Борис Василевский

Окна

Чукотские рассказы

Озеро Джека Лондона

1. Трасса

В то лето мы слишком много ездили. Теперь, вспоминая, я люблю эти частые переезды и долгие ожидания в аэропорту, на пристани или автобусной станции и люблю сны в ночном автобусе, когда на секунду открываешь глаза и видишь какие-то необыкновенные горы, а потом возвращаешься днем по той же дороге и стараешься увидеть их снова, но почему-то уже не видишь… И я люблю теперь все места, где мы побывали, и горечь, которую чувствуешь, когда уезжаешь, — не потому, что жил там слишком долго, а потому, что жил мало и ничего почти не увидел, а мысль о том, что когда-нибудь вернешься и увидишь, не утешает, так как знаешь, что увидишь тогда совсем по-другому…

Сначала мы долго ездили по трассе, от Магадана до Сусумана, а оттуда попали в «Ударник», потому что моему шефу захотелось побывать на прииске. В «Ударнике» нас поселили в пустой квартире. Хозяин ее уехал в отпуск на «материк», и мы жили здесь вдвоем с шефом почти неделю. Шеф с утра уходил в контору прииска, откуда его увозили на мотоцикле на дальние участки. Я оставался дома, заваривал чай и читал книги.

Все шкафы в квартире были забиты, но я угадал тот, в котором были книги, и открыл его. Я знал, что шефу это не понравится, и, взяв книгу, снова загибал гвоздики на дверцах. Все-таки он застал меня однажды и сказал, что это непорядочно, но я ответил, что книги — не белье. Шеф твердо знал, что порядочно, а что нет, но дня через два, когда он уже не поехал с утра на мотоцикле и мы томились вдвоем в пустой квартире, он долго возился и гремел в коридоре и наконец появился на пороге с грудой старых журналов. «Подожди, — подумал я тогда, — я тебя еще воспитаю».

В «Ударнике» шеф не нашел для себя ничего интересного, и везде, где мы уже побывали, он не находил ничего интересного, а может быть, и находил, но не говорил мне. Он иногда писал что-то в свой полевой дневник, но ведь он мог так и написать: «ничего интересного». Во всяком случае, мы нигде еще не задерживались надолго и не взяли ни одной пробы, хотя и возили за собой специальные мешочки. Кроме того, мы возили палатку, плащи, болотные сапоги и множество других вещей, которые я так люблю, и, конечно, спальные мешки. Все это лежало сейчас неразвязанным в углу комнаты, а спали мы на койках, и свежее постельное белье нам дали здесь же, на прииске.

Жить нам пришлось здесь целую неделю, потому что автобус ходил отсюда только по воскресеньям. Теперь мы уже вдвоем сидели в пустой квартире. Старик мой читал английскую книгу, захваченную еще из Москвы, а я — «Судебную психиатрию», неизвестно как попавшую в этот шкаф, где было немного подписной литературы, немного детективной и очень много книг по горному делу. Устав читать, мы принимались ходить по комнате, и, наверное, это было бы странно — увидеть со стороны, как два человека в молчании ходят по комнате.

По вечерам здесь бывало кино. Он был так мал, этот «Ударник», что звонок, возвещавший начало сеанса, был слышен на весь поселок и, я думаю, в окрестных сопках. Мы выходили из дому после второго звонка, смотрели какую-нибудь «рванину», как выражался шеф, и нам было неловко друг перед другом. И всякий раз он почти серьезно собирался издать приказ, запрещающий ходить в кино под страхом увольнения, но и на другой день повторялось то же самое, потому что больше пойти нам было некуда. Мы называли это — «отбывать киноповинность».

Мы почти не разговаривали, лишь в Москве, когда я оформлялся к нему коллектором, поговорили немного, да и то — «по службе», но весь этот месяц, что ездил я здесь, ни разу не говорили с ним «по душам», не совсем, конечно, «по душам», а настолько, насколько это было бы возможно между людьми, вынужденными месяца два-три жить и работать вместе, а дотом расстаться и вряд ли когда-нибудь еще встретиться.

Лишь однажды, в том же «Ударнике», когда мы вот так же вернулись из клуба, а фильм был уж очень плохой, а белая ночь никак не давала уснуть, мы разговорились о кино, перешли на литературу и вообще на искусство, и это был обычный интеллигентский разговор, когда наперед знаешь, что скажешь и что тебе ответят, и тебе от этого очень неловко, но все-таки говоришь и слушаешь Колея для таких разговоров наезжена, вероятно, очень давно, и она ведет и не дает выбиться в сторону или остановиться, до тех пор, пока весь не выговоришься. Такие разговоры затягиваются до поздней ночи, а утром просыпаешься с чувством, будто вчера наглотался чего-то скверного.

После этого случая мы, кажется, ни о чем особенно не говорили — нет, поговорили немного о жизни геологов и о том, «как она, в сущности, не похожа на ту, о которой знаем мы из кино и по книгам». Это было в Сусумане, когда мы с шефом отправились прогуляться на ближайшую сопку. Мы стояли на болотистой поляне, кругом были сопки и низкий кустарник, дорога проходила метрах в пятидесяти, но ее не было видно, и я сказал, что нас теперь можно спокойно снять для «Неотправленного письма». Через час мы были в поселке и пили пиво. Кажется, это был наш единственный пеший маршрут в то лето…

Но шеф мне тогда нравился, я отдавал должное его молчанию и спокойствию. За его молчанием и спокойствием мерещилась мне длинная, полная превратностей и борьбы жизнь, воспоминаний о которой хватит на оставшиеся годы. Я не мог только решить, разговаривает он с собой или нет — для меня это было важно…

Он рано ложился спать, а я еще выходил на улицу и гулял по поселку, неуютному, построенному без всякой планировки — видно, что рассчитывали жить здесь не всю жизнь. А, по-моему, здесь и месяц прожить было бы трудно — среди невысоких холмов, за которыми другие такие же холмы, и ручьи в распадках, и отвалы породы вдоль ручьев, а по вечерам звонки в клубе, слышные на весь поселок. Я, по крайней мере, не мог бы…

Но мне нравились белые ночи. Никогда не мог я к ним привыкнуть… Первый раз я увидел белую ночь года три назад в Архангельской области, где тоже был с экспедицией. Тогда к еще пытался уснуть, вставал несколько раз, подходил, к окну, опять ложился, ворочался и, наконец, совсем встал и вышел. Я постоял на крыльце, и, помню, у меня было чувство, что надо вести себя очень тихо и двигаться осторожнее, чтобы не спугнуть чего-то, а чего, я не знал. Я тихонько спустился с крыльца и сел на нашем бугру. Внизу была речка, за ней деревни, а дальше невысокие северные угоры, поросшие лесом, и все было очень таинственно и напряженно, что-то происходило, и я не мог понять — что, и мне казалось, что люди в тех деревнях сейчас спят в неестественных, напряженных позах — их держит белая ночь…

Потом в этой тишине откуда-то взялся пьяный парень в белой рубахе, он шел вдоль улицы и пел, одну только фразу — «Пойдем, любимая моя, березкой полюбуемся…». Из проулка вывернулась телега, уставленная большими молочными бидонами, застучала по дороге и покатилась к лесу… Он побежал, догнал и сел. Он трясся на телеге, упершись руками в полок и свесив ноги, и все пел ту же фразу. Напряжение во мне исчезло, и я пошел спать…

Здесь, на Колыме, все было спокойней — может быть, просто я уже был спокойней. Свет переливался через сопки в наш распадок, и тоже было очень тихо, так тихо, что я не скоро услышал, как работает промприбор, километрах в двух отсюда вверх, по ручью.

Есть люди, которые спокойно переносят белые ночи и подолгу могут жить на одном месте — в «Ударнике», например. Да, я чувствовал себя спокойнее, чем раньше, но не настолько еще, чтобы жить здесь всегда. Да и не только здесь, а вообще на одном месте. Вот уже лет пять я ездил по стране с экспедициями. Первый раз уехал почти сразу после школы — только один семестр проучившись в институте. Из института меня не выгнали, сам ушел, объяснив всем, что ошибся в выборе профессии, да и сам в это веря. Друзья нашли мой поступок честным и мужественным, и мне самому хотелось думать, что это так, но в глубине души чувствовал я, что просто испугался. Испугался окончательности: вот стану инженером, — думал я, — буду работать на заводе и жить где-нибудь, всю жизнь на одном месте, и никуда уже не поедешь и ничего, кроме этого, не увидишь… Год я работал в Сибири, потом вернулся, снова поступил — уже в университет, — но теперь каждое лето устраивался в экспедиции, всякий раз забираясь все дальше на Восток и Север. И все места, где я бывал, подсознательно оценивал с точки зрения, как буду здесь жить всю жизнь, и не находил такого места, пока не понял, что дело не в местах, а во мне самом: просто еще не успокоился, не наездился, не нагляделся… Оттого-то и присматривался к шефу и нравился мне он, как моя противоположность, вернее, итог, к которому я должен стремиться — невозмутимость и сосредоточенность человека, познавшего жизнь и занимающегося теперь своим делом…

В воскресенье мы уехали в Сусуман. Отсюда мы собирались вернуться в Магадан, по дороге заехав на озеро Джека Лондона. Я давно мечтал там побывать. Я не знал о нем ничего, но мне нравилось название… Но на почте в Сусумане шефа ожидала телеграмма из института: «Не увлекайтесь севером». На трассе работал еще один отряд, а нам предлагалось осмотреть Охотское побережье. Старик тут же хотел лететь в Магадан, но самолета в этот день не было. Тогда-то мы и сходили на эту сопку, а возвращаясь, перешли какое-то болото и попали прямо в парк.

Это были такие же дикие заросли, как те, сквозь которые мы только что продирались, но здесь были расчищены аллеи и стояли скамейки. В кустах, по обеим сторонам дорожек, просвечивала вода. Был воскресный день, и в парке гуляло много народу. Одолевали комары, но никто не обращал на это внимания. На стадионе играли в футбол. Рядом в ларьке продавали пиво. Болельщики брали пиво и отходили с ним на скамейки. Они пили его, не торопясь, прямо из бутылок и следили за игрой.

Мы тоже взяли пива и сели на скамейку. Бутылки поставили посередине. Вскоре на поле забили гол, и все заорали. Какой-то парень рядом со мной кричал: «Жми, дави!» Потом он повернулся ко мне и спросил: «Видал?» Вскоре забили ответный, и он снова кричал: «Дави!» и снова спросил: «Видал?» На могучей руке у него была татуировка: холмик с крестом и подпись «Я буду спать спокойно». Но это был здоровый парень, и «спать» он, видно, собирался не скоро. Он уже хорошо выпил, и ему было все равно, кто там выигрывает, на футбольном поле.

— Из Магадана? — спросил он.

— Из Москвы, — сказал я.

— По этому делу? — он кивнул на геологический молоток.

— По этому…

— Здесь все по этому делу. — Он засмеялся. — Я сам здесь по этому делу, понял? Пять лет по этому делу… В Москве где живешь?

— На Красной Пресне.

— На Пресне?! Да мы с тобой земляки! Пересылку там знаешь? Цела пересылка-то?

Я не знал. Тут он полез в карман и достал оттуда бутылку.

— Держи, студент. Давай за пересылку. Чтоб она сгорела… Начальник, за компанию?

Шеф отказался. Он вообще молчал, пока мы говорили. Мы хотели взять еще пиво, но шеф наконец не вытерпел, поднялся.

— Вы идете? — спросил он.

Я тоже встал.

— Ну, давай, прощай. Не сердись, начальник… Привет там, на Пресне. А ты приезжай! Через год, через два, когда захочешь… Знай, что у тебя здесь друг. Я-то здесь еще побуду… Мне здесь нравится. Я теперь здесь ударник, на бульдозере, — подмигнул парень. — Ну, давай!

Мы пошли, я обернулся.

— Ты меня всегда здесь найдешь, — крикнул он.

Шеф молчал и, кажется, был недоволен. Но я такие разговоры люблю. И парень мне понравился…

2. Охотск

Охотск стоит на косе, и попасть в него из аэропорта можно два раза в сутки, по приливу. Мы прилетели после обеда. Был полный отлив, и мы ждали — сначала в аэропорту, а потом на пустынном берегу, куда нас привез автобус. На берегу лежала старая железная баржа и стоял небольшой домик, где можно было спрятаться от ветра. Шеф пошел в этот домик и сел там со своей английской книгой. Я снес туда наш мешок со снаряжением и вышел посмотреть, как идет прилив.

Впереди и далеко в обе стороны была вода, и нельзя было понять, где море. День был пасмурный, и, несмотря на то что было еще рано, быстро садился туман. Дальние холмы и поселок на том берегу едва виднелись. У самой воды стояли люди, и я подошел к ним. Кто-то сказал: «Сопки задурели, дождь будет». Действительно, скоро начался дождь, но небольшой — редкие капли летели по ветру почти параллельно земле. Я пошел в домик, достал плащ и вернулся: приятно было стоять здесь, на ветру, среди незнакомых людей, слушать, как они разговаривают, запоминать новые слова…

Я спросил, в какой стороне море, и мне показали туда, откуда сейчас дул ветер и так быстро прибывала вода. В той стороне были какие-то постройки, и я думал, что это Охотск, но мне объяснили, что там остров и рыбозавод, а сам Охотск левее, но его не видно из-за тумана.

Наконец показалась дорка, она шла очень неровно.

— Меляка́ хватает, — сказал кто-то.

— Сейчас плоскодонка — и та меляка хватает, — тотчас отозвались ему.

Мы погрузились, но тронулись не сразу. Дорка теперь огрузла, и мы ждали, когда вода поднимется еще немного. Потом мы плыли, и навстречу нам попадались другие дорки, в которых тоже были люди, и мне понравилось, как они приветствовали друг друга. Они не кричали и не махали руками, а только молча поднимали согнутую в локте руку, раскрытой ладонью к себе. И мне казалось, что за один такой жест можно полюбить место, о котором еще ничего не знаешь.

Пока мы плыли, быстро темнело, и по Охотску мы шли уже в темноте…

Охотск стоит на галечнике. Галькой усыпаны улицы, а в некоторых местах она лежит большими кучами, как будто ее специально навозили сюда для строительных работ. Ночью, когда еще не спишь, и слышишь все звуки, и кто-нибудь проходит по улице, кажется, что под окнами перемешивают гигантское домино.

В Охотске мы жили сначала в гостинице, а потом на квартире у армянина Гриши. Гриша был директором магазина. Среди немногих книг имелся у него уголовный кодекс, где статья о злоупотреблении служебным положением была особо обведена карандашом.

По вечерам они с шефом говорили о жизни. Они спали в одной комнате, а я в другой, и, лежа за перегородкой, я слышал, как они разговаривают. Гриша продавал дом и собирался на родину, и каждый вечер он говорил об этом. «Там тепло — так? Фрукты — так?» — объяснял он, и я представлял, как шеф, отложив свою книгу, слушает его внимательно и кивает головой. Но я был уверен, что, если бы в Гришиной голове что-нибудь соскочило и он бы сказал: «А зачем я туда поеду? Здесь туманы — так? Ветер — так?», старик все так же внимательно слушал бы его и так же кивал головой. Но не потому, что он не различал того, что ему говорили — просто он всегда со всем соглашался. Делал он это, как я подозревал, исключительно вследствие своей мудрости и доброты. Первое время, когда меня это забавляло, между нами происходили такие диалоги.

— А не обуть ли нам сапоги? — говорил я перед маршрутом. — Дождь будет.

— Что ж, сапоги так сапоги, — откликался старик.

— Черт с ним, с дождем, — говорил я, выждав некоторое время и как бы для себя. — В ботинках легче.

— Пожалуй, что легче, — соглашался старик.

Мы обували ботинки и шли на «Кавказ»…

«Кавказом» здесь называлась невысокая гряда километрах в десяти от Охотска. Мы ходили туда раза два. Я вспоминаю теперь, как мы пошли через поле, чтобы сократить дорогу, и попали в болото, и старик говорил серьезно: «Приказываю вам идти за мною след в след», — и как это было смешно, а еще смешнее было то, что метрах в ста от нас была отличная дорога и шла она к этой гряде, но мы брели по болоту параллельно дороге до самой гряды. Но в этот раз шеф нашел что-то интересное, и мы отобрали две пробы.

В другой раз я предложил идти по берегу моря, я мы пошли по берегу, по узкой и твердой полоске песка между водой и галькой. Отмель начиналась далеко в море, и там вставали большие черные валы. Они казались неподвижными, и все море за ними было неподвижным, как панорама с нарисованными у горизонта рыбацкими лодками. Только у берега плескались мелкие обесцвеченные волны. Они заливали подошвы сапог, и я чувствовал, как песок осторожно уходит из-под ног вместе с водой.

Мы шли и смотрели под ноги. Я собирал камни: они казались красивыми, когда были влажными. В моей руке они высыхали и становились обыкновенными, и я выбрасывал их в воду, где они снова становились красивыми.

Потом нам стали попадаться большие рыбины с красным распоротым нутром. Мы подошли к рыбозаводу и перелезли через канаты, протянутые с берега прямо в море, туда, где виднелись большие стеклянные шары поплавков. На берегу у самой воды сидели женщины — наверное, у них был обеденный перерыв. Они говорили о чем-то и замолчали, когда мы проходили. Я обернулся, они смотрели нам вслед, и я — как будто сидел среди них — вдруг увидел, как мы идем по берегу, — в одинаковых костюмах защитного цвета, один пониже и старый, другой повыше и молодой…

Мы пришли к невысоким черным скалам — это была оконечность «Кавказа» — и шеф сел под скалой и стал молотком разбивать галечник, извлекать «квинтэссенцию праха». Я решил искупаться. Вода Оказалась не очень холодной, я заплыл подальше и крикнул оттуда: «Отлично!» — и, когда вышел на берег, еще раз сказал: «Отлично». Старик не выдержал и тоже стал раздеваться…

Я нашел длинный черный камень и лег на нем с таким чувством, как будто сам тысячу лет назад отломился от этой скалы и с шумом упал в мелкую зеленую воду прилива, и не надо теперь извлекать мысль — эта скверная манера из всего извлекать мысль. Я хотел бы стать рыбаком, жить здесь и все знать о море, и о рыбе, и о ветрах, и так же поднимать руку, как это делают они, приветствуя друг друга. Но вместо этого я был студентом университета, и зимой мне предстояло писать дипломную работу по литературе, а потом преподавать где-нибудь, всю жизнь на одном месте, и тогда уже окончательно никуда не поедешь, и от этого не уйти.

Да, я сознавал, что был испорчен литературой, старой, классической литературой, где герой возвращается домой после хорошей попойки с друзьями у цыган, и это состояние так знакомо, когда с рассветом, не торопясь, идешь по улице, и все спешат, для всех это уже «сегодня», а для тебя еще «вчера», и даже не «вчера», просто время остановилось, все, что было в тебе, отодвинулось далеко, и это хорошее состояние для того, чтобы вдруг пришла мысль, которая перевернет вей твою жизнь. Ты решаешь уехать на Кавказ и в стычках с горцами выяснить, чего ты стоишь и чего стоят все твои мысли о вечности, о любви, о смерти.

На Кавказе совершенно иная жизнь, ты совсем не имел о ней понятия, и тебе жаль твоих друзей, которые до сих пор не знают о ней. Однажды на охоте ты лежишь под деревом, и вдруг тебе становится смешно и непонятно, как ты мог раньше жить другой жизнью и даже находить в ней какую-то прелесть. Все твои прежние мысли, увлечения кажутся тебе недостойными тебя. И то, что теперь с тобой происходит, есть «нравственный перелом»…

Переломы бывают, когда какой-нибудь человек долго имел на тебя влияние, а потом ты освободился от него, или ты освободился от того, что было в тебе с детства и мешало прямо смотреть на вещи, или просто, когда ты долго жил в городе, среди книг, и вдруг взял и уехал далеко… Все это когда-то было с тобой и вряд ли еще повторится.

А теперь ты был обыкновенным «импульсивным психом». В «Ударнике» тебе попалась «Судебная психиатрия», и тут-то ты все узнал про импульсивных психов, про «неотчетливые побуждения (большей частью в молодом возрасте)» и «состояние неопределенного напряжения, которое в поисках выхода чаще всего приводит к импульсивному бродяжничеству». Ты узнал, как «влечет в другие места, и при этом игнорируются материальные удобства, профессиональные интересы, личные привязанности». Да ты и раньше знал, как это бывает, только не знал, как это называется.

И вместо того чтобы ездить здесь, ты мог бы спокойно сидеть дома («материальные удобства»), не торопясь, писать дипломную работу («профессиональные интересы»). Ты вообще мог бы давно кончить институт, если бы не ушел тогда с первого курса и не скитался целый год по Сибири…

Когда перестанешь метаться, спрашиваешь ты себя, и в один прекрасный день тебе вдруг кажется, что это не возрастное, что так будет всю жизнь. И тебе немножко страшно, потому что, хотя нигде и не написано, сколько раз можно бросать институт, ты сам чувствуешь, что хватит. Но тебе еще дороги твои кризисы, и переломы, и неожиданные путешествия, и вот ты опять ездишь по Востоку — в последний раз, как сказал себе — и ждешь перелома или просто какой-то ясности насчет своей будущей работы и жизни. Ничего пока не было ясно. Ясно то, что ты думал, считал себя наследником великих романтических традиций, но ты просто «импульсивный псих». Так это теперь называется…

И если перелом вездесущ и непроизволен, почему бы ему не произойти сейчас, пока ты лежишь на камнях, а шеф неторопливо бродит по берегу в поисках раковин? Ты следил, как он разгребает гальку и водоросли длинной рукояткой своего молотка. Старость, понимающая в неторопливых движениях… Было у него когда-нибудь состояние «неопределенного напряжения»? Были у него кризисы и переломы? И долго ли он метался, прежде чем успокоиться? И вообще, было ли у него так, как это бывает, когда уступаешь набегающему времени по маленькой песчинке из той скалы надежды, что стояла нерушимо на заре твоей юности, в твоем «меловом периоде», и наступает момент, когда ты уже не можешь надеяться и скажешь себе с молодым отчаянием, что ты не будешь великим, и если раньше тебе казалось, что это подобно смерти, то теперь ты думаешь о том, как проживешь всю жизнь на одном месте — обыкновенным, нормальным человеком…

Гриша устроил прощальный вечер. Были гости: две женщины. Одной было примерно столько же, сколько шефу, другая помоложе. Мы пили за наш отъезд и за возвращение Гриши туда, где «тепло и фрукты». Шеф был очень любезен. Одна из женщин, та, что помоложе и попроще, все дивилась на наше снаряжение. Хорошо, что было его немного. «А это что? А это что?» — спрашивала она, и шеф объяснял ей. Очередь дошла до компаса.

— А для чего зеркальце? — спросила она.

Старик раскрыл было рот, чтобы сказать что-нибудь про «азимут», но тут я его перебил.

— Для бритья, — сказал я.

В самом деле, мы только так его и использовали.

— Это очень удобно, — сказала она.

Другая, постарше, молча пила чай. Я видел, что ей не терпится вступить в разговор, но она ждала своей очереди. И когда все было осмотрено и был задан последний вопрос: «Да что же вы, так все и ездите?», и шеф ответил: «Так все и ездим», и наступило молчание, тут она поняла, что время ее пришло.

Она отставила чашку. «Вот и разъезжаются старые друзья», — сказала она, имея в виду, наверное, Гришу. Она начала примерно в том же ключе, что и Раневская в последних сценах «Вишневого сада». Стук топора за сценой, и кончена старая жизнь, а будет ли новая — неизвестно, да и поздно ей быть.

Она обратилась к шефу: «Особенно завидую вам. Вернетесь в Москву, поклонитесь ей от меня, ведь это мой родной город». Тут я представил, как шеф кланяется. «Я считаю, — продолжала она, — что настоящий москвич не только тот, кто родился в Москве, этого мало, но кто не покинул ее и в годы войны. Не правда ли?» — «Возможно, вы правы… Я как-то не думал об этом», — пробормотал старик. Прочие слушали с благоговением.

Далее она говорила, что ей, вероятно, суждено и умереть здесь, где она провела столько тяжелых лет. Она никогда не забудет друзей, поддержавших ее в трудные минуты. Но… друзья разъезжаются, друзья возвращаются на родину. Она не вернется. Многие из наших вернулись, но она не вернется. Не пройдет по бульвару — знаете, сюда, к Никитским воротам — не побывает в консерватории. Ее мечтой все эти годы было положить цветы к памятнику Чайковскому…

Все она намекала на нечто роковое и непоправимое, случившееся некогда в ее жизни, и мне вдруг стало жаль эту пожилую женщину, которой, наверное, так хотелось поговорить с москвичами, но изъяснялась она уж больно сентиментально — цветы, памятник — и чтобы привычная ирония не убила эту жалость, я не стал дальше слушать и вышел. «Да, да, я понимаю вас», — услышал я уже за дверью голос шефа.

Я постоял немного, слушая, как в тумане, то тут, то там, падают тяжелые редкие капли. Недавно был шторм, и было слышно, как шумит море. Я пошел к морю и сел там на берегу. После шторма оно шипело и Оставляло на песке клочья пены, и они тихонько подрагивали на ветру. Это было не мое море. Я увидел его слишком поздно, чтобы оно стало моим.

Первый раз я увидел море в семнадцать лет. Это было в Крыму, в туристическом лагере. Я не удивился, слишком много знал о нем из книг и видел его в Третьяковке, и сейчас оно показалось мне точно таким же. Все сорок дней я не обращал на него внимания. У меня не было потребности увидеть его по-своему, и никогда я не думал об этом. Может быть, я так бы и уехал, но всю последнюю неделю лил дождь, и тоже был шторм, и мы никуда не вылезали из своих палаток, а перед отъездом пошли прощаться с морем. Таким мы его еще не видели. Оно не плюхалось лениво о берег, а катилось ровно и безостановочно, черное, ослепительное, сверкающее до самого горизонта. И может быть, тогда я смутно что-то почувствовал: я сделал вид, что ухожу вместе со всеми, вернулся и стоял еще долго, пытаясь определить в себе это сложное чувство — смесь восторга и удивления перед открытием и тоски от невозможности сейчас же и полно все это выразить…

Шефа я застал одного. Гостьи ушли, и Гриша пошел проводить их.

— Ну, что ваша артистка? — спросил я.

— Обыкновенная спекулянтка, — сказал шеф.

Почему-то он показался мне раздраженным.

— Спекулянтка?

— Типичная! — Он раздевался, собираясь ложиться спать. — Вам, конечно, откуда знать, а я-то на них насмотрелся в свое время.

— Когда же?

— Например, в войну…

— Откуда же на фронте спекулянтки? — наивно спросил я.

— Я не был на фронте, — ответил он. — Я выполнял важную работу в тылу.

— А мне почему-то показалось, что она артистка, — снова сказал я.

— Ну да: консерватория, Чайковский, а сама небось отсидела положенное и теперь работает у Гриши в магазине да копит деньги на домик возле Черного моря…

— Да, но отчего тогда вы были с нею так любезны? — продолжал допытываться я.

Но шеф уже лежал, укрывшись одеялом, и не ответил. Я не понимал его раздражения. Может быть, в мое отсутствие между ними произошел какой-то важный разговор?

3. Дождь

Он лил уже пятый день. Мы ждали катер из Охотска, но нечего было и думать, что он придет по такой погоде. Целыми днями мы не вылезали из гостиницы. Этот рыбацкий поселок с непонятным названием Иня был самой скверной дырой из всех, где нам приходилось застревать.

В гостинице, кроме нас, жил еще один мужчина, очень странный тип. Если верить «Судебной психиатрии», он был неврастеник. Преувеличенное внимание к себе и мнительность. Он был очень мнителен. Первые его слова были: «Вы меня, наверное, презираете?»

С утра он пил. После каждого глотка он смотрел на нас, и на лице его было написано, какой он погибший человек. Затем он исчезал ненадолго и снова возвращался с бутылкой, заставая нас в неизменных позах: на кроватях с книгами в руках. Книги мы хватали, как только слышали его шаги. Он осточертел нам, как дождь. Только дождь лил, не переставая, а этот малый уходил и приходил.

Приходя, он всячески старался привлечь наше внимание. Он отдувался, с шумом встряхивал намокший плащ, топая, проходил к столу, ставил бутылку и начинал вздыхать. Я смотрел на шефа. Лицо его напрягалось в ожидании, что этот тип заговорит. Порядочность обязывала старика поддержать разговор. В первый же день нашего пребывания в Ине он выслушал всю историю этого психа. Это было тогда, когда он пил и смотрел на нас, а потом спросил: «Вы меня, наверное, презираете?» — «Ну, что вы! Мы с вами даже незнакомы», — вежливо ответил шеф, и это было ошибкой.

Часа два затем этот малый рассказывал шефу свою судьбу. Он десять лет искал счастья здесь, на Востоке, а на Западе у него была семья. Он не нашел счастья и теперь не может вернуться, потому что его «погубила бродячая жизнь». Я слышал: «Десять лет, вы понимаете?! Вот так вся жизнь… по глупости, по дурости… теперь-то вы меня презираете, да?» Он непременно хотел, чтобы его презирали, и шеф осторожно отвечал: «Да, конечно… я понимаю… ну, нет, что вы!» Через два часа старик не выдержал. Он извинился и сказал, что ему надо идти по делу. Даже взял полевую сумку. Он ушел, а я соображал, куда он может пойти по дождю. Единственным местом была столовая, но она была еще закрыта.

Малый походил по комнате, потом спросил:

— Слышал разговор?

— Нет, — сказал я.

— Умный ты парень, — вздохнул он.

Шеф вернулся через час, мокрый и злой. С тех пор он видеть не мог этого типа…

В том-то и дело, что нам некуда было идти. Наши дела в Ине закончились, не успев начаться. Еще в Магадане, когда мы рассматривали карту побережья, шефу померещились какие-то обнажения на этом участке. Мы приплыли из Охотска на катере и в тот же день осмотрели местность. За поселком тянулась гряда невысоких холмов: по дороге туда мы попали в болото и не нашли никаких обнажений. Искусанные мошкой, мы вернулись в поселок и собирались завтра же уехать, как погода испортилась. И вот почти неделю нам все отравляло жизнь: эта дыра, и столовая, где были одни пельмени, в дождь, и этот малый.

Сейчас он сидел и смотрел на нас. Мы молчали. Поскольку на него не обращали внимания, он уже два дня разговаривал сам с собой. Он подошел к зеркалу, долго смотрел на себя, потом произнес: «И опять, и опять, и опять…» — «Что еще?» — подумал я. В зеркало он следил за нами. «И опять зовет меня, а куда?» — спросил он. Лицо шефа было непроницаемо.

Тогда он стал открывать бутылку. Я не видел до сих пор никого, кто бы делал это так мастерски. Он клал ее на пол, вертел, как яйцо, потом хватал и дном ударял об пол. Пробка вылетала. На этом кончалось все его умение обращаться с бутылкой, потому что пить он не умел.

Он стал упрашивать шефа выпить с ним.

— Не один же я на белом свете дурачок, — сказал он.

— Я не пью, — коротко ответил шеф.

«Ну, конечно, не пьет он!»

— Жизнь научила?

— Жизнь научила.

— Ну, а молодого я уж не спрашиваю, — грустно сказал малый. И тут во мне что-то сдвинулось.

— А молодого следовало бы спросить, — сказал я, встал и начал обуваться.

Шеф недоуменно взглянул. Это меня еще больше разозлило.

Я обувался, а этот тип разливал спирт. Он налил в кружки себе и мне и добавил себе воды. Я выпил свой, не разбавляя, и стал наматывать вторую портянку.

— Такое я вижу в первый раз, — сказал он. — Еще?

— Давай, — сказал я, с наслаждением наблюдая за шефом. «Жизнь его научила! Никогда она ничему не научит таких… порядочных!»

Мы выпили. Малый достал из кармана какую-то бумажку и читал ее до тех пор, пока я не спросил, что это. Надо было его спросить, иначе он бы никогда не кончил.

— Это адрес, — сказал он. — Женщина, такая же разочарованная, как и я. Завмагом работает…

«Уж не та ли, из Охотска?!» — вспомнились мне уверения шефа. Старик встал и объявил, что идет обедать.

— Рассердился, — сказал мой приятель, когда он вышел.

— Да черт с ним! Он порядочный, — сказал я. — Давай.

Мы выпили еще, и тут-то он уж рассказал мне, как он десять лет скитался по Востоку, и как он теперь не может вернуться, и какой он, в общем-то, погибший человек. Я был уверен, что он просто сидел — за время своих путешествий я тоже людей видел, — но странно, оттого, что знал, что и шеф так думал, я восставал против этой своей уверенности. А в самом деле, почему бы не предположить, что в жизни этого человека, да и той женщины, действительно, сыграла свою роковую роль какая-то незримая, непонятная для всех остальных, но тем не менее непреодолимая сила. Ведь признаю же я за собой право на «неотчетливые побуждения», как-то оправдываю свои ежегодные путешествия? А вдруг и у меня наступит такой момент, когда я почувствую, что не смогу вернуться?!

Я слушал его с тем большим участием, чем больше ожесточался против шефа, против его вежливого презрения. Теперь я знал, что с ним-то ничего никогда не случалось. И жалкая игра этого малого перед самим собой казалась мне более привлекательной, чем высокомерная порядочность шефа…

Старик скоро вернулся. Он выглядел озабоченным.

— Собирайтесь, — сказал он.

— С вещами? — спросил я.

— Собирайтесь, — повторил он. — Сейчас придет катер.

Не знаю, кто ему это сказал. Я видел, что он ужасно раздражен, но подчеркнуто не торопился. Я увязал наш мешок, и мы пошли. Малый грустно посмотрел нам вслед.

Дождь лил по-прежнему, и дальние холмы были словно в тумане. Нигде я не видел еще такого нудного дождя, как здесь, на побережье. Старик шел впереди. Я шел за ним, представляя, что произойдет, и готовил слова, которые ему скажу.

Мы пришли на пирс. Катер должен был подойти к рыбозаводу на косе, если он вообще должен был прийти. Был полный отлив. Я сбросил мешок на мокрые доски пирса, отошел и стал читать таблицу штрафов за браконьерство. За кету — столько-то, горбушу — столько-то… Старик расхаживал по пирсу. Наконец его прорвало.

— Чем рассматривать всякую ерунду, вы бы узнали, перевезут нас к рыбозаводу или нет?!

«Начинается», — сказал я себе.

— Кто ж нас перевезет? Лодки отсохли, — ответил я как можно спокойнее.

— Вы что, хотите вернуться в Москву?! Я могу это устроить! — заорал он.

Никогда я не видел его таким злым. Тут я тоже должен был заорать и выложить ему все, что я о нем думаю. Так я решил еще по дороге. Но теперь мне почему-то расхотелось.

— Вы прекрасно понимаете, что срываете сейчас злость, — сказал я, повернулся и пошел в контору рыбозавода.

Там мне сказали, что катера сегодня не предвидится, как я, впрочем, и думал. Я вышел, взвалил мешок и пошел в гостиницу, не сказав ни слова ожидавшему шефу. Я шел и думал, что, по крайней мере, с шефом-то у меня все ясно. Хорошо, что я не заорал. Сейчас ему не по себе…

Вернувшись в гостиницу, я бросил мешок и сел. Старик вошел следом. Мы молчали. Даже этот малый почувствовал что-то и не кривлялся, как обычно. «Да вы не огорчайтесь, — сказал он шефу. — Вот распогодится, и уедете».

Текло с нас — ручьями. Я снял штаны и куртку и выжал их в углу, над тазом. Потом достал плащ и хотел идти обедать. Старик вышел за мной. Он стоял боком ко мне, очень красный.

— Извините меня, — сказал он. — Извините. Так разговаривать нельзя. Извините, пожалуйста.

Этого я не ожидал.

— Я понимаю, — пробормотал я. — Конечно… Это дождь и… я понимаю… пожалуйста…

Мне тоже было не по себе. Вот если бы на его месте был кто-нибудь помоложе и мы бы не говорили с ним об искусстве, а пили водку и с первых же дней были на «ты», — мы бы набили сейчас друг другу морды, и было бы легче. И все было бы ясно…

* * *

С утра мы переправились на косу, куда должен был подойти катер. Прилив только начинался, и несколько раз мы садились на мель, и парень, который нас перевозил, говорил: «Меляка хватаем». — «Сейчас плоскодонка, и та меляка хватает», — всякий раз отвечал я.

Дождя наконец не было. С моря дул ветер, и он быстро разогнал туман. Мы сидели на пирсе. Здесь, за постройками рыбозавода было тихо. Шеф сидел на самом краю, свесив ноги, и смотрел, как идет прилив. Он был доволен. Полевой сезон кончался. Нам оставалось съездить на озеро Джека Лондона, вернуться в Магадан и оттуда сразу в Москву. Из дома шефу писали, что в этом году много грибов, и с аэродрома он собирался ехать прямо на дачу. «Где же, где же наш драгоценный «Хризолит»?» — благодушно повторял он, и я чувствовал, как все только теперь начинает происходить во мне…

…Ты казался себе очень спокойным все это время: когда говорили с шефом в «Ударнике» об искусстве и ты не спорил, и когда женщина в Охотске говорила, что не вернется в Москву, а ты ушел, и когда этот малый спросил: «Слышал разговор?», а ты сказал: «Нет», — не потому, что не было тебе интересно, а потому, что убеждал себя в том, что все это тебе давно известно, что все это ты видел и слышал и ничто не сможет тебя удивить. Зачем ты это делал? Затем, что знание отождествлялось для тебя со спокойствием, а спокойствие казалось тебе необходимым, чтобы уметь жить на одном месте. И ты к этому готовился. Но теперь ты чувствовал, как снова начинаешь всему придавать значение, все замечать и всему придавать значение.

Между тем, что произошло, и тем, что ты думал теперь на этот счет, не было никаких внешних связей. Просто ты извлекал из прошлого. Для того ничего не может произойти, кто не думал о Прошлом. Наступает момент, когда начинаешь думать, и все, что там было, возвращается и происходит. Тот шеф, что сидел на пирсе, мог думать о чем угодно, и это было неважно, потому что тот, что был теперь в тебе, думал о грибах. Он сам говорил тебе, что грибы его страсть, и теперь ты припомнил ему это. Ты видел, как он ходит в редком подмосковном березнике и палкой ворошит сухую листву, точно так же как тогда на берегу разгребал водоросли в поисках раковин. Старики, понимающие в неторопливых движениях… Весь смысл старости в неторопливых движениях, но только если перед этим человек прожил жизнь, полную превратностей и борьбы. Но с шефом-то, судя по всему, никогда ничего не случалось!

Теперь ты вспоминал, как вы говорили про оледенения и о том, сколько их было, и шеф сказал, что это до сих пор остается нерешенным и они ведут полемику с другим институтом по этому вопросу. «Сколько же оледенений отстаиваете вы?» — спросил ты тогда, и шеф сказал: «Как и весь наш институт — три». «Но лично я думаю, что их было гораздо больше», — добавил он, тонко улыбнувшись, и ты тоже улыбнулся, а теперь припомнил ему этот ничтожный разговор, на который тогда не обратил внимания, потому что был невозмутим и всеведущ. И все, что ты теперь вспоминал, ты обращал против него — любую мелочь…

«Да он и бездельник к тому же!» — сообразил я вдруг. Целое лето я таскал мешок, в котором была палатка, спальники, накомарники, ненасаженные на рукояти лопаты и топоры, и котелок, и чайник, и прочее снаряжение, но все это так ни разу и не пригодилось, потому что останавливаться он предпочитал в гостиницах. Вспомнил я теперь и то, что еще на базе, где все это получали, он отказался от ружья — следовательно, уже тогда знал, что оно не понадобится. И за все эти поездки — по трассе и побережью — мы отобрали всего две пробы, там, на «Кавказе». Были у меня экспедиции, когда каждый день ходили километров по тридцать — сорок, с рюкзаками, полными камней, били шурфы, сплавлялись по речкам, жили на подножном корму, вылезали из тайги обросшие и оборвавшиеся, зато это помогало потом в Москве — сидишь в читальне, вникаешь в различие между какими-нибудь швабской и иенской школами романтизма и вдруг вспомнишь… А из этого путешествия я не вывозил ничего, кроме раздражения и ощущения бездарно потерянного времени, и во всем этом обвинял шефа, безмятежное равнодушие которого принял поначалу за мудрое спокойствие и знание жизни. Но было бы нелепо все это сейчас ему высказывать, ведь он не портил со мной отношений, а за тот единственный случай, когда повысил голос, он, как всякий порядочный человек, извинился…

4. Магадан

На Озеро мы так и не поехали! В Магадане мы встретили другой отряд, с трассы. «Ничего интересного, мы там были, — сказали они. — Красиво, конечно, можете съездить, но, право же, ничего интересного». — «Разумеется, — согласился старик. — Если бы там были какие-нибудь роскошные обнажения…» На другой же день он улетел в Москву.

Он улетел через север. Ему сказали, что на юге в это время плохая погода, и шеф не хотел ночевать где-нибудь в Хабаровске, в переполненном аэропорту, хорошо еще в кресле, а то и на ступенях лестницы, подстелив газеты. Он улетел через Анадырь и Тикси.

Снаряжение мы отправили отдельно. Накануне я в последний раз увязал наш мешок: палатку, спальники, штормовки — все это я так любил и что нам так и не пригодилось в это лето. Сверху я положил наши казенные брюки и куртки, они даже не выгорели.

Я проводил шефа в аэропорт. Объявили посадку.

— Ведь нам предстоит еще встретиться в Москве, — сказал он, и вид у него был такой, словно нам есть что сказать друг другу и уж в Москве мы скажем и простимся как следует.

Я смотрел, как он идет к самолету — в серенькой костюмчике, с маленьким чемоданом — такой обыкновенный, такой незаметный где-нибудь в московской толпе.

Я остался еще посмотреть, как самолет будет отрываться от земли. Не знаю, как у кого, а у меня этот момент, именно этот, когда он только что начинает отрываться от земли, всегда вызывает какую-то грусть. И когда отправляются поезда. В Москве я хожу иногда смотреть, как отправляются поезда…

Полевой сезон кончился. В Москву я собирался лететь через юг, не торопясь, останавливаться во всех городах: Хабаровске, Иркутске, Новосибирске… Кроме того, я хотел побыть день-два в Магадане.

Это был мой любимый фокус, я знал его еще из прошлых путешествий: остаться одному после того, как все уехали, совсем одному, одному даже внутри себя. Это время, когда остаешься один и бродишь по городу, по всем любимым местам и вспоминаешь — равняется всему тому времени, что провел здесь. Воспоминание концентрирует события, прессует их в одном дне, пока ты ходишь здесь и вспоминаешь, и этот концентрат ты хранишь в себе, чтобы когда-нибудь растворить его в нужном тебе количестве времени и пить понемногу, заново ощущая вкус нерастворившихся мелочей.

У воспоминания свои законы, в воспоминании можно ощутить вкус соли, если ее было очень много, если ее совсем не было, а было море и много рыбы, свежей, только что пойманной — по вечерам ее несли на палках мужчины в высоких сапогах, поднимаясь от бухты по Нагаевской улице.

Теперь, когда вспоминаешь, как шел ночью с горы по Нагаевской улице, то кажется, что было светло, как днем, и бухта была словно в лунном свете, и оба ее берега были видны отчетливо до самого горизонта, но в то же время, я твердо знаю, что этого не могло быть, что было темно по-осеннему, и я несколько раз проходил в темноте мимо дома, в котором мы жили. Просто мы много ездили в то лето по Северу, и я перенес оттуда в Магадан белые ночи. Магадану не доставало настоящих белых ночей. Ну, нет, он был хорош и без них, и я хотел бы жить здесь всю жизнь, не сейчас, а немного позже. Я так и сказал старику, когда мы в очередной раз вернулись в Магадан, и наша машина поднялась по проспекту Ленина, перевалила через сопку и стала спускаться в Нагаево, и вся бухта вдруг открылась перед нами, и я сказал тогда: «У меня такое чувство, будто я дома», а старик ответил: «По-моему, у вас везде такое чувство», и потом добавил: «И везде какие-то сомнительные друзья».

Позже мы переселились на Комсомольскую, почти в самый конец улицы, возле сопки, и оттуда было видно другую бухту — Гертнера. И по вечерам мы видели, как из одной бухты в другую шел туман, он тек в конце улицы сплошным потоком, не рассеиваясь, словно призрачное войско, только что вступившее в завоеванный город.

Здесь мы жили и отсюда уезжали на трассу и побережье, но по-прежнему, как только мы возвращались, я ходил в старый поселок Нагаево, спускался с обрыва к самой воде и смотрел, как здесь ловят рыбу. В начале июля к берегу подходит метать икру маленькая рыбка, ее называют «уёк» и ловят с берега большими сачками. За рыбаками ходят мальчишки и собирают ее в ведра, а потом она вялится на крышах домов.

Те, у кого есть лодки, ловят рыбу далеко от берега, и по вечерам несут ее связками на палках, камбалу и морского окуня, и еще какую-то, названия которой я не знал, и утром женщины продают ее на базаре. А еще огромных крабов с большими шипами на ярко-рубиновых панцирях…

Теперь я в последний раз сходил в Нагаево, а возвращаясь, обернулся и сверху посмотрел на бухту. Она была совершенно пустой, только у правого берега стоял и на якорях маленькие рыбацкие лодки, покрытые брезентом. Я смотрел очень спокойно, потому что знал, что не сейчас, а потом, когда берега ее станут, может быть, поуже, а правый берег покруче, а небо опустится ниже и цвет его сольется с цветом воды — тогда в воспоминании я овладею ее красотой. А теперь я только хотел запомнить ее получше…

Мимо телестудии я вышел на проспект Ленина, но отсюда лучше было смотреть на Магадан вечером, когда зажигаются огни и видно, как они зажигаются далеко по трассе. А днем на Магадан лучше всего смотреть со стороны трассы, когда подъезжаешь к нему, и вдруг он открывается, лицом к тебе, весь белый, похожий на южный портовый город…

Еще я любил музей и часто ходил туда. Он был весь в зелени, а в ограде, у самого входа, стоял лось, чучело лося, и под лопаткой, куда обычно метят охотники, у него и в самом деле была дыра, и оттуда сыпались опилки.

Неподалеку от него, в маленькой, тесной клетке, сидел медвежонок. Перед клеткой была лужа, и в ней плавала какая-то чурка. Медвежонок просовывал сквозь прутья худую грязную лапу и часами ловил эту чурку, стараясь втащить ее в клетку. Но она не пролезала. В книге отзывов кто-то написал: «Отпустите медведя»…

От музея можно было пройти к площади перед зданием Геологического управления. Теперь она была пуста, и вербованные уже не сидели в сквере и на каменных ступенях — их давно разослали по трассе, на стройки и прииски. А летом я ходил сюда смотреть на них, не на молодых, на старых, и они были такие же, как «на заре твоей юности», когда ты сам вербовался: они знали все законы и все порядки, везде побывали и везде поработали, они были очень деловыми, очень практичными и очень неустроенными всю свою жизнь. Да, они были такие же, но ты был другой, ты чувствовал это. И вдруг ты поймал себя на том, что не меньше шамана, чью шапку и бубен ты видел в музее, уверенного, что если он изобразит перед серьезными сородичами смерть медведя, то медведь и в самом деле будет убит — не меньше этого «служителя культа» ты верил, что если вернуть все, что было, когда ты уехал в первый раз: дорогу, одиночество, напряжение, то перелом снова произойдет, а с ним и разрешение всех твоих теперешних вопросов. Но его не было — в «Ударнике», в Сусумане, в Охотске, в Магадане и везде, где мы побывали в это лето…

5. Озеро Джека Лондона

…Я сидел в Хабаровске, в ресторане аэропорта. Шеф был прав, погода на трассе испортилась, но я не торопился. Приятно было сидеть здесь, где так много народу, и все куда-нибудь едут, слушать, как ревут моторы и по радио объявляют посадки и номера рейсов, все, кроме твоего, а ты за всем этим шумом, звоном и говором стараешься расслышать маленький оркестр в центре зала.

За мой столик сели двое ребят, и один из них — у него еще был такой отличный шрам на подбородке — сразу достал маленького костяного божка, вроде тех, что я видел в музее, только теперь их делают не для «служителей культа», а для любителей экзотики, где-нибудь в Уэлене, в косторезной мастерской. Он поставил его на стол. «За то, чтобы он никогда не пьянел», — сказал он, и другой добавил: «Чтобы трезво смотрел на жизнь», — и подмигнул, и было видно, что они отлично понимают друг друга.

Они были в отпуске и теперь возвращались на Чукотку, и я не спрашивал, кем они там работают — не все ли это равно, если человек работает на Чукотке. В Москве это еще имеет значение, но не на Чукотке и не на Камчатке, и нигде на Севере и на Востоке.

Их не принимал Магадан, меня еще какой-то город, и так мы сидели, отвергнутые городами, и пиля за Чукотку. И я придумал тост: «За озеро Джека Лондона», — и повторял его про себя, как заклинание, — даже не потому, что очень хотел туда поехать, но потому, что это озеро превратилось для меня в странный символ всего, что осталось нерешенным в то лето… И тот, со шрамом, непременно хотел заказать оркестру «В нашем городе дождь»; я смотрел, как он идет между столиками, держась очень ровно, и говорит что-то скрипке, а скрипка наклонилась, вся внимание, и тогда он начинает напевать, помогая себе руками. Скрипка улыбается и разводит руками: нет, к сожалению, они еще не играют, — и парень возвращается очень довольный собой…

«За твой отпуск», — сказал один, и другой добавил: «Чтобы ты провел его так же, как мы». И они снова подмигнули друг другу, и я не стал их разуверять.

Не хотел я, чтобы они знали, что я всего лишь возвращаюсь в Москву. Не хотел я возвращаться в Москву. Приеду в Москву, будет дождь, и в метро, с небольшим чемоданом, в плаще, вид у меня будет такой, словно я возвращаюсь с дачи… Но я утешил себя тем, что скоро смогу вот так же работать на Чукотке, год, два и три без отпуска, а потом уехать на полгода на материк и, возвращаясь на Север, где-нибудь в Хабаровске заказать песенку, которой здесь еще не знают.

1963 г.

«Петушок пропел давно…»

Нехитрому этому стихотворению обучил меня дед, когда я не ходил еще в школу: «Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно, попроворней одевайтесь, смотрит солнышко в окно». Причем в последнюю строчку всегда добавлял я слово «ведь», наверное, для того, чтобы получше выразить скрытую здесь причинную связь, чтобы понятнее было, почему надо попроворнее одеваться. И потом, когда начал ходить я в школу, мать будила меня по утрам, смеясь: «Вставай, ведь смотрит солнышко в окно». С тех пор так и связалось у меня: «Школа, петушок, солнышко»… А теперь, когда по утрам я иду на уроки — не учеником уже, а учителем, — нет ни солнышка, ни петушка: на улице темно, в окнах домов огни, и на небе звезды, как в полночь, с той только разницей, что Большая Медведица стоит не над головой, а у горизонта. Примерно к концу второго урока приоткроется на юге темная завеса я слабый свет просочится сквозь узкую щель на лагуну, сопки, поселок и море. Полярные сумерки.

Иногда засидишься после уроков в маленькой нашей учительской, поздно уже, в школе никого нет, а ты роешься в шкафах, ищешь нужные на завтра таблицы или планы пишешь и вдруг отвлечешься, увидишь себя со стороны и в который раз удивишься: надо же — учитель! Валентин Михайлович! Валька… «Валентин Михайлович, разрешите войти?» — «Теютина, ты всегда опаздываешь!» — «А я звонка не слышала!» «Валентин Михайлович, я к вам на русский, вы не возражаете?» — «Пожалуйста, Нина Александровна». «Валечка, — а это уже мама, — здравствуй! Ты очень подробно описываешь штормы, и сопки, и охоту на уток, но, как всегда, ни слова о вещах практических. Не замерзаешь ли ты? Есть ли у вас в поселке столовая? Дали тебе комнату или ты живешь в общежитии? Какая у тебя нагрузка, и много ли времени уходит на проверку тетрадей? Помнится, это занятие тебе не очень понравилось…»

Да, помнится… Мама тоже преподает русский язык и литературу, только намного дольше, чем я, — лет двадцать пять. Бывало, все уроки выучишь, и на улице набегаешься, и придешь, и спать ляжешь, а у нее за перегородкой настольная лампа все горит… И вот однажды — я заканчивал уже десятый — она спросила, проверяя тетради: «Хочешь помочь мне?» Куда-то я спешил по своим делам, но сел, гордясь, что она мне доверяет.

— И оценки ставить?

— Нет, ты только поправь ошибки, а в конце отметь их количество через дробь, вот так: орфографические, синтаксические.

Сверху лежала Левкина тетрадь. Я добросовестно проверил его работу, записав 3/1, и поинтересовался, какая отметка будет.

— Я посмотрю еще содержание, но предварительно «три», — сказала мама, подавая следующую тетрадку. Проверив еще несколько тетрадей, я пробормотал, что меня ждут…

— Быстро же тебе надоело, — усмехнулась она.

Я выбежал во двор, где у стены сидел Лев, что-то достругивая и прилаживая к почти готовой модели планера.

— Тебе «трояк»! По сочинению! — сообщил я. Лев не ответил, а через минуту сказал:

— Пойдем попробуем.

Сразу за нашим двором начинался высоченный обрыв, по склону которого лепились домики с садами и огородами, внизу блестел наш Осетр, изгибавшийся действительно как большая рыба в ведре, а дальше до самого горизонта поля. Пока мы перелезали через забор, из соседних дворов, заметив нас, сбегались мальчишки.

Лев поднял длинную свою руку, небрежно ткнул моделью в воздух, и планер заскользил, покачиваясь, то вздетая, то опускаясь слегка на незримых ухабах. Тут же и мальчишки кинулись с обрыва, на мгновение останавливаясь, как зайцы во время погони, чтобы определить, куда бежать дальше. Сам Лев никогда не искал улетевшей модели: она не представляла более исследовательского интереса. Вот если планер, кувыркаясь, падал вниз, на чьи-нибудь перепутанные вишни, тогда он лез по крапиве, и объяснялся с хозяевами, и доставал его, и переделывал… Самолеты были его страстью, и само собой разумелось, что после школы он будет поступать в авиационный.

А моей страстью были книги, и собирался я в университет, на филологический. Впрочем, иногда я тоже хотел в авиационный, по дружбе, а кроме того, чужое увлечение заражало меня. Может быть, я и стал бы инженером, если бы не мама.

— Только не на филологический, — как-то сказала она.

— Почему? — спросил я, предчувствуя ответ.

— Видишь ли, в наш век технического прогресса это смешно.

Тогда еще не разразился спор между «физиками» и «лириками», но он назревал, причем, как выяснилось, многие «лирики» тяготели к «физике», и мама заведомо оказалась в их числе.

— Только не на филологический и не учителем, — убежденно повторила она, и вот тут-то и содержалась для меня загадка.

Но здесь надо объяснить суть наших отношений. Отца моего я видел только на фотографии. Когда он уходил на фронт, меня еще не было, а когда я появился, не было уже отца. Потом я думал, что, если бы он не погиб и маме не пришлось одной заниматься моим воспитанием, она была бы со мной гораздо проще и мягче. Ее суровость и сдержанность объяснялись желанием дать мне мужское воспитание. Она никогда не удерживала меня от разных мальчишеских подвигов, не ругала за синяки и порванную одежду. Но это не было попустительством: я постоянно чувствовал, что мама как бы испытывает меня, смотрит, на что я способен. Кроме всего, она была учительницей, у которой я учился. И когда я в своей комнате наспех и не до конца выучивал «Песню о Буревестнике», а потом бежал на улицу, мама не останавливала меня, а только спрашивала:

— Уроки выучил?

— Выучил, — подтверждал я.

— Ну иди, — невозмутимо говорила она, а на следующий день, разумеется, вызывала и так же невозмутимо ставила двойку. И никаких нотаций дома — она считала, что сделала довольно для того, чтобы я понял… Но теперь я был достаточно взрослым и чувствовал, что мамино заявление «Только не на филологический» было не искусом, не очередным испытанием, но просто добрым советом… И все-таки мне казалось, что, если бы я послушался и поступил в технический, мама внешне одобрила бы меня, но в глубине ее души осталась бы какая-то горечь. Может быть, она и сама об этом не подозревала…

Словом, я все-таки очутился на филологическом, где быстро понял, что между чтением из любви и чтением по необходимости есть разница. Конечно, очень даже интересно, что сказал Пушкин о Гоголе, что, в свою очередь, сказал Гоголь о Пушкине и что о них обоих сказал Белинский, и, исследуя все это, можно было сделать и свое, довольно тонкое наблюдение, но я боялся увлечься. Во мне всегда жило ощущение, испытанное однажды в детстве. Помнится, было мне тогда лет десять. На каникулы мама, как обычно, отвезла меня в деревню. Как-то захворал дед, и я побежал в соседнее село за «докторицей». «Докторица» оказалась молодой девушкой, она пришла, дала деду лекарство, сказала, что еще навестит, и я с соседским мальчишкой Толькой отправился ее провожать.

Вечерело, дорога была уже холодная, и пыль, скопившаяся в рытвинах, не текла между пальцами ног, как горячая вода, а стала влажной и плотной. Каким-то образом врачиха определила среди нас двоих, одинаково загорелых и исцарапанных, с одинаково босыми, грязными ногами, истинно деревенского жителя Тольку и говорила в основном с ним, расспрашивая его о жизни. А жизнь у моего приятеля каждое лето наступала однообразная и суровая. С утра, уходя на работу, мать задавала ему «урок»: прополоть столько-то грядок на огороде, натаскать воды, и полить капусту, да сходить еще в лес за дровами. Иногда я помогал ему, чтобы мы успели вместе сбегать на пруд, а иногда мне это надоедало, и тогда я уходил один, провожаемый завистливым Толькиным взглядом. И вот теперь он со своими дровами и грядками оказался интереснее для этой молодой девушки, чем я, начитанный городской мальчик, одолевший к тому времени «Преступление и наказание» Достоевского.

— Ничего, — говорила она ему, — все это еще очень может пригодиться в жизни…

И это мне было странно: и мама и дедушка внушали мне, что надо как можно больше читать и лучше учиться, знания — вот что пригодится в жизни! И я молча шел рядом, с некоторым высокомерием прислушиваясь к их разговору, но в то же время мне было завидно, что не со мной так участливо и по-взрослому говорит врачиха, и жалел я, что не меня бранят за неполитую капусту. Это ощущение неприкаянности и зависти к тем, кто занимается практическим делом, так во мне и осталось. И я во второй раз не послушался маминого совета («Ведь ты можешь еще поступить в аспирантуру», — утешала она себя) и стал учителем. Можно сказать: вот так я стал учителем…

Теперь мы с мамой коллеги. Она присылает мне методическую литературу и делится со мной опытом. Сама она читает все, что написано о Чукотке. Об этом можно догадаться по ее письмам. «Помнишь, как декламировал ты стихотворение о петушке и мы все смеялись? — спрашивает она. — Кстати, есть ли на Чукотке куры? Что-то у Юрия Рытхэу об этом ничего не сказано…» — «Мама! Юрий Рытхэу не сумел этого отразить в силу конкретно-исторических условий», — отвечаю я.

Здравствуйте, я Новый год!

Я не знаю, кто из нас больше огорчился: я или мой седьмой класс. Он Достался мне в прошлом году, когда я только приехал из института в эту школу, и в нем были самые отстающие, самые нерадивые ученики. Так я, по крайней мере, думал после каждого плохо написанного изложения, сочинения или диктанта, после очередного невыученного урока. И, пожалуй, расстраивался, возмущался, негодовал в таких случаях больше всего я, а ребята мои смотрели спокойно, нет, они смотрели на меня даже сочувственно, переживали за меня. Так смотрели они и сейчас, когда я зачитывал четвертные оценки, — все, кроме двух учеников на последней парте, самых неуспевающих: Икупчейвуна и Кеулина.

Кеулин оставался, как всегда, невозмутимым: глядя на него, вы сразу вспоминали молодых вождей, последних могикан, всех этих следопытов и воинов — такое у него было лицо. Он смотрел прямо на меня, и я сомневался, видел ли он что-либо вокруг. Скорее всего в этот момент, пробравшись сквозь дебри торосов, он выходил к ровному белому полю, посреди которого дымилось разводье, а на кромке лежала спящая нерпа.

— Кеулин, русский язык — «два», — перечислял я. — История — «два»!

Икупчейвун был, по обыкновению, мрачен, чертил что-то в тетради. Он не обладал философским спокойствием Кеулина и, бывало, рассердившись за очередную «двойку», переставал здороваться.

— Что ж ты не здороваешься, Петя? — спрашивал я. Тогда он начинал здороваться всякий раз, как меня видел.

— Что это ты, Петя, заладил: здравствуйте, здравствуйте? — удивлялся я. — Сначала можно сказать «здравствуйте», потом, для разнообразия — «добрый день». Утром — «доброе утро». Вечером — «добрый вечер»…

Сейчас он поглядывал на меня иронически: вот, мол, уговаривал стараться, и что из этого вышло? В прошлой четверти было «два», в этой «два»…

В глубине души я понимал, что нельзя их упрекать: не совсем так бы надо их учить, как мы учим, нужны какие-то другие методы… Я всегда старался вонять моих учеников. На каникулы они уезжали к себе, в дальние поселки. Отцы или старшие братья приезжали за Ними на собаках, и в тот же день мои Икупчейвун и Кеулин в меховой одежде, оживленные, какими я никогда не видел их на уроках, прибегали проститься, а когда возвращались, то им хватало на целый год — Кеулину смотреть сквозь меня, а Икупчейвуну рисовать доверчивых нерп, коварных охотников, встревоженных оленей, невозмутимых медведей…

Ну что ж. Изрисовал Икупчейвун тетрадь по русскому, и я понимал его, загляделся Кеулин в окно, где над поселком мечутся ошалевшие от выстрелов утки, и я его понимал. Я надеялся, что и они, в свою очередь, будут платить мне тем же.

Но иногда устаешь все понимать. Проходил очередной диктант — очередные двадцать ошибок, только вчера эти правила разбирали на дополнительных! — и я ссорился с ними. Просто они не хотят учиться, — говорил я себе.

Сейчас я пришел на классное собрание именно с этой мыслью. Я даже заготовил фразу, предвкушал, как ошеломлю их словами: «Обычно говорят: вы хорошо поработали, теперь отдохните. Я скажу: вы хорошо отдохнули, теперь поработайте». И дам список упражнений.

Но на педсовете решили никаких заданий на каникулы не давать…

А потом мы никак не могли договориться насчет художественной самодеятельности к новогоднему вечеру. Петь они не хотели, читать стихи не хотели, танцевать тоже. Тогда, отпустив их и велев собраться через два часа, я сел в пустом классе и в раздражении стал писать пьесу, которую назвал «Сны в новогоднюю ночь»…

…Как всегда, к школьному вечеру убрали перегородку между двумя классами, и получился зал. Посреди зала стояла елка, сделанная нашими шефами — полярниками. Год от года они совершенствовались в ее изготовлении, и на этот раз елка получилась, по-моему, лучше настоящей. Она была сделана из манильского каната и окрашена зеленкой, с примесью какого-то синего цвета, так что это была сибирская ель.

Перед выступлением втащили на сцену парты и учительский стол, и мои артисты расселись по своим обычным местам, как в классе. Каждый играл себя: Икупчейвун — Икупчейвуна, Кеулин — Кеулина, и только Пантелеев, мой отличник с ясным взором и ясным голосом, изображал Новый год.

Я объявил наш номер. Отворилась дверь, и вошел Новый год с классным журналом в руках.

— Здравствуйте, — сказал Новый год.

Все встали, и только двое на задней парте поднялись еле-еле, как и было задумано в театрализованном представлении.

— И тут не могут себя вести, — сердито сказал директор Александр Петрович. Он был незнаком с авторским замыслом, и я испугался, как бы он не испортил мне режиссуру.

Но ребята держались молодцами. Привстав, они сразу же уселись на спинку парты. На репетиции-то они старались, вскакивали раньше всех, и мне стоило труда убедить их держаться естественно, как в жизни.

— Садитесь, — ясным голосом сказал Пантелеев. — Я Новый год.

Икупчейвун немедленно достал какую-то тетрадь и принялся рисовать.

Александр Петрович укоризненно покачал головой.

— Ой, а что вы будете у нас преподавать? — спросила Маша Пенечейвуна.

— Очнись, это же Новый, год, — сказала спокойная Кымытгивев.

— А что это за книга? Классный журнал? — не унималась Пенечейвуна.

— Это не журнал, — объяснил Новый год, — это книга, куда я записываю ваши пожелания. Дело в том, что вы можете заказать мне любой сон в эту ночь, и он обязательно сбудется. Ну, кто первый?

Новый год раскрыл журнал.

— Ну, вот хотя бы… Кеулин!

Кеулин встал и уныло — должен был уныло сказать:

— А я не готовился.

Но он сказал это, давясь от смеха. Зрители тоже засмеялись.

— Тут и не надо готовиться, это не урок. Надо просто подумать, какое свое желание ты хотел бы видеть исполненным, — терпеливо объяснил Новый год — Пантелеев.

— Я! — крикнул Икупчейвун. — Я знаю!

— Подними руку, — назидательно сказал Пантелеев.

«Как верно усвоил! Какая интонация! Ах, ему бы, ему быть учителем, а мне сидеть на задней парте».

— Итак, сон Икупчейвуна! — объявил Новый год.

Икупчейвун упал головой на парту и захрапел.

К доске вышла спокойная Кымытгивев с листами бумаги, свернутыми в трубку. Она развернула первый лист, на котором были изображены школа и Петя Икупчейвун, по обыкновению хмурый. На втором рисунке из-под крыши вился легкий дымок.

— Лицо Икупчейвуна проясняется, — комментировал Новый год.

А дым все больше и больше.

— Широкая улыбка на лице Икупчейвуна…

Из окон выбивались языки пламени. Дым столбом.

— Икупчейвун вне себя от радости…

Петя сам готовил рисунки к своему сну.

Школа исчезла в оранжевых клубах дыма, а рядом художник изобразил себя.

Сейчас, когда все смеялись, он не мог более притворяться спящим и поднял голову, чтобы посмотреть на свой «сон» вместе со всеми. Последний рисунок изображал только дымящиеся развалины.

— Сгорела школа, — объявил Пантелеев.

— А где же Икупчейвун? — спросили все.

— Да, где же я? — повторил Икупчейвун.

— Лопнул от радости! — пояснил Новый год. — Теперь в школу ходить не надо.

Зрители смеялись. Александр Петрович сдержанно улыбался…

— Я, можно я? — сказал Кеулин. — Придумал желание!

— Сон Кеулина! — объявил Новый год.

Спокойная Кымытгивев взяла другой сверток. На первом листе была изображена учительница математики с завязанной, как у известного чеховского генерала Булдеева, щекой.

— Елена Павловна заболела.

Потом шел учитель физкультуры с рукой на перевязи, я — с торчащим из-под мышки градусником, величиной с полено, и так далее, и наконец, школа с забитыми крест-накрест дверями и надписью: «Карантин».

На последней парте Икупчейвун и Кеулин смеялись, довольные своими снами и тем, что были в центре внимания.

За этот номер мы получили первый приз…

В заключение рассказа своего должен сказать, что не стало у нас после этого все идеально. По-прежнему ребятам моим никак не давался русский язык, по-прежнему было по двадцать ошибок в диктанте. Но когда Икупчейвун вдруг мрачнел или Кеулин заглядывал в окно, я, вместо того чтобы читать нравоучения, спрашивал: «Что, Юра (или: что, Петя?)? Опять видите свои сны?» И лица их светлели, оба улыбались, и работать нам было легче…

На дежурстве

Весной успеваемость, несмотря на призывы учителей «поднажать в последней четверти», становилась хуже. Отчасти были виноваты в этом быстро набирающие силу белые ночи. Солнце с каждым разом садилось все позже и позже, и дети все дольше по вечерам не уходили с улицы, бегали по поселку, когда им давно пора было спать. В школе на общем родительском собрании постановили с этим бороться, а в помощь родителям организовали дежурство учителей.

Иван Васильевич и Валентин Михайлович сошлись около десяти вечера у школы. Они покурили, глядя на море, которое уже открылось, только у берега метров на пятьдесят стоял припай. Полоса заката разлилась у горизонта, словно красные учительские чернила.

— Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса, — припомнил, продекламировал Валентин Михайлович. Он первый год жил здесь, приехав сразу после института, а потому каждое время года и все, что оно с собой приносило, было для него ново. Новы были затяжные штормы осенью, пурги и сияния зимой, а теперь вот белые ночи.

— Скоро и полчаса не даст, — отозвался Иван Васильевич. — Скатится вот сюда, — он имел в виду солнце, — постоит напротив поселка и снова вверх.

Иван Васильевич был старожилом.

Они пошли вдоль поселка, растянувшегося по косе, и справа у них было море, а слева лагуна, а за лагуной сопки — привычные их очертания. Сейчас на их склонах лежали тени: в той стороне были сумерки. Поселок был небольшой, одна прямая недлинная улица. Дети, еще издалека завидев учителей, прятались за дома, пережидали там, а потом с любопытством выглядывали. Стояли возле домов и взрослые чукчи. Вспомнив уговор на собрании, они покрикивали на детей, но не было в их голосах настоящей строгости. Когда учителя подходили, они качали головами и сокрушенно улыбались по поводу своей родительской беспомощности.

Дежурство выходило совершенно бесполезным. Не бегать же за учениками и не затаскивать их в дома силой.

— Вон и Локке мой, — возмутился Валентин Михайлович, заметив мелькнувшую за углом фигуру. — Добро бы хорошо учился, а то… Вот недавно отсутствовал три дня. Явился, спрашиваю: почему не ходил? Болел. А лицо — будто он месяц на Черном море загорал!

— В Дежнев ездил за утками, — спокойно сказал Иван Васильевич. — Там сейчас самая охота. Утки на Север идут.

— Да. Пошел я к нему домой. А он, оказывается, с отцом и ездил!

Иван Васильевич засмеялся.

— Скоро не станут ездить, — успокоил он. — Утки через косу полетят, за поселком.

— Да не в этом дело. Дело в принципе, — горячился Валентин Михайлович. — Родители не влияют на детей. Хоть сейчас, например…

Они уже прошли весь поселок и повернули обратно. Теперь море было слева, лагуна справа, а прямо перед ними вставала сопка. И дети как-то само собой оказались в противоположном конце поселка, мелькали под сопкой, и оттуда доносились их крики.

— А вы не думали, что они просто нуждаются в солнце? — сказал Иван Васильевич. — Долгая полярная ночь, пурги, сидение дома… Элементарная нехватка ультрафиолетовых лучей. А лето короткое. Вот они и используют каждую минуту. Пока солнце не зайдет, никто не ляжет. Да и вы не ляжете.

— Ну я, положим, и зимой поздно сижу.

— Тетради проверяете. А у них традиция, и не традиция даже, а естественная потребность. Посмотрите, сколько народу…

Действительно, люди стояли почти возле каждого дома. Некоторые ушли к морю. Колхозный тракторист Толя Унпенер сидел на крыльце со «Спидолой», ловил музыку. Походило это все на какой-то нешумный, но согласный праздник.

— Одно дело — взрослые, — еще возражал Валентин Михайлович, — а дети…

— А здесь и дети — взрослые. Как-то попалась мне книга о северных народностях. Некоего Штернберга. Я ее для вас найду. Так вот он пишет, что дети гиляков в десять–двенадцать лет уже совершенно как взрослые. Стреляют, гребут, ловят рыбу, работают наравне со всеми. И постоянно среди взрослых: на охоте, дома, на празднике. Так и здесь. Обращали внимание, как разговаривают чукчи с детьми? Как с равными. А мы, учителя, об этом как-то забываем или не хотим понять. Он летом охотился в море, был полноправным членом бригады, стрелял и разделывал моржей, да и китов приходилось, а вы его зимой в угол ставите. Ведь ставите?

Иван Васильевич преподавал в младших классах. На совещаниях в школе, где обсуждался очередной новый способ повышения успеваемости, он обычно помалкивал, выступал только, когда надо было охарактеризовать свой класс, причем прогнозы его бывали всегда такими мрачными, что директор только за голову хватался. Выходило, что у него чуть ли не половина будет неуспевающими, но с четвертными и годовыми контрольными класс его справлялся лучше всех…

— Да, конечно, местные особенности! — воскликнул Валентин Михайлович. — Но программа-то общая — что здесь, что на материке, И требования одни!

— В том-то и дело, — с досадой проговорил Иван Васильевич. — Кстати, вы кого оставляете в своем шестом?

— Локке, Икупчейвуна, Кеулина, — твердо перечислил Валентин Михайлович.

— Ну, Локке — ясно, ему жениться пора, а Икупчейвуна с Кеулиным — зря! Я их учил. Любознательные ребята!

— Да ведь по десять ошибок в диктанте!

— А в начале года?

— Двадцать — двадцать пять.

— Вот видите, — обрадовался Иван Васильевич, — по десять! Это же очень хорошо. Вы не смотрите, что по нормам за пять ошибок надо ставить два. Поставьте им три…

— Это что же? Завышать?

— Не завышать. Условно. Притом, если вы их оставите, это будут жертвы вашей педагогической неопытности. В этом году вы сами учились. В будущем начнете работать творчески. Вот увидите. Повозитесь с ними еще год. Только учтите, что русский язык для них все-таки не родной. Что собственная фонетика у них другая. Учтите и… — Иван Васильевич помолчал. — Вы утку на лету подстрелите? — неожиданно спросил он.

— Не знаю, не пробовал, — растерялся Валентин.

— Наверняка поначалу промахнетесь. А Икупчейвун с Кеулиным подстрелят… Охотиться-то думаете?

— Ружье купил…

— И правильно. На воскресенье приглашаю в Дежнев. А летом сходите с бригадой в море. Побывайте у пастухов в стойбищах. Присмотритесь к их жизни. И в школе вам станет легче…

Они уже в который раз прошли по поселку. Улица постепенно пустела. Далекие льдины, неподвижно застывшие в полосе заката, казались черными. Не понять было, закат это, или восход, или какое-то равновесие между ними, потому что полоса не меркла, но и не разгоралась.

— Часов двенадцать уже, пора и нам по домам. Насчет воскресенья договорились?

— Договорились, — сказал Валентин.

Придя к себе, он согрел остывший чайник, выпил чаю и долго сидел, глядя в окно на лагуну. Ему не спалось, потому что не привык он еще к белым ночам. Сопки на юге начали розоветь. Валентин взял недавно купленное ружье, из которого еще не стрелял, как и вообще не стрелял ни разу в жизни. Он снова вышел на улицу и пошел на берег моря, подальше от поселка. Во льдах, стоявших у берега, были протоптаны тропинки, зимой по ним охотники уходили к разводьям караулить нерпу. По одной из таких тропинок Валентин выбрался на кромку. Вдоль нее со стороны Берингова пролива низко над водой летели утки, бакланы и еще какие-то птицы с широкими красными клювами, похожие на больших попугаев. Почти над головой Валентина пролетел одинокий беспечный баклан. Решившись, он выстрелил. Баклан пролетел дальше, и, как показалось Валентину, сочувственно на него посмотрел.

Валентин усмехнулся и пошел домой. Солнце уже поднялось — большое, красное, охлажденное — и стояло над морем, почти не слепя глаз. Тонкое, узкое облако, надвинувшись, рассекло его пополам, и теперь оно напоминало Валентину Михайловичу круглый приоткрывшийся рот Икупчейвуна, когда что-то вдруг поражало, его в объяснении учителя.

Осень в июне

Лето никак не хотело наступать. Был конец июня, а льды еще стояли в бухте, и на сопках и по берегу было много нестаявшего снега. Почти каждый день шли дожди, из них нельзя было извлечь ни радости, ни даже плохого настроения, просто шли дожди, и только поселок от этого становился еще более унылым.

Не нравился мне наш поселок, две прямые улицы, параллельные берегу, — есть такие поселки, построенные без всякого воображения.

Может, потому он мне не нравился, что по дороге сюда сидел я несколько дней в Провидения, и там-то все было необыкновенно: узкая бухта, и отвесные берега, и морской порт на той стороне, и сопки, скорее похожие на горы, с нетающим снегом на острых вершинах. И жизнь там шла необычная, все двигалось: самолеты, машины, корабли. То подходила к берегу самоходная баржа, у нее — будто отвисала челюсть — отваливался носовой люк, и, пятясь, из железного нутра выползал трактор. Вдруг откуда-то из-за бугра бесшумно вырывался ЯК-40, а за ним шел гул, и пока гул медленно катился мимо вас, он прочиркивал небо и мчался уже далеко над горами. И «Аннушка», случившаяся в воздухе, в такие минуты напоминали телегу или, в крайнем случае, грузовик. Да, все здесь было мрачно, вдохновенно, романтично, — даже дощатый клозет на берегу казался необыкновенным, потому что омывали его воды Берингова моря.

Север начинался хорошо, и в этом смысле мне и дальше везло: из Провидения я шел на зверобойной шхуне. Меня отвели в каюту, где, как я понял, матросы отмечали выход в море. Мы сразу подружились, и один сказал:

— Я — Саня, корабельный плотник, но это так, в свободное время. Я плотник, он вот электрик, но все это так, смежные профессии, а вообще-то мы — зверобои.

И для убедительности они достали и показали мне свои ножи для разделки туш, у каждого по нескольку штук. Еще они показали множество фотографий: моржи, тюлени в разных видах — на берегу, в воде и на льду, — и плывущие киты, их фонтаны, хвосты и спины. Я себя знал: сейчас я начну завидовать, жалеть, что я не матрос и не зверобой.

Мне нравились многие специальности и работы, кроме моей собственной, учительской. Моей специальностью были книги — так получается, что сначала просто любишь читать, потом выбираешь соответствующую профессию, не подозревая еще, что когда чтение становится работой, это уже не так интересно. Моей специальностью было читать книги и других заставлять это делать. Я и писать пробовал, да ведь это и естественно, когда каждый день общаешься с ними, отмечаешь мысли, до которых и сам дошел, раньше, чем они — то есть они, конечно, раньше, по времени, но и ты все равно раньше, чем прочитал у них — и все это приметы, что ты и сам мог бы, и незаметно начинаешь пробовать, пробовать эти полночные озарения, когда вскакиваешь, чтобы записать фразу, показавшуюся тебе откровением, и мозг горит, и опять вскакиваешь, и говоришь себе, наконец, пусть даже смысл жизни придет в голову, все равно не встану, но опять фраза, и опять встаешь — а как же? как же они-то трудились? — уж конечно, не щадя себя…

Но только мне не везло с моими рассказами. Сначала я думал, что везло, хотя их и не печатали, но я думал, что везло — после бесед в редакциях, с глазу на глаз. «Вы понимаете, лично мне… есть отличные места и фразы… особенно вот это… и будь я редактор…» — и я радовался, пока не понял, что легче похвалить и отказать, что это их обычная манера ругать: похвалить отдельное место, умолчав о главном, остальном, и если ты не дурак, то сам поймешь, что главное-то никуда не годится.

Но теперь с этим должно быть покончено, теперь я жалел, что нет у меня, если уж не стал я писателем, хорошей, крепкой профессии геолога, строителя или вот моряка, где, я считал, легче отвлечься от так называемой напряженной духовной жизни. Ведь поначалу, начитавшись, все жаждешь этой жизни, и чем напряженнее, тем лучше, тем больше собой гордишься, пока не сообразишь, а какой в ней смысл, если ты всего лишь правило, не исключение — уж лучше тогда без нее, без этих холостых оборотов где-то глубоко внутри тебя… Но теперь с этим должно быть покончено, думал я, — правда, работа у меня не подходящая, но еще я надеялся на Север…

Ночью я вышел на палубу, пробрался сквозь путаницу канатов на нос и постоял там, как символическая фигура Кента, глядя на звезды в непривычном их положении, на Большую Медведицу почти над головой. Шхуна шла недалеко от берега, в той стороне было темно, но берег угадывался еще более темной полосой. Зато впереди горизонт лучился каким-то слабым светом — что ж это? Неужели сияние? — думал я. — И если здесь так хорошо, то как же хорошо будет дальше, на Севере…

В шесть утра меня разбудили. Шхуна стояла посреди бухты, но бухта это нечто узкое, как в Провидения, а здесь скорее был залив, с размытыми очертаниями далеких берегов. И берега были невысокие — сравнительно, конечно, потому что сопки и здесь были, но не такие, как в Провидения, а низкие, сглаженные, и склоны не каменные, черные, а покрытые осенней порыжевшей травой. В воздухе сеялась какая-то мерзость, не то туман, не то дождь, и я не сразу различил поселок, слившийся с берегами, и гораздо позже, когда я стал старожилом, я вспоминал иногда, как верно было мое первое впечатление, предчувствие в тот момент, как я его увидел.

Этот поселок ничем не отличался от тех, что у нас, на материке, этому поселку куда-нибудь в среднюю полосу, и там он никого не удивлял бы, — впрочем, он и здесь никого не удивлял, вот что странно. И люди здесь были такие же, как на материке, сохранили все материковские привычки и не видели необходимости их менять, да и не было необходимости их менять. Все уже было здесь налажено: центральное отопление, магазины — с самообслуживанием, клуб — отличный, комбинат бытового обслуживания — пожалуйста.

В этом поселке не было никакого производства, зато были конторы, бухгалтерии, управления, а сами производства были далеко: в тундре, в море, на побережье. В поселке было мало мужчин, во всяком случае, они как-то не замечались, может быть, потому, что не было здесь настоящих мужских профессий. Но женщины прежде всего бросались в глаза, обилие женщин, и так же давились они в очередях, когда что-то привозили, «выбрасывали»: в промтоварном шерстяные кофты дают, у каждой их по десятку — «у меня их десять, — жаловалась одна наша учительница, — но иду и беру, ничего не могу с собой поделать…» И все знают: завтра эти кофты будут лежать свободно, а все равно — идут и давятся…

Все здесь все друг о друге знали — я не говорю о сплетнях, но когда так мало людей вынуждены жить подолгу в небольшом поселке, волей-неволей все будут друг о друге знать, от этого никуда не денешься.

Были, конечно, и специфические особенности. Когда я только приехал и мне дали комнату, мои новые знакомые, приходя, озирались, старались понять, чего не хватает, и, наконец, спрашивали: «А бочка где? Бочка у тебя есть?»

— Какая еще бочка? — удивлялся я.

— Без бочки пропадешь, — убежденно говорили они.

И в самом деле, зимой, когда водопровод не работал, по домам развозили лед: набросаешь его в бочку и обеспечен водой недели на две. За бочками ухаживали: весной, когда речка оттаивала и начинал действовать водопровод, их выносили на солнышко, сушили, заново красили, изнутри и снаружи.

Бывали и пурги — одно удовольствие для нас, учителей. Занятия в школе в такие дни отменяли, все сидели дома, наслаждались теплом и покоем. Случались, однако, и ЧП: кто-то ушел из поселка и заблудился — тогда уж поселок вспоминал, что он все-таки на Севере, а мужчины — бухгалтеры, инспектора, заведующие — вспоминали, что они мужчины, и ехали на вездеходах, в тундру, на поиски. А в общем, не таким виделся мне Север: живя здесь, даже валенками не обязательно было обзаводиться и шубой — все рядом. В магазине продавались унты, только смешно было бы их надевать — не в клуб же.

Но Север все-таки был: иногда люди оттуда появлялись в нашем поселке, приезжали на собаках или прилетали, и в их снисходительных взглядах ясно читалось, что мы — не Север. Дружить с ними мы почитали за честь, каждый гордился, если у него были друзья с Севера. Он был где-то рядом: такая же снисходительность появлялась у тех, кто возвращался из командировок, «с мест», снисходительность и сила, и красный загар от мороза и ветра, впрочем, за обычной работой все это быстро проходило, не задерживалось на их лицах. Даже в геологах, которые прилетали сюда летом из Магадана и останавливались проездом, ожидая самолетов, и то было больше Севера, чем в нас. Вот и подумаешь, где Север… Но тут я должен отступить, рассказать, как познакомился с Ивановым.

Мы познакомились в «Магадане», я пишу это слово в кавычках, потому что имею в виду ресторан, хотя и в одноименном городе. Мы оба пришли к шести, и как сели за один столик, так и не вставали до закрытия. Люди за нашим столом менялись, и с каждым Иванов обстоятельно знакомился, и каждый раз у него была новая профессия: то он был председателем колхоза, то летчиком-полярником, то капитаном сейнера — то он ехал в отпуск, то возвращался. Называл он имена, места, приметы, и я недоумевал и каждый раз заново верил: ну, он действительно капитан, — и потом: ну, он действительно летчик… Очень славно сидели, и за весь вечер назревала только одна драка — с матросом, которому не понравилось, как я на него посмотрел. Но и тут Иванов очень убедительно объяснил ему, что он боксер и «сделает» его на первой минуте, спокойно. Мы все, и матрос в том числе, посмотрели на Иванова — весу в нем было килограммов девяносто, но что он толст, никак нельзя было сказать, — и каждый поверил: сделает.

А перед закрытием сел парень, отрекомендовавшийся философом. Ко всему у него был еще «поплавок» на отвороте пиджака. Весь вечер я больше молчал, но тут я понял, что пришла моя очередь. Я только что кончил институт, и спесь эта во мне еще не совсем исчезла, и я понял, что наступила моя очередь.

— Если вы философ, то объясните, пожалуйста, в чем разница между Анаксимандром и Анаксименом? — спросил я вежливо, подчеркнуто, как на экзамене.

Он не знал.

— А между Платоном и Плотином?

Он не знал.

— Между Кантом и Контом, наконец? — воскликнул я укоризненно.

— Я вообще-то не философ, ребята, — сознался он, — я только веду философский кружок.

— Вот видишь, — назидательно сказал Иванов (его-то за весь вечер никто не уличил). — Вот видишь… Но ты не плохой парень, — утешил он его, — просто тебе не повезло, что ты нарвался на нас, на философов…

— Кто ж ты на самом-то деле? — спросил я Иванова, когда мы вышли.

— Геолог, — сказал он.

Вот так мы познакомились.

— Будущим летом прилечу к вам на Север, — сказал он тогда, и вот почему я вспомнил эту историю. Когда я летел в Магадан и сообщал об этом своим знакомым, — «В Магадан?» — переспрашивали они и уточняли: «На Север, значит».

— Прилечу к вам на Север, — сказал в Магадане Иванов, и я удивился: а здесь разве не Север?

Он махнул рукой.

— Какой здесь Север. — И дальше все было так же: куда бы я ни прилетал, Север всегда отодвигался, пока я не понял, что Север — не широта, а ощущение и, если хотите, философия, то есть со временем ощущение становится философией… Да, Север отодвигался, но этим летом мне повезло: я его настиг.

Этим летом меня направили физруком в пионерлагерь.

— Поедете? — спросил наш завроно.

— Нет, — сказал я.

— Тогда — в отпуск.

— Тогда поеду, — сказал я.

Этот разговор — вырезать и вставить в рамку. Он знает, что я откажусь, но спрашивает, я знаю, что соглашусь, но отказываюсь. Такие разговоры происходят каждой весной, так уж повелось, что летом надо занять учителей какой-нибудь работой, никто не хочет идти в отпуск каждый год, все хотят, чтобы к тому времени, когда придет твоя очередь ехать на материк, отпуск у тебя был бы за три года. Чего только не делают учителя летом; в прошлом году школу красили, парты чинили, в этом году вот в лагерь… Я вообще-то не физрук, моя специальность язык и литература (здесь меня называли странным, удручающим словом «русовед»), но уж на кого, а на завроно нельзя было обижаться, потому что он-то делал работу для его должности самую неожиданную.

Вдруг я видел его под нашим школьным грузовиком.

— Валентин Михайлович, вы не заняты? — кричал он.

Я уж числился физруком, но лагерь был еще закрыт, он знал это отлично, но так уж, форма вежливости.

— Поможете двигатель погрузить, — говорил зав.

Я не удивлялся, не спрашивал, что за двигатель, тоже знал — тут все ней знают. Двигатель этот шел на Север, в школу, со светом там было плохо, и директор их каждый год плакался на конференциях — вот и шел им наконец двигатель, только льды рано подошли в том году и пароход не пробился. Двигатель сгрузили у нас и отправляли теперь самолетом.

Завроно вылезал из-под грузовика, и мы ехали в аэропорт — тут метров семьдесят. Там уже ждала «Аннушка», и директор наш был там, и завхоз, и физик — весь мужской состав школы. И, вооружившись ломами, мы начинали грузить двигатель.

«Сам не сделаешь — никто за тебя не сделает», — любил говорить завроно, Но я подозревал, что просто не сиделось ему в кабинете, во всяком случае, и директор наш быстро понял стиль его работы и в летнюю пору с утра надевал что похуже, не знал, что ему сегодня предстоит: может, мешки с цементом таскать…

Лагерь наш не мог открыться. Он намечался на той стороне бухты, где в хорошую погоду виднелось несколько домиков, но бухта была еще забита льдом, и оставалось только ждать, когда лед уйдет. Я целые дни сидел в гостинице, у ребят — Иванов не обманул, действительно прилетел. Они заняли целую комнату, завалили ее рюкзаками, спальными мешками, какими-то зелеными ящиками, а в углу, возле Ивановой кровати, стояла пара карабинов в чехлах. Только им не повезло: из-за дождей погода была нелетная, и почти месяц они сидели в гостинице, в нашем поселке, где и старожилу-то некуда пойти, не то что командированному. Потом, когда погода стала налаживаться, сломался вертолет, на котором они должны были лететь на какой-то хребет, километров за триста. Бороды у них уже отросли, но, так сказать, вхолостую. К концу месяца ребята уже по звуку научились определять, не выскакивая из гостиницы, что летит: «Аннушка», или вертолет, а если и вертолет, то какой: МИ-8 или МИ-4… С утра Иванов наведывался в аэропорт — для очистки совести, как он говорил — а потом наши занятия определялись тремя К: книги, кино, кинг. Иванов был мрачен, но я даже радовался втайне, что они не могут улететь. Приятно было сидеть с ними, и разговоры, от которых отвык, и остроты, только журналист все портил.

Он то и дело появлялся у нас в поселке, ездил по Северу, «их собственный корреспондент», писал о рыбаках, охотниках, оленеводах, — все это хорошо, конечно, только не нравилось мне, как он писал, подлизываясь к этим «людям мужественных профессий», а в журналисте, по-моему, должна быть такая же самостоятельность, независимость, как в охотнике… Вот и сейчас он здесь вертелся.

Как-то он пришел и начал ругать наш поселок и вообще Север, недоумевать, из-за чего сидят здесь люди по стольку лет — ну, год, ну, два можно из интереса, но всю жизнь из-за чего, если не из-за денег… Словом, ругал, как обычно его ругают, и вот этого я не мог ему позволить. Я тоже не любил Север, — может, я и любил бы его, если бы видел, но мой Север были четыре стены классной комнаты, и тетради по вечерам, и поселок, который можно пройти из конца в конец за 15 минут, если не торопиться, — не было на моем Севере ни собачьих упряжек, ни разлившихся в тундре речек, ни сопок, ни карабинов, ни медведей, ни китов. И себе я позволял ругать Север, а ему не мог, потому что я, так сказать, ругал его честно, но он же в своих очерках его хвалил? — Какой-то его репортаж кончался, примерно, так: «Да, кто хоть раз побывал на Чукотке, тот полюбит ее навсегда».

— А по-моему, — сказал я, — если не любишь Север, так и пиши, что не любишь.

— Не напечатают, — горько отозвался он.

— Тогда не пиши, что любишь.

Он помолчал.

— Тебе сколько лет? — участливо спросил он.

Начал обходной маневр.

— Ну, двадцать два, — сказал я.

— А на Севере сколько?

— Ну, второй год.

— Какая возможность, — вздохнул он. — Думать, наблюдать, сравнивать!

Эта журналистская манера сразу лезть в душу. Я почувствовал свое преимущество. «Паразитируешь, — думал я. — Нет, ты сам поживи здесь, посиди на одном месте, сам подумай, посравнивай, понаблюдай, тогда и поговорим об этом…»

— Не думал, не наблюдал, не сравнивал, — сказал я, чтобы доставить ему удовольствие.

— Слыхали? — спросил он Иванова. — Зачем вы — ясно, кто из-за денег — тоже ясно, но вот такие?

— Меня распределили, я и работаю, — сказал я. — Не жалуюсь.

— Таких бы я убивал еще в детстве, из рогатки, — заключил он.

С тех пор мы друг друга недолюбливали.

В начале июля несколько дней дул сильный ветер, лед сломало и вынесло из бухты — не весь, но пройти на ту сторону было можно. С утра мы начали грузить на сейнер кровати, матрасы, тумбочки, словом, лагерное оборудование. Все снова тут были: и зав, и директор, и вожатые, наши учительницы, и Иванов со своими ребятами помог нам…

Мы медленно шли в тумане, в каком-то одному капитану ведомом направлении, разводя небольшие льдинки и обходя ледяные поля, шли уже часа два, а ходу всего было минут сорок. Показался высокий обрывистый берег, следовательно, мы давно вышли из бухты в море. Мы повернули и пошли назад, вдоль берега. Во всех направлениях, быстро исчезая в тумане, летели кайры, бакланы, и над самой водой смешные птицы топорки, о большими красными клювами и хохолками. Берег постепенно понижался и стал совсем плоским, это была примета, что мы опять вошли в бухту. Наконец из тумана показался двухэтажный дом — лагерь, и еще несколько домиков — морзверокомбинат. Пока мы перетаскивали наше барахло, никто не заметил, как ушел туман, но только выходя из дома за очередной кроватью, я вдруг поднял голову и увидел очень близко, очень отчетливо наш поселок и невысокую гряду сопок на той стороне. Туман исчез внезапно, и даже не верилось, что мы только что два часа шли почти на ощупь…

Начальник лагеря был еще в Магадане, на семинаре лагерных работников — учился руководить, что ли. Через несколько дней он прилетел, привез кое-что из спортинвентаря: бадминтон, несколько мячей, кеды — а главное, кучу плакатов на разные темы: посвященных Дню Советской Армии и авиации, режиму школьника, уходу за зубами и множеству других полезных вещей. Он сразу ринулся прибивать эти плакаты — везде, где мог. Один гласил:

Здесь чистота, порядок всюду,

Здесь вкусен завтрак и обед,

Несите грязную посуду,

А то не оберетесь бед!

Куда нести посуду, каких бед — не указывалось, но он все равно прибил его, на кухне. И вообще в нем видна была страсть прибивать, не только страсть, но и сноровка — хозяйственный был мужик. Мы еще мало его знали, он приехал недавно и преподавал у нас географию. Его звали Щеголев Николай Петрович, но, несмотря на то, ему было уже за сорок, никто из учителей за глаза по имени-отчеству его не называл, а только по фамилии и почему-то с ударением на последнем слоге: Щеголёв. Говорили, что приехал он чуть ли не из Сочи, и я, глядя на него, так и представлял, как он ходит там по своему дому и саду, по своему уютному дворику, скрытому виноградом, и прибивает, прибивает… Завхоз из него вышел бы хороший, но начальником он, видно, никогда еще не был и сейчас считал, что ему повезло — только приехал, и вот начальник — и дело это надо закрепить, показать себя в лучшем виде. Он очень старался.

Да мы и все старались, как могли, к приезду детей привести лагерь в приличный вид — расставили мебель, Повесили умывальники, достали бочки для воды. В один из таких дней над нами в сопки пролетел вертолет, и я порадовался за ребят — наконец-то они улетели.

День приезда детей настал. К обеду на горизонте показалось несколько вельботов. Мы ждали на берегу. Даже милицейский, синий с красным, вельбот выделили для такого случая. Одновременно налетел вертолет, привез самых маленьких.

— Вы не находите, что это похоже на десант? — спросил я Щеголева, но он не ответил — волновался.

Дети, выбросившись из вельботов, рассыпались по берегу, и сначала это напоминало Броуново движение, но мы их окружили, взяли в плен и повели к линейке. Линейка у нас была в форме буквы П, выложена крупной белой галькой, а в центре площадки девочки сделали звезду из толченого кирпича.

— Эх, качелей у нас нет, качелей, — бормотал Щеголев.

Все время он твердил про эти качели, может, с детства у него что-то осталось, какое-то смутное воспоминание, или на семинаре говорили, только он все время твердил про эти качели.

Да у нас вообще ничего не было, не только качелей, — не было еще спортивных площадок, никаких площадок, ни грибов этих, и сам дом был подготовлен плохо: стены мазались, форточки не открывались, а дети, конечно, дрались перед сном Подушками, побелка осыпалась и стояла в комнатах как туман или дым. Так что с приездом детей Щеголев постепенно начал разбираться, что его должность не столько выдвижение, сколько подвох какой-то, только он не совсем еще понимал, за что; я представлял, как перед сном, лежа в постели, он тихо поругивает завроно, который рекомендовал его, и уже не преисполняется к нему благодарностью, а с ужасом думает, что предстоит еще торжественное открытие.

Все дни перед открытием готовили концерт, а я с ребятами постарше оборудовал спортплощадку на берегу, где было порядочно ровного места. Мы разметили волейбольную площадку, сделали яму для прыжков, отмерили на тропинке 100 метров, а главное, врыли столбы, обозначив футбольные ворота. Накануне открытия мы сложили костер, принесли несколько бревен, обложили их плавником, а в центр воткнули здоровый шест…

Проснувшись назавтра, я увидел в окно, что бухта вся белая. «Опять натолкало льду», — подумал я, но, присмотревшись, понял, что это облака отражаются в неподвижной воде. День выдался отличный.

Щеголев с утра бегал по лагерю, решил повесить еще несколько плакатов, и уже вельботы с родителями показались, а он все еще прибивал, и по мере того, как вельботы приближались, увеличивалась скорость прибивания.

Но открытие прошло удачно. Сначала мои поиграли в футбол (я судил!), потом зажгли костер, детишки дали концерт, родители посмеялись, похлопали — словом, все, как у людей. Тут и Щеголев ободрился.

Потом начались будни. Снова зарядили дожди. Каждый вечер на пятиминутке утверждали мы план на завтра, и каждое утро план этот ломался, потому что нельзя было никуда пойти. В конце концов мы стали утверждать два плана — один с поправкой на дождь.

Настольных игр у нас почти не было, да и комнаты специальной не было для игр, вожатые и воспитатели из сил выбивались, И дети были дикие — никогда еще не было у нас лагеря, и они привыкли к свободе там, в поселке. Вожатые тащили их собирать цветы, а им больше нравилось ловить бычков, убегать и, свесившись с дебаркадера, часами вглядываться в затененную причалом воду, где у самого дна таились страшные головастые чудовища с растопыренными перьями, лягушечьим брюхом, скользкой кожей и мерзким запахом — дорогие их сердцу бычки. Пришлось с этим смириться и даже сделать мероприятием, и каждое утро на линейке Щеголев (тут надо отдать ему должное) объявлял: кто ловить бычков — шаг вперед.

Мне-то было легче: футбол оказался попритягательнее, и как только дождь прекращался — обычно он шел с утра и до обеда или с обеда до вечера, — мы отправлялись играть. И тут я открыл в себе страсть к футболу. Никогда я в него не играл, ни во дворе у нас, ни в школе, а теперь проснулся во мне азарт, и каждый раз, труся впереди ребят на поле, я уже знал, что буду играть, гадал только, на какой минуте не смогу удержаться.

Лучшими игроками были, бесспорно, Волков и Цимбал, капитаны команд, да и остальных я разделил так, чтобы команды были равными по силе. И вот примерно на десятой минуте я свистел и говорил как можно небрежнее: «Поиграть и мне, что ли?» Мы производили небольшую перестановку, одного-двух игроков отсылали к противнику, и начиналось.

У Волкова была напористость, у Цымбала техника. Как он вел, сгорбившись над мячом, посылая его вперед несильными частыми толчками, так что мяч казался привязанным к его ноге, и вся защита кидалась к нему, а я в это время проходил по другому краю — у меня ничего не было, кроме удара, — он навешивал мне, и мы так хорошо, без слов поняли друг друга, что забили как-то мячей десять, всухую. Я все время чувствовал, что это не хорошо, непедагогично, но не мог удержаться. Волков нервничал, и когда мы забили очередной, что-то показалось ему не так, он вдруг подошел к своему другу Цымбалу и ударил его. Маленький Цымбал пошел куда-то в сторону, еще толкая перед собой на всякий случай мяч, гордо отвернувшись от всех, но все и так поняли, что он плачет.

Тут уж я должен был действовать как педагог, остановил игру, да она и сама расстроилась, и велел Волкову извиниться. Он уходил, не отвечая. «Волков!» — крикнул я и пошел за ним, он уходил, я ускорил шаг. «Волк! Волк!» — заорали ребята, и он, не оборачиваясь, понял, побежал. И тут я побежал тоже.

Мы бежали вдоль берега очень медленно, устали после игры и трудно было бежать по гальке. Вдруг не догоню, думал я, вот будет кино, и еще мне казалось, что где-то я уже это видел: физрук бежит за мальчишкой. Можно сказать, я и побежал-то потому, что был физрук, вот если бы я в этот момент был «русовед», я бы, конечно, ни за что не побежал. И когда я понял, что глупо бежать, остановиться уже нельзя было — скажут, не догнал.

Мы бежали долго, и когда мне начало казаться, что я вот-вот остановлюсь, выдохнусь, он перешел на шаг. Некоторое время мы шли рядом, ничего не говоря, не могли говорить.

— Я просто не хотел бежать, — сказал он, — а то бы вы нипочем не догнали.

Я все еще дышал. «Очень может быть, — подумал я. — Очень может быть».

— Извинись перед Цымбалом, — приказал я, отдышавшись.

— Не буду я, — сказал он.

— Извинишься.

Он вдруг всхлипнул.

— А Цымбалу я еще морду начищу, обязательно.

Бесполезно было настаивать, и виноват-то был я, — я это понимал, а он, может, не понимал, но мне казалось, чувствовал.

— Только попробуй, — сказал я.

— А что вы со мной сделаете?

— Сделаю!

— К Николай Петровичу сведете?

— Ни к какому Николаю Петровичу я тебя не поведу, я и сам с тобой справлюсь, — пообещал я.

— А что вы со мной сделаете? — настаивал он.

«А в самом деле, что я с ним сделаю?» — подумал я.

— Ну, вот что, Волков, — сказал я, — мне это надоело. Давай договоримся: в лагере никаких морд. Вернетесь в поселок — пожалуйста, чисть, сколько хочешь.

— И начищу, — мрачно подтвердил он.

— Правильно. Как только вельбот подойдет к тому берегу, сразу бросайся и чисть.

— Я тогда забуду, — догадался он.

— А я напомню.

Он засмеялся, так смешно показалось ему, что я напомню. Мы уже испытывали друг к другу нечто вроде симпатии.

— И вы забудете, — совсем развеселился он.

— Я запишу.

Я достал полевой дневник, подаренный мне Ивановым.

— Вот смотри, — сказал я. — «12.8. Напомнить Волкову, чтобы начистил Цымбалу морду, как вернемся в поселок». Договорились?

— Договорились, — сказал он.

Быстро отходишь с ними, я еще в школе заметил. Разозлишься иногда, думаешь: да пропади ты пропадом, возиться с тобой. Не хочешь учиться, не надо, а потом он что-то тебе ответил или вопрос задал, и ты оттаял, и снова надеешься на него, тянешь…

А Щеголев наш совсем заважничал с тех пор, как на открытии сошло все хорошо. Он больше не бегал по лагерю — все уже прибил, — зато теперь он повадился говорить речи. Два раза в день на линейке, утром и вечером. Для этого он изготовил специально два лозунга, прибил их справа и слева от трибуны, и содержание этих лозунгов являлось всякий раз его основными тезисами.

— Вот, — говорил он (жест вправо), — «Готовься к жизни трудовой: учись, изобретай и строй». Всегда перед вами, вот (жест влево): «Родина наша, под солнцем твоим учимся, строим, растем и творим».

А самое-то интересное, что во время речей он ухитрялся почесывать себе зад — не просто почесал, и все, — а заводил руки за спину и начинал любовно его оглаживать, в течение всей речи. Потом это стало уже признаком: Щеголев заложил руки за спину — сейчас будет говорить. Я передразнивал его, стоя сзади, и девочки наши первое время тихо умирали, а потом взмолились: да перестань хоть ты! — но я поймал себя на том, что не просто передразниваю, а не могу не передразнивать, вот напасть! Кончилось тем, что в день моего дежурства по лагерю я написал на него памфлет.

Все шло своим чередом, я разбудил детишек, сделал с ними зарядку, накормил, отправил кого куда, и вдруг хватился: а где же Щеголев?

— Спит, наверное, — сказали девочки.

— Как это — спит?

— Ночью караулит — днем спит. Он же ставку сторожа себе выпросил, ты что, не знал?

В конце дня дежурные писали в специальную тетрадь, как прошел день, куда ходили, что делали. «В 11.00 я пошел будить нашего начальника, — писал я. — И что вы думаете? Он встал и через пять минут бегал по лагерю с таким видом, будто… — Я не нашел подходящего сравнения и записал: — Меня восхищает та деловитость, с которой этот человек ничего не делает. Впрочем, это клевета. Он сторожит лагерь! Но это его дело. Меня же всегда интересовало, зачем он приехал на Север. Зачем он приехал на Север в таком возрасте. Север он полюбил, что ли? Не любил, не любил и — вдруг полюбил! А может, он бежал от несчастной любви? Или ушел из дому, как Лев Толстой?..

«Кто же вас гонит, — разошелся я. — Судьбы ли решение? Зависть ли тайная? Злоба ль открытая? Или на вас тяготит ПРЕСТУПЛЕНИЕ?! Нет, господа присяжные заседатели, не злоба, не зависть и не роковая страсть… а впрочем, вы сами можете спросить: он так любит бродить по ночам, нашими прекрасными белыми ночами, когда в голову приходят одни возвышенные мысли…»

Я уже лег спать, когда он прибежал ко мне. Он был бледен.

— Мальчик убежал, мальчик, — смог выговорить он.

А я уж подумал было, что он прочитал мой отчет и пришел требовать удовлетворения. Следом пришла вожатая, выяснилось, что Тыкку из 3-го отряда ушел в свой поселок, километров четырнадцать от нас к северу.

— Мальчик убежал. Надо же! Ай да мальчик, вот так молодец мальчик! — приговаривал я, собираясь.

Я обул резиновые сапоги и взял карабин — дал нам морзверокомбинат для походов, только ни одного похода еще не было, из-за дождей.

Я вышел из поселка и пошел вдоль берега моря на север, поднимаясь выше и выше по склону сопки. Земля была твердая и ровная, без кочек, и идти было приятно. Наверху мне попались выбеленные временем китовые ребра я позвонки, я думал, как они могли попасть сюда. «Видимо, тут раньше было море», — пришла мне в голову общая мысль, но потом я решил, что здесь были древние стойбища. Берег повышался чем дальше, тем больше, и когда я поднялся довольно высоко, то увидел, что далеко в море еще стоят сплошные льды.

Отдельные льдины плавали и у берега, они были причудливо вырезаны, некоторые с правильными отверстиями — все это напоминало собрание абстрактных скульптур. Иногда раздавался короткий шум — льдина не выдерживала и обрушивалась — я оборачивался, и такую льдину легко было отличить, она медленно покачивалась среди прочих, неподвижных. «Льды не исчезают летом», — подумал я, и что-то напомнило мне это сочетание: льды не исчезают — что-то затверженное давно и навсегда, школьное, когда я не учил, а сам учился.

«Льды не исчезают и не образуются вновь, — вспомнил я закон, — они просто уходят… куда? На Север, конечно! Они просто уходят летом на Север, — бормотал я, — а осенью приходят обратно. Не приходят — возвращаются». Это был закон сохранения льдов. Я почувствовал себя счастливым, что открыл его, и пока шел, повторил еще несколько раз в окончательном варианте и каждый раз чувствовал себя счастливым.

Я подошел к расселине и спустился в нее. На дне лежал снег, спрессованным могучим пластом, и слышно было, как под ним несется вода. Я перешел по снежному мосту, поднялся наверх и увидел обогреватель. Это была примета, что я прошел половину пути. Обогреватель стоял здесь для путника, застигнутого пургой, но сейчас был заброшен — крыша разобрана, и двери не было, а под полом жили еврашки. Завидев меня, они, коротко свистнув, разом опрокинулись в свои норы, и я успел только заметить рыжие, пушистые, как у белок, хвосты.

Я достал из рюкзака хлеб и банку тушенки, перекусил, а потом покурил, сидя на пороге, глядя на тундру в свете белой ночи, — в каком-то неживом свете. Это был полярный день, но в ночные часы он походил на день так же мало, как лампы дневного света на дневной свет. Вот и здесь горела скрытая, как на какой-то станции метро, лампа дневного света. Я попытался вспомнить название этой станции — такой длинной, что до конца ее обычно никто не добирался, и там можно было посидеть под грохот поездов совсем одному. И вдруг я осознал, что я и сейчас один, не только один, но и наедине с собой — впервые после долгого перерыва. За два года я как-то отвык от этого состояния и теперь насторожился, следил, не придет ли за ним всегда сопутствующее одиночеству, знакомое, полузабытое ощущение этой томительной грусти. Не пришло…

Дорога от обогревателя стала хуже, однообразнее. Теперь пошла низкая ровная тундра, вся в кочках, между которыми проступала вода. Я спустился поближе к берегу и пострелял немного в бакланов, они сидели на льдинах по нескольку штук в ряд и напоминали кувшины — высокие кувшины с узкими и длинными горлышками. Черные кувшины на белых подносах.

Впереди я видел большую острую сопку, цель моего пути, но идти до нее было часа полтора. «Когда идешь по тундре, — советовал Иванов, — самое лучшее, взять какую-нибудь идею и плодотворно ее разрабатывать». Я думал, почему не везло мне с моими рассказами. Может, потому, что я не умею писать о настоящем, а только о прошлом, и когда наступает мое время писать, то, что произошло, ни для кого уже не имеет значения. Все мои рассказы начинались словами «три года назад». Каждый раз «три года назад», а потом появляются все новые «три года назад», с которыми ты не справился, и этот срок все увеличивается, превращается в пять, десять лет назад и в один прекрасный момент обратится в ноль. Математика смерти. И ты не успеешь разделаться со всеми «три года назад»… Я размышлял об этом совершенно спокойно, так же спокойно, как диктовал на уроках из своих рассказов — фразы, столь полюбившиеся рецензентам, например: «Утки летели низко и быстро, а гуси медленно и очень высоко и перекликались гортанно и нежно». «Разберем это предложение», — говорил я…

Показался поселок. Несмотря на то, что была ночь, на берегу слышались голоса и стучал трактор. Я спустился в овраг, перебрался через речку, прыгая по камням, и вышел вдоль оврага к морю. Здесь разделывали моржей: всюду валялись головы с клыками, пласты мяса, снятые шкуры. Еще два моржа перекатывались в прибое, ласты их сваливались то в одну, то в другую сторону. Они казались живыми, только вода вокруг покраснела. Подъехал трактор, моржей зацепили тросом за клыки и стали выволакивать на берег. Мальчишки вскочили на ласты и поехали. Народу здесь было полно, и работа шла вовсю: женщины скребли шкуры, мужчины рассекали туши, старухи копались во внутренностях. Охотники — все они, несмотря на лето, были в кухлянках, зимних шапках и нерпичьих штанах — погрузились в вельботы, снова идти в море. Это была такая же, как у нас, страда — как уборка или сенокос. На меня почтя не обратили внимания. Один молодой чукча, ближе всех, оглянулся и сказал: «Етти». Я уже знал, что етти означало «пришел», и еще это означало «здравствуй».

— Етти, — сказал и я.

— Охотник? — спросил он, указывая на мой карабин.

Я сокрушенно покачал головой — здесь был настоящий Север, без обмана. Он засмеялся, с размаху всадил железный крюк в здоровый пласт мяса и поволок его к тракторным саням. Тут я увидел моего Тыкку. Он тоже заметил меня и прятался теперь за какого-то старика. Я подошел к ним и начал объяснять, что пришел за мальчиком. Старик спокойно смотрел на меня. Может, не понял? Я еще раз повторил, что мальчику надо вернуться. Тогда он посмотрел на Тыкку, и Тыкку что-то сердито сказал.

— Да, да, — закивал старик, — раз надо…

Я попытался объяснить, что не так: не надо, а наоборот, это хорошо — лагерь, много ребят, играют, и из Провидения специально привезли свежую картошку и яблоки.

— Этки, плохо, там скучно, — сказал Тыкку.

— И-и, раз надо, — повторил старик.

— Будет хорошая погода — пойдем в поход, — сказал я, стараясь говорить так же кратко.

Тыкку молчал.

— По дороге постреляем из карабина, — еще сказал я.

Он посмотрел на мой карабин, как бы сомневаясь, настоящий ли, может ли у меня вообще быть настоящий карабин, и тогда я сунул руку в карман и вытащил горсть патронов, блестящих, острых, как маленькие снаряды.

— Ладно, — наконец согласился он, — только посмотрим еще моржей…

Когда мы вернулись, Щеголев не подошел, мелькал где-то в стороне, и я сначала не сообразил, а потом вспомнил про свой отчет. Девочки рассказали, что он звонил в роно, кричал: «Я или он!»

— Он, конечно, он, — вставил я, — ему должность физрука нужна.

Но зав наш обошелся с ним сурово: «Вам доверили руководить, — сказал он, — вот и руководите».

Закрытие лагеря было не столь торжественным. Костер из-за дождя пришлось отменить, концерт, правда, дали, — в столовой, и последнюю линейку провели в коридоре. Щеголев объявил, что «часть детей, лучших по всем показателям, будет занесена в книгу Почета навечно!». На этот раз он не почесывал зад, не мог, потому что руки у него были заняты добротным, увесистым фолиантом. Он потряс нм и еще раз, для убедительности, прокричал: «Навечно!» Я содрогнулся. Ну и выраженьица у него. На первой пятиминутке он, помнится, сказал: «Сумма детей налицо», теперь вот «навечно». Хотел бы я услышать его на уроке.

Пришли вельботы, всем детям не хватило места, и те, кто остался, заволновались. Некоторые даже заплакали, как ни внушали им, что за ними сейчас вернутся. Но тут подошел сейнер и забрал всех. Они толпились на палубе такие довольные, такие радостные, что мне стало не по себе. Мы еще остались на несколько дней, приводили лагерь в порядок. Перед отъездом мы собрались отметить это событие. Щеголев отказался.

— Как можно, — заявил он. — В здании лагеря!

— Но ведь «сумма детей» отсутствует полностью, — возразил я.

— И вам не советую, — повторил он.

«Ну, и черт с тобой», — мысленно произнес я. Все были только рады.

В конце августа прилетел Иванов. Пароходы давно разгрузились, груз оприходовали, и в магазине было полно вина. Мы набрали бутылок десять «Червоне мицне» и несли их, как дрова, в охапке. За столом с ребятами было сказано много остроумных вещей — жаль, что позабываешь такие вещи. Да тут не важно, что сказано, важно, как — тут, главное, настроение, и настроение у всех было отличное, пока не появился откуда-то журналист.

— Вот уж с кем бы… — начал я, но Иванов и бровью не повел, налил ему и продолжал рассказывать, как в тундре подкрадывался с кинокамерой к журавлям. Он ко всему был еще и кинолюбитель. Сначала журналист задрался — как же, какой-то дилетант посягает почти на его область, — но Иванов быстренько сделал его в специальном вопросе, и сразу он стал дружелюбен, и я знал: сейчас он начнет хаять свою работу, а потом лезть в душу.

— За тех, кто в поле, — сказал журналист. — Удачно съездили? — спросил он.

Иванов взялся было объяснить свою идею, и журналист даже закусывать перестал. Тогда я не выдержал. Я дал себе слово не связываться, но тут не выдержал.

— Что ты ему рассказываешь? — перебил я. — Не это ему надо. Журналистский метод какой: нашел кость — восстановил скелет. Нашел кость мухи — сделал скелет слона. Вот и брось ему кость, — заводил я.

— Кстати, о костях, — мирно сказал Иванов. — На побережье нашли скелет в старых шурфах: в черепе дыра и винчестерная пуля… Американцы там когда-то копались, — пояснил он.

— Вот это кость! — одобрительно вскричал я. — Слушай, Иванов! Возьми меня к себе рабочим? На будущее лето, а?

— Зачем тебе, зачем? — ввязался журналист.

Была в нем какая-то постоянная нервность и раздражение, может, он тоже был неудавшимся писателем. Неудачники очень хорошо чувствуют друг друга. Может, он тоже пытался победить в себе эту неудовлетворенность, и не победил, а я побеждал — и теперь он чувствовал это и потому раздражался. Работа у него была такая, что ему трудно было победить… Я посмотрел на него. Он был уже заметно пьян.

— Пить ты не умеешь, — сказал я. — Но драться, надеюсь, ты умеешь?

— И драться я не умею, — он глядел на меня с ненавистью, — и драться я не умею, но если ты меня ударишь, я тебя просто зарежу.

— Брек, — объявил Иванов, вытягивая между нами руки. — Разные весовые категории. — А в самом деле, зачем? — засмеялся он.

— Ладно, я пошел домой, — сказал я.

Иванов проводил меня немного.

— Он, конечно, подонок, но зачем же нервничать? — сказал он.

— Действительно, — пробормотал я.

Я пошел посмотреть дом. Он стоял в отдалении за поселком, на склоне сопки, а напротив поднимался другой склон, так что дом этот находился как будто в чаше. Он был нежилой, заброшенный, с выбитыми стеклами и обвалившейся штукатуркой, но в ясные тихие вечера в эту чашу садилось солнце и тогда дом погружался в закат. Этим летом было мало таких вечеров. «Что-то лета в этом году не было», — скажут люди, забывая, что не было его и в прошлом году, и в том, и в том, что его и не бывает здесь никогда, — просто зима постепенно переходит в осень. Но в конце августа, как ни странно, стоят солнечные дни и тихие ясные вечера.

Я смотрел на этот дом и успокаивался. Скоро придут льды, — льды не исчезают, вспомнил я и представил, как они движутся за горизонтом, медленно и неотвратимо — наступит зима, мы будем ходить в школу и окажемся каждый на своем месте, и снова придет ко мне спасительная доброта и спасительная любовь к своему делу. «Но бывают же у него, — думал я, глядя на дом, — за долгое его одиночество, заброшенность, бывают же у него минуты торжества, когда он льет из чаши заката. Может быть, и я, может, и у меня…» — но что «может быть» я не стал договаривать, потому что это противоречило бы всему, что я в себе создавал.

Убить воскресенье

Как убить воскресенье в поселке, который можно пройти из конца в конец за десять минут, и вы уже делали это не однажды? Если в субботу вечером чукчи долго смотрят на юг, на лагуну, тундру и дальние сопки, а потом поворачиваются к северу и смотрят на море, то вам повезло: завтра будет северный ветер и, следовательно, полетят утки. С вечера на улице появляются люди, несущие патронташ, или шомпол, или барклай. Они останавливаются поговорить друг с другом о погоде и спорят, полетят утки или не полетят. Это не настоящие охотники. Это любители, которые ходили к настоящим охотникам одолжить шомпол или ерш, а то и само ружье. Настоящие охотники не таскаются по улице с охотничьими принадлежностями и не спорят об охоте, они все знают о погоде, об утках и теперь сидят дома, снаряжают патроны. Они не доверяют магазинным зарядам, у них свои пропорции, свои мерки и пыжи из старого валенка.

Но если судить по ружьям, то охотники почти все. Один из первых вопросов, который вам задают, едва вы приехали в поселок: «Ну, купил ружье?» И тут же посоветуют, какое ружье лучше. Для начинающего стрелка лучше всего одноствольное ружье, оно приучает добросовестно целиться, при двух же стволах полагаешься на удачу — из какого-нибудь да попадешь, кроме того, тратишь впустую вдвое больше зарядов…

Если вы в тире попадали по банкам, это еще ничего не значит, потому что здесь стреляют только влет. Как стрелять влет? Существует несколько простых правил: стреляешь в налетающую стаю — бери повыше, стреляя вдогонку — пониже, если утка над тобой или сбоку — поймай ее на мушку, а потом возьми резко вперед — кто говорит, на корпус, кто на полтора, многое зависит также от того, дымный или бездымный у тебя порох. Но все это не главный секрет стрельбы влет, главный секрет заключается в том, чтобы не забыть все эти правила, когда налетит стая, Очень часто ловишь себя на том, что стрелял с закрытыми глазами.

Еще для стрельбы по уткам важно отличать их от других птиц. Журавли отступают на юг строго, как старые солдаты, гуси спокойно, словно штатские, но солидные люди, кроме того, все они летят так высоко, что стрелять по ним вы будете только самое первое время. По бакланам вы будете стрелять дольше, они летят так же низко, как утки, Утки летят, подобно толпе дезертиров. Один мой приятель, настоящий охотник, изображая летящих уток, вытягивал шею и закрывал глаза. Потом он открывал глаза и медленно водил головой из стороны в сторону — так поглядывает сверху пролетающий баклан. И чтобы я окончательно понял, как летят бакланы, мой друг, сунув руки в карманы, начинал медленно прохаживаться передо мной. Действительно, они летят свободной, беспечной компанией, словно приятели, возвращающиеся с дружеской попойки: один идет, балансируя по низкой ограде, другому вздумалось пересекать улицу по диагонали, третий застрял у телефонной будки, но есть во всем этом разброде какая-то внутренняя согласованность, гармония.

В отличие от уток, бакланы свободны в своем выборе и могут лететь в обратном направлении, с моря в лагуну, и это тоже полезно запомнить: не стрелять уток, летящих в лагуну. Не стреляйте в одинокую утку — это почти всегда баклан. Кроме того, в одинокую утку меньше шансов попасть. На первое время этих сведений вам достаточно.

Ложась спать, необязательно заводить будильник, выстрелы под окном разбудят вас часа в четыре, и в крайнем случае вы пропустите одну-две стаи. Оденьтесь потеплее: шапку, рукавицы, можно и валенки, потому что земля уже замерзла. Хорошо сверху куртки или телогрейки надеть плащ, чтобы не чувствовать спиной северный ветер.

Выходите. Охотники стоят на берегу лагуны, другие — вдоль улицы поселка, и когда утки полагают, что опасность уже миновала, она может еще поджидать их возле моря. Выбираете компанию и присоединяетесь к ней, обычно такие компании собираются вокруг настоящих охотников. Сначала вы видите стаю только в тот момент, когда она почти садится на ваши стволы, потом вы стараетесь отыскать ее посреди лагуны, где она сливается с водой, наконец вы научитесь различать у горизонта темное, зыбкое, меняющее очертания пятно.

Теперь ведутся разговоры, где стая пройдет. Иногда сразу ясно, что утки пролетят за поляркой, в другом конце поселка, и вам остается только слушать и считать выстрелы. Если стая идет на ваш конец, вы гадаете, пройдет ли она над вами или по соседству. Досадно, когда утки летят прямо на вас, но в последний момент отворачивают в сторону. Самый волнующий момент, когда вы точно знаете, что стая идет на вас. Выдергиваете руку из рукавицы и взводите курки. Если утки летят высоко, раздается свист. Свистят мальчишки, чтобы испугать стаю, сбить с толку, ошарашить. Утки резко снижаются. В последний миг, когда утки пересекают линию берега, вы судорожно шепчете друг другу: «Не стреляй, пропусти!» И еще: «Сядь, сядь!» Если выстрелить слишком рано, стая развернется и уйдет в сторону, и это будет нечестно по отношению к охотникам, стоящим позади. Если не присесть, утки могут испугаться и отвернуть до выстрела. Теперь они над вами. Вы, уже не таясь, выпрямляетесь, открыто, во весь рост, и, ничего не видя, выпаливаете прямо перед собой.

Стая разделяется. Часть уток закладывает глубокий вираж и уходит назад, делает круг над лагуной, разворачиваясь к следующей атаке. Другая, не успевшая отвернуть, летит дальше, на вторую и третью линии огня. Очень часто, особенно если среди вас нет настоящего охотника, после вашей канонады не падает ни одной утки, и вы, переглянувшись, с недоуменным видом пожимаете плечами. Действительно черт-те что! Но иногда, неожиданно для вас, утки все же падают, и тут возникает вопрос, кто убил.

Когда я был так наивен, что не отличал еще утки от баклана, этот вопрос очень занимал меня. Я смотрел, как от группы чукчей, вместе стрелявших, отделяются один, два, три и бегут за утками, а остальные спокойно перезаряжают ружья.

— Как же вы знаете, кто убил? — спросил я.

Они засмеялись.

— Кто взял — тот и убил. Кто не взял — тот не убил, — мудро сказал пожилой чукча.

И я решил, что просто существует очередность: сначала бежит один, потом другой, третий…

Иногда, возвращаясь с убитой уткой к вашей компании, вы слышите рассуждение, что в такой куче, конечно, никогда не разберешь, кто убил. Тогда вы вежливо протягиваете утку этому человеку. Он вежливо отказывается. Он не говорит, что не убил, но отказывается. Вы тоже не отрицаете, что убили, но предлагаете. Оба вы хотите показать, что вовсе не дорожите убитой вами уткой, возьмите ее себе на здоровье, а уж я-то еще настреляю, сколько захочу.

Но бывает, охотник и в самом деле не подозревает, что убил, ибо утка сгоряча перелетает косу и падает на берегу моря…

Если утка упала в воду, если вы сбили утку на ее территории, здесь может быть два варианта: или она убита, или ранена. Если она ранена, здесь тоже два варианта: или вы добиваете ее вторым выстрелом, или она успевает уплыть. Если утка убита, вариант только один: вы спокойно продолжаете охоту, поглядывая, как вашу утку относит от берега. Вы знаете, что ее прибьет к выступающей метрах в пятистах косе. Через полчаса, не торопясь, вы направляетесь туда, и в тот момент, как вы подходите, волна выносит утку и кладет к вашим ногам с выучкой охотничьей собаки.

Что же касается уток, которым удалось уплыть, они живут в лагуне, пока она не начинает замерзать. Однажды ночью, когда нет ветра, лагуна схватится льдом, таким тонким, что собаки еще не решаются бегать по нему, и тогда все подранки собираются к большой полынье. Как-то утром я заметил утку, которая ползла по льду. В бинокль было видно, что она именно ползла. От воды ее отделяло метров двести. Когда вечером я возвращался с работы, ей оставалось совсем немного.

Что делают такие утки, когда лагуна замерзнет полностью? Говорят, что они отправляются пешком через косу в море. Тут они, конечно, беззащитны, не столько перед людьми, сколько перед воронами и собаками… Впрочем, собаки равнодушны к мясу морской утки, может быть, потому, что оно пахнет рыбой. Чтобы устранить этот запах, морскую утку надо не ощипывать, а обдирать, удаляя вместе с кожей весь подкожный жир. Еще рекомендуют вымачивать мясо в течение суток в слабом растворе уксуса или в рассоле. Можно и не вымачивать, а жарить сразу, положив побольше специй…

Наконец вам надоедает стоять на одном месте, кроме того, вам кажется, что по соседству утки летят чаще. Вы переходите с места на место. Иногда, завидев стаю и рассчитав, что она пройдет стороной, вы, пригнувшись, бежите ей наперерез. Настоящий охотник не делает этого, он твердо знает: его утки от него не уйдут. Но вы не настоящий охотник. Вы идете домой, пьете чай, берете книгу. Но если ваши окна выходят на лагуну, взор ваш поминутно отрывается, блуждает по горизонту, обшаривает его там, где на грани воздуха и воды возникает темное колеблющееся пятно. Вы с интересом следите за его приближением. В тот момент, когда вы понимаете, что стая пройдет над вашей крышей, вы выскакиваете в тапочках и майке, — ружье в сенях наготове — и выпаливаете прямо с крыльца. Если вы не смотрите в окно, вы узнаете о приближении стаи посвисту мальчишек. В конце концов вы не выдерживаете. Вам начинает казаться, что, как только вы ушли, стаи полетели одна за другой. Вы идете снова.

Утки налетают сразу несколькими стаями, в разных местах, и выстрелы гремят по всему берегу. Когда пальба стихает, слышно, как дробь падает вокруг вас, ударяет по железным крышам, словно первые редкие капли дождя. Вообще-то стрельба в поселке запрещена. Иногда из окружного центра наведывается охотинспектор и вешает объявление, запрещающее стрельбу на участке от больницы до школы — как раз там, где летят утки. Лучше бы он запретил им лететь.

Смеркается. Стаи летят все реже. Чукчи возвращаются домой, увешанные связками уток. Уже подмораживает по ночам, и утки отлично сохранятся в чулане.

Когда все разошлись, над поселком, без единого выстрела, проносится последняя в этот день стая.

Завтра они полетят снова, и загремят выстрелы, но уже не так, не будет той всеобщности, как в воскресенье, все это будет раздробленно, не дружно, не празднично. Поедет трактор, и из кабины будет торчать ружье. За трактором тянутся сани, колхозники едут на звероферму, и у каждого ружье, Вуквун заделывает к зиме окна в магазине, и рядом ружье. Повар Коля Донов, высмотрев в окно стаю, выбежит из столовой пальнуть хоть вдогонку. Если же вы сидите в школе, за партой или учительским столом, вам остается только поворачиваться к окну на каждый выстрел…

Вы ложитесь спать с чувством отлично проведенного воскресного дня. Постепенно вы перестанете покупать патроны в магазине, но снаряжать их станет для вас удовольствием, запах сгоревшего пороха сделается вашим любимым запахом, а момент, когда утка, вертясь, как пропеллер, летит к вашим ногам, превратится для вас в момент истины. Тогда вы станете настоящим охотником.

Ах, как летели сегодня селезни, штук двести — триста в стае, не меньше, поблескивая на солнце белыми подкрыльями, все разом, словно деревенские франты карманными зеркальцами! Как в детстве, когда целый день собирал грибы или орехи и, едва вечером закрыл глаза, они начали всплывать из темноты вместе с травой, сучками, листьями, так и теперь мгновенно возникают темные пятна утиных стай, и, засыпая, дергаешься от волнения, все еще выхватываешь руку из рукавицы, как из ножен, все еще шевелишь пальцами, взводя курки…

И вдруг в куче других налетел на темное пятно, казавшееся издалека морем, и только начали снижаться, как воздух из знакомого, стремящегося спокойной рекой тебе навстречу, сделался зыбким, неровным, словно тундра, пронизанным шумом, свистом и какими-то горячими струями, и тебя понесло кверху на этой струе, и ты быстро-быстро замахал крыльями, выправился, перелетел, шлепнулся на спасительную морскую волну, заработал лапками, окуная голову в воду, убеждаясь, что жив, цел, невредим, и начал долгий путь к югу, через пролив, открытый твоими предками задолго до человека.

Сочинение

Такие сочинения мы пишем три раза в год — после зимних, весенних и летних каникул. Это уже известно, что на первом же уроке русского языка или литературы В.М. скажет:

— А сейчас напишите мне, кто как провел каникулы. Необязательно, — каждый раз добавляет он, — описывать все подряд, интересное и неинтересное. Можно взять какой-нибудь отдельный, запомнившийся вам случай или день… Девочки, работавшие на звероферме, могут рассказать, как они ухаживали за песцами, мальчики — об охоте.

Он тоже все заранее знает, Валентин Михайлович, чем мы занимаемся летом.

— А если не было ничего интересного? — спросит кто-нибудь.

— Так и пиши, — скажет В.М. язвительно, — «каникулы я провел неинтересно».

Когда я был младше, я писал, как мы собирали зелень в тундре — рвали траву и относили в мешках на звероферму. Но вот уже второй год я пишу про морскую охоту. Сейчас я не раздумывал и сразу написал: «Я работал в бригаде охотников вместе с отцом и старшим братом». Но В.М. и сам знал об этом, потому что сколько раз видел, как я проходил, таща все наши три карабина и рюкзак с едой.

«Что, Юра, на охоту?» — спрашивал он, и я отвечал: «На охоту». Иногда он тоже шел на берег и помогал нам сталкивать вельбот, а как-то и сам ходил в море, только с другой бригадой.

Больше всего мне нравится охотиться в начале лета, когда льды еще не ушли далеко от берега, море синее и тихое, как на цветной вкладке в учебнике географии, а льдины белые. И на каждой льдине ждешь увидеть нерпу или моржей. В это время мы не уходим далеко от берега и возвращаемся с добычей по нескольку раз в день. Но этот случай, когда мы встретили кита, был в середине лета. Нашей бригаде еще не удавалось этим летом встретить кита, а бригада Лёлича убила уже двух…

— Ты почему, Юра, не пишешь? — спросил В. М.

«Однажды мы встретили кита», — написал я. Я вдруг увидел, как на поверхности воды, где только что ничего не было, выступило что-то громадное, и в первый момент не сообразил, думал, это морж, спина моржа, но оно все выступало и выступало, словно перекатываясь через что-то, и, перекатившись, исчезло. Затем поднялся хвост и тоже медленно, наискось ушел в воду. Все мы сидели и смотрели на это, а потом, спохватившись, развернули вельбот и пошли в ту сторону, где он еще раз должен был показаться — опытные охотники всегда знают, в каком направлении нырнул кит. Теперь все были готовы, и лучший стрелок в нашем колхозе, Вася Канхатегин, стоял на носу у петээра. Мы шли долго, и кита все не было, а я думал, знает он, что мы его видели и гонимся за ним, или нет, но, наверное, он не знал и вообще нас не видел, потому что вынырнул теперь совсем рядом, сбоку от вельбота, и я видел его кожу, черную и гладкую, а местами покрытую болячками, словно в тундре черный камень серым лишайником. И в то же мгновение мы почувствовали, как наш вельбот будто наткнулся на такой камень — и все, и сразу на дне проступила вода…

— Осталось двадцать минут, — объявил В.М. Он объяснял, что делает так, чтобы нам было легче рассчитывать время.

«Мы не убили его, но он сделал пробоину в нашем вельботе», — написал я. Конечно, он не знал, что мы гонимся за ним, иначе он мог совсем нас разбить — так уже случилось однажды с бригадой старого Гырголя. Я несколько раз слышал, как он рассказывал об этом моему отцу. Кит разбил их вельбот, но они все ухватились за пыг-пыги, такие мешки, надутые воздухом, и плавали в море. Они были в меховой одежде, поэтому не замерзли в холодной воде, хотя плыли долго, много часов. (Может, потому отец ругает меня, когда я, собираясь на охоту, спешу, небрежно завязываю торбаса). Течение их вынесло в пролив. Тогда Гырголь — он старый и во многое верит — хотел застрелить их всех, чтобы избавить от мучительной смерти, облегчить переход к «верхним людям», но они не дали ему, отняли карабин и забросили в воду. И вот они увидели вельбот, в нем были охотники из соседнего поселка. Те заметили что-то в море, думали — моржи, и хотели стрелять, но потом увидели в бинокль, что это люди. Так они спаслись…

Но у нас пробоина была небольшая, можно было успевать вычерпывать воду. Мы сразу развернулись и пошли к берегу. Кита мы больше не видели.

«Описывайте не только то, что вы видели и делали, но и то, что вы чувствовали, о чем думали», — всегда повторял В.М., и я стал думать, испугался я тогда или не испугался. Конечно, если бы мне на берегу сказали, что мы столкнемся с китом, я бы испугался, а теперь я вспоминал только тот момент, когда сидел и быстро-быстро вычерпывал воду, и видел, что ее не прибавляется, а вельбот наш идет, и берег все ближе. Но я думаю, мы все испугались. Тот же Гырголь и другие старики говорят: если кит выныривает совсем близко от вельбота, надо дотронуться до него голой рукой, приложить ладонь к его коже, и он уйдет, не причинив никакого вреда. Тогда можно было дотронуться, но что-то никто не дотронулся…

В.М. послал дежурного звонить и велел сдавать тетради. «Я вычерпывал воду и весь дрожал от страха, но все-таки мы добрались до берега», — быстро дописал я и тут вспомнил, что не описал природу, но было уже некогда. Я подошел к столу и сунул свою работу в середину стопки, потому что у В.М. привычка тут же брать твою тетрадь, смотреть, что ты там написал, и ругать за ошибки.

Ничего не случилось

В воскресенье утром стих наконец ветер, а днем прилетел самолет. В окно они увидели, как Армоль, неподвижно сидевший часа два уже на крыльце своего дома, вдруг встал и начал смотреть на юг, потом крикнул что-то и пошел к лагуне. «Самолет», — догадались они, и действительно, вскоре прогудело низко над крышей, ушло к морю, вернулось, прогудело еще ниже и на лагуне затихло.

Теперь уже все в поселке знали, что прилетел самолет, и по лагуне бежали люди и собаки — типичная картина «На север пришла почта». Потом из толпы выбрался Игорь Куймель, связист, и потащил за собой нарту с мешками, а сзади и сбоку, как всегда, толкали ее добровольные помощники. Через час можно будет пойти за письмами, а газеты и журналы они все равно сегодня разбирать не станут.

Но он не вытерпел часа, ведь можно постоять и на почте, у барьера, следя, как раскладывают конверты по стопкам — в колхоз, в поселок, на полярку, в школу — и на каждом тебе видится знакомый почерк. «Так я схожу», — сказал он. Женщина сидела на табурете возле печки, в свитере и валенках, потому что не натопилось еще в комнате. «Персонаж оперы «Севильский цирюльник», девять букв?» — спрашивала она и сама же себе отвечала: «Альмавива».

Потом он удивлялся, как все совпало, потому что едва вышел, а навстречу уже шла соседка Надя, воспитательница интерната, с пачкой писем на всю школу. Она отдала ему письмо, и он моментально понял, от кого, ему показалось, что он понял это еще до того, как узнал почерк на конверте, а обратного адреса не было. Он сунул его в карман и прошел мимо окон, к почте, где все сейчас читали письма и никому не будет до него дела, но потом сообразил, что лучше прочесть это письмо в одиночестве.

Тогда он свернул к школе, вынул из петли на двери замок, который никогда не запирался, а вешался просто как знак, что школа закрыта. Почему-то он пошел не в учительскую, а в класс и сел там за парту. В письме была одна фраза: «Пожалуйста, пришли согласие на развод», — и он пожалел, что не спросил себя, что в письме, прежде чем прочесть, а теперь ему казалось, что он знал заранее. Но это потом, много позже, а первая его мысль была, что напрасно так много связано с этим письмом: и конверт с летящими утками — ведь есть же еще такие конверты, и теперь при виде их он всегда будет вспоминать о письме — и соседка Надя, встречаясь с которой он будет вспоминать о письме, и класс, куда он еще не раз войдет и вспомнит о письме. Но и это только мелькнуло, и тут же он подумал успокоенно: «Ах да! Все ведь уже прошло».

Конечно, все прошло, это там никак не могло пройти, а отсюда сколько ни иди, все равно не дойдешь до тех окон… Он почувствовал, что ему неудобно сидеть, скорчившись за партой, в маленьком классе с круглой, большой, нетопленой по случаю воскресенья печкой, от которой, казалось, и исходил сейчас самый холод. В громоздкой одежде ему было не холодно, но и не жарко. «Альмавива», — вдруг вспомнил он и усмехнулся, так нелепо звучало здесь это слово. Уже темнело на улице, кончался «световой день» — часа два-три сумеречного света, пробивающегося из-за сопок, с юга, откуда прилетал самолет. Пора было идти, и теперь он пожалел, что больше не пришло ничего, хотя бы какая-нибудь открытка, чтобы на вопрос женщины в свитере он мог спокойно сказать: да, есть. А теперь придется ответить, что ничего не было, она, конечно, не заметит, но ему не хотелось и для себя говорить эти незначащие слова, за которыми так много должно было скрыться. Этот полный мужественной сдержанности и грусти ответ, и добавить еще что-нибудь, например: «Чай есть?»

«Да что ж это я? — сказал он, досадуя. — Боюсь этих слов, как будто действительно за ними будет что-то скрываться, как будто действительно что-то случилось, а ведь ничего же не случилось? Случается, когда не ожидаешь, а я знал, и оба мы знали, когда стояли возле ее дома и я сказал, что уезжаю. «Приедешь?» — спросил я, и она ответила: «Приеду», — хотя оба мы знали, что это не так и не надо этого, но так нам было легче обоим и никто никого не обманывал. То странное спасительное душевное состояние, когда знаешь, что нет, и веришь, что да…» Пока они стояли, откуда-то из теплого летнего мрака двора прибежал котенок и стал играть, делая вид, что играет сам по себе, но, видно, приятно ему было играть рядом с ними. И когда она пошла и дверь за нею хлопнула, он оглянулся и увидел, что котенок перестал играть и сидит одиноко в пятне света от лампочки над подъездом… Никто никого не обманывал, просто так меньше была боль, уже не та, настоящая, а другая — производная, боль второго порядка, как сказали бы математики, боль оттого, что нет боли, что все проходит. «И ты знал, что такое письмо будет, рано или поздно, и вот оно пришло, — сказал он себе. — Теперь надо только забыть все эти рассуждения и пойти и сказать, что надо, что и любой сказал бы на моем месте, и тогда действительно выйдет, что ничего не случилось…»

— Ты так долго. Я думала, что случилось. Письма есть? — спросила женщина, когда он вернулся.

— Нет. Писем нет. Ничего не случилось.

Он старался, чтобы голос его звучал как можно бесцветнее, невыразительнее. И добавил:

— Как насчет чаю?

Человек с предела земли

Иногда, встречая меня в поселке, Клим Аккан еще издали сияет, и я знаю, сейчас он скажет: «Приходи, будет репетиция». Об этом же извещают листочки бумаги, прикрепленные к столбам, к стене клуба. «Сегодня состоится репетиция чукотско-эскимосского самодеятельного ансамбля». Эти объявления пишет сам Клим, заведующий клубом и художественный руководитель. Мне непонятно, зачем он это делает: поселок наш маленький, и артисты встречаются друг с другом по нескольку раз в день. Достаточно сказать одному из них… Впрочем, Клим любит, чтобы все было по правилам. Он учился в музыкальном училище в Магадане, но не закончил его. «Бросил?» — интересовался я. «Взял академический, — важно отвечал Клим. — Работать надо. Писать музыку. Здесь кругом полно музыки». При этом он поводил рукой, как бы давая понять, что в окружающих нас сопках, море, поселке, протянувшемся вдоль косы, в скалах, на которых во время заката появляются красноватые отблески, и заключена музыка. В начале нашего знакомства, когда я еще не знал о его музыкальном образовании, он поразил меня тем, что во время одной из наших прогулок по берегу моря вдруг остановился, прислушался к хриплым, до неузнаваемости изуродованным звукам, доносившимся из поселкового динамика, и определил: Гендель…

Работа у него необычная и, на первый взгляд, слишком легкая в сравнении с занятиями его земляков, бьющих в море моржей и китов, уходящих зимой к разводьям за нерпой и на упряжках в тундру ставить капканы, и шутя я называю его «Клим — первый на Чукотке тунеядец». Но он не обижается, знает, что шутя, и знает, что минуты его торжества наступят на очередном концерте, когда конферансье объявит со сцены клуба: «Вариации на темы русских песен. Исполняет Клим Аккан», и он выйдет с аккордеоном и начнет сплетать хитрый узор звуков, в котором нет-нет да и позволит наконец пробиться знакомой мелодии. Царит он также на репетициях ансамбля — в черном костюме, в белой рубашке, при галстуке. Тонкий, бледный, черноволосый, он напоминает вдохновенного маэстро, говоря: «Еще раз… вот это место», и все послушно повторяют. Перед ним сидят старики с бубнами, позади них, образуя хор, стоят мужчины и женщины, а в последнее время добавился еще целый обученный Климом оркестр: здесь и балалайки, и домры, и еще какой-то большой, в человеческий рост, треугольный инструмент, на котором играет мой ученик Кейнон, внук Нутетегина. Под стать своему имени (Кейнон по-чукотски означает «медведь», «бурый медведь») это коренастый подросток с сильной выпуклой грудью, и я думаю, что ему нетрудно удерживать такой большой инструмент. Еще мне приходит в голову, что на этом неведомом мне инструменте можно было бы, приделав к нему руль-мотор, выходить на охоту в море… Я не специалист, и мне кажется, что струнный оркестр здесь вовсе ни к чему — для меня это все равно, как если бы русский самодеятельный ансамбль оставил гармошку и балалайку и исполнял «Барыню» и «Коробушку» на бубнах, обтянутых кожей моржового желудка, ударяя по ним палочкой из китового уса. Вообще-то я не против, чтобы в поселке был струнный и даже симфонический оркестр, и думаю, что у девочек из моего класса достало бы грации для «Лебединого озера», только пусть это будет само по себе, а чукотские и эскимосские танцы сами по себе, отдельно. Когда я говорю об этом Климу, он отвечает, что я ничего не понимаю в «путях дальнейшего развития». Но, к счастью, оркестр вступит только во второй половине подготавливаемой программы, а пока только бубны. Бубны и хор…

В центре сидит старик Нутетегин. Слава его уже прогремела от Чукотки и до Москвы, где он выступал на Всероссийском смотре художественной самодеятельности, слава его узаконена и определена: он — «классик чукотско-эскимосского танца». Старик привык к тому, что каждый из приезжающих журналистов расспрашивает его о прежней жизни, а потом просит облачиться в национальную одежду, взять карабин и ведет на берег моря к ближайшим торосам — фотографировать. Другой бы, европейской, знаменитости все это, наконец, надоело, но старик уважает чужой труд — раз надо, значит, надо. Идет, держит карабин, вглядывается в даль, как когда-то, давно, а в последние годы уже нет — слишком стар, слаб, чтобы охотиться.

Нутетегин — значение этого имени попалось мне случайно у Тана-Богораза, в его монографии «Чукчи». Красивые имена у чукчей: Тнентыгрев — это значит «Спустившийся с рассвета», Тнечейвун — «Пришедший пешком от рассвета», а Нутетегин — «Предел земли». Впрочем, старик — эскимос, и, может быть, по-эскимосски это означает что-либо другое, но он в самом деле с «предела земли», родился и вырос в Наукане, на самой крайней точке Чукотского мыса. Несколько раз я ходил туда — это в двадцати километрах от нашего поселка — и видел Наукан: развалины давно оставленного селения, стены жилищ из камней, переложенных землей, крутой обрыв к морю и вечная, даже зимой, когда все замирает, толчея льдов в проливе…

— Я-а-а… Айа-ай-а, — высоким тонким голосом начинает старик.

Хор подхватывает, включаясь не весь сразу, а постепенно: сначала другие старики с бубнами, потом стоящие позади мужчины, а за ними и женщины. Разом гремят бубны. Если вы наделены воображением, то услышите в песне и шум волн, и крик птиц, и рев ветра — если не наделены… все равно услышите, потому что в те времена, когда зарождались и складывались эти напевы, других звуков здесь, на побережье, не было…

Из хора выступают танцоры; один, два или целая группа. Танцор обязательно в варежках или перчатках — сейчас, на репетиции, они пользуются обыкновенными, купленными в магазине. Эти варежки меня мучают. Для чего они? Положим, танцевали когда-то под открытым небом и было холодно: танцевали в кухлянках, торбасах и, естественно, в рукавицах. Танец изображал, например, охоту. Значит, варежки для жизненной правды? Но ведь в остальной одежде на репетиции «жизненной правдой» пренебрегают. Это там, на смотре в Анадыре или в Магадане, они выйдут во всем великолепии наряда, выдуманного для них художниками, в расшитых легких кухлянках, камлейках, торбасах и рукавицах, а здесь она по-домашнему: мужчины в обычных европейских брюках, ковбойках и… в варежках.

Между тем начинается танец. «Охота с копьем». Охотник — Аляпендрин — выслеживает зверя. Резкое движение туловищем в одну сторону, в другую. Согнутые и широко расставленные ноги — на месте. Увидел. Подкрадывается… Только впечатление, что подкрадывается — ноги по-прежнему на месте. Хор подбадривает. Бубны стучат. Выглядывает, прячась, из-за тороса. Примеряется. Хор неистовствует, сквозь пение слышны отдельные выкрики. Кидает копье. Хор разом смолкает, слышны только резкие глухие удары бубнов. Бросает закидушку — акын, вытаскивает добычу, перебирая ремень руками. Под возобновившееся торжествующее пение поворачивается спиной к добыче, перекинув ремень через плечо — и потащил, коротко переступая по-прежнему широко расставленными ногами… Что это? Древняя молитва или воспоминание об удачной охоте? Когда море закрыто, и нет охоты, и свирепствует ветер, и соседней яранги не видно за несущимся снегом; мне кажется, все было здесь: и жажда движения, и воспоминание, и предвкушение того дня, когда утихнет пурга, проглянет на горизонте солнце и глаз различит нечто вроде темного облака — дымящееся на морозе разводье. Теперь же это — искусство…

Исконно мужские танцы: «Охота на песца», «Охота на каяке», — сменяются женскими: «Шитье», «Сбор зеленых кормов». Женщины не ставят ноги так широко, как мужчины, наоборот, ступни ног их составлены вместе, в движении только голова, руки, плечи, туловище, и так они ухитряются передать и глупую радость недавно народившегося теленка, и снисходительную материнскую нежность важенки.

Когда знаешь название танца, легко видеть в движениях танцора определенный смысл, угадывать сюжет. Но остерегайтесь представлять себе происходящее слишком подробно — воображение может завести вас слишком далеко. Так, я долго считал, что танец Куликов, который исполняет Рипель, рассказывает об этих живущих возле воды птицах. Я отчетливо видел их — как они собираются, танцуют на длинных ногах, трепещут крылышками, меня не смущало даже, что все это изображает один человек. И только случайно я узнал от Клима, что танец назван так по фамилии жившего здесь некогда торгового работника — Куликова. Однажды Рипель повез его на собаках в райцентр, а потом «рассказал» об этой поездке. Только теперь мне открылся истинный, иронический смысл движений Рипеля: вот непривычный к долгому сидению на нартах русский встает, разминая ноги, вот неуклюже идет в громоздкой меховой одежде, то и дело протирает запотевающие на морозе очки…

Новое время — новые танцы. В репертуаре ансамбля — «Моторист», «Санитарка», «Звероловы», «Фестивальный танец», «Космонавты»… В «Космонавтах», правда, внимательный глаз уловит отзвук и движение другого, давно сочиненного танца о летчике — «Петренко делает посадку». Это любимый танец Гонома. Когда на концерте объявляют его выход, зрители оживляются. Гоном и вправду чувствует себя в полете. Он высматривает путь впереди, он широко разбрасывает руки, кричит, заходит, накренясь, над поселком, и садится, поднимая тучу снега. Петренко давно на пенсии, уехал с Севера, но танец о нем остался. Сейчас здесь летает его ученик Комков, и иногда, в знак уважения и к его мастерству, танец исполняют в его честь — «Комков делает посадку».

Но главное, для чего я прихожу не только на концерт, но и на каждую репетицию — это надежда, что Нутетегин исполнит свой танец Ворона. Это старый, говорят, сочиненный им еще в Наукане танец. Если Нутетегин — классик, то это классика, отшлифованная до мелочей, и на обычной репетиции нет нужды повторять ее, но иногда Нутетегин, задав мелодию хору, вдруг откладывает ярар-бубен и встает, натягивая варежки — невысокий, сухой, ловкий старик с красивой белой головой. (Тут надо отдать должное журналистам — они любят фотографировать его без шапки, в кухлянке с откинутым капюшоном.)

Где-то читал я, что Ворон был у эскимосов почитаемой птицей — есть и сказка, в которой говорится, как он выкрал у злых духов мяч, расклевал его оболочку и выпустил на волю солнце, месяц и звезды. Тогда-то и опалил он свои белые перья и стал черным. Попадал Ворон и в смешные положения, и об этом тоже есть сказки. Как-то я спросил Нутетегина, почему он сочинил танец именно о Вороне, надеясь, что старик подтвердит его фольклорное значение, но он сказал только, что когда-то жил в Наукане и часто наблюдал за повадками этой птицы. Но все же я думаю, что не так это просто, ведь не сочинил же он танец какого-нибудь беспутного баклана или глупой утки, а уж, наверное, видел их тысячи раз и не хуже изобразил бы.

Да тут и не в правдоподобии дело — хотя все это есть, есть! Одно простое движение шеей, и вот он выглядывает из-за кочки, именно почему-то из-за кочки смотрит осторожный Ворон, не грозит ли ему опасность, вот выходит, идет и, подпрыгнув, взлетает. Взгляд старика устремлен вверх, видно, что мощный спокойный поток воздуха стремится ему навстречу, и он не расставляет рук в сторону, как «самолет» — Гоном, но делает ими чуть заметные движения от груди, как бы разводя этот поток перед собою… Выше, выше, Ворон хрипло и торжествующе кричит — может быть, в этот момент он похищает солнце и звезды — но вот увидел что-то внизу, и взгляд сразу становится земным, хитрым. Резко изменяется наклон крыла, Ворон снижается, планирует, сел и… тут старик перегибается в поясе, заведя руки за спину, сложив их наподобие хвоста и идет вперевалку, клекоча горлом, сразу теряет свое величие, вновь предстает неуклюжей, смешной в своей хитрости птицей…

«Не такова ли жизнь старика? — думаю я. — Вот сейчас он — Ворон, а завтра послушно пойдет на берег в двадцати шагах от дома изображать охотника… Ведь было же сказано: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…» Но, может быть, все это — мои домыслы, книжные ассоциации, неуместные здесь теории, вроде как с варежками и «жизненной правдой»?

Как-то я прихожу к старику, чтобы он сам разрешил мои сомнения. Дома у него по стенам развешаны почетные грамоты, дипломы, посвященный ему плакат «Ветеран народного творчества».

— С кем это ты, Нутетегин?

Он всматривается в фотографию.

— Лоринские это… из ансамбля.

Я задаю мучающий меня вопрос:

— Нутетегин, зачем ты, да и все вы, когда танцуете, надеваете варежки?

Может быть, от неожиданности — но он не понимает. Подвожу его к своей теории.

— Вы раньше танцевали на улице?

— И-и, на улице, — соглашается он.

— И когда холодно было?

— Нет, летом. Когда холодно — в доме.

— А зачем варежки?

— Без варежек плохо. Неудобно руке, — говорит Нутетегин. Он смотрит на свою руку и недоуменно вертит ею в воздухе, как бы стараясь представить, как это он будет танцевать без варежек.

— В варежках красиво, — добавляет он, потом, подумав, идет и, порывшись в чемодане, достает и протягивает мне рукавицы. — Жена делал.

Рукавицы действительно очень красивые, отороченные светлым мехом нерпы, расшитые разноцветным бисером. Я возвращаю старику рукавицы, он надевает одну из них, и сразу как-то приподнимается, хотя и продолжает сидеть, и делает этой рукой всего одно привычное движение, и этого достаточно, чтобы увидеть мне, как встает за его спиной хор, и высокий тонкий голос начинает: «Я-а-а… Я-а-й-а-а…» Хор подхватывает…

Кладбище в Уэлене

Здесь нет ни холмиков, ни памятников, ни оград — лишь одинокая дощатая пирамидка напоминает о местах упокоения, привычных нашему взору. На ее полинявших гранях не сохранилось никакой надписи; рамка, где была фотография, пуста, но вырезанный из жести штурвал говорит, что это могила моряка с проходившего мимо судна.

Прочие усопшие лежат открыто, среди травы и камней, в деревянных ящиках, сколоченных грубо и непрочно. Тонкие доски быстро распадаются, и, проходя по кладбищу, можно наблюдать, что происходит с человеком после смерти. Вот покойник, появившийся здесь сравнительно недавно. Лыжный костюм, в который он одет, цел, но совершенно обесцвечен водой и солнцем. Лица уже нет, и странно видеть темные густые пряди волос в сочетании с выбеленной костью. Кстати, у чукчей есть поверье: если птицы и звери потревожили труп вскоре после похорон, значит, умерший был хороший человек и не таит зла против оставшихся. Тело, не тронутое в течение долгого времени, ждет себе попутчика в страну «верхних людей».

Вот ящик со сдвинутой крышкой. Из-под нее торчат ноги, вернее, две обуглившиеся на медленном огне кости в крепких еще башмаках. Вот целый, совсем маленький ящичек, обтянутый красной цветастой материей, из которой чукотские женщины любят шить себе камлейки, но сейчас цветочки обращены внутрь. В ящиках и рядом с ними кое-какая утварь: разбитые чашки и блюдца, облупившиеся эмалированные миски, сломанные лыжи, остовы нарт. В старые времена чукчи якобы не портили предметов, оставляемых на могильнике, но с появлением в тундре «чужих» людей стали опасаться, что покойник будет ограблен. По другой версии, эти вещи ломают затем, чтобы от вещей отделились их души, которые умерший забирает с собой. Нарту ломают для того, чтобы он не вернулся…

Но больше всего на кладбище давних останков — разрозненных черепов и костей. Посреди зеленого островка куропачьей травки — идиллия: два осиротевших черепа трогательно прислонились друг к другу. «Семейный портрет, — думаете вы. — Нет, Ромео и Джульетта…» Что их соединило — ветер, хищник, весенний поток? Впрочем, причина может быть очень простой: я сам однажды, видел, как чукотские дети, прибежавшие сюда одни, без взрослых, пинали эти черепа ногами. Почему-то не пришла ко мне в тот момент мысль о кощунстве, и я не заступился за мертвых. Не испытываю я на этом холме и других, приличествующих случаю чувств, как на наших кладбищах среди взывающих к вам надгробий, имен, укоризненных лиц, дат, кричащих о кратковременной жизни. «Не гордись, прохожий, посети мой прах, ибо я уж дома, ты еще в гостях». Не испытываю радости оттого, что сам еще не умер, и мгновенно следующих за ней раскаяния, и скорби, и смирения, потому что умру, и тайной надежды, и вновь какого-то веселого и циничного вызова — всех этих ложных чувств, источник которых один: страх смерти.

Никто, как мы, не поставил себя в столь сложные и напряженные, столь двусмысленные отношения со смертью, в которых мы разбираемся вот уже не одну сотню лет и все больше запутываемся, стараемся разгадать тайну и еще больше усугубляем ее… Одинокая пирамидка на краю обрыва попадается мне на глаза, вызывая ощущение тайны, смирения и страха, и я пытаюсь задержать ускользающую догадку. Смотри, говорю я, здесь неизвестность и боязнь, а рядом бедный Ранау, или бедный Вуквутагин, или бедная Росгувуквуна лежат себе под открытым небом, соединившись наконец с теми силами природы, которым пытались противостоять всю жизнь. Их мочит дождь, сушит солнце, бьет и вышвыривает из ящиков пурга, обгладывают звери, засыпает снег. Но тайны в этом нет, нет и двусмысленности. Люди, живущие внизу, в поселке, всегда могут подняться на сопку, посмотреть на своих умерших. О жизни и смерти они знают больше, чем мы, и эти знания еще драгоценнее оттого, что человечество не приобретает их, а забывает. О знаниях такого рода не говорят «уже» — они уже знали порох, уже изобрели автомобиль, уже побывали на Луне, — тут уместнее слово «еще». Чукчи еще знают, почему нельзя называть новорожденного по имени, почему надо сменить имя при тяжелой болезни, для чего, возвращаясь с кладбища, надо провести черту поперек своего следа и бросить позади себя маленький камешек. Мы подобных вещей уже не знаем или только чувствуем некоторые из них. Мы запрещаем себе думать обо всем, что связано со смертью, она застает нас врасплох, и наше горе удесятеряется неведением и растерянностью.

Пока мы терзаемся сомнениями, где дорогие нам умершие люди, блаженствуют они или мучаются, или их вообще нет больше и что же в таком случае лучше: мучаться или не быть, — чукотские мертвецы ведут жизнь мирную и деятельную. Прежде чем отнести их на сопку, с ними советуются, спрашивают, какие вещи они хотят взять с собой, не случится ли с кем из оставшихся несчастье, удачна ли будет охота. Им дают поручения. Русский путешественник, побывавший на Чукотке в начале века, рассказывает о похоронах старухи чукчанки. Готовый к погребению труп уже собрались везти в горы, как примчался на оленьей упряжке чукча. Было видно, что он очень боялся опоздать. Соскочив с нарты, он подошел к сыну покойницы, что-то подал ему и сказал несколько слов. Оказалось, что этот чукча был должен своему другу пачку табаку, но тот умер. Теперь должник пересылал ему табак со старухой.

Помнят и умершие о живых, оберегают от злых духов, помогают в охоте. Иногда они могут причинять зло, но существует много способов их задобрить. Например, тело, лежащее в тундре, может встать и пуститься в погоню за одиноким путником. Но сколько бы ни встречался я с одиноко лежащим телом, оно никогда не делало этого. Я знал, что его можно расположить к себе, бросив на могилу кусочек мяса или немного табаку. Мяса у меня с собой не бывало, а щепоть табаку с успехом заменяла сигарета.

«Никто не возвращается язычником из царства одиночества», — сказал какой-то писатель, романтик и христианин, но именно язычником становишься, пока бредешь по бескрайней равнине, разговариваешь с сопкой, ручьем, каменной глыбой. И я ничуть бы не удивился, когда, оглянувшись, увидел бы, что тело все-таки встало и идет за мной, протягивая незажженную сигарету тем самым просительным жестом, которым мы на улице останавливаем прохожего, чтобы прикурить…

Сидя на холме среди мертвых, я смотрю вниз, на поселок, где живые занимаются своими делами, и мне не приходят в голову слова «бренность» и «тщета». Живые не лицемерят перед мертвыми, и вот отчего так спокойно лежат эти кости, вот отчего не пугают, а дружелюбно улыбаются вам истаявшие лица. Отсюда уходишь, без ложного смирения и натужного оптимизма встречая мысль о том, что когда-нибудь и сам ляжешь здесь и начнешь постепенно освобождаться от последних условностей: от ящика, от одежды, от плоти, от скелета, наконец, и чем скорей освободишься, тем скорей — отполированным черепом — обретешь бессмертие. В один прекрасный день промчится через кладбище толпа сорванцов, и, низринутый ногой праправнука, ты скатишься вниз по склону, к лагуне — смущать нескромной улыбкой молоденьких чукчанок, собравшихся в тундру за цветами.

Охота на гусей у Инчоунской сопки

До Инчоунской сопки от нашего поселка километров двадцать — двадцать пять. Мы выехали вечером на тракторных санях.

Стоял июнь в самом начале, море уже открылось. Мы ехали по косе, вдоль припая, и оно то показывалось в просветах, то исчезало за нагромождениями льда. Зимой как-то отвыкаешь от моря, забываешь о нем, и каждую весну удивляешься, что оно так близко. Снег на косе не везде сошел, встряхивание и скрежет саней по гальке сменялись тихим шелестом и плавным скольжением. Тающий днем и подмерзающий к ночи, снег разваливался на крупные серые кристаллы. Следы от полозьев темнели на глазах.

Лагуна по другую сторону косы была еще вся белая, и чем дальше от поселка, тем чище, нетронутей становилась белизна.

Оборотись назад, я смотрел на нашу сопку — по мере того как мы отъезжали, очертания ее менялись. Она уже не казалась такой большой и круглой, вытягивалась в длину, и постепенно открывался распадок, за которым обнаруживался крутой склон и вершина другой, более высокой сопки, потом еще распадок и еще вершина. Все это как бы раздвигалось, разворачивалось перед нами, и только дальние сопки, окаймлявшие тундру с юга, оставались неподвижными, неизменными.

Мы устроились прямо на дощатом полу саней. Компания составилась небольшая: Коля Дронов, Семен Липкин, я. В кабине трактора двигал рычагами мрачный Толик Фетисов. Все — давно знакомые, до мельчайшей подробности известные друг другу лица. Коля Дронов — повар поселковой столовой. Он же — ее заведующий, рабочий, истопник. Готовит Коля отлично, до Чукотки работал в каком-то московском ресторане. По утрам я вижу в окно школы, как Дроныч, при любом морозе в беретике, ботиночках и демисезонном пальто, приподняв рукой угол куцего воротника и прижав к нему ухо, поспешает к себе в столовую. На обед к нему сходятся все. Здесь род клуба. Все — Колины друзья, вкусы каждого ему известны. Щедрой рукой он накладывает, нарезает, наливает. Отбивные он делает величиной с тарелку. Не удивительно, что одна из ревизий обнаружила у Дронова недостачу рублей на пятьсот. По чукотским понятиям это мелочь, но Колю для порядка сняли, перевели в косторезку товароведом, а на его место прислали из райцентра женщину необыкновенной толщины. Новая повариха начала с того, что водрузила в раздаточном окошке весы и тщательно взвешивала на них каждую порцию. Ее светлые навыкате глаза подозрительно устремлялись на поднос с хлебом: не взял ли кто лишнего куска против заплаченного. Не привыкшие к такой мелочности уэленцы сначала посмеивались, потом стали оскорбляться. При встречах жаловались Дронову. Он хранил смиренный вид человека, понесшего суровое, но справедливое наказание. Через короткое время женщину все-таки отправили обратно в райцентр, и Коля, ко всеобщему удовольствию, вновь воцарился в своем окошке — в белоснежном халате, всегда при галстуке, изящно-небрежный и доброжелательный. «Ветер-то, а? Компот без ягод? Пожалуйста… За куропатками завтра сбегаем?.. На здоровье! Приходи ужинать, старик, я тебе бифштекс по-аглицки, порционно…»

А толстая женщина еще долго жила в поселке: не было транспорта. Каждое утро она перетаскивала на лагуну, где садились самолеты, свой скарб, и он чернел там одиноко посреди белого поля. Сама она, еще более громоздкая в шубе, сидела на крылечке, зорко и подозрительно всматриваясь в горизонт. Однажды вездесущие собаки учуяли в груде вещей что-то съестное, мигом сбежалась стая и начала трепать мешок. Женщина с неожиданной резвостью кинулась на лагуну, издавая какой-то странный воинственный клич: «Ху-гу! Ху-гу!» Случившиеся поблизости говорили потом, что земля от ее бега содрогалась. Злые языки уверяли, что в АН-2 женщина не войдет и заберут ее из поселка только в навигацию, пароходом… Юмор здесь, конечно, своеобразный. Кто не жил долгое время замкнутой жизнью маленького северного поселка, тот его не поймет и не оценит. Одна из самых распространенных у нас шуток, например, следующая: войти в разгар обеда в столовую и крикнуть: «Самолет!» И хотя бы изо дня в день эта шутка повторялась, пусть несколько голов, да обернутся к окнам. Самолет…

Так вот, с Дроновым нам повезло: на охоте естественное его амплуа — искусно приготовить что-нибудь из убитой дичи, пойманной рыбы, а если охота неудачна, то из обыкновенной тушенки. «Сейчас, — бормочет он, стоя на коленях перед костром, — сейчас заделаем… как в лучших домах».

Есть и у Липкина своя добровольная роль — увеселять компанию. Липкин — пекарь. Шутки его тоже наизусть известны. Пекарню свою он называет «хлебозаводом», себя — «директором хлебозавода», а хлеб, особенно черный, который ему не удается, — «аммоналом». Снимая шапку, он обязательно указывает на лысеющую голову и поясняет: «Шестнадцать лет на севере. Волос на одну драку осталось…» Я живу недалеко от пекарни. Выходя в понедельник на работу и чувствуя, что дело у него не ладится, Семен забегает ко мне. «Семь капель на душу, — говорит он просительно. — Ну, пять…» На охоте ему почти всегда не везет, ружье то и дело осекается, и Липкин оправдывается: «Оно только с пятого раза стреляет. Я теперь, как на охоту идти, дома четыре раза щелкну».

У меня нет особой роли, разве что я обычно развожу костер да еще курю трубку. Последнее тоже можно считать делом общественным, хотя бы потому, что Дроныч часто просит: «Старик, закури свою трубку. Люблю я смотреть, как сидишь ты возле костра и куришь трубку!»

Основной признак, по которому подбирается охотничья компания, — взаимное расположение. Группируется же она обязательно вокруг человека, обладающего, помимо личных достоинств, каким-нибудь транспортом. Лодкой, вельботом, вездеходом, трактором. Среди нас такой человек — Фетисов. Раньше работал он себе спокойно механиком на маленькой колхозной электростанции. Потом в поселке образовали коммунальное хозяйство, а Фетисова назначили директором. Ему же передали электростанцию. Теперь на комхозе лежала обязанность снабжать жителей поселка топливом, водой, электроэнергией, делать ремонт квартир, но у Фетисова в подчинении был пока только подслеповатый старик, бухгалтер, высланный из райцентра за строптивость. Да! Прилетел как-то самолет и сбросил на лагуну кучу мешков для комхоза, в которых оказались всевозможные бланки. Таким образом, были у Фетисова зловредный старик бухгалтер, бланки и вот этот трактор. Уэленцы — народ неприхотливый, сами привыкли долбить уголь, ездить на речку за льдом, латать жилища, сидеть с керосиновой лампой, когда нет электричества, и если кто требовал что-нибудь у директора комхоза, то в шутку. Но Фетисов свою несостоятельность очень переживал. Оттого-то и был он мрачен… Забегая вперед, скажу, что вскоре этот сравнительно недолгий, по северным понятиям, организационный период кончился, появились у Фетисова рабочие — кочегары, механики, электрики, а в навигацию сгрузили с парохода для комхоза новенькую водовозку и зачем-то еще цистерну с надписью «Пиво». Машину директор никому не доверял, сам ездил на речку, набирал воду и развозил по домам. Цистерна праздно стояла возле конторы как чье-то прозорливое предвидение отдаленного будущего, а иногда, особенно в банные дни, как бередящее душу напоминание. «Пивка бы сейчас, — говорили Фетисову. — Ты сбегай к своей бочке, нацеди…»

Но я отвлекаюсь, все эти подробности можно приводить бесконечно, и жизнь нашего поселка — целый роман.

Километров через восемь миновали мы обогреватель — маленький, с плоской крышей, над которой едва возвышался кончик круглой железной трубы. Летом, когда освобождалась ото льда лагуна и подсыхала коса, здесь садились «Аннушки». Посадочный знак Т на площадке был выложен из позвонков кита, отдаленно напоминающих эмблему аэрофлота: пропеллер и крылышки. Сюда по утрам приезжали отпускники, жгли плавник, обратив лица к немеркнущему в свете полярного дня горизонту. Останавливались здесь и охотники, поэтому стены обогревателя изнутри были испещрены надписями вроде: «Утки так и не полетели», «Третий день жду самолета» и т. д.

Еще через полчаса мы подъехали к Пилгыну, неширокому проливу. Со стороны лагуны он был покрыт льдом, но ближе к морю лед уже взломало. Там кружились чайки. Мы оставили трактор и стали переходить пролив не напрямик, а забирая далеко влево, по лагуне. Шли цепочкой, след в след. Примерно на полдороге метрах в пятнадцати на белой пелене увидели едва заметную черную точку, она то появлялась, то исчезала — пульсировала. Взяли еще левей и, пройдя метров двести, вышли наконец на встречную косу. Отсюда до Инчоунской сопки оставалось километров восемь.

За Пилгыном редко кто бывал, потому и плавника на этой косе лежало больше и попадались разные выброшенные штормами вещи: обрывки канатов и тросов, поплавки из пенопласта и поплавки в виде стеклянного шара, оплетенного сеткой, банки, склянки, все те же китовые позвонки и прочие омытые морем кости. Дронов поднял красную полиэтиленовую флягу, в которой просвечивал остаток жидкости. На крышке была надпись по-английски. «Уайн… уин, — начал разбирать Коля, — законно: вин!» Жидкость действительно отдавала запахом спирта, однако отведать никто не решился.

Сначала мы переговаривались, но идти по гальке было трудно, и незаметно все замолчали. Только Липкин изредка приставал к Фетисову, спрашивал, не чувствует ли он, что рюкзак у него потяжелел. Директор терпел-терпел, потом, чертыхнувшись, снял рюкзак, перетряхнул, но ничего лишнего не обнаружил.

…И как постепенно, отдаляясь и уменьшаясь, разворачивалась панорама сопок у нас за спиною, так сужалась она впереди, и вот перед нами осталась одна все вырастающая Инчоунская сопка. Она завершала собой гряду и, круто обрываясь, выдвигалась в море, так что называли ее иногда Инчоунским мысом. Я знал, что за нею такое же лукоморье, стянутое, будто тетивою, такою же косой, а на косе стоит поселок, очень похожий на наш. Я не бывал там, но как-то задал ученикам тему для сочинения: «Мой родной поселок». Ученики были из разных мест побережья, и все описали один и тот же пейзаж: море, косу, лагуну, ряды домиков вдоль косы, затем тундру и сопки. Везде был свой Пилгын. И если бы не разные названия поселков, можно было бы подумать, что речь идет об одном… Я поймал себя на том, что все это время, обучая своих учеников, я и сам учился у них, и еще неизвестно, кто из нас узнавал вещи более необходимые. Я объяснял им склонения и спряжения, рассказывал про светское общество и лишнего человека Евгения Онегина, и не знаю, как они, а я просто физически ощущал, насколько все это здесь нелепо и не уместно. Что им было это светское общество, разочарованность, тщеславие, игра страстей, этот несчастный эгоистический характер, еще вызывающий в нас по прошествии стольких лет какой-то сочувственный отклик? «Да, здесь другое пространство, другое время, здесь Север», — думал я, глядя на невозмутимые, очень взрослые, полные достоинства лица ребят. В свою очередь, я старался перенять у них то, чему научил их за две с лишним тысячи лет этот берег, туманный мыс, бескрайняя равнина, невысокие горы. И не один я: дети, приехавшие с материка, поначалу выглядели гораздо младше, легкомысленнее своих чукотских сверстников, но через какое-то время невольно сообщались им это спокойствие, эта серьезность…

Пока мы шли, с юга, из тундры потянул ветерок, он все усиливался. Не доходя нескольких сот метров до того места, где обрывалась серая галечная полоса и начинался бурый склон сопки, мы заметили дымок, а потом и две человеческие фигурки. Плавник здесь громоздился большими завалами, и надо было обходить его.

У костра сидели Сараев и Пантюхин. В нашем поселке они были, пожалуй, единственными настоящими или, по крайней мере, заядлыми охотниками (я не говорю о чукчах, которые все охотники). Остальные же, вроде нас, были просто любители размяться после долгой зимы, выпить водки из железной кружки, попалить в белый свет.

Поодаль лежала сараевская упряжка, правда, не собственная — одолженная у соседа, Эйнеса. Года два назад он и своих собак пытался завести, и об этом в поселке до сих пор помнили. Было это так. Одного пса Сараев попросил у нашего учителя младших классов Ачивантина. Лайки на Чукотке невысокие, на вид даже щупловатые, но этот пес был здоровый, могучий, как полярный волк. Хозяин никогда не ездил на нем, держал для улучшения породы, и все дни он наслаждался свободой, делал что хотел: наводил порядок в своей семье, дремал, подолгу смотрел, сощурясь, на тусклое зимнее солнце и вдруг длинными прыжками несся к какому-нибудь дому, где хозяйка выбросила из ведра мусор, и раскидывал сбежавшихся туда же собак. Другого, грязно-белого кобеля, с одиноким черным пятном вокруг правого глаза, Сараев взял у заведующего косторезной мастерской Тышова. Тоже большой и тоже никогда ничему не обучавшийся был пес. Третий же, которого он выбрал, — маленький, мохнатый, с короткими мощными челюстями и вечно взъерошенным загривком, очень воинственный, — кормился возле школьного интерната. И вот эту-то компанию тунеядцев поставил Сараев в упряжку. Поначалу собаки растерянно озирались, потом, видно, сработал какой-то инстинкт, и неловко, боком они потянули. Но тут Тышову, наблюдавшему все это со своего крыльца, пришло в голову свистнуть. Моментально его пес, поставленный передовиком, повернул на знакомый зов, и с разгону упряжка вместе с каюром влетела на ступеньки и сквозь отворенную дверь в сени. Здесь накопившееся раздражение собак прорвалось, они завыли и сцепились друг с другом. Тышов впоследствии очень любил рассказывать, как они с Сараевым напрасно старались растащить грызущихся псов и как, ухватившись за нарту, с трудом выволокли этот клубок наружу. Так закончился первый урок. В другой раз опять все шло хорошо, пока собакам не вздумалось на полном ходу проскочить между двумя близко поставленными столбами из челюстей кита, об которые Сараев непременно расшибся бы, но успел выброситься из нарты. После того он больше не пытался заводить собственную упряжку, но с обученными уже собаками обращаться умел.

Пантюхин презирал всякий транспорт, предпочитая ходить на охоту пешком. Ноги у него были длинные, и он ненамного отставал от собак. Заведовал он когда-то товаро-заготовительной базой, дело это хлопотное (шутка ли, весь годовой винный запас в твоих руках!), а Пантюхин по натуре был, видно, философ, спокойный, молчаливый, трезвый философ. Понемногу он освоил приемы резьбы по кости, перешел в косторезку и стал выпиливать наравне с исконными мастерами-чукчами оленей, моржей и прочую чукотскую живность, точил по заказу кольца, кулоны, браслеты. Имелась у него своя, оригинальная композиция: миниатюрный маяк-памятник Дежневу и рядом старинный крест, также водруженный в честь землепроходца. Полярникам очень нравилось…

Инчоунская сопка была старым, проверенным местом для весенней охоты на гусей. В эту пору они летели с юга через пролив, вдоль припая, и, поравнявшись с сопкой, некоторые из них словно вспоминали что-то и резко сворачивали в тундру, на озера. Сараев с Пантюхиным сидели здесь с утра. Гуси еще не появлялись. Морские утки налетали, правда, но не такие это были охотники, чтобы, отправившись за гусями, палить во что попало.

Мы расположились пить чай. Была полночь. Солнце спустилось к морю и, казалось, не двигалось. Ветер становился все сильнее, и дрова моментально сгорали. Хорошо, что их здесь было много. Мы навалили в костер толстые пересохшие сучья, жар припекал лицо и даже колени сквозь толстые ватные брюки, а спине было холодно. Дронов выплеснул на горящий плавник жидкость из найденной фляги (нес все-таки, не бросал!), и она вспыхнула посреди оранжевого пламени еще более светлым, белым почти огнем.

— Я же говорил: спирт, — пожалел Коля.

— А вдруг «технарь»? — утешил его Липкин.

И начался обычный для весны мечтательный разговор о пароходе, который должен подойти с генгрузом самое большее месяца через полтора…

Пантюхин между тем собрал охапочку сучьев, связал их специально припасенной веревочкой, взял свой рюкзачок, пару фанерных силуэтов — черные птицы с белым колечком на шее — и пошел, огибая лагуну, к невысоким холмам на той стороне. Занявшись чаем и разговором, мы на какое-то время забыли о нем, а когда оглянулись, он уже далеко ушагал на длинных своих ногах. Пантюхину не нравились большие компании. Я подозреваю, что он и на охоту ходил для того, чтобы побыть в одиночестве. Уйти в тундру, выбрать проталинку, воткнуть силуэты, сесть поодаль и ждать. Подремать на солнышке, развести костерчик из захваченных дров, набить в банку тяжелого сырого снега, вскипятить чай… Пантюхин никогда не покидал облюбованного места, хотя бы по соседству гуси летели один за другим. Он твердо верил, что его гусь рано или поздно прилетит прямо к нему, и, надо сказать, обычно так и бывало.

Сараев перед уходом решил подкормить собак. Он вынимал из мешка заранее нарубленные куски копальгина и кидал им, каждой по очереди. Две собаки вцепились, рыча, в один кусок, и Сараев легким пинком разнял их. Они отскочили, не обидевшись, продолжая преданно следить за его руками. Мне нравились их лохматые морды, их узкие, косо поставленные, будто всегда смеющиеся глаза. Я не смог бы так обращаться с собаками, но у Сараева, видно, были свои отношения с ними, выверенные частым общением. Чукчи вопреки всяким сентиментальным рассказам — не позволяют себе никаких нежностей с четвероногими друзьями, и Сараев подражал им. Он и одет был с ног до головы как настоящий чукча — в кухлянку и нерпичьи брюки, заправленные в весенние, тоже нерпичьи, торбаса.

— Когда ты отправишься к «верхним людям», — предостерег я, — тебе придется сначала пройти через собачий мир. Они тебе все припомнят…

— А я умирать на материк поеду, — ответил Сараев. — Там таких правил нет.

Все засмеялись, и Сараев громче и беззаботнее всех, потому что был очень молод и не собирался пока ни на материк, ни к «верхним людям». Ему нравилось жить здесь, одеваться как чукчи, ездить на собаках, есть строганину, охотиться. Ему нравилось свое неожиданное везение на окоте. До Чукотки он в руки не брал ружья. «Когда я здесь в первый раз выстрелил, — рассказывал он однажды, — и почувствовал запах сгоревшего пороха, я себе сразу сказал: «Ну, Сараев, — все!»…

Сейчас он намеревался подняться на сопку, и я условился идти с ним. Фетисов еще раньше нас ушел — в бинокль он высмотрел высоко на склоне стаю журавлей и отправился туда. Гонять журавлей было его всегдашней страстью. Они подпускали его метров на сто, неторопливо снимались и перелетали на новое место, и снова Фетисов с мрачной настойчивостью преследовал их, веря, что на этот раз удастся подойти поближе. Липкин с Дроновым тоже хотели идти на сопку, но в последний момент прямо над костром с шелестящим шумом пронеслось несколько стай тяжелых морских уток, и они остались на косе.

У Сараева был другой, отличный от пантюхинского, стиль охоты: он не сидел на месте, а похаживал, поглядывал и каким-то образом в нужный момент оказывался, там, где пролетали гуси. Пока мы с ним бродили, солнце наконец стронулось, поднялось к уэленской сопке, и море, потемневшее к ночи, засверкало. Высоко над нами, почти у перевала, с камня на камень, как горный козел, скакал Фетисов. Внизу, на косе, мелькали темные, колеблющиеся пятна утиных стай и слышались выстрелы. Палили Дронов и Липкин. Я бы тоже с удовольствием попалил, но я внушил себе, что приехал исключительно ради гусей. Правее нашего костра, за лагуной, сидел Пантюхин. Он выбрал узкую и длинную проталину на заснеженном северном склоне бугра. Издалека она казалась тонкой горизонтальной чертой, а сам Пантюхин — коротеньким к ней перпендикуляром, вертикальной черточкой.

Гусей пока не было. Мы с Сараевым сели покурить в неглубокую ложбинку и незаметно уснули. Пробудился я от холода, ватная куртка и брюки все-таки плохо подходили для того, чтобы спать в весенней тундре. Да и ветер давал себя знать. Сараев в меховом своем облачении спал спокойно. Я огляделся: не видно было ни Фетисова у вершины, ни Липкина с Дроновым на косе, и выстрелы не раздавались оттуда. Исчезла и вертикальная черточка — Пантюхин или ушел, или лег. Я попытался рассмотреть наш костер, но, если он даже и горел, жаркое, почти бесцветное пламя, увидеть было невозможно при таком солнце. Да, солнце стояло уже высоко, и все теперь: белые гребни волн, лед у берега, неподвижная лагуна, пятна снега на сопках и в тундре, и сама оттаявшая земля с прошлогоднею травою — все сверкало, рябило, переливалось и слепило глаза. В противоположном конце косы празднично высветился наш поселок. Внизу, у подножья сопки, блестели небольшие озера. На них, описав стремительную дугу, садились легкие речные утки с острыми, скошенными назад крыльями. И от этой стремительности и от солнца какое-то время; еще мерещился в воздухе темный след… Я смотрел спокойно и вроде бы равнодушно — все это было хорошо знакомым, привычным, сто раз, виденным, — но знал также, что стоит мне покинуть Север, как за работу возьмется воспоминание, и придут тоска, беспокойство и восторг, свойственные истинной любви, и много будут значить для меня тогда этот блеск, изнуряющий ветер и две темные черточки на ослепительном склоне. «Но отчего ж не сейчас, — думал я, — неужели невозможно соединить любовь с обладанием и обязательно надо сначала потерять, а уж потом возлюбить с удесятеренной силой?»

И тут я увидел, как со стороны моря, выйдя над обрывом, прямо на нас летят три, показавшиеся мне громадными, птицы. Несколько мгновений я, как бы не веря, созерцал медленный их полет, потом толкнул Сараева, он открыл глаза и сразу все понял. «Не вставай, пока не скажу», — проговорил он, подтягивая к себе ружье. «Только бы не свернули», — молил я неизвестно кого и прижимался к земле. Не сворачивают… Молодцы… «Давай!» — крикнул Сараев, вскакивая. Я выпалил одновременно из обоих стволов, и следом грохнули два раздельных сараевских выстрела… Короткое, почти судорожное ожидание падения сменилось более долгой надеждой, что вот сейчас какая-нибудь из птиц покачнется и начнет планировать (и тогда бежать к ней, перемахивая через кочки), а затем и эта надежда исчезла. Гуси быстро и ровно удалялись. Они казались темными, когда летели на нас, но теперь, повернувшись спиной к солнцу, мы увидели, что птицы совсем белые, и долго провожали их глазами, теряя на фоне снежников и вновь находя на проталинах, пока не пропали они в речной долине. «Канадские», — определил Сараев.

Я не очень огорчился бы промахом, если бы охотился один, а сейчас мне было неловко, я твердо верил, что Сараеву не повезло из-за меня. Но он якобы хорошо слышал, как дробь щелкнула по перу, и, следовательно, мы не промазали, просто заряды оказались слабоваты. Надо бы «нулёвкой» стрелять, да перезаряжать было некогда. Я обрадовался, что он так считает, хотя в глубине души все-таки знал, не в зарядах тут дело, а в моем невезении. Может быть, Сараев тоже так думал, но хотел меня ободрить.

Он остался караулить в ложбинке, а я, чтобы и дальше не мешать ему, пошел бродить по сопке. Дойдя до обрыва, я начал спускаться вдоль него к косе. Здесь высоко над морем я обнаружил небольшую круглую яму, заросшую травой. Короткая, обращенная к морю траншея указывала, что это была древняя землянка. На дне ее, укрывшись от ветра, спал утомленный журавлями Фетисов. Я не стал его будить. — Никаких следов жилья: ям, костей, гниющего дерева кругом больше не было, лишь поодаль в траве увидал я одинокий моржовый OS PENIS. Лежал он здесь, видно, давно, весь был выбелен, вымыт. Древние эскимосы, ввиду его формы и крепости, делали из него ледовые пешни. В наше время он уже никак не использовался в хозяйстве, но у приезжих вызывал любопытство едва ли не больше, чем клык. Прошлой осенью наведался в поселок один писатель. Мы познакомились. Я рассказывал ему о трудностях преподавания русского языка в национальной школе и учил разбавлять спирт по «широте». Все эти сведения писатель аккуратно заносил в книжечку.

— Вот вы несколько лет живете на Чукотке. Не охватывают ли вас иногда желания, заведомо неисполнимые? Ну, например, сходить в театр?

— Я равнодушен к театру.

— Я не в буквальном смысле…

— Да ведь и я не в буквальном.

Я хорошо понимал писателя, и мне казалось, что я он должен меня — понять. К тому времени мы уже перестали строго соблюдать нашу «широту» и все больше приближались к «полюсу».

— Когда я сюда ехал, — объяснил я, — я выбрал, понимаете, выбрал Север. А раз я его выбрал, то неисполнимые желания просто… абсурдны.

— Это последовательно, — согласился он. — Понятие «выбор» вы, кажется, употребляете в философском значении?

— Да! Да!

«Полюс» был достигнут, «широты» исчерпаны, а в резерве у нас еще оставалось пять спиртовых градусов, и мы торжественно перевалили в другое полушарие.

Я проводил его до полярной станции, где он остановился. Была пора непроглядных осенних ночей. Высоко над нами, не рассеивая, а сгущая тьму, мерцало небо, и по нему, на секунду ослепительно вспыхивая, то и дело катились звезды. Снизу, из мрака возносился нескончаемый вой уэленских собак. С моря тянуло холодом. Приближалась зима. Писателю, чтобы не застрять здесь месяца на два, надо было срочно уезжать. Я досадовал на себя за умные слова, которые, оказывается, еще не забыл и которые здесь были так же ненужны, как неисполнимые желания. И в то же время мне было отчего-то грустно.

Опущенный книзу луч моего фонаря высветил у нас под ногами OS PENIS — после летней охоты их полно валялось в поселке. Писатель осторожно шевельнул его носком сапога и заговорил о том, что на Чукотке в самом деле все до чрезвычайности обнажено, содраны всякие покровы, даже не содраны, а просто их не было никогда, и весь круговорот, все таинства на виду: зачатие, рождение, жизнь, любовь, смерть, тление, другая жизнь… Еще он сказал, что его бы нисколько не удивило, если бы здесь обнаружились свидетельства поклонения этому предмету — знает же история фаллические культы! — ибо он был, в сущности, единственным источником, дававшим морским охотникам пищу, одежду, жилище, свет, то есть жизнь…

Разговор тот я припомнил, глядя теперь на белеющий в траве OS PENIS, насколько благопристойное это название соответствовало увесистой костяной дубинке длиною никак не менее семидесяти сантиметров.

Фетисов спустился к костру вслед за мною. Пекарь с поваром спали, укрывшись за толстым бревном. Мы разбудили их. Лица у всех стали красными от солнца и ветра. Посовещавшись, мы решили возвращаться. Мне не хотелось уходить, но на следующий день с утра я должен был принимать в своем классе экзамен. В этом году мой класс был выпускной…

Когда мы уходили, палочка-перпендикуляр снова восстановилась на далекой проталине — Пантюхин тоже проснулся. Сараева не было видно в нашей ложбинке, — может быть, он перешел в другое место. Идти теперь было полегче, мы освободились от банок. Однако Липкин опять приставал к Фетисову насчет рюкзака, и Фетисов коротко отвечал: «Не купишь!»

По своим следам перешли мы пролив, и передний на всякий случай держал поперек захваченную по дороге жердь: мало ли что могло служиться со льдом за эти сутки. Выйдя на нашу косу, мы перекурили, и тут неугомонный Липкин из кучи рюкзаков, брошенных на сани, взял фетисовский, как бы ненароком развязал его и с торжеством (ждал этой минуты!) извлек оттуда пару небольших окатанных булыжников. «Вот дьявол!» — только и сказал директор. Интересно, что сын Липкина — по характеру его полная противоположность. Он учится у меня в седьмом классе. Маленького, как и отец, росточка, щупленький, но очень серьезен, даже строг. Встречая меня, Семен спрашивает: «Ну, как там мой старик? Я его стариком зову, дома он мной командует, я слушаюсь… Отцы и дети, — комически-грустно заключает Липкин. — Отцы — дети. Дети отцы…»

Снова, как складная детская книжка-гармошка, растягивалась за нами Инчоунская гряда и прятались друг за друга стоящие впереди сопки, пока не осталась одна, знакомая до последнего камня. Облака, долго толпившиеся на горизонте, наконец двинулись, и по ярко освещенному склону побежали их тени. Сначала показалась метеоплощадка, сама полярная станция, потом длинный, обитый светлым железом склад, а уж за ним открылась прямая и чистая улица нашего поселка. Фетисов заглушил трактор возле своего дома, и мы разбрелись. Встречные чукчи при виде моего охотничьего снаряжения и усталой походки одобрительно улыбались и кивали мне.

Я хотел бы еще рассказать, как в тот же вечер собирался пойти в кино и лег подремать оставшиеся два часа до сеанса. Я открыл глаза внезапно, как всегда бывает, когда задаешь себе проснуться. Часы показывали как раз шесть, назначенное время. Лицо мое горело. Я умылся и направился в клуб. Что-то вокруг меня было не так, но я еще не осознал этого. На крыльце никто не курил, значит, все уже зашли внутрь. Я подошел и какое-то время, не понимая, разглядывал замок на двери, потом до меня дошло, что ведь и движок не стучит возле аппаратной. Я оглянулся: и улица, и берег были безлюдны, а главное, солнце стояло не над Инчоуном, а над уэленскими скалами. Вместо двух часов я проспал четырнадцать. Через три часа у моих учеников начнется экзамен…

Я хотел бы также подробно рассказать о моих учениках, да и вообще о поселке, но до другого раза, потому что это уже не относится к охоте на гусей у Инчоунской сопки. Сараев с Пантюхиным пробыли там еще целую ночь и вернулись наутро. Пантюхин пришел пустой, но это ничего не меняло: в ближайший выходной он снова отправится в тундру, выберет проталину и будет сидеть на ней в ожидании своего гуся. Сараев убил двух изящных черных казарок с клювом и лапами цвета темной золы и белым ошейничком. Все-таки и ему очень везло, и в нем была настоящая охотничья страсть. Во мне не было охотничьей страсти, но я ездил к Инчоунской сопке, потому что в ту весну прощался с Чукоткой.

Белой ночью

Радист полярной станции Авдей сидел у окна, курил трубку и смотрел на лагуну. Примерно в начале мая га часть ее, что была ближе к сопке, начинала намокать. Ручьев еще не было видно, но вода сочилась под снегом. И вот в ложбине, где летом всегда брали воду, обозначалась на снегу темная полоса, а вскоре и ручей пробивался наружу, и в напряженную тишину белой ночи вплетался его звук, странный и какой-то легкомысленный после долгих месяцев всеобщего сурового молчания. Лед на лагуне приподнимало, он трескался, и вода проступала и разливалась поверх, образуя лужи, которые с каждым днем увеличивались, меняли очертания, соединялись проливами, так что лагуна начинала походить на громадную географическую карту. Но лед все стоял, потому что замыт был осенними штормами. Пилгын — пролив, соединяющий лагуну с морей. Иногда даже ездили расчищать его, и достаточно было прокопать маленькую канавку, а остальное вода делала сама, и через пару дней очищалась вся пятидесятиметровая полоса пролива, а вместе с водой, устремившейся в море, выходил постепенно и лед. И наступало лето.

Здесь, на Чукотке, где раздольно было только одному времени года, остальные три укладывались в чрезвычайно малый срок, и поэтому границы между ними были довольно неопределенны. Так, для себя Авдей считал, что если море открыто, а лед в лагуне стоит — это еще весна, но вот лед вышел — и теперь уже лето. Были и другие признаки, по которым можно было определять времена года, но не по месяцам. Вот и сейчас, в середине июня, лед на лагуне лежал сплошь и только лужи рябили под ветром и сверкали на солнце так, что даже из комнаты глядеть на них было невозможно без темных очков. Авдей так и сидел — в темных очках.

С сегодняшнего дня он был в отпуске и наслаждался долгожданным этим ощущением. Чемоданы его давно были уложены и стояли наготове — теперь ему оставалось только дождаться самолета. Жену с ребенком Авдей отправил на материк еще в апреле, а перед тем у него с Лилькой были долгие споры: улетать ей или нет.

— Вместо того чтобы торчать здесь, в сугробах, целых два месяца, вы можете все это время наслаждаться солнцем, теплом, травой, деревьями, фруктами и прочими благами, — начинал Авдей.

— Одной мне будет трудно с Масиным в дороге, — возражала жена.

— Тебя встретят. В Провидения — наши ребята; в Анадыре — Алик, в Магадане — Иванов. Ну, а в Москве-то родители вас точно встретят.

Жена молчала.

— Представляешь: ты пойдешь в парикмахерскую, сверкающую зеркалами, и сделаешь себе наконец нормальную прическу, а Масин каждый, день будет объедаться яблоками, апельсинами и всякими ананасами, и когда я приеду вы будете красивые, — румяные и загорелые…

— Нет, не дело это — ехать нам одним, — только и говорила Лилька. Против всех Авдеевых доводов у нее был один: раз они жили здесь все вместе почти три года — сначала вдвоем, а последний год уже втроем, — то и уезжать им надо вместе. Но она не умела объяснить это так убедительно, как Авдей, и ей было обидно, что он сам этого не понимает. И в один из солнечных апрельских дней, когда самолет сел прямо против их дома, на крепкий еще лед лагуны, она улетела, окончательно рассердившись на Авдея, закутав в одеяло Масина и наскоро пихнув в сумку его ползунки, пеленки и бутылочки.

Потом стали приходить короткие, полные скрытого упрека телеграммы: «Сижу Анадыре самолета не предвидится», «Прилетели Магадан мест гостинице нет ночуем аэропорту». И с каждой телеграммой Авдей раскаивался все больше и больше, пока наконец не получил из Москвы: «Долетели благополучно», — и тут же добавились слова: «Целуем ждем»…

Авдей выкурил трубку и набил другую, не потому, что хотел еще курить, а потому, что невозможно было сидеть и просто так смотреть в окно — без трубки созерцание было неполным. Он думал о том, что после отпуска они поедут на какую-нибудь другую полярку — в залив Креста, например, или на Четырехстолбовой, или даже на остров Врангеля — и он никогда больше не увидит и эту лагуну, и рыжий, в белых пятнах снега, бугор тундры, похожий сейчас на коровий бок, и замыкающую горизонт, наизусть известную линию сопок. И теперь он собирался проститься со всем этим, как следует, соблюсти ритуал, установившийся у него еще в те времена, когда зимовал он один. Дни на севере, и месяцы, и годы похожи один на другой и летят незаметно, но время стоит. Парадокс этот Авдей знал также по прежним зимовкам. Страгивается время только в самые последние дни перед отпуском, и в эти несколько дней укладываются все два с половиной года, что провел здесь. Особенно, если человек сидит вот так, один, и вспоминает. И среди всех приводимых жене столь разумных доводов умалчивал Авдей об одном, странном, но главном: он хотел остаться один. Остаться один, сходить еще в тундру и в сопки и обязательно на охоту в море. А если бы уезжали они все вместе, была бы сплошная трепка нервов, и спешка, и суета. Насмотрелся он, как уезжают семьями в отпуск… Все это был, конечно, эгоизм, и Авдей отдавал себе в этом отчет…

Но странно: оставшись один, чувствовал он какое-то томительное беспокойство. Не надо было долбить уголь, заботиться о тепле в доме, ехать в тундру, за льдом, стирать пеленки Масина, пока Лилька кормит его, а теперь, с отпуском, и на вахту идти не надо было — отвык он за три года ничего не делать. «Чем же заняться?» — подумал он. Зимой в таком случае можно было бы просто лечь спать, а теперь сбивал с толку этот свет: казалось, что до ночи еще очень далеко, между тем как был одиннадцатый час. Но Авдей не хотел идти в кают-компанию, где сейчас смотрели какой-нибудь старый фильм, или гоняли бильярд и чесали языки, и точно было известно, кто что скажет и кто что ответит. С Авдеем, например, давно уже говорили только об отпуске.

Недавно ребята заспорили, застанет он черемуху или нет.

— Черемуха, черемуха, — забормотал вдруг дядя Вася, механик. — Цветы, что ль, такие?

— Ягоды.

— Как же — ягоды? — продолжал сомневаться дядя Вася.

— Поется ведь: «Расцвела сирень-черемуха в саду…»

— Ну, сначала цветы, потом ягоды. Такие черные…

Долго смеялись.

— Дозимовался дядя Вася…

— Да я ее уже лет двадцать не вижу, черемуху, — сказал механик. — Пока до материка доберешься, яблоки пойдут, груши, арбузы разные, а черемухи нет…

И вдруг Авдей вспомнил, что собирался еще записать вой собак. Записи пурги, осеннего шторма и птичьего базара у него уже были. Он взял портативный свой магнитофончик и пошел в поселок. Солнце, спустилось к морю, на лагуну и сопки легли синие тени — как раз наступил час великой собачьей тоски. Беспризорных собак в поселке было множество: одни мирно спали, другие сидели неподвижно, уставясь на юг или на север — никогда, кстати, не замечал Авдей, чтобы привлекал их запад и восток; третьи бродили по берегу, возле разделочной площадки, лениво вгрызаясь в разбросанные там кости. Но его интересовали сейчас только упряжки, содержавшиеся на привязи, — именно они-то и выли. Не однажды Авдей давал себе слово подслушать и даже подсмотреть, как образуется этот хор — немилость ли хозяина причиной или ссора, и кто начинает: вожак, иди поверженная, забитая собака, или все сразу — однако всякий раз забывал и ловил себя на том, что давно уже слышит его, не отдавая себе в том отчета: настолько звук этот здесь, на побережье, был обычным.

Сейчас выли где-то в противоположном конце поселка. Подойдя, Авдей увидел, что это была упряжка Ранау. Более десятка псов с отрешенно запрокинутыми мордами выли, раздувая толстые мохнатые шеи. С минуту Авдей стоял против них, записывая, и вдруг они разом замолчали и со злобой уставились на него, словно он мешал им. У Ранау, единственного в поселке, лайки были с голубыми глазами — говорили, аляскинская порода — и под этими молчаливыми, злобными, почти человеческими взглядами Авдею стало не по себе. Он повернулся, побрел прочь и через некоторое время услышал, что вой за его спиной возобновился…

В поселковом клубе шел какой-то фильм — оттуда слышались громкие голоса и музыка. Авдей вошел. Фильм был старый — чехословацкий детектив. Злоумышленники сидели в баре, склонившись над пивными кружками, и толковали о своих темных делах. Потом они ушли, а пиво так и осталось нетронутым. В зале кто-то, глубоко вздохнув, сказал: «Эх!» — и все засмеялись; смысл этого вздоха всем был хорошо понятен.

После кино были танцы. Тут Авдей увидел журналистку — худенькую, похожую на девочку, и печальную. Он не был знаком с нею, но знал, что она из Магадана, знал также, что командировка у нее давно кончилась, и она не чаяла, как отсюда выбраться, пыталась даже вельботом, но вельбот не прошел, потому что пролив был еще забит льдом.

Авдей пригласил ее. Журналистку звали Тамара.

— А мою жену зовут Лиля, — сразу и честно объявил он и тем самым Как бы очистился внутренне перед Женщинами поселка, которые — он знал — сейчас осуждали его.

— Еще у нас есть Масин, — добавил он.

— Странное имя.

— Это прозвище.

— А моего сына зовут Андрей. И мужа. И две недели назад мы должны были улететь в отпуск, а я все еще торчу в вашей дыре.

Вот отчего она была печальна.

— Я тоже лечу в отпуск, — сказал Авдей и утешил. — Как-нибудь выберемся…

Тут пластинка заскрежетала и остановилась. Электричество в поселке было до полуночи. Тогда Авдей включил свой магнитофончик, и некоторое время в клубе, вызывая всеобщий восторг, раздавался вой собак. Дальше шли какие-то нестертые обрывки танцевальных ритмов, перебиваемые шорохом, треском и писком, потому что записывались они с радиоприемника. И вдруг музыка совсем оборвалась и раздался жалобный голос Масина, баюкающего самого себя: «Аа-а… Аа-а…» Потом Лилькин: «Прямо сердце разрывается слушать. Я возьму…» И самого Авдея: «Договорились же — не приучать!»

Все засмеялись, необидно, но Авдей, нахмурившись, выключил магнитофон.

— Все! — сказал он. — Концерт окончен…

Домой он возвращался вдоль моря. Неширокая полоса припая еще стояла у берега, и там, где лед полого спускался к воде, лежал вытащенный вельбот. «Ветра не будет, — думал Авдей. — Иначе вельбот на припае не оставили бы. Чукчи в таких вещах понимают…» Действительно, стояла та недолгая весенняя пора, когда море бывает гладким, как стекло, и разбросанные льдины кажутся влитыми в его поверхность.

Придя к себе, он снова сел к столу. Беспокойство его не прошло. Раньше он приписывал это действие белой ночи: несмотря на полную тишину и неподвижность, казалось Авдею, что природой подготавливается какое-то таинство, я когда все уснут, оно совершится. Ожидание этого свершения и порождало беспокойство. «А может быть, оно оттого, что я отвык быть один, — сказал себе Авдей. — Шутка ли: три года… Все думаешь, что ты сам расстался с одиночеством, и уверен, что можешь вернуть его, когда захочешь, а когда захочешь, оказывается, что и оно рассталось с тобой…»

Он включил магнитофон и снова услышал Масина. Его только что искупали, накормили, уложили в кроватку, завесив от света пеленкой, и, прежде чем уснуть, Масин жаловался на судьбу… И оттого, что они сейчас были на материке, дома, где Авдей не был три года, ему казалось, что он и их не видел столько же. «Я не отвык, а просто не могу; никогда не смогу теперь быть один», — вдруг понял Авдей. И еще понял он, что ни в какие сопки, ни на какую охоту уже не пойдет, а будет завтра, и послезавтра, и все дни вот так же сидеть у окна и, глядя на далекую линию сопок, ждать, когда, там появится черная точка самолета.

Станция «Прости!»

…Остались от нее несколько флаконов разноцветных, каждый со своим терпким запахом, которые давно соединились для Феди в один, мучающий и желанный, ее запах, да еще, прибирая в доме после поспешного ее побега, обнаружил он стопку глупых карточек с названием, выписанным по-старинному: «Флиртъ цветовъ». Пузырьки Федя зашвырнул в сугроб возле дома, а карточки хотел было сунуть в печку, но глянул случайно в первую и прочел: «Фиалка. В моей душе теперь цветет весна душистая, как ландыш серебристый». И настолько слова эти звучали нелепо в здешней жизни, и так не соответствовали они тому, что творилось сейчас в собственной Фединой душе, что он невольно засмеялся и карточки жечь раздумал. Положил на полку к книгам… Потом вышел на крыльцо, увидел ряды палаток и россыпь домиков на склоне сопки, далеко уходящую речную долину, цепочку отвалов вдоль ручья, присыпанных снегом и свежих, таких, кажется, огромных, когда стоишь рядом с ними, и таких все-таки маленьких на фоне сопок, а еще дальше, надо всем, сияющую линию горного кряжа. Цвет неба был уже весенний, сгустившийся в вышине до темно-голубого, но снег еще и не думал оседать — пышный, взбитый, сухой, ослепительный, — и так радостно сверкал и переливался под мартовским чукотским солнцем, струились легкие прозрачные дымки из труб, пахло смолистым свежим деревом… И глядя на этот привычный пейзаж, Федя вдруг ощутил с тоской, что не сможет теперь так, как раньше, счастливо и беззаботно любить свой поселок, где он жил и работал, как здесь выражались, с «первого кола»…

Поселок назывался Девичий — по ручью, а ручей так назвали геологи. Замечали бывалые северяне, что геолог в последнее время какой-то другой пошел, более чувствительный, что ли: на старых приисках ручья обозначались просто и точно — Утиный, Комариный, Сохатиный, Медвежий, Скалистый, — а тут рядом с Девичьим были Руслан, Людмила да еще один с вовсе загадочным названием — Томительный… Да, и получилось теперь, что поселок назвался будто насмех, потому что жили в нем сотни четыре мужиков, все горняки, а женщин было — по пальцам пересчитать. В столовой, в магазине, на почте… И начался Девичий даже не «с кола», а если быть точным, с надписи на снегу. Четыре года назад прилетел сюда Федя с первым вертолетом, на только что разведанное месторождение. Выгрузились прямо в снег, все так и говорили: как десант. Тут кто-то из ребят на белой нетронутой целине и написал: «Девичий» — и поставил дату. Быстро укрепили палатки, обосновались, начали работать. Электричества пока не было, на лебедки приспособили дизеля. — Нарезали шахтный ствол, содержание подтвердилось. Бригадир Коля Шубин, горняк опытный, пятнадцать лет на «подземке», сказал: «Ну, ребята, приготовьтесь, нам здесь дел — лет на десять…» Федя и два его друга по армии, Иван Погодаев и Анвар Шакиров, были тогда новичками — и бригаде, и в горном деле, и вообще на Чукотке. Но специальностью владели подходящей — все трое механики-водители танков. Могли, значит, на бульдозерах… Первое время вся бригада вкалывала месяца по два — по три, без роздыху. А продукты по-прежнему только вертолетом возили, за хлебом летали на соседний прииск, за двести километров. Как запуржит недели на две, так вместо хлеба — макароны. Речки в окрестностях до дна перемерзали: хочешь воды — иди лед копытить. Столовая в палатке, баня в палатке, кино в палатке… Однако никто не сбежал, недаром бригада считается одной из лучших, ненадежную бригаду сюда не послали бы. Ну, а сейчас вошли в ритм — месяц работы, потом на вертолетах на неделю домой, на Желанный, там у горняков семьи, квартиры… В прошлом году на первое место в области вышли, завоевали переходящее знамя ветеранов труда, а все комсомольцы стали лауреатами премии обкома комсомола. Федя, как комсорг, летал, получал за всех — значки, грамоты, даже деньги причитались. На эти деньги он, как с ребятами условились, накупил книг для клубной библиотеки… Эх! и пока вот он летал, она и уехала — выходило, что обманом, тайком, и обидно было: что ж он, разве не отпустил бы ее, если бы она ему честно все объяснила?!

Первая, сгоряча, Федина мысль была — тоже уехать. Чукотка велика — на его жизнь неизведанных мест хватит. Податься, например, к чукчам, в тундру, пасти оленей… Стадо, яранга, кругом никого… — и хорошо, должно быть! Видеть ему сейчас действительно никого не хотелось. В положении мужчины, оставленного женщиной, было что-то… даже не унизительное, нет — униженным Федя себя не чувствовал, но было что-то… Словом, было то, с чем разбираться и управляться надо одному, и сам-то с собой Федя разберется, но будут ведь еще сочувственные лица друзей — они, конечно, ничего такого не скажут, но понимающие лица будут, это точно, и уж обязательно будут всякие посторонние любопытные взгляды. Поселок маленький, всем все известно… Значит, так: оттащить в клуб ящики с книгами, провести собрание, которое уже назначено, вручить ребятам заслуженные награды… Потом потолковать с Шубиным, все ему прямо объяснить — он поймет… И тут Федя остановился: бригадира своего он очень хорошо знал. И если бы Шубин начал его уговаривать, стыдить, взывать к его долгу комсомольца, к рабочей совести, напоминать, что он сам обязан подавать пример, Феде было бы как-то проще, Но в том-то и дело, что бригадир ничего этого говорить не станет, а на самом деле поймет в только поглядит на Федю — опять же не укоризненно, не осуждая, а понимающе. И не просто — понимающе, как поглядели бы, например, Иван с Анваром, но как бы понимая в Феде еще чего-то, помимо собственного Фединого понимания. И Федя останется. Шубинский метод воздействия… Ну, попросить тогда хотя бы дня три отгула, уйти в тайгу на охоту… Но и это неудобно, он и так две недели путешествовал, за него тут работали, а на подходе самая горячая пора — промывка! Да, чего и говорить: воспитался он коллективом — себе на горе!..

…С того дня в Фединой жизни внешне мало что переменилось, разве что подольше задерживался на шахте — спешить ему теперь было некуда. Перестал, ходить в столовую, где она последнее время работала, готовил себе сам. И на Желанный не летал вместе со всеми на выходные, уходил на все эти дни в тайгу. В сорока километрах от поселка была избушка, настоящее охотничье зимовье, срубили его ребята под руководством сибиряка Погодаева — там Федя и ночевал… Внутренне он очень сосредоточился. Пристрастился читать не торопясь, вдруг попадались какие-то фразы, размышлял над ними… Снова наткнулся однажды на забытые ею карточки, стал машинально смотреть. На первом листе под упомянутым заголовком «Флиртъ цветовъ» было приписано: «Собственность издателя А.Ш.», — и Федя подумал: «Вон, даже издатель полностью не назвался, стыдно, наверное, было за такую «собственность»… «…Жасмин. Готов скрываться Вам в угоду и пыл ревнивых чувств унять… Камелия. Увы! как скучен белый свет — знакомых тьма, а друга нет… Азалия. Легче управлять государством, чем женщиной», — с недоумением читал Федя. И вдруг сообразил: это же был ее стиль, ее словечки! А вот и то, что чаще всего она повторяла, даже напевала на какой-то похожий на цыганский мотив: «Жизнь — дальняя дорога, любовь — станция в пути, приехал — отдохнул немного, а там и станция — Прости!» Тут Феде померещилось, что он и голос ее услышал, и лицо предстало отчетливо… С тех пор он часто заглядывал в эти карточки, и всякий раз ему казалось, что он говорит с ней. Находились тут и ему слова, и ей, и странный это, очень мучительный для Феди бывал разговор. «Я думаю о Вас», — говорил Левкой, и что же Федя мог здесь возразить: да, он все время думал о ней. — «Я знать Вас больше не желаю», — отвечал Гелиотроп, и выходило, что это она не желает его больше знать. «Как дошел ты до жизни такой?» — спрашивал Ирис, то есть уже Федя сам себя спрашивал: как все получилось, с чего началось?

…Познакомились они удивительно. Позапрошлым летом Федя с друзьями первый раз поехал в отпуск. Отдыхать полагалось непривычно долго — полгода. Договорились — сначала разъехаться по домам, потом собраться в Москве, проплыть на пароходе по всей Волге, погостить у Феди в Белоруссии, у Анвара в Башкирии, у Ивана на Ангаре и оттуда вернуться на прииск… Федя побыл у своих и до встречи в Москве решил слетать в Крым — никогда не видел моря. Купил карту и поехал вдоль побережья. Особо нигде не задерживался: поглядел на достопримечательности, сел в такси и — вперед! Отвык он от жары и множества народу… А вот в Алупке жил уже третий день и постоянно ходил в какую-то паршивую столовую, где кормили макаронами да гречкой, которые Феде и на прииске осточертели! Не сама Алупка ему приглянулась, он тут на прибрежных камнях чуть шею себе не свернул, но в той столовой каждый день обедала туристическая группа, и в этой группе Феде очень нравилась одна девушка. Из-за нее он и мешкал… Она была одна среди пожилых, солидных, скучных на вид людей. Случалось, она на Федю взглядывала, — именно, не смотрела, а взглядывала! Федя изумлялся, как это у нее согласно выходило: медленно начинала она поворачивать голову и одновременно вскидывать ресницы, и в тот самый момент, когда голова окончательно поворачивалась, глаза широко открывались и взгляд их обращался прямо на Федю… У него душа замирала!.. Но странно: в то же время Федя не уверен был, что она его видит, отличает среди других, — может, ей просто нравилось так взглядывать, все равно на кого… Тот день, видимо, был у труппы последний перед отъездом, потому что Федя слышал, как девушка почти с отчаянием говорила: «Ну неужели мы так и не побываем в «Ласточкином гнезде»?! Мне же одной неприлично… Отчего вы не хотите?» И прибавила: «Господи, ведь сейчас все кинутся покупать фрукты!..» Тут взгляд ее, не тот, загадочный, так волновавший Федю, а обычный, удрученный взгляд упал на него, и в глазах ее мелькнуло нечто вроде узнавания, — то есть опять Федя не мог бы поручиться, что именно его она в эти дни в столовой заметила и сейчас вспомнила, но что-то такое в Феде она мгновенно узнала и поняла. И как бы в шутку, и как бы в укор своим несговорчивым спутникам воскликнула: «Вот вы, молодой человек, — поедете со мной в «Ласточкино гнездо»?!» Федя только и нашелся кивнуть: «Да».

…Дальше все совершалось стремительно — Федя и теперь не ответил бы, сообразно с чьим больше желанием, его или ее, — скорей всего, неожиданно для обоих… Они сели в такси и доехали до «Ласточкина гнезда» — оказалось совсем рядом. Назвалась она — Сильвой, Федя слегка удивился, но из вежливости виду не подал. Это имя ей даже шло: была она легкая, живая, яркая — необычная. Зато жизнь у нее, по ее словам, была самая заурядная. Она бухгалтер, живет во Львове. Вышла замуж, развелась… «А дети есть?» — спросил Федя. Она поглядела на него и непонятно весело воскликнула: «Ну, как вы думаете — может ли у Сильвы не быть детей?!» Да, у нее дочка, пяти лет. Сейчас с мамой. «Но ведь это, наверное, несчастье — если ребенок без отца?» — осторожно сказал Федя. Он, при всем своем мужественном обличье настоящего северянина, при всей своей сдержанности, был очень чувствителен ко всякой чужой беде. Она ничего не ответила, попросила лучше рассказать о себе. Федя начал сбивчиво, потом увлекся, описал свой поселок, сопки, северные сияния, друзей, шахту. Сказал, что в шахте они то и дело находят кости мамонтов и однажды натолкнулись на целый череп с бивнями. Сказал про удивительное лето: жара под тридцать градусов, в тайге навалом грибов и ягод, а в речке сотню хариусов можно наловить за час. «Если бы не комарье, люди на Чукотку бы ездили отдыхать, а не в Крым», — заключил Федя. «Вам везет! — вздохнула она. — А я, кроме своего Львова да юга, ничего не видела…» — «Приезжайте», — хотел сказать Федя, но не решился. Тут она снова оживилась, вдруг пожелала узнать, куда ведет лестница в углу зала, в котором они сидели, и, несмотря на протесты официантки, быстро откинула плюшевую, как в театре, веревку и побежала вверх. Феде ничего не оставалось, как следовать за нею. Наверху тоже был небольшой зал, застолье, и какая-то компания багроволицых толстяков с недоумением уставилась на них. Федя не знал бы, что делать, но Сильва извинилась и звонко и решительно объявила, что ее товарищ с Чукотки первый раз в Крыму и хочет посмотреть «Ласточкино гнездо». Тогда все заулыбались и с подчеркнутой любезностью стали указывать на балконную дверь. За нею оказалась маленькая площадка. Было уже совсем темно, только вдали над горами слабый свет, и внизу, в «распадке», как определил Федя, горело множество огней, ярко светился какой-то дом, цепочки разноцветных фонарей, обозначали аллеи. По горам тоже разбросаны были огни — не понять — далеко ли, близко. А со стороны моря была бездна и полный мрак… «Как не хочется улетать, — горестно сказала Сильва. — Еще целых две недели отпуска…» Она запрыгала на одной ноге, как в «классы», по каменным плитам, устилающим площадку, потом попыталась вскочить на балюстраду, Федя испугался, протянул к ней руки, она обернулась, он не удержался и обнял ее. «Оставайтесь», — тихонько попросил он. Он был так устроен, что чувствовал ответственность за человека, который доверился ему, а она, считал Федя, ему доверилась. Его не покидало ощущение, что она несчастна, и неожиданные вспышки ее веселья это ощущение только усиливали. Да и просто она ему очень нравилась… «Боже мой! Но это же невозможно, — прошептала она. — Срок путевки кончился… И билет…» Как бы для убедительности она извлекла из сумочки билет. И тогда Федя совершил нечто неожиданное для себя же — что-то, только не выпитые коктейли, действовало на него весь этот вечер, — взял билет и отпустил его падать в море. Она задумчиво поглядела, как светлый прямоугольничек, тускнея, исчез в темноте. «А зовут меня — Света», — сказала она. «Да. Я знаю», — сказал Федя. «Но откуда?!» — изумилась она. «Слышал в столовой…» В углу возле башни, в траве, пробившейся между плитами, они оставили по монетке — в знак того, что когда-нибудь побывают здесь. На другой день они переехали на Кавказ, нашли маленькую деревню, тихий берег… К ее отъезду между ними окончательно было решено, что осенью она к нему приедет. Федя хотел проводить ее до Львова, но она воспротивилась. Оставила адрес — «До востребования».

Сам он срочно телеграфировал друзьям, чтоб отдыхали без него, а он по личным причинам возвращается на прииск. Подробности, как говорится, письмом… Конечно, Федя сразу вышел на работу — во время промывки каждая пара рук дорога, — а после работы спешно строил дом. Не в палатку же ей было приезжать!.. Место он выбрал повыше на склоне сопки, среди деревьев — невысоких чукотских лиственниц. Рядом, под обрывом, была речка, вся в зарослях тополя, ивы, таежной малины и смородины. Ребята помогли ему поставить каркас, обшить стены, покрыть крышу. Все остальное Федя доделывал сам: засыпал шлаком подпол и потолок, тройным стеклом, по-чукотски, застеклил окна, сложил в кухоньке печку, отвел от ближайшего столба провода. Для умывальника раздобыл раковину, настоящую, как в городе. В комнате устроил водяное отопление — без всякого котла. Делается это просто, кто знает: к обычной батарее приваривается труба, открытая с одного конца. Через это отверстие батарея заполняется водой. В трубу вставляется что-то вроде самодельного кипятильника. Кипятильник включается в розетку — и порядок! Доливай только иногда воду… Но вершиной Фединых стараний был — паркет! Ящики, в которых поступала на шахту взрывчатка, он разобрал на дощечки, подпилил, подогнал их друг к другу и выложил ими под. Потом отциклевал, покрыл морилкой и лаком. Весь поселок ходил дивиться на Федин дом… Свете он писал, она отвечала сдержанно, ничего определенного нельзя было понять из ее писем. Временами ему казалось, что она не приедет, казалось, что и не с ним все это произошло в Крыму, — другая чья-то была жизнь, другой Федя… Наконец глубокой осенью пришла телеграмма: «Встречайте». Он вылетел в райцентр. На Чукотке уже была настоящая зима, и Федя прихватил заготовленный заранее полушубок, оленьи сапожки, шапку из росомахи… Она приехала! Все эти месяцы он думал, что не забыл в ней ничего, но вот, оказывается, забыл: взгляд ее искоса, запах духов… — то есть даже не это он забыл, но забыл, как все это на него действует!.. В вертолете она выглядела утомленной, безучастно посматривала в окошко на заснеженные сопки, редколесье, темные полукружья льда на речных излучинах. Феде, когда ловила вопрошающий его взгляд, слабо улыбалась. «Устала, — с жалостью думал Федя. — Шутка ли: двенадцать тысяч километров, аэропорты, пересадки…»

…Вообще-то он ждал, что она приедет с дочерью. Но Света объяснила, что не решилась везти ее — неизвестно, в какие условия. Что ж, это было понятно… Работы по специальности для нее на Девичьем не было — вся контора и бухгалтерия оставались на Желанном, — и Федя втайне был этому рад. Конечно, он и в мыслях не держал, чтобы шла она на какую-нибудь тяжелую работу, на холод, но все-таки мечтала чтобы была поближе к его делу… Первое время она работала в ламповой: поставить аккумулятор на подзарядку, выдать горняку его фонарь — дело нехитрое. Потом уговорил ее Федя идти ученицей на компрессор… Откровенно сказать, цель его была — чтоб она не заскучала, чтоб находилась среди людей. Жизнь ведь в таком поселочке только издали может показаться романтической, а вблизи довольно однообразна: работа, дом. Пойти, особенно зимой, некуда: с тропинки сошел, по пояс снег. Из развлечений — кино. После материка не всякий привыкнет… Вначале-то она всем восторгалась: сопками, снегом, Фединым домом. И его друзья ей понравились. Потом загрустила, сделалась молчаливой. Потом — опять повеселела, И так — постоянно. То она просила, чтобы Федя взял ее с собой на охоту, то стонала, что не может дойти до шахты. То принималась хозяйничать, наводить блеск в доме, стряпать что-нибудь необыкновенное из Фединой добычи, то вообще ни к чему не притрагивалась, тогда Федя и стирал, и пол мыл, и обед готовил. Он был покладист и перемены ее настроения воспринимал философски. Огорчало его только, что она к нему бывала холодна, говорила с ним сдержанно, смотрела отчужденно, и всякий раз у него возникало ощущение, что он виноват перед нею в чем-то, но потом вдруг наступали, повторялись дни, какие были у них на юге, с той же внезапностью, самозабвением и счастьем, и Федя снова все позабывай… Он ждал лета, летом здесь все-таки интереснее, и на промывке она могла бы поработать, с промывальщицами, если б захотела. Но в начале июня — у них снег еще не сошел, — она получила телеграмму, что заболела мать, и тут же собралась лететь. Федя просил, чтобы теперь-то она привезла девочку, у него никаких сомнений не было, что это его семья, и значит, они должны быть вместе. Да и она сама при дочери отвлекалась бы от мрачного своего настроения… В ожидании Светы Федя смастерил детскую кровать, назаказывал ребятам, которые ехали в отпуск, игрушек, и соорудил возле дома парничок под пленкой — солнце летом круглые сутки не заходит, будут у ребенка витамины… Она вернулась через три месяца, и одна! Федя даже не знал, о чем ее спрашивать. Он чувствовал, что все это время в ней решалось что-то, и раз она все-таки вернулась, значит, решила так, а не по-другому, и незачем ее расспрашивать. Если захочет, сама скажет… Через какое-то время она в самом деле, рассказала, что объявился снова «тот человек» — так она обычно своего бывшего мужа называла: «тот человек», — уверял, что любит, что все осознал, плакал, и был момент, когда она «того человека» пожалела и чуть ему не поверила… Слышать все это Феде было больно, но виду он не подал. Ей ведь тоже, наверно, пришлось нелегко — приехала она бледная, похудевшая, печальная… Ладно, Федя тешил себя, мыслью, что следующим летом они вместе полетят в отпуск, заедут в ее Львов, возьмут девочку и отправятся в Крым, к «Ласточкину гнезду», как хотели когда-то… Все пошло по-прежнему, только работать теперь Света устроилась в столовую. Вот этого Федя не одобрил! Он пытался ее отговорить, но она отрезала, что ему ее не жалко. То есть, в принципе он был не против столовой, для горняка в полевых условиях хорошая столовая — большое дело, но подобрались там, как назло, несколько женщин, которые Феде очень не нравились. Каждая на Севере лет по пятнадцать, не раз в разводе, и водку хлестать могли лучше любого мужика, И вот с этими-то женщинами она почему-то особенно подружилась, они-то ее с толку и сбили! Начал Федя от нее слышать, что люди здесь никакой жизни не видят, сидят из-за денег и т. д. На это Федя отвечал, что ее столовские подруги точно сидят из-за денег, лучше бы к работе своей подобросовестнее относились, а то изобрели какую-то бурду, назвали «рассольник по-девичьи» и кормят ею каждый день! «А взять бы какого-нибудь любителя больших денег, — пытаясь обратить все в шутку, продолжал Федя, — да поставить на часок в шахту к перфоратору, так сам небось заплатил бы, лишь бы отпустили!..» Недоумевал он только, что она в таких спорах на него чуть ли не с ненавистью смотрела!.. Ну, и вот уехала, сбежала… Конечно, те женщины что-то знали — видеть их беглые, двусмысленные улыбочки для Феди в первое время было непереносимо! Но постепенно он пришел в себя. Значит, она не, для жизни на Севере, — решил он. Правда, он надеялся на всемогущую, как пишут в книгах, силу любви, но выходило, что этой всемогущей силы не было. Точнее, не было, видно, любви!.. И следовательно, хорошо, — продолжал доказывать себе Федор, — что она уехала: для чего тогда эта обоюдная мука?! И в глазах ребят… перед ребятами неудобно, ведь у него авторитет… он же — Федор Мельник, комсорг лучшей комсомольско-молодежной бригады! Нет, теперь все, с концами! — твердо сказал себе Федя…

Был уже апрель. План по зимней добыче песков — бригада выполнила и перевыполнила. Скоро должны были приехать монтажники — ставить гидроэлеваторные приборы для промывки. Но они только скелеты собирали, а доводила опять же бригада. Тем-то и сильны были шубинцы, что каждый имел по нескольку специальностей: монтажник, бульдозерист, скреперист, бурильщик… В любой момент могли подменить друг друга или сосредоточить силы на нужном участке… Лето предстояло интересное. Собирались, чего раньше никогда не делали, в летних условиях продолжить нарезные работы. Секрет был в том, как изолировать ствол от талой воды, чтоб не затопляло. Еще возникла в бригаде идея по-новому спланировать шахтное поле. Шубин на общем собрании показывал чертеж — получалось, что пески можно было одновременно подавать не из Двух, как раньше, а из четырех камер, а один ленточный конвейер мог обслуживать восемь камер сразу! Считали, во сколько же это вырастет производительность… Ребята работали — со временем не считались! Лично Федя был этому рад — приходил домой, валился и отключался, без снов… В злополучный тот день он собрался на шахту, как обычно, задолго до смены. Хорошо было посидеть в нарядной, Поговорить с кем-нибудь, выпить кружку простокваши, которую готовила им Лилия Ивановна… Погода стояла отличная, на солнце можно было загорать. И стоя на крыльце и жмурясь от обилия света, заметил вдруг Федя, что из почерневшего сугроба вытаял розовый флакончик! Федя подобрал его, подержал в раздумье в руке, и хоть слабым, но повеяло на него полузабытым неистребимым ароматом. Неожиданно для себя Федя почему-то оглянулся и сунул пузырек в карман. И надо же — именно в этот день случилась с Федей эта история!.. Быстро, за четыре часа пробурил он положенное на лаву количество шпуров, «отмазался», как говорят горняки, и бригадир попросил его, «если есть желание», поработать на электробульдозере, зачистить камеру, которая готовилась к актированию.

Скрепером там уже нечего было делать… Электробульдозер — обычный бульдозер, только с электромотором, и кабина снята… Федя подчищал остатки породы, свет фар выхватывал обкромсанные взрывами мерзлые серые стены, местами на них Поблескивал лед, виднелись неглубокие дырочки — следы шпуров. А внизу пласта шла темная полоса — шириной сантиметров тридцать. От приискового геолога Федя слышал, что когда-то, тысяч тридцать лет назад, здесь протекала река, и эта полоса — древний спрессовавшийся речной ил. Федя по опыту знал: как в таком доисторическом иле бур завязнет, с полчаса будешь упираться, пока вытащишь… И то ли был он в тот день рассеян, углублен в свои мысли, то ли просто неосторожен, но задел ножом, сшиб крепежный столб, и к нему в бульдозер свалилась с кровли глыба породы. Бульдозер как шел, так и продолжал идти на целик, Федор хотел отвернуть, но рычаги заклинило этой глыбой, — ни повернуть, ни остановиться, ни выскочить он не мог, его самого придавило к сиденью. Нож бульдозера уперся в стену, машину начало сотрясать и корежить, Федя ощутил боль в зажатой ноге, будто ее кто-то захватил и безжалостно выкручивал приемом самбо, и вслед за тем еще успел ощутить, как выкручивается и сдавливается со всех сторон металлом все его тело… Когда Федя пришел в себя, он по-прежнему сидел в бульдозере, теперь неподвижном и немом. Вокруг, хлопотали ребята. Спасло его, оказывается, то, что мотор упершейся машины не выдержал перегрузки, взвыл напоследок не своим голосом и сгорел. Однако извлечь Федю из груды металла было не просто. Срочно наладили газосварку. Кто-то засек: ровно час и двадцать четыре минуты просидел Федор, скорчившись, в бульдозере, пока сварщики резали, высекали его из металла, как скульптуру. За это время и вертолет прилетел…

В районной больнице определили: ничего страшного — вывих и перелом ноги. Пока хирург возился с его ногой, Федя терпел, стонать себе не позволял, только бормотал иногда сквозь зубы: «Друг мой, завяли душистые розы, взор не чарует уж их красота… Акация… Что за жизнь без веселья?!» Хирург, молодой парень, был ему знаком, в футбол играли в прошлом году на первенство района, Федя, натурально, за «Горняк», а хирург за сборную райцентра… «В бригаду-то я смогу вернуться?» — спросил Федя. «Ну, а куда ж ты денешься?» — сказал хирург. «И в футбол можно будет?» Хирург призадумался: «В футбол? Это я сразу не сообразил, не следовало тебя чинить, мы у вас в этом году первенство собрались отнимать!» И поинтересовался: «А что за стихи ты читал? Про какие-то цветы…» — «Классику надо знать», — сказал Федя… В больнице он пролежал месяц, сначала в гипсе, потом начал ходить с палочкой. Друзья его, естественно, не забывали, зашел как-то и Коля Шубин. Федю волновали две вещи: что он сломал бульдозер и что из-за него бригада может не выйти на первое место, ведь при подведении итогов все учитывается — и травматизм. Коля Шубин успокоил его, что бульдозер давно отремонтирован: «Ты что, не знаешь наших ребят?! Они на скелет мамонта дизель поставят — и побежит!» — а на прочие Федины речи только рукой махнул: мол, мне бы твои заботы!.. Для окончательной поправки Федю послали в санаторий, предлагали на Кавказ, но Федя отказался — нет, на юг он больше не ездок! Поехал на местный северный курорт, там, говорили, и горячие источники, и бассейн, и овощи круглый год вызревают в теплицах… Курорт располагался в уютной, закрытой со всех сторон сопками котловине, здесь уже чувствовалась весна, снегу было совсем мало. «Вот и отпуск, — думал Федя. — Чего еще? Поживу здесь, вернусь на прииск…» Он уже скучал, Девичий вспоминался ему как родной дом. Была середина мая, Федя следил за местными газетами: вот-вот появятся в них знакомые таблички — «Календарь промывки». Это значило: оживут ручьи, и среди них ручей Девичий, заползают по оттаявшим отвалам бульдозеры, забьют тугие струи воды из гидромониторов — поднимется, как выражался знакомый журналист, Большой флаг Промывки… О себе, обо всем приключившемся с ним, о своей мучительной и одинокой зиме Федя почти не вспоминал, а если и вспоминал, то без тягостного чувства. За это время он все обдумал и понял. Конечно, она не желала ему зла, просто натура у нее была такая. И если уж говорить о чьей-то вине, то о его, Фединой, — не сумел он увлечь ее этой жизнью…

Получил он однажды обычную пачку писем и пошел с ними в зимний сад. Федя любил это место: окна здесь были огромные, и по всему залу расставлены в кадках диковинные растения — со всего света. А за окнами, на острых вершинах дальних сопок — пятна снега. Федя садился та кресло под какой-нибудь пальмой и читал… Что это письмо от нее, он понял сразу же, — ему показалось, он понял это еще до того, как узнал ее почерк на конверте, по одному тому, как замерла вдруг, а потом опустилась его рука с письмом, и по всему телу разлилась странная слабость. Федя даже откинулся на спинку кресла и на минуту закрыл глаза. Вон как, оказывается, бывает!.. Было время, когда он ждал, что может быть письмо, и тогда же постановил — не читать! А сейчас — давно уже не ждал, и оно как бы застало его врасплох… «Я очень виновата перед Вами, — писала она, и этот ее обычай называть его вдруг на «вы» Федя будто заново вспомнил. — Я была виновата перед Вами с самого начала, потому что солгала Вам: не было у меня дочери! Не знаю, отчего я это сделала, просто я хотела… (дальше было зачеркнуто). Просто тогда все было так легко и казалось шуткой, а потом становилось все сложнее и сложнее. Вы так поверили, и эта Ваша забота, и кроватка… Мне уже страшно было Вам признаться, я себя ненавидела, а изливалось все на Вас… Оттого я и уехала, мне казалось, что все равно уже ничего нельзя вернуть и поправить. Конечно, меня невозможно простить, но я хочу, чтобы Вы знали, что я люблю Вас! Но если сможете, простите меня! Простите меня…» Потом приписано: «Поверите, мне теперь самой кажется, что она была и я ее потеряла! Я Вас потеряла!..»

«Господи, да что же с ней такое?! Кто же ее так… за что?! — бессвязно думал потрясенный Федя. — И конечно… конечно… Кто же еще будет ее понимать, жалеть, защищать? Я же люблю ее, это ясно!» Федя только теперь почувствовал, как все в нем, оказывается, было напряжено, как все было тяжело и неопределенно, и как теперь стало легко и определенно. Срочно дать телеграмму и самому лететь на Девичий. Она приедет, и все будет хорошо… «Как это? — вспомнил и счастливо засмеялся он. — Резеда. Сердце будущим живет…» И что же можно было здесь возразить? Действительно, так.

Окна

Прошло уже много времени, но до сих пор снится мне иногда окно той комнаты, на Пресне, где я жил в детстве. Отчего же — окно?..

Оно выходило на тихую, маленькую, летом очень зеленую улицу, называвшуюся тогда Звенигородской; сейчас ее переименовали. Окно было большое, солнечное, с просторным подоконникам, уставленным цветами. Помню алоэ, цветную крапиву, что-то с сережками, кажется, «огоньки», перец с красными лаковыми стручками и бесформенные, растрепанные, медленно вянущие и темнеющие китайские розы. Отец вдруг увлекся всем этим…

Этот замкнутый и, тем не менее, очень интересный для мальчика мир подоконника продолжался за стеклом: улица, такой же, как наш, пятиэтажный дом напротив, каменный пустынный двор, черный ход в магазин, где во утрам всегда гремели ящиками… Почему этот мир более всего запомнился мне дождливым, пасмурным, осенним или зимним, с мокрыми, сметенными в кучу листьями, с черно-белыми полосами слякоти на асфальте? Наверное, потому, что именно в такие дни я и вынужден был глядеть в окно, проникаясь унылостью пейзажа, а в хорошую погоду выходил гулять, а летом вообще уезжал из города… Возвратившись из школы и пообедав, я обычно долго стоял у окна, томясь мыслью о необходимости делать уроки. По-зимнему внезапно смеркалось, фигуры прохожих скользили неясными серыми тенями, в окнах зажигались огни. Спохватившись, я тоже включал свет, садился за свой стол, и тут же оконное стекло становилось черным, непрозрачным, и исчезал мир окна…

Недавно я обнаружил у себя старую фотографию: на первом плане оконный переплет, цветы, в отдалении дом, его тускло отливающая крыша, белесое небо, и по всему фону — крупные, белые, немного как бы смазанные точки. Это вдруг повалил снег — не плавая в воздухе, не кружась, а стремясь вниз подобно сплошным струям дождя. Тяжелые, мокрые хлопья снега… Я как раз учился снимать и захотел сфотографировать этот необыкновенный снег, а получилось — окно, тогдашний мир окна…

Таким бы он и остался в памяти, таким бы, вероятно, и забылся — детским, ограниченным, словно рамой, миром — если бы вдруг не расширился, вернее, нет, пространственно он даже сузился, сосредоточившись на одном-единственном окне в доме напротив, в том самом доме, что виден на фотографии, и это окно там можно разглядеть тоже. И сразу этот мир Наполнился для меня иным, совершенно новым содержанием… Когда и как я заметил тебя впервые в твоем окне, и почему я догадался, что и ты заметила меня, — этого я и сейчас, особенно сейчас, не могу объяснить. Но с тех пор, стоило мне подойти к окну, как я тотчас невольно взглядывал на твое, в котором видел или не видел тебя, и если видел, то моментально начинал изображать, будто страшно интересуюсь тем, что происходит внизу, на улице. Внезапно мне казалось, что ты все же знаешь, что я смотрю на твое окно, и с независимым видом отходил в глубину комнаты, глядя оттуда, как ты, еще постояв, уходишь тоже. Теперь, если я снова подступал к окну, ты показывалась не сразу, и, удивительно, я уже чувствовал, почему мы, совершенно не зная друг друга, создавали свой, безмолвный, но и хорошо понятный нам обоим язык… И еще странно: я не пытался увидеть тебя на улице, ты по-прежнему оставалась только в мире моего окна, точнее, теперь в мире наших окон. Да я, наверное, и не узнал бы тебя на улице — за дальностью расстояния я даже не разбирал как следует черт твоего лица… Иногда к тебе приходила подруга, и я видел в окне ее темноволосую и твою светлую головы. И так же сразу почувствовал я, что ты посвятила ее в нашу тайну, и именно благодаря твоей подруге я узнал тебя: однажды, столкнувшись на улице с двумя девочками, я по этому сочетанию — темные и светлые волосы, по быстрому лукавому взгляду темноволосой и по твоему вдруг порозовевшему и отвернувшемуся лицу понял, что это вы, это ты…

Не знаю, что бы мы вообще делали, как бы мы обошлись, осмелились бы мы познакомиться без помощи твоей живой и бойкой подруги: ведь это она писала загадочные, волновавшие воображение записочки, звонила по телефону, назначила внезапно встречу, вы пришли вдвоем, мы гуляли вокруг наших домов, подруга между нами, мы с тобой молчали, она говорила и в какой-то момент нашла, что уже можно оставить нас… Нам было по пятнадцать лет, и то, что, возникло между нами, называлось тогда «дружбою мальчика и девочки». Но это очень странная была дружба — с мучительной несвободою разговоров, с частыми и необъяснимыми размолвками, с трудностью примирения… Вдобавок обнаружилось, что с нового учебного года мы будем учиться в одной школе, в соседних классах, и классы оказались совершенно разные: в нашем все подобрались какие-то суматошные, деятельные, горячие, то и дело устраивали мы собрания, диспуты, обсуждения, спорили и обличали друг друга, делились на «принципиально несогласные» группировки. А ваш класс был очень мирный, спокойный, и как-то уютно, по-домашнему дружный: вы любили собираться на дни рождения, пекли пироги… И выходило, что ты ревновала меня к моему классу, а я тебя — к твоему. Случалось, что, увидев тебя в школе, я вдруг, неожиданно для самого себя же, делал вид, что не замечаю тебя, не здоровался, не подходил на переменах… Так могло продолжаться целую неделю, до субботнего вечера, когда мы выходили гулять вокруг наших домов и, встретившись, молча и с замиранием миновали друг друга, и еще раз, и еще, но вот внезапно останавливались И так же молча шли в одну сторону, и не сразу начинали разговаривать и выяснять все недоразумения, накопившиеся за неделю. И воскресенье бывало нашим единственным неомраченным днем, потому что с понедельника все могло повториться сначала. Конечно, теперь я вижу, что это я был виноват в наших размолвках, но и теперь совершенно не могу объяснить себе, что на меня тогда находило… И опять помню окна, без них я не представлял бы себе нашей любви: по окнам можно было узнавать настроение, к ним надо было стараться не подходить, когда мы бывали в ссоре, разве что показываться на мгновение с равнодушным видом, или, наоборот, можно было подходить то и дело, что-то писать друг другу на стекле большими буквами, кивая всякий раз, когда понял, и было еще какое-то неизведанное ранее, томительное наслаждение смотреть друг на друга подолгу, не отрываясь, издалека, потому что смотреть так вблизи мы еще не смели…

Да, мы уже знали, что между нами — любовь, ведь уже случилось так однажды, что я поцеловал тебя, это было зимним вечером, в дальнем углу темного и пустого сквера, под голыми холодными тополями. И сразу, взявшись за руки, мы почему-то бросились бежать оттуда — поближе к нашим домам, к нашим привычным улицам… Чаще всего, вспоминая нас, я, кроме окон, вспоминаю еще эти вечерние, тихие, безлюдные, заваленные сугробами пресненские улочки, холодный и тусклый блеск фонарей, и теплое, уютное свечение разноцветных зашторенных окошек, и наши с тобой единственные следы на свежем снегу, успевавшие исчезнуть, пока мы совершали круг… А в воскресные дни, боясь, как бы не встретить кого из знакомых, мы уходили подальше от наших домовое самую глубину маленьких переулков, сворачивали иногда в ограду Ваганьковского кладбища, бродили по его аллеям, и мало что говорил нам окружавший нас, отживший, отстрадавший, отлюбивший свое мир… Но помню, как однажды остановились мы перед огромною фамильною плитой, и столько было на ней имен, дат, мелькали такие обычные, близкие нам с детства слова: отец, мама, бабушка, дедушка, брат, сестра… и еще другие слова — страшной утраты, вечного отныне горя, любви и памяти, и, видно, какое-то бессознательное одинаковое чувство охватило нас, мы разом обернулись и крепко и горячо обнялись, приникли друг к другу, словно желая удержать, защитить один другого и самому защититься от чего-то навеки. И вдруг услышали высокий негодующий голос: «Как вам не совестно!» Неподалеку, привстав со скамеечки, глядела на нас из-за могильной ограды худая, поблекшая, не старая еще женщина, глядела не укоризненно, но со злобой, чуть ли не с ненавистью, и повторяла: «Бессовестные! Бессовестные!» И снова нам пришлось убегать, теперь не от нас, не от нашего поцелуя, а от ее враждебных, обличающих глаз, и когда мы остановились, то сначала робко и нерешительно взглянули друг на друга, а потом так же нерешительно улыбнулись…

…Но мы все-таки расстались — это случилось за несколько месяцев до окончания школы, — расстались как-то неожиданно для самих себя, без видимой причины, без ссоры, без мучения, и удивительно: в школе мы с вежливыми и спокойными лицами здоровались друг с другом, а вот наших, окон я совершенно не помню в то время — как будто бы их и не было… Зато помню, что сам я тогда сосредоточился на том, что мы в наших школьных сочинениях высокопарно именовали «напряженной духовной жизнью», «нравственными исканиями», я стремился к уединению, вечерами допоздна сидел над книгами, завел что-то вроде дневника и тотчас после выпускных экзаменов собрался в Сибирь — почему-то полагал я, что именно в Сибири откроется мне окончательная «истина о жизни»… Еще помню, как я вышел из дому, таща свой рюкзак и большой чемодан с книгами, и, проходя мимо вашего дома, не удержался, взглянул на твое окно, заметил тебя и, несмотря на всю серьезность и даже некий трагизм моих тогдашних чувствований, ощутил детское и глупое удовлетворение оттого, что ты видишь, как я уезжаю, и видишь, что надолго, и еще не знаешь куда, но уж скоро, наверное, узнаешь…

В Сибири я строил железную дорогу, жил в вагонах, сопровождал товарные поезда, бил шурфы, валил лес, ходил по тайге с геологами… — словом, жил, исходя из намеренного и в общем-то необходимого для юности принципа, что, чем труднее будет моя жизнь, тем более приближусь я к ее истинной и желанной для меня сути.

И это, пожалуй, было единственное время с тех пор, как я узнал тебя, когда я совсем не думал, не вспоминал о тебе, — слишком далека была моя новая жизнь от наших тихих улиц, от окна в доме напротив, девочки в том окне… Наконец, спустя год — огромный срок! — и чувствуя себя неизмеримо повзрослевшим, переполненным жизненным опытом, я приехал в Москву, поступать в университет. То есть я вернулся в места, ставшие для меня местами детства, я приготовился отнестись ко всему с умилением и снисходительностью воспоминания, и С этими же чувствами, едва оказавшись дома, подошел к окну. И тут же, будто ожидала меня все это время, подошла и ты, С минуту мы смотрели друг на друга, потом, даже не кивнув, не помахав рукой, одновременно отошли от наших окон, оказались на улице и — бросились навстречу друг другу… Совсем поздно вечером мы пришли в наш сквер, в тот дальний его угол возле чугунной ограды, где я когда-то первый и единственный раз поцеловал тебя. Листва тополей еще сохраняла весенний запах, редкая трава городского газона была обесцвечена луной, и ты призналась мне, что весь этот год думала обо мне, что то и дело снились тебе страшные сны: то я будто где-то тону, или замерзаю, или меня убили…

…Не представляю теперь, что было бы с нашей любовью, если бы не эта разлука, возродилась бы она, если бы я не уехал, или ее постигла бы участь большинства школьных любовей, но когда я тебя вновь увидел, разом воскресло все то немногое, первое, трогательное, что было между нами, и возникло еще что-то новое: я вдруг очень хорошо почувствовал, что, пока жил в Сибири, ища какие-то свои «смыслы», в тебе тоже совершалась твоя, незримая, непостижимая для меня жизнь, и то, незнакомое мне, необъяснимое словами, женски прекрасное, что я увидел и с восторгом ощутил в твоем облике, есть итог этой сокровенной жизни… И еще мне показалось, что ты и сама знаешь, чувствуешь в себе это…

Скоро мы стали мужем и женой, но это не было переходом в настоящую, как ее обычно понимают, размеренную семейную жизнь — это было счастливым продолжением нашей детской и потом юношеской романтической любви, с непонятными по-прежнему размолвками и неожиданными примирениями, только теперь гораздо сильнее ощущались и мучительность ссор, и счастье примирения. Отчего мы ссорились? Если бы я писал роман о нашей любви, то и тогда, наверное, не смог бы вспомнить, объяснить причину, а я пишу всего лишь о наших окнах. Да, иногда мы ссорились так, что ты уходила к своим, и тогда снова возникали окна, опять становился важен их язык: подходишь ли ты к окну или нет, плотно ли задернуты шторы… Однажды ты прочитала мне чьи-то стихи, кажется, Элюара, там были такие строки:

Прильнув лицом к стеклу, как верный страж,

Тебя ищу за гранью ожиданья,

За гранью самого себя.

Я так тебя люблю, что я уже не знаю,

Кого из нас двоих здесь нет…

С тех пор, вспоминая эти стихи, я всегда вспоминаю и наши разлуки, — действительно, вот так простаивал я у окна в ожидании тебя, — и особенно вспоминаю последние дни нашей любви. Мне кажется, главная причина того, что мы расстались, опять, как и в школе, была все-таки во мне: я любил то тебя, то какие-то свои студенческие идеи — идеи служения непременно всему человечеству, требовавшие, как мне казалось, полной самоотдачи, абсолютного самозабвения и несовместимые со счастливой любовью к женщине… То снова любил тебя… Ты не понимала, не хотела понимать, ты устала от этого. В тебе продолжалась та самая твоя жизнь, которую я тогда, вернувшись из Сибири, так остро почувствовал и о которой теперь забывал. И ты как-то скорее и трезвее меня поняла, что наша юношеская любовь уходит… Помню: это было весной, я заканчивал университет, писал дипломную работу. Я опять сидел ночью, один, ты несколько дней как ушла. Что-то я читал, у меня горела только настольная лампа, в твоем окне свет был погашен. Прошумел и затих короткий дождь, и капли, срываясь с крыши, все реже и реже ударяли по металлическому карнизу. Невольно я прислушивался: было что-то в этом затихающем стуке… И вдруг, хотя ничего особенного не случилось и я даже не думал в тот, момент о нас, — но я будто очнулся и с ужасающей ясностью понял, что ведь ты ушла навсегда! Может быть, мы еще и увидимся… конечно, еще увидимся, но ты ушла навсегда!.. Понял, но поначалу не поверил — бывает такое спасительное состояние души. Прошло еще несколько дней, я надеялся, что ты вернешься, все забросил, пытался увидеть тебя в твоем окне, ты не появлялась… Наконец отчаявшись и истосковавшись, я поставил на окно большого медведя, которого ты подарила мне как-то на день рождения. Медведь стоял с поднятыми передними лапами, прижавшись к стеклу носом — «как верный страж». Это не было нашим условным знаком, но ты сразу поняла — может, оттого поняла еще вернее, как мне плохо, и тут же пришла. И по тому, как ты первая, молча и сразу меня обняла, как коротко заплакала и тут же вытерла слезы, почувствовал я, что это, в самом деле, последняя наша встреча. Стоя возле тебя на коленях, я плакал горестнее и дольше, ты гладила меня по голове…

У меня уже был проверенный способ уйти от душевной сумятицы, разобраться в себе: скоро я опять уехал, теперь на Чукотку. И вот тут-то мне и начали сниться наши окна, первое время почти каждую ночь, и это совпало с осенними штормами, с непроглядной чернотой ночей, с падающими то и дело звездами, и так же, как звезды, ярко вспыхивали, мелькали и исчезали куда-то эти сны, обрывался посередине мучительный наш с тобой разговор, мои попытки что-то поправить, объяснить… И пробудившись среди ночи, не сразу соображал, откуда этот вой ветра, грохот волн на берегу… Потом эта полоса видений прошла, из снов я стал узнавать о твоей новой жизни, без меня. Помню, приснилось мне — всякий такой сон начинался одинаково: я стою у своего окна и смотрю на твое, — приснился мне свет в твоем окне, и не тот, живой и теплый, как в тех окошках, мимо которых гуляли мы в детстве, но мертвенный и холодный, ослепительно все заливающий свет. И странно: больше никого и ничего, кроме этого, очень тоскливого для меня света, я не видел, но почему-то знал, что это — твоя свадьба… В другой раз: я опять стою у окна и вижу тебя в твоей комнате, приблизившейся чрезвычайно. Ты сидишь лицом ко мне, но не смотришь на меня, а твоя мать и бабушка, оглядываясь на меня, как мне кажется, с сильной неприязнью — во сне ведь наши ощущения независимо от нас бывают очень обострены — пытаются загородить тебя от меня, и я понимаю, что ты кормишь ребенка… Потом оказалось, что у тебя примерно в это время действительно родился сын… Но снилось ли тогда и тебе что-нибудь, пугалась ли ты, например, как когда-то, что я утонул или замерз на своей Чукотке?..

Я знаю, что ты, как и я, уже давно не живешь на той пресненской улице. Но наши окна все еще снятся мне иногда, и удивительные это бывают сны. Последний, который и подвигнул меня все записать, был такой. Я, теперешний, взрослый, семейный человек, любящий свою жену и детей, стою посреди нашей улицы, как раз между нашими домами, и вижу в твоем окне тебя, какой ты была много лет назад. Но ты меня не видишь, ты смотришь мимо меня, на бывшее мое окно, тогда я тоже смотрю туда, и там — я. Я смотрю на нас, то есть, на вас, а мы с тобою, то есть, вы смотрите друг на друга, И я во сне же понимаю с грустью, что эти мальчик и девочка — я и ты, но уже и не я, и не ты… И проснувшись среди ночи, я подумал вот что: любовь, однажды возникшая, не исчезает, и даже не в том простом смысле, что память о ней остается в любивших друг друга людях. Она не исчезает и сама по себе, продолжает жить где-то в мире, независимо от покинувших ее людей, и сама помнит о них, и время от времени, во сне, возвращает их друг другу и соединяет, как прежде… Иначе — откуда же такие сны? И еще подумал я: очень может быть, что в тот момент, когда я в своем сне смотрю на твое окно, ты в твоем сне смотришь на мое… Снятся ли тебе хоть иногда наши окна?

Возвращение в Уэлен

(Дорожная повесть)

Всякий раз, предпринимая очередное путешествие, я говорю себе, что нет ничего проще отдать себе о нем отчет, — стоит лишь припомнить день за днем, где был, что видел, что с тобой приключилось. И всякий раз я знаю, что под этим самовнушением кроется предчувствие, что не так-то это окажется просто. Действительно, по возвращении домой все смешивается в памяти: и расстояния, и события, и время. Обилие дорожных впечатлений не чередуется в строгом хронологическом порядке, а возникает в сознании разом, соединяется перед мысленным взором в единую и странную картину, так что теряешься, никак не решишь, с чего же начать разбираться в этой картине. Все в ней, вопреки географии, вдруг смещается и оказывается рядом: огромная Иультинская Гора нависает над островом Врангеля, хотя в реальности отстоит от него по крайней мере на полтысячи километров; знаменитая заполярная трасса, едва отойдя от залива Креста, внезапно поворачивает на восток, вдоль Полярного круга, и устремляется к Уэлену, разделяя его на два совершенно различных Уэлена, нынешний и, скажем, десятилетней давности; лишь древний Наукан, поодаль от всего, сохраняется как чистое, беспримесное, обособленное воспоминание. Что же касается времени поездки, то оно сжимается, уплотняется и, наконец, прессуется в одно мгновение, достаточное для того только, чтобы два встречных самолета успели промчаться мимо друг друга, и в одном я улетаю в Магадан, а в другом — возвращаюсь из Магадана…

Может быть, все это происходит оттого, что сейчас я опять в Москве, за двенадцать тысяч километров от тех мест, и из моего московского далека чукотские расстояния действительно кажутся маленькими? А два долгих месяца путешествия, в самом деле, — мгновение? Ведь было же сказано:

Как этот мир велик в лучах рабочей лампы!

Ах, в памяти очах — как бесконечно мал!

Ну что же, — пора, выходит, зажигать рабочую лампу…

Часть первая

1

…Я опять уехал в Уэлен, точнее, опять намеревался добраться до Уэлена, но прежде хотел побывать в заливе Креста и на острове Врангеля. Все это расположено отнюдь не по пути, а в разных углах Чукотки, я если соединить эти пункты между собой на карте, получится весьма внушительный треугольник с далеко отстоящими друг от друга вершинами. Кроме того, мне надо было в Магадан…

После полуденной тридцатиградусной красноярской жары Магадан встретил очень прохладным и туманным утром. Во влажном воздухе ощущалось обилие недавно прошедших дождей. Шофер, подвозивший до города, подтвердил, что дождей, и правда, было немало. «Двадцать лет живу в Магадане, но такого сырого лета еще не видывал!» — сказал он. Бетонное покрытие трассы, камни на склонах, стволы деревьев, трава в долине — все словно отливало глянцем. Зелень лиственниц казалась сероватой от влаги. Речка Дукча, время от времени возникавшая сбоку дороги, была мутной и выглядела более стремительной, чем обычно. Или я просто давно ее не видел?.. А только что, когда приземлялись, за иллюминаторами очень долго рвалась и не могла разорваться белая мгла, потом сквозь эту воздушную, призрачную белизну стала мелькать иная, плотная, сбитая, материальная пятна снежников на сопках, и, наконец, открылась внизу тундра со своими особенными озерами, налитыми черной водой всклень, и эта же черная вода, не удержавшись в границах озер, будто просочилась, растеклась под землей, напитала тундру так, что, казалось, стоит надавить легонько на ровный зеленовато-бурый покров — и тут же она проступит… Около города, только начали спускаться с перевала «Подумай», снова посыпал дождь, а может быть, он здесь, вблизи моря, и не переставал, и мы въехали в него…

Все это навело меня на естественные и беспокойные размышления, какова же погода на самой Чукотке? Из Москвы я смог вылететь лишь в середине июля. Еще какие-нибудь две недели, и быстротечное чукотское лето кончится, а с ним сведется до минимума и благоприятная возможность для передвижения. Мне же, по предварительным подсчетам, предстояло проехать по Чукотке около десяти тысяч километров. Первоначальный мой план был — от Магадана продвигаться постепенно на север. Анадырь, залив Креста, Иультин, мыс Шмидта, остров Врангеля… Теперь я сообразил, что разумнее всего забраться сразу как можно севернее и оттуда спускаться к югу.

В Магадане, едва обосновавшись в гостинице, я отправился в Институт биологических проблем Севера и в какой-то комнатке на третьем этаже, заставленной колбами и провонявшей химреактивами, отыскал своего старого знакомого Мирона Марковича Этлиса. Наверное, это была не его комната, ибо Мирон занимался исключительно человеком, точнее, психологией человека, оказавшегося в экстремальных условиях Севера, и зачем ему были реактивы. Мирон приютился за маленьким столиком под настольной лампой и что-то писал своим чудовищным гигантским почерком, при котором ему одной страницы хватало на несколько слов. На вопросы, когда, зачем и надолго ли приехал, у него обычно уходят секунды, а затем, без предисловий, будто мы вчера только прервали наш разговор, начинается то, что я называю «страсти по Мирону»: выкатывая на меня яростные глаза с желтоватыми белками и надвигаясь вместе со стулом, перемежая такие слова, как «экология», «биосфера», «психогигиенический аспект», «интолерантность» и т.д., со словечками, вовсе далекими от науки, он продолжает излагать мне проблемы научного, психологического подхода к освоению Севера… Но здесь надо отступить и рассказать немного об институте.

Это старое здание, недалеко от магаданского театра, на углу улиц Карла Маркса и Дзержинского, было мне знакомо с 73-го года, когда я по договоренности с журналом «Вокруг света» работал над очерком об адаптации человека к Северу. Тогда этот институт лишь год как существовал. Идея его создания принадлежала академику, Герою Социалистического Труда Николаю Алексеевичу Шило, возглавлявшему в то время Северо-Восточный комплексный научно-исследовательский институт (СВКНИИ). Сам Николай Алексеевич начинал здесь когда-то молодым геологом, бродил, вдохновленный примером Ю. А. Билибина, с рюкзаком и молотком по колымским тропам… Кстати, всего за несколько дней до моего приезда Магадан отпраздновал 50-летие 1-й Колымской геологической экспедиции, руководимой Билибиным. Со всего Союза собрались ветераны-первопроходцы, на месте высадки экспедиции, на Охотском побережье в районе Олы установили в честь этого события памятную стелу. 4 июля 1928 года… Да, освоение этого края началось с открытий геологов, и не удивительно поэтому, что первым крупным научным учреждением, созданным в Магадане в 1948 году, стал Всесоюзный научно-исследовательский институт золота и редких металлов. Была самая прямая и накоротко замыкавшаяся связь науки с горнодобывающей промышленностью. Однако народное хозяйство области развивалось, дифференцировалось, возникали новые отрасли промышленности, быстро увеличивалось население, росли масштабы строительства, и все это требовало научных исследований, обоснований, рекомендаций. Как следствие этого, в 1961 году в Магадане был создан Северо-Восточный комплексный научно-исследовательский институт АН СССР, где рядом с геологами стали трудиться географы, мерзлотоведы, экономисты, историки и археологи. В сельском хозяйстве области, помимо традиционного оленеводства и морской охоты, появились новые для Севера направления, вплоть до земледелия — и в 1970 году начал действовать Магаданский зональный научно-исследовательский институт сельского хозяйства Северо-Востока… И то, что наконец возникла, почувствовалась необходимость в создании института с биологическим профилем, было логическим развитием все той же идеи — научного обеспечения освоения края, но освоения на ином, более современном уровне. Поначалу — это было в 68-м году — при СВКНИИ был образован отдел биологии с тремя направлениями исследований: ботаника, зоология, человек. Человек на Севере, разумеется… А в 72-м году этот отдел превратился в самостоятельный институт — ИБПС, или как его полностью величают — Институт биологических проблем Севера Дальневосточного научного центра АН СССР…

Замечательно то, что институт с первого дня своего существования одной из самых основных своих задач определил изучение и решение проблем охраны окружающей среды в условиях Севера, и непосредственно в Магаданской области. И сразу выступил с конкретными предложениями. Тогда же, в 73-м году, будучи в Магадане, я познакомился с двумя только что изданными здесь небольшими брошюрами. Одна из них называлась «Состояние охраны природы в Магаданской области» и была написана заведующим лабораторией ландшафтоведения и охраны природы Алексеем Петровичем Васьковским. Начиналась она решительно: «В пределах Крайнего Северо-Востока СССР, и в частности в Магаданской области, наблюдаются почти все недостатки и просчеты в деле защиты природы… Их отрицательные последствия усугубляются здесь суровыми климатическими условиями, делающими ландшафты и биоценозы более уязвимыми при неосторожном воздействии на них, предпринятом даже с самыми лучшими намерениями…» И так далее — сжато, убедительно, с цифрами, фактами… Вторая брошюра являлась как бы органическим продолжением первой и содержала обоснованные предложения по организации заповедников и природных парков в Магаданской области. Вместе с Васьковским ее подписал директор института, член-корреспондент Академии наук В. Л. Контримавичус. Заповедники предлагалось распределить на территории области с таким расчетом, чтобы представить в них и сохранить все характерные для Северо-Востока ландшафтные зоны, уникальную фауну и флору…

Тут, мне кажется, — чтобы по-настоящему оценить все значение и смысл этих начинаний, — следует вспомнить, что взаимоотношения человека с природой Севера всегда были особенными, в них всегда присутствовало стремление человека преодолевать, покорять и побеждать. Взаимоотношения эти вполне понятны, исторически объяснимы, сложились давно, еще со времен героических походов и экспедиций первых землепроходцев и полярных исследователей, — кончавшихся нередко поражением и гибелью человека, но тут и поражения способствовали конечной победе, — и эти отношения в почти неизменившемся виде сохранились в человеческом сознании до наших дней… Ведь все мы, особенно за последние годы, успели проникнуться прекрасной идеей охраны окружающей среды, она стала для нас аксиомой, вошла в наши повседневные заботы, мы естественно считаем, что это дело не только соответствующих специалистов и организаций, но и каждого человека, что это дело не только государственное, но и всечеловеческое. Мы привыкли, что в прессе время от времени появляются статьи энтузиастов с призывами защитить, сберечь, оградить от гибели какое-то редкое по красоте место, лес, речку, озеро. И хотя мы в жизни не видели и, может быть, не увидим этого места, но мы разделяем их тревогу, волнуемся вместе с ними, справляемся, какие приняты меры… За эти годы мы могли заметить, что география таких мест, «география тревоги», если можно так выразиться, постепенно расширялась, начинаясь от центральных районов, переваливала Урал, распространялась по Сибири. Скажем, от давних выступлений Паустовского по поводу Мещерского края, находившегося у нас под боком, до не столь давних многочисленных статей и даже фильмов в защиту Байкала. Или совсем недавний роман В. Астафьева «Царь-рыба»… То есть тревогу вызывали места, в общем-то освоенные и теперь легко доступные для человека. И лишь Крайний Север до самого последнего времени продолжал казаться, да и сейчас, я знаю, многим кажется, каким-то отдаленным заколдованным замком с неприступными ледяными стенами. Слишком долго человек полагал, что «суровой и могучей» северной природе ничего не сделается, что уж по отношению к ней-то слово «беречь» смешно, что она в состоянии сама постоять за себя, и не «беречь», а по-прежнему подчинять ее надо, потому что тут борьба «или — или»: или человек — или природа, и природа в этой борьбе порой казалась неуязвимее и сильнее…

И вот — обнаружилось вдруг, что все-таки уязвимее, слабее. Что дикая и бескрайняя тундра очень долго не может заживить оставленный вездеходом или трактором след, да и не такой уж кажется она дикой и бескрайней, когда с вертолета видишь этот след, множество следов, рассекающих ее от горизонта до горизонта… Что срубленное дерево, в руку всего толщиной, вырастало, оказывается, сотню лет… Что реки с такой чистой, прозрачной водой легко и надолго мутнеют и загрязняются… Что стая птиц, казавшаяся неисчислимой, в один прекрасный день может вообще не прилететь… Что с виду такой могучий и грозный белый медведь, на самом деле беззащитен… И уж совсем беззащитно самое огромное, самое, безусловно, мощное и величественное животное, этот эталон гармонического слияния организма со средой своего обитания — кит, — да, беззащитен и очень уязвим, как поведал нам в своей книге «Кит на заклание» канадский писатель Фарли Моуэтт… Грустная какая-то получается закономерность: чем девственнее, чище, чем могучей и суровей, тем, выходит, и уязвимее, тем и беззащитней… И еще одна закономерность явно видна: идея охраны природы всегда, в конечном счете, сопутствовала человеку в освоении земных пространств, но что ж скрывать, обычно она все-таки запаздывала, отставала от человека, возникала после «покорения». И если уж эта идея настигла человека здесь, орудующего на самом краю, как говорится, ойкумены, то можно теперь надеяться, что в дальнейших своих начинаниях человек пойдет уже рука об руку с этой идеей, а еще лучше, органически слившись с этой идеей, и что совсем было бы прекрасно — органически слившись с самой природой…

Ибо понятие «охраны природы», если вдуматься, предполагает пока заведомую разъединенность, разобщение природы и человека, только начало союза с ней, но никак не гармоническое единение. Кто будет охранять? Человек. От кого? Да от себя же, от своего слишком активного вторжения! Ведь само собой разумеется, что, когда не было человека, по крайней мере, в современном его понимании, — не стоял вопрос и об охране природы, природа, видимо, сама справлялась, своими силами… Та же изолированность человека сказывается и в употреблении им выражения «окружающая среда», «охрана окружающей среды» — человек ощущает себя не в среде, а именно в «окружении» среды, не включенным в нее, и «охранять» ее он намерен, по-прежнему оставаясь вне природы, по-хозяйски озирая эту природу со своей эволюционной вершины, как со сторожевой башни… Как хотите, а мне мерещится в этом нечто еще покровительственное… Но тут самое время вернуться в институт, к Мирону Марковичу, потому что эта тема — любимый его конек.

2

…«ЧИБ» — как произносит он обычно. Что означает: человек и биосфера… И еще «АЧ» — адаптация человека. Так я и не спросил у него, что это — жаргон или общепринятые сокращения?..

Несколько лет назад, когда я познакомился с ним, он сидел в маленькой комнатке института, на которой как раз и было написано: «Адаптация человека». По забавному и, видимо, случайному совпадению напротив его комнаты была дверь с табличкой: «Адаптация одноклеточных»… Прямая специальность Мирона — врач-психиатр… До Магадана жил и работал в Москве, ездил на «скорой помощи». Что это за помощь? Да вот, например, однажды пришлось снимать человека с карниза, на Ленгорах, на высоте двадцать какого-то этажа. Неведомо, что произошло с человеком, что ему померещилось, но вылез на карниз и стоял, будто завороженный… Как, наверное, сапер остается наедине с заряженной миной неизвестной ему системы, и малейшее неверное движение будет стоить ему жизни, так и Мирон остался один на один с этим загадочным, до предела взведенным человеческим сознанием, и точно так же неосторожный жест, слово, даже неверная интонация могли обернуться трагически, а то и вдвойне трагически, потому что Мирон, чтобы войти в контакт с тем человеком, тоже вылез на карниз. Снял…

В Магадане он уже лет десять, и в институте — с самого его начала, «Человеком на Севере» до недавних пор занимался практически он один. Уйдя в науку, своему интересу к экстремальным ситуациям Мирон не изменил. Только если раньше, будучи врачом, он имел дело с экстремальными состояниями, так сказать, в душе человека, то теперь изучает его в экстремальных внешних условиях — условиях Севера. Выезжает в «поле», живет подолгу в маленьких национальных и больших рабочих поселках, наблюдает, анкетирует. Начал с моего родного Чукотского района, жил в Уэлене и Инчоуне, написал работу «Психогигиеническая ситуация в Чукотском районе». С тех пор собрал массу фактического материала, теоретически обобщил и выдал практические рекомендации. А вот диссертацию не написал. «В институте я — самый старший эмэнэс», — констатирует Мирон с грустноватым юмором… Говорят, что некогда Маркс в шутку отозвался о нашем народнике Петре Лаврове: «Он слишком много читал, чтобы что-то знать». Так вот, о Мироне я бы сказал, что он слишком много знает, чтобы сосредоточиться на чем-то одном. Кроме того, он слишком одержим наукой и, в основном, ее практическим приложением, чтобы отвлечься и написать сугубо теоретический труд. Его всегдашний девиз: «Полагать одну основу для науки, а другую для жизни — есть ложь». Зато у него великое множество всевозможных научных публикаций, докладов на симпозиумах, журнальных и газетных статей. Поскольку адаптация человека к Северу не есть какой-то абстрактный процесс, отделимый от его повседневной жизни, а, наоборот, очень с нею связан и от нее зависит, то и Мирон по роду своих занятий должен вникать во все стороны этой жизни: работа, быт, культурные условия, географические условия… — короче, все то, что обозначается словом «среда». «Биоантропосоциосфера», — как он говорит. Помню, как он поразил меня в начале нашего знакомства определением, что такое архитектура. Известное туманное и поэтическое сравнение «Архитектура — застывшая музыка» он перефразировал так: «Архитектура — это застывшая модель социальных взаимоотношений». Да, кажется, он сказал: «застывшая на многие годы…» Я не сторонник таких категорических экстраполяций, архитектура не «модель», равно как и не «музыка», она, видимо, нечто самостоятельное, если говорить об искусстве, но я понял, что Мирону это определение нужно было для его работы. Рабочее, то есть, было определение… Или вот такую, довольно расплывчатую, выраженную в самых общих словах вещь, как «воспитание в человеке северного патриотизма», которую большинство из нас расшифровало бы примерно так: «Ну, привить ему любовь к неповторимой природе Севера, и вообще…» — Мирон опять трактует на свой лад и конкретно: это формирование в человеке прежде всего специфически северного экологического сознания…

Еще заинтересовал меня Мирон Маркович при нашем знакомстве тем, что внешне очень не походил на представителей той научной магаданской интеллигенции, с которыми мне приходилось иметь дело раньше. Были это, в основном, геологи, здоровые, уверенные в себе ребята, и эта уверенность усугублялась в них сознанием привилегированности своей профессии здесь, в открытой геологами стране. С весны они отправляются в «поле», честно, своими ногами копытят Чукотку, зимой в институте обрабатывают материалы, многие что-то открыли, выстрадали какую-то идею, защитились. И обязательно спорт: штанга, борьба, десятиборье, горные лыжи, — и в спорте они тоже кое-чего достигли: перворазрядники, мастера спорта. И все у них железно распределено, рассчитано: время на работу, время на тренировки, время на книги, а отдых — в смене занятий. Суббота и воскресенье обязательно отданы походам за город… Словом, самый что ни на есть современный тип молодого ученого, да еще в романтическом северном исполнении… А Мирон предстал невысоким, с полнеющей мешковатой фигурой, с толстыми выпуклыми стеклами очков, сползающих на нос, и этим характерным потерянным взглядом поверх очков с одновременным наклонением головы. Тоже, конечно, типичная наука, «профессор, сымите очки-велосипед», но ведь не для Магадана?! Да и занятие его выглядело как-то сомнительно в этой стране пионеров, таежников, бродяг по натуре, «землепроходимцев», как остроумно выражается один мой знакомый, здоровенных мужиков, которые и в снегу могут ночевать, и по лесотундре прут, как лоси, и пресловутый чистый спирт — но где он, спирт?! — пьют неразведенным, — в этом «гнезде», пользуясь словами Николая Васильевича Гоголя, откуда они вылетают на полгода в отпуск на материк, «гордые и крепкие, как львы». АЧ… Какие им еще рецепты психадаптации, когда они и обычный аптечный рецепт забыли, как выглядит!..

Но Мирон объяснил мне, что программа АЧ — это только начало, самый низший уровень, на котором мы еще вынуждены выделять две модели, модель субъекта и модель среды, а в перспективе надо думать о ЧИБ, где человек и биосфера будут рассматриваться в единой системе, приведенной в равновесное состояние… Увлекаясь, Мирон начинает говорить и мыслить как бы рвано, опуская всякие там, привычные нам в рассуждениях, фигуры и модусы силлогистики, выдает готовые тезисы. Поначалу он еще спрашивает изредка: понятно я говорю? — а потом перестает и спрашивать. Куда тогда девается потерянный взгляд из-под очков, — Мирон закипает. «Необжитость Чукотки — миф! Развеять!.. Чукотка обживалась тысячи лет… Мамонты исчезли не только из-за перемены климата, но и охоты… Мы сейчас в основном имеем в виду приезжих, но не надо забывать о коренных… Нужно выяснить с помощью этнографов те психологические изменения, которые произошли здесь у людей за эти тысячи лет… Во взаимоотношениях с природой… Это очень важно! Их отношение к природе — без излишних эмоций и романтизации. Это — их дом… Наша профессиональная задача — понять и удержать все лучшее, что возникло… Может, и так называемые пережитки!.. А тех, кто приезжает — отбирать. Тестировать… Чтоб не было случайных… Чтоб не стоял миграционный вопрос… И охрана природы… Случайные, временные на Севере люди — это бандиты по отношению к природе! И уйти от примитивной биологизации в ситуации «человек и природа»… Не тот уровень!.. Нас уже не интересует, сколько времени человек может прожить в одиночестве или за сколько дней он перетащится через пролив Лонга. Это культуризм в ситуации «человек и природа»! Я понятно выражаюсь? Научная разновидность хип-пизма! — в знак презрения Мирон налегает на звук «п». — Не это сейчас решает… Нам важна психология человека, прочно осевшего на Севере, работающего в коллективе… Мы должны планировать социальное развитие таких коллективов! Без науки это невозможно… И в идеале решать в системе ЧИБ, воспитывать экологическое сознание… Это перерастает в проблему мировоззренческую! Лаборатория АЧ в институте — пока эмбрион… Должен быть отдел экологии!.. Понятно я говорю?»

Утверждают, что профессия накладывает отпечаток на человека. В таком случае Мирон со своими исследованиями экстремальных ситуаций — сам человек экстремальный. А может быть, наоборот, — взрывчатый его темперамент сыграл свою роль в выборе профессии… Тут не решишь. Идеи распирают его. В школе, на уроках физики нам демонстрировали опыт. Сосуд с холодной водой помещали под стеклянный колпак, из-под которого выкачивали воздух. И вода вдруг закипала… Ничего зримого для глаза вроде не произошло, а сосуд бурлит. Слушая и наблюдая Мирона, я всегда вспоминаю этот опыт. Только что шел по улице, смотрел на магаданцев — адаптированные они или неадаптированные, кто их знает? — но, кажется, вполне нормальные, спокойные люди, вон капусту покупают, черешню и яблоки, объявившиеся в магаданских магазинах, цветной телевизор человек грузит в такси, а тут Мирон неистовствует в своей комнатке. У него свое внутреннее давление… Может быть, без этого вообще нет смысла заниматься наукой?.. Во всяком случае, я в его речах услышал то, о чем я и сам думал: в процессе взаимоотношений человека и окружающей среды, в зародившемся стремлении охранять природу должно все-таки исчезнуть противоречие человека и природы и образоваться их гармоническое единение… Иными словами: «Природа только там хороша, где освящает ее довольствие человека, где он и сам равен красоте роскошной природы». Именно — «где он и сам равен…»

Но в этот мой приезд Мирон был грустен и тих. Жена второй месяц болеет, вреден ей, говорят врачи, магаданский климат, тот самый, который включается в «экстремальные условия». Сам Мирон весь в домашних заботах: дочка четырех лет, меланхолическая собака Берта, ремонт квартиры… Из институтских новостей самая важная: только что создана лаборатория экологических проблем народонаселения Севера, именно та лаборатория, «эмбрионом» которой Мирон когда-то себя полагал. Со штатом в семнадцать человек: демографы, социологи, медики. «То есть впервые у нас в Союзе, — обратил мое внимание Мирон, — над этими проблемами будут в комплексе работать общественники и естественники…» Но меня сейчас интересовало другое. Я ехал на остров Врангеля и знал, что ИБПС уже несколько лет проводит там свои работы. В марте 76-го года на острове Врангеля, — и в этом немалая заслуга института! — был наконец учрежден заповедник, первый и пока единственный заповедник в Магаданской области, а в силу своего арктического месторасположения — уникальный в системе заповедников нашей страны. Я хотел познакомиться с людьми, которые там бывали и работали. Мирон тут же свел меня с зоологами — Феликсом Чернявским и Анатолием Ткачевым.

Феликс Борисович — кандидат биологических наук, завлабораторией зоологии позвоночных. Анатолий Владимирович — доктор медицинских наук, руководит лабораторией нейроэндокринных регуляций. Обоим по сорок — сорок с небольшим лет — возраст, характерный для большинства магаданских ученых. С Феликсом Чернявским я заочно был уже знаком, зимой я получил от него его книгу «На острове арктических сокровищ», выпущенную Магаданским издательством, в которой речь шла как раз о животных острова Врангеля. Феликс занимался белыми медведями, песцами, леммингами, белыми гусями, участвовал в экспедиции, которая исследовала, пригоден ли остров для акклиматизации овцебыков, завезенных, как известно, впоследствии с Аляски… Обо всем этом он и рассказал широкому читателю с увлечением специалиста, знающего свой предмет досконально, и по-писательски просто хорошо. Я еще подумал с отрадой, что если бы каждый человек умел бы вот так интересно поведать о своей работе, а в широком смысле — о своей жизни, то отпала бы надобность в такой узкой и в общем-то нелепой специализации человека, исключительно пишущего… Сейчас Чернявский и Ткачев коротко посвятили меня в суть исследований, которые проводили их лаборатории на острове, сказали, где там кого разыскать и к кому обратиться, словом, познакомили с «островной ситуацией», а Ткачев снабдил еще дорожным чтением — оттиском своей последней статьи «Роль нейроэндокринных факторов в саморегуляции численности популяции»…

3

…Да, сколько раз зарекался я — не писать очерков «на тему!»… Но попробовать обратиться к прекрасному и свободному старинному жанру записок путешественника… Какие тут образцы! Карамзин — «Письма русского путешественника»… Пушкин — «Путешествие я Арзрум»… Александр Фомич Вельтман — «Странник»… Нынешним изобретателям новых форм повествования и глав размером в несколько строк я советовал бы заглянуть в «Странника» — там есть глава, состоящая из двух всего слов: «Нет ее»… Да мало ли! «Героя нашего времени» Лермонтова и «Казаков» Толстого я тоже отношу к этому жанру, ибо всякое путешествие — есть прежде всего путешествие души… «Расстался я с вами, милые, расстался! Сердце мое привязано к вам всеми нежнейшими своими чувствами, а я беспрестанно от вас удаляюсь и буду удаляться! О сердце, сердце! кто знает, чего ты хочешь? — Сколько лет путешествие было приятнейшею мечтою моего воображения? Не в восторге ли сказал я самому себе: наконец ты поедешь? Не в радости ли просыпался всякое утро? Не с удовольствием ли засыпал, думая: ты поедешь? Сколько времени не мог ни о чем думать, ничем заниматься, кроме путешествия? Не считал ли дней и часов?» Вот так надо писать!.. Или: «Как всегда бывает в дальней дороге, на первых двух-трех станциях воображение остается в том месте, откуда едешь, и потом вдруг, с первым утром, встреченным в дороге, переносится к цели путешествия и там уже строит замки будущего…» Конечно, при тогдашней многодневной неспешной езде на почтовых, когда возникали перед тобой, сменяя друг друга, все новые и новые пейзажи: обрывались леса, разворачивались степи, вставали неожиданно громады гор… Было время повспоминать, и подумать, как жил, и построить замки…

Ну, а теперь другая стала езда, другие стали путешественники. Не оплывают свечи под утро, не переминается у двери сонный лакей с известием, что ямщик не хочет больше ждать. Не поднимаются с друзьями последние бокалы, не выбегаешь и не падаешь в сани, давясь от приятных слез… В глухой предрассветный час пробуждает тебя треск будильника, пьешь наскоро кофе, чемодан уложен с вечера, посреди пустынного проспекта ловишь такси, мчишься на аэровокзал. Еще час с лишним в автобусе и сразу в самолет. Невыспавшийся, с гудящей головой ждешь поскорее взлета, чтобы заснуть. Спишь ли, дремлешь, скорчившись в кресле, но приходишь в себя — что это? За иллюминатором яркий свет низкого солнца, как всегда, особенно режущий и слепящий глаза здесь, на высоте, — неужели все рассвет? Нет, это уже вечер, летишь-то против солнца и время накатывается тебе навстречу. На стоянке в Красноярске почти автоматически подходишь к киоску в зале ожидания и спрашиваешь значок города Красноярска — сколько раз пролетал здесь, столько у тебя и значков. Затем слоняешься мимо кресел, то и дело выходишь на улицу, огибая здание аэропорта, чтобы зайти в него с другой стороны, и слушаешь радио — не твой ли рейс? Опыт предыдущих полетов говорит, что могут и отложить, и среди лета случается непогода по трассе, но — слава богу, объявляют… Проходя на посадку, бездумно скользишь взглядом по хорошо знакомому, сто раз виденному плакату со стюардессой и призывом экономить время, пользоваться услугами Аэрофлота, и как-то вдруг по-новому и неожиданно воспринимаешь примелькавшиеся слова. И снова уносясь за облака, продолжаешь размышлять, твердить себе машинально: «Экономьте время… экономьте время… А что же нам делать с этим сэкономленным временем, и вообще — возможно ли его сэкономить, накопить постепенно в какой-нибудь специальной сберкассе, чтобы потом, когда почувствуешь, что оно иссякает, твое время, и наступает тот самый пресловутый «черный день», пойти и снять, продлить себе еще лет на десять?!» Что-то во всем этом не так, не до конца ясно, надо бы еще поразмыслить, но тут к тебе наклоняется сосед: «Так ты в Анадыре будешь?» Слышал, наверное, когда стюардесса собирала сведения. «А у меня там как раз двоюродный брат! Будь другом, зайди, — он называет фамилию и адрес, — передай ему, что Николай возвращается. Я, то есть… Он поймет… Он там строителем. А я с Оротукана, по трассе, знаешь? Был в отпуске, хотел с концами, да вот опять еду. Все-таки уже шесть надбавок, жалко, ну и вообще…», И вот тут-то, пока Николай с Оротукана объясняет, как-то окончательно осознаешь, будто заново, вспоминаешь, что летишь на Север. Опять на Север…

Но и теперь не переносишься мысленно к цели, не строишь замков будущего путешествия, потому что они уже построены однажды ночью в Москве, когда вдруг очнулся с томительным ощущением только что привидевшегося сна. И в это время, пока лежишь в темноте с открытыми глазами и доходит до тебя, что в твоем сне действительно сон, а что самая настоящая явь, и в какой степени они дополняют и стоят друг друга, в этот момент потихоньку толкается вроде бы посторонняя мысль: «Поехать… Съездить… Ну, хотя бы еще раз, последний…» Потом долго не спишь, представляешь все те места, былые и возможные новые впечатления, лица друзей, разговоры… Наутро, опять проснувшись, смутно чувствуешь нечто важное, происшедшее в тебе за — ночь, и вспоминаешь — что, и с крепнущей уверенностью подтверждаешь себе: «Да-да, ехать!» После чего твоя жизнь, помимо отвлеченного и, разумеется, высокого, наполняется еще конкретным близким, сиюминутным смыслом: идти в Союз писателей, убедительно излагать, зачем тебе нужна командировка на Чукотку и почему именно на остров Врангеля и в Уэлен, что на острове Врангеля «родильный дом» белых медведей и овцебыки, а в Уэлене «известная всему миру косторезная мастерская»… И во все эти дни формальностей и сборов продолжают строиться, разрушаться и вновь возводиться те самые замки… В самолете же, повторяю, впрочем, может быть, это мое сугубо личное впечатление, — будто выключаешься из жизни. Все, что касается будущего, замерло в расплывчатом, туманном определении: «Вот прилечу, тогда…» — оставленное прошлое еще более неясно и отдалено: «Вот вернусь, и тогда…» — а настоящего как бы вовсе нет. Решаешь ли кроссворд в старом журнале, не припомнив, как всегда, реку в Южной Америке, пьесу Горького и областной центр в РСФСР, — «Может, Магадан?! — сверкает догадка. — Нет, не подходит…» — читаешь ли специально захваченную в дорогу книгу, ничто не ложится на душу, не будит ни мысли, ни чувства, и взору не на чем остановиться: за иллюминатором опять слепящая пустота, устланная понизу непроницаемым покровом облаков…

Но вот и Магадан, и при виде знакомых очертаний сопок — сопок 57-го километра — становится как-то спокойно, будто приехал окончательно и никуда больше не надо торопиться. Просторное, пронизанное светом здание нового аэропорта; на каменной плите пола, против входных дверей, золотистой проволочкой выписана дата открытия: 5.XII.73. Я ловлю себя на том, что напрочь забыл, как выглядел старый; совсем старый, на тринадцатом километре, помню, а здесь никак не могу представить… Июль, народу в залах ожидания немного, желающих улететь на Анадырь просят подойти к регистрационной стойке. Желающих!.. Через какой-нибудь месяц-полтора этих «желающих» наберется столько… Мне надо в Анадырь, но прыгнуть сейчас еще на полторы тысячи километров — это значит, просто не осознать, не почувствовать такой дороги. Так называемая экономия времени, к которой призывает Аэрофлот, может быть, необходима человеку деловому, но совсем не нужна путешествующему, ибо путешествие по природе своей, по самому звучанию этого слова: путе-шествие, — должно быть размеренно, неторопливо и обстоятельно. И при современных скоростях все-таки сохраняется, если не обостряется потребность в старинной неспешной езде. Поэтому хотя бы на несколько дней, но в Магадане обязательно надо остановиться, перевести дух, оглядеться, возместить украденное самолетом время, пространство и ощущение дороги, помыслить себя в новом состоянии, приуготовиться к Северу, — то есть совершить все то, что в прежнем путешественнике происходило само собой, естественно и постепенно…

Но в Магадане, как я говорил, я вдруг обнаружил, что времени-то у меня в обрез, и потому на следующий день уже летел дальше, в сторону острова Врангеля. К вечеру я очутился на мысе Шмидта.

4

Мыс Шмидта, резко выступающий в море, назывался чукчами Рыркайпий — Моржовый. На русских картах значился как Северный. Это название было дано ему в 1778 году английским мореплавателем Джемсом Куком, который из-за тяжелых льдов не смог пройти Северо-Западным проходом и повернул исследовать сибирские берега. После известной экспедиции 1933–1934 годов на пароходе «Челюскин», возглавляемой полярным исследователем профессором О. Ю. Шмидтом, мыс был переименован в его честь…

Я попал сюда впервые. Место показалось мне довольно унылым, главным образом, из-за того, что сопки, единственное украшение пустынного северного пейзажа, отступили тут от берега очень далеко. В близком море, возле горизонта, отчетливо и прочно утвердился мираж — скопления светлых прямоугольников, которые все находят очень похожими на кварталы современного города. Что же касается реального поселка, на берегу, то он выглядит не столь нарядно: коробки домов монотонного серого цвета на голой серой земле. К тому же — обильная летняя пыль… Как сказали бы мои магаданские друзья, «типичный антропогенный ландшафт без каких-либо биогенных компонентов». Шофер райкомовской машины Саша в ответ на мое первое впечатление согласился: «Да, красивого мало…» Но тут же бодро возразил: «Зато у нас — миражи!»…

Шмидтовский район образовался недавно, три года назад, объединив частично территории Чаунского и Иультинского районов. Так что сейчас это самый молодой район Чукотки и очень перспективный в промышленном отношении. Недалеко от мыса Шмидта находится знаменитый Полярненский горный комбинат, один из крупнейших в Магаданской области. Зав. промышленным отделом обкома КПСС, Валентин Васильевич Лысковцев, с которым я успел встретиться в Магадане, сказал, что необходимость создания нового района была продиктована именно перспективами, открывшимися в этих местах перед горнодобывающей промышленностью — чтобы, так сказать, ускорить… Развита в районе и основная отрасль сельского хозяйства Севера — оленеводство. В двух его совхозах — имени В. И. Ленина и «Пионер» — насчитывается около тридцати тысяч оленей. Остров Врангеля также относится к Шмидтовскому району, и, следовательно, район может гордиться первым в области заповедником. Впрочем, по этому поводу здесь пока только недоумевают… И секретарь райкома партии Герман Васильевич Станкевич, узнав, что я еду на остров, сразу заговорил о врангелевских оленях. Об этой проблеме я уже был наслышан.

Дело в том, что изначально оленей на острове не было, их завезли с материка в конце 40-х годов, — небольшое стадо, голов в сто пятьдесят. Остров порядочный, около 800 тысяч га, пастбища отличные, условия выпаса идеальные: овода на острове нет, волков нет. В таких условиях олени быстро размножились. Ведал ими сначала колхоз, а до последнего времени отделение совхоза «Пионер», находившееся на острове. С образованием заповедника отделение совхоза, естественно, ликвидировали, пастухи уехали на центральную усадьбу, в Ванкарем, а олени остались… И как раз недавно, в последних числах июня, в «Магаданской правде» появилась статья «Беспризорный олень». Автора статьи беспокоило, что врангелевский олень теперь предоставлен самому себе, племенной работы с ним не ведется, кастрацию и выбраковку производить некому, просчет стада не делается, и вообще заповедник намерен всех оленей на острове извести!..

Статью я прочел еще в Магадане и вместе с автором возмутился — как так: заповедник, охрана природы, а оленей вдруг извести?! Вернее, не возмутился, а пришел в недоумение: не может этого быть, что-то здесь, наверное, не так. Но зайдя к директору ИБПС В. Л. Контримавичусу, я встретил у него в кабинете директора заповедника Василия Федоровича Примакова. В Магадан он приехал по делам и, как выяснилось, в основном из-за оленей. Почему-то он очень обрадовался, что на остров едет писатель, обещал в скором времени следом за мной, и там, на месте, обо всем подробно поговорить. «А пока, — горячо и серьезно сказал он, — я хочу, чтобы вы запомнили главное. Аксиому заповедника на сегодняшний день, аксиому № 1. Заповедник, конечно, уникальный. Фауна, флора… А олени эту уникальность портят! Местные власти за то, чтобы их сохранить. А мы за то, чтобы изъять. Семь тысяч голов, и почти безнадзорные. Оленеводов у нас всего двое. Вездехода нет. Рации нет. Вертолета нет. Олени числятся на заповеднике. С ними надо работать. А в положении о государственных заповедниках записано, что в них исключается всякая хозяйственная деятельность! В общем, — заключил Василий Федорович решительно, — вопрос стоит так: или олени, или заповедник!»… Вечером из гостиницы я позвонил домой Феликсу Чернявскому — узнать, а что он думает об оленях. Феликс сказал, что сам не решил еще для себя этой проблемы. С одной стороны, олени, — особенно в таком количестве, — конечно, причиняют заповеднику вред. Вытаптывают, уничтожают растительный покров и т. д. С другой стороны, олень тоже животное Севера, как же заповеднику без него? Ссылаются, что оленя на острове не било, что он завезен. Но ведь и овцебык завезен. Чтобы, как говорится, заполнить пустующую экологическую нишу… Для чего же, заполняя одну экологическую нишу, мы должны опустошать другую?.. С тем я и отбыл из Магадана.

В довершение всего я услышал про оленей острова Врангеля, едва прилетев на мыс Шмидта, тут же, в аэропорту. И про оленей, и про овцебыков. Я только что сошел с самолета и пребывал в обычной для первых минут в незнакомом месте растерянности: может быть, вертолет в этот момент уже раскручивает винт на остров, а я теряю драгоценные секунды, а может быть, никакого вертолета не будет и надо бежать и забивать место в гостинице, и я опять теряю драгоценные секунды? И где тут гостиница?.. И вдруг мне показалось, что я услышал слово: овцебык!.. Я огляделся. На ступеньках аэропорта беседовали двое: один в зимней, несмотря на лето, шапке, в меховой куртке, брезентовых штанах и резиновых сапогах. Другой в шерстяном вязаном колпаке, в штормовке, затертых джинсах и тяжелых ботинках. И оба в очках, обросшие, с запущенными бородами, с обожженными летним северным солнцем лицами. Вид типично «полевой», но не геологический, у геологов наблюдается все-таки какая-то унификация в одежде. К тому же — померещившийся мне «овцебык»… Я подошел, и выяснилось, угадал. Один был Евгений Сыроечковский, сотрудник ИЭМЭЖ, Московского института эволюционной морфологии и экологии животных, кандидат биологических наук, орнитолог, другой — Владимир Вовченко, зоолог из лаборатории Чернявского, занимался овцебыками. Их-то и рекомендовал мне Феликс разыскать на острове Врангеля, а они, оказывается, уже возвращались оттуда…

— Ну, и как там овцебыки? — первым делом спросил я.

— Никак, — неопределенно улыбнувшись, отвечал Вовченко.

— Позвольте, как это — никак!

— Овцебыки пропали, — веско и загадочно изрек он.

— Пропали… Погибли, что ли?!

— Неизвестно… Может, погибли… А может, и не погибли… — еще загадочнее стал говорить Вовченко.

Плохо понимая, я собирался задать очередной вопрос, но тут объявили рейс: Шмидт — Певек — Сеймчан — Магадан, — и специалист по овцебыкам, к великой моей досаде, устремился на посадку. Он улетел тем самым самолетом, которым я прилетел. По счастью, Евгений остался: ему надо было ждать борт на Анадырь, чтобы оттуда лететь в Москву. Я надеялся расспросить его. Час был довольно поздний, и мы пошли устраиваться в аэропортовскую гостиницу.

Гостиница именовалась не как-нибудь, а «Полюс». Кстати, тут был забавный момент. Евгений, привыкший, видимо, к сложности восприятия своей фамилии, так четко и так раздельно произнес ее: «Сыро… — и с некоторой паузой, — …ечковский!» — что дежурная, догадливо поглядев на меня, сказала: «А вы, значит, будете Ечковский?»… Нас поселили… Из Магадана я вылетел рано утром, день целый был в дороге, и весь мой дневной рацион ограничился стаканом кофе в сеймчанском буфете. Евгений тоже не успел поужинать. Единственная столовая неподалеку, конечно, оказалась закрытой. Я пошел к нашей дежурной узнать насчет чаю или «хотя бы просто кипяточку», и по давно известному принципу: «Дай закурить, а то так есть хочется, что ночевать негде!» — разжился электрическим чайником, заваркой, куском хлеба и полбанкою тушенки. Стул, втиснутый между нашими койками, мы с Евгением превратили в стол, и вскоре уже сидели за чаем — без сахара, зато крепчайшим.

Евгений рассказал, что на остров ездит уже десять лет. Изучает он белых гусей. Диссертация, которую он защитил, так и называется: «Экология белых гусей на острове Врангеля». В былые годы белые гуси селились по всему побережью Северо-Восточной Азии, вплоть до устья Лены, теперь у нас в стране живут только на острове Врангеля, да и то от многочисленных прежде колоний осталась здесь лишь одна, в районе речки Тундровой. Еще белые гуси гнездуются в северо-западных, арктических районах Канады, отчего этот вид называют иногда «канадским». На зиму и наши, врангельские, и «собственно канадские» белые гуси улетают в Калифорнию… Этих гусей я видел лет десять назад, когда жил в Уэлене, и, что греха таить, охотился на них. Правда, я не подозревал тогда, что их так мало и они еще не были внесены в Красную книгу… Это очень красивая, белоснежная птица с черными окончаниями крыльев, с крупной головой на коротковатом мощном столбе шеи, да и все ее сложение, несмотря на средние размеры, производит, я бы сказал, впечатление скорее атлетического, нежели изящного… Конечно, я не знал тогда ничего об их образе жизни, — как узнал после из прекрасной книги американского орнитолога Пола Джонсгарда «Песнь северного ветра» и других книг, — и думал, что они живут где-то рядом с Уэленом, в прибрежных тундрах. Потом я понял, что мимо Уэлена они пролетали, следуя своим древним ежегодным путем: весной с американского материка через Берингов пролив, вдоль чукотского побережья, через пролив Лонга на остров Врангеля, и осенью обратно…

Сыроечковский знал о белых гусях очень много, и знал не только из книг. Орнитологи приезжают на остров обычно в мае, поселяются в маленьком балке возле гнездовья, еще скрытого под снегом, и ждут прилета птиц. Уезжают осенью, в сентябре, когда последний гусь покидает остров. Так что вся жизнь колонии развертывается на их глазах… Часа два Евгений рассказывал удивительные вещи о повадках белых гусей, о том, как прилетают на остров первые пары, как с каждым днем их становится все больше, как схватываются между собой самцы за место на гнездовье, как появляется в гнезде первое яйцо, как, примерно до середины июня, пока не установится окончательно полярное лето, орнитологи пребывают в каждодневном страхе за гусей; вдруг вернутся холода, выпадет снег, разразится пурга… Я вообще понял, что работа ученых-орнитологов на гнездовье далека от безмятежной идиллии: казалось бы, наблюдай себе, любуйся своими подопечными, как они ухаживают друг за другом, подыскивают место для гнезда, как, отправляясь ненадолго пощипать свежей травки, гусыня заботливо прикрывает яйца сухой прошлогоднею травой… Но ученым приходится еще быть свидетелями борьбы гусей за существование, и в этой борьбе они ничем не могут им помочь. Главные враги гусей — песцы, которые в это время во множестве собираются вокруг гнездовья. Воруют яйца, охотятся за молодняком. Взрослый гусь не слабее песца и, охраняя свое гнездо, не боится его, наоборот, песец избегает прямого столкновения с птицей. Евгений сам видел, как какой-то неосторожный песец, зашедший в середину гнездовья, рыча и огрызаясь, катался по земле, будто футбольный мяч, сбиваемый ударами гусиных крыльев. Но песец хитрее, прибегает к различным уловкам, отвлекает гусей от гнезда, отводит за собою подальше, а потом кидается со всех ног к кладке… А как он уничтожает молодняк?! Птицы, едва поднявшиеся на крыло, не могут долго лететь, быстро устают, садятся, опять взлетают невысоко над землей, и песец, настигая гусенка, прыгает, хватает его еще в воздухе, душит и кидается за следующим… Как ученый, биолог, Евгений понимал «невиновность» песцов, понимал, что они такие же исконные обитатели острова, и им так же надо кормиться самим и заботиться о потомстве, но я почувствовал, что по-человечески он этих песцов просто ненавидел…

Нашим соседом по комнате был горняк из Иультина. Летел на материк в отпуск, две недели сидел в Иультине, ждал борт на Анадырь, наконец вылетел и… из-за непогоды в Анадыре приземлился на Шмидте. Так что теперь он оказался от Анадыря еще дальше. Горняк к нашему приходу уже лежал в постели и собирался спать, но позабыл о своем намерении и тоже слушал — молча, но страшно внимательно.

— Колония у нас в Союзе — единственная! — продолжал Евгений. — И то тревожит, что численность гусей в последние годы сокращается. В семидесятом году было примерно сто пятьдесят тысяч. Сейчас — около пятидесяти тысяч… В семьдесят четвертом году, например, пурга внезапно ударила, на трое суток! Гуси на гнездах сидели, только шеи из снега торчали… Плотность гнездования из-за пурги снизилась втрое. Песцу — раздолье. За десять дней он уничтожил все гусиные кладки! Ни одного птенца не вывелось в тот год!..

— Да, но ведь все эти взаимоотношения: «Гусь — песец» — были всегда… Складывались тысячелетиями! За это время могло установиться какое-то равновесие? — спросил я.

— Дело в том, что песцу, как ни парадоксально это звучит, начал помогать человек. Ведь гусь — не главный объект охоты песцов, — терпеливо принялся объяснять Сыроечковский. — Основная его пища — лемминг. А численность лемминга, как известно, непостоянна, из года в год колеблется. С нею обычно колебалось и количество песцов, живших на острове. Много лемминга — много песца. Мало лемминга — мало потомства у песца, и сам он с острова уходит. В эти годы размножается гусь… Примерно такая всегда была схема… Человек, поселившись на острове, начал охотиться на песца, но добывал незначительную его часть, зато большей части помогал кормиться в голодные, в «безлемминговые» годы. Охотники развозили по острову части моржовых туш — привады, песец также кормился отбросами возле человеческого жилья, да и в тундре после забоя оленей оставались отходы… В итоге, песец перестал уходить с острова, начал процветать, а гусю не стало передышки. И сам человек регулярно охотился на гуся и собирал гусиные яйца… Не говоря уж о варварах: в конце пятидесятых годов полевая партия геологов целиком истребила предпоследнюю гусиную колонию на реке Мамонтовой!..

— Вот сволочи! — горячо и прямо сказал вдруг молчавший до этого горняк.

— …И олень любит гусиные яйца, — благодарно взглянув на горняка, продолжал Евгений. — Несколько лет назад за неделю олени уничтожили восемь тысяч гнезд!.. Кроме того, пробегая по тундре, олени беспокоят гусей, гуси переходят с места на место, выводки при этом неизбежно растягиваются — тут опять они становятся добычей песцов… В общем, желая того, не желая, думая о том, не думая, а человек за пятьдесят лет своей хозяйственной деятельности заметно вмещался в островную экосистему… В шестидесятых годах на острове образовали государственный заказник, сбор яиц на гнездовьях был запрещен, охоту на гусей регламентировали, а вскоре тоже запретили. Сейчас вообще — заповедник… Все это — большое дело!.. Но олени-то остались…

— Уничтожить! — снова горячо воскликнул горняк, проникнувшийся, видимо, сочувствием к гусям.

— Может быть, всех не уничтожать? — предложил я, вполне понимая чувства горняка. — Может, сократить стадо до таких размеров, чтобы оно не вредило гусям?

Это сейчас и обсуждают, об этом спор и идет. Но пока будут спорить… Мое мнение: или олень — или гусь, — сказал орнитолог. — Никто ведь точно не знает, сколько оленей на острове. Хозяйственники считают: тысяч шесть-семь… А мы сами видели тысячные стада оленей там, где об их существовании даже не подозревают! Врангелевский олень размножился чрезвычайно!.. Я думаю — их тысяч десять… И если, например, решат сокращать до тысячи от тех шести-семи, все равно за счет неучтенных их останется гораздо больше. Если поставить целью уничтожить всех — то и сохранится та самая оптимальная тысяча!.. Песцов тоже надо сократить, хотя бы в районе гнездовья. Ощутимого вреда всему поголовью песца это не причинит, а гусей спасет… Сама по себе гусиная колония не восстановится… Я не упомянул: их ведь еще убивают на перелетах и в местах зимовок. Сейчас мы метим своих, врангелевских гусей, чтобы с помощью американских зоологов точнее представить пути их перелета и районы зимовок. В Канаде своих белых гусей более миллиона, охота на них не запрещена, а нашего белого гуся от канадского, естественно, не отличить… Если мы будем знать, в каких местах зимуют именно наши гуси, то в рамках советско-американского договора об охране окружающей среды можно будет решить вопрос об ограничении там охоты… Ведь это так ясно, смотрите: если мы вмешались когда-то в островную экосистему и нарушили ее, то теперь мы и должны ей помочь, и прежде всего наиболее пострадавшему ее звену, в данном случае, гусю?! — обращаясь к нам, закончил Сыроечковский.

Что же тут можно было возразить?

— Н-да, — сказал горняк, — а я думал, что только наше горняцкое дело — непростое… Вон у нас одни, ушел с шахты, работает в рыбнадзоре, я все ему говорил: «Сбежал на легкую должность!», а тоже, наверно, работа нервная…

— Ну, а что все-таки с овцебыками? — наконец вспомнил я.

Овцебыков Евгению самому доводилось видеть: в позапрошлом году три пришли на гнездовья — два быка и самка. С месяц удержались неподалеку. Невысокие, но когда бегут по тундре — топот, грохот, будто вездеход идет… С тех пор, как в 75-м году их завезли на остров, в течение двух полевых сезонов сотрудники ИБПС за ними наблюдали: как пасутся, чем кормятся, как отдыхают, — как складываются взаимоотношения в стаде… Весной 76-го года были обнаружены четыре трупа овцебыков. У одного была трещина в черепе, видимо, от столкновения с каким-то массивным предметом, другой погиб от неизвестных причин, и два, как установило вскрытие, от пневмонии. Наверное, не перенесли суровой зимы. Такие вещи при акклиматизации, в общем-то, неизбежны. Когда американцы завозили с Гренландии на Аляску, у них тоже гибли… Последний раз стадо овцебыков видели летом и осенью прошлого года; кто-то, говорят, даже усмотрел в бинокль двух новорожденных телят. В сентябре к поселку подходил одинокий бык… Ну, а в этом году занимался ими практически один Вовченко Володя, а что он мог сделать один? Остров большой, пешком исходить его трудно, на вездеходе по тундре летом ездить нельзя, а с вертолета не очень-то разглядишь. Зашли в какой-нибудь распадок… там такие есть распадки… Врагов на острове у них, как у оленей, нет, белому медведю овцебык не нужен, ему нерпа нужна… Уйти с острова они тоже не могли, это исключено, пролив широкий, двигаются они очень медленно, корм нужен… Словом, неизвестно пока, искать надо…

За разговорами не заметили мы, что час уже очень поздний. Стали укладываться. Перед сном я вышел на крыльцо гостиницы покурить свою трубочку. Было светло и пустынно вокруг, но солнца не было, и исчезли дневные миражи. Я вспомнил замечательно важное рассуждение Вельтмана о природе северного сияния. «Так как все необходимо оставляет на себе след, то сила магнитная есть не что иное, как след полета земного шара… Земной шар несется вперед полюсом южным, и потому след его остается на севере. Струи воспаленного эфира, проистекающие от постоянного разреза его полетом, есть направление магнитной силы от юга к северу… Из чего и можно заключить, что северное сияние есть видение следа быстрого полета земного шара…» Я попытался рассуждать в том же духе относительно миражей — что это отпечатки земных образов, сносимые «воспаленным эфиром» к северу и что для того, чтобы проявились они на небосклоне, необходима диафрагма солнца, — но воспоминание о том, что миражи бывают и в южных пустынях, разрушило мои построения, и я отправился спать… В полусне мне представились олени, — но не те кроткие, грациозные и пугливые животные, которых видел я раньше, а хищные, свирепые, с оскаленными мордами, с клыками, вроде волчьих, и так же, как волки, неукротимо мчались они по тундре и уничтожали все живое…

Наутро на мысе Шмидта погода была отличная: солнышко, тепло, без ветерка, небо ясное, море гладкое. Я проводил Евгения на анадырский рейс. Мой Врангель был в тумане, я поехал в райком. Секретарь райкома Герман Васильевич, как я уже упоминал, тоже заговорил про оленей. «Конечно, нам бы они нужны. Семь тысяч — для района стадо немалое. Чтоб его сократить, нужны убедительные научные обоснования… А может, не сокращать, а наладить окарауливание?! Разработать специальные оленьи маршруты? Организовать охрану гнездовья, когда там гуси?.. Ведь олень на острове — удивительный! Раза в полтора-два крупнее, чем на материке. До двухсот килограммов бывает. Другого такого оленя на всей Чукотке нет!..» Действительно, ситуация с оленями становилась интригующей: и одна сторона говорила убедительно, и другая рассуждала вроде бы здраво. К тому же, с овцебыками — загадка… Мне оставалось только караулить вертолет на Врангель…

5

«…А тут еще один товарищ на Врангель хочет. Тоже из Москвы, художник, — сказали мне в райкоме. — У него еще что-то такое с ногой…» Поэтому когда я, вернувшись в аэропорт, увидел там человека с окладистой бородой, в маленьком хемингуэевском кепи с большим козырьком, в просторном брезентовом балахоне на меховой подстежке и со множеством удобных карманов, да еще прихрамывающего на правую ногу, то сразу понял, что это и есть тот самый художник.

На Севере, к тому же в дороге, церемония знакомства упрощается до предела.

— Вам на остров Врангеля надо? — почти утвердительно сказал я.

— Да! А что?! — моментально отозвался он, и в глазах его сверкнула надежда, словно я сейчас выну из кармана этот остров или, по крайней мере, за моими плечами нарисовался вертолетный винт.

По этому блеску глаз можно было определить, что он ждет — ну, примерно, неделю. Мы представились друг другу. Борис Никанорович Воронин действительно был художник из Москвы, много лет ездил по Северу, но, в основном, европейскому, а теперь решил посмотреть Чукотку. И точно — на Шмидте он уже неделю. Непосредственная его цель была — написать и представить что-нибудь к тематической выставке «Голубые дороги Родины», назначенной на будущий год. Но эти «голубые дороги» пока что чуть не угробили Бориса Никаноровича. Несколько дней назад, спускаясь по шторм-трапу с корабля на баржу, — а была хорошая волна, — он не рассчитал и спрыгнул так, что сел верхом на борт, проехавшись с размаху правой ногой по жесткому его краю.

В воду ему свалиться не дали, но с тех пор Борис Никанорович хромал. «Повезло! А мог и вообще очутиться между бортами!» — мужественно говорил он… Мы решили объединить наши усилия в достижении острова, точнее сказать, — объединить наши надежды.

Авиапассажиры на Севере привыкли ко всяким неожиданностям и потому народ недоверчивый; одного заверения диспетчера, что Врангель закрыт, тут мало: а куда, в таком случае, готовится вертолет, почему собирается экипаж?.. Выяснилось, что вылетают сейчас с председателем райисполкома в поселок Биллингс, а оттуда в тундру, к оленеводам. «Возьмите хотя бы в тундру!» — попросили мы командира вертолета Эдуарда Ивановича Борташевича, лишь бы не томиться напрасно в аэропорту… Приехал председатель Шмидтовского райисполкома Виталий Васильевич Железняк, прихватили пассажиров до Биллингса, погрузили почту, металлические коробки с кинофильмами. Молодые муж с женой, летевшие из отпуска, засмеялись: «Вон наша посылка! Отправили себе еще с материка, и вот догнали!»…

Вертолет поднялся, и сразу стал виден поселок и стоящие против него в заливе корабли с генгрузом для района. Ледовая обстановка в этом году была тяжелой, навигация началась позже обычного, и корабли спешили, разгрузиться, пока вновь не подойдут льды. Низко пролетели над выступившим далеко в море, плоским сверху мысом и пошли вдоль побережья на запад. Справа были воды Северного Ледовитого океана, слева многочисленные лагуны, прямо под нами узкая, идеально прямая и бесконечная коса — такие косы здесь могут тянуться на сотни километров. Миновали стоящие поодаль от берега поселки Полярный и Ленинградский — вокруг поселков желтые квадраты ободранной тундры, промышленные полигоны… А летели мы, оказывается, в третью оленеводческую бригаду совхоза им. Ленина, которая в социалистическом соревновании заняла первое место в округе. Возглавлял ее опытный бригадир Тимофей Петрович Вуквукай-Ткэ, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, участник ВДНХ, награжденный также золотой медалью выставки. Об этом рассказал мне председатель крайисполкома Железняк, с которым мы в вертолете сидели рядом. Виталий Васильевич на Чукотке лет пятнадцать, работал в Анадыре, был в Певеке председателем горисполкома, с образованием нового района переехал на Шмидт… Железняк извлек из кармана маленькую красную коробочку и показал мне орден Трудовой Славы III степени, который он сейчас летел вручать Николаю Туресси. «Труд у пастухов, конечно, и денный, и нощный, — добавил Виталий Васильевич. — В бригадах у нас обычно по шесть человек. По два пастуха сменяют друг друга… Это только здесь, на Чукотке, можно увидеть такое искусство; стадо в три-четыре тысячи голов, а удерживают и направляют всего два человека!.. Да-а, нелегко, нелегко мясо достается…»

Показалось впереди полукружье мыса Биллингса и маленький поселочек Биллингс, на самом берегу океана. Сразу же к вертолету, как водится, собралась толпа встречающих, сбежались лохматые чукотские собаки. Подкатил вездеход — забрать почту и прочий груз. Мы вышли осмотреть поселок. Интересно, что бывшее здесь раньше чукотское стойбище называлось Валкаран, что в переводе означает «Жилище из челюстей кита». Сейчас это благоустроенный поселок и о прежнем стойбище напоминает лишь сохранившееся название сельсовета — Валькаранайский… Чувствовалось, что поселок находится далеко за Полярным кругом. Море, несмотря на середину июля, было забито льдом, и, как только на солнце набегала очередная туча, становилось по-настоящему холодно…

Пока нас кормили в небольшой и уютной поселковой столовой, собралась совхозная агиткультбригада — молодежь, школьники, — лететь с нами в тундру. Пришли также председатель сельсовета, заведующая библиотекой, фельдшер. Из магазина привезли к вертолету товары для оленеводов: продукты, предметы первой необходимости, нарядные цветастые камлейки для женщин… Теперь мы летели от побережья на юг, в глубь тундры, и пейзаж внизу стал иным: сопки, распадки, речки, зеленые и бурые склоны, серые каменные развалы, нерастаявшие снежники… Сколько раз приходилось мне смотреть сверху на чукотскую тундру — однообразная, в общем-то, картина, но есть в этом однообразии что-то, от чего никак нельзя оторваться. Бесконечно можно лететь — и бесконечно смотреть?..

Примерно через час стали видны яранги — три светлые пятнышка посреди широкой долины… Рядом протекала река, мне сказали, что это верховья реки Паляваам. Мы сели поодаль. Люди тундры поначалу ведут себя более сдержанно, чем, скажем, на побережье, они не обступили мгновенно вертолет, и лишь когда мы вышли и двинулись к ярангам, появились из яранг нам навстречу. Тут были старики, женщины и дети. Фельдшерица, летевшая с нами, небольшого росточка, живая, быстрая, завидев детей, вдруг побежала с раскрытыми, руками, и они с криками: «Галина Павловна! Галина Павловна!» — бросились ей навстречу. «Ах вы, мои дорогие! Как вы тут? Не болеете?!» — обнимая их, приговаривала Галина Павловна… В толпе встречавших очень колоритна была одна старуха: в громоздком, мехом внутрь, комбинезоне-керкере, с отороченными белым мехом рукавами-раструбами, в зимних оленьих торбасах, с непокрытой, по-мужски коротко стриженной, седой головой, с крупными бусами на шее, с морщинистым бесстрастным лицом. За нею неотступно ходили два щенка: черный и белый…

Мужчины, среди них и виновник торжества, находились при стаде, километрах в двадцати отсюда. «Во-он, в том кармане!» — показал пожилой чукча на ответвлявшийся в конце долины распадок.

— Что ж? Надо лететь туда, — сказал Железняк.

— Сюда, сюда привезите! — стали просить все.

— Колю привезите! Привезите Колю! — нетерпеливее и возбужденней всех повторяла молодая чукчанка, как выяснилось, жена Николая Туресси. — Сын его, Слава! — показывала она.

Другая чукотская бабушка держала на руках годовалого младенца, тоже в меховом комбинезончике с наглухо зашитыми концами штанин. Щеки Славы, темно-коричневого цвета, распирали изнутри капюшон. На все происходящее он взирал сонно прищуренными глазами.

Мы полетели за Колей. Сначала увидели палатку оленеводов и рядом с нею вездеход. Опустились, не прекращая кружения винтов, и едва коснулись колесами земли, как из вертолета, подхватив связку каких-то железок, выскочила Галина Павловна. К ней от палатки кинулся мужчина. Это был муж Галины Павловны, вездеходчик; всю летовку, с весны до осени, он находился в тундре, с бригадой… Через минуту Галина Павловна с сумкой вяленой рыбы уже сидела в вертолете, а палатка и фигура человека рядом, уменьшаясь, относились назад и вбок. «Хорошо, хоть запчасти не забыла передать, — смеясь и утирая глаза, сказала женщина. — Сейчас всех буду хариусом угощать…»

…Мы снова только приспустились — потом я догадался, что это был знак пастуху, куда подходить, — и пошли вокруг, держась краев распадка, чтобы не распугать стадо в разные стороны. И было хорошо видно, как спугнутые нами отдельные группы оленей устремляются к центру долины. Сверху это не производило впечатления бега, — но, скорее, быстрого, отдельными извилистыми струйками, течения… Николай Туресси в условленном месте нас уже ждал. Вскоре мы опять сели возле яранг. Все собрались возле яранги Туресси…

Николай Михайлович был чукча лет тридцати, среднего роста, с крепкой, сухой и легкой, как обычно у оленеводов, фигурой, с застенчивым и добрым лицом. Пока председатель райисполкома рассказывал, что пишут в газетах, новости округа и района, Туресси сидел в привычной для отдыхающего, пастуха позе — стоя на, коленях и опустившись на кончики ног. Но когда речь зашла о нем и председатель обратился к нему с поздравлениями, он встал. Был он, как и привезли его от стада, в брезентовой зеленой камлейке, отороченной по вырезу красной ленточкой, в длинных болотных сапогах, в зимней шапке. На поясе висел нож и железная кружка для чая. К этой выгоревшей камлейке ему и прикрепили орден. Николай Михайлович шагнул вперед. Лицо его было серьезно. «Я, конечно, очень взвольнован… — сказал он, смягчая, как все чукчи, твердые звуки, — …и хочу дать обещание… Я уже дал, но теперь хочу еще… чтобы быть первыми в области…»

Потом, несмотря на то, что тундровые комары совершенно игнорировали торжественность обстановки, — и даже наоборот, вели себя, просто как распоясавшиеся хулиганствующие элементы, — состоялся концерт. Девушки из приехавшего с нами ансамбля станцевали несколько национальных танцев. Я смотрел на благодарных зрителей — какие лица!.. В городской, равнодушно текущей толпе не встретишь такие лица, да и вообще, в редких местах можно увидеть их: удивление, радость, грусть, восторг проступают на них сами собой, не чувствуется заведомой «тренированности» лиц, или… как это сказать… не чувствуется, что эти люди знают, что можно придать лицу специально то или иное выражение, попытаться скрыть или нарочно выказать какое-то чувство…

Нас позвали в ярангу пить чай, усадили на шкуры. Чайник свисал над маленьким костерчиком посреди яранги, в костерчик экономно подкладывались сухие веточки ивы. Множество заготовленных связок таких веточек было аккуратно уложено вдоль стен яранги. В глубине ее раскрытыми; чтоб проветривались, стояли два меховых полога. Маленький Слава спал в люльке из шкур.

— Славой назвал, когда победили в соревновании. В честь… — признался Николай.

— Ну вот, теперь у тебя и сын — Слава и орден — Славы, — заметил Виталий Васильевич. — Давай и дальше так действуй!

— А скажите, Николай Михайлович, когда труднее всего пасти оленей? — спросил Борис Никанорович.

Туресси задумался.

— Сейчас трудно. Лето, жарко, комары, овод мучают оленей… В августе трудно: много грибов, олени их любят, разбредаются, следить надо… Осенью дожди, туман — трудно… Зимой олень меньше двигается, часа четыре может лежать, надо поднимать… Можно крикнуть, но часто не надо кричать — привыкнет… Зимой, если вдруг дождь, гололед — очень тяжело. Тундру ему не прокопытить в долине, значит, повыше надо, на сопки. Пурга идет — уводить вниз, спасать… Весной олень худой, много ест, мало лежит, опять ест. Бегать надо… Когда отел — очень трудно. Место для отела надо найти, закрытое, тихое. Каждого теленка сберечь… Еще волки, росомахи…

Все мы, в том числе и сам Николай Михайлович, засмеялись: выходило, что круглый год трудно.

— А то некоторые думают, чего там, труд оленевода: знай, бегай… А тут целая наука, искусство, ему с малых лет обучаться надо! Как игре на скрипке или… фигурному катанию! Не-ет, мясо, оно непросто достается, — снова заключил Железняк.

— Мы хотели попросить… — обращаясь к председателю райисполкома, начал Туресси. Чувствовалось, что сейчас, с болезнью бригадира оставшись за главного, и вот с наградой, он подои ответственности. — Мы с Тимофеем Петровичем советовались… Нам бы еще полетовать здесь года три… Место, правда, узкое, но никогда не будет атк’атгыргын… копытки… И с водопоем хорошо… Еще маток оставить в стаде побольше. Сейчас тыща двести, мы хотим тыщу семьсот, чтоб увеличить приплод…

— Хорошо, Николай Михайлович, я поговорю с директором, совхоза, — обещал Железняк.

Сам Виталий Васильевич блаженствовал, сидя с подвернутыми ногами на белой оленьей шкуре, с кружкой дымящегося черного чая в руках.

— Что до меня, то я в тундре отдыхаю, — сказал он. — Здесь телефона нет… и вообще — красота! А на праздник бы вам попасть!.. Вы небось теперь думаете: труд… трудно… А у них такие праздники есть! Праздник сбрасывания рогов, например… Это весной, после отела, в мае. Или праздник молодого оленя, в конце августа, когда оленей, забивают на шкуры для одежд. Мяса наварят, гостей созовут… Костный мозг — это лакомство… Хорошо!

Пока мы чаевали и беседовали, фельдшер Галина Павловна успела осмотреть всех детей. Женщины накупили себе камлеек, примеряя их тут же, возле вертолета. Девушки из агитбригады нарвали букеты цветов вперемежку с веточками ивы — ведь на мысе Биллингса лишь холодная, голая галька. Штурман Олег Шурдук насобирал большую сумку маленьких пузатых подберезовиков, каких я давно уже не встречал в наших подмосковных лесах. Пора было улетать. На прощанье я еще раз огляделся — кругом были только чистые, радостные цвета. Воды реки Паляваам были голубые, сопки — оранжевые и синие, тундра — зеленая, яранги — белые. И тишина… Словом, это было одно из тех мест, которые манят остаться навсегда и жить…

6

«Всякий ученый путешественник обязан умно и подробно отвечать на вопросы о той земле, которую он измерял растворением ног своих», — пишет Вельтман. Забегая вперед, скажу, что с островом Врангеля мне не очень повезло, в том смысле, что был я на нем недолго, не находил пешком, может быть, и пятидесяти километров, но предварительные сведения об острове, которые я должен сообщить, никаким измерением с помощью собственных ног все равно уже не добудешь, эти сведения принадлежат истории.

Некогда, всего лишь десять тысяч лет назад, остров еще был частью довольно обширной суши, соединявшей азиатский материк с Америкой, Чукотку с Аляской, и называемой сейчас учеными Берингией. Затем земная кора опустилась, Берингия ушла под воду, образовался пролив между Азией и Америкой, далеко на севере остался остров… Некоторые ученые предсказывают, что примерно через двадцать тысяч лет произойдет обратный процесс: материки снова соединятся. Берингия поднимется из морской пучины. Ну, а пока остров Врангеля, столь долго остававшийся неизвестным человеку, являет нам черты ее древнего облика…

Что к северу от побережья Чукотки есть какая-то земля, человек подозревал давно. Особенно упорными эти слухи стали в XVIII веке. Так, на карте полярного бассейна, составленной М. В. Ломоносовым в 1763 году, очень близко к местоположению острова Врангеля, одним только краешком, условной линией берега помечен «остров Сомнительной». Примерно в это же время по распоряжению начальника над Охотским и Камчатским краем полковника Плениснера сержант геодезии Андреев и ученый чукча Николай Дауркин, каждый своим путем, искали эту землю. Сержант Андреев достиг Медвежьих островов, с которых «усмотрел в великой отдаленности полагаемый им величайшим остров, куда и отправился льдом на собаках. Но, не доезжая того верст за двадцать, наехали на свежие следы превосходного числа на оленях в санях неизвестных народов и, будучи малолюдны, возвратились в Колыму», В донесении Дауркина также говорилось о «северной стороне», где живут «оленные люди, коих называют эти чукчи Храхой, и у тех людей копья и ножи медные, а медь у них красная. Говорят по-чукотски. Есть же особая земля, на коей живут весь женский пол, а плод имеют от морской волны, и рождаются все девки». На карте, составленной Плениснером, в Северном море, отступя от чукотского побережья, изображена весьма прихотливая береговая линия и так и написано: «живут оленные люди Храхон»… В наше время некоторые ученые-географы по разным веским причинам — например, что с Медвежьих, островов из-за дальности расстояния никак нельзя разглядеть остров Врангеля, считают сведения, добытые Андреевым и Дауркиным, «баснословными» и надолго сбившими с толку более поздних исследователей, Конечно, в этих донесениях, особенно Николая Дауркина, было немало фантастического, — однако, когда поисками «земли Андреева» занялся в 20-х годах прошлого века лейтенант русского флота Фердинанд Врангель, ему на мысе Шелагском чукчи также рассказывали предание, по которому онкилонский старшина Крехай, спасаясь от преследования чукчей, уплыл со своей родней через море на байдаре — в землю, ясно видимую с мыса Якан летом, в хорошую погоду. Люди Храхой — старшина Крехай… Несомненно, речь шла об острове, который искал Врангель… Интересно также, что существование земли на Севере теоретически предсказал капитан Гаврила Сарычев, участник экспедиции И. Биллингса в 1785–1792 годах. Его описание этой экспедиции «по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану, в продолжении осьми лет» было издано в Санкт-Петербурге в 1802 году. Предположение капитана Сарычева было просто и остроумно. «Мнение о существовании матерой земли на Севере подтверждает бывший 22 июня юго-западный ветер, который дул с жестокостью двое суток. Силою его, конечно бы, должно унести лед далеко к северу, если б что тому не препятствовало; вместо того на другой день увидели мы все море, покрытое льдом», — писал он.

В течение 1821–1823 годов Врангель предпринимал один за другим несколько походов и вдоль побережья, и далеко от берега, в морской лед. Читая эти старинные отчеты, убеждаешься, что лучше всего предоставлять слово самому путешественнику, «Мрачные, черные утесы; веками нагроможденные, никогда не растаивающие ледяные горы, необозримое, вечным льдом скованное море, все освещенное слабыми скользящими лучами едва поднимавшегося над горизонтом полярного солнца, совершенное отсутствие всего живущего и ничем не прерываемая могильная тишина представляли нам картину как будто мертвой природы, которой описать невозможно. Казалось, мы достигли пределов живого творения», — записал в своем дневнике Врангель, Однако это была не та земля, которую искали, — таким предстал перед Врангелем и его спутниками всего лишь мыс Шелагский, в марте 1821 года. Пройдя еще километров пятьдесят вдоль берега к востоку, отряд вынужден был вернуться в Нижнеколымск. В этом же году Врангель безуспешно искал землю к северу от Медвежьих островов…

Во время следующей попытки, предпринятой от мыса Большой Баранов Камень, путешественники наблюдали картину, из которой следует, что если даже «величайший остров», увиденный сержантом Андреевым, не существовал на самом деле, то Андреева тем не менее нельзя заподозрить в предумышленном обмане. «Чем далее ехали мы, — сообщает Врангель, — тем явственнее становились замеченные нами возвышения, и скоро приняли они вид недалекой гористой земли. Холмы резко окраились, мы могли различать долины и даже отдельные утесы. Все уверяло нас, что после долгих трудов и препятствий открыли мы искомую землю. Поздравляя друг друга с счастливым достижением цели, мы спешили далее, надеясь еще до наступления вечера вступить на желанный берег. Но наша радость была непродолжительна, и все прекрасные надежды наши исчезли. К вечеру, с переменою освещения, наша новооткрытая земля подвинулась по направлению ветра на 40°, а через несколько времени еще обхватила она весь горизонт так, что мы, казалось, находились среди огромного озера, обставленного горами и скалами…» На этот раз экспедиция перешла 72-ю параллель, углубившись во льды на 262 версты. То есть, если бы Врангель вышел в море с мыса Якан или даже с мыса Рыркайпий, он бы, при благоприятствующей ледовой обстановке, попал на остров…

В последний раз Врангель и его спутники, среди которых был лицейский товарищ Пушкина мичман Ф. Матюшкин, попытали счастья в марте 1823 года, с мыса Шелагский. Торосы приходилось пробивать пешнями. Однажды ночью сильный шторм разбил лед, и путешественники очутились на льдине. Всю ночь их носило по волнам — «в темноте и ежеминутном ожидании смерти», — пока утром льдину не прибило к сплоченному льду… Наконец, почти у 71-й параллели, путь им преградила огромная, в несколько сот метров шириною, полынья. «Мы влезли, — пишет Врангель, — на самый высокий из окрестных торосов в надежде найти средство проникнуть далее, но, достигнув вершины его, увидели только необозримое открытое море. Величественно-ужасный и грустный для нас вид! На пенящихся волнах моря носились огромные льдины и, несомые ветром, набегали на рыхлую ледяную поверхность, по ту сторону канала лежавшую. С Горестным удостоверением в невозможности преодолеть поставленные природой препятствия исчезла и последняя надежда открыть предполагаемую вами землю, в существовании которой мы уже не могли сомневаться. Должно было отказаться от цели, достигнуть которой постоянно стремились мы в течение трех лет, презирая все лишения, трудности и опасности. Бороться с силою стихий и явной невозможностью было безрассудно и еще более — бесполезно. Я решился возвратиться».

Обращаю внимание читателя на то, в каком порядке выставляет Врангель причины возврата экспедиции. Безрассудно, то есть с риском для жизни, — да, но не это главная причина отказа от борьбы, главная — бесполезно… Однако Врангель не совсем еще отказался от надежды хотя бы издалека увидеть свою землю. В апреле того же года, продолжая идти на восток вдоль побережья, он вышел на выступающий далеко в море мыс и отсюда долго наблюдал горизонт, где, по рассказам чукчей, можно было разглядеть иногда горы. Но не увидел… Потом прошел еще до Колючинской губы… Новой земли он так и не открыл. Однако описал и картировал участок побережья огромнейшей протяженности, от Индигирки до Колючинской губы. Уточнил описание Медвежьих островов, составленное сержантом Андреевым. Доказал, что в указанном Андреевым направлении земли нет, — что тоже открытие… И между тем, с каждой новой попыткой он приближался, с запада на восток, к «искомой земле». На карте, составленной по материалам Ф. Врангеля и приложенной к его сочинению «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю, совершенное в 1820–1824 гг.», положение острова обозначено уже довольно точно, под 71-й параллелью, с надписью рядом: «Горы видятся с мыса Якона в летнее время»… Вернувшись из экспедиции, Врангель возбудил ходатайство перед Морским министерством о выделении средств на открытие и исследование земли на Севере, но ему было отказано…

Капитан Келлет и его спутники на английском корабле «Геральд», занятые поисками пропавшей экспедиции Джона Франклина, были первыми европейскими мореплавателями, которые в 1849 году увидели остров. Вернее, дм показалось, что они видят цепь островов. Ближайший, на котором они высадились, действительно оказался маленьким островком и был назван в честь корабля — Геральд. Остальные виднелись милях в шестидесяти к западу. К ним англичане не подходили, иначе они убедились бы, что эти острова — всего лишь отдельные горные вершины одного большого острова…

В это время, то есть в середине прошлого века, в Чукотском море стало промышлять много американских китобоев, и в поисках добычи они, случалось, заходили далеко на север. Следующим после Келлета, кто убедился в существовании ранее неизвестной земли, был капитан американского китобойного судна «Найл» Т. Лонг. Это было в 1867 году, 14 августа. Выйдя к западной оконечности земли, Лонг поплыл вдоль нее на восток, держась на расстоянии примерно в пятнадцать миль. Он хорошо рассмотрел низкие зеленые берега, горные кряжи в глубине острова, дал название юго-восточному мысу — Гаваи, так как судно его базировалось на Гавайских островах. Подходить к острову Т. Лонг не стал. Вот как он сам пишет об этом: «Между берегом и шхуной плавал разбитый лед. Я мог бы без большого риска для корабля достигнуть берега, но так как в этом месте не было никакой надежды встретить китов, то я не счел себя вправе терять время для подхода к берегу…» Вот так! Один тратит годы, чтобы пешком пробиться через лед к предполагаемой Земле, другой видит ее невооруженным глазом, но не хочет «терять время»… Впрочем, у капитана Лонга могли быть на это свои основания. Промышляя в северных морях, китобои часто не успевали за короткую навигацию взять на борт полный груз, задерживались до глубокой осени, затирались льдами и гибли. Была уже середина августа, обстановка могла измениться в любую минуту… Справедливости ради следует отметить, что Лонг, которому, видно, было известно о героических подвигах Врангеля, назвал остров в его честь…

Затем, уже с северной стороны, видел этот остров в 1879 году Де Лонг, капитан «Жаннеты», медленно дрейфовавшей, во льдах к месту своей гибели у 77-й параллели… Два, года спустя два американских судна «Томас Корвин» и «Роджерс» отправились искать экспедицию Де Лонга. В конце июля 1881 года «Томас Корвин» под командованием капитана Хупера подошел к острову Геральд. Обследовав Геральд и не найдя следов экспедиции, Хупер решил пробиться к острову Врангеля, логически рассуждая, что в случае аварии моряки с «Жаннеты» могли найти приют там. 12 августа шлюпка с «Томаса Корвина» пристала к восточному берегу острова, возле устья реки, названной высадившимися Кларк. Американцы водрузили в этом месте свой флаг и почему-то решили назвать остров Новой Колумбией. В тот же день корабль отошел от острова… Через тринадцать дней, 25 августа, в удобную бухту на южном берегу острова вошло второе судно — «Роджерс», под командованием капитана Берри. В этой бухте, так и названной — Роджерс, корабль простоял почти до середины сентября. За это время, параллельно с поисками пропавшей экспедиции, было произведено более или менее детальное исследование острова. Две шлюпки под командованием мичмана Хента и лейтенанта Уэринга отправились вокруг острова в западном и восточном направлении и немного не сомкнули свои маршруты на северной его стороне. Сам капитан двинулся в глубь неизведанной земли и поднялся на одну из самых высоких вершин острова, названную впоследствии в его честь — пиком Берри… Все три партии делали топографическую съемку, астрономические и геомагнитные наблюдения, была собрана коллекция, дающая представление о природе острова, и составлена первая, сравнительно достоверная его карта… Из записки Хупера, найденной лейтенантом Уэрингом, капитан Берри узнал, что острову присвоено наименование Новой Колумбии, но все-таки решил сохранить за островом прежнее название, данное Лонгом, — остров Врангеля. С тех пор это имя прочно утвердилось на всех картах…

Далее в истории исследования острова мы видим тридцатилетний перерыв. «Покров таинственности сброшен с него, — пишет Е. Шведе, — определен его характер, и им перестают интересоваться. Никому не нужны голые, холодные скалы, и все державы молча признают его принадлежность к России. На всех географических картах, во всех иностранных руководствах, энциклопедиях и справочниках он значится как русский остров, вошедший в состав Сибири…» И когда два ледокольных транспорта «Таймыр» и «Вайгач» были посланы в гидрографическую экспедицию, для новой описи северных берегов азиатской России, остров Врангеля также вошел в программу исследований. В сентябре 1911 года «Вайгач» подошел к юго-западной оконечности острова. Здесь был поднят русский трехцветный флаг. Затем «Вайгач» обошел остров с северной стороны, что не удавалось сделать ни одному судну…

Попытки оспорить принадлежность острова России начались, пожалуй, с неудачного плаванья судна «Карлук». Экспедиция была организована в 1913 году известным канадским полярным исследователем В. Стефансоном для изучения моря Бофорта. Однако судно попало во льды, продрейфовало в Чукотском море и затонуло в шестидесяти милях северо-восточнее острова Геральд. Часть экипажа во главе с капитаном Робертом Бартлеттом спаслась, достигнув острова Врангеля. Радио на «Карлуке» не было, никто в мире не знал о случившейся катастрофе. Поэтому капитан решил добраться до материка, чтобы вернуться затем в Америку и организовать спасательную экспедицию. Это предприятие Бартлетта — пример редкостного в. Арктике везения. Вдвоем с эскимосом, бывшим на борту судна, он перешел по дрейфующим льдам пролив Лонга, встретил на мысе Якан чукчей, которые дали ему собак, добрался до Уэлена, а затем до бухты Провидения, откуда на попутной шхуне переехал в Америку… Осенью 1914 года Бартлетт на американском крейсере «Медведь» вернулся к острову за оставленными им людьми…

После этого на американском континенте стали распространяться слухи о больших природных богатствах острова, в частности, о небывалых возможностях промысла пушного и морского зверя. В американской, канадской и английской прессе развернулась дискуссия о территориальной принадлежности острова Врангеля, несмотря на то что еще в 1867 году при продаже Аляски в договоре была точно определена граница арктических владений России и США, проходившая через Берингов пролив, на равном расстоянии между Большим и Малым островами Диомида и далее по прямой линии к северу. Особенно ратовал за присоединение острова к Британской империи В. Стефансон, указывая не только на промысловое значение, но и на выгодное стратегическое расположение острова Врангеля. «Нам нужно, чтобы остров Врангеля принадлежал Великобритании как территория для разбития ее воздушных сил — дирижаблей и аэропланов, как Фольклендские острова служат нашим крейсерам и шхунам», — писал он… Не без учета трудностей, которые переживало молодое советское государство, в 1921 году В. Стефансон наспех снаряжает на остров экспедицию из пяти всего человек под начальством канадца А. Крауфорда с заданием обосноваться на острове и поднять на нем британский флаг. Флаг Крауфорд поднял, но судьба самих участников экспедиции была трагической, — все они погибли, кроме эскимоски Ады Блекджек, бывшей в отряде поваром. От голодной смерти ее спасла следующая, отправленная Стефансоном в 1923 году экспедиция на судне «Дональсон» под командованием капитана Нойса. По инструкции капитан оставил на острове новую партию зимовщиков: несколько эскимосских семей под началом канадца Уэллса — всего четырнадцать человек…

Пора было кончать с этими настойчивыми попытками отторгнуть остров, и в 1924 году советское правительство отправляет из Владивостока канонерскую лодку «Красный Октябрь» под командованием Б. В. Давыдова, чтобы водрузить на острове государственный флаг СССР и снять с него канадцев, занимавшихся незаконным промыслом. Интересно вспомнить, что Борис Владимирович Давыдов, русский ученый и моряк, командовал «Таймыром» во время упоминавшейся гидрографической экспедиции «Таймыра» и «Вайгача»… Сроки на сборы отводились сжатые, требовалось спешить, ибо стало известно, что американцы также направляют к острову свое судно «Герман». Поход на «Красном Октябре» впоследствии был описан Б. В. Давыдовым в очерке «В тисках льда». «Оглядываясь назад на проведенную по снаряжению экспедиции работу, — писал он, — невольно приходишь к мысли, что это был, вероятно, один из очень немногих, а может быть, и единственный в истории полярных экспедиций случай, когда вся подготовительная перед плаванием работа была проведена в один месяц». 20 июля 1924 года «Красный Октябрь» вышел в море, 10 августа прошел Берингов пролив и уже 19 августа входил в бухту Роджерса. Здесь, на мысе, названном Пролетарским, на следующий день был поднят советский флаг. Продвигаясь затем вдоль острова на запад, моряки вскоре заметили палатки и постройки из плавника, развешенные для просушки шкуры белых медведей. Были обнаружены и люди… Даже из краткого и сдержанного повествования Б. В. Давыдова видно, что поход «Красного Октября» и особенно возвращение его было невероятно сложным и мужество экипажа беспримерным. Несколько раз судно попадало в штормы и в тяжелые льды, ему грозила опасность зимовки, и последний раз льды поджидали корабль у Берингова пролива. Кроме того, на исходе было топливо, приходилось рубить и жечь все дерево, имевшееся на судне. «Никогда, кажется, не забыть этого рискованного перехода, — вспоминает Давыдов, — только усыпанное звездами небо несколько умеряло глубокий мрак ночи, позволяя еле-еле разбирать контуры громадных, крутых скалистых обрывов Дежневского выступа. Тяжело движется корабль, прокладывая себе путь среди льда, отвоевывая с каждым шагом свою свободу. Целые снопы искр вылетают из трубы, кружась в воздухе. Береговые обрывы порою так близки к кораблю, что, кажется, еще немного и мы заденем за них бортом…» Когда наконец 6 октября «Красный Октябрь» вошел в бухту Провидения, на нем совершенно не было пресной воды, а запасов топлива едва хватило бы на 25 минут хода… Что же касается американского судна, то оно к острову не пробилось.

В следующем году Дальревком представил в Совнарком РСФСР докладную записку, где говорилось: «Остров необходим для нас в стратегическом и политическом отношениях, особенно теперь, если принять во внимание последние притязания американцев на него. Самым верным способом окончательного закрепления за нами острова является заселение его». С этого времени начинается новая история острова — история его заселения, планомерного хозяйственного освоения и научного исследования. Нет нужды пересказывать мне здесь трудности первых зимовок, об этом оставлено немало воспоминаний самих участников — первого начальника острова, знаменитого исследователя Арктики Г. Ушакова, затем сменившего его на пять долгих, полярных ночей А. Минеева, дважды зимовавшего на острове геолога Л. Громова… Обстоятельная книга А. Минеева «Остров Врангеля» — это энциклопедия жизни советских людей на острове с 1926 по 1945 год, а его непосредственные наблюдения за природными условиями и животным миром острова до сих пор не потеряли ценности для исследователей… Я же в своем коротком очерке старался дать читателю общее представление об истории острова Врангеля и в то же время не лишать его удовольствия самому познакомиться с подробностями.

7

…Какой путешественник без путевого журнала?! И я, разумеется, Вел его — в «Полевом дневнике», небольшой книжечке в твердом переплете, подаренной мне в дорогу знакомым магаданским геологом, с грифом «Академия наук СССР», с указанием на титульном листе фамилии, имени и отчества исследователя, с названием экспедиции и обозначением района работ, а также с просьбой «в случае нахождения утерянного дневника вернуть его по адресу…» Очень, люблю я эти книжки, — в них так удобно записывать, без всякого стола, примостившись, где угодно: на гостиничной койке, на сиденье вертолета, на камне в тундре. От записей в тундре у меня меж листочками остались засохшие комары, не успевавшие улететь, когда я закрывал дневник…

Цитировать свои записи, в общем-то, странно, потому что от них со временем отделяешься, отчуждаешься, — и создается впечатление, будто воспроизводишь свой голос, записанный когда-то на пленку, но не узнаешь его: и голос вроде не похож, и слова не твои… Однако я попробую, опуская по возможности то, что не относится к острову, ни вообще к путешествию, и то, что сейчас, то есть дома, за рабочим столом, мне самому непонятно. Ведь я давно уже заметил, что в дальней дороге выходишь из обычного, будничного состояния, и, переезжая беспрестанно с места на место, общаясь все с новыми и новыми людьми, постепенно, возбуждаешься, впадаешь, я бы сказал, в тихую эйфорию, и вот начинаешь делать записи, которые в тот момент кажутся открытиями, исполненными для тебя глубокого и важного значения, а по прошествии времени оборачиваются совершенным вздором… Как — не помню, в чьем-то психологическом исследовании, кажется, начала нашего века, — рассказывалось о человеке, которому в состоянии кислородного опьянения померещилось, будто его озарила последняя и окончательная истина о жизни, и, сделав трезвое усилие, он схватил карандаш и записал ее… Когда же, придя в себя, этот человек кинулся к своей истине, то увидел, что в ней всего-навсего содержалось: «Повсюду пахнет керосином!»… Впрочем, теперь, с нашими нынешними тревогами по поводу загрязнения окружающей среды, и эта запись может показаться не лишенной пророческого смысла…

8

20 июля 78 года. Наконец-то летим через пролив Лонга. Интересно: когда летишь над тундрой или даже над торами, совсем не думаешь о возможной катастрофе, а над чистой водой нет-нет да и вспомнишь. Хотя, казалось бы, какая в конечном итоге разница — расшибиться о земную твердь или ввергнуться в морскую пучину? — И еще: когда мысль о неизбежной смерти посещает вас дома, например, ввечеру, в вашем кабинете, за чтением, вы принимаете ее с философским спокойствием, как нечто абстрактное, но когда предстает она в таком зримом, реальном и возможном близком варианте… нет, думаете вы, лучше пока не надо… Летчики, как я заметил, тоже не свободны от этого неприятного ощущения: перед вылетом нам было сделано предупреждение — в случае потери высоты срочно и безжалостно выкидывать вещи. У нас с Никанорычем их практически нет, но с нами летит экспедиция из МГУ — у них груза достаточно. Эти ребята — радиобиологи… Каких только специальностей теперь нет!..

Примерно на середине пролива начался битый лед, сверху похожий на пчелиные соты, только неправильной формы. Почему-то он коричневатого оттенка. В Уэлене, зимой, если смотреть с сопки, лед напротив поселка тоже выглядел буроватым — от угольной копоти из множества труб. Может, этот лед отнесен от уэленского берега?.. И проступили впереди залитые солнцем горы.

«Где я? В какой стороне? И какой здесь народ обитает?

Остров ли это гористый, иль в море входящий, высокий

Берег земли матерой, покровенный крутыми горами?» —

могу вспомнить я строки из «Одиссеи». Но с высоты хорошо видно, что это — остров… Может быть, от чтения приключенческих романов, но остров всегда производит более таинственное и романтическое впечатление, нежели «берег земли матерой», тем более — такой остров!..

Но вот и единственный его поселочек — Ушаковский. Назван в честь первого начальника острова Г. А. Ушакова. По выходе из вертолета бросается в глаза столб из двух поставленных друг на друга железных бочек. На верхней бочке надпись: «Государственный заповедник «ОСТРОВ ВРАНГЕЛЯ». Охота, нахождение с оружием и собаками, движение вне дорог общего пользования — ЗАПРЕЩАЮТСЯ». Поселок аккуратный, чистый — белые домики в несколько рядов. По одну сторону — бухта Роджерса, свободная ото льда, только посередине торчит стамуха. За дальней косой, отделяющей бухту от моря, сплошные льды. По другую сторону, в отдалении невысокие сопки… Встречает мэр — Петр Александрович Акуленков. Он здесь лет семнадцать. По дороге к гостинице сообщает, что в поселке около ста пятидесяти жителей. В единственном экземпляре имеется все, что положено поселку: сельсовет, школа, больница, клуб, почта, детский сад, магазин… Милиции нет… Домик, в котором нас с художником поселяют, весьма уютен: на полу дорожки, на стенах коврики, на окнах занавесочки, цветы. Есть даже электросамовар. Наружная дверь — ярко-оранжевая, заметна издалека… Борис Никанорыч, несмотря на свою больную ногу, тотчас отправляется на ближайшую сопку — обозревать окрестности. Я, памятуя магаданские наставления, иду на полярку давать РД в бухту Сомнительная, где обосновались леммингологи, — чтобы прислали вездеход.

Домики полярной станции стоят отдельно от поселка, под обрывом, на внутренней косе. Туда ведет крутая деревянная лестница с перилами. На обрыве, прямо из голой земли, вырастает множество пронзительно желтых полярных маков, и… бабочки летают — мать честная!..

Отыскав радиорубку, едва захожу и начинаю обычное: «Здравствуйте, извините, мне бы…» — как узнаю в радистке Васильевну, то есть Валерию Васильевну Клейменову, знакомую мне еще по Уэлену! Они с Петром Яковлевичем, оказывается, теперь здесь. А в Уэлене у меня их дети, Вера и Витя, учились… Сразу иной видится жизнь, когда в незнакомом месте встречаешь старых друзей!.. Вечером, как водится, посидели, повспоминали…

Клейменовы — полярники настоящие, убежденные. Петр Яковлевич мой земляк, москвич с Таганки. Девятнадцати лет ушел на фронт, был радистом, дошел до Праги. После войны сделался полярником, поехал на Новую Землю. «Помню, — говорит, — все настоящего ветра ждали. Слышали ведь, что до 50–60 метров в секунду бывает. Когда начался, повыскакивали все на улицу, нас швыряло, падали, хохотали, молодые были…» А Валерия Васильевна из Северо-Двинска, на Новую Землю попала после Архангельского медучилища. Там они познакомились, поженились, там и Вера родилась. Васильевна к больным ездила на собаках… После Новой Земли зимовали на острове Врангеля, Клейменовой и здесь пришлось обязанности врача исполнять, местные до сих пор помнят, зовут — доктор… Потом — Певек, потом опять Врангель. Отсюда в Уэлен — это когда и я там работал. И опять: Певек, Амбарчик, Певек, а с 75-го снова на остров, уже в третий раз. Здесь серебряную свадьбу справили…

«Мне на днях 55 стукнуло, — говорит Яковлевич. — В будущем году — 30 лет, как в Арктике. Почетный полярник. Могу хоть сейчас на пенсию, да Васильевну подожду, ей через два года… Да и то боюсь: уедешь, а потом опять запросишься! Со сколькими так было…» Потом: «А я, что всю жизнь на Севере прожил, ничуть не жалею. Вот 55 лет, а веришь ли, бегать хочется! Север, что ли, так влияет?..»

Я смотрю на Клейменовых — четырнадцать лет прошло как не виделись, а ничуть они, кажется, не изменились. И Яковлевич все такой же: полный, улыбающийся, добродушный… Интересно, что в Уэлене он все нам, молодежи, казался старым, звали его — отец. А было ему, оказывается, едва за сорок… Ну, а сейчас он, значит, «дед», у Витьки, который у меня в пятом классе был, уже сын родился. Витька — авиамеханик, в Ярославле работает… «Что ж ты Витьку-то полярником не сделал?» — «А я сделаю, подожди! Он будет полярником! Я его обязательно сюда перетащу!»

Петр Яковлевич зовет прийти завтра, посмотреть полярку. Начальник в отпуске. «Да ты его помнишь, по Уэлену: Тимофеев!..» Клейменов сейчас за начальника. Полярка замечательная, одна из старейших в Союзе, в позапрошлом году пятидесятилетие отметили. Считается с 26-го года, с начала зимовки Ушакова. «Ну, условия, конечно, не сравнить! Еще когда мы с Васильевной в первый раз зимовали, электричества не было, керосин жгли. А сейчас дизельная какая!.. Есть мысль бассейн построить своими силами, с морской водой, море-то под боком… Любительскую радиостанцию имеем, Кренкель нам идею подал. «А почему бы, — говорит, — не сделать вам любительскую?» Радист Витя Кошелев уже больше, чем с двумястами странами сработал… С атомоходом «Сибирь» связывались этим летом, когда узнали, что он идет. «К нам, — запрашиваем, — думаете?» — «Нет, — отвечают, — мимо…»

Я смотрю на часы: «Яковлевич, какое «Завтра»? Уже, четыре утра!» Он меня провожает. Из-за сопки яркое солнце. По-ночному безлюдно. Доходим до деревянной лестницы на обрыве. «Сейчас покажу, где стоял домик Ушакова…» Поднимаемся наверх, здесь, влево по откосу, в ложбинке еще сохранились три кирпичных столба от фундамента. «Вот тут он и был! Вот тут! И точнее тебе никто не скажет!..» Дальше иду один, усиленно ориентируясь на экзотически оранжевую дверь. Борис Никанорыч, конечно, спит, рядом на тумбочке карандашный набросок: вид с сопки на поселок и бухту Роджерса… Я еще нахожу в себе силы записать впечатления первого дня на острове и — спать!..

21 июля. С утра нам объявляют, что нас хочет видеть начальство заповедника. Контора рядом, в маленьком домике. У крыльца — опять бочка со знакомым предупреждением насчет охоты. Директор заповедника все еще в Магадане, ведет битву против оленей, — нас принимает его зам по науке Сазонов Александр Александрович. Встречает он нас с настороженностью и, я бы сказал, не очень любезно-вопросом, кто нас сюда, то есть на остров, собственно, пустил? Объясняем, что все законно, имеем командировочные удостоверения и даже временную прописку от Шмидтовского райотдела милиции. Тогда — с какой целью? Заверяем, что ни оружия, ни собак с собой не привезли и цели у нас исключительно, так сказать, эстетические. Борис Никанорович вот художник, я — писатель, но… — тут же прибавляю я, зная по опыту, как это иногда важно, — фельетонов не пишу… После этого товарищ Сазонов несколько смягчается, начинает с нами разговаривать по-человечески, и, как это обычно и бывает, постепенно увлекаясь, посвящает нас в проблемы…

Сам он, оказывается, в заповеднике и на острове с конца апреля, — значит, всего-то два с половиной месяца. По образованию медик, вирусолог, кандидат наук. До этого работал в Москве, в институте вирусологии, ездил на Дальний Восток, в основном, на Курилы и Камчатку, выявлял у морских животных и птиц вирусы гриппа. «Грипп, после сердечно-сосудистых заболеваний — проблема № 2», Выявил таковой даже у кита, что в науке, по его словам, произошло впервые. «И вот, произведя напоследок такой небольшой бум, уехал сюда» — с улыбкой смущения признался. Александр Александрович.

Мне это все интересно. Мне интересны люди, которые вот так, резко умеют переломить свою жизнь, оторваться от привычного, сложившегося ее образа… А причины тут могут быть совершенно разные… Я присматриваюсь к нашему собеседнику. Сколько ему лет, точно не скажешь — где-то между тридцатью и сорока. Но вид у него или болезненный, или очень утомленный, глаза покрасневшие, он то и дело проводит по ним рукой, — такое, например, впечатление, что этот человек которую ночь подряд не спит…

Теперь, в заповеднике, лично он хочет заняться изучением экологии всех островных видов животных, определить их взаимоотношения, — «но без оленя, — со значением подчеркивает Сазонов, — ибо олень чужероден!». Но пока что ни о каких исследованиях думать не приходится. Научных работников в заповеднике, кроме него и его жены, старшего научного сотрудника, до сих пор нет. Заповедник существует два с половиной года — чисто номинально! Техника практически отсутствует. Совхоз передал три вездехода, все сломаны. Из нескольких тракторов удалось собрать один. Еще машина и та еле ходит. «Верите ли, — восклицает Сазонов, — за все время, что я здесь, ни разу не удалось выбраться из поселка, посмотреть остров! Приходится заниматься исключительно хозяйственными дедами; ликвидировать в поселке помойки, снабжать его электроэнергией, водой — все это теперь на заповеднике… И рабочих некомплект; вот, поставить восемь столбов для электролинии — проблема!.. Столовую собираемся открыть — некому сложить печку! Я сам взялся изучать печное дело, сложил… Нам запланированы вездеходы, мотонарты типа «Буран», рации — тоже пока не завезли. Вот, может, в эту навигацию отгрузят… А помогать никто не хочет. У полярников хорошая материальная база, они могли бы помочь, но они на нас в обиде, потому что мы запретили им охотиться, добывать песца… А здесь, по идее, никакой полярки теперь быть не должно. Необходимо стерилизовать остров! У полярников ощущение временности жизни на Севере! Мы ходатайствуем в Москве…»

Тут я, вспомнив своих друзей Клейменовых да и других известных мне полярников, собираюсь возразить Александру Александровичу по поводу их «временности», но в этот момент приходят радиобиологи из МГУ.

Пока они посвящают зама по науке в план своей работы в заповеднике, мы с Борисом Никаноровичем разглядываем висящую на стене карту острова. Какие названия! Бухта Сомнительная, река Хищников, лагуна Предательская, мыс Блоссом, тундра Академии, горы Осьминог, Гробница, Кит, мыс Уэринг, лагуна Нанауна, названная в честь эскимоса, одного из первых поселенцев острова… История одних названий острова Врангеля, если ее написать, могла бы составить целую романтическую книгу… Еще на стене развешаны фотографии животных, населяющих остров. Вот и таинственный овцебык: стоит один, неподвижно, в тумане, на вершине какой-то сопки. Подпись: «Одиночество»…

Ребята из МГУ, между прочим, сообщают, что договорились с начальником местной товаро-заготовительной базы, он дает машину, которая сегодня же, после обеда, отвезет всех нас на Сомнительную. Мы уже знаем, что вездеход у магаданцев сломался, прийти за нами не может.

— Интересно, — настораживается Сазонов. — А что вы ему за это обещали?

— Ничего, — недоуменно отвечают радиобиологи.

Они уходят собираться, а зам. по науке, вдруг вспомнив, что Борис Никанорыч художник, зовет нас к себе домой, посмотреть его этюды, потому что он «в некотором роде тоже…». По дороге показывает нам место, где по проекту будут построены для заповедника три двухэтажных дома: два жилых и один — производственно-лабораторный корпус. Здесь, вернувшись к своей прерванной мысли, Александр Александрович высказывает соображение, что не только полярку, но вообще-то и весь поселок хорошо бы убрать с острова, — пусть останутся одни работники заповедника. «Остров надо стерилизовать!» — убежденно повторяет он. Сказывается, наверное, профессия вирусолога… Я не согласен с Сазоновым, — хотя бы по той причине, что люди здесь родились, что это дети и внуки тех, кто в 20-х годах вместе с Ушаковым с таким трудом обживали остров, и остров — их родина, но я пока молчу, мне хочется получше понять этого человека.

Домик его стоит хорошо, вверху, на самом краю поселка. Окна выходят в сторону сопок и, глядя на этот пустынный пейзаж, можно вообразить, что живешь где-нибудь в уединенном, необитаемом месте. Я тоже когда-то так жил… Раньше в домике была какая-то служба полярной станции, и Сазонов с увлечением рассказывает, сколько пришлось потрудиться ему, чтобы оборудовать дом под жилье. Правда, не все еще закончено… Демонстрирует нам даже туалет, который он изнутри, снизу доверху обил оленьими шкурами. Представляю, что будет твориться в этом меховом сортире после первой хорошей пурги… Стены в комнатах обтянуты ситцем, печка аккуратно раскрашена под кирпич, на полу, возле самодельного журнального столика, большая, хорошо выделанная шкура нерпы с темно-серебристой спиной. Часть этюдов уже развешана, часть еще не нашла себе места. Я не смыслю в живописи, я могу лишь с уверенностью Объявить, что «Рембрандт — велик!» — если мне, конечно, скажут сначала, что это Рембрандт, — и поэтому, пока Борис Никанорыч оценивает, рассматриваю книги. Здесь специальные научные труды, много популярных книг о животных и птицах. А вот, рядом со знакомой мне книгой Ричарда Перри «Мир белого медведя», та самая — «Печные работы»… «Все это хорошо бы убрать вообще, — слышу я вдумчивый голос Никанорыча. — А здесь, мне кажется, следовало бы немного высветлить, чтобы было впечатление солнечных лучей, падающих вот отсюда…» — «Все это — старые, камчатские впечатления… Врангелевские у меня еще не сложились», — поясняет Александр Александрович…

«Ну, и как живопись?» — спрашиваю я художника, когда мы выходим. «А-а!» — махнув рукой, только и говорит Никанорыч. Потом, помолчав, добавляет: «Не верю я что-то во всестороннее, гармоническое развитие каждой отдельной личности… Каждый должен заниматься, как следует, своим делом, вот тогда и выйдет общая гармония!..»

Мы заходим в магазин, накупаем с собой на Сомнительную продуктов — банки с тушенкой, с печеночным паштетом, зеленым горошком, охотничьим салатом, чай в большом количестве, Сахар, масло, крупу, галеты, несколько буханок хлеба, — и тоже идем укладываться.

22 июля. Вчера после обеда выехали из Ушаковского и за два с половиной часа, из которых полчаса чинились посреди дороги, домчались до Сомнительной. Здесь пятьдесят километров… Ездил, по летней тундре на вездеходе, на тракторе, но в первый раз — на грузовике. Дорога твердая, укатанная, то и дело пересекается ручьями. Сопки справа от нас, море слева, между, ними однообразная, чуть пологая к морю, равнина тундры. Из живности за всю дорогу — кулички да стайка гаг, пролетевшая в отдалении. Зато раскидано множество бочек… Не знаю, как мои спутники, а я очень надеялся, что мне повезет и я сразу увижу овцебыка, поэтому сначала усердно вглядывался в каждое темное пятно, которое при ближайшем рассмотрении всякий раз оказывалось бочкой. Наконец, устав от этого занятия, я констатировал с грустью, что теперь, если настоящий овцебык все-таки покажется, на него можно спокойно не обратить внимания — принять за очередную бочку…

В бухте Сомнительной раньше был небольшой поселок — Звездный. От него, по обеим сторонам речки Сомнительной, осталось десятка два заброшенных домиков. В одном из них, вот уж который год, с мая и примерно по сентябрь живут эндокринологи, из ИБПС. Дом стоит несколько обособленно, это здание бывшего аэропорта с характерной будочкой наверху. Штукатурка снаружи потемнела от непогоды, потрескалась, местами обвалилась, обнажив дранку. Фасад украшают огромные, мощные рога врангелевского оленя. У крыльца, в куче плавника, заготовленного на дрова, валяется обломок бивня мамонта, — тоже посеревший, растрескавшийся и похожий на обыкновенное кривое полено. Внутри дома стараниями магаданцев поддерживается порядок, сносный в условиях «поля», и даже уют. На стене висит стенгазета с комическими фотографиями и текстом, юмор которых, как это обычно бывает, полностью понятен только обитателям этого дома. Изображение. «Последнего лемминга острова Врангеля» — забинтованного, на костылях… Объявление, что за первого пойманного в сезоне лемминга назначается вознаграждение — банка конфитюра… Перечень обязанностей дежурных — «кухонного мужика» и «кухонной дамы»… На печке с шелушащейся побелкой кто-то по-пещерному грубыми и точными штрихами нарисовал углем целое лежбище моржей — явно не без знакомства с оригиналом… На маленьком столике у окна — микроскопы, точные, до 500 миллиграмм, весы, штативы с пробирками, журналы для наблюдений. В углу — библиотечка, транзистор… Я люблю подмечать подобные мелочи, они о многом говорят. Так, если бы я попал в этот дом в отсутствии его хозяев, я бы уже заранее был к ним расположен… И еще, вроде примечания на полях: можно, конечно, сколько угодно умиляться живописностью и оригинальностью вот таких временных пристанищ, во множестве разбросанных по Северу, — что я и делаю, — но!.. Ведь то и дело встречаешь в прессе извещения о том, что наконец-то сконструированы какие-то необыкновенные, легкие, теплые, прочные, сборные и разборные, со всеми удобствами вплоть до душевой, домики для геологов, приисковиков, первостроителей и прочих «полевиков» — помещаются даже фотографии этих домиков, — а оказываешься очередной раз в «поле», и видишь, что каждый до сих пор устраивается как может!..

…Вчера леммингологи в первые минуты выглядели явно растерянными, когда мы один за другим начали прыгать с грузовика, как какой-то десант, и эмгеушники принялись метать на землю свой скарб: рюкзаки, баулы, спальные мешки, вьючные ящики и т. д. Такого нашествия здесь еще не бывало. Сразу встала проблема, где нас поселить. Но постепенно распределились. Радиобиологи ушли за речку, в балок, принадлежащий Провиденской гидробазе. Мы с Никанорычем облюбовали домик по соседству с магаданцами. Печь в нем, как в простоте говорится, «не фурычит», напрочь завален дымоход, но есть койки и для нас нашлись спальные мешки. А что еще надо? Кроме того, магаданцы любезно пригласили нас делить с ними трапезу, и мы с чувством облегчения сдали им наши припасы… Да, еще в Магадан Ткачев попросил меня передать на Сомнительную объемистый короб с пробирками, что я тут же, по приезде, и сделал, и был очень рад, что ничего там не разбилось… Отряд тут маленький — пять человек. Марина Алексеевна, начальник, ездит на Врангеля каждый сезон с 72-го года, еще Нэля Веденеевна, аспиранты Толя и Лена и вездеходчик Дима… Вчера же, после ужина, засиделись допоздна со знакомством, за чаем и разговорами. О, эти разговоры! Ну, о чем, скажите мне, могут говорить совершенно незнакомые люди разных профессий, сошедшись черт-те где, за Полярным кругом, посреди Ледовитого океана? Мы, например, толковали о Микеланджело, о древних греках, о Достоевском…

Сегодня с утра туман, ветер с дождем и холодина. И это — июль, разгар лета!.. После завтрака пришла делегация от радиобиологов. Им, оказывается, для их работы тоже нужны лемминги, но они их никогда допрежь не видели, и посему просили магаданцев: во-первых, показать, как этот лемминг выглядит, и во-вторых, посвятить в способы ловли… Магаданцы повели коллег в свой виварий. Виварий расположен у нас с Никанорычем по соседству, за стенкой. Мы в него уже заглядывали. Лемминги содержатся в просторных стеклянных ящиках, наподобие аквариумов, разумеется, без воды, зато со встроенным колесом, — совсем как в беличьих клетках. Интересно, что лемминг, посаженный в ящик, сразу вскакивает в колесо и начинает гнать в нем с таким привычным видом, будто у него в норе было точно такое же… А одна беременная лемминжиха, не в силах уже бегать в колесе, пристраивалась рядом, и хоть лапой, но крутила… У них почти непрерывная потребность в еде и в связи с этим — в движении. В день лемминг в общей сложности пробегает около десяти километров. Об этом рассказала нам Лена…

Борис Никанорович, со свойственной ему зоркостью художника, приметил будочку на доме леммингологов и полез туда, в надежде оборудовать себе мастерскую. Мне сказали, что в поселке есть постоянные жители: сторож, он же завхоз гидробазы Феликс Зелинский и чукча Ульвелькот с женой. Их дома на той стороне, за речкой. Я иду знакомиться.

Речка Сомнительная разделяется в этом месте натри мелких ручья, но по ее широкому, высохшему галечно-песчаному руслу можно судить, как разливается она в половодье… Над речкой два дома — явно жилые. Определяю: возле одного много собак, и все на привязи, — значит, это дом Ульвелькота. Возле другого крутится всего один непривязанный пес, — здесь, следовательно, живет Зелинский. Для начала захожу к нему. Топится печка, тепло, хозяин пьет чай. Здороваюсь, представляюсь. Услыхав в моей фамилии некоторое созвучие со своей, Зелинский встает, подает руку и, широко улыбнувшись, — в старину про такую улыбку, кажется, писали: осклабившись, — произносит:

— О, бардзо пшиемне! Феликс Адольфович… просто Феликс… Напие ще, пан, хербаты, то есть чаю? Проше пана…

Благодарю, скидываю мокрую штормовку, сажусь… Феликсу Адольфовичу я дал бы лет сорок пять, ну, может, немного больше. Он худощав, подборист, волосы у него русые, слегка вьющиеся, глаза зеленые, нос славянский, прямой, усы и шкиперская бородка рыжеватые, улыбка обворожительная. Из-под свежей черной рубашки виднеется уголок тельняшки. Чисто польская галантность органически соединяется в облике Феликса с корректностью моряка и дополняется еще простотой и открытостью бывалого северянина, — все это можно почувствовать, даже не зная его биографии. Но так оно и есть: Феликс — настоящий поляк, родился в местечке Бельско-Бяла, може пан ве, гдзе то ест, Краковское воеводство… Ребенком переехал с родителями в Западную Украину. Хорошо помнит 1 сентября 1939 года — только пришли в школу, как директор, пан Сталинский, говорит: «Дети, вшысты до дому, разбегайтесь!» И — немецкие самолеты, девять самолетов, бомбы!.. Ну, а 17 сентября вошла Красная Армия… В 49-м году призвался в армию, служил на Тихоокеанском флоте, старшиной, торпедного отделения, пять лет. Демобилизовался, поехал с другом на Чукотку. В октябре 54-го, — значит, скоро двадцать пять лет будет тому, — прибыл в бухту Провидения… Кем только за эти годы не был, — даже пекарем! Вот это печенье он сам делает, проше пана… Печенье, правда, — изумительное… А в основном, он — мастер-кожевенник, классный мастер. Иметь такую специальность на Севере, где все кругом друзья, шчезе мувём, — откровенно говоря, трудно… Но все это теперь, как выразился Феликс, — «глагол прошедшего времени». Теперь он на острове, вот уже три года. Не скучно? Не-ет, что вы! На зиму из Провидения приезжают сотрудники гидробазы, начинается работа: бурение со льда, лед в проливе до двух метров, промер морского дна… Сейчас он готовится к их приезду: уборка помещений, территории. Одних, бочек надо перекатать сколько, очистить место для нового завоза. Эти бочки! В окружной газете прочел, что в Анадыре продается бочкотара населению — по 10 рублей за штуку. Сюда бы кто приехал, он бы бесплатно отдал — только заберите! Если бы пароход какой специально по Северу прошел: столько пропадает металлолому!.. Еще журнал наблюдений ведет, вроде вахтенного, — вот, даже птица пролетит, а он записывает… На связь два раза в день выходит с поляркой в Ушаковском, а через нее — с гидробазой… С весны магаданцы приезжают — мышей ловят. Разные другие ученые… О, дивно, то есть, как это у них распределено: в одном сорок килограммов с ботинками, а в берлогу ныряет, медведя за ляжку — цоп! укол ему, усыпляет, замеряет… А другой — два метра росту, рыжая бородища по грудь, и бабочек ловит! — хохочет Феликс… В прошлом году вздумали на вельботе на Блоссом пройти, там лежбище моржей, — а никто не мореходы. Льдом их затерло, вельбот в щепки, веслами на льдине к берегу гребли, еле спаслись. А у одного какая-то пена морская пропала, по берегу набрал, образцы. И надо же — ничего он так не жалел, как эту пену! Я ему: моли бога, жив остался, а ты — пена… Дивни люди!..

— …Раньше, когда заповедника не было, охотились. Сейчас — строго! Всем «охотникам» — выкинштейн… Но я не понимаю, — продолжает Зелинский. — Сосед мой, Ульвелькот… Ладно, нашему запретить, белолицему брату, но ему?! Он не браконьер, они, чукчи, эскимосы, — никто не браконьеры! Вот у меня, к примеру, сто патронов и у него сто патронов. Я буду стрелять, пока все не высажу, а он два потратит, и хватит. Он — для еды. Ему самому надо кормиться, собак кормить… Он моржа убил, у него ружье отняли и оштрафовали на 900 рублей. С пенсии высчитывают, а он даже не понимает, что это штраф, за что — штраф, думает, пенсию понизили… А этот морж ведь на острове постоянно не живет. Он сегодня здесь, завтра в Беринговом проливе. Там охотиться можно. Выходит: что его здесь убьют, что там… Очень Ульвелькот переживает! Местным должны разрешить охотиться…

Феликс мне симпатичен, и оттого, что так горячо вступается за Ульвелькота, симпатичен еще более. Я спрашиваю, как по его мнению, — можно ли навестить сейчас его соседа? «Он дома, — отвечает Феликс, — только навряд ли можно… Наверное, нет. Я его утром без шапки видел. Это первый признак: Ульвелькот без шапки — значит, бесполезняк к нему обращаться…» Я вспоминаю, что вчера с нами ехал друг Ульвелькота, эскимос из Ушаковского, вез ему продукты в портфеле. Вся провизия в портфель не вошла, пару бутылок с коньяком он положил прямо в кузов. Видимо, Феликс прав… Да, еще я спрашиваю его, не знает ли он Юру Иванова. Иванов — мой хороший друг, раньше был начальником станции при маяке, на мысе Дежнева, над самым Беринговым проливом. Какой-то журналист, побывав у него, свой очерк так и назвал: «Советский Союз начинается с Иванова». Потом маяк перевели на автоматический режим, а Иванов уехал в Провидения… «Как же! Хорошо знаю, — восклицает Феликс. — Работает у нас, начальником радиомастерской. Человек очень отличный!» Я прошу в очередной сеанс передать ему привет… Время к обеду, пора идти. Феликс вручает мне сверток с печеньем — то есть презент для милых пань! — и мы расстаемся совсем друзьями…

Туман, пока мы разговаривали, разогнало, по дождь и ветер усилились еще более. Однако я вижу, как цепочка радиобиологов, в длинных плащах с нахлобученными капюшонами и у каждого ведро, движется вдоль речки в тундру — выживать бедных леммингов из их нор «способом затопления»…

Кстати, вчера же, когда ехали, один из радиобиологов — полный, в тонких очках, с интеллектуальной бородкой — все допытывался у меня, что такое «творческая командировка»? «Специально куда-то ехать, набирать так называемый «материал», потом писать… Не улавливаю… Не есть ли в этом нечто искусственное, противоречащее понятию творчества? Ведь элемент творчества, насколько я понимаю, должен быть имманентен, спонтанен…» — говорил он интеллигентно рокочущим баритоном и с некоторым превосходством представителя точной науки.

Я мог бы дать ему в союзники Пушкина, который написал: «Искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой, причудою: вдохновения не сыщешь; оно само должно найти поэта». Но Пушкин написал это в предисловии к «Путешествию в Арзрум», куда с этой мыслью все-таки и отправился. Тут можно было бы еще порассуждать о том, что внимание нынешних писателей к Сибири и Крайнему Северу есть прямое унаследование великих романтических традиций нашей литературы, обращавшейся некогда к Югу — Кавказу и Крыму, которые в наши дни уж более не вызывают возвышенных чувств, но превратились почему-то в излюбленное место действия кинокомедий и юмористических рассказов с последней странички «Литературной газеты»… Но не об этом речь — речь о том, может ли поездка быть творческой… Я мог бы взять себе в союзники Гоголя, чьи «Мертвые души» есть прекрасное, вдохновенное, творческое путешествие, предпринятое автором откровенно для «сбора материала», где материал собирается в открытую, так сказать, на читательских глазах. И — «Боже! как ты хороша подчас, далекая, далекая дорога! — заучивали мы еще в школе, наизусть, бестолково. — Сколько раз как погибающий и тонущий я хватался за тебя, и ты всякий раз меня великодушно выносила и спасала! А сколько родилось в тебе чудных замыслов, поэтических грез, сколько перечувствовалось дивных впечатлений!..» — «И я!.. И во мне!..» — мог бы теперь следом воскликнуть я, да и не только, наверное, я… Кое-что мог бы я скромно прибавить и от себя к творческой характеристике дороги. Вот я сижу дома, за своим столом, размышляю над чем-то, очень далеким от Севера, впечатления детства обступили меня… обступили, но и не более! Нейдет работа!.. Тогда я вдруг срываюсь, мчусь за тридевять земель, на Чукотку, живу там в палатке с оленеводами или охочусь с чукчами на кита, напрочь забываю обо всем, что меня мучало и не выговаривалось… когда же возвращаюсь, постранствовав, — господи! Как ясно и просто становится все: и мысль, я выражение ее, — и повесть, брошенная на полуслове, на которую и смотреть-то было тошно, приобретает теперь будто обновленный смысл и дописывается как бы сама собой… Да уже по одному этому такую поездку можно считать творческой!.. Наконец, я ведь не езжу в незнакомые мне места. Я ведь не рвусь ни в Тюмень — Сургут, ни на Бам — Тынду, — места, может быть, и самые великие сейчас по свершениям, и оттого особенно соблазнительные для литератора места, — но я там раньше никогда не бывал, не жил, не работал, никого и ничего не знаю, и вот там я бы действительно «собирал материал»! Я же давно и неизменно привержен своей Чукотке, которую люблю и которую знаю, по крайней мере, настолько, чтобы, приехав, разом оказываться внутри жизни, а не пребывать сторонним наблюдателем… А взять Бориса Никанорыча — он что? калечит себе ноги на «голубых дорогах» разве для того только, чтобы собрать материал и сделать картину к выставке? Он мог бы в таком случае написать ее на Черном, и на Азовском море, где потеплее, или вообще не выезжая из Москвы, которая, как известно, порт пяти морей… Но ему, наверное, именно эти воды, в обрамлении именно этих сопок нужны!.. Эх, все это и многое другое я мог бы объяснить нашему попутчику, во почему-то не стал. Отъехать от Москвы на шестнадцать тысяч километров, чтобы встретить московского интеллигента и где-то посреди врангелевской тундры вести с ним подобные разговоры?.. Между прочим, это оказался один из тех радиобиологов, что приводили поутру смотреть, какой такой из себя этот лемминг, которого приехали они отлавливать…

К вечеру утихают и ветер, и дождь. Солнце сейчас с северной стороны острова, за горами нам его не видно, но ясный и спокойный блеск ночного неба и тихая розовая полоска над морем обещают назавтра хорошую погоду. Уже поздно ночью, перед сном, гуляем с Никанорычем за поселком, по берегу бухты. Пляж ровный, будто нарочно выглаженный. Посматриваем под ноги: мало ли что интересного попадется? Мелкие ракушки, пустые панцири крабиков, галька с круглым багровым наростом какой-то морской водоросли… Лед стоит от берега метров на двести, вернее, не стоит, а движется, потому что доносится оттуда смутный немолчный шорох и временами всплеск. Нерпа нет-нет и выставится в разводье, да так близко иногда, что видны капли воды на коротких жестких усах, а в круглых темных, зеркально влажных выпуклых глазах — сферическое отражение берега и неба… Далеко в море хриплые стоны перемежаются с прерывистыми, будто захлебывающимися, трубными кликами — это моржи идут на Блоссом. Говорят, в иное лето их там собирается до семидесяти тысяч… У Бориса Никанорыча подзорная труба, и, взобравшись на невысокий береговой обрыв, мы нашариваем наконец у горизонта, средь белого пространства льда, три темных пятна поодаль друг от друга — три небольших стада. Далеко, — но в тишине эти звуки разносятся на всю округу… На острове вообще тихо, так тихо, что тише уж, кажется, быть не может, а белая ночь устанавливает еще свою, только ей присущую тишину. И тишина эта — вовсе не молчание, вот что всегда удивительно!

Тишина ночи, соединенная с темнотою, и звуки в этой темноте, конечно, загадочны, но тишина и свет таинственны по-иному, еще более мучительны и непостижимы, ибо все вроде бы на виду, — вот чайка или какая другая птица… ее полет и крик… — но все равно не понять, не проникнуть… И вот, — и только после этого сознаешь, что все время чего-то недоставало, — вдруг, разом, слаженно и протяжно, словно тоже ощутив невозможное, томительное действие этой тишины, взвыли собаки Ульвелькота, и светлая чукотская ночь приобрела эстетическое завершение свое…

23 июля. Дождя и ветра нет, но туман, — такой неподвижный и плотный, что видишь только малое пространство вокруг себя. В таком тумане у меня всегда возникает ощущение, что стоит дойти до края видимого пространства, сделать шаг, другой сквозь туман, и откроется все до горизонта, но идешь, а замкнутый, Ограниченный клочок земли будто перемещается вместе с тобой. Если же глянуть вверх, там тоже бело и непрозрачно, но глаза щурятся от ослепительных рассеянных лучей невидимого солнца…

Борис Никанорыч в своей мансарде. Забираюсь к нему. Это уютная небольшая будочка, метров шесть квадратных, с обзором на все четыре стороны. Он здесь прибрал, подмел, разбитое стекло закрыл куском фанеры, установил мольберт. Жалуется, что начал вчера этюд, в клочьях несущегося тумана еле схватил линию сопок, а сегодня заволокло сплошь… Об чем, художник, ты хлопочешь, давай мне мысль, какую хочешь!.. «Теперь ты все это закрась белым, да так и назови: туман над островом Врангеля», — советую я. «И выйдет соцреализм: типическое в типических обстоятельствах», — подтверждает Борис Никанорыч… Как представители разных видов искусства, мы немного завидуем друг другу. Меня, прежде всего, прельщает та непосредственность, та моментальность, та наглядность, с которой изольются его впечатления, — вот разойдется туман, проглянет солнышко, и Борис Никанорыч выпишет эти сопки, и мы, первые зрители, тотчас увидим их, узнаем их!.. Я же обречен только созерцать их, заносить в блокнот невнятные слова восторга, потом долго мучаться воспоминанием, наконец сесть за стол и начать перебирать и отбрасывать мало что говорящие эпитеты, потому что ни один из них, ни все они вместе, сколько ни перечисляй, увы, не дадут и отдаленного представления о картине, которая так ясно, четко, до точного числа зубцов на гребне, будет оставаться перед моими глазами… А что я смогу написать — величественные… загадочные… суровые… молчаливые?.. И в самом деле, отчего, мы можем, по крайней мере, пытаемся как-то высказать свое отношение к событию, к книге, к любой сотворенной человеком вещи и даже к человеку, но удивительно немы становимся перед природой?! Может быть, это какое-то завораживающее нас воспоминание о далеком, невообразимом времени, когда были мы еще неотделимой счастливой частичкой природы, — как эти горы, воды и травы, — а отделившись безвозвратно, ради слова, все равно были закляты ею, обречены в общении с ней на бессловесность?.. И никогда не преодолеть нам этой немоты, а единственный способ избавиться от мучения ею — это попроситься, наверное, обратно…

Ну, а Борис Никанорович завидует, в свою очередь, что не надо мне возить с собой рулоны картона и бумаги, таскать планшет и мольберт, думать, чем закреплять уголь, — сам он приспособил для этого лак для волос под названием «Прелесть», закупленный тут же, в Ушаковском, — что достаточно мне записной книжки, авторучки и памяти, и что наконец не завишу я от погоды я могу двигать на пленэр в любой снег, пургу, ливень и бурю… Это я и собираюсь сделать вместе с леммингологами.

Сегодня воскресенье, но они, как обычно, отправляются в обход своих «охотничьих угодий». Выходных в «поле» нет. Перед уходом Нэля Веденеевна раскидывает карты на лемминга, тут все определено: лемминг сибирский — валет пик, лемминг копытный — валет червовый, беременная самочка — дама червей в сочетании с червовой девяткой или десяткой. Было дело — по просьбе Володи Вовченко гадали даже на овцебыка, установив: Вовченко — король крестовый, овцебык — король пик. Но вместе они не выпали… Теперь Вовченко далеко, в казенном доме — в институте то есть, с тяжелыми думами на сердце — про овцебыка, конечно, но ждет его хорошее известие, потому что «король пик» бродит где-то тут, рядом, натурально, скучая по «королю треф»…

…Я вызываюсь сопровождать Нэлю Веденеевну, — на случай, если лемминга будет столько, что одному не свести. Но это маловероятно. В этом сезоне их практически нет. «Леммингографический взрыв» был в позапрошлом, в 76-м, году… Кое-что мне приходилось раньше читать про этого зверька — особенно впечатляют рассказы натуралистов о резких увеличениях численности лемминга, случающихся периодически, раз в три — пять лет, и о столь же резких спадах. Причем, в год «пика» в колониях лемминга наблюдается страшное волнение, суета, агрессивность, взаимная озлобленность и вражда… Здесь, кстати, для сравнения; так напрашиваются примеры из нашей с вами обыденной жизни, но это, разумеется, как и обратное сравнение, лженаучно, — я понимаю… Необъяснимая тревога и беспокойство зверьков наконец выливаются в их массовую миграцию, а проще — в повальное бегство, куда глаза глядят. Стада леммингов бросают привычные места своего обитания, устремляются неведомо куда, по дороге переплывают речки, наводняют населенные пункты, очутившись на берегу моря, кидаются в его волны, тонут… Причины таких резких колебаний численности лемминга, равно как и биологический смысл его «великих исходов», учеными пока не выяснены. Предполагали все; от самых примитивных, «земных» воздействующих факторов, таких, как истощение кормовой базы, до космических изменений солнечной активности, но ни одна из этих гипотез, ни в отдельности, ни в комплексе, научно еще не подтверждена.

Эндокринологи из ИБПС занимаются проверкой своей версии — что нее эти катаклизмы в мире лемминга связаны у него с изменениями в деятельности желез внутренней секреции: гипофиза, гипоталамуса, надпочечников, щитовидки… Если бы, например, удалось установить, что в год, предшествующий «пику» численности, у лемминга активизируется его репродуктивная способность!.. И соответственно, наоборот: что после «пика» лемминг дает потомство с ослабленной репродуктивной функцией… Все это эндокринологи надеются определить, изучая под микроскопом «срезы» интересующих их органов и пытаясь уловить в них возможные морфологические перемены… Разглядывал и я вчера какой-то «срез» — подсиненную капельку посреди стеклышка, — выглядевший очень красиво, словно битый морской лед с громадной высоты, в голубоватой туманной дымке… Дома, то есть в институте, магаданцы используют электронно-микроскопическую аппаратуру. В лабораторных условиях возможен еще и биохимический анализ… Но результата — ни положительного, ни отрицательного, — пока нет, и маленький лемминг по-прежнему остается загадочным, и, пожалуй, самым загадочным из животных Арктики. Достаточно сказать, что жизнь многих из них зависит от лемминга. В год обильного его размножения и у песцов появляется по десятку-полтора щенят. О лемминговом «пике» непостижимо узнают и во множестве прилетают полярные совы, поморники, а с ними и черные казарки — маленькие изящные гуси, которых не интересуют лемминги сами по себе, но они гнездятся вокруг этих хищников, защищающих их от песцов… Не брезгует леммингом белый медведь. Даже травоядный олень туда же: учуяв под настом лемминга, он словно безумеет и принимается копытить снег, что некоторые ученые объясняют солевым голоданием… И только самого лемминга будто бы не волнуют грубые факторы материального бытия, он продолжает существовать, как бы погруженный в свою внутреннюю жизнь, и внешние ее проявления никак видимым образом не связаны с благотворными или неблаготворными воздействиями окружающей среды. В связи с этим специалисты вынуждены говорить о «тайне саморегуляции численности вида»…

…Возле каждой колонии, где установлены «живоловки» — продолговатые жестяные коробки с входными воротцами, которые захлопываются, когда лемминг туда попадает, — эндокринологи втыкают флажки, чтобы легче отыскивать потом это место на плоскости тундры. Пока мы переходим от флажка к флажку, и переходим пока безрезультатно, — Нэля Веденеевна прибавляет к моим «общетеоретическим» сведениям о леммингах различные, весьма любопытные подробности. Например, что в годы «пика» мигрирует только норвежский лемминг, а врангелевский, можно считать, «домосед». Правда, наводняет тундру так, что, бывает, ступить некуда. В разные годы плотность его на острове колеблется от 0,5 лемминга до 600 на гектар… Еще: у лемминга, оказывается, «громадная» печень — целых 2,5 грамма, что в соотношении с общим весом гораздо больше, чем у моржа и даже кита… И что в еде он прихотлив и столь же загадочен: то ест паррию, то в упор ее не замечает… Копытный, скажем, любит дриаду, а сибирский — пренебрегает… Копытный называется так не оттого, что у него настоящие «копыта», но похожие на них утолщенные, развитые коготки на передних лапах, что очень помогает рыть снег… И каждый лемминг, если долго наблюдать за ним, обнаруживает свой характер: один флегматик, другой холерик. Но даже самый флегматичный лемминг в сравнении с любым другим животным — необыкновенно реактивен и в этом смысле является для исследователя «идеальной моделью». О, это я уже заметил! Каждый зоолог, работающий на острове, почему-то именует интересующий его вид «моделью». Когда-то Георгий Алексеевич Ушаков назвал остров Врангеля — «островом метелей». Ну, а теперь я бы сказал, что это «остров моделей». Не бог весть, конечно, какой каламбур, но что ж делать, если это действительно так? От орнитолога слышишь, что гусь — «модель», от териолога, что медведь — «модель»… Вот и лемминг — «идеальная модель»…

Бродим уже часа два — все бесполезно: «модель» сегодня отлавливаться не желает. Москвичам вчера тоже не повезло — вычерпали ведрами, наверное, целый суточный сток речки Сомнительной, но ни один лемминг из норы так и не вылез. А может, они заливали старую нежилую колонию, их надо уметь различать… Нэля Веденеевна разведывает новые участки, чтобы переставить туда «живоловки». Вот так они и ходят каждый день, эндокринологи, по два раза — утром и вечером: пойманный лемминг не может долго без еды. А весной, по снегу, чтобы зверек не закоченел в металлической коробке, ловушку «усовершенствуют» — надставляет старой обувью: сапогом, валенком. Движется по тундре фигура, увешанная валенками… За день, говорит Нэля, так насмотришься на эти норы, что вечером, перед сном, только они в глазах и мелькают… Сама она из Кишинева, там училась, работала, защитила диссертацию по репродуктивной функции у крыс. Теперь изучает ту же функцию у леммингов. На острове. Нэля первый сезон, но на Чукотке несколько лет: до Института биопроблем работала врачом в Провидения. Так что Север ей знаком… Ехала сюда, в «поле», наслушалась рассказов и все готовила себя к встрече с белым медведем. А когда увидела — как побежала!.. Потом, конечно, жалела: что же это, и не рассмотрела как следует… А Марина, она здесь седьмой год, говорит: подожди, еще всех увидишь. И медведя, и моржа, и овцебыка… Еще надоест!..

Я уже поминал, кажется, что раньше общался в основном с людьми так называемых «мужественных» профессий — с геологами, горняками, полярниками, охотниками-морзверобоями… И потому теперь мои новые знакомые мне особенно интересны. Какие-то у них совсем другие характеры, лица!.. Какая-то самозабвенная углубленность в свое тихое, мирное дело… Сыроечковский со своими гусями… Тот человек, про которого говорил Феликс Зелинский, — что сам чуть не утоп, а сокрушался о «пене»… В доме, где поселились мы с Никанорычем, живет еще один биолог — Женя Макарченко из Владивостокского биолого-почвенного института. Точнее, он — гидробиолог, изучает насекомых, обитающих в воде. На острове Врангеля Женя, как он сам нам объяснил, оказался со своей специальностью первым — первым гидробиологом вообще, за всю историю острова! Это же осознать надо… Целыми днями Женя пропадает в тундре, на ручьях и озерах, а вечерами, благо светлые, сидит за микроскопом. Ему уже удалось найти каких-то комаров со сложным названием «хиронамиды», это родственники комаров-звонцов. «А американцы уверяли, что только у них… ну, теперь картина распространения совсем иная!.. А это личинки мошки, интересно, будет ли она кусаться, когда выведется, это надо проверить… А вот этого комара-долгоножку, — Женя показывает нам пробирку, — я не классифицирую. Пошлю в Киев, там есть человек, он их классифицирует. Такого, с Врангеля, у него еще нет!.. И бабочку я пока не поймал, а ведь должны быть здесь бабочки…» — «Ты обратил внимание, — заметил мне потом Борис Никанорыч, — на его внешность? Волосы белокурые, лоб благородных очертаний, глаза большие, серые, нос идеальной формы — лицо романтического поэта, Шиллера!.. А про своих комаров рассказывает — выражение просветленное, в глазах огонь, будто излагает замысел новой поэмы!.. Нет, — пробормотал Никанорыч, — они все фанатики, Паганели, сущие Паганели…»

…За то время, что мы с Нэлей Веденеевной осматриваем лемминговые колонии, туман окончательно рассеивается, и мы обнаруживаем себя почти у самого подножья сопок — довольно далеко от домиков на берегу бухты. Возвращаемся как раз к обеду…

…Когда мы выезжали из Ушаковского, зам. по науке Сазонов, напутствуя нас, очень настоятельно просил, чтобы мы без него, Сазонова, дальше Сомнительной — никуда. Он сам приедет через два дня на тракторе и свезет нас на гнездовье. Трактор — это вообще-то хорошо, потому что Никанорыч ходить на дальние расстояния пока не может. Нога его — снизу доверху всех цветов и оттенков и вдобавок отекла. Нэля, как бывший врач, осматривала ее и посоветовала Никанорычу побольше лежать. Но он бодрится — раскопал где-то металлическую трубку, воткнул в нее веточку оленьего рога и передвигается теперь с помощью этой самодельной клюки… Обещанных два дня прошли, следовательно, завтра надо ожидать товарища Сазонова. А пока поглядываю на домик Ульвелькота, но дверь там по-прежнему плотно притворена, дымка из трубы нет, и сам он не показывается — ни в шапке, ни без шапки…

24 июля. Тихо и пасмурно, без дождя. Тучи, серые и плоские, лежат на вершинах сопок, скрывая их… С утра радиобиологи приходили с деловым предложением: они будут рвать корм для леммингов, и таскать его в виварий, согласны исполнять и любую другую «черную» работу, а магаданцы пусть помогут им с отловом леммингов. Сами они поймали пока только одного. «А у вас техника, опыт…». Магаданцы обещали делиться добычей. Тем более что они работают в основном с копытным леммингом, — москвичей же интересует сибирский. Сегодня навестил Ульвелькота. «Ульвелькот», насколько достает мне знания чукотского, означает «Вставший», но не в смысле «поднявшийся», а — «остановившийся». Улвэл — это привал, отдых, неподвижность… Есть у него и русское имя: Иван Петрович… Когда-то я пытался изучать чукотский, пока не понял, что мне ни за что не осилить малейших оттенков произношения. Имеется, например, у чукчей слово «кан’олгын» — большая чайка, морской разбойник. Есть «канъолгын» — веточка шикши. И вдобавок еще — «канаёлгын», то есть бычок, рыба… Когда чукчи говорят, у них будто что-то мягко перекатывается, переливается в горле…

Ульвелькот посиживал возле своего дома. Его молчаливая жена, которую он отрекомендовал на русский манер — Клява, что-то варила тут же, на улице, в огромной закопченной кастрюле, подвешенной над костром. Ульвелькот — пенсионер, но он сухощав, строен, голову, остриженную по обыкновению чукотских стариков наголо, держит прямо. Родом он из Ванкарема — это на побережье километрах в двухстах восточнее Шмидта. Я вспомнил, что ванкаремские чукчи на своих упряжках помогали вывозить челюскинцев со льдины, и спросил его, помнит ли он это. Но сам Ульвелькот был тогда подростком, как вывозили — помнит плохо, зато запомнил очень хорошо, что в тот год, когда «Челюскин», как он выразился, — «поломался», море долго выбрасывало много разных вещей: тюки с одеждой, жестяные запаянные коробки с конфетами, фруктами, даже ламповое стекло — ящик. Они находили…

На острове Ульвелькот с 51-го года, то есть почти тридцать лет. «Тогда ничего не запретили, даже медведь не запретили, оружие давали новый — карабин, дробовик… Охотился, байдара была, моржа бил, лахтака, нерпу — в колхоз, собачкам, себе кушать, на приманку песцам… Потом, сделали заказник, медведь запретили… Стал егерем, медвежат ловили, Москва отправляли: ма-аленький, меньше собака… Моржонка тоже ловили… А потом сделали вот этот… — не то сказал, не то спросил с недоумением Ульвелькот, — …заповедник?»…

Разговаривая со мной, Иван Петрович время от времени подносит к глазам бинокль, привычно оглядывает морской лед. «Кричат, кричат… весь день кричат», — говорит он, имея в виду моржей. Помня, что рассказывал мне Феликс Зелинский, спрашиваю Ульвелькота, как ему живется сейчас. Не в обычае людей Севера жаловаться на жизнь — это все равно что жаловаться на самого себя, — но и хитрить, притворяться не в обычае, и потому ответ Ульвелькота сложен:

— Ничего, хорошо живу… Только немножко плохо…

Кстати, «немножко плохо» — это даже не о себе, сам-то он пенсию получит, продуктов купит, но Ульвелькот думает о своих собаках. «У нас собачек шесть, а кормить только мукой… Варим, — кивает он на кастрюлю. — Мука, жир, немножко оленьей крови от прошлогоднего забоя… Другой район разрешают моржа бить, наш — нет…» А почему он с образованием заповедника не переселился, как многие, обратно в Ванкарем или на Шмидт? Он хотел… Он очень переживал, когда другие переселились, и тоже собирался, но потом раздумал. Они помоложе… У него в Ванкареме никого не осталось, отец, Анкалькот, тоже охотник был, давно умер… Дочь на Шмидте работает, письма пишет — очень народу много. Здесь лучше…

…Женщина все мешает в кастрюле длинной палкой. Собачки терпеливо полеживают в ожидании кормежки. А вынести бы им по доброму куску копальхена, перебродившей с осени в мясной яме моржатины, — как бы они повскакали! Как прыгали бы они, как опрокидывались бы натянувшейся цепью, как ловили бы на лету и проглатывали мгновенно, только раз-два тряхнув головой, как просительно посматривали бы затем, безостановочно виляя хвостами, — не перепадет ли еще?.. Но, выходит, что и копальхен теперь — дефицит…

Спрашиваю Ульвелькота, есть ли у него таа’койнгын — трубка. Он идет в дом и выносит коротенькую трубочку. У меня с собой отличный табак, «Амфора» в красной упаковке, я делюсь с Иваном Петровичем, и мы закуриваем… От стариков-чукчей, — как я давно заметил, — даже когда просто вот так, молча, сидишь рядом с ними, исходит и передается вам ощущение небывалого покоя… Я верю, что у всякого человека с годами на лице, — иногда отчетливо и резко, иногда надо только присмотреться, — помимо множества сменяющих друг друга обиходных выражений проступает и уже навсегда запечатлевается одно, главное, являющее теперь открыто и всем установившуюся суть этого человека. Так обнаруживаются и остаются преобладать в лицах изначальная доброта, неистребимая веселость, выработавшаяся сухость, победивший душу расчет… В лице Ульвелькота — гармония, лад с самим собой и окружающим его миром, в котором он прожил всю свою жизнь. Вряд ли точно будет сказать, что он жил и живет бок о бок с природой, на лоне природы, и даже — наедине с ней; нет, он живет именно в лоне… или так: они вместе, он и природа, живут наедине с собой… Такое лицо еще принято; называть — мудрым, но это мудрость не поучающая, не навязывающая себя, не изрекающая готовых рецептов, запоминай и пользуйся… — взять от нее можно только в меру собственной, приуготовленности, только с помощью самостоятельной душевной работы. Как от той же природы… Но я не обольщаюсь, что его мудрость универсальна, всеобъемлюща, я знаю, как этот человек растерялся бы, утратил, свой гармонический покой в другой непривычной ему обстановке, — например, в моем городе. И я знаю также, что мне, чтобы жить в моей среде, требуется, пожалуй, побольше мужества, терпения, выносливости, стойкости, чем ему здесь, среди его природы, которая с ее пургами, морозами, снегами, штормами, с пустынными горами и тундрой все равно остается для него как бы стенами родного дома… Еще я размышляю о том, что Ульвелькот никогда не поймет идею заповедника, не прочувствует мысль об «охране» природы, и вот почему: ведь он ее и раньше, до того, как «запретили», не губил, не грабил, — это было бы равносильно тому, чтобы грабить себя, — и потому не настиг его комплекс вины перед нею…

…Откуда-то со стороны моря прихромал к нам неугомонный Борис Никанорыч. Он, оказывается, обнаружил на берегу настоящую чукотскую байдару. Это байдара Ульвелькота. Я тоже хочу посмотреть, и мы идем все трое. Она лежит на косе, как раз где речка Сомнительная, вливается в бухту. Байдара заботливо перевернута вверх дном, уложена на обрубки бревен… Борис Никанорыч просит Ульвелькота разрешить ему замерить и зарисовать байдару. Малые суденышки: лодки, катера, яхты, катамараны, — его страсть, каждый вечер за ужином художник потчует нас рассказами, как в прежних своих путешествиях сплавлялся по речкам Кольского полуострова, Архангельской области, Северного Урала… Вдвоем с ним мы легко поднимаем и переворачиваем байдару, она небольшая, человек на шесть. Теперь видно, что моржовая шкура, обтягивающая ее, завернута краями внутрь, и притянута лахтачьими ремнями к каркасу. Видны также дыры — в боках и днище. Старая уже байдара… Ульвелькот поясняет, что шкуру сначала расслаивают надвое и натягивают на остов сырой, а потом сушат — с одной стороны и с другой. Таким образом, усохшая шкура обтягивает остов идеально, сидит на нем как облитая… Еще он говорит, что для байдары обязательно нужна шкура молодой моржихи, — шкура самца или взрослого зверя была бы слишком тяжела, груба… Значит, теперь, чтобы починить байдару, понадобилась бы именно шкура молодой моржихи. Но и чинить ее, видимо, уже ни к чему… Наверное, это самая последняя байдара в мире, ее сделал старик-эскимос Нанаун, приехавший на остров еще с Ушаковым. В прошлом году он умер… Это самая последняя, но и самая древняя байдара, — потому что точно так делали ее и тысячу, и две тысячи лет назад… Борис Никанорыч извлекает из кармана своего балахона рулетку, — он старый и запасливый путешественник, — тщательно, до сантиметра, обмеряет байдару, все ее внешние и внутренние размеры, расстояния между сиденьями, высоту бортов и т. д. Потом зарисовывает ее, с точностью до последней ременной петли. У него идея — сделать себе такую же, заменив шкуру брезентом, а брезент, чтобы, не пропускал воду, чем-нибудь обработать… «Между прочим, — обращает наше внимание Борис Никанорыч, — самый большой развал бортов у байдары не точно посередине, между кормой и носом, а сдвинут в сторону кормы, что придает ей наибольшую обтекаемость. То есть древние мастера знали то, что в наше время конструкторы установили с помощью математических расчетов…» Я тем временем с помощью Ульвелькота пополняю свой лексический запас. Байдара по-чукотски — ы’твъэт. Верхние боковые дуги каркаса — вырвыр. Нос лодки — рэк’ыр. Доска для сиденья — вивыр. Весло — тэвэнан’, а во множественном весла — тэвэнан’ат… Потом я фотографирую последнего охотника острова Врангеля возле его последней байдары…

К полудню со стороны пролива сквозь тучи прорвалось наконец солнце, облака сдвинулись с сопок, и склоны их засверкали — каждый своим цветом. Ближние — черно-зеленым: камень с травою. Чем дальше, тем больше прибавляется голубизны и синевы, самые отдаленные, я бы сказал, — какие-то угрожающе синие… В середине распадка, с правой его стороны, один склон — сплошная, от вершины до подножья, ровно ниспадающая осыпь, и вся она — веселого, жизнерадостного, золотистого цвета с проступающими местами ярко-оранжевыми пятнами. Такое впечатление, — оно сохраняется и в пасмурные дни, — что только на эту сопку и падает солнце… То-то хлопот теперь Борису Никанорычу!.. И вечер наступает — опять ясный, тихий, умиротворенный, и опять обещает хорошую погоду и на завтра…

25 июля. Вчера Сазонов так и не приехал. Посему сегодня в 9 утра ходил к Феликсу, он в это время связывается с поляркой. В соседний балок, где у него рация, Феликс идет в пижаме и в тапочках на босу ногу. Хотя и лето, и тепло, и сухо, а все-таки забавно: по острову Врангеля в таком одеянии… Полярники по моей просьбе звонят в контору заповедника, и зам. по науке передает, что машина у него сломалась, трактор занят хозяйственными работами, но чтобы его тем не менее ждали — он обязательно приедет. «Не сегодня, и не завтра, но — днями…» Оригинал он, видимо, — этот товарищ Сазонов! Тут каждый день, можно сказать, на счету, а он — «днями»! Хоть не обещал бы…

С утра ясное небо, яркое солнце и сильный юго-восточный ветер — с пролива. После завтрака я отправляюсь бродить, иду сначала вдоль речки, потом русло ее — отклоняется вправо, в распадок, а я беру напрямик через тундру, к ближайшей сопке с черным каменным многозубчатым гребнем наверху. Тундра здесь удивительна, такой я никогда не видел! Прогалины совершенно обнаженной, рыжеватой, в сетке морозобойных трещин, земли перемежаются полянками с густой ярко-зеленой травой и цветами. Обилие и многообразие цветов поражают прежде всего: желтые полярные маки, лютики, незабудки, разнообразные, от белых до лиловых, подушечки камнеломковых… Я жалею, что не знаю названий многих северных цветов, я могу лишь отмечать: похожие на колокольчики… похожие на сирень… на ирис, нарцисс… Но вот эти я уже умею отличить: сиренево-розовые, столбиками, производящие впечатление слегка растрепанных и вяловатых, роскошные для Арктики соцветия кастиллеи элегантной — реликта древних эпох… И все это не «устилает живым ковром» не «захлестывает буйно» ваши ноги, но как можно теснее жмется к земле и как можно ближе друг к другу. Каждая ложбинка, ямка, впадинка, хоть на сантиметр, да пониже общей равнины, — оазис!.. Вот карликовая ива с темными гладкими листочками, толщина ее серого, много раз перекрученного, ползущего по земле ствола, толщина всего-то в палец, напоминает, однако, о том, что этой иве двести, а может, и триста лет… А вот другая — иной вид, с дымчато-сизыми листиками, — так вжалась в рыхлую кочку, давшую ей приют, что снаружи осталась только листва, как будто растущая прямо из земли… Я ловлю себя на том, что, очутись я здесь лет пятнадцать назад, шел бы и шел безостановочно, — как и ходил тогда, — глядя вперед и вверх, наметив себе целью вершину, а сейчас я иду медленно, смотрю все больше под ноги, останавливаюсь то и дело, стою подолгу возле этих полянок, вглядываюсь в маленькую и такую упорную, неистребимую жизнь. Наконец я не выдерживаю, прилаживаю к фотоаппарату телевичок, и вовсе ложусь на землю рядом с очередной полянкой — осторожно, сбоку, чтобы ничего не помять. И тут, распростершись на земле, я вдобавок ощущаю, как все эти цветы пахнут!.. Не настоявшийся, не густой, не чрезмерно бьющий… но тонкий, на секунду пронзающий и как бы исчезающий сразу же, после вдоха, запах. И опять — с новым вдохом… А в центре этого пятачка три стебелька мака, вырастающие из одного корня, — выгнулись под ветром и так застыли: настолько ровно, не ослабевая и без порывов дует он от пролива. Только лепестки трепещут… Рядом с маком — цветы нардосмии ледяной, арктической родственницы мать-и-мачехи, с резными, блестящими, темно-зелеными листьями у самой земли. Ее стебли, более толстые и жесткие, не гнутся, но и они вздрагивают… Вот этот ветер, это подрагивание и трепетание я и надеюсь запечатлеть…

…В юности мечтаешь, кем станешь, — размышляю я, идя далее, — а с возрастом начинаешь сожалеть, кем не стал. И, как правило, эти мечты и сожаления не совпадают. Мечтаешь, разумеется, сделаться летчиком, моряком, геологом… а жалеешь, что не стал, — например, ботаником, — знал бы сейчас все об этих цветах и травах. Или орнитологом — изучал бы себе птиц, вот этого пестренького, темного с коричневым, лапландского подорожника, что выскочил откуда-то при моем приближении и побежал суетливо, топорща крылышки, почти стелясь по земле… И вдруг: «Тундра, чем далее, тем становилась прекраснее» — приходит мне на ум!..

Ближе к подножью сопки — старый кораль, полярная сова обосновалась на одном из столбов его развалившейся загородки, подпустила меня метров на сто, не более, и снялась… Когда-то тут производился забой: оленьи рога раскиданы во множестве, и по отдельности, и целыми кучами. Груда оленьих рогов напоминает мне огромный костер — с тонкими, обесцвеченными на солнце, свивающимися языками пламени, только что вспыхнувшими, устремившимися вверх, да так и застывшими!..

Примерно часа два затем, столь же неторопливо, поднимаюсь на сопку. Впереди меня — песец, по-летнему ободранный, тощий, в клочьях бурого и грязно-серого меха. Время от времени он оборачивается и, изогнувшись, надсадно, будто заматерелый курильщик, сипит в мою сторону: х-х-ха… х-х-ха… Потом исчезает за уступом террасы… Чем выше, тем, казалось бы, меньше должно быть растительности, цветов, но они не убывает. Здесь так же жарко, как и внизу, и стало, пожалуй, еще жарче, потому что ветер внезапно стих… Но вот все чаще начинают попадаться черные сланцевые осыпи и голые каменные выступы. Вот и снежник у вершины, видевшийся из поселка маленьким белым пятнышком, а тут — обширное снежное поле. Пересекаю его, оглядываюсь и вижу одинокую цепочку своих следов, от которых как-то сразу отчуждаешься в этом безмолвии и пустоте, и потому воспринимать их странно… На вершине некоторые глыбы усеяны щеточками кристалликов горного хрусталя; здесь же, «где не ступала нога человека», валяется старая ржавая кирка и вокруг множество брызнувших из-под нее в свое время каменных осколков: видно, не один посетитель вершины пытался отколоть себе на память… От зубчатого гребня, выглядевшего со склона пределом высоты, открывается другой пик этой же сопки, повыше, и теперь хочется подняться на него. Пробираюсь к нему по узкому хребту, как по тропинке. Вот уж здесь-то совершенно голо — это, как выражаются специалисты, зона горных арктических пустынь… Сланец на вершине горы выветрен и иссечен — так, что разъединился на тонкие, частые, вертикально торчащие пластинки, — когда проводишь по ним рукой, они гнутся, как бумага. И по виду напоминают корешок сгоревшей книги… «А что… — начинаешь вдруг думать, настраиваясь на этой высоте соответственно на возвышенный, лад, — что, если и в самом деле испепелилась здесь в незапамятные времена древняя Книга, заключавшая в себе все откровения и разгадки всех тайн нашего бытия, минувшего и будущего?! И мы теперь, все человечество, безуспешно пытаемся…» Но нет — не настраивается, как прежде… Да, если бы прежде, я непременно отправился бы и на третью вершину, поднявшуюся еще выше этой, я постарался бы разглядеть оттуда северный берег и горизонт океана, а если бы не открылся он, пошел бы и далее, завороженный все новыми очертаниями новых вершин. Наконец, я поднялся бы на самую высокую гору острова и стал бы там, с гордым удовлетворением озирая все вокруг, внизу и вдали. «Отселе я вижу… и т. д.». Но я увидел бы не только обозримое пространство, я представил бы у своих ног весь земной шар, расположил бы по разные стороны от себя все его материки и океаны. И я обязательно совместил бы эту высшую точку с высшей точкой своего собственного состояния, пометил бы ее на взлетевшей вдруг кривой, которую — я верю в это — неуклонно вычерчивает некий, постоянно бодрствующий в глубине нашей души самописец…

А сейчас меня уже не тянет идти дальше, и не потому, что я устал, — с отрадой отметил я, что могу ходить так же свободно, как прежде, — но меня почему-то не очаровывает больше прекрасная, величественная и холодная, замкнутая в себе жизнь вершин, не прельщает — уединение в безмолвной и бесплодной высоте, и все свои, возможные в этом одиночестве мысли я наперед знаю… Меня влечет та живая жизнь внизу, которую я только что наблюдал, и поэтому я возвращаюсь обратно, миную снова зубцы, спускаюсь ниже по склону, нахожу какой-то уютный, полукругом, каменный уступ и смиренно усаживаюсь в его тени. Отсюда хорошо видны домики поселка, дальняя коса, ограничивающая бухту, с решетчатой башенкой маяка на конце, другие заливчики, помельче. Судя по тому, что солнце на западе, уже далеко за полдень… Сначала все тихо и пустынно кажется вокруг, но вот возникают звуки. Слева от меня, все еще довольно глубоко внизу, в распадке мерно шелестит по камням речка. Справа, рядом, в траве низвергается с горы, из-под снежника, ручей, глубина его гораздо больше, чем ширина, тут свои маленькие водопады, водовороты, прижимы, свои бездонные заводи… И звук его иной, чем у речки, — булькающий и гулкий… Налетел откуда-то с гудением большой яркий шмель, помотался перед моим лицом из стороны в сторону, словно на тугой, не отпускающей его резинке, и — оборвалась резинка, исчез… Потом прилетел куличок-тулес и начал печально рекомендоваться: ту-у-лес… ту-у-лес… Объявился снова песец — наверное, где-то неподалеку у него был дом, — бежал, не видя меня, прямо ко мне, и вдруг замер от неожиданности. Смотрел, смотрел, затем, желая, видимо, показать, что ничуть не испугался, присел и, выгнув облезлый хвост, помочился. Какое забавное сочетание трусости и одновременно наглости в этой его позе!.. Вслед за ним возникли, кружа, две маленькие чаечки, и они меня уже не покидали: одна продолжала летать, издавая редкие монотонные крики, другая опустилась и принялась расхаживать вокруг меня как бы дозором, появляясь то справа на кочке, то слева… Какое-то пронзающее и щемящее чувство умиления, жалости и любви к этой скудной жизни, которого никогда с такой особенной силой не ощущал я в себе прежде!.. Может быть, и в глобальных масштабах все происходит так же, и идея охраны природы посещает человечество в определенном возрасте? — думаю я…

Вернувшись мыслями к заповеднику, я вдруг не весь мир, но один этот остров с его сиюминутной жизнью воображаю себе очень хорошо. Прямо передо мной в тундре копошатся и ждут своего «звездного часа» лемминги. На западе на галечные пляжи мыса Блоссом вылезают все новые и новые стада моржей. С противоположной восточной стороны острова, на карнизах скал мыса Уэринг расселись разные морские птицы — там стоит немолчный гомон птичьего базара, У меня за спиной белые гуси вместе с выводками покинули гнезда и отправились пешком дальше на север, за ними, словно выпасая их, движутся орнитологи, а вокруг шныряют обнаглевшие в своей безнаказанности песцы. Где-то там же, в глубоких распадках Центральных гор, невозмутимо пасутся потерявшиеся овцебыки. Из конца в конец острова, будто взбесившиеся, с тяжким топотом проносятся полчища свирепых врангелевских оленей, выискивая, чего бы им еще растоптать и уничтожить… И со всех сторон, с моря Чукотского и Восточно-Сибирского, кочуя с одного ледяного поля на другое, к острову медленно, но неотвратимо начинают стягиваться медведицы: ведь не так далеко и до сентября, первых метелей, самой поры для залегания в берлоги — не надо ни разгребать, ни копать, отыщи безошибочным чутьем место на склоне, где побольше наметает снегу, ложись, и берлога сама образуется вокруг тебя… А мне пора уезжать, и я ничего этого уже не увижу… Да что я — не видел разве никогда этих гусей, моржей, медведей?! Какая разница: здесь ли… на побережье… — утешаю я себя. И все-таки — жалко… Но к чему эта непременная спешка, эти материковские слова: пора, надо?.. Уверен ли ты, что доведется еще когда-нибудь побывать здесь, посидеть вот так, в тишине и покое? Так не торопись, по крайней мере, сейчас, заранее, — лучше посмотри, осознай и запомни.

Я достаю свою трубку, тщательно набиваю ее, раскуриваю, прижимая пальцем вспухающий табак, и долго еще сижу — без всяких мыслей… Когда я ухожу, две чаечки летят надо мной с грустными возгласами почти до самого дома, как будто нет у них ни собственного гнезда, ни детей, и единственная их обязанность — найти одинокого путника и проводить его в тундре… Возвращаюсь глубокой ночью, все спят.

26 июля. И все-таки уезжать пора… Вы, товарищ Сазонов, может быть, полагаете, что на вас свет клином сошелся, но вы здесь без году неделя, а мы — старые северяне и найдем выход. Опять с утра иду на связь, спрашиваю Клейменова, не пришлет ли свой вездеход. «Вчера механик в нем ковырялся, не знаю, починил ли… Если на ходу — то будет», — отвечает Яковлевич… День проходит в ожидании и в ученых разговорах с магаданцами. Я все больше влезаю в лемминговую проблему: могу, уже свободно оперировать такими терминами, как «функция надпочечников», «стрессировать», отличаю сибирского лемминга от копытного и «проэструс» от «эструса»… Впрочем, если бы я всерьез занялся леммингами, я бы написал диссертацию о врожденном у них чувстве прекрасного: вчера я видел такие очаровательные норы!.. Возле одной по бокам вырастали два красноватых стебелька, кажется, кисличника — словно кипарисы… Вход в другую был весь увит и наполовину завешен листочками полярной ивы — совсем как веранда дома где-нибудь на берегу южного моря…

Борис Никанорыч запечатлел ту самую гору, по которой я вчера лазил. «Недостоверно, нет правды жизни, — сказал я, разглядывая пейзаж. — Вот тут должен быть я». — «Тебя даже в подзорную трубу нельзя было рассмотреть», — оправдался Никанорыч…

Вездеход не пришел, — значит, еще не починили. Может, завтра двинуть пешком — всего-то пятьдесят километров…

27 июля. Вышли с утра — я и Нэля Веденеевна, которой нужно в Магадан. Марина Алексеевна пошла нас провожать… У москвичей командировка тоже на исходе, но у них слишком много вещей, чтобы тащить их на себе. Борис Никанорыч остался — ему никуда больше не надо. Он остался поджидать, пока окончательно заживет нога, и тогда он сможет ходить в торы. Осточертела ему его башня, хотя она и не из слоновой костя. «Башня из плавника, — как называли ее мы. — Опять Никанорыч удалился в свою башню из плавника…» Воображаю его где-нибудь на вершине, за мольбертом, с развевающейся бородою. Саваоф!.. На прощанье мы сфотографировались с магаданцами на завалинке их неказистого, но гостеприимного дома. Всего какая-то неделя прошла, а жаль расставаться с этими милыми людьми, и нашими долгими разговорами по вечерам, и с тем нетопленным домиком, где мы ночевали, со спальным мешком, в котором так отлично спалось, и с репродукцией портрета Анны Сергеевны Лермонтовой (кисти Григория Островского, 1776 г.), висевшей над моей койкой… Грустно покидать этот заброшенный поселок и его верных обитателей — Феликса и Ульвелькота, а также бухту Сомнительную, речку Сомнительную и Сомнительные горы, обладающие, несмотря на свои названия, — и я могу теперь это подтвердить! — такой же несомненной реальностью, как и мысли, посещавшие меня на их берегах, вершинах и склонах…

…А погода для прогулки наигнуснейшая: холод, туман, встречный ветер, и дождь не дождь, но морось, несущаяся по ветру и мгновенно облепляющая лицо и одежду… Едва отходим километра четыре, как замечаем впереди, в тумане, наверху холма, какой-то темный предмет. Очередная бочка… «Только бочки из-под солярки попадаются одне…» Но он исчезает с вершины, виднеется теперь ниже линии холма, и, — следовательно, движется нам навстречу. Значит, или овцебык, или вездеход… Да, это вездеход с нарисованным белым медведем на борту — конечно, Петр Яковлевич не подвел! Но мы уже разогрелись, вошли во вкус и ритм ходьбы. Договариваемся с полярниками так: мы двигаем дальше, они доезжают до Сомнительной, забирают москвичей и догоняют нас. Марина возвращается на вездеходе… Идем с Нэлей, придерживаясь наезженной колеи, чтобы вездеход не проскочил мимо нас в тумане, — идем час, другой, третий, не слишком торопясь, но и не прогулочным шагом, нормально, как только и надо ходить по тундре; Нэля рассказывает, как работала врачом в Провидения, как доехала однажды в командировку в Энмелен, это на мысе Беринга, и заблудилась там в пургу в самом поселке, между домами… Полярники тоже не спешат вслед за нами, остались, видимо, пообедать, и я их понимаю: обеды у магаданцев славные!.. Пора бы и нам, перекусить, но где?! Тут, как нельзя кстати, видим сбоку от дороги какой-то странный лимузин, брошенный и навеки успокоившийся в тундре, — со снятым мотором, без руля, без стекол. Вот и кров! Усаживаемся в кабину, открываем банки, делаем бутерброды… Ох, и видик у нас, наверное, — если взглянуть эдак со стороны…

Вездехода все нет — вперед!.. Путь нам преграждает река Хищников, в несколько рукавов, последний довольно серьезный, приходится разуваться… Интересно, откуда такое название? — хищников на острове, правда, полно, но у меня с этим словом всегда почему-то ассоциируется исключительно семейство кошачьих: львы, тигры. На противоположном берегу подсученные штанины моих новых штормовых брюк не желают теперь спускаться, — какой-то умник-изобретатель решил снабдить их внизу не резинками, а для верности прочными, нерастягивающимися шнурками. Так и остался бы я, без сомнения, стоять посреди врангелевской тундры, под дождем, нелепой фигурой — босиком и с засученными штанами, — но у Нэли в рюкзаке, к счастью, нашлись ножницы… И только трогаемся дальше, позади нас, за речкой, над обрывом нависает вездеход… Появись он на несколько минут раньше — не пришлось бы нам разуваться… Но я доволен, что мы успели перейти речку, тут есть нюансы: догнал бы он нас на той стороне, можно было бы думать, что мы его дожидались. И откровенно говоря, я немного жалею, что не удалось пройти пешком всей дороги; шутки шутками, а отшагали мы с Нэлей почти половину пути. Еще несколько километров, и ожидал бы нас домик на старом корале — там можно было бы и обогреться, и чаю напиться… К вечеру точно были бы в Ушаковском!.. Конечно мне, как человеку, долгое время проводящему за письменным столом, необходимо иногда самоутверждаться — хотя бы таким простым, лошадиным способом. Но сейчас я благоразумно помалкиваю: во-первых, мои личные соображения выглядели бы в глазах людей, сугубо северных, чистым пижонством, а во-вторых — элементарной неблагодарностью…

Внутри вездехода тесно от обилия вещей и тепло. Ни тебе дождя, ни ветра.

— Ну и как, набрались чукотских впечатлений? — не без ехидства спрашивает знакомый радиобиолог.

— Нет еще. Далеко нет… Но зато позабыл кое-какие московские, — смиренно отвечаю я.

И в свою очередь осведомляюсь, как обстоят дела с леммингами. Оказывается, десять штук — «с любезной помощью вот Нэли Веденеевны и ее коллег» — им все-таки удалось поймать.

— А сколько стоит командировка? На весь отряд — поболее четырех с половиной тысяч…

— Следовательно, — вслух подсчитываю я, — каждый лемминг с острова Врангеля вам обошелся в четыреста пятьдесят рублей. Это при условии, что все они уцелеют до Москвы. Не исключено, что и дороже станет…

После этого мой собеседник переходит на разговор исключительно о литературе. Как, например, отношусь я к творчеству Шукшина?..

Через час мы в поселке…

31 июля. Предыдущие три дня, как и сегодняшний, в ожидании вертолета. Рано утром подымешь голову от подушки и первым делом — в окно: там, между домами, плавает туман. Следовательно, — отбой, и можно еще подремать. Но сегодня солнышко, все горы и море видны далеко, и, стало быть, есть надежда…

…Товарищ Сазонов, встретив меня по приезде из Сомнительной, удивился: «А почему вы пешком пошли?!» Кажется, я ответил не очень вежливо. «Вы, чувствуется, на нас немного обижены?» — нелепо вопросил он… Случайно узнал, что машина заповедника и не думала ломаться, бегала себе спокойно по поселку. Но я после Сомнительной и общения с природой настроен довольно мирно, и у меня нет никакого желания углубляться в разгадку тайных соображений и действий зама по науке. Директор еще не вернулся… Зато в эти дни вынужденного досуга я изучил объемистый том с тисненой надписью на обложке: «РСФСР. Главное управление охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР. Проект организации и развития государственного заповедника «Остров Врангеля», — из которого узнал еще кое-какие подробности о заповеднике. Например, что в него, помимо острова Врангеля, входит также соседствующий с ним островок Геральд. На Геральде никто не живет, люди высаживались на него считанное число раз, и последний раз, кажется, в 30-х годах, поэтому его предполагается оставить в «абсолютной неприкосновенности, как эталон природы Арктики». Вот бы глянуть, вот бы побывать на «эталоне»!.. Еще к заповеднику относится пятикилометровая охранная зона Восточно-Сибирского и Чукотского морей вокруг этих островов, которая «введена с целью сохранения биоценозов, литорали и ряда видов животных из числа млекопитающих и птиц, связанных с этой зоной трофически или иным путем». Что ж, это совершенно справедливо… Если заповедник — остров, то, чтобы стать именно заповедным островом, а не просто участком суши, он должен быть окружен и заповедным морем… Вообще «Проект» документ очень основательный: с перечислением и характеристиками видов животных и птиц; населяющих остров, с рекомендациями по сохранности и увеличению численности их популяций… В разделе о белых гусях — снова мысль о «резком, сокращении поголовья оленей»… Названы уникальные и реликтовые виды растений, некоторые из них, оказывается, только на острове Врангеля да на Аляске… Перечень научных работ, которые намечено проводить в заповеднике… Даже список необходимой техники… Срок становления заповедника — пять лет… Становление — это, я так понимаю, полная укомплектовка заповедника штатами, обеспечение жильем, техникой, научно-техническими средствами… — и тот день, когда люди спокойно примутся за планомерные исследования, можно считать концом становления. В таком случае, вряд ли этот срок реален! Из объявленных пяти — прошло два с половиной года, а в заповеднике пока ничего нет, кроме конторы да нескольких сотрудников, которые, кстати, почему-то числятся здесь «лесниками». Видимо, специальное штатное расписание для арктических заповедников не создано…

Но вот еще очень интересные для меня строки. Среди общих принципов охраны природы заповедника выделены «специфические для острова Врангеля» и, между прочим, записано: «Местному населению (чукчам и эскимосам) разрешить добычу ластоногих (под контролем охраны заповедника) для удовлетворения традиционных хозяйственных нужд». Как говорится, черным по белому… Сказано даже сколько зверя, в расчете на несколько оставшихся на острове семей, можно добывать: моржа — до десяти, кольчатой нерпы — до пятнадцати, лахтака — до трех. Тогда — что за нелепая ситуация с Ульвелькотом?! Я специально заложил это место и, возвращая сей официальный документ Сазонову, естественно, указал на него, подумав при этом, что если в действиях зама по науке в отношении меня все-таки был какой-то умысел, то он совершил ошибку, не показав мне острова. Поглядел бы я на жизнь разной твари, умилился бы, как водится, вспомнил бы какие-нибудь подходящие строчки, вроде: «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда…» — и с тем бы отбыл. А теперь вместо этого, стараясь возместить недостаток информации, я влезаю в организационные дела заповедника… Но впрочем, как он мог показать нам остров, когда он сам его еще не видел?! — запоздало догадался я… Ну, воспользовался бы случаем, поглядел бы вместе с нами…

— Так как же все-таки с Ульвелькотом? — спросил я.

— Понимаете… — начал зам. по науке, — …если разрешить им охотиться, в поселке возникнет нездоровый ажиотаж. Шкуры нерпы… и прочее…

Тут я сразу вспомнил отличную шкуру нерпы в его доме, и меня так и подмывало заметить, что его собственное чувство «нездорового ажиотажа», видимо, уже удовлетворено. Но я сдержался и только сказал:

— Здесь все ясно написано: «под контролем охраны заповедника»! Значит, шкуры можно учитывать…

Сазонов промолчал.

— И с поляркой… — продолжал я. — Из протоколов ваших совещаний видно, что вы собираетесь отстреливать на острове песца, чтобы защитить гусей. Почему же, в таком случае, не разрешить охоту полярникам? Вы будете стрелять летом, когда песец ни на что не годится, и к тому же беспокоит гнездовье. А полярники будут ловить себе зимой, по снегу. Они и растительности тундры вреда не причинят, и государству польза!.. В «Положении о полярной станции» даже записано, что начальник должен организовать охоту — чтобы рациональнее использовать свободное время, чтобы люди выходили из домов на воздух, чтобы снималось психологическое воздействие полярной ночи…

— Ни о какой охоте в заповеднике речи быть не может, — жестко сказал Сазонов.

— Ну, хорошо: пусть даже и так. Но почему таким тоном? Сходите к ним, объясните вашу, позицию, прочитайте лекцию, или несколько — об охране природы, об экологической системе острова. Они будут только рады свежему человеку. Вы жалуетесь, помогать не хотят, — так подружитесь с ними! Никто никогда полярку отсюда не уберет, вам вместе жить и жить. И кстати, все полярные станций находятся в ведении Госкомитета СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды, — так что вы еще и коллеги.

— Да, конечно, лекцию можно организовать, — согласился Александр Александрович.

— И наконец, я все думаю: каковы ваши-то личные планы? Вот вы ученый, а занимаетесь помойками, прочими хозяйственными мелочами… Всех этих дел не переделаешь, они всегда будут… Не чувствуете ли вы, как уходит ваше собственное время?

Тут в голосе Сазонова снова появилась твердость.

— Да, я ученый, — сказал он, — и легче всего мне было бы заявить директору: я — зам. по науке, и привет, моя хата с краю… Но я как человек… я как советский человек не могу не сознавать свою ответственность…

Эх, какой мог бы получиться сюжет: молодой ученый, кандидат наук, энтузиаст, бросает институт в Москве, добровольно едет на Север, в глушь, сталкивается здесь с «невозможными условиями» для научной работы, и вместо того, чтобы опустить руки, предаться унынию… и т. д. Но я уже видел, в каких условиях занимаются наукой магаданцы, представляю и как живут орнитологи в балке возле гнездовья — по полгода!.. А Ушаков, первый начальник острова, — тот вообще прибыл на пустое, неизведанное место, но уже на следующий день совершил полет над островом, а по первому снегу объехал его вокруг на собаках. И именно он, не имея «зама по науке» и сам не обладая специальными знаниями, именно он пятьдесят с лишним лет назад положил начало научному исследованию острова. А проблемы в первую зиму перед ним встали такие: например, как спасти от голодной смерти доверившихся ему эскимосов… Но напоминать все это моему собеседнику, мне кажется, бесполезно: он, видимо, твердо уверен в том, что до него здесь настоящей жизни и настоящего порядка не было и что с его приездом все только и началось… «Ничего, — говорю я себе, — этот человек на Севере всего два месяца и еще не разобрался ни в себе на новом месте, ни в обстановке. Не адаптировался… Отсюда и его настороженность, и недоверчивость, и обособленность… А со временем он — или переменится, или… не приживется…» Случалось видеть таких людей…

…В ожидании вертолета брожу теперь по окрестностям поселка, которые сразу, по приезде на остров, не успел посмотреть. Примерно в километре, на плоском выступе мыса Пролетарский — флаг, поднятый в 1924 году экспедицией Б. В. Давыдова. Говорят, что после его похода Академия наук СССР собралась ходатайствовать, чтобы остров Врангеля переименовать в его честь, но Борис Владимирович не согласился, исходя из неписаного кодекса путешественников и ученых — не менять старых названий на картах…

Высокая деревянная мачта на тонких металлических растяжках — от врангелевских бурь, — со звездою наверху и железное полотнище флага с эмблемой Серпа и Молота… У подножья мачты маленькая бетонная пирамидка с надписью; что здесь, в 1974 году, в связи с пятидесятилетием подъема флага, жителями поселка заложено письмо, которое надлежит вскрыть через следующие пятьдесят лет, в 2024-м… Неподалеку от флага — могила в оградке. «Непартийному большевику, погибшему от руки убийц в зимовку 1934–35 г. в борьбе за советские принципы освоения Арктики д-ру Н. Л. Вульфсону от Главсевморпути и Политуправления». Были на острове и тяжелые времена… Сейчас и флаг, и могила включены в список памятников истории и культуры Магаданской области. Собираются рядом с флагом воздвигнуть и другой, более величественный монумент…

Меня интересует, что написано в письме, и я захожу к мэру острова — Петру Александровичу Акуленкову, который, как я уже упоминал, живет здесь и состоит в этой должности семнадцать лет. То есть вся последняя треть истории острова Врангеля с момента его заселения прошла на его глазах… Кое-что Петр Александрович уже поведал мне о себе: на Севере с 51-го года, приехал молодой, двадцати лет, работал в Ванкареме, в тундре, заведующим Красной яранги. Чукчи не знали русского языка, а он чукотского, составил себе самодельный разговорник, учил и сам учился… А вообще-то скуп Петр Александрович на слова, отвечает, значительно помедлив, и это никак не свяжешь с врожденной его замкнутостью, молчаливостью, рассеянностью, погруженностью в себя и т. д. Напротив, взгляд его постоянно обращен вовне, на жизнь окружающую, ближайшую, и красноречиво свидетельствует о том, что все-то Петр Александрович видит, замечает, знает… И сейчас, когда я спрашиваю, о чем говорится в письме, он долго и загадочно улыбается и наконец говорит:

— А вы приезжайте в 2024 году и узнаете…

— Спасибо! Обязательно! — мгновенно принимаю я приглашение и прошу. — Ну, расскажите тогда, о чем там не говорится!

Опять Петр Александрович раздумывает, медлит, потом с тою же хитроватой улыбкой выдвигает ящик стола и молча вручает мне стопку газетных вырезок. Здесь кое-какие материалы по истории острова, печатавшиеся в районной и окружной газетах в связи с его юбилеем. Почему-то, видимо, случайно, — попали сюда и вырезанные из центральной газеты призывы к трудящимся по поводу Международного праздника 8 Марта, а также предупреждение районной пожарной охраны об осторожном обращении населения с огнем… Все вырезки, замечаю я, изрядно пообтрепались, потерлись на сгибах, — видно, таким образом Петр Александрович «давал интервью» не одному заезжему корреспонденту… Но я все-таки не отступаю, уговариваю его встретиться после работы, вечерком, и в тот момент, когда Петр Александрович милостиво роняет: «Ну, хорошо» — звонит с полярки Клейменов и говорит, что вертолет на подлете к острову, минут через двадцать будет… Вот так на Севере обычно и случается!.. Я иду в гостиницу за чемоданом. Вертолет уже виден…

9

…Должен признаться, что, улетев с острова, я о нем сразу забыл, зная по опыту, что бесполезно — начинать сейчас же разбираться в своих впечатлениях и лучше всего делать это по прошествии некоторого времени. Кроме того, мне предстоял еще довольно долгий и сложный путь, и я поневоле погрузился в новые заботы. «Но чтобы не забыть итога наших странствий — от пальмовой лозы до ледяного мха…» Итак, возвращаясь мысленно назад: едва я вышел из вертолета на мысе Шмидта, как увидал знакомое лицо. Это был Володя Вовченко, он опять летел на остров — искать своих овцебыков… А на другой день, в Анадыре, я прочел в окружной «Советской Чукотке» коротенькое сообщение о том, что на остров Врангеля прибыла научная экспедиция Главохоты РСФСР, чтобы получить «новые сведения» об овцебыках, которые, «как известно, хорошо прижились на земле своих предков и уже дали первое потомство». Значит, взялись искать всерьез, — подумал я… Забегая вперед: спустя полтора месяца, по пути домой, я заехал в Магадан и пошел в Институт — узнать, чем все это кончилось. «Короли пик» Вовченко и на этот раз не явились, но, как следовало из его отчета, теперь он обнаружил их следы и напал на места кормежки. А работники заповедника нашли «около 2 килограммов пухового подшерстка линьки этого года», и кому-то из них даже посчастливилось увидеть близ устья реки Тундровой самого овцебыка — «самца довольно внушительных размеров». Из всего этого можно было предварительно заключить, что овцебыки целы, только где-то бродят… А что касается научной экспедиции Главохоты, — то она до острова Врангеля не добралась, застряла из-за погоды на мысе Шмидта…

Забегая вперед еще далее: вернувшись в середине сентября в Москву, я почти сразу попал на совещание в Главохоте РСФСР, посвященное, в основном, одному вопросу — что же делать с врангелевскими оленями? Тут было много специалистов, знатоков острова, среди которых я увидел и знакомого мне орнитолога Сыроечковского. Мнения выступавших были самые различные: и всех уничтожать (это, конечно, Сыроечковский, болеющий за своих гусей), и, напротив, — всех сохранить, воспользоваться тем, что на острове заповедник, и развивать оленеводство на солидной научной основе (представитель Министерства сельского хозяйства РСФСР). Было и такое предложение: сократить поголовье до одной-полутора тысяч, оставшихся оленей «перевести в дикие», рассматривать как «объект природного биоценоза», и только в этом отношении, а не в хозяйственном — как предмет научного изучения… Большинство присутствующих склонились к тому, чтобы полностью все-таки не уничтожать, а сокращать. — «Мы должны исходить не из «оленеемкости», а из «оленедопустимости» острова», — как выразился кто-то…

После совещания я узнал последние вести из заповедника. Директор, с которым я познакомился в Магадане, буквальным образом заболел от всех этих «оленьих» коллизий и просит его освободить от должности. Придется искать нового — уже третьего директора за столь небольшой срок… Кое-какая техника в навигацию пришла, но далеко не полностью… В заповеднике состоялось совещание, на котором мой знакомый Акуленков Петр Александрович показал, что он недаром здешний мэр и так долго живет на Чукотке. «Местное население острова, — заявил он, — очень тяжело пережило этот год без моржового и нерпичьего мяса. Необходимо разрешить охоту!..» Постановили: просить «Охотскрыбвод» выдать лицензию на отстрел 8 моржей и 10 нерп. А пока будут решать оленью проблему, забить 150–200 голов для нужд поселка. Так что я надеюсь, что Ульвелькот и его собаки теперь с мясом…

И вот так: разом вернувшись к знакомым островным, а точнее, заповедным проблемам, и к поспешному ритму московской жизни, я загорелся тут же и немедленно писать взволнованную статью, и непременно в какую-нибудь центральную газету — о «положении дел» в заповеднике. Как так? — недоумевал я. — …Охрана природы… такое святое дело, ради которого, казалось бы, все должны соединиться… а тут какие-то ведомственные интересы, да еще чьи-нибудь личные измышления, вроде как у товарища Сазонова насчет охоты!.. И я действительно сел за статью и… незаметно для себя стал вспоминать, заново представлять… и постепенно не заповедник, но остров овладел моим воображением.

Стремлюсь привычною мечтою

К студеным северным волнам.

Меж белоглавой их толпою

Открытый остров вижу там.

Печальный остров — берег дикий

Усеян зимнею брусникой,

Увядшей тундрою покрыт…

Я вдруг представил, какие там сейчас, должно быть, снега, тишина, мерцание полярной Ночи… Я вспомнил вновь эти вечные горы, пустынную тундру, обволакивающий все туман и речку Хищников, берущую начало словно прямо из тумана… И я уже знал, откуда это название — я никогда заранее специально не читаю о том месте, куда еду, и нет у меня никаких рациональных этому объяснений: не читаю, и все… — но теперь, вернувшись, я уже знал из книги Б. В. Давыдова «В тисках льда», что лагерь канадских охотников-браконьеров, обнаруженный им между бухтами Роджерса и Сомнительной, он называл стоянкой хищников… Всех запомнил и увековечил остров: и благородных первооткрывателей, и алчущих наживы промышленников, и первых отважных поселенцев… А я, читая о нем, разглашая карты острова разных лет и припоминая собственные впечатления, как бы вновь пустился в путешествие, и, вместо статьи, у меня получилась вот эта дорожная повесть…

Что же касается «проблем»… Ну, что — «проблемы»? — оказал я себе, дописывая ее. — Насчет охоты для местных — уже решили… А оленей действительно раньше весны начать считать невозможно — пиши не пиши… Непоступившая техника?.. По мне, если уж говорить откровенно: чем меньше ее будет бегать по острову, тем лучше!.. Научная работа в заповеднике?.. Самое важное, что остров стал заповедником, первым арктическим заповедником в нашей стране, уникальным в мире, и его зверье может считать себя в безопасности, а что заповедник еще не стал островом, то… остров потерпит… Если существовали эти моржи многие тысячи лет с неизученной биоакустикой — ныряли, плавали, ориентировались в морских пространствах, находили моллюсков на дне, разводья во льдах, — то какие-нибудь год-два точно еще протянут, без таблиц и расчетов…

Самому мне, к сожалению, удалось пройти только краешком острова; могу сказать, что заповедник, в той мере, в какой он там существует, я видел, а остров — почти нет. Но я еще поеду туда, не намечая себе на этот раз никаких других, пунктов, и — поеду не писателем. Попрошусь, например, к орнитологам — считать яйца на гнездовье. И уж я найду, как управиться с песцами!.. Или к териологам — писать номера на боках медведей… Говорят, что это нужно успеть сделать за те минуты, пока обездвиженный медведь снова не пришел в себя. Ну, а я когда-то в юности работал маляром в вагонном депо и за два часа наловчился выкрашивать целиком большой четырехосный вагон! А что такое медведь, пусть даже белый, в сравнении с железнодорожным вагоном? По белому и красить-то легче…

Часть вторая

1

…Набирая высоту, самолет мигом пересек равнину мыса Шмидта, и внизу также начали набирать высоту сопки: гряда первых невысоких холмов, пауза, долина, вторая гряда, повыше, опять долина, поглубже, третья гряда… и вот они пошли густой толпой на необозримом пространстве, остроконечные, остроспинные, с резкими косыми черными тенями при низком ночном солнце. Пик — провал… провал — пик… Наконец все закрылось облачностью, сплошной и гладкой, лишь иногда вспухающей белым конусом, — там, где подпирала ее снизу особенно вознесшаяся вершина…

Это уже закон какой-то, что в дальней дороге, примерно к середине ее, первоначальное ваше идиллическое намерение неторопливо путешествовать, созерцать, «обстоятельно знакомиться», сменяется ощущением, которое, я обозначил бы словечком чукотских шоферов — «гнать». И это вовсе не означает, например, мчаться из всех сил, поспешать куда-то на полной скорости, что, кстати, на здешних дорогах и невозможно. «Ну — погнали!» — помню, благодушно и со вкусом сказал мне один вездеходчик, и мы на долгие часы погрузились в монотонное и размеренное движение по тундре… «Гнать» — это попросту не стоять на месте, двигаться. И действительно: проделав первые пятнадцать — двадцать тысяч километров, потолкавшись в чукотских аэропортах, у касс и регистрационных стоек, послушав, как сквозь гул моторов одни рейсы отменяют, другие объявляют, понаблюдав, как народ прилетает, улетает, как пассажиры волнуются, нервничают, грустят и ликуют, сам невольно заражаешься этим всеобщим дорожным азартом, нетерпением, спешкой, сам, едва оказавшись в каком-нибудь месте и вместо того, чтобы рассмотреть его как следует, кидаешься узнавать, скоро ли я на чем можно будет лететь, ехать, плыть дальше… Есть у Бодлера прекрасно переведенное Мариной Цветаевой стихотворение «Плаванье» — следующие строчки из него, по-моему, очень хорошо передают это состояние:

Но истые пловцы — те, что плывут без цели:

Плывущие, чтоб плыть! Глотатели широт,

Что каждую зарю справляют новоселье

И даже в смертный час еще твердят: — Вперед

Я люблю это стихотворение — и просто так, само по себе, и за то, что я, наверное, никогда не увижу помянутые в нем «лиловые моря в венце вечерней славы, морские города в тиаре из лучей», ни «кумиров с хоботами, с порфировых столпов взирающих на мир», ни «жен, выкрашенных в хну — до ноготка ноги…» — не увижу… хотя бы потому, что меня не влекут эти экзотические края, я езжу на Север… Кроме того, я понимаю, что вышеописанное состояние «глотания широт» — ощущение весьма обманчивое, поверхностное, это, так сказать, праздничный наряд Большой дороги, острый привкус дальней поездки, во время которой я всегда помню, что цель у меня есть, Сейчас, например, — попасть в Иультин, посмотреть Гору…

В Анадыре — уже почти как дома. На другое утро я зашел к начальнику аэровокзала и объяснил, что мне надо в Залив Креста и в Лаврентия. «Куда вперед будет борт, туда и отправьте», — попросил я, загадав при этом, что если мне везет, то Лаврентия и Уэлен останутся у меня напоследок. Рейс обещали после обеда — в Залив Креста. Я пока отправился в город. За те несколько лет, что я не видел его, он заметно изменился. Внизу, на берегу лимана, где была старая, деревянная его часть, появились многоэтажные дома. В стороне, на возвышении, где мне когда-то показывали строительную площадку с торчащими бетонными сваями, я сразу узнал известный по фотографиям анадырский Дворец пионеров. Перед новым зданием окружкома партии на доске Почета среди победителей в соцсоревновании я нашел знакомые мне Билибинскую атомную электростанцию и 3-ю оленеводческую бригаду совхоза им. Ленина, ту самую, где работал Николай Туресси… Пока я раздумывал, с чего начать: посмотреть ли Дворец пионеров, подняться к памятнику Первому Ревкому Чукотки или зайти в редакцию «Советской Чукотки», — некий голос шепнул мне, что неплохо бы все-таки позвонить в аэропорт. И не зря: диспетчер вдруг объявила, что самолет уже готовится, скоро будет посадка… Окружкомовская машина в минуту вернула меня к пристани, я прыгнул на отваливающий катер, на той стороне автобус еще не подошел, но, к счастью, подвернулась попутка, и в последний момент я успел к трапу. В самолете мой сосед сказал, что ожидал этого рейса пять дней. Значит, действительно везет!.. Через час мы приземлились в дальнем северном углу обширного Анадырского залива — в Заливе Креста. Некоторые сейчас полагают, что залив называется так потому, что в своем окончании, врезаясь в берега, делится на три бухты — крестообразно. Однако название заливу дал Витус Беринг в 1728 году — первого августа, то есть в день церковного праздника Креста…

На небольшом здании аэропорта лозунг: «Варат ынк’ зам партия — ы’ннаны!» — что в переводе с чукотского означает «Народ и партия — едины!» В нескольких километрах, на берегу бухты — поселок Эгвекинот, административный центр Иультинского района, одного из самых крупных и экономически развитых районов Чукотки. Расстояние от Магадана — 1810 км. От Москвы — более двенадцати тысяч… По внешнему виду поселок очень напоминает другой, еще более отдаленный порт на этом же берегу, — Провидения: та же зажатость между сопками и бухтой, та же вынужденная вытянутость — единственная и длинная главная улица и очень короткие боковые. Горы здесь, — можно сказать, «теснят и нависают»: огромные, черные, с проступающей местами слабой прозеленью мхов, с острыми, несглаженными вершинами. И на противоположной стороне бухты — такие же. Да и по-чукотски это место называлась Эрвыкыннот — острая, жесткая земля… Ну, а по сути, по истории происхождения, по назначению своему — быть исходной точкой продвижения в глубь материка, к открытому месторождению, — Эгвекинот схож с Магаданом, в меньших, конечно, масштабах. Город Магадан возник благодаря Колыме. Гидрограф И. Ф. Молодых, изучавший район Колымы, одновременно с Ю. А. Билибиным, но с точки зрения транспортно-дорожного ее освоения, пришел к выводу, что в бухте Нагаева надо строить морской порт и от него прокладывать трассу, «При постройке шоссированной дороги в 375 км от морского порта (бухта Нагаева)… этот район окажется в лучшем положении в вопросах снабжения, нежели большинство других золотопромышленных районов», — совершенно справедливо писал он в 1930 году, разве что дорога оказалась впоследствии длиннее, гораздо длиннее… А поселок Эгвекинот образовался из-за того, что летом 37-го года геолог В. Миляев, в довольно мрачноватой долине, затерянной в глубине Чукотки, нашел у подножья горы большие кристаллы касситерита и вольфрама. Он обошел вокруг горы, поднимался на ее склоны и повсюду, прямо на поверхности, натыкался на эти кристаллы. Так было открыто, весьма перспективное Иультинское оловянно-вольфрамовое месторождение.

Значение его для страны, особенно в те годы, было очень велико — своего олова у нас тогда практически не было, приходилось покупать за границей, в частности, в Англии. И нет, видимо, нужды лишний раз напоминать читателю о роли олова и вольфрама во всех отраслях промышленности — от машиностроительной до пищевой. Вот почему уже в 39-м году у подножья Иультинской горы стояло три фанерных домика и велась добыча этих металлов… С началом войны потребность в них еще более возросла, тем более что морское сообщение с Англией было, как известно, блокировано фашистским флотом. В Иультине началось строительство рудника, а затем горнорудного комбината. Но вывозить продукцию комбината было сложно — все по той же причине чукотского бездорожья. Так, сама собой, возникла необходимость в морском порте и трассе… С чего обычно в наши дни ведут свою историю многие далекие города и поселки? С первого кола, палатки, барака… В Эгвекиноте считают — с парохода. С 16 июля 1946 года в залив Креста вошел теплоход «Советская Латвия» с первопоселенцами этих мест на борту. Может, оттого и первые деревянные домики, наскоро слепленные на берегу, кто-то метко окрестил — «шхуны»… Именно в этот день в позапрошлом году поселок праздновал свое тридцатилетие… Сейчас в райцентре примерно пять тысяч жителей. Из самых важных предприятий — соответственно морпорт и крупная автобаза, а в тринадцати километрах от поселка — Эгвекинотская тепловая электростанция, о которой я поподробнее скажу несколько позже…

По упомянутому принципу — «гнать» — мне не терпелось ехать в Иультин. В райкоме обещали отправить завтра с попутным рейсом по трассе, и весь оставшийся день я посвятил знакомству с поселком. Как человек, порядочно поездивший по дальним северным углам страны и сам поживший в таких углах, я давно лишен этого общего полуудивленного-полувосхищенного взгляда: «Надо же, и здесь живут люди!» — или: «И как они только здесь живут?!» — более того, знаю, что многие мои друзья-северяне с подобным встречным удивлением, и даже без оттенка восхищения, отзываются о материке. Поэтому меня всегда интересует, как именно живут… Я походил по Эгвекиноту, отметил, что здесь имеется все, что положено иметь уважающему себя современному райцентру: дом быта, две средних школы, одна из них с интернатом для детей оленеводов, детская музыкальная школа, спортшкола и стадион, Дворец культуры с хорошей библиотекой и читальней. Дворец культуры строился, видимо, давно, в характерном стиле 50-х годов — с массивными колоннами, с лепными украшениями на стенах. Заглянул я и в продовольственные магазины, найдя здесь в изобилии такой дефицит, как индийский, вьетнамский и даже китайский чай, и в двухэтажный универмаг. Мебель, одежда, разнообразная посуда, множество радиоприемников, телевизоры — телевидение в поселке есть, — пианино… А каких-нибудь десять с небольшим лет назад мы с женой жили на Чукотке в маленьком домике, где вся мебель была самодельная, из деревянных ящиков, немногая разнокалиберная посуда перешла к нам по наследству от наших предшественников, уехавших на материк, а «Спидолу» жена привезла, съездив в командировку в Магадан. Да и все наши друзья так жили…

Когда-то, побывав в Билибино, знаменитом теперь своей атомной электростанцией, я писал о том, что его многоэтажные блочные дома, придающие поселку такой современный, нарядный, такой «материковский» вид, плохо, однако, приспособлены для Севера: маленькие квартиры, тесные прихожие, низкие потолки, недостаточная вентиляция, мало тепла, света, что для северянина, вынужденного долгими зимами много времени проводить дома, немаловажно. Потом как-то прочел, что новые типы жилых домов для Крайнего Севера создаются, но встречать такие дома не доводилось. И вот сейчас, бродя по Эгвекиноту, на дальней его окраине, сразу от которой уходила вверх крутая сопка, на улице Рентыргина я увидел такой дом. Тип, называемый «Арктика», разработан в ЦНИИЭП жилища… Профессиональная любознательность не позволила мне удовлетвориться только созерцанием его внешнего вида, я зашел в подъезд, позвонил в первую же дверь, и у женщины, открывшей мне, просто попросил разрешения посмотреть квартиру. И так же просто, не выказывая никакого удивления, она сказала: «Посмотрите…» Просторный коридор и кухня, несколько больших стенных шкафов, удачная планировка комнат, высота потолка — 2,70, электропечь, водяное отопление… «Зимой не холодно?» — спросил я. «Нет», — ответила женщина, и, поблагодарив, я ушел. По соседству стоял такой же дом — значит, всего пока два, да еще два в этом же ряду строились…

А затем, возвращаясь опять к центру, в одной из улочек я наткнулся на настоящую оранжерею! Сквозь стеклянные ее стены проглядывала невиданная для Чукотки буйная растительность, алели, голубели, золотились цветы, столь знакомые по материковским палисадникам. Конечно же я зашел. Внутри ярко горели мощные лампы, запах влажной земли соединялся с настоявшимся пряным запахом цветов, было отрадно тепло, светло и зелено. Хозяйка и создательница всего этого великолепия Тамара Викторовна Крот сама с Киевщины, по специальности — мастер-цветовод. Несколько лет назад, когда приехала сюда, на Север, думала, придется специальность менять. А тут обрадовались: «А мы как раз оранжерею строим!» «Бальзамины, астры, левкои, гладиолусы, ромашка крупноцветная, бегония, львиный зев… — называла она цветы. — У кого свадьба, день рождения или другое какое торжество — идут. Приятно все-таки: на Чукотке букет настоящих цветов…» И не только цветы: Эгвекинот первый, по крайней мере, в моих поездках, первый из многих чукотских поселков, где я увидел огороды. Почти возле каждого дома устроены грядки — в ограждении из досок, чтоб не смыло дождями драгоценную землю, — на которых произрастает все, не особенно прихотливое: лук, укроп, редис, петрушка… И даже по нескольку урожаев выходит при незаходящем солнце полярного лета… Вот такие мелочи быта — на Севере большое дело. Исчезает ощущение временности жизни здесь — напротив, возникает впечатление прочности, основательности и даже комфорта. То есть это не значит, что сейчас все, кто приезжают, приезжают надолго, а раньше были сезонники. И сейчас многие уезжают, и раньше были ветераны. Только раньше о быте как-то не думали, не принято было думать. Зайдешь к человеку: впечатление такое, будто он только вчера приехал или завтра уедет. А он уже лет десять так живет и еще проживет лет пятнадцать…

Перед вечером еще наведался в райком — окончательно условиться насчет завтрашней поездки. Второй секретарь райкома, Виктор Васильевич Жиганов, оказывается, билибинский — начинал там, горным инженером, в 61-м году. Вообще, чувствуется, промышленное Билибино поставляет руководящие партийные кадры: Валентин Васильевич Лысковцев, тоже горный инженер по профессии, с которым я познакомился, когда он был секретарем Билибинского райкома, сейчас заведует отделом промышленности в Магаданском обкоме. Станкевич Герман Васильевич, второй секретарь Шмидтовского райкома, также десять лет работал в Билибинском районе, был секретарем парткома прииска «Анюйский», инструктором промышленного отдела райкома…

Жиганов — дальневосточник коренной, родом из Комсомольска-на-Амуре, отец его из первых комсомольцев-строителей, там и живет. — «Письма пишет, домой зовет, а я ему отвечаю: батя, у каждого свой Комсомольск должен быть…» Речь у нас с Виктором Васильевичем, естественно, зашла об Иультине, об интересующей меня Горе. Тут Жиганов, сам будучи горняком, знал все досконально. «Месторождение уникальное, — сказал он. — И как вам, наверное, известно — для Чукотки довольно старое: Иультинский горнорудный комбинат вступил в строй в пятьдесят девятом году, в Октябре будущего года отметит двадцать лет… А добыча металла началась и того раньше: в тридцать девятом году в Иультине был создан разведучасток, в сорок шестом разведучасток преобразован в рудник, приступили к строительству комбината. Сейчас Гора, можно считать, на доработке. Минерально-сырьевая база держится на одном уровне, стабильно. Для комбината с его мощностью — этого недостаточно. Вторая Гора, подобная этой, вряд ли будет, надо отыскивать и разрабатывать новые месторождения. Рядом есть такое — «Светлый», запасов там на много лет и будут увеличиваться, геологи дают прирост. Возить оттуда в Иультин, на фабрику — тридцать пять километров. Дороги нет, болото. А фабрику надо кормить регулярно. Мы, конечно, сыплем кое-что, но это не темпы. Плана нет… Вот с октября, по зимнику, начнем возить со «Светлого» и будем выполнять план. Уже несколько лет так: почти весь годовой план даем в последние месяцы!.. А была бы круглогодичная дорога…»

— Но если это так важно для комбината, отчего же не построить эту самую дорогу? — удивился я. — Всего-то, говорите, тридцать пять километров…

— Строить начали. Отсыпано около трех километров. И это тоже не темпы. Реально такую дорогу в условиях Чукотки можно проложить года за два. Но, во-первых, техники нет… Сейчас объединение «Северовостокзолото» выделило шесть машин, должны прийти, но этого тоже мало… Во-вторых, дадут средства — нет рабочей силы. Чтобы привлечь рабочую силу, нужно жилье. А мы один тридцатидвухквартирный дом пять лет ставим, с трудом… Тут проблемы, тут какой-то «порочный круг» проблем!

— И все равно не понимаю, — сказал я. — То есть понимаю: одно с другим связано, одна проблема цепляется за другую. Но это и хорошо: если решить одну, вот хотя бы с жильем, то и другие последовательно решатся, и распадется «порочный круг»?!

— Да, конечно, — ответил Виктор Васильевич. — У меня лично вот какая точка зрения… Комбинат подчинен Главсоюззолоту и Северовостокзолоту. Первая их забота — ясно какая… А нам соответственно внимания меньше, средств меньше. План-то мы в конце концов даем — чего ж еще? Но это, повторяю, мое, может быть, субъективное мнение. Я работал в золотом Билибино, могу сравнить… А если хотите посмотреть, как наши чукотские проблемы решаются в комплексе, обязательно побывайте в Озерном, на электростанции, — посоветовал Жиганов на прощание.

Я собрался уходить — я тут встретил очень давнего знакомого, еще по Чукотскому району. В кабинет зашел Базик Магомедович Добриев. Может быть, помните книгу Тихона Семушкина «Чукотка», где он описывает свою работу в 20-е годы на Лаврентьевской культбазе? «Ингуш Магомет Добрыев до революции эмигрировал в Америку. Бродил по Калифорнии, Мексике, работал на Аляске, а после революции, возвращаясь с Аляски на Кавказ, застрял на Чукотке. Здесь он женился на эскимоске. Теперь у него было восемь детей… Мальчика звали по-ингушски — Алиханом, девочку по-американски — Мари. Шестеро младших детей Магомета носили имена и русские, и чукотские, и эскимосские, а самый младший был назван База, от слова культбаза…» Могу добавить, что дети Магомета стали настоящими северянами, хранителями традиций чукотского народа, носителями его культуры. В 1957 году на VI Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве серебряную медаль завоевал чукотско-эскимосский ансамбль песни и танца студентов Анадырского педучилища, а лучшим исполнителем национальных танцев и песен Чукотки был признан Базик Добриев. Его-то, младшего сына Магомета, я и встретил. Базик Магомедович — председатель Иультинского райисполкома…

2

Большая кабина «Урала» — обычно здесь называют «Уралец» — была обшита изнутри толстой кошмой, правая, «пассажирская» дверца заделана войлочной стеной наглухо, совсем, так что забираться в кабину можно было только с одной стороны. Я забрался, следом за мною влез шофер. «Ну что, погнали?!» — спросил я. «Поплыли», — согласился он, и мы действительно «поплыли» — со средней скоростью 10 км/час, неспешно и величаво. И не оттого, что дорога была плохая, просто нагружены были тяжело, под завязку: четырнадцать тонн крепежного леса лежали в кузове и на прицепе… К тому же трасса поднималась к перевалу. Сопки по сторонам стояли мрачные, голые, со снежниками или с каменными ручьями осыпей в складках — такие же, что и вокруг Эгвекинота. Навстречу нам сбоку дороги стремилась речка…

Я неожиданно вспомнил, как несколько лет назад в Билибино мне случалось ехать вот на таком же «Уральце» — к старателям за золотом. С заместителем начальника Билибинского карьера Зозулей у нас было назначено посмотреть в этот день карьер, и вдруг он позвонил с утра, что не может, — срочно надо к старателям. Я, естественно, захотел тоже. Мы устроились в кузове, в кабину села женщина из охраны. Ехали в основном по речке. По обоим берегам на невысоких обрывах просвечивал реденький чукотский лес: тонкие красноватые стволы даурских лиственниц, белые, словно вымазанные известью, побеги молодых чозений. Одолевали комары, на галечных отмелях, где шофер прибавлял скорость, вся стая отставала, потом наваливалась новая. Иногда, в какой-нибудь особенно глубокой яме, мы застревали, тогда мощный, как танк, «Уралец» разворачивался и пер по речке задом, вода по железному кузову ходила волнами, мы с Зозулей вставали на сиденья… И речка была своеобразная, ее будто кто-то разгородил посередине вдоль всего русла, и одна половина была чистая, прозрачная, ярко-синяя на солнце, а другая — мутная, коричневая от промывки, и неслись эти два потока бок о бок, не смешиваясь, граница между ними была четкая, резкая — не успевали смешаться при таком течении. Наконец часа через два мы, как в тесный переулок с широкой улицы, свернули в ручей — с той, с мутной стороны, ехали еще вверх по ручью, и, этот был весь кофейный. Мне запомнилось его странное название — Уйна, потому что по-чукотски «уйна» вообще-то означает «нет»… У старателей пробыли всего ничего — приняли золото и назад, по тому же ручью, в ту же речку. Я спросил Зозулю, отчего такая спешка, — выяснилось, что в этот день подавали сводку о выполнении плана по комбинату, какого-то количества «металла». недоставало, связались по рации со старателями на, Уйне, и у них это количество имелось. Теперь нам нужно было обязательно успеть сдать его в ЗПК — золотоприемную кассу к моменту подачи сводки, чтобы попасть в план. Успели, конечно… И вот, пожалуй, именно тогда, во время сумасшедшей той поездки, я впервые понял, нагляднее, зримее всего ощутил, какая это суровая и жесткая вещь — «металл»… Ведь он фактически уже существовал, полеживал себе спокойно в сейфе, в специальном чуланчике с большим висячим замком, и ключ от сейфа хранился у председателя артели, а ключ от замка — у другого человека, а пломбы — у третьего, и весь необходимый, чтобы извлечь его из-под земли, труд был вложен… — да, существовал, а все равно как бы не считался! Нужна была еще наша шестичасовая гонка и последнее, завершающее, ничтожное в сравнении с работой старателей усилие в ЗПК, где этот металл высыпали в обыкновенный эмалированный таз и взвесили, — и вот теперь-то уж он окончательно стал, овеществился… «Еще пару таких рейсов, — сказал шофер, с хмурым видом обходя свой огромный «Уралец», — и становись на капремонт! А мне машину для зимника сберечь надо…»

…Сейчас, я уже сказал, только машина напомнила мне о той поездке: и дорога здесь была настоящая, добротная, отсыпанная на совесть, с высокими щебеночными откосами, и рейс обыкновенный, регулярный, и в шофере ощущалась неторопливость и основательность. «Иван Григорьевич Топор, — представился он и добродушно прибавил: — В общем — Топор…» Было ему лет за пятьдесят, — коренастый, в коричневой кожаной куртке, в черном берете на гладко выбритой голове, с живым, общительным выражением круглого лица. Чувствовалось, что ездит он здесь давно, знает каждую кочку. Я не стал добиваться от Ивана Григорьевича рассказа про какой-нибудь «жуткий случай», спросил про заработок. Заработок у шофера на трассе выходит для Чукотки нормальный: семьсот–восемьсот рублей в месяц. Для этого в тот же месяц надо сделать рейсов десять–пятнадцать, то есть проехать четыре–пять тысяч километров. Летом ездить неплохо, а зимой на рейс затрачиваешь пятнадцать–двадцать часов, но это весьма условно, потому что бывает, едешь и сутки, и все трое… Постоянные метели, заносы… И это сейчас, летом, машины шуруют поодиночке, зимой же сбиваются в колонны: один не доедешь! То ты кого-нибудь тянешь, то тебя тянут… Я вспомнил, — мне рассказывали в Эгвекиноте, что самая первая в истории трассы колонна — она была тракторная, конечно, — пробивалась, здесь в 1938 году. На дорогу от Эгвекинота до Иультина ушло тогда два месяца, с середины марта по середину мая. А это, еще и снега, и морозы, и пурги… Правда, колонна двигалась в обход Иультинского перевала, считавшегося неприступным — да он и был неприступен в то время! — и вместо теперешних двухсот, прошла четыреста километров, но все равно: два месяца! То есть, в среднем, шесть-семь километров в сутки! А случалось — и по одному километру… В нынешнем же ее виде трасса Эгвекинот — Иультин была сдана в 1951 году… До сих пор хранит эта дорога память о своих строителях. Это — возникающие время от времени по ее сторонам дома; каждый раз — два-три всего домика. Крыш, окон, дверей давно уже нет, только стены, сложенные из тесаного камня разной величины и формы и потому смотрящиеся какой-то монотонной мозаикой. А рядом, в земле, — обязательно одно-два продолговатых четырехугольных углубления, окаймленных по всему периметру дерновым валом. Здесь стояли палатки, здесь они, первые строители, жили, спали, тесно прижавшись друг к другу, для тепла, по месяцам во время пург не могли выглянуть наружу… Все заросло сейчас травой, унылой северной осокой, и, может быть, когда-нибудь эти углубления и завалинки совсем сравняются с тундрой, но надежные стены из тесаного камня будут существовать еще долго — как египетские пирамиды. В Эгвекиноте пробовали разломать такой домик — не один отбойный молоток полетел… А еще — до сих пор любое место на трассе шоферы и вообще старожилы определяют меж собой порядковым числом километров, и, хотя есть вдоль трассы и поселки с собственными названиями, никто не говорит, например, — Озерный, но говорит — 13-й километр, не называют — Амгуэма, а называют — 91-й, и не переправа, а 174-й… Да и сам Эгвекинот именуют обычно «Первым»: «Куда?» — «На Первый…»

Так и Иван Григорьевич мне называл; «24-й — пересекаем Полярный яруг… 47-й — здесь грибов много…» Он даже остановился, чтобы я посмотрел. Я спустился с насыпи, сделал шаг-другой по тундре, и тут же ехали попадаться подберезовики — их здесь зовут «тундровики», и это, может быть, лучше, потому что какой же «подберезовик», когда он в несколько раз выше «березы»; сначала даже серые, от осевшей на шляпках дорожной пыли, привядшие на солнце; но чем дальше в мокроватые кочки, тем свежее, моложе, толще, с глянцевитой темно-коричневой блестящей кожицей, прохладные на ощупь… Тут не подходило ни слово «искать», ни даже «собирать» — это изобилие грибов можно было просто рвать. Как траву… Рвать мне было, к сожалению, некогда, некуда, да и незачем, но я все же не удержался, сорвал один и вдохнул его всамделишный грибной запах, наверное, для того, чтобы получше все-таки, поокончательней уверовать в невиданную эту реальность-. Сопки за первым перевалом постепенно разошлись, открылась широкая долина с большими и малыми озерами, сверкающими то вдали, то совсем близко, и новая речка покатилась по камням рядом с дорогой, теперь уже по пути с нами… Машины, попадавшиеся нам навстречу, если случалось это в узком месте дороги, замирали и дожидались нас, приткнувшись к обочине: по установленному раз и навсегда на трассе правилу: пропусти машину, идущую с Первого… Шофер встречной машины поднимал руку и Топор ответствовал ему таким же поднятием руки… Ползли мы со своим лесом по-прежнему медленно, другие машины, груженные полегче или без прицепов, обгоняли нас. Вначале меня удручала наша скорость — дело в том, что мне обещали, что отправят «первой же машиной», и вот отправили, а теперь получалось, что первая оказывалась последней, и у меня мелькнула даже мысль: пересесть к другому водителю, — мысль, которую я тотчас отверг, потому что какое-то чувство, сродни солидарности, уже не позволяло мне покинуть моего Ивана Григорьевича. Я смирился, то есть смирился по-настоящему, внутри себя, и предался созерцанию пустынной дороги. И никакая живность, как назло, не желала нарушать ее однообразия, лишь вездесущий евражка выскакивал иногда на обочину и поднимался столбиком или бежал сбоку, забавно подкидывая толстый зад с торчащим вертикально хвостом, и кидался через дорогу перед самыми колесами — совсем как деревенская курица, только что без глупого, отчаянного ее кудахтанья… Ну, а Топор, как он мне рассказывал, за свои двенадцать лет езды по трассе навидался всякого зверья — и огромных полярных волков, и белых медведей, и бурых… Кстати, вспомнив про медведей, Иван Григорьевич поведал быль не быль, анекдот не анекдот, в общем — «случай», из того множества «случаев», действующим лицом которых всегда является «один знакомый шофер» и которые долго помнятся и рассказываются на трассе: «Как один старатель ехал в отпуск… Ну, попросился он вот так же в Иультине на попутку, едет на Первый. И вдруг — медведь… Бурый, небольшой такой, годовалый мишка… «Давай, — старатель шоферу предлагает, — поймаем медведя!» — «Лови», — шофер говорит… Остановились, снял старатель с себя пиджак, чтоб не голыми руками хватать, подобрался как-то и — накинул на медведя. А медведь вырвался и бежать — с пиджаком!.. А в пиджаке-то у старателя документы, удостоверение отпускное, аккредитивов пачка… — все, словом… Километров пять он за мишкой по тундре гонялся, пока тот пиджак не бросил… Вот так вот и поймал медведя!..» Я живо вообразил себе этого старателя, долгий сезон просидевшего безвылазно где-нибудь в глухом распадке и вот теперь выезжающего на материк, возбужденного в предвкушении нескольких месяцев отпуска, наверняка слегка принявшего по такому поводу, лихого, бесшабашного… — что ж, очень могло быть…

В Транзитном, или, выражаясь языком трассы, на 123-м километре, остановились, пообедали, а точнее поужинали, потому что время было позднее. Этот маленький поселочек из нескольких домиков существует специально для шоферов, работающих на трассе: тут можно поесть в любое время суток, обсушиться, обогреться, вымыться, отоспаться, что в дальней дороге и особенно зимой — вещь неоценимая… Вскоре за Транзитным совсем близко к трассе подошла Амгуэма — на Чукотке, буквально испещренной ручьями и речками, это одна из немногих настоящих, полноводных и широких рек; так и в переводе с чукотского она значится: «О’мваам — «широкая река»… Быстрая, скачущая по камням, кипящая водоворотами горная речушка не удивляет, нрав ее прост, доступен; понятна и тихая, почти недвижная на плоской равнине; но вот такие большие, глубокие, выглядящие медлительными реки в окружении гор всегда казались мне загадочными, непостижимыми. Начиная с Ангары в моей жизни, — с прежней, еще до строительства ГЭС, Ангары… И все время, что мы ехали вдоль Амгуэмы, я глядел на ее разлив, на многие плоские острова с низким кустарником, на словно застывшую, без волн и ряби, плавную гладь, посвечивающую теперь, с наступлением полярного вечера, холодным тускловатым блеском… Погода по трассе, с тех пор, как мы выехали, менялась, несколько раз: в Эгвекиноте было пасмурно и серо, облака закрывали вершины; за перевалом, в долине, безоблачно, припекало солнце; близ Амгуэмы поморосил дождичек, а к ночи стал наваливаться туман. Мост через реку мы переезжали с зажженными фарами, в белой мгле. Мост длинный, с полкилометра, и узкий — как раз пройти одной машине. Далеко внизу — река… Когда-то не было этого моста, хотя трасса уже была: машины переправляли на пароме. Однажды паром опрокинулся… С тех пор на иультинской стороне, слева от дороги, на вершине сопки стоит гранитный обелиск. Иван Григорьевич указал мне в ту сторону, но сейчас невозможно было его разглядеть, в таком тумане…

Наконец Иультинский перевал — тот самый, считавшийся ранее неприступным. Он и теперь наиболее сложный и опасный участок на всей трассе. Дорога серпантином, крутые повороты, с одной стороны — стена, с другой — обрыв… Кавказ, хотя и в миниатюре, но не все ли вам в конечном счете равно, сколько раз успеет перевернуться ваша машина, прежде чем окончательно замрет: сто или десять? Сейчас лето, но ведь это Чукотка — что здесь творится зимой, в пургу или гололед, представить трудно… Туман остался внизу, на верху перевала по стеклам кабины застучала сухая снежная крупа. В начале августа в Заполярье ночами еще не темнеет, но слегка смеркается; когда же смотришь с горы в долину, сумрак в ней кажется еще гуще, и в этом сумраке уже были видны огни Иультина. Нам оставалось только спуститься… В два часа ночи мы въехали в поселок и встали на окраине. Трасса кончилась. Зимой, по заснеженной тундре, она удлиняется еще на сто сорок километров, до мыса Шмидта. Бывает, из-за ледовой обстановки корабли не успевают там разгрузиться, тогда грузы, предназначенные для Шмидтовского района, оставляют в Заливе Креста и начинают возить машинами по трассе и зимнику. Дорога в триста пятьдесят километров соединяет здесь берега двух океанов — Тихого и Северного Ледовитого… Я вдруг сообразил, что, вылетев с мыса Шмидта, вновь оказался недалеко от него, приблизившись теперь с юга…

Первый же дом возле дороги, дом, с которого начинается Иультин, был опять шоферской гостиницей. Иван Григорьевич пошел на автобазу отмечаться у диспетчера, я простился с ним и, прежде чем зайти в гостиницу, еще постоял, разглядывая Гору. Я сразу отличил ее среди других, обступивших поселок гор, и не потому, что она выглядела выше и массивнее их, хотя это было и так, и даже не потому, что на склоне ее прилепились здания комбината и светлели полосы отвалов, — еще не видя ничего этого, я сразу обнаружил себя стоящим лицом именно к этой Горе. И весь поселок располагался в долине так, словно тоже был обращен лицом к Горе. «Наверное, это получилось естественно, само собой, — подумал я. — Как первые люди пришли, выбрали место и построили первый дом, глядя на Гору, так и целый поселок встал — глядя на Гору…» Сейчас оттуда посвечивали огоньки и доносился неясный, будто из-под земли, — а может, он и был из-под земли, — шум…

3

Между поселком и Горой каждые полчаса курсирует все тот же «Урал-375» с большим утепленным фургоном вместо кузова. Здесь называют — «куба»… С утра я погрузился в «кубу» и отправился на комбинат. Смотреть в маленькие окошки бесполезно, ощущаются лишь частые повороты да то, что ползем все время вверх. Через пятнадцать минут — конечная… Здание с вывеской «Иультинский горнорудный комбинат им. В. И. Ленина». Вблизи особенно заметно, что построено оно давно и с тех пор, видимо, не подновлялось. Мрачноватое, приземистое, штукатурка местами побита… На Чукотке с ее климатом нельзя белить — в противном случае надо белить то и дело. Лучше всего красить дома какими-нибудь нарядными, яркими, стойкими перед непогодой красками, об этом давно говорят, но пока я таких домов не видел… На трех этажах здания размещается все: администрация комбината и рудника, ИТР, столовая, раздевалки для горняков, отсюда же и выход, точнее, вход в Гору. Немного ниже рудника по склону — обогатительная фабрика, тоже под цвет Горы. Не сравнить, конечно, с Билибинской АЭС — та, в своих алюминиевых светлых панелях, выглядит посреди сопок как игрушка. Ну что ж, комбинат, можно сказать, — ветеран…

Его директор, Леонид Ксенофонтович Пивоваров, начал с того, что я, в общем-то, уже слышал от секретаря райкома Жиганова. Сейчас лето, бездорожье, поэтому плана, особенно по вольфраму, нет. Будущее теперь за «Светлым» и подобными ему месторождениями. Еще старатели очень выручают… Что касается Горы — здесь с каждым годом меняется структура минерально-сырьевой базы, в связи с чем перед комбинатом всякий раз возникают новые серьезные проблемы. Проще: раньше металл брали из малых объемов, сейчас они борются за большие объемы… Есть, например, в Горе так называемые «пологопадающие» рудные тела. Отрабатывать их очень сложно, а в них высокое содержание металлов. Вот проблема: усовершенствовать систему разработки пологопадающих жил. Чтобы можно было отрабатывать их скоростным методом… Когда-то геологи гарантировали: запасов — лет на семьдесят. Считали, что внизу, в глубине Горы, можно, взять больше. А получается: если сама Гора книзу расширяется, то контуры жильного месторождения сужаются. Сейчас высказывают предположение, что после этого пережима снова, будет расширяться. Как у песочных часов… Но это бурить надо, метров на 500, и что там, под гранитным куполом, еще неизвестно…

— Все это слишком специально для меня, Леонид Ксенофонтович, — сказал я. — Ну, а как здесь вообще… жизнь, быт?

— Отсюда — все… Проблемы жилья, транспорта, быта, культуры, — выражаясь математически, производные… В поселке свыше пяти тысяч жителей, побольше, чем в Эгвекиноте. Около двух тысяч работают у нас. Это значит, почти в каждой семье есть работник комбината, а то и двое. Комбинат и поселок — единый организм, причем комбинат в этом организме — и голова, и сердце, и руки, и плечи, и становая жила… Да и смотря с чем сравнивать — жизнь, какую выбрать точку отсчета?! — перебил себя Пивоваров. — Если смотреть с самого начала… — Он достал из стола, полистал и подал мне раскрытую книгу. — Вот, прочитайте…

Книга была мне знакома. Это были «Очерки истории Чукотки с древнейших времен до наших дней», напечатанные не так давно, в 74-м году, в издательстве «Наука». Первый капитальный, сводный труд по истории Крайнего Северо-Востока, созданный коллективом ученых магаданского СВКНИИ, — от стоянок охотников на мамонтов до начала девятой пятилетки, до 1972 года, когда Чукотский национальный округ был награжден орденом «Дружбы народов»… «В 1939 г. на Иультине создается Чукотский разведрайон. Условия труда и быта здесь были крайне тяжелыми. Появился поселок из трех фанерных домиков, мало приспособленных для жилья, и палаток. На коллектив в 73 чел. приходилось 150 м^2 жилья… Электростанция мощностью 4,5 кВт и механическая мастерская размещались в палатках обложенных снегом. В домиках и палатках всегда было холодно, на пятидневку выдавалось одно ведро угля. Выход рудного тела находился в километре от поселка, почти на вершине сопки. Для доставки к штольне оборудования, горючего и питания приходилось с тяжелым грузом на плечах преодолевать 500-метровый подъем. Чтобы не совершать чрезвычайно утомительных ежедневных подъемов, особенно в пургу, горнорабочие жили в палатке, приткнутой к устью штольни на склоне горы…» — прочел я отчеркнутое на странице место. (Могу прокомментировать одно — насчет угля. Даже летом на Чукотке, чтобы в доме не стало сыро и промозгло, как в погребе, я протапливал печь ежедневно, сжигая примерно по ведру угля. Ну, а зимой уходило — смотря по погоде: случалось, и до десяти ведер в день…)

— Да, — продолжил директор, когда я вернул ему книгу, — если сравнивать с тем временем, то теперь у нас — рай земной! Дома современные, водяное отопление, все удобства… Лечебно-оздоровительный профилакторий для горняков… Свое подсобное хозяйство, коровы, свежее молоко — прежде всего детям и горнякам, остальное продаем населению через магазины. Люди грядки завели — свежую зелень выращивают… Стадион, Дом культуры со зрительным залом на четыреста мест — больше, чем на Первом… А если учитывать сегодняшние требования — много еще не сделано. Особенно в отношении жилья. Есть еще и бараки, и «шхуны», живут в них по-прежнему тесно, без удобств… Надо бы теплицы свои, чтоб у людей были свежие овощи, — на Чукотке это уже не в диковинку! Спортзал настоящий, каток крытый для ребятишек, потому что открытый то и дело заносит… Да мало ли!..

— Какую же систему отсчета вы предпочитаете, Леонид Ксенофонтович? — спросил я.

— Понимаю вас… Разумеется, ту, которая побуждает действовать, не стоять, так сказать, на месте, идти дальше… И мы делаем: два новых дома строим, еще одно общежитие на сорок мест, клуб начнем расширять в этом году, вот, канатную дорогу сооружаем для наших горнолыжников, своими силами… — Пивоваров кивнул на окно: там, на противоположной стороне долины, виднелся тракторный след на вершину сопки. — Но все не так быстро, как хотелось бы… Средств пока нет, мало отпускают нам средств. Недавно нас критиковали на собрании партийно-хозяйственного актива района, но критиковали даже не за эти недостатки, о которых я вам тут говорил, а именно за нерешительность, за то, что недостаточно настойчиво требуем у вышестоящих организаций эти самые средства… Обсуждали как раз книгу Л. И. Брежнева «Возрождение», там написано: «Входите решительно, требуйте твердо, вы коммунисты, а коммунист должен быть смелым». Что ж, может быть, и справедливо нас критиковали, — вздохнул Леонид Ксенофонтович, — но ведь те, у кого мы требуем, тоже коммунисты, и тоже не робкого десятка… И мы, конечно, не требуем — просим… Ну, а что касается наших людей и «героики будней», то примеров героизма, самоотверженности, трудового энтузиазма у нас достаточно! — заключил директор. — Сами увидите…

Он позвонил по телефону, и скоро пришел человек лет пятидесяти, невысокого роста, худощавый, с несколько утомленным лицом.

— Александр Петрович Куклин, главный инженер рудника, ветеран труда, в Иультине с пятьдесят шестого года, комбинат еще строился, — представил Пивоваров. И попросил: — Александр Петрович, покажите товарищу Гору…

Уходя из кабинета директора, я обратил внимание — прежде сидел спиной к ней и не заметил — на огромную друзу, никак не меньше ста килограммов. Темные, почти черные кристаллы торчали из гранитного основания во все стороны, вразброс, будто карандаши из стакана, и такие же граненые, заостренные, только небывалых размеров. Я невольно задержался — полюбоваться. «Найдена 16 мая 1978 года в блоке № 726-а», — выгравировано было на табличке, прикрепленной к подставке. Мне сказали, что это — марион, или дымчатый кварц…

— А чего ее глядеть — Гору, — пробормотал как бы про себя Куклин, когда мы вышли. — Красивого там нет ничего… Место, где вкалывают!..

Потом я привык к этой его манере: помолчать-помолчать да и выдать что-нибудь — трезво-ироническое, обескураживающее… Вообще, Александр Петрович — человек сдержанный, малоразговорчивый, и чтобы сказать о нем хоть немного, я должен забежать вперед. Несколько дней спустя, после нашей экскурсии в Гору, я прогуливался по вечернему Иультину и возле Дома культуры увидел Куклина. Народ торопился мимо него в кино, все его знали, здоровались, а он посиживал себе, дыша воздухом. Уже на правах знакомого я подсел, завел, разговор, сказал, что вид у поселка вполне городской.

— Лучше бы здесь настоящих деревенских изб понаставили, чем этих «современных» домов, — ответил Куклин. — Вон там, вдоль улицы, — неказистые такие на вид дома, с маленькими окнами строили в пятидесятых годах. У них стены — метровые, вот там — тепло!.. Потом пришла кому-то в голову мощная рационализаторская идея, метровые ни к чему да и не выгодно, достаточно двадцати сантиметров. Теперь в новых электрообогреватели круглый год включены, а все равно — холодно…

— А как вы попали на Чукотку, и вообще — стали горняком? — опросил я.

— Случайно, — сказал Александр Петрович. — Поступил во Владивостоке в Дальневосточный политехнический, закончил со специальностью — горный инженер… А институты тогда, после войны, «по призванию» не выбирали, шли туда, где стипендия больше. Кроме гимнастерки ведь ничего не было…

— Так вы воевали?

— На Дальнем Востоке только… Призвали из девятого класса. Служил, на Амуре, на границе, старослужащие-то все были на западе… Потом, полгода в снайперской школе подготовку проходил и на войне снайпером был…

— Расскажите, это интересно! — воскликнул я, имея в виду, разумеется, его военную специальность, потому что слышишь обычно от участника войны, что служил он артиллеристом, в пехоте или в танковых войсках, а вот снайпера встретишь не часто.

Но Куклин тут же меня подловил.

— Ничего интересного на войне вообще нет, — раздельно произнес он. — Да и рассказывать нечего, война-то кончилась в три недели. Девятого августа мы пошли, а второго сентября они капитуляцию подписали… А эти стали свои бомбы кидать — ну для чего, спрашивается?!

И все-таки я выспросил у Александра Петровича, что успел он заслужить в эту трехнедельную войну орден Славы — награду, которую просто так, скажем, «в ознаменование Победы», солдату не дают, а только за конкретный подвиг… В 50-м демобилизовался — не отпускали… Экстерном сдал экзамен за среднюю школу, снова пришлось — с 5-го по 10-й… Потом вот институт, потом сюда, в Иультин. Здесь уже более двадцати лет… Сейчас один, семью на материк отправил, пусть живут нормально. Чукотка, что там про нее ни говори, для нормальной жизни еще не приспособлена…

— А сами не собираетесь? — спросил я.

— Нет пока. Семью содержать надо, — просто ответил Куклин. — Своих кормить, другим помогать… Племянница вон пишет: дядя, хочу учиться, помоги… Сын сейчас заболел, осложнение тяжелое после гриппа, а уже на третьем курсе института…

Помолчали…

— Ну, а вы? — в свою очередь поинтересовался он. — Писать небось будете, восторгаться: ах, Чукотка, как все необычно!.. В аэропортах люди по месяцам живут!..

— Было дело, — признался я. — Описывал и аэропорты…

— Так это не романтика, а натуральный беспорядок! — язвительно заметил мой собеседник. — Едет горняк или другой какой северянин в отпуск, раз в два-три года, — ну, продай ты ему билет заранее, чтоб он не беспокоился! Нет, у него весь последний месяц на билет уходит, да посидит еще где-нибудь — в счет отпуска… Обратно едет, опять сидит, нервы мотает. Что за отдых?!. Я сам как-то в Анадыре Новый год встречал. Человек четыреста собралось: мы, лаврентьевцы, беринговцы… Елки с собой везли — в порту и нарядили. Казалось бы — экзотика, прямо для рождественского рассказа, а разобраться — чистейший урон предприятию. Нас на работе ждут, а мы в аэропорту бездельничаем. Добро, погода нелетная, а бывает, что и погода отличная, а бортов нет. Вот где убытки-то!.. — заключил Александр Петрович свой выпад против чукотских авиаторов, потом сразу почти прибавил, что, однако, поздно уже, пора спать, простился и ушел…

Да, разговор этот состоялся после, когда я уже немного знал Куклина, слышал о нем, а знакомство наше началось с того, что он повел меня в Гору.

…У Александра Петровича был свой шкафчик в раздевалке ИТР, мне же выдали все новое: теплое нижнее белье, ватные брюки и куртку, шерстяной шлем, каску, рукавицы, кирзовые сапоги, портянки. В ламповой перепоясались ремнями с аккумулятором, от которого отходил толстый провод с фонарем, крепившимся на каске, получили по респиратору типа «Лепесток». При входе в штольню, над глухими железными воротами, висел лозунг: «Рудник — твой дом родной! Будь его рачительным хозяином». Мы вошли в боковую железную дверь в воротах и двинулись по черному, довольно широкому тоннелю с горящими по сторонам лампочками, в свете которых поблескивали рельсы узкоколейки и тусклым желтым цветом отливала над нашими головами медная линия троллея. Мне уже приходилось бывать в шахтах на билибинских приисках, но там они в большинстве были неглубокие, метров на двадцать — тридцать, так как золотоносные пески залегали близко к поверхности, и сами горняки называли свои шахты с оттенком пренебрежения — «погреба». А на такое вот солидное горняцкое предприятие я попал впервые. Да и на шахту, в обычном понимании этого слова, оно не походило, ибо здесь «под землю» надо было подниматься… Куклин вел, поясняя на ходу в своей неторопливой манере, что Гору отрабатывают по горизонтам. Над нами, до вершины, около четырехсот метров. Вся Гора — метров шестьсот. Ниже нас — гранитный купол… Работы ведутся буровзрывным методом: бурят шпуры, взрывают, грузят руду в вагонетки и электровозом — к приемным бункерам фабрики… А когда только начинали здесь работать, проходку вели вручную: один человек бур с коронкой наставляет, другой по нему кувалдой молотит… За эти годы Гора вся дырявая стала: одних разведочных выработок пройдено километров десять, рабочих путей проложено километров двадцать. Вечная мерзлота выручает, держит, — если бы не она, на каждом шагу пришлось бы крепить… Длинная, нескончаемая будто, штольня была безлюдна и тянулась долго, почти с километр, потом разветвлялась на штреки. Работали там. Мы шли пешком, ну, а в урочные часы, на смену и со смены, горняков, конечно, подвозят электровозом. А вот и сам он засверкал, загремел нам навстречу; мы стали в сторонку, пропуская вагонетки с рудой…

Ходили мы с Куклиным долго, до самого конца смены: побывали на верхних горизонтах, поднимались туда в клети, по стволу.

— Отбитая порода, — продолжал рассказывать Александр Петрович, — подается с верхних на нижний через рудоспуски, на каждом горизонте свой. Шахта рудоспуска внизу, на выходе, разделяется надвое, посему и именуется горняками — «штаны»… Заглянули в медпункт — в этой комнатке, оборудованной в глубине Горы, как и в любом другом медпункте, было чисто, светло, уютно. Наборы лекарств на всевозможные несчастные случаи были расфасованы по коробкам… Спустились опять на 7-й, пошли в штреки. В одном месте двое бурильщиков углублялись в сторону от основной выработки, грохотали перфораторы. Я попросил подержать перфоратор, ощутил, как он трясет… «Из бригады Хонякина ребята, — сказал Куклин, — разведка, проходят квершлаг… По буру подается вода в шпур, орошает, чтобы пыли меньше глотать. До шестидесятого года бурили всухую, вот когда пылищи-то, вот когда силикозу было… Перфоратор тоже — казалось бы, техника, облегчает, но от него бывает виброболезнь: разрушается кость, болят руки, немеют и мерзнут пальцы. Ничего против пока не придумали…» Наконец, видимо, с мыслью: «Хотел посмотреть Гору, так смотри» — мой спутник потащил меня в блок. Метров тридцать мы поднимались, по восстающему, по вертикальной выработке, лезли по узким крутым деревянным лестничкам до очистного пространства, потом еще метров пятнадцать по осыпающейся под ногами отбитой породе — до самого конца, до той последней стены, которая называется «грудь забоя блока». Здесь уже приходилось сгибаться, ползти почти на четвереньках, высота до кровли была метр с небольшим. Усевшись наверху; Куклин посветил фонариком в стену, выхватывая из темноты нечто коричневато-белое, с темными вкраплениями. Это и была та самая «пологопадающая» жила, о которой упоминал директор Пивоваров. Подразделяются они так: до 50 градусов, пока руда самотеком не идет; — пологопадающая, после 50 градусов и вплоть до 90 — крутопадающая. «Крутопадающие блока отрабатывать несложно, — сказал Александр Петрович, — а вот эти… Здесь и так, если изволили заметить, лазить не просто, а вообразите — с перфоратором… В нем, вместе с буром, сорок пять килограммов весу, а вместе с грязью — все пятьдесят. — Он поискал вокруг себя в куче порода, поднял и протянул мне неожиданно тяжелый для своей величины, черный, с матовым графитным блеском обломок. — А вот то, ради чего упираемся: вольфрамит. В руде, которую добываем, содержание самого металла обычно меньше одного процента. Не только у нас — везде… Повыше, правда, чем в поэзии Маяковского, но все равно: сколько этой руды надо извести… А вольфрам в промышленности — основа основ, составная всех твердых сплавов. Золото продадут, алмазы, а вольфрам не продаст никто!.. Ну, пора, к электровозу как раз успеем, — по обыкновению внезапно прервал себя Александр Петрович и полез из блока, потом опять вниз по лестницам. Я с непривычки спускался медленно, ощупывая ногами каждую перекладину, и Куклин далеко опередил меня. В последний момент мы подошли к «ожидалке», где горняки собирались к электровозу, втиснулись в один из низких вагончиков, и весь поезд, дребезжа и шатаясь, понесся прочь из Горы. «А вот и сам бригадир проходчиков Хонякин, — прокричал Александр Петрович, указывая на сидевшего бок о бок со мною горняка. Мы с Хонякиным, знакомясь; пожали друг другу руки. Железные ворота автоматически раздвинулись, поезд вынес нас на поверхность и остановился против ламповой. Здесь, при свете дня, я обнаружил, что моя новенькая спецовка выглядит так, как будто я пробыл в Горе не несколько часов, а по меньшей мере, с год. Посему и под горячий душ я встал вместе со всеми с законным удовольствием… Респиратором я не пользовался и оставил его себе на память. Я люблю собирать вот такие неожиданные вещи, они говорят мне больше, чем обычные, «узаконенные» сувениры: открытки, значки и прочее. С Билибинской атомки у меня хранится маленький алюминиевый бочонок конденсатора. Из Мечигменской тундры — обломок оленьего рога, какие во множестве раскиданы в местах бывших пастушьих стоянок… С острова Врангеля — найденный на берегу череп моржонка… С уэленского берега — обыкновенная, серая, в темно-зеленую круговую полоску галька… Кусочек гранита от подножия маяка-памятника Семену Дежневу в Наукане — крайней северо-восточной точке материка. Есть и галька, поднятая там же — северо-восточнее уже быть не может, — на самой границе узкого пляжа под обрывом мыса Дежнева и воды, когда Берингов пролив тих, наката нет, и эта линия почти недвижна…

4

…На другой день ж опять пошел, в Гору, что-то меня туда тянуло… не знаю, как объяснить, — но даже ритуал облачения в горняцкие доспехи, с получения респиратора и лампы… и все эти слова: штольня, штрек, блок, забой, рудоспуск, квершлаг — действовали на мена как-то завораживающе… Кроме того, я договорился с Хонякиным, он меня и пригласил: «Посмотришь, как бригада работает…» Вчера мы с ним после смены встретились, я подождал его у выхода из комбината, на остановке «кубы». Хонякин задержался немного, получал какие-то новые экспериментальные буровые коронки, присланные из Свердловского НИИ, — пятнадцать штук на комбинат, и ему выдали две на бригаду, для испытания. С ними в руках он и вышел, горняки тут же собрались возле него, рассматривая причудливую конфигурацию резцов, высказывая свои предположения, — кто-то сказал, что такими коронками вообще не забуришься, другой возразил, что, наоборот, забуриваться должны хорошо… «Ладно, увидим», — сказал Хонякин и сунул коронки в карман. Теперь, на улице, можно было, как следует разглядеть его — среднего роста, но крепкого, я бы даже сказал, мощного телосложения, с сильными, плечами и широкой выпуклой грудью, с крупной головой и энергичными чертами лица. Без намека на жир, — да и откуда у проходчика жир? — за счет мышц и широкой кости весил Хонякин килограммов девяносто… «Первая задача — пообедать! Может, ко мне?» — предложил он. В «кубу» садиться не стали, спустились к поселку по тропинке, напрямик. День был по-материковски жаркий, градусов двадцать пять, палило солнышко с безоблачного неба, и это, благодатное тепло и яркий свет особенно ощущались, особенно радовали после холода и темноты Горы. Внизу, на берегу Иультинки, какой-то человек даже пытался загорать, резво отмахиваясь от комаров веточкой ивы…

При переходе через деревянный мостик повстречались с миловидной темноволосой женщиной.

— О! Валерий Анатольевич, наконец-то! Здравствуйте, — улыбаясь, сказала она.

— Сколько лет, сколько зим! — в тон женщине ответствовал Хонякин. И познакомил: — Вот, в кои-то веки с женой увиделся… Людмила Михайловна Хонякина, работает мастером на фабрике. Специальность: технолог-обогатитель. Идет на смену…

— Вдвоем вы, значит, — комбинат в миниатюре? Рудник и фабрика… — сказал я.

— Да, — продолжал свое Хонякин, — у нас в Иультине так и шутят: «незнакомка» — это жена, с которой работаешь в разные смены. Я ухожу в шесть утра — она спит. Она в час ночи, приходит — я сплю… Готов, Людмила Михайловна, выслушать надлежащее ЦУ…

Жил Хонякин в новом блочном доме на улице Набережной, названной, пожалуй, слишком громко, если видеть эту речку — Иультинку… Двухкомнатная квартира, небольшая, но обставленная с тем возможным на Чукотке и необходимым уютом, чтобы человеку чувствовать себя не в общаге и не вдали от «нормальной» жизни, не на «заработках», а дома.

— Да, здесь — дом, — подтвердил Хонякин, заметив мои невольные взгляды и правильно истолковав вопрос, который в них заключался. — На материк в гости едем, сюда — домой… Здесь женился, здесь дети родились, тут и растут. Коренные северяне! Две дочки, Жанна и Алена, эти помладше, а сын — Валерий, как и я, — тот сейчас на материке, в Саратове, учится в нефтяном техникуме… Поехали мы прошлый раз в отпуск, у меня в Саратове мать, я, конечно, на рыбалке пропал, а Валерка за это время учиться поступил. Никому ничего не сказал, сам этот техникум нашел, документы отнес и экзамены сдал — на «отлично»! Но я, понимаешь, доволен был тем, что мне не пришлось под дверями стоять, объяснять там — обратите, мол, внимание на моего сына, он с Севера, ему витаминов не хватало!.. Спросил его только: почему не как я, горняком почему не хочешь? «Нет, папа, — отвечает, — мне твоя Гора не нравится, я лучше сверху буду, умом…» Уел меня вроде… Хотя, Гора тоже ума требует!.. Ну, это дед его в свою веру обратил, он по стопам деда пошел — мой-то отец нефтяник был. Их три брата было, Хонякиных, и рее нефтяники, с Грозного. А их отец, дед мой то есть, на нефтеразработки в Грозный с Кубани пришел… Потом братья разъехались по всему Союзу: дядя Федя нефть на Сахалине искал, дядя Роман — на Волге, руководил трестом «Волгограднефтьгаз», Государственную премию получил, а мой отец, Анатолий Федорович, нефтяной институт в Грозном закончил и в Сибирь подался, в геологоразведку. Здесь, в Иркутске, и я родился, в тридцать восьмом… Отец вообще заслуженный человек был: воевал, танкист, в битве на Курской дуге участвовал, командир танковой разведки при штабе Рокоссовского, ордена имел — Красной Звезды и Отечественной войны… Демобилизовался, опять в геологию вернулся, тоже лауреатом Государственной премии стал — за нефть… А я с ним пол-Сибири излазил — учебный год заканчиваю, и в партию, к отцу, на все лето. Усолье-Сибирское, Бурятия, Жигалово, Осетрово на Лене, Ангара… Я с этих Падунских порогов рыбу ловил, когда там про ГЭС и не думали!.. Потом постарше стал, помогать начал. Была на буровой такая «шибко квалифицированная» должность — верховой. Это на самом верху вышки — трубы цеплять и отцеплять, при подъеме я спуске снаряда. Сейчас не знаю — есть ли… Не вышел из меня потомственный нефтяник!.. Да и чтобы горняком стать, на Чукотке к тому же, — тоже в мыслях не было…

Рассказывать Хонякин — рассказывал, а потчевать не забывал, мы пообедали, тут пришли с гулянья дочери, он принялся их кормить, мне же, чтоб не скучал, дал пока посмотреть свой «архив», Перемешалось в этой папке, как водится, все: семейные фотографии — и здешние, на рыбалке, в тундре, и под пальмами, на южных курортах, — и разные памятные открытки, и Почетные грамоты, и дипломы, и орденские книжки, и приветственные адреса по случаю юбилеев. Писались они, я бы сказал, не казенным слогом, — приподнято и с душой. «Уважаемый Валерий Анатольевич! Много лет своей Жизни Вы посвятили освоению сурового Чукотского края. Являясь ветераном труда, Вы принадлежите к числу тех мужественных и смелых людей, с именем которых связаны многие славные начинания в развитии горнодобывающей промышленности, ведущей отрасли народного хозяйства Восточной Чукотки… Мы никогда не забудем трудовые подвиги, тех, кто живя здесь в самое трудное время, шел наперекор ураганным ветрам и лютым северным морозам, прокладывал первые пути и делал все во имя прекрасного будущего нашей родной Чукотки…» А трудовой путь Хонякина, как я посмотрел, был действительно славным. 68-й год — звание «Почетный горняк РСФСР». 71-й год — орден «Знак Почета». 73-й, 74-й — грамоты от Минцветмета СССР, как победителю в соцсоревновании. 74-й год — орден Ленина, 75-й — снова победитель в соцсоревновании. 76-й — знак «Шахтерская слава III степени». Звание ударника 9-й пятилетки… И все это при том, что «ветерану труда» было всего-то сорок лет…

Накормленные детишки опять исчезли на улицу, и тут Хонякин спросил:

— А ты вообще-то как… насчет того, чтоб за знакомство? Не возражаешь? И разговаривать веселее будет!..

Я не возражал. Тому было много оснований: во-первых, мы оказались сверстниками, и я на Падунских порогах стоял, когда там не было еще никакой ГЭС, а потом работал на Чукотке… да и вообще мой собеседник нравился мне своей открытостью, доверительной манерой общения, что и само по себе хорошо, а для меня хорошо вдвойне, потому что я не терплю и не умею расспрашивать человека специально, «брать интервью»: вот просто так потолковать о жизни — другое дело!.. Валерий достал из-за форточки вялившуюся там распластанную рыбину, дал мне резать; сам сварил кофе, разлил коньяк — «За знакомство!..»

— Ну, а кем же ты хотел стать? — спросил я, возвращаясь к прерванному разговору.

— А я и хотел и был — футболистом! — сказал Хонякин. — Веришь ли, ничего не желал больше знать, ни о чем не думал, кроме футбола!.. В Саратове — мы в пятьдесят шестом из Иркутска в Саратов переехали, я там и десятилетку закончил, — за «Нефтяник» играл. Данные были, семь с половиной литров выдыхал по спирометру, стометровку в футбольной форме бегал за одиннадцать и восемь, способности были, а главное — страсть! Бывало, вечером — ответственная встреча, а я с мальчишками во дворе целый день гоняю. Тренер как-то увидел, говорит: «Что ж ты делаешь?!» — «А, — говорю, — для меня это только разминка…» В армию призвали — и в армии играл. Потом травма: перелом обеих ног. Восемь месяцев провалялся. Врачи сказали: с футболом все. Отыгрался!.. И тут я задумался, впервые. Ведь не думал же раньше совсем, ни к чему больше себя не готовил — казалось, всю жизнь так будет: поле, ворота, мяч… Двадцать два года всего — чем заняться?.. А тут знакомый парень встретился, учились вместе, спрашивает: «Чего грустный?» — «Да вот», — отвечаю. А он как раз с Чукотки приехал — в отпуск. «Давай, — говорит, — со мной на Север, работы навалом, и место такое, что сразу про спорт свой забудешь!» Ну, я и поехал, и как попал сюда, в Иультин, так здесь и живу, вот уже семнадцать лет — не люблю с места на место прыгать!..

— И действительно: забыл спорт?

— Почему? Поигрываю иногда в футбол, в хоккей, но это уже не главное. Еще горными лыжами увлекся, здесь с апреля по июнь удивительно: солнце, снег, загорать можно! Как в Бакуриани…

— А горняком сразу стал?

— Ну, это как сказать? Если настоящим — не сразу, а в Гору пошел — сразу. Сходил первый раз, посмотреть, и — остался! Сначала учеником проходчика… Эх, и учитель у меня был, — воскликнул Валерий, — Антипов, дядя Гриша, сам с Урала! Двадцать пять лет отработал под землей — календарных! Это я к тому, что у нас тут год за полтора, вот у меня семнадцать, значит к ним еще восемь с половиной стажа, а он только календарных двадцать пять! Горняк был и северянин старого закала, кулак — величиной с голову, он этим кулаком гвоздь стопятидесятимиллиметровый в стол вгонял… О респираторе понятия не имел — чтоб пользоваться!.. Сына в армию отсюда провожал, их уже повезли, призывников, а дядя Гриша в Горе был. Вышел со смены, на машину и — вдогонку. А тогда моста не было, паром, и он уже на ту сторону ушел. Ну, ты Амгуэму видел — в нее руку сунешь, больше минуты не вытерпишь… Дядя Гриша разделся, полбутылки спирта выпил, реку переплыл, сына обнял — и назад! Могучий мужик… Сейчас уж на пенсии, уехал… Я на него как на бога смотрел, он-то из меня проходчика и сделал!.. Не скажу, что он мне все тонкости горняцкого дела передал, тут всегда что-то новое, сейчас особенно, но он мне основное правило вбил… Знаешь, как раньше в Сибири грузчики к себе в бригаду брали? Положат тебе вдвоем на плечо бревно: если переломишься сразу, бросишь, — значит, не потянешь. Если шатаешься, да тащишь — годишься. Вот и у него такая заповедь была, русская, сибирская, и я ее твердо усвоил: взвалил — тащи!..

— Ну, а техника-то? — спросил я.

— Техника — да… Сейчас в проходке, я бы сказал, так: половина — дело техники, половина — дело рук… Но я не это даже имею в виду, не физическую нагрузку, — стал объяснять Хонякин. — Тут важна моральная сторона. Уходит тот, у кого не мускулы — душа послабее. Как, наверное, и с Каховки уходили, и с Днепрогэса, и с Братска… Но сам я такого человека из бригады никогда гнать не стану, Я отвечаю за него — и как бригадир, и как коммунист. Видим, не справляется, но если взяли — сами несем крест. Сколько бригада существует, никому никогда не было сказано: уйди, ты не тянешь! А если он сам признается честно: ребята, не могу, — я его тоже винить не стану. Что ж, не можешь, поищи другую работу, всякий труд, как говорится, почетен. Ну, а можешь — честь тебе и слава!.. Вот скажи, — неожиданно засмеялся Хонякин, — похож я на рыжего?

Я посмотрел: и волосы, и брови светлые, почти белые, можно бы добавить — «будто выгоревшие на солнце», если бы возможно было такое на Чукотке, да еще на подземной работе. Обычно ребят с таким цветом волос зовут — Седыми…

— А меня мои мужики кличут Рыжим! За мое дикое везенье, наверное. Есть же, говорят, такая примета: рыжим везет… Меня Гора один раз предупредила, в другой — поломала… Известно тебе, что такое — «попасть на отказ»? Неизвестно, и слава богу, но вот перед тобой человек, который однажды попал, и я тебе расскажу, хотя те, кто попадает на отказ, обычно уже не разговаривают, — их хоронят… Ну, бурение шпуров, взрывные работы ты представляешь…

— Как-то даже помогал взрывнику, на одном прииске, только под секретом, а то бы нагорело ему — за нарушение техники безопасности, — не удержался я.

— Так вот, было семнадцать шпуров, семнадцать зарядов и семнадцать взрывов, трое считали — сам взрывник, горный мастер, откатчик, — и у всех сошлось: семнадцать… Откатали, пошли бурить дальше. А часть взрывчатки в одном шпуре, видимо, не сдетонировала — вот под моим-то буром она и сдетонировала!.. Взрыв был — в метре от глаз! Я целехонек, — повезло идиоту, — бур на три части, одна часть в шпуре, другая в молотке, а средняя вылетела и парню, который рядом работал, ногу срезала, как ножницами, чисто!.. Ну, казалось бы, что после этого? Был тебе намек, так беги из Горы, уезжай, куда подальше, и устраивайся на пасеку, в шалаше спать, пчел сторожить… По принципу — один умирал, другой поглядел, сказал: не, я так не хочу! Но я с таким принципом не соглашусь никогда!.. И ты пойми правильно, не прими это за громкие слова, и полное право имею так говорить, потому что я и во второй раз не ушел…

— А второй раз?

— Во второй раз я сам получил, сполна, честно. Работал на электровозе, под рудоспуском, породу грузил. Погрузил, полез в кабину и по неосторожности контролер сдвинул, Электровоз поехал под люк, у меня в кабине только голова и плечи, остальное снаружи, а там, под люком, зазор всего пятнадцать сантиметров, И у меня еще аккумулятор сзади, на ремне… Этим аккумулятором мне сзади все разворотило — короче, таз раздавило ровно на четыре части. Четыре раза под рудоспуском перевернуло в одну сторону и четыре раза, когда ребята меня вытаскивали, в другую… В семьдесят втором году это было… У меня так получается: сколько живу, не знаю, что такое температура, насморк, — в больницу только приносят… Пролежал тогда месяц. Врач говорит: в гипс нельзя, сгниет… Соберись, говорит, с волей и лежи ровно месяц, без движения… Набили мне гвоздей в задницу, и я лежал. Потом встал, на костыли. Еще два месяца в Саках долечивался и ровно через три месяца опять пошел в Гору, на проходку!.. Никто не верил, смотреть приходили… Я бы спокойно мог не идти на проходку, подыскали бы какую-нибудь должность, но есть же ведь настоящая мужская работа, так?! — спросил Хонякин.

— …Да, и после всех этих приключений я… как бы это выразиться… стал со случаем на «ты». Это у О’Генри в каком-то рассказе сказано: «Будь со случаем на «ты» Не представляю теперь другой работы, кроме горняцкой. Знаю ее всю, в подноготной, на «хорошо», ну, да на «отлично» — один Бог, наверное… Поступил было в ВЗПМ — Всесоюзный заочный политехнический, специальность — разработка трудных и нефтяных месторождений, до четвертого курса дотянул и забросил. Как раз вот эта больница, сессию пропустил… Но я не потому бросил, что отстал, я наверстал бы, — а для чего, думаю. Как проходчик я что-то соображаю, а как инженер — это еще неизвестно… Не всем же быть инженерами — кто-то и метры выдавать должен! И потом, наша работа — тоже творческая, можно сказать, единственная творческая работа в Горе — это проходка: порода, она ох как заставляет думать! Тем более что наша бригада на разведку работает, на прирост запасов рудника. Геологи дают, мы уточняем… Кто в блоках бурит, у них мягче порода, там кварц, готовая жила, а у нас граниты — основа основ. Есть же выражение — «грызть гранит науки», ну, а тут выходит наоборот: нужна наука, чтоб грызть гранит… Вот коронки новые прислали, будем испытывать. От системы вруба много зависит. Ведь тут не просто — навертел дырок и взрывай. Вруб… — Хонякин взял лист бумаги и принялся рисовать, чтобы мне было понятней, — вруб — это, в общем, фигура, которая образуется совокупностью шпуров. Можно бурить, чтобы они расходились в стороны, — «веерный вруб». Или, наоборот, сходились — тогда «клин». Врубов этих — от и до: «пирамида», «призма»… Мы пробуем так и так, потом другим выдаем паспорт: вот так лучше, эффективней. Здесь, на гранитах, применяем обычно «клин со щелью». — Валерий начертил несколько сходящихся линий и еще одну, прямую, рассекающую их посередине. — А другой раз бывает: забуришься на два метра, а оторвет сантиметров сорок! Есть такой термин: КИШ — коэффициент использования шпура. Чем он больше, тем, разумеется, лучше. Скажем, КИШ — 0,90. Это значит: пробурил метр, оторвало девяносто сантиметров. Лучше желать не надо. А тут — от двух метров всего сорок сантиметров! Обидно… Иной раз психанешь, взрывнику не доверяешь, сам патроны забиваешь — ну, оторвешь пятьдесят. Тоже не фонтан! Это горняки в таких случаях говорят, — «не к нам лежит порода»…

Сидели мы с Хонякиным еще долго — увлек он меня своими рассказами. Бывает же: мастер, как говорится, золотые руки, а двух слов связать не может. Или наоборот — только болтать… Тут был счастливый случай, когда человек и дело свое знал, и рассказать о нем умел, и, чувствовалось, любил, а для меня это первый признак: если человек вот так, интересно, с азартом, говорит о своей работе, значит, и работать ему интересно… Потом пришел еще Володя Чеглаков, из хонякинской бригады, — с горячими домашними пирогами: «Жена прислала, подкорми, говорит, бригадира, а то он неухоженный…» Володя с Донбасса — в Иультине вообще много донбасских, — и горняцкий стаж тоже немалый: на материке девять лет и здесь, в Горе, семь… И не помню как, но речь у нас вдруг зашла об эстетике — получают ли они от своей работы «эстетическое» удовлетворение? Хонякин, вопреки моему ожиданию, поначалу отрицал: «Эстетика у нас одна: пришел, увидел, забурил!» Володя, такой же плечистый, здоровый, как и его бригадир, возражал с добродушной улыбкой, что эстетика есть — «надо только увидеть!». — «Да когда видеть, видеть-то некогда!» — «Если умно работать, «некогда» не бывает…» — «Но ты же сам говорил, что работа — творческая, значит, какое-то эстетическое чувство должно быть?» — доказывал и я. В конце концов сошлись, что, наверное, так: «Бывает же — посмотришь после отпала на свою работу, полюбуешься: хорошо оторвало — и приятно! Заколы оберешь, покуришь… Ощущение сделанной на совесть работы — оно, значит, и есть эстетическое…» Расстались мы поздно, договорившись, что завтра с утра я опять приду в Гору и ребята мне все покажут — «все циклы». Был одиннадцатый час вечера, солнце стояло с другой стороны Горы, и склон ее, обращенный к поселку, и весь комбинат, были в тени; и в этой холодной густой тени длинный светло-серый отвал переработанной породы, тянувшийся от фабрики, выглядел так, словно был присыпан первым сухим редким снегом. Вокруг моей гостиницы, как всегда по вечерам, стояли, приткнувшись, «Уралы», еще один приближался по трассе. Я остановился: подождать, посмотреть, не мой ли это знакомый — Топор, но это был не он… Ночью тоже подходили машины, сквозь сон я слышал их нарастающий издалека и разом смолкавший за стеной рев.

…Однако поглядеть на другой день «все циклы» не удалось, Хонякину дали совсем другое задание — стелить стрелку. «Работа не шибко умная, — как выразился Валерий, — но куда ж денешься, все равно нужная…» И приняться за нее он сразу не мог, нельзя было разбирать пути, пока не вывезли из штреков руду. Поэтому мы посидели в перфораторной, в хозяйстве Сани Титова, вскипятили на мощной, малиново светящейся спирали «козла» чай, обсудили, как сыграли накануне в футбол БВР со 2-м участком… Украшала эту каменную, в глубине Горы, келью большая, вырезанная из какого-то журнала, цветная фотография: две девушки в ярких купальниках, верхом на неоседланных лошадях, — лошади, зайдя в воду, пьют из быстрой неглубокой речки. Купальники красный и голубой, речка синяя, на другом берегу, свесившись над водой, свежо зеленеют кусты… Любят северяне такие контрасты…

— Он здесь скоро пчел начнет разводить, — сказал один из горняков.

— Пчел завести не проблема, вопрос — чем кормить? — отозвался Титов.

— Скажи лучше: во что одевать!..

— Пойдем, — позвал меня Валерий, — пока суть да дело, покажу нашу штольню.

Мы прошли уже знакомым мне тоннелем, свернули куда-то, и чем дальше продвигались, тем толще и пушистее становился слой инея на кровле и стенах, снег лежал и под ногами.

— Вот она, наша родимая, девятнадцатая, — сказал Хонякин, — здесь все дырки наши, от первой и до последней, мы здесь рекорд скоростной проходки по Магаданской области установили: двести двадцать два метра за месяц. До сих пор не побит… С рудником «Дукат» соревновались, это в Омсукчане, — работали в четыре смены, по три человека — ну, я тебе скажу: это работа на износ, так можно месяц продержаться, два, не больше. Железные плечи иметь надо!..

— Это что же выходит — вроде спорта? — спросил я.

— Да как тебе сказать? С одной стороны, если соревнуешься и хочешь быть первым, получается — вроде спорта. А с другой стороны — производственная необходимость.

Впереди блеснул отрадный для подземелья яркий солнечный свет; тут, у выхода на поверхность, снегу намело почти до самой кровли, он так и не растаял за лето, только заледенел, и, согнувшись, скользя и хватаясь за крепежные стойки, мы вылезли по этому сугробу наружу. Здесь был совсем другой мир: небо, сопки, теплынь… Поселка не было отсюда видно, мы прошли гору насквозь. Под нами, в распадке, катился ручей. Из штольни выходили и после короткой насыпи повисали в воздухе рельсы, склон был усеян бурыми, рыжими острыми каменными обломками — выброшенной из Горы породой. Мы присели покурить на склоне.

— Задача была вот какая, — как бы продолжая отвечать на мой вопрос, сказал Хонякин, — подтвердить запасы одиннадцатой штольни, вот той, по которой руду на фабрику возят. Если бы мы изнутри проходку повели, загрузили бы откатку большой руды. А отсюда, с поверхности, — мы сами по себе, никому не мешаем… Сбивать нам было, не впервой: сбивали — это все на вышележащих горизонтах. А тут зима на носу, дилемма: или мы успеваем спрятаться под землю на двести — триста метров, затаскиваем внутрь оборудование и нормально работаем, или откладываем до следующего лета, а запасы комбинату, сам понимаешь, нужны срочно. Вот и возникла идея скоростной, словом, НОТ по принципу: Федя — надо! Скоростная в Иультине тоже была не новое дело, в шестьдесят девятом году бригада Степана Ивановича Ромаха прошла сто двадцать пять метров, на пятом горизонте. Их было тогда пятнадцать человек, нас двенадцать. Техника почти та же. Ну, слегка модернизирована. Но, главное, тут надо было зажечь бригаду: могём аль не могём?! Решили: попробуем!.. Дело это должно быть объявлено официально. Приходит специальная комиссия: начальник рудника, главный инженер, маркшейдер — замеряют, смотрят на часы и говорят: «Ребята, с этой секунды вы начали скоростную проходку». Ровно через месяц приходит та же комиссия: «Глушите молотки!» Конечно, все это не наобум, мы готовились, считали, Александр Петрович Куклин, главный инженер, нам циклограмму составил: время на бурение, время на взрывание, на проветривание… — там все было рассчитано по минутам!.. Петрович, ты его знаешь, он мужик своеобразный, он или молчит, — или ворчит, а специалист редкий. На таких, как Куклин, если не вся земля, то наша Гора точно держится! — воскликнул Хонякин со свойственной ему энергией в выражениях. — …Да, так вот, при нормальной работе сейчас два человека за смену; за шесть часов делают один проходческий цикл — убирают и бурят. А тогда делали два, звено Мажуги — был у меня звеньевым Валера Мажуга, сейчас в СМУ перешел, — успевало даже по два с половиной цикла: бурить, катать, бурить, катать и еще раз бурить… У меня напарником Володя Чеглаков был. Еще Кулик Павел, Роман Сулейманов — это до сих пор ядро бригады. Ребятам по тридцать – тридцать с небольшим лет, самый возраст, стаж на подземке не пенсионный, но и немалый. Тут ведь тоже, как в спорте, возрастной критерий, через который не прыгнешь… «Дукат» на десять дней впереди нас шел и на десять раньше кончил, их рекорд — двести два метра, ровно эти десять дней и продержался. Комиссия к нам пришла, замеряет: первая сотня, вторая сотня, двести двадцать два метра — «Ребята, рекорд ваш!» Но я и без них знал — когда нам еще недели две оставалось, я уже знал, что мы за двести выйдем спокойно. У меня дома график висел во всю стену, все было расчерчено по звеньям. Мы могли бы и двести пятьдесят дать, мы на это и били, но нас три дня тормознули, когда двигатель у компрессора полетел. У нас по десять–двенадцать метров в день отходило… Ну, тут все собрались, бригада «ура» кричала — могём, значит?.. Пионеры пришли, с цветами, с оркестром; галстуки нам повязали. За этот рекорд мне и орден Ленина дали… Однако, я считаю, для Иультина не предел и триста метров. Есть у меня мыслишка, есть тут одна штоленка, на седьмом горизонте… Нас только техника сковывает, это плюс-квамперфект, чем мы сейчас работаем, в сравнении, например, с угольщиками. У них врубовые машины, комбайны, а сам уголь разве сравнишь по твердости с гранитом? И по толщине пластов? Где толщина пласта — двадцать метров; там можно хоть шатающий экскаватор поставить. А такие минералы, как у нас, — она на малых выемочных мощностях. И нам нужна малогабаритная, но эффективная техника. Скажем, основное торможение на проходке — это уборка породы. Нам бы погрузмашину кубиков на сто пятьдесят, а мы привязаны к пятидесяти. Убирать втрое быстрей — тогда бы был эффект? Опять же специализация должна быть поуже. Я, как горняк, умею все: и бурильщик, взрывник, машинист погрузмашины, электровоза, скреперной установки, крепильщик, электромеханик, сварщик… И так — каждый в моей бригаде. Но прежде всего — мы проходчики! Зачем, спрашивается, срывать бригаду на настил стрелки? Это все равно, что лекальщика использовать как сантехника! Сейчас все твердят: освоение смежной профессии, взаимозаменяемость… Может быть, в тундре, у старателей, где каждый человек на счету, и не обойтись без взаимозаменяемости. А на крупном предприятии, я считаю, она только во вред делу!..

Я смотрел на Валерия Хонякина, с жаром и, по обыкновению, категорично излагающего свои мысли, и, откровенно говоря, не слишком старался вникнуть в специальную, в деловую суть его соображений — это была его работа, — а для меня сейчас важно было уловить суть иную: передо мной сидел сильный, умный, знающий себе цену, уверенный в себе рабочий человек, и за этой уверенностью стояло многое — большой опыт, нелегкий труд, умение переломить и заставить прежде всего себя, талант увлечь других, способность творчески мыслить, ответственность вожака и тот особенный патриотизм, приверженность своему делу и своему месту, что бывают присущи северянину, ветерану… Как он сам вчера напоследок, когда мы поздно вечером расходились, выразился: «Давай за нашего мужика, который может пахать, знает, что может, — и пашет!»

Мы докурили и полезли обратно в Гору, через сугроб, наметенный в устье штольни. Навстречу нам, из-под земли, дул сильный ветер, как будто это не штольня была, а какая-то сквозная дыра в мироздании, и тянуло оттуда потусторонним холодом. Ну, а попросту: ПВС — пылевентиляционная служба работала…

5

Я уже подумывал о том, чтобы возвращаться на Первый и лететь оттуда дальше, в Лаврентия и Уэлен, — мысль о неуклонно подступающей осени, с дождями и туманами на побережье, с нелетной погодой, меня беспокоила, — но тут приехал из Эгвекинота инструктор райкома партии Николай Иванович Асоцкий и посоветовал обязательно съездить еще к старателям. Он и сам к ним собирался — с лекцией о международном положении. Договорились ехать вместе, после обеда… С утра я побывал на фабрике — я вдруг сообразил, что, увлекшись Горой, фабрику-то я еще не видел!.. Фабрика — в полном соответствии с тем, что рассказывали мне секретарь райкома Жиганов и директор Пивоваров о ритме работы комбината, — в эти часы стояла; видимо, ждала, пока наберется достаточное количество руды, чтобы переработать ее разом. Водила меня по фабрике ее главный инженер Вера Иосифовна Сумина. Мы посмотрели подготовительный корпус, по галерее перешли в обогатительный. В одном месте в стене фабрики зияла дыра, это были плоды еще одной в истории Иультина «мощной рационализаторской идеи» — выкладывать стены фабрики не в два блока, а в один. И дело было даже, не в экономии, — форсировали строительство комбината, торопились сдать, областная партийная организация поставила задачу ввести его в строй в 59-м году… Теперь стена сыпалась, кладка не выдерживала резких перепадов заполярного климата. Я вспомнил: Пивоваров говорил, что В будущем году Магадан обещал выделять алюминиевые панели, такие же, как на Билибинской АЭС, — тогда можно будет закрыть ими всю фабрику…

Вера Иосифовна сожалела, что не может показать мне рабочий процесс, оборудование фабрики в действии, но процесс в общем и так был хорошо понятен. Вся несложная его суть заключалась в том, чтобы из горней массы, поступающей в приемные бункеры фабрики, выделить тот самый, один-единственный процент полезного, смешанного оловянно-вольфрамового концентрата, а затем отделить вольфрам от олова. Для этого исходную руду сортировали. Потом начиналось обогащение — в так называемых отсадочных машинах, методом флотации, основанном на разности удельных весов концентрата и пустой породы и, следовательно, на разности скоростей их движения в восходящих потоках воды. Впрочем, не все было так просто: затем надо было избавиться от вредных сульфидных примесей, например, от мышьяка — «Мышьяк — бич для металлургов», — как выразилась Вера Иосифовна, — и для этого концентрат проходил еще через один специальный флотогравитационный процесс… Наконец в последнем, сушильно-доводочном корпусе он разделялся — с помощью электромагнита. Дело в том, что вольфрамит обладает магнитными свойствами, а касситерит, то есть минерал, содержащий олово, — нет. Это их различие и использовалось в электромагнитном сепараторе. «Сепаратор из Криворожья, там его изобрели, — сказала Сумина. — Техника очень надежная, не жалуемся». Она включила его, подняла крышку кожуха, и я увидел, как темные струйки вольфрамита упруго брызнули куда-то вбок, а более светлые крупинки касситерита посыпались вниз… «Ну, а затем концентрат насыпается… раньше в обыкновенные бочки, теперь в специальные контейнеры. Отдельно — олово, отдельно — вольфрам. И все, и на материк…»

Но рассказала мне Вера Иосифовна еще одну интересную вещь. Оказывается, в числе основных минералов, содержащих вольфрам, кроме вольфрамита, имеется еще шеелит, названный так в честь открывшего его в XVIII веке шведского химика Карла Шееле. «Здесь, в Горе, шеелита нет. А на соседнем участке «Светлый» — есть. И он, в отличие от вольфрамита, немагнитный, — объясняла Сумина. — То есть в нашем сепараторе он теряется в олове. Когда фабрика начала перерабатывать руду со «Светлого», перед нами встала проблема: как выделять шеелит? Долго над этим работали, наконец нашли — не электромагнитной, а электростатический сепарацией. Сделали проект, сепаратор такой уже заказан, в этом году должны получить. Это даст дополнительный процент извлечения вольфрама и ежегодную экономию — двести пятьдесят тысяч рублей!..» Я внимательно слушал Веру Иосифовну, — она рассказывала живо, увлеченно, заинтересованно — и вдруг сильное досадное чувство охватило меня. Что же получалось?! — подумал я. Там, в глубине Горы, вкалывали, искали, как лучше бурить, взрывать, как повысить скорость проходки, как эффективнее отрабатывать эти самые «пологопадающие жилы», боролись за объемы; здесь, на фабрике, тоже думали, как лучше перерабатывать эти объемы, и находили, и бились за экономию; и на «Светлом» лежала и копилась уже добытая руда, бери да отвози на фабрику, — словом, не сидел ведь сложа руки народ; и однако, мы с главным инженером стояли сейчас посреди безлюдного, тихого цеха, и никакой производственный шум не мешал нам беседовать, не надо было, как обычно в таких местах, напрягаться, кричать, вслушиваться; фабрика молчала в ожидании руды, вместо того чтобы грохотать во всю положенную ей мощь и выдавать продукцию, — и это потому, что где-то, в Москве ли, в Магадане, «вышестоящая организация» не могла выделить средства на несчастные тридцать пять километров дороги!.. Еще я попытался представить, что начинает твориться на этой фабрике в последние месяцы года, когда станет зимник и примутся возить руду со «Светлого» и когда надо будет за эти три-четыре месяца выдать почти ведь годовой план комбината — какая здесь идет тогда, наверное, денная и нощная штурмовщина! Это ли — как принято выражаться в подобных случаях — государственный подход к делу?!.

Пройдя всю фабрику, мы вышли в склад готовой продукции, и в нем наконец застали какое-то движение: тут стоял «Уралец», кран плавно нес в кузов тяжелый светлый контейнер в форме усеченного конуса, шофер наверху принимал, отцеплял стропы. «А это наш Петр Васильевич Годованец, — как-то ласково и с оттенком почтительности сказала Сумина. — Старожил нашего района, передовик труда. Когда-то возил стройматериалы для фабрики, теперь, возит ее продукцию». О Петре Васильевиче я слышал — это действительно был ветеран трассы, ездил по ней все двадцать семь лет, что она существует… Начинал еще на ЗиС-5. И первый рейс по зимнику, к Ледовитому океану, возглавлял он. Если мой знакомый, Иван Григорьевич Топор, сделал по трассе, как мы с ним подсчитали, примерно 500 тысяч километров, то Годованец пошел уже на второй миллион. Значит, более двадцати витков по экватору… О нем ходили легенды, это он на Иультинском перевале попал однажды в такую пургу, что его тяжело груженную машину чуть не сдуло в пропасть — ветром… Велик, велик был соблазн проехать по трассе с Годованцем, и я не удержался и спросил: «На Первый возьмете?» Петр Васильевич глянул сверху, — а я смотрел на него, задрав голову, и в этот короткий миг неожиданно мелькнуло во мне сходное воспоминание, как я впервые, в восемнадцать лет, попал в Сибирь, на железную дорогу, без всякой специальности, работал там «на подхвате», то есть делал, что велят, и вот так же, буквально снизу вверх, как на нечто недосягаемое, недостижимое смотрел на машинистов, водивших составы по ветке Тайшет — Лена, откуда сейчас продолжился БАМ, и так же, сверху вниз, проезжая мимо, посматривали они на меня из своих паровозных будок, только тогда, наверное, по молодости, сплошь чудилась мне в их лицах суровость и неприступность… Лицо Годованца — худощавое, с резкими чертами, в энергичных складках морщин, — тоже могло бы казаться жестким, если бы не снисходительно-дружелюбный взгляд, приветливая улыбка. Но и опять же: за этим дружелюбием и приветливостью виделось что-то… ощущалась какая-то точная, отделяющая одного человека от другого дистанция, сознающее себя достоинство… что-то было общее в его лице с лицом инженера Куклина, бригадира Хонякина, многих других, знакомых мне по Северу людей, — это было лицо человека, знающего себе цену… «Давай, сейчас загружусь и поедем», — ответил он, и я с сожалением должен был отказаться: прямо сейчас я не мог, потому что уже обещал быть вечером у старателей.

…Признаться, не очень-то я и хотел ехать к старателям, — из того немногого, что я вообще знал о них, сложилась в моем представлении примерно вот какая картина: несколько десятков расторопных мужичков, специалистов на все руки, злых на работу и азартных до больших денег, сбиваются в артель, добровольно на восемь месяцев в году ссылают себя, куда и вертолет не залетает, живут там в наспех сколоченных «бунгалах», наказав себе терпеть все полагающиеся в таких условиях лишения, и горбатят по двенадцать часов в сутки, без выходных и праздников. Ну, а остальные двенадцать — снят… И если уж на комбинате был такой разрыв, такие «ножницы» между самоотверженностью и организацией труда, то что можно было ожидать увидеть у старателей? «НОТ по принципу: Федя — надо!» — как выразился Валера Хонякин… Но Асоцкий уговорил, пообещав познакомить с интересным человеком, кавалером ордена «Знак Почета» Петром Константиновичем Коротких — зачинателем старательского дела на Иультине. «Когда-то, — рассказал Асоцкий, — Коротких, сам горняк с Донбасса, организовал здесь и возглавил первую объединенную старательскую артель». Объединенной она называлась потому, что была многолюдна и состояла фактически из отдельных коллективов, работающих на разных участках.

Впоследствии, в интересах производства, артель решили разделить на несколько самостоятельных — «Амгуэма», «Перспективная», «Арктика»… — и Петр Константинович остался председателем «Арктики». У него в артели работало семьдесят пять человек…

В «Арктику» мы и направлялись. Асоцкий и Коротких уже ждали в гостинице. Директор Пивоваров выделил свой «газик». Мы выехали за поселок, вброд перескочили мелкую Иультинку. Здесь, свернув влево, почти сразу полезли вверх по крутому склону. Это была все та же Гора — артель «Арктика» стояла как раз с противоположной от поселка ее стороны. Я поинтересовался, какой длины дорога и кто строил, — эти дорожные проблемы прочно теперь во мне засели. «Сами, кто ж нам построит? — сказал председатель. — Тут примерно километров двадцать. Два года делали». Двадцать, это значит, не намного меньше, чем на «Светлый», и дорога была настоящая, не просто вездеходный след в тундре, — прорезана и расчищена бульдозером. «У меня есть один старатель, — как бы откликаясь на мои мысли, продолжил Петр Константинович, — в поселке живет, так он тут на своем «Запорожце» проходит, да бывает, еще пятерых с собой прихватывает!» За перевалом, глубоко на дне узкого распадка, показались домики, взрытая бульдозерами земля, холмы отвалов возле промустановок. Когда спустились, Коротких выскочил из машины первым и шутливо пригласил: «Ну, не бойтесь, все комары у меня привязаны!» И тут же: «О, черт, кто их спустил?!».

По селектору председатель объявил, чтобы люди собрались в столовой, самом большом помещении, служившем одновременно и клубом. Инструктор райкома развесил на стене политическую карту мира и приготовился рассказывать о «горячих точках на нашей планете», а я попросил Петра Константиновича показать тем, временем свое хозяйство. Поскольку мы уже оказались в столовой, с нее и начали. Это был просторный зал, на столах белоснежные скатерти, вазы с тундровой зеленью. Может быть, где-то еще и имелись такие необычайно уютные и чистые столовые, но в московской системе общепита — точно, нет… Артель работала в две смены, поэтому столовая была построена с таким расчетом, чтобы в ней сразу могла разместиться вся смена, То есть примерно сорок человек. А вообще-то никакого привычного горожанину расписания: завтрак, обед, ужин, — никаких ограничивающих «часов работы» в этой столовой не существовало, в любой момент дня и ночи старатель мог прийти и поесть или просто выпить чаю. Повара, как и вся артель, тоже работали круглосуточно. «Кто там сколько раз пришел, мы не считаем, — сказал Коротких, — и отдельно ни за кем не записываем. Ну, съест он за двоих, значит, потребность такая, но за троих-то не съест?! Это все мелочи… Продукты у нас свежие: картофель, лук, молоко, колбасы, хлеб регулярно завозим из Иультина. Свой холодильник в вечной мерзлоте выдолбили, можем хранить до пяти тонн мяса. Поросят откармливаем — ко Дню металлурга…» При выходе из столовой я заметил шкафчик, набитый аккуратными рядами сигаретных и папиросных пачек. «Курево тоже артельное: кому надо — берет». Посмотрели мы затем общежитие на сорок человек: в каждой комнате стояло не более четырех кроватей, имелись отдельные сушилки для рабочей одежды, а главное, — душ, куда горячая и холодная вода подавалась по центральной магистрали от собственной водонапорной башни… «А остальные где живут?» — спросил я. — «В балка́х, — показал Коротких на десятка два балко́в ниже по склону. — Люди не все ведь захотели в общежитие, оно ведь не всякому по душе. У меня тут народ разный, с высшим образованием человек восемь. Даже свой корреспондент есть, Гена Бубнов, его хлебом не корми — дай ему писать. Недавно его статья была в «Горняке Заполярья», — о нашей артели… Он тоже в балке остался: «Мне, — говорит, — уединиться, бывает, надо, за машинкой посидеть, подумать!» Ну, у них в балках тоже неплохо: и тепло, и просторно, даже душевые себе наладили…»

Пока мы ходили и разговаривали, я присматривался к Петру Константиновичу, и все больше он мне нравился: коренастый, очень широкий, почти квадратный, лицо тоже широкое, старомодная, именуемая «полубокс» стрижка — с челкой на лбу, глубоко посаженные синие живые глава, и сам весь живой, подвижный, бойкий, и такая же бойкая, четкая, деловая скороговорка. «Свой радиоузел есть, телефонная связь с поселком, сами тянули… почта регулярно. На будущий год парник построим на двести квадратных метров, землю для него специально завезем. Здесь, — он повел рукой, указывая на площадку перед общежитием, — траву посеем. Природу  надо охранять — у нас семь водоотстойников, чтобы не загрязнять гидросеть. С последней дамбы воду пить можно…» — Чувствовался в председателе — хороший, крепкий, разумный хозяин, и видно было, что артелью своей он гордился. Тут, наверное, надо упомянуть, что старательская артель организуется на следующих началах: заключает с комбинатом договор на отработку определенного участка, получает от него необходимую технику, а далее, как говорится, привет: все остальное — дело ее рук, ее собственной инициативы. И исходя из этого, можно было понять гордость Петра Константиновича — в самом деле, за те несколько лет, что артель «Арктика» работала в этом распадке, она обосновалась здесь, можно сказать, с комфортом… Но меня, в связи с этим, вот что интересовало: поскольку все это — и дорога, и новое общежитие, и столовая, и парник, и душ — делалось не за счет государственных, а за счет принадлежащих артели средств, ее же силами, охотно ли шли старатели на благоустройство своей, заведомо временной жизни, и как это отражалось на их окончательном заработке? Об этом я и спросил Коротких, хотя, в общем-то, предчувствовал ответ.

— Семь-восемь месяцев в году — не такая уж «временная жизнь», — сказал он. — И нам на этом участке работы — еще лет на восемь. Неужели все это время жить как в берлоге?! Все делается с согласия общего собрания артели: проголосовали — закон! Современный старатель ведь не тот, что раньше, — это раньше такая поговорка была: «Манька, не мой ноги в этом ручье, из него старатель пил!» Спросите сейчас любого, каждый ответит: чем лучше условия быта, тем выше производительность труда. Те средства, что мы вкладываем в свой быт, мы с лихвой возмещаем на добыче металла. Теперь только середина сезона, а мы уже дали годовой план по олову — и полтора по вольфраму! А что касается заработка — по девяти-десяти «нераспечатанных» получат… Куда ж больше-то, а? — подмигнул Петр Константинович. — Больше — даже вредно…

Познакомился я, когда кончилась лекция и с Михаилом Борисовичем Суриным, человеком необыкновенно высокого роста и широченных плеч. «В прадеда, — как сказал он, — прадед по семейному преданию, бурлачил на Волге, причем не какой-то там заморенный, не репинский, не некрасовский был бурлак!» Сам Михаил Борисович — по образованию инженер, работал в конструкторском бюро одного из московских НИИ и видимо, не только внешняя стать передалась ему от вольного прадеда-бурлака, но и еще что-то; выдернувшее его из учрежденческих стен и закинувшее за двенадцать тысяч километров от Москвы, пусть не в бурлацкую артель, в старательскую. Здесь Сурина с его познаниями в технике старатели назначили старшим по ремонту и не ошиблись: весь бульдозерный парк артели — шестнадцать машин — к началу промывки находится всегда в полной готовности и работает без перебоев. Сурин даже собственное в артели литейное производство сумел наладить. Выбран он также партгрупоргом — имеется в «Арктике» тринадцать коммунистов, ядро коллектива. «Как удается вдвое-втрое перевыполнять план?» — спросил я. «Просто не стоим ни секунды — сказал Михаил Борисович. — Все продуманно: например, съем металла с прибора или текущий ремонт — только во время пересменки. Даже в обеденные часы: прибористы уезжают на обед, их подменяют ремонтники. В результате: два обеденных часа в сутки превращаются в два рабочих часа. Сто промывочных дней — уже двести часов, то есть двадцать добавочных смен добычи металла!» — «Такой ритм, видимо, требует дисциплины?» — предположил я. «О дисциплине и речи никто не ведет! Ни прогулов, ни опозданий — эта само собой. На весь промсезон — железный  «сухой закон»… Коллектив в таких условиях — лучший и воспитатель, и судья. Ну, и собственная сознательность у каждого есть. Перед началом промывки собрались: товарищи, так и так, на комбинате летом «безметелье», отставание от графика — значит, кто должен подналечь? Мы, старатели! Есть предложение — все промывочные дни объявить ударными! Проголосовали — и так оно и есть… Недавно даже пересмотрели соцобязательства, еще более высокие взяли. Коротких, наверное, говорил…» — «А тоскливо не бывает — вот так, от всего вдали?» — «Как же, живые люди, — конечно, бывает! — засмеялся Сурин. — Но есть работа, есть досуг. Можно кино посмотреть, в шахматы поиграть, музыку послушать. И такая природа, такая красота вокруг! Кто минералогией увлекается, в сопки ходит, камни ищет, что грибы собирает… Наконец, существуют же СП, полярники, геологи в поле, существуют до сих пор места и условия, где нужны крепкие, выдержанные ребята! А мы чем хуже?»

«Ну как, не жалеете, что побывали у Коротких?» — спросил Асоцкий, когда мы вернулись в гостиницу. Я не жалел. Напротив. Мне понравились и образцовая артель и ее энергичный председатель. Но более всего мне понравилось — Николай Иванович, наверное, удивился бы, если бы я сказал ему об этом, — более всего понравилось мне то, что Коротких за время нашего разговора ни разу не произнес слово — «проблема»… Немало встречал я в своих поездках по Северу руководителей, которые именно с этого слова и начинали, причем, как правило, в одном, «жалующемся» тоне: дескать, у нашего предприятия имеются такие-то и такие-то проблемы, но если бы нам разрешили, выделили, прислали, то-то и то-то, вот тогда бы мы… и т. д. То есть «проблема» перед таким руководителем возникает как нечто сверхобъективное, постороннее, мешающее работе… И еще, как я заметил, эти руководители очень полюбили в последнее время слово — «считать». (Кстати, Коротких его тоже ни разу не употребил.) Потому что все они, естественно, наслышаны об НТР, о связи науки с производством, и если НТР в своей настоящей сути действительно заставляет мыслить и предполагает соединение мысли и действия, то у некоторых понятие научно-технической революции трансформировалось довольно своеобразно. Зайдет ли речь о необходимости какого-нибудь начинания, они в принципе не против, но тут же говорят: «Это надо считать!» И обязательно добавят: «Целому институту!» А поскольку они точно не знают, что это за «институт» и есть ли вообще такой «институт», а если есть, то от их предприятия до него в три года, наверное, не доскачешь, — постольку идея на этом обычно и замирает. Зато руководитель уверен, что мыслит современно… Разумеется, я не думал, что у Коротких и его артели не было никаких проблем и им не приходилось считать. Конечно, имелись и проблемы, и — ох как считали!.. Просто проблемы не возводились в ранг «мистических», — разрешение которых произойдет откуда-то «сверху», — и вот тогда пойдет работа. Проблемы отождествлялись с самой работой — в процессе работы возникали, в процессе работы и решались. Нуждами производства диктовался и «счет». Можно было бы сколько угодно долго раздумывать, во что обойдется артели дорога, но она была необходима — ее и построили! Посчитали нужным улучшить быт — улучшили! «Парник построим… Траву посеем… Два плана дадим по олову, три по вольфраму», — вспомнил я четкую, уверенную скороговорочку Петра Константиновича.

— Деловой мужик Петр Константинович, — вслух подытожил я свои размышления.

— А он не только деловой, он еще и романтик, — откликнулся Асоцкий. — Знаете, например, какая у него мечта? Чтобы на его участке, когда артель там отработает, открыли пионерский лагерь!

Для человека, который видел, что оставляют после себя в тундре горнодобывающие предприятия («рукотворную пустыню», — как метко выразился сотрудник Магаданского института биологических проблем освоения Севера А. П. Васьковский), это действительно звучало, мягко говоря, — романтично. Но, побывав у Коротких, я верил и в пионерлагерь.

6

На другой день я простился с Иультином, в последний раз оглянулся с вершины перевала на поселок, на Гору. Снова на перевале замелькали в воздухе сухие снежинки, открылась жаркая, залитая солнцем долина Амгуэмы, снова пошли отсчитываться километры трассы, теперь в убывающем порядке, от двести седьмого до первого, и теперь уже мы уступали дорогу встречным машинам. Николай Иванович Асоцкий, бывший на сей раз моим спутником, вспоминал не без юмора, как приехал сюда в середине пятидесятых годов, с Запорожья. Было ему тогда всего восемнадцать лет, но уже имел специальность — наладчик кузнечных прессов. Никаких прессов здесь, конечно, в помине не было, и начал Николай Иванович свою трудовую деятельность рабочим вот как раз на этой переправе через Амгуэму. Так что вся жизнь трассы, да и целого района, протекала и становилась на его глазах.

— Удивительно жили! Ни посуды, ни мебели — ничего… Комнатки были — еле втиснуться. Чай пили из консервных банок. Я еще застал, когда у шоферов на трассе имелись две пустые бутылки, на всех. Ну, едет он в рейс, особенно зимой, — чаю с собой налить или просто воды. Были эти бутылки на строгом учете, всегда знали у кого. Попользовался, передай другому… Начальник стройкомбината — стройкомбината! — летел сюда с семьей и вез табуретку. Этому я сам свидетель!.. А все равно весело жили, молодые были, без забот…

Когда до Эгвекинота оставалось всего ничего, слева от трассы забелели домики поселка Озерный (13-й километр), поодаль виднелось массивное здание и высокие трубы ЭРЭС — Эгвекинотской районной электростанции. Николай Иванович предложил заехать. Резон в этом был. Морпорт, автобаза, трасса, комбинат, электростанция — все это были пункты общего плана промышленного освоения района, единый комплекс, и лишь электростанцию в этом комплексе я еще не видел. Да и секретарь райкома Жиганов, вспомнил я, советовал побывать в Озерном, уверяя, что все проблемы — производства, жилья, быта, культуры, — неразрешенные пока в масштабе района, увязываются и решаются здесь оптимально. И в самом деле, посмотреть на станции было что.

Историю свою Эгвекинотская электростанция ведет с конца 52-го года, когда она дала первый промышленный ток. В следующем году было закончено строительство ЛЭП, и электроэнергию стал получать Иультинский горнообогатительный комбинат. Использовались тогда на станции два американских дизеля «Чикаго-пневматик» мощностью по 1500 квт каждый, полученные нами в свое время по ленд-лизу. Они до сих пор стоят как резервные в небольшом здании на территории станции, которое так и именуется — ДЭС-1. И до сих пор, показывая американские дизели, старожилы вспоминают, что в приложенной к ним инструкции имелась якобы такая фраза: агрегат в обращении, мол, настолько прост, что обслуживать могут негры — и «даже русские»… Электростанцию в теперешнем ее виде начала сооружать вторая волна строителей. Я уже говорил, что Эгвекинот днем своего основания считает 16 июля 1946 года, когда теплоход «Советская Латвия» привез сюда первых поселенцев. А десять лет спустя, в 1956-м, ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ обратились к комсомольцам и молодежи страны с призывом поехать на стройки Крайнего Севера. И в том же году Магадан встретил 7,5 тысяч комсомольцев, а еще немного спустя 600 из них прибыли в Залив Креста. Здесь разделились: кто остался строить Эгвекинот, кто поехал в Иультин, кто в Озерный на строительство электростанции. Многие из них и по сей день живут на Чукотке.

В котлотурбинном цехе ЭРЭС я познакомился с Петром Павловичем Шейбаком — вот уже более двадцати лет он хранит красную книжечку комсомольской путевки, в которой сказано: «Товарищ Шейбак Петр Павлович по призыву Коммунистической партии и Советского правительства добровольно изъявил желание самоотверженно трудиться на важнейших стройках и предприятиях в восточных и северных районах страны и направлен комсомольской организацией Ленинградского района гор. Москвы на строительство в Магаданской области». Он как раз тогда только демобилизовался из армии. Была невеста, Зоя, вместе решили поехать. От Находки пароходом «Иван Кулибин» — две недели. В Охотском море попали в 12-балльный шторм, все лежали пластом. В Залив Креста, точно помнит, вошли 13 августа, на рассвете. Холод, ветер, снег… «Ну, нас и одели, — вспоминает Петр Павлович, — соответственно для Севера. Каждому вместе с путевкой вручили полушубок и валенки… Еще подарили фотоаппарат, запечатлевать, так сказать, красоты Севера, и ружье, — на случай встречи с медведем, наверное… Здесь сразу принялись за сооружение главного корпуса ЭРЭС, вот этого, где находимся. К зиме надо было успеть поставить конструкции и стены, потому что здесь зимой ветра такие… До шестидесяти метров в секунду! Сейчас, кажется, и не бывает таких ветров. Крыши снимало, самолеты переворачивало… Один у нас щупленький, легонький такой был, — кирпичей, бывало, в карманы наложит и так ходят, чтоб не унесло. А снегу!.. Приехали как-то артисты из Омска, поселили их, на другой день — концерт. А они звонят: не можем выйти… Бульдозер рыл, рыл, только через день и отрыл!.. Когда мы, строители, свое дело сделали, энергомонтаж прибыл, курсы, организовали: турбинистов, машинистов котлов. Я пошел, сейчас старший машинист турбинного отделения… И семья здесь, трое детей, старший сын из армии осенью вернется. Для него здесь — уже дом. Мы начинали — по сто человек в бараке жили, снег в чайнике растапливали, а теперь квартиры со всеми удобствами: электропечи, ванные, телефоны, телевизоры… Свежее молоко, яйца, огурцы, помидоры — регулярно…»

С главным инженером ЭРЭС Юрием Алексеевичем Злобиным мы прошли по электростанции, он пояснил, что оборудование ее — котлы и турбины — частично чехословацкое, частично наше. Сейчас разрабатывается проект третьей очереди, с ее пуском мощность увеличится вдвое… Топливо на ЭРЭС используется местное, чукотское — анадырский и беринговский уголь. Несколько лет назад они перешли на пылевое сжигание топлива, вместо прежнего способа — слоевого. Это очень повышает коэффициент использования топлива. И работать легче; прежде шуровали вручную, сейчас угольная пыль подается по пылепроводам. Отходы ЭРЭС тоже не пропадают, на их базе действует бетонный цех завода стройматериалов. Этот же завод станция снабжает технологическим паром. Так что дома в поселке строятся из своих блоков… «Электростанция с поселком, — продолжал далее Юрий Алексеевич, — соединяется теплофикационным каналом, он же служит, как подземный переход. Длина — около семисот метров. Имеет разветвления: в главный корпус, в тепломехцех, в ремстройцех… На лето мы его закрываем, а зимой работники станции пользуются. Наверху пурга, а человек, идет себе, в тишине, в тепле — на работу, с работы или, положим, в бассейн. В спорткомплекс тоже есть выход…». Мы посмотрели и спортивный комплекс, расположенный здесь же, на территории электростанции, — с большим спортивным залом, с бассейном и вышкой для ныряния, с отдельным, как водится, «лягушатником» для детей, с кварцевыми лампами для загара. «Заметьте: единственный пока бассейн на Чукотке!» — вставил Асоцкий. Посмотрели и ряды теплиц, где зрели не только огурцы и помидоры, но, как мне сказали, в прошлом году «арбуз сняли — на 8 килограммов». Потом перешли в коровник, в птичник. Коровник был сейчас пуст, стадо паслось невдалеке, на берегу озера, а птичнике толкалось и гомонило около восьми тысяч кур и цыплят. «Это уже наша порода, чукотская, морозоустойчивая, — сказал Злобин. — А вот коров регулярно приходится закупать на материке. Летом им здесь хорошо, а зимой стоят много без движения. С сентября по май. Слабеют… Сено скоро им привезут, комбикорм. Одного сена — триста тонн… А птичник строим новый, там все механизировано: поение, кормление, уборка… На двадцать тысяч кур! С новым птичником мы не только Озерный, мы весь район яйцами обеспечим!.. Да, пчел еще не забыть заказать, четыре улья, они нам опыляют в теплицах», — озабоченно прибавил Юрий Алексеевич.

Николай Иванович вдруг засмеялся:

— Тебя послушать, Юрий Алексеевич, — как будто не с главным инженером крупного предприятия говоришь, а с председателем колхоза! А ведь был случай, — прибавил Асоцкий, обращаясь ко мне, — когда товарищ Злобин только приехал на электростанцию и не знал ничего о подсобном хозяйстве. Приходят к нему: «Подпишите наряд». — «Какой наряд?» — «А на цепи». — «Какие цепи?» — «А для коров». — «Это каких таких еще коров? Вы что — меня разыгрываете?!» А сейчас, пожалуйста: пчелы им еще понадобились!..

— Да, складывается впечатление, будто пчелы — единственная ваша проблема, — поддержал я. — Вот такой «ведомственный оазис»!

— Что «ведомственный» — это верно, — согласился Злобин, возвращаясь к своему статусу энергетика. — Главные наши проблемы — в изолированности станции и в дороговизне электроэнергии, которую мы даем. Обе проблемы закольцованы. Ну, высокая себестоимость нашего киловатт-часа понятна — нам одно топливо во что обходится! Десять рублей за тонну угля уже считается для тепловых электростанций дорого, а мы платим сто двадцать восемь за тонну… В цене киловатт-часа — шестьдесят процентов цены топлива. А также транспорт, рабочая сила, жилье, объекты бытового обслуживания. Так что цена установлена исходя из местных условий. И чем больше бы имелось у нас потребителей, тем энергия становилась бы дешевле. А мы по сути обслуживаем из предприятий один комбинат. Есть многие, разбросанные по тундре, производственные участки «Северовостокзолота», работающие на своих дизелях. Точка зрения этого объединения — обойдемся собственной, «дешевой» энергией. Но это еще неизвестно, что дешевле — протянуть один раз ЛЭП или же регулярно завозить горючее, строить емкости, содержать транспорт, рабочую силу. Тут посчитать бы, договориться, а нам ведомственные барьеры мешают, различных ведомств очень много… В итоге — работаем с половинной нагрузкой. Билибинская АЭС — тоже не на полную мощность. А все потому, что нет разветвленной сети ЛЭП, нет единого на Чукотке энергетического кольца. Вот и выходят — «ведомственные оазисы»! — заключил Юрий Алексеевич.

Итак, даже здесь, на этом образцовом, без преувеличения можно сказать, прекрасном предприятии, много лет заслуженно носящем звание «предприятия коммунистического труда», сетовали, что кто-то где-то не хочет «посчитать». И были правы. Ибо для понятия комплексного освоения какой-либо территории мало иметь в наличии необходимые составные этого комплекса (вот как, скажем, в Иультинском районе — горнодобывающее предприятие, электростанция, дороги и транспорт, жилые поселки и т.д.), но эти составные должны еще и развиваться гармонично, в связи и согласии друг с другом, и, может быть, управляемые одним хозяином, а не различными ведомствами. Эффективность же такого гармонического развития уже высчитана, и не где-нибудь, не за тридевять земель от Чукотки, а например, в том же Магадане, в Северо-Восточном Комплексном научно-исследовательском институте. В подтверждение сошлюсь на сборник статей «Экономические и исторические исследования на Северо-Востоке СССР», выпущенный этим институтом совсем недавно, в 1976 году. Вот статья сотрудника института Б. Х. Краснопольского «Социально-экономические проблемы формирования инфраструктуры хозяйственных комплексов в районах Севера Дальнего Востока». Возникшая в последнее время ветвь экономической науки — региональная экономика, выделяет инфраструктуру производственную и социальную. К производственной инфраструктуре относятся отрасли народного хозяйства, обслуживающие непосредственно процесс производства, — транспорт, связь, материально-техническое снабжение и т. д. К социальной — такая группа отраслей, как жилищное строительство, торговля и общественное штамму здравоохранение, бытовое обслуживание населения, просвещение, культура… Автор статьи прослеживает различные связи — «прямые, обратные, непосредственные и опосредствованные» — инфраструктуры и общественного производства. Привожу лишь главные выводы. «Развитое народного хозяйства Магаданской области, — пишет Б. Х. Краснопольский, — подчинено решению задач, стоящих перед основной отраслью данного региона — горнодобывающей промышленностью, целью которой является добыча цветных металлов с минимальными затратами. Такое подчинение ставят в зависимость от достижения цели развитие инфраструктуры. На определенном этапе это может привести к сдерживанию или гипертрофированному изменению ее развития в ущерб основной цели — повышению благосостояния населения на этой территории, что в конечном итоге вызовет замедление темпов развития производительных сил области. В частности, ориентирование на добычу россыпных месторождений с коротким сроком отработки и завоз грузов автозимниками на Чукотке сдерживают транспортное строительство, которое создает важные объекты производственно-социальной структуры и приводит в конечном итоге к необеспеченности объектами культурно-бытового назначения, ибо после отработки месторождения элементы социальной инфраструктуры зачастую становятся ненужными. Однако отсутствие транспортной сети и сравнительно низкие условия быта горняков могут оказаться тормозом на пути повышения производительности их труда в настоящее время и в особенности в будущем, ибо инфраструктура — это плацдарм для освоения ресурсов». И еще, заключительная фраза: «В целом, исследование, посвященное изучению проблем формирования инфраструктуры хозяйственных комплексов в районах Севера, Дальнего Востока, приводит к выводу, что в современных условиях значительно возросла роль инфраструктурных отраслей в повышении эффективности производства и уровня благосостояния трудящихся, а в перспективе рациональное создание экономической инфраструктуры становится основным фактором, от которого зависит и социальный, и производственный эффект функционирования хозяйственных комплексов, развивающихся в этом регионе нашей страны».

Чтобы иллюстрировать и оживить это суховатое, но совершенно справедливое научное изложение, можно привести примеры из практики Иультинского района: объединение «Северовостокзолото», в подчинении которого находится Иультинский комбинат, гонится за «минимальными затратами», не строит круглогодичную дорогу на «Светлый», не тянет туда ЛЭП, ограничивает средства на жилищное и прочее строительство, и в результате — не имеет плана на этом комбинате или имеет его с перебоями, ценой «самоотверженного труда» горняков… Председатель старательской артели «Арктика» П. К. Коротких — не думаю, чтобы ему попадалась на глаза помянутая статья! — вкладывает средства в «производственную и социальную инфраструктуру» и — дает несколько годовых планов!.. Кстати, помимо производственного эффекта, есть и другие аспекты, в которых можно рассматривать необходимость создания инфраструктуры, аспекты социального и даже морального характера, — например, привлечение и закрепление на Севере рабочей силы. На кого, на какое население могут рассчитывать так называемые «вахтенные поселки», каких еще немало на Чукотке, и где люди по нескольку лет живут в палатках, без каких-либо элементарных культурно-бытовых условий? В основном, на людей временных на Севере, готовых пренебречь этими условиями ради высокого заработка или попросту приехавших за «длинным рублем». И возникает что-то вроде негласной, официально нигде, конечно, не зафиксированной договоренности между руководителем и рабочим. Руководитель: «Я тебе по 900–1000 рублей в месяц, а что бани нет или в столовой одни макароны, так уж ты — без претензий!» Рабочий: «Ладно, потерплю, зато на материк вернусь, машину куплю, дом отстрою…» Конечно, есть, может быть, и некая гипербола в подобном предположении, но длительность ситуации заставляет думать именно так. А с другой стороны — такое предприятие, как Эгвекинотская электростанция. Тут все условия, чтобы привлечь, удержать и даже воспитать свои собственные, надежные, квалифицированные кадры. Тот же Петр Петрович Шейбак. Он эту станцию построил, специальность энергетика здесь получил, семьей обзавелся, детей вырастил, и дети его, можно быть уверенным, отсюда не уедут. Чтоб это уразуметь, не надо даже, мне думается, ни «считать», ни вводить понятие «инфраструктуры».

7

Простившись с Юрием Алексеевичем, мы еще сделали круг по небольшому, опрятному поселочку энергетиков, выехали опять на трассу и через несколько минут были в Эгвекиноте. «Да! — расставаясь со мной возле гостиницы, вспомнил неугомонный Асоцкий. — Знаете, какая еще достопримечательность у этой станции? Она расположена точно на пересечении Полярного круга со сто восьмидесятым меридианом!» В другое время эта деталь, несомненно, произвела бы на меня впечатление, но сейчас я уже так был перенасыщен впечатлениями, что не мог более ничего воспринимать. Пора было готовиться к отъезду. Я уложил чемодан и сел у окна своего номера, глядя на серое, мрачноватое небо над Эгвекинотом, гадая, будет ли завтра летная погода. Прямо напротив, за домами, начинался узкий распадок, зажатый между двумя огромными сопками: одна голая и черная, как террикон, на другой все же имелась какая-то зелень. На черной сопке более светлыми камнями были выложены имена: Люда, Коля, Кузя… — и все их забивала своими размерами надпись: «Наташа + Сергей». И вдруг, читая эти надписи и созерцая улицу под окном с редкими прохожими, я ощутил себя не человеком, осуществившим желанный замысел — вернуться еще раз на Север, попутешествовать по Чукотке, — но просто командированным, чьи служебные дела закончились, и он вынужден коротать время до отъезда в поселке, где никого не знает и где все заняты своими житейскими делами. Видимо, резкий переход от поездок, встреч, знакомств, разговоров, вникания в «проблемы» вот к этому внезапному уединению и неподвижности так угнетающе на меня подействовал. Чтобы избавиться от этого грустного чувства, я пошел побродить, углубился далеко в этот распадок, оказавшийся довольно живописным. Шумела там в тесном каменном русле чистейшая горная речка, нависали над нею скалы, остро пахло вечной сыростью земли и камня. Потом долина совершенно сузилась и привела к небольшому, метра три высотой, но внушительному в этом одиночестве водопаду: основной его поток низвергался спокойно и мощно, а сбоку, из-за камня, вылетала еще струя — снизу вверх, будто с трамплина. На середину круглой, выбитой водопадом чаши с берега была проложена доска — неужели кто-то окунался в эту ледяную купель?..

Двухчасовая прогулка меня взбодрила и одновременно как-то успокоила — я вернулся в гостиницу с намерением напиться чаю и лечь спать. Но тут позвонили и пришли в гости Виктор Васильевич Жиганов и Асоцкий, да вдобавок мы встретили еще Петра Константиновича Коротких, приехавшего в Эгвекинот по своим председательским делам. Пошли поужинать. В меню значились свежие помидоры — с Озерного. Зал был почти пуст, но оркестр добросовестно и на полную мощь исполнял всю свою программу. «Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика, но и Молдаванка, и Пересыпь…» — В этом месте оркестр умолкал, и певец объявлял торжественно — «…и Магадан, и Иультин, и Залив Креста — обожают Костю-моряка!»

— Ну что, Петр Константинович, дадите третий план? — спрашивал Жиганов.

— Дадим, — твердо отвечал Коротких.

— Да он у тебя уж, наверное, есть, припрятан где-нибудь в распадке! — смеялся Виктор Васильевич.

Кстати, как-то глубокой осенью, когда я уже вернулся в Москву, Петр Константинович неожиданно позвонил мне из Внукова — пролетом, ехал в отпуск на юг — и на мой вопрос об успехах артели сказал своей бойкой, деловой скороговорочкой: «А как же? Как и грозились: два годовых по олову, три — по вольфраму!»

На ночь сопку с именами заволокло сверху донизу не то облачностью, не то туманом, но к утру прояснилось совершенно, и я улетел в Анадырь. ЯК-40, набирая высоту и разворачиваясь к выходу из залива, прошел над Озерным, над первыми километрами трассы, над Эгвекинотом, и я, наклонясь к иллюминатору, смотрел на все это с ощущением, что появился у меня еще один уголок Чукотки, делами, заботами и радостями которого я всегда отныне буду интересоваться, беспокоиться, жить.

Часть третья

1

Мне остается только рассказать, как я побывал в Уэлене. Эпиграфом к этой части повести можно было бы поставить известный пушкинский вопрос: «Растолкуй мне теперь, почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня прелесть неизъяснимую? Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мной с таким равнодушием? или воспоминание самая сильная способность души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему?» Но «полуденный берег и Бахчисарай» так невообразимо далеки от описываемых мною мест! Вот если бы «полуденный» берег заменить на «полнощный», а Бахчисарай — на Уэлен… Все же, что касается «воспоминания» и «неизъяснимой прелести», все, что касается желания «вновь посетить» для названия истинных причин моего путешествия звучит удивительно точно… В самом деле, интересно, что когда-то, долгое время живя безвыездно в Уэлене, я не написал о нем ни строчки. Хотя, казалось бы, чего проще: вышел на крыльцо, посмотрел, как киты гуляют вдоль берега, и — запечатлел! Сходил к Берингову проливу в старинное эскимосское селение Наукан, вернулся и — отобразил! Увидел, как старик Нутетегин исполняет сочиненный им танец Ворона, и — постарался описать! Уверен, что все это действительно заслуживало и заслуживает описания: и китов не с каждого крыльца увидишь, и Наукан — необыкновенное место, одно из самых, я считаю, замечательных мест на земле, и Нутетегин был великий мастер… Но, видимо, есть все же определенный смысл в древней восточной поговорке, гласящей, что книги — это не что иное, как всего лишь персты, указующие на ясный месяц. «А если ты видишь месяц, зачем тебе перст?»… Следовательно, могу теперь полагать, что мне повезло и я смотрел тогда непосредственно на ясный месяц, — что в общем-то для Уэлена, имея в виду его долгие полярные ночи, можно истолковывать и буквально…

Когда же я уехал с Чукотки, — думая наивно, что навсегда, — то первым желанием, которое я ощутил, было — опять туда вернуться. В подобном стремлении ничего нового, ничего оригинального нет, — любой человек, хоть раз побывавший на Севере, подтвердит это. И несмотря на то, что многим Оно знакомо, никто до сих пор этого странного влечения как следует, толком не объяснил; разве что коротким загадочным словом — «тянет»… Причем меня тянуло не просто на Чукотку, а именно в Уэлен, что тоже понятно каждому северянину, ибо патриотов вообще Чукотки нет, но есть приверженцы «своего» Певека, «своего» Билибино, Бухты, Провидения, Иультина… Вот тут-то я и начал вспоминать и писать об Уэлене: и о китах, — и о штормах, и о северных сияниях, о тундре за лагуной, о линии сопок на юге, о стариках чукчах и о своих учениках. Это была, выражаясь пушкинским слогом, вдруг открывшаяся мне счастливая возможность — «вновь посетить». Затем, в связи с писательской работой, такая возможность представилась и в действительности, — я не раз ездил в Уэлен, хотя это не означает, что всякий раз добирался, — по причине для Чукотки весьма обычной и прозаической: или в Уэлене не было погоды, или в аэропорту, где я сидел, не было погоды, а дни, отведенные на поездку, между тем истекали. Путь от Москвы до Уэлена сам по себе не близкий, более двенадцати тысяч километров, так что, если сложить все эти пятизначные числа да помножить на неоднократные мои попытки, получится не только очень длинная, но еще и очень долгая, растянувшаяся на десяток лет дорога. На самолетах, вертолетах, на зверобойных шхунах, вельботах, вездеходах, в тракторных санях, на собаках, пешком и, повторяю, — в воспоминании… Зато по дороге в Уэлен — я подчеркиваю это — мне довелось побывать во многих других местах Чукотки, которых я прежде никогда не видел: вот сейчас на мысе Биллингса, острове Врангеля, в Заливе Креста, еще раньше — в Билибинском районе, в Бухте Провидения, в Мечигменской тундре… Конечно же я не мог не сравнивать новые для меня поселки, берега, косы, заливы, сопки и тундру с моим Уэленом, который я помнил, с его берегом, лагуной, сопками и тундрой, и пришел в результате к грустноватому для моих привычных патриотических чувств, но справедливому, наверное, выводу, что если бы мне с самого начала пришлось жить и работать в каком-нибудь из этих вновь узнанных мест, то и конечная цель моего путешествия называлась бы по-иному. Хотя это все равно было бы путешествие по Чукотке…

Но все-таки — я жил и работал в Уэлене! И потому направлялся теперь в самый дальний конец Чукотского полуострова, — в «свой угол». Причем я действительно настолько был переполнен впечатлениями — от Иультина с его Горою, — а еще прежде — от острова Врангеля с его заповедником, что, пока возвращался из залива Креста в Анадырь, ловил себя на мелькавшей вдруг странной мысли: остановиться на этом и в Уэлен не ездить. Мысль эта во мне все более укреплялась, укреплялась, но вот что совсем удивительно: едва приземлившись в Анадыре, я о ней как-то сразу начисто забыл, ринулся тут же справляться о самолете на Лаврентия и вспомнил свои сомнения, когда автобус уже вез меня на посадку. «Ладно, — пообещал я себе, — только гляну, только постою на уэленском берегу, и — назад. И чтобы никаких больше «проблем»!» С самолетами мне по-прежнему пока везло. Пассажирский на  Лаврентия уже ушел, но у диспетчера отдела перевозок я выведал, что готовится спецрейс по заказу Чукотторга, и договорился, чтобы меня взяли. Диспетчер связался с пилотской и, окинув меня оценивающим взглядом, спросил командира: «Еще килограмм восемьдесят прихватите?» Рейс был грузовой… Вдоль бортов ИЛ-14, надежного, незаменимого на Севере работяги, — стояли штабели ящиков с помидорами, в переднем углу оставалось два сиденья — как раз женщине, сопровождающей груз, и мне. Летели напрямик, без посадки в Провидения, долго. Самолет иногда потряхивало, пошатывались и поскрипывали ящики, женщина привычно дремала. Струились опять горные цепи с узором снежников: круги, овалы, — вертикальные и горизонтальные штрихи, кривые… — узором, всегда вызывающим чувство, будто горы пытаются, все-таки, надеются что-то вам растолковать этим, немым, и загадочным, как пиктограмма, языком. Открывались равнины, испещренные таким, количеством озер, что казалось — это не озера в тундре, но отдельные зеленовато-коричневые островки суши плавают посреди единого пространства темной, воды. Остались позади тесные величественные фиорды залива Креста, бухты Провидения, пошли характерные для этих мест широкие, открытые заливы, и пологими берегами, плавно и постепенно возвышающимися вокруг сопками. За несколько минут перелетели Мечигменскую лагуну, которую мне однажды, в сильнейший шторм, довелось переплывать на вельботе — в течение восьми часов. Прошли над селом Лорино, напротив, него в море виднелись две «коробки». Стоял август — пора генгрузов… Отсюда начались вовсе знакомые сопки, я заволновался и, не отрываясь от иллюминатора, снова удивился, на этот раз тому, как мог еще раздумывать и колебаться — лететь или не лететь…

В Лаврентия — уже совершенно как дома. Среди встречающих самолет обязательно видишь лица многих старых знакомых и друзей… Через пять минут устроен, черед полчаса знаешь все, самые последние, самые разнообразные новости, и не только лаврентьевские, но и уэленские, да и всего района. Например, что такой неустойчивой погоды, как в это лето, не помнят даже чукотские старики. Что наконец-то на сопке над поселком начали копать котлован под фундамент для «Орбиты», к 80-му году обещают телевидение… Что в Инчоуне «пьяный пароход» уже разгрузился, а в Уэлене и Лаврентия еще нет. Что на уэленской косе закрыли «полосу», теперь «Аннушка» летом туда не ходит, только вертолет. А в Нунямо никого не осталось, жители переселились — часть в Лорино, часть в Лаврентия. И что учебный год, можно сказать, на носу, а в уэленской школе до сих пор не отремонтирована отопительная система, потому что нет нужных труб, вот-вот должны забросить из Анадыря вертолетом… Да, а районного рыбинспектора недавно застигли на Мамке за браконьерством: ставил сети, потрошил кету и горбушу, заготавливал себе икру… Тот-то в отпуске, на днях дал телеграмму, мол, возвращается, а такой-то рассчитался, уехал насовсем… Да мало ли чего ни порасскажут вам тут же, при встрече — в местах, где почти все друг друга знают и где жизнь можно наблюдать, «будто в пробирке», как выразился один знакомый журналист. И в этих, первых, сумбурных разговорах, помимо прямого, непосредственного, всегда таится еще один, скрытый, но очень важный и отрадный для вас смысл, — эти разговоры как бы подтверждают, что и вас здесь знают и помнят и по-прежнему считают своим… Вообще я предвижу, что мне будет довольно сложно дать отчет об этой заключительной части моего путешествия, гораздо сложнее, чем об Иультине и острове Врангеля, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Парадоксально, но выходит так: о местах незнакомых, увиденных впервые, писать легче, потому что в таких случаях между узнанным и затем рассказанным можно смело ставить знак тождества, самые общие вещи для вас внове, и вы, не колеблясь, сообщите о них читателю. Спокойно, например, мог я прежде написать, что Эгвекинот — административный центр Иультинского района, но сказать теперь, что Лаврентия — центр Чукотского района, для меня уже равносильно такому азбучному утверждению, как «Волга впадает в Каспийское море»… Можно было бы, конечно, не оглядываясь на предполагаемого несведущего читателя, просто сосредоточиться на том главном и новом, на тех переменах, которые произошли в этом уголке Чукотки за последние годы, однако так давно и близко знаю я эти места, так соединились они с моей жизнью, столько личного и дорогого связано у меня с этими местами, что очень трудно мне отличить здесь главное от второстепенного, да нет для меня здесь второстепенного, и любая мелочь, любая незначительная подробность кажутся мне заслуживающими самого пристального рассмотрения. И если, по условиям избранного жанра, — ибо свободный рассказ о путешествии тоже строится по своим ограничивающим законам, — мне придется оставить что-то за пределами повести, я сделаю это не без сожаления…

Кстати — о переменах. Сам-то Лаврентия — или, пользуясь языком старожилов, «Лавр» — принадлежит к тем небольшим окраинным поселкам, в обличье которых новые черты проступают так медленно и постепенно, что они незаметны беглому взгляду. По дороге из аэропорта посмотришь: тот же Дом культуры в центре поселка, высокий и массивный в сравнении с окружающими домами, та же неподалеку котельная с горою угля возле, закопченной стены, дощатые короба теплотрассы, рассекающие поселок во всех направлениях, мостики через них… У гостиничного крыльца та же развалившаяся нижняя ступенька, ты и забыл о ней, а сейчас увидел и вдруг вспомнил: вот точно такая и была… Рядом с гостиницей все то же одноэтажное здание райкома и райисполкома, выкрашенное в неизменную зеленую краску. От него начинается самая первая улица поселка с длинными, барачного тина строениями, сохранившимися еще со времен культбазы; на одном из них небольшая мемориальная доска: «Здесь в 1934 году жили челюскинцы». В конце улицы — больница… Все вроде как прежде — неброская, неспешная жизнь. Потом еще раз пройдешься по поселку, обнаружишь и перемены: не там столовая, попросторней разместилась почта, переехал книжный магазин. На окраине целый строй двухэтажных домов, которых не было раньше, новое, прекрасное здание школы, детский сад, заканчивается строительство новой, вместительной гостиницы… Маленькая площадь перед Домом культуры теперь забетонирована, посередине, в дощатом ограждении — стелющиеся кустики карликовой ивы, перенесенные из тундры вместе с землей… Всякая прогулка по поселку, стоящему у моря, разумеется, приводит, в конце концов на берег. Я постоял, вдыхая запах именно этого моря, или даже так: вдыхая запах моря именно в этом месте. Мне кажется — переноси меня с закрытыми глазами, ставь на берегу, и я буду называть: это залив Лаврентия, это Берингов пролив, а это запах Чукотского моря в Уэлене… Дул ровный и сильный ветер с севера, было солнечно, ясно — при северном ветре в Лаврентия всегда ясно, — и все сверкало, переливаясь и слепя глаза, как бывает, когда в воздухе очень много влаги. По заливу, недалеко от берега, гоняя рыбу, взад-вперед ходили касатки. Их черные, металлически гладкие, лоснящиеся спины с острым зубцом плавника возникали на поверхности через равные промежутки времени и с удивительным согласием, словно не принадлежали отдельным существам, но были частями какого-то единого, отлаженного, работающего под водой механизма… Любуясь, я оглянулся — видит ли кто еще? Неподалеку, на высоком помосте лежала большая цилиндрическая емкость, рядом на холостом ходу поколачивал трактор с волокушей, уставленной бочками. Тракторист, местный парень, равнодушию повернувшись к заливу спиной, сливал из емкости горючее. И теперь я смотрел то на спины касаток, с прежней размеренностью возникавшие из воды, — то на спину этого парня; так он и стоял, широко расставив ноги, на своих бочках, дожидаясь пока наполнится одна, переносил конец шланга в другую. И вот эта невозмутимая спина меня, признаться, поразила! Я вспомнил, как много лет назад шел с эскимосами на вельботе по Берингову проливу и вдруг прямо веред нами, по ходу вельбота метрах в тридцати, всплыл кит. Надлежащего оружия — тогда китов стреляли из ПТР, — у нас не было, да и не управились бы мы с китом на одном вельботе, а все равно: один из эскимосов схватил и в азарте вскинул двустволку. Нет, разумеется, он не выстрелил, его азарт настоящего охотника вовсе не отождествлялся с бессмысленностью, но он позволил себе… он не мог лишишь себя удовольствия хотя бы прицелиться, хотя бы из дробовика. А этот потомок древних морзверобоев ни разу даже не обернулся… Я потому столь подробно описываю всю эту картину, что впоследствии, — и приехав в Уэлен, и уехав оттуда, — не раз вспоминал ее, и, наконец, она стала для меня символом многих найденных в этом краю перемен.

2

От Лаврентия до Уэлена всего-то восемьдесят километров, но эти поселки стоят на берегах разных океанов, и поэтому хорошая погода совпадает в них крайне редко. При южном ветре в Лаврентия шторм, а в Уэлене, по ту сторону полуострова, море спокойно. Над Уэленом низкая облачность, а в Лавре солнышко и голубое небо. Все эти варианты в самых различных сочетаниях: солнце и ветер, ветер и дождь, туман и шторм, и т. д. — могут чередоваться здесь, — на кончике материка, месяцами. Я поспел в Лаврентия как раз к концу этого тягостного срока и ждал по чукотским меркам всего ничего дня четыре. За это время пришел из Анадыря МИ-6, тот самый, с трубами для уэленской школе. На нем я и улетел. В полу огромного, как вагон, вертолета зиял разверстый квадрат люка, — там, несколькими метрами ниже, на подвеске плыли увязанные трубы. Совсем далеко внизу, в километре, пестрела по-осеннему нарядная тундра: зеленые, золотистые, красноватые, фиолетовые пятна. Через какой-нибудь месяц-полтора все это разнообразие цвета исчезает, а залитая сентябрьскими дождями тундра станет блеклой, монотонно-бурой, унылой. Ну, а сейчас солнечный свет еще более оживлял, украшал ее, тундра отражала этот веселый свет, к снизу, через люк, он врывался в вертолет, прорезая полумрак салона… Возле люка, с наушниками на голове, сидел, поглядывая вниз, Петр Бондаренко бортрадист-оператор. Задача его, как он мне объяснил, — присматривать за грузом на подвеске. В случае, если груз раскачает, он должен сообщить командиру, и эту качку нужно немедленно гасить — снижением ли, изменением скорости. «В этом деле, — сказал Бондаренко, — решают считанные секунды». Но слава богу, наши трубы вели себя спокойно…

А я вспоминал как мне наконец удалось попасть в Уэлен, — впервые за десять почти лет с тех пор, как я его покинул. Это было в апреле позапрошлого, 76-го года. В Лаврентия я прилетел из Анадыря поздно. Смеркалось погода явно портилась, рейсов в Уэлен в тот день было много, и то что летчики согласились сделать еще один, я воспринял как чудо, — впрочем, как чудо, достойно, венчающее все мои предыдущие усилия… «Аннушка» на взлете перенеслась через залив и пошла невысоко над горами. Кроме меня, пассажиров собралось всего двое — знакомые уэленцы: косторез Василий Емрыкаин и мой бывший ученик Витя Ивигук, когда-то тоненький, худенький эскимосский мальчик, а теперь взрослый, здоровенный мужчина, тракторист в совхозе. Спутники мои сидели спокойно, я же то и дело переходил от борта к борту, смотрел то в одно окошко, то в другое. Почти сразу увидел я слева, вдали эскимосское население Нунямо, стоящее на обрыве над Беринговым морем, и широкую полосу морского льда у берега, а еще дальше — чистую воду Тихого океана. Прямо под нами медленно, сменяя друг друга, плыли сопки, такими доступными выглядевшие сверху, что казалось, можно было просто перешагивать с вершины на вершину. Был вечер, солнце садилось там, где ему и положено было садиться в это время года, — на юго-западе, то есть позади нас, потому что мы летели на северо-восток. Уже в Лаврентия начинался ветер, а здесь по долинам вовсю мело, поднималась снежная мгла, и низкое солнце и сумерки, соединившись, окрашивали эту непрозрачную мглу во множество тонов, от у розового до темно-фиолетового… Был момент, когда я испугался, что мы все-таки повернули и возвращаемся, но нет — солнце оставалось по-прежнему сзади. Тогда пора было бы показываться замыкающему полуостров массиву Дежневского мыса и островам Диомида за ним, но, видно, нечего было и надеяться разглядеть их по такой погоде. Наконец мы очутились над последней невысокой грядой, дальше начиналась тундра и Ледовитый океан.

«Вон Уэлен», — сказал Емрыкаин, указывая вперед, но я уже и сам различил его: на заснеженном сумрачном горизонте еще более темную полоску. Я знал, что и нас сейчас можно заметить из поселка, — маленькую черную точку посреди яркого закатного неба, — и уэленцы сообщают друг другу: «Самолет!» Через несколько минут мы сели на лед уэленской лагуны. Жители чукотских поселков любят встречать первые рейсы — с почтой, пассажирами, новостями, — к прочим же, обычно грузовым, теряют интерес. Поэтому я не удивился, что никто не подошел к нашему позднему самолету, да и сам он, тотчас развернувшись, уже удалялся, — летчики спешили возвратиться в Лаврентия до окончательной темноты и непогоды. Попутчики мои разошлись, а я остался один стоять на лагуне, глядя на поселок и не торопясь входить в него, продлевая этот первый миг встречи, это ощущение, когда я вроде бы и приехал в Уэлен и еще не приехал окончательно, не сделал последнего шага. «Постой, постой, помедли, — говорил я себе, — будут встречи, друзья, радостные мгновенья узнавания, долгие разговоры, а этот миг, — наедине с целым поселком, больше не повторится…» И вот, пока я так стоял и смотрел, от ближнего дома все-таки, отделилась и направилась ко мне какая-то фигура, — судя по длинной камлейке и характерной для пожилых чукчанок слегка переваливающейся походке, — женская. Когда она подошла, я узнал ее, это была Люба Калякванау, работавшая когда-то у нас в школе уборщицей. Ее большие темные глаза сияли, широкое круглое лицо казалось еще круглее в обрамлении камлеечного капюшона, и еще шире — от веселой, простодушной улыбки, которую я мог бы приписать радости встречи со мною, если бы не был уверен, что Люба меня, конечно, не помнит, и если бы не знал, что это обычное, свойственное ее лицу выражение, ее всегдашний, неизменный привет — не чему-то в особенности, а разом всему бытию… И на Любу я смотрел с тем же двойственным чувством, что и на поселок: с волнением — оттого, что вблизи, и спокойно — потому что из страшного далека, с расстояния своего десятилетнего отсутствия. Она же, приблизившись и разглядев меня в сгустившихся сумерках, сказала, так знакомо, на чукотский манер, и непередаваемо смягчая и приглушая согласные, и — ничуть не удивившись: «Етти Василевский! Здравствуй! Ты опять в школа будешь? Учитель?» Ее слова вывели меня из философски-возвышенного, созерцательного оцепенения, я вдруг ощутил, что никакого «страшного далека» нет, и понял, что не «вновь я посетил», а попросту вернулся…

Тогда я прожил в Уэлене две недели, и все это время была удивительная погода. Уэлен, как всегда к концу зимы, выглядел заваленным снегами, но снег каждый день сыпал еще, приносился легким северным ветром, потом ветер переменялся на ложный, и этот снег опять поднимался, кружил в воздухе. Но даже когда прекращались и ветер, и снег, Уэлен был окутан какою-то плотной пеленой, то серой и тусклой, если бывало пасмурно, то кипенно-белой, сверкающей, если где-то над нею, невидимое, пробивалось солнце. Причем, эту пелену совершенно невозможно было явственно узреть, выделить, как нечто самостоятельное, отдельное, как, скажем, облако, тот же снег и даже туман, и только по тому, что скрыт был склон уэленской сопки и не различались строения зверофермы за лагуной, можно было заключить, что эта завеса есть, и приблизительно установить ее неверные, размытые границы… К ночи подмораживало, пелена пропадала, ее замещал мерцающий сумрак. Темная даль углублялась и раздвигалась, особенно над морем, потому что в той стороне бывало северное сияние.

В дали небес не загорались

Ни луч светила, ни звезда,

Но странным блеском озарялись

Чудовищные горы льда!

А надо всем, огнем экстаза

Сжигая дух смятенный мой,

Витало, внятно лишь для глаза,

Молчанье Вечности самой!

…Да, и сам я прожил все эти дни в каком-то странном состоянии, под стать погоде, — словно тоже погрузился в некий туман, в зыбкое, слепящее и обволакивающее марево воспоминаний. Просто невозможно было без воспоминаний!.. Я бродил по поселку, встречал знакомых, своих бывших учеников, допоздна засиживался с давними друзьями, навестил, конечно, школу и всякий раз, проходя мимо, поглядывал на старый учительский дом, в котором жил когда-то. Нет, в дом я не заходил, хотя и знал, кто в нем теперь живет, хорошо знал этих людей, а все равно — было бы грустновато… Конечно, я пытался вглядеться и в действительность: познакомился с директором совхоза, расспросил его о делах, сходил с ним на звероферму, побывал в косторезке, посмотрел новые работы мастеров, посидел в школе на уроках. И опять же — за песцами на звероферме ухаживал Юра Нитоургин, мой ученик. В косторезной мастерской расписывали клыки Нина Кымытгивев и Таня Печетегина, ныне члены Союза художников, — учились у меня еще в шестом классе. А в школе учителя называли фамилии, которые некогда называл и я: Гоном, Эйнес, Эттерультына, Эрмен, Еореле, — только теперь это были дети моих учеников. И — что и говорить, непривычное это было ощущение! — вызывали их к доске, диктовали, выговаривали за невнимательность, ставили им пятерки и двойки Оля Итчель и Вера Ранаутагина — мои ученицы… Я шел на почту дать телеграмму — принимала ее у меня Роза Тымнеквун, по мужу теперь Эттувги. Очень хорошо успевала по русскому языку. Я разворачивал районную «Зарю коммунизма» — там было интервью с Юрой Рентывакатгыргиным, завоевавшим звание «Лучший молодой оленевод Чукотского района» и награжденным Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ. Вот ему, сыну оленевода, выросшему в тундре, русский давался очень трудно, столь же, наверное, трудно, как мне его фамилия, я никак не мог выговорить на первых порах: Рен-ты-ва-кат-гыр-гин. Словом, когда я улетел из Уэлена, а после постарался разобраться в своих впечатлениях, подытожить их, то никакой цельной, отчетливой, завершенной картины у меня не получилось, все в ней — и воспоминания, и действительность — невообразимо перемешалось, и ничего я о той поездке не написал…

Нынешний мой приезд в Уэлен выглядел не так торжественно, как в прошлый раз. Едва вертолет опустился на косу, километрах в восьми от поселка, как подошла грузовая машина, набитая уэленцами, жаждущими попасть в Лаврентия. Тут же вся толпа кинулась в вертолет, кого-то я в этой суматохе рассмотрел, кого-то не рассмотрел, должен был, согнувшись, отвернуться от песка, поднятого и гонимого винтами МИ-6, а когда ветер и пыль улеглись, заметил, что на меня, молча улыбаясь, глядит из кабины уэленский старожил Коля Шкилев, точнее Николай Митрофанович, большой теперь человек в ККП — комбинате коммунальных предприятий. Он довез меня до поселка и поместил во вверенную ему гостиницу, в номер «люкс». Под гостиницу было оборудовано старое здание нашего школьного интерната, а в маленькой комнатке «люкса» я узнал бывшую воспитательскую.

3

…Я заснул под шум близкого прибоя, а наутро, проснувшись, в первые мгновенья ощущал только, что я опять где-то на новом месте, и — забавно! — возникла привычная, выработавшаяся за время поездки мысль: пойти, отыскать для начала какого-нибудь старожила, расспросить его, как здесь жили раньше… И засмеялся, вспомнив: ведь это Уэлен, ведь это я — старожил, и это у меня, у меня можно узнавать, как здесь жили раньше… «Вот теперь, — сказал я себе, — ты действительно приблизился к самому концу своего путешествия, приехал к себе, и никуда не надо больше спешить, гнать, никого не надо разыскивать, ни о чем расспрашивать… Да и вообще: могу я наконец устроить себе отпуск?! Поброжу по уэленской косе, по сопкам и скалам, половлю рыбу на Пилгыне, схожу с чукчами в море на охоту…» И мне в самом деле удалось пожить в Уэлене с этой успокоительной мыслью, с этим легким, беспечным ощущением, но увы! — пожить недолго, первые день-два, пока я, как и собирался, гулял по берегу, по своим сопкам, смотрел сверху, со скал, на небольшой еще накат волн. С высоты, от маяка, хорошо было видно белую неровную ленту пены на многие километры вдоль берега, видно было, что волны бьют в берег не прямо, а стремятся под углом к нему, с северо-запада, и не ослабевают разом, на всем протяжении прибоя, но в любой момент в каком-то месте возникает свой девятый вал и выплескивается дальше всех на косу Отдельным длинным языком… И все это было без перемен: коса, море, скалы, сопка… Ну, разве что надломился и упал в воду высокий камень, торчавший когда-то из моря в стороне, под скалами. Уэленская сопка в этом месте порезче выходит и обрывается к морю, и как раз под этим обрывом высился узкий отвесный каменный столб. У чукчей такие выступающие из моря рядом с берегом камни называются одним, но обстоятельным словом: «энмытагныянраквын», буквально — «отдельный камень конечной скалы». Видимо, не устоял наконец перед осенними уэленскими штормами.

Зато сам Уэлен, сам поселок переменился чрезвычайно. В прошлом мой приезд, два года назад, зимой, это почему-то не так бросалось в глаза — может быть, из-за обилия снега. Сейчас было лето, весь поселок был на виду, — к тому же я отдал дань воспоминаниям и трезво мог воспринимать его новый облик. Самое первое впечатление от нынешнего Уэлена: он весь похож на строительную площадку, а лучше сказать — на склад строительных материалов. Горы угля, штабели бревен и досок, груды кирпича и бетонных блоков, щебень и железные трубы лежат под открытым небом, по всему поселку. Многое из этого перезимовало, конечно, под снегом и, судя по тому, что новый снег близко, будет зимовать еще… А пароходы подвозят все новые материалы, на подходе, говорят, «Туруханск» — тоже с лесом и железобетонными конструкциями. Уэлен строится, точнее, перестраивается. Что представлял собой поселок каких-нибудь пятнадцать лет назад? Одну, очень ровную, прямую и чистую улицу вдоль косы, длиной примерно в километр. По сторонам — по два рядя деревянных домиков из привозного бруса, иногда оштукатуренных, большей частью нет. В трех-четырех местах эти стройные ряды прорезались длинными, обитыми железом строениями — складами. Была в Уэлене и площадь, естественный центр: по углам ее находились школа, магазин, столовая, клуб. Здесь в погожие летние вечера любили собираться старики, молодежь играла в волейбол, в сторонке стояли заряженные ружья. Из-за лагуны приближалась огромная собравшаяся к перелету стая уток — все хватали ружья, палили, расходились подбирать добычу. И опять возобновлялись: у стариков — их беседы, у молодых — игра… С моря подходили охотники на вельботах с добычей, с моржами или китом, весть эта сразу распространялась по поселку, все, даже старухи и дети, высыпали на берег: помогать вытаскивать вельботы, разделывать зверей, просто смотреть. Все друг друга знали… Словом, обычный чукотский поселок с его обычной, общей для всех жизнью. От других поселков на побережье Уэлен отличался лишь своим географическим положением, своим статусом «самого северо-восточного поселка в стране», и, видимо, это особенно привлекало к нему многих корреспондентов, художников, фотографов. И все, что им было надо, они здесь находили — рисовали, снимали, описывали чукчей в кухлянках, собачьи упряжки, огромные столбы из китовых костей…

Наверное, это же особенное положение и слава Уэлена привлекли к нему и внимание архитекторов. В 66-м году в поселке появилось первое двухэтажное здание — школа. Строили ее долго, несколько лет, наконец сдали. До того нам приходилось работать в старенькой, еще дореволюционной постройки, школе. Было в ней, конечно, тесно, классы маленькие, разгорожены фанерными стенками, голоса учителей во время объяснения мешались, заглушали друг друга. Отапливалась школа, как и все дома в поселке, печками, к утру классы нагреваться не успевали, ученики и учителя сидели в пальто. Назначишь, бывало, по плану на первом уроке письменную работу, а чернила еще не оттаяли, на ходу перестраиваешься, рассказываешь что-нибудь, читаешь. Учительская была крохотная, наглядные пособия хранить негде, большая часть их так и лежала в холодном школьном складе, вперемешку со снегом. Иногда, вместо первых уроков, все учителя и ученики постарше занимались тем, что откапывали, школу, — после вчерашней пурги… Да, а все-таки славное, как вспомнишь, было время!.. Новая школа в сравнении с прежней выглядела просто дворцом: просторные классы, большой спортзал, мастерские, своя котельная, водяное отопление. Заниматься начали в одну смену, потому что всем классам теперь хватало места, в учительской каждый учитель обзавелся собственным столом. Помню, я даже, благо рядом, ходил в школу проверять тетради, готовиться к завтрашним урокам… В том же году принялись строить в Уэлене также новый детский сад и ясли, и примерно в это же время замелькали в прессе фотографии «завтрашнего» Уэлена. Это был пока лишь макет, наглядное воплощение мысли магаданских архитекторов из «Дальстройпроекта», — очень красивый, как и все макеты такого рода: на гладком темном оргстекле, обозначающем участок уэленской косы, аккуратный ряд белых пластмассовых прямоугольничков, обозначающих дома. Здания вытянуты поперек косы; судя по количеству полосок, изображающих окна, они — четырехэтажные. Поселочек ладный, компактный, всего в шесть домов, между которыми, как раз посередине, еще одно П-образное здание пониже прочих: в нем, видимо, должны были сосредоточиться учреждения административного, культурного, бытового назначений. И все дома, как это принято теперь в проектах северных городов и поселков, соединены насквозь единой, прямой, приподнятой на столбах до уровня второго этажа крытой галереей — на случай непогоды. Так и воображаешь себе пургу и мрак за темными большими окнами, а внутри этой галереи — яркий свет, вечнозеленые деревья в кадках!.. До сих пор у меня сохранился журнал «Магаданский оленевод» за 68-й год, в котором, на одном из разворотов, помещены рядом две большие фотографии. На одной — тогдашний, «живой», заснеженный одноэтажный Уэлен с новенькой школой на первом плане, на другой — описываемый макет. Тут же подпись: «Утвержден генеральный план постройки нового поселка на галечной косе. Это будут многоэтажные дома, выстроенные с учетом всех климатических условий Арктики. Генеральный план уже претворяется в жизнь. Началось строительство огромного детского комбината».

Прошло десять лет. Как же выглядит сейчас Уэлен? Повторяю, он очень переменился. «Многоэтажных» домов в нем нет, но двухэтажных уже поболее десятка. Кроме школы появился новый прекрасный интернат на двести мест, взамен того старого и тесного, в котором я сейчас жил, как в гостинице. Правда, старый был под боком у школы, а новый далеко, полпоселка приходится теперь ученикам пробегать — иногда в пургу, мороз или дождь… Длинное, как корабль, здание косторезки. В прежнем домике мастерской было всего две рабочих комнаты: в одной сидели резчики, в другой, совсем крохотной, ютились граверы. Сейчас и у резчиков несколько цехов, в том числе цех первичной обработки клыка, и у граверов свое просторное помещение, добавился швейный цех, а главное, большой зал отведен под красный уголок, где выставлен художественный фонд мастерской. Одна только беда: старая косторезка была деревянной, с сухим воздухом, а новая — из бетона, поэтому когда переезжали в сырое, непрогревшееся как следует, здание, многие изделия из клыка не вынесли перемены температуры и влажности, полопались. До сих пор в красном уголке стоит огромная картонная коробка, полная обломков расписанных уэленскими мастерицами клыков, и склеить эти клыки, вернуть им художественную их ценность, конечно, уже невозможно…

Прочие двухэтажки — жилые. Сдоят они не в таком уж строгом ряду, как было обещано на макете, — разбросаны по поселку по два, по три, повернуты так и эдак. Никакой северной специфики, никакого учета «всех климатических условий Арктики» в них нет: тот же деревянный брус, штукатурка… Такие дома приходилось мне видеть лет двадцать назад в Братске и в других молодых поселках. Единственное, что предусмотрено в них на предмет «климатических условий», это плита на кухне, топящаяся дровами или углем, на случай, если выйдет из строя центральное отопление. Стеклянной пешеходной галереи, соединяющей эти домики, разумеется, тоже нет, да и немало изумились бы ей уэленцы, привыкшие не обращать никакого внимания на погоду, которая переменяется здесь по десять раз на дню… Примерно половина поселка сохранилась в прежнем одноэтажном виде.

Но что сделалось с идеально прямой гладкой, просматривавшейся когда-то насквозь уэленской улицей?! Ну, естественно, что возросшее количество техники: грузовиков, тракторов, водовозок, вездеходов, — подразбило эту единственную и короткую дорогу, бегая по ней из конца в конец, понаделало на ней ухабов. Хотя можно было бы, конечно, устроить кое-где и боковые проезды, по сторонам поселка, вдоль лагуны и моря… Но главное, что улица уже и не прямая, и не просматривается насквозь, как бывало, и местами ее можно сравнить с каким-нибудь старым, тесным, кривым арбатским переулком. Известно, что в маленьком поселке каждый человек и дело его на виду, и ясны первопричины всех следствий. Спросите сейчас любого уэленского старожила: «Кто испортил уэленскую улицу?» — и всякий вам ответит: «Спичак». Был когда-то такой прораб в Уэлене, он, по слухам, и теперь работает в каком-то из поселков на юге Чукотки. Он-то и начал перестраивать Уэлен, построил ту самую двухэтажную школу, стены которой, кстати, скоро дали трещины, и ее пришлось капитально ремонтировать посредине учебного года, а дети в это время вынуждены были заниматься в интернате. Потом Спичак принялся за «огромный», как написано в «Магаданском оленеводе», детский комбинат. Это были два одноэтажных, но широких дома — детский сад и ясли, — и разместить их почему-то решили на уэленской площади, о которой я уже говорил. Коса узкая: чтобы детский комбинат встал в шеренгу с прочими домами, надо было предварительно сделать отсыпку на лагуне — навозить щебенки или того же галечника, имеющегося здесь в изобилии. Но то ли Спичак поленился, то ли хотел сделать побыстрее, то ли внес рацпредложение с «экономическим эффектом», а в итоге детский сад и ясли загромоздили собой всю площадь да еще перегородили совершенно улицу. После этого Спичак уехал в долгий отпуск и в Уэлен более не возвращался… Когда же напротив детского комбината начали возводить новую косторезку, строителям, чтобы оставить все-таки какой-то проезд, пришлось сдвинуться дальше намеченного к морю, а котельная за косторезкой оказалась и вовсе на черте прибоя. И чтобы морские волны — а они в Уэлене бывают с трехэтажный дом — не размывали и не уносили в океан гору угля возле котельной, между нею и морем создали невиданное раньше в Уэлене сооружение — бетонную стену. Эту стену тем не менее Чукотское море во время осенних штормов методически и с удовольствием крушит, берег усеян бетонными обломками, и уголь, натурально, уносится по-прежнему…

Словом, Уэлен нынешний далек от того «завтрашнего», который был представлен архитекторами на оргстекле, и вряд ли когда-нибудь таким станет, потому что для этого в поселке понадобилось бы сломать все, в том числе и только что выстроенное, и начать опять строить заново. Далек и от прежнего, простого и скромного, но гармонического своего облика, — узкая коса заставлена двухэтажными, громоздкими на этом пространстве коробками, площадь исчезла, улица исковеркана. А когда в поселке и площадь, и улица — единственные, все эти превращения, согласитесь, печальны… В свое время мне довелось прочесть в альманахе «На Севере Дальнем» дельную статью магаданских специалистов В. Платонова, М. Этлиса и В. Яновского «Север — город — человек». Один из этих авторов архитектор, другой — врач, психогигиенист, третий — социолог, демограф. Сейчас, размышляя о том, целесообразно ли реконструируется Уэлен, я вспомнил эту статью, извлек ее из своего архива и сразу нашел нужную мысль: «Архитектор всегда принимает во внимание то, что его практика, его участие в строительстве — есть творческое, доверенное ему людьми создание основной части «жизненных условий», той самой архитектурной среды, которая должна свести до минимума неравенство в жизненных условиях людей, связанное с неблагоприятной географической средой, и сохранить и подчеркнуть областные, местные, неповторимо-притягательные особенности этой среды, обеспечить (далее у авторов следует курсив) единство человека с природой и обществом через архитектурные формы». Так вот: если исходить из этого, совершенно справедливого утверждения, то Уэлен не следовало — ни проектировать многоэтажным, ни строить его в теперешнем, двухэтажном виде. Ибо не надо даже быть специалистом-градостроителем, не надо ничего знать о гармонии архитектурных форм с окружающим природным ландшафтом, чтобы, очутившись в Уэлене, сразу уразуметь; здесь диктует коса. Узкая, шириной всего метров в двести, галечная коса, сопка — с одной стороны, и кругом — море, лагуна, тундра, в отдалении горы. Вот этот простор воды, земли и неба и был природным фоном, на котором всегда существовал поселок, этот простор уэленец от рождения привыкал созерцать отовсюду: из окна, с крыльца, из любой точки поселка. А сейчас в Уэлене образовались закоулки, попав в которые, ощущаешь себя, как в замкнутом городском дворе, ничего не видишь вокруг, кроме стен… Уэлен надо было оставить одноэтажным! Подобно тому, как сама форма узкого и длинного моржового клыка задает мастерам-граверам основной принцип композиции и размеры рисунка, так и похожая на такой же клык уэленская коса должна была подсказать строителям свою единственную идею. Никакой гравер, обладая чувством меры, не станет забивать пространство клыка обилием изображений, — не следовало забивать и косу громоздкими и безликими сооружениями. Что же касается «сохранения местных, неповторимо-притягательных особенностей»… Ну, вот стояли когда-то в Уэлене столбы из огромных костей гренландских китов, поставленные, может быть, прадедами нынешних чукчей, может быть, дедами прадедов. Непременная принадлежность каждого чукотского поселка, где живут морзверобои, — могла бы быть деталью герба, если бы существовали у чукчей гербы поселков. Ставили такие столбы не для украшений — для хозяйственных потребностей: на них растягивались ремни из моржовых и лахтачьих шкур, сушились сами шкуры, укладывались на зиму байдары. Я даже помню, где в Уэлене еще сохранялись такие столбы — в основном, в старой части поселка, поближе к сопке: два между домом Таната и учительским домом, столба два-три напротив новой школы, да еще несколько — поближе к морю. Разумеется, сейчас хозяйственная нужда в них отпала, но кому они мешали?! Я представляю: собрался исполком сельсовета с повесткой — «благообразить» поселок. Постановили, сделали: подъехал бульдозер и сковырнул. Я специально прошел по Уэлену и поглядел — ни одного китового столба. Возле школы, правда, еще лежат остатки гигантского китового черепа, но и до них, я думаю, дойдут руки. А ведь такую «неповторимую особенность» нигде в мире больше не увидишь…

Далее. Могут возразить, что, ратуя за одноэтажный поселок, я забываю об улучшении жилищных, бытовых и прочих условий. Да, конечно, — сейчас уэленцы в двухэтажных домах живут в некотором смысле получше. Двух- трехкомнатные, «городского» вида квартирки, в которых можно и настоящую, «городскую» мебель поставить, а не прежнюю, из ящиков. По утрам не надо собирать в кулак всю волю, чтобы выпрыгнуть из-под одеяла, а потом, срочно натянув меховые брюки, унты, два свитера и полушубок, бежать на кухню и растапливать печку. Центральное отопление, всегда тепло. Туалет — в квартире… Водопровода, правда, нет, но с водоснабжением гораздо, гораздо лучше: никто из уэленцев уже не ходит летом с ведрами к ручью, не пилит зимой снег на сопке, не ездит сам на речку колоть лед. Летом только выставь бочку к подъезду, ее наполнит водовозка, зимой долбят и развозят по домам лед рабочие комбината коммунальных предприятий. «Руб—куб» — как говорят в Уэлене… И все-таки вот эти дома — соответствуют ли они современным, обоснованным специалистами представлениям о жилищном строительстве на Севере? Ибо, как утверждают специалисты, жилье для северянина должно быть нестандартно, площадь квартир и высота потолков в сравнении с домами в центральных районах увеличена, предусмотрены более просторные подсобные помещения: прихожие, кухни, кладовые, встроенные шкафы. Даже принудительная вентиляция должна быть, потому что жителю Севера приходится, особенно зимой, много времени проводить в помещении. Наконец, психогигиенисты, изучившие условия жизни людей в малых, ведущих сравнительно, замкнутое существование поселках, утверждают, что жилье должно предоставить возможность северянину уединиться, передохнуть от вынужденного постоянного общения с одними и теми же лицами… Конечно же, в этих, придуманных несколько десятилетий назад, двухэтажках таких условий нет: и квартиры тесные, и озвучены они идеально. Особенно сейчас, когда громкоговорящей техники у каждого вдоволь: приемники, магнитофоны.

И наконец, если уж до конца рассматривать эту проблему, необходимо вспомнить еще один довод сторонников «многоэтажного» Уэлена: относительная дешевизна проекта. Собрать жителей в несколько больших домов, «ужать» растянувшийся поселок — следовательно, сократить до минимума коммуникации, в частности, линию теплотрассы, строительство и содержание которой обходится на Севере очень дорого, едва ли не дороже самих домов. Тогда это звучало убедительно, сейчас против этого можно возразить. Во-первых, поселок на косе не ужался, не сократился, остался в прежних пределах — длиною в километр-полтора. Двухэтажки не встали компактно, а разбросаны по поселку, и короба теплотрассы все-таки растянулись вдоль улицы. Мало того, ответвления от нее отходят и ко многим старым, одноэтажным домикам, стало быть, она сделалась еще длиннее, чем можно было предполагать. А в одноэтажном поселке, эту проблему можно было решить принципиально по-иному. Ведь никто же не говорит, что, реконструируя Уэлен, надо было оставлять старые дома! В наше время разработаны и опробованы варианты одноэтажных жилищ для Севера, представляющие квартиры со всеми удобствами, сборные, удобные для перевозки, теплые, с усовершенствованными, автономными системами отопления. И что проще, быстрее, экономичнее: разом, в одну навигацию, привести и поставить необходимое количество таких домов или же завозить по отдельности кирпичи, доски, известь, цемент, гвозди, краску и прочие строительные материалы, причем, как правило, не согласованно, а в разные сроки, и строительство из-за этого задерживается, материалы гниют, ржавеют… А еще надо привезти и содержать специальный отряд строителей, платить им высокие северные заработки… К тому же мы то и дело читаем сейчас в газетах статьи на тему «Каким быть селу?», авторы которых давно пришли к единодушному мнению, что оптимальным вариантом для современного села все-таки является отдельный дом для одной семьи. А Уэлен — село. Правда, приусадебный участок чукче или эскимосу не нужен, грядок на галечнике не разведешь, но специальные подсобные помещения нужны. Раньше у охотника в яранге, а потом в его отдельном деревянном доме были холодные помещения, где хранилась меховая одежда, охотничье снаряжение, рядом с домом — мясная яма, место, где содержалась на привязи собачья упряжка. В теперешней квартире все это не устроишь и добытую нерпу не станешь разделывать на чистом полу. В итоге — рядом с каждой двухэтажной в Уэлене теперь стоит длинный самодельный сарай, поделенный на индивидуальные клетушки, по числу квартир. Такая клетушка — разумеется, не выход… Вот, слышно, в Средней Азии признали, что наилучший тип жилища для чабанов, живущих в горах, — традиционная юрта, усовершенствовали ее в соответствии с современными требованиями и наладили промышленное производство таких юрт. Почему же, задавшись прекрасной целью — создать образцовый чукотский поселок, почему было не учесть местных особенностей? Сконструировать, например, и поставить рядом с коттеджами европейского типа дома, стилизованные под яранги — округлые, обтекаемые, куполообразные? Чтобы эти дома удовлетворяли и новым запросам, и традиционным нуждам чукчей и эскимосов? Не думаю, чтобы при уровне развития современной инженерной мысли, при изобилии разнообразных и дешевых строительных материалов было сложно и дорого спроектировать и построить такие дома… И для пастухов в тундре они, наверное, сгодились бы, а то до Сих пор стоит проблема — как улучшить быт пастухов в тундре. Такие дома-яранги не надо было бы даже разбирать и перевозить при перекочевках: пастбища определены, маршруты известны, — поставишь требуемое количество в разных местах тундры и пусть служат как стационарные базы…

4

Теперь, конечно, чтобы дать читателю передохнуть от этих специальных вопросов, мне следовало бы привести здесь, например, какую-нибудь старинную чукотскую сказку, одну из тех удивительных по фантастичности сказок, которые рассказывала мне моя старая знакомая художница Елена Янку, попутно изображая героев ее на моржовом клыке… Или описать, как в один из вечеров китобоец «Звездный» пришел с китом, и длинная его туша, опутанная стальным тросом, всю ночь лежала на берегу, а наутро чукчи принялись разделывать ее острыми изогнутыми ножами на длинных древках, напоминающими алебарды, а предварительно каждый вырезал себе и пожевал кусочек черной гладкой китовой кожи. К вечеру от кита остался лишь остов, и трактор поволок этот остов за лагуну, к звероферме… Или рассказать, что уэленские старики — Сейгутегин, Армоль, Татро и другие — с тех пор, как застроили площадь, полюбили собираться в другом месте, возле дома Васи Еореле, в одноэтажной части Уэлена, где еще сохранился обзор, потому что старикам, по их неистребимой охотничьей привычке, нужно, чтобы далеко было видно вокруг… В свое время я достаточно все это описывал: и работу косторезов, и труд морских охотников, и неподвижно сидящих на берегу стариков, — описывали все это и многие другие. Посему — вернемся все-таки к новому Уэлену, к насущным его проблемам.

Итак, Уэлен — надлежащим ли образом, нет ли, — но строится, благоустраивается, разрастается и предполагает разрастаться и впредь. А жилья в нем уже не хватает. Я говорю «уже», а не «еще», так как раньше жилищной проблемы в поселке не существовало. Помню, лет пятнадцать назад председатель уэленского колхоза Ивакин, шутя, но не без основания утверждал, что по количеству жилплощади на душу населения Уэлен, наверное, занимает в стране первое место. Действительно, в поселке в те годы, как правило, всегда пустовал какой-то дом-два. Кто-то уезжал в долгий отпуск или насовсем, дом не занимали. Приезжал с материка новый работник, его спокойно поселяли. О гостинице в ту пору в Уэлене не помышляли, но и для приезжающих в командировку всегда находилось жилье… А теперь нынешний мэр поселка Артем Федорович Михайлюк жаловался мне, что даже местных, коренных уэленских жителей селить негде. С Артемом Федоровичем я познакомился еще в прошлый, зимний приезд. Это старый работник Чукотского района, бывший боевой офицер, ветеран войны, прошедший ее насквозь, от первого дня до последнего. Награжден многими боевыми орденами и медалями, но в обычные дни носит на пиджаке только неизменный значок парашютиста-десантника: силуэт парашюта и число «100» на синем эмалевом фоне. А снизу к парашюту подвешен еще маленький металлический треугольничек с выбитым на нем числом «50»… Глаза у Михайлюка ярко-голубые, седой чуб на круглой голове и роскошные усы — кажется, именно такие усы в давние времена принято было называть «чумацкими». «Каждый день идут, со слезами, жалобами, упреками, — сетовал Артем Федорович. — Вот приехала только что одна, без мужа, с тремя детьми. Обязаны, говорит, поселить! А куда ж я ее дену? Ты, говорю, когда ехала, думала?! И на демографию влияет, — добавил Михайлюк, желая подчеркнуть важность проблемы, — отсутствие жилья сдерживает рождаемость. Вон у Калячей — целый взвод хлопцев, здоровые, а холостякуют, потому жинку привести некуда…»

Не знаю, каким именно образом в Уэлене нехватка жилья влияет на «демографию», только второе, бросающееся в глаза впечатление от поселка — это невиданное в нем прежде обилие народу, и в основном, народу приезжего. Немногие оставшиеся в Уэлене старожилы — тоже из приезжих, но прожившие здесь лет по пятнадцать–двадцать, родившие и вырастившие здесь детей и не думающие никуда уезжать, настоящие уэленцы, по сути, — даже уверяли меня, что в поселке теперь не все друг друга и знают! И это тоже неслыханная раньше для Уэлена была вещь — чтобы кто-то кого-то не знал! Более того: знали многих и в соседних поселках… В самом деле, — бежишь, бывало, по Уэлену, мороз, да еще северячок прихватывает, и кто бы навстречу ни попался, — обязательно хоть два-три слова: «Етти! О, етти! Привет, как дела? Да вот, говорят, борт обещают! Да-да, обещают!» — а то просто рукой помашешь, улыбнешься, и дальше. «А сейчас, — как с грустью резюмировал один из «старых», — народу полно, а поздороваться не с кем!». — Но отвлечемся пока от эмоциональной стороны этого вопроса, — хотя и она очень важна для маленького поселка, — обратимся к числам. Засев в кабинете Михайлюка и обложившись домовыми книгами, мы с ним подсчитали, что в Уэлене на 15 августа 1978 года проживают 862 человека, из них 535 местных, то есть чукчей и эскимосов, и 327 — приезжих с материка. Со свойственной ему обстоятельностью Артем Федорович даже количество детей выделил из этого числа: соответственно, детей приезжих, чукчей и эскимосов, — и выдал мне обо всем этом заверенную по всей форме справку. Сам я приблизительно помнил, но, вернувшись в Москву, справился точно, как обстояло дело с численностью и составом населения в Уэлене в 60-х годах. Эти данные приведены в монографии магаданского писателя и ученого-этнографа Владилена Вячеславовича Леонтьева «Хозяйство и культура народов Чукотки (1958–1970 гг.)», вышедшей в Новосибирске в издательстве «Наука» в 1973 году. На первое января 1966 года в Уэлене проживало пятьсот тридцать, три человека, из них восемьдесят девять приезжих. Легко сосчитать, что за эти годы население поселка увеличилось на триста двадцать девять жителей, причем за счет местных — на девяносто одного человека, а за счет приезжих — на двести тридцать восемь. От прежних шестнадцати процентов от общего числа уэленцев «танныт» — приезжие стали близиться к сорока! Детей в семьях приезжих, по справке Артема Федоровича, сто семь. Я уже упоминал, что по-настоящему обосновавшихся в Уэлене старожилов из приезжих — считанное количество, да и всех их детей я учил и могу перечесть по пальцам, — никак, при всем желании, эти несколько семей не могли дать такого всплеска рождаемости. Следовательно, принимая еще во внимание частично обновившийся в сравнении с прежним состав «старых приезжих», вся эта масса, около трехсот человек — огромное число для маленького поселка! — действительно, приехала в Уэлен за последние годы. «Но чем же в таком случае заняты все эти люди?!» — спросил я себя.

Единственное производство в Уэлене — совхоз. Я отправился в контору совхоза. Прежний его «новый» директор, с которым я познакомился два года назад, уже здесь не работал, новый «новый», как мне сказали, уехал в тундру, в пастушьи бригады. Оставшийся за него главный инженер Югевич, человек в Уэлене тоже недавний, начал жаловаться, что хозяйство — нерентабельное, что нет почти техники, а та, что есть — изношенная, и запчастей нема, вот-вот мясорубка на Инчоунской звероферме встанет, ножи к ней треба. Несколько месяцев назад они даже отбили телеграмму в Днепропетровск, где находится завод-поставщик таких ножей — до сих пор без ответа. И Югевич принялся рыться в папке с документами, чтобы тут же отыскать и предъявить мне копию той телеграммы. Копия его мне, естественно, была не нужна, а на вопрос, с которым я пришел, он ответить затруднялся, «Как-то, понимаете, не думал за это…» Тогда я пошел к совхозным экономистам и попросил показать мне «какие-нибудь документы» — не очень-то я, признаться, разбирался, как могут называться такие документы, — «ну, словом, отчеты, по которым была бы видна работа совхоза за последние десять лет». Мне вручили несколько папок, и я углубился в протоколы совещаний, в выписки из постановления заседаний бюро райкома и райисполкома, в «Экономический анализ производственной деятельности с/за «Герой труда» за такой-то год», в «Итоги производственно-финансовой деятельности за такой-то год»… Попадались тут интересные для сравнения вещи. Например, причины потерь в оленеводстве объяснялись в 69-м году так: «В результате бесконтрольности и непринятия должных мер воздействия со стороны руководства совхоза пастухи и бригадиры часто и на длительное время без надобности выезжали на центральную усадьбу, оставляя стада без окарауливания… Какая-нибудь целенаправленная, планомерная зооветеринарная работа в оленеводстве отсутствует. Использование пастбищ и маршруты движения происходят стихийно…» Такие формулировки по отдельности выглядят всегда очень солидно, внушают уважение и надежду: «Ну вот, причины, слава богу, выяснены, и теперь-то все, конечно, пойдет по-другому». А в документах, к примеру, за 77-й год — то есть восемь лет спустя, — натыкаешься опять на то же самое: «Потери во время летовки ничем другим нельзя объяснить, кроме плохого окарауливания стад и слабого контроля за работой бригад зооветспециалистами…» Кроме того, будучи уже сейчас, вот только что в Лаврентия и просматривая местную «Зарю коммунизма», я читал доклад второго секретаря Чукотского райкома И. А. Шафоростова на недавнем пленуме: в нем тоже ставились в упрек оленеводам низкая дисциплина да плохая зооветработа. Но об этом, пожалуй, еще впереди… Да, а пока я сидел и выискивал разные данные — по оленеводству, звероводству, морзверобойному промыслу, по капиталовложениям, — сравнивал их по годам, имея одну только определенную цель: я искал прямую зависимость, связь между необычным притоком в Уэлен рабочей силы и бурным расширением совхозного производства, или, точнее, наоборот — между бурным расширением и необычным притоком… Господи, вот уж чего-чего, а менее всего мог я предполагать, что, приехав в Уэлен, буду вникать во всю эту статистику! Тем более что и опыта подобной ревизорской деятельности у меня никакого не было, и цифры эти мне не давались, не сводились, не выстраивались.

И вдруг мне повезло: кто-то, оказывается, эту работу уже проделал, и в ворохе толстых отчетов я обнаружил отдельный скромный листок с надписью: «Показатели развития совхоза «Герой труда» за 10 лет». И годы были как раз те, которые меня интересовали: 1968–1977. Для солидности следовало бы перечертить здесь всю эту табличку целиком, но приведу только отдельные, наиболее характерные данные. Выходное поголовье оленей сократилось за это время примерно вдвое. Выручка от оленеводства уменьшилась до 57 тысяч рублей. Добыча морзверя возросла ненамного: с 7602 центнеров до 8383. Причем я уже знал, что добыча эта велась теперь не столько силами самого совхоза, сколько китобойца «Звездный» из флотилии «Слава», количество же собственных охотничьих бригад сократилось за эти годы с девяти до двух. Вылов рыбы упал в шесть раз. Техническая оснащенность хозяйства характеризовалась так: в 68-м году оно имело пять тракторов Т-100, в 77-м — всего два. Десять лет назад был один трактор ДТ-75, теперь — три. Но заметим, что ДТ-75 почти бесполезен в чукотском поселке: такой трактор и кита не вытащит на берег, и с санями завязнет в тундре… Автомашин было три, сейчас одна. Вездеходов также было три, ныне — ни одного. И вот главное, что меня интересовало: среднегодовое количество работников в совхозе сократилось за десять лет с 280 человек до 161. Правда, уровень зарплаты на одного работника в год возрос втрое — с 1122 рублей до 3635… Я сам не заметил, как увлекся анализом этого нового, непривычного для меня, но красноречивого языка цифр. Предположить, что количество работающих в совхозе уменьшилось в связи с ростом технической вооруженности производства и повышением производительности труда, никак было нельзя. Утверждать, что производство в целом расширилось, тоже было невозможно, более того, оно по всем приметам сокращалось, и о причинах этого тоже придется говорить несколько позже. Пока можно было только сделать вывод, что подавляющее большинство уэленского населения работает не в совхозе. Но где?!

Я вернулся в сельсовет к Артему Федоровичу. Мы переписали все предприятия, организации и учреждения в Уэлене, подсчитали число работающих в них и в каждом случае выделили приезжих и местных. Получилась любопытная картина. В совхозе трудились в основном коренные жители Уэлена, а из приезжих — всего 13 человек. Много, около пятидесяти человек, местных было занято также в косторезной мастерской, но увеличилось и количество приезжих работников косторезки — до десяти. Прежде, то есть десять–пятнадцать лет назад, их насчитывалось три-четыре… Несколько возросло число работающих в школе-интернате, в детском саду, в больнице. Это понятно: в школе прибавились классы, из восьмилетней она превратилась в десятилетку, расширились интернат, детский сад, и больница, которая раньше по сути была поликлиникой, обзавелась теперь стационаром. И в больнице, и в детсаду приезжих и местных работало примерно поровну. Оставим в стороне полярную станцию, укомплектованную только приезжими: полярка существовала в Уэлене издавна, и специалистов для нее — радистов, аэрологов, гидрометеорологов — как и для других полярных станций, поставлял по традиции Ленинград, ЛАУ — Ленинградское арктическое училище. Не будем также брать в расчет такие учреждения, как Дом культуры, библиотеку, сберкассу и т. п., где работающих всегда числилось по одному, по два человека… Но что бросалось в глаза: за эти годы в поселке образовались предприятия, занятые исключительно обслуживанием населения — Дом быта, комбинат коммунальных предприятий, электротеплосеть, — и чрезвычайно увеличился штат товаро-заготовительной базы. Здесь в основном и работают приезжие — более восьмидесяти человек, то есть столько, сколько, как я уже упоминал, десяток лет назад всего было приезжих в Уэлене!

Но что же, например, — так уж расширилась сеть магазинов в поселке? Нет, как были два — продовольственный и промтоварный, — так и остались, только раньше они находились в одном здании, а теперь разъехались, разместились попросторнее, и, соответственно, появилась возможность насадить в них побольше продавцов. Раньше в обоих магазинах посменно работали по два продавца и спокойно обслуживали все население Уэлена. Сейчас в продовольственном сидят пять-шесть женщин в белых халатах, да еще кассир у выхода, потому что в магазине — «самообслуживание», да столько же примерно их коллег скучают в промтоварном. А надо сказать, что в промтоварный магазин уэленец активно ходит считанное число раз в году, когда «выбрасывают» новые товары, завезенные с генгрузом, во все остальные дни покупателей почти нет и продавцам фактически делать нечего… Или взять поселковую столовую. Она как была, так и осталась одна, и прежде в ней бессменно управлялся один во всех лицах Коля Донов — тоже из немногих уэленских старожилов, к несчастью, так нелепо погибший на охоте несколько лет назад… Коля и сам печь топил, и оленьи туши рубил, и готовил, и борщ наливал, и деньги принимал, а если бывало некогда, очередь стояла, махал рукой и говорил: «Ладно, старик, потом сочтемся…» Лишь полы и посуду ему мыла Нина Эйнена… А как готовил! То какие-нибудь оленьи отбивные изобретал, то бифштексы из китового мяса — величиной с тарелку. Уэленская столовая славилась в те времена по всей Чукотке, да и по Союзу, сказал бы я, потому что знали ее и нахваливали и геологи из Магадана, и журналисты из Москвы, и археологи из Ленинграда… Ныне в той же столовой заняты поочередно две смены — я не интересовался, сколько точно в смене, — но видно, что несколько человек у плиты, двое на раздаче, на мойке и, конечно, кассирша. Кассовый аппарат у нее, правда, не работает, но чеки ради важности она все равно выдает — пишет от руки, на клочке бумажки. Кормят при этом не в пример хуже, и не дай бог задержаться, прийти, скажем, перед закрытием, — по всем правилам общепита наскребут вам со дна котла холодных макарон с тушенкой… А ведь всем им надо начислять зарплату — «зряплату», как выражаются теперь остряки в Уэлене, — следовательно, увеличивается и штат бухгалтерии.

«Что делать? — отвечали обычно мне по поводу всех этих сравнений. — Население в поселке растет, необходимо его обслуживать». Но ведь, как мы уже видели, на основном-то производстве, в совхозе, количество работающих не растет, там оно сокращается, а растет население за счет приехавших работать в сферу обслуживания, так что выходит, большинство этих людей приехало обслуживать самих же себя?! Известно, что на Чукотке за годы Советской власти налажена подготовка собственных национальных кадров. Анадырское педучилище готовит учителей, Анадырский сельхозтехникум выпускает зоотехников для оленеводства, охотоведов-звероводов, бухгалтеров-экономистов. В Магаданском медицинском техникуме обучаются медработники: фельдшеры, акушеры. Из Провиденского строительного училища выходят строители, механизаторы. Чукотские учителя, врачи, работники культуры получают высшее образование в Ленинградском пединституте имени А. И. Герцена, в институтах Магадана, Хабаровска, Владивостока. Появились у чукчей и эскимосов свои писатели и поэты. Почему же в таком случае, не понимаю, надо везти с Украины, Ставрополья или из Краснодарского края, — ибо едут в основном оттуда, — почему с противоположного конца страны надо везти в маленький береговой поселок на Чукотке шофера, кочегара-истопника, продавщицу, кассиршу, дежурную по гостинице, а то и просто разнорабочего? Думается, что и на эти должности нашлись бы люди на месте. Однако пожалуйста: в том же Уэлене на комбинате коммунальных предприятий из 17 работающих — 14 приезжих, а в электротеплосети из 30 — целых 28… И такое положение не только в Уэлене. Впоследствии, когда я вернулся в Магадан, Валентин Алфеевич Ивакин, — человек, отлично знающий Чукотку, сам много лет работавший в Уэлене и затем в Лаврентия — секретарем райкома партии, а ныне заместитель начальника областного управления сельского хозяйства по кадрам, — да, когда я пришел к нему со своими уэленскими впечатлениями, Ивакин сказал, что такая же ситуация во всех поселках Чукотского района.

Ну и, казалось бы, ничего особенного, не с чего волноваться, — напротив, все естественно, и если увеличивается население во всей стране, почему бы ему не увеличиваться и в Уэлене. Пусть живут себе люди и работают… Но во-первых, для Уэлена это не естественно: численность населения в нем увеличивается не столько за счет естественного прироста, сколько за счет притока со стороны, и интенсивность этого притока со стороны никак не оправдана местными хозяйственными нуждами. Во-вторых, грубо, по-трамвайному говоря, — поселок-то не резиновый! И уэленская коса не беспредельна. Как нельзя забивать ее до бесконечности двухэтажками, так и численность населения в маленьком поселке на косе должна иметь какие-то разумные границы, — границы, диктуемые собственным, органическим развитием поселка, а не миграцией в стране рабочей силы. Тем более что для этой силы имеются и другие точки приложения, и даже если уж так хочется на Север, и именно на Чукотку, — пожалуйста: есть на Чукотке другие промышленные районы — Билибинский, Иультинский, Шмидтовский и т. д., — где очень требуются квалифицированные строители, водители, механики, электрики, где нужны работники и в сферу обслуживания… И наконец, — что, пожалуй, самое важное, — Уэлен — это поселок национальный, чукотско-эскимосский и, если хотите, древний. Это поселок, где живут исконные морзверобои, потомки охотников, создавших две тысячи лет назад на этих берегах высокоразвитую и своеобразную культуру, сохранившуюся в каких-то чертах и до наших дней. Эта культура осталась в местных сказаниях и мифах, в национальном танце, в искусстве резьбы по моржовой кости, в некоторых деталях современного быта эскимосов и чукчей. И в этом смысле Уэлен — поселок в стране уникальный! Но скажите: если в 1959 году приезжих в Уэлене было всего 9,5 процента, в 66-м — 16, в 78-м — около 40, а еще лет через пять, судя по этим темпам, их окажется вдруг две трети или три четверти, — можно ли будет тогда называть поселок чукотско-эскимосским?.. Ибо нынешний приезжий уж не тот, что был раньше, например, в конце 20-х годов, во времена Тихона Семушкина. Тот был энтузиаст, интеллигент-подвижник, просветитель по натуре, он, прежде чем отправиться в путь, просиживал по полгода в библиотеке, выискивая все, что было написано о Чукотке, затем год добирался к месту назначения, поселялся с чукчами и эскимосами в их ярангах и землянках, своими руками строил школу, собирал в нее детей, учился говорить с ними на их языке. А теперь даже учителя, приезжающие с материка в чукотскую школу, не имеют представления ни о Чукотке, ни о ее истории, ни о культуре народов, ее населяющих, ни об особенностях мышления, восприятия, духовного склада этих людей. Чего уж тогда спрашивать с работников торговли, с совхозных специалистов?.. И хорошо, если человек, волею случая оказавшийся на Чукотке, начнет все-таки вникать во все это, интересоваться, как здесь жили раньше, как живут теперь ее коренные обитатели, пытаться проследить связь времен, постичь глубокий смысл местных обычаев, и если не проникнуть в философию маленького народа, то все равно уважить ее, как нечто самостоятельное и ценное. Но большинству «приезжих» это вовсе не любопытно, они остаются при своих, вывезенных с материка обычаях, понятиях о жизни, привносят в маленький поселок привычную им отчужденность большого города, тут же создают себе подходящую для существования «микросреду» — в Уэлене, например, в нынешний приезд я насчитал несколько таких «замкнутых кругов»: полярники, учителя, работники ТЗБ, совхозный аппарат… Ну, бывают, конечно, случаи взаимопроникновения: кто-то из учителей «принят» у полярников, кто-то из совхоза «принят» у продавцов. В самом деле, выходит: «народу полно, а поздороваться не с кем!..» По истечении срока договора и по накоплении достаточной суммы денег эти люди возвращаются на материк, и их представление о Севере ограничивается вот таким замкнутым существованием в поселке, еще склоном ближайшей сопки, куда они в хорошую погоду выбирались на пикник, да аэропортами, где они насиделись в ожидании самолетов. Да, Север не оставляет в них могучего, на всю жизнь следа, и это бы ладно, но сами-то они свой след на Севере оставляют, — вроде того пресловутого, вездеходного, который долго потом не зарастает в тундре. Конечно же, временное приезжее население, пусть и не заботясь о том, влияет на местное, и чем его, приезжего населения, больше, тем сильнее влияет. Я напоминаю: я говорю сейчас о том влиянии, которое нежелательно, о влиянии случайных, равнодушных к Северу людей. А их пока, принимая на работу, никто на предмет любви или равнодушия к Северу не экзаменует.

Здесь, кстати, по поводу влияния — и нежелательного, и благотворного — можно привести несколько частных, но характерных фактов — из истории работы Уэленской косторезной мастерской. В начале 30-х годов на Чукотку в качестве консультанта по художественным кустарным промыслам был направлен профессиональный художник А. Л. Горбунков. Целых два года перед поездкой он работал в кабинете по изучению народностей дальневосточного Севера в Дальневосточном филиале АН СССР, Затем по результатам своей подготовительной работы сделал доклад перед учеными, специалистами по народному искусству: «О художественных кустарных промыслах Советской Чукотки и о мероприятиях содействия развитию их». В резолюции, принятой по докладу, были подтверждены основные соображения Горбункова о предварительном и всестороннем изучении особенностей чукотской культуры — начиная с повседневного быта и кончая формами искусства и спецификой художественного мышления. «Мы полагаем, — было записано в резолюции, — что привносить новые художественные формы в чукотское искусство, в его стиль без осуществления всестороннего обследования данного искусства нецелесообразно». Этим единственно разумным принципом Горбунков и руководствовался в своей работе с чукотскими мастерами. Он хорошо понимал, что в искусстве древнее — это не значит окостеневшее, окаменевшее и что подчас чем самобытнее, первозданнее творчество, тем оно и уязвимее для чуждых влияний. Это его понимание было тем более ценно, что в те годы уэленская косторезная мастерская только формировалась, и не просто организовывалась как коллектив прежде отдельных, самостоятельно работавших мастеров, но создавалась как творческая лаборатория… Горбунков проработал на Чукотке несколько лет. В те и последующие годы в атмосфере творческого поиска окончательно сформировались, утвердились в своей индивидуальной манере такие выдающиеся мастера-косторезы, как заслуженные художники РСФСР Вуквутагин, Хухутан, Туккай, женщины-граверы Эмкуль, Янку, Тынатваль. Со многими из них мне посчастливилось познакомиться впоследствии, в 60-е годы…

Но вот, в те же 60-е годы, в областном управлении торговли в чью-то умную голову зашла плодотворная идея: «усилить» коллектив уэленцев косторезами из Холмогор. В уэленскую мастерскую приехал из Архангельской области новый руководитель — А. Тышов и с ним несколько молодых мастеров, как пишется теперь в некоторых искусствоведческих работах, «далеко не лучших представителей искусства Холмогор». Но, по-моему, беда была не в том, что эти мастера оказались не лучшими представителями именно «искусства Холмогор», но в том, что они совершенно не знали и не попытались вникнуть в специфику чукотско-эскимосского искусства! Уэленцы гравировали клыки да резали в основном скульптуры северных животных — в своей исконной монументальной, спокойной, строгой, лаконичной манере. В Холмогорах издавна совершенствовались в тончайшей, сквозной, узорчатой резьбе, выделывали шкатулки, вазы, кубки. И видимо, холмогорцы прибыли не иначе, как с горделивым намерением — «поучить». Чему же научил неторопливого чукчу расторопный «холмогорский мужик»? В своей работе «Чукотско-эскимосский промысел резной кости и пути его развития» магаданский искусствовед Л. Е. Тимашева, вспоминая о том периоде, вначале в одной строке оговаривается, что «с одной стороны, подобное содружество представителей двух очагов искусства резьбы по кости принесло некоторую пользу, так как холмогорцы ознакомили уэленцев с новыми механическими приемами обработки…», а затем на целой страничке перечисляет «вред». А на мой, может быть, дилетантский взгляд, и «некоторой пользы» не было. Потому что можно еще спорить, а нужны ли были уэленцам «новые механические приемы обработки», ведь приемы рождаются в процессе творчества и обусловлены конечными его задачами, а не наоборот. Если чукча трудился над круглой, гладкой, почти окатанной, как валун, скульптурой моржа, он в нескольких всего простых линиях находил и передавал пластичность этой фигуры; одно движение грубого напильника, и она оживала, — оживала, но оставалась первозданной, и зачем в таком случае все те приемы, с помощью которых холмогорцы прорезывали свои хитросплетения ветвей и жар-птиц? Конечно, вооружившись той же бормашиной, фигурку оленя можно выточить гораздо тоньше, изящнее, технически совершеннее, но вот парадокс: в какой-то момент «совершенства» исчезал настоящий чукотских мохнатый приземистый олень и возникал олень вообще, ширпотребовский, словно бы из пластмассы. Видимо, каждый материал — камень, дерево, кость, — употребляемый художником с определенной целью, имеет и свой определенный, разумный предел «механической» обработки… Но — «мастера-уэленцы попали под влияние холмогорцев, — признает Л. Е. Тимашева, — и многие их работы стали эклектичными. Характерная для чукотско-эскимосской резьбы лаконичная и обобщенная манера стала заменяться мелочной детализацией, реалистическое восприятие действительности — надуманностью, строгость, ясность и четкость композиции — поисками эффектной постановки…» К счастью, как я уже говорил, в то время еще живы были многие старые, сложившиеся мастера, которые устояли перед новым влиянием… А еще приезжие резчики научили уэленцев ремесленничеству! Ведь раньше как было: чукотский мастер думал-думал, например, над скульптурой медведя, вкладывал в эти раздумья весь свой опыт, и не только охотника, ибо охотники рассеяны повсюду, но жителя именно этого побережья, где охота, искусство, философия и жизнь по-древнему еще неразделимы, и наконец создавал этого медведя — единственного и неповторимого. «Ну, чтоб так сделать медведя, это самому надо быть медведем!» — помню, хорошо сказал кто-то, глядя вот на такую старую работу на выставке чукотско-эскимосской резной кости, состоявшейся несколько лет назад в Москве… Да, такие скульптуры, такие гравированные клыки были уникальны, это были настоящие произведения искусства, повторить их нельзя было, да и никто не стремился их повторить. Тиражирование работ еще при Горбункове было ограничено — чтобы не скатиться к шаблонам, чтобы поддержать творческие устремления мастеров. Однако такие вещи требовали долгих предварительных раздумий и кропотливого труда. А у косторезной мастерской, помимо всего, был еще и план. Поэтому, — решил новый руководитель, — не проще ли из того же количества клыка и на ту же сумму понаделать чернильных приборов, стаканов для карандашей, ручек для перьев, шпилек, заколок и т. д. И все это, требующее не мастерства, но умелого и скорого резания, появилось в ассортименте уэленской мастерской. Чем быстрее работаешь, тем больше сделаешь, чем больше сделаешь, тем выше заработок… Письменность у чукчей появилась только с приходом Советской власти — надо ли объяснять, традиционен ли для их искусства чернильный прибор?.. К концу 60-х годов завезенные в Уэлен холмогорцы постепенно исчезли, не акклиматизировались на Чукотке, а с последствиями их «науки» приходится сталкиваться и до сих пор, тем более что работали после них в мастерской и другие приезжие «художники».

Сейчас, я бы сказал, уэленская косторезка не то чтобы вновь переживает пору расцвета, но, по крайней мере, теперь в ней созданы необходимые условия для возможности такого расцвета в будущем. В мастерскую пришло много художественно одаренной чукотской молодежи, причем большинство молодых могут уже считать себя потомственными профессиональными резчиками, — подчеркиваю, профессиональными, так как просто потомственными могут считать себя все, ибо раньше на Чукотке резьбой или гравировкой по клыку занимался практически каждый. Гравер Елена Илькей — дочь известного мастера Туккая. Гравер, член Союза художников Лида Теютина — дочь резчика Теютина и гравировщицы, заслуженной художницы РСФСР, Эмкуль. В мастерской же работает ее брат, талантливый косторез Виктор Теютин. В цехе граверов, рядом с матерью Майей Гемауге сидит Зоя Гемауге, она же внучка старика Гемауге, участника многих крупных отечественных и зарубежных выставок… Кроме них, в мастерской работает еще много молодых и зрелых художников: Иван Сейгутегин, Елена Янку, Галина Тынатваль, Василий Емрыкаин, Толя Тымнетагин, Гриша Татро, Галя Иргутегина… Их работы читатель также мог видеть в Москве года два назад, на выставке, — первой, по существу, специальной выставке чукотско-эскимосской резной кости, к организации которой так много сил приложили сотрудники Московского научно-исследовательского института художественной промышленности. Эту выставку они по праву могли считать и каким-то итогом своей работы. С уэленскими косторезами институт начал работать в конце 60-х годов, когда мастерская была передана в ведение областного управления местной промышленности. Сотрудники института, сами будучи специалистами, искусствоведами и художниками, начали с того же, что когда-то и Горбунков, — с изучения этого народно-художественного промысла как искусства, с исследования его корней, его местных особенностей. И только после этого предложили свою рабочую программу, суть которой состояла в том, чтобы изучать традиции, сохранять их и развивать чукотско-эскимосское искусство далее на основе этих традиций и с учетом всего лучшего, чего оно достигло за последние десятилетия. Выводы-то в общем очевидные, надо только, чтобы к делу привлекались действительно знающие и заинтересованные специалисты, а не случайные дилетанты!.. Были составлены и привезены в. Уэлен многочисленные фотоальбомы с фотографиями хранящихся в музеях Москвы и Ленинграда древних изделий из кости, найденных при раскопках на Чукотке, с образцами старинных орнаментов, скульптур и гравированных клыков XIX — начала XX века, был привлечен обильный фольклорный материал — чукотские и эскимосские предания и сказки, — материалы старой и новой истории Чукотки, показаны также репродукции изделий эскимосов Аляски и Канады. И все это развернулось перед уэленцами отнюдь не в директивной форме: «вот так, мол, надо!» — все это было представлено с тем, чтобы пробудить у местных художников собственные воспоминания, ассоциации, размышления… Зимой 76-го года мне самому довелось наблюдать в уэленской мастерской за работой сотрудников института Ирины Львовны Карахан и Людмилы Ивановны Чубаровой: как осторожно, бережно, тактично разговаривали они с мастерами, как прислушивались прежде всего к их мнению, и ни разу ни одной прямой, лобовой подсказки, — в крайнем случае, наводящий вопрос… А главное — как все они, работники института, побывавшие в Уэлене, любят этот Уэлен, как вспоминают о нем с восторгом, мечтают поехать еще, переписываются с мастерами. И уэленцы, бывая теперь в Москве, идут прежде всего в маленькое старое здание на улице Воровского, в НИИХП. Когда ни зайдешь в этот институт — там всегда в курсе всех уэленских новостей…

Я позволил себе это отступление об уэленской косторезной мастерской, чтобы показать, как восприимчиво местное население к влиянию приезжих и как тщательно надо поэтому учитывать возможные последствий такого влияний. Кстати, сотрудники НИИХП, помня печальный опыт с холмогорцами, учли, — в перечне предложенных ими мероприятий по уэленской мастерской, утвержденном управлением местной промышленности РСФСР, есть и такой пункт: «В связи с отрицательным влиянием работающих в Уэленской мастерской приезжих мастеров на резчиков местной национальности впредь не принимать на работу в Уэленскую мастерскую приезжих, а работающим не продлевать договора». Действительно, сейчас количество приезжих в штате косторезки хотя и увеличилось в сравнении с предыдущими годами, но — это бухгалтерия, технический персонал: слесари, механики и т. д. Однако мастерская — не изолированный остров, и мастера не уединились в башнях из моржовой кости. Они живут в поселке, а поселок наводнен теми же приезжими, и отрицательно влиять можно ведь не только на стиль национального искусства или на «приемы резьбы», можно влиять и на быт, и на весь образ жизни поселка. Сейчас Уэлен во многом уже потерял свой прежний, национальный, своеобразный вид: выше я говорил о его теперешней архитектуре, о том, что кому-то понадобилось снести китовые столбы… Сейчас редко увидишь чукчу в его традиционной одежде: в меховой кухлянке, в нерпичьих штанах, в торбасах, — он ходит в пальто и в шапке, приобретенных в магазине. Меньше стало охотников, не осталось почти собачьих упряжек — беспризорных собак полно, а настоящих собачьих упряжек на весь поселок одна-две. Раньше вы приезжали в Уэлен и тотчас чувствовали: да, это настоящий поселок морзверобоев, — это ощущение словно разливалось в воздухе, напоенном запахом моря, близость которого пронизывала все; море, если можно так выразиться, было душою Уэлена, и Уэлен всегда был обращен лицом к морю. Здесь мне почему-то вспомнился Толстой, и именно то место из «Казаков», где Оленин подъезжает к Кавказу и вдруг впервые видит горы, и с этой минуты они уже не отпускают его. «Взглянет на небо — и вспомнит горы. Взглянет на себя, на Ванюшу — и опять горы. Вот едут два казака верхом, и ружья в чехлах равномерно поматываются у них за спинами, и лошади их перемешиваются гнедыми и серыми ногами: а горы. За Тереком виден дым в ауле: а горы…» Вот так же было в Уэлене с морем: идешь по поселку, а море… Ведешь урок в классе и нет-нет, а взглянешь в окно, да и ученики тянут шеи, поглядывают: там море… Удаляешься от него, уходишь на охоту в тундру, а все равно чувствуешь спиной — море… Лежишь ночью, в темноте и слышишь — море… И странно: ведь не ушло оно, не уменьшилось, не отодвинулось с тех пор, но теперь почему-то присутствие его не ощущается с такой силой, море превратилось в деталь, в подробность ландшафта — мелькнет иногда меж домами… И даже прежние запахи, неотъемлемые, казалось, запахи берегового поселка охотников как будто исчезли, сохранились лишь в одном месте, на разделочной площадке, и я специально ходил, стоял возле жиротопки, вдыхал, вспомнил — честное слово!

5

Помню, давно, в школе, еще в младших классах учителя задавали нам на лето работу: собирать гербарии, вести календарь погоды. И добросовестно рисовали мы в клеточках то солнышко, то тучку, то — через диагональ — солнышко и дождик… Обременять таким заданием чукотского школьника бесполезно: чтобы обозначить в клеточке все дневные перемены погоды, ни места у него не хватит, ни условных значков. С утра был легкий северян с туманом и моросью. К обеду туман рассеялся, ветер стих, засияло высокое солнце над ослепительными облаками, и — тихонько, словно пробуя, потянул южак. Под его все крепнущим напором взволновалась лагуна, пошла полосами: вблизи, у берега, где мелко, стала мутно-коричневой, подальше — молочно-зеленой и совсем вдали, на глубине, осталась сверкать на солнце ярко-синей с белыми гребнями пены волной. И настолько убедительным все это выглядит: перемешавшиеся воды лагуны, рвущийся над ними ветер, — настолько серьезными кажутся его намерения, что даже уэленские старожилы говорят: «Ну, теперь надолго!» Но, видимо, где-то совсем недалеко за морским горизонтом та незримая стена, о которую ударяется ветер, чтобы поворотить вспять, и вот к вечеру утихает лагуна и начинает в свою очередь раскачиваться море… Ночью я слышу с отрадой, как мерно стихающий и нарастающий его шум превращается в удары, все более тяжкие, и утром иду посмотреть шторм. Море — не река, но начало и конец у него все-таки есть, по крайней мере, мне так кажется. При южаке, когда оно спокойно и длинная пологая волна старается как бы отойти от берега, мне всегда чудилось, что начало моря здесь, у этой черты, а конец где-то там, на противоположной стороне. При северном ветре и шторме все переменяется, и, стоя на берегу и глядя, как морские валы один за другим стараются выхлестнуть как можно дальше на сушу, ясно чувствуешь, что конец моря и предел, к которому оно стремится бесконечно, теперь здесь… Разумеется, это пока не такой шторм и не такие валы, что обрушатся на уэленскую косу немного позже, осенью, в сентябре, в октябре, это пока только намек, напоминание, первая проба сил… и все-таки это шторм — шторм в Уэлене! Я иду вдоль пустынного берега, в сторону от поселка, под скалы, где еще сильнее можно ощутить его: там волны уже захлестывают отдельные выступающие посреди галечного пляжа черные камни, там между чертой прибоя и близкой темной стеной скал клубится серая непрозрачная мгла водяной пыли, брызг и тумана, там звуку некуда рассеяться и улететь, шум разбивающейся волны сваливается на тебя, кажется, сверху, с каменных стен, и вдруг шарахаешься от неожиданности поближе к скалам, как бы уже подхваченный ледяным бушующим морем… И вот: обыкновенная, бесприютная, никому не нужная странница северных морей и тундр — пустая железная бочка. Минувшим штормом перенесло ее откуда-то и выбросило теперь сюда, и она лежит одиноко на границе прошлого наката, обозначенной высоким накиданным галечным гребнем. Я вижу, как волна подбирается и размывает постепенно этот гребень, выбирает раз за разом галечник из-под бочки, и наконец она, покачнувшись, начинает медленно и неуверенно катиться вслед за отступающей полосой пены. Ей не удается достичь той черты, где, закручивая, вбирая в себя все: гальку, поднятую муть, водоросли, остатки разбившейся волны, подошедшую новую, — свертывается очередной вал; рухнувшая кипящая масса воды опережает, ударяет в нее, захлестывает, выталкивает легко и опять относит к прежней границе, оставляя там, и вновь бочка, словно упрашивая не покидать ее, взять с собой, тяжело катится к морю, и по ржавым ее бокам струятся остатки пены. И опять волна, летящая на берег, перехватывает ее на полпути, отсылая обратно… Море отвергает чуждый ему предмет, и так будет и впредь: каждый новый, все более сильный шторм станет отбрасывать эту бочку все дальше, к скалам, пока не придут самые страшные, последние, с обломками льда, сомнут и расплющат бочку чудовищными ударами о камни, загонят в какой-нибудь, выбитый волнами грот и забьют, заколотят в дальнюю щель в скале, да так, что изуродованный кусок железа словно впишется, примет форму этой тесной извилистой щели и долгие годы после, в полумраке и сырости, станет сочиться бурой окисью, будто и впрямь изначальная рудная жила… Ну, а пока возможность для классического сравнения мечется передо мной на поверхности, и я позволяю себе его: я так же, как эта бочка, не могу соединиться со стихией, бездумно и безоглядно погрузиться в созерцание шторма… Я швыряю мокрую увесистую гальку, чтобы посмотреть, как она канет в пышной, взбитой пене — без всплеска и звука. Я все замечаю: несчастную бочку, летающих возле скал невозмутимых бакланов, слышу звон тонкого ручья, падающего За моей спиной с каменного обрыва, замечаю, как заглушается он гулом очередного разбившегося вала и возобновляется ненадолго, когда волна отходит. Я словно разлагаю шторм на его составные части, и нет того магического кристалла, чтобы вновь собрать его воедино и встать, как прежде, как лет пятнадцать назад, глядя на мятущееся море, безмолвно и неподвижно, цепенея от ощущения неясного, невыраженного, но безусловно высокого чувства… Да, сколько раз за эти долгие годы я мечтал вернуться и постоять вот так, хоть немного, в шторм, на уэленском берегу, собраться, помыслить — без помощи мысли, сосредоточиться, успокоиться, — а сейчас могу лишь напомнить себе, перефразировать древнюю ироническую поговорку: «Вот тебе шторм, здесь и стой!» Но и в самом шторме, в беспрестанном чередовании его, устремляющихся на берег валов, в этой однообразной смене грохота воды и шипения пены мне тоже чудится теперь какая-то неудовлетворенность, незавершенность… «Полнощный берег и Уэлен»… И вдруг мне приходит в голову, что Пушкин так ведь никогда и не побывал более на оставленном им в молодости «полуденном» берегу»! А иначе, «вновь посетив», возможно, дополнил, подчеркнул свое первоначальное наблюдение, написал бы: «Растолкуй мне опять, отчего на полуденный берег и Бахчисарай, имевших для меня в воспоминании прелесть неизъяснимую, я вновь взирал с прежним равнодушием? или воспоминание действительно самая сильная способность души нашей, и только им очаровано все, что подвластно ему?». Но вряд ли: мне кажется, что и с самым первым-то «равнодушием» великий поэт несколько наговаривал на себя, а уж после «прелести воспоминания» равнодушия, по-моему, вообще быть не может — могут быть грусть, естественное сожаление об ушедшем времени, те или иные чувства по поводу вновь увиденной жизни, только не равнодушие… Что до меня, выходило так, что я не раз покидал дорогие мне места, не раз возвращался, и взаимоотношения действительности с воспоминанием навсегда превратились для меня в одну из самых сложных и мучительных загадок. Для меня давно исчезла, например, четкая грань между реальностью и ее воспроизведением, нарушилась и механическая их последовательность: вот была действительность, вот она прервалась, началось воспоминание… И, стоя здесь, на берегу, я уже почему-то знал, видел, как буду улетать из Уэлена. Пройдут еще недели две или три — в непогоде с севера и юга, в исчерпавших себя встречах и разговорах, в передуманных мыслях, в томительном безделье и ожидании «просвета». И вот блеснет наконец этот просвет, налетит вертолет, будут выкидывать мешки с почтой, будут грузить мешки с почтой. Все соберутся возле вертолета, и я — с ощущением нетерпения, которое давно можно было определить: «Уж не чаешь, как и улететь…» Летчики по всегдашней своей привычке станут торопить, и напоследок наскоро я пройдусь взглядом по всему кругу — от ближайших домов, вдоль поселка на косе, по морю и до Инчоунского мыса, а от него к линии гор на юге и через дежневскую тундру опять к уэленским сопкам. И пока глаза мои будут обегать этот, километров двести в диаметре, круг, воображению представится иной круг — возможных долгих лет до нового возвращения и встречи. И, еще не улетев, я уже как бы улечу, и мысленно уже проживу эти годы, и начну вспоминать, и тоска моя по оставленному Уэлену, описав весь будущий круг, вернется сюда, к самому началу, когда я еще не оставил его, а только стою возле вертолета. И тут же я захочу — нет, не остаться! — я по-прежнему буду стремиться улететь, но мое нетерпение улететь уже здесь, уже сейчас соединится с жаждой вернуться! А грусть, ли предстоящего воспоминания, грусть ли сиюминутного расставания… И кто-нибудь из старых, друзей, поглядев проникновенно, спросят: «Что, Василевский, жаль опять расставаться с Уэленом?!» — на что я просто и молча кивну. «Конечно…» А когда вертолет — не прямо, но как-то боком, относясь в сторону по кривой от нависающей сопки, словно мы и впрямь начали описывать представившийся, мне круг, — пойдет над лагуной, я почувствую, как желание улететь исчезает, исчезает и исчезнет совсем, а остается только и начинает обостряться желанье вернуться. И тотчас поселок внизу, и уэленская коса, и сопка, и шторм, и сам я, оставшийся на берегу, — вот только что существовавшие как-то обособленно, каждый сам по себе, — все мы вдруг соединимся и вновь обретем мечтавшуюся мне гармоническую цельность.

6

…Ну, а пока я еще здесь, в Уэлене; примиряющий и просветляющий механизм воспоминания бездействует, и поселок удручает меня своими безликими коробками-домами, раздражает неоправданным многолюдством, или можно даже сказать — чужелюдством, и тревожит своим неопределенным положением, которое я условно для себя называю «противоречивым». В чем же эта противоречивость? Начнем с того, что выше, исследуя проблему занятости уэленского населения, я обещал рассказать о том, почему в совхозе «Герой труда» в последние годы сокращается производство. Кстати, не только в «Герое труда», — так же обстоят дела и в остальных двух совхозах Чукотского района: имени Ленина и имени 50-летия Великого Октября. Еще по дороге в Уэлен, сидя в Лаврентия, я встречался и разговаривал с первым и вторым секретарями райкома партии Н. Р. Макотриком, И. А. Шафоростовым, с председателем райисполкома Л. К. Комлевым — они сетовали, что вот уже семь лет подряд совхозы района являются хозяйствами «планово-убыточными» (имеется, оказывается, и такой термин), то есть ежегодно получают от государства дотацию не менее 700–800 тысяч рублей. Причем особое беспокойство вызывает оленеводство, которое в районе, как и по всей Чукотке, издавна считалось ведущей и наиболее прибыльной сельскохозяйственной отраслью. Руководители района называли внушительные цифры потерь: за годы девятой пятилетки общее количество оленей в совхозах сократилось примерно на 40 тысяч голов — это около 20 процентов всего стада. А за прошедшие два с половиной года десятой пятилетки непроизводительные отходы в оленеводстве составили поболее 31 тысячи голов — в три раза больше, чем за это же время было забито на мясо… Есть не только численные показатели, но, например, и такой качественный критерий в оленеводстве, как производство мяса на 100 январских оленей. На несколько килограммов в каждом совхозе снизился и он, а в итоге эти несколько килограммов сложились за истекшие годы по району в тысячи тонн убытка. В протоколах различных совещаний, в постановлениях бюро райкома и райисполкома в разные годы точно указывались причины такого упадка в оленеводстве: безответственность, бесконтрольность, плохая организация труда, низкий уровень профилактической и лечебной работы, недостаток в кадрах и т. д. Эти же причины назывались и теперь. Однако не могли руководители обойти и объективные обстоятельства: жесточайшие пурги, морозы и гололеды, случавшиеся, как назло, из зимы в зиму, как раз все эти последние годы. В одну только зиму 1972–1973 гг., когда олени из-за мощного гололеда не могли достать себе корм, район потерял 12,5 тысячи животных. В 77-м году пурга ударила именно во время отела и за неделю погубила семь тысяч новорожденных телят!.. Конечно, всякий честный специалист и честный руководитель посчитает недобросовестным списывать свои неудачи прежде всего на неблагоприятные объективные условия, и сошлется сначала на собственную недоработку, а уж потом на климат, погоду и т. д., но мне кажется, что в данном случае, в данном месте и в данной ситуации надо все-таки наоборот. Ибо я выскажу сейчас, может быть, неофициальную мысль, и даже, может быть, крамольную для руководителей сельского хозяйства округа и области, но Чукотский район, этот самый отдаленный уголок чукотской земли, зажатый на кончике полуострова, между тесно сходящимися морями, никогда не был раньше, как теперь, оленеводческим, то есть преимущественно оленеводческим районом!

Взглянем на его прежде многочисленные стойбища, а теперь, — вследствие слияния и укрупнения, — немногие поселки: Нешкан, Энурмино, Инчоун, Уэлен, Лорино… Все они расположены на берегу, на длинных галечных косах или на высоких склонах далеко выдающихся в море мысов. В них жили эскимосы и береговые, оседлые чукчи — «анкальыт», исконные морзверобои, круглый год промышлявшие нерпу, лахтака, моржа, гренландского и серого кита. Оленеводами они не были, необходимые им продукты оленеводства: шкуры для одежд, постелей и пологов, мясо и т. д. — они получали прежде, меняясь продуктами своего промысла, с кочевыми, оленными чукчами — «чавчыват». Крупнотабунное оленеводство, сложившееся на Чукотке окончательно в XIX веке, сосредоточилось не здесь, на крайнем северо-востоке полуострова, а южнее, западнее и восточнее, то есть ближе к континентальной части Чукотки, где было посуше, поустойчивей климат, меньше грозила опасность гололеда, имелись богатые пастбища с разнообразными кормами. А в районе мыса Дежнева, от бухты Поутен до реки Чегитун, кочевало в начале нашего века всего четыре стада, не более 1000 голов в каждом. Владельцы этих стад — четыре брата и поддерживали хозяйственные отношения с приморскими чукчами и эскимосами… С приходом на Чукотку Советской власти и началом коллективизации в 30-х годах кооперирование происходило, так сказать, «по специализации»: образовывались товарищества по совместной добыче морзверя, охотничьи и рыболовецкие артели, оленеводческие товарищества. Только в Чукотском районе их было создано около тридцати, и в основном, естественно, морзверобойных… Ко второй половине 40-х годов начала сказываться крайняя неравномерность в экономическом развитии хозяйств Чукотки. Вот как говорится об этом в «Очерках истории Чукотки с древнейших времен до наших дней»: «Оленеводческие колхозы Чукотки были экономически крепче, чем колхозы, занимавшиеся морским, зверобойным и рыбным промыслом. Денежные доходы оленеводческих колхозов были в 5 раз выше, чем в морзверобойных, а следовательно, и материальное положение колхозников в них было лучше… Оленеводство на Чукотке осталось самой доходной отраслью сельскохозяйственного производства. Поэтому все рыболовецкие и морзверобойные колхозы с помощью государственных кредитов стали приобретать оленей и развивать оленеводство, что значительно укрепило их экономику, сделало ее более устойчивой. Если в 1947 году только в шести колхозах Чукотского района развивалось оленеводство, то в 1949 году стада оленей приобрели уже девятнадцать колхозов. Это изменило хозяйственное направление колхозов, оленеводство стало занимать первое место по доходам, обеспечивая повышение материального положения колхозников». Разумеется, одновременно с этим были приняты и меры по укреплению и развитию морзверобойного промысла, морские охотники получили шхуны, вельботы, моторы к ним, винтовки и карабины, боеприпасы. И морзверобойный промысел начал давать прибыль. Было проведено и укрупнение колхозов. В одном Чукотском районе к началу 60-х годов их стало всего пять, к концу 60-х они были преобразованы в три совхоза…

Но это уже пошли подробности развития сельского хозяйства на Чукотке, я же хотел лишь пояснить читателю, каким образом традиционно морзверобойные хозяйства в районе мыса Дежнева, в том числе и в Уэлене, превратились в преимущественно оленеводческие. Более того, они стали комплексными: прибавилось клеточное звероводство, в отдельных хозяйствах, где позволяли условия, — птицеводство, молочное животноводство. Все это было естественно, закономерно: мы уже видели, что и оленевод, и морской охотник издавна не довольствовались только продуктами своего хозяйства, своего промысла и вынуждены были обмениваться этими продуктами… Стада в колхозах образовались большие: в уэленском «Герое труда» в 67-м году насчитывалось около 10 тысяч голов, в лоринском имени В. И. Ленина, чьи угодья были расположены южнее, вокруг Мечигменского залива, — около 20 тысяч. И поныне установка в районе, как я понял, — иметь около 40 тысяч оленей, причем некоторые утверждают, что пастбища района позволяют увеличить это число примерно до 47 тысяч. Но вот еще один солидный труд, созданный коллективом научных работников. СВКНИИ, выпущенный издательством «Наука» в Москве в 1970 году — «Север Дальнего Востока». В статье «Развитие товарного оленеводства» приведена схема сезонных пастбищ Магаданской области. И по этой схеме выходит, что в том уголке Чукотского полуострова, на который как раз приходится территория нашего района, есть пастбища летние, есть весенние, есть осенние и почти совсем отсутствуют зимние, а та немногая их площадь, которая все-таки имеется, принадлежит, в основном, совхозу имени В. И. Ленина, то есть именно хозяйству, всегда славившемуся наибольшим поголовьем оленей в районе. У нешканского совхоза имени 50-летия Великого Октября и уэленского «Героя труда» специфически зимних пастбищ практически нет, зато на их долю, как правило, и выпадают самые большие потери в оленеводстве. И в самом деле, может быть, и возможно в теплое, бесснежное время выпасать и кормить на территории района стадо в несколько десятков тысяч голов, но куда ж это стадо деть, увести и спрятать, на долгую зиму, от гололедов и пург, на этом узеньком, то и дело продуваемом насквозь, от моря до моря, клочке земли, где нет ни леса, ни высокой, защитившей бы горной цепи, и весь он, от вершин небольших сопок до речных долин, покрывается единой ледяной непробиваемой коркой, как броней. Олень — не корова, ему хлев не построишь…

Не однажды в беседах с авторитетными и давними знатоками сельского хозяйства Чукотки, и в частности, в ситуации с оленеводством в Чукотском районе, приходилось мне слышать, что основная причина потерь здесь все-таки «объективная»: а именно та, что «оленеемкость» зимних пастбищ района уменьшается по сравнению с летними в несколько раз. Могут спросить: но отчего же раньше, всего лет пятнадцать — десять назад, стада в колхозах этого же района были стабильны по численности поголовья, держались на многотысячном уровне? На тех же пастбищах, в тех же метеоусловиях? Но я с того и начал, что оленеводство в Чукотском районе, как отрасль сельского хозяйства, начало развиваться не так давно, окончательно район как оленеводческий сложился в конце 50-х — начале 60-х годов, немногие его угодья были еще свежи, корма нетронуты, а они, как известно, имеют обыкновение истощаться и в чукотских условиях подолгу не восстанавливаться. Кормовые лишайники требуют для полного восстановления 9–12 лет. А они, заметим, и есть, в основном, эти самые зимние корма. На обширных пастбищах можно выбирать из года в год и разнообразить маршруты стад — так называемый «пастбищеоборот», — а в Чукотском районе, повторяю, это сложно, тут вынуждены кочевать подолгу по одним и тем же маршрутам. Животные не успевают набраться достаточно сил для длительной и суровой зимовки, истощенные матки дают слабое потомство, оно гибнет… Одним из способов сохранения и восстановления жизнеспособности оленьего стада является регулярная его выбраковка. Однако поскольку непроизводительные потери и так уменьшают поголовье стада, то чтобы хоть в какой-то мере его сохранить, приходится оставлять в нем и слабых оленей, и старых оленематок. Повышается яловость, в очередную зимовку опять увеличиваются отходы, — словом, получается, какой-то замкнутый круг. Из нынешнего разговора с секретарями Чукотского райкома партии Н. Р. Макотриком и А. И. Шафоростовым я понял, что они все-таки собираются ставить вопрос перед руководством округа и области именно о жесткой выбраковке оленьего стада, пусть даже в ущерб выходному поголовью. И действительно, — все эти ежегодные, в течение последних десяти лет, потери в оленеводстве не говорят ли о том, что это уже не случайность, не просто результат неблагоприятных климатических условий в Чукотском районе, но закономерность, естественная реакция разросшегося оленьего стада на обедневшие пастбища, на недостаток кормов? Ведь есть же другие районы в округе: Анадырский, Билибинский, Шмидтовский, — где и пастбища богаче и разнообразней, и места для отела подходящие. В этих районах и сохранность взрослого поголовья выше, и приплод целее. Мне уже приходилось ранее писать о бригадире совхоза им. Ленина Шмидтовского района Тимофее Петровиче Вуквукай-Ткэ. Его бригада от каждой 1000 маток получила по 930 телят. Для сравнения: в Чукотском районе на тысячу январских маток планировали получить 700 телят, а недобрали и шестисот! Этот показатель зависит не от общего количества голов, но от состояния животных. Не лучше ли поэтому сократить стадо в Чукотском районе до оптимальных размеров, чтобы оно могло спокойно прокормиться — и летом, и зимой — на районных пастбищах? Пусть оленеводческая отрасль не будет давать здесь какое-то время возможную прибыль, но уж точно она не будет приносить государству «планируемых убытков»!..

Надо еще сказать, что в последние годы в Чукотском районе в соответствии с принятым в июне 1974 года решением окружкома партии и окрисполкома проводятся меры по специализации и концентрации сельского хозяйства. Окончательной картины, в которую все это сложится, здесь пока нет, но предварительные соображения и первые результаты уже есть. Я упоминал, что сейчас в районе три совхоза и шесть, вместе с райцентром Лаврентия, поселков. До недавнего времени было семь… Теперь предполагается образовать на территории района всего два совхоза и оставить четыре, а в дальнейшем и вовсе три поселка. Один совхоз имени В. И. Ленина — сохранить, как и был, с центральной усадьбой в поселке Лорино, но со специализацией — звероводство. Два других — нешканский имени 50-летия Великого Октября и уэленский «Герой труда» — объединить в один, с центральной усадьбой в самом Лаврентия и со специализацией — оленеводство. До какой-то поры в Нешкане и Уэлене останутся отделения совхоза, а впоследствии отделение будет только одно — в Уэлене. Итак, большая часть поселков района: Нешкан, Энурмино, Инчоун, Нунямо (последний уже переселен) — признаны, как сейчас принято выражаться, «неперспективными», и жизнь в них станет постепенно замирать, население уменьшаться, переезжать в другие поселки. «Люди там не заняты производством, — как сказали мне в райкоме партии, — и держать их там и экономически, и морально — нецелесообразно!» Кстати, под эту оценку подпал бы и Уэлен и тоже был бы признан «неперспективным», но все же он — остается, и вот это-то его положение я и называл в начале главы «противоречивым», однако об Уэлене — опять немного дальше… В самом деле, сельскохозяйственное производство в этих совхозах, как мы видели, по разным причинам сокращается; средства на его восстановление и расширение управление сельского хозяйства окрисполкома в связи с политикой укрупнения выделять перестало; сами поселки, особенно Нешкан и Энурмино, от райцентра очень далеко, сообщаться с ними трудно, единственный вид транспортной связи — вертолетный, но и он, даже летом, не всегда возможен. Это — с одной стороны. С другой стороны, руководство райкома и райисполкома понимает невозможность сейчас же, скорым образом претворить намеченный план — объединить совхозы, «закрыть» поселки, — для этого нужно хотя бы развернутое жилищное строительство на центральных усадьбах, в Лаврентия и Лорино, а оно ведется очень медленно, и поэтому Чукотский райком и райисполком упрекают руководителей сельского хозяйства округа в поспешности, с которой в «неперспективных» поселках сокращаются объемы производства, перестает вестись всякое строительство. Вот эта последняя точка зрения местных властей, на мой взгляд, очень справедлива; в подтверждение сошлюсь еще на мнение В. В. Леонтьева в его, уже упоминавшейся здесь работе «Хозяйство и культура народов Чукотки». «В основу преобразований культуры, быта и хозяйства народов Севера Чукотки, — пишет автор, — в последнее десятилетие была положена экономическая целесообразность: укрупнение хозяйств, концентрация населения и т. д. Это является решающим фактором. Однако без учета этнографических и исторически сложившихся особенностей экономическая целесообразность не всегда себя оправдывает (курсив мой. — Б.В.). Конечно, государству было бы значительно выгоднее на 4 тысячи детей народов Севера Чукотки иметь две-три крупные школы с благоустроенными интернатами. Но государство не идет на это, потому что учитывает сложности современного процесса развития народов Севера». Эти слова относятся к периоду 60-х годов, но и теперь, к концу 70-х, помянутые В. Леонтьевым «этнографические и исторически сложившиеся особенности» в жизни эскимосов и чукчей во многом сохранились. Конечно, — расширяя пример автора со школой, — государству было бы выгоднее объединить несколько оставшихся поселков в Чукотском районе в один или два и завозить ежегодный генгруз в один или два, а не в шесть-семь пунктов, разбросанных по отдаленному побережью. Прекратились бы томительные сидения в Лаврентьевском аэропорту жителей дальних поселков, отпали бы необходимость и риск срочных санрейсов, упростилось бы руководство производством, расширились бы возможности улучшения культурно-бытовых условий… И оленьим стадам, стесненным сейчас границами совхозных угодий, пошло бы на пользу, если бы они принадлежали одному совхозу и могли передвигаться по всей территории района… Да мало ли сколько «практически целесообразных выгод» можно было бы тут насчитать? Но стоит ли… Ведь что такое эти немногие, редкие, возникающие на сто, на двести километров друг от друга и как бы стягивающиеся к окончанию Чукотского полуострова поселки? Тут не надо быть ни археологом, ни историком, ни этнографом, — тут достаточно только взглянуть на географическую карту, на неспешный, но упорный ритм этих кружочков на берегу, чтобы тут же почувствовать, что это великая древность, что это многотысячелетний путь самого человека в его проникновении все дальше, на Север, в тех лишениях, в тех трудностях и с теми поражениями и победами, о которых мы, цивилизованные люди, и подозревать-то теперь никогда не сумеем! Почему же опустевшую сибирскую деревню, никак не старше трехсот–четырехсот лет, тоже стоявшую на этом едином пути, нам жалко, а двухтысячелетний чукотский поселок, еще живой, вроде бы и не интересен?..

Здесь, в заключение этой главы, еще один голос, дошедший до нас из начала нашего столетия. Любопытная для постижения духа того времени цитата, поэтому привожу ее по возможности полнее: «Было бы очень неосмотрительно начать коренную ломку всей чукотской жизни, — ломку, на которую отдаленные новаторы нередко бывают способны. В течение многих столетий чукчи выработали себе известный образ жизни, великолепно приспособленный к местным условиям. Требовать от некультурного народа гибкости — быстрой приспособляемости к новым условиям — нельзя. С трудом управляясь и теперь с тяжелыми жизненными условиями, чукчи, в случае новых влияний, не сумели бы к ним приспособиться и ответили бы, конечно, тем, чем ответили десятки диких племен земного шара — вымиранием, которого в настоящее время у них не наблюдается, или же выселением в Америку, которая их к себе с удовольствием пустит. И то, и другое прежде всего плохо для самой России. Без чукчей все побережье Ледовитого океана на занимающем нас пространстве было бы самой печальной пустыней… Поэтому какое бы будущее ни получил Чукотский полуостров, что бы его ни ждало, чукчей необходимо беречь, и к этому сбережению их и должны быть направлены все мероприятия. Беречь их необходимо не из одного только чувства гуманности, совершенно естественного по отношению к народу, заработавшему себе полное сочувствие многовековою борьбою с исключительно тяжелыми географическими условиями, но даже просто из утилитарных соображений, чтобы сохранить на далекой окраине население и не дать ей обратиться в пустыню, с которой всегда мудрено что-нибудь сделать. Единственным способом поддержки этого населения является только устройство правильных морских плаваний вдоль побережья и доставка товаров не только на мыс Дежнева, но и много западнее…»

Эти строки взяты из книги И. П. Толмачева «По чукотскому побережью Ледовитого океана», вышедшей в Петербурге в 1911 году с подзаголовком: «Предварительный отчет начальника экспедиции по исследованию побережья Ледовитого океана от устья Колымы до Берингова пролива, снаряженной в 1909 году Отделом торгового мореплавания Министерства Торговли и Промышленности». Исследование было предпринято, разумеется, не научное, а именно на предмет возможностей развития в этих краях торгового мореплавания, однако начальник экспедиции, помимо своей специальной темы, интересовался, и жизнью «дикого народа», его историей, обычаями, национальными особенностями, дальнейшей судьбой. Вывод, к которому пришел И. П. Толмачев, позволяет, даже не зная ничего больше о нем, судить, что это не только добросовестный специалист, но и человек просвещенный, с гуманными чувствами и для Своего времени мыслящий достаточно широко. Чисто человеческие соображения относительно участи маленького народа сочетаются в нем с требованиями здравого смысла, но если допустить некий психологизм в нашем анализе и вспомнить, с каким небрежением относилось правительство царской России к судьбам инородцев, то можно предположить, что автор «Отчета» намеренно лишний раз подчеркивает все эти «утилитарные соображения», обращает внимание на практическую пользу «для самой России», доказывая, что «чукчей необходимо беречь». И как мало надо для этого сделать, — убеждает И. П. Толмачев свое министерство, — надо только наладить «морские плаванья вдоль побережья и доставку товаров»… Разумеется, теперь, по прошествии семидесяти лет, когда так много перемен произошло на Чукотском полуострове, можно по-иному, ретроспективно прочесть эту выдержку из книги И. П. Толмачева, — повторяю, отчасти для того я и привел ее так полно, — подчеркнуть в ней со знаком вопроса слова «некультурный народ», «вымирание», «единственный способ поддержки» и т. д. Опровергать все это и заново комментировать с поправкой на сегодняшнюю жизнь Чукотки, я думаю, нет нужды. И лишь одна фраза у Толмачева начинает звучать для нашего времени каким-то парадоксальным прогнозом: «Без чукчей все побережье Ледовитого океана… было бы самой печальной пустыней». Парадоксальным оттого, что не только ведь морские плаванья «устроены», но и авиалинии проложены, и регулярная доставка товаров налажена, и школы, и больницы, и клубы выстроены, и библиотеки открыты, и национальные кадры выращены, и жилье благоустроено… — а поселения вдоль побережья исчезают! «Это — историческая закономерность, — так ответил мне впоследствии в Магадане Ивакин. — Процесс слияния и укрупнения чукотских поселков необратим. Когда я начинал в 40-х годах работать на Чукотке, в одном Чукотском районе было около тридцати поселков и стойбищ. Сейчас — шесть. А будет, говоришь, три…» — «А в перспективе, если логически рассуждать, — один! Вот такой большой, красивый чукотско-эскимосский «город»!» — сказал я. «Может быть, и так», — спокойно согласился он… Когда мне говорят про историческую закономерность и необратимый процесс, я ничего не умею возразить. Я твердо знаю, что все это — вещи заведомо неопровержимые. Но и унылые зрелища брошенных селений, и печальный вид пустынных, оставленных побережий — тоже факт!..

7

Теперь возвратимся в Уэлен, и возвратимся окончательно. Если исходить из принципа «экономической целесообразности», Уэлен тоже должен был бы попасть в число «неперспективных» и разделить участь прочих, отдаленных от райцентра поселков района. Но вот уж исчезновение этого-то поселка выглядело бы совершенно невероятно! Ведь что такое Уэлен, кроме как «самый северо-восточный населенный пункт нашей страны»? Чтобы понять это, ограничимся простым и небольшим перечнем событий от древнейших времен до наших дней. Не так давно, в 60-х годах нашего века, магаданские и ленинградские археологи обнаружили на уэленской сопке остатки человеческих жилищ и захоронения, датируемые первым тысячелетием до новой эры. Найденные здесь предметы: охотничьи гарпуны, наконечники стрел, домашняя утварь, украшения, — олицетворяют собой все разнообразие существовавших в былое время эскимосских культур: древнеберингоморской, бирниркской, пунукской, — а сам Уэлен дал название одной из них, уэлено-оквикской. Именно через оконечность этого полуострова пролегал один из главных путей расселения человека и распространения этих культур из Сибири на Аляску и далее, в циркумполярные районы Канады, в Гренландию. Так что Уэлен — это, можно сказать, последний зримый, сохранившийся до наших дней, след, оставленный человеком, прежде чем шагнуть ему вниз, в долину, залитую теперь водами двух океанов и именуемую Беринговым проливом… И о том, что такой пролив образовался и существует, тот, самый первый землепроходец, знал, конечно, давно, задолго до середины XVII века, когда этими водами прошел Семен Дежнев «со товарищи», и проплывали его кочи неизбежно мимо Уэлена… С тех пор Уэлен видел много кораблей под командованием прославленных путешественников. В 1728 году прошел здесь снаряженный в Нижнекамчатске бот «Святой Гавриил», капитаном которого был Витус Беринг. «Земля более к северу не простирается, а к Чукотскому или к Восточному углу земли никакой не подошло», — заключил он. 18 июля 1879 года проплыл на «Веге» известный шведский полярный исследователь Норденшельд, и кстати, это он первый назвал мыс Восточный мысом Дежнева… В 1911 году в Уэлен заходили русские ледокольные суда «Таймыр» и «Вайгач», занимавшиеся гидрографической съемкой. Сохранилась фотография Уэлена того времени, сделанная участником этой экспедиции, доктором Л. М. Старокадомским: на первом плане маленький дощатый домик, в отдалении — яранги… 21 июля 1920 года, после двухлетнего плавания по Северному Ледовитому океану, мыс Дежнева обогнул Руал Амундсен на шхуне «Мод». «Сегодня можно отметить о третьем случае сквозного плавания Северо-Восточным проходом», — записал он. За ним, в 1932 году, прошел советский ледокол «Сибиряков», первым в истории преодолевший весь путь от Архангельска до Берингова пролива за одну навигацию. А еще через год продрейфовал в сторону пролива и потом обратно на север зажатый льдами «Челюскин». И самые первые челюскинцы, снятые летчиком Ляпидевским со льдины, — десять женщин и двое детей, — были доставлены в Уэлен… Затем наступили годы освоения воздушных путей Севера, годы рекордных дальних перелетов на отечественных машинах, и тут Уэлен обязательно был конечным, начальным или промежуточным пунктом большинства маршрутов. В 1935 году здесь приземлился Молоков, вылетев из Красноярска. В следующем году он же начал из Уэлена свой полет и прошел над побережьем Северного Ледовитого океана вплоть до Архангельска. В том же 1936 году, перелетев в густом тумане через Берингов пролив, на воды уэленской лагуны опустился самолет Леваневского по пути из Лос-Анжелеса в Москву. Два года спустя сюда прилетали известные летчики Г. Орлов и П. Головин, проделав около тридцати тысяч километров по маршруту «Москва — Уэлен — Москва»… Однако не следует думать, что маленький чукотский поселок в эти годы был простым свидетелем, что ему, так сказать, повезло, случайно выпало стать очевидцем творящейся Большой Истории — Уэлен и сам был в ней активным действующим лицом. Взять хотя бы историю становления на Чукотке Советской власти. В 1920 году в Уэлен прибыл первый ее уполномоченный — А. М. Бычков. В 23-м году здесь создаются отряды по борьбе с контрреволюцией на Чукотке, в которые входят около двухсот чукчей и эскимосов. Тогда же образуется уэленская волость, и волревком заседал, между прочим, в том самом до сих пор сохранившемся здании, где впоследствии размещался наш школьный интернат, а сейчас находится гостиница… 24 августа 1926 года именно в Уэлене состоялось первое партийное собрание и была создана кандидатская группа, положившая начало Чукотской районной партийной организации. В том же году в поселке образовался один из первых на Чукотке потребительских кооперативов. А 20 сентября 1928 года была утверждена уэленская ячейка ВЛКСМ — опять самая первая на Чукотке и самая северная в стране… Одна из первых производственных артелей… Одна из первых школ, где работал в те годы П. Я. Скорик, ныне доктор филологических наук, сотрудник Ленинградского отделения Института языкознания АН СССР, специалист по палеоазиатским языкам… Наконец, косторезная мастерская, организованная в 1931 году, а в 37-м в Третьяковской галерее уже экспонировались изделия уэленских мастеров… И даже когда административный центр района был перенесен в Лаврентия, первая чукотская районная газета, вышедшая в райцентре, все равно называлась — «Советский Уэлен»!

Словом, Уэлен — это Уэлен. Представить Чукотку, как прежнюю, как нынешнюю, так и будущую, без этого поселка — невозможно. И вот почему, несмотря на то, что Уэлен признан хозяйственниками «неперспективным», никто не ставит вопрос о его «закрытии», — наоборот, как мы видели, поселок продолжает застраиваться и населяться. Рост Уэлена без расширения в нем производства, кажется мне, объясняется еще вот чем. В конце 60-х годов возникла мысль превратить Уэлен в образцовый, наисовременнейший чукотский поселок и даже «запустить в него интуриста», то есть эскимосов с той стороны пролива. Тогда же появился и вышеупомянутый проект его застройки. Затем эта идея как-то сама собой заглохла, но не насовсем, и то, что в Уэлене вместо шести оригинальных многоэтажных зданий выстроились и продолжают строиться обыкновенные двухэтажки, есть, как мне думается, некая инерция, какой-то отзвук, весьма приблизительное и слабое, но все-таки воплощение той идеи… Сейчас будущее Уэлена пока неопределенно. Я говорил, что его хотят сохранить, разместив в нем отделение объединенного совхоза. Кроме того, ходят слухи, что собираются вернуться к прежнему проекту — образцового чукотского поселка. Вот это, конечно, было бы справедливо, особенно сейчас. Действительно: если уж так исторически необходимо, чтобы исчезли старые чукотские поселки Нешкан, Энурмино и Инчоун, то пусть хоть Уэлен останется являть собой образец такого — настоящего, чукотско-эскимосского национального поселка. Что для этого следует предпринять? В те дни, живя на уэленском берегу, и потом, вернувшись в Москву, я основательно размышлял об этом, и мне представился соблазнительный вариант «завтрашнего» Уэлена. Прежде всего здесь надо, по-моему, исходить из того, что этот поселок всегда был, как мы видели, и остается своеобразным символом чукотско-эскимосской истории и культуры, а кроме того, центром традиционного национального искусства резьбы по кости. И этот статус Уэлена необходимо сохранять, поддерживать, укреплять и развивать в дальнейшем. Поле деятельности тут обширное. Например, в поселке до сих пор нет никакого музея. В промышленном Билибино, история которого насчитывает всего-то два десятка лет, есть созданный энтузиастами народный краеведческий музей, а в древнем Уэлене — нет! Имеется, правда, небольшая экспозиция в школе, была попытка создать уголок этнографии при косторезке, но все это слишком скудно, разрозненно, бессистемно. Такого ли свидетельства своего прошлого и настоящего заслуживает Уэлен! И этот музей, если создавать, то надо создавать, не откладывая, пока сохранились еще у жителей поселка удивительные старинные вещи, традиционная одежда, утварь, пока не вытеснено все это окончательно привозными магазинными товарами…

Главная же надежда Уэлена, как мне кажется, — косторезная мастерская. Ибо, скажем, оленеводство, которое доставляет здесь столько хлопот, с успехом развивается и в других районах Чукотки, а уэленская косторезка — уникальна. Сейчас в мастерской работают около сорока местных резчиков, граверов, швей, но ведь можно привлечь и гораздо больше, потому что это искусство у эскимосов и береговых чукчей — в крови, они все прирожденные художники. Можно отыскать талантливых косторезов и в других «неперспективных» поселках и собрать их в Уэлене. Наконец, мастерская существует уже почти пятьдесят лет, но и по сей день при ней не создано специальной школы, где с детских лет могли бы обучаться будущие мастера. Пока чукотская молодежь приобщается к искусству резьбы по кости так: кончают среднюю школу, приходят работать в косторезку, начинают учениками. Серьезно осваивать косторезное дело можно и нужно гораздо раньше, а дети знакомятся с ним пока на уровне школьного кружка. Если по-настоящему заботиться о сохранении и развитии этого редкого национального художественного промысла, то такая профессиональная школа, по-моему, просто необходима, и открывать ее надо на месте, в Уэлене… Разумеется, я вовсе не мечтаю, чтоб Уэлен превратился в некую «башню из моржовой кости», в поселок, где все кругом только и занимались бы, что резали и гравировали моржовые клыки. Да это и невозможно. Подобно всякому искусству, чукотско-эскимосская резьба по кости не может быть оторвана от жизни, как в современных, так и в традиционных ее проявлениях. Однако беспокоит то, что «современных проявлений», как посмотришь, в Уэлене, равно и в других чукотских поселках, полно, а традиционные, корневые — куда-то, и причем довольно быстро, исчезают. Что определяло первым делом жизнь обитателей этого берега — с незапамятных времен и до самого недавнего прошлого? Охота на морского зверя: кита, моржа, лахтака, нерпу. И не надо, думаю, объяснять, что охота здесь никогда не была просто убийством, ради того, чтобы прокормиться и выжить, — она формировала мировоззрение, мораль, обычаи, питала мифологию, фольклор и, наконец, оборачивалась высоким искусством в национальном танце и резьбе по кости. Все прославленные мастера, танцоры и косторезы, которых мне посчастливилось знать: Нутетегин, Умка, Вуквутагин, Хухутан и, многие другие, — были и превосходными охотниками.

Сейчас, буквально за последние десять лет, можно видеть, как резко сокращается морзверобойный промысел, — вернее, если исчислять центнерами добытого мясе, он держится примерно на одном уровне, но главное, сокращается занятость местного населения в этом промысле. Началось с того, что в начале 70-х годов было решено, что китов для хозяйств Чукотского района будет поставлять китобоец «Звездный». С тех пор это делается так: китобоец принимает по рации заказ от совхоза на одного кита или двух, идет в «огород» — так моряки-китобои именуют меж собой места скопления планктона и, соответственно, китов, — отстреливает требуемое количество, подвозит поближе к берегу, местные охотники выходят навстречу на вельботах, принимают добычу и… на их долю остается только разделка. Это для сравнения представьте, как если бы вас, например, прирожденного форварда, посадили за пульт светового табло нажимать кнопки и обозначать число забитых другими голов, или… да мало ли можно привести тут сравнений! Конечно, с точки зрения экономической целесообразности, может быть, и разумно, что один всего китобоец заменил множество охотничьих бригад; ему, с его специальным вооружением, с его скоростью, почти втрое превышающей самую высокую скорость плывущего серого кита, очень легко настичь и убить животное; заодно исчез риск охоты на вельботе и т. д. А вместе с тем одна из главнейших нитей, издревле связующая берегового охотника с окружающей его природой, — пресеклась… Правда, чукчам и эскимосам осталась еще охота на моржа и нерпу, во, повторяю, количество самих охотников чрезвычайно уменьшилось, в Уэлене работают только две бригады, это десять — пятнадцать человек на весь поселок. Оставшиеся не у дел охотники разошлись, кто куда: кто в оленеводство, кто в звероводство, кто в сферу обслуживания — например, грузчиком в ТЗБ. Помню, в 72-м году в Лорино мне пришлось разговаривать с одним пожилым чукчей, бывшим морзверобоем. «Я теперь оленевод, — с грустным юмором сказал он. — Какой из меня оленевод? Только оленеед. В тундре — надо родиться…» Вот так морзверобойный промысел, бывший когда-то единственным на побережье, уступил сначала первое место оленеводству, а сейчас и вовсе отошел на задний план: как основные отрасли будущих укрупненных специализированных хозяйств, в районе называются оленеводство и клеточное звероводство, а охота на морзверя не поминается вовсе. Понять хозяйственников легко: эта отрасль оказалась наименее доходной. Разумеется, в каком-то объеме морской промысел так или иначе сохранится, хотя бы потому, что без него не смогут существовать зверофермы. И все-таки мне кажется, к нему надо относиться не только как к одной из отраслей чукотского сельского хозяйства, но и как к устойчивой, давно сложившейся форме бытия береговых чукчей и эскимосов; этот промысел следует возродить и поддерживать в той мере, чтобы не исчезли многие местные традиции. К примеру, если вернуться к нашим косторезам: каким путем, скажите, сможет молодой, начинающий резчик превратиться в самостоятельного мастера, исполнить свою оригинальную работу, если он и в море ни разу не выходил, и моржа или кита наблюдал только в виде выволоченной на берег бесформенной туши? Он станет просто подражателем, начнет копировать изделия старых мастеров, что, кстати, нередко уже и практикуется.

О внешнем облике будущего Уэлена, каким он мне видится, я писал в одной из предыдущих глав. О его теперешней перенаселенности за счет приезжих… Я думаю, что со временем, когда начнет вплотную осуществляться проект укрупнения хозяйств, эта проблема должна исчезнуть сама собой, потому что часть приезжих совхозных специалистов и работников сферы обслуживания будет иметь все основания перебраться на центральные усадьбы, в Лорино или в Лаврентия. Кое-кто вернется на материк, заработав вожделевшуюся сумму денег… И во всяком случае, можно надеяться, что теперь-то, в связи с этим проектом, перестанут привлекать в Уэлен и в другие «неперспективные» чукотские поселки рабочую силу со стороны. Ведь если, как сказали в райкоме, держать людей в таких поселках «экономически и морально нецелесообразно», то еще нецелесообразнее, следовательно, увеличивать в них население.

Вот мое мнение относительно «завтрашнего» Уэлена. Допускаю, что это мнение, может быть, спорное, мнение не специалиста (да и существуют ли такие специалисты — «по образцовым национальным поселкам»?!) и все-таки это правомерная точка зрения человека, жившего в Уэлене, долгое время наблюдающего за ним и очень неравнодушного к его судьбе. Почему-то уверен я, что так в конце концов и сбудется, Уэлен сохранится и еще более расцветет как центр чукотско-эскимосской культуры и искусства, вопрос только — когда все это решится? Через сколько лет?

8

…Завершал я свое путешествие достойно, как и подобает путнику, — пешком. Стоял самый конец августа. Уэлен уже третью неделю продолжал соревноваться с Лаврентия в непогоде, вертолета все не было, а в один из дней над поселком, в пасмурном, туманном, размытом небе, невидимый, прошел первый клин журавлей. Крик их приблизился откуда-то с севера, медленно проплыл вдоль косы и удалился в сторону пролива, к Наукану, а вслед ему — или это только так показалось — с моря на мгновение повеяло не сыростью, не осенней прохладой, но серьезным полярным холодом… И может быть, именно тогда возникла мысль: сходить напоследок в Наукан. К тому же, накануне я заглянул в поселковую библиотеку, прошелся меж стеллажами, извлек томик Ахматовой, раскрыл наугад и прочел:

И мнится: голос человека

Здесь никогда не прозвучит,

Лишь ветер каменного века

В ворота черные стучит.

И это было — словно прямо о Наукане. Удивительно: я не собирался заранее в это давно оставленное эскимосское селение и целых полмесяца прожил в соседстве с ним, не вспоминая о нем, и рвался улететь, — возможно, мысль о Наукане, зная свою неизбежность, просто тихо ждала определенного часа, — и теперь я поражался не тому даже, как мог уехать, не повидав Наукана, но тому, как мог не предвидеть этой мысли?

Я собрал рюкзачок, предупредил товарищей, что беспокоиться обо мне можно начинать через три дня. Был ветер с юга и туман с дождем. Много лет назад, живя здесь, я бы не подвигся выйти в Наукан в такую погоду, но тогда у меня была возможность сделать это через неделю, и через месяц, и через полгода, а сейчас я не мог быть уверен, что мне еще представится когда-либо такая возможность… Бессмысленно было идти через вершины сопок, они до середины склонов закрывались облачностью. Часа примерно полтора я брел по тундре, затем стал забирать слегка вверх, наискосок по склону, чтобы немного срезать дорогу к распадку, ведущему в Наукан. Все это время ветер дул мне навстречу, но от ходьбы я постепенно разогрелся, и странно было чувствовать холодный дождь на разгорячившемся лице; эти два ощущения — внутреннего тепла и наружного холода — как бы не смешивались, воспринимались раздельно: не остужалось лицо, и капли дождя, облепляющие его, не согревались, не успевали согреться… У входа в распадок я всегда делал первый привал и сейчас остановился тоже. Здесь, на обращенной к югу стороне холма, обильно, отдельными полянками росла морошка, ее твердые, еще не вызревшие ягоды краснели и розовели среди мха и травы. Отсюда начинался не крутой, но долгий подъем к перевалу. В распадке стало потише, да и дождь прекратился, но туман оставался висеть: я видел лишь небольшой отрезок речки, скатывающейся навстречу мне по каменистому ложу, по сторонам — начало уходящих вверх склонов, и впереди, по мере того как я шел, возникали одна за другой башенки из камня, — предусмотрительно, на случай вот такой непогоды, сложенные теми, кто некогда ходил здесь. Ходьба всегда странным образом сосредотачивает, а ходьба в тумане — тем более: не отвлекаешься на обозревание невидимых окрестностей, идешь, глядя под ноги, машинально выбирая, куда лучше наступить, в голове никакой определенной мысли, ощущаешь только какое-то необъяснимое упоение этим неспешным движением и еще тихую благодарность кому-то — за то, что существуют на свете такие вещи, как уединение и дорога. Хотя опять же странно: ведь никто не заставлял, не уговаривал тебя отправляться в путь, ты, кажется, сам надумал, и если быть сейчас благодарным, то прежде всего себе, а все равно — не себе, кому-то… Иногда дорогу преграждали обширные каменные развалы, и тут уже приходилось сосредотачиваться буквально, чтобы, перепрыгивая с глыбы на глыбу, не свернуть себе шею, не поломать ребра.

Еще два часа подъема — и перевал. Путь к нему еще потому кажется долгим, что в каком-то момент начинает мерещиться, будто вершина недалеко, и настраиваешься на скорый отдых, но достигаешь этой черты и видишь, что за ней лишь небольшой перепад, а до настоящей вершины еще порядочно… По ту сторону перевала, немного ниже в долину, — первый обогреватель… Я ловлю себя на том, что воспроизвожу эту дорогу, совсем как когда-то мои ученики. Однажды я, молодой учитель, сходил с ними в Наукам, а потом, как водится, попросил написать об этом походе. Путешествие наше не обошлось без приключений: в тот год рано, в сентябре, выпал снег, тундра под ним еще не промерзла, мы шли проваливаясь. Здесь, в долине, началась поземка, а на другой день на обратном пути и вовсе застала нас пурга. Но ребята мои были довольны, и я ожидал найти в их сочинениях если не прямой взрыв чувств, то хотя бы отзвук каких-то переживаний. Однако получил спокойный скрупулезный отчет: сколько ручьев перешли, в какой по счету распадок свернули, сколько раз чередовались подъем и спуск, где отсыхали. Поначалу я недоумевал, потом понял: они, дети тундры, описали самое интересное и извечно важное для себя — приметы пути… Но вот и обогреватель. С нем мы как раз и отдыхали… Он приземист и тесен, невысокие стены его сложены, как у старых эскимосских жилищ в Наукане, — из камня вперемежку с дерном. Раньше внутри имелась железная печка, ящик с углем, две узенькие скамеечки вдоль стен. Сейчас печка лежала на боку, с отвалившейся дверцей, трубы не было, в плоской крыше зияли дыры. Видно, уже не ходил никто этой дорогой…

Долина передо мной вся была сплошь заполнена туманом. Каменные ориентиры, до сих пор верно служившие мне, в ней совершенно терялись. Я помнил, что их цепочка сворачивает отсюда резко вправо, пересекая долину, огибая глубокий, вклинившийся в нее со стороны пролива распадок и поднимаясь к следующему перевалу. Однако отыскивать их в этом молоке можно было бесконечно. И неизвестно, как там на перевале… Я решил пройти еще вперед, краем долины; здесь, на высоте, туман был пореже. Где-то, чуть правее, должен был находиться тот самый распадок, уводящий к проливу. Если я наткнусь на него, это тоже будет надежный ориентир. Я жалел, что и долина, и окружающие ее сопки закрыты, — это место всегда особенно поражало меня, может быть, потому, что с детства я привык к иным местам: к полям, перелескам, овражкам, речке и ольхе и прибрежной осоке, в которую, трепеща и ударяясь друг о друга крыльями, сваливались с жестяным звуком сцепившиеся стрекозы. И все было мирно, кротко, все говорило тебе о вечном с тобой единении и ласковом родстве… Но нигде, как здесь, среди этих каменных, мрачноватых для взора громад, в абсолютном безмолвии, только усугублявшемся от каждого одинокого и робкого звука, не ощущал я так остро самостоятельное, замкнутое в себе, прекрасное и недоступнее бытие природы, созерцая которое человек начинает задумываться, а точно ли он — творец и преобразователь, и вдруг будто уменьшается в росте, умаляется в горделивом самосознании и смиренно отступает на указанное ему место, — напоминание не первое, но всякий раз, я считаю, поучительное… Да и, однако, не столько отвлеченные размышления, сколько конкретная дорога занимала меня. Внезапно я почувствовал, что нужный мне распадок где-то рядом, — стремительность многих ручьев, с бульканьем и звоном низвергающихся с горы, подтверждала это, — и уже не колеблясь, сошел в туман. Действительно, вскоре я стоял на краю крутого обрыва, далеко внизу шумела речка. Противоположного склона не было видно. Скользя, временами почти съезжая по мелкому щебню, я спустился на дно распадка. Движение воды увлекало за собой клочья тумана, они неслись над потоком. Я знал, что речка обрывается в пролив водопадом, и представил, как клубится в том месте белая мгла, вылетая из тесного ущелья. Теперь я не опасался заблудиться, от Наукана меня отделяла только одна, огромная, правда, гора Кегнектук, но я легко мог сориентироваться на ее склонах.

…И Наукан был завешен туманом. Я все-таки немного сбился, придерживаясь своей горы, вышел левее станции, к скалистому обрыву, на котором белела выбитая каменистая тропа, ведущая к птичьему базару. Совсем по-иному, не похоже на ветер в тундре, на речки в распадках, — как-то успокоительно шумел в проливе прибой. Я пошел вдоль пропасти и, хотя прилежно всматривался и ждал, тем не менее вздрогнул, — таким невероятно громадным призраком нависла вдруг надо мной башня маяка… Через несколько минут я входил в станционный домик. Мне рассказывали, что в нем уже несколько лет никто не живет, — маяк в урочные часы зажигается и гаснет автоматически, — однако я не ожидал найти дом в таком плачевном состоянии. Не удивительны были сырость и затхлый запах, они поселяются здесь и через неделю, если не топить, — но какой-то хлам и сор в комнатах, разломанная мебель… Подвал, где помещалась котельная, был, как бассейн, до краев заполнен темной неподвижной водой. В ванной комнате — обломанные, покривившиеся трубы. В коридорчике, под дверною притолокой, сохранилась железная перекладина — она служила турником, и на нее же вешали небольшой экран, когда крутили фильмы… И на стеклянных створчатых дверях кают-компании еще лепилась одна-единственная бумажная снежинка — должно быть, от последней здесь встречи Нового года… Я поразился малым размерам кают-компании, мне помнилось, что она гораздо просторнее. Вон там, в углу, находился шкаф с журналами и книгами, — имелась, кажется, даже монография о постимпрессионизме… На окошке, выходящем на пролив. — оно тоже почему-то вспоминалось очень широким и светлым, — каждым летом начинали вызревать огурцы. Посередине стоял длинный стол, мы сидели за столом… Негромко звучала музыка, и весь уют и тепло этого дома, и гостеприимство немногих его обитателей ощущались с тем большей силой, что за окнами в это время была темень ненасытной осенней ночи, снизу, с пролива, доносился грохот волн. Или над Науканом висела огромная, низкая, по-зимнему чрезмерно яркая луна, у берега голубели торосы, искрились наметенные вровень с домом сугробы, ледяной коркой отливали склоны сопок, и прямо физически воспринималось, когда выходил постоять на крыльце, очень зримо представлялось в этой тишине, какое великое, стылое и безжизненное пространство отделяет тебя от иного мира… Но — как уже было сказано: «Где вы, снега былых времен?!» Я скинул рюкзак и мысленно поприветствовал тех, кто некогда встречал меня в этом доме.

До наступления темноты мне следовало позаботиться об ужине и ночлеге. Кают-компания более других комнат подходила для того, чтоб в ней расположиться. Кто-то притащил сюда маленькую железную печечку, кроме того здесь имелись две койки, по-барачному водруженные одна на другую, пара ватных матрасов и одинокий табурет. Тут же обнаружил я ведро, чайник, алюминиевую сковородку, а на подоконнике — несколько порядочных огарков свечей. Чего еще оставалось желать? Я сходил в угольник, наскреб угля, ножом нащепал дерева для растопки. Затем, когда в печке окончательно разгорелось, принес из ручья воды, поставил чайник. Я отметил, что начинаю вслух руководить своими нехитрыми действиями, — вещь, нередкая в одиночестве. «Так, — сказал я, — теперь сушиться». В бывшей радиорубке нашелся моток провода, я протянул его вблизи печки, развесил мокрую одежду, порадовался, что догадался захватить запасные брюки и свитер. В ожидании, пока закипит вода, постоял на крыльце. Туман над проливом был не такой густой, как в сопках, в отдалении я разглядел фонтанчики двух китов. Поближе к берегу, на воде сидела большая стая гаг. Утки расположились длинной, слегка вогнутой цепочкой, и казались поплавками одной умело поставленной рыбачьей сети. И ныряли они разом, словно связанные воедино, словно кто-то подергивал их, всех одновременно, снизу за лапки. Кормились… Когда я вернулся в дом, печка моя чадила со страшной силой и комната была заполнена дымом. Ветер за это время успел перемениться с южного на юго-восточный и задувал теперь прямо в выставленную в форточку трубу. Примерно с час я экспериментировал, пытаясь так и эдак развернуть колено трубы, потом сообразил просто перетащить печку к другому окну, — на пролив. Пока я с нею возился, пока проветривал комнату, стемнело, так что ужинал я при свечах… Перед сном — еще раз на крыльцо, посидеть, покурить. Юго-восточный ветер отогнал туман поглубже в сопки, в небе над Науканом проступили редкие звезды, обозначились линии окрестных вершин. Невидимый мне из-за крутизны уходящего вверх склона, светился маяк. Внизу, во мраке, нельзя было различить ни берега, ни волн, — только вскипающую и опадающую полосу пены. Было 30 августа. Именно в этот день и примерно в это же время, ровно четырнадцать лет назад, мы прошли где-то тут, вдоль берега, на вельботе. Я тогда впервые ехал в Уэлен и вообще — на Чукотку. Была такая же непроглядная ночь, ветер и дождь, крупная волна. «Наукан!» — сказал сидевший на руле эскимос. Я высунул голову из-под брезента и ничего не увидел, кроме слепящего огня маяка, вознесенного над нами, казалось, на чудовищную высоту… А сейчас я сам смотрел в море с этой высоты. Здесь был предел, конечная земля, дальше идти было некуда. Круг замкнулся. Мне нечем было отметить это событие, кроме как получше набить трубку… Потом я отправился спать. В комнате стало сухо и тепло. Малиновым пятном отсвечивал в темноте раскалившийся бок печки. Я подбросил еще угля, забрался, как на полати, на верхнюю койку и вытянулся с блаженным чувством. Накат, судя по нарастающему гулу, усиливался…

9

Что еще?.. Наукам в эти дни словно отгородился от всего мира. Не показывались острова Диомида, ни тем более Аляска, открыты были только склоны гор, подступающих к селению с трех сторон, ближние береговые утесы да небольшой кусочек Берингова пролива. А дальше — сплошная облачность, мгла. Однажды с вертолета мне привелось наблюдать, как это выглядит сверху: все пространство моря и тундры, от Мечигмена до Уэлена, было залито солнцем, и лишь Дежневский массив окутывали плотные, недвижные, наколотые на вершины облака… Ветер к утру повернул снова. Волны, разыгравшиеся за ночь, успокаивались, катились с юго-востока длинными пологими валами. И, не дожидаясь, пока они утихнут окончательно, наперерез им, с северо-востока, слабой линией уже обозначалась новая волна, и пролив казался заштрихованным крест-накрест, в косую клетку. Вчерашние киты не ушли, все так же ходили вдоль берега… С утра я бродил по окрестностям. Поднялся сначала к маяку, постоял там, возле бронзового Семена Дежнева. Затем навестил Наукан. С тех пор как я видел его в последний раз, более десятка лет назад, он не изменился. Разбросанные по склону жилища, обвалившиеся мясные ямы, потрескавшиеся, выщербленные китовые столбы над обрывом. Вся округа заросла высокой, по колено, травой. Жилища стояли раскрытые — одни стены; крыши из моржовых шкур люди, переселяясь, увезли с собой. Стены, особенно в основании, были выложены из огромных камней, — не в одиночку ворочал человек такие глыбы. Я заходил внутрь этих круглых каменных оград, — всякое опустевшее жилье, брошенная за ненадобностью рухлядь вызывают грустное чувство. На что только не натыкался взор: старое деревянное прямоугольное блюдо, длинная костяная игла, изогнутая веточка оленьего рога для выбивания снега из меховой одежды. И тут же: механизм будильника, жестяная, с двойной крышкой, коробочка из-под чая, позеленевший винчестерный патрон, облупившийся эмалированный таз, колесо швейной машины. И опять — древний каменный жирник, «паник», по-эскимосски… Бедно все это теперь, убого. А ведь и здесь много веков жили сильные, бесстрашные и мудрые люди, — жили в ладу с неприветливым морем, мрачными скалами, умели оборониться от врагов, любили друг друга, слагали песни… И кто-то, было дело, трудился над этим увесистым каменным светильником: выскребал и шлифовал овальное углубление, оставлял специальную перегородочку, чтобы отделять жир от мха, продалбливал в ней отверстие. Сколько времени затратил мастер, сколько времени годился бы еще этот жирник?.. И вдруг, стоя посреди этого запустения, осознаешь, что раздумывать здесь о времени — уже поздно, времени подвластна жизнь, а Наукан принадлежит теперь одной вечности, и эти стены будут существовать столько же, сколько эти горы…

Но отчего, спрашивал я себя, я так люблю это бесприютное место, — полюбил не постепенно, с годами, но сразу, с первого взгляда, как увидел его? Природа? Одиночество? Покой? Ощущение этой вечности? Гармония умиротворенных чувств и неторопливых, неведомо откуда берущихся в тебе мыслей?.. Например, я думал, что, наверное, в жизни каждого человека наступает такой момент, когда он неизбежно задумывается о смерти, и не о смерти вообще, а о своей собственной, личной, и не о своей личной смерти вообще, а о конкретной ее возможности, — как, когда, где, в каком облике предстанет она? И то, что человек пытается без страха и, я бы сказал, по-деловому нарисовать себе образ грядущей смерти, и то, что ему не все равно, как она будет выглядеть, не говорит ли лишний раз, что смерть не есть нечто, совершенно противоположное жизни, нечто равнодушно сметающее ее, но каждая жизнь ищет для себя достойный вид смерти и, следовательно, стремится как бы продолжиться, остаться верной себе в этом виде смерти. Иначе человеку было бы безразлично, где и как умереть… Так вот: если бы нам в самом деле дарован был выбор, я думал, что хотел бы оказаться в этот миг именно здесь, в Наукане, и умереть как-нибудь просто, естественно и быстро, — как скатывается с горы оторвавшийся камень, — и так же, как камень, лечь среди множества других безымянных камней и разом приобщиться к молчаливому бессмертью принявшей тебя природы… Еще я думал, что самая непреходящая, первая и последняя привязанность человека — это природа. Все исчезает и прощается с ним: уходит великая любовь, притупляется воспоминание о ее восторгах и боли, не возобновляется прелесть дружбы, смиряется былое волнение перед немеркнущими, казалось, шедеврами искусства, утихают прочие страсти, — а природа остается, в человеке и вокруг человека, и никогда, от рожденья до смерти, не устанет он изумляться, потрясаться, возвращаться к ней и приникать с благодарностью и отрадой… Да, мысли мои были все те же, веками не переменяющиеся наши мысли о жизни и смерти, о бренности и бессмертии, — и суть их, важность их заключается вовсе не в том, что всякий раз эти мысли открывают вам более высокую, дотоле неизвестную истину, а в том, что они, как бы вы ни забывали про них, иногда все-таки приходят. И это, может быть, означает, что миновала какая-то полоса в вашей жизни и начинается новая, когда опять забудутся эти мысли, но пройдет еще время, и они вновь вернутся — все в той же первоначальной непреложности и поражающей простоте…

Под вечер опять сменился ветер, — он словно перемещался равномерно по кругу, — подул теперь с севера, опять нагнал из распадков туман с сильным дождем. Снова я кочегарил печку, готовил себе ужин, курил на крыльце и слушал перед сном пролив, и снова засыпал с ощущением счастья… На другой день я покидал Наукан — перевалил гору, не потерялся в долине, спустился по уэленскому распадку в тундру. И вот когда я выходил из распадка, то оглянулся напоследок и увидел позади себя свет. Вокруг меня по-осеннему быстро смеркалось, густая тьма надвигалась с моря и тундры в закрывала склоны ближайших сопок, а там, над перевалом, сквозь плотную сизую мглу сумерек и тумана пробивался этот необыкновенный, никогда не виданный мной прежде свет! Его никак нельзя было связать с закатным, — солнце не проглядывало все это время, — и не было в нем этих привычных, горячих, прощальных красок уходящего дня; бесцветный, белесый, но очень яркий и живой, он будто самозародился в глубине гор, и разрастался, клубясь, и набирал силу, как бы вопреки подступающей ночи. Что этот дивный, неожиданный свет из Наукана значил? Был он сам по себе или таился в нем некий смысл?.. Идти мне предстояло еще порядочно, а я все не двигался, глядел и напрягался постичь — добрый ли это знак, грозное ли предостережение или просто последний привет.

Чукотка, июль — сентябрь 1978 года

Content

Борис Василевский
Окна

Чукотские рассказы

Озеро Джека Лондона

«Петушок пропел давно…»

Здравствуйте, я Новый год!

На дежурстве

Осень в июне

Убить воскресенье

Сочинение

Ничего не случилось

Человек с предела земли

Кладбище в Уэлене

Охота на гусей у Инчоунской сопки

Белой ночью

Станция «Прости!»

Окна

Возвращение в Уэлен (Дорожная повесть)

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9