще никто, насколько мне известно, не применял конвейерную сборку орудий, хотя директор завода Елян и мечтал об этом. Однако стране были нужны пушки, и как можно больше, а потому завод должен был совершить невозможное. Поэтому я ответил осторожно. – Да, сможем, но пока еще не решен ряд технологических вопросов.

– Как вы полагаете, когда на Баррикадах смогут начать выпускать вашу ЗИС-3 вместо более трудоемкой Ф-22?

Вопрос был сложным, на такой сходу не ответишь. Сначала нужно упростить конструкцию затвора, придумать, что делать с обработкой ствола, чтобы уменьшить время производства без потери качества, провести еще ряд доработок, наладить технологию. Лишь после этого, внеся все поправки в техническую документацию, ее можно будет окончательно оформить и передать другим заводам. Сталин не торопил с ответом, и я размышлял, наверное, несколько минут. Все это время в комнате, где кроме меня находилось еще три человека, стояла абсолютная тишина. Наконец, я был готов отвечать.

– Раньше, чем через полгода, товарищ Сталин, окончательная документация готова не будет.

– Нужно! Раньше! – В голосе Сталина отчетливо послышались стальные нотки, показывающие, что не зря вождь взял себе такую фамилию. – Со второго квартала следующего года на Баррикадах уже должны выпускать ЗИС-3. Вы лично за это отвечаете.

Задача была совершенно невыполнимой. Хотя я и был полностью уверен в своем орудии, но требовалось отработать весь технологический процесс, а это дело не одного месяца. Но Сталин не стал слушать возражения, и попросил позвать к телефону директора завода.

Елян осторожно взял протянутую ему трубку. Нам было слышно, как он коротко отвечал – Да. Да. Будет. Спасибо за доверие, товарищ Сталин.

Еще подержав трубку в руках, хотя из нее уже шли гудки, он задумчиво достал папиросу, помял ее пальцами, так что она лопнула, и бросил на пол. Наконец, Амо Сергеевич посмотрел на нас уверенным взглядом, и твердо сказал. – Пушке ЗИС-3 быть.

Нас порадовало, что Сталин заботливо и внимательно отнесся к нашей новой разработке, и что он так верит в наш коллектив. Но кроме уверенности в своих силах, еще требовалось переоснастить производство, а для этого не хватало оборудования. Заводу как воздух были нужны дополнительные станки, и тут нам очень помогли секретарь обкома партии Родионов и заместителя наркома госконтроля Ивановский. Они решили изъять у других предприятий, выпускавших не столь нужную для фронта продукцию, фрезерные и плоскошлифовальные станки, необходимые нам для производства орудий.

Правда, полученного оборудования все равно не хватало, и директор вместе с главным инженером отправились в Тулу. В тот момент положение города было угрожающим. Немцы перешли в наступление и рвались на восток. Почти каждый день шли бомбежки. Однако заводы героической Тулы продолжали работать, выпуская оружие для фронта. Секретарь тульского обкома Жаворонков, возглавлявший городской комитет обороны, сразу откликнулся на нашу просьбу, распорядившись демонтировать часть станков и передать их нам.

Пополнив станочный парк, Елян смог реорганизовать технологический процесс, введя специализацию цехов, которые стали выпускать только один механизм, или даже деталь. Теперь станки выполняли лишь одну-единственную операцию, и их не приходилось постоянно переналаживать, на что раньше уходило много времени. Снизились и требования по квалификации рабочих. Понятно, что хороших специалистов быстро не обучишь, а с одной или двумя операциями вполне мог справиться и выпускник ФЗУ. Все эти меры позволили сильно упростить производственный цикл, значительно поднять выпуск деталей и перейти на поточное производство. Как на удивительное чудо смотрели мы на круговой конвейер, на котором происходила окончательная сборка танковых пушек Ф-34. Это казалось немыслимым, но тем не менее было фактом – пушка собиралась на конвейере. Очень скоро на конвейере начали собирать и ЗИС-3, а общий выпуск орудий достиг пятидесяти штук в день.

Конечно, почивать на лаврах мы не собирались, и продолжали совершенствовать орудие. Наше конструкторское бюро постоянно упрощало конструкцию. Не дремали и технологи, предлагавшие новые изменения. Огромную лепту в усовершенствование производства внес Елян, показавший себя прекрасным организатором. В результате общих усилий к маю сорок второго года ежедневный выпуск достиг ста орудий. Чтобы представить, насколько это огромная цифра, достаточно сказать, что в то время вся промышленность Германии производили меньше пушек, чем один наш завод. Об этом, правда, мы узнали только после войны, но правительство страны оценило трудовой подвиг заводчан, наградив коллектив сталинской премией. Многие сотрудники получили ордена, а директору завода присвоили звание Героя Социалистического труда. (* Этот кусочек перенес в первый том)

Вернусь к сорок первому году, точнее, к декабрю, когда меня вызвали в Москву на заседание ГКО. Речь на совещание шла о модернизации танков, и в первую очередь Т-34. Его однозначно требовалось перевооружить на новое, более мощное орудие, так как прежнее уже не отвечало современным требованиям. На войне моральное устаревание любого оружия происходит очень быстро, и наша Ф-34 не исключение. Немцы уже проектировали сверхтяжелые танки с толстой броней, непробиваемой для снарядов трехдюймовки, к тому же впереди был прорыв мощных укреплений в Германии. Отсюда и повышенные требования для танковых орудий.

Вместе с новой пушкой требовалось создать и более совершенные боеприпасы – подкалиберные и кумулятивные. Еще одним новшеством было решение начинать массовый выпуск безбашенных штурмовых танков. Эти самоходные артиллерийские установки, как их назвали, не только были проще и дешевле в производстве, но и давали больше возможностей конструкторам, благодаря сравнительно просторной рубке. Уже прошли боевые испытания первые грозные машины, вооруженные 122-мм гаубицей М-30 и 122-мм корпусной пушкой А-19.

От нашего коллектива требовалось разработать танковое 85мм орудие. Сроки поставили жесткие. Через четыре месяца конструкторам надо передать в танковые КБ полноразмерные макеты своих орудий, а уже с 1 августа следующего года должно начаться валовое производства пушек. Устанавливать их решили сначала только на самоходки, так как не было уверенности в том, что Т-34 успеют модернизировать вовремя. Слишком большой объем работ нужно выполнить, чтобы усовершенствовать машину. Прежде всего, следовало уменьшить высоту двигателя, установить его поперек и изменить всю трансмиссию. Требовалось также увеличить башню, чтобы в ней могли размещаться три человека и 85мм орудие. Усложняло увязки габаритов то, что размеры новой башни были еще неизвестны, и даже саму форму пока не определили. Вариантов предлагалось немало, и конца жарким спорам не было видно. Неясным оставался и вопрос по бронированию модифицированного танка. Поэтому стало очевидным, что в 42-м году мы можем и не дождаться большебашенного Т-34у, как его пока условно называли.

Но ведь скоро нашим войскам придется наступать в условиях плотной городской застройки на территории Германии и ее союзников. Понятно, что крупный калибр совершенно необходим. Поэтому меня нисколько не устраивало то обстоятельство, что танкистам придется довольствоваться трехдюймовой пушкой, дожидаясь, пока конструкторы не расширят башню. У меня уже имелся большой опыт создания Ф-32 и Ф-34 для тридцатьчетверки и, прикинув габариты нового орудия, я объявил, что смогу спроектировать 85мм пушку без изменения размеров башни.

Я был глубоко убежден, что мы уложимся в сроки, и оказался абсолютно прав. С-53 создали вовремя. Хотя ее еще пришлось дорабатывать, но особых претензий к ней не было и, самое главное, она легко размещалась в боевом отделении танка. А вот канитель с трехместной башней затянулась надолго. Хотя еще весной на полигонные испытания передали несколько десятков машин разных моделей, но на выбор наилучшего варианта и отработку технологий ушли долгие месяцы. К этому же времени, в конце апреля, начались испытания С-53, выявившие некоторые недостатки, впрочем, легко устранимые.

Тем временем в танковых КБ не прекращались споры о форме новой башни для Т-34. Заказчики настаивали, чтобы высоту танка уменьшили насколько это возможно, а броневые листы устанавливали с максимально большими углами наклона. Однако, никто еще подобных башен не делал. Неясно было и то, отдавать ли предпочтение сварке или отливке. Оба способа имели свои преимущества и недостатки, да и оборудование на разных заводах значительно отличалось. Поэтому лишь через год после упомянутого совещания все танковые заводы, производившие Т-34, перешли на новую модель с большой башней, в которую помещалось орудие наших конкурентов. К этому времени уже были выпущены тысячи ЗИС-С-53, по праву заслужившие теплые отзывы наших танкистов. Этими пушками оснащались не только новые машины, но и уже имеющиеся, которые можно было переоборудовать в ремонтных мастерских прямо на фронте. Могу сказать с гордостью, что успехи советских войск в августе и осенью сорок второго в значительной степени были и заслугой нашего завода, поставлявшего фронту новые орудия.

Когда танкистам пришлось пересаживаться на новые, улучшенные Т-34у, то они часто просили, чтобы им выделили машины с уже зарекомендовавшими себя в бою пушками нашего завода.

Естественно, занималось наше конструкторское бюро не только этим проектом. Помимо работы над С-53, совершенствованием противотанкового орудия ЗИС-2, производство которого было сопряжено с большими трудностями, и переводом ЗИС-3 на конвейерное производство, были и другие важные задачи. На том же декабрьском совещании комитет обороны и наркомат вооружения поставили нашему заводу задачу: разработать к осени следующего года стомиллимитровое орудие для средних танков. Уже тогда предполагалось, что вскоре даже мощности 85-мм пушек будет недостаточно для борьбы с долговременными укреплениями.

ЗИС-100 предполагалось сначала устанавливать только на САУ, а затем, после проведения новой модификация Т-34, и на танк. Но хотя сроки были щадящими и времени на изготовление выделили много, однако и проблемы создания опытного образца ожидались огромные.

Посовещавшись с товарищами на заводе, я решил попробовать сразу два варианта. Не дожидаясь доводки С-53, мы изготовили новое орудие на основе перестволенной ЗИС-6. В этом случае достаточно лишь изменить гильзоулавливатель и механизм вертикального наведения

Когда С-53 доработали, то на его базе сконструировали второй вариант проекта – С-53-100, оказавшийся перспективнее. Дело в том, что это орудие по основным посадочным местам соответствовало прототипу и потому легко могло быть установлено в башне Т-34. А вот ЗИС-6-100 не очень удачно компоновалось в боевое отделение проектируемого танка, и потому ушло под копер.

Конечно, окончательно доделать ЗИС-100 до конца 1942 года не удалось. Возросшая мощность пушки, по сравнению с предшественницей, повлекла за собой ряд трудностей и, в первую очередь, большую отдачу. Трансмиссия и ходовая часть Т-34 не были рассчитаны на такую нагрузку. После выстрелов 100-мм орудия танк раскачивался, сбивая наводку, башенный погон получал люфт, а ходовая выходила из строя.

Коллективом конструкторского бюро была проделана огромная работа по снижению отдачи орудия, но все равно требовалась значительная переделка корпуса танка с заменой агрегатных узлов, что было невозможно сделать без остановки производства. Поэтому до конца войны Т-34-100 в серийное производство так и не пошел, а затем его уже сменил танк нового поколения. Но зато орудиями ЗИС-100 вооружались САУ-100, созданные на основе Т-34 и отличавшийся от него только неподвижной боевой рубкой.

Забегая вперед, отмечу, что орудие ЗИС-6 прослужило недолго. К тому времени, когда Котин разработал новый тяжелый танк, получивший название ИС, конструкторское бюро Петрова уже окончательно доработало свое Д-25. Эту 122 м пушку и устанавливали на ИС-1. Очень жаль, но ЗИС-6 осталась не у дел. Для среднего танка ее мощь была избыточной, а для тяжелого танка уже стала недостаточной. Ее еще некоторое время устанавливали на самоходки, но после начала серийного выпуска ЗИС-100 окончательно сняли с производства. Это было необходимо для уменьшения ассортимента производства орудий.

…

Большинство танков и самоходных установок, выпускаемых советской промышленностью во время войны, были вооружены орудиями нашего конструкторского бюро, и мы по праву можем гордиться таким результатом. Рожденные в нашем КБ, созданные нашими руками 57-мм ЗИС-4, 76-мм Ф-34 и ЗИС-3, 85-мм ЗИС-С-53, 100-мм ЗИС-100 и 107-мм ЗИС-6 внесли свой огромный вклад в Победу и заслужили самые восторженные отзывы танкистов…

Глава 4

окрестности г. Тапа, Эстония.

С началом зимы улицы прежде тихого эстонского городка стали людными и заполнились многочисленными военными. Весь центр Тапы заняли всевозможные штабы, а менее значимые тыловые службы оттеснили на окраину, где они были вынуждены ютиться в маленьких домиках или выкапывать себе землянки. Контрразведчик Генрих Лютце по своему служебному положению мог претендовать на местечко попрестижнее. Однако в случае бомбежки безопаснее было бы находиться на окраине, поэтому именно здесь он и расположился. Внешность у бравого обер-лейтенанта за последний месяц сильно изменилась. Лицо осунулось, нос покрылся пятнами после обморожения, на щеках появились тонкие, едва зажившие шрамы. Но тем не менее, вид у бывалого диверсанта, носившего теперь майорские погоны, был очень довольный. Пристроившись поближе к печурке, он не спеша писал карандашом отчет о своих деяниях, прислушиваясь краем уха, не объявят ли воздушную тревогу. Последнее, впрочем, делал лишь по привычке, так как бомбоубежище было не намного надежнее его жилища.

Землянка, или вернее, блиндаж, в котором он пребывал, отличался, несмотря на тесноту, уютом и некоторым комфортом. Все в нем просто дышало спокойствием и безопасностью. Ровные стены обиты досками и оклеены фотографиями красоток. С первого взгляда и не скажешь, что это не казарма, а нора глубоко под землей. Меленькая фанерная перегородка отгораживала большую часть помещения с четырьмя земляными топчанами, покрытыми дощатым настилом. Вторая часть комнаты, в которой сейчас и сидел Лютце, командирская, была меблирована столиком и маленькой железной печкой. Вместо фривольных календарей на стенах красовались портреты руководства Рейха и патриотические листовки. Имелись даже цветные открытки и украшения, хотя до Рождества еще оставалось больше недели. Центр импровизированной композиции занимал красочный плакат «доблестные германские солдаты захватывают в плен штаб советской армии в Ленинграде». (* примерно такой: http://samlib.ru/img/k/kalmykow_a_w/tayfun2/tayfun_2_976.jpg) На столике, помимо письменных принадлежностей стояли настоящие кружки и чайник, а не котелок и консервные банки, как часто бывает на войне. Печка, несмотря на светлое время суток, была раскалена до предела. Здесь, вдали от линии фронта, разрешалось топить даже днем, не боясь демаскировать свои позиции дымом. Опять-таки роскошь, немыслимая на передовой.

Кроме посуды и настоящей керосиновой лампы, в командирском блиндаже, предоставленном Лютце, имелся даже радиоприемник. Выведенная наружу и тщательно замаскированная антенна ловила передачи берлинского радио, хотя слушать особо было нечего. Генрих безрезультатно крутил ручку настройки приемника, надеясь услышать симфонии Баха или Генделя, однако немецкое радио повторяло только траурную музыку – похоронный марш Зигфрида, «Гибель богов» и прочее, соответствующее положению на фронте. Лютце уже собрался выключить бесполезный ящик, но начались новости.

Про северный фронт почти ничего не говорилось, а вот на юге вермахту якобы удалось остановить наступления вражеских войск под Полтавой и Мелитополем.

Услышав эти победные реляции, Лютце скептически улыбнулся. Еще недавно в сводках бодро докладывалось о полном уничтожении советских войск под Харьковом. Затем тон выступлений немного переменился, и оптимизму поубавилось. Но все равно утверждалось, что не может быть и речи о том, что русские отвоевали Красноград, как они хвастливо заявляют. А теперь вот говорят о Полтаве, а это в полутора сотнях километров к западу от Харькова. Да, конечно, в новостях не жалея красок, расписывалось, как отдельные батареи уничтожали по полсотни вражеских тридцатьчетверок, а одиночные орудия подбивали по десятку танков. Но Лютце этому, мягко говоря, не очень то и верил. Он видел, как советские танки стремительно продвигались вперед по лесам северной России, а в украинских степях остановить их намного сложнее. Если на юге русские наступают медленно, значит, там просто нет ударных армий, как здесь, под Ленинградом. В конце сообщения диктор, еще месяц назад заявлявший о полном уничтожении всех советских танков, добавил, что «подбитые» тридцатьчетверки были наипоследнейшим резервом Сталина, переброшенным из Сибири.

Единственные приятные новости были, как ни странно, из Азии. Кто бы мог подумать, что косоглазые обезьяны, как их презрительно называли немцы, смогут так лихо расправиться с англичанами. Как оказалось, они не только китайцев способны лупить, но и европейцев тоже, хотя после войны с русскими в тридцать девятом в это никто не верил. Итак, малайский фронт англичан трещит по швам и стремительно откатывается к югу. Еще несколько недель, и у британцев останется только Сингапур, да и то ненадолго. На Филиппинах янки под яростным натиском противника отошли на маленький полуостров, бросив Манилу почти без защиты, да и на Гавайях американцев вот-вот сбросят в море. Как будто этих побед мало, вездесущие японцы еще быстро наступают на Бирму. Они уже несколько раз бомбили столицу этой британской колонии Рангун, и ни английские эскадрильи, ни наемнический американский авиаполк не смогли помешать японским летчикам. Впрочем, это еще цветочки. Наземные японские войска, рвущиеся к Рангуну, тоже никто не сможет задержать. Не ожидали гордые бритты вторжения в Бирму со стороны Таиланда, никак не ожидали. Там, видите ли, нет дорог, а значит вполне достаточно держать одну бригаду для прикрытия пятисоткилометрового участка границы. Да и вообще, по странной островной логике, раз Таиланд японцам не принадлежит, то и опасаться подвоха с этой стороны не стоило.

Самоуверенность англичан, считающих себя господами мира, опять сыграла с ними злую шутку. Не помогли даже уроки во Франции в 1940-м году. А ведь уже давно Япония фактически сделала Таиланд своей военной базой, с которой очень удобно вторгаться в британские владения – и на юг, к Сингапуру, и на запад, к Индии. Однако высокомерные «повелители мира», коими себя считали англичане, полагали, что один британский солдат стоит десяти японских. В Сингапуре даже не захотели строить бомбоубежища или хотя бы ввести светомаскировку. А теперь, после потери своих линкоров и ежедневных бомбежек, у доблестных защитников Сингапура развилось чувство неполноценности. Может газеты и преувеличивают, но оказавшись вдруг без флота и авиации, гарнизон острова и впрямь должен чувствовать себя беззащитным. Да, у них имеются мощные укрепления и береговые батареи, но только со стороны моря. А вот с севера, откуда приближается неприятель, кроме узкого проливчика их ничего не прикрывает. Гаубиц, способных вести контрбатарейную борьбу тоже нет.

Несомненно, оплот Британии в Индийском океане скоро падет. Малейший здравый смысл должен подсказывать англичанам, что пора начать заигрывать с бирманцами и индусами, пообещав им в далеком будущем независимость. Но почему-то даже после официального вступления Таиланда в войну на стороне Японии, колонизаторам это и в голову не приходит. Хотя Британия как бы в насмешку над угнетенными народами подписала Атлантическую хартию, подтверждающую право всех наций выбирать себе форму правления, но… Но Черчилль не забыл уточнить, что в число всех наций население британских колоний не входит. Так можно было говорить в мирное время, но в дни поражений и катастроф следует быть гибче и дипломатичнее. Поэтому теперь очевидно, что выиграет ли Англия войну, или проиграет, ее империя в любом случае распадется. И начнется этот распад с Бирмы, где положение сложилось просто безнадежное. Усугубляя ситуацию, почти все жители столицы ринулись в бега после первой же бомбежки, и теперь некому обслуживать порт, через который шли все военные поставки. Немалую роль в наметившемся разгроме сыграли жестокие преследования местной оппозиции, лишившие британцев всякой поддержки местного населения. Армия независимости Бирмы, созданная японцами, уже насчитывает несколько тысяч человек. Агрессоры легко могли бы набрать и больше, только в этом нет особого смысла, все равно АНБ скоро придется разоружать. Единственные патриоты в Бирме, кто не верит японцам, это коммунисты, но как раз их колонизаторы поголовно посажали по тюрьмам. А так большинство бирманцев горит желанием помочь японцам, ожидая, что те вот-вот подарят им свободу. Наивно конечно, учитывая, что пример Китая у всех перед глазами. Но что поделать, такова природа человека – легко верить в то, во что верить очень хочется. Вот поляки тоже почему то были уверены что союзники их не бросят. Даже после двух предательств Чехословакии, которую западные страны не моргнув глазам отдали Гитлеру, все равно ляхи верили в свою исключительность.

Итак, похоже, что Бирма скоро падет, японцы подойдут к Индии, и тогда жемчужина британской короны окажется под угрозой. Ага, вот и индийские новости. После объявленной Индийским национальным конгрессом всеобщей кампании гражданского неповиновения, британские власти в ответ начали массовые репрессии. Ганди и Неру сразу же арестовали под смехотворным предлогом якобы готовящегося конгресситами восстания. Но ведь всему миру известно, что Ганди принципиальный пацифист, и скорее сожжет себя самого, чем прибегнет к насильственным действиям. Зато его не столь принципиальные последователи, оставшись без лидеров, не раздумывая, начали массовые акции протеста. Помимо забастовок и мирных демонстраций, сторонники независимости начали нападать на полицейские участки, громить правительственные учреждения и перерезать линии связи. Конечно, разрозненные выступления индусов, не имеющих ни единого командования, ни планов, ни вооружения, быстро подавлялись войсками. Но неприятностей островитянам они доставят немало.

А вот что-то про награждение героев. В Риме состоялась торжественная церемония по вручению наград особо отличившемся разведчикам, задействованным в устранении главы комитета по вооружению США. Как уже сообщалось, в результате совместной операции германской и итальянской разведок, удалось уничтожить видного политического деятеля и разжигателя войны сенатора Трумэна.

Отставив карандаш, Лютце сделал звук погромче и с профессиональным интересом прислушался, однако ничего нового из сообщения он не узнал. Его коллеги-контрразведчики еще утром поделились папкой с собранными из заграничных газет вырезками по этой теме, а также разосланной для ознакомления докладной запиской. Естественно, об участии в этой незначительной акции немцев там ничего не говорилось.

Диктор продолжал перечислять имена награжденных, число коих уже перевалило за полсотни, и не собирался останавливаться. Лютце ехидно улыбнулся, по опыту знаю, что у спецслужб ордена получают кабинетные сидельцы, а такие, как он, полевые агенты, только выговоры. Да и не успел бы исполнитель так быстро вернуться в Италию, так что как раз самого героя дня в Риме сейчас и не было. Залег где-нибудь на дно, или же находится в пути, пытаясь пересечь Атлантику. Да и ладно с ним, не такая большая заслуга у этого пижона. Целую неделю шлялся по клубам и ресторанам, привлекая к себе внимание и изображая светского льва. Здесь в России он бы так не погеройствовал, по пояс в снегу и с обмороженными руками. Вот у него, Лютце действительно было трудное задание. Восемь человек перелетело линию фронта, да еще каких, самых отборных, а теперь осталось только четверо. И в газетах о них ничего не напишут, хотя кресты дать могут. Но это уже никого из них не волнует.

Звания, награды, похвала начальства, полевые надбавки и прочая ерунда, раньше так ценимая, теперь кажется пустяшными детскими играми. Что интересно, командование обеих воюющих сторон, до того не баловавшее своих солдат наградами, вдруг не сговариваясь, принялось щедро раздавать ордена. Только Советы награждали за успешное наступление, а в Вермахте для поднятия боевого духа.

Печально вздохнув, Лютце задумался. Что значат железные кресты или продвижение по службе по сравнению с тем, что они видели. По сравнению с гибелью целых батальонов, со смертью товарищей, со своим чудесным спасением, когда смерть пролетала, посвистывая, у самого виска, а потом залезала холодными щупальцами под одежду, грозя превратить живого человека в ледышку. Наконец, что значили эти кусочки металла по сравнению с судьбой всей страны, висящей на волоске, и не в последнюю очередь по сравнению с возможностью отоспаться и отогреться.

Но все-таки, как бы трудно им не пришлось, он не только справился со своей миссией, но еще вернулся живым и сравнительно здоровым. И теперь сидит в безопасности на глубине пяти метров и больше чем в пятидесяти километрах от линии фронта, заполняя наградные листы на подчиненных. Это ли не истинная награда?

Его предыдущее возвращение было далеко не таким триумфальным. Один, в оборванной русской шинели, снятой с трупа шапке-ушанке, с расцарапанным лицом и без оружия. Однако историей встречи обер-лейтенанта с чекистами очень заинтересовалось руководство контрразведки и армейское командование. Награждать Лютце по вполне понятным причинам не стали, но зато не расстреляли, и даже объявили благодарность. Сам Вилли Леман, новый любимчик Гитлера, недавно назначенный начальником контрразведки, лично встречался с обер-лейтенантом, и несколько часов кряду расспрашивал обо всех деталях операции. На прощанье штурмбанфюрер пообещал пристроить перспективного сотрудника в Берлине, но попросил выполнить еще пару важных заданий, с которыми никто, кроме Лютце не справиться. Большой опыт в подобного рода делах, знание местности, инициатива, способность маскироваться, и прочие бесценные способности оказались крайне нужными Рейху.

Будь его воля, Лютце отказался бы без раздумий. Работать в этом диком крае, полном лесов и болот, где толпами бродят партизаны, притворяющиеся немцами, и немцы, похожие на партизан? Нет уж, увольте. Но беда в том, что увольнять до конца войны его никто не будет, и пришлось уверять начальство в своей преданности и безграничном желании свершать большие дела.

Времени было в обрез, но зато в средствах не ограничивали, а сам Лютце до конца операции временно получил звание майора, что придавало ему лишний вес в глазах тех, с кем приходилось сталкиваться по служебным делам. Не теряя времени даром, новоиспеченный майор набрал себе самых лучших людей, которых только удалось быстро найти. Трое из них были прежними соратниками по невидимому фронту. Это гефрайтеры Астер и Родлер, выписанные на днях из госпиталя, и рядовой Кнапп, стоявший в тот роковой день у перекрестка, а потому избежавший плена. Еще четверых бойцов порекомендовали знакомые командиры: Фельдфебель Ричард Бонке – богатырского вида австриец, страстно мечтавший стать офицером, и потому сам вызвавшийся добровольцем. Пехотинцы Геллер и Штиглер, уже имевшие солидный послужной список, а в тылу оказавшиеся проездом, возвращаясь из отпуска. Единственный не нюхавший порох в этой компании, обергефрайтер Цингер, был отличным стрелком, и его Лютце тоже взял без раздумий.

И вот, «были сборы не долги» как пелось в одной русской песне, и трехмоторный Юнкерс уносит маленькую группу за линию фронта, или вернее, за две линии, прямо в ленинградский котел.

Надо заметить, что единого командования у окруженных войск практически не было. Два основных штаба – группы армий «Север» и 18-й армии, успели вовремя покинуть станцию Дно, и теперь управляли своими корпусами удаленно. Учитывая, что между ними и подчиненными соединениями даже не было постоянной радиосвязи, все руководство сводилось к запоздалым директивам, никак не отвечающим обстановке, и призывам держаться. Переместиться поближе к месту ведения боевых действий никто из командования не торопился. «Покоритель Парижа» генерал Кюхлер даже после тонких намеков начальства возвращаться в свою окруженную 18-ю армию не спешил, и спокойно возился с теми небольшими ошметками подразделений, которым повезло оказаться за пределами котла. Фон Лееб несколько раз напоминал ему, что командующему армией надлежит в этой самой армии присутствовать, но все увещевания остались без ответа. Возможно, ему все же пришлось бы отправиться на фронт, но вскоре фон Леебу, вопреки мнению Гитлера настаивавшему на отводе войск, пришлось уйти в отставку. Теперь группу армий «Север» возглавил сам Кюхлер, но особого триумфа от этой чести он не испытывал. Обе армии, составлявшие эту группу – 16-я и 18-я, находились в окружении. Наличных сил, составленных из гарнизонов, тыловых и охранных частей, а также нескольких дивизий, срочно переброшенных из групп «Центр» и «Юг», едва хватало, чтобы держать фронт. Спасти положение действительно мог только отход назад и сокращение линии фронта. Не ломая голову над проблемой, Кюхлер без долгих раздумий распорядился составить приказ от имении фон Лееба, и разослать в войска. Сам он об этом приказе, разумеется, «узнал» с опозданием, когда уже поздно было вмешиваться.

После отхода назад фронт тянулся от Великих Лук, которые осенью так и не смогли захватить целых три армии большевиков, почти по прямой линии до Псковского озера. Затем шел замечательный участок – Псковское и Чудское озера. Хотя и покрытые льдом, они могли выдержать только легкую технику, а потому атаки с этой стороны можно не опасаться. Еще дальше к северу фронт снова шел по суше от Чудского озера до Финского залива, где благодаря заранее подготовленным оборонительным рубежам натиск красных удалось приостановить.

Если бы не полное истощение резервов у русских, которые не смогли переварить окруженные дивизии, все могло закончиться гораздо хуже. А так глядишь, к весне подтянут резервы из Франции, заводы соберут новые танки, и все можно будет начинать сначала. Да и на окруженных армиях пока еще рано ставить крест. Правда, парка транспортной авиации катастрофически не хватало. Вот если бы советы нашли силы добить курский котел, на снабжение которого выделили столько самолетов, то ситуацию удалось бы исправить.

Но пока люфтваффе продолжает терять самолеты над Курском, куда Сталин бросил свои лучшие истребительные полки из ПВО Москвы. Истребительное прикрытие немцам не помогало, и пришлось полностью перейти на ночные рейсы. Однако набившие руку в ночных охотах, советские асы и в темноте продолжали отлавливать несчастные транспортники. И что странно, последний оставшийся под Курском аэродром находился всего лишь в паре километров от передовых позиций русских, но те не спешили наступать.

Не меньше трудностей было в снабжении восьми дивизий 16-й армии, окруженных под Демянском. Гитлер твердо приказал, чтобы Демянск защищали до последнего человека, однако сделать это оказалась труднее, чем сказать. Кольцо окружения быстро сжалось, и от линии до линии фронта приходилось лететь двести километров над занятой противником территорией, а потом еще двести обратно. К тому же садиться на аэродроме Демянска было возможно только днем, и потери транспортная авиация несла огромные. Хотя самолеты посылали большими группами и в сопровождении истребителей, но и русские перехватчики становилось все многочисленнее. Первые десять дней полетов над котлом уже стоили немцам пятидесяти машин, а количество советских постов ВНОС и истребительных полков, переброшенных из Москвы, все возрастало. А ведь чтобы кормить и снабжать боеприпасами сто двадцать тысяч человек, требовалось как минимум четыреста тонн в сутки, а это двести рейсов. Хотя, впрочем, имелись сильные подозрения, что все командиры дивизий преувеличивают численность своих соединений, чтобы урвать лишнюю пайку для голодных ртов. После стремительного наступления русских, сомкнувших клещи вокруг шестнадцатой армии, потери должны быть чувствительными, а по отчетам получалось, что численность дивизий нисколько не убавилась.

Что и говорить, снабжать сразу две окруженные группировки было крайне трудно. Но когда к ним добавилась восемнадцатая армия, попавшая в ловушку под Ленинградом, положение стало просто критическим. Ситуация сразу усугубилась тем, что большие склады на станции Дно, с которых шло снабжение армии, попали в руки красных. Еще немало складов было брошено при поспешном отходе, потому что вывезти все было невозможно. Малая пропускная способность местных дорог и неожиданно активное поведение русской авиации не оставили тыловикам никаких шансов. Даже часть боевой техники пришлось оставить, что уж говорить о запасах продовольствия или боеприпасах. Единственное, в чем повезло немцам, это со сравнительно малоснежной зимой. В 41-м осадков в Ленинградской области было мало, лишь пару раз случился нормальный снегопад. Однако узеньким лесным дорогам хватило и этого. Весь убранный с дороги снег счищали на обочины, так что свернуть в сторону в случае авианалета было невозможно. Это позволяло советским штурмовикам расстреливать колонны, уничтожая машины вместе с грузом и создавая пробки на дорогах.

Но все равно, хотя и почти без припасов, без единого командования и даже без обещания скорой помощи, окруженные войска продолжали сопротивляться. Корпуса 18-й армии цепко держались друг друга, прекрасно понимая, что если они перестанут чувствовать локоть соседа, то русские мгновенно вклиняться в оголенный стык и разрежут котел на мелкие кусочки. Но если кто-нибудь из командующих корпусами даст слабину, то общая катастрофа неизбежна.

Примерно так рассуждал Лютце во время полета, стараясь не думать о возможных опасностях, подстерегавших его в небе. Впрочем, погода как на заказ стояла чудесная. Низкие облака, сильный ветер и туман. Нельзя сказать, что это приятно, но зато очень безопасно. Относительно, конечно, ведь нелетная погода тоже угроза нешуточная, но все лучше, чем встреча с противником. То, что лучшие истребительные полки русских, прежде охранявшие Москву, теперь переброшены в Питер и Плескау(* Псков), секретом не было.

Всего час полета, но сколько пришлось пережить за это время. Тряска, болтанка, и просто настоящий шторм. У них раз десять была возможность грохнуться, причем бочки с бензином и ящики с гранатами, занимавшие все свободное место в самолете, не оставляли шансов даже при сравнительно мягкой посадке. Еще хуже стало, когда подлетели к аэродрому. Антенна обледенела, и связи с землей не было, так что пилоты могли с чистой совестью поворачивать обратно. Но надо отдать должное героям-летчикам, они все же рискнули пойти на посадку.

Не успел Юнкерс остановиться, как Бонке уже открыл дверь и выглянул наружу. Потрясенный увиденным, он сразу заорал, перекрикивая рев моторов. – Скорее, выгружаемся.

Не заставляя себя упрашивать, все бойцы маленького отряда, а также двое пассажиров, которым тоже не посчастливилось лететь в котел, схватили свои вещи и повыскакивали наружу, торопясь отбежать от самолета подальше. Успели они вовремя. Самолет уже со всех сторон окружила толпа офицеров, стремившихся занять себе место. Так как встречающих гестаповцев пока не было видно, то Лютце, устроившись на рюкзаке и натянув на лицо шерстяную маску, с любопытством принялся наблюдать за штурмом самолета.

Солдаты наземных служб явно не справлялись с превосходящими силами противника. Их сразу оттеснили в сторону, не дав даже разгрузить Юнкерс. Покончив с охраной, офицеры, до того заключившие негласное перемирие, вновь занялись междоусобной борьбой, в полном согласии с теорией Дарвина. Те что покрепче и понаглее, вскарабкались наверх, и проникнув в чрево транспортника, заняли в нем глухую оборону.

Ситуация резко изменилась, когда подъехал грузовик с полевой жандармерией. Эти прибыли с оружием и были готовы стрелять. Угрозами, ударами прикладов и выстрелами в воздух, по крайней мере, Лютце надеялся, что в воздух, им быстро удалось оттеснить офицеров от самолета. В салоне, наполненном взрывчатыми веществами, стрельба была весьма нежелательна, но после короткой рукопашной сватки им удалось выбить захватчиков и оттуда.

Пока вытаскивали грузы, все на время успокоились, но как только началась погрузка раненых, толпа отпускников снова заволновалась. Офицеры, решительно настроенные на продолжение службы Рейху где-нибудь в другом месте, были непреклонны, но и фельджандармы упорно стояли на своем. Они понимали, что у раненых выбор не велик – они или умрут без медикаментов, или их придется убить при отступлении, чтобы не оставлять комиссарам.

Не решаясь снова вступать в вооруженную схватку, офицеры начали усердно тыкать своими командировочными предписаниями и отпускными. Самый настырный обер-лейтенант, встав на четвереньки, даже смог протиснуться под ногами оцепления, но тут же был остановлен охраной.

– Я вам устрою бессрочный отпуск, – сердито зарычал жандарм, схвативший беглеца и, выхватив бланк отпускного свидетельства, порвал его на клочки. В ответ на робкие попытки возмущения он заорал, не сдерживая своей ненависти. – Предатели, если бы вы не побежали от русских, они не смогли бы нас окружить! Вас всех надо вернуть на фронт!

Лишенный своего билета в жизнь, разочарованный обер понуро отошел, и присел рядом с контрразведчиком. Генрих окинул его быстрым взглядом и презрительно скривился: Элегантное пальто, не рассчитанное на настоящую зиму, фуражка, легкие перчатки, а уж на обувь и смотреть страшно. Лакированные ботинки обер-лейтенанта, не предназначенные для холодной погоды, покрылись трещинами, и держались на ногах только потому, что были обмотаны какими-то веревочками.

– Что, на прогулку по парку собрались? – ехидно уколол лейтенанта Лютце. Собеседник сердито вскинул голову, но увидев, что перед ним майор, лишь растерянно пожал плечами.

– А на родине в этом году зима очень теплая, – виновато ответил он, – даже снега не ожидается.

– И вы полагали, что России также тепло?

– Нет, конечно, но очевидно же, что при таких морозах и метелях все боевые действия отложат до весны.

С отвращением посмотрев на наивного теоретика, Лютце тяжело вздохнул, вспомнив, что уже не первый раз слышит подобные рассуждения. А ведь достаточно припомнить все войны, которая вела Россия, чтобы сообразить, что русские готовы воевать и зимой. Да взять хотя бы третью войну Советов с Финляндией. Хотя провокацию с артбострелом финны провели в конце осени, но Советы не секунды не колеблясь, вызов приняли. Правда, вскоре сообразили, что к зимней войне они подготовлены плохо. Но все равно буквально за месяц смогли реорганизовать армию, и в самые жуткие холода проломили укрепления Маннергейма.

От скуки Генрих оглядел летное поле. После бомбежки аэродрома два дня назад его пришлось перенести на новое место. Сначала Лютце скептически отнесся к заверениям авиационного командования о том, что за пару дней удалось развернуть полноценный аэродром. Ведь это не просто большая площадка, расчищенная от снега, а еще зенитная батарея, метеостанция, куча оборудования. Добавьте еще тягачи для самолетов, ангары, ремонтную мастерскую, штаб, жилье для пилотов и механиков, средства связи. К тому же в условиях дефицита горючего расчищать снег приходилось не техникой, а людьми. Но, тем не менее, самолеты сюда уже садятся, и взлетная полоса довольно чистая.

– Майор Лютце со своей армией, полагаю? – вывел его из раздумий ворчливый голос. – Я лейтенант Хофер, прибыл вас встретить по поручению капитана Райха.

– Вы что, нам не рады? – искренне удивился Генрих, уставившись на лейтенанта, осмелившегося говорить с ним так неуважительно.

– Да нет, рады. Но лучше бы увидеть наши танки и еще парочку дивизий в придачу.

– Вы бы для начала удержали от бегства своих командиров, – не остался в долгу контрразведчик. – Глядишь, еще часть-другую из них сформируете.

– А, не берите в голову, – досадливо махнул рукой Хофер. – Это лишь несколько десятков человек из всей армии, а остальные офицеры остаются на боевом посту.

– Или же у них нет связей и денег, чтобы получить место на самолете, – ехидно заметил Бонке.

– Не обязательно. Некоторые командующие наоборот, пытаются спасти самых лучших подчиненных, чтобы сберечь их для будущих сражений. Ну да ладно с ними, герр майор, пойдемте греться. Капитан Райх прибудет не раньше чем через час.

Самым теплым строением в округе оказался мобильный полевой лазарет, и Лютце охотно согласился подождать в нем, так как мороз уже начал серьезно пощипывать. Подумаешь, вонь гниющих ран и сильный запах лекарств, настоящий солдат на такие пустяки внимания не обращает. Найти госпиталь оказалось крайне простой задачей. Замерзшие трупы, которые никто не собирался хоронить в мерзлой земле, ясно показывали предназначение большого здания, служившего раньше свинофермой. Тут же валялись груды бурых бинтов с торчащими кое-где черными отмороженными пальцами и ампутированные конечности.

Впрочем, к удивлению Лютце, запахов лекарств слышно не было, вероятно, ввиду отсутствия таковых. Пахло только дымом из печек, потом от давно немытых тел, кровью и гноем. Без электричества, воды и канализации, при почти полном отсутствии медикаментов, наваленные вповалку раненные просто медленно умирали. Впрочем, не очень то и медленно, даже по фронтовым меркам. Штабеля замерзших трупов ясно указывали на высокую смертность. Собственно говоря, именно поэтому новый аэродром соорудили рядом с госпиталем, пытаясь дать раненым шанс эвакуироваться на большую землю.

Разместившись в отгороженном закутке, служившем комнатой отдыха медперсонала, солдаты притихли. Мрачное помещение, соседство с трупами, чадящие керосиновые лампы, прыгающие по углам жуткие тени, и страшные крики умирающих, создавали гнетущую обстановку. Без обезболивающего, ведь морфия тоже не хватало, раненые беспрерывно кричали, стонали и молили о помощи.

Гостеприимный лейтенант Хофер быстро организовал всем горячий чай, и отсев с майором в дальний угол, завел неспешную беседу. Лютце охотно отвечал, но в тоже время отмечал про себя все мелочи. Например, предложенную майором глюкозу, Хофер взял сдержанно, но было заметно, как он обрадовался. Видно, что даже офицерский состав здесь пайками не балуют. Но с другой стороны, на улице валялась туша лошади, у которой куски мяса были срезаны не очень тщательно, а внутренности вообще не тронуты. Значит, до настоящего голода в котле еще далеко. Это не партизанские отряды русских, в которых даже мышей едят и мерзлую прошлогоднюю картошку.

– Зачем вы держите в госпитале так много раненых? – не очень вежливо для гостя поинтересовался Лютце. – Почему ваше гестапо их так балует? Вот мои люди долго на лечении не задерживались. Чуть раны зажили, и сразу в строй.

– Здесь только тяжелые, герр майор, – резко возразил Хофер. – Мы за этим очень строго следим. Отморожены пальцы? Получи укол, и возвращайся на позиции. Дизентерия или расстройство желудка? Тоже отправляйся гадить в свою землянку. С ранениями в ноги, или если пальцы на ногах уже отвалились, обратно в пехоту, конечно, не возвращают, а сажают в сани ездовыми. С педикулезом или легкой простудой сейчас вообще возиться некогда.

Не успел обещанный час пройти, как Лютце известили о прибытии капитана Райха, в чьем ведении находились все отделения гестапо на участке восемнадцатой армии

– Кого я вижу, Дитрих! – воскликнул Генрих, увидев старого приятеля, и картинно раскрыл объятия.

– Хайнрих, да ты никак уже майор, – делано стушевался гестаповец. – Теперь прикажешь себя на вы называть.

– Дитрих, ну какие могут быть между нами формальности.

– Да, а я было обрадовался, что ты на мое место метишь. Знаешь, я за него не держусь, могу с удовольствием с тобой поменяться.

Обменявшись дружескими колкостями, капитан Райх, прекрасно знавший, что звание у Лютце временное, и тем более осведомленный о цели его приезда, пригласил контрразведчика в свой Хорьх. Солдатам же предложили крытый фургон, в котором сидела охрана Райха, и где хотя с трудом, но все смогли поместиться.

В машине, где кроме них находился только личный водитель гауптмана, уже можно было говорить всерьез, хотя о самой миссии, разумеется, не сказали ни слова. Начали беседу, как и положено светским людям, с погоды.

– Хайнрих, тебе повезло. Погода нелетная, и русские штурмовики нас не разбомбят.

– Ты имеешь ввиду, не расстреляют из пушек, – поправил Лютце. – Эх, если бы наша группировка «Митте» продвинулась еще хоть на сотню километров к Москве. Советы тогда бы эвакуировали заводы, на которых собирают эти проклятые Ил-2 и заодно фабрику в Калинине, где изготавливают снаряды к авиапушкам.

– Да нет, я как раз и имел в виду «разбомбят». Недавно беседовал с русским летчиком со сбитого штурмовика. Он был благодушно настроен, и полон уверенности, что скоро мы с ним поменяемся местами. Так вот, я его прямо спросил, почему раньше они не любили бомбить, а тут вдруг как с цепи сорвались.

– И он сказал, что русские долго запрягают, но быстро ездят?

– Слово в слово. Летчик объяснил, что выбором целей и снабжением боеприпасов занимается не командир полка, а фронтовое командование. Но недавно Сталин издал строгий приказ о запрещении выпускать Ил-2 без бомбовой нагрузки. (*На полгода раньше, чем в РИ) И вот теперь действительно, штурмовики пока не отбомбятся, назад не возвращаются. Так что просто замечательно, что сегодня их нет.

Оба офицера невольно посмотрели в окна, опасаясь сглазить, и поспешили сменить тему.

– Что вы поделываете в гестапо, небось обленились совсем? – добродушно спросил старого приятеля Лютце. – Вот, нам жалуются, что вы письма перестали отправлять. Неужели цензура не успевает проверять?

– Уже не проверяем, а сразу сжигаем. Хайнрих, ты себе не представляешь, что солдаты пишут, причем в совершенно трезвом состоянии. А ведь письма с фронта должны подымать дух нации, а не подрывать. Я благодарю бога, что наши солдаты так зверствовали в России. Лишь только поэтому они теперь бояться сдаваться в плен, понимая, что русские горят желанием им отомстить. Но все равно, несмотря на строжайшие запреты, многие тайком читают советские листовки.

– Построже надо с солдатами, построже. Вот возьмем, например, госпиталь. Хофер уверил меня, что там только тяжелые раненые, но наверняка среди всех этих бездельников есть и самострельщики. Это нельзя терпеть, таких дезертиров следует расстреливать.

– Послушай, Хайнрих, за последнюю неделю и так расстреляли несколько сотен симулянтов. Но черт возьми, если выявить самострельщиков довольно просто, то как нам узнать, отморозил себе конечности солдат специально, или нет. Вот, к примеру, послали недавно батальон на новые позиции. Целую ночь их везли в грузовиках, по сильному морозу, и к утру половина из них оказалась с обморожениями. Как узнать, может кто-то из них специально рукавицы снимал? Кстати говоря, потом выяснилось, что привезли их вовсе не туда. Или вот надевают сапоги практически на голые ноги, и поди потом разберись, кто виноват – интенданты, командиры, или же рядовые.

– Как испанский легион? – снова сменил тему майор. – Ребята там довольно храбрые, но они и раньше дисциплиной не отличались.

– Тьфу ты, легион, – недовольно скривился капитан, при напоминании о своей постоянной головной боли. – Пока фронт не рухнул, они держались, и даже неплохо. Но теперь им воевать резко расхотелось. Видите ли, в Испании объявлена мобилизация и они нужны там. Хотя война с Англией пока не началась, но ее ждут. Да еще испанцы нас, немцев во всем обвиняют.

– Вот как, – насмешливо вскинул брови майор, – а мы-то в чем виноваты?

– Мне доносили, что у них идут такие разговоры: Дескать, не высади мы, германцы свои войска в Алжире, то англичане в ответ не стали бы захватывать Испанское Марокко.

– Ерунда, – авторитетно заявил многоопытный майор. – Уж слишком оперативно англичане сработали. Десант они, конечно, собрали с бору по сосенке, но все-таки, приготовить его за сутки совершенно невозможно. Мы просто опередили их, как и в Норвегии. А войны Британии с Испанией не будет, это не выгодно ни Черчиллю, ни Франко.

– Не стану спорить. Но испанцам дай только повод побузить. Если бы не окружение, они бы уже рванули домой, а пока им волей-неволей приходится оставаться на позициях.

– Ну с испанцами понятно. Им лишь бы мародерствовать, хотя раньше прецеденты грабежей своих собственных складов были редкими. А как наши, не трусят?

– Еще месяц назад все было отлично, – тяжело вздохнул Райх, – а теперь все чаще приходится останавливать солдат от бегства угрозами и даже оружием. Но это еще полбеды. Гораздо хуже, когда не выполняют приказы и отсиживаются в тылу офицеры, вместо того, чтобы возглавить свои подразделения в бою. И что с ними прикажете делать? Расстрелять не трудно, но у нас и так некомплект личного состава. Трибуналы стараются дать им второй шанс, и направляют в штрафбат. Это теперь единственное подразделение, не испытывающее недостатка в людях. Только недавно батальон потерял семьсот человек, наткнувшись на засаду в лесу (* был такой случай в РИ), а теперь его боевой состав снова восстановился. Так что сам понимаешь, нам в гестапо скучать нам не приходиться.

– Ничего, все исправиться, когда Геринг наконец-то наладит воздушный мост.

– Геринг? – прошипел капитан таким тоном, что шофер вздрогнул, и дернул руль. Если бы в гестапо не набирали самых опытных водителей с мгновенной реакцией, то Хорьх вылетел бы с дороги. – О, да ты не знаешь, чем занят наш великий рейхсмарщал, ну так я тебе расскажу. Как ты помнишь он у нас по совместительству еще и главный охотовед рейха. Так вот, Геринг решил, что у нас тут мало проблем, и решил немного развлечь. Только представь, нам прислали приказ, требующий соблюдать все инструкции, регламентирующие охоту. Для контроля за соблюдением охотничьих правил даже приказано выделить полевую жандармерию. Не дай бог, кто-нибудь застрелит зайца, не имея охотничьего билета или нарушив еще какое-нибудь предписание имперского охотоведа. Жандармерию, естественно, никто на этот идиотизм не выделил, но официальных отчетов у нас прибавилось.

* * *

В штабе 28-го корпуса, куда они прибыли, их встретили неприветливо. Если в начале войны к гестаповцам относились лишь с легкой настороженностью, признавая, что они делают хотя и грязное, но нужное дело, то теперь все изменилось. Мания величия, которой немцы были заражены почти поголовно, постепенно сошла на нет. В наступившем после поражений просветлении солдаты начали задавать друг другу вопросы – зачем нас послали сюда на смерть? Вот тут то и оказалось, что гестапо не только местных жителей умеет вешать, но очень даже не прочь разобраться и с ненадежными элементами в самом Вермахте. Поэтому не удивительно, что охрана штаба, заметив знакомую машину, сразу насторожилась и встретила пришельцев хмурыми взглядами. Зато Лютце, увидев их закутанные с ног до головы фигуры, едва не прыснул от смеха. Зимнее обмундирование болталось на отощавших фигурах как на огородных пугалах, а пилотки были натянуты на самые уши. Для утепления солдаты кутались в одеяла и шерстяные платки, а кому не хватило платков, напихивали в брюки и под шинели газеты. Когда газеты заканчивались, в ход шли листовки, причем без разницы, советские или германские. Счастливчики еще получали соломенные боты, но их было очень мало. Шерстяных масок вообще не было, зато лица часовых покрывал толстый слой желтого крема, делая их похожими на клоунов.

Но все-таки, несмотря на неуставную форму одежды, вид у автоматчиков был грозный. Начальника гестапо армии они пропустили без разговоров, а майора притормозили, недвусмысленно уперев стволы прямо в живот. Тщательно проверив документы Лютце, они все же разрешили ему пройти в штаб вместе с капитаном Райхом, но сопровождающих не пустили, вынудив остаться на морозе.

Чистенькое обмундирование отряда контрразведчиков, добротные полушубки, меховые жилеты, белые валенки, и наконец, откормленные физиономии, лучащиеся довольством, резко дисгармонировали с солдатами местного гарнизона. Неудивительно, что как только офицеры зашли в дом, на них тут же посыпались упреки.

– Чего вы не на фронте, – процедил сквозь зубы часовой, стоявший в перекошенной полосатой будке, едва майор скрылся в избе.

– Сам-то ты, я погляжу, в окопах сидишь, – осадил его Кнапп. – Постоял на посту, и сразу в избу греться, а мы только и делаем, что по лесам лазаем, а отдыхаем лишь в госпиталях. Если хочешь, поменяемся. – Меняться солдат не захотел, предпочитая спокойное место, но, несколько смягчившись, даже милостиво принял от Кнаппа сигарету в знак примирения.

* * *

Обстановка в штабе корпуса была деловой и можно даже сказать будничной. Спокойно, без суеты и паники сотрудники оперативного отдела раскладывали стопками документы – что сжечь, а что оставить. Самое ценное и журналы боевых действий, которые предполагалось вывезти самолетом, положили отдельно. Рядом с передатчиками и шифровальными машинками уже наготовили на всякий случай топоры, а по углам стояли канистры с бензином. Стало понятно, что груды сухих веток, лежащие во дворе, приготовили не только для маскировки, а скорее для уничтожения лишнего боевого имущества.

Через полчаса генерал Модель, недавно назначенный командующим корпусом, освободился и принял своих «дорогих гостей». Выгнав всех его адъютантов, начальник гестапо грозно приказал, чтобы их ни в коем случае не беспокоили, и прикрыл дверь.

Дождавшись сдержанного предложения присесть, Лютце с хозяйским видом небрежно развалился в кресле, разве что не водрузил ноги на стол. Гестаповец же наклонился над столешницей, порылся немного, достал красную папку и с торжествующим видом раскрыл.

– Что тут у нас, – делано удивился Райх, – ага, вот: «…С собой брать только машины, перевозящие вооружение, и полевые кухни. Все остальные машины и гужевые повозки оставить. Они подлежат обязательному уничтожению. Водителей направить на фронт в качестве пехотинцев…» Что-то не похоже на переразвертывание для обороны, господин генерал, вы не находите? Скорее смахивает на спешную эвакуацию. Вы же получили недвусмысленные указания удерживать все, что только можно удержать, не так ли? – вопрос был риторическим. – Да вот же как раз приказ Гитлера: «В обороне сражаться за каждую пядь земли и до последних сил. Лишь таким образом мы сможем нанести противнику тяжелые потери, ослабить его моральный дух и добиться полного превосходства немецких солдат. Никто не имеет права отходить назад с занимаемых позиций, и всякий, кто отдаст подобный приказ, подлежит самому суровому наказанию». А вы, господин генерал, видимо запланировали не только отход, но и потерю всего тяжелого вооружения.

– У нас не хватает личного состава не только для обороны всей линии соприкосновения с противником, но даже для удержания ключевых позиций, – резко возразил Модель. – Часть тылов армии отрезана. Коммуникации нарушены. Наземные пути снабжения заблокированы, транспортные самолеты прилетают редко, а того, что сбрасывают на парашютах или на грузовых планерах, совершенно недостаточно. Да к тому же многие контейнеры не удается разыскать по той причине, что летчики бросают их куда попало. Причем, несмотря на все наши просьбы, люфтваффе продолжает использовать белые парашюты, а не красные. – Переведя дыхание, командующий корпуса продолжил перечислять свои аргументы. – Далее, потери лошадей вследствие недостатка фуража и воздействия противника, нехватка горючего для машин и ужасные местные дороги, занесенные снегом, осложняют питание войск. Солдат негде размещать, и они несут потери из-за погодных условий, а ведь суровая русская зима только начинается. В такой ситуации мы не можем оборудовать долговременные оборонительные позиции. Боеспособность войск упала из-за постоянных неудач на фронте, больших потерь, непогоды и жутких бытовых условий. К тому же условия местности и плохие дороги не позволяют осуществлять быстрое развертывание и своевременно блокировать вражеские прорывы. Поэтому у нас нет другого выхода, кроме отступления, иначе не избежать тяжелых потерь.

Начальник гестапо выслушал пояснения генерала с непроницаемым выражением лица, но, в конце концов, не выдержал и взорвался. – Вы что, полагаете, что умнее Гитлера? Вам же известно, что разрешается только отход на отдельных участках, а общее отступление категорически запрещено.

– Боюсь, у него нет полной информации о том, что происходит здесь, – осторожно возразил Модель, помня, с кем разговаривает. – Ведь буквально все генералы армейской группировки от Лееба до командиров дивизий, были за прорыв окружения всеми наличными силами. Они же не идиоты, и лучше кого-либо знают положение на фронте. Если бы не приказ с самого верха, мы бы так и сделали. А затем организовали бы скоординированный отход за линию озер, где можно спокойно продержаться до весны, приводя войска в порядок. Но Гитлер приказал стоять на месте, а сил одного потрепанного корпуса для наступления не хватает. И скажите, я что, по-вашему, никудышный стратег? Ведь не зря же фюрер лично назначил меня командовать этим корпусом.

– Назначили вас сюда по одной простой причине, – резко оборвал его майор. – Вы таких зверств натворили на восточном фронте, что ни за что не сдадитесь в плен русским. – Лютце едва удержался от улыбки, уж больно ошарашенным выглядел генерал после такого откровения. – И вы что, даже после потери вашего танкового корпуса считаете себя непревзойденным полководцем? Ну ладно, не будем об этом. Лучше подумайте, разве Гитлер оставил бы вас здесь, если бы положение действительно было безнадежным. Понятно, что скоро прибудет помощь, и кольцо блокады прорвут.

– Вы-то сами в это верите? – резко ответил генерал, пристально глядя ему прямо в глаза.

Майор действительно верил, что резервы готовятся. Мало того, Лютце видел собственными глазами, как примерно сотня обозников, денщиков, парикмахеров, поваров и связистов училась стрелять из винтовки. Через пару-тройку недель их отправят в качестве подкрепления на передовую, если конечно, линия фронта не придет к ним сама. Под стать солдатам были и офицеры, многим из которых уже перевалило за шестьдесят. Это было бы не так страшно, будь они кадровыми командирами, однако в наличии остались только плохо подготовленные резервисты, не имеющими никакого боевого опыта. Еще имелись дивизии из Франции. Правда те, что успели прислать, уже растащили по всему фронту, а другие возможно и не пришлют, потому что зашевелились англичане. Конечно, в Германии начиналась тотальная мобилизация, однако обучение и вооружение новых частей дело долгое.

Не дождавшись, пока майор сформулирует ответ, генерал насмешливо воскликнул. – Разве у командования есть достаточно сил, чтобы нас деблокировать? Да откуда им взяться. На фронте и так полно дыр, которые нечем закрывать. Последние резервы армии давно полностью введены в действие, а вы толкуете о наступлении. Про снабжение я и не говорю. Как хотите, но мы отходим. Помочь нам можем только мы сами, больше надеяться не на кого. И черт с ним, с тяжелым вооружением, бросим всю артиллерию, главное вывести людей. Мне вообще кажется, что горючее нам специально не присылают, чтобы не появилось соблазна уехать.

С последним предположением Лютце в глубине души был согласен, но все равно веско возразил:

– Господин генерал, я что, должен читать вам лекцию по стратегии? Наши котлы отвлекают огромные силы русских, вынужденных держать для их окружения все свои армии. А весной эти территории станут отличными плацдармами, из которых можно будет продвинуться дальше вглубь России.

– Какая весна, майор? Вы что не в курсе, что у нас лишь тыловые части сохранили кое-какую боеспособность. А боевые подразделения мало того, что понесли потери в живой силе, так еще бросили часть артиллерии и автотранспорта при поспешном отступлении. На новых позициях у нас нет никаких укреплений, а сделать их зимой очень трудно.

– Вот видите, из-за вашего предшественника, бросившего великолепные позиции под Ленинградом, вы и оказались в такой ситуации, – вывернулся Лютце. – Из-за малодушия одного человека сведены на нет усилия целой армии. Если и вы тоже не выполните приказ, последствия будут крайне тяжелыми. И поймите, наконец, если бы ваше положение здесь было безнадежным, генеральный штаб обязательно разрешил бы отступление. Не бросит же Гитлер на произвол судьбы целую армию, он же не заинтересован в ее гибели.

– Гитлер? – Модель вскипел и, отбросив осторожность, выпалил все, что думал о фюрере. – Да ведь у этого недоучки-ефрейтора отсутствует какая-либо военная подготовка. Как политик и демагог он вне всякого сравнения, но разве Гитлер что-нибудь понимает в стратегии? Ему же ровным счетом ничего не известно о командовании силами крупнее одного отделения. Как такому человеку можно доверить управлять войсками? Он кроме слов «Ни шагу назад» ничего приказать не может. Этот безумец готов погубить целую армию ради своего престижа, только затем, чтобы не признаваться в своих ошибках. Нас уже списали в расход.

– Допустим, вы искренне так думаете. Но присяга есть присяга, – выдвинул Лютце последний аргумент.

– Присяга, говорите? – Модель весь побагровел от возмущения. – Присяга вещь обоюдная. Мы сделали для фатерланда все, что в наших силах, а Гитлер вместо благодарности гонит нас на смерть. Я поступлю так, как подсказывает моя совесть, а не как приказывает сумасшедший австрияк. Продолжать стоять на месте не только бесполезно, но просто безответственно. – В исступлении Модель уже не говорил, а кричал. – Я отвечаю за корпус, и я не допущу катастрофы.

– Офицер не может отступать перед большевиками, – заорал в ответ гестаповец. – Он сражается до конца или умирает.

Ошеломленный Модель замолк, в недоумении уставившись на капитана. Уж чего-чего, а обвинения в трусости он не ожидал услышать.

– Никто не скажет, что я трус и боюсь смерти, – нарочито медленно ответил генерал. – Но ведь погибнут еще и тысячи солдат. Взгляните на ситуацию непредвзято. Дальнейшее сопротивление не имеет ни малейшего смысла. Чтобы армия не погибла, она должна отступить.

Спорить дальше означало только тратить напрасно время. Лютце демонстративно пожал плечами и, не глядя на генерала, нарочито спокойным тоном подытожил. – Если вы категорически отказываетесь выполнять распоряжение фюрера, то его выполнит другой.

– И кто же этот «герой»? – Командующий корпусом выдавил из себя улыбку, хотя ему было не до смеха.

– Ваш начальник штаба полковник Шилль, – любезно разъяснил Лютце. – С ним уже заранее все обговорено. Именно он проинформировал контрразведку о ваших позорных планах отступления, и Леман уполномочил меня разобраться на месте с этой проблемой. И запомните на будущее, господин генерал. Никогда и никому не удастся победить наши войска.

Глава 5

Новость о коварстве начальника штаба, вырывшего ему яму, добила Моделя, и он тоже пришел к вводу, что дискуссия бессмысленна.

– Надеюсь, командование примет мою отставку, – произнес он безжизненным тоном, уставившись в пол.

– Не в этом случае, – покачал головой Райх. – Войска и так обескуражены чередой отставок среди высшего командования. Вы в курсе, что за последние месяцы уже сорок генералов лишились своих постов. В то время, как солдаты должны стоять до последнего, – капитан невольно перешел на язык лозунгов, – добровольный уход их командующего воспримут как предательство, причем безнаказанное. Так что выбор у вас не велик – или выполнение приказов, или военный трибунал.

– Я готов к расстрелу. В конце концов, здесь нас всех ожидает та же участь, а полковник дурак, если не понимает этого.

Лютце закурил и протянул генералу открытый портсигар, на который тот впрочем, не обратил внимания. – В отличие от вас полковник Шилль понял главное. И не делайте вид, господин генерал, что не знаете, какая судьба ожидает вашу семью.

Глаза Моделя округлились. Мысль, которую он упорно гнал прочь, оказалась ужасной правдой. Если его заклеймят как предателя, всех родных ждет концлагерь.

– Вы предлагаете мне выбор, – с отвращением в голосе произнес потрясенный генерал, – предать семью, или предать солдат. Это бесчестно.

– Нам не нужны предатели, – возразил Лютце. – Рейху нужны герои.

– Вот оно как, – только теперь генерал понял, зачем к нему явился этот майор с добрым лицом и глазами убийцы. Модель внимательно посмотрел на контрразведчика и тихо спросил. – Самоубийство фон Хаппиуса тоже ваших рук дело? Или ваше, капитан?

– Нет, что вы, он вообще страдал нервными расстройствами, – честно признался Райх. – У генерала в деле записано, что у него имеется склонность к самоубийству. Ну а после того, как по его 38-у корпусу прошелся паровой каток русской ударной армии, он не выдержал и пустил пулю в висок.

Модель достал свой пистолет, усмехнувшись тому, как его противники напряглись и потянулись к оружию, и задумчиво покрутил Вальтер в руках. – Не думал я, что придется воспользоваться им, а тем более, вот так, – тихо пробормотал он себе под нос. – Пожалуй, стрелять себе в голову, как фон Хаппиус, не стоит, лучше в сердце. И не здесь, а то все документы запачкаю.

– Не спешите, господин генерал, мы вас не торопим. – Лютце, когда хотел, был сама любезность. – Вы можете закончить свои дела, а мы подождем.

Даже не дождавшись, пока генерал выйдет, контрразведчик вызвал Шилля, и без лишних обиняков пояснил ситуацию.

– Господин полковник, завтра вы получите звание генерал-майора. А если ваш корпус продержится месяц, то вы станете генерал-лейтенантом.

Шилль слегка кивнул в ответ, он уже был в курсе.

– По распоряжению генерала Кюхлера, – продолжал Лютце, – все подразделения, находящиеся в вашем секторе, передаются под ваше командование, а вы должны любой ценой прекратить отход войск.

– Не беспокойтесь майор, я умру, но не отступлю, и тем более не сдамся врагу.

Вызвав подчиненных, полковник немедля принялся раздавать указания. – Подготовить новые рубежи обороны силами 21-го инженерного батальона, местного населения и особых полевых подразделений (* штрафники, которым в начале войны оружия не давали, но направляли на самые опасные участки фронта в качестве саперов). Для последних выделить конвойные части. К месту вероятного наступления противника направить 540-й испытательный батальон (* штрафники, которым доверили оружие). Из уставного персонала батальона создать хорошо вооруженные наряды полиции, которым поставить задачу любыми средствами предотвратить попытки испытуемых скрыться с передовой.

Приказы, распоряжения и предложения сыпались один за другим, и штабные офицеры, почувствовав уверенное командование, значительно прибодрились. Теперь уже никто отступать не собирался.

– Полевую дивизию Люфтваффе подчиняю своему командованию, – продолжал Шилль. – Техническому персоналу и обслуге аэродромов все равно делать нечего, так что используем их в качестве пехоты. Позади ненадежных частей для устойчивости, в смысле, для поддержания боевого духа поставить эсэсовцев. Капитан Райх, внимание, это вас касается. Органам гестапо необходимо усилить наблюдение за солдатами и офицерами.

Пока весь штаб суетился, генерал Модель, которому дела этого мира вдруг стали глубоко безразличны, вышел на улицу и побрел, глядя себе под ноги. Он даже не подумал накинуть шинель или одеть шубу. Напоследок генералу пусть немного, но повезло. Едва он вышел из ворот, как в воздухе, будто по заказу послышалось гудение самолета. Какой-то отчаянный до безумия русский вывел свой штурмовик на разведку или свободную охоту. Пулеметная очередь, разорвавшая тишину, совпала с тихим выстрелом малокалиберного пистолета. Теперь все подтвердят, что Модель не пустил себе пулю в сердце, а погиб на боевом посту от вражеского огня.

* * *

С успехом выполнив свою миссию, Лютце преисполнился гордости. Все-таки Леман не зря выбрал именно его, такого исполнительного и ответственного. Жаль, конечно, опытного генерала, но приказы фюрера надо выполнять. Сказано, держаться до весны, значит нужно стоять в обороне до последнего солдата. Да, надо признать, Ленинград оказался тяжелым урок для Вермахта. Но этот урок усвоен, и больше ошибку не повторят. А пока нужно тянуть время, изматывая противника. И как все-таки, оказывается, приятно вершить судьбы генералов и целых армий.

Впрочем, будучи человеком практичным, Лютце недолго витал в облаках, и вернулся к делам обыденным. В первую очередь он попытался связаться со штабом авиаполка, узнать, когда следующий рейс. Удалось это далеко не сразу. Вопреки обыкновению, связь была даже хуже, чем отвратительная. В трубке что-то гудело и шумело, как будто телефон на другом конце линии был установлен прямо на самолете. В ней слышались разные голоса, перебранка и ругань. Когда же до дежурного по аэродрому все-таки удалось дозвониться, он ничем порадовать не смог – ужасная погода не позволяла принимать самолеты. Один борт все-таки попытался сесть, но разбился прямо на краю поля. Может быть, через несколько дней и распогодится, но сегодня вблизи аэродрома заметили лыжников, а значит, русские скоро пришлют бомбардировщики. Придется опять все переносить на новое место.

Итак, воздушный мост практически рухнул, но Лютце это не удивило. Именно на этот случай он и прихватил с собой пусть небольшой, но зато отборный отряд, с которым можно попытаться перейти линию фронта. На каком участке лучше переходить к своим, Лютце узнал в штабе заблаговременно, и потому, не медля ни минуты, приказал собираться.

Райх, которому уже было не по пути с Лютце, вытребовал у местной хозчасти грузовик для своего камрада. Машина, хотя неказистая с виду и с посеченными осколками бортами, была вполне на ходу. Сначала, правда, пришлось повозиться, пытаясь открыть заледеневшую дверцу, но зато грузовик завелся почти без капризов. Солдаты уже отогрелись в местной казарме, успели слопать в столовой двойную порцию, и теперь весело попрыгали в кузов, уступив кабину старшим по званию.

Сунув Бонке карту с маршрутом, майор расслабился и безмятежно уставился в окно. Дело сделано, все обошлось без эксцессов, штаб корпуса принялся за работу, и теперь Лютце по праву заслужил отдых. Однако, хотя испортить Генриху настроение уже ничего не могло, но чем дальше он ехал, тем становился сосредоточеннее. То, что у встречных солдат шинели были изорваны, а лица черны от обморожений, еще не страшно. Но вот взгляд… Еще несколько месяцев назад глаза у всех немцев пылали гордостью за великие дела, которые они творят, горели бесстрашием и весельем. Они были полны уверенностью в победе, и рвались вперед, к славе. Но прошли уже те благодатные времена, когда можно было идти на войну веселиться. Теперь не видно было ни одной улыбки. Лица у всех солдат, как один были мрачные, без малейших признаков надежды на будущее. Они уже думали не о том, чтобы плясать под губную гармошку, а о том, где бы достать лишний сухарь, и как пережить еще одну жуткую холодную ночь. Немцы боялись мечтать о будущем, считая, что если они и выживут, то лишь для того, чтобы попасть в плен, где их несомненно ждет ужасное возмездие. Но человек быстро ко всему привыкает, и Лютце перестал обращать внимание на оборванных и изможденных солдат, уныло бредущих куда-то, или понуро стоящих в ожидании.

Уже не цепляли глаз многочисленные кресты вдоль дороги, показывающие, где нашли свой конец германские солдаты. Не удивляла сломанная, взорванная, а то и целая техника, стоявшая на обочинах. Сначала автомашины уничтожали советские самолеты, потом к ним присоединились мороз и снег, а в последние дни еще и нехватка горючего, и это было самое страшное. Если со снежными заносами еще можно было бороться, то заменить бензин было нечем.

Большую часть пути маленький отряд проделал довольно быстро, хотя местами дорога была труднопроходима из-за сильных заносов снега. Но ближе к вечеру они угодили в огромный затор. Подбежав и ближайшему фельджандарму, Бонке разузнал, что случилось. Здесь находился единственный мост через реку во всей округе, и не выдержав потока транспорта, он пришел в негодность. Хотя саперы его и подлатали, но машины приходится пускать только по одной, причем все норовят пролезть вне очереди. Недисциплинированность достигла таких размеров, что даже офицеры регулирования движения не могут навести порядок, а в результате страдают все.

Прояснив обстановку, фельдфебель вернулся, и доложив командиру об увиденном, мрачно добавил. – Мы так до темноты не доберемся.

Майор был с ним совершенно согласен, и приказал выгружаться. Похватав оружие, лыжи и вещмешки, подчиненные выпрыгнули наружу и довольные, начали приплясывать. В кузове, хотя и закрытом тентом, было не просто прохладно, а жутко холодно, и лишь теперь они смогли согреться.

Перебравшись пешком через замерзшую реку, маленький отряд наткнулся на конный обоз, везший зерно из какого-то колхоза на склад дивизии. Майор своей властью реквизировал из обоза одни сани, и скинув мешки на землю, отряд поехал дальше на запад.

Видя, что солнце клонится к закату, и не горя желанием ночевать в лесу, Лютце принялся срочно искать ночлег. Заплутать ночью в этих пущах ничего не стоило, да и партизан кругом хватало. А даже если партизаны на них не польстятся, то нападет дед Мороз. Контрразведчику уже доводилось пережить холодную ночевку, и приятного в этом было мало. Хотя, впрочем, в прошлый раз он устроился можно сказать, с комфортом. Тогда его солдаты выкопали в снегу большую яму, завели в нее лошадей, и заставив их лечь, привязали повод, чтобы они не пытались встать. Над живыми грелками положили срубленные жерди и навалили соломы, а затем накидали целую гору снега. Новичкам, не привычным к лесным похождениям, было совершенно непонятно, как снег может обогревать, но они выполнял приказания командира, хотя в глубине души и полагали, что он сошел с ума. На землю навалили сучья, еловые лапы и постелили брезент. В таком импровизированном домике Лютце спокойно проспал всю длинную зимнюю ночь, хотя надо заметить, что солдаты лежащие с краю все же часто просыпались и прыгали, чтобы отогреться.

К счастью, на этот раз до такой крайности дело не дошло, и они засветло успели добраться до какой-то деревушки. Увидев целого майора, пожилой лейтенант, командовавший гарнизоном, лично проводил Лютце к его жилью, в котором якобы было тепло и безопасно.

Но едва майор сунул нос в жалкое подобие землянки, как тут же с недовольным фырканьем вылез обратно. Прикрытая только жердями и без земляной насыпки, защитить от возможного налета землянка никак не могла. Зато в ней стоял могильный холод, а камрадам срочно нужно было в тепло. Поэтому, выбрав избу с самыми толстыми стенами, Лютце без лишних политесов выгнал квартировавшихся в ней тыловиков вместе с русскими хозяевами. Немного отогревшись, солдаты отстегнули котелки с замерзшими остатками супа, и напихав туда куски хлеба и колбасы, разогрели свой ужин в печке. Лютце же, не притронувшись к еде, сразу завалился на кровать и до самой побудки спал крепким сном праведника. Даже дальний гул орудийной канонады его только убаюкивал.

Бонке, распределив часы ночного дежурства, чтобы охранять спящих солдат от крыс, тоже последовал примеру начальства. Сквозь сон фельдфебель напомнил всем, чтобы на улицу не ходили, а то партизаны любят отлавливать таких вот одиночек, и все дела делали в ведро.

Помимо далекой канонады, всю ночь откуда-то доносились одиночные выстрелы, а иногда и пулеметные очереди. То ли партизаны, то ли вражеские лыжники, обожавшие тревожить спящих немцев, не давая им выспаться. К концу ночи Бонке несколько раз просыпался от кошмаров. Ему снились трескучие выстрелы из винтовок целящихся в него партизан, и разрывы гранат, дождем сыпавшихся с неба.

Встав предусмотрительно затемно, чтобы прибыть на место вовремя, Лютце пересчитал свой отряд. Численность личного состава не убавилась, в лес никого не уволокли, но вот Геллер похоже, схватил воспаление легких. Это он всю ночь надрывно кашлял, не давая другим спать. Беднягу пришлось оставить на попечение местного гарнизона, выделив кое-какие лекарства.

На улице их уже ожидали двое саней, предоставленные в комплекте с лошадьми и возничими, и вскоре контрразведчики мчались по зимнику в облаках снежной пыли, сверкающей в лучах восходящего солнца. Через час езды по наезженной дороге, отряд уже прибыл к штабу части, которая с утра должна начать прорыв русской обороны.

Предъявив свои полномочия, Лютце потребовал немедленно показать ему план расположения сил полка и предполагаемые места дислокации войск противника. Место, выбранное для прорыва, майору понравилось. Дорог здесь практически не было, так что ожидать скоплений русских войск не приходилось, зато у немцев в руках находился узел троп. Хотя атаку планировалось провести лишь силами одного полка, но зато его заблаговременно пополнили проходящими подразделениями, доведя численность батальонов почти до штатной. Из трех батальонов, один, левофланговый, оставался в резерве, а два других предполагалось провести через лес по широким тропинкам.

Оставив сани, Лютце со своими орлами пешком отправился к ближайшему батальону, находившемуся примерно в километре от хутора, в котором размещался штаб. Судя по количеству трофеев, подразделение, которому предстояло прорубить коридор, было опытным. Добыча, награбленная за несколько месяцев, в землянках не помещалась, и солдаты завалили барахлом все окрестности. Но если с трофеями у подразделения все было в порядке, то со снаряжением дела обстояли намного хуже. Правда, перед наступлением весь батальон удалось обеспечить лыжами, но что это был за хлам. Очевидно, что единственным источником снабжения лыжами являлись благотворительные сборы на нужды армии. Каких тут только не было – горные, беговые, всевозможных раскрасок, встречались даже розовые дамские. И наверняка половина из них были фанерными. Попадались, правда, и белые с клеймом военной приемки, но даже они были узкие и без «клювика».

Рассмотрев экипировку Лютцевских бойцов, одетых во все новое и белоснежное, пехотинцы приуныли. На фоне лихих контрразведчиков, армейцы выглядели, мягко говоря, убого. В тоненьких пожелтевших шинельках, в коротких одеревенелых сапогах, не предназначенных для ходьбы по сугробам, и без маскировочных белых халатов, они смотрелись жалко. У кого-то сквозь прорехи на штанах даже виднелось голое тело. Правда, несмотря на изможденный вид и нищенское одеяние, солдаты все-таки старались бодриться. Если прорыв удастся, то впереди их ждет еда и новое обмундирование. Но пока они приплясывали на месте, в тщетной попытке согреться.

Глядя на мерзнущих солдат, Лютце грустно улыбнулся. Как он смеялся перед войной, узнав, что советские разведчики напрасно ищут данные о закупке Германией овечьей шерсти. Русские всерьез полагали, что без зимнего обмундирования немцы на них не нападут, и потому не подготовились толком к войне. А теперь оказалось, что права русская пословица, не советовавшая смеяться первым.

В ожидании наступления Лютце устроился на батальонном наблюдательном пункте. Сам комбат собирался лично вести свое подразделение, так что его НП остался свободным. Беглый осмотр данного инженерного сооружения заставил Лютце немало поволноваться. Окопчик был, прямо скажем, неглубоким. Оно понятно, вырыть траншею в грунте, промерзшем, казалось до самого центра планеты, крайне трудно. Зато поверх бруствера громоздились мешки с песком. Однако, опершись о такой мешок, Лютце нечаянно сдвинул его с места и со злости выругался. Какая тут может быть защита, если вместо песка мешки наполнили снегом. Хорошо, если русские не станут сюда стрелять, а то где тут прятаться?

Но пока все было спокойно, и майор начал внимательно следить за происходящим. Все роты уже построились и приготовились к походу. В целях скрытности, сигнал к выдвижению подали не ракетой и не свистком, а флажками. Вытянувшись в цепочки, солдаты понуро побрели вперед, стараясь попасть лыжами в след впередиидущего. Многие тянули за собой санки и волокуши, сооруженные из лыж, на которых лежали пулеметы и боеприпасы. Но к сожалению, тяжелые орудия не могли двигаться по снегу, и их не брали. Вот первая рота вошла в лес, за ней, с минимальным промежутком, следующая.

– Что-то их маловато, – задумчиво произнес Лютце, оценив взглядом численность войск. – Как я узнал в штабе, в атаке должно участвовать больше людей. Вот что, Бонке, возьми пулеметчика и посмотри-ка в овраге.

Взяв пару человек, фельдфебель ринулся выполнять приказание, выгоняя из всевозможных укрытий солдат, забывших пойти в атаку. Вместе с присоединившимся к нему лейтенантом, посланным для этой же цели комбатом, он прошелся по всем окопам и воронкам, выгоняя скрывавшихся там трусов, решивших отсидеться в безопасности. Может они нашли и не всех, но человек пятнадцать набрать удалось. Поблагодарив добровольных помощников, лейтенант погнал свои находки вперед, не выпуская из рук пистолета, а Бонке с гордым видом вернулся к товарищам.

Вот уже весь батальон втянулся в лес, и все стихло. Каждая минута тишины увеличивала шансы на успех предприятия, и Лютце уже мысленно прикинул расклад – одна минута это еще один процент к его удаче. За час батальон пройдет весь лес насквозь, а там одним ударом отбросит немногочисленных русских с их позиций. Однако на тридцатой минуте его надежды разбились, как ледышка.

Начался бой не как обычно, с редких выстрелов, постепенно увеличивающих интенсивность. Нет, из леса сразу послышался мощный залп, как будто целой роте приказали устроить салют. В такой какофонии невозможно было вычленить отдельные звуки, хотя в обычном неторопливом бою легко можно отличить жужжание МГ от неторопливого тарахтения Максима. Стрельба шла не затихая, и было трудно определить, приближается бой, или удаляется. Не прошло и минуты, как такой же бедлам послышался и из соседнего леска, где пыталось пройти другое подразделение. Судьба пропавших батальонов не на шутку встревожила Лютце, выбив его из колеи. Он-то надеялся, что целый полк легко сметет небольшие заслоны русских, закрепится на отбитых позициях, и откроет ему дорогу к озеру. А тут происходит что-то непонятное.

– Вот когда пожалеешь, что бросил курить, сейчас бы очень помогло, – с досадой подумал Генрих, не зная, на ком бы выместить раздражение.

– Кто-то бежит, – доложил Кнапп. – Наверно связной.

Лютце поднял бинокль, и тихонько чертыхнулся. – Да их трое. Чего-то много связных для одного донесения. Пять человек, десять, двенадцать… Ого, да их что там, целый взвод? Родлер, если не остановятся, дать предупредительную очередь.

До стрельбы к счастью, дело не дошло. Увидев наставленное на них дуло пулемета, бегущие солдаты приостановились, и путано объяснили ситуацию.

– Сначала все было хорошо, герр майор. Мы шли вперед, и никого не видели. Но русские прятались под снегом как медведи. Они пропустили нас, а потом сразу начали обстреливать со всех сторон. И спереди, и сзади, и даже сверху, с деревьев.

– Что с остальными?

– Одни бросились вперед, пытаясь убежать от засады, а мы вот смогли скрыться в дебрях и вернуться назад. – Осекшись от тяжелого взгляда незнакомого майора, солдат тут же добавил. – За подмогой.

– За подмогой? – ледяным тоном переспросил Лютце, так что от него ощутимо повеяло холодом. На самом деле конечно просто подул ветерок, но впечатление у беглецов сложилось именно такое. Они наперебой бросились оправдываться, перебивая друг дружку. Майор, нахмурившись, слушал путаные объяснения, все больше раздражаясь, пока вперед не вышел какой-то гефрайтер, в отличие от прочих, не потерявший голову. Он смог понятным человеческим языком объяснить, что же произошло в злополучном лесу.

– Час назад наш батальон выступил походной колонной. Мы продвинулись по лесу примерно на два километра, и неожиданно попали под интенсивный пулеметный обстрел противника. По-видимому, боевое охранение заблаговременно уничтожили русские разведчики. Из-за сильного вражеского огня успеха в продвижении батальон не имел, и мы залегли. Ввиду растянутости подразделения и отсутствия связи между ротами, командование батальона не сумело организовать бой. Поняв, что наступление сорвано, ротный приказал отойти всем на исходный рубеж, однако дорога назад также была перерезана. Предпринятая попытка контратаки была встречена исключительно сильным огневым сопротивлением противника, и успехом не увенчалась. Ввиду больших потерь, понесенных во время боя, командир роты отказался от попыток прорыва. Он предложил использовать против врага его же тактику, и просочиться небольшими группами. Аналогичные попытки еще раньше были предприняты другими ротами. Однако наши солдаты оказались не готовы к таким действиям, и большинство групп заблудилась в лесу. Это все, кто смог выйти в расположение наших войск.

Окинув строгим взглядом столпившихся возле него перепуганных пехотинцев, Лютце заметил, что оружие никто не бросил, и его тон смягчился. – Гефрайтер, вас назначаю командиром сводного взвода вплоть до особых распоряжений. Займите эти окопы, и ждите.

– Чего ждать? – робко спросил кто-то.

– Дальнейших указаний, а пока обороняйте занимаемый рубеж.

Ловить тут уже было нечего, только время зря терять, и контрразведчик повел свой отряд к штабу полка, прояснить обстановку. А обстановка уже явственно накалялась. В километре левее, где прятался резервный батальон, взвились тучи снежной пыли, под которыми мелькали яркие всполохи и черные конусы разрывов. Через несколько секунд донесся громовой гул, не предвещавший ничего хорошего. Лютце замер, и попробовал рассмотреть в бинокль происходящее. Если он правильно запомнил карту, виденную в штабе, русские били не наугад, а точно накрыли немецкие позиции.

– Ох, ты ж, мать твою, – отчего-то майор припомнил русское ругательство, и в замешательстве добавил опять-таки на языке противника – в укрытие, быстро. – Подчиненные, лишь двое из которых сносно понимали по-русски, уже догадались, что требуется сделать, и нырнули в ближайший окоп.

Шесть человек втиснулись в неглубокую узкую щель, и пригнулись, матеря про себя лентяев, не сумевших выкопать окоп в полный профиль. На миг у них мелькнула надежда, что все обойдется, но выкопанная на большой поляне траншея была прекрасно видна вражеским наблюдателям. Правда, русская артиллерия, не останавливаясь, продолжала обрабатывать левофланговый батальон, но специально для их позиций противник любезно припас еще несколько орудий.

Хотя почти все в их группе уже участвовали в боях, но под мощным артобстрелом им бывать еще не приходилось. Сидя в тылу, или на тихом участке фронта, они воспринимали артналеты как нечто безобидное. Ну постреляли немножко, кого-то даже убило, но большинство спокойно переждут в укрытиях. Однако вблизи все выглядело и звучало куда страшнее. Первые снаряды легли в сотне метров – совершенно безопасная дистанция для сидящих в окопе, но земля ощутимо качнулась. После короткой пристрелки началась настоящая огненная буря. Адский грохот, сопровождавший каждый залп, пролетавшие над ними осколки вперемежку с камнями и трясущаяся как живая, земля, заставляли нервы дрожать, пробуждая дикие инстинкты. Хотя разум подсказывал, что работает только одна батарея и, скорее всего семи-с-половиной-сантиметровая, подсознание кричало, что на них обрушился огонь целого гаубичного дивизиона. Снаряды ложились все ближе, и вскоре особенно мощный взрыв оглушил на минуту всех, заодно засыпав новенькие белые маскхалаты землей.

– Хорошо, что земля мерзлая, – заорал Лютце, подбадривая солдат, – иначе бы весь бруствер на нас обрушился. Засыпало бы к чертовой матери, и хоронить не пришлось.

Все закивали, делая вид, что ничего страшного произошло, и даже попытались обменяться шутками. Правда, заложенные уши, в которых слышался только непрерывный звон, не дали диалогу нормально продолжиться. Только Цингер, представляющий войну совсем не так, впал в ступор. Он то зажмуривал глаза и закрывал голову руками, то наоборот, смотрел не отрываясь вверх, пытаясь разглядеть что-то в сумрачном небе. Наконец, не говоря ни слова, Цингер снял с плеча автомат, сжал его крепче ладонями, и побежал кого-то атаковать.

– Куда, идиот! Назад! – Лютце метнулся вслед за убегающим солдатом и, несмотря на свою грузную комплекцию, почти смог его догнать. Еще секунда, и майор схватил бы спятившего солдата, но прямо впереди что-то ярко вспыхнуло, и весь мир вокруг вдруг рванулся вперед, а затем вниз. Спину не то чтобы пронзило болью, а просто парализовало. Дыхание перехватило, а организм, получивший такую встряску, забыл о природных рефлексах, и даже и не вспоминал о том, что надо заставлять легкие работать. Но вот судорога слегка отпустила, и Лютце снова задышал. Возвращение боли в ушах, ладонях, отбитой спине, да и во всем теле, он воспринял как хороший знак. Вернулись чувства, значит все в порядке. Его уже кто-то приподнял и слегка потряс.

– Жив, я жив, – выдавил из себя Генрих, еще сам в это до конца не веря. – И не трясите меня.

Забыв о грохочущих вокруг взрывах, впрочем, они уже несколько удалились, майор попробовал пошевелить пальцами. Убедившись, что руки целы, он сорвал с лица маску и проверил, нет ли на ней крови. Вроде голова тоже в порядке, это хорошо. Но, посмотрев дальше, Лютце чуть не стошнило. Прямо на животе у него лежал отвратительный комок, очевидно бывший недавно куском черепа несчастного Цингера. Само же тело, ставшее вдруг бесформенным, лежало впереди. Солдат принял на себя все осколки, и майор отделался лишь падением на землю, смягченным толстой одеждой и снегом.

– И какого черта я за ним побежал, – злился на себя Лютце, ползя обратно в окоп. – Мог бы послать кого-нибудь, а еще лучше, плюнуть на него. Не нужны мне такие истеричные слабаки. Верно говорят, не доверяй своему первому порыву. Он, как правило, хороший.

Ввалившись обратно в траншею, майор, уже не пугаясь обстрела, задумался над ситуацией. Пережитая опасность встряхнула его, и позволила превратить животный ужас, который он испытывал, в опасение. Посмотрев на часы и прикинув, сколько уже длится артобстрел, Лютце начал понимать, почему погиб батальон. Это отнюдь не обычная засада или случайное столкновение. Скорее всего, русские командиры, как и их германские коллеги, решили, что этот лес лучшее всего подходит для атаки. Вот только сосредотачиваться они начали еще затемно. Да и боеприпасов у советов куда больше, чем у лишенных снабжения окруженцев. Поэтому русские и высыпали на германские позиции уже как минимум несколько вагонов снарядов, и останавливаться пока не собираются. А это значит, что лежать тут больше нельзя. Подавив в лесу последние очаги сопротивления, красные явятся сюда, и счет идет буквально на минуты.

Оценив обстановку, Лютце мгновенно среагировал и, не обращая внимания на канонаду, выпрыгнул из окопа. Махнув своим людям рукой, все равно в грохоте ничего не слышно, он не оглядываясь побежал вперед, к штабу полка. Схватив лыжи и рюкзак погибшего, остальные потрусили следом, пригибаясь и готовясь упасть ничком, если потребуется.

Бывшее еще недавно белым, колхозное поле, по которому они сейчас пробирались, почернело от копоти и выброшенного взрывами грунта. Приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться об какой-нибудь труп или кучу земли. Но вот они вбежали в небольшую рощицу и перевели дыхание. Трескучий грохот от разрывов снарядов, в который, кажется, уже вплелись пулеметные очереди, постепенно остался позади. За рощей уже лежал хуторок, в котором разместился штаб полка, и там все было спокойно. Ни взрывов, ни черных столбов дыма, ни разрушенных домов не наблюдалось. Скорее всего, расположение немецких тылов русским известно не было.

Из штаба уже бежали люди, но почему-то в основном, в противоположную от места сражения сторону. Большая часть комендантского взвода пока еще оставалась на месте, сгрудившись у околицы. Но тыловики уже оглядывались назад, примеряясь, как бы лучше отступить.

– О, черт, – проревел Бонке, – они что, забыли, что у них есть оружие?

У большинства солдат винтовок действительно не было. Очевидно, что они старались держать их в теплом помещении у печки, опасаясь, что на улице маузеры быстро замерзнут. Лишь когда появился их командир, карабины срочно достали из землянок и домов, но на этом вся подготовка к бою и остановилось. Капитан, принявший командование над этой толпой, попытался отвести свой сброд на передовую, но к его удивлению, почти никто не шелохнулся. Неповиновение, абсолютно немыслимое еще осенью, и маловероятное неделю назад, достигло своего апогея. Чувствуя себя отрезанными от всего мира, и понимая, что русские уже готовятся к последнему натиску, чтобы их уничтожить, немцы больше думали о выживании, чем о дисциплине.

– Вот что бывает, когда командующие не выполняет приказы, – нравоучительно заметил Лютце своему фельдфебелю. – Подчиненные тоже перестают слушаться. Вот, что, Ричард. В атаку они идти не захотят, но ты хотя бы помоги им занять оборону. Штиглер, идешь с ним, остальные к штабу.

Вместе с обергефрайтером Бонке налетел на тыловиков как коршун на цыплят, и где добрым словом, где затрещиной или даже размахиванием автоматом, разогнал всех по траншеям. Самым упертым он совершенно спокойным тоном, не вязавшимся с его грозной внешностью, разъяснил, что в окопах и подвалах, подготовленных в качестве огневых точек, им будет гораздо безопаснее, чем просто стоя на улице. Растерявшийся капитан, до сих пор командовавший только бумажками, несколько прибодрился, и даже стал отдавать вполне разумные приказы.

Во дворе штаба и внутри было абсолютно пусто. Ни писарей, ни связистов, ни шифровальщиков, ни офицеров. Повсюду валялись забытые всеми бумаги, еще работали радиостанции, которые даже не выключили. Ужаснувшись подобной безалаберности, Лютце кивнул фельдфебелю, чтобы тот исправил ситуацию. В одну минуту шифровальные блокноты были собраны и спрятаны в мешок, рации разбиты, а бумаги собраны в кучу и подожжены. Управившись в штабе, контрразведчики ринулись к конюшне, и как родную приветствовали свою пегую лошаденку – одну из тех, что привезли их сюда. Больше средств передвижения не осталось, но им и одной лошади достаточно. Пока ее запрягали в сани, к Лютце подошел капитан, нежданно ставший начальником гарнизона этого хутора. Он явно расстроился тем, что единственное боеспособное подразделение в радиусе километра собирается свалить.

– А нам что делать? – растерянно спросил капитан, жалобно заглядывая Лютце в глаза.

– Обороняйтесь на прежних позициях и сдерживайте наступление противника, – пожал плечами майор. – Что вам еще остается. Подмога вот-вот придет.

Накормленная и отдохнувшая лошадь довольно резво везла их на север, туда, где предусмотрительный майор запланировал запасной путь. По дороге им несколько раз встречались разрозненные группки солдат, робко выглядывающих из кустов. Убедившись, что едут свои, они выбирались на дорогу, и брели дальше, сами не понимая, куда. Как заметил натренированный глаз контрразведчика, кое у кого из беглецов были спороты погоны и знаки различия. Похоже, что некоторые офицеры уже собираются скоро попасть в плен.

В расположении соседнего полка тоже шел бой. Санитары своевременно установили большую медицинскую палатку, но она уже была переполнена, а раненых все продолжали приносить. Их складывали на брезент прямо на улице, но и там места уже не хватало. Многие понимали, что умирают, но ни Гитлера, ни Германию перед смертью никто не прославлял. О фюрере если и вспоминали, то только с проклятиями.

Самый высокий чин, которого удалось разыскать Лютце, майор Моль, пребывал даже не в унынии, а в полной депрессии. Он с убитым видом поведал Генриху, что с рассветом русские обрушили на его батальон такой шквал огня, что хватило бы для целой дивизии. Человек двести было сразу убито, раненых до сих пор носят, и ни в одной роте не осталось больше сорока человек, включая легкораненых.

Кое как вытянув у майора подтверждение, что дальше по дороге никаких прорывов вроде бы не было, Лютце приказал своим продолжать движение. Не успели они совсем чуть-чуть. В воздухе послышался низкий гул и из облаков вынырнули черные силуэты самолетов.

– Это наши, наши бомбардировщики, – заорал кто-то.

Действительно, самолетами, осмелившимися летать в такую погоду, оказались немецкие пикировщики. Штуки покружили в нерешительности над заснеженным лесом, пытаясь определить, где же тут линия фронта. С немецкой стороны запустили зеленые сигнальные ракеты, пытаясь обозначить свои позиции, но русские мгновенно запустили точно такие же, сбив летчиков с толку. Причем ракет у них было гораздо больше, чем у противника, так что пикировщики развернулись и начали строиться в круг. Лютце со всех ног кинулся к командиру батальона, не знавшему, что делать в такой ситуации.

– Опознавательные матерчатые полосы есть? – крикнул он еще издалека.

– Нет, в том то и дело. Нам их не выдали, – проорал в ответ Моль.

– Тогда пусть солдаты лягут на снег в форме креста, быстро. Быстро я сказал!

Комбат очнулся от оцепенения и прокричал команды. Санитары, возницы, легкораненые, и вообще, все, кто мог двигаться, бросились укладываться на снегу. Успели они вовремя, Штуки уже ложились на боевой курс, и отвернули лишь в самый последний момент.

Останавливаться здесь смысла не было, и майор поспешил дальше. Теперь они уже ехали с опаской, все время поглядывая на небо. Мало ли какой ретивый летчик примет их за русских лишь потому, что они все в маскхалатах. Потихоньку отдаленная канонада начала стихать, по мере того, как они удалялись от места боя, но пока Лютце сворачивать не спешил. По его сведениям здесь у противника была сильная оборона. Единственное большое «окно», где из-за пересеченной местности, густо поросшей лесами, русские оставили лишь редкие посты, находилось километров в двадцати.

Лошадь, досыта накормленная ячменем, резво несли сани, позвякивая бубенцами, и Лютце, не забывая сверяться с картой, умиротворенно сидел, размышляя на отвлеченные темы. Например, о том, почему звон колокольчиков здесь называют малиновым. У звука же цветов не бывает, и в красный цвет бубенцы никогда не красят. Может это такая ассоциация с приятным малиновым запахом? Генрих пару раз спрашивал местных жителей, но никто эту смешную тайну раскрыть так и не смог.

До места оставалось всего пара километров, когда встретилось неожиданное препятствие. Путь преграждала крошечная безымянная река, через которую, судя по карте, был проложен мост. При внимательном осмотре некоторые следы моста нашлись, но большая его часть сгорела или же обрушилась вниз и была скрыта недавним снегопадом.

Сама речка, маленькая и узенькая, особого препятствия не представляла. Но овраг, по которому она протекала, был довольно глубоким, и туда намело много снега. После короткого совещания, майор решил, что дальше пойдут на лыжах. Лошадь же выпрягут и, нагрузив на нее снаряжение, поведут за собой.

Все достали из рюкзаков егерские ботинки и переобулись. В валенках конечно теплее, но зато каблуки у горных ботинок имели выемку для фиксации лыжных креплений. А чтобы ноги не замерзли, ботинки брали на один размер больше, чтобы можно было надевать две пары шерстяных носок.

Лыжи также удалось достать самые лучшие. В начале войны и у советских, и у немецких войск лыжи в основном были спортивными, то есть сравнительно узкими и непригодными для ходьбы по лесу. Промышленность еще не успела подготовиться, и приходилось довольствоваться тем, что есть. Но контрразведчикам выдали туристские, переделанные по армейским стандартам. С узкими клювиками, обитые металлическими полосками, выкрашенные, как положено в белый цвет, и даже имеющие в комплекте наносники, лыжи были бесподобны. Хорошо просмоленные, сделанные из ясеня, а некоторые даже из гикори, лыжи идеально подходили для походов в лесу. Под стать им были и белые бамбуковые палки с кожаными рукоятками и алюминиевыми кольцами. Не забыл Лютце прихватить и несколько алюминиевые наконечников для лыж, вещь для пересеченной местности очень полезная. Правда, на всех их, к сожалению, не хватило. Разумеется, взяли также набор мазей для разных температур и скребки. У предусмотрительного Бонке имелся даже талисман с Улем, богом викингов и покровителем лыжников.

Лыжные крепления, естественно, были подогнаны под ботинки еще перед операцией. Солдатам, которым уже доводилось ходить на лыжах, выдали пружинный Кандагар, новички же довольствовались мягким креплением. Себе, драгоценному, Лютце достал для рейда норвежские Роттефелла, о которых хорошо отзывались финские камрады, испытавшие их во время предыдущей войны. Майор искренне надеялся, что уж финны знают толк в зимнем снаряжении, и Роттефелла никогда не заледенеют.

Построив свой отряд, Лютце довольно оглядел бойцов. Белые лыжи, белые накидки, белые маски. Единственными темными пятнами были рюкзаки и ботинки, прикрытые гамашами защитного цвета. Шнурки завязаны, ремни и тросики на креплениях затянуты, ничего не звенит и гремит. Все бодры и полны сил, и с такими орлами можно идти хоть на край света.

Шустро вышагивая на лыжах, хорошо отдохнувши бойцы быстро прошли два километра, притормаживая только у балок и оврагов. Дальше их темп замедлился. В густых первобытных лесах, чередующихся с болотами и озерами, сплошной линии фронта не было. Поэтому найти передний край здесь было крайне сложно. К тому же в лесной местности очень трудно ориентироваться из-за многочисленных деревьев и кустарников. Без подсказок немногочисленных постов, которые иногда встречались, они бы просто заблудились в этих глухих местах.

Добравшись до искомой точки, Лютце долго, не меньше получаса осматривал в бинокль местность, обращая внимание на все: Как летят птицы, бегают ли по полянам зайцы, есть ли человеческие следы на снегу. Закончив наблюдение, майор потянул носом, проверяя, не пахнет ли дымом. Его небогатого опыта хватало на то, чтобы понять простую вещь – партизаны могут быть везде, но все-таки они не бесплотные духи, и с биологической точки зрения точно такие же люди, как и немцы. Им надо ходить по земле, питаться, прятаться от противника, где-то ночевать, согреваться, выбирать места для устройства засады. А значит, что в обжитом партизанами лесу всегда остаются следы, которые можно заметить. Посовещавшись с фельдфебелем, который тоже пристально всматривался в таинственный лес, майор все же решился. С лошади сняли поклажу, и распихав по рюкзакам самое нужное, забросили остальное поглубже в сугроб. Саму же лошадку Бонке гуманно прикончил одним ударом кинжала. Взять ее с собой никакой возможности не было, а оставлять врагу нельзя.

Светлые сумерки превратились в глубокий полумрак, когда шесть человек цепочкой вошли в лес. То и дело приходилось снимать лыжи и перешагивать через завалы. К концу пути, когда уже забрезжил выход из леса, все невольно ускорили движение, но как оказалось, напрасно. Шедший первым Штиглер неожиданно коротко вскрикнул и завалился на бок. Обергефрайтер тут же прикусил губу, чтобы не вопить от боли, но по его перекошенному лицу было видно, как он страдает. Отщелкнув крепления, Лютце неуклюже опустился перед солдатом на колени, и задрав брючину, осмотрел лодыжку.

– Так, что тут? Переломчик, закрытый. Ничего, бывает. Это мелочь, уж в ранах-то я разбираюсь. Врачи такое быстро вылечат.

Майор обернулся, и встретился глазами с Бонке. Тот сразу все понял, и шагнул вперед, изобразив на лице кривоватую ухмылочку.

– Сейчас я тебя подержу, – продолжал утешать Лютце подчиненного, – а фельдфебель наложит на ногу шину и даст обезболивающего. Потом сделаем из лыж волокуши, и будешь отдыхать всю дорогу. Считай, повезло тебе, выспишься.

Бонке действительно приготовил медпакет, подобрал с земли сломанную лыжную палку и достал нож, чтобы ее укоротить. Успокоенный начавшимися хлопотами, Штиглер зажмурил глаза и начал стонать, поскрипывая зубами. Он не заметил, как фельдфебель придвинулся поближе, отбросив ненужную палку…

Вытерев нож, Бонке скользнул взглядом по своим товарищам. Те спокойно сидели на рюкзаках, равнодушно глядя на снег, и только Астер, открыв рот, смотрел на труп.

– Он бы замерз насмерть, – тихо буркнул Бонке. – В такой мороз можно выжить, только энергично двигаясь. Да, мы могли бы довезти его на тот берег, но только в виде ледышки. Или ты считаешь, что следовало оставить Штиглера русским?

Астер в ответ энергично замотал головой, показывая, что он не настолько жесток, и обрадовался, когда майор приказал двигаться дальше.

Лес действительно вскоре закончился, и сменился редким кустарником. Впереди уже показалась бескрайняя белая равнина замерзшего озера, до которого оставалось совсем чуть-чуть. Но впереди еще был спуск, пусть и не очень крутой и достаточно гладкий, но все равно, страшноватый для начинающего лыжника. Будь у них время, немцы сняли бы лыжи и спустились пешком, но в любой момент могли показаться советские патрули, и медлить не стали.

Бонке пошел первым. Как лихой горнолыжник, выросший в Альпах, он вихрем слетел с холма, лишь немного притормозив «плугом», и выкатился на ровную ледяную гладь Чудского озера.

Чтобы не ронять своего офицерского достоинства, Лютце пропустил всех вперед, и спускался последним. Если он и упадет, никто этого не увидит и его реноме не пострадает. Впрочем, все обошлось. Чтобы сильно не разгоняться, Генрих поехал не прямо вниз, а наискосок, наклонившись в сторону уклона и слегка присев. Пусть и не так быстро, как остальные, но он все-таки спустился вниз без всяких происшествий.

Затем был беспримерный марш по льду озера. Свыше тридцати километров, в самый лютый мороз, ночью и под завывание ветра. Темнота играла им на руку, но она же мешала им вовремя заметить полынью или трещину. Пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, Лютце снимал противопыльные очки, но колючий ветер, бьющий прямо в лицо, тут же заставлял зажмурить глаза. Если в лесу царило относительное затишье, то на огромном открытом пространстве ледяного озера, ветер показал всю свою силу.

Ежеминутно Бонке и Лютце сверялись с компасом. Стоит только немного ошибиться в направлении, и все, они заблудятся и замерзнут. Трупы занесет снегом, а весной, когда лед растает, останки несчастных солдат опустятся на дно, где уже давно покоятся их предки, не раз пытавшиеся покорить Псков и Новгород.

Хотя шли они почти без привалов, но холод постепенно проникал все глубже под одежду, ясно давая понять, что он все равно одолеет. Лишь теперь Лютце смог понять, в чем заключался подвиг Адмунсена и других покорителей высоких широт. До этого он никогда не сталкивался с таким морозом. Что и говорить, зима на западном фронте два года назад тоже была не подарок. Но тогда никому и в голову не приходило, что обычной шинели недостаточно, чтобы пережить холодное время года. А теперь, даже полностью утепленные, они мерзли, как никогда в жизни.

С рассветом стало видно полоску леса, до которой оставалось уже недалеко, а последний километр их вообще довезли в санях, устроив с максимально возможным комфортом.

Дошли все пятеро, хотя лица у них покрылись волдырями, а кожа на руках потрескалась до такой степени, что из пальцев сочилась кровь. Но хуже всех пришлось рядовому Родлеру, потерявшему в лесу рукавицы, и оставшемуся только с легкими перчатками. Он отморозил ладони и в конце пути уже не мог держать в руках палки. Лютце, как наименее нагруженный, и Бонке, как самый выносливый, поддерживали его с двух сторон за локти, не давая упасть. Когда они попали к своим, майор доставил его в ближайший госпиталь, и проследил за тем, чтобы врачи немедленно начали операцию.

Вспомнив о несчастном Родлере, Лютце серьезно задумался о том, сочувствовать солдату, или же завидовать. Неизвестно, что будет впереди, и куда командование его еще пошлет, или вернее, засунет. Кто знает, кто из них сумеет выжить, а для Родлера война уже закончилась. Он вернется в свой родной Гамбург, получит пенсию, и спокойно дождется конца войны.

Глава 6

Мне казалось, что член Политбюро ЦК ВКПб должен сидеть как минимум в нормальном кабинете, с приемной и секретарями, но очутился я в полутемном пустом помещении с гулким эхом. Из мебели только обычный стол с чайником, стаканом и несколькими телефонами, к которым тянулся пучок проводов. За столом восседает средних лет человек с аккуратной прической, густыми усами и подозрительно прищуренными глазами. По виду – обычный председатель колхоза или секретарь сельского райкома. Вроде бы его видел, скорее всего, в газетах, но кто он такой, хоть убей, не вспомню. Досадно, вот зачем пропускал политинформации, если еще ни черта об этом мире не знаю? Уж хотя бы членов Политбюро мог запомнить, их же по пальцам сосчитать можно. Стыдно, однако.

Незнакомец с любопытством и даже некоторым разочарованием рассматривал меня и, не выдержав паузы, спросил. – Кто вы?

У меня на языке вертелся тот же самый вопрос, но как младший по возрасту и, очевидно, по званию, я решил представиться первым. – Старший лейтенант Соколов, впрочем, как вам известно, еще и младший лейтенант госбезопасности Андреев Александр Иванович. А вы, простите, кто?

Брови «председателя» поползли вверх но, сообразив, что в нем подозревают двойника известной личности и заметив, что пистолет у меня по прежнему в руке, он все же соизволил представиться и даже достал какой-то документ.

– Андреев Андрей Андреевич.

В первую секунду я решил, что надо мной изощренно издеваются, но потом вспомнил, что это действительно мой однофамилец – секретарь ЦК, глава комиссии партконтроля, еще председатель какого-то совета Верховного Совета, и многое другое. Именно он после снятия Ежова руководил комиссией по расследованию деятельности НКВД. А еще в честь Андреева называли паровозы, когда он руководил наркоматом путей сообщения. Такой вот человек-паровоз, живая легенда.

Мановением руки я спрятал оружие и попробовал отмазаться. – Виноват, тащ нарком, в полутьме не разглядел.

Как его правильно назвать, хоть убей, не представляю, но на «наркома» мой собеседник не обиделся и широким жестом пригласил присаживаться.

Пока однофамилец раздумывал, с чего начать, я позволили любопытству взять вверх над учтивостью:

– Разрешите спросить, товарищ Андреев, как вы меня нашли.

Вопреки опасениям, что член Политбюро не станет ничего объяснять простому лейтенанту, он ответил охотно, видимо радуясь поводу завязать разговор.

– Это оказалось не сложно, хотя охраняли вас тщательно. Как мне стало известно, вы числитесь в 179-й стрелковой, дислоцируемой в Подольске. И вот недавно ГКО распорядился срочно отправить вашу дивизию на фронт, а мне как зампреду Транспортного комитета, приказали проследить за выполнением. Надо заметить, что за сутки найти и подготовить подвижной состав для тридцати с лишним эшелонов и снабдить их машинистами не так уж просто, даже имея особый резерв HKПC. Да еще умудриться при этом не сломать плотный график движения по железной дороге. Поэтому требовалось решать вопросы на месте, что мне и поручили. Казалось вполне вероятным, что вы захотите навестить свою часть и тоже направитесь сюда. Так что я просто отправил запрос в госбезопасность, нет ли возможности выделить сопровождение для поездки в Подольск и обратно, или хотя бы присоединиться к какому-нибудь попутному отряду. Конечно, мотивировал необходимостью усиления безопасности. Там пошли навстречу и разрешили присоединиться к какой-то группе, нетрудно догадаться, к чьей. Правда, вчера что-то не сложилось, ваша машина сломалась, и пришлось ехать без вас. Грузовик с энкавэдэшниками я отпустил обратно, и они обещали заехать на следующий день, если к тому времени я освобожусь и мне понадобится возвращаться. И вот я уже больше суток сижу здесь без сна, координируя воинские перевозки, а мои помощники с утра караулят у моста и на дороге, пытаясь с вами встретиться.

– Но вы все-таки дали распоряжение задержать мою охрану у моста?

– Зачем? Мне ваша охрана нисколько не мешает. Просто комендант усилил меры безопасности, чтобы засекретить отправку военных эшелонов.

Ну вот, никаких шпионских игр, все просто и буднично.

– А вот для чего вас искал, хм, так сразу не объяснишь. – Помолчав минуту и собравшись с мыслями, Андреев, наконец. Заговорил. – Пару месяцев назад ко мне под пустяковым предлогом завалился товарищ Маленков и как бы невзначай поинтересовался, как идут дела у моего племянника. Это он вас имел ввиду, но тогда я ничего не понял. Потом пришел Малышев и прямо спросил, не мой ли родственник взялся ломать все планы в его наркомате. Ну а затем с подобными вопросами подходили еще несколько человек, так что я начал наводить справки, опасаясь мошенника.

– Напрасно опасаетесь.

Коротко, в двух словах, я поведал легенду, отработанную для непосвященных, о своих заморских похождениях в Америке, где мне удалось подсмотреть множество современных технических секретов.

Выслушав мои побасенки, Андреев оттаял и облегченно расслабился. Вместо прожженного авантюриста он увидел скромного инженера, делающего нужную стране работу, и заявил, что не смеет больше задерживать. Но к этому времени у меня самого появились вопросы. До сих пор мои помыслы занимали только танки с самолетами и стрелочки на картах, а вот логистикой я не интересовался, и совершенно напрасно. Мало иметь дивизию, пусть даже укомплектованную и оснащенную. Воинское соединение само по себе ничего не стоит, если его вовремя не доставить в нужное место, где оно сможет выполнить свою задачу. Да впрочем, отправить дивизию – это лишь полдела. Для нее ежедневно нужно посылать эшелоны с продовольствием, сеном, горючим, стройматериалами, пополнением, не говоря уже о боеприпасах. А еще санитарные поезда, плюс снабжение тыловых подразделений. И потом, чтобы эти боеприпасы изготовить, сколько раз нужно гонять выгоны с рудой, коксом, селитрой, и много еще с чем. Так что настала моя очередь задавать вопросы.

– Скажите, товарищ Андреев, а почему у нас не хватает подвижного состава? Ведь с оккупированных территорий его старались полностью эвакуировать.

Тяжело вздохнув – то ли удивляясь глупости собеседника, то ли от огорчения сложившейся ситуацией, бывший нарком отложил трубку телефона, за которую уже было взялся.

– С арифметической точки зрения вагонов действительно стало больше, это так, – начал он терпеливо объяснять. – Но и число поездов, находящихся в движении, возросло втрое по сравнению с предвоенным периодом. А ведь еще следует учесть потери от ударов авиации противника.

– Неужели втрое, – не поверил я? – Откуда такие цифры, если производство упало а, следовательно, необходимость в перевозках снизилась.

– Производство да, но сильно возросла воинская погрузка, причем, крайне неравномерно. Если средняя цифра – 30 процентов от перевозок, то на самых западных дорогах ее доля составляет 85 процентов. Отсюда перегрузка транспортных магистралей. И учтите, что ремонтная база сократилась. Хотя мы и смогли эвакуировать большую часть деповского хозяйства и оборудования паровозоремонтных заводов, однако все это еще нужно перебазировать и смонтировать, а потери от бомбежек просто огромные. К тому же скорость движения сильно упала из-за перенасыщения дорог подвижным составом, хотя иногда до половины эшелонов идут сдвоенными. Другая проблема – не хватает угля. Донбасс эвакуируется, подмосковный угольный бассейн после бомбежек работает вполсилы, а Кузбас и дороги на восток перегружены. Перешли на дрова, из-за чего тяговое плечо сократилось, а дровяные склады вдоль всей дороги создать еще не успели. На паровозах наращивают тендер, но на это тоже нужно время. Железнодорожники собирают кусочки угля на путях, чтобы хотя бы маневровые паровозы снабдить топливом, даже из дома приносят. Со складов угольную пыль выгребли, хотя толку от нее чуть. В ход уже идут опилки и шлакоотсев. Специалистов мало, уж очень многих призвали в армии. И не только сцепщиков и стрелочников, но и ремонтников. Бригады сами ремонтируют локомотивы

Эх, садовая я голова, ведь читал же когда-то, что только в 43-м железнодорожников демобилизуют из армии, и ничего об этом не сказал.

Между тем Андреев продолжал перечислять проблемы, свалившиеся на транспорт с начала войны.

– Нагрузки на технику выросли, а нормы пробега между промывками и подъемочным ремонтом приходится увеличивать. А тут еще постоянные наступления. Нет, вы не подумайте, наступление это замечательно, но ведь немцы перед уходом все взрывают, и дороги приходится практически строить заново. И заметьте, это притом, что поставки материалов уменьшилась, а ведь нам еще нужно устранять повреждения колеи прифронтовых дорог после бомбежек, строить обводные пути, да еще постоянно сооружать новые линии, например, Архангельск-Беломорск. Скрепления и рельсы с второстепенных путей давно поснимали, и в ход уже идут короткие обрубки, но этого совершенно недостаточно.

Бывший нарком еще долго перечислял проблемы, и меня от этого разговора как ушатом холодной воды облили. Выйдя на улицу, я в задумчивости остановился, вперив невидящий взор в небо. Есть о чем подумать, например, как упростить систему перевозок. Как программист, мог бы придумать какой-нибудь алгоритм, но уж очень я далек от этой специфики. Надо попробовать что-нибудь вспомнить, но в голову ничего не идет. Первое и, пожалуй, единственное, что всплыло из памяти, это устранить дублирование функций управления дорогой. Лишь в сорок втором правительство решило создать Центральное управление и передать ему руководство движением поездов. Значит, внедрив данную инновацию сейчас, мы получим положительный эффект на несколько месяцев раньше. Но как бороться с большим количеством переадресовок, ведь не всегда же возможно формировать составы с прямыми маршрутами. И как оптимально регулировать поезда по степени их важности? Вопросы, вопросы. Что же я раньше ими не задавался?

* * *

Очередное собрание в кабинете Сталина трудно было назвать официальным словом «совещание», скорее, сборище заговорщиков. Никакого названия узкий кружок посвященных пока не получал. В случае необходимости Поскребышеву просто говорили обзвонить товарищей из «того списка». Зачем и почему нужно собирать людей из разных ведомств, секретарь Верховного, естественно, не спрашивал.

Атмосфера на собрании посвященцев была сугубо неформальной, подобно конспиративным сходкам революционеров. Никто не объявлял заседание открытым, не назначал порядок выступления докладчиков и не стенографировал, и все, у кого были мысли, просто делились своими мнениями. На этот раз собирались обсудить международную обстановку, и ждали Молотова, который должен был скорее подойти.

Пошуршав бумагами, нарком внудел встал и, откашлявшись, попросил слова.

– Пока докладчика нет я, пользуясь паузой, скажу пару слов по одному вопросу. Как вы помните, мне поручили разыскать Резуна-старшего, чтобы попробовать выяснить, какие ошибки мы допустили в воспитании следующего поколения, почему перспективный офицер, в смысле, его сын, становится на путь предательства.

Незначительный в настоящее время, вопрос о Резуне станет очень важным в будущем, и посвященцы слушали Берию очень внимательно. Только Рокосовский не выдержал, спросив, что же дали исследования психологов.

– Дело в том, – смущенно улыбнулся Лаврентий Павлович, – что поиски несколько затянулись. Задача сначала представлялась крайне легкой. Этот самый Виктор Богданович пози-ци-о-ни-ровал, – ввернул новомодное словечко нарком, – себя как полного знатока всех дивизий, а уж про соединение своего отца должен был знать все. Как нам сообщил попаданец, отец Резуна воевал летом сорок первого в пятой армии. Номер дивизии и корпуса Андреев к сожалению не помнит, то где-то рядом находилась двухсотая дивизия Людникова. Согласно данным перебежчика, за несколько дней до начала войны дивизия его отца начала выдвижение к границе, и уже двадцать третьего приняла бой.

– Так почему же вы не смогли найти, – удивился Куликов. – Армия известна, и фамилия редкая.

– К сожалению, привычка Резуна-младшего лгать всегда и во всем и тут не дала сбоев. Он даже своего родного отца не пожалел и все переврал, а скорее, просто действительно не знал. Разумеется, никакого доступа к Центральному архиву у него быть не могло, да и времени для исследований у простого курсанта не найдется. Поэтому, основываясь на вышеуказанных сведениях, мы ничего не нашли. Тогда решили расширить круг поиска. Двухсотая дивизия – это 31-й корпус. Ближайшие его соседи – девятый и двадцать второй мехкорпуса. И там ничего. Наконец, разослали запросы во все действующие армии, и вот что выяснили: Резун Богдан Васильевич служил в 140-й дивизии 36-го корпуса шестой армии, а вовсе не пятой. На войне с 28 июня. 20 сентября переведен на западный фронт, хм, почти одновременно с попаданцем, а в ноябре его дивизион перебросили на северо-западный. Отзывы командования и подчиненных исключительно положительные.

– И что же получается, – задумчиво и почти растеряно вопросил Сталин, – гора родила мышь? Можно понять, когда к врагу сознательно переходят бывшие нэпманы, дворяне и кулаки. Понятно, что многие, оказавшись в плену, просто хотят спасти свою жизнь. Но почему вот так, в мирное время, человек с очень перспективным будущим бросает все и бежит за кордон?

– Привык к сладкой жизни за границей, – пожал плечами Берия, – а тут подходит к концу срок пребывания в посольстве.

Сталин разнервничался настолько, что за отсутствием любимой трубки начал грызть карандаш. То, что его младший сын Василий вырос избалованным, он уже и сам видел, тут никакие послезнания не нужны. Как же тут не волноваться.

Неловкую паузу очень вовремя прервал появившийся Молотов. Он немного удивился, когда Верховный попросил у него сигарету и даже закурил, но дипломатично не подал виду.

Уточнив, что никого больше ждать не следует, наркоминдел перешел к освещению будущих событий в Азии, а точнее, в жемчужине британской короны.

– Пока Индия японцам не по зубам, – начал Молотов, отступая при этом от сухого официального стиля. – Но за зиму они разгромят колониальные войска в Бирме, а весной полностью очистят страну от англичан.

Сталин нетерпеливо махнул рукой, это он и так знал. Не обращая внимания, нарком невозмутимо продолжал. – После оккупации Бирмы коммуникации японцев сильно растянутся, войскам потребуется пополнение, так что подготовить наступление на Индию быстро не получиться. Но вот что мы уточнили у попаданца, незадолго до того, как он свалил в неизвестном направлении: С одной стороны японцы понимают, что неподготовленное наступление при плохо организованном снабжении это самоубийство. Волнения индусов, конечно, несколько сковывают англичан, но японское командование не слишком полагается на этот фактор. Но с другой стороны, им совершенно ясно, что обладая всеми ресурсами Индии, англичане рано или поздно соберут новые силы, которым японцам нечего будет противопоставить.

– Так что же изменилось по сравнению с той историей, кроме того, что война в Азии началась на две недели раньше?

– Во-первых, после остановки октябрьского наступления немцев и последовавшими за этим окружениями фашистских войск, японцы больше не рассматривают варианты нападения на Советский Союз. Войска из Манчжурии и резервы из метрополии постепенно перебрасываются в Юго-Восточную Азию. Во-вторых, после вторжения японцев на Гавайи и разгрома англичан на всех фронтах, Ганди решил, что поражение колонизаторов неизбежно. Он начал требовать независимости гораздо раньше, чем предполагалось, и индийский национальный конгресс его тут же поддержал.

– Но вы сами сказали, что на этот фактор не очень значимый.

– Был незначительным но, похоже, все изменилось. Поясню подробнее. – Молотов достал из папки листок, чтобы не ошибиться в цифрах, и зачитал. – Пятая часть риса, потребляемого в Бенгалии, импортировалась из Бирмы, а ее захватят значительно раньше, учитывая две недели форы и маньчжурские дивизии. Добавлю, что в данном регионе семьдесят процентов риса приходится на зимний урожай, и как раз его бирманцы соберут, уже находясь под оккупацией Японии. Далее, весь водный транспорт Бенгалии, а это примерно 65–70 тысяч лодок, британцы конфискуют, впрочем, как и наземный – телеги, автомобили, слоны. Это значит, что местные жители не смогут ловить рыбу и доставлять зерно на рынки. Помимо этого, опасаясь вторжения, англичане прогонят от 150 до 200 тысяч человек, проживающих на границе с Бирмой, чтобы построить свои укрепления. Опять-таки, это произойдет еще до сбора урожая. Также будут форсированы меры по созданию стратегического запаса продовольствия для британских войск.

– И все же, изменения по сравнению с прежней историей не очень существенны. Их недостаточно, чтобы изменить ход войны.

– Подождите, я подошел к самому главному. В 43-м году, во время массового голода в Индии, урожай риса был лишь чуть меньше среднего. Да, представьте себе, такой вот парадокс. Урожай нормальный, а люди умирают от голода. Андреев припомнил цифру – даже в этот голодный год в Бенгалии собрали на миллион тонн риса больше, чем в 41-м. И действительно, по предварительным оценкам в этом году урожай составит 6 миллионов 770 тысяч тонн при среднем значении восемь – восемь с половиной, то есть почти на двадцать процентов меньше.

– Вот оно что, – Меркулов даже привстал и нагнулся над картой Азии, рассматривая место будущей трагедии. – Это значит, что уже принятых британским правительством мер более чем достаточно, чтобы началась катастрофа. А что же премьер станет делать в такой ситуации?

– Нет никаких сомнений, что снижать экспорт зерна в Великобританию Черчилль не станет. Мало того, велика вероятность, что в ответ на массовые выступления индусов, колониальная администрация намеренно усугубит ситуацию на продовольственном рынке.

– То есть жертвами голода в Бенгалии станут не три-четыре миллиона человек, – помрачнел Куликов, – а…

– Десятки миллионов. Не исключено, что после такого геноцида Ганди действительно удастся прогнать англичан, или же обессиленная колония, лишенная продовольствия, падет под ударами извне.

– Но не выступит ли ИНК на стороне японцев, – осторожно спросил Берия? – Они конечно, колонизаторы еще похлеще британцев, но индусы им пока верят.

– И какой позиции придерживается низам Хайдарабада? – добавил Куликов.

– Национальный конгресс новых колонизаторов однозначно не хочет. А что касается Хайдарабада, то мои сотрудники провели консультацию с низамом Осман Али Ханом, и пришли к выводу, что с Ганди ему не по пути.

– Так за кого же он? – невольно воскликнул Куликов. – К нам-то он относится хорошо, даже эсминцы подарил.

– Да, хорошо, потому что Советский Союз не претендует на его территории. Англичан он терпит, поскольку они сохраняют статус-кво, японцев боится, но больше всего не хочет единой и независимой Индии. Его идеал – это Индия, расчлененная на много уделов, в которой он сможет править своей страной, как ему заблагорассудится.

– А вот как выгодно нам? – Тихо спросил Рокоссовский. – Не слишком ли мы много тратили… будем тратить на братскую помощь? И нужна ли нам мощная держава с огромным населением, пусть и сравнительно дружеская, у нас под боком? И так не знаем, что с Китаем делать.

– Вот для совместного обсуждения мы и собрались, – устало опустился на стул Молотов. – Вы все примерно представляете себе события будущего, так что можете предложить?

* * *

Задумчиво поковыряв валенком снег я, наконец, заметил, что охранники уже извелись от нетерпения и, очнувшись от тяжких дум, коротко обрисовал ситуацию.

– Наши все уже уехали. Остались лишь тыловые службы, но и они сегодня снимаются с места. Так что тут нам больше делать нечего.

Ребята растерянно переглянулись и посмотрели с каким-то еле скрытым недовольством. Понять их не трудно, могли бы нас предупредить, а то почитай, полдня напрасно потратили.

– Давайте хоть письма заберем, – предложил Паша, – ППС не так уж далеко.

Одобрительно кивнув, я сел в машину, но что-то не давало мне покоя. Не проехав и десяти метров, я хлопнул Алексей по плечу.

– Тормози. Лучше пройдусь пешком, что-то голова гудит.

Идя по утоптанной тропинке вдоль дороги, я пытался понять, что же делаю не так, но мысль ускользала и давалась в руки. Досадно, конечно, что поговорить со своими не успел. Но ничего не поделаешь, поезд уже ушел. Ну да ладно, заберем почту и как можно скорее поедем в Москву. А то я уже проголодался и чуток продрог, а дома ждет вкусный ужин и горячая ванна. Ну а потом работа, хотя и не совсем вразумительная, но зато необременительная и интересная. И, конечно же, мое зеленоглазое чудо. Кстати, кажется, скоро будем обмывать новое звание товарища Жмыховой. Все-таки, ее должность, в отличие от моей, публичная, и придется ей носить шпалы для поддержания престижа службы.

Шестьсот девятая полевая почтовая станция для удобства располагалась в здании городского почтамта, и там уже начинали паковать имущество. Однако нашу корреспонденцию нашли быстро, зная, что весточки из дома или от друзей – это одно из самых больших ценностей на войне. Писем была сразу целая пачка и, забравшись в машину, в которой было чуть теплее, чем в почтамте, мы сразу же начали читать. Пока Леонов перебирал послания от родных из Саратовской области, выбирая, с чего начать, Авдеев уже открыл письмо и радостно завопил. Оказывается, нашелся его двоюродный брат Евгений, пропавший еще в июне. Его еще в марте направили в составе отдельного саперного батальона на границу с Пруссией для строительства укреплений, и о его судьбе с начала войны ничего не было известно. И вот теперь он нашелся живой, хотя и не совсем здоровый, и переживший множество приключений. История Евгения Авдеева довольна обычная. Сначала он вместе с другими бойцами шел на восток, надеясь, что на старой границе фашистов остановят. Три недели группа пробиралась лесами, пока не наткнулась на отряд поляков, которые взяли их в плен и передали немцам. Затем Авдеева переводили из лагеря в лагерь и, наконец, отправили в северную Норвегию. Оттуда Евгений вскоре смог бежать вместе с несколькими советскими и норвежскими товарищами но, добравшись до Швеции, бывшие военнопленные столкнулись с новой напастью. Так как они не желали оставаться в Швеции или переезжать в Англию, то их поместили в тюрьму, а потом отправили на лесоповал. К счастью, поражения германской армии на восточном фронте вразумили шведское правительство и подвигли на сотрудничество с Советским Союзом. И хотя перевезти отпущенных на свободу солдат было весьма непросто но, в конце концов, Авдеев оказался на родине.

Затем настала моя очередь делиться новостями. Вот как раз письмо от одного из раненых бойцов второго взвода, Ветютнева, отправленного до выздоровления домой в Сталинград. Ни для кого не было секретом, что я вроде как родом из Сталинградской области, и боец спешил поделиться с земляком вестями из родного края. Развернув желтый треугольник из оберточной бумаги, видно, писали на том, что было под рукой, я пробежал глазами строчки, кратко пересказывая и добавляя свои комментарии.

– Дома Ветютнева сразу взяли на завод, людей там не хватает. Хотя население города уже выросло раза в два за счет эвакуированных, но мужчин мало. А паек неплохой дают. В сентябре ввели карточки, так что прибавок для семьи нелишний. Правда, приходится ездить в командировки по всей области – от Астрахани до Урюпинска. Еще пишет, что осенью начали копать оборонительные линии со стороны Дона, но потом перестали. В общем, у него все хорошо. Скоро выздоровеет и вернется в строй.

Второе письмо тоже из Сталинградской области, только из военкомата. Ох ты, да это же ответ на мой запрос про деда. Руки как-то вдруг задрожали и с трудом справились с конвертом. Глаза тоже неожиданно закапризничали и долго не могли прочитать строчки, хотя буквы ровные, отпечатанные на пишущей машинке. Но, наконец, пропустив вводную часть, я все-таки добрался до главного – «Погиб под Вязьмой.»

С недоверием прочитав страшные слова, я несколько раз проверил, о том ли бойце здесь говориться. Но все точно – Андреев Александр Иванович. Место призыва тоже совпадает, год рождения – 1902-й. Но почему такое могло случиться? В той истории он, правда, тоже погиб, но только в 42-м. Да к тому же на этот раз место захоронения неизвестно. И вроде я столько всего наулучшал, а вот самое главное, спасти своего родственника, сделать и не смог. Но почему? За что мне так? Я даже не успел встретиться со своим дедом. Это не-спра-вед-ли-во!

А Куликов-то хорош. Обещал узнать в главном управлении кадров НКО, и ничего не выяснил. Или выяснил, но не хотел говорить? Другой вопрос – почему мой дед очутился в другой дивизии? Хотя это довольно просто объяснить. К наступлению «Тайфуна» советское командование готовилось совсем по-другому, и маршевые роты направлялись к местам возможных ударов. Вот его и направили к Вязьме. Выходит, погиб он из-за меня, от всего этого прогрессорства.

Бессильная злоба перехватила дыхание, а рядом даже не было врагов, чтобы стрелять в них или колоть ножом. Хотелось плакать, и заплакал бы, но понимал, что этим ничего не исправишь. И еще появилось дикое желание рвать фашистов руками, всаживать в них штык и стрелять, стрелять, пока ни одного не останется. Война вдруг превратилась из абстрактных книг по истории, таблиц и цветных карт в суровую реальность. Но как же так вышло? Вроде и осколки в меня настоящие попадали, и глаза погибшим товарищам закрывал, и в окружении был, мерз, голодал, а все-таки смотрел на этот мир со стороны, как будто на компьютере играю. Там тоже к персонажам привыкаешь и терять их жалко, особенно когда долго с ними возился. Но вот тут умер не боец, с которым только неделю как познакомился и ничего толком о нем не успел узнать, а родной человек.

– Погиб кто-то, да? – участливо спросил Паша тихим голосом.

В ответ я лишь коротко кивнул, поджав губы. Разговаривать о потери не хотелось, да и объяснить, кем мне приходится погибший, было затруднительно. Алексей с Павлом смущенно молчали, не зная что сказать, а я вдруг посмотрел на них со злостью. Молодые парни, здоровые, как лошади, стрелять и гранаты кидать умеют, военное ремесло знают, а торчат в тылу. И не у станка на оборонном предприятии, а так, в теплой квартире чаи гоняют. Да и я тоже хорош. Только и забочусь о том, чтобы сладко есть, мягко спать и свадебку сыграть.

Досчитав до десяти и немного поостыв, все-таки зря на них окрысился, я процедил, почти не разжимая губ.

– Ребята, а не засиделись ли мы в тылу?

Вопреки опасениям, лица у моих охранщиков не вытянулись, а наоборот, просветлели.

– Да я уже боюсь на заводы и КБ заходить, – с жаром воскликнул Леонов, так что прохожие пугливо оглянулись на наше такси. – На меня смотрят, как на профессора, и ждут откровений свыше.

– К черту Москву, – поддержал общий порыв Авдеев. – После войны наотдыхаемся.

– Искать же будут, – попробовал я вразумить неразумную молодежь, – сначала надо поставить в известность руководство.

– Нехай ищут, мы же не в тыл сбежали.

– Ну, раз все за, – подытожил я результаты голосования, то идем к зампотылу дивизии. Если он еще здесь, то поможет разыскать наших.

Заместитель командира дивизии по тылу Кончюнас, недавно получивший звание старшего батальонного комиссара, несмотря на сверхзанятость, нашел минуту, чтобы помочь сослуживцам. Узрев знакомые физиономии он, не отрываясь от телефонной трубки, сделал приглашающий жест рукой.

– Товарищи командиры, посидите вот здесь в уголочке и чай с сиропом попейте.

Пить чай мы не собирались, но сидели тихо, дожидаясь, когда у зампотыла высвободится минута.

– Так значит, не успели со своими уехать? – сразу вник он в нашу проблему. – Вот что, товарищи, сейчас грузится дивизионный артполк, можете с ним отправиться, а там уже найдете свой полк. Только подождите секундочку, я найду номер вашего эшелона. Так, двести пятнадцатый полк, первый батальон, верно? Записывайте, 45013.

Я уже поднялся и собрался бежать, но Леонов напоследок уточнил:

– Юозас Альгирдович, поезда в какую сторону идут?

– На север.

– Как полагаете, если мы на машине рванем, то сможем догнать?

– Не получиться, – покачал головой подполковник. – В Москве эшелоны задерживать не станут, а куда их направят дальше, не знает даже комдив. Лучше идите на вокзал, пока там артиллеристы грузятся. Покажите им свои бумаги, которые особист написал, и вас возьмут с собой.

На выходе мы столкнулись с пожилым железнодорожником, спешащим к Кончюнасу по какому-то важному вопросу. Он еще от дверей закричал что-то зампотылу, но впопыхах не смог выговорить непривычное имя. – Ёу… Юоо…

Наконец, оставив попытки справиться с литовским языком, он переиначил имя на свой манер. – Иосиф Александрович, в «45021» трех вагонов не хватает, а через полчаса эшелон должен отправляться!

Кончюнас грозно нахмурил брови и, придвинув телефон без диска, решительно снял трубку.

– Товарищ Андреев? Да, опять. Три вагона не подали, а нам еще грузиться.

Подходы к станции были забиты повозками и машинами, так что желтое такси пришлось бросить, впрочем, необходимость в нем уже отпала. Предварительно мы провели ревизию своих запасов: Аттестатов, ни продовольственных, ни вещевых, у нас с собой не было, но наш пыл это не охладило. Из продуктов имелось несколько плиток шоколада и рыбных консервов, и на первое время этого хватит. Еще завалялся синенький кубик куриного бульона. Из средств гигиены нашлась круглая коробочка зубного порошка «Гигиена» и опять-таки круглое мыло «Рекорд». Нелишними оказались и сигары, которые мы возили для раздачи презентов, их можно будет обменять на продукты. Зато, чего хватало с избытком, так это оружия. На три человека приходилось аж четыре пистолета, причем, разных моделей, и два автомата. Даже лимонка имелась, которую Алексей таскал по старой привычке. Наличных, правда, сравнительно мало. Большую часть денег мы сдали в фонд обороны, а цены сейчас просто немыслимые. Но ничего, как только доберемся до своего полка, нас снова поставят на довольствие, так что особо голодать не придется.

Двойное оцепление, стоявшее вокруг станции и состоящее из военных и курсантов, пройти удалось без труда, хотя документы требовали и рассматривали внимательно. Узнав на вокзале, где находится грузовая платформа, мы свернули направо и метров через триста нашли нужный эшелон. Как и обещал Кончюнас, 619-й гаубичный артполк еще грузился. Командир полка майора Колесник стоял тут же и руководил процессом. Кадровый военный, он привык запоминать лица и еще издали узнал меня, хотя виделись мы давно и только один раз. Это произошло в сентябре, когда наша рота преподнесла дивизии подарочек в виде немецких гаубиц. Пусть трофейных орудий было только два, но зато с тройным боекомплектом снарядов. Для артполка даже такой мизер стал подарком с небес. Ведь летом дивизия потеряла много техники, а в августе все оставшиеся в наличии пушки пришлось бросить, чтобы выйти из окружения. В сентябре два артполка объединили в один, но орудий у него не хватило бы и на батарею. Поэтому гаубицы артиллеристы были готовы буквально носить на руках.

Времени предаваться ностальгическим воспоминаниям не было, и сразу сообразив, зачем мы тут околачиваемся, майор просто показал нам в сторону первого вагона. Впрочем, что тут спрашивать, приказ о погрузке дивизии пришел внезапно, и отстала от своих не только наша компания.

Спешка на платформе царила невероятная. По новым, ужатым нормативам, артполк должен грузиться за полтора часа, но график поджимал, заставляя и железнодорожников и солдат ставить немыслимые рекорды. Маневровый паровоз носился как сумасшедший, то заскакивая на поворотный круг, то вылетая оттуда и несясь за очередным вагоном. Формируя эшелон впопыхах, к нему даже не успели прицепить пассажирский вагон, и командование дивизионом разместилось в такой же теплушке, как и у рядовых бойцов, только большой, четырехосной. Впрочем, хоть и назывался наш вагон теплушкой, но печку растопить было нечем. Хорошо еще, что для защиты то холода выдал огромный термос с горячей водой.

Хозяин вагона, лейтенант Панченко, ничуть не смутился нежданным гостям, хотя один из них был целым капитаном, и гостеприимно предложил выбирать любые места. Хозяйство лейтенанта уже загрузили, и он стоял рядом с вагоном, наблюдая за невиданным процессом скоростной погрузки поезда. Между тем эпопея формирования состава успешно близилась к завершению. Нужное количество вагонов прицепили, лошадей уже завели, пушки закатили на открытые платформы, туда же, не дожидаясь, пока освободится козловый кран, затащили лебедками восстановительного поезда какие-то завернутые в брезент устройства. Вскоре эшелон был готов к отправке, и не хватало только тепловоза.

– Да где же наш локомотив? – нетерпеливо повторял я, вглядываясь в закутанную дымом даль. Уж очень раздражала подобная задержка.

Как бы в ответ на мой вопрос появилась сплотка из шести паровозов, осторожно пробирающаяся через забитую людьми станцию.

– Это наши? – спросил я Леонова, показывая на поезд.

– Да нет, что ты. Они холодные, кроме головного, конечно. Видишь, дым из труб не идет. Перегоняют куда-то.

Но вскоре прибыла и наша «Эрка», судя по бронированной будке, курсировавшая недавно в прифронтовой зоне. Она подцепила эшелон артиллеристов и спешно увезла в неизвестность.

Промерзший вагон и пустые желудки, и у нас, и пушкарей, не располагали к особому общению, и ехали мы первое время молча, лишь обменявшись стандартными фразами о мерзкой погоде и пытаясь задремать. Как и предсказывал Кончюнас, в столице мы останавливать не стали, объехав город вокруг. Первая остановка, уже ночью, была только в Калинине. Нам наконец-то выдали дрова для буржуйки и повели на пункт питания. Наголодавшись в дороге, а пообедать не удалось не только нам, весь личный состав батареи торопливо набросился на еду. От вида и запаха горячего кулеша с кусочками сала я непроизвольно сглотнул слюнки и облизнулся. Однако не успел проглотить ни кусочка, как молодецкий удар по плечу заставил меня выронить ложку.

о. Кауаи.

Уставшие солдаты, не получившие ни минуты отдыха, тяжело топали в гору, вполголоса поругиваясь, когда спотыкались в темноте об камни или торчащие корни. Дорога, а вернее, совершенно неразличимая в темноте тропка, шла в основном по зарослям, лишь иногда пересекая пастбища или плантации тростника. Наконец, после двухчасового изнуряющего марша роту остановили у небольшого ручья. Фляжки практически у всех уже опустели и, получив разрешение сержанта, солдаты дружно бросились к воде. Напившись, все повалились на траву, закрыв глаза и бессильно раскинув руки в стороны. Даже самые выносливые тяжело дышали, утомленные трудным переходом. Но минуты отдыха пролетели, как одно мгновение и последовал последний бросок, только теперь уже не в походном порядке, а в боевом. Примкнув штыки, солдаты развернулись цепью и потопали сквозь густой лес, поминутно чертыхаясь, ибо продираться впотьмах через тропические заросли занятие не из приятных.

Это передвижение – не то атака, не то прочесывание местности, закончилось вполне успешно. Никто не обстрелял американцев, ни один солдат не сломал ногу и даже не потерял оружие. Еще затемно первый батальон двадцать седьмого пехотного полка, завершив глубокий обход противника, занял рубеж на левом берегу Мауэли, притока Ваимеа. Река сама по себе небольшая, но зато прорезанный ею широкий каньон отлично прикрывал фланг американцев. Едва небо посветлело, комбат распределил район обороны между своим подразделениями. Роте «Си» капитана Коди не повезло, ей достался промежуток между двумя холмами – не самая удобная позиция для обороны. Да еще в трехстах ярдах перед позициями выгон заканчивался и сменялся рощей. Но жаловаться бесполезно и офицеры начали ставить задачи взводам, определяя полосы обстрела. Нужно успеть закрепиться до подхода неприятеля, а явиться он может в любой момент.

Вырыв одиночные окопы и установив палатки, солдаты, наконец, услышали долгожданный сигнал к завтраку. Батальонной столовой, естественно, пока не было, и голодные пехотинцы сгрудились вокруг маленьких полевых кухонь. После приема пищи все прибодрились и приготовились почесать языками, обсудив текущее положение. Но какие подразделения держат фронт рядом, сколько им противостоит японцев, и что вообще происходит вокруг, никто не знал, даже сержанты. Старшие офицеры просто показали, где нужно закапываться в землю, не вдаваясь в подробности. Однако непостижимым образом, ведь никто не отлучался от своего взвода, вдруг разнесся слух, что неподалеку обнаружен японский продовольственный склад. Его персонал ретировался без боя, позволив американцам одержать бескровную победу. Кроме моральной стороны успеха, то есть наглядного триумфа американской военной мощи, всех заинтересовала материальная составляющая захвата склада. После короткого совещания с ротным на разведку трофеев послали капрала Фармера с парой ребят. Через полчаса фуражиры вернулись, волоча ящики, содержащие в себе оплетенные рисовой соломой бутылки. Вручив добычу начальству, Билл пренебрежительно пожал плечами.

– Ничего интересного не нашлось. Все пиво стащила чертова рота «Би», а это саке слишком противное на вкус, да и цвет у него подозрительно зеленоватый.

Лица у солдат недовольно вытянулись. Капрал всегда отвечал за свои слова, и если он заявил про неприятный вкус, значит, действительно тщательно его проверил.

Глядя на разочарованного любителя выпивки, Фрэнк, обычно серьезный, не удержался от соблазна подшутить над другом.

– Билл, а ты в курсе, как это о-сакэ готовят? Сначала долго пережевывают рис и сплевывают полученный результат в миску…

Лицо Фармера позеленело, как раз под цвет упомянутого напитка, и лишь присутствие офицеров удерживало его от того, чтобы скрыться за кустиком.

Недовольно покосившись на ящики со спиртным, второй лейтенант Пайпер уточнил результаты экспедиции:

– А съестное вы нашли?

– Только рис и какие-то ужасные консервы из рыбьих голов. Совершенно нечем поживиться.

Посетовав на столь пренебрежительное отношение капрала к продуктам, не проходящим по категории мясного или высокоградусного, Вэнс отправил Фармера обратно за мешками с рисом. Как там дело повернется дальше, неизвестно. Может и вареный рис покажется деликатесом. Билл недовольно буркнул, «незаметно» взял одну бутыль и послушно потопал за новой добычей.

Кажется, после бессонной ночи, нелегкого марша и тяжелой работы человек может только без сил свалится на землю и уснуть. Однако, пока капрал вкушал, вернее, выпивал плоды победы, солдаты продолжали углублять окопы и даже начали рыть ходы сообщений. Старались все на совесть, но в любом деле одних стараний мало, нужны еще умение и навык, а новобранцам их катастрофически не хватало. Так, например, многие новички перед выемкой грунта забывали аккуратно снять дерн, и теперь, чтобы не демаскировать позиции, сержанты гоняли нерадивых подчиненных нарезать куски дернины где-нибудь подальше от линии траншей.

Между тем отдаленный грохот на северо-востоке становился постепенно привычным фоном, вроде шума улиц или ритмичного плеска прибоя. Канонада то стихала, так что становились различимы отдельные выстрелы, то снова перестала в яростный гул, но полностью не прекращалась ни на минуту. Поэтому спокойствию, царившему на позициях батальона, никто не верил. Обливаясь потом, молодые ребята вгрызались в рыхлый грунт, каждую минуту ожидая выстрела в свою сторону.

И обстрел действительно не замедлил себя долго ждать. Но японцы немного опоздали, дав своим противникам время укрепиться. В ответ на робкие выстрелы американцы обрушили на лес целый шквал огня, от которого во все стороны разлетались сломанные ветки, щепки и куски коры. За этими фонтанами невозможно было различить, притаился ли кто-нибудь за деревьями, или там уже давно никого нет.

Сержанты и офицеры напрасно взывали к подчиненным с призывом беречь боеприпасы. Солдаты игнорировали все увещевания об экономии патронов и продолжали палить почем зря. Сражение закончилось минут через пять после того, как прекратилась стрельба с вражеской стороны и последний живой японец скрылся из виду.

Потери подразделения в первом бою оказались на удивление маленькими. Батальон отделался несколькими легкоранеными и лишь в роте «Би» погиб рядовой Браун. Большая часть личного состава никогда раньше не видела героической смерти в бою, разве что в кино, и все сбежались к палатке санитаров посмотреть на первого убитого. Одни зрители стояли растерянно, неожиданно поняв, что они тоже могут разделить участь несчастного Брауна. Другие бесцеремонно тормошили тело погибшего, удивляясь, что входное отверстие от пули такое маленькое, а выходное такое большое, размером с ладонь.

После битвы офицеры и сержанты роты «Си» собрались на командном пункте – получить похвалу, что маловероятно; взыскания, что совершенно очевидно; ну и конечно ценные указания. Лейтенант Пайпер светился от гордости, и если что омрачало его чело, то лишь тяжелый выбор – открывать шампанское или виски.

– Ну, за первую победу, – торжественно предложил он тост, остановившись, наконец, на более благородном напитке.

– Не похоже, что все закончилось, – задумчиво ответил капитан, пытаясь высмотреть в бинокль признаки японцев. – Скорее, разведка боем.

Вэнс был того же мнения и скрывать свою точку зрения не собирался.

– Пулеметы бы перенести, – прозрачно намекнул сержант. – Чертовы «чарли» их заметили, а огневую точку все равно доделать до конца не успели.

С сожалением посмотрев на недостроенное пулеметное гнездо, так и не накрытое бревнами, Коди согласно кивнул и снова приник к биноклю.

Заручившись согласием ротного, Тимоти пулей метнулся к большой яме, так и не ставшей дзотом. Капралу-пулеметчику санитар перевязывал предплечье, задетое осколком, и Вэнс сам аккуратно открутил винт крепления и вытащил пулемет из треноги. Через пять минут все хозяйство уже перетащили но новое место, разложили ящики с патронами, ровно установили треногу и вставили в нее пулемет.

Тим предполагал, что сначала джапы, дождавшись ночи, обстреляют противника, а затем попытаются обойти с флангов. Но все вышло по-другому. Еще не успели сгуститься сумерки, как из леса молча выскользнули серые тени и, прежде чем командиры американцев успели среагировать, японцы приблизились на полсотни метров. Но, не дожидаясь команды, пулеметчики поприветствовали гостей длинной очередью и одновременно со всех сторон захлопали винтовки. Чуть больше времени понадобилось на подготовку к стрельбе минометным расчетам. Но когда они взяли верный прицел и немного пристрелялись, то выжали максимальную скорострельность из своих минометов, бросая в ствол следующую мину едва ли не раньше, чем вылетала предыдущая.

Несмотря на столь горячий прием, японцы продолжали бежать вперед, стремясь быстрее преодолеть опасную зону, но огненный дождь неотвратимо следовал за ними. В пылу битвы минометчики вошли в раж и иногда клали мины чуть ли не на брустверы окопов, заставляя своих же солдат вжиматься в землю. Но зато враги так и не смогли преодолеть смертельную завесу.

Впрочем, и без минометов батальону было чем встретить противника. Про советы экономить патроны никто не вспоминал, считая что ради такого дела их жалеть нечего. Правда, зачастую солдаты просто высовывали винтовку из окопа и стреляли не глядя, внося свою лепту в общее веселье. Но плотность огня была очень высокой, поэтому неудивительно, что уже через минуту натиск противника вдруг разом ослаб. Вскоре даже самые робкие отважились выглянуть из траншеи и прицельно обстреливали отступающего врага. Спастись удалось немногим. Минометчики вовремя перенесли огонь вперед, к кромке леса, и японцам уже некуда было деваться. Сзади их хлестали пулеметные очереди, а впереди ждали разрывы мин. Вскоре живых врагов в пределах видимости уже не осталось.

Когда залпы стихли и всполохи от выстрелов потухли, стало заметно, что уже окончательно стемнело. Лишь редкие ракеты освещали поле боя, усыпанное темными бугорками. Глядя на распростертые тела, усеявшее все поле, Билл отхлебнул из бутылки, припасенной загодя, глоток виски, и потрясенно воскликнул.

– Да их там не меньше тысячи!

Тим оценивал потери противника более сдержано, считая что их примерно на порядок меньше, чем насчитал Фармер, но счел целесообразным своими соображениями с солдатами не делиться.

Сбор трофеев отложили на утро, и правильно сделали. Большинство лежащих «трупов» ночью неожиданно ожило и ретировалось вместе с оружием. Правда, некоторые так и не доползли до леса и истекли кровью, оставив после себя лишь бурый след на траве, отмечавший последний путь японских солдат, позарившихся на чужую землю.

Оценив итоги сражения, Коди немного повеселел. Стало ясно, что подобных попыток японцы больше повторять не станут. Чтобы выкурить янки, джапам требовалось кое-что помощнее простых винтовок. Но их артиллерия работали на восточной оконечности острова, да и то не слишком успешно. Американцы неплохо вели контрбатарейную борьбу, накрывая орудия чарли залпами своих пушек и минометов. Правда, у японцев оставалось абсолютное преимущество в воздухе, но летчиков совершенно не интересовал батальон, занявший позиции у реки. Пилоты старательно экономили патроны и, даже когда американцы перестали прятаться от каждого самолета, пролетавшего над ними, не делали попыток обстрелять столь ничтожную цель. У батальона ни одного зенитного орудия не имелось, так что американцы любезно отвечали самолетам взаимностью, просто перестав обращать на них внимание.

Ночь – время спокойствия и законного отдыха для всех, кроме дежурных и часовых. Намаявшись за последние сутки, почти все солдаты, не занятые в карауле, и даже сам капитан, спали как убитые, не сомневаясь, что новой атаки не последует. И действительно, ничего страшного за ночь не произошло. Лишь периодически постреливали часовые, которым впотьмах за каждым кустом виднелся враг, да патрули наткнулись на японских разведчиков, видимо заблудившихся в темноте. Вэнс, правда, толком не выспался. Он все время то бегал проверять посты, расставленные по периметру, то лез на передовую, убедиться, что чарли не начали ночную атаку. Лейтенант Пайпер также дергался на каждый шорох и тоже совершенно напрасно.

Утро порадовало батальон тишиной и красивым рассветом, внушая оптимизм и пробуждая любовь к жизни. Но, как оказалось, радоваться было рано. Ни один корабль ночью так и не пристал к берегу. Хорошо, если транспорты не потопили в море или прямо в порту и снабжение еще удастся наладить. Однако что-то подсказывало Вэнсу, что ситуация имеет тенденцию со временем скорее ухудшиться.

Отоспавшись немного днем, сержант опять бодрствовал всю ночь, не веря до конца, что японцы не готовят какой-нибудь пакости. И на этот раз он, к сожалению, оказался прав. Неожиданно над головой что-то просвистело и впереди, далеко за линией окоп, прогремели мощные взрывы. Ступнями ног Вэнс почувствовал, как прочная, такая надежная земля задрожала, будто готовясь перевернуться вверх тормашками. Дыхание у Тимоти перехватило от радости – вот она, помощь! Япошек мочат из всех орудий. Но следующий залп лег гораздо ближе и Тим понял, что стреляют по ним, просто наводчики еще не успели пристреляться. А затем все вокруг заполнилось сплошным грохотом, всполохами огня и пылью.

Сначала никто не понимал, почему снаряды летят с тыла, но потом стало ясно, что огонь ведется с японских крейсеров. Сравнительно короткий обстрел закончился для роты Вэнса, отделавшейся буквально испугом, вполне благополучно, словно сама судьба берегла ее для грядущих сражений. Но зато роте «Би» досталось по полной. Обратный скат холма, который она занимала, казалось, сам притягивал тяжелые снаряды и они перепахали все позиции, оставив очень мало живого. С рассветом японцы повторили опыт. Видимо уже больше не опасались ни американского флота, ни авиации, раз их военные корабли осмелились показаться днем. Впрочем, из низины море не было видно, и состав неприятельского флота остался для Вэнса загадкой.

Наученные опытом, солдаты без команды укрылись на дне траншей, молясь о том, чтобы снаряды упали где-нибудь в другом месте. Укрытая складками местности лощина, занятая ротой, огневой налет пережила благополучно и все шишки снова посыпались на возвышенность, повторно перепахав многострадальный холм. А затем началась атака. О том, что она идет, можно было догадаться по тому, как стих обстрел сзади, но начался с фронта.

Основной напор шел, как и следовало предположить, на изрытые воронками позиции роты «Би». Но, поддаваясь общему порыву, некоторые пехотинцы роты «Си» тоже начали стрелять, даже не видя, в кого. Сержанты крыли нерадивых не самыми ласковыми словами, но нервы у ребят не выдерживали и они опять начинали палить в белый свет. Однако, вскоре впереди действительно что-то зашевелилось, и теперь уже командиры официально отдали команду открыть огонь.

Вялое наступление на позиции роты опасений не вызывало. Солдатам капитана Коди из рощи отвечал лишь жиденький огонь винтовок и редкое тявканье легких минометов. А вот возможность обхода с фланга Вэнса беспокоила всерьез. И, как оказалось, не его одного. Капрал Фрэнк, хотя и не участвовавший раньше в сражениях, но соображавший в тактике, не говоря ни слова, показал Тиму на холм, защищаемый остатками несчастной «Би». Те яростно огрызались от невидимых отсюда нападавших, но на долго их явно не хватит. Уловив мысль, Вэнс помчался к пулемету и через пять минут Браунинг уже гордо стоял на вершине, щедро поливая япошек свинцовым дождем.

Эту атаку батальон выдержал, но особой радости у командиров не наблюдалось, а подсчитав припасы и связавшись с соседями, они совсем приуныли. Патроны на исходе, связи между отдаленными подразделениями не было, резервов тоже. Оставалась только маленькая надежда, что противник также растратил все свои ресурсы. Так оно, в общем-то и было. Только за последние три дня японцы потеряли на острове не меньше пятисот человек убитыми и свыше тысячи ранеными, а снарядов у них почти не осталось. Но зато к ним из метрополии подошел конвой из полутора десятка кораблей. Не опасаясь американского флота, транспортники смогли открыто пересечь океан напрямую, с максимально возможной скоростью, доставив бомбы, снаряды, патроны, продовольствие и подкрепление.

Глава 7

– Алекся, – прогремел над ухом радостный голос, – ты что чертяка, в артиллеристы что ли подался?

– Да кто ж меня в артиллерию возьмет, для этого ж нужно все цифры знать и в уме считать, – машинально ответил я, оборачиваясь к нашему комбату, который, как мне казалось, должен быть далеко отсюда, в Солнечногорске.

Вид у Иванова был непривычный. В простой шинели без знаков различия и в разнокалиберных валенках с чужой ноги. Лишь командирский ремень и дерматиновая сумка напоминали о принадлежности капитана к начсоставу. Лицо у Иванова хоть и веселое, но чувствовалось, что его что-то гнетет. Сразу закрались сомнения, отпустили ли его с «Выстрела», или же он дал оттуда деру.

Потеснившись на скамье, мы пустили своего комбата за стол и торопливо покончили с едой, пока она не успела остыть. С расспросами пока не спешили, и лишь выйдя на улицу и остановившись в сторонке, мы стали спрашивать Иванова, как он тут очутился. Серега отнекиваться не стал, и честно выложил историю своих приключений:

Недолго он продержался на своих курсах. Угнетали его, конечно, не трудности обучения. Подумаешь, всего лишь по двенадцать часов в сутки учиться руководить батальоном, изучать тактику войск противника и практиковаться в стрельбе из всех видов оружия. Прямо скажем, по сравнению с фронтом это просто курорт. Но вынести пребывание в тылу, когда наши войска дерутся с врагом, да еще и наступают по всем направлениям, комбат, конечно, не мог. Да еще капитана, обладающего неплохим опытом, пообещали потом перевести на курсы командиров стрелкового полка. Надо признать, некоторым офицерам такая ситуация нравилось, и они были готовы до конца войны проходить обучение, но большинство все-таки тяготилось сидением в тылу. Иногда случались и побеги. В сторону фронта, разумеется.

Пока родной батальон стоял в Подольске, Иванов терпел, хотя и звонил в свою часть почти каждый день, узнать, как там дела. Но когда ему сказали, что полк снимается с места, он не выдержал. Утек прямо с полевых занятий и удрал на станцию, правильно угадав, что именно в сторону Калинина и пойдут составы, везущие дивизию на фронт. Долго бы Сергей, конечно, по Солнечногорску не погулял, тем более что эшелоны шли мимо почти без остановки. Но настойчивому Иванову, высматривающему штабные вагоны, посчастливилось заметить знакомое лицо. Лейтенант Бочкарев, тоже комбат (* кадровый офицер, служащий аж с 1939-го года, почему его и назначили на такую должность), только из 259-го полка, правильно понял, чего хочет орущий и размахивающий руками коллега, и блудного командира втащили в теплушку. К особисту его вести, конечно, никто не собирался, даже наоборот. – В Калинине Иванова заметил командир 259-го сп капитан Ушаков и тут же попробовал завербовать к себе на должность начштаба. Хорошо, что настаивать не стал и с пониманием отнесся к желанию комбата вернуться в родную часть. Ну а дальше все просто – Серега занял пост у столовой, рассчитывая, что мимо такого места никто не пройдет, и еще издалека заметил наши долговязые фигуры.

Закончив рассказ о своих похождениях, комбат схватил меня за пуговицу и мрачно спросил:

– Слушай, что со мной будет-то?

– Забудь, – добродушно усмехнулся Леонов. – Думаешь ты первый такой? Так многие поступали, и если они смогли вернуться в свою часть и проявить себя в бою, то… победителей не судят. Если, конечно, до этого патруль не схватит.

Задерживать воинский эшелон надолго железнодорожники не стали. Батарея еще топала из столовой, а локомотив уже заменили и стрелочники торопливо бежали готовить маршрут. После длинного гудка паровоз осторожно тронулся и покатил вперед, утаскивая за собой поскрипывающие вагоны. Вскоре мы выбрались на основной путь и снова ехали куда-то на северо-запад, в сторону Ленинграда. Печку наконец-то растопили и заиндевевшая теплушка через несколько часов хорошенько прогрелась, наконец-то начав соответствовать своему названию. Хлипкий деревянный вагон ритмично покачивался, грозя развалиться, но постепенно набирал ход.

По своему обыкновению, я занимал место у окошка, которое обычно пустовало. С точки зрения местных жителей, абсолютно ничего интересного тут увидеть нельзя, только однообразные белые поля и леса. Зато сквозит у окна порядочно. Но лично мне все равно нравилось рассматривать пейзажи другого мира. Правда, сейчас в темноте ничего не видно. Даже огни семафоров нельзя было разглядеть, потому что в целях светомаскировки их почти полностью закрывали, оставляя лишь узенькую щель.

Артиллеристы, сытно поевшие и разомлевшие от тепла, вскоре уснули, убаюканные равномерным перестуком колес. Все бойцы, кроме дежурных по взводу, старались наверстать упущенное и заодно отоспаться про запас. На фронте солдаты быстро учатся засыпать при любых обстоятельствах. Они могут сладко спать в сыром окопе, не вздрагивая от взрывов, даже если гаубичные снаряды рвутся всего в нескольких километрах. Иванов, усталый после побегов и поисков, тоже спал без задних ног. Бодрствовала только наша троица, отнюдь не переутомленная безмятежным времяпрепровождением в столице. Положив голову на вещмешки, мы лишь слегка подремывали, думая каждый о своем, да машинально прислушивались к разговору дневальных, следящих за печкой.

– Вот ведь беда, – печально вздыхал пожилой по местным меркам, лет сорока, ефрейтор, ловко раскалывая поленья на маленькие куски. – Только лет семь как зажили по-новому. Карточки отменили, еды в магазинах навалом и все без очередей. Ешь, не хочу. А тут снова здрастье, приехали. Война. Даже хлеб просто так не купишь. Разве что на базаре, а он там стоит дороже, чем раньше мясо. Скорей бы война эта закончилась и снова все стало, как раньше.

– Это у вас в большом городе мяса навалом было, да ты на своем заводе получал длинный рубль, которого на все хватало, – тихо, чтобы не услышал командир, заспорил его напарник. – А у нас в деревне – что сам вырастил, то и съел. Да еще налог плати. И работа не как у вас – под крышей, да еще и выходной по воскресеньям. Нет, у нас если пахота, то пока светло и поле видно, паши без устали. Трактор железный, ему то что, а нам каково?

– Трактором недоволен, – насмешливо фыркнул ефрейтор. – Может, на лошадях лучше пахать, а? Скажи мне, Петр, легче с плугом ходить, чем ездить? – Тракторист отмалчивался, но заводчанин продолжал его допытывать. – Думаешь, я не знаю, что значит на тракторе работать? Четыре года на МТС трудился, так что понимаю, что там в селе к чему.

– Это верно, – признал, наконец, очевидный факт колхозник. – С трактором полегче. Но вот сейчас всех мужиков в армию призвали. Даже меня вот забрали. В военкомате заявили, что артиллеристы позарез нужны, так что мою бригадирскую бронь побоку. И в поле теперь только девушки работают, а у них сил не хватает трактор завести, каждый раз приходится бригадира звать. Война, понятно, скоро закончится, но что бабы будут делать, если мы с фронта не вернемся?

– Вы, товарищи бойцы, себя раньше времени хоронить не торопитесь, – приказным полушепотом пресек кто-то пессимистичный разговор. – Вы стране живыми нужны.

Новым собеседником, встрявшим в беседу, оказался сам командир батареи. Успевший выспаться лейтенант Панченко, заметив, что мы тоже не спим, подсел рядом, чтобы скоротать время за беседой.

– Недавно призванные, – кивнул комбат в сторону дневальных. – Батарею формировали заново, а из старого дивизиона только несколько человек выделили, хотя новая батарея усиленная. Вместо четырех минометов дали целых шесть.

– Стодвадцатимиллиметровые? – Уточнил наблюдательный Леонов. – Я видел их на платформе. Они хоть и под брезентом, но эти громадины ни с чем не спутаешь.

Верно, – кивнул лейтенант. – Серьезный калибр, надо сказать. Фактически заменитель гаубиц. У нас, кстати, в каждом полку дивизии формируют батареи крупнокалиберных минометов. Правда, где вы расчеты будете брать, не знаю. Мне-то проще, начальник артиллерии разрешил собрать образованных бойцов из всех подразделений дивизии. Все-таки наводчики и командиры расчетов должны быть людьми грамотными, с определенным образовательным цензом. С ездовыми проще, набрали из нестроевых. Времени бы еще побольше, но мы все же успели немного обучить личный состав стрельбе. Теперь вот скоро проверим в деле, на что они способны.

По мере удаления от Калинина стало чувствоваться приближение фронта. Редкие остановки становились все более частыми, а через каждый километр, или даже меньше, стоял сигналист с фонарем. Вскоре мы вообще застряли на каком-то перегоне часа на три, дожидаясь проходного сигнала. Что там творилось впереди, было не разобрать. Лишь сверкали искры из трубы паровоза, и иногда мелькал синий лучик фонарика путевого обходчика. Вдруг, как будто включили кино, вдали поднялись светящиеся колонны, начавшие шарить по небу, словно пальцы великана. Вот теперь понятно. Там, в нескольких километрах, должно быть находится Бологовский жэдэ узел. Через него идет снабжение сразу нескольких фронтов, и хотя до немецких аэродромов теперь далековато, но фрицы все еще пытаются бомбить узловую станцию. Правда, в этот раз никаких взрывов мы не услышали. То ли отогнали стервятников, то ли они прилетали лишь на разведку. Хотя, что тут разведывать. Сама станция с места не сдвинулась, и эшелоны через нее продолжают идти. Причем, пока мы стояли, поезда шли лишь в направлении фронта, а значит, ситуация там сейчас очень даже напряженная.

Лишь засветло состав потихоньку втянулся на станцию и, пропетляв по многочисленным стрелкам, занял свое место среди десятков поездов. Похоже, в Бологом мы застряли надолго, так что есть время найти своих.

Даже не дожидаясь остановки поезда, я подергал примерзшую дверь и, рывком открыв ее, выскочил на платформу и огляделся. Поездов вокруг просто тьма, причем наспех сформированные эшелоны были составлены на диво разномастными. Теплушки двух- и четырехосные без всякого порядка перемешаны с платформами, а также с грузовыми и пассажирскими вагонами. Тут попадаются и ветераны, не сохранившие не одного целого стекла, зато «украшенные» рваными дырами от осколков, и совсем новые вагончики, еще вчера курсировавшие в глубоком тылу. На платформах вперемешку с укрытой брезентом техникой свалены мешки, ящики, лыжи, огромные тюки и прочее войсковое имущество, среди которого сидели, прячась от холодного ветра, часовые. Кто-то даже умудрился натянуть палатку. Правда, сейчас, пока светло, постовые торчат на виду. Кое-где повара сварили кашу в походных кухнях прямо на платформе и уже раздавали порции своей роте. Счастливчики, получившие горячую пищу, бегом несли котелки в свои вагоны с таким довольным видом, как будто взяли в плен немецкого генерала. Но и оставшиеся голодными бойцы не унывали. Практически из каждого вагона доносились звуки гармони, а то и целого оркестра из баяна, гитары и трофейной губной гармошки. Можно было подумать, что на дворе не 41-й год, а 45-й, уж слишком весело бойцы проводят время, распевая лихие частушки. Песни, смешиваясь с фырканьем лошадей, гудками паровозов, стуком колес, лязгом буферов, невнятными сообщениями громкоговорителей и криками командиров, создавали чудесный колорит прифронтовой станции, где все подчинено одной цели, и все объединено в стремлении скорее разгромить врага.

Искать среди десятков составов нужный нам поезд слишком долго, и мы отправились прямиком к военному коменданту станции. Услышав номер эшелона, он, не задумываясь, ткнул пальцем на карте, добавив, что отправление через два часа пятьдесят пять минут. Не люди, а компьютеры. Отвыкли мы в будущем держать в памяти такую уйму информации.

Обходя составы, а кое-где и подлезая под ними, мы вскоре добрались до нашего эшелона. Штаб батальона, скорее всего, в голове поезда. Именно тут перед дверью стоит часовой, вытянувшийся по струнке. За ним личный состав хозвзвода с санитарами, а еще дальше теплушка с бойцами. Доносящийся из нее знакомый хрипловатый басок лейтенанта Свиридова подсказал, что тут обитает наша рота. Предвкушая радость от встречи с однополчанами, я сдвинул дверь и запрыгнул внутрь, вызвав легкую панику у обитателей вагона.

Ого, повезло командиру роты, ему отдельный вагончик предоставили. Кроме него, здесь постоянно квартировались лишь старшина, связист, санинструктор и замполитрука Михеев. Еще тут, правда, лежит кое-какое имущество, но все равно просторно. Обязанности дневальных и ординарцев исполняли связные от взводов.

Пропустив неуставные приветствия, Свиридов сразу начал с доклада, который, в общем, меня порадовал. В настоящее время в строевом списке роты числится немногим больше шестидесяти бойцов, то есть по тридцать штыков в каждом взводе. Не густо, но бывало и меньше, когда в строю оставалось человек сорок. Командование собиралось со временем снова сформировать третий взвод, когда вернутся раненые из госпиталей и поступит пополнение. Но до тех пор роты решили оставить пусть двухсоставными, но зато с полнокомплектными взводами. Тем более, что средних командиров в батальоне практически не осталось. В нашей роте из офицеров в наличии только лейтенант Свиридов. На должность политрука роты назначен замполитрука Михеев, прошедший все бои без единой царапины. (* Есть должность «политрук», а есть звания «политрук» и «замполитрука». Можно запутаться.) В других подразделениях ситуация с начсоставом еще хуже. Во второй роте командиром поставили нашего Коробова, и старше сержантов у него под началом никого не было. В третей же ротным назначили старшину Сверчкова, но надо сказать, этот старшина стоит любого офицера. Когда во время боев Сверчкову поручили вести солдат в атаку, он первым подполз к вражескому доту и забросал немцев гранатами, после чего захватил пулемет и поливал из него фашистов. О таком командире бойцам можно только мечтать. (* Неудивительно, что в реальной истории он уже через полтора года станет капитаном).

Доложив обстановку, Свиридов уже собрался объявить ротное построение, но я его отговорил, решив осмотреть состояние дел на месте. Благо, что далеко ходить не нужно, все рядом. Две теплушки с бойцами, половина вагона с лошадьми, половина платформы с повозками и ящиками. Вот, пожалуй, и все что относится к нашей роте.

Не откладывая дело в долгий ящик, я тут же направился в теплушку первого взвода. На секунду остановился перед дверью и прислушался. – Смех, песни и радостный гомон, а значит, все в порядке. Отодвинув дверь, я тут же невольно отшатнулся обратно. В лицо сразу ударил такой резкий запах, что глаза защипало. Густой табачный дым, да еще не от обычной махорки, а от самого ядерного самосада, соревновался с едким чадом, просачивающимся из щелей буржуйки. Музыка и песни тут же прекратились, и бойцы настороженно посмотрели на пришельцев, но узнав нас, довольно загудели.

Проморгавшись, я быстро осмотрел вагон и провел блиц-опрос подчиненных. Жаловаться не на что: Чугунная печка раскалена, пол утеплен войлоком, сухпаек в наличии, правда, в несколько урезанном виде – без сахара и почти без консервов. Ватники есть у всех, винтовки каждого отделения аккуратно стоят в козлах, и их количество соответствует числу людей. Взяв один из Маузеров, я поднес карабин к свету и мельком осмотрел – все начищено и смазано. Просто идиллия.

– Замечательно, ребята, – довольно подытожил я. – Похоже, начальство о вас не забывало. Кстати, забыл спросить, кто сейчас батальоном командует?

– Лейтенант Климов.

Не лучший вариант, надо сказать, но другого я и не ожидал. Увы, только в теории у комбата имеются замы и три офицера в штабе. По факту же, из командования батальона в наличии остались только лейтенант Климов, исполняющий обязанности сразу и начштаба, и комбата и его зама, плюс младлей, чью фамилию я еще не удосужился узнать.

– Значит, Климов, говорите? – Тип он, конечно, тот еще. Представления лейтенанта о правах и обязанностях командира весьма своеобразны, а характер далек от совершенства. – Но порядок у вас, надо отдать ему должное, присутствует, и дисциплина железная.

– Да он к нам в вагон ни разу и не заглядывал, – пренебрежительно заметил боец с верней полки. Кто-то из старожилов роты. Мои глаза еще не привыкли к полумраку, но, кажется, это Белов, с которым мы по немецким тылам на Ганомаге разъезжали. – Командир называется, – негодующе добавил солдат, несмотря на кулак, показываемый взводным. Ну да, Белов фашистов не пугался, чего ему начальства бояться.

– Разговорчики, – с напускной суровостью оборвал красноармейца Стрелин, но чувствовалось, что его мнение старший сержант разделят.

Ну что же, когда я убедился, что рота, разбросанная было по разным фронтам, снова собрана вместе, от сердца отлегло. Теперь очередь бумажных формальностей и бюрократической волокиты. Нам же и на довольствие нужно себя поставить, и в полку о себе доложиться. А там уже и Климова поставим перед фактом – мол, вы не ждали нас, а мы приперлися. Свиридов объяснил, где найти поезд со штабом полка и канцелярией, и мы гурьбой отправились искать отдел кадров. В отличие от нашего, полковой эшелон состоял в основном из пассажирских вагонов, так что узнать его в скоплении разномастных составов было несложно.

К штабному поезду часовые пропустили без вопросов, благо что наши физиономии давно примелькались. Правда, в канцелярии, переделанной из вагона-ресторана, почти никого не было, но это понятно. Дивизия первый раз после того, как ее подняли по тревоге, собралась на станции, и командованию нужно было решать множество вопросов. Лишь одинокий сержант сидел за столиком и разбирал кипу бланков. Услышав наш топот, он повернулся и, увидев начальство, вскочил, слегка припав на одну ногу. Молодой невысокий паренек, которому едва можно было дать восемнадцать лет, походил скорее на студента и, тем не менее, уже обладал нашивкой за ранение и медалью «За отвагу». Не помню, из какой он роты, но в памяти отложилось, что на войне этот сержант с первого дня, а в наш полк его перевели в сентябре, во время боев на Западной Двине. Узнав знакомое лицо, Иванов удивленно присвистнул.

– Сержант Кононов? Ты не знаешь, куда подевался делопроизводитель штаба?

– Теперь я завделопроизводством полка, товарищ капитан. Меня назначили после выписки из госпиталя. Уже и представление на среднего командира написали.

– Вот черт, – выплескивая эмоции, Иванов даже стукнул кулаком по стенке вагона. – Самого лучшего сержанта в батальоне забрали. А мне, ммм, все бумаги надо заново выписать.

– Утеряны? – понимающе понял брови Кононов. – Ничего, новые документы мы вам сегодня же оформим. Куда вас, товарищ капитан, направят, на старую должность, или в резервную группу при штабе, пока сказать не могу. Майор сейчас на совещании у комдива, когда вернется, будет решать. А пока, – сержант деликатно кашлянул, – я напишу распоряжение начальнику ОВС (*обозно-вещевого снабжения), чтобы выдал вам комсоставовскую форму.

– А еще, – Иванов смущенно потупил глаза, что было для него совершенно нехарактерно, – надо послать на курсы «Выстрел» подтверждение, что я снова зачислен в штат полка.

– Само собой, – кивнул сержант. О том, куда отправили учиться комбата, и сколько времени должна занимать учеба, он был в курсе, но вопросов не задавал. – Выписку пошлем, не беспокойтесь.

Получив новенькие аттестаты и смотавшись в АХЧ за всем необходимым, мы уже с полным правом завалились в Свиридовский вагон и заняли лучшие места. Гэбэшники вновь привели себя в соответствие своей легенде, и Леонов, спрятав свои награды и командирскую форму, снова превратился в обыкновенного красноармейца. Усевшись по своему обыкновению, у окна, я заспорил с Ивановым, идти ли нам сразу в штаб батальона, или лучше сначала дождаться комполка, который расставит всех по своим местам. Задачу решил сам Климов, вызвавший на срочное совещание всех командиров рот и взводов. Тесниться всему начсоставу батальона в маленькой теплушке было неудобно, поэтому нас собрали прямо у штабного вагона, благо, что ничего сверхсекретного обсуждать не планировали.

Климов, чтобы компенсировать свой, скажем так, средний рост, встал на подножку и, сурово прокашлявшись, начал оттуда свою речь, взирая при этом на подчиненных сверху, как орел на цыплят. Наше с Ивановым появление он, конечно, заметил, но видимо, пока не решил, как на это реагировать.

– Значит так, товарищи командиры. Пока я исполняющий обязанности комбата и заодно начальник эшелона, я буду требовать от вас, чтобы во всех подразделениях соблюдался полный порядок. Во-первых, проследите, чтобы на станции бойцы пользовались ведрами или стационарными отхожими местами, и отходы через отверстие в полу на пути не сбрасывали.

Мы с Ивановым синхронно подняли глаза к небу и вздохнули, гадая, напомнит ли Климов вытирать нос платком.

– Далее, старшинам осмотреть личный состав и составить список обмундирования, подлежащего замене, особенно зимнего – теплое белье, ватные куртки, шапки, валенки и маскхалаты. Что можно, бойцы пусть заштопают. Понимаю, что одежда изношена и порвана, но заменить все пока возможности нет. Так же проверить наличие саперных лопат и индивидуальных медицинских перевязочных пакетов. А, вспомнил. После совещания выделите несколько человек, забрать на складе уголь для печек и сено, из расчета один тюк на лошадь.

– Еще раз получать, или это касается тех, кто не успел? – недоуменно переспросил Свиридов.

– Как, уже получили? А, ну тогда не надо. Теперь плохая новость. Заменять оружие на отечественное нам пока не будут, а добавят трофейное. Правда, обещают, что отремонтированное и пристрелянное. – В голосе Климова явно сквозило неподдельное разочарование. Чувствовалось, что немецкой технике он не доверяет. Конечно, у Маузера по сравнению с трехлинейкой есть не только достоинства, но и явные минусы, а скорострельность машингеверов можно считать и изъяном. Все-таки высокий расход патронов и быстрый перегрев ствола в боевых условиях недостаток существенный. – Но это не значит, – строго предупредил Климов, – что за оружием не надо ухаживать. Тут некоторые полагают, что раз винтовка трофейная, то можно обращаться с ней абы как – в списки не заносить, огневую карточку не заводить, не пристреливать, и вообще не заботиться об оружии. Как я выяснил, не у всех пулеметов даже имеется карточка с учетом настрела.

К кому обращаться, чтобы узнать настрел трофейного оружия, Климов не уточнил, и продолжил разглагольствовать:

– Кроме того, с целью унификации следует привести к единообразию личное оружие командиров. Наганов у нас имеется достаточно, а вот ТТ мало, поэтому их следует сдать и обменять на револьверы. Это касается всех без исключения. Всем понятно? А у вас, Соколов, – соизволил, наконец, комбат обратить на меня внимание, – почему ординарец с пистолетом ходит? Винтовку ему дайте. А этот дылда с автоматом за вашей спиной прячется, не помню его фамилии, это кто? Почему его при погрузке не видел?

– Наш ездовой Леонов. Отвозил меня в командировку по требованию командования.

– Знаю ваши командировки, – презрительно пождал губы временный комбат. Раз у вас в штабе фронта дядя сидит, так можно когда хочешь домой ездить.

Я задохнулся от возмущения, а Климов не унимался и сыпал ценными указаниями:

– Все оружие надлежит разобрать и почистить. Особенно внимательно проверить все механизмы в автоматическом оружии, я немецким изделиям не доверяю. У пулеметов обратить внимание на газовые камеры, поршни и сальники.

Вопрос, знает ли лейтенант устройство трофейных пулеметов, и не путает ли их с Максимами и ДП, Климов проигнорировал, но уточнил:

– У пулеметов хорошенько смазать затворные рамы и, эммм… другие трущиеся детали. Привести в порядок диски и полностью зарядить. Когда бойцы приведут оружие в порядок, пусть без дела не сидят и учат Боевой устав. Чтобы в каждом вагоне имелись плакаты с описанием немецких танков и их уязвимых мест. Вы не на отдыхе, а в боевом походе.

Глухой ропот собравшихся командиров ясно дал понять, что тиранические замашки ИО комбата не встречают одобрения.

– Послушай, лейтенант, – попытался Иванов приструнить своего бывшего зама. – У нас в батальоне народ боевой и службу знает. Вот ты, к примеру, сколько времени в армии служишь?

Климов неожиданно смутился и наклонил голову, рассматривая сапоги.

– Ну, сначала пятимесячные сборы, потом год на курсах. Правда, по всем предметам мне ставили только «хорошо» и «очень хорошо». И с вами на фронте два месяца.

Не впечатляет. Почти все сержанты воюют с июля или даже с июня, и примерно половина из них служили в нашем полку с самого начала. Климов это знал, так что его самоуверенность несколько поблекла. Пытаясь перехватить инициативу, Иванов продолжил натиск, чтобы поставить зарвавшегося лейтенанта на место:

– Ты бы лучше хоть раз прошелся по вагонам да лично проверил, как бойцы одеты и накормлены.

– А ротные и взводные для чего? – Изумился временный комбат. – Мне что, за них всю работу выполнять? Если что нужно, пусть докладывают.

– Но как же…

– И вообще, – разозлился Климов. – Если здесь, на территории подразделения находятся посторонние, да еще дезертиры…

– Ка-какие еще дезертиры? – чуть не онемел от возмущения Иванов, не ожидавший такой подлости от своего подчиненного.

– Вы товарищ комб… капитан у нас в списках официально не значитесь. В штабе полка лежит выписка о вашем зачислении на курсы. И лишь по старой дружбе я не докладываю о вас в соответствующие органы. Но если начнете мутить воду среди личного состава, пеняйте на себя.

– Да я уже все оформил в штабе, – растерянно развел руками Сергей, смущенный тем, что его страхи начали оправдываться. – Осталось только комполка дождаться. Наверно, майор Козлов вернет меня на прежнюю должность

– Может и вернет, – согласился Климов, – или старлея Андреева поставит комбатом. Но начальник эшелона я, и до самой разгрузки мне отвечать за все, что тут твориться! – Сдвинув брови, что должно было выражать суровость и непреклонность, лейтенант вперил в Иванова грозный взгляд и вполголоса посоветовал не мешать совещанию и сесть в вагон. Капитан, явно чувствуя себя не в своей тарелке, отошел к нашей теплушке и, всем своим видом выражая независимость, остановился у двери. Климов проводил его настороженным взглядом и горделиво вздернул голову. – Дисциплина и строгое соблюдение устава, вот что на войне главное! Всем понятно?

Все всё поняли и насупились, придумывая, как бы поддеть зловредного командира, не нарушая при этом субординации. Первым сообразил Михеев. Ехидный замполитрука повернулся ко мне и с самым серьезным выражением лица твердо отчеканил:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к лейтенанту.

– Разрешаю, – машинально кивнул я, и политрук снова развернулся к Климову.

– Так точно, тащ лейтенант, все понятно.

Младшие командиры оживились и наперебой начали заваливать меня, как старшего по званию, просьбой обратиться к лейтенанту. Начальник эшелона прикусил губу, стараясь не сорваться в крик, и бегал глазами, пытаясь выкрутиться их этой ситуации. Но на первый взгляд все соответствовало букве устава, а достаточным опытом, чтобы приструнить подчиненных, молодой командир пока не обладал. Наконец, придумав компромиссное решение, Климов буркнул, что все свободны, и побрел вдоль эшелона, решив таки проинспектировать вверенный ему батальон. Начать он, правда, предпочел с конца, подальше от гурьбы командиров, не торопившихся расходиться.

Часть командиров, у которых не было спешных дел, остались стоять на месте, кроя на чем свет стоит «начальника штаба и эшелона», и заодно, выдвигая версии о маршруте нашего путешествия. Иванов извлек из полевой сумки карту и убежденно начал доказывать Коробову, что Великие Луки пока не самое приоритетное направление, и в первую очередь следует закончить с Демьянском. Свиридов же обсмеял обоих, пояснив, что главное – это ликвидировать Ленинградские котлы.

Между тем, время стоянки заканчивалось, и скоро уже отправление поезда. Эшелоны нашей дивизии один за другим начали выходить со станции. Вот уже и к соседнему составу медленно подъехало белое облако пара, скрывающее невидимый локомотив. Лишь густая струя темного дыма, уходившего вверх, и короткие свистки говорили о том, что внутри облака прячется паровоз. Вдруг из этого таинственного тумана выскочил Климов и, торопливо скользя на заледеневшем снегу, спотыкаясь, подбежал к Иванову.

– Товарищ комбат, товарищ комбат, – запыхавшись и глотая ртом воздух, затараторил лейтенант, теребя Иванова за рукав. – Там, там – смотрите…

Я демонстративно отвернулся от начштаба, благо, что он не ко мне обращался, а Иванов, нехотя повернув голову, начал всматриваться в указанном направлении. Вдруг он сдавленно ахнул и выронил карту, которую Авдеев подхватил у самой земли.

– Этого еще не хватало, – потрясенно пробормотал Сергей, изумленно прикрыв рот ладонью. – Приехали.

* * *

Середина декабря1941 г.

Норвегия. Вогсьфьорд.

Хотя история уже покатилась в сторону от предначертанного ей пути, многое в мире все еще шло по-прежнему. Одним из событий, почти не претерпевшиv изменений, была операция «Стрельба из лука».

Не имея особых сил, а главное, желания для полномасштабных операций, британское командование сосредоточилось на тактике булавочных уколов – молниеносных диверсионных акциях в Норвегии. Смысл был в том, чтобы малыми силами нанести существенный урон, и что гораздо важнее, отвлечь силы противника с фронта.

Подстегиваемый советскими успехами в восточной Европе, Черчилль приказал ускорить проведение рейдов, начав операцию «Энклет» на неделю раньше. Впрочем, спешка нисколько не отразилась на успешности действий британцев, и высадка на Лофотены прошла удачно.

Раньше, чем в нашей истории, началась и «Стрельба из лука», целью которой был остров Вогсёй. Он находится в самой западной части Норвегии, там, где огромный Нурфьорд при впадении в море разделяется островом Бремангер на два маленьких рукава – Вогсфьорд и Фофьорд. К северу от Вогсфьорда и располагался Вогсёй, с востока отделенный от материка узким проливом. Вот в этот пролив и должны вскоре войти десантные суда, но лишь после того, как корабли сопровождения – крейсер и четыре эсминца, подавят немецкую батарею.

Справа высятся кручи, слева виднеется двуглавая гора, заслоняющая звезды, у подножия которой притаился невидимый из-за мыса поселок Молёй, занявший единственное в округе более-менее ровное место, пригодное для проживания. Берега постепенно сходятся, оставляя лишь узкий пролив, посередине которого горбится Остров, готовый огрызнуться артиллерийским огнем. Строго говоря, у острова есть название, и даже не одно, так что даже что неясно, как его правильно называть.

Как его именовали в дописьменную эпоху, сведений не сохранилось, хотя достоверно известно, что норвежцы на этом острове жили давно, имея веские причины предпочесть малюсенький остров другим, более удобным местам. Дело в том, что во времена раннего средневековья население Норвегии постоянно пребывало в страхе. Хотя местные викинги не раз совершали набеги на Шетландские и Гебридские острова, а также на Шотландию, (* во Франции и Англии хозяйничали даны) но с не меньшим удовольствием разбойничьи шайки грабили и самих норвежцев. А небольшой островок был удобным для обороны местом, к которому невозможно подойти пешком и нельзя подплыть незаметно на ладье.

После объединения Норвегии под властью одного короля в стране стало поспокойнее. Независимые ярлы были изгнаны и постоянные набеги прекратились. Но зато периодически вспыхивали ссоры между королями и подданными, и часто шла борьба за власть между разными претендентами на трон. Один из таких соискателей короны и вошел в историю острова, дав ему свое имя.

Началось все с того что, потерпев поражение в междоусобной войне, норвежский король Олаф Святой бежал в Новгород к тамошнему князю Ярославу. Собравшись с силами, бывший король снова ринулся в Норвегию возвращать трон, но его сына Мангуса Ярослав предложил оставить у себя, что было весьма предусмотрительно, ибо Олаф вскоре погиб в битве.

Один из величайших и образованнейших правителей своего времени, Ярослав Мудрый не только усыновил Магнуса, приходившегося родным племянником его жене, но и дал ему наилучшее образование и воспитание, о каком тогда только могли мечтать принцы. Вскоре, при поддержке Ярослава, Магнус стал королем Норвегии и Дании. Получить корону мало, нужно уметь ее отстоять, но юный король сумел прочно утвердить свое положение, регулярно нанося противникам поражения и на суше и на море. Он также умудрился заслужить прозвище Добрый. Правда, не сразу, а лишь после того, как расправился со всеми своими врагами, и мстить уже было некому.

Среди боев и походов Магнус не забывал и налаживать отношение с населением. Враждовать с собственными подданными новый король не собирался, ограничиваясь уничтожением оппозиционной аристократии. В 1035 году он, если верить легенде, посетил Нурфьорд, жители которого, простые бонды, гордились своей независимостью и не так давно, крепко поссорились с Олафом Святым. Созвав тинг Нурфьорда, Магнус пообещал его жителям справедливые законы и неограниченную свободу, что очень импонировало здешним фермерам и рыбакам. Выполнил ли монарх свое обещание, предания умалчивают. Но, по крайней мере, нуфьордцы назвали в честь своего короля островок, расположенный между Вогсёем и материком, и именуемый с тех пор Малстефна. Со временем название трансформировалось в Мольдёй.

Позже, в новое время, благодаря успешной торговле поселение Мольдёй разрослось, места на маленьком клочке земли ему уже не хватало, и поселок переместился на Вогсёй, поглотив деревушку Скрам и сохранив старое название. Островок же, чтобы не путаться называли то Молден, то Маленький Молёй, то просто Остров. Жилых домов на нем практически не осталось, лишь причалы и склады.

В девятнадцатом веке новый толчок развитию городка дали рыбные промыслы. Вокруг Вогсёя в изобилии водились треска, сельдь и палтус, которую вылавливали и отправляли на экспорт. Естественно, после оккупации Норвегии фашисты не могли не обратить внимания на Молёй, ведь рыбий жир – ценнейшее военное сырье, из которого изготовляют взрывчатку. В свою очередь, и британское командование, выбирая цели для москитных укусов своих коммандос, остановило выбор на Вогсёй, рассчитывая меньшими силами нанести как можно больший вред Германии.

Операцию в британском штабе тщательно продумали. Пятистам десантников, в число которых входили и норвежцы, противостоит лишь полторы сотни немцев. Поэтому, с учетом внезапности нападения и удаленности крупных германских гарнизонов, шансы на успех очень велики. Правда, как уже говорилось, есть маленькая закавыка – на островке, запирающим вход в пролив, установлена четырехорудийная батарея. Немцы еще в прошлом году забетонировали площадки кругового обстрела, разместили поворотные станки на рельсах, и привезли французские шестидюймовые гаубицы. Немецкие артиллеристы определили и частично пристреляны ориентиры по всем секторам, и были готовы встретить нападающих шквалом огня. Однако им не под силу было тягаться с двенадцатью орудиями главного калибра крейсера, тем более, что норвежцы загодя передали британцам схему немецких огневых точек.

В 8:48 легкий крейсер Кения дал залп осветительными снарядами, а затем вместе с эсминцами накрыл островок огнем. Уточнив пристрелку, британские корабли десять минут засыпали батарею смертоносным дождем но, тем не менее, одна пушка все еще продолжала огрызаться. Немецкому расчету даже удалось попасть в крейсер, что впрочем, нисколько не сказалось на эффективности его стрельбы. Огонь, британцы, правда прекратили, но лишь по той причине, что десантники уже приблизились к берегу и шансов у выживших артиллеристов не оставалось. Через считанные минуты коммандос вырежут или, смотря по обстоятельствам, возьмут в плен защитников острова. Немцы, видя превосходство нападающих, предпочли второе, однако среди них нашелся смельчак, не устоявший перед искушением выстрелить в командира норвежцев капитана Линге. В новой истории ему опять не повезло погибнуть в той же самой операции. Но, по крайней мере, в честь Линге благодарные соотечественники станут называть улицы и будут устанавливать героическому капитану памятники по всей Норвегии. Других героев у норвежцев маловато. При захвате страны фашистами норвежская армия потеряла меньше двух тысяч погибшими при шестидесяти тысяч пленных, так что героев столь высоко звания, как капитан, в Норвегии почти нет.

Еще до окончания артиллерийской дуэли мимо островка на север устремились эсминцы Орибис и Онслоу, сопровождавшие десантные корабли с пятой группой, спешившей перерезать дорогу, ведущую от Молёя на север. Еще одна группа, первая, к этому времени уже ворвалась в деревушку Хольвик на южной оконечности Вогсёя. Захват населенного пункта прошел без единого выстрела, так как все восемь солдат гарнизона деревушки в это время завтракали в городе. На острове коммандос завершили зачистку и начали минировать склады боеприпасов и нефтяные резервуары. Но основная игра начиналась только теперь. Под прикрытием дымовой завесы к Вагсёю устремились десантные суда, и первым с десантной баржи на крупную неровную гальку спрыгнул высокий худощавый офицер. Кроме табельного оружия он был вооружен еще луком со стрелами и палашом, и в бой капитан шел, играя на своей волынке «Марш камеронцев».

Норвежское море,

подводная лодка U-584

Пока события развивались своим чередом, но судьба уже внесла свои незначительные коррективы в ход операции. Одним из них была подводная лодка U-584, осторожно идущая мимо норвежских берегов на север.

Проснувшись, капитан-лейтенант Иоахим Деке (* Joachim Deecke) на миг испугался, что опять лежит в госпитале на больничной койке но, прислушавшись, облегченно вздохнул. Сдержанный гул дизелей, работавших на средних оборотах, и легкое покачивание кровати недвусмысленно доказывали, что он находится на корабле. О том, что это не просто судно, а подводная лодка, уже сутки находящаяся в море, указывал тяжелый дух немытых тел вперемешку с резким запахом лука и ароматом копченой колбасы. Что поделаешь, «семерка» самая маленькая из всех подлодок океанского класса, и условия обитания на ней наименее комфортабельные. Вернее, совершенно не комфортабельные. Так что скученность и отсутствие душа очень скоро дают о себе знать, и их можно почувствовать в буквальном смысле слова. Даже обильное использование моряками французских духов почти не помогает. К счастью, через несколько дней обоняние притупляется, и сопутствующие боевому походу запахи уже почти не чувствуются, но поначалу не заметить их невозможно.

Снова прикрыв глаза, капитан прислушался, хотя и так ясно, что все в порядке, иначе его бы сразу разбудили. Все как обычно – низкое, глухое гудение двигателей, усиливающееся, когда открывалась дверь в дизельный отсек, топот ног, отдаленные переговоры, запах выхлопных газов, шум насосов, капанье воды где-то в трюме. Даже находясь в полусне, Деке тем не менее определил на слух, что это не маленькая U-9, которой он прежде командовал, а новенькая «семерка», предназначенная для дальних рейдов. Это значит, что его наконец-то ждет настоящее дело. Давно бы так, а то Иоахим уже извелся от ожиданий, боясь, что на его долю не достанется славы подводника-аса. Скорей бы добраться до вражеских вод и начать топить суда.

Белую капитанскую фуражку Деке впервые примерил еще год назад, а ни одного даже самого маленького суденышка, потопленного лодкой под его командованием, за ним пока не числилось. Он, конечно, не первый год в море, и пару боевых наград заслужил по праву. Но когда в торпедную атаку выходит твоя лодка, это совершенно другое дело. Хорошо бы пустить ко дну свою первую жертву еще до дня рождения, вот был бы подарочек к юбилею! Что может быть приятнее для офицера-подводника, чем вымпел на перископе, а то и два, когда лодка будет возвращаться на базу. Возраст у него уже солидный, давно пора бы уже совершить что-нибудь значительное. Но так неудачно сложилось, что первая субмарина, доверенная ему под командование, была слишком маленькой, чтобы крейсировать в океане. Правда, после начала войны с Советами командование стало раздумывать, не переправить ли U-9 на Черное море. Но решили, что война на востоке и так скоро закончится. К счастью, на стапелях активно строились новые корабли и Деке доверили настоящую боевую лодку U-584. После короткой трехмесячной подготовки новый экипаж уже был готов к службе, и 27 ноября субмарина вышла из Киля, отправившись к новому месту назначения – Киркенасу. Через несколько дней еще две подлодки, U-134 и U-454 послали на север. Там, за полярным кругом, рядом с советской границей, в Нейден-фьорде начали создавать флотилию для перехвата британских конвоев.

Назначение на север это хорошо. Хуже, если посылают ближе к экватору, там продукты от жары портятся очень быстро. Конечно, в Арктике тоже не сахар. Мало приятного, когда центральный пост постоянно окатывает сверху волной арктического холода, но ведь от мороза можно укутаться потеплее, а как укрыться от жары? Правда, Иоахиму немного не повезло, и он все же простыл, из-за чего подлодке пришлось на две неделе застрять в Бергене. Но болезнь уже позади и Деке снова готов выполнять свой долг.

Спать уже не хотелось. Хотя в походе капитану подлодки вряд ли удастся прикорнуть больше, чем на пять часов в сутки, но пока усталость еще не успела накопится, и хочется заняться делом. Тем более, что U-бот идет не в открытом море, а вблизи берега, изобилующего островками и рифами. Тут капитану постоянно нужно отслеживать свой курс и быть начеку на случай встречи с противником… или со своими кораблями. Даже в своих водах немецкие суда ночью ходят без ходовых огней, и при встрече с ними нужно быть осторожнее. Так, неделю назад идущая этим же маршрутом U-134 наткнулась у Тана-фьорда на немецкий конвой и без тени сомнения атаковала его, потопив один пароход. Конечно, в темноте трудно разобрать принадлежность судов, но даже фенрих сообразил бы, что англичане не стали бы жаться к чужому берегу. Однако командиру той лодки Рудольфу Шенделю такая очевидная мысль в голову не пришла. Ну что же, бывает. Война есть война. За этот потопленный пароход Шенделя хоть и не наградят, но и не накажут. А вот Деке уже по секрету сообщили, что в Киркенасе его уже ждет голубой конверт с нагрудным знаком подводника. Хотя его вручают только за два боевых похода или, как минимум, за один, но успешный, а этот переход патрулированием вообще-то не считается, но ведь целый год службы на учебной подлодке тоже кое-чего стоит. А вот Шенделю «знак подводника» теперь точно не дадут, разве что он совершит нечто особенное.

Наконец, стряхнув с себя остатки сна, Деке бодро вскочил с диванчика, больно ударившись коленом об откидной столик. Вчера перед сном изучал карты с предстоящим районом боевых действий, и спросонья забыл о том, что столик не сложен.

Отодвинув шторку, Иоахим обвел взглядом отсек. Собственно говоря, рассматривать тут особо нечего: Узкий проход, заставленный ящиками с продуктами. Напротив капитанской ниши, гордо именуемой каютой, крохотная радиорубка. Левее нее такая же маленькая рубка гидроакустика. Справа открытый люк, ведущий в центральный пост. К слову сказать, планировка хорошо продумана – сидя в своем закутке, составляя донесения, или заполняя журнал боевых действий, капитан находится в курсе всех событий.

Торопливо умывшись, благо, что в начале похода пресной воды хватало даже на мытье рук, капитан начал рабочий день с изучения поступивших сообщений.

Хут Фесслер, корабельный радист, спокойно дремал на своем посту, не снимая наушников и подперев подбородок руками. Не хочет уходить с вахты даже ненадолго, хотя его прекрасно может подменить акустик. Впрочем, уж лучше сидеть в своей крошечной рубке, чем пытаться уснуть в торпедном отсеке. Радист – единственный унтер-офицер на лодке, которому приходится спать среди рядового состава, а это то еще удовольствие: Грязные, залитые супом постели, в которые моряки ложатся прямо в сапогах и верхней одежде, постоянный гам, спертый воздухе, пропитанный запахами пота и мазута. Да уж, действительно лучше спать за столом, даже постоянно просыпаясь, чтобы записать какое-то ненужное донесение.

Протянув руку к радиожурналу, Иоахим вдруг передумал, решив, что распишется в нем позже, и слегка толкнул Фесслера:

– Что там на Лофотенах?

Чуть приоткрыв глаза, радист бодро, как будто и не спал, отрапортовал:

– Томми по-прежнему разбойничают и, похоже, убираться с наших островов не торопятся.

Да, в северных морях становится жарковато. Сначала западные союзнички русских начали посылать им конвои один за другим, а теперь уже и у берегов Норвегии неспокойно. Буквально вчера англичане повторно устроили налет на Лофотенские острова, хотя полгода до этого сидели тише воды. Из-за этого субмарина задержалась с выходом из порта на целый день, пока уточняли обстановку. К счастью, первые страхи оказались беспочвенными – налет на острова, это всего лишь рейд, а не полномасштабное вторжение, и под вечер U-584 отпустили в поход.

Пока лодка подойдет к островам, овсянники уже удерут. Но этот рейд явно не последний. Вопрос только в том, когда и где островитяне нанесут следующий удар. А куда бы он совершил налет, будь на месте британского адмирала? Пожалуй, поближе к Шотландии, но в то же время подальше от Бергена и Тронхейма. То есть… То есть где-нибудь в районе Северного фьорда. А мы сейчас должны находиться чуть южнее него, где-то у Фёрде-фьорда. Так-так, становится интересно. С этой мыслью капитан, пригнувшись, пролез в центральный пост. Тот, кто представляет себе командный пункт корабля, как просторное помещение, в котором вахтенные флегматично наблюдают за приборами, никогда не был в подводной лодке. Неподготовленный человек, случайно оказавшийся здесь, решил бы, что ему снится бредовый сон. Помещение центрального поста кажется, создано исключительно для размещения как можно большего числа вентилей и маховиков. Их тут собрана просто огромная коллекция. Разного цвета и размера, расположенные в беспорядке на стенах, свисающие с потолка, прячущиеся по углам, кучкующиеся в небольшие группки или собранные в стройные ряды. Однако, обилие маховиков не подлодке это дизайнерский изыск, а вполне объяснимая необходимость, учитывая, сколько на субмарине различных цистерн – балластовых, дифферентных, уравнительных. Все эти емкости оснащены клапанами и кингстонами, чтобы впускать и выпускать воду и воздух. Некоторые еще и соединены друг с другом, чтобы перекачкой воды уравновешивать лодку, или могут использоваться в качестве запасного топливного бака. Вот чтобы управлять всем этим хозяйством, на центральном посту и разместили такое обилие вентилей. К ним, естественно, еще прилагались многочисленные трубы и манометры, между которыми пролегают разноцветные скрутки проводов. Как будто этого мало, тут же громоздились ящики с консервами и фруктами, лежали мешки с овощами, коробки с яичным порошком, висели связки сосисок и покачивались гамаки с буханками хлеба. Но для подводников это, в общем, обычная картина. Лодка типа VIIC проектировалась, исходя из рационального размещения механизмов. Спальные места для экипажа при этом выделялись по остаточному принципу и даже унтер-офицеры постоянных кроватей не имели. Кладовка же для продуктов и вовсе не предусматривалась. И пусть до Киркенаса лодке идти всего дней пять, максимум неделю, но мало ли что может случиться в море и какие задачи ей могут поставить. Поэтому U-584 готовили к выходу в автономное плаванье как положено, с максимальной загрузкой.

За центральным постом через круглый люк виднелся жилой четвертый отсек. Самое беспокойное место для сна, в насмешку прозванное моряками «Потсдамерплац». Этот отсек был самым настоящим проходным двором. С одной стороны от него располагались центральный пост и спальный торпедный отсек, а с другой стороны дизели, электромоторы и камбуз. Каждый раз при смене вахты в проходах возникала маленькая давка, а когда наступало время приема пищи, стюарды начинали таскать свои кастрюли, тарелки и чайники. Опять-таки, кормовой гальюн в первые дни похода забит продуктами, так что дизелистам и мотористам приходится постоянно бегать к носовому.

Но пока на лодке все тихо, и даже в центральном отсеке народу не очень много. Когда лодка идет в надводном положении, рулевые горизонтальных рулей внизу не нужны, и несут верхнюю вахту в качестве наблюдателей. Там же на мостике находится вахтенный офицер. Внизу остался боцман с одним матросом, инженер лодки, а также первый помощник, который вообще-то сейчас должен отдыхать. Штурман тоже успел проснуться и стоял за своим столиком, проверяя курс, проложенный ночью на карте вахтенным офицером, и прикидывая дальнейший маршрут. Сняв с карты целлулоидную пленку, он задумчиво что-то отмерял циркулем и сверялся с записями. Занятый ответственным делом, штурман поприветствовал командира не поднимая головы, и ткнул карандашом в большой остров, мимо которого они сейчас проходили:

– Фройсьён.

Деке наклонился над картой и замер с задумчивым видом. Его молчание и нахмуренный лоб красноречиво говорили о возможных проблемах, и тревога быстро передалась офицерам. Старший инженер, рассеянно почесав щетинистый подбородок, бросил взгляд на приборы и поспешил на корму. Вскоре после его ухода замолчал правый дизель, через пару минут снова ожил, а потом тоже повторилось и с левым двигателем. Судя по всему, инженер решил еще раз очистить от нагара заслонки выхлопной системы. Хотя эту процедуру уже проделывали пару часов назад, но лишняя профилактика не помешает. Если лодке придется срочно погружаться, через неплотно прикрытые заслонки в выхлопную трубу хлынет вода, так что лучше поберечься.

Старший помощник тоже ощутил потребность в действиях:

– Кэп, думаю, пора осмотреть торпеды. Сразу же после смены вахты начнем.

– Подожди, Хельмут, – остановил ненужную инициативу Деке. – Не сегодня.

Торпеды проверялись позавчера, перед выходом в море, так что очередной осмотр действительно может немного подождать. Ведь если им придется столкнуться с противником во время профилактики торпед, то это значит, что враг застанет их фактически безоружными. А с торпедами наверняка все в порядке. Все-таки перед походом рули, моторы и подшипники торпед тщательно осмотрели, все емкости для масла и сжатого воздуха наполнили, а приборы проверили.

Еще немножко подумав и придя к какому-то выводу, Деке все так же молча, не делясь ни с кем своими соображениями, накинул прорезиненный плащ и, завязав тесемки зюйдвестки, выбрался в башенную рубку. Дозорные на мостике, совсем еще молодые парни, у которых бородка только начинала пробиваться, громко галдели, радуясь первому в жизни большому приключению. Но при этом они не забывали внимательно осматривать окрестности, и вахтенный офицер не обращал внимания на веселый гвалт. Пусть радуются, погоревать еще успеют.

Капитан на секунду остановился, прислушавшись к разговору молодежи, благо, в спокойную погоду и в своих водах, верхний рубочный люк не задраивался. Как ни странно, но юнцы говорили не о девушках, вернее, не только о них, а о предстоящем Рождестве. Хотя на лодке имелась складная искусственная елка, но всем хотелось бы встретить праздник на берегу, с большой настоящей елью, и желательно в компании с милыми норвежками. Ведь местные девушки, в сущности, те же немки, только говорят нас странном диалекте. Мальчишки уже начали подробно расписывать, как именно встретят рождественский вечер, но с появлением капитана разом замолкли.

Следующий час капитан провел на мостике, вглядываясь на север, откуда ожидал неприятностей. Завтрак он проигнорировал, полагая, что если Томми решат высадиться где-нибудь в этих краях, то сделают это перед рассветом. Почти все время наверху торчал и штурман, проверяя ориентиры. Лишь несколько раз он бесшумно исчезал в недрах лодки и, сверив что-то на карте, снова поднимался наверх.

Минуты и часы шли, небо на востоке заметно посерело, сменилась верхняя вахта, но ничего подозрительного вокруг не происходило. Заступившие на дежурство наблюдатели, еще не успевшие устать, зорко осматривали свои сектора, но ничего интересного не замечали. Тем не менее, капитан упрямо продолжал сжимать тяжелый бинокль, не отрывая от него глаз. Мелькнувшую за горами слабую вспышку Деке, тем не менее, пропустил, но через секунду из-за дальних вершин разлилось сияние, как будто там над горами вставало солнце. Правда, не красное, как обычно на заре, а белое.

Иоахим пождал губы, поняв, что его опасения, к сожалению, сбываются. Если в западной Норвегии стреляют крупным калибром, то означать это может только одно – морской десант противника. Еще не успел докатиться невнятный, многократно отраженный от скал грохот, как Деке уже машинально, не задумываясь, начал отдавать команды:

– Очистить мостик. Занесите в журнал. На сорока градусах замечены отблески огня.

Отщелкнув карабины страховочных поясов, наблюдатели четкими, отработанными на учениях движениями быстро разрядили зенитные пулеметы, расторопно спустили машингеверы в боевую рубку, закрыли люк, и снова подняли бинокли, обозревая горизонт. И снова на северо-востоке появились яркие всполохи, сопровождаемые отдаленной канонадой. Теперь никаких сомнений нет. Это не случайная пальба по теням, померещившимся дозорным, а настоящий бой. Еще несколько минут капитан ждал, пока лодка приблизиться к мысу, за которым уже должно виднеться устье Вогсьфьорда, и только тогда опустил бинокль. Вход в фиорд глубоководный, и заходить в него лучше в подводном положении.

– Все вниз.

Вся верхняя вахта горохом посыпались вниз, торопясь занять свои места по боевому расписанию. Последним торопливо спустился капитан. Еще не успев задраить рубочный люк, Иоахим дал команду приготовиться к погружению. В ту же секунду вахтенный офицер и корабельный инженер начали отдавать распоряжения и принимать доклады, подготавливая лодку к погружению.

– Обе машины стоп!

Услышав по внутренней связи приказ, дизелисты проворно бросились закручивать вентили на потолке, перекрывая шахту подачи воздуха и закрывая выхлопные клапаны. Заглушив моторы, они отсоединили дизели от винтов и замерли. Теперь до самого всплытия за движение лодки будет отвечать машинная команда электромоторов, а мотористы, за исключением одного дежурного, смогут отдохнуть.

Также слажено работали и другие матросы. Через считанные секунды контроль-ные приборы показывали, что все люки и заслонки закрыты, а клапаны в норме. Получив ответы из всех отсеков о полной готовности, Деке немедля скомандовал погружение.

– Есть погружение, – откликнулся инженер-механик. – Все на нос!

После этой команды на субмарине началось столпотворение. Все подводники, свободные от вахты и обслуживания торпед, гурьбой ринулись в носовой отсек, чтобы своим весом еще сильнее наклонить лодку вперед. По центральному отсеку будто промчалось стадо буйволов, заставив офицеров прижаться к переборкам. И без того узкие коридоры в первые дни похода были завалены продуктами, что серьезно усложняли задачу, и количество споткнувшихся моряков значительно увеличилось против обычного. Но, несмотря на трудности, слаженный экипаж действовал четко и быстро, и ровно через тридцать секунд U-584 полностью скрылась под водой.

С погружением субмарины работы на центральном посту не убавилось. Наоборот, начиналось самое трудное. Вести лодку на заданной глубине и выравнивать её по заданному дифференту, это целое искусство. Поэтому постоянные доклады, корректировка рулей глубины и бешеное откручивание-закручивание вентилей не прекращалось ни на секунду. Посреди всеобщей суматохи только Деке стоял спокойно, с непритворно равнодушным видом. На учебной лодке ему сотни раз приходилось отрабатывать погружение и всплытие, так что этот процесс был доведен до автоматизма. Погружение он мог бы контролировать, даже не глядя на глубиномеры, креномер и указатели дифферента, а только прислушиваясь к реву воздуха, выходящему из цистерн, и доверяя своему вестибулярному аппарату. Вот стих шум волн, бьющихся о рубку, значит, лодка погрузилась полностью. Затем лязгнули тяги, ведущие к клапанам, и воздух перестал выходить из балластных цистерн.

Бросив взгляд на трубку прибора Папенберга, Деке убедился, что лодка находится на перископной глубине. Дальше осталось только выдерживать заданные направление и скорость движения. Поднимать лишний раз перископ, чтобы осмотреться, не стоило.

Следующие полчаса, пройденные в подводном положении в стеснённых условиях, стоили немецким подводникам, наверно, десяти лет жизни. Впрочем, последнее неважно, ибо даже в нашей истории мало кому из них удалось дожить до конца войны. Однако, в любом случае, маневрировать в проливах между островками и скалами, да еще под водой, весьма непросто. Тут повсюду подстерегают навигационные опасности – подводные скалы, рифы, мели. С концевых отсеков постоянно докладывали о глубине, а у запасных приводов управления гидроплана дежурили матросы, готовясь перехватить управление, если откажет электрика.

Лихорадка первых минут боевой тревоги прошла, и экипаж на посту подавленно молчал. Почти для всех это была первая боевая атака, а тут еще неизвестно, где враг, и какой. Поэтому возглас штурмана – Заходим в Вогсьфьорд, – вызвал дружный вздох облегчения. Хотя самое трудное теперь только начиналось но, по крайней мере, можно будет узнать, кто им противостоит.

До сих пор прослушивать горизонт было бесполезно. Многократно отраженные от островков шумы сливались в один сплошной гул, в котором ничего нельзя было разобрать. Но в фьорде, в непосредственной близости от предполагаемого противника, его можно легко обнаружить.

Электромоторы сбавили обороты, и все, находящиеся в центральном посту, повернули голову в сторону акустика, чью рубку можно было видеть через распахнутый люк. Тот пока молчал и медленно, по миллиметру поворачивал ручку гидрофона. Наконец, он крикнул:

– Повышенный уровень шума. Есть контакт!

Деке поспешно подошел к рубке акустика, не дыша от волнения, но даже капитан не торопили подчиненного, ожидая пока тот классифицирует контакт. По застывшим, остекленевшим глазам акустика ничего нельзя было понять, и оставалось только ждать.

– Множественные шумы.

– Пеленг шумов? – откликнулся Деке.

– Пять румбов справа по борту.

Еще несколько томительных секунд на уточнение информации, и новый доклад:

– Работа турбин на холостом. Вероятно крейсер! Предположительно, типа «Колония». Еще эсминцы и транспортники.

– Уходить или атаковать? – откровенно читалось на лицах офицеров, но перед командиром лодки такой вопрос не стоял. Подловить жирную дичь, пока она связана боем, и как можно скорее, вот как нужно действовать в подобной ситуации.

– Поднять перископ.

Первый помощник щелкнул тумблером и яркий свет в центральном посту сменился тусклым красным, не слепящим глаза и помогающим адаптировать зрение к темноте.

Забравшись в рубку, Деке плюхнулся на маленькое сиденье, похожее на велосипедное, и осушив командирский перископ сухим воздухом, припал к окуляру, высматривая англичан. Перископ подняли из воды едва лишь на метр, и волны периодически заливали объектив, но кое-что разглядеть было можно. Уже начало светать, и огромный силуэт крейсера виднелся отчетливо. Рядом с ним маячил эсминец, а правее виднелся транспорт, набитый людьми. Одна десантная баржа пристала к острову в пределах видимости, а остальные, вероятно, причалили за мысом, ближе к поселку.

Деке довольно ухмыльнулся и пробормотал про себя, любуясь на крейсер, который должен открыть список его побед:

– Вот они, Томми. Прямо как на ладони, да еще так удобно встали.

Капитан даже не стал отображать надводную обстановку на грифельной доске. Цель находится без движения, противник противодействия не оказывает, так что промахнуться невозможно.

Опустив перископ, Деке приказал увеличить скорость, и субмарина осторожно начала приближаться к вражескому отряду, стараясь держаться ближе к фарватеру. Время от времени лодка стопорила ход, чтобы англичане не заметили бурун, и Деке буквально на несколько секунд поднимал перископ, чтобы быстренько осмотреться. Он торопливо крутил педали, вращая перископ, и снова опускал его. К счастью, маневрировать практически не приходилось, и вскоре U-584 вышли на позицию для атаки.

– Приготовить торпеды к пуску!

Пока капитан сидел в боевой рубке, внизу в центральном посту первый помощник передавал его распоряжения торпедистам:

– Затопить установки с первой по четвертую. Открыть торпедные люки. Подключить аппараты.

Торпедисты еще загодя очистили место у люков, сдвинув ящики с провизией и посуду в сторонку, и теперь расторопно выполняли все приказы. Получив доклад из носового отсека и проверив сигнальные лампочки текущего состояния торпедных аппаратов, первый помощник задрал голову к люку и отчитался:

– Аппараты к пуску готовы.

Капитан спокойно, как будто ему не впервой водить лодку в атаку, диктовал вводные для стрельбы: скорость, угол, дальность, глубину. Второй вахтенный офицер тут же заносил все данные в счетно-решающий прибор «форхальтерехнер». Курс самой подлодки и ее скорость поступали в прибор автоматически, как и направление. Через несколько секунд счетная машинка автоматически рассчитала данные и ввела их в торпеды, установив нужное положение рулей и гироскопа. Даже если лодка изменит курс, автомат тут же введет изменения в рулевой механизм торпед, и они все равно пойдут прямо к цели. Все, что нужно, это лишь удерживать вражеские корабли в перекрестии прицела.

Уже можно стрелять, но все же лучше подобраться поближе. Еще ближе, еще немножко, вот еще чуть-чуть… В эти секунды не только сам Деке, но и половина его экипажа буквально не дышали. А вдруг Томми заметят? Тогда подводникам конец. Если не накроют снарядами, то забросают глубинными бомбами, и тогда все. Даже если кто и выплывет, то в ледяной воде зимнего Норвежского моря умрет за считанные минуты. Скорей бы команда «Пуск». В носовом отсеке сгрудившиеся подводники не отрывали глаз от торпедной команды, замершей у резервной стойки управления стрельбой и у рычагов аварийного пуска. Если в центральном отсеке вдруг случится неполадка, торпедисты сами произведут пуск.

На дистанции тысячи метров (* немецкие моряки измеряли расстояние не в кабельтовых, а метрах) Деке, наконец, последний раз сверив параметры, приказал пускать торпеды, и U-584 произвела полный зал. Веером, с углом растворения 3 градуса, чтобы наверняка поразить цель, лодка выпустила четыре торпеды, увернуться от которых крейсер уже никак не мог.

– Торпеды выпущены! – торжественно завопил старший помощник.

– Слышу все торпеды, – подтвердил гидроакустик.

– Овсянникам каюк, – вставил реплику кто-то из рулевых, но на него тут же шикнули. Сначала надо дождаться результатов атаки, а уж потом радоваться.

* * *

Вслед за капитаном, вооруженным средневековым оружием и играющим на волынке, на берег устремились его коммандос. Британские солдаты отважно спрыгивали в ледяную воду, держа в руках оружие и штурмовые лестницы. Темная вода у самого берега белела, ударяясь о камни, вздымалась и превращалась в пыль, мгновенное пропитывая одежду. Но отважных десантников столь ничтожное препятствие остановить не могло, и они спешили за своим командиром.

Если в обычной пехоте старшие офицеры сидят далеко за передовой и лишь по мере передвижения линии фронта переносят свои наблюдательные пункты вслед за наступающей пехотой, то у коммандос все иначе. Заместитель командующего операцией капитан Джек Черчилль сам возглавил основную группу, которой предстояло штурмовать городок, и лично повел её в атаку. Помимо безумной храбрости капитан также отличался неистовой любовью к холодному оружию. Он не раз заявлял, что офицер, идущий в бой без меча, вооружен недостаточно. Кроме того, Черчилль прославиться тем, что стал первым англичанином в этой войне, застрелившим противника из лука. Командование настолько впечатлилось этим фактом, что даже назвало эту операцию «Стрельбой из лука», хотя лучник во всем отряде имелся только один.

В предрассветном сумраке трудно было что-то рассмотреть, но основной ориентир – остроконечный конус с крутым склоном, вздымавшийся на несколько сот футов, хорошо виднелся на фоне неба. Прямо под ним и левее раскинулся городок Молёй. Это союзный город, хотя и временно захваченный противником, и его жители поддерживали англичан против захватчиков. Они загодя выяснили систему огня, подсчитали численность гарнизона, и проверили, что минные поля на острове не устанавливались. Воевать на своей земле всегда легче, к тому же автоматического оружия у бойцов достаточно, а боевой дух на высшем уровне. Единственное, что удручало – экипировка солдат не предназначалась для действий в высоких широтах – ни шапок, ни теплых масок им не выдали. Лишь некоторым бойцам повезло получить вязаный подшлемник, а остальным приходилось самостоятельно добавлять такую деталь экипировки, как шерстяной платок. Одни завязывали его по-бабьи, закрывая шею, затылок и уши от холода, а другие спереди на манер разбойников, прячущих свое лицо. Те, кто пренебрег утеплением и ходил по холоду с открытым горлом, рисковали серьезно простыть.

Китель или куртка десантников, единственным достоинством которых являлась дешевизна в производстве, также не грели, и под них поддевали теплый свитер. Не выдали бойцам и зимние маскировочные костюмы, хотя в Норвегии уже лежал снег. Ситуация с обувью у коммандос обстояла еще хуже – кто-то ходил в легких ботиночках, другие в кожаных полусапожках, а некоторые даже щеголяли в резиновых сапогах.

К поселку десантники шли небольшими группами, чтобы при обстреле не накрыло всех сразу, но предосторожность оказалась излишней. Кроме одиночных постов на окраине городка никого из немцев не было. Часовые, неуклюжие в своих огромных тулупах и тяжелых сапогах на толстой деревянной подошве, даже не пытались оказать сопротивление, а старались сразу же скрыться. Один из них, не успев убежать, спрятался за маленьким сарайчиком, в надежде, что противник пройдет мимо. Но его месторасположение выдало легкое облачко пара, и коммандос получили своего первого пленного. Не останавливаясь, чтобы осмотреть живого немца, как это сделали бы обычные солдаты, все быстро шли вперед, настороженно озираясь по сторонам. Лишь юный связист Мерфи, переведенный в батальон буквально перед началом операции, постоянно отставал. В одной руке он держал винтовку, а в другой тяжелую катушку с проводом. Большая сумка с противогазом, неудобно подвешенная, хлопала по бедру, лямки брезентового рюкзака постоянно сползали, да и прочая амуниция изрядно мешала. Было видно, что парнишку лишь недавно призвали в армию, и если бы не его специальность, Мерфи не стали бы зачислять в такую элитную часть.

Первый отряд, неожиданно повстречавшийся британцам, оказался совершенно не готов к бою. Фрицы несли винтовки за спиной, многие шли без шлемов, а кто-то вообще без оружия. Опытные автоматчики, заметив противника, среагировали мгновенно и обрушили на него огненный шквал. Пули срезали кусты и ветки деревьев, поднимали с дороги фонтанчики снега и пыли, а самое главное, вонзались в тела, разрывая мышцы, пробивая головы и ломая кости. Немцы не ожидали встретить такого плотного огня в упор, и даже не успели сообразить, куда им лучше бежать. Практически никто из них не сделал ответного выстрела, и через несколько секунд лишь десять распростертых на земле тел остались от полных жизни молодых парней, даже не подозревавших, что им не придется дожить до ближайшего Рождества.

Следующая встреча с противником оказалась для англичан не столь успешной. Отделение немцев благоразумно не стало переть на рожон и попыталось устроить засаду, затаившись в кустах. Не очень успешно, впрочем. Может быть, затея и удалась бы, но нечаянный выстрел неловкого солдата сразу открыл противнику место засады. Упав на землю или спрятавшись за сараями, коммандос тут же обстреляли подозрительные заросли, но неприцельный огонь был не очень эффективен. В ответ захлопали винтовочные выстрелы и затарахтел короткими очередями пулемет, мешая британцам хорошо прицелиться. Появился и первый раненый, к счастью, легко, и почти сразу за ним второй.

Нежданная заминка в наступлении отнюдь не обескуражила капитана. Война была его профессией, и он хорошо её освоил, особенно наступление. Сражение было его стихией, и десяток фрицев, с его точки зрения, не являлись сколь либо значительной помехой. Прикинув расстояние до кустов, Черчилль взял у сержанта мину от трехдюймового миномета с уже установленным взрывателем. Поднатужившись, капитан взмахнул своей длинной рукой и забросил импровизированную гранату как можно дальше. Вторая не понадобилась. Десятифунтовая мина, упавшая за спиной немцев, мгновенно убила и серьезно ранила почти всех из них. Только один солдат остался невредим но, ошалев от взрыва и мгновенной гибели товарищей, он бросил оружие и, сорвав каску, пустился наутек.

Пользуясь преимуществами неожиданности, численного превосходства и лучшей подготовки, отряд сходу вытеснил немцев с окраины, однако самое трудное было впереди. Самое тяжелое на войне, это бой в городе. Когда стрелять в упор означает не выцеливать врага с дистанции сотни ярдов, а действительно сталкиваться с ним лоб в лоб, колоть штыком и палить не целясь, торопясь, чтобы противника тебя не опередил. Поэтому, несмотря на успешное начало, капитан и его команда не расслаблялись, продвигаясь вперед осторожно. Стены у большинства домов были деревянные и легко прошивались пулям, поэтому по возможности коммандос пригибались, прячась за каменными фундаментами. Но, хотя и с предосторожностями, десантники продвигались довольно быстро. Огневой мощи автоматов для ближнего боя хватало, а в серьезных случаях поддержку окажут артиллеристы, с которыми наступающие коммандос поддерживали связь по рации.

Заметив, что немцы начали постепенно накапливаться за складом, Черчилль запросил помощи у моряков, указав направление дымовой ракетой. Привыкшие стрелять на дистанции многих миль, близкую цель морские канониры поразили одним выстрелом. Там, где только что стояла группа солдат, полыхнуло пламя и поднялся вихрь. Из тучи пыли вылетела винтовка, рухнув на камни – все, что осталось от немецкого подразделения. Когда дым отнесло ветром, на месте взрыва шестидюймового снаряда не осталось ни одного тела.

Переулок за переулком британский отряд продвигался вперед, зачищая территорию и постепенно охватывая городок полукольцом. Сопротивление случалось, но спорадическое, неуклюжее и недолгое. Немцы больше теряли пленными, чем убитыми, так что капитан даже немного расстроился. Он рассчитывал на грандиозное веселье, а получилась нудная зачистка поселка от бестолкового противника. Ну кто же так оборону держит? Одним словом – тыловое подразделение, да еще и третьесортное. Как докладывали норвежские агенты, всех годных к строевой службе недавно отправили на сборный пункт и дальше на фронт. А в эту дыру спровадили пополнение из молодых белобилетников и отсрочников. Выучка личного состава у вермахта, правда, неплохая, но численное преимущество атакующих не оставляла обороняющимся никаких шансов. К тому же охранное подразделение, недавно сформированное заново, не прошло еще полного курса обучения и не успело получить навыков в обращении с оружием и в тактических приемах.

Конечно, не только противник нес потери. Вот перед наступающими разорвалась мина, и буквально через несколько секунд упала следующая. Шедший рядом с командиром солдат вздрогнул, выронив оружие и схватившись за грудь, а изо рта у него хлынула кровь. Его товарищ, недавно хвалившийся тем, что не боится смерти, но впервые увидевший всю её неприглядность, в ужасе остановился, теребя друга, как будто его можно оживить. Капитан, слегка контуженный после взрыва, немного пошатывался, голова у него кружилась, а в ушах звенело. Но, быстро придя в себя, Черчилль схватил за руку рядового, у которого начиналась истерика, и оттащил за угол.

Оглядевшись, капитан заметил, что на улице остался лейтенант О'Флахерти. Он не успел спрятаться и теперь катался по земле, сжимая лицо руками. Никто не спешил на помощь раненому, и Черчилль пошел на выручку сам. Поручить подчиненным лезть под огонь, самому оставаясь в безопасности, ему в голову не пришло.

Снова грохнуло, над головой прошуршали комья земли и обломки досок, однако Черчилль благополучно добежал до пострадавшего, поднял лейтенанта на руки и бегом вернулся с ним за укрытие.

– Ты можешь на ногах стоять? – тревожно спросил капитан, пытаясь разглядеть характер ранения.

– Могу, – простонал лейтенант, не отрывая рук от лица. – Только ничего не вижу.

И действительно, вся голова О'Флахерти была покрыта копотью, песком и кровью, представляя собой жуткое зрелище. Но когда санитар протер лейтенанту лицо, оказалось, что правый глаз уцелел. Как ни странно, но молодой офицер не столько обрадовался возвращению зрения, сколько сокрушался о предстоящем увольнении с военной службы.

– Черт, меня же теперь отправят в отставку, – жалобно причитал раненый, пока его перевязывали.

– Да ты сдурел лейтенант, – как мог, подбодрил своего подчиненного Черчилль. – Пока у Британии столько врагов, боевого офицера не станут списывать со счетов из-за пустяковой болячки. Подожди, ты еще до генерала дослужишься, вот увидишь. (* Действительно, О'Флахерти дослужился до бригадного генерала.)

Вскоре отряд изготовился к атаке и снова попробовал преодолеть улицу. Озлобившись на потери, солдаты рвались вперед, пренебрегая осторожностью, за что тут же поплатились, потеряв несколько человек убитыми и ранеными. Дальнейшее продвижение коммандос застопорилось. Стрельба со стороны немцев вдруг стала не только удивительно меткой, но и организованной. Противник уверенно блокировали все попытки британцев пройти вперед или обойти с флангов, а сам при этом постоянно менял позиции минометов и пулеметов. Черчилль даже восхитился такому умелому построению системы огня, хотя и не понимал, как немцы так быстро наладили взаимодействие.

В ближайшем доме капитан организовал временный штаб, куда поступали доклады от его подразделений. Тут же установили рацию для связи с крейсером. Связист Мерфи, постоянно следовавший за капитаном и тащивший тяжелую катушку с проводом, с облегчением положил оборудование на пол и быстро подключил телефон. Вспомнив, что его еще надо заземлить, телефонист воткнул штырь заземления в цветочный горшок, но к его удивлению аппарат все равно не заработал. Связь с наблюдательным пунктом находилась под угрозой, но радист, наблюдавший за действиями Мерфи с нескрываемым изумлением, снял наушники, коротко что-то буркнул, и быстренько все наладил.

Поступившие сообщения капитана не радовали. Потери значительно возросли, а успехи были мизерными, да и те благодаря корабельной артиллерии. Это плохо, северный зимний день очень короток, и если так пойдет и дальше, отряд не успеет выполнить все задачи. Пора запрашивать подкрепление. Но как фрицы смогли столь блестяще организовать оборону? Черчилль отнюдь не недооценивал противника, но тыловики есть тыловики. Их подготовка недостаточна, а опыт отсутствует вовсе. Немного растерявшись, капитан рассеянно оглядел комнату, в которой до него, очевидно, квартировались немецкие солдаты, и начал понимать, что здесь что-то не так. Какая-то странная форма – теплая куртка, подбитая фланелью, такие же теплые брюки и капюшон. Странные короткие обмотки. Баночка кофеинового шоколада – откуда она у рядовых солдат? Меховые камусы, необходимые для подъема на лыжах в гору. Подозрительно большие фляги. А что в холщевом мешочке? Да тут комплект запасных триконей-крылышек (* стальные зубчатые набойки для горных ботинок). А вот под кроватью виднеются и сами горные ботинки, для подошв которых и предназначались трикони. Открыв дверцу платяного шкафа, Джек даже удивленно присвистнул, увидев китель с наградной колодкой.

– Черт побери, да здесь находятся горные стрелки! Ну, наконец-то встретился достойный противник.

И действительно, в Молёй недавно прислали горных стрелков, которых отпустили с фронта на рождественские каникулы, убив тем самым сразу двух зайцев – дать ветеранам отдохнуть в уютной домашней обстановке и одновременно усилить оборону важного пункта. Их, правда, всего полсотни, но зато это были опытные бойцы, хорошо подготовленные и полгода проведшие на восточном фронте, так что каждый из них стоил целого отделения простых пехотинцев.

Поняв, в чем тут дело, Черчилль прибодрился. Раз тут не пахнет мистикой, и он просто имеет дело с опытными вояками, то и действовать нужно соответствующе. В ближний бой с егерями лучше не вступать. Нужно засекать их огневые точки и сразу же корректировать огонь артиллерии и пулеметов.

Неожиданно огонь противника разом стих, и почти сразу капитан почувствовал содрогание земли, как будто там внизу прошел огромный поезд метрополитена. Через долю секунды по ушам хлопнул резкий, смешанный со скрежетом гул, и если бы в комнате остались целые стекла, они бы все вылетели.

Дома загораживали обзор, не давая разглядеть пролив, но два огромных дымных гриба, выросших на том месте, где находился крейсер, не сулили ничего хорошего. Темные столбы еще не успело отнести ветром, как один из них вспыхнул желтым светом – рванул артпогреб.

Радист растерянно доложил, перекрикивая грохот взрывов, что связь с крейсером пропала, и попытался связаться с эсминцами.

– Сволочи! Они взорвали Кению! – Завопил Мерфи, как будто капитан сам еще не понял.

Остальные солдаты, поняв, что произошло, подхватили его крик:

– Ублюдки! Они потопили Кению! (* Этот полный негодования возглас, отлично воспроизведенный в снятом после войны фильме, потом стал нарицательным.)

И действительно, половина выпущенных торпед точно попали в Кению. Правда, одна не взорвалась, но зато другая пробила борт и полностью разрушила машинное отделение. Третья угодила в подводную скалу, никому не причинив вреда, а четвертая попала в эсминец, что тоже надо считать успехом немецких подводников. Сравнительно небольшой корабль сразу разломился на две части, не оставив экипажу времени для эвакуации.

– Черта с два потопили, – перекрикивая хор голосов, заорал Черчилль. – Это всего лишь одна торпеда. Она крейсеру не страшна.

Но, хотя остановить панику ему и удалось, о дальнейшем наступлении не могло быть и речи. Какое уж тут продолжение операции, лишь бы отход организовать. И также, как до этого капитан Черчилль шел во главе атакующих, теперь он возглавил арьергард.

Несмотря на потерю Кении, итог операции получался неплохим. Коммандос выполнили почти все поставленные цели, взорвав склады рыбьего жира, запасы топлива, фабрики, маяк и электростанцию. Сотня немцев взята в плен, а еще полторы сотни убито (* возможно, в эти цифры вошли немецкие рабочие, а может, это просто преувеличение). Так что британские экспедиционные силы покидали поле боя с чувством выполненного долга, оставляя за собой пылающий поселок. После битвы большая часть Молёя была охвачена пожаром, но всех жителей, решивших эвакуироваться, англичане смогли взять с собой.

* * *

На U-584 после пуска торпед царило тревожное ожидание. У одних моряков лица были искажены волнением, у других, наоборот, демонстративно бесстрастны, и лишь поджатые губы выдавали тревогу. Вся жизнь подводников на войне подчинена только одной цели – искать и топить вражеские корабли, а тут сразу такая роскошная цель, как крейсер. Поэтому долгие секунды ожидания, пока торпеды шли к цели, казались годами. В эти мгновения последний матрос чувствовал себя причастным к великому событию не меньше, чем капитан, и считал себя равным с офицерами. Все делали одно общее дело, и все одинаково ответственны и за возможный триумф, и за неудачу.

Деке в волнении снял капитанскую фуражку и, вытерев ею пот с лица, уронил в люк. Вахтенные то смотрели друг на друга, то поворачивали голову в сторону рубки акустика, хотя взрыв торпеды услышат все.

Акустик громко отсчитывал секунды, но всем казалось, что он специально говорит медленно, растягивает паузу между словами.

– Да сколько ж они будут идти, – яростно прошептал рулевой, – вечно, что ли?

Как бы в ответ на его слова акустик высунул голову из своего закутка и прокричал, что первая торпеда не взорвалась. Ненадежный дистанционный детонатор, предназначенный для взрыва прямо под корпусом корабля, на этот раз не сработал. Это как лотерея – если сложный механизм отработает нормально то, получив пробоину в днище, даже крупный корабль будет обречен. Но такое мудреное устройство частенько отказывает, как например, на этот раз.

Тихий сдавленный стон экипажа, аханье и ругань грозили перерасти в крики, но наконец-то по корпусу ударил грохот взрыва, эхом пробежавший по лодке. Через несколько секунд последовал второй, и чуть позже и третий, вызвав перемену в настроении экипажа. Злые и раздраженные моряки мгновенно превратились в счастливейших людей на свете.

Подняв ненадолго перископ, капитан немного охладил восторги экипажа, заявив, что крейсеру досталась лишь одна торпеда, но зато в придачу, уничтожен эсминец. Подводники выразили свое ликование по поводу двойной победы восторженными воплями, но еще один гул, донесшийся до лодки, заставил всех настороженно замереть.

– Это опять крейсер, – крикнул Деке из своей рубки. – Очевидно, котлы взорвались. У него сильный крен на левый борт.

Добивать противника или просто любоваться зрелищем тонущего корабля капитан не решился. Акустик докладывал о наличии нескольких эсминцев, да и здравый смысл подсказывал, что пора уходить из района атаки и идти на базу. Спрыгнув вниз, Иоахим тут же скомандовал разворот:

– Руль влево до упора. Правый двигатель – полный вперед. Дифферент на нос.

Лодка развернулась, судовые двигатели потихоньку набирали обороты, уводя субмарину подальше от опасности. На борту царила полная тишина, моторы работали в экономичном режиме, а все лишнее оборудование, включая вентиляторы, отключили. Но уйти от британцев оказалось непросто. Хотя Онслоу и Ориби ушли к северу, а Чиддингфолд Деке потопил, но еще оставался четвертый эсминец – Оффа. Его капитан Юинг здраво рассудил, что демаскировавшая себя немецкая подлодка сейчас пытается покинуть Вогсфьорд, и решил перекрыть ей путь, не дав уйти в море. Промчавшись к западу три мили, Оффа замедлил ход и пошел переменными галсами, прослушивая воды фьорда. Деваться из узкого пролива между Бременгаром и Вогсёем субмарине было некуда, разве что затаиться и подождать, пока англичане уйдут.

Глава 8

Ужас, перед которым так трепетал лейтенант Климов, оказался миниатюрной девушкой в военной форме. Невысокая, с короткой стрижкой, так что волосы не выглядывали из-под шапки, и худенькая, несмотря на объемистую фуфайку. Её можно было бы назвать школьницей, если бы не серьезный взгляд человека, повидавшего смерть.

– Это дочка комполка Валя, – шепнул мне Иванов. – Ох, и влетит Климову за то, что он провез её зайцем.

– Сам виноват, – пожал плечами Стрелин. – Почему лично все вагоны вовремя не проверял? Начальник эшелона называется, тьфу ты. Да еще, к тому же, исполняющий обязанности комбата.

Мне хотелось рассмеяться над забавной ситуацией, в которую влип Климов, но когда я разглядел, кто шел за Валентиной, то настала моя очередь открывать в изумлении рот. Там была моя Аня. В белой шубке, подпоясанная портупеей, и с наганом на боку! Прямо-таки, прекрасная богиня войны.

Обняв её, я тут же принялся ругать свою драгоценную, правда, вполголоса:

– Аня, ну как же так можно! Тебе поручили столь ответственный участок работы, который, кроме тебя, никому доверить нельзя. А ты проявляешь несознательность и все бросаешь. Это несерьезно.

– Ты исчез, – кокетливо пожала плечиками моя ненаглядная и хитро улыбнулась. – Конечно же, я обеспокоилась и бросилась на поиски.

– Тут есть, кому меня охранять. Вон, смотри, целая рота. Вот скажи, Анечка, что тебе на фронте делать? Сиди, лучше в своем наркомате и читай бумаги. Тем более, – я еще сильнее понизил голос, – ты секретоноситель высшего уровня. Таких нельзя пускать на передовую, и куда только госбезопасность смотрела?

Аня скромно потупилась, вину признала, в несознательности раскаялась, но все равно продолжала лукаво улыбаться.

Иванов же тем временем отчитывал дочку майора:

– Валентина Андреевна, вы что, уже успели закончить курсы медcеcтер? – Вопрос был риторическим. – Нет, не успели! Я не понимаю подобной безответственности! Если страна отправляет вас учиться воинской специальности, так вы обязаны довести учебу до конца. Да и не возьмут вас на фронт, вам же только пятнадцать недавно исполнилось. Вот в тыловой госпиталь вас примут с удовольствием. Отправляйтесь-ка лучше домой, и устраивайтесь там в больницу. (* Напомню, до войны семья капитана Козлова проживала в г. Рубежном. В АИ он фашистами пока не захвачен.) А как наберетесь опыта, да годков вам прибавится, тогда и в медсанбат переведетесь.

– А я себе несколько лет уже прибавила, – радостно призналась Валя. – По документам мне уже восемнадцать.

Комбат даже всплеснул руками, поражаясь такому легкомыслию, и привел последний довод:

– Ваш отец волноваться будет. Что я ему скажу?

– Ничего не скажите, – вмешалась Жмыхова, доставая удостоверение лейтенанта госбезопасности и бумагу, требующую оказывать её подателю всяческое содействие. – Девчонка рвется на фронт, и дома её все равно никто не удержит. (* Как и в РИ)

– А вы, Анна Николаевна, – возмущенно прошипел Сергей, – аферистка. И сами из своего наркомата сбежали, и школьницу сюда притащили.

– Зато я знаю, куда вас отправили, – примирительно ответила Аня. – Не к Демьянску, а на Псковский фронт, вот! – Это, конечно, секрет, но уже сегодня все смогут увидеть, куда повернет эшелон.

– Это настоящее дело. Лучше, чем зачуханных немецких окруженцев удерживать, – одобрительно кивнул Иванов, сразу сменивший гнев на милость.

– И ты знаешь, куда именно и с какой целью? – тихонько спросил я советницу наркомов.

Поднявшись на цыпочки, Анечка с готовностью прошептала мне на ухо секретные сведенья, касающиеся цели нашего похода, выведанные ею в Кремле.

Ротные и взводные, не обладающие подобным источником сведений, опять вцепились в карту, гадая, куда перебросят дивизию, и в каком направлении придется наступать. Импровизированное совещание прервал связной из штаба полка, прибежавший с распоряжением восстановить Иванова в должности комбата. Сергей уже полностью остыл от своего праведного гнева, и своей властью отправил Валентину Козлову в медсанвзвод. Там от нее и польза была, и служить придется в женском коллективе.

Мне же следовало снова официально принимать роту. Оба взвода я уже успел осмотреть, проверив вооружение и настроение бойцов. Командирский вагон проверю в пути. Однако, помимо трех теплушек у нашей роты имелся еще целый вагон с ротным хозяйством. Половину его занимали стойла с лошадьми, верховыми и обозными, и там же обитали повозочные. Ладно, список имущества прокрыжу позже, а сейчас лучше подумаю, что мне делать с Аней? Поругать еще немножко, или расцеловать? Вернее, совершенно ясно, что следует сделать и то, и другое, а вот как её заставить вернуться в Москву?

Пока я раздумывал, из стоящего рядом поезда грянул дружный хор солдатский голосов в сопровождении гармони, и я невольно заслушался. Песня была хорошо знакомая и, в тоже время, непривычная:

В кейптаунском порту, с какао на борту,

«Жанетта» доправляла такелаж.

Но, прежде чем идти, в далекие пути,

На берег был отпущен экипаж.

Идут сутулятся, вздымаясь в улицы,

Давно знакомы им и шторм, и град,

И клеши новые, полуметровые,

Полощет весело ночной пассат.

Им дверь открыл портье, и несколько портьер,

Откинулись, впуская моряков.

И не было забот, и горе не придет -

Здесь люди объясняются без слов!

Здесь пунши пенятся, здесь пить не ленятся,

Поют вполголоса, присев в кругу:

«Мы знаем гавани далеких плаваний,

Где жемчуг высыпан на берегу…»

Несмотря на то, что её написали только в прошлом году, песня успела обрести множество вариантов и получить новые куплеты. Ведь слова обычно запоминались на слух, часто с ошибками, и потому текст новомодного шлягера быстро мутировал. К тому же каждый, обладающий даром стихотворчества, считал своим долгом добавить что-нибудь от себя. Вот и сейчас, едва повествование дошло до схватки англичан с французами, бойцы запели вразнобой. Спор перешел в ругань, и еще немного, дело могло бы дойти до драки.

Ситуацию спасла находчивая Жмыхова. Достав удостоверение сотрудника ГБ, она ринулась наводить порядок. Взводный сержант, не уследивший за своими солдатами, виновато откозырял ей.

– Товарищ лейтенант госбезопасности, не знаем, как правильно петь. Вроде, англичане наши союзники, а французики под немцами. А с другой стороны, зачем британцы их бомбили? Нехорошо как-то. Вот у нас и спор вышел. Одни бойцы считают, что в песне победили французы, а другие настаивают, что англичане. Как быть?

Ну, тут нашим певцам повезло, они наткнулись на специалиста:

– Я училась в институте литературы и истории, – бойко протараторила Аня, – так что смогу рассудить вас. Там на литературном кружке нам рассказывали про современную поэзию, в том числе и про эту песню. Её сочинил в прошлом году девятиклассник ленинградской школы Паша Гандельман. В первоначальном варианте победили англичане, поэтому рекомендую вам придерживаться авторского текста.

Пока девушка читала лекцию о поэзии, ко мне подкрался политрук Михеев и начал тихонько нашептывать:

– Товарищ старший лейтенант, я знаю, что не только некоторые командиры, но даже и комиссары обзаводятся полевыми женами. Но в вверенном мне подразделении, за моральным обликом которого я обязан следить, подобного разврата не допущу!

– Эх, Михеев, – досадливо вздохнул я. – Не о том ты думаешь. Лучше посоветуй, как уговорить Аню вернуться.

– А она в нашем полку числится, как, например, ваш ординарец?

– Увы, – развел я руками. – Тогда все было бы просто.

– Значит, приказать ей вы не имеете права, – огорченно поджал губы политрук. – Только уговорить.

Тоже мне совет. Кстати, инцидент с песней мне кое-что напомнил и, вырвав из блокнота, куда я записывал стихи из будущего, один листок, я вручил его нашему политруку.

Прочитав текст, замполитрука презрительно поморщился:

– Это что за ерунда такая, тащ старший лейтенант?

– Песня, – как можно бесстрастно пояснил я. – Будешь разучивать с бойцами и проверишь, чтобы все хорошенько выучили слова.

Михеев, совершенно незнакомый с современной мне эстрадой, на миг лишился дара речи.

– Товарищ командир, может лучше про «поезд чух-чух», или как его, Винни-Пуха?

Но я был настроен серьезно, и нелюбовь Михеева к популярной музыке проигнорировал.

– Политрук, это боевой приказ. Учите, и учите хорошенько.

Тон Михеева стал просто жалобным:

– Ну, можно, хотя бы, мы будем петь не во весь голос?

Это я, так и быть, разрешил. Но с Аней все-таки действительно нужно что-то делать. Конечно, нечестно отправлять свою пассию в тыл, когда другие девушки служат на фронте. Но, во-первых, она действительно ценнейший специалист, которому можно доверить любую гостайну, и которая реально способна помочь стране. А во-вторых… впрочем, и первого хватит. Только как это сделать? Хм, а один способ я знаю. Мельком взглянув на часы, я схватил Аню за руку и потащил к штабному поезду, надеясь, что он еще не уехал. Мы бежали напрямик, подныривая под вагоны и, запыхавшиеся, ворвались в вагон комполка.

Майор Козлов сидел за столом и, разбирая донесения, загадочно улыбался. Видать, ему кто-то все же доложил о дочке. Увидав, как мы с Аней держимся за руки, он полушутя спросил, не собираемся ли мы расписаться? Не успев перевести дыхание, я только энергично замотал головой. Жмыхова до крайности удивилась, но не в силах сказать ни слова, тоже закивала.

Майор, не мешкая, выписал справку, что мы являемся мужем и женой, а сержант Кононов проштамповал ценную бумагу печатью полка, после чего мы с Аней тем же путем ринулись назад. Счет шел на минуты, к эшелону успели прицепить локомотив и уже подъезжал второй паровоз. Поэтому действовали быстро, как в боевой обстановке. Срочно вызвали комбата, взводных и отделенных, разлили по кружкам разбавленный спирт и достали остатки снеди. В последний момент примчался адъютант полка Петров, доставший у начальника ОВС бутылку самого настоящего шампанского. Оно и в мирное-то время было редкостью. Как объяснил Иванов, являвшийся докой по подобным делам, этого шампанского в прошлом году выпустили только восемь миллионов бутылок, и мало кто его пробовал.

Итак, жениху с невестой водку заменили на более благородный напиток и, провозгласив здравницу молодым, все дружно выпили под крики «Горько!»

Все, формальности соблюдены и мы стали законными супругами. Теперь Аня, как образцовая жена, послушается мужа и отправится домой. Правда, мы ей фамилию не поменяли, и она временно осталась Жмыховой. Ну да ладно, ей же столько документов оформляли, к чему еще лишние хлопоты. К тому же, я пока не знаю, кем буду – Андреевым, как в прошлой жизни, или же останусь Соколовым. Ну, ничего, фамилию можно и после войны поменять. Что гораздо хуже – у нас с Аней не только медового месяца не было, но мы даже и минутки наедине не сумели побыть. Досадно-то как! Супружеские прав есть, а их реализация откладывается на неопределенное время.

Протяжный гудок паровоза поставил точку на нашей короткой свадьбе, и Аня выскочила из вагона, печально помахав мне рукой. Поезд дернулся, вдоль него прокатился перезвон, и мы медленно тронулись вперед.

* * *

По пути к фронту нам не приходилось подолгу стоять, ожидая свободного перегона. Наоборот, наш эшелон, как и другие, спешившие к передовой, пропускали как можно скорее. Питались иногда всухомятку, иногда в столовых при станциях. По возможности на стоянках старшина доставлял нам термосы с горячей кашей и борщом. С суровым видом он орудовал раздаточной ложкой, отмеряя всем строго одинаковые порции, делил хлеб, если таковой имелся, и отсыпал всем поровну сахару и махорки. Не забывали нас снабжать и дровами для печки. Что только не шло в ход – доски, промасленная ветошь, обломки шпал, кусочки угля. Но все-таки коменданты станций умудрялись доставать топливо, так что мы сильно не мерзли. Также везде, на всех станциях без исключения, исправно работали титаны, снабжая пассажиров проходящих поездов горячей водой.

Куда мы едем, во всем полку достоверно знал только я, потому что станции выгрузки эшелонов занумеровывались, и даже комполка не ведал, что зашифровано под этой цифрой.

Чем ближе к фронту, тем медленнее продвигался поезд и чаще стали звучать сигналы воздушной тревоги. К счастью, наш эшелон ни разу не обстреливали, но однажды пришлось задержаться у стрелочного поста, потому что разъезд впереди разбомбили. Состав остановился, и мы решили, что это надолго, но ремонтная автолетучка уже прибыла на место и железнодорожники быстро восстановила движение. Вскоре маневровый диспетчер связался по телефону межпостовой связи со станцией. Получив разрешение от поездного диспетчера на отправление, дежурный поста подлил керосина в лампу, освещавшую фонарь, и заменил красное стекло на зеленое, открыв проходной сигнал.

Последние километры перед выгрузкой промчались с ветерком. Где-то недалеко еще прятались фашистские окруженцы, которые при случае обстреливали проходящие мимо составы. Командование, занятое наступлением сразу по нескольким направлениям и удержанием немцев в многочисленных котлах, пока не могло выделить силы для зачистки леса от недобитков. Поэтому машинистам поездов приходилось идти на хитрость. Перед опасным участком они разгоняли эшелон, так что он набирал высокую скорость, а уголь прожигался настолько, что горел без дыма. Затем закрывали регулятор пара, и состав быстро проскакивал простреливаемый участок. Не видя столба дыма и пара от локомотива, немцы не могли сориентироваться и прицелиться, так что мы доехали практически без приключений.

* * *

Эсминец Оффа несколько часов искал лодку, меняя галсы и прощупывая с помощью гидроакустики пролив. Все корабли охранения уже ушли, а упрямая субмарина так и не попадалась на глаза. Она или ушла незамеченной из района морского боя, или затаилась на дне в каком-нибудь заливчике. В конце концов, Юингу пришлось, скрепя сердце, прекратить поиски.

Субмарина выиграла и этот раунд. После успешного торпедного залпа, потопившего крейсер, Иоахим совершил маневр на уклонение и повернул не к морю, а на восток, в сторону Нурфьорда. Пока эсминец мчался к выходу из Вогсьфьорда, U-584 проползла на малом ходу в противоположном направлении и спряталась за крошечным островком. Для этого пришлось протиснуться в узенький проливчик, что само по себе являлось подвигом. Повторить подобный фокус второй раз Деке никогда бы не решился. Ему пришлось управлять субмариной почти вслепую, лишь на пару секунд подняв перископ, и не зная наверняка, какие тут глубины. Затем он положил лодку на грунт и последовали часы ожидания. К счастью, овсянники так и не засекли лодку. Шум от эсминца то становился громче, то снова затихал, хотя определить дальность и направление было невозможно, и, наконец, полностью пропал.

Прождав еще часок для верности, Деке, наконец, распорядился всплывать на перископную глубину. Лодка оторвалась от грунта, и вскоре Иоахим поднял зенитный перископ. Он осмотрел воздух, затем горизонт и успокоил экипаж:

– Перископ чист! Всплытие!

Старпом тут же распорядился:

– Продуть цистерны. Верхней вахте надеть плащи!

Вскоре лодка уже покачивалась на волнах, и капитан прокричал:

– Лодка на поверхности! Выровнять давление!

Избыточное давление внутри лодки понизилось, от чего уши подводников сразу заложило, а глазам стало больно, и моряки начали судорожно сглатывать, чтобы слух пришел в норму.

Не дожидаясь, пока давление окончательно выровняется, Деке отдраил верхний рубочный люк, тут же распахнувшийся с громким хлопком, и вскарабкался на мостик.

Матросы, стоявшие внизу, с наслаждение дышали полной грудью. Это был не просто чудесный аромат свежего морского воздуха, вдвойне приятный после затхлого смрада подлодки, это был запах победы. Подводники не только выжили, они победили многократно более сильного противника, обратив его в бегство. По крайней мере, так они потом будут рассказывать.

В двигательном отсеке мотористы уже накачали солярку в дизели, чтобы они могли немедленно заработать, и открыли проверочные клапаны. Поэтому после приказа машинному отделению «Оба дизеля приготовить к запуску!», осталось только открыть запоры шахты подачи воздуха, клапаны вентиляции и баллоны со сжатым воздухом. Как только открыли последнюю группу вентиляции, последовала новая команда:

– Продуть цистерны дизелями!

Корпус лодки вздрогнул, когда запустили двигатель, и вскоре дизель заурчал на холостых оборотах, гоня выхлопные газы в балластную цистерну.

Экипаж надеялся, что после продувки цистерн ему разрешат покинуть посты погружения, но капитан осторожничал и оставил всех на местах. Лодка медленно, метр за метром, вышла задним ходом из-за островка, послужившего им укрытием, на фарватер, и Деке еще раз подивился, как они смогли сюда протиснуться.

Вокруг все было спокойно, акустик подозрительных шумов не слышал, горизонт чист. Лишь деревянные обломки, спасательные жилеты и пятна мазута напоминали о недавнем присутствии здесь кораблей англичан. Рассматривая через бинокль воды фьорда, Иоахим заметил, что среди остатков кораблекрушения попадались и искореженные тела. Всех выживших британцы подобрали, но погибших не успели, так сильно они спешили.

Ну что же, можно теперь и немцам отправляться дальше по своему маршруту. Правда, осторожность подсказывала, что лучше дождаться полной темноты. Такой, чтобы нельзя было различить даже ограждение рубки. Но овсянники давно убрались восвояси, а проходить впотьмах между скалами капитану не хотелось. Пришвартоваться в Молёе тоже не получится, со стороны поселка полыхало зарево огромного пожара. Даже если в порту не все причалы взорваны, то все равно туда лучше не соваться.

Поколебавшись с минуту, Иоахим все же решил уходить, но подводным ходом. Еще не надышавшиеся свежим воздухом моряки с явной неохотой начали готовиться к погружению. Кого опасаться, если британцы сбежали, поджав хвост, как побитая собака?

Однако, не все англичане ушли, не попрощавшись. Подлодка Тунец, участвовавшая в рейде, не торопилась покидать фьорд, желая поквитаться с фрицами. Она пришла к норвежскому берегу первой, чтобы послужить в качестве навигационного маяка. Скандинавские берега настолько изобилуют скалами и островками, что среди них трудно сориентироваться сходу. Поэтому к месту операции загодя послали подводную лодку. Остановившись в четырех милях от входа в Вогсьфьорд, где её скрывал от береговых наблюдателей островок Кловнинг, субмарина сыграла роль радиомаяка, по которому корабли вышли прямо к цели. Благодаря такой предусмотрительности флотилия вошла в фиорд с поистине британской точностью, отклонившись от графика не более, чем на минуту. Пока коммандос выполняли свою миссию, Тунец оставался в качестве часового, а затем подлодка должна была уйти вслед за остальными кораблями на базу. Но лейтенант (* соответствует нашему званию капитан-лейтенанта) Майкл Бьючамп, командовавший лодкой, не спешил уходить. Он занял удобную позицию на выходе из фьорда, полагая, что немецкая субмарина не минует место засады. Расчет оказался верным, и едва сгустились сумерки, из пролива донеслось тарахтение дизеля, вскоре сменившееся едва слышным жужжанием электродвигателя. По данным гидроакустика, определившего параметры движения цели, Бьючамп занял удобную позицию для атаки, а как только немцы приблизилась, англичане всплыли под перископ.

Когда немецкий акустик услышал подозрительные шумы и, почти одновременно с ним, Деке засек очертания перископа, времени для маневра не оставалось. Торпеды уже шли к цели, и их было много.

Сразу после постройки, Тунец, в соответствии с изначальным проектом, был способен на десятиторпедный залп. Однако позже дополнительные торпедные аппараты, расположенные по бокам от рубки, перевернули, чтобы они стреляли назад. Но даже шести торпед, выпущенных с дистанции пятисот метров, с лихвой хватило для уверенного поражения семерки.

U-584 содрогнулась, свет погас, погрузив отсеки во тьму, и сразу же последовало новое сотрясение корпуса. Когда гул от взрыва затих, стало ясно, что двигатели замолчали. Как будто этого мало, со стороны кормовых отсеков потоком хлынула вода. Все моряки, находящиеся на центральном посту, при свете ручного фонаря быстро надели спасательные жилеты и начали эвакуацию.

На Тунце тем временем ликовали. В перископ было видно, что над местом нахождения предполагаемой вражеской подлодки взметнулись два огромных столба, и один из них вперемешку с черным дымом. Цель поражена! Опасаться немецкой авиации ночью не стоило, как и остатков гарнизона острова, и командир британской субмарины решил всплыть, чтобы хорошенько осмотреть место потопления противника. Там, где затонула вражеская лодка, темнело огромное масляное пятно, непрерывно бурлившее от выходящего из пробитого корпуса воздуха. Никаких сомнений, фрицы уже на дне!

Немецкие подводники не успели вовремя закрыть переборки с соседними отсеками, и гибель лодки была стремительной. Те, кто в момент взрыва не находились на центральном посту, или поблизости, были обречены. Счастливчики же забрались в боевую рубку, чтобы через верхний люк покинуть тонущий корабль. U-584 быстро скрылась под водой, и Деке, покидавшему субмарину одним из последних, пришлось всплывать с глубины двадцати метров.

Вынырнув на поверхность, Иоахим протер глаза, залепленные маслом, и огляделся. Вокруг покачивались на волнах человек семь или восемь из его экипажа и, похоже, все они были живы. Правда, ненадолго. Вода зимнего Норвежского моря чертовски холодная, как лед, а до ближайшего берега, как минимум, метров семьсот. Дистанция небольшая, но в данных условиях почти непреодолимая. Это на суше можно согреться, активно двигаясь, а в холодной воде наоборот – чем больше шевелишься, тем быстрее теряешь тепло.

Но, как шанс на спасение, к ним уже приблизился темный силуэт. Субмарина класса «Т», машинально отметил Деке и поплыл в сторону вражеского корабля. Краем глаза он заметил, что за ним последовали старший помощник и радист. Молодцы, быстро сообразили. Англичане будут рады привезти пленных, снятых с уничтоженной семерки. Они окажут помощь, согреют и дадут сухую одежду. Ну, а после войны, кто бы там не победил, всех пленных отпустят домой.

Так британские моряки, конечно, и сделают, но… не в этот раз. Сотни погибших моряков с Кении и Чиддингфолда взывали к отмщению.

К удивлению немцев, никто не спешил им на помощь, хотя на высокой рубке английской субмарины толпилось много народу. Они радостно переговаривались между собой и что-то злобно кричали немцам. Фесслер, со своим тонким слухам расслышавший английские ругательства, все понял первым. Он обреченно вздохнул и принялся расстегивать застежки спасательного жилета.

Тонуть или замерзать насмерть Иоахиму одинаково не хотелось, особенно после того триумфа, который он сегодня испытал.

– Спасите, на помощь, – прокричал он по-английски.

Никакой реакции.

– У меня с собой шифроблокнот, – отчаянно соврал Деке, цепляясь за соломинку.

Ложь возымела действие. Капитана зацепили багром, вытащили, обыскали, ничего не нашли и спихнули обратно в море, не забыв любезно надеть жилет. Снова оказавшись в воде, Иоахим заметил, что Хельмута рядом уже нет. Он тоже не захотел долго мучиться и пошел на дно вслед за радистом.

Глядя на то, как немецкие подводники один за другим замирают, окоченев в ледяной воде, командир Тунца равнодушно повернулся к помощнику:

– Запишите в боевой журнал. Ветер западный, 3–4 балла. Море 3 балла. Небольшая облачность.

– С потопленного U-бота кто-нибудь спасся? – уточнил на всякий случай старпом.

– Нет, никто, – огорченно покачал головой капитан. – Несколько человек всплыли уже мертвыми.

* * *

Аэродром Скэмтон. Линкольншир. Восточная Англия.

Уже давно стемнело, но для пилотов бомбардировщиков рабочий день только начинался. Гай Гибсон, командир особой эскадрильи, дождался сигнальной ракеты и привычно начал запускать двигатели своего самолета. Сначала, выпустив струю сизого дыма, завелся первый двигатель, от пропеллера которого тут же поднялась туча пыли. За ним, один за другим, заработали и остальные три мотора, окутывая машину облаком выхлопных газов. Вместе с ведущим запускали моторы еще восемь самолетов. Это были серийные Галифаксы, но выглядели они странно. Там, где у обычных бомбардировщиков находится бомболюк, у этих чудных машин были подвешены огромные полутораметровые цилиндры, представлявшие собой новейшее секретное оружие. Летчики почти три месяца тренировались сбрасывать свои супербомбы, но против кого их предстоит использовать, узнали только сегодня. Лишь Гибсон и еще несколько человек во всей Англии были доселе посвящены в эту тайну.

Задача летчикам предстояла сложнейшая. Им поручили разбомбить крайне важную цель – плотины в Руре, промышленном районе Германии. Уничтожение водохранилищ, поставлявших воду и электричество для тяжелой и металлургической промышленности, позволяло одним махом лишить противника средств ведения войны. Сей факт британское командование прекрасно понимало, но как осуществить задуманное, не знало, и даже после тщательного изучения вопроса не могло выдвинуть никаких идей. Поразить цели торпедами нельзя, они надежно защищены двойными противоторпедными сетями. Разбомбить обычными тяжелыми бомбами почти невозможно, для этого потребовались бы тысячи самолето-вылетов тяжелых бомбардировщиков. Плотины представляли собой слишком узкую цель, чтобы её можно было уверенно поразить, а попаданий для полного уничтожения дамбы требовалось очень много.

И, тем не менее, эту задачу поставили всего-навсего одной эскадрилье из двадцати четырех Галифаксов. Операция стала возможной благодаря тому, что три месяца назад советский посол лично вручил Идену папку, в которой описывались идея скачущей бомбы, её основные параметры и концепция применения. Принцип состоял в том, что летя на низкой высоте с точно рассчитанной скоростью, самолет сбрасывал цилиндрическую бомбу, которая из-за своей формы начинала прыгать по воде, подобно плоскому камушку, которым дети «пекут блины». Прыгающая бомба без труда перескакивала через противоторпедные заграждения, а дошлепав до плотины с напорной стороны, плавно тонула и взрывалась на глубине десяти метров. Ну а дальше в дело вступали законы физики, гласившие, что вода – вещество почти не сжимаемое а, следовательно, она отразит ударную волну, направив всю её мощь в стену. Тем самым один трехтонный заряд торпекса, эквивалентный пяти тоннам тротила, нанесет дамбе огромные повреждения и пробьет в ней дыру. Ну, или как минимум, создаст трещины, которые под действием гидростатического давления начнут расширяться. Затем мощный поток воды, хлынувший в пробоину, довершит начатое и окончательно разрушит тело плотины.

Чтобы бомба не сбивалась с курса, её раскручивали в обратном направлении, для чего под фюзеляжем устанавливали специальное устройство. Заодно, вращение цилиндрической бомбы благодаря эффекту Бернулли прижимало её к плотине, делая взрыв особенно действенным. Если же летчик опоздает со сбросом и бомба врежется в дамбу выше уровня воды, то вращение вынудит её скатиться обратно вниз.

Для гарантированного уничтожения трех основных плотин русские предлагали выделить всего двадцать четыре самолета. Четверть неминуемо будет сбита по пути к цели, и останется по шестерке на каждую. По заверениям ученых, этого вполне достаточно.

На уточнение всех параметров ушел всего месяц, и еще столько же потребовалось для оснащения самолетов необходимым оборудованием. Почти все это время лучшие экипажи, отобранные в спецэскадрилью, усиленно тренировались летать на малой высоте. Первый месяц летчики вели машины на высоте сто пятьдесят футов, а приспособившись к бреющим полетам, попробовали вести Галифаксы всего на шестидесяти футах от земли. Оказалось, что это вполне возможно. Правда, частенько машины возвращались на аэродром с радиаторами, забитыми ветками, но за все время тренировок разбился лишь один самолет.

Чтобы научиться заходить на цель при низком освещении, пилоты надевали синие очки, а фонари кабин закрывались желтым оргстеклом. Освоившись с ограниченной видимостью, экипажи перешли на ночные полеты, летая над водной гладью каналов Линкольншира.

Самым трудным для летчиков было точно выдерживать требуемую высоту полета, но решение опять-таки подсказали русские. Требовалось всего лишь закрепить на Галифаксе два прожектора. Один, в носу бомбардировщика, направленный вертикально вниз, а второй в хвосте, ставили под таким углом, чтобы лучи прожекторов пересекались на расстоянии шестидесяти футов от самолета. Штурману оставалось всего лишь следить, чтобы световые пятна сливались в одно, и подавать соответствующие указания пилоту.

Определить дистанцию сброса бомб оказалось еще проще. На гребнях всех плотин, подлежащих уничтожению, возвышалось по две башенки, расстояние между которыми было известно. Поэтому достаточно соорудить из фанерки и гвоздиков простейший дальномер, через который бомбардир определял дистанцию. Как только башенки и гвоздики совпадали, производился сброс бомбы.

Тем временем в авиамастерских срочно переоборудовали самолеты, предназначенные для операции. Створки бомбоотсека и часть обшивки снимали, и под фюзеляжем ставили V-образные кронштейны с устройством раскрутки. Электромотор, который с помощью ременного привода раскручивал бомбу, размещали под кабиной пилотов. В носу и на хвосте крепили прожектора с точно выверенным углом наклона. На этом модернизация не заканчивалась. Чтобы облегчить Галифаксы, с них убирали часть брони, лишнее оборудование и даже пулеметы из верхней турели. Правда, летные данные самолетов все равно заметно снизились, и управление значительно ухудшилось, но первоклассные пилоты должны были справиться с задачей.

Кроме того, еще ряд доработок был произведен по требованию самих пилотов. Вместо обычного радиотелефона на машины поставили УКВ-станции, а у ведущих групп, на всякий случай, даже по две. А чтобы пилотам было удобнее вести машину на предельно малой высоте, им установили альтиметры прямо на лобовом стекле.

Не забывали пилоты и практиковаться в радиопереговорах. В воздухе времени для шифрования и расшифровки сообщений у них не будет, поэтому вести переговоры предстояло открытым текстом с использованием кодовых слов. Например, сообщение об уничтожение главной цели Гибсон, не долго думая, зашифровал по имени своего щенка – черного лабрадора Ниггера, негласно ставшего талисманом эскадрильи.

Особое внимание при планировании операции командование уделяло соблюдению секретности. Вокруг базы расставили часовых, а весь гражданский персонал тщательно проинструктировали о необходимости сохранения тайны. Но все телефоны, тем не менее, внимательно прослушивались, а письма проверялись особенно тщательно, чтобы никто не мог даже намекнуть о секретных тренировках. Как будто этого мало, по окрестностям бродили секретные агенты в штатском, подслушивая разговоры и выявляя неблагонадежных.

К началу зимы все уже было готово, и осталось только определиться с датой операции. Хотя предполагалось, что налет должен состояться в полнолуние, но оно начнется только в конце декабря, да и погода на этот период по прогнозу ожидалась неблагоприятный. А тут еще Россия проводила крупные наступления, и англичане спрашивали, почему же их вооруженные силы все время терпят неудачи, и когда же, наконец начнутся успехи. Поэтому, получив заверения, что техника и экипажи готовы, а все пилоты успели налетать на тренировках не меньше сотни часов, премьер дал указание разбомбить германские плотины как можно скорее.

И вот тот единственный вылет, к которому почти три месяца готовилась эскадрилья, начался. Хотя два экипажа оказались не готовы из-за болезни, но оставшихся двадцати одного должно было хватить с лихвой. Первая группа из девяти самолетов вырулила на взлетную полосу и приготовилась. Как только на сигнальной вышке дали команду на взлет, Гибсон отпустил тормоза, выжал газ до упора, и Галифакс ведущего начал разбег. За ним, один за другим, последовали ведомые. Перетяжеленные машины долго разгонялись, прежде чем оторваться от земли, но все девять самолетов взлетели успешно и, выключив огни, полетели на юго-восток.

Командир эскадрильи вел первую волну, состоявшую из девяти самолетов, к южным дамбам Мёне и Эдер. Вслед за ним его заместитель вел вторую волну из шести машин к северным дамбам Зорпе и Энерпе. Еще шесть бомбардировщиков резервной волны взлетят через два часа и добьют уцелевшие плотины, или же, если повезет, разбомбят Листер, Швельте и Димле.

Опасаясь быть обнаруженными радарами, самолеты шли на высоте всего сотни футов и соблюдали полное радиомолчание, передавая сообщения друг другу сигнальным фонарем. Дойдя до Ярмута, Галифаксы легли на курс 110, направившись к голландскому побережью, и спустились над морем всего до пятидесяти, а то и тридцати футов. Чем ниже самолеты летят, тем позже радары их засекут.

Час полета над морем прошел спокойно, и Гай, для которого это был самый важный вылет в жизни, все это время вспоминал прошедшие два года войны. Хотя, какие два года, если в тридцать девятом эскадрилье удалось сделать только один боевой вылет, и то не полным составом, а лишь шестью самолетами. Впрочем, Гибсону тогда повезло, и он оказался в числе счастливчиков, отобранных для рейда.

Но больше в тот год ничего интересного не происходило. Первый месяц войны прошел для летчиков в непрерывных пирушках и вечеринках, после которых пилоты мучились жутким похмельем. Не нарушило обычный распорядок и внезапное передислоцирование эскадрильи из Скэмптона в Рингвэй, хотя обитать там поначалу приходилось в ужасающих условиях. Подумать только, на сорок человек имелась всего одна ванна, а кроватей вообще не было. Спать приходилось на матрасах, брошенных прямо на пол.

Но это лишь цветочки. Пилотам иногда приходилось целый день дежурить в готовности к вылету. Несчастные экипажи вынуждены были с утра и до самого вечера сидеть в комнате отдыха, мучаясь от скуки. Конечно, для вечеринок время все равно находилось, ведь даже солдатам надо иногда отдыхать. Особенно Гибсону запомнилось первое военное рождество. Его отмечали сначала в столовой рядового состава, потом в сержантской, а затем и в офицерском клубе. Праздник прошел на редкость весело, правда, на следующий день Гибсона в наказание за незначительную шалость лишили спиртного на месяц, каковое предписание он честно и выполнил.

А зимой стало еще хуже. Сильнейшие снегопады засыпали дороги и нельзя было не только летать, но даже ездить в увольнительные. К тому же несчастные летчики вынуждены были сидеть без пива, пока им не сбросили несколько ящиков на парашюте. Скучная жизнь пилотов стала совсем невыносимой, когда эскадрилью превратили в летную школу и пилотов ежедневно заставляли выслушивать трехчасовые лекции. Этот кошмар, скрашиваемый лишь двухсуточными увольнительными, продолжался до весны.

В общем, война, к превеликому удивлению летчиков, первые полгода была на редкость статичной. Лишь иногда командование посылало несколько самолетов бомбить немецкие корабли. Но, с другой стороны, для авиации такая ситуация обернулась на пользу. Ведь немногочисленные боевые вылеты наглядно показали, насколько британские авиаторы не готовы к войне. Так, никто из всей эскадрильи, кроме командиров, еще ни разу не взлетал с бомбами, и даже не представлял, как это делать. Летчикам также никогда раньше не приходилось садиться ночью и, возвращаясь со своего первого задания, Гибсон два часа искал аэродром. Второй боевой вылет оказался еще сложнее. Полсотни самолетов, отправленных на поиски немецкого крейсера, только чудом смогли вернуться домой. Летчики долго рыскали туда-сюда над Атлантикой в поисках Англии, пытаясь понять, то ли они уже пролетели севернее Шотландии, то ли наоборот, еще не долетели. Лишь случайно пилоты обнаружили сушу и на последних каплях горючего дотянули свои Хэмпдены до ближайшего аэродрома. А ведь случались и более страшные уроки. Так, одно звено самолетов полностью погибло, когда, не сумев отбомбиться по цели, экипажи решили избавиться от бомб, сбросив их с высоты всего пятисот футов.

Да, британские ВВС оказались не готовы к боевым действиям, и затянувшееся начало войны пошло им на пользу. Пилоты и штурманы упорно практиковались бросать бомбы, летать по приборам и садиться в темноте. К весне летчики стали летать уверенно и уже начали выполнять простые задания вроде патрулирования над морем или сброса листовок. Но вот боевого опыта пилотам бомбардировщиков все еще не хватало, и его приходилось набираться в бою методом проб и ошибок. А бои в мае разгорелись нешуточные, как на земле, так и в воздухе.

Не имея разработанных методик, летчики постоянно экспериментировали, выбирая, по какому маршруту лучше лететь, какие бомбы брать, и когда совершать вылет – вечером, или под утро. Самые ожесточенные споры вызывали методы бомбометания. Кто-то полагал, что бомбежка с малой высоты эффективнее. Другие резонно доказывали, что при полетах на малых высотах эскадрильи несут слишком большие потери, а значит, не смогут выполнить задачу. Третьи, как сам Гибсон, предпочитали бомбить с пикирования, одновременно достигая великолепной точности и приемлемой безопасности.

С каждым вылетом пилоты набирались боевого опыта, совершенствовали свои навыки и все лучше умели ориентироваться в воздухе. Конечно, иногда случались казусы, когда заблудившись в облаках, летчики путали Англию с Францией, то сбрасывая бомбы на своих, то наоборот, садясь на чужой аэродром. Но, впрочем, германские пилоты грешили точно такими же ошибками.

В общем, в мае сорокового года эскадрилья впервые начала воевать по-настоящему. Бомбардировщикам даже приходилось совершать вылеты по нескольку ночей кряду, от чего пилоты полностью выматывались. Ведь каждый вылет длился много часов, а лететь приходилось ночью, над вражеской территорией и под постоянным зенитным огнем. Чтобы дать передышку измотанному до последней степени Гибсону, командир отправил его на неделю в отпуск, что было очень кстати. И, хотя пляжи в Брайтоне были забиты под завязку, Гай сумел там хорошенько отдохнуть. В древнем курортном центре, куда англичане уже два века ездили принимать морские ванны, было спокойно и уютно. Не верилось, что совсем рядом, за проливом, царит настоящий ад. Там, на крошечном плацдарме у Дюнкерка, шли тяжелые бои, и для остатков экспедиционного корпуса каждый день мог стать последним. В воздухе свирепствовала немецкая авиация, упорно прорывшаяся к кораблям, которые из последних сил защищали английские ВВС. Летчики-истребители выбивались из сил, делая по несколько вылетов в день, чтобы спасти транспортные суда, а оставшуюся без прикрытия пехоту Люфтваффе бомбили буквально ежечасно. Английские солдаты, хотя и шокированные неожиданным переходом от сидячей войны к настоящей, держались стойко. Но, попав в окружение, пехотинцы уже ничего не могли поделать, и спешно эвакуировались, бросив всю технику.

С этого момента основная тяжесть войны легла на авиацию и флот. Каждодневные вечеринки в эскадрилье отныне ушли в прошлое, а летчики отдыхали только тогда, когда механики чинили их изрешеченные самолеты. Однако после капитуляции Франции накал воздушных налетов несколько спал, и график полетов стабилизировался – вылет, два дня отдыха и снова вылет.

Воздушное командование тоже набралось опыта и стало более-менее нормально организовывать рейды. Но все равно после каждого налета на территорию Германии или Франции бомбардировщики несли потери. К сентябрю из всего первоначального состава эскадрильи, начинавшего войну, Гибсон остался единственным. Но на место погибших и попавших в плен тут же приходили новые пилоты, продолжая дело своих предшественников.

В ноябре Гибсона, ставшего к тому времени одним из самых опытных пилотов-бомбардировщиков, неожиданно перевели в истребительную авиацию командовать звеном ночных перехватчиков. Охотиться за вражескими самолетами Гаю нравилось, и коллектив в новой эскадрилье подобрался замечательный. Летчики-истребители любили небо, хорошо умели летать, и также хорошо умели пить. Однако Гибсона тянуло обратно в бомбардировочную авиацию, и в сентябре сорок первого его просьбу неожиданно выполнили. Только направили не обратно в родную часть, а во вновь сформированную тренировочную эскадрилью.

И вот, впервые за последний год, Гибсон снова летит бомбить Германию. Вдали показался голландский берег и Гай отвлекся от посторонних мыслей, предельно внимательно ведя машину. Высота полета над землей не превышала сотни футов, лишь иногда пилоты поднимали самолеты повыше, чтобы оглядеться, и Галифаксы постоянно рисковали налететь на высокое дерево или телеграфный столб. Ориентироваться при таком бреющем полете сложно, но к счастью, над Голландией летчики могли легко определить направление по многочисленным каналам, служившими отличными ориентирами.

Малая высота спасла британцев от ночных истребителей немцев и к тому же, как это не странно звучит, самолеты укрывались за деревьями от немецких зенитчиков. Лишь три машины из всей эскадрильи было сбито по пути к цели, и еще два Галифакса получили повреждения, заставившие их повернуть домой.

Миновав Голландию, звено полетело вдоль Рейна, обходя по пути затемненные города, опасные не только аэростатами заграждения и зенитными батареями, но и высокими трубами. Маршрут полета долго и тщательно планировался, чтобы обойти стороной все известные позиции немецких зенитчиков и проникнуть через бреши в системе ПВО. Самолеты старательно облетали все мало-мальски важные объекты, а также баржи с зенитками.

Гибсон привел свой самолет к плотине Мёне в назначенное время, но не спешил атаковать, поджидая отставшие машины. Из девяти самолетов первой волны, взлетевших в Англии, до цели добралось восемь. Впрочем, как потом выяснилось, второй и третьей волне повезло меньше. В каждой из них осталось лишь по четыре бомбардировщика из шести.

Вся плотина, а также окрестные холмы были утыканы зенитками, поэтому бомбардировщики рассредоточились и баржировали среди холмов, вне видимости немецких зенитчиков, и дожидались своей очереди атаковать.

Первым, естественно, повел машину к цели сам командир. Поднявшись повыше, Гибсон сделал круг, заходя к водохранилищу, и спикировал к воде, набирая скорость. В это время штурман, не отрывавший взгляда от световых пятен, скользивших по водной глади, подавал команды пилоту:

– Ниже, ниже, еще чуть ниже. Так держать.

Теперь основная роль отводилась бортинженеру, следившему за спидометром. Он должен был, колдуя с закрылками и сектором газа, удерживать машину точно на нужной скорости.

Но вот пилот вывел самолет на боевой курс, направив точно к цели, и бомбардир поставил взрыватели на боевой взвод, заодно запустив электромотор, раскручивавший «Разрушитель дамб» до частоты пятьсот оборотов в минуту.

Пока Галифаксы кружили у водохранилища, немецкие зенитчики приготовились к отражению налета, но они никак не ожидали, что самолеты противника вздумают бомбить на бреющем полете, ведь это верное самоубийство. А когда бомбардировщик включил прожектора и понесся, сверкая словно рождественская елка, прямо на плотину, фрицы были ошеломлены. Поэтому, хотя дамбу прикрывало целых десять зениток, но первый самолет прошел через шквальный огонь невредимым, не получив ни одной пробоины.

Не обращая внимания на трассеры снарядов, тянувшиеся прямо к кабине, бомбометатель хладнокровно нажал кнопку спуска точно в нужный момент. В тот же миг гидравлические запоры открылись и подпружиненные стойки, удерживавшие бомбу, разошлись в стороны, выпуская «Разрушитель дамб» на волю.

– О'кей, – отрапортовал бомбардир. – Бомба сброшена!

В подтверждение его слов, самолет, освобожденный от четырехтонного груза, взмыл вверх, а задний стрелок восторженно крикнул, увидев, как от упавшей в воду массивной бомбы взлетел огромный фонтан. Дамббастер допрыгал до плотины, вскочил на гребень, скатился обратно в воду и, погрузившись на десять ярдов, взорвался. Часовые и зенитчики окрестных гарнизонов стали свидетелями удивительного зрелища взметнувшегося на полкилометра столба воды и брызг. Дамбу тряхнуло, по ней пошли трещины, но плотина пятидесятиметровой толщины все же устояла. Так и должно было случиться. По расчетам одной бомбы недостаточно для разрушения столь массивного сооружения. Поэтому для рейда и подготовили столько самолетов.

Вода у плотины бурлила и еще долго не могла успокоиться, и лишь через десять минут Гибсон разрешил следующему пилоту атаковать дамбу. На этот раз немецким зенитчикам повезло, и Галифакс загорелся, даже не долетев до цели. Летчик безуспешно пытался поднять самолет повыше, чтобы дать возможность членам экипажа выпрыгнуть с парашютом. Покореженная машина развалилась прямо в воздухе, топливные баки взорвались, и на землю упал дождь пылающих обломков. Только после войны стало известно, что пилот и бомбардир все же умудрились выжить, спрыгнув с предельно малой высоты.

Потрясенный потерей, Гибсон, тем не менее, собрался отдать команду следующему самолету, но тут над электростанцией, построенной у подножья плотины, сверкнуло пламя. Ударный взрыватель бомбы сработал через минуту, как и положено. Теперь бомбардировщикам пришлось ждать, когда рассеется черный дым, закрывавший цель.

Во время третей атаки Гай, чтобы отвлечь немцев, сам начал обстреливать зенитки и даже включил полетные огни. Уловка сработала, и следующие самолеты, атакующие дамбу, почти не получили повреждений. Каждый раз за ними вставал столб воды, но далеко не все бомбы ложились точно в нужное место.

Когда на боевой курс лег шестой Галифакс, плотина вдруг начала падать. Стоярдовый участок дамбы рухнул вниз, и вслед за ним обрушился огромный водопад. Водохранилище начало мелеть прямо на глазах, а по долине Рура покатился свирепый поток, напоминающий цунами и сносящий все строения на своем пути. Там, куда добегала огромная волна, гасли все огни, а строения разом исчезали, как песочные замки, слизанные волной. Британские летчики с восторгом смотрели, как дикая стихия сметает заводы, дома и мосты, пока долину не затянуло туманом. В эфире ничего нельзя было разобрать из-за радостных воплей и криков. А когда в центр управления пришла радиограмма «Ниггер», там тоже начали прыгать и плясать в диком восторге.

Отпустив отбомбившиеся самолеты домой, Гай повел оставшиеся три машины к Эдеру. Хотя там, к счастью, и не было зенитных батарей, но бомбить оказалось куда труднее. Водохранилище находилось в глубоком ущелье, зажатом со всех сторон высоченными холмами, больше напоминающими горы. Даже лучшим пилотам, которых отобрали для рейда, потребовалось несколько заходов, чтобы точно прицелиться. Однако две бомбы из трех легли точно, и после второго удачного взрыва из плотины вылетел огромный кусок, после чего в пробоину хлынул бурлящий поток.

Узнав об успешной атаке, командование тут же запросило Гибсона, остались ли в первом звене бомбы, и не смогло скрыть своего разочарования, узнав что дамббастеров больше нет. Впрочем, сумасшествие, царившее в центре управления после известия о второй уничтоженной цели, и без того превысило все мыслимые пределы.

Между тем, дела у второй волны шли не столь блестяще. Огромная земляная дамба Зорпе требовала больших усилий для своего разрушения, и двух удачно попавших бомб из четырех сброшенных не хватило для уничтожения плотины. Но на помощь пришли самолеты запасной волны, сумевшие с первого захода покончить с упрямой плотиной, а затем расправившиеся и с дамбой Листер. (* В нашей истории были уничтожены только плотины Мёне и Эдер).

Из рейда не вернулось десять самолетов, но летчики все равно праздновали победу на самой потрясающей вечеринке за всю историю ВВС. Погибшие экипажи не зря отдали свои жизни, и понесенные потери стали приемлемой ценой за разрушение крупнейших немецких дамб. В Рурской долине залило несколько аэродромов вместе с самолетами, подземными ангарами и казармами; шахты, электростанции, свыше сотни различных предприятий. Уцелевшие заводы также остановились из-за нехватки воды и электроэнергии. В итоге производство стали в Германии заметно упало. Понятно, что одним налетом войну не выиграть, но удар, нанесенный Германии этим налетом, был равнозначен катастрофе.

Глава 9

Прошло несколько недель с тех пор, как Москву бомбили последний раз, и переговоры с министром иностранных дел Великобритании Энтони Иденом, приехавшим с визитом в Советский Союз, Верховный проводил у себя в кабинете. Ради такого случая Сталин даже облачился в костюм с галстуком, который надевал крайне редко, и только для встреч с иностранными гостями.

Вождь уже знал от попаданца, что многомесячные дебаты о признании Англией довоенных границ СССР окажутся бесплодны, но для виду первый день переговоров настойчиво требовал включить данный пункт в соглашение. Хуже все равно не станет, а так всегда можно будет попрекнуть союзников, что, дескать, Сталин пошел им на встречу, а они уступать не захотели. Как заранее и планировалось, долгие дебаты закончились тем, что советские переговорщики дрогнули и уже не столь энергично отстаивали свою позицию.

На следующий день после первого заседания, точнее, в поздний вечер, состоялась вторая встреча. На этот раз фактически, тет-а-тет. Помимо Сталина с Иденом присутствовали только переводчики. Правда, с советской стороны переводил сам Майский, чрезвычайный и полномочный посол в Великобритании. Он в совершенстве владел английским языком еще с тех пор, как скрывался в Британии от царской охранки, и потому можно было обойтись без обычного переводчика.

Едва все обменялись приветствиями и уселись, как Сталин, пропустив протокольные вежливости, заговорил о деле. Начал он, впрочем, со второстепенного вопроса:

– В ответ на вашу памятную записку, господин Иден, по вопросу о курдах, могу сообщить, что мы не видим с нашей стороны оснований для беспокойства Турции. На территории Ирана, где расположены советские войска, беспорядков со стороны курдских элементов не случалось. Могу вас заверить, что принимаются все меры, чтобы не допустить столкновений между курдами и иранцами. Товарищ Молотов специально говорил по телефону с Баку и спрашивал, был ли там кто-либо из курдов.

– Они там были, – мягко, но настойчиво заверил Идеен. – Мне это достоверно известно.

– Курдские деятели действительно были в Баку, но по собственной инициативе и без политических целей. Они приехали лишь для того, чтобы ознакомиться с городом и азербайджанским театром. – При этих словах Майский не без труда подавил смешок и продолжал переводить с серьезным видом. – Согласитесь, было бы неудобно отказывать им в желании посетить Баку. Никаких политических разговоров с ними никто не вел, и никаких вопросов внутреннего порядка с ними не обсуждалось. И еще, почему-то к нам по этому поводу ни иранцы, ни турки не обращались.

Возразить было нечего, и Иден поспешил закрыть тему:

– Ну что же, если правительства Турции и Ирана продолжат проявляют беспокойство, то им целесообразно обратиться напрямую к советскому правительству.

Чтобы смягчить несколько натянутую атмосферу, министр поспешил подольститься к советскому правителю:

– Господин Сталин, позвольте выразить вам глубокую благодарность за разрешение вывести польскую армию в Иран и за прекрасную организацию эвакуации польских солдат и членов их семей. Мне известно, какие затруднения в транспорте испытывает сейчас ваша страна, и в связи с этим приношу вам искреннюю благодарность за такую исключительную энергию и желание, проявленные в решении данного вопроса.

– Англия наша союзница, и ей нужны польские войска, – скромно ответил Сталин на столь длинную тираду. – Пожалуйста!

– Вполне возможно, – продолжал разглагольствовать британец, – что через несколько месяцев польские дивизии вернуться на русский участок фронта, да еще и вместе с английскими войсками.

– Это вряд ли, – с демонстративным скепсисом возразил Верховный. – Скорее, их направят в Северную Африку или Бирму.

– Но, вне всякого сомнения, – увещевал Иден, несколько удивленный тем, что собеседник не ответил любезными словами, – ваша позиция укрепит дружбу между Советским Союзом и Польшей и создаст базу для политического сотрудничества.

– Не думаю, – с абсолютно равнодушным видом пожал плечом Верховный, как будто речь шла, к примеру, об использовании опавшей листвы для строительства домов.

Бывалый британский дипломат, а Иден, несмотря на свою относительную молодость, был очень опытен, все-таки непроизвольно сглотнул и на пару мгновения потерял дар речи.

– Простите? – растерянно переспросил он, все еще надеясь, что произошла ошибка перевода.

– К сожалению, – доброжелательным терпеливым тоном начал пояснять свою мысль советский лидер, – польское правительство совершенно не отличается благоразумием. Совершенно ясно, что белорусские и украинские земли, несправедливо захваченные Польшей два десятилетия назад, никогда снова к ней не вернуться. Полякам нечего рассчитывать на захват чужой территории и покорение чужих народов, и все честные люди должны поддержать освобождение покоренных народов западной Белоруссии и Украины. Если же Сикорский начнет упорствовать в своем стремлении, мы снова расторгнем с ним всякие отношения.

– Но вам же как-то надо будет договариваться с поляками после войны, – растерянно возразил Идеен.

– Вот с польским народом мы и будем договариваться, – едва заметно, но в то же время очень ехидно усмехнулся Сталин, – а не с беглым правительством, бросившим свою страну в минуту опасности. Вы же не станете возражать против того, что после освобождения от фашизма Польша должна выбрать себе новое правительство, не так ли? Мы же со своей стороны, поможем Польше встать на ноги, и будем активно участвовать в возрождении этой страны, независимо от ее внутреннего режима.

– Разумеется, но к выборам должны быть допущены все граждане Польши.

– Абсолютно согласен с вами, господин Иден. Мы обеспечим Польше все условия для создания демократических свобод, и никому не позволим вмешиваться в её внутренние дела. Поляки сами сделают свой выбор. И, конечно же, в этом новом правительстве будут представлены демократические силы, активно участвовавшие в освобождении своей страны. Те же люди, что предпочли отсиживаться или воевать на чужбине, вряд ли станут пользоваться популярностью.

С выражением полной искренности на лице и с кислой миной в душе британский министр поспешил согласиться с собеседником. Андерс со своей «армией» и со своим «эмигрантским правительством» рассчитывали обхитрить Сталина и отсидеться далеко в тылу, пока им не поднесут на блюдечке освобожденную Польшу. Но вышло так, что перехитрили их самих.

– Однако, – продолжал убеждать Иден, – до конца войны и новых выборов еще далеко. Что мы скажем полякам, если вы опять разорвете с ними все отношения? Вы не можете себе представить, как нам сложно вести с ними переговоры.

Министр ошибался. О том, что англичане вешают на уши полякам, советскому правительству регулярно докладывало разведуправление НКВД. Например, недавно польский посол в Союзе Станислав Кот пытался вызнать у советника английского посольства Баггалея, не собираются ли британцы удовлетворить интересы советского правительства за счет поляков. На это советник возмущенно ответил, что не понимает, как он даже мог подумать такое. С чувством оскорбленной невинности Баггалей объяснил, что Сталин никогда не просил согласия Англии в чем-либо, что затрагивало бы польскую границу.

– И как нам объяснить ситуацию общественному мнению в Англии, – привел Иден убойный, с его точки зрения, аргумент

– Вы знаете, мистер Идеен, – саркастически усмехнулся Сталин, – общественное мнение имеется не только в Англии. Если бы советский народ услышал дискуссии, которые мы вчера проводили, он бы пришел в ужас. Нам с Молотовым очень не поздоровилось бы, если бы мы отказались от границ сорок первого года.

– Но я же вам объяснял, что пока мы не можем признать их открыто. Для этого требуется время.

– Это просто нелепо, – повысил голос Верховный. – Советские войска уже подошли к Прибалтике и со дня на день могут занять её. А Великобритания, получается, начнет возражать против этого?

– Что вы, мистер Сталин, – в ужасе всплеснул рукам Иден. – Если ваши войска займут балтийские государства, это доставит мне величайшее удовлетворение. Но что касается вашего разногласия с Польшей по поводу границ, мы уважаем ваши интересы, но и вы должны понять нашу позицию.

– А ваше мнение в польском вопросе, – Сталин сделал длинную паузу, – не имеет никакого значения.

Иден с едва скрываемой паникой глянул на переводчика, но тот и сам был на грани обморока. Так разговаривать с представителем великой империи? Это неслыханно! Но советский правитель продолжал идти напролом:

– Вы, британцы, ведете себя так, как будто рассчитываете и после войны остаться великой державой.

Пораженный столь недипломатичной прямотой, Идеен буквально не знал, что и сказать, и ему осталось лишь выслушать собеседника до конца.

– Совершенно очевидно, что Британия будет сильно истощена войной, и США постарается занять монопольное положение в мире. Если вы не захотите проводить самостоятельную политику, а предпочтете зависеть от Америки и равнять свою политику по политике этой страны, то это будет означать конец всяких перспектив плодотворного сотрудничества с нами. Однако, – голос Сталина несколько смягчился, – в наших обоюдных интересах проводить выгодную политику тесного сотрудничества. Когда речь шла о наших границах, вы находили тысячу причин и постоянно ссылались на принципы Атлантической Хартии, хотя страны Прибалтики сами голосовали за присоединение к СССР, а Финляндия и Румыния заключили с нами договора о передачи спорных территорий. Но если так, то давайте вспомним: в Хартии сказано, что союзники будут уважать права всех народов самим выбирать желательную для них форму правления. Разве не справедливо было бы применить эти принципы к народам ваших колоний?

– Колоний Британской империи положения этой Хартии не касаются! – с мягкой непреклонностью произнес Иден.

– А разве там не живут народы? – удивился Виссарионыч. – Мне, откровенно говоря, не нравятся подобные двойные стандарты, – ввернул вождь популярное выражение из будущего. – Однако, как ваш союзник, я всячески поддерживаю своего союзника. Если бы кто-нибудь пришел ко мне и предложил выделить Индийское свободное государство из Британской Империи, я бы просто прогнал его. Так же, как я вчера упоминал, если Британия пожелает иметь базы в Бельгии, Голландии, Франции и Дании, то я, конечно, окажу ей в этом всякую помощь. Это важно как с точки зрения безопасности Англии, так и для гарантии независимости этих стран. Но обязательства должны быть взаимные. Вы тоже не должны никому помогать отнимать территории советского государства, и не должны возражать, если мы захотим содержать свои военные, воздушные и морские базы, например, в Норвегии и Южном Иране. Наши базы на берегу Персидского залива будут очень важны и после войны для обеспечения безопасности торговли Советского Союза с вашими колониями, в чем, безусловно, заинтересованы обе стороны. Ну, а в настоящее время это тем более крайне желательно. Ведь ваша страна развивает боевые действия в Африке, где фашистские захватчики заняли кроме Ливии еще и часть французской территории, а вести из Восточной Азии приходят все более тревожные. Боюсь, что ваши гарнизоны в Иране скоро придется перебросить ближе к фронту.

– Да, к сожалению, сообщения с Дальнего Востока с каждым днем все более обескураживающие, – печально согласился Иден, оставив без возражения прозрачные намеки насчет баз в Персидском заливе. – Гонконг и Кула-Лумпур захвачены, Малайзия почти потеряна, а боевые корабли потоплены. Впервые в своей истории Англии приходится переживать неприятное и необычное для нее положение: вести войну, не имея господства на море. А ведь наша оборона на Дальнем Востоке должна опираться на флот. У нас есть большая морская база Сингапур, но нет кораблей, которые могут в ней базироваться.

– Ошибаетесь, – не отказал себе в удовольствии сыграть роль пророка бывший семинарист. – Сингапур недостаточно подготовлен к обороне с севера, и японцы об этом хорошо знают. Так что не позже, чем через месяц, противник начнет планомерную осаду.

О некоторых малозначительных подробностях предстоящего штурма Сталин, естественно, упоминать не стал. Если заранее предупредить, что вместо длительной осады японцы сразу пойдут на приступ, англичане, чего доброго, еще смогут от них отбиться. Нет уж, чем больше Британия потеряет в Азии, тем сильнее станут позиции Советского Союза.

– Вы уверены? – недоверчиво переспросил министр.

– Увы, но это факт. Поторопите своих военных проверить систему обороны Сингапура, пока не поздно. Впрочем, боюсь, что город уже ничего не спасет.

– Да это событие вносит совсем новый элемент в общую ситуацию, – задумчиво согласился Идеен. – Боюсь, что весной Сингапур может пасть.

Помолчав с минуту, британский министр с надеждой спросил Верховного:

– Вы действительно считаете, что Япония может крахнуть уже через полгода?

– Если американское командование не наделает ошибок, то да. Но даже при самых неблагоприятных обстоятельств больше года японцы не продержаться, уж очень они истощены. Своей авантюрной политикой Япония поставила себя под угрозу разгрома, а если она нарушит нейтралитет и атакует Советский союз, то её конец придет еще скорее. Впрочем, – опять вернулся Сталин к послевоенному устройству мира, – в долгосрочном плане для вас это не имеет никакого значения. Доминионы поймут, за кем теперь сила, и станут союзниками США, а не вашими. А после окончания войны Америка начнет применять требования Хартии к вашим колониям, чтобы облегчить себе доступ к этому рынку.

Но Иден не хотел рассуждать на скользкую тему и вернулся к делам текущим:

– По крайней мере, вы понимаете, что из-за такой напряженной обстановки на наших фронтах мы не можем прислать вам обещанную помощь.

– Разумеется, – приветливо улыбнулся Сталин, – я совершенно не чувствую себя обиженным тем обстоятельством, что Англия не смогла создать второго фронта или отправить свои войска в СССР, как ваше правительство неоднократно обещало. Решение британского правительства употребить все ресурсы для наступления в Ливии является вполне разумным. Италия – это самое слабое звено в «оси». Если оно лопнет, развалится вся «ось».

– Я рад, что вы вошли в наш положение, – ответно расплылся в улыбке Иден.

Сталин, продолжая говорить все тем же благожелательным тоном, тем не менее, не упустил случая напомнить британцу о прежних ошибках его страны:

– Очень жаль, что Англия не атаковала Италию еще в тридцать шестом. Тогда бы сейчас она была хозяином Средиземного моря. Постарайтесь не упустить этот шанс на этот раз. Когда вы освободите Ливию, было бы хорошо, если бы вы заодно заняли весь Тунис. (* Формально принадлежащий Франции). В этом не было бы ничего аморального или нарушающего демократические принципы. Временное занятие каких-либо стратегических пунктов или территорий во время войны вполне допустимо и разумно.

– Я вполне с вами согласен, – облегченно вздохнул Иден, радуясь, что снова пришел к согласию с этим непонятным правителем. – Все, что помогает борьбе демократии, морально. Мы вот расстреляли французский флот, и это было нужно для победы.

– Да, это было правильно, – подтвердил Сталин. Военные действия имеет свою логику, и во время войны можно не стесняться занимать нужные стратегические пункты. Но, возвращаюсь к вопросу о втором фронте. Я не склонен требовать чего-либо невозможного, но желательно, чтобы военное соглашение было подтверждено определенными практическими действиями. Мы выдвигаем вам следующее предложение – совместная англо-советская операция на севере Норвегии. СССР даст для этой операции сухопутные силы, а от вас требуется помощь флотом и авиацией. Так же вы можете направить туда норвежских волонтеров. Вместе мы освободим Петсамо, никелевый рудник которого важен для военной промышленности, и создадим очаг сопротивления германской агрессии в Северной Норвегии.

Иден охотно ухватился за возможность реабилитироваться после всех уступок, на которые пошло советское правительство:

– Наша страна готова принять участие в операции в Петсамо. Было бы хорошо, если бы генерал Ней мог всерьез поговорить об этом с кем-либо из наших военных. Генерал ожидает в приемной.

Казалось бы, рыбка клюнула, но Сталин не спешил торжествовать. Сколько Британия раздавала обещаний, и в той, и в этой истории, и почти столько же их не выполняла. Но внешне он просто сиял от радости и даже довольно потер ладони:

– Если британское правительство готово принять участие в северной операции, то я могу незамедлительно устроить вашему генералу свидание с начальником советского Генерального штаба маршал Шапошниковым.

О печальных перспективах на будущее великой Британской империи Сталин больше не упоминал. Он заронил в душу Идена сомнения, и осталось только дождаться, когда они дадут всходы.

* * *

Эшелон выгружался в спешке. Едва связной крикнул, что можно приступать к разгрузке, как бойцы похватали свои вещмешки и попрыгали на землю. Состав остановился прямо в поле, где не имелось никаких платформ но, по крайней мере, были наготовлены настилы. Солдаты приставили их к вагонам и расторопно начали выводить лошадей, скатывать повозки и вытаскивать имущество батальона.

Разгрузившись, батальон без промедления отправился куда-то по проселочной дороге, вилявшей между сосен. Кругом лежали снежные сугробы, и лишь по утоптанной дорожной колее, вымощенной валежником, можно было нормально передвигаться. Уже на ходу комбат, у которого имелся маршрут движения, собрал ротных и вкратце объяснил, что от нас требуется:

– Батальон имеет задачу совершить марш протяженностью восемь километров, к четырнадцать ноль ноль сосредоточиться в районе западной опушки леса и там занять оборону на подготовленной позиции.

На вопросы, стоит ли ожидать нападения, что за части будут стоять рядом с нами, и где вся наша дивизия, Иванов ответить не смог, потому что и сам пока не знал.

Батальон шел неспешно, построившись плотной походной колонной, и было видно, что никаких боевых действия прямо сейчас не ожидается. О том, что война на этом участке закончилась, говорили закоченевшие трупы фрицев, кое-где валяющиеся на обочинах, и сломанные немецкие телеги с обглоданными подчистую лошадиными скелетами.

А вот и еще одно напоминание о разгроме фашистских войск – колонна из двух сотен пленных, бредущих навстречу нам. Примечательно, что конвоировали такую толпу не больше десятка солдат. Чтобы освободить нам путь, они остановили фрицев и согнали на обочину. Но батальон проходить мимо не спешил. Всем было интересно посмотреть на пленников, а мне, к тому же, еще и на конвойных.

Молодые толсторожие энкавэдэшники, гонящие на убой бедных политзеков, бывают только в фильмах, а в реальности весь боеспособный личный состав давно отправили на фронт, сменив женщинами, семнадцатилетними мальчишками и пожилыми вохравцами, непригодными к строевой службе. Ну а пресловутой толсторожести не способствовала голодная тыловая норма. Однако были среди конвойных и ветераны, прошедшие огонь и воду, посеченные пулями и осколками, пережившие отступления, окружения и а иногда плен. По здоровью они уже были непригодны к фронту, и поэтому их направили в НКВД.

Немцы, что удивительно, почти все обросли недельной щетиной, хотя в плен их захватили только недавно. Видать, дисциплина у окруженцев совсем на нуле, раз они дошли до такого. Да и вид у фрицев ну такой жалкий, сразу и не поверишь, что это те самые доблестные солдаты, покорившие Европу: Одеты в какое-то старое тряпье, сапоги обмотаны тряпками, а подошвы привязаны бинтом или проволокой. Тонкие немецкие шинелишки не грели зимой, и фрицевские вояки старались завернуться в одеяла и даже напяливали на себя женские платья для дополнительного обогрева. Они стояли понуро, как от физической усталости, так и от моральной подавленности. Однако, наиболее разумные из немцев понимали, что теперь их положение улучшилось. По крайней мере, появится хоть какое-то питание, и в них перестанут стрелять.

Какой-то фриц, воспользовавшись остановкой, хрипловатым от простуды голосом громко запел под аккомпанемент губной гармошки. Немецкий язык я все еще знал очень плохо, и Леонов перевел мне слова песни:

Если в окопах от страха не умру,

Если русский снайпер мне не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен,

То будем вновь крутить любовь

Под фонарем, с тобой вдвоем,

Моя Лили Марлен.

Лупят ураганным, Боже, помоги!

Я отдам Иванам шлем и сапоги,

Лишь бы разрешили мне взамен

Под фонарем стоять вдвоем

С тобой, Лили Марлен.

– Ты что, на ходу можешь перевод рифмовать? – изумился я неожиданному таланту.

– Могу, – скромно ответил Алексей. – Но в данном случае я просто процитировал перевод Бродского.

Позиции батальона, которые нам указали, находились на берегу Чудского озера, и с ними была связана забавная история. Внешний фронт здесь достаточно редкий, а в одном месте в нашей обороне даже образовался разрыв между подразделениями, и эту дыру закрыли было армейским заградотрядом. Но вдруг командующий соседней армии решил, что нападения со стороны озера можно не опасаться, и забрал весь заградотряд себе, чтобы укомплектовать свои поредевшие дивизии. Комфронта генерал Масленников, конечно, вмешался и запретил самовольно растаскивать чужие части. (* Бывало такое в реальной истории) Но пока суд да дело, брешь решили временно заткнуть нашим батальоном, вот мы и заняли этот рубеж. Как нам обещали, всего на пару дней.

Наши предшественники успели отрыть конусные ячейки, тянувшиеся ровной цепочкой вдоль края леса. Окопчики были весьма надежно замаскированы кустарником и присыпаны снежком, так что бойцам не пришлось мучиться и долбить промерзшую землю. Не забыли здесь также соорудить дзоты и выносные пулеметные окопы. Правда, ходов сообщения почти не было, но за этот участок на берегу широкой водной преграды, пусть и замерзшей, особо беспокоиться не стоило.

До темноты мы успели освоить новый рубеж обороны и распределить участки. Двух рот вполне хватало, чтобы сомкнуть фланги с соседями, а третья рота осталась в резерве и заняла вторую линию траншей.

Нашлось и наше соединение. За ночь мы установили связь со штабом полка, который, как оказалось, расположился в нескольких километрах, и разыскали взвод боепитания. Дивизия явно прибыла в полном составе, потому что к утру нам даже привезли свежий формовой хлеб, выпеченный полевой дивизионной пекарней.

Еще до рассвета, ведь световой день сейчас очень короткий, рота начала подготовку. Взводы, оставив несколько человек в охранении, отрабатывали ведение наступательного боя, используя тактику отвлечения обороняющихся ложной фронтальной атакой, пока основные силы совершают фланговый обход. При этом особый упор на тренировках делался на технику переползания и метание гранат.

Между тем ротные, батальонные и полковые командиры, штабисты и хозяйственники носились со списками, выбивая друг у друга оружие, боеприпасы, фураж, продовольствие и обмундирование. Впрочем, армейское командование старалось обеспечить дивизию, готовящуюся к наступлению, всем необходимым. Конечно, одежду и валенки старались подсунуть бэушные и залатанные, а лыжи, которых нам привезли аж целый грузовик, оказались восстановленными после поломки. Впрочем, ремонтировали лыжи на совесть. Осмотрев несколько пар, я даже не смог найти место склейки, и служить они будут не хуже новых. Но самое главное, трофейных патронов для нас не жалели. Другим соединениям они все равно не нужны, калибр не тот. Поэтому даже на пассивную винтовку, то есть хозяйственникам, давали девяносто патронов, а на активную все полторы сотни.

Закончив со списками, командиры части всех уровней приступили к планированию. По предварительным сведениям, нашему 215-у полку предстояло идти во втором эшелоне наступления, расширяя прорыв, и было важно не растерять личный состав во время марша в сложной обстановке. Еще труднее нам придется, когда часть начнет действовать в глубине обороны противника в предвидении встречного боя. Чтобы подразделения могли мгновенно реагировать на изменения обстановки, штабы полка и батальонов разработали несколько вариантов развертывания в боевой порядок и проведения маневра на поле боя. Если при встрече с врагом нам удастся упредить его в развертывании, то мы сможем атаковать своими главными силами с фланга или даже тыла, и добиться победы даже над превосходящим по численности противником. Поэтому командиры заранее наметили план действий для нескольких возможных рубежей.

Зарывшись в карты и планы, комбат вместе с нами оценивал обстановку на возможном маршруте, рассчитывал время, распределял задачи подчиненным подразделениям. Определялись новые позывные радиостанций и командиров, а также сигналы оповещения и управления, как на марше, так и в бою.

Едва я, с гудящей от перенапряжения головой, вернулся в роту, чтобы довести все эти варианты и сигналы до личного состава, как Иванов снова затребовал меня к себе.

Если до этого вид у комбата был всего лишь усталый и замученный, то теперь он стал просто растерянный. Дождавшись, когда соберутся все ротные, он скривился, положил руку на стопку каких-то подозрительных папок, и начал официальным тоном:

– Как вам известно, товарищи командиры, задача нам предстоит тяжелая. В смысле, не озеро охранять, это лишь временно, а развивать наступление. И потому командование фронта, зная, что соединение нуждается в доукомплектации, расщедрилось подкинуть нам резервы. – После этих слов Иванов скривился, как от соленого огурца без водки, и добавил: – Конкретно нашему батальону, к сожалению, передали целую роту.

– Это ж хорошо, пополнение сейчас на вес золота, – оптимистично заметил Коробов.

– Даже если это гражданские, недавно призванные полевыми военкоматами, поддержал коллегу Сверчков. – А тут целая рота.

– Гм, штрафная рота, – уточнил комбат.

* * *

Насладившись нашим озадаченным видом, Иванов поведал нам историю создания сего специального подразделения, нежданно влившегося в наши ряды: – Сначала здесь на Новгородском фронте пытались сформировать в каждой дивизии по штрафной роте, но переменного личного состава на них не хватало. Максимум, набиралось тридцать человек, а чаще еще меньше. Куда их девать? Тогда Масленников решил сократить число штрафных рот в армиях, и собрал штрафников в сводные роты. Вот такое подразделение нам и подкинули. Я решил, что будет надежнее, если штрафников распределить по ротам, за ними же постоянный пригляд нужен. Так что, ребята, принимайте по взводу.

Упс, нет три раза упс. Двадцать восемь человек, из них всего трое постоянного состава. Прежде чем знакомиться с пополнением, я сначала потребовал передать мне личные дела осужденных и внимательно просмотрел. Что характерно, все они действительно были военнослужащими, и большинство фронтовиками. В начале войны уголовников в штрафных подразделениях было крайне мало, потому что еще летом сорок первого была проведена амнистия, по которой освободили полмиллиона человек, имевших небольшие сроки. Потом осенью последовала еще одна амнистия. Всех освобожденных направили на производство или на фронт в обычные части. В заключении остались лишь «политические» и осужденные за тяжкие преступления, которым, естественно, давать оружие никто не собирался. Вот и получилось, что роту сформировали только красноармейцами из действующих или тыловых частей фронта.

Просмотрев последнее дело, я захлопнул папку и мысленно выругался. Лишь теперь мне стало ясно, как нам до сих пор везло с личным составом. После труднейших боев в нашей дивизии остались только стойкие, отборные бойцы, не собирающиеся ни сдаваться, ни дезертировать. Те пополнения, которые мы получали, тоже были вполне на уровне, и легко вливаясь в коллектив. А тут на тебе – самые настоящие дезертиры, трусы, ворюги, самострельщики. Как я подозревал, наверняка были и те, кто просто поссорился с начальством, но это тоже не подарок. Во-первых, такие бойцы считают себя несправедливо обиженными, и возможно, так оно и есть. Во-вторых, если у них склочный неуживчивый характер, они и со мной могут вступить в конфликт.

Да уж, подвалило мне счастье. Помимо подготовки к наступлению еще придется заняться новыми бойцами. И ладно бы просто проверить их выучку, так самое сложное, это обязательно выявить у каждого штрафника настроение и политико-моральное состояние. Вообще-то, для подобных дел мы и держим политрука, но мне все равно надо познакомиться с пополнением, да и Михеев, в отличие от меня, не проходил тренинги по управлению персоналом. До сих пор эти знания мне особо не требовались, так как мотивированность личного состава роты была на высоте, но теперь придется вспомнить все, чему меня учили. А первое, что внушали на тренингах – у руководителя всегда должно быть время для сотрудника. У подчиненного проблемы? Так идите сюда, ведь мне платят за то, чтобы решать проблемы сотрудников!

В общем, пришлось поговорить с каждым с глазу на глаз. Да не просто побеседовать, а согласно новейшим методикам мотивации персонала. Ни в коем случае никого не ругать, а только хвалить, подбадривать и выражать полнейшее доверие. О проступках упоминать с сожалением, подчеркивая, что не ожидал такого от фронтовика, и обязательно говорить о прегрешении не как о свершившемся факте, а «по словам свидетелей» или «по данным следствия». Зато следует нахваливать все достоинства, о которых написано в деле, а если таковых маловато, то немножко и приврать. Или даже сильно нафантазировать, им-то все равно не удастся в эти папки заглянуть. Тут годиться все – и физические качества, и положительные моральные черты, и мастерство в гражданской профессии, и самое главное, имеющийся боевой опыт. И уф, обязательно надо каждому сказать что-то свое. Они же потом будут друг друга расспрашивать, о чем с ротным беседовали, и стандартные одинаковые похвалы не годятся. Поэтому для каждого заранее наготовлю и запишу уникальную фразу: «Вы ничем не хуже наших бойцов». «У вас отличная физическая подготовка». «Вы как рабочий, в механизмах разбираетесь. Сможете управиться и с пулеметом». «Охотой баловались, значит вас хоть сейчас можно и в разведку и в снайпера». «Ого, с первого дня на фронте!». «Сталинградец? Да мы земляки! Надеюсь, не опозорите меня и наш город». «Коммунист? Не беспокойтесь, восстановим в партии». «Семья дома ждет? Если что с вами случиться, напишем, что погиб в составе обычной части. Они будут вами гордиться, и льготы пойдут, как положено». «Вы белорус? Ничего, скоро и вашу республику освободим.» «Еще в Финской участвовали? Я рад, что мне повезло получить такого бойца». «Тут в вашем деле сказано, что вы лишь по пьянке такое учудили, а до тех пор были образцовым красноармейцем». «Студент? Ничего, после войны доучитесь». «Тоже в сентябре на Западной Двине стояли? А мы вашими соседями были». «Вы с Дона? Казак, выходит? Видели у нашего коновода неуставную шашку? Конечно, не только разрешу, а еще и выдам. У нас в полковом хозяйства завалялась парочка. Никому носить не положено, а отдавать трофейщикам жалко». «Артиллерист! Дай я тебя обниму. (Тут можно от восторга и на „ты“ перейти.) Будешь ротным минометом заведовать». «В деле написано, что вы по неосторожности своего сослуживца застрелили. Исправить уже ничего нельзя, но теперь вы должны воевать за двоих». И так для каждого, а потом для верности добавлю еще по одной индивидуальной заготовке.

Один за другим штрафники заходили в избушку, служившую мне штабом, и мрачно садились на табурет, не ожидая ничего хорошего. Все, как один, угрюмые, обозленные, равнодушные. И каждого надо расшевелить, чем ни будь воодушевить, чтобы солдат вышел от меня задумчивым, с надеждой в сердце и с желанием проявить себя в бою. Это, конечно, была та еще морока. Я, как мог, объяснял, что штрафников не станут использовать как пушечное мясо и мы пойдем в бой наравне с ними, что теплую одежду, обувь и питание будут распределять наравне со всеми, что они такой же взвод, как и два остальных. Говорил, что судимость будет снята, просил проявить себя, и обещал всем медали, а самым храбрым и ордена. Только двум бойцам, уже имевшим награды, нотации вообще не читал. Их я только спросил, за что наградили, уважительно покивал, напомнил, что медали вернут и отпустил.

В принципе, все оказалось не так уж и страшно. Да, контингент был специфическим, но либерастных баек и страшилок тут пока не придумали, и штрафники прекрасно понимали, что воевать они будут на общих основаниях с обычными бойцами. У них будут такие же задачи, такое же оружие, и такое же снабжение. Что еще нужно? Стоит заметить, что главный мотиватор нашего времени – деньги, тут, как ни странно не требовался. Ведь человеку нужны не купюры сами по себе, а то, что они дают. А дают они, во-первых, пищу, одежду и кров для самого человека и для его семьи, а во-вторых, статус и уважение. Во время войны деньги сильно обесценились, и важнее стало место службы и те льготы, которое оно дает. Так что нормальные условия службы, возможность снять судимость и заработать награду значили очень и очень много.

А это еще кого в нагрузку прислали? Красноармеец Бабаев из нашей же дивизии! Когда ж он успел в штрафники угодить, ведь нас буквально вчера привезли? А, понятно. Все с поезда отправились на фронт, а он рванул в противоположном направлении. Далеко, правда, не ушел. По лесам прятаться холодно, не май месяц, да и кушать там нечего, а в населенных пунктах повсюду бдительные патрули и недремлющие часовые. Подозрительного бойца, бредущего в тыл, сразу схватили и отправили прямиком в комиссию военного трибунала. Раньше таких беглецов зачастую расстреливали, но с появлением штрафным подразделений у них появилась альтернатива. Военюрист нашей дивизии товарищ Горин дезертира помиловал и разрешил искупить вину кровью, а тот, естественно, не возражал.

Ну, по крайней мере, Бабаев у меня много времени не отнял. Он клялся и божился, что подобное больше не повторится, что наша дивизия лучшая в мире, и что он горит желанием вступить в бой.

Последним из штрафников я беседовал с разжалованным по приговору трибунала интендантом.

– Как же так, – горячился он, доказывая свою невиновность, – я же не украл, не себе забрал. Все шинели остались на складе в полном соответствии с отчетностью. А они спрашивают, почему новое обмундирование красноармейцам не выдал? Отвечаю, им же завтра в наступление идти. Кто выживет, то получит, а погибшим уже будет все равно. Вот как выходит – я сберег народное добро, а меня к расстрелу! Это что, справедливо? Еще говорят – радуйся, что легко отделался.

Да, в логике ему не откажешь, но все-таки интендант не прав.

– Вы совершили сразу две ошибки: нарушили приказ в боевой обстановке и подорвали моральный дух бойцов, решивших, будто командование о них не заботится. Вот сходите разок-другой в атаку, и сами поймете.

* * *

«Знатоки» созывались на совещание регулярно, хотя им никогда не удавалось собраться в полном составе. То кто-нибудь на фронте, то в срочной командировке, или на совещании в своем наркомате. Даже Анна Жмыхова, которую никто никуда не посылал из Москвы, отсутствовала несколько дней и приехала в Кремль чуть ли не прямо с поезда. Она втиснулась за стол между обоими своими кураторами – наркомом иностранных дел Молотовым и первым заместителем наркома внудел Меркуловым, помощниками которых одновременно работала. К заседанию недоучившаяся студентка, в одночасье ставшая советником наркомов, приготовиться не успела, и вместо ценных записей держала в руках круглую баночку с леденцами, которые и уплетала с видимым наслаждением.

Все приглашенные уже собрались, но Верховный продолжал не спеша вышагивать по кабинету, едва заметно улыбаясь, и даже, кажется, мурлыкая какую-то мелодию. Обстановка на фронтах радовала, да еще по затопленному Руру пришла подробная сводка потерь. Остановившись у карты, Сталин снова бегло осмотрел положение линии фронта, и вдруг, не оборачиваясь, негромко спросил:

– Вячеслав, а почему товарищ Жмыхова сегодня такая веселая? Сидит, и в кулак тихонько хихикает.

Застигнутая врасплох Аня попыталась плотно сжать губы и сделать серьезное лицо, но получалось у неё плохо. Молотов строго погрозил подчиненной пальцем, как нашкодившей первокласснице, хотя и сам подозрительно покусывал губы, и пояснил вождю причину веселья:

– Сотрудники торгпредства узнали, что у моего помощника свадьба, и подарили ей «нужную» вещицу – активатор воды с радиоэлементом из урановой руды. Радий за рубежом уже несколько лет, как запретили к употреблению, а вот торий и уран все еще считаются полезными. Из них там даже косметику делают. Вот товарищи и расстарались.

– И как, помогает? – с настолько серьезным видом спросил Верховный, что Жмыхова снова прыснула.

– Померили экспериментальным дозиметром, и оказалось, что активатор поддельный. Никакой радиации в нем нет.

– И тут буржуи надули. – Теперь Сталин тоже не удержался и тихонько рассмеялся. – Хорошо, что у нас своего урана хватает. – С этими словами Верховный, наконец-то, повернулся к столу и ткнул пустой трубкой в сторону Меркулова. – А ваши подчиненные что подарили к свадьбе лейтенанту госбезопасности? Наверняка пистолет?

– Даже три, – подтвердила новобрачная. – В удостоверении уже места нет, чтобы все записать.

Видя, что вождь в благодушном настроении, Анна осмелела и даже протянула ему коробочку с леденцами:

– Будете, товарищ Сталин?

– А что мне еще остается, – с подчеркнуто несчастным видом вздохнул вождь, – если курить мне вы все дружно запрещаете.

Выбрав среди разноцветных леденцов парочку красных, Верховный закинул их в рот и перешел к делу:

– Ну, Вячеслав, твое ведомство заварило всю кашу с плотинами, так что ты и докладывай.

Поднявшись, Молотов раскрыл карту Рура, на ходу поясняя:

– Как только мы в сентябре получили описание Дамббастера и схему его применения, то сразу известили союзников. Надо отдать им должное, англичане не стали откладывать дело в долгий ящик и не тратили много времени на проверку информации. Всего за три месяца они полностью подготовили самолеты, обучили экипажи и собрали необходимое количество бомб. Потеряв десять самолетов, британцы смогли разрушить дамбы, в том числе Зорпе, с которой они в иной истории справиться не смогли. А ведь это водохранилище второе по величине в Руре, и содержит тридцать процентов водных запасов региона. Прошлый раз, хотя британцам и удалось выпустить воду из Мёне, немцам хватило оставшихся ресурсов. В этот раз компенсировать потерю Германии будет намного труднее.

– Когда немцы смогут исправить повреждения? – поинтересовался Куликов, пролистывавший метеорологический справочник.

– По сообщению Брайтенбаха, до весенних дождей плотины восстановить не успеют. То есть можно с уверенностью сказать, что Рур останется без воды почти на целый год. А если союзники помешают восстановлению плотин, чего они в той истории почему-то не делали, и регулярно будут сжигать строительные леса, то восстановление затянется на неопределенный срок.

Показав на карте водохранилища, ныне опустевшие, нарком продолжил:

– Возможно, что удачное уничтожение плотин, совершенное согласно нашим инструкциям, даст еще один положительный эффект. Теперь англичане будут внимательнее прислушиваться к нашим советам по ведению воздушной войны. А это особенно актуально сейчас, пока авиационный парк британцев весьма немногочисленный. Первое, что мы посоветовали – это не распылять бомбардировочные силы и выбирать приоритеты. Самой важной целью, безусловно, следует считать электростанции. Как рассказывал товарищ Соколов-Андреев, союзники почему-то считали, что у Германии имеются избыточные мощности производства электроэнергии, и поэтому электростанции не бомбили. Однако, в настоящее время немцы вынуждены ограничивать питание менее важных производств, так что после урона, нанесенного электростанциям в случае бомбардировки, часть заводов может остановиться. Кроме этого, особое внимание следует уделить химической промышленности и производству синтетического бензина.

Спросив, имеются ли еще вопросы по плотинам, Молотов скромно похвастал:

– Сегодня у меня появились интересные новости из Китая.

– Так, – заинтересовался Шапошников, – что там с этими маргариновыми коммунистами?

– Как вы все знаете, товарищи, нас давно настораживали национализм и антииностранные тенденции нынешнего председателя ЦК КПК. Он хочет быть независимым от всяческих советов и рекомендаций с нашей стороны. Но когда попаданец рассказал нам, что Мао Цзэдун собирается начать борьбу с просоветски настроенными коммунистами, то стало окончательно ясно – он не тот руководитель, который подходит для Китая. По линии моего наркомата, а также по линии Коминтерна, мы предупредили китайских товарищей о планируемой чистке. В общем, – Молотов виновато развел руками, – на Мао Цзэдуна и руководителя разведки КПК Кан Шэна было совершено покушение. Оба тяжело ранены, возможно, смертельно. Как утверждают, нападение совершили японские агенты. Убийц тут же уничтожили, но имевшиеся при них документы однозначно указывают на имперскую разведку.

– Неплохо сработано, – одобрительно заметил Берия. – Похоже, что выпускники Коммунистического университета трудящихся Китая умеют не только агитировать.

– Жить захочется, еще и не тому научишься, – вполголоса проговорил Молотов и продолжил: – После консультаций с нашим послом Панюшкином, в состав ЦК КПК снова ввели главного оппозиционера Мао Цзэдуна – Ван Мина. Вполне возможно, что его даже изберут новым руководителем.

– Хорошо бы, – мечтательно протянул Шапошников, уже мысленно представивший дружественный Китай будущего. – Но что скажут наши «друзья» о смене политического курса КПК? – поинтересовался.

– Ввиду резко обострившейся обстановки на Тихом океане и Дальнем Востоке американское руководство считает целесообразным способствовать заключению союза между Гоминьданом и КПК. Поэтому никаких претензий к коммунистам у США нет, лишь бы они воевали с Японией. А вот политика Чан Кайши вызывает явное неодобрение у Рузвельта. Мало того, что китайский генералиссимус не спешит заключить коалицию с КПК, так еще и сам декларирует стратегию «пассивного сопротивления». С нашей стороны также ведется работа по сближению с левыми силами Гоминьдана. В частности, маршал Фэн Юйсян не поддерживает курс своего руководства и выступает против конфронтации с коммунистами.

– Весьма благоразумная точка зрения, – неожиданно встрял Куликов, обычно обсуждавший лишь технические вопросы. Но для того и собирали всех провидцев, чтобы было высказано как можно больше точек зрения. – У нас уже есть планы по замене главнокомандующего Китая?

– Пока нет, – покачал головой нарком индел. – Не хотелось бы лишний раз раздражать Рузвельта, вмешиваясь в дела подконтрольного ему чунцинского правительства. Но можно подтолкнуть президента к мысли, что маршал Фэн Юйсян, ратующий за активные военные действия против Японии в союзе с коммунистическими войсками, принесет США больше пользы, чем клика Чан Кайши, которая открыто разворовывает военную помощь.

– К тому же, – на правах помощника наркома вмешалась в разговор Жмыхова, – в прессе регулярно появляются сообщения о якобы ведущихся Чунцином переговорах о заключении мира. Эти сведения, конечно, фейковые, ой, это я у мужа анахронизмов нахваталась, то есть, провокационные. Но после падения Гонконга события на Дальнем Востоке приняли новый оборот, и Чунцин действительно может пойти на сделку с Японией. Так что Рузвельт и впрямь должен засомневаться в надежности Чан Кайши.

– А по Югославии намечается смена руководства? – поинтересовался Шапошников, уже имея ввиду грядущее освобождение Балкан.

– К сожалению, – признался Молотов, – с Титом оказалось куда сложнее, чем даже с Китаем. Эту фигуру пока заменить некем. Попивода и другие патриоты пока не имеют достаточного авторитета, чтобы возглавить партизанское движение.

– И не будем менять, – кивнул Сталин. – Пока он нужен, пусть воюет. Если появится необходимость, то мы ему не спасательную операцию устроим, а наоборот, дадим распоряжение Брайтенбаху ликвидировать оппортуниста. А может, и оставим все как есть.

* * *

– Теперь несколько слов о политической ситуации на Средиземном море. В настоящий момент картина получается пестрая: в Египте и на Ближнем Востоке сидят англичане. В Ливии, Тунисе и Алжире – немцы. Формально Германия не аннексирует французские колонии, а защищает их от британцев, начавших свое неспешное наступление, которое, впрочем, скоро выдохнется. Кусочек Испанского Марокко успели занять, по нашему совету, британцы. Как они объявили, чтобы спасти его от аннексии Гитлером, благо, что германское вторжение в Алжир произошло на пару дней раньше. Уцепившись за этот предлог, любезно предоставленный немцами, Франко фактически не протестовал против захвата испанской территории. Ссориться с Англией, которая может блокировать морские поставки, испанцам невыгодно, так что они сделали вид, что все в порядке. А вот судьба Французского Марокко пока остается неясной. С военной точки зрения узкая полоска испанского Марокко весьма уязвима для атак с суши. Следовательно, обе стороны постараются занять все Марокко целиком, чтобы держать под контролем Гибралтарский пролив. Англичанам проще высадить морской десант, а немцам удобнее вторгнуться из Алжира. Вот только наличных сил, способных совершить задуманное, ни у тех, ни у других пока не имеется. В связи с этим важную роль в противостоянии могут сыграть местные французские гарнизоны. Если они перейдут на сторону голлистов, то союзники получат Марокко без боя. Вот только, к сожалению, настроения у вишистских войск, в основном, пронемецкие. Однако, в этой связи стоит сказать о визите в Марокко морского министра вишистов Франсуа Дарлана. Официально, он направился в колонию с инспекцией, проверить готовность гарнизонов к обороне. Но мы знаем, что в той истории Дарлан оказался в Алжире аккурат перед вторжением союзников и благосклонно принял предложение возглавить французскую администрацию в Африке. Поэтому определенно сказать о будущем Марокко пока затруднительно.

– Борис Михайлович, – попросил Сталин начальнику Генштаба, – выскажите и вы свою точку зрения на события в Средиземном море.

Поднявшись, маршал на несколько секунд задумался, и начал доклад:

– Сначала отмечу, что ориентироваться на послезнания все труднее, ход истории меняется стремительно. Так, например, обещанное попаданцем потопление авианосца «Арк Рояля» в «пятницу тринадцатого» (* 13 ноября 1941 г.) не состоялось. Похоже, британская эскадра вообще не столкнулась с роковой для неё немецкой субмариной.

– Может быть, Андреев перепутал год? – засомневался Вышинский.

– Да нет, он уверял, что это точно случилось в начале войны, незадолго до нашего наступления. Но, по крайней мере, подтвердилось его сообщение об уничтожении немцами одного линкора из состава Александрийского флота. Также итальянские боевые пловцы сработали не хуже, чем в прошлой истории, удачно разместив заряды и нанеся очень серьезные повреждения линкорам «Валиант» и «Королева Элизабет». Корабли фактически выведены из строя на несколько лет, если их вообще не спишут. А ведь мы предупреждали о диверсионной угрозе, но англичане самоуверенно заверили, что принятых мер вполне достаточно. Учитывая, что на днях немецкие субмарины потопили линкор «Малайя», а ранее в ноябре «Бархэм», английский средиземноморский флот остался практически без тяжелых кораблей. А ведь это означает усиление снабжения итальянских и немецких сил в Африке.

– Борис Михайлович, – прервал Шапошникова Сталин, – какой результат нам это в итоге дает – положительный, или нет?

– Наличных сил у фашистов в Африке недостаточно для захвата всего Ближнего Востока, – уверенно ответил маршал. – Перебросить туда резервы, предназначенные для пополнения армий восточного фронта Гитлер тоже не может. Теоретически остается возможность отправить в Ливию дивизии из Франции, но это чревато высадкой союзников на континенте. Атлантический вал Гитлера даже в сорок четвертом году был незакончен, а в настоящее время все побережье практически беззащитно. Конечно, высаживать и снабжать десант британцам будет непросто в связи с нехваткой тоннажа. Но морской путь тут короче, чем до Ближнего Востока, а близость аэродромов обеспечит поддержку с воздуха и поможет англичанам перепрыгнуть во Францию. Получается, любой вариант означает проигрыш для фашистской Германии.

Однако, Верховного продолжали терзать сомнения:

– Но если Роммель захватит Египет, то не станет ли Турция на сторону Гитлера, чтобы получить британские владения?

– Турки и в той истории весьма неохотно склонялись к сотрудничеству с Германией, обещая вступить в войну только после падения Сталинграда. Можно уверенно сказать, что после провала осеннего немецкого наступления Турция не только останется нейтральной, но даже и подумает о союзе с нами. Возвращаясь же к вопросу об угрозе Ближнему Востоку, могу заявить: Если допустить, что немецкие войска дойдут до Ирака, то даже один наш Закавказский фронт, без поддержки англичан, сможет их остановить, если будет поставлена такая задача. Мало того, выскажу предположение, что частичный захват Ирака Германией нам скорее выгоден, так как позволит ввести в Междуречье советские войска. В противном случае для установления контроля над Ираком в будущем придется прибегать к помощи местных повстанцев, таких, как Барзани, а это не самый надежный путь.

– Но если Роммель захватит Суэцкий канал, – продолжал сомневаться Сталин, – то Германия сможет выйти в Индийский океан и препятствовать американским военным перевозкам через Басру. А ведь этот маршрут поставок должен стать основным, пока самый короткий довоенный путь Мурманск – Лондон находится под угрозой. И эта угроза не будет решена без вытеснения немцев из Финляндии и Норвегии.

– Полагаю, англичане уделят проблеме канала самое серьезное внимание и своевременно выведут его из строя. Что касается совместной операции с союзниками, то английское адмиралтейство обещает выделить необходимые корабли в январе и, похоже, сдержит свое слово. Касательно же германского флота на севере, я как раз хотел обсудить морскую авантюру Гитлера. Как доложил Брайтенбах, булавочные уколы англичан в Норвегии достигли своей цели.

– Постойте, – воскликнула неугомонная Аня. – А герой этой операции офицер Черчилль случайно не родственник Уинстона Черчилля?

– Как нас заверили англичане, они всего лишь однофамильцы, – покачал головой Вышинский.

– Понятно, но возникает другой вопрос: Согласитесь, что воевать с луком и мечом в двадцатом веке несколько необычно. Это я вам как историк говорю. Интересно, он не из этих попаданцев? Кстати, что с ним стало?

– Немцы решили, что поймали родственника британского премьера и отправили его в Берлин. Однако, – Шапошников одобрительно улыбнулся, – капитан коммандос с помощью спичек и старой газеты устроил на борту самолета пожар. Летчики довольно удачно совершили вынужденную посадку, но британского капитана больше никто не видел. Но, с вашего позволения, товарищ Жмыхова, вернусь к итогам операции. Гитлер поверил, что Англия готовит вторжение на севере и приказал брестской группе линейных кораблей прорываться через Ла-Манш на восток. Мы тотчас оповестили наших союзников и, надеюсь, они примут все надлежащие меры для уничтожения линкоров. Также наших коллег уведомили о том, что французская группа сопротивления с позывным «Кошка» находится под колпаком Абвера и поставляет ложные сведенья о кораблях, якобы не способных выйти в море.

– О «Кошке» и её роли в прорыве кораблей через Ла-Манш мы услышали от попаданца, – уточнил Меркулов. – Британцы нам ответили, что данная группа, именуемая «Интераллье» действительно стала вызывать некоторые подозрения, но в целом она надежна.

– Нашей информации пока не всегда доверяют, – печально вздохнул Молотов. – Но послу и военному атташе даны указания настойчиво подчеркивать необходимость приготовления к прорыву линкоров. И, если будет необходимо, Майский встретится по этому вопросу с премьер-министром, если Черчилль все же решит направить в Африку самолеты-торпедоносцы, столь нужные в Ла-Манше.

– Да нам уже пора отправить в Лондон постоянного военного советника, руководящего действием союзной авиации, – полушутя заметила Жмыхова.

Все рассмеялись, хотя Шапошников и Молотов вдруг задумались и многозначительно переглянулись.

– К счастью, – продолжил маршал, – нам на руку играет поспешность немецкой операции. Прошлый раз немцы отвели на подготовку около месяца и смогли наладить четкое взаимодействие с авиационным прикрытием. А в этот раз ограничились всего несколькими днями. Так что у английской авиации имеется хорошая возможность уничтожить сразу два линкора и тяжелый крейсер противника. Если это случится, то у Черчилля будет меньше поводов бояться германского флота в северной Атлантике и задерживать отправку конвоев.

– А если корабли все-таки пойдут вокруг Шотландии, как и предполагали британцы? – нахмурился Мехлис. Начальника Главного политуправления армии только недавно ввели в курс дела, и на совещаниях он поначалу помалкивал. К тому же армейский комиссар тяжело переживал о своей неприглядной роли в крымском разгроме сорок второго, показавшего, что гениальным полководцем он не является. (* На самом деле попаданец сильно сгустил краски.) Но своего мнения Мехлис, будучи человеком абсолютно честным, никогда не скрывал.

– В таком случае у английского командования будет достаточно времени, чтобы уничтожить германские линкоры. Но, конечно, для достижения безопасной проводки полярных конвоев все-таки желательно освободить север Скандинавии.

* * *

– Значит, все упирается в выход Финляндии из войны, – подытожил Сталин. – Это вопрос не столько военный, сколько экономический, так как позволит обеспечивать пути, по которым США будут снабжать нас вооружением.

Верховный, по своему обыкновению, прошелся по кабинету, погрузившись в размышления. Все замолчали и сидели тихо, чтобы не сбить вождя с мысли. Лишь Жмыхова снова бесцеремонно достала жестянку с леденцами и принялась уплетать конфеты, не забыв, впрочем, угостить соседей. Взглянув на голодную советницу наркомов, Сталин притворно нахмурился, но тут же улыбнулся:

– Я думаю, не только дети успели проголодались. Наверно, не все товарищи сегодня даже позавтракали.

Уловив прозрачный намек, Берия проворно поднял трубку:

– Товарищ Поскребышев, обед готов? Пусть заносят.

Не прошло и минуты, как сурового вида официанты внесли столовые приборы, судки с горячим, целую батарею бутылок, хлеб и закуски, после чего, не говоря ни слова, бесшумно удалились.

Пока с большого стола сгребали карты и папки, Сталин первым подошел к судкам и полюбопытствовал, что там находится:

– Здесь уха. Ага, а вот тут щи. Вот их я и налью.

Взяв из стопки тарелку, Верховный зачерпнул половником самую гущу, налил и осторожно отнес к своему месту на углу стола. За ним в порядке живой очереди выстроились наркомы и маршалы. Молодежь – Жмыхова с Шелепиным, скромно пристроились последними. «Железного Шурика», несмотря на его молодость, тоже недавно включили в ряды «прозорливцев», благодаря протекции Андреева. Попаданец так красочно расписывал достоинства комсомольского активиста, что с его слов последний представлялся чуть ли не будущим главой государства. Не забыл он также упомянуть о роли Шелепина в освобождении из тюрьмы Василия Сталина, что не могло не импонировать Виссарионычу.

Быстро доев первое, сказалась военная привычка, Аня не мешкая поспешила за вторым. Кремлевские повара готовили отменно, и разваристая картошка с селедкой шли на ура, впрочем, еды на всех присутствующих хватало с лихвой. К тому же, на столе были соленые грибы, нарезанные ломтики сыра, красная икра и печенье. Не забыли официанты и стаканы с чаем.

Первые минуты все ели молча и сосредоточенно. У первых лиц государства, тем более во время войны, действительно не всегда находилось время покушать, и когда выпала такая возможность, ею пренебрегать не стоило.

Доев свою порцию, Сталин плеснул себе в маленький стаканчик «Цинандали», разбавил водой из графина, и предложил выпить за Победу. Отказаться от такого тоста никто не мог. Коньяк и водка, правда, остались нетронутыми, все-таки впереди еще предстоял долгий рабочий день, и все ограничились вином. На столе насчитывалось не меньше десятка сортов грузинского вина, но большинство присутствующих выбрали красное «Оджалеши», хотя некоторые, как Молотов, предпочли белое «Цигистави». Жмыхова, слышавшая от мужа хвалебные отзывы о настоящей Хванчкаре, которую еще делают в это время, растерянно оглядела стол:

– А почему «Хванчкары» нет, – шепотом спросила она у Меркулова.

– Это «Грузинское вино N 20». Но вам, Анна Николаевна, лучше виноградный сок пить. Вот, позвольте, я вам «Маджари» налью.

– Ууу, действительно сок, – согласилась Аня, рассмотрев этикетку. – Оно не крепче, чем пиво.

Когда все чокнулись и выпили, Куликов снова завел разговор о нефти, на которой в будущем строится вся политика:

– Что касается энергоресурсов, то кроме стран Персидского залива для нас очень важна Венесуэла, как первый экспортер нефти в мире.

– Сдвиги в отношении наших стран уже есть, – обнадежил замнаркома индел Вышинский, – хотя и медленные. В этом году в Венесуэле впервые с начала века прошли настоящие выборы, и главой государства стал не диктатор, а законно избранный президент. Политические преследования прекращаются, и коммунисты начинают возвращаться из эмиграции. После Перл-Харбора Венесуэла разорвала отношения с Германией и Японией, так что теперь мы с ней как бы в одной лодке. Конечно, до объявления войны фашистам ей еще далеко. В отличие от Центральной Америки, у всех стран Южной Америки остались сильные экономические связи с Германией. Немецкие концерны добывают железную руду, нефть и селитру. Так что, лишь когда союзники захватят господство в Атлантике, а наши войска приблизятся к Берлину, тогда южноамериканские страны и поспешат объявить Гитлеру войну.

– Еще Андреев упоминал, – напомнил Куликов, – что в Чили в семидесятые годы был чуть ли не коммунистический режим. Правда, недолго.

– Да, и он считает, что все проблемы чилийских коммунистов начались с того, что они связались с радикалами. Последнее уже подтверждается. После смерти чилийского президента Педро Серда в стране началась подготовка к новым выборам, и левые партии сформировали Демократический альянс. Его стержнем является радикальная партия, представителем который являлся покойный Серда, и которая снова выдвигает своего кандидата. То есть получается, что коммунисты поддержали радикалов. Правда, в настоящее время отношения между ними вполне партнерские. Но весьма вероятно, что после войны США обратят пристальное внимание на Чили и потребуют от радикалов вообще запретить компартию. Но это в будущем. А сейчас можно отметить, что в целом по региону Латинской Америки намечаются положительные сдвиги. Мексика выходит из изоляции и начинает восстанавливать дипотношения как с нами, так и с Великобританией. На этом же пути находятся Аргентина и, как я уже говорил, Венесуэла.

– С Венесуэлой стоит поторопиться, – пробурчал Куликов. – После войны там откроют нефтеносный бассейн на юге страны, и лучше, если это сделаем мы.

– Может…, - неуверенно начала Аня, но видя, что все смотрят на неё, решительно встала. – Может, нам проще зарегистрировать нефтяную компанию в США и вести разработку от её имени? Тогда получится, что Америке самой придется защищать интересы «своей» фирмы.

– Это разумно, – согласно кивнул Берия. – Выручка позволит напрямую финансировать наших сторонников в Штатах. Впрочем, следует иметь ввиду возможность национализации промышленности в Венесуэле.

– Знать бы только, когда она произошла, – проворчал Вышинский. – Явно задолго до Уго Чавеса, но когда конкретно, мы не знаем.

– Все равно события уже точно не повторятся, – включился в диалог Мехлис. – И, полагаю, в новой истории процессы пойдут активнее. Боливия с Мексикой уже подали пример национализации нефтяной отрасли, и это только первые ласточки. Лишь бы США не застопорили процесс. Хорошо бы активизировать в Латинской Америке деятельность коммунистических ячеек.

Молотов задумчиво поправил очки, и начал терпеливо объяснять принципы политэкономии:

– Надо помнить, товарищи, что ведущую роль в политике играет капитал, и следует исходить из того, что именно экономика диктует свои требования политикам. Да, в Южной Америке заметен рост антиамериканских настроений, связанный с грубыми методами, применяемыми США. Но дипломатия «доллара и большой дубинки», как цинично её называют сами американцы, сводит на нет любые попытки ослабить монопольные позиции США в регионе. Экономические и военные силы сторон просто несравнимы, поэтому прямые попытки добиться независимости закончатся, за редким исключением, военным переворотом или «дружественной интервенцией» северного соседа.

– Но с диктатом США надо что-то делать, – не выдержал Шелепин. – В конце концов, если они приберут к рукам Латинскую Америку, то лишь раздразнят свой аппетит и вскоре попробуют замахнуться на весь мир.

– Делать что-то надо, никто не отрицает, – согласился Молотов. – Но бороться с врагом можно и его собственными методами. Проблема региона в том, что в нем столкнулись две тенденции: С одной стороны латиноамериканские государства тесно связаны с США экономическими узами. Но с другой, постепенно укрепляются позиции местной буржуазии, тяготеющей к националистически-государственническому мировоззрению. Что это значит?

– Это означает, – опять вскочила с места Жмыхова, – поворот стран к политике протекционизма и, как это не странно, усилению госсектора. А еще Южная Америка не оставляет попыток сформировать свою собственную, без США, систему регионального стратегического сотрудничества и безопасности. То есть, хотя там правят точно такие же капиталисты, как и в Америке, но они пытаются править независимо и хотят всю прибыль оставлять себе, а не отдавать иностранным корпорациям.

– Верно, – подтвердил нарком. – И мы не должны сковывать себя предубежденностью к южноамериканским капиталистам, а наоборот, обязаны развивать с ними экономические отношения. Америка ратует за «равные возможности» в торговле? Замечательно, мы тоже «за». А если наш товарооборот с Латинской Америкой возрастет, то возрастут и симпатии к нам этих стран и, заодно, ослабнет зависимость от США. Вот такому внешнеполитическому курсу мое ведомство и собирается следовать.

– Правильно, – одобрил Сталин. – Такого курса нам и следует придерживаться. Тогда число наших сторонников в Южной Америке неизбежно вырастет. А скажи нам, Вячеслав, что за изменения начались в Британском правительстве?

Молотов неторопливо дожевал бутерброд с сыром, протер губы салфеткой, и по памяти начала перечислять:

– Во-первых, лордом хранителем печати и лидером палаты общин стал наш старый знакомый Ричард Криппс. После полутора лет пребывания в СССР на должности посла он начал оценивать нашу страну достаточно объективно, и выступает за сотрудничество. Замечу, что назначение его на столь важный пост произведено вопреки желанию премьера, считающего Криппса сторонником открытия второго фронта. Конечно, Черчилль не хочет прислушиваться к просоветски настроенному Криппсу, и мечтает при первой же возможности заменить его Иденом. Но сейчас позиции консерваторов слишком слабы, чтобы диктовать свою волю. Из состава кабинета также удалены посол в США Галифакс, министр финансов Кингсли Вуд, государственный казначей Ханки и еще некоторые остатки чемберленовских элементов. Для нас это обстоятельство благоприятно, потому что эти деятели стояли за политику пассивного выжидания. Кроме того, министром военного производства назначен Оливер Литтлтон

– Кто такой? – наморщил лоб Куликов, силясь вспомнить, где он слышал эту фамилию.

– Исполнительный директор компании «The British Metal Corporation», – подсказала Аня. – Эта корпорация получает огромные прибыли за счет правительственных заказов, а еще благодаря разрешению не согласовывать свои экспортные цены с правительством. То есть за свои поставки в Японию Бритиш Метал получает любую цену, какую запросит.

– А новый казначей кто? – продолжал расспрашивать дотошный майор госбезопасности.

– Один из лидеров лейбористов – Уильям Джоуитт.

– Вот как, – удивился Куликов, недоуменно потерев лоб. – А я думал, он консерватор.

– Верно, – хихикнула Аня. – Он успел побывать во всех трех партиях. У него слава жулика и пройдохи, а состояние себе Джоуитт нажил участием в разных темных делишках.

– Да уж, – недовольно поджал губы Мехлис, – в Уайт-холле собрались явно не сливки общества.

– Конечно, кабинет министров в Британии формировался не из коммунистов, – вполне серьезно ответил Вышинский. – Но в целом, новые назначенцы являются сторонниками немедленной помощи, причем не только поставками, но и действиями, пусть даже и с крупным риском для Англии.

– И в чем же причина столь внезапных отставок консервативных министров? – недоверчиво спросил подозрительный Мехлис.

– В целом, изменения в британском кабинете являются своеобразным маневром, с целью успокоить общественность. Народные массы Англии ожидают активных военных действий и видимость «полевения» правительства должна смягчить недовольство. Впрочем, даже консервативные круги в Англии уже не стремятся к ослаблению СССР, как полгода назад. Тяжелая ситуация на фронте, сложившаяся в первые месяцы войны, начала угрожать и самой британской империи. Ну а после того, как в войне наметился перелом, английское правительство все больше задумывается о послевоенном периоде. Ему становится понятно, что поражение Германии состоится, скорее всего, благодаря действиям советских войск, и наша позиция на континенте станет неприступной. К тому же британцы отдают себе отчет в том, что их поведение сейчас может повлиять на решение Советского Союза объявить или не объявить войну Японии. Отсюда и вышеуказанные перемены в военном кабинете. Англичане не хотят портить отношений с нашим правительством, недовольным отсутствием действенной помощи, и стараются угодить, заменяя министров, увеличивая поставки, а также сдерживают поляков. Возьмем, к примеру, нынешнего министра снабжения Бивербрука. Это крупный капиталист, консерватор и совершенно аморальный политик. Раньше он был нашим принципиальным противником, используя свой издательский концерн для антисоветских инсинуаций. Но в данный момент он делает все возможное для увеличения военного производства и искренне стремится увеличить помощь Советскому Союзу, понимая, что без нас Британской империи не добиться решительной победы.

– Британцы стали думать о будущем, – удовлетворенно кивнул Сталин, – это хорошо. Америка тоже начинает понимать, что с нами лучше дружить. Кстати, что Рузвельт говорит о послевоенных границах Польши?

– Также, как и Черчилль, успокаивает Сикорского, – иронично усмехнулся Молотов, – уверяя, что Советы ограничатся Эстонией и Латвией, а Литву, которую поляки считают своей, не тронут. Еще президент туманно обещает, что Вильно и Львов вернутся в состав Польши.

– Интересно, кто же устранил Сикорского, англичане или американцы, – тихонько, как бы разговаривая сам с собой, прошептал вождь. – Впрочем, это совершенно неважно. А какие меры предпримет Германия для продолжения войны?

Данный вопрос относился уже к епархии Меркулова, и глава госбезопасности к ответу хорошо подготовился. Отодвинув в сторону тарелки, замнаркома положил на стол таблицы, графики и разноцветные диаграммы, напоминающие компьютерные распечатки из двадцать первого века:

– Экономическая система Германии довольно своеобразна. Смотрите, к примеру, годовая выплавка стали у нее сейчас на уровне 20–22 миллиона тонн, а с оккупированными территориями даже 32. У нас же только восемь миллионов. И станочный парк у противника в три раза больше, чем у Советского Союза. Однако, танков в течение войны мы произвели в два раза больше. Получается парадокс: С одной стороны, в результате оккупации или присоединения многих стран Европы, возможности военной экономики Германии по производству электроэнергии, автомобилей, добыче руды и прочего, возросли более чем вдвое. С другой стороны, несмотря на увеличение военно-экономического потенциала, рост военного производства осуществлялся далеко не в полную силу. Причины сравнительно небольшого увеличения военного производства Германии в следующем: Гитлер слишком оптимистично оценивал перспективу войны с СССР, и в ожидании скорого наступления мирного периода не планировал расширения военной экономики. В результате, к примеру, производство гаубиц в Германии к концу этого года упало в пять раз и теперь производство артсистем значительно отстает от потребностей фронта. К тому же запасы боеприпасов с начала войны уменьшились на треть.

– Аукнулись немцам их молниеносные победы на западе, – злорадно заметила Жмыхова. – Расход боеприпасов тогда оказался столь низким, что они пересмотрели планы их производства, и теперь выпуск не обеспечивает потребностей на восточном фронте.

– К тому же германские монополии даже в условиях войны продолжали конкурентную борьбу, – продолжал Меркулов. – Стихийное капиталистическое хозяйство без единого планирования не позволяло создать по-настоящему эффективное управление военной экономикой. К примеру, лишь половина стального проката Германии использовалась на военные нужды. А ведь для восполнения нехватка металла немцы снимают железные ворота и даже оградки могил. Они также поднимают затонувшие корабли, чтобы пустить их на металлолом, но с трудом добытое железо используют нерационально.

При этих слова Шелепин неловко поерзал, не решаясь прервать главу госбезопасности, но подбодренный разрешающим взглядом, встревожено спросил:

– Но со следующего года Германия непременно начнет использовать все имеющиеся резервы, разве не так?

– Не совсем так. Конечно, тотальное вооружение уже начинается, и к лету сорок второго ожидается увеличение военного производства в полтора раза. А если бы фашистская Германия дотянула до лета сорок четвертого, как в той истории, то рост выпуска составил бы три раза против нынешнего. Но, обратите внимание товарищи, это очень важно: В области использования рабочей силы все равно остались неиспользованными значительные резервы. Даже в конце войны на немецких заводах работали в одну смену, и продолжительность рабочего дня в машиностроении не увеличивалась. То есть рабочие трудились, как и в мирное время, 48 часов в неделю. Доля работающих немецких женщин оставалась крайне незначительной, не говоря уже о подростках. Да и количество прислуги в Германии только возросло, в то время, как в Англии наоборот, уменьшилось втрое. Нельзя не учитывать и тот фактор, что производительность труда подневольных работников, привлекаемых на военное производство, была невысокой, а случаи саботажа весьма частыми. И, наконец, доля производства гражданской продукции уменьшалась крайне медленно. Только после Сталинградской битвы начались робкие попытки Шпеера ограничить производства ненужных потребительских товаров, что вызвало резкий отпор как правительства, так и со стороны владельцев предприятий.

– Капитализм и есть капитализм, – презрительно фыркнула Аня. – Непреклонное стремление предпринимателей получать высокие прибыли не дало никаких шансов Шпееру осуществить реформы в полной мере. Да и социальная политика, обеспечивающая режиму популярность, мешала переходу на военные рельсы. Подумать только, даже после Курской битвы, когда ни у кого не осталось сомнений в исходе войны, Гитлер запретил Шпееру прекратить производство щипцов для завивки волос! Ну и конечно, огромное количество всяческих ведомств, комитетов, групп и советов с нечеткими функциями осложняло планирование. Если, к примеру, фортепьянный завод начинал производить ящики для боеприпасов, то подчинялся он по прежнему музыкальному ведомству. В общем, как историк, могу констатировать, что наша страна обладает всеми преимуществами в сфере мобилизации и использовании экономического потенциала страны. А если министр вооружения Тодт не погибнет в скором времени, как в той истории, то возможно, для германской экономики все будет еще хуже.

– Да, кстати, не совсем понятно, что делать с этим Тодтом, – задумался Берия. – Если его в сорок втором преднамеренно убили, то не стоит ли дать Брайтенбаху указание усилить охрану рейхминистра, или пусть все же на его место назначают архитектора Шпеера?

На этот вопрос у Меркулова готового ответа не имелось, и ответил он неуверенно:

– Данные по будущему у нас весьма отрывочны. Конечно, основной рост военного производства начался при Шпеере, но с другой стороны, у Тодта больше опыта. Трудно сказать, кто принесет Германии больше вреда.

Вопрос действительно был сложным, и даже Жмыхова, считавшая себя знатоком истории будущего, и к тому же слегка повеселевшая от выпитого «сока», вдруг стала серьезной. Аня задумчиво прикрыла глаза и попробовала представить, чем в будущем может обернуться спасение Тодта:

Парень в странной шапке с огромным козырьком подошел к окну, украшенному разноцветными огоньками и, елозя по нему пальцем, вывел на стекле кривую строчку:

– Да вы что, мля, если бы Сталин не приказал своему Штирлицу охранять немецкого министра, и его бы укокошили, то мы бы войну на год раньше выиграли.

В ответ на окне появилось сразу несколько строчек, выведенных столь же криво и безграмотно:

– Это верно, нафига нужно было спасть этого утырка Тодта?

– Угу, лучше бы наоборот его прикончили. Ведь было известно, что на его место хотели поставить какого-то архитектора. Да он бы там такого натворил, Германия бы и без войны капитулировала!

В общий хор возмущенных посланий вклинилась только одна ровная строчка с приведенными статистическими данными, но оппоненты её тут же дружно затерли.

Дальше Аня смотреть не стала и раздраженно помотала головой, отгоняя видение «форума альтисториков».

– Да пусть эти форумчане пишут в своих «окнах» что хотят, мне чихать на них, – с неожиданной для себя злостью подумала девушка, и так резко встала, что опрокинула бокал с чаем. – Мое мнение – Шпеер во главе министерства вооружений Германии нам не нужен. Ведь новые методы руководства, внедренные архитектором, позволили реорганизовать всю систему снабжения промышленности. Пусть реформы провели не до конца, и система управления осталась излишне сложной и запутанной. Но все-таки снабжение предприятий сырьем улучшилось, и продуманное распределение заказов по заводам позволило загрузить больше мощностей, а некоторая стандартизация и обмен технологиями между предприятиями упростила производство.

– Согласен с товарищем Жмыховой, – неожиданно поддержал Аню Сталин, тем самым ставя точку в дискуссии. – Пусть Брайтенбах попробует ликвидировать Шпеера, а на Тодта не обращает внимания. Но, допустим, рейхминистр, неважно, кто именно, все-таки получит от Гитлера указание перевести всю промышленность на военные рельсы. Насколько она будет обеспечено сырьем?

У Меркулова уже имелась на всякий случай папка со статистикой и подробными расчетами, а основные цифры он и так помнил, поэтому замнаркома ответил не задумываясь:

– Перед войной сырьевая зависимость Германии от импорта была практически полной. Из тридцати четырех основных видов сырья у нее в достатке добывались лишь уголь и поташ. Ей приходилось импортировать семьдесят процентов железной руды, почти половину марганца, свыше девяносто процентов нефти, меди и никеля, весь потребляемый хром. Но после захвата ряда стран ситуация для Рейха заметно улучшилась. В Австрии и Франции добываются железная руда, в Чехословакии марганцевая, в Польше медь. Балканы дают экономике Германии нефть, бокситы, хром и медь. Не отстают и нейтралы: Турция тоже поставляет хромовую и медную руду, Испания с Португалией продают вольфрам и другие металлы. Еще серьезный бонус, – Меркулов даже не заметил произнесенного им анахронизма, – Германия получила, вывезя из оккупированных стран захваченные сырьевые ресурсы: 135 тысяч тонн меди, 9 тысяч тонн никеля, и прочее. Эти огромные запасы способствовали созданию стратегических резервов и помогли удовлетворить потребности в производстве вооружения. То есть можно подытожить, что сырья в целом хватает, и даже после трехкратного роста военной промышленности останется некоторый резерв для увеличения производства.

Шелепин, еще не успевший ознакомиться со всем массивом секретной информации и вникнуть во все нюансы, недоуменно уставился на докладчика:

– Выходит, что нет смысла пытаться лишить Германию поставок сырья, если её запасы так велики?

– Александр, – вкрадчиво спросила Жмыхова своего бывшего комсорга, – сколько продлится война?

– Понятно, что не год, – пожал плечами будущий глава КГБ. – Хорошо, если два. Но, учитывая, что нам, скорее всего, придется пройти всю Германию до Рейна, а может, и в Париж заглянуть, то и все три могут набежать.

– Не хотелось бы до Рейна идти, – вздохнул Шапошников. – В Германии очень много крупных населенных пунктов с каменными домами, что означает большие потери для атакующих. Нам бы союзников как-нибудь привлечь. Но, к сожалению, мы не можем ждать, когда военная мощь Великобритании и США полностью развернется. Да и в любом случае, второй фронт откроется лишь тогда, когда немцам станет очень худо.

– То есть воевать придется до сорок третьего или сорок четвертого года, подытожила Аня. – А в Германии в настоящее время годовое поступление сырья не покрывает потребления, и если как-нибудь уменьшить поток импорта, то поставки не смогут удовлетворять действительные потребности

– Да, верно, – согласился Меркулов. – Конечно, уничтожить сырьевые источники Германии мы пока не в состоянии, но можно попытаться лишить её внешних источников. Например, в той истории Швеция, поставляющая высококачественную железную руду, покрывающую до сорока процентов потребностей Рейха, начала снижать поставки лишь в сорок четвертом. Сделай она это раньше, и германской экономике придется туго. Но, в конце концов, Швеции самой не хватает нефти и многих товаров первой необходимости. Чтобы вынудить её прекратить торговлю с Гитлером, надо предоставить Швеции возможность торговать с другими странами, а для этого освободить от фашистов хотя бы часть Скандинавии. Еще один стратегический партнер Германии – Финляндия, на долю которой приходится четверть импорта молибдена. Этот металл нужен для улучшения качества сварных швов, что особенно актуально при производстве танков. Кроме того, финляндская медь до войны составляла процентов десять от всего импорта Германии, но осенью тридцать девятого её доля вырастала до тридцати процентов. Еще из статей финляндского экспорта важны кобальт, повышающий качество стали, серный колченад для химической промышленности, и конечно, никель. Он спас Германию от никелевого кризиса второй половины войны.

– Можно на этом вопросе остановиться поподробнее? – насторожился Шапошников.

– Месторождения медно-никелевых руд геологи открыли еще в двадцатых годах, но тогда у Финляндии обнаружились затруднения в капиталовложениях. Маленькая страна не могла себе позволить финансовые расходы, необходимые для освоения новых месторождений. Поэтому финское правительство сдало месторождения никелевых руд Печенги в концессию британской фирме «Монд Никель компани лтд.», создавшей для этого акционерное общество «Петсамон никкели Ко». Сама же «Монд Никель» является дочерним предприятием ИНКО – Интернациональной никелевой компанией Канады. Ну а канадская компания контролируется американским капиталом, которому принадлежит 57 % акций.

– Ничего себе матрешка, – изумленно пробормотал кто-то из слушателей.

– Британцы получили монопольное право на горно-эксплуатационные работы, и в тридцать пятом начали строить завод, планируя запустить его через пять лет. Сначала предполагалось, что обогащенную руду будут отправлять в Канаду на завод с полным циклом. Но летом сорокового года, уже после капитуляции Франции и начала «битвы за Англию», капиталисты заключили соглашение с финляндским правительством, разрешив последнему самому решать, куда экспортировать никель. Это соглашение было подписано 23 июля, а уже 24 Финляндия подписала договор с Германией, заранее отдавая Гитлеру 60 % будущей продукции

– То есть Англия воюет с Германией, – поразился Шелепин, – и одновременно добывает для своего врага никель?

– Не совсем так, ведь конечным владельцем рудников все-таки являются американцы. Англичане даже вяло пытались выразить протест, но их мнением никто не интересовался. Итак, уже в конце сорокового года в Печенге началась добыча руды, а в середине сорок первого она вышла на полную мощность. Кроме того, через год будет завершено строительство электростанции в Янискоски, которая обеспечит плавильни электроэнергией. Это позволит отказаться от перевозок огромного количества породы и готовить полуфабрикат на месте. В итоге уровень производства вырастет до двадцати тысяч тонн ежегодно, и почти весь этот никель пойдет на военные заводы Германии.

– Этого допустить нельзя, – твердо отчеканил Сталин, представив, себе, насколько улучшится качество немецкой стали. Потом вождь вспомнил еще кое-что, и повернулся к Молотову. – Вячеслав, а ведь наши союзники так и не выполнили обещание поставлять нам по четыреста тонн никеля в месяц. Надави на них по своей линии.

Глава 10

Уже третьи сутки нас держали на прежних позициях, а ожидаемое наступление все не начиналось. Конечно, дату главного удара нам, естественно, никто не докладывал. Её не знали даже в штабе дивизии. Строго говоря, и сам факт предстоящего наступления являлся секретом. Однако приготовления можно удержать в тайне лишь от противника, а задействованные в подготовке саперные батальоны, разведчики, артиллеристы и водители уже могли точно предсказать место прорыва. Да и все остальные, в общем-то, были в курсе, что в наших тылах уже скопились немалые силы, и видели, как ночами по дорогам тянутся колонны грузовиков и саней. Нашей дивизии дополнительно выделили танковый взвод, автомобильную роту, а батальонам добавили по саперному взводу. Артиллерийский полк получил еще одну батарею гаубиц, кстати трофейных. Немецких пушек, захваченных в исправном состоянии, у армии имелось уже немало, как и боеприпасов, а обычные части брать на вооружение трофеи не спешили, вот их нам и спихнули.

Помимо наращивания сил, командование не забывало и о моральной подготовке личного состава. Политруки вдохновлено рассказывали бойцам, что дни врага сочтены, и что фашист держится из последних сил. Впрочем, особо агитировать никого не требовалось. Факт нашего успешного наступления был налицо – вот мы здесь, там, где еще недавно у немцев находился глубокий тыл, а карту фронтов центральные газеты постоянно печатали. Поэтому, ничего конкретно не зная о планах командования, солдаты все равно проникались уверенностью в своих силах и верой в мощь Красной армии.

Конечно, о масштабах операции и её конечных целях знали только в Москве и в штабе фронта. Ну, и еще я догадывался – это был тот самый Алькор, о котором мне по секрету рассказала Аня – прорыв через реку Нарва. Тут собрали несколько дивизий, и если я все правильно понял, даже десантный корпус могут задействовать. В принципе, наступать можно было бы и через Чудское озеро, причем даже в самой широкой его части. После декабрьских холодов лед стал очень крепким. По нему к нам по ночам периодически прибегали перебежчики из карательных батальонов, враз потерявшие охоту воевать за своих хозяев. Даже введенная недавно медаль «за борьбу с партизанами» никого из карателей не вдохновляла. Один раз к нам сумела перейти группа пленных бойцов. Охрана в лагере, понятно, ослабла, ведь на фронт немцы сейчас гнали всех, кого только можно. Да и кормить пленных перестали, так что у них особого то выбора и не было – или бежать, или умирать в концлагере. В общем, даже немаленький отряд с повозками да с легкими пушками пройти по льду смог бы, но данный вариант командование исключило, и я понимал, что для этого имелись свои резоны.

Итак, что мы имеем на сегодняшний момент? Пока я отдыхал в столице, два фронта, Василевского и Масленникова, совершили глубокий охват противника, окружив половину группы армий «Север». Первая ударная армия совершила прорыв от Ильменя к Пскову. Самим городом овладеть сходу не удалось, но зато Масленников смог продвинуться на север, вдоль восточного берега Псковского и Чудского озера. Одновременно с ним Ленинградский фронт Василевского, усиленный третей ударной армией, смял левый фланг «Севера», и как горячий уголек через сугроб, прошел вдоль берега Финского залива. Сомкнув кольцо окружения, фронты принялись методично сжимать мешок и разрезать немецкие группировки на части. С окруженцами Рокоссовский и Масленников разбирались методично – не давая передышки противнику, но и не форсируя события, так как поставки боеприпасов не поспевали за потребностями фронта. Видя, что советские войска занимаются исключительно «внутренними» делами, а на внешнем фронте активности не проявляют, немцы решили, что наши резервы уже исчерпаны, и до весны серьезного наступления не будет. Да и кто может воевать в такие жуткие морозы? Кстати, декабрь нынче выдался холодный, последние две недели в Ленинградской области даже днем температура ни разу не поднялась выше минус десяти, а ночью частенько падала до двадцати пяти градусов мороза. Но вот вчера с вечера очень кстати потянул южный ветер, обещавший потепление. Если мы собрались скоро наступать, то это нам на руку. Фрицам-то в своих землянках все равно тепло, а вот атакующим, то есть нам, придется изрядно померзнуть на свежем воздухе. Конечно, народ тут более закаленный и привычный к холодам, чем в будущем. Авдеев с Леоновым, к примеру, взяли моду спозаранку бегать к ближайшей речке и, прорубив замерзшую за ночь прорубь, умываться ледяной водой. Я же, привыкнув проводить холодное время года в теплом помещении, на подобные подвиги не соглашался, и терпеливо ждал, пока воду для умывания мне согреют.

Как все-таки хорошо иметь ординарца – он все наготовит и принесет, а я пока могу понежиться на уютной лавке возле теплой печки, прежде, чем приступать к повседневным делам. Но как назло, дела уже явились ко мне в лице коновода Семенова, ездившего с вечера за боеприпасами. Днем движение всех видов транспорта ограничивали, чтобы воздушная разведка противника не засекла повышенную активность, и гонять обозы приходилось ночью, когда все нормальные люди спят.

– Что случилось, – недовольно буркнул я, досадуя, что не дали отдохнуть. – Кобыла захромала, или гранаты не дали?

– Товарищ старший лейтенант, к вам опять госбезопасность, – как о нечто обыденном доложил ездовой. – Товарищ чекист еле к нам добрался. У него пикап американский хороший, но по здешним кущерям машина застряла. Пришлось, значит, на перекладных добираться, так я его и подвез.

– Ну, зовите, – недовольный, что на меня свалилась новая забота, отозвался я, но тут же спохватился. – Документы он хоть показал?

– А как же, – возмутился Семенов. – Я проверил, прежде чем везти сюда. Младший лейтенант госбезопасности Куликов. Что же я каждому встречному на слово стану верить?

– Куликов? – поразился я нежданной опале моего куратора, еще недавно бывшего на четыре ранга старше. – Василий Николаевич?

– Ага, Василий. Отчество, правда, запамятовал.

– Ну, тогда зови скорее, – обрадовано махнул я рукой, в то же время недоумевая, почему вдруг полковника понизили до среднего командира.

Впрочем, ввалившийся в землянку человек в ватнике, теплых брюках и зимней шапке с завязанными ушами, никак не походил на высокопоставленного офицера. Только кожаные сапоги индпошива и кобура намекали о командирском звании своего владельца. Нежданный гость дрожал от холода, и первым делом потянулся к печке. В полутьме, лампу ординарец еще не зажег, мне сначала показалось, что это действительно Василий Николаевич, но тут же стало ясно, что это не он. Хотя широкое лицо с большим подбородком и внимательными синими глазами и походило на Куликовское, но его обладатель был явно младше майора госбезопасности лет на пятнадцать.

Сдернув с гвоздика автомат, висящий на стене, я навел оружие на подозрительную личность и грозно прикрикнул:

– Вы не Куликов, хотя и похожи на него. Признавайся, кто ты такой!

– Д-документы, – по-прежнему стуча зубами от холода, с трудом произнес самозванец, и медленно достал из внутреннего кармана удостоверение.

Осторожно взяв у него корочку, я прочитал и смущенно хмыкнул. Ах, вот оно что. Никакой это не диверсант, а сотрудник особых поручений при командующем фронтом младший лейтенант госбезопасности Куликов Василий Петрович. Тут же была вложена записка от Куликова-настоящего, в которой тот пояснял, что очень занят на испытаниях новой техники, и потому передает мне новые вопросы через доверенного человека.

– Василий Николаевич мой дядя, и мы работаем в одном ведомстве, – немного отогревшись, уже нормальным голосом объяснил гость. – Он переслал мне с курьером задание, а товарищ Масленников приказал отложить прочие дела и выполнять указание Москвы. Мне стало ясно, что дело срочное, и я тут же помчался к вам.

– Что же вы днем-то не поехали, – мягко пожурил я Куликова. – Заблудились вон, продрогли. Так и заболеть можно.

– Мне, конечно, выписали пропуск на движение днем, – пожал плечами порученец, – но тут, видите ли, оказалась полоса ответственности другого фронта, и пропуск недействителен. А ночью с Виллисом случилась беда и, хотя водитель обещал, что днем сможет вытащить машину, ждать так долго я не стал.

Ну что же, хоть и строго обошлись с порученцем самого комфронта, но справедливо. Наши войска уже усвоило горькие уроки начала войны, и без особой необходимости марши в светлое время суток старались не совершать, а тем паче накануне наступления.

Вернувшиеся к шапочному разбору Леонов с Авдеевым тоже потыкали носом в документы, поудивлялись схожести родственников и, наготовив горячий чай, начали выпытывать новости. Василий отпираться не стал, и охотно поведал все, что мы и так могли знать, или вот-вот узнаем:

– Как вы уже в курсе, фронту предстоит нанести удар через перешеек между Чудским озером и Финским заливом. Севернее, на вспомогательном направлении, сейчас осуществляется имитация сосредоточения войск, а ближе к озеру разворачивается наша главная группировка. Подготовка закончена, и в ближайшее время оборону противника должна прорвать ваша дивизия, усиленная за счет армейского резерва.

При словах о резерве мы вспомнили штрафников и дружно вздохнули с нескрываемой иронией, на что Куликов-младший виновато развел руками:

– Вас пополнили, чем могли. И так по всем тыловым подразделениям искали бойцов, годных к строевой службе. На сборном пункте фронта кого только нет – ездовые, кладовщики, писари, трофейщики, разные тыловые команды. Обучать их, понятно, времени уже не осталось, а не обученные владению оружием бойцы вам только мешать будут. В общем, ваш полк стоит тут последний день, поэтому я так и спешил.

Немного отогревшись, Куликов достал запечатанный конверт и с многозначительным видом вручил мне. Бедняга, гадает, какие такие дела у комфронта и даже у Меркулова могут быть к простому ротному.

Усевшись в уголок и поставив перед собой керосиновую лампу-пятилинейку, я уныло открыл пакет. Ну, началось! Опять вопросы, бесконечные вопросы. По странам, по технике, по полезным ископаемым, по физике, и даже по астрономии. Спасибо, что по литературе ничего нет, меня все эти «Неукротимые планеты» и «Пасынки вселенной» уже достали.

К счастью, ответов на большую часть вопросов я не знал, и потому управился с заданием всего за полчаса. Листочки запихали обратно в конверт, и Леонов, растопив сургуч, шлепнул на него свою печать. Чтобы Куликову снова не пришлось плутать, Алексей вызвался проводить его до штаба полка, найти застрявший пикап, и как-нибудь выбить пропуск.

Как и предсказывал порученец Масленникова, вскоре комбата вызвали в штаб дивизии, а вернувшись, Иванов собрал всех командиров своего батальона и сообщил о поставленной генералом задаче. Нашему соединению отдан приказ следовать на новый рубеж у реки Нарва, выступление назначено на семнадцать ноль ноль. Первыми идут 234-й и 259-й полки, затем совершают марш боевые подразделения нашего полка вместе с батальонными и ротными обозами, а потом тыловые подразделения. Для обеспечения марша дивизия привлекла дополнительный автомобильный транспорт, так что идти пешком никому не придется. Конечно, перевезти все имущество до рассвета не успеют но, по крайней мере, полковой боекомплект обещают доставить.

Уяснив полученную задачу, мы в свою очередь, поспешили обрадовать подчиненных, что практические занятия на сегодня отменяются. Иванов не поленился лично провести проверку готовности своих рот к маршу, но много времени это не заняло. Винтовки и пулеметы у всех бойцов, не исключая штрафников, находятся в образцовом состоянии, патроны протерты, боевое снаряжение в порядке. Сухпаек также наличествует, фляги наполнены, зимнее обмундирование подогнано. Так что задолго до назначенного срока Климов, снова занявший привычную ему должность начштаба, с гордостью докладывал в полк о готовности батальона к маршу. Теперь бойцам осталось только хорошенько отдохнуть и выспаться, так как раньше полуночи грузовики за нами не пришлют.

Когда около часа ночи пришли машины, все были наготове, и погрузка прошла быстро и слажено. Правда, меня немного смущала мысль о том, что на замену нам никого не прислали, и фронт оголился. Ну да командованию виднее. Тем более, тряская дорога и холодная фанерная кабина не способствовали мудрым размышлениям. Да уж, хоть и говориться, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, но всему должен быть предел. Однако солдатам в кузове приходилось намного хуже. Водители торопились и выжимали из своих полуторок немыслимую для проселочной трассы скорость, порой разгоняясь под сорок километров в час. О «приятных» чувствах, испытываемых при этом бойцами, трясущимися на жестких холодных скамейках, лучше не говорить. Впрочем, солдаты не унывали, и даже затянули песню, вероятно, чтобы немного согреться:

Кружились метели, снежинки летели.

Декабрьская вьюга позёмкой мела.

Ах, Красная Пресня – рабочая песня

На бой за свободу и счастье пошла.

Хотя предполагалось, что батальонная колонна должна ехать без привалов, но остановки порой случались, хотя и сравнительно редко. На узких, запертых с двух сторон сугробами дорогах иногда возникали пробки, особенно на развилках. Но службу регулировки движения более-менее наладили, и на всех перекрестках стояли регулировщики с фонарями. Конечно, из графика мы немного выбивались, но не сильно. Нас всюду старались пропускать вперед, давая преимущество перед другими частями.

Даже со всеми оказиями полк прибыл в район сосредоточения до рассвета, как и планировалось. Колонну загодя встретил сопровождающий офицер, указавший наши позиции. Штаб уже находился здесь, а вскоре подтянулись второй и третий батальоны. Разгруженные порожние машины тут же разворачивались, и уже по другой дороге устремлялись назад, за следующими подразделениями.

Наша дивизия была тут явно не одна. В наступивших сумерках стало видно, что повсюду вокруг скрытно, с соблюдением всех мер предосторожности и маскировки, группировались войска. Так, совсем рядом с нами развертывалась в боевой порядок батарея гаубиц, а с другой стороны затаился в лесочке целый дивизион самоходок. Постоянно проезжали розвальни с бойцами, белые грузовики с утепленными капотами тянули за собой сорокапятки, прикрытые белыми же чехлами. Некоторые пушки маскировали, заваливая целым стогом сена, и лишь по количеству лошадей в запряжке можно было догадаться, что там спрятано что-то тяжелое.

Постоянно мимо носились связные и посыльные, передавая приказы или кого-то разыскивая. В общем, какой-то человеческий муравейник, но хорошо организованный.

* * *

Все-таки приятно было воочию наблюдать, как наше командование быстро воспользовалось опытом, наработанным в той войне. Конечно, перед наступлением боевые порядки всегда уплотнялись, но вместо широких, размашистых ударов, характерных для того сорок первого, наступление теперь велось концентрированными ударами на узких участках. Порядки наступающих войск уплотнили настолько, что участок прорыва нашей дивизии составлял меньше двух километров.

Хотя подразделения сосредоточились в лесу очень густо, но на удивление никаких споров, где кому располагаться не было. Специально выделенные сопровождающие разводили отряды по заранее определенным местам и заодно строго следили за соблюдением маскировки.

Чтобы личный состав не замерз, для нас заранее установили большие брезентовые шестиместные палатки. Обложенные снегом и снабженные небольшой печкой, они позволяли солдатам отдохнуть и отогреться. Правда, в каждую такую палатку набилось целое отделение, да и организация горячего питания осталась нашей проблемой, ну да ничего, хоть не на улице бойцам мерзнуть.

Едва рота разместилась, как примчался комбат и потащил меня вместе с Коробовым и Сверчковым искать начдива, у которого уже собрались командиры полков. Задача, на первый взгляд, казалась трудной. По всему лесу толпились командиры различных подразделений, проводящие рекогносцировку и налаживающие взаимодействие друг с другом. Но найти генерала оказалось несложно. Раз дует устойчивый южный ветер, то НП командующего следует искать на левом, наветренном фланге. И верно, там, где мы и рассчитывали, народу собралось больше всего. Все, как один, с осунувшимися невыспавшимися лицами, но веселые и оживленно переговаривающиеся.

– Надо же, и комфронта тоже здесь, – удивленно присвистнул Авдеев, приглядевшись повнимательнее к присутствующим командирам.

Я же, как ни старался, генеральскую папаху нигде заметить не мог. И лишь после того, как ординарец показал пальцем, понял, что два человека в обычных маскхалатах и шлемах, это и есть генералы Кончиц и Масленников.

Охрана командующего сердито позыркивала в нашу сторону, но дивизионный особист бросил автоматчикам пару слов, и на нас перестали обращать внимания. Дескать, хочется лейтенантам глаза начальству помозолить, чтобы выслужиться, ну и черт с ними. А когда комфронта узнал комбата и приветливо кивнул, мы подошли еще ближе, так что стало слышно, о чем беседуют командующие.

– Ночью дивизия заняла исходное положение, – докладывал Кончиц, – передовые полки вышли на рубеж атаки. Горючее и боеприпасы подвезли, и дивизия готова вступить в бой всеми силами.

– С артиллеристами взаимодействие наладили?

– Все артбатареи скрытно развернуты в намеченных местах и задачу получили. Считаю, что огневое насыщение моей группы достаточно для наступления.

– Все ли огневые точки вскрыты? – это уже начальнику артиллерии фронта и, заодно, майору Колеснику, командиру артполка.

– Так точно. Мы тщательно изучили систему огня и расположения противника. Карты сверили, все огневые точки на них нанесены.

– Добро. Теперь доложите об инженерном оборудовании исходного района – это дивинженеру.

Снова последовали отчеты и бодрые рапорты.

– Уверены, что минных полей нет? – уточнял Масленников. – Учтите, если немец мины поставил, то они вмерзли в землю и снимать их непросто.

Минут через десять комдива отпустили, и он смог собрать командиров полков и батальонов. Уяснив полученную задачу, Иванов, в свою очередь, начал разъяснять её ротным: От передовых полков нашей дивизии требовалось уничтожить обороняющегося противника и наступать в направлении деревни Агусалу. Наш же 215-й сп, оставаясь в резерве, должен следовать за ними в го-товности к отражению возможных контратак фашистов.

Поставив задачу, комбат вручил нам карты с обозначенными на них ориентирами, схемами немецких заграждений, информацией о состоянии дорог, и отправился к артиллеристам, уточнить вопросы взаимодействия.

Тем временем командир 259-го полка капитан Ушаков закончил со своими подчиненными рекогносцировку, и они буквально бегом помчался доводить боевую задачу до личного состава. Вслед за ним потянулось и командование 234-го сп.

Только нам пока не нужно никуда спешить, и следует дожидаться развития событий. То ли придется закреплять успех и развивать наступление, то ли, в случае неудачи, вообще останемся на месте. Хотя, в успешном выполнении поставленной задачи сомневаться трудно, как-никак, по словам Куликова, тут задействуют не меньше полусотни гаубиц. А ведь помимо крупного калибра здесь собрали немало трехдюймовок и даже прибыли системы залпового огня, то есть гвардейские минометы, как их пока называют. Так что, учитывая наши огневые возможности, вряд ли немецкие позиции за рекой останутся неподавленными. К тому же, окопы у фрицев тут вырыты не везде, и разведка обнаружила солидные бреши во вражеской обороне. В общем, если в полосе наступления кто и останется в живых после артналета, то будет сидеть тихо как мышь, или сразу поднимет руки. Ну, а когда в прорыв введут несколько полков, фашисты просто не смогут быстро собрать достаточно сил для контратаки. Для оценки сложившейся ситуации, приведения своих подразделений в порядок и подвода резервов им потребуется несколько часов, но за это время дивизия продвинется далеко вперед, а прорыв за нами успеют значительно расширить.

В любом случае, приказ нам поступит не раньше, чем через час, и можно никуда не торопиться. Поэтому мы с Коробовым и Сверчковым спокойно рассматривали выданные нам карты и пытались сообразить, почему наступление решили провести именно здесь. Впрочем, другое место подобрать трудно. Южнее, у самого озера, с немецкой стороны много дорог, да и гарнизонов тоже побольше. Чуть севернее от нашей позиции лесов нет, одни пашни вокруг сел Загривье и Отрадное, так что спрятать такую прорву войск там трудно. Дальше к северу, правда, снова начинаются леса, но болотистые, а на противоположном эстонском берегу Нарвы раскинулось огромное болото Пухату, куда даже зимой лезть не стоит. Так что оптимальное место для прорыва действительно находится именно в этом месте.

Между тем нас все больше одолевало беспокойство. Уже давно рассвело, но артподготовка все не начиналась. Нонсенс, однако! Ведь даже летом всегда стараются начинать атаку как можно раньше, чтобы потом оставалось время для развития успеха, а декабрьский день очень короток. Однако генералы стояли совершенно спокойно, и даже перешучивались, а смотрели почему-то все чаще на север.

Влекомый любопытством, я выбрал высокое дерево, снабженное приколоченными ступеньками, и с трудом, цепляясь толстой фуфайкой за сучья, вскарабкался наверх. Потеснив наблюдателей и корректировщиков, рассевшихся на прибитых к дереву досках и просто на ветках, я кое-как разместился и поднял бинокль. Вот, оказывается, чего мы ждем: километрах в тридцати к северу от нас проводится серьезная артподготовка и там уже выставлена протяженная дымовая завеса. Если бы ветер не дул от нас, то мы бы уже давно услышали грохот орудий.

Вот, теперь все стало окончательно ясно: В ходе последнего наступления фронт закрепился по реке Нарвы, и лишь севернее у наших войск имелся плацдарм на левом берегу, у одноименного города. Немцы логично ожидают удара именно оттуда, и чтобы фрицы продолжали обманываться в своих ожиданиях, там действительно вывалят им на голову несколько тысяч снарядов и мин. В основном, конечно, дымовых. Ну что же, Масленников подошел к делу серьезно и, надеюсь, Нарва сможет отвлечь на себя основные силы дезинформированного противника.

Задумавшись, я не сразу понял, что меня зовут и, подняв глаза, увидел лейтенанта Панченко, командира минометной батареи, с которым мы ехали в поезде.

– А, бог войны пожаловал, – обрадовался я старому знакомому. – Ну что, артиллерия задаст жару фрицам?

– А почему нет? – весело отозвался минометчик. – Все цели засекли заранее, и их местоположение точно известно. Германцу теперь никуда не деться.

Подвинувшись поближе, комбат увлеченно начал рассказывать:

– Мне показывали журналы наблюдений за огневой системой противника, и могу сказать, что разведка велась на совесть. На схемах помечены и огневые точки, и калибр орудий, и характер огня, да еще по каждой укреплённой точке заведен отдельный формуляр.

– Оно, конечно, хорошо, что все разведано, – засомневался я, – но не вспугнули ли противника таким усиленным вниманием?

– Да нет, разведкой боя особо не увлекались, чтобы враг ничего не заподозрил. Поэтому наши агитаторы собрали большие рамы, натянули на них холсты и намалевали карикатуры на Гитлера. Да такие, что Кукрыниксы позавидуют. Впрочем, – хохотнул лейтенант, – такие картинки в газетах печатать не станут. Германские командиры, понятно, подобного издевательства над фюрером не выдерживали и приказывали стрелять изо всех стволов. Тут уж наблюдателям оставалось только записывать.

– Хорошо придумано. А когда твоя батарея начинает работать?

– Думаю, сегодня расчехлять минометы не придется. Орудия и без нас справятся, вон их сколько. Так что пока мы будем экономить боеприпасы.

Я удивленно глянул на лейтенанта, но тот вроде не шутил.

– Как это? Разве гаубичный выстрел не дороже мины? Это наоборот, снаряды надо экономить, а не мины.

Взглянув с укоризной – взрослый человек, а простых вещей не понимает, комбат медленно, как ребенку, объяснил:

– Дорога ложка к обеду. Поговорку такую знаешь? Так вот, смотри – наступать вам придется с максимальной скоростью, сохраняя высокий темп, а значит, без связи с соседом и с открытыми флангами. И вот вы рванули вперед, да еще по бездорожью, и тяжелые орудия, конечно, отстала. А тут немцы! Пока артиллерию подтянут, наступление уже захлебнулось, а то и окружить вас успеют. Своих-то пушек у вас нет, и на соседей надеяться не приходиться. Вот такая картина. А мои минометы легкие, их можно в кошеву забросить и возить с собой. Так что смекай, кто важнее – гаубичная артиллерия, или минометная.

Прочитав лекцию, Панченко достал часы, бросил на них быстрый взгляд и хлопнул меня по плечу:

– Смотри в оба, сейчас жахнет!

Хоть и ожидал я артподготовки, но началась она неожиданно. Внезапно грохнуло и слева, и справа, и сзади от нас, с веток посыпался снег, да и сам я едва не свалился с дерева. Через секунду за рекой, в тех местах где, судя по схеме, должны располагаться НП противника, заклубилась дымовая завеса, ослепившая немецких наблюдателей.

А вот нашим наблюдателям с дерева все отлично видно, тем более, что мы находимся на правом, крутом берегу реки. Здесь наши войска господствуют над противником и могут вести огонь прямой наводкой. Но чтобы точно накрыть самые дальние цели, артиллерии все-таки нужны самолеты-корректировщики, а их что-то нигде не видать, хотя погода довольно сносная.

– Да вот же они, наши воздушные силы, – указал Панченко куда-то назад и вбок.

И действительно, над лесом начала подниматься громада аэростата, прежде невидимая за высокими деревьями.

– Это что за чудо? На нашем фронте ни разу такого не встречал.

– Эх, ты, деревня. Это АН-540, аэростат наблюдения, – снисходительно объяснил минометчик. – Применяется для артиллерийской разведки. Неужто раньше таких аппаратов не видел?

Да уж, я действительно думал, что аппараты легче воздуха сейчас применяются только как аэростаты заграждения. А тут как в прошлом веке – воздушный шар для наблюдения за противником. Вроде анахронизм но, с другой стороны, здесь же нет всяких там современных беспилотников и квадракоптеров. Их еще просто не изобрели. Забыв о противнике, я с любопытством навел бинокль на дирижабль, чтобы внимательно рассмотреть это чудо техники. Хотя, нет. В дирижабле обязательно должен быть мотор с винтом, а тут его не видно. Значит, это просто привязной аэростат. Он представлял собой вытянутый баллон с тремя стабилизаторами, наполняемыми ветром, метрах в восьми под которым болтается подвешенная на тросах плетеная корзина, в которой виднеется долговязая фигура наблюдателя. Вообще-то, запускать наполненный водородом аэростат так близко от линии фронта очень опасно, но когда почти все огневые точки вскрыты заранее, то можно и рискнуть. Зато, глядишь, наблюдатель сверху заметит что-нибудь важное.

– Смотри, – пихнул меня в бок Панченко. – Новую цель обнаружили.

И верно, до сих пор огонь велся по заранее разведанным целям, обозначенным и на нашей карте. А теперь, видимо, аэронавт что-то углядел и артиллеристы перенесли огонь на новые объекты. Там, куда они целились, на первый взгляд, не было ничего подозрительного, только маленький белый холмик, притаившийся в небольшой ложбинке. Но вдруг снежные стены, скрывавшие замаскированную огневую позицию, рухнули, и стало видно два орудия и их суетящиеся расчеты, готовящиеся к стрельбе. Поняв, что им уже не спрятаться, немцы решили ответить огнем, и необнаруженная ранее батарея гаубиц стала огрызаться. Но так как фрицы ничего не видели, кроме аэростата, то они начали обстреливать воздухоплавательный отряд, ориентируясь по тросу, на котором держался аппарат. Вокруг летно-подъемной части вздыбились разрывы, причем легшие довольно точно. Наверняка среди бойцов дивизиона появились погибшие и раненые. Жаль, первые потери в этой операции. Но нельзя сказать, что бойцы погибли зря. Если бы не корректировка с воздуха, спрятанная батарея могла бы натворить дел, ударив во фланг нашим наступающим полкам.

Однако долго немцам стрелять не пришлось, наш наблюдатель сработал отлично. Он точно определил координаты цели и умело скорректировал огонь, так что всего нескольких залпов, выпущенных по батарее, оказалось достаточно, чтобы она замолкла, а затем мощный взрыв боеприпасов полностью разметал вражескую огневую позицию.

Я помахал в сторону аэростата, хотя было понятно, что артиллерист меня не заметит, и вдруг замер. Воздушный аппарат, прежде висевший на одном месте, вдруг начал стремительно подниматься в небо, и к тому же его относило ветром к северо-западу. Видимо, осколком перебило трос, соединяющий аэростат с лебедкой, и воздушный шар унесся в свободный полет. А выпускной клапан, видимо, заело, раз он не может спуститься.

Как я успел заметить, это происшествие взволновало не только меня. Офицеры на нашем дивизионном НП вдруг не на шутку разволновались. Некоторые из них, вместо того, чтобы наблюдать за обстановкой, принялись следить за аэростатом, весьма эмоционально размахивая при этом руками.

– Чего они так волнуются, у немцев тут наверняка больше сюрпризов не осталось?

– Так там же сын комдива летит, – воскликнул Панченко. – Ты не знал?

Порывшись в памяти, я припомнил все, что мне рассказывали о генерале, и позволил себе усомниться:

– Не, не может это быть сын Кончица. Ему же только шестнадцать.

– Так он учился в артиллерийской спецшколе, а курсантов недавно привлекли к боевой службе, потому что артиллеристов позарез не хватает.

Вот значит как, это действительно сын комдива.

– А что же он прыгает? – прошептал я, прильнув к окулярам бинокля. – Ветер же скоро отнесет его на тот берег, а там немцы.

– Вот именно, а на аппарате секретное оборудование, – процедил сквозь зубы комбат. – И документы.

Корректировщик действительно не собирался ничего отдавать немцам. Он вскарабкался по корзиночным стропам к самому баллону и что-то начал там делать. В его руке на миг сверкнуло лезвие ножа, и широким взмахом артиллерист разрезал полотнище аэростата. Выпущенный на волю газ мгновенно расширил дыру, чуть на сдув отважного курсанта, и шар замедлил свой подъем, а затем начал падать. Корректировщик же, убедившись, что аэростат уже никуда не улетит, спрыгнул со своего воздушного судна и спокойно спустился на парашюте.

Из книги «Венесуэла – оплот свободы»

Когда я прибыл в Венесуэлу в начале восемьдесят третьего года, ситуация в регионе складывалась все более опасная. Цена нефти на американском рынке выросла в два раза, а это значило, что начались её массовые закупки для армии. Также последние месяцы в США вдруг резко выросло производство азотной кислоты. Эти, а также многие другие тревожные фактов говорили о подготовке к войне.

Настораживал и инцидент, произошедший недавно над западным Ираном. Наши истребители подбили гонконгксий пассажирский Боинг, якобы заблудившийся и отклонившийся от курса на пятьсот километров. Примечательно, что «заблудился» самолет так точно, что пролетел как раз над нашей военной базой, и по времени это событие совпало с пролетом американского разведывательного спутника. Видимо, ради этого аэробус вылетел с большим опозданием, хотя обычно самолеты гонконгской авиакомпании летают точно по расписанию. Поднявшиеся на перехват истребители передавали радиосообщение с требованием изменить курс, но никакого ответа не последовало. Авиалайнер летел безмолвный, словно Летучий Голландец, даже иллюминаторы не светились. На предупредительную очередь из пушки трассирующими снарядами нарушители также не отреагировали, и нашим летчикам в соответствии с инструкцией пришлось выпустить ракету. Она попала в один из двигателей, выведя его из строя и, тем самым, вынудив Боинг сесть на ближайшем аэродроме.

Пассажиров на самолете почему-то не было, зато экипаж насчитывал аж тридцать человек. Как и следовало ожидать, и командир лайнера, и его заместитель оказались сотрудниками британской разведки. Пилоты Боинга принесли извинения, заявив, что у них вышла из строя система навигации, и на том инцидент был исчерпан. Правда, несколько американских телеканалов успели сообщить в новостях, что кровожадные русские уничтожили три сотни невинных людей, но шумиха вокруг лайнера быстро улеглась.

Эти, и другие подобные события нагнетали обстановку в мире. Зарождавшиеся конфликты грозили перерасти в большую войну, и редакция направила меня освещать события в Южной Америке. Сразу после приезда я попытался взять интервью у главного военного советника Кончица, тогда еще генерал-лейтенанта, но он отбыл в генеральный штаб, и встретить его не удалось. Между тем в столице Венесуэлы обстановка царила тревожная. Все ожидали, что американцы вот-вот начнут бомбить Каракас, но вместо этого на улицах города прогремели взрывы, устроенные террористами. Пострадали от терактов, в основном, обычные жители, и лишь несколько бомб взорвалось близ военных объектов. Но в тот же день к вечеру появилось сообщение, что генерал погиб. К счастью, эта информация оказалось ложной, и вскоре выяснилось, что с Кончицем ничего не случилось.

Вскоре кризис в регионе закончился и ситуация нормализовалась. Американские наймиты, устроившие теракты, были переловлены или же спешно удрали, а развязать большую войну США так и не решились. Наконец, жирную точку в конфликте поставила Объединенная Нефтяная Экологическая Комиссия, регулирующая добычу нефти. ОНЭК объявила эмбарго на продажу нефтепродуктов США и всем их союзникам, так что американский президент быстро свернул все военные приготовления, что, впрочем, не помогло ему избежать импичмента. Запрет отменили только после выборов нового президента.

Когда я все же смог взять у генерала долгожданное интервью, то первым делом достал газетную вырезку с сообщением о его смерти:

– Смотрите, Владимир Николаевич, тут пишут, что вы погибли. Значит, жить будете долго, это примета такая.

Кончиц, донельзя усталый после всех этих тревожных дней, все-таки рассмеялся и достал из ящика стола старую, еще черно-белую, фотокарточку обелиска.

– Мне уже не впервой так погибать, – протягивая мне фотографию, весело улыбнулся военный советник.

Вглядевшись в снимок внимательно, я действительно нашел среди фамилий, высеченных на обелиске, надпись «Кончиц В.Н.».

– Это еще в сорок первом случилось, – пояснил генерал, – когда нас, курсантов второй спецартшколы, бросили на передовую. Тогда мне довелось воевать в летно-подъемной части дивизиона аэростатов артиллерийского наблюдения. И вот однажды, когда мне пришлось лазить по стропам аэростата а потом прыгать с парашютом, я потерял свой смертный медальон, а похоронная команда его нашла и меня причислила к убитым.

Генерал задумчиво помолчал, вспоминая свою боевую юность.

– Потом меня еще не раз «хоронили». В Катаре, Конго, Чили, Алжире. В Китае даже памятник успели поставить, правда, потом надпись поменяли. Высекли благодарность и мне, и моему отцу. – Уловив невысказанный вопрос, генерал кивнул. – Да, он тоже когда-то служил военным советником в Китае.

Вот такая, оказывается, у Кончицев славная военная династия

* * *

– Товарищ Берия, желаете взять слово? – выжимая в чай половинку лимона, между делом поинтересовался Сталин. Собрания «посвященных» предпочитали проводить в неформальной обстановке, что не только нивелировало разницу в должностях и званиях участников, но и создавало атмосферу непринужденности, когда никто не стеснялся высказывать свое мнение.

Нарком внудел согласно кивнул и отодвинул недопитый стакан.

– Ну что же, давайте с вас и начнем. Что у вас?

– Алмазы, – скромно улыбнулся Берия, – и в больших количествах. Наш попаданец твердил, что где-то на западе Якутии должно располагаться коренное месторождение, так называемая «алмазная труба». Правда, точного места он назвать не мог, потому что Мирный построили уже после начала разработок, и в настоящее время этого города пока не существует. Но, покопавшись в картах, доставленных товарищем Куликовым, он кое-что вспомнил и уверенно назвал реку – Большая Ботуобуя. Несколько Уральских экспедиций немедленно самолетами отправили в Якутию, искать алмазоносный район. Правда, на Большой Ботуобуя карбонатных пород найти так и не удалось. – Лаврентий Павлович замолчал и обвел взглядом собравшихся, не на шутку заинтригованных.

Первой не выдержала Аня:

– Товарищ нарком, так нашли или не нашли алмазы, я что-то совсем запуталась?

– К счастью, – невозмутимо продолжил Берия, – мы на всякий случай направили одну партию на Малую Ботуобуя, полагая, что информатор мог немного ошибиться. Вот как раз в бассейне этой реки и было совершено открытие. Геолог Одинцов, промывая в лотках шлиховые пробы, взятые на речке Ирелях, нашёл крупный алмаз, а после дальнейших изысканиях на этом участке было обнаружено множество кристаллов. Геологи за всю жизнь не видели столько алмазов, сколько нашли там всего за один день. Они продолжали исследования даже после начала снегопадов, и теперь можно уверенно сказать, что кимберлитовая трубка найдена! Причем, что очень важно, разрабатывать месторождение кимберлитовой руды в Якутии можно открытым способом. Понятно, что полномасштабная добыча начнется не раньше, чем в сорок четвертом году, но несколько миллионов в инвалюте мы заработаем сразу, а после войны наша страна получит этот бонус на полтора десятилетия раньше. А это сотни миллионов долларов ежегодно. И еще, попаданец сокрушался, что большинство алмазов, добытых в СССР, продавались необработанными, и на этом терялись огромные деньги. То есть следует подготовить обрабатывающую промышленность для огранки такого количества сырья.

Подождав, не добавит ли докладчик еще что-нибудь, Молотов тоже взял слово и обрисовал свое виденье проблемы.

– На самом деле ситуация на мировом рынке алмазов весьма непростая. Стоит только увеличить поставки камней, как цены тут же обвалятся, а предложение будет значительно превышать спрос. В настоящее время алмазным монополистом является южноафриканская компания De Beers и, возможно, Советский Союз поступил правильно, вынудив её принять обязательство покупать все наши неограненные алмазы. Ведь когда спрос падает, перекупщики терпят неминуемые убытки. Тот же Дебирс в таких случаях вынужден был останавливать работу на рудниках, но советские алмазы продолжал покупать в полном объеме. Конечно, лучше всего нам самим создать картель добытчиков и огранщиков, способный регулировать предложение на рынке и поддерживать приемлемый уровень цен, но подмять всех конкурентов весьма непросто.

– Я так понимаю, – поднялся было Куликов но, вспомнив, что совещание у них неформальное, снова уселся на стул, – перекупить южноафриканцев мы пока не сможем. Даже если Оппенгеймеры согласятся продать свое дело, у нашей страны просто не хватит для этого валюты. С другой стороны, продавать неограненные камни действительно жалко, но, ювелирная промышленность справиться с таким объемом сырья просто не в состоянии. – Майор госбезопасности, курирующий технические разработки, и бывший когда-то военинженером, покрутил в руках бублик, представив себе, будто держит на планшайбе огромный кристалл. – Ведь для этого требуется… я точно не знаю, наверно десятки тысяч опытных огранщиков, учить которых нужно очень и очень долго. Это же не заготовку на токарном станке выточить, тут масса нюансов.

Аня, готовая минуту назад пищать от восторга, притихла и, подперев рукой подбородок, задумалась. Ну кто бы мог подумать, что находка алмазов принесет столько проблем? Однако долго грустить Сталин ей не дал, не для того здесь собрались очень занятые люди, чтобы просто посидеть и помолчать.

– Товарищ Жмыхова, какие у вас новые предложения по «Антираспаду»?

Услышав название своего любимого проекта, Аня вскочила и, как к доске, вышла к большой карте Союза, висящей на стене.

– Итак, мы обсуждали меры, которые следует предпринять по двум направлениям. Во-первых, предотвратить саму возможность распада страны, а во-вторых, предусмотреть меры для смягчения последствий, если деструктивный процесс все-таки станет неизбежным. Вводить вышеуказанные меры следует постепенно, не привлекая внимания, но и не мешкая. Тем более, что во время войны у нас имеется карт-бланш – любые чрезвычайные меры выглядят естественными. Так вот, очередной шаг – в совнаркоме уже готовится постановление о переносе административной границы Казахстана. В северо-восточной части республики она отныне пройдет по реке Иртыш, отступив к юго-западу, в среднем, километров на сто. Местами, например, в районе Павлодара и Усть-Каменогорска, границу даже отодвинут за реку километров на пятьдесят. Это делается, официально, для улучшения…, - Жмыхова внезапно запнулась и наморщила носик, тщетно пытаясь вспомнить точную формулировку. – Для облегчения… для оптимизации… управления… Простите, канцелярским языком владею плохо.

– Формальное обоснование не так уж и важно, – пришел на помощь наркоминдел, – а что конкретно это нам даст? – Молотов уже полгода, как ушел с поста председателя совнаркома, и потому докладные из аппарата приходили к нему с некоторым запозданием.

– Во-первых, мы получим водные ресурсы. Ну, я имею в виду, в случае отделения Казахстана. Как вам всем известно, сельское хозяйство в данном регионе требует орошения. В двадцать первом веке Китай и Казахстан активно используют ресурсы Иртыша, и может случиться так, что до Омска река просто не дойдет, как Амударья и Сырдарья не доходят до Аральского моря.

– Как не доходят? – не поверил Шелепин и на всякий случай принялся листать атлас СССР.

– Это мы двадцать первый век имеем ввиду, – напомнил юному комсомольцу Меркулов.

– Ага, – подтвердила Аня, – это я говорю о будущем. Так вот, во-вторых, водная артерия решит часть транспортных проблем в регионе. В-третьих, в плюсе мы имеем приращение территории с русскоговорящим населением размером с хорошую область. И, конечно, в результате повысится безопасность, ведь теперь треть российско-казахской границы пройдет по крупной реке. Конечно, в будущем Андреева до вооруженного конфликта с Казахстаном не доходило, и даже таких предпосылок не было. Но поберечься не помешает.

– Кроме того, – добавил нарком НКВД, – это сильно упростит техническое обеспечение пограничного контроля и усложнит проникновение на нашу территорию контрабанды.

– А также воспрепятствует незаконной миграции, – напомнил Молотов о головной боли властей двадцать первого века. – Полагаю, что из этих соображений также следует сдвинуть границы Челябинской области, отдав ей левобережье Тобола, а Астраханскую, соответственно, расширить к востоку до реки Урал.

– Граница по Тоболу и пройдет, – кивнул Сталин, – Аня просто не успела об этом сказать, а вот с Уралом ты явно переборщил. Мы еще подумаем, но торопиться не станем. Что еще можно добавить по данному вопросу?

– Саша еще рассказывал, что после распада Cоюза очень много русских людей вынуждены были эмигрировать из Казахстана в Россию, в том числе в его родной Волгоград. То есть страна, находящаяся в состоянии кризиса, получила еще и проблему с беженцами, у которых тут не было ни жилья, ни работы. А так, если вдруг и начнется распад, то нашим гражданам не придется никуда уезжать с насиженных мест.

– Товарищи, – встрепенулся Шелепин, внимательно рассматривающий атлас, – но как же остальная часть северного Казахстана? Уральск, Петропавловск? Там тоже очень высока доля русскоязычного населения.

– А через пятьдесят лет будет еще выше, причем намного, – заметил Вышинский, не упустивший ничего важного из «воспоминаний о будущем». – И полагаю, что если в нашей истории освоение целины пойдет согласно разработанному плану, а не авральным методом, как при Хрущеве, то плотность населения в целинной зоне значительно возрастет. Поэтому, чтобы десять раз не перекраивать границу, предварительно следует точно установить, где она в будущем пройдет. Так что второй этап административной реформы отложим на полгода или год.

При напоминании о ненавистном всеми Кукурузнике Молотов едва не выругался:

– Нет, ну как же ему могло прийти в голову отправить столько народа на восток, не дождавшись завершения подготовительных работ? Если в тридцать девятом мы издали постановление о переселении людей из малоземельных колхозов в многоземельные районы Поволжья, Алтая, Дальнего Востока и Казахстана, то это было необходимой мерой. Но после войны из-за убыли населения избытка колхозников уже не имелось, и на выполнение сталинского плана освоения целины отводилось целых пятнадцать лет.

– Отсюда какой вывод? – тактично направил разговор в конструктивное русло Верховный.

– Не начинать масштабное освоение целины в зоне рискового земледелия без должной и тщательно спланированной подготовки, – машинально, как будто все еще возглавлял совнарком, отчеканил Молотов. – А то, что же получается, в неурожайные годы в Казахстане не могли даже собрать посевной фонд, а из-за эрозии почв, не защищенных лесополосами, там начались пыльные бури. В общем, расширение посевных площадей нужно начинать в первую очередь на территориях с устойчивым типом земледелия. Только тогда мы сможем существенно увеличить сдачу хлеба государству. К примеру, в Прибалтике, находящейся в зоне устойчивого земледелия, мы имеем десять миллиона гектаров используемых пахотных земель и еще десять, пригодных для освоения. С внедрением механизации, чему помешала война, мы сможем увеличить урожайность на этих территориях втрое, а то и вчетверо.

– Да, вот как раз по Прибалтийским республикам я хочу высказаться, – снова вскочила Аня.

– А не занимались бы вы товарищ Жмыхова своими личными делами, – ворчливо прервал Мехлис, – то присутствовали бы на нашем совещании, когда обсуждался прибалтийский вопрос.

– Анна Николаевна ездила не с целью выйти замуж, – по-рыцарски вступился за девушку Берия, – а по делу, искать попаданца. И следует признать, что она нашла пропажу раньше госбезопасности и НКВД.

– Серьезно? – притворно удивился Сталин. Он, конечно, был в курсе всех перипетий розыска попаданца, но не упустил случая повысить авторитет юной сотрудницы.

– Так и есть, наши сотрудники оплошали, а товарищ Жмыхова всех опередила, – подтвердил Меркулов. – Когда Соколов-Андреев оформил все бумаги в штабе своего полка, делопроизводитель, согласно инструкции, отправил посыльного к особисту с извещением об изменении в кадрах. Однако, прежде чем его нашли, эшелон уже тронулся, так что первым сообщение в Москву удалось отправить Анне Николаевне.

– Прошу прощения, – примирительно поднял руки Мехлис. – Но так как протоколы на наших тайных совещаниях мы не ведем, то для тех товарищей, которые не смогли присутствовать на том заседании, напомню, о чем шла речь. Если коротко, Прибалтику надо спасать. В прошлом варианте истории мы провели индустриализацию этих республик, но когда в девяностых годах они снова получили независимость, то все пошло прахом и промышленность развалилась. Следствием независимости в этих лимитрофах стала жуткая депопуляция. Без всякой войны население уменьшилось, за счет эмиграции, падения рождаемости и увеличения смертности, на одну пятую, а то и на четверть. Как бы мы не относились к националистам, но людей по-человечески жалко. За что им достались все неприятности, которые они пережили?

– Или не пережили, – едва слышно прошептал кто-то.

– Да и вообще, какой смысл вкладывать столько средств и людских ресурсов в поднятие экономики прибалтов, если они могут все порушить? Поэтому поступило предложение реорганизовать политическое устройство Прибалтики. Основных вариантов три: Первое, объединить три маленькие республики в одну, без преобладания какой-либо нации. Второе, поменять статус союзных республик на автономные, включив их в состав РСФСР. И третье, к чему склоняется большинство, просто преобразовать в обычные области.

Комиссар госконтроля кивнул Ане, показывая, что закончил, и девушка, взяв карандаш вместо указки, прошла к большой карте.

– Итак, – начала она, – в любом случае, даже если бы нам было все равно, что с ними произойдет через полвека, сейчас просто экономически нецелесообразно содержать лишний бюрократический аппарат, да еще на уровне союзных республик, для таких крошечных территорий. Эстонцев у нас перед войной проживало меньше миллиона, латышей чуть больше, а литовцев порядка двух миллиона. Еще там было много евреев, но… сейчас литовцы их старательно истребляют. То есть держать для прибалтов полный штат республиканских наркоматов и управлений, это явный перебор. Кроме того, мы не должны создавать условий для возрождения национализма. Мы знаем, что национальная политика, проводившаяся в СССР, в итоге вылилась в национализм маленьких народов, страдающих комплексом неполноценности, и возрождению фашизма. Вот только новых парадов эсесовцев нам не хватало! Поэтому, сразу же после освобождения Прибалтики местное население подаст в Верховный Совет заявку о включении своих территорий в состав РСФСР. Эстонию лучше присоединить к Ленинградской области, а большую часть Латвии к Псковской, которую мы выделим из Калининской области. Для предотвращения рецидивов национализма значительную часть населения следует переместить. Естественно, всех членов семей карателей и коллаборационистов отправят в ссылку. Также следует переместить и жителей разрушенных войной населенных пунктов, причем, без возврата. Рабочих и служащих в военное время также без проблем можно раскидать по всей стране. Рыбаков желательно отправлять на Дальний Восток, там рыбы достаточно, и заработки высокие, а людей не хватает. В дальнейшем всех выпускников училищ и институтов необходимо в обязательном порядке направлять по распределению в другие регионы, желательно с хорошим климатом и достаточно благоустроенные. Например, в Краснодарский край или Украину. В этом случае у них не только появится желание остаться на новом месте, но они и своих родителей могут перетянуть. Все-таки инженеры и агрономы люди достаточно влиятельные, чтобы без труда пристроить своих родственников и друзей. В итоге уже через одно поколение в эстонских и латышских городах население полностью ассимилируется. В селах, конечно, процесс пойдет медленнее, но это уже не критично.

– А с Литвой как же? – напомнил Мехлис.

– С ней ситуация намного сложнее. Напомню, что в отличие от эстонцев и латышей, охотно служивших карателями, но не осмелившихся после войны оказывать вооруженное сопротивление, литовцы еще долго устраивали теракты. Число литовских боевиков достигало десятков тысяч, а в Латвии и Эстонии счет шел только на сотни непримиримых. И еще у литовцев сильны реваншистские настроения. Они помнят, что когда-то владели многими русскими землями, в том числе всей территорией нынешней Белоруссии. Поэтому предлагаю большую часть Литвы воссоединить с Белоруссией, добавив также латышскую Селию, это левобережье Даугавы.

Сталин, стоявший у окна и, казалось, слушавший вполуха, стремительно повернулся.

– Опять Литбел создавать?

– Нет, не Литбел, Белоруссия останется Белоруссией. То есть формально мы исполним давнюю литовскую мечту, вот только официальными языками в республике останутся лишь русский и белорусский. А что поделать, – Аня картинно развела руки, – народов там проживает много. Поляки, к примеру, евреи. Но мы еще пять лет назад отменили официальный статус идиша и польского, и ничего страшного не произошло, никто не жаловался. Что же касается Мемеля то, разумеется, снова предавать его литовцам незачем. Ни малейшей благодарности от них мы все равно не дождемся. Зато с Мемелем Россия получит сухопутный коридор в Калининградскую область. Кстати, почему она такая маленькая?

Молотов, проводивший переговоры с англичанами о будущем разделе Восточной Пруссии, неожиданно закашлялся, и за него ответил Верховный. – Благодарю за замечание, товарищ Жмыхова. Но в этот раз мы не оплошаем, и оставим себе не меньше половины Пруссии.

Как только Аня уселась на место, Сталин, по привычке посасывая старую трубку, как бы между прочим спросил:

– А почему никто не поднимает вопрос о реформировании Грузинской ССР?

Вот тут и сказалась неформальная обстановка. Никто не впал в ступор, и сразу несколько человек захотело ответить. Быстро переглянувшись, по молчаливому согласию дали слово Молотову.

– Мы этим вопросом особо не интересовались, полагая его второстепенным.

– Напрасно, – покачал головой Верховный. – Поинтересуйтесь подробнее. Ведь Андреев сетовал, что после войны Грузия сильно распухла сверх своих естественных границ. Например, Карачай, ей нужен?

– Карачай отдавать незачем, однако, одну территорию все-таки можно отдать, – решительно возразил Мехлис. Главный комиссар страны всегда говорил только то, что думал, и никогда не скрывал своих мыслей. – Южную горную часть ЧИАССР действительно можно предать Грузии.

– Вы не совсем правы, – покачал головой Сталин. – Раздел Чечни произошел после выселения вайнахов, когда территория опустела. Но история показала, что массовое переселение народов неэффективно. Чуть правительство даст слабину, и переселенцы возвращаются обратно.

– Но мы не можем допустить повторения геноцида, – вскочил со своего места Шелепин и, не смутившись, твердо посмотрел в глаза Верховному.

– Верно, не можем, – кивнул Вождь. – Просто надо действовать строго по закону. К примеру, возьмем крымских татар. У них во время депортации было изъято десять тысяч винтовок и тысяча единиц автоматического оружия. Всех, у кого было найдено оружие, полагалось по законам военного времени расстрелять за измену, членов их семей отправить в ссылку, а детей отдать в детдом. Правда, тогда крымско-татарский народ фактически перестал бы существовать, но зато все строго по закону.

– Но теперь Крым вряд ли захватят, – не понял Мехлис. – Ишуньские позиции мы удержали, потому что все резервы немцам пришлось срочно перебросить на другой фронт, и ситуация на полуострове стабилизировалась. Да и до Кавказа немцы уже не дойдут, а значит, массовой антисоветской деятельности уже не будет.

– Но это же хорошо, что не будет, – не удержался от улыбки Меркулов. – А если в горах Чечни развелись банды, то им обязательно помогает местное население, а значит, нужно судить всех пособников. То есть все село, откуда бандиты получают продовольствие, можно отправлять в Сибирь. Вот тогда, рано или поздно, бандитизм сведется к нулю. Но, конечно, северную часть Чечено-Ингушетии, населенную русскими, обязательно нужно России вернуть. И не только левобережье Терека, но и Грозный.

– Верно, – подхватила Аня. – Конечно, гнать оттуда чеченцев никто не будет, но и создавать им особые условия тоже. Учебная программа для школ общая. Язык общения – один. А все преступления, совершенные против лиц других национальностей, должны рассматриваться как национализм, с соответствующими последствиями и для преступника, и для его родных, считающихся пособниками. Наверно, уголовный кодекс надо доработать, но главное, это не тяжесть наказания, а его неотвратимость.

Не успели перейти к следующему вопросу, как Железный Шурик поднял руку, желая высказаться:

– Вот сегодня товарищ Берия рассказывал о кимберлитовой трубке, – начал комсомолец, – и у меня появился вопрос по алмазам. Мы недавно обсуждали проблемы германской промышленности и скорую нехватку сырья у Рейха. Но, насколько мне известно, за последние годы в машиностроении резко возрос спрос на технические алмазы. Абразивы для шлифовки, инструменты для заточки сверхтвердых резцов, и прочее, без чего производство качественных деталей просто невозможно. Но дефицита алмазов в Германии не наблюдается, так откуда немцы их берут? Может быть, после захвата в Амстердаме значительного количества ювелирных алмазов их перетерли и использовали в промышленности?

– Нет, это было бы очень невыгодно. Поэтому голландские алмазы огранили и в виде бриллиантов продали в США, чтобы выручить валюту для покупки нефти и прочего сырья, – объяснил наркоминдел. – А поступают алмазы, в основном, из бельгийского Конго.

– Постойте, но ведь этот Де Бирс контролирует все алмазные рудники, а его владелец Эрнест Оппенгеймер – гражданин Великобритании.

– Все верно, – подтвердил Молотов. – Вот как раз через британский Каир их и везут, под видом посылок Красного Креста.

– Но… – запнулся, Шелепин, – разве Оппенгеймер не понимает, что это опасно? Конечно, Карл Маркс говорил, что при трехстах процентах прибыли нет такого преступления, на которое не рискнул бы пойти капиталист. Но ведь рано или поздно информация всплывет, и тогда владелец Де Бирса получит по заслугам.

Ничего он получит, – мрачно возразил Куликов, – Англичане покрывают его делишки, а у США нет сил или желания приструнить монополию. А вот от Германии Оппенгеймер получает сверхприбыль. Гитлер, по некоторым данным, платит Де Бирсу в тридцать раз выше рыночной стоимости, а это уже не триста, а три тысячи процентов.

Глава 11

Уши болели, но канонада, казалось, не утихала, а только усиливалась. Ничего подобного до сих пор мне ни видеть, ни слышать не доводилось. Мало того, что сюда стянули чуть ли не всю армейскую артиллерию фронта, так еще и добавилось не меньше целой артдивизии резерва главного командования. Судя по мощному гуканью, работал очень серьезный калибр, не меньше восьми дюймов. От такого грохота дерево, служившее мне наблюдательным пунктом, непрерывно дрожало и грозило рассыпаться в щепки. Если залпы на миг стихали, то гул продолжал доноситься с левого берега, где рвались снаряды. Ни одна вражеская позиция, ни один дзот или блиндаж не остались без внимания. Жаль, правда, что для полного счастья не хватало ракетных залпов гвардейских минометов, прозванных с легкой руки Ландышевой «Наташами». Однако, оказалось, что про них тоже не забыли. С приятным, греющим душу воем, потому что знаешь, что ракеты летят в противника, а не в тебя, огненные стрелы взмывали над рекой и устремлялись куда-то на юго-запад.

В бинокль я видел, как вдоль всей Нарвы и в поле за ней взметались темные разрывы, пылали костры и поднимался к небу черный дым. Постепенно с первого рубежа огневой вал сняли, перенеся огонь в глубину обороны, и по наспех возведенным переправам через Нарву потянулась техника. Лед в конце декабря уже достаточно прочный, да и саперы наверняка ночами ползали по замерзшей реке, проводя инженерную разведку. Но на всякий случай, пока шла артподготовка, они положили доски вдоль ледового маршрута.

В прорыв шло не меньше танкового батальона тридцать четверок, за ними следовали трехдюймовые самоходки, которые недавно стояли по соседству с нашим батальоном, а затем ехали легкие танкетки. Пехотинцы шагали по льду пешком, а добравшись до левого берега, залезали на броню и дальше мчались с ветерком. Картина была непривычной. Снега на немецком переднем крае совсем не осталось, и белые танки с десантниками в белых маскхалатах проезжали по совершенно черной, развороченной земле. Впрочем, дальше от берега поле осталось белым, лишь изредка запятнанным темными воронками, но зато танки от покрывшей их копоти становились черными.

Все, пора уже возвращаться. Спустившись с дерева, я пихнул Авдеева, увлеченно рассматривающего в бинокль процесс проламывания укрепленной обороны противника, и отправился в расположение батальона. Однако на полпути я снова остановился, заметив нечто интересное. Ого, оказывается, те танки, которые уже бросили в прорыв, это еще далеко не все. Позади меня послышался мощный гул моторов, без труда доносившийся даже через непрекращающуюся канонаду и, оглянувшись, я увидел, как в соседней роще над кустарником поднимаются подозрительные сизые дымки. Экипажи этих «кустов» расторопно скинули маскировку со своих машин, и они, одна за другой, неспешно поползли к переправе. Когда первая массивная туша тяжелой стосемимиллимитровой самоходки прокатила всего в нескольких метрах, мне на миг стало не по себе. Пока боевая машина спокойно стоит на месте, она выглядит не особо грозно. Но стоим ей, лязгая гусеницами, приблизиться к наблюдателю, то становится понятно, что эта махина даже просто своим весом способна проломить любую преграду, и её ничем не остановить. А если она еще и жахнет из своего орудия, то никакой дзот не устоит. Поэтому на войне при появлении боевой машины в животе сразу что-то непроизвольно ёкает, а по телу бегут мурашки. Не зря танки служат оружием не только боевым, но и психологическим. Одного крика «вражеские танки в тылу» часто бывает достаточно, чтобы противник потерял голову от испуга.

У развилки проселочной дороги висел указатель, показывающий объезд для танков, и самоходки поворачивали направо. Спустившись к берегу, они медленно, по одному, проезжали по настилу. В сотне метров левее от них переправлялась пехота. Если первый батальон форсировал реку с опаской, высматривая затаившегося противника, то теперь бойцы просто шли походными колоннами, как на марше. С вражеской стороны ни одного выстрела так и раздалось. Еще дальше метрах в трехстах уже начали переправляться грузовики.

Тем временем часть артиллеристов уже снималась с огневой, и сразу вслед за саушками потянулась полковая и дивизионная артиллерия. Перед переправой ездовые, сидевшие до этого верхом, спешились и по льду вели коней под уздцы. Выйдя на берег, они снова прыгали в седла и, торопливо подгоняя лошадей, спешили вслед за полками первого эшелона.

Ну вот, наконец, объявили общее построение и отдали приказ выступать немедленно. Собирались бойцы недолго – похватали оружие с вещмешки, и все. Правда, новички рассчитывали на фронтовые сто грамм, но Иванов, как опытный командир, приказал раздать их после боя, к немалому разочарованию новобранцев.

Неширокую реку, не сравнить с Волгой, пересекли быстро, а вот дальше идти было трудно. Вокруг все продолжало дымиться, а в воздухе носилась сажа. Из черных воронок несло вонью сгоревшего тротила. От снега остались лишь мокрые лужи, как будто на всем берегу внезапно началась оттепель. Только оттепель эта была особенной, потому что вместе со снегом заодно растаяли и фортификационные сооружения. Вся земля вокруг, насколько было видно, перерыта и перемешана с закопченными бревнами. Еще недавно накрытые несколькими накатами блиндажи и землянки теперь зияли открытыми ямами. Повсюду валялись обрывки одежды, амуниция, поломанное оружие, бутылки, консервные банки, бумаги, и прочий мусор, оставшийся от немцев. Порой попадались обгорелые и разорванные на куски трупы, но сравнительно немого. В основном, они, должно быть, погребены под развалинами блиндажей или засыпаны в своих окопах. К тому же, введенный в заблуждение противник отвел с переднего края основные силы, бросив их к северу, и тем самым любезно ослабил оборону.

Хотя зрелище полного разрушения, царившего на левобережье Нарвы, было не очень приятным, но если мыслить на стратегическом уровне, то царивший здесь хаос означает, что наши войска смогли почти без потерь вклиниться во вражескую оборону. Настоящий укрепленный рубеж из нескольких полос немцы построить не успели, да и защищать его особо некому. Немецкие дивизии перемолоты по пути к Москве, утонули в болотах, остались навечно лежать в лесах, или доживают свои последние дни в котлах. Переброшенные из Франции части размазаны по всему фронту, а на эстонские батальоны надежды мало.

Пробравшись через полосу разрушений, мы погрузились в ожидавшие нас машины, сразу тронувшиеся в путь. Дым, пыль и копоть еще не успели рассеяться, и водители осторожно вели грузовики по развороченной земле, объезжая обломки деревьев и воронки, пока не выехали на ровное поле. К Агусалу напрямик было не проехать, поэтому мы сначала повернули на юго-запад и, обогнув деревушку с непроизносимым эстонским названием, впрочем, помеченную на карте как «Верхнее село», выехали на наезженный зимник. По нему грузовики могли без труда разогнаться километров до тридцати в час, благо, что танков с нами не было, лишь гремел гусеницами старенький Ганомаг, а из ротных и батальонных кошевок все заранее перегрузили в машины. Повозочные нагонят позже, а пока для нас главное скорость.

Километров через семь батальонная колонна вышли к шоссе, и у перекрестка дорог остановилась, в ожидании приказа следовать дальше. Задержка раздражала и, страдая от безделья, мы начали осматриваться вокруг. Из «достопримечательностей» тут имелся только недавно построенный лагерь, представлявший собой пару бараков, обнесенных колючей проволокой. Интересно, что он тут делает? Концлагерь для евреев? Вряд ли, их в Эстонии жило не так уж и много, к тому же республика находилась дальше от границы, чем Латвия с Литвой, и большинство евреев успели эвакуироваться. Осталось меньше тысячи, и почти всех их немцы уничтожили уже в сорок первом, еще до Ванзейской конференции. Так что эстонцы могут похвастать тем, что они первыми решили еврейский вопрос, и Эстония стала первой территорией «Юдинфрей». Правда, надо заметить, что в отличие от той же Литвы, еврейских погромов в республике не было, эстонцы за двадцать лет независимости еще не успели полностью проникнуться шовинизмом. Однако без дела каратели не сидели, продолжая «воевать» с мирными жителями и военнопленными. Заодно фашисты стали отправлять им эшелоны с литовскими, латвийскими и чешскими евреями. Каратели принимали их с радостью, потому что палачи получали всю одежду и вещи расстрелянных, и постоянно просили прислать еще, на что немцы охотно соглашались. Но что касается вот этого лагеря, то вряд ли жертвы повезут для казни так близко к фронту. Тогда, может, это трудовой лагерь для добычи горючего сланца? Но сланцедобычей немцы озаботились только в середине войны. А, теперь понятно, здесь рубили деревья для строительства укрепрайона, вон и штабеля бревен виднеются. К счастью, работы начались лишь недавно, и соорудить неприступную линию обороны, как в той истории, фрицы не успели. Ага, вот как раз бойцы, выставленные в охранение, кого-то поймали и ведут сюда для допроса. Сейчас все узнаем.

Я выскочили из машины, все равно в фанерной кабине не теплее, чем на улице, и присмотрелся внимательнее. Так это, оказывается, не пленного привели, а наоборот, узника. Вернее, узницу. Полковые разведчики Осипов и Смирнов осторожно вели под руки изможденную женщину, спотыкавшуюся на каждом шагу, на лице которой не отражалось никаких чувств, кроме обреченности и безмерной усталости. Хотя на ней не было полосатой робы, как у заключенных концлагерей, но судя по изодранной одежке, она наверняка была заключенной в этом лагере и валила лес, пока совсем не обессилила. Определить возраст я затруднялся, ведь после пережитого в концлагере даже молодые могли казаться стариками, но под лохмотьями платка у освобожденной виднелись коротенькие, в стиле «ежик», седые волосы.

Кто-то из водителей сочувственно присвистнул:

– Надо же до чего фрицы женщину довели, сволочи. А зачем ей волосы обрили?

Замполитрука Михеев укоризненно покачал головой.

– Боец, в вашей автомобильной роте что, политзанятия не проводят? Так сходите к нам на политинформацию и послушайте. Немцы собирают у заключенных волосы, чтобы набивать ими матрасы и отправлять в Германию для своих фрау.

Сам не так давно побывавший в плену, Михеев отнесся к узнице с сочувствием. Он развязал тесемки своей ушанки, собственноручно надел женщине на голову и усадил её на свое место в кабину грузовика.

Пока несчастную кутали в теплые вещи и кормили шоколадом, подаренным разведчиками, Осипов подошел к комбату и, указав на штабеля бревен, лежавшие на краю леса, тихо доложил:

– Там расстрелянные. Видно, фрицы убили тех заключенных, что послабее, чтобы не мешали им быстрее удирать. И, похоже, что трупы собирались сжечь. Их положили на бревна и сверху еще дрова накидали. А женщина то ли спряталась, то ли её забыли. Она сама ничего не говорит.

Впрочем, политрук не терял надежды разговорить освобожденную узницу:

– Вас за что в лагерь посадили, вы партизанка?

Та лишь помотала головой, однако, её глаза, поначалу пустые и потухшие, уже начинали светиться жизнью.

– Может, вы подпольщик или коммунист?

– Да нет, – наконец, произнесла она первое слово. – Просто обычный учитель Каростельской школы.

– А за что тогда вас фашисты судили? – продолжал расспрашивать Михеев.

Женщина подняла на него глаза и тихо ответила:

– Да суда-то и не было. Эстонцы из Политической полиции назначили мне приговор – отправить в трудовой лагерь, а немцы его утвердили.

Михеев, вытащив из своего вещмешка сухпаек и, прикидывая, что из этого можно дать покушать истощенной узнице, одновременно продолжал расспрашивать.

– Так в чем же вас обвинили?

– Обвинений предъявляли много, – вздохнула учительница, – фашисты мне все припомнили. И то, что стояла за равноправие женщин, и что утверждала, будто в эстонское время угнетали и преследовали русских. А самое главное, что выражала симпатии Советскому Союзу и на митингах радовалась освобождению. Как немцы пришли, так сразу допросы начались, каждый день ждала ареста. Белоповязочники запугивали, грозили убить, мы боялись на улицу выходить. Потом осенью все же арестовали, а мой дом сожгли. Хорошо, семью сразу не схватили, и она успела скрыться. Знать бы, где они сейчас.

– И многих у вас за сочувствие советской власти арестовали?

– К счастью, за митинги особо не наказывали, потому что тогда пришлось бы всех русских посадить, и работать было бы некому. Меня-то посадили, потому что я не просто участвовала в собраниях, а еще восхваляла советский строй. Но вот тех, кого считали родственниками партизан или сочувствующими, немцы расстреливали сразу.

– А колхозных активистов эстонцы преследовали?

– Да у нас в Принаровье колхозов еще мало, – пожала плечами репрессированная, – коллективизация же едва только успела начаться. Помещичью землю раздали, и крестьяне, получив наделы, кто единоличником стал, а кто в ТОЗы объединился. Но если где остались бывшие хозяева, то они при немцах зверствовали страшно, и новоземельцев не щадили.

Вспомнив о пережитом, бывшая узница поникла и печально прикрыла глаза

– Все оккупационное время прожила в страхе, – делилась она грустными воспоминаниями. – Прошло полгода, а кажется, что уже много лет минуло, столько за это время натерпелась. Еще школу жалко. Ее сразу не закрыли, и она еще продолжала работать. Вот только как осенью морозы ударили, так там стало холодно заниматься, дров-то не было. Директор, он тоже в мой лагерь попал, рассказал, что дрова потом нашли, вот только они уже не понадобились.

– Закрыли школу?

– Сожгли.

– Зачем? – не понял Михеев.

– Так вместе со всей деревней и сожгли, – удивленно подняла на него глаза учительница. Когда немцы отступали, то приказали эстонским белоповязочникам все сжечь. Людей – кого насильно на левый берег отправили, кого на принудительные работы в Германию, а директора вот сразу в лагерь. Вы бы, товарищи командиры, поспешили, чтобы немцы не успели наши деревни сжечь.

Иванов мрачно слушал рассказ учительницы, и вдруг буквально подпрыгнул, радостно потирая ладони:

– Ха, легок черт на помине.

И точно, бойцы первого взвода, посланные обыскать барак, выволокли оттуда за ноги какого-то человека и, подтащив к нам, бросили прямо в снег.

– Вот, тащ комбат, поймали коллаборациониста, – ни разу не спотыкнувшись на трудном слове, довольно доложил красноармеец Белов. – Видать, фашиста при обстреле зацепило, или же партизаны подстрелили, а фрицы не стали эвакуировать раненого и бросили подыхать.

Мы с удивлением уставились на пленного. Форма совершенно незнакомая, возможно, довоенная эстонская. Однако, белая повязка, на которой по-немецки было написано, что этот субъект служит германской армии, не оставляла никаких сомнений – это действительно фашист.

– Да он дохлый, – поморщился комбат. – Весь кровью залит и не шевелится

Белов, не говоря ни слова, перевернул карателя на спину, и от души врезал ему ногой под ребро. Белоповязочник тут же охнул и открыл глаза, перестав притворяться мертвым.

Учительница, узнав палача, тоже охнула и машинально закрылась рукой, как бы ожидая удара.

– Это Юксаар из нашей лагерной охраны, – прошептала она. – Этот мерзавец еще похвалялся, как расстреливал родственников партизан, и как отличился на облавах в Польше.

– Зачем местных карателей в Польшу-то отправлять? – не поняв, переспросил Свиридов.

– Так ведь эстонцы своих евреев давно переловили, вот их и направляли в Варшаву для обмена опытом, – растолковал я. – Но, конечно, карателей еще и в Белоруссию, и в Россию посылали. Они много где отличились. Кстати, бойцы, зря вы его притащили. Если у него и были какие-нибудь сведения о расположении частей, то они уже устарели.

Белов тут же признал свою ошибку, вытащил из ножен штык-нож и прищелкнул к Маузеру, намереваясь заколоть недобитка, но Михеев его остановил:

– Вы что же, боец, вот так просто его убьете?

Солдаты растерянно переглянулись, а полицай, решив, что у него появился шанс, вдруг заверещал на вполне понятном русском языке, заверяя всех в своей невиновности:

– Я не никого не сжигал и не расстреливал, – хныкал «отважный» борец с мирными жителями. – Я неблагонадежный, мне расстреливать не доверяли! Я только охранял и проводил экзекуции! Меня свои же бросили! Я больше не буду!

Но бойцы все его аргументы проигнорировали и, уловив, на что намекает замполитрука, споро взялись за дело. Из машин достали толстые веревки, которые ловко накинули на ветки двух березок, стоявших рядом. За каждую схватилось по десятку солдат, и с дружным уханьем они пригнули деревья к самой земле. Предателя привязали за ноги, после чего по команде Белова канаты разом отпустили.

Фашист успел издать только короткий крик, тут же прерванный жутким хрустом, поставившим точку в его карьере карателя. Как бы история не повернула в будущем, но этому белоповязочнику уже никогда не маршировать на параде эсесовцев, и не хвастать своими «подвигами».

Однако, время поджимало. За нами уже остановилась колонна второго батальона, а команды продолжать движение все не было. Ситуация не из приятных. Достаточно атаки эскадрильи «Штук», или артналета, чтобы уничтожить большую часть машин. Да и просто в случае прорыва какой-нибудь танковой роты, просочившейся мимо наших передовых полков, нам нечем их будет встретить. Пушек у нас нет, а из бронетехники у батальона имеется только Ганомаг, и еще один в составе походной заставы укатил вперед.

Мысленно я уже представил картину, как целая танковая дивизия СС утюжит нашу колонну в открытом поле, и начал размышлять о том, что произошло с двумя полками, ушедшими вперед, но долгожданный приказ все-таки поступил. Как нам сообщили по рации, в соприкосновение с противником передовые части до сих пор не входили, потому что немцы оставляли населенные пункты без боя. Оно и немудрено. Как доложила авиаразведка, большую часть гарнизонов германское командование бросило на помощь к городу Нарва. К тому же, грохот мощной артподготовки и вид несущихся по дороге танков не позволяли поредевшим гарнизонам даже думать об организованном отступлении, не говоря уже об обороне. Поэтому они и не пытались организовать бой, а сразу начинали драпать.

И вот комбат подал сигнал продолжать движение, передовой броневик ринулся вперед, вздымая гусеницами снежную пыль, а за ним начал движение на северо-запад и весь батальон. Через несколько километров мы проскочили маленькое селение Соска, а почти сразу же за ним располагалась еще одна деревушка, небольшая, всего в несколько десятков дворов. На небольшой площади перед каменной часовенкой уже собралось с десяток сельчан, настроенных явно доброжелательно к освободителям.

Ганомаг остановился поодаль, а перед делегацией встречающих затормозила полуторка комбата. Торопливо выскочив из машины, Иванов обратился к старшему по возрасту селянину:

– Отец, что это за населенный пункт?

– Овсово, – степенно поглаживая бороду, ответствовал старик.

Капитан озадаченно потеребил в руках карту и, сдвинув вперед шапку, почесал затылок.

– Но где же тогда Агусалу, вроде тут должно быть?

– А, так это оккупанты его так переиначили. Тут-то, в Принаровье, всегда русские жили, а как эстонцы власть захватили, так вдруг стали все названия по-своему коверкать. Мы-то село как раньше, Овсово зовем, а по документам оно теперь Агусалу.

– Вот оно что, – облегченно вздохнул комбат, – проклятая эстонизация, все запутала.

Жители тоже явно испытывали облегчение и, увидев, что машины не следуют дальше, а останавливаются, пожилой овсовец взволнованно предложил:

– Ты, товарищ командир, давай своих солдатиков на постой разводи, мы их радушно примем.

– Благодарствую, батя, но вряд ли мы надолго задержимся, нам надо врага дальше гнать.

И верно, мудрое командование уже прислало новую радиограмму, в которой чуть ли не прямым текстом потребовало быстрого продвижения вперед, к Куремяэ. Вот так всегда на войне. То стоим битый час, то вдруг гонят в страшной спешке.

Батальон опять свернулся в колонну, и на максимально возможной скорости покатил вперед. Резоны спешить у нас были, и очень серьезные, потому что мы проезжали по узкому дефиле между огромными болотами Пухату и Агусалу. Если мы их проскочим, то вырвемся на оперативный простор, и дальше грузовики уже смогут двигаться в любом направлении.

Пятнадцать километров по шоссе мы пролетели всего минут за сорок. Куремяэ встретило нас тишиной. Ни местных жителей, что не удивительно, ведь тут уже начинались эстонские земли, ни вражеских засад. Следов боев нигде не наблюдалось, только в одном месте валялись раскиданные снаряды. Видать, фрицы пытались взорвать артиллерийский склад, но в спешке не успели подорвать как следует, и снаряды лишь разбросало.

В село мы въезжали осторожно, но фрицев, естественно, не осталось, а жители прятались в подвалах. Надо заметить, Куремяэ очень повезло, что немцы не стали держать в нем оборону, и оно удачно избежало обстрелов. Лишь одно здание в центре села пылало, хотя ни воронок вокруг, ни разрушений, вызванных взрывами, вокруг я не заметил. Тушить пожар было бесполезно, но несколько эстонцев спешно растаскивали заборы, чтобы не дать пламени перекинуться на соседние дома.

Когда порыв ветра дунул в нашу сторону, я резко выдохнул и закрыл нос рукавицей, пытаясь спастись от страшного запаха, однако любопытство взяло свое и, попросив водителя притормозить, я попробовал понять, что тут произошло. Груда потемневших бинтов на задворках ясно говорила о том, что здесь располагался госпиталь. Не успев вывезти своих раненых, немцы решили не оставлять их врагу и подожгли здание. Фрицы думали, что с ними поступят также, как они обычно поступали с нашими ранеными. Ну что же, урок для фашистов на будущее – нельзя судить о других по себе.

Дальше Куремяэ мы сегодня уже не поедем. Передовые части расположились на ночь километрах в пяти отсюда, в Иллука, а нашему 215-му полку приказано занимать оборону здесь. Вскоре подтянулись остальные батальоны, вслед за ними в поселок въехали артиллеристы и все тыловые части дивизии, вплоть до походной типографии. Видно, комфронта настроен весьма оптимистично, раз так поспешил подтянуть тылы.

Зимний день короток, и уже смеркалось, когда комбат определил места для создания ротных опорных пунктов. Осмотрев позиции на окраине села, я в целом остался доволен, кое-какие работы до нас здесь уже велись. Немцы явно готовили населенный пункт к круговой обороне, и отрыли ровной цепочкой окопы, кое-где уже соединенные траншеей, впрочем, довольно мелкой. Значит, основательно зарыться в землю фрицам помешали. Ну, вот и славно. Бойцам не придется всю ночь мерзлую землю долбить.

Осматривая окрестности, я разглядывал дома, определяя наиболее крепкие, пригодные к обороне. Каменных домов в селе немного, если не считать величественный пятиглавый собор и первый этаж монастыря, но вдруг я заметил древние крепостные башенки, приземистые и крепкие на вид. Увы, стоило подойти поближе, как «башни» оказались своеобразными поленницами, сложенными из поленьев. Для обороны они явно не годились.

Перед закатом небо нахмурилось, и почти сразу повалил снег. Спать в такую ночь ни мне, ни взводным почти не пришлось, да и комбат постоянно носился туда-сюда, проверяя готовность к обороне. Мы очень боялись, что в такую метель немцы смогут незаметно подползти поближе, забросать гранатами часовых и ворваться в село. По крайней мере, именно так мы бы и поступили на их месте. Но вот снегопад уже заканчивался, а вокруг все тихо. Да, противник уже не тот, что в начале войны. Выходит, зря я мучил себя и сержантов.

Правда, пока я бдел ночью, проверяя посты, мне пришла в голову великолепная идея. Когда я учился в вузе, то к технологии обработки металлов относился как ненужному предмету, полгая, что работать на заводе мне все равно не придется. В общем, так оно и было, и тщательно вызубренные лекции за два десятилетия благополучно выветрились из памяти. Однако, в эту морозную ночь, мысли о горячей печке, у которой я мечтал согреться, незаметно перекинулись на тугоплавкие металлы, и меня вдруг осенило. Ведь вольфрам, вернее, его карбид, входит в состав победита, который, судя по названию, придумали только после войны. А ведь я даже точно вспомнил состав сплава – десять процентов кобальта, и девяносто карбида вольфрама. Это сколько ж теперь миллионов трудочасов можно сэкономить с победитовыми резцами! Вот только вопрос, умеют ли в нашей стране изготовлять вольфрамовые сплавы и, кстати, как их изготавливать? У кого бы спросить? Так, вроде, Леонов в ФЗУ учился.

– Алексей, дело есть, – отзывав его в сторонку, – заговорщицким шепотом спросил я. – Какие у нас в промышленности используются вольфрамовые сплавы?

Не высказав удивления, все-таки сколько мы с ним в Москве по заводам ездили, и внедряли различные «системы Леонова», гэбэшник, не задумываясь, ответил:

– К примеру, победит. Он изготавливается из порошка какого-нибудь тугоплавкого карбида и кобальта или никеля для связки.

– Э, кхм, кхэ, – не нашелся я сразу, что сказать, – а когда его изобрели?

– Год не скажу, – задумался Леонов, – но во время первой пятилетки он уже точно использовался.

– А, понятно, – разочарованно протянул я. – Просто хотел уточнить.

Между тем, суровый арктический ветер нес похолодание, да еще какое. По субъективным ощущениям температура упала далеко за минус двадцать, что, учитывая скорость ветра, было равнозначно сорока градусам мороза. Это очень плохо, ведь вряд ли батальону снова удастся обстроиться в натопленных избах. А немцы сегодня просто не успели в себя прийти, и второй раз подобный подарок они нам не преподнесут. Впредь теплые дома нам придется занимать с боем.

* * *

Батальон подняли задолго до рассвета, чтобы успеть добраться до поселка Иллука еще затемно, причем нашей роте «посчастливилось» выступить первой, в качестве походного охранения. Учитывая, что по прогнозам надвигался арктический антициклон, и небо скоро очистится от туч, предосторожность не лишняя. До сих пор непогода спасала наши войска от налетов вражеской авиации, но теперь немецким стервятникам ничто не помешает обнаружить и разбомбить походные колонны. Несмотря на все положительные изменения, произошедшие в этой истории, истребителей у нас все еще маловато, и постоянно дежурить в воздухе над наступающими частями они не могут. Поэтому и отправили нас вперед ни свет ни заря. К тому же Куремяэ требовалось освободить для частей, идущих в следующей волне наступления. Проходя через «бутылочное горлышко» между двумя обширными болотами, войска волей-неволей скучивались и обязательно проследовали через этот поселок, причем всем некогда и надо спешить выполнять свою задачу. Вот дальше пути подразделений разойдутся от полосы главного наступления в разные стороны. Кто-то расширит плацдарм на западном краю болота. Кто-то просто должен сковать противника активными действиями, и не дать ему провести перегруппировку. Поэтому, хотя в наступлении участвует не одна дивизия, но не все они пойдут за нами вперед. К тому же, кому-то ведь придется и ликвидацией разбе-жавшихся мелких групп противника заниматься. Ох ты, а вот и одна такая группа. Видать, фрицы в спешке повыскакивать из домов прямо, в чем были, даже не успев толком одеться и, не решившись зайти в какое-нибудь селение, заночевали в поле. Еще пару дней назад, когда держалась ростепель, у них был бы шанс дотянуть до утра, но тут очень некстати ударили морозы. Им бы зайти в какую-нибудь деревушку, чтобы не окоченеть от холода, но побоялись, что их поймают наши солдаты и сошлют в Сибирь. Да уж, теперь их ловить уже не придется.

Некоторые немцы до последнего пытались согреться, прыгая и притаптывая, да так и остались стоять, по колено в сугробе. Бр-р, жуткая картина. А когда мы подъехали ближе, можно было даже рассмотреть выражение безмерного ужаса и отчаянья, оставшееся на лицах фашистов. Надо же, как их пропагандисты запугали, если они, вместо того, чтобы пойти и сдаться, предпочли такую мучительную смерть. И где тут логика, спрашивается, испугались сибирских морозов, и в результате замерзли насмерть. Ну подумали бы хоть немножко, какого черта они нужны в Сибири, если все разрушенные города, восстанавливать которые пошлют пленных, находятся в европейской части страны. Эх, плохо еще наша пропаганда работает.

Иллука, как я и ожидал, был очень слабо оборудован фортификационными укреплениями. Нигде не было заметно никаких окопов, дзотов и заграждений, лишь пулеметное гнездо из мешков с песком на въезде в село, и все. Поэтому бой тут был скоротечный, почти не оставивший следов. О нем напоминали лишь одиноко стоявший Ганомаг со сбитой гусеницей, весь порыжевший от пламени, да раскиданные на дороге гильзы. Фрицы рванули отсюда столь стремительно, что даже госпиталь не успели сжечь. Вот и хорошо, нам как раз надо куда-нибудь простывшего бойца пристроить, а то он в пути до того кашлем зашелся, что даже шум моторов заглушал.

Конечно, ни санитаров, ни врачей немцы оставить не позаботились, поэтому оказывать помощь раненым и организовать питание пришлось уже нашим медслужбам. Зайдя в здание бывшей управы, лишь на днях наспех переоборудованное в госпиталь, я огляделся и остался доволен. Все чисто, аккуратно, санитары грели воду, ординатор осматривал пациентов – дюжину немцев и несколько красноармейцев, спокойно лежащих на матрацах бок о бок. Поняв, что убивать их не собираются, немчуры повеселели, и как заведенные повторяли любимую фразу – Гитлер капут.

Едва в Иллука успел подтянуться весь полк, как поступил новый приказ – следовать дальше на северо-запад в направлении Ахтме. Это уже не просто поселок, а пригород большого уездного центра Кохтла-Ярве. Сам город, как и расположенный рядом с ним Йыхви, мы благоразумно обошли стороной, помня, что сейчас важнее скорость продвижения, а не победные реляции о взятых населенных пунктах.

В Ахтме немцы гостей не ждали и окопаться не успели, а вот дальше, в Кохтла-Нымме, все-таки сумели организовать оборону и оттуда слышались раскаты артиллерийской канонады. Вот оно, началось! На ближайшем привале комбат немедля собрал ротных и мы, развернув карты, попытались прикинуть, в каком направлении командование решит развивать наступление. Если Кохтла-Нымме не взять в лоб, то можно совершить обходной маневр и обойти с запада, а там еще немного, и будет Нарвский залив. Таким образом, город можно легко окружить, а учитывая, что снежный покров и лесисто-болотистая местность затрудняли движение техники, фронт окружения сможет удерживать всего один полк. Например, наш. Однако, вопреки ожиданиям, посылать нас в атаку командование не спешило. То ли передовые части и сами смогут легко разгромить противника, то ли, наоборот, оборона настолько прочная, что нет смысла пытаться её взломать. В общем, генералы предпочли развивать успех в другом направлении – на юго-запад, о чем вскоре и поставили нас в известность.

В общем-то, все правильно. Сейчас важно поддерживать темп, двигаясь по пути наименьшего сопротивления и обходя сильные опорные пункты. Но, в глубине души, все-таки становилось не по себе от полнейшей неизвестности. Ведь еще недавно мне были ведомы секреты большой политики и планы командования ведущих держав мира, а сейчас я ничего не знаю даже о планах комдива. Все накрыл туман войны, и совершенно непонятно, где противник, где соседи, где наш штаб дивизии, где развернут медсанбат, если его вообще разворачивали.

Получив очередную задачу, я донес её до подчиненных, мрачно добавив от себя:

– Да уж, не наступление, а турпоход какой-то. Опять прошел почти целый день, а вступить в бой нам так и не пришлось.

– Накаркаете, товарищ командир, – вполголоса проворчал и.о. политрука Михеев. – Вы же сами говорили, что восточная мудрость гласит – «избегнутый бой – выигранный бой».

Верно, говорил. Но когда неделями сидишь в тылу и слушаешь сводки об успешных наступлениях Красной армии, то душа просто рвется в битву.

Собирались недолго. Личный состав погрузился в машины, сержанты быстренько обежали место стоянки, проверяя, не оставили ли кто невзначай какое-нибудь письмо, документ, или дивизионную газету, из которых враг сможет узнать о нашем подразделении, и вперед.

Проплутав еще пару часов по безлюдным проселкам, батальон, наконец, добрался до назначенного ему района обороны. Никаких особо важных стратегически пунктов тут, правда, не имелось, лишь развила проселочных дорог и несколько одиноких хуторов, но оно и к лучшему. Ведь в противном случае здесь бы уже засели немцы. Собственно, вся задача заключалась в том, чтобы переждать ночь, а там уже действовать по обстановке – или снова незаметно просачиваться в тыл врага, или же держать оборону.

Нашей первой роте Иванов доверил защищать участок зимника, тянущийся с северо-восток на запад, по которому мы и приехали. Ввиду важности задачи нам даже выделили целое артиллерийское подразделение, а именно, взвод сорокопяток, под командованием сержанта Валикова.

Другую дорогу, идущую на юг, обороняла вторая рота, а третья защищала штаб батальона вместе со всеми тылами и грузовиками.

Так как никто не мог предсказать, сколько нас тут продержат, то к оборудованию позиций, на всякий случай, стоило подготовиться серьезно. Выставив охранение, мы с командирами взводов сразу же провели рекогносцировку, чтобы оценить обстановку. Правда, переднего края противника нигде не наблюдалось, но враг мог появиться с любой стороны, и нам следовало занять круговую оборону. Но основное внимание, конечно, уделялось западному и северо-восточному направлениям, потому что оттуда вели дороги. Совместно с артиллеристами мы наметили позиции огневых точек, позволяющие контролировать все подходы, выбрали ориентиры и определили расстояние до них. Конечно, хорошо бы еще провести пристрелку, но пока немцы еще не знают, что мы здесь, лучше не привлекать их внимание лишней пальбой.

Комбат предложенную систему огня утвердил, и бойцы споро принялись за работу. Устройство огневых позиций много времени не заняло. Долбить твердый, как камень, промерзший грунт смысла не было, и потому окапываться не стали, ограничившись лишь маскировкой. Не было необходимости и в строительстве шалашей, так как в полукилометре находился большой хутор, где можно было расположиться на ночлег.

Условия для работы, учитывая зимнее время года, конечно, были просто идеальные. Противник не мешал, ветер притих, почти полная луна ярко светила с безоблачного неба, инструментов хватало. Впрочем, не мешало бы сгонять в усадьбу в поисках подручного материала, пригодного для маскировки. Взяв пару кошевок, грузовики-то у нас забрали, чтобы не тарахтели ночью на весь лес, но упряжки оставили, я с Михеевым и с десятком красноармейцев отправился искать стройматериалы. От дороги к хутору вела почти прямая наезженная колея, и до цели мы домчались в считанные минуты. Политрук отправился проинспектировать дом, а я, не ожидая подвоха, принялся копаться в сарае, выбирая жердины, куски мешковины, веревки и прочий хлам, пригодный для дела. Однако уже через минуту дикий крик, раздавшийся из дома, заставил меня подпрыгнуть, уронив фонарик.

Чертыхнувшись, ведь судя по крикам, вопил Михеев, распекавший нерадивых подчиненных, я помчался разбираться в конфликтной ситуации. Авдеев с Леоновым, правда, проскользнули в дверь вперед меня, но предосторожность оказалась напрасной. Весь сыр-бор разгорелся из-за стопки пластинок и почти неношеного пиджака, которые, походя, решили приватизировать красноармейцы

– Бойцы, мать вашу, вы что творите? – от души орал на них замполитрука. – Это вам не Германия!

– Как же так, товарищ политрук – изумился молоденький боец. – Тут все надписи не по-нашему, и морды эти по-русски не шпрехают. – Большинство обитателей хутора сбежали, осталась лишь пара стариков, возмущенно что-то лопочущих на своем языке, и показывающих на мародеров.

– Это Эс-то-ния – медленно, по слогам произнес Михеев. – Наша, советская республика! Быстро вернуть все на место, а то вас под трибунал немедля отправят.

Вещи мгновенно вернулись к хозяевам, а политрук, немного подумав, напомнил на будущее, что и за границей без разрешения командира ничего из частных домов брать не дозволяется.

Тем временем пушки и пулеметы расставили на краю опушек, там, где растительность погуще, и хорошенько замаскировали. Над сорокапятками стянули верхушки деревьев к которым, в добавок, подвесили веревку с привязанными хвойными лапками. Кусты, загораживающие ствол, ломать не стали. Вместо этого ветки обвязали веревками, чтобы перед стрельбой можно было быстро отогнуть их в сторону. В довершение маскировки к орудийному щиту привязали пару толстых веток, так что в результате пушку нельзя было заметить, пока она не откроет огонь.

Закончив с маскировкой боевого порядка артиллерии, пушкари с помощью наших бойцов начали готовить ложные позиции. К счастью, макеты устанавливали в расчете на воздушное наблюдение или же дальнее наблюдение с земли, а потому особая деталировка не требовалась. Толстая жердина для ствола, кусок плетня вместо щита, тележные колеса, вот и все, что требовалось для работы. Ну, разве что в качестве бонуса, а это слово уже разошлось по всему полку, добавили найденные на хуторе осколки зеркала и кусочки блестящей жести, отблеск от которых могли заметить вражеские наблюдатели. Конечно, для виду деревянные орудия укрыли, но маскировку соорудили нарочито небрежно.

В отличие от настоящих пушек, стрелять из которых мы не решились, ложным никто не мешал провести пристрелку подступов, и потому артиллерийские расчеты намели перед стволами «орудий» вполне реалистичные задульные конусы, имитирующие следы от выстрела. Не забыли также хорошенько вырубить кустарник в «секторе огня», чтобы подозрительное место сразу бросалось в глаза.

Конечно, макеты, как бы хорошо их не сделали, не должны стоять в гордом одиночестве. Не потому, что им, как снежной бабе из детского стишка, будет скучно. Просто выглядит это совершенно неестественно, и потому к ним обязательно должны прилагаться вспомогательные макеты – гильзы, ящики, штабеля снарядов, мешки, чучела бойцов и подъездной путь от дороги.

Вокруг ненастоящей огневой позиции соорудили такие же фальшивые окопы, благо, что зимой отрыть ложные траншеи не составляет труда. Достаточно просто расчистить снег, накидать веток для утемнения дна, и «окоп» готов. Ну, вот так уже гораздо лучше. Меня все время не покидало чувство, что прогулка окончилась, и завтра к нам в гости нагрянут лаптежники. Сколько бы немцам не дурили голову, но они уже должны сообразить, где главное наступление, а где отвлекающий маневр.

Трудились красноармейцы быстро. И потому, что понимали значимость работы, и чтобы не замерзнуть, и для того, чтобы поскорее завалиться на заслуженный отдых.

Казалось бы, ничего не упустили, но получившаяся «оборона», хотя и выглядела правдоподобной, все равно казалась мне жидковатой. Без долговременных огневых точек ей как-то не хватало солидности. Ну, хочется, так сделаем, благо как раз с западной стороны имеется замечательный заснеженный бугорок. Специально обрабатывать его не требуется, достаточно вырезать кусок брезента в форме амбразуры и уложить на скате холмика. С противоположной стороны будет вход, тут отроем в снегу выемку побольше, с расчетом, чтобы в получившийся «лаз» мог протиснуться боец в зимнем обмундировании. Вот и все, наш ДОТ готов. С северо-востока подходящего холмика нет, но зато присутствует стожок сена, который можно немного примять и закидать снегом.

Естественно, между всеми ложными сооружениями бойцы старательно натоптали тропинки в снегу, и достаточно наследили, чтобы ни у кого не возникли сомнения, что тут все по-настоящему, а следы у настоящих позиций тщательно замели.

Результаты работы меня порадовали. Из ложных объектов уже наметилась настоящая система обороны с окопами, пушками и дотами. Однако, я вошел в раж, и решил, что пока луна еще не зашла, можно заняться продолжением стройки. Теперь мне понадобился не больше, не меньше, чем танк.

Хотя в животе у меня уже давно урчало, глаза слипались, а ноги подкашивались, но я твердо решил соорудить свой ледяной танк. Пусть самый простенький, без особой отделки, но чтобы обязательно усиливал нашу оборону, внушая противнику страх и заставляя его менять свои планы.

Так как ни времени, ни материалов у нас в избытке не имелось, то макет сделали по упрощенной технологии, без особых изысков. Сперва бойцы отодрали плотный наст с тропинок и проселочных дорог, выложив из получившихся «кирпичиков» стены высотой с метр. Дальше в ход пошли доски, жерди и хворост. Положив поперек «гусениц» настил, на нем разложили куски наста, а сверху водрузили большую плетеную корзину, изображавшую башню. Затем снеговые части макета подправили, подрезав, где надо, а деревянные части затерли сырым снегом.

И, наконец, как завершающий штрих – маскировочная окраска танка. Для покраски понадобились три ведра воды – одно с известью, дающей желтоватый оттенок, другое с золой, а третье просто с грязью. «Краску» с помощью веников наносили на поверхность танка, создавая контрастные пятна, как указано в довоенных наставлениях по маскировке. Ну все, танк готов и теперь можно с чистой совестью отправляться на заслуженный отдых.

Утром еще до рассвета меня разбудил приятный, ласкающий душу гул. Это шли с востока наши бомбардировщики, спеша воспользоваться хорошей погодой и отбомбиться по противнику. Но летная погода – вещь обоюдная, она помогает не только нашим летчикам, но и немецким, и поэтому наблюдение за воздухом усилили. Впрочем, появление «штук» мы все равно прошляпили. Дело в том, что возвращались наши бомбардировщики поврозь, небольшими группами, и потому часовые не сразу поняли, что идущая в том же направлении восьмерка самолетов – немецкая, и летит по нашу душу. Мать честная, они же сейчас не только ложные дзоты с пушками, но и хутор утюжить начнут, а личный состав еще спит и просто не успеет рассредоточиться по лесу, как это планировалось на случай авианалета. Сейчас всю роту разом накроет!

г. Тапа, Эстония.

– Ну как, майор, продержитесь? Ваши солдаты не побегут в панике от комиссаров? – Генерал сверлил Лютце взглядом, как бы пытаясь проникнуть в закоулки его души, а контрразведчик пытался сохранить невозмутимое выражение лица.

Солдаты? Две роты, недавно сформированные из обозников и писарей, плюс эстонский охранный отряд, на высокое звание солдат Вермахта как-то не тянут. Хотя формально оборону в Эстонии занимает целая армия, но от её прежнего состава ничего не осталось, кроме тылов и штабов. К тому же, помимо строевых частей в котлах остались почти все склады и основной парк машин, а железную дорогу русские начали усиленно бомбить, так что подвоз нарушился. Неудивительно, что автоматического оружия и артиллерии у гарнизона Тапы почти нет, как и боеприпасов и даже обмундирования. Из теплой одежды у солдат в лучшем случае советские шинели с обрезанными, для отличия от русских, рукавами. Вместо удобных вместительных ранцев личному составу выдали простые рюкзаки. Про обувь и говорить нечего. Пищевой рацион – слезы. В общем, в наличии не имеется ни нормальных солдат, ни теплой одежды, ни достаточного количества оружия и боеприпасов, и если к Тапа подойдет даже не полк, а полнокровный батальон красных, то город не устоит.

Однако вслух Лютце произнес совсем другое:

– Паники пока нет, господин генерал, но состояние личного состава нервозное.

О да, это самое мягкое слово, которое можно подобрать. Возможно, единственная причина, по которой ни один немецкий солдат еще не дезертировал, это огромное болото, простирающееся к западу от города, и страшные партизаны, которыми майор до смерти запугал своих подчиненных. Эстонцев, впрочем, ни то, ни другое не пугало. Они точно знали, что партизаны в этих местах не водятся, да и болото зимой вполне себе проходимо, так что почти каждый день батальон недосчитывался двух-трех карателей, рискнувших отправиться в бега.

Затем генерал что-то вещал о величии Германии, о недопустимости отступления и о превращении Тапы в неприступную крепость. Смешно, он даже сулил Лютце внеочередное звание, если тот продержится хотя бы три дня против русских, и грозил трибуналом, если его солдаты дрогнут. Лютце еле удержался от того, чтобы не рассмеяться. Внеочередное звание майора он и так недавно получил, его лично утвердил штурмбанфюрер Леман. А самолично расстреливать виновных в поражении Генриху не впервой, даже генералов приходилось в расход пускать. Собственно, именно для этого начальник контрразведки и попросил своего ценного сотрудника остаться в Эстонии. Ну, а так как по легенде он был обычным пехотным офицером, то заодно временно принял под свое командование сводный батальон, оборонявший Тапу. При том кадровом голоде, что сейчас царил в группе армий «Север», каждый офицер ценился на вес золота, а Лютце по возможности старался честно выполнять свой долг. К тому же речь шла вовсе не о заштатном поселке, не имеющем никакого стратегического значения. Тапа являлась важным железнодорожным узлом, в котором сходились пути, ведущие на восток, к Нарве; на запад, в Таллинн; и на юг, в сторону Тарту и дальше до самой Германии. Поэтому оборонять её стоило, вот только все более-менее боеспособные подразделения, или хотя бы похожие на таковые, командование бросило затыкать дыры, рассудив, что в сотне километрах от фронта можно обойтись и третьесортными силами. Кто же знал, что советы так быстро возобновят наступление. Правда, это же командование вдруг расщедрилось и выдало Лютце разрешение получить со склада грузы, предназначенные для окруженных войск. В связи с некоторыми временными трудностями их пока невозможно доставить по месту назначения, так что майор может забрать для своего батальона все, что угодно.

Проводив генерала, Генрих в задумчивости прошелся по окраине городка, осматривая оборонительные сооружения – окопы, дзоты, а на заболоченной северной окраине, где копать траншеи нежелательно, ограждения из бревен с земляными валами. Почти все укрепления закончены, еще буквально полдня, и все намеченные работы будут выполнены, об этом беспокоиться не стоит. А вот кто будет держать оборону, вопрос риторический. Еще недавно оставалась призрачная надежда на французские дивизии, но на восточный фронт их прибыло слишком мало, а после того, как англичане вдруг зашевелились, подкреплений и вовсе ждать не стоило. Так что, если честно, от прочной обороны не будет никакого толку. Русские просто обойдут город с флангов, отрежут от своих, и все, можно сдаваться в плен. Помощь не придет, ведь резервов у армии не осталось.

Тяжело вздохнув, Лютце все же еще некоторое время понаблюдал, как особое подразделение, состоящее из солдат, осужденных за трусость, вело оборонительные работы. Надо признать, идея привлекать предателей к труду, вместо того, чтобы казнить, весьма здравая. Ну зачем же сразу расстреливать изменников родины, если они еще могут принести пользу. Конечно, речь идет только о рядовом составе, с командиров спрос намного больше.

Вдруг, все зеки по команде побросали инструменты и вылезли из траншеи. Все правильно, ровно пять часов. Присматривать за дисциплиной у штрафников Лютце поручил своему испытанному фельдфебелю Бонке, и тот выполнял свои обязанности строго, не давая подчиненным ни одной секунды отдыха сверх положенного. До семнадцати ноль ноль они даже минутного перекура не могли устроить.

Собравшись в колонну, отряд штрафников, сопровождаемый несколькими конвойными, уныло проследовал мимо Лютце к казарме. Зрелище, которое они собой представляли, было весьма неприглядное. Понурые взгляды, ссутулившиеся плечи, дрожащие руки. Они не шли строем, а брели, как стадо заключенных, которыми, в общем-то, и являлись, под презрительными взглядами местных жителей. Если экипировка у солдат батальона Лютце оставляла желать лучшего, то эти и вовсе выглядели, как бродяги самого низшего пошиба. На ногах соломенные боты, на головы накинуты старые одеяла, руки в порванных перчатках обморожены и покрыты волдырями. Новые перчатки штрафникам Лютце принципиально не выдавал. Не от жадности, нет, просто это входит в наказание, а то, получается, предатели, отказавшиеся идти в бой, слишком легко отделались, оказавшись в безопасном тылу.

Один из солдат, не имевший рукавиц, безуспешно растирал покрасневшие ладони и тщетно дул на пальцы, пытаясь их отогреть. Он был настолько жалок, что пожилая женщина, проходившая мимо немцев, не выдержала, и украдкой сунула ему пару вязаных варежек.

Лютце нахмурился, но конвоир уже заметил нарушение порядка и резким криком остановил колонну. Бонке мгновенно оказался на месте происшествия и, быстро разобравшись, приказал нарушителю выйти из строя. Неторопливо вытащив пистолет, фельдфебель пролаял обвинение, и тут же, на месте, застрелил виновного, упавшего прямо у ног сострадательной старушки. (* реальный случай, только произошедший в русском селе)

Ладно, надо все-таки сходить на склад. У майора на миг шевельнулась надежда, что если не оружие и боеприпасы, то хотя бы амуниция и продовольствие там найдутся. Как там генерал сказал, для окруженных войск мы приготовили все необходимое? Да уж, действительно все! Листовки, плакаты, ящики презервативов, шнурки для ботинок, защитные пакеты для гранат. Продукты тоже имелись, но вызвали лишь горькую ухмылку майора – весь ассортимент состоял из леденцов и нескольких тонн специй. Осматривая грузы, предназначенные для окруженных войск, Лютце потихоньку зверел, и уже искал глазами, кого бы пристрелить. Увы, но виновные в этом бардаке находились далеко в тылу, и их не достать.

– Где теплые вещи?

Лучше бы он не спрашивал. Когда кладовщик подвел его к стеллажам с вещами, майор тихонько заматерился, причем сразу на нескольких языках.

Одежды, правда, было много. Под угрозой лишения продовольственных карточек жители германских городов охотно сдавали теплые вещи для своей армии, но… только те, что не нужны ни им, ни, тем более, солдатам. Причем, мужская одежда по пути к фронту куда-то исчезала, и почти все вещи, дошедшие до передовой, были женскими: Элегантные дамские перчатки и пальто, чепчики с длинными лентами, меховые муфты, вязанные кофты, желтые пуловеры, разноцветные шали, розовые носки, белые полусапожки. Ах, нет, вот попались и мужские вещи – домашние тапочки и туфли. Единственное, более-менее приличное, что нашлось, это английское обмундирование, конфискованное у военнопленных. Вот только для русской зимы оно явно не годилось.

Интерлюдия. Валентина Козлова. Бологое

Казалось, все так хорошо устроилось – Аня Жмыхова помогла разыскать эшелоны отцовского полка, а комбат, хоть и прочитав нотации, разрешил остаться в медвзводе. Но едва только все наладилось и Козлову официально оформили в части, как в вагон медичек заглянул начштаба полка и после краткого, но жесткого разговора на повышенных тонах, Вале пришлось остаться на перроне.

Подавленная пережитой неудачей, Козлова рассеянно брела по станции, изредка останавливаясь, чтобы предъявить документы патрулям, и размышляя, как быть дальше. Жмыхова уже уехала, а больше ждать помощи не от кого. Трудно сказать, на какую авантюру она пустилась бы на этот раз, чтобы попасть на фронт, если бы случайно не заметила на станционном междупутье одинокий состав. На тормозной площадке головного вагона стоял парнишка явно не призывного возраста, от силы, лет шестнадцати, но в полной военной форме и с винтовкой за плечами.

Задумавшись, почему в военизированную службу берут таких молокососов, Валя остановилась и с легкой завистью спросила солдатика:

– Вы с этого поезда, да?

– Ага, – важно кивнул парнишка, – старший кондуктор. А вы что ищете?

– Я от своего эшелона отстала. Мне бы догнать его.

– Пассажиров и зайцев не берем, – с сожалением развел руки юный кондуктор. – У нас с этим строго. Обратитесь к коменданту станции, он поможет.

Ну конечно, диспетчер отправит телеграмму на следующую станцию с запросом, а ему ответят, что такая-то из рядов РККА уволена, и на фронте её не ждут. Эх, если бы Аня осталась здесь, она со своими полномочиями добилась бы чего угодно, хот целый вагон могла бы потребовать. Но Жмыхова вернулась в Москву с первым же попутным поездом.

Убедившись, что опять не вышло, Валя от бессильной злости чуть не заплакала, и лишь присутствие ровесника удержало ее от слез. Но тут снова вмешался счастливый случай. Стоявшие у паровоза женщина в промасленном ватнике и пожилой железнодорожник, до сих пор спокойно беседовавшие, вдруг начали повышать голос, так что их стало хорошо слышно:

– Я дежурный по отделению, а не волшебник, ну где я тебе паровозников возьму, сама подумай?

– Да хоть из движенцев, или из ремонтной бригады берите! А то что же, на полторы сотни осей я одна, да и в кондукторской бригаде нехватка.

– Ловка, однако! Твою машину, значит, починили, а остальные паровозы можно не ремонтировать, так, да?

Прислушавшись к перебранке, Валя вдруг уловила суть спора и поняла, как извлечь из ситуации выгоду для себя.

– Так у вас нехватка персонала, – с неприкрытой радостью вскрикнула девушка. – Товарищ старший кондуктор, так меня и возьмите на эшелон. Кем угодно, хоть кочегаром.

Сдвинув на лоб ушанку, парнишка скептически оглядел Валю, даже для своих пятнадцати лет не отличавшуюся ростом, но не возразил и все-таки позвал начальство:

– Елена Мироновна, – гаркнул он еще не окрепшим, ломким, голосом. – Можно вас на минутку?

Мироновна оказалась совсем еще молоденькой девушкой, возрастом, примерно, как Аня. Видно, она не привыкла, чтобы её величали по отчеству, и потому удивленно обернулась:

– Костя, ты чего так официально?

– Да тут к вам в бригаду просятся, – без малейшей насмешки кивнул старший кондуктор в сторону добровольца. – Кочегаром.

Бригадир, в свою очередь, тоже оценивающе посмотрела на Валю, не насмешливо, а скорее задумчиво:

– У нас с начала войны немало женщин пошли в кочегары, но, красавица, ты хоть семилетку закончила?

– Конечно, закончила, и еще медицинские курсы…. эм, почти.

Торопясь, что ей не поверят, Валя вытащила все документы, которые имела при себе, спасибо Ане, помогла выписать, и даже достала фотокарточку, на которой была заснята вместе с отцом:

– Вот, это я с папой еще до войны, а сейчас он майор и командир полка. Вот в его полку я и служу медсестрой. Мой эшелон номер 45013, он недавно ушел.

– Так я тебя сегодня видел, – вспомнил дежурный. – Ты с хм…, товарищем из госбезопасности искала этот состав.

– Да, мы его разыскали, но пока я оформлялась в канцелярии, поезд опять ушел.

Елена бегло просмотрела документы и остановилась на потрепанной фотографии:

– Что же ты так неаккуратно с ней обращалась?

– Прятала карточку, когда из окружения выходила, – помрачнела Козлова от неприятных воспоминаний, – а все остальные фотографии пришлось уничтожить.

– Понятно, – бригадир уже совсем по-другому смотрела на девочку. – Лет то тебе сколько… на самом деле?

Валя задумалась, как лучше сказать – шестнадцать, или семнадцать, но так как врать не умела в принципе, то промолчала.

– Понятно, – повторила Мироновна. – Что умеешь?

– Все, – не задумываясь, заверила Валя. – Вы не думайте, я хоть и маленькая, но ГТО сдавала, и не лентяйка. С любой работой справлюсь.

– Трудно у нас будет, – предупредила Елена, но по её тону чувствовалось, что решение она уже приняла.

– И пункт назначения у поезда другой, чем у твоего эшелона, – добавил железнодорожник.

– Это неважно, – честно ответила Валя. – Я и в другой части могу служить. Какая разница, где, лишь бы на фронте.

Дежурный по отделению коротко переглянулся с машинистом. Все стороны согласны, но остались формальности, которые никто не отменял:

– Положено сначала у руководителя смены договор заключить на поездку, но времени в обрез, и…

Елена согласно кивнула:

– Времени совсем нет. Может пусть так едет?

– Пускай, – обрадовался путеец. – А ты и так за кочегара зарплату получишь. Так что сочтетесь.

Валя лишь досадливо передернула плечами, удивляясь, как можно в это время вспоминать о деньгах, а дежурный, уже на правах начальника, нетерпеливо скомандовал:

– Тогда быстрей на перегон!

Получив неожиданно долгожданного кочегара, Елена Мироновна наспех представилась Вале:

– Я старший машинист и командир первого взвода третьей роты колонны паровозов особого резерва НКПС N 4. На время рейса ты зачисляешься в мой взвод. Все, теперь бросай вещи в турный вагон и лезь на тендер за дровами, надо пар поднимать.

– Что за вагон? – переспросила новоиспеченная железнодорожница.

– Теплушка, сразу за паровозом. Там подменная бригада должна находиться, да вот только подменять нас некому.

Натянув на варежки выданные ей рукавицы, и сменив ботиночки на сапоги, Козлова притащила в будку дрова и начала подкидывать их в топку.

– Плотнее укладывай, без зазоров, – поучала её машинист, – и дверцу долго открытой не держи. Эх, недолго нам еще с дровами мыкаться. Пожалуй, последний рейс. Видела, составы с донецким углем пришли? Фашистов от Донбасса уже далеко отогнали, и разбомбленные шахты восстановили, так что скоро заживем.

Проверив давление, Елена открыла регулятор, а едва паровоз тронулся, подтянула реверс к центру и еще больше увеличила отсечку пара. Состав медленно вышел со станции, а затем быстро начал набирать скорость.

Работой кочегара – наблюдением за пламенем, чисткой песочницы, проверкой буксов, и прочими делами, роль Вали не ограничивалась, потому что ей одновременно приходилось быть помощником машиниста. В пути Елена показывала ей паровозные премудрости, рассказывала назначение каждого вентиля и каждой ручки. Валя все схватывала на лету, и бригадир даже разрешала ей становиться за реверс, подменяя машиниста. Конечно, им пришлось трудно, работая вдвоем вместо двух паровозных бригад, но к счастью, эшелону дали прямой ход, и его всюду пропускали без задержки. Уже через сутки состав прибыл на последнюю большую станцию перед прифронтовой полосой.

Остановив состава, Елена Мироновна, перед тем, как идти в диспетчерскую, дала последние наставления помощнику:

– Валя, проверяй топку, чтобы была в готовности, и давление держи не меньше десяти атмосфер, а я пойду выясню, какая на линии обстановка.

Переговорив с диспетчером, Елена собрала паровозную и кондукторскую бригады, и кратко обрисовала ситуацию:

– Днем поезда не пропускают, слишком опасно, так что идем ночью. Хорошо еще, впереди успели вторую колею восстановить, а то раньше полночи эшелоны шли к фронту, а полночи в обратном направлении. График движения был такой плотный, что поезда шли с интервалом прямой видимости, и даже светомаскировку хвостовых сигналов отменяли. Сейчас стало полегче, но немцы все равно досаждают, поэтому бдительности не теряйте. И учтите, если на нас навалятся, без моего сигнала вагоны не расцеплять. Если фрицы начнут бросать зажигалки, Костя с Валей бегут по вагонам и сбрасывают их крыши. Валя, ты с зажигательными бомбами дело имела?

– Тушить зажигалки пока не приходилось, но как с ними обращаться, нам на курсах медсестер рассказывали. Мы в Москве даже пару раз дежурили на крышах.

– Хорошо, – подытожила бригадир. – Теперь становимся под экипировку, чтобы взять на борт максимальную загрузку. Вблизи фронта все гидроколонки и водокачки разрушены, ремонтных баз тоже нет, так что, ребята, держитесь. Если дров не хватит, будем добывать в лесу. Закончиться вода – надо носить из ближайшей речки. Ну и, конечно, все ремонтные работы придется проводить самим.

Заправив паровоз, бригада даже успела несколько часов поспать, а вечером все уже снова стояли наготове, ожидая разрешения на отправление.

Хотя они были первыми на очереди, но приоритет диспетчера отдали подошедшему эшелону с горючим. Чтобы не тратить время на заправку паровоза, путейцы просто отцепили его, прицепив к хвосту другой, уже полностью заправленный и, не теряя ни минуты, отправили на перегон.

Проводив его удивленным взглядом, Валя поинтересовалась у машиниста:

– Лен, а почему локомотив прицепили к концу поезда, да еще задом наперед?

– Так там же горючее – самая приоритетная цель для стервятников.

– И что? – недоуменно переспросила Валя. – Я повидала много поездов, но еще ни разу не замечала, чтобы по трассе их вели таким вот странным образом.

– Так ведь цистерны только к фронту везут загруженными, – хихикнула Елена, – а обратным рейсом они пойдут порожними, и бомбить их особого смысла нет. Ну, разве что, фашисту совсем бомбы девать некуда. Поэтому, если появятся самолеты, машинист просто остановит поезд и даст задний ход, притворяясь, что возвращается порожняком.

Но наконец, подошла и их очередь трогаться в путь. Прифронтовой участок пути оказался самым трудным. Даже когда совсем стемнело, над трассой все равно иногда пролетали немецкие самолеты, и поезду приходилось укрываться в лесу.

Когда фрицы, наконец, перестали мельтешить в воздухе, бригада прибавила ход, пытаясь наверстывать упущенное время. Но, как назло, начался затяжной подъем. Елена открыла регулятор до конца, перевел реверс на пятый зуб и поезд резво пошел вперед, натужливо пыхтя паром и лязгая металлическими соединениями. Все было бы хорошо, однако из-за форсировки котла из трубы паровоза вылетали целые фонтаны искр, в темноте заметные за много километров. К несчастью, в это время еще какой-то одиночный самолет начал рыскать вдоль путей, выискивая груженные эшелоны, идущие к фронту. Высматривая добычу, фриц заметил подозрительные отблески и направился к поезду.

Елена среагировала мгновенно, крикнув помощнику:

– Быстро, закрывай регулятор!

Потеряв ход, эшелон остановился, а затем, слегка притормаживая, покатился обратно под уклон. Хитрость удалась, и вернувшийся после разворота немец, не обнаружив поезд, полетел вперед, разыскивая пропажу.

– Все, дальше едем совсем тихо, на малом клапане, – вполголоса, как бы опасаясь, чтобы фашисты не услышали, приказала Елена.

Еще минут двадцать паровоз медленно полз, не решаясь увеличить скорость, но график поджимал, и скоро состав снова мчался на всех парах. Однако к месту выгрузки дойти затемно все же не успели. На востоке уже забрезжил рассвет, а вместе с солнцем появилась целая эскадрилья бомбардировщиков, к сожалению, немецких. При свете дня пилоты сразу заметили состав и немного отклонились от курса, чтобы мимоходом разбомбить паровоз.

Увидев опасность, Елена побледнела. Если даже пикировщики не взорвут локомотив, то так изворотят его бомбами, что полученные повреждения невозможно будет починить. Однако, не зря её в столь юном возрасте назначили старшим машинистом. Немцы только нацеливались на эшелон, а Лена уже придумала план спасения:

– Валя, как только рванут бомбы, сразу разверни винт предохранительного клапана. Все поняла?

Козлова, прикусив до боли губу, молча кивнула и приготовилась, смотря на небо. Девушки не отрывали глаз от самолета, легшего на боевой курс. Вот он уже ринулся в пике, вот от него отделились темные пятнышки, летевшие точно к железной дороге. Ожидавшая этого момента Елена резко затормозила поезд, и бомбы легли впереди. С обеих сторон от насыпи ухнуло подряд несколько взрывов и по локомотиву застучали осколки. Но паровозницы не покинули свой пост, и сразу привели свой план в действие. С первым же взрывом машинист открутила вентили инжекторов, а Валя повернула регулировочный винт, выпустив из котла пар. За считанные секунды паровоз утонул в клубах пара, расползшегося большим облаком и накрывшего не только локомотив, но и ближайшие вагоны. Все выглядело так, как будто у паровоза разорвало котел и, довольные победой, Юнкерсы улетели прочь.

Когда ветер немного развеял облако, а пыль осела, Елена, пошатываясь, поднялась с сиденья и устало скомандовала:

– Все, закрывай клапан и подбрось дрова. Надо давление поднимать.

Несмотря ни на что, эшелон продолжал идти к фронту.

Глава 12

– Вячеслав, докладывай, что за новость узнал, – наркоминдел только-только вернулся со встречи с японским послом и отчет о беседе пока не предоставил, так что даже Сталин еще не был в курсе, о чем они там разговаривали. Конечно, эта информация проходила под грифом «секретно», но для людей, которые знают сверхтайну, все эти разговоры с послами представлялись обыденной рутиной.

Окинув собравшихся взглядом – все свои, «посвященцы», даже Панфилова нет, Молотов наклонился над расстеленной картой и постучал пальцем по Лусону:

– Как вы знаете, товарищи, на Филиппинах после захвата Манилы бои временно стихли. С военной точки зрения никаких развилок истории тут пока не наблюдается. Также, как и в том мире, последние предвоенные месяцы американцы спешно перебрасывали на острова части усиления, но, все равно, оборона оказалась непрочной. Однако, с точки зрения политической, имеется один интересный момент. По нашему неофициальному совету Япония все же согласилась провозгласить независимость Филиппин, хотя в прошлый раз она пошла на такой шаг лишь после серьезных военных неудач. Мало того, японцы готовы формально «освободить» и другие колонии, в первую очередь, Малайю. Напомню, что с самого начала боевых действий в Малакке англичане постоянно отступали к югу, и все их попытки закрепиться на каком-нибудь рубеже не увенчались успехом. Если японцы наталкивались на хорошо укрепленные позиции, то просто обходили их с флангов. Как вам всем уже известно, вчера ночью японские танки снова прорвали английскую оборону, на этот раз на реке Слим, окружив индийскую 11-ю дивизию. После очередного разгрома британское командование снова вынуждено отводить свои войска в страшной спешке, вместо планомерного отхода, и в ближайшие дни оставит Куала-Лумпур врагу. Так вот, мы ожидаем, что после овладения столицей колонии, захватчики тут же объявят независимость Малайи.

– Но что это им даст? – дождавшись паузы в докладе, скептически вопросил Шелепин. – Полагаю, что в долгосрочном плане абсолютно ничего. Вообще, никакие действия японцев не смогут привести их к победе, учитывая десятикратное превосходство экономики США. Рост производства вооружения в Америке настолько велик, что у Японии нет никаких шансов выиграть войну заводов.

– Все верно, но в краткосрочной перспективе такой вот демагогической политикой империя получит значительную поддержку населения британских колоний. В первую очередь, конечно, Бирмы. Как нас предупредил попаданец, англичане и так совершили ряд ошибок при организации обороны этой колонии. Во-первых, они почему-то уверились, что японцы не станут начинать операцию протии Бирмы, пока не завершат кампанию в Малайе. Во-вторых, вторжения ожидают с севера, из Лаоса, куда британское командование и стянуло почти наличные силы. Но противник, естественно, посчитает логичным атаковать там, где его не ждут – из южного Сиама. Горная местность, густые леса и отсутствие дорог японцев не остановят. Причем, их продвижению немало поспособствуют сами бирманцы, ненавидящие англичан. И вот тут весьма поспособствуют прецеденты с объявлением Японией независимости британских колоний.

– Тут кроется некоторая опасность для Японии, – заметил Мехлис. – Поняв, к чему клонят японцы, британцы заранее попытаются подавить все антиколониальные выступления.

– Да, они активно пытаются подавить оппозицию, – согласился Молотов, – но этими действиями лишь усиливают недовольство населения. И еще нам известно то, чего англичане не знают. Бирманский премьер, которого война застала в Америке, едва узнав о нападении Японии на Гавайи, бросился в ближайшую нейтральную страну и там заверил японского посла в своей преданности. В прошлый раз союзники читали дипломатический шифр, и его вскоре арестовали. Теперь же У Со спокойно вернется домой и, пользуясь доверием хозяев, организует сопротивление. В итоге японцы еще быстрее овладеют Бирмой, выполнив тем самым сразу несколько стратегических задач – отрежут китайцев от маршрута снабжения союзниками, захватят нефтепромыслы и рисовые поля, а также создадут бастион для защиты своих южных владений от англичан, который, возможно, послужит и плацдармом для нападения на Индию. И последнее весьма возможно, учитывая, что пленников-индусов японцы сразу отделяют от белых, хорошо с ними обращаются и агитируют воевать против англичан. Кроме того, один из вождей индийских националистов, Субхас Бос, уже прибыл в Малайю, где, судя по всему, намерен сформировать так называемую индийскую национальную армию. Да и голод в Бенгалии уже начинается, что отнюдь не облегчает колонизаторам задачу обороны Индии. Кстати, там уже активно распространяются японские листовки, призывающие вместе бороться с британскими угнетателями.

– Да и разведка говорит, что Квантунская армия продолжает отправлять свои дивизии в Юго-Западную Азию, перенацелив их с наших границ на британский фронт, – добавил Шапошников. – И, что интересно, в той истории даже после успешного наступления под Москвой японцы решились провести активную фоторазведку Камчатки. А сейчас они, вместо этого, ослабили свой 5-й флот, патрулирующий Курильские острова, и увели часть кораблей на восток.

– Ну, допустим, – упрямо продолжал спорить Шелепин, – что Бирма быстро пала, Чан Кайши остался без снабжения, англо-японский фронт пройдет по Брахмапутре, а по всей Индии начнутся восстания. И что дальше?

На нарочито грубовато сформулированный вопрос юного комсомольца Молотов не обиделся. Случайных и глупых людей здесь нет, только проверенные товарищи, причем проверенные временем. И собирались посвященцы как раз для того, чтобы обсудить вопрос «что дальше?».

– Для ответа на вопрос, что будет дальше с Японией, надо осветить всю ситуацию в целом. Итак, первоочередная цель империи – достижение экономической независимости. Благодаря успехам начала войны, как уже свершившимся, так и предстоящим в ближайшие месяцы, выполнение данной задачи можно считать реализованным. Но для сохранения захваченных владений им еще предстоит воплотить в жизнь следующий шаг – расширение пояса обороны империи. В общем-то, даже после головокружительных успехов японское командование вполне отдает себе отчет в том, что рано или поздно война на Тихом океане неминуемо должна превратиться в оборонительную. Вот только мнение о том, где эти рубежи должны проходить, сильно расходятся. С одной стороны успешная высадка десанта на Кауаи открывает большие возможности на Гавайях. Учитывая, что японская авиация с авианосцев и островного аэродрома Кауаи господствует в воздухе, японцам фактически удалось взять Оаху в блокаду. Сил для штурма у них пока нет, но они планомерно их наращивают, чему, кстати, поспособствовал быстрый захват атолла Уэйк, куда американцы так и не успели доставить эскадрилью самолетов. В связи с этим появится соблазнительная возможность после падения Гавайев начать набеги на западное побережье США.

– Но захватить Оаху не так-то и легко, – заметил Мехлис. – Там же большой гарнизон численность сорок тысяч солдат.

– Что касается Гавайских островов, – оседлала своего любимого конька Жмыхова, – то должна отметить недостаточную подготовку гарнизона к обороне. Даже в преддверии войны американское командование не позаботилось провести оперативную рекогносцировку и инженерную разведку Оаху. Оборонительные работы велись вяло, и лишь силами саперных подразделений, а пехотные подразделения в них не участвовали. Это было бы еще не столь критично, если бы американцы не начали раздергивать свои дивизии по разным островам. Причем, самые боеспособные части направили на защиту Кауаи, откуда им уже вряд ли удастся вернуться.

– Возможен ли прорыв сильного конвоя с континента к Перл-Харбору? – невежливо перебил девушку Мехлис.

– Чем прорывать-то? – столь же нарочито невежливо ответила Аня. Мехлис, конечно, человек кристально честный, но работать с ним не всегда комфортно, и это еще мягко сказано. – После уничтожения Энтерпрайза и Лексингтона у американцев в Тихом океане остались только два авианосца – Йорктаун и Саратога. Нам, конечно, точно неизвестны силы японской авиационной группировки на Гавайях, но, как минимум три авианосца и самолеты наземного базирования делают прорыв маловероятным.

– А еще три авианосца в Атлантике? – напомнил Шелепин.

– Уосп задействован для обеспечения операций в европейских водах, – по памяти начала перечислять Аня. – Рейнджер по своим характеристикам просто не подходит для обширного тихоокеанского региона, а Хорнет пока еще не боеспособен. Таким образом, у японцев имеются неплохие шансы подавить сопротивление гарнизона Оаху, особенно, если судить по действиям японских морпехов в Кауаи. Высадка, надо признать, была проведена ими просто образцово. Кстати, замечу, что в отличие от других стран, японцы уделяли большое внимание проведению морских десантных операций, и они считались одним из основных видов деятельности флота.

– Да, японское «Наставление по ведению десантных операций» весьма продумано и тщательно проработано, – подтвердил Шапошников, – и японцы ежегодно проводили учения по высадке крупных десантов. Причем, упор делался на внезапность операции в сочетании с ложным десантом.

– Вот-вот, – закивала Аня. – И в Гавайской операции они тоже не просто высадились на острове, а организовали ряд демонстративных десантов, сбив с толку американское командование. Конечно, у них сказывалась нехватка живой силы, артиллерии и боеприпасов, но захваченное господство на море позволило нивелировать разницу в вооружении. Боеприпасы у американцев на Кауаи уже заканчиваются, а подвезти подкрепления им не удается. А вот японцам подошедший недавно из метрополии конвой привез горючее для самолетов, бомбы, артбоеприпасы и пехотное подкрепление. Еще несколько таких конвоев, и японцы смогут если не уничтожить гарнизон Оаху, то надежно блокировать.

– Однако, возвратимся к набегам на западное побережье США, – напомнил нарком. – Реальной пользы они не принесут, и лишь оттянут на себя значительные ресурсы. У Японии и так не хватает транспортного флота, чтобы обеспечивать столь растянутые коммуникации. А ведь им еще предстоит расширять свой оборонительный периметр.

* * *

– Итак, на востоке японцам пришлось удлинить свои коммуникации, – подытожил Шелепин, – зато они весьма усложнили жизнь американцам и перерезали линии снабжения Филиппин. Значит, расширение стратегической зоны в данном направлении оправдано. А что на северном конце оборонительного пояса, я имею ввиду Алеутские острова и Аляску? Стоят ли они распыления сил, ведь периметр обороны и так слишком растянут, чтобы его можно было удержать. Каково их стратегическое значение?

– Значение, скорее, не стратегическое, а моральное, – уточнил наркоминдел. – Когда на островах сидели японцы, то американцы опасались вторжения на Аляску, а когда Алеутскую гряду США отбили, то японцы испугались американского десанта с этого направления. Из-за этого им пришлось усилить оборону Курил, перебросив туда часть гарнизона острова Хоккайдо и развернув вдоль островов дополнительную авиацию, которую сняли оттуда лишь в конце войны, когда стало очевидно, что основной угрозы стоит ждать с юга. И, конечно, захват или освобождение Алеут крайне важны для пропаганды обоих воюющих сторон. В Японии символическая оккупация хотя бы парочки самых крайних островов преподносится как безусловное доказательство военной мощи империи, могущей без труда вторгнуться непосредственно на территорию США. В Америке же, наоборот, появившаяся непосредственная угроза Аляске лишь увеличивает решимость населения бороться до конца. Полагаю, с точки зрения японских интересов, им лучше держать гарнизоны на Курилах, чем на Алеутах, в силу территориальной близости. В авантюрной алеутской операции японцы только напрасно потратили технику и живую силу. Да, не очень много, но при тотальном дефиците всего, даже несколько тысяч солдат и несколько кораблей имеют значение. Правда, они сковывали на порядок большие силы противника.

– Кстати, – Жмыхова подняла руку, привлекая внимание слушателей. – Сами же американцы и обратили внимание противника к алеутскому архипелагу, когда Дулиттл устроил свой знаменитый, в том мире, налет. Впрочем, надо признать, эта одиночная акция вовсе не являлась обычным пиаром… в смысле, рейд имел такое же важное значение, как и бомбардировка Берлина нашими самолетами в начале войны. Этим мы показали противнику, что если он попробует использовать отравляющие вещества, то его столица не избежит возмездия.

– Понятно, но не будем пока отдаляться от темы, – комсомолец взял на себя роль спикера. – Товарищи, скажите кратко, какие цели японцы ставили при атаке на Алеуты, добились ли их, какие ошибки допустили, и что можно изменить в этом направлении.

Отвечать своему будущему преемнику взялся Берия:

– Первоначально самураи действительно не планировали так далеко отодвигать внешний периметр, но выдающиеся успехи начала войны побудили японских командующих изменить планы. Они решили овладеть новыми передовыми пунктами для укрепления обороны, а резервы, предназначенные для защиты сырьевых районов, предпочли использовать для усиления новых позиций. В результате, при весьма ограниченных силах и слабой экономике, вместо усиления обороны результат получился прямо противоположным. Удержать слишком растянутый морской рубеж оказалось невозможно. Что же касается восточных Алеутских островов, то они нужны для базирования разведывательной авиации, могущей заранее заметить американский флот, надвигающийся с северного направления на Мидуэй или на метрополию. И замечу, что в нашей истории захватить Мидуэй у японцев почти наверняка получится.

– Так, с целью все понятно, – кивнул Железный Шурик, – а вот что из этого намерения получилось?

– Если коротко, японцев подвела разведка. Они думали, что на Алеутах у американцев имеется лишь военно-морская база – Датч-Харбор на Уналяске, а ближайший военный аэродром ВВС США находится только в тысяче километров оттуда к востоку, на острове Кадьяк. Впрочем, о базе Датч-Харбор они тоже были весьма незначительного мнения, хотя в последнее время военная инфраструктура на севере строилась ударными темпами. Сделаю небольшой экскурс в истории. – При слове «история» у Жмыховой сразу же загорелись глаза, и она приготовилась записывать исторические хроники.

– После Первой Мировой, по итогам Вашингтонской конференции строительство военных баз на Алеутских островах было запрещено. Но срок действий соглашений истек, а угроза со стороны Японии становилась нешуточной, и с конца тридцатых годов началась серьезная подготовка к войне. Хотя в планах военного командования США Аляске отводилась второстепенная роль, но строительство аэродромов и военных баз там началось еще два года назад, а после прибытия в регион генерала Бакнера за дело взялись всерьез. Сейчас близ Датч-Харбора, на острове Умнак, начали скрытно сооружать два аэродрома. Причем, несмотря на суровые погодные условия, стройка ведется ударными темпами, и к весне они будут готовы. Этому поспособствовал тот факт, что оборудование, предназначенное для строительства аэродромов на севере Аляски, прибыло слишком поздно, когда земля там уже замерзла, и всю технику отправили на острова. Все работы ведутся в строжайшей тайне, технику и строительные конструкции доставляют через подставные компании, оформляя как оборудование для консервных заводов. Но, спасибо Андрееву, мы знали что и где искать, и отправив пару человек наняться на стройку, даже при условиях полнейшей секретности, без труда разузнали подробности. Насколько нам удалось выяснить, в марте закончат строительство взлетно-посадочной полосы при обеспечении минимальных потребностей авиации, а вот к маю уже полностью будут готовы все наземные сооружения – электростанция, дороги, склады топлива, хранилища боеприпасов, ангары, авиаремонтные мастерские, жилые дома, командно-строевая группа, метеооборудование, радиолокаторы, и все прочее, необходимое для обслуживания авиации любого типа.

– Как они зимой, в условиях холодного климата смогли соорудить асфальтобетонную взлетную полосу, – изумился Мехлис. – Или же американцы предпочли устроить нежесткое покрытие летного поля?

– Нет, просто собирали его из перфорированных стальных полос. Правда, потребовалось их довольно много. Учитывая, что длина каждой ВПП полторы тысячи метров, то всего понадобится порядка восьмидесяти тысяч таких полосок. Их зачастую кладут прямо на мох, поэтому темпы строительства столь высокие.

– На мох, серьезно – хохотнул секретарь горкома комсомола. – Я встречал заросли мха в Карелии, и даже спать на нем приходилось, и мне кажется, что если самолет приземлится на такую полосу, то мох так спружинит, что подбросит машину обратно в воздух.

– Тем не менее, американские инженеры считают, что класть полосы на мох допустимо. И, да, трудностей у авиаторов там хватает. Обслуживать технику в мороз механики пока не умеют, погодные условия для полетов крайне неблагоприятны – ясных дней там практически не бывает, а летчики, в основном, недавние выпускники училищ и слепому полету по приборам не обучены. Вообще, проблем у вооруженных сил США сейчас хоть отбавляй. Тут и растерянность в первый период войны, и разногласия между армией и флотом, и отсутствие боевого опыта. Кстати, тот же штурм Кыски вошел в анналы военных курьезов, да и на Атту американцы тоже не блеснули предусмотрительностью. Если кто не в курсе, напомню, что там случилось. Полагая, что остров обороняет только один батальон джапов, янки направили против них целых три линкора с соответствующим количеством эсминцев и крейсеров, две или три сотни самолетов и целую дивизию. Казалось бы, сил вполне достаточно, вот только эта дивизия готовилась для боевых действий в Африке и, хотя по календарю уже близилось лето, но холод на островах, по американским меркам, стоял просто жуткий. Техника работать в условиях крайнего севера отказывалась, да еще в гористой местности, а личный состав потерял обмороженными больше, чем убитыми и раненными. Но в целом, все эти проблемы решаемые, так что когда японцы высадят на островах десант, их ждет большой сюрприз. Американская авиация сможет постоянно отслеживать перемещения противника и бомбить как наземные сооружения, так и корабли.

– Однако, – Шелепин честно отрабатывал взятую на себя роль оппонента, – от Умнака до западных Алеут порядка полутора тысячи километров, что само по себе мешает эффективно использовать авиацию против японцев.

– С этой проблемой американцы, надо отдать им должное, справятся без труда, используя свою надежную тактику лягушачьих прыжков. Они строят, э…, будут строить, аэродромы один за другим, все ближе продвигаясь на запад, благо, что техники и опыта строительства им хватало, а противодействие противника минимально. Попаданец уверяет, что летом им удавалось сооружать посадочную полосу за считанные недели, а то и вовсе за десять дней. После продвижения авиации интенсивность налетов на оккупированные острова многократно возрастет, а воздушная разведка сможет загодя обнаруживать транспорты противника. А вот японцы за год пребывания на Алеутах построить аэродром так и не сумели, потому что противник перетопил все их транспорты со стройматериалами.

– Раз так, то и нечего японцам там делать, – решительно отрезала Жмыхова. – Стратегия войны на Тихом океане сводится к одному – продвигать свою авиацию на новые рубежи. Так что если японцы неспособны разместить на Ближних островах Зероузы, чтобы защитить свои базы, то вся затея теряет смысл. А если они боятся вторжения американцев с севера, то было бы логично вернуть Курильские острова нам. Конечно, с условием, что никакие военные самолеты, а тем более, штатовские, на них базироваться не будут.

– Да, действительно логично, – чуть заметно улыбнулся Молотов. – Но вся политика империи носит авантюрный характер, редко базирующийся на логике. Вот смотрите, когда в апреле я вел переговоры с Мацуоки, то предлагал заключить пакт о ненападении с условием территориального урегулирования. Наша страна добивалась от Японии эвакуации Южного Сахалина и передачи Курильских островов, но Япония договариваться не захотела, хотя испытывала большие трудности как в экономическом, так и финансовом положении, а война с Америкой казалась почти неизбежной. Поэтому вместо пакта пришлось ограничиться менее обязывающим договором о нейтралитете. Полагаю, после того, как победы на Тихом океане вскружили японцам головы, они тем более не захотят идти на уступки. Касаемо же опасений японской стороны насчет того, что построив базы на Алеутах, американцы используют их как исходный пункт для высадки на Курилы и Хоккайдо, то они совершенно напрасны. Необычайно тяжелые метеоусловия в этом регионе не позволяют планировать масштабные операции, и я попробую донести до японцев эту простую мысль.

– Наверно, не стоит их отговаривать – неожиданно возразил Мехлис. – Полагаю, ничем серьезным оккупация Алеутов японцами нам не грозит. Да, и должен заметить, что мы могли бы получить от неё значительную выгоду.

– Это какую выгоду, Лев Захарыч? – неподдельно удивился Железный Шурик.

– Конечно, вероятность успеха очень маленькая, но все же, все же… – Против обыкновения начальник политуправления не торопился осчастливить окружающих своими идеями, продолжая ходить вокруг да около. – В общем, продержись японцы до вступления в войну СССР, и мы могли бы освободить острова сами.

Шапошнков поморщился, услышав такой «гениальный» план, и хотел возразить, но потом вдруг задумался. Остальные посвященцы также призадумались, и даже Сталин вдруг перестал вышагивать по кабинету.

– Представьте, каков будет пропагандистский эффект, – приободренный всеобщим молчанием Мехлис даже повысил голос, словно выступал на митинге. – Советский Союз освобождает американскую территорию, которую сами США отвоевать неспособны!

– Звучит заманчиво, – с некоторой надеждой произнес Верховный. – Но есть ли такая возможность, может ли существовать?

– Не выйдет, наверно, – поделился своими сомнениями Куликов. – Сколько они там продержались в реале? Источник докладывал, что год, но год понятие растяжимое. Они могли сидеть на Кыске и восемь месяцев, и восемнадцать, он точно не помнит. Хотя, скорее всего, японцы высадились в мае-июне сорок второго, а американцы, хорошенько подготовившись, освободили острова на следующее лето, в сорок третьем. А нам еще нужно хотя бы полгода на подготовку к войне. Вы, товарищ Мехлис, можете поручиться, что к январю сорок третьего мы возьмем Берлин?

– Но ведь в прошлый раз для переброски войск на восток хватило ровно трех месяцев, – напомнил Мехлис.

– Хватило, но тогда мы готовились в страшной спешка, да и операция ограничивалась лишь Манчжурией и половиной Кореи, а теперь, возможно, придется занять часть Китая.

При напоминании о Китае Василевский, до сих пор слушавший спорщиков вполуха, встрепенулся. Комфронта прибыл в Москву буквально на один день, обсудить в Ставке вопросы материального обеспечения войск и перспективы дальнейшего наступления. Поэтому озабоченный лишь проблемами своего фронта, генерал не вникал в проблемы далеких, никому не нужных островов. Однако, когда речь зашла о Манчжурии, Василевский оживился. Он уже догадывался, что в будущей Японской войне ему придется командовать, как минимум, одним из фронтов, и потому сразу начал задавать конкретные вопросы:

– Какова пропускная способность проводящих линий на Владивостокском направлении?

– Совершенно недостаточная, – помрачнел Молотов, вспомнив, сколько внимания уделялось этой проблеме в его бытность председателя совнаркома. – Если заранее пополнить дальневосточный паровозный парк, подкрепить дороги кадрами и усилить путевое хозяйство, то можно обеспечить пропуск двадцати пяти пар поездов в сутки. Максимум, тридцать, но это зависит от погодных условий.

– А ведь чтобы отправить на Дальний Восток войска и доставить в нужном количестве технику и снаряжение, потребуется, – Василевский на миг задумался, – примерно, полтораста тысяч вагонов. Понятно, что часть штабов и некоторые запасы продовольствия перевезут еще до окончания войны. Но три месяца, это действительно предельный срок для сосредоточения необходимого количества войск и припасов. Однако, если Берлин падет в сорок третьем, некоторый шанс на удержание японскими войсками позиций на Ближних островах к моменту начала войны имеется.

– Борис Михайлович, – подвел черту в споре Верховный, – планы по освобождению Курил у вас были. Добавьте план по Алеутам, а весной, если обстановка сложится благоприятной, мы к этому вопросу еще вернемся.

– Далее, – Шелепин снова указал карандашом на карту, – что касается Юго-Восточной Азии, Филиппин и важнейших островов Голландской Индии, то с ними, в общем, все ясно. За исключением Сингапура, там не имеется достаточных сил для обороны, расстояние от японских баз сравнительно небольшое, и в результате японцы в короткие сроки завладеют богатейшими запасами сырья. Не так ли, товарищи?

– Совершенно верно, – охотно согласился Молотов. – Приобретение значительных ресурсов в английских, американских и голландских владениях поможет Империи стать экономически самодовлеющим целым. Жаль, правда, – нарком на минуту нахмурился, – что мы лишимся сахара, который Рузвельт обещал доставлять из Голландской Индии и Филиппин, но американцы уверяют, что найдут другой источник. Тем более, что наступление японцев в этом регионе в любом случае будет развиваться успешно, с нашими подсказками, или без оных.

– А вот с южной частью Тихого океана, – Железный Шурик очертил широкий круг вокруг Кораллового моря – имеются сомнения. Нужно ли японской империи быстрое расширение в данном направлении? Природных ресурсов там мало, и прибыли от этих островов ожидать не приходится. А зачем империи колонии, не приносящие дохода? – При этом вопросе в глазах комсомольца блеснула лукавая искорка. Конечно, Шелепин прекрасно понимал, что желательно остановить продвижение американцев на как можно более дальних рубежах, но он хотел, чтобы были высказаны все мнения и взвешены все обстоятельства.

– Эта часть Тихого океана нужна не для получения ресурсов, – поспешил возразить Меркулов, – она очень важна в стратегическом плане. – При первой попытке, в той версии истории, японцы, несмотря на численное преимущество, не смогли замкнуть оборонительный периметр в южных морях. Они не сумели захватить Порт-Морсби и не успели построить аэродром на Гуадалканале. Полагаю, что на этот раз, когда преобладание японцев на море еще более значительно, они все же захватят побережье Новой Гвинеи, Соломоновы острова, Самоа, Фиджи и Новую Каледонию. Тем самым им удастся полностью перерезать коммуникации между США и Австралией. В противном случае союзники смогут перехватывать японские конвои и бомбить японские базы.

– Но у США недостаточно авианосцев, о чем Аня подробно доложила, и их не хватит для наступления, разве не так? – по простодушному виду Шелепина было неясно, действительно ли он так считает, или просто провоцирует собеседников, заставляя их активнее участвовать в дискуссии.

– Двух авианосцев уже достаточно, чтобы сформировать оперативное соединение, а куда именно оно направится, японцы, скорее всего, узнают уже постфактум. Может, к Гавайям, а может и к пресловутому Гуадалканалу, хотя без промежуточной базы Перл-Харбора это весьма затруднительно.

– Хорошо, пусть район Южных морей джапы, в смысле, японцы, захватили, обезопасив тем самым запасы стратегического сырья, и заодно изолировав австралийцев. А что, если японцы двинутся и на саму Австралию? Насколько она важна для них? Ведь для оккупации целого континента требуется такая прорва войск, что это подорвет боеспособность японской армии на остальных фронтах.

– Допустим, десяток-полтора дивизий они наскрести смогут, – снова очнулся от своих дум Василевский, – в основном, за счет ослабления маньчжурской группировки. Хотя для такой огромной территории со слабо развитыми наземными путями сообщения этого возможно недостаточно и потребуется больше. Но вот имеющихся у Японии судов явно не хватит для материального обеспечения столь большой группировки в четырех тысячах милях от метрополии. И без того временная мобилизация торгового флота привела к уменьшению производственных возможностей, в частности, производства сталематериалов, что скажется на гражданском судостроении. Получается замкнутый круг – чем больше армия фрахтует гражданских судов, тем больше материальные трудности, испытываемые страной и тем сложнее восполнять потери в судах а, следовательно, число зафрахтованных судов уменьшается. В итоге тоннаж торгового флота постоянно падает.

– И сколько у Японии времени на исправление ситуации?

– Как минимум год, – прикинул Шапошников. – По предварительным оценкам, если не будет серьезных изменений обстановки, то до сорок третьего японский торговый флот даже без конвоирования будет нести лишь незначительные потери. За это время Япония должна закрепить достигнутые успехи, впрочем, еще не совсем достигнутые, обеспечить империю материальными ресурсами и принять меры для защиты надводного судоходства. Что же касается Австралии, оккупировать её целиком, конечно, не удастся. Товарищ Василевский прав, это выходит за пределы возможностей Японии, хотя укрепиться в ключевых точках им не мешало бы. А вот полная блокада континента необходима. Тем самым японцы не допустят использования противником Австралии в качестве плацдарма для контрнаступления.

– И еще Австралия важна тем, – добавила Аня, – что будет снабжать продовольствием армию США на Тихоокеанском театре военных действий.

– То есть после войны австралийцы смогут похвастать, что Америка победила Японию лишь благодаря их поставкам, – пошутил Шелепин, и задумчиво добавил. – Да, этот кусок японцам не проглотить, и никакая сверхмобилизация не поможет. Но, подытожим, что у нас получилось. Империя получит источники сырья и продовольствия и создаст барьер в Тихом океане, охраняющий от американцев линии снабжения. Как вы считаете, не слишком ли мы переборщили, США после этого не капитулируют?

Отвечать на столь каверзный вопрос взялся сам Верховный:

– Такой оборот дел невероятен, как говорит опыт. Для монополистического капитала США война только нажива, и он охотно пойдет на продолжение войны даже при ничтожных шансах на успех. К тому же японцы затронули жизненные американские интересы на Тихом океане. Да, Вячеслав, – Сталин повернулся к Молотову, – ты сегодня уже встречался с японским послом? Что-нибудь важное он рассказывал?

– Нет, просто обсуждали вопросы о продлении рыболовной конвенции. Из года в год её удается согласовать только под новый год, и Татекава торопил меня, чтобы соглашение подписали пораньше. Да, еще посол спрашивал, – наркоминдел тихонько рассмеялся, – правда ли, что сейчас в Москве готовится конференция между СССР, США, Англией и Китаем, как это пишут в советских газетах. Когда я пояснил, что ничего подобного в газете нет, а заявление Черчилля, на которое Татекава ссылается, процитировано неправильно, он не стал настаивать. Посол оправдался тем, что наверно, ошибся его секретарь, а сам он русского языка не знает.

Аня вздохнула, замечтавшись о том, как она тоже будет принимать послов, а тем временем самозваный спикер, воспользовавшись паузой, снова направил ход дискуссии в нужном направлении:

– Интересно, а как шансы на успешное окончание войны оценивают в самой Японии?

– Как утверждает попаданец… – начал было Меркулов, но главу госбезопасности вдруг не очень вежливо перебила его собственная подчиненная:

– Да что за слово такое дурацкое, – не выдержала Аня. – Предлагаю называть как-нибудь по-другому, например, «наш гость».

– Хорошо, – серьезно кивнул замнаркома. – Как уверяет наш… консультант, даже во время Сталинградской битвы, а этот период истории он знает неплохо, в императорской ставке довольно реалистично оценивали грядущий рост военного потенциала США. Японские генералы также не сомневались высоком боевом духе армии и народа в нашей стране. Но, при всем при этом империя все еще надеялась на победу в войне. Несомненно, после еще более впечатляющих успехов в нашей реальности, японцы проникнутся уверенностью, что способны разгромить боевые силы противника. К тому же они планируют форсированное продвижение в сторону Индии, и считают, что смогут оторвать Индию от Англии, тем самым поколебав решимость последней вести войну. Заодно, лишат Китай материального снабжения и одновременно нанесут ему удар в моральном отношении. В общем, я опасаюсь, что такая излишняя самоуверенность и недооценка могущества международных сил приведет к досрочному поражению Японии.

– Однако, людские резервы у них все же имеются, – напомнил Вышинский. – Японцы вполне могут поставить себе на службу азиатский национализм. В бывших европейских колониях местные национальные силы колеблются, и часть их готова поддержать Японию при условии удовлетворения требований о национальном самоопределении. Филиппины и Малайя, это только первые ласточки. К тому же, королевство Таи хоть и не являлось колонией, но уже заключило альянс с Японией, надеясь с помощью империи вернуть утраченные территории. Теперь достаточно лишь повода, например бомбежки английскими самолетами Бангкока, и Сиам объявит войну союзникам. Бирма и Голландская Ост-Индия также ненавидят колонизаторов, и после изгнания последних будут готовы к военному сотрудничеству с Японией. Также японцы могут привлечь в свою армию немало индусов, особенно учитывая неправильную политику индийского правительства. Англичан в Индии народ и так ненавидит, а тут еще начинаются голод и репрессии, причем даже Ганди арестовали, как нацистского саботажника. Конечно, японцы могут показать себя даже худшими колонизаторами, чем англичане. Но размеры Индии и численность ее населения не позволят Японии успешно контролировать такую огромную колонию. Правда, дальнейшая политика империи в других странах Азии пока под вопросом.

– Ну а если все-таки, японцы поведут себя по отношению к местному населению достаточно благоразумно, – предположил комсомолец. – Допустим, на тех же Филиппинах, где к японцам относятся враждебно, Япония предоставит аборигенам пусть не полную, но максимальную независимость и создаст армию из местных жителей?

– Шурик, ты же историк, – укоризненно покачала головой Жмыхова. – Колонии не для того захватывают, чтобы давать им свободу.

– Их захватывают ради ресурсов, и тут главное получение сырья, а не формальный статус колонии, – парировал бывший ифлиец. Возьмем, к примеру, Голландскую Ост-Индию. Япония долго вела переговоры с голландскими колониальными властями, добиваясь разрешения импорта нефтепродуктов. Заключи японцы выгодное соглашение, и им не пришлось бы с Голландией воевать. Так что, при желании, людских ресурсов японцы найдут достаточно, проблема тут в другом. В Японии и на свою армию винтовок не хватает, и вооружать филиппинцев с индусами просто нечем, разве что трофейным оружием. Ну, скажем, наскребут сто тысяч ружей, так ведь американцы в году, эдак, сорок пятом все равно на Филиппины высадятся, а потом без труда расправятся с любой оппозицией.

– Но все-таки, политический момент несколько изменится, – не согласился Вышинский. – Изгонять агрессора, это одно. А воевать с восставшей колонией, совсем другое. Тем более, если за три года японцы смогут хорошо обучить рекрутов.

– Да, для формирования послевоенного мира создание мощного антиколониального движения совершенно необходимо, – признал очевидный факт Шелепин. – Но пока на повестке стоит более важный вопрос. Товарищи, давайте попробуем сверить реальности: в первой Второй мировой, хм, полагаю, вы поняли, что я имею ввиду, джапы и близко не подошли к Оаху. На Алеутских островах они побывали, но недолго. В Австралии высадиться не пытались, в Индию не продвинулись, дальше Соломоновых островов не прошли. Таким образом, территория, контролируемая империей, была намного меньше, чем намеченные нами рубежи, однако транспортных проблем и проблем питания хватало. Спрашивается, откуда они теперь возьмут транспорты и танкеры, чтобы снабжать еще более растянувшиеся коммуникации, и так натянутые до предела? – Вопрос был риторическим. – С армией дела также обстоят не лучшим образом. Войска вооружены откровенно плохо, особенно по сравнению с прекрасно оснащенной американской армией. Некоторый боевой опыт, правда, имеется, но лишь полученный в сражениях с китайцами, а такой опыт скорее, вреден, потому что создает ложные иллюзии и ведет к переоценке собственного могущества. Туземные дивизии набрать можно, но их еще надо обучать и опять-таки вооружать. В итоге получится, что через полгода Япония утратит способность ведения наступательных действий и перейдет к оборонительной стратегии, которая при ведении затяжной войны очень невыгодна. Долгосрочное снабжение отдаленных передовых пунктов уже сегодня является тяжелой проблемой, а через полгода проблема снабжения станет еще серьезней. Ну а когда для перевозок грузов потребуется формировать конвои, и военный флот будет занят конвоированием, то ситуация станет критической. Я очень опасаюсь, что все опять может закончиться американскими базами в Корее и Японии. Товарищ Меркулов, когда США смогут начать мощное контрнаступление в океане?

Меркулов достал из папки несколько листов с описаниями различных типов новейших кораблей, раздал присутствующим, и начал докладывать:

– В этом году на стапелях США заложили несколько тяжелых авианосцев Эссекс. Строят их довольно быстро, но все равно, вступления в строй следует ожидать лишь в сорок третьем году. Также решено перестроить в авианосцы незаконченные легкие крейсера типа «Кливленд». Однако, ждать их первую партию опять-таки стоит лишь в 43-м. Плюс, выпустят огромное количество эскортных авианосцев. Получается, что с конца сорок третьего года США неизбежно начнут сжимать кольцо вокруг тихоокеанских владений Японии. Правда, в случае превращения Гавайев в мощную японскую базу, движение с самого начала застопорится. Но даже при самом неблагоприятном сценарии, в сорок четвертом году японский морской рубеж обязательно рухнет.

– Но и в этом случае мы могли бы получить достаточно времени для подготовки войны с Японией, а также выторговать себе некоторые преференции, – заметил нарком индел. – Ведь до континентальной базы японской экономики американцы без нас не дотянутся. И еще, в случае крайней необходимости, мы можем порекомендовать японскому правительству провести рассредоточение и укрытие под землю промышленных предприятий на островах, что позволит уменьшить потери от американских воздушных ударов. Это поможет продлить сопротивление японцев еще на несколько месяцев.

– Но все-таки этого мало, – погрустнел Шурик. – Пока мы дойдем до Парижа, пока подготовимся к войне на востоке, пока освободим половину Китая, американцы уже захватят Окинаву. И ничего сделать мы не сможем.

– Товарищи, давайте проработаем проблему и попробуем сузить её, – не собиралась сдаваться Аня. – Раз нельзя увеличить количество вооружения, то нужно повысить эффективность его использования. У японцев в начале войны имелось превосходство на море и в небе, но реализовать свое преимущество они толком не смогли, быстро растратив весь потенциал. А не смогли потому, что дело ведь не только в количестве кораблей, но и в технической оснащенности. У американцев быстрыми темпами идет внедрение радиообнаружителей и постоянно создаются новые, более совершенные системы. Все, что японцы могут им противопоставить, это оборудование для ночных боев – парашютные осветительные ракеты, ночные бинокли, мощные прожекторы, позволяющие осветить цель на расстоянии в четыре мили, и прочая архаика. Все это вчерашний день, и против радиолучей мало чем поможет. Лишь один раз за всю войну, и то в самом начале, японцы смогли провести удачную ночную атаку у Соломоновых островов, потопив несколько крейсеров.

– Тогда сформулирую проблему так, – оживился Шелепин: как нам, вернее, японцам, противодействовать радиообнаружителями?

– Радарам, – поправил Куликов. – Так их называет по… эхм, – майор госбезопасности покосился на Аню, сердито насупившуюся, и поправился – наш гость из будущего, и этот термин уже прижился в научных кругах. Так вот, при отсутствии собственных РЛС, или невозможности их использования, можно применять пеленгаторы, то есть приемники для обнаружения вражеских кораблей и самолетов по излучениям их собственных радаров. Таким образом, посылая сигнал радиолокатора, противник сам выдает свое местоположение. Другой метод противодействия – устраивать помехи, активные или пассивные. Активные эффективнее но, во-первых, для их создания надо точно знать характеристики радиоволн противника. Данная задача, в принципе, достижима, но для этого требуется разработать разведывательные приемники. Другой недостаток умышленных помех – их использование достижимо только на отдельных участках фронта, а массовое применение таких средств невозможно. К примеру, было подсчитано, что для защиты всей Германии потребуется несколько сотен тысяч мешающих передатчиков. Второй способ создания умышленных помех, кстати, весьма подходящий для прикрытия авиации, это пассивный. Он заключается в применении металлизированных лент, рассеянных в воздухе. При определенной концентрации таких лент отраженный сигнал от них на порядок превосходит сигнал от самолета. Так вот, для создания лжеобъектов нужна всего-навсего бумага с подклеенной к ней фольгой, размером, равным половине длине волны радара, причем Андреев подсказал и конкретные габариты. Если взять обычный листок бумаги формата А4, четыре раза согнуть его пополам, а потом разрезать, то получившиеся полоски будут как раз оптимальной формы для обмана немецких радиолокаторов. Как видите, технология проста, но против примитивных радаров начала войны вполне действенная. Облако таких отражателей, разбросанных с самолетов, легко собьет операторов с толку. Да, и помимо лент, отражающих излучение станции, можно также использовать ленты поглощающие.

– Если все так просто, то почему же англичане до сих пор не используют отражатели и поглощатели? – буквально возопил Мехлис, пораженный такой нерасторопностью союзников. – Прыгающие бомбы и то соорудили, хотя для этого пришлось переоборудовать целую эскадрилью, а листики с фольгой нарезать не смогли!

– Да нет, дипольных отражателей они приготовили достаточно, – пожал плечами нарком индел. – А не применяют их, потому что боятся, что в Германии узнают этот секрет и, в свою очередь, начнут использовать данное средство для бомбежек Лондона.

– А немцы что, сами до такого нехитрого средства не додумались? – снова поразился Мехлис.

– Додумались, конечно, но они тоже боятся, что англичане, узнав эту тайну, начнут применять аналогичное средство для борьбы с радарами.

Главный политутуправленец в раздражении сжал кулаки и едва не стукнул ими по столу:

– Пора этот замкнутый круг разрывать, чтобы воздушные силы Англии начали действовать эффективнее. Предлагаю сообщить Брайтенбаху о наличии в Британии отражателей и об угрозе их массового применения. Пусть Германия пускает свои ленточки в дело!

– Но воздушные налеты на Великобританию практически прекратились, – напомнила Аня, – так что немцам это не очень-то и нужно.

– Значит, еще следует предупредить Лондон о наличии в Германии отражателей и поторопить уже англичан использовать свои ленточки. Надеюсь, после этого союзники, наконец, станут посмелее и активизируют воздушное наступление на Германию.

– Хорошо бы, – согласился Вышинский, – а то до сих пор английские бомбардировки не заставили немцев снять ни одной эскадрильи с нашего фронта. И, надеюсь, англичане, вооруженные облаком отражателей, наконец-то отважатся разбомбить основные электростанции Германии, а также химические заводы, что резко снизит выпуск военной продукции.

Однако, коварный Шелепин уже приготовил наркомам очередной каверзный вопрос:

– Ну а если в ответ люфтваффе возобновит бомбежки Лондона?

Бывший главный прокурор Советского Союза раздраженно поджал губы, из-за чего его усы встопорщились как у сердитого кота, и сверкнул глазами из-под очков.

– Если люфтваффе отважится на это, то потеряет немало самолетов, – отрезал Вышинский, – а население Англии начнет активнее выступать за открытие второго фронта.

– И что из того, что начнет выступать население, – иронично заметил Шурик, – если не выступит армия? Разве есть шансы на скорое появление английской армии на Европейском континенте? Сам Гитлер считает английскую опасность блефом, и продолжает перебрасывать силы на восток.

Замнаркома не нашелся сразу, что ответить, и его опередил сам Верховный:

– Опыт научил меня смотреть в глаза действительности, какой бы она ни была неприятной. Мы еще можем рассчитывать на усилении воздушных налетов на Германию и оккупированную часть Франции, а также десант в районе Петсамо, но… – Сталин сделал паузу, вытащил изо рта пустую трубку, выбил её по привычке в пепельницу и, наконец, продолжил. – Но десантов на побережье северного берега Франции в следующем году не будет.

– Значит, получается следующая картина, – Шелепин начал считать, загибая пальцы. – Первое, войск у англичан «не хватает».

– Конечно, – пробурчала Аня. – Два года воюют, а армии до сих пор нет. Впрочем, они наконец-то сообразили принять новый закон о воинской повинности, снижающий возраст призывников и даже переводящий женщин в категорию военнообязанных. Похоже, англы все-таки планируют когда-нибудь начать воевать всерьез.

– Второе, – продолжил спикер, – тоннажа для обеспечения десанта тоже «не хватает».

– Угу, – поддакнула Жмыхова, – везти снабжение в Каир, за много тысяч километров, хватает, а перевезти войска и припасы через узенький пролив не могут.

– Третье, основной фронт для Британии сейчас Азиатский, и именно он сейчас беспокоит Лондон больше всего.

– Еще как беспокоит, – с неприкрытым сарказмом заметил Молотов. – Судя по беседам, ведущимся в Лондоне, там идут горячие дискуссии о том, на кого свалить вину в поражениях – на правительство или на военное командование. Еще, правда, имеется африканский фронт, на котором англичане начали проявлять кое-какую активность. Но, к сожалению, операции в Ливии, это всего лишь одна из подсобных задач в нынешней войне, и одним из главных мотивов активизации военной кампании в Африке является желание британского правительства отвлечь внимание своего народа от Восточного фронта.

Итак, – подытожил Шелепин, – по ряду ну очень «объективных» причин в обозримом будущем английские армии на Европейском континенте не появятся. Это досадно, ведь им достаточно просто оттянуть на себя хотя бы тридцать-сорок немецких дивизий, чтобы мы могли закончить разгром Германии уже в следующем году. К тому же оружия в сколько-нибудь серьезных количествах Англия нам также не поставляет, хотя было бы логично перебросить свои военные ресурсы на тот участок антигерманского фронта, который находится в состоянии максимальной активности. Поэтому, единственным способом военной помощи со стороны Великобритании может стать усиление действий её авиации против Германии, и для этого все средства хороши.

– И, в конце концов, добавила Аня, – продление войны наносит вред самой империи но, к сожалению, не все в британском правительстве это понимают. Черчилль ограничился лишь видимостью мер, проведя некоторое полевение своего кабинета и пообещав нам военно-морскую помощь на севере. Значит, надо его вынудить начать хотя бы воздушную войну.

Сталин медленно покивал, задумчиво глядя на молодежь. Перед ним сидели отнюдь не ресторанные стратеги (* так тогда именовали диванных стратегов), выдумывающих некие планы и приписывающие их воюющим сторонам, а настоящие историки, не только разбирающиеся в своем периоде, но и мыслящие глобально, в масштабах целой эпохи. Конечно, почти все вопросы, поднимаемые на секретных сборищах, уже обсуждались и в ГКО, и в штабах, но мнение людей, не только знающих будущее, но и оперирующих совсем другими категориями, очень ценно.

– Товарищи, вернемся к техническим вопросам, – напомнил Мехлис. – У нас на фронте недавно стали эффективно использовать средствах радиоборьбы. Можно подробнее рассказать о них?

– Можно, – с готовностью согласился Берия. – Перед войной нашими инженерами были разработаны опытные станции радиопомех но, к сожалению, в серийное производство они не пошли. Между тем, успешный опыт применения станции помех в сентябрьском наступлении под Ельней показал высокую эффективность средств РЭБ. О необходимости широкого использования радиоразведки и радиоподавления, как с помощью специальных станций, так и штатными радиостанциями, настаивал и по… наш информатор. Поэтому в конце сентября я предложил Государственному Комитету Обороны организовать специальную службу по забивке немецких радиостанций на поле боя, опередив самого себя больше, чем на год. Конечно, Андреев не помнит точно, когда это произошло в той истории, но организованное, а не эпизодическое использование РЭБ началось только после Сталинградской битвы. Он вообще все мерит «до» или «после» Сталинграда. Так вот, как вспомнил Андреев, в той истории я спохватился лишь после Сталинградской битвы, а в нашей реальности Генштаб сформировал службу радиомешания уже этой осенью, что принесло немедленный результат. Так, к примеру, радиоблокада немецких войск, запертых в Курске, сыграла немалую роль в уничтожении окруженной группировки.

– Да, все это замечательно, – согласился Куликов, – но японцам такие секреты, пожалуй, выдавать не стоит.

– Совершенно верно, – подтвердил Лаврентий Павлович. – Хотя секретность эта весьма условна, но японской стороне мы пока никаких сведений по данной теме не сообщали, нам с ними еще воевать. Другое дело, противокорабельные локаторы.

– Так, вопрос о противостоянии вражеским РЛС мы осветили, а вот какова ситуация с радарами в самой Японии? – напомнил Шелепин.

Отвечать на вопрос взялся Куликов:

– Ситуация самая неприглядная, они отстают от наших союзников на несколько лет. Год назад японская делегация посетила Германию, и после ознакомления с немецкими, а также с трофейными английскими радарами, была начата разработка собственных радиолокаторов. Но вместо того, чтобы попросить у немцев образцы и техдокументацию, они начали разработки с нуля. Лишь после Перл-Харбора, поняв, что начали большую войну без современных средств обнаружения, японцы попросили своего европейского союзника прислать оборудование и инструкции. Но в тот раз немецким подводным лодкам порваться в Японию так и не удалось, а самостоятельные исследования продвигались крайне медленно. Правда, в Сингапуре японцам повезло заполучить весьма ценный трофей. Англичане так спешили сдаться, что не позаботились уничтожить секретную технику, и она попала в руки противника вместе со всей документацией. Позже, на Филиппинах, коллекция трофеев пополнилась американским локатором. Все бы хорошо, но вот только реверс-инжиниринг штатовского радара оказался непосильной задачей для японских ученых. Они попытались упростить конструкцию, но получившаяся в результате система работала крайне ненадежно, и проект, в конце концов, закрыли. Пришлось им заняться копированием более простого британского радара, но и такой подход тоже требовал времени. Ко времени битвы при Мидуэе японцы еще не имели на вооружении радиолокаторов, и это сражение наглядно показало, что в современной войне корабли и самолеты без радаров имеют мало шансов на победу. Правда, как уже упоминалось, джапам удалось разок застать американцев врасплох и в ночном бою у Соломоновых островов уничтожить целую эскадру крейсеров. Но тут, помимо выучки и смелости, сыграли роль субъективные факторы и простое везение. Поэтому в той истории японцы, даже имея неплохой флот, терпели поражения.

– А на этот раз?

– На этот раз они, выслушав наши дельные рекомендации, сделали правильные выводы. Мы напомнили им, что американцы уже приняли на вооружение новейшие системы и наладили их массовый выпуск. Летом радары установили в зоне Панамского канала, а к декабрю планировали запустить и на Гавайях. Реально оценив свои шансы на самостоятельное разработки обнаружителей, как весьма мизерные, японцы все-таки заранее, еще до начала боевых действий, обратились за помощью к Германии. Через Испанию они получили небольшую партию новейших радаров, в частности, наземные «Вюрцбург Д» и корабельные «ФуМО». Конечно, даже имея подробное описание технологии, производство можно будет развернуть не раньше, чем через год. Но, по крайней мере, прикрыть свои оперативные корабельные соединения и основные плацдармы в океане японцы смогут уже сейчас. Конечно, надо заметить, что в области радиолокации союзники далеко опередили Германию, хотя по некоторым направлениям немецкие радиотехники все же вырвались вперед. Так, они достигли значительных успехов в изготовлении термостойких стекол. Если американские лампы не могут работать при температуре свыше 180 градусов, то германские выдерживают и триста. Это позволяет уменьшить габариты и увеличить механическую прочность ламп. Также они применяют такие технологии, как метало-керамический спай и плоскую штамповку ножек. Однако, в целом, Германия отстает по всем основным типам радаров, и сантиметровый диапазон им пока недоступен. Уж лишком поздно они взялись за создание радиолокационных систем, и слишком мало средств выделяли на их разработку. Но, в общем, для поддержания баланса сил в Тихоокеанском бассейне японцам пока хватит и таких наработок.

* * *

Заседание прервали на пару минут, пока официанты разносили чай с печеньем, а как только посторонние удалились, возникшей паузой воспользовался Мехлис, задав давно волнующий его вопрос:

– Раз уж мы заговорили о технических новинках, то хотелось бы узнать, как в мире продвигаются работы по проблеме N 1. И еще, ведь список ведущих ученых хорошо известен, даже наш… эээ, темпоральный гость некоторых из них припомнил. Ведутся ли какие-нибудь… мероприятия по их выводу из игры?

– Хорошо, я поясню ситуацию, – охотно отозвался на просьбу главного комиссара нарком внутренних дел. – Начну с Германии. Касательно состояния работ в Рейхе нам волноваться не о чем. Конечно, там много трудились над атомной проблемой и провели значительное количество экспериментальных работ, да и руды, захваченной в Бельгии, вполне достаточно для запуска реактора. Специалистов, даже после всех гонений на расово неполноценных ученых, тоже наберется порядка сотни. Однако, однозначно можно сказать, что проблема решена не будет. Во-первых, до сих пор финансирование атомного проекта в Германии было совершенно недостаточным. После победы над Францией Гитлер решил, что сможет сэкономить на военных расходах, особенно на долгосрочных проектах. Ну, а после нашего успешного осеннего наступления все средства будут брошены на перспективные направления, обещающие скорую реализацию. Если в США над проектом будет трудиться сотни тысяч человек, и на него потратят два миллиарда долларов, то в Германии речь идет о сотнях людей и, в пересчете на американскую валюту, миллионах долларов. Второй важный момент – немецкие ученые пошли по ложному пути, решив создать тяжеловодный реактор.

– Почему этот путь тупиковый? – заинтересовался Вышинский – Я внимательно просмотрел все записи по данной теме, но какой котел лучше, «уран-тяжелая вода», или «уран-графит» определить так и не смог. Они оба неплохи, и я не вижу препятствий для строительства водного реактора. Он может выполнять задачу по выработке плутония-ультимия не хуже, чем графитовый.

– Дело в том, что вам предоставили лишь воспоминания хм, хрононавта, субъекта, безусловно, весьма любознательного, но не являющегося профессиональным физиком, – пояснил нарком. – Без комментариев ученых в данном вопросе разобраться действительно трудно. Так вот, если коротко, то в перспективе водный котел действительно намного лучше, потому что у тяжеловодного замедлителя имеются значительные потенциальные преимущества. Такой реактор может работать на необогащенном природном уране и, как вы понимаете, гораздо проще отделить изотопы водорода, чем урана. Впрочем, немецкие физики вообще не посчитали возможным выделение урана-235 из урана-238 в промышленных масштабах. К тому же, тяжеловодные реакторы имеют на порядок меньшую загрузку ураном, что очень важно при дефиците ядерных материалов, к тому же, превращение урана-235 в плутоний в них идет намного быстрее. Помимо этого, реакторы с тяжелой водой теоретически можно создавать меньшего размера, чем графитовые, при той же мощности.

– Однако, и у нас, и в Штатах, уран-графитовый реактор создали намного раньше водного – напомнил Шелепин. – Почему же так случилось, в чем тут подвох?

– Подвох действительно существует, – улыбнулся Берия своему будущему приемнику, – а немцы просто не обратили на него внимания. – Товарищ Курчатов объяснил мне, что хотя тяжеловодный реактор более надежен по физическим данным, но для создания и эксплуатации такого котла должны соблюдаться очень жесткие требования для аппаратуры и оборудования. По его оценке, осуществить подобный проект в ближайшие пять лет нам не удастся. Это, конечно не значит, что мы не начнем добычу тяжелой воды, но лишь в опытном производстве. Форсировать тяжеловодный проект станет возможно лишь после окончания войны. Конечно, по составленному в Наркомхимпроме плану, производство дейтерия будет рассредоточено с целью максимального использования свободных мощностей электростанций и утилизации отходящего водорода на азотно-туковых заводах. Это позволит снизить стоимость тонны тяжелой воды с 25 до 3 миллионов рублей. Для сравнения, в США стоимость одной тонны оценивается в 8 миллионов долларов.

– Если тяжелая вода получается сравнительно недорогой, – подключился к обсуждению атомной тематики Василевский, вдруг вспомнивший о «Царь-бомбе» – то зачем откладывать реализацию проекта? Почему нельзя начать прямо сейчас, учитывая, что дейтерий используется еще и в термоядерном оружии?

– Потому что сначала надо закупить оборудования на миллиард рублей, – повысив голос, немного раздраженно пояснил Берия. – Потом нужно строить заводы и дополнительные электростанции. Проект очень энергоемкий, требующий по расчетам свыше девятисот мегаватт, и реализовать его в условиях военного времени невозможно. Мы еще даже не знаем, как обеспечить энергией все обогатительные фабрики с тысячами сепараторов, планируемые к постройке. К чему нам дейтерий для водородной бомбы, если еще не наработан плутоний в достаточных количествах? К тому же, некоторые азотно-туковые заводы, на которых планируется производство гидроксилина, например, в Горловке, находится вблизи линии фронта.

– Однако, метод электролиза не единственно возможный для получения дейтерия, – упрямо продолжал защищать свою супербомбу генерал. – Существует же еще низкотемпературная технология обогащения тяжелой воды.

– Верно, еще известен метод ректификации жидкого водорода, но он технически труднее, и реализовать водородный холод в промышленном масштабе весьма непросто. Однако, товарищи, вернемся к нашим баранам, то есть нацистским ученым. Мы пришли к выводу, что графитовый замедлитель для реактора проще и дешевле, однако немецкие ученые от него отказались. А если и передумают, то у них не хватит средств для создания атомной промышленности. Значит, можно гарантировать, что планы Германии по созданию урановой машины, планируемой Гитлером к использованию в качестве двигателя для ракет и подводных лодок, а главное, для разработки атомной бомбы, не осуществим. Запустить цепную реакцию, а тем более, поддерживать её на нужном уровне немцы не смогут.

– Вот и хорошо, – довольно подытожил Мехлис. – Значит, с германским атомным проектом ничего делать не надо, его и так сорвут. Но в США картина с созданием атомных приборов отнюдь не такая радужная, не так ли?

– К сожалению, да. Там картина полностью противоположна. К исследованиям будет привлечено такое количество докторов наук, включая многих нобелевских лауреатов, что отстранить их всех от проекта не представляется возможным. Единственное исключение мы сделали для милитариста Теллера, всячески поддерживавшего военное применение атомного оружия и разработку водородной бомбы. Личность эта в настоящее время малозначительная, он даже американское гражданство получил лишь недавно, так что его гибелью никто не заинтересуется.

Мехлису, однако, этого было мало. Он не присутствовал на совещании, на котором обсуждались кандидатуры в «сильное звено» с целью скорейшей ликвидации «победителя», и не знал о решении ограничиться всего лишь одной известной личностью. Поэтому армейский комиссар без обиняков высказал свои претензии госбезопасности:

– Почему же, устранив Теллера, оставили в живых Оппенгеймера, проявившего себя хорошим руководителем проекта?

– Убивать такого человека никакой необходимости нет, – заверил Меркулов. – Хотя Гровс весьма ловко играл на его тщеславии ученого, одновременно шантажируя прежним сотрудничеством с коммунистами, но Оппенгеймер позже активно выступал против милитаризма. Поэтому мы ограничились тем, что подкинули ему подрывную литературу, донеся при этом в ФБР. Ну, и еще кое-что по мелочи. Если его теперь и возьмут в проект, то максимум, рядовым исполнителем, но никак не организатором.

Между тем Жмыхова, мало разбиравшаяся как в радиотехнике, так и в ядерной физике, уже десять минут как не участвовала в дискуссии, что её весьма удручало. Однако, Аня уже нашла, о чем высказаться:

– Товарищи, касательно проекта «Манхэттен» напомню, что согласно отчету нашего консультанта на складе в Нью-Йорке хранится свыше тысячи тонн отличной урановой руды, и наличие такого количества сырья ускорило запуск реактора на несколько месяцев.

– У нас имелось в запасе достаточно времени, чтобы принять меры, – нарочито скромно улыбнулся Берия. – Конечно, Эдгар Сенжье, управляющий урановыми рудникам, ни за что не согласился бы продать руду нашей стране. Однако в Нью-Йоркских доках хозяйничает мафия, во всяком случае, так было до убийства Рейгана и Трумэна, и за небольшое вознаграждение портовые боссы охотно согласились украсть никому не нужный товар, уже больше года лежащий без дела. Так что теперь в пакгаузе на острове Статен-Айленд остались лишь пустые контейнеры, копии тех, в которых хранилась урановая смолка.

– А где же руда? – чуть ли не хором одновременно спросило сразу несколько человек.

– Её вывезли на бразильском судне, задекларировав как груз смолы для фармацевтической промышленности. Затем перегрузили на аргентинский сухогруз, который сейчас кружным путем идет в Советский Союз.

– Товарищи, – от волнения Мехлис даже вскочил с места, – теперь у нас уйма ядерных материалов, и позор нам, если мы не запустим реактор раньше иностранцев!

Берия скептически поднял брови, Сталин, наоборот, брови нахмурил, и главный пропагандист, видя, что его не поняли, начал подробно излагать свою мысль:

– Да, страна поставлена в чрезвычайно тяжелые материальные условия, и у нас все еще архиплохо обстоит дело с научными кадрами, а техническая база совершенно нетерпима. И цифра в тысячу тонн руды хотя довольно внушительная, но не должна вводить вас в заблуждение. Для создания действующего ядерного оружия это капля в море. К нашему стыду надо признаться, что техника не позволяет разрешить главную задачу – создать атомную бомбу первыми. Но я хочу сказать, что не обязательно доводить дело до бомбы. Работающий в Советском Союзе атомный котел поможет прочистить мозги американцам, чтобы они поняли, что пора перестроиться и начать жить по-новому. Нельзя по отношению к нашей стране проводить политику с позиции силы и пытаться давить на нас, это бесполезно. Ведь, как мы знаем, еще до окончания войны с фашистами союзники уже планировали войну с нами. Но если они посчитают, что наша техника позволяет в скором времени создать а-бомбу, то открыто выступить против нас никто не осмелится.

– Значит, вы предлагаете рассекретить проект сразу после успешного запуска реактора, верно? – уточнил Берия.

– Частично, разумеется, и тщательно скрывая недостаточный уровень производственных мощностей. Надеюсь, это поможет обуздать гонку вооружений в самом зародыше.

– А может, это только подстегнет её, – предположил Вышинский, – ведь у капиталистов появится повод требовать у правительства новых расходов на достижение паритета в ядерной области.

Однако, Берия уже обсуждал подобный сценарий с Верховным и, в целом, придерживался той же точки зрения, что и Мехлис:

– Пока Америкой еще руководит Рузвельт, – напомнил нарком, – а он политик трезвомыслящий. Узнав, что мы так близки к созданию атомного оружия, президент охотно согласится считать его отравляющим а, следовательно, запрещенным. Так что, если нам не удастся сорвать пуск реактора в Чикаго, то мы действительно можем продемонстрировать свой урановый котел союзниками. И желательно успеть это сделать, пока еще жив Рузвельт. Конечно, Трумэна уже не изберут, но кто знает, чего ожидать от нового президента.

– Да, раз уж мы о вспомнили о Трумэне, – встряла Жмыхова, – то я хотела бы проанализировать последствия его досрочной гибели. К концу сорок первого этот человек уже превратился из обычного «мальчика на побегушках у больших боссов Миссури», как о нем еще недавно презрительно отзывались, в настоящего политика, прославившегося борьбой с коррупцией и махинациями. Он хоть и был изначально ставленником местечковой мафии, но там, где не затрагивались интересы его патронов, свою работу выполнял очень старательно. Правда, национальная известность к Трумэну должна была прийти лишь после начала войны, когда его сенатский комитет по исследованию программы вооружения получит очень важное значение. Достаточно сказать, что эта комиссия помогла сэкономить США целых пятнадцать миллиардов долларов. Для сравнения напомню, что поставки в нашу страну по закону о займе-аренде составили десять миллиардов. Большая часть пришлась, конечно, на конец войны…

– Может, в конце войны американцев и расщедрятся, но пока обязательства по «Ленд-лиз биллю» резко недовыполнены, – недовольно перебил Шапошников. На его лице так и читалось – «Доживу ли я до того счастливого времени, когда ленд-лиз потечет к нам щедрым потоком.» (* В АИ Шапошников знал, что ему предстоит умереть в начале 1945 года) – Вы уже, наверно, видели последнюю справку из наркомата внешней торговли: Так, США обязались, начиная с октября, поставлять по 250 танков ежемесячно, а фактически поставили только сто восемьдесят, из которых лишь десять завезено в Советский Союз. Из двадцати тысяч грузовых машин поставили семь тысяч, и лишь триста завезли. Из трех тысяч станков поставлено триста восемьдесят, но только семьдесят отгружено и тридцать доставлено. И вообще, за отчетный период по большинству товаров поставок из США не было вовсе.

– Да, конечно, сейчас поставки намного меньше принятых обязательств, – поспешно согласилась Аня. – Но все-таки, вооружение и стратегическое сырье пусть и медленно, но поступает, а по алюминию американцы план даже перевыполнили. И, в конце концов, Рузвельту было нелегко выбить дополнительные ассигнования у сената. Оппозиция изоляционистов вообще не хочет лишних расходов, а тем более, если займы используются для помощи нашей стране, ведь антисоветские настроения у некоторых депутатов весьма сильны.

– Расходы тут не причем, – безаппеляционно, как он это часто делал, заявил Мехлис. – Если каждый год войны стоит правительству США около ста миллиардов долларов, а поставки Советскому Союзу могут сократить войну, как минимум, на полгода, то выгода для американцев очевидна, и сенаторы должны это понимать.

– Большинство поняли, и отвергли все поправки изоляционистов, – напомнила Аня, – хотя без драки в сенате и не обошлось (* в переносном смысле, разумеется). Однако вернусь к сенатской комиссии. Она занималась не только тем, что экономила средства бюджета, но и ускоряла, по возможности, производство вооружений. Вот, например, возьмем Мустанг, неплохой, в общем-то, самолет.

– Очень даже неплохой, лучше Эйркобры – заверил Куликов.

– Хороший-то он хороший, но запускать Мустанг в серию американцы не торопились, а все потому, что его создатели решили сэкономить и не захотели давать мзду чиновникам. Руководители концерна наивно решили, что раз их истребитель нужен армии, то его и так примут на вооружение, но не тут-то было.

– Да уж, – презрительно скривился Мехлис, – военные ведомства в США настолько лишены надзора и руководства, что они просто скупаются частными компаниями. Подкуп в капстранах – основа бизнеса.

Жмыхова терпеливо дослушала ценные замечания Льва Захаровича и продолжила:

– И вот с такими делами комиссия Трумэна тоже разбиралась. Сажать казнокрадов, взяточников и саботажников, конечно, не сажала, но ускоряла внедрение и производство новых систем. Даже проект Манхэттен они мониторили. Хотя считается, что об атомной бомбе Трумэн узнал лишь будучи президентом, но на самом деле его комитет обладал такими полномочиями, что контролировал и сверхсекретные исследования. Разумеется, после смерти Трумэна комитет закрывать не станут, но работать без такого руководителя он будет вхолостую. Так что в случае затяжной войны с Японией отсутствие такого фактора может сыграть немалую роль. Но комиссия, это только начало его деятельности, а главное началось, когда он возглавил страну. Поначалу все складывалось хорошо. Трумэн, как истинный фермер, человек, безусловно, экономный и даже прижимистый, что немаловажно для послевоенной экономики, когда необходимо значительно сокращать военные расходы. Итак, став президентом, Трумэн поставил перед собой цель сократить военный бюджет со ста миллиардов до минимума – десяти, а лучше, до пяти-шести миллиардов. Но для ВПК, вошедшего во вкус, такая ситуация была абсолютно неприемлемой, и военные концерны постоянно искали повод для увеличения военных расходов.

– И когда СССР взорвал свою Бомбу, они такой повод получили, не так ли? – предположил Шелепин.

– Да, как раз в сорок девятом году американские военные развернули воздушную сеть датчиков, способных обнаружить в воздухе следы радиоактивности, появляющейся после взрыва атомной бомбы. Поэтому первое испытание ядерного оружия, проведенное в нашей стране, было сразу же замечено в Америке. В это время Трумэн как раз собирался провести очередное сокращение военного бюджета, и он попробовал замять дело, заявив, что причиной повышенной радиоактивности является обычный взрыв в лаборатории. Ну, так, во всяком случае, рассказывает Саша. Но, как и следовало ожидать, Пентагон и военные концерны со своим лобби разом насели на президента, требуя денег. Еще бы, ведь теперь появилась возможность выбить из бюджета колоссальные суммы на строительство новых стратегических бомбардировщиков, производство атомных бомб и разработку новых, водородных боеприпасов. Трумэну не хватило стойкости, и вместо урезания военных расходов ему пришлось выделить дополнительные ассигнования на увеличение ядерного арсенала. Ну, а в нашей истории, я надеюсь, ядерной гонки не случится. Или Америка резко сокращает армию и возвращается к изоляционизму, занимаясь лишь делами западного полушария, или же, в крайнем случае, гробит свою экономику военными расходами, но без создания ядерных боеприпасов. Оба варианта для нас вполне приемлемы.

Тут даже Шелепину нечего было возразить, однако комсомолец все же умудрился найти, к чему придраться:

– Аня, а не может случиться так, что без такого популярного кандидата от демократов, каким Трумэн стал бы к сорок пятому году, следующим президентом выберут республиканца? Скажем, Тафта, или кто там у них еще среди лидеров партии.

– Конечно, могут и республиканца выбрать – признала очевидный факт Жмыхова, – но от этого ничего не изменится.

Железный Шурик на минуту задумался, вспоминая политинформации о международном положении, которые он проводил в институте, и уточнил вопрос:

– Я понимаю, что демократы от республиканцев не сильно отличаются, но какая-то разница есть? Все же демократы относятся к нашей стране более дружелюбно, чем республиканцы. Хотя, надо признать, что к Трумэну это не относится.

– Безусловно, – кивнула девушка, – имеются политиканы, плетущие антисоветские интриги и педалирующие красную угрозу исключительно по идеологическим соображениям, но основные интересы сенаторов лежат все-таки в экономической сфере. Все определяется тем, кого данный конгрессмен или сенатор лоббирует. Возьмем, к примеру, самые актуальные внешнеполитические проблемы США в послевоенном мире: план Маршалла и размещение войск в Европе, и на этих примерах проиллюстрируем поведение депутатов. Что касается плана Маршалла, предусматривающего экономическую помощь странам западной Европы, то очень многие конгрессмены были против. Рассуждали они так – зачем давать кому-то деньги, если у страны и своих проблем хватает? Взваливать дополнительное бремя на налогоплательщиков, не имея никаких гарантий возврата кредита лишь для того, чтобы профинансировать британский империализм, народным избранникам не хотелось. Но представители штатов-экспортеров, то есть республиканцы аграрного юга и демократы промышленного региона Новой Англии, вне зависимости от партийной принадлежности, активно лоббировали предоставление кредита, и оказались правы. Ведь вся эта ссуда в конечном итоге оказалась в руках американских финансовых и промышленных групп и, к тому же, выполнение плана Маршалла значительно укрепило позиции США в Европе.

– Хорошо, данный план для американцев действительно полезный, тут не поспоришь, – согласился Шурик. – И потомство не вынесет нам благодарности, если мы допустим его выполнение. Ну а для чего Трумэн создал новые базы за рубежом? Ведь это означало увеличение числа призывников и рост военных расходов, но никаких признаков перевода советской экономики на военные рельсы американцы не замечали, а значит, и причины для военного присутствия не было.

– А для того, чтобы увеличить военные расходы, сенаторам часто и не требуется особого повода, – хихикнула Жмыхова. – Ведь расходы государства означают доходы магнатов и депутатов. Возьмем, допустим, Роберта Тафта. Это самый типичный республиканец-консерватор. Он видный политик, сын президента, сенатор и, полагаю, его дети и внуки тоже будут заседать в Конгрессе или сенате. По своим убеждениям Тафт ярый антикоммунист, но одновременно еще и изоляционист. То есть он выступал не только против помощи нашей стране в войне с Гитлером, но и против создания НАТО в послевоенном мире, потому что не видел никакой угрозы от нас, а создание военного блока могло лишь наоборот, эту угрозу создать. Однако, для размещения американских самолетов в Европе Тафт делал исключение, доказывая, что стратегическая авиация вполне может защитить от любой потенциальной угрозы. И как вы думаете, откуда у него такая любовь к самолетам?

Первым, как специалист по военной технике, о причинах аэрофилии сенатора догадался Куликов:

– Предположу, что Тафт является депутатом от штата, имеющего авиационные производства или базы, например, Огайо.

– В точку, он действительно сенатор от Огайо! – Аня от восторга даже хлопнула в ладоши, а потом, смутившись, уже более спокойным тоном продолжила. – В общем, если идеология не совпадает с экономическими интересами, она отходит на второй план, а потому нет разницы, кто станет президентом, демократ или республиканец, лишь бы этот человек избегал конфронтаций с Советским Союзом и твердо проводил свой курс на пользу своей страны.

Глава 13

Военврач 3 ранга Жмыхов В.С.

84 ОМСБ

Вот она, настоящая война. И что из того, что я не бегу в атаку с винтовкой в руках и не строчу из пулемета. Мое оружие – скальпель, и им я веду битву за жизнь. А ведь еще недавно казалось, что так и останусь до конца войны ординатором в районной больнице что, в общем-то довольно удивительно. Ведь из всех врачебных специальностей моя во время боевых действий самая дефицитная, и почти всех хирургов области призвали на фронт еще летом. Не направили меня и в эвакогоспиталь, хотя в области их развернули несколько десятков, причем ближайший находился совсем рядом, в Измайлово. Госпитали, в основном, не создавались на месте, а формировались из эвакуированных медучреждений, поэтому их было так много. Конечно, действующих клиник, гражданских и окружных, не хватало, но еще до войны был составлен список зданий, в которых намечалось оборудовать госпитали. Их размещали в гостиницах, школах, общежитиях и техникумах. За считанные недели в выделенных помещениях оборудовали палаты для раненных, операционные блоки, лаборатории и физиотерапевтические кабинеты. Медицинские кадры пополняли, в том числе, эвакуированной профессурой и, по крайней мере, терапевтические госпитали очень уж острого кадрового голода не испытывали. Впрочем, и терапевтам приходилось работать сутками без сна и отдыха.

Но, с другой стороны, лишать тружеников тыла единственного хирурга тоже не дело. И без того количество операций, которые мне пришлось проводить, выросло втрое против довоенного. Но в облздраве быстро придумали, как решить проблему, и отдел эвакогоспиталей своевременно организовал курсы повышения квалификации для подготовки медперсонала – врачей и медсестер. За несколько месяцев удалось подготовить смену, и первого ноября меня призвали в армию. Прямо как в песне – прислали повестку мне спозаранку, шпалу в петлицы, назначение в руки, и вот я военврач третьего ранга.

Назначение я получил в Чердаклы, где начала формироваться восемьдесят четвертая морская стрелковая бригада, в которой меня назначили сперва командиром медвзвода, а затем, почти сразу же, командиром медико-санитарной роты.

Бригада, хоть и называлась морской, но частично комплектовалась и мобилизованными, хотя её костяком все равно являлись моряки – курсанты военно-морских училищ и матросы Тихоокеанского флота. Мне, как медику пришлось заниматься сразу несколькими задачами – формировать свою медсанроту, решать вопросы медснабжения и проводить санобработку пополнения бригады. Бани в поселке имелись, а жарокамеры для дезинфекции и дезинсекции обмундирования мы соорудили из бочек, поставив их подальше от жилых помещений. Поначалу, конечно, не обходилось без казусов, когда вместе с насекомыми сжигали солдатское белье, но потом мы научились регулировать температуру самодельных камер.

Пока принимали пополнение и формировали бригаду, активной хирургической работы вести не приходилось, но зато меня буквально завалили всяческими ведомостями, актами и реестрами. И ладно бы, если бы все ограничивалось получением медикаментов и перевязочных средств, так и вещевое довольствие всей роты тоже на мне висело, вплоть до пересчитывания кальсон и измерения портяночного полотна. Кроме того, я решил организовать бригадный дом отдыха при медсанроте, ведь пополнение зачастую прибывало с марша усталое и обмороженное. Так, например, учебный отряд подплава, направлявшийся к нам с Каспия, перевозили по Волге на пароходе, но когда судно вмерзло в лед, морякам пришлось идти пешком, в мороз и без теплой одежды. Впрочем, зимнего обмундирования для всего личного состава мы так и не дождались. Формировку бригады еще не закончили, как её в конце ноября срочно перебросили к Демянску, чтобы перехватить прорыв немцев из котла.

И вот, начались первые фронтовые операции. Случаи встречались тяжелейшие, а что самое неприятное, из батальонных медпунктов зачастую подвозили сразу целую группу пациентов. И у всех в медкарте передового района красные отрезки – всем требовалась срочная операция! Позже узнал, что бои шли чуть больше суток, но из операционной мы не выходили несколько дней. Как хирургическое отделение выдержало столько времени на ногах, лишь иногда позволяя себе прикорнуть на пару часов, даже не представляю.

Но первое сражение закончилось, и моряки, передав свои позиции армейцам, вернулись на формировку, на этот раз в Подольск. Всем наконец-то раздали теплые вещи, медслужбу обеспечили достаточным количеством перевязочного и шовного материала, а за медикаментами меня направили не на какой-нибудь окружной склад, а почему-то прямо в Москву, на химико-фармацевтические заводы.

Все-таки хорошо, что заводы из столицы не эвакуировали, а ведь, как мне там рассказывали, в октябре москвичи уже всерьез готовились вывозить оборудование. Достаточно и того, что фармацевтические предприятия Киева и Курска увезли за Урал, и теперь их запустят, наверно, лишь в следующем году. Конечно, довоенные запасы медикаментов позволят продержаться достаточно долго, но многих жизненно важных для военно-полевой хирургии препаратов, например, лекарств сульфамидного ряда – стрептоцида и сульфазола, и до войны производилось не очень много. А эфир вообще хранится не более четырех месяцев, и запасти его впрок не представляется возможным.

В Москве я целый день мотался по заводам, пересчитывая и проверяя препараты, сверяя полученное с заявками, а когда к вечеру освободился, решил отправиться в гости к брату, благо, в части меня ждали только назавтра. Конечно, имелись серьезные основания полагать, что Николая с домочадцами дома я не застану, ведь вся его семья, не исключая даже Ани, работала в различных госпиталях. Но когда Георгиевна открыла дверь, старушка сразу развеяла мои сомнения:

– Всеволод Георгиевич, заходите, – расплылась братова соседка в улыбке. – Ваши, наверное, скоро придут, уж дождитесь их. Сейчас, минуточку, ключ от Колиной комнаты достану.

– Ольга Георгиевна, – крикнул я вслед старушке, когда та юркнула в свою комнатку. – Так кто из моих в городе?

– Брат ваш на побывку прибыл, – отозвалась Георгиевна, громыхая ящиком стола, – а Анечка теперь постоянно в Москве работает. Её в наркомат индел взяли, вот так-то! – Соседка даже не пыталась скрыть торжествующие нотки в голосе. – А вы еще сердились, что она историком захотела стать.

Действительно, было дело. Впрочем, когда Аня объявила, что собирается идти на истфак, не только я, но и вся семья пребывала в растерянности. Вот лично у меня никогда не возникало сомнения в выборе профессии. Еще когда в первый класс пошел, мой старший брат Николай уже учился в медицинском, и я совершенно точно знал, что тоже стану врачом, и не каким-нибудь терапевтом, а хирургом. И когда я уже работал в больнице, и девочка приезжала на каникулы ко мне в Барышевск, то я с радостью помогал Ане зубрить латынь, полагая, что она готовится к поступлению на медицинский. Поэтому когда племянница вдруг огласила свое решение, то я искренне недоумевал, как так случилось – ведь родители у Анечки медики, да и старшая сестра другой судьбы не представляла, а она вдруг решила идти в какой-то ИФЛИ. Понятно, что и мне, и Коле это поначалу показалось блажью. Хочет девочка заниматься наукой, так ради бога, ведь есть такие нужные прикладные предметы, как математика, география, химия и, конечно, самая важная из наук – биология. Не то чтобы я не люблю художественную литературу, историю там, или даже фантастику, вовсе нет. Вон даже «Пылающий остров» Казанцева в подшивке «Пионерской правды» как-то прочел. Но, честно говоря, я считаю все, чему учат в ИФЛИ, чем-то легкомысленным и несерьезным.

Ну да ладно, пусть Аня учится на кого хочет, тем более, если её профессия оказалась так востребована.

Между тем Георгиевна вручила мне ключи и, уже убегая на кухню, приготовить мне что-нибудь горячее, внезапно обернулась и пустила парфянскую стрелу:

– Да, и еще Анечка успела замуж выйти.

– За кого? Когда? И кто её жених, то есть муж? А где он служит? Он дипломат?

Я немедленно проследовал на кухню, засыпая Георгиевну вопросами, но та молча и сосредоточенно разжигала огонь на плитке, поэтому я на время приостановил свой натиск. Все-таки пламя газовых конфорок на кухне было очень слабым, а спички после начала войны стали редкостью, и поэтому лучше не мешать человеку, занятому столь ответственным делом. Но когда соседка, наконец, поставила чайник, она с готовностью начала отвечать на все вопросы сразу:

– Её муж инженер, хотя звание почему-то маленькое – только старший лейтенант. Наверно, у них в институте не было военной кафедры. Он командир стрелковой роты, и уже успел получить две медали.

– Ого, две награды меньше, чем за полгода! – уважительно присвистнул я. (* Напомню, что в начале войны награды раздавались очень скупо.)

– Да, – горделиво подтвердила Георгиевна. – И еще он был ранен, а потом его откомандировали в Москву на заводы, потому что на фронте он занимался испытанием нового оружия в боевых условиях. Тут в городе он и познакомился с Аней и Зоей. Ему обе девушки нравились, но он выбрал ту, что начитаннее.

– Кхм, – смущенно опустил я глаза. Когда же меня наконец перестанут корить за то, что сразу не одобрил этот литературно-исторический институт?

Между тем Георгиевна извлекла кастрюльку из самодельного термоса, представлявшего собой обычный деревянный ящик с двойными стенками, промежутки между которыми были заполнены опилками и ватой, и налила мне супа, не забыв также вручить большой ломоть хлеба. Я начал торопливо работать ложкой, спеша доесть суп, пока он не остыл, а хозяйка продолжила повествование о романтической любви:

– А потом его полк вдруг срочно погрузили в состав и отправили на фронт. Но как только Аня об этом узнала, она догнала эшелон и комполка их тут же, прямо в вагоне, на ходу и расписал.

Да, огонь-девка. Поезд на ходу остановит. И, зная Аньку, ни за что не поверю, что она расписалась только ради командирского аттестата. Нет, только по стремлению души, прямо как в романах. Доев первое, я поставил тарелку в раковину, а Георгиевна вновь открыла свой термосный сундучок и извлекла из него второе блюдо – картошку, жареную на рыбьем жиру, еще пару ломтей хлеба и маленький кусочек колбаски.

– У Анечки-то в наркомате паек солидный, командирский. Она и со мной делится, хотя мне-то много не надо, ну а я ей с готовкой помогаю. А то она, бедная, когда приходит, или отсыпается, или читает что-нибудь по работе.

– А ваш-то сын дома бывает? – спросил я, разжевывая картошку, стараясь не вдыхать неприятный запах. Да, аромат от рыбьего жира благоуханным не назовешь, но зато этот продукт очень полезный, и я, как врач, это хорошо понимаю.

– Какое там, – горестно вздохнула соседка. – Как война началась, в Мосэнерго выходные и отпуска отменили, и даже если Леня в городе, а не в командировке, то освобождается поздно, когда метрополитен уже закрыт.

– Да уж, представляю, сколько у энергетиков сейчас работы. От эвакуации предприятий отказались, да еще заводы на круглосуточный график перешли, а значит, электричества на всех не хватает. Наверняка каждый киловатт сейчас распределяют по строжайшей разнарядке.

– Так и есть, так и есть, – покивала Георгиевна. – Донбасс фашисты бомбили, и донецкого антрацита стало меньше, так что наши ТЭЦ пришлось срочно на подмосковный уголь переводить, а у него теплотворность ниже. Торфяные электростанции, конечно, выручают, но их мало, поэтому осенью пришлось очень и очень туго.

– Однако на улице освещение работает, хотя и тусклое, – заметил я, – трамваи ходят, а у вас в подъезде висит график включения света. Выходит, все наладилось?

– Верно, наладилось, после того, как в ноябре Рыбинскую ГЭС досрочно запустили. Корпус электростанции, конечно, достроить не успели, и вместо крыши над турбинами брезент повесили. Но гидрогенераторы работают и ток дают, а это главное.

– Значит, уже и провода через Волгу перекинули? – уточнил я.

– Да, линию на двести двадцать киловольт, и Леня тоже участвовал в её монтаже, – с гордостью подтвердила мать энергетика. – Фашисты переход через реку бомбить пытались, и даже диверсантов засылали, но ток идет. А теперь, как фрицев отогнали к самому Пскову, немецкие самолеты к нам уже давно не летают. Мы уж и забыли, когда последний раз в газобомбоубежище бегали. Так что работа энергосистемы города теперь начала восстанавливаться.

– Да, хорошо, конечно, что Мосэнерго работает стабильно, – вздохнул я, вспомнив разруху прифронтовых поселков. – А вот там, где немцы побывали, электростанций совсем не осталось.

– Поэтому для освобожденных территорий готовят передвижные электростанции, чтобы вести восстановительные работы.

– Передвижные? – Заинтересовался я. – Это как они передвигаются? Я не технарь, но знаю, что электростанция, это большое здание, и с места его не сдвинешь.

– Так они на железнодорожном ходу, – пояснила Георгиевна. – Все оборудование размещают на платформах или в вагонах, а пар берут от паровоза. Такой энергопоезд дает тысячу киловатт, и на первое время его хватает, чтобы обеспечить основные службы небольшого города.

Допив чай, и аккуратно доев последнюю крошку, я поблагодарил хозяюшку и, наконец, открыл дверь в комнату брата. Включив керосинку, я осмотрелся. В комнате все осталось прибрано и чисто, прямо как до войны, когда я последний раз приезжал в отпуск в Москву. Только прибавились светомаскировка на окне и самодельная печка-буржуйка, рядом с которой высилась маленькая поленица и стоял ящик с углем. Вот и хорошо, прогрею комнату, и можно будет спать даже без ватника.

Разведя огонь, я вспомнил про соседку, наверное, мерзнущей в холодной комнате.

– Ольга Георгиевна, – окликнул я её. – Вы там не мерзнете?

– Всеволод Георгиевич, а у нас железная печка тоже есть – отозвалась из кухни старушка. – По ордеру в домоуправлении выдали. А уголь в котельной берем, там его еще с прошлого года много осталось.

Ну и славно, тогда волноваться не о чем. А вот, кстати, кто-то входную дверь открывает.

Это же Анка, полтора года её не видел! А ведь почти не изменилась. Не сказать, что сильно похудела, несмотря на войну, да и вид хоть и усталый, но весьма довольный. Зеленые глаза все такие же веселые, вот только взгляд стал очень ответственным, впрочем, как и у многих молодых людей, внезапно повзрослевших в этом году.

– Аня, Анечка, – обнял я дорогую племянницу. – Как же я тебе рад. Давай, топай в родительскую комнату, там согреешься.

Когда девочка сняла полушубок, я чуть не задохнулся от радости и удивления, увидев на петлицах военфельдшерские кубики. Как это она успела, ведь даже Зоя военфельдшером еще не стала, потому что не захотела доучиваться на ускоренных курсах и отправилась на фронт обычной медсестрой. За что же студентке-историку такое счастье?

Наверно вид у меня был настолько изумленный, что Аня звонко, совсем как в детстве рассмеялась:

– Дядя, не удивляйся, – разница в возрасте у нас не такая уж и большая, так что с Аней мы на ты. – Это для маскировки. Мне по работе с разными ведомствами приходится контактировать, донесениями там обмениваться, и прочее. Но не всем сотрудникам положено знать, чем я занимаюсь, а на врача никто внимания не обратит.

– Ах, вот как. – Надеюсь, я не подал виду, что несколько разочарован. Ну да ладно, она хоть и не врач, но тоже полезным делом занимается, хотя о подробностях лучше не спрашивать. Понято ведь, что наркоминдел все полученные донесения наверняка в разведуправление пересылает, а генштаб, в свою очередь, иногда своими сведениями с наркоматом делится. Ох, а ведь дите-то, наверно, некормленое. – Анечка, ты кушать-то будешь?

– Нет, я уже в наркомовской столовой пообедала.

– Тогда садись, и скорее рассказывай про мужа. Сколько лет моему племяннику, и вообще, он старше меня, или младше?

Вспомнив о своем супруге, Аня восторженно закатила глазки и уже было глубоко вдохнула, приготовившись рассказывать, но вдруг осеклась и, потупив взор, тихо сказала:

– Не знаю точно. Как-то, эммм, не пришло в голову спрашивать.

Эх, Анка, Анка. Я же тебя с детства знаю, и хорошо помню, что когда ты не хочешь сказать правду, то начинаешь говорить очень тихо, почти шепотом. Ну ладно, со временем узнаю, что там за тайна.

– Тогда расскажи, чем он до войны занимался, – попросил я. – Меня уже поставили в известность, что зять инженер, а вот какого профиля? Что он проектировал, мосты, электровозы, дома? Или на заводе технологом работал? На каком, Тракторном, Баррикадах, не помню, какие еще в Сталинграде предприятия есть.

Анка задумалась и, судя по тому, что молчала девочка секунд пять, ответ явно придумывала тут же:

– Это информация только для служебного пользования. Но в общих чертах, он изучал новые иностранные разработки, и для этого Саше приходилось выезжать за границу по чужим документам. И прежде, чем мы поженились, мне пришлось дать кучу подписок о неразглашении, вот.

Ах, вот теперь понятно. Ну, можно подумать, мне до сих пор хранить секреты не приходилось. Да от тех же раненых такого, бывало, наслышишься. Эфир-то у нас на фронте быстро закончился, и вместо наркоза давали спирт. И, конечно, захмелев, пациенты то о новой технике сболтнут, или же контуженный командир похвастает, что с каким-то генералом недавно беседовал. В общем, кругом одна сплошная военная тайна, так что меня этим не удивишь. А однажды раненый разведчик вообще шептал в бреду про счетчик ионирующего излучения, и рвался искать какой-то прибор номер один, потерянный где-то под Демянском.

О, снова дверь открывают. Надеюсь, это Николай. Ну точно, Колька пришел! Похлопав меня по плечам, он горделиво оглядел своего младшего брата, остановившись взглядом на «шпалах» и, хотя в глазах у него мелькало множество вопросов, он лишь кратко спросил:

– Надолго?

– До утра.

Не оценив лаконичность нашей речи, Аня, привыкшая в своем литературном институте к цветастым словесам, ехидно хмыкнула. Но стоило её папке строго взглянуть на свое чадо, как она тут же притворилась паинькой и захлопотала вокруг отца:

– Папа, давайте тулуп. Папа, вы кушать будете?

Николай, в отличие от своей дочки, был голоден, и мы переместились на кухню, откуда Георгиевна деликатно удалилась, чтобы не мешать встрече родственников. Пока Коля торопливо жевал, я постарался подобрать нейтральную тему для беседы:

– Аня, расскажи-ка, что у нас нового в дипломатическом ведомстве?

– Дядя, не поверишь! Зарубежные дипломаты совсем заелись, в самом буквальном смысле слова, и им решили норму сократить. Ну сам посуди, десять литров водки на человека в месяц, куда это годиться!

– Десять поллитровок, – машинально поправил я.

– Нет! Литров!

– И куда им столько девать?

– Поди, спекулируют, – предположил Николай. – На базаре, говорят, за бутылку тысячу рублей дают.

– Вот-вот, – подтвердила дипломатическая советница. – Нашим-то зарубежным дипломатам кое-где лишь по триста граммов хлеба в день выдают, а в Японию так вообще продукты диппочтьй завозить приходится, чтобы с голоду не умерли.

– Да, «любят» нас японцы, – пробурчал братец, – мало им Халхин-Гола было, все никак не угомонятся. Когда же поймут, что им с нами не сладить?

– Угу, папа, представляете, как только немец напал, японцы в своей главной газете «Ниппон» сразу напечатали план своей войны с нами. И там они мечтали, что граница пройдет по Уралу, Каспию и Кавказу. А когда в конце осени фрицев в Демянске окружали, японская газета «Асахи» расписывала, что это немцы окружили Москву и вот-вот захватят. А еще они летом…

Проговорили мы до утра, боясь, что до конца войны снова не увидимся. А ведь после победы над германцами еще наверняка будет война с Японией, и врачам снова найдется много работы на фронте, так что кто знает, надолго ли мы расстаемся.

С рассветом за нами почти одновременно заехали машины. Меня полуторка повезла в Подольск, брата забрал другой грузовик, а за Аней прислали эмку. Да уж, видно она в наркомате не простым курьером работает, и вовсе не депеши разносит.

Оказалось, не зря начальник санитарной службы бригады так спешил укомплектовать медсанчасть медикаментами. Буквально в тот же вечер нас отправили на фронт, и вскоре высадили у города Нарва, недалеко от Балтийского моря.

Часть еще не успела вступить в бой, а у медсанроты уже начались фронтовые будни. С наступлением холодов число терапевтических больных неминуемо возрастет и мы должны быть к этому готовы. Кроме того, как показал наш боевой опыт, не всегда возможно организовать быструю эвакуацию из батальонных медпунктов в нашу санроту, а если бригада пойдет в прорыв, то задача оказания экстренной помощи станет архисложной. К тому же, при повреждениях костей, весьма часто встречающихся на поле боя, пациентам необходимо обеспечить неподвижность пострадавших конечностей, и их крайне нежелательно перевозить по фронтовым кочкам. Приняв во внимание все вышесказанное, командование приказало создать передовые отряды медиков и выдвигать их прямо к полю боя. Для каждого такого отряда, состоявшего из хирургов, военфельдшеров, медсестер и санитаров, выделяли машину, чтобы он мог двигаться сразу за наступающими частями, принимая раненых. Одних предполагалось оперировать на месте, других отправлять в медсанбат, или же сразу в армейский госпиталь.

Едва мы успели организовать такие летучки, как наступление началось. Вернее, первый день все было спокойно. В смысле, артиллерия грохотала без умолку, самолеты летали, но раненых нам пока не везли. Вскоре стало понятно, что артподготовка под Нарвой была лишь отвлекающим маневром, а настоящий удар наши войска нанесли южнее. Но потом, когда немцы перебросили свои силы на юг, наступление началось и у нас, благо, что бойцам не приходилось форсировать реку. Но все равно бои шли серьезные, и очень скоро нам привезли сразу четыре машины с ранеными. К счастью, грузовики оказались полупустыми. Просто, согласно распоряжению командующего, весь порожний транспорт, возвращавшийся с передовой, обязательно предоставлялся в распоряжение медслужб. Встретив транспорт, врачи нашей санроты вместе с санитарами быстро разгрузили раненых, перенесли в госпиталь и тут же начались операции.

Надо заметить, что фронтовые операции с «мирными» не сравнить. Никакой долгой подготовки и спокойной работы, а просто бесконечный изматывающий конвейер. Вокруг стоны раненых, повсюду кровь и гной. Руки уже отваливаются, но все равно приходится держать скальпель и иглу, то рассекая гангренозные конечности, то накладывая швы, или прочищая рану. Медсестры порой не выдерживали и падали в обморок или засыпали прямо у операционного стола, и их оттаскивали в сторону, оставляя отлеживаться, но хирургов не хватало, и приходилось держаться из последних сил.

Линия фронта отодвигалась стремительно, и вскоре мне в составе военно-санитарной летучки пришлось перебазироваться ближе к передовой. Остановились в каком-то селе, заняв большую избу, превращенную на время в операционную палату. Хозяйка, обрадованная приходом своих, натопила печь и сварила нам щи, угощая, чем могла. Долго мы здесь не задержались. Фронт продолжал катиться к западу, и на следующий день нам снова пришлось трогаться с места. На этот раз остановились в открытом поле, и долго возились, устанавливая палатки. Промерзшая земля не поддавалась, и мы с санитарами долго забивал продрогшими руками анкерные колья. Но первый же сильный порыв ветра надул полотнище палатки, словно парус, и мгновенно унес его вдаль. Когда колья, наконец, укрепили и капризная палатка прочно заняла свое место, начали растапливать жестяную печку. Грела, она правда, плохо. Максимум, на что её хватало, это чуть-чуть отогреть руки, или нагреть ампулу. Поэтому мы не снимали ватников, и все, что можно, делали в теплых рукавицах, но держать инструменты все равно приходилось в одних резиновых перчатках.

Да уж, фронтовые «будни» скучными не назовешь. В каких только условиях не приходилось устраивать операционно-перевязочные пункты. Одно хорошо, мне не пришлось узнать, что такое бомбежки госпиталей, о которых с ужасом вспоминали Аня с Николаем. Да, для медсанчасти это, пожалуй, самое страшное. Если здоровые бойцы могут скрыться или спрятаться от обстрела, то лежачим больным деваться некуда. Но в этот раз, хотя наша авиация еще и не господствовала в небе, но немецким стервятникам было не до госпиталей. Они занимались более важными, с военной точки зрения, делами, и пытались остановить наступление. Впрочем, безуспешно. Красная армия настойчиво шла вперед, а мы продвигалась вслед за наступавшими войсками.

Особо на карту смотреть было некогда, но общее направление вполне угадывалось. Бригада шла к западу вдоль моря, и только у Кохтла-Ярве сделала крюк, обойдя город с юга и снова вернувшись к Нарвскому заливу. После этого поток раненых почти прекратился, зато среди пациентов начали появляться германские офицеры. Как мне рассказали, наши ребята устроили засаду в лесу на проселочной дороге, рассчитывая, что по ней фрицы попытаются сбежать из города. И верно, все их командование оставило солдат обороняться, а само ринулось в бега, рассчитывая проехать незаметно по лесу. После первых же выстрелов немецкие штабисты выскочили из машин и подняли руки, но кое-кого все же подстрелить успели, и вот этих подранков привезли нам. Когда я слушал эту историю, то у меня возникло какое-то чувство дежавю. Только, не уже виденное, а наоборот, как будто это должно случиться в будущем, через год или два.

Воспользовавшись передышкой, я решил написать весточку новообретенному племяннику, благо не забыл спросить у Аннушки адрес его военно-полевой почты. Треугольник письма передал с первой же проезжавшей машиной, ехавшей к железнодорожной станции за боеприпасами. Водитель старенькой полуторки со странным тактическим значком в виде черно-желтого круга, намалеванным на капоте, торопливо взял треугольник письма и пообещал не забыть отдать его на почту. Ну что же, может Александр воюет где-то на этом же фронте, и скоро сможет мне ответить.

Передышка оказалась недолгой, и нашу летучку снова двинули, только на этот раз не вперед, а назад, туда, где окруженные немцы сдавались в плен. Было приказано оказать раненым фрицам медпомощь и помочь организовать эвакуацию в тыл. Вот это задание мне нравится. Не оттого, что фашистов очень жаль, а потому что наша бригада перестала нести потери. Впрочем, это, к сожалению, ненадолго, и до Берлина нам еще ох как далеко.

* * *

Восьмерка немецких самолетов неумолимо приближалась, а сонные бойцы, второпях выскакивающие из дома, явно не успевали разбежаться. Мне казалось, что бегут они медленно, слишком медленно, чтобы успеть скрыться в лесу. Впрочем, мне тоже стоит подумать об укрытии. Сунув бинокль за пазуху, я помчался по дороге подальше от хутора, ставшего очень опасным, и остановился, только когда увидел, что Юнкерсы явно нацелились не на жилые строения, а на оборонительный рубеж. Они не стали становиться в круг, и торопливо, без особого старания начали вываливать свой груз на наши ложные позиции.

Достав бинокль я, затаив дыхание, наблюдал, как от первого самолета отделились бомбы, кувыркаясь, начали падать, а потом, выровнявшись и все ускоряясь, ринулись к земле.

Бббуууух, и на месте «дзота» словно извергнулся вулкан. Из взметнувшегося ввысь пыльно-дымового столба вылетали бревна, палки, разные камни и, крутясь, падали вниз, а столб дыма тем временем все продолжал расти.

Бах! Еще один взрыв накрыл наши «окопы», а бомбы все продолжали сыпаться, превращая с таким старанием возведенные макеты в ледяное крошево.

Так, а это что? Пара бомбардировщиков все-таки решила проутюжить хутор, уж очень целенаправленно они повернули в нашу сторону. Время меня побери! Боюсь, что теперь никогда не смогу летать на пассажирских самолетах, если выживу, конечно. Уж очень сильная неприязнь к аэропланам у меня появилась сегодня.

Ординарец, появление которого я и не заметил, уже схватил было меня за руку, намереваясь оттащить подальше, но обстановка в воздухе неожиданно поменялась.

– Наши! – облегченно выдохнул я, но, наведя в небо оптику, тут же осекся. Истребители оказались Мессерами. Однако, они явно были полны решимости защитить нас от посягательства пикировщиков. На крыльях истребителей засверкали вспышки, и тут же до нас донеслось тарахтенье пушек. Все ясно, пилоты Мессеров предупредительными выстрелами дали понять тупым бомберам, что так далеко от линии фронта могут находиться только свои, в смысле, германские, позиции. Не знаю, поверили Юнкерсы или нет, но лезть на рожон не стали, и послушно отвернули, тем более, что и так разнесли в клочья оборонительный рубеж возможного противника.

Авдеев потрясенно смотрел вслед улетающим самолетам, да и не только он был ошарашен, но меня после прочтения множества книг по военной истории удивить было непросто. Подумаешь, мало ли что на войне бывает. В Сталинградской битве, когда позиции противника постоянно перемещались и перемешивались друг с другом, еще и не такое случалось.

Когда бомбардировщики удалились, у меня прямо от сердца отлегло, и я быстро успокоился, даже пообещав себе когда-нибудь полетать самолетами Аэрофлота.

Никакого серьезного урона немцы нанести не успели, и рота отделалась всего двумя ранеными, которых тут же направили в ротный пост медпомощи, находившийся в чудом уцелевшем хуторе, а после на санитарной подводе отправили в тыл. Правда, еще пропал один боец из штрафного взвода, но он наверняка просто далеко убежал, испугавшись бомбежки, и потом найдется. Искать его времени не было, потому что командование опять все переиграло, и вместо обороны батальон вновь получил приказ наступать. Сыграл ли тут свою роль авианалет, который вскоре мог повториться, или же иные обстоятельства, нас конечно проинформировать не позаботились.

Так как продвигаться дальше предстояло в западном направлении, то наша рота, охранявшая как раз западную дорогу, естественным образом оказалась в авангарде. Поэтому вместо приема горячей пищи ей пришлось заняться подготовкой к выступлению.

Честно говоря, порученная нам роль походной заставы меня не вдохновляла. Если кое-какие сведения о дорогах и мостах у нас имелись, то информация о месте нахождения противника практически отсутствовала. Перед наступлением хорошо была разведана только обстановка непосредственно за рекой Нарвой, а дальше к западу все покрывал пресловутый туман войны. Неясным оставалось даже расположение соседних частей. Иванов только сообщил, что севернее, параллельно нашему маршруту, выдвигается 259-й полк Ушакова, а южнее идет другая дивизия, и они нас вроде бы уже должны обогнать, так как, опять же предположительно, шли всю ночь.

Точный маршрут движения нашему батальону также не указывался, потому что от нас требовалось не задерживаться у отдельных населенных пунктов, а обходить их, не втягиваясь в затяжные бои, лишь примерно придерживаясь общего направления на запад, пока через полсотни километров мы не упремся в огромное болото.

О, как же проще было участвовать в реконструкциях сражений, когда весь сценарий известен заранее, или играть в компьютерные стратегии, передвигая юниты по своему усмотрению. А тут я сам оказался в роли юнита, который просто движется, куда укажут, не имея ни малейшего понятия, для чего это нужно. Возможно, от нас требовалось отвлечь внимание противника и оттянуть на себя как можно больше его сил, чтобы обеспечить действия основной ударной группировки. А может, наоборот, это нас кто-то прикрыл, и потому мы так успешно продвигаемся. Еще есть вариант, что командование прощупывает оборону противника, выискивая слабину, и на ходу меняя планы, производя сложные перегруппировки и маневры. Обо всем это приходилось лишь догадываться, впрочем, немцы тоже не понимают, где происходят крупные события, а где производятся отвлекающие маневры.

Невыспавшиеся, потому что допоздна лепили снежные макеты, издерганные бомбежкой и, в придачу, голодные, бойцы начали грузить ротное имущество и усаживаться в машины. Ну что поделаешь, декабрьский день короткий, дорожные условия тяжелые, а по прогнозу скоро начнутся суровые морозы, и потому на счету каждая минута. И вообще, хорошо, что нам пока еще не приходится идти на своих двоих, волоча на плечах пулеметы, патроны и продовольствие. А имущества, надо сказать, у подразделения изрядно прибавилось. Наши тылы очень сильно растянулись и потому, чтобы обеспечивать потребности батальона и роты в походе, возимые запасы продфуража и боеприпасов значительно выросли.

Построив колонну, я лично проверил, все ли мы взяли, хорошо ли закреплены грузы, и, самое главное, в порядке ли анодное питание радиостанции. Без постоянно действующей радиосвязи с комбатом головной заставе никак нельзя. Конечно, по-хорошему, Иванов со своим штабом должны были бы ехать вместе с нами, в голове колонны. Но в связи с внезапностью выступления они не успевали организовать движение всего батальона, и обещали нагнать нас позже.

И вот, мы медленно поехали по маршруту, постоянно сверяя карту с местностью. Собственно, заблудиться было мудрено, ибо бездорожье и глубокий снег не оставляли иного выбора, как двигаться по одному-единственному зимнику.

Вообще, нельзя сказать, что продвижение происходило с большими трудностями. Основную глубину тактической зоны немецкой обороны мы уже давно преодолели, сломив сопротивление противника. Конечно, между нашими наступающими частями оставались значительные промежутки, но и у немцев сплошной обороны не имелось. Фрицы быстро сообразили, что обстановка для них создалась весьма сложная и, опасаясь фланговых ударов и окружения, начали полуорганизованный отход.

В принципе, ничего иного им и не оставалось. Все основные силы немцев попали в Ленинградский котел, а то, что удалось собрать с бору по сосенки и выставить на волховский рубеж, уже или разгромили, или тоже окружили. Наверно, не ошибусь, если скажу, что сейчас на всем фронте в полсотни километров от Балтики до Чудского озера противник не имеет в обороне и половины расчетной дивизии. Так что не удивительно, что операция по овладению указанным батальону районом проходила столь гладко. Правда, большие селения мы на всякий случай объезжали стороной, а в маленьких хуторах ни гарнизонов, ни даже эстонской полиции не имелось. Поэтому живые немцы нам пока не попадались, зато иногда встречались следы их недавнего присутствия: Выброшенное на обочину ненужное имущество, еще не заметенное снегом; съехавший в кювет грузовик с еще теплым, как я лично убедился, мотором; и даже вполне исправный Ганомаг, брошенный лишь потому, что в нем закончилось топливо, все это свидетельствовало о том, что по дороге кто-то недавно проезжал в большой спешке. И, надо сказать, это очень хорошо. Если авиация противника заметит продвижение нашей колонны, то немцы будут долго выяснять – свои ли это отступают, или русские наступают, а пока они разберутся, нас уже и след простыл.

В общем, боевая операция для всех красноармейцев роты, даже назначенных наблюдателями, пока сводилась к любованию заснеженным пейзажем. Правда, оружие бойцы все равно держали наготове, но шутили, что едут, словно на маевку (* пикник). Вот только водительскому составу не позавидуешь. Шоферам-то приходится водить машины без сменщика – весь день за баранкой, вечером нужно проводить техобслуживние, а ночью прогревать, чтобы утром мотор завелся без проблем. Однако ж тоже не сравнить – одно дело прокладывать колонные пути по целине, прямо через занесенные снегом лесные массивы, и совсем другое дело мчаться с ветерком по наезженному тракту, как мы сейчас. Лишь в одном месте возникло незначительное препятствие – мостик через речку оказался сломан. Однако пологие берега и крепкий лед позволили подразделению легко преодолеть речную преграду и с гордостью послать командованию победный доклад. Такие сообщения мы отправляли по рации каждый раз при достижении очередной контрольной точки – поселка, к примеру, моста или развилки дороги, для каждой из которой имелся условный номер. Например, для переправы через Кунду, которую мы только что не без трудностей преодолели, был присвоен код «22». Поэтому не было необходимости в зашифровке и расшифровке сообщений, и комбат, а может, комполка, или даже комдив, сразу видели на карте, куда добрался их передовой отряд.

Почти весь день прошел в неторопливом движении. Сначала четыре-пять километров сравнительно быстрой езды по зимнику, а потом долгое ожидание разведдозора, исследующего подозрительное место – перекресток дорог или деревушку, где было бы логично установить блокпост.

Но, хоть и продвигались мы сравнительно неспешно, однако немцы посчитали наше наступление чересчур стремительным и, наконец, озаботились выставить заслон, усиленный танком. К счастью, замаскировать его не успели, и дозорный бронетранспортер вовремя заметил опасность. О своей находке разведчики тут же сообщили по рации, поставив всех на уши, а вернувшись, подробно доложили об увиденном. Ого, дело осложняется. Все-таки немецкий танк не снежный, как наш, а самый что ни на есть настоящий, да еще не какая-нибудь танкетка, а грозная «троечка».

Ну, ничего. Действия на этот случай мы уже отрепетировали. Сразу за передовым отрядом, то есть за нашей ротой, двигался артвзвод, и к артиллеристам немедля отправили посыльного. Одновременно два отделения первого взвода были посланы обойти очаг сопротивления с севера и с юга, чтобы затем, смотря по обстоятельствам, или блокировать его, или атаковать с тыла. Ну, а если своими силами с немецким заслоном не справимся, то подождем помощи. Радист сразу же отстучал в штаб секретный код, означающий встречу с противником, и основные силы батальона скоро подойдут.

Впрочем, командовавший нашей немногочисленной артиллерией сержант Валиков никого поджидать не собирался. Услышав сообщение о танке, прячущемся в засаде, он лишь злорадно ухмыльнулся в предвкушении настоящего дела:

– Танк, говорите? Сейчас мы ему гусеницы-то размотаем.

Пошушукавшись с разведчиками, уточняя, где стоит танк, и с какой стороны его лучше достать, артиллеристы отцепили от передка свою сорокапятку, пристегнули к станинам лямки, развернули пушку к лесу, и с помощью наших бойцов покатили в рощицу, чтобы занять удобную для стрельбы позицию. Второе орудие осталось у дороги, охранять автоколонну на случай атаки противника.

Тем временем я осторожно пробрался вперед, чтобы на основе личного наблюдения оценить обстановку на поле боя. После короткой рекогносцировки картина вырисовывалась такая: Лес дальше редеет, начинаются поля, а за ними на небольшой возвышенности теснится несколько жилых строений, у которых суетятся фрицы. Никакой полосы заграждения фрицы оборудовать не успели, да наверно и не планировали, однако танк действительно присутствует, и он явно настроен не допустить выхода нашей роты из леса. Так, а что тут еще интересного? Вот очень странная поленица, по форме больше напоминающая пулеметное гнездо. Уверен, там действительно прячется пулеметчик. Но других огневых точек что-то не заметно. Ладно, разведка боем поможет их выявить. Главное, чтобы «бог войны» управился с танком. Насколько я помнил, толщина бортовой брони самой распространенной модификации «троечки» составляет тридцать миллиметров. От нашей пушки до цели будет, навскидку, метров шестьсот, и к тому же, к орудию танк стоит не боком, а несколько под углом. Если верить табличным данным сорокапятки, то шансов на пробитие брони у её снарядов где-то процентов пятьдесят. Однако, как же я все-таки «точно» подсчитал – или пробьет, или нет. Ну что же, посмотрим на практике, как Валиков выполнит поставленную задачу.

Артиллеристы зря времени не теряли, и вскоре со стороны огневой позиции противотанкистов послышались удары кувалды о лом. Если ветер подует в сторону немцев, те могут услышать подозрительные звуки, но иначе нельзя. За промерзлый грунт сошки не зацепятся, и если их не зафиксировать стальными клиньями, вбитыми в землю, орудие будет отскакивать назад после каждого выстрела.

Но Валиков не зря выбрал для позиции подветренную сторону. На фашистском блокпосту ничего не услышали, и обстрел стал для них сюрпризом. Первый, пристрелочный, выстрел артиллеристы произвели осколочным снарядом, чтобы хорошо видеть место попадания. Благодаря точному расчету, для пристрелки наводчику хватило всего одного выстрела. Не успел улечься снежный вихрь, поднятый разрывом снаряда рядом с целью, как пушка снова грохнула, и на борту танка блеснула искра. Пробита броня или нет, и какие повреждения нанесены бронетехнике противника, было неясно, и артиллеристы продолжали с энтузиазмом молотить по танку. Видимого эффекта пока не наблюдалось но, с другой стороны, грозная машина оставалась без движения и никак не отвечала на посягательства отважной сорокапятки. Наверно, её все-таки вывели из строя.

Я с надеждой ожидал появления вокруг танка красивого огненного шара, сопровождаемого зрелищем взлетевшей к небу башни, но все оказалось куда прозаичнее. Просто вдруг изо всех щелей машины, и даже из пушки повалил черный дым. Вот теперь танку точно конец.

Только теперь вдруг запоздало ожило пулеметное гнездо, пытаясь достать маленькую пушку, прячущуюся в лесу. Поздно ребята вы спохватились! Артиллеристы переключились на пулеметчиков и буквально разнесли на полешки их не очень-то укрепленную позицию. На этом огневое сопротивление фрицев прекратилось, и почти сразу же два наших отделения на флангах, посланные в обход, подали сигналы зелеными ракетами, означающими, что противник отошел. Броневик снова укатил вперед, посмотреть, что там да как, и разведчики подтвердили, что враг не обнаружен.

Из боевых трофеев кроме танка, наконец-то вспыхнувшего и весело горевшего, обнаружился забытый в сарае грузовик с открытым капотом. Судя по аккуратно разложенным инструментам и стоящему рядом фонарю, машину пытались отремонтировать, да не успели. Уже сколько брошенных автомобилей мы сегодня видели, вот уж трофейщикам будет раздолье.

Пока колонна подтягивалась, у меня было время хорошенько оглядеться с пригорка и посмотреть, что происходит в мире: Где-то на юго-западе, со стороны Тамсалу, ярко полыхали пожары, там шли бои. На севере, если верить карте, должен находится город Раквере. Про него я раньше слышал, это именно там в тринадцатом веке произошла знаменитая Раковорская битва с тевтонцами. Но пока признаков сражений с той стороны не наблюдалось. К западу находится железнодорожный узел местного значения Тапа, к которому сходятся дороги, позволяющие немцам подбросить подкрепления. Ну, а посередине, словно богатырь на распутье, находится наш батальон.

Впрочем, богатырей, собственно говоря, было три – в смысле, три стрелковых роты. Но вместе мы держались недолго, потому что батальон снова начал выдвигаться к западу. Теперь вперед пошла рота Сверчкова, а нашу Иванов поставил в хвост колонны, охранять обоз.

Ехали мы поначалу все так же споро, не встречая препятствий, но все понимали, что такие благоприятные условия движения продлятся недолго. И верно, от третьей роты, идущей в охранении, донесли, что впереди левее дороги идет бой. Полуторки и трехтонки поднажали всеми своими немногочисленными лошадиными силами, и передовые роты сначала устремились вперед, а потом начали разворачиваться для широкой атаки с охватом противника.

Наш арьергард должен был защищать батальонное имущество, но на всякий случай мы свернули по полевой дороге налево, чтобы в зависимости от обстоятельств или перехватить бегущих немцев, или же самим совершить решающий удар во фланг противнику. Ехали мы недолго. Боковой дозор, двигавшийся на полуторке по проселку, параллельно нашей дороги, обнаружил противника прямо за ближайшей рощей. Водитель, оставив отделение разведчиков для наблюдения, тотчас же примчался к нам, доложить об увиденном, и я немедля отправился туда, чтобы оценить обстановку.

По результатам моих недолгих наблюдений картина складывалась следующая: За лесочком начиналось небольшое поле и на нем сиротливо стояла одинокая тридцатьчетверка. Отстал ли танк от своих, или наоборот, вырвался вперед и оторвался от сопровождения, было неясно. Но фактом являлось то, что машина потеряла ход и теперь к ней со всех сторон подползали немцы, старательно держась в мертвой зоне. Гранаты они не бросали, явно намереваясь захватить новейший экземпляр советской бронетехники. Черт, как же помочь танкистам? Можно попробовать срезать фрицев из пулемета, но они смогут скрыться за танком, а главное, подорвут его, чтобы машина не досталась никому. Однако Леонов, как оказалось, не зря мотался по военным заводам и он мгновенно сообразил, что можно сделать в такой ситуации:

– Секретное оружие, быстро! – рявкнул бойцам лейтенант госбезопасности, и вместе с ними побежал к грузовикам.

Все были в курсе, что в одной из машин с боеприпасами среди обычных патронных ящиков притаились спецбоеприпасы, так называемые «ящики 8». На самом деле ничего сложного и удивительного они из себя не представляли – просто деревянные укупорки, обитые изнутри деревянными полосками. Каждый такой ящик был снаряжен четырьмя 82-мм реактивными снарядами М-8 и, по сути, являлся пусковой установкой. Но для того, чтобы стрельба была более-менее прицельной, к ящикам еще прилагалась металлическая рамка, служившая пусковым станком.

У нас таких станков имелось целых два, и бойцы поставили их на землю, направив в сторону танка и отрегулировав наклон по вертикали с помощью регулируемой опоры. Закончив настройку рамок, солдаты установили на них деревянные укупорки, закрепив стяжками, потом убрали съемное дно, и к каждому снаряду подсоединили электропровод.

Леонов тем временем достал подрывную машинку и быстро подключил к распределительному устройству, в которое входили провода от ракет. По сигналу Алексея все разбежались по укрытиям, причем, очень вовремя. Рядом с пусковой уже начали подниматься фонтанчики снега, выбиваемые пулями. Видимо, немцы наше шевеление заметили. Однако, фрицы опоздали, и Леонов успел активировать машинку. Тотчас жахнуло, и в сторону танка с громким ревом устремился огненный шар, а за ним, один за другим, взлетали следующие ракеты.

Первый эрэс лег с недолетом, и перед тридцатьчетверкой блеснула ослепительная вспышка, закрывшая собой машину, а едва она успела погаснуть, как тут же полыхнуло прямо на башне. Боюсь даже представить, что чувствовали танкисты, когда вокруг танка, а иногда и прямо на броне, взрывались эрэсы. Однако, немцам пришлось намного хуже. Некоторых отшвыривало ударной волной в сторону, наверняка при этом ломая кости и сминая внутренности, других же буквально разрывало на части.

Конечно, рассеивание реактивных снарядов, выпущенных с коротеньких направляющих, оставляло желать лучшего, но в нашем случае как раз и требовалось накрыть залпом как можно больше пространства.

Пока не взлетела последняя ракета, я все боялся, что новая технологий даст сбой, и тогда рванет прямо на пусковой установке, убив при этом Леонова, или же эрэс застрянет в укупорке и улетит весте с ящиком.

Когда стихнул последний, восьмой, взрыв, на месте танка осталось лишь черное облако, постепенно белевшее и поднимавшееся к небу гигантским грибом. Однако, когда дым отнесло ветром, тридцатьчетверка предстала перед нами целая и невредимая, но ни одного живого фашиста возле нее уже не оставалось. В бинокль я смог разглядеть, что у танка всего лишь разбит один из катков да слетела гусеница. Но никаких фатальных повреждений, по крайней мере, при попадании в боковую проекцию, небольшие фугасные заряда нанести тридцатьчетверке не могли. И верно, башня танка вдруг повернулась и начала поливать убегающих немцев длинными очередями из спаренного пулемета. Мои стрелки тоже не отставали и наподдали противнику, так что он не мог оправиться от внезапной атаки.

В общем, наше вмешательство существенно изменило обстановку на поле боя, и буквально через минуту в небе замелькали цветные ракеты, подававшие фрицам сигнал на отход. Пытаться закрепиться на ближайших рубежах фашисты не стали, предпочтя ретироваться, и, развернув роту в боевой порядок углом назад, я отправил бойцов прочесывать местность.

Взводы разошлись в стороны и растянувшиеся редкой цепочкой красноармейцы прошли через поле, а затем проследовали дальше, к видневшемуся невдалеке селению – то ли большему хутору, то ли маленькой деревушке. Я же, немного поотстав, подошел к танку, чтобы оценить воздействие залповой установки на противника. Вблизи стало видно, что фрицам, попавшим под ракетный залп, досталось изрядно. Кое-где у воронок трупы лежали буквально один на другом. Засмотревшись на результаты огневого воздействия, я даже чуть не споткнулся о недвижимое фашистское тело, а когда посмотрел на него, мне вдруг поплохело – труп был почти целый, но на месте горла у него зияла огромная дыра, словно гротескный ненасытный рот, нарисованный сумасшедшим художником.

Экипаж тридцатьчетверки уже деловито ставил запасной каток на место сломанного, расколошмаченного эрэсом, и менял траки на гусенице. Да уж, хорошо, что огромные ракеты М-30 мы оставили на дивизионном складе, захватив с собой лишь компактные М-8. Устанавливать громоздкие трехсотмиллиметровые снаряды очень долго, а попади такая здоровенная дура в танк, экипажу бы не поздоровилось.

Уже почти совсем стемнело, когда разведчики закончили осмотр селения. Кроме эстонцев, в домах никого не осталось, но несколько нерасторопных фрицев, видимо, не услышавших приказа, осталось сидеть в большом погребе, переоборудованном в дзот. К счастью, его амбразура была обращена к востоку, а подступы не были заминированы, так что нам не составляло никакого труда зайти с тыла.

Первым естественным желанием у бойцов было закинуть в вентиляционное отверстие гранаты, или залить туда бензинчику. Однако Стрелин растолковал своим подчиненным, что кому-то же надо восстанавливать разрушенное и работать на стройках, пока мы воюем на фронте. Поэтому красноармейцы ограничились тем, что пустили в амбразуру дымовые ракеты. Этого оказалось достаточно, чтобы фрицы сразу запросили пардону и попросились к нам в плен.

* * *

Интерлюдия. Валентина Козлова.

Валя уже битый час сидела в приемной военной комендатуры станции, если так можно назвать обычную избушку, стоявшую возле наскоро сколоченной деревянной платформы. Девушка терпеливо ждала, пока двое молодых, едва за тридцать, летчиков с майорскими шпалами уделят ей минутку своего времени.

Авиаторы с разрешения военного коменданта заняли его стол и беспрерывно названивали по телефону, постоянно что-то спрашивая, узнавая, требуя и убеждая кого-то на другом конце провода, порой так повышая голос, что его было слышно из сеней, где ожидала Валентина. Вернее, звонил один, представлявшийся собеседникам майором Гарбко, командиром бомбардировочного полка, а второй только записывал и составлял какие-то схемы.

Наконец, Козлову все-таки позвали, и она, пулей влетев в помещение, встала по стойке смирно, чуть заметно приподнявшись на цыпочках, чтобы казаться выше.

– Медсестра, говоришь? – молодой комполка, даже измученный грузом проблем, все-таки слегка улыбнулся, глядя на маленькую пигалицу, просившую о зачислении в часть.

– Так точно, товарищ майор, – бодро отрапортовала Валя, – прошла медицинские курсы.

– Как нам доложили, вы и под бомбами не струхнули, – одобрительно поинтересовался второй летчик.

– Было дело, товарищ батальонный комиссар, – слегка покраснела Валя.

– Вот как, – обрадовался политрук. – Так вы и в званиях разбираетесь?

– Выросла в семье военного, – снова смутилась девушка, – как же тут не разбираться.

– Ну что же, Валентина, – подытожил комиссар. – Командир паровозного взвода дала вам такую отличную характеристику, что хоть в разведку вместе с вами иди. Конечно, как вы понимаете, на передовую вас все равно вряд ли возьмут, а вот работа в каком-нибудь тыловом медсанбате, вроде аэродромного лазарета, вам будет в самый раз. Думаю, вы нам подойдете. Если, конечно, командир не против.

– Ладно, – устало согласился майор. – Валя, как прибудет управление БАО, тебя официально зачислят, а пока…

– А пока, – перебил командира его замполит, – не отправить ли нам ее и в самом деле в разведку?

Увидев, как у девочки от восторга перехватило дыхание и загорелись глаза, военком уточнил:

– В санитарно-тактическую разведку.

В разведку девушке предстояло отправиться вместе с врачом третьего ранга Макаровой – сухощавой, небольшого росточка, едва выше самой Вали, женщиной лет пятидесяти. Лицо у Анастасии Павловны, так звали Макарову, было очень строгим, а вот голос, наоборот, доброжелательным и ласковым:

– Итак, Валя, ты уже в курсе, что с Брянского фронта к нам перебрасывают бомбардировочный авиаполк?

– Да, слышала, – кивнула Козлова. – И как скоро должно осуществиться перебазирование?

Макарова печально улыбнулась:

– Полк должен был убыть уже вчера, но вот только приказ его командиру вручили лишь сегодня. Он прилетел сюда на У-2 со своим замом, а прочий личный состав доставят железнодорожным транспортом.

– Это долго, – нахмурилась Валя. – Пока подвезут к станции всю матчасть, погрузят, а потом эшелоны будут медленно пробираться по забитым дорогам. Трасса сейчас перегружена, и прямой ход дают лишь составам с боеприпасами и горючим.

– Что поделаешь, – вздохнула Макарова, – заявки авиачастям на выделение автотранспорта никогда полностью не выполняются, это я по своему опыту знаю. Поэтому командование Ленинградского фронта, которое выпросило себе самолеты, обеспечит подготовку летного поля своими силами. Здесь недалеко остался большой немецкий аэродром, вот его-то командование и планирует ввести в строй и отдать бомбардировщикам. Аэродромно-строительная рота, насколько я знаю, уже в пути. Строители подготовят стоянки, общежития, склады и прочие сооружения. А моя задача – изучить санитарное состояние местности для расквартирования личного состава.

Разложив на коленях бумаги, военврач показала их своей помощнице:

– Смотри деточка, сначала мы изучаем район разведки по карте и по данным аэрофотосъемки. Еще было бы хорошо допросить пленных, ранее работавших на аэродроме, но все германцы отсюда успели сбежать. Поэтому приступим к осмотру на месте и сбору данных, а затем перейдем к лабораторным исследованиям. Схемы и рабочий план я уже набросала, машину скоро подадут, вот только одной мне было бы трудно управиться.

– Анастасия Павловна, а что именно нам нужно исследовать?

– Ох, многое. Но в первую очередь, конечно, водоснабжение. Нам надлежит обследовать все находящиеся в районе аэродрома питьевые колодцы и взять пробы воды. На лабораторный анализ мы их отправим в ближайший медсанбат, и там определят, пригодна ли вода для питья. Посуда для проб у меня с собой, а правила отбора проб, если ты их не знаешь, я тебе разъясню. Ну, поехали.

Пока медицинская рекогносцировочная группа занимались санитарно-эпидемиологической разведкой, военные строители тоже времени зря не теряли, благо, взлетная полоса оказалась исправной, практически без ям. Правда, модернизировать ее все равно пришлось, изобразив ложные воронки, могущие убедить немецких наблюдателей в непригодности аэродрома к использованию.

Конечно, одной строительной роте было бы невозможно провести требуемый объем работ за короткий срок, но на помощь пришел саперный батальон, и работа закипела. К аэродрому прокладывались подъездные дороги, во все стороны тянулись линии связи, копались землянки и щели для личного состава, оборудовались командный пункт и штабные подразделения. Рядом с летным полем устроили большую техстоянку для проведения ремонтных работ, а рядом с ней соорудили склады техимущества и ремонтные мастерские.

Так как расположение старых самолетных стоянок фашистам было известно, для бомбардировщиков пришлось сооружать новые, тщательно замаскированные, капониры. Одновременно строились склады боеприпасов – основное хранилище, подальше от аэродрома, и временное, в полусотне метров от стоянки. Боеприпасы и емкости с горючим начали завозить сразу же, не дожидаясь окончательной готовности сооружения. Приготовили и продукты, как для летного состава, так и для авиаспециалистов. Не забыли даже снабдить казармы постельными принадлежностями. В общем, все было готово к тому, чтобы летчики, едва прилетев, могли практически сразу же отправляться на задание.

Еще не все строительные работы саперы успели завершить, еще рубили кустарник, выкорчевывали пни и тянули провода, и даже мероприятия по маскировке не были выполнены до конца, когда самолеты начали садиться на аэродром. Впрочем, они могли прилететь еще раньше, но последние два дня метеоусловия были неблагоприятные. Однако, едва лишь позволила метеорологическая обстановка, 24-й Краснознаменный ближне-бомбардировочный авиаполк начал перебазирование.

Пе-2 прилетали поэскадрильно, с небольшим интервалом, и строители, ставшие на время техперсоналом, торопливо затаскивали самолеты в капониры, тут же завешивая входы в укрытия елочками, привязанными к натянутой проволоке.

Не все бомбардировщики приземлились благополучно. У одной из «Пешек» сломался компрессор, или же треснула трубка подачи сжатого воздуха, и машина, не сумев выпустить шасси, села на «брюхо». К пострадавшему самолету тут же устремилась команда саперов, начавших долбить промерзлый грунт под мотогондолами. Когда бойцы выкопали большие канавы, достаточно глубокие, чтобы в них могли поместиться ноги шасси, летчики осторожно выпустили шасси аварийной помпой. После того, как стойки полностью вышли и слегка коснулись колесами земли, хвост «Петлякова» подцепил тросом и тихонько вытащили трактором из траншей.

Но на этом происшествия закончились, и вскоре все бомбардировщики стояли на своих стоянках. Не намного отстал от самолетов и весь инженерно-технический состав полка, загодя отправленный по железной дороге. Батальон аэродромного обеспечения со всей своей техникой также прибыл из прежнего района базирования, потому что в новом районе лишних БАО не имелось.

Едва прибыв на место, все подразделения аэродромного обеспечения сходу приступали к своим обязанностям. Техники бросились проводить регламентные работы, предусмотренные летными нормами. Продовольственный отдел сумел в тот же день обеспечить младших авиаспециалистов хлебом и консервами, а летный состав даже накормили супом и перловой кашей. Комендант расставил посты аэродромной охраны. Зенитный взвод установил орудия, накрыв их маскировочными сетями.

Вскоре суета, сопровождавшая переселение, несколько улеглась, а саперы со строителями покинули достроенный аэродром, отправившись сооружать запасной. Убыла по месту основной службы и военврач Макарова. Однако, перед этим она из рук в руки передала Валю своему коллеге – старшему врачу батальона обслуживания. Девочку, не мешкая, зачислили на довольствие, без разговоров вписав ей 1923-й год рождения, и лишь придравшись к графе «Оборонный значок». Ни билета физкультурника, ни значка ГТО у девушки при себе не оказалось, что и не удивительно, учитывая все пережитое Валей за последние месяцы, и потому ей просто поставили прочерк. Но, хотя зачислить Козлову в батальон и зачислили, однако с вещевым довольствие вышла заминка. Ее старенькие ботиночки не годились для суровой зимы, к тому же совсем истрепались, но валенок такого крошечного размера на складе не нашлось. Выручили знакомые девчата с ближайшего поста наблюдения ВНОС. Узнав, что склад не смог обеспечить девочку обувью, они притащили со своего ротного поста маленькие, как раз для подростка, валеночки, пришедшие ей впору.

Больных и раненых при перебазировании на новое место брать не стали, и лазарет БАО пока пустовал. Поэтому, едва медики закончили распаковывать и раскладывать свое имущество, Валя побежала к капонирам посмотреть вблизи на боевые машины.

Несколько самолетов готовили к вылету – комполка и командиры эскадрилий торопились ознакомиться с районом базирования. Но на остальных машинах, стоявших в укрытиях и на открытых площадках под деревьями, техники занимались наладкой двигателей.

Первое впечатление у Вали от увиденных самолетов, стоявших частично без обшивки, было потрясением. Раньше самолеты казались ей цельными и монолитными, а теперь стало видно, что под кожухом у них скрывается множество устройств, деталей, трубок и проводов.

– В механизмах разбираешься? – заметив девчушку, полушутя-полусерьезно спросил один из мотористов.

– Только в паровозных, да и то немного, – пожала плечиками Валя, впрочем, под ее объемной фуфайкой жест остался незамеченным. – За машиниста я стояла разок у реверса, но до ремонта дело не доходило.

Оглядев темные от угольной пыли фуфайку и шапку, техник одобрительно кивнул:

– Ну, смотри, смотри, пигалица, может, научишься чему, – и снова вернулся к своим механизмам.

Закончив осмотр двигателя, мотористы решили запустить его, чтобы проверить в работе. Фыркнув пару раз, мотор ровно заурчал, раскручивая винт, а когда газ прибавили, вдруг сердито загудел, а пропеллер превратился в прозрачный круг.

Валя, зачарованно смотревшая на священнодействия ремонтников, вдруг отпрянула, испуганно ойкнув. Когда-то в далеком детстве отец взял дочку на аэродром, и пока он беседовал с авиаторами, она подошла к самолету с работающим двигателем и с любопытством рассматривала прозрачный блестящий круг, прилепленный к носу машины. Девочку так тянуло потрогать этот кружок, но в то же время какое-то смутное беспокойство останавливало от того, чтобы погладить загадочный диск. Несколько раз Валя осторожно протягивала к «стеклянному» кругу указательный пальчик, но так и не осмелилась его потрогать, о чем потом немного жалела. Лишь когда она стала взрослее, то поняла, что могла запросто остаться без пальца, и с тех пор Валя невольно поеживалась, а внутри у нее все холодело, при воспоминаниях о крутящемся пропеллере. Вот и сейчас она машинально отступила на шаг назад, но ее вдруг остановила тяжелая рука, легшая девушке на плечо.

– Не бойся, видишь под колесами колодки, машина никуда не укатится – заверил Валю спокойный уверенный голос.

Обернувшись, девушка уперлась взглядом в меховой комбинезон а, задрав голову, увидела веселые задорные глаза.

– Младший лейтенант Хребтов, штурман экипажа, – представился незнакомец.

Валя машинально поправила ремень, одернул ватник, сдвинула шапку и попробовала официально доложить:

– Медсестра амбулатории Валентина Козлова.

Штурман дружелюбно улыбнулся в ответ:

– Рад знакомству. А ты, никак, в стрелки-радисты пришла проситься?

– А что можно? – не поверила девушка. – И у вас разве бортстрелков не хватает?

– Хватает, – заверил Хребтов. – Конечно, потери у стрелков очень высокие – и бронеспинки у них нет, и холод в кабине радиста стоит лютый, так что обморожения зимой очень часты. Но желающих заменить их всегда имеется в достатке – большинство механиков и оружейников постоянно пишут рапорты и просятся в полет. Девушек, правда, у нас в летном составе пока не было, но в некоторых полках, как я слышал, радистка иногда все же добиваются назначения в экипаж.

– Но я-то не связистка, – огорчилась Валя. – Не то, что на рации, даже на телеграфе или коммутаторе работать не умею.

Девушка с сожалением посмотрела на люковую пулеметную установку, стрелять из которой ей не суждено, и снова перевела взгляд на штурмана. В свои пятнадцать лет Валя на парней еще не заглядывалась, однако в этом младшем лейтенанте угадывалось что-то родное и близкое. Да и сам Хребтов, за время учебы в штурманском училище постоянной подругой обзавестись не успевший, смотрел на маленькую худенькую девочку с нескрываемой симпатией.

– Шумно тут, – вдруг смутился младлей, искоса бросив взгляд на мотористов. – Давай отойдем.

Парочка отошла подальше от самолета, продолжавшего гудеть левым двигателем, и остановилась под деревом. Штурман потянулся было за портсигаром но, вспомнив, что малышке курить еще рано, с сожалением положил папиросы обратно в карман.

Валя на раз встречала военных и в своем доме, и у отца на службе, и примерно представляла, на какие темы они любят беседовать, но сейчас девушка растерянно молчала, не зная о чем говорить с летчиком. Но вдруг она вспомнила, что пришла на аэродром поглазеть на самолеты, и её растерянность сразу исчезла:

– А бомбардировщик-то у вас новый, ни одной латки нет, – заметила Валя.

– Верно, только неделю, как с завода перегнали – подтвердил штурман. – На «Петляковы» наш полк перевооружили еще в сентябре, заменив устаревшие СБ, но из первоначального состава авиапарка осталось меньше половины машин. К счастью, промышленность постепенно наращивает темпы производства и потери своевременно восполняются. А ведь осенью ходили слухи, что московские авиазаводы хотят эвакуировать. Как бы тогда упало производство самолетов, даже подумать страшно.

– Согласна, – тихо подтвердила Валя, вспомнив ужасы эвакуации. – Даже для одного человека эвакуация – это катастрофа, а для целого завода и подавно. Ведь это значит демонтировать горы оборудования, вывезти опытные и полусобранные машины, а потом заново налаживать производство! Это сколько же времени уйдет? Опять-таки, семьи рабочих тоже нужно перевозить в другой город, и там их где-то расселять. К тому же при очень плотном подселении получится не житье, а одна маета. Да и все равно, рядом с заводом всех поселить не сумеют, и придется авиасборщикам ходить на работу за десяток километров, да еще по морозу. Ну какое может быть производство в таких условиях?

– Вот-вот, – подтвердил Хребтов. – Если бы авиационные предприятия эвакуировали, то не было бы у меня в кабине крупнокалиберного пулемета Березина, а стоял бы, как на старых моделях «Пешек», ШКАС винтовочного калибра. «Гуманное оружие», так у нас его называют. Против бронированного Мессера он откровенно слабоват. Да и вообще, я чувствую, что не только бы пулемета не увидел, но и самолета тоже. Ведь благодаря тому, что заводы остались в Москве, самолетный парк к зиме значительно вырос, а значит, возникла необходимость укомплектовать экипажи летчиками и штурманами. В противном случае я бы так и остался в запасном полку, а в строевую часть попал бы не скоро. Но к счастью, как видишь, полк укомплектован машинами полностью.

– Как это полностью, – округлила глаза девушка. – Извините, товарищ Хребтов, но я выросла семье военного и с детства привыкла читать армейские газеты. В бомбардировочном полку положено иметь шестьдесят самолетов, а у вас прилетело двадцать три машины, не считая связного У-2.

– Шестьдесят бомберов по штату еще до войны было, – беззлобно рассмеялся Хребтов. – А с июля вышел приказ формировать по три эскадрильи.

– Все равно не хватает, – упрямо нахмурилась Козлова.

– А с августа, – назидательным тоном продолжал штурман, – приказано укомплектовывать полки двадцатью самолетами – две эскадрильи по девять машин плюс звено управления. Так что у нас полный комплект, и еще три пешки остались в резерве.

– Понятно, – кивнула Валя. – А почему у вас самолет белый, а остальные зеленые? Отчего не перекрасите, краски нет?

– Побелить известкой нетрудно, но скорость машины снизится – с видом бывалого летчика покровительственно разъяснил очевидную вещь мдалдлей.

– А еще я слышала, что одни самолеты легко взорвать, а другие трудно поджечь, хоть сотню пуль в них всади. А ваши Пе-2 как? Легко горят?

– Конечно, тут есть, чему гореть, но что касается баков, то ребята, летавшие на задание, говорят, что они надежные. Пробоины от пуль и осколков протектор затягивает. А чтобы пары бензина в баках не взорвались, в них и в соседний отсек накачивают азот. Это…

– Я что, по-твоему, химию в школе не учила? – возмутилась Валя, надув губки. – Восьмой класс успела закончить, и неорганическую химию мы проходили. Азот – это нейтральный газ, и горение в его среде невозможно. Только я не пойму, как вы его тут производите.

– А никак, – развел руками штурман, а потом, сообразив, что собеседница перешла на «ты», поспешил назвать свое имя. – Борис.

– Валя, то есть Валентина, – растерянно ответила девушка, но из-за морозного румянца, покрывавшего ее щеки, было незаметно, покраснела она или нет. Несколько секунд длилось неловкое молчание но, наконец, набравшись духу, Козлова протянула штурману руку.

Борис тоже немного смутился, но снял меховую рукавицу и осторожно, словно боясь раздавить, пожал своей лапищей маленькую ладошку.

– Так вот, регулярно доставлять на полевой аэродром азот несколько затруднительно, – продолжил он лекцию. – Поэтому к нам приехала выездная бригада с завода и смонтировала систему «нейтрального газа». Вместо азота в бак теперь закачиваются выхлопные газы. Охлажденные, конечно.

– Это хорошо, – обрадовалась Валя. Было видно, что пожаробезопасность баков ее серьезно волнует. – А почему на твоей машине тянется два антенных провода, а на некоторых самолетах только по одной?

– Одна антенна от передатчика, а вторая от радиокомпаса. Раньше радиополукомпас ставили на всех «Пешках», но потом из экономии начали устанавливать только на каждой третьей машине, с расчетом, что на ней будет летать командир звена. Но у моего звеньевого он и так есть, вот мне командирскую машину и выделили.

– А сложно управлять бомбардировщиком? Там же целых два двигателя? – вопросы так и сыпались один за другим, но штурман отвечал с удовольствием. Роль экскурсовода ему понравилась.

– С одной стороны, машина в полете очень устойчивая. И еще большой плюс – самолет полностью электрифицирован, а значит, усилия для управления требуются небольшие и потому на рули «Пешка» реагирует мгновенно. Но вот ошибок Пе-2 не прощает. Взлет и, особенно, посадка на нем намного сложнее, чем на СБ.

Механики, наконец, выключили двигатель и, недовольные его работой, побежали за техником звена, чтобы тот помог им разобраться с неисправностью. Но молодые люди не спешили возвращаться к машине и продолжали стоять в тени деревьев. Штурман увлеченно рассказывал о своем самолете, найдя в Вале благодарного слушателя, и не замечал, что так и продолжает сжимать ее руку.

– И что приятно, – объяснял Хребтов, заворожено глядя на девушку, – твои глаза такие большие, то есть, – торопливо поправился штурман, – в Пе-2 кабина сравнительно большая. В ней даже в зимнем комбинезоне можно поместиться. Конечно, на штурманском сиденье не так просторно, как у летчика, но все равно достаточно удобно.

Девушка, не удержавшись, тихонько прыснула, представив, как тесно было такому здоровяку, как Борис, в старых СБ. Неудивительно, что габариты кабины для такого богатыря, это один из важнейших показателей самолета. Вслух, правда, она спросила о другом:

– А Пе-2, как я тут слышала, пикировщик. Значит, вы на нем прямо вот так в штопор срываетесь и несетесь к земле, – удивленно распахнув глаза, взволнованно прошептала Валя.

– До этого нашему экипажу еще далеко, – честно признался Борис. – Чтобы обучиться пикированию, пилотам требуется налетать много часов, а у нас и горючего не так уж много выделяют, и моторесурс ограничен. Их едва хватает, чтобы ввести в строй молодое пополнение и переучить летчиков на новую машину, весьма строгую в управлении. В общем-то, тренировки по курсу боевой подготовки у нас проводятся довольно интенсивные, и учебных вылетов мы совершили немало. Но для полноценного овладения техникой пилотирования на Пе-2, да и для развития штурманских качеств, их требуется еще больше. А если говорить о бомбометании с пикирования, то даже на старых самолетах оно доступно пока только бывалым летчикам.

– Я что-то не пойму, – нахмурилась Валентина. – Разве старые машины лучше?

– На новых Пешках перестали ставить автомат пикирования, – вздохнул штурман, – и теперь триммером рулей высоты надо управлять вручную. А в ручном режиме ввод в пикирование и выход из него представляет особую сложность.

– То есть что получается, – недоуменно переспросила Валя, – если завтра вас пошлют на задание, то лишь меньше половины летчиков смогут бомбить с пикирования?

– Вряд ли кто-нибудь сможет, – поглядев на небо, возразил Хребтов. – Погода не позволит. Посмотри, как облака низко висят. Если с горизонтального полета можно бомбить на любой высоте, лишь бы бомбы своими осколками самолет не достали, то пикирование можно начинать только с высоты три тысячи, не меньше.

Между тем экипажи самолетов один за другим потянулись на командный пункт, однако к ним на стоянку посыльный пока не прибегал. Заметив сей вопиющий факт, Валя немедля высказала свое возмущение:

– Борис, почему всех отправляют в полет, а ваше звено игнорируют?

– Сегодня полеты уже не состоятся, слишком поздно, так что скоро разойдемся по казармам. А боевой вылет у нашего экипажа, – с горечью добавил помрачневший штурман, – обязательно будет.

– Но вон на той машине бомбы подвешивают, – заметила глазастая девушка, – только они какие-то мелкие.

– Верно, маленькие. Это ФОТАБ-35 – осветительные бомбы. Их применяют для ночных разведывательных полетов. Кажется, это машина Калинина – военкома нашего полка.

– Я его знаю, – радостно вскликнула Козлова. – Он вместе с Гарбко разрешил зачислить меня в часть.

– Однако, – с сожалением выпустил Валину руку Борис, – вон идет наш командир звена. Наверно, сейчас инструктаж начнет.

Заметив командира, все члены экипажей быстро построились и замерли в предвкушении боевого задания. Стало видно, что звено почти сплошь состоит из «молодняка». И Хребтову, и его пилоту Карпову, и членам второго ведомого экипажа было лет по двадцать, а их ведущий – лейтенант Ухтомский был всего лишь на пару лет старше. Правда, как Валя успела узнать, лейтенант воевал с самого начала войны и уже успел получить боевой орден.

– Завтра планируется боевой вылет, – торжественно начал свою речь Ухтомский, но, видя, что летчики собрались радостно зашуметь, поспешил уточнить. – Но эскадрилья вылетит бомбить станцию не в полном составе. Комэск поведет на бомбежку шестерку самолетов, а наше звено с эскадрильей не полетит, у нас другая задача. Карту местности изучили? – Пилоты и штурманы согласно закивали, и командир сам же себе ответил. – Изучали. Наше звено приказано выделить для очистки железнодорожных перегонов. Экипаж Карпова отвечает за перегон от Тапы до Йыгевы. Ваша главная задача – провести разведку железной дороги и, при обнаружении вражеского эшелона, атаковать его. К самим станциям не приближайтесь, там сильное ПВО. Прикрытие одиночным самолетам, – лейтенант извиняющее развел руками, – разумеется, выделять не станут. Но, к счастью, ожидаемая погода на завтра благоприятная для выполнения задачи – облачность 50 баллов средних форм, местами до полных прояснений. Ветер западного направления. Младший лейтенант Карпов, вам задача ясна? Тогда идите, рассчитайте со своим штурманом маршрут.

Козырнув, Карпов с Хребтовым тут же поспешили в казарму прокладывать маршрут своего первого боевого вылета.

Подготовку к вылету техники начали задолго до рассвета, готовя самолеты при свете ламп от аккумуляторов. Все наладочные работы были проведены накануне, и мотористам осталось только расчехлить самолет, залить в радиаторы масло, слитое с вечера, заправить баки бензином по пробку и хорошенько прогреть двигатели. Специалисты по вооружению повторно проверяли пулеметы и проводили отстрел оружия, а грузовики, осторожно трясясь на ухабах, развозили бомбы. В общем, пока летчики спали, шла обычная рутинная работа тружеников фронтового аэродрома.

Козлову начальник санитарной службы назначил в дежурную бригаду, так что с утра она уже была на аэродроме. За ночь заметно похолодало, и медсестры санчасти, тоже в основном, молоденькие девчонки, предложили ей помаду, уверяя, что она защитит губы от холода. Однако Валя, поколебавшись, отказалась. Мало того, что она не так воспитана, чтобы уже в пятнадцать лет краситься, так еще и Борис может о ней черте что подумать.

Первый самолет пошел на взлет еще затемно. Как сказали бывалые санитары, давно служившие в части, это заместитель комполка отправился давать погоду. Выпускать самолеты без метеорологического обеспечения слишком опасно, тем более, что на занятой немцами территории метеостанций не было.

Летчики, хорошо выспавшиеся и сытно позавтракавшие, уже появились на аэродроме, и тревожно ожидали вердикта Калинина. Если погоды нет, то не будет и полетов. Но минут через пятнадцать на командном пункте расшифровали сообщение о погоде над целью и по маршруту, и тотчас над аэродромом взлетела ракета, разрешая вылет.

Шестерка «Пешечек», получивших основное задание, немедля вырулила на старт. Адъютант эскадрильи торопливо расставил самолеты и, взмахнув белым флагом, разрешил взлет первому звену. Тройка самолетов одновременно начала разгоняться по широкой взлетной полосе, а на ее место уже двинулось второе звено. Делать круг над аэродромом эскадрилья не стала, и сразу устремилась на встречу с истребителями сопровождения.

Проводив первые звенья, Валя выпросила разрешение у военфельдшера и помчалась к знакомому бомбардировщику, вылет которого был назначен на пятнадцать минут позже основной группы. Техники «Пешки» уже доложили о готовности самолета, а на случай вынужденной посадки погрузили в кабину стрелка консервы, пистолет-пулемет, несколько гранат и ящик с инструментами. Осталось только дождаться сигнала на взлет.

Экипаж перед своим первым боевым вылетом откровенно нервничал. То бортстрелок заново подгонял парашютные лямки, то штурман доставал из планшета аэронавигационную линейку и что-то пересчитывал, то пилот в который раз рассматривал карту, хотя уже досконально изучил район. Летчики нетерпеливо топтались, как бы от холода, хотя на всех были надеты теплые комбинезоны и унты, постукивали по ларингофонам, закуривали и тут же тушили папиросы.

Когда взлетела первая ракета, экипаж сноровисто расселся по местам. Первым полез в люк Карпов. Вале было видно сквозь прозрачное оргстекло фонаря, как он откинул в сторону бронеспинку и уселся на свое место. Вслед за ним в кабину забрался штурман. Борис проверил, легко ли поворачивается пулеметная турель и, махнув Валентине, уселся на свое сиденье в углу кабины. Радист к этому времени уже влез в свой люк и первым делом удостоверился, что «Березин» стоит на предохранителе. Если оружейник перетянул трос электроспуска, то при взлете от сильной тряски пулемет мог самопроизвольно выстрелить и разнести в клочья дутик, что чревато аварией.

Когда взлетела третье звено, взяв курс на северо-запад, на аэродроме наступила непривычная тишина. Теперь уже нервничали оставшиеся на земле. Среди ожидающих было немало девушек – официанток, парашютоукладчиц и прибористок, многие из которых с замиранием сердца ждали возвращения любимого человека.

В ожидании улетевших товарищей мужчины дымили самокрутками и папиросами, так что Валя на секунду даже пожалела, что не курит. Те авиаторы, у кого имелись часы, то и дело поглядывали на циферблат и едва ли не подносили часы к уху, когда им казалось, что стрелки остановились.

Говорили мало, в основном лишь молча стояли, глядя на небо. Лишь адъютант эскадрильи старший лейтенант Хаман бесцельно слонялся по стоянке, вполголоса жалуясь на ранение, из-за которого опытного летчика не привлекают к боевой работе. Уже его родную Эстонию начали освобождать, а он все еще протирает штаны на штабной должности.

Валя никогда не думала, что время способно настолько замедлить свой ход, что, казалось, вот-вот повернет вспять. Поэтому она сразу не поверила, когда кто-то крикнул, что «Пешки» летят.

Возвращалась эскадрилья не так красиво, как взлетала. Самолеты шли вразнобой, растянутым пеленгом. Первым на посадку пустили машину с дымившимся хвостом. Рули высоты и поворота, обтянутые перкалевой обшивкой, являлись ахиллесовой пятой «Пешек». Ткань легко повреждалась пулями и осколками, и часто загорались, как например, случилось и сегодня.

Поврежденный самолет шел с креном, забирая вправо, но, умело меняя режим работы двигателей, летчик сумел выровнять машин и сел ровно. Подкатившись к концу полосы, пилот увеличил обороты моторов и свернул к стоянке, освобождая место для посадки, и только у капониров выключил зажигание.

Дежурная бригада врачей уже подъезжала в крытой полуторке к поврежденной «Пешечке», но экипажу помощь не понадобилась. А вот о машине этого сказать было нельзя. Если вчера Валя удивилась отсутствию заплат на новых самолетах, то теперь она поразилась количеству пробоин, зиявших в фюзеляже и крыльях бомбардировщика.

– Настоящее решето, – потрясенно прошептала девушка, лелея про себя надежду, что машина Бориса вернется не такой покалеченной. Когда Валя подошла к покореженной «Пешке» поближе, то поняла, что ошиблась – многочисленные отверстия в крыльях с вывернутыми наружу острыми краями делали плоскости самолета больше похожими на терку, чем на решето.

Вслед за бесхвостой машиной развернулись на посадочный курс еще четыре. Они находились куда в лучшем состоянии, чем первая «Пешка», хотя один из самолетов все-таки заглох, едва успев сесть, и его торопливо оттащили с полосы.

Техники, еще недавно пребывающие в апатии, активно занялись ремонтом. Даже на невредимых самолетах требовалось отладить двигатели, почистить свечи, проверить системы питания, отрегулировать тяги. Но на большинстве самолетов дело этим не ограничивалось, и помимо проведения обычных регламентных работ механики латали трубы охлаждения, запаивали баки, ставили перкалевые латки, приклеивая их аэролаком. Поврежденные механизмы снимали, чтобы починить в мастерской или заменить новыми.

Шестую машину не ждали. Она села на аэродроме истребителей и, как радировали коллеги, раньше завтрашнего дня ее подлатать не успеют.

Сравнительно успешное возвращение первой группы самолетов Валю почему-то не сильно успокоило. Она представила себе, как Борис летит на бомбардировщике сквозь разрывы зенитных снарядов, а со всех сторон его атакуют Мессеры, и девушке вдруг стало жарко, хотя морозец в этот день стоял довольно чувствительный.

Но вот над лесом показался знакомый силуэт Пе-2, и через несколько минут бомбардировщик, выполнив последний разворот, пошел на посадку, выпустив шасси. Весь техсостав звена ринулся к машине, но Валя, кажется, опередила всех и оказалась у самолета раньше, чем штурман успел распахнуть люк. Когда Хребтов, измученный напряженным полетом, но целый и невредимый, устало спрыгнул на землю, Валентина радостно вскрикнула, но тут же тревожно принюхалась:

– Боря, кажется, из кабины дымом несет.

– Все в порядке, – успокаивающе махнул рукой Хребтов. – Мы не горим, просто пришлось из курсового пулемета пострелять, вот в кабине и надымили.

– Ах, вот оно что, – немного успокоилась Валя. – А какой-нибудь эшелон вы нашли? А то наши-то составы немцы бомбят, пора им и сдачи получить.

– А что его искать, – чуточку рисуясь перед девушкой, пожал плечами штурман. – Нашли и разбомбили. Делов-то.

– Ну так расскажи, расскажи, – восторженно захлопав ладошками, попросила Валентина.

Штурман поначалу отнекивался, дескать, обычный вылет, никаких приключений, пока за Валю не заступился Степанов – механик авиазвена:

– Что девчонку дразнишь, – добродушно проворчал авиатехник, на минуту оторвавшись от придирчивого осмотра самолета. – Она ждала, как Ассоль, когда же ты, наконец, на своем двухмоторном галиоте прилетишь, а из тебя теперь слова не вытянешь.

По своему воинскому званию воентехник первого ранга соответствовал старшему лейтенанту, и кубиков на петлицах Степанова насчитывалось больше, чем у всего экипажа «Пешки», вместе взятого, так что волей-неволей Борису пришлось подчиниться приказу:

– Вылетели звеном, – начал он своей нехитрый рассказ, – а после разошлись каждый по своему маршруту. Наш самый ближний. Курс мы рассчитали заранее, а потом еще со штурманом эскадрильи подкорректировали, чтобы обойти районы с возможным наличием ПВО. Ну а разыскать нитку железной дороги нетрудно. Прошли половину перегона, а тут поезд. Мы еще издали заметили, что паровозов два – значит, везет что-то тяжелое. Когда ближе подлетели, разглядели платформы с какой-то техникой под брезентом. Итак, эшелон обнаружили, а дальше все зависит от выучки. Как ты понимаешь, чтобы точно отбомбиться, надо сперва обязательно учесть поправку на ветер, который сносит в сторону и сам самолет, и бомбу. Ветер я померил…

– Чем померил, – не поверила Валентина, – если на самолете ни конуса, ни флюгера нет?

– Ветрочетом, конечно, – с видом бывалого воздухоплавателя снисходительно пояснил вчерашней школьнице Борис. – Это прибор для геометрического вычисления силы и направления ветра по величине сноса машины с курса. Так вот, замерив ветер, можно определить, под каким углом следует довернуть самолет на боевом курсе. И вот устанавливаю боевой угол разворота прицела и говорю Виктору, на сколько ему нужно повернуть…

– А у тебя тоже прицел есть, да? – изумилась Валя. – Я думала, прицеливается пилот.

– При горизонтальном бомбометании обычно целится штурман, – подтвердил Карпов, – и для этого у него имеется бомбардировочный прицел.

– Затем, – продолжал Борис, – я еще устанавливаю на нем угол прицеливания, который определяю по баллистическим таблицам. Ну, а когда прицел правильно выставлен, полдела уже сделано. Осталось только пилоту выдерживать курс, а мне поймать в прицел паровоз. У нас с собой было шесть бомб, и в первом заходе мы сбросили две «сотки».

Хребтов прервал свой рассказ, достал пачку «Мотора», вытащил папиросу и неторопливо закурил, выдерживая театральную паузу. Между тем не только Валентина изнывала от нетерпения узнать, что было дальше. Мотористы, склонившиеся было над капотами, тоже подняли головы, а техники, обрезавшие рваные края вокруг пробоин, опустили ножницы.

– И? – первой не выдержала Валя.

– Обе мимо, – рассмеялся Виктор. – Легли справа от полотна, метрах в пяти. В общем-то, неплохой результат при горизонтальном бомбометании, но поезд как шел, так и идет себе дальше.

– Мы тогда на второй заход, – продолжал повествование штурман. – Снова бросаем две бомбы, и снова мимо. А на эшелоне зенитка без дела не стоит и лупит в нашу сторону. Правда, Родион, – Борис кивнул в сторону стрелка-радиста, скинувшего стальной шлем, так мешавший в полете, и тоже закурившего, – в ответ поливает немцев огнем из нижней установки, так что на третьем заходе зенитка уже молчала. На третий раз мы решили сбросить только одну «сотку», и угодили прямо в яблочко – один паровоз разорвало на куски, второй свалился с пути, а за ним под откос пошла пара вагонов. Затем мы еще разок прошлись над составом, не вести же обратно последнюю бомбу.

– А Месcеры-то, Мессеры были? – неторопливо спросила Валя.

Борис снова затянулся папиросиной, выдерживая паузу, и на вопрос ответил стрелок-радист:

– Мессер был, но только один. Едва мы разделались с эшелоном и я начал передавать сообщение о выполнении полетного задания, как вдруг из облаков вынырнул фриц. Я только две цифры отстучал, а третью не успел, пришлось бросить ключ и хвататься за пулемет. Представляю, что на КП в это время творилось, и как они мое сообщение расшифровали, – хохотнул сержант.

– И Мессершмитт вас преследовал? – испуганно ахнула Валя. – Одиночному бомбардировщику, наверно, нелегко справиться с истребителем?

– Фриц зашел было нам в хвост, – презрительно улыбнулся Борис, – но я от него гранатами отбился.

От такого ответа Валя опешила. Как так, ведь самолет не танк, чтобы в него гранаты кидать? От обиды Валентина надула губки, а глаза девушки вдруг заблестели, хотя ледяной ветер, выбивающий слезы, в это утро не дул.

– Гранаты не обычные, а авиационные, – рассмеялся Хребтов. После своего первого успешного боевого вылета настроение у него стало превосходным, хотелось шутить и смеяться. – Вот иди сюда.

Штурман легонько подтолкнул девчушку к самолету и показал на маленькие створки люка внизу фюзеляжа.

– Помнишь, я тебе рассказывал, что у нас в полку работал заводская бригада, дорабатывавшая самолеты и устанавливавшая новое оборудование? – напомнил Борис о вчерашнем разговоре. – Так вот, московские специалисты еще смонтировали на нашей «Пешке» держатели гранат. Посмотри сюда, тут находится коробка с двумя кассетами, а в каждой размещается по пять оборонительных парашютных гранат. Если я вижу, что немец зашел сзади и лег на боевой курс, мне достаточно нажать на кнопку, и из гранатомета сразу вылетает серия из десяти гранат. У них тут же открываются парашютики, а через несколько секунд срабатывают взрыватели, и Мессеру остается лишь быстренько свалить в сторону. Да и Родион ему наподдал, так что только мы фрица и видели.

Валентина восторженно внимала Борису, не отрывая от него глаз, и лишь изредка помахивая длинными ресницами. Она так бы слушала и слушала, но вдруг дежурный военфельдшер своим скрипучим голосом выдернул ее в суровую реальность и направил медсестру в амбулаторию, где Валю ждало важное задание.

После успешно проведенной разведки Козлова заработала себе репутацию настоящего аса санитарно-гигиенического обеспечения, и старший врач авиаполка совместно с главным врачом БАО решили взять ее с собой на станцию, помочь им получить медикаменты.

«Станция» за несколько дней успела расшириться. Параллельно железной дороги проложили еще один запасной путь, рядом с которым соорудили деревянные платформы и пару сарайчиков, служивших складами. Чуть дальше под укрытием деревьев были выкопаны землянки, а в глубине леса виднелись хранилища для боеприпасов.

Несмотря на светлое время суток, составы проходили один за другим, не боясь вражеской авиации, как будто недалеко базировался целый полк истребителей. Одни поезда останавливались на разгрузку, другие следовали еще дальше, вслед за отодвигающимся фронтом. От знакомого вида пыхтящего паровоза, запаха креозота и стука колес на Валю вдруг накатила волна ностальгии, как будто она всю жизнь работала машинистом в локомотивной бригаде. Если подумать, то романтика железных дорог ничуть не хуже авиационной. Тут тоже имеет место ветер дальних странствий, а опасностей и трудностей хоть отбавляй.

Проводив взглядом состав, девушка грустно вздохнула. На свете существует много хороших, интересных и почетных профессий. Можно стать учителем, или летчицей, или инженером. Аня Жмыхова, наверно, доучится на историка, если ее дядя Сева все-таки не уговорит племянницу пойти на медицинский. Как Анка рассказывала, он вообще всем своим знакомым, к кому хорошо относится, советовал переучиться на врача, уверяя, что любой человек до тридцати пять лет еще имеет шанс стать доктором, и этим шансом следует воспользоваться. Но выбор профессии и учеба, это все после победы, а пока нужно заниматься той работой, которой ты можешь помочь стране победить в этой войне. И работать медсестрой или санитаркой – выбор для девушки очень правильный. Конечно, тяжело бессменно ассистировать на операциях, перевязывать раны, а если понадобится, то, извините, и парашу выносить, но кто-то же должен все это делать. Ну а бумажная рутина и оформление документов, это далеко не самое страшное.

Самую трудную часть дела – выбить у интендантов имущество, взяли на себя врачи, а девушке осталось «всего лишь» пересчитать коробки с лекарством, заодно проверяя срок годности, и сверить списки с ведомостями. Пересчитывать и переписывать медикаменты Валентина закончила лишь к вечеру. Она отложила последний лист описи и устало потянулась, выпрямляя затекшую спину, как вдруг, услышав очередной паровозный гудок, девушка вздрогнула.

– Это мой паровоз! – одновременно радостно и удивленно воскликнула Валя, немало пораженная тем, что среди множества поездов смогла узнать «голос» своего родного локомотива.

Она тут же выскочила на улицу и побежала к приближающемуся эшелону. Выглядел ее паровоз неважно. Он весь ощетинился, наподобие дикобраза, длинными чопиками, которыми затыкали пробоины в тендерном баке, да и вмятин на нем заметно прибавилось. Видимо, фрицевским летчикам все же удалось прорваться к железной дороге.

Едва дождавшись остановки состава, Валентина запрыгнула в кабину, волнуясь, не случилось ли что с ее напарницей. Она-то, в отличие от паровоза, не железная. Ее и ранить, и убить могут. Но опасения оказались напрасны. Елена Мироновна по-прежнему стояла за реверсом, снова доведя эшелон до места назначения, несмотря на все препоны.

* * *

г. Тапа, Эстония.

Ночью майор Лютце спал плохо. В последнее время его начала одолевать бессонница, и было от чего. Жизнь стала довольно скучной и однообразной – ни тебе дальних походов, ни ночевок в лесу, ни перестрелок с партизанами, ни увлекательных расследований. Печально вздохнув, майор надел теплую куртку и отправился побродить по улицам городка, совершить ночной моцион, а заодно попугать часовых и поддержать легенду о недремлющем командире, неусыпно следящим за обстановкой.

Поразмыслив немножко, Генрих решил отправиться в сторону вокзала. От окраины, где майор оборудовал себе штаб, туда по прямой было километра полтора – вполне достаточно для прогулки, и не настолько далеко, чтобы он успел сильно замерзнуть. Однако, не успел Лютце начать свой променад, как услышал отчетливо различимый в ночной тиши гул. Он раздавался с запада, но майор занервничал, и причиной тому было не мифическое шестое чувство, а опыт и трезвый расчет. Если немецкие самолеты и шли ночью на восток, в сторону позиций красных, то свою станцию непременно обходили стороной, чтобы не попасть под дружественный огонь. Зенитчики люди нервные, стреляют по любой тени. А этот гул все нарастал и становился громче. Вот незадача, кажется, у авиации красных дошли руки и до Тапы. Неужели сейчас начнут бомбить? Хотя, вряд ли. Маленькие русские бипланы, как Лютце слышал, охотились ночью, но большие бомбардировщики в темноте не летали, разве что на разведку. Видимо и этот самолет собирается просто сфотографировать станцию, а с запада зашел, чтобы усыпить бдительность.

Догадываясь, что сейчас произойдет, майор прикрыл глаза руками, и вовремя – даже сквозь закрытые веки, прикрытые сверху перчатками, он увидел свет. А вот зенитчики, видимо, не сообразили зажмуриться, потому что оба орудия молчали.

Открыв глаза, Лютце заметил над станцией маленькую тусклую молнию горящей тормозной ленты – все, что осталось от осветительной бомбы, а еще через несколько секунд донесся раскатистый грохот. На всякий случай майор снова закрыл глаза, и вновь оказался прав – самолет сбросил вторую световую бомбу.

Наконец-то, с большим запозданием, загрохотали зенитки, непонятно куда целясь. потому что прожекторы так и не смогли нащупать цель. Русский разведчик заснял все, что хотел, и улетел домой.

Все ясно – теперь жди налета. Но это будет днем, а пока можно и нужно отдохнуть. Отдав необходимые распоряжения, Генрих завалился на лежанку в хорошо прогретом блиндаже, и с чистой совестью задремал. Правда, вскоре он проснулся от шума. Кто-то настойчиво просился к господину коменданту, но верный Бонке, взявший на себя функции адъютанта, никого не пустил.

Когда фельдфебель выдворил непрошенных гостей, Лютце сквозь сон поинтересовался у Ричарда:

– Кому там приспичило?

– Зенитчики просят подтвердить два сбитых бомбардировщиков.

– А обломки они предъявили? – вяло пошутил майор. – И почему два, если летал всего один разведчик?

Фельдфебель лишь саркастически улыбнулся в ответ на риторический вопрос и пожал плечами, что должно было означать:

– Не могу знать, господин майор.

– Ладно, запишем им один, – все-таки смилостивился Лютце. – Завтра этих артиллеристов, быть может, уже и в живых не останется.

Утром весь личный состав, не занятый в караулах, уже прятался в убежищах, и сирена воздушной тревоги, смешанная с гудками паровозов, никого не застала врасплох.

За налетом Лютце наблюдал издалека – с самого дальнего взводного опорного пункта. На этот раз русские самолеты не стали совершать обходной маневр, и зашли прямо с юго-востока. Сначала из облаков вынырнула пара истребителя прикрытия, а за ними показалось две тройки бомберов, силуэты которых очень походили на пикировщик Пе-2. Впрочем, пикировать на станцию никакого смысла не было – это не точечная цель, и ее следовало капитально проутюжить, разбросав бомбы по площадям. Так оно и случилось – на железнодорожный узел обрушился дождь из сорока с лишним «соток». Как майор успел заметить, ведущие групп сбросили по восемь бомб, а некоторые ведомые, очевидно, новички, лишь по шесть.

– Значит, бетонной полосы у русских там нет, иначе Пе-2 могли бы взять и тонну бомбовой нагрузки, – логично заключил Лютце, и тут над станцией ярко полыхнуло, затем вздыбилось пыльное облако, сквозь которое снова и снова начали проблескивать огненные зарницы.

Когда громыхание взрывов стихло, стало слышно, как зенитки рассерженно затявкали вслед удаляющейся эскадрильи. Но видимого урона они не нанесли, хотя Генриху показалось, что один из бомбардировщиков вывалился из строя и начал снижаться.

Опустив бинокль, Лютце побрел по своим позициям, решив еще разок хорошенько осмотреть их. На станцию он идти не стал. Пожарные расчеты уже приступили к выполнению своих обязанностей, а гореть там особо и нечему. Во всяком случае, почти ничего ценного на станции уже не осталось, лишь пустые вагоны и простаивающие паровозы. Поставки гарнизону практически прекратились, а германские локомотивы этой зимой чаще простаивали, чем работали. Железнодорожники, как обычно, все сваливают на местные условия – дескать, теплоизоляция паровых котлов совершенно никудышная и абсолютно непригодна для суровых морозов; крошечные топки не могут работать на низкокачественном угле; а тяговое плечо местных линий слишком большое, и германские паровозы с маленьким тендером, а то и вовсе без оного, просто не в состоянии доехать до конца перегона.

Выкинув из головы бомбежку станции, Лютце вытащил из планшета карту местности с обозначенной на ней схемой огня. В дополнение к изначальному плану инженерных работ по укреплению обороны, майор решил дополнительно построить еще несколько небольших оборонительных сооружений. Хотя он уже прекрасно понимал, что в усилении обороны нет никакой необходимости, но надо же довести дело до конца. Да, русские непременно обойдут Тапа и возьмут ее в кольцо, но солдаты Вермахта оттянут на себя часть сил наступавших, и ценой своих жизней задержат их, пусть и ненадолго. Сам Лютце, конечно, оставаться в окружении не собирается. Он очень нужен Германии, да и посвящен в такие тайны, что в плен ему попадать никак нельзя. А вот гарнизон абсолютно никакой ценности не представляет. Все лучшие войска остались в ленинградском котле, а второсортные части бросили на Нарвский рубеж, где они навсегда и остались.

Нет, конечно, военных специалистов следовало бы спасти, но без пушек и минометов никакой обороны не получится, так что артиллеристы останутся здесь до конца. Орудий и без того – кот наплакал, как говорят русские, и страшно подумать, что будет, если красные бросят в атаку десяток танков. О да, конечно, на этот счет имеется новая инструкция по борьбе с бронетехникой противника. Там на полном серьезе советуют не бросать гранату в танк, а сначала забраться на него, взломать топором решетку моторного отсека и положить гранату прямо на двигатель. Да, смешно, но когда из леса выскочат белые тридцатьчетверки, станет не до смеха, и вся надежда останется на противотанковую артиллерию. Для нее майор делал все, что можно. Собирал буквально по сусекам керосин, потому что в сильный мороз чистить стволы обычными средствами было нельзя. Выделил лучшие помещения и даже обеспечил расчеты орудий теплой одеждой. Им не приходилось кутаться в полотенца и женские платки, а ноги обвязывать рогожей, как обычной пехоте, похожей на шайку оборванцев.

Вот спрашивается, как в таких условиях мотивировать солдат на выполнение своего долга? Ведь, если говорить начистоту, никто кроме самого Лютце не думает о Великой Германии. Наградные кресты сейчас ценности тоже не представляют, о трофеях также никто больше не думает. Единственная награда, могущая прельстить солдат или офицеров – это ватники, тулупы и теплые набрюшники. Даже рождество встречают без елок, немцам уже нет дела до символов мирной жизни. Правда, все надеются, что хотя бы к празднику им преподнесут какие-нибудь подарки. Но что им подарить? Особо отличившимся раздали самодельные валенки, сооруженные из толстой деревянной подошвы и кое-как прикрепленного к ней войлочного верха. Но на всех таких ценных подарков не хватит. Показать личному составу бодрую кинохронику, в которой демонстрируют горы меховых жилетов, отправленных на фронт? Но их видом не согреешься, а самих жилетов на складе как не было, так и нет. Правда, взамен теплого обмундирования прислали «12 заповедей зимней кампании», в которых солдат уверяют, что лучшим зимним снаряжением является газетная бумага. Якобы для сохранения тепла достаточно напихать газеты в брюки и под френч, и тогда зимний ледяной ветер будет не страшен. Ну, а для ладоней можно самостоятельно изготовить рукавицы из лоскутков.

Тряхнув головой, отгоняя грустные мысли, майор достал карту мелкого масштаба, на которой отмечал продвижение противника на эстонском фронте. Эх, если бы знать, что замышляет противник. Но увы, как Лютце узнал по своим каналам, а он в контрразведке уже стал знаменитостью и обзавелся связями в самом Берлине, недавно в Люфтваффе были расформированы полтора десятка разведывательных эскадрилий. Для них не хватало ни матчасти, ни летного состава, и в результате сведения о наступлении противника поступали с большой задержкой и, зачастую, слишком поздно. Но из того, что было известно о текущей обстановке, можно было сделать тревожный вывод: Хотя силы русских уже сильно растянулись в глубину, но они еще не понесли значительных потерь и не устали, да и связать их боями надолго не удастся. А это значит, что сравнительно свежие войска Красной Армии, не утратившие наступательного потенциала, могут нанести, и обязательно нанесут, еще один сокрушительный удар. Вопрос лишь, в каком направлении. И если это выяснить заранее, то можно изменить ход войны.

* * *

Вести с фронта весь день приходили одна другой хуже. Русских видели то там, то здесь, причем каждый раз все дальше к западу. Порой командование просто сообщало, что связь с таким-то населенным пунктом потеряна, и Лютце, все более мрачнея, переставлял очередную булавку на карте.

Дальняя канонада слышалась все отчетливее, причем вместо непрерывно гула, характерного для крупных сражений, доносились лишь отдельные выстрелы, что намекало о хрупкости наспех возведенной немецкой обороны, которую не требовалось долго проламывать.

Ночью стало потише, но к утру ломаная линия булавок все равно заметно продвинулась, а на горизонте стали отчетливо видны дымные столбы. Стало ясно, что счет времени пошел на часы. Не прибавлял майору оптимизма и еще один факт. Хотя армейская разведка в последнее время работала не ахти, но в перечне наступающих частей красных числился и 259-й полк, относящийся, как Лютце хорошо помнил, к 179-й дивизии, которую так боялось руководство контрразведки.

Все работы на сегодня майор отменил, да и делать ничего особо не требовалось. Немногочисленные мины, имевшиеся на складе, давно спрятаны под снег, и на минные поля, которые правильнее было бы назвать полянками, составлены формуляры. Артиллеристы давно определили расстояния до выбранных ориентиров и тщательно пристреляли реперы. С какой бы стороны не появился противник, батарея сумеет уверенно накрыть его. Правда, если враги одновременно попрут со всех сторон, то придется туго. Солдаты маскировку своих позиций тоже уже завершили, а связисты аккуратно провели провода, так, чтобы они и проходу не мешали, и противник их не видел.

В общем, сегодня для рядового состава выдался день отдыха, правда, передышка оказалась короткой. После обеда, когда задымила деревушка в нескольких километрах от города, майор приказал привести все подразделения в боевую готовность. Последнее известие с востока Лютце получил уже из рук отступившего с боем взвода, чудом прорвавшегося мимо целого полка русских.

Оглядев хмурых оборванных солдат, явно не имевших ни сил, ни желания снова попасть в окопы, майор распорядился:

– Поставить на довольствие и определить в резерв.

Может быть, немного поев и отогревшись, они повеселеют, а пока пусть отдыхают. В конце-концов, его две роты немцев, собранных с бору по сосенки из тыловиков, держались вполне бодро. Солдаты быстро и без суеты заняли свои места в траншее и внимательно высматривали противника, твердо вознамерившись дать ему отпор. Правда, об эстонцах этого сказать было нельзя. Белоповязочники больше зыркали по сторонам, явно примеряясь, как бы дать деру, и не горя желанием воевать с вооруженным противником. Это, все-таки, опаснее, чем проводить облавы в варшавском гетто, или расстреливать учителей. Свое оружие эстонцы беспечно побросали прямо на брустверы, хотя при первом же обстреле винтовки может засыпать землею. Бонке, заметив такое безобразие, привычно начал раздавать затрещины бестолковым карателям. Метелил он их молча, потому что ругательства на полицаев уже не действовали. Они понимали исключительно только силу, а не сбежали лишь потому, что эстонские взводы расставляли между немецкими.

Гарнизон приготовился к обороне вовремя. Вскоре наблюдатели доложили, что в лесу началось странное шевеление, а немного погодя на окраине Тапа взорвался первый снаряд. Увидев, как из стены ближайшего дома выбило осколком пыль, майор поспешил укрыться в своем наблюдательном пункте.

Артналет был сравнительно коротким и особого вреда не причинил, разве что один рог у стереотрубы Лютце отломило осколком. Скорее всего, целью обстрела было вызвать ответный огонь, но майор приказа стрелять не отдавал, экономя снаряды и патроны. Все равно вражескую батарею было не видно.

В атаку русские не шли, но зато спокойно и методично охватывали город полукольцом. Сначала порезали автомобильную трассу, идущую на север к Раквере, потом железную дорогу, ведущую туда же, а затем выставили заслоны на южных дорогах. И все, больше никаких активных действий противник не предпринимал, хотя явно догадывался, в каком плачевном состоянии сейчас находится немецкий гарнизон. Ему не хватило бы ни численности, ни боеприпасов для обороны целого города.

Но в этот день все ограничилось небольшими обстрелами, и потому потери сводного батальона были мизерными. Ни одного погибшего солдата! Лишь несколько человек получили легкие ранения, да убило пару бестолковых белоповязочников, не вовремя высунувшихся из укрытия.

Под вечер, спустившись в свой блиндаж, Лютце вдруг почувствовал, как начали дрожать его руки. Как-никак, это был его первый бой на должности командира целого гарнизона. Столько переживаний, столько потраченных нервов. Контрразведчик решил, что не мешало бы опрокинуть рюмку-другую для успокоения, но тут из дальнего угла, в котором сидел телефонист, раздался встревоженный голос:

– Герр майор, генерал на проводе.

– Который? – устало уточнил Лютце.

– Кюхлер.

Меньше всего в этот момент майору хотелось что-то там докладывать, но не посылать же генерала подальше. Небрежно взяв трубку, Лютце коротко отчитался, что все атаки красных отбиты с большими потерями для последних, и противник больше не пытается штурмовать город. Обрадованный Кюхлер спросил о потерях русских, и Лютце охотно перечислил: около роты пехоты, несколько танков, батарея гаубиц, а вчера еще зенитчиками были сбиты три самолета – один ночью, и два во время дневного налета.

Несколько удивленный столь небольшими потерями красных, Кюхлер, привыкший к куда более потрясающим донесениям, все же тепло поблагодарил майора и пообещал подписать представление к новому званию. Он еще немного потрындел, и Лютце еле дождался конца его разглагольствований, с трудом удержавшись от того, чтобы не плюнуть в трубку. «Герой Парижа» не так давно доблестно слинял из своей окруженной 18-й армии, и его спасло лишь то, что других кандидатур занять место фон Лееба, просто не имелось в наличии. И вот теперь он командует группой армий «Север», которой больше не существует. У майор Лютце, по крайней мере, имеется три подобия роты, а у генерала нет ничего, что оправдывало бы его существование.

Дождавшись, наконец, когда его оставят в покое, майор разложил на столике карты и уперся в них взглядом.

Чудес не бывает. Красные не захватили Тапа лишь потому, что не захотели. Но они пока не стали и окружать город, хотя могли бы взять его в кольцо и идти дальше. Без подвоза гарнизон вскоре сам капитулирует. Может быть, они просто еще не подтянули все силы, и завершат начатое завтра? А может, западное направление их пока не интересует, и они устремятся на юг или на север? Так в каком же направлении Советы будут развивать успех? Ах, как плохо ничего не знать, особенно для человека, профессия которого собирать информацию. Этот клаузевицский «туман неизвестности» просто бесит. Пока Лютце был занят делом, подготавливая оборону, еще куда ни шло. Но дальше пребывать в неизвестности просто мочи нет. Ради информации можно рискнуть, даже… даже своими лучшими людьми.

Приняв решение, Лютце тут же вызвал Бонке:

– Ричард, ты лучший лыжник в нашем… – на это месте майор запнулся. Слова «подразделение», «батальон», «гарнизон» или «боевая часть» к сборной солянке, оказавшейся под его командованием, решительно не подходили.

– Понимаю, – серьезно кивнул фельдфебель. – Нужно разузнать обстановку. Будет исполнено.

Лютце даже восхитился своим подчиненным. Никакого фанфаронства или показанной храбрости, просто спокойная готовность хорошо выполнить смертельно опасную работу.

– Возьми Астера с Кнаппом и еще какого-нибудь эстонца, который лучше тебя говорит по-русски, и попробуйте привести языка.

Проводив разведчиков, Лютце не стал возвращаться в свой штаб, и принялся внимательно наблюдать за темнеющей полоской леса.

Чудеса бывают. Не успел маленький отряд раствориться в сумерках, как вскоре вернулся с добычей.

– Перебежчик, – грустно доложил фельдфебель. Кажется, бравый австриец был недоволен тем, что ему не удалось показать себя в деле. – Говорит, что штрафник из 215-го полка 179-й дивизии.

– А рота какая? – неожиданно охрипшим голосом прошептал с надеждой майор.

– Рота старшего лейтенанта Соколова.

* * *

Пленный, вернее, перебежчик, был обычным мужичком лет сорока, не слишком приятной внешности и с нагловатым взглядом. Даже в присутствии офицера он держал себя несколько развязно, как будто тут ему все были обязаны за героический побег от красных.

– Кто такой, звание, фамилия, часть? – скучающим голосом начал формальную часть допроса Бонке. Его знание русского языка оставляло желать лучшего, но понять фельдфебеля было нетрудно. Все слова он проговаривал медленно и четко, как механизм.

– Говорил уже, – возмутился перебежчик, – красноармеец Бабаев Федор Иванович, 179-я стрелковая дивизия.

– Полк?

– Сперва числился в 234-м полку. – Даже фельдфебель уловил разницу. Все солдаты говорят «служил» или «воевал» в такой-то части, а этот тип лишь «числился».

– Что потом?

– Политрук Китайцев, собака…

– Какая еще китайская собака? – перебил майор.

– А? – допрашиваемый сначала не понял, о чем его спрашивают, но потом до него все же дошло. – Не китайская, господин офицер. Китайцев – это фамилия. А собака, потому что он придирался почем зря. Старшине выдали полный термос спирта на всю роту, а той роты с… гулькин нос, и больше половины спирту осталось. Так я лишь чуток хлебнул, а политрук мне выволочку устроил. Ну, и так, по мелочи – то неправильно оружие чищу, то не в ногу шагаю. А в бою еще хуже. Китайцев ходит по окопам и следит, не спрятался ли кто. Ну, а когда в атаку идти, так он все время оглядывается на меня, не отстаю ли, и револьвером грозит. Житья от него нет. А потом направили в штрафную роту.

– За какие прегрешения?

Бабаев нервно сглотнул, но потом взял себя в руки и, округлив глаза, с самым честным видом поведал немцам:

– Просто вовремя в строй не встал.

Бонке чуть скосил глаза на командира, и камрады обменялись быстрыми взглядами. Оба понимали, что «не вовремя» означало опоздание часа эдак на двадцать четыре, или даже на семьдесят два. Да и то не факт, что Бабаев вернулся сам, а не был пойман армейской жандармерией красных.

– Что потом? – ровным безжизненным голосом продолжал допрос фельдфебель.

– Роту передали в распоряжение 215- полка.

– Кто командует полком?

– Майор Козлов.

– Каких еще командиров знаешь?

Память у Бабаева была хорошая, и он начал сыпал фамилиями, никого не пропуская, так что Лютце еле успевал записывать.

– В твоем новом полку потери большие?

– Да нет, пока все обошлось. За весь полк, правда, не скажу, но как Нарву пересекли, во всей роте считай только несколько раненых, да один из штрафников потерялся, когда под утро ваши самолеты налетели, и все деру в лес дали.

– А что же ты тогда к нам подался? – на этот раз голос австрийца, удивленного такой глупостью, дрогнул.

– Ну так ясно же, что не выиграть нам войны, – воскликнул перебежчик. – Киев ваш, Минск тоже, Ленинград вы чуть не взяли. А у нас оружия нет, вся дивизия перешла на трофейные винтовки. Вот я нутром чую, что загонят нас в какое-нибудь болото, где все и сгинут.

Заметив, что клиент перешел на эмоции, майор подал знак, и Бонке тут же жестом фокусника поставил на стол стакан и бутылку. Да не шнапса или разведенного спирта, а настоящую фабричную бутылку водки, запаянную сургучом. Налив ровно половину стакана, Ричард сделал знак, что можно пить и перебежчик, буркнув, «ваше здоровье», одним махом выпил всю водку, при этом даже не закашлявшись.

– Вы откуда родом, Федор Иванович, – вкрадчиво спросил майор, любивший брать на себя роль «доброго следователя».

– Из-под Курска, хутор Первомайский.

– Бои там осенью шли? – сочувственно поинтересовался Лютце.

– Бог миловал, фронт до наших мест не дошел.

– Это хорошо, очень хорошо, – покивал майор. – Скажите, а Советы вас раскулачивали?

– Какое там, я из бедняков.

– Ну может, у вас отца посадили, или брата?

– Нет, слава те хосподи, – помотал головой Бабаев, при этом не отрывая внимательного взгляда от бутылки.

На лице следователя так и читался вопрос – за что же ты тогда так свою страну не любишь, но Лютце спросил другое:

– И как вы думаете, Федор Иванович, куда ваш полк дальше направят?

– Этого наверно, даже в штабах еще никто не знает, – виновато пожал плечами Бабаев. – У нас командиры постоянно связывались с начальством и запрашивали, куда дальше двигать.

Разговор зашел в тупик. Язык был склонен к сотрудничеству, но планов командования он действительно не знал. Подперев рукой подбородок, в позе Роденовского «Мыслителя», майор задумался о там, какую бы еще пользу извлечь из отвратительного человеческого материала, попавшего ему в руки. И тут взгляд Лютце упал на радиоприемник и майора осенило. Можно сколь угодно тщательно скрывать секретные приказы, но с пьяных глаз командиры иногда поют, а их пение может невзначай выдать намерения начальства. Мало того, в военное время песни как раз и могут указать на цели предстоящего наступления. Например, когда два года назад Советы начинали войну с Финляндией, то в Красной Армии разучивали «Принимай нас Суоми-красавица». А когда в ноябре русские захватили город Холм, тут же появилась новая песня:

С боем взяли город Холм, город весь прошли,

И последней улицы название прочли,

А название такое, право, слово боевое:

Псковская улица по городу идёт -

Значит, нам туда дорога,

Значит, нам туда дорога

Псковская улица на запад нас ведёт.

И действительно, вскоре Красной армии удалось занять Псков. А старший лейтенант Соколов отнюдь не простой ротный, и не зря всем контрразведчикам предписывалось сразу информировать Берлин, как только о нем появятся новые сведенья.

– Скажи-ка, гражданин Бабаев, – от такого обращения перебежчик сразу съежился, хотя майор вовсе не собирался разыгрывать злого следователя. Просто употреблять слово «товарищ» было неуместно, а на «господина» собеседник ну никак не тянул. – В твоей новой роте какие песни распевали?

– Чаще, всякую ерунду космическую, – презрительно поморщился Бабаев. – «А кругом космическая тьма», «Земля в иллюминаторе», «В далеком созвездии Тау Кита», «Тесный кубрик звездолета…», «Мы к планете приближались, нас ловили на прицел…», «Летим на звездолете, на киберопилоте»…

– А кроме космических?

– Еще пиратские. «Был развеселый розовый восход…», «Чёрный парус – гроза морей», «Горделивый форштевень взрывает волну».

– Хорошо, хорошо, – прервал словоохотливого пленного майор. – А политрук с вами какие песни разучивал?

– Да вообще ахинею полную зубрили, я даже не понимаю, зачем нам это. Политруки – они же все двинутые. – Штрафник даже покрутил пальцем у виска, показывая, что он думает о политработниках.

Бонке, не дожидаясь команды, вновь налил половину стакана и, в добавок, положил на стол пару кусочков темного хлеба. На этот раз Бабаев, не торопясь, покрошил хлеб в водку и, облизнувшись, опрокинул спиртоносную тюрю в свою утробу.

– Благодарствую, – искренне улыбнулся он фельдфебелю, вытер губы рукавом, солидно откашлялся и запел совершенно немелодичным голосом.

Лютце даже непроизвольно подался вперед, почувствовав, что нащупал ниточку, но поначалу путеводная нить от него ускользала.

– Бабаев, ты это, не пытайся петь, – сердито прикрикнул майор. – Просто четко произнеси слова.

Бывший красноармеец престал распевать и громко продекламировал старательно вызубренный текст, но ясности это не прибавило.

– Чтобы это значило? – начал размышлять вслух майор. – Я чего-то там непонятное… Хотя, что-то подобное я уже слышал, и даже не раз. Вспомнил!

Разложив большую трофейную карту европейской части СССР, майор поводил по ней курвиметром и задумчиво потер лоб. Мысли в голове Лютце стремительно забегали, как электроны в компьютере и, прошерстив мысленно личные дела всех подчиненных, он распорядился вызвать Астера.

Гефрайтер тут же явился и, прослушав всего лишь один куплет в немузыкальном исполнении Бабаева, уверенно ткнул пальцем в карту.

– Уверен? – с надеждой поднял глаза майор.

– Безусловно, герр обер… герр майор, – отчеканил бравый контрразведчик.

Вот теперь все окончательно стало на свои места. Лютце приказал Бонке немедля выгнать из блиндажа пленных, посыльных и ординарцев, оставив лишь связиста. Когда фельдфебель управился с поручением, он увидел, что все бумаги со стола безжалостно сброшены на пол, и там остался лишь шифровальный блокнот и листок бумаги. Австриец ожидал, что его тоже отправят прогуляться, но майор знаком приказал ему сесть рядом.

– Ричард, камрад, считай, что ты уже лейтенант, – заговорщицки прошептал майор. – Но главное, мы с тобой совершили большое дело. Теперь я знаю, куда русские нанесут следующий удар.

Продолжение следует

Content

Александр Калмыков
Жаркий декабрь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13