Александр Содерберг

Добрый волк

Alexander Söderberg

Den Gode Vargen

* * *

В оформлении использованы фотографии: Lipik Stock Media, Vasilyev Alexandr, Kiselev Andrey Valerevich, Faces Portrait / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Alexander Soderberg, 2016. Published by agreement with Salomonsson Agency

© Боченкова О.Б., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Часть I

1

Валье-дель-Каука

Пахло жареной свининой, а Эрнст Лундвалль должен был умереть[1].

Он стоял здесь, совершенно растерянный, в наполовину заправленной в костюмные брюки белой рубахе. Кевин Горман сидел на табурете в нескольких метрах позади него и чесал открытый лоб серебристым дулом автоматического пистолета. Вид у него был довольно глупый.

Йенсу Валю и Лотару Тидеманну отвели места в первом ряду партера. Они не должны были пропустить ничего из представления.

Наверху, на каменной веранде, среди колонн и белых статуй, дон Игнасио Рамирес – в черных солнечных очках и с заложенной за воротник салфеткой – ел жареную свинину. Это был день его славы. Свежеокрашенные волосы выглядели неестественно яркими по сравнению с его бледной кожей. Дон Игнасио сидел на фоне собственного дворца – безвкусной мешанины Версаля и Диснейленда, больше всего походившей на спрятанное в колумбийских джунглях неуклюжее пирожное со взбитыми сливками. Роскошный сад населяли экзотические животные – жирафы, две зебры, лев, одинокий носорог и… несколько бегемотов. Сейчас все они были здесь и в растерянности следили за разворачивавшимся действом.

Дон Игнасио выступал в качестве режиссера. Эрнсту отводилась роль жертвы, Горману – палача, Валю и Тидеманну – публики.

– Йенс! – выкрикнул Эрнст.

Голос его сорвался.

– Эрнст! – отозвался Йенс. – Ничего не бойся!

Он утешал его, как ребенка, хотя это не имело смысла.

Валь повернулся к дону Игнасио Рамиресу:

– Мы можем поговорить?

Дон Игнасио молчал. И продолжал есть свинину, недосягаемый за темными очками. Только живот его напрягся за полиэстером рубахи.

А что он, собственно, должен был делать? Слушать причитания Йенса? С ним все кончено, как и с Эрнстом. Им не о чем говорить. Валя ждет такая же судьба – возможно, уже в самое ближайшее время.

Свинья Кевин Горман должен сделать это. Чертов палач дона Игнасио, страж Йенса и Лотара, их дух-мучитель… Он сидел здесь, как всегда готовый на все. Уроженец Северной Каролины – не старый, не молодой, с плохими зубами. Его неопрятные волосы висели сосульками. Имя каждой очередной жертвы Кевин заносил в специальный журнал.

Игнасио глотнул вина и поднял бокал в сторону Гормана. Это был знак. Кевин поднялся и вразвалку пошел на Эрнста.

– Йенс? – снова выкрикнул Лундвалль, на этот раз скорее вопросительно.

Кевин Горман вытянул руку с пистолетом. Эрнст прищурился и закричал, что сделает все, что от него потребуют.

– Не смотри, – шепотом велел Йенс Лотару.

Но тот не сводил с Лундвалля глаз.

Раздался выстрел. Животные содрогнулись, с деревьев взметнулись птицы. Эрнст рухнул на сухую землю с дыркой во лбу и обмоченными штанами.

Колени Тидеманна обмякли, но Валь успел его подхватить.

Горман повернулся к ним. На его губах играла улыбка. Йенс презрительно сплюнул.

Лотар дрожал, уставив глаза в землю. Он по-прежнему не держался на ногах, поэтому Валь не выпускал его. Семнадцать лет – мальчик был слишком молод для всего этого.

– Йенс и Лотар! – раздался сверху голос дона Игнасио.

Он стоял, опершись на каменные перила террасы, – с заложенной за воротник салфеткой и блестящими от жира губами.

– Вы почти полгода прожили под моей крышей, и с вами обращались по-человечески.

Театральная пауза. Жара, звуки джунглей.

Валь обернулся на Эрнста – над убитым уже роились мухи.

– Пришло время расстаться, – продолжал Рамирес. – Когда-нибудь ты будешь думать обо всем этом иначе, Йенс.

Двое мужчин подхватили Лундвалля за ноги и поволокли прочь. Руки покойного тянулись по земле, поднимая красновато-бурую пыль.

– Лотар поедет с тобой, Йенс, но только до Майами. Ты оставишь его там, так будет надежней. Будешь умницей в Европе – и Лотар избежит участи Эрнста.

Игнасио сорвал с груди салфетку и вытер ею рот, после чего бросил ее на стол и скрылся.

Йенс все еще сжимал Лотара в объятьях – почти отцовских. Хотя тот был сыном Гектора Гусмана, а не его.

2

Прага

София погрузилась в воду.

Мир снаружи представлялся скоплением бесформенных световых пятен. Кровь стучала в висках, вода давила на грудь и горло. Боль разрывала тело на части, но София Бринкман держалась. Она сама выбрала для себя такое наказание. Кроме того, за болью стояло нечто большее, едва различимое. Дрожащая полоса красного света… Сладостное, болезненное онемение, самоистязание, самоотмщение… Исчезающе краткое наслаждение болью, отсрочка.

Она уже начала умирать. Губы стали нечувствительными. Давление на глаза усилилось, а мышцы на руках и лице задергались. Внутри все переворачивалось.

Оставалось совсем немного. Сердце неистовствовало. Тело погружалось в вакуум, содрогаясь от предупреждающих сигналов. В голове мутилось. Уже несколько раз София выпадала из сознания и снова приходила в себя. Внезапно в глазах у нее потемнело. Сработал дыхательный рефлекс – легкие наполнились водой. Бринкман пробудилась к жизни – взметнулась вверх, срывая полотенце, и перегнулась через борт ванны, выплевывая воду, захлебываясь от кашля. Потом она глубоко вдохнула, удерживая воздух в легких. Боль стала невыносимой, и София закричала, уткнувшись лицом в полотенце. Выталкивая из себя воздух, она попыталась ввести дыхание в ритм. Горло и легкие у нее горели.

Она запрокинула голову, обеими руками вцепилась в бортик ванны и задышала спокойнее. Легкие наполнились воздухом, кислород медленно растекался по телу, распространяя неописуемое блаженство.

Где-то капала из крана вода – звук отдавался эхом в гулком пространстве комнаты. Бринкман заметила на потолке две царапины, вдоль которых уже вздувалась и облупливалась краска, и повернула голову. Одежда висела на дверной ручке. От «Сони Рикель»[2]…

Кап, кап, кап… В дверь постучали, а потом послышался голос Альберта:

– Поторопись, мама! Вам скоро уезжать.

* * *

Бульканье, плеск коктейля в бокале – напитки льются рекой. Четырехголовый оркестр в смокингах играет блюз. Не меньше сотни гостей теснятся в зале торжеств шведского посольства в чешской столице. Среди них – дипломаты, бизнесмены, кое-кто из политиков. София топчется в стороне с бокалом шампанского в руке, не сводит глаз с Санны Ренберг. То же самое делает и Майлз Ингмарссон у противоположной стены зала.

Санна – коротко стриженная кудрявая блондинка в вечернем платье – пробирается сквозь толпу. У нее есть цель – Карл Хагман, который стоит посредине зала, окруженный толпой коллег.

Ренберг протискивается к Хагману, что-то шепчет ему в ухо. Карл улыбается, его недоуменный взгляд скользит по фигуре Санны – снизу вверх.

Отлично…

София смотрит на свои наручные часы.

Главное – вовремя вывести Карла Хагмана. Тридцать минут – ровно столько требуется, чтобы подействовала таблетка. Потом он вырубится.

Коллег Карла – женщину и мужчину рядом с ним – нужно отвлечь.

Бринкман возьмет на себя мужчину. Ингмарссон – женщину.

София и Майлз приближаются к Хагману каждый со своей стороны.

– Привет! – улыбается София.

Мужчина оборачивается, его лицо сияет.

В зале торжеств слишком многолюдно, гости теснятся. Майлз и София обмениваются любезностями с коллегами Карла, незаметно передвигаясь по периметру зала. В конце концов коллеги оказываются стоящими спиной к шефу. Бринкман видит, как Санна уводит Хагмана в сторону выхода.

Они встретятся на лестнице через три минуты.

Карл что-то бормочет и смеется, в то время как Майлз подталкивает его вниз по лестнице. София и Санна следуют за ними.

Вместо того чтобы покинуть посольство через главный вход, они сворачивают вправо, отпирают кодовый замок на двери, проходят через небольшой офисный зал и останавливаются перед дверью. Бринкман набирает четырехзначный код, придерживает дверь и идет следом за остальными.

Дальше начинается лестница, которая ведет в подвал здания посольства.

Таблетка подействовала быстро, Карлу Хагману все хуже.

Группа продолжает двигаться по коридору, волоча и подталкивая его.

– Эй! – Откуда ни возьмись, появляется охранник – двойной подбородок на воротнике темного костюма, в руке рация. – Что вы здесь делаете?

– Одному из гостей стало плохо, – улыбается Майлз.

Охранник вглядывается в его лицо.

– А вы, случайно, не компьютерщик?

– Точно, – подтверждает Ингмарссон и кивает на Хагмана. – Пусть проспится в моем кабинете, ладно?

– Только недолго, – нехотя соглашается страж. – Через три часа здание посольства закрывается, таковы правила. – Он поворачивается к Софии и Санне. – А вас я не знаю.

– Мы – делегация бизнесменов из Швеции, – объясняет Бринкман. – А это наш шеф, – кивает она на Хагмана.

– В таком случае здесь вам делать нечего, – грубо обрывает ее охранник. – Гости должны держаться отведенных для них территорий.

Это уже откровенная наглость. Майлз кивает:

– Понимаю, но наверху назревал скандал. Мы были вынуждены спасать положение.

– Плевать я хотел на ваш скандал.

Ингмарссон вскидывает голову.

– Как, простите?

Охранник моргает, понимая, что перегнул палку.

– Вам не следует бродить по этому зданию без дела, тем более в компании посторонних людей, – уже не так уверенно повторяет он.

– Я не расслышал, что вы сказали до этого?

– Теперь уже неважно, – отмахивается служащий.

– Вы тоже работаете в этом посольстве, – наставительно замечает Майлз. – И плевать хотели на репутацию страны?

Охранник мотает головой.

– Может, в таком случае вам стоит подыскать себе другую работу? – продолжает Ингмарссон. – Если хотите, могу поговорить с начальником службы безопасности.

Нависает пауза.

– Хотите? – повторяет Майлз.

Время идет, охранник медлит. Наконец он бормочет «нет» и исчезает.

Компания устремляется вниз по лестнице. Ноги Карла заплетаются, ему все хуже. Наконец они оказываются перед массивной металлической дверью. Майлз бросает Софии ключ, она отпирает.

Спустя несколько секунд компания выходит в переулок. Неподалеку кто-то заводит машину – слышно, как под колесами хрустит гравий. А потом в переулок выруливает серый «Фольксваген Пассат».

Бринкман открывает заднюю дверь. Майлз и Санна втаскивают Карла в салон, а София обходит машину и садится на переднее сиденье. За рулем – Михаил Асмаров, он вопросительно косится на Софию.

– Всё в порядке, – кивает она.

Михаил выезжает на дорогу. Они живут буквально в паре шагов – западнее моста Карлсбрун, возле площади.

* * *

Ноги Карла Хагмана волочились по полу, изо рта свисала струйка слюны. Майлз и Михаил вместе втащили его в квартиру.

– Поздоровайся с Карлом, Альберт! – крикнул Ингмарссон.

– Привет, Карл, – раздался из гостиной голос Альберта. – Опять нализался? Ты меня разочаровываешь.

– Прекрати, Альберт, – оборвала сына София.

Тот вместе с Майлзом рассмеялся.

Хагмана бросили на двуспальную кровать в гостиной и раздели.

Появилась Бринкман с тремя шприцами и ампулами в руках.

– Где Санна? – спросила она, наполняя шприц.

– Переодевается, – ответил Майлз, устанавливая камеру на штативе.

Оставив Карла Хагмана в одних кальсонах, София присела на край кровати, нащупала вену на сгибе его руки и ввела шприц. Карл не отреагировал.

Они провели тщательную проверку. В тот вечер на вечеринке в посольстве Хагман представлял одну из небольших шведских компаний – свою собственную, которая занималась координацией компьютерных баз данных по всему миру с целью облегчить сотрудничество властных организаций разных стран. Он создал программу «Линкс» – своего рода переключатель между различными компьютерными языками. Последней его разработкой была попытка установления связи между государственными налоговыми органами и международными банковскими трансакционами. Именно она и стала причиной того, что случилось с ним в тот вечер.

София приподняла Карлу веко и заглянула в зрачок:

– Сейчас очнется.

Майлз натянул на лицо черную балаклаву. Бринкман вскрыла ампулу и «зарядила» второй шприц.

Программы Карла Хагмана имели успех – сделки заключались одна за другой. На новой вилле к северу от столицы появилась до неприличия красивая жена. Дети Хагмана учились в частной школе. Он получал правительственные заказы и катался как сыр в масле.

Теперь все это поставлено на карту.

София вытащила иглу.

– Это вернет ему физическую форму. При этом он не будет осознавать, что происходит.

Майлз кивнул.

Карл что-то бормотал, шевеля губами, будто во сне.

Бринкман поднялась и взяла третий шприц:

– После этого он восстановится окончательно. Вколешь, когда все будет кончено.

В гостиную вбежала Санна – в трусах и чулках в сеточку на шелковом поясе. В остальном – голая.

София обняла ее:

– Удачи.

Щеки женщин на мгновенье соприкоснулись, после чего Бринкман покинула комнату.

Ренберг поправила шелковый пояс и присела на край кровати.

– Я люблю тебя, Санна, – сказал Майлз в балаклаве, направляя на нее камеру.

Санна склонилась над мужчиной в постели.

– Я люблю тебя, Майлз, – отозвалась она, засовывая Карлу в рот свой сосок.

Хагман выпучил глаза.

Ингмарссон сделал снимок.

3

Рим

За открытым окном автомобиля заливались цикады. Салон наполняли запахи лаванды, жасмина и базилика. Соня Ализаде сидела за рулем припаркованного «Альфа-Ромео». Вилла наверху почти не просматривалась за пиниями и алеппскими соснами.

Обзор был неважный, что и говорить. За решетчатыми железными воротами мелькала ведущая к дому слабо освещенная дорожка. Основная часть сада лежала, заслоненная двухметровой стеной.

Соня посмотрела на наручные часы – почти десять. Она не первый день наблюдала за домом. Между половиной десятого и половиной одиннадцатого вечера мужчина обычно выходил из ворот с пакетами мусора, выкуривал сигару и разговаривал по мобильному – негромко и поминутно оглядываясь по сторонам, как будто с любовницей.

Лешек прогуливался вдоль стены. Он довольно далеко отошел от машины и поджидал клиента в тени деревьев.

Ализаде опустила солнцезащитный козырек и посмотрелась в зеркальце – вредная привычка. Увидела мелкие морщинки вокруг голубых с зеленью глаз, оливкового оттенка кожу.

Она поправила прядь прямых черных волос возле уха и снова подняла козырек. По обе стороны черной дороги с желтой разметкой высились утопающие в ухоженной зелени роскошные виллы. И все это внушало чувство комфорта, довольства, уверенности в завтрашнем дне – то, чего Соне не хватало, как никому другому. Они слишком долго были в бегах – и она, и Арон, и Гектор, и Лешек.

Бегать и постоянно от кого-нибудь прятаться – все равно что все время мерзнуть. Это отнимает слишком много энергии. Соня устала.

Теперь они ищут Лотара, сына Гектора. Он – их главная цель. Им известно, что Лотар у дона Игнасио, но выходить на переговоры не с чем. Все, на чью помощь они могли бы рассчитывать, знают, что с Гектором Гусманом покончено. Что сотрудничать с ним означает открыто выступить против Ральфа Ханке и дона Игнасио Рамиреса. А кому нужны такие проблемы?

Они делали, что могли: прослушивали, взламывали, внедрялись. Прежде всего их интересовали группировки, отколовшиеся от Гектора и нашедшие приют у Ханке и Игнасио. Но все оказалось напрасно – никаких следов.

Лучик надежды забрезжил неожиданно, несколько недель тому назад.

Альдо Моретти – гангстер средней руки из Флоренции – затеял крупное дело. Моретти возглавлял одну из небольших итальянских группировок – без конкретной привязки к какой-либо из значительных мафиозных фамилий. Когда-то давно Гектор тоже вел с ним дела, и вот теперь Альдо что-то затевал. «Что-то» в данном контексте могло означать только дона Игнасио Рамиреса.

Соня посмотрела в сторону решетчатых ворот.

К вилле поднимался мужчина – без пакетов с мусором в руках.

Значит, она его пропустила.

Ализаде нащупала на сиденье рацию и громко зашептала в микрофон:

– Он уже выбросил мусор и теперь возвращается к дому.

Сердце у Сони забилось. Она провожала мужчину взглядом, а он все еще разговаривал по мобильному. Потом остановился и сунул в рот сигарету. Вспыхнул огонь, мужчина выпустил облачко голубого дыма и чему-то рассмеялся. Он выглядел беззаботным и расслабленным и одет был соответственно – в бежевые летние брюки и светло-голубую рубашку.

Из тени выступила фигура Лешека Смялы. Он приставил к виску мужчины пистолет и взял у него телефон.

Соня повернула ключ зажигания и на полной скорости отбуксовала назад, к воротам. Нащупав рычаг, переключила его на первую скорость. Ворота позади автомобиля разъехались.

Дверца за ее спиной распахнулась, и мужчину втолкнули на заднее сиденье. Следом протиснулся Лешек.

– Давай поезжай.

Ализаде поехала вниз по склону холма, наблюдая за мужчиной в зеркальце заднего вида. Длинные черные волосы, голубые глаза. Салон наполнил стойкий запах мужской парфюмерии и сигар.

– Вы банкир Джузеппе Руссо? – спросила она.

– Да, – равнодушно ответил мужчина.

– И Альдо Моретти – ваш клиент?

– С какой стати…

Лешек ткнул в бок пленника пистолетом.

– Да, в числе прочих, – ответил банкир.

На резком повороте он, чтобы не упасть, уперся рукой в потолок.

– И чем сейчас занимается Моретти? – продолжила расспрашивать его Соня.

– Не понимаю, о чем вы.

– Что за дела он затевает? С кем работает? Вы должны быть в курсе.

– Он передо мной не отчитывается. Я всего лишь консультирую его по финансовым вопросам, вы взяли не того…

Мощный удар в висок опрокинул Руссо на сторону. Банкир поднял руку, словно собирался что-то сказать. Еще удар – сильнее предыдущего. Джузеппе сел. Он выглядел растерянным. Черные волосы падали ему на лицо, рука снова взметнулась в воздух.

– Дайте же мне…

Похититель выбросил кулак – голова Джузеппе Руссо ударилась о стекло и упала на грудь. Теперь банкир смотрел на свои ноги.

Смялы положил ему на колени фотографию. На ней были дети Джузеппе – восьмилетний сын и десятилетняя дочь. Оба в школьной форме – синей и серой, с прямоугольными ранцами за спиной. Они выходили со школьного двора.

– Что вы за грязные свиньи?! – выдохнул Руссо.

– Дай то, что нам нужно, – ответила Соня.

Джузеппе пытался собраться с мыслями. Теперь он выглядел напуганным.

– А что вам нужно? – Он громко задышал.

– Альдо Моретти, – повторила Ализаде. – Все, что тебе о нем известно…

– Ваши гарантии, – перебил ее пленник.

– Никаких гарантий, просто отвечай на вопросы. Это же твои дети… – шепотом подсказал Лешек.

Банкир смотрел куда-то перед собой:

– Мы обсуждали передвижение денежных потоков.

– Откуда? – уточнил Лешек.

– Все слишком запутанно.

– То есть?

– Это не поступления, это отчисления со счетов Моретти. Их предполагалось прикрыть трансакциями между разными банками и учреждениями.

– Где они должны осесть в конечном итоге?

Джузеппе взглянул на снимок.

– В одном частном банке в Карибском регионе.

– В чьем банке?

– Одной группировки, с которой работает Моретти.

– Кто такие?

– Я не знаю.

– Вы еще работаете с ними? С этой группировкой? – спросила Соня.

– Собираемся. Все только затевается.

– Когда?

– Встреча назначена на следующей неделе, это первый шаг.

– Где?

– Во Флоренции. Где он живет, как я понимаю.

– У него дома?

Руссо замотал головой:

– Моретти не устраивает встреч дома. И в офисе тоже.

– Тогда где?

Банкир снова тряхнул головой, но похитительница не давала ему опомниться.

– Где? – повторила она. – Где он обычно назначает встречи?

– Чаще всего в ресторане. Иногда в музее, в Уффици. Несколько раз мы просто прогуливались по городу.

– И сколько было таких встреч?

– Всего, вы имеете в виду?

– Да.

– Трудно сказать, я консультирую его много лет. Всех встреч за это время не упомнить.

– Где они обычно проходят?

– Здесь, в Риме. В моем офисе.

– А во Флоренции? Разве вы к нему не ездили?

Джузеппе задумался.

– В ресторане.

– В каком?

– В самом туристическом пекле, на Пьяцца-делла-Синьора.

Соня остановила машину на обочине дороги и протянула Руссо блокнот и ручку:

– Напишите название ресторана и банка на Карибах.

Пленник сделал все, как она просила.

– Теперь вы должны обещать мне, что…

Большего он сказать не успел. Лешек открыл дверцу со стороны итальянца, выхватил у него ручку и блокнот и вытолкнул его на дорогу.

Ализаде завела мотор и продолжила движение по склону. В отдалении переливался огнями Рим, но им нужно было совсем в другую сторону. Соня и Лешек повернули в северном направлении, к Тоскане и бенедиктинскому монастырю, к Гектору Гусману.

4

Прага

София ожидала условленного сигнала об окончании фотосессии. Потом она включит монитор и будет наблюдать за переговорами в соседней комнате.

Последние полгода этот кабинет был их рабочим местом. Стены – лучшее тому свидетельство.

Три из них увешаны полками с многочисленными документами, снимками, заметками и распечатками, убранными в разноцветные папки. На одной стене преобладали синие папки. На другой – красные. А на третьей стене вообще не было никаких полок – только две фотографии. Эти три стены напоминали о трех различных, но пересекающихся направлениях работы.

Стена напротив Софии с синими папками была посвящена Томми. Убийства, вымогательства, перемещения денежных потоков, о которых шла речь в этих папках, так или иначе были связаны с Томми Янссоном, комиссаром криминальной полиции и бывшим шефом Майлза. Когда Томми хотел убить Ингмарссона, тому чудом удалось спастись. Чего не скажешь о его коллеге Антонии Миллер – пуля попала ей в голову на глазах у Бринкман. Оставшиеся в живых спаслись бегством. От всего и от всех. Ингмарссон при помощи брата нашел новую работу под фальшивым именем – здесь, в шведском посольстве в Праге.

К сожалению, в расследовании они продвинулись не так далеко, как хотелось бы. Информации в этих папках оказалось недостаточно. И теперь все зависело от Карла Хагмана, который сидел в соседней комнате.

София оглянулась на стену с красными папками – материалами о Гекторе Гусмане. Сведения о сделках, людях и организациях Гектора уточнялись до мелочей, и в этих бумагах речь шла об убийствах, вымогательствах и незаконных аферах – в достаточных масштабах, чтобы упечь Гусмана за решетку до конца жизни.

Две стены – два направления расследования.

Бринкман посмотрела на фотографию Гектора посреди бумажных завалов и поймала его пристальный взгляд. А потом оглянулась на стену Томми, где тоже висела фотография.

Оба они охотились за Софией, для обоих она была чем-то вроде дичи. Но при этом на разный лад.

Третья стена была почти голой. Только два снимка – Йенса и Лотара. Стена без названия, без цветных папок. Хотя ее главным персонажем оставался Лотар.

Три стены – три цели.

Быть свободной от Томми.

Быть свободной от Гектора.

Спасти Лотара и Йенса.

Последнее было ложью – София взглянула на их лица и отвела глаза. Эти двое обречены, это понятно всем – и ей, и Майлзу, и Санне.

Всем, кроме Альберта.

Стук в стену вывел Бринкман из размышлений. Это был сигнал того, что грязная работа сделана – Ренберг ушла, а Ингмарссон разбудил Хагмана инъекцией номер три и показал ему фотографии. Значит, скоро Карл Хагман начнет работать.

София включила монитор. Черно-белое изображение посылала вмонтированная в потолок камера. Майлз все еще не снял балаклаву. Карл Хагман – в расстегнутых штанах и рубахе – сидел за столом с тремя компьютерами. На первый взгляд все шло согласно плану.

Майлз положил перед пленником лист бумаги.

– Нам нужно проследить банковские трансакции в Лихшенштейне около года тому назад. Деньги поступили от одного лица к другому, которое попыталось это скрыть. Нам нужна вся цепочка. Мы хотим знать, куда именно направлялись деньги, и проследить их полное или частичное поступление на счет в одном шведском банке. Далее неплохо было бы привязать полученную информацию к владельцу счета. Прежде всего, нам нужно имя.

Слышимость была отличная, София различала каждое слово.

– Это займет некоторое время, – пробормотал Карл, глядя в стол.

– Вот времени у нас как раз немного, – ответил Ингмарссон.

Хагман повернулся к компьютерам.

– А что, если ничего не получится? – спросил он. – Что, если я не смогу вам помочь?

– Тогда жизнь, которой вы сейчас живете, обратится в дым. Фотографии попадут к вашим родным и близким – клиентам, жене, коллегам…

– Даже если ваше задание окажется мне не по силам?

– Даже если так, – ответил Майлз. – А также если кто-то после этого заглянет в наши компьютеры. Не говоря о том случае, если вы кому-нибудь проболтаетесь. А теперь приступайте, и не будем больше терять времени.

Некоторое время Карл сидел неподвижно, словно разъяснение Ингмарссона выбило у него из-под ног почву. Но потом он как будто смирился со своей участью и обратился к компьютерам – потрогал клавиатуру, загрузил программы, ввел пароли и коды. И сразу изменился – стал собраннее и увереннее в себе, как обычно выглядит человек на своем месте.

У Софии отлегло от сердца. Она поняла, что Карл Хагман не намерен водить их за нос. В противном случае пришлось бы обращаться к Михаилу, и тогда дело приняло бы совсем некрасивый оборот.

– Мама? – За ее спиной в дверях возникла фигура Альберта.

– Привет, парень, – улыбнулась женщина. – Входи.

Ее сын въехал в кабинет в инвалидном кресле и остановился возле нее. Некоторое время оба молча смотрели на монитор.

– Мама, что происходит? – спросил Альберт.

С некоторых пор он разговаривал басом. София коротко взглянула на сына и поправила у него прядь волос возле уха. Верхняя половина его тела была натренирована, мускулы так и играли под футболкой. Огромные жилистые бицепсы – и тонкие, слабые ноги.

– Сама пока не знаю, – ответила Бринкман на вопрос сына. – Но скоро мы все поймем.

– Как дела у Майлза? – Альберт не сводил глаз с экрана.

– Все хорошо.

– А если у него не получится?

София понятия не имела, что делать в таком случае.

– Тогда мы все равно будем продолжать, – сказала она.

– Пока не освободим Лотара и Йенса?

– Да, – кивнула София.

Она лгала сыну – в последнее время все чаще. И при этом убеждала себя, что делает это ради его же безопасности. Альберту не нужно знать все. Но на самом деле она защищала только себя. И ненавидела себя за это с каждым днем все больше.

Сын словно прочитал ее мысли. В знак утешения он легко хлопнул мать по щеке тыльной стороной ладони и покатил свое кресло к выходу.

Альберт изменился. Это происходит со всеми мальчиками в его возрасте, но не так, как с ним. В его случае все было стремительнее и явственнее. Словно часть Альберта – самая очевидная, безнадежная и безутешная – ушла навсегда. Альберта – каким он был до того, как повредил позвоночник, – больше не было. Тот был послушен и податлив, перенимал от матери восприятие окружающего мира и самого себя. Нынешний же Альберт был полной противоположностью прошлому. Он осознал, что должен сформировать себя сам, придать своему существованию некий статус – как бы странно это ни звучало для мальчика в инвалидном кресле, пусть даже и окруженного заботой близких. В его случае это можно было сделать, только опираясь на интеллект, остроумие и сообразительность. И, наконец, на чувство юмора – то, чего у Альберта было не отнять. Юмор и находчивость – его главные козыри в этой жизни, в них его спасение. Но Софии не хватало прежнего сына, и с этим она ничего не могла поделать. Да и нынешнему Альберту тоже, насколько она могла видеть.

После двух часов работы Карл неожиданно убрал руки с клавиатуры.

– Я готов. Все оказалось запутанней, чем я думал, но у меня получилось. Программа не подвела.

Он гордился собой, Бринкман это видела.

– Я проследил суммы, которые исчезли в Лихтенштейне, – продолжал Хагман. – Они засветились по всему миру бессчетное количество раз, но в конечном итоге вернулись в Лихтенштейн, на другой счет, у которого известен только номер. С этого счета бо́льшая часть суммы переведена на исследования БАС[3] в медицинских учреждениях по всему миру. Но потом снова начались сложности… – Карл замялся.

– Какие? – спросил Майлз.

– Деньги, которые были сняты с этого счета, оказались в одном из банков Западной Африки. Из этой суммы несколько сотен тысяч появлялись то здесь, то там, пока не осели в одном из банков Швеции. Там они оставались некоторое время на нескольких фиктивных счетах, а потом переместились дальше. К сожалению, такое бывает. Установить происхождение денег в таких случаях практически невозможно. Верный способ замести следы.

– Но ведь у вас получилось? – спросил Ингмарссон.

Хагман кивнул, а потом написал что-то на бумажке, передал ее Майлзу и ткнул пальцем в монитор.

– Впишите номер счета в окошко – программа выдаст информацию о его владельце. Потом нажмите «enter» – всплывет информация обо всех банковских трансакциях, связанных с этим лицом и этим счетом. Лично мне все это нисколько не интересно.

Карл отвернулся от монитора к камере – теперь София смотрела ему в лицо. Он выглядел усталым, но вполне довольным. Ингмарссон ввел номер счета, но ничего не произошло. Некоторое время он сидел неподвижно, а потом вдруг приблизил лицо к монитору. На экране замелькали буквы. Майлз вскочил – так резко, что чуть не опрокинул стул – и повернулся к камере. Глаза в прорезях балаклавы блестели. Ингмарссон поднял руку с выставленным большим пальцем и подмигнул Софии.

5

Тоскана

В тяжелом вечернем воздухе висел пряный запах пиний.

Гектор Гусман в монашеской рясе сидел на скамейке перед монастырскими воротами. Автомобиль с зажженными фарами поднимался от деревни по склону. Соне и Лешеку не было дозволено ночевать на территории монастыря – таково было одно из условий, на которых брат Роберто предоставил Гектору убежище.

Вот уже пять месяцев Гусман жил среди монахов. Находился рядом с ними и при этом бесконечно далеко от них. Принимал участие в повседневной работе, присутствовал на службах – хотя бы в качестве постороннего наблюдателя. Гектор принимал пищу вместе с братией и жил в келье, но он не был одним из них. При этом его многое с ними роднило: как и они, он бежал от мира, круглые сутки проводил в монастырских стенах и не имел никакой собственности. Притом что причины, доведшие Гусмана до такой жизни, имели мало общего с духовными поисками.

Он был гоним и полицией, и мафией. Ральф Ханке – бизнесмен и лидер криминальной группировки из Мюнхена – был одним из его преследователей. Другим был колумбийский наркоторговец Игнасио Рамирес. Они объединились, чтобы устранить Гектора Гусмана. И преуспели. Ханке и Рамирес похитили его сына Лотара и консультанта Эрнста Лундвалля, бывшего в курсе дел Гектора. После этого им не составило труда контролировать его деловые контакты.

Фары приближались, автомобиль поднимался по склону. Гусман слышал негромкое гудение мотора.

Ральф Ханке… Человек, который убил его брата, отца и – с высокой долей вероятности – его любовь Софию Бринкман. Это из-за Ханке Гектор впал в кому, а теперь, возможно, лишится и сына. Ханке отнял у него все. Никто еще не подвергал Гектора подобному унижению.

Как поступают с такими людьми? Стоило задать себе этот вопрос – и идеи хлынули потоком. Мысли о мести не давали Гусману спать по ночам, лишали его покоя днем. Даже в таком месте, как это. Они переворачивались у него в желудке неперевариваемым железным комом… Нанести ответный удар. Убить дьявола. Убить их всех. Металлический привкус во рту означал – ни больше ни меньше – жажду крови.

Когда же, пусть ненадолго, рассудок все-таки брал верх над одержимостью, мысль о Лотаре заглушала все остальные.

Гектор опустил глаза. Монашеская ряса, сандалии, гравий под ногами. Земля свята – куда бы ни ступила ваша нога. Так говорит брат Роберто.

* * *

Незадолго до того, как обосноваться в монастыре, Гектор Гусман вышел из комы, в которой пробыл почти полгода. Уже только открыв глаза, он понял, как изменился. Он стал задавать слишком много вопросов. Самому себе, но прежде всего – Небу. Это создавало определенные неудобства – по крайней мере в краткосрочной перспективе. Быстрых решений больше не существовало. Возможно, это было к лучшему, но Гектор не привык иметь дела с вечностью. А здесь, в монастыре, все еще больше осложнилось. Гусман сам не мог понять, хорошо это или плохо. Кроме того, появилось еще одно новое чувство. Жизнь стала ощущаться интенсивнее на всем, так сказать, протяжении спектра. Гектор уяснил для себя много нового, стал осознавать связи, которых не видел раньше. Мироздание явило свое единство. Гусман даже стал слышать голоса – чаще больше походившие на невнятное бормотание, но иногда вполне ясные и отчетливые. Они обращались не только к нему, но и ко всем живущим. И Гектор не мог разделить это переживание ни с кем из монахов, даже с братом Роберто. Ему вообще было все равно, что все это означало и до чего могло его довести. Он знал только, что из-за него погибла добрая половина его семьи, не говоря уже о Софии Бринкман. Слишком много смертей…

Гектор научился задвигать это чувство вины на задний план. В конце концов, оно душило, а ему нужно было жить. В этом заключалась его ежедневная борьба – не пускать в душу слишком много света. Потому что в противном случае все грозило полететь к черту.

Ослепленный фарами, Гусман успел заметить выруливший на площадку перед воротами «Альфа-Ромео». Машина развернулась и остановилась рядом с ним. Дверцы – одна, потом другая – открылись и снова захлопнулись.

Лешек и Соня опустились на скамейку по обе стороны от него. Гектор вопросительно посмотрел на Лешека. Тот понял и послушно достал сигару и зажигалку. Гусман удовлетворенно затянулся. Некоторое время все трое сидели молча.

– Так что там с Альдо Моретти? – спросил наконец Гектор. – Ведет он дела с Игнасио Рамиресом?

Последний вопрос прозвучал совсем тихо, словно Гусман боялся, что отрицательный ответ тут же положит конец их беседе.

Соня протянула ему блокнот.

Гектор прочитал запись из двух строчек. Вверху было название итальянского ресторана или пиццерии. Под ним – банка. «Народный банк А.С.».

Гусман повторил про себя последнюю строчку. Название показалось ему знакомым. Это был офшорный банк, которым владел дон Игнасио. Когда-то много лет назад Гектор тоже переводил туда деньги.

– Это собственный банк Игнасио, – заметил он, выпуская облачко дыма.

Лешек улыбался. Соня тоже.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Гектор между затяжками.

– Мы подождем их в ресторане или где там они назначат встречу. И если там будет кто-нибудь близкий дону Игнасио, мы его возьмем, – ответил Лешек.

– Близкий? – не понял Гусман.

– Кто-нибудь, кто что-то для него значит, – кивнул его собеседник. – Кто-нибудь, кого можно будет обменять на Лотара.

– А если нет?

Нависла пауза. А потом заговорила Соня:

– Тогда все кончено. Мы выходим из игры.

Гектор снова взглянул на запись.

– Значит, это единственный способ? – спросил он.

Его люди не отвечали. Вопрос был слишком серьезным. У них и в самом деле оставался один-единственный шанс, причем весьма призрачный. Все трое прекрасно понимали, в каком положении оказались – ни средств, ни силы. Ничего, кроме надежды на чудо. Или хотя бы на удачу.

Гектор поднялся и несколько раз выпустил дым, после чего уронил сигару на землю, не погасив ее. Затем натянул на голову капюшон и повернулся к Соне и Лешеку:

– Спасибо.

Он произнес это шепотом, после чего, спрятав руки в рукава монашеской рясы, развернулся и пошел к воротам.

6

Майами

Йенс склоняется над разложенной на обеденном столе картой мира.

Квартиру на одном из верхних этажей с видом на Майами-Бич и открытой площадкой можно обозреть, не сходя с места. Кухня, гостиная, столовая и тренажерный зал – всё в одной комнате.

Кевин Горман сидит в стороне, на диванчике напротив телевизора. Он занюхивает щепотку кокаина и откидывается на спинку, прихватив со стола пистолет с наведенным глушителем. Быть может, для того, чтобы остановить кровотечение из носа. Или для чего-то другого.

– Чего ты там высматриваешь? – поворачивается Горман к Валю.

Тот еще ниже склоняется над картой.

– Эй, я с тобой говорю!

Йенс по-прежнему его не замечает.

– Эй, ты! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Валь поднимает голову. Теперь Кевин боится, что был с ним груб.

– Папа, – говорит он. – Отныне ты должен называть меня только так.

Горман поднимает пистолет и целится в лицо Йенсу. После чего издает три звука, имитирующие выстрелы. Все это выглядит ужасающе правдоподобно, хотя и по-детски.

– Два в грудь, третий в лоб – и гуд бай, бедняга Йенс. – Кевин опускает пистолет. Снова склоняется над столом, берет очередную порцию кокаина.

Йенс возвращается к карте.

Черная маршрутная линия, как змея, оборачивается вокруг доброй половины земного шара.

За спиной раздаются шаги. Лотар Тидеманн становится рядом с Валем и тоже сосредотачивается на карте.

– Привет, – говорит ему Йенс.

– Привет, – отвечает Лотар.

Теперь они разглядывают карту вместе. Линия тянется в северном направлении, между Гаити и Кубой, а потом заворачивает на запад, в сторону Флориды. Эту часть пути планировалось преодолеть на грузовом судне, которое раз в месяц ходит по этому маршруту. На нем груз доставили до порта Майами, где суда разгружают, а товары перепаковывают. Потом будет круизное пассажирское судно, отплывающее вечерним рейсом на Бермуды. С Бермуд пакет полетит в лондонский аэропорт Гатвик, самолетом «Британских авиалиний», а оттуда на частном автомобиле его отвезут до Фолкстоуна, британского устья Евротуннеля. Дальше будет французский поезд, следующий через Кале. И наконец – двенадцатичасовая марафонская гонка до Флоренции, в Италии. Это их конечная цель.

– Где самый опасный участок? – спрашивает Йенс.

Взгляд Лотара скользит по черной линии, соединяющей Колумбию с Италией. Палец зависает над картой и опускается в районе Бермуд.

– Здесь.

– Но почему не в Лондоне? Гатвик – пассажирский рейс, таможня, службы безопасности… в Европе?

– Все это ждет нас уже на Бермудах.

– То есть?

– Бермуды – британская территория. У нас есть свои люди на таможне.

Тидеманн вникал в проблемы, думал, предлагал решения. Йенс давно понял, что плен обернулся спасением для мальчика. Работа на дона Игнасио стала для Лотара чем-то вроде ежедневной рутины, краткого периода нормальной жизни посреди непредсказуемости и хаоса. Они ни разу не упомянули, что именно подлежало транспортировке, – наркотики.

– В конце концов, – продолжает Валь, – мы говорим о конкретных людях, которые должны оказаться в нужное время в нужном месте. Ну и, конечно, о взятках в очень крупных размерах. Хотя и об удачливости в известной степени тоже.

– Чего-чего, а удачи нам не занимать, – усмехается Лотар, указывая на Кевина Гормана, только что затянувшегося очередной порцией кокаина и выкрикивающего нечто непристойное в адрес доктора Фила[4] на телевизионном экране.

Лотар никогда не упускает возможности подшутить над Горманом, когда тот не слышит. Это единственное, что ему остается. Кевин ненавидит пленника – доказательства тому Йенс наблюдает ежедневно. Рядом с Тидеманном Горман терзается чувством собственной неполноценности, и это пугает Валя.

– Скоро ты от него избавишься, – шепчет Йенс.

– От тебя тоже, – добавляет Лотар.

– Но я вернусь.

– Он тоже.

Йенс возражает, но не сразу:

– Там у тебя будет другая охрана. Не беспокойся, хуже его некуда.

Валь все чаще воспринимает Тидеманна как ровесника, не как семнадцатилетнего парня. Но время от времени – пусть совсем ненадолго – тот снова превращался в мальчишку. Полгода назад на глазах Лотара убили его мать, а самого его похитили и держали взаперти, после чего привезли в Колумбию, где его ждал ад. И с тех пор на лицо юноши легла тень, которая не сходила, несмотря на все его попытки воспринимать жизнь с прежней легкостью.

По ночам Лотара мучили кошмары – Йенс это слышал. Слышал, как пленник вставал с постели и выходил пройтись, если демоны не унимались. Как он плакал, уткнувшись лицом в колени. У Тидеманна не было никого, кроме Валя. И вот теперь тому предстоит уехать…

Йенс обнимает парня за плечи, заглядывает ему в глаза.

– И веди себя тише, – шепотом добавляет он. – Главное – им до сих пор не удалось нас рассорить.

Лотар кивает, пытается улыбаться. Его жизнь беспросветна, хотя он всеми силами старается этого не показывать.

– Справишься?

Тидеманн снова кивает. Как будто стоит на пороге преисподней.

«Уоки-токи»[5] на ночном столике пищит. Горман подносит ее к уху и что-то бормочет. А потом кладет на диван рядом с собой.

– У тебя двадцать минут, слышишь? – кричит он Йенсу.

Тот занимается картой. Проложить путь до самой Флоренции – часть его задания. Первый отрезок пути уже пройден – они перебрались из Колумбии в Майами через Карибское море с грузовым судном. Лотар и Йенс лежали на палубе – обсуждали маршрут, играли в карты, отдыхали… В том числе и от Гормана, который сидел в каюте – нюхал кокаин и смотрел порно.

Дорожная кожаная сумка стоит на кровати, уже собранная. Валь уходит в ванную, собирает туалетные принадлежности. Мимоходом смотрится в зеркало – загорелый блондин, на лице с каждым днем множатся морщины. И эта тень, которая не сходит, – вероятно, она и есть его ненависть. Так кажется самому Йенсу, по крайней мере. Стоит остаться одному, как снова одолевают те же мысли. Убить Гормана, убить Арона Гейслера, убить Гектора Гусмана… Ненависть заставляет Валя идти дальше, она стала смыслом его жизни. Арон Гейслер, ближайший компаньон Гектора, выследил их в Дании и чуть не убил ножом Софию. Но она выжила. Йенс обнаружил ее на полу в кухне. В больнице она прошептала ему имя убийцы, и он поклялся отомстить… Не только Арону, но и Гектору, который его подослал.

Валь спиной чувствует присутствие Тидеманна.

– Тебе помочь?

Но Гектор – отец Лотара, и это создает определенные проблемы. Йенс чешет затылок.

– Положи все это в несессер, если не трудно.

Горман за их спиной входит в спальню. Переворачивает собранную сумку Йенса, вываливает содержимое на пол, обыскивает сумку вплоть до самого мелкого кармашка и опрокидывает еще раз. Потом он входит в ванную, хватает Лотара за волосы и вырывает из его рук несессер. Бьет его по лицу. За волосы выволакивает его в спальню.

Это ненависть. Кевин как гиена. Йенс хочет убить его, убить гиену, сломать ей хребет…

Но Тидеманн поднимается – снова и снова. Его глаза горят гордостью, он не даст себя унизить. Горман ничего не сможет поделать с этим, он пытается соблюсти баланс. И тут подворачивается Валь.

– Запрети мальчишке издеваться надо мной, – шепчет Кевин.

Йенс чувствует на лице его дыхание.

– Он не издевается над тобой.

– Он издевается, когда думает, что я не слышу. Он не должен этого делать.

Горман отступает на шаг. Валь чувствует себя униженным, беззащитным пацаном. Он опрокинут в отчаяние, как в пропасть. Кевин наседает, он чувствует его слабость.

– Я застрелил Эрнста в голову, ты видел. Моя рука не дрогнула. Убить его было парой пустяков. То же самое я могу сделать и с ним.

Его улыбка отвратительна – кривые желтые зубы торчат из полуоткрытого рта.

– Ты веришь мне? – спрашивает Горман.

– Верю, – отвечает Йенс.

7

Париж

Они встретились в аэропорту имени Шарля де Голля, узнали друг друга в бесконечном людском потоке.

– Лееви! – воскликнул Гейслер.

– Арон!

Хриплые голоса, как из преисподней.

Они пошли навстречу друг другу.

– Ну как оно? – спросил Лееви.

– Мы потеряли все.

– Это плохо.

Лееви Ханнула – немногословный финн с высокими скулами – был соратником Арона Гейслера по Иностранному легиону. Они сражались бок о бок во многих конфликтах и вышли невредимыми – физически, по крайней мере. А потом расстались. Арон получил место телохранителя при Гекторе Гусмане, Лееви остался наемником в частном военном подразделении.

– Где Гектор? – задал Лееви новый вопрос.

– Прячется… Разве не все мы занимаемся этим?

Они стали пробираться сквозь толпу.

– Но теперь с этим покончено? – спросил Ханнула.

– Да, по крайней мере, в планах, – отозвался его друг.

– И каковы планы?

– Очень неопределенные. – Арон пожал плечами.

– Ну а если в самых общих чертах?

– Расскажи лучше о тех, кого нам нужно будет забрать.

Толпа расступалась при их приближении.

– Это два брата, перуанцы, – ответил Лееви. – Живут в Лиме, служили в милиции, гонявшей коммунистов еще со времен Сендеро Луминосо[6]. Потом нанимались контрактниками в разные охранные агентства. Я имел с ними дело в Ираке и Конго-Киншасе[7].

Гейслер быстро взглянул на собеседника.

– И как они?

– Хороши. Но проблематичны в общении.

– В смысле?

Лееви задумался.

– Они как дети.

– Молоды?

– Постарше нас, обоим по пятьдесят с лишним. Но они – то, что тебе нужно.

– А что мне нужно?

– Пара хороших парней вместо множества «так себе».

– И чем же они хороши?

– Невидимы для любых радаров. Не привязаны ни к каким криминальным группировкам. Неуловимы. Неузнаваемы.

– И кому они служат?

– Никому. Самим себе.

Приятели вышли из зала прибытия. Здесь, в проходе, народу было меньше.

Арон нашел свободную скамью, рассчитанную на трех человек, с видом на взлетную полосу.

– Ну, что там с планами? Все так же не определены? – Лееви держал две чашки кофе, по одной в каждой руке. Потом он поставил одну между собой и Гейслером, а вторую обхватил обеими руками, как когда-то фляжку с водкой на поле боя.

– Для кого как. – Арон сделал глоток, и кофе обжег ему язык.

– А если конкретней?

– Мы должны добыть одного человека.

– Кого?

– Сына Гектора.

– У Гектора есть сын?

Гейслер не сводил глаз с самолета авиакомпании «Этихад». Рейс 787 шел на посадку.

– Да, – ответил он Лееви. – Мы узнали о его существовании полгода назад.

– Как его зовут?

– Лотар.

– И где он сейчас?

– У дона Игнасио Рамиреса в Колумбии.

Ханнула поднял бровь.

– У наркоторговца?

Арон не ответил. Привычным движением он пригладил прямой пробор в своих черных волосах.

– Киднеппинг? – спросил Лееви.

Гейслер кивнул.

– Как?

Самолет коснулся земли.

– Ральф Ханке и дон Игнасио объединились, чтобы уничтожить Гектора, вывести его из игры. Существование Лотара скрывалось на протяжении многих лет. Они отыскали его в Берлине, убили его мать, а самого мальчика похитили.

Гейслер глотнул из чашки.

– О’кей, – кивнул Ханнула. – Мы доставим Лотара к его папе. Что дальше?

– Мы должны получить обратно все, что потеряли, – сказал Арон. – И получить еще кое-что в придачу. Но это уже вторая часть плана.

Пространство вокруг них постепенно заполнялось народом.

– Дон Игнасио Рамирес? Ральф Ханке? – переспросил Лееви. – Это большие люди и большие силы. А нас… двое?

Арон снова повернулся к стеклу.

– Еще Лешек и Соня. Ну и Гектор.

– Все равно мало.

– Мало, – согласился Гейслер. – И больше не будет.

– Почему?

– Мы на мели, нам нет смысла светиться. Игнасио и Ральф Ханке ищут Гектора. Один неосторожный звук – и мы пропали. Поэтому группа такая маленькая.

Некоторое время они пили кофе и наблюдали за самолетами, которые взлетали и садились.

– А ты изменился, Арон, – заметил Лееви.

Гейслер удивленно посмотрел на финна.

– Странно слышать от тебя такое.

– Странно видеть тебя таким, – отозвался Ханнула.

– Я старею.

– Я не о том, – перебил его Лееви. – Здесь что-то другое.

Нависла пауза.

– Мне пришлось тяжело в последние годы, – сказал Арон.

Его бывший однополчанин тряхнул головой.

– Нет, не то. Что случилось, Арон? Давай выкладывай.

Гейслер поставил пустую чашку на скамью между ними.

– Умерла одна женщина, – не сразу ответил он.

– Красивая?

Арон задумался.

– Возможно, но не для меня.

– Несчастный случай?

На их языке это означало гибель от случайной пули.

Гейслер покачал головой.

– Нет.

– Тогда что?

– Я убил ее. – Арон коротко взглянул на Лееви. – Ножом, – пояснил он, словно для того, чтобы хоть как-то заполнить нависшую паузу.

Ханнула прищурился.

– Почему? – шепотом спросил он.

Его друг подождал, пока стихнет гул самолета на взлетно-посадочной полосе.

– Любовь Гектора, ее звали София. Она предала нас, работала на Ханке и дона Игнасио.

Лееви недоверчиво посмотрел на приятеля.

– И что теперь?

Арон вздохнул.

– Теперь я не так уверен, что поступил правильно. Мне может потребоваться твоя помощь, Лееви. Что, если Гектор узнает, что это сделал я?

– А он не знает?

– Ему известно только, что она умерла.

Ханнула молчал, и его собеседник продолжил:

– Я сам принял такое решение. – Он был вынужден сделать это.

Но прежней уверенности в этих словах не чувствовалось.

В этот момент затрещали динамики, и женский голос с французским акцентом объявил о начале посадки на рейс 480 до Лимы.

8

Прага – Стокгольм

Самолет вырулил на взлетно-посадочную полосу, помчался, набирая скорость, под нарастающий гул моторов и оторвался от земли. Где-то под ногами Софии сложились шасси. Пока машина, разворачиваясь в северо-западном направлении, входила в облачный фронт, в иллюминаторе исчезала Прага.

Бринкман боялась летать. Не то чтобы страдала фобией на этой почве, но в воздухе чувствовала беспокойство. Где-то она слышала, что это бессознательный страх.

«Аэробус» поднимался в искрящееся солнцем голубое небо. Набрал высоту – и надпись на щитке с просьбой пристегнуть ремни погасла. Правда, София не спешила снимать свой ремень. От еды и напитков она отказалась. Через два с половиной часа самолет приземлился в залитом солнцем аэропорту Арланда.

Очередь к стойкам паспортного контроля продвигалась медленно. Бринкман теребила пальцами страницы бордового паспорта, разглядывала фотографию в нем. Это и в самом деле была она – четыре года назад. Там же стояли ее настоящий персональный номер и имя.

– Следующий.

Полицейский за стеклом сделал ей знак, выставив три пальца. София шагнула за белую линию и протянула ему паспорт.

Мужчина прочитал персональный номер, а потом вгляделся в ее лицо, просканировал страницу с фотографией и вернул документ.

– Добро пожаловать домой.

И в тот момент, когда Бринкман впервые за пять месяцев ступила на землю Швеции, информация об этом прорвалась на серверы полиции и миграционных служб, отфильтровалась, идентифицировалась с хранившимися в компьютерах персональными данными и была выпущена в космическое пространство, откуда, облетев несколько раз земной шар, вместе с геостационарным спутником поступила на бельгийские серверы, где подверглась шифровке, прежде чем оказаться в офисах Интерпола в Лионе и Европола в Гааге.

* * *

София вышла в зал прибытия. Он стоял там, как и договаривались. Наполовину седые волосы зачесаны назад, глаза за круглыми очками в оправе под черепаховую настороженно следили да ней. Стильная щетина обрамляла плотно сжатые губы. Он надел костюм и галстук, несмотря на июньскую жару.

– Вы адвокат?

– А вы София Бринкман… Томас Розенгрен, – представился мужчина.

* * *

– Я ничего не знаю о вас, – говорил он в такси по дороге в Стокгольм, – и понятия не имею, как буду представлять ваши интересы. Вероятно, никак, если придерживаться инструкций, которые были в письме.

У него был стокгольмский выговор и резкие интонации. При этом спутник Софии не производил впечатления грубияна. Просто Томас Розенгрен говорил конкретно, без обиняков и немного расслабленно. Бринкман импонировала эта его манера.

– И что вы обо всем этом думаете? – спросила она.

– О том, что мне не нужно вас представлять?

– Неужели прямо так и было сказано в инструкциях?

– Нет, там говорилось, что я должен сопровождать вас, пока буду вам нужен. Вы сами скажете, когда мне уйти.

– Вот как. – София слабо улыбнулась.

– Но я не согласен, – продолжал Розенгрен. – Полагаю, мне все-таки имеет смысл вникнуть в суть вашей проблемы.

– Это не вам решать, – оборвала его женщина.

– Мне – если я буду как адвокат представлять ваши интересы.

– Возможно, не будете, – сказала Бринкман.

На лбу юриста залегла морщина.

– Деньги дошли? – спросила София.

Он кивнул.

– Но если не я… Тогда за что деньги?

– За то, что вы – известный адвокат.

– Известный? Только за это? – рассмеялся мужчина.

– Пока так, Томас. Мне жаль…

Бринкман почти улыбалась.

* * *

Проститутка стояла на четвереньках.

Томми Янссон брал ее сзади. Он сосредоточенно трудился, в то время как женщина расписывала, какой у него огромный член и какой он сильный мужчина.

– Заткни пасть, – выдавил сквозь зубы Томми.

Прикрыв глаза, он ускорил темп. Вероятно, попытался распалить воображение, но безуспешно. Янссону следовало скорее удивляться, как у него вообще хоть что-то получилось. Он возбудился на пустом месте. Как и она, похоже. Но теперь надо было довести это до конца. Он прибавил темп, крепче зажмурил глаза и постарался ни о чем не думать. В конце концов, до сих пор все шло нормально.

В кармане спущенных штанов завибрировал телефон.

– Черт! – выругался Томми.

Он попытался сосредоточиться, но силы были на исходе.

Жалобно вздохнув, мужчина встал с кровати и надел штаны. Вытащил из кармана пятисотенную купюру, положил на постель.

– Мы договаривались на тысячу, – напомнила женщина.

– Доплачу в следующий раз, – пробурчал Томми.

Проститутка лежала на простыне – крашенные хной волосы, бледная кожа, порезы на руках. В день их первой встречи она сказала, что ее зовут Кассандра и что это имя падшего ангела. Они познакомились несколько месяцев тому назад.

Янссон прищурился, открывая в мобильнике папку с сообщениями. Он страдал близорукостью и два месяца тому назад приобрел очки для чтения. Сейчас они красовались у него на лбу, но об этом Томми вспомнил не сразу. Он опустил их на нос и повернулся к проститутке:

– Сколько раз можно повторять, прекрати болтать во время секса, Кассандра.

– Закрой пасть, идиот чертов, – отозвалась женщина.

Потом она поднялась с постели и удалилась в ванную.

В мобильнике Томми висело автоматическое эсэмэс-сообщение из Европола. Всего несколько строчек: имя Софии Бринкман, персональный номер и номер паспорта, а также информация о том, что около часа назад она пересекла границу паспортного контроля в Арланде.

* * *

Дорога на автомобиле от пригорода, где находился Томми, до полицейского участка в центре Стокгольма обычно занимала двадцать пять минут. Если включить сирену, можно уложиться в четверть часа. Хорошо, если бы в гараже оказался свободный лайн.

Томми набрал номер Эдди Бомана. Тот ответил после второго сигнала.

– Жди возле участка, я буду через пятнадцать минут, – сказал ему Янссон.

– Куда поедем? – спросил Эдди.

– Какая тебе разница?

Томми выругался и дал отбой. Вышел, сел в машину и нажал на газ.

Эдди Боман. Тридцатилетний следователь, который работал на том же этаже, что и Янссон. Раньше он сотрудничал с СЭПО[8], и Томми рекрутировал его для операции криминальной полиции. Но в его группе Эдди был скорее мальчиком на побегушках, чем следователем. Он делал все, что прикажет Томми. Поскольку тому было чем на него при случае нажать.

Боман поджидал его возле полицейского участка на залитой солнцем улице. Широкоплечий крепыш ростом метр восемьдесят, он ловко проскользнул на переднее сиденье. Салон заполнил запах мужской парфюмерии.

– Ты воняешь, как французская шлюха, Эдди, – сказал Томми. – «Кольт» при тебе?

– В гараже, – тихо ответил Боман. – У меня в машине, в перчаточном ящике.

Этот «кольт» – черный автоматический пистолет – Янссон приобрел на всякий случай в прошлом году вместе со всеми документами у одного албанца, заправлявшего наркопритоном в городе.

– Заряжен? – уточнил Томми.

– Да, – чуть слышно пролепетал Эдди, и глаза его недовольно сверкнули.

Решетчатые ворота раздвинулись, и машина въехала под темные своды гаража полицейского участка.

– Мы охотимся за одним человеком, – объяснил Томми. – Это женщина, ее нужно взять и отвезти в лес. Понимаешь?

Боман кивнул.

– Это последнее задание, Эдди, – объявил Янссон. – Сделай это, и мы в расчете. Ты будешь свободен.

Его собеседник смотрел вдаль.

Телефон Томми зазвонил.

– Да?

– Меня зовут София Бринкман, – сказал голос в трубке.

Вселенная замерла в ожидании, небо упало на землю, время остановилось.

– Да? – повторил Янссон.

– Я хочу с вами встретиться.

Томми прокашлялся.

– Где вы находитесь?

– Я и мой адвокат ждем вас в здании полицейского участка в вестибюле.

* * *

Софию и Томаса Розенгрена проводили в комнату для допросов с бетонными стенами. Железная дверь с лязгом захлопнулась. Посередине комнаты стоял стол и четыре стула с вмурованными в пол ножками. Все расселись, и стало тихо.

– Когда допрос начнется, я попрошу вас выйти, – обратилась София к Розенгрену.

– Насколько вы влипли? – поинтересовался тот.

Бринкман задумалась. Она чертовски здорово влипла – таков был правильный ответ.

– Спасибо за помощь, – сказала София, словно желая таким образом извиниться перед юристом.

– Звоните мне в любое время.

– Спасибо, Томас, обязательно это сделаю, – ответила она.

Дверь открылась, и на пороге появился Томми Янссон – в молодежных джинсах и пуловере, из V-образного выреза которого торчал воротник рубахи. Очки для чтения были подняты на лоб.

Томми пожал руки обоим присутствующим, избегая смотреть Софии в глаза.

– Мы виделись с вами раньше, – сказал он адвокату.

– Да, много раз в судах.

Янссон сел напротив них. Розенгрен прокашлялся.

– Я представляю интересы Софии Бринкман, – начал он. – Мне сообщили, что сегодня вы, Томас Янссон, намереваетесь допросить мою клиентку. Она просила меня при этом не присутствовать.

– Вот как? – удивился Томми.

Томас Розенгрен поднялся и быстро вышел из комнаты.

Дверь закрылась. Повисла пауза, в течение которой Янссон пытался собраться с мыслями.

– Адвокат уходит с допроса – это что-то новенькое. – Он коротко рассмеялся.

София не отвечала – только смотрела на него, и Томми опустил глаза в свои бумаги. Наконец он прокашлялся.

– София Бринкман, вы объявлены в международный розыск. Вас ни в чем не подозревают, но вы стали свидетелем ряда интересующих нас событий. Большинство из них связано с Гектором Гусманом.

– Томми, – перебила его женщина.

Он поднял глаза.

– Да?

Бринкман показала в угол комнаты, откуда на них смотрела камера.

– Она работает?

– Что-что? – не понял Томми.

София ждала ответа.

– Нет, камера не работает, – сказал наконец Янссон.

Женщина показала на микрофоны в центре стола. Томми покачал головой:

– Выключены.

София разглядывала сидевшего перед ней мужчину. Его черные с проседью волосы давно нуждались в стрижке. Ухоженные усы свисали к уголкам губ. Глаза были пустые, почти мертвые.

– Я хочу рассказать тебе одну историю, Томми Янссон, – начала Бринкман. – Прошу выслушать ее по возможности не перебивая.

В глазах Томми блеснула насмешка, его губы тронула безрадостная улыбка, а взгляд совсем потускнел. Он откинулся на спинку стула.

У Софии возникло чувство, что именно сейчас она видит перед собой настоящего Томми. Что эта горькая насмешка, как ничто другое, отражает его внутреннюю сущность. Что все остальное – Томми решительный, Томми легкомысленный, Томми приятный – не более чем театр. Набор масок, надеваемых соответственно ситуации. Томми Янссон – стратег. Он лучше любого актера. В противном случае не продержался бы так долго.

Но сегодня этот человек на несколько секунд утратил свою маску: просто забыл о ней, и она соскользнула. Исполненный презрения и злобы, Томми сидел напротив Софии. Словно выходец из преисподней, ночной кошмар – за пределами всякого разумения.

– Почти год назад я познакомилась с Гектором Гусманом, – начала Бринкман. – Он поступил в больницу, где я работала медсестрой. Его сбила машина в центре Стокгольма.

Янссон слушал. Презрительное выражение на его лице сменилось предельной сосредоточенностью.

– Когда Гектор выписался, мы стали общаться, – продолжала София. – А потом я сошлась с твоей коллегой по имени Гунилла Страндберг. Она хотела, чтобы я снабжала ее информацией о Гекторе и его группе.

– И ты это делала? – спросил Томми.

На некоторое время он почувствовал себя на своем месте – полицейским, ведущим допрос.

– Собственно, я ничего не знала, мне нечего было ей дать. Сведения, которые я предоставляла, касались лишь некоторых людей, которые общались с Гектором. Но это не имело значения, потому что Гунилла и ее брат Эрик, с которым она вела расследование дел Гектора, были коррумпированы. Используя полицию как прикрытие, они прибирали к рукам огромные суммы. Теперь они хотели денег от Гектора.

София следила за лицом Томми. Он поднял брови и вообще выглядел удивленным. Но это был спектакль: он прекрасно знал, о чем говорила Бринкман.

– Люди Гуниллы пытались похитить моего сына, – продолжала София. – Но вместо этого сбили его на машине. У Альберта сломан позвоночник, он теперь прикован к инвалидному креслу.

Янссон изобразил сочувствие.

– Мне жаль.

– В конце концов Гунилле удалась сделка с Гектором. Они обещали ему возможность работать в Стокгольме под их полицейским прикрытием. Встречу назначили в ресторане «Трастен» в Васастане, где Гектор должен был передать Гунилле деньги.

На лицо Томми снова легла тень.

– Но вместо этого в ресторане завязалась перестрелка, – продолжала София. – Гектор бежал.

Глаза Янссона сузились.

– В группе Гуниллы был один полицейский, – рассказывала Бринкман. – Поначалу он не догадывался, чем они занимаются. Думал, Гунилла и в самом деле ведет расследование против Гусмана.

София остановилась, поймала взгляд следователя.

– Его звали Ларс Винге, – сказала она.

Томми смотрел на нее мертвыми глазами.

– Понимаешь, к чему я клоню? – спросила женщина.

Янссон вперился в нее взглядом, дернул плечом, и в глазах у него мелькнула чуть заметная улыбка. Губы снова презрительно скривились.

– Со временем Ларс Винге понял, что с Гуниллой что-то не так, – продолжала София. – И начал свое расследование против начальницы. Материал с камер и микрофонов, которые Гуннила велела ему установить в моем доме, он использовал против нее. Постепенно картина для него прояснялась: Гунилла и ее группа занимались вымогательством денег. Винге вышел на тебя, Томми Янссона, начальника Гуниллы. Он передал тебе доказательства, которые успел собрать. Доверился тебе.

Томми сохранял невозмутимость. Он лишь бегло взглянул на наручные часы.

– Ларс Винге передал тебе сумку. То, что в ней было, со всей наглядностью демонстрировало, чем занималась твоя коллега Гуннила на протяжении нескольких лет. Ты, конечно, сильно удивился, потому что не имел обо всем этом ни малейшего понятия. Вероятно, ты даже почувствовал себя обманутым, да, Томми?

Лицо Янссона омрачилось, и взгляд стал непроницаемым. Он поскреб пальцами щеку, а потом подбородок – до боли.

– Я знаю твои проблемы, Томми, – добавила Бринкман. – Твоя жена Моника больна БАС. Тогда ее состояние ухудшилось. Нужно было срочно раздобыть денег, много денег. Ты ведь надеялся, что они ее спасут?

Мужчина скрестил на груди руки.

– Ты сделал свой выбор Томми, – продолжала София. – Ты делал его несколько раз, снова и снова, пока окончательно не вышел на новую дорогу.

Глаза Янссона чуть заметно сверкнули.

– Не знаю, как там у вас получилось. Возможно, вы с Гуниллой поехали к Винге домой вместе. Или кто-то из вас появился у него раньше, а другой потом, – предположила Бринкман. – Но в конечном итоге ты застрелил их обоих. И представил дело так, будто Винге убил начальницу, а потом покончил собой.

Руки на груди Томми чуть сдвинулись вверх.

– Ты закончила? – спросил он.

– Ты прибрал к рукам большие деньги – всё, что удалось собрать Гунилле за эти несколько лет, – спокойно продолжала София. – Ты перевел их с иностранных счетов. По большей части себе, но делал и крупные перечисления в некоторые медицинские учреждения, где занимаются исследованиями БАС. Это притом, что твоей жене уже ничто не могло помочь. Правда, кроме нее, ты пытался спасти себя. Поэтому убивал всех, кто мог тебя хоть в чем-нибудь заподозрить.

Тишина.

Похоже, Томми терял контроль над ситуацией – София видела это. Его руки лежали на подлокотниках кресла, и это выглядело не вполне естественно. Янссон показал пальцем на дверь:

– Там твои коллеги, да? Жаждущие крови преступного полицейского…

Он попытался улыбнуться – не получилось. Руки снова скрестились у него на груди.

– Чего ты хочешь? – прошептал Томми. В уголках его губ выступила слюна.

София выждала несколько секунд, прежде чем ответить:

– Я хочу, чтобы ты выследил Гектора Гусмана и Арона Гейслера. Сделай это как полицейский, объяви международный розыск. Пусть все будет по закону.

Янссон удивленно посмотрел на женщину.

– И что дальше?

– Посади их за решетку.

– Вот как?

– Ты ведь ведешь расследование? Закончи его. Сорви аплодисменты и живи как честный человек.

– Но у меня ничего нет против Гусмана. Ничего определенного, во всяком случае.

– Я помогу тебе.

Томми внимательно следил за лицом собеседницы.

– Могу я знать, зачем тебе это нужно?

– Нет, – ответила она.

На некоторое время снова стало тихо.

– А если у меня не получится? – задал Янссон следующий вопрос.

София наклонилась и выложила на стол кипу бумаг.

– Здесь все, что я рассказала, разве что подробнее. Это бомба, Томми Янссон. Все начинается с того, как ты вымогал деньги. Дальше идет глава про убийство Гуниллы Страндберг и полицейского Ларса Винге.

Томми не двигался.

– Ну а потом действие стремительно набирает обороты. Убийства, исчезновения людей… Среди прочего – подробное описание того, как ты пытался утопить Майлза Ингмарссона и как застрелил Антонию Миллер в Дании. И это далеко не всё.

Снова нависла пауза.

– Майлз, – сказал Янссон, как будто успокоившись. – Так это он устроил все это?

София не отвечала.

– Я бы про него такое не подумал, – добавил следователь.

– Это все, что я хотела тебе сказать.

Бринкман встала, взяла сумку и вышла из комнаты, не удостоив Томми ни единым взглядом.

* * *

Янссон прикрыл глаза и потер пальцем переносицу. Тишина кого угодно сведет с ума. Эта комната была задумана такой с самого начала – теснота, полная звукоизоляция. Хотя медсестру, похоже, все это не смутило. София Бринкман была само самообладание.

Томми вытер рот. Он никогда не подумал бы, что эта женщина способна на такое.

И тем не менее…

Как спокойно она говорила! И словно не замечала Томми, как будто тот был прозрачным. Нет, это не игра. И не театр. Сколько достоинства и силы – и ни грамма жалости. А формулировки! Янссон чувствовал себя ничтожеством рядом с ней. Один ее взгляд чего стоил…

И как она только вышла на эту информацию?

Посади Гектора – и ты свободен, сказала она. Неужели предлагает честную сделку? Нет, последнее крайне маловероятно.

Внутренний голос говорил Томми: «Вставай, догони ее, выбери момент, выстрели ей в голову, а потом закопай в лесу». Но был и другой голос: «Сиди на месте, сейчас не время. Она не пришла бы сюда, если б не была уверена на все сто в собственной неуязвимости».

Томми посмотрел на кипу бумаг на столе и осторожно приподнял верхний чистый листок. Здесь было то, о чем она только что говорила: детальное описание обстоятельств смерти Гуниллы Страндберг и Ларса Винге. А дальше шла информация о том, как деньги Гуниллы перетекли на счет Томми Янссона.

Он пролистал несколько страниц.

Дальше – больше. Свидетельские показания Майлза об убийстве его коллеги Антонии Миллер. Описание попытки убийства самого Майлза. И все в скупых, канцелярских выражениях – взвешенно, доказательно, профессионально. Местами почти драматично. Лакомый кусок для прокурора, для прессы. Вполне достаточно, чтобы положить Томми под гильотину как минимум три раза. И при этом ни слова о ней самой, о Софии.

Янссон откинулся на спинку стула. Уставился в пустоту перед собой, барабаня костяшками пальцев по подлокотнику. С шумом выпустил воздух.

Черт возьми, он недооценил эту женщину.

Томми вытащил мобильный и набрал номер Эдди.

– Проследи за ней, – прохрипел он в трубку и дал отбой.

* * *

Белый деревянный дом располагался на возвышенности, в десяти километрах к северу от полицейского участка в Стокгольме. От него веяло дружелюбием и покоем. При всем том беспорядке, который царил вокруг, он как будто жил в симбиозе с наполовину запущенным садом, землей и небом. Дом ее детства.

София стояла на обочине, пока такси исчезало за скатом дороги. Зеленые луга пестрели цветами. Июнь, наверное, ее любимый месяц. Воздух полнился щебетанием птиц. Бринкман пошла по гравийной дорожке к воротам, вдыхая запах сирени.

Они никогда не запирались – Ивонна и Том.

София прошла в прихожую.

– Эй!

Собака по кличке Рат – брехливая помесь терьера и дворняги – уже сбегала по лестнице. Но тут послышались шаги со стороны кухни, и собака умерила пыл.

– Боже мой! – всплеснула руками Ивонна.

– Здравствуй, мама.

Хозяйка не тронулась с места.

– Как Альберт?

– С ним всё в порядке, – ответила гостья.

Они не бросились друг другу в объятья. Собака застучала лапами, поднимаясь по лестнице.

– Где Том? – спросила София.

– Он пошел к сыну, – ответила Ивонна.

И мотнула головой, словно не понимая, почему вообще должна объяснять такие само собой разумеющиеся вещи.

– Где ты была, София, и что сейчас здесь делаешь? – спросила затем мать.

Голос у нее был само отчаяние. Но Ивонна тут же удалилась, так что ответить ей дочь не успела.

На кухне стоял запах тимьяна. София присела на длинную скамью возле деревянного стола в деревенском стиле.

– Мама…

– Да?

– Скажи мне что-нибудь.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала?

– Что угодно.

Ивонна обернулась и вытерла руки кухонным полотенцем. Мотнула головой:

– Я не могу.

– Почему же?

Хозяйка дома положила полотенце на скамью. Чем больше она старела, тем медленнее передвигалась.

– Потому что тогда я буду злиться на тебя, – ответила Ивонна. – А я не хочу так.

– Злись, пожалуйста.

– Не могу, не выдержу.

Окно за спиной гостьи было приоткрыто. Во дворе щебетали птицы, жужжали мухи.

– Зачем ты пришла, София?

– Я не знаю.

– Ты не должна отвечать мне так.

София ждала другого, но чего? Объятий? С какой стати? Ивонна никогда не была ласковой матерью, да и дочь не привыкла рассчитывать на ее поддержку.

– Альберта сбила машина, – продолжала Ивонна. – А ты ничего не сказала мне, просто исчезла. Я пыталась выйти на тебя, но ты держала дистанцию. Я знала, что тебе пришлось нелегко. Я хотела поговорить с тобой, помочь тебе. Но ты оборвала все связи, замкнулась, отгородилась от меня. Я выжидала, ни о чем не спрашивала. Беспокоилась, не находила себе места, но молчала. Только старалась обратить на себя твое внимание.

Ивонна смотрела в пол.

– Я старалась обратить на себя твое внимание, – повторила она. – Боже мой, я всю жизнь только этим и занималась! – Подняла глаза. – И ненавижу себя за это.

– Я рассчитывала на твое понимание, – стала оправдываться София.

– И как я должна была понять твое молчание?

– Все было слишком опасно и произошло слишком быстро.

– Я понимаю, – сказала Ивонна. – И в то же время не понимаю. Все, что мне остается, – смириться. И это то, что я делала всегда.

Ее дочь молчала.

– Есть ведь и другие способы, – продолжала мать. – Можно позвонить, дать какой-нибудь знак. Просто намекнуть, что всё в порядке… Все же лучше, чем гробовое молчание.

– У меня не было выбора, – ответила София.

Ивонна приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но промолчала. Похоже, она все-таки поняла. Сонная, вязкая тишина наполняла комнату и как будто замедляла движения.

– Прости, мама, – сказала София.

– Прости, София, – отозвалась ее мать.

Никто из них не понимал, что стоит за этим словом, но ситуация вдруг переменилась, как будто обе женщины почувствовали под ногами твердую почву.

София посмотрела на мать и смахнула с лица слезы.

Ивонна всегда была такой – суетливой и слишком зависимой от чужого мнения. Завышенная самооценка являлась для нее главным источником жизненной энергии, особенно после смерти отца Софии. Но за последние годы что-то изменилось. Все, что в ней было особенно неприятного – разный нарциссический мусор, ставший вследствие сильных переживаний ее частью, самовлюбленность и самолюбование, желание всегда быть в центре внимания и слишком одностороннее видение жизненных ситуаций, – постепенно исчезало. И сквозь все это пробивался новый человек. Более земной, именно такой, какого с детства недоставало ее дочери.

– Около года назад я познакомилась в больнице с Гектором Гусманом, – начала София. – Он поступил в наше отделение после того, как его сбила машина в центре Стокгольма.

Она тряхнула головой и опустила глаза в стол. Ивонна слушала.

– Он был само очарование и обходительность, – продолжала София. – С ним было легко. Он выписался через два дня и пригласил меня на обед. Мы начали общаться. – Она подняла глаза на мать. – Почти сразу на меня вышла полиция в лице Гуниллы Страндберг. Она вела расследование против Гектора Гусмана. Я должна была предоставлять ей информацию, что и делала, насколько это было в моих силах. Моя работа практически ничего не значила ни для одной из сторон. Имена – вот все, чем я располагала. Но полиция хотела выжать из меня больше. Кроме того, я все ближе сходилась с Гектором.

В дверях появилась Рат. Она немного постояла на пороге, будто искала повод залаять, а потом, стуча когтями по полу, подошла к Софии и легла под столом у ее ног.

– Двое мужчин, – продолжала та, – приехали в Стокгольм, взяли Гектора и отвезли его в лес. Угрожали ему. А потом среди всей этой чехарды появился Йенс Валь, ты его помнишь?

На лице Ивонны проступило удивление. Она задумалась.

– Йенс Валь? Как будто помню. Йенс Валь… – повторила она почти про себя. – Твой приятель? Жил где-то на архипелаге, в шхерах. Он как будто даже обедал у нас… Ты тоже иногда к нему ездила – когда же это было?

– Давно, – ответила София. – Я была подростком.

Теперь мать вспомнила.

– Так что, говоришь, он опять появился?

– Ему был нужен Гектор, по другому делу. Йенс поехал с нами. Мы нашли Гектора и освободили его. Но обстановка вокруг меня все накалялась. Я видела и знала слишком много. Я влипла…

– А полиция? Им ты обо всем этом не рассказывала?

София покачала головой:

– Нет.

– Почему?

– Меня прослушивали.

– Кто?

– Полиция.

Лицо Ивонны отразило непонимание.

– Весь мой дом в Стоксунде был утыкан «жучками», – объяснила дочь. – Камеры отслеживали каждое мое движение. Полиция была коррумпирована.

Рат под столом зарычала, и хозяйка шикнула на нее.

– Продолжай, – обратилась она к Софии.

– Двое полицейских из группы Гуниллы сбили Альберта на машине.

То, что случилось с Альбертом, не укладывалось в головах обеих женщин.

– «Трастен» – ресторан в Васастане, – продолжала София. – Ты, наверное, читала об этом в газетах?

Ивонна кивнула.

– Я была там, – сказала Бринкман. – Погибли люди.

Воспоминания хлынули потоком.

– Я и Гектор бежали из Швеции, – рассказывала София. – Мы полетели в Малагу, а оттуда на автомобиле поехали в Марбелью, в дом отца Гектора. По дороге нашу машину обстреляли. Гектора ранили, он оказался в коме. Примерно в то же время его отца убили в собственном доме. Мы срочно приняли меры предосторожности. Гектора увезли в горы и спрятали в надежном месте. В доме, где его разместили, за ним ухаживали. Я осталась с ним. Вернись я в Швецию, меня тут же выследила бы и убила полиция.

Ивонна смотрела в пол. Потом она медленно провела пальцем по скуле.

– Продолжай.

– Группа Гуниллы распалась. Некоторые из полицейских погибли, другие пропали без вести. У меня появилась возможность вернуться в Швецию, к Альберту.

– Ты чувствовала, что со мной все непросто, но молчала. Ты молчала и…

Хозяйка дома качнулась на стуле, будто под внезапным порывом ветра, и зажала ладонью одно ухо.

– Я должна была сидеть тихо, – прошептала София.

Потом она поднялась и взяла мать под локоть. Ивонна стала такой хрупкой… София усадила ее на стул возле крана, налила в стакан воды и присела рядом на корточки.

– Я закончила, мама.

Ивонна выпила воды и затрясла головой:

– Нет, продолжай. Я хочу знать все.

* * *

Эдди Боман следовал за такси, в котором ехала София, до самого Юрхольма. Он зашел в ворота, огляделся и увидел пожилую женщину на кухне – вероятно, ее мать. Прячась за кустарниками, приблизился к окошку. Оно было приоткрыто. Эдди присел на корточки, прислонившись спиной к стене. Отсюда ему были слышны лишь отдельные слова, обрывки фраз; остальное словно увязало в теплом летнем воздухе… И все-таки это было кое-что. Боман стал записывать разговор на мобильник.

Он не знал, кто такая София Бринкман – Томми никогда ему о ней не рассказывал. Наверное, это к лучшему: легче будет выполнить заключительную часть задания. Одно было ясно: Янссон опять взвалил на него самую грязную работу.

Эдди записал все, что услышал. Смысл отдельных реплик постепенно прояснялся. Их было вполне достаточно – во всяком случае, для того, чтобы понять: София Бринкман здорово влипла.

Боман расслышал имена Гектора Гусмана и Гуниллы Страндберг, которая вела расследование против него и была убита. Ее застрелил коллега по имени Ларс Винге. В разговоре всплыло еще одно знакомое название: ресторан «Трастен», где развязалась бойня. Эдди читал об этом в газетах. Но о ней там ничего не было… О Софии Бринкман.

* * *

Ивонна смотрела в пустоту перед собой. Руки ее лежали на кухонном столе.

– Арон, правая рука Гектора, – продолжала София, – не знал, как вести себя со мной, пока шеф в коме. Я знала слишком много и тем самым представляла угрозу для всей организации и для него лично. Не будь я подругой Гектора, он давно со мной расправился бы. – Взгляд ее затуманился, и воспоминания хлынули с новой силой. – Он втянул меня в эту организацию. Заставил работать на них, чтобы всегда иметь меня перед глазами.

Взгляды женщин встретились.

– Я жила двойной жизнью: разъезжала по миру, заключала сделки от имени Гектора, лгала его компаньонам. И все ради того, чтобы сохранить жизнь себе и Альберту. Я каждый день молилась о выздоровлении Гектора. Если б он умер, Арон первым делом убил бы нас обоих. Наши с Альбертом жизни зависели от его состояния.

София замолчала. Звуки летней природы за окном снова навеяли воспоминания. В кроне ели заливался черный дрозд, ему подпевали другие птицы. Когда-то София умела подражать им, отец научил ее. Но теперь, конечно, забыла.

– На самом деле все просто, – сказала она.

– Что просто? – не поняла ее мать.

– Все это… Жизнь.

Рат снова зарычала; Ивонна снова шикнула.

– Для большинства людей это так, – ответила она на замечание дочери. – Все переменится, вот увидишь.

«Все переменится» – эти слова накрепко засели в голове Софии.

– Я старею, – добавила хозяйка дома и прокашлялась. – С возрастом жизнь меняется. Краски и воспоминания блекнут и в то же время становятся яснее. Я не могу найти этому объяснения. – Ивонна отвернулась к окну и прищурилась – Но нам с тобой пришлось принести жертву.

Ее дочь вздрогнула, собиралась возразить, но мать опередила ее.

– Я знаю, что ты хочешь сказать мне, София. Что эта жертва – у меня в голове. Но эта твоя манера всех примирять, делать вид, что ты выше противоречий… Есть в ней что-то нечестное.

Бринкман наморщила лоб, судорожно пытаясь понять.

– Раньше ты была другой, – сказала Ивонна.

– Раньше?

– До смерти папы.

София промолчала, ожидая разъяснений.

– Ты была открыта миру, радовалась жизни. Говорила без умолку, задавала много вопросов, ничего не боялась, наконец. Ты никак не хотела учиться завязывать шнурки – у тебя не было на это времени. Ты кипела жизнью и проводила много времени с папой. Я даже завидовала…

Теперь настала очередь Софии делать удивленные глаза.

– Завидовала? Мне или папе?

Ивонна покачала головой.

– Твоей свободе, твоему умению быть независимой. Но когда Георг ушел, ты изменилась. Ты окружила себя защитной оболочкой. Цена оказалась высока: со свободой пришлось расстаться.

Пожилая женщина схватила стакан с водой, поднесла к глазам и заглянула в него.

– И я ничем не могла тебе помочь, – продолжала она. – Я была слишком погружена в свое горе, чтобы заниматься нашей жизнью. И я многое разрушила в ней. Хотя ты – куда больше.

Гостья слушала. Теперь она начинала понимать, к чему клонит мать.

– И когда Давид заболел, – продолжала Ивонна (Давид был папой Альберта и мужем Софии), – ты снова замкнулась в себе, на этот раз скорее по привычке. А ведь он нуждался в тебе.

– У него была другая, – возразила София.

Ивонна кивнула.

– Я знаю. Тебе она причинила много боли. Но это было раньше…

– Для него сделали все возможное, – возразила Бринкман.

Мать пристально посмотрела на собеседницу и, покачав головой, прошептала:

– Нет, ничего подобного.

У Софии сжался желудок – неприятное ощущение. Мать продолжала:

– Давид хотел попросить у тебя прощения, но ты молчала. Это ты не пожелала с ним сблизиться.

– Чего ты от меня хочешь, мама?

– Давид умер, ушел. Болезнь поглотила его без остатка. А ты как будто не была готова к этому. Занималась своими делами, заботилась об Альберте… И при этом молчала. Ты оставалась наедине со своим миром, как будто боялась сделать что-то неправильно, если откроешься. Ты бежала в себя, создала себе алиби. Но ты страдала…

София сидела, опустив руки. Смотрела на сомкнутые в замок пальцы.

– А потом жизнь пришла к тебе сама, – продолжала Ивонна, – и твое горе хлынуло наружу. Ты до сих пор чувствуешь вину, я это вижу.

Бринкман невольно отшатнулась: слова матери неприятно поразили ее.

– Я никогда не любила его, – возразила она. – Но жизнь, которую он мог мне предложить, вполне меня устраивала. Я же не могла дать ему того, что ему было нужно, поэтому он и завел женщину на стороне. Это он пожертвовал мной. Я лгала Альберту, принимала неверные решения. Подвергала других опасности ради того, чтобы защитить себя. Я вела себя как эгоистка.

С этими словами София подняла глаза на мать.

– Так ведут себя все, – возразила Ивонна. – Время от времени, по крайней мере.

От этих слов ее дочери неожиданно полегчало.

– Ты, конечно, должна их признавать, – продолжала мать. – Свои темные стороны, я имею в виду. Пусть раны кровоточат. Не отворачивайся от них сейчас, это для тебя особенно важно. – Она поймала взгляд дочери и продолжила: – Прошлого уже нет, оно умерло. Сейчас – это сейчас. Я люблю тебя, София. Я горжусь тобой. Ты сильная, самостоятельная личность, даже если сама этого не видишь. Твоя жизнь сложилась не так, как ты того хотела, но ты в ней. И Альберт тоже. Вы вместе, все будет хорошо.

София уперлась локтями в стол и уронила голову на руки. Так прошло пять секунд. Десять…

– Мама, – прошептала она со слезами в горле.

Ивонна придвинулась к ней, села рядом на длинной кухонной скамье и обняла ее за плечи:

– Любимая…

Женщины замерли, прижавшись друг к другу. А потом Ивонна погладила дочь по щеке и вышла из кухни.

София слышала, как удалялись ее шаги. Время оборвалось. Мысли закружились вихрем. Когда за окнами стемнело, Бринкман поднялась по лестнице в свою комнату. В свое прошлое… В маленькой ванной, где она когда-то так часто запиралась, были все те же обои от Лоры Эшли[9].

София почистила зубы над старой раковиной, разделась возле кровати и посмотрелась в большое настенное зеркало в раме из вишневой древесины. Повернулась, боком разглядывая шрам в левом нижнем углу спины – след от ножа. Арон пытался убить ее прошлой зимой в Йулланде.

Она легла на простыню и, как могла, вытянулась на слишком короткой кровати. Белье пахло свежестью и лавандой, совсем как в детстве.

Сон не шел. София думала о том, что ей говорила Ивонна.

* * *

Эдди Боман стоял под окном спальни, где София только что задернула гардины.

Он записал на телефон все, что мог, из ее разговора с матерью: имена, события… Все было так запутано… Но Эдди сделал большое дело, даже если не мог пока представить себе картины в целом.

Обязательно ли отдавать все это Томми или он обо всем уже знает?

Боман пошел к машине, прижимая трубку к уху.

Янссон ответил после третьего сигнала.

– Она в доме в Юрхольме, только что легла спать, – сообщил Эдди.

– Встречалась с кем-нибудь?

– Похоже, с матерью.

– О чем они говорили?

Эдди медлил. Нет, не следует передавать Томми, о чем говорили женщины. Иначе Янссону может показаться, что его подручный слишком много знает. В конце концов, Эдди не обязан этого делать. Его задание состоит в другом. Он выполнит условия сделки и освободится. Будет жить своей жизнью. «Последнее задание, – сказал Томми. – Сделай это – и мы в расчете».

– Все, что я видел, – это как они сидели на кухне и разговаривали, – ответил Эдди. – Я не смог приблизиться насколько, чтобы расслышать, о чем.

Боман сидел в машине. Он выудил «кольт» из кобуры с внутренней стороны куртки и открыл перчаточный ящик. Его табельный пистолет лежал там.

– И сейчас она легла спать? – спросил Янссон.

Эдди поменял местами пистолеты. Старый автоматический «кольт» положил в перчаточный ящик, а служебное оружие убрал в кобуру. Затянул ремни, залепил липучки.

– Похоже на то, – ответил он Томми.

– Поезжай домой, она проснется не раньше завтрашнего утра, – велел тот и дал отбой.

* * *

По дороге в город Эдди открыл окно. Вечерний ветерок освежил тяжелую от мыслей голову.

Подростком Боман прошел через несколько приемных семей и слыл хулиганом. Походы на футбол были ему не по карману и отнимали слишком много времени, поэтому Эдди приходил на матчи только после финального свистка, к началу потасовок. А иногда, если по дороге на стадион встречал единомышленников, отправлялся в парк попинать народ в голову. Это успокаивало. Дать волю агрессии – это действовало как лекарство. Но хулиганства было недостаточно, и Боман подался на войну. Так он вместе со своим АК5 оказался в Афганистане, в городе Мазари-Шарифе. Его противник стрелял из «калашникова» и из гранатометов. Эдди прятался от него, присыпая голову сухой глиной. Ему нравилась такая жизнь.

Будучи в отпуске в Швеции, он познакомился с девушкой по имени Анника – кудрявой блондинкой с оленьими глазами. Боман размяк – покончил и с иностранной службой, и с хулиганством. Теперь он патрулировал городские улицы по ночам в яркой полицейской куртке.

Анника захотела от него ребенка, и они стали спать друг с другом в определенные дни. Кроме того, время от времени она заявлялась к Эдди с предложениями работы и образования. В результате Боман получил жетон уличной патрульной службы. В группе его ценили за умение выдворять нарушителей порядка из общественных мест. Один из патрульных оказался профессиональным копом – он-то и порекомендовал Эдди поступить в полицейскую школу. И тот последовал этому совету.

Первые дни с дубинкой на поясе – с какой любовью Боман взвешивал на ладони эту блестящую черную штуковину! Теперь он ездил в машине с мигалкой и всегда был на переднем крае. Бил, где только можно. Коллеги всегда были рады заполучить его в группу.

С ребенком не сложилось – уролог сообщил Эдди, что у него дрянная сперма. Анника сразу отстранилась, охладела. «Мы можем остаться друзьями», – сказала она, целуя Бомана в щечку в прихожей.

Береги себя, парень.

Порвав с Анникой, Эдди с головой окунулся в хулиганскую жизнь. Насилие и драка – других лекарств для него не существовало. Как-то в парке он насмерть забил некоего Рикарда Эгнелля – светловолосого парня лет двадцати с небольшим из одного северного пригорода. Бедняга и хотел всего-то немного поразмяться. Но встретил не того противника, не в том месте и не в то время. Ему пришлось иметь дело с оскорбленным Эдди Боманом… Короткая жизнь Рикарда Эгнелля завершилась тем же вечером.

На следующий день Эдди увидел имя Рикарда в заголовках газет – «бессмысленная жестокость». Это был редкий случай, когда заголовки не лгали.

Боман ждал – ничего не происходило. Он продвигался по карьерной лестнице, стал инспектором. Годы шли – и Эдди понял, что может расслабиться.

Но однажды, месяца три тому назад, в дверь его дома постучали. На пороге стоял Томми Янссон – инспектор криминальной полиции со стильными усами. Он сообщил Боману, что знает о хладнокровном убийстве, которое тот совершил несколько лет назад, и располагает достаточно убедительными доказательствами. А потом предложил Эдди работать на него. Делать то, что прикажет Томми, и не задавать лишних вопросов. А на случай, если Боман вздумает заартачиться, Янссон пригрозил тюремным сроком за убийство – верные восемнадцать лет.

9

Стокгольм – Прага

Ранним утром, выходя к такси возле дома Ивонны, София снова заметила этот автомобиль. На этот раз он держался от нее на значительном расстоянии. Серебристо-серый «Вольво», за рулем мужчина. Тот самый, которого она видела по дороге в аэропорт.

Некоторое время Бринкман поджидала его в терминале. Мужчина высматривал ее в толпе.

София приблизилась к нему со стороны.

– Простите…

Преследователь оглянулся – среднего роста, широкоплечий, волосы «ежиком».

Бринкман вытянула руку с мобильником и сфотографировала его, а потом развернулась и пошла к паспортному контролю. Мужчина остался на месте.

У Софии было три паспорта – два фальшивых и один настоящий, и на этот раз она воспользовалась одним из фальшивых. Сев на самолет до Франкфурта, женщина достала мобильник и открыла снимок. На вид сфотографированному мужчине было чуть за тридцать. Лицо угловатое, но приятное. Рот большой, губы полноватые. В то же время он был довольно неприметен. Весь его облик выдавал желание не выделяться, смешаться с толпой. Стрижка – ни о чем. Глаза голубовато-серые. Можно сказать, красивые.

Это парень Томми, полицейский или бандит. Или же и то и другое одновременно, как и сам Томми. София снова заглянула в глаза мужчине. Поначалу они показались ей злыми и пустыми. Теперь – нет. Она попыталась представить себе картину в целом. Что-то подсказывало ей, что человек на снимке одинок, несчастен и… опасен.

Бринкман переслала снимок Майлзу.

Самолет приземлился во Франкфурте, и София прошла паспортный контроль. На выходе из терминала открывался вид на море бежевых такси. Женщина постояла и снова повернула к терминалу. Нашла зал отправления. Снова прошла паспортный контроль, с другим фальшивым паспортом, и села на рейс «Люфтганзы» до Праги.

* * *

Ингмарссон ждал ее в машине. Цифры на табло под часами показывали плюс двадцать восемь по Цельсию. София устроилась на пассажирском сиденье рядом с Майлзом.

– Привет.

– Привет, – отозвался он, держа сигару за окном автомобиля. Машина сдвинулась с места. – Как он?

«Как он?» – повторила про себя вопрос София.

– Он разный, – ответила она вслух.

– То есть? – Теперь сигара висела во рту ее товарища.

– Сначала разыгрывал неведение. Но когда понял, что все серьезно, сменил тактику.

– Раскаивался?

У Майлза Ингмарссона с Томми были личные счеты.

– Нет, – тихо ответила Бринкман. – Не раскаивался.

– Насчет человека на снимке… – Майлз вздохнул.

– Да?

– Он показался мне знакомым. Я покопался в полицейских реестрах. Эдди Боман, так его зовут. Начинал с патрульного, дослужился до инспектора.

– А сейчас?

– Не знаю. Но это должен быть парень Томми.

Они оставили машину в районе Прага-6 и добрались до отеля «Мала Страна» сначала на метро, а потом на трамвае. Пересекая реку, оба любовались сквозь грязное стекло вагона Пражским замком.

– Как Альберт? – спросила София.

– Все хорошо, – ответил Майлз.

– То есть? – не поняла женщина.

– Альберт при деле, – пояснил Ингмарссон, – и прекрасно себя чувствует. У Гектора он получил то, что мы только собирались ему дать.

Они не доехали до цели несколько остановок. Решили прогуляться по поселку Уезд в сторону Малостранской площади и Карлова моста.

– А в остальном? – спросила Бринкман.

– Ничего особенного, он приспособился. Он это умеет, ты знаешь.

Женщина заглянула в лицо Майлзу.

– Он слишком нормальный, София, – сказал тот.

– Это как? – не поняла она.

Ингмарссон задумался.

– Он ворчит и кричит, когда мы смотрим «Алльсвенскан»[10], и кладет меня на лопатки в любом споре. Он уверен в себе на все сто. С Альбертом всё в порядке. – Майлз повернулся к Софии. – Ты-то как?

Она не ответила.

* * *

Они ели на кухне. Бринкман разглядывала компанию по другую сторону стола: Альберт, Санна, Майлз и Михаил.

– Он мутный, этот Томми Янссон, – начала она.

София рассказывала о встрече с Томми. Все слушали, а когда она закончила, еще больше притихли. Наверное, им стоило бы выпить за то, что все наконец сдвинулось с места, что все прошло по плану. Но в головах у всех присутствующих крутились совсем другие мысли. О том, что весь этот комфорт – обман, что спокойная жизнь в Праге скоро закончится. Но никто ничего не сказал. Кроме Михаила Асмарова.

– Нам особо не на что рассчитывать. – Его голос звучал глухо.

Все разом повернулись к нему. Михаил сидел неподвижно – большой, широкоплечий, невозмутимый. Дожевав, вытер руки салфеткой и продолжил:

– Полиция. Томми лишь выжидает момент, чтобы на нас наброситься. Он строит планы, изыскивает средства, выжидает. То же касается и Гектора, если только мы найдем его или он найдет нас. А это не совсем то, на что мы рассчитывали.

Михаил Асмаров был ветераном Афганской и первой чеченской войны.

– Они обрушат на нас все, что имеют, слишком много грязи. Все будет по-настоящему, – добавил он.

Но за этим столом никому не была нужна его правда.

– Мы к этому готовы, – отозвалась София.

Михаил покачал головой:

– Никто из нас к этому не готов.

– Мы все рассчитали, и до сих пор все шло по плану, – продолжала Бринкман.

– До сих пор нам везло, – возразил Асмаров и снова застучал вилкой о фарфоровую тарелку.

– Тем не менее все шло по плану, – подал голос Майлз. – Мы можем позволить себе расслабиться, Михаил. В конце концов, это не менее важно.

Русский обвел взглядом компанию за столом.

– Мне нет смысла что-то вам объяснять, – сказал он. – Все мы бывали в переделках. И никто никогда не оказывался готов к этому. Или как?

– Я готов, – отозвался Альберт, выдержав паузу.

Михаил пожал плечами.

– Хорошо. Никто не готов, кроме Альберта.

В этом месте он, наверное, должен был улыбнуться. Но не сделал этого.

* * *

Майлз лежал в кровати и читал журнал о парусниках. Санна смывала косметику в ванной, оставив дверь приоткрытой.

– Зачем он говорил нам все это? – спросила она.

Ингмарссон пролистнул несколько страниц.

– Кто?

– Михаил.

Майлз поднял глаза на Санну. Та протирала веки ватным диском.

– Просто захотел напомнить, что все серьезно.

– Я и без него это понимала. Зачем портить людям настроение?

– Пожалуй, ты права, – проворчал Майлз, переворачивая страницу. На развороте красовался белый круизный катер 1922 года выпуска, обновленный до первоначального блеска.

– И потом, София… – добавила Ренберг тише.

«София, – повторил про себя Ингмарссон. – София Бринкман – это проблема. Вечно отстраненная и недосягаемая. Иногда рассудительная и спокойная, но чаще неуправляемая. Откуда в ней только берется такая сила? Из аэропорта я вез другую Софию…»

– Майлз? – позвала Санна из ванной.

Она стояла, слегка запрокинув голову, и смотрела на него. На лице у нее лежала мыльная пена.

– Я слышал, что ты сказала, – отозвался Ингмарссон. – Да, София чем-то обеспокоена. Ты тоже это заметила?

Ренберг открыла кран, ополоснула лицо под струей и снова закрыла.

– Да, и я хотела бы знать причину ее беспокойства.

Майлз долистал журнал до конца, просмотрел анонс – «Моторные лодки» – и вернулся к началу.

– А какие здесь могут быть причины? – спросил он.

– Разве не те же, что и у всех нас?

– А какие у всех нас могут быть причины для беспокойства?

Санна прислонилась к дверному косяку и промокнула лицо полотенцем.

– Что бы там ни говорил Михаил, не думаю, что кто-то из нас рассчитывает, что и в дальнейшем все будет идти так гладко.

– Это почему?

– Закон природы. Она во всем соблюдает баланс. – Теперь полотенце висело у Санны на руке. – Волна откатилась – теперь все ожидают удара. Разве это не то, что волнует Софию?

Майлз закрыл журнал.

– Нет, – сказал он. – Это не то, что ее волнует.

– Тогда что? Альберт?

– Да, – ответил Ингмарссон. – Альберт.

Переехав в Прагу, Майлз и Санна сразу привязались к Альберту. Подросток-инвалид, он успел испытать за свою жизнь слишком много, и они хотели хоть чем-нибудь ему помочь. Они вошли в его жизнь и сами выбрали в ней роли. Оба старались проводить с Альбертом как можно больше времени, планировали его занятия по школьной программе, давали уроки. Их отношения с мальчиком с самого начала складывались легко и естественно. Майлзу и Санне удалось создать Альберту по крайней мере некоторое подобие нормальной повседневной жизни. А София ничего этого будто не замечала. Они понимали ее чувства. Безусловно, она была им благодарна, но в то же время испытывала нечто вроде ревности. Ведь то, что они делали, было частью ее материнских обязанностей. Это благодаря Ингмарссону и Ренберг Альберт с некоторых пор стал для Софии воплощенным укором совести.

– Альберт? – повторила вопрос Санна.

– Полагаю, София прекрасно понимает, что ее ждет. Чем ближе развязка истории Гектора и Томми, тем острее назревает конфронтация между Альбертом, Йенсом и Лотаром.

Санна не глядя погасила в ванной свет, прошла босиком по деревянному полу, легла рядом с Майлзом в постель и прижалась к нему. От нее пахло цветущим лугом, как всегда.

– И как он это воспримет? – спросила она.

– Будет переживать, – ответил Ингмарссон. – Как и все мы.

– Тогда мы должны быть с ним, потому что она не сможет его защитить.

– Мы должны быть и с ним, и с ней.

– А почему она сама не говорит об этом?

– Потому что не может.

– Почему не может?

– Цена вопроса – десятки тысяч крон.

Санна повернулась на бок, глядя в темноту комнаты.

– Мне нравится видеть Альберта счастливым, – сказала она.

– Мне тоже, – отозвался Майлз, заключая ее в объятия.

10

Стокгольм

Они являлись Томми по ночам, голые и мертвые. И разговаривали с ним, хотя он никогда не понимал их. Они перебывали здесь все – коллеги, которых он убил. Беспокойно бродили по комнате, бормотали что-то невнятное, мешали спать.

В три часа ночи Янссон вдруг осознал, что лежит на спине в постели и пялится в потолок. Сна у него не было ни в одном глазу.

Не одеваясь, он спустился по лестнице на первый этаж, в гостиную. Там было тихо и чисто – как в клинике. Моника гордилась бы им.

Она смотрела на Томми с фотографии на письменном столе. Это был семейный снимок в золоченой рамке – ради него они специально ездили к фотографу. Моника, Томми и девочки – Ванесса и Эмили. Сколько лет прошло с тех пор? На снимке Томми выглядел молодым и стройным – стильная рубаха под не менее стильным пиджаком. Девочки веселы, Моника сияет, как солнце. Прошлой зимой она покончила с собой за этим кухонным столом. А девочки живут на севере с теткой и ее блаженным идиотом-муженьком. Янссон с ними не общается. Разве что посылает деньги на Рождество и на дни рождения девочек. Но что бы там кто ни думал, ему страшно их не хватает.

Томми вытащил из стола портфель и снова ступил на лестницу. Ниже уровня земли, рядом с кладовкой, находилась еще одна запертая комната. Ключ от нее висел на шее у Янссона, на цепочке. Он отпер дверь и нащупал выключатель. Простая лампочка на потолке залила помещение белесым светом.

Полки вдоль стен были заставлены папками. Компьютер имел прямую связь со всеми полицейскими серверами. Разумеется, были там и принтер, и шреддер, и копировальная машина. Серый шкаф с документами был втиснут в самый угол. В целом в помещении, несмотря на тесноту и обилие бумаг, царил безукоризненный порядок.

Как был – голый, – Томми сел на офисный стул. Папки… Две из них подписаны именами Майлза Ингмарссона и Софии Бринкман. Там всё – информация об их родственниках, друзьях, семье, местах работы и проживания. Все, что ему удалось собрать.

Шкаф с документами.

И там тоже хранится информация. Но исключительно о полицейских, которых Янссон мог бы использовать в своей работе. Садисты всех мастей из разных уголков страны. Среди прочих – досье Эдди Бомана. Все остальные рядом с ним – мусор. Где наркотики, где супружеская неверность, где финансовые махинации по мелочи. Но Эдди… Томми удалось отрыть убийство, вот это бонус!

Он тщательно все перепроверял, как привык делать с самого начала полицейской карьеры. И заметал следы в компьютере – этому он научился не так давно.

Папки, шкафы с документами – это из-за них Томми всегда был на переднем крае. И из-за мертвых. Тех, что мешали спать и ни свет ни заря поднимали его с постели. Это они давали ему столько дополнительных часов рабочего времени, позволявшего всегда быть на шаг впереди своих врагов.

Оставались София и Майлз, а потом он будет свободен.

Следователь открыл портфель, достал кипу бумаг, которую сегодня выложила перед ним София Бринкман, пролистал несколько страниц и заложил их в шреддер.

Она сидела так близко, эта чертова шлюха Бринкман… Томми было достаточно протянуть руку, чтобы задушить ее.

Майлз Ингмарссон, София Бринкман. Обида стекала по спине Янссона неприятной дрожью, скапливалась в основании позвоночника, вызывая боль. Томми выпрямился на стуле.

Он вынужден взять их обоих одновременно, как и планировал. Они должны умереть вместе.

От документов остались тонкие бумажные ленточки. Теперь можно было приступать к работе.

Томми нацепил на нос очки для чтения и пролистал записную книжку в мобильнике, сопоставляя полученную от Эдди информацию со временем ее поступления. Потом сел за компьютер и зашел на сайт аэропорта Арланда. Его интересовал рейс, которым улетела София.

Янссон должен был бояться компьютеров, потому что принадлежал не к тому поколению. Но вместо этого он с ними ладил – правда, втайне. На людях Томми разыгрывал дурачка, беспомощного в отношении не только компьютеров, но и телефонов. Всё под контролем – в этом было его спасение. Он давно понял, что если хочет выжить, то должен уметь все делать сам. И стал учиться. Все оказалось проще, чем он думал.

Если верить Эдди, София вошла во второй терминал. Из двух международных терминалов Арланды второй был наименее загруженным, потому что его открыли совсем недавно. Можно считать, Томми повезло. За интересующий его час во втором терминале регистрировались всего четыре рейса. В другом международном терминале – пятом – за это время их прошло пятнадцать.

Янссон кликнул на расписание. Итак, Хельсинки, Париж, Франкфурт и Амстердам.

Он почесал переносицу и послал паспортные данные Софии Бринкман Конни Клингу – полицейскому пограничной службы Арланды. Конни, и никто другой, читал списки пассажиров на первом этапе. При этом он любил свою работу, видел в каждом беженце потенциального террориста и изыскивал любую возможность отправить его домой.

Томми запер свой подземный офис и по узкой лестнице поднялся на кухню.

Когда он открыл дверь, в темноте светилась голубая лампочка холодильника. Нужно было позавтракать, хотя Янссон совсем не был уверен, что сможет проглотить хотя бы кусок. Но в холодильнике лежала говядина – мясо сконского быка лимузинской породы. Ломоть, по форме напоминающий «очко» в деревенском туалете. Кроме того, оставались еще картошка и лук. Ну и, конечно, соус, который Томми был готов есть ложками. Его прислал Янссону один японец, ведущий кулинарный блог и понимающий толк в соусах.

Томми поджарил говядину, вылив на сковороду слишком большое количество масла. Мясо зашипело и аппетитно подрумянилось. Мужчина присыпал его картошкой и луком.

Он сделал надрез – и на тарелку потекла красноватая жидкость. Мясо пахло кровью и лесом. Томми прожевал кусок и задумался о будущем. Майлз и София должны умереть. А он станет шефом полиции, найдет себе женщину и уйдет на пенсию раньше срока. После чего улетит в Испанию и запьет.

Рядом на столе завибрировал телефон. Это был Конни Клинг.

Янссон ответил с набитым мясом ртом:

– Конни?

– Никакая Бринкман этим рейсом не вылетала, – сказал его подручный.

Томми бросил взгляд на кухонные часы над дверью – десять минут пятого утра.

– Ты еще работаешь, Конни?

– Да, у меня дежурство.

– А в целом нет ничего подозрительного?

– Никакой зацепки.

– Я хочу видеть списки.

– Письменное разрешение прокурора – и они в твоем распоряжении.

Янссон налил в стакан минеральной воды.

– Речь идет о предварительном расследовании, Конни. Мне не хотелось бы вмешивать в это дело прокурора.

Клинг вздохнул и пробормотал: «Sorry »[11].

– Я-то полагал, ты человек инициативный, – отозвался Томми с деланым разочарованием.

– А я такой и есть, – подтвердил его собеседник.

Янссон взял на кончик ножа немного соуса, лизнул его и зажмурил глаза.

– Так что я должен сделать для тебя, инициативный Конни? – Обмакнул кусок мяса в соус и положил в рот.

– Для моего сына, – поправил Клинг. – У мальчика хорошие задатки следователя и криминалиста. На худой конец, он не прочь был бы пройти школьную практику в криминальной полиции.

– Мальчик хорошо знает, что ему нужно, – жуя, отозвался Янссон.

От окна повеяло утренней свежестью. Снаружи было уже совсем светло.

– Ты можешь ему помочь, Томми? – спросил Конни.

– Школьников не направляют на практику в криминальную полицию, – вздохнул следователь. – И тем более не берут на работу туда.

– А если в виде исключения, Томми?

– Ну разве так…

– Через пару часов я спущусь перекусить, – обрадовался Клинг. – Могу оставить дверь незапертой, если хочешь.

– О’кей, я посмотрю, что можно сделать для твоего парня.

– Это не ответ.

– Я все устрою, Томми.

– Это другое дело.

– Но мне от тебя будет нужно еще кое-что…

– Что именно?

– Проследить кое за кем из пассажиров, если я, конечно, найду то, что мне нужно.

– О’кей.

Томми положил трубку и прожевал кусок, с наслаждением втягивая в ноздри будоражащий запах.

* * *

Спустя несколько часов он вел машину по Е4 в северном направлении. Время было раннее, и до конторы Конни Янссон добрался без пробок. Дверь в кабинет была оставлена приоткрытой, жалюзи – опущенными.

Бумаги на столе лежали аккуратными стопками. Взгляд Томми упал на фотографию подростка в прямоугольной рамке, – сын Конни с блестящими от гормонального перевозбуждения глазами. Чертов ноль…

Янссон порылся в бумагах и вытащил то, что искал. Несколько раз сфотографировал списки пассажиров на мобильный.

Вернувшись в свой подвальный офис, Томми еще раз пересмотрел их. Четыре рейса, всего около четырехсот имен, фамилий и идентификационных номеров. Работа предстояла большая – пробить по базе номера паспортов всех женщин в списках. Поначалу Янссон не обнаружил ничего подозрительного, но потом наткнулся на паспорт, которого не было в базе данных, – очевидно, номер был фальшивый.

Это открытие подогрело азарт Томми. Все-таки он был хорошим полицейским – удачливым и изобретательным.

Янссон переслал номер этого паспорта Конни Клингу.

«Проверь его, старая калоша».

Потом откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову. Куда же она все-таки полетела?

Он повернулся к полкам, перебрал пальцами несколько папок и выбрал одну. Майлз Ингмарссон – полицейский-недотепа, до недавнего времени незаметный клерк из отдела борьбы с экологическими преступлениями. Но это Майлзу и Софии удалось нарыть материал против Томми Янссона – задача не для средних умов. Для этого они должны были иметь выход на секретные базы данных.

Янссон перевернул страницу – мертвая информация, ничего интересного. Он захлопнул папку.

Когда он поднимался по лестнице, в наушниках запищало. Сообщение от Конни Клинга. На дисплее высветилось одно-единственное слово: «Франкфурт».

Томми не располагал информацией, каким-либо образом привязывающей Софию или Майлза к Франкфурту или вообще к Германии. Быть может, она подалась туда по какому-нибудь случайному делу? Янссон взвесил телефон на ладони. В конце концов, в качестве укрытия Франкфурт подходит не лучше и не хуже, чем любой другой город. Мужчина поставил ногу на следующую ступеньку, когда его поразила одна мысль. Он остановился, повернулся и снова пошел в подвал.

На этот раз досье Майлза бросилось ему в глаза сразу. Томми перелистывал его страницы, теперь наверняка зная, что ищет… Вот оно – Ингмарссон получил полицейское образование в возрасте тридцати лет. Чем он занимался до этого? Янссон задумался, чмокнул губами… Что-то такое крутилось у него в голове, чего он никак не мог вспомнить. Ну как же! Майлз сам говорил ему, что работал дипломатом в Министерстве иностранных дел.

Уже тогда Томми удивился: с какой стати дипломату вздумалось пойти в полицейские?

Мысли так и вертелись у него в голове.

Семья Майлза Ингмарссона состояла в основном из дипломатов – так он сам говорил. Дипломатами были его отец, дед, брат и жена брата. И, наконец, сам Майлз…

Чем они вообще занимаются, эти дипломаты? Тусуются на вечеринках в посольстве и министерстве да попивают шампанское. И у них есть доступ ко всем секретным базам, ко всем расследованиям… Так вот как, значит, Ингмарссон все это устроил – через посольство…

Но во Франкфурте нет никакого посольства. Она полетит дальше – но куда?

Томми снова набрал номер Конни.

– Так, значит, во Франкфурте была только пересадка?

– Да.

– Надо проследить, куда она направилась дальше. Под именем Софии Бринкман, если только у нее нет еще одного фальшивого паспорта. Пошли запросы куда только можно. Я должен знать ответ.

* * *

Спустя четыре часа, когда Томми стоял в пробке по дороге к полицейскому участку, Конни перезвонил ему снова.

– За интересующий нас промежуток времени еще одна женщина с неидентифицируемым паспортом вылетела из Франкфурта в Прагу.

11

Северная Атлантика

Круизный корабль представлял собой небольшой город – с театрами и кинозалами, ресторанами и спа-салонами, бассейнами, барами и торговыми переулками.

Кевин Горман был под впечатлением от всего этого, но в первую очередь – от их каюты.

Две кровати, маленькая ванная, балкон с видом на море. Йенс Валь положил свои вещи на ближайшую к двери кровать. Горман бросил свои рядом, а сумку Йенса столкнул на пол. Выбери Валь другую кровать, он сделал бы то же самое. Затем Кевин стянул с себя штаны и, вскрикивая от боли, отлепил прикрепленный под мошонкой пакет.

Под несколькими слоями замотанного скотчем пластика был кокаин. Горман вскрыл пакет карманным ножом, насыпал на полку под телевизором кучку белого порошка, разровнял ее ножом и разделил на три части, которые всосал в себя одну за другой.

Йенс наблюдал, как он запрокидывает голову, путаясь в кальсонах и брюках, болтавшихся где-то на лодыжках. Комнату огласил торжествующий вопль, Горман выбросил вперед кулак и энергично потер переносицу.

Потом он надел кальсоны, оказавшиеся вдруг слишком тесными, стоптал с себя штаны, не прибегая к помощи рук, и с громкими стонами повалился на постель. При этом не выпускал зажатый в руке пульт от включенного телевизора. Когда же действо на экране попало в поле его зрения, Кевин истерически захохотал. Он выставил вверх указательный палец парню, анонсировавшему погоду по Си-эн-эн, а ведущего Евроновостей Жан-Клода Юнкера расстрелял из воображаемого пистолета, который сложил из двух пальцев. Таково было обычное поведение Гормана под кайфом.

– Ну а сейчас пойдем смотреть на кораблики. – Он снова потер переносицу и вскочил с постели, натягивая штаны.

Вероятно, Кевин Горман был последним человеком, которого Йенс желал бы видеть рядом в такие моменты. Самым последним из почти семи миллиардов населения Земли. Может, Горман и вел себя так потому, что неосознанно понимал, что он самый никчемный из представителей рода человеческого.

Валь хотел бы убить его. Это подсознательное желание не покидало его ни днем, ни ночью. Открыть балконную дверь и выбросить Кевина за борт – на корм рыбам. Утешительная мысль.

Но вместо этого Йенс продолжал исполнять все его приказы. В одном из баров Горман подцепил Розиту – шлюху не первой свежести из Пуэрто-Рико. Он пригласил ее на бокал шампанского, представившись бизнесменом, директором предприятия. А Валя рекомендовал как одного из своих подчиненных.

Нажравшись до положения риз, Горман и Розита не без помощи Йенса спустились в каюту. Там Кевин, до отказа набив кокаином обе ноздри, повалил женщину на кровать. Валь открыл балконную дверь, чтобы не присутствовать при всем этом.

– Что ты о себе думаешь, в конце концов?! – заорал на него Горман.

Он стоял в постели голый на четвереньках. Розита держала в руке его член и тоже строго смотрела на Йенса. Тот удалился, закрыв за собой балконную дверь.

– Я с тобой говорю! – закричал вслед ему Кевин. Вставать и догонять ему не хотелось. Шлюха была важней, так что вместо погони он принялся громко стонать.

Йенс перегнулся через перила. Внизу плескалось море. В плену у Игнасио Валь почти не имел возможности общаться с кем-нибудь извне. Ему запретили звонить, лишили возможности пользоваться компьютером и электронной почтой. Горман не спускал него глаз. Даже будучи накачан наркотиками, он не давал Йенсу ни минуты свободы.

И это было, пожалуй, самое страшное. Оставшись на несколько мгновений наедине с собой, Валь не чувствовал ничего, кроме опустошенности.

На море был штиль, а у горизонта висел раскаленный шар солнца. Йенс посмотрел на свои туфли. Вероятно, эта опустошенность и была накопившейся за всю его жизнь тоской и обидой – подавленной, спрессовавшейся в душе, ставшей частью его личности. Даже здесь ему не хватало воздуха. Этот дьявол Горман душил его и на расстоянии.

В каюте рассмеялась Розита, и Кевин подхватил ее смех.

Йенс подставил лицо морскому ветру. Он наслаждался этим приветом из другого мира – более теплого, частью которого Валь никогда не был. В том мире звучала музыка, и люди общались друг с другом потому, что им так хотелось. Йенс скучал по Софии. Мечтал вырваться из этого ада вместе с Лотаром. Но такая уж, как видно, у него была судьба – жить под наблюдением, перевозить на кораблях наркотики. Когда он больше не будет им нужен, его убьют. Лотара тоже.

Не лучше ли в таком случае спуститься в каюту к Горману и шлюхе и нанюхаться до смерти? Наркотики губительны для его организма – когда-то давно Йенс понял это на собственном опыте. Тогда он всыпал в себя по полной программе, и передозировка вызвала остановку сердца. Но на какое-то мгновение Валь успел почувствовать непередаваемую легкость. Свободу.

В какой-то мере роль наркотика для него играл кофе. Но с этой зависимостью Йенс худо-бедно справлялся. Иногда он чувствовал еще и непреодолимую тягу к алкоголю. Убеждал себя, что и это под контролем, хотя и знал, что нет.

Теперь из каюты доносились другие звуки. Хрипловатый голос Розиты, которая как будто уговаривала Гормана, взывала к его разуму. Потом она стала кричать. Сквозь стеклянную дверь Йенс видел, как Кевин ударил ее кулаком в лицо.

Он вошел в комнату. Розита с вытаращенными в ужасе глазами обогнула кровать и встала за его спиной. Нижняя часть ее лица была залита кровью. На месте одного из передних зубов зияла дыра.

Голый Кевин Горман встал перед Валем:

– Отойди.

– Нет.

Горман захохотал, запрокинув голову, и наотмашь ударил Йенса по щеке. Тот не двинулся с места. Вторая пощечина была оглушительнее первой. А после третьей Валь схватил Кевина за горло. Воспользовавшись возможностью, Розита схватила вещи и шмыгнула в коридор.

Йенс сжал пальцы. Горман улыбался. Он чувствовал себя непобедимым, и его противнику ничего не оставалось, как ослабить хватку.

– Молодчина. – В хрипе Кевина было все – ненависть, радость, кокаиновое возбуждение. – А знаешь, почему я никогда не снимаю со своей «пушки» глушитель?

Валь не отвечал.

– Чтобы иметь возможность в любой момент пристрелить Лотара, где бы мы ни находились. Помнишь, я обещал тебе пристрелить сопляка? – Горман оскалился, обнажив кривые желтые зубы. – Помнишь?

Йенс молчал.

– Я не даю пустых обещаний, – заявил его подельник.

Последняя его фраза прозвучала почти радостно, после чего он плюнул Валю в лицо. Это было неожиданно. Некоторое время Кевин изучал реакцию Йенса, а потом плюнул еще раз. Йенс не двигался. После третьего плевка Горман поковылял к столу, распотрошил пакет и длинными толстыми пальцами всыпал в каждую ноздрю по хорошей щепоти белого порошка.

Затем он снова повернулся к Валю. Белые разводы у него под носом походили на усы Гитлера.

– Все будет хорошо, парень, – заверил Горман голосом доброго дяди.

12

Стокгольм

Эдди Боман изливал себя в этих ударах.

Они сыпались на боксерскую грушу градом – глухие, профессиональные, тяжелые. Рикард Эгнелль не оставлял Эдди в покое ни на минуту, и тот видел смертельный блеск в его глазах. Запоздалое раскаяние походило на агонию. Боман понимал, насколько опасно распаляться, и старался не давать воли воображению, но здравый смысл если и побеждал, то ненадолго. Чувство вины стало его одержимостью, а борьба с ним – частью повседневной жизни. Вещи в мире Эдди утратили четкие очертания. Ложь и правда – все смешалось. Он потерял ориентацию, стал сомневаться во всем.

А теперь еще эта София Бринкман… Мысли о ней будоражили Бомана не меньше. Он слышал ее голос, чувствовал ее присутствие. Она была рядом с ним – в том же смысле, что и Рикард Эгнелль. Призрак Софии уже преследовал Эдди – еще до того, как он успел убить ее.

Удары сыпались градом – глухие, тяжелые. Боман работал, пока у него не обмякли все мышцы, после чего рухнул тут же, под грушей, не пытаясь кричать и дрожа всем телом. Боксерские перчатки со стуком ударились о пол.

Некоторое время Эдди лежал на спине и смотрел в потолок. Кровь колотила в виски, бешено пульсировало горло. Этажом выше соседка упражнялась на поперечной флейте. Красивая мелодия успела набить Боману оскомину, а сейчас и вовсе грозила нагнать тоску.

Он вскочил.

Встал под холодный душ, наблюдая, как мыльная вода утекает в сливное отверстие.

Затем Эдди надел штаны, но выше пояса остался голым, чтобы пропотеть, пока не вышел из квартиры. На кухне он включил кофейную машину. Серый кастрат породы шартре, Мэнни сидел на подоконнике и смотрел куда-то за окно. Его назвали в честь боксера Мэнни Пакьяо[12].

Эдди взял кота на руки и прижал к обнаженной груди. Мэнни был мягким и теплым – то, что Боману было нужно. Высвобождаясь из объятий хозяина, он оставил на его предплечье царапину.

Потом кот спрыгнул на пол.

Эдди допил утренний кофе, взял телефон и принялся стирать все, связанное с Софией Бринкман. События, имена, адреса – все, что он слышал под окном дома ее матери. Он будет делать только то, о чем попросит Томми, – не более. Отныне он не допустит в свою голову ни одной самостоятельной мысли на эту тему. Просто покончит с ней и освободится. С каждой минутой Боман все больше убеждался, что так будет правильнее всего. Он потянулся за верхней газетой в стопке на столе. Эдди Боман читал обе стокгольмские утренние газеты – внимательно, страница за страницей и непременно в бумажном варианте. Это был его утренний ритуал. Имена журналистов тоже кое-что для него значили. Сейчас Эдди читал статью Каролины Бергер – скандального репортера, известного своими разоблачительными материалами.

София Бринкман была с ним все это время. Как ни чесал Боман в затылке, пытаясь сосредоточиться на газете, все было напрасно. Он тряхнул головой и откинулся на стуле. Мэнни снова запрыгнул на подоконник: «Что с тобой, хозяин?»

Ладно, последняя попытка. Взгляд Эдди снова упал на страницу. Но как ни лезла из кожи вон Каролина Бергер, ее слова не трогали мужчину. Наконец он сдался.

Мэнни не сводил с хозяина янтарных глаз.

– Чего уставился? – спросил его Эдди.

Кот не отвечал.

Тогда Эдди тоже выпучился на него, но Мэнни это не смутило.

Черт!

Боман потянулся за ручкой и набросал на краешке газеты все, что помнил из записанного на телефон разговора – имена, события, факты. София Бринкман, Гектор Гусман, ресторан «Трастен»… Оказалось, не так мало. Чернила расплывались на тонкой бумаге, и текст на полях репортажа Каролины Бергер выглядел липким.

– Ну что, доволен?! – закричал Эдди на всю кухню.

По-видимому, он обращался к Мэнни. Хотя не исключено, что и к Рикарду Эгнеллю тоже.

Боман тяжело задышал и наотмашь ударил себя по щеке. А потом еще и еще раз. Главное – не сомневаться. Эдди выбивал из себя опасные мысли.

Неожиданный звонок в дверь привел его в чувство.

Мужчина перевернул газету, на которой только что записал информацию о Софии Бринкман, и накрыл ее другой газетой.

На лестничной площадке стоял Томми Янссон – свежевыбритый, с идеально подведенными усами и красным от возбуждения лицом.

– Не ждал? – Томми прошел в квартиру и огляделся. – Ты один?

– Да.

– Есть работа. Собирайся, перекусим в машине.

– О’кей, – кивнул Эдди, – я готов.

Гость ткнул пальцем в его голую грудь.

– Рубашку не наденешь?

Боман прошел в квартиру, Томми за ним. На кухне Янссон сел на стул. Сердце Эдди забилось, как молоток. Краем глаза он видел, как Томми поднял газету, лежавшую поверх той, на которой Эдди только что делал записи.

Наскоро накинув рубашку, он вернулся на кухню.

– Что с тобой? – спросил его гость. – Ты нервничаешь?

– Нет, я в порядке.

Несколько секунд Томми молча смотрел на Эдди. Это было странно.

– Ты ничего не забыл?

Боман не понял.

– Тебе не кажется, что ты кое-что забыл? – повторил Янссон.

Нервы Эдди были натянуты до предела.

– Не понимаю, о чем ты?

– О твоем цветочном одеколоне. Я привык, что от тебя хорошо пахнет.

– Только не сегодня, – облегченно выдохнул Боман.

– Ладно, – Томми сложил газету, встал. И чуть не подпрыгнул от неожиданности, увидев на подоконнике Мэнни. – Не знал, что у тебя есть кот.

* * *

Они сели в машину Томми и двинулись в сторону Стокгольма.

Эдди Боман, маленький убийца. То, что Янссон уловил связь между Эдди и убийством Рикарда Эгнелля в парке, – чистая случайность. Шанс, которым Томми не преминул воспользоваться. Бедняга Эдди не сопротивлялся, словно с самого начала знал, что так будет. Как будто даже желал этого.

Янссон сразу понял, с кем он имеет дело. С тем, кто ничего не может решить для себя окончательно и прячет свою слабость за показной брутальностью. Противоречивый тип, идеальный объект для манипуляций. Такие впитывают в себя все, что им говорят, не утруждая себя мозговой работой. Томми чувствовал, что все это каким-то образом связано с сиротством Эдди. Даже не со свойственной брошенным детям недоверчивостью, а с тем, что Эдди никто не научил отличать правильное от неправильного. Такие всю жизнь блуждают как в тумане.

– Становится горячо; понимаешь, о чем я? – сказал Янссон.

Эдди кивнул, не глядя на него.

– О Бринкман.

Томми быстро оглянулся на подельника.

– Хватит ломать голову. Давай покончим со всем этим.

– Разве я тебе что-нибудь сказал? – удивился Боман.

– Сказал. Ты все время говоришь только об этом.

– Это серьезное дело. – Эдди прокашлялся.

– Все относительно, – пожал плечами Томми.

Они выехали на мост Транеберга. На «Вольво» Янссона была автоматическая коробка передач, поэтому, набирая скорость, машина скользила, как лодка по воде, и это особенно восхищало Эдди.

– Мы сделаем это, – сказал Томми. – Есть еще один человек, и мы возьмем их вместе.

– Но ты говорил только о ней.

– Я говорил только, что есть одно задание.

Эдди отвернулся. Что ж, он готов и на это. Янссон усмехался про себя: пришло время сказать правду. Но для начала он вывалит ее на пол, перемешает отдельные фрагменты и сложит пазл по-своему. Боман проглотит все, потому что правда ему не нужна. Ему нужна цель, чтобы не выпасть из жизни.

Томми поковырял у себя в ухе.

– Я не собираюсь посвящать тебя во все подробности дела, но кое-что тебе знать надо. Ты должен понимать, что делаешь все правильно. Что ты на правильной стороне.

Эдди навострил уши.

– София Бринкман была любовницей Гектора. Она занималась вымогательством денег и виновна в смерти наших коллег. Я имею в виду Гуниллу Страндберг и Ларса Винге.

Боман недоверчиво посмотрел на Томми.

– Винге застрелил Гуниллу, а потом покончил с собой.

Янссон покачал головой.

– Это официальная версия. Чушь, которую придумали специально для газетчиков. На самом деле все было иначе. – Он выдержал паузу и продолжил уже тише, с налетом скорби в голосе: – Гунилла копала под Гектора и рассчитывала на помощь Софии. Но та проболталась Гектору, что полиция висит у него на хвосте. Потом они застрелили Гуниллу и подстроили все так, будто это сделал Винге. Вот как оно было на самом деле. К сожалению, доказательств у нас недостаточно. – Томми заметил, как вспыхнули глаза Эдди, и продолжил подливать масла в огонь. – Бринкман – убийца. И она развернется по-настоящему, если мы не сделаем то, что должны. За все время работы в полиции я не встречал никого опаснее, чем она. -Янссон посмотрел на Бомана. – А теперь она еще объединилась с этим Майлзом Ингмарссоном. Ты помнишь его?

Эдди покачал головой.

– Тоже коллега, – иронически заметил Томми. – Убил наркоторговца и, по всей вероятности, Антонию Миллер. Она пропала. О, это скользкий черт… – Янссон снова замолчал, как будто предался размышлениям. – Большинство убийц, с какими мне приходилось иметь дело, были, что называется, заблудшие души. Или же совершали непоправимое в состоянии аффекта. Немногие шли на убийство сознательно, но они, как правило, становились на эту тропу не один раз. Темные личности, если хочешь знать мое мнение. Они утратили право быть среди нас. – Полицейский понизил голос. – Мы должны положить этому конец, даже если для этого придется преступить закон. Сделаем то, что нужно, и забудем всё как страшный сон.

Покосившись на Эдди, Томми понял, что его слова достигли цели.

Площадь Фридхемплан. Янссон метр за метром преодолевал запруженную машинами трассу.

– Она должна исчезнуть, Эдди. Это единственный выход… Она психопатка, – добавил он шепотом.

Боман молчал.

Томми повернулся, запустил руку на заднее сиденье, взял оттуда пластиковый пакет и положил его на колени своего пассажира. Внутри оказались купюры.

– Две сотни кусков, Эдди, как договаривались. Твои мучения должны быть вознаграждены.

В следующий момент он снова схватил пакет и забросил его на заднее сиденье.

– Потом.

В городе Томми поехал по направлению к Хантверкаргатан.

– Твоя мать тоже как будто была из таких? – спросил он.

– Из каких? – не понял его подручный.

– Психопатка. Она бросила тебя совсем маленьким, думала только о себе, пила и трахалась. Я знаю, через что тебе пришлось пройти, Эдди.

На этот раз Боман посмотрел на Янссона.

– Эта медсестра такая же, – продолжал тот. – Так неужели мы будем стоять в стороне и молча смотреть, как она разрушает чужие жизни?

Эдди чуть заметно кивнул. Всё, сработало. Еще не успев пошевелить собственными мозгами, Боман ненавидел Софию Бринкман не меньше, чем собственную мать. А Томми Янссон, вероятно, был теперь за его отца во всей этой истории. С точки зрения психоаналитики, по крайней мере.

– Тебе предстоит путешествие, Эдди, – сказал Томми. – Судя по всему, в Прагу. Ты найдешь их в посольстве, сделаешь то, что нужно, и вернешься свободным человеком.

13

Флоренция

Банкир Джузеппе Руссо звонком на мобильный сообщил о месте встречи Альдо Моретти и людей дона Игнасио из Колумбии.

Бледная как мел Соня вела машину во Флоренцию.

В городе они долго петляли по переулкам, пока не припарковались в самом начале улицы, отходящей от юго-западной стороны площади Пьяцца-делла-Синьора. Отсюда хорошо просматривалась площадь вместе с рестораном, где должно было все произойти.

На Пьяцца-делла-Синьора толпился народ – туристы, торговцы, прогулочные экипажи с лошадьми…

Лешек Смялы пересек площадь и вошел в ресторан.

– Столик у окна, если можно, – обратился он к тут же подоспевшему официанту.

Его проводили в дальний конец зала, и он сел. Китайский автоматический пистолет тип 67 давил на ребра. Для него не требовался глушитель, он стрелял почти беззвучно – дозвуковой патрон. Если начать все прямо здесь, у них будет несколько минут, прежде чем начнется паника. За это время можно все успеть. Если возникнут проблемы, Лешек позовет на помощь Соню. За городом припаркованы две эвакуационные машины. Одна на юге, на холме со смотровой площадкой «Пьяццале Микеланджело», под монастырем, другая на западе, возле железнодорожной станции.

Лешек огляделся. Ресторан состоял из внутреннего и внешнего залов, бара и кухни. На втором этаже были две комнаты для встреч. Одна из них вмещала порядка десяти человек, другая была рассчитана на тридцать. Если верить Руссо, встреча состоится во второй. Если вообще состоится, конечно.

Смялы посмотрел на свои руки. Он старался дышать медленно, ритмично – экономил силы.

Первые десять минут тянулись долго. Следующие десять – целую вечность.

Потом в зале что-то изменилось – общая атмосфера, как показалось Лешеку. Хотя никто из гостей, кроме него, этого, похоже, не заметил.

Один из официантов разговаривал с двумя коллегами, еще один исчез. Высокий, стильно одетый мужчина вошел в зал и огляделся. Первый официант пошел к нему. Они поздоровались за руку, как старые знакомые, после чего направились вверх по лестнице к залам для особых встреч.

Итак, прибыл передовой отряд. Лешек стал высматривать в зале коллег высокого мужчины, заранее занявших стратегические позиции, но не нашел ни одного. Может, плохо смотрел.

Высокий мужчина снова спустился по лестнице и встал у входа, сложив на груди руки. Возле ресторана на площади остановился автомобиль. Тех, кто из него вышел, Лешек не мог увидеть за прохожими и загромождавшими площадь цветочными кадками. Но, так или иначе, четверо мужчин вскоре переступили порог внутреннего зала.

Смялы сосредоточился. У него был лишь один шанс узнать, кто из людей дона Игнасио в этой группе.

Первым шел «горилла» – охранник, кивнувший поджидавшему в дверях коллеге. За ним – сам Моретти, с маслянисто блестящими волосами, в клетчатом костюме с торчащим из нагрудного кармана лиловым платком и в темных очках. Дальше следовали высокий блондин и мужчина с редкими длинными волосами.

Итого, четверо.

Группа пересекала зал в направлении лестницы.

Лешек еще раз оглядел каждого.

Итак, блондин. Это мог быть только он – рост, сложение, характерная манера двигаться. Ошибиться было невозможно.

* * *

Лешек рванул дверцу и скользнул на пассажирское сиденье. Соня посмотрела на него вопросительно:

– Что, никого нет?

Ее напарник промычал что-то невразумительное. Он не сводил глаз с окна, мысли его путались.

– Лешек! – позвала его женщина.

– Пришел Моретти, – сказал он. – С ним трое, включая телохранителя.

– Кто от Игнасио?

Смялы повернулся к ней.

– Йенс Валь, – не сразу ответил он.

Соне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать сказанное.

– Йенс? Швед? Приятель Софии?

Лешек кивнул.

– Но почему? Что он здесь делает?

– Представляет дона Игнасио.

– Почему он?

Смялы не отвечал.

Соня задумалась.

– А что, если здесь какая-то ошибка? – спросила она. – Что, если эта встреча вообще не имеет к дону Игнасио никакого отношения?

– Имеет. Я узнал еще одного человека, Кевина Гормана. Американца, который точно работает на Игнасио. В Колумбии он занимался подготовкой военных для борьбы с ФАРК[13] по заданию американцев. Но последние десять лет служил телохранителем у Игнасио. Просто чудо, что никто из них не взглянул в мою сторону.

Некоторое время оба смотрели на ресторан, приводя в порядок мысли.

Лешек взглянул на наручные часы.

– Они могут освободиться в любой момент. Мы должны принять решение. Мне нужна твоя помощь, Соня. – Смялы повернулся к напарнице. – Не догадываешься, случайно, что здесь делает Йенс Валь? Откуда он вообще взялся?

Ализаде снова погрузилась в раздумья.

– Йенс был другом Софии – так мы с ним и познакомились, – сказала она.

– И?..

– Мы пришли к выводу, что с прошлой зимы София работает на Ханке.

– Но что делал Йенс Валь в ресторане?

– Он наркоторговец. София на стороне Ханке, он тоже. А Ханке работают с Игнасио, – ответила Соня.

– Это лишь догадки.

– Что именно?

– Что София перешла на сторону Ханке.

Лешек полгода находился рядом с Бринкман. Работал с ней, следил за ней, охранял ее. Он удивился, когда Арон сказал, что София перешла на сторону Ханке, – несмотря на все имевшиеся доказательства. А сейчас его мучили те же сомнения, на этот раз и в отношении Йенса.

– Хорошо, и что ты думаешь обо всем этом? – спросила Ализаде.

– Я встречался с ним несколько раз, – ответил Лешек. – Йенс не из тех, кто за деньги готов заниматься чем угодно.

– Чем угодно? – не поняла женщина.

– Например, похищать людей для дона Игнасио.

– Почему?

Во время разговора оба не отрывали глаз от ресторана.

– У него моральные принципы, – ответил Смялы.

– Наркоторговец с моральными принципами? – рассмеялась Соня.

– Он торгует оружием, – поправил ее напарник. – Хотя и не только.

– Ах, оружием… – с уважением повторила Ализаде. – Ну тогда совсем другое дело.

– Но это не имеет никакого отношения к тому, о чем я говорю.

– А что имеет?

– У Йенса чистая совесть. Ему не нравятся люди, которые занимаются наркотиками, поэтому он и не хочет иметь с ними никаких дел.

В этот момент из ресторана вышла группа мужчин. Но ни Йенса, ни кого-либо другого из знакомых Лешека среди них не было.

– Хорошо, что ты хочешь всем этим сказать? – задала Соня новый вопрос.

Смялы задумался.

– Что, если он здесь не по своей воле?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что только что сказал.

– Объясни.

Лешек быстро посмотрел на Соню и снова повернулся в сторону ресторана.

– Мы с тобой достаточно знаем дона Игнасио. Он умеет заставить людей работать на себя. Такой человек, как Йенс, не стал бы иметь с ним дело добровольно.

– Это ты так считаешь, – уточнила Ализаде.

– Да, я так считаю, – подтвердил Смялы.

– То есть Йенс Валь работает на дона Игнасио по принуждению? – переспросила, подумав, его напарница.

– Можешь представить себе, какие возможности перед нами это открывает? – подхватил Лешек. – Иметь своего человека среди приближенных Игнасио!

– Хорошо, – согласилась Соня. – Допустим, мы выйдем на связь с Йенсом. И если твои предположения ошибочны и он с Игнасио по какой-либо другой причине, мы просто-напросто выдадим себя. Они поймут, что Гектор где-то рядом, и будут искать. И выйдут на нас.

– Риск, конечно, есть. – Смялы кивнул в сторону ресторана.

Группа мужчин остановилась у автомобиля. Кевин Горман все время держался позади Йенса.

– Кто он, этот Горман? – спросила Соня.

– Свинья, – ответил ее напарник.

Беседа Йенса и Моретти затягивалась.

– Йенс не собирается садиться в машину, – сказал Лешек.

– Похоже на то, – согласилась Соня.

Наконец рослый Валь и коротышка Альдо Моретти пожали друг другу руки. Моретти сел в машину на заднее сиденье, а Йенс и Горман пошли через площадь.

– Иди за ними, – велел Смялы.

Ализаде вышла из машины, перевесила через плечо сумочку и зашагала по Пьяцца-делла-Синьора.

Держась на расстоянии от Валя и Гормана, она следом за ними миновала копию статуи Давида и вышла в переулок в южной части площади.

* * *

Мужчины шли по Пьяццале-делла-Уффици к реке. Потом они повернули направо, миновали Понте-Веккио и снова свернули вправо, в меньший переулок, где стоял отель. Носильщик у входа, с перхотью на плечах форменной куртки, в недоумении вылупился на Соню.

– Глазей-глазей, – поддразнила она. – Это задаром.

После этого вошла в холл и остановилась посередине, делая вид, что роется в сумочке. Кевин в это время ждал ключи на ресепшне. Получив их, вместе с Йенсом направился к лифту. В тот момент, когда двери лифта разъехались, Соня устремилась на лестницу. Она бежала, перепрыгивая через ступеньки. Валь с Горманом проживали не ниже третьего этажа, иначе воспользовались бы лестницей.

Лифт лязгнул на третьем, но не остановился. На четвертом открылись двери.

Когда Соня выбежала в коридор, Йенс с Горманом стояли в самом его конце. Кевин отпирал ключом дверь. Когда мужчины исчезли из коридора, Ализаде поспешила туда и посмотрела номер на двери.

14

Прага

Томми справил Эдди лицензию на «кольт» калибра.45, упаковал, зарегистрировал, выписал нужные бумаги – все как положено.

Шведское посольство в Праге располагалось в отходящей от площади узкой улочке. Позади здания был парк. Ни открытых кафе, ни каких-либо других мест, с которых было бы удобно вести наблюдение, поблизости не просматривалось. Поэтому все, что оставалось Боману, – это прогуливаться взад-вперед по улице и полагаться на удачу.

День выдался жаркий и душный. Солнце стояло высоко. На Эдди были солнечные очки и кепка с надписью Havoline[14], «сорок пятый» спрятан под курткой. Эдди вспотел.

Множество раз, словно чертов профессор Бальтазар[15], прошел он мимо ворот посольства, держа в поле зрения оба выхода. Одна дверь была маленькой, другая побольше. Но движения людей почти не наблюдалось. Двое парней фотографировали друг друга на фоне ворот – то, чего Эдди никогда не понимал. Смотрите, это я и шведское посольство!

Время шло, и Боман все больше сомневался в успехе. Между пятью и половиной шестого несколько человек покинули здание через меньший выход. «Сотрудники», – решил про себя Эдди. Ни Майлза, ни Софии Бринкман среди них не было.

Эдди снова пошел вниз по переулку. В обычном месте он развернулся и направился вверх. Все оставалось тихо – ни один человек за это время не вышел из посольства. Около шести Боман решил прогуляться вверх-вниз в последний раз. На спуске ему повстречалась молодая женщина – коротко стриженная блондинка лет тридцати. Она улыбнулась и помахала рукой кому-то позади Эдди. Он прошел мимо нее, а потом повернул и двинулся обратно.

Теперь Эдди смотрел в спину этой женщине. Тот же, кому она махала, шел на него. Они остановились, обнялись, поцеловались и вместе зашагали навстречу Боману. Женщина смеялась – ее спутник рассказывал что-то веселое. Эдди сразу узнал его – такие не меняются. Глянцевые черные волосы разделены косым пробором. Голливудская звезда – из тех, кто курит всю жизнь, не рискуя заполучить рак. Майлз Ингмарссон.

Эдди сделал еще несколько шагов, потом остановился, а затем снова двинулся за ними, держа дистанцию. Спутницей Майлза была не София, а какая-то другая женщина. Иначе Боман занял бы удобную позицию, расстрелял их со спины и исчез.

Несколько минут пара продолжала идти вниз по переулку, удаляясь от здания посольства. Потом, к удивлению Эдди, они повернули в другой переулок, налево, и исчезли в воротах. Боман последовал за ними, прошел по боковому переулку метров тридцать и посмотрел на здание, перед которым Майлз и его спутница пропали из виду. Это был старый пятиэтажный особняк. Эдди повернулся к дому напротив – тот же стиль, та же эпоха. Переулок оказался совсем узким, здания разделяли какие-нибудь несколько метров.

На дверях дома напротив висел кодовый замок.

Эдди собирался было воспользоваться домофоном, когда дверь отворилась и на пороге появилась пожилая женщина.

– Добрый день, – сказала она по-чешски.

Боман придержал ей дверь, вошел в подъезд и поднялся по каменной лестнице на последний этаж, где было две двери.

Судя по табличкам на них, здесь располагались офисные помещения.

Эдди поковырял замок – его ничего не стоило отпереть отмычкой. Затем постучался – никаких признаков жизни.

На взлом замка ушло секунд тридцать, после чего Боман вошел в темное помещение без сигнализации. На каждом из трех выстроившихся в ряд столов стояло по компьютеру. На выходящей в переулок стене – четыре окна.

Майлза и Софию Эдди увидел сразу. Они сидели на третьем этаже на кухне в компании еще трех человек. На столе горели свечи, стояли бутылки, еда… Среди гостей была и та коротко стриженная блондинка. Сын Софии – светловолосый подросток – сидел в инвалидном кресле. Рядом с ним стоял крупный широкоплечий мужчина с торчащими «ежиком» волосами. Боман не знал, кто это такой, но это не имело никакого значения.

Он сфотографировал компанию на мобильный. Изображение на дисплее дрожало. Эдди подошел к окну и щелкнул. Потом отошел подальше и щелкнул еще раз. Томми должен получить снимки до и после.

Потом Боман положил телефон и взялся за «кольт». Взвесил его на ладони, подвигал предохранитель. Клик-клик-клик…

Она стояла совсем близко. София…

У Эдди пересохло во рту. Кровь стучала у него в висках. Он вытянул руку с пистолетом, прицелился в голову Софии, потом в Майлза, потом снова в Софию… Выполнить задание Томми не представляло проблемы.

Боман опустил пистолет. Потом поднял его снова.

Голова Софии.

Панг-панг.

Голова Майлза.

Все должно получиться. Пистолет старый, но надежный. 45-й калибр. Пули тяжелые и грубые, очень много пороха. Они наберут скорость, пойдут по прямой траектории и разнесут черепа вдребезги.

Эдди открыл окно. Подставил лицо теплому вечернему воздуху. Потом на шаг отступил в темноту, поднял пистолет и прицелился Бринкман в голову. Надавил пальцем на спусковой крючок. Задержал дыхание. Он должен был стрелять, но почему-то медлил. Она улыбалась. Она была готова рассмеяться – и Боман опустил пистолет.

Он не мог застрелить ее, когда она смеется. Решил подождать.

Краем глаза Эдди следил за тем, что происходило на кухне. Ужин в дружеском кругу, смех, еда, выпивка… Ему это мешало.

София перестала смеяться. Боман поднял пистолет и снова затаил дыхание. Указательным пальцем нажал на спуск. Но в тот момент, когда он должен был стрелять, София склонилась над сыном и взъерошила ему волосы.

И тут-то Эдди увидел картину другими глазами.

Пять человек за столом. Свечи, напитки, еда, радость, тепло, смех – все слишком уютно, по-семейному.

Уютно, по-семейному…

Боман в жизни не знал ничего подобного. То есть он слышал, конечно, что так бывает у других, но не представлял себе, как именно это происходит. И теперь вот как будто понял.

Эдди прикрыл глаза. Он проклинал себя за нерешительность. Мотнул головой, прогоняя гнев. Поднял пистолет снова. Прицелился, надавил на спусковой крючок. Но оружие вдруг отяжелело, а рука задергалась, затряслась. Боман попробовал держать пистолет двумя руками – стало только хуже.

Он понял, что теряет контроль над ситуацией. Застонал от отчаяния, удерживая пистолет на весу из последних сил, опять задержал дыхание. Руки у него тряслись. Ему вдруг захотелось разрядить всю обойму в эту чертову кухню.

Но ничего не получалось. Эдди опустился на пол и прижался спиной к тумбе письменного стола.

Чертов никуда не годный идиот…

Он сунул пистолет в рот и почувствовал вкус железа. Снова надавил на спуск. Но его тело имело свою волю и говорило на своем языке. И сейчас оно каждой своей частью противилось его желанию стрелять – будь то в Софию, в Майлза или в самого себя.

Пистолет упал на пол.

Все было кончено. Эдди сел на полу, глядя перед собой.

И в этот момент к нему пришло озарение. Оно, подобно солнечному лучику, пронзило мрак безнадежности. Он в тупике. Неспособность лишить себя жизни закрывает для него последний выход. Но лучик озарения, он здесь… «Сделай все наоборот», – внушает он Эдди.

Эдди Боман должен сделать все наоборот.

Часть II

15

Флоренция

В половине двенадцатого вечера Соня и Лешек зарегистрировались на ресепшне и получили ключи от номера.

– Можете помочь нам с вещами? – спросила Ализаде.

Они оставили сумки на ресепшне, вошли в лифт и поехали на четвертый этаж. Окна в их номере выходили на реку. Соня прилегла на кровать, ее напарник сел за стол.

Через десять минут в дверь постучали. Ализаде пошла открывать, а Смялы завел на наручных часах секундомер. В комнату вошел знакомый носильщик с перхотью на плечах, который поставил на пол две их сумки. Приняв от нового постояльца чаевые, он повернулся, чтобы идти, но Лешек завел его голову назад и прижал ему к носу пропитанную эфиром тряпку. Через пять секунд мужчина уже лежал на полу, а Соня рылась у него в карманах.

На связке висело три ключа. Один походил на тот, что был от их номера, – универсальный ключ.

Соня и Лешек выскочили в коридор, побежали на третий этаж, к номеру Йенса и Гормана, и остановились перед дверью. Смялы прижал ухо к замочной скважине. Внутри кто-то храпел. Оба вытащили пистолеты и надели на них глушители. Лешек кивнул, и Соня сунула ключ в замочную скважину.

* * *

Йенс Валь сидел на кровати, прямо на покрывале, и читал книгу. Кевин Горман блаженствовал, втянув в ноздрю порцию героина через свернутую из фольги трубочку. На ночном столике между их кроватями, кроме рулона фольги, кучки «дури» и зажигалки, валялось несколько пустых пивных банок и бутылка из-под виски. Йенс дождался, когда Горман окончательно отключится, глубоко вздохнул и погрузился в чтение.

Скрежет ключа в замке снова отвлек его внимание. В темноту прихожей упал луч света, а спустя несколько секунд на пороге их с Кевином комнаты появились двое, мужчина и женщина. В первом Валь узнал Лешека Смялы, ближайшего сподручного Гектора и Арона. Вероятно, Лешек был последним человеком, которого Йенс ожидал увидеть в этот час у себя в номере.

Но действительность превзошла все ожидания… Они пришли, чтобы застрелить его. Арон пытался убить Софию прошлой зимой в Дании, а теперь очередь Йенса. Все, кто так или иначе связан с Гектором, обречены. Но как, черт возьми, они на него вышли?

Каково это – пуля в лоб? Щелчок, боль и полная темнота? И как к этому подготовиться – сосредоточиться или, наоборот, расслабиться?

Но выстрела не последовало. Вместо этого Смялы жестом велел Валю молчать. Он присел на корточки возле кровати Гормана, взял висевший у него на шее хирургический мундштук и впрыснул в рот американца хорошую дозу. Тот тут же перестал сопеть и потерял сознание.

Следующие несколько секунд прошли в напряженном ожидании. Потом Смялы повернулся к Йенсу:

– Привет, Йенс Валь.

Кровь стучала у Йенса в висках.

– Привет, Лешек, – ответил он.

Незваный гость взглянул на часы с тикающим секундомером и сделал женщине знак опустить пистолет.

– У нас не так много времени. Расскажи, почему ты здесь.

Этот вопрос обернулся для Йенса очередным шоком. Он давно научился приспосабливаться к неожиданностям, но это было слишком.

– Сначала расскажи, почему вы здесь, – сказал он Лешеку.

– Ты встречался с Моретти здесь, во Флоренции, – ответил тот. – Вместе с ним. – Смялы кивнул на Гормана. – Я знаю, что это Кевин Горман и что он работает на Игнасио Рамиреса. Итак, Йенс Валь, спрашиваю тебя в последний раз: что ты здесь делаешь?

Йенс загнул страницу в книге, закрыл ее и перевел глаза сначала на женщину, а потом на Лешека. Он тянул время, пытался справиться с ситуацией, скрыть растерянность и страх.

– Я работаю, – сказал он наконец.

– Добровольно?

Смялы снова взглянул на часы. «Он торопится», – почему-то с облегчением подумал Валь.

– Какая разница? – отозвался он.

– Это Лотар, да? – догадался Смялы.

Лотар? Наконец Йенс начал хоть что-то понимать.

– Как вы меня нашли?

– Мы тебя не искали.

– Расскажи, – потребовал Валь.

– Нет, отвечай на мои вопросы.

– А иначе…

– …мы пристрелим и тебя, и Гормана. Прямо сейчас.

Угроза показалась Йенсу более чем правдоподобной.

– Вы хотите найти Лотара? – спросил он.

– А ты знаешь, где он?

Валь решил не говорить Лешеку так много – во всяком случае, пока.

– Ну… более-менее, – он пожал плечами.

– Где и когда ты видел его в последний раз?

– Нам пришлось путешествовать.

– Вместе?

Йенс задумался.

– Да, иногда вместе.

– Как он?

– Хорошо.

– Можешь помочь нам?

– А вы – мне?

– Смотря в чем.

Йенс задумался. Он хотел свободы, для себя и Лотара. И еще… Сломить хребет Арону. Но в последнем, во всяком случае, Лешек был ему не помощник.

– Сейчас или никогда, Йенс. – Смялы снова посмотрел на часы.

– Нам с Лотаром потребуется помощь, чтобы вырваться на свободу. Они не спускают с нас глаз.

– Куда вы планируете податься после Флоренции?

Некоторое время Йенс вглядывался в лицо замершего перед ним мужчины. Кто он, друг или враг? Потом Валь скосил глаза на Гормана – тот лежал тихо. В сравнении с ним все остальные семь миллиардов населения земного шара выглядели друзьями.

– В Майами, – ответил Йенс.

– Когда? – спросила женщина.

– Завтра.

– Почему в Майами? – продолжал допытываться Лешек.

– Потому что мы жили там до того, как прилетели сюда.

– Лотар тоже?

Валь кивнул.

– Где именно в Майами?

Йенс записал на бумажке адрес и дал ее Лешеку. Тот, в свою очередь, дал ему номер телефона.

– Запомни этот номер.

– У меня не будет возможности по нему позвонить, – ответил Валь. – Я круглые сутки под наблюдением.

– Все равно запомни.

– Нам пора, – перебила Смялы женщина, судя по голосу, сильно взволнованная.

Лешек встал, не отрывая глаз от Йенса. На его лицо набежала тень.

– Мне жаль, что так получилось с Софией, – сказал он. – Ты знаешь, кто убил ее?

Валь сосредоточился и вгляделся в его лицо. Тот лгал умело… Затем пленник перевел глаза на женщину – на ее лице тоже проступила скорбь. Оба играли настолько замечательно, что Йенс поневоле засомневался. Неужели и в самом деле не знают? Нет, такое невозможно… Они притворяются, конечно. И ему следует вести себя так же. Без вариантов.

– Не знаю, – ответил он на вопрос Лешека. – Когда мы обнаружили ее на кухне, она была мертва.

Некоторое время Смялы и его спутница молчали. Потом женщина заговорила:

– Если вам с Лотаром удастся вырваться на свободу, мы с Лешеком поможем тебе найти ее убийцу.

Женщина выглядела взволнованной – опечаленной и разгневанной одновременно.

В этот момент Йенсу показалось, что она, во всяком случае, не лжет.

Это только добавило ему смятения.

– Спасибо, – ответил он ей.

– Мы еще объявимся.

– Когда?

– Скоро.

– Как скоро?

– Совсем скоро. Будь внимателен, – напутствовал Йенса Лешек.

После чего оба неожиданных гостя покинули номер. Дверь закрылась.

Валь посмотрел на Гормана. Мысли у него в голове путались. Впервые забрезжила надежда – вырваться, освободиться. Но Йенс поступит иначе.

Он поднялся. На полу перед кроватью валялись брюки Гормана. Валь нагнулся и достал из их кармана ключ. А потом взял свои ботинки, обулся в коридоре и вышел в теплую флорентийскую ночь.

В переулках было людно. Пожалуй, даже слишком, с учетом того, что он собирался сделать. Да еще все шли группами или парами.

Йенс высмотрел жертву, одинокую женщину лет двадцати с небольшим – черные волосы убраны в высокую прическу, каблуки, платье выше колена. Трубка прижата к уху. Валь двинулся ей навстречу, ускорив шаг.

Когда он приблизился, девушка что-то тараторила по-итальянски. Йенс выхватил у нее из рук мобильник, свернул в ближайший переулок и побежал. Он слышал, как она кричала за его спиной, и петлял по переулкам, пока не оказался на площади, смешался с толпой и окольными путями направился к отелю. По пути он набрал номер, который помнил наизусть. Прижал трубку к уху – она пахла дешевой детской парфюмерией.

Она ответила после двух сигналов.

– Йенс?

Валь соскучился по ее голосу.

– Завтра лечу в Майами, – сказал он.

– Лотар?

– Он там.

– Как он?

– Нормально. Но мы под наблюдением круглые сутки, и я не знаю, насколько мы еще там задержимся. А вы? Как вы там? Все целы?

– Да, все целы. С нами всё в порядке.

– А как ты? – спросил Йенс.

София проигнорировала этот вопрос.

– Где ты сейчас? – спросила она вместо ответа.

– Неважно, – отмахнулся Валь, – у нас мало времени. Слушай меня, София. Только что у меня в номере побывал Лешек с какой-то женщиной. Они тоже собираются в Майами – вероятно, чтобы забрать Лотара. Мы должны их опередить.

Йенс приближался к отелю. Бринкман молчала.

– Эй, ты еще здесь?

Она пробормотала «да».

– Кто эта женщина? – спросил Валь. – Темноволосая, красивая, с зелеными глазами…

– Соня Ализаде, – ответила София. – Иранка, что-то вроде медсестры при Гекторе. Все время была с ним.

– Они думают, что ты мертва.

– Что говорил Лешек?

– Спросил, не знаю ли я, кто тебя убил.

Бринкман выдержала паузу, прежде чем задать следующий вопрос:

– Он что-нибудь говорил о Гекторе?

– Нет.

– А ты спрашивал?

– Нет.

Тишина.

– София? – снова позвал Валь.

– Да?

– У меня мало времени. Нам нужна помощь. Завтра я вылетаю в Майами. Предположительно, туда же собираются Лешек и Соня. Времени очень мало.

Затем Йенс продиктовал адрес в Майами, выбросил телефон в мусорную корзину и вошел в отель.

16

Прага

София сидела на полу посреди комнаты с трубкой в руке.

С Лотаром всё в порядке, с Йенсом, похоже, тоже. Это самое главное. В дверь за ее спиной постучали. На пороге стоял Майлз.

– Йенс? – кивнул он на трубку.

– Да.

– Что-то с Лотаром?

– С ним все хорошо.

Ингмарссон опустил глаза в пол, а потом снова поднял их.

– Что он говорил?

– Он хочет, чтобы мы их забрали.

– Откуда?

– Из Майами.

– Ничего не выйдет. – Майлз покачал головой.

– Ничего не выйдет, – чуть слышно повторила София.

Лотара предали, обменяли на Альберта… И вот теперь предают еще раз. Ингмарссон повернулся, чтобы идти.

– Майлз? – снова заговорила Бринкман.

Он остановился.

– Йенс сказал, что Лешек и Соня тоже собираются туда.

– В Майами?

– Да.

– Откуда ему это известно?

– У него не было времени на объяснения, но он говорил с Лешеком… Они будут там…

Ингмарссон знал, что его собеседница скажет дальше, но тем не менее дал ей выговориться.

– Гектор и Арон будут с ними, – закончила София.

– И что ты намерена делать?

– Это шанс, Майлз, и мы должны его использовать.

– Связаться с Томми?

– Да. Навести на них полицию Майами.

– О чем вы? – Альберт въехал в комнату на инвалидном кресле. Посмотрел на мать, потом на Майлза.

«Так, ни о чем», – хотела ответить Бринкман, но промолчала.

– Я хотел бы остаться с мамой наедине, – сказал Альберт.

Майлз вышел из комнаты.

* * *

Ей захотелось ему солгать, защитить себя. Альберт смотрел на мать чистыми голубыми глазами. Не так уж и давно София впервые встретила этот взгляд – семнадцать лет назад, на больничной койке. Тогда у нее возникло чувство, что они виделись раньше. Что когда-то давно она уже знала Альберта. Время от времени, как и большинство женщин на земле, она обещала себе защищать его, никогда не обманывать и обеспечить ему уверенность в завтрашнем дне.

До сих пор это удавалось ей плохо.

– Почему ты молчишь, мама?

– Я не знаю, что тебе сказать, – прошептала София.

– Ты уверена?

– Мы должны жить дальше, Альберт. Ты и я. Мы не можем воевать с Игнасио… Мы ничего не можем здесь сделать.

– Жить дальше, ты и я?

Женщина хотела что-то сказать, но Альберт опередил ее.

– Ты и я?.. Посмотри на меня, мама… Разве это жизнь?

София должна была возразить, но сын не дал ей раскрыть рта.

– Нет, подожди… Ты обменяла меня на него. Ты выдала его Игнасио, чтобы я был свободен. И единственное, о чем я прошу тебя с тех пор, – это чтобы ты вернула меня обратно… Потому что мы остались ему должны… Потому что мы остались должны себе… И потом… ты обещала…

– Мы будем жить лучше, все образуется… Я должна тебе больше, чем Лотару или кому-либо другому.

– Но один долг не отменяет другой.

София посмотрела на сына. Он умолял ее всем своим видом.

– Ничего не получится, Альберт, – его мать покачала головой.

Она видела, как он мучается.

– Мне стыдно, мама. Избавь меня от этого.

И внезапно Бринкман поняла, что ему сказать. Что это ей должно быть стыдно, а не ему. Она не заглянула Альберту в глаза. Он сидел в инвалидном кресле. Она привыкла видеть его уверенным в себе и исполненным достоинства, но сейчас парень выглядел подавленным. Разбитым. Как будто она предала его, как когда-то Лотара…

– Тебе нечего стыдиться, – только и сказала София.

Сын словно не слышал ее, думая о чем-то своем.

– Помню, была среда, – тихо сказал он. – Двадцать минут пятого. У меня только что закончились уроки, последний – шведский. Я ехал домой на велосипеде. Возможно, в компании Густава. Было тепло… Велосипед позвякивал, когда я въезжал на холм. Асфальт был новенький, гладкий… Дома я приготовил поесть, включил музыку на кухне, открыл дверь на террасу. Потом переоделся, поехал на теннисный корт. Играл с друзьями, мне было весело. Вероятно, выиграл, но это не имело никакого значения. Я возвратился домой в хорошем настроении, я был свободен. Потом пришла Анна. Я принял душ, переоделся, мы пообедали вместе на террасе с видом на зеленую лужайку. Потом появилась ты. Мы сидели и беседовали. Затем сели в поезд и поехали в город, в кино. Все просто, как и должно быть.

Грусть делала голос Альберта приглушенным.

– Я часто вспоминаю то время, до аварии, – добавил он. – Такой должна быть моя жизнь. Я думаю о том, чего нет. Я хочу туда.

– Все будет хорошо, – пообещала София.

То же она говорила на кухне в доме Ивонны.

– Мы ничего не забыли? – спросил Альберт.

– Сложный вопрос.

– Не такой сложный, как кажется. Ты можешь на него ответить, мама.

Теперь в голосе юноши зазвучали умоляющие нотки. София покачала головой.

– Нет, не могу.

Альберт смотрел прямо на нее, сквозь нее. Он выглядел сосредоточенным, как будто балансировал, пытаясь удержать на лбу шест. Как будто все понимал, чувствовал, что скрывает его мать.

– Ты никогда не освободишься от этого, мама… Ты не найдешь покоя… даже если у тебя получится то, что ты сейчас затеяла.

– Что ты имеешь в виду, Альберт?

– То, что ты затеяла. Потому что если мы не сделаем все возможное, чтобы вернуть домой Лотара и Йенса, я за тобой больше не пойду. Никуда.

17

Лима

– В девяностые годы мы расстреливали коммунистов из «Сендеро Луминосо». Потом – террористов в Ираке, Афганистане и Западной Африке. И всё за деньги. – Кинг Идальго чешет щетину на подбородке. – Сейчас нам нужно заботиться о больной матери, а это тоже стоит денег. Поэтому, прежде чем мы начнем, я задам тебе один неприятный вопрос: «Сколько?»

Обоим братьям Идальго, Кингу и Виктору, за пятьдесят – висячие усы, ковбойские шляпы, животы выпячиваются под ковбойскими куртками. На поясах – серебристые «беретты». Братья сидят за столом во дворе собственного дома в Лиме.

– Об этом мы еще поговорим, – отвечает Арон Гейслер. – Сначала – о самом задании.

В этот момент во дворе появляется их мать – высохшая, скрюченная старуха. Она передвигается маленькими шажками, ставит на стол кувшин с вином и четыре бокала. Мешкает. Но потом, чувствуя нарастающее нетерпение братьев, спешно удаляется. Кинг и Виктор смеются о чем-то своем, переглядываются. Кинг бросает вслед матери оскорбительную реплику по-испански, из которой Арон понимает только слово «шлюха». Братья буквально давятся от смеха. Старушка исчезает в доме. Виктор наполняет бокалы.

– Вы действительно заботитесь о ней, – замечает Гейслер.

– Да, она для нас много значит, – отвечает Кинг с нежностью в голосе.

– Где ваш отец?

Лица обоих мрачнеют.

– В заднице у дьявола, – тихо отвечает Виктор.

Арон поворачивается к Лееви.

– Ты и в самом деле считаешь, что нашел тех парней?

Финн пожимает плечами.

– Я нашел то, что ты хотел.

– Не совсем.

– Они, конечно, не идеальны, но…

– Так что там с оплатой? – перебивает Кинг, жуя спичку.

– Пока ничего, – отвечает Арон. – Поговорим, когда все сделаем.

– Мы так не работаем, – говорит Кинг.

– Я так работаю.

Мертвая тишина.

– Надеюсь, вы не забудете о нашей несчастной маме? – подает голос Виктор.

– Вы получите более чем достаточно.

Кинг вытаскивает изо рта спичку. Его брат замирает.

– Вам предстоит устранить дона Игнасио Рамиреса. Вы возьмете его дело и получите хороший куш, – заявляет Гейслер.

Братья переглядываются, затем дружно смотрят на него.

– Кто такой этот дон Игнасио? – спрашивает Кинг.

– Кокаиновый король из Западной Колумбии. Торгует с Европой, но не только.

– И он богат? – интересуется Виктор.

– А сам как думаешь? – Арон раздраженно щурится.

– Насколько богат? – допытывается Кинг.

– Вы останетесь довольны, – заверяет его Гейслер.

Братья обмениваются несколькими репликами по-испански. Идея стать кокаиновыми королями в Колумбии им нравится.

– О’кей, – говорит Кинг. – Что надо делать?

– Мы отправимся в Колумбию, добудем все необходимое и будем ждать звонка моего шефа. Потом нападем на них, – рассказывает Арон.

– А если у нас не получится?

– Тогда мы умрем.

Братья снова улыбаются.

– Тогда мы умрем, – повторяют они, поднимая бокалы.

– Но не раньше, чем сходим в бордель. Это совсем недалеко, – весело предлагает Виктор.

Арон и Лееви качают головами.

– Там есть и мальчики, – говорит Кинг.

Все четверо заливаются смехом.

18

Стокгольм

– …в туалете. – Томми раздраженно убрал мобильник.

Эдди зашел в мужской туалет. Прошелся из конца в конец, проверил каждую дверь – никого. Склонился над раковиной, поднял глаза к зеркалу. Спросил себя, можно ли доверять этому парню? Признался себе, что не стал бы.

Боман тщательно все продумал и отрепетировал. Он старался скрыть свое волнение за негодованием, равнодушием. Получалось неважно.

В этот момент в туалет вошел Янссон. Не обращая внимания на коллегу, он встал возле алюминиевого писсуара и расстегнул ширинку.

– Ну что… – прохрипел Томми, все еще не глядя на Эдди. Вытащив член, он направил его на голубую емкость с ароматическим средством.

– Ничего, – ответил Боман.

Увеличенная простата Янссона пускала прерывистую струю с интервалами в несколько секунд.

– Ты уверен? – Томми задержал дыхание.

– Достаточно, – кивнул Эдди.

Струя ударила по алюминию.

– Странно ты выражаешься, – заметил Янссон. – «Достаточно»… Что за дурацкое слово?

Он застонал от боли, выпуская из себя оставшуюся мочу.

– Достаточно уверен, – повторил его подручный.

Тут Томми впервые за все то время, пока они находились в туалете, посмотрел ему в глаза. Его острый, как иголка, взгляд заставил его подельника содрогнуться.

– Неужели Эдди Боман наложил в штаны?

Эдди опустил глаза.

Янссон застегнул ширинку и подошел к раковине, возле которой стоял его подельник.

Они оказались близко, слишком близко. Эдди в полной мере ощущал исходившую от Томми темную, разрушительную силу. Он хотел отступить на шаг назад, но не смог двинуться с места.

– Я задал вопрос. – Янссон повернул кран.

Шум воды наполнил помещение, эхом отразился от кафельных стен.

– Я тебе уже ответил, – выдавил из себя Боман.

– Ты это серьезно, Эдди? – Томми выдавил на ладонь пару капель жидкого мыла.

– Да.

Янссон поднял глаза к зеркалу и вымыл руки, а потом пальцами приподнял верхнюю губу и принялся разглядывать свои зубы. Прожевал что-то, подвигал языком. Еще раз ополоснул ладони, закрыл кран и вырвал из держателя кусок бумажного полотенца. Промокая руки, он не спускал глаз с Эдди.

– Ну хорошо…

Новая волна исходящей от Томми темной силы обдала Бомана холодом. Это был ужас, питаемый ненавистью, отвращением и вытесненными страхами. Подземное озеро дремлющих в душе чувств. Эдди ощутил приступ удушья и пустоту внутри.

– За дурака меня держишь? – поинтересовался Янссон.

Его собеседник замотал головой.

– Ну хорошо, Эдди…

Боман вперился в Томми взглядом, словно пытаясь таким образом удержаться на ногах. Янссон театрально округлил глаза.

– Хочешь испепелить меня? – прошептал он.

Эдди опустил глаза в пол.

– Нет уж, смотри, – приказал Томми.

Боман послушался. Янссон выставил вперед указательный палец на правой руке и нажал воображаемый спусковой крючок.

– Пиф-паф…

Бумажное полотенце упало на пол.

Томми направился к выходу. Эдди прикрыл глаза. Где-то за его спиной хлопнула дверь.

* * *

Янссон шагал по коридору полицейского участка. Чертов ссыкун… Он не должен был обращать внимания на перемены в Эдди, даже если замечал их. Томми раздражался и злился на себя за это. То, что ссыкун сомневается, нормально. И даже его сопротивление в какой-то степени тоже нормально. Следователя удивила скорее несвойственная Эдди уверенность. До сих пор он знал Бомана другим – ссыкуном, который ни на что не может решиться.

Шаги Янссона стучали по коридору. Коллеги кивали ему с разных сторон: «Привет, Томми!» Но он не замечал их.

И потом, этот страх… Ведь Эдди Боман боялся. Как мальчишка, вздумавший впервые перечить отцу.

Психоанализ рулит.

Томми позвонил в отдел командировок и заказал билет до Праги.

* * *

Эдди чувствовал себя загнанным в угол. Пялился в зеркальце заднего вида, как параноик.

Дома он ходил из угла в угол, не находя себе места. Кот Мэнни благоразумно скрылся из вида. Мысли путались. Боман присел, вздохнул. Он ничего не чувствовал, кроме страха – утробного, темного, опустошающего. Такой легко переходит в агрессию, не подконтрольную разуму. Но только не сейчас. Теперь с этим покончено. Внезапно Эдди поразило ощущение собственной ничтожности, уязвимости. Стены на кухне были высокими и темными, и ему стало страшно. Он не хотел быть один.

Боман натянул футболку, пару раз прыснул на себя самыми дорогими духами. В прихожей он снял с вешалки куртку и взял со столика ключи от машины. Захлопнул дверь, сбежал по лестнице.

Бегство…

Эдди снова сел в машину. Ему не трудно было найти это место с закрытыми глазами – всего в десяти минутах езды, между жилым кварталом и промзоной. Он свернул на парковку.

* * *

«Гарбо» – прочитал Боман на неоновой вывеске, хотя буква «Б» не горела. Это было нечто среднее между рестораном, ночным клубом и мясным рынком. Культурное заведение предместья. Завсегдатаи – женщины деликатного возраста, разведенные, все как одна в дешевых хлопковых платьях из одних и тех же торговых сетей. Слишком легкая добыча. Эдди захотелось уйти незамеченным – настолько тоскливо стало ему при виде этого «Гарбо».

Некоторое время он сидел в машине, разглядывая людей, входивших в заведение, – нарядных, одиноких, пьяных, похотливых. Светило солнце.

Это была крайне неудачная идея.

Боман оказался здесь по недоразумению. Он должен сделать наоборот, как решил в Праге. Поэтому он не пойдет в «Гарбо» за женщиной и не станет глушить свое беспокойство сексом. Это не более чем отсрочка, и Эдди она не нужна.

Он сидел в машине и смотрел на руль. А потом повернул ключ, и мотор завелся.

* * *

Боман не сразу осознал, куда едет. Машина покатила в направлении северных пригородов. Эдди много раз поворачивал в эту сторону, но на полпути возвращался. Сегодня он проделает этот путь до конца.

Спустя полчаса Эдди петлял по переулкам вполне благополучного предместья. Где-то здесь стоял этот дом, ничем не отличающийся от прочих. Повсюду одно и то же – асфальтированные подъезды к гаражам, за заборами маленькие садики. Кое-где к гаражным крышам прикреплены баскетбольные корзины.

Боман выехал на окраину и выключил мотор.

Прозрачным туманом висел золотистый свет вечернего солнца. Пахло мясом-гриль. Дети катались на велосипедах и играли в футбол – немного контролируемой анархии посреди безукоризненного порядка.

Дом Рикарда Эгнелля стоял погруженный в тишину. Сколько лет прошло с тех пор, как он замолчал? За задернутыми гардинами не чувствовалось никаких признаков жизни. Кроме, пожалуй, скорби. Тяжелой, бесцветной и бездонной боли и отчаяния.

Эдди стоял и смотрел. Время шло. Наконец на пороге дома появилась пара с таксой на поводке.

Оба выглядели намного старше своих пятидесяти пяти или около того. Он – седой, ее волосы белы, как снег. Супруги медленно шли к калитке. Рикард Эгнелль был их единственным ребенком.

Они отворачивались от резвящихся во дворах мальчишек.

Проходя мимо машины, отец Рикарда мельком взглянул на Эдди – пустой взгляд человека, которому в жизни ни до чего нет дела.

Боман опустил голову. Так и сидел, разглядывая свои колени.

Когда он снова поднял голову, Эгнелли успели отойти от машины на значительное расстояние. Мужчина держал женщину за руку. У них не было никого, кроме друг друга.

Сердце Эдди забилось, и он стал задыхаться. Прокашлялся, но это не помогло.

Внезапно Боман понял, с чем обречены жить эти двое. И понял, что виной всему – он, лишивший жизни их единственного сына. Ему захотелось выскочить из машины, догнать их, упасть перед ними на колени, рассказать, как все было, попросить прощения…

Хотя на какое прощение можно рассчитывать в таком случае? Но Эдди должен держаться выбранного курса, сделать все наоборот.

* * *

Дома кот Мэнни вышел ему навстречу. Эдди взял его на колени и сел за кухонный стол.

Потом он достал бумагу и ручку и принялся по пунктам расписывать свой план. Его остановило лишь внезапное осознание того, как мало у него времени. Он должен умереть, совсем скоро. И убьет его не кто иной, как Томми. Наверное, так будет лучше – супруги Эгнелль успокоятся. Уже ради одного этого стоило умереть, Боман понял это во время недавней прогулки. Получается, это не Янссон лишит его жизни. Эдди сделает это сам, по своей воле.

Мэнни мурлыкал у него на коленях.

Но Эдди должен уйти достойно. На небеса или в преисподнюю – это другой вопрос. Все должно получиться правильно. Впрочем, Боман давно чувствовал, что идет правильной дорогой, даже если не понимает всего, что с ним происходит.

Час проходил за часом. Эдди продумывал различные варианты развития событий. Оценивал риск, стараясь снизить его если не до желтого, то хотя бы до оранжевого уровня. Пока не понял бессмысленность этих попыток. Уровень опасности будет красным, не ниже. А значит, ему понадобится помощь. Он не сможет один провернуть все это.

В прихожей через почтовую щель на пол упали газеты. Боман принес их на кухню и принялся листать одну за другой.

Взгляд его уцепился за статью Каролины Бергер.

19

Прага – Стокгольм

Томми лежал на кровати, прямо на покрывале, в номере с бежевыми обоями. Пялился в потолок, скрестив на груди руки. Снаружи была ночь или раннее утро. Он думал о девочках, Ванессе, Эмили и… Монике. Когда-то они путешествовали вместе и останавливались в таких же номерах.

Воспоминания – неосознанная попытка не думать о главном.

Запищали наручные часы. Янссон поднялся и заглянул в рюкзак. Пистолет, отмычки, две микрокамеры, тонкий кабель, плоскогубцы, два мобильника с предоплаченными симками и зарядными устройствами, маленькая электродрель. Наконец, новый смартфон с мощнейшим процессором.

Он перебросил рюкзак через плечо и вышел в почти безлюдную пражскую ночь.

Дождь уже закончился. Камни мостовой блестели в свете уличных фонарей. Томми шел вверх по Увозу[16] к шведскому посольству.

Здание имело два входа. Можно было пойти направо, вниз по улице, или зайти слева, со стороны площади. У дверей висело распятие. Янссон поднял глаза… Это должно быть чертовски больно… Он вгляделся в лицо Иисуса. Что такое сотворили с этим парнем? Умер за наши грехи – что это значит? Кругом одни загадки.

Томми принялся изучать фасады здания. Один стоял в лесах – что можно было считать удачей. Янссон вскарабкался на платформу и прошелся вдоль окон. Одна из комнат на втором этаже привлекла его внимание. Он спустился с лесов, прошел в здание, поднялся на второй этаж и сразу нашел нужную дверь.

Пыль, строительный мусор… отлично.

Янссон достал из рюкзака камеры, телефоны, зарядники, кабель, плоскогубцы… Так… дрель, новый смартфон… Он подсоединил камеры к телефонам. Записал веб-адрес в свой смартфон. Камеры посылали на дисплей два изображения.

Затем Томми пробурил два отверстия в оконной раме и вставил в них микрокамеры. Отрегулировал их так, что одна снимала оба входа в здание посольства и улицу, а вторая давала крупный план двери, предназначенной, как решил Янссон, для персонала. Пока этого должно было быть достаточно.

Томми покинул комнату и спустился на улицу. Взял такси до Центрального вокзала. Выбрал свободный бокс в камере хранения, положил туда заряженное оружие. Запер, а ключ убрал в карман куртки.

* * *

В офисном зале редакции утренней газеты жизнь била ключом.

Каролина Бергер склонилась над столом – очки съехали на кончик носа, в собранные узлом светлые волосы воткнут карандаш. Пальцы ее забегали по клавиатуре. Потом Каролина остановилась и перечитала текст на мониторе, что-то бормоча себе под нос. Поморщилась, удалила написанное и начала сначала.

Значок в нижнем углу экрана сигнализировал о поступлении письма от неизвестного отправителя. Бергер кликнула на него.

«Займитесь Софией Бринкман», – писал ей аноним.

Время от времени Каролина получала подобные сообщения. В основном от людей, претерпевших, по их мнению, несправедливость, иногда со стороны властей. Однако попадались и кляузники, желавшие испортить жизнь ближнему. По той или иной причине авторы таких посланий полагали, что их личные проблемы непременно должны заинтересовать общество.

Журналистка открыла «Гугл». Всего в Швеции обнаружилось две Софии Бринкман: молодая девушка из Блекинге и сорокалетняя жительница Стокгольма. Больше ни о той, ни о другой никакой информации не было.

Каролина отправила письмо в корзину и продолжила работу над текстом. Она специализировалась на разоблачительных статьях, в основном на тему финансов. Хотя писала и новостные материалы, и дискуссионные. Она была лицом этой газеты и имела обширную аудиторию. Многие читатели делились с ней своим мнением по тому или иному вопросу или выражали восхищение ее работой. Бергер это ценила.

Замигавший в углу экрана значок сообщил о поступлении еще одного мейла.

Все тот же неизвестный отправитель.

«Проверьте заодно и Томми Янссона, инспектора криминальной полиции».

* * *

Спустя два часа Каролина Бергер покинула редакцию и села в электричку. В южных пригородах стоимость квадратного метра жилья была существенно ниже столичной – именно поэтому журналистка предпочитала снимать квартиру там. Зарабатывала она прилично, но не хотела ни в чем себе отказывать. Поэтому экономила на жилье.

Окрестности ее пятиэтажки на иной вкус выглядели тоскливо, но Каролина находила их вполне уютными. Вероятно, потому, что имела здесь то, что для нее было главным, – покой. Здесь журналистка могла делать что угодно – например, расслабиться и никуда не торопиться. И каждый вечер она возвращалась от станции прогулочным шагом, отпустив мысли на свободу. Иногда заходила к туркам купить какую-нибудь безделушку. Избегая смотреть на мам с играющими малышами на детской площадке.

Она подходила к воротам, когда на ее мобильник пришла эсэмэска.

Каролина открыла текст.

«Понимаю, что неизвестная женщина и инспектор криминальной полиции не возбуждают вашего любопытства», – писал аноним.

Бергер стало не по себе. Этот номер был известен лишь ограниченному кругу близких ей людей. Номер отправителя был скрыт – никакой информации.

«Кто вы?» – спросила Каролина в ответном сообщении.

«Нам надо встретиться», – написал аноним.

Женщина остановилась на лестничной площадке.

«Мне это не интересно», – был ее ответ.

Спустя несколько секунд на дисплее высветился текст:

«Погибнут люди».

20

Прага

Национальная библиотека в Праге располагалась в роскошном здании второй половины XVIII века – старые фолианты, средневековые глобусы, роспись на потолке… Обитель Индианы Джонса до того, как тот подался в джунгли.

Майлз часто занимался здесь с Альбертом. Можно сказать, мальчик получал образование в этих стенах.

Они сидели в зале естественных наук, самом малолюдном.

Альберт читал «Западный канон» Харольда Блума – литературоведение и снотворное в одном. Ингмарссон листал газеты. Сегодня – «Гардиан»; обычно он брал то, что попадалось под руку.

Шаркали ножки стульев, люди перешептывались… Мимо прошла девушка, ровесница Альберта. Она улыбнулась. Многие девушки улыбались ему – откровенно, многообещающе.

Майлз взглянул на своего подопечного поверх газеты. Парень выглядел нерадостным.

– Всё в порядке? – шепотом спросил Ингмарссон.

– Нет, – ответил Альберт и снова погрузился в чтение.

Его учитель знал, как он ненавидит эти девичьи улыбки. Для парня в инвалидном кресле подобные намеки – не более чем унижение.

– Не бери в голову, – прошептал Майлз.

Юноша поднял глаза.

– О чем ты?

– О нашей с тобой жизни. В ней полно дерьма. Не бери в голову – ни меня, ни Михаила, ни это свое заточение. Помни о том, кто ты есть. Времена, они меняются.

– Правда?

– Да. Во всяком случае, мы делаем для этого все возможное.

– Я так не считаю, – возразил Альберт. – По-моему, мы занимаемся совсем не тем, чем нужно.

– Так решила твоя мама.

У парня между бровями залегла чуть заметная морщинка.

– Как тебя понимать?

Ингмарссон мотнул головой.

– Отвечай, Майлз, – потребовал молодой человек.

– Мы не имеем права на нее злиться.

– Так я и не злюсь.

– А что тогда?

Альберт задумался. Он опустил глаза в книгу, но не читал.

– Сам не знаю. Мне хочется верить, что ты прав, Майлз, что мы действительно движемся в правильном направлении. Но… я не могу с этим согласиться.

Ингмарссон свернул газету и наклонился вперед.

– Такова жизнь, Альберт. Не всегда есть возможность поступать по справедливости. Сначала главное, потом – все остальное…

– Вопрос выбора, – перебил его Альберт.

Майлз покачал головой.

– Только не для твоей матери.

– И для нее тоже. – Юноша снова опустил глаза в книгу.

Он все для себя решил, Альберт Бринкман. Ингмарссон вернулся к газете, пролистал несколько страниц и снова поднял глаза на мальчика. Хотел сказать что-то вроде того, что из некоторых ситуаций нет правильного выхода. Что иногда ничего не остается, как сделать то, что приходится делать… Что-нибудь в этом роде. Но Альберт обо всем этом знал – что толку распаляться впустую?

– Мы должны вернуть домой Лотара, – сказал сын Софии, не отрывая глаз от страницы. – У нас нет выбора. Тебе нет необходимости возражать мне, Майлз. – Он поднял голову. – Я всегда слушал тебя, но на этот раз наши мнения разошлись…

Еще одна девушка, на этот раз постарше Альберта, улыбнулась ему. Парень устало посмотрел на нее, вздохнул и вернулся к книге.

21

Майами

Все время, пока Горман с Йенсом были в Европе, Лотар провел взаперти в комнате без окон. Дни проходили за днями. Он почти не видел своих стражей. Каждый день в разное время они приносили ему еду, ставили перед дверью и быстро исчезали. По ночам Лотара мучили кошмары. Днем ему чудилось, что стены его темницы рушатся, и он кричал от ужаса. И больше всего боялся сойти с ума.

Заслышав за дверью голос Валя, Лотар испытал невероятное облегчение. Йенс вошел. За его спиной маячила фигура охранника. Пленник со слезами бросился в объятия друга.

– Я здесь… – прошептал Йенс.

Но тут застучали шаги. Вошедший Горман оторвал Валя от Лотара и выпихнул его в коридор. Дверь захлопнулась. Кевин криво улыбнулся. А потом развел по сторонам руки, словно распростер объятья. Он был накачан наркотиками – воздух вокруг него так и вибрировал.

– Ну… иди к папочке… – позвал он.

Лотар застыл на месте.

Невесть откуда обрушившийся удар повалил его на пол. Не переставая улыбаться, Горман принялся пинать Тидеманна ногами.

22

Стокгольм

Вечером Томми был занят – стрельбой и распитием пива в компании знакомого полицейского чина. Таким образом они веселились время от времени: сначала палили по картонным фигурам в подвале полицейского участка, а потом, пьяные в стельку, возвращались домой.

По расчетам Эдди, это должно было занять не меньше двух часов.

* * *

Спортивный комбинезон, бахилы на ногах, резиновые перчатки, марлевая повязка, закрывающая рот, и шапка на голове. Так выглядел Эдди Боман, когда около восьми вечера вломился в таунхаус Томми Янссона. Он проник через террасу с задней стороны дома, точнее, через дверь с отслаивающейся белой краской и старым замком, который оказалось нетрудно взломать.

В гостиной царил порядок. Идеальная чистота – до ощущения неуюта. Эдди осторожно передвигался по квартире. Сигнализацией Томми так и не обзавелся. Ее ставят охранники, военные, сотрудники спецслужб – но только не полицейские. Настоящие копы возвращаются домой в тайной надежде застигнуть вора на месте преступления и разделаться с ним по-свойски.

Боман ступил на лестницу из лакированной сосновой древесины. На втором этаже была та же чистота – как в больничной палате – и ничего интересного. Кровать Янссона стояла аккуратно застеленная. На покрывале лежала украшенная орнаментом круглая подушка. Эдди застыл в недоумении. Неужели это квартира Томми Янссона? Или у него новая женщина… Хотя последней версии, кроме безупречной чистоты, не находилось никаких подтверждений.

Эдди спустился на первый этаж.

Кухня. Множество кулинарных книг. Среди них пособия весьма продвинутого уровня, не иначе как для профессиональных поваров.

Затем Боман обнаружил выход на подвальную лестницу с очень крутыми ступеньками. Здесь было темно и сыро. Одна дверь вела в котельную, за другой открылось что-то вроде кладовки – с дорогой, изысканной едой. Тут же Эдди увидел еще одну дверь, запертую.

Он пошарил в поисках ключа – за дверной рамой, под половицей, за банками в кладовке. Безуспешно. Осмотрел замок – последняя модель, такой так просто не взломаешь. Боман взглянул на часы: времени оставалось достаточно.

Он снял куртку и бросил ее на пол. А потом встал на нее коленями и занялся замком.

Эдди работал одновременно двумя отмычками, зажав фонарик между зубами. Стекавший по лбу пот попадал в глаза. Боман моргал. Замок не поддавался.

Потом наверху что-то загремело, а на первом этаже послышались шаги.

Только не сейчас… Томми не должен был вернуться так рано.

Взломщик, будто не веря собственным ушам, продолжал работать.

Отступать было некуда… Теперь Эдди был вынужден ковыряться в замке и держать ухо востро. Долгожданный щелчок раздался двадцать минут спустя. Боман отпер дверь и прошмыгнул в тесное помещение. Компьютеры, шкафы с документами, заставленные папками полки – все как в офисе. Эдди увидел даже шреддер и копировальную машину. И здесь тоже все было чисто. Боман прислушался и принялся за работу. Отыскал в компьютере гнездо для USB, подсоединил жесткий диск. Пребывавший в режиме ожидания компьютер ожил. Лампочка на диске мигала, пока вирусные файлы загружались в компьютер Томми. Теперь Эдди сможет управлять этим компьютером дистанционно и из своего дома следить за действиями Томми Янссона. Помимо прочего, файлы содержат код, активирующий вставленный в компьютер микрофон.

Наверху заработал пылесос. Боман облегченно вздохнул.

Он осторожно приоткрыл набитый бумагами шкаф, вытащил несколько папок и пролистал их. Одна была набита документами о полицейских. Эдди знал многих из них – отъявленные садисты. Именно по этой причине они в свое время и подались в полицейские – совсем как и он сам. Боман отыскал свое досье: трудовой договор, послужной список – точнее, их мутные фотокопии. На полях – заметки Томми. Материалы расследования убийства Рикарда Эгнелля. Вопросительные знаки. Допрос Анники, бывшей девушки Бомана. Она беседовала с Янссоном уже после того, как они расстались. Томми говорил ей, что хочет привлечь Эдди к ответственной секретной работе и поэтому должен навести о нем кое-какие справки. Анника охотно согласилась помочь и рассказала об Эдди и его хулиганском прошлом. Обозначила некоторые значимые для них обоих даты. Например, день их разрыва – он же день смерти Рикарда Эгнелля. Это место в протоколе Янссон обвел красным, а на полях поставил восклицательный знак. Дальше шли протоколы допроса двух приятелей Рикарда Эгнелля, прекрасно дополняющие общую картину.

Эдди пролистал еще несколько папок – все то же самое. Беседы с друзьями и близкими родственниками, материалы перерасследованных преступлений. Таким образом Томми вербовал своих пехотинцев. С Боманом ему особенно повезло.

Лампочка на жестком диске перестала мигать. Эдди вытащил кабель и спрятал диск в карман. Он повернулся, чтобы идти, когда его внимание привлекла еще одна папка, помеченная буквами «С. Б.»… София Бринкман. Ее сын Альберт стал инвалидом после автомобильной аварии.

Эдди пролистал дальше.

София работала медсестрой в больнице, где лечился Гектор Гусман. Они сблизились, после чего полиция хотела заставить Софию следить за Гусманом. Бринкман удалось спастись, когда в ресторане «Трастен» развязалась стрельба… Дальше следовала информация о ее родных и близких. Заметки, перечисление мест, где она может скрываться. Фотографии, копии документов плюс самые общие сведения о Гекторе Гусмане – его родителях, детстве.

Между тем звук наверху стих. Пылесос больше не работал.

Эдди сфотографировал, сколько успел, а затем положил папки в шкаф, подобрал с пола куртку и осторожно закрыл дверь.

Замок щелкнул. Боман прошмыгнул в соседнюю дверь, где было что-то вроде кладовки, и встал в угол. Он лихорадочно продумывал варианты дальнейших действий. В кладовке на уровне земли светилось окно. Оно открывалось – следовательно, через него можно было вылезти наружу. Но Томми ничего не оставляет на волю случая – Эдди понял это, как только вошел в этот дом. Он перфекционист, этот Томми Янссон, и открытое окно для него – более чем достаточный повод прочесать весь дом. И если на Бомана падет хоть малейшее подозрение, он покойник.

Дверь на подвальную лестницу открылась, послышались приближающиеся шаги.

Черт…

Эдди вжался в стенку и мысленно взмолился, чтобы Томми вошел в соседнюю комнату. Но тот развернулся и вошел в ту же дверь, что и его незваный гость. Теперь их разделяло не больше метра. Когда Янссон рылся на полках, его профиль мелькал у Бомана перед глазами. «Он может почувствовать на себе мой взгляд, – подумал Эдди. – Мне нужно сосредоточиться на чем-нибудь другом». Срочно уйти от Томми, улизнуть из настоящего момента, из «здесь» и «сейчас»… Взломщик стал лихорадочно напрягать память… Вот он совсем маленький, спит под пледом из овечьей шерсти… Потом кто-то поднимает его, берет на руки… Теперь Эдди ничего не страшно. Он прижимается к чьей-то груди, отдаваясь во власть этого человека. Чувство времени исчезает. Эдди проваливается в темноту, в сон…

Когда он открыл глаза, никакого Томми не было. Боман прислушался – тишина. Он решил не рисковать и дождаться наступления ночи. Только после этого Эдди поднялся на кухню, прошел через гостиную к входной двери и по каменной лестнице спустился на улицу.

Там, в бледном свете фонарей, отдалившись от дома Томми на достаточное расстояние, он принялся подпрыгивать, напевать и пинать ногами асфальт, ощутив невиданный прилив энергии.

23

Тоскана

Окружавшие его монахи-бенедиктинцы с утра до вечера были заняты своими делами – в основном возились в саду.

«Особые люди», – думал о них Гектор. Легкое отношение к жизни сочеталось у них с душевным теплом, доверчивостью и возвышенной серьезностью. И поверх всего этого – молчаливое соглашение о том, что добро существует и жизнь нужно кроить по его мерке.

Гусман сидел в цветочной беседке, среди вьющихся роз и апельсиновых деревьев, и любовался природой Тосканы. Красоте трудно что-либо противопоставить. Тем не менее все время, пока Гектор здесь жил, его не покидала мысль о бегстве. И теперь час пробил. Стремление к свободе вылилось у него в странное ощущение борьбы со всем тем, что происходило в монастырских стенах… Таков уж был Гектор Гусман.

Он смотрел на монахов. Двое из них работали на грядках со специями. Еще один размышлял о чем-то на каменной скамье поодаль.

Гектор спрашивал себя: изменилось бы его отношение к ним, если б София была жива, Лотар на свободе, а его империя процветала бы, как раньше? Проникся бы он тогда благочестием этих мест?

Гусман вздохнул и вытер лицо.

Послышались приближающиеся по разровненной граблями гравийной дорожке шаги, и из листвы возникло улыбающееся лицо брата Роберто. Старый монах и дальний родственник Гектора по отцу опустился на скамейку рядом с ним и сразу принял комфортное положение. Сперва он оглядел окрестности и лишь потом посмотрел на Гусмана.

Брат Роберто не сделал ему замечания по поводу немонашеского костюма. Он вообще не имел привычки что-либо комментировать, никогда не говорил об отсутствующих и подолгу размышлял над каждым заданным ему вопросом. На некоторые из своих вопросов Гектор так и не получил ответа за пять месяцев пребывания в монастыре. А еще Роберто не уставал напоминать ему – походя, намеками – о том, как важно сочетать молитву с физическим трудом.

– Сегодня ты покинешь нас, как я слышал, – обратился он к Гусману.

Тот молчал.

– Что ты унесешь с собой отсюда? – спросил монах.

– Ничего, – ответил Гектор. – Пока мне не под силу унести отсюда что бы то ни было.

Роберто удовлетворенно улыбнулся.

– Ты уверен?

Гусман кивнул.

– То есть все, что ты здесь пережил, обратится в дым, исчезнет? – Старик всплеснул руками, его лицо выражало радостное удивление.

– Я не приму этого, – вздохнул Гектор.

Монах кивнул еще раз, словно ожидал такого ответа.

– Да, так оно обычно и бывает.

Некоторое время оба думали каждый о своем. Молчание рядом с Роберто не вызывало неловкости.

– А что будет, если я останусь? – спросил наконец Гусман.

Роберто коротко рассмеялся.

– Ты меня об этом спрашиваешь?

Но Гектор хотел получить ответ, хотя и понимал, что такового не существует. Просто потому, что знал: добродетель должна быть вознаграждена.

Он посмотрел вдаль. Краски, свет, запахи, звуки – все это и в самом деле дышало покоем. И лежало перед ним как на ладони – стоило только протянуть руку и взять. Но Гусман скрестил свои руки на груди и отгородился от вселенского благолепия.

– Иногда нужно просто делать, что должен, – сказал монах.

Высоко в небе пронзительно закричала хищная птица.

– Ты слишком большой, Гектор, – продолжал Роберто. – Ты занимаешь слишком много места в этой жизни. Совсем как твой отец.

Монах похлопал родственника по колену, а затем поднялся и пошел прочь.

Неужели это все? А как же прощание, напутствия? Разумеется, Роберто нет никакого дела до того, останется Гусман в монастыре или нет. Его заботят проблемы куда более масштабные, из тех, что не обойдут стороной никого, включая Гектора.

Гусману вдруг страшно расхотелось уезжать отсюда. В порыве мучительного раскаяния он опустил глаза в землю. Хватит ли у него сил вернуться сюда, когда все будет кончено?

Гектор поднялся со скамейки и зашагал к монастырским воротам. В конце концов, кого он обманывает? Только себя. Прольется кровь – и он никогда уже сюда не вернется. И никогда больше не увидит этих людей – ни в этом воплощении, ни в следующем. Другого шанса не будет – это единственный урок, который он вынес из этих стен. Потому что после смерти Гектор будет гореть в аду.

Он вышел за ворота, так ни разу и не оглянувшись.

24

Прага – Стокгольм

Наконец пошли сигналы. София сидела в кухне на полу, прижав трубку к уху. Это был IP-телефон, соединение шло через серверы посольства, что исключало прослушивание.

– Томми, – назвался мужчина на другом конце провода.

Не голос – плотный клубок нервов.

– Говорить можешь? – спросила Бринкман.

– Я слушаю тебя.

– Майами…

– Когда? – прохрипел Янссон, одновременно прочищая горло.

– Свяжись с коллегами, пусть будут начеку. Скажи, что дашь знать, когда все начнется.

– Ты уверена?

– Да.

– Только Гектор?

– А какое это имеет значение?

Томми замолчал.

– Где?

София продиктовала адрес в Майами, который получила от Йенса. Она слышала, как Янссон скрипел грифелем по бумаге, записывая его.

– И что дальше? – спросил он затем.

Этот вопрос показался ей странным.

– Дальше? – переспросила она. – Гектора, как я понимаю, передадут и переправят в Швецию. Разве не так это обычно делается?

– Обычно так, – подтвердил Томми.

– И как ты намерен действовать?

– Он будет задержан по подозрению в убийстве. Мы с прокурором готовим обвинение. Собираем все, что можно…

Внезапно Янссон осекся.

– Но?..

– Рано или поздно мы окажемся в тупике. Того, что мы имеем, недостаточно.

– И тут появлюсь я…

– И тут появишься ты.

– Мне полагаются гарантии безопасности как свидетелю…

– Я все организую.

– Я должна сохранять инкогнито на протяжении всего процесса.

– Не уверен, что такое возможно; поговори с прокурором.

– Это должен быть закрытый процесс. Нельзя разглашать прибытие Гектора в Стокгольм.

– Что-что?

– Никакого шума. Никакой информации в прессе о том, что Гектор Гусман в тюрьме.

– Здесь я ничего обещать не могу.

– Можешь. Засекреть его имя, делай что хочешь, но ни один журналист не должен быть допущен к процессу, пока я буду выступать в качестве свидетеля.

– Ты требуешь слишком многого, – вздохнул Томми.

– Я так не считаю.

– Определись, что именно я должен делать, и не требуй от меня большего.

– Осуди его, засади его за решетку – и можешь считать мои условия выполненными.

Янссон как будто бы хотел что-то сказать, но София его опередила:

– Немедленно свяжись с полицией Майами. Когда придет время действовать, я дам тебе знать.

И она дала отбой.

– Случилось что-нибудь? – В дверях стоял Майлз.

– Нет, – покачала головой Бринкман, поднимаясь с пола. – Собери информацию о доме, где держат Лотара и Йенса, попроси Альберта помочь тебе. Вечером все обсудим. Завтра мы с Михаилом летим в Майами.

* * *

Томми сидел на диване. Кассандра делала то, за что ей платили.

Он думал о разговоре с Софией, снова и снова прокручивал в памяти каждую фразу, пытался понять. На первый взгляд все шло, как она задумала. Ничто не могло воспрепятствовать аресту Гектора в Майами.

Янссон взял телефон, подсоединенный к установленным в Праге камерам. Он проверял его каждые два часа. Все без изменений – поток людей течет по улице мимо посольства, никакого движения в здании не наблюдается… «Терпение, Томми» – эта мысль у него в голове постепенно вытесняла все остальные. Он был слишком на взводе, в таком состоянии трудно сосредоточиться.

Перед глазами у него мелькала голова Кассандры. Скоро Томми представится случай, и он выследит Софию и Майлза Ингмарссона. А если ничего не получится, заляжет на дно и будет ждать. Терпение… Он убьет их обоих. Потому что должен, чего бы ему это ни стоило.

– Не хочешь переехать со мной в Испанию, Кассандра? – поинтересовался Янссон.

Она остановилась. На лице – гримаса отвращения. Кассандра смотрела на него, как на сумасшедшего, и не скрывала этого.

– Тебе совсем не обязательно отвечать прямо сейчас. – Томми потрепал ее по щеке. – Будь добра, продолжай.

Он выбрал в мобильнике контактный номер в полиции Майами.

– Yes, Tommy Jansson here again [17].

Томми напрягал голос, как привык при международных звонках, хотя слышимость была хорошей.

Кассандра снова остановилась.

Янссон замотал головой и обозначил пальцами движения, которые она должна делать. Женщина вздохнула и продолжила.

Томми продиктовал в трубку адрес в центре Майами. Сообщил, что на место прибудет свидетель и что они должны взять Гектора Гусмана.

Кассандра встала и повернулась, чтобы идти.

– Куда ты? – спросил полицейский.

– Опасаюсь за свое психическое здоровье.

– Но ты не можешь просто так взять и уйти.

– Ты слишком тщательно все планируешь, Томми. Приходи сюда, как в последний раз, и не думай о том, что будет завтра. Это лучшее, что ты можешь для меня сделать.

Остановившись в дверях, Кассандра оглянулась.

– Хотя что тебе мои пожелания, – продолжала она уже из ванной. – Я всего лишь маленькая шлюха…

Дверь в ванную захлопнулась. Томми поймал себя на том, что улыбается – одними губами, как дурак. Разве ей позволено так разговаривать с ним?

Он встал, застегнул штаны и прошел через зал, остановившись у двери ванной комнаты. Постучал три раза:

– Кассандра?

Тишина.

– Кассандра?

– Что?

– Не разговаривай со мной так, ладно?

Это прозвучало жалко, без тени высокомерия или угрозы.

Зашелестела туалетная бумага, стукнул о стенку рулон.

– Ладно, – равнодушно согласилась женщина.

Янссон смотрел на запертую дверь. Никто не выказывал Томми уважения, это было его проблемой. Кассандра спустила воду.

* * *

Эдди не без трепета переступил порог ее дома.

Каролина Бергер позвонила ему сама, сказала, что они могут встретиться. Продиктовала адрес в Эстермальме[18]. Уже один вид старого особняка из темно-красного кирпича нагнал на Бомана страха. Плющ вился до самых высоких окон с белыми рамами и огромным количеством шпингалетов. На такие стены особенно любят мочиться собаки.

Эдди набрал на двери код.

Скрипучий лифт поднял его на пятый этаж.

Каролина Бергер отперла дверь, коротко оглядела гостя и чуть заметно кивнула.

– Входите.

Хозяйка пошла впереди Эдди по паркетному полу, повела его в просторный зал. Она была чуть ли не на голову ниже его, босая, в застиранных джинсах и белой блузе; светлые волосы небрежно заколоты на затылке.

– От вас хорошо пахнет, – сказала она.

Неожиданный комплимент смутил Бомана.

– Да, я привык пользоваться одеколоном.

Его ответ прозвучал неуклюже.

– Сюда… – показала женщина, и они вошли в просторную гостиную, меблированную скромно и в классическом стиле. Высокие окна пропускали много света. Эдди огляделся.

– Это ваша квартира?

– Нет, моей сестры.

Ответ ему не понравился.

– Она здесь?

Каролина села на диван. Босые ступни погрузились в мягкий ворс ковра – уютное зрелище.

– Да, – ответила она на вопрос Бомана.

– Но вы обещали…

– Конечно, конечно… – Журналистка театрально округлила глаза и закивала. – Некто неизвестный шлет мне эсэмэски с предупреждением, что погибнут люди. Как бы вы повели себя на моем месте? Приняли бы его в своей квартире один на один?

Эдди выругался про себя.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться, – сказал он.

– Пожалуйста. – Бергер посмотрела ему в глаза. Между бровей у нее мелькнула морщинка.

– Мы с вами раньше не пересекались…

– Нет, – с ходу оборвал ее Боман.

Но Каролина продолжала разглядывать его, как будто не верила. В конце концов она опустила глаза и спросила:

– Как вас зовут?

– Это неважно, – ответил Эдди.

– Я думаю о безопасности своих информаторов.

– В данном случае это лишнее.

– Говорите, вы из полиции? – продолжала допытываться Бергер. – В таком случае мне не составит труда навести о вас справки.

Боман пожал плечами.

– Мне нет смысла водить вас за нос.

Глаза журналистки сузились.

– Так и будете стоять?

Эдди опустился в кресло напротив ее.

– А ваша сестра… она нас слышит?

Каролина покачала головой:

– Нет.

– Вы уверены?

– Это вы просили меня о встрече, – напомнила Бергер. – Доверять мне или нет – решать вам.

Боман сомкнул пальцы в замок. Он не доверял женщине напротив.

– Я должен кое о чем вам рассказать.

– С какой стати? – перебила журналистка.

– Потому что иначе погибнут люди.

– Кто погибнет?

– Этого я пока сам не знаю.

– Может, перестанем наконец играть в загадки?

Эдди вздохнул. Женщина не спускала с него глаз, как будто надеялась раскусить.

– Вы чего-то боитесь? – спросила она.

– Да, – ответил он не задумываясь.

– Совершили какую-нибудь глупость?

Боман кивнул, сжал пальцы.

– Да, совершил.

Каролина нагнулась вперед.

– Так вот из-за чего все это… Вы во что-то влипли?

– Нет, не я… не напрямую, проблема намного серьезней…

– Вот как! – Журналистка снова сделала большие глаза. – И в чем же она состоит, эта… серьезная проблема?

– Пока не знаю, – шепотом ответил ее собеседник.

– Итак, вы чем-то напуганы, сделали какую-то глупость, но проблема намного серьезней, так?

– Приблизительно так.

– И кто-то может погибнуть? – Бергер откинулась на спинку кресла. – Звучит подозрительно, вам не кажется?

– Вам решать, – тихо ответил Эдди. – На этот момент мы действительно почти ничего не знаем.

– Но?..

– Но нужно действовать, с чего-то начинать. Я дал вам два имени…

Каролина повернулась к журнальному столику с открытой записной книжкой.

– Так… София Бринкман и Томми Янссон? Неизвестная женщина и инспектор криминальной полиции. – Она подняла глаза на гостя. – И что вы хотите, чтобы я нашла?

– Что-нибудь, что покажется вам интересным.

– И что должно из этого получиться?

– Ее надо защитить.

– Софию Бринкман?

– Да. Информация, которую вы добудете, может спасти ее от смерти.

– Но вы полицейский. Это ваша работа – защищать людей.

– Моя.

– И?..

– Именно это я и делаю.

– Моими руками?

– Я выбрал не того человека? – в свою очередь спросил Боман.

– Не знаю…

Эдди замолчал.

– Все это кажется мне пустой тратой времени, – сказала Каролина.

Ее гость растерялся. Ситуация ускользала из-под контроля.

– Не лучше ли было бы позвонить самой Софии Бринкман? – предложила журналистка.

Пожалуй, она нервничала. Несильно, но достаточно для того, чтобы дальнейшие разъяснения потеряли всякий смысл. Хотя в целом Каролина Бергер держалась очень неплохо, лучше, чем рассчитывал Боман.

– София Бринкман в бегах, – ответил Эдди. – Прячется.

Глаза Каролины заинтересованно блеснули.

– От кого?

– От полиции в том числе.

Бергер склонила голову набок:

– Я не понимаю.

– Я понимаю не больше вашего, – признался Боман. – Но ее жизнь в опасности, это точно. Я располагаю лишь отдельными фрагментами картины, вы же можете сложить весь пазл.

– Так где же ваши фрагменты? – Теперь журналистка почти смеялась.

Эдди почесал голову и достал из сумки сложенную газету с чернильными каракулями на полях.

– Гектор Гусман, – сказал он.

Каролин наморщила лоб.

– Знакомое имя.

– Слышали о ресторане «Трастен»?

Женщина задумалась, покачала головой.

– Гангстерские разборки в Васастане. Стрельба, трое или четверо убитых, – напомнил ей гость. – Не припоминаете?

– Да. – Каролина медленно кивнула. – Об этом писали вечерние газеты. Мы тоже, но недолго. Полиции так и не удалось разобраться со всем этим… ведь так?

– Все утекло в песок, – кивнул Эдди.

– И что София?

– Она была там.

– София?

– Да.

Собеседница Бомана заметно оживилась.

– Откуда вам это известно?

– Я слышал, как она об этом говорила.

– Где и когда?

– Неважно… Так или иначе, она была там с Гектором Гусманом, когда развязалась стрельба.

– И что вы еще слышали?

– Что она была близка Гектору… Возможно, она даже его любовница.

– А кто такой этот Гектор Гусман?

– Что-то вроде гангстера. Не то швед, не то испанец… О нем почти нет информации.

– Где он живет?

– Понятия не имею. Полиции ни разу не удавалось его взять. Не так давно они с Софией были в Марбелье… Потом пропали.

Каролина снова склонилась над записной книжкой.

– А этот полицейский… Томми Янссон? Какое он имеет отношение ко всему этому?

– Его коллега Гунилла Страндберг одно время занималась Гусманом. Предположительно, была нечиста на руку. Сейчас она мертва. Судя по всему, давила на Софию. Бринкман располагала важной информацией, с одной стороны о Гекторе Гусмане, с другой – о Томми Янссоне. Она находилась между этими двумя… И попала в трудное положение.

Бергер прикрыла глаза, словно пыталась осознать только что услышанное.

– Я пишу в основном о финансовых преступлениях, – сказала она. – Иногда о политике. Но здесь нечто иное, если хотите знать мое мнение.

Эдди молчал.

– Так почему именно я? – спросила женщина.

– Потому что вы – журналист.

– Есть и другие журналисты.

– Я много лет читаю ваши статьи.

– И вы пришли ко мне с этим только потому, что много лет меня читаете? – Каролина раздраженно улыбалась.

Боман выложил на стол кипу бумаг – фотографии документов из подвала Томми и собственные заметки.

– Я – инспектор криминальной полиции Эдди Боман, – представился он. – Никто не знает, что я здесь. Я выбрал вас неслучайно и не стану обращаться ни к кому другому. Если вы возьметесь за это дело, дайте мне знать. Если нет… советую вам сжечь все это.

С этими словами Эдди поднялся с дивана и вышел из комнаты.

* * *

По дороге к метро он думал о том, что все испортил и должен винить в этом только себя. Но Каролиной Бергер – ее выдержкой, смелостью и остроумием – он восхищался. Хотя это только делало ситуацию еще менее приятной.

Эдди пересек утопающую в зелени Карлавеген, когда почувствовал, что его кто-то догоняет. Торопливые шаги приближались.

– Подождите, Эдди Боман, – послышался над ухом голос Каролины.

Оба остановились. Женщина была в спортивных туфлях. Она запыхалась и так пристально посмотрела полицейскому в лицо, что тот опустил глаза.

– Вы тоже как мальчишка? – спросила она.

– Простите?

– Отвечайте на вопрос.

– На какой вопрос?

– Ты мальчишка, идиот или придурок? Или только притворяешься?

Эдди рассмеялся от неожиданности.

– Что-то не совсем понимаю, – признался он.

– Ты полицейский.

– И что?

– Я повидала полицейских. Некоторые из них остаются мальчишками на всю жизнь.

Боману захотелось сказать в ответ что-нибудь убийственное. Но Каролина не смеялась над ним. Она была серьезна, разве что чересчур прямолинейна. Эдди задумался.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Возможно, ты и права. Некоторые из моих коллег – вечные дети.

Бергер не спускала с него глаз.

– Раньше было хуже, поверь, – чуть слышно добавил Эдди.

Журналистка осторожно кивнула.

– Хорошо. Только это не для меня, слышишь? Я не умею управляться со взрослыми детьми. Ты не должен быть таким, если хочешь иметь со мной дело.

– А ты хочешь… иметь со мной дело?

Журналистка снова кивнула.

– Я обязательно посмотрю твои материалы, проверю по своим каналам… Если найду что-нибудь, с чем можно работать, дам тебе знать. Но я ничего не обещаю. А если ты будешь вести себя как мальчишка, тут же захлопну дверь.

Теперь настала очередь Эдди вглядываться в лицо новой знакомой.

– Скажи, что произошло после того, как я покинул твой дом?

– Внутренний голос велел мне остановить тебя.

– Как прикажешь тебя понимать? Ты не производишь впечатления человека, который слышит голоса.

Каролина улыбнулась и инстинктивно коснулась своей шеи кончиком пальца.

– Я… не знаю. Иногда во мне что-то прорывается… В тебе тоже, не так ли?

– Эмпатия, так это, кажется, называется? – спросил Боман.

– Да. И у тебя она тоже, по-моему, развита неплохо.

Оба растерялись. Нависла пауза, на этот раз затянувшаяся на несколько секунд дольше обычного. Полицейский царапал землю носком ботинка.

– Ну хорошо… – Это прозвучало как отчаянная попытка взять ситуацию под контроль. – Хорошо, – улыбнулась Каролина. – Я позвоню тебе, Эдди.

Она махнула рукой, и Боман, сам не зная, как это получилось, заключил ее в объятья. Бергер смутилась и отпрянула. Его щека неуклюже коснулась ее лба.

– Ну это лишнее… – прошептала она, подавляя смешок.

А потом высвободилась и быстро исчезла.

Кровь бросилась в лицо Эдди. Словно не зная, куда девать руки, он сунул их в карманы джинсов. И все-таки он почувствовал облегчение, когда повернулся и продолжил путь к метро. Несмотря ни на что, Каролина Бергер внушала ему чувство уверенности. Вероятно, потому, что он мог быть с ней откровенным. Каролина не притворялась и не играла. При всей ее прямолинейности и мужественности она не теряла чувства юмора и имела достаточно самообладания, чтобы взглянуть на ситуацию со стороны.

Так думал Эдди, когда спускался по Грев-Тюрегатан, держа руки в карманах брюк.

25

Картаго

Три часа перелета от Лимы до Боготы, потом поездка на местной машине – до Перейры, что в Западной Колумбии.

Братья сзади делят бутылку «Джима Бима». Лееви Ханнула, откинувшись на спинку сиденья, насвистывает себе под нос мелодию собственного сочинения.

Арон Гейслер ведет машину одной рукой. У него недобрые предчувствия. Что, если им и в самом деле удастся устранить Игнасио и освободить Лотара? Что дальше? Как поведет себя Гектор? Полгода назад, до того, как тот впал в кому, ответ был бы очевиден. Он бросился бы на противника, сокрушая все и вся на своем пути…

Размышления Гейслера прерывает хриплый голос Лееви:

– Арон?

– Да?

Ханнула больше не свистит.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

Арон смотрит на него, потом на дорогу. Кладет вторую руку на руль.

– С нетерпением жду, когда все это закончится, – отвечает он Лееви.

* * *

Они въезжают в Картаго, окутанный смарагдовой дымкой в свете вечернего солнца. Электрические провода над дорогой – как паутина.

На них глазеют люди – ведь они гринго. Кинг и Виктор развалились, высунув локти в окна машины. Озираются по сторонам, как будто ищут повода для драки.

Машина въезжает по склону холма, окутанная облаком пыли. Арон выключает мотор напротив гаража. На улице людно – снуют бездомные собаки, мальчишки гоняют мяч… Мужчины группами беседуют на скамейках. Прогуливаются женщины.

Гейслер осматривается по сторонам.

– Что скажешь? – спрашивает он Лееви.

– Не вижу ничего достойного внимания, – отвечает тот.

Арон достает мобильник, набирает номер.

– Мы на месте, – говорит он в трубку.

Металлические двери с лязгом открываются наружу. Тщедушный мужчина в не по размеру просторной военной форме улыбается белыми, как мел, зубами.

– Ян, – представляется он, по очереди протягивая им руку.

У него твердый взгляд, под стать крепкому рукопожатию. Сразу видно, что он за человек.

Ян – уроженец Южной Африки, шестидесяти с лишним лет от роду. Когда-то в молодости он расстреливал из дробовика членов АНК[19] в Йоханнесбурге. Потом охотился на ФАРК в джунглях Колумбии. Кинг и Виктор приветствуют Яна как соратника по борьбе с коммунистами.

Помещение, в которое он их ведет, заставлено ящиками с оружием – американским и относительно новым.

– Берите, что хотите, – разводит руками Ян. – Вот сюда можно положить.

Он показывает на пустой ящик. А потом берет у Виктора бутылку «Джима Бима» и делает хороший глоток.

Кинг бьет его в пах. Ян падает на пол и стонет.

Арон и Лееви не сводят глаз с ящиков на полу.

– Сначала будем действовать осторожно, с глушителями. После того как они нас обнаружат – массированная огневая атака. Так я это вижу. Что скажете? – спрашивает Гейслер.

– Согласен, – кивает Ханнула. – И автоматические дробовики, если придется штурмовать здание.

Арон и Лееви выбирают из ящиков то, что считают нужным. Братья и Ян успели сдружиться – вместе пьют виски, глотают амфетамин, хвастают бицепсами, ломают друг другу руки на шатком столе. Но и этого им оказывается мало, и компания валится на пол. Ян не сдается. Он ложится верхом на Кинга и применяет захват «одиночный нельсон».

– У тебя встал! – кричит Кинг, отпихивая его, и сыплет проклятьями.

– Чтоб тебя… – Ян вскакивает на ноги.

Братья набрасываются на него с двух сторон и обзывают геем. Наконец Лееви разнимает их, а Арон протягивает Яну бумагу – вытереть кровь с лица. Потом начинается торг, и здесь Ян не особо сопротивляется – деньги для него не имеют значения. Все, что он хочет, – это присоединиться к братьям и убивать.

– Не в этот раз, – отмахивается Гейслер.

Они грузят ящик с оружием в багажник. Ян в расстроенных чувствах запирает дверь гаража.

Путь до дона Игнасио неблизкий. Братья набираются в стельку.

У Арона звонит телефон.

– Да?

– Мальчика здесь нет, – сообщает Лешек.

– Где же он?

– В Майами.

– То есть нам надо туда?

– Нет, делайте, как решили. Но не начинайте без нашего сигнала.

Он дает отбой. Арон пересказывает их разговор Лееви.

– Теперь мне все ясно, – говорит финн и смотрит на Гейслера.

– Что тебе ясно? – спрашивает тот.

– Лешек решает, Лешек отдает команды, а ты здесь ни при чем.

Арон бросает на него быстрый взгляд. Ханнула пожимает плечами.

– Лично мне это кажется странным.

– Так решил Гектор, – отвечает Гейслер.

– Почему?

– Потому что я выдохся. Должен экономить силы.

– Это правда?

Кинг на заднем сиденье что-то бормочет во сне.

– Отчасти, – отвечает Арон.

Дальше дорога идет под гору. Перед ними – автомобиль-цистерна. Он начинает спуск – максимум напряжения на минимальной скорости. Гейслер ищет способ обогнать его.

– Но это решили Лешек с Гектором, как мне показалось, – замечает Лееви. – Не ты.

– Гектор изменился, – отвечает Арон. – Кома изменила его.

Он делает попытку объехать цистерну, но снова сворачивает на свою полосу. По встречной проносится автомобиль.

Теперь дорога свободна. Гейслер объезжает цистерну.

– Как именно изменился? – спрашивает Ханнула.

Арон пожимает плечами.

– Он как будто потерял что-то…

– А ясней можно? – недовольно ворчит финн.

– Он стал более осторожным, что ли…

Кинг на заднем сиденье снова что-то бормочет, на этот раз испуганно.

– В смысле? – продолжает допытываться Лееви.

– В нем уменьшилось злобы, – поясняет Арон. – Той злобы, которая всегда двигала им, составляла его суть.

– Что же это за злоба?

– Презрение к миру. Гектор словно высмеивал все и вся, и это был его мотор. Лично мне стало сложно понять, чего он хочет и зачем.

– Ты больше не доверяешь ему?

– Я во многом с ним не согласен.

– Значит, не доверяешь… И он, конечно, это почувствовал.

– Наверное, – пожимает плечами Гейслер.

– То есть Лешек теперь занял место Гектора? – спрашивает Лееви.

Арон молчит.

– Поэтому ты и взял на себя смелость убить его любовницу, – добавляет финн.

Гейслер косится вправо, где расстилаются непроходимые заросли.

– Я не мог молча наблюдать за тем, как все рушится, – отвечает он.

Кинг на заднем сиденье вскрикивает. Просыпается и озирается вокруг.

У каждого свои кошмары.

26

Майами

Уже вечером самолет приземлился в Майами.

Времени оставалось мало – если оставалось вообще.

В аэропорту София и Михаил взяли напрокат автомобиль. По переданному Йенсом адресу в центре Майами оказался многоквартирный дом серебристого цвета с балконами, выходивший восточной стороной на Майами-Бич.

Бринкман припарковалась в полусотне метров от застекленного входа. По ту сторону двери за столом сидела охрана, а в остальном здание выглядело безлюдным.

– Двенадцатый этаж. Последняя дверь с левой стороны от лифта. – София порылась в сумочке и вытащила пачку долларовых купюр, которые согнула и распрямила, словно разминая. – Оставайся здесь. Если охрана не поддастся на мои уговоры, пойдешь ты.

Она вышла из машины, натянула на голову капюшон летней куртки и огляделась на перекрестке. Жара во Флориде стояла душная, давящая, так что ни людей, ни машин на улице почти не было.

Стеклянные двери разъехались. В лицо дохнул прохладный кондиционированный ветерок. Мужчина, сидящий за столом в холле, нажал кнопку, открыв еще одну, внутреннюю дверь, и София вошла.

– Чем могу быть полезен? – с готовностью осведомился охранник.

Он был одет в темный костюм. На столе перед ним лежал журнал о беговых лошадях и мобильник устаревшей модели.

Бринкман вытащила из сумочки пятьсот долларов.

– Не могли бы вы ненадолго оставить свой пост? – Она помахала купюрами. – Примерно через час…

Мужчина согласился почти сразу.

София взяла его мобильник и вышла на улицу.

Она собиралась перейти дорогу, когда мимо проехал черный автомобиль. В мужчине на переднем сиденье Бринкман узнала Гектора Гусмана.

Сердце у нее заколотилось.

За рулем сидела Соня Ализаде.

София отступила в подъезд и попыталась взять себя в руки.

– Обстоятельства изменились, – сказала она охраннику. – Мне нужно, чтобы вы ушли прямо сейчас.

Он не протестовал и быстро собрал вещи. Бринкман не спускала глаз с автомобиля, который остановился поодаль на улице. Тормозные фары горели красным. Соня вырулила на перекресток с круговым движением, а затем свернула на парковку.

Охранник направился к выходу.

– Что это за машина? – спросила его София, указывая на автомобиль Гектора.

– Тот черный внедорожник, вы имеете в виду?

– Да.

Охранник прищурился.

– «Навигатор», – ответил он наконец. – «Линкольн Навигатор». Увидимся через час.

Бринкман прошла в глубь холла, отыскала укромное место за лифтами и набрала стокгольмский номер Томми Янссона.

После нескольких сигналом в трубке послышался заспанный голос:

– Да?

– Гектор Гусман и Соня Ализаде в черном «Линкольн Навигаторе»…

Дальше София сообщила название улицы и описала расположение автомобиля на парковке.

Томми записывал.

– Будь добра, продиктуй по буквам, – попросил он.

Бринкман продиктовала.

– Ты все понял? – спросила она.

– Да, – ответил Янссон. – Сейчас все им передам.

София дала отбой.

* * *

Лотар играет белыми, Йенс – черными. Все внимание обоих обращено на уставленную деревянными фигурами доску на кухонном столе.

Горман – как всегда, накачанный наркотиками – смотрит по телевизору медицинский сериал, хрустя чипсами из шелестящего бумажного пакета.

Тидеманн, подперев щеку рукой, ставит пешку на середину доски. Валь внимательно следит за каждым его движением. Палец Лотара на несколько секунд зависает над фигурой.

Внезапно Йенс осознает весь ужас своего положения. В изумлении выкатывает глаза на своего соперника. Тот смеется.

– Со мной все кончено, – объявляет Валь. – Хочешь до конца насладиться моим унижением?

– Да, хочу, – весело отвечает Лотар.

– О’кей. – Йенс закрывает своего короля ладьей.

Его противник снова смеется:

– На твоем месте я не стал бы этого делать.

Лотар берет слона, переставляет его в противоположный конец доски по диагонали и бьет черного коня. В этот момент раздается хлопок – и Горман, вопя от боли, падает на постель с простреленным плечом.

– На пол, – шепотом приказывает Тидеманну Йенс.

Обезумевший от боли и кокаина, Кевин скатывается на ковер и отползает к стене, шатаясь из стороны в сторону, но не выпуская пистолета с надетым глушителем.

Валь делает несколько шагов в его сторону. Все решится в течение нескольких секунд. Горман поворачивается – и левое предплечье Йенса обжигает боль. Тот падает на противника всем телом. Кевин целится ему в голову, но Валю удается поймать пистолет раненой рукой. Должно быть, пуля Гормана повредила что-то важное, потому что пальцы стали почти нечувствительными. То же самое за несколько секунд до этого сделали с самим Кевином.

Но он накачан кокаином… И держит пистолет в здоровой руке. Йенс понимает, что шансов у него мало. Горман вот-вот выстрелит ему в лицо.

Йенс перекатывается в сторону, бьет Кевина в шею, а потом в раненое плечо и хватает здоровой рукой за горло из-за спины, изо всей силы сдавливая адамово яблоко. Горман хрипит, лягается, пытается завести пистолет за спину, но Валь обороняется раненой рукой. Кошка и мышь… Когда Кевин понимает, что убить Йенса ему не удастся, он направляет дуло на Лотара, который прячется на кухне. И как будто пытается что-то сказать. «Разве не это я тебе обещал?..»

Валь понимает, что должно произойти. Не ослабляя хватки, он отрывает противника от пола, чтобы изменить траекторию пули, но тот выпускает полную обойму в направлении Лотара. Выстрелы так и щелкают. Йенс зажмуривается и делает то, что должен. Он заводит голову Гормана назад, но тот продолжает стрелять. Однако тут раздается хруст – и Кевин роняет руку с пистолетом. На этот раз у Валя получится выполнить свое обещание – он убьет гиену… крысу… свинью… Свершилось… Почти.

Йенс не ослабляет хватки. Ноги Гормана дергаются в воздухе, он хрипит. Ярость захлестывает Валя. Наконец раздается последний щелчок – пуля попадает в потолок, после чего голова Кевина откидывается набок. Йенс опускает обмякшее тело на пол, после чего встает, ковыляет на кухню.

Тидеманн лежит на полу – его рубашка пропиталась кровью. Он улыбается Йенсу, но за этой улыбкой – страх.

– Не волнуйся, Лотар, – успокаивает его Валь.

– Он мертв… Горман? – спрашивает юноша.

– Он мертв.

– Спасибо.

Кто-то стучит в дверь.

* * *

Первая пуля попала Кевину Горману в плечо, но когда Лешек нажал на спусковой крючок во второй раз, тот опустился на диван и исчез из поля зрения. При других обстоятельствах Смялы наудачу разрядил бы весь магазин в эту чертову комнату, но там был Лотар…

Времени оставалось в обрез. Лешек оставил оружие на крыше и побежал вниз по лестнице.

На улице он, ступая по нагретому солнцем асфальту, косился в сторону машины, где сидели Гектор и Соня. На ходу вытащил из кармана куртки электрошокер.

Стеклянные двери при его приближении разъехались, и Смялы вбежал в холл. На ресепшне никого не было. Удача? Лешек не стал ломать над этим голову и поспешил к лифту.

Он встал так, чтобы его не было видно с улицы, нажал кнопку и замер с электрошокером в руке. Внезапно почувствовал, что со спины приближается нечто большое и беззвучное. Смялы хотел было оглянуться, но крепкая рука сдавила ему горло, взяла электрошокер и разрядила ему в грудь пять тысяч вольт. Лешека затрясло, а потом его тело обмякло и осело на пол.

Михаил Асмаров опустился на колени рядом с Лешеком, быстро обмотал его по рукам и ногам клейкой лентой, залепил ему рот и глаза и наложил несколько витков вокруг головы, чтобы закрыть уши. В результате Смялы оказался словно заключенным в капсулу – лишенный возможности видеть, слышать или издавать какие-либо звуки.

Двери лифта разъехались. Михаил вошел в кабину и втащил за собой Лешека. Рядом встала София.

Они поднялись на двенадцатый этаж. Нужную дверь нашли сразу. Асмаров положил пленника на пол и постучался.

Им пришлось подождать, прежде чем на пороге возник Йенс с пистолетом, дуло которого смотрело Михаилу в лоб. Но потом из-за спины Асмарова показалась Бринкман, и Валь опустил оружие.

– Лотар ранен, – сообщил он.

София бросилась в квартиру. Михаил втащил Лешека и запер дверь. А потом прошел на кухню, оставив Смялы в прихожей.

* * *

Тидеманн лежал на полу, бледный, окровавленный, с каплями холодного пота на лице. При виде Бринкман и Асмарова он слабо улыбнулся:

– Привет, София.

Женщина взяла его холодную ладонь. Из ее глаз сами собой брызнули слезы.

– Привет, Лотар, – ответила она как могла спокойно.

– Привет. – Михаил опустился на пол рядом с Лотаром и положил руку ему на лоб. – Как ты себя чувствуешь?

– Я мерзну, – ответил тот.

Бринкман и Асмаров переглянулись.

– Сейчас тебе станет легче, – сказал Михаил. – Как-никак я привел медсестру.

На кухню вошел Йенс с полотенцем, ножницами и бутылкой водки.

София подрезала ножницами рубашку Лотара, намочила полотенце водкой и вытерла окровавленный живот. Ее пациент вздрагивал от боли. Женщина осмотрела его – выходного отверстия не было, следовательно, пуля осталась в теле мальчика.

– Это единственная рана? – спросила она Лотара.

Тот кивнул:

– Да.

– Ты можешь шевелить пальцами на руках и ногах?

Юноша попробовал.

– Могу.

– Отлично. – София изобразила улыбку и повернулась к Михаилу: – Приложи полотенце к ране и держи.

Потом она обратилась к Йенсу по-шведски:

– «Скорую» уже вызвали?

Тот покачал головой.

– Почему?

Валь снова покачал головой.

– Мы не можем, его сразу выследят.

– Лотару нужно в больницу, Йенс. Иначе он истечет кровью и умрет.

– А ты ничего не сможешь сделать? – спросил Валь.

– Здесь нужен хирург. И медицинское оборудование. Он ранен в живот, и я понятия не имею, как все это выглядит у него внутри.

– Но ты удаляла пулю, я сам видел.

– Из плеча, и та рана не представляла опасности для жизни. И у нас было оборудование, препараты, наркоз… Немедленно звони в «Скорую».

– Люди Игнасио тут же выйдут на него, София, – ответил Йенс. – И убьют.

– Тогда мы позвоним в полицию. Проследим, чтобы они сопровождали его в больницу.

– Полиция не сможет защитить Лотара от людей Игнасио.

– И что ему теперь, умирать здесь?

– У нас нет времени на пререкания. – Валь наклонился к Бринкман. – Послушай, я не стал бы возражать тебе, если б не был уверен на все сто…

На последних словах его голос сорвался. Некоторое время Йенс и София молча смотрели друг на друга.

– Что ты можешь сделать? – шепотом повторил Валь.

– Я не знаю, – ответила медсестра. – Я не представляю себе, насколько серьезно он ранен.

– Тогда начинай обследование, – как мог спокойнее сказал Йенс. – Мы сделаем все, что в наших силах. Если потребуется удалить пулю, мы удалим ее, хорошо?

Их взгляды снова встретились.

– Почему мы должны принимать такое решение? – Голос Софии дрогнул.

– Потому что больше некому, – ответил Валь.

– У него огнестрельное ранение, Йенс. Ему нужна операция, наркоз…

– Здесь полно кокаина и героина.

Бринкман покачала головой.

– Разве их нельзя использовать? – спросил Валь.

– Кокаин и героин? – Женщина попробовала сосредоточиться, но осознание собственной беспомощности парализовало всякую мысль.

– София… – Йенс тронул ее за плечо.

– Кокаин можно использовать как местное обезболивающее, – вспомнила она. – И для сужения сосудов.

– Что это значит?

– Что мы можем остановить кровь. На некоторое время по крайней мере.

– А героин?

Бринкман перевела взгляд на Лотара, а потом снова на Йенса.

– Героин – опиат, то есть болеутоляющее. Очень сильное и опасное. Может вызвать остановку сердца.

Тут женщина заметила, что взгляд Валя оживился.

– Здесь есть какое-нибудь медицинское оборудование? – спросила она.

Йенс покачал головой.

– Разве что кухонное…

София заметила кровь на его руке.

– Ты тоже ранен?

– Так, задело слегка… Не беспокойся об этом. Так что я должен делать?

– Собери все, что найдешь. Все, что может нам пригодиться. Вскипяти воду и оставь остывать. Мне нужен маленький мерный стакан, чтобы отмерять наркотики. И острые ножи.

Йенс принялся за работу.

– И еще что-нибудь, чем можно зашивать, – добавила ему в спину Бринкман. – Что угодно…

Она повернулась к Михаилу, который держал полотенце на ране Лотара. Еще одно, пропитанное кровью, лежало рядом на полу.

– Сейчас будем заниматься Лотаром, – объявила София Асмарову. – Мне потребуется и твоя помощь тоже.

Михаил кивнул.

Кожа Тидеманна выглядела почти прозрачной. Медсестра потрогала его лоб – он был холодным и влажным.

– Что вы собираетесь со мной делать? – спросил Лотар.

– Расскажи лучше, как себя чувствуешь, – вместо ответа попросила София и взяла его за запястье.

– Я устал, – сказал Лотар.

Пульс едва прощупывался.

– А еще?

– Иногда мне бывает холодно… Но очень недолго.

– Сейчас мы тебя обследуем, – сказала Бринкман и неосознанно погладила большим пальцем внешнюю сторону его запястья. – Прости, – добавила она.

– За что? – не понял Тидеманн.

– За то, что все так получилось.

Юноша улыбнулся:

– Ты и все остальные, вы постоянно просите у меня прощения. Я прощаю тебя, София, и Йенса тоже… Михаила, папу… вас всех. Можете не беспокоиться насчет этого… Я только… не хочу умирать, – добавил он тише.

* * *

Гектор курил сигару, выпуская дым в окно, и время от времени смотрел на часы.

Соня чувствовала себя на грани нервного срыва. Она тронула Гусмана за руку:

– С тобой все в порядке?

– Со мной все будет в порядке после того, как Лотар сядет в эту машину, – ответил он.

– Подожди, осталось совсем немного.

Но затянувшееся ожидание слишком походило на пытку.

– Чем там только занимается этот Лешек… – произнес Гектор почти без раздражения.

– Могу посмотреть, – предложила Ализаде.

– Не сейчас, – отмахнулся мужчина. – Дадим ему еще несколько минут… – Он отвернулся к окну и выбросил сигару с такой миной, будто та протухла.

Где-то в отдалении завыли полицейские сирены.

Гусман вопросительно посмотрел на Соню. Та покачала головой:

– Это же Америка, Гектор, – напомнила она.

Но звук нарастал. Вскоре в неоновой ночи заметались синие мигалки, осветив стены домов по ту сторону шоссе. Скрипнуло кожаное сиденье – Гектор обернулся. К ним приближался еще один полицейский автомобиль, с включенной сиреной и мигалкой на крыше.

Положение складывалось критическое.

– Они наступают отовсюду, – пробурчал себе под нос Гусман.

– Уезжаем? – спросила Соня.

Ее пассажир в последний раз оглянулся на подъезд дома, откуда вот-вот должны были появиться Лешек и Лотар.

– Уезжаем…

Ализаде завела мотор и вырулила с парковочного места. Звуки все приближались, мелькали предупредительные огни, но ничего не происходило.

Она успела проехать всего несколько метров, когда одновременно с четырех сторон появились четыре белые полицейские машины. Завизжали тормоза, завыли сирены, и Соня с Гектором оказались в окружении. Вскоре появились восемь одетых в черное полицейских с пистолетами и автоматическими дробовиками – они рванули дверцу со стороны Гусмана, выволокли его из машины и, осыпая ударами, повалили на асфальт. Пузатый коп, сидя на Гекторе верхом, завел ему руки за спину и застегнул наручники. А потом пленника подняли и под дулами пистолетов повели к машине.

Mind your head  [20].

Гектора бросили на заднее сиденье. Краем глаза он видел, что с Соней происходило примерно то же, что и с ним. Ее поволокли в другую машину.

Все четыре автомобиля уехали одновременно, и улица снова погрузилась в тишину.

* * *

София разрезала рубаху на три части, две из которых отдала Йенсу и Михаилу на тканевые маски. Таким образом она хотела снизить риск инфицирования открытой раны Лотара.

Бринкман понятия не имела, в каких дозах применяют героин в качестве обезболивающего, а главное – в каком виде, и решила исходить из своего опыта работы с морфином. Но когда она смотрела на пакеты с белым порошком, в голову ей невольно лезли кулинарные ассоциации, прежде всего связанные с выпечкой хлеба.

Бринкман взяла десертную ложку – такая вмещала десять грамм сухих дрожжей – и отмерила дозу. Затем десятую часть этого – отмеренную на глаз – она высыпала в пластиковый стакан. Растворы сильных болеутоляющих опиатов обычно приготовлялись из расчета от пяти до двадцати миллиграмм сухого вещества на десять миллилитров воды. София добавила в стакан сто миллилитров воды. Десять миллилитров полученного раствора должны были содержать десять миллиграммов героина, примерно так.

Затем медсестра наполнила десертную ложку жидкостью из пластикового стакана и осторожно вылила ее Тидеманну в рот. После этого опять пощупала ему пульс и прислушалась к его дыханию. Потом принялась осматривать оборудование – не медицинское, кухонное. Два ножа – один для филирования, другой совсем маленький. Кухонные щипцы – одни длинные, с тонкой рукояткой, другие для макарон. Бутылка водки, полотенца, салфетки… Бринкман перевела взгляд на Лотара – он был уже далеко, и на лице его застыло блаженное выражение. Но Софию оно утешало мало. Она оглянулась на Йенса – тот кивком велел начинать.

– Что бы ни случилось, мы сделаем это вместе, – сказал Михаил, который, как видно, понял ее чувства. – Мы сделаем это вместе…

– Если все полетит к черту, я вызову «Скорую», – сказала София. – Я закрою его своим телом, невзирая на последствия, и прошу вас не мешать мне. Обещаете?

Йенс с Михаилом кивнули.

Бринкман взяла японский кухонный нож. Осторожно кольнула край раны, изучая реакцию Лотара. Таковой не последовало, и София надрезала отверстие, увеличивая его в диаметре. Нож был острым, хотя и не настолько, насколько ей бы хотелось. Женщина взяла его и начала пилить. Асмаров светил ей фонариком, а Валь выливал на рану раствор кокаина, когда она просила его об этом.

Вскоре София увидела именно то, чего больше всего опасалась: металлические фрагменты разорвавшейся пули повредили внутренние органы.

Хуже этого ничего не могло быть. Если б пуля осталась целой и застряла в относительно безопасном месте, Бринкман могла бы оставить ее и сосредоточиться на кровотечении. Но теперь она была вынуждена выбирать острые металлические фрагменты.

София взяла у Михаила фонарик и вставила его себе в рот. Затем ополоснула руки водкой, плеснула на рану и склонилась над Лотаром. Самые крупные части пули чернели под селезенкой в сгустках крови и во внутренностях.

Со стороны стола послышался свистящий звук, а потом незнакомый мужской голос позвал:

– Горман, Горман…

Это была рация Кевина, «уоки-токи».

– Горман!

– Он отчитывался перед ними по несколько раз в сутки, – объяснил Йенс.

– И что произойдет, если он не ответит? – спросила медсестра.

– Вероятно, они приедут сюда, – предположил Валь.

– Так сколько у нас времени?

– Не знаю.

Голос в радиотелефоне звучал все настойчивее.

– Но, думаю, нам нужно будет убраться отсюда как можно скорее, – добавил Йенс.

– Его нельзя транспортировать в таком состоянии. Сначала нужно выбрать осколки, остановить кровотечение, зашить рану… Что у вас, кстати, для этого есть?

– Степлер и скотч, – ответил Михаил.

Софии захотелось закричать, но вместо этого она взяла окровавленными руками бутылку водки, сделала два хороших глотка и зажмурилась. Кухонные щипцы были из нержавеющей стали и достаточно изящны. Бринкман ополоснула их водкой, а потом сделала то же самое с пружинными щипцами для пасты, которые держал перед ней Йенс. Он осторожно поднес их к ране и раздвинул края.

– Теперь молитесь. – София ввела кухонные щипцы в отверстие раны и принялась осторожно удалять осколки. Она сразу вспотела. Время от времени проверяла реакцию Лотара, но, одурманенный героином, тот, похоже, ничего не чувствовал. Или даже, судя по его лицу, испытывал нечто вроде блаженства.

– Вытри, – Бринкман мотнула головой.

Асмаров промокнул ей лоб салфеткой.

Еще немало фрагментов чернело в отверстии раны в свете фонарика. София выбирала их щипцами и бросала на пол.

– Кевин! – снова послышался голос из рации.

Медсестра вздрогнула, закрыла глаза, задышала…

Голос в трубке выкрикивал что-то непонятное.

София и Йенс переглянулись. Валь кивнул, делая Бринкман знак продолжать, и та сосредоточилась на крупном фрагменте, который никак не хотел удаляться.

– Застрял, – выдавила она сквозь зубы. – Даже не знаю, что мне с ним делать.

– А оставить нельзя? – спросил Йенс.

– Острый, – покачала головой женщина. – Слишком опасно.

– Нам надо торопиться, – в один голос напомнили ей ее помощники.

София взяла пакет с кокаином, быстро смешала порошок с водой и промокнула рану, после чего вылила в пересохший рот Лотара очередную дозу героина. Теперь его лицо не было таким мертвенно-бледным, как раньше. Бринкман взяла юношу за запястье и прислушалась к его дыханию. И только потом снова взялась за щипцы. Осколок отделился от внутренностей, но из образовавшейся полости хлынула кровь – в большем количестве, чем можно было того ожидать. Открытая рана Лотара наполнилась ею, словно колодец грунтовыми водами.

– О боже… – выдохнула медсестра.

В рану влили новую порцию кокаинового раствора.

– Промокни, Михаил, – громко попросила София.

Асмаров приложил к ране пропитанное водкой полотенце, которое тут же окрасилось в красный цвет.

– Еще кокаина, Йенс, – скомандовала Бринкман.

Валь протянул ей пакет. София вскрыла его, подняв облачко мучнистой пыли, и высыпала содержимое прямо на рану. Все замерли в ожидании. Кокаин сделал свое – крови стало меньше. По крайней мере, на некоторое время.

В этот момент голос из рации объявил, что они уже в пути, и сердце медсестры подскочило к самому горлу.

– Сейчас мы зашиваем рану и уходим, – объявила она. – Помоги мне, Йенс.

Тот пальцами защипнул кожу над раной, и София приложила к этому месту степлер. Она старалась, чтобы стежки как можно плотней примыкали друг к другу, образуя сплошную цепочку, поверх которой Михаил налепил скотч.

– Теперь он должен лежать прямо, его нельзя сгибать, – сказала женщина.

Асмаров и Йенс принялись за работу. Они разбили кухонный диван на мелкие детали – весь, за исключением дощатого дна, на котором лежал Лотар. После этого Михаил зафиксировал скотчем руки и ноги юноши – на случай, если тот проснется.

Валь принес из гостиной набитую купюрами сумку.

– Это может нам пригодиться, – объяснил он, а потом склонился над телом Гормана и выудил из его кармана связку ключей. – Здесь есть гараж, – сказал он, бросая ключи Асмарову.

* * *

В лифте едва хватило места для носилок. Туда же Михаил внес связанного по рукам и ногам Лешека Смялы. В полном молчании компания спустилась в гараж.

В люминесцентном свете трубчатых ламп мерцали лакированные бока автомобилей. София и Йенс спрятали Лотара у дальней стенки, за чьим-то «Бентли». Лешека Асмаров засунул под джип и тут же убежал из гаража к прокатному автомобилю, припаркованному поодаль на улице.

В помещении с бетонными стенами стояла мертвая тишина. Бринкман осматривала Лотара. Жара у него как будто не было, пульс прощупывался слабый, но равномерный.

– София, – позвал ее Валь.

– Да, Йенс…

– Спасибо тебе.

– Это тебе спасибо.

– Он выберется.

– Да, он выберется, – согласилась София.

Но слова ее прозвучали вымученно и пусто.

По бетонному полу зашуршали резиновые покрышки. Это Михаил, дав задний ход, завел автомобиль в гараж. Затем он поставил машину поперек входа.

Лотара на носилках уложили на заднее сиденье.

Йенс направился к Смялы, склонился над ним и отлепил скотч возле его уха.

– Ты находишься в гараже, Лешек, – сказал он. – Люди дона Игнасио скоро будут здесь. Мне жаль, что все получилось не так, как ты хотел. Но у меня есть нож, и я оставлю его тебе, если ты ответишь на один вопрос. – Валь отодрал полоску скотча над ртом пленника, и тот тяжело задышал. – Где Арон, Лешек?

– Арон? А зачем он тебе? – Похоже, Смялы искренне удивился.

– Отвечай.

– Я точно не знаю. Он был в Перу, теперь где-то в Колумбии.

– Когда и где вы с ним должны встретиться в следующий раз?

– Ну… мы не планируем встреч заранее.

Михаил завел мотор. Пора.

Йенс вложил нож в связанные руки Лешека:

– Удачи.

И, хлопнув его по плечу, быстро удалился к машине.

* * *

Они выехали из гаража и свернули налево, всюду высматривая людей Игнасио. Но улица выглядела безлюдной.

Михаил нажал на газ до упора и повел машину из центра в северном направлении.

София не сводила глаз со своего пациента. Лотар был бледен, но дыхание его стало более интенсивным, как будто он начинал что-то чувствовать сквозь алкогольный и наркотический дурман.

– Куда теперь? – спросил Асмаров.

Бринкман чувствовала себя на грани нервного срыва.

– Сейчас он очнется, – сказала она.

– А какие у нас варианты? – развил начатую Михаилом тему Валь.

– За Лотаром нужен уход. Мы должны вывезти его из этой страны – таков первый наш вариант, – ответил Асмаров, вцепляясь в руль обеими руками. – Контрабанда – это больше по твоей части, Йенс, – продолжил он. – Как ты себе это представляешь?

– Почти тридцать тысяч долларов, – ответил на незаданный вопрос Валь, заглядывая в сумку.

И замолчал.

– Так как? – повторила вопрос Михаила София.

– На грузовом судне, я полагаю. Несколько лет назад я перевез таким образом несколько человек. Огромный сухогруз, штабеля контейнеров. У них есть каюты и лазарет, помимо прочего. Так что стоит попробовать. Мы должны выехать отсюда, Лотару нужен уход.

– А денег хватит? – спросила Бринкман.

– Этого я не знаю. В прошлый раз я платил в четыре раза больше, но то был особый случай.

– Хорошо, ближайшая альтернатива? – перебила его София.

– Ближайшей не существует. Разве отдаленная, в самом конце списка.

– И?..

– Похитить врача, – ответил Йенс. – Пристроить Лотара в каком-нибудь отеле под его присмотром. А там… как бог на душу положит.

Тидеманн чуть слышно застонал.

– Вариант с сухогрузом мне нравится больше, – решила медсестра.

* * *

Они сидели в наручниках в одном помещении с наркоманами, проститутками, насильниками и пьяницами. В ожидании худшего…

Гектора и Соню привезли в южный полицейский участок Майами, в округ Малая Гавана. Они имели право на один телефонный звонок. Ализаде набрала Лешека и рассказала ему обо всем. Тот в ответ поведал о своих неудачах.

– Это Йенс, – пробурчал Гусман себе под нос. – Это он подстроил так, что мы угодили в ловушку.

– Зачем? – удивилась Соня.

– Этого я пока не знаю.

Светловолосый мужчина, во рту которого сильно недоставало зубов, ударился в слезы. Женщина рядом с ним бросилась утешать его, осыпая ласками и поцелуями. Гектор наблюдал эту сцену, не скрывая раздражения.

– Нельзя ли потише? – попросил он соседей по камере.

И те стихли. Ализаде усмехнулась про себя: Гектор – это Гектор.

Он сидел, наклонившись вперед, положив руки на колени и устремив взгляд в пол.

– Черт… Соня… Ты понимаешь, что мы в американской тюрьме?

Тон его голоса выдавал самые мрачные предчувствия.

Соня поняла, что он имеет в виду. У американских тюрем крепкие стены. Отсюда не выходят так просто. Ощущение полной безнадежности сдавило горло.

В камеру вошел высокий полицейский. Он постоял несколько секунд, удивляясь непривычной тишине, и ткнул пальцем в Гектора и Соню.

Их повели по длинному коридору.

– Я не скажу ни слова, пока не увижу своего адвоката, – бурчал себе под нос Гусман. – Они должны предъявить нам обвинение… Мы всего лишь проводили здесь отпуск. Отвечай коротко на самые простые вопросы. На сложные не отвечай вообще.

Они прошли мимо регистрационной стойки, но дальше, вместо комнаты для допросов, полицейские вывели их на улицу, где уже ждал черный внедорожник с непонятной эмблемой на двери. Гектора и Соню посадили на заднее сиденье, все так же в наручниках.

Дверца захлопнулась. Автомобиль выехал на дорогу.

Мужчина в деловом костюме на переднем сиденье оглянулся.

– Вам удобно?

– Кто вы такой? – вместо ответа спросил Гусман.

– Меня зовут Джо, – представился мужчина.

– Откуда вы?

– Из прокуратуры.

Этот Джо производил впечатление энергичного человека и прямо-таки излучал оптимизм.

– Куда вы нас везете? – спросила Соня.

– В суд.

– И что мы будем там делать?

– Терпение, – отвечал Джо. – Отдыхайте, дорога предстоит долгая.

– Но вы даже не знаете, кто мы, – сказала арестованная.

Мужчина повернул к ней улыбающееся лицо.

– Вот это нам как раз прекрасно известно, Гектор Гусман и Соня Ализаде.

27

Майами

Сухогруз у южной набережной походил на переливающийся огнями ночной город. Гигант – около четырехсот метров в длину и не менее шестидесяти в ширину. По всей палубе громоздились пирамиды контейнеров всевозможных размеров.

Задняя дверца автомобиля распахнулась, и Йенс плюхнулся на сиденье.

– У нас мало времени. Мы не можем просто взойти на борт, как обыкновенные пассажиры, тем более с носилками.

София увидела приближающийся к машине автопогрузчик.

– Нам за ним, – показал на него Валь.

Михаил завел мотор и поехал следом за погрузчиком, который удалялся от набережной, ныряя между контейнерами на территории порта. Это походило на петляние по городским кварталам. Автопогрузчик привычно лавировал между похожими на высотные дома пирамидами, пока не остановился возле затерянного между ними одиночного контейнера.

Мужчина в строительной каске вышел из погрузчика, повернул ручку на двери контейнера и исчез.

София и Йенс вытащили Лотара из машины и внесли его в контейнер, изнутри походивший на гулкое помещение со стенами и крышей из рифленой стали. Он был темно-красного цвета, два с половиной метра в ширину и высоту и почти шесть в длину.

Асмаров остановился у входа.

– Присматривайте за Лотаром, – напутствовал он, закрывая дверь за своими товарищами.

– Михаил! – закричала София, когда над контейнером завис гигантский крюк подъемного крана. – Береги Альберта! Расскажи ему, как все было!

Бывший военный кивнул, и дверь, лязгнув, закрылась.

Оказавшись в темноте, Бринкман затаила дыхание. Сверху что-то заскрежетало, а потом контейнер взмыл в воздух.

– Ничего страшного, – успокоил Софию Йенс. – Нас всего лишь перемещают на борт судна.

Это было как подъем в скоростном лифте. Огромный контейнер взмыл ракетой, не раскачиваясь в воздухе. На сумасшедшей скорости их повело направо, а потом налево. София высматривала, за что бы зацепиться, хотя в этом не было никакой необходимости. Снова раздался скрежет – и они на несколько секунд повисли в воздухе, после чего полетели вниз. Это походило на падение, внезапно переставшее быть свободным на последних нескольких метрах. Когда контейнер ударился о палубу, пространство заполнил гулкий, закладывающий уши звук. Сверху опять что-то залязгало и заскрежетало – это отцеплялся кран.

Бринкман посмотрела на Лотара – тот все еще был без сознания.

– Честно говоря, не верил, что у нас получится, – признался Валь.

Он сидел, прислонившись к стенке и положив руки на колени.

– Как твоя рана? – спросила София.

Рука Йенса была обмотала тряпкой.

– Всё в порядке, – ответил он.

Женщина придвинулась к нему и размотала тряпку. Рана была покрыта коркой из грязи и запекшейся крови. Бринкман достала водку и полотенца, которые прихватила из квартиры, где оперировала Тидеманна, и принялась за дело. Йенс не сопротивлялся.

– Ты хорошо терпишь боль, – похвалила его София.

– Только когда чего-то боюсь, – отозвался Валь. – А сейчас я боюсь, что Лотар умрет.

– Он выживет, – шепотом заверила его медсестра.

– Как выживал до сих пор, – подхватил Йенс.

София не знала, что на это сказать.

– Я сделала все, что было в моих силах.

Она покачала головой и снова перевязала рану своего друга тряпкой.

– Но Эрнст не выжил, – заметил тот.

Эрнст… Юрист и финансовый советник Гектора. София работала с ним и раньше – перфекционист, зануда.

– А что с ним случилось? – спросила она.

– Мы виделись очень недолго. Игнасио держал его в другом месте, пока не перевез в Майами и не застрелил на наших с Лотаром глазах.

Первые несколько секунд Бринкман не чувствовала ничего, кроме отвращения. Она провалилась в него, как в пропасть, и легла, положив голову на колени Йенсу и уставившись в пол. Тидеманн был рядом, одурманенный наркотиками и связанный по рукам и ногам. А Эрнст… Для него все уже кончено.

– Я думаю, дон Игнасио просто выжал из Эрнста все, что мог, о Гекторе и о его компаньонах. Эрнст стал для него бесполезен. Примерно то же, вероятно, случилось и с Ральфом Ханке, – рассказал Валь.

– Что? – оживилась София. – А что такого он сделал с Ханке?

– Забрал себе бо́льшую часть их доли. Он сильно вырос, этот Игнасио. Присвоил все, что имели Гектор, и, по-видимому, Ханке. Его сына он тоже взял в заложники.

– Вы встречались?

– Я видел его несколько раз, мельком. Нас с Лотаром тоже держали врозь.

– Как его зовут?

– Кристиан. Кристиан Ханке.

Оба задумались, каждый о своем. При этом они не сводили глаз с Лотара, в героиновом забытьи балансирующего между жизнью и смертью.

– Его душа изранена, – кивнул Йенс на юношу. – Он повидал слишком много. Можно восхищаться его стойкостью, но жизнь обошлась с ним жестоко.

Пол под их ногами задрожал. Вибрация пробежала вдоль всего корпуса, как всегда бывает, когда отчаливает огромное судно.

* * *

Гектору и Соне снова пришлось ждать. На этот раз в здании тюремного суда в Северном Майами. Джо был рядом – листал странички Интернета в телефоне, смеялся… Он показал своим подопечным кошку, которая делала «дай пять», но они не отреагировали.

Снаружи едва занималось утро, но в здании уже вовсю сновали люди. Юристы, секретари, истцы, обвиняемые, свидетели, переводчики, заседатели, полиция, охрана… Контролируемый хаос.

– Мне жаль, Соня, – сказал Джо.

– Не надо… – ответила Ализаде.

Гектор смотрел в отполированный до блеска пол. А потом коротко взглянул на свою напарницу.

– Ничем хорошим это не кончится.

Соня отвернулась.

– Мы еще не знаем, в чем там дело, – возразила она с напускной беззаботностью в голосе.

Но они влипли, и скрывать этот непреложный факт не имело смысла.

Между тем толпа вокруг наседала.

– Иногда я жалею, что не остался в монастыре в Тоскане, – вздохнул Гусман.

– И что бы ты там делал? – повернулась к нему Ализаде.

– По крайней мере, в этом случае нам не пришлось бы сидеть здесь.

Соня пожала плечами.

– Но мы здесь, а не среди монахов. Что толку теперь сожалеть?

– Тем не менее…

– Что с тобой, Гектор?

– Все это не имеет смысла.

– Не говори так. Ради бога, не сдавайся.

– Просто все кончено, Соня.

В коридоре выкрикнули какой-то номер. Джо взглянул на бумажку в своей руке, поднялся и велел Гектору и Соне следовать за ним.

* * *

В зале было довольно оживленно. Разбирательства следовали одно за другим, как на конвейере. Обвинители, адвокаты и секретари перемещались с одной скамьи на другую.

Гусман, Ализаде и Джо устроились в самом конце зала. Судья – женщина в черной мантии – сидела в центре, на возвышении. Надпись на медном щитке гласила: «Джуд Хелен Гахаган». Рядом стоял охранник.

Гектора и Соню подвели к трибуне.

– Привет, Джо, – кивнула судья. – Это насчет выдачи?

Тот кивнул.

– Да.

Джуд пролистала бумаги.

– Но здесь речь идет только об одном человеке, Гекторе Гусмане; кто это? – Она прищурилась, глядя куда-то в зал.

Джо оглянулся, жестом велев Гектору показаться. Тот сделал шаг вперед.

Судья пристально посмотрела на него и снова опустила глаза к бумагам.

– А кто эта женщина?

– Соня Ализаде, – ответил Джо. – Она – ближайшая сподвижница Гусмана и поэтому подлежит выдаче вместе с ним.

– Но у меня о ней ничего нет, – возразила Джуд. – Вы идентифицировали ее? Они оба путешествовали с поддельными паспортами, а это федеральное преступление.

Гектор лихорадочно пытался понять, что происходит.

– В чем, собственно, дело? – озвучила его мысли Соня.

– Не знаю, – ответил он. – Но молись, чтобы нас отправили вместе куда-нибудь подальше отсюда.

Судья и Джо тем временем о чем-то совещались. Джуд как будто возмущалась чьей-то небрежностью. Потом она жестом велела Джо отойти, и тот, пригнувшись, попятился. Судья подмахнула документ, протянула ему и ударила своим молоточком:

– Следующий!

Довольный полицейский вернулся к своим подопечным.

– Джо? – позвал его Гектор.

– Да? – Он повернул к ним улыбающееся лицо.

– Куда мы теперь?

– В аэропорт.

– А потом?

Джо помахал бумагой.

– В Альпы.

– Куда?

– Сыр и часы покидают родину, – весело процитировал кого-то Джо.

– О чем вы?

– В Швецию!

Похоже, в образовании Джо имелись пробелы.

* * *

Лешек тоже присутствовал в зале суда. Он последовал туда за Гектором и Соней и слышал, как судья говорила о выдаче.

Смялы набрал номер Арона. Сигналы пошли до того слабые, что, казалось, они пробивались с трудом, преодолевая некое препятствие или же огромное расстояние. Затем сквозь щелчки и царапанье пробился голос:

– Алло!

– Ты слышишь меня? – спросил он.

– Я тебя слушаю, – ответил Гейслер.

– Полиция взяла Гектора.

В трубке стало тихо, а потом Лешек снова заговорил:

– Мы вот-вот выйдем на Лотара. Соня и Гектор ждут в машине, их арестовала полиция.

– Что? – не понял Арон.

– Майами…

– Его выдали? Кто?

– Думаю, Йенс Валь… Какое теперь это имеет значение? Гектора и Соню выдадут шведской полиции… Поэтому прячь товар и немедленно вылетай в Стокгольм.

28

Северная Атлантика

Двери контейнера открылись с чудовищным скрежетом и лязгом. В проеме возник мужчина в коротких брюках и теннисном поло – с коричневым от загара лицом и разделенными косым пробором волосами.

– Меня зовут Стеве, я врач, – представился он на безупречном английском и кивнул в угол, где лежал Лотар. – Здесь есть мальчик, который, как мне кажется, нуждается в моей помощи.

София почувствовала исходивший от доктора слабый запах алкоголя.

– Вы мне не поможете? – Стеве повернулся к Йенсу.

Мужчины подхватили импровизированные носилки и вынесли Тидеманна на палубу. Бринкман последовала за ними.

Снаружи ей в лицо пахнул бриз с привкусом морской соли. Она шла за носилками, петляя между рядами контейнеров, которые были не только по обеим сторонам, но и сверху, как будто София передвигалась внутри выложенного из них дома.

Стеве заметил ее удивление.

– Здесь их десятки тысяч, – не без восхищения сообщил он. – Трудно поверить, не так ли?

– А где люди? – До сих пор Бринкман полагала, что на палубе только что отчалившего грузового судна должна кипеть жизнь.

– Весь экипаж – порядка десяти человек, – рассказал врач. – В основном сторожа и охрана, не считая меня, капитана и кока. Но мы все здесь, так или иначе, охраняем груз, помимо основных обязанностей. Ни один из этих чертовых брикетов не должен свалиться за борт.

Они спустились в пандус, под палубу, и оказались в просторном помещении с гигантскими потолками, где все было стальным, холодным и острым.

– Так что случилось с мальчиком? – спросил Софию доктор.

– У него огнестрельное ранение, – ответила она. – Я удалила фрагменты пули. Полагаю, далеко не все. Было сильное кровотечение…

– Вы врач?

– Медсестра.

Они пошли по длинному коридору.

– Кровотечение, говорите? – переспросил Стеве.

– Мне удалось его остановить.

– Каким образом?

– Сначала разбавленный кокаин, потом чистый.

– Болеутоляющие… наркоз?

– Героин и спирт.

– Веселая, должно быть, была вечеринка! – рассмеялся доктор.

София слабо улыбнулась, но не его шутке. Скорее ей понравилось, что он ее не отругал.

– Нам лучше поторопиться, – внезапно посерьезнел врач.

Больничный отсек оказался тесной комнаткой без окон. Кушетка располагалась посредине, вдоль стен стояли шкафчики с оборудованием и препаратами.

Лотара положили на кушетку, после чего отлепили от его ног и рук полоски скотча.

– Оснащение оставляет желать много лучшего, – пожаловался Стеве. – Но что имеем, то имеем…

Бринкман подсоединила к Тидеманну капельницу и ЭКГ. Йенс надел на него кислородную маску.

Доктор дал больному наркоз, предварительно оценив его возможности, а потом откинул с него одеяло. Представшее его глазам зрелище было, что и говорить, не для слабонервных: засохшая темная кровь из внутренних органов, обрывки скотча и металлические скрепки на синей, с красными подтеками, коже…

– Так… А теперь будете делать то, что я вам скажу! – неожиданно грубо приказал Стеве.

Первым делом он велел подать щипцы и скальпель и принялся вынимать скрепки из воспаленной плоти. Тут же из-под инструментов хлынула бурая кровь, и приборы запищали. Йенс стал качать кислород в мехи дыхательного аппарата. Лотар же был далеко…

29

Стокгольм

Каролина Бергер только что звонила по телефону.

Теперь он сидел на диване. А она – на полу у его ног, просматривая бумаги. Забранные в хвост волосы позволяли Эдди любоваться ее затылком.

– Собственно, Гунилла Страндберг была пилотным проектом прокуратуры, – рассуждала Каролина. – Маленькая группа полицейских против организованной преступности… Они расширяли границы, изучали собственные возможности. Прощупали кое-кого из югославов и шведских финансистов, в числе прочих и Гектора Гусмана.

– Кого-нибудь судили? – спросил Боман.

– Нет, – ответила журналистка.

– Тогда они просто вымогали у бизнесменов деньги, – предположил Эдди.

– Вероятно…

– И что, половина группы погибла?

– Да, этим занимались вечерние газеты. Но ничего из ряда вон выходящего обнаружить не удалось. Кроме большого количества смертей, разумеется. Однако у каждой из них было вполне рациональное объяснение.

Бергер положила бумаги на пол.

– Прости, Эдди Боман, но мне здесь работать не с чем.

– То есть тебя вообще не интересует история Томми Янссона?

– Томми Янссон был шефом Гуниллы Страндберг, не более…

– А как быть с тем, что она вымогала деньги?

– Здесь нам надо копать совсем с другого конца. Это займет слишком много времени. Сам подумай, даже если мы что-нибудь найдем, это нужно будет как-то привязать к Томми Янссону.

Вдали прогрохотала электричка.

– Ты все сказала? – спросил Эдди.

– Все.

– То есть как – все?

– Что ты еще хочешь от меня услышать, Эдди Боман?

– Того, что ты сказала, мне недостаточно. Ты должна это как-то осмыслить… Использовать как основу для своей истории.

Каролина склонила голову и ответила, глядя в пол:

– Мой папа учил меня: всегда отвечай за свои действия, будь честной, не паникуй, заранее рассчитывай цену своим поступкам и не бери пример со своей матери… Примерно так. Двадцать пять лет назад он переехал во Францию с новой женой. При всем своем бесцеремонном поведении и довольно ограниченном кругозоре отец наивно верит, что большинство людей – по крайней мере, бессознательно – думают так же, как он, и, следовательно, должны его понимать. Эта вера и стала причиной его несгибаемой честности. Которая, помимо прочего, заключалась в том, что он знал о себе главное… или, наоборот, не знал о себе ничего… Какое это теперь имеет значение?

Бергер повернулась к Эдди, посмотрела на него и одними глазами спросила: «Согласен?» Он кивнул, давая ей знак продолжать.

– Правда… – продолжала Каролина. – Собственной правдивостью он пробуждал правдивость в других. Вероятно, в более значимых масштабах, чем этого хотели те, с кем он общался. Таким образом он узнавал людей, это был его метод. Отец говорил, что люди делятся на честных и… нет, не нечестных, но… менее одаренных. Честность в его понимании была даром.

Журналистка ненадолго задумалась и продолжила:

– Одаренность для него была синонимом честности. И если в душе человека не было честности, в ней, в его понимании, вообще мало что могло быть. Такая личность являлась для него чем-то вроде пустой оболочки, подражавшей тому, что она видит в окружающем мире.

Каролина замолчала. В комнате стало тихо.

– Вот как? – только и смог сказать Боман.

Он произнес это не без сарказма, как будто иронизировал над ее или над собственными амбициями поучать других. Но Бергер его не слушала.

– Я стала журналисткой, – продолжала она. – Я писала статьи и вдруг обнаружила, что заражена теорией своего папы. Прежде всего это выражалось в моей категорической неспособности юлить, искать обходные пути. Как будто правда находилась между словами, которые я писала. Как будто именно она давала моим текстам право на существование. И наоборот, ее отсутствие делало тексты не просто бестолковыми, но и… как сказать… нереальными.

В этот момент до Эдди стало наконец доходить, к чему она клонит.

– У меня не получалось петлять, избегать главного, – продолжала женщина. – Не получалось ходить вокруг да около. Читая истории других журналистов, я сразу отделяла правду от вымысла или же откровенной лжи… Ты ведь тоже умеешь это, Эдди?

Боман пробурчал: «Да».

– Статья, которую ты от меня ждешь, должна быть основана на выдуманной правде. Но я так не могу. Для меня это чертовски тяжело, Эдди Боман, – заявила Бергер.

– И что тебе нужно?

– Мне нужен кто-нибудь, кто знает, как оно было на самом деле. Кто был с ними… Мне нужна София Бринкман.

– Но ее здесь нет.

– Да, ее здесь нет.

Они замолчали.

– С тобой тяжело, – сказал Эдди.

– Не так, как тебе кажется, – ответила журналистка.

Оба были слишком погружены в свои мысли. Боман хотел задать вопрос, но Каролина опередила его:

– Я рассказала тебе о своем отце, а у что тебя, Эдди? Ты вообще женат?

Этот вопрос появился ниоткуда, и полицейский не был к нему готов.

– Нет, – ответил он.

– Есть девушка?

– Нет.

– Дети?

– Нет.

– Друзья?

– Не знаю.

– Братья, сестры?

На этот вопрос Эдди ответил не сразу:

– Нет.

– Родители?

– Нет.

Бергер рассмеялась:

– Я тебе не верю.

– Дело твое.

Женщина покачала головой.

– Нельзя быть таким одиноким.

– Все не так страшно, как кажется, – возразил Боман. – Я был единственным ребенком, сменил несколько приемных семей. После неудачной попытки ограбить почту в Гётеборге папа угодил в тюрьму. С тех пор он попадал туда часто, потом умер. Мама… она уехала куда-то на север, когда мне было десять лет.

Время шло, секунды растягивались, набухали и падали, словно капли в тишине комнаты. Когда с откровениями личного характера было покончено, Каролина сменила тон:

– Я пыталась найти хоть что-нибудь о Софии Бринкман – ничего не получилось. Ее как будто вообще не существует. Одинокие женщины ее возраста обычно присутствуют в Сети, но ее там нет. Я искала по всем возможным каналам.

– И?..

– Мне не с чем здесь работать, Эдди, поэтому я ничем не могу помочь ни ей, ни тебе.

– То есть ты выходишь из игры?

– Пока мне не будет за что уцепиться, во всяком случае.

Но Боману-то было за что уцепиться, и он не хотел терять эту журналистку.

– София Бринкман скрывается в Праге вместе с сыном и полицейским, которого зовут Майлз Игнмарссон, – неожиданно громко провозгласил он в пространство комнаты.

Каролина обернулась.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю.

– И ты ничего мне не говорил?

Настал момент правды. Теперь Эдди был не в силах его отдалить.

– Он послал меня к ней… Томми Янссон.

– Зачем?

– Чтобы убить их обоих.

Слова Бомана разнеслись в гулком пространстве комнаты. Бергер застыла на месте. А потом поднялась и отошла на середину комнаты, словно желая создать между собой и Эдди как можно более длинную дистанцию.

– Я не смог, – продолжал он. – Я вернулся домой и решил защитить Софию и посадить Томми.

Каролина коротко взглянула на него, и в ее глазах был страх.

– Но почему ты? – чуть слышно спросила она.

– А какое это имеет значение? – возразил Боман с напускной холодностью.

– То есть… – Страх в голосе женщины сменился затаенной злобой.

– Томми меня шантажировал. – Полицейский и сам слышал, как жалко это прозвучало.

Журналистка покачала головой.

– Ты убийца, Эдди?

– Нет, – соврал он.

– Но чем еще можно шантажировать человека, требуя от него убить двоих?

Последнюю фразу Бергер произнесла шепотом, после чего снова попятилась. Теперь перед ней сидел другой Эдди, не тот, что пять минут назад.

Он опустил глаза. Все было кончено.

– Я хочу, чтобы ты ушел… немедленно. – Каролина произнесла это как могла более решительно. Боману показалось, что даже воздух вокруг нее завибрировал.

Тем не менее он продолжал сидеть и все пытался поймать ее взгляд.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – повторила журналистка.

Эдди поднялся.

– Прости, я не хотел так тебя пугать, – сказал он.

Она избегала смотреть ему в глаза. Боман вышел за дверь.

* * *

Он шел вниз по улице. Вспоминал ее взгляд в тот самый момент, когда из него выветрилось доверие, когда он потерял ее. Он хотел возразить ей, что правда всегда совершенна, что она не может быть неправильной, что бы там ни говорил ее отец. Но все пошло прахом. Эдди поставил на карту все – и проигрался вчистую.

Потом была ночная электричка. В темноте предместья выглядели еще уродливее, чем при свете дня. Боман сидел в вагоне, расставив ноги, и в задумчивости ворочал во рту языком – челюсти так и ходили. Где-то в желудке поднималось знакомое, но забытое чувство – словно вдруг зашевелился впавший в спячку зверек. Тот самый, который заставлял Эдди кидаться в драку или убегать… Дикий зверек, темное чувство…

Еще немного – и в вагоне ночной электрички сидел другой, прежний Боман. Он взмолился – и Небо услышало его две остановки спустя. Их было пятеро – все молодые, расслабленные, навеселе… Они вошли в вагон и направились прямо к Эдди. Громкие, бесстыжие, они излучали агрессию и искали только повода для драки. Их пятеро – он один. Удача, в которую трудно было поверить.

– Чего пялишься, сука? – спросил тот парень, что шел последним, и хлопнул Бомана по макушке.

Отлично…

Эдди встал, пошел за парнями и схватил последнего за шиворот. Развернул его к себе, ударил кулаком в лицо. Хрустнули хрящи – это сломался нос. Изо рта хлынула кровь. Зубы… Зверек внутри Бомана застонал от блаженства.

На мгновенье группа замерла. Теперь они должны были убить его.

Первый удар пришелся в голову, и он разбудил Эдди, придал ему энергии. Полицейский подскочил на месте и занялся парнем номер два. Пару раз стукнул его кулаком по голове, встряхнулся и с такой силой обрушил кулак на голову следующего, что тот потерял сознание. С четвертым оказалось сложнее – у него был нож. Эдди несколько раз ударил его в лицо. Хлынула кровь, и парень рухнул на пол. Номер пять решил применить какой-то отработанный прием – идиот. Боман схватил его за горло, повалил на пол и отделал до полубессознательного состояния.

Теперь он был счастлив, здоров и весел. Но нужно было торопиться. Эдди знал, что его ждет, когда они очухаются.

Он рванулся вперед, дернул стоп-кран и побежал дальше, к началу поезда. Вытащил из держателя аварийный молоток. В голове что-то колотилось – или Эдди слышал их приближающиеся шаги? Поезд начинал тормозить. Боман размахнулся, обрушил молоток на оконное стекло и сжался в комок, спасаясь от рассыпавшихся брызгами осколков. Затем выпрыгнул на ходу, упал и покатился по траве.

Поезд стремительно удалялся. Под колесами пробежали огненные змейки – это сработало аварийное торможение. Несколько секунд Эдди лежал неподвижно, пытаясь понять, не сломал ли он себе что-нибудь. А потом поднялся, сразу ощутив прилив сил.

* * *

Через четверть часа он выдохся. Огляделся – вокруг стеной стоял лес. Эдди нагнулся, уперев руки в колени и пытаясь ввести дыхание в ритм.

Ненависть к самому себе – вот то, что до сих пор двигало им в жизни. А насилие было лишь лекарством – от страха и от одиночества, от стыда и от переживания собственной незначительности.

Дома на кухне Мэнни прыгнул ему на колени. И замурчал, когда хозяин приласкал его.

Потом Эдди достал ноутбук и при помощи шпионской программы подключился к компьютеру Томми Янссона. Ничего интересного. Боман надел наушники и прослушал запись с встроенного микрофона. Эта программа запускалась сама собой, как только появлялся звук. И была очень чувствительной.

Сначала Эдди услышал шаги. Потом все стихло, и программа отключилась. Затем как будто скрипнула и снова захлопнулась дверь. Программа отключилась – и так несколько раз. А затем как будто бы застучала клавиатура и… зазвонил телефон.

Боман услышал голос Томми. Тот как будто что-то записывал на бумаге.

«Повтори по буквам», – попросил он кого-то.

И снова заскрипел по бумаге грифель.

«Я передам им все немедленно», – сказал Янссон.

Эдди прижал наушник к уху, пытаясь расслышать малейший звук. Томми снова набирал на мобильнике какой-то номер. Пошли гудки… Потом Янссон заговорил по-английски… Если так можно было назвать этот жуткий волапюк[21] почти неузнаваемых слов. Томми сообщил, что Гектор Гусман и Соня Ализаде в «Линкольн Навигаторе» и что их опознал свидетель.

Гектор Гусман? Откуда Янссону это может быть известно?

И что за свидетель, черт его подери…

30

Северная Атлантика

Все летело к черту.

Всплески ЭКГ были слабыми. Йенс, обливаясь потом, вручную качал воздух. Любая попытка остановить кровотечение терпела неудачу. Доктор Стеве ругался себе под нос, а София превратилась в автомат и делала все, что ей приказывали. При этом все трое были едины в главном ощущении – они теряют Лотара. Физраствор, плазма крови – всего этого было недостаточно, чтобы его удержать.

Внезапно Стеве остановился и всплеснул руками.

– Что вы задумали? – испугалась Бринкман.

Медик огляделся, пробурчал себе что-то под нос, развернулся, опрокинув стол. Алюминиевый таз полетел на пол, а доктор Стеве исчез за дверью.

– Куда вы, эй?! – закричала София.

Она оглянулась на Йенса – в его глазах застыл тот же панический страх. А Лотар лежал на кушетке почти как труп.

– И что теперь делать? – спросила Бринкман.

Валь молчал, продолжая качать воздух.

Но дверь распахнулась – не прошло и минуты. Вошел доктор Стеве с двумя паяльниками и удлинителем, который он с порога бросил Софии. Та поспешила к розетке.

Паяльники накалились. Врач взял их в обе руки и склонился над Лотаром. По комнате пошел запах паленого мяса.

У Бринкман помутилось в голове. Теперь она окончательно превратилась в бездушный инструмент в руках доктора Стеве. Двигаясь как в тумане, женщина выполняла его приказы. Зажимала Тидеманну внутренние артерии, набирала шприцы. Контролировала все, что можно было контролировать, вытирала лоб со лба Стеве. Делала, что должна.

София вернулась к действительности не раньше, чем был наложен последний шов. Она оглядела груду пустых ампул и окровавленных тряпок, а потом посмотрела на Лотара – у того как будто прибавилось краски в лице.

«Как?» – спросила медсестра доктора одними глазами.

Стеве стянул с руки окровавленную латексную перчатку.

– Мы стабилизировали его состояние, несмотря ни на что.

Бринкман привычным движением зафиксировала нитку и бросила иглу в груду мусора.

– И?..

– Он выкарабкается.

Врач вышел из комнаты. София встретила взгляд Йенса, стоявшего в изголовье койки.

– Мы больше не можем играть жизнью этого мальчика, – сказала она.

И тут ее затрясло. Сначала руки – от подмышек. Женщина сжалась, сомкнула пальцы в замок на груди, но дрожь не унималась. Валь подоспел со словами утешения. О том, какая она молодец… Но сейчас они мало значили для Софии. Скорее ей хотелось бы услышать от него что-нибудь оскорбительное, чтобы наорать на него, велеть закрыть пасть и послать к черту.

– Спасибо, – только и сказала она.

31

Стокгольм

Прокурор Черстин Андерссон жила в Энебюберге в доме из зеленого мексиканского кирпича.

Томми прошел к двери по выложенной камнем дорожке. Он уже бывал здесь несколько лет назад, на празднике по случаю пятидесятилетия Черстин, с огромным букетом цветов. Тогда еще ее муж – тряпка нетрадиционной секс-ориентации – рыскал по всему дому в матросской куртке и угощал всех бутербродами.

Три звонка из хрипловатого динамика по ту сторону массивной деревянной двери. Прокурор Андерссон встретила его радушной улыбкой – ярко-красная помада на губах и вообще слишком много косметики.

– Ах, Томми…

Он проследовал за ней в зал по выложенному каменной плиткой полу. Черстин, как всегда, цокала на высоких каблуках – она была маленького роста.

Янссон озирался по сторонам. Лестницу охраняли два фарфоровых зверя в натуральную величину – ягуар и пума. Стены украшали яркие китчевые картины. Томми поморщился – ужасный вкус.

Навстречу им вышел отвратительного вида белый терьер.

– Ее зовут Вовсингер, – представила свою любимицу Андерссон. – Иди сюда, моя маленькая…

Голос у прокурора был громким и резким.

– Какая умница! – восхитился Томми.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось пнуть наглого зверя с остатками какашки под хвостом. Но он держался…

– Может, посидим на воздухе? – спросила Черстин и, не дожидаясь ответа, направилась в сторону веранды.

Они вышли на деревянную крышу с бассейном – маленьким, дешевым и ненужным. Точно налитая дождем лужа в дальнем углу крыши.

Там, на крыше, они сели за стол друг напротив друга.

– Ты соорудила себе бассейн? – спросил Томми.

– Да, – кивнула Андерссон, давая понять, что не желает развивать эту тему.

Появился ее муж с подносом.

– Вы знакомы с Якобом? – улыбнулась хозяйка дома.

– Конечно, – кивнул Янссон. – Здравствуйте, Якоб.

– Привет, привет… – отозвался противный сладкоголосый хозяин.

На нем были слишком высоко подвернутые бежевые штаны и свежевыглаженная рубашка в полосочку. Муж Черстин был гомиком и одновременно не был им – как такое было возможно, Томми никак не мог взять в толк. Такие, как он, валяли дурака по телевизору в рождественских программах. Голубой – понятно с первого взгляда. Но с женой и детьми…

Уж не была ли Черстин лесбиянкой? Что, если их брак не более чем соглашение? Янссон терялся в догадках.

Ее муж поставил на стол стаканы и графин.

– Спасибо, Якоб, этого будет достаточно, – сказала прокурор и улыбнулась мужу, точно ребенку.

– Пожалуйста, – кротко, опять-таки как ребенок, отозвался тот.

И ушел.

Черстин посмотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на Томми:

– Так почему ты захотел встретиться со мной именно у меня дома?

– Так удобнее, – ответил Янссон.

Андерссон улыбнулась одними губами, налила себе лимонада из графина.

– Нет, не поэтому. Зачем ты здесь, Томми?

Она отставила графин. Напускного радушия как не бывало. Теперь в голосе Черстин засквозили привычные агрессивные нотки. Янссон работал с ней много лет. Как руководитель она была далеко не подарок. Коллегам не нравились ее постоянные перепады настроения, а также привычка подтрунивать над сотрудниками. Поэтому люди бежали из ее отдела кто куда. Андерссон была карьеристкой – вечно в поиске, вечно недовольна и… никогда не устает. Все это Томми давно знал. И принимал в расчет, когда планировал эту беседу.

– Гектор Гусман скоро будет в Швеции, – сообщил он. – Его передаст нам полиция США.

Прокурор подняла удивленные глаза.

– Гектор Гусман?

Томми молчал.

– Рассказывай, – потребовала Черстин.

– Его взяли в Майами по неизвестной мне причине. Подозрение в убийстве – достаточное основание для выдачи.

– Что у тебя на него? – спросила Андерссон.

– Ничего такого, о чем бы ты не знала, – ответил ее собеседник. – Перестрелка в «Трастене» и непонятная роль в ней Гектора Гусмана.

– И что это значит?

Терьер так и вился у ног хозяйки – омерзительное, трусливое животное.

– В полиции нет ни проб ДНК Гектора Гусмана, ни даже его отпечатков пальцев, – продолжал Томми. – Их обязательно нужно взять. Может, хоть тогда что-нибудь прояснится.

– А если нет?

Где-то в небе застрекотал пропеллер. Янссон поднял глаза, но вертолета не увидел.

– Есть свидетель, – сказал он.

Черстин выкатила глаза.

– Свидетель?

– Свидетель, который был в тот день в ресторане «Дрозд».

– Кто же это?

Томми снова перевел взгляд на жалкую лужу, называемую бассейном:

– Как давно у тебя это?

– Что тебе до моего бассейна? Расскажи лучше о свидетеле.

– Свидетель сейчас вне зоны досягаемости, он прячется.

– Ты выражаешься странно, Томми.

Янссон выпрямился на стуле, почесал ухо и наморщил лоб, делая вид, что думает.

– Этот «Трастен» – самая большая задница за все время моей работы в полиции, Черстин. Не считая Гусмана, конечно. – Он замолчал, стиснув зубы, а потом заговорил снова: – Все, что успела сделать Гунилла, полетело к черту. Она погибла, и я взялся за это расследование. Но так и не смог никуда в нем продвинуться.

Томми поднял глаза на собеседницу.

– Мне стыдно, Черстин, по нескольким причинам. Не только как полицейскому, но и как другу и коллеге Гуниллы Страндберг. За то, что не смог завершить то, что она начала.

На лице Андерссон застыла непонимающая улыбка. Томми же продолжал:

– А теперь еще Гектор Гусман, который скоро будет в Швеции. И если я на этот раз допущу хоть малейшую оплошность, буду невнимателен или…

– Но я прокурор, – перебила его Черстин. – Мы работаем вместе, Томми. Или ты об этом забыл?

Собака растянулась у ее ног.

– Нет, не забыл. Но на этот раз я буду действовать на свой страх и риск. Так надо, Черстин. У нас нет права на ошибку.

Женщина прищурилась.

– Почему я тебе не верю, Томми?

В этот момент без какой-либо видимой причины терьер залаял. Черстин не обратила на это никакого внимания.

– Свидетель, – отчетливо проговорила она. – Кто он?

Собака заливалась, повернув морду в сторону сада. Янссон зажмурился – он не выносил громких звуков.

– Терпение, – сказал Томми. – Свидетель – наш главный козырь. Это будет твое обвинение, Черстин, твой процесс. И твоя сокрушительная победа.

Последняя его фраза потонула в собачьем лае. Вовсингер неистовствовала, срываясь на фальцет.

– Не хочешь унять своего пса? – проворчал полицейский.

Хозяйка дома так и застыла в кресле.

– Прости? – В глазах у нее мелькнула гневная искорка, но Черстин справилась. Это она умела. – К делу, Томми, – потребовала прокурор в следующий момент.

И рассмеялась. Последняя фраза прозвучала резче, чем она сама ожидала.

Янссон ненавидел сумасбродных женщин с их комплексами и неврозами, как ненавидел все, что не подлежало контролю. Все это обладало несокрушимой разрушительной силой, бывшей в его понимании источником всего зла на земле. Против нее у Томми не было никаких шансов. Все, что ему оставалось в таких случаях, – это уйти, сдаться. Но сейчас он не мог себе такого позволить.

Терьер продолжал лаять. Янссон собрался с духом и возвысил голос:

– Я очень надеюсь на криминалистов. Но с другой стороны…

Он остановился и покосился на терьера, словно одними глазами просил Черстин сделать хоть что-нибудь. Успокоить, призвать к порядку эту умную собаку. Увести ее в дом, запереть. Утопить в бассейне.

Но прокурор молча ждала окончания фразы.

– …ведь Гектор Гусман до сих пор на свободе, а значит, мы в дерьме, – договорил наконец Томми.

– Мне это неинтересно, – задумчиво произнесла Андерссон.

Вовсингер бушевала, взвизгивала, и Янссон заговорил еще громче:

– Это хороший старт для чего-то большего, Черстин. Не забывай…

Терьер, казалось, был до смерти чем-то напуган. Несколько секунд хозяйка смотрела на него, а потом издала два свистящих звука. Вовсингер тут же замолчала и легла у ее ног. Нависла пауза. Черстин улыбалась Томми. «Чертова сучка», – подумал он, сам толком не понимая, кого имеет в виду.

– Ну, – усмехнулась Черстин, – теперь ты не думаешь, что у меня невоспитанная собака?.. А муж? – Она показала пальцем в направлении удалившегося Якоба.

У ее гостя хватило самообладания изобразить улыбку.

– Нет, – мотнул он головой. – У тебя всё под контролем, Черстин.

– Не нужно указывать мне, что делать, – подхватила женщина.

Эта фраза прозвучала без вызова или злобы, просто как замечание по делу.

Томми смотрел на нее и чувствовал, что с ним что-то происходит. В нем как будто поднималась какая-то волна – агрессии? Злобы? Похоти? Так или иначе, непреодолимого желания поставить Черстин на место. Взять над ней верх.

– Томми? – позвала она его.

– Мне кажется, я тебя понял, – сказал следователь.

Андерссон откинулась на спинку кресла. Янссон вытер рот, откашлялся.

– Пойми, я ищу вариант, приемлемый для нас обоих. И не хочу понимать шумиху вокруг этого Гусмана.

– Почему?

– Я уже объяснял. Все это дело – позор и для прокуратуры, и для полиции. Гектор Гусман на свободе, а расследование инцидента в «Трастене» зашло в тупик.

Прокурор прищурилась, пристально глядя на Томми.

– Если свидетель даст нам то, на что мы рассчитываем, ему будет нужна хорошая защита, – продолжал Янссон. – Поэтому я не стал бы раньше времени допускать к процессу журналистов. Гектора записали под другой фамилией, его настоящая не разглашается. И я хотел бы, чтобы процесс над Гусманом проходил при закрытых дверях. Не нужно трубить в газетах о том, что касается нашей работы. В данном случае дорого время – надо брать, пока горячо. Газетчики все узнают, но не сразу. Если, конечно, у нас вообще что-нибудь получится…

– С какой стати меня должно волновать, чего ты хочешь? – спросила прокурор после короткой паузы.

– Потому что ты пойдешь дальше, Черстин. Ты ведь не собираешься всю жизнь просидеть на этой вилле, пусть даже и с бассейном. Я умею давить на людей, и у меня хорошие связи. И мне вполне по силам убрать всех, кто встанет у тебя на пути. Потому что, если тебе удастся посадить Гусмана пожизненно, это станет для тебя хорошим толчком в карьере. Но для этого нам нужна свобода. Никто не должен вмешиваться в наше расследование.

Томми снова выпрямился в кресле.

– Если, конечно, у нас получится, Черстин. Тогда ты продвинешься. Взлетишь туда, где тебя уже никто не достанет.

Женщина затрясла головой.

– Нет, это ты продвинешься, Томми. – Ее гость молчал, и она продолжила: – И это ты будешь во всем виноват, если ничего не получится.

Янссон снова вытер рот.

– Согласен.

– Отлично.

Черстин улыбалась. Томми – нет.

– Иди сюда, моя хорошая. – Прокурор хлопнула себя по бедрам.

Собака запрыгнула хозяйке на колени и лизнула ее в лицо. Янссона чуть не вырвало от отвращения.

– Ну… ну… ты и вправду любишь свою мамочку, – смеялась Черстин.

32

Стокгольм

Наручники терли запястья, но полицейский рядом с Гектором оставался непреклонен. Ночной перелет из Майами через Нью-Йорк получился на удивление утомительным. Если Гусману и удалось вздремнуть, то очень ненадолго.

Петля над Стокгольмом. Центральные кварталы горят в лучах утреннего солнца. Гектор отчетливо их различает – Норрмальм, Сёдер, Кунгсхольмен, Юргольмен, утопающий в зелени… И вода вокруг.

Четверть часа спустя самолет сел в Арланде. Когда шасси коснулись земли, на полках затряслась ручная кладь.

Три полицейских автомобиля двигались в направлении города. Теперь Гектор почти не сомневался, что все это связано с «Трастеном». Он ведь убил того типа на кухне. А Йенс Валь все видел.

Крунубергская тюрьма в Кунгсхольмене поразила Гусмана своими размерами. Его вели в полной темноте, а потом толкнули в лифт, где по обе стороны от него встали двое полицейских. Его зарегистрировали в журнале, взяли отпечатки пальцев, кровь и ДНК в больничном отсеке. Зачитали правила внутреннего распорядка и повели в камеру. Стальная дверь с лязгом закрылась.

Здесь было одно-единственное зарешеченное окошко. Вдоль длинной стороны комнаты стояли кровать и стол. Больше ничего. В свободном от мебели пространстве едва можно было развернуться. Стены оказались покрыты каракулями или грязными пятнами, образовавшимися при попытках эти каракули смыть. И поверх всего – вечное Fuck you, выведенное чем-то таким, что не берут никакие моющие средства.

Гектор упал на жесткий матрас.

Стокгольм. С каким удовольствием он прошелся бы по улицам, посидел в кафе, поглазел на людей… Но его желаниям не суждено сбыться. С большой долей вероятности он будет осужден за убийство и проведет в такой вот камере основную часть оставшейся жизни.

Fuck you…

33

Мюнхен

В здании центрального офиса компании «Ханка ГмбХ» в Мюнхене по коридору одного из верхних этажей гулко стучали шаги.

Мужчина подошел к двери и приложил карту-пропуск к розетке на стене. Дверь открылась. За ней был еще один коридор, который заканчивался другой дверью.

– Здесь нельзя так бегать, – попытался урезонить гостя встретившийся ему в коридоре секретарь.

Но тот никого не слушал.

Он вошел в гигантский кабинет, три стены которого были наружными и смотрели на город огромными светлыми окнами. Хозяин кабинета – безупречно одетый загорелый господин шестидесяти с лишним лет – удивленно взглянул на него поверх круглых очков в стальной оправе.

– Гектор Гусман арестован в Стокгольме, – сообщил запыхавшийся гость.

Ральф Ханке снял очки.

– Его взяли в Майами и выдали шведской полиции, – добавил вновь прибывший. – Сейчас он в тюрьме в Стокгольме – вот все, что мне известно.

– За что его арестовали? – спросил Ральф.

– Этого я не знаю.

– Но ты уверен, что арестовали именно Гектора Гусмана?

Гость кивнул.

– Продумай сценарий действий в Стокгольме, – велел ему Ханке. – Собери группу – не больше десяти человек, лучших из лучших… Созвонимся после обеда.

Его собеседник развернулся, чтобы идти.

– И пошли в Стокгольм катер… вертолет, если потребуется! – крикнул ему вдогонку Ральф.

Дверь захлопнулась.

В кабинете стало тихо, словно из помещения вдруг выкачали воздух, и Ханке оказался в вакууме. Это было именно то, чего он хотел. Несколько месяцев назад Ральф заказал себе кабинет со звукоизоляцией, и теперь любое произнесенное в этих стенах слово звучало до странности отчетливо и не давало ни малейшего эха. Сам Ханке недоумевал, как такое получается.

Значит, Гектор Гусман в тюрьме. В Стокгольме.

Новость, что и говорить, неожиданная. Ральф охотился за Гусманом много лет. Ему удалось убить его отца, Адальберто Гусмана. Год назад люди Ханке преследовали машину Гектора на трассе Малага – Марбелья в Испании. Стреляли, но он скрылся. И с тех пор не подавал признаков жизни. Ральф потратил огромные средства на его поиски. Он готов был заплатить сколько угодно за хоть какую-нибудь информацию о Гусмане. За то, чтобы хотя бы знать, жив тот или мертв.

Ханке подошел к окну. Ворсистый ковер на весь пол создавал дополнительную звукоизоляцию и окончательно заглушал шаги.

Внизу лежал Мюнхен. Скрюченную подагрой левую руку Ральф Ханке держал в кармане пиджака. Он старался не вынимать ее, даже когда был один, чтобы никому, включая себя самого, не показывать своей слабости. Иначе воронье слетится немедленно. Его заклюют, он помнил об этом всегда. Может, именно поэтому и стал тем, кем стал.

Ральф вырос в Восточном Берлине. Работал в «Штази»[22] во времена ГДР, а потом продавал информацию за Стену. Вырученные деньги легли в основу его бизнеса. Ханке шантажировал бывших руководителей ГДР, и так постепенно возникла «Ханке ГмбХ», занимавшаяся разработками и производством механических и гидравлических компонентов для оружейной промышленности.

Кое-кому это могло показаться странным. Что заставляло успешного бизнесмена идти на риск, связанный с нелегальной торговлей? Но у Ральфа не было выбора. Наркотики обеспечивали ему защиту от жадного до поживы воронья. Здесь он обладал реальной властью и имел реальную прибыль. Риск, правда, тоже был более чем реален, но Ханке шел на него сознательно.

Значит, Гектор Гусман в тюрьме. В Стокгольме.

Ральф вытащил из кармана левую руку и провел ею вдоль пробора в темных волосах.

На этот раз он не станет убивать Гектора Гусмана. Он сделает все наоборот.

Попросит у него помощи.

34

Гамбург

Их посадили в оранжевую спасательную шлюпку, зафиксировав по рукам и ногам.

Йенс, София и Лотар были заключены в ней, как в круглой капсуле. Сейчас шлюпка, наклоненная под углом, висела вдоль правого борта сухогруза. Рулевой внимательно осмотрел их сиденья, проверил, как закреплены страховочные пояса, поправил ремни на лбах – те, которыми пассажиры фиксировались к сиденьям за головы.

– Когда шлюпка коснется воды, будет немного трясти, – предупредил он.

После чего сел за руль.

Время шло, но ничего не происходило. Потом снаружи послышался странный звук, и снова все стихло. Дальше звук повторился, на этот раз более продолжительный. Шлюпка начала движение вдоль борта под углом тридцать градусов. Набрала скорость и – от носа – плавно ушла под воду. Пассажиры упали бы вперед, если б не пояса, но шлюпку тут же вытолкнуло на поверхность, как пробку. Рулевой нажал на газ – и судно ракетой взрезало гладь моря.

– Все хорошо, Лотар? – поинтересовалась София.

Они расстегнули ремни на головах.

– Все хорошо, – ответил Тидеманн.

– А рана?

– Думаю, в порядке.

Вода по обеим сторонам стояла высоко, и машина боролась с бурунами. Она то отчаянно ныряла в волны, то взмывала вверх. Угрожающе кренилась, но мотор продолжал работать равномерно. Через сорок минут они вошли в устье Эльбы.

Где-то внизу заскрежетало – это шлюпка коснулась дна.

– Дальше я с вами не пойду, – сказал рулевой, не вставая со своего места.

Они пошли по воде. Выбрались на сухую землю, спотыкаясь о камни и сухие корни. Потом показалась дорога, почти пустая, и группа двинулась в северном направлении. Через несколько километров было небольшое поселение – группка беспорядочно разбросанных домиков.

– Подождите здесь, – велел Йенс. – Попробую организовать машину.

София и Лотар укрылись в рощице на обочине шоссе. Там они присели на землю перевести дух.

– Как самочувствие? – спросила Бринкман.

– Больно. – Юноша улыбнулся.

– Почему ты улыбаешься?

– Я дома.

– Добро пожаловать домой, – сказала женщина.

– Спасибо.

– Но мы не будем надолго останавливаться в Германии.

– Это неважно, – ответил Лотар. – Я здесь, и мне хорошо.

София внимательно посмотрела на него. Все-таки Тидеманн был удивительным мальчиком. Она часто так думала, а на этот раз решила сказать об этом вслух.

– Ты чудо, – прошептала Бринкман.

Лотар опустил голову. Улыбка исчезла.

– Спасибо.

Медсестра заглянула ему в глаза:

– Мне важно, чтобы ты знал об этом.

Легкий ветерок прошелестел над ними в кронах деревьев.

– Спасибо, – повторил Тидеманн.

– Тебе нет необходимости каждый раз меня благодарить.

– Но я не знаю, что еще можно сказать на это.

Парень излучал покой – это было его обычное состояние. И сейчас Софии снова предстояло его разрушить.

– Там, в Майами… – начала она. – Была полиция…

Лотар поднял удивленное лицо.

– Полиция?

– И Гектор, – кивнула женщина.

Блаженное состояние Тидеманна развеялось как туман.

– Гектор? Что он там делал?

– Он хотел забрать тебя, – ответила София.

Юноша заглянул ей в глаза:

– И полиция знала, что он там?

– Да.

Лотар задумался, пытаясь сопоставить отдельные фрагменты картины.

– Это ты позвонила в полицию, так?

– Да, – прошептала Бринкман.

Ее подопечный замолчал, глядя куда-то перед собой.

– И что теперь будет? – спросил он, выдержав паузу.

– Очевидно, его выдадут шведской полиции, а там его ждет обвинение в убийстве.

– Он сядет в тюрьму?

– Наверное.

Парень снова ушел в свои мысли.

– Лотар… – позвала София – Что ты обо всем этом думаешь?

– Не знаю.

– Прости, – сказала женщина.

Тидеманн ответил не сразу.

– Опять та же история… Сомнения, колебания, неуверенность в себе… А ведь я должен был огорчиться, так?

София молчала.

– Возможно, это к лучшему, – с легкостью признался юноша. – Папа должен ответить за свои преступления.

Но эти слова прозвучали пусто: Лотар сам им не верил. Он цеплялся за любую случайную мысль, пытаясь отыскать правду в самом себе, и она не замедлила проявиться.

– Я живу с постоянным чувством, будто папа где-то ждет меня.

Эта фраза прозвучала куда более уверенно и определенно.

Но в этот момент по асфальту зашелестели шины, и у обочины остановился автомобиль. Йенс помахал им рукой из окна.

– Пойдем, Лотар. – София поднялась, помогая мальчику встать. Лицо Лотара исказила гримаса боли, но он кивнул, давая понять, что все хорошо.

Они поехали на север, в направлении Швеции и Стокгольма.

35

Стокгольм

Лешек Смялы ждал у входа в зал прибытия аэропорта Арланда, прислонившись к капоту взятого напрокат автомобиля. Арон с братьями Идальго вышли из стеклянных дверей, а следом за ними показался Лееви Ханнула. Прибывшие пожали Лешеку руки и коротко представились. После чего сели в машину и поехали в Стокгольм.

На заднем сиденье стало тесновато – два в меру упитанных перуанца и один откровенно толстый финн.

– Что слышно о Соне? – спросил Гейслер.

– Ее только что допрашивали, – ответил Смялы.

– И где она?

– Ждет вестей от нас.

Арон посмотрел в окно и утер со лба пот. Он выглядел усталым.

– Вот мы и снова в Швеции, – сказал он.

– Снова в Швеции, – повторил Лешек.

В центральных кварталах движение на трассе заметно оживилось. Сквозь заторы и пробки машина пробиралась к Кунгсхольмену. Смялы остановился на Шеелегатан перед ратушей – ржаво-кирпичным памятником национальной романтике постройки 1915 года.

– Здесь проходят судебные разбирательства первой инстанции, а там мы возьмем Гектора. – Лешек показал в противоположном направлении.

Компания дружно повернулась в ту сторону.

– А там мы будем жить, – добавил Смялы.

Отель «Амарантен» находился в двух шагах от ратуши. Ветер развевал на его фасаде разноцветные флаги.

– И что нам известно? – спросил Гейслер.

– Не так много. Гектора переправили в Швецию под другим именем. Я пока не знаю, почему, но мне кажется, нам это только на руку, – ответил Лешек.

– Когда начнется процесс?

– Скоро, в ближайшие несколько дней.

– Откуда это известно?

– От адвоката.

– И почему именно этот отель? – спросил Лееви.

– Потому что он близко, – объяснил Лешек. – И там под зданием есть гараж. Мы сможем вызвать лифт к самому автомобилю, у нас будет маленький закрытый универсал. Наш номер – две комнаты с видом на улицу, здание суда просматривается прекрасно. В случае чего мы сможем отреагировать немедленно.

– Сколько метров между отелем и входом в здание суда? – задал вопрос Арон и тут же попытался сам оценить это расстояние.

– Нет и сотни, – ответил Смялы.

– А раньше взять его никак не получится?

– Нет. От тюрьмы до здания суда проложен туннель. Он хорошо охраняется.

– И вы считаете эту затею удачной? – спросил Гейслер.

– Смотря что считать удачной затеей, – отозвался Лешек.

– Но здесь кругом полиция. Участок находится прямо за зданием. Здесь камеры для задержанных, прокуратура… Полно копов!

– У нас нет возможности выбирать, – возразил Смялы.

Арон еще раз оглянулся на здание – мрачный вид особняка не сулил ничего хорошего.

– И что нас ждет там внутри? – подал голос с заднего сиденья Кинг.

– Контроль безопасности с магнитной дугой, – ответил Лешек. – Сотрудники частного охранного предприятия. Возможно, кое-кто из полицейских – в том случае, если нам особенно не повезет.

– А если повезет? – спросил финн.

– Один охранник, народу немного, но это только на входе…

Смялы завел мотор и развернулся к «Амарантену» и его подземному гаражу. Они поставили машину и поднялись на последний этаж. Номер состоял из двух смежных комнат, в стене между которыми была дверь.

Арон встал у окна.

– Ты хотел бы, чтобы я стоял здесь, я правильно понял? – спросил он Лешека.

– Да, – ответил тот и протянул ему бинокль.

Гейслер направил его на вход в здание суда.

– Чем ты намерен меня вооружить?

– Я дам тебе карабин с глушителем и дозвуковые патроны.

Арон стал изучать с биноклем вход в здание с прилегающим к нему участком тротуара.

– У подъезда будут стоять один или два полицейских автомобиля, – продолжал Лешек. – Возможно, кто-то из охраны будет наверху, у двери. – Он протянул Арону кипу бумаг. – Вот здесь я попытался изложить весь план.

Гейслер просмотрел разработанный Лешеком сценарий.

– Автобус? – переспросил он, поднимая глаза от страницы.

– Это потом. Отсюда мы уедем в автомобилях.

– Рискованно, – рассудил про себя Арон.

– Здесь все рискованно, – отозвался Смялы.

Снаружи совсем стемнело, и время уже приближалось к полуночи, когда Арон Гейслер и Лееви Ханнула вышли из номера прогуляться по окрестностям, обсудить план Лешека и походя наметить пути к отступлению. Первым делом они направились к старой ратуше, где должен был проходить процесс над Гектором Гусманом.

Арон посмотрел на башню в центре вытянувшегося вдоль улицы здания.

– Если все полетит к черту, я не намерен отправляться туда же… Я думаю жить дальше, собрать по кусочкам то, что еще можно собрать… и продолжать идти своей дорогой.

– В таком случае будем собирать вместе, – поддержал его Лееви.

– Если только все не полетит к черту, – напомнил Гейслер.

Они повернули обратно к отелю. Из бара неподалеку доносилась музыка.

– Что ты думаешь о братьях? – спросил Арон.

– Звери, – ответил финн, – кровожадные и похотливые… И безмозглые к тому же, – добавил он, помолчав.

– Будем держаться их в таком случае, – многозначительно кивнул его спутник. – Они могут нам пригодиться.

36

Стокгольм

Томми готовил мидий по-французски, в печи разогревался хлеб.

Полицейский посмотрел на дисплей телефона, куда транслировались файлы с установленной в Праге камеры, и помешал чеснок и лук-шалот, шипящие в масле на сковороде. На кухне пахло Францией и благополучной жизнью, но кадры в мобильнике, как и прежде, ни о чем не говорили. Людской поток все так же тек вдоль улицы, и редко кто отделялся от него, чтобы войти в здание посольства.

Янссон стучал о скамью голубыми мидиями. Негодные выбрасывал в мойку.

Впрочем, за все время наблюдения несколько человек все же вошли в здание посольства через меньшую из дверей. Томми даже успел запомнить в лицо некоторых сотрудников. На «туристов», которые время от времени околачивались у входа, он старался внимания не обращать.

Янссон положил мидии на сковородку, добавил белого вина и сливок. Комнату заполнил новый запах – более тяжелый и теплый.

Полицейский тщательно вымыл руки под краном.

На дисплее мобильника текла поредевшая толпа гуляющих.

Томми достал из духовки хлеб, а потом набрал в глубокую тарелку мидий, сел за стол и взялся за телефон. Он ел, не спуская глаз с дисплея, но фильм шел слишком медленно. Исчерпав запас терпения, Томми прибавил скорость перемотки. Люди задергались, как в фильмах Чарли Чаплина. Каждый раз, когда кто-нибудь переступал порог здания посольства в том или ином направлении, Янссон нажимал на паузу.

Мидии были превосходны. Томми добавил соли и отрезал хлеба.

В этот момент из меньшей двери вышел мужчина. Полицейский не видел, как он входил. Поставив запись на паузу, перемотал назад. Мужчина был худой, довольно высокий, в рубашке и джинсах – тип нестареющей голливудской звезды, молодость которой пришлась на годы, когда сигареты еще не считались чем-то смертельно опасным.

Томми так и застыл, глядя в лицо этого человека.

Камера не показывала его черты во всех подробностях, но сердце Янссона билось все сильнее.

Он переключился за другую камеру, которая давала крупный план. Взглянул на временной код внизу изображения на первой камере, нашел соответствующий кусок на второй. Поставил на паузу. Темные волосы, заостренные черты – это лицо было слишком хорошо ему знакомо.

Майлз Ингмарссон.

Томми вгляделся в его фигуру. Рассмеялся.

Теперь-то ты попался, хитрый черт…

Теперь-то ты у меня на крючке…

37

Стокгольм

Женщина в зеркале выглядела вульгарно. София фыркнула – фифа. Она стояла в примерочной кабине одного из торговых центров на юге Стокгольма. Бринкман уже успела накупить косметики, украшений и платьев и провела почти час в салоне-парикмахерской. Оставалось дополнить новый облик кое-какими деталями.

Речь шла вовсе не об изменении имиджа. Все, чего хотела София, – это пустить пыль в глаза. Она далеко не всегда справлялась с жизненными трудностями, но посторонние люди должны были думать иначе.

Бежевые брюки, белая блуза и слишком много краски вокруг глаз. Тон лица – загорелый. Бижутерия крупная, броская – много золота и серебра при очевидном недостатке вкуса. Блестящие от лака волосы стоят дыбом. И от всего этого исходит запах очень недешевой и приторной парфюмерии.

Йенс с Лотаром ждут в машине.

– Прекрасно выглядишь, – одобряет Тидеманн.

– Не думаю, – сквозь зубы отвечает София.

Курс прежний – на север.

Солнце палит нещадно, когда в полдень они въезжают в Стокгольм. Возле Центрального стадиона на Васагатан Бринкман выходит из машины.

– Счастливо! – напутствуют ее Валь с Лотаром.

Адвокат Томас Розенгрен подъезжает на такси спустя пять минут. София устраивается на заднем сиденье.

– Вас не узнать, – восхищенно замечает юрист.

– Деньги дошли? – спрашивает женщина.

Розенгрен кивает. Такси выезжает на Васагатан.

– Достаточно? – уточняет пассажирка.

– Более чем.

– То есть вы согласны?

– Возможно. Сделаю все, чтобы вы не пострадали. По телефону вы упомянули Томми Янссона. Мы как будто должны встретиться с ним и с обвинителем? В чем там вообще дело?

– Гектор Гусман, – ответила Бринкман. – Он уехал из Швеции в прошлом году после инцидента в ресторане «Трастен».

– Помню, – кивнул адвокат. – И где теперь этот Гусман?

– В тюрьме.

– Здесь, в Стокгольме?

– Да, – ответила София.

– И вы вроде свидетеля?

Она кивнула.

– Вы уже знаете, что будете говорить?

– Да.

Томас задумался.

– То есть наша встреча будет посвящена этому?

– Для них – да.

– А для вас?

– Я должна выступать анонимно на протяжении всего процесса. Мое имя нельзя раскрывать вплоть до того момента, когда Гектору Гусману вынесут приговор за убийство.

– С этим могут быть сложности, – покачал головой адвокат. – Что же касается Гектора Гусмана, то приговор во многом будет зависеть от ваших свидетельских показаний.

– Сложности? – София будто не слышала последней фразы собеседника.

– Юридически ваша анонимность исключена. В Швеции, по крайней мере.

– Но неужели нельзя ничего придумать?

Такси свернуло налево в сторону Кунгсбруна.

– Если нет, я пропала… – Теперь Бринкман почти умоляла.

– Пропали?

– Обвинитель склоняется на сторону Гусмана. У меня своя тактика, я заставлю ее понервничать…

* * *

Черстин с Томми и София с Томасом обменялись приветственными рукопожатиями. Андерссон до неприличия долго разглядывала столешницу в комнате для переговоров и как будто о чем-то размышляла, приложив к губам палец.

– Думаю, нам лучше сесть посередине, – предложила она. – Мы с Томми на этой стороне, вы двое напротив… Так хорошо?

И она заняла выбранное место, не дожидаясь ответа.

Некоторое время София изучала прокурора. Похоже, железобетонная уверенность в себе была частью тактики этой дамы. Демонстрацией того, что никому не позволено указывать Черстин, что ей надо делать. Это наблюдение оставило у Бринкман неприятный осадок.

Андерссон положила руки на стол.

– Прежде всего, – начала она с деланой улыбкой, – я хочу выразить свое восхищение вами, София. Вы – мужественная женщина, сами-то понимаете, насколько?

О… Она еще умела лебезить!

Свидетельница изобразила смущение:

– Спасибо.

– Я знакома с материалами предварительного расследования, София. Засвидетельствовать то, что вы видели…

Бринкман опустила глаза.

– И что же было после «Трастена»? Где вы были? – продолжала Черстин.

По лицу Софии пробежала чуть заметная дрожь. Она положила на стол унизанные кольцами пальцы.

– Я испугалась и поэтому постаралась исчезнуть вместе с сыном. Мы улетели на Кипр. – Медсестра произнесла это деланым высоким голосом, призванным подчеркнуть ее наивность. – Там мы прожили несколько месяцев и были предоставлены сами себе.

Она сглотнула, изображая нервозность. Черстин понимающе кивнула и посмотрела на Софию так, будто хотела вдохнуть в нее мужество.

– С кем вы говорили? Вы ведь с кем-нибудь говорили об этом?

Глаза Бринкман удивленно расширились. Она покачала головой.

– Нет, я боялась…

– Неужели ни с кем? – продолжала допытываться прокурор. – С родными, друзьями?

– Мне стало бы легче, но…

Черстин немного подождала.

– Так, значит, ни с кем? – уточнила она.

– Нет, ни с кем.

Прокурор кивнула.

– Кроме Томми, – вспомнила София. – Он понял меня…

Она улыбнулась Янссону, и тот вымученно оскалился в ответ.

– Вот как? – удивилась Андерссон. – Что ж, хорошо, Томми.

– Что я должна буду делать во время суда? – спросила Бринкман и испуганно посмотрела сначала на Черстин, а потом на Янссона.

– Не беспокойтесь, – ответила прокурор, – мы вас подготовим. Во время слушаний я буду вас направлять. Вам нужно будет только рассказать, что вы видели в «Трастене». Что делал Гектор Гусман. Я буду задавать вам вопросы, вы – отвечать. Никто не причинит вам никакого вреда.

София выглядела напуганной.

– Но, Томми, вы же обещали…

Янссон проигнорировал эту реплику. Черстин перевела взгляд на Томаса Розенгрена, а потом снова на свидетельницу.

– Что обещал вам Томми? – спросила она.

– Анонимность… Он сказал, что обеспечит это в первую очередь. Что мне гарантирована защита.

– Вашу защиту я возьму на себя, вам не о чем беспокоиться, – заявила Андерссон.

– Но моей жизни угрожает опасность, – прошептала София. – Я должна получить гарантии прямо сейчас, иначе я ухожу. – Она повернулась к адвокату. – Я ведь могу уйти, Томас?

– Мы можем покинуть этот кабинет, как только вы того захотите, София, – спокойно ответил Розенгрен.

Черстин всплеснула руками.

– Успокойтесь же, никто никуда отсюда не уйдет… Я обеспечиваю защиту свидетелям, София. Но анонимность… На это я, признаться, не рассчитывала.

– Гектор Гусман не должен знать, что я против него свидетельствую. Я не могу выступать на суде в открытую, – заявила Бринкман.

На последней фразе ее голос сорвался. Атмосфера в переговорной накалилась.

– Вы должны были проконсультировать свою клиентку по поводу того, что можно, а чего нельзя, – строго сказала Черстин, повернувшись к Томасу Розенгрену.

– Моя клиентка всего лишь выражает свои пожелания, – объяснил адвокат. – Она имеет на это право.

Нависла пауза. Участники совещания замерли на местах, уставив глаза в стол.

– Я должна выступать анонимно, – повторила София. – Томми говорил, что такое возможно.

Андерссон вздохнула.

– Не знаю, что там вам говорил Томми, но как раз это невозможно. Чисто юридически, к моему глубокому сожалению. Анонимность противоречит принципам демократии. У нас свои способы защиты свидетелей.

– Но, Томми, вы ведь обещали… Что толку в ваших способах, если они не смогут меня защитить? – София протестовала, как ребенок, которого пытаются на что-то уговорить.

Черстин снова повернулась к Томасу. Теперь она выглядела не на шутку рассерженной.

– Что вы такого наобещали своей клиентке?

Янссон все это время молчал. Его глаза стали непроницаемо черными.

– Он говорил, что это возможно! – срываясь почти на визг, ответила за адвоката София. – Что можно найти способ… что мне обеспечат анонимность.

Наивность в ней била через край.

– Как так? – не поняла прокурор.

– Что я буду давать показания по телефону, – объяснила София.

– Нет, вы будете давать их здесь.

– Разве мне так уж обязательно находиться в зале суда? Что, если я буду говорить в отдельной комнате? Можно использовать исказитель голоса…

– Исказители голоса у нас, к сожалению, не приняты, – ответила Черстин.

– Вам следует их ввести. Советую подумать об этом, – наставительно заметила свидетельница.

– Мы будем вынуждены объявить вас, – вместо ответа повторила Андерссон.

– Но вам ведь не обязательно называть меня моим настоящим именем.

Прокурор, полицейский и адвокат обменялись взглядами.

* * *

У Эдди не было заранее продуманной программы слежки за Томми Янссоном. И на этот раз вышла чистая импровизация. Он взял из гаража машину криминальной полиции – ничем не примечательную «Вольво 70» – и теперь преследовал на ней Томми, направлявшегося в такси к мосту Кунгсбрун. Там находился офис прокуратуры. Эдди расслабился. Сделал петлю по окрестным кварталам и повернул в город перекусить в каком-нибудь кафе.

Он проехал мимо двери, за которой исчез Янссон. Теперь перед ней стояло другое такси. Женщина на заднем сиденье изменилась до неузнаваемости, и все-таки это была она… София Бринкман. Каким-то непостижимым образом Эдди почувствовал это до того, как убедился окончательно.

Боман притормозил и посмотрел в зеркало заднего вида. София вышла из машины с каким-то мужчиной. Неужели Томми должен встретиться с Софией Бринкман? Во всяком случае, убивать ее в присутствии прокурора он не станет, в этом Эдди был почему-то уверен.

Он проехал по Васагатан, сделал крюк и вернулся, после чего отыскал свободное место на парковке напротив прокуратуры.

* * *

Томми и Черстин шли по коридору здания окружного суда Свеланда.

– Похоже, твоя клиентка родилась с золотой ложкой во рту, – заметила Андерссон.

– Она переигрывала, – возразил ее собеседник.

– Тем не менее она производит впечатление очень наивного человека. Это вечное балансирование на грани пускания пыли в глаза и панического страха… Такое не сыграешь.

– Теперь ты понимаешь, почему на этот раз я ставлю такие условия? – спросил Янссон.

– Ты и в самом деле собираешься ее прятать?

– Мы должны пойти ей навстречу, – сказал Томми. – Иначе она отступится, и все пойдет прахом.

– Под каким именем ты оформил Гусмана?

– Под девичьей фамилией его матери, Пии Ландгрен. Она была шведкой. А имя «Гектор» записал через «К»[23]. Он арестован по выдаче, следовательно, может быть оформлен под любым именем. Ты предъявишь ему обвинение как Ландгрену. Мы изменим всё в один момент, как только начнется процесс. А если у кого возникнут вопросы, скажем, что американцы перепутали фамилию. Такие ошибки случаются сплошь да рядом, никто не станет в этом копаться.

– Я так не думаю, – покачала головой Черстин.

Они прошли через дверь и повернули в новый коридор. Томми придержал своей спутнице дверь.

– Не волнуйся. Мы ничего не нарушаем, держимся в рамках закона. Нечто подобное мы проворачивали и раньше – всё ради защиты свидетелей, ты знаешь.

Андерссон вздохнула. Казалось, она хотела возразить, но Томми опередил ее.

– Собственно, кто представляет Гектора?

– Тот тип из Сконе, Нильс Нильссон, – ответила прокурор.

– Старший?

– А что, есть младший?

– Это официально? – спросил вместо ответа Янссон.

– Официально.

То есть Гектору назначили государственного защитника… В голове у Томми мутилось. Гектор Гусман не имеет ни малейшего желания обороняться на суде, поэтому защитника ему назначило государство. Он задумал что-то другое. Что, интересно? Неужели может предоставить железобетонные доказательства своей невиновности? Едва ли… Надеется, у него и на этот раз получится выйти сухим из воды? Вполне возможно, и вправду получится…

– Томми, – оборвал его мысли голос Черстин.

– Да?

– Что будет, если она сдастся? У нас должен быть план…

У каждого в этой истории есть свой план. Каждый наметил, как действовать дальше, – сам Томми, эта женщина рядом с ним, предположительно Гектор, но прежде всего София Бринкман. Она снова выигрывает. Янссон искренне восхищался ее актерскими способностями. Андерссон, как и Томми, приходилось иметь дело с людьми самых разных социальных слоев и профессий, как с мужчинами, так и с женщинами. Одни из них легко поддавались влиянию извне, другие проявляли завидную упертость по тем или иным вопросам. Зачастую они и сами не могли объяснить, зачем им это нужно, – просто требовали ради того, чтобы требовать… София выбрала именно такой тип женщины – и сыграла его безупречно.

– Именно поэтому нам и надо подстраховаться, – ответил Томми на вопрос прокурора. – До поры представлять обвиняемого под фальшивым именем и пойти на условия Софии… Все получится, Черстин, будь насчет этого спокойна.

Тут Янссон прикусил язык. Призывать к спокойствию этого человека было категорически запрещено. Определенные фразы, особенно из уст мужчины, воспринимались ею как оскорбление. Призывы сохранять спокойствие были в их числе. Томми с ужасом ожидал ответной реакции.

Они стояли возле лифта. Черстин внимательно смотрела на него, и на губах у нее играла усмешка.

– О’кей, фрёкен Бринкман получит то, чего так добивается. Это будет непросто, но я употреблю все свое влияние. Вполне возможно, мне это выйдет боком. И в этом случае платить за все будешь ты. Просто хочу, чтобы ты знал.

Двери разъехались. Андерссон вошла в лифт и повернулась к следователю.

– И еще одно, Томми.

– Да?

– Ты не понравился мне на сегодняшнем совещании.

Прокурор рассмеялась, сделав страшные глаза. Двери сомкнулись.

* * *

Томми спустился по лестнице на улицу и огляделся в поисках свободного такси. Таковых не наблюдалось. Он расслабился, несколько раз глубоко вдохнув прогретый летним солнцем воздух, и решил прогуляться пешком до станции «Сентраль», а там спуститься в метро. Так в любом случае выйдет быстрее.

* * *

Когда София с адвокатом вышли из здания суда, Эдди напрягся. На некоторое время он оказался беззащитен перед любыми соглядатаями, включая Томми, который мог появиться в дверях в любую минуту.

Пробормотав нечто вроде молитвы, Боман поехал за такси, в которое села Бринкман. Все это время он не сводил глаз с зеркала заднего вида, но Янссона там не наблюдалось.

Эдди почувствовал себя несколько увереннее, когда повернул вправо по Васагатан. Такси, в котором ехала София, шло впереди. Их разделяло четыре машины – ровно столько, сколько нужно.

Боман скосил глаза на зеркальце, а потом снова стал смотреть на дорогу. У машин впереди горели тормозные огни. Эдди толкнуло вперед. Дорога перед ним представляла собой одну большую пробку, до самой станции «Сентраль». Черт… И никакого просвета.

Эдди огляделся в поисках выхода. Должно быть, так чувствует себя раненый гну, окруженный в саванне стаей хищников. «Не все так страшно, – утешал себя полицейский. – Томми приехал на такси, следовательно, обратно поедет так же. Скорее всего, туда, откуда приехал, то есть в полицейский участок в Кунгсхольмене».

Боман положил на руль обе руки и глубоко вздохнул. Очередь машин медленно продвигалась вперед.

Не все так страшно…

* * *

Томми спустился по улице еще дальше и взял вправо по Васагатан в сторону «Сентраль». Машина впереди привлекла его внимание. Собственно, в ней не было ничего особенного – обыкновенная «Вольво». В городе миллионы таких автомобилей – как «Трабантов»[24] в старом Восточном Берлине. Десятая доля процента от общего количества принадлежит криминальной полиции. Такие «Вольво» стоят в подземном гараже полицейского участка, и если чем и отличаются от тех, на которых мамаши подвозят мальчишек в футбольные клубы, так это тем, что они всегда как будто только что вымыты.

Наметанный глаз Янссона узнавал такие сразу.

Именно подобная «Вольво» стояла в пробке. Во всяком случае, цвет был подходящий. Томми не успел разглядеть, горели ли ее передние фары, как это обычно бывает у полицейских машин, но «Вольво» сверкала, как только что вымытая. За рулем сидел крупный, широкоплечий мужчина. Его лица Янссон не видел, но сработал инстинкт – выяснить, разведать. Это мог быть Эдди, которого в этот момент здесь не должно было быть. Только не сейчас, когда Томми только что закончил переговоры с участием Софии Бринкман.

Следователь подозвал такси и прыгнул на заднее сиденье. Таксист заявил, что у него обед.

– Плевать я хотел на это, – ответил Томми, тыкая ему в нос полицейское удостоверение; потом устроился посередине и облокотился на спинки передних кресел. – Поезжай, я буду показывать дорогу.

Пробка между тем поредела. Они пробирались вперед. Свернули налево возле Тегельбакена и дальше поехали прямо до Фредсгатан и транспортного кольца возле площади Густава Адольфа. Вверх по Регирингсгатан, направо, вниз по Хамнгатан… Здесь движение стало интенсивнее. Томми видел, как полицейская «Вольво» припарковалась у входа в парк Берцелия.

– Остановись там, с краю, – скомандовал он шоферу.

Из «Вольво» вышел парень лет тридцати с лишним – широкоплечий, высокий, волосы «ежиком».

Сквозь переднее стекло своего такси Янссон видел, как Эдди, лавируя между машинами, перебежал Хамнгатан и оказался на Норрмальмсторг. Томми открыл заднюю дверцу и встал возле машины, не сводя глаз с Эдди. Он даже привстал на носки, чтобы лучше было видно, но это не помогло.

– У меня обед, – напомнил шофер.

– Заткни пасть, – оборвал его пассажир и приставил ко лбу ладонь козырьком, чтобы защититься от солнца.

Тут-то он и увидел главное – Софию Бринкман. Она стояла на другой стороне площади или медленно прогуливалась в направлении Библиотексгатан. Эдди, не прячась, пошел к ней.

Чертов выродок…

Ссыкун. Брут. Иуда.

Эдди Боман…

* * *

Библиотексгатан была пешеходной улицей. София остановилась возле витрины с рекламой. Она узнала этого широкоплечего мужчину, но его поведение пугало. Что бы это значило? Он и не думал от нее прятаться, и Бринкман не видела никакой возможности от него оторваться. Как там его… Эдди Боман, кажется, так называл этого типа Майлз.

София пошла дальше, а он держался на расстоянии двадцати метров от нее. Она повернула направо, перебежала Биргер-Ярлсгатан, нырнула в метро, пробираясь сквозь толпу, встала на эскалатор и спустилась на платформу. Ожидая поезда, косилась вправо. Боман стоял поодаль и не сводил с нее глаз. София пыталась понять, чего он хочет и хочет ли чего-нибудь вообще. Она вошла в вагон. Он сел в соседнем, ближе к хвосту поезда.

Раздался звонок, женский голос в динамике объявил следующую станцию, и двери закрылись. Поезд умчался в туннель. Йенс возник из ниоткуда и сел рядом с Бринкман.

– Ты видела его? – спросил он.

– Да, он преследовал меня от Норрмальмторг. Сейчас едет в этом поезде.

– Он вооружен. Ты знаешь, кто он?

– Полицейский, работал на Томми. Его зовут Эдди Боман. В последний раз я видела его в аэропорту.

Эдди ехал в соседнем вагоне стоя. Раскачивался из стороны в сторону, вцепившись в поручень.

– Чего он хочет? – спросил Валь.

– Я не знаю, – ответила София.

– Но он почти не прячется.

– Это неспроста, – кивнула женщина.

Боман направился к ним – широкоплечий, решительный. Под тонкой курткой выступали контуры табельного оружия. Йенс поднялся, пошел ему навстречу и встал у него на пути. Он был на десять сантиметров выше, чем Эдди, и шире в плечах.

– Я могу чем-нибудь вам помочь? – спросил Валь.

– Я хотел бы поговорить с Софией, – ответил Боман.

Йенс внимательно вгляделся в его лицо.

– Но вы вооружены.

– Я полицейский.

– И о чем вы хотели поговорить с Софией?

– Она в опасности.

– Что за опасность?

– Об этом я скажу только ей.

– Вы один?

– Да.

Валь оглядел Бомана с головы до ног:

– Только без сюрпризов.

Эдди кивнул:

– Конечно.

Йенс снова занял место рядом с Софией, а полицейский сел напротив. Он быстро взглянул на Бринкман, потом на Йенса и наконец на свои наручные часы. Поезд мчался в темном туннеле.

– Мы с вами уже встречались, – неуверенно начал Эдди.

Бринкман молчала. Боман был не такой, каким она видела его в последний раз. Тогда, в аэропорту, за какие-нибудь несколько секунд их встречи София в полной мере успела ощутить исходящую от него темную силу и прячущийся за ней страх и неуверенность. Теперь все это обратилось в полную противоположность. В сознательное стремление к пониманию, контакту.

Поезд приближался к следующей станции.

– У меня слишком мало времени, – произнес сидящий напротив Софии мужчина и посмотрел в темноту, словно выбирая, что именно ему нужно сказать в первую очередь. – Вам следует держаться подальше от Майлза Ингмарссона, – наконец нашелся он. – Выберите себе другое окружение. Один неверный шаг – и вы погибли. Это я говорю вам как друг. Я защищаю вас, насколько это в моих силах.

Он говорил тихо и быстро. Бринкман пыталась понять.

Поезд затормозил на станции «Сентраль». На платформе там толпились люди.

– Я прикрываю вас с двух сторон, – продолжал Эдди. – Моя знакомая журналистка готовит статью о том, что с вами было…

Двери открылись. Толпа в вагоне пришла в движение.

– Но это внешняя сторона защиты… – добавил Боман. – Я хочу, чтобы вы знали: вы не одна.

Прозвенел звонок. Эдди поднялся и вышел из вагона, прежде чем поезд успел тронуться с места.

Эдди Боман тут же затерялся в толпе. Все произошло слишком быстро. София попыталась сосредоточиться на том, что только что услышала.

– Боже мой, – прошептала она. – Он все испортит…

Часть III

38

Стокгольм

Эдди вернулся домой. В квартире было тихо. Он запер за собой дверь, разулся и снял куртку, потом отцепил кобуру от пояса, положил ее на столик в прихожей и прошел на кухню.

Первый удар обрушился ему на голову. Обычно в таких случаях люди падают на землю – скорее от страха. Но Эдди был профессионалом, и он устоял, насколько это было возможно. Более того – смог развернуться и двинуть кулаком невидимого противника. Удар пришелся в никуда.

Томми Янссон снова взмахнул дубинкой. Боман прикрыл лицо руками. Удар пришелся ему в предплечье, и в нем что-то хрустнуло. Классика! Томми использовал испытанный полицейский «батон» – полуметровый стальной жезл, обернутый резиной. Опасная для жизни игрушка.

Янссон держал «батон» обеими руками, как бейсбольную биту. Что-что, а это он умел хорошо. Удары сыпались градом. Боль была нестерпимой, парализующей. Внезапно Эдди понял, что стоит, согнувшись, и пялится в землю. Он выпрямился – чего делать ни в коем случае не следовало…

– Отключайся, черт тебя дери… – пробормотал Томми и нанес ему удар в затылок.

В глазах потемнело.

Эдди очнулся в странном положении. Он сидел прямо, с разведенными в стороны руками. Комната вокруг была погружена в темноту. Приглядевшись, Боман узнал обстановку собственной гостиной. Одна его рука болталась на цепи, прикрепленной к надетому на запястье железному браслету. Цепь тянулась откуда-то с потолка – вероятно, от кольца, на котором висела боксерская груша. Предплечье горело от боли – похоже, кость была сломана.

Пленнику потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что произошло.

Томми сидел где-то немного поодаль на стуле, и на руках у него были резиновые перчатки. В правой блестел пистолет, а в левой он держал мобильник Эдди.

Голова у Бомана раскалывалась, в глазах двоилось. А потом еще проснулась боль где-то в желудке, и Эдди понял, что сидит на полу голый.

– Код, – отчетливо произнес Янссон, потрясая мобильником. – Мне нужен код от твоего телефона.

Изо рта потянулась струйка слюны. Эдди плюнул, где сидел.

– Код, Эдди… – повторил Янссон.

Боман сплюнул еще раз.

– Что ты ей говорил? – спросил Томми.

Его пленник сощурился, пытаясь сфокусировать зрение.

– Ты спустился за ней в метро. Ты встречался с ней; что ты ей говорил? – продолжал Янссон. – Может, вы общались уже в Праге?

Эдди поднял голову и презрительно сощурил глаза.

Томми поднялся со стула, подошел к нему и приставил пистолет к его виску.

Пустая угроза – Боман понял это сразу. Но Томми прижимал дуло все крепче, как будто от этого угроза усугублялась. На самом деле все было наоборот.

Янссон сунул пистолет в кобуру, достал из кармана складной нож и провел пальцем по лезвию.

А вот это была уже не пустая угроза.

Томми решительно ввел лезвие в живот Эдди. Тот вскрикнул, потом вдохнул.

– Так что там, в Праге? – раздался у него над ухом голос Янссона.

Пленник поднял свободную руку и ударил его по голове. Результат получился неожиданный – Томми упал на пол и откатился от Эдди. Затем он поднялся и встал рядом с Боманом, нож в вытянутой руке. Примерился. Первый выпад пришелся в щеку Эдди. Нож попал чуть ниже глаза, царапнул по верхней челюстной кости. Томми вытер лезвие и ударил свою жертву в грудь. Он распалялся на глазах. Отскакивал, стараясь держаться от Эдди на безопасном расстоянии, упивался своей безнаказанностью. Лезвие оцарапало ключицу и вошло в плоть. Янссон обвел им правый сосок своей жертвы. Эдди закричал, и Томми ударил его по щеке:

– Заткни пасть.

И сразу отступил. Задыхаясь, он смотрел на Бомана. Губы его скривились в усмешке.

– Так что там было, в Праге? – повторил Томми свой вопрос и прикусил губу.

Эдди дышал медленно и тяжело. Тело горело от боли. Изо рта текла слюна. Из ран – кровь.

– Ничего, – одними губами ответил он.

– Врешь.

Перед глазами Бомана снова замелькало лезвие. А потом его тело запылало от боли с новой силой. Томми громко захохотал и крадучись пошел вокруг Эдди, как будто высматривая место для новой атаки. Следить за ним у пленника не хватало сил. Янссон встал сзади и вонзил нож Эдди в спину между лопаток. Потом в затылок. Кричать Боман уже не мог, он слился с этой болью в одно целое.

Сплюнул.

– Прага… – повторял у него над ухом Томми.

– Ничего не было, – выдавил сквозь зубы Эдди и снова сплюнул. Слюна повисла в уголке его рта.

Янссон продолжал колоть его между лопаток и в шею. Потом уколол в трицепс свободной руки.

– Хватит… – прохрипел Боман.

Томми лягнул его в затылок – один раз, другой… А потом вышел из-за спины Эдди и встал перед ним, впившись в него сумасшедшими глазами. Его жертва лежала на полу – вся в крови, одна рука на цепи поднята к потолку.

– Прага…

– Ничего…

Удар в лицо. Голова Эдди метнулась в сторону. Хрустнул хрящ – кровь из носа залила нижнюю часть лица.

– Так что там, в Праге?

Боман поднял голову и встретил пустой взгляд Томми. Медленно покачал головой:

– Ничего…

Грудь Янссона заходила ходуном – вверх-вниз. Он быстро оглядел комнату и остановил взгляд на пленнике. Взвесил нож в руке.

– Ты знаешь, как это бывает, Эдди. Вламываешься в квартиру – а там в ванной лежит недоумок с взрезанными венами…

Эдди не реагировал. Его голова висела, взгляд был устремлен в пол.

– Ты видел эти поперечные порезы. От них не умрешь и даже не потеряешь сознание. Только вот крови бывает чертовски много… и разных ненужных причитаний.

Ой-ой-ой, Эдди, – Томми театрально закатил глаза, – мне страшно, страшно жаль…

Он приблизился.

– Но ведь ты знаешь, как нужно, Эдди? Ты ведь с самого начала сделаешь все правильно, ведь так? Ты нанесешь порезы вдоль артерий, как положено…

Теперь Янссон стоял совсем рядом.

– Конечно, ты сделаешь все правильно, – шептал он, хватая Бомана за руку, которая висела на цепи.

Пленник почувствовал боль. Кровь брызнула и теплой струей потекла по руке.

– Спокойной ночи, Эдди Боман, – прошептал Томми и удалился.

Эдди скосил глаза на порез. Кровь била фонтаном и стекала по руке. Все должно было закончиться в течение нескольких минут.

Боман присел на корточки. Собрав последние силы, он смог поднять израненную руку и прижать пальцы к вене чуть повыше пореза. Кровь и в самом деле перестала хлестать фонтаном, но сил зажимать вену хватило всего на несколько секунд. Сухожилия и нервы Томми порвал ему в клочья.

Эдди попытался обмотать цепь вокруг запястья, но в результате кровь хлынула с новой силой. Охваченный паническим страхом, пленник огляделся. Ничего подходящего – Янссон продумал все до мелочей. Страх смерти бился, пульсировал, захлестывал Бомана изнутри. Потом веки его отяжелели, во рту пересохло. Эдди понял, что умирает, и это показалось ему несправедливым и бессмысленным.

Ему казалось, что он куда-то падает, и Эдди вдруг захотел, чтобы рядом был кто-то, кто мог бы его поддержать.

И он взмолился.

Он молил Бога о чуде…

* * *

Томми вел машину в направлении города, обливаясь холодным потом.

Он победил, но чувствовал себя втоптанным в грязь. Хотя это он сидел здесь, в машине, а Эдди Боман в своей квартире умирал в муках. Янссон ничего не понимал, он будто бы летел в пропасть. Похоже, он в чем-то просчитался.

Эдди понимал, что это конец, необратимый и сокрушительный, но не выглядел побежденным. Томми должен был ликовать, но вместо этого мучился непонятными страхами, как убийца, бежавший с места преступления.

Спустя сорок пять минут он сидел в полицейском участке, в кабинете криминалиста.

– Ты похудел, Томми? – спросил тот.

Янссон не сразу уловил суть вопроса. Он оглядел свой живот.

– Не думаю, – удивился он.

Криминалист вернулся к компьютеру.

– Это была шутка, Томми, – разочарованно прошептал он. – Так чего ты хотел?

Все тело Янссона тряслось. Он прикусил ноготь большого пальца, чтобы унять дрожь.

– Что ты от меня хочешь? – повторил его коллега.

– GPS-историю за два дня, – ответил Томми.

– Даты…

Янссон пролистал свою записную книжку. Нашел даты, когда Эдди Боман был в Праге, продиктовал их криминалисту.

Тот застучал по клавиатуре.

– Здесь карта с линией маршрута.

Томми вытер рот.

– Давай карту.

Загудел принтер, и на стол упала карта Праги, перечерченная красной линией.

Янссон уставился на нее в недоумении. Прикусил губу, ощутив во рту бодрящий вкус крови.

В машине он занялся мобильником Эдди. Эсэмэс-трафик и история разговоров и выходов в Интернет не дали ничего интересного. Томми открыл фотоальбом – все мусор. Много пейзажей – небо, цветы, облака, заход солнца… Чертов кот – на подоконнике, на шторах, на коленях у Эдди, на полу, с клубком ниток… И ни одного человека. Облака – снимки из самолета. Потом фасад дома. Старинный особняк. За окнами – кухня. Люди за столом, едят. Янссон увеличил изображение. Нечетко, но проступили хорошо знакомые лица. София Бринкман, Майлз Ингмарссон, Альберт Бринкман… какая-то женщина и крупный, широкоплечий мужчина. Следующий снимок, побольше. Те же люди, но с большего расстояния. Зато здесь отчетливо видны окна, чугунный барельеф на стене с изображением орла. Томми мог разглядеть цвет штукатурки, рам… Он посмотрел на карту – где-то здесь сидел Майлз Ингмарссон и ждал, когда Эдди всадит ему в лоб пулю… Подожди, все еще впереди. И София Бринкман тоже умрет, здесь, в Стокгольме. И убьет ее не кто иной, как Гектор Гусман.

Томми победит, иначе быть не может.

Он завел мотор. В стереофоне звучал Amazing Grace[25] в исполнении Элвиса Пресли.

* * *

Эдди приподнял отяжелевшие веки. Очертания размыты – будто все вокруг погружено в мутную воду. Интересно, сколько он уже просидел так? Со стороны двери послышалось слабое мяуканье. Мэнни крадучись пробирался вдоль стенки и смотрел на хозяина круглыми, как медные плошки, глазами. Хвост на отлете, мех лоснится в темноте. Мэнни был красив, Боман любил его.

– Иди сюда, малыш…

Мэнни остановился, повернулся и пошел в сторону матраса, на котором сидел Эдди, но затем остановился на безопасном расстоянии, в изумлении уставился на хозяина.

– Иди ко мне… – повторил Боман.

Кот приблизился, ступил на упругий матрас и вонзил в него когти. Застыл, перебирая лапами.

– Иди сюда, Мэнни…

Эдди сам едва слышал свой голос. Он чувствовал, что скоро снова выпадет из реальности. Вместе с кровью ушла сила, жизнь, кислород. Боман не мог дышать. И его тело, словно не желая мириться с этим, протестовало, посылая в мозг болевые сигналы.

Кот перестал точить когти и приблизился к хозяину вплотную. Замурчал, почувствовав близость человеческого тела. Эдди поднял свободную, но израненную руку и осторожно погладил своего питомца по спине… Мэнни был мягким, приятным. Он развернулся, чтобы уйти. У Бомана не оставалось времени на раздумья.

Он поймал кота за загривок и потащил его к себе, собрав последние силы. Мэнни сопротивлялся. Эдди сжал его коленями. Сжал пальцами шею, нащупал позвонки. Кот затрепыхался, и его глаза вспыхнули от ужаса. Он зашипел и оцарапал мужчине предплечье. А потом жалобно запищал, умоляя Эдди прекратить, начал вырываться. Боман прикрыл глаза и сжал его хребет двумя пальцами, пока не услышал хруст.

Мэнни обмяк. Затих, еще теплый.

Из Эдди хлынула кровь. Вместе с ней – секунда за секундой – истекала жизнь. Боман обернул кошачий хвост вокруг руки и сунул его голову между своих ног. Рванул изо всех сил, на какие был способен. Первый раз ничего не получилось. Эдди рванул еще сильнее. Что-то затрещало – словно разорвали кусок ткани, – и часть шкуры вместе с хвостом отделилась от туши. Теперь Эдди держал в руке окровавленный кусочек меха. Его должно было хватить.

Он приподнялся на слабых ногах и одной рукой повис на цепи. Обернул мех Мэнни вокруг запястья, в том месте, где вена обозначилась отчетливее всего, зажал зубами хвост и потянул. Кровь остановилась. Эдди завязал мех узлом, прижал его к ране и осел на матрас без сил. Рука висела на цепи.

Потом Боман взглянул на освежеванную тушу, только что бывшую его котом. Сонная артерия Мэнни была разорвана, и мертвое тело заливала кровь. Эдди притянул тушу к себе и прижался лицом к источнику теплой, буроватой жидкости. Жиже, чем человечья, но все равно кровь.

В этот момент мужчина как будто увидел себя со стороны – израненного, припавшего ртом к окровавленной, еще трепыхавшейся туше. И заплакал. Зарыдал, вздрагивая всем телом, силясь вытолкнуть из себя то, что отныне навсегда стало его частью.

* * *

Электричка летела по рельсам, окутанная зелено-золотой дымкой вечернего солнца.

Каролина положила ноги на сиденье напротив и проверила в мобильнике электронную почту и эсэмэс. Эдди Боман прислал три письма – она, не читая, выбросила их в корзину. Потом она обнаружился еще один файл, с изображением. Ей стоило выбросить и его, но любопытство пересилило. В конце концов, это всего лишь фотография.

Она открыла файл. Снимок был нечетким. Улица, люди. Бергер поднесла мобильник к глазам – похоже, Библиотексгатан. Она узнала некоторые вывески и рекламные афиши. Эдди снабдил снимок подписью: «Сегодня она встречается с Т. Я.».

«Она» могла быть только Софией Бринкман. Каролина вгляделась в женщину на снимке. София стояла на фоне витрины магазина, повернувшись в профиль. Боман снимал ее с довольно большого расстояния. Журналистка увеличила лицо Софии – получилось нечетко.

Теперь ее разбирало любопытство. Каролина забыла о своем намерении держаться от Эдди Бомана подальше. Вопросы так и роились у нее в голове. Интересно, что делает София в Стокгольме? И что там с Томми и прокурором? Сообщение Эдди нисколько не прояснило ситуации – напротив.

Бергер достала из корзины другие сообщения, присланные Боманом на ее электронную почту. Все они были короткими и непонятными. Одно заинтересовало ее больше других. В нем Эдди писал, что Гектор Гусман арестован где-то за пределами Швеции. Томми разговаривал по телефону по-английски.

В этот момент Каролина почувствовала, что над ней кто-то стоит. Она подняла глаза. Кондукторша – невысокая, коренастая женщина – косилась на ее туфли на сиденье напротив.

– Простите. – Журналистка опустила ноги и предъявила проездной.

– Вы здесь не одна, – строго предупредила кондукторша и пошла дальше.

Каролина снова уставилась в мобильник. Набрала номер Эдди – молчание. Телефон либо отключен, либо…

* * *

Дома, за кухонным столом, Каролина стала искать Эдди по своим каналам. Как журналист, она располагала в этом плане определенными возможностями. Но все оказалось бесполезно. Она также позвонила в тюрьму насчет Гектора Гусмана, но там отказались отвечать на ее вопросы. Тогда Бергер набрала полицию.

– Гектор Гусман, – проговаривала она в трубку по слогам. – Гектор…

Безрезультатно. Женщина снова попробовала дозвониться до Бомана – тишина.

Каролина задумалась… Гектор арестован где-то за границей – так писал Эдди. Она набрала полицейский участок в Арланде, но и там отказались с ней разговаривать.

И это называется «открытое общество».

Эдди… Ну где же ты?

Она прозондировала социальные медиа, но и там никакого Эдди Бомана не обнаружилось. Впрочем, как журналист Бергер имела доступ к определенным компьютерным базам, где могла получить информацию о любом жителе этой страны. Она вошла на сервер. Эдди говорил, что не имеет ни семьи, ни друзей… Это походило на правду. Каролина нашла сведения о его умершем отце и о матери, которая жила в Сюндвалле. И никаких сестер и братьев.

Мать Эдди звали Сюзанна. Высохшая, прокуренная женщина, судя по нечеткому снимку. Хриплый голос в трубке только подтвердил эти предположения.

– В чем дело? – спросила эта дама.

– Вы – мама Эдди Бомана? – уточнила журналистка.

Сюзанна хмыкнула.

– Эдди – взрослый мужчина, а я живу своей жизнью. Ему давно не нужна мама.

Судя по свистящему звуку, она сделала хорошую затяжку.

– Когда вы говорили с ним последний раз? – поинтересовалась Бергер.

– А вы кто?

– Подруга.

Сюзанна замолчала, как будто ей требовалось время, чтобы понять это слово.

– Я не разговаривала с Эдди много лет. – Она прокашлялась. – И я не такая плохая мать, как вы, наверное, обо мне подумали.

С этими словами она положила трубку. Каролина откинулась на спинку стула. Отправила Эдди эсэмэс: «Позвони мне». А потом зашла в папку с мейлами, выбрала последний и написала то же самое в ответ на него. «Позвони мне».

* * *

Звуки доносились откуда-то издалека, но Эдди расслышал, что соседка играет Форе[26]. Красивая похоронная музыка. Он представил себе, как все это будет выглядеть. Людей, вероятно, придет немного – кое-кто из коллег, тех, с кем Боман здоровался в кофейной комнате. Приятели юности? Кто-нибудь из хулиганов? Возможно. Мать? Нет, только не она. Разве что родители тетки по отцовской линии…

У Эдди пересохло во рту. Теперь он дышал тяжело, шумно, не в силах сфокусировать зрение, и очертания предметов расплывались у него перед глазами. Боман пробормотал проклятье и уронил голову на грудь. Он знал, что этот сон – к смерти. Стоит немного расслабиться, и он никогда не проснется. А хорошо было бы вздремнуть ненадолго… Эдди выпучил глаза, старался не моргать. Но веки упали, и он почувствовал облегчение, как будто провалился во что-то мягкое и теплое. Сон окутал его, точно одеяло, отогнал боль и отчаяние, повлек за собой…

Боман знал, что больше не откроет глаза. Он сдался. Перед ним расстилалась одна-единственная дорога – в смерть. Но самым страшным было осознание, что по ту сторону ничего нет. В чем в чем, а в этом Эдди не сомневался.

Он всегда это знал. Как ни пытался лгать себе, что там его заждались исполненные любви друзья и родственники, что в момент смерти ему вдруг откроется смысл всей его жизни, идея абсолютной пустоты всегда перевешивала. Он умрет, и все кончится.

Жизненная сила вытекла из него вместе с кровью, но тело боролось, бунтовало, содрогалось в спазмах, чтобы хоть таким образом поддерживать в себе жизнь. Эдди расслабился и соскользнул в Ничто. Увидел молодых родителей. Они были рядом, но вне пределов досягаемости. Эдди кричал – они не слышали. И тогда он провалился еще глубже.

Здесь была только темнота. Теперь это навсегда – вечная ночь. Но Боман не хотел быть в ней один. Он позвал – никто не отозвался.

Черт…

В этот момент Эдди понял, что над ним кто-то стоит. Рикард Эгнелль. Молодой, такой, каким Боман когда-то забил его насмерть. Белый вихор, на губах счастливая улыбка. Правда, теперь он не выглядел таким несмышленым мальчишкой.

– Привет, – сказал Эдди. – Рад тебя видеть.

Рикард улыбался.

Он взял сердце Бомана обеими руками, и в нем словно прибавилось жизни.

– Спасибо, – сказал Эдди.

Эгнелль молчал.

Зато послышался другой звук – звонок из прихожей. Кто-то звонил в наружную дверь. Эдди хотел крикнуть, но не смог открыть рта. Потом раздался стук – короткий, отрывистый. И снова звонок. Боман сел, беспомощный и неподвижный.

– Эдди…

Женский голос… Каролина?

* * *

Каролина Бергер несколько раз прокричала его имя в почтовую щель. Подождала, заглянула в квартиру. Прихожая, стол, обувь, куртки…

– Эдди! Ты здесь?

Тишина. До Каролины донесся слабый запах – нехороший, несвежий. С их первой встречи она помнила, что Боман пахнет приятно. В чем, в чем, а в этом он молодец. Но здесь было что-то совсем другое, в высшей степени подозрительное. Женщина опустила крышку почтовой щели – раздался стук.

Она пошла вниз по лестнице и посмотрела на часы. Раннее утро, ресепшн, наверное, уже работает. Каролина набрала номер полицейского участка.

– Мне нужен Эдди Боман.

Телефонистка застучала клавишами.

– Инспектор Боман на больничном.

– И когда ожидается на работе?

– Не могу вам сказать.

– Но вам достаточно посмотреть на монитор.

– Именно это я сейчас и делаю, смотрю на монитор.

– Так когда?..

– Здесь не отмечено.

Каролина вышла на улицу, оглянулась на дом и вычислила окна квартиры полицейского.

– Спасибо, – сказала она телефонистке и дала отбой.

Эдди, Эдди, куда же ты подевался?

Налетевший ветер растрепал ей волосы. Несколько прядей попало в рот. Журналистка убрала их пальцами. Что-то здесь было не так… Каролину обуревали сильные, очень неприятные чувства. И за ними сквозило еще одно – будто кто-то просил ее о помощи.

Она вытащила мобильник из кармана плаща. Постояла, подумала. Набрала номер отца.

– Привет, папа.

– Привет, любовь моя. – Голос ответившего ей мужчины звучал радостно.

– Чем занимаешься?

– Мы завтракаем на веранде.

«Мы» – это отец и женщина, которую журналистка никогда не видела.

– Сегодня прекрасный день, Каролина. Может, приедешь?

Она попыталась представить себе, как это выглядит. Гораций Бергер на каменной веранде в горах Биота. Где-то внизу расстилается море.

На отце шорты, рубаха расстегнута, солнечные очки по моде семидесятых. Он подтянут и строен, несмотря на свои семьдесят пять лет.

– Не сейчас, – ответила Каролина.

– Хорошо, не сейчас… но в ближайшее время?..

– Не исключаю.

– Как ты, дорогая?

– Всё в порядке, папа.

– О чем мы это с тобой говорили в последний раз?

– О морали и разумном поведении.

– Тогда ты, кажется, работала над какой-то статьей?.. С ней все хорошо?

– Все получилось.

Женщина слышала, как ее отец сделал глоток и поставил чашку.

– Что-нибудь случилось, Каролина?

– Что, если у меня все летит к черту?

– Все? Совсем все?

– Все, что касается одного дела.

– Рассказывай.

Журналистка задумалась.

– Это трудно объяснить… Видишь ли, там все непонятно, но у меня неприятные предчувствия. Как будто за этим стоит некая темная сила…

– Предчувствия, и только?

– Не только. Но пока в основном предчувствия.

– И в чем там дело? Только давай по существу.

– Это как дверь, – нашлась Каролина. – Я не решаюсь ее открыть, но меня тянет. Один человек очень просит меня это сделать. Но он осторожен, немногословен… И что-то влечет меня заглянуть за эту дверь… – Она замолчала, немного подумала и продолжила: – Но я все время чувствую эту темную силу… И то, что кому-то нужна моя помощь.

Гораций долго молчал, прежде чем ответить.

– Тогда в ближайшее время ситуация точно не прояснится, – сказал он наконец. – Слишком много темноты, а от нее не бывает света. Кроме того, судя по тому, что ты рассказала, ситуация необратима.

– Что?

– Все зашло слишком далеко и идет дальше. Тебя затягивает… Так, говоришь, кому-то действительно нужна твоя помощь?

* * *

Отец Каролины был бизнесменом – по крайней мере, раньше. Кроме того, он был кем-то вроде стихийного теолога-атеиста, понимающего, как устроен этот мир. Обычно отец общался с Каролиной именно в таком ключе. Они делали вид, что доверяют своей интуиции, увлекались, как дети, и переводили любую проблему в философскую плоскость. Каролине нравились подобные беседы еще в детстве. А теперь, в зрелом возрасте, она научилась извлекать из них практическую пользу.

– Это только предчувствия, – ответила Каролина на вопрос отца. – Не думаю, что они верны.

– Я тоже, но они есть. Есть предпосылки развития ситуации в неверном направлении. Ощущение негатива растет, ты говоришь? И есть темная сила, которая препятствует прояснению ситуации… Ты должна прочувствовать, что за всем этим стоит. Тогда все начнет раскручиваться в обратном направлении.

– Но как?

– Не знаю, Каролина. Попробуй сосредоточиться.

Снова налетел ветер – на этот раз мягкий, теплый бриз.

– Но что вообще делают в таких случаях? – спросила журналистка.

– В каких? Когда появляются темные силы? Ищут выход и улепетывают со всех ног.

– А если не получается?

– Что не получается?

– Если вокруг все полыхает и выход охвачен огнем?

Гораций опять замолчал.

– Ну… если полыхает… Тогда надо вызывать пожарную команду.

Каролина стояла на тротуаре. Ветер, машины, папин голос, ее собственные мысли и ощущения – все смешалось.

– Спасибо, папа, – сказала она и дала отбой.

А потом посмотрела на фасад дома, где жил Эдди.

Возможно, последние слова отца и были задуманы как метафора, но Каролина склонялась к другому их восприятию. Бензозаправка находилась за углом. Жидкость для розжига стояла в специальном холодильнике, среди масел и моющих средств. Спички продавались на кассе. Женщина закупилась и поспешила к дому Бомана.

Позвонила в дверь, постучала, позвала Эдди в почтовую щель.

Снова вдохнула подозрительный запах.

Здесь что-то не так…

Каролина облила дверь жидкостью для розжига. Бросила спичку – пламя сразу же занялось. А затем спустилась по лестнице, набрала аварийный номер и сообщила о пожаре. После чего остановилась на другой стороне улицы и стала ждать.

* * *

Минута проходила за минутой. Ничего похожего на звук сирены не было слышно. Воображение Каролины рисовало картины одна кошмарней другой – с полыхающими квартирами, задыхающимися в пламени детьми. Вбежав в подъезд, Бергер увидела, что пламя погасло. Она подлила жидкости для розжига и бросила больше спичек.

В этот момент улицу огласил звук сирены. Понимая, что показываться на глаза пожарным не следует, Каролина побежала вверх по лестнице. С лестничной площадки последнего этажа она увидела две пожарные машины. Слишком большие и угрожающе громкие, они с визгом затормозили во дворе. Из-за угла выезжала «Скорая». Журналистке стало не по себе.

Дверь внизу распахнулась, и по лестнице застучали быстрые шаги. Двое пожарных первым делом погасили пылающую дверь. Потом ее взломали, и один из них вошел в квартиру Эдди.

Каролина спустилась и приблизилась к двери.

– Эй, есть здесь кто-нибудь? – кричал пожарный.

Потом послышался возглас – не то удивления, не то ужаса, и другой пожарный побежал следом за коллегой.

– Срочно вызывай «Скорую»! – услышала Бергер. – И полицию…

Журналистка переступила порог квартиры. Запах усилился – неприятно-свежий и удушливый одновременно. Жалюзи в гостиной были опущены.

Каролина встала посреди комнаты.

Эдди лежал на матрасе на полу – весь в крови, с синими губами и с окровавленной кошачьей тушкой на коленях. Одна его рука была поднята на свисающей с потолка цепи.

Бергер поняла, что отныне обречена видеть эту картину до конца жизни.

* * *

Тик-тик-тик – стучали часы над дверью.

Гектор ждал в обшарпанной смотровой. На стенах – полки с рулонами бумаги, запертый медицинский шкаф, небольшая табуретка и койка. Взяли анализы – и адьё.

В замке заскрежетал ключ. На пороге появился охранник, который придержал дверь, пропуская медбрата в белом комбинезоне с подносом из нержавеющей стали в руках.

– Здравствуйте, – кивнул медбрат.

– Здравствуйте, – ответил Гусман.

– Я должен взять у вас кровь и измерить температуру.

– Зачем?

– Я не знаю.

Медик сунул Гектору в рот термометр и стал готовить шприцы и ампулы.

– Неприятная процедура, – раздался голос со стороны двери.

Заключенный поднял глаза. На пороге стоял мужчина. Темноволосый, с усами, в пуловере с высоким воротником.

Этот человек прошел в комнату.

– Я имел в виду термометр, – пояснил он. – И все-таки это лучше, чем когда его запихивают тебе в задницу.

Он сел на табурет. Улыбнулся.

– Меня зовут Томми. Как вы тут?

Гектор молчал. Медбрат вынул у него изо рта градусник.

– По-видимому, не лучше, чем другие, – ответил за Гусмана незнакомец.

– А как они? – задал встречный вопрос заключенный.

– Неважно. – Лицо незнакомца посерьезнело.

– Во всяком случае, сплю я на удивление хорошо, – заметил Гектор.

– Вот как? – удивился посетитель. – Что ж, я за вас рад.

Нависла пауза. Томми продолжал:

– Для испанца вы хорошо говорите по-шведски.

– Моя мама была шведкой.

– Моя тоже, – сказал Томми. – Надо же, какое совпадение…

Гусман уже понял про этого мужчину главное. Жизнь не раз сталкивала его с подобными типами. Ироничные, но с плохим чувством юмора. Самоуверенные – но с оглядкой. Бездарности, облеченные властью.

Медбрат нащупал на руке заключенного вену и, всадив иглу, наполнил кровью пластиковую ампулу.

– Вы полицейский? – догадался Гектор.

Томми кивнул.

Темная венозная кровь наполняла ампулу за ампулой.

– И зачем вы здесь? – спросил Гусман.

– Просто шел и решил зайти.

– Решили зайти? Понимаю…

Медбрат вытащил иглу.

– Я готов.

Уложив пробы и аппаратуру на поднос, он покинул комнату.

Томми сидел, не спуская глаз с Гектора. Охранник у двери еле сдерживал нетерпение.

– Я позову тебя, когда мы закончим, – сказал ему посетитель.

– Нет, – возразил охранник. – Я должен забрать его сейчас. Таковы правила.

Томми коротко рассмеялся.

– Ты славный малый!

Он поднялся и пошел к выходу. Сделал вид, что собирается выйти вместе с охранником, но вместо этого захлопнул створку перед самым его носом.

Возмущенный страж стукнул кулаком в дверь с той стороны.

– А теперь послушай, Гусман, – повернулся к Гектору Томми.

Охранник снаружи неистовствовал. А потом в замочной скважине заскрежетал ключ.

– Открой дверь!

Надзиратель возился с ключом. Похоже, замок заело.

– Главный свидетель будет сидеть в смежной с залом суда комнате, давать показания в микрофон, – быстро сказал Томми.

Дверь распахнулась.

– Ну-ка выходи! – закричал охранник.

Посетитель послушно направился к выходу.

– Я всего лишь хотел посмотреть в глаза этому подонку, – объяснил он, кивая на Гусмана.

– Или ты не знаешь правил, Томми? – обиженно скуксился страж. – Мне же может влететь за это!

Полицейский похлопал его по плечу:

– Не влетит.

И вышел в коридор.

Охранник взял Гектора под локоть и повел его в противоположном направлении, в камеру.

Гусман оглянулся и посмотрел вслед Томми.

* * *

Один из пожарных перекусил цепь и опустил Эдди на матрас. Боман лежал, как мертвый. В этот момент подоспели медики – мужчина и женщина в зелено-желтых светоотражающих комбинезонах. Они присели на пол рядом с Эдди, пощупали у него пульс, заглянули под веки, прослушали сердце.

Женщина достала капельницу. Каролина наблюдала за действиями врачей, не дыша.

– Разряд, – скомандовал мужчина, прижимая к изрезанной груди Бомана две массивные шайбы дефибриллятора.

Прибор запищал, когда женщина дала разряд. Тело Эдди дернулось и снова замерло. Медичка взглянула на дисплей ЭКГ и покачала головой:

– Ничего…

Они работали слаженно, профессионально. У Бергер похолодели ноги.

– Разряд…

Новый щелчок. Тело дернулось и подскочило, оторвавшись от пола. И снова безжизненно обмякло.

И еще… Новый щелчок – на этот раз подскочила Каролина. Пульса не было. Аппарат ЭКГ не подавал признаков жизни. Эдди Боман был мертв.

Медики не сдавались, делали ему какие-то инъекции, щупали, прослушивали, суетились.

Время шло. Все варианты были испробованы. Врачи зафиксировали время смерти и собрали вещи.

Журналистка присела рядом с телом, взяла Бомана за руку и вгляделась в его изуродованное лицо. Порезы были глубокими, длинными. В колотых ранах чернели застывшие сгустки крови. Он умер в муках.

Каролина снова перевела взгляд на его лицо – бледную, бескровную маску смерти. Что-то во всем этом было не так… В лице Эдди не чувствовалось умиротворения. Как будто для него не все еще было кончено, и он все еще страдал внутренней, душевной болью.

Бергер собиралась уходить, когда вдруг почувствовала его присутствие. Эдди был здесь. И не в этом безжизненном теле, а где-то рядом с ней, в этой гостиной. И он просил Каролину о помощи.

Кто-то положил руку ей на плечо. Журналистка подняла глаза – над ней стояла женщина-медик.

– Вынуждена просить вас уйти, – сказала она. – Полиция не разрешает посторонним находиться на месте преступления.

– Да, конечно… – прошептала Каролина. – Я знаю…

Но что-то не отпускало ее от Эдди. Она склонилась к его лицу.

– Что вы делаете? – На этот раз ее окликнул мужчина.

– Подождите… – Бергер провела рукой по израненному запястью Бомана, прикрыла глаза и изо всех сил прокричала ему в ухо: – Эдди!

Потом еще и еще раз… Звук ее голоса отдавался эхом в пустой комнате. Каролина вдыхала полные легкие воздуха и выдыхала его вместе с криком прямо в слуховое отверстие лежащего на полу мужчины:

– Эдди!

Медики недоуменно переглядывались.

– Пойдемте. – Женщина осторожно взяла Бергер за плечо. – Его здесь нет.

Но Каролина ее не слышала.

Она схватила Бомана за запястье. Сжала.

– Эдди! – До боли в голосовых связках.

– Пойдемте, – мужчина взял журналистку под мышки, но она вывернулась.

– Оставьте меня.

Медик испуганно попятился.

Внезапно Каролине почудилось, что по руке Эдди как будто пробежала теплая струйка. И что-то едва ощутимо зашевелилось.

– Он здесь! – Бергер повернулась к медикам. – Вот! Потрогайте!

Женщина потупила глаза.

– Пойдемте, вам нужна помощь, – сказала она и взяла Каролину за руку.

– Пощупайте пульс, говорю я вам…

Медики глядели на журналистку с сочувствием.

– Мы уже делали это…

– Пульс!

Они переглянулись. Женщина кивнула мужчине. Тот нехотя присел на корточки, взял Эдди за руку и приложил два пальца к вене. И тут его глаза округлились.

– Пульс! – крикнул он, повернувшись к коллеге.

Женщина присела рядом, отталкивая Каролину.

– Дайте мне место.

И все началось по новой. Разряд – и произошло невероятное. Эдди открыл глаза. Уставился в потолок. А потом набрал в грудь воздуха – с чудовищным утробным звуком.

* * *

Машина Янссона мчалась по шоссе в сторону южных пригородов. Томми размышлял и грыз ноготь большого пальца.

Изменился ли Гектор в лице, когда он упомянул о свидетеле? Что-то блеснуло в его глазах – не исключено, что искра ненависти. Он не остался равнодушным, в этом Янссон не сомневался. Гусман понял, по чьей вине он оказался за решеткой. Остается намекнуть ему, поманить пальцем – теперь этого будет достаточно. Гектор убьет свидетеля, то есть Софию Бринкман.

Томми вошел в лифт и поднялся к Кассандре. Бросил на постель купюры – с некоторых пор предоплата стала обязательной. Времени было мало. Когда все закончилось, полицейский надел штаны. Кассандра хотела что-то сказать, но он схватил ее за руку.

– Ни слова…

Вскоре Янссон сел в машину и развернулся в сторону Арланды. Фары метали молнии.

Он подъехал с левой стороны, отключил мобильник и положил его в перчаточный ящик. Томми не забывал об осторожности.

Янссон успел на последний рейс до Праги. В салоне он дремал, откинувшись на спинку кресла. Кофе? Нет, спасибо. Виски? Томми прокашлялся. Нет, спасибо.

Он попробовал сделать глубокий вдох, но не дотянул. Внутри что-то задрожало.

* * *

Жизнь Эдди висела на волоске.

«Скорая» пробиралась по запруженным транспортом стокгольмским улицам. Каролина устроилась сзади, рядом с умирающим. Медсестра подсоединила его ко всем возможным приборам жизнеобеспечения.

Бергер не сводила глаз с дисплея ЭКГ. Всплески на нем были, но очень слабые. В любой момент ожидали прямой линии, означавшей смерть. Но Эдди держался – бог знает какими силами.

Эдди Боман…

Каролина встала, упираясь ладонью в потолок. Всплески ЭКГ стали чуть выше, возможно, на какую-нибудь пару миллиметров. Тем не менее…

* * *

В приемном покое «Скорой» их уже ждали. Медики увезли Эдди в операционную, и журналистка осталась одна. Она вышла из больницы, встала посреди двора и попыталась понять, что же все-таки происходит.

Эдди жив – это неоспоримый факт. Но он – изгой. Звонить в полицию не имело смысла. Тем не менее его нужно как-то защитить.

Каролина вспомнила о Рэе, фотографе, с которым она обычно работала. Рэя отличала незакомплексованность и абсолютная независимость. С ним было легко.

– Тебе ничего не придется делать, – заверила его Бергер по телефону. – Будешь его сторожить. Представишься как журналист, предъявишь пресс-карту. Главное – не оставляй его ни на минуту. Если нужно будет отлучиться, найди кого-нибудь вместо себя.

– А что случилось? – спросил фотограф.

– Ты можешь просто сделать то, о чем я прошу, и ни о чем не спрашивать? – разозлилась Каролина.

– Ну… хорошо.

Перед Бергер вздымалась серая громада больничного корпуса. В первый момент она не могла решить, куда ей идти. Снова задул ветер, освежающий и одновременно по-летнему теплый. Светило солнце, пахло цветами и зеленью. Но на душе было скверно.

«Беги… – шептал Каролине внутренний голос. – Куда угодно, главное – подальше отсюда».

Но она не могла.

39

Прага

В Чехии припекало еще сильнее.

Томми взял такси до железнодорожного вокзала. Вытащил пистолет из перчаточного ящика, куда положил его накануне.

Он снял номер в отеле и лежал там на покрывале, глядя в потолок и вспоминая Монику и девочек.

Во сне он куда-то падал. Но за секунду до приземления зазвонил будильник. Янссон открыл глаза, не сразу вспомнив, где находится.

Снаружи была ночь. Томми сел, и кровать скрипнула. Почесал щетину на подбородке, посмотрел на часы. Заседание суда в Стокгольме начнется через девять часов. За это время София Бринкман должна умереть. И Майлз Ингмарссон тоже.

Томми сунул пистолет во внутренний карман спортивной куртки, натянул на голову кепку и спустился в лифте на первый этаж.

Он придерживался красной линии на карте, которую распечатал криминалист. Шел по старому городу, искал фасад нужного цвета с орлом на вмурованном в стену медальоне.

Так он пересек площадь и углубился в переулки. Перешел Карлов мост, за которым была Млада Страна. Внизу шумела река Влтава. Полицейский поднялся к посольству, где до него блуждал Эдди. Вот статуя Иисуса. Томми остановился. Иисус висел на кресте, такой же конченый, как и до того.

Янссон взглянул на карту и продолжил путь.

Внезапно перед ним вырос тот самый дом. Словно Святой Грааль, он вздымался, окруженный фонарным светом. Вот и золоченый медальон с орлом. Томми сверил и другие детали, разглядывая особняк со всех сторон. Вот здесь стоял Эдди, когда фотографировал… когда струсил, пошел на попятный.

Теперь он мертв, истек кровью. Ссыкун Эдди Боман валяется на полу в своей квартире, как грязная тряпка… Янссон снова сверился с картой. Квартира Софии и Майлза находится в какой-нибудь паре кварталов от посольства. И они не станут отлучаться из дома, иначе как в случае крайней необходимости.

Томми выбрал удобный пункт наблюдения за воротами – ниже по улице.

40

Стокгольм – Прага

Квартиру Бомана опечатали. Каролина сорвала бело-синюю ленту – вместе с куском фанеры, прикрывавшим дыру, которую пожарные прорубили во входной двери.

Ровно в четыре часа утра журналистка снова переступила порог квартиры Эдди.

Там она простояла несколько минут, прислушиваясь к тишине. А потом принялась за поиски. Каролина сама толком не знала, что ищет, и просто принялась методично обшаривать кухню. Заглянула в каждый ящик. Проверила холодильник, морозильную камеру, кладовку… А потом перешла в спальню, ванную. Здесь стоял знакомый приятный запах. Парфюмерия и моющие средства выстроились на полках аккуратными рядами. Каролина взяла один флакон – «Кристиан Диор», судя по всему, любимый аромат хозяина этой квартиры. Почти пустой.

Постепенно личность Эдди Бомана обретала очертания, прирастала деталями. Журналистке представлялся человек, устремленный к порядку, по крупицам создающий свой домашний уют. Эстет до мозга костей. Но осторожный, словно пытающийся что-то за всем этим спрятать. Утонченная натура…

Каролина прошла в гостиную, где тоже была заградительная полицейская лента. Матрас, свисающая с потолка цепь… И кровь, везде кровь… И безнадежность…

Бергер вздохнула.

Она направлялась к выходу, когда на лестнице послышались шаги. Они приближались. Через почтовую щель к ногам женщины упали две утренние газеты.

Она вспомнила разговор с Боманом на кухне.

Эдди дал ей замызганную газету… А сейчас у стены стояли два набитых газетами пластиковых пакета. До сих пор Каролина не обращала на них внимания, а теперь вернулась и перевернула один. Газеты вывалились на пол.

Журналистка присела на корточки и взяла несколько штук. Увидела чернильные пометки – цифры, даты, а дальше что-то неразборчиво… Имя «Гектор» и сверху еще одно…

«Пиа Ландгрен».

* * *

В здании редакции светилось одно-единственное окно в отделе спортивных новостей.

Каролина включила компьютер и набрала в «Гугле» «Пия Ландгрен» – ни одного совпадения. Она расширила зону поиска, подключила все возможные каналы и написала это имя снова. Похоже, для Всемирной сети никакой Пии Ландгрен не существовало.

Бергер чувствовала, что устала. Тело у нее ныло, глаза закрывались сами собой. С каким удовольствием она вздремнула бы часок-другой… Журналистка перевела компьютер в режим ожидания. Уставилась в пустоту.

Собственно, зачем она здесь?

Вопрос пришел сам собой – до сих пор Каролина им не задавалась. Что Гектор Гусман делает в Швеции? Очевидно, его привезли сюда насильно, чтобы предъявить ему какое-то обвинение. Но раньше? Он ведь несколько лет прожил в Стокгольме. Что его сюда привело? И кто такая Пиа Ландгрен – его жена? Сестра? Подруга? Может, мать?

Каролина вдруг поняла, что грызет карандаш.

«Подруга», – записала она на клочке бумаги.

И снова вошла в «Гугл», на этот раз за информацией о Гекторе Гусмане. Не нашла ничего, расширила зону поиска…

Итак, Испания. Что ж, у Бергер и там были зацепки.

Она выдвинула ящик стола и вытащила коробку с визитными карточками. Больше трехсот штук… Каролина хорошо помнила женщину, с которой познакомилась на конференции год назад, – мадридской журналисткой из «Эль Паис».

Бергер пересмотрела содержимое коробки. Вот и она, Клаудиа.

Каролина написала ей мейл. Напомнила, кто она, и попросила найти запись из испанского регистрационного списка о некоем Гекторе Гусмане, уроженце Малаги или Марбельи, около сорока лет от роду. Добавила, что это срочно.

Потом Каролина позвонила фотографу, который сторожил Эдди.

– Доктор говорит, что его состояние без изменений, – сообщил Рэй. – Я не отхожу от него.

Между тем заспанные коллеги Бергер понемногу собирались в редакции.

* * *

София молилась, стоя перед зеркалом в ванной. В прихожей она обняла Лотара. Подошел Йенс, спросил как бы между прочим:

– Уже собралась?

Бринкман ободряюще улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Но его улыбка быстро исчезла. Валь прикрыл глаза и обнял Софию за плечи:

– Я буду ждать тебя дома. Сделай, что до́лжно, и возвращайся.

Голова женщины коснулась его груди. Бринкман услышала слабый стук его сердца. Меньше всего ей хотелось сейчас куда-то уезжать.

Тем не менее четверть часа спустя она сидела на заднем сиденье такси рядом с адвокатом Томасом. Он что-то говорил, но она не слушала. Кровь стучала у нее в висках. Поездка до здания суда вылилась в сплошное мучение. Непохожий сам на себя, Стокгольм угрожающе нахмурился, и Софии захотелось бежать подальше из этого серого города.

* * *

Томас Розенгрен направился к регистрационной стойке заявить об их прибытии. Охранник объяснил ему, как пройти в комнату, откуда должна была давать показания София. Это оказался кабинет в конце коридора с изображением микрофона на двери. Звукоизоляцию обеспечивала березовая обшивка на стенах. В центре стола был вмонтирован микрофон, рядом стоял графин с водой и стакан.

– Здесь все, как вы хотели, – сказал Томас.

Его клиентка покачала головой.

– Судя по всему, здесь такое не принято, – продолжал юрист. – Тем не менее вам удалось уговорить их даже на исказитель голоса. Ваша настойчивость вызывает восхищение.

Исказитель голоса представлял собой маленькую коробочку рядом с микрофоном.

София не отвечала.

– Мне бы очень хотелось когда-нибудь услышать от вас эту историю, – продолжал Розенгрен.

София с удовольствием удовлетворила бы его любопытство, но пока не получалось.

Она взглянула на часы над дверью. Времени оставалось мало.

– Что вы будете делать, когда все закончится? – спросил Томас.

– Покину это здание, – ответила София.

Казалось, адвокат хотел спросить ее еще о чем-то, но воздержался.

– В таком случае я желаю вам удачи, София Бринкман, – сказал он.

– Спасибо, – ответила его подопечная.

Томас вышел из комнаты, и дверь за ним захлопнулась. София села за стол и надела наушники. В зале суда уже рассаживались люди, шаркали ножки стульев. Все ждали начала заседания, и Бринкман тоже.

Она спрашивала себя, чем сейчас занят Альберт.

* * *

Майлз завязал шнурки на ботинках Альберта, после чего поднялся и оглядел его:

– Выглядишь стильно.

– Спасибо, – ответил юноша и посмотрел на Санну Ренберг, которая стояла в дверях. Теперь она тоже не отходила от Альберта, и ее присутствие больше не доставляло ему никаких неудобств.

Ингмарссон надел солнечные очки, кепку «Нью-Йорк янкиз»[27] и темно-синюю куртку-ветровку, под которой он прятал кобуру с пистолетом.

Они вошли в лифт и спустились на первый этаж.

Пока Майлз проверял близлежащие кварталы, Альберт ждал в тамбуре. Санна сидела на подоконнике в кухне и тоже наблюдала за улицей.

Ингмарссон набрал ее номер:

– Всё в порядке?

– Все хорошо, – ответила Ренберг. – Подожди, Майлз, я с вами.

– Нет, Санна…

Но женщина уже дала отбой.

Не прошло и минуты, как она выбежала в холл, веселая, как всегда.

– Чудесная погода, – сказала Ренберг и придержала дверь, пока Майлз выкатывал кресло Альберта на улицу.

Михаил Асмаров подогнал к подъезду машину.

– Зачем машина? – удивился Альберт.

Майлз взял его на руки и перенес из инвалидного кресла на переднее сиденье.

– Вчера звонила твоя мама, она разговаривала с одним человеком…

– Что за человек?

– Полицейский, как она сказала.

Михаил завел мотор.

– И чего он хотел? – спросил Альберт.

– Предупредить об опасности, – ответил Ингмарссон.

– Что за опасность?

– Все слишком сложно… В общем, мы должны быть осторожны.

– Что за опасность, Майлз? – Молодой человек повернулся к нему с переднего сиденья.

– В общем… Нам с твоей мамой нельзя находиться в одном месте, и мы постараемся этого не делать… Здесь не о чем говорить.

– Тем не менее мы делаем это… Говорим?

– Не будь таким занудой, Альберт, – улыбнулась Санна.

– А если я зануда? Так почему мы все-таки об этом говорим?

Дорога пошла вверх по склону. Колеса пружинили по камням мостовой.

– Лично я об этом не говорю, – возразил Майлз. – По крайней мере, до сих пор не сказал ничего по существу на эту тему. У нас обычная ежедневная прогулка, не так ли, Альберт?

– Да, только почему-то в машине.

Ренберг коротко рассмеялась, а Ингмарссон улыбнулся.

– Михаил подбросит нас до парка, только и всего, – сказал он. – Если б я видел хоть какую-нибудь опасность, то вообще не выпустил бы вас из дома.

* * *

Наверху, у входа в «Петрин Холм»[28], машина остановилась на обочине дороги.

– Мне держаться где-нибудь поблизости? – спросил Асмаров.

Майлз покачал головой:

– Нет. Мы сделаем круг по парку и вернемся сюда. Только помоги мне вытащить Альберта.

– Ты вооружен? – уточнил Михаил.

– Как всегда.

* * *

Майлз, Санна и Альберт отправились гулять по парку. Он был разбит на возвышенности, и с них открывался великолепный вид на Прагу. Компания двинулась в сторону обсерватории Стефаника.

– Что происходит? – спросил Альберт.

– Сегодня София дает свидетельские показания. Потом она позвонит нам и расскажет, как все прошло, – ответила Ренберг.

– И что мы будем делать после этого?

– Все будет зависеть от того, что она скажет.

– А ты как думаешь?

– Полагаю, мы поедем домой.

– И этим все закончится?

Майлз вкатил инвалидное кресло на петлявшую по парку асфальтированную дорожку. Санна держала его под руку, поддерживала, как всегда это делала.

– Наверное, – ответил Ингмарссон на вопрос Альберта.

– Как-то странно получается… – отозвался тот.

– Что странно? – не поняла Ренберг.

– Мне трудно в это поверить.

– А если б все действительно закончилось? Что бы ты делал?

Альберт задумался.

– Ну… Тогда я навестил бы маму и Тома. Выпил бы с ними чаю на кухне, поиграл в карты…

Он снова на некоторое время замолчал, а затем продолжил:

– Потом поехал бы в город и был бы там один, без вас, Михаила или мамы… Делал бы, что хотел… А потом позвонил бы Анне.

Майлз и Альберт говорили об Анне в первые дни их пребывания в Праге. Но потом юноша перестал вспоминать о ней. Майлз понимал его: Альберт не хотел ни с кем общаться – мазохизм, ни в коей мере не обусловленный внешними обстоятельствами.

– И что ты сказал бы Анне? – спросила Санна.

– Сообщил бы ей, что вернулся. И спросил бы, не завела ли она себе нового парня.

Компания не спеша двигалась по дорожке. Ренберг положила голову на плечо Майлза и обхватила его локоть обеими руками.

– И что, если завела? – полюбопытствовал тот.

– Тогда я пожелал бы ей всего хорошего и положил бы трубку, – сказал юноша.

– А если не завела? – Этот вопрос Санны на некоторое время повис в воздухе.

– Тогда я извинился бы перед ней за то, что так долго не давал о себе знать, и предложил бы встретиться, – ответил Альберт.

– И что ответила бы Анна, как ты думаешь?

Парень снова замолчал, на этот раз надолго.

– Она ответила бы «да».

– Ты уверен? – Майлз рассмеялся.

Альберт кивнул.

– Абсолютно.

– Звучит убедительно, – кивнул Ингмарссон.

Они держались в тени, потому что солнце вовсю припекало. Внезапно Майлз вздрогнул и оглянулся в сторону парка.

– Что там? – спросила Санна.

– Ничего. – Он поежился, как будто сбрасывая с себя наваждение.

– А что вы с Санной собираетесь делать? – повернулся к нему Альберт.

– Ну… То же, что и ты примерно…

– То есть?

– Будем вместе гулять по городу, – ответила за Майлза его подруга. – Обедать в кафе, дышать свежим воздухом в Юргордене, смотреть на людей…

– А дальше? В перспективе?

Майлзу снова что-то почудилось. Он оглянулся – сначала в одну сторону, потом в другую.

Ренберг крепче сжала его руку:

– Расслабься.

Ингмарссон послушался. Посмотрел на нее снизу вверх.

– Так что дальше, Санна? – повторил он вопрос Альберта. – Что мы будем делать дальше?

– Потом мы заведем ребенка, – ответила женщина.

– Мы сделаем это, – улыбнулся Майлз.

– Все рассчитывают на дедушку, который будет забирать его из детского сада, – съязвил Альберт.

– Рассчитываем, – улыбнулся Ингмарссон.

– Мечты… – задумчиво произнес юноша.

– Что мечты… ребенок?

– Нет, то, о чем мы говорим.

– Возможно, – согласился Майлз.

– А если так не получится?

– Тогда… – Ингмарссон снова огляделся. – Тогда мы будем продолжать жить, как живем.

– Что ты там высматриваешь? – забеспокоилась Санна.

– Ничего, – отмахнулся Майлз. – Так, почудилось… Вам не о чем беспокоиться.

Он сунул руку за пазуху и расстегнул кобуру.

– Нам пора возвращаться? – спросила Ренберг.

– Да.

Ингмарссон развернул кресло и направился к тому месту, где ждал Михаил с машиной.

– Видишь ли, Альберт, – продолжил он рассуждать, – между тобой и нами существует определенная разница. У тебя есть мама, которая делает все для того, чтобы ты как можно скорее воссоединился с Анной… Поэтому слово «мечты», которое ты употребил, скорее относится к нам. У тебя все будет в порядке, так говорят звезды. Все образуется, как оно всегда бывает с хорошими людьми.

И тут раздались выстрелы – отдаленные, сухие щелчки. На какие-то несколько минут все другие звуки перестали существовать, и вокруг стало непривычно тихо. Время остановилось. Майлз встретил взгляд Санны, полный страха, а потом – боли, когда две первые пули попали ей в спину и она упала на землю лицом вниз. Ингмарссон бросился к Альберту, и его правое плечо тоже вспыхнуло болью. Краем глаза он увидел отлетевший в сторону окровавленный кусок плоти. Следующая пуля ударила его в левое плечо. Падая, Майлз успел оттолкнуть инвалидное кресло Альберта в сторону.

Но выстрелы не смолкали. Пули свистели у него над головой. Две попали в нижнюю часть спины, еще две ударились в землю сбоку от Майлза в тот момент, когда он упал и потерял сознание.

Очнувшись, Ингмарссон услышал только тонкий свистящий звук, который, как ему показалось, и пробудил его к действительности. Похоже, это был ветер, который свистел в кронах. А потом громко закричали птицы.

Майлз лежал на земле и был не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Оглянулся на Санну – она застыла, как мертвая. Альберт… Инвалидное кресло откатилось куда-то за пределы поля его зрения.

Ингмарссон приподнял голову. Впереди в панике бежали люди. А потом он краем глаза увидел приближающегося сзади Томми Янссона. Тот быстро направлялся к Майлзу с пистолетом в опущенной руке.

– Вы живы? – спросил кто-то.

Ингмарссон оглянулся на голос. Он принадлежал парню лет двадцати пяти – тридцати, который лежал рядом на траве. Их взгляды встретились.

– Тот, кто хотел вас убить, идет сюда с пистолетом, – сказал этот парень.

– Оставь меня, – прошептал Майлз. – Помоги мальчику в инвалидном кресле, и бегите отсюда…

– Я позабочусь о нем, – ответил незнакомец. – Удачи, и да поможет тебе Бог!

Он быстро вскочил на ноги. Краем глаза Майлз видел, как он поднял опрокинувшееся кресло, усадил в него Альберта и убежал, толкая кресло перед собой.

Такие люди еще встречаются. Помочь ближнему – это у них в крови.

Но Томми Янссон – полная противоположность этому парню – приближался к Ингмарссону с другой стороны. Он встал над телом Санны и направил пистолет ему в лицо.

– И ты мог вообразить, Майлз Ингмарссон, что сможешь от меня убежать?

В этот момент раздались выстрелы – отдаленные, чуть слышные. Михаил… Он стоял на коленях в сотне метров от Майлза и целился в Томми. Пули просвистели мимо. Янссон пригнулся и побежал, продолжая держать Ингмарссона на прицеле. Несколько пуль ударились в землю рядом с Майлзом, последняя попала ему в бок.

Его тело обмякло, словно из него выпустили воздух. Мелькнула быстро приближающаяся к ним фигура Асмарова, а потом все смешалось.

Внезапно лицо Михаила возникло совсем рядом. Майлз увидел в его глазах страх. Бывший военный что-то говорил, искал раны на теле Ингмарссона и зажимал их рукой, пытаясь остановить кровь.

– Санна… – прошептал Майлз. – Позаботься о ней.

Проваливаясь в темноту, он слышал, как Михаил выкрикивал какие-то ругательства и звал его…

41

Стокгольм

Значок в нижнем углу монитора сигнализировал о получении мейла. Клаудиа из «Эль Паис» прислала нужные сведения во вложенном файле. Каролина пробежала текст глазами. У Гектора Гусмана были сестра Инес и брат Эдуардо Гусман. Отца звали Адальберто Гусман. Мать… Пиа Ландгрен.

Бергер задумалась. Что ж, уже кое-что…

Она позвонила своему знакомому из прокуратуры.

– У тебя ничего нет на людей по фамилии Ландгрен?

Тот вздохнул и после долгих минут ожидания сообщил Каролине о некоем Ландгрене, чье дело слушается сейчас в Стокгольмском окружном суде.

– Он обвиняется в убийстве, насколько я понимаю. Но странно… есть поправки… По-видимому, имела место выдача из-за границы.

– Как его имя? – спросила Каролина.

– Гектор. Г-Е-К-Т-О-Р, – по буквам продиктовал мужчина.

Журналистка почувствовала, как к лицу у нее прихлынула кровь.

– Но сейчас там зарегистрирован другой обвиняемый. Погоди-ка… Может, их там двое по одному делу?

– Что ты имеешь в виду? – перебила Каролина собеседника.

– Ничего не понимаю… Но Гектор Ландгрен теперь перерегистрирован на Гектора Гусмана. Ничего не понимаю…

– Когда назначено слушание?

Бергер сжала пальцами карандаш. Ее рука зависла над открытой записной книжкой.

– Так… Стокгольмский окружной суд… Сейчас… заседание идет сейчас, во втором зале… Началось полчаса назад.

42

Стокгольм

На трибуне в ряд – судья и заседатели. Гектор ожидал увидеть среди них того полицейского, Томми. Но его не было.

Адвокат Гусмана Нильс Нильссон – породистый сконец, дышащий так, словно в горло ему была вставлена свистящая трубка, – тяжело уселся рядом со своим подзащитным.

Судья открыл заседание. Обвинитель Черстин Андерссон взошла на кафедру, чтобы изложить суть дела. Она говорила уверенно, убедительно, складно – короче, была в своей стихии. Гектор Гусман обвинялся в убийстве, совершенном год назад в ресторане «Трастен». «Нами было установлено, что…»

Речь получилась долгой. Черстин минут двадцать пережевывала витиеватые юридические обороты, воспроизводя события годовалой давности.

Гектор слушал. Эта женщина не знала того, о чем говорила. Ее доказательства представлялись писанными вилами на воде. Хотя время от времени в ее речи проскальзывало и нечто похожее на правду.

Потом Андерссон повернулась к Гусману: настал черед вопросов. Он все отрицал, объявил себя невиновным, утверждал, что вообще не был в «Трастене» в тот день… Что не понимает, о чем речь. Черстин атаковала, пыталась сбить его с толку. Но Гектор только поводил плечами и презрительно морщил нос. Или вообще молчал.

Однако потом появился тот, кого Гусман давно ждал. Свидетель. Йенс Валь, с большой долей вероятности… Причем, к удивлению Гектора, говорил он через исказитель голоса. Обвинитель задавала вопросы в микрофон. Механический голос свидетеля отвечал.

– Как вы меня слышите? – спросила Черстин.

– Хорошо.

– Почему у свидетеля такой странный голос? – вмешался в их диалог председатель заседания.

– Технические проблемы, – соврала обвинитель. – Такое случалось и раньше. Мы планируем заменить систему в течение ближайшей пары недель.

– Если будут ухудшения, мы будем вынуждены перенести заседание на более поздний срок, – объявил председатель. – Продолжайте, прошу вас.

Черстин кивнула, повернулась к микрофону и заговорила, обращаясь непосредственно к Софии:

– Итак, ресторан «Трастен»…

Дальше прокурор изложила все, что было известно на сегодняшний день. Обозначила дату и время, перечислила убитых в перестрелке, предъявила фотографии, гильзы и результаты баллистической экспертизы. И только потом перешла к главному… Итак, орудие убийства – кухонный нож…

– Кто в этом участвовал? – спросила Андерссон.

– Гектор Гусман и его ближайший сообщник Арон Гейслер, – ответил голос в динамике. – Один колумбиец, несколько русских. Остальные участники мне неизвестны.

– И какова роль Гектора Гусмана?

– Там было сложно что-либо понять… Полный хаос.

– Нас прежде всего интересует то, что делал Гектор Гусман.

Гектор насторожился.

– Развязалась стрельба. Обвиняемый вместе с колумбийцем набросились на русского и уволокли его на кухню, – рассказал свидетель.

– Он был жив? – уточнила прокурор.

– Да.

– А потом?

– Они вышли из ресторана перепачканные кровью.

– Кто именно?

– Обвиняемый и колумбиец.

Черстин Андерссон повернулась к судье и заседателям.

– Русский, о котором говорит свидетель, – это и есть обнаруженный в кухне труп. Этот человек умер от множественных ранений, нанесенных ножом в лицо и в голову. Фотографии и результаты его идентификации на странице сорок восемь материалов предварительного расследования. Там же – выводы патологоанатома.

Затем Черстин снова заговорила в микрофон:

– Можете рассказать подробнее? Вы видели труп? Вы были на кухне?

Голос в динамике продолжил говорить – доказательно, четко, все по делу. И без какого-либо намека на страх. Каждое слово этого свидетеля уменьшало шансы Гектора Гусмана.

* * *

София склонилась к микрофону, опираясь на руки.

Она внимательно выслушивала каждый вопрос обвинителя и давала ответы на все. На исказителе голоса горела зеленая лампочка. Перестань он работать, Бринкман немедленно замолчала бы.

Обвинитель поблагодарила ее за показания и попросила задержаться до конца заседания. София отключила микрофон и откинулась на спинку стула. Отдышалась, выпила воды из стакана.

Наушники она не сняла, и тут обнаружилось, что техники забыли отключить звуковую трансляцию из зала суда в ее комнату. Женщина слышала, как прокурор сообщила результаты генетической экспертизы: ДНК Гектора совпала с ДНК, обнаруженной на трупе в кухне. Потом Андерссон прокомментировала показания Софии… Гектор Гусман, медленно, но верно шел к пожизненному сроку за убийство.

Бринкман потерла руки. Можно было считать, что она достигла своей цели.

Но победительницей София себя не чувствовала.

Она достала мобильник, вынула из одного уха наушник и набрала номер Альберта.

Тут же включился автоответчик.

– Привет, парень, я всего лишь хотела услышать твой голос, – сказала София. – Я скоро освобожусь. По-моему, все прошло хорошо. Скоро мы опять будем вместе. Я скучаю по тебе.

Но тут из оставшегося в ее ухе наушника послышались странные звуки. Сначала громкий крик, тут же многократно подхваченный и вылившийся в конце концов в нескончаемый панический рев. Потом выстрелы – глухие, уверенные щелчки.

О господи…

По коридору пронесся топот множества ног. Потом опять – щелчки, крики. София поднялась, открыла дверь – и в тот же момент ее словно сбило с ног невидимой волной. Дыхание у женщины остановилось, в глазах потемнело. Она успела отступить и закрыть дверь, прежде чем ее ноги подкосились и она опустилась на пол.

* * *

Каролина стояла возле ограды сада, окружающего особняк «Стена Пипера». Отсюда хорошо просматривался вход в здание Стокгольмского окружного суда на противоположной стороне улицы.

На тротуаре стояла полицейская машина, в которой сидели двое полицейских. Оба склонили головы – похоже, занимались своими мобильниками.

Бергер уже побывала внутри здания. Заседание по делу Гусмана проходило за закрытыми дверями. Тишь да гладь – как будто ничего не было. И никакой прессы.

Но так не могло продолжаться все время.

Они подъехали по Шеелегатан в белом фургоне, который остановился на тротуаре. Четверо вооруженных мужчин в темно-синих комбинезонах – газовые маски на их лицах имели двойные фильтры. Прибывшие разоружили полицейских, надели на них наручники и велели лечь на землю. А затем группа вошла в здание, после чего послышались выстрелы и какие-то непонятные взрывы.

Каролина присела на корточки и дрожащими пальцами набрала в мобильнике 112.

– В здании окружного суда стрельба, – прошептала она в трубку. – Стокгольмский окружной суд… рядом с ратушей… Кунгсхольмен.

Журналистка дала отбой и подняла глаза на массивные двойные двери здания. Оттуда никто не выходил. Единственная попытка открыть тяжелую створку изнутри была прервана выстрелами снаружи. Пули ударялись в стену вокруг дверей. Лежавшие на земле полицейские закричали, что там, внутри, люди. Следующая огневая атака пришлась на полицейские машины. Пули вдребезги разбили их стекла и продырявили покрышки. Что-то щелкнуло – запахло газом.

Бергер наклонилась вперед. Краем глаза она успела увидеть мелькнувший в окне отеля «Амарантен» огонек – выстрел.

* * *

В зале суда стоял слезоточивый туман.

Судья, заседатели, обвинитель и адвокат лежали на полу, кашляли и прикрывали голову руками.

Гектор – в маске, которую надел на него Лешек Смялы, – уходил из здания, сопровождаемый Лешеком, Лееви, Виктором и Кингом.

Группа вышла из зала и направилась к выходу сквозь висевший в воздухе дым. Люди, попадавшиеся им навстречу, кашляли, истекали слезами и прятались, ища защиты. Некоторые при виде вооруженных налетчиков кричали, другие падали на пол.

Лееви Ханнула и братья взяли каждый по заложнику и вели их перед собой в качестве живого прикрытия. Лешек открыл главную дверь и показался находившемуся снаружи Арону, а потом крикнул внутрь здания, что все свободны и могут идти. Не колеблясь ни секунды, люди устремились к выходу.

Гектор схватил Смялы за руку.

– Йенс Валь – вот кто свидетельствовал против меня. Он где-то в здании, в какой-то из комнат. И он знает, где Лотар. Найди его… Выясни насчет Лотара и пристрели.

Смялы развернулся, снова исчез в клубах дыма.

Лееви и братья, толкая перед собой живой заслон в количестве трех человек, вывалились на свежий воздух вместе с устремившимся наружу людским потоком. Только возле белого фургона заложники были отпущены. Ханнула вырулил на шоссе и повернул к отелю.

Все как по команде сняли противогазовые маски и побросали в заднюю часть фургона. Поджидавшая в фургоне Соня тут же занялась Гектором.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил тот. – Разве что запыхался немного. Успел надышаться газом, прежде чем на меня надели маску.

– Это пройдет. Дыши глубже.

Ализаде смазала лицо Гусмана кремом, чтобы оставшийся газ не так раздражал кожу.

– А теперь слушай, Гектор, – сказала она. – Нам предстоит кое-что сделать, ты слышишь?

Он кивнул.

– Не надо задавать вопросов, хорошо?

Гусман снова кивнул.

Сидевший за рулем Лееви оглянулся.

– Для начала поменяем машину, – сказал он. – Не далее как через тридцать секунд.

Финн подъехал по Шеелегатан к отелю и завел машину в гараж. Это никому не понравилось. Все члены группы чувствовали сейчас одно непреодолимое желание – бежать, причем как можно быстрее и дальше. Но таков был план Лешека.

Машина погрузилась в темноту подземелья. Завизжали покрышки, скользя по бетонному полу. Лееви резко затормозил, и тут же задняя дверца машины открылась. Перед ними стоял Арон Гейслер.

– Спасибо, Арон, – сказал ему Гектор.

Гейслер – неловко и как бы нехотя – похлопал его по плечу. Гусман опустился на бетонный пол.

– Мы с братьями выбрали этот, – показал он на «Вольво ХС90». – «Ауди» оставим Лешеку. Вы с Соней поедете с Лееви на машине курьерской службы. – Финн уже стоял возле нее. – По размерам такая же, как та, на которой они сюда приехали, разве что с логотипом «ФедЭкс».

Ханнула стянул с себя комбинезон, под которым оказались темно-синяя теннисная майка и шорты. Теперь он был готов вести курьерскую машину.

Дверцы захлопнулись, и Лееви повернул ключ зажигания. Мотор заработал – звук эхом отразился от бетонных стен. Две машины – «Вольво» и «ФедЭкс» – выкатили из гаража на слепящее летнее солнце и разъехались в разные стороны.

Где-то совсем рядом завывали полицейские сирены.

* * *

Дверь медленно открылась. В проеме показалась высокая фигура в синем комбинезоне и противогазовой маске. Мужчина держал пистолет и смотрел на нее. И дышал – громко, со свистом. И вот тут-то София все поняла. Гектор свободен, и Томми тоже хочет быть свободен. А она должна умереть.

Собственно, могло ли получиться иначе?

Человек, способный сохранить чувство юмора в подобной ситуации, непременно расхохотался бы. Это был тот момент сценария, когда заводится «машина смеха» и публика начинает кататься по полу. Момент тотального фиаско.

Человек в маске опустил голову.

– Разве вы меня не убьете? – вырвалось у свидетельницы.

* * *

Лешеку потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться в ситуации.

Он ведь вот уже полгода как распрощался с ней навсегда.

Он горевал по-настоящему, когда Арон сообщил, что София мертва. Что она убита неизвестно кем. И вот теперь она лежала перед ним на полу, живая… Она дышала и спрашивала Смялы, не собирается ли он ее убить.

Он убрал пистолет в карман и помог ей подняться с пола.

Она живая… От неожиданности у Лешека подкосились ноги.

Он сделал шаг назад, напряг пальцы правой руки и размял их, несколько раз сжав в кулак. А потом тщательно прицелился и сделал Софии правый апперкот в подбородок. Все прошло без осечки, женщина потеряла сознание.

Смялы подхватил ее и осторожно положил на пол. Потом снял комбинезон, оставив пистолет в его кармане, после чего поднял Софию и перевесил ее через плечо. Сделав глубокий вдох, снял противогазовую маску, вышел в коридор и направился в зал судебных заседаний, в сторону выхода.

* * *

Лееви гнал курьерскую машину по улицам города.

Соня и Гектор в грузовой части салона из последних сил сохраняли равновесие.

– Постарайся не двигаться. – Ализаде намазала Гусману клеем верхний край лба, достала из сумки парик и надела его ему на голову, а потом отступила на шаг, пригляделась и взлохматила парик. Затем при помощи того же клея приделала ему усы, более длинные, чем те, что были у Гектора, почти до уголков рта. Они ему очень шли. Соня улыбнулась.

– Чего ты? – спросил он.

– Элегантно смотришься, а так ничего.

– Спасибо, – сказал Гусман. – Я воспринимаю это не просто как комплимент. Для меня это лишнее подтверждение того, что мы на правильном пути.

– Спасибо, Гектор, – в свою очередь поблагодарила его Соня. – В Майами, помнится, ты говорил, что все это не имеет смысла. Ты так больше не думаешь?

Сбежавший обвиняемый пристально посмотрел на нее и покачал головой:

– Нет. Мы должны забрать Лотара и отрезать голову дону Игнасио. Потом займемся Ральфом Ханке. А там… там посмотрим.

– Отлично. Но для этого тебе будет нужно сменить костюм.

Соня протянула Гектору пакет. Он переоделся, после чего получил от своей помощницы коробочку с контактными линзами, придавшими его глазам карий цвет. А в довершение всего еще и надел очки.

Ализаде придирчиво оглядела Гектора в новом облике. Все выглядело довольно натурально.

– Должно пройти, – кивнула она.

– Полиция! – прошептал Лееви.

Через переднее стекло они увидели полицейский автомобиль. Он стоял поперек дороги на другой стороне Барнхюсбру, на перекрестке Тегнергатан и Далагатан. Перед ним на трассе уже выстроилась очередь машин.

– Мне развернуться? – спросил Ханнула, нажимая на тормоз.

– Что происходит за нами? – поинтересовался Гектор.

Водитель посмотрел в зеркальце заднего вида:

– Образуется пробка.

– Другие варианты?

Лееви задумался.

– Я не смогу их обойти.

– Мы можем развернуться, – рассудила Соня. – Но в этом случае есть риск угодить прямо в осиное гнездо. Скорее всего, с той стороны дорога тоже перекрыта.

Гусман приподнялся и посмотрел сквозь переднее стекло.

– А если нам перебраться в другой ряд? Неужели не объедем?

– Я видел там, впереди, троих полицейских в пуленепробиваемых жилетах, – сказал финн. – Один останавливает каждую машину и разговаривает с водителями. Второй обыскивает машины. Есть ли у него оружие, я не видел. Третий стоит в стороне, наблюдает за порядком. У него пистолет.

– Вот, значит, как?

– Они изрешетят нас и разметут в клочья, если мы попытаемся проскочить, – сказал Лееви.

Чем, конечно, только подлил масла в огонь.

– Тогда остаемся на местах, – предложила Соня. – И будем надеяться на лучшее. Мы ведь не можем открыть стрельбу здесь, посреди улицы. Слишком много людей.

Машина медленно катилась вперед.

– Где у нас следующая пересадка? – спросил Гектор.

– Наверху, – ответила Ализаде. – Сразу за парком.

Теперь между ними и полицейскими оставалось всего четыре машины.

Гусман повернулся к Соне и изобразил улыбку. Не помогло.

Три машины.

– О’кей, – сказал Гектор. – Мы не умрем. Не сегодня. Вы поедете дальше. Я выйду и сдамся полиции. Будем держать пальцы, чтобы вам удалось благополучно миновать пост. Спасибо, друзья.

Гектор поднялся и направился в переднюю часть машины, где сидел Лееви.

Позади заревел мотор.

– Подожди-ка… – Ханнула оглянулся и посмотрел в левое зеркальце. На центральной полосе стояла фура величиной с многоквартирный дом. И эта громадина наседала, гремела и шипела. Из выхлопной трубы на ее крыше шел белый дым. Громадина пробивалась сквозь скопление машин. Ее мотор угрожающе ревел, набирая обороты.

Она прошла совсем близко, задев их зеркальце заднего вида, – «восьмерка» заревела, как голодная рысь. Фура неслась прямо на полицейский пост.

– Что происходит, черт возьми? – недоумевал Лееви.

Все взгляды были устремлены на грузовик.

– Езжай за ним! – скомандовала Соня.

Финн послушно вывел машину из очереди, пристроился за фурой и нажал на газ.

Все видели, как полицейские бросились в разные стороны, спасаясь от неумолимо надвигающегося железного айсберга. Как фура толкнула полицейскую машину в заднюю ее часть, заставив повернуться на сто восемьдесят градусов посреди Далагатан. Как один из полицейских открыл по грузовику стрельбу, но тот как ни в чем не бывало продолжил двигаться в направлении Тегнергатан.

Лееви держался за ним. На первом же повороте грузовик взял влево и исчез. Ханнула повернул в противоположном направлении.

– Приготовьтесь к пересадке, – объявил он. И резко повернул влево. – Приготовьтесь!

Мотор ревел, «Вольво» набирала скорость.

Соня протянула Гектору куртку.

Автомобиль снова взял влево. И уперся в стену.

– Не снимай куртку, – предупредила Соня. – Во внутреннем кармане пистолет, найдешь сразу. Там же поддельный паспорт.

Лееви резко притормозил, на ходу стянул с себя тренировочные штаны и распахнул дверцу.

– Запомните свои имена и персональные номера, – напутствовал своих спутников Гусман.

Задние дверцы открылись. Ханнула сделал своим спутникам знак выходить.

Соня повела Гектора к синему «Пассату», припаркованному на тротуаре. Все происходило быстро. На Лееви были теперь те же тренировочные штаны, но другая рубаха – уже без логотипа курьерской службы. На шее у него висел измеритель пульса, а на бедрах – пояс-капельница.

Финн побежал по Тегнергатан в сторону Свеавеген. Остальные остались на месте.

Ализаде села в машину и завела мотор.

– Лееви пошел вперед, – объяснила женщина. – Он предупредит нас, если что случится.

Она повела машину вниз по склону, следом за Ханнулой. Виктор, Кинг и Арон ехали следом на «Вольво».

– Так кто все-таки был в той фуре? – спросил Гектор.

– Понятия не имею, – пожала плечами Соня. – Сам Господь Бог.

– Разве он на нашей стороне?

Они переглянулись.

– Конечно, на нашей, – уверенно кивнула Ализаде. – Он ведь всегда на стороне добра.

Оба они улыбнулись.

* * *

Каролина все еще стояла напротив здания Стокгольмского окружного суда.

Полицейские никак не могли организоваться – бегали вокруг, размахивая оружием, да кричали друг на друга. Из ближайшего участка выскочила целая толпа с дубинками в руках. Между тем из здания суда тоже хлынул людской поток. И в нем – человек в комбинезоне под руку с высоким мужчиной в противогазовой маске. Каролине подумалось, что это и есть Гектор Гусман. Оба уехали в машине курьерской службы.

Выбежавшие люди падали на землю и корчились в судорогах. Где-то неподалеку уже выли сирены «Скорых».

Команда сопровождавших Гектора потеряла одного человека. В здание вошли четверо, вышли трое.

Бергер стала изучать толпу на площадке у входа. Она искала Софию. Люди в это время начали расходиться. Некоторые помогали друг другу подняться, другие присаживались на ступеньки, чтобы перевести дух. Один мужчина нес на руках женщину, еще какая-то пара шла в обнимку… Каролина остановила взгляд на этом первом мужчине. Он двигался решительно. А женщина, которую он нес, была Софией Бринкман.

Журналистка пошла за ними.

* * *

Лешек воспользовался хаосом, чтобы вынести Софию из здания. Он спустился по лестнице, вышел на улицу – никто его не остановил. Затем прошел к отелю и спустился в гараж, но никого там не обнаружил. Хотя… Сообщники оставили ему машину, «Ауди». Ключи лежали под задним колесом.

Смялы поднял заднее сиденье, под которым был багажник, и положил туда Софию. Зафиксировал ее клейкой лентой по рукам и ногам. Залепил ей рот. В центре сиденья обнаружился небольшой ящик, предназначенный, по-видимому, для дисков. Его можно было выдвинуть… Так… Теперь Лешек услышит, когда Бринкман очнется. А ей будет приток свежего воздуха, и вообще… не мешало бы подстраховаться от клаустрофобии.

Смялы сел за руль. Следовало наметить план действий, прежде чем трогаться с места. Но мысли его разбегались. Он обернулся. Посмотрел на Софию в отверстие на месте выдвинутого ящика. Во всяком случае, она была жива…

Лешек завел мотор. Он должен был догонять остальных, но для начала… Смялы не мог не поговорить с Софией… Но для этого нужно было дождаться ее пробуждения.

* * *

Соня протянула Гектору проездной на автобус:

– Это тебе.

Она повернула налево по Сибиллегатан и поехала вверх, в сторону Вальхаллагатан. Гусман посмотрел на голубую карточку:

– И что мне с этим делать?

– Это проездной, – объяснила Ализаде. – Поедешь на автобусе.

Гектор открыл было рот, но Соня не дала ему возможности возразить:

– Сейчас я тебя высажу, приготовься.

Она посмотрела в зеркальце заднего вида и вырулила на Вальхаллагатан. Движение здесь было довольно интенсивным. Соня показала на автобусную остановку:

– Тебе нужна «единица». Сядешь в самый конец салона.

– Ты оставишь меня одного?

– Нет. Я сяду в тот же автобус. – Ализаде подъехала к тротуару. – Давай.

Гектор открыл дверь и вышел. Его спутница поехала дальше.

На остановке группа людей ожидала автобус. Гусману такое было в новинку. Он не помнил, чтобы когда-нибудь пользовался общественным транспортом. Сжимая в руке проездной и чувствуя пистолет во внутреннем кармане куртки, Гектор дышал запахом выхлопных газов.

Он огляделся. Без Сони ему было не по себе.

С Юнгфругатан поворачивал голубой автобус. На щитке рядом с водительским сиденьем горела цифра «1».

Покрышки со скрежещущим звуком терлись о бордюр тротуара. Автобус остановился и осел – сработала гидравлика. Двери разъехались. Гусман присоединился к потоку, устремившемуся в среднюю дверь. Понаблюдал, как люди прикладывают проездные к желтому пятну на турникете, и сделал то же самое. Раздался щелчок, означающий, что все прошло хорошо.

Затем Гектор прошел в конец салона и занял одиночное место возле окна.

Соня сидела впереди. Гусман не видел, как она вошла. Ализаде смотрела на деревья тянущейся вдоль дороги аллеи, а он смотрел на дорогу. Вот показалась «Вольво» с братьями. Она снизила скорость, пристроилась за автобусом. Впереди мелькнул автомобиль, на котором приехали они с Соней. Теперь за его рулем сидел Лееви.

Все шло своим чередом. Люди заботились о Гекторе, выгораживали, спасали его. Он такого не заслужил. Гусман вел себя, словно у него в запасе было еще восемь жизней, как у кота. С этим пора кончать.

Автобус остановился возле торгового центра «Фельдэверстен». Возле передней двери у одного пожилого пассажира возникли проблемы с проездным. Старику помогли. Он прошел в салон и направился к Гектору, держа левую руку в кармане куртки. Соня тотчас же встала со своего места, приблизилась к этому подозрительному незнакомцу со спины и что-то сказала. Пассажир вынул руки из кармана, демонстрируя, что он безоружен.

Этого пожилого мужчину Гусман ожидал увидеть в автобусе в последнюю очередь. Они вообще никогда не встречались. Он выглядел старше, чем представлял себе Гектор. Старичок, направлявшийся к нему по проходу между сиденьями, убил отца и брата Гектора и похитил его сына. Он же был виновником того, что Гусман впал в кому. Странного вида пассажир, стоявший в проходе между сиденьями, прибрал к рукам всю организацию Гектора и его состояние. Это был не кто иной, как Ральф Ханке.

43

Прага

Машина подскакивала на камнях мостовой. Впереди ехали две «Скорые», и Михаил держался за ними. Альберта на заднем сиденье раскачивало из стороны в сторону. Он ухватился за дверную ручку. Окно было открыто, по салону гулял ветерок.

– Я рассчитывал на большее количество бойцов, – заметил Асмаров, доставая из перчаточного ящика пистолеты. Один из них он протянул своему юному пассажиру. На руках Михаила была кровь Санны и Майлза.

Альберт проверил пистолет – тот был заряжен.

– Возле больницы будем держаться друг друга и Санны с Майлзом. Стреляем при малейшем подозрении. – Асмаров повернул в узенькую улочку и засигналил. Машина мягко ударилась о бордюр тротуара, а потом снова выехала на дорогу. – Управишься с этой штукой? – Он имел в виду пистолет.

– Всё в порядке, – ответил Альберт.

Михаил поймал его взгляд в зеркальце заднего вида.

– Ты уверен?

– Да. – Юноша взвесил оружие на ладони. – Они живы?

– Я не знаю, – сказал водитель. – Но «Скорая» прибыла вовремя, будем надеяться на лучшее.

Альберт пытался сориентироваться в ситуации. Он посмотрел за окно – на высокое, чистое небо над домами. Слишком высокое, чтобы можно было полагаться на его защиту. Майлз и Санна, вероятно, мертвы. Мама тоже. Неужели у него остался один Михаил?

Они петляли по переулкам. Держались двух машин «Скорой», пока не оказались на территории больницы. Асмаров вышел из машины, поставил рядом с ней инвалидное кресло и усадил в него своего пассажира. Пистолет Альберт положил на колени, прикрыв его курткой.

Они направились к входу.

По щекам Альберта текли слезы, которые он сразу же утирал. Михаил отворачивался.

– Крепче держи пистолет, парень, это тебя взбодрит, – посоветовал он.

44

Стокгольм

Голубой автобус медленно продвигался по запруженным транспортом стокгольмским улицам.

Гектор смотрел на Ральфа Ханке. Тот был одет безупречно – рубашка, костюмные брюки, пиджак… Он сидел напротив Гусмана, по ту сторону прохода, и старался выглядеть спокойным. Но воздух вокруг немецкого бизнесмена так и вибрировал. Глаза Ханке бегали, словно тот боялся упустить из виду что-то важное.

Соня сидела позади него с пистолетом наготове.

– Говори, – выдавил сквозь зубы Гектор.

– Несколько дней назад я узнал о том, что ты в Швеции, – начал Ральф. – Мы планировали освободить тебя, но твои люди нас опередили. Это моя фура помогла вам возле моста.

– Чего ты хочешь?

– Помоги мне с доном Игнасио.

– Для меня это неактуально.

Автобус пробирался по Вэртавеген. Ральф Ханке посмотрел в окно позади Гусмана.

– Я нужен тебе, Гектор, чтобы вернуть то, что ты потерял. Если я не ошибаюсь, именно этим ты собираешься заняться в ближайшее время.

– Для меня было бы более естественным достать пистолет и прострелить тебе голову, – ответил Гусман. – Это то, что утешило бы меня по-настоящему. Сможешь убедить меня не делать этого?

– У него наши сыновья, – заметил Ханке.

– Что-что?

– Мой Кристиан тоже у него.

Гектор промолчал.

– Игнасио похитил моего сына и моего первого помощника, – рассказал Ральф. – Он прибрал к рукам мой бизнес, моих поставщиков, клиентов… Сделал примерно то же, что и я с тобой, Гектор.

Гусман остановил взгляд на Ханке и медленно покачал головой. Губы его невольно растянулись в улыбке. Он запрокинул голову и вдруг… разразился смехом. Гектор захлебывался хохотом. Он согнулся, уткнувшись головой в колени, и закрыл ладонями лицо.

Ральф наблюдал за ним с невозмутимым видом.

Наконец Гектор выпрямился и ущипнул себя за переносицу, чтобы остановиться. Он смеялся, сам не понимая, над чем. Вероятно, над тем, что Ральф Ханке погорел. Это было ясно как день. Но не только. Сейчас Гектор Гусман ни на что не мог смотреть иначе как с комической стороны. Буквально только что его похитили из зала суда. Ему грозил пожизненный срок за убийство, а теперь он едет в автобусе, в парике и с накладными усами, как клоун. И Ханке сидит напротив него и просит о помощи. Не то чтобы все это казалось Гектору смешным – скорее это был абсурд, безумие…

Гусман оглянулся на своего давнего врага. Его улыбка исчезла, на лицо набежала тень.

– У Игнасио больше нет моего сына, – сказал он. – Ты прибыл сюда напрасно, Ральф Ханке. Надеюсь, Игнасио скоро отрежет голову твоему Кристиану и скормит его своим зверям.

– А где он? – поинтересовался Ханке, словно не расслышав пожеланий Гектора. – Где твой Лотар?

– Здесь его нет.

– И ты знаешь, где Кристиан?

Гусман не отвечал. Ральф потрогал свою бровь кончиком пальца.

– Игнасио Рамирес – наш общий враг. Мы можем работать вместе.

– Над чем? – усмехнулся Гектор.

– Мы оба хотим расправиться с ним.

– А потом что?

– Ты сохранишь Кристиану жизнь и позволишь мне вывезти его из Колумбии домой. Мне нет дела до афер Игнасио, он твой.

Гектор покачал головой:

– Нет…

– Игнасио не успокоится, пока не уничтожит нас обоих.

Гусман пожал плечами, оставив это замечание без комментариев. Он немного помолчал, а потом спросил Ханке:

– Что ты думал? Что приедешь просто так, поговоришь со мной и получишь что хочешь?

Ральф молчал. Он открыл рот, чтобы ответить, но потом передумал.

Автобус остановился на Вэртавеген. Ханке поднялся и, не глядя на Соню, протянул ей свою визитку:

– Я всегда готов с тобой встретиться.

И вышел из автобуса.

Гектор задумался. Соня ждала.

– Никому ни слова об этом, – предупредил ее Гусман. – Ни Арону, ни Лешеку… никому.

* * *

София очнулась, вскинула голову и ударилась о крышку багажника, бывшую одновременно задним сиденьем.

Кругом был кромешный мрак. Она лежала, зафиксированная по рукам и ногам клейкой лентой. Пленница прикрыла глаза, а затем немного поморгала, привыкая к темноте. За спиной обозначился лучик света. Бринкман повернулась и выглянула из отверстия в нижней части сиденья. Она лежала в машине. За окнами открывалось нечто похожее на большой гараж. В тусклом свете ламп София разглядела металлические балки у потолка и множество других машин. Снизу доносился какой-то гул, и все вокруг как будто раскачивалось. Где она, неужели на борту судна?

Женщина несколько раз пнула крышку багажника – получилось громко. Туфли уперлись во что-то твердое.

– Тебя никто не услышит, – раздался рядом мужской голос.

Она замерла.

– Мы на пароме, на автомобильной палубе. Сейчас здесь заперто, никого нет.

Лешек. София не видела его. Он сидел на заднем сиденье, похоже, рядом с отверстием.

– Я сниму ленту, – продолжал Смялы, – если только ты не будешь кричать и топать и согласишься меня выслушать.

Бринкман завертела бедрами, как будто надеялась таким образом освободиться от клейкой ленты.

Лешек заглянул в отверстие. Их взгляды встретились, но лишь на долю секунды. Мужчина смотрел куда-то мимо, словно стыдился. А потом он отлепил ленту и исчез.

София тяжело задышала.

– Лешек! – позвала она.

– Ты мертва, – отозвался ее похититель. – Тебя не было в живых полгода. Я тосковал…

– И как же я умерла, Лешек? – спросила женщина.

– В Дании. Арон обнаружил твое тело.

– Обнаружил? – София смотрела в крышку багажника.

– Ты была мертва, когда он нашел тебя.

– И ты этому веришь, Лешек?

Смялы не отвечал.

Софии захотелось посмотреть ему в глаза, иначе понять его было трудно.

Она размышляла, прикидывала. Неужели Лешек говорил правду? Неужели он и в самом деле не знает?.. Похоже на то, иначе убил бы ее на месте.

– Арон был в Дании, – сказала она.

– И?..

– Мы прибыли в дом Йенса в Дании и спрятались. Арон выследил нас там. Была полицейская облава… Томми и с ним еще один. В суматохе Арон напал на меня с ножом…

– Кто еще был в том доме?

– Никого, кроме меня, Лотара и Михаила. Майлз и Йенс находились снаружи, пытались фланкировать Томми и его человека.

– И что Арон? Он пытался забрать с собой Лотара?

– Нет. – София покачала головой. – Просто ударил меня и ушел.

Некоторое время оба молчали.

– Лешек, – позвала Бринкман.

Мужчина пробурчал что-то себе под нос.

– Это такая игра? – спросила пленница.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… Ты играешь, вы играете… Я заложница, да? Поэтому ты не убил меня в суде?

Судя по раздавшемуся звуку, Смялы отматывал клейкую ленту. Потом он залепил Софии рот и закрыл отверстие на месте выдвинутого ящика.

Все погрузилось в темноту.

45

Стокгольм

Шасси коснулись взлетно-посадочной полосы, и Томми проснулся. Пахло горелой резиной. Самолет затормозил. Янссон посмотрел в окно, пытаясь сориентироваться. В голове у него витали обрывки недавнего сна, в котором он готовил обед со своими девочками. Место, где все происходило, Томми не понравилось – кафетерий в полицейском участке, где он работал. Во сне Янссон как будто чему-то радовался, а девочки выглядели напуганными. При этом они были совсем маленькими, а он – почти стариком.

На парковке, едва сев в машину, полицейский достал мобильник и включил его. Тут же посыпались непрочитанные сообщения. Проигнорировав их, Янссон зашел в интернет. Стокгольмские газеты писали о происшествии в окружном суде.

Произошло то, что должно было произойти. Томми это предвидел. Газетчики делали многозначительные намеки, но у них ничего не было. Все слишком свежо…

Это как пазл. Каждый следующий фрагмент безупречно вписывается в общую картину. Все просто.

Янссон поискал информацию о погибших. О таковых ничего не сообщалось.

Он позвонил Черстин Андерссон. Она почти кричала:

– Томми, ты где?!

– Что за чертовщина у вас там творится?

– Где ты? Где ты был?!

– Дома.

– Дома? Ты дома, да?

– Что случилось, Черстин? Рассказывай.

– Его похитили… Они вломились в здание суда вчетвером… Просто забрали его и исчезли.

– А свидетельница? Бринкман?

– Я не знаю… Надо думать, сбежала вместе со всеми. Они пустили слезоточивый газ. Но сейчас не время об этом… Послушай, нам надо встретиться. Надо разработать план и заодно отвести от меня все подозрения. Журналисты просто беснуются.

– Но ты должна знать, где она… Разве она не звонила?

– Кто?

– Бринкман.

На несколько секунд повисла пауза, а потом снова послышался голос Черстин:

– Томми Янссон, ты идиот. Сосредоточься на моих проблемах. Теперь ты должен это уладить, выполнить наше с тобой соглашение… Защитить меня, черт подери…

Томми дал отбой.

Он пытался собраться с мыслями. Если Бринкман действительно пропала, то, по-видимому, ее забрал Гектор. Или же она успела сбежать.

Янссон пролистал пропущенные эсэмэски – в основном ничего не значащие, из полицейского участка. Открыл пропущенные звонки. Первым был звонок полицейского Леннартсона из его отдела. Судя по его голосу, коллега не на шутку волновался.

– Эдди в больнице в Сёдере. Его нашли полумертвым в собственной квартире. Мы организовали охрану, я тоже там был. Пока неизвестно, что там произошло. Но мы должны схватить этого дьявола, кем бы он ни был. Перезвони мне, Томми, как только сможешь.

Монолог Леннартсона оборвался. Янссон уставился перед собой. Фрагменты пазла, совсем недавно так хорошо подходившие друг другу, снова смешались.

Итак, Эдди жив. София, возможно, тоже.

Томми вытер губы и повернул ключ зажигания.

И никакой музыки в салоне – только гудение мотора.

* * *

Эдди Боман открыл глаза и увидел белые стены, потолок… Он попытался вспомнить произошедшее, насколько это было возможно. Левая рука у него оказалась загипсована. Эдди пошевелился – все тело болело. В него как будто вонзались одновременно тысячи иголок. Туловище словно окаменело – никогда прежде Боман не испытывал ничего подобного. Тогда он попробовал вообще не двигаться, но и это не помогло. Боль сидела в нем, точно острый железный штырь.

Он дотянулся до кнопки вызова медсестры и несколько раз нажал ее.

Ему пришлось подождать минуту или две, а потом большая белая дверь открылась. Противопылевое резиновое покрытие на полу заскрипело под осторожными шагами.

– Вы очнулись? – спросила маленькая светловолосая медсестра. – Как себя чувствуете?

– Плохо, – ответил Эдди.

Он сглотнул – во рту было сухо. Гортань горела.

Сестра показала ему, куда надо нажать, чтобы в капельницу поступило болеутоляющее.

– Три раза – больше не надо. Это опасно, – предупредила она.

Пациент тут же нажал три раза на кнопку.

– Доктор скоро будет, – пообещала женщина. – Вы у нас в приоритете. И не беспокойтесь, вас охраняет полиция.

Затем она ушла – дверь за ней захлопнулась с тихим щелчком.

Эдди нужно было выбраться отсюда как можно скорее.

Он откинул одеяло. Приподнял больничную пижаму – под ней ничего не было. На порезы и раны наложены швы. Они бугрились и тянулись по всему его телу, как рельсы.

Боман приподнялся – адская боль пронзила низ живота. Он схватился за морфиновую кнопку и нажал ее четыре раза, а потом еще три. Почувствовал, как внутри растекается тепло. Сел.

Дверь открылась. На пороге стоял Леннартссон – напуганный, волосы растрепаны. Одет в бежевую куртку с клетчатой подкладкой, габардиновые брюки и поношенные ботинки. Похож на пенсионера, вроде тех, что кормят голубей в парке. Притом что до пенсии ему еще по меньшей мере лет пятнадцать.

– Черт подери, приятель… Мы найдем того, кто сотворил с тобой такое! – воскликнул он. – Я обещаю…

Фраза из телесериала про полицейских. Похоже, настал момент, которого Леннартссон ждал всю жизнь. В отделении он был пустым местом – безответственный, не в меру болтливый и одинаково любезный со всеми. Если ему что и поручали, то какую-нибудь мелочь.

– Что произошло, старик? – спросил он.

– Не сейчас, Леннартссон, – отмахнулся Эдди. – Я слишком устал.

– Ты их видел?

– Двоих, – кивнул Боман. – Грабители. Похоже, из тех, с кем я имел дело раньше. Надо будет пересмотреть архивы.

Его коллега изобразил участие.

– Ты – скала, Леннартссон, – похвалил Эдди. – Но сейчас нам с тобой говорить не о чем. Я должен отдохнуть. Спасибо.

Иначе с ним было нельзя.

– Конечно, конечно… – замахал руками посетитель. – Главное, чтобы ты пришел в себя, старик.

«Старик» – раньше он никогда так не называл Бомана.

– Спасибо. – Пациент попытался улыбнуться.

– Ты не один. – Леннартссон сжал кулаки.

Эдди не знал, что ему на это сказать.

– Леннартссон… – начал он.

– Да?

– Если сможешь, позаботься о том, чтобы никто не входил в мою палату. Мне надо поспать, хотя бы часа два.

– Можешь на меня положиться. И еще…

Боман ждал.

– Только что звонил Томми, он едет к тебе, – рассказал его коллега. – Томми не успокоится, пока не посадит этих дьяволов за решетку.

Леннартссон снова сжал кулаки, а потом вышел из палаты и закрыл за собой дверь.

Теперь Эдди точно надо было поторапливаться. Он засыпал оставшиеся морфиновые таблетки в капельницу и вскочил на ноги. Повернул рубильник, разом отключив всю аппаратуру, вытащил иглы, которые нашел у себя в теле, и направился к медицинскому шкафу. Так… Болеутоляющее, транквилизаторы, компрессы, иглы, хирургические нитки, шприцы… Пациент искал антибиотики. Все, что нашел, он погрузил в глубокий карман больничной пижамы.

Сердце у него колотилось как бешеное. Тело горело от боли, несмотря на морфин. Эдди поднял глаза к изоляционным панелям на потолке, а потом прошел в туалет, встал на унитаз, вытянул руку – ту, что без гипса – вверх и отодвинул одну из этих панелей. Он запыхался и чувствовал, что его силы на исходе. За панелью открылось пространство с металлической конструкцией, к которой электрики крепили кабели.

Боман уцепился за балку здоровой рукой. Попытался потянуться – сил не хватило. Иначе и быть не могло…

Между тем в коридоре послышались шаги, скрипнула дверь. Эдди перекинул загипсованную руку через балку, согнул ноги в упоре и потянулся. Гипс, под которым было сломанное предплечье, затрещал. В глазах потемнело от боли. Тем не менее полицейскому удалось оторвать ноги от опоры. В полубессознательном состоянии Боман пополз вдоль балки. Время от времени он приподнимал изоляционные панели, чтобы посмотреть, где находится. Одна палата сменяла другую. Преодолев метров тридцать, Эдди остановился. Под ним открылось небольшое помещение. На кровати, застеленной белоснежным бельем, спал на спине пожилой мужчина. Боман нашел туалет и спустился. В комнате, где лежал этот старый больной, Эдди заглянул в шкаф и нашел его вещи – аккуратно развешенные джинсы, фланелевую рубашку, жилет и ботинки.

Эдди переоделся, оставив на месте только жилет. В кармане джинсов он нашел бумажник и восемьсот крон наличными. Деньги вытащил, бумажник сунул обратно в карман жилета.

Препараты, шприцы и тому подобное беглец рассовал по карманам джинсов и рубашки. От перенапряжения свеженаложенные швы на его теле разошлись, и из открывшихся ран сочилась кровь. Эдди открыл упаковку болеутоляющего и проглотил четыре таблетки всухую. Осторожно приоткрыл дверь, посмотрел налево. Он оказался в незнакомом коридоре, посреди которого открывалась лестничная площадка с лифтом, но от нее Бомана отделяли стеклянные двери. Он посмотрел в другую сторону – там был тупик.

Эдди прошел в коридор и толкнул стеклянную дверь. Примерно в этот же момент лифт распахнулся, и из него вышел Томми Янссон. Он шагал прямо на Бомана, уставив глаза в пол и прижав к уху мобильник.

Беглец повернулся и проскользнул в первую попавшуюся дверь. За ней оказалась кладовая с инвентарем для уборки помещений. Эдди вжался в угол и затаил дыхание.

Из коридора доносились шаги и голос Янссона:

– Я здесь, уже поднялся. Номер палаты…

Похоже, Томми сильно волновался. Сейчас он стоял как раз напротив двери, за которой пряталась его несостоявшаяся жертва. А потом развернулся и пошел в обратном направлении. Шаги стихли.

Эдди приоткрыл дверь и посмотрел в спину удалявшемуся по коридору Томми. Еще немного – и полиция оцепит все здание. Боман вышел к лифту. Нажал кнопку – ничего не произошло. Он начал спуск по лестнице, держась за перила. Ноги у него подкашивались, сознание висело на волоске.

Наконец Эдди спустился на первый этаж. Кругом сновали люди – он чувствовал на себе их взгляды. Выход прямо – такой близкий и в то же время недосягаемый. Желудок выворачивало наизнанку.

Снаружи Эдди ослепил солнечный свет. Стояла жара – верные тридцать градусов. Он направился в сторону парка Тантолунден.

Мост через железнодорожные пути, потом парк. Боман споткнулся и лег на траву. Над ним расстилалось сверкающее солнечными лучами голубое небо.

Но Эдди прошиб озноб.

46

Балтийское море

Под звуки танцевальной музыки паром отчалил от стокгольмской набережной и взял курс на шхеры.

Лешек прошел через танцевальный зал и бар. Братья Идальго пьянствовали наперегонки, а Арон с финном Лееви наблюдали за ними, попивая кофе. Смялы хотел проскочить мимо них незаметно – не получилось. Гейслер увидел его и помахал рукой.

– Как дела? – спросил он, когда Лешек приблизился к их столику.

– Всё в порядке, – ответил тот.

Арон смерил его пристальным взглядом.

Смялы кивнул на братьев:

– Расслабляются?

Виктор и Кинг Идальго, пошатываясь, слонялись среди танцующей публики с бокалами в руках.

– Где остальные? – спросил Лееви.

– Кое-кто на борту, – ответил Лешек. – Я должен пойти поискать их.

Арон хлопнул ладонью по столу:

– У нас достаточно времени, присядь.

Но Лешек остался стоять. Помотал головой, глядя в блестящий пол.

Братья танцевали, хватая за бока перепуганных женщин.

– Нет, пойду поищу… – упорствовал Смялы.

– Куда и зачем мы направляемся? – спросил его Гейслер.

В присутствии Ханнулы он будто дистанцировался от Лешека – в его голосе появлялись холодные, командные нотки. Кроме того, Лешек слишком хорошо помнил, что ему сказала София.

– Я не знаю, Арон, – ответил он.

– Тебе ли не знать? – усмехнулся Гейслер.

Лешек снова покачал головой.

– То есть никаких указаний от Гектора не поступало? – продолжал расспрашивать его Арон. – Мы сойдем в Хельсинки – и что дальше?.. Куда? Зачем?

– Ты знаешь, куда.

Гейслер пожал плечами.

– Ничего я не знаю.

Тут Ханнула толкнул его локтем и показал на двух охранников, уводивших братьев из зала. Арон и Лееви тут же поднялись.

– Пойдем, Лешек, – сказал Гейслер. – Пройдешься с нами.

Они проследовали за братьями, остановившимися возле бутика такс-фри, чтобы купить бутылку водки. Лееви встал за их спинами – безмолвный, как скала.

– Как оно тебе вообще? – продолжил прерванный диалог Арон.

Лешек так же пожал плечами.

– До сих пор все шло хорошо.

– В смысле?

– Ну… мы сделали то, что хотели. Никто не пострадал, не потерялся…

Между тем братья пошли вниз по лестнице, поочередно прикладываясь к только что купленной бутылке.

– Все так, Лешек, – вздохнул Арон. – И все-таки чего-то я во всем этом не понимаю…

Смялы шел, спиной ощущая присутствие Лееви.

– Что именно?

Виктор Идальго сорвал со стены огнетушитель. Его брат Кинг стучался во все двери.

Гейслер остановился.

– Вот и я спрашиваю тебя, Лешек, что это такое могло бы быть?

Одна из дверей открылась, и Виктор в испуге отшатнулся, а потом запустил огнетушителем в Кинга. Тот упал, но тут же поднялся и бросился догонять брата по коридору.

– Я сам теряюсь в догадках, – сказал Смялы. – Мы много сделали… Гектор на свободе, что дальше?

Он встретил ледяной взгляд Арона. Тот кивнул.

– Все так. Но я хочу знать, что происходит, понимаешь? Немедленно… Так и передай Гектору. Я чувствую себя не у дел…

– Но это не так, – возразил Лешек. – Ты вовлечен в это дело, как и все мы. Однако мы в одной лодке, и раскачивать ее не в наших интересах. Поэтому не будем ссориться.

На мгновенье взгляд Гейслера смягчился, как будто с его лица спала маска.

– Не разговаривай так со мной, Лешек, ладно? Не надо меня учить…

Смялы пожал плечами, тряхнул головой и быстро удалился по коридору.

Арон проводил его взглядом.

* * *

Над морем кружили чайки. Какое-то время Гектор Гусман следил за ними, запрокинув голову, а потом прикрыл глаза. Все смешалось – гул мотора, тонкий запах морской соли, крики птиц… Он попробовал сосредоточиться.

– Гектор!

Против бившего в глаза света нарисовалась темная фигура Лешека.

Гусман приставил ладонь козырьком ко лбу.

– Не думал, что у тебя получится угнаться за нами на катере.

Смялы пожал плечами.

– Все получилось.

Гектор вгляделся в его лицо. Что-то было не так с этим поляком.

– Как дела? – спросил он. – Ты убил Йенса?

– Нет. – Его собеседник отвел взгляд.

– Лешек, – прищурился Гусман. – Расскажи, как все было. Ты видел Йенса, говорил с ним?

Поляк опустил голову и провел по полу носком ботинка. Вперился глазами в Гектора.

– Она жива.

– Кто?

– София Бринкман жива.

Повисла пауза. На минуту стихло все – и мотор, и верхняя палуба парома, и птицы, и Балтийское море. Гусман почесал в затылке. Его устремленные на Смялы глаза вспыхнули.

– Что ты сказал, Лешек? – Гектор прокашлялся.

– Ты все расслышал правильно.

По лицу Гусмана пробежала дрожь – быть может, это просилось наружу переполнявшее его счастье. Хотя он сдерживался. Лешек догадывался о его чувствах лишь потому, что знал Гектора. Но взгляд его просветлел. Гусман опустил глаза. Похоже, он шептал благодарственную молитву или просто благодарил кого-то. А потом вскинул голову, и Смялы на расстоянии почувствовал, как бьется его сердце. Гектор шумно вдохнул воздух в щель между губами.

– Рассказывай.

Только теперь Лешек заметил сидевшую в стороне Соню и поймал ее заинтересованный взгляд.

– В той комнате был не Йенс Валь, а София, – начал он свой рассказ.

– И что ты ей сказал? – спросила Ализаде.

Смялы не ответил.

– У нас возникла одна проблема, – сказал он и замолчал.

Соня и Гектор ждали.

– Она сказала, что это Арон пытался ее убить, – продолжил поляк.

Гусман перевел взгляд с Лешека на свои лежавшие на коленях руки.

– Где она?

* * *

Крышка поднялась, и Софию ослепил свет. Соня Ализаде склонилась над ней с ножом в руке, перерезала клейкую ленту на ее руках и ногах и помогла ей выйти из машины. Они уставились на нее, все трое – Гектор, Лешек и Соня. Бринкман отряхнулась и поочередно смерила взглядом каждого.

Гектор… Пленница подставила себя его взгляду. Он считывал ее, проверял, она чувствовала это. Ощущала нутром.

– Здравствуй, София, – сказал Гусман.

Она подошла к нему и наотмашь ударила по щеке. Лешек и Соня не двинулись с места.

Гектор потрогал щеку и улыбнулся. На какое-то короткое время Бринкман растерялась. Он словно снова стал собой, несмотря на парик, контактные линзы и клей, блестевший у него под носом.

Она уставилась в пол, пыталась успокоиться. Лихорадочно начала разбираться в своих чувствах и в ситуации. Старалась сохранить невозмутимый вид. А потом подняла глаза. Теперь перед ней стоял другой Гектор – не тот, которого она знала раньше, которого хотела упечь за решетку и который полностью контролировал ее жизнь. Почти шизофреническое чувство.

– Что вы со мной сделаете? – спросила Бринкман.

– Я рад видеть тебя живой, София, – сказал Гусман.

Но она ему не поверила.

– Мне нет никакого дела до твоей радости.

– Это не то, что ты думаешь… – Гектор замялся. – Если я, конечно, правильно угадал, что ты думаешь…

– Ты не угадал, это точно. – Глаза Бринкман полыхнули злобой.

– Я хотел бы кое о чем спросить тебя. – Теперь тон Гусмана изменился – стал жестче, деловитее.

София ждала.

– Где Лотар и что произошло в Дании? – спросил Гектор.

– Могу рассказать тебе про Данию, – отозвалась Бринкман.

– И про Лотара тоже. Мне нужны ответы на оба вопроса.

– Я отвечу только на один.

– Повтори, что говорила мне, – вмешался в их разговор Лешек. – Что случилось в Дании?

Бринкман еще раз оглядела всех троих. Все они как будто чего-то боялись. Хотели знать и в то же время не хотели.

София повторила свою историю. О том, как нагрянули полицейские. Как Арон пробрался на кухню и вонзил в нее нож…

Лицо Гектора омрачилось.

– А Лотар? – напомнил Смялы. – Ты говорила, он был с вами.

– Да.

– И где он находился, когда все произошло? – задал вопрос Гектор.

Бринкман старалась понять, что стоит за этими вопросами. Похоже, Гусман не лгал. Он и в самом деле не знал о том, что произошло. Но как такое могло быть?.. София окончательно растерялась.

– От Арона его отделяла только лестница, – ответила она. – Лотар был на втором этаже, с Михаилом. Тот стрелял через окно, Лотар помогал ему заряжать оружие.

– Арон не предпринимал попыток забрать Лотара, увести его с собой? – спросил Гектор.

– Не могу сказать.

– То есть ты ничего такого не заподозрила?

– Я лежала на полу, истекая кровью.

– То есть ничего не видела и не слышала?

София задумалась.

– Помню, я почувствовала облегчение, когда поняла, что Арон не собирается подниматься к Лотару.

– Что же он стал делать вместо этого?

– На столе лежала сумка.

– Что за сумка? – насторожился Гектор.

– В ней были документы. Информация, собранная полицейскими, следившими за тобой с самого начала. Один из них – Ларс Винге – понял, что его начальница коррумпирована. Сначала он шпионил за тобой, потом за мной, а потом за ней… Потом его убили.

– Так что с сумкой?

– В сумке были собранные им материалы. О его начальнице, обо мне и не только… Арон забрал ее с собой.

Гектор оглянулся на Соню и Лешека.

– Ты это видела? Как Арон забрал сумку?

София кивнула.

– Да, я лежала головой в сторону кухни. Но пошевелиться не могла.

– Арон показывал мне кое-какие бумаги, когда вернулся и сообщил о твоей смерти, – сказал Гусман. – Но из них следовало, что это ты предала нас, сотрудничала с полицией… Что ты встречалась в Мюнхене с Ральфом Ханке.

Бринкман промолчала.

– Отвечай на вопросы, София, – раздался голос Смялы.

– Нет, – ответила та.

И снова все опрокинулось в тишину. Только волны плескали о стальные борта парома.

– Соня, – позвал Гектор.

– Да? – откликнулась Ализаде.

– Можешь набрать для меня номер Ральфа? Достань его визитку…

– Ральфа? – переспросил Лешек.

Некоторое время все, включая Софию, недоумевали, о ком речь.

– Да, Ральфа Ханке. – Гектор протянул Соне свой мобильник.

Она набрала номер, пошли сигналы.

– Гектор Гусман? – переспросил немец, услышав голос Гектора.

– Да, нам нужно поговорить. – Гусман старался сохранять нейтральный тон. София и Лешек недоумевали все больше.

– Рад тебя слышать, – сказал Ханке. – Это срочно?

– Немедленно.

– Судя по показаниям моих радаров, нас разделяет около двух морских миль, – заметил Ральф. – Я тоже в море. Можем увидеться завтра ранним утром в Хельсинки, или же мои люди доставят вас ко мне прямо сейчас.

– Прямо сейчас, – не задумываясь, выбрал Гектор.

– Сколько вас?

Гусман посмотрел на Софию.

– Четверо.

– Вертолетная площадка на вашем пароме располагается в передней части верхней палубы, прямо за мостиком. Держитесь поблизости, мы прибудем.

* * *

Они вошли в лифт, чтобы подняться с автомобильной палубы на верхнюю. Гектор нажал кнопку, но в этот момент в дверь просунулась женская рука. Гусман придержал створки. В лифт вошла блондинка лет тридцати.

– Спасибо, – сказала она и широко улыбнулась. – Я забыла в машине косметичку и кошелек, но парковка оказалась закрыта.

Никто не стал возражать, когда эта дама нажала на панели кнопку «7» – уровня, на котором располагались бутики. Но в следующий момент она увидела Софию и сделала большие глаза:

– София Бринкман? Это вы?

Незнакомка обняла Софию за плечи и прижала ее к себе.

– Вы меня не знаете? – Она оглядела Бринкман с головы до ног.

Гектор и Лешек переглянулись.

Когда лифт остановился на седьмом уровне, женщина взяла Софию за руку.

– Пойдемте, я приглашаю вас выпить.

Не давая незнакомке опомниться, Смялы схватил ее за плечи и втащил обратно в лифт. Соня вытащила маленький пистолет. Двери закрылись, и лифт пошел вниз.

– Что будем делать? – спросила Ализаде.

– Она поедет с нами, – ответил Гектор.

* * *

На верхней палубе дул теплый бриз. В небе ослепительной точкой мерцал вертолет. Не успели вышедшие туда люди оглянуться, как он опустился над поверхностью моря, разбрызгивая воду. Звук до их ушей донесся не сразу. Вертолет взял курс на кормовую часть парома, а затем снова взмыл вверх. Завис на высоте около полусотни метров, как огромная громыхающая мельница, переключился на 21 узел – скорость передвижения самого парома – и мягко сел на вертолетную площадку.

Его задняя дверца открылась. Преодолевая ветер, компания поднялась в салон. Первыми шли София и Гектор, за ними – Лешек с незнакомой женщиной. Последней – Соня.

– Мне говорили, вас будет четверо! – прокричал пилот Ализаде.

– Получилось пятеро, – пожала она плечами. – Поднимайтесь…

Пилот нажал на рычаг – и машина взмыла в воздух. Огромный белый паром быстро уменьшался в размерах, теряясь в пространстве моря. Вертолет повернулся на девяносто градусов, на несколько секунд завис на высоте около сотни метров, опустив нос, и понесся вперед, набирая скорость.

Окно было открыто, и по салону гулял ветер. Уши закладывало. Время от времени машина попадала в зону турбулентности, и тогда ее трясло – вместе с пилотом, пассажирами и всем содержимым.

– Кто вы? – прокричала София в ухо женщине.

– Каролина Бергер, журналистка, – ответила та.

– И что вы здесь делаете?

– Я здесь, чтобы спасти вас. – Каролина опустила глаза.

Бринкман невольно улыбнулась.

– Спасибо…

Все было так, эта женщина ничем не могла ей помочь. Бергер влипла, сунувшись прямиком в осиное гнездо. София понимала, что ничем хорошим для нее это не кончится. И это ей очень не нравилось.

Вертолет мягко толкнуло. Пассажиры уцепились, кто за что успел. Бринкман поймала руку Гектора, такую большую и теплую, но почти сразу выпустила ее. Гусман отвернулся. Он вспомнил их первую встречу в больнице, счастливые глаза Софии, несмотря на все попытки дистанцироваться от него. Он-то с самого начала знал, что они должны быть вместе… Он – но не она.

Гектор стал смотреть на море, вспоминая прошлое. Теперь рядом с ним сидела другая София. Эту никак нельзя было упрекнуть в легкомыслии. Словно некая бетонная стена окружала ее. И за ней София оставалась недосягаемой, но только для него одного, для Гектора.

Машину снова тряхнуло – очевидно, порывом ветра. На этот раз Бринкман не стала хвататься за его руку.

Вертолет описал дугу над яхтой и опустился на небольшую площадку в ее кормовой части. Несколько мужчин в перепачканных маслом комбинезонах выскочили на палубу, чтобы зафиксировать машину канатами.

Ральф Ханке был одет по-домашнему – в легких брюках, рубашке и спортивных туфлях. Приветствий не последовало. Он смотрел на Софию, как будто видел ее впервые.

– Вам было бы нелишне принять душ и отдохнуть, – сухо заметил Ханке. – Я выделю каждому по отдельной каюте.

Гектор повернулся к Лешеку:

– Не давай Софии общаться с этой женщиной, пока я не поговорю с ними обеими… – Затем он обратился к Ральфу: – Нам надо уединиться.

* * *

Пол-пролета вверх – и они оказались на небольшой палубе с лакированным махагоновым полом, белым тентом от солнца и небольшим столиком, вокруг которого и устроились на стульях для беседы.

Гектор вслушивался в шум моря – здесь оно было ближе, чем на громадном пароме, и как будто живее билось в пластиковую обшивку, чем в металлическую. Ральф Ханке сидел напротив него – молчаливый, непроницаемый.

– Прежде чем мы перейдем к делу, я хотел бы кое-что для себя уяснить, – начал Гусман.

Ральф кивнул, положив обе руки на стол. Он выглядел уставшим.

– Что ты хочешь знать, Гектор Гусман?

– Мне нужна твоя честность, – прошептал тот и брезгливо поморщился, словно был не в силах вынести невольной пафосности этой фразы.

Немец прищурился. Гусман продолжил:

– Честность… вся, что у тебя есть… Даже если ты не знаешь, что это такое, я прошу тебя постараться. И если это у тебя получится – поговорим. Об Игнасио, Кристиане, Колумбии и нашем с тобой общем будущем.

Ханке откинулся на спинку стула и положил одну руку на подлокотник.

– Я буду с тобой честен, Гектор Гусман, – почти беззвучно пообещал он.

– Расскажи мне о Софии Бринкман.

Казалось, просьба Гектора застала немца врасплох. Ответ последовал не сразу.

– Она отыскала меня в Мюнхене в прошлом году. Вышла на моего секретаря. Я не хотел рисковать, тщательно все проверил. Наконец мы встретились в одном надежном доме в городе.

– Что она тебе говорила?

– Она сказала, что явилась ко мне без твоего ведома. Что ищет способ снизить напряженность… Что-то в этом роде. – Ральф пристально вглядывался в лицо Гектора. – А почему это так важно для тебя?

– Возможно, не так важно, как тебе кажется.

Ханке поджал губы.

– Ты требуешь от меня честности, Гектор Гусман… Моя честность – в обмен на твою.

– Здесь речь не обо мне или тебе, – возразил Гектор. – Дело касается третьего человека.

Он замолчал. Некоторое время Ральф молча ждал. Наконец Гусман продолжил:

– Кто-то из вас двоих говорит неправду… И я должен знать, кто, чтобы строить какие-либо планы на будущее.

Ханке посмотрел на свои ногти и вздохнул.

– Тогда, в Мюнхене, я совсем не был в этом уверен, но теперь знаю почти наверняка: София говорила правду. Она действительно хотела… если не остановить войну между нами, то, по крайней мере, сделать ее менее кровопролитной.

Гектор с шумом втянул воздух через нос.

– Что она говорила обо мне, о нас?

Ральф наморщил лоб.

– Мы спросили ее, где ты прячешься… Любую информацию о тебе и о твоих людях…

– И?..

– Она ничего не сказала.

– Ничего?

– Совершенно ничего. Она не хотела предавать тебя, как я понимаю. При этом, конечно, очень рисковала.

Гусман задумался. Ральф продолжал:

– Думаю, тебя выдал кто-то другой, Гектор Гусман.

Гектор молчал. Ханке снова прервал его размышления:

– О ней слишком много говорят, об этой фрау Бринкман. Она – известная личность среди твоих врагов, моих врагов… Русские, китайцы, сумасбродные англичане, итальянцы… Все знают, кто такая шведская медсестра Гектора Гусмана, которая управляла его империей, когда сам он вышел из игры… Эта история уже несколько раз облетела земной шар. Но она слишком хороша, чтобы быть правдой.

Гектор пытался понять, к чему клонит его собеседник.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросил он.

– Чтобы ты знал, что не она предала тебя. Ищи другого лжеца.

– С какой стати тебя это так заботит?

Ральф выпрямился на стуле, положил на подлокотник другую руку, слегка склонился в ту сторону.

– Я знаю, что ты хочешь убить меня, Гектор Гусман. Возможно, совсем скоро у тебя это получится. Но до того, как это произойдет, я должен вернуть домой сына. И защитить Софию Бринкман, как бы смешно это ни звучало.

Ханке прокашлялся, как будто только что произнесенные им слова принадлежали не ему, и продолжил:

– До недавнего времени я не подозревал, что на свете существуют такие, как София Бринкман. Она обречена, Гектор… С тех самых пор, как связалась с тобой. Ты выкарабкаешься снова, станешь великим – я понял это совсем недавно. Но чем могущественнее ты будешь, тем большей опасности будет подвергаться она. София – твое слабое звено. Всем ясно, что она для тебя значит. И ее будут похищать, преследовать… использовать, чтобы надавить на тебя.

В ушах стоял несмолкаемый гул. Шумело море, высоко в небе кричали чайки.

– Как ты намерен с ней поступить? – спросил Ральф.

Гектор развел руками.

– Ну… выдать документы на новое имя… Создать ей новую жизнь.

– Я нашел твоего сына и его мать, существование которых ты так долго замалчивал, – продолжал Ханке. – Но я нашел и кое-кого еще… Тех, кто хотели найти Софию Бринкман. – Он поднялся. – Однако хватит о Бринкман, хватит об этом… Мы встретились здесь по другой причине. Ты хочешь помочь мне вернуть сына, Гектор Гусман? Пойдем…

Следуя за Ральфом Ханке, Гектор мучился одним-единственным вопросом: неужели его противник стал человеком? Последнее казалось настолько невероятным, что нуждалось в дополнительной проверке.

– С нами еще одна женщина, – сказал он. – Она тоже прилетела на вертолете.

– И?..

– Похоже, будет надежней выбросить ее за борт.

Ральф оглянулся на Гусмана.

– Такими вещами мы здесь не занимаемся.

С этими словами он исчез на ведущей в пассажирское отделение лестнице.

Гектор силился понять…

47

Стокгольм

Эдди укрылся под креплениями Лильехольмского моста, ближе к Хорнстюллю. Накачаный анестетиками, он вонзал хирургическую иглу в собственную плоть. Проваливался в никуда. Из последних сил держал отяжелевшую голову.

Потом он поднялся. Ноги не слушались. Поискал глазами, нет ли поблизости полиции. Беглец не сомневался, что он в розыске.

Кварталом выше, на Хорнсбруксгатан, была библиотека – старое здание из красного кирпича. Боман сел там за свободный компьютер, вошел в свою почту и обнаружил несколько писем от Каролины Бергер. Он прочитал их все – и картина прояснилась. По какой-то непонятной причине Каролина забросила свои дела и попыталась выйти с ним на связь. Это она вызвала в его квартиру пожарных и «Скорую» и спасла ему жизнь. А потом была возле здания суда, когда похищали Гектора Гусмана.

Эдди читал дальше. Об освобождении Гусмана, о похищении Софии и о том, как Бергер оказалась на борту финского парома, направлявшегося в Хельсинки…

Этим все заканчивалось.

Боман стал искать расписание прибытия паромов в Финляндию. Проглотил болеутоляющее, поднялся. Пошел к столу, за которым сидела библиотекарша с длинными прямыми волосами.

Когда Эдди спросил, может ли он воспользоваться ее телефоном, она задумалась. У него возникло чувство, что он первый обратился к ней с такой просьбой. Что его вопрос пробил зияющую брешь в ее представлениях о мироустройстве, буквально выбил почву из-под ее ног. И дело даже не в том, что задал его человек с изрезанным ножом лицом. Женщина избегала смотреть на Бомана. Она лишь покачала головой, продолжая сканировать сложенные в стопку книги.

Но Эдди нужно было позвонить.

Он взял верхнюю книгу в стопке. Она была темного цвета. Фотография автора на внутренней стороне обложки затемнена.

Быть или не быть…

– Благодаря этому человеку я почувствовал свое одиночество в полной мере, – сказал он.

Только теперь сотрудница библиотеки обратила на него внимание. Оторвалась от сканирования, задумалась.

– Это так… В хорошем смысле, разумеется, – сказала она.

Эдди кивнул.

– В хорошем смысле.

Женщина взглянула на книгу в его руке, а потом – коротко – на него.

– А письма из тюрьмы? Какая палитра чувств… – Она покачала головой.

– Да, да… просто фантастика, – поддакнул Боман.

Она не притворялась. Теперь порезы на лице Эдди не имели никакого значения.

Библиотекарша склонилась над столом и выудила из кармана мобильный:

– Возьмите, пожалуйста.

Эдди благодарно улыбнулся, после чего отошел в угол и вызвал такси на адрес библиотеки. Потом набрал номер полиции. Прижал трубку ко рту.

Ответил телефонист на ресепшне. Боман попросил кого-нибудь из группы, занимающейся делом о похищении обвиняемого из окружного суда.

Пошли сигналы. Взявший трубку представился как следователь.

– Гектор Гусман на пароме, направляется в Хельсинки, – сообщил Эдди и дал отбой.

Библиотекарша улыбалась во весь рот и даже выставила вверх большой палец, принимая у него телефон.

Боман вышел на улицу, и тут подоспело такси. Корчась от боли, он кое-как устроился на заднем сиденье и назвал таксисту адрес – неподалеку от дома, где жил.

Четверть часа спустя машина въехала в до боли знакомый квартал. Потом в ворота. Эдди огляделся. Так и есть – Томми выставил охрану. В полицейской «Вольво» сидел за рулем и листал газету его коллега.

Эдди попросил таксиста взять вправо. Машина остановилась у торцевой стороны дома. Боман расплатился украденными в больнице деньгами.

Запах черемухи и сирени мешался с переполнявшим Эдди металлическим запахом крови. Он отыскал подвальное окошко рядом с помещением для стирки. Выбил стекло, носком ботинка освободил раму от осколков. Но часть из них осталась – пролезая в окно, Боман оцарапал плечо и порвал рубаху. Снова хлынула кровь.

На лестнице Эдди буквально карабкался со ступеньки на ступеньку. Его квартира все еще была опечатана, поперек двери тянулась бело-голубая лента. Боман отодрал ее, вошел, спотыкаясь, и пересек прихожую.

В гостиной поработали криминалисты – останки Мэнни были убраны.

Эдди прошел в спальню.

Документы в коробке из-под обуви в гардеробе… Рубашка, джинсы… Снять с себя старое оказалось нелегко, надеть новое – еще труднее.

Боман открыл холодильник. Нашел упаковку сока и скотч в верхнем ящике. Зафиксировал, как смог, скотчем гипс на руке. В прихожей достал из кармана куртки бумажник… И тут его тело не выдержало. Перегрузки, которым оно подвергалось в течение последних часов, оказались слишком велики. Эдди сел на пол. Прихожая ходила ходуном. Его вырвало. Теперь ему хотелось одного – лечь, уснуть и… никогда не просыпаться.

Но он не мог позволить себе умереть.

Только не сейчас.

Эдди глотнул сока из коробки и всыпал в рот горсть таблеток. Собрал оставшиеся силы и поднялся на ноги. Зажал куртку под мышкой, вышел из квартиры. Спустился в подвал и подставил табурет под разбитое окно. Вылез, несмотря на боль в сломанной руке.

* * *

Перед Боманом была редкая березовая рощица. Он лег под дерево, обернувшись курткой, и жевал болеутоляющие таблетки, от которых не было никакого толку. Начинало смеркаться. Паром должен был прибыть завтра в десять утра. А в полседьмого Эдди вылетал в Финляндию. Можно было позволить себе поспать четыре-пять часов. Вокруг шумели березы, обещая покой и защиту на время сна. От их маленьких, наполненных хлорофиллом листочков исходило нежное зеленое свечение. Налетел ветерок, листочки зашелестели. Боман прикрыл глаза. Он будет скучать по всему этому, когда умрет.

А потом мир опрокинулся в темноту.

* * *

Две проблемы – Эдди и София.

Но сначала – Эдди.

Томми Янссон собрал совещание. Поставил цель – спасти коллегу Эдди Бомана, которого неизвестные злоумышленники пытали и хотели убить. Томми лгал, группа согласно кивала.

– Но почему он бежал? – недоумевал Леннартссон. – Мы сделали все, чтобы его защитить.

Янссон назначил этого полицейского помощником руководителя группы. Для большей уверенности, что дело не сдвинется с мертвой точки.

– Я не знаю, – ответил он. – Может, на него надавили.

– Черти… – выдавил сквозь зубы идиот Леннартссон.

Коллеги за столом возмущенно перешептывались.

– Ну что, будем думать, как спасать Эдди… – начал Томми Янссон.

Но тут Леннартссон поднялся на ноги – его редкие волосы стояли дыбом.

– Наш коллега в беде! – громко провозгласил он.

Хорошее начало для речи, воодушевляющей на подвиги. В ушах Томми уже звучало сакраментальное «I have a dream…»[29].

Он вышел из комнаты.

Оставалось разобраться с Софией Бринкман.

Два этажа вниз по гулкой лестнице, потом коридор…

Янссон быстро зашагал по коридору. С силой рванул на себя ручку четвертой двери с правой стороны.

Комната для совещаний была меблирована по-спартански. И никакого кофе – только черствые венские булочки. Черстин, судья, заседатели, адвокат Гектора Нильс Нильссон – все главные участники судебного заседания собрались за овальным столом. Они слушали доклад руководителя следственной группы по делу о похищении Гектора Гусмана. Томми отыскал свободный стул и сел, кусая заусенцы. Бросил взгляд на карту Стокгольма с красными линиями полицейских оцеплений. Две вещи он знал наверняка. Во-первых, то, что Гусман, по всей видимости, покинул город, и теперь им его не взять. Во-вторых, что София Бринкман жива. С большой долей вероятности, по крайней мере. До остального Янссону не было никакого дела.

Он выплюнул кусочек заусенца, а потом поднялся и вышел из комнаты. Черстин последовала за ним. В коридоре она догнала Томми, прижав к груди сумочку.

– Мы должны договориться, – сказала прокурор, поравнявшись с ним. – Люди все время задают вопросы… Я должна отвечать то же, что и ты. Пресса поднимет шумиху, как ты и хотел… Но что я должна им говорить?

Янссон остановился. Смерил Андерссон взглядом с головы до ног. Она была на грани стресса, он это видел.

– Скажи им, что все летит к черту, – посоветовал он.

А затем повернулся и пошел дальше. Но Черстин не отставала.

– Это и так всем понятно. Нужны факты, конкретика.

Томми снова встал и, усмехнувшись, выдавил сквозь зубы:

– Все летит к черту, а Гектор Гусман бежал.

Он продолжил путь по коридору.

– Томми! – закричала прокурор ему в спину.

Но Янссон не слышал ее, он шагал дальше.

Внезапно она оказалась у него на пути и схватила его за рукав. Ее угольно-черные глаза сузились.

– Никогда не поворачивайся ко мне спиной, слышишь?

Теперь эта женщина не говорила – плевалась. Она придвинула лицо к Томми, несмотря на маленький рост. Злая и напуганная, как тот чертов терьер… Янссон спросил себя, не покончить ли ему с ней прямо здесь? Схватить за волосы и бить головой о бетонный пол, пока не расколется череп…

Он вытер рукавом губы.

– Прости, Черстин… Я все написал в электронном письме. Оно уже час как висит в твоей почте.

Прокурор смотрела на него. Он – на нее.

– Ты довольна? – спросил Томми.

Он снова был спокоен – ненависть не исчезла, но улеглась.

Черстин Андерссон странно улыбнулась, как будто услышала шутку, которой не поняла. А потом развернулась на каблуках и ушла.

48

Балтийское море

София набрала номер.

Гектор только что допрашивал Каролину Бергер. Она рассказала свою историю – об Эдди и о Томми Янссоне, о том, что Эдди делал в Праге. Как нашел их дом, хотел убить и не смог.

Гусман понял все, лишь только оглянулся на Софию Бринкман и увидел ее лицо. «Позвони ему», – сказали его глаза. «Ему» означало Альберту. Лешек дал Софии телефон со спутниковым режимом.

Но сигналов не было. Очевидно, Альберт отключил мобильный. Бринкман набрала номер Майлза – тишина.

Сердце ее заколотилось как бешеное. Пальцы не слушались, попадали не на те цифры, когда она набирала Михаила. Но Бринкман не сдавалась. Наконец пошли гудки.

– Это София.

Большего сказать она не успела. В трубке послышался мрачный голос Асмарова:

– Томми стрелял в Майлза и Санну в парке, оба в больнице. Мы с Альбертом дома, он не пострадал.

– Майлз и Санна? – переспросила Бринкман.

– Да, оба в тяжелом состоянии.

– А Томми?

– Ему удалось скрыться… Исчез.

– Уезжайте оттуда.

– Мы не можем бросить Санну с Майлзом.

София тяжело задышала.

– Я возвращаюсь, Михаил, – сказала она и дала отбой. А потом повернулась к Лешеку: – Раздобудь мне компьютер.

Смялы ушел. Бринкман сложила пальцы в замок и до боли стиснула их.

Томми Янссон…

Спустя пару минут Лешек вернулся с ноутбуком. Медсестра села за стол и сосредоточилась. Собрала материалы о Томми Янссоне – все, что они наработали в Праге. Убийства, вымогательства… Теперь эти документы – ее главное оружие против него.

София разослала папку с материалами всем, кому только можно, – начальнику Томми и его коллегам, государственному прокурору и прокурору Черстин Андерссон, а также в редакции всех крупных шведских газет. Всем, кто имел шансы хоть как-то остановить Янссона.

– Что с Альбертом? – почти беззвучно спросил Гектор.

Бринкман подняла глаза. Гусман стоял в нескольких метрах от нее, словно не решаясь приблизиться.

– Он не пострадал… пока, во всяком случае, – услышала София собственный голос.

– Что ты собираешься делать?

– А что я могу сделать? – в свою очередь, спросила Бринкман.

Гектор не отвечал.

– Михаил с ним? – спросил он после паузы.

София кивнула.

– С Михаилом всё в порядке, он всегда знает, что делать, – заметил Гусман.

– Там еще двое наших друзей, оба тяжело ранены… Мы не можем их бросить. Их надо вывезти из Праги… Михаил не справится один, – сказала Бринкман.

Ее собеседник молчал.

– Нам нужна твоя помощь, Гектор, – попросила медсестра.

Только теперь он поднял на нее глаза.

– Я никогда не причиню тебе зла, София… Ни при каких обстоятельствах.

Ей хотелось в это верить.

– Мы здесь пленницы, я и Каролина? – догадалась она.

Гектор кивнул.

– И куда нас везут?

– В Колумбию.

– К Игнасио?

Мужчина снова кивнул.

– Помоги мне, Гектор, – повторила Бринкман.

– У меня нет на это сил.

– У Ральфа есть. Попроси его, когда будете общаться в следующий раз. Потому что я знаю, что теперь вы вместе… Пусть отправит самолет, вывезет Альберта и Михаила из Праги. Но в салоне должно быть медицинское оборудование и врачи для ухода за двумя тяжелоранеными, мужчиной и женщиной.

Гусман посмотрел на свою бывшую подругу.

– Ты на это не рассчитывала.

София не хотела менять тему, но тем не менее ответила:

– Нет, я на это не рассчитывала.

– И тебе удалось взять меня в Майами?

– Да.

– Каковы были дальнейшие планы?

Гектор выглядел спокойным и собранным. В отличие от нее.

– Посадить тебя в тюрьму, – ответила Бринкман. – И убрать Томми Янссона. Таковы были планы. После этого мы с Альбертом зажили бы своей жизнью.

– Мне жаль…

– Помоги мне, – повторила женщина.

– Дай мне Лотара, София. Я не намерен с тобой торговаться, но я хочу вызволить сына, и сейчас именно тот момент, когда это возможно.

– Я скажу тебе, где Лотар, но только после того, как самолет с Альбертом и остальными поднимется в воздух. Когда все они будут в безопасности… Тогда мы заберем Лотара оттуда, где он сейчас находится, и все вместе полетим туда, куда направляемся сейчас.

49

Стокгольм

Томми читал материалы расследования. Леннартссон стоял рядом – озвучивал документы и рапорты, подводил итоги.

– «Эко» и «Спан» прошлись по всей системе. Они зафиксировали кредитную карту Эдди при покупке билета на самолет до Хельсинки, – сообщил он.

Янссон продолжал читать.

– А потом? – спросил он.

– Увы… – вздохнул Леннартссон. – Дальше наши люди не продвинулись. Мы не можем отслеживать иностранные транзакции – пока, по крайней мере. Нужно подождать несколько дней.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась голова совершенно лысого мужчины.

– Томми, мы получили странные мейлы. Ты должен посмотреть это немедленно… Я все тебе переслал.

Дверь снова закрылась.

Янссон вошел в почту. Леннартссон замер у него за спиной и стал читать с монитора то, что Томми было слишком хорошо известно.

Неизвестный отправитель доказывал, что Томми Янссон – шантажист и убийца, лишивший жизни нескольких коллег.

– Что за черт… – Томми издал нервный смешок, поднялся.

Леннартссон попытался рассмеяться – не вышло.

– Черт… что за черт… – повторял Янссон.

– Чем только люди не занимаются, – усмехнулся его коллега, как будто рассылка подобных мейлов с некоторых пор стала массовым увлечением.

– Да, люди не всегда ведут себя умно, – согласился Томми.

Леннартссон покачал головой. Нависла пауза.

– Мне нужно ехать, – сказал Янссон.

– Да, конечно…

* * *

Томми повернул ключ зажигания и нажал на газ одновременно с тем, как автомобиль тронулся с места. Улицы были запружены. Мобильник звонил без умолку, и Янссон выбросил его в окно. Потом включил мигалку и сирену и во весь опор помчал домой.

Он поднялся на второй этаж по сосновой лестнице. Сменил брюки, рубашку, куртку… В гардеробе на верхней полке лежала дорожная сумка – Томми бросил ее на кровать и расстегнул «молнию». Деньги, одежда на несколько дней – все было на месте. Там же хранился албанский паспорт. Его справил для Янссона один албанец – владелец ночного клуба в Цинкенсдамме и сутенер по совместительству. Мужчина на фотографии в паспорте не носил усов, в отличие от Томми. Кроме того, у него были очки. Следователь пошел в ванную и состриг ножницами усы до чуть заметной полоски. А очки… Они тоже отыскались в сумке.

Томми посмотрел в зеркало на себя безусого. Давно он таким был – пожалуй, разве что в гимназии.

На письменном столе под лестницей полицейский взял альбом с семейными фотографиями и засунул его в сумку. Отнес все к машине, бросил на заднее сиденье.

Потом Янссон вернулся в дом, спустился в подвал и оглядел свой домашний кабинет. Конечно, все документы следовало бы отправить в шреддер… Но коллеги-полицейские уже в пути, и у Томми не было ни малейшего шанса успеть.

Он тяжело вздохнул. Снова поднялся по лестнице, в гараж. Две двадцатилитровые канистры бензина – нелегкая ноша. Одну Янссон оставил на кухне, другую отнес в подвал. Опорожнил всю канистру на стены, пол и шкафы с документами. Бензин чавкал под ногами.

В канистре оставалось несколько литров, когда Томми снова поднялся по лестнице. Там он опорожнил вторую канистру, но тоже не до конца, оставил несколько литров. Из них он продолжил бензиновую дорожку к воротам и остановился, вдыхая запах клемантисов, роз и… бензина. Где-то неподалеку залаяла собака, затрещала газонокосилка… Чиркнула спичка, медленно упала под ноги хозяина дома.

Пуфф!

Вскоре дом был объят синим пламенем. Первый взрыв раздался на кухне – вспыхнула лужа бензина на полу. Еще несколько секунд – и от подвальных помещений остались одни воспоминания. Затрещали окна, рассыпая каскады искр. Томми почувствовал жар на лице.

Горело его прошлое. Там, в огне, стояла Моника с девочками. У нее вспыхнули волосы – она готовила на кухне еду. В остальном огонь их не тронул. Но вскоре их фигуры пропали.

Пожар продолжался. Он охватил весь дом… Как на Первое мая[30], черт подери… Невозможно оторвать глаз.

Из этой игры Томми должен был выйти победителем. Убить Софию Бринкман и Майлза Ингмарссона, покончить с работой в полиции и начать новую жизнь… Где-нибудь в Испании. Но вместо этого он был вынужден бежать поджав хвост, как бездомная собака.

Его охватила ярость. Полыхнула, обдав изнутри жаром. Янссон потерял все – дом, работу, положение в обществе… Есть он или нет его – теперь это не имеет никакого значения.

Не имеет значения?

И тут Томми охватил страх. Что получил он, всю жизнь боровшийся за положение, власть, за место в верхних слоях иерархии?

Дом горел, лопались стекла, шипела пластмасса, трещало дерево…

Он должен восстановить порядок – Янссон взглянул на часы, – прежде чем покинет эту страну. Кассандра, чертова шлюха, – она первая узнает, кто здесь принимает решения.

Томми сел в машину, сжал зубы и выехал на дорогу… Но чем больше он приближался к ее дому, тем яснее ему становилось, что он выбрал неверное направление. Не Кассандру нужно было ставить на место, а кое-кого другого.

Янссон остановился и развернул автомобиль поперек дороги. А потом поехал в противоположном направлении, к северным предместьям, в Энебюберг.

50

Балтийское море

Гектор Гусман шагал по коридору каютной палубы яхты Ральфа Ханке. Уют, роскошь, покой – ему хотелось проникнуться этой обстановкой, спрятаться в этом обитом бархатом футляре. Любовь к Софии и счастье от того, что она жива, ненависть к Ральфу Ханке и предателю Арону – достаточно было дать волю хотя бы одному из этих чувств, чтобы оказаться в аду.

Ральф Ханке принял его, сидя за письменным столом. Взглянул поверх круглых очков, как Гектор усаживается в кресло.

– Нам нужно договориться, как вести себя с доном Игнасио, – начал Гусман.

Ханке откинулся в кресле.

– Я слушаю тебя.

– Нет, говори ты. Что ты от него хочешь?

– Кристиана, живого и невредимого.

– И только?

– И только.

– Почему я тебе не верю? – спросил Гектор.

– Мы знаем, что Игнасио сейчас там. Будем действовать немедленно, если все получится, – сказал Ральф.

– Но Игнасио защищен со всех сторон. У него на бюджете и полиция, и армия…

Ханке покачал головой.

– За последние годы многое изменилось. Я давно над этим работаю – собираю информацию, подкупаю людей. Игнасио уязвим, даже если сам он ничего об этом не знает. Если будем действовать прямо сейчас и все сделаем правильно, то расправимся с ним минимальными силами… Ну а чего хочешь ты, Гектор Гусман?

– Чтобы ты немедленно отправил самолет в Прагу. На борту должно быть медицинское оборудование и врачи для ухода за двумя нашими товарищами, получившими огнестрельные ранения. Всего же из Праги нужно будет забрать четверых. Потом – промежуточная посадка в Швеции, где они подберут еще одного пассажира. Конечная цель – Колумбия, где мы их встретим.

– Организую немедленно, – пообещал Ральф. – Что еще?

– Мне нужен бизнес Игнасио. Его контакты, поставщики, клиенты – всё… Я хочу вернуть то, что он у меня отнял. Кроме того – часть твоих контактов. Будем считать это штрафными санкциями.

– Возможно, – кивнул Ханке.

Гектор посмотрел ему в лицо.

– Почему ты со мной не торгуешься?

– Я делаю это, – возразил немец.

Его собеседник покачал головой.

– Нет.

Повисла длительная пауза.

– Я дам тебе то, что ты просишь, – сказал Ханке. – Но это будет означать, что мы квиты. Все взаимные долги обнуляются. Что было, то было… Ты не станешь впредь предъявлять претензии ни мне, ни моему сыну. Таково мое условие.

Гусман молчал. Еще недавно он жил мыслью о том, как однажды убьет Ральфа Ханке. Улучит момент и выстрелит ему в голову. А потом помочится на труп и закопает его где-нибудь в лесу.

– Гектор? – Голос Ханке вернул его к действительности. – Ты должен мне это обещать. Иначе в Колумбии все пойдет прахом.

Гусман посмотрел на сидящего напротив него человека.

– Я чего-то не знаю?

Некоторое время Ханке смотрел в пустоту.

– Рак, – равнодушно объявил он. – Рак костной ткани. Мне осталось несколько месяцев.

Гектор впился глазами в своего давнего врага, как будто вглядывался в собственное лицо.

Ральф выдвинул ящик стола и достал кипу бумаг.

– Вижу, ты не вполне мне веришь… Здесь всё – результаты клеточных анализов, рентгеновские снимки… Можешь позвонить моему врачу, если хочешь.

Гусман погладил подбородок.

– Хорошо, – услышал он собственный голос.

Что «хорошо»? То, что Ральф Ханке медленно умирает? Или что Гектор понял наконец причину странного поведения своего противника? А может, и то, и другое вместе?

– Скажи своим людям, чтобы завтра утром были готовы покинуть это судно, – продолжил Ханке. – Мы сядем на вертолет и полетим в Хельсинки. В аэропорту нас ждут два самолета. Мы приземлимся в Перейре, сделаем что нужно и расстанемся.

Гектор поднялся с кресла.

– Что говорят врачи? – спросил он.

– О чем ты?

– Сколько они тебе дают?

Ральф опустил голову, положил руки на стол:

– Они не могут сказать точно.

– И все-таки?

Теперь Ханке смотрел Гусману в глаза.

– От шести до восьми месяцев.

– Хорошо, – сказал Гектор. – Я тоже даю тебе восемь месяцев. И если ты не умрешь за это время, я разыщу тебя и убью.

А потом он быстро вышел из комнаты.

51

Балтийское море

– Возьми их в Колумбию, – послышался в трубке голос Лешека. – Мы прибудем туда своим ходом.

– Кто это «мы»? – не понял Арон.

Но Смялы уже положил трубку.

Арон Гейслер… Оскорбленный, обманутый, оставленный…

– Кого он имел в виду? – спросил Лееви.

– Без понятия, – ответил Гейслер.

– Что значит «своим ходом»?

– Не знаю.

– И что нам делать?

– Готовиться к битве, – вздохнул Арон.

Ханнула пошел в ванную и принес оттуда ножницы и бритву. Гейслер сел перед зеркалом за вмурованный в стену столик, и Лееви встал за его спиной. За окном в ночи шумело Балтийское море. Ханнула медленно обреза́л волосы Арона, их пряди падали на пол. Это был их ритуал – подготовка к битве. Он помогал им забыть самих себя. Гейслера успокаивали ритмичные движения подельника. Они были осторожными и даже приятными, когда финн начисто удалял остатки шевелюры бритвой. Арон чувствовал над головой движение его больших мягких рук. Покончив с прической, Лееви клал руки Гейслеру на плечи и касался лбом его затылка. Объятия, близость, тепло – то, что оба могли получить только друг от друга. Здесь, за закрытыми дверями, жизнь открывалась им обоим с новой стороны.

52

Хельсинки – Лондон – Валье-дель-Каука

Перелет в финскую столицу обернулся для Эдди сплошным кошмаром. Таблетки не действовали, силы стремительно иссякали.

Он пробирался сквозь толпу в аэропорту. Передвигался маленькими шажками, чтобы не споткнуться. Люди шарахались от него. А он шел к выходу, чтобы взять такси до паромного терминала и там дожидаться Каролину. В порту есть полиция. Если очень повезет, Боман прибегнет к их помощи.

Он остановился и прислонился к какой-то колонне. Наручные часы показывали, что у Эдди в запасе есть по меньшей мере тридцать минут. Скамейка с вмурованными в асфальт ножками стала его первым местом отдыха. Лечь беглец не решился из опасения уснуть, но зато здесь можно было сесть, откинуться на спинку, восстановить силы.

Плоский мир аэропорта под панорамными окнами… Снаружи сменяли друг друга пассажирские самолеты. Поодаль к меньшему терминалу подъезжали частные «Джеты». Откуда ни возьмись, возникли сразу два с одинаковыми опознавательными знаками на хвостах. Дверцы открылись, и появились маленькие приставные лестницы. Несколько человек занялись багажом.

Эдди глядел в потолок. Пора было подниматься и идти. Он собрал в кулак оставшиеся силы. Больше всего на свете ему хотелось прилечь.

Потом у частных терминалов приземлился вертолет. Из него вышли четверо – двое мужчин и две женщины. Вертолет быстро поднялся в воздух и исчез.

Боман прищурил глаза. Одна из женщин кое-кого ему напомнила. Те же движения, тот же ритм… Так двигалась та, к которой он шел через Норрмальмсторг, которую потом преследовал по Библиотексгатан и в метро… София Бринкман.

Эдди приблизился к окну и прижал ладони к стеклу. Другая женщина была ниже ростом, блондинка, стильно одетая… Каролина. А один из мужчин, высокий, вполне мог быть Гектором Гусманом. Боман сосредоточился и сфокусировал зрение. Группа исчезла в терминале.

Но они не могли быть здесь. Они должны были быть там, в море, на пароме…

Беглец терзался сомнениями. Он слаб, едва стоит на ногах… он умирает. Но глаза не обманывали его.

Эдди опустил голову и зажмурился. Пол у него под ногами ходил ходуном. Уши закладывало, а тело словно окаменело и ныло от боли. Во рту был ядовитый привкус – сырой и плесневелый, как противный швейцарский сыр. Раны жгло, будто от инфекции. Жар усиливался. В таком состоянии в голове рождаются навязчивые идеи. Мужчина огляделся. Теперь Каролина Бергер мерещилась ему повсюду. Вне сомнения, он бредил.

Боман снова открыл глаза и посмотрел в сторону терминала. Группа вышла. Двое мужчин встретили их и проводили к одному из самолетов. Похоже, встречающие не особенно церемонились с ними. Лестницы убрали, двери закрылись.

Эдди не мог допустить этого.

Ему потребовалось пятнадцать минут, чтобы покинуть павильон. Еще десять – чтобы подъехать на такси к частным терминалам, потому что ведущая туда дорога дугой огибала здание аэропорта.

Оба самолета уже отъехали, когда Эдди приблизился к терминалу. На хвостах обоих красовался один и тот же логотип – похоже, «Ханке ГмбХ». Оба быстро удалялись по взлетно-посадочной полосе.

Боман подошел к женщине за регистрационной стойкой. Она улыбнулась ему, как и всем, несмотря на порезы на его лице и измученный вид.

– Куда летят эти «Джеты»? – спросил ее Эдди.

Служащая заглянула в бумаги.

– В Колумбию. – Она вгляделась в текст на мониторе. – Перейра… А самолет называется… – Женщина опять сощурилась. – «Матекана»… Хотя, возможно, я произношу это неправильно.

– Возможно, – согласился Боман. – А кто пассажиры? – Он вытащил полицейское удостоверение.

Его собеседница покачала головой:

– Этого я сказать не могу. Только пункт назначения, извините.

– То есть как не можете? – Полицейский снова помахал удостоверением.

– Извините, нет… – Женщина сжала губы, как будто приготовившись к тому, что ее будут пытать.

Эдди выудил из кармана телефон и нашел в Интернете статью Каролины Бергер с фотографией. Увеличил ее – изображение размылось.

– Эта женщина тоже на борту? – задал он новый вопрос.

– Не знаю.

– То есть как это не знаете? Она улетела в одном из «Джетов»? Помогите мне, эта женщина в опасности.

Регистраторша засомневалась.

– Возможно, женщина с похожей внешностью и взошла на борт.

Исчерпывающе и обтекаемо. Ответ-алиби – служащая осталась довольна.

* * *

Час спустя Эдди забронировал билет на чудовищный двадцатичетырехчасовой перелет из Хельсинки до расположенной в Колумбии Перейры через Лондон и Боготу. А еще через пять часов он сидел в отделении эконом-класса и ждал окончания посадки на Лондон. Боман дрожал, мерз. Мимо его места рядом с проходом сновали пассажиры.

Четверо мужчин заняли места в одном ряду. Двое – крепкие, с обритыми головами. Еще двое – «латиносы». Они летели вместе. Один из них показался Эдди знакомым. Их взгляды встретились – и мужчина кивнул Боману, как это делали в Афганистане солдаты перед боем. Эдди кивнул в ответ. И тут он понял, кто был этот человек. Арон Гейслер – правая рука Гектора Гусмана. В материалах предварительного расследования бойни в «Трастене» имелась его размытая фотография. То, что эта компания летела в Боготу, разумеется, не было случайностью. Боман двигался в правильном направлении. Но Арон его видел, и Эдди это не нравилось.

Он справил себе новую одежду в Хитроу – темно-синие брюки карго с множеством карманов и такого же цвета рубашку, которую ему тут же, в бутике, приспособили под гипс, отрезав рукав. Потом за немыслимые деньги купил место в бизнес-классе и проглотил болеутоляющее и антибиотики. Забронировал билет от Боготы до Перейры и вылетел уже через час ближайшим рейсом – и все ради того, чтобы избежать новой встречи с Ароном.

В аэропорту Боман прятался в туалете, а потом последним поднялся на борт А340. Гейслера нигде не было. Эдди скорчился в кресле, замкнувшись в своей боли, и уснул тяжелым сном без сновидений.

Так он проспал весь перелет до самой Южной Америки.

53

Небо – Стокгольм

Всего в частном «Джете» было четырнадцать мест. Майлз и Санна лежали на носилках в передней части салона возле пилотов. Ими занимались врач и медсестра.

Альберт тут же уснул и проснулся, лишь когда шасси коснулись земли в аэропорту Бромма. Там он посмотрел в иллюминатор.

Дом… Стокгольм… Швеция… Это совсем ненадолго.

Йенс с Лотаром вошли в самолет и сначала направились к Майлзу и Санне. Тидеманн перекинулся несколькими фразами с доктором, а потом они прошли в заднюю часть салона. Михаил поднялся и поднял руку в знак приветствия. Валь прошел мимо него и обнял Альберта.

Внезапно за них спинами нарисовалась фигура сына Гектора.

– Привет, Лотар, – сказал Альберт.

– Привет, Альберт.

Прежде они не виделись. В Мюнхене, где Ханке держал их в заточении, мальчиков разделяла стена. Они переговаривались через вентиляционное отверстие.

Лотар присел на корточки перед Альбертом, и они уставились друг на друга. Самолет тронулся с места.

– Я с самого начала знал, что так будет, – сказал Тидеманн.

– Знал о чем?

– Что ты сделаешь все, чтобы спасти меня.

– Это не я… Михаил, Майлз, Санна, мама – вот кто тебя спасал. Я не сделал ничего особенного.

Альберт откинулся в кресле и стал глядеть куда-то в пространство. Губы его растянулись в невеселой улыбке. К глазам подступали слезы, но он не мог заплакать при Лотаре и сдерживался. Лотар делал то же самое. Он был смущен и растерян.

Йенс и Михаил сели рядом. Машина набрала скорость на взлетно-посадочной полосе, а потом взмыла в воздух, описала дугу и легла на курс.

– Ну хорошо, – сказал Валь. – Мы не знаем, куда летим, и не понимаем, что происходит. Но главное – мы вместе. – Он слабо улыбнулся.

Самолет набирал высоту.

Из кабины пилотов вышел высокий бородатый мужчина в бежевом костюме. Он остановился в проходе.

– Послушайте меня, – сказал пилот на смеси немецкого и английского. – Мы направляемся на юг, в Мюнхен. Там сойдут все, кроме тебя, – он показал на Лотара.

Альберт смотрел на свои колени.

– Но мы так не договаривались! – возмутился Йенс.

– Мне жаль, – ответил немец и повернулся, чтобы уйти.

– Я останусь с ним, – сказал Валь.

Мужчина в бежевом обернулся.

– Никто не останется с ним.

– Я останусь с ним, – повторил Йенс. – Так и передай своему шефу.

– А если нет? – Бородач улыбался.

– Тогда мы с Михаилом расстреляем и тебя, и твою команду, и весь этот чертов «Джет», как только приземлимся.

Пилот посмотрел на Валя, а потом на Асмарова, после чего исчез в кабине и закрыл дверь.

Альберт хотел что-то сказать, но говорить было нечего. Нависла напряженная, давящая тишина, в которой все ощущали одно – собственное бессилие.

Тем не менее спустя три часа, когда они сели в Мюнхене, из салона вывели всех, кроме Йенса и Лотара. Это произошло быстро – они едва успели проститься друг с другом.

Альберта и Михаила посадили в машину. Прежде чем она отъехала, Альберт успел увидеть, как Майлза и Санну увозят на «Скорой».

54

В воздухе

За иллюминатором, покрытым коркой инея, – темно-синее небо. В ушах – свист. Здесь, на границе атмосферы, воздух настолько разрежен, что не может удержать маленький «Джет». И тот время от времени теряет высоту, падает, то ударяясь о невидимые волны, то вращаясь в русле боковых струйных потоков. И эти движения так гармонируют с настроением Софии…

Впереди через несколько рядов сидит Каролина Бергер. Она влипла, и Бринкман не о чем с ней говорить. Журналистка, неожиданно оказавшаяся на борту самолета вместе с Гектором Гусманом и Ральфом Ханке. Каролина оглянулась и встретила взгляд Софии. Лгала ли она? Разве что совсем чуть-чуть… Бергер улыбалась, возможно, немного наигранно. Но при этом, вне всякого сомнения, искренне.

София прикрыла глаза – пусть все летит к черту. Она не боится, даже если этот «Джет» потеряет управление и попадет в зону турбулентности…

Скрипнуло кожаное кресло, и Гектор склонился к ее уху.

– Я получил информацию, что Лотара подобрали. Альберт и остальные летят в Колумбию. Спасибо, София.

– Спасибо, Гектор, – отозвалась она.

Гусман смотрел в темноту. Как будто хотел что-то сказать, но сдержался. Полет продолжался в молчании.

55

Стокгольм

Под колесами захрустел гравий. Томми остановил машину возле виллы из зеленого мексиканского кирпича. Подошел к двери, прислушался. Заглянул в глазок. Гомик Якоб хлопотал на кухне в цветастом переднике – протирал скамьи, наводил порядок.

Янссон знал, что ему нужно делать. Он был одержим жаждой справедливости, и его совершенно не заботили последствия.

Лампа на кухне погасла.

Полчаса спустя Томми отмычкой открыл подвальное помещение и направился на кухню. На верхней ступеньке лестницы лаял терьер. Янссон осторожно открыл дверь, взял зверя за шкирку, сжал его маленькое тело в локтевом сгибе и потянул что было силы. Гаденыш запищал, а затем что-то хрустнуло. Томми положил тушку на кухонный пол.

На подоконнике чуть слышно играло радио. Что-то вроде Бетховена или Моцарта. Или Баха… Янссон точно не знал, но мелодия казалась знакомой. Дети играют такое на фортепиано.

Полицейский встал посреди кухни, пытаясь разобрать за музыкой какие-нибудь другие звуки. Ничего. Он направился к лестнице, и тут на втором этаже послышались мягкие шаги.

– Вовсингер!

Это был он, сладкоголосый Якоб. Войлочные тапки быстро зашуршали по лестнице.

Томми попятился на кухню. Над плитой висела чугунная сковорода, и он осторожно снял ее с крюка. Сковорода оказалась тяжелее, чем он думал.

– Вовсингер! – позвал Якоб. – Мамочка хочет тебя в постельку.

Хозяин дома специально шепелявил – обычно так разговаривают с маленькими детьми.

Он переступил порог кухни и замер, увидев Томми со сковородкой и мертвую Вовсингер на полу. Первые несколько секунд он как будто пытался что-то понять. Потом на его лице отразился ужас.

– Нет… – пролепетал Якоб Андерссон своим высоким, детским голоском и попятился.

Но Янссон уже занес сковороду для удара. Он поднял ее над головой, как теннисную ракетку. Якоба вырвало от страха, как раз в тот момент, когда литая чугунная сковорода с глухим стуком обрушилась на его череп. Этот звук все еще отдавался в ушах Томми, когда Андерссон уже лежал на полу в разноцветной пижаме и войлочных тапках в клеточку, один из которых тут же соскользнул у него с ноги.

– Якоб! Всё в порядке? – заверещала со второго этажа Черстин – как всегда, в нос.

Классическая пьеса по радио снова донеслась до ушей Томми. Он начал подпевать, почти беззвучно, одновременно поднимаясь по лестнице со сковородой в руке.

– Якоб! – снова позвала мужа хозяйка дома.

Янссон напевал все громче с каждой ступенькой.

– Якоб! – закричала женщина еще раз.

Томми ускорил подъем.

Черстин Андерссон лежала одна на двухспальной кровати. На носу – очки, нижняя часть лица скрыта под одеялом. Томми вошел в спальню, мурча под нос классическую мелодию.

Прокурор закрутила головой, но деваться ей было некуда. Янссон лег на нее, навалился всей тяжестью тела. Обнял Черстин за шею одной рукой и приподнял ее голову. А потом нащупал трусы под ночной сорочкой и снял их.

– Томми, дорогой…

Голос Андерссон сорвался.

В том, что теперь гнусавил под нос Янссон, трудно было узнать ту мелодию, которую играло радио. Томми расстегнул джинсы свободной рукой.

Черстин извивалась, она не хотела дышать его запахом. Ее страх вскружил полицейскому голову.

Он вытащил из штанов член и прошептал, наклонившись к уху Черстин:

– Ну… теперь ты будешь держать рот на замке, фру Андерссон…

Однако что-то пошло не так. Томми почувствовал, что член слаб. Мертв… Стыд волной окатил его с головы до ног. Он растерялся. Все ушло, иссякло в один момент – решительность, злоба, уверенность в своей правоте. Янссон лежал верхом на прокуроре Черстин Андерссон… Что он забыл в ее постели?

Рука, сжимавшая ее шею, ослабла. Черстин передалось его смятение.

– Что ты сделал с Якобом, Томми? – спросила она.

Янссон молчал.

– Зачем? – задала женщина новый вопрос.

Томми пробурчал в ответ что-то невнятное.

– Он жив? – продолжала допытываться хозяйка дома.

– Думаю, да.

– А моя собака?

– Мертва.

– Но зачем, Томми?

Полицейский крепче схватил Андерссон за шею и посмотрел ей в глаза. Как же он устал от всего этого…

– Я не знаю, – ответил Томми.

Прокурор всхлипнула.

– Ты немедленно встанешь и уйдешь отсюда, – приказала она.

– Почему ты не слушаешь меня, Черстин? – спросил Янссон, пропустив ее слова мимо ушей.

– Уходи, – повторила женщина.

– Я просто хочу понять, Черстин, – продолжал Томми. – Что я сделал не так?

Его вопрос прозвучал почти умоляюще.

– Я хочу спуститься к мужу, – сказала Андерссон.

Но Янссон ее не слышал.

– Он гомик, почему ты пошла за него?

– Томми, милый, пусти… – запричитала Черстин.

Полицейский крепче сжал ей шею. Она выпучила глаза и заскулила. Ее тело стало твердым, как палка. Томми надавил локтем ей на горло, так что из нее вышел воздух. Черстин пыталась освободиться, но была слишком слаба. Ее лицо посинело, покрылось черными пятнами. Но она все еще сопротивлялась, скорее рефлекторно. Янссон отвел ее руки и забрался на нее, сосредоточив все силы на ее горле. И снова загнусавил себе под нос, выдавливая из Андерссон жизнь.

Она махала руками, но все было бесполезно. Рот Черстин беззвучно открывался, словно она пыталась что-то сказать. Томми сделал последний рывок.

В этот момент за спиной у него послышались шаги. Краем глаза Томми увидел Якоба с кухонным ножом в руке. Хозяин дома приблизился – дыша отчаянием и страхом – и вонзил ему нож между лопаток.

Янссон закричал и отпустил Черстин. Якоб ударил снова, и Томми сполз на пол рядом с кроватью. Его тело ослабло – нож задел что-то важное. А Андерссон уже снова наступал на него. Полицейский прикрылся рукой, и следующий удар пришелся ему в предплечье. Томми поднялся на ноги и, пригнувшись, вывалился на кухню. Он тоже хотел взять нож, чтобы прикончить обоих хозяев, прежде чем отправиться к черту.

Но дверь спальни закрылась за ним, и в замке повернулся ключ. Янссон какое-то время постоял рядом с ней, подергал за ручку. Заперто – он почувствовал себя обманутым.

Теперь они вызовут полицию.

Томми спустился по лестнице. Сладкоголосый Якоб прикрыл мертвого пса полотенцем. Янссон взял полотенце, вышел в темноту и сел в машину. Засунул полотенце под рубаху и прижал его к ране на спине. Она не представляла опасности для жизни, но сильно кровоточила. Так же, как и рана на предплечье.

Томми поехал на юг, в сторону Нючепинга и Скавсты – маленького аэропорта с множеством магазинов низких цен. Купил билет на рейс до Лондон-Стэнстеда, воспользовавшись албанским паспортом. Ожидая посадки, он прятался в туалете.

Кресло из прорезиненной ткани оказалось тесным. За окном стояла непроглядная тьма. Янссон облажался вчистую, что, впрочем, бывало с ним и раньше. Конченый лузер.

Принесли кофе. Томми поднял вверх два пальца.

– Виски, – прошептал он сухим ртом.

Перед ним поставили две мини-бутылки. Он заплатил наличными. Виски стоил дороже, чем билет.

Янссон вытащил пробки – послышался треск, как будто сломалась сухая ветка. Содержимое обеих бутылочек уместилось в один пластиковый стакан, и мужчина взял его обеими руками. Жидкость имела желто-бурый цвет. Golden Brown [31] – хотя для этого есть и более подходящее название. Напиток оказался вязким и тягучим и приятно увлажнял рот. Запах… Ассоциации хлынули потоком. Хотя Томми затруднялся сказать, на что именно это было похоже. Он припал к стакану, как голодный младенец к материнской груди. Осушил его в три глотка и заказал еще четыре бутылки.

Томми был пьян. Как он стремился к этому… Но блаженное состояние развеялось уже через несколько минут. Он продолжал пить – напрасно. Внутри стало темно и пусто, как в ночи за иллюминаторами.

56

Валье-дель-Каука

Самолет сел на заброшенном летном поле к югу от города Перейра в Западной Колумбии. Бренча и содрогаясь, машина встала. Дверь открылась, выставили трап. Пыль, сухость и слепящий солнечный свет… Низкая контрольная башня зияла черными окнами без стекол. Из трещин в асфальте торчали пучки сухой травы. Проволочное заграждение вокруг поля лохмотьями висело на бетонных опорах.

Их встретили двое мужчин – вооруженные, с трехдневной щетиной на подбородках; они молча жевали листья коки. На одном были солнечные очки, а длинные волосы второго свисали тщательно расчесанными прядями. Оба силились изображать из себя нечто. Йенс с Лотаром не удостоили их ни единым взглядом.

– Держите пасти на замке, – поприветствовал их тот мужчина, что был в очках.

Они сели в машину.

– Ужасное место, – сказал Лотар, не отрывая глаз от окна.

Валь кивнул.

– Заткнитесь, я сказал…

Человек в очках обернулся с переднего пассажирского сиденья и направил на Йенса пистолет. Тот рукой отвел его в сторону. Но мужчина оказался упрямым и повернул дуло сначала в лицо Валю, потом Тидеманну, а потом снова Валю.

– Руки вверх!

Затем он повторил эти слова по-немецки. Длинноволосый за рулем усмехался.

Машина въехала в городок Картаго. Водитель без умолку болтал, смеялся, нюхал кокаин и курил красный «Мальборо». Его товарищ в очках тоже расслабился и как будто на время забыл о пленниках. Они выехали на безлюдный перекресток и остановились.

Йенс действовал быстро. Обхватил шофера рукой за шею, выхватил у него пистолет и выстрелил ему в висок. Кровь брызнула на грязные окна. Очкарик сопротивлялся, когда Валь попытался направить дуло в его сторону. Но Йенс оказался сильнее – он прижал пистолет к его нижней челюсти и выстрелил. Очки упали в кокаин. В крыше автомобиля образовалась дыра. Сигарета убитого прожгла кожаное сиденье, а машина продолжила катить по дороге.

Йенс перегнулся вперед, схватил руль и потянул ручной тормоз.

– Сиди тихо, – приказал он Лотару.

Потом остановился, выбросил трупы в придорожную канаву и сел за руль машины с пробитой крышей.

Тидеманн молчал – все произошло слишком быстро. Йенс не смотрел в его сторону, словно стыдился сделанного.

– Они похитили бы тебя снова, – оправдывался он. – Это был единственный выход.

– Куда мы теперь? – спросил его товарищ по несчастью.

– К Игнасио. Мы будем прятаться, но где-нибудь неподалеку от него, чтобы видеть, что происходит. Однако для начала надо запастись едой и водой. Помоги мне проверить оружие – надо знать, сколько патронов у нас осталось.

Йенс протянул Лотару два пистолета. Юноша вытащил магазин и взвесил на ладони.

– А потом? – спросил он.

Валь поймал его взгляд в зеркальце заднего вида.

– Ни малейшего понятия.

* * *

В Боготе рейс на Перейру задерживался на час, так что у Эдди появилась возможность отдохнуть.

Он вышел к регистрационным терминалам, и здесь ему повезло. Арон Гейслер и трое его спутников с измученным видом дожидались у стойки прокатного автомобиля. Наконец подъехал «Додж Джорни». Все четверо заняли места в салоне и уехали.

Боман поспешил к пункту проката автомобилей. Мужчина в комбинезоне показал ему два пальца, что означало два часа ожидания. Эдди посмотрел вслед удаляющемуся «Доджу». Парковка находилась чуть дальше. Полицейский направился туда и обнаружил серебристый «Бьюик Лесейбр» восьмидесятых годов с незапертой дверцей. Ключи упали ему на колени из перчаточного ящика. Эдди завел мотор, включил радио. Диктор быстро заговорил на незнакомом языке. Боман выехал с территории аэропорта и нажал на газ до упора. Но «Бьюик», в отличие от него, похоже, никуда не торопился и набирал скорость с трудом.

Наконец Эдди оказался на развилке. Куда ехать, направо или налево? Он попытался угадать, в каком из двух направлений скрылся «Додж». На восточной ветке движение было особенно плотным, поэтому он выбрал западную. Там у него, по крайней мере, был шанс нагнать Арона и его спутников. При условии, что они выбрали то же направление, конечно.

Эдди свернул влево. Спидометр показывал сто километров в час. Постепенно Боман увеличил скорость до ста тридцати – большего из «Бьюика» выжать не удалось. В салоне стоял запах выхлопных газов и бензина. Водитель открыл окно – в лицо дохнул жаркий тропический ветерок. Эдди стал петлять между рядами машин. Радио не умолкало, но он не понимал ни слова.

Наконец Боман их увидел. Новенький, свежевымытый синий «Додж» мчался по правой полосе. Полицейский взбодрился, оставил позади еще несколько машин. Они въехали в городок под названием Картаго, продолжая придерживаться западного направления. Тут раны Эдди снова дали о себе знать. Он почувствовал слабость, а во рту – гнилостный привкус смерти. Повернул к себе зеркальце заднего вида, взглянул в бледное, изрезанное лицо. Кожа почти прозрачная, вокруг глаз темные круги… Живой покойник.

Между тем таблеток оставалось на один раз.

Время потянулось медленно. «Додж» свернул в лес, на проселочную дорогу. Эдди проехал поворот, подождал несколько минут и вернулся к развилке.

Дороги в джунглях оставляли желать много лучшего. Спустя еще несколько минут Боман увидел «Додж», припарковавшийся возле шлагбаума. Полицейский съехал на обочину и вышел из машины. Тяжелый, вязкий воздух пах зеленью и землей. Над головой кричали птицы. Нужно было раздобыть воды. Эдди поискал в машине – ничего. Полез в мотор, отцепил расширительный сосуд. Зажал его под мышкой.

Огляделся. Среди распластавших над землей широких листьев растений не усматривалось ничего похожего на тропинку. Боман прищурил глаза, и голова у него закружилась. Ноги подкосились, в виски ударила кровь. Он упал на землю вперед головой и потерял сознание.

* * *

То место, куда их привезли, больше походило на затерянную в джунглях ферму. Софию и Каролину повели в дом, на второй этаж. Меблировка в комнатах была скудной. В одной из них на стене висели какие-то карты, а вдоль стен стояли ящики с боеприпасами, на которых лежало современное скорострельное оружие.

На втором этаже обнаружилась комната с решетками на окнах и столом посередине. Больше ничего не было. София и Каролина сели на пол в углу, прислонившись к стене.

Бергер выглядела бледной.

На нижнем этаже послышались шаги, голоса.

– Что они собираются делать? – спросила Каролина.

– Атаковать Игнасио Рамиреса, – отозвалась Бринкман.

– А потом?

– Все будет зависеть от того, чем кончится атака.

– Ведь мы не выберемся из этого, правда?

Эти слова прозвучали сдержанно, почти деловито, словно Каролина Бергер боялась выставлять напоказ свое беспокойство.

– Все будет хорошо, – механически успокоила ее София.

– Что именно? – Журналистка посмотрела ей в лицо.

– Как только представится момент, уходи отсюда, – прошептала Бринкман. – Беги – и всё.

– А ты?

Медсестра покачала головой.

– Сюда едет мой сын, я буду его ждать.

– Но я не такая.

– Что значит «не такая»?

– Я считаю себя мужественной и сильной, но когда представляется момент, как ты говоришь… У меня вечно не хватает духу…

– Почему?

Каролина пожала плечами.

– Наверное, я нерешительная. В такие моменты я не знаю, что должна делать.

Она легла на бок и вытянулась на полу. София последовала ее примеру. Так они лежали и смотрели друг на друга.

– Я хочу, чтобы Эдди выжил, – сказала Бергер. – Молю бога, чтобы увидеться с ним еще раз.

– Расскажи мне о нем.

Журналистка снова посмотрела на Софию. Взгляд ее посветлел, когда она вспомнила об Эдди.

– Нерешительность под маской уверенности… Мне трудно было понять его с одного раза… – Она задумалась. – Поначалу он напугал меня, но потом… как будто понял, что должен быть другим, стал меняться.

– И тут появился Томми Янссон?

– И тут появился Томми Янссон, – тихо повторила Каролина.

Некоторое время обе женщины лежали, вслушиваясь в тишину. Темнота снаружи сгущалась.

– У тебя есть кто-нибудь? – спросила Каролина.

– У меня нет на это времени.

– Это не ответ.

– Я не могу себе это позволить.

– И это не ответ.

София улыбнулась.

– Да, в моей жизни есть мужчина.

– Как его зовут?

– Йенс, и он до сих пор не теряет надежды.

– А ты?

Бринкман мотнула головой.

– Мне это не интересно.

Послышался треск, как будто сломалась сухая ветка. Это дом издавал свои звуки.

– У тебя все будет хорошо, Каролина, – сказала София. – Все образуется.

– Мы умрем, – прошептала в ответ Бергер.

Медсестра вздохнула и, придвинувшись к ней, взяла ее за руку. Так они и лежали, пока не провалились в сон от усталости.

Когда женщины проснулись, за окнами все еще было темно. Их разбудили громкие голоса внизу. Дом пришел в движение.

София встала рядом с зарешеченным окном и выглянула во двор. Там сновали люди Ханке – вооруженные, они занимали места в машинах. Гектор, Соня и Лешек сели в отдельный автомобиль. Гудели моторы, хлопали дверцы, и лучи света выхватывали из темноты то заросли джунглей, то кусок покрытой коркой сухой глины дороги.

Потом все уехали. Стало тихо. Бринкман попыталась понять, что происходит.

Внезапно дверь распахнулась, и вошли двое мужчин. Они грубо схватили Софию и Каролину и потащили их во двор к ожидавшему там автомобилю. Женщин втолкнули на задние сиденья, водитель завел мотор.

Бринкман огляделась. Во дворе не оставалось ни единого человека.

– Куда они нас везут? – спросила Бергер.

София не знала.

* * *

Солнце припекало с востока. Лотар осторожно пробирался сквозь влажные тропические заросли. До долины, где располагалась резиденция Игнасио, оставалось меньше километра. Им нужно было подойти ближе и найти укрытие, откуда бы все хорошо просматривалось.

Тидеманн первым увидел тело. Мужчина лежал на животе в двадцати метрах от них. Йенс сделал своему спутнику знак стоять, после чего пригнулся и прислушался – нет ли еще кого-нибудь? Но все было тихо. Он приблизился к телу с оружием наготове и подал Лотару знак подойти.

Юноша присел на корточки рядом с лежащим на земле человеком, приложил ухо к его груди и пощупал пульс. Повернулся к Валю:

– Он жив.

– Тогда перевернем его, – Йенс кивнул.

Они перевернули мужчину на спину. Его бледное, как полотно, лицо было покрыто запекшейся кровью, а глаза закрыты.

– О боже… – прошептал Лотар.

Валь вгляделся в лицо мужчины.

– Я его знаю.

– И кто это? – удивился молодой человек.

Йенс наклонился к израненному лицу лежавшего и потрогал его лоб.

– Эдди Боман, полицейский из Швеции. Это он выследил Софию в метро, чтобы предупредить об опасности.

– И что он здесь делает?

– Хороший вопрос. В любом случае нам надо вернуть его к жизни.

Они посадили Эдди и влили ему в рот воды, а потом долго тормошили и хлопали его по щекам. Улучшений не наблюдалось, но Валь не терял надежды. Наконец, после того, как Лотар в очередной раз влил мужчине в рот воду, тот прокашлялся и задышал – тяжело, толчками. Затем посмотрел на Йенса, потом на Лотара. Вода вытекла ему на грудь.

– Как ты? – Валь несколько раз хлопнул Бомана по щекам.

Глаза Эдди сощурились, как будто он хотел сфокусировать зрение.

– Ты…

– Можешь рассказать нам, что ты тут делаешь?

Полицейский медленно закачался всем туловищем и оглядел джунгли вокруг.

– Где они?

– Кто? – не понял Йенс.

– Арон и остальные… Люди Гектора.

– А ты их где-нибудь видел?

– Я ехал за ними от аэропорта. Они должны быть где-то здесь, недалеко…

Сухие, щелкающие звуки отдавались эхом в тишине раннего утра. Сначала рассыпалось несколько одиночных выстрелов – неуверенных, словно специально предназначенных для того, чтобы напомнить, что такое война. Их сменили автоматные очереди, сначала короткие, потом все более долгие и интенсивные, постепенно вылившиеся в оглушительную канонаду.

* * *

Арон и Лееви лежали на животе и смотрели в сторону дворца Игнасио Рамиреса. Гейслер наблюдал за происходящим в бинокль, а его товарищ – через оптический прицел. Резиденция Игнасио обезлюдела, хотя в окнах верхних этажей, в гараже и по периметру бассейна горел свет.

Сзади неслышно приблизился Кинг. Он присел на корточки и равнодушно спросил Арона:

– Что нам делать?

После чего, не стесняясь, глотнул воды из их с Ханнулой бутылки, как из своей собственной.

– Убивать людей, – раздраженно ответил Лееви.

– Остроумно, – фыркнул Кинг и повернулся к Арону: – Я слышал, ты разговаривал со своим шефом?

– Они покинут укрытие через час. – Гейслер оторвался от бинокля. – Будут штурмовать виллу с востока.

– А мы?

– Отсюда.

Арон снова приложил к глазам бинокль.

– Когда? – продолжал расспросы Кинг.

– Когда я скажу, – ответил Гейслер, не прерывая наблюдения.

Кинг снова приложился к бутылке. Сделал последний глоток и выплюнул воду на землю, между Ароном и Лееви.

– И когда же ты скажешь?

Арон тем временем оценивал соотношение сил, намечал пути к отступлению.

– Первый тайм мы пропустим, – решительно резюмировал он. – Ограничимся наблюдением.

– Не думаю, что это понравится твоему шефу, – засомневался наемник и снова глотнул воды.

Гейслер не ответил.

– Мне наплевать и на тебя, и на твоего шефа, – продолжал Кинг. – Все, чего я хочу, – чтобы мы с Виктором получили обещанное. – Он рыгнул и вскочил на ноги.

Ответить Арону помешала стрельба, развязавшаяся с восточной стороны виллы. С каждой минутой она становилась все интенсивнее. Скорострельное оружие рассыпало метелки искр. На линии заградительного огня рвались ручные гранаты, оставляя ползущие клубы дыма. Ответный огонь вели из сада, со стороны бассейнов и с верхних этажей виллы. Но потом на одном из этажей что-то вспыхнуло – и виллу окутало облако искрящегося дыма.

Звери неистовствовали. Зебры метались по загону, а два жирафа застыли, прижавшись друг к другу. Хромой лев ходил по клетке кругами. Одна из пуль просвистела у него над ухом. Это Виктор с Кингом от скуки открыли охоту. Вскоре жирафы один за другим рухнули на месте. Следующей жертвой пала зебра, потом лев. Счастливые братья кричали, потирая руки.

Арон и Ханнула наблюдали, как виллу покидает персонал. Даже несколько вооруженных охранников ушли с ними в джунгли.

– Все кончится быстро, – сказал Лееви.

* * *

Гектор, Соня и Лешек засели на холме и вели огонь оттуда. Группа Ральфа Ханке находилась в стороне от них, на левом фланге. Работали слаженно и интенсивно.

Все было кончено в считаные минуты.

– Он в машине, скоро будет здесь, – объявила Ализаде, оторвавшись от бинокля.

«Он» означало «дон Игнасио».

– Прикройте нас сверху, – приказал Гусман и, скользя, побежал вниз по склону.

Смялы следовал за ним. Звук мотора приближался – жужжащий, ненавязчиво-монотонный. Восьмицилиндровый двигатель – больше рабочих оборотов в единицу времени. Под колесами шуршал гравий.

Гектор и Лешек уже спустились в долину и бежали к дороге.

Автомобиль Игнасио повернул в сторону виллы. «Кадиллак Эскалейд» – лучи его фар выхватили из утреннего тумана фигуры Гусмана и Смялы. Гектор стоял в полный рост, Лешек – опустившись на одно колено. Три залпа вдребезги разнесли переднее стекло, продырявили покрышки и изрешетили капот. Водитель упал на руль, пораженный в лицо. Машина съехала влево, в придорожный кустарник. Задымилась. Прошло несколько секунд, прежде чем открылась ее дверца. В дыму нарисовались двое мужчин. Снова раздались выстрелы, и оба охранника Рамиреса упали возле машины. Еще один выскользнул из задней дверцы. Он пытался бежать, но был настигнут пулей Сони.

Наконец из-под обломков «Кадиллака» поднялся сам Игнасио Рамирес. Он упал на землю и снова встал, скользя в спортивных туфлях. Одно его плечо было раздроблено – кость сломанной ключицы торчала под окровавленной рубахой. Но дон Игнасио как будто не замечал, что ранен. Он держал пистолет в вытянутой руке и затуманенными глазами смотрел на Гектора и Лешека. А потом вдруг оглянулся в сторону виллы, как будто ждал оттуда помощи.

– Никто не поможет тебе, Игнасио, – сказал Гусман. – Ты один.

Рамирес пробормотал что-то по-испански. Как видно, проклятия – Гектор понял слова «коза» и «мать». Затем, опустив пистолет, дон Игнасио пошел прочь.

– Куда ты? – крикнул ему вдогонку Гусман.

Его противник остановился и прижал дуло к голове. Бросил на Гектора взгляд – смесь ненависти, отчаяния и страха.

Но выстрела не последовало. Рамирес продолжал идти в сторону своего дворца, как будто взял самого себя в заложники.

– Игнасио! – окликнул его Гектор.

Мужчина остановился и оглянулся, все еще держа пистолет у виска.

– Что ты делаешь? – спросил Гусман.

Рамирес опустил голову, насупился.

– Я хочу договориться.

– О чем ты хочешь договориться, Игнасио?

Глава бандитов молчал. Рука с пистолетом упала. Потом он поднял голову и огляделся, как будто все еще ждал помощи. Но ее не было.

Гектор опустил автомат. Он чувствовал себя усталым и хотел присесть.

Но тут откуда ни возьмись появился Ральф Ханке. В шляпе с широкими полями, как охотник из джунглей. Собственно, он и был им. Его рука сжимала огромный пистолет. За спиной Ральфа в рассеивающихся клубах дыма и пыли нарисовалось еще восемь вооруженных мужчин.

– Чем это ты здесь занимаешься? – обратился Ханке к Гектору.

А затем поднял свой «костыль» и поразил Игнасио двумя выстрелами – в здоровое плечо и в шею.

Словно раскаты грома прокатились они над долиной. Рамирес упал. Между пальцами его прижатой к горлу руки струилась, булькая, кровь. Он умер.

Ральф оглянулся на Гектора:

– Игнасио больше нет, Кристиан в безопасности. Наше соглашение больше не действует.

– А Лотар? – спросил Гусман.

Мужчины за спиной Ханке подняли карабины.

– Будь добр, положи оружие на землю, – сказал немец. – И прикажи Соне Ализаде спуститься.

Гектор прищурился:

– Нет.

Ральф обернулся, вслух пересчитал своих людей и ткнул пальцем в грудь себя – девять.

– А вас трое с Соней, – добавил он.

– Но у нас договор, – напомнил Гусман.

– Был. – Его противник показал на все еще истекающего кровью Игнасио. – Но все кончилось хорошо, не так ли?

Гектор прикинул соотношение сил. За его спиной – Лешек, там наверху – Соня. Если начнется стрельба, они не проживут больше четырех секунд.

– Где Лотар? – спросил он.

– А какое это имеет значение? – отозвался Ханке. – Ты же не о Лотаре сейчас думаешь, ведь так?

Ральф упивался собственной безнаказанностью. Он играл, он смаковал унижение противника. Был полной противоположностью того Ханке, которого Гектор встретил в автобусе в Стокгольме.

– Прикажи Соне спуститься, – спокойно повторил он. – И сложи оружие. Иначе мои люди откроют огонь.

Гусман положил оружие на землю. Лешек сделал то же самое. Ализаде уже спускалась с холма.

Ральф кивнул:

– Отлично. Но, боюсь, ты будешь разочарован.

За группой Ханке появились еще четверо. Гектор узнал Софию, рядом с которой шла Каролина. Их сопровождали двое из гвардии Ральфа.

Ханке показал пальцем назад, не оборачиваясь:

– София Бринкман… Твоя ахиллесова пята, Гектор. Не деньги, не семья и не бизнес – она. С тех самых пор, как ты повстречал ее в больнице. Возможно, ты сам не вполне это понимаешь, но это не столь важно. Главное, что это понимаю я. Ты выдал себя во время наших переговоров на яхте.

Худшие опасения Гусмана подтвердились.

Поймав взгляд Софии, он сказал:

– Дай ей уйти.

Тот оглянулся на Бринкман и покачал головой.

– С ней не случится ничего плохого. И с твоим Лотаром тоже.

Но Гусман ему не верил.

– И все из-за Альберта! – воскликнул Ральф. – Альберта Бринкмана.

София опустила голову.

Ханке встал так, чтобы видеть одновременно и ее, и Гектора.

– Но Альберт Бринкман у меня в Мюнхене, вместе с Михаилом Асмаровым, – добавил он. – С ними еще двое раненых, ими занимаются мои врачи. Со всеми ними все будет хорошо.

Немец сделал паузу и посмотрел на Софию, а потом на Гусмана. Похоже, он ждал их реакции.

– У меня одно-единственное условие, – продолжал он. – Ты, Гектор, явишься ко мне. Один. И мы произведем обмен. Альберт уйдет к маме, а ты останешься у меня.

Глаза Ханке заблестели – он вглядывался в лица Бринкман и Гусмана.

Таков был Ральф Ханке – манипулятор. Гектор принял его предложение не раздумывая. Само раздумывание обернулось бы для него лишней мукой. На какое-то время он даже почувствовал себя благодарным Ральфу Ханке. За то, что тот дал ему возможность не выглядеть свиньей. Но только на несколько секунд. Один взгляд на Софию вернул его к действительности.

София… Медсестра стояла рядом, шокированная таким поворотом событий. Казалось, еще немного – и она упадет на месте без сил.

К ним приближался караван из пяти автомобилей. Все остановились за спиной Ханке.

– Не торопись, подумай, – обратился тот к Гектору. – Я всегда готов тебя выслушать.

Знакомые слова. То же самое он говорил в автобусе в Стокгольме.

Ральф сел в машину, и караван тронулся с места.

Гусман направился в сторону виллы. Один.

* * *

Эдди Боман пробудился к жизни. Йенс не переставал удивляться его стойкости. Изрезанный и изрубленный, с переломанными костями, после страшной потери крови и с непрекращающимся жаром во всем теле, этот человек не сдавался. Словно некая непонятная сила гнала его вперед и не давала остановиться.

Стрельба прекратилась. События приняли новый оборот, когда София и Каролина появились рядом с Гектором и Ханке. Потом Ханке уехал.

Валь пытался понять, что происходит, но появление Арона и трех его людей придало его мыслям другое направление. Группа направлялась к вилле с западной стороны. Кого они, интересно, собирались атаковать? Война была кончена. Игнасио мертв. Ральф скрылся. Остались Гектор и его люди. И София с Каролиной.

– Что скажешь? – обратился Йенс к Эдди.

Тот задумался.

– Они собираются драться, похоже на то…

– Может, они чего-то недопоняли? – недоумевал Валь. – Битва окончена…

– Разве такое можно пропустить? – в свою очередь спросил Боман.

– Нет.

– Тогда что?

– Неужели мятеж?

– Возможно, – согласился Эдди.

– Тогда София умрет, как только Арон ее увидит. – Валь протянул Боману пистолет и повернулся к Лотару: – Оставайся здесь. Мы отыщем тебя, как только управимся.

Йенс и Эдди исчезли в зарослях. Теперь они пробирались к вилле. Боман шел медленно, и его спутник сомневался, что у него хватит сил спуститься в долину.

* * *

Валь видел, как группа Арона приближалась к дому, как входила в дверь.

Они явились на все готовое. Вглядывались в полумрак комнат, высматривая людей, – никого не было.

Йенс устремился в открытую дверь и прижался к стене. Эдди медлил и все еще оставался снаружи. Выгляни в этот момент кто-нибудь из окна – и они пропали бы. Хотя дело в любом случае было безнадежное – два пистолета против множества автоматов. Валь старался не поддаваться пораженческим мыслям. И тут подоспел Боман – запыхавшийся, он упал спиной на стену и медленно сполз на пол.

– Выдержишь? – спросил его Йенс.

Эдди не ответил – он тяжело дышал, держа товарища за руку. Тот помог ему встать на ноги. Они проникли на виллу через ведущую из подвала дверь, и теперь Валь осторожно открыл ее. Вот и лестница. Далеко наверху – голоса. Йенс и Боман беззвучно пошли по ступенькам. Прислушивались. Валь открыл еще одну дверь. Оглядел помещение – ни души. Голоса доносились из комнаты по ту сторону зала. Эдди прошмыгнул вперед первым, скользя по блестящему мраморному полу.

Оба приникли к двойным дверям. Йенс услышал голос Арона – деловитый и одновременно обиженный. Он о чем-то спрашивал. Гектор отвечал – неохотно и незаинтересованно. Валь заглянул в замочную скважину. Двое мужчин держали Софию и Каролину, приставив к их головам пистолеты. Гейслер стоял перед ними, а напротив него выстроились в ряд Гектор, Лешек и Соня. Один человек из группы Арона отсутствовал.

Очевидно, шли переговоры. Но Йенс понимал, что они ни к чему не приведут. Все решит битва, которая вот-вот начнется.

Валь подвинулся, дал Эдди возможность посмотреть.

Боман припал к замочной скважине.

– Дамы – вперед, – чуть слышно прошептал он.

Йенс кивнул.

Голоса за дверью усиливались. Соня заговорила протестующим тоном – она поняла, что сейчас умрет.

Валь положил ладонь на дверную ручку. Сердце у него подскочило к самому горлу. Только один шанс. Он посмотрел на пистолет и трижды проверил, в правильном ли положении предохранитель. Выдохнул.

– Все будет хорошо, – прошептал Эдди, – я уверен. Я все сделаю сам. Сначала – тех, кто держит Каролину и Софию, потом остальных. Четвертый где-то справа, его я тоже возьму на себя. Последними – Гектора и его банду. Мы возьмем боеприпасы. – Он поднял пистолет. – Стреляем на поражение, о’кей?

Йенс потянул за ручку двери, и все оглянулись. Пистолет в его руке сразу отяжелел. Он выстрелил в южноамериканца, который держал Софию, но промахнулся. За спиной раздалось еще два выстрела – Эдди… Мужчина, стоявший рядом с Бринкман, упал. Валь выстрелил в него еще раз, в лоб, и пуля пробила его затылок. Загремели новые выстрелы, совсем рядом. Йенс увидел, что Боман лежит на полу и стреляет в комнату в задней части зала. Там прятался четвертый человек из группы Арона.

Гейслер повернулся к Йенсу с прижатым к плечу автоматом. Валь выстрелил в него три раза, поразив его в грудь и шею. Арон умер, прежде чем его голова коснулась пола.

Убедившись, что все четверо мертвы, Йенс повернулся к Гектору, взял его на прицел и потянул спусковой крючок.

– Не стреляйте! – закричала София и встала перед Гусманом, загородив его собой.

Валю потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться в ситуации. Потом он опустил оружие. В помещении, окутанном клубами порохового дыма, нависла тишина.

Каролина подошла к Эдди. Он лежал на полу, из живота у него сочилась кровь.

– Ты ранен? – спросила журналистка.

Боман покачал головой.

– Всё в порядке… Открылась старая рана.

Но Бергер как будто не верила ему. Она продолжала ощупывать его лицо пальцами и все повторяла: «Эдди, Эдди…»

Ситуация изменилась, когда Соня выступила вперед и направила пистолет на Бомана. Лешек в этот же момент взял на прицел Йенса. Их разоружили.

– Заприте их, – велел Гектор, выходя из комнаты.

* * *

Перестрелка стихла так же внезапно, как и началась.

Лотар поднялся и вошел в джунгли. Прислушался, вгляделся в просвет между деревьями – никого. Неужели все убиты? И что ему теперь делать?

Он направился в сторону владений Игнасио Рамиреса. Спустился в долину, пошел в сторону виллы. У дороги лежал труп мужчины. Тидеманн отвернулся. Увидел еще одного убитого и ускорил шаг. Подходя к дому, он старался глядеть вверх. И тут в полусотне метров от себя увидел человека, который целился в него из пистолета. У юноши похолодело внутри. Он съежился, потом медленно потянул руки вверх.

– Ты Лотар Тидеманн? – спросил мужчина по-немецки с восточноевропейским акцентом.

– Да, – выдавил из себя парень.

Мужчина опустил оружие и расслабился.

– Меня зовут Лешек Смялы, я работаю на твоего отца.

– Что с остальными? – спросил Лотар. – С Софией, Йенсом, Эдди?

– Все здесь, всё в порядке, – ответил Смялы.

– Я хочу к ним.

– Конечно, но сначала тебе придется пойти со мной.

* * *

За виллой начинался итальянский садик. Гектор опустился на каменную скамью. Его глазам открылись два квадратных проточных пруда. Тихо плескала вода, солнце играло на ее поверхности среди светло-зеленых водорослей и кувшинок. По берегам стояли мраморные статуи.

– Боже милостивый… – вырвалось у Гусмана.

Эти слова были совершенно не из его лексикона, но Гектор растерялся. Он не знал, что делать и что говорить.

Такой сад мог бы принадлежать монастырю в Тоскане, но им владел колумбийский наркоторговец. Гусман чувствовал, что не понимает что-то важное в этой жизни. Он хотел бы, чтобы сейчас рядом с ним оказался брат Роберто – Гектору было о чем расспросить его. Он нуждался в помощи. Хотя кто бы мог помочь ему?

Послышались шаги. К нему по лестнице поднимался Смялы.

– Не сейчас, Лешек, – отмахнулся Гектор.

– У нас гость, – объявил поляк.

Гусман удивленно поднял голову.

– Привет, Гектор.

Голос мужчины, пусть даже очень молодого. За спиной Лешека стоял Лотар. Гектор смерил его взглядом – довольно рослый для своего возраста.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Гусман и в следующий момент сам удивился, почему задал этот вопрос.

Тем не менее Тидеманн ответил:

– Не знаю.

Гектор поманил его рукой.

– Подойди, дорогой.

Лотар сделал несколько шагов навстречу отцу, но остановился поодаль. Он был в джинсах, спортивных туфлях и футболке с воротником. Мальчик держал дистанцию, и Гусману захотелось протянуть руку, подтолкнуть его к себе.

Тидеманн показал себе за спину большим пальцем.

– Там, снаружи, много убитых.

Гектор не отвечал. На лице Лотара отразился страх – контролируемый, сдержанный, но тем не менее.

– Как ты здесь оказался? – спросил Гусман.

– Мы прилетели с Йенсом в самолете Ральфа Ханке, он забрал нас в Стокгольме. Все остальные высадились в Мюнхене. Потом нас привезли сюда.

– Альберт Бринкман был в числе остальных, как я понимаю?

– Да, – ответил Лотар. – А где Йенс?

– Там, – Гектор махнул рукой в сторону виллы.

– А София, Эдди и эта женщина… Каролина?

– Все там. С ними все в порядке.

– Что ты сделаешь с убитыми?

– Похороню.

Тидеманн задумался и огляделся по сторонам. Поднял глаза на виллу:

– Теперь это все твое, да? Это то, чего ты хотел?

Гектор смотрел на сына. Последний раз такая возможность предоставлялась ему полгода назад. Но та встреча получилась короткой – их быстро разлучили. Тем не менее Гусману оказалось достаточно тех нескольких минут, чтобы понять: сейчас перед ним стоял совершенно другой Лотар. Он был старше, сильнее… И волосы у него отросли. Но главное – у этого нового Лотара был тяжелый взгляд. Взгляд человека, хлебнувшего в жизни лиха.

– Похоже, так, – ответил Гектор на вопрос сына. – Теперь все это мое.

– И оно стоило всего этого?

Гусман провел по лицу ладонью и вздохнул.

– У меня нет ответа на твой вопрос.

Лотар кивнул. Снова задумался, посмотрел на отца.

– Но почему? – В голосе юноши слышался протест.

– Потому что я этого не знаю, – тихо сказал Гектор.

Тидеманн вглядывался в отца, словно пытался его понять. И тут Гусман не выдержал.

– Я рад видеть тебя… – начал он, но Лотар перебил его:

– Альберт… Что с ним, с Михаилом и остальными, которых высадили в Мюнхене?

– С ними все будет хорошо, – заверил сына Гектор.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю.

– Ты можешь мне это обещать?

Обещать Гусман не мог, но тем не менее кивнул. И Лотар почувствовал его ложь, хотя, похоже, и не ожидал ничего другого.

– Я хочу к Йенсу и Софии, – сказал молодой человек.

– Скоро ты их увидишь.

– Я хочу видеть их прямо сейчас. – Тидеманн повернулся и пошел к лестнице, по которой сюда поднялся.

– Страх!.. – закричал ему вслед Гектор.

Лотар остановился.

– Что ты сказал?

– Страх… Ты спрашивал меня, зачем все это.

Юноша замедлил шаг, но продолжил идти. Он ждал, что его отец скажет дальше.

– Страх двигал мной… Так было всегда. Так мне кажется, по крайней мере… – Гусман проглотил конец фразы.

– Как это? – не понял Лотар.

– Я не знаю.

– Защита?

– Да, наверное.

Тидеманн развернулся и сделал несколько шагов в сторону Гектора.

– Но от чего?

– Я не знаю, – повторил Гусман с отчаянием в голосе.

– А ты подумай.

Гектор наморщил лоб, но ответа на вопрос Лотара у него не было.

– Скажи, о чем ты сейчас думаешь? – спросил сын.

– Как всегда, о тебе.

– Но мне это не нужно. Я просто хочу знать, понять тебя… Это единственное, о чем я тебя прошу. Страх в качестве защиты – от чего?

Повисла пауза. Стало слышно, как плещет вода в пруду.

– От всего, – нашелся наконец Гектор.

– Попробуй поконкретней.

Гусман задумался.

– От нищеты… – начал он шепотом. – От отверженности… От бессилия… – Тут его словно прорвало, и он продолжил: – От презрения к самому себе, от жажды, голода… От слабости, одиночества… От тишины, от пустоты… – Мужчина огляделся. – От всего этого.

Лотар задумался. Кивнул.

– И это плохо, как ты думаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Что страх – причина всего этого зла?

Гектор снова надолго замолчал.

– Может быть, я не знаю, – вздохнул он в конце концов.

– Моя мама была доброй, – сказал Тидеманн.

– Да, Франка была доброй, – согласился его отец.

– София похожа на нее… Тебя тянет к таким, к добрым.

– Может, ты и прав, – вздохнул Гусман. – Ты тоже добрый, Лотар.

– Я – наполовину ты, наполовину мама. Одна половина во мне добрая, другая злая. Я никому не хочу причинять зла, но, похоже, делаю это.

Эти слова больно задели Гектора.

– Нет, Лотар, – поспешил возразить он. – Ты – добрый. Добрый целиком и полностью, не беспокойся насчет этого. – Услышал в своем голосе нотки панического страха.

– Покорми доброго волка, говорила мама…

– Сделай это, – оживился отец. – Давай…

– И что будет? Ты не изменишься, Гектор?

Глаза мальчика загорелись надеждой. Гусман ощутил сильное желание сказать «да», но не мог обмануть сына.

– Нет, к сожалению, – ответил он.

Тидеманн медленно кивнул, как будто пытался с этим смириться.

– Хорошо, – сказал он. – Так что все-таки будет с Альбертом и остальными, в Мюнхене?

– Не могу сказать.

– Вот как?

– Мне жаль, Лотар, – ответил Гектор, наблюдая, как подошедший Лешек берет мальчика за плечо и уводит.

Стихло все, кроме плеска воды и птичьего щебета. Из нагрудного кармана Гусмана торчала сигара. Он достал ее, чиркнул зажигалкой и закурил. Мысли бродили у него в голове, искали выхода. Они были неясными, исполненными ненависти и смерти и в конечном счете – никчемными, никуда не ведущими.

У сигары был горький привкус. Гектор бросил ее в пруд, где она зашипела и погасла.

Сделай все по справедливости.

Эти слова пришли сами собой. Нечто подобное Гусман слышал от брата Роберто в Тоскане. «Иногда достаточно просто поступить по справедливости», – говорил тот.

Справедливость… Знать бы еще, что это такое!

Звук шагов прервал размышления Гектора. К нему приближался Смялы.

– Пора за работу, – сказал он.

Гусман помедлил несколько секунд, а потом поднялся и пошел за Лешеком в дом.

* * *

В восьми метрах перед виллой был вход в подвальные помещения. Большинство из них предназначались для персонала – незамысловатые спальные комнаты с двухъярусными кроватями. В остальных стояли сейфы с деньгами, ящики с оружием и кокаином. Имелись и бомбоубежища с запасами продовольствия на случай ядерной войны.

В глубине коридора обнаружился зал с бетонными стенами без окон. Здесь стояли компьютеры и другое оборудование.

Лешек включил компьютер. Он знал, что ему надо, – деловые контакты Игнасио, информация о его бизнесе, сведения о движении денег на его счетах. Дело сделано – теперь пожалуйте к столу.

Гектор вытащил бумагу из принтера и присвистнул. Операции были масштабны, суммы чудовищны. Сеть контактов Игнасио Рамиреса распространялась на весь земной шар.

Теперь все это принадлежало ему.

За его спиной Лешек и Соня уже вели переговоры с поставщиками и клиентами. Объясняли каждый в свою трубку, что Игнасио Рамирес скоропостижно скончался и последней его волей было передать свой бизнес Гектору Гусману. Все всё понимали – никто не задавал вопросов. Сделки перезаключались. Ализаде и Смялы передавали информацию Гектору, прикрывая ладонями трубки. Но Гектор слушал их плохо. Он сидел с пачкой бумаг на коленях и карандашом в руке. Выписывал имена, делал пометки.

Его интересовали стокгольмцы – гангстеры, наркоторговцы, владельцы ночных клубов, сутенеры, киллеры… Многие имена были ему знакомы.

– Заканчивайте, – повернулся он к Соне и Лешеку.

Те вопросительно посмотрели на шефа.

– Заканчивайте говорить, – повторил Гусман.

А потом встал, подошел к Смялы и протянул ему лист бумаги.

– Свяжись с каждым. Я хочу переговорить с ними немедленно.

Лешек пробежал глазами листок и посмотрел на Гектора.

– Но ведь это Стокгольм… Все номера стокгольмские.

– Да.

– Мелкая рыбешка… Что тебе от них нужно?

– Звони.

– У нас нет на них времени. Нас ждут клиенты поважнее.

– Звони, я сказал.

Смялы медлил. Он повернулся к Соне, ища поддержки. Та молчала.

Тогда Лешек подошел к компьютеру и залогинился на одном из их персональных серверов. Нашел контактные данные первого человека в списке, набрал номер, протянул телефон Гектору.

Пошли сигналы, а потом ему ответили.

– Вы разговариваете с Гектором Гусманом, – представился Гектор.

Голос в трубке начал что-то говорить, но Гусман его оборвал:

– Послушайте… Инспектор криминальной полиции Томас Янссон. Его нужно срочно найти. Сообщите всем, кому можно… Любой предоставивший информацию о местонахождении Томаса Янссона получит от меня вознаграждение в размере…

Он назвал восьмизначную цифру и положил трубку. После чего получил от Лешека контактные данные второго человека в списке. Позвонил ему…

Всего Гектор сделал около пятидесяти звонков в Стокгольм.

57

Брэдфорд

Жара не давала Томми Янссону уснуть.

Он сидел на диване перед телевизором в убогой квартире неподалеку от автомобильного салона в Брэдфорде – паршивом районе для эмигрантов в четырех часах езды к северу от Лондона.

За окном стояла непроглядная ночь. Выли волки-оборотни, под тусклыми фонарями дрожали на ветру призрачные силуэты вампиров. Такой, по крайней мере, эта ночь представлялась Томми.

Он окончательно превратился в параноика. Попивал виски в одних кальсонах, читал газеты в Сети. Пытался понять, что происходит. Жив ли Майлз? Объявилась ли София? А Эдди Боман?.. Но об этом нигде не сообщалось.

Янссону следовало набраться терпения. Две недели, может, три… Возможно, несколько месяцев. Потом он вернется в Швецию – через Норвегию. Маршрут уже продуман. В Стокгольме Томми превратится в берсеркера, в машину уничтожения. Это единственный способ восстановить справедливость и обрести покой. Все остальные – женщины, бегство – бесполезны.

София, Майлз и Эдди – их фотографии висели у Янссона на стене. Время от времени он смотрел на них, возбуждая фантазию. Черти… Он устроит им кровавую баню.

На другой стене возле входной двери – семейные фотографии. Томми, Моника, Ванесса и Эмили… Он оглянулся в ту сторону – и ничего не почувствовал. Глотнул виски – дешевый, но крепкий – и, упав на диван, свернулся в позе эмбриона.

58

Валье-дель-Каука

Время тянулось медленно. Так бывает, когда ты заперт в комнате без окон. Внутренний баланс нарушается, мысли выходят из-под контроля. София уже не знала, как долго она здесь находится.

Лешек и Соня появлялись на короткое время четыре раза в день – приносили еду. Бринкман пыталась поговорить со Смялы, но тот ставил тарелки на маленький стол и уходил. Ализаде тоже не выказывала желания идти на контакт. И это пугало Софию. Эти двое словно боялись посмотреть ей в глаза. Потому что знали так же хорошо, как и она: с Альбертом все кончено.

Пленница стучала в дверь, кричала, звала… Но удары и ее голос, отдававшийся эхом в тесной комнате, лишь нагнетали панику. В конце концов она взяла себя в руки и попыталась сосредоточиться на чем-нибудь другом. Это получалось плохо. Действительность снова и снова вторгалась в ее мысли, а надежда на благополучный исход становилась все более призрачной.

Она знала, кто такой Ральф Ханке, поняла это с самого начала. А значит, Альберт умрет. Ханке не упустит возможности подставить Гектора, убив ее сына. Таков Ральф. София вспомнила нездоровый блеск в его глазах.

Покалывание в пальцах и жжение в груди… Бринкман лихорадочно продумывала возможные сценарии развития событий. Когда у нее была возможность все изменить? Разве что в тот день, когда Гектора привезли в больницу. Она могла бы воздержаться от того, чтобы входить в его палату. Или отказаться от его приглашения в ресторан. Или сбежать вместе с Альбертом куда-нибудь, когда это еще имело смысл. Ей следовало бы делать одно – она делала другое. Но мысли об этом в тесной каморке без окон лишь нагнетали отчаяние и клаустрофобию и лишали Софию рассудка. Ей хотелось кричать, бить кулаками в дверь, колотиться головой о стену. Сделать с собой что-нибудь только ради того, чтобы пробить брешь и выйти из тупика.

Прошло несколько дней, прежде чем дверь ее камеры отворилась. Никто ничего не сказал, но женщина поняла, что Альберт мертв. А если это так, ей остается лишь наложить на себя руки. Она обдумывала, как это лучше сделать. Все должно пройти быстро и как можно менее болезненно для окружающих.

Сейчас это была ее единственная позитивная мысль.

* * *

Среди ночи Лешека разбудил звонок из Стокгольма. Звонивший оказался албанцем и владельцем ночного клуба. А кроме того, сутенером: в заведении близ Цинкенсдамма он сдавал напрокат стриптизерш из Восточной Европы.

– Я справил Томми Янссону албанский паспорт и продал ему «кольт» в прошлом году, – рассказал этот человек.

– На чье имя паспорт? – спросил Смялы и записал ответ албанца, после чего тут же сообщил обо всем Гектору.

Масштабная операция по поимке Томми Янссона началась немедленно. Гусман задействовал все возможные контакты – гангстеров, полицию, власти. Постепенно из разрозненных фрагментов складывался пазл. Следы вели в Великобританию, в город под названием Брэдфорд. Томми засветился там дважды. Шведские полицейские запросили фотографию и копию водительских прав.

Гектор собрал группу из двадцати русских, с которыми уже имел дело, и отправил их туда. Подключил британскую группу из Манчестера и китайцев из Лондона, которым поручил контролировать выезды из города на случай бегства. Эта операция стоила Гусману немыслимых денег, так что у Янссона не было никаких шансов.

Прошло два дня, прежде чем на мобильный Лешека пришла фотография из шведского криминального комиссариата. Он показал ее шефу. Снимок был нечетким, но Гектор не колеблясь опознал Томми Янссона. Тот сидел в замызганном пабе со стаканом темного пива.

Гусман посмотрел на снимок, а потом на Смялы.

– Спасибо.

– Благодарить нужно не меня, – ответил его помощник.

– Тем не менее спасибо за все.

Поляк остановил взгляд на шефе.

– Гектор…

– Да, Лешек.

– С тобой что-то не так.

– Скоро я умру, – ответил Гусман. – И мне нужна твоя помощь.

59

Мюнхен

Ночами было особенно страшно. Всего он пережил их три. Альберт почти не спал, разве что пару часов, когда усталость окончательно подтачивала его силы.

Его держали взаперти, похоже, в спальне большого дома. Гардины не пропускали свет, а окна с толстыми стеклами не открывались. И никаких контактов. Еда стояла на ночном столике рядом с кроватью.

Первые дни Альберт провел в ожидании хоть каких-нибудь перемен. Но одиночество и вечная гробовая тишина медленно сводили его с ума, опустошали его и рождали беспокойство, переходящее в панический ужас. Который проникал и в мысли.

Заскрежетал замок, дверь открылась. Появился пожилой мужчина в костюме. Одну руку он держал в кармане пиджака.

– Здравствуй, Альберт, – сказал этот мужчина, опускаясь на стул за письменным столом.

Он улыбался, и это несколько успокоило юношу.

– Меня зовут Ральф Ханке, – представился вошедший. – И тебе, конечно, известно, кто я такой.

Бринкман кивнул.

– Как ты? – спросил Ханке.

– В порядке, спасибо, – вежливо ответил Альберт.

Мужчина улыбнулся еще шире, почти рассмеялся.

– Отлично.

Тут его пленник опомнился и опустил глаза, словно застыдился своего ответа.

– Где Михаил? – спросил он.

– В безопасности, – ответил Ральф. – Михаил содержится в этом же здании, несколькими этажами ниже.

Альберт посмотрел в его холодные глаза.

– Вы уже второй раз держите меня в заложниках.

– Это так, – согласился немец. – Последний раз такое было на одной из моих загородных вилл прошлой зимой. Тогда тебя обменяли на Лотара. Он остался у Игнасио Рамиреса… с Йенсом. А теперь ты оказался здесь снова.

– Меня обменяют?

Ханке не отвечал. Он как будто задумался на некоторое время, а потом спросил:

– Ты ведь знаешь эту историю?

– Какую историю? – не понял Альберт.

– Ну… эту… – Ральф сделал неопределенный жест рукой.

Юноша молчал, и его собеседник продолжил:

– Михаил работал на меня с самого начала. Я послал его в Стокгольм предупредить Гектора Гусмана – сбить его машиной. Так Гектор попал в больницу, где встретил твою мать.

– Это мне известно.

– Они ответили. Гектор послал Лешека в Мюнхен заложить бомбу в машину моего сына. В тот день машиной хотела воспользоваться его девушка – она погибла.

Альберт слушал.

– Дальше – больше, дело набирало обороты. А двигателем была твоя мама. Не намеренно, конечно… Она всегда хотела как лучше.

В тоне Ральфа было нечто такое, что наводило на Бринкмана ужас. Непонятная железобетонная уверенность в своей правоте, граничащая с фатализмом. Но молодой человек сохранял самообладание из последних сил. Он видел, что Ральф Ханке упивается его страхом.

– Отвечу на твой вопрос, Альберт, – продолжал немец. – Да, тебя должны были обменять. Но все пошло не так. И сейчас твое время истекает.

Он взглянул на наручные часы.

– Меня обменяют? – переспросил пленник. – На кого?

И осекся, как будто что-то понял… Прокашлялся.

Некоторое время Ханке смотрел на него молча. Лицо его посерьезнело, взгляд потух. Бринкман видел, что его вопрос неприятен собеседнику.

Ральф Ханке поднялся и оглядел парня в инвалидном кресле.

– М-да… – причмокнул он губами. – В этих креслах есть что-то патетическое и жалкое одновременно. Ты сильный человек, Альберт. Я бы такого не вынес.

С этими словами он вышел из комнаты. В тот же момент в дверях появился другой мужчина. Этот новый посетитель закрыл дверь, щелкнув замком.

Он тоже был в костюме и держал под мышкой рулон прозрачного полиэтилена, а в другой руке – фотоаппарат. Альберт ничего не понимал.

Мужчина расстелил полиэтилен на полу.

– Что это? – спросил пленник.

Мужчина установил камеру на штативе и поставил его кресло на расстеленный полиэтилен. Альберт пытался понять, что происходит. Мужчина подошел к камере и настроил ее, а потом натянул на голову балаклаву.

– Вы хотите меня напугать? – Голос Бринкмана сорвался. Мужчина вытащил пистолет с глушителем.

Альберт понял. Голова его упала. Слезы потекли по щекам. Он ощутил холод у виска. Тело парализовало целиком – не только ноги. Оно стало тяжелым и холодным. Юноша закрыл глаза.

В этот момент раздался стук в дверь.

– Остановись! – закричал голос снаружи.

Заскрежетал в замке ключ, и дверь распахнулась.

– Остановись! Он звонил!

Мужчина за спиной Альберта исчез так же бесшумно, как и появился. Дверь снова закрылась.

Пленника вырвало на расстеленный под его креслом полиэтилен.

60

Валье-дель-Каука – Стокгольм

София закрыла глаза и провалилась в сон. Проснулась – открыла глаза. Снова закрыла.

Она лежала в какой-то комнате. В темноте вырисовывались контуры человеческой фигуры. Гектор… Он стоял и смотрел на нее.

Сразу стало холодно. Женщину охватил панический страх. Она словно находилась в утлой лодке посреди бушующего моря – бездны, готовой ее поглотить.

Бринкман съежилась на кровати в позе эмбриона.

– Я ничего не хочу слышать, – сказала она Гусману.

Но он ничего и не говорил. Постоял так некоторое время, а потом вышел. Дверь оставил открытой.

София глядела в пустоту. Не находила в себе сил двинуть хотя бы пальцем.

В коридоре напротив ее комнаты было окно. За ним – залитое солнцем утро. И Йенс в его лучах. Он вошел, взял ее на руки и понес в дом.

На кухне собрались Лотар, Эдди, Каролина и они с Йенсом. Сони, Лешека и Гектора видно не было. На столе лежало письмо, написанное от руки синими чернилами. Никаких эмоций – только факты. Самолет, вылетающий чартерным рейсом до Арланды, ждал их в аэропорту города Перейра. Дальше – о Томми Янссоне. Он в Брэдфорде – городке неподалеку от Лидса в Великобритании. Всё под контролем. В конце – телефон русского по имени Саша, на всякий случай.

София протянула письмо Валю. Тот прочитал и передал его Эдди.

– Думаю, эта информация предназначается скорее тебе. Но прежде чем принять решение, тебе следует посоветоваться с Майлзом Ингмарссоном, – сказал Боман, дочитав, после чего поднял глаза и сложил листок вчетверо.

Некоторое время спустя они покинули резиденцию Игнасио Рамиреса в джунглях, сели в машину и поехали в Перейру, где взошли на борт самолета. Йенс все время держал Софию за руку, она же глядела куда-то перед собой. Словно все это время ждала известия о смерти Альберта и отключила все чувства.

Где-то посреди ночи они приземлились, заправились и снова взлетели. В Арланде Каролина и Эдди сразу исчезли, а София поехала в город вместе с Валем и Лотаром. В квартире Йенса она легла на диван и уставилась в потолок. Йенс же принес чай в голубой чашке с трещиной. И внезапно все сдвинулось с места. Время пошло – Бринкман должна была выйти на Альберта, он ждал ее. Или нет… Скоро ей сообщат о его смерти. Главное – потом не забыть сжечь его одежду. И сообщить в школу, что в следующем учебном году его не будет. Действительность обрушилась на женщину, как холодный водяной поток. Сбила с ног, разбудила, ошеломила. Ее тело охватила мелкая дрожь.

Между тем чай в голубой чашке остывал.

61

Стокгольм

Окно на кухне трехкомнатной квартиры Майлза Ингмарссона в Юргордене стояло открытым. В небе кружил вертолет. Из парка аттракционов «Грёна Лунд» доносились смех и крики.

Эдди сидел за кухонным столом. Майлз налил воду в кофеварку и потянулся за банкой кофе.

– Санна все еще в больнице, – сказал он. – Она оправится полностью, но на это потребуется время.

– А ты как? – Боман ложкой набирал кофе в фильтр от «Мелитты».

Ингмарссон встал и повернулся к нему.

– Я, похоже, останусь таким на всю жизнь. Но всё в порядке, руки-ноги работают. Проблемы со спиной и плечами… Ничего, я справлюсь. – Он вернулся к кофеварке и продолжил отмерять воду. – Самое неприятное во всем этом, что время от времени я выпадаю из действительности.

– Ничего, ты восстановишься, – ответил Эдди.

– Спасибо. – Майлз включил кофеварку.

– Я ведь выследил вас в Праге, – продолжал Боман. – Я стоял напротив вашей квартиры, держал тебя на мушке. И не смог…

Собеседник снова повернулся к нему.

– Спасибо. – Он почти улыбался.

– Это сделал Томми.

Кофеварка зашипела, и темный напиток заструился в чашки.

– Да, это сделал Томми. – Майлз смотрел на Эдди, сложив руки на груди и прислонившись спиной к мойке.

«И только это имеет сейчас значение», – добавил про себя Боман. Похоже, Ингмарссону пришла в голову та же мысль, потому что он сказал:

– Но Гектору Гусману удалось добраться до него меньше чем за неделю.

Эдди кивнул.

– Это впечатляет, – продолжал Майлз. – Если, конечно, это правда.

– Еще как впечатляет, – подхватил Боман и посмотрел на Ингмарссона, пытаясь угадать, о чем тот думает.

– И они будут держать его под наблюдением, пока мы не решим, что делать дальше? – спросил Майлз.

Эдди кивнул.

– То есть дело за нами?

– Мы же с тобой полицейские, – напомнил Боман.

– И знаем, где он прячется.

– И несем ответственность за него, – добавил Эдди.

– Такова наша работа, – согласился Майлз.

– Но здесь не все так просто. – Его коллега тщательно подбирал слова, потому что еще не имел стопроцентной уверенности в его намерениях. – Я хотел бы кое-что уяснить для себя, прежде чем мы пойдем дальше, – добавил он.

– Я тоже, – отозвался Ингмарссон.

– Ты первый.

Майлз задал свой вопрос не задумываясь:

– Скажи, Эдди Боман, насколько ты уверен в том, что должен делать дальше?

– Уверен совершенно, – ответил Эдди. – А ты, Майлз Ингмарссон? Или, может, тебя терзают какие-нибудь сомнения?

Майлз отрицательно покачал головой.

– Ну что ж, думаю, кофе готов, – Боман кивнул на кофеварку за спиной собеседника.

62

Мюнхен

Альберт проснулся оттого, что кто-то надел ему на голову полотняный черный мешок и завязал его вокруг шеи. Потом его схватили за руки и застегнули вокруг запястий пластиковые ремешки. Юношу посадили в инвалидное кресло, подняли и понесли вниз по лестнице на свежий воздух. Посадили в машину. Автоматическая дверь закрылась. Машина тронулась с места.

Дышать с мешком на голове было тяжело. Машина петляла, кренилась из стороны в сторону. Пленника быстро укачало.

Через десять минут мешок сняли, и в глаза ему ударил солнечный свет. В салоне автомобиля Альберта окружали трое мужчин – все люди Ханке. Позади сидел Асмаров, с которого, похоже, тоже только что сняли черный мешок.

– Михаил! – закричал Альберт. – Куда нас везут?

– Не знаю, – ответил русский. – В любом случае не надо так волноваться. – Он щурился и закрывал глаза, пытаясь привыкнуть к свету. – Как ты?

– Не знаю, – ответил Альберт.

Машина петляла по центру Мюнхена. За окнами был обычный рабочий день. Довольно прохладный, судя по тому, как были одеты люди.

– Они приставили пистолет к моей голове, – сказал юноша Михаилу.

– Кто? – не понял тот.

– Люди Ханке.

– Пистолет? И только?

– Нет, все было подготовлено: полиэтилен на полу, камера на штативе…

– И?..

– Ральф говорил, что меня должны были обменять, но что-то не сложилось…

Альберт посмотрел в окно. Они ехали вдоль аллеи, по обочинам дороги стояли трехэтажные дома.

– Он держал палец на спусковом крючке, но тут кто-то постучал в дверь и велел ему остановиться.

Бринкман спиной чувствовал, как в Михаиле поднимается волна ярости.

Автомобиль остановился на большой площади Мариенплатц. Обоих пассажиров вывели. Все происходило без объяснений, быстро.

– Ждите здесь, – велел человек Ральфа Ханке.

После чего машина уехала.

Асмаров встал позади инвалидного кресла. Его огромная рука легла на плечо Альберта.

– Главное – не беспокойся. Я здесь, – прошептал он.

Время шло – ничего не происходило. Неожиданно русский присел перед Альбертом на корточки и показал в сторону большой статуи на площади.

Молодой человек прищурился. Он увидел Лешека, Соню и… Гектора. Они стояли рядом, Ализаде в обнимку с Гусманом. А потом Смялы отделился от них. Оглянувшись на Гектора, он медленно пошел в сторону Альберта и Михаила.

На Лешеке была легкая рубаха с закатанными рукавами. Он прошел мимо Асмарова с Бринкманом на расстоянии около десяти метров и обернулся. Коротко кивнул Михаилу, улыбнулся Альберту. Он сиял, как будто достиг чего-то важного. Душевного покоя, например.

Гектор тем временем удалился.

Внезапно Лешек и Соня оказались перед Асмаровым и его юным подопечным. Альберт не заметил, как они подошли. В глазах Ализаде стояли слезы, Смялы выглядел бледно.

– Пойдемте с нами, – сказали эти двое.

Михаила с Альбертом потащили к припаркованному в западной части площади автофургону. Юношу в кресле вкатили внутрь по пандусу. Все произошло очень быстро.

Вскоре автофургон мчался по городским улицам.

– Это то, что я думаю? – Михаил повернулся к Соне и Лешеку.

– А что ты думаешь? – спросил в свою очередь Альберт.

– Тебя обменяли, – ответил русский.

Опять. Бринкман понял… И в то же время он не понимал ничего.

Ализаде оглянулась и взяла его за руку. Она выглядела подавленной, и по ее щекам катились слезы.

– Ты не должен чувствовать себя виноватым, Альберт, – сказала она. – Теперь ты свободен… от всего.

Но это было не так, молодой человек чувствовал вину. Уговоры и уверения не могли здесь ничего изменить.

* * *

Гектор следовал инструкциям и шел через площадь, когда вдруг увидел Альберта Бринкмана в инвалидном кресле. Пройдя еще несколько шагов, он оглянулся – Соня и Лешек разговаривали с Михаилом и Альбертом. Усилием воли Гусман подавил нахлынувшее чувство оставленности. Он собрался с мыслями и зашагал дальше.

Ему навстречу двигалась группа из восьми мужчин. Не говоря ни слова, они взяли Гектора в кольцо, а потом посадили в один из трех припаркованных у края площади автомобилей.

Караван тронулся. В окне замелькали придорожные деревья. Как получилось, что Гектор не замечал их раньше? Они росли в городе повсюду, образовывали аллеи. Не высокие, не низкие – просто зеленые. Стояли здесь, жили своей жизнью… А теперь они будто кланялись Гусману на прощание.

Четверть часа спустя машина остановилась возле большой желтой виллы, окруженной белой каменной стеной. Разъехались черные ворота, колеса зашуршали по гравию. Потом машина остановилась.

Светило солнце, щебетали птицы. Гектора проводили в дом. В прихожей его встретили двое мрачных мужчин, которые повели его по лестнице. На одной из ступенек он споткнулся. Один из мужчин подхватил его.

Потом Гусман оказался в спальне с дорогой двухспальной кроватью под балдахином и с картинами на стенах. Полиэтиленовая пленка на полу плохо вписывалась в эту обстановку. Дверь закрылась, щелкнул замок. Гектор остался один.

В помещении царил полумрак. Гардины были задернуты, и все освещение составляли два вмонтированных в потолок круглых светильника. Пленник увидел две камеры. Одна стояла в углу на штативе – горящая красная лампочка указывала на то, что камера включена. Вторая была вмонтирована в стену справа от Гектора. Конечно, на самом деле их было больше. А Ральф Ханке сидел сейчас где-нибудь перед экраном в ожидании телешоу. Но Гусмана это почему-то не заботило.

Внезапно его поразило чувство одиночества. Сердце забилось, отчаяние взяло за горло холодной рукой. Куда он попал и зачем он здесь?

Гектор огляделся. Сам не зная, зачем, он приблизился к картине за стеклом и вгляделся в свое отражение. Контуры его были нечеткими, едва различимыми. Гусман придвинул лицо к стеклу и провел рукой по щеке, по линии носа. Он не привык высматривать в своей внешности достоинства и недостатки, всегда принимая себя таким, каков есть… Четко очерченный подбородок, изящно изогнутые губы… «Лук Амура» – так называла эту форму мама.

Но тут боль подступила снова. Дыхание стало прерывистым и тяжелым. Гектору показалось, что на стекле мелькнуло лицо Лотара… А потом пошли другие – те, кто был убит или покалечен им или по его вине. Они приходили и уходили. А потом за его спиной открылась дверь.

Вошедший встал сзади. Лица его Гусман не видел. Потом снова послышались шаги. Пленник не оборачивался. В нос ударил запах дешевого лосьона после бритья. Гектора охватил страх – неконтролируемый, механический. Его ноги едва не подкосились. Ему захотелось кричать – только чтобы остановить все это… Или хотя бы выкричать из себя все свои чувства, весь страх.

Легкий щелчок у левого виска – и в голове словно что-то загорелось. Боль стрелой пронзила все тело. А потом – внезапное ощущение свободы и яркий всепоглощающий свет… Время и пространство перестали существовать, боль обратилась в тепло – мягкое, обволакивающее, как летний дождь. Сердце перестало биться.

Гектор все еще был в спальне, но где-то наверху, в то время как его тело лежало на полиэтиленовой пленке. Стрелявшие подняли автоматы, и он увидел их черные дула. При этом и люди, и автоматы, и все, что стояло в спальне, виделось ему чем-то ненастоящим, почти прозрачным. Всего этого как будто не было…

Ничего не было, кроме вечности.

63

Стокгольм

За панорамным окном сгущались сумерки. София провожала глазами идущий на посадку самолет.

Звонил Михаил. Сообщил, что Альберт возвращается домой и что с ним всё в порядке.

– Гектор занял его место, – объяснил Асмаров.

Софии потребовалось несколько секунд, чтобы это осознать.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– То, что сказал. Он отправился к Ханке вместо Альберта.

Это было слишком невероятно.

– Я остаюсь здесь, – решила Бринкман.

Михаил пожелал ей удачи и положил трубку.

Вот шасси коснулись взлетно-посадочной полосы. София направилась через зал к терминалам. Она боролась с переполнявшей ее радостью, не хотела давать волю чувствам, прежде чем увидит сына, коснется его рукой.

Двери терминала открывались и закрывались. Бизнесмены, одинокие молодые люди, семьи с детьми… Мимо Бринкман прошла пожилая пара. Медсестра отвернулась, будучи не в силах следить за людским потоком. Одни высматривали кого-то в толпе встречающих, другие, не оборачиваясь, шли дальше.

Наконец появился он – выехал в инвалидном кресле в зал прибытия. София увидела его раньше, чем он ее, и все не решалась подойти, словно не верила своим глазам. Она пыталась угадать его настроение. Альберт мало изменился с тех пор, как они расстались в Праге, разве что выглядел подавленным. Взгляд его напряженно скользил по залу, будто высматривал опасность. Или выслеживал кого-то.

Увидев Софию, он попытался улыбнуться – получилось плохо.

Потом они долго обнимались. Наконец юноша отстранился от матери.

– Ну хватит, – улыбнулся он. – А где остальные?

Но женщина продолжала гладить его по лбу и по волосам, не желая жертвовать и малой толикой своего счастья. И в то же время замечала, что чем меньше у нее остается оснований для беспокойства, тем больше она нервничает. Словно сама не может справиться с собственной свободой. София не знала, что ей с собой делать. Как остановиться, как убрать наконец руки с головы сына.

– Лотара Йенс отвез к себе на квартиру, – сказала она.

– А Майлз и Санна?

– Они здесь. Санна в больнице, Майлза выписали. Оба чувствуют себя хорошо.

Альберт растерялся, как будто не мог решить, как сформулировать следующий вопрос.

– Гектор мертв, – сказал он вместо этого.

София кивнула.

– Лотар знает? – уточнил молодой человек.

– Да, – шепотом ответила она.

– Что он делает?

– Он не хотел ни с кем общаться.

– А потом?

– Потом оправился. Попытался сделать это, во всяком случае.

– Как он сейчас?

– Совершенно потерян. Как будто не знает, как себя вести.

– То есть Гектор пожертвовал собой?

София посмотрела на сына. За его словами чувствовалось глубокое отчаяние.

– Да, – тихо ответила она. – Думаю, все обстоит именно так.

– Ради кого или чего?

– Ради Лотара… меня, тебя… ради себя самого…

Юноша опустил глаза. Замолчал.

– Что с тобой, Альберт? – испугалась его мать.

– Не знаю.

Он смотрел в пустоту. Трудно было истолковать этот взгляд. Время шло. Альберт быстро оглядел зал ожидания – или нет, ситуацию, в которой оказался. Свою жизнь…

– То есть мы вернулись домой? – Он вопросительно посмотрел на Софию.

– Да, мы дома, – тихо ответила она после паузы.

Альберт вздохнул и прошептал: «О’кей».

Мать покатила его кресло через зал.

– Он выглядел счастливым, Гектор, – заметил юноша. – Когда занял мое место.

София катила кресло к выходу. В глазах у нее стояли слезы.

* * *

Бринкман открыла глаза и посмотрела в белый потолок. Она лежала на широкой кровати – большие пышные подушки, белье из египетского хлопка… Чувство у нее было такое, словно она очнулась от обморока. Хотя София всего-то позволила себе уснуть, после того как они пришли в квартиру Йенса вчера вечером. Но ей ничего не снилось. Она впала в забытье, тяжелое и долгое. А сейчас за окнами – новый день.

Верхняя половина зарешеченного окна была открыта.

Внизу хлопнула входная дверь. Вспорхнули голуби. Они ворковали где-то возле окна и вдруг захлопали крыльями, улетели.

София поставила ноги на ковер. Он был мягким, красивым и покрывал весь пол. Потом женщина встала и надела халат, который висел в шкафу на вешалке.

Лотар и Йенс за кухонным столом занимались какими-то бумагами.

Бринкман подошла к ним и взяла Тидеманна за руку.

– Чем это вы тут занимаетесь?

– Заполняем документы, – ответил Валь. – Лотара берут в немецкую школу на Карлавеген.

София встретила взгляд юноши. Он улыбался. Старался выглядеть оптимистом, как и всегда.

– Что скажешь, Лотар? – спросила медсестра.

– Все хорошо, – ответил сын Гектора.

– И это только начало.

– Мы только что сварили кофе, – сказал Йенс, проставляя «галочки» в анкете.

Бринкман направилась к кофейнику на столике возле мойки.

– Где Альберт? – спросила она.

– В городе, – ответил Йенс.

* * *

Альберт ехал в инвалидном кресле в сторону Хюмлегордена. Притормозив, он свернул под дерево. Здесь было красиво и тихо. Механизм в кресле тикал, как часы.

На Стюреплан толпился народ. Молодой человек направился к Страндвегену и Нюбрувикену и купил воды. Сияло солнце, высоко в синем небе кричали чайки. Он остановился на набережной. У причала стояла яхта – старая, не меньше сотни лет, но изящная, вся устремленная в высоту. На флагштоке развевался шведский флаг.

Бринкман выудил из кармана мобильный и задумался. Спросил себя, почему никак не может решиться набрать этот номер, и сразу нашел тысячу оправданий. Но он слишком хорошо знал, что за ними стоит – его трусость. Внутренний голос, который он меньше всего хотел слышать.

Парень сделал глубокий вздох и позвонил. Анна ответила почти сразу.

– Это Альберт, – представился он.

Девушка долго молчала, прежде чем задать первый вопрос:

– Где ты был?

– Далеко, – ответил Бринкман.

– Почему не давал о себе знать?

– Я не мог.

– И где ты сейчас?

– В городе.

Снова нависла пауза.

– Хочешь встретиться? – предложил юноша.

Секунды тикали. Альберт уже жалел, что предложил это вот так, в лоб.

Наконец в трубке послышался голос:

– Конечно, хочу.

64

Брэдфорд – Стокгольм

Перелет до Лондона был тяжелым.

Эдди Боман и Майлз Ингмарссон, оба бледные, с провалившимися глазами, сидели рядом и смотрели перед собой.

В Хитроу они взяли напрокат машину. Эдди сел за руль. Четыре часа ехали по М1 в северном направлении.

Брэдфорд оказался дырой. Центр некогда рухнувшей, да так и не оправившейся текстильной промышленности, призрак ушедшей эпохи. Кирпичные дома, убожество, безнадега…

Тем не менее им удалось выйти на русского по имени Саша. С его гладкого, как у младенца, лица не сходила счастливая улыбка. Удивленные Майлз и Эдди выслушали историю о том, как однажды Саша выследил Томми Янссона и потом уже не терял его из вида.

– Где он? – нетерпеливо спросил Ингмарссон.

– Его дом внизу, возле площади.

Майлз записал на бумажке адрес.

– Помощь нужна? – спросил Саша.

Они покачали головами.

* * *

Сегодня было просто непереносимо, даже в сравнении со вчерашним. Провалы в памяти, похоже, усугубились. Вся жизнь – черная дыра, сплошное похмелье.

День шел за днем. Томми просыпался поздно, беспокойный и усталый одновременно. Он сразу включал компьютер и читал газеты, высматривая что-нибудь о Майлзе, Эдди или Софии. Потом, как мог, убивал время. Отправлялся в индийский ресторан с люминесцентными трубками на потолке. А позже сквозь морось и пробки пробирался к пабу, где имел обыкновение напиваться до бесчувствия. На днях он попытался развлечься с одной тамошней шлюхой – вышло одно расстройство.

Сейчас Янссон сидел на площади под деревом. Солнце припекало. На соседней скамейке двое идиотов из Пакистана играли в шахматы.

На Томми были летние штаны до колен. Футболка с надписью «Party in the Pacific» натянулась у него на животе. Он накупил много футболок – с логотипами Даунтаунского колледжа и Гавайского университета. Выбирал самые дешевые, чтобы сэкономить на шлюх и выпивку.

Он огляделся – ничто не предвещало опасности. В лучшие годы в подобной ситуации Томми предался бы эротическим фантазиям. Сидел бы, смотрел на женщин и представлял, как берет их в разных позах, преимущественно сзади. Но те времена остались далеко позади.

Пакистанцы повернулись к нему и стали взахлеб рассказывать об американце, выдумавшем в шестидесятые годы какой-то шахматный прием. Янссон пялился на них, ничего не понимая. Эти двое улыбались: думали, он такой же чокнутый на почве шахмат, как и они. Но Томми таким не был и поэтому не улыбнулся в ответ. Он встал и пошел домой. Свернул с площади в знакомый квартал – рабочее гетто, застроенное двух– и трехэтажными домами.

Вот и его «двушка», в доме за автомастерской, где никогда не выключают стереомагнитофон. Нервный джаз семидесятых – музыка, под которую с некоторых пор проходит жизнь Янссона. На кухне фотографии Моники и девочек. Томми открыл холодильник и достал упаковку пива. Шесть банок. Время от времени звуки джаза перебивал пневматический гайковерт, которым откручивали или закручивали колесные болты.

Томми сел на диван, взял пульт и включил телевизор. Откинулся на спинку, приложив ко лбу холодную банку. Экран замигал, а потом Янссон увидел боксерский ринг и разгоряченную публику. Рестлинг. Какой-то американский канал, доступный благодаря параболической антенне.

На ринге – Большой Самоанец, волосатая горилла с татуировкой на всю морду, валтузит жилистого парня в клетчатой рубахе с короткими рукавами. У клетчатого на голове бандана. Он похож на шофера-дальнобойщика и делает вид, что ему больно. Визжит, скачет по рингу. Забивается в угол, где его настигает «горилла». Волосатый хватает беднягу обеими руками, поднимает его и бросает через канат. Публика неистовствует.

Томми открывает пиво. Опустошает банку в четыре глотка. Рыгает – коротко и громко. Откидывается в кресле, тянется за второй банкой… С ней он разделывается в пять глотков, и отрыжка получается не такая звучная. Достает из упаковки третью, потягивает не спеша. Закрывает глаза… «Дальнобойщик» скачет уже за пределами ринга. Самоанец гонится за ним, кричит, бьет себя в грудь. Янссон болеет за «дальнобойщика» – тот простой парень, и к тому же белый.

Таким было последнее шоу в его жизни. Толстая веревка – около сантиметра в диаметре – затянулась вокруг его шеи. Томми успел просунуть в петлю два пальца, но это его не спасло. Мужчина за его спиной был силен и уперся ногой в диван. Он крепко держал веревку, у Янссона не было шансов.

Потом перед ним встал Эдди Боман.

– Эдди, какого черта?..

Крики беснующейся на телеэкране публики, джаз и пневмогайковерт из автомастерской слились в один сплошной гул. Гудело все тело Томми. Но еще невыносимее было отчаяние – он не хотел умирать.

– За мной Майлз, – сказал Боман. – Убери пальцы, это не слишком умно. В твоих интересах поскорее покончить со всем этим. Выдохни.

– Ты жалкий ссыкун, Эдди, – прохрипел Янссон. – Оба вы жалкие ссыкуны.

Веревка резала пальцы и горло. Лицо Томми налилось кровью, глаза выкатились из орбит. Но ни Эдди, ни Майлз ничего этого будто не замечали. Они ничего не объясняли, не перечисляли его преступлений, не выказывали ненависти. Они пришли лишь за тем, чтобы убить его.

– Мы могли бы договориться, – хрипел Томми. – У меня есть деньги…

Они не слушали. Боман разглядывал фотографии на стене. Сорвал свою, Майлза и Софии. На Янссона он старался не смотреть.

И тут Томми стало ясно, что все кончено.

Кончено то, что началось много лет назад, когда он выбрал эту дорогу, стал убивать и совершенно слетел с катушек. Он думал, что после этого с ним станут считаться, зауважают. И ошибся, потому что как был, так и остался никем. Скорее наоборот – каждая смерть делала его ничтожнее и мельче, пока он в конце концов не исчез совсем. Томми испарялся. А сейчас он умрет, такой одинокий и невидимый. И никто этого не заметит.

Это не та мысль, с которой комфортно умирать.

Веревка натянулась, как будто Эдди и Майлз собирались отрезать Янссону голову вместе с пальцами.

Что, если Томми ошибался с самого начала, когда решил, что может распоряжаться чужими жизнями? Тогда все было иначе, и он, конечно, не предполагал, что когда-нибудь будет сидеть вот так…

Фотографий Моники и девочек он уже не видел. Перед глазами у него стоял сплошной туман. Но не забытье – спасение, защитная реакция. Слишком невыносимым было для Янссона осознание тотального поражения. Чем меньше кислорода получал мозг, тем сильнее было отчаяние Томми.

Наконец его поглотила темнота. Но он все равно неистовствовал. В голове его звучали самые страшные проклятья, хотя наружу не вырывалось ни звука. Это Янссон созерцал свою темную душу.

Так он и умер. Ненависть и ощущение собственного бессилия – вот что испытал Томми перед тем, как низвергнуться в пекло преисподней.

* * *

Ингмарссон отпустил веревку, и голова Янссона упала.

Эдди и Майлз посмотрели на труп на диване. Подбородок Томми упирался в грудь, мышцы лица были расслаблены, глаза открыты. Живот под залитой пивом футболкой перекосился влево. Ноги под столом согнулись под неестественным углом.

– Надо закончить, – сказал Майлз, опуская тело Янссона на пол рядом с диваном.

Боман принес ему из кухни молоток и сел рядом с плоскогубцами в руках.

Между тем в матче по телевизору наметился перелом. Большой Самоанец метался по рингу, совершенно обессилевший и как будто потерявший ориентацию. В то время как «дальнобойщик» оправился и, набросившись на противника, опробовал на нем прием «бостонский краб». Лицо Самоанца выражало нечеловеческие страдания.

Майлз с интересом следил за поединком, одновременно выбивая Томми зубы кухонным молотком. Последнее требовало немалой сноровки. Кровь потоками стекала у Ингмарссона между пальцев. Некоторые зубы выбить не удавалось, и их приходилось вырезать ножом.

Эдди щипцами отламывал Янссону верхние фаланги пальцев. Они падали, отскакивали от пола, и он собирал их, пересчитывал и клал в пластиковый пакет вместе с окровавленными зубами.

Управившись, Ингмарссон с Боманом подняли тяжелое тело и перетащили его в ванну, наполненную перед этим крупной солью. Они тщательно зарыли Томми в соль, позаботившись, чтобы ни малейшей части тела не осталось на поверхности.

Потом они убрали в гостиной, протерли пол и замели следы. На экране Большой Самоанец просил пощады.

Эдди вытащил семейные фотографии из рамок и сжег их в пепельнице. Эмили, Ванесса и Моника плавились, превращаясь в пепел, вместе с молодым, уверенным в себе Томми. Потом дошла очередь до Софии, Майлза и самого Эдди.

На экране Самоанец вопил от боли, колотил по полу огромной ладонью, а «дальнобойщик» тянул его за ногу. Потом откуда ни возьмись на ринг выскочила группа апачей.

Боман выключил телевизор.

* * *

Обратно летели молча. В Арланде сели на автобус до Центрального вокзала. И там, в зале ожидания, пожали друг другу руки.

В этот момент Эдди затруднился бы описать свое состояние. На душе было хорошо и паршиво одновременно. Но он и не стремился выбирать между двумя крайностями, а просто принимал все как есть. Майлз, похоже, проявлял более сильную склонность к рефлексии. Он остановил на Бомане долгий взгляд, а потом неожиданно сказал:

– Ну, что… жизнь продолжается…

Отпустив руку Эдди, Ингмарссон исчез в толпе в направлении выхода на Васагатан.

Боман остался стоять посреди людского потока. Теперь он мог идти куда захочется.

Но ощущение неограниченной свободы было мнимым. Эдди не сомневался в том, что ему нужно делать. Он знал это давно, просто искал способ осуществить задуманное.

И нашел.

Эдди набрал номер Каролины.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал он.

* * *

Они встретились час спустя в Гамластане. Вместе прогулялись до церкви Святого Николая. Было тепло, по улицам бродили толпы туристов, развевались шведские флаги… Эдди держал Каролину за руку. Ему нравилась ее близость.

– Я был уверен, что умру, – говорил он. – Когда Томми подвесил меня на цепи в квартире… когда я полетел за тобой в Колумбию… когда пробирался сквозь джунгли к вилле Игнасио Рамиреса… когда застрелил того типа, который держал тебя. Но ничего не произошло, смерть так и не явилась за мной.

– Разве это плохо? – спросила Бергер.

– Нет, – ответил Боман. – Просто это несколько все усложняет, я бы сказал.

– Усложняет? – Журналистка почти рассмеялась.

– Смерть, на которую я рассчитывал, стала бы расплатой за мое преступление.

Женщина не отвечала – она ждала продолжения. Этот вопрос висел в воздухе со дня их второй встречи.

– Я избил одного парня, и он умер. – Эдди сказал это так вот просто, потому что не знал, как иначе.

Бергер отстранилась.

– Кто он был?

– Рикард Эгнелль… Житель одного из северных пригородов двадцати с лишним лет. Мы встретились в парке. Он был с приятелями, я – один.

– И об этом никто не знает?

– Томми Янссон знал и шантажировал меня этим.

– Но Томми Янссон мертв.

Боман промолчал.

– Когда это случилось? – спросила его спутница.

– Давно.

– Тебе, конечно, потребовалось некоторое время прийти в себя, все как следует обдумать…

Эдди усмехнулся.

– Потребовалось. В моем распоряжении было достаточно бессонных ночей.

Каролина молчала, глядя на камни мостовой.

– Я должен поговорить с его родителями, – сказал Боман, – и хочу, чтобы ты помогла мне в этом. Ты позвонишь в дверь и скажешь, что я сижу в машине и могу рассказать, как все было, если они только того пожелают. Сам я не могу этого сделать.

Журналистка остановилась. Оглянулась на Эдди, все еще бледная.

– Ты понимаешь, что это значит?

Он кивнул.

– Понимаю.

Каролина сощурила глаза.

– О чем ты думаешь? – спросил Боман.

– Так, о своем…

Журналистка отвернулась.

Они поехали к северным пригородам. Бергер села за руль, взяла руку Эдди и положила себе на колени. Ему сразу полегчало.

* * *

Он остался в машине, когда Каролина постучала в дверь. Открыл отец Рикарда. Они перекинулись несколькими фразами, после чего журналистка вошла в дом, и дверь закрылась.

Тишина в салоне давила. Эдди смотрел на свои руки. Сердце билось нервно и беспокойно.

Спустя несколько минут, растянувшихся в вечность, Каролина поманила его рукой.

Он достал мобильник и набрал номер одного из коллег-полицейских.

– Это Эдди Боман, – представился он.

А потом признался в убийстве Рикарда Эгнелля, сообщил адрес, где находится, и попросил коллег соблюдать осторожность при задержании.

После этого Эдди вышел из машины, и ее дверца захлопнулась с глухим стуком. Некоторое время он стоял на дороге. Дети катались на велосипедах, мальчишки гоняли по асфальту теннисный мяч. Солнце сияло, облака напоминали хлопковую вату. Ветра не было.

Путь к порогу по мощеной дорожке оказался бесконечно долгим. Боман думал, что никогда не дойдет туда.

Каролина поджидала его в дверях, и у Эдди не хватило сил посмотреть на нее. И она ничего не сказала. Ни единый мускул не дрогнул на ее лице, когда Боман проходил мимо. Она позволила ему вести себя, как он хочет. Потому что все понимала.

Эдди вошел в гостиную. Родители Рикарда Эгнелля сидели на диване. Поначалу он старался смотреть в пол, но потом все-таки набрался смелости заглянуть им в глаза. Боман знал, как он выглядит с покрытым шрамами лицом. Надеялся, что не слишком напугает этим пожилую пару.

– Меня зовут Эдди Боман, – представился он. – Это я избил вашего сына Рикарда в Роламбсховпарке много лет тому назад. Я – виновник его смерти.

В нависшей тишине что-то скрипнуло, а потом снаружи закричали мальчишки. Эдди оглянулся на Каролину, и ему полегчало.

– Рикард с друзьями шел со стороны города через парк. – Он прокашлялся. – Мы столкнулись. Потом произошло… то, что произошло.

Снова нависла тишина.

– Кто начал первый? – спросил отец Рикарда.

– Какое это имеет теперь значение? – отозвался Боман.

– Имеет.

Эдди собрался с духом. Он должен был ответить на все их вопросы.

– Первыми со мной заговорили они. Но я был там, чтобы драться… Они тоже.

– Рикард был пьян?

– Да.

– Возбужден, агрессивен?

Боман задумался.

– Их было трое. Они держались друг друга, как это бывает в мужских компаниях. Одна команда.

– Хотите чаю? – Мать Рикарда спросила Эдди об этом, как обыкновенного гостя. Он отказался.

И тут фру Эгнелль как будто опомнилась, засмущалась. Муж схватил ее руку. Она подняла глаза на Бомана.

– Зачем вы убили Рикарда?

Эдди уставился в пол.

– Простите…

Это все, что он мог сказать.

Тут подоспели его коллеги – двое полицейских в форме. Пока на него надевали наручники, он смотрел в глаза Эгнеллю. Тот на прощание кивнул ему. Вероятно, больше этого никто не заметил, но для Бомана в этом кивке было все – и благодарность за признание, и обещание никогда не простить.

Эдди увели в машину, Каролина шла рядом.

Открылась задняя дверца. Боман оглянулся, пригнулся, чтобы не удариться, и устроился на прорезиненном сиденье.

Дверца захлопнулась, и стало тихо.

Эдди смотрел в окно, на Каролину. На запястьях у него позвякивали наручники.

Теперь он был свободен.

Три недели спустя

65

Берлин

Люстгартен – так называется парк перед Музеем древностей в Берлине. Это больше, чем огромный зеленый газон. Между Люстгартеном и музеем по одну сторону и Берлинским кафедральным собором по другую пролегает улица под названием У-Люстгартен.

В тот день она была оцеплена полицией, как со стороны парка, так и со стороны собора. Полицейские мотоциклисты, следившие за движением в прилегающих кварталах, отгоняли от музея испуганных туристов.

В Музее древностей открывалась выставка, что-то античное. На церемонии присутствовали два греческих министра и несколько американцев. Остальные гости – немецкие политики и бизнесмены, в том числе и с двусмысленной репутацией. После открытия планировался банкет.

Ральфу Ханке не следовало сюда приезжать. Он вообще не бывал на людях после смерти Гектора Гусмана, но на этот раз был вынужден сделать исключение во избежание лишних вопросов и подозрений. И это Ханке настоял на оцеплении.

Он стоял в толпе гостей в холле – помещении высотой в два этажа, с колоннами и статуями вдоль стен – и вел светскую беседу с бокалом шампанского в руке. Но его лучезарная улыбка скрывала невыразимую скуку. Телохранители держались рядом. Тут же, в толпе, сновали около десятка тщательно проверенных – как и весь присутствующий в зале персонал – фотографов. Ральф Ханке позаботился о том, чтобы попасть на как можно большее количество снимков в газетах.

Он знал, что паранойя пройдет и страх уляжется. Понимал, что опасность существует прежде всего в его голове. В действительности ее не то чтобы совсем нет, но она не так велика.

Заискивающе улыбаясь, к нему приближался политик местного значения. Ральф кивнул стоявшему рядом мужчине и вместе со своими людьми вышел из зала.

Несколько минут спустя он любовался Люстгартеном из тонированного окна своего лимузина. Машина свернула вправо, на Унтер-ден-Линден. Полицейский на мотоцикле держался рядом. Он должен был сопровождать Ханке до самого Тегеля – аэропорта, где Ральфа уже ждал самолет на Мюнхен.

Они выехали к Бранденбургским воротам и свернули на улицу 17 июня. Пуленепробиваемый лимузин набирал скорость. Мотоцикл – тоже. Внезапно он приблизился к машине, и Ральф заметил в руках полицейского что-то маленькое и круглое, похожее на клубок. В следующий момент полицейский протянул руку и с силой прилепил «клубок» – вблизи больше походивший на комок глины – к стеклу лимузина. А потом из окна машины впереди высунулась женщина, которая размахнулась и бросила под левое переднее колесо лимузина утыканный шипами коврик.

Дальше все происходило быстро. Покрышка прокололась, мотоциклист притормозил и исчез позади машины. Ральф Ханке открыл было рот, собираясь что-то сказать, но не успел.

Бронированный лимузин отбросило вправо, на велосипедную дорожку. Он врезался в дерево на аллее и встал. Ральф отрешенно уставился на отверстие, образовавшееся в том месте, куда мотоциклист прилепил «клубок». Потом он перевел взгляд на шофера – тот лежал лицом на руле. Телохранитель на переднем сиденье с окровавленным лицом растерянно оглянулся на шефа и вытащил пистолет. В тот же момент его голова взорвалась фонтаном крови.

Полицейский приблизился и снял шлем.

– Сейчас ты умрешь, Ральф Ханке, – сказал Лешек Смялы и, выдергивая предохранители, одну за другой забросил в разбитое окно лимузина две ручные гранаты.

Одну из них Ханке поймал. Он не знал, что с ней делать, и поэтому подбросил ее вверх. Она взорвалась в нескольких сантиметрах от его лица. Одновременно с другой, лежавшей у него на коленях. Лешек видел, как лимузин дернулся и сдвинулся с места. Он был бронированным, поэтому сила взрывной волны оказалась целиком направленной вовнутрь.

Соня и Майлз наблюдали за происходящим из машины, припаркованной на безопасном расстоянии. Смялы направился к ним и устроился на заднем сиденье. Машина выехала на Тиргартенштрассе. Золоченая статуя на Колонне Победы сверкала в лучах солнца.

66

Стокгольм

Йенс выехал из города, и София открыла окна в машине. Воздух был теплым, и солнце припекало с чистого неба – голубого, несмотря на семь часов вечера.

Мальчики дремали на заднем сиденье. Теперь они были вместе – Альберт, Йенс и София – как одна семья. А Майлз, Санна и Каролина заходили к ним в гости, когда хотели, то есть почти каждый день. Так оно и останется впредь. Отныне и навсегда они – одна команда.

Эдди дали семь лет. Но он, конечно, выйдет раньше, потому что будет вести себя примерно. Недавно они виделись, и он был в прекрасном настроении. Бергер навещала его при малейшей возможности. И так оно, вероятно, и будет вплоть до того дня, когда Боман выйдет за тюремные ворота. Ну а дальше они тем более будут вместе.

Машина въехала во двор Ивонны и Тома. Собака Рат набросилась на нее с лаем. Вышел Том – загорелый, пахнущий одеколоном. Улыбающийся, как будто в мире все происходит так, как и должно быть. Таков был Том – легкий в общении, приветливый и погруженный в социальную жизнь. И при этом нисколько не балабол. Сейчас он был счастлив, разговаривая с Лотаром на школьном немецком.

София прошла на кухню и поздоровалась с матерью. Задержала ее в объятьях на несколько секунд. Ивонна странно вздохнула, как будто сбросила с себя какую-то тяжесть или освободилась от боли.

– Помоги мне с салатом, – попросила она.

Хотя салат был готов и стоял в холодильнике, накрытый пленкой.

Все сели за обеденный стол. Дверь на веранду осталась открытой. Был обычный воскресный полдень, члены семьи один за другим возвращались домой. Когда наконец все были в сборе, время остановилось. Как будто отныне ничего не должно было происходить.

Но жизнь продолжалась. Альберт и Лотар отныне были неразлучны. Не сказать чтобы особенно радостны, но настроены оптимистично. Им требовалось время, чтобы оправиться, прийти в себя. Есть раны, которые не лечатся, с ними придется сжиться.

Йенс сидел, развалившись и положив руку на спинку стула Лотара, прикрыв левое колено салфеткой. Он смеялся.

София перевела глаза на мать. Та слушала, что говорит Альберт, а потом встретила взгляд дочери – и выражение ее лица изменилось. Ивонна улыбнулась, сжав губы и чуть приподняв брови. «Все позади, София, – говорили ее глаза. – Теперь ты справишься. Тебе больше нет необходимости прятаться».

Ее дочь опустила голову и посмотрела на свои колени. Теперь она была свободна. Но она не могла принять своей свободы, как бы того ни хотела, потому что была не в силах забыть другую жизнь, к которой успела привыкнуть. Та, полная опасностей, вынуждала прятаться и всегда быть начеку. Но она была навязана Софии и теперь должна остаться в прошлом.

Новая жизнь – настоящая. Но пережитое имеет обыкновение возвращаться…

Гулкий металлический стук – и они дружно вздрогнули. Альберт с Лотаром тоже. Несколько секунд все смотрели в пустоту. Том извинился и поднял с пола упавшую крышку от кастрюли.

Альберт посмотрел на мать.

И улыбнулся – впервые за долгое время.

Примечания

1

Здесь и далее: предыстория описываемых событий рассказывается в романах А. Содерберга «Ее андалузский друг» и «Сын за сына».

2

Соня Рикель – французский кутюрье, основательница одноименного дома мод.

3

БАС (боковой амфиотрофический склероз) – неизлечимое заболевание центральной нервной системы.

4

«Доктор Фил» – телевизионная программа американского психолога Фила Макгроу.

5

Переносная рация.

6

«Сендеро Луминосо» (или «Сияющий путь») – маоистская организация в Перу, образованная в 1960 г. и перешедшая к вооруженной партизанской борьбе в 1980 г.

7

Расхожее название Демократической Республики Конго (дабы не путать с Конго-Браззавилем – Республикой Конго).

8

Служба государственной безопасности Швеции, самостоятельное подразделение Главного полицейского управления.

9

Английский бренд одежды и интерьера.

10

Высшая футбольная лига Швеции.

11

Извини (англ.).

12

Мэнни Пакьяо (р. 1978) – знаменитый филиппинский боксер, актер, политик.

13

ФАРК (исп. Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia, Революционные вооруженные силы Колумбии) – леворадикальная повстанческая группировка Колумбии, внесенная в 2001 г. Госдепартаментом США в список террористических организаций.

14

Американская марка моторных масел.

15

Герой хорватского анимационного сериала.

16

Улица в Праге.

17

Это опять Томми Янссон (англ.).

18

Дорогой район в Стокгольме.

19

АНК (Африканский национальный конгресс) – партия в ЮАР, провозглашавшая своей целью борьбу с апартеидом.

20

Берегите голову (англ.).

21

Волапюк – международный искусственный социализованный язык, созданный в 1879 г. немецким католическим священником И. М. Шлейером. Со временем стал нарицательным понятием.

22

Министерство государственной безопасности ГДР.

23

В действительности имя Гектор пишется как Hector.

24

«Трабант» – марка восточногерманских малолитражных автомобилей, производившаяся предприятием Sachsenrig Automobilwerke; один из символов ГДР.

25

«О, благодать» (в буквальном переводе «изумительная благодать») – известный христианский гимн на стихи Джона Ньютона (1725–1807).

26

Форе, Габриэль Урбен (1845–1924) – французский композитор.

27

«Нью-Йорк янкиз» – американский бейсбольный клуб, играющий в Главной бейсбольной лиге.

28

Парк в Праге.

29

«У меня есть мечта…» – начало одной из самых известных речей Мартина Лютера Кинга.

30

Ночь с 30 апреля на 1 мая (шв. Valborgsmässoafton) – восходящий к дохристианским традициям праздник весны, на который принято жечь костры.

31

Золотисто-коричневый (англ.).

Content

Александр Содерберг
Добрый волк

Часть I

1 Валье-дель-Каука

2 Прага

3 Рим

4 Прага

5 Тоскана

6 Майами

7 Париж

8 Прага – Стокгольм

9 Стокгольм – Прага

10 Стокгольм

11 Северная Атлантика

12 Стокгольм

13 Флоренция

14 Прага

Часть II

15 Флоренция

16 Прага

17 Лима

18 Стокгольм

19 Прага – Стокгольм

20 Прага

21 Майами

22 Стокгольм

23 Тоскана

24 Прага – Стокгольм

25 Картаго

26 Майами

27 Майами

28 Северная Атлантика

29 Стокгольм

30 Северная Атлантика

31 Стокгольм

32 Стокгольм

33 Мюнхен

34 Гамбург

35 Стокгольм

36 Стокгольм

37 Стокгольм

Часть III

38 Стокгольм

39 Прага

40 Стокгольм – Прага

41 Стокгольм

42 Стокгольм

43 Прага

44 Стокгольм

45 Стокгольм

46 Балтийское море

47 Стокгольм

48 Балтийское море

49 Стокгольм

50 Балтийское море

51 Балтийское море

52 Хельсинки – Лондон – Валье-дель-Каука

53 Небо – Стокгольм

54 В воздухе

55 Стокгольм

56 Валье-дель-Каука

57 Брэдфорд

58 Валье-дель-Каука

59 Мюнхен

60 Валье-дель-Каука – Стокгольм

61 Стокгольм

62 Мюнхен

63 Стокгольм

64 Брэдфорд – Стокгольм

65 Берлин

66 Стокгольм

Примечания