Диана Акерман

Всеобщая история любви

Diane Ackerman

A NATURAL HISTORY OF LOVE

© Diane Ackerman, 1994

© Щелокова О. Р., перевод на русский язык, 2017

© Photoshot/Vostoсk Photo, фото автора

© Дизайн обложки: Susan Mitchell

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2018

КоЛибри®

* * *

Джорджу, с его светлым, как летнее солнце, сердцем

…На вопрос «Что такое любовь?» давались весьма оригинальные ответы. Некоторые думали, что любовь – это стремительное бегство от самого себя, своего рода бередящая, будоражащая пагубная привычка. Некоторые клялись, что любовь – это приобретенная ранимость. Кое-кто утверждал, что любовь – это всего лишь самообман и фантазия. Кто-то считал любовь нарциссическим приключением, в процессе которого люди, чувствуя себя неполноценными, используют других, чтобы совершенствоваться самим… Одни проводили различие между слепой страстью и «настоящей» любовью. Другие задавались целью выяснить, она – поведение или отношение? Третьи составляли перечень разновидностей и стадий любви. Четвертые отличали пыл юношеской влюбленности от более продолжительной и доверительной «любви-дружбы», которую испытывают супруги в долгом браке. Любовь рассматривалась с такого множества точек зрения, была так разнообразно оценена, что уже можно было бы составить атлас или рельефную карту, где представлены ее берега и горные цепи, границы и внутренние районы. Однако те, кто изучает любовь, все еще стоят у границы, а для тех, кто по ней путешествует, – это все еще только что открытая земля.

Диана Акерман

Язык Акерман настолько богат, что ее текст физически ощутим, словно ткань… Насколько же живым и трепетным оказалось повествование, собранное из исторических фактов!

The Columbus Dispatch

В этом путеводителе по таинственным уголкам человеческого сердца Диана Акерман изучает свои объекты с усердием Шерлока Холмса, рассматривая ту или иную тему в аспектах философии, мифологии, истории, физиологии и даже эротики, чтобы во всей полноте истолковать это самое благородное из человеческих чувств.

USA Today

Акерман, как алхимик, превращает свинец информации в золото литературы. Ее книга – пленительное посвящение самому возвышенному из чувств, вдохновенное прославление чувственных наслаждений и ода романтической привязанности.

Hartford Courant

Дерзновенно блистательное и завораживающее путешествие по миру любви.

Washington Post Book World

Предисловие

Словарь любви

Любовь – это великое непостижимое. В страшных снах, одержимые одними чувствами, мы создаем чудовищ. Ненависть крадется по улицам, с ее клыков капает кровь, страх парит над узкими улочками на крыльях нетопыря, и ревность гонит по небу липкую паутину. В дневных грезах мы можем сохранять самообладание, отражать нападки противника, одерживая победы на полях славы под восхищенные крики толпы, стремительно бросаясь в самое пекло. Любовь – это сон, мечта, греза, но какая? Безумная и безмятежная, неусыпная и спокойная, мучительная и крепкая, взрывная и уравновешенная – любовь командует огромной армией настроений. Надеясь на победу, прихрамывая после последней схватки, влюбленные выходят на арену снова и снова. Мы затихаем, но мы бесстрашны, как гладиаторы.

Я подношу стеклянную призму к окну. Сквозь нее проникает солнечный свет и падает на пол, переливаясь всеми цветами радуги. То, что мы называем белым, – это целый спектр разноцветных лучей, заключенных в тесном пространстве. И призма их освобождает. Любовь – это белый цвет чувств. Она включает в себя множество ощущений, которые, из лени или по ошибке, мы вмещаем в одно слово. Искусство – это призма, которая их освобождает, а эти ощущения потом образуют разные сочетания. Когда искусство распутывает плотный клубок чувств, любовь обнажает их суть. Но их нельзя ни измерить, ни систематизировать. Все соглашаются с тем, что любовь – это нечто восхитительное, что без нее невозможно, но все думают о ней по-разному. Однажды я услышала, как спортивный комментатор сказал о баскетболисте: «Ему подвластно непостижимое. Только полюбуйтесь на его танец». Каким бы возвышенным ни было представление о любви, для ее объяснения пригодился бы и самый приземленный образ, если он точно ухватывает ее суть. Несколько лет назад у меня был роман с одним мужчиной, и этот роман был для меня и спортом, и развлечением. Но в конце он некрасиво остановил мяч в игре моей жизни. Однако в целом любви подвластно все непостижимое. Она позволяет нам исполнять наш самый прекрасный танец.

Любовь. Какое короткое слово используем мы для идеи столь огромной и мощной, что она изменила течение истории, усмирила чудовищ, вдохновила на создание произведений искусства, ободрила одиноких, умягчила суровых, утешила порабощенных, прославила униженных, довела сильных женщин до безумия, а целые государства – до позора, вызвала крах воротил преступного мира и уничтожила королей! Как можно уместить это безмерное понятие – любовь – в тесные границы одного маленького слова? Попытавшись выяснить происхождение этого слова, мы обнаружим смутную и запутанную историю, уходящую вглубь веков, к санскритскому слову любхяти («он желает»). Я уверена, что это слово появилось гораздо раньше. Любовь – это древнее исступление, желание, которое старше цивилизации, явление, мощные корни которого уходят в темные и таинственные глубины тысячелетий.

Слово «любовь» мы используем так небрежно, что оно или почти полностью теряет смысл, или, наоборот, значит абсолютно все. «Любить» – amare – это первый глагол, который учатся спрягать по-латыни студенты. Каждый знает, что любовь может быть мотивом преступления. «Ах да, он же был влюблен, – вздыхаем мы. – Это все объясняет». И действительно: в некоторых европейских и южноамериканских странах простительно даже убийство, если оно объясняется как «преступление на почве страсти». Любовь, как и правда, – неопровержимая защита. Тот безвестный француз, который первым сказал, что «любовь заставляет планету вращаться», вероятно, думал не о небесной механике, а о том, как любовь приводит в движение механизм жизни, благодаря которому сменяется поколение за поколением. Мы думаем о любви как о позитивной силе, которая так или иначе облагораживает того, кто ею наделен. Когда друг признается, что он влюбился, мы его поздравляем.

В легендах ни о чем не подозревающие юноши и девушки выпивают любовный напиток – и тут же теряют голову. Как и алкогольные напитки, любовный напиток может выглядеть по-разному и иметь разную крепость. У него сложный букет из различных пикантных ингредиентов. Вкус человека в любви тесно связан с его культурой, воспитанием, поколением, эпохой, полом и так далее. Ирония судьбы в том, что, хотя иногда мы и думаем о любви как о предельном Единстве, она не монотонна и не однообразна. Любовь – это ткань, подобная батику, ее создает множество эмоций и их оттенков. Ее образцы бывают разными, а яркость меняется. Какие образы приходят в голову моей крестнице, когда ее мать говорит: «Я люблю мороженое “Черри Гарсия”», «Я по-настоящему любила моего парня в университете», «Разве ты не любишь этот свитер?», «Этим летом я бы съездила на неделю на озеро, я его люблю», «Мамочка тебя любит»? А поскольку в нашем распоряжении всего одно слово, мы говорим о любви или преувеличенно, или несуразно. «А как ты меня любишь?» – спрашивает ребенок. И родитель не может ответить: «Я (далее должен стоять глагол, обозначающий безусловную родительскую любовь) тебя»; вместо этого мать широко разводит руки и пальцы, словно приветствуя солнце и небо и все сотворенное, и говорит: «Вот так!» Или: «Представь себе что-то самое большое, что только можешь себе вообразить, потом его удвой. А я тебя люблю в сто раз больше!»

Когда Элизабет Барретт Браунинг написала свой знаменитый сонет «Как я люблю тебя?», она стала «считать способы» не потому, что у нее был арифметический склад ума, а потому, что английские поэты всегда искали личные приметы своей любви. Нас, то есть общество, смущает любовь. Мы относимся к ней так, словно это что-то непристойное. Мы принимаем ее неохотно. Даже само слово «любовь» мы произносим запинаясь и краснея. Но почему же мы стыдимся такого красивого и естественного чувства? Обучая студентов литературному мастерству, я иногда давала им задание – написать стихотворение о любви. «Будьте точными, сохраняйте индивидуальность, умейте описывать. Но только не используйте штампов, – предупреждала я их. – И никаких скабрезностей». Это задание я даю отчасти потому, что оно помогает им понять, как мы зажаты, когда речь идет о любви. Любовь – это самое важное в нашей жизни, страсть, ради которой мы сражаемся не на жизнь, а на смерть, – и все-таки чувствуем себя неловко, боимся назвать ее своим именем. У нас нет гибкого словаря, чтобы говорить или думать о ней напрямую. Существует множество колоритных глаголов со значением «воровать», десятки слов для описания тончайших оттенков ненависти, и при этом – ничтожно мало синонимов для обозначения любви. Наш любовный лексикон столь скуден, что поэту приходится выбирать между штампами, вульгаризмами и эвфемизмами. К счастью, это подстегивает фантазию и приводит к созданию произведений искусства, насыщенных богатой образностью. Вдохновенные поэты создают собственные словари. Миссис Браунинг послала своему мужу поэтический абак любви, иносказательно выразивший «сумму» ее чувств. Другие влюбленные пытались определять степень своей страсти столь же изобретательно. В стихотворении «Блоха» Джон Донн смотрит на блоху, напившуюся крови из его руки и из руки его любимой, и радуется, что их общая кровь объединилась в брачном союзе в желудке блохи.

Да, влюбленные чаще всего довольствуются сравнениями и количественными обозначениями. «Ты любишь меня больше, чем ее?» – спрашиваем мы. «А ты будешь любить меня меньше, если я сделаю не так, как ты хочешь?» Мы боимся встретить любовь с открытым забралом. Мы думаем о ней как о своего рода несчастном случае, дорожной аварии, приключившейся с сердцем. Это чувство, которое пугает нас больше, чем жестокость, насилие, ненависть. Нас сбивает с толку и приводит в замешательство неопределенность этого слова. В конце концов, любовь предполагает крайнюю уязвимость. Мы вооружаем человека остро заточенным ножом, раздеваемся догола, а потом просим его подойти поближе. Что может быть ужасней?

Если бы жительница Древнего Египта каким-то чудом оказалась на автозаводе в Детройте, то она, разумеется, была бы сбита с толку. Для нее все выглядело бы непривычно – например, то, что от одного прикосновения к стене помещение озаряется светом, от другого – наполняется теплым, «летним» ветром или потоками холодного, «зимнего» воздуха. Ее поразили бы телефоны, компьютеры, мода, язык и обычаи. Но, увидев, как мужчина и женщина украдкой целуются в тихом уголке, она понимающе улыбнется. Представители любых эпох и жители любых континентов понимают, что такое любовь. Точно так же они интуитивно чувствуют притягательность для них той или иной музыки, даже когда не могут в точности объяснить, что именно она выражает или почему им нравится музыка одного композитора, а не другого. Наша египтянка, предпочитающая подобное птичьему щебету звяканье систра, и современник XX века, любитель напоминающего клацанье челюстей тяжелого рока, разделяют страсть к музыке, понятную им обоим. Так и с любовью. От древности к современности менялись ценности, обычаи, правила этикета, но не величие самой любви. Да, все мы отличаемся друг от друга походкой, жестами, манерой одеваться, но ведь и деловой костюм, и саронг – все это одежда. Любовь тоже любит одеваться как можно разнообразнее: одни ее наряды причудливы и (на наш вкус) шокируют, другие – более привычны, но все они – часть гигантской фантасмагории. Наше сердце – как танзанийский природный парк Серенгети с его разнообразием ландшафтов и животного мира, где стираются различия между эпохами и народностями. Здесь все костры пылают одинаково.

Помните, с каким чувством вы прощаетесь с любимым? Разлука – это больше чем сладостная грусть; расставаться – значит рвать себя на части, если вы с любимым составляете одно целое. Это ощущение сродни мукам голода, и поэтому в обоих случаях мы говорим о боли. Вот почему Амура изображают с колчаном, полным стрел, – потому что иногда любовь пронзает сердце болью. Любовь – благотворная жестокость. Обыденная, как роды, любовь тем не менее – редкость: она всегда застает врасплох, и ей невозможно научить. Каждый подросток открывает ее заново, каждая пара определяет ее по-своему, каждый родитель изобретает ее сам. Люди ищут любовь, как если бы она была городом, погребенным под песками пустыни, – городом, где удовольствие – это закон, где улицы вымощены парчовыми подушками, а солнце никогда не заходит.

Если это так очевидно и широко известно, тогда что такое любовь? Приступив к созданию этой книги, я занялась изысканиями потому, что у меня было много вопросов, и еще не знала, какие ответы на них смогу найти. Как и большинство людей, я верила тому, о чем мне рассказали: что понятие любви было изобретено древними греками, а романтическая любовь началась в Средние века. Но теперь я знаю, насколько недостоверной оказалась эта молва. Романтическую любовь можно обнаружить и в самых ранних рукописных источниках, созданных человечеством. И большинство слов любви, и образы, которыми пользуются влюбленные, не менялись тысячелетиями. Но почему же на ум приходят одни и те же образы, когда люди описывают свои романтические чувства? Меняются обычаи, культура и вкусы, но не сама любовь, не сущность самого чувства.

«Животное притяжение», как мы иногда ее называем. После страстного свидания женщина может назвать мужчину, с которым она переспала, «настоящим животным», подразумевая, что это – похвала его сексуальности. Если она скажет это ему сама, да еще и в шутку зарычит – утехи можно продолжать. И правда: разъяснение множества наших любовных обычаев можно найти в животном мире. Здесь много параллелей. Самцы животных часто дарят своим избранницам нечто подобное обручальным кольцам; самки проверяют благосостояние самцов, а «скромность», в том числе напускная, – такая же козырная карта для самок птиц, насекомых или пресмыкающихся, как и для наших женщин. В этой книге я иногда упоминаю о брачном поведении других живых существ – хотя и не очень пространно, потому что уже подробно писала на эту тему в других моих книгах. Думаю, повторяться будет лишним. (Я сделаю только одно исключение, когда расскажу, что думаю о поцелуях.)

В историческом разделе этой книги я буду рассматривать ближневосточную культуру (Египет), в которой обнаружены самые ранние письменные упоминания о любви, а затем покажу, как менялась природа любви в древнем и современном западном мире, так что, насколько это возможно, я буду придерживаться единой сюжетной нити.

Однако, когда речь заходит об истории любви, надо помнить, что мы больше знаем о любовной жизни представителей высших социальных слоев, чем о любовной жизни простонародья – людей, у которых было мало свободного времени и которые жили в стесненных условиях, деля свой кров и постель с другими бедняками; конечно, их любовная жизнь заметно отличалась от жизни тех счастливчиков, у которых была возможность сибаритствовать и уединяться. К счастью, любви подвластны все, от крестьянина до короля, и в хижинах она цветет так же, как и во дворцах.

Было бы заманчиво думать о любви как о прогрессе, как о движении от невежества к утонченному свету разума, но это не так. Любовь – это не лестница, по которой мы поднимаемся со ступеньки на ступеньку, оставляя пройденное внизу. Человеческая история – не путешествие по местности, в ходе которого мы, приближаясь к новому, оставляем прежнее позади. Мы кочевники, мы все время в пути и везем с собой все, что у нас есть, – от семян и гвоздей до воспоминаний. Мы храним в памяти трудности, которые преодолевали везде, где только ни жили, мы носим с собой верования наших предков. Наш груз тяжел, но сбросить его мы не можем, и именно это когда-то сделало нас людьми. То, как мы любим в XX веке, – это и совокупность чувств прошлого, и реакция на современную жизнь.

Начиная собирать материалы для этой книги, я пыталась разыскать в библиотеках авторитетные исследования о любви, однако обнаружила, что их совсем мало. Например, в собрании микрофильмов Ареальной картотеки человеческих отношений база данных по антропологии представляет свыше трехсот мировых культур и включает в себя информацию по всем темам – от развода до украшений для носа. Но отдельной базовой категории или шифра для любви нет. Почему же так мало исследований любви? Явно не потому, что любовь представляется субъективной сферой с недоказуемыми предположениями, слишком эмоциональной для того, чтобы социологи отнеслись к ней серьезно (и получили соответствующее финансирование). В конце концов, существуют бесчисленные исследования, посвященные войне, ненависти, преступности, предрассудкам и так далее. Социологи предпочитают изучать негативное поведение и негативные эмоции. Может быть, они не чувствуют себя столь же уютно, изучая любовь саму по себе, в чистом виде. Я добавляю «в чистом виде», потому что любовь-то они изучают – они часто исследуют то, что происходит, когда любви не хватает, когда ей мешают, когда она исковеркана или когда ее нет.

Как возникает любовь? Как ее можно понять в контексте эволюции? В чем состоит психология любви? Эротическая и неэротическая любовь – по сути одно ли и то же? Кто по своей природе любит больше – мужчина или женщина? Что такое материнская любовь? Как любовь влияет на наше здоровье? Можно ли сказать, что у мужчин и женщин – разные сексуальные программы? Как связаны между собой отсутствие любви и преступность? Что такое химия любви? Моногамны ли мы по природе или рождены, чтобы обманывать? Как менялось представление о любви от эпохи к эпохе? Действительно ли существуют афродизиаки? Испытывают ли любовь животные? Каковы обычаи и причуды любви?

Нам очень повезло, что мы живем на планете, изобилующей человеческими существами, растениями и животными, и часто меня изумляет, какие странные задачи ставит перед ними эволюция. Но из всей жизненной круговерти, из всех тайн, которые нас зачаровывают, я предпочитаю любовь.

Долгое желание. История любви

Египет

Возлюбленная истории, коварная царица

Клеопатра. Это имя вызывает в воображении Восток, исполненный тайн и романтических историй. После смерти царицы прошли тысячелетия, но она все еще властвует фантазиями мужчин и вызывает зависть женщин. Мы можем вздыхать по Елене Троянской как по воплощению женской красоты, но завидуем мы Клеопатре – столь естественно, сокрушительно обаятельной, что она могла ворваться в жизнь любого мужчины и завладеть его сердцем. Мы представляем ее себе одушевленным афродизиаком – женщиной, от которой исходил аромат чувственности. В той мере, в какой мы еще остаемся детьми, тайно верящими в колдовство, мы хотим думать, что своей властью, как волшебной палочкой, она могла околдовывать одного Цезаря за другим. Легенда о Клеопатре больше говорит нам о наших собственных фантазиях и желаниях, чем о ней самой.

Клеопатра родилась в Египте в 69 году до н. э. и была дочерью царя Птолемея XII, потомка одного из полководцев Александра Македонского. Хотя неизвестно, кем была ее мать, но царские браки между братом и сестрой были тогда в порядке вещей, так что Клеопатра могла быть преимущественно гречанкой. Однако исключительно кровосмесительные браки привели бы к появлению на свет болезненных и слабоумных детей, тогда как всего одной внебрачной связи было бы достаточно для обновления генофонда: это обеспечило бы определенное генетическое разнообразие и здоровое потомство. По всей вероятности, женщины царского рода иногда беременели от посторонних, так что можно с полной уверенностью утверждать, что у Клеопатры в основном греческие корни, но она могла иметь и разных других предков.

Писатели и художники времен Клеопатры изображали ее весьма детально, но эти свидетельства были утрачены. Сохранилась лишь ее биография, написанная Плутархом два века спустя и основанная на воспоминаниях людей, которые ее видели. Они сообщали, что Клеопатра не была красавицей, но была бесконечно обаятельной, обладала яркой индивидуальностью и певучим голосом. Ее портрет на египетских монетах, отчеканенных в годы ее правления, не мог не быть льстивым: ни один художник не осмелился бы оскорбить царицу. Да и она сама не захотела бы, чтобы ее подданные, пользуясь этими монетами, носили при себе такие изображения, на которых она выглядела бы без прикрас. На монетах изображен рельефный профиль женщины: длинный нос с горбинкой, резкое, угловатое лицо, вздернутый подбородок, большие глаза и довольно узкий лоб. В давние времена и в дальних странах спорная красота не доводила до обморока.

А вот чего у нее не отнять – это стиль. Эффектная и впечатляющая, Клеопатра была героиней театра одного актера – ее самой. Шелка и благоухания, покрывала и драгоценные камни, экзотический макияж и замысловатые прически, раболепные слуги и мускулистые танцоры – все это было частью ее репертуара и ее свиты. Когда Клеопатра хотела впечатлить соотечественников или приезжих римлян, она проводила великолепные, тщательно продуманные действа на суше и на море, носила роскошные одежды и прекрасно знала, какую разыграть сцену. А могла, наоборот, писать прочувствованные речи. В самом деле: ей приписывали авторство нескольких книг, но большинство ее подданных были неграмотными. Поэтому ей нужно было находить простые и понятные слова (или средства), не требующие пространных пояснений. Она предпочла эффектную, яркую, визуальную символику тела, в которой многое было понятно без слов. Плутарх сообщает, что, когда Клеопатра отправилась встретить Антония в Тарс, она приплыла на благоухающем ароматами корабле с вызолоченной кормой и пурпурными парусами, в наряде Афродиты (греческой богини чувственной любви), где мальчики, переодетые купидонами, обмахивали ее опахалами:

Ее гребцы нежно касались воды серебряными веслами, погружая их в море в такт музыки флейты в сопровождении свирелей и лютней… Вместо моряков на корабле прислуживали самые красивые из ее служанок, наряженные нереидами и грациями. Некоторые из них стояли у рулей, другие следили за парусами, в то время как неописуемо прекрасный аромат, распространяемый бесчисленными курильницами, несся от корабля к берегам реки.

Афродиту (иногда отождествляя ее с Исидой, богиней-покровительницей Египта) особо почитали в Тарсе. Религиозная история этого города свидетельствовала о союзе Афродиты с восточным богом. Можно представить, насколько потрясающим было это зрелище, когда жители Тарса увидели свою богиню, прибывающую в клубах благоуханий. Они толпами стекались на пристань, чтобы приветствовать ее и поклоняться ей. Неплохой выход на сцену! Наверняка Антоний был впечатлен величием и великолепием, которым обладала Клеопатра, и воспринял это как знак того, что их союз предначертан свыше.

Мы не помним, какой она была для египтян – могущественной и талантливой царицей, которую подданные уважали и даже боготворили. Вместо этого у нас остался образ, созданный Римом, – представление о Клеопатре как о порочной соблазнительнице, виновной в погибели великих людей. Но это не должно нас удивлять. Рим был ее врагом, и в его интересах было порочить ее во время войны. Если не изображать ее как прекрасную, распутную, страстную чародейку, то как объяснить, что римские полководцы объединили с ней силы?

Но была ли она порочной? По всей видимости, Клеопатра, чтобы стать царицей, вполне могла замыслить убийство брата и сестры. Много ли любовников у нее было? Рассказывали, что с некоторых мужчин она брала огромные деньги за одну только ночь с собой и иногда после совокупления их убивала. И если она была богиней, то всякий любовник становился в ее объятиях полубогом. Возможно, избавляясь от некоторых опасных и привлекательных мужчин, она не ощущала вины и вообще прекрасно себя чувствовала, зная, что им суждена вечная жизнь. Клеопатра была правительницей обширного и беспокойного царства, и у нее явно не было лишнего времени для праздности, хотя я сомневаюсь, чтобы она, как утверждают некоторые ученые, годами воздерживалась от плотских удовольствий. Клеопатра, судя по всему, была пылкой и дерзкой, приземленной и одухотворенной.

Если она представляется нам нереальной сейчас, то надо помнить, что даже при жизни она казалась почти сказочным существом. Римские враги Клеопатры мифологизировали ее как злую волшебницу, а она себя – как богиню-благодетельницу. Верила ли она собственной легенде о своей божественности? Перед народом она являлась исключительно в образе богини, и у нас не осталось сведений о том, какой она была в частной жизни. О Клеопатре мы знаем очень мало – только то, что она была умной, эрудированной, образованной и очаровывала людей, чтобы снискать их расположение. Она говорила на нескольких языках, включая демотический египетский – язык простонародья. И это – наряду с тем, что она почитала скорее египетских богов, чем греческих, – вызывало у народа уважение к ней. Ее авторству приписывали трактаты о косметических средствах, гинекологии, весах и мерах, а также об алхимии. Аль-Масуди, историк X века, сообщал, что она была «весьма сведущей в науках, склонной к изучению философии, а среди ее близких друзей были ученые. Она написала труды по медицине, колдовству и другим естественным наукам. Эти книги носят ее имя и хорошо известны тем, кто преуспел в искусстве и медицине».

Но была ли она и впрямь соблазнительницей, которая завлекала и обманывала? Главным неотразимым очарованием Клеопатры был Египет, богатейшее средиземноморское царство, и любой римлянин, стремившийся овладеть миром, нуждался в его мощи, в его флоте, в его сокровищах. Союз с Египтом имел огромное военное значение. Цезарь и Антоний жаждали власти, а не любви, даже если Клеопатра и была невероятно привлекательной (а она вполне могла ею быть). Антоний и Клеопатра прожили вместе шесть лет, иногда разлучаясь (он часто отправлялся в военные походы), и за это время она родила ему двух сыновей и дочь. Когда Октавиан нанес Антонию и Клеопатре поражение при Акциуме, они совершили самоубийство, потому что потеряли все: империю, власть, богатство, почет. Романтическая версия их двойного самоубийства строится на том, что они не могли жить друг без друга. Могло быть и так, но они знали и об обычае римлян проводить побежденных врагов по улицам, подвергая их бесконечным унижениям и выставляя их мучения напоказ. А Клеопатра, несмотря ни на что, считала себя бессмертной, воплощением Исиды – богоподобной женщиной, которая должна была обеспечить себе достойное место в загробной жизни. Несмотря на страх или уныние, которые могли одолевать ее в последние минуты жизни, Клеопатра тщательно подготовила свою эффектную смерть: она надела на себя роскошный наряд Исиды и убедилась, что ее обнаружат на ложе из чистого золота.

Мне кажется, что Клеопатра и Марк Антоний безмерно любили и уважали друг друга, одновременно ощущая себя вершителями божественной миссии. Была ли Клеопатра неотразимой? Она была изобретательной, блистательно манипулировала людьми, отлично разбиралась в мужской психологии и могла обладать глубокой, как море, чувственностью, действовавшей гипнотически.

Каждая культура заново изобретает свою Клеопатру, в зависимости от состояния общества и нравственных устоев своего времени. Наше представление о ней перешло к нам от ее прославленного врага, Рима. Октавиан так гордился тем, что сокрушил Клеопатру и заявил свои права на Египет, чтобы подчинить его Риму, что в 27 году до н. э. объявил себя «Цезарем Августом». Он решил назвать в свою честь один из месяцев года, когда победил своего самого упорного врага, Клеопатру – возлюбленную истории, коварную царицу. В ироническом преломлении сюжета «возлюби врага своего» именно падение Клеопатры и стало источником ее будущей блистательной славы.

Искусство в Древнем Египте

История – это вымысел, который мы согласились принять. Даже во время правления Клеопатры летописцы не видели ее без косметики и царских регалий и не были посвящены в главные события ее жизни. Они могли неверно толковать некоторые из ее действий или быть слишком тенденциозными. Близкие к ней люди – родные, любовники, жрицы – могли и не пользоваться ее полным доверием. А если они им и пользовались, то могли и не иметь склонности описывать события. Но даже если эти люди о чем-то и писали, то такие документы не сохранились, а те, которые сохранились, могли содержать преувеличения или скрывать политические мотивы. Так что в лучшем случае мы можем только предполагать. А предположение – это вечная неопределенность.

Ничто не свидетельствует о внутренней жизни народа лучше, чем его искусство. А искусства в Древнем Египте процветали. Приезжие часто отмечали, как много здесь музыкантов, танцоров, сказителей и певцов. Они были поражены размерами и изысканностью статуй, великолепием картин, разнообразием танцев и изящной словесности. В начале XIX века европейские композиторы создавали произведения в жанре симфонической поэмы, средствами музыки рождая такие образы, как пасторальный пейзаж, полет жаворонка или полуденный отдых фавна. А в Древнем Египте танцоры становились движением ветра, простором неба, жаром солнца. Лирическая поэзия (то есть пение в сопровождении игры на лире) процветала, сказители рассказывали истории, сочиняли морализирующие басни и даже повести о приключениях мореплавателей – скорее всего, именно они и послужили источником вдохновения для Одиссеи Гомера. Выступая на пирах, религиозных церемониях и случайных собраниях, музыканты играли на арфах, лирах, бубнах, систрах, барабанах, лютнях, кимвалах и на флейтах. Когда греческий правитель посетил царский пир в Мемфисе, его ублажали своей игрой музыканты, а потом «среди толпы прошли двое танцоров, мужчина и женщина, отбивая ритм, а потом каждый из них исполнил свой собственный танец с покрывалом. Затем они танцевали вместе, встречаясь и расходясь, а после снова сходясь в последовательных гармоничных движениях. И выражение лица молодого танцора, и его движения красноречиво свидетельствовали о том, как он желает эту девушку, которая постоянно пыталась от него ускользнуть, отвергая его любовные домогательства. Все это действо было изумительно гармоничным, согласованным – живым, грациозным и во всех отношениях приятным».

С помощью искусства египтяне не только чествовали своих богов и фараонов, но и восхваляли Нил, наслаждались диковинной красотой садов и вспоминали городские улицы и сельских жителей. Они видели красоту людей и красоту природы и воспевали ее. Но у египетского искусства была и другая особенность, делавшая его первостепенно значимым, а иногда – и вопросом жизни и смерти.

Египтяне считали: вообразить что-то – значит сделать его реальным. Статуя осла, помещенная в гробницу, согласно верованиям, должна была ожить, чтобы осел послужил покойному в загробном мире. Искусство обладало силой. Оно могло преобразовать материю, покорить время, помочь избежать смерти. У него была магическая цель. И действительно: искусство, которое мы относим к египетскому, в значительной степени было разновидностью фетиша. Прекрасное искусство было в то же время и практическим: мастера подразумевали, что глина станет плотью, нарисованные снопы пшеницы действительно заколосятся, а сияние драгоценного камня обеспечит покровительство божества.

На рисунках мужчин изображали по пояс голыми, стройными и сильными, широкоплечими и с узкой талией – такими, как охотник на изображении созвездия Ориона. Женщины были высокими, с пышной грудью. Они зачастую броско одевались, густо подводили глаза, тщательно заплетали длинные черные волосы и умащивали себя благовониями. Египетские женщины не участвовали в управлении (за редкими исключениями женщин-фараонов), но свободно путешествовали; во многом у них были такие же занятия и досуг, как у мужчин, и они пользовались бо́льшим уважением, чем женщины в других странах.

Иероглиф, обозначающий любовь (и как состояние, и как действие), состоит из изображений мотыги, рта и человека, подносящего руку к губам. Разумеется, египтяне, говоря о любви, не особенно задумывались об этимологии этого слова. Но так же и мы, говоря о мышцах, не думаем о мышке, притаившейся у нас под кожей[1]. Иероглиф буквально означал «хотеть, выбирать или желать», но он мог включать в себя и представление о длительности, о давнем желании, или, как бы мы сказали, о любви. Большинство египтологов относились к изображениям рта и мотыги не как к символам, но скорее как к звукам – так, как мы воспринимали бы звуки «л» и «б» в слове «любовь». Мне хотелось бы думать, что эти звуки были подобны шелесту ветра среди песка – как если бы человек, сложив губы, как в поцелуе, собирался произнести заветное слово. Но мы не имеем представления, как звучал древнеегипетский язык, – так же как и греческий язык той эпохи. Поднося руку к губам, мы часто сопровождаем этим жестом слова, имеющие отношение к еде, питью, речи, мышлению – к тому, что связано с функциями рта или сердца. (Считалось, что чувства обитают в мозгу.)

Интересно посмотреть, что значит слово, которым египтяне обозначали любовь. Фрейдист может увидеть в нем сексуальный эвфемизм: длинная, жесткая мотыга символизирует пенис, рот – влагалище, а человек, подносящий руку к губам, – совокупление. Если интерпретировать этот иероглиф именно так, то эта интерпретация подчеркивает, насколько мы одержимы оральным. Однако это слово может иметь и чисто земледельческий смысл: влюбленные возделывают землю своих отношений, выращивают плоды любви, которыми они питают друг друга. Или, может, оно имеет хозяйственное значение. Брак – это главным образом экономический институт, соединяющий кланы, создающий союзы между семьями, объединяющий собственность. На этом изображении нет женщины, присутствует разве что ее символ – рот, или поцелуй, отделенный от конкретного воплощения. Видимо, это объясняется тем, что иероглиф представляет любовь с точки зрения мужчины, дни которого заполнены трудами, а ночи – поцелуями.

Излюбленным местом действия любовных сцен в Египте был сад, и в поэзии часто описывались его виды, воспевались его ароматы. В древние времена в мире пустынь мало что освежало душу лучше, чем представление об оазисе, и образ потаенного сада среди пустынной сухости жизни вскоре стал метафорой любви. В библейской Песни песней (ей предшествовали аналогичные песни в Древнем Египте и в Шумере) царь Соломон говорит своей суженой, что ее девственность подобна ароматному саду, в который он войдет. А потом упоминает один за другим все плоды, которые он сорвет; все благовония, которые он будет вдыхать. Обычно мы забываем, что многочисленные браки царя Соломона были частью языческого ритуала плодородия. У него было семьсот жен и триста наложниц. И если всего нескольких из них он желал столь увлеченно и поэтично, то можно только пожалеть о тех его многочисленных сочинениях, которые были утрачены. А где же любовная лирика Клеопатры? Если принять во внимание ее молодость, ее склонности и долгие разлуки с Антонием, то можно предположить, что она доверяла свои чувства бумаге.

Иероглифическая любовная лирика

Египтологи нашли пятьдесят пять анонимных любовных стихотворений, записанных на папирусах[2] и сосудах около 1300 года до н. э. Разумеется, любовную лирику писали и раньше, но папирусы и сосуды очень непрочны. Хотя имена авторов этих стихов нам не известны, их, скорее всего, сочиняли и мужчины, и женщины. Некоторые из стихов написаны в виде чередующихся реплик, которыми обмениваются влюбленные. В любовных историях, рассказанных сначала с одной точки зрения, а потом с другой, перед нами предстают души, истерзанные неопределенностью, пылающие жаром сердца. Вот фрагмент типичного любовного стихотворения, написанного иероглифами, – «Любовные беседы». В нем мужчина описывает свою любимую так:

Она прекраснее всех остальных женщин,

светозарная, совершенная,

новогодняя звезда, восходящая над горизонтом,

предвещающая хороший год.

С изумительным цветом кожи,

чарующая в мгновение ока.

Ее губы околдовывают,

ее шея безупречна,

ее груди – чудо.

Ее черные волосы сияют, как лазурит,

ее руки блистательней золота,

ее пальцы напоминают мне лепестки,

подобные лотосу.

Ее бедра – само совершенство,

ее ноги несравненны, прекрасны.

Ее поступь благородна[3].

Мое сердце станет ее рабом, если она обнимет меня.

В другом стихотворении, «Мелодичные песни возлюбленной, встречающей тебя в полях», перед нами предстает женщина, ловящая птиц:

Мой дорогой – мой любимый, – чья любовь дает мне силы,

послушай, что я тебе скажу:

я вышла в поле, где собираются птицы.

В одной руке у меня силок, в другой – сеть и дротик.

Я видела множество птиц, летевших из земли Пунт,

несущих в клювах сладостные благоухания для земель Египта.

Первая птица выхватила приманку из моей руки.

От нее исходил прекрасный аромат, в ее когтях был фимиам.

Но ради тебя, дорогой, любимый, я ее отпущу,

потому что мне хотелось бы, чтобы ты вдалеке

услышал бы пение птицы,

пахнущей миррой.

Как прекрасно выйти в поля, когда твое сердце

сгорает от любви!

Гусь кричит – гусь, который схватил приманку

и попался в силки.

Твоя любовь смутила меня, и я не могу ее сдержать.

Я сложу сети, но что мне сказать матери,

если я каждый день возвращаюсь без птиц?

Я скажу, что мне не удалось расставить мои сети,

потому что я попала в сети твоей любви.

Эти стихи, написанные больше трех тысяч лет тому назад, включают в себя большинство тех же самых тем, тревог и радостей, которые мы находим в современной любовной поэзии. Вот что волновало египетских влюбленных и продолжает волновать нас; вот некоторые из их главных тем.

1. Алхимия любви, или Способность преображать. Как это ни печально, но люди всегда были недовольны собой. Даже самые миловидные из нас чувствуют себя так, словно они – вечные гадкие утята, мечтающие превратиться в лебедей. Эволюция сослужила нам дурную службу, развив наши умственные способности настолько, что мы можем вообразить себе недостижимое совершенство. Когда Платон написал, что у всего земного есть идеальный прообраз на небесах, многие восприняли его слова буквально. Однако для меня те идеальные формы, о которых говорил Платон, значимы не их истинностью, но нашим стремлением к безупречному. Никто не может достичь совершенства, и большинство из нас не часто ждут его от других. Однако мы сами к себе очень требовательны. В Древнем Египте влюбленные, чувствуя себя преображенными любовью, исходили из подсознательной веры в магию. В мире, полном опасностей и неожиданностей, ее могла объяснить только вера, а управлять ею могла только магия.

Другая особенность алхимии любви – идея усовершенствования. Почему мы так одержимы мыслью усовершенствовать все, что нас окружает: газон, отделку дома, нашу судьбу, самих себя? Безотносительно к нашим способностям, мировоззрению или состоятельности мы чувствуем, что с нами что-то не так, и нуждаемся в каком-то внешнем влиянии – вдохновении, порыве, который сделал бы нас энергичными или, наоборот, успокоил. Наверное, так происходит потому, что во многом наш жизненный опыт складывается из размышлений, внутренних монологов и мечтаний. Язык помогает нам выразить чувства, но многие ощущения и настроения невыразимы. А память заставляет нас вспоминать наши многочисленные промахи. И уже не важно, что это были ошибки молодости либо тех времен, когда мы нуждались, были напуганы или не так умудрены жизнью. Мы все равно чувствуем себя обманщиками. Сохраняя наши оплошности в тайне, мы предполагаем, что в мире нет таких же неврастеников, как и мы, и что наши недостатки уникальны. Мы думаем, что у потрясающе красивого человека, к которому нас влечет, просто не может быть изъянов. Он излучает добродетели. Если мы его любим, то восхваляем его, подчеркивая все хорошие качества. Благодаря нашей любви он и сам видит себя в новом свете. Благодаря любви тот, кого любят, начинает ощущать себя привлекательным.

2. Идеализация любимого с помощью образов, взятых из природы. Почему человеку приятно, когда его сравнивают со звездами, драгоценными камнями, цветами или благоуханиями? Почему мы не сравниваем друг друга с небоскребами, персидскими коврами, филигранным чугунным литьем, крытыми мостами или дымящимся асфальтом? Нет, иногда мы прибегаем и к таким сравнениям, особенно в современной поэзии, но в основном влюбленные, красноречиво восхваляя друг друга, сравнивают тело любимого или части его тела с солнцем и луной, растениями и холмами. В самом деле: давая рационалистическое объяснение своему плотскому обожанию, влюбленный говорит себе так: «Ее карие глаза темнее ночного сумрака, ее уста свежи как утренняя роса». Или, как описывал свою возлюбленную автор древнеегипетского любовного стихотворения: «Ее черные волосы сияют, как лазурит, ее руки – из чистого золота, как у кумира». Любовь мыслит абсолютами, но единственные известные нам абсолюты – это творения природы или сами боги.

3. Любовь как рабство. Иногда я думаю, что все в нашей жизни можно описать или как борьбу за сохранение собственной свободы, или стремление ее у кого-то отнять. Мы так похожи, что можно подумать, будто от лица всех нас может говорить кто-то один. Но если позволить появиться тирану – в стране или в семье, – то в конце концов против него поднимают восстание. Свобода стоит того, чтобы за нее убивали. На протяжении жизни мы ощущаем свою зависимость от семьи, от общества, от возраста, от половой принадлежности, от работы. И еще – от многого неосязаемого: от традиции, от религиозных предписаний, от наших собственных ожиданий и от того, чего ждут от нас другие. Мы содрогаемся при мысли о том, что можем стать рабами болезни или увечья. Быть роботом – это не по-человечески, и мы ценим те странные особенности, которые свидетельствуют о нашей человечности. Подчиняться приказам – значит стоять у самого подножия тотемного столба, а мы, прямоходящие человекообразные, всегда карабкаемся на вершину.

Однако в любви мы становимся добровольными пленниками. Если идею любимого заменить идеей тирана, но сохранить такую же одержимость, такое же раболепие, такую же жертвенность и такую же неопределенность, утратив свободу, что мы получим тогда? Полицейское государство. В банановой республике сердца маленькие тиранчики могут прийти за тобой ночью и забрать для нежных пыток. Любовь придает тирании респектабельности. Она не только порабощает, но дает указания и директивы, объявляет приказы[4]. В стихах влюбленные часто говорят: «Любовь приказала мне идти, и я подчинился». Любовь часто описывают как состояние одержимости, принадлежности. Только нашим правителям и богам мы позволяем владеть нами полностью, душой и телом, как если бы мы были всего лишь куклами чревовещателей, которые приказывают нам действовать и определяют нашу судьбу. Мы воздвигаем храмы и святилища любви, куда входим как просители, и любовь для нас – настоящее священнодействие, религия, располагающая своим личным спасителем, своими служителями и обрядами. Как еще объяснить безрассудство, с которым мы полностью отдаемся любви, если не считать ее проявлением деспотизма или силой природы, сметающим нас божественным торнадо?

4. Бессилие. Отсюда, как это ни парадоксально, следует, что любовь – это одновременно и укрепляющее, и выводящее из строя чувство. Влюбленные живут как во сне, томятся, фантазируют, думая друг о друге. Они не могут сосредоточиться на работе, бросают свои привычные занятия. Мы думаем только о любимом, твердим его имя, как заклинание, все наши мысли сосредоточены исключительно на нем; кроме него, никого не существует. Все остальное только отвлекает. Влюбившись, мы существуем в полуобморочном состоянии. Характеризуя таких влюбленных, мы говорим, что они опьянены или околдованы. Никто не находит особенно странным, что время от времени люди ведут себя как ненормальные, теряют способность ясно мыслить, страдают от болей в животе, не могут по-настоящему спать и грезят часами напролет. Это состояние по всем признакам похоже на болезнь, и, как нам об этом напоминает египетская лирика, любовь всегда описывали как болезнь.

5. Любовь необходимо хранить в тайне от родителей. Никто не хочет говорить своим родителям о том, что влюбился. Но почему это надо скрывать? Ведь родители тоже флиртовали, влюблялись, испытывали влечение. Однако влюбленные стесняются сумасбродства своей одержимости, пытаются скрыть свои чувства и не хотят, чтобы родственники о них узнали. С этими чувствами связано ощущение греховности или чего-то постыдного. Это, подозреваю, потому, что люди воспринимают свою влюбленность как предательство, как измену, которая отдалит их от семьи. Любовь к родителям будет вытеснена любовью к супругу и детям. Они перебегут в другое племя и поклянутся в преданности посторонним.

6. Усиление чувств. «Ее пальцы напоминают мне лепестки, подобные лотосу», – писал древнеегипетский поэт. Любовь обостряет все чувства, вызывает синестезию – соощущение цвета и звука. Все обычные категории меркнут, и человек воспринимает мир свежо, по-новому, как водопад ощущений. Часто мы позволяем себе банальности, когда говорим, что любовь «снова делает нас молодыми» или «делает нас детьми». Но на это можно посмотреть и с противоположной точки зрения. Глядя на играющих зверят, мы понимаем, что они невольно учатся всем основным ритуалам ухаживания. Любовь возвращает нас в то время, когда рядом было меньше тех, о ком надо заботиться, когда мы сильно зависели от родителей, которые давали нам все – еду, тепло, внимание, любовь, нежность.

«Сестра моя, моя невеста»

Обычай древних египтян, почти всех нас шокирующий, – это инцест. Часто влюбленные в стихах нежно называли друг друга братом или сестрой. Однако и для нас, и для людей всех стран мира и всех возрастов инцест – это табу, нечто такое, что страшно и представить, нечто противоестественное и предосудительное. Инцест родителя и его ребенка представляется наиболее омерзительным, потому что основан на силе, подчинении и эксплуатации. Считается, что при этом старший член семьи истязает младшего, невинного и беззащитного. В греческой трагедии Эдип был обречен на слепоту и скитания, потому что он спал со своей матерью, хотя и не знал об этом. Есть что-то особенно оскорбительное в представлении о том, что он вошел частью своего тела в то место, из которого родился. Через несколько веков Фрейда будут высмеивать в кругах психиатров, потешаясь над его гипотезой о том, что мальчики испытывают эдиповы желания – ревнуя к отцу и желая вступить в связь с матерью. Коллеги Фрейда не просто не верили в его теорию; они были в ужасе.

Еще одно основание для решительного табу на инцест, существующее и среди других млекопитающих, состоит в том, что инцест – это крайняя форма инбридинга, то есть близкородственного разведения. Если заключать брачные союзы только внутри небольшой семейной группы, то всему потомству перейдут одни и те же гены. Однако окружающая среда меняется, возникают новые болезни, случаются неурожаи, скот вымирает, появляются новые хищники. В изменчивом мире выживают только изобретательные. Эволюция развивается благодаря смешению родов – таким образом, чтобы всегда было много особей, которые бы могли приспособиться к изменениям. Разнообразие не просто придает жизни пикантность; оно – главный ингредиент эволюции. Генетическое разнообразие необходимо нам для того, чтобы приспосабливаться к изменению окружающей среды и к тем многочисленным опасностям, с которыми мы сталкиваемся на протяжении жизни. А инбридинг всего за двадцать поколений создаст однородность.

Пример того, что может произойти, если не обуздывать инцест, можно наблюдать теперь в мире животных. Речь идет о тяжелом положении гепарда. Поскольку гепарды находятся под большой угрозой вымирания, и в дикой природе этих бесценных животных осталось совсем немного, какое-то время они рождались от близкородственных особей. Вид их молекулы ДНК под микроскопом вызывает тревогу. По сути, все они – клоны друг друга. Они выглядят одинаково, болеют одними и теми же болезнями, никаких новых черт или качеств своим потомкам не передают. Вирус, который может убить одного гепарда, может убить и любого другого. Во всем животном мире гибриды крепче, приносят больше потомства и живут дольше. Несомненно, что у табу на инцест – биологическая основа, но существует и немало социологических, психоаналитических и антропологических теорий, а самая убедительная аргументация сочетает в себе генетические и социальные факторы.

Единственное, что мы знаем наверняка, – это то, что в далеком прошлом людей было меньше. Миллион лет назад во всем мире жило лишь около полумиллиона человек, что эквивалентно населению города наподобие Осло. Тогда для выживания видов инцест был жизненно необходим. Детская смертность была высокой. Однако по мере того, как племен становилось все больше, больше становилось и возможностей для генетического смешения. И для любви – тоже. Подходящими женщинами обменивались для того, чтобы создавать политические союзы. Как напоминает нам Рэй Тэннэхилл в своей книге «Секс в истории», «“любовь с первого взгляда” возможна только между чужаками». Библия часто сообщает о кровосмесительных браках и относится к ним снисходительно: в ветхозаветные времена браки между родственниками поощрялись. В Древнем Египте обычно вступали в браки с людьми из других семей, но браки между братом и сестрой тоже были в порядке вещей, если это представлялось выгодным. Это не означало, что их союз был полноценным, что дело доходило до совокупления или что они сохраняли верность друг другу, рожая общих детей. Инцест у египтян был практическим способом оставить царскую собственность в семье, поскольку женщины могли ее наследовать. Речь шла об обычае, основанном на экономических, а не на семейных отношениях. Но даже при этом имеются сведения о браках между братьями и сестрами, а не между родителями и детьми. Семья подобна городу-государству, в котором каждому отведена важная роль, в зависимости от взаимоотношений. Вот к какой путанице может привести перемена ролей в результате брака между отцом и дочерью:

Родившийся сын будет единокровным братом своей матери, пасынком своей бабушки, единокровным братом брата своей матери и не только ребенком своего отца, но и его внуком! Отсюда возникают проблемы идентичности и авторитета: будет ли он относиться к своей матери как сын или как единокровный брат; будут ли к дяде относиться как к дяде или как к единокровному брату?.. Если брат и сестра поженятся, а потом разведутся, то смогут ли они без труда вернуться к своим изначальным отношениям?

В таком случае невозможно будет сохранить не только целостность семьи; повседневная жизнь тоже станет совершенно запутанной. Во всяком случае, брак был полезен для установления родственных связей и распределения ролей в обществе. Инцест не давал развернуться любви и сплачивал семью.

Долгое желание

На первый взгляд, древние египтяне кажутся экзотическими, совершенно не похожими на нас существами, и в некотором смысле так оно и есть – но только не в вопросе любви. Наше поведение в любви столь же древнее, как и пирамиды. В любви египтяне были и сентиментальными, и романтичными. Слово, которым они пользовались для обозначения любви, означало что-то вроде «долгого желания». Их любовная лирика со множеством метафор свободна и от чувства вины, и от самоунижения, и от гремучей смеси любви и ненависти, которая так характерна для современности. До нас не дошло египетских текстов о гомосексуальной любви, но древнеегипетская Книга мертвых включает в себя эпизод, где умерший клянется, что он не вступал в связь с мальчиком. Гомосексуальность, похоже, была распространена: у мужчин часто возникало искушение совращать мальчиков, иначе бы не издавались соответствующие запреты. Мы встречаем упоминания о фетишизме, мазохизме и других крайностях. Кроме того, уже тогда заботились о предохранении от беременности: женщины использовали маточное кольцо из слоновьей кожи или помет крокодила. Иногда любовь считали сладостной западней, а иногда – болезнью, о которой мечтают. Ни один бог либо богиня не управляли поступками влюбленных, не мешали их усилиям и не подвергали испытаниям чувства. И хотя влюбленных порой жестоко трепали вихри страстей, они не жаловались на муки любви и не винили высшие силы. Поэзия донесла до нас живые чувства людей, сохранила биение их сердец, и благодаря египетским поэтам мы знаем, что любовь в древности процветала. Любовь – чувство, у которого мало общего с прозой и обыденностью брака, – оказалась вне времени. Египтяне испытывали те же самые сладостные страдания, что и современные влюбленные.

Греция

Мир царственного гражданина

Думая о конце шестидесятых, я вспоминаю, как страстно, с каким пылом пытались тогда переделать общество. Поколение хиппи, галлюциногенов и вьетнамской войны, мы жили в состоянии постоянного смятения. Мы были одновременно и циниками, и идеалистами. Истины, доставшиеся нам в наследство, уже не годились, и мы чувствовали, что изменить их – это и наша привилегия, и наш долг. Наша жизнь напоминала американские горки с их сумасшедшими виражами и вылетами из колеи. Веселиться – значило позволять себе безумные выходки в публичных местах. Рок-н-ролл пьянил нас лозунгами и высокими децибелами. «Война» маячила за всем и всеми. Мы боролись за объединение. Мы протестовали. Нас арестовывали. Мы записывались в армию. Нас в нее забирали. Мы уклонялись или убегали. Мы устраивали сидячие забастовки. Мы занимались свободной любовью. Мы пробовали наркотики и выходили за пределы обыденного сознания. Как и каждое поколение, мы жили с нравственными дилеммами. В университетах мы спорили о политике до, после и даже во время лекций, переписывая их учебные планы.

Эта атмосфера переворота, социальных перемен и надежд вспоминается мне сейчас, когда я описываю Афины V века до н. э. Война и политика привели к появлению радикальной идеи неуемной демократии, при которой граждане могли излагать свои взгляды, какими бы новаторскими они ни были, и предлагать свои мнения государственному собранию. На общественную должность можно было избрать любого гражданина старше тридцати лет. Ежедневные интриги этого энергичного самоуправления становились предметом судебных разбирательств и лили воду на мельницу слухов. В Афинах жили лишь около тридцати тысяч человек – немногим больше, чем в городке северной части штата Нью-Йорк, где я живу. И тем не менее Афины породили целую когорту блистательных мыслителей и созидателей, идеи которых легли в основу западной цивилизации. Многие из них наверняка дружили, их пути постоянно пересекались; по крайней мере, они знали друг друга в лицо. Это был компактный город, где все было пронизано состязательностью: греки обожали устраивать соревнования, физические и интеллектуальные. Быть гражданином Афин значило обладать статусом, престижем, экономическими возможностями (владеть недвижимостью могли только граждане) и ощущением знатности (оба родителя должны были быть афинянами; в IV веке афиняне даже не имели права вступать в брак с неафинянами). В Афинах все вращалось вокруг прав граждан – эти права были священны. Это ощущение гордо объяснял Перикл, и позже эти положения будут приняты колониальной Америкой почти дословно:

Называется этот строй демократическим, потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве (демоса). По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех; что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, стяжающей ему добрую славу в том или другом деле; равным образом, скромность звания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только он может оказать какую-либо услугу государству[5].

При таких идеалах, при интеллектуальной открытости для всех политика стала для Афин тонизирующим средством, однако пользоваться им могли только мужчины. Женщинам не позволялось быть гражданами: политика могла сделать их чересчур энергичными – ведь всем известно, что женщины по природе неразумны, истеричны, прожорливы, склонны к пьянству и одержимы склонностью к плотским удовольствиям. Считалось, что их разум и воля недостаточно сильны, чтобы взять на себя столь жизненно важную ответственность, как самоуправление. Неспособны они и вести оживленные беседы. Жена не ела за одним столом с мужем, а если он приводил гостя, то все женщины дома должны были удалиться на женскую половину. Любую женщину, которая присутствовала среди мужчин, – даже если она участвовала исключительно в разговорах, – считали проституткой. Но это не значит, что к женщинам относились плохо. В греческой литературе о женщинах нередко говорилось с нежностью, а домашние сцены любовно изображали на вазах. Судебные речи часто включали в себя чувствительное упоминание о матери, сестре, жене или дочери одного из участников процесса, и содержался призыв учитывать их интересы. Мужчины не прибегали бы к таким уловкам, если бы они не думали, что эти хитрости подействуют. Однако семья могла быть уверена в чистоте своего рода только при условии, что за женой строго следили. Место ее было в темном подвале дома, рядом с другими богатствами.

Чистокровная афинская девушка должна была выходить замуж молодой, быть девственницей и ни в коем случае не появляться в обществе мужчин. Мужчины женились поздно (как правило, уже за тридцать), и от них не требовалось быть целомудренными. Это значило, что ни у мужчин, ни у женщин не было ровни противоположного пола, с которой можно было бы вступить в любовную связь. Типичный сценарий был таким: воспитанный, образованный, сексуально опытный, политически активный муж средних лет возвращался домой к опекаемой им неграмотной шестнадцатилетней жене. Девушки моложе двадцати лет на улицах не появлялись, так что мужчины не могли их идеализировать или мечтать о связи с ними. А вот красивых подростков на улицах встречали, и только от них исходила эротическая притягательность молодости. Друзья часто встречались в гимназиях, где они могли видеть, как молодые афиняне занимаются физическими упражнениями обнаженными (лишь обвязывая пенис тонкой кожаной полоской, чтобы защитить крайнюю плоть). Поскольку уважаемые афинские женщины жили в изоляции от общества, у мужчин часто были молодые любовники или женщины-куртизанки, к которым можно было заглянуть не только ради утех, но и ради общения.

Люди семейные иногда заводили связи на стороне, при этом любовь не имела ничего общего с браком, цель которого состояла в том, чтобы производить потомство. Согласно Менандру, брачная формула была примерно такой: «Я даю тебе эту женщину (мою дочь) для того, чтобы с ней ты посеял и взрастил законных детей». Взаимоотношения с женщинами ассоциировались с земледелием, с полями, которые нужно засеять и собрать с них урожай. Мужчины олицетворяли разум и культуру, а женщины – дикие силы природы, которые предстоит обуздать мужчинам.

Мир женщины

Над камином в моей гостиной висит большая гравюра под названием «Диана на охоте». Чувственная богиня прыгает, изгибается, она вся в движении; она и ее спутницы почти голые бегут по лесу и, словно воплощая собой пыл, преследуют оленя, на которого охотятся. Известная также как Артемида, эта «охотница непорочная и чистая» источала чувственность и энергию. Она наслаждалась природой в самых первозданных ее проявлениях. «Владычица зверей», она была покровительницей диких животных и присутствовала рядом с ними, двигаясь словно легкое дуновение ветра или бесплотный солнечный свет. Кульминацией греческой свадебной церемонии был момент, когда девушка отрекалась от Артемиды, своей богини-покровительницы, и присягала на верность Деметре, богине земледелия и замужних женщин. Деметре (буквально: «матери-земле») как-то удавалось быть одновременно и неэротичной, и плодовитой. Идеальная жена была подобием возделанной пустыни, запущенной земли, которую расчистили и сделали плодородной. А все социальные, интеллектуальные, культурные и романтические потребности мужчины должны были удовлетворяться где-то на стороне.

Женщины в Древней Греции отмечали два особых праздника. Афинские матроны ежегодно проводили тесмофории. К участию в них не допускались ни женщины низшего социального класса, ни мужчины, и эти торжества предварялись периодом сексуального воздержания. В качестве своего контркультурного праздника куртизанки, проститутки и их любовники проводили откровенно распутный фестиваль Адония, на котором чествовали возлюбленного Афродиты, Адониса. Это был предельно чувственный карнавал, праздник плоти, включавший в себя символический посев семян в горшки на крышах. Под ослепительным средиземноморским солнцем побеги прорастали быстро, приобретали яркий цвет, но так же быстро и увядали. На небольшом пространстве соломенной крыши сеяли семена: это действо проходило быстро, было увлекательным, но никто не ждал от него обильного урожая. Может быть, при этом цитировали строки из стихотворения Мимнерма:

Без золотой Афродиты какая нам жизнь или радость?

Я бы хотел умереть, раз перестанут манить

Тайные встречи меня, и объятья, и страстное ложе[6].

Если отважные, умные, образованные, беспечные и гордящиеся этим афинянки с большими запросами хотели разговаривать в смешанном обществе на интересные им темы, то они становились куртизанками. И хотя жизнь этих женщин была нестабильной, а иногда и унизительной, они, по крайней мере, могли пользоваться сокровищами афинской культуры. Они были элегантными и остроумными, сведущими в искусстве и политике, а их ремесло было чем-то средним между профессиями гейши и проститутки. Мужчин восхищали в куртизанках именно те таланты, развивать которые они запрещали своим женам. Однако Афины изобиловали парадоксами. Споря о демократии и ратуя за нее, граждане зачастую владели рабами, с которыми они иногда предавались удовольствиям. Кроме того, по сходной цене и не испытывая к ним особых чувств, можно было воспользоваться интимными услугами уличных проституток. Сандалия одной из них пережила тысячелетия; гвоздики на подошве при каждом шаге оставляли на земле надпись-приглашение: «Следуй за мной».

Мужчины, любящие мужчин

Любовные отношения, а не просто сексуальные связи также возникали между зрелыми мужчинами и юношами. Эти отношения были сочетанием любви и опеки; они благословлялись обществом и восхвалялись в философии и искусстве. «Аристократическим идеалом, – отмечал историк Чарлз Бай, – было сочетание физических упражнений, призванных сформировать красивое тело, и музыки и поэзии, чтобы сформировать красивую личность». В «Облаках» Аристофана есть раздел, в котором даются наставления юноше:

как быть скромным; как сидеть так, чтобы не выставлять напоказ промежность, а поднявшись с песка, разглаживать отпечаток ягодиц, чтобы его не увидели; как быть сильным… Упор делался на красоту… Красивый мальчик – значит хороший юноша. Воспитание было связано с мужской любовью; эта идея была частью афинской идеологии, основанной на спартанских идеалах… Юноша, вдохновляемый любовью к старшему мужчине, будет пытаться подражать ему, что и составляет суть воспитания.

А старший мужчина, испытывая желание к красивому юноше, будет делать все возможное, чтобы сделать его лучше.

Так или иначе, но теория была такой: педерастия должна была стать изысканным этапом в воспитании мальчика. Однако на практике не всегда происходило столь целомудренно. Греческая литература изобилует сценами бесстыдной или пошлой любви, мучительной или обманутой, сопряженной с пьянством или несущей смерть. В «Птицах» Аристофана один зрелый мужчина говорит другому:

Пускай отец смазливенького мальчика

Меня бранит, когда со мною встретится:

Прекрасно, нечего сказать, с сынком моим

Ты поступил! Помывшись, из гимнасия

Он шел. Его ты видел. Ты не стал его

Ни целовать, ни лапать, ни тащить к себе.

И другом быть мне хочешь после этого[7].

Платон, обедая с Сократом и его друзьями, иногда обсуждал скабрезные темы. Его диалог «Пир», или «Симпосий» (от греческого слова, обозначающего совместное возлияние), – это пиршество и для чувств, и для ума. Мы и теперь обсуждаем идеи за едой, во время обеденных перерывов, оттачивая мысли и обмениваясь изысканными репликами[8].

Мой первый опыт преподавания был связан с Университетом Питтсбурга. Там я познакомилась с миром пытливых студентов – выходцев из рабочей среды. Однажды я проводила семинар о поэзии для абитуриентов, затянувшийся допоздна. Мы все перешли в расположенный поблизости бар «Пит», где мои студенты пили ирландский виски «Джеймсон» и легкое пиво «Айрон-Сити». Их обедом были сваренные вкрутую яйца, которые они окунали в соус табаско. И там, среди гвалта, под музыку для работяг, они, перебрасываясь словами на диалекте, провели собственный импровизированный «симпосий». Среди тем, которые они с легкостью обсуждали, были вопросы о противопоставлении природы воспитанию, об эстетических идеалах, о цели любви. Сами того не осознавая, они обсуждали то же, о чем беседовал Платон. «Как вы думаете, что важнее, – спросила меня в тот вечер молодая женщина, – истина или красота?» – «Это одно и то же», – не раздумывая, ответила я, предлагая ее вниманию идеал, установленный несколько тысячелетий назад в Греции, а позже использованный Джоном Китсом в стихотворении «Ода к греческой вазе»: «В прекрасном – правда, в правде – красота. / Вот знания земного смысл и суть»[9].

В Афинах считалось, что красивые люди – морально достойные. Да и как могло быть иначе в мире симметрии, равновесия и гармонии? Мы продолжаем подсознательно верить этому ложному тождеству и теперь, приписывая привлекательным людям высокие цели, замечательный ум, хороший характер. Многочисленные исследования показывают, что симпатичные школьники получают лучшие оценки, симпатичные преступники получают менее суровые приговоры. В Греции красавца мужчину наделяли превосходными моральными качествами: врожденная добродетельность должна была проявлять себя как красота. Из этого следовало, что к делам гомосексуальной любви нужно относиться с религиозным рвением и видеть в ней вселенскую правду. Легко представить, что это приводило к пронизывающему всю душу благоговению, и религию двоих мы называем романтической любовью. Когда женщины не скрывали своей любви, их считали похотливыми и неразумными. А когда мужчины любили мужчин, они боготворили одновременно и телесную красоту, и добродетель, воплощенные в облике любимого. Не признавать этого значило впадать в ересь.

Наверное, мужчины с удовольствием занимались любовью и со своими женами, а иначе такая пьеса, как «Лисистрата» Аристофана – в которой женщины устраивают сексуальную забастовку, чтобы заставить мужчин прекратить Пелопоннесскую войну, – не имела бы смысла. Однако идея самодостаточной семейной пары, в которой супруги удовлетворяют большинство потребностей друг друга, не была популярной, равно как и идея живущего частной жизнью мужчины, который прекрасно обходится без других. Например, слово «идиот» имеет греческое происхождение: греки называли так мужчин, которые не участвовали в политике.

Семья

Воспитываясь на женской половине дома, как в гареме, дети редко видели своих отцов; и, следовательно, их матери, сосланные на женскую половину, наверняка оказывали на них чрезвычайно сильное влияние. По всей вероятности, там имели место и сдерживаемый гнев, и неприязнь, и зависть, и разочарования. Каким это было примером для любви? Особенно печальным такое существование было, по всей видимости, для молодой девушки. Если она стремилась к интеллектуальной жизни или к каким-то приключениям, то это означало, что ей придется жить безнравственно и отказаться от святости материнства. В земледельческой Греции, с ее одержимостью урожайностью, мать воспринималась как богиня земли, существо почитаемое и магическое. Беременная богиня заключала в себе силы природы, брызги молока из ее грудей превращались в звезды Млечного Пути. Беременная женщина, занимавшаяся повседневными делами, символизировала все это таинственное плодородие.

В этом непростом мире, питавшемся живыми мифами, которые большинство людей воспринимали буквально, все боги и богини были связаны между собой. В их пантеоне семья – это все. Однако семья – это не только дом в Афинах; это и сам город, о делах которого знают все мужчины и в них участвуют. Как только у мужчины рождались законные наследники, женам становилось немного легче: они даже могли развестись, чтобы снять с себя узы особенно неудачного брака. Это не значит, что афинские женщины не заводили связей на стороне, как добрачных, так и внебрачных, но тех, кто так поступал, считали бесстыдными и безнравственными. А какие у них были возможности встречаться с мужчинами? Плутарх в жизнеописании Солона сообщает, что, если женщина выходила из дома днем, ее должен был кто-нибудь сопровождать, а с собой она не имела права брать ничего, кроме накидки и небольшого количества пищи. После захода солнца она могла ездить только в повозке с фонарем впереди. Некоторые женщины находили отдушину в лесбийской любви, или «трибадии»[10] (в том виде, в каком это было известно), следуя примеру Сапфо, одной из самых искусных и чувственных лирических поэтесс. Другие, несомненно, находили более непритязательные решения – наподобие описанных историком Рэем Тэннэхиллом:

Для греков мастурбация была не пороком, а отдушиной, о чем имеется множество упоминаний в литературе… Милет, богатый торговый город на побережье Малой Азии, был центром производства и экспорта того, что греки называли «олисб», а более поздние поколения менее благозвучно – «дилдо»… Этот появившийся в древнегреческую эпоху фаллоимитатор изготавливался из дерева или из кожи, которую чем-нибудь набивали. Перед использованием его обильно смазывали оливковым маслом. Среди дошедших до нас литературных свидетельств III века до н. э. есть небольшая пьеса, представляющая собой диалог между двумя молодыми женщинами, Метро и Коритто. Он начинается с того, что Метро пытается позаимствовать у Коритто ее дилдо. Коритто, к несчастью, одолжила его другой подруге, которая, в свою очередь, одолжила ее другой.

Думаю, можно с уверенностью предположить, что жизнь в браке была далеко не счастливой и редко становилась для кого-то из супругов средоточием любви. Мужчины могли заводить интрижки открыто, тогда как женщинам приходилось делать это тайком и как придется, в зависимости от обстоятельств.

Кроме того, в отличие от других древних культур, у греков существовало почитание двух богов любви – Афродиты и Эроса. Идея любви играла в их жизни такую важную роль и настолько их волновала, что им требовалось целых два штатных, на полный рабочий день, бога, чтобы обращаться к ним с просьбами или их винить. Согласно Гомеру, к Троянской войне привела шутка, которую Афродита сыграла с Еленой. Любовь была настолько непроизвольным и сильным чувством, что она не могла не иметь какого-то потустороннего происхождения. В своей книге «Происхождение сознания в процессе краха бикамерального разума» (The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind) Джулиан Джейнс предполагает: то, что теперь мы называем «сознанием», или «рефлексией», доисторические люди слышали как своего рода приказ чревовещателя и воспринимали его как слова бога, говорящего им, что делать. Любовь приносила столько страданий, что невозможно было поверить в ее земное происхождение. Гомер, в отличие от позднейших греческих поэтов-лириков, не занимался исследованием психологии любви. Рассказанные как бы со стороны, с точки зрения проницательного наблюдателя, любовные истории Гомера повествуют о том, как, преодолевая трудности и расстояния, люди достигали своего, и их приключения заканчивались счастливо. Мы знаем, что у царя Менелая была молодая жена Елена и что, когда ее похитили, царь начал войну, чтобы ее вернуть. Но мы не очень-то знаем, какие чувства супруги испытывали друг к другу. И только Кристофер Марло, английский поэт XVI века, предположил, что Елена была настолько прекрасной, что ее «красота отправила в плаванье тысячу кораблей». Так из-за чего началась Троянская война – из-за любви к женщине или из-за того, что у царя украли его собственность?

Орфей и Эвридика

О глубине любви мужчины к женщине лучше говорит греческий миф об Орфее и Эвридике. Орфей был сыном Аполлона и Каллиопы («возглашающей прекрасное слово», музы эпической поэзии), родившей его около реки Эвр во Фракии. Его отец был смертным, фракийским царем. Фракийцы были известны во всей Греции как искусные музыканты, и Орфея считали самым талантливым из фракийцев. Когда Орфей играл на лире и пел, перед ним не мог устоять никто – ни люди, ни животные и растения, ни неодушевленные предметы. Его музыка проникала во все формы материи, на уровне атомов и клеток, и он мог менять течение рек, передвигать скалы и деревья, укрощать диких зверей. От его пения уже зашедшее солнце могло взойти снова и покрыть жемчужной дымкой вершины холмов. В юности он был аргонавтом и спас своих товарищей от роковых чар сирен. Когда они запели свою жуткую, гипнотизирующую песню, гребцы поплыли к ним, однако музыка, которую заиграл Орфей, стала противоядием этому усыпляющему зову. Его чудесное, чистое пение помогло спутникам прийти в себя и осознать опасность, а затем уплыть в безопасные воды.

Мы не знаем, как он встретил Эвридику, не знаем никаких подробностей их романа, хотя он наверняка покорил ее пением. Она была нимфой, одной из юных девушек, живших в лесах и в пещерах. Нимфы были свободными духами самой дикой природы, порождениями Земли. Они охотились вместе с Дианой, пировали с Дионисом и проводили время со смертными, с которыми иногда вступали в брак. Однако у Орфея и Эвридики почти не было шансов насладиться супружеской жизнью. Вскоре после свадьбы Эвридика, гуляя по лугу, встретила распутного Аристея (одного из сыновей Аполлона), который набросился на нее. Эвридике удалось вырваться от него и убежать, но нападение привело ее в такое смятение, что по пути она не заметила спавшую на солнце змею. Эвридика наступила на ее хвост, змея обвилась вокруг ноги, укусила Эвридику в лодыжку, и девушка умерла. Через несколько часов Орфей нашел в поле ее тело. Убитый горем, он решил спуститься в подземное царство мертвых, отыскать там жену и вернуть ее. Ходил слух, что в подземное царство можно спуститься из пещеры Тенарон. Туда он и отправился, взяв с собой лиру. Путешествие, которое задумал Орфей, было страшным, но мысль о потере любимой была для него невыносима. К тому же он знал, что против его музыки не может устоять ничто на Земле. Он рассудил так:

Моим пением

я зачарую дочь Деметры,

зачарую властителя мертвых,

тронув их сердца моей мелодией.

Я уведу ее от Аида.

Чем глубже в пещеру спускался Орфей, играя самую нежную, самую печальную песнь, тем большую силу обретала его музыка. Духи пещеры сжалились над ним и не причинили ему вреда. Печальный Харон охотно переправил его через реку Стикс. Охраняющий врата подземного царства Цербер, свирепый трехголовый пес, покрытый шерстью из змей, увидев Орфея, лег и позволил ему идти дальше. Своим чарующим горестным пением Орфей проложил себе путь в царство Аида. Там он пел до тех пор, пока земля не насытилась его голосом, – пел так прекрасно, что мертвые возрадовались, а тех, кого в наказание истязали, освободили от мучений на день, чтобы они могли послушать его голос. Царь и царица Аида были тронуты. Пение Орфея пробудило в них столь новые, неожиданные чувства, что они нарушили установленные правила, и их жестокие сердца умягчились. Так царь Аида оказал Орфею, первому из смертных, необычайную милость: ему разрешили забрать с собой супругу в мир света.

– Но только с одним условием, – предостерег царь Аида. – Тебе нельзя оборачиваться. Супруга может последовать за тобой в верхний мир. Однако если ты обернешься хоть раз, чтобы посмотреть на нее до того, как вы оба выйдете к свету, ты потеряешь ее навсегда.

Орфей согласился. Эвридику позвали, и он повел ее обратно по тому же пути, каким и пришел, распевая песни надежды и избавления, ибо ему снова удалось невредимым пройти мимо Цербера, переплыть реку Стикс и войти в пещеру. Там он начал подниматься по крутому склону, карабкаясь вверх по скользким камням. Опасаясь, что Эвридика может поскользнуться, Орфей искал для нее самый легкий путь. Чем выше он поднимался к выходу из пещеры, тем более исступленным и экстатичным становилось его пение. Наконец Орфей достиг вершины, и перед ним засиял яркий солнечный свет. Радостно обернувшись к Эвридике, он, к своему ужасу, понял, что обернулся слишком рано – до выхода на свет ей оставался последний шаг. Орфей наклонился к Эвридике, но та с криком «Прощай!» снова исчезла в подземном мраке. Обезумев от отчаяния, Орфей бросился за ней, нашел Харона и стал умолять перевезти его через реку Стикс еще раз. «Обратно меня везти не придется», – говорил Харону Орфей. Он воссоединится со своей супругой в смерти. Однако Харон был непреклонен. Целую неделю Орфей, рыдая, сидел на берегу, голодал, покрытый грязью и илом. Наконец он, в глубокой печали, вернулся во Фракию, где следующие три года блуждал один, пытаясь изгладить даже мысль о женщинах. Со временем он стал жрецом, исполняя нехитрые обязанности в маленьком сельском храме. Давший обет безбрачия, он одиноко играл на своей лире, и ему внимали растения и животные. Как всегда, его пение завораживало лес и трогало саму природу. И только менады – неистовые и неопрятные спутницы Диониса, – ненавидели певца, прежде всего за то, что он не участвовал в их оргиях и отвергал всех женщин. Музыка Орфея выводила менад из себя: она портила им настроение и вызывала нервную дрожь. Вспыльчивые, раздражительные распутницы с дикими пристрастиями, однажды утром менады замыслили убийство. Обнаженные по пояс, они затаились, поджидая его, около храма. Увидев Орфея, менады набросились на него с камнями и копьями, а потом разорвали на части голыми руками. Они вырвали ему руки и швырнули их в траву, затем стали дергать за ноги, а когда земля пропиталась кровью Орфея, они оторвали ему голову и бросили ее в реку вместе с лирой. Это могло бы стать его концом. Однако его лира, плывя вниз по течению, начала играть сама по себе. Она играла печальную погребальную песнь, а потом в оторванной голове Орфея чудесным образом начал шевелиться язык, и он запел погребальную песнь самому себе. Под ее звуки Орфей выплыл в море и исчез в волнах. А над ними медленно разносилась его печальная песнь.

Мало какие из мифов пересказывали и образно интерпретировали так часто, как этот. Почему Орфей оглянулся? Это особенно меня удивляло. Потому что он не поверил богам? Или это была человеческая, слишком человеческая реакция, когда он не услышал шагов Эвридики, – ведь даже и его магические дарования не могли заглушить в нем человечности? Или это было фрейдистское, саморазрушительное желание погубить свою жизнь? Или он оказался таким самонадеянным, полагая, что музыка сделала его могущественней богов? А вдруг эта оплошность проистекала из его таланта, и для него, превосходного музыканта, время текло по-другому? Или автору мифа просто захотелось усилить трагизм этой истории? А может, боги, понимавшие человеческую природу лучше, чем ее понимают люди, знали, что Орфей оглянется, и потому ничем не рисковали, разрешив Эвридике пойти с ним? Если сценарий таков, то, выходит, Орфею было предначертано обернуться, а их садистское удовольствие состояло в том, чтобы позволить ему дойти до последнего края, веря в собственную победу? Или это говорит о том, что за любой талант нужно платить? Может быть, эта история учит тому, что каждый должен знать свое место, а именно: «Вот что произойдет с тобой, если ты попытаешься перехитрить богов». Или, может, этот урок заключает в себе социальный подтекст, имеющий отношение к неравенству полов: чувствительность Орфея-музыканта и его замечательную интуицию могли считать чисто женскими свойствами, недостойными мужчины. Кроме того, в Греции женщина была собственностью мужчины. Возможно, Орфей, выходя на свет, просто полагал, что должен взять с собой «свои вещи». Его трагедией, вероятно, было то, что он не подумал об Эвридике как об отдельной личности со своей судьбой.

В балете Баланчина, музыку к которому написал Стравинский, во всем виновата Эвридика. Во время всего обратного пути она цепляется за Орфея, тормошит его, дергает его, всячески стараясь, чтобы он обернулся и посмотрел. В конце концов она добивается своего, заставив его обернуться и увидеть ее без прикрас. Но это почти то же самое, что винить Еву во всех грехах мира. Как бы ни интерпретировали эту историю, она завораживала греков, владела их сердцами и умами. Завораживала она и каждое поколение после них как пример преданности, самопожертвования и силы любви. В этом мифе даже после смерти влюбленных продолжает звучать мелодия их любви. У нее собственная судьба. И это напоминает нам о том, что любовь – это самое возрождающее в мире чувство, которое может и низвергнуть человека в глубины ада, и вывести его обратно, стоит только поверить. Пожалуй, в любви это доступно и смертному, и обратной дороги нет.

Рим

Кошмар девушек

Корнелия, маленькая девочка из соседнего дома, еще не знает, что она тезка Корнелии Гракх, матери семейства римских государственных деятелей I века до н. э. Я пишу эти строки и смотрю, как она играет на упавшем дереве, соединяющем два наших участка. Соседи всегда знают, где начинаются и где заканчиваются их владения. Граница не меняется, но конец бревна на своей территории мы называем «началом», а тот, что дальше, – «концом». Так же мы называем рождение и смерть.

Думаю, это потому, что время и жизнь мы воспринимаем в развитии; о том, что время не стоит на месте, человечество догадалось давным-давно[11], а движение собственной жизни каждый человек открывает для себя заново. Однако и в нашей личности, и в наших действиях очень много унаследованного. Наверное, существует ген застенчивости. А сын моего друга, Айзек, умел кокетничать с самого дня своего рождения. В прошлом году, когда ему было семь лет, он встретил меня у двери их дома на Лонг-Айленде, обхватил меня руками, крепко обнял, взобрался на меня, а потом сказал: «А ты кто?» Его любовь – как горный ручей: естественная, неудержимая.

В свои пять лет Корнелия общительна и приветлива, но не назойлива. Я знаю девочку с самого ее рождения, и она всегда была самостоятельной, независимой, любознательной. Она любит змей, червяков, гусениц и слизней. Но это не извращенный интерес к грубым или жутким существам, который зачастую встречается у маленьких мальчиков, обнаруживших, как можно пугать взрослых и очаровывать девочек, держа в руках что-то страшное. Нет, Корнелии просто интересна сама природа. У нее есть куклы, игры и обучающие игрушки, есть маленький братик, который только учится говорить, есть няня, которая сидит с ней днем, когда родители на работе. Однако много счастливых часов она проводит во дворе одна, открывая для себя и рассматривая насекомых, цветы кизила, желуди и грибы. Ей нравится называть насекомых именами: ее любимое имя для гусениц – Злюка. Когда я назвала живущего на заднем дворе ужа Бесконечный Мир, это ее явно озадачило, но она поняла мою потребность дать ему имя. Еще она поняла, что должна похвалить мой выбор: мы же подруги, – что и сделала, но без особого энтузиазма.

Она еще не научилась лицемерить, как этого требует общество, но она учится. Она не знает, что заново, по-своему, повторяет то же, что делал Адам, – дает имена животным. Она просто ощущает настоятельную потребность сделать природу личностной. Она не знает, что те детсадовские симпатии, которые появились у нее на прошлой неделе, – это варианты той любви, с которой ей в полной мере придется иметь дело потом. Дело в том, что она – одна из двух старших детей в группе, и другие дети добиваются ее расположения. И суть не в том, что принадлежность к ее кругу придает кому-то особый статус (такую же зависть к «кругу избранных» можно встретить и среди шимпанзе и других приматов); просто некоторые мальчики в нее влюблены. На прошлой неделе Нэйтан, без памяти влюбленный пятилетний мальчик, несколько раз лягнул ее в лодыжку, тем самым выразив свою симпатию, но Корнелия разозлилась и сказала ему, что больше с ним не дружит. Пораженный до глубины души, Нэйтан вернулся домой рыдая, потому что Обожаемое Существо его прогнало. Вечером его мать позвонила матери Корнелии, и они вместе выработали план восстановления дружеских отношений. Сначала придется намекнуть девочке, что она, может, была чересчур сурова с Нэйтаном, а потом отвести ее к нему в гости, чтобы они поиграли вдвоем. Детям в результате очень понравилось. В этой маленькой драме власти, обожания, изгнания и воссоединения Персис, мать Корнелии, увидела зачатки любви и с нежной горечью вздохнула, рассказывая мне эту историю рано утром во время одной из наших пробежек.

– Нэйтан такой впечатлительный и ранимый, – сказала она. – Уже сейчас можно догадаться, как потом какая-нибудь девушка разобьет ему сердце.

И как раз тут мы добежали до холма, оставив позади фиолетово-серый Индейский центр образования, неровно скошенное баскетбольное поле и кирпичные домики общежития первокурсников. Мы снизили скорость, чтобы пешком подняться по крутому склону вверх, и у нас появилась возможность поговорить.

– Как ты думаешь, а какой будет Корнелия в любви? – спросила я.

Взглянув вдаль, Персис улыбнулась, как она иногда делает, играя со своими детьми, и взволнованно покачала головой.

– Не знаю, – сказала она, и по ее лицу было заметно, что на нее нахлынули воспоминания. – Ужасно хочу посмотреть, жду не дождусь.

Она сказала это без всякого выражения, словно речь шла о спектакле, который ей предстоит смотреть со стороны, но мы-то обе знали, с каким волнением воспримет это Персис. Ведь тогда ей придется быть одновременно и советчицей, и наблюдательницей, соблюдая непростой баланс между этими ролями. Наверное, это трудно – помогать ребенку залечивать его первые любовные раны. И сразу приходит на ум образ шлюпки из гавани: она проводит корабли по безопасному фарватеру между подводными скалами и цепляющимися коралловыми рифами и выводит их в просторы расстилающегося впереди моря.

Персис надеется, что ее дочь выйдет замуж за того, кого она полюбит. Но во времена Корнелии Гракх это было немыслимо. Девочки были счастливы тем, что вообще остались в живых, потому что прерогативой отца было бросать на произвол судьбы новорожденных, особенно дочерей, оставляя их в безлюдных местах. Каким бы жутким ни казался этот обычай, могу себе только представить, что для римлян он был обыденным: родившийся из праха, ребенок должен вернуться в прах. Отец мог решать участь ребенка при рождении в зависимости от пола. И что же должна была чувствовать в течение девяти месяцев мать, не зная, какая участь ждет ее дитя, которое она уже любила? Мать была океаном, несущим своего ребенка к пристани жизни, но ребенок мог выжить только в том случае, если отец сохранил ему жизнь, привязав его к жизненному причалу канатом своего имени. В слове «собственнический» содержится некое напоминание о маниакальных приступах ревнивой ярости, и это слово дает представление о том, как римляне относились к своему имуществу. Все, чем владел мужчина, повышало его статус. По мере того как он приобретал земли, рабов, скот, богатство и жену, та тень, которую он отбрасывал на землю, как будто бы становилась все длиннее и длиннее, словно благодаря приобретениям он и сам мог расти, захватывая новые части планеты. Может быть, мать утешала себя мыслью, что после смерти ее малютка-дочь обретет, как писал Лукреций, «крепкий сон и долгую спокойную ночь». Может, она не чувствовала себя несчастной, а испытывала ощущение фаталистического возрождения. Люди, выращивающие урожай и скот, остро чувствуют циклические процессы природы и обычно признают, что

как древу – время нам расти и время гнить,

иную жизнь своею смертью возродить[12].

И тем не менее женщины часто устраивали так, чтобы их брошенных детей спасали, и тайно отдавали их на воспитание другим.

Но это не значит, что римляне не чувствовали нежности: достаточно лишь почитать их литературу, чтобы обнаружить потоки страсти, пронизывавшие все сферы их жизни. Да и сам Рим – первый мегаполис мира, население которого составляло почти три четверти миллиона жителей, – появился, по легенде, в результате бурного любовного романа, волнующие подробности которого знает каждый римлянин. Захватывающий, трагический рассказ об этом поэт Вергилий приводит в своей эпической поэме «Энеида»[13]. Хотя эта история, как предполагалось, разворачивалась в далеком прошлом, читателям Вергилия в I веке до н. э. она наверняка казалась реалистической, во многом отражая существующие, узнаваемые отношения. А история такова.

Дидона и Эней

После падения Трои троянский герой Эней пустился в плавание, чтобы найти себе новую родину. Из-за шторма он, оторвавшись от большинства своих спутников, прибыл к африканскому побережью близ Карфагена – города, основанного Дидоной, которая и была его царицей. Сделавшись по волшебству невидимыми, Эней и его друг Ахат прокрались в город и обнаружили, что в нем полным ходом идет масштабное строительство: возводятся театры, пристань, храмы и мастерские, кипит бурная деятельность. Это поразило Энея, и он выразил желание поселиться здесь. И тут со своей свитой появилась лучезарная царица Дидона. Вскоре спутники Энея тоже нашли дорогу к городу. Подойдя к царице, они рассказали ей, что их предводитель Эней пропал в море, и попросили убежища на время, пока они будут чинить свои разбитые бурей корабли. Рассказ о несчастьях тронул Дидону, и та сердечно приняла гостей, сожалея только о том, что вместе с ними не спасся и Эней. Услышав это, Эней и Ахат решили заявить о себе:

Чуть лишь промолвил он так, – и тотчас же вкруг них разлитое

Облако разорвалось и растаяло в чистом эфире.

Встал пред народом Эней: божественным светом сияли

Плечи его и лицо, ибо мать сама даровала

Сыну кудрей красоту и юности блеск благородный,

Радости гордый огонь зажгла в глазах у героя…[14]

Царица была, разумеется, поражена, и Эней словно напророчил ее судьбу, сказав: «Я здесь, перед тобой – тот, кого ты ищешь…»

На самом деле она его не искала, но он появился в нужное время. Безутешная вдова, Дидона была неистовой в страсти женщиной, большой любительницей драматизировать свое положение, которая поклялась, что

Тот, кто был моим первым мужем,

забрал с собой, когда умер,

Мое право любить;

и пусть он в могиле сохранит его навсегда.

Однако «навсегда» – это слишком долго, а Эней, судя по всему, – именно тот «рожденный небесами». Ему предстояло вновь распалить «старое пламя», о котором она почти забыла.

Старое пламя. Удивительно, сколько у нас с древними общих метафор любви и возбуждения. «Я в огне!» – надрывно кричит Брюс Спрингстин в своей недавней рок-песне. В другой песне (тоже написанной Брюсом Спрингстином) вокалистки группы «Сестры Пойнтер» поют: «Я говорю, что не люблю тебя, но ты-то знаешь, что я вру, потому что, когда мы целуемся, вспыхивает такое пламя!» Дидона говорит о таком же восхитительном пожаре. Заметим, что она говорит не о физической боли от опаленной кожи, но о разгорающемся невидимом, изначальном «пламени» в каждой клетке, которое горит все ярче. Любовь питает пламя бесчисленных сигнальных костров в военном лагере ее тела. Дидона не только находит Энея физически привлекательным; ее очаровывают и его рассказы о военных и морских приключениях. Хотя они и принадлежат к разным культурам, у нее с ним много общего. Они оба царского рода. И самое главное, она воспринимает его страдания как свои собственные:

Бедствий таких же сама я изведала много: повсюду

Нас Фортуна гнала и лишь здесь осесть разрешила.

Горе я знаю – оно помогать меня учит несчастным.

Свою щедрость она выражает в том, что отдает спутникам Энея сотни быков, овец, свиней и много другой провизии. А для него самого устраивает особый пир и просит оставаться здесь столько, сколько он пожелает. Сама того не подозревая, Дидона безумно влюбляется и вскоре, «одичав от страсти… бесцельно бродит по городу, ярясь от желания, подобно раненой лани». Однажды Дидона берет Энея на охоту; налетает буря, и они укрываются в пещере, где предаются любви и обмениваются клятвами. И для Дидоны, и в римском миропонимании это означало брак. Даровав влюбленным бурный медовый месяц, время супружеского счастья, боги решают, что Энею предназначено основать новый город в Италии, и приказывают ему немедленно возвращаться. Там, дескать, он обретет свою утраченную родину. Разрываясь между любовью и долгом, Эней решает втайне убежать в сумерках, ничего не сказав Дидоне. Хотя это и кажется трусостью, читатель его прощает, потому что свою решимость герой во многом утратил именно из-за сердечных волнений. Когда слух о его замысле достигает Дидоны, та теряет голову от горя. Властная, деятельная, всемогущая царица внезапно чувствует себя беспомощной и ненужной. Ее путь в будущее исчезает за облаком пыли, и она теряет свой внутренний ориентир. Жизнь без любви – это ночная пустыня, населенная волками. После смерти первого мужа сердце Дидоны погрузилось в сон. Она была опечалена, но возобновила прерванные дела. Если она и стала бесчувственной, то, по крайней мере, не страдала. Это прямо как в сказке про Спящую красавицу, когда прекрасный принц приходит, чтобы пробудить ее от сна без сновидений. С Энеем она рискует всем, распахнув свое сердце так широко, что это делает ее уязвимой. Когда он ее предает, она гибнет. Плач Дидоны – это вечный, вне времени, гимн брошенной женщины, которая то изводит себя, то умоляет любимого остаться. Почти в исступлении она умоляет его, то взывая к логике, то идя на все уловки, какие она только может придумать. Ни один человек на суде так не настойчив, ни один адвокат так не искусен, как любящая женщина. Вот небольшой пример того, как она страдала:

Заклинаю слезами моими,

Правой рукою твоей, – что еще мне осталось, несчастной? —

Ложем нашей любви, недопетой брачною песней:

Если чем-нибудь я заслужила твою благодарность,

Если тебе я была хоть немного мила, – то опомнись,

Я умоляю тебя, и над домом гибнущим сжалься.

Из-за тебя номадов царям, ливийским народам,

Даже тирийцам моим ненавистна стала я; ты же

Стыд во мне угасил и мою, что до звезд возносилась,

Славу сгубил. На кого обреченную смерти покинешь,

Гость мой? Лишь так назову того, кто звался супругом!

<…>

Если бы я от тебя хоть зачать ребенка успела,

Прежде чем скроешься ты! Если б рядом со мною в чертогах

Маленький бегал Эней и тебя он мог мне напомнить, —

То соблазненной себе и покинутой я б не казалась.

Но когда ни одно из этих молений Энея не тронуло, и стало очевидно, что он действительно собирается ее покинуть, Дидона приходит в ярость и начинает желать ему злосчастья, бурного моря и погибели. Потом она берет ложе, где они предавались любви, собирает вещи, которые он еще не забрал (меч, который она ему подарила, одежду), приносит их на внутренний двор и там складывает костер. Поднявшись на его вершину, Дидона падает на меч Энея и погибает, зная, что он увидит ее погребальный костер со своего корабля. Далее в «Энеиде» описывается, как Эней, допущенный в подземное царство, чтобы навестить своего отца, увидел там призрак Дидоны, скитающейся по лесу наподобие блуждающего огонька. Преисполненный жалости, он молит ее о прощении и клянется ей, что не хотел ее покинуть: таково было неумолимое предписание небес. Он говорит с ней нежно, «пытаясь смягчить призрак со страстным сердцем и безумным взглядом». Однако Дидона безучастна к его словам и в конце концов убегает, не простив его и «продолжая его ненавидеть».

Семья

Жесткие правила римской жизни были установлены для предотвращения подобных драм непоколебимой страсти и безумной любви. Скованные законами и общественными условностями, римляне восхваляли моногамию, трудолюбие и аскетизм, но охотно предавались плотским утехам и проявляли невоздержанность в других тайных удовольствиях – почти так же, как много веков спустя это делали некоторые представители высшего слоя викторианской знати. Ригоризм, стоицизм и отказ от искушений были частью образа идеального отца. Родные дети называли его господином, и от него ждали, что он станет образцом строгого поведения. Как он мог противостоять искушениям? Тяжелым трудом, ибо добродетели проще восторжествовать в изнуренных членах. Матери же разрешалось время от времени быть снисходительной. Женщинам позволялось иметь чувства и иногда совершать безумные поступки.

Не только браки, но и усыновления использовались для того, чтобы укреплять связи между семьями и увеличивать их богатство. Дети считались имуществом, которое в любой момент можно обменять на деньги или власть, а родители часто оставляли своих чад нянькам и слугам, которые их и любили. Воспитанный няней, опекаемый педагогом, мальчик должен был изучать мифологию, греческий язык и литературу, риторику и другие благородные предметы. В отличие от греков, которые полагали, что важно не только воспитывать ум, но и тренировать тело, римские ученики не тратили половину своего времени на физические упражнения. Благородный человек должен был знать мифологию, даже если он в нее и не верил. Образование ценилось не за открытость ума, которую оно давало, а за престиж, который оно предоставляло. Образованный человек был уважаемым человеком. Девочке не нужно было учиться, потому что в четырнадцать лет ее объявляли взрослой и сразу же выдавали замуж. В конце концов, если муж этого хотел, он сам мог дать ей образование. Юношам предоставлялась свобода иметь любовников и любовниц, посещать проституток, однако после женитьбы им полагалось оставить позади все эти шалости и стать почтенными главами семьи. Странной особенностью римского законодательства было то, что мужчина любого возраста и семейного положения подчинялся своему всевластному отцу. Отцовское осуждение было подобно смерти. Взрослые сыновья были бессильны в глазах общества, и можно себе представить, как унизительно было для взрослых мужчин просить разрешения у отца, чтобы начать свое дело, делать карьеру и даже жениться. Доходы сына принадлежали его отцу, который в любой момент мог лишить его наследства. С одной стороны, по закону от женщины, когда она выходила замуж, требовалось согласие, но, с другой стороны, она не могла идти против воли отца. Поэтому легко понять, почему так часто случались ужасные семейные ссоры, в результате которых дети оставались без наследства или же убивали отцов.

В Древнем Риме рабам не разрешали жениться, и о том, как они жили, сохранилось мало сведений. Вступая в брак, уважаемые римские граждане не привлекали к этому государство. Свадьба сопровождалась множеством обрядов и церемоний, но никаких юридических процедур не проводилось. Никаких мировых судей, никаких бумаг на подпись. Однако законы наследования требовали, чтобы дети были «законными», так что все должны были знать, что пара действительно заключила брак. Можно было иметь случайных свидетелей, но считалось благоразумным устроить свадебный пир или, по крайней мере, иметь пару свидетелей. Подарки дарили по доброй воле или, может, для того, чтобы привязать гостей к семьям брачующихся. Жених давал невесте кольцо, которое она носила на том же пальце, что и сейчас. Авл Геллий объясняет, почему выбрали именно этот палец:

Если вскрыть человеческое тело, как это делают египтяне, и его рассечь, то обнаруживается очень тонкая жилка, которая начинается у [безымянного] пальца и доходит до сердца. Именно поэтому сочли подобающим предоставить этому пальцу, предпочтя его прочим, честь ношения кольца, учитывая его связь с главным органом.

Говорилось, что мужчина «принимает» руку своей невесты, а кольцо символизировало, что вместе с рукой она отдавала само свое существо, самую сокровенную его часть. Касаясь друг друга руками, они всякий раз касались друг друга и сердцами. Свадебный обряд свидетельствовал о сочетании божественных и человеческих законов, объединении духовного с гражданским в союзе всей жизни. Невеста была в белом, с поясом, завязанным «узлом Геракла», который муж с нетерпением мечтал развязать в интимной обстановке после свадьбы. Ее волосы были тщательно убраны и покрыты ярким оранжевым покрывалом, символизировавшим закат. Гости бросали зерна, желая паре обильного потомства. После церемонии проходил прием, на котором пили за здоровье новобрачных, а потом невесту, на счастье, переводили через порог. Если свадебная церемония римлян кажется нам очень знакомой, то это потому, что многие из ее обрядов были усвоены христианской церковью, которая, проявив мудрость, сохраняла традиционные обычаи всякий раз, когда это было возможно. Кроме принесения в жертву животных, мало что изменилось. Потом наступала брачная ночь, которую историк общества Поль Вен описывает так, что она представляется какой угодно, но только не нежной:

Первая брачная ночь имела вид законного изнасилования, после которого женщина становилась «оскорбленной своим мужем» (а он, привыкший распоряжаться рабынями по своему усмотрению, не видел большой разницы между изнасилованием женщины и инициативой в половых отношениях). Обычно новобрачный воздерживался от того, чтобы лишать свою жену девственности в первую брачную ночь, принимая во внимание ее робость, но компенсировал свою снисходительность тем, что над ней издевался.

Брак заключался не для того, чтобы создать любовную пару: его цель состояла в том, чтобы производить на свет детей, заключать выгодные союзы и завязывать родственные связи. Однако отношения в браке были учтивыми: надеялись, что муж и жена станут друзьями и будут между собой ладить. Брак существовал не для счастья и не для удовольствия. Секс был нужен для рождения детей. Всякие лишние поцелуи или прикосновения считались блажью, и стоическая философия осуждала напрасные усилия. Женщины все еще считались низшими существами, но как женам им гарантировалось уважение. В Древней Греции женитьба была гражданским долгом мужчины. Роль гражданина вытесняла его роль мужа и главы семьи. В Риме мужчине следовало жениться, но еще от него ожидали, что он станет добропорядочным мужем. И действительно: уважаемый мужчина обращался справедливо со всеми своими иждивенцами – слугами, детьми, рабами, женой. Была ли она любима как равный партнер сердечного союза на всю жизнь? Составляла ли она со своим мужем настоящую пару? Занимаясь любовью, наслаждались ли они сексуальностью друг друга? Весьма сомнительно. Римляне восхваляли гармонию в семье как нечто ценное и желательное, но она была бонусом. В изгнании поэт Овидий как-то написал о своей нежности к жене и о «любви, которая нас объединяет». Но он знал, что такой нежный союз – большая редкость. Овидий часто искал и находил любовь где придется, но обнаружить ее дома, после его блужданий и в минуты праздности, когда он просыпался каждое утро, даже когда он ел или одевался, – было наслаждением. Занимался ли он со своей женой любовью днем? Если да, то они это делали втайне и с тайным же удовольствием, возникающим от нарушения табу, поскольку мало что считалось таким же непристойным, как дневной секс. Любовников считали тихими ворами, скрытыми ночным мраком; и только редкие отблески луны освещали их тела.

О, победа!

У нас есть причины представлять себе римлян сексуальными гладиаторами, занимавшимися любовью при любых обстоятельствах, где угодно и с кем угодно. Или – распутными пьяницами, наслаждающимися долгой братской пирушкой. Римляне не видели ничего постыдного в пенисе: он был для них эстетическим объектом или объектом почитания. Фаллические предметы появляются в их искусстве и как образы силы, власти, защиты, и как образы секса. Латинское слово fascinum, означающее «колдовство», связывалось с фаллическим богом Фасцинусом. Родители вешали детям на шею амулет в виде пениса, чтобы защитить их от сглаза. На Палатине, одном из центральных холмов Рима, находился храм, посвященный богу плодородия Мутунусу Тутунусу, изображавшемуся в виде пениса. Жрицы и замужние женщины украшали статую бога цветами, а новобрачные держали его изображение в своих спальнях. В день свадьбы невеста должна была сесть на изваяние Фасцинуса, отдавая свою девственность, как священное приношение.

Однако, несмотря на все пирушки, зрелища и фаллических богов, римляне подчинялись многим пуританским запретам. Супружеские измены и инцест относились к разряду табу, равно как и секс с обнаженными женщинами. Проститутка могла снять с себя всю одежду, но хорошенькая девушка оставалась, из скромности, хотя бы в лифчике[15]. К оральному сексу среди мужчин-гомосексуалистов или женщин-лесбиянок относились терпимо. Мужчин так могли ублажать куртизанки, но для мужчин считалось отвратительным и унизительным удовлетворять женщин оральным способом. Унизительность этого состояла в представлении, что таким образом мужчина раболепствует перед женщиной. Римляне были помешаны на маскулинности. В гомосексуальных отношениях это означало, что мужчина в них должен быть скорее активным, чем пассивным. И для мужчин, и для женщин главное состояло в том, чтобы стать активным, а не пассивным – чтобы служили тебе, а не служить самому. Самое главное, они не хотели быть рабами кого-то или чего-то – в том числе и любви. Сознание своей принадлежности к высшему кругу касалось не только положения человека относительно других людей: это же касалось и идей. Страсть порабощает – как бы охотно мы ни носили ее оковы. Любовь отвлекала человека от гражданских забот, и поэтому считалась своего рода социальным предательством. Поскольку любовь подразумевала зависимость от женщины – нравственно низшего существа, – она понижала статус мужчины. Из-за любви человек терял над собой контроль – по этой причине в обществе, одержимом идеей власти, она считалась дурным чувством.

Однако любовь была и подстрекательством к восстанию, бунтом против разума, восстанием против общества, мятежом отдельно взятого человека. Писателям всегда нравилось быть летописцами революционности. В книге Томаса Эдварда Лоуренса «Семь столпов мудрости», на основе которой был снят фильм «Лоуренс Аравийский», арабский вождь провозглашает: «Я – река для моего народа». В каждую эпоху поэты становились реками, изобилующими чувством, которое объединяло крестьян и городских жителей, питало влюбленных. В Древней Греции таким поэтом была Сапфо, яркая и смелая. Она писала о любящих друг друга женщинах столь пленительно, что слово «лесбийский» образовали от названия ее родного острова Лесбос. В Риме было много поэтов, писавших о любви, и каждый был по-своему оригинален. В их числе – и дерзкий неврастенический Катулл, и «романтические» Тибулл и Проперций, и «эпический» Вергилий, и Овидий, описатель и мастер любви.

Овидий и наука любви

Овидий родился в провинции, в семье из всаднического сословия. В юности он переехал в Рим и большую часть своей жизни посвятил сочинению игривых, чувственных стихов, отражавших распутную мораль высшего римского общества, объявившего тотальную войну скуке. Женщины обрели больше свободы и уверенности, чем раньше, но у них не было доступа к общественной жизни. Как ехидно отметил один исследователь: «Им дозволялось делать очень многое – учитывая, что они не делали ничего конструктивного». Большую часть своей творческой энергии они посвящали косметическим процедурам, украшениям, вечеринкам и любовным интрижкам. Овидий был женат трижды, а романы заводил множество раз. Так что когда он писал о бурных любовных страстях, то исходил из своего опыта. Судя по его стихам, он был в постоянном возбуждении. Он тосковал, вожделел, страдал, флиртовал, зубоскалил, говорил колкости, домогался – и все это в блистательных, язвительных стихах. В присущем только ему интроспективном, почти современном, стиле он храбро пишет о случающейся с ним импотенции, иногда – о фетишизме и о ревности. Он досконально анатомирует свою страсть. «Любовные банальности» Овидия часто цитировались, но, когда он написал «Науку любви», искусно составленный «учебник обольстителя», он стал «порочным баловнем» Рима. Заглянем в него:

Воинской службе подобна любовь. Отойдите, ленивцы!

Тем, кто робок и вял, эти знамена невмочь.

Бурная ночь, дорожная даль, жестокая мука,

Тяготы все, все труды собраны в стане любви.

Будешь брести под дождем, из небесной струящимся тучи,

Будешь, иззябший, дремать, лежа на голой земле.

<…>

Сколько, однако, греха ни скрывай, всего ты не скроешь;

Но и попавшись врасплох, все отрицай до конца.

Будь не более ласков и льстив, чем бываешь обычно:

Слишком униженный вид – тоже ведь признак вины.

Но не жалей своих сил в постели – вот путь к примиренью!

Что у Венеры украл, то вороти ей сполна[16].

На свое несчастье, Овидий опубликовал «Науку любви» в правление Августа – в то время, когда император серьезно озаботился падением рождаемости в городе. Ужасные показатели бесплодия, выкидышей, рождения мертвых младенцев в Риме были, скорее всего, результатом хронического отравления свинцом. Ежедневно римляне невольно потребляли свинец и через трубы, доставлявшие питьевую воду, и через пудру на основе свинца и другую используемую женщинами косметику, и через кастрюли и сироп, которым они подслащали дешевое вино. Кроме того, мужчины постоянно перегревали тестикулы, что делало их бесплодными. Дело в том, что и мужчины, и женщины проводили много времени в банях, где они парились, а мы теперь знаем, что горячая вода и перегрев тестикул могут привести к сокращению количества спермы. Какой бы ни была причина этого бесплодия, но в 18 году до н. э. Август попытался исправить это положение, введя систему наград и наказаний. Он установил строгие брачные законы, чтобы предотвратить появление на свет незаконных детей (потому что их могли абортировать или убивать), поощрял семьи, в которых рождалось много детей. Супружеские измены отныне рассматривались не только как частное, семейное дело. Август поручил их рассмотрение судам и даже придал статус антигосударственной деятельности. Впредь, постановил он, любой мужчина, обнаруживший неверность своей жены, должен с ней развестись; в противном случае он будет предан суду и сам. После этого жену и ее любовника нужно было выслать (в разных направлениях). Половина их имущества подлежала конфискации, и им запрещалось заключать друг с другом брак. Муж имел право воспользоваться услугами проститутки, но не мог содержать любовницу. Вдов обязывали вступать в повторный брак через два года, а разведенных – через полтора. Бездетные пары, как и неженатые мужчины, подвергались дискриминации. Родителей с тремя или более детьми награждали. Промискуитет (беспорядочные половые связи) подлежал наказанию. Август намеревался укрепить институт семьи, но произошло наоборот. Уровень разводов резко поднялся, поскольку только после развода можно было невозбранно флиртовать, не опасаясь судебного преследования.

Учитывая все обстоятельства, надо признать, что это была совсем не идеальная обстановка, чтобы публиковать руководство по супружеским изменам. Однако Овидий решил сделать это именно тогда. Почему? Потому что он был человеком озорным и независимым. Думаю, он считал себя торговцем непристойностями, который балансировал на грани как поставщик нелегальной морали. Во всяком случае, он произвел сенсацию в высшем обществе, встретил живой отклик и прослыл шалуном. Это возмущало и раздражало Августа и дало повод для сурового обращения с Овидием. Однако факты свидетельствуют о другом, указывая, что Овидий был втянут в какой-то тайный скандал на высшем уровне. Никто не знает в точности, что произошло, – отчасти потому, что Овидию велели выбирать между молчанием и смертью, – однако содержащиеся в его сочинениях намеки наводят на мысль об одной из двух причин. Или он осмелился вступить в любовную связь с женой императора, и император это обнаружил, или он был посвящен в готовящийся государственный переворот. Если императрица его полюбила (а это вполне могло произойти после того, как она прочитала его стихи), то Овидий оказался в затруднительном положении. Он не мог с уверенностью сказать ни «да», ни «нет». Что бы ни произошло, но повод был достаточно серьезным для Августа, чтобы сослать поэта в далекое, дикое место, где он провел остаток жизни, тоскуя по изысканности и веселью Рима.

Некоторые ученые считают Овидия порнографическим писателем, интересовавшимся только любовными завоеваниями. Забавно, что и спустя столько времени люди все еще возмущены его откровенностью. Некоторые возмущаются его бравадой. Как и Шекспир, Овидий обещает своим подружкам, что благодаря его стихам они станут бессмертными. И, знаете ли, он оказался прав. Мы все еще вздыхаем, читая про его любовницу, Коринну, искусительницу и героиню его ранних «Любовных элегий». Хотя мы и не знаем, кем она была на самом деле, но возможно, она была его первой женой. Они были двумя молодыми людьми, «двумя подростками, исследующими полный опасностей мир взрослых страстей и искушений, играющими в особые игры сначала с обществом, а потом – через “опасные связи” – друг с другом…». В произведениях Овидия можно найти полный спектр любви – от целомудренного обожания до непристойного потворства своим страстям. Хотя Август и запретил «Науку любви», она пережила века как блистательно проницательное размышление о любви, тщеславии и искушении.

Украшая досуг

Чем больше и разнообразней становился Рим, прирастая новыми землями, чем изобретательней становились его жители, тем больше возможностей открывалось и для любви. Отчасти это объяснялось тем, что поиски развлечений стали разновидностью времяпровождения. Если греки стремились совершенствовать тело гимнастикой, то римляне совершенствовали досуг. Он мог быть шумным и отличаться новизной, но непременно устраивался на широкую ногу. Римские женщины располагали большей свободой, что добавляло им самоуверенности и самоуважения. Греческие женщины были настолько привязаны к дому, что у них было мало возможностей встретить мужчин, с которыми они могли бы завязать роман, даже если они этого и хотели. А вот у римских женщин было и время, и возможности для интрижек. Да и мораль была достаточно гибкой, чтобы их романы находили понимание, даже если официально они и не дозволялись. Женщины привилегированного класса были одержимы собственной внешностью, посвящая все утро прическам, макияжу и выбору идеальных аксессуаров для своих нарядов. Днем они обедали, ходили за покупками, занимались домом, а потом обновляли свой макияж и готовились к ужину. Мода всегда была признаком принадлежности к высшему классу, равно как и умение оригинально развлекаться, но они были одержимы и тем, чтобы усилить и подчеркнуть свою физическую привлекательность. Украшательство могло быть разновидностью рекламирования, а новым товаром, который они могли предложить, была их ценность и желанность.

Власть зиждется на порядке. Любовь анархична. Мы хаотичны и эмоциональны, всеми силами стараясь навязать свои порядки всему, что нас окружает, и покарать тех, кто не живет в соответствии с нашими идеалами. Прогуливаясь этим утром, я почувствовала аромат куста жимолости, благоухавшего так сладостно и приятно, что я обернулась, чтобы посмотреть, откуда исходит этот запах. Я не собиралась сворачивать с пути ради удовольствия, но ничего не могла с собой поделать. Так и любовь отвлекает человека от самых важных планов, от самых выверенных путей, от самых ясных целей. Римское представление об общественном порядке укреплялось, но и царство любви – тоже. Как бы Август ни пытался законодательно утвердить нравственность, он боролся с мятежной страстью, которая для людей настолько естественна, что, по сути, он воевал с природой. Для римлян любовь не была достаточно веской причиной для брака, но все понимали, как она сильна, и, как бурная река, способна смести с пути все трудности, преодолев и закон, и смерть.

Средние века

Рождение рыцарства

В Средние века Франция была полна парадоксов. Чума, голод и грязь были неизменными спутниками людей. Так называемых ведьм регулярно сжигали на кострах, всякого рода еретиков пытали и изгоняли. Аристократы шли войной друг на друга, словно разыгрывали партию в шахматы. Воюя, они уничтожали урожаи, терроризировали города и целыми семьями убивали многочисленных безвинных людей. Шайки разбойников рыскали по деревням, грабя и сжигая все на своем пути. Никто не чувствовал себя в безопасности – ни от природы, ни от других людей. В то же время в Европе постепенно складывалась цивилизация, основанная на новом мироощущении. Население росло, строились новые города, земледелие, благодаря усовершенствованным плугам и другим орудиям, было на подъеме, купцам было чем торговать, ремесленники работали в городах, а паломники путешествовали по суше и по рекам.

Мир пришел в движение. Неслучайно на церквях стали появляться шпили. Вся эпоха была пронизана символизмом шпиля, соединяющего землю и небо, конкретное и абстрактное: приземистые, бросающиеся в глаза лачуги – воплощение материальной приземленности, бедности и утомительного труда, – и возвышенные реалии невидимого града. Придет ли избавление от земных трудов и невзгод? Неужто жалкая жизнь окончится лишь преисподней? Людей манили небеса, которые они представляли себе чистыми, светлыми, благоуханными и ярко сияющими. (Испокон века женщины, хоть и воспринимались созданиями нечистыми, почему-то были обязаны поддерживать чистоту дома. Люди судили женщину по тому, насколько чистым был ее дом, а члены семьи – опрятными. От женщин требовалось быть «чистыми» и в сексуальном смысле.)

Если говорить об этимологии, то слово шпиль (spire) – это стрелка, росток, побег. Шпили соборов той эпохи, изваянные в камне и украшенные цветочными почками, несли весть о том воскресении, которое сулила весна. Весной я часто проходила около соборов и смотрела на их шпили сквозь ветви деревьев с точно такими же набухшими почками, как и тогда. Наверняка в Средневековье прохожие точно так же поднимали глаза, и эта символика несла им утешение. Сохранились письменные свидетельства о том, что в пасхальные дни крестьяне, толпясь в церковных дворах, устраивали там шумное языческое ликование, что вызывало гнев священников. Однако людей притягивало неземное. Они надеялись, что на небесах избавятся от тягот повседневной жизни, найдут отдых и утешение. Это было время чрезвычайного подъема духовности. В этой атмосфере контраста между приземленным и возвышенным возник ритуализированный кодекс поведения под названием «рыцарство»[17], призванный примирить сферы военного дела и религии, дав им общего врага. Ощущалась потребность в таком нравственном толковании, которое позволило бы Церкви терпимо и искренне относиться к воинам, а воинам – без душевного смятения отстаивать собственные ценности. Воины, став рыцарями своего сеньора, теперь, как предполагалось, боролись за правду, добродетели, благочестие и веру. В ходе торжественной церемонии посвящения рыцарь должен был очистить свою душу исповедью, причаститься и принести священные обеты. И после этого он был свободен убивать за святое дело.

Нелегко было жить рыцарям, единственным делом которых оставалась война. А сражаться им приходилось в рукопашном бою, в доспехах, которые не отличались гибкостью и весили около двадцати килограммов. Главным оружием были копья, мечи и боевые топорики. Их использовали и в таких ситуациях, когда два всадника на полном скаку неслись навстречу друг другу. В результате столкновения по крайней мере один из двух всадников падал на землю, подняться с которой ему было не проще, чем опрокинутой черепахе вернуться в прежнее положение. Рыцарь должен был обладать недюжинной силой и энергией, и, если он в полной мере не проявлял доблести, он был обречен носить на себе клеймо неженки. Рыцарей часто ранили, их раны нагнаивались. Выживали только самые молодые и крепкие. Чтобы воинство не превратилось в потенциально опасную, неуправляемую силу, кодекс поведения требовал от рыцарей быть при общении с мирными жителями учтивыми и любезными. Денди последующих эпох, эффектно бросавшие свои плащи поверх луж, чтобы женщины могли перейти через них, не запачкав ног, унаследовали свою галантность от рыцарей. Слово рыцаря было его обязательством и гарантией; нарушить его – значило совершить предательство. Во всяком случае, это входило в кодекс чести. Однако нередко идеал отличался от реальности. Воины оказывались профессиональными бандитами, разрешавшими споры насилием; иногда они убивали и грабили своих сеньоров, за которых сражались, или, воспользовавшись своим рыцарственным обличьем, соблазняли девушек, которых они совращали или насиловали. По воспоминаниям одного рыцаря, Жоффруа де Ла Тура Ландри, он и его дружки могли ворваться в деревню, наговорить небылиц местным девушкам, чтобы склонить их к любви, и ускакать, как банда сутенеров в доспехах.

Когда рыцари не воевали, они участвовали в турнирах. Турниры устраивали аристократы, чтобы убить время, из желания устроить человеческий вариант петушиного боя. Турнир мог идти целую неделю, сопровождаясь разными мероприятиями вперемешку с боями. В турнирах участвовало около сотни рыцарей, сражавшихся друг с другом попарно или в группах. Подобно лошадиным бегам или кулачным боям, сопровождающимся пирушками и увеселениями, турниры тоже не обходились без пиров и развлечений. Они привлекали людей из всех слоев общества, включая поклонниц рыцарей, картежников, аферистов, проституток, продавцов безделушек. Если рыцарь погибал во время турнира, то Церковь расценивала это как самоубийство, а это означало, что он отправлялся прямиком в ад. Однако даже и это не отпугивало рыцарей, на кону у которых стояло многое: они могли выиграть приз, стяжать славу, произвести впечатление на женщин. Турниры давали им шанс выиграть доспехи и лошадей, а также закрепить знания рыцарского кодекса – и все это на небольшой сцене, в безопасных декорациях. Познав тяготы тотальной войны, рыцарь не обращал особого внимания на этикет и церемонии.

В начале XII века в Крестовых походах побывала половина французских рыцарей, и к ним присоединялись рыцари из Англии и Испании. Первый крестовый поход оказался кровавым, ужасным, но успешным: вынуждая мусульман отступать все южнее, крестоносцы изгнали их из Иерусалима. Рыцарей, возвращавшихся из Святой земли, воспринимали как героев-победителей. Можно представить, какое упоение и восторг они должны были испытывать, чувствуя оправдание своим деяниям, не говоря об ощущении того, что им помогал Бог. Многие из них, наверное, страдали от того, что теперь мы называем синдромом посттравматического стресса, – ведь все видели, как жестоко убивали мечами их друзей. Горячие молодые мужчины, дерзкие, неукротимые, привыкшие к кровопролитию, интригам, жаждали новизны. Они познали вкус восточных пряностей, они привезли блестящие шелка и ароматные, чувственные духи. Какое искушение для людей Запада!

Рыцари воспевали завоевания, распутство и храбрость или – что было для них пределом утонченности – славили природу, даровавшую им прекрасные поля, чтобы они, рыцари, могли убивать на них врагов. Такие героические эпосы, как «Песнь о Роланде», прославляли воинское братство, а поскольку в замках все было связано с рыцарями и с войной, с галерей в замках звучали именно эти песни.

Пока мужчины сражались в чужих землях, управлять имуществом зачастую приходилось женщинам. Хотя и Церковь, и общество считали женщин ни на что не способными, нравственно неустойчивыми и неумелыми существами, остававшимися на всю жизнь детьми, женщины управляли имуществом так умело, что это повышало их авторитет и самооценку. При необходимости они даже участвовали в судебных тяжбах. Это существенно не изменило их положение во французском обществе, но придало им уверенности в себе, расширило их социальные связи и улучшило правовой статус. Получив право принимать решения, женщины, разумеется, обрели бо́льшую свободу действия и, что еще важнее, бо́льшую свободу мысли. А это дало им возможность мечтать о любви, нанимать трубадуров и позволять себе интрижки.

Надо помнить, что, по христианской традиции, эротичная любовь считалась опасной – потайной дверью, ведущей в ад. Такая любовь не дозволялась даже мужу и жене. Мужу разрешалось целовать, ласкать и гладить свою жену – при условии, что он не будет испытывать от этого настоящего удовольствия. Половые потребности считались нормальными и приемлемыми, а страсть – нет. Всякий мужчина, испытывавший к своей жене слишком сильную чувственную страсть, совершал прелюбодеяние. Вместо этого им полагалось жить вместе, как деловым партнерам, питая друг к другу взаимную симпатию, ладить между собой – ну и заодно рожать детей. Всепоглощающая любовь в семейных взаимоотношениях была исключена.

Книги о любви

Большинство представлений о любви складывалось при чтении трудов дохристианских или христианских мыслителей. Книги были редкостью, но студенты могли их найти в монастырских или соборных библиотеках. Там же они могли читать те немногочисленные сочинения греческих или римских авторов, которые уже были переведены. Платон был популярен потому, что он отрекся от материального мира и отказался от плотских удовольствий. Обуздание телесного и, одновременно, устремленность к духовному идеально сочетались с тем, чему учило христианство. И Платон, и Цицерон восхваляли возвышенную, лишенную чувственности любовь между мужчинами, и это находило отклик у безбрачного духовенства. Читая у Вергилия о Дидоне и Энее, студенты узнавали о любви как о безумной страсти – смеси блаженства и смертельного риска. Люди могли умирать от любви – а это значит, что она наверняка была несчастьем и бедствием, влекла за собой смертельное уныние. Фривольная «Наука любви» Овидия открывала для них мир чувственных наслаждений. Однако в стихах Овидия они находили и описания той нежной любви, которую он испытывал к женщинам. Миф об Орфее и Эвридике учил их героизму любви, ведущей в глубины подземного царства и снова выводящей в мир живых.

От христианских авторов они узнали о любящем и милосердном Боге. Теперь мы воспринимаем это представление как нечто само собой разумеющееся, но древним эта мысль казалась поразительной. Языческие боги не тратили свою любовь на людей, которыми они зачастую играли, как играют с комнатными собачонками. Гигантские, чуждые, наделенные магическими способностями, боги тем не менее очень походили на людей садизмом, наглостью и капризами. В противоположность им одержимый любовью ветхозаветный Бог велит своему народу в первую очередь «возлюбить Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими». Ощущать любовь – это нравственный долг человека. Это же представление развивается и в Новом Завете, откуда мы узнаем, что «Бог есть любовь», что «так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного» и что нужно любить ближнего своего, как самого себя. Это новое представление о значимости любви раскрывается в проницательном описании апостола Павла:

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. <…> А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше[18].

Библия учит, что любовь Бога безусловна, что это дар, отданный безмерно любящим родителем. Ее не нужно завоевывать, и она устремлена не только на тех, кто ее заслуживает. Альтруизм выглядит как моральное благо, даже если любовь к ближнему требует миссионерского рвения. Никто из тех, кто не обратился в христианство, не спасется, так что обращение ближнего – это величайшее благо, которое можно для него сделать.

Гетеросексуальная любовь в Ветхом Завете иногда бывает очень земной, очень материальной и восхитительно чувственной – как, например, это выглядит у Соломона, когда он обращается к своей невесте:

Этот стан твой похож на пальму,

и груди твои – на виноградные кисти.

Подумал я: влез бы я на пальму,

ухватился бы за ветви ее;

и груди твои были бы

вместо кистей винограда,

и запах от ноздрей твоих, как от яблоков;

уста твои – как отличное вино.

Оно течет прямо к другу моему,

услаждает уста утомленных[19].

Однако в Новом Завете пол утрачивает свою чувственность и предполагает самоотречение. Павел советует: «…хорошо человеку не касаться женщины»[20], но допускает, что брак – это крайнее средство для тех, кто не может сохранить безбрачие. Поскольку сдерживаемые желания могут привести к блуду или прелюбодеянию, то «…каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа»[21]. Секс допускается ради разрядки и, разумеется, продолжения рода. Развод запрещен. «Безбрачным и вдовам, – предостерегает Павел, – я говорю, что хорошо им, если останутся, как и я [безбрачными]. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться»[22]. То есть лучше вступить в брак, чем гореть желанием, которое он описывает как личный ад, в котором грехи гуляют по нервам человека как по канатам. В этом смешении традиций призыв Платона к сублимации своих желаний явно смыкается с таким же призывом христианства, и временами кажется, что безбрачием наслаждаются как своего рода эротикой наоборот. Блаженный Августин свой обет воздержания описывает так: «Душа моя стряхнула груз всех забот и печалей: уже не нужно было просить и кланяться, гоняться за деньгами, валяться в грязи, чесать свою похоть»[23]. Это довольно пылкое самопожертвование[24]. А потом произошло нечто, что изменило существовавшее в западном мире представление о любви.

Трубадуры

Вернувшись из Крестовых походов, в которых победы чередовались с неудачами, Гильом IX, герцог Аквитании (1071–1126), начал сочинять песни о любви и страсти, известные нам теперь как первые любовные песни трубадуров. Может быть, его вдохновляли мавританские авторы, воспевавшие любовь как облагораживающую силу, а женщин – как сверхъестественных богинь. Аравия и Испания регулярно обменивались и людьми искусства, и послами, а затем их культура распространилась на Южную Францию. Известный андалусский поэт Ибн Хазм, который в 1022 году, в своем классическом «Ожерелье голубки», написал, что «союз душ в тысячу раз прекрасней союза тел». Его концепция была и глубоко платонической, и мусульманской – особенно когда он говорил о потребности стать единым с тем, кого любишь. Это естественная потребность, обычная, как песок, но мощная, как радий, потому что любовь – это воссоединение душ, которые до начала творения были созданы из одного и того же изначального вещества, но позже были разделены в физическом мире. «Душа любящего, – говорит Ибн Хазм, – вечно ищет другую, стремится к ней, разыскивает ее, жаждет найти ее снова, притягивая ее к себе так, как магнит притягивает железо».

Красота – это приманка. Душа прекрасна, и ее влечет к физической красоте. Но если единственная точка притяжения – секс, то душа не успевает прорасти в другой душе, ей не хватает для этого времени, она не успевает найти точки соприкосновения.

Вожделение – низкое чувство, хотя наслаждение чувственностью другого восхитительно. Исходя из этого утверждения, Ибн Хазм изображает любящего рабом своей любимой, который должен обращаться к ней или как к «повелительнице» (sayyidi), или как к «госпоже» (mawlaya). Он предостерегает влюбленного: не стоит стремиться к близости с любимой, подробно описывает муки любовной болезни и даже предлагает такое руководство в помощь толкованию признаков любви на лице любимого:

Для всякой из этих разновидностей есть особое выражение взгляда, но установить и определить его можно, только увидев, и нельзя изобразить и описать эти взгляды, за исключением немногих. Я опишу небольшую часть этих разновидностей: знак краем глаза – печаль и огорчение; взгляд вниз – признак радости; поднятие зрачков к верхнему веку означает угрозу; поворот зрачков в какую-нибудь сторону и затем быстрое движение ими назад предупреждает о том, про кого упоминали; незаметный знак концом обоих глаз – просьба; быстрое движение зрачками из средины глаза в уголок свидетельствует об отказе; движение зрачками посредине глаз указывает на запрет вообще. Остальное же можно постигнуть, только увидев[25].

Герои Ибн Хазма, преображенные любовью, становятся сильными и смелыми, достойными и великодушными. Его соотечественники писали истории любви такой же направленности, обращая особое внимание на чувства и обращаясь преимущественно к образам природы. Как правило, чтение этих сочинений сопровождалось игрой на музыкальных инструментах. Высшее общество Франции богатело, становилось все более праздным, и его, подобно дивному аромату, манил чувственный мир Востока.

Во время Крестовых походов Гильом и его товарищи-рыцари открыли для себя мир женщин гарема – прекрасных, живших взаперти, не допускавшихся в общество. С ними было невозможно познакомиться; их целомудрие было подобно неприступному саду. Арабские мужчины смотрели в их застенчивые глаза и предавались необузданным фантазиям. Бесстрастные с виду, загадочные женщины – какой простор для мужского воображения! На Ближнем Востоке рыцари с удовольствием играли в экзотические игры, воспламенявшие воображение и развивавшие ум, – в настольные игры, например шахматы; в военные игры с особым вооружением, а также в плотские игры – с новыми сексуальными приемами, возбуждавшими новые желания.

Гильом писал свои песни на уличном языке Прованса, и это придавало им непосредственность и определенный будничный реализм, который нравился его современникам при дворе. Дерзкий, грубый, отважный и отчасти плутоватый, он не раздумывая мог овладеть чужой женой, когда мужа не было рядом, или нарисовать на щите обнаженное тело своей любовницы. Недовольным и возмущенным Гильом дерзко отвечал, что дама частенько носила его на щите своих бедер. Однажды он принялся хвастаться тем, что сто восемьдесят восемь раз за неделю совокуплялся с женами двух хорошо известных аристократов. Верим мы или не верим в его сексуальную мощь, которая могла быть просто бравадой, но своим хвастовством он нарушал правила изысканной любви. Наверное, было заманчивым публично перечислять свои победы, потешив свой эгоизм, но законом куртуазной любви была скрытность – и не только потому, что она усиливала возбуждение, но и потому, что если жену заставали за супружеской изменой, то расплата за это была известна: ад. В раннем Средневековье неверность была для женщины преступлением, за которое карали смертной казнью, а позже это означало, что ее сошлют в монастырь. Муж даже имел право убить и ее, и ее любовника. А если ставки были так высоки, то неудивительно, что женщины подвергали мужчин изнурительным испытаниям, чтобы убедиться в их искренности.

Большинство трубадуров были людьми незнатного происхождения, средневековым эквивалентом странствующих исполнителей народных песен – как собственного, так и чужого авторства. Если они были талантливыми и удачливыми и могли найти гостеприимного феодала или даму с деньгами, то регулярно выступали в замке. Этот маленький мир в часы праздности мог стать еще меньше. Тогда не существовало ни любовных романов, ни таблоидов со светскими сплетнями, ни фильмов ужасов. И искусный бард, знающий множество историй в духе мыльных опер и леденящих кровь приключений, становился желанным гостем. Благодаря трубадурам сердечные дела стали любимой темой поэтических саг, и так истории о любви впервые проникли в европейскую литературу. Пределы героического расширились, и идея «пары» – двух человек, живущих одной мыслью и устремлением, – начала дразнить общество.

Бунт сердца

Одно из значительных изменений Средних веков – постепенный переход от односторонней любви к взаимной. Представление о том, что любовь можно разделить, что два человека могут испытывать друг к другу страстное влечение и желание, сначала казалось передовым и опасным. Ведь Церковь учила, что любовь возможна только к Богу, и поэтому идея взаимной любви была попросту невозможной. В конце концов, человек должен был любить Бога без расчета, ничего не ожидая взамен. По церковному представлению, любовь была не согласием двух сердец, не парным танцем, не дорогой с двухсторонним движением, не обменом благами и услугами, но одиноким устремлением.

Полагаю, что трубадуры верили, что не высказывают крамольных мыслей, говоря, что огонь любви может гореть для двоих, а не только устремляться к небесам. Но когда они говорили, что любовь возможна между смертными на земле, их могли обвинить в поклонении ложным кумирам, или в потворстве этому.

Трубадуры воспевали влюбленных, союз двоих как нечто благородное и ценное. Они чтили тех, кто испытывал страстную любовь друг к другу. До трубадуров любовь между мужчиной и женщиной считалась греховной и низкой. Нередко она приводила к безумию, и всегда была унизительной. Изображать любовь как нечто величественное, как идеал, который надо искать, было поистине возмутительным. Соглашаться с тем, что плотское желание могло быть естественной частью любви, хотя все чувство было более духовным, ярким и глубоким, – шло вразрез с традиционным учением. В греческой трагедии любовь была страданием, ужасом, который ведет к жестокости и смерти. Для богословов человеческая любовь была жалким отражением той реальности, которую можно было обрести лишь в духовном экстазе. Утверждение, что женщины участвовали в любви на равных, и она их даже облагораживала, казалось чем-то диковинным, потому что это нарушало естественный уклад феодальной жизни, где мужчины служили своим сеньорам, а женщины были верны своим мужчинам. Если кто-то был предан своей любимой целиком, без остатка, то оставалось ли тут место для его феодального господина?

По мере того как куртуазная любовь зачаровывала общество, власть Церкви ослабевала. Ослабевала и власть знати. Новое представление о любви коренным образом изменило и отношение людей к самим себе, и их устремления. Но, пожалуй, самой революционной была идея личного выбора. В мире, управляемом законами иерархии, человек присягал на верность прежде всего Богу, а затем – хозяину поместья. Выбирать, кого любить, выражая предпочтение, было проявлением явного бунта – бунта против морали эпохи, отрицавшей индивидуализм. А предводители этого бунта представляли высшие слои общества.

Именно при дворе Алиеноры Аквитанской (внучки Гильома) и ее дочери Марии наступил истинный расцвет любовных турниров. Там трубадуры написали некоторые из своих самых прекрасных и изысканных песен, зачастую смешивая любовные истории с рассказами о приключениях – такими, как кельтский миф о короле Артуре и его рыцарях Круглого стола. Дамы, которых воспевали в песнях, носили такие имена, как Прекрасный Взор, Чистая Радость и Чудесная Надежда. И трубадуры бросали им букеты хвалы и обожания. Они создали художественную форму из музыки, поэзии и чистого желания. Ее назвали «куртуазной любовью»[26], и это выражение было намеренно двусмысленным. Куртуазия как ритуал ухаживания (courtship) существовала при дворе (court), но она во многом была еще и игрой, разыгрываемой при дворе. И если спортивные состязания происходили в пределах арены, то куртуазная любовь разыгрывалась в маленьком мире замка. Ее строгие правила были известны всем; часто ее репетировали на публике, на виду у многих. Одна игра, ставшая популярной, называлась «Двор любви» и была похожа как на спор, так и на судебную тяжбу. В центральный зал замка мог прийти любой, и для рассмотрения предлагались определенные любовные проблемы. Каждый игрок выбирал свою точку зрения и должен был ее защищать. Вопрос мог звучать так: «Кого легче соблазнить: жену импотента или жену ревнивца?» Или: «Что вы предпочитаете: теплую одежду зимой или утонченную возлюбленную летом?» Или: «Если ваша дама отдается вам при условии, что она проведет ночь с беззубым стариком, то что вы предпочтете – чтобы она выполнила это условие до или после?» Разумеется, никто не ожидал решения этих проблем: речь шла лишь об остроумном подшучивании и возможности насладиться любовной беседой на публике. Во время одной из таких игр королеву Алиенору спросили, какого бы она предпочла любовника – молодого, но порочного мужчину или старого, но очень добродетельного? Она выбрала старого, потому что в куртуазной любви добродетель была первостепенной. В придворном мире, находившемся в постоянном движении, игроки знали друг друга, пусть даже мельком или понаслышке. Однако за пределами этого магического круга куртуазная любовь была более целомудренной.

Замки были островками цивилизации и культуры, где странствующий рыцарь мог передохнуть и восстановить силы, – примерно так же, как моряк мог посетить шумный порт, проведя некоторое время в плавании. Наверное, это выглядело как ослепительный мираж: госпожа и ее дамы, дети и другие родственники, все слуги и служанки… Обнаружив такой островок, рыцарь выбирал прекрасную, далекую, замужнюю «даму», которую он возвышенно идеализировал. Вначале он мог прятаться в кустах и боготворить свою даму издалека, возбуждаясь от ее невидимой близости. Колыхание ее юбки приводило его в упоение. Если взору открывалось ее запястье, по его шее пробегали мурашки. Со временем он представал перед ней как смиренный слуга, принося в залог свое сердце и свою душу, свою верность и свою отвагу. Именно тогда в западном мире стали входить в моду подушки. Поклоннику, падающему на колени перед дамой, выходящей из кареты, необходимо было что-то мягкое. А дама, ожидающая, что кавалер появится, всегда держала подушку наготове. Очаровательное кокетство заключалось в том, как она дистанцировала эту подушку. Каким бы испытаниям дама ни подвергала своего рыцаря, он клялся их преодолеть. Из любви к ней он мог отправиться в придуманное ею паломничество. В феодальном мире, где рабы склонялись перед господином, он был ее рабом, а она – его госпожой. С каждым испытанием она относилась к нему все ласковей, и здесь было несколько этапов. Сначала она снисходила до того, чтобы назвать его по имени. Потом ему позволялось почтительно и недолго около нее посидеть, а потом, может быть, прогуляться вдвоем по саду. И наконец, она могла ему позволить себя поцеловать, а потом – увидеть ее обнаженное тело, но не касаться его. Со временем она даже могла ему разрешить за ней ухаживать. Однако сексуальные отношения не были частью игры. Они могли испортить роман и положить конец его развитию. Отважный рыцарь доказывал свою значимость, убивая могучих драконов своей независимости, сексуального желания и гордости. Стремясь к самообладанию, он был обязан любить, не обладая любимой. Это было важно в практическом смысле, потому что она принадлежала своему мужу, а также потому, что вся суть приключения состояла в попытке рыцаря совершенствовать себя благодаря любимой. Таким образом, сущностью куртуазной любви было затяжное возбуждение, безумие великолепно невыносимого желания. Только будучи безумно влюбленным, угнетенным сублимированной любовной страстью, человек мог бесконечно погружаться в свои чувства, никогда не насыщая их до конца, стремиться к все более возвышенному, рисковать больше, достигать более благородных целей. Эта игра постоянного возбуждения требовала дисциплины чувств, чувственной сдержанности, основанной на терпении и умении, и исключала всякого, кто просто хотел быстрого секса.

С одной стороны, дама любила рыцаря только в том случае, если он заслужил ее любовь. Подобное представление – что женщина подвергает мужчину испытаниям прежде, чем согласится принять его любовь, – отнюдь не сверхцивилизованная человеческая идея; это ритуал, который разыгрывается во всем животном мире, от насекомых и птиц-шалашников до лосей. С другой стороны, рыцарь любил свою даму за ее врожденную красоту. Но это была не платоническая любовь к красоте, известная древним. Мысль о том, что красоту любимой надо сначала боготворить лишь для того, чтобы на этом научиться боготворить красоту других, для влюбленного рыцаря была бы проклятием. Ничто не могло оторвать его от небесной механики его обожания, и он вращался вокруг своей любимой как зачарованная луна, сдерживаемая силой притяжения. Рыцари были воинами. А если так, то сколь волнующим это было для дамы – вынуждать их быть любезными и утонченными ради нее, зная, какую агрессию она обуздала. «Служение» – это все. Римляне и греки презирали людей, служивших кому-то, особенно женщинам. Но теперь, как мы видим, служение поднималось до уровня искусства, и рыцари стремились к тому, чтобы их унижали ради любви. Если ему так приказывали, рыцарь даже хотел намеренно проиграть поединок, никому не говоря, что он нарочно проиграл бой, убежав, как дурак:

Служение куртуазной любви по самой своей природе означало подавление мужской гордости. В этом добровольном подчинении друга его любимой скрывалась важнейшая истина: поскольку до сих пор глубоко укорененное, застарелое женоненавистничество сдерживало устремление к взаимной любви, было важно, чтобы теперь отправным пунктом такой любви стало символическое унижение мужской силы.

Трубадуров завораживали именно первые этапы любви, и они вели летопись возникавших тогда трепетных чувств. Завораживали волнующие моменты в начале романа, когда оба влюбленных цепенели при виде друг друга: они были поглощены друг другом, но трепетали при мысли о неопределенности их будущих отношений. Половая связь положила бы конец этому роману, а супружеская любовь их вообще не интересовала. Это было слишком скучно. Они предпочитали не спать по ночам, пожирать друг друга взглядами, обмениваться тайными знаками, талисманами и подарками. Они предпочитали туман фантазий, предпочитали плакать в подушку и бояться, что об их любви узнают. Предпочитали терзаться разлукой и испытывать невероятное блаженство, за которым следовали долгие часы отчаяния.

Какой же контраст между ценностями куртуазной любви и миром, в котором она возникла! Жизнь в средневековой Франции была грубой, полной агрессии, нестабильной, плебейской, исполненной самонадеянной и показной воинственности. Влюбленные же, наоборот, хотели быть смиренными, верными, изысканными, любезными и скромными. Они начали говорить об «истинной любви» не как о безумии, а как о чем-то чудесном и благом. Церковь управлялась железной волей, а куртуазная любовь была откровенно нерелигиозной инициативой, почти марксистским мятежом против Церкви. Мирясь с супружескими изменами и даже заявляя, что они могли принести пользу (мужчина становился благородней, смиренней, изысканней), они возвышали адюльтер над браком. Столь же кощунственным было прославлять страсть и считать любовь чем-то естественным. Но поскольку Франция была средоточием художественной, интеллектуальной и политической жизни, это радикально новое представление о взаимной любви стало модным и распространилось по всей Европе. Из Португалии оно переместилось южнее, в Италию (где Данте адаптировал и облагородил его так, чтобы оно не противоречило его христианской вере), а затем севернее, где Кретьен де Труа и другие писали повести в необычно новом духе, имевшие отношение к мыслям и чувствам людей.

Истоки куртуазной любви

Почему этого рода любовь получила распространение именно тогда, в тот исторический момент? На этот счет существует много теорий. Некоторые считают, что куртуазная любовь просто отражала экономические отношения того времени: рыцари служили своей даме так же, как вассалы своему господину или верующие – своему Богу. Новое обычно прокладывает себе путь, маскируясь под старое, как напоминает нам Клайв Стейплз Льюис. Также он пишет:

Феодальные отношения между людьми были таковы, что они создавали основу для романтической любви между мужчинами и женщинами… Эти мужские привязанности, даже и вполне свободные от того налета, который сопровождал «дружбу» в Древнем мире (а эти отношения были, по сути, подобны любовным), – обладали большой силой и умышленно отвергали другие ценности. К тому же они сохранялись в тайне – и все это благоприятствовало развитию духа, не вполне отличавшегося от того, который в более поздние эпохи люди будут находить в «любви».

Но одно несомненно: во время Крестовых походов рыцари перестали относиться к общественным установлениям с былой строгостью и приобщились к культурам, которым свойственно большее уважение к женщине. Расширив горизонты, они стали восприимчивей к общественным переменам, которые уже происходили во Франции, пока рыцарей там не было. В Византии они открыли для себя культ почитания Девы Марии, представлявший собой полную противоположность давнишнему учению Церкви, согласно которому испорченность Евы обрекла на погибель всех нас. Может, и не связанное с эдиповым комплексом мирское представление о «благородной даме» и сакральное представление о Деве Марии в конце концов стали равнозначными настолько, что в определенное время почитание Марии или любовь к ней превзошли любовь к Иисусу или его почитание. Церкви стали называть в честь «нашей Владычицы» (как, например, собор Парижской Богоматери, Нотр-Дам де Пари). Рыцари служили не женщинам, они служили «дамам» – женственности в ее утонченном выражении.

При этом произошло одно важнейшее изменение: появилось представление о том, что женщины могут быть объектами любви. Однако с этим было согласно далеко не все общество. Средневековые мыслители обычно изображали женщин низшими существами, не способными к обучению. Женщины все еще оставались необработанной землей, какими они были и для греков и римлян. Объясняя это положение вещей, Фома Аквинский говорил, что по своей природе

женщина – существо неполноценное и презренное. Ведь активная сила в мужском семени устремлена на создание совершенного образа в лице мужчины, тогда как женская способность к деторождению имеет своей основой недостаток активной силы или некоторые внешние воздействия – как, например, воздействие южного ветра, который, как отмечает философ, несет с собой сырость. С другой стороны, с точки зрения природы в целом, женщина не является неполноценной, но соответствует замыслу природы, поскольку предназначена для деторождения.

Женщины находились в подчинении три тысячи лет и, естественно, не притязали на то, чтобы подняться выше доблестных рыцарей. Они пользовались повышением своего статуса, а рыцари радовались тому, что куртуазная любовь приносила им очищение и наделяла благородством. В грубом, жестоком обществе, в котором было трудно продвинуться, рыцарям нравилось быть частью нравственной аристократии, элитой, в которую могли войти люди любого звания.

Отчасти семена куртуазной любви были занесены из арабских стран, стиль и настрой поэзии которых доставляли удовольствие трубадурам в Южной Франции. Однако существовало одно важное обстоятельство, отличающее французских женщин от идеализированных и желанных женщин гарема: француженки были доступны. Их можно было встретить на рыночных площадях, в замках, на турнирах или при дворе. Это лишало их завоевание определенных трудностей, а их самих во многом лишало таинственности. Любовь мусульманского мира переносилась в более свободный европейский мир, и это требовало заменить прежние препятствия другими. Согласно Тэннэхиллу, «добродетель была качеством, которое, возвышая женщину до некоего непорочного уровня, очищала любовь от всякой примеси чувственности, предоставляя ей свободу воспарить в царство духа. Добродетель стала европейским гаремом». Отметим, что столь привлекательной оказалась добродетельность женщины, а не ее личность. Ее реальный образ практичной, земной, полнокровной женщины со своими талантами и заботами, своими радостями и умом не пользовался спросом. Рыцарь стремился к иному: завоевать добродетель доблестью. Его дама – лишь образ в памяти, чтобы на поле боя, теряя силы, рыцарь мог вспомнить, что такое добродетель, шептать ее имя в такт биению сердца, воссоздать ее облик в своем сознании. Дама помогала его духовному пробуждению, и наградой ей был идеализированный образ ее самой. Позже в Средние века связь между рыцарем и дамой стала более отвлеченной, и, хотя рыцари могли отправляться в бой с талисманами от своих дам, они точно так же могли сражаться за цвета знамени своей страны.

Однако, когда куртуазная любовь только возникала, перед рыцарями открывались широкие возможности для изобретательных супружеских измен, хотя супружеская неверность не обязательно была частью игры. Некоторые мужчины пытались строить куртуазные отношения со своими женами, упражняясь в безмерных восхищении и обожании. Однако такие случаи были редкими исключениями. Ни дохристианские, ни христианские авторы не обсуждали ни любовь в браке, ни чувственную любовь между мужчиной и женщиной. Такие представления считались абсурдными, анархическими и аморальными. У средневековых браков было мало общего с любовью или взаимным влечением. Брак считался деловым договором. Женщины обменивались, словно карты в колоде тщательно выверенных линий родства. В особенности это относилось к королевским бракам, благодаря которым заключались политические союзы, объединялись большие состояния, укреплялись положение и власть. Женщина могла отказаться выходить замуж за того, кто ей не нравился, или тайно устроить так называемое похищение своим кавалером, но, как правило, она соглашалась, не имея реального выбора.

Значительную часть времени многие мужчины воевали, следовательно, отсутствовали дома, поэтому тон придворной жизни задавали женщины. Немало влиятельных замужних дам мечтали заводить романы и жаждали любви: их расположение можно было завоевать флиртом и лестью. Тем временем их мужья находились совсем в другом положении: они могли вступать в отношения с женщинами везде, где им того хотелось. Если муж изменял жене, то это не имело значения. Однако если изменяла жена, то муж мог прекратить содержать ребенка, который зачат не от него. Поэтому, естественно, и мужья не одобряли чувственную любовь, и трубадуры были невысокого мнения о мужьях. В их песнях часто упоминались мужья, появляющиеся в неподходящий момент, чтобы испортить удовольствие влюбленным, и они явно придерживались двойного стандарта: ревность изображалась как благородное чувство, если ее испытывали любовники, но как презренное, если ее испытывали мужья.

Надо помнить, что дама рыцаря была совершенной незнакомкой – хорошеньким личиком, которое он мельком увидел в своих путешествиях. Церковь не позволяла заключать браки даже между дальними родственниками, так что рыцарям приходилось покидать свои дома и искать себе пару. Но при этом можно было сделаться свободным, никому не подчиняющимся рыцарем (или ландскнехтом) – не имевшим земли и не служившим феодальному сеньору. Такие рыцари зарабатывали себе славную репутацию мужественными поступками и высоко ее ценили, бравируя ею в этом маленьком провинциальном театре самоуважения. Они стремились ухаживать за женами других мужчин с тем удовольствием и той нежностью, которые резко контрастировали с тусклостью брака без любви. Опасность возбуждала.

Страстное обожание становилось возможным потому, что влюбленные были абстрактными объектами желания; их любовь была запретной, табу и новшеством. Представление о близости влюбленных, возникшее совсем недавно, вовсе не было частью средневекового мироощущения, но постепенно возникало из-за того, что обстоятельства вынуждали влюбленных вести себя скрытно. Утопая во взглядах друг друга, говоря жестами, обмениваясь намеками и знаками, они учились быть тайным обществом со своими паролями и обрядами и святым братством, носителями религии двоих.

Существует столько романов, поэм, опер и песен о любви, что мы считаем это чем-то само собой разумеющимся. А о чем бы еще могли писать люди? Однако эта мода началась во Франции XI века. Когда-нибудь эта мода, как и все остальные, может смениться массовой одержимостью чем-то другим. Но пока мы все еще пользуемся чем-то вроде средневековых кодексов рыцарства и этикета: мужчины открывают женщинам двери, помогают им надевать пальто и так далее. И это сопряжено с нашим пониманием любви как благородной страсти и с нашим вкусом к любовным романам. Совсем ничего не изменилось. Клайв Стейплз Льюис говорил об этом так:

В XI веке французские поэты открыли, или изобрели, или первыми выразили ту романтическую разновидность страсти, о которой английские поэты все еще писали в XIX веке. Они произвели такую перемену, в результате которой радикально изменилась и наша этика, и наше воображение, и наша повседневная жизнь; они возвели непреодолимые преграды между нами и классическим прошлым или современным Востоком. В сравнении с этой революцией Возрождение – просто пустяк…

В конце XX века, во времена, сотрясаемые войнами и мятежами, а также ожесточенной битвой держав за мировое господство, в годы, когда каждая улица и каждый дом в городах и пригородах полнятся тревогой, мы мечтательно вспоминаем о куртуазной любви… Швейцарский мыслитель XX века Дени де Ружмон возражал против нее и безусловно осуждал – как бедствие, как источник беспокойства и как серьезную ошибку. Он с презрением относился к чувству, что возобладало над разумом. Благоразумные люди стремились к здравомыслию, а романтическая любовь неотвратимо выводила чувства из-под контроля. Он задавался вопросом: «Почему западный человек не прочь мучиться от той страсти, которая терзает его и которую отвергает все его здравомыслие?» Он ощущал, что это делало человеческие отношения чересчур напряженными и тревожными. Ему не нравилось, что люди явно стремились к страданиям и упивались ими; не нравилось, что из-за страданий человек лишал себя возможности заключить счастливый брак, который, разумеется, не мог сравниться с воспоминаниями о бурной любви. Более того: она потворствовала тайному, опасному и невысказанному инстинкту – желанию смерти. Люди тайно чувствуют это влечение, но не могут рисковать, признавая это. В жизни так много всего хаотичного, всего непредсказуемого, жизнь так похожа на битву, в которой нужно постоянно выстаивать! Каждую секунду своей жизни борясь с превратностями, которые в конце возьмут над тобой верх, трудясь на пределе своих сил, человек втайне жаждал уничтожения. Никто этого не говорил, но упорные страдания и мучения, желание умереть или ослепнуть из-за одного взгляда любимого или любимой – все это было слишком близко тому, чтобы поддаться притягательности самой смерти.

Возможно, де Ружмон был прав. Но тем не менее куртуазная любовь помогала повысить статус женщин и многих рыцарей, предоставляла людям право в какой-то мере определять свою судьбу, поддерживала взаимную симпатию и побуждала влюбленных испытывать друг к другу нежность и уважение. Как добрые и сердечные друзья, проникшись друг к другу симпатией и почтительностью, влюбленные пытались улучшить свои характеры и таланты и тем самым стать достойными любви. И неудивительно, что такая любовь имела столь мощную притягательную силу.

Абеляр и Элоиза

Другие драмы средневековой любви возникали в среде духовенства, мучимого конфликтом между долгом служения Церкви и сердечными склонностями. Исход, как правило, был трагическим, как, например, об этом свидетельствовал головокружительный, набиравший обороты любовный роман между Абеляром и Элоизой. Из всех средневековых историй любви их сага о страсти, надежде, отчаянии и страдании кажется особенно трагичной, находя отклик у людей каждого поколения.

Мифические влюбленные случайно выпили любовный напиток. Тем самым они потеряли власть над своим биологическим естеством и не отвечали за свою судьбу, которая приобрела необычайную насыщенность, и не могли сделать ничего, чтобы остановить ее стремительное течение. Человеческий ум изобилует многочисленными странными убеждениями и верованиями, однако самое странное (и при этом широко распространенное): случается то, чему «суждено случиться», и мы – пленники судьбы. Это ощущение настолько сильно, что на его основе возник целый миф, оно создало свою науку и религию. В какой-то мере экзистенциализм представлял собой бунт против такого убеждения как смирительной рубашки ума. Совершенно по-экзистенциалистски Абеляр и Элоиза свободно выбрали свою судьбу, и именно это сделало их драму вдвойне трагичной; их наилучшие намерения и нежно любящие сердца обрекли их на гибель.

Пьер Абеляр родился в Бретани в 1079 году и был первым ребенком феодала Беренгара Ле Пале, небогатого аристократа. Воспитанный и на дохристианских, и на христианских авторах, он получил первоклассное образование и особенно любил Овидия, которого часто цитировал. Перед юношей-интеллектуалом с его страстью к учебе была открыта только одна дорога – церковное служение, так что он поступил в местную соборную школу, а потом, в возрасте двадцати лет, переехал в Париж. Там, как один из пяти тысяч говорящих на латыни студентов со всей Европы, он учился тонкому искусству риторики и дискуссий. Известность Абеляра быстро росла: в двадцать два года он открыл собственную школу, привлекавшую богатых студентов. Его карьера быстро шла в гору, от успеха к успеху, его осыпали почестями и, похоже, не было такой цели, которой он бы не мог достичь. Со временем он принял управление монастырской школой при церкви Богоматери («эта кафедра давно была предназначена мне»), и студенты ринулись посещать его лекции, самые популярные в Европе. Блистательный, эрудированный, красноречивый, обаятельный, Абеляр был человеком самовлюбленным, называя себя «единственным на Земле выдающимся философом». В сорок лет Абеляр встретил Элоизу, семнадцатилетнюю племянницу соседа.

Согласно всем свидетельствам, она была миловидной девушкой («высокой и хорошо сложенной… с высоким, покатым лбом и очень белыми зубами») выдающегося ума, отлично образованной и трепетной. Абеляр воспылал к ней страстью и, переговорив с ее дядей Фульбером, попросил у него разрешения снять комнату в их доме, добавив, что он будет бесплатно обучать Элоизу. Это было щедрое предложение, поскольку женщинам не разрешалось посещать его лекции. Элоиза была потрясена его взглядами, известностью и эрудицией. Он был замечательным, великолепным, блистательным преподавателем. «Какая женщина, какая юная девушка не сгорала по тебе в твое отсутствие или не пылала в твоем присутствии?» – напишет она позже. Абеляр же, со своей стороны, был гордым, похотливым и скрытным. В Элоизе он увидел свою жертву, которая была чувственной, молодой, доступной. Абеляр знал, что сможет манипулировать ее чувствами. Как он непринужденно признавался:

Я был тогда настолько знаменит и обладал таким обаянием молодости и привлекательности, что не опасался отказа ни от одной из женщин, которых я нашел бы достойными моей любви. Кроме того, я думал, что эта девушка уступит тем более охотно, что она была образованной и любила учиться. Ведь даже находясь в разлуке, мы могли поддерживать связь перепиской и писать друг другу вещи настолько смелые, что их стыдно произнести, и так наши восхитительные отношения никогда не прерывались.

Он и сам говорил, что Фульбер доверил «нежную овечку голодному волку». Между Абеляром и Элоизой вспыхнул долгий бурный роман, и они зачастую занимались любовью всю ночь напролет, среди разбросанных вокруг книг. То, что начиналось как приключение, вылилось в любовь. Он писал ей любовные песни, она писала ему любовные письма; они были совершенно поглощены друг другом. Однако из-за своей страсти они потеряли бдительность. Однажды дядя застал их на месте преступления и был оскорблен видом обесчещенной молодой племянницы. Он велел Абеляру собирать вещи. Вскоре Элоиза обнаружила, что беременна, и вместе с Абеляром бежала в дом его сестры в Бретани, где родила сына, которого они назвали Астролябием. Ссылаясь на то, что они с Элоизой очень друг друга любят, Абеляр стал умолять ее дядю их простить. Он даже согласился жениться на Элоизе при условии, что их брак сохранят в тайне, поскольку он поставил бы под удар его планы сделать церковную карьеру. Это казалось довольно честным, и Фульбер согласился. А Элоиза – нет. Она знала, чего этот брак будет стоить Абеляру: это вызовет такой скандал, что разрушит его карьеру. Она самоотверженно убеждала его оставаться холостяком. Оставив ребенка в Бретани, пара тем не менее уехала в Париж и тайно обвенчалась. Однако в глазах общества они оставались неженатыми распутниками. Ее дядя стал распускать слухи о том, что они действительно обвенчались, но Элоиза это решительно отрицала. На них начались страшные нападки. Чтобы спасти от них Элоизу, Абеляр увез ее в Аржантельский монастырь, где она воспитывалась в детстве. Там она облачилась в одежду послушницы, и они предавались кощунственной любви – в трапезной, а иногда даже и в самой церкви. Дядя Элоизы пришел в ярость, обнаружив, что она сбежала; он думал, что Абеляр собирался ее прятать, как какую-нибудь обычную содержанку. Разумеется, Фульбера меньше волновало счастье Элоизы, чем его собственная репутация. Соблазненная дочь (в данном случае – подопечная) пятнала имя семьи: это было разновидностью публичной супружеской измены, и Фульбер, если бы он не прореагировал, потерял бы лицо. Так или иначе, но он и его друзья замыслили чудовищную месть. Вот как это описывает Абеляр:

Однажды ночью, когда я спал в моих покоях, один из моих слуг, соблазнившись золотом, впустил их ко мне. И они отомстили мне таким способом, который вызовет всеобщее изумление: они отрезали те части моего тела, которыми я совершал преступление, ими осуждаемое. А потом они убежали.

Слухи распространились быстро, и вскоре о кастрации Абеляра узнали все. Он говорил, что гораздо больше страдал от унижения, чем от боли. И действительно: унижение его измучило. С каким ужасом он вспоминал о том, что евнух описывается в Библии как «мерзость перед Господом» и что скопцам запрещено входить в храм, как зловонным и нечистым чудовищам. Без тестикул он уже не был человеком, уже не был мужчиной, уже не был святым. Опозоренный, он удалился в монастырь Сен-Дени и велел девятнадцатилетней Элоизе постричься в монахини и провести остаток жизни в безбрачии. К их любви она относилась так: или все, или ничего. Элоиза полностью отдалась своей страсти, своему долгу и любви. Она последовала бы за ним «и в сам ад», как она говорила. И надо помнить, что в ее время люди воспринимали ад буквально, как настоящее место пыток и вечных мук. Абеляр ждал, когда Элоиза принесет свои монашеские обеты (чтобы убедиться в том, что она это сделала), а потом постригся в монашество и сам. Десять лет они, не общаясь друг с другом, прожили в разлуке как монах и монахиня, даже не обмениваясь письмами. В абстрактном смысле это было еще одной разновидностью кастрации. Со временем Абеляр снова обрел душевное равновесие и вернулся на проповедническую кафедру. Он снова стал знаменитым проповедником, выражая смелые (а по мнению некоторых, и еретические) представления о церковном учении. Инакомыслящих не терпели, и вскоре Абеляра сослали в удаленный монастырь, от греха подальше. Будучи аббатом монастыря Сен-Жильдас-де-Рюж в Бретани, он имел возможность помочь Элоизе, когда ее монастырю (где она к тому времени стала настоятельницей) грозило закрытие. Так, через десять лет разлуки, Абеляр и Элоиза встретились снова. Теперь Абеляр думал о ней скорее как о «сестре во Христе, чем о жене». Он начал писать автобиографию, свою «историю бедствий», содержащую откровенный, а иногда и самоуничижительный рассказ о его жизни и его браке. Копия этой автобиографии дошла до Элоизы и побудила ее написать любовное письмо Абеляру. Сгорая от страсти, исполненная смятения и страдания, она начинает его так: «Моему господину, нет, моему отцу; моему супругу, нет, моему брату; от его рабыни, нет, от его дочери; от его жены, нет, от его сестры; Абеляру – от Элоизы». Очевидно, он занимал в ее сердце так много места и присутствовал в нем в таком множестве ипостасей, что она не могла свести их только к одной. Абеляр поклонялся Богу, но Элоиза поклонялась Абеляру:

Ты знаешь, любимый мой, и все знают, как, потеряв тебя, я потеряла все… Только ты, один ты, можешь ввергнуть меня в печаль или принести счастье и утешение… Я покорно выполняла все твои приказания. Не имея сил возразить тебе хоть в чем-нибудь, я имела смелость, по одному твоему слову, себя погубить. Более того, странно сказать: моя любовь превратилась в такое безумие, что она принесла себя в жертву без надежды вернуть то, чего я пламенно желала больше всего. Когда ты так велел, я изменилась, сменив не только мою одежду, но и изменив мой ум, чтобы доказать тебе, что ты – господин и моей души, и моего тела.

Письма, которыми обменивались влюбленные, были такими страстными и нежными, такими мучительными и откровенными, что ими растроганно зачитывались поколения читателей. Для Элоизы любовь – это достаточное утешение: она приносит мир, счастье и свободу. Для Абеляра любовь – это помеха на пути к истине и спасению. Любовь для нее – это философия; ему она мешает. Даже став настоятельницей монастыря, Элоиза держала его портрет в своей келье и часто с ним разговаривала. Единственным другим изображением могло быть лишь изображение Христа.

И Абеляр, и Элоиза чувствовали, что любовь лучше всего выразить через самопожертвование. В суровой экономике сердечных отношений больше всего ценится то, за что платят наивысшую цену. Однако для Абеляра Бог был превыше всего. Элоиза поразила его признанием, что для нее любить его важнее, чем любить Бога. Из ее писем явствует, что любовь наполнила ее очистительным огнем и заставила ее ощущать себя священной, святой, крещенной земной языческой верой. Приняв монашество, Элоиза воспринимала свой постриг как акт рабского подчинения своему любимому; она была мученицей любви. Любовь – это тот истинный орден, обеты которому она принесла. Люди восхваляли ее добродетельность и безбрачие, говорила Элоиза Абеляру, но только она одна знала, какими развратными были ее мысли и ее руки. Придя в ужас от ее признания и обнаружив, что, по сути, она так и осталась отчаянно влюбленной девушкой, Абеляр ответил ей упреками. Он объяснил, что его кастрация на самом деле была «делом божественного милосердия», потому что приблизила его к Богу, и что он рад избавлению от плотского желания, которое было всего лишь помехой, ярмом и поводом к греху. И она перестала ему писать.

Судя по всему, Абеляр направил энергию своей чувственности на реформирование Церкви; его обвинили в ереси и отлучили от Церкви. Отправившись в Рим, чтобы попросить папу Иннокентия II о снисходительности, Абеляр по пути остановился в Клюни, потому что его здоровье пошатнулось. Там он и умер в 1142 году, в возрасте шестидесяти трех лет. Элоизе сразу же сообщили о его смерти, и она стала просить об индульгенции с отпущением грехов для Абеляра и в конце концов ее получила. Когда двадцать лет спустя – и тоже в возрасте шестидесяти трех лет – Элоиза умерла, ее тело, как она и просила, положили в его могилу. Тогдашняя легенда гласила, что, когда ее тело опускали туда, руки Абеляра раскрылись, чтобы ее обнять. Теперь оба тела покоятся на кладбище Пер-Лашез в Париже, среди останков других влюбленных. Оба глубоко верили в любовь, в куртуазную любовь – сохраняемую в тайне, вне брака, сопряженную с превратностями и испытаниями, – любовь, подобную тайному обществу. Именно поэтому Элоиза предпочла считаться скорее любовницей Абеляра, чем его женой. В Средние века быть любовницей считалось гораздо благородней.

Вот одно из ее откровенных, прочувствованных писем:

…Обрати внимание, умоляю тебя, до какого жалкого состояния ты меня довел: я в печали, в унынии, без всякого утешения, если только оно не будет исходить от тебя… Я храню твой портрет в моей келье. Когда бы я мимо него ни проходила, я всегда останавливаюсь, чтобы на него посмотреть; даже когда ты и был со мной, я не осмеливалась бросить взгляд на него. Но если и портрет, являющийся всего лишь немым изображением человека, может принести такое удовольствие, то какое удовольствие не принесут письма? У них есть душа, они могут говорить. Они содержат в себе всю ту силу, которую выражает сердечный порыв; в них заключен весь жар наших страстей; они могут воскрешать их так, как если бы их выражали сами люди; они обладают всей мягкостью и нежностью речи, а иногда – и такой смелостью выражения, которая ее превосходит… Но я уже не стыжусь того, что моя любовь к тебе не имела пределов, потому что я сделала даже больше. Я возненавидела себя, хотя я могла бы любить тебя; я приблизила собственную погибель в вечном заточении, хотя я могла бы сделать так, чтобы тебе жилось спокойно и легко… Думай обо мне, не забывай обо мне, помни о моей любви, о моей верности, о моем постоянстве, люби меня как свою любовницу, лелей меня как свое дитя, как свою сестру, как свою жену. Помни, что я еще люблю тебя и все еще стараюсь подавить в себе любовь к тебе. Какое слово, какая это судьба! Я содрогаюсь от ужаса, и мое сердце восстает против того, что я говорю. Я закапаю все мое письмо слезами. Я завершаю мое длинное письмо, желая, если этого хочешь ты (и хотят небеса), проститься с тобой навсегда.

Новое время

Ангел и ведьма

В Средние века люди были связаны с обществом гораздо теснее, чем сегодня. Вассальная зависимость означала, что человек был опутан многочисленными узами послушания, и в совокупности они держали его под надежным контролем. И это было вдвойне справедливо для женщины, которая к тому же была связана отношениями с мужчинами ее рода и определялась этими отношениями – как дочь своего отца, как жена своего мужа, как мать своего сына. Большую часть жизни человек проводил на виду у других, и мало кто осмеливался выйти за рамки своей маленькой общины, где каждого знали и о каждом сплетничали. Система моральных ценностей была единой, и люди почти не сомневались, какое именно поведение считать возмутительным. Некоторые смельчаки ездили из города в город, но для большинства людей мир не выходил за пределы их земель или предместья их городка. Приезжих издалека почти не было, и покидать свой дом представлялось столь же ненужным, сколь и опасным: наверняка за холмами бродили чудища. Рыцари, возвращаясь из Крестовых походов, рассказывали о больших городах, о ярких шелках, а также о диких, ужасающе странных и кощунственных обычаях.

К концу Средневековья селения неимоверно разрослись, появлялось больше крупных городов, и жизнь людей протекала уже не полностью на виду, как раньше. Аристократы, хотевшие воевать или вести дела, нуждались в поддержке растущего класса торговцев, ремесленников и банкиров. Социализация упрощала ведение дел, и поэтому высший и средний классы общались между собой все чаще и иногда, чтобы породниться, заключали перекрестные браки. Так что застой в жизни общества, в котором человек всю жизнь принадлежал к одному классу, сменялся отношениями, в которых ловкие люди могли маневрировать с выгодой для себя. Если человек правильно одевался и знал, как говорить, то он мог маневрировать, вращаясь в разных слоях общества. Мужчина всегда мог защитить собственную репутацию дуэлями или смелыми поступками; также это было способом сохранить положение в обществе. Честь человека ценилась превыше всего, сохранить ее – означало достичь венца положения в обществе, что иногда предполагало придумать себе биографию и подходящее прошлое. Видимость – это все.

Несмотря на социальную неоднозначность того противоречивого времени, художники и ученые снова заинтересовались Античностью, особенно Платоном, в трудах которого они обнаружили ясные, вечные истины. Фокус интереса сместился от Церкви к людям, которых изображали созидателями жизни, творцами всего хорошего и благородного. Это представление мы разделяем и сегодня и, даже если не думаем, что по земле ходят ангелы, все-таки верим в повседневные проявления святости и героизма. Произведения искусства строились на симметрии и классических формах, способствуя появлению такого любопытного визуального приема, как перспектива, при котором плоские, двухмерные предметы создают иллюзию трехмерного пространства. Часто утверждали, что перспективу изобрели в эпоху Возрождения, но это не так. Перспективой пользовались задолго до этого (я видела ее прекрасное воплощение на созданных семнадцать тысяч лет назад наскальных изображениях животных в пещере Ласко), но ею были одержимы люди эпохи Возрождения, которые довели ее хитрые приемы до совершенства. Всякое искусство – это обман: оно манит человека вообразить себе целый мир, показав ему одно зернышко[27]. Общество изменялось очень быстро – и именно поэтому, возможно, люди захотели увидеть объекты, составляющие этот мир, не изолированно, а во всех взаимосвязях. Сегодня мы часто говорим о том, что надо видеть явления «в перспективе», – но эта же идея занимала умы и людей эпохи Возрождения. Перспектива привнесла в живопись новое измерение – время. Стало возможным изучать планы картин: взгляд задерживается на линии горизонта, на дальних планах, как будто уходит в прошлое. Погода на картине соотносится с главными фигурами: они связаны друг с другом внутренним смыслом, наполняют визуальный мир живописи первобытным мироощущением единения с природой.

Людей изображали обнаженными и во всем великолепии, как греческих богов и богинь, а женские тела прославлялись как храмы красоты. Как мы видели, в Средние века статус женщин немного повысился. Боттичелли, Тициан и другие художники предпочитали образ Девы Марии как современное воплощение идеала женской красоты, которым прежде была Афродита; они изображали женщин, полнокровные тела которых лучились энергией, разными цветами, находились в движении. Каждая клетка пульсировала жизнью. Они были роскошно красивы, а красота, как говорил Платон, – это благо. Но именно в то же самое время процветала такая ненависть к женщинам, которой не знала ни одна другая эпоха. Некоторые мужчины – особенно богословы – считали, что женщины были источником всего зла в мире потому, что животное начало у них сильнее, чем у мужчин, значит, их необходимо преследовать, карать и убивать. Ни в одну историческую эпоху не было осуждено столько женщин, как во время охоты на ведьм, которых доводили пытками до смерти. Шестьдесят тысяч в Европе и на несколько тысяч больше – в Новой Англии! Но вдвое больше было тех, кого судили, но не сожгли. Два богослова-доминиканца на основании своего большого опыта папских инквизиторов пришли к таким выводам:

Женщина красива на вид, но оскверняет прикосновением к ней и несет погибель, если иметь с ней дело… Она – необходимое зло, природное искушение… природный грех, изображаемый в приятном виде… она лжива по природе… Поскольку [женщины] слабее и умом, и телом, неудивительно, что они поддаются чарам колдовства [больше, чем мужчины]… Женщина чувственнее мужчины… Все колдовство происходит от плотской похоти, которая в женщинах ненасытна.

В XX веке было принято изображать мужчин как сексуальных животных, плотоядных хищников по природе, не контролирующих себя под влиянием неукротимых гормонов и не способных сдержать себя от секса или насилия. «Мужчины – скоты», сетуют женщины; «мы думаем своими членами», признаются мужчины. Однако в истории очень долго именно такими изображали женщин; представление о них как о низменных, демонических созданиях зародилось отнюдь не в эпоху Возрождения. Это злобное представление о женщине, отождествляемой с Евой, падшей женщиной, которая, соблазнив мужчину, привела его к погибели (с женщиной, чье подлинное имя звучит как evil – «зло, грех»), преобладало всегда. Отец Одон, аббат Клюнийского монастыря, в 1100 году писал:

В самом деле: если бы мужчины, как рыси из Беотии, были бы наделены способностью проникать зрением внутрь, видеть скрытое под кожей, то их стошнило бы от одного вида женщины: эта женская пленительность – всего лишь гниль, кровь, жидкость, желчь. Только подумайте, что скрыто в ноздрях, в глотке, в желудке: повсюду одни нечистоты… И как мы можем желать обладать этим горшком с калом?

Мужчины одновременно и презирали, и обожали женщин, считая их и святыми, и низменными – ангелами и блудницами. Однако эта двойственность особенно бросалась в глаза в эпоху Возрождения, когда женские тела изображались как безупречные храмы красоты, достойные изучения и почитания, но при этом множество так называемых ведьм подвергались оскорблениям, пыткам и публичным казням.

Представление о женщине как об ангеле привело к появлению изумительных произведений искусства в том жанре, который, по сути, является современным культом плодородия. Люди были окружены картинами, прославляющими святость материнства, обычно в виде Мадонны с нежным взглядом, держащей на руках пухлого, румяного, пышущего здоровьем Младенца. Конечно, это было всего лишь идеалом: о питании для беременных женщин или младенцев тогда знали мало, и многие умирали от болезней. И тем не менее такой образ Мадонны был хорошо известен из повседневной жизни, поскольку едва ли не каждая женщина (кроме пожилых или бесплодных) была или беременной, или кормящей. Богатые женщины не кормили своих детей грудью: они нанимали кормилиц, что позволяло им быстрее беременеть снова; это было их обязанностью – рожать как можно больше детей. Как говорил Мартин Лютер: «Даже если они устали вынашивать или рожают мертвых детей… это именно та цель, ради которой они существуют». Плодовитость была настолько значима для будущей жены, что иногда женщин поощряли зачинать детей до свадьбы – только чтобы доказать, что она могла иметь дело со зрелым мужчиной. В экономическом отношении дочери были помехой – если только они не рожали наследников. Поэтому такое большое значение имело приданое. Семья должна была подкупить мужчину, чтобы он взял на себя бремя содержания их дочери. От предложения и спроса зависело, какой будет текущая цена. В эпоху Возрождения, когда было много женщин брачного возраста, размеры приданого достигали таких высот, что считалось изумительным актом милосердия подарить приданое сироте, которая не могла выйти замуж без него. Одинокие, без роду и племени, женщины не имели связей и, следовательно, места в обществе. В литературе часто описывались бедные девушки, которые трудились днем и ночью, чтобы заработать достаточно денег для приданого, потому что без него у них не было надежды выйти замуж.

В таких обстоятельствах девочка в семье была просто товаром, а брак, еще в большей степени, – сделкой. Когда речь шла о выборе мужа, девушка не имела права голоса. Любящие родители пытались выбрать кого-то подходящего, однако для большинства из них дочь, даже если у нее были физические недостатки, представляла собой важную составляющую имущества. Фактически это была торговля товарами, которые семья надеялась пустить в оборот ради повышения своего социального статуса и доходов, а также ради рождения наследников. Возражала лишь неблагодарная или вероломная дочь. Беременность была и жизнью, и ремеслом женщины. Развод был невозможен. И эти истины были неизменными, непреложными. Однако женщина также знала, что общество, не попустительствуя супружеской неверности, понимало, что могут случаться и интрижки. Если удача была на ее стороне – она могла родить здорового сына (а еще лучше – двоих или троих), а потом – завести роман, при условии, что любовники будут осмотрительны. Священники проповедовали, что мужья и жены должны быть верными спутниками жизни, хорошими товарищами, которые любят друг друга и заботятся о воспитании своих детей. Зачастую так оно и было: завещания и другие юридические документы полны нежных слов, исходивших из любящих сердец. Однако гораздо чаще брак превращался в эмоциональную пустыню, по которой уныло шли супруги, удовлетворяя свои аппетиты где-то в другом месте.

Ромео и Джульетта

Обычай устраивать браки был широко распространен и всем известен, но удивительно, что примерно в то время многие люди начали против него возражать. Пьесы Шекспира полны коллизий: споры о праве выбирать того, с кем вступать в брак, – и жалобы на судьбу от тех, кто вступил в брак по любви. Самую известную из этих пар, Ромео и Джульетту, Шекспир придумал не сам: идентичные образы уже существовали в мировой литературе, в различных культурных контекстах и жанровых воплощениях. Во II веке Ксенофонт Эфесский представил эту историю как «Повесть о Габрокоме и Антии», но она наверняка была еще древнее. Долгие годы она служила источником вдохновения для многих авторов, и ее герой и героиня принимали самые разные имена. В 1530 году Луиджи да Порто опубликовал исполненную мелодраматизма «Новонайденную историю двух благородных влюбленных», восемнадцатилетнюю героиню которой звали Джульетта. Эту историю еще продолжали развивать во второй половине XVI века, как в поэзии, так и в прозе, и даже выдающийся испанский писатель Лопе де Вега сочинил драму под названием «Кастельвины и Монтесы». Пересказав эту историю еще раз, Шекспир сделал то же, что Леонард Бернстайн и его команда сделали с «Вестсайдской историей». Хорошо известный, избитый сюжет адаптирован к современности: герои облачились в современную одежду, действуют в наше время и заняты современными вопросами. Авторы «Вестсайдской истории» знали, что читатели будут отождествлять себя с героями трагедии «Ромео и Джульетта» (которая завершается словами «Печальнее нет повести на свете, / Как повесть о Ромео и Джульетте»)[28] и вслед за героиней испытывать романтические надежды. При такой интерпретации Ромео представляется не столько самостоятельным мужским образом, сколько неким атрибутом Джульетты.

Прекрасная, целомудренная девушка из Вероны, имя которой так поэтически сочетается с ее фамилией (Джульетта Капулетти), встречает юношу, и эта встреча пробуждает в ней чувственность. Он – воплощенная страсть, человек, влюбленный в любовь. «Любовь есть дым, поднявшийся от вздохов»[29], – сначала говорит Ромео своему другу Бенволио, но потом приходит к выводу, что любовь не нежна, а «чересчур сурова, груба, буйна и колется, как терн». Отвергнутый девушкой по имени Розалина, Ромео так возбужден в своей беспокойной страсти, что подобен молнии, которая ищет место, в которое ударить. Он встречает Джульетту, и начинает бушевать буря эмоций.

Основа сюжета – вражда двух благородных семейств и запретная любовь их детей, Ромео и Джульетты. Случай и обстоятельства предопределяют их встречу, после которой они становятся «несчастными влюбленными» с печальной, но блистательной судьбой. Как почти все подростки, влюбленные испытывают то же блаженство, страдают от тех же мук и борются с теми же препятствиями, что и влюбленные всех эпох. В их драме присутствует еще один извечный мотив: они должны сохранять свою любовь в тайне от родителей: эта тема была прекрасно выражена еще в древнеегипетской любовной лирике. Старинная тема – это и любовная притягательность чужака, кем бы он ни был: представителем враждебного клана или просто «посторонним». Так возникает тема любви как отторжения, как силы, отрывающей человека от его семьи, от прошлого, от друзей, даже от соседей. Столь же древними являются и представление о любви как о безумии, а также фетишистское желание стать предметом одежды любимого существа. «Как я желал бы / Перчаткой быть на этой белой ручке, / Чтобы щеки ее касаться мне!» – восклицает Ромео, что созвучно желанию египетского поэта «быть ее кольцом, печатью на ее пальце»[30], высказанному в любовной лирике много веков назад.

Шекспир существенно изменил фабулу истории. В его пьесе Джульетте тринадцать лет; в других вариантах она старше. В его пьесе Джульетта и Ромео проводят друг с другом лишь четыре дня в июле; в других вариантах их роман длится несколько месяцев. Даже если мы примем на веру тогдашние слухи – что итальянские девушки созревали раньше английских, – то вопрос все-таки останется: почему Шекспир сделал влюбленных такими юными, а их любовь – такой скоротечной? Шекспиру, когда он писал эту пьесу, было около тридцати, и, как явствует из его изысканных сонетов, ему известна «территория любви». И действительно, в одном из сонетов он сетует на ошибку, которую совершил, представив своего любовника своей любовнице. Судя по всему, они полюбили друг друга, оставив Шекспира с носом – горевать о двойной потере. Думаю, что в «Ромео и Джульетте» он хотел показать, сколь безрассудно, непостоянно и эфемерно чувство любви, особенно у молодежи, особенно в сравнении с обдуманной любовью зрелых людей. Большинство героинь других его пьес тоже очень молоды[31]. В произведениях Шекспира можно найти постулаты куртуазной любви, но с двумя исключениями: любовь всегда ведет к браку, и Шекспир не мирится с супружеской изменой. Влюбленные должны быть молодыми, высокородными, хорошо одетыми и добродетельными. Мужчине подобает быть отважным, а женщине – целомудренной и красивой. Влюбленных редко представляют друг другу. Они влюбляются с первого взгляда, и красота лица любимого говорит обо всем, что им нужно знать. Опасность обычно таится рядом, но они упрямы, бессильны противиться любви. Влюбленные все время одержимы друг другом. Они приписывают предмету своей любви богоподобные свойства и совершают религиозные обряды поклонения и почитания. Они обмениваются талисманами: кольцом, шарфом или какими-то имеющими для них смысл безделушками. Средневековая дама давала рыцарю предмет своей одежды или драгоценность, чтобы его защитить: это было своего рода любовным заклятием. Влюбленные обмениваются такими подарками и до сих пор, наделяя их подобной же силой. В Средние века влюбленные были скрытными – зачастую для того, чтобы муж женщины не мог обнаружить ее неверность. В елизаветинские времена влюбленные все еще скрытничали – но уже для того, чтобы помешать отцу девушки препятствовать их встречам. Когда влюбленные Шекспира признаются в любви, они намереваются жениться. Из-за испытаний они временно разлучены, и в это время, время одиночества и печали, они плачут и вздыхают, становятся невнимательными, теряют аппетит, жалуются своим наперсникам, пишут прочувствованные любовные письма, не спят по ночам. Пьеса заканчивается свадьбой и (или) смертью. Влюбленным Шекспира больше ничего не остается, потому что они могут лишь обожать предмет своей страсти, без которого жизнь кажется им никчемной. В пьесах Шекспира все герои испытывают куртуазную любовь, но с одной существенной разницей: они стремятся к браку, а не к прелюбодеянию. Их родные могут быть просто сумасшедшими, восставать против их любви или отправлять девушку в монастырь. Однако влюбленным, чтобы пожениться, не нужно официальное согласие родителей. Когда любовь преодолевает все, это происходит не из-за интриг, шантажа или беременности, но потому, что родители осознают искренность любви пары.

По мере развития действия «Ромео и Джульетты» главные герои показывают, что существуют разные виды любви. Теренс Джон Бью Спенсер суммирует эти положения в своем комментарии к изданию пьесы, выпущенном Penguin:

Есть любовь Джульетты – и до того, как она влюбилась, и после; есть любовь Ромео – и тогда, когда ему кажется, будто он влюблен в Розалину, и после того, как пробудилась его истинная страсть к Джульетте. Вот представление о любви Меркуцио: опираясь на свой блистательный ум, он представляет в смешном виде всепоглощающую и исключительную страсть, основанную на сексе. Вот монах Лоренцо: для него любовь неотделима от жизни и достойна осуждения, если она неистова или не получила благословения религии. Вот отец Капулетти: для него любовь – это нечто, что благоразумный отец выбирает для своей наследницы-дочери сам. Вот мать Капулетти: для нее любовь – это опыт, житейская мудрость (ей самой еще нет тридцати, но ее муж перестал танцевать тридцать лет назад). А вот кормилица: для нее любовь – это нечто естественное и прочное, связанное с удовольствием и беременностью, входящее в круг интересов жизни женщины.

Юные герои «Ромео и Джульетты» – горячие головы или горячие чресла; эти герои решают, что они смертельно влюблены и должны немедленно пожениться, хотя не обменялись и сотней слов. «Дай мне моего Ромео», – требует Джульетта с резкой и доверчивой наивностью. Но даже ее пугает та скорость, с которой развивается их роман:

Он слишком скор, внезапен, опрометчив,

И слишком он на молнию похож,

Которая, сверкнув, исчезнет прежде,

Чем скажем мы, что молния блестит.

Использование в пьесе образов молнии и пороха напоминает нам о том, насколько взрывоопасна ситуация, насколько накалены их чувства и как сама жизнь сгорает подобно мелькнувшей в ночи прекрасной искре. В сцене у балкона лунной ночью, исполненной нежности, страсти, прекраснейших из когда-либо написанных слов, влюбленные предстают вздыхающими о любви под луной и звездами, трепетно чуткими в мире света и теней. После такой близости под покровом ночи их тайный брак уже неизбежен. Потом они понимают, что не могут жить друг без друга. Череда многочисленных препятствий и ужасных недоразумений приводит влюбленных к самоубийству. По иронии судьбы, ужас от их гибели помогает враждующим семьям помириться. Таким образом, любовь изображается как посланница, которая может ходить между врагами и вершить свой собственный третейский суд. И это верно с точки зрения биологии, на самом базовом уровне, как бы ни выражали эту мысль, – как «соперничающие существа объединяют усилия ради взаимной пользы» или как «любовь может сделать врагов любовниками». Почему мир без любимого кажется непригодным для жизни? Почему подросток оставляет надежду на вечную любовь и на то, чтобы быть любимым когда-нибудь в жизни?[32]

Однако «Ромео и Джульетта» – это всего один ренессансный образец радикальной идеи, распространявшейся среди буржуазии: что любовь может и не противоречить браку. Пьеса была обращена ко многим уровням и ко многим социальным классам – отчасти потому, что семейная жизнь начала меняться. Сражений стало меньше, дела удерживали людей вблизи от дома, муж и жена проводили вместе больше времени, и они, естественно, хотели, чтобы их союз был приятным. Буржуазия была не прочь предаваться удовольствиям куртуазной любви, но без ощущения греховности. В 1570 году Роджер Ашем сетовал:

Не только юные джентльмены, но даже и совсем юные девушки без всякого страха, хотя и без откровенного бесстыдства, осмеливаются заявлять, где и как они хотят жениться вопреки воле отца, матери, Бога, добропорядочности и всему остальному.

Придворная жизнь создала такие роскошь и великолепие, о каких не говорилось даже в мифах и легендах. У придворных – и у мужчин, и у женщин – были особые наряды для разного времени суток, изящные украшения и одежда, которая не скрывала тело, но облегала его так, чтобы подчеркнуть половые признаки[33]. Короли устраивали театральные феерии для тысяч гостей, длившиеся несколько дней подряд. Подобно тому как в Средние века у рыцарей имелись правила куртуазной этики, которым полагалось следовать, так и в эпоху Возрождения придворные стремились к определенным идеалам. Дам не только боготворили издалека; им надлежало быть остроумными, учтивыми, начитанными, сведущими в политике и в текущих событиях – одним словом, занимательными собеседницами. Неженатым мужчинам и незамужним женщинам позволялось какое-то время проводить вместе, и влюбленного не обязывали подвергать себя испытаниям вроде старомодных поисков приключений во имя дамы. Поскольку считалось, что любовь устремлена к добру и красоте, ее защищали как нечто изысканное и благородное. Мужчин и женщин поощряли часто встречаться, узнавать друг друга, говорить о любви сколько угодно, испытывать влечение, но не стремиться завязать интимные отношения. В этом отношении ухаживания были все еще средневековыми – целомудренным периодом, наполненным муками как можно более долгого ожидания, длившегося до того, пока влюбленные наконец не вступали в интимные отношения. Ожидание могло быть скучным, так что в моду вошел искусный флирт. Весь вздор, связанный с рыцарскими поступками, поисками приключений и преданным культом куртуазной любви, теперь считался устаревшим. У каждого закона есть свои нарушители, и не все играли по правилам. Мужчины по-прежнему обожали своих дам, которым они признавались в любви, но спали с любовницами и проститутками. За девственность велась постоянная борьба, с переменным успехом. Девушки соглашались воздерживаться от того, чтобы их соблазняли, а мужчины соглашались их соблазнить. А люди семейные боролись за то, чтобы завоевать добродетель.

Обузданные сердца

В XVIII веке, когда вновь появилось стремление к изысканному и приличному, царил неоклассицизм и религия сдалась перед верой в разум, науку и логику. Если природа и человеческая натура были упорядоченными частями часового механизма Вселенной, заведенного бесстрастным Богом, то тогда и человеческим существам – малым богам – следовало сохранять подобную сдержанность. Все должны были таить свои истинные чувства. Люди сходили с ума по балам-маскарадам; стало модно скрывать то, что было на сердце, а элегантно-высокопарные обороты речи помогали соблюдать стильную отстраненность. Этикет требовал обмена любезностями, бесконечными словесными реверансами и неукоснительного соблюдения установленных правил поведения. Влюбленные были связаны этими обобщенными правилами хорошего тона. Правила куртуазии включали церемонные поклоны, нюханье табака, а дамы использовали веера, чтобы подавать ими сигналы. Витиеватость и манерность – все это было разновидностью социальной дрессуры. Дама могла принимать гостей в неофициальной обстановке – лежа в постели или в ванне, – ибо предполагалось, что и она, и ее посетители будут одинаково скрывать свои чувства.

И если самоконтроль был притчей во языцех, то жестокость была в порядке вещей. Люди чувствовали себя уютно, как на пикнике, глазея на публичные казни, которых проводилось огромное количество. Общество было зачаровано легендой о доне Хуане Тенорио, испанском аристократе XIV века, которого представляли холодным садистом, ловким губителем женских репутаций. Многие из тех, кого возбуждал сложный поединок воль, наслаждались любовными приключениями как кровавым спортом. Игрой было прихотливое, каким оно и было задумано, совращение; ее участника сначала полностью побеждали, а потом быстро и бессердечно бросали. Известнейшие и изощренные генералы этих битв – и мужчины, и женщины – незримо носили покоренные ими сердца, как медали. Самые рассудительные кавалеры смотрели на женщин как на больших детей, сообщая своим сыновьям, как это делал граф Честерфилд, что «здравомыслящий мужчина лишь шутит с ними, играет, старается ублажить их и чем-нибудь им польстить, как будто перед ним и в самом деле живой своевольный ребенок, но он никогда не советуется с ними в серьезных вещах и не может доверить им ничего серьезного, хоть и часто старается убедить их, что делает то и другое»[34].

В это самое время и прославился Казанова. Наш авантюрист прожил азартную жизнь, полную обольщений, риска и приключений. Он был настоящим разбойником любви, замечательным своими завоеваниями, человеком крайностей, но его психологический тип был хорошо знаком. Его именем назвали образ жизни, который пережил века. Эта победа его бы несказанно порадовала, потому что он был нелюбимым, страдавшим от дурного обращения ребенком, который всю жизнь искал любви, одобрения и уважения.

Джакомо Казанова родился в Венеции в 1725 году, в семье актеров. Обычно актрисы были еще и проститутками, актеры – сводниками, и его родители часто оставляли его с бабушкой по матери, пока сами гастролировали по Европе, занимаясь своим ремеслом. Неприкаянный, одинокий, Казанова стыдился своей развратной матери, но еще больше его обижало то, что она все время его бросала. Похоже, что письма материнской любви для него были написаны невидимыми чернилами. Поскольку он страдал от частых носовых кровотечений, бабушка отослала его в Падую, надеясь, что более свежий воздух восстановит его здоровье. «Так они от меня избавились», – писал Казанова в своих воспоминаниях полвека спустя, все еще страдая и сердясь. Со временем он получил разностороннее воспитание (в том числе и сексуальное, испытав влечение к зрелой женщине, которая помогала его воспитывать) и наконец получил в Университете Падуи степень доктора права и свой первый реальный любовный опыт.

После этого мир приобрел для него привкус устриц. В самом деле: он часто ел сырые устрицы с женской груди – это особенно его возбуждало. Если признать, что устрицы похожи на женские гениталии, то понятно, что Казанова распалялся, облизывая их солоноватые изгибы. Опасность усиливала желание. Он любил рискованные интриги и потому уговаривал женщин заниматься любовью во всяких неподходящих местах: в несущемся на полной скорости экипаже; в соседней с ревнивым мужем комнате; за тюремными решетками; во время публичной казни с потрошением и четвертованием; иногда – на виду у третьих лиц; иногда – в качестве участника любовного треугольника. Его молодость, миловидность и сообразительность сделали его привлекательным одинаково и для мужчин, и для женщин, и факты свидетельствуют о том, что он был бисексуальным, хотя в основном его любовницами были женщины, как правило зрелых лет. Об их возрасте Казанова в своих воспоминаниях умалчивал, тактично представляя их моложе, чем на самом деле. Талант Казановы, как писал его биограф, состоял в «умении сохранять ум и эрекцию, когда все вокруг него их теряли». Естественно, он заражался венерическими заболеваниями – одиннадцать раз, часто лечился, был изобретателен, пытаясь предохраняться: использовал половинку лимона как спермицид и иногда надевал примитивный презерватив, сделанный из овечьей кишки. В этой части своей жизни Казанова был совершеннейшим распутником и негодяем. Ни одна стена не была слишком высокой, ни одно окно не было слишком узким, ни один муж не находился слишком близко, чтобы помешать ему заняться любовью с женщиной, которая ему нравилась. «Потому что она была красивой, потому что я ее любил и потому что ее чары ничего не значили, если только они не могли заглушить все благоразумие».

Каждый любовный роман Казановы был поиском золотого руна, так что неудивительно, что он называл свой пенис «неукротимым жеребцом». Всегда искренне влюбляясь в женщину, которую он преследовал, Казанова в своей пылкости становился неотразимым. «Когда уносят лампу, все женщины одинаковы», – говорил он однажды про свои случавшиеся время от времени шалости в темноте с сексуально озабоченными старухами. Но он также клялся, что «без любви это великое дело омерзительно». И он снова и снова терял голову, снова и снова терял все завоеванное. Но, по его личному счету, это было одно и то же. Добиваясь уважения к себе, Казанова плутовал и втирался в доверие, прокладывая себе дорогу в высшее общество любовными связями. Превосходный рассказчик, он изобретательно жульничал, пробивал себе путь, проникая под юбки бесчисленных женщин, иногда в толпе, во время многолюдных мероприятий (женщины не носили нижнего белья, так что секс в публичных местах доставлял особое наслаждение). Кем только не был Казанова: военным, шпионом, священником, скрипачом, танцором, хозяином шелковой мануфактуры, поваром, драматургом, сводником и каббалистическим некромантом-предсказателем-чародеем, если назвать лишь некоторые из его ремесел. Он водил знакомство с императорами, папами, якшался с беспризорниками; дрался на дуэлях; наслаждался театром; был вором-домушником, провел несколько лет в тюрьме и много пировал с королевскими особами; перевел Илиаду и другие классические произведения; написал две дюжины ученых книг и вращался в обществе Руссо, Вольтера, Франклина и других мыслителей. Казанова лгал, говоря о своем происхождении, и жил в страхе, что правда может раскрыться. Но что значили совершенные им ничтожные обманы в сравнении с тем внутренним мошенничеством, из-за которого он переживал? Жизнь на грани обостряла его ум, но еще и делала его печально известным. Когда он появлялся в городе, его брала на заметку полиция – равно как и подходящие женщины, их мужья и любовники.

Имена дон Хуана (дон Жуана) и Казановы часто ставили рядом, и у них действительно было общим что-то важное: оба в детстве чувствовали себя нежеланными и брошенными. Обнаружив со временем, что их привлекательность и сексуальность могли привлечь то внимание, о котором они мечтали, они инстинктивно сделали ставку на обольщение, делая эротичными любые отношения, как много лет спустя Мэрилин Монро. Однако дон Хуан XIV века совращал женщин для того, чтобы убедиться в собственной мужественности, тогда как Казанова хотел доказать, что он мог быть желанным. Отчаянно нуждавшийся в любви, уважении, семье, ощущении принадлежности, Казанова маскировал свою неуверенность под бравадой и пылкостью. Он пытался скрыть, что его тянуло к женщинам, которые внешне напоминали матерей, а за его стремлением обирать богатых и знатных стояло просто желание показать, что бедному парню это по силам.

Казанова хотел, чтобы женщины вынужденно покорялись ему. Но когда они ему отдавались, он их бросал точно так же, как его бросила мать. Она была первой женщиной, которую он, настоящий сердцеед, любил, и он всю жизнь гнался за ее тенью, пытаясь обнаружить ее в других женщинах. А когда Казанова хватал эту тень, он, к своему удивлению, обнаруживал, что у него в руках ничего нет, и потому он пускался в погоню за другой тенью, но с тем же результатом. И все-таки существовал один тип женщин, который казался ему по-настоящему притягательным. Перед такой женщиной Казанова не мог устоять, ее он не мог победить и из ее тисков он не мог вырваться, хотя она высасывала из него деньги и силы, разбивала в прах его самоуважение. Он не мог спастись от женщин, которые его дразнили, – от женщин, которые его завлекали, но не отдавались, попеременно то мучая его, то прогоняя. Когда такая женщина завязывала с ним роман, то главное, чего ей не следовало делать, – так это интересоваться тем, как он завершится. Неопределенность заставляла Казанову мучиться. Он чувствовал себя подвешенным над ямой, в которой пылает огонь, что очень напоминало ему внезапную любовь и отторжение, которые так мучили его в детстве. Это сводило на нет его взрывную чувственность, обуздывало его похоть, уничтожало его самоуверенность – и тем менее Казанова искал таких приключений снова и снова, чтобы мучиться еще больше, однако тщательно хранил это в тайне. В основном он был влюблен в саму жизнь. Он так любил жить ярко, был так переполнен грубоватой веселостью, что двери перед ним открывались, юбки поднимались и груди вздымались. Забавно, но словари называют казановой мужчину неразборчивого в связях, распутного и бессердечного в отношениях с женщинами, тогда как реальный Казанова был эмоциональным, отчаянным, серьезно рисковавшим в любовных играх и зачастую проигрывавшим. Его тайным оружием было умение задевать, заставлявшее его делать, говорить, становиться кем-то, чтобы любить и быть любимым. Но все было иллюзией, театром теней на стене. Его жизнь была адским аттракционом взлетов и падений, и в конце жизни он печально сказал: «Я ни о чем не жалею».

Казанова представлял собой один из типов любовника XVIII века, опасного и нескромного. А Бен Франклин был воплощением галантного кавалера той эпохи – и как мыслитель, и как волокита. Он был шапочно знаком с Казановой – они часто встречались при дворе и дискутировали с Вольтером и другими мыслителями, при этом представляли собой совершенно разные типы любовников. В отличие от Казановы, который был необузданным и рисковым, Франклин был уравновешенным, веселым и искренним. Французы с удовольствием открывали ему доступ и в свои сердца, и в свои будуары; они его и впрямь боготворили.

Когда мы были нацией лавочников, Бен Франклин был гражданином мира. В эпоху королей он гордился тем, что был печатником. Одинаково умея убеждать монархов, маленьких детей и толпы, жаждущие вершить самосуд, он стал провозвестником зарождавшейся революции, отстаивая ее идеи в Европе. В эпоху торжества абстрактных теорий он умел обтачивать сложные факты на токарном станке простых идей. Остроумный от природы и сообразительный по роду занятий, Франклин умело умещал простые житейские истины в строгие формы язвительных эпиграмм. Он чувствовал себя вольготно и среди бурь и дискуссий открытой политики, и среди хитростей, полунамеков и интриг французских салонов. Не будучи усердным и богомольным прихожанином, Франклин прекрасно представлял устройство мира – от световых волн до способности человека к совершенствованию.

У Франклина, человека семейного, были родственники на двух континентах. Он относился к ним с отеческой привязанностью, особенно к своему незаконнорожденному сыну и незаконнорожденному сыну этого сына. Он состоял в браке сорок лет, но пятнадцать из них прожил за границей без жены. Он запомнился нам как старый, практичный, экономный и здравомыслящий человек, но даже на восьмом десятке он ухаживал за первейшими красавицами Франции, писал им страстные письма, озорно и остроумно флиртовал. Человек широких взглядов, широкой натуры и столь же обширной талии, Франклин был человеком целостным, и все, что он ни делал, было гармоничным. Пока другие люди волновались по пустякам, он представлял себе жизнь Америки в целом: с больницами, мощеными улицами, академиями, страховыми компаниями, библиотеками, пожарными машинами и личной свободой.

Франклин умел решать задачи весело. Он был одержим тем, чтобы сделать тогдашние научные теории практическими, улучшить повседневную жизнь простых людей. Когда электричество было всего лишь салонным фокусом, он уже пользовался им, чтобы жарить индеек. Он изобрел бифокальные очки, которые сам и носил. Он изобрел молниеотвод, который использовал у себя дома, и такие чудесные усовершенствования, как «пенсильванский камин» и печь Франклина. Внимательно наблюдая симптомы болезней, он диагностировал отравление свинцом, предложил методы лечения подагры, от которой страдал сам, и написал содержательный трактат о заразности простуды. Отличный метеоролог, Франклин предсказывал бури и изучал затмения, водяные смерчи, гром и северное сияние. Он был первым, кто попытался составить карту Гольфстрима. В свободное время он изучал ископаемые, реформу правописания, болотный газ, оспу, возможности пилотируемого полета, солнечные пятна, воздушный шар с горячим воздухом (когда Франклина спросили, для чего он нужен, он ответил: «А для чего нужен ребенок?») и такое множество других тем, что для их перечисления потребовалось бы несколько абзацев. «Идеи будут соединяться одна с другой, как вязки лука», – писал он о своем беспокойном, проницательном уме. Франклин знал, с точностью до цента, стоимость каждой цветочной луковицы, приложил усилия, чтобы акклиматизировать в Америке желтую иву, изобрести гибкий катетер для своего больного брата и написать эпитафию для белки, по которой горевала маленькая девочка: «Лежит здесь Скагг, / Отнюдь не наг. / Мой друг в шерсти, / Прощай, прости». И в науке, и в сердечных делах его метод состоял в том, чтобы начинать с общих принципов, затем переходить к практическому применению и наконец к простому совету. Дерзкому молодому сердцееду он писал: «Убивай не больше голубей, чем можешь съесть».

Франклин постоянно интересовался вопросами нравственности, побуждавший его исследовать мораль, размышлять о ней, спорить о ней с друзьями в основанном им философском клубе и писать о ней зачастую в памфлетах и в «Альманахе простака Ричарда». В год продавалось десять тысяч экземпляров его трудов – когда население Филадельфии составляло лишь двадцать тысяч человек). Однако, дав определение добродетельной жизни и рассказав о ней, Франклин не чувствовал себя обязанным жить добродетельно. Годы, которые он провел во Франции, были, по американским стандартам, бурными. Он был одним из самых усердных охотников за юбками всех времен. Легенда изображает его старым развратником, но это бесконечно далеко от той правды, которую раскрывают его письма. Франклин всю жизнь был защитником прав женщин, а также их достоинства, красоты и ценности, независимо от возраста и социального происхождения. Одно из его самых известных, самых забавных, но и самых мудрых писем посвящено преимуществам романов со зрелыми женщинами; в нем он, помимо прочего, отмечает: «Они так благодарны». Франклин не только защищал женщин, с которыми дружил, иногда снабжая их деньгами, оказывая юридическую помощь, предоставляя им кров и привилегии для их детей и давая им тщательно продуманные советы, когда они обращались к нему со своими проблемами, но и чрезвычайно их уважал. Женщины, как и молния, были явлением природы, и Франклину нравилось изучать и то и другое. И он делал это спокойно, основательно, безбоязненно.

Недаром Франклин, когда ему было уже за семьдесят, стал для Франции символом мужественности, не имеющей возраста. Тогда было модно помещать его портреты везде: на складных ножах, на вазах, на целых столовых сервизах, на шейных платках, внутри ночных горшков. Француженки, возведя захватывающий, утонченный флирт до уровня высокого искусства, видели во Франклине изысканного виртуоза этой игры. Женщины домогались его внимания и клялись ему в вечной любви, в откровенных и прочувствованных письмах. Его французские приятельницы посылали его внукам в Америку варежки и кукол. Его жена посылала незамысловатые рукодельные подарки его друзьям во Франции. По крайней мере два раза он просил француженок выйти за него замуж, но они деликатно отказывались. Однако, по правде говоря, они были на сорок лет моложе его и уже замужем, хотя и сетовали о своих обязательствах, отправляя за океан уверения в своей преданности. Тогда не было телефонов, и Франклин писал письма. Шаловливые, неприлично игривые послания, которые он отсылал своей подруге мадам Брийон, были для него интересной любовной игрой, упражнением в красноречии. Он навещал мадам Брийон хотя бы два раза в неделю, иногда играя с ней в шахматы в то время, пока она нежилась в ванне, поставив шахматную доску на край. Его репутация понятна из легенд. Однажды зимним вечером он встретил женщину, с которой за несколько месяцев до этого у него был роман. Немного обиженная, она сказала: «Вы не видели меня все лето. Боюсь, что вы меня уже не хотите». – «Ничего подобного, мадам, – ответил Франклин. – Я просто ждал, когда ночи станут длиннее».

Обморок наяву

Со временем общественные настроения во всей Европе опять изменились. Изменились и представления о жизни и любви. Рационализм выходил из моды, романтизм был на подъеме. Средний класс, уже достаточно многочисленный для того, чтобы стать могущественным, не мог сказать, что его ценность состояла в благородном происхождении. Поэтому появились утверждения, что значим каждый человек, вне зависимости от своего происхождения или принадлежности к общественному классу. «Земля обетованная» индустриализации включала в себя и шумные, грязные города, из которых людям хотелось вырваться; у среднего класса были деньги и досуг, чтобы пробовать новое и совершать увеселительные поездки за город. Британская монархия казалась уже не такой величественной; философы пылко говорили о демократии; в пламени французской и американской революций родились новые идеалы. Ученые XVIII века были нетерпимыми догматиками, и их косность не давала романтикам развернуться. Многое в жизни было таинственным и неизведанным, опыт человека оказывался, в значительной степени, глубоко личным. Общество веками было удушающе авторитарным, и существовавшие в нем законы нравственности были подобны многочисленным смирительным рубашкам. Романтики мечтали о свободном обществе, в котором есть место для экспериментов и личной реакции на его явления. Они изучали восточный мир, восхваляли Средние века с их культом возвышенных чувств. Ощущая, что общество развивается в направлении неизвестного идеала, романтики побуждали людей следовать сердцу, а не разуму, боготворили дикую природу как состояние райской благодати, поощряя художников быть исповедальными в своем творчестве. И, что было самым радикальным, они восхищались оригинальностью ради оригинальности – потому что нечто новое, неслыханное и неизведанное было драгоценным дополнением к миру ощущений. Любовь как настольная игра уже не имела смысла. Романтик ценил свое «я», был самокритичен до мстительности, переполнен чувствительностью и нежными чувствами, романтик ощущал любовь как обморок наяву, как всепоглощающую силу – мощную, как шторм.

Ни один композитор не олицетворял страстность той эпохи лучше Бетховена – неистового и дерзкого, писавшего новаторскую музыку, исполненную величия и внутреннего смятения. Стесняемый строгостью традиционной музыки, он передал своим сочинениям свой гнев, душевную боль и борения. Выразить столь бурные чувства банальными музыкальными средствами было бы невозможно, и Бетховен изобрел новый музыкальный язык – богаче, тоньше и ближе к чистой эмоции. В его музыке, музыке бурных, обнаженных чувств, не было места искусному украшательству прошлого. Его Бетховен попросту отверг. Музыкальные инструменты становились длиннее, чтобы из них можно было извлечь более широкий диапазон звуков, а исполнителям, чтобы на них играть, приходилось учиться новой технике. По мере отмирания старых правил музыка Бетховена становилась еще более личной, насыщенной страданием и страстно человечной.

Он написал тридцать восемь сонат для фортепиано, и из них мне особенно нравятся Патетическая и «Аппассионата»: первую он создал, когда в ужасе понял, что глохнет, а вторую – когда решил бороться со своей судьбой со всем созидательным неистовством, которое у него накопилось. «Я схвачу судьбу за горло, – поклялся он, – ей никогда не победить меня». Благодаря этим сонатам фортепианная музыка навсегда изменилась, став масштабной, мощной, широкой, как оркестровые сочинения, глубоко прочувствованной. Позже, окончательно оглохнув, Бетховен написал свою самую исповедальную, самую сокровенную (некоторые говорят – его самую оригинальную) музыку – шестнадцать струнных квартетов. Но именно в его фортепианных сонатах, где надежда чередуется с отчаянием, я слышу, как он борется с любовью.

Людвиг ван Бетховен родился в 1770 году. Его отец пел, чтобы заработать на жизнь. Из-за его алкоголизма вся семья жила в страхе и страдала. Обнаружив замечательные способности своего сына к музыке, он решил извлечь из этого выгоду, используя его как дойную корову – или теленка. В конце концов, Моцарта показывали всей Европе, и его родители сделали на нем состояние. Отец велел юному Людвигу проводить за фортепиано весь день. Иногда, вернувшись домой после длившейся всю ночь попойки, мертвецки пьяным, он вытаскивал мальчика из постели и требовал от него играть в темноте. Когда Людвиг, как и любой ребенок, ошибался, отец его бил. Учитывая, что Людвига в детстве не любили, издевались над ним и заставляли, не отрываясь, сидеть за фортепиано, удивительно, что он после таких эмоциональных испытаний вообще сохранил какое-то уважение к музыке. А если добавить, что он, по рассказам, был очень некрасивым, неопрятным и потому застенчивым, то, судя по всему, особых шансов у него не было. Его мать была несчастной, хотя и преданной своим детям – она терпела издевательства мужа и умерла еще молодой от туберкулеза. В восемь лет Людвиг дал свой первый публичный концерт, а в четырнадцать стал помощником придворного органиста. После того как его мать умерла, а отец остался без работы, юный Людвиг благодаря этой должности смог, хоть и с трудом, содержать всю семью. Но хорошими манерами он не отличался. Низенький, глуповатый на вид, с грубыми манерами, рябым лицом и израненным от людского пренебрежения сердцем, он был раздражительным и нетерпимым молодым человеком. Он легко выходил из себя и жестоко дрался. Он не мирился ни с оскорблениями, ни с критикой (а его музыка вызывала и то и другое) и не выносил дураков. Следствием лишений, перенесенных в детстве, стала все усиливавшаяся и терзавшая его глухота. И мучила она его не потому, что мешала его сочинительству (Бетховен мог слышать музыку в воображении независимо от того, слышал ли он реальные звуки или нет), но потому, что еще больше увеличивала дистанцию между ним и людьми. Он стал духом-страдальцем, призраком оперы жизни. Только представьте, в каком безутешном горе он писал эти слова:

О вы, люди, считающие или называющие меня злобным, упрямым или мизантропичным – как вы на мой счет заблуждаетесь, вы не знаете тайной причины… Для меня не существует отдохновения в человеческом обществе, изысканного общения, взаимного обмена мыслями; я обречен на почти полное одиночество, появляясь на людях лишь в случае крайней необходимости; я вынужден жить как изгой… О Провидение, ниспошли мне хотя бы один день чистой радости – ведь так давно истинная радость не наполняла моего сердца. О когда же, когда, о мой Бог, я вновь смогу ощутить ее в храме природы и человека? Никогда? Нет, это было бы слишком жестоко![35]

Чем больше глухота овладевала им, тем настойчивей он сочинял. Бетховен влюблялся стремительно, часто и глупо, неизбежно выбирая молодых, красивых женщин знатного происхождения, которые никогда не отвечали ему взаимностью. Лунную сонату он посвятил своей собственной Джульетте, Джульетте Гвиччарди, но лишь ее кузина Тереза вдохновила его настолько, что он написал «Аппассионату». Была ли она той самой «бессмертной возлюбленной», к которой Бетховен обращался в письме, найденном в потайном шкафчике после его смерти? «О, как же отчаянно стремлюсь я к тебе, – писал он, – к тебе, моей жизни – моему всему! Прощай. О, люби меня по-прежнему, никогда не сомневайся в верности сердца любимого тобою Л. – Навеки твой. – Навеки моя. – Навеки друг друга». Было ли это неотправленным письмом или копией какого-то письма, которое он отослал? Или это была фантазия, записанная в час досуга? Мы помним Бетховена как героическую личность, как человека, торжествующего над своей глухотой, чтобы создавать потрясающую музыку, исполненную неистовой силы и страсти. Мы помним его как бунтаря и провидца, а не как унылого мечтателя, эмоционально опустошенного, одинокого и страдающего, расстроенного равнодушием к нему дам, которых он любил и идеализировал, ужасно восприимчивого к отторжению и пренебрежению, настроенного на то, чтобы воспринимать ощущения жизни, и болезненно замкнутого. Однако романтизм прославлял именно такие чувствительные души.

Возвращение к куртуазной любви

Противясь эмоциональной сдержанности рационалистов, романтики XIX века пестовали утонченную восприимчивость к миру, эстетическую чуткость, иногда приводившую к физической слабости, пессимизму или отчаянию. Процветала любовная поэзия, которую нельзя было назвать ни непристойной, ни остроумной, скорее – скромной и проникновенной, восторженной, чуждой какой бы то ни было сексуальности. Поэты, обожавшие Средние века, когда чувства подчинялись этикету, а Добро и Истина шли на бой во имя Добродетели и Красоты, снова воскресили куртуазную любовь. И не важно, что она начиналась среди феодальных рыцарей и дам как прелюбодейная игра, основанная на платонической любви. Она несколько изменилась, но по-прежнему отвечала их потребностям.

На самом деле куртуазная любовь – это разновидность приукрашивания. А приукрашивалось вожделение. Поколения за поколением, снова и снова, люди открывали для себя куртуазную любовь как способ очистить половое влечение от его сексуальности. В эпоху культа стыдливости мы естественно предполагаем, что социальные условности существуют для того, чтобы скрывать наше животное происхождение. А если допустить, что цель условностей – в противоположном: привлечь к нему еще больше внимания? У самки обезьяны-бабуина при наступлении течки ягодицы и гениталии увеличиваются, надуваясь, как воздушный шарик. «Я готова, – сообщает она. – Эй, самцы, я готова! А вот и мишень». Куртуазная любовь и другие подобные игры сходны в том, что они приукрашивают процесс, подчеркивая зрелость и готовность женщины. Посмотрите на пчелу. Пчела может сосредоточиться на большой, контрастной, иссиня-черной серединке рудбекии и прицельно лететь к ней, постепенно снижаясь (ее ведет к цели видимый в ультрафиолете узор, которого не видит человеческий глаз). В сложных человеческих обществах, где цель не всегда ясна или достижима, многое отвлекает внимание. Продуманное ухаживание постепенно подводит человека все ближе и ближе к цели – любовной связи. Многие женщины ждали своего рыцаря в сверкающих латах, надеясь, что он откуда-нибудь появится и отнесется к ней достойно: будет боготворить, почитать, обожать. Подобно принцессе Рапунцель, она могла бы потом спустить косы и позволить ему взобраться по ним в спальню. Ее жизнь скучна. Она сомневается в себе, страдает от комплекса неполноценности. А потом появляется великодушный Другой: который исправит ошибки в ее жизни, сделает ее безмятежной, а саму даму будет возвеличивать в малом и всячески превозносить. Дама чувствовала, что желание пронзает ее, словно стрелами, заставляет трепетать. Наконец возлюбленный появляется, и мишенью становится его сердце. Он воспевает ее гибкое, как лук, тело и умоляет ее бежать с ним.

Зачем нам нужно покрывало для теплого, роскошного, мягкого одеяла чувственности? Зачем прикрывать чувственность, пользуясь уловками? Зачем пытаться ее очистить? Зачем превращать ее в церемонный осторожный танец? Что плохого в нормальном, старомодном, обычном или стандартном желании? Почему оно нас смущает и заставляет стыдиться? По одной причине: желание может привести к любви, а любовь – это заговор двоих, который часто оборачивается предательством. Когда люди влюбляются, они разрушают прочные узы родства и оставляют семьи, чтобы создать новую семью со своими собственными узами, собственными ценностями, собственной страной и родней. «Я не теряю дочь, я приобретаю сына», – часто говорят отцы – слишком заученно, слишком жизнерадостно, чтобы этим словам можно было верить. Отец лишь очень хорошо знает, что он теряет дочь, которая низведет его до уровня доброго друга, перестанет ему подчиняться, и он уже не будет в ее жизни самым главным.

Но даже если бы все это было неправдой, любовные игры все равно будут оставаться для нас притягательными, потому что в них мы оттачиваем ум, и они напоминают нам о детстве. Фактически это главное, во что играют взрослые. Люди любят спорт: меряться силой, дерзостью, проявлять ловкость, соревнуясь с товарищем по команде, с противником, надеясь победить, получить награду и прославиться. Любовь – это требующий усилий спорт, в котором задействованы все группы мышц и мозг. Цель любовной игры – это большое физическое удовольствие, а ее особая прелесть в том, что правила постоянно меняются. Часто мы идем не в ту сторону; цель иногда исчезает за туманом чувства вины или опасений; на поле могут неожиданно появиться другие игроки (свойственники или соперники); преимущества можно потерять в мгновение ока, и внешние обстоятельства зачастую меняют карты до окончания игры. Какие шахматы, поло, баскетбол или война могут с этим сравниться?

В этом турнире воль, с доспехами и поединками, делается ставка на обладание, а тот, кто заставляет девицу страдать, повышает свою самооценку. Неистовые дети романтизма – Руссо, Байрон, Шелли, Гёте и другие – были мастерами таких игр и их обожали, но они были исключениями, подтверждавшими правило, задававшими направление. Два модных сердцееда, Байрон и Шелли, питали воображение читателей XIX века, исповедуя свободную любовь, абсолютную готовность подчиниться минутной прихоти и отстаивая право человека реагировать на жизнь совершенно по-своему. Однако многочисленный и сильный средний класс уже начал задумываться о важных жизненных вопросах – о религии, экономике, нравственности и даже о том, что и как нужно чувствовать. Женщинам полагалось быть нежными, скромными и впечатлительными. Романтические влюбленные, влюбляясь со всей страстью, сравнивали чувства с потоком, ливнем и наводнением. (Романтическая поэзия так часто прибегала к образу бурной, неукротимой воды, что даже удивительно, почему в ней не упоминается о простом дожде.) Однако утверждалось, что любовь – бесполая, целомудренная и истинная. А какой еще ей быть, если хорошеньким девушкам полагалось быть чистыми, неиспорченными, воспитанными и хрупкими? Как можно было растлевать таких маменькиных дочек? Женщинам уже не обязательно было иметь большое приданое и владеть унаследованными землями. И хотя индустриализация освободила женщин среднего класса от традиционных работ – обучения детей, шитья одежды, приготовления пищи и выпекания хлеба, – она же сделала их чрезвычайно зависимыми от мужей. Замужней женщине из среднего класса не подобало выходить из дому, бывать в обществе, заниматься социальной помощью или посещать школу. Если жене не нужно было работать и она не приносила с собой богатство, то какая ей тогда отводилась роль? В основном рожать детей и быть символом супружества. Так она отвечала тому романтизированному идеалу, которому было невозможно соответствовать в жизни точно так же, как средневековые дамы не могли соответствовать идеалам их рыцарей. Женщинам полагалось сидеть дома и заботиться о детях; мужчины возвращались домой после работы и проводили время с ними и с детьми. Все важные решения, касавшиеся семьи, принимал мужчина – хозяин поместья, дом которого, каким бы он ни был скромным, был его крепостью. Когда романтическая любовь просочилась в новые мечты среднего класса, она одомашнилась, упростилась, стала опрятной и бесполой.

Домашний рай

Люди Викторианской эпохи находили умиротворение в том, чтобы боготворить семью как живую идиллию и смотреть на дом как на царство свободы и стабильности. В английской семье именно женщинам полагалось быть облагораживающей силой, прививать нравственность, блюсти все доброе и поощрять духовное. Однако эта честь была непосильной ношей: столпы нравственности не гнутся. От тех, кто учил нравственности, требовалось быть идеальными: каких трудов стоило женщине соответствовать этим требованиям!

Щепетильность достигла небывалой высоты, поскольку идеальные воплощения добродетели не могли ни произносить ничего непристойного, ни, так или иначе, быть объектами непристойного поведения. Куртуазная любовь включала в себя культ королевы, и сама королева Виктория, первая матрона, идеально удовлетворяла требованиям. Она стала символом этой любви.

Считалось, что если называть фигу фигой, то это травмировало женщину, и потому прямые слова заменялись эвфемизмами. За обедом женщине предлагали «лоно» курицы (а не грудку). Если она ездила верхом на лошади, то ей полагалось сидеть в дамском седле, чтобы не обхватывать ногами нечто столь крепкое, как спина лошади. Ноа Уэбстер, канонизировавший американский вариант английского языка, составив его первый словарь, был чудовищным ханжой и религиозным фанатиком, помешанным на учтивости. Он переделал неприличные слова, заменив, например, «тестикулы» на «особые члены». В статье «любовь» приводимые им примеры словоупотребления относились исключительно к религии. Об Уэбстере существует много легенд, но в моей любимой вспоминается тот случай, когда жена застала его целующим горничную. «Что это, Ноа, я удивлена!» – так, говорят, она отреагировала. На что Уэбстер, как добросовестный школьный учитель (каковым он и был), ответил: «Мадам, вы изумлены; а я – удивлен».

Женщина, посещая кабинет врача, должна была показывать на кукле, в каком месте у нее болит. Принимая роды, врач действовал вслепую, держа руки под простыней, чтобы не увидеть гениталии женщины. А поскольку органы любви и испражнения расположены очень близко, табуирована была вся эта область. Грязь во всех смыслах – в переносном и прямом – вызывала отвращение, и ее полагалось удалять из дома, счищать с тела, изгонять из своей жизни. Романтизм идеализировал женщин, создавая образы благожелательных, целомудренных матерей. Поэтому заниматься с ними любовью казалось кровосмесительным, греховным, грязным. Всякая женщина, пытавшаяся активно флиртовать в XVIII веке, считалась грязной шлюхой. Женщина могла только ждать, чтобы мужчина ее заметил, и лишь тогда она могла или принять, или отвергнуть его. Хэвлок Эллис, исследователь сексологии того времени, приводил примеры супружеских пар, состоявших в браке годами, но никогда не видевших друг друга голыми. Роль жены как сексуального партнера сводилась к тому, чтобы неподвижно лежать, неумело действовать и не возбуждаться, пока ее муж удовлетворял свою животную похоть. И действительно: многие, в том числе и врачи, считали, что женщины просто не испытывают сексуального наслаждения. Чтобы насладиться сексом со старательной и энергичной партнершей – и с которой разрешалось так действовать, – мужчина был вынужден посещать публичный дом. А потому нет ничего удивительного в том, что в Викторианскую эпоху процветали проституция и порнография, мазохизм, извращения и венерические болезни. Рихард фон Крафт-Эбинг, австрийский психиатр и врач-криминалист, первым описал мазохизм в своей книге «Половая психопатия» (1886), назвав это явление по имени своего соотечественника-австрийца, Леопольда фон Захер-Мазоха, писавшего романы о мужчинах, которым нравилось, чтобы грубые, властные женщины их унижали и причиняли им физическую боль (при этом они предпочтительно должны быть одеты в кожу или в меха). В этой классической сцене из повести Захер-Мазоха «Венера в мехах» жестокая, искушенная Ванда связывает своего любовника Северина, а потом угрожающе встает перед ним:

Красавица бросила на своего обожателя странный взгляд своих зеленых очей, ледяной и убийственный, затем она пересекла комнату, медленно накинула на плечи восхитительный просторный плащ из красного атласа, пышно отороченный королевским горностаем, и достала из ящика туалетного стола кнут с длинным хлыстом и короткой рукояткой, которым она обычно наказывала своего мастифа. «Ты этого хочешь, – сказала она. – Тогда я тебя выпорю». Все еще стоя на коленях, ее любовник воскликнул: «Выпори меня! Умоляю!»[36]

Представление о роковой женщине, женщине, причинявшей боль и внушавшей мужчине чувство вины – «красоты прямо из ада», как с удовольствием писал об этом Суинберн, – трогательно контрастировало с покорной женщиной, женой, матерью, – воплощением святого материнства. Высказывая свое мнение о пронизанной чувством вины морали того времени, Гюстав Флобер усмехался: «Мужчина что-то упускал, если никогда не просыпался в чужой постели рядом с женщиной, лица которой он больше никогда не увидит, и если никогда не уходил из публичного дома на рассвете, чувствуя себя, словно он спрыгнул с моста в реку из-за полного физического отвращения к жизни».

Мы используем слово «пуританский» для описания репрессивного отношения к любви и чувственности. Однако именно люди Викторианской эпохи, а не пуритане облачили женщин в платья, скроенные таким образом, что они были равнозначны смирительным рубашкам, и заглушили вздохи влюбленных. Их вымышленная «счастливая семья», в которой правит отец, а благодарная мать – хозяйка дома, была общественным идеалом, впоследствии подхваченным киноиндустрией и целиком переданным XX веку.

Парадоксально, но именно тогда, когда моралисты добавляли касторового масла в тонизирующий напиток брака, женщины-активистки боролись за равные права на работе, дома и в постели. Они хотели удобно одеваться, заниматься спортом, как и мужчины, получать образование и выполнять важную работу. Браки были лишь наброском в мрачных тонах. Фрейд, Хэвлок Эллис, Бальзак, Флобер и другие описывали жизни, полные тихого отчаяния, но их собственные жизни не были свободны от неврозов и супружеских травм. Да, они были исключительно непредубежденными, но я сомневаюсь, чтобы они могли предположить, до какой степени люди XX века будут околдованы и одержимы любовью и сексом. С нашей обычной перспективы начала века (включающей теперь сексологические исследования дуэта ученых Мастерса и Джонсон, теорию психоанализа и цели женского движения) такого рода одержимость кажется совершенно нормальной, даже традиционной, поскольку ею переболели и многие люди из поколения наших родителей. Контроль рождаемости, средства массовой информации, растущее уважение к женщинам, более радикальное разделение церковного и светского миров, сексуальная революция и такие биологические кошмары, как СПИД, – все это видоизменило наше представление о морали. Теперь случается, что мы вступаем в браки и по любви, но на протяжении многих столетий люди не считали это необходимым, а для новых поколений это, может, будет и вовсе невозможно. Разные эпохи и сосредоточены на разном – на спасении, чести, наследовании, знании, войне, падении уровня рождаемости. А мы высоко ценим любовь. Она удовлетворяет и волнует, направляет и губит нас. Она просачивается сквозь бетон всей нашей современности. Она питает наши страсти, наполняет фантазии, вдохновляет искусство. И что с этим сделают будущие эпохи?

Современная любовь

Когда я размышляю о сущности современной жизни, об изменениях в отношениях, которые сделали жизнь такой, какой мы ее сейчас знаем, то припоминаю три главных фактора: право выбора, частная жизнь и книги. Как человек, чья молодость пришлась на семидесятые годы, я почти не могу представить себе время, когда люди не могли делать в своей жизни выбор – даже в мелочах, не говоря уже о чем-то глобальном. У личной свободы – долгая и неторопливая история. Отчасти ее можно объяснить ростом населения в мире, что давало людям возможность не выделяться и вести тайную жизнь. Если они не могли освободиться от нравственного закона, то, по крайней мере, могли тешить себя тем, что освобождены от него в частной жизни. Несмотря на устроенные по сговору браки, люди умудрялись втайне любить тех, кого выбирали они, не испытывая стыда; потом – выбирать тех, с кем вступать в брак, а со временем они осмелели даже настолько, что пожелали жениться на тех, кого они любят. С ростом благосостояния и появлением свободного времени в домах стали устраивать комнаты того или иного назначения, в том числе и спальни, где могли скрыться от посторонних глаз муж и жена. Вскоре и молодожены захотели жить отдельно от родственников: такой была новая идея, основанная на только что завоеванном ощущении частной жизни.

Изобретение книгопечатания помогло влюбленным и стало для них стимулом. Как только люди стали грамотнее, у них появилась возможность устроиться с книгой в каком-нибудь тихом месте, читать ее наедине с собой и размышлять. Чтение навсегда изменило общество. Размышление в одиночестве постепенно становилось общераспространенным, и в романтической и любовной литературе читатели могли открыть для себя что-то возможное или хотя бы воображаемое. Они могли позволять себе спорные мысли и чувствовать поддержку близких им по духу людей, никому ничего не рассказывая. Книги можно было держать где угодно, а появление библиотек принесло с собой представление об уединении, когда человек мог предаться самым сокровенным своим мечтам. Влюбленные могли слиться душами, читая любимых ими обоими писателей; то, чего они не могли выразить лично, они хотя бы могли отметить на страницах книги. Книга, которой сопереживали влюбленные, могла говорить с ними по секрету, усиливая ощущение близости даже тогда, когда любимый был далеко или когда с ним было запрещено встречаться. Книги открывали доступ в мир, где можно было предаваться полету воображения, окрыленным любовным фантазиям; они наделяли читателей ощущением эмоциональной общности. Где-то в другом городе или государстве другая душа читала те же самые слова и, может быть, мечтала о том же самом.

Сердце – одинокий охотник

Представления о любви

Платон: Совершенный союз

Роман Пруста «В поисках утраченного времени» начинается с воспоминания о детстве героя, когда он, лежа в постели, ждал, когда придет мама, чтобы его поцеловать и пожелать спокойной ночи. Ранимый и одинокий, он рос тревожным, чувствуя себя выбитым из колеи, и весь остальной роман (скорее мозаика жизни, чем произведение художественного вымысла) – это летопись его попыток преодолеть разрыв между собой и остальным человечеством. Трудно было чувствовать себя более изолированным, отделенным от людей и одиноким, чем он. В этом эпизоде показано вечное стремление ребенка, который должен научиться существовать отдельно от матери, даже когда он желает воссоединиться с ней. Один из краеугольных камней романтической любви – а также экстатической веры, которой жили мистики, – это мощное желание слиться с любимым, стать одним существом с ним.

Истоки такого представления о любви – в философии Древней Греции. По мнению Платона, влюбленные – это разделенные половинки единого целого, ищущие друг друга для того, чтобы стать целым. Они – сила, созданная из двух слабостей. В какой-то момент все влюбленные испытывают желание потерять себя, слиться, стать единым существом. Отказываясь от своей независимости, они обретают свои подлинные «я». В мире, которым правили мифы, Платон пытался быть рациональным, зачастую используя мифы как аллегории, чтобы доказать свою теорию. Его исследования любви в диалоге «Пир» – это древнейшие из дошедших до нас попыток осмыслить любовь систематически. В диалоге «Пир» Платон советует людям обуздывать сексуальные порывы, равно как и их потребность отдавать и принимать любовь. Они должны сосредоточить все эти силы для достижения более высоких целей. Платон отлично понимал, что людям придется прилагать огромные усилия, чтобы переориентировать столь мощные инстинкты, и это приведет к большей внутренней борьбе. Когда почти через три тысячи лет Фрейд говорил о подобной борьбе, используя такие слова, как «сублимация» и «преодоление», он возвращался к Платону, для которого любовь была большой и сложной загадкой. Отчасти так произошло, несомненно, потому, что Платон не мог определиться с собственными сексуальными предпочтениями: в юности он прославлял гомосексуальную любовь, а в зрелые годы осуждал ее как нечто противоестественное и чудовищно преступное.

В диалоге «Пир» пир устраивают в честь Эрота; Сократ (который был учителем и товарищем Платона) и его друзья обмениваются мыслями о любви. Фактически задача Сократа состоит в том, чтобы отыскивать ошибки в мыслях других. Сотрапезники собрались не только для того, чтобы восхвалять любовь, но и для того, чтобы в нее погружаться, нырять в ее волны и измерять ее глубины. Одна из их первых горьких истин – представление о том, что любовь – это всеобщая человеческая потребность. Это не мифическое божество, не прихоть, не помешательство, но неотъемлемая часть жизни каждого человека. Когда наступает черед Аристофана, он рассказывает притчу, которая с тех пор тысячелетиями влияла на людей. Он объясняет, что изначально существовало три пола: мужчины, женщины и двуполое соединение мужчины и женщины. У этих первозданных существ было две головы, четыре руки, два набора гениталий и так далее. Устрашенный их потенциальной силой, Зевс разделил каждого из них пополам, создав лесбиянок, гомосексуальных мужчин и гетеросексуальных людей. Однако каждый человек стремился к своей недостающей половине, которую он разыскивал, выслеживал и заключал в объятия, чтобы вновь обрести единство, – и таким образом Аристофан приходит к потрясающему определению любви:

Каждый из нас, когда он разделен и имеет только одну сторону, как камбала, – еще не вполне человек, и он всегда ищет другую половину… И когда один из них встречается с его другой половиной, подлинной половиной себя, будь он любителем юношей или любителем чего-то другого, обоих охватывает столь изумительное чувство любви, дружбы и близости, что они, я бы сказал, не потеряют друг друга из виду даже на мгновение. Такие люди проводят вместе всю жизнь, хотя и не могут объяснить, чего они хотят друг от друга. Ведь то сильное стремление, которое каждый из них испытывает к другому, является, судя по всему, желанием не любовного соития, но чего-то другого. Душа каждого из них этого явно желает, но не может сказать, имея об этом лишь неясное и смутное предчувствие. Если допустить, что, когда они оба лежат рядом, к ним подойдет Гефест со своими орудиями и спросит их: «Чего же вы, люди, друг от друга хотите?» – они не смогут этого объяснить. Предположим далее, что, обнаружив их растерянность, он бы спросил: «Или вы хотите быть одним целым и всегда, и днем и ночью, находиться вместе друг с другом? Ведь если вы желаете именно этого, я готов сплавить вас воедино и позволить вам расти вместе…» Случись так, то никто из них, услышав это предложение, не отказался бы от него. Нет, он бы признал, что встреча и слияние друг с другом, превращение в единое существо вместо двух отдельных, – это истинное выражение его давней потребности. И причина этого в том, что изначально человеческая природа была единой, и мы были целым, а желание целостности и стремление к ней называется любовью.

Это удивительная притча, говорящая, что у каждого человека действительно есть идеальная любовь, которую он надеется где-нибудь найти. И дело не в том, что «для каждой кастрюли найдется своя крышка», как иногда говорила моя мать, но в том, что у каждого из нас есть свой «один-единственный», и мы, когда его находим, становимся одним целым. Этот романтический идеал идеального партнера был создан Платоном и оказался таким притягательным для сердец и умов, что люди верили в него все следующие века, а многие продолжают верить и сейчас. Как обнаружил Фрейд, Платон позаимствовал свою притчу из Индии, где некоторые божества были двуполыми. И действительно: первый человек в Упанишадах так же одинок, как Адам в Библии, и, подобно Адаму, просит для себя спутника и рад, когда из части его собственного тела сделали женщину. В обоих случаях все люди на Земле родились от их союза. Биологи-эволюционисты говорят, что наш самый первый предок почти наверняка был двуполым, и есть ощущение, что отчасти это именно так – и не только с рациональной точки зрения, но и потому, что некая часть нашего существа стремится к другому существу. Джон Донн великолепно написал об этом страстном стремлении к единению, приобретающем особую пикантность в его стихотворении «Блоха». Однажды, приятно бездельничая со своей возлюбленной, он замечает блоху, высосавшую немного крови сначала из ее руки, а потом – из его. И он радостно замечает, что кровь их обоих, смешавшись в блохе, соединила их браком.

Почему же идея единения столь неотразима? Любовь изменяет всю физику в знакомой вселенной человеческих чувств и изменяет границы между тем, что реально, и тем, что возможно. Дети часто верят в волшебство и чудеса, а вырастая, естественно верят в волшебную силу любви. Иногда в мифах и легендах это изображается так, что юноша и девушка выпивают любовный напиток, как Тристан и Изольда. Иногда это объясняют тем, что их пронзили стрелы Амура, или они зачарованы музыкой, как Эвридика, или получают оживляющий поцелуй на манер Спящей красавицы.

Во многих восточных и западных религиях молельщики жаждут обрести ощущение единства с Богом. И хотя это не должно быть эротическим совокуплением, святые зачастую описывают это единение так, как если бы оно таким было, описывая в интимнейших подробностях впечатления от чувственности тела Христа. У религиозного экстаза и экстаза влюбленных много общего: внезапное прозрение, клятвы, обещания, всепоглощающий огонь в сердце и в плоти, обряды, приводящие к блаженству, и, для некоторых христиан, каннибальское единение с божеством в символическом обряде пития его крови и поглощения его плоти. Влюбляемся ли мы в человека-полубога или испытываем любовь к Богу, мы чувствуем, что они могут нас вернуть в изначальное состояние единства, что потом наше внутреннее электричество может пройти по всему контуру нашего существа и что мы наконец сможем стать одним целым.

Как это странно – желать слиться с кем-то полностью: и кровью, и всем телом. Разумеется, в буквальном смысле стать одним существом на самом деле нельзя, это физически невозможно. Это абсурдно. Каждый человек – отдельный, самостоятельный организм, и только сиамские близнецы соединены друг с другом. Но почему же мы, так или иначе, ощущаем себя ущербными? Почему нам кажется, что, объединившись – телом, мыслями и судьбой – с другим человеком, мы исцелимся от нашего чувства одиночества? Разве не было бы разумней полагать, что, когда любовь объединяет двоих, они становятся сообществом, а не сплавом, превращающим двоих в одного? Представление о слиянии столь иррационально, настолько противоречит здравому смыслу и тому, что мы наблюдаем, что оно наверняка должно корениться очень глубоко в нашей психике. Поскольку ребенок рождается от матери и живет как отдельное существо, мы считаем ребенка индивидом. Однако с точки зрения биологии это не совсем так. Ребенок – это органическая часть матери, отторгаемая от нее при рождении. И тем не менее он сохраняет многие ее биологические свойства, качества ее личности, даже запах. Единственное и абсолютно совершенное единство двух существ имеет место только тогда, когда прикрепленный к пуповине, словно парящий в невесомости, ребенок заключен в материнской утробе, как крошечный сумасшедший в обитой войлоком палате. Он соединен с ней, ощущая, как ее кровь, гормоны и настроения перетекают в его тельце, воспринимая ее чувства. Этот идеальный союз, это зависимое, подвешенное состояние разрушается родами, как ампутацией, когда младенец, как отсеченный орган, жаждет воссоединиться с остальным телом. Я не говорю, что это со всяким происходит сознательно, но считаю, что этим можно объяснить то осмотическое желание, которое все мы чувствуем, стремясь слить наши сердце, тело и жидкости с тем, что есть у другого. И нас разделяет лишь тонкий слой кожи и нечто столь же неосязаемое, как нейроны. И только живое ощущение собственной личности удерживает нас от того, чтобы пересечь ту границу, которую жаждут преодолеть организмы, чтобы стать единым желанием, единым устремлением, единой судьбой. А когда наконец мы достигаем этой вершины, то обретаем ощущение не только единения, но и более того – безграничности.

Стендаль: таинственная страсть

Особая ирония в истории разума и сердца состоит в том, что мудрые люди не всегда действуют мудро в собственной жизни. Романисты, изумительно постигающие психологию своих героев, могут и не быть такими же проницательными по отношению к своим друзьям или к самим себе. Возвышенные мыслители дома часто превращались в мелочных людей с навязчивыми мыслями. Даже харизматичные и вдохновляющие мировые лидеры иногда тайно страдают от депрессии или получают удовольствие, когда их унижают и помыкают ими в спальне. Мы приписываем знаменитым людям бестрепетность, хороший характер и такой образ жизни, который достоин их гения. И, хотя на самом деле они, как правило, такие же люди, такие же неуверенные в себе невротики, как и все остальные, эта банальная истина всегда воспринимается как шок, который общественное мнение редко прощает. По моему мнению, это не важно, что Фрейд предпочитал любовь втроем, что Хэвлок Эллис любил, чтобы женщины мочились во время секса, или что Черчилль становился на четвереньки, подкрадывался к двери спальни своей жены и мяукал, как кот. Но в этом мое мнение, наверное, расходится с общественным. Большинство людей ожидают увидеть своих героев безупречными. А мне кажется, что величие – это то, чего достигают обычные, в других отношениях, люди. Хотя их гений и отделяет их от остальных, они отличаются только гениальностью. В самом деле: они, чтобы сладить с этим гением, наверное, создавали сложную систему сдержек и противовесов. Мы забываем, что тонко чувствующие гармонию люди также очень восприимчивы к неуважению и пренебрежению, склонны сомневаться в себе.

Именно таким художником был и Мари-Анри Бейль (Стендаль). Глубокий знаток человеческой природы в своих романах, в реальной жизни он все сильнее и отчаяннее влюблялся в женщину, которая им просто играла. Она его отвергала, и ее равнодушие было для него постоянной кровоточащей раной. Все-таки он не мог порвать с той, которая была его наваждением. Матильда Висконтини-Дембровская, двадцативосьмилетняя миланская красавица, мать двоих детей, разошлась с мужем, поляком, и активно участвовала в итальянской революционной политике. В 1818 году Стендаль влюбился в нее без памяти. Она никогда не отвечала ему взаимностью или не понимала его. Он досадовал, а она относилась к нему все холоднее и держала его на голодном пайке, ненадолго заходя к нему всего раз в две недели. Матильда не отвергала его окончательно и встречалась с ним достаточно часто для того, чтобы его надежды не угасали. Видимо, власть над ним ее безмерно возбуждала. Позже Стендалю пришлось уехать в Англию, чтобы избежать ареста, и Матильда умерла в возрасте тридцати пяти лет. Он страстно писал о ней до конца своей жизни и, пока она была жива, не останавливался ни перед чем в своей болезненной любви к ней.

В своей знаменитой книге «О любви» (De l’Amour) Стендаль вывел Матильду под псевдонимом и приписал другим мужчинам то, что на самом деле произошло с ним. Даже его друзья не знали, что он писал о себе, что прилагал все свои душевные и творческие усилия для того, чтобы завоевать уважение Матильды. Может, Стендаль еще и чувствовал, что, анализируя свою страсть и пытаясь понять природу любви, он сможет освободиться от ее мертвой хватки. Прежде чем изгнать демонов, надо их назвать.

Начиная свою книгу, Стендаль объясняет, что существуют четыре вида любви: «манерная любовь», «физическая любовь», «тщеславная любовь» и, наивысшая из всех, «страстная любовь» – романтическое, всепоглощающее, бросающее вызов смерти чувство, которое не нуждается во взаимности. Это состояние было хорошо знакомо Стендалю. Матильда настолько выводила его из равновесия, что в тех редких случаях, когда они бывали вместе, он слишком стеснялся, чтобы быть обаятельным. В результате Стендаль нередко становился неловким, косноязычным, бормотал нелепости или говорил что-то бестактное. Наверное, он казался ей жалким. Его страсть к ней была безнадежной, временами даже унизительной, и питалась иллюзиями, что в конце концов она так или иначе ответит на его любовь. Однажды в ноябре 1819 года он решил признаться ей достойным, но хитрым образом – так, как он бы никогда не смог сделать лично. Стендаль решил написать роман под названием «Матильда». Через несколько недель у него появилась уже другая идея, еще смелее: написать о «физиологии любви», рассмотрев ее на нескольких уровнях. Для обычного читателя это была бы глубокая работа, основанная на интуитивном понимании, а для Матильды она стала бы личным обращением. В книге он назвал ее Леонорой, а себя описал как «молодого человека, моего знакомого». Однако она, разумеется, узнала их обоих, поскольку он цитирует ее дословно и упоминает события из ее жизни. Так что, хотя миллионы читателей обращались к этой книге в поисках общих истин о любви и находили ее поучительной, она была написана о безответной любви одного страдающего мужчины к одной женщине.

«Франкенштейн» Мэри Шелли был опубликован годом раньше, и что-то от этого ранимого, недооцененного уродца было и в Стендале, который жил недалеко от особняка Матильды и с тоской смотрел в окно на ее приветливый дом, зная, что вызывает у нее отвращение.

А еще Стендаль напоминает героя романа Карсон Маккаллерс «Сердце – одинокий охотник». Маккаллерс было всего двадцать четыре года, когда она написала свой роман о людях с одинокими сердцами. Главный герой, Сингер, хотя и глухонемой, готов кричать о своей любви, о которой никто не может услышать. Юная героиня, Мик, в отчаянии из-за того, что ее не принимают люди из ее среды, чувствует себя одинокой. В романе все охотятся за любовью, в той или иной форме – подкрадываясь к ней, промахиваясь, спокойно дожидаясь ее в тщательно устроенной засаде. Некоторые стреляют по теням. Некоторые выбирают верные цели. Но большинство подобно планетам, вращающимся вокруг других, – соединенные силой тяжести человеческого существования, они тащатся друг за другом, но обречены на то, чтобы никогда не коснуться друг друга. Многие герои Маккаллерс – в той или иной степени калеки, какой и сама Маккаллерс стала через пять лет, когда ее, двадцатидевятилетнюю, мышечная дистрофия приковала к инвалидной коляске, в которой она оставалась до самой смерти в возрасте пятидесяти лет. Вынужденная большую часть своей жизни оставаться зрительницей на спортивной трибуне, она смотрела на здоровых, сильных игроков на поле. И это сделало ее особенно чуткой к скрытым изъянам. Ее героев или снедают внутренние терзания, или они отрезаны от жизни. Никто не способен увидеть страдания другого. Каждый совершает свой жизненный путь в одиночестве, жаждет разделить его с кем-то другим, объясниться, но не может найти родственную душу. Сингер кажется самым здравомыслящим, хотя он особенно отчужден от других, потому что даже не может разговаривать с другими людьми. Он подобен воздушному гимнасту, который раскачивается над пропастью. В конце концов он теряет надежду дождаться того, кто был бы готов его поймать, подхватить на руки, и, не сопротивляясь, срывается и падает. Должно быть, Стендаль чувствовал себя как дома в этом цирке, на этой натянутой высоко под куполом проволоке одиночества и любовной болезни.

Его исследование любви – это небольшой анатомический очерк наваждения. Он говорит о парализующей застенчивости, которую мы чувствуем в присутствии наших возлюбленных. О том, как важно держаться естественно, – но и о том, как это трудно. О том, как милые слова любимого человека лишают дара речи. О том, как изводят попеременные приливы надежды и отчаяния. О том, как самые обычные жесты или слова могут то приводить влюбленного в отчаяние, то уже через минуту переполнять его счастьем. О том, как музыка может говорить о невыразимых глубинах любви. О том, как любовь может идеализировать подлинную натуру любимого. О том, как безжалостное сомнение в себе и самоанализ терзают сердце. Словно ученый-систематик, Стендаль описывает семь стадий любви. Сначала человек восхищается. Потом он надеется, что на его чувство ответят взаимностью. Когда надежда сочетается с восхищением, рождается любовь, и чувства пробуждаются для радости касаться любимого, видеть его, говорить с ним. Следующий этап включает в себя одно из ключевых понятий Стендаля: он называет это «кристаллизацией», стремлением влюбленного идеализировать любимого, воображая его или ее изысканней и благородней всех прочих людей. Это «умственный процесс, стремление находить во всем происходящем новые доказательства совершенства любимого существа». Стендаль называет этот процесс «кристаллизацией», потому что он напоминает ему, как нарастают кристаллы на веточках в соляных копях. Добытчики соли бросают в заброшенную шахту голую ветку и, когда достают ее оттуда через два или три месяца, оказывается, что она вся покрыта сверкающими соляными кристаллами. «Даже самая маленькая веточка, не больше лапки синицы, усеяна множеством сверкающих алмазов. Прежнюю ветку уже не узнать». После кристаллизации закрадывается сомнение, возникают страшные предчувствия, когда влюбленный требует все новых и новых доказательств любви. (Мужчины и женщины сомневаются в разном, объясняет Стендаль. Мужчина сомневается, может ли он привлечь женщину и внушить ей настоящую любовь к себе. Женщина сомневается в искренности мужчины и в его надежности; может, его интересует только секс, и он скоро ее бросит.) Когда сомнения преодолены, происходит «вторая кристаллизация», когда влюбленный считает каждый поступок доказательством любви. На этом этапе антитезой влюбленности становится смерть. Если идеализированный человек уходит, то опечаленный влюбленный воображает, что это произошло по его вине и что из-за его собственных ошибок счастье потеряно навсегда. Утешения нет. Депрессия убивает любую светлую мысль. Разум уже не связывает представление об удовольствии с какой-либо приносящей удовольствие деятельностью. Стендаль пишет: «Таков оптический обман, который приводит к роковому выстрелу из пистолета».

Кроме того, Стендаль подробно описывает роль, которую играет невольная память. Предмет или ощущение может неожиданно и властно напомнить о любимом. Это происходит потому, замечает Стендаль, что, когда вы вместе с любимым, вы слишком сосредоточены на нем и настолько нервничаете, что не замечаете окружающий вас мир, прислушиваясь исключительно к своим ощущениям. Позже, обнаружив предмет, о важности которого вы уже забыли, вы вновь переживаете те же ощущения. Делая вид, что цитирует дневник своего друга – человека, для которого «страсть была первым настоящим курсом логики, который он когда-либо проходил», – Стендаль рассказывает о своих собственных мучениях:

Любовь привела меня в жалкое и отчаянное состояние, и я проклинаю само свое существование. Ничто не может меня заинтересовать… Каждая гравюра на стене, каждая щепочка на мебели упрекают меня за счастье, о котором я мечтал в этой комнате и которое теперь потеряно навсегда…

Я бродил по улицам под холодным дождем; случай, если это можно назвать случаем, привел меня к ее окнам. Наступала ночь, и, пока я ходил рядом, мои полные слез глаза были прикованы к окну ее комнаты. Вдруг штора на секунду поднялась, как если бы кто-то хотел бросить взгляд на площадь, а потом быстро опустилась снова. Я почувствовал, как сжалось мое сердце. Я уже не мог держаться на ногах и спрятался под навес соседнего дома. Все мои чувства пришли в смятение. Конечно, может быть, что штора колыхнулась случайно; но вдруг ее подняла именно ее рука!

В жизни есть только два несчастья: несчастье неразделенной страсти и несчастье смертельной тоски.

Когда я люблю, у меня такое ощущение, что безграничное счастье, превосходящее самые безумные мои желания, где-то совсем рядом и ждет только слова или улыбки.

А без страсти… я не могу найти счастья нигде и начинаю сомневаться, суждено ли оно мне вообще…

Становясь угрюмым, Стендаль сетует и говорит, что, может, было бы лучше, если бы он родился бесстрастным, спокойным и безмятежным. Но, словно пес, который все кружит и кружит до тех пор, пока не уляжется спокойно, он снова и снова возвращается к вызывающей привычку необузданной силе любви, переполняющей человека и придающей жизни «таинственный и священный жар». Завершив цитировать дневник своего «друга», Стендаль пишет после этого целый трактат, придумывая такие мудрые изречения, как, например: «Шестнадцать лет – это возраст, когда человек жаждет любви, не слишком разборчив и его не особенно волнует, какой напиток может предложить ему случай». Или: «Долгая осада унижает мужчину, но облагораживает женщину». Или: «Взгляды – это великое оружие добродетельной кокетки; взглядом можно выразить все». Психологическая проницательность Стендаля не теряет своей ценности и по сей день. Так, например, он понимал, как прошлое предопределяет наш выбор партнера, формируя его образ: «Вы, не осознав этого, создали свой идеал. В один прекрасный день вы встречаете кого-то, кто чем-то напоминает этот идеал; кристаллизация… навсегда отдает владыке вашей судьбы то, о чем вы так давно мечтали». Стендаль замечает: «Два любящих человека редко любят друг друга одинаково. У страстной любви есть свои фазы, когда больше будет любить сначала один из любящих, а потом – другой». Некоторые люди, любящие, как метафорически говорил Стендаль, «в кредит», в счет будущего, «бросаются навстречу событиям вместо того, чтобы их ждать, когда они произойдут естественно». В его обществе женщинам подвластно немногое; исходя из собственного опыта, Стендаль замечает: «Женщина могущественна лишь в той степени, в какой она может сделать несчастным того, кто ее любит».

Для Стендаля сущность любви – это фантазия. Мы влюбляемся в тех богов и богинь, которых придумываем сами. Мы никогда не видим их четко. Мы никогда не знаем, какие силы влекут нас к ним, но мы предрасположены их любить. В самом деле, наш выбор любимого определяется прежним жизненным опытом, и это лишь дело времени: подождать, пока мы встретим кого-то, кто соответствует уже существующему образцу.

Ключевое значение для любви имеет и страх. Уверенность, дружеское расположение, благодушие – все это приводит к приятным отношениям товарищества и доброжелательности, но никак не к безумной, рискованной влюбленности. В отличие от многих более поздних мыслителей, которые считали, что любовь – это эмоция, которая охватывает двоих, Стендаль утверждает, что любовь – одинокое чувство, существующее независимо от того, взаимно оно или нет. Пламенный сторонник феминизма, Стендаль не проклинает всех женщин из-за того, что к нему была жестока Матильда. Да и ее он не порицал слишком; он считал, что сам виноват в том, что она его не полюбила. Не сожалел Стендаль и о постигшей его любовной катастрофе. Даже и неразделенная любовь его вознаградила, наделив его устремлениями, силой воображения, стойкостью. Она обогатила его повседневность, сделала ее яркой, наполнив его мечты красотой и скрыв его самые страшные кошмары под покровом надежды.

Дени де Ружмон: любовь и магия

Холодное ноябрьское утро. Снег летит параллельно земле, как снаряды белой тяжелой артиллерии, а деревья в кружевных накидках из инея качаются назад и вперед, как причитающие женщины. Ветер стихает. Медленно кружащие снежные хлопья безмолвно падают и покрывают лужайку плотной пеленой. Внезапно налетает неистовый порыв ветра, и огромный снежный вихрь стремительно взмывает в небо.

Вся эта мощь и эйфория, непрочность и разрушение как нельзя лучше соответствуют музыке, бушующей в моем кабинете, – музыке оперы Вагнера «Тристан и Изольда». Чистая, раскаленная добела буря чувственности – которую продлили, которой насладились, которую изучили, – эта музыка возрождает физическую страсть любви, столь неистовую, что она, возбуждая влюбленных, ведет их лишь к гибели. Виолончели стонут от страсти; гобои воют от желания. Начинается мрачная, сладострастная и напряженная прелюдия, лихорадочно усиливается, достигает кульминации, затем совершенно утихает и завершается шепотом. После этого эмоционального вступления звучит сама опера на сюжет старинной легенды о любви и смерти.

Давным-давно, во времена, воспетые трубадурами, прекрасная дева Бланшефлёр влюбилась в смелого и прекрасного рыцаря, который, преодолев множество препятствий, со временем на ней женился. Его призвали на войну и убили в сражении, когда она была беременна. Потрясение было столь сильным, что Бланшефлёр смертельно заболела, но все же успела родить сына и назвать его Тристаном, или «Печалью». После ее смерти сироту усыновил брат Бланшефлёр, корнуоллский король Марк, забрав его к себе в замок Тинтагель. Мальчик рос смельчаком, возмужав, достиг возраста посвящения в рыцари и совершил те храбрые деяния, которые для этого требовались. Например, он убил Морольда – ужасного ирландского великана. Однако во время битвы Морольд ранил Тристана отравленным копьем, и Тристан, думая, что он наверняка умрет, попросил отправить его в плавание с мечом и арфой. В маленькой ладье без паруса и весел он какое-то время плыл по течению, и наконец его прибило к побережью Ирландии. Это было двойной удачей, потому что королева Ирландии и ее дочь Изольда Белокурая обладали и даром врачевания, и целительным средством. Тристан немедленно отправился к ним и рассказал о себе, тщательно скрыв то, как он получил рану (потому что Морольд был братом королевы), и Изольда его вылечила.

Через несколько лет король Марк, стоя у окна замка, увидел птичку, присевшую на каменный подоконник. У нее в клюве был прекрасный золотой волос, сиявший на солнце. Король Марк был столь очарован, что тут же решил жениться на женщине, которой принадлежал этот волос. Тристана послали ее искать. В пути, во время шторма, он потерпел кораблекрушение и волею судеб снова оказался в Ирландии, где победил дракона, истязавшего местных жителей, и Изольда опять вылечила его раны. Однако на этот раз она узнала правду о прошлом Тристана и, поняв, что он убил ее дядю Морольда, схватила меч и решила убить его во время купания. Сидевший в ванне Тристан вскочил, Изольда увидела его во всей его прекрасной наготе и была поражена. Тристан рассказал ей о поручении, с которым его послал король Марк, и Изольда ответила, что она – именно та женщина, которую он ищет, и что ей действительно хотелось бы стать королевой. Приняв это все во внимание, Изольда опустила меч и пощадила Тристана.

Пара сразу же отправилась в Корнуолл, но в море, во время плавания, наступил штиль, воздух раскалился, и они попросили у служанки Изольды пить. Поискав в ближайшей каюте, служанка нашла в сумке хозяйки маленькую флягу с вином, схватила ее и отлила для каждого из них одинаковое количество вина. Однако она не знала, что фляга содержала мощный любовный напиток, приготовленный из трав и растений: королева приготовила этот настой и послала его как подарок к брачной ночи Изольды и Марка, когда он и должен был подействовать. Томимые жаждой и ни о чем не подозревавшие, Тристан и Изольда выпили напиток, и вдруг сели прямо, уставились в глаза друг другу, и взгляды их были как огненные лавины. С этого момента их судьба стала непреложной и неотвратимой, поскольку они «выпили свою погибель и смерть». Согласно изначальному варианту легенды, действие любовного напитка длилось три года, но все это время они были нераздельно соединены всепоглощающей любовью – сердцем, душой и телом.

Несмотря на эту катастрофическую измену своему господину, Тристан все еще оставался рыцарем, с рыцарскими кодексами поведения, которым полагалось следовать, и потому долг обязывал его завершить эту миссию и доставить Изольду королю Марку, что он и сделал. В брачную ночь служанка Изольды под покровом темноты прокралась в королевскую спальню и тайно провела эту брачную ночь вместо Изольды. Видимо, король Марк не заметил никакой существенной разницы в телосложении, или не вглядывался в ее лицо слишком пристально, или, занимаясь любовью, не слишком с ней разговаривал. На следующий день бароны короля сообщили, что Тристан и Изольда – любовники. Король прогнал Тристана, но влюбленные продолжали встречаться тайком, и после череды изобретательных проделок и испытаний король Марк безусловно убедился в их продолжающейся любовной связи. Тогда он приговорил Тристана к сожжению на костре и передал Изольду толпе прокаженных. По дороге к месту казни Тристану удалось бежать, потом он спас Изольду, и они, убежав, скрылись в лесу. Это могло бы стать счастьем, блаженным уединением в тени деревьев, но легенда недвусмысленно говорит об их жизни как о «суровой и тяжелой». Однажды король Марк обнаружил их спящими, с лежащим между ними обнаженным мечом Тристана. Король был так тронут их явным целомудрием, что простил их, оставил вместо меча Тристана свой собственный как знак, и потихоньку ушел.

Через три года действие любовного напитка прекратилось, и внезапно влюбленные почувствовали себя виноватыми и переоценили то, что произошло. Тристан сказал, что он скучает по суете придворной жизни, а Изольде хотелось стать королевой. Они встретили отшельника Огрина, затем прошли через суровые испытания, и наконец, нелепо солгав и королю, и Богу (Изольда поклялась, что никто, кроме короля, никогда ее не обнимал, а молодой крестьянин просто привез ее на берег, хотя крестьянином был переодетый Тристан), пара снова снискала доброе расположение доверчивого короля Марка.

Восстановленный в правах рыцаря, Тристан опять отправился на поиски приключений, одно из которых увело его далеко от Тинтагеля. Оставшись один, он стал скучать по женщинам, и в частности по Изольде Белокурой, которая, как он предположил, счастлива дома и больше его не любит. Охваченный тоской, он женился на красивой женщине, которую тоже звали Изольдой – но Изольдой Белорукой, – однако, верный своей первой Изольде, не мог сблизиться с женой окончательно. Наконец Тристан попадает в жестокое сражение и, раненный копьем и находясь при смерти, посылает к королеве Изольде гонца с просьбой спешно приехать к нему со своими снадобьями и спасти его. Она сразу же отправляется в путь, велев гонцу сообщить Тристану, что корабль, на котором она приплывет, будет с белым парусом. Однако жена Тристана, Изольда Белорукая, увидев приплывающий корабль со своей соперницей и снедаемая ревностью, сказала Тристану, что его парус черен, как смерть. Тристан умер в тот самый миг, когда Изольда Белокурая сошла на берег. Бросившись в замок и обнаружив его мертвым, Изольда пришла в такое отчаяние, что упала рядом с любимым и умерла около него.

Роковая любовь – это древнейшая тема песен и легенд. Как отмечает Дени де Ружмон в своем классическом исследовании «Любовь и западный мир» (L’Amour et l’Occident), посвященном мифу о Тристане, поэты редко воспевают счастливую, веселую, безмятежную любовь. История не утруждает себя памятью о вечно счастливых влюбленных. «Роман возникает только тогда, когда речь идет о роковой любви, подавляемой и обреченной… не плодотворное довольство крепкой пары, не удовлетворение любви, а ее страсть. А страсть означает страдание». Страсть – это то, о чем мы мечтаем, чего мы желаем для наших детей, чем мы любуемся в отношениях других и восхищаемся как ослепительно сияющей драгоценностью чувств, о чем мы тайно вздыхаем. В страсти нуждаются все. Об этом говорит нам в своей песне Род Стюарт, перечисляя лишь некоторых, кто в ней нуждается, – от крестьян до дипломатов, от святых до воров. «Даже президенту нужна страсть». Однако, как справедливо отмечает де Ружмон, страсть, по своему определению, включает в себя страдание. По своей сути страсть – это катастрофа. Но тогда почему мы так ее ценим? Потому что любовь и страдание наделяют нас более ярким восприятием жизни, заставляя нас ощутить трепет, встряхнуться. Испытывая страсть, мы погружаемся в столь неистово сильное чувство, что стремимся к нему даже тогда, когда оно причиняет нам боль. Страстная любовь нас и возвышает, и приносит нам страдания; ради этого плотского возбуждения (когда нам кажется, что все наши чувства приведены в состояние наивысшей боеготовности, солнце всегда в зените, а каждый час – это маленькое «навсегда») мы будем с удовольствием страдать.

Миф о Тристане пробился, как родник, из-под толщи общественной морали. Многие его переделывали, многие его перетолковывали. Мифы – это притчи-предостережения, касающиеся правил поведения, которым человеку положено следовать в обществе, но они также выражают табуированные мысли и тайные страхи людей. Этот миф отражал тревоги европейцев XII века, когда люди пытались осознать нравственные противоречия и суровые истины. С одной стороны, кодексы рыцарства говорили о том, что правит сила, но еще и о том, что рыцарь должен в первую очередь и прежде всего служить своей даме как ее вассал. Таким образом, никто не мог бы осудить Тристана, который был храбрее и сильнее короля Марка, за то, что он бежал с Изольдой, взяв ее как трофей. С другой стороны, законы феодального общества предписывали ему подчиняться своему господину, как вассал. Поэтому Тристан возвратил Изольду своему королю. Существует много видов преданности и привязанности. Так кому же надо сохранять верность, спрашивает миф, имея дело с разными и противоречащими друг другу видами долга?

Как только Тристан и Изольда выпили любовный напиток, они потеряли свободу воли и подчинились природе, которая дала им право потерять голову от любви и убежать вместе. Однако идеалы куртуазной любви основаны на флирте, ухаживании и желании. Рыцарь не должен в действительности обладать своей дамой. Когда влюбленные приходят в лес, к отшельнику, они утверждают, что влюблены из-за любовного напитка, но на самом деле они друг другу даже не нравятся! Любовь охватила их помимо их воли, когда они потеряли бдительность, они не виноваты. Это было своего рода двойное похищение. Произошло нечто волшебное, и оно исторгло их из мира виновности или греха, добра или зла, вынесло за пределы нравственности и перенесло в царство двоих, с его собственными законами.

И там, испытывая изысканные страдания, они оба и властвуют, и служат – но не потому, что влюблены, а потому, что влюблены в любовь. Или, как проницательно отмечает де Ружмон: «Они нуждаются друг в друге для того, чтобы сгорать от любви, они не нуждаются друг в друге как в таковых. Им нужно не присутствие другого, но его отсутствие». Именно поэтому в истории так много препятствий. Когда Тристан и Изольда наконец оказываются вместе, и живут в лесу как супружеская пара, и один день похож на другой, им становится скучна и жизнь, и общество друг друга. Де Ружмон говорит, что суть мифа сводится к утверждению о том, что необходимы препятствия: именно они требуются для того, чтобы ощущать сильную страсть. Влюбленные «идут навстречу опасностям ради самих опасностей. Но до тех пор, пока опасности приходят извне, смелость преодолевающего их Тристана является утверждением жизни». Именно поэтому, когда влюбленные живут в лесу вдвоем, он, ложась спать, кладет между собой и Изольдой обнаженный меч – чтобы добавить немного надуманной «приятной опасности».

Де Ружмон отмечает, что три года – предельный срок для пламенной, но не встречающей препятствий любви. Поэтому срок, когда любовный напиток перестал действовать, был выбран правильно. После этого срока начинается другая, спокойная, дружеская любовь. Ведь чтобы страсть оставалась мучительно горячей, ее нужно подпитывать новыми опасностями.

Кроме того, де Ружмон говорит, что миф о Тристане скрывает в себе ужасное, тайное, постыдное желание, присущее всем нам, – нечто столь страшное, что мы даже не можем об этом сказать, разве что очень иносказательно. И потому мы символически говорим о стародавних влюбленных древних времен. А на самом деле мы не можем говорить об этом потому, что жаждем смерти:

Волшебство появляется потому, что страсть, которую предстоит описать, обладает столь пленяющей силой, что ее невозможно принять без угрызений совести… Церковь осуждает ее как греховную, а здравый смысл воспринимает ее как патологическое излишество. Таким образом, она не должна вызывать восхищения до тех пор, пока не освободится от всякой видимой связи с человеческой ответственностью. Именно поэтому необходимо ввести в повествование любовный напиток, который действует волей-неволей, и – что еще лучше – его выпивают по ошибке.

Любовный напиток – это алиби страсти. Он наделяет каждого из двух влюбленных возможностью сказать: «Вот видишь, меня совершенно ни в чем нельзя винить; ты же видишь, это выше моих сил». Однако благодаря этой обманчивой необходимости все, что они делают, направлено к роковому завершению, к которому они так стремятся, и это завершение они могут приблизить своего рода хитрой решимостью и максимально точной ловкостью, чтобы не подвергнуться моральному осуждению… Кто бы осмелился признать, что он ищет смерти… что всем своим существом он стремится к уничтожению своего существа.

Только в момент смерти мы перестаем позерствовать, бороться и сопротивляться; только тогда мы сбрасываем с себя путы разума, прекращаем участвовать в играх разума, связанных с политикой и религией, освобождаемся от проблем и тревог и становимся частью жизни в ее сущности, самой органической. Парадоксально, но именно в момент ухода мы становимся открыты жизни, как никогда. На эту тему Дилан Томас написал прекрасный сонет:

Пять деревенских чувств увидят все всегда:

Зеленая ладонь им не родня, – однако

Сквозь мусор мелких звезд глаз ногтя увидал,

Что горсть моя полна звездами зодиака,

А уши видят, как любовь под барабан

Уходит, в злую даль ракушечного пляжа,

Семь шкур с нее содрал морозец-хулиган,

И раны нежные не затянулись даже,

А рысий мой язык увидит гласных крик,

И ноздри – пламя купины неопалимой,

Свидетель сердца есть! Хранит бессонно он

Пути любви. (По ним – лишь ощупью стремятся!)

И даже если все пять глаз охватит сон,

То сердце чувственным не может не остаться![37]

Страстная любовь означает отказ от свободной воли, отказ от своей солнечной жизни и переход во власть тьмы. Как напоминает нам де Ружмон, она означает, что мы втайне радуемся страданиям и приветствуем смерть как возможность через боль и страдание обрести особую радость, что сродни глубоко эротическому удовлетворению:

Любить любовь больше, чем предмет любви, любить страсть ради страсти – страдать и лелеять страдание… Страстная любовь, стремление к тому, что иссушает и уничтожает нас в своем триумфе, – вот тайна, которую Европа… всегда подавляла.

Несмотря на свой трагический и даже мрачный сюжет, в котором все складывается неудачно и влюбленные умирают в страданиях, миф о Тристане и Изольде веками пользовался большим успехом. И люди в Средние века, и романтики XIX века, и мы, в начале XXI, – все зачарованы прекрасной музыкой их страсти. Нам нравятся истории о несчастьях. Мы считаем органичным и справедливым, что влюбленные умирают. Почему же любовь и смерть так тесно связаны? Потому что мы становимся более чуткими, более восприимчивыми на краю смерти – и находим это эротичным. «Близость смерти обостряет чувственность, – пишет де Ружмон. – Она действительно усиливает желание».

Пережить суровые испытания – мало что сравнится с этим по накалу страстей. Память насыщает наше чувственное восприятие множеством подробностей, любуется каждым препятствием, упивается смесью ужаса, надежды и страха. Во время кризиса чувства не заменяют друг друга, но существуют бок о бок, как ноты в музыкальном аккорде. «Возвращайся живым!» – повелевает разум охваченному ужасом телу. Когда предчувствия поражения (читай: суровая действительность) начинают возникать одно за другим, имеет значение каждая малость. Цвет вспухающих ожогов, жжение, что оставляет веревка, за которую мы держимся, – любая деталь может иметь значение в финальной и безумной арифметике выживания. Выискивая детали, сознание переходит в то состояние повышенной чуткости, в котором воздух становится пряным, а звук – насыщенным. Чувствовать себя настолько восприимчивым – это своего рода экстаз, независимо от того, что именно его пробудило.

Даже потом, уже выжив, мы вспоминаем перенесенные испытания почти с нежностью, с болезненной чуткостью, с удовольствием, с четким пониманием того, что произошло. Этот сюжет – «Вот что я чувствовал, когда едва не умер» – инсценированный заново, в замедленном темпе, с ужасными подробностями, вдохновлял многие произведения искусства, от мифа о Тристане до пьесы Шекспира «Буря» и романа Мелвилла «Моби Дик». Морская стихия – очень подходящее место действия для таких историй; может быть, потому, что темная бездна моря так напоминает нам бессознательное, мир теней, где таится иррациональное, а мотивы скрыты.

Когда Тристан уходил в поход, что-то трогало глубинные струны его души. Что-то, о чем стоило вспоминать, о чем мечтать, что-то оставленное далеко позади. Возможно, его тревожили давние полузабытые мечты. Потеря была слишком большой. И им снова овладела любовь к Изольде. Можно ли вернуться в прошлое? Можно ли узнать, какими мы были раньше, но забыли об этом? Когда, в какой момент человек может позволить себе воскресить образы своего прошлого, свое прежнее «я»? Никогда, если на самом деле нас интересует не человек, а состояние наивысшего возбуждения, восприимчивости и понимания, если именно к этому состоянию мы стремимся. Даже если это и ведет к смерти. Как пишет поэт Уоллес Стивенс: «Вдумчивый человек… Он следит за пареньем орлов, / Для которых замысловатые Альпы – единое гнездо»[38]. Без препятствий нельзя воспарить, невозможна страсть. Один из самых верных путей к страсти – супружеская неверность, неизменная притягательность которой блистательно очевидна в старинном предании о Тристане и Изольде и в других повестях о запретной любви. Мы знаем, какой восхитительный костер может вспыхнуть от опасной искры любовного приключения, и мечтаем об этом невероятном подъеме. Читая предание о Тристане, мы мечтаем о любимом, хотим, чтобы он пылал такой же страстью. В этой безумно захватывающей охоте мы хотим быть всеми – и тем, кто выслеживает дичь, и диким животным, и охотником. Когда в небо взлетают куропатки страсти, а сердце бешено бьется, словно у улепетывающего зайца, – о, как это прекрасно, как захватывающе! А потом мы наполним страстью каждую пору, каждую клеточку нашего тела, ощутим невероятную живость и, вне себя от радости, вознесемся ввысь, воспарим в состояние сверхъестественного блаженства, в котором чувствуем себя сильными и могущественными, как боги.

Марсель Пруст и эротика ожидания

Ждать. Она чувствует, что не может вздохнуть: ребра распирают грудную клетку, под ложечкой сосет, бешено колотится сердце. Минутная стрелка ее часов словно примерзла к циферблату. Все как будто замерло: не слышно ни птичьего пения, ни звука автомобильных моторов. Тишина. И только ее сердце бьется как испуганный олень. Она сидит у окна, следит за каждым движением внизу, на улице, пристально рассматривая каждое лицо и пытаясь найти в нем сходство с любимым. Мелькнули светлые волосы – и ее охватывает дрожь удовольствия, а затем – разочарование, когда она понимает, что это не его волосы. Кто-то в болотно-зеленом плаще заворачивает за угол – ну наконец-то! – но нет, это всего лишь деловой человек, направляющийся в булочную по пути с работы домой. Раз за разом ее чувства подают сигнал, но потом ее обманывают. Поздним утром, когда любимый наконец приходит, она уже обессилена напряженным ожиданием. Старинная китайская пословица предостерегает: «Не принимай стук твоего сердца за звук копыт приближающихся лошадей».

Девушка-подросток в тревоге сидит у телефона: у нее затекла спина, пальцы крутят прядку волос. Она ждет нервно. Девушка Викторианской эпохи, сидя за вышиванием или за самым сложным вязанием крючком – с замысловатым кружевным узором на салфетках, наволочках, нижних юбках, накидках и ночных рубашках, – ждет пассивно. Теоретически она собирает вещи для своего сундука с приданым, но подлинная цель заключается в том, чтобы заполнять праздные часы отрочества суетливым трудом, дожидаясь, когда начнется настоящий труд любви. Современная женщина проводит время в барах, где коротают время одиночки, размещает романтические объявления в газетах, обращается в службу знакомств или посещает танцевальный кружок для всех, – ждет активно. Любви ждем мы все, но у нас это плохо получается. Суть ожидания состоит в том, что оно заставляет нас страдать. Однако страдание, запомните, – это необходимая предпосылка страсти. Ожидание того, что «некто», «единственная настоящая любовь», этот «кто-то особенный», «необыкновенный другой» войдет в твою жизнь, волновало людей всегда и вдохновляло произведения искусства. В «Больших надеждах» Чарльза Диккенса мы встречаем жалкую, иссохшую мисс Хэвишем, сидящую среди паутины в обветшалом свадебном платье и все еще ждущую жениха, который так и не пришел к алтарю, у которого она стояла… несколько десятилетий назад. В волшебной сказке, которая трогала поколение за поколением, Спящая красавица ждет в неопределенности сто лет, пока не приходит прекрасный принц и не пробуждает ее бодрящим поцелуем. И тогда наконец она может проснуться, глубоко вздохнуть и начать жить осмысленной жизнью.

В прошлом, как правило, именно женщин изображали ждущими любви, и, как отмечает Стивен Керн в книге «Культура любви: от Викторианской эпохи до современности» (The Culture of Love: Victorians to Moderns), «искусство Викторианской эпохи показывает пределы подготовки женщин ко всему, кроме любви». Оно было одержимо «иконографией ожидания», а именно:

Спящих женщин изображали на протяжении всей эпохи викторианского искусства. Они изображались спящими под деревьями, на берегу прудов, в гамаках, на кроватях, на диванах, на скамейках, на траве… Нескончаемо ждущих женщин в сладострастных приготовлениях изображали в римских банях или на ближневосточных ярмарках невест, на невольничьих рынках и в гаремах.

Бо́льшую часть истории женщины проводили так много времени взаперти, словно они были каким-нибудь имуществом; они не имели возможности уйти из дома и искать любовь, подобно мужчинам. Честной девушке подобало ждать рыцаря, который должен был приехать на коне, в сверкающих доспехах, вызвать у нее восторг и начать ухаживать. В каком-то смысле они были похожи на молоденьких начинающих актрис, которые, сидя у стойки голливудского бара, надеются на чудо: что их обнаружит красивый магнат. Обычно девушки ожидали увидеть того жениха, которого выберут для них родные. В те времена и мужчины, и женщины ждали, что «карма», «рок», «судьба» или какое-нибудь мирское божество пошлет им подходящего спутника жизни. Они ждали не столько стрел Амура, сколько стрел времени. Они еще верили в волшебную силу, которая повелевает их жизнью и определяет ее ход.

Суть ожидания – в желании, чтобы будущее стало настоящим. И для быстротечного мгновения, и для их вереницы время исполняет танец теней; предвкушаемое будущее заарканивают воображением и тащат в настоящее, как если бы оно действительно существовало здесь и сейчас. «Здесь и сейчас» заставляют беспредельно длиться. То, что существует в это, и только в это мгновение, волшебным образом обобщается и распространяется на массу мгновений в неизведанном мире будущего. Трепет ожидания возникает из-за кажущегося нарушения незыблемых границ, как если бы мы, умерев, оставались причастными к жизни. Некоторые боятся будущего, несущегося к ним на огромной скорости и не контролируемого людьми, – этого лишенного сознания реактивного снаряда, набитого взрывчаткой. Другие предчувствуют будущее, но его не боятся, предполагая, что оно будет наполнено как приятными, так и неприятными сюрпризами. Однако и те и другие ждут любви – одни беспокойнее, чем другие. Чаще всего ожидание становится восхитительной прелюдией к любви, когда два человека, воссоединившись, засыпают друг друга заверениями и поцелуями.

Для Марселя Пруста ожидание эротично само по себе, и удовольствие становится особенно острым, если любимый так никогда и не появляется. Парижские друзья Пруста называли его «полуночным солнцем», потому в его жизни день и ночь поменялись местами: он спал днем, а писал или выходил в люди ночью. Элегантный, остроумный, богатый, веселый, щегольски одетый, готовый посплетничать, крайне услужливый, он вращался в высших слоях парижского общества, увлекался зрелыми женщинами и писал своим друзьям восхитительные длинные письма, но большую часть жизни проводил в своей роскошной квартире, в обитой корой пробкового дуба спальне, под одеялами. Пруст был хилым и болезненным (и умер от астмы в возрасте пятидесяти трех лет), но при этом он и жил в эмоциональном уединении. Почти отшельник, он существовал в ночной стране – отдаленной, как космические пространства. Именно там, в этой роскошной обстановке, откинувшись на изысканные подушки, кушая картофельное пюре, которое ему доставляли из любимого шикарного ресторана, Пруст и создал свой шедевр приукрашенных воспоминаний – «В поисках утраченного времени»[39]. В этой книге он пытался вспомнить всех, кого знал, все ипостаси самого себя, все, что он видел или делал за всю свою жизнь. Но как передать изобилие того, что окружает живущего, – описать всех людей и все чувства, животных, климат, ощущения и мысли, а также тайную жизнь самого сознания? Художественное полотно Пруста растягивается на три тысячи страниц; целые разделы этого гигантского романа наполнены изумительной музыкой ума и сердца и, соответственно, незабываемы. «Он – аналитик грез, – писал Пол Уэст, восхваляя Пруста, – заклинатель экстазов; обожатель сплетен; ласкатель девушек; обниматель юношей; обжиматель женщин; знаток снобов; поставщик остроумных реплик и изумительный теоретик любви, памяти и воображения».

Марсель Пруст родился в Париже в 1871 году, в разгар Франко-прусской войны, во времена ужасных лишений, урезанных пайков и болезней. В отчаянии парижане, чтобы выжить, ели собак, кошек и крыс, а эпидемия холеры косила жителей одного района за другим. Не в силах достать продукты, необходимые ей во время беременности, мать Пруста обвиняла себя в том, что жизнь ее ребенка началась с таких лишений. Вскоре она забеременела снова, и у Марселя появился брат и соперник, который его возмущал и с которым он постоянно ссорился. Но мать баловала Марселя, постоянно ухаживала за ним, окружала его заботой, если казалось, что он заболел, и каждую ночь перед сном читала ему взрослые книги, старательно пропуская те места, в которых говорилось про любовь. Со временем у Марселя возникла стойкая ассоциация между книгами и его матерью. А еще и понял, что именно во время болезни она уделяла ему особое внимание. Казалось, Жанна Клеманс, опасаясь, что родила больного ребенка, инстинктивно относилась к нему как к единственному сыну. И ее отношение преданной сиделки вынуждало Марселя становиться еще слабовольней. С самого детства мать и сын накрепко связали себя друг с другом, исключая всех прочих из их тесного симбиотического круга. В наше время мы, возможно, определили бы Жанну Клеманс как чрезмерно опекающую, «сверхзаботливую» мать и предположили бы, что у астмы Марселя было психологическое происхождение. Фрейд, скорее всего, предположил бы – как он сделал это в случае с Леонардо да Винчи, – что своей гомосексуальностью Марсель был обязан слишком сильному отождествлению себя с матерью, так что в конце концов он стал любить юношей так же, как любила его мать. Как бы то ни было, но значительную часть своего детства Марсель был прикован к постели, часто пропускал школу, и именно мать ухаживала за ним в то время, которое его отец, врач, проводил на службе. На протяжении всей жизни Марсель и его мать обменивались частыми письмами – даже когда они жили в одном доме, – и ее письма зачастую заканчивались витиеватыми нежностями наподобие тех, какими обмениваются влюбленные. То были золотые дни любви и открытий для юного Марселя, которого его мать, поддразнивая, называла «моим волчонком», потому что он был жаден до ее ласк; то было время, когда солнце всегда стояло в зените, и он единолично владел любовью единственного на Земле совершенного существа.

Взрослому Прусту, чтобы оживить воспоминания детства, не приходилось копаться в памяти. Они появлялись сами собой, как манна небесная, и он отзывался о них как о «непроизвольных». То есть они не создавались обдуманно, специально для романа, но просто возникали. Но как только они появлялись, Пруст превращал каждое из них в маленькую вечность, в миниатюрную вселенную, которую можно изучать бесконечно, в калейдоскоп ощущений. Можно привести известный пример из романа «По направлению к Свану»: в нем холодным зимним днем мать Марселя предлагает ему мадленки, маленькие бисквитные печенья в форме ракушек, и чай. Он окунает кусочек печенья в чай, который зачерпнул ложкой, и подносит его к губам. Когда Марсель пробует этот кусочек, по его телу пробегает дрожь, в его памяти звучит гонг, и он переносится в детство, в гости к тетушке, которая угощала его мадленками с чаем, настоянным на цветках лайма. И он вновь чувствует вкус этих круглых маленьких бисквитов, вновь вдыхает аромат этого чая. Плотину открыли, и бурным потоком хлынула река разного рода впечатлений – осязательных, зрительных, звуковых, впечатлений от обстановки. Счастливо наделенный фотографической памятью и страстью к точным подробностям, Пруст способен передать читателям свои ощущения с такой силой, что каждый из них чувствует, как он проскальзывает в комнату, где находятся тетушка Пруста и ее горничная. Читатель становится близким человеком, участником сцены: есть один лишь он, как если бы больше никто на свете никогда этого не читал или не представлял. Чувственный анимист, Пруст полагал, что воспоминания таятся в вещах, как демоны или духи. Однажды вы смакуете что-то особое – или проходите мимо дерева, или видите, как завязывают бант, – и память овладевает вами, буквально набрасывается на вас. Когда это происходит, она пробуждает все сопутствующие воспоминания, и в результате оживает все. Прошлое – это затерянный город с золотом инков, полный сказочных храмов, благородных правителей, извилистых улиц; город, в котором совершаются жертвоприношения, который можно открыть во всем его великолепии.

Можно представить, как такой сибарит блаженствовал в любви, смакуя каждое мгновение, приветствуя маленькие радости. Еще в детстве, в ожидании любви, Марсель уже был наготове, как лучник с полным колчаном стрел, когда, к его изумлению, цель внезапно явилась в виде рыжеволосой веснушчатой девочки с совком в руках. Она стояла около живой изгороди из жасмина, и он ощутил насыщенный аромат цветов. Дети обменялись глубокими, как долгий поцелуй, взглядами, и он воспринял ее всеми своими распахнутыми чувствами. Он мог ощутить, как его душа устремляется к ней и сливается с ее душой, испытав то, что Фрейд позже назовет «океаническим чувством» любви[40]. Он хочет обладать ей, хотя и прекрасно знает, что ничто – даже сексуальное или мистическое единение – не может избавить от того ощущения одиночества и обособленности, которое испытываем все мы.

Уже взрослым рассказчик влюбляется в некую Альбертину, темноволосую, ничем не примечательную с виду девушку мелкобуржуазного происхождения («позвольте нам оставить хорошеньких женщин мужчинам, лишенным воображения»), которую он обожал, но которая в конце концов решила его бросить. Она ветрена и сбегает, чтобы развлекаться и с мужчинами, и с женщинами. Он пытается переманить ее обратно, обещая ей купить «роллс-ройс» и яхту. Она соглашается, но падает с лошади и умирает до того, как получила бы шанс вернуться. В романе «В поисках утраченного времени» рассказчик просто одержим Альбертиной, очарование которой столь же тревожно и непроизвольно, как докучливый кашель, отрывистый и сухой. Она – центральная планета неизвестной солнечной системы. Каждый предмет, которого она касается, озаряется светом дивного нового мира. Рассказчик не отрывает глаз от ее велосипеда, от ее «бледных, как белые слизни, щек», от пыли, которую она поднимает, когда на нем едет; он снедаем собственническим чувством ревности и тоской. Каждое лицо напоминает ему ее лицо. Каждый предмет – это бикфордов шнур, передающий импульс мучительно взрывающейся памяти. Альбертина, отсутствуя, постоянно присутствует. И в этом действительно вся суть отношения Пруста к любви: он полагал, что в реальном времени ее нет; она существует только в прошлом или в будущем, то есть в воспоминаниях или в предчувствиях. Единственный рай – это потерянный. Любовь требует разлуки, препятствий, измен, ревности, махинаций, отъявленной лжи, притворных примирений, вспышек раздражения и предательства. А тем временем влюбленные мучаются, надеются, смертельно страдают и мечтают. Страдания, подхлестывая людей, поднимают их к высотам чувства, и от этого бурления возникает любовь. Любовь в данном случае – это не биологический инстинкт, не императив эволюции, но подвиг воображения, которое разрастается благодаря трудностям. В романе «Беглянка» рассказчик вспоминает, как Альбертина нежно приблизилась лицом к его лицу, касаясь своими ресницами его ресниц, и он едва не потерял сознание при воспоминании о такой сокровенной, нежной близости. Однако при этом он вспоминает, что тогда же испытывал ощущение крайнего бессилия и безволия.

Когда рассказчик признается, что его страсть к Альбертине – это на самом деле новая форма его детской любви к матери, это признание выглядит классически фрейдистским. Он даже признается, что ни одна из его любовниц не любила его так нежно и не делала таким счастливым, как мать, любовь которой была абсолютной и неизменной, реперной точкой на розетке компаса его детства. В романе «В поисках утраченного времени» немало параллелей с теориями Фрейда, и, хотя Пруст мог видеть работы Фрейда, ни в его письмах, ни в других произведениях нет указаний на то, что он с ними знаком. Его одержимость матерью кажется нам сейчас такой притягательной потому, что она была нечаянным, хотя и крайним примером всецелой фиксации ребенка на одном из родителей – тем, что Фрейд назвал эдиповым комплексом. Однако общее отношение Пруста к любви очень отличается от представления о ней Фрейда. Если Фрейд считает, что источник любви – сублимированное половое влечение, то Пруст не считает любовь извращенным, замаскированным или переиначенным сексуальным влечением. Для него секс – это составная часть любви, потому что он побуждает к близости, однако любовь возникает из присущей только ей потребности. Любовь – это не то, что человек наследует; он должен ее искать. Почему любовь драгоценна? Потому что она – великий стимул, позволяющий нам ощущать свое единство со всем, что имеет отношение к жизни, – с людьми и предметами, с животными и городами. Человеку нужна любовь, чтобы чувствовать себя гармоничным, ощущать себя частью богатого ландшафта собственной жизни. Поэтому, когда рассказчик чувствует мир природы особенно тонко, он жаждет женщину, чтобы ее полюбить. Любя и человека, и природу одновременно, он способен усилить свою страсть и к тому и к другому. Это обостряет все его чувства, привлекает его внимание и делает его сверхвосприимчивым ко всему, что его окружает, к каждому нюансу. Как лес не бывает однообразным, так и человек, когда влюблен, наполняется новыми оттенками и звуками. Любимый становится воплощением многообразия, и влюбленный может перенести всю свою сексуальную энергию, увлеченность и полный восторг на это воплощение. Можно смело сравнить сексуальное возбуждение с твердой валютой сознания, которую можно тратить где угодно.

Экстаз – вот к чему стремятся все. Это не любовь и не секс, а страстная, чрезмерная напряженность, когда ощущаешь жизнь как радость и трепет. Это восторженное состояние не наделяет жизнь смыслом, но без него жизнь кажется пустой. Во всем виновата вероломная привычка – особенно коварный разбойник, который душит страсть и убивает любовь. Привычка переводит нашу жизнь на автопилот. Пруст приводит в пример человека, идущего по своему дому в темноте: на самом деле он не видит мебель в прихожей, но знает, где она находится, и инстинктивно обходит ее стороной. Когда наконец мы кем-то уже обладаем, то начинаем считать это обладание чем-то само собой разумеющимся, и страсть вскоре идет на убыль. Только недостижимое и ускользающее по-настоящему соблазнительно. Каждого человека раз за разом влечет к предсказуемому типу любимого. У каждого – свой привычный шаблон любви и потерь: «Мужчин, которых бросили несколько женщин, почти всегда бросали одинаково – как из-за их склада, так и в силу определенных и всегда одинаковых реакций, которые можно просчитать: каждого мужчину предают по-своему…»

Для Пруста человеческая любовь – это не одна из эпизодических ролей божественной любви. Скорее это сознательный, в высшей степени созидательный акт единения с любимым – единения, которое, овладевая этим человеком, распространяется через него на все проявления жизни. Как говорил Пруст: «Дело в том, что человек почти ничего или совсем ничего не значит; почти все – это череда эмоций и страданий; подобные несчастья уже заставляли нас в прошлом ощущать свою связь с ней…» Всякий раз, когда рассказчик смотрит на Альбертину, все его чувства – вкуса, обоняния и осязания – достигают максимума; ее он использует как средство проявления своих чувств. Она всего лишь «подобна круглому камню, на который налип снег; она – производящий центр огромного сооружения, построенного на плоскости моего сердца». Альбертина становится средством расширения его собственных возможностей – увеличительным стеклом, которое расширяет и совершенствует его чувства. Мы любим людей не ради них самих, или объективно; совсем наоборот, «мы их постоянно меняем, чтобы они соответствовали нашим желаниям и страхам… они – всего лишь обширное и неопределенное пространство, в котором укореняются наши привязанности… Для других людей это трагедия – то, что они для нас всего лишь витрины для очень недолговечной коллекции нашего собственного сознания». И это только потому, что нам нужны люди, чтобы, когда мы влюбляемся, чувствовать любовь.

Вообще, самые дорогие моему сердцу избранницы не соответствовали силе моего чувства к ним. С моей стороны это бывала настоящая любовь, потому что я жертвовал всем ради того, чтобы увидеться с ними, ради того, чтобы остаться с ними наедине, потому что я рыдал, заслышав однажды вечером их голос. Они обладали способностью будить во мне страсть, доводить меня до сумасшествия, и ни одна из них не являла собою образа любви. Когда я их видел, когда я их слышал, я не находил в них ничего похожего на мое чувство к ним, и ничто в них не могло бы объяснить, за что я их люблю. И все же единственной моей радостью было видеть их, единственной моей тревогой была тревога их ожидания. Можно было подумать, что природа наделила их каким-то особым, побочным свойством, не имеющим к ним никакого отношения, и что это свойство, это нечто, напоминающее электричество, возбуждает во мне любовь, то есть только оно одно управляет моими поступками и причиняет мне боль. Но красота, ум, доброта этих женщин были отъединены от этого свойства. Мои увлечения, точно электрический ток, от которого мы вздрагиваем, сотрясали меня, я жил ими, ощущал их, но мне ни разу не удалось увидеть их или осмыслить. Я даже думаю, что, увлекаясь (я не имею в виду физического наслаждения, которое обычно связано с увлечением, но которое не порождает его), мы обращаемся как к неведомому божеству не к самой женщине, а к принявшим ее облик невидимым силам. Нам необходима не чья-нибудь, а именно их благосклонность, мы добиваемся соприкосновения именно с ними, но не получаем от него истинного наслаждения. Во время свидания женщина знакомит нас с этими богинями, но и только[41].

Но любовь – это еще и щекочущий нервы приступ страданий, на которые человек идет добровольно. Если любовь, чтобы цвести, требует трудностей и, чтобы возбуждать, мучений, то как без этого обойтись? «Любовь – это взаимная пытка», – приходит к выводу Пруст. Влюбленные Пруста, как правило, – трагически неуверенные и эмоционально зависимые мазохисты, как и сам Пруст. Они начинают любовный роман не для того, чтобы избежать страданий; наоборот, они стремятся страдать как можно больше. Именно к этому все мы стремимся, говорит Пруст, потому что страдание делает нас шаманами, позволяя нам проникнуть в священную и сокрытую сердцевину жизни.

Неуверенный в своей подлинной привлекательности, Пруст давал официантам слишком большие чаевые, дарил друзьям ошеломляюще роскошные подарки и вообще пытался купить симпатию и завоевать признание людей. И он делал это так остроумно, умно и стильно, что людям очень нравилось бывать в его обществе. Но другое дело – любовь. Родители Пруста твердили ему, что он «слабохарактерный», – чтобы он не боролся со своей болезнью и не занимался серьезной работой. Они думали, что этот метод суровой критики вдохновит его, заставит доказать, что они ошибаются. Однако он привел к противоположному: со временем Пруст просто стал верить тому, что ему говорили. Или он стал таким снобом из-за низкой самооценки? Один из его биографов, Роналд Хейман, полагает так:

Если снобизм определять как пристрастие к удовольствию общаться с элитой, то Пруст, безусловно, был снобом. Его отчаянная потребность в любви не могла не заставить его завидовать аристократам, чье происхождение обеспечило им место в центре внимания и восхищения других людей.

В связи с этим ему пришлось приобрести «пожизненную привычку пытаться купить благосклонность. Даже когда он любил сам, или когда любили его, он не мог поверить в свою привлекательность». Поэтому с возрастом, чтобы чувствовать себя уверенней, он вступал «в связь с лакеями, официантами, мужчинами-секретарями, но в своих отношениях с молодыми мужчинами, равными ему по положению в обществе или стоявшими выше его, Пруст был ревнив, и ревность была неотъемлема от удовольствия даже тогда, когда интимная близость не сопровождала дружбу».

И эти чувства сослужили ему как романисту хорошую службу. «Даже страдая от своей собственнической ревности, – отмечает Хейман, – Пруст претворял ее в произведение искусства».

Позже он охотно посещал публичный дом, где о его привычках вкратце написал в своей записной книжке один из работавших там молодых людей. Пруст предпочитал, чтобы мужчина стоял обнаженным около кровати и мастурбировал. Глядя на него, Пруст мастурбировал и сам. Если у Пруста не получалось достичь оргазма, то он приказывал принести двух диких крыс в клетках, и «тут же две голодные зверушки бросались друг на друга, издавая душераздирающие крики и разрывая друг друга когтями и зубами». Однажды Пруст рассказал об этой сексуальной особенности Андре Жиду, объяснив ее просто тем, что иногда, чтобы достичь оргазма, ему нужны сильные ощущения, возникающие в том числе и при виде дерущихся крыс. Во всяком случае, неоднократно оскорбленный отказами, со временем он стал предпочитать анонимных или эмоционально неинтересных сексуальных партнеров, не притязавших на его сердце. Ведь Пруст знал, что иначе он окажется в стратосфере собственнической ревности, где воздух разрежен и не пригоден для дыхания. Болезнь сопровождала Пруста всю жизнь и завершилась ранней смертью. Полагая, что мастурбация укоротит его жизнь в том случае, если этого не удастся астме, оплакивая потерю матери и других любимых им людей, Пруст, конечно, полагал, что время безвозвратно потеряно.

Взгляд Пруста на любовь был столь негативным и мазохистским, что в конце концов он пришел к выводу, что только любовь к искусству стоит мучительных душевных усилий. И именно в это в последние годы своей жизни он пытался сублимировать свою безумную и ненасытную страсть. Несомненно, он согласился бы с тем определением любви, которое дал ей Бодлер: «оазис ужаса в пустыне скуки». Но он с наслаждением снова проживал любовь в своем воображении и упивался воспоминаниями, пока писал.

Хотя Пруст и заявлял, что «В поисках утраченного времени» – это не автобиография, многие исследователи считали этот роман автобиографическим, полагая, что запутанные отношения рассказчика с Альбертиной отражают связь Пруста с его любовником, Альфредом Агостинелли, которому он купил не «роллс-ройс», а самолет. Этот самолет был одним из первых и утонул в Средиземном море. Так Альфред приобрел сомнительную славу: оказался одним из первых людей, погибших в авиакатастрофе.

Несмотря на пессимизм Пруста, он внес глубокий вклад в наше понимание психологии любви. Он описал модели отношений и показал, как каждая новая сердечная трагедия резонирует с прежними, в результате чего наше «страдание тем или иным образом современно всем тем эпохам нашей жизни, когда мы страдали». Мы хотим, чтобы нас любили по-настоящему, утверждал Пруст. Иначе мы в жизни так же одиноки, как на пустынном берегу моря. Иначе мир казался бы плоским, как почтовая марка. Когда любимый уходит, умирая или бросая нас, печаль заполняет все клетки нашего существа. Но в конечном счете, если мы достаточно долго ждем, печаль становится забвением. Но как человеку ждать? Лучше воспылать страстью к самому миру, испытывая тот постоянно возобновляемый восторг, который и поэтичен, и научен одновременно. Произведения природы и человеческих рук помогают человеку бросить якорь в мире, где, судя по всему, нам почти негде пришвартоваться. Мало-помалу мы познаем мир с любовью и становимся сильнее. Действительно, человек может потерять себя и стать таким, как все, – художником сильным и проницательным, исполненным радости. Ожидая, что возникнет любовь, ожидая свидания с любимым, ожидая, что любимый воспылает такой же ответной любовью, ревниво ожидая любимого, когда его не видишь, ожидая бывшего возлюбленного, – человек надеется на возвращение чувства. Для Пруста каждая стадия любви преодолевает время и отмечена совершенно особой чувственностью. Прежде всего это относится к последней стадии – тоскуя, ждать забвения. И она, может быть, самая желанная из всех, потому что восстанавливает психику человека до следующего эмоционального взрыва. Как писал Вергилий в «Эклогах», годы уносят все, даже память.

Фрейд: истоки желания

Несколько лет тому назад моему соседу пришлось наблюдать довольно жуткую сцену. Один человек, наставив заряженное ружье на членов своей семьи, угрожал убить их, себя и каждого, кто встанет на его пути. Узнав об этом, Джек, пресвитерианский священник и один из основателей кризисной службы и центра предотвращения самоубийств, поспешил в дом этого человека, сел рядом с ним и спокойно сказал: «Расскажи мне свою историю». Через десять часов тот человек отдал ему ружье. Неизвестно, что было причиной этой драмы, но она отражает самую суть учения Фрейда: у каждого из нас есть своя история, у каждого из нас есть «заряженное ружье», нацеленное на самих себя. За несколько часов – или лет – разговоров под чьим-либо руководством историю наконец-то можно рассказать во всей ее полноте – и «сложить оружие».

Фрейд пытался составить карту взрывоопасных зон сознания, где воют сирены воздушной тревоги, рвутся снаряды и сокрытые в полутьме души мечутся, лихорадочно разыскивая обратный путь домой – туда, где любящие родители ждут с накрытым столом и распростертыми объятиями. Наш внутренний мир – это минное поле, и каждый шаг может привести в действие спусковой механизм памяти и разнести в клочья самооценку. Небольшая прогулка по нагромождениям камней нашей психики может обернуться взрывом едва прикрытых эмоций. Мы принадлежим нашему прошлому, мы его рабы, его собачонки на невидимом поводке.

Но мы также принадлежим своей эпохе. «Похоже, что суть нашего времени, – писал Ральф Уолдо Эмерсон об эпохе, общей для них с Фрейдом, – заключается в том, что мы осознали самих себя… Молодые люди рождались с чем-то наподобие внутреннего скальпеля для препарирования своих мыслей, со склонностью к интроверсии, самоанализу, пристальному исследованию мотивов». Сначала Фрейда привлекала медицина и настоящие скальпели, но со временем его все больше и больше завораживали работа ума и хирургия упорных бесед. Он чувствовал себя уверенно, когда речь шла о его исследованиях в области фантазий, сексуальности и неврозов, но испытывал сильные сомнения, когда пытался заниматься исследованием любви. «Не думаю, – писал он Юнгу, – что наш психоаналитический флаг может быть поднят над территорией нормальной любви».

Но тем не менее он взялся за решение этой задачи, и его прозрения изумили мир твердых убеждений. До Фрейда люди думали, что любовь – это нечто, возникающее в пору полового созревания, когда тело настойчиво само себя побуждает к ухаживаниям и сексу. Истоки любви Фрейд искал в самых неожиданных – и даже табуированных – явлениях раннего детства. Одновременно и провокационные, и влиятельные, и шокирующие, многие из его теорий были основаны на представлении о детской сексуальности. Он имел в виду не то, что маленьким детям хочется вступать в половую связь, но то, что они испытывают удовольствие во всех своих эрогенных зонах, особенно около рта и ануса. Своей кульминации детская сексуальность достигает в том, что Фрейд называл эдиповым комплексом, когда ребенок страстно любит одного из своих родителей и хочет убить другого, который воспринимается как соперник. В неразрывной противоречивости ребенок и любит, и ненавидит обоих родителей, что приводит к столкновению его гетеросексуальных и гомосексуальных инстинктов. Но постепенно побеждает благотворная амнезия, и ребенок подавляет свои сексуальные чувства. Когда он становится подростком и начинает искать некровосмесительного любовного партнера, он бессознательно выбирает человека, напоминающего ему того родителя, в которого он был так влюблен, – первую любовь его жизни. Это происходит помимо сознания, потому что иначе ему бы помешало табу на инцест. Если взрослые любовники находят удовольствие в поцелуях, ласках, оральном сексе и других видах эротических игр, тем самым, по мнению Фрейда, они возвращают себе то же удовольствие, которое они испытывали у материнской груди. Как писал Фрейд в книге «Три очерка по теории сексуальности»:

В то время, когда сексуальное удовлетворение, в самом его начале, было еще связано с кормлением, объект сексуального инстинкта находился вне собственного тела младенца, существуя в виде материнской груди. И только позже, когда ребенок лишается этого объекта, он, может быть, становится способен составить полное представление о человеке, которому принадлежит орган, доставляющий ему удовлетворение. Как правило, после этого сексуальный инстинкт становится аутоэротичным, и первоначальное отношение восстанавливается только после того, как минует период латентности. Таким образом, понятно, почему сосущий материнскую грудь ребенок стал прототипом всяких любовных отношений. Обретение объекта – это фактически его повторное обретение.

Если расширить этот образ и говорить не только о материнской груди, потрясающий вывод Фрейда о том, что «обретение объекта – это фактически его повторное обретение», будет иметь более полный смысл с точки зрения современного психоанализа. И этот вывод – совершенно в духе Платона или Пруста. Любовь – это память о прошлом, воспоминание о «голосах былого», повторное обретение утраченного счастья. Согласно Фрейду, чтобы любить свободно и не невротически, человек должен сохранять прочную привязанность к своим родителям, но, когда дело доходит до страстной любви, предаваться ей где-нибудь подальше от отчего дома. Если этого не происходит, становится трудно сфокусировать все свое желание на любовном партнере, что приводит к неврозу. О таких людях Фрейд афористически выразился так: «Там, где они любят, они не желают, а там, где они желают, они не могут любить». У них возникает, к примеру, одержимость недоступными людьми, не отвечающими им взаимностью, или потребность унижать сексуального партнера. Почему это происходит? Фрейд объяснял это тем, что чрезмерно (или откровенно) соблазнительный родитель мог слишком рано пробудить в ребенке генитальную сексуальность, в результате чего ребенок целиком фиксируется на этом родителе. Не в силах оторваться от родителя, такой человек не может найти себе для любви кого-то другого. Фрейд видел проблемы в обеих крайностях: и в чрезмерной сексуальности, приводящей к извращениям, и в подавленной сексуальности, приводящей к неврозам. Многих начинают возбуждать только специфические любовные партнеры – например, женщин – мужчины в форме, мужчин – значительно старшие по возрасту женщины или жены других мужчин, – и Фрейд объяснял такое поведение навязчивым желанием воссоединиться со своим отцом или с матерью. Человек хранит старую потрепанную семейную фотографию в своем подсознании и испытывает влечение только к тем людям, которые похожи на образ, запечатленный на этом пожелтевшем фотоснимке.

Представление о том, что у нас имеется заранее сложившийся образ человека, которого нам предназначено полюбить, тоже идет от Платона, говорившего, что существуют совершенные универсальные формы, и люди постоянно ищут точные копии, оттиски этих форм. Так же как авиаконструкторы сначала создают модели самолетов, многие тратят жизнь на то, чтобы выстраивать и перестраивать отношения в соответствии с определенным набором «фотоснимков». Но можем ли мы обрести мир и удовлетворение, любя тех, кто, по сути, являются заменителями? В трактате «Недовольство культурой», опубликованном в 1930 году, мрачный, разочаровавшийся Фрейд утверждал, что нет. Идея Фрейда о «повторном обретении» нашла отклик у многих, как и идея Платона об идеальных формах. Есть что-то глубоко человеческое в потребности верить в ориентиры, в древние образы, в фундаментальные законы и в привязанности.

Когда люди влюбляются, говорил Фрейд, они возвращаются в ребяческое состояние и идеализируют своего партнера во многом так же, как они когда-то идеализировали своих родителей. Их самооценка зависит от другого человека. Если любовь оказывается взаимной, они снова ощущают себя обожаемыми детьми – исполненными величия, ценимыми, удовлетворенными – и испытывают всепоглощающее, захватывающее, абсолютное, райское блаженство любви. Природа этой теории по сути практическая: влюбленные переносят ощущение собственной ценности на человека, которого они любят, который представляется им в виде идеального «я». А тот, кого любят, в свою очередь, ощущает себя более интересным, более благородным, более утонченным.

Некоторые из лучших идей Фрейда не вполне оригинальны. Ницше к тому времени уже написал, что «каждый мужчина хранит в себе образ женщины, производный от образа его матери, и в соответствии с этим образом будет склонен уважать или презирать женщин». Шопенгауэр говорил о символической связи между материнским лоном и смертью. И действительно: жившие в Елизаветинскую эпоху часто использовали эвфемизм «умереть», имея в виду чувство сексуального удовольствия. Окончательное воссоединение со своей матерью должно возвратить человека в состояние совершенной безопасности материнской утробы, как будто он еще не родился. Платон размышлял о прототипах, сублимации, сопротивлении и слиянии. О значении снов писали многие философы и поэты. Однако Фрейду было суждено развить эти идеи, объяснить лежащие в их основе механизмы, сделать общие выводы и разработать на их основе реально работающую терапевтическую методику. Кроме того, Фрейд был безжалостным исследователем своего собственного прошлого и мотиваций. (Допущение, позволяющее считать, что один может представлять многих и что часть подразумевает целое, тоже родом из Древней Греции.) Его теории были основаны на личном, иногда мучительном, опыте и разрабатывались в контексте существовавших в XIX веке представлений о женщинах, а также произошедшей на рубеже XIX и XX веков революции в культуре и в представлениях – процесса, который продлился вплоть до 1920-х годов. Фрейд называл себя обывателем, когда речь заходила о талантах Пикассо, Брака, Шиле и многих других кубистов и экспрессионистов, популярных в Вене его времени. Но тем не менее он работал в параллельном ключе, когда имел дело с взаимосвязанными гранями опыта, а также искажениями и извращениями образов: это было нужно для того, чтобы лучше выразить эмоциональное состояние человека и ту роль, которую играют в его жизни те или иные люди. Открытие теории относительности оказало неуловимое влияние на таких романистов, как Вирджиния Вулф и Томас Харди, на таких лингвистов, как Бенджамин Ли Уорф, а также на многочисленных поэтов и художников, философов и теоретиков. Их мнение – что восприятие относительно и что мир воссоздается каждой парой глаз – начало проникать в общество и способствовало детерминистическим взглядам Фрейда. Прежде всего он верил в случай и в выбор. Мир полон случайностей. Мир, но не сознание.

Фрейд родился во Фрайберге в 1856 году, в бедной еврейской семье, в доме над кузницей. Свое имя – Сигизмунд Шломо – он, став подростком, укоротил до формы Зигмунд, более привычной для немецкого уха. Его отец, Якоб, торговал шерстяными тканями. Его мать, Амалия, была молодой красивой женщиной, и Фрейд вспоминал, как он изумился, мельком увидев ее голой, когда ему было около четырех лет. Это вызвало у него такое смущение, что даже через тридцать семь лет он смог описать этот эпизод только на латыни. Третья жена его отца, она была на двадцать лет моложе своего мужа, и в детстве Фрейд часто считал, что она была бы более подходящей женой для его молодого дяди или единокровного брата. Его сложные, несколько запутанные отношения с родителями, братьями и прочими членами большой разветвленной семьи заложили фундамент для его теорий обо всем – от эдипова комплекса до художественного творчества. Он смело использовал самого себя как сырье. Вот как это описывает биограф Фрейда, Питер Гей:

Такого рода трудности, возникшие в детстве, отложились в душе Фрейда: он годами их подавлял и смог восстановиться благодаря снам и мучительному самоанализу, лишь в конце девяностых годов XIX века. Его сознание сформировалось на основе этих фактов его биографии – его юной матери, беременной ребенком-соперником; его единокровного брата, каким-то таинственным образом связанного с его матерью; его племянника, старше его самого; его лучшего друга, который одновременно был самым главным его врагом; его добродушного отца – достаточно пожилого, чтобы быть его дедом.

Когда Фрейду было за двадцать, он женился на довольно заурядной женщине, Марте Бернайс, которая воспитала их шестерых детей, но не была посвящена в его интеллектуальную жизнь. Он был решительно настроен жениться на ней. Хотя они оставались целомудренными в течение тех четырех лет, пока были помолвлены, Фрейд явно ее по-настоящему желал. Однажды он написал ей из Парижа о своем подъеме на Эйфелеву башню: «Надо подняться на триста ступенек. Очень темно и очень одиноко. Если бы ты была со мной, я бы целовал тебя на каждой ступеньке, и, достигнув вершины, ты бы задыхалась и была в исступлении». Пока они были помолвлены, до самой женитьбы, Фрейд написал Марте много нежных, пылких, откровенных писем. В какое-то время у Фрейда, по всей видимости, была внебрачная связь с его свояченицей. Когда Фрейду было тридцать семь, он написал своему близкому другу о причинявших ему беспокойство неприятностях с импотенцией. Заядлый курильщик сигар, Фрейд был патологически зависим от этой привычки, которая, как он знал, его убьет, что со временем и произошло; конец, несомненно, приблизило и усиливавшееся употребление кокаина. До свадьбы Фрейд однажды написал Марте, что «без курения не обойтись, если некого целовать», а позже он утверждал, что все пагубные привычки служат заменой мастурбации. Его дом был во многих отношениях типично буржуазным – очень аккуратным и благопристойным, где всем управлял отец, а все домашние исполняли его указания. Он единолично выбирал имена своим детям, называя их в честь своих кумиров, наставников или друзей.

В 1980 году участники ежегодной конференции Американской психологической ассоциации получили редкое удовольствие: восьмидесятипятилетняя дочь Фрейда, Анна, прокомментировала тридцатиминутный фильм о ее отце, снятый дома несколькими его друзьями (которые были и его пациентами). Фрейд не всегда знал, что его снимают, и поэтому выглядел раскованным: вот он играет со своими собаками на снегу, а вот – нежно обнимает внуков и наблюдает вместе с ними за золотой рыбкой в пруду. «Здесь мой отец не знал, что его снимают, – прокомментировала Анна Фрейд кадры, на которых Фрейд сидит в саду и мирно беседует со старым другом. – Он не любил, чтобы его фотографировали, и, завидев, что его снимает камера, часто корчил гримасы». За этим фильмом последовала другая, более официальная двадцатиминутная кинолента, включавшая сцены празднования пятидесятой годовщины свадьбы Фрейда и его перелет из Вены (ему пришлось эмигрировать из страны, ставшей нацистской). Фрейд позировал со своими братьями и сестрами (некоторые из них позже умерли в концлагерях) и своими детьми, в том числе – с гордо улыбавшейся маленькой Анной, одетой в очаровательное платьице. Этот, более поздний, фильм снял Филип Рафаэль Лерман, который одно время был пациентом Фрейда. Фрейд согласился на съемки, но, вероятно, думал, что потребность Лермана его снимать была разновидностью мании. Подсматривая в «замочную скважину» вслед за кинокамерой, взволнованные члены Американской психологической ассоциации мельком увидели частную жизнь Фрейда. Та производила впечатление совершенно обычной.

Систематический собиратель египетских, греческих и римских древностей, теснившихся в его приемной и кабинете подобно фантастическому ландшафту прошлых жизней, Фрейд уверял, что прочитал больше книг по археологии, чем по психологии. Древности зачаровывали его всегда. Его пациенты часто давали свое толкование всем тем статуям, резным работам, кусочкам старинных камней и копиям руин, на которые падал их взгляд. А чем еще они могли заняться во время неизбежного ожидания в приемной, где им поневоле приходилось созерцать репродукцию картины Энгра «Эдип и Сфинкс» или загадочные фрагменты с трудом узнаваемых лиц, безруких существ – эдакие каменные головоломки? Сидя за своим столом, Фрейд часто брал в руки один из этих предметов и задумчиво его гладил. Он был всегда в поле зрения – этот караван частичных истин, загадки которых охватывали разные эпохи и страны. Это была в значительной степени символическая одержимость, напоминавшая Фрейду о его работе – о предварительных раскопках в глубинах душ – и, вероятно, о его ближневосточном происхождении, о его отроческих мечтах о раскопках и просто о вере в то, что статуи, даже слегка искалеченные, сохраняют вневременное достоинство и красоту. Пожалуй, он даже считал их более загадочными из-за их изъянов. Он относился к своей работе как к раскопкам, когда, слой за слоем, через отложения прошлого, приходилось проникать все глубже и глубже, чтобы обнаружить затерянные города душевных тайн.

Фрейд прекрасно понимал, что положил начало революции в мышлении. Он словно бы с силой подбросил мяч ввысь – и все вокруг, запрокинув головы, смотрели и ждали, когда же тот приземлится. Фрейд жил достаточно долго, чтобы увидеть, как стали знаменитыми его ученики, что, конечно, не оставило его равнодушным.

Значительную часть последних лет своей жизни Фрейд прожил в эпицентре политического урагана, когда вокруг многообещающей науки психиатрии разгорались громкие скандалы. Фрейд не умел хранить секреты, касавшиеся сексуальных извращений его пациентов и друзей. Кроме того, он часто оказывался вовлеченным в отношения типа «отец – сын» (например – с Юнгом), что приводило к чудовищно болезненным разрывам. Фактически его отношения с друзьями-мужчинами и помощниками всегда были сложными. Жизнь Фрейда была таким клубком обожания и мелочных ссор, что он и сам задавался вопросом, не было ли у него какой-то внутренней потребности портить отношения, которые были для него так важны. В работе «Толкование сновидений» он признавался: «Для моей эмоциональной жизни всегда были крайне необходимы близкий друг и заклятый враг». Вообще у психоанализа тогда была масса проблем, и далеко не последние из них – вопросы о том, может ли он излечить пациента и как применить в повседневной жизни то, что открылось и было высказано во время сеансов. Впрочем, если фрейдовский анализ не всегда мог излечить или исправить, он давал пациенту нечто замечательное и ценное – ощущение своей жизни как повествования. К чести Фрейда следует сказать, что он пытался изучить каждую мечущуюся в глубине души тень, все ее подсознательное – каким бы постыдным, темным или смущающим оно ни было для него самого.

Фрейд собирался написать большую книгу о «любовной жизни мужчины», но так этого и не сделал, хотя часто читал на эту тему развернутые доклады. Например, в 1906 году, на собрании Венского общества, он сказал:

В конечном счете то, как обращались с ребенком, имеет решающее значение для его интимной жизни. Например, влюбленные обращаются друг к другу по тем ласковым именам, которыми их называли в детстве. Мужчина, когда влюбляется, становится ребячливым… Говорят, что любовь иррациональна, но истоки ее иррациональности можно обнаружить в детстве: любовная одержимость инфантильна.

Одно дело – утверждать, что мы ищем себе таких любимых, которые напоминали бы нам наших родителей, но совсем другое – говорить, что сама по себе любовь – решение вернуться в детство по обоюдному согласию партнеров. Это означает, что взрослые так скучают по тому времени, когда они были детьми, что, объединив силы, вместе совершают тот рискованный акт, который позволит им вернуться в детство, чтобы каждый из них мог стать ребенком другого. С этой точки зрения, любовь – это поиск золотых дней детства, того блаженного всевластия, когда мы были в центре внимания, и того отношения между матерью и ребенком, которое потеряно навсегда.

Теория привязанности

Многие великие мыслители, последовав за Фрейдом, спускались в подземные лабиринты психики, вооружившись светильниками той или иной формы и мечтая исследовать самые темные закоулки. Один только перечень всех психоаналитических теорий любви, развивавших, опровергавших или заимствовавших гипотезы Фрейда, занял бы несколько страниц. Поскольку этими исследованиями занимались многие, на вопрос «Что такое любовь?» давались весьма оригинальные ответы. Некоторые думали, что любовь – это стремительное бегство от себя, своего рода бередящая, будоражащая, подобная наркомании пагубная привычка. Некоторые клялись, что любовь – это приобретенная ранимость. Франсуа де Ларошфуко писал: «Есть люди, которые бы никогда не влюбились, если бы они никогда не слышали о любви». Кое-кто утверждал, что любовь – это всего лишь самообман и фантазия. Как однажды непочтительно сформулировал Джон Берримор, «любовь – это восхитительный промежуток между тем моментом, когда ты встретил девушку, и тем, когда заметил, что она похожа на воблу». Кто-то считал любовь нарциссическим приключением, в процессе которого люди, чувствуя себя неполноценными, используют других, чтобы совершенствоваться самим. Одни проводили различие между слепой страстью и «настоящей» любовью. Другие задавались вопросом о том, что же такое любовь – поведение или отношение. Третьи составляли перечень разновидностей и стадий любви. Четвертые отличали пыл юношеских отношений от более продолжительной и доверительной «любви-дружбы», которую испытывают супруги в долгом браке. Более того, любовь рассматривалась с такого множества точек зрения, была так разнообразно оценена, что уже можно было бы составить атлас или рельефную карту, где представлены ее берега и горные цепи, границы и внутренние районы. Однако те, кто изучает любовь, все еще стоят у границы, а для тех, кто по ней путешествует, – это все еще только что открытая земля.

Одна современная популярная теория, «теория привязанности», рассматривает любовь в контексте эволюции. Английский психиатр Джон Боулби, изучая поведение младенцев и детей, наткнулся на работу этологов Конрада Лоренца и Гарри Харлоу, наблюдавших поведение птенцов и детенышей обезьян. Боулби был поражен сходством. Большинство детенышей приматов нуждаются в страстной привязанности к тому, кто первоначально о них заботится (обычно к матери). А после того, как привязанность сформировалась, они впадают в депрессию, отчаяние и испытывают эмоциональное беспокойство, если их разлучают с этим заботящимся о них существом. Это имеет большой смысл с точки зрения биологии, потому что детеныш животного в дикой природе не может себе позволить оторваться от выводка: он быстро умрет от голода или будет съеден хищником. Следовательно, чтобы отдельные существа могли передать свои гены следующему поколению, члены семьи должны ощущать свою тесную спаянность:

…и это требует того, чтобы реакцией на каждую разлуку, какой бы короткой она ни была, стало немедленное, машинальное, решительное усилие снова обрести семью – особенно того ее члена, к которому существует самая тесная привязанность, – и отбить у этого члена охоту уходить снова… Стандартная реакция на потерю любимых существ – сначала побуждение их найти, а потом – дать им нагоняй. Но, поскольку побуждения «найти и наказать» являются непроизвольными реакциями, из этого следует, что они будут возникать в ответ на всякую и каждую потерю, без различия между поправимыми и непоправимыми. Именно такого рода гипотеза, полагаю, и объясняет, почему лишившийся кого-то из близких человек обычно испытывает непреодолимое побуждение вернуть его, даже осознавая безнадежность этой попытки, и укорять его, понимая при этом всю бессмысленность попреков.

Когда младенцев отлучают от матери, они реагируют предсказуемо: сначала громко протестуют и неистово ее ищут; потом становятся унылыми, пассивными и впадают в отчаяние; и наконец они становятся довольно независимыми, даже обороняются и отказываются идти к матери, когда та возвращается. Потеря – это сорняк, корни которого проникают в глубины нашего эволюционного прошлого. Если рассматривать психиатрическую болезнь с этой точки зрения, ее можно считать формой печали о потере или о несчастной любви. Боулби вел клинические наблюдения более двадцати лет и обнаружил множество связей между расстройствами у взрослых и нарушением привязанностей в детстве. Он говорил, что, создавая прочную связь привязанности, мы переживаем то, что называется словом влюбиться; постоянно поддерживая эту связь – любим, а разрывая эту связь или как-то по-другому теряя любимого, мы начинаем горевать. Однако все это – биологически необходимые функции. То ли ради удобства, то ли просто путаясь, то ли в силу предубеждения и нежелания признавать, что и мы подчиняемся законам природы, мы пользуемся этими понятиями как краткими обозначениями того, что на самом деле представляет собой сложные эмоциональные драмы, которые разыгрываются потому, что они стратегически необходимы для выживания.

Кроме того, Боулби говорит, что конфликты в любви, а особенно во время ухаживания, не только полезны, но и легко объяснимы с точки зрения эволюции: «Все животные постоянно одолеваемы побуждениями, несовместимыми друг с другом, – такими, как побуждение нападать, лететь и ухаживать». В хитром и жестоком мире природы перемирие наступает тогда, когда животные готовы спариваться; каждое животное должно быть уверено, что его не одолеют и не съедят, и каждое животное должно подавить инстинкт нападать и пожирать. Обычно это вынуждает совершать своего рода менуэт – такой же сложный, как ритуал вежливости двух щеголей XVIII века, которые с елейно-пародийной галантностью стоят у порога столовой, и один из них говорит: «Только после Вас», а другой настаивает: «О нет, только после Вас». И так эти двое повторяют до тех пор, пока их не проталкивает в комнату оголодавшая толпа. Боулби приводит пример европейской малиновки: и у самца, и у самки красные грудки; когда приходит весна, самец инстинктивно воюет с чужаками, проникающими на его территорию. Когда самец видит красную грудку самки, инстинкт заставляет его атаковать, а ее – улетать. Однако в период ухаживания самка неподвижно сидит на месте, проявляя к самцу лишь самый осторожный интерес. Потом этот интерес полностью пропадает, чуть позже снова возникает – но очень слабый, и это позволяет самцу сменить гнев на милость и начать ухаживать. «На ранних стадиях, – пишет Боулби, – и самец, и самка находятся в состоянии конфликта: он не знает, то ли ему атаковать, то ли ухаживать, а она не знает, то ли ей флиртовать, то ли улетать». Конфликты в любви так же нормальны, как и во всех остальных сферах жизни. Если ими управлять, можно и любить, и создавать семью и общество. Психически больные – это те, кто не может справляться с теми противоречивыми чувствами, которые они испытывают.

Наши привязанности крепче всего в детстве, когда мы полностью зависимы от родителей. Однако, став взрослыми, мы тоже формируем сильные привязанности – к тому, кого любим, или, возможно, к таким авторитетам, как работодатель или учитель. Мы выбираем кого-то, кто, как нам кажется, ориентируется в окружающем мире лучше нас. Зная, что такой человек – «опора для нас», мы чувствуем себя в сложной ситуации безопаснее и увереннее. Эта потребность становится особенно настойчивой, когда мы напуганы, больны или одиноки; речь идет о совершенно нормальном, здоровом инстинкте. Ребенку нужен островок безопасности, «надежное место», куда он может возвращаться из своих коротких экспедиций в шумный мир, в котором много необычного, чуждого и даже страшного. Мэри Солтер Эйнсворт четыре года наблюдала за детьми в Уганде и обнаружила, что они регулярно возвращаются к своей матери, как на опорный пункт, как на базу, после своих маленьких экспедиций. Параллельно Эйнсворт наблюдала за американскими детьми в Балтиморе, и результаты оказались аналогичными. Она выявила три модели привязанности. Если тот, кто должен заботиться, чутко реагирует на потребность ребенка в общении и ободрении, ребенок счастлив и, возможно, станет уверенным в себе взрослым. Если тот, кто должен заботиться, отвергает просьбы ребенка о близком общении, ребенок привыкает держаться на расстоянии, находит занятия, не требующие общения, и становится маниакально самоуверенным. Если тот, кто должен заботиться, действует непоследовательно (иногда бывает отзывчивым, а иногда – невнимательным или назойливым), ребенок, заявляя о своих огорчениях более настойчиво, становится прилипчивым, что мешает ему исследовать мир. Уверенность ребенка в своих силах очень тесно связана с возможностью положиться на родителя. Так что дети, у которых складываются доверительные, служащие надежной пристанью отношения с родителями, со временем становятся более стойкими и уверенными в себе взрослыми.

Фрейд думал, что связь между матерью и ребенком столь сильна потому, что мать его кормит. Однако Боулби полагает, что потребность человеческого детеныша в привязанности – всепоглощающая; она не имеет почти никакого отношения к пище и представляет собой ту же самую тягу, которая позже заставляет человека искать любовного партнера. Когда ребенок плачет, зовет взрослого, идет за ним, «липнет» к нему – все это укладывается в стереотип установленного поведения, цель которого – добиться заботы. У взрослых такое поведение наиболее отчетливо проявляется в тех случаях, когда человек обеспокоен, болен, расстроен или чего-то боится. Если ребенка разлучают с тем, кого он любит (например, отправляют в школу или в интернат), это не обязательно опасно, но небольшой риск всегда есть – и этого достаточно, чтобы вызвать мучительную, острую боль.

Фрейд делает следующий вывод: когда влюбленные действуют иррационально, на самом деле они возвращаются к потребностям, ощущениям неуверенности и наваждениям детства. Используя археологическую метафору, Фрейд представляет сознание в виде Рима с его многочисленными подземными культурными слоями, в которых тесно соприкасаются разные эпохи и общества. Прямо под нынешним шумным городом, деловым центром, располагаются другие города, и у каждого из них – собственная совокупность моральных правил, принципов правосудия, наказаний, обычаев, правителей, добродетелей и бюрократии. В свою очередь, сторонники теории привязанности в реальных, а не воображаемых остатках прошлого усматривают нечто большее, чем памятники материальной культуры: «Некоторые из значительных исторических объектов, мостов и извилистых улочек все еще здесь. Однако лишь немногочисленные древние сооружения остались неизменными или мысленно обособленными, так что простое возвращение и остановка развития на прежней стадии маловероятны. В поведении, связанном с привязанностями, существует преемственность, но в нем происходят и значительные изменения».

Таким образом, романтическая любовь – это биологический балет. Это тот метод, которым действует эволюция, дабы убедиться, что сексуальные партнеры встретятся и спарятся, потом обеспечат своего ребенка заботой, которая необходима ему для того, чтобы стать здоровым и создавать собственные любовные привязанности. И это не простой и не быстрый процесс. Мозг человека устроен столь сложно, а сознание столь изобретательно, что биология и опыт действуют рука об руку. Обычно в период между детством и зрелостью люди неоднократно влюбляются, переживают увлечения и страсти. Они учатся создавать сильные привязанности, власть которых ощущают всем своим существом. Думая о любимом, человек посвящает ему все свои помышления и скорее готов умереть, чем разорвать силовое поле своего обожания. Влюбленные как будто становятся двумя планетами, которые вращаются по орбитам друг вокруг друга и насыщаются взаимной силой притяжения. Поскольку в этот момент для них ничто и никто в мире не значит больше, прекращение отношений оказывается катастрофой. Оно разрывает сердце, разрушает грудную клетку, разбивает вдребезги увеличительное стекло надежды и приводит к драме – трагической, но предсказуемой. Громко рыдая или неслышно причитая, цепляясь за окружающий мир или уходя в себя, покинутый влюбленный опечален.

Как мы учимся горевать? Общество предлагает свои обычаи и обряды, но мы и сами знаем, как себя вести, чувствуем это всем телом, знаем наизусть. Сначала мы протестуем и отказываемся принимать правду; мы предпочитаем думать, что любимый волшебным образом вернется. Потом мы утопаем в слезах. Потом погружаемся в отчаяние; мир словно прогибается под предельной тяжестью нашего горя. И наконец, мы скорбим. Со временем мы успокаиваемся, утрата теперь значит для нас не больше, чем потерявшаяся пуговица, и отправляемся на поиски новых привязанностей.

А теперь представим ребенка – осиротевшего или страдающего от жестокого обращения. Когда по чьей-то злой воле или в силу обстоятельств изначальная связь между родителем и ребенком нарушена, приходят глубокие психологические последствия. Со временем у такого человека могут возникнуть проблемы в браке, расстройства личности, неврозы или трудности с воспитанием детей. Ребенок, лишенный любви, всю жизнь ищет крепких, надежных отношений и безраздельно любящее сердце, которое должно принадлежать ему по праву рождения. Повзрослев и не находя ничего, что указывало бы ему путь именно к таким отношениям, он ожесточается, никому не верит и замыкается в одиночестве. Ребенок, чувствующий себя незащищенным, отвергнутым или нелюбимым, становится тревожным, назойливо прилипчивым и нерешительным. Такой отвергнутый ребенок – он словно слышит, как окружающие говорят: «Это такой человек, которого можно только презирать», – может попытаться стать самодостаточным, отказаться от любви и не рисковать: не требовать настоящего внимания ни от кого. Он начинает сердиться на самого себя и уже не нуждается в другом обвинителе, в толпе линчевателей. Он чувствует себя так, будто его поймали в момент совершения преступления, и это преступление – сама его жизнь. Но можно ли спасти настолько травмированного ребенка? Исследования показывают, что постоянного присутствия рядом с ребенком хотя бы одного сочувствующего взрослого достаточно для того, чтобы он вырос практически неуязвимым (в противном случае этот же ребенок может вырасти крайне тревожным и неуверенным). В идеале должен быть такой родитель, которого ребенок воспринимал бы как своего сторонника, защитника, покровителя, приверженца, спонсора, доброжелателя и обожателя, вовлеченного в его жизнь. Однако минимум – это надежный ангел-хранитель. И не обязательно родитель, а просто тот, кто всегда рядом, кто, так сказать, сидит в зрительном зале, подбадривая аплодисментами всегда, независимо от того, проигрываешь ты, например, в бейсболе или выигрываешь, нанося меткие удары.

Синди Хазан, психолог из Корнеллского университета, и ее коллеги пошли еще дальше, проведя прямые параллели между многими стадиями детских привязанностей и романтической любовью в зрелости. Они обнаружили, что детский опыт может предопределить (а иногда исказить или извратить) любовные отношения, которые возникнут позже. Однако ничто не приобретает заданных раз и навсегда форм. По мере взросления человек создает новые привязанности, и некоторые из них сглаживают травматический опыт, полученный в детстве. И это важный вывод, поскольку он предполагает, что детям, с которыми плохо обращались (а они, по сути, калеки с точки зрения любви), со временем все же можно будет помочь. Как знает всякий, кто либо посещал, либо сам проводил психотерапевтические сеансы, психотерапия – это профессия, источником которой является любовь. Почти всякий пациент психотерапевта страдает от того или иного любовного расстройства, и каждому есть что рассказать – о любви потерянной или отвергнутой, запутанной или преданной, извращенной или соединенной с насилием. Кабинеты психотерапевтов доверху наполнены обломками разрушенных привязанностей. Люди приходят туда разуверившимися и измученными. Некоторые из них пребывают в патологическом унынии, истоки которого – в несчастном детстве, изобиловавшем опасностями, домогательствами и упреками. Они – инвалиды незримой войны, не подозревающие ни об участии в ней, ни о своем увечье. И есть ли битва более жестокая? И есть ли враг милее?

Все воспламеняет огонь

Природа любви

Расстройства любви

Покалеченная любовь

Среди множества физических недостатков, которые возможны у человека, мало столь же ужасных, как неспособность любить. Поскольку нам кажется, что любовь – чисто психологическое явление, у нас даже нет слова, которым можно было бы назвать людей, биологически к ней не способных. Однако есть такие несчастные, которые из-за повреждения части мозга не могут испытывать чувств. Этой горстке неудачников, в отличие от людей с физическими ограничениями, не помочь никакими телемарафонами. Нет таких аббревиатур, которыми можно было бы обозначить их болезнь. Нет таких правительственных структур, которые бы о них позаботились. Иногда мы думаем о любви как об удовольствии, которое чуть сильнее возбуждающего хобби типа прыжков со скалы на тарзанке. Но тогда зачем сетовать на ее отсутствие? Ветераны «боевых действий» страсти скорее должны завидовать тем, кого не взволновало это чувство.

Антониу Дамазио, невролог из Университета Айовы, рассказал о любопытном случае, когда человек (назовем его Джоном) жил обычной жизнью бухгалтера, мужа и отца. Когда Джону было тридцать пять лет, в передней части мозга у него обнаружили доброкачественную опухоль и ее удалили. Операция прошла успешно, но вскоре после нее он резко изменился как личность. Он развелся с женой, спутался с проституткой, проявлял служебную безответственность, не задерживался ни на одной работе, обнищал – и при этом не чувствовал ни малейшего смущения или тревоги. Лишь спустя десять лет мучений его брат наконец нашел для него врача.

С помощью МРТ Дамазио обнаружил, что у Джона поврежден вентромедиальный участок префронтальной коры мозга, небольшой участок мозга в межбровной зоне – скорее всего, это случилось во время операции по удалению опухоли. Именно этот участок, судя по всему, отвечает за эмоции и их производит. Именно сюда поступает информация от органов чувств, и именно отсюда исходят сигналы в автономную нервную систему (АНС). АНС контролирует непроизвольные действия организма: биение сердца, дыхание, потоотделение, расширение зрачков и кровяное давление. Потные ладони, учащенный пульс, затрудненное дыхание, равно как и другие ощущения – зачастую все эти факторы присутствуют одновременно, чтобы сигнализировать о нахлынувшем чувстве. Если вы впервые в жизни ночью погружаетесь под воду с аквалангом и теряете из виду вашего напарника-дайвера, то чувство, которое вы испытаете, будет смертельный страх. Если вы встречаете кого-то особенного, с кем ужасно хотите познакомиться поближе, то чувство, которое вы испытаете, будет страх повести себя глупо и быть отвергнутым. Можно сказать, что этот участок мозга подобен городу в джунглях: он соединяет темные дебри наших чувств с цивилизацией внешнего мира.

Дамазио подключил Джона к аппарату, подобному детектору лжи, и показал ему массу эмоционально насыщенных слайдов, дал ему прослушать множество разных звуков, забросал его вопросами. Некоторые из этих образов были агрессивными, порнографическими и неэтичными. Джон не прореагировал ни на один из них. Его реакция на изображение усеянного цветами поля не отличалась от реакции на убийство.

Узнав об этом исследовании, я сразу же подумала о фильме «Бегущий по лезвию», снятом Ридли Скоттом. Пугающие, жестокие, резкие – его музыкальные и визуальные образы остаются с человеком надолго. В этом фильме показан футуристический мегаполис, в который превратился деградировавший Лос-Анджелес. Его улицы залиты водой, сочащейся из треснувших водопроводных труб, на асфальте чернеют лужи мазута, над которыми летают гонимые порывами ветра обрывки газет. А наверху электронные рекламные табло заполняют небо световой грязью. В чайнатауне – толпы народа, зловоние и смог: подобный ад даже трудно себе и вообразить. Цивилизация прекратила свое развитие. Общество – это труп, наблюдающий за собственным разложением и распадом. Никто из здешних обитателей не понимает, что гниет заживо, но, когда они целуются, слышно, «как кости лязгают о кости». По тротуарам струятся жидкости, вытекающие из тел. Улицы кишат людьми, словно забальзамированными в бессознательном состоянии. Здесь все покупается и продается. Люди живут здесь потому, что им есть что скрывать или они готовы сотворить зло, и ежедневно перерезается столько глоток, что возникло ремесло точильщика ножей.

Харрисон Форд играет грязного убийцу-полицейского, которого послали на это дно обнаруживать человекоподобных роботов, которые сбежали из внеземной цивилизации и прибыли на Землю, чтобы найти своего изобретателя. Гуманоиды узнали, что они запрограммированы умереть в конкретный момент, но, даже будучи жестокими и кровожадными маньяками, они тоже умеют думать, умеют привязываться к другим и не хотят умирать. Им нужно встретиться с их хладнокровным создателем и узнать, как долго продлится их жизнь. В широком смысле «Бегущий по лезвию» – это фильм об ужасающем поиске своей человечности и души, о том, как поставить перед Создателем трудные вопросы о любви, смерти, добре и зле.

Но как же главному герою и другим наемным убийцам распознать гуманоидов? Тестируя потенциальных подозреваемых, монотонно задавая им провокационные вопросы. Только настоящий человек бьется над вопросами сострадания, нравственности или социальной ответственности. Во время этого теста герой Форда, надеясь обнаружить улики, следит за размером зрачков испытуемых. Автономная нервная система заставляет зрачки расширяться, когда человек сталкивается с такими острыми ощущениями, как ужас, секс или насилие (хотя бы в своем воображении). Быть человеком – значит быть эмоциональным и постоянно испытывать разные чувства, включая любовь. Утратить все это – значит утратить свою бурлящую человечность. Именно поэтому брат Джона – типично по-человечески – обеспокоился судьбой брата.

Проклятие племени ик

Травмы бывают разными – и очевидными, такими как удар по голове, и скрытыми, такими, например, как длительное ущемление самооценки ребенка. Если любовь – это естественное, даже неотъемлемое человеческое чувство, исток семейных взаимоотношений, то, что имеет ключевое значение для воспитания ребенка, – значит, ее невозможно уничтожить у целых народов, не так ли? Одно из самых любопытных заявлений о настоящих «калеках любви» сделал антрополог Колин Тернбулл. В 1970-х Тернбулл прожил два года среди людей племени ик – небольшого сообщества охотников и собирателей в отдаленной, безлюдной горной местности Уганды. До этого он знал о них мало – кроме того, что их осталось всего две тысячи, и того удивительного факта, что их язык больше похож на классический египетский эпохи Среднего Царства, чем на какой-нибудь из живых языков. Для Тернбулла было особенной удачей поселиться среди них, потому что антропологу удобней наблюдать за жизнью одновременно и небольшой, и обособленной общины. Его ожидания были основаны на представлениях антропологов о том, как устроены общества охотников-собирателей. Обычно женщины собирают корни, ягоды и другие растения, составляющие основу их рациона, а мужчины группами уходят на охоту, с которой они могут вернуться с мясом – или не вернуться вовсе. Охота в жизни племени воспринимается как нечто магическое, поскольку она чревата теми опасностями и волнениями, без которых обходится собирательство. Однако добывание пищи женщинами считается таким же важным, потому что бо́льшую часть ежедневного рациона обеспечивали именно они.

Взаимодействие между людьми в племени жизненно необходимо для всего – и для охоты, и для собирательства. Поскольку такие племена очень зависят от земли, которая дает им пищу, обычно у них возникает глубоко мистическое отношение к среде их обитания. Они демонстрируют такие качества, которые мы очень ценим и у себя: гостеприимство, великодушие, привязанность, честность и милосердие. И действительно, эти качества значат для нас так много, что мы называем их «добродетелями» (наравне с сострадательностью, доброжелательностью и благоразумием).

Для охотников-собирателей эти «добродетели» являются не бережно ценимыми этическими понятиями, сознательно избранными качествами или даже предпочтениями, но частью инстинктивной стратегии выживания. Они обеспечивают сосуществование в небольшом замкнутом обществе, которое без них погибнет. Нашими предками были охотники и собиратели, из групп которых постепенно образовалось наше общество, и мы сохранили их инстинкты и черты, но эти достоинства не особенно помогают нам теперь в современных, постоянно расширяющихся обществах. Но мы до сих пор их ценим. Поселившись среди племени ик, Тернбулл сначала был опечален, а потом его охватили ярость и ужас. Вопреки ожиданиям, он обнаружил, что любовь к собственным детям, родителям и супругу «отнюдь не является базовым человеческим качеством»: это всего лишь «роскошь, которую мы можем себе позволить, лишь когда живем в достатке». Представители племени ик стали настоящими чудовищами: они утратили способность любить.

В свое время ик было племенем удачливых охотников. Однако когда власти Уганды запретили охотиться в Национальном парке долины Кидепо, на родных землях этого племени, оно предприняло отчаянную попытку добывать себе пищу, занимаясь сельским хозяйством в соседних горах с их выжженной, похожей на лунную поверхность землей. Бесплодные горы изобиловали такими глубокими расщелинами, что по ним невозможно было пройти и ста метров, не наткнувшись на бездонный овраг. Но идти было больше некуда. Постоянно страдая от засухи и голода, уже через три поколения люди из племени ик стали враждебными, эгоистичными и подлыми. От любви, вместе с другими так называемыми добродетелями, они отказались потому, что не могли себе этого позволить. Чистая экономика, и больше ничего. Каждую секунду своего бодрствования – садясь на корточки, чтобы сходить в туалет, занимаясь сексом (что происходило редко), даже во время еды – они обшаривали взглядом горизонт в поисках пищи. Тернбулл пишет:

Однажды я увидел двух юношей, сидящих высоко на гребне горы Калимон: они занимались взаимной мастурбацией. Казалось, что им в какой-то степени весело, но не слишком, потому что в их действиях не чувствовалось обоюдной привязанности; каждый из них смотрел в своем направлении, высматривая то, что указывало бы на еду…

Борьба за объедки была постоянной – садистской, коварной и жестокой. Самая распространенная социальная «валюта» – взаимопомощь – потеряла всякую цену. Кто бы ни встречался на пути у представителя племени ик – член семьи, племени или чужак, – он требовал от них лишь одного: «Дай мне еды» (или табака). Чувство юмора сохранилось у этих созданий лишь в форме злорадства: они обижали других, что-то у них отнимали, причиняли им – даже собственным детям – вред, а потом покатывались со смеху, потешаясь над этим. Одним из любимых развлечений и высших удовольствий было убедительно лгать или эксплуатировать других, но еще большее наслаждение эти «люди» испытывали потом, рассказывая жертве о том, что ее одурачили, и наблюдая за тем, как она от этого страдает. Стариков не кормили, чтобы не тратить еду попусту; их оставляли мучительно умирать в одиночестве. «На второй год засухи стала привычной такая картина: юноши разжимают рты старикам, вытаскивая оттуда пищу, которую те жевали, но не успели проглотить». Детей выгоняли из дома в трехлетнем возрасте, надеясь, что они сами о себе позаботятся, сколотив некое подобие банды.

Люди не испытывали привязанности и других чувств к своим родственникам, даже к ближайшим членам семьи. Если дети умирали, родители думали, что им повезло. Тернбулл рассказывал, что он видел, как недавно родившая ребенка женщина положила младенца на землю и отошла, а через некоторое время обнаружила, что его утащил леопард. Это огорчило всех, и особенно мать (главным образом из-за того, что у нее пропадет молоко), однако всех соплеменников утешала мысль о предстоящей охоте. Она наверняка будет успешной: зверь явно где-то поблизости и он сыт, а значит, сонный и спокойный. Так в самом деле и оказалось; леопарда выследили, убили его, изжарили и съели, «вместе с ребенком».

Всякий, находивший еду, съедал ее быстро и втайне от других. Понятия «хотеть» и «нуждаться» слились воедино. Люди хотели только того, в чем они нуждались, а если и хотели кому-то помочь, то только потому, что им это было нужно. Они перестали совершать обряды: обряды требовали пиров, но пищу нельзя было расходовать столь расточительно. Но, пожалуй, самым страшным было то, что люди племени ик больше не встречались глазами друг с другом. Если они садились вместе неспешно строгать на щепки деревянные палочки – смотрели на движения рук соседей, а не им в лицо. А если случайно и встречались глазами, то смущенно отворачивались. Они не испытывали ни малейшего человеческого интереса или соучастия.

«Было трудно обнаружить чувства где бы то ни было», – пишет Тернбулл. Все сострадательные чувства заменились своекорыстием:

Я не увидел семейной жизни в таком виде, в каком она существует в мире почти везде. Я не увидел ни малейшего проявления любви с ее готовностью к самопожертвованию, способностью признать, что мы существуем не только сами по себе, но нуждаемся в других. Я даже почти не видел того, что можно было бы назвать симпатией… В жизни этих людей просто не осталось места для такой роскоши, как семья, чувства и любовь. Для тех, кто находится на грани голодной смерти, эта роскошь может обойтись слишком дорого… Все было совершенно обезличенно… Дети, как и старые родители, – бесполезные придатки. Всякий, кто не может позаботиться о себе, становится бременем и мешает выживать остальным.

С бесконечным, как африканские просторы, отчаянием Тернбулл покинул обиталище племени ик и уехал назад к цивилизации. Вернувшись через год, который выдался очень плодородным, он, к своему ужасу, обнаружил, что, несмотря на обильный урожай, гниющий теперь на полях, люди племени ик не изменились. Было слишком поздно. Эгоизм среди людей, живущих без любви, укоренился и распространился как опасный сорняк, вытеснив почти все остальное. Семья уже не имела никакого значения – ни эмоционального, ни экономического. Ничего не значили ни дружба, ни уважение к жизни. Печалясь о судьбе племени ик, Тернбулл пришел к пессимистическому выводу, что эти люди сделали такой же выбор, какой могли бы сделать и все мы, если бы столкнулись с подобными трудностями.

История племени ик пугает. Если любовь способна исчезнуть из людской жизни так быстро, – это означает, что ее нельзя назвать необходимостью, это скорее роскошь – или даже выдумка. И это, вероятно, ужасная правда. Ужасная, потому что она заставляет усомниться в прочности любви. Ужасная, потому что для людей из племени ик любовь стала глупой и опасной, пустой тратой энергии. Любовь не превозмогла все. Подобно сложной мелодии, которую долго никто не воспроизводил, она оказалась утрачена навсегда.

Чему может научить нас эта история? Есть ли у нее параллели в западном обществе, где стариков прячут в частных домах престарелых, а детей – в детских садах, где взаимодействие заменилось своекорыстием? В обществе, в котором мы с грустью вспоминаем о больших семьях, но постоянно меняем друзей, не успевая к ним привязаться? Неужели те ценности, которые нам особенно дороги, нельзя считать неотъемлемо человеческими – они лишь побочный продукт одной из форм стратегии выживания, именуемой обществом? На двух приведенных выше примерах мы видели, как утрачивается способность любить – в одном случае любовь исчезла из-за повреждения головного мозга, в другом – капитулировала перед процессом приспособительной эволюции. В обоих случаях любовь была утрачена из-за вреда, нанесенного нервной системе, и поэтому нам стоит серьезно задуматься о скрытой части айсберга – того зла, которое стоит за жестоким обращением с детьми, за массовым голодом и недоеданием. Например, мало кто задавался вопросом о том, что произойдет с интеллектом и психикой детей Сомали, если они выживут. Их истощение ассоциируется с недостаточным умственным развитием, а отсутствие воспитания – с бесправием. Любовь изолирует от жестокости жизни. Чему учит нас история племени ик? На их примере мы видим, в какое низменное существо превращается человек, полностью лишенный способности любить.

Если способность любить – это нечто, что можно разрушить, у нее должно быть свое физическое измерение, она должна быть материальна. Где она находится в организме? Когда Уистен Хью Оден пишет о тайне того, почему «любовь окрепла, надежда вернулась в сердца благодаря химической гармонии», он подшучивает над романтической любовью и напоминает нам об органической химии взаимного притяжения. Люди всегда считали, что любовь находится в сердце – может быть, благодаря его громкому, надежному, равномерному, утешающему биению; это по-матерински успокаивающее биение сопровождает нас всю жизнь, еще до рождения. Представление о том, что любовь и другие важные эмоции находятся в сердце, отражено в древнеегипетском языке. «Аб» – иероглиф, обозначающий сердце, – имел форму танцующей фигуры. При виде любимого человека или при мысли о нем сердце бьется быстрее. Не имея представления о том, где зарождается любовь, мы предполагаем, что этим местом должна быть самая беспокойная часть нашего организма – этот шумный обитатель нашей грудной клетки. Но разве не странно, что многие с нежностью думают об одном из своих внутренних органов? Изображение сердца украшает поздравительные открытки, пакеты с донорской кровью, кофейные чашки, наклейки на бампере, изображения Распятия. Реальное сердце, которое видят во время операций хирурги, кажется жалким символом столь многочисленных эмоций. «В глубине моего сердца», – говорим мы, и это значит что-то вроде «в сокровенных глубинах лабиринта моих чувств». Предполагается – исходя из несформулированной логики, – что без сердца нет жизни. Так и без любви. К тому же любовь представляется такой деспотической и упрямой, что у нее непременно должен быть какой-то источник: если не бог, или богиня, или, скажем, волшебник из страны Оз, отдающий приказания, то тогда единая фабрика клеток, невидимый орган. Зарождается ли любовь в мозгу? Переносится ли она гормонами? Являются ли феромоны вестниками любви? Какой биологический механизм позволяет нам ощущать любовь? Или, если уж речь зашла об этом, как начинается любовь?

Соната ствола мозга: нейрофизиология любви

Поскольку у человека за жизнь рождается относительно малое количество детей, естественно стремиться к тому, чтобы каждый младенец дожил до зрелости. Если бы любовь не стала силой, связывающей как мать и дитя, так и мужчину с женщиной, мы бы не выжили. Женщина во время родов терпит муки, рискует собственной жизнью и здоровьем, а ухаживая за ребенком, жертвует свободой и досугом. Благодаря любви ребенок ощущает важность своего существования. Однако, когда он рождается, значительная часть его мозга еще формируется – фактически большинство нейронных связей у ребенка возникает после рождения. Но как они будут развиваться, зависит от того, что произойдет в несколько первых лет жизни – в то время, когда он постигает сложное искусство быть человеком, в том числе обучаясь тому, как отдавать и принимать любовь. Множество полученных в результате исследований данных подтверждают, что все, чему ребенок научится в эти первые годы, предопределяет его эмоциональный настрой до конца жизни.

Психофизиолог Гэри Линч обнаружил, что глубоко эмоциональные события стимулируют клетки мозга больше обычного. Потом эти нейроны становятся чувствительными к подобным событиям. И чем чаще они случаются, тем активнее и активнее реагируют нейроны. Это происходит потому, что с каждым разом фермент подает сигналы все большему количеству рецепторов, находящихся в синапсе, – месте контакта между нейронами. А это, в свою очередь, позволяет получать все больше и больше информации. Этим можно объяснить то, что «практика – путь к совершенству». Этим же объясняется и то, почему человек может заговорить на иностранном языке или научиться лечить зубы, если будет упражняться в этом достаточно долго. Дети учат языки быстро и легко, когда они совсем маленькие, тогда как взрослым то же самое едва ли по силам. Это же относится к языку эмоций и грамматике чувств. Как проницательно замечает Энтони Уолш:

От информации, передаваемой детям в решающие первые годы жизни и касающейся их собственной значимости и привлекательности, чрезвычайно зависит то, как они потом будут оценивать собственную пригодность или непригодность. Наше исследование самоуважения показало, что ранняя родительская опека несравненно значимей всех других факторов, исследованных при оценке уровней самоуважения у студентов колледжа. Раз любовь так невероятно значима для нас на протяжении всей жизни, крайне необходимо, чтобы на этом этапе развития в сознании ребенка были созданы некие колеи любви, старательно и усердно используемые. Если эти колеи будут достаточно глубокими, в последующей жизни он будет расположен отвечать миру заботой, состраданием и доверием.

Почему это так важно? Потому что в противном случае «более поздние контакты, даже и позитивные, будут иметь тенденцию восприниматься тем же самым негативным образом. Они будут направляться по той же самой неправильной колее негативного восприятия, как если бы какой-то озорной стрелочник, дежурящий у ключевого неврологического транспортного узла, готов был пустить под откос любой поезд приятной мысли или чувства». Человеку, чтобы любить, нужно быть любимым. Из нелюбимых детей часто вырастают взрослые, для которых любовь – это чужбина, и иногда их судьба складывается даже еще несчастней. Без любви человек может увязнуть в зыбучем песке депрессии, зачахнуть и даже умереть. Сообщить человеку о том, что он нам мил, можно по-разному, и далеко не только словами, но и прикосновениями и поглаживаниями, и это одна из причин того, почему грудное вскармливание следует поощрять всегда, когда это только возможно. Прижимать к себе ребенка, успокаивать его нежными прикосновениями просто необходимо. Это имеет столь важное значение для его развития, что дети, которых не ласкали, вырастают не такими высокими, как следовало бы, зачастую имеют более низкий коэффициент интеллекта, неспособны к обучению, подвержены многочисленным аллергиям и расстройствам иммунной системы. На самом базовом уровне они думают, что мать их не защитит, что они никому не нужны, и потому не стоит тратить энергию на то, чтобы продолжать расти. Очень маленькие дети не рассуждают, а реагируют своим телом; они могут только чувствовать. Так что, если их не ласкали, они естественным образом предполагают, что их бросили или скоро бросят, и не чувствуют себя защищенными в этом мире. Исследования, проведенные на крысах, обезьянах, и эксперименты с участием людей ясно показывают, что те, кого ласкали и любили, развиваются нормально, а те, кто был этого лишен, замедляют свое развитие – и физическое, и психологическое. Даже получающие хорошее питание дети могут страдать от синдрома, именуемого «неспособность к росту», – в случае, если с ними не обращались ласково. Иногда ребенок, сосущий материнскую грудь, перестает сосать и ждет, когда мать прижмет его к себе, успокоит, поговорит с ним – и только после этого он начинает сосать снова. Чтобы преуспеть, ребенок должен чувствовать, что его ценят и любят, и во многом это понимание складывается благодаря тому, что его обнимают, целуют, прижимают к себе[42].

Когда мы изо всех сил пытаемся понять, почему в мире существует зло, нам надо помнить о том, какую роль играет отсутствие любви. Наши инстинкты могут научить нас только тому, что является для нашего рода нормальным и жизнеутверждающим. Но они не могут нам помешать совершать поступки, результатом которых станет неврастеническое или даже преступное поведение наших детей. Во многих исследованиях подчеркивается связь между преступностью и недостатком любви и показывается, что в детстве будущие преступники были, как правило, ее лишены, что и предопределило их наклонности. Если ребенку отвечали жестокостью и отталкивали его, позже ему будет трудно заводить друзей или завязывать любовные отношения. Его внутренний «стрелочник» истолкует сигналы неправильно и направит поезд жизни такого человека по той единственной колее, которую сможет обнаружить, – по колее, определяемой пессимизмом, неприятием, страданиями и недоверием в любви. Она не будет ассоциироваться с удовольствием; возможно, даже будет вызывать фрустрацию, гнев, агрессию. Девяносто четыре человека находились под наблюдением ученых Гарвардского университета в течение тридцати пяти с лишним лет, и исследователи пришли к простому выводу: те, кто был счастливым ребенком, стали счастливыми взрослыми, а те, кто был несчастным в детстве, стали несчастными взрослыми. К этому следует добавить многочисленные доказательства тесной связи между жестоким обращением в детстве и преступным поведением. Как отмечает Эшли Монтегю:

Покажите мне убийцу, закоренелого преступника, малолетнего преступника, психопата, «рыбу бесчувственную» – и почти в каждом случае я вам покажу трагедию, возникшую из-за того, что в детстве человека не любили как следует.

Дважды я встречала людей, которых я бы назвала психопатами. Они оба были необычайно яркими, находчивыми, богатыми, влиятельными и знаменитыми. Они имели огромную власть над всеми, кто их окружал, стремились к риску, у всех на виду оскорбляли нижестоящих и совершали поступки, которые большинство людей назвали бы гнусными. И тот и другой предлагали мне остаться в гостях подольше, провести с ними несколько дней, но в обоих случаях я отказывалась. В их голосах было что-то неприятное – настолько неприятное, что с ними я не чувствовала себя в безопасности. Их голоса были начисто лишены всякой эмоциональности, и в их разговорах отсутствовало важнейшее человеческое качество – способность отождествлять себя с другими. Похоже, они были совершенно лишены какого бы то ни было нравственного чувства или чувства вины, не испытывали страха перед наказанием. Им было бы так же легко жениться, как и убить. Не знаю, жестоко ли обращались с ними в детстве и были ли они тогда обделены любовью, но они идеально соответствовали этому психологическому портрету.

Заставить забыть неправильные уроки детства, полученные поневоле, – одна из труднейших задач психотерапии, которая особенно усложняется из-за того, каким образом откладывалась в мозгу искаженная информация. По мнению Дэниэла Алкона, исследователя из Национального института здоровья и специалиста по проблемам памяти, травматические воспоминания детства, судя по всему, стереть невозможно. Записанные на толстом стволе дендритного дерева (отростка нейрона. – Перев.), они занимают центральное положение. Более поздние воспоминания записываются на его периферийных участках, а потому они значительно слабее и отличаются непостоянством. Это не значит, что взрослые не могут оставить дурные привычки или освоить новые навыки. Конечно, могут. (Этим объясняется популярность надписи на футболке: «Никогда не поздно иметь счастливое детство».) Однако существует большая разница между способностью научиться удерживать в бурном море на плаву лодку или постичь тонкое искусство социализации – и умением достичь душевного равновесия, если изначально у вас его вообще не было. Это возможно, хотя и нелегко. Вам придется изменить модели своего поведения и модели понимания опыта. А это значит, что придется изменить само ваше мышление, что может оказаться чрезвычайно болезненным. Мозг умеет приспосабливаться и способен к переменам, но в молодости это дается гораздо проще. Хотя любовь – это природное тонизирующее средство, к которому тянутся все дети, их нужно ею насытить и, следовательно, научить ей. В тексте популярной песни предупреждают не напрасно: «Учите ваших детей хорошо…»[43]

Эволюция любви

Дети часто рисуют пещерных людей и динозавров на одной и той же картинке и любят играть с крошечными фигурками – копиями немыслимо огромных зверюг с острыми как бритвы зубами. Способность ребенка очаровываться громадным – один из маленьких парадоксов жизни. Однако на самом деле вокруг динозавров, когда они господствовали, не было никаких людей, потому что динозавры жили за миллионы лет до того, как появились люди. Но только человеконенавистники среди нас могут сожалеть о том, что динозавры вымерли, потому что, если бы они не вымерли, нас бы здесь не было. После их гибели освободилось место для маленьких, пугливых, похожих на белочек млекопитающих, которые привели к нашему появлению. На самом деле динозавров было не так много, но это были исполины с соответствующими аппетитами. В противоположность крупным одиночкам существовали целые стаи млекопитающих поменьше. И та и другая стратегия окажутся действенными: или несколько великанов, большинство из которых выживет, или толпы карликов, большинство из которых погибнет.

Какая бы катастрофа ни постигла динозавров, оставив в живых достаточно наших млекопитающих предков, но после их гибели млекопитающие распространились по планете, размножились, эволюционировали, увеличились в размерах, изменили свой вид и усовершенствовали свой мозг. И вы читаете об этом благодаря тому, что динозавры вымерли. Эта случайность эволюции меня пугает, потому что подчеркивает, насколько оно на самом деле хрупкое, наше человечество. Путешествуя, я видела изумительные ландшафты и удивительных животных, но нет ничего более удивительного или волнующего, чем человеческие существа. Мы не отличаемся от других живых существ и не отделены от них. Мы не боги, имеющие право разрушить наш мир или другие миры, но необычные и замечательные существа, эволюционировавшие на этой планете. Мы – удивительный фейерверк фантазии и материи. Наше сознание причудливо, как пейзаж Большого каньона. Наши потребности столь же удивительны, как теплый день среди зимы. Наши желания сладострастны и темны, как глубины океанов. Мы – чудеса природы.

Гибель динозавров была лишь одним из элементов удачи, позволившей эволюционировать человеческим существам. Но были и другие важные факторы, и один из них – любовь. «Выбрав» способность любить и сделав ее ключевым элементом нашей биологии, эволюция сделала нас такими, какие мы есть. В противоположность тому, что всегда доказывали философы, моралисты, теоретики, родственники и советчики, любовь – это не выбор. Это биологический императив. И так же, как эволюция благоприятствовала тем человеческим существам, которые смогли держаться прямо, она благоприятствовала и тем человеческим существам, которые чувствовали любовь. Она благоприятствовала им потому, что любовь чрезвычайно ценна для выживания. Те, кто чувствовал любовь, гарантировали своему потомству выживание; это потомство унаследовало способность любить и жило дольше, производя еще больше собственного потомства. Со временем стремление к любви стало частью нашего генетического наследия, а потом укоренилось еще глубже, став больше чем простой склонностью, способностью или чем-то унаследованным, и уже руководило нами во всех наших начинаниях. Любовь стала тем капиталом, который мы вкладывали в каждое наше дело, и люди стали капиталистами, «богатевшими» на рискованных эмоциональных предприятиях.

Материя наследует материю. Эмоции, индивидуальность, желания – все возникает в организме, из химических веществ. Мозг – это всего лишь полтора килограмма крови, грез и электричества, и, однако, из этого обреченного на смерть куска материи возникают сонаты Бетховена, джаз Диззи Гиллеспи и желание Одри Хепберн провести последние месяцы своей жизни в Сомали, спасая детей. Неудивительно, что мы создали множество приспособлений (таких, как радиоприемники и радары), являющихся преобразователями, – аппаратов, которые переводят ощущения в электричество. Это неудивительно потому, что мы и сами – преобразователи. Уолт Уитмен был прав, написав: «О теле электрическом я пою». Каждая из клеточек нашего тела заключена в оболочку, насыщенную электричеством, и даже клетки нашего мозга искрятся энергией и бушуют, как совокупность крошечных гроз с молниями. Многие из наших приборов – это всего лишь донельзя упрощенные модели нас самих – наших рук, глаз и так далее. Мир говорит с нами на своих непонятных языках формы, цвета, движения, звуковых волн и запахов, и мы их все преобразуем в электрический диалект, на котором говорят наши тела, посылая сообщения азбукой Морзе и сигнализируя мозгу. Когда мы любим всем сердцем, всей душой, изо всех сил, это – электрическая страсть. Любовь развивается в нейронах мозга, и ее развитие зависит от того, чему обучились эти нейроны, когда мы были детьми. Эволюция предоставляет чертежи для строительства дома нашей жизни. Однако, как и в случае с домом, многое зависит от мастерства и опыта строителей, от законов и норм общества, от особенностей или качества материалов, не говоря уже об эффекте случайностей вроде торнадо, оползней или наводнений, аварий водопровода, прихотей приемщиков, контролеров, хулиганов или соседей. То, как мы любим, зависит от биологии – и от нашего опыта.

Адаптирующийся мозг

Если потребность в любви инстинктивна, неотъемлема, если она – часть энергосистемы, то как тогда ее можно еще и формировать? Люди – великие импровизаторы. Мы изменяем, мы создаем, мы изобретаем новые стратегии. Если пищи становится недостаточно, мы отправляемся туда, где ее больше, или меняем наш рацион, или выращиваем продовольствие, или синтезируем еду, или конструируем транспортные средства, чтобы привозить продукты издалека. И так легко мы приспосабливаемся потому, что не можем произвести большое потомство. Представители животного мира откладывают много яиц, дают большой приплод или часто рожают, и у них есть хороший шанс, что некоторые из их генов выживут и сохранятся в следующем поколении. Жизнь для них дешева. Лягушка мечет икру в залитый лунным светом пруд лишь незадолго до того, как большая часть этих икринок будет съедена хищниками. Если всего лишь несколько икринок выживут, чтобы стать головастиками, а несколько головастиков – лягушками, – все идет правильно. Лягушки в любом случае не мигрируют далеко, а если и мигрируют, то выбирают аналогичную среду обитания. Таким образом, лягушки следуют строгим правилам поведения. У них нет необходимости поступать по-другому.

Однако люди рожают не так много детей, и в большинстве случаев лишь по одному в год. Если этот ребенок умирает, его «резервных копий» не существует. При этом люди живут в разных климатических условиях. Чтобы обеспечить своему потомству безопасность и дать ему возможность дожить до зрелости, люди должны принимать множество решений, в зависимости от препятствий и угроз, с которыми они сталкиваются изо дня в день. А это требует того, чтобы мозг работал искусно и гибко – чтобы, упорно подчиняясь основным инстинктам, он в то же время умел приспосабливаться к новым условиям. Отдельные люди и племена обладают разным опытом. Поэтому они и вырабатывают разные стратегии, у них возникают разные эмоции, верования, обычаи, предпочтения. Мы называем это «индивидуальностью» и «культурой». И мы говорим, что это нечто, что человек «проявляет», как если бы речь шла о фотографическом изображении, появляющемся в «темной комнате» – фотолаборатории прошлого. Нет ничего более естественного или более свойственного животному миру, чем этот процесс. Отвечая на вызовы агрессивной внешней среды, биологический организм получит максимальный шанс на выживание, если он сможет оценить новый опыт, принять, исходя из него, быстрые решения и извлечь уроки. Наша гениальность – это наша способность приспосабливаться и меняться. Мы – великие универсалы природы. Мы пробуем. Мы изменяем наше сознание. Мы проявляем гибкость в ответ на давление. Мы убеждаем других. Мы поддаемся убеждению. Мы избегаем опасности. Мы притягиваем к себе несчастья. В этом заключена ирония, самоисполняющееся пророчество. Чем больше мы реагируем на давление окружающей среды, приспосабливаясь к нему – например, снабжая наши дома системами отопления, – тем больше проблем создаем самим себе (производя мусор, загрязняя атмосферу выбросами и т. п.), для которых потом должны искать решение. Сочетание неизменного поведения, с одной стороны, и способности импровизировать – с другой – вот что делает всех людей в сущности одинаковыми, но при этом каждый человек очень отличается от других. Бетховен унаследовал музыкальные способности от родителей, однако именно несчастье, случившееся с ним в детстве, и сделало из него композитора. Вот как Энтони Уолш описывает физический процесс в «Науке любви» (The Science of Love):

Человеческое дитя приветствует мир, полный дремлющих потенциальных возможностей. Пробуждение, развитие и реализация этих возможностей в значительной степени зависят от опыта. Этот опыт, делающий нас такими, какие мы есть и могли бы стать, воспринимается, анализируется и ложится в основу деятельности благодаря работе сложнейшего механизма электрохимических взаимодействий, осуществляемых примерно десятью миллиардами клеток мозга (нейронов)… Нейроны, сложные строительные блоки нервной системы, – это узлы коммуникации… От тела нервной клетки отходят его отростки, аксоны, которые передают информацию от одной клетки к другой в виде электрических сигналов постоянной силы, но переменной частоты, к бесконечно малым местам соединений или щелям, именуемым синапсами (от греческого слова со значением «соединять»).

Информация передается через нейронные синапсы химическими «рукопожатиями» в виде крошечных струек химических веществ, именуемых нейромедиаторами. Пока неврологи идентифицировали примерно шестьдесят разных типов нейромедиаторов… На молекулярном уровне именно нейромедиаторы делают нас счастливыми или грустными, раздраженными или спокойными, тревожными или уравновешенными.

Одна из разновидностей нейромедиаторов – эндорфины, доставляющие особое удовольствие потому, что они являются природными опиатами, способными снимать боль, вызывать опьянение, подобное наркотическому, или успокаивать. Когда мать обнимает своего новорожденного младенца, в его тело проникают эндорфины, которые и позволяют ему чувствовать себя счастливым, спокойным и защищенным. Младенец учится связывать любовь с ощущением удовольствия.

Детеныш зебры может встать на ноги и пойти вскоре после рождения. Да и большинство детенышей других животных умеют бегать, еще будучи совсем малышами. Однако у человека дети рождаются беззащитными и еще не сформировавшимися. В нашем далеком прошлом, когда у нас формировался большой мозг, у женщин еще не было широких бедер, чтобы производить на свет плод с головой соответствующего размера. Эволюция поставила людей перед дилеммой. У людей с большим мозгом было больше шансов на выживание, а женщины с узким тазом умирали при родах. Женщины же с широким тазом передвигались слишком медленно и не могли убежать от хищников. Конечно, это решение никоим образом не было единственно возможным, но произошло так, что бедра у женщин стали немного шире, а дети стали рождаться в состоянии, когда они, по сути, были еще утробными плодами. Таким образом, мать могла защитить своего младенца, пока он продолжал расти и развиваться – теперь уже вне ее тела, но под защитой ее всепоглощающей заботы, заменявшей ребенку ее лоно. А если отца можно было убедить оставаться где-то поблизости, он мог в этот опасный период защитить и мать и младенца. Да, конечно, это было довольно неуклюжее, неидеальное и сложное решение, однако эволюция развивается благодаря товарообмену и рукопожатиям, а не заявлениям.

Было бы заманчиво представлять себе эволюцию в виде своего рода градостроителя, выкладывающего сразу все свои проектные чертежи. Эта перевернутая логика очень соблазнительна, потому что мы жаждем смысла и как минимум предпочитаем хоть какие-то объяснения. Однако для описания реальных событий потребовалось бы длинное, разветвленное предложение с множеством периодов и точек с запятыми. Ну, например, такое: детей с более крупным мозгом выживало больше, и они давали потомство тоже с более крупным мозгом; однако довольно часто матери умирали при родах, за исключением тех немногих, у которых оказались более широкие бедра; и, несмотря на неудобство более широких бедер, со временем уровень выживаемости женщин с более крупным мозгом и более широкими бедрами стал выше; особенно это относилось к тем женщинам, которые защищали своих детей лучше, то есть к тем женщинам, в организмах которых химические процессы протекали особенно активно, когда они чувствовали мощный стимул кормить своих младенцев и жертвовать ради них всем; а особенно если им помогали мужчины, испытывавшие аналогичные побуждения, что гарантировало сохранение мужских генов, даже если это предполагало долгосрочную компенсацию (его гены сохранятся для будущих поколений), а не краткосрочную выгоду (не быть обремененным зависящими от него матерью и ребенком).

Чувствительные парни Нового времени

В наше время мы ждем от мужчин большей чуткости, ранимости, способности любить, сочувствовать и помогать; мы хотим, чтобы они меньше конкурировали, были менее воинственными и агрессивными, чтобы они были моногамными и воспитывали ребенка наравне с матерью. Фактически мы хотим, чтобы мужчины были больше похожими на женщин, но некоторым из них это трудно. Против этого протестует их биология: «Ты что, шутишь? Я на это не запрограммирован». И тем не менее без такой взаимной заботы и равенства современная жизнь была бы невыносимой как для мужчин, так и для женщин. Однако ирония заключается в том, что одновременно с тем, как мужчины становятся теми чувствительными парнями Нового времени, какими хотят их видеть женщины, некоторые женщины перестают воспринимать их сексуально привлекательными из-за излишней «женоподобности». Мне кажется это забавным: напоминает о том, что мы имеем дело с древними инстинктами, древними влечениями и пытаемся приспособить их к обществу, для которого они не были предназначены[44].

Надо сказать, что многие мужчины, к их чести, смягчили свои инстинкты. И это действительно очень важно в страдающем от войн мире. Мы уже не сбиваемся в стаи людей, вооруженных копьями и камнями, уже не живем в обществе, где такие слова, как «ярость», «месть» и «ненависть», приводят к неистовому, трагическому (хотя и с ограниченным числом жертв) уничтожению. Мы поднимали ставки до тех пор, пока на кону не оказалось абсолютно все. Эволюция не смогла сдержать нашу страсть к изобретению новых способов захватывать, командовать и разрушать. Мы изменили мир, но не себя. Как мы будем решать современные проблемы, если будем вести себя по-прежнему? Невозможно научить новым премудростям, сохраняя старую догму. Модели нашего поведения не изменились, хотя надо приспосабливаться к жизни в перенаселенном мегаполисе и в условиях существования оружия массового уничтожения. Но именно поэтому для нас так важна любовь. Как показал Конрад Лоренц, любовь требовалась лишь действительно агрессивным видам. Наша природная агрессивность – вот что создало условия для возникновения любви. Абсолютно миролюбивые создания не нуждались бы в таком болеутоляющем средстве, как любовь.

Взгляните в зеркало – и оттуда на вас будет смотреть хищник. У млекопитающих, которые могут стать добычей, – у антилоп, лошадей, коров, оленей – глаза посажены по бокам черепа, чтобы заметить подстерегающую сзади опасность, крадущегося за спиной хищника. А вот у тигра глаза посажены спереди, чтобы с помощью такого стереоскопического зрения точно определить местонахождение ближайшей добычи, повалить жертву на землю, прыгнуть ей на шею и вонзить в нее зубы. У людей – глаза хищника, глаза тигра, и это кое-что говорит о нашем древнем происхождении. Но мы наделены еще и колоссальными мыслительными способностями. Мы не просто опасны, но еще и изобретательны. Если бы мы не обладали механизмами ограничения наших агрессивных, трусливых и хищных аппетитов, то были бы уничтожены, добавив род человеческий к длинному списку вымерших видов. Однако эволюция подарила нам могущественного миротворца: способность любить спасла нас от нас самих.

Прелюбодеяние

Если бы мы прилетели на далекую планету и понаблюдали бы за живущими там нашими родственниками – голыми, но с большим хохолком волос на голове, – мы, может быть, стали бы говорить о них как о «приматах с хохолком». И нас бы заворожила их парадоксальная частная жизнь. Во всем мире люди флиртуют, влюбляются и женятся. В браке состоят 90 % взрослых американцев обоего пола, и во многих обществах ценится моногамия. В некоторых она даже закреплена религиозными и гражданскими законами. Аналог таких законов существует и в области эмоций: мужчины и женщины постоянно ищут свою «единственную настоящую любовь» – человека, с которым можно было бы связать себя узами на всю жизнь. Но, несмотря на это, люди постоянно изменяют. Изменяют даже тогда, когда это представляет опасность для жизни, здоровья, сохранения семьи. В ходе одного из многочисленных опросов на эту тему 72 % женатых американских мужчин признались, что они изменяли своим женам; об этом же заявили 54 % американских женщин. Однако во всех культурах о супружеских изменах говорилось как о чем-то постоянном. Если план, созданный для нас эволюцией, состоит в том, чтобы люди встречались и объединялись в пары, – какую роль в этом уравнении играет прелюбодеяние?

Есть много причин женской неверности – явления, существовавшего тысячелетиями. Женщины могли обменять секс на еду. «Запасной» мужчина, готовый помогать растить детей, был необходим, если муж уходил из семьи или умирал. Если супруг оказывался неспособным произвести здоровое потомство, с помощью измен женщина получала больше шансов передать потомству сильные гены. Генетическое разнообразие – надежная страховка: если у женщины потомство от разных отцов, то наследственность у ее детей несколько отличается, и кто-нибудь из них обязательно выживет. Сообразительная женщина водила дружбу с несколькими мужчинами: если мужчины не были уверены в том, кто именно из них является отцом ее ребенка, заботиться о нем приходилось им всем.

Однако в любом случае женщины с сильным сексуальным влечением, изменявшие своим основным партнерам, рожали больше детей, которые выживали, и таким образом склонность к измене передавалась на генетическом уровне. Мужчины и женщины, испытывавшие сильную супружескую привязанность друг к другу, тоже рожали больше детей, которые выживали. Мужчины, оплодотворявшие многих женщин, тоже производили на свет много детей, даже если и не участвовали потом в их воспитании. Именно так, возможно, и эволюционировали наши противоречивые сексуальные побуждения. И это привело к тому, что теперь нашим мужчинам и женщинам приятно жить в счастливом моногамном браке, но при этом они хронически изменяют друг другу.

Борьба полов

Если мужчинам и женщинам суждено влюбляться, вступать в брак, производить на свет детей – почему они постоянно враждуют? Потому что у них разные биологические программы. Семенная жидкость среднего мужчины, ее разовая порция, содержит всего пять калорий, и в основном протеин. Она извергается со скоростью 45 км/ч, что примерно равно предельной скорости движения на моей улице. Это наводит на мысль о том колоссальном давлении, которое должны ощущать мужчины, эрегируя. При этом во время одного семяизвержения выбрасывается около двухсот миллионов сперматозоидов. Если бы все они выживали, теоретически соседский парень мог бы заселить целую планету. Если он хочет, чтобы его гены сохранились, ему понадобилось бы оплодотворить как можно больше девушек. Родители девушек это чувствуют и обеспокоены его «намерениями» по отношению к их дочерям. В конце концов, у женщины может вызреть всего одна яйцеклетка в месяц – и не так много за всю ее жизнь. Забеременев, она на девять месяцев станет более слабой и уязвимой, менее способной себя содержать, а потом ей придется выкармливать ребенка и годами за ним ухаживать. Весь вклад мужчины – это немного пыла в романтический вечер. А вклад женщины – многолетнее самопожертвование. В ее интересах – выбрать того, кто останется с ней и будет ей помогать растить ребенка. С точки зрения биологии в интересах мужчин – любить женщин и их бросать. Футболка, выставленная на видном месте в витрине пляжного магазина в Уэст-Палм-Бич, безупречно, хотя и жестоко, резюмирует суть мужского императива: на ней изображены со спины три горячие молодые женщины, блондинки в трусиках-бикини, обтягивающих попки. Их лиц совсем не видно, а внизу – надпись «Jump ’em, Pump ’em, Dump ’em» – «Запрыгивай на них, сношай их, бросай их».

Поле битвы – крошечное. Предельный срок – примерно тридцать лет жизни. Оба противника – генералы. Оба хотят одного и того же – сохранения своих генов. Они различаются только стратегией. Ей нужен мужчина, который останется рядом, а поскольку в этом никогда нет стопроцентной уверенности, она становится очень разборчивой. Она надеется на взаимную любовь с кем-то, кто будет ее защищать и поддерживать. Она ждет от него верности, проверяет его искренность, изводит вопросами о том, действительно ли он ее любит, пойдет ли ради нее в огонь и в воду. Она употребляет такие слова, как «всегда» и «навсегда». Она ревнива, она собственница, но с одной оговоркой: это не важно, что он с кем-то спит, – главное, чтобы он не был влюблен в других женщин. Она знает, что он не прочь засевать своим семенем и другие поля. Ее заботит только его практическая верность – то, что он останется с ней, гарантируя выживание и для нее самой, и для ее потомства. И так, раздражаясь и страдая, она прощает его раз или два, или делает вид, что не замечает, но занимает решительную позицию, если измены становятся хроническими или выглядят серьезными. Он тоже ревнивый, тоже собственник, но не позволяет ей шалостей. Если она забеременеет от другого, он прекратит содержать ребенка, у которого нет ни одного его гена. Для него это было бы катастрофой. Так что, если она хотя бы смотрит на другого мужчину с вожделением, он приходит в ярость. И это относится не только к отдельным мужчинам, но и к целым странам.

В свое время газеты были полны сообщений о насилии над детьми и их убийствах в Боснии и Герцеговине. Разбить врага недостаточно. Кровожадные воины хотят истребить неродившиеся поколения, чтобы сохранились только их собственные гены. Пожалуй, наиболее очевидный пример такого поведения – это события, произошедшие в 1300 году до н. э. Надпись на стеле в египетском Карнаке повествует о мести фараона Мернептаха ливийским воинам, которых он победил. В ней перечисляются доказательства кастрации противника, которые его военные увезли домой: «Фаллосов ливийских военачальников – 6 штук. Фаллосов, отрезанных у ливийцев, – 6359 штук. Фаллосов, отрезанных у убитых сицилийцев, – 222 штуки. Фаллосов, отрезанных у убитых этрусков, – 542 штуки. Фаллосов, отрезанных у убитых греков и подаренных фараону, – 6111 штук».

Мужчинам и женщинам бывает трудно понять друг друга, потому что их тела говорят на собственных, несколько отличающихся друг от друга диалектах выживания. Некоторые слова как будто совпадают, но смыслы их меняются; иногда эти диалекты различаются даже грамматикой. Дебора Таннен очень увлекательно продемонстрировала в своей книге «Ты меня не понимаешь! Почему женщины и мужчины не понимают друг друга», что мужчины и женщины под одними и теми же словами часто подразумевают совершенно разные вещи. Когда мужчины собираются вместе, независимо от того, что именно они обсуждают, в их разговоре всегда есть едва уловимая состязательность, элемент хитрой борьбы за положение и власть. Когда же вместе собираются женщины, в их беседе, вне зависимости от темы, всегда присутствует едва уловимое желание завести связи и знакомства. Например, если пара выехала из дома на машине и заблудилась, мужчина вряд ли будет спрашивать у прохожего совета. Ему не хочется, чтобы посторонний подумал, что он управляет машиной недостаточно хорошо и не может самостоятельно ориентироваться. Это его бесит, заставляет терять лицо – смех другого мужчины кажется ему едва ли не самым тяжким преступлением и воспринимается как вид непредумышленного убийства. А вот женщина не стесняется спросить дорогу, да и сама с удовольствием поможет сбившемуся с пути незнакомцу. Для нее это вопрос не статуса, а общения. Чаще всего мужчина продолжает ехать наобум, сбиваясь с пути все больше и больше, а женщина громко ругает его за упрямство, из-за которого он не хочет обратиться за советом.

Женщина старательно окружает свою жизнь многочисленными «навсегда», жить среди которых ей спокойно и удобно. Она вовлекает свою семью в сеть социальных связей – родственных и дружеских; общается с соседями, устраивает вечеринки, совместные мероприятия с мужем. А мужчина говорит, что ему необходимо личное пространство, что он не понимает ее маниакального стремления к социализации и не хочет, чтобы его связывали по рукам и ногам. И тогда муж и жена идут на компромисс, который состоит в раздельном досуге. Он отлучается из дома, чтобы сыграть в крокет с приятелями, а она – чтобы походить по магазинам с подругами.

Мужчины участвуют в ритуалах для того, чтобы учиться законам доминирования и конкуренции. Например, когда мужчины смотрят спортивные соревнования, они следят за формальным исполнением ритуала, болеют за ту или иную команду, учатся скрывать свою уязвимость. Женщины участвуют в ритуалах (ходят обедать вместе, вместе посещают любимый салон красоты) для того, чтобы налаживать связи. Зачастую женщины откровенней и уязвимей в общении с подругами, чем с мужчинами-партнерами, а заботясь о других женщинах, они приобретают умение заботиться и о себе. Такими формальными способами мужчины и женщины приводят в порядок свою эмоциональную жизнь. Однако у них разные стратегии, разные биологические маршруты. Его сперматозоиду нужно двигаться, а ее яйцеклетке – надежно устроиться. Удивительно, что они вообще счастливо живут вместе. Любовь в этой битве предлагает множество средств: «нейтральная зона» между траншеями противников, где оба остаются в безопасности; гонец, курсирующий между линиями обороны; островок счастья на болоте недоверия.

Химия любви

Материнская любовь, отцовская любовь

Однажды, когда моя подруга собиралась в деловую поездку, ее пятилетний сын устроил ей настоящую истерику. Она уверяла ребенка, что скоро вернется и что в любом случае дома с ним и с его сестрой останется папа. «Но это не одно и то же, – плакал ее сын. – Это же ты нас родила!»

Как знает всякий пятилетний малыш, любовь матери и любовь отца – это разные вещи. Как правило, маленькие дети крайне тяжело переживают разлуку с матерями, но вовсе не обязательно – с отцами. Проводя ставшие классическими исследования обезьян, Гарри Харлоу показал, что боязнь потерять мать свойственна не только людям. Детеныши других млекопитающих тоже чувствуют особую привязанность к матери. А как же иначе? Крошечное существо проводит девять месяцев в мягком убежище материнской утробы, разделяя с матерью все: ее кровь, пищу, воздух, гормоны, гнев и радость. Родившись, ребенок еще не может понять, как устроен мир; он полностью уязвим и живет ощущениями, а не разумом. Он не знает, что, пока он спал, мать ненадолго отлучалась от него по своим делам, или ходила в магазин за продуктами, или покупала одеяльца, чтобы младенцу было тепло. Мать – страстно целующая, ласкающая, баюкающая ребенка – физически самый близкий для него человек. Пища, тепло и безопасность – все это исходит от матери. Мягкий, душистый источник жизни, ее грудь, представляется не чем иным, как продолжением тела ребенка. Ребенок по-прежнему связан с мамой пуповиной своих потребностей. На самом деле любовь к матери – это разновидность любви к самому себе. Существуя вначале как одно любящее целое, как единый мир, со временем мать и ребенок станут отдаляться друг от друга – в то время как влюбленные, наоборот, сначала существуют по отдельности, но со временем становятся единым миром, одним целым.

Нет ничего более абсолютного или несомненного, чем любовь матери: это дар, который отдается свободно, это самое последнее утешение беспокойной души. Даже у серийных убийц есть матери, которые их любят. Эрих Фромм в своей книге «Искусство любить» объясняет это внутреннее чувство так:

Мать – это дом, откуда мы приходим, это природа, почва, океан… Материнская любовь – всезащищающая и всеобволакивающая – безусловна. Она не поддается контролю, ее невозможно вызвать. Ее наличие наделяет любимого человека ощущением блаженства, ее отсутствие вызывает ощущение потерянности и крайнего отчаяния. Поскольку мать любит своих детей потому, что они – ее дети, а не потому, что они «хорошие», послушные или исполняют ее желания и приказы, материнская любовь основана на равенстве. Все люди равны потому, что все они – дети матери, потому, что все они – дети Матери-Земли.

Любовь отца – более отстраненная и зачастую сопряжена с определенными условиями. Фромм характеризует ее как заработанную или заслуженную, указывая на то, что отцы подсознательно говорят своим детям: «Я люблю тебя потому, что ты соответствуешь моим ожиданиям, потому, что ты исполняешь свой долг, потому, что ты похож на меня». Отцовская любовь склонна наказывать и награждать, устанавливать пределы, выдвигать требования, ожидать послушания. Ребенок может заслуживать, а может и не заслуживать любви своего отца. Это любовь, которая оценивает, и, следовательно, любовь, которую можно потерять. Материнская любовь – это любовь древних экстатических религий, когда люди боготворили плодородие широкобедрой Земли, знойный жар летнего солнца, всеобъемлющий дух Земли. Они почитали богиню, которая изливала свою любовь так же, как и рожала своих детей, питая их влагой из своей груди, покачивая их на своих мягких коленях. Однако в ветхозаветные времена бог приобрел образ отца, который отдавал приказы, ожидал покорности и судил своих детей, наказывая или награждая их в зависимости от их поступков. Мы восхищаемся монархиями и жаждем иметь политических лидеров потому, что втайне мечтаем вернуться в детство, в ту пору, когда мы не знали сомнений. Похоже, мы всегда будем желать возвращения родительской заботы о нас. В природе ребенка – находиться под властью тиранов и подчиняться законам, не учитывающим индивидуальных интересов.

Разумеется, для благополучия ребенка важно и то и другое: чувствовать, что его будут всегда безраздельно любить независимо от того, каким бы глупым, некрасивым или порочным он ни был, и что он заслуживает внимания и дорог как индивид. На примере материнской любви ребенок учится любить; на примере отцовской ребенок чувствует себя достойным любви. Это не означает, что глубоко любящий одинокий родитель не может воспитать эмоционально здорового ребенка или что в полной семье не бывает жестокого обращения с детьми. Но все это безусловно свидетельствует в пользу того, что нужны оба родителя, чтобы помочь ребенку понять себя.

У многих представителей мира животных отцы охраняют своих детенышей или добывают им пищу, но не особенно занимаются их воспитанием. Представление о «материнстве» и «отцовстве» как о более или менее одинаковых ролях – это человеческое изобретение. На ранних этапах нашей эволюции мать оставалась с младенцем, кормя и защищая его. Отцу необходима была свобода, чтобы охотиться и сражаться, защищая свою семью. В этом главным образом и состояла его «должностная инструкция». Его жизнь невозможно было представить без насилия. Именно разделение обязанностей поддерживало равновесие в древней семье. У женщин возникало большее стремление воспитывать и мирить, а у мужчин – сражаться и господствовать. Современные мужчины все еще чувствуют эти древние инстинкты. Думаю, никого не удивит, что в Соединенных Штатах 85 % всех насильственных преступлений совершались мужчинами. И действительно: в культурах всего мира существует прочная связь между мужчинами и преступлениями. Женщины серьезно пополняют статистику преступлений, только когда у них меняется гормональный уровень – в основном это связано с колебаниями менструального цикла. Я знаю многих невоинственных мужчин, относящихся к своим детям и друзьям с большой нежностью. Я знаю одиноких отцов, воспитывающих детей в ласке. Однако в целом мужчины по-прежнему совершают большинство насильственных преступлений в мире, а женщины в основном посвящают себя воспитанию и любви.

Во время одного исследования женщинам разного возраста (у кого-то из них были дети, у кого-то нет) показывали фотографии младенцев. Их зрачки непроизвольно расширялись, свидетельствуя об интересе и эмоциях. У большинства же мужчин такой реакции не наблюдалось – за исключением тех, у кого были свои маленькие дети. Это происходит даже у крыс: самцы становятся более заботливыми родителями после того, как проведут какое-то время со своими детенышами и привыкнут к ним; самки реагируют немедленно. Такого рода исследования наводят на мысль о том, что женщины предрасположены заботиться о малышах безусловно, на инстинктивном уровне, тогда как мужчины склонны к этому лишь после того, как сами становятся отцами. Однако даже при этом отцы бросают своих детей в двадцать раз чаще, чем матери. В отличие от ждущих рождения ребенка отцов у беременных женщин происходит гормональный сдвиг, готовящий их к воспитанию детей. Пронизанным внутренним светом – результатом химических реакций, – им не нужно задумываться над тем, как, для чего или когда любить своих детей. Небо синее. Земля под ногами. Они нежно любят своих детей. Что может быть проще?

Химия объятий

Судя по всему, важную роль в материнской любви играет окситоцин – гормон, стимулирующий родовую деятельность и схватки. При звуке плача младенца организм его матери выделяет больше окситоцина, который, в свою очередь, стимулирует ее соски и способствует выделению молока. Когда мать кормит ребенка, окситоцина выделяется еще больше, и тогда у матери возникает желание прижимать дитя к себе. Поэтому окситоцин назвали «гормоном объятий». Так его окрестили зоологи, искусственно поднимавшие уровень окситоцина у коз и других животных, что вызывало аналогичное поведение. У окситоцина множество функций, и некоторые из них полезны для матери. Пока младенца кормят грудью, он чувствует тепло и защищенность, и его пищеварительная и дыхательная системы работают ритмично. В процессе кормления у матери поднимается уровень окситоцина, что также приводит к сокращению матки, останавливающему кровотечение и приводящему к отделению плаценты. Так мать и ребенок оказываются вовлеченными в химический танец любви, взаимозависимости и выживания.

У взрослых окситоцин, судя по всему, играет такую же важную роль и в романтической любви. Здесь он выступает как гормон, побуждающий влюбленных обниматься и усиливающий удовольствие во время полового акта. Этот гормон стимулирует гладкие мышцы, повышает чувствительность нервов; его уровень стремительно растет в процессе полового возбуждения: чем сильнее возбуждение, тем больше окситоцина выделяется. Когда возбуждение достигает своего пика, окситоцин, как считается, заставляет нервы половых органов самопроизвольно напрягаться, вызывая оргазм. Окситоциновое возбуждение (в отличие от возбуждения, возникающего под воздействием других гормонов) может быть вызвано как физическими, так и эмоциональными факторами (бывает достаточно взгляда, звука голоса или жеста) и способно адаптироваться к индивидуальным любовным особенностям человека. Например, к выработке окситоцина может привести запах любимого или его прикосновение, а также изощренные и насыщенные сексуальные фантазии. Женщины легче реагируют на эмоциональное воздействие окситоцина – возможно, благодаря той важной роли, которую он играет в материнстве. И действительно: женщины, рожавшие естественным путем, иногда говорят, что испытали во время родов оргазмическое чувство удовольствия. Некоторые женщины, страдавшие аноргазмией, обнаружили, что после родов им стало проще достигать оргазма: выделение окситоцина во время родов и грудного вскармливания сняло их сексуальную блокаду. Этим гормональным излиянием можно, пожалуй, отчасти объяснить, почему после секса женщинам больше, чем мужчинам, хочется продолжать обниматься. Женщине хочется чувствовать близкую, неразрывную связь с мужчиной, тесно прижимаясь к нему, обвиваясь вокруг него. Если посмотреть на это с точки зрения эволюции, тем самым она, видимо, выражает надежду, что мужчина на некоторое время с ней останется – достаточно надолго, чтобы защитить ее и ребенка, которого он только что зачал.

Уровень окситоцина у мужчин во время оргазма увеличивается в пять раз. Однако проводившиеся в Стэнфордском университете исследования показали, что во время секса уровень окситоцина у женщин еще выше, чем у мужчин, и что женщине, чтобы достичь оргазма, требуется больше окситоцина. Пропитанные этим потоком химических веществ, женщины способны достичь больше мультиоргазмов, чем мужчины, и оргазмов, пронизывающих все тело. Матери рассказывали мне, что примерно в течение первого года жизни их ребенка они с удивлением обнаруживали, что «влюблены» в него, «возбуждаются» от него, переживают вместе с ним свой «лучший, невиданный любовный роман». И вполне понятно, почему мать испытывает такие чувства: ведь удовольствие, которое женщина получает во время оргазма, родов, обнимания и кормления своего ребенка, контролируется одним и тем же гормоном. Мозг может обладать излишками серого вещества, но в некоторых вещах он экономен: ему нравится повторно использовать для многих целей и удобные пути, и подходящие химические вещества. Зачем прокладывать новые колеи, пробиваясь через снежные заносы жизни, если и по старым колеям уже удалось пройти часть пути? Молодые отцы тоже радуются своим новорожденным детям, и уровень окситоцина у них повышается, хотя и не так значительно.

А предаются ли нежностям другие млекопитающие? В Национальном институте психического здоровья неврологи Томас Инсел и Лоуренс Шапиро изучали брачное поведение горных полевок – неразборчивых в связях мышей, одиноко живущих в отдаленных норах до тех пор, пока не наступает время спариваться. Самки мышей бросают своих детенышей вскоре после рождения; самцы их вообще не видят, а когда исследователь забирал новорожденного мышонка из гнезда, тот не пищал, не искал свою мать и не казался особенно испуганным. У них нет ничего подобного тому, что можно было бы назвать чувством семьи. Исследователи обнаружили, что рецепторов окситоцина в мозгу горных полевок меньше, чем у их более нежных и ориентированных на семейную жизнь сородичей – степных мышей (желтобрюхих полевок). Несмотря на это (но вполне предсказуемо), уровень окситоцина у самок горных полевок резко возрастает сразу же после родов, когда они выкармливают своих детенышей. Подобное исследование заставляет задуматься о той сложной роли, которую играет окситоцин в человеческих отношениях. Можно ли сказать, что уровень окситоцина ниже у людей, считающихся «одиночками»? Или у жестоких родителей? Или у детей, в одиночестве страдающих от кошмара аутизма?

Химия влюбленности

Прежде всего – небольшая поправка к тому, что мы считаем само собой разумеющимся. Разум не сосредоточен полностью в мозге. На самом деле он странствует по организму с бесконечным караваном гормонов и ферментов. Множество нейропептидов – это посыльные, снующие с сообщениями между мозгом и иммунной системой. Когда что-то случается с телом – например, оно испытывает боль, получает травму или заболевает, – это затрагивает и мозг, являющийся частью тела. Когда что-то случается с мозгом – например, он получает сотрясение, или его просто посещает мысль или чувство, – это затрагивает и сердце, и пищеварительную систему, и все остальное тело. Мысль и чувство неразделимы. Психическое и физическое здоровье неразделимы. Наш организм един. Иногда приступы голода пересиливают моральные соображения. Иногда наши чувства бессмысленно жаждут новизны только потому, что она приносит приятное ощущение. Иногда мужчина действительно «думает причинным местом». Поскольку мы ценим разум, а наша биология нас смущает, о желаниях и потребностях тела мы говорим как о «самых низких» мотивах, инстинктах или побуждениях. Например, считается низким хотеть секса, но благородным – питать страсть к музыке. Считается извращенным весь день предаваться эротическим фантазиям и неоднократно мастурбировать, но возвышенным – проводить тот же день, наслаждаясь музыкой. Когда любовь становится наваждением – трубный глас, призыв к оружию слышит все тело.

«Встреча двух людей подобна контакту двух химических веществ, – писал Карл Юнг. – Если происходит какая-то реакция – изменяются оба». Когда два человека находят друг друга привлекательными, их тела пронизывает дрожь, вызванная излиянием фенилэтиламина (phenylethylamine, PEA) – химического соединения, ускоряющего движение потока информации между нервными клетками. PEA, амфетаминоподобное химическое вещество, подстегивая мозг, приводит его в состояние безумного возбуждения. Именно поэтому влюбленные чувствуют себя в состоянии эйфории, помолодевшими, оптимистичными, возбужденными и счастливыми, когда сидят рядом, болтая всю ночь напролет, или часами занимаются любовью. Поскольку к «ускорению» привыкают, и даже тело естественно к нему предрасположено, некоторые становятся «наркоманами влечения», как их назвали Майкл Либовиц и Дональд Кляйн из Института психиатрии штата Нью-Йорк. Такие люди нуждаются в любовных отношениях, чтобы всю жизнь испытывать возбуждение. Желание то подбрасывает их вверх, то стремительно бросает вниз в веселящем и изнуряющем цикле возбуждения и депрессии. Гонимые химическим голодом, они выбирают неподходящих партнеров или неправильно истолковывают чувства потенциального партнера. Съезжая вниз по скользкому склону своего желания, они с головой ныряют в море всепоглощающей, страстной любви. Вскоре отношения прекращаются или их отвергают. Тогда мучимые любовной болезнью стремительно погружаются в депрессию и, пытаясь излечиться от нее, влюбляются снова. Либовиц и Кляйн полагают, что эти «американские горки» приводятся в действие химическим дисбалансом в мозгу, желанием дозы фенилэтиламина. Когда Либовиц и Кляйн давали некоторым «наркоманам влечения» антидепрессанты, действие которых основано на выведении из строя ферментов, способных подавлять фенилэтиламин и другие нейромедиаторы, – они с изумлением обнаружили, что эта терапия действует очень быстро. Уже не испытывая страстной потребности в PEA, пациенты обретали способность выбирать партнеров спокойнее и реалистичнее. Кроме того, экспериментально обнаружено, что после введения PEA мышам, макакам резусам и другим животным они издают звуки, выражающие удовольствие, начинают ухаживания и приобретают патологическую зависимость (например, жмут на рычаг, чтобы получить больше PEA). Все это убедительно доказывает, что, когда мы влюбляемся, в мозг активно поступает PEA – химическое вещество, заставляющее нас чувствовать удовольствие, неистовое возбуждение и приятные ощущения. Сладостный наркотик – любовь.

Организм использует PEA не только для влюбленности. Уровень того же самого химического вещества стремительно повышается в процессе поисков всякого рода удовольствий, потому что оно делает человека оживленным, уверенным в себе и готовым попробовать что-нибудь новое. Это помогает объяснить поразительный феномен: люди с большей вероятностью влюбляются, когда им грозит опасность. Любовные романы во время войны стали легендарными. Да я и сама появилась на свет благодаря демографическому взрыву, вызванному подобными обстоятельствами. Особенного накала любовь достигает в экзотических местах планеты. Когда чувства обостряются из-за стресса, новизны или страха, гораздо проще стать мистиком, почувствовать экстаз или влюбиться. Опасность делает человека восприимчивым к любви. Опасность – это афродизиак. В одном эксперименте холостякам предложили перейти овраг по висячему мосту. Мост не представлял опасности, но выглядел весьма ненадежным. Некоторые из мужчин встречали на этом мосту женщин. Другие мужчины встречали тех же самых женщин – но в другой, безопасной обстановке, например в кампусе или в офисе. Мужчины, встретившие дам на качающемся мосту, назначали им свидания с большей вероятностью.

Химия привязанности

Когда под воздействием химических веществ в нашем организме мы стремительно несемся по ухабам на санях влюбленности, наши жизни пересекаются, гены смешиваются, и рождаются дети. Потом влюбленность идет на убыль, сладостная горячка любовной страсти уступает место полусонному миролюбию, ощущению надежности и принадлежности. Любовь – это поиск равновесия среди хаоса. Ее плоды – близость, теплота, сопереживание, надежность, общность: все это связано с выработкой веществ, усиливающих ощущение душевного комфорта, – эндорфинов. Это чувство не такое пылкое, как любовь, но оно прочнее и вызывает более стойкую привычку. Чем дольше люди состоят в браке, тем выше вероятность, что они сохранят его. А пары, у которых трое или больше детей, сохраняют, как правило, свой брак на всю жизнь. Стабильность, дружба, доверительные отношения и привязанность – эти дары мы всеми силами пытаемся сохранить: они нужны нашему организму. Пока нам нравится быть счастливо беспокойными, а тем более одурманенными страстью, состояние штиля, стабильности мы воспринимаем как стрессовое. Вместе с тем оно же ощущается как по-настоящему прекрасное, когда мы хотим быть свободными от тревоги и волнений и наслаждаться жизнью с преданным спутником, с которым так же спокойно, как с другом детства, который так же предсказуем, если не утомителен, как брат; который так же заботлив, как родитель, но кроме того, он еще нежный и любящий супруг на всю жизнь. Общение с ним действует благотворно, даже если отношения и не безупречны и порой хочется завести роман на стороне, чтобы почувствовать себя моложе. Общие дела, в том числе совместное переживание стрессов и кризисов, только укрепляют связь между супругами. Их объединяет столь многое, что эту связь уже трудно разорвать. Нужно очень много смелости, чтобы спрыгнуть с медленно идущего корабля и ухватиться за проплывающий мимо спасательный круг, не зная в точности, куда он направляется и удержит ли он тебя на плаву. Как обнаруживают женщины, завязывающие романы с женатыми мужчинами, последние вряд ли станут разводиться, независимо от того, насколько приземленные у них отношения с женами, что они могут пообещать или как страстно и искренне они влюблены.

Химия развода

Мы называем это «флиртовать», «волочиться», «ухлестывать», «не пропускать ни одной юбки», «охотиться на мужчин» и другими столь же образными выражениями. Людям одинаково свойственно и ценить моногамный брак, и изменять супругам. Антрополог Хелен Фишер выдвигает гипотезу, согласно которой у прелюбодеяний есть своя химическая основа, которую она называет «зудом четвертого года». Изучая составленные экспертами ООН отчеты о браках и разводах во всем мире, она обратила внимание, что обычно разводы происходят на ранних этапах брака, в первые годы семейной жизни, когда появляются дети и начинается их воспитание. Кроме того, этот пик разводов совпадает с периодом, когда страсть обычно заканчивается и пара должна решить – поставить точку в отношениях или, наоборот, остаться вместе и жить по-товарищески. Некоторые пары продолжают жить вместе, и у них опять рождаются дети, но многие этого не делают. «Люди, с их животной природой, – приходит к выводу Фишер, – созданы ухаживать, влюбляться и заключать брак с одним человеком, однако потом, в расцвете репродуктивного возраста, зачастую уже произведя на свет одного ребенка, разводятся, а потом, через несколько лет, вступают в брак снова».

Так уж мы устроены, что нам легче всего следовать этому плану, а любые отклонения от него доставляют дискомфорт. После соблазнительных фейерверков первоначального влечения, которое длится несколько недель или даже несколько лет, тело начинает скучать. Нервы уже не трепещут от возбуждения. Ничего нового не случалось уже целую вечность, с какой стати нужно испытывать возбуждение? Любовь отнимает силы. Избыток чего угодно изнурителен – даже избыток любовного трепета. Может, нужно сделать передышку и насладиться покоем и надежностью, как думают некоторые? Расставшись даже ненадолго, партнеры бросаются в объятия других. Есть ли у этого желания своя химия? Вероятно, да: может, это жажда успокаивающих эндорфинов, которые льются потоком, когда люди вместе. Это глубокая, сладостная река, в которую так весело окунаться, – а мир пускай подождет.

Но на свете много неугомонных людей, которые продолжают искать чего-то нового. Хранить верность им невыносимо скучно, и хочется перехитрить крадущийся за ними призрак старости. Теперь они занимают место своих родителей, а жизнь, кажется, проходит стороной, но продолжает при этом манить соблазнами. Теперь другие смакуют деликатесы чувственных удовольствий, но им самим тоже хочется наслаждаться этим пикантным соусом ощущений. И тогда они вступают в рискованные связи или начинают процедуру развода, или и то и другое одновременно.

Так или иначе, но гены сохраняются, человеческий род продолжает свое существование. Супруги, остающиеся вместе, воспитывают малышей, помогая им расти и взрослеть. Когда пары расстаются, разведенные супруги почти всегда заключают новый брак и растят как минимум одного ребенка. Даже когда химический цикл дает сбой и разрушается, он восстанавливается и начинается снова. Обе системы работают – и потому игроки выигрывают и там, и там. Как говорил Александр Дюма-сын: «Брачные узы настолько тяжелы, что нести их приходится вдвоем – иногда втроем».

Афродизиаки

Во второй половине XIX века французские врачи столкнулись с одной странностью солдатского рациона. После того как расквартированные в Северной Африке солдаты съедали за обедом лягушачьи лапки, у них наблюдалась крайняя форма приапизма. В 1861 году, совершая обходы в полевом госпитале, доктор М. Везьен был поражен «болезненными и длительными эрекциями», которыми легионеры отвечали на его приветствие. Он спросил, что они едят. Может, эти люди отравились? Лягушачьи лапки – популярный французский деликатес, и солдаты ели выловленных из ближайшего болота лягушек местной разновидности. Собрав несколько лягушек и вскрыв им желудки, доктор Везьен обнаружил там остатки жуков-нарывников. В 1893 году об аналогичном случае сообщил другой служивший в Северной Африке врач: те же стальные эрекции, те же лягушки, те же лягушачьи внутренности, набитые остатками тех же жуков.

Биологи из Корнеллского университета разгадали тайну эрегированных пенисов и лягушек со свойствами афродизиаков. Жуки-нарывники содержат кантаридин – вещество, вызывающее раздражение тканей мочевого тракта. Это вещество, иначе называемое «шпанской мушкой», употребляли многие мужчины (особенно маркиз де Сад), чтобы повысить свою мужскую силу, и давали их дамам, чтобы завоевать их согласие.

Когда потенция мужчины ослабевает, то в качестве возбуждающего средства он готов испробовать почти все. Устрицы, икра, истолченный в порошок рог носорога, гребешки петухов, инжир, яйца, «любовный напиток номер девять», серая амбра, бычья кровь (извлеченная из яичек), молоко верблюдицы, фрукты в форме фаллоса или такие «сладострастные»[45] овощи, как спаржа… Эти средства иногда помогают – либо потому, что употребляющий их думает, что они помогут, либо потому, что они содержат те витамины или биологически значимые элементы, которых не хватает человеку. Если человек нездоров, он не чувствует себя привлекательным. Например, у мужчин, в пище которых мало цинка, как правило, вырабатывается мало сперматозоидов, а в устрицах содержится цинк. Но это не значит, что, съев тарелку устриц, мужчина почувствует себя сексуальным… если только вид устриц не возбудит его воображение и не напомнит «лепестки» женщины (а это вполне вероятно). В красочном мире воображения даже повседневная пища может стать необычайно вкусной и чудодейственной. Если мужчина обедает с дамой своего сердца, и устрицы напоминают ему о том, как они катались на велосипедах вдоль открытых всем ветрам дюн полуострова Кейп-Код, а потом средь бела дня занимались любовью на уединенной скамейке (их кожу слегка царапал песок, звук прибоя напоминал далекий грохот товарного поезда, ноздри наполнял соленый запах океана), – тогда даже один взгляд на блюдо с устрицами всколыхнет целую бурю эмоций.

Женьшень, питательное растение родом из Азии, считается тонизирующим для нервной системы в целом и оказывающим благотворное влияние на потенцию в частности. Говорят, что особенно помогает эрекции и пикантный настой из гнезд морских стрижей, которые птицы строят в расщелинах пещер на побережье. В гнездах содержится много фосфора и других минеральных веществ. Спаржа – богатый источник калия, фосфора и кальция (все эти вещества необходимы для выработки энергии) – оказывает стимулирующее действие на мочевые пути и почки. Может, именно поэтому живший в XVII веке знаток лекарственных трав Николас Калпепер сообщал, что спаржа «возбуждает плотское вожделение у мужчин и женщин». Японцы утверждают, что унаги, недоваренный угорь, – прекрасный афродизиак, и в Японии тысячи ресторанов, специализирующихся на приготовлении угря. Его часто подают с особым соусом, приготовленным из продолговатых (фаллообразных) слив, очень дорогим и высоко ценимым гурманами.

Мужчины регулярно дарят женщинам цветы, шоколадные конфеты, духи, заказывают для них музыку, доставляют им другие удовольствия, чтобы привести в романтическое настроение. «Пробудим сначала ее чувства» – таков, судя по всему, несформулированный девиз ухажеров. Во всяком случае, цветы – это половые органы растений, и они напоминают о раскрывающихся почках и бутонах весеннего и летнего пробуждения, насыщенного сексуальностью. Шоколад содержит мягко действующие возбудители центральной нервной системы, а также амфетаминоподобные химические вещества, которые организм производит естественным образом, когда мы влюблены. Монтесума выпивал пятьдесят чашек шоколада в день, чтобы повысить мужскую силу перед тем, как отправиться в свой гарем, в котором было шестьсот женщин[46].

Большинство духов содержат экстракты цветов в сочетании с секретом диких животных (мускусом, цибетином, амброй и другими) или с их синтезированными вариантами. Запах возбужденного кабанчика мы, наверное, не сочтем сексуальным, но порой мы ужасно наивны, не понимая, что именно нас возбуждает. Иногда вполне вдохновляющим может оказаться даже вид спаривающихся животных – и звуки, которые они при этом издают, и исходящий от них запах. Трюфели содержат химическое вещество, аналогичное половому гормону самца свиньи, – именно поэтому находящиеся в состоянии полового возбуждения самки свиней с жадностью их выкапывают. Однако по своему химическому составу они близки и к мужским половым гормонам – настолько, что их характерный запах возбуждает и людей. Вытяжка из трюфелей входит в состав различных популярных духов.

Хотя капучино – этот изысканный пенистый тайфун из взбитого горячего молока и эспрессо – изобрели капуцины, безбрачные монахи, тем не менее, по статистике, любители кофе активней других людей как в сексуальном плате, так и в других отношениях. Что касается алкоголя, то он поначалу снимает напряжение, но потом, именно в тот момент, когда должно наступить ощущение радости, он действует угнетающе. Еще Шекспир в «Макбете» предостерегал: алкоголь «вызывает желание, но препятствует удовлетворению». Древние египтяне утверждали, что редиска действует как афродизиак, усиливая половое чувство. Овидий клялся, что так воздействует лук – может быть, вспоминая эпиграмму Марциала: «Если твой член одряхлел, а жена твоя стала старухой, ешь в изобилии лук». Однако более известным римским афродизиаком был соус, изготовленный из гниющих рыбных внутренностей и известный под красивым названием liquamen (буквально: «отвар»), или гарум. Купцы, приезжавшие в Помпеи, покупали его на знаменитой фабрике, которой владел Умбрикус Агатопус. Римляне полагались на возбуждающий эффект от живых улиток под острым гарумом, а также грибов, запеченных в гаруме с медом; или жареной оленины, которую ели с тмином, медом, уксусом и гарумом; или сваренных всмятку яиц, тушенных в гаруме с сосновыми орешками и медом; или жареной кабанины в гаруме; или, для разнообразия, своеобразного шашлыка из трюфелей под гарумом.

Средневековые мужчины и женщины предпочитали варево из цветов и листьев мирта, замаринованных в вине. Дамы в XVIII веке использовали «ангельскую воду» – смесь из двух частей настойки цветков апельсина, двух частей розовой воды и одной части водной настойки мирта. Смесь хорошенько встряхивали, смешивали с мускусом и амброй, а потом растирали ею грудь, которую зрительно увеличивал и подчеркивал корсаж, скрывавший едва ли не только соски. Иногда женщины еще и прикалывали к середине декольте украшенную драгоценными камнями брошь, чтобы посторонний взгляд устремился именно в расщелину между «прелестями». В ту эпоху только начали шлифовать драгоценные камни таким образом, чтобы и их грани засияли особенно притягательным светом. Аналогично и капельки духов, испарявшиеся с разгоряченной кожи женской груди, должны были соблазнять обоняние.

Древние верили в магическую силу корня мандрагоры, растения с фиолетовыми цветами, – видимо, потому, что внешне тот напоминал, как считалось, человеческое тело. В Одиссее колдунья Цирцея добавляет мандрагору в свой сильнодействующий волшебный настой, а в XVII веке ее использовали в любовных напитках. Именно поэтому Джон Донн в своем грустном, исполненном отчаяния стихотворении «Песня» о неверности женщин (а он, видимо, обречен на то, чтобы быть обманутым), говорит своему наперснику:

Трудно звездочку поймать,

Если скатится за гору;

Трудно черта подковать,

Обрюхатить мандрагору,

Научить медузу петь…[47]

Даже если бы его друг мог совершить все эти чудеса и побывать везде, он, вернувшись из своих странствий, так бы и не встретил ни одной преданной женщины. Или, по крайней мере, если она и была верной в тот момент, когда он с ней расстался, к тому времени, когда ее встретит Джон Донн, она уже станет лживой. Но его изматывающая душу боль временна. Однажды он обретет маленький Эдем в виде Твикенхэмского сада, где поэт мечтает стать каменным фонтаном, «рыдающим» весь год для того, чтобы влюбленные могли приходить с хрустальными пузырьками и пить его слезы. А потом он снова придет в отчаяние и будет богохульствовать: «Какой угодно черт, но только не любовь!» Позже он снова обрадуется своему очередному приключению и в стихотворении «Диета любви» с красноречивой откровенностью сообщит о том, как он теперь ограничивает себя лишь одним вздохом в день, чтобы так или иначе держать под контролем этого вечно бодрствующего, неуловимого, подобного черному ангелу хищника – этого «стервятника-любовь».

Значительную часть любовной диеты Екатерины Медичи составляли артишоки, и уличные торговцы Парижа, расхваливая свой товар, кричали: «Артишоки! Артишоки! Распаляют дух и тело!» Другой «зажигательный» продукт – чеснок – был повсеместно знаменит как афродизиак, потому что, как писал Калпепер, он «неистово жжет». Черная фасоль всегда была любимым афродизиаком итальянских крестьян – от ее употребления наступало приятное жжение, распалявшее нижнюю часть тела. Именно поэтому святой Иероним, церковный деятель IV века, не разрешал находившимся под его духовным руководством монахам есть похлебку из черной фасоли. Однако иногда лучше всего возбуждает варево из разных диковин. Вот рецепт проверенного афродизиака из средневековой «черной книги» для тех, кого волнуют «венерины утехи»:

Растолките в ступке семена лопуха. Добавьте левое яичко трехлетнего козла и щепотку истолченных в порошок шерстинок со спины белого щенка: шерстинки нужно состричь в первый день новолуния и сжечь их на седьмой день. Сделайте из всего этого настой в бутылке, наполовину наполненной коньяком. Не закрывайте бутылку пробкой двадцать один день, чтобы настой испытал влияние звезд. Варите его на двадцать первый день до густой консистенции. Добавьте четыре капли спермы крокодила и процедите. Вотрите смесь в гениталии и ждите результата.

Сперма крокодила? Может, я бы и хотела отправиться в дальние страны и вынести лишения ради изумительного афродизиака. Но чтобы мастурбировать крокодилов… Ну уж нет, увольте! В ежеквартальном журнале «Производители афродизиаков» (The Aphrodisiac Growers Quarterly) – да, такой действительно существует! – была статья, авторы которой, проанализировав свыше пятисот сцен обольщения в художественной литературе, обнаружили, что в 98 % случаев им предшествовала возбуждающая еда.

Если говорить о препаратах, полученных с помощью высоких технологий, кокаин возбуждает половое желание, хотя и обладает значительными побочными эффектами. Голливудский актер Эррол Флинн, утверждавший, что провел с женщинами тринадцать тысяч хулиганских ночей, любил прикладывать к кончику пениса щепотку кокаина, действовавшего как афродизиак. «Йокон», или «йохимекс», изготовленный из коры африканского дерева йохимбе, восстанавливает эрекцию у некоторых страдающих импотенцией мужчин. Подобные препараты, как растительного происхождения, так и синтезированные искусственно, влияют на повышение в крови гормонов удовольствия – дофамина и серотонина – и широко используются в восстановительной терапии при утрате сексуального желания. Некоторые мужчины, готовясь к сексу, приводят в действие имплантированный в мошонку крошечный насос. Может быть, мужчина, отлучающийся в соседнюю комнату, чтобы привести в действие небольшое гидравлическое устройство, кажется неромантичным, но не более, чем женщина, ненадолго покидающая своего партнера, чтобы вставить во влагалище диафрагму для контрацепции или впрыснуть спермицид из пластикового шприца. Влюбленные даже могут забавляться с этим насосом, накачивая его вместе, в качестве эротической игры.

«Веко козы», которым с удовольствием пользовались монголы времен китайской династии Юань (правившей в конце XIII века), было скорее вспомогательным средством для секса, чем афродизиаком. Также известное как «кольцо счастья», оно представляло собой самое настоящее веко мертвой козы, с ресницами. Сначала его пересыпали негашеной известью, потом пропаривали и сушили до тех пор, пока оно не приобретало нужную текстуру. Мужчина привязывал это кольцо к своему эрегированному пенису, чтобы оно щекотало интимные места его любовницы во время соития. Во многих частях света у мужчин до сих пор распространен обычай делать надрезы на пенисе или вставлять в него мелкие предметы, чтобы возбуждать женщин. Например, мужчины острова Борнео, прокалывая кончик пениса, вставляют в него кусочек бамбука или медную проволоку, а мужчины острова Суматра делают дырочки в своих пенисах и заталкивают в ранки мелкие камешки: когда кожа зарастает, член становится бугристым (и, видимо, возбуждающим).

Но давайте вернемся к загадке французских легионеров. «Шпанская мушка» – сексуальный возбудитель, эффективность этого афродизиака доказана, но он опасен. Когда биологи стали кормить лягушек жуками-нарывниками, а потом измерили уровень содержания кантаридина в лягушачьих лапках, они были потрясены, обнаружив, что в каждом грамме мышцы бедра содержится 25–50 мг кантаридина. Этого более чем достаточно, чтобы вызвать приапизм, и мужчина, приняв всего лишь 200–400 г такой пищи, может умереть от отравления. «Кантаридин, принимаемый внутрь, вызывает воспаление, оказывающее резкое и необратимое воздействие на мочеполовую систему, – сделал вывод энтомолог Томас Айснер. – Это очень токсичное вещество. Если кантаридин нанести на кожу, всего десятая часть миллиграмма может вызвать волдыри. Смертельная (принятая внутрь) доза для людей составляет от 10 до 100 мг, а в организме одного жука-нарывника может содержаться несколько миллиграммов кантаридина».

Эти жуки живут во многих местах по всему миру, включая Соединенные Штаты. Любая птица или другое животное, которое их ест, насыщает свой организм ядом, а потом люди, употребляющие в пищу мясо этих животных, могут отравиться так же, как французские легионеры. Зафиксированы случаи отравления у лошадей, случайно поедавших жуков-нарывников вместе с люцерной. Известен также и такой уникальный случай, как использование кантаридина в качестве смертельного яда: один австралиец тайно добавил небольшое его количество в мороженое своей подружки. Вкус лакомства ей очень понравился, но вскоре после этого она умерла.

Итак, «шпанская мушка» – это не сексуальный возбудитель, вырабатываемый в организме маленького жучка, а разновидность химического оружия. Из своих коленных сочленений жук, потревоженный хищником (или биологом с пинцетом), выделяет капельки насыщенной кантаридином жидкости. Могу добавить, что биологи еще не выяснили, как действуют большие дозы кантаридина на самих лягушек.

Неизбежная страсть

Эротика любви

Пламя плоти: почему эволюционировал секс

Номер 53, отель Ambassade, Амстердам, район каналов. Ванная комната из белого мрамора, благоухающая ванильным мылом; дверь душа, которая распахивается, как крылья сверчка. Ковер телесно-розового цвета; письменный столик из полированного дерева; обитые шелком кресла. Молчаливая свидетельница страстей – деревянная кровать; на ее передней спинке как будто записаны невидимые цитаты из слов, произнесенных любовниками. На старинной гравюре изображен всадник, перебирающийся вброд через бурный поток: сверкающие глаза испуганной лошади побелели от ужаса. Низкий мраморный столик; на нем – ваза с розами, гвоздиками, желтым молочаем и трубчатым красным амариллисом, рассыпающим вокруг пыльцу и поднимающим маленькие белые кончики тычинок навстречу всякому, даже мимолетному, лучу солнца. Четыре высоких окна, закрытые занавесками из гладкого ситца и усеянные снаружи капельками дождя, от которого трепещет поверхность канала – словно усеянного маслянистыми хрусталиками с играющим на них светом. Высокие, стройные, с множеством окон дома по ту сторону канала – из одного из них доносится сиплый голос перебирающего струны и поющего «Щенячий блюз» Капитана Бифхарта. Ярко-сапфировое, как индийское сари, небо покрыто облаками. Парочка влюбленных неспешно бредет по мощенной кирпичом улице: они обнялись и поглощены друг другом; они идут – и слышится тихий звон, похожий на звон хрустальных бокалов. Или, может, это звенят их сердца по дороге домой, к скомканной любовными играми постели.

Если этих влюбленных спросить, какой они представляют свою страсть, они, наверное, просто ответят, что секс – это приятно, что он удовлетворяет неукротимую потребность, волчий голод плоти, что благодаря сексу они чувствуют себя довольными, в сладостном изнеможении. Им наверняка не придет в голову мысль, что они – актеры в древнейшей драме, которую играют с единственной целью – убедиться в том, что его сперматозоид соединится с ее яйцеклеткой. Их толкает в объятия удовольствие, а не эволюция. И тем не менее они связаны социальными ритуалами, правилами этикета и поведения, направленными на то, чтобы обеспечить встречу сперматозоида и яйцеклетки. Однако эта встреча должна быть еще и приятной. Мы – существа нежные и учтивые. Первобытный акт эволюции мы облачаем в одежду, сшитую по новейшей моде.

Люди, как и другие приматы, обожают прикосновения и не могут обходиться без привязанности. Мы – стадные животные, мечтающие о семье, дружбе, общении и любовных партнерах. Чтобы научиться жить в обществе, мы должны были освоить определенные навыки. Нам пришлось научиться идти на компромисс и договариваться, вести себя в соответствии с правилами, уметь конкурировать, но в меру. Чтобы совокупляться, можно обойтись и без ощущения близости, но близость – это главный элемент искусства любовного обольщения. У мужчин, если сравнить их с другими приматами, половые члены, относительно пропорций всего тела, очень длинные. Занимаясь сексом, мужчина пытается проникнуть в тело женщины как можно глубже – а для этого ее надо крепко прижимать к себе руками. В основном пары занимаются любовью лицом к лицу, глядя в глаза друг другу, целуясь, обмениваясь ласками. Соитие настолько не сводится к простому сексу, что нам не приходит в голову называть его спариванием. Птицы, которые встречаются всего раз в год и примерно на десять секунд, чтобы потереться клоаками, «спариваются». Но большинство людей предпочитают описывать этот процесс как нечто более сокровенное. Сперматозоид мчится к яйцеклетке точно так же, но обстановка и эмоциональное наполнение – совсем другие. Для нас наркотик близости – это мощное снотворное и успокоительное средство. Мы – ласкоголики, «наркоманы влечения» и эмоциопаты. Ну и слава богу.

Эволюция – не массовая истерия, не командное усилие; она действует на каждого индивидуально, на каждый организм в отдельности. Те двое влюбленных на улице знают только то, что правильно для них, и они нуждаются в деликатности. Просто секс их бы не удовлетворил. Кем бы ни был ее парень – мистер Совершенство или мистер Немедленно, – им, чтобы возбудиться как следует, нужна нежность. Жизнь заставляет их вести себя так, как это нужно ей, и они, сами того не понимая, просто подчиняются ее требованиям. «Размножайтесь, – приказывают их тела, – передавайте свои гены». И они смотрят в глаза друг другу, открывают рты и говорят с придыханием: «Я тебя люблю».

И все это нас совсем не удивляет. Мы пронизаны пересекающимися, неразрывно переплетенными мужским и женским началами нашей планеты – в наших действиях, в наших желаниях, в нашем земледелии, в наших обществах, – во всех проявлениях нашей жизни. Один из примеров этого – наш обычай относить слова или к мужскому, или к женскому роду. Почему в испанском языке слово «стул» – женского рода (silla), а слово «кровать» – мужского (lecho)? В некоторых случаях, несомненно, роль играет удобство произнесения. Но чаще всего за этим скрывается древнейшее представление о природных мужских или женских свойствах этого предмета – исходя из его назначения или вида. Мы зациклены на сексе. Но это вполне естественно, если наше предназначение – производить потомство. А потому совершенно логично, что в некоторых культурах принято обозначать любой предмет, любое явление или как мужское, или как женское. Совершенно естественно и то, что никогда прежде не видевшие самолета (или даже колес) аборигены Новой Гвинеи бросились к едва приземлившемуся транспортному самолету и задали его пилоту только два важнейших вопроса: «Что ты ешь?» и «Ты мужчина или женщина?».

Когда мы видим идущее по улице существо «неопределенного пола», мы инстинктивно напрягаемся, пытаемся уловить какие-то ориентиры. Это мужчина или женщина? Это древнейший вопрос, который одинаково задают и дети, и шаманы, и поэты. Нет разделения, которое было бы древне́е и принесло бы меньше бед. Как писал Дилан Томас:

Пусть клетки скажут, кто мужик, кто баба.

Уронят сливу, словно пламя плоти[48].

В этой построенной на свободных ассоциациях элегии «Да, если б это трение любви» (If I Were Tickled by the Rub of Love) поэт утверждает, что, если бы он полюбил – несмотря на муки, которые испытывают все влюбленные, несмотря на крушение всех графиков и планов и на всеобщее «притяжение любви», – он стал бы бесстрашным, он почувствовал бы себя непобедимым. Он действовал бы, как адвокат жизни. Он преодолел бы злой рок. Он не боялся бы ни Бога, ни цивилизации, ни природы, ни похоти, ни своей собственной смерти:

Тогда я не боялся б ни потопа,

Ни яблока, ни бунта мутной крови.

<…>

Я не боялся бы ни топора,

Ни виселицы, ни креста войны.

<…>

Не убоюсь чертей, зудящих в ляжках,

И той, рождающей людей, могилы.

Мир стал бы для него бескрайним и личностным – и при этом все таким же древним и несомненным, как солнце. По мнению Томаса, любовь соединяет оба пола, одного и многих, индивида и общество, одинокую душу и обширную множественность жизни. Любовь – это посланник, миротворец, государственный деятель, оракул. Любовь отвечает на вопросы, которые люди даже не решаются задавать. Тело спрашивает о том, что для него важнее всего:

Пусть пальцы скажут, кто я есть, рисуя

На стенке девочек и мужиков…

Пикантность жизни

По какой-то причине поэты не спрашивают, почему вообще должно быть два пола. Или всего два. Когда-то этот вопрос волновал ученых, и существует несколько возможных ответов. Если главный приказ эволюции – передать свои гены, почему бы себя не клонировать? На примере близнецов можно составить представление о том, как выглядел бы мир с клонированными людьми. Некоторые растения и животные размножаются именно так, и, судя по всему, у них это получается весьма неплохо. А наш метод – смешивать генетический материал двух разных людей, и потомство получает по половине от каждого родителя. Однако эта система совсем не безупречна. Здоровый человек не может быть уверен, что здоровыми будут и гены его партнера. Мужчины нужны ради спермы, но лишь женщины вынашивают, рожают и кормят детей, и поэтому остается много «лишних» мужчин. Однако при таком их множестве легко унаследовать ослабленные или поврежденные гены. И все-таки большинство живых существ размножается половым способом, и поэтому у него должны быть большие преимущества.

Когда жизнь только зарождалась, на Земле обитали простые клетки. Они размножались тем, что создавали свои точные копии. Иногда они погибали – или их пожирали, или дело было в неблагоприятных условиях внешней среды. Со временем клетки нашли потрясающее решение: они стали каннибалами. Пожирая соседнюю клетку, они не только питались, но и включали в свой состав ее ДНК. Таким образом, в простейшем смысле, это был половой союз. Однако в результате в слишком маленькое пространство втиснулось слишком много ДНК, так что клетки стали делиться, передавая ДНК дочерним клеткам. Эта каннибальская система действовала, позволяя клеткам передавать свой генетический груз дальше, и эволюция этому способствовала. Что было дальше, известно.

Если принять эту версию происхождения пола, она представляется своего рода авторемонтной мастерской, в которой механики разбирают на части одни машины, чтобы починить другие. Но, как бы там ни было, несомненно одно: пол создает разнообразие, а разнообразие – это спасение в непредсказуемом мире. Дворняги и полукровки всегда сильнее и здоровее, лучше приспособлены к жизни и к борьбе с опасностями. В дикой природе уровень выживаемости выше, если организм дарит своему потомку эдакий генетический вариант большого армейского ножа, который в случае необходимости превращается в пилу, в отвертку, в рыболовный крючок, в нож, в ножницы, в увеличительное стекло, чтобы разжигать огонь, и так далее. А если добавить карту, несколько таблеток антибиотиков и флягу с водой, – его шансы будут еще выше. Это дает потомству возможность в условиях напряженной борьбы остаться в живых, сохранить здоровье и завоевывать новые территории. Используя эту метафору, можно сказать, что обоим родителям имеет смысл обменяться теми «товарами», которыми они владеют, чтобы каждый из них мог дать своему ребенку «рюкзак», полный инструментов, необходимых для выживания.

Значит, разнообразие способствует сохранению жизни. Но тогда почему всего два пола, а не больше? Потому, что для смешивания генов двух вполне достаточно. Больше и не нужно. Да и в любом случае даже два пола очень усложняют положение вещей. Если бы их было больше, они бы просто мешали. Эти два пола мы называем мужским и женским началами, имея в виду, что один пол вырабатывает сперму, а другой – яйцеклетки. Сперматозоиды крошечные, яйцеклетки большие. Сперматозоид движется быстро, как гоночная машина на огромной скорости. Яйцеклетка движется медленно, как лошадь, которая идет легким галопом. Разумеется, мужчин и женщин влекут друг к другу не сперматозоиды и яйцеклетки; они тонут в омуте глаз друг друга и приходят в смятение при виде милого лица.

Лицо

Закройте глаза и представьте себе лицо любимого человека. Вы наверняка начнете непроизвольно улыбаться и даже, возможно, щуриться от удовольствия; на сердце станет тепло. Как говорили поэты, одного лица достаточно, чтобы отправить в плавание тысячу кораблей, а другого – чтобы оснастить целую армаду отказами и страданиями[49]. Влюбленные могут сидеть и смотреть друг на друга часами, сплавляя свои сердца раскаленным добела взглядом и находя в лице любимого отблески рая. Примерно то же самое происходит, когда мать смотрит на своего ребенка. Загипнотизированная видом его лица, радостно возбужденная своей любовью, как тонизирующим средством, она может, счастливая, сидеть и смотреть на него целые дни напролет. Ребенок ей улыбается – и ее сердце тает. Улыбка вызывает обожание, и изысканная тирания этого обожания абсолютна. Новорожденный ребенок – это самое притягательное из всего, что есть на Земле. Он еще не ходит и даже еще не умеет сам переворачиваться, но уже держит в своей власти всех, кто его окружает. Даже слепые от рождения дети знают, как улыбаться.

Приезжая в чужие страны и ничего не зная ни об обычаях, ни о языке аборигенов, мы инстинктивно понимаем, как флиртовать с местными жителями. И не важно, где это происходит – в Голландии, на Тайване, в Индонезии или в Амазонии. Когда мы испытываем чувства, это отражается у нас на лицах, и мы прибегаем к одним и тем же ухищрениям. Люди по всему миру используют для флирта одни и те же мимические «фразы». Учиться этому не обязательно. Мы даже умеем соблазнять своего собеседника одним взглядом. Если кокетничают дети – они привлекают к себе внимание взрослых, если кокетничают взрослые – с флирта для них начинается безумное танго любви, однако техника кокетства одна и та же. Женщина немного поднимает брови и бросает на мужчину страстный взгляд широко открытых глаз. Если он обратил на нее внимание, она застенчиво отворачивается, опускает глаза и едва заметно улыбается. Потом она снова поворачивает к нему голову и словно опять касается его своим взглядом. Иногда она при этом хихикает, или усмехается, или закрывает лицо руками. Эту комедию флирта – сочетание скромности и откровенного сексуального интереса – разыгрывают повсеместно; этот сценарий женщины, судя по всему, создали давным-давно, чтобы сообщать мужчинам о своей готовности к сексу.

Обычно лицо – это первое, на что мы обращаем внимание, увидев человека. Лицо напоминает нам о родителях, или о прежнем возлюбленном, или о ком-то, кто сделал нам больно. Иногда лицо сообщает нам о том, как чувствует себя человек, встревожен он или весел, доверчив он или угрюм. С возрастом на лице появляются четкие морщинки, говорящие о том, каков человек в жизни – смешливый или упрямый. Наш характер обычно скрыт от посторонних глаз, и именно лицо делает человека особенным, неповторимым. Другие живые существа могут узнавать и радостно встречать своих сородичей по запаху, но мы узнаем человека именно по лицу. Когда рождается ребенок, первым делом мы спрашиваем: «На кого он похож?» Нам необходимо умение узнавать лица быстро, чтобы ориентироваться во всех отношениях нашего сложного общества, и у нас есть замечательная способность различать лица среди множества визуальных объектов, узнавать кого-либо всего по нескольким карикатурным штрихам. И правда: шаржи и карикатуры помогают нам лучше всего. Роберт Мунро и Майкл Кубови, исследователи из Орегонского университета, показывали группе студентов рисунки с изображениями человеческих лиц. Увидев потом эти лица снова, студенты их узнавали, но делали это быстрее и уверенней, если лица на рисунках были искажены, изображены удлиненными или непропорциональными. «Почему искажение запоминается лучше, чем само лицо?» – задался вопросом Мунро. Он и Кубови полагают, что это происходит потому, что и мозг запоминает лица схематически, фиксируя свое внимание на тех чертах, которые делают одно лицо непохожим на другие. А поскольку карикатурное изображение создается по тому же принципу, оно распознается лучше, чем реалистичный портрет. Некоторые люди с травмами мозга страдают от прозопагнозии – заболевания, при котором они лишены способности узнавать лица. В тяжелых случаях они даже не узнают себя в зеркале.

Людям свойственно очаровываться лицами. Портретная живопись возникла как минимум 16 тысяч лет назад, во времена кроманьонцев, вырезавших профиль одного из своих сородичей на известняковой пластине, обнаруженной в пещере Ла-Марш, во Франции. Плиний полагал, что первый рисунок представлял собой обведенный на стене силуэт чьей-то тени; может, он и прав. На протяжении всей истории люди связывали личность человека с его лицом. Мы видим лица на старинных монетах; на резьбе времен ледникового периода; на посмертных масках; на полотнах венецианцев XV века; мы видим их и на маленьких головках врагов, контурно нарисованных охрой на стенах пещер эпохи палеолита и изображенных в три четверти (в ракурсе «полтора глаза»). Лица вырезали на геммах, в виде камей; гравировали на меди, чтобы делать дешевые дагеротипы; фотографировали и собирали эти фотографии в альбомах. В своих портретах Леонардо да Винчи старался передать то, что он называл «движениями души».

Слово face (англ. «лицо»), вероятно, восходит к латинскому глаголу facere, «делать или придавать форму» и индоевропейскому корню dhe-k- – «ставить» или «класть». Этимология намекает на то, что речь идет об уловках, ухищрениях. Мы меняем выражение лица, чтобы соответствовать обстоятельствам. Или, как пишет Томас Стернз Элиот в поэме «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока»: «Для встречи новых лиц создать себе лицо»[50]. Оксфордский словарь английского языка (Oxford English Dictionary) сообщает, что слово face было впервые употреблено в 1290 году для обозначения передней части головы. В XV веке его можно было использовать и как глагол со значением «хвастаться». В одном из центральных графств Англии однажды я слышала, как женщина, которой было за восемьдесят, отказалась от второй порции пирога, сказав: «Don’t overface me» («Не конфузьте меня»). Существует множество выражений, производных от слова face: face off – «дать отпор», face the music – «стойко встречать трудности», interface – «действовать слаженно», lose face – «потерять лицо», do an about-face – «поворачиваться кругом», face up to – «быть готовым», fall flat on face – «ударить в грязь лицом», talk face-to-face – «говорить лицом к лицу». Мы называем циферблат «лицом часов» – face of the clock, а фасад дома – его «лицом»; говорим, что «лицо города изменилось» и что «жизнь может исчезнуть с лица Земли». С первого взгляда (on the face of it) бросается в глаза, что мы одержимы лицами.

Эволюция лица

Взгляните на ребенка, которому нет и года, и вы увидите лицо древности. Эволюцию каждой его косточки можно проследить с древнейших времен – от ископаемых существ и тварей, бороздивших первобытные моря. Привычные черты человеческого лица начали закладываться не менее 350 миллионов лет тому назад – одновременно с обликом двоякодышащих кистеперых рыб, обладавших легочным дыханием. Из-за пересыхания океана или голода они были вынуждены покинуть родную стихию и перебраться в другую среду обитания, состоявшую понемногу и из воды, и из воздуха. Перебираясь из водоема в водоем, они поселились у речных берегов и в реках и обзавелись сильными плавниками, чтобы быстрее двигаться в воде. Их мозг стал крупнее, объем легких увеличился. Со временем их жабры стали лишними, и вместе с жаберными мышцами эволюционировали, превратившись в челюсти и примитивнейшее подобие лица. Каждое из существующих теперь лиц, кому бы оно ни принадлежало – нашей бабушке или новорожденному, – ведет свою родословную от этих рыб. То же самое можно сказать, например, и о мордочке котенка.

Земноводные появились гораздо позже. Потом возникли пресмыкающиеся и, наконец, млекопитающие – класс, к которому принадлежат люди и многие наземные животные. А поскольку у каждого из видов сформировались собственные потребности и среда обитания, изменились и их лица. Поселившись в джунглях, первые млекопитающие охотились на насекомых и обладали усами и длинными острыми носами. В течение тридцати миллионов лет они эволюционировали. В результате появились лошади, слоны, киты и другие высшие млекопитающие. Как уже говорилось, у животных с широко расставленными глазами шансов выжить было больше; у них рождалось больше детенышей, и свою зоркость они передавали потомству. И в то же время хищникам нужны узко посаженные глаза: это обеспечивает пространственное, стереоскопическое зрение. Достаточно взглянуть на человеческое лицо, и оно скажет о нашем происхождении все: мы не добыча, мы – хищники.

Когда наши предки-приматы начали жить на деревьях – около шестидесяти пяти миллионов лет назад, – их глаза изменились. Чтобы перескакивать, раскачиваясь, с ветки на ветку, требовалось еще более острое зрение. Возможность различать цвета позволяла им понимать, какие плоды созрели, и распознавать ядовитые растения и опасных животных. Их зубы становились более крупными и более тупыми – приспособленными для того, чтобы жевать растения. Вначале лицо примата почти не имело выражения. Оно было своего рода маской, которая могла демонстрировать только страх и ярость, когда животное поджимало губы или обнажало зубы. Однако со временем глазницы переместились ближе к середине лица, во рту образовалось небо со сводом, а нижняя часть челюсти, расширившись, приобрела изогнутую форму. Многие разновидности гоминидов возникали и исчезали; в те или иные времена одни черты лица отмирали, другие преобладали. Потом, два с половиной миллиона лет назад, появился низкорослый, сообразительный примат – Homo habilis («человек умелый»), сделавший простые орудия. Существо социальное, Homo habilis, вероятно, уже был способен сделать не одно, а несколько выражений лица. Поскольку он перешел от строго растительной жизни к навыкам существа всеядного, строение его зубов изменилось: растительная пища требует широких зубов для разжевывания и сильных мышц и челюстей, чтобы поддерживать зубы, а у существ, употребляющих в пищу мясо, лица могут иметь более утонченную форму. Потом, около полутора миллионов лет назад, появился Homo erectus – прямоходящий гоминид с маленькими зубами, большим мозгом и выпуклыми глазами. Приручив огонь, эти существа не только готовили пищу (и ее стало легче жевать), но и собирались вокруг костров, чтобы есть и греться: они садились и, занимаясь делами, одновременно разглядывали лица соплеменников. Кроманьонский человек, следующая стадия человеческой эволюции, появился на сцене 35–40 тысяч лет назад – с широким лбом и округлым черепом, вмещавшим колоссальный мозг, со сравнительно небольшой челюстью, а также с языком, ртом и гортанью, пригодными для речи. Первоначально кроманьонцы были относительно немногочисленной группой людей, но, разрастаясь, дробясь и переселяясь в разные части мира, эта группа образовала несколько новых, каждая из которых приспособилась к новой среде обитания и в процессе естественного отбора передала свои уникальные черты потомству. Например, некоторые темнокожие африканцы выработали ген, защищающий их от малярии (к несчастью, попутно он вызывает серповидноклеточную анемию). Тела некоторых северных азиатов стали плотными и приземистыми, что помогает сохранять тепло, а их глаза сузились, защищаясь от ослепительного блеска снега. Люди некоторых племен, живших в жарких и влажных регионах, стали высокими, долговязыми, с более обширной поверхностью кожного покрова, что предохраняло их от перегревания.

Исходя из этих фактов и опираясь на здравый смысл, научные данные и народную мудрость, мы можем прийти к выводу, что разная «внешность» людей объяснялась их приспособлением к условиям окружавшей их среды. Считается, что людям, живущим в тропиках, нужно больше меланина – темно-коричневого или черного пигмента, помогающего сопротивляться страшной агрессии тропического солнца, которое может вызвать рак кожи. Некоторые ученые даже утверждают, что темная кожа помогает лучше прятаться в джунглях, или защищает от отравления бериллием, или способствует поддержанию нужного уровня фолиевой кислоты. Говорят, что курчавые волосы защищают голову и позволяют ей лучше потеть. Толстая кожа на лицах иннуитов, предположительно, помогает сохранять тепло при минусовых температурах. Крупные крючковатые носы обитателей пустынь служат, как считается, для увлажнения сухого воздуха, прежде чем он попадет в легкие. Бледная кожа скандинавов помогает им поглощать больше солнечного света и витамина D.

Но так ли это? Иннуиты, живущие на Крайнем Севере, должны были бы обладать сверхбледной кожей, но это не так. Кожа обитателей острова Тасмания – очень темная, хотя там также довольно мало света. Никто из коренных жителей обеих Америк не обладал черной кожей – даже те, кто жил в районе экватора. На Соломоновых островах люди с темной и люди с белой кожей живут рядом. Хотя среди скандинавов много светловолосых, блондины встречаются и среди аборигенов Австралии. Считается, что в тусклом свете северных стран люди с голубыми глазами видят лучше, однако у людей, обитающих в регионах, где уровень освещенности еще ниже (например, в окутанных туманом горах Новой Гвинеи), глаза темные. Если мы соотнесем цвет кожи и глаз с количеством получаемого солнечного света, станет ясно, что простой связи здесь нет. То же самое сто лет назад утверждал и Чарльз Дарвин. В книге «Происхождение человека и половой отбор» он показал, что существует множество человеческих черт – особенно черт лица, – которые не объясняются с позиций естественного отбора. Скорее можно допустить, что цвет волос и глаз, форма губ и век, цвет кожи, количество растительности на мужских лицах, форма пениса, цвет женских сосков и форма ягодиц не имеют никакого отношения к приспособлению к среде, но, наоборот, являются результатом «полового отбора». Если рассуждать так, выходит, что выживают только самые сексуальные. Подбирая себе пару, мы предпочитаем тех, кого находим наиболее привлекательными, – то есть тех, кто как можно больше похож на нас самих. Может быть, это происходит потому, что в памяти людей запечатлеваются образы тех, кого мы чаще всего видим вокруг себя с раннего детства, – особенно родителей, братьев и сестер. Так, светлокожие брюнеты с карими глазами, выросшие в семье, члены которой выглядели так же, будут находить красивыми светлокожих брюнетов с карими глазами и будут испытывать к ним половое влечение как к партнерам. Последствия этого нарциссизма могут оказаться довольно масштабными: в группе людей с курчавыми волосами люди с прямыми волосами будут иметь меньше партнеров и произведут на свет меньше детей. Со временем ген, отвечающий за прямые волосы, может исчезнуть. Или же люди с курчавыми волосами будут склонны образовывать пары с себе подобными, а люди с прямыми волосами – с подобными им: таким образом сформируются разные группы и будут созданы отдельные генофонды.

Выживание самого симпатичного

У маленьких детей пухлые щечки, широкий лоб, большие глаза, маленький круглый подбородок – часто с ямочками. От одного только взгляда на них сердце тает, и исследования убедительно показывают, что такая реакция обоснована биологически. Симпатичных детей чаще берут на руки, и они улыбаются чаще, что, в свою очередь, заставляет взрослых еще больше им улыбаться и нежно их гладить. Миловидность (как детей, так и взрослых) вызывает желание взять под защиту. Исследования показывают, что, когда люди, повзрослев, сохраняют эти детские черты, их тоже считают привлекательными. Исследователи Дайан Берри и Лесли Зебровиц Мак-Артур по этому поводу говорят: «Люди с детским черепно-лицевым обликом, низким вертикальным расположением черт, маленьким и округлым подбородком, большими круглыми глазами, высоко посаженными бровями, гладкой кожей или коротким носом воспринимаются как более добрые и более покорные, более слабые, более наивные и менее агрессивные, чем люди со зрелыми чертами». Это помогает нам объяснить существующий в обществе двойной стандарт красоты в случаях, когда речь идет о старении. Люди, которым показывали фотографии мужчин и женщин, считали самыми привлекательными более молодых женщин и в то же время – более зрелых мужчин. Конрад Лоренц первым указал на это обстоятельство, дав ему такое объяснение: мужчины испытывают влечение к женщинам в их детородном возрасте, зная, что у тех хватит здоровья, чтобы родить и воспитать детей, а женщин привлекают мужчины, обладающие положением и властью, чтобы защитить этих детей[51].

Какие черты лица женщины кажутся нам привлекательными? Общество воспринимает детские, даже инфантильные черты лица как «миловидные». Обычно женщины сохраняют их и во взрослом возрасте, и вначале это оказывает благоприятное действие. Чтобы считать женщину привлекательной, мы должны увидеть ее женственность, а главная составляющая женственности – это некоторая детскость облика. К несчастью для женщины, эти черты лица, когда она становится старше, меняются. Поэтому от старения женщины страдают больше, чем мужчины: зрелые женщины иногда кажутся нам менее женственными, тогда как зрелые мужчины, старея, выглядят более мужественными. И это очень способствует тому двойному стандарту красоты, который кажется нам таким несправедливым.

К счастью, власть красоты не всегда абсолютна. Уравнение, составляющими которого являются «внешность» и «личность», действует в обоих направлениях: мы считаем, что внешне привлекательные люди прекрасны и душой, – и, наоборот, что добрые, талантливые, замечательные люди более привлекательны. Обратите внимание: иногда непропорциональные черты лица многих известных и талантливых актеров и актрис считаются красивыми. Возьмем, например, Марлен Дитрих. Она была красивой женщиной – хотя и с костистым лицом и впалыми щеками. Чтобы лицо выглядело именно таким, исхудавшим и немного изможденным, Дитрих еще в молодости удалила себе задние коренные зубы верхнего ряда. Чтобы выглядеть наивной, с широко распахнутыми глазами, Марлен Дитрих выщипала себе брови до состояния очень высоких, тоненьких, закругленных дуг, что придавало ей такой вид, будто она хочет что-то спросить.

Когда человек влюблен, ему легко считать своего любимого прекрасным, как Адонис. А потом, через несколько лет, столкнувшись с тем же человеком в книжном магазине, вы можете подумать: «А я никогда и не замечала, какой он коротышка» или: «Неужели у него всегда в глазу был этот лопнувший капилляр?». Анаис Нин описывает в своих записных книжках, как легко меняется наше восприятие чьей-либо внешности. Когда мимо проходит красивая женщина, Нин тотчас же приходит в восхищение, но потом, когда обнаруживается подлинная, внутренняя, сущность этой женщины, ее восприятие может полностью измениться:

Когда Джун вышла ко мне из темноты сада и оказалась на свету распахнутой двери, я впервые в жизни увидела самую прекрасную на Земле женщину. Изумительно бледное лицо с пылающими темными глазами – настолько полное живого огня, что, как мне показалось, оно вот-вот сгорит прямо у меня на глазах. Много лет назад я пыталась вообразить настоящую красоту и создавала в воображении образ именно такой женщины. До прошлой ночи я ее никогда не встречала. И тем не менее мне уже давно был знаком фосфоресцирующий цвет ее кожи, ее профиль охотницы, ее ровные зубы. Она эксцентричная, фантастическая, нервная, словно в сильном жару. Меня захлестнула ее красота. Сев рядом с ней, я почувствовала, что сделала бы все, о чем бы она меня ни попросила… Но к концу вечера я освободилась от ее власти. Мое восхищение убило то, о чем она говорила. Вот именно, о чем она говорила. Невероятный эгоизм, притворство, малодушие, позерство…

Наши пристрастия

Как понимали и Дитрих, и Нин, о характере человека мы часто судим по его внешности. Привлекательные преступники получают более мягкие наказания и меньшие тюремные сроки; подозреваемым с уродливыми или грубыми чертами лица труднее доказывать свою невиновность, и, если они виновны, с ними обращаются более жестко. А если люди выглядят одинаково, нам кажется, что и действовать они должны одинаково. Именно поэтому Гален, Гиппократ и многие другие врачи древности верили в физиогномику – учение о толковании характера и состояния человека по его лицу. В медицинской литературе, от греческой до китайской, есть множество официальных трактатов о «чтении» лиц. Аристотель считал, что, если человек очень похож на какое-то животное, он и по сути такой же, как это животное. Человек с крючковатым носом и костлявым лицом должен быть похож на орла – быть дерзким, храбрым и эгоистичным; человек с «лошадиным» лицом – преданным и горделивым. Широкое лицо говорит о глупости, маленькое лицо – показатель надежности. И так далее. В средневековой Европе астрологи гадали по лицам так же, как и по звездам. В Елизаветинскую эпоху верили, что цвет глаз свидетельствует о характере человека. У честных людей – глаза голубые, у никчемных – средне-карие, у прирожденных ревнивцев – зеленые, у людей загадочных – темно-карие, у людей аморальных – голубые глаза с чуть более синим ободком. Пуританский священник Коттон Мэзер в своей книге «Нравственные болезни глаза» (Moral Diseases of the Eye) дошел до того, что соотнес добродетель со здоровым состоянием глаз. Людей с воспаленными глазами он объявлял «аморальными» (что, пожалуй, выглядит особенно сомнительно в сезон аллергии). Если человек страдал косоглазием, это свидетельствовало о его подлости, душевной недальновидности. Одновременно с физиогномикой возникла френология – искусство толковать форму черепа. Со временем она стала настолько модной, что вместо того, чтобы сказать человеку: «Тебе надо разобраться в своих чувствах», ему, как правило, говорили: «Тебе надо осмотреть свою голову!» И хотя с точки зрения разума такие обычаи следует признать пустыми, до некоторой степени мы все равно судим о людях по их лицам. А потому неудивительно, что восстановительная хирургия возникла давным-давно: в написанном на санскрите индийском литературном памятнике Ригведа, составленном полторы тысячи лет назад, говорится об операциях по исправлению носа, а в египетском папирусе Эберса содержатся указания относительно того, как восстанавливать нос, уши и другие части тела, изуродованные на войне или в результате несчастного случая. И что красивого лица достаточно для того, чтобы заработали моторы любви.

Волосы

Описывая своих возлюбленных, обычно упоминают цвет и длину их волос. Можно любить человека, его тело и душу, но фетишем этой любви становятся волосы. Податливые и мягкие, пышные и насыщенно-яркие, радующие глаз и непокорные – они так и манят влюбленного их трогать. Их весело ласкать, играть с ними, растрепывать их. Привести волосы человека в беспорядок – символически почти то же самое, что и раздеть его. Женщина довольно быстро понимает, что отрезать себе волосы, предварительно не предупредив об этом возлюбленного, – серьезная ошибка: изменение прически может потрясти и обеспокоить.

Однажды мой приятель, с которым мы были на грани разрыва, вдруг с содроганием воскликнул: «Твои волосы!» – «Что с ними не так?» – спросила я, внезапно почувствовав себя глубоко уязвленной и обиженной. «Ну… их просто так много…» – ответил он. И тогда я поняла, что между нами все кончено. Волосы – это нежное оперение любви. Они столь же индивидуальны, как форма подбородка или длина пальцев. Если бы он сказал: «Мне больше не нравятся твои губы», – это было бы не так оскорбительно. Однажды я обрезала прядь своих волос, перевязала ее ленточкой цвета лаванды и положила между страниц книги стихов, которую я возвращала моему другу. Этим локоном я отметила мое любимое стихотворение о любви, и у меня было такое ощущение, будто я зарядила книгу моей жизненной силой. Я знала, что вручала ему мощный талисман. Волосы – это нечто священное как для влюбленных, так и для общества в целом.

В конце шестидесятых годов белая женщина никуда не могла пробиться, если ее волосы не были прямыми. Прямые волосы указывали на «неэтническое» происхождение и, следовательно, на принадлежность к высшим слоям общества; светлые волосы всех девушек из группы поддержки чемпионов были прямыми. А среди бунтарок, которые мечтали быть как Джуди Коллинз и Джоан Баэз, это выражало искренность, основанную на презрении к обществу, к затасканным ценностям и к прилизанным идеалам поколения. Я пришла в этот мир в шапке курчавых черных волос – черных, как глубокая ночь, с пружинистыми и упрямыми завитками, – и выпрямить их было так же невозможно, как удержать море. Но я пыталась. Я утюжила свои волосы, временно разрушала их структуру, привязывала к ним банки с апельсиновым соком. Фактически все мое отрочество я проспала на бигуди то одного, то другого инквизиторского вида. Словосочетание «спящая красавица» звучало для меня как оксюморон. Бывают же такие пытки, которым подвергаешь себя добровольно! И на какое-то время мои волосы действительно выглядели «прирученными», «аккуратными», «под контролем». Общество взрывалось, но мои волосы должны были оставаться в порядке. Бесконтрольность воспринималась как что-то жуткое и предполагала беззаконие: убийства, ограбления банков или сексуальные отношения – все это считалось одинаково преступным для «приличных девушек» в то время, когда мне было шестнадцать.

А потом – о, чудо! – однажды, уже через много лет, я зашла в расположенный на Лексингтон-авеню салон Ричарда Стейна. Я видела созданные им очаровательные и оригинальные прически у многих модниц. Он с жалостью посмотрел на мою прическу в стиле «кантри-энд-вестерн», потребовавшую от меня двухчасового сидения под сушилкой для волос, и возмущенно сказал: «Что вы с собой сотворили?» А потом принялся распутывать мои волосы, превращая их в тот водопад локонов, о котором я всегда мечтала, – и впервые в жизни у меня появилась простая, удобная прическа. Годы, потраченные на укладку, сушку волос и тщеславную суету, остались в прошлом. Вот к чему меня привела своего рода зависимость от строго определенного идеала красоты. Имеющая символическое значение свобода наступила тогда, когда я приняла мои волосы такими, какие они есть, радуясь их непокорной оригинальности вместо того, чтобы пытаться ее замаскировать. И теперь, раз в три месяца (или когда мне начинает казаться, что я становлюсь похожей на обросшего шерстью пуделя), Ричард укрощает мои волосы и говорит, что они у меня – как у «предводительницы амазонок». Зачастую он оказывается последним, кого я вижу перед тем, как отправиться в экспедицию, или первым, с кем я встречаюсь по возвращении. И это его не удивляет. Вдохновенный мастер своего дела, виртуоз ножниц, он хорошо знает, насколько символичны волосы, тем более – для женщин.

И особенно для меня, потому что порой кажется, что мои волосы живут собственной жизнью. «Если захотите увидеть ураган черных волос, – говорю я, – вам стоит только на меня взглянуть». Один мой студент поэтического семинара (к тому же профессиональный карикатурист) как-то нарисовал серию рисунков о женщине с такими волосами, как у меня. Ее волосы парень, жених, представлял своим родителям; именно они выбирали блюда в ресторане; ее волосы вылезали из окошка машины наподобие испанского бородатого мха. Недавно, когда я меняла планировку моего дома, чтобы устроить в нем комнату, представляющую собой сочетание ванной и астрономической обсерватории (всего с одним телескопом), женщина с озорными глазами, профессионально помогавшая мне спроектировать это чудо, сказала: «Не знаю, какой у вас вкус… но предполагаю, что он похож на ваши волосы». И тогда она предложила устроить над ванной балдахин, как в гареме, колыхание которого создавалось бы маленькими вентиляторами, расставленными в нужных местах. Однажды, в порыве отчаяния, я позвонила подруге и рассказала, рыдая, о своем горе. «А, проблемы с парнями, – сказала она таким тоном, который означал: „Ну и пустяки, черт побери!“ – А я-то боялась, что тебе сделали плохую стрижку». Когда у нее родилась дочь, она взяла малышку на руки и торжественно поклялась ей: «Обещаю: никогда не буду докучать тебе замечаниями по поводу твоих причесок».

И в этом все дело. Матери всегда ссорятся с дочерями по поводу их волос: эта тема для них – словно поле битвы. Я знаю многих женщин, встречая которых их матери – иногда даже не поздоровавшись – откидывали их волосы назад и восклицали: «Дорогуша, ты бы выглядела гораздо лучше, если бы убрала волосы с лица!» И они говорят это из года в год, независимо от изменений моды на прически, неизменно сопровождая свои слова тем, что резко откидывают волосы дочери назад, словно хотят их стянуть эластичным медицинским бинтом.

Такое ощущение, что матери относятся к дочерям как к собственному воплощению, но в улучшенном варианте. Момент истины наступает, когда мать говорит дочери, что ей нравится ее прическа, что зачастую происходит очень поздно и свидетельствует о важном перемирии. Есть что-то слишком сексуальное в вышедших из подчинения волосах или в волосах, падающих на лицо. Что-то слишком дерзкое. Вспомним Гленн Клоуз с ее сумасшедшими голубыми глазами и непослушной копной светлых волос в фильме «Роковое влечение». Родив ребенка, длинноволосые женщины нередко стригутся очень коротко. Ссылаясь на удобство, они объясняют это сугубо практическими соображениями. Хотя, как мне кажется, это скорее символическое действо. В некоторых культурах и религиях (например, среди монахинь и у некоторых жен ортодоксальных иудеев) принято ожидать, что женщины коротко обрежут свои волосы, чтобы уже не быть привлекательными для мужчин. Сделав себе стрижку, молодая мать могла бы сказать, по сути, следующее: «Отныне я собираюсь посвятить свою жизнь заботам о семье, я недоступна для флирта». В конце Второй мировой войны коллаборационисток лишали сексуальной привлекательности и выставляли на позор, обрезая им волосы, что было, по сути, разновидностью социального обрезания. Матери часто хотят, чтобы дочь, с наступлением половой зрелости, подстриглась покороче, а отцы – чтобы ее волосы оставались длинными навсегда. Подруга рассказала мне, что, когда ей исполнилось четырнадцать лет, мать посоветовала ей обрезать ее длинные, до пояса, волосы – к ужасу ее отца, который, драматически жестикулируя, заявил, что сделать это позволено лишь ему одному.

На протяжении всей истории человечества к волосам относились не просто как к украшению, а как к чему-то магическому. В Древнем Египте вдова хоронила вместе с мужем прядь своих волос: они были и амулетом, и, возможно, символом того, что ее любовь умерла вместе с ним. Богиня Исида воспользовалась своими волосами как омолаживающим средством, чтобы даровать жизнь своему покойному возлюбленному, Осирису, и даже тень ее волос, распростертых как крылья орлицы, защищала ее ребенка от зла. Созвездие Волосы Вероники – изящный каскад звезд, расположенный между созвездиями Волопаса и Льва, – это, по легенде, волосы египетской царицы Береники, которая жила в III веке до н. э. и была замужем за своим братом, Птолемеем III Эвергетом. Вскоре после свадьбы Птолемей III отправился на войну в Азию, и Береника поклялась, что, если он вернется живым и с победой, она принесет свои волосы в жертву богам. Не думаю, что, давая такой обет, она полагала, будто богам нужны шиньоны; нет, дело было в самом что ни на есть человеческом представлении о том, что без определенных жертв не может произойти ничего хорошего. Когда Птолемей вернулся невредимым, Береника, отрезав свои длинные волосы, пожертвовала их храму Афродиты, располагавшемуся около современного Асуана. Однако на следующий день волосы таинственным образом исчезли. Вскоре александрийский математик и астроном Конон Самосский рассказал царю о скоплении звезд, увиденном им возле оконечности созвездия Льва, – по его убеждению, это были волосы царицы, перенесенные на небо в честь победы Птолемея. Что же на самом деле произошло с волосами Береники – этого мы никогда не узнаем. Может быть, Конон был тайно влюблен в Беренику и хотел обладать хотя бы ее волосами – сокровенной частью ее существа. Однако его открытие было, разумеется, своевременным.

Хотя мои волосы не всегда меня радовали, я никогда не думала о них как о демонических. Время от времени я могла надеяться, что они способны прельстить, но не предполагала, будто они таят в себе сверхъестественное зло, дьявольскую прелесть, адскую притягательность. Однако в более суеверные времена люди связывали с женскими волосами все самое ужасное. В Средние века думали, что непокорные волосы «ведьм» способны управлять погодой. Или что всякого рода природные катаклизмы – град, ураганы, бури – могут случиться из-за того, что женщина не собрала свои волосы и оставила их распущенными. Конечно, всегда находились женщины, которым было наплевать на то, что волосы – это якобы что-то греховное, таящее в себе зло, и они расплетали свои длинные косы, чтобы хорошенько их промыть. Это считалось крайне антиобщественным поступком, потому что, как всем известно, гроза разражается только потому, что где-то женщина расчесывает свои волосы. В Первом послании к коринфянам апостол Павел предупреждает, что благочестивые христианки должны в знак смирения покрывать во время молитвы свои головы: «Посему жена и должна иметь на голове своей знак власти над нею, для Ангелов» (11: 10). Отсюда возникла традиция, согласно которой женщины находятся в церкви с покрытой головой.

В Средние века процветали языческие суеверия, связанные с волосами. Вот одно из них: если закопать в землю клок волос ведьмы во время ее менструации – он превратится в змею. Это суеверие отсылает к мифу о горгоне Медузе и соединяет в себе много насыщенных образов – образы ведьм, образ искушения Евы, представление о предполагаемой нечистоте менструации, образ силы, возникающей из-за тайного обладания чьими-то волосами. Но с волосами связывали и белую магию – особенно когда пряди волос сплетали и использовали их как амулеты. Влюбленные часто обменивались локонами, а рыцари отправлялись в бой с драгоценным локоном дамы в амулете: это придало им смелости.

Однако волосы символизируют не только любовь; они могут служить и политическим символом. Каждое поколение, которому нужно ощущать себя особенным, подчеркивает свою исключительность посредством собственной моды на прически. А поскольку (как бы нам ни хотелось шокировать общество) со своими волосами можно сделать не так-то уж много, мода на прически, судя по всему, возрождается примерно через десятилетие. Люди, которые были свидетелями сборищ хиппи и антивоенных митингов, возможно, как и я, удивятся, увидев современных строительных рабочих с «конскими хвостами» и повязками на голове или полицейских с длинными бакенбардами. Или работника корпорации в консервативном костюме – с «хвостиком». Немного подумав над этим, я прихожу к такому выводу: они выглядят как хиппи, но политика и философия у них другая. История, мифология и литература изобилуют драмами, главную роль в которых играют волосы. Чаще всего они символизируют силу, как в истории про Самсона и Далилу, или сексуальность, как в сказке про Рапунцель, или самоотверженную любовь, как в известном рассказе О. Генри, или фетишистскую магию, как в фольклоре американских индейцев, или религиозное знамение, как в ацтекском мифе, из которого извлек выгоду Кортес, – что бог появится издалека и его можно будет узнать по его светлым волосам. Я не хочу сказать, что в XVIII веке во Франции волосы свергли монархию, но они, видимо, помогли сконцентрировать гнев общества. Говорили, что при дворе Марии Антуанетты и мужчины, и женщины в огромных количествах использовали муку, чтобы белить свои изысканные парики. По общему мнению, это расточительство так возмутило голодавших и мечтавших о куске хлеба простых людей, что они в знак протеста коротко постригли свои собственные волосы и наконец отсекли гильотиной не только королевские волосы, но и головы.

Я содрогаюсь при одной только мысли об огромных, подобных облакам париках XVIII века, покрывавших спутанные и почти немытые волосы. Если вода поблизости, я с удовольствием мою голову каждый день. Иногда я отправляюсь в экспедиции в совершенно дикие места. Тогда я заплетаю волосы, оставляя в покое лишь мою пушистую челку. И все-таки иногда мои волосы настолько смущают моих коллег-мужчин, что они считают себя обязанными что-то сказать по их поводу. Например, когда я недавно договаривалась о поездке в бразильский дождевой лес, руководитель проекта сурово посмотрел на меня и сказал: «Вам придется что-нибудь сделать с вашими волосами». – «Я могу зачесать их назад», – заверила его я, стараясь не улыбнуться. Большинство людей понимают, что проблема с длинными волосами – в том, что их надо заплести, собрать в хвост или как-то по-другому укротить, чтобы предохранять голову от жары или густой листвы. Однако он – как это часто делают в его положении и другие – обратил на них внимание именно потому, что длинные волосы наводят на разные мысли. Они предполагают неумеренность, сумасбродство, безудержную сексуальность – то есть несдержанность. Работа в экспедиции обычно стирает различия между полами, и трудно работать эффективно, если мужчины и женщины отвлекаются на что-то постороннее, и это вызывает осложнения. Поэтому люди часто боятся подчеркивать половые различия и выпускать на свободу демонов-искусителей – с помощью сексуальной одежды и распущенных волос.

То же самое, судя по всему, относится и к работе электронных СМИ. В прошлом году, с большой помпой, четыре женщины-телеведущие коротко постригли себе волосы. Меня изумляет то, какую это вызвало шумиху. Дебора Норвилл, тогдашняя ведущая утреннего телешоу Today, сказала: «На телевидении мои волосы никогда не были моей собственностью». Взяв интервью у Бориса Ельцина в вечернем ток-шоу «20/20», Барбара Уолтерс получила немало комплиментов, но была потрясена, обнаружив, что некоторые из них касались именно ее новой стрижки. В СМИ существует негласное убеждение, что длинные волосы выглядят чересчур сексуально, легкомысленно и лицемерно и что, изменяя длину волос, женщина меняет и свой сексуальный посыл. Впрочем, наши близкие обычно воспринимают это похожим образом. «Теперь у меня началась совсем новая жизнь, – сказала Дайан Сойер, ведущая программы PrimeTime Live, в интервью журналу Newsweek. – Я уже целый год веду журналистское расследование, а вы спрашиваете о моих волосах!» Говорят, ее муж жаловался, что лег спать с секс-символом, а «проснулся с Питером Пэном».

Но не только люди, когда они влюблены, зациклены на своих волосах. Другие приматы посвящают много времени взаимному вычесыванию гнид и уходу за собой – и не только ради гигиены, но и для того, чтобы завязать отношения. Большинство млекопитающих обожают чистить друг другу шерсть. Может, поэтому и мы, в гипнотическом состоянии эротического экстаза, способны часами играть с волосами любимого человека. Своими волосами мы редко занимаемся в одиночестве. Нам нужно, чтобы в салонах красоты это делали другие. Мы придаем огромное значение своим прическам, когда собираемся на свидание. И тем не менее волосы – не самая живая часть нас. Они мерцают и движутся, но состоят из мертвых клеток. Сколько бы мы ни стригли, ни причесывали и ни красили их – они отрастают снова и снова и выглядят при этом весьма неопрятно. Так проявляет себя непокорность природы. Люди часто сетуют на то, что их волосы слишком «непокорные», что они «ничего не могут с ними поделать», что у них вместо волос «сплошные посекшиеся концы» и «клочья», что они «торчат во все стороны» и тому подобное. Может быть, мы боимся, что волосы, несмотря на наши постоянные усилия, всегда будут немного выходить из-под контроля – как и мы сами, как и наши любовные чувства.

Женщины и лошади

«Лоренцо, мой прекрасный, мой милый мальчик», – говорит женщина в бриджах для верховой езды, целуя в нос высокого темного жеребца. Она делает глубокий выдох, и он вдыхает этот воздух так же естественно, как если бы они были любовниками, спящими рядом. Она проводит пальцами по его мягким губам. Осторожно опустив свой кожаный кнут, она, поглаживая его одной рукой по лопатке, медленно проводит другой рукой по его груди и затягивает кожаную подпругу и ремни. При каждом ее рывке он сдержанно ворчит, выражая свое недовольство. Потом она садится на него, слегка толкает его в бока пятками, и они начинают двигаться вместе в одном ритме, как одна сила.

Мы в Клермонтской школе верховой езды, на углу 89-й улицы и Амстердам-авеню, в жилом районе Манхэттена, где в высотных домах живут даже лошади. Если потолок прогибается и трещит, словно наверху бродит привидение, – значит, этажом выше по коридору идет лошадь. Порой с потолка начинает капать что-то дурно пахнущее.

Лоренцо и его наездница переходят на медленный и мерный легкий галоп. Шесть девочек, обучающихся верховой езде раз в неделю, тоже пускают своих лошадей галопом по небольшой арене. Мало что может сравниться по своей красоте с лицами глубоко сосредоточенных десятилетних девочек. Несмотря на тени, отбрасываемые полями черных жокейских шапочек, их лица пылают внутренним светом восторга. Их тела подчиняются дисциплине и контролю, но их глаза сияют, как вольфрам, будто пронизанные чистым светом.

– В ту же неделю, когда я начала ходить на сеансы психоанализа, я купила и лошадь, – говорит мне Джейн Мари, вскакивая на чистокровного гнедого по кличке Калуа.

Я забрасываю ногу на гнедого по кличке Кранч, перестегиваю стремена на удобную длину, и мы через поток машин отправляемся в Центральный парк. Специалист по японским шаманским куклам Джейн Мари делит жизнь между преподаванием религии и выездкой лошадей. Она выросла в штате Монтана, пошла в школу в Колорадо и не может вспомнить ни одного периода своей жизни, который бы не был посвящен лошадям. Мимо нас на большой скорости, со вспышками красного света и с воем проносится машина скорой помощи. Пешеходы останавливаются и следят за ней взглядом, но лошади не вздрагивают и не пугаются. Они привыкли к этой городской кутерьме и к двум кварталам, полным людей и машин между Клермонтской школой и парком. Возвращающиеся домой из школы три маленькие девочки с рюкзачками подбегают к нам и просят: «Можно ее погладить?» Каждая из них поглаживает лошадь по мягкому боку своей маленькой ручкой, а потом благоговейно отступает. Когда на светофоре загорается зеленый свет, мы пересекаем улицу, выходим на тропу для верховой езды и переходим на медленную рысь.

– А как проходили сеансы психоанализа? – спрашиваю я Джейн Мари.

– Я так долго рассказывала о том, как объезжала жеребца, что в первые месяцы психоаналитик, наверное, думал: «Так или иначе, но довольно скоро мы все-таки доберемся до чего-то конкретного, и потому пока я ей буду просто потакать». Но, знаешь, этому не было конца. Я только и говорила о том, какие успехи делает лошадь. Например, лошадь бывает в чем-то упрямой, а в чем-то податливой, точь-в-точь как некоторые люди – психоаналитик назвал бы это бесчувственностью, – но, чтобы заставить лошадь реагировать, преодолеть ее бесчувственность, ее нельзя бить по голове. Можешь себе представить, как это происходит. Люди постигают окружающее умом, воплощают свой опыт в понятиях, но лошадь, если у нее будет травматический опыт, отразит это в своем поведении. Со временем я обнаружила, что кто-то обижал мою лошадь, когда пытался сделать ее пастушьей.

Когда Калуа ступает по камням, скрытым под слоем песка, его копыта издают такой звук, будто галькой царапают по гальке. Этот резкий скрежет по мягкому влажному песку отчасти и придает верховой езде такое очарование. Она полна, казалось бы, несовместимых ощущений и непримиримых конфликтов. Но вместо того чтобы нейтрализовать друг друга, они возникают вместе и существуют бок о бок, как ноты на струне. Жесткое и мягкое. Дикое и ручное. Самообладание и паника. Грация и сила.

– Объезжая лошадь, – продолжает Джейн Мари, – вы пытаетесь понять, что происходило с животным раньше, чтобы раскрыть потенциал лошади, научить ее грациозно двигаться. И еще – сделать ее спокойней, чтобы она не боялась других лошадей и людей, не боялась того, что на ней ездят. Так что на сеансах психоанализа я всегда говорила о преодолении – о преодолении трудностей лошадью, – но при этом говорила и о собственной жизни.

Подергивая лопатками и нервно прижимая уши, моя лошадь, видимо, проявляет недовольство; она немного раздражена. И я, так сказать, ее обхаживаю. Я, слегка подергивая поводьями, похлопываю ее пятками по бокам и балансирую, мягко призывая ее к порядку. Когда Кранч успокаивается, я, утешая его, разговариваю с ним и ласково глажу по гриве. Чистокровный гнедой жеребец Джейн Мари переходит на быструю, свободную рысь и начинает бросаться на какого-то невидимого врага, дергаясь, извиваясь и пытаясь убежать. Поводья в ее руках осторожно приводят его в чувство. Уверенно устроившись в седле, Джейн Мари пускает жеребца крупной рысью, при которой его ноги выпрямляются больше обычного и работают как поршни насоса. Лошадь выгибает шею так, как это делают австрийские липицианские лошади, а потом начинает картинно гарцевать. Кажется, будто лошадь вырвалась за пределы времени и замерла в полете над течением жизни. Это похоже на то, как ныряльщик, погрузившись на максимальную глубину, достигает точки покоя и на мгновение, без воздуха, замирает в подвешенном состоянии.

– Занимаясь верховой ездой, люди не понимают, – говорит Джейн Мари, – что надо достичь согласованности двух существ со своими собственными центрами тяжести. Люди думают, что объезжать лошадей – значит приспосабливать их к человеку. Однако на самом деле вы помогаете лошади переносить центр тяжести, когда у нее на спине наездник. Это же перенесение центра тяжести происходит и в человеческих отношениях, когда эти отношения становятся доверительными. Оказывается, что у самого по себе человека – один центр тяжести, но, когда он завязывает отношения, центр тяжести смещается.

И Джейн Мари бессознательно слегка меняет положение в седле, находя для себя идеальную точку опоры. И я впервые замечаю на ее зеленом, утиного цвета, жакете название фабричной марки – Patagonia. В Патагонии я была несколько лет назад. Там я увидела женщину, ехавшую вдоль берега на андалузском жеребце. Его хвост свисал до земли, а шелковистая грива развевалась на ветру как реющий флаг. Длинные темные волосы наездницы тоже развевались, как и грива, когда лошадь шла плавным галопом по обломкам яшмы на берегу. Женщина ехала без седла, с одним лишь ремнем на шее лошади, и, казалось, была глубоко погружена в себя, в свои сокровенные мечты.

– Это странно и удивительно, но замену человеческим отношениям женщина может найти в лошадях, – возобновила свой рассказ Джейн Мари. – Существует полный набор всех возможных видов близости, но наше общество зациклено только на одном из них – на сексуальной близости. Когда я только купила моего жеребца, он выглядел таким жалким! Но я начала за ним ухаживать – и он стал таким грациозным, таким красивым! У него изменились осанка и фигура. Изменилась даже походка этой лошади, потому что она пришла в себя, восстановила свою внутреннюю сущность.

– А что восстановила лошадь в тебе самой?

– Иметь лошадь – все равно что иметь пару ног быстрее, чем у парня, который может избить девчонку. Я выросла на северо-западе штата Монтана, где женщинам угрожает насилие еще с ранней юности. У меня была лошадь – и это значило, что я могу убежать. Верхом на лошади я могла их обогнать, оказаться быстрее. Но дело не только в этом. Мне удалось избежать подростковой депрессии – и все потому, что у меня была лошадь. Другие двенадцати- и четырнадцатилетние девчонки часами рассматривали себя в зеркало, колдуя над прическами и гадая, обратят на них внимание мальчики или нет. А я занималась тем, что прихорашивала мою лошадь и расчесывала ее хвост, – и поэтому меня не особенно волновало, как выглядят мои волосы и есть ли у меня на лице прыщи. Но меня ужасно беспокоило состояние копыт лошади и ее внешний вид. Вечерами я осторожно заплетала ей гриву, стараясь не дернуть ни за один волосок, и расчесывала ей хвост.

– Думаю, неправильно считать, будто лошади заменяют любовников. Лошади заменяют нам наше «я».

Опавшие листья мягко устилают тропинку, и копыта лошадей, ступая по ним, производят суховатый, ритмичный, шелестящий звук. От старинных фонарей, засиявших золотистым светом, протянулись через парк несколько постепенно блекнущих дорожек. Птицы и чирикают вверху, и возятся в кустах. Воробьи, зяблики, голубые сойки и кардиналы клюют дикие семена и ягоды. Вороны, голуби, чайки и другие питающиеся объедками птицы копошатся в мусорных баках. Дятлы и синицы добывают из-под коры деревьев впавших в зимнюю спячку насекомых. В городе так много кирпича и стали, что птицы стаями слетаются издалека в парк, в котором к тому же во множестве водятся и летучие мыши, и разные насекомые. В этом огромном оазисе дикой природы ее древние драмы разыгрываются так же просто и дерзко, как на каком-нибудь альпийском лугу или глубоко в пещере Нью-Мехико. Стоит ноябрь, «месяц ветров» (или, как называют его англосаксы, wint-monat), – время жечь костры и почитать предков. Ужасное время, восхитительное время. Тучи затянули все небо плотной пеленой, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь нее, разрезают ее, как ножами, на широкие полосы. Где-то далеко город запускает свои огромные моторы, распространяет новые запахи, целится ярко-красными лазерными лучами, создает и подсчитывает, и любовь, словно акции на биржевом рынке, то поднимается в цене, то падает. Проносясь галопом по одним тропинкам, мы можем увидеть минареты этой Мекки высоких технологий, но на других тропинках мы, словно в диком лесу, окружены деревьями и лужайками и совсем одни, и шуршащие под нами листья устилают дорожку, которая кажется деревенской.

– В Колорадо, где была моя конюшня, – говорит Джейн Мари, – верховой ездой занимались почти одни женщины, и я обратила внимание на то, что для всех этих женщин лошади были символом их собственных сложных внутренних процессов. Например, там была одна женщина лет за пятьдесят – ужасно толстая, ездившая на огромных лошадях. Она работала медсестрой и сиделкой, помогая людям восстанавливать душевное равновесие. И я заметила, что и к лошадям она относится так же. Стоило лошади получить какую-то травму, эта женщина начинала ее выхаживать. О здоровье и лошадях она говорила в тех же выражениях, что и о своих студентах, которых она учила ухаживать за больными. Она работала с психически неуравновешенными детьми, и я заметила, что она прекрасно ладит с беспокойными лошадьми.

Мы быстро скачем по сужающейся дорожке. Ветки кустов хлещут нас, словно маленькие проволочные метелки, и мы пригибаемся, чтобы защитить глаза.

– Там у нас занималась верховой ездой и одна шестнадцатилетняя девушка, Ким. У нее была лучшая в конюшне лошадь – изумительная лошадь экстра-класса, которая, пока она не досталась Ким, получала высшие баллы на конных выставках. Тетя этой девушки, немногим старше ее самой, родилась с тяжелой инвалидностью: одна ее нога была очень короткой. Однако она увлеклась лошадьми, и ее родители, люди богатые, не жалели ни сил, ни денег для того, чтобы ее научили ездить на лошади, и она прошла все этапы, пока не стала одной из лучших в стране наездниц. Просто, когда она ездила верхом, одно стремя было короче другого. Когда она умерла, ее племянница, Ким, унаследовала всех лошадей своей тети (с которыми та выигрывала национальные соревнования по выездке), фургон для их перевозки и все снаряжение. У Ким были чудесные лошади и вся эта фантастическая упряжь, но за всем этим скрывалось горе от потери тети, которую она так любила и так жалела. И эта печаль сопровождала ее всегда; Ким часто говорила о своей тете. Так что для нее ухаживать за этими лошадьми было еще и способом сохранить память о тете. У всякого в конюшне были свои веские причины заниматься верховой ездой, а иногда это значило, что у человека была какая-то травма, требовавшая врачевания. Думаю, многие обретают себя через отношения с лошадьми.

– А какие отношения сложились с твоей лошадью у тебя? – спросила я, и мы снова выехали на открытое место. Над нами внезапно появляется стайка птиц, и из-за туч выходит месяц. Он стоит еще низко, и кажется, будто его словно за решеткой удерживают ветви деревьев. Знакомый вид! Похоже на китайский иероглиф для обозначения досуга.

– Он был совсем молодым, трехлетним жеребцом, очень игривым. Я назвала его Страшила Рэдли, в честь героя романа «Убить пересмешника». Вместе с ним мы попадали в разные передряги – иногда настолько серьезные, что эти приключения становились для меня мистическим опытом. Помню, например, как однажды вечером мы с ним поднялись на вершину холма в Колорадо, и тут внезапно разразилась страшная гроза. Разумеется, у каждого есть своя история про наездника, которого ударила молния. Представь себе: ты едешь на лошади, вместе с которой ты – самая высокая точка ландшафта, у уздечки и седла – металлические детали. И вот я сижу верхом на лошади, гроза надвигается… Я знаю, что на много километров вокруг самая высокая точка на горизонте – это я и что, если мы не уедем отсюда, нам наверняка конец. Лошадь и сама хочет выбраться, это понятно, так что я решаю, что ей просто нужно не мешать и надеяться на лучшее. И тогда я пускаю ее галопом. Мы несемся сломя голову, на страшной скорости. А надо тебе сказать, что нестись галопом вниз, по крутому склону, – это опасно. Еще никогда в жизни лошадь подо мной не неслась так быстро (а ведь я с малолетства ездила на скаковых лошадях); мы буквально летели над землей. Когда мы наконец домчались до конюшни, пот с нас обеих лил ручьями. У меня было ощущение, что вместе мы перенесли большое испытание. Да, вместе мы чего только не испытали – Страшила и я.

Низко, над самыми деревьями, парит козодой, когда мы, съехав с дорожки для верховой езды, отправляемся назад, в Клермонтскую школу. Козодой летит с открытым клювом, прочесывая воздух в поисках мошкары точно так же, как кит, плывя по океану с открытой пастью, процеживает морскую воду в поисках криля. Не сегодня завтра, когда в воздухе исчезнут последние насекомые, козодои полетят в теплые страны, к югу.

– Когда я мчалась на лошади под бушующей грозой, под вспышки молний, у меня возникло такое ощущение, о котором рассказывают религиозные мистики, – говорит Джейн Мари.

Да, думаю я: наверное, такое же ощущение возникнет, если войти в конюшню глубокой ночью, когда лошади спят, сесть с ними рядом и ждать, когда они проснутся. Или когда видишь, как умирает лошадь. В такие моменты кажется, что между их миром и нашим есть какая-то связь, и мир животных внезапно открывается тебе навстречу.

Проезжая мимо одного особняка, мы видим молодого парня в кожаной куртке. Вальяжно прислонившись к дверному проему, он с прищуром смотрит на нас, на наши кнуты и блестящие черные сапоги. Поковыряв зубочисткой во рту, он, вскинув подбородок, говорит: «Эй, малышка, теперь-то ты знаешь, как обращаться с мужем».

Чуть дальше мы встречаем трех маленьких девочек; завидев нас на лошадях, они бурно радуются. В самых разных цивилизациях и даже в больших городах девочки мечтают о лошадях – независимо от того, видят ли они настоящих лошадей или нет. Они фантазируют о единорогах или играют с игрушечными лошадками (сейчас популярны длинногривые пони, которых можно причесывать и наряжать). Это древняя связь, скрытая глубоко в коллективном бессознательном – там, где лошади вдохновляют самые мощные и безумные из наших грез и вызывают у нас религиозный экстаз, от которого мы немеем.

В древности культ лошадей существовал во всей Европе и процветал в христианскую эпоху. В XII веке ирландские короли еще совершали обряды символического возрождения – рождения от их пышнотелой богини Эпоны, Белой Кобылы. Ее высеченная из известняка статуя высотой сто шесть метров возвышается на холме в английском графстве Беркшир, привлекая толпы туристов. В железном веке ее почитали во всем западном мире. Ютских короля и королеву (правивших там, где теперь находится графство Кент) звали Хенгист и Хорса, то есть Жеребец и Кобыла. Мужские, женские и двуполые лошадиные божества зачаровывали воображение своей взрывной сексуальностью. В расцвете сил, с чувственными боками, обладающие интуицией, проносившиеся в облаке пыли, словно призванные в наш мир силой волшебства, сопровождаемые ритмичным и громким, словно барабанным, цоканьем копыт, лошади казались магическими существами. Обладая более тонким, чем у людей, обонянием, лошади могут броситься бежать в панике еще до того, как грянет гром; они предчувствуют землетрясение, уносятся от приближающегося, но еще невидимого хищника. Поэтому к ним относятся как к наделенным даром предвидения волшебным существам. На лошадей охотятся хищники, и им изначально, как жертвам, присуще обостренное чувство страха. Их настораживает все необычное, и они реагируют мгновенно и разными способами: ржут, испуганно бросаются в сторону, встают на дыбы, уносятся прочь. Они не выжидают, чтобы оценить угрозу. Лошади – это воплощенная пугливость: они реагируют на заметные только им опасности (например, на такие, казалось бы, пустяки, как шуршащий под порывом ветра лист или трепещущая в лунном свете тень). Поддерживавшие связь с невидимыми демонами, лошади, по всей вероятности, казались нашим предкам четвероногими посланцами загробного мира. Людям свойственно ощущать себя неполноценными – даже в глазах животных, которыми они повелевают. Какой идеал может быть притягательней образа бесстрашного, всегда в боевой готовности, переполненного чувственностью коня, непокорно и с вызовом бьющего по земле копытами?

Иногда дома украшали, на счастье, оберегами в виде лошадиной головы, а исполнители культовых танцев в Европе и Азии скакали на палках с лошадиными головами, символизируя езду на лошадях. Шаманы говорили, что, обхватив ногами лошадиное божество, они взмывали ввысь и мчались над облаками до тех пор, пока не достигали небес. Когда воин умирал, считалось, что конь в похоронной процессии везет его душу. Его сапоги вставляли в стремена носками назад, потому что у призраков, как считалось, ноги направлены назад. В древности люди полагали, что лошади везут покойного в загробный мир, – и по сей день этот символический ритуал проводится на торжественных похоронах. Даже скандинавский бог Один имел отношение к захватившему многие страны, вплоть до Индии, обширному культу лошадей. Индуистские боги, умирая, принимали вид лошадей, а в важнейшем обряде плодородия индуистская царица, считавшая себя богиней-кобылицей Саранью, брала пенис мертвого коня и обрядово втыкала его себе между ног, убеждая «сильного жеребца» «дать свое семя». Согласно «Женской энциклопедии мифов и тайн» (The Woman’s Encyclopedia of Myths and Secrets), «этот древний обряд объясняет одно из самых загадочных имен Одина, Вельси, что значит одновременно и “сын бога”, и “пенис коня”. Пенис был “сыном”, почитаемым кочевыми племенами наездников железного века: они называли себя вельсунгами, потомками Вельси. Этот культ не ограничивался Скандинавией. У валлийцев было аналогичное родовое лошадиное божество, которое они считали своим предком, – Велси, или Велс. Славяне тоже почитали его как Волоса – принесенного в жертву коня, из внутренностей и крови которого возникла, как считалось, вода жизни… Волоса, вплоть до XVIII века, символизировал жеребец, которого каждой весной ритуально кастрировали и убивали. А поскольку люди упорно сохраняли его культ, его превратили в христианского святого, Власа, который в реальности не существовал – разве как языческий лошадиный бог… Древние римляне знали его как “октябрьского коня”… Жители Тавриды приносили в жертву Артемиде коней, у которых был “отрезан уд”».

Согласно греческим мифам, от союза окровавленного конского уда и Матери-Земли произошло племя кентавров – божеств с торсом человека на теле лошади. В мифологии индуизма подобные существа назывались гандхарвами. В обеих культурах к ним относились как к волшебным существам и ловким танцорам, причем весьма похотливым. В Древней Греции также считалось, что крылатый конь Пегас уносил героев на небеса, тогда как страстные и готовые проказничать кентавры бродили по земле, высматривая для себя подходящих девушек, чтобы их похитить и изнасиловать. В Швеции королей могли уносить на конях валькирии или их подобные колдуньям жрицы, именуемые вельвами и носившие маски лошадей.

Еще в XVI веке европейцы пускали кровь лошадям на следующий день после Рождества – в качестве символической жертвы Белой Кобылице – и «седлали» на Новый год палку с лошадиной головой или наряжались лошадью. Да мы и по сей день дарим детям игрушечных «лошадок», на которых можно кататься, не задумываясь о том, что речь идет о пережитке языческого культа лошадей с их бешеными плясками. Подкова, которую мы «на счастье» вешаем над дверью, символизирует вульву богини-кобылицы. Древние народы, от кельтов до индусов, почитали этот символ, в форме которого изготавливали амулеты и строили свои храмы. Фактически первые гравюры, известные в западном мире, – палеолитическая резьба в скальных убежищах в Кастельмерле – это изображения вульв. Если вам покажется странным украшение дома изображениями гениталий кобылы, вспомните, что древние римляне вешали на шею своим детям амулеты в виде пениса, чтобы отогнать злых духов, и для той же цели в средневековых церквах, над дверными проемами, помещали символы женских гениталий, так называемые «шила-на-гиг». В Европе XVIII века «подковой» в просторечии называли вагину (про обесчещенную девушку говорили, что она «потеряла подкову»). Лошади всегда искушали ту необузданную и древнюю часть нашего существа, которая почитала Белую Кобылицу, символизированную ее гениталиями. В ее тайной «пещере» мужское и женское жизненные начала сливались, чтобы возрожденная природа изобиловала орехами и ягодами, стада плодились и пополнялись новыми животными, а люди получили возможность родиться заново.

В общении с лошадьми некоторые женщины надеются обрести в них психологического двойника или мистического руководителя; для них верховая езда как-то связана с духовным совершенствованием. Для других эта связь – более земная и более чувственная. Однако у всех это страстное увлечение начинается рано, на пороге юности.

Побывав в Клермонтской школе, я села на самолет и отправилась в северную часть штата, в глубинку – повидаться с психологом, работающей с девочками-подростками. Она живет в городке на берегу озера. Прямо в этом городке находится птичий заповедник, его окружают поля. Люди здесь настолько связаны с лошадьми, что специальные дорожные знаки на трассе запрещают пересекать верхом на лошади четыре полосы дороги с бешеным движением.

Городки северной части штата Нью-Йорк подобны железнодорожным станциям, где ежеминутно сходятся сотни жизненных путей. Кто-то несет на себе груз тревог и разочарований. Кто-то стремительно бежит вниз по скользким коридорам молодости. Кто-то медленно передвигает чемодан душевной травмы, кто-то только что прибыл из пригорода надежды, кто-то волнуется из-за расписания. Кто-то мечтает поскорее приехать, кто-то думает только о себе, кто-то, даже постарев, лучится светом. А кто-то, отчаявшийся и одинокий, садится в скоростной экспресс и стремительно несется из ниоткуда в никуда. На окраине городка, в котором я живу, ресторан, переделанный из железнодорожного депо, называется «Станция», напоминая о тех временах, когда длинные вихляющиеся составы медленно тащились до Манхэттена. Когда-то часы на стене ресторана остановили на 18:22 – именно в это время город покинула последняя «железная фурия». Однако поезда не прекращали движения никогда. Люди встречаются в их тесных и тряских вагонах. Они слышат хриплое дыхание пассажиров, спящих в соседнем купе. Со временем каждый встречает каждого, и все узнают друг друга – или понаслышке, или лично.

В деловой части города, в здании из красного кирпича (бывшего колледжа, переоборудованного под магазины) расположено кафе «Девитт». Его легкие, как в закусочной, столики свободно расставлены в просторном открытом коридоре. Сюда ходят обедать все, потому отсюда, сидя за столиком, можно увидеть идущих по своим делам знакомых и с ними поздороваться. Однажды, обедая там, я увидела Линду. Энергичная, симпатичная женщина лет пятидесяти, с короткими и волнистыми светлыми волосами и большими проницательными глазами, она работает клиническим психологом. В своей практике ей приходится иметь дело с множеством девушек и женщин. За салатом из моцареллы и помидоров, закусывая его хлебом из цельнозерновой муки, смазанным медом, мы говорили о любви к лошадям. Лошади восхищали меня с детства. А Линда, хотя и не разделяла эту страсть, видела, с каким обожанием относятся к лошадям девушки, которых она консультирует.

– Любовь к лошадям редко настигает девочек, пока им еще нет девяти или десяти лет, – говорил Линда. – До этого у них были пластмассовые игрушечные лошадки и единороги, но сильная страсть возникает, судя по всему, в предпубертатном возрасте. На глубинном уровне любовь девочки к лошадям свидетельствует, как мне кажется, о ее осознании своей чувственности, которую она еще не связывает с областью гениталий. Знакомые мальчики не воплощают для девочки всего того, что начинает чувствовать ее юное тело.

– Значит, их переполняет смутная чувственность, которая для них пока еще не имеет названия и определенных очертаний? – спрашиваю я.

– Да, а лошадь – существо в некотором смысле двуполое. Даже кобыла обладает всей этой фаллической силой, потому что она очень быстрая, пластичная и мускулистая. При этом она отличается невероятным изяществом силуэта и той красотой, на которую маленькая девочка реагирует эстетически.

– Когда я была маленькой, – признаюсь я Линде, – мне ужасно хотелось превратиться в лошадь.

– Да, – неторопливо отзывается она. – По соседству со мной живут две маленькие девочки, я за ними наблюдаю. Они ездят верхом, собирают игрушечных лошадок, картинки с изображениями лошадей. Но в выходные, играя во дворе, они сами становятся лошадками. Они водят друг друга за поводья, катаются друг на друге верхом и скачут. Глядя на все это, я думаю, что речь идет о попытке создать идеальный образ самих себя – до того, как свое «я» они соотнесут с миром людей или с чувственными отношениями между мужчинами и женщинами. Девочка становится свободной, крепкой, необузданной, сексуальной и сильной. Помню, я и сама когда-то чувствовала себя примерно так же, хотя никогда и не увлекалась лошадьми.

Слушая, как Линда рассказывает о живущих с ней по соседству «девочках-лошадках», я начинаю вспоминать о моей нежнейшей привязанности, о моем глубочайшем увлечении. Когда мне было двенадцать, объектом моей любви были исключительно лошади. Хотя я тогда ощущала ее как тайную страсть, единственную в своем роде и невыразимую, в моем помешательстве на лошадях я была не одинока. Детские психологи не выделяют любовь к лошадям в особую, научно обоснованную стадию развития девочки в предподростковом возрасте, но я годами проводила свое собственное неофициальное исследование и выяснила, что восемь из десяти девочек проходят через этап обожания лошадей. Мальчики тоже любят лошадей и часто видят в них нечто волшебное, но не относятся к ним с тем же восторженным магнетическим обожанием, как девочки. Это возвышенное чувство, столь же сильное и навязчивое, как любовная страсть, наполняет все существование девочки, приводя ее в экстаз, пробуждая ее мечты, придавая смысл ее жизни. Даже те девочки, которые не умеют рисовать, могут нарисовать лошадь и часто рисуют лошадиные головы на полях школьных тетрадок. У них, как правило, есть пластмассовые лошадки и фигурки всадников, чтобы с ними играть, есть книги о лошадях, и они придумывают игры, в которых катаются на статных лошадях (или ими становятся). В качестве начинающей писательницы я решила делать для соседских ребятишек газету о лошадях, но потом отказалась от своего замысла, сообразив, сколько у меня уйдет на это времени, если писать каждый ее экземпляр от руки. Тогда я начала писать роман о лошади по кличке Буря и о девочке, которая ее любила. Просто удивительно, как много девочек делают для себя альбомы с картинками и газетными вырезками про лошадей. У меня до сих пор хранится мой собственный; я начала его вести в мой день рождения, когда мне исполнилось двенадцать лет, и это дневник типичного лошадиного маньяка. Он начинается переписанной мною «Молитвой лошади» анонимного автора, который, в стиле Диккенса, призывал обращаться с лошадьми по-доброму. Эта «Молитва» заканчивается словами: «Я не совершу богохульства, если попрошу об этом во имя Того, кто родился в яслях конюшни. Аминь». Дальше, на пожелтевших страницах, наклеено множество черно-белых фотографий разных людей со своими лошадьми, рисунков лошадей, вырезанных из газет объявлений о продаже лошадей, открыток с лошадьми. Там и фотографии знаменитых ковбоев и наездниц, позирующих на фоне своих лошадей. Там и снимки юных жокеев на манеже, верхом на лошадях, и игральная карта (восьмерка пик) с изображением головы лошади на «рубашке». Там есть и газетные заметки о показательных выступлениях лошадей или об их хозяевах, и рождественская открытка от девочки по имени Гейл, со счастливым видом позирующей возле своей белой лошади. Там и множество фотографий арабских жеребцов, хозяева которых заводят их в конюшню, и снимок из журнала о кино, на котором запечатлены Кларк Гейбл и Кэрол Ломбард, играющие с двумя жеребятами. И наконец – моя самая главная ценность – моя фотография на фоне Прекрасного Шедевра – лошади, которую я считала совершеннейшим в мире воплощением красоты и силы. Моя восторженная улыбка объясняется тем, что, всего лишь прикоснувшись тогда к этому совершенству, я почувствовала себя как в раю. Иногда хозяин этой чистопородной лошади позволял мне расчесывать гриву на ее огромной голове. Однажды, в загоне, он посадил меня на лошадь и едва не упал в обморок, когда она меня понесла. Я съехала ей под шею, обхватила холку, но не упала. Через несколько минут хозяин нас поймал. Он весь трясся от ужаса и беспокойства, а я висела на коне, уцепившись за его гриву: мне казалось, что это лучшие мгновения моей жизни. В альбоме записано и первое из стихотворений, выученных мной наизусть. Мне нужно было прочесть его перед всеми в шестом классе, и я запнулась на слове «конвульсивно». Это была «Баллада о белом жеребце» – легенда о первозданном неистовстве, о призраках коней, о смелых охотниках. Текст этой баллады полон ярких художественных образов. В ней воспевается великодушный жеребец – и богоподобный, и непокорный, который описывался так: «Дух одинокий – но свободный…» Я и сейчас могу прочитать это стихотворение наизусть.

Культ лошадей пронизывает всю раннюю историю человечества, но для женщин эта связь еще глубже, она затрагивает самую суть их психологии и косвенно проникает в социологию. Мое детство пришлось на шестидесятые годы, когда для девочек не существовало таких видов спорта, которые, повышая адреналин, щекочут нервы и заставляют бешено колотиться сердце. Единственным приемлемым спортом для девочек было плавание, но оно не доставляло удовольствия попотеть, не говоря уж о том, что не вызывало того сумасшедшего возбуждения, о котором мечтают подростки. У мальчиков были футбол, борьба, легкая атлетика, баскетбол и мотоциклы – все для того, чтобы прийти в радостное возбуждение, запастись силами. А нам, девочкам, приходилось перекипать, не находя выхода для своей энергии. Некоторые катались на коньках и занимались балетом, но гораздо больше было тех, кто выбирал конный спорт.

С точки зрения физической подготовки верховая езда – это снарядовый вид спорта, как автогонки или лыжи: вы становитесь сильнее и проворнее благодаря лошади, которую вы начинаете считать частью собственного тела, поддающейся совершенствованию. Люди застенчивые и нелюдимые, которым не нравятся командные виды спорта, никогда не почувствуют себя одинокими верхом на лошади: ведь так они могут перепрыгивать через высокие заборы, мчаться наперегонки с ветром и вести тайную жизнь супергероев. Лошадь доведет вас до такого же изнеможения, как футбольная потасовка, но на своем высочайшем уровне верховая езда становится видом абстрактного искусства: обучение – на земле, высшая школа верховой езды, выездка (например, с липицианскими лошадьми) – в воздухе. Она требует дисциплинированности, как в дзен-буддизме, упругости мышц, как в танце, и умения действовать синхронно, как в гимнастике. Кроме того, у наездника возникает чувство приобщения к ремеслу, которое сродни ощущению принадлежности к клубу с его эзотерическими знаниями и особым жаргоном. Униформа – брюки для верховой езды, синие джинсы или специальные штаны – плотно обтягивает икры и подчеркивает половую принадлежность наездника. Когда, всего несколько десятилетий назад, женщины ездили боком, с дамским седлом, им приходилось бороться с длинной юбкой-брюками, под которую они надевали замшевые панталоны, а под них – атласные штаны. Для женщины считалось непристойным сжимать ногами массивное тело лошади. Поэтому женщины отправлялись к портнихам. Там они усаживались на примерочное дамское седло, чтобы можно было снять мерки шаговых швов разной длины. Нельзя было оставлять ни одного лишнего кусочка замши, ткани на брюках и атласных штанах – чтобы они не болтались на ногах и не оборачивались вокруг передней луки седла. Кататься на лошади в таком наряде было, наверное, ужасно. Как они могли удобно сесть, чтобы позавтракать перед охотой, если на одной ноге их исподнее опускалось до лодыжки, а на другой – задиралось выше колена?

В то время, когда главным стало умение преодолевать жизненные трудности (то есть до того, как девушкам разрешили водить машину), девушка, по крайней мере, могла вскочить на лошадь и поехать в лес или бесцельно кататься по проселочной дороге. А поскольку она находила ту отдушину, которая никому не причиняла вреда и приносила пользу, эта привычка оставалась с ней на всю жизнь. Многие девушки учились заботиться о других, когда находились среди лошадей – живых существ, с которыми девушка могла разговаривать и нежничать, поверяя им свои мимолетные мысли или страшные тайны. Ведь у лошади действительно есть душа, но она ничего не требует, ничего не проверяет. Она большая и сильная, и она, подхватив девушку, уносит ее или в яростный жар лета, или в осень с ее тягой к смерти, или в весеннее буйство раскрывающихся почек.

Позже (может быть, уже выйдя замуж) женщина обнаруживает, сколько разочарований можно оставить у входа в конюшню. Она может чистить лошадь, чувствовать ее тепло, ездить на ней – и лошадь не жалуется на то, что у нее повыскакивали прыщи перед вечеринкой, не требует купить машину, не ограничивает сексуальных потребностей хозяйки, не изменяет ей. Да, конечно, во время верховой езды не принято подчеркивать чувственные формы ягодиц и бедер с их необузданной чувственностью; но (хотя наездники обоего пола это изо всех сил отрицают) когда едешь медленной рысью или легким галопом, тело движется во многом так же, как это происходит во время соития. Просто дело в том, что лошадь – это большое, мощное, весом в полтонны, подвижное существо, которое женщина сжимает ногами, фыркающее и взмыленное. Большинство людей предпочитают о верховой езде так не думать, но в истории она всегда ассоциировалась с языческой чувственностью. И даже с точки зрения этимологии, если обратить внимание на специальные термины для обозначения частей седла, обнаружится, что всадник занимает место между мужским (слово pommel – «передняя лука» – служит для обозначения головки, или эфеса, шпаги: на сленге так называют пенис) и женским (словом cantle – «задняя лука», в виде клиновидной полосы, – на сленге называют вульву). Всегда молчаливо подразумевалось, что, когда всадник едет верхом, он оказывается между двумя жизненными силами – мужской и женской.

Люди морщатся при упоминании женщин и лошадей, потому что сексуальность лошади – слишком очевидная и пламенная, слишком броская. Огромные существа, именуемые лошадьми, своими формами и движениями явно наводят на мысль о мужском начале. Когда у кобылы начинается течка, ее особенности меняются, и дети это сразу же замечают. У жеребцов огромные пенисы, и, вскакивая на кобыл, они неистово трясут копытами, машут гривами, скалят зубы, громко ржут. Хотя крепкого мужчину мы и называем «жеребцом», большинство женщин не фантазируют о том, чтобы спариваться с конями. Правда, некоторые, я уверена, об этом все-таки фантазируют. Самой знаменитой из них была Екатерина Великая, у которой, говорят, была особая сбруя, чтобы сдерживать эрекцию ее любимого жеребца. Это не значит, что женщины хотят заниматься любовью с конями; это значит, что кони являются воплощением их чувственности.

– Хэвлок Эллис полагает, что для девушек верховая езда может быть разновидностью мастурбации. А ты как думаешь? – спрашиваю я Линду.

– Когда ты верхом на коне мчишься по полю, ты скачешь как будто бы на гигантском фаллосе, и это может производить эффект мастурбации, когда твой клитор трется о спину лошади. Девушкам это может показаться чем-то постыдным, и они об этом не говорят, потому что матери очень редко рассказывают дочкам об оргазме или сексуальных ощущениях во влагалище и клиторе. Даже и теперь об этом юным девушкам обычно не говорят. Но это ощущение тайной сексуальности очень важно.

– Когда я училась в седьмом классе, то есть когда мне было около двенадцати или тринадцати лет, у меня было два любимых занятия, очень личных, о которых я никогда никому не говорила, и уж конечно не рассказывала о них другим девочкам. Мне казалось, что такие ощущения испытываю только я и только я этим занимаюсь. И вот одно из них. У нас на заднем дворе был гигантский шест с перекладиной в форме буквы «Т»: на него натягивали веревки, чтобы сушить белье. Детям нравится исполнять акробатические номера. Я часто залезала на этот столб – потому что при этом я обычно испытывала оргазм. Движение меня возбуждало, меня переполняли чувства – головокружительные, жуткие и восхитительные. Поэтому мне хотелось переживать их снова и снова, и при этом я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, какого они рода, – я и сама этого не знала. Я понятия не имела, как назвать эти ощущения, потому что думала, будто с другими девочками ничего подобного не случалось. В тот год на уроках физкультуры нам надо было залезать на канаты, и мне никогда не удавалось залезть по канату на самый верх, потому что, поднявшись до половины, я испытывала оргазм. Движение было тем же самым. Так что мне кажется, что молодые девушки, занимаясь верховой ездой, могут испытывать нечто подобное, но никому не хотят об этом рассказывать. Во-первых, потому что они не знают, как это описать, и, во-вторых, потому что это происходит в той части тела, о которой нельзя говорить.

– Когда я была маленькой, я вела себя, как мальчишка-сорванец, и ужасно этим гордилась, потому что мне казалось, что так я больше похожа на мальчишку, а я хотела быть мальчиком, потому что у мальчишек жизнь веселее. Я знаю, что женщины, которые стоят на крайне феминистских позициях и полностью разделяют идеалы феминизма, думают, что мы не отличаемся от мужчин. Но я думаю, что мы очень разные – что мы различаемся и психологией, и интересами, и нашим отношением к собственному телу и к другим людям. И это совершенно внутренняя жизнь – то сексуальное «я», которое просто так не увидеть – разве что взяв специальное зеркало и хирургический расширитель и рассмотрев с их помощью свои внутренние органы. Вы спрятаны у себя внутри. У мальчиков все «достоинства» на виду. Они могут их контролировать. Они могут показывать их другим. Представьте себе, что вы пытаетесь сделать это со своим влагалищем. Что вы там увидите? Ничего – пока у вас не будет партнера, который захочет заглянуть внутрь и все хорошенько рассмотреть, – и тогда это будет что-то невероятное.

– Потому что тогда тебя познакомят с почти невидимыми частями тебя самой, – добавляю я.

– А когда ты это обнаруживаешь, это будет интересно и очень здорово. Так что, как мне кажется, то ощущение тайны, которое связано с полом, вполне реально. И здесь есть разница между мужским и женским отношением к миру. Мужчины пронизывают, овладевают, проникают…

– Играют в гольф… Забивают шары в лузы?

Линда смеется:

– Вот именно. Женщины обхватывают лошадей своими ногами. У многих девушек любовь к лошадям исчезает, как только их сексуальная энергия переносится на мужчин. В определенном возрасте люди, судя по всему, перерастают чувства к лошадям. Думаю, что лошадей больше любят те девочки, которым не нравится тот идеал женственности, который навязывает им общество. Но теперь это представление о женственности изменилось, так что есть, наверное, разница между сегодняшними девочками и теми, какими они были в моем детстве. Но я помню, что, кроме историй о лошадях, я постоянно читала про диких животных, про одинокого волка, про собак, которых разлучили с хозяевами, и им пришлось долго жить бездомными. Мне нравилась дикая природа, нравилась независимость животных. Но когда животное становилось обычным человеком, история для меня изменялась и теряла свою притягательную силу. Я всегда чувствовала, что превращение в конце – которое как-то возвращало всех в реальность, к нормальному положению вещей, – было тем самым предательством, о котором должна была рассказывать история. В угловатом животном мы отчасти любим его уродство, его грубость – нелепую наружность, скрывающую нежное сердце. А когда оно становится красивым и большим и выглядит как Дэн Куэйл, то и внимания не стоит.

Рассмеявшись, я рассказала ей о парных фотографиях в рамках, стоявших у моей постели – кадрах из классического фильма Жана Кокто «Красавица и Чудовище». Волшебные сказки полны женщин, которые выходят замуж за животных, – и не все они превращаются в принцев.

– А почему, как ты думаешь, женщин влечет к этим красивым животным? – спрашиваю я Линду.

– Ответ очевиден: их сексуальная мощь, обещающая быть огромной и устрашающей, что очень возбуждает и стимулирует. И в социальном, и в сексуальном отношении большинство женщин видят что-то очень приятное в том, когда их порабощают, парализуя их волю, – и не только потому, что это позволяет женщине не чувствовать свою ответственность за это, хотя, когда тебе за пятьдесят, это, конечно, очень важно. Если вы очутились посреди океана и видите всю эту бушующую мощь – вы чувствуете трепет. Такой же трепет я ощущаю, когда лечу в самолете, и он идет на посадку, и весь дрожит и ревет. Я обожаю это ощущение. Женщинам, чтобы заявить о своей сексуальности, остается не так уж много. Большое животное – это та сексуальная мощь, которую женщина может видеть и осязать, но она чувствует, что за внешней силой у этого животного скрывается глубокая уязвимость. Все это придает ей силу. Посмотри, сколько женщин влюбляются в ковбоев (независимо от того, кто он на самом деле – действительно «ковбой Мальборо» на ранчо или нет) – крутых и молчаливых парней; женщина думает, что только ей одной удастся найти путь к его сердцу. Есть что-то соблазнительное в мужчине, который укрощает беснующееся под ним дикое животное, но это, разумеется, обрекает женщину на страдания, потому что настоящий ковбой просто обязан ускакать на коне в сторону заката; а если нет, если он позволит ей себя приручить, – значит, он совсем не настоящий ковбой. Следовательно, она проигрывает в обоих случаях.

Всегда существовали легенды о победах над минотаврами, драконами или какими-нибудь другими грозными силами природы. У нас такая мягкая, ранимая кожа, мы так уязвимы в этом мире. Древние люди боялись грома; в чертогах, озаряемых молниями, расхаживали боги, которых людям надо было или ублажить, или победить. Во время охоты люди, как правило, сталкивались со зверем лицом к лицу. Женщина верхом на лошади попеременно то управляет, то подчиняется той части своей природы, которая представляет собой дикого, храпящего, мощного, с развевающейся гривой зверя, строптивого и прекрасного. Никто не понимал этого лучше Дэвида Герберта Лоуренса. В рассказе «Сент-Мор», новелле о женщинах и лошадях, главная героиня околдована жеребцом, прекрасным и норовистым. Собираясь купить его, она думает о том мире, который он представляет:

Он из другого мира – древнего и могучего. В том мире лошадь была быстрой, неистовой и превосходной, непокоренной и непревзойденной… Пожалуй, было нечто странное, варварское и восторженное в необузданной, темной воле, лишенной эмоций или личных переживаний… Он был таким сильным и таким опасным. Но в его темном глазу, когда он смотрел, в этом глазу с затуманенным карим зрачком – облаком среди темного огня, – таился другой мир, за пределами нашего; в нем сияла темная сила, и в этом пламени была другая, особая, мудрость. Она знала это наверняка: когда конь прижимал уши, скалил зубы и его огромные глаза на гладкой лошадиной морде метались, словно выходя из орбит, – она видела в его страшных глазах сонмы демонов.

Меня до сих пор зачаровывает дисциплинированность и осторожность лошади, ее строптивое недовольство при каждом повороте, изысканная, чувственная игра мышц, грациозная сила. И это стало мне особенно очевидно в один холодный зимний день, несколько лет назад, когда я ехала без седла на кобыле по кличке Аппалуза, быстро пуская ее рысью на крутых поворотах, и я впервые сидела на лошади по-настоящему крепко, не скользя и не покачиваясь. Мои ноги сжимали ее брюхо, как подпруга, и, когда она шла иноходью, ее сердце билось у моих коленей. Я сидела уверенно, прислушиваясь к равномерному – цок-цок-цок – стуку ее копыт и контрапункту – тук-тук-тук – ее сердца. Зачарованная этим нежным биением, став его частью, я словно парила, как мелодия, над этим синкопированным ритмом. От ее груди и шеи поднимался приятный плотный пар. Когда я слегка надавила ногой на ее брюхо, она сменила ритм бега, и мне стало так хорошо при виде ее работающих лопаток; мне были приятны влажный запах разгоряченной гривы, ритмическое покачивание ее головы. Мои ноги покалывало от вибрации – и ее, и моей. Обезумев от радости, я, как была, без седла, перескочила на лошади через несколько невысоких заборов, хватаясь за ее шкуру, от которой шел пар, когда мы преодолевали препятствие за препятствием. На мгновение, в промежутке между двумя столбами, мы отрывались от земли и сквозь скудный зимний свет летели к солнцу, которое в конце долины, на горизонте, разливалось горячим желтым потоком. Когда мои ноги словно слились с ее телом, мы взлетели над забором, как над пеленой тумана, под которым лежал мир людей. За эти несколько секунд я почувствовала себя, до дрожи в сердце, частью природы и, возликовав в восторге от скорости и солнечного света, – частью древнего как мир экстаза Земли. Жизнь, пронизывая меня, растекалась по моим жилам подобно тому, как ветер со свистом налетал на зимние деревья. Огромные, маслянисто-черные вороны каркали нам вслед, словно кашляли в тумане. А потом над холмами начала разливаться ночь, как огромная струя черных чернил, вымарывая все цивилизованное и безопасное.

Когда мы заканчивали обедать, мимо прошел бывший муж Линды со своей новой женой и двумя маленькими детьми. После развода с ним Линда тоже нашла себе нового мужа, и обе пары живут совсем рядом, всего в нескольких домах друг от друга, так что дети обеих семей стали частью одной большой семьи. Местные жители часто восхищаются тем, как деликатно и по-современному просто им удалось договориться. Его девятилетняя дочь, Ханна, бросилась к Линде и обняла ее, а потом показала ей свои новехонькие ковбойские сапоги.

– Красивые! – сказала ей Линда.

Девочка смущается и застенчиво говорит:

– Я достала их, чтобы кататься на лошадках. – Сами эти слова ее возбуждают, и она добавляет: – А ты знаешь, я пойду в детский трудовой клуб. Там мы будем расчесывать лошадям гривы, а потом на них кататься!

– А вот теперь взгляни на мои, – говорю я, вытягивая из-под стола ноги, чтобы показать ей черные ковбойские сапоги. Около лодыжки правого сапога – красный кожаный ремешок, усеянный маленькими серебряными сердечками. – Мои тоже для того, чтобы кататься на лошадях.

Ее глаза вспыхнули. Она смотрит на меня пристальней, а потом улыбается с чувством потаенного взаимопонимания членов масонского братства. После обеда я спешу вернуться домой, чтобы посмотреть по телевизору финал соревнований по конкуру, и собираюсь в путь, который перенесет меня через время и пространство туда, где начиналась моя любовь к лошадям.

Пролетая над штатом Нью-Йорк, я смотрю вниз, на заросшие лесом холмы с острыми, как наконечники стрел, верхушками елей и на зелено-коричневый бархат засеянных полей. На прошлой неделе я проезжала верхом через пустыню на юго-западе, где по ночам в твои сны властно вторгается волчий вой, а днем парящие орлы демонстрируют миру свои оперенные, словно в шароварах, лапы. Всего за несколько часов я стремительно перенеслась в другую природную зону, другую экосистему, другую культуру – и все благодаря этой современной «лошади» – самолету, мощность двигателей которого мы до сих пор измеряем в лошадиных силах. Паря в высоте, в этом футляре из сверкающей стали, я смотрю, как внизу медленно поворачивается планета, и преодолеваю время благодаря этому маленькому чуду, которому не удивляются даже дети. Мы можем щелкнуть выключателем – и в темной комнате внезапно взойдет солнце; повернуть ручку – и холод перейдет в лето. После всех этих чудес стоит ли удивляться тому, что мы научили металл летать? Или что мы можем мчаться по ветру, как божественные кони древности? Или что можем совершать странствие на восьмикилометровой высоте? Наши самолеты летают в любом направлении – но время идет лишь в одном, и с каждой секундой все стареет и постепенно приходит в упадок. Да и мы рано или поздно состаримся и, возможно, предадим наши мечты. Внизу, подо мной, живой, дышащий, с многочисленными озерами горный хребет Адирондак, пылающий осенними красками. А потом наконец я вижу вдали аэропорт имени Джона Кеннеди, мерцающий во мгле. В каком-то смысле время – это самая неправдоподобная из наших выдумок. Пытаться укротить время – это все равно, что пытаться стреножить призрак, но благодаря лошадям этот призрак стал видимым.

В аэропорту, преодолев время еще раз, я сажусь на самого быстрого железного коня, который только доступен пассажирам нашего штата, и через несколько минут самолет взмывает в небо. Сначала слегка накренившись, он берет курс на восток. Мы быстро пересекаем «индейскую землю» (так летчики называют высоты, на которых летают такие легкие двухмоторные самолеты, как «сенека», «навахо» и другие) и вскоре, погрузившись в пурпурное небо, оставляем внизу все, даже погоду. На крейсерской скорости – более 1600 км/ч – мы летим почти так же быстро, как вращается Земля. Море внизу черное, и на волнах поблескивают струи солнечного света. Хотя водная поверхность кажется ровной, спокойной и безмолвной, я думаю о драмах, которые разыгрываются под ней во всех направлениях, о постоянном движении – вверх и вниз – всего океана, хлюпающего как чернила, которые разливаются кляксами по карте. В это же время сдвигаются с места и земные пласты. А когда море и Земля движутся согласованно, возникают рифы. В иллюминатор видно, что Земля круглая. Где-то внизу и далеко-далеко, невидимое глазу, находится всё, что я когда-либо знала, и все, кого я когда-либо любила.

Постепенно пурпурное небо уступает место синему, и мы приземляемся в аэропорту Орли, в пригороде Парижа. Там я пересаживаюсь на другой самолет и лечу к югу, в Перигор в департаменте Дордонь – в регион, известный своими трюфелями, паштетом из гусиной печенки и древней историей. В маленьком аэропорту Перигора я сажусь в такси. Дорога занимает около часа. За окном машины проносятся городки, разбросанные там и сям особняки, зубчатые холмы… И вот я в краю платанов, среди известняковых пещер. Мысленно возвращаясь на 30 тысяч лет назад, я вновь ощущаю неотступное желание узнать, кем и какими мы были много тысячелетий тому назад. Иногда прошлое узнать проще, чем настоящее, и легче увидеть, какими мы были, чем какими мы стали. Когда-то в этой долине цвели заросли можжевельника и орешника, росли липы, деревья грецкого ореха и дубы. Луга были покрыты ковром цветов, раскинувшимся среди зарослей земляники, ежевики и кустов смородины. Реки изобиловали лососем; болотные птицы ловили рыбу на их берегах. По долине бродили бизоны, зубры (предки испанских боевых быков), дикие кабаны, олени, кролики, лошади, каменные козлы, львы, медведи и носороги. По лугам разбредались стада северных оленей, и охотники эпохи мадленской культуры лакомились их мясом, носили, чтобы согреваться, их шкуры и использовали их жир для изготовления бездымных светильников вроде тех, которые до сих пор в ходу у эскимосов. Так называемые пещерные люди жили не в пещерах, а в палатках из шкур. Они селились около рек и ручьев, но иногда и рядом с пещерами, используя нависающие выступы над их входами для защиты жилища от дождя. Углубляясь в пещеры, предпринимая волшебные путешествия в Неизведанное, они стали раскрашивать влажные стены охрой, марганцем и древесным углем. Так из призрачного хаоса своего жизненного опыта они создавали то, что мы называем искусством.

За прошедшие двадцать четыре часа, благодаря сверхзвуковым лошадиным силам, меня стремительно перенесли на восток, в страну рассвета. Так, по следам прошлого, я отправилась во времени назад, чтобы увидеть стены пещеры Ласко, похожие на стены кафедрального собора. Здесь больше всего изображений лошадей, которых рисовали чаще других животных и даже людей. Лошадепоклонники пещеры Ласко жили, скорее всего, около 17,5 тысячи лет назад в мире, погодные условиях которого были подобны сегодняшним. Благодаря мягкому климату эти холмы стали живой кладовой. Мы представляем себе тогдашних людей дикарями, но они уже научились делать отверстия в швейных иглах, были умелыми охотниками, рыболовами и исследователями пещер. Они пели и плясали, били в барабаны, сделанные из шкур, и играли на костяных свирелях и свистульках. Жившие племенным укладом малочисленные полукочевники, они часто заходили в пещеры – по-видимому, для совершения религиозных обрядов и обрядов посвящения. И мы – их наследники. На чердаке нашего генофонда хранятся старинные вещи и платья; мундиры, в которые мы уже не влезаем; конверты, набитые фотографиями родственников, которых мы никогда не видели. Они передали нам по наследству многое из того, что свойственно нам как представителям человеческого рода, – не только нашу гневливость, грубоватость наших манер, жажду крови и стремление к завоеванию новых территорий, но и нашу любознательность, благоговейный страх и привязанность к семье. Если между нами и пролегают расщелины непонимания, хотя бы частично они преодолимы благодаря мостам искусства – этой потребности создавать произведения ошеломляющей красоты, – искусства, так же сильно влияющего на нас и сегодня. Тогдашние люди испытывали чувственную страсть к лошадям и жажду чествовать и прославлять природу. И мы унаследовали от них эту потребность поклоняться.

Настоящая пещера Ласко запечатана и находится под защитой, потому что невосстановимые произведения искусства после их открытия пострадали от воздуха, сырости и человеческого дыхания. Увидев, что некоторые из рисунков начала разрушать плесень, французские власти благоразумно закрыли пещеру для публики и построили рядом ее точную копию (рисунки в точности воспроизведены лазером). Но я уже много лет мечтала побывать именно там, где ходили пещерные люди, и своими глазами увидеть то, что они рисовали. В настоящую пещеру позволяют заходить лишь исследователям, не более пяти человек в день, на ограниченное время и действуя в соответствии со строгими правилами; и мне посчастливилось быть одним из них.

Нас, пятерых, собрали в маленьком надземном помещении на официальный инструктаж; потом мы отправились в путь. Спустившись по ступеням в толстое брюхо холма, мы через узкую дверь вошли в прихожую, где нас ждал мелкий бассейн с дезинфицирующим средством, через который мы должны были пройти. Этим церемония очищения завершилась. Затем, миновав стальную дверь, мы спустились по другой лестнице в подобное лону отверстие, а потом, крадучись, пошли в темноте. Мы шли на ощупь, и проводник, чтобы мы не разбредались, иногда светил фонариком. Мрак был полным. У сырости был сладковато-соленый вкус, она оставляла во рту привкус песка. Никто не произносил ни слова. Тихий шум вентилятора заглушал звуки дыхания. В этой группе из пяти посвященных четверо были женщины.

Услышав шепот, я вернулась из своих грез к действительности. Передо мной чернело чрево пещеры, в котором слышался тихий звук шагов. Внезапно свод и стены пещеры озарились ярким светом, и нас обступили ярко раскрашенные животные. Я вздрогнула, сощурилась, а потом все вокруг меня пришло в движение. Куда ни повернись, животные были везде – и вокруг нас, и над нами. Они очертя голову неслись куда-то целыми стадами, сверкая копытами и рогами. Там было множество бизонов, зубров и каменных козлов. Но их затмевали лошади – огромное множество лошадей, нарисованных наверху, вокруг и одна под другой: лошади врывались в ниши, неслись через каменистые долины, лягались, вставали на дыбы, сражались и паслись. У них круглые бока, грушевидной формы копыта и жесткие, щетинистые гривы. Если пристально вглядеться, видно, что они белобрюхие, с темными боками. Иногда они косматые, словно в зимних шубках, иногда – с облачками пара от дыхания. На одной стене изображен жеребец, нюхающий кобылу под хвостом. На другой стене нарисована пасущаяся кобыла с желтовато-коричневыми боками и круглым, как яблоко, брюхом. Каждая лошадь дика и пластична, изображена в динамике, в ритмичном движении. Это не просто рисунки – это сами кони, дышащие кони в стремительном полете. Многие кобылы, судя по всему, жерёбые, так что и их животы – тоже в движении.

Медленно проходя по «залам», мы, судя по всему, ведем себя слишком чинно и рассматриваем эти роскошные образы так, словно это статичные фрески в музее. Однако на лошадей следовало бы смотреть не так. Их надо было бы видеть стремительно несущимися, в полете, при свете светильников в руках у старейшин рода. В этом мерцающем свете наши зрачки бы заметались, и лошади ворвались бы в наши мечты, а наши освященные сердца стали бы дикими, как деревья священных рощ.

Мужчины и машины

Девочкам милее всего на свете лошади, а мальчикам – лошадиные силы. Какая любовь может быть столь же верной и всепоглощающей, как любовь шестнадцатилетнего подростка к его первой машине, даже если это всего лишь старая колымага? Его возбуждают и вибрирующая сила мотора, и плавные линии крыльев, и фары, выдающиеся вперед, как женские груди. Его возбуждает ворчливое сетование двигателя, отвечающего на прикосновение, когда его включаешь. Молодой хозяин часами трет, чистит и полирует до блеска свою машину. Но еще больше времени он тратит на то, чтобы кружить по городу. Он едет достаточно медленно для того, чтобы строить глазки девушкам и ловить на себе их взгляды; достаточно шумно для того, чтобы производить впечатление на других мужчин, или достаточно быстро, чтобы убить как можно больше пешеходов, черт бы их побрал. Машины – это воплощение и самого юноши, и его порыва. Машина стремительно переносит его через время и пространство на соблазнительно высокой, чувственной скорости, взрывающей его сознание и фонтанирующей в его членах. Машины – быстрые и яростные, опасные и чуткие, готовые вылететь с дороги на трудном или крутом повороте. Таким себя парень и чувствует – предельно возбужденным и готовым взорваться. Многие подростки видят в машинах воплощение своей зарождающейся чувственности. Зрелые мужчины меняют свои благоразумные, по средствам, семейные машины на яркие спорткары так часто, что это уже стало общим местом. Они бросают своих жен ради сексуальных молодых женщин – и они бросают свои многоместные семейные машины ради новых сексуальных машин с шумной выхлопной трубой и салоном, поместиться в котором можно лишь вдвоем. Машины – это горячие, стремительные, крутые, фаллические предметы, рассекающие пространство. На карикатурах часто изображают мужчину средних лет верхом на бронированном эрегированном снаряде. Подписи под карикатурами подтверждают очевидное.

Можно быть уверенным, что мужчины любого возраста и независимо от того, счастливы ли они в браке, будут восхищенно смотреть: 1) на проходящую мимо красивую женщину и 2) на мчащуюся мимо красивую машину. Машины возбуждают мужчину на многих уровнях, так что не удивительно, что существует фестиваль, посвященный исключительно машинам, мужчинам и маскулинности. Его проводят весной, с сопутствующими ритуалами и церемониями. Опьянение приветствуется. Мужчины устраивают гонки, и победитель получает награды. Быстрые машины и женские груди чествуются оргией бесконечных децибелов и тестостерона; это праздник мужской сексуальности, не похожий ни на какой другой на Земле.

«Инди-500»

Семеро пьяных, голых по пояс подростков падают на мою машину, загораживая ее ветровое стекло, пока я жду зеленого сигнала светофора. Корчась, они валятся друг на друга, как ломти бекона, и их зеркальные солнечные очки отбрасывают ослепительные отблески во множестве направлений. Красный свет, наверное, уже давно погас, но я вижу лишь их тела, загорелые настолько, что цветом они напоминают масло из грецких орехов. А еще я вижу банки пива, безволосые груди и похотливые взгляды. Регулярные удары по крыше машины свидетельствуют о том, что хотя бы один из молодых людей пытается встать. В заднее окно я вижу, как другие шестеро пытаются поднять машину за бамперы и оттащить ее в сторону. Другой парень, с видеокамерой, разместившейся у него на плече, как охотничий сокол, подносит ее совсем близко к моей груди, чтобы снять ее крупным планом. Но, едва начиная задаваться вопросом, происходит ли это наяву, я понимаю слова, которые они маниакально скандировали последние несколько минут: «Покажи нам свои сиськи! Покажи нам свои сиськи! Покажи нам свои сиськи!»

Когда сигнал светофора переключается, они оставляют мою машину в покое и окружают молодую женщину, опрометчиво вышедшую прогуляться в бикини в разгар самой большой в мире, судя по всему, дружеской вечеринки. Эта вечеринка началась за сотни километров от гоночного трека, во всех направлениях от него, и теперь, за день до гонок, набирает размах и наполняется желанием, которое будет удовлетворено лишь завтра утром, в апогее автомобильной эротики.

Шестнадцатая улица – главная улица, ведущая к треку, – выглядит как зона боевых действий. Она запружена множеством жилых автофургонов и пикапов. Полуодетые молодые мужчины жадно пьют пиво, жарят на гриле гамбургеры, меряются мышцами, прихорашиваются. Некоторые несут плотные бумажные пакеты с крепкими спиртными напитками. Некоторые несут плакаты с надписью: «НАМ НУЖНЫ ДЕВЧОНКИ». У входа в один из трейлеров – большая фигура голой по пояс женщины из папье-маше; на этом манекене висит табличка: «ОФИЦИАЛЬНЫЙ ПУНКТ ТЕХОСМОТРА». Потеряв рассудок от вида женщин всех возрастов и разного телосложения, по-разному одетых, парни кричат до хрипоты, жестами призывая их обнажить грудь. В минуты досуга какая-нибудь девчонка вскакивает на трейлер и принимает эффектную позу, распахивая свою кофточку как дверцы и поворачиваясь во все стороны так, чтобы похотливые зеваки с висящими на шее биноклями вдоволь насладились этим зрелищем. Потом она застегивает кофточку и исчезает в шумной многотысячной толпе людей, околачивающихся возле сувенирных киосков и фургончиков с товарами, заполонивших широкую улицу, захваченную «средними американцами». Чудовищно раздутые банки «Будвайзера», пива «Миллер», моторного масла «Вальволин» и свечи зажигания «Чемпион» проплывают над гомонящей толпой, как божества-покровители. Радиоприемники ревут, люди вопят, моторы машин воют, и эта смесь вульгарной комедии и оглушительного шума становится тем гуще, чем ближе вы подходите к самому треку, этой священной арене мужской сексуальности, неподвижному центру карнавала. Слово «карнавал» производно от латинского caro, carnis – «плоть, мясо» и глагола levare – «удалять». Неистовая, грубая, на головокружительной скорости оргия полового возмужания должна прекратиться, уступив место радости жизни.

В шесть утра в день начала гонок, когда открывают вход на арену, люди уже стоят в очереди, чтобы занять места, которые они забронировали сразу же после прошлогодних гонок. За ними толпятся болельщики из всех стран мира: продавцы обуви из Швейцарии, предвкушающие «атмосферу и зрелище» продавцы компьютеров из Германии, бармены из Детройта, рабочие автосервиса из Финикса… Здесь множество молодых мужчин и всего несколько женщин, одетых в огненно-яркие костюмы, плотно обтягивающие тело и намекающие на то, что их можно позвать в любой момент – и тогда они найдут закуток и займутся, чем надо.

Около восьми утра люди начинают покупать хот-доги и ими лакомиться, сдабривая их тепловатым пивом. Пожарные машины подъезжают поближе к гоночной трассе и останавливаются рядом. Телевизионщики устанавливают камеры на операторских кранах среди паутины проводов. В сувенирных киосках уже торгуют освежителями воздуха «Инди-500», специально для гонок; салфетками для столов на одну персону; фрисби, кофейными кружками, игрушечными машинками; черно-белыми, в шахматную клетку, флажками победителей, прихватками и футболками. Я не смогла побороть искушение и купила бирюзово-розовую футболку с мчащейся на уровне груди гоночной машиной «Инди» и заверением, что «ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТСЯ НА СКОРОСТИ 220 МИЛЬ В ЧАС»[52]. Когда я примеряю ее прямо на платье, чтобы проверить размер, а потом снова снимаю, стоящий поблизости телекомментатор делает небольшую паузу, чтобы сказать пару слов относительно моей фигуры. Парни с верхнего ряда открытой трибуны, откуда они высматривают девчонок, одобрительно кричат, а крупный, смуглый мужчина в черной футболке с изображением мотоцикла «харли-дэвидсон» идет прямо ко мне, с вожделением смотрит на мою грудь и говорит со стоном: «Ну и красотища!» Однако мне это давно не в диковинку, я уже знаю на опыте, что на самом деле мужчины не распускают руки; их приставания (или комплименты, как посмотреть) носят исключительно словесный характер.

В районе автопарка широкие проезды из бетонных плит разделяют ряды гаражей, и жизнь здесь серьезна, как банковское сальдо. Победитель «сорвет куш» полмиллиона долларов. Одно лишь участие в гонках гарантирует около 30 тысяч долларов. Компании-спонсоры выделяют десятки самых разных призов, от пяти до 75 тысяч долларов – самому старшему гонщику, самому молодому гонщику, самому быстрому на определенном этапе, лидеру первых десяти кругов, лучшему главному механику, гонщику, потратившему меньше всех времени на пит-стопе, и так далее. Компания Champion, производящая свечи зажигания, вручит победителю внушительную сумму – 68 тысяч долларов при условии, что во время гонок он будет использовать свечи именно этой марки.

Напряженно суетясь на проездах автопарка, молодые парни в комбинезонах, как у Флэша Гордона, проверяют готовность своих машин. Накинув на автомобили длинные синие канаты, они буксируют их к топливным насосам. На некоторых из этих парней – шлемы. У других между наколенниками зажаты грязные перчатки. Над нами кружит самолет «сессна» с высоко вскинутыми крыльями, к нему привязан плакат с надписью: «ПАРК РАЗВЛЕЧЕНИЙ “СТАРАЯ ИНДИАНА” – ВОСХИТИСЬ!» (Эта надпись вызывает в памяти стихотворение Кеннета Феринга, в котором он описал короткую, на большой скорости, яркую жизнь человека, определив ее так: «Он в восхищении жил, в восхищении умер».) Телерепортеры рыскают среди гаражей, и их камеры покачиваются на плечах, как маленькие дети. Из гаражей выкатывают и другие машины, буксируя их на длинных синих стропах – словно на кордах, которыми пользуются берейторы, обучая чистокровных лошадей. Части некоторых машин покрыты черными чехлами, чтобы они не охлаждались. Зеленовато-желтая, с низким сиденьем гоночная машина принадлежит Элу Ансеру, сын которого сегодня будет с ним состязаться. Ее мощность – свыше 700 лошадиных сил, хотя длиной она всего 4,5 метра и весит лишь около 700 килограммов. Ансер втискивается в приплюснутую машину, оригинальная форма которой приспособлена к форме его груди и спины, и, согнув ноги, подтягивает их к самому носу. Во время гонок он поведет свою машину лежа.

Целиком заключенные в свою броню, с одной лишь узкой прорезью для глаз, гонщики – это самые настоящие современные рыцари, оседлавшие лошадиные силы. Их копье – это скорость. Несмотря на товарищеские отношения в экипажах, гонки – не командный вид спорта. Любой другой на треке будет противником. У средневековых рыцарей были такие аллегорические имена, как сэр Великодушный или Ланселот (его имя, по одной из версий, значит «слуга»), а эти современные рыцари носятся по трекам и ездят на машинах, оклеенных лозунгами. (Некоторые называют их самыми быстрыми на свете рекламными щитами.) Как страшно увидеть человека, на шлеме которого красуется надпись «ЖИВИ ХОРОШО»[53], а на спине – «DIE HARD»[54] – «УМРИ ТЯЖЕЛО, НО ДОСТОЙНО!». На его плечах отпечатаны слова «ШИНЫ “GOODYEAR”», или «СВЕЧИ ЗАЖИГАНИЯ “CHAMPION”», или «ЗВУКОВОЙ ДИЗАЙН», или «ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ МАГАЗИН “ИСТИННАЯ ЦЕННОСТЬ”». Как вы отреагируете, если навстречу вам вылетит блестящая красная машина, на обеих сторонах носа которой красуются надписи «СПИ ДЕШЕВО» (слоган сети гостиниц «Красная крыша»)?

Машины, гонщики, технические работники команд – все они прокладывают путь сквозь толпу и занимают свои места на треке. В какой-то момент механики и судьи отходят немного в сторону, и гонщики остаются со своими машинами наедине. Штурвалы насаживают лишь после того, как они занимают свои места. Теперь, замурованные в своих тесных кабинах, гонщики надевают на лица жаропрочные трикотажные балаклавы, затягивают ремни шлемов и проверяют стяжки, скрепляющие шлем с огнеупорным комбинезоном для того, чтобы связки шеи не растягивались во время огромных перегрузок на поворотах. В их взглядах – одиночество. Щурясь, они концентрируются, и теперь на треке для них уже не остается никого из полумиллиона зрителей. Толпа может восторженно вопить, но гонщики ничего не слышат и не видят ничего, кроме трека.

Озабоченно нахмуренные брови Ансера и его морщинки можно разглядеть через отверстия в шлеме и балаклаве. Его темные глаза сосредоточенно сощурены. А век вообще не видно – видны только складки под ними, расходящиеся волнами, как барханы на выжженной солнцем Сахаре его лица. Потом гонщик опускает плексикгласовое забрало; теперь он полностью замурован. Плотно упакованный в костюм, сталь, стекловолокно и пенопласт, он, кажется, вот-вот расплавится на тридцатиградусной жаре Среднего Запада. Вскоре он будет дышать скоростью и станет трассой, одним-единственным длящимся натиском, гимном мужской сексуальности.

Вслед за государственным гимном звучит прочитанная священниками молитва Дня памяти погибших в войнах. Гонки не случайно стартуют в воскресное утро, в одиннадцать часов, во время церковной службы, – они начинаются с несколько преждевременной молитвы о погибших и покалеченных. «Аминь» – и трибуны замолкают. Джим Нэйборс поет о возвращении домой в Индиану. Тысячи разноцветных шариков спиралью, как гигантская молекула ДНК, взмывают в небо. «Джентльмены, – нараспев, слабым голосом ритуально произносит председатель гонок, – заводите ваши моторы».

– Изумительные машины, – кричит комментатор, – готовы!

Гоночные машины подрагивают; слышится шуршание их колес. Выезжают автомобили службы безопасности, чтобы ехать впереди болидов во время разминки – одного или двух кругов – на скорости свыше 160 км/ч, а механики экипажей спешно бегут в свои боксы, чтобы быть наготове. На электронном табло высоко над трибунами силуэты болельщиков скачут и радуются, размахивают флажками. Толпа, теснящаяся вокруг овального четырехкилометрового трека, беснуется и вопит, стремительно поднимаясь, как те самые, улетевшие в небо перед гонками шары, когда раздается рев гоночных автомобилей, вновь появляющихся в поле зрения на далеком повороте. Машины службы безопасности покидают трассу, и гонщики начинают свой полет. Лидирует Марио Андретти.

И тут же три машины сталкиваются. Их металлические части веером разлетаются высоко в воздухе, и гонку ненадолго прерывают. Гонщики сбрасывают скорость; им не позволено изменять свое положение до тех пор, пока с трассы не уберут обломки и не поднимут желтый флаг. Внезапно гонки возобновляются. Андретти по-прежнему лидирует. Его новый «шевроле» стремителен, но так ли он надежен, как машины с моторами компании Cosworth, выигравшие столько гонок? Болельщики садятся на свои места лишь на пятнадцатом круге. Андретти – всеобщий любимец, и трибуны неистовствуют от восторга.

Скорость, с которой машины пролетают мимо зрителей, ошеломительна. Они с воем вылетают из-за угла и летят по прямой, пока их моторы рычат и ревут с тридцатимегатонным воем. Только с помощью периферического зрения можно увидеть, как машина подъезжает, стремительно проносится мимо и исчезает за следующим поворотом. Они пролетают на такой скорости, что, если не зафиксировать взгляд на одной машине и не следить за ней, все сольется в одно разноцветное размытое пятно, проносящееся мимо с грохотом и свистом. Зрители, словно не соглашаясь, вертят головами из стороны в сторону: «Нет, нет, нет, нет» – и так тридцать три раза, вслед за головокружительным вращением трека. Люди бросают пустые пивные банки в джунгли подмостков под открытыми трибунами, и этот жестяной дождь не прекращается ни на минуту. Когда машины на полной скорости заезжают на пит-лейн, к ним подлетают механики. Они меняют изношенные покрышки («шкуру»), закачивают метанол в двухсотлитровые баки, что-то спешно чинят, прилаживают, тушат огоньки на дымящихся деталях, дают гонщику попить, а потом выталкивают его обратно на трек – и все это за десять или двадцать секунд.

С каждым гонщиком работают не только механики и инженеры, но и специалисты по аэродинамике. Глядя на оранжевый ветроуказатель («колбасу») на вершине вышки, мы понимаем, что эти гонки действительно происходят не только на земле, но и в воздухе. Как удержать у земли легкий кусок металла, летящий на скорости свыше 320 км/ч? Хотя гонщиков и называют водителями, кабины гоночных автомобилей называются кокпитами – так же, как кабины летчиков; гонщики озабочены состоянием крыльев, зациклены на турбулентном следе. Небольшие обтекатели схемы «утка» на головной части гоночной машины – это дань памяти «челленджеру» Берта Рутана и всем другим летательным аппаратам этой же схемы, которые он, работая годами, сделал знаменитыми. Заднее «крыло» болида действует так же, как перевернутое крыло самолета. Крыло самолета закруглено в верхней части, а «крылья» гоночной машины – наоборот, внизу. Воздух летит со свистом мимо «крыла», но потом, когда ему нужно пройти под днищем, становится более разреженным и создает область низкого давления. Более высокое давление наверху давит на машину, удерживая ее у земли. Изогнутое днище машины тоже удерживает ее у земли. Однако совокупность сил, удерживающих ее у земли, создает несколько небольших торнадо, и головокружительные вихри ветра, которые оставляет за собой каждая машина, создают опасность для другой машины, едущей следом.

Когда гонщики говорят о том, что воздух становится «грязным», или «чокнутым», они имеют в виду турбулентность. И если при таком попутном потоке управлять самолетом становится почти невозможно – так же невозможно управлять в аналогичных обстоятельствах и гоночной машиной с «крыльями». Машину «болтает», говорят гонщики, имея в виду, что на несколько жутких секунд, на колоссальной скорости, развиваемой на повороте, они совершенно теряют контроль: необъезженная, дикая лошадиная сила оборвала узду. Поэтому гонщики пытаются поймать подходящий воздушный поток, чтобы сделать свою траекторию ровнее. Во время гонок большую часть времени Андретти держится на крайней, наименее загруженной, дорожке трека, почти за его пределами, – там, где воздух свежее. На скорости свыше 320 км/ч они летят быстрее большинства пассажирских самолетов, в ужасной турбулентности, в жаре, как у доменной печи, в кабине, разогревшейся до сорока пяти градусов. Их головы постоянно трясутся, а их тела изо всех сил колотятся о боковую стенку машины, когда на поворотах возникают перегрузки. Они постоянно боятся врезаться головой в кирпичную стену или налететь на другую машину и, перевернувшись через крыло, разбиться. Двукратный победитель «Инди» Билл Вукович однажды бесцеремонно сказал: «Чтобы победить в “Инди”, надо всего лишь изо всех сил давить на газ и поворачивать влево». А вот как описывает ощущение турбулентности гонщик «Инди» Дэннис Файрстоун: «Она производит ужасное воздействие. Вас трясет в кабине. Зрение затуманивается. Такое ощущение, что воздухом может сорвать шлем». Иногда под давлением шлем опускается на глаза, так что его владелец почти ничего не видит. Самое главное – это концентрация. Стоит отвлечься хотя бы на секунду – и машина бесконтрольно пролетит расстояние, равное длине футбольного поля.

Ударяясь, сталкиваясь, сражаясь со штурвалами, преодолевая перегрузки, неистовые машины вылетают из-за поворотов и исчезают за ними. Гонщики должны быть агрессивными, но не терять контроля над движением. Они не должны напрягаться, но их шея и мышцы подвергаются постоянным ударам. Кроме автогонок, почти нет таких видов спорта, когда бы жизнь висела на волоске от старта до финиша. Не только скорость, но и страсть к экстремальному одинаково распаляет и гонщиков, и болельщиков – головокружительное, всецелое, на предельной скорости, бросающее вызов смерти усилие на границах возможного. Машины – в чаду выхлопных газов, гонщики измождены. Дым и грохот – то громче, то тише – преследуют их неотступно. На передних рядах трибун лучше всего обзор – но это и самые шумные, самые опасные места. Бывали случаи, когда машина на полной скорости влетала в трибуны, как испуганная лань. Сегодня с одной из машин сорвется штурвал, влетит в трибуну и убьет одного зрителя. На таких неимоверных скоростях отлетающая как снаряд деталь машины убивает наповал, так что, если какой-то предмет падает на трек, гонки сразу же прекращаются. И только потом, когда злосчастный предмет уберут, гонщики возобновляют соревнование, время от времени выбрасывая букеты искр, как если бы доменная печь расплавляла металл их концентрированности. Гонщик жмет на тормоз, машину слегка заносит (временами она действительно выходит из-под контроля), поток турбулентности выводит его из себя, машину трясет.

Андретти сворачивает с забитых машинами полос. Его болид с ревом выезжает на газон, отталкивается от стены, взмывает вверх, с воплем несется вперед, пытаясь преодолеть то, что суеверные болельщики и гонщики называют «проклятием “Инди”». После своей победы в 1969 году он стартовал еще двадцать один раз, но больше уже никогда не выигрывал. Похоже, ему всегда вредит какой-то злой джинн скорости и металла, и сегодняшний день – не исключение. Андретти лидировал на протяжении 177 кругов, но прямо на последних минутах гонок его мотор взрывается, и он, сбавив скорость до 160 км/ч, медленно въезжает в свой бокс. Зрители, не в силах сдержать своего разочарования, в отчаянии вопят. После того как в свой бокс загоняет машину следующий фаворит гонок, первенство внезапно переходит к их ветерану, Элу Ансеру, сын которого идет четвертым. В автогонках возраст значит так мало, что отцы и сыновья зачастую состязаются друг с другом. В этой «Инди» участвует и сын Марио Андретти, Майкл.

Два флажка в черно-белую шахматную клетку трепещут над машиной Ансера, когда он финиширует первым. Его фанаты взрываются непрекращающимися воплями восторга. Снижая скорость, он делает круг почета и в экстазе машет руками зрителям. Его сын останавливается рядом с ним, обнимает его, а потом говорит: «У меня просто мороз по коже, когда я думаю, что мой папка победил». В ослепительно-синем жаропрочном костюме, с ярко-рыжими волосами, жена Ансера вприпрыжку бежит за его раскалившейся докрасна, пропахшей потом и наконец-то останавливающейся машиной и целует его. Механики снимают штурвал, отцепляют ремни и с усилием вытаскивают его из кабины. Словно суля победителю счастливое будущее, надпись на его черно-желтом рыцарском шлеме гласит: «GOODYEAR»[55]. Наплечники его жаропрочного комбинезона напоминают о том, что последние несколько часов он был летчиком. Кто-то протягивает Ансеру старомодного вида бутылку молока, которое кажется парным, прямо из-под коровы, и он, запрокинув голову назад, долго пьет его прямо из горла. Слезы катятся градом из его глаз, пока он разговаривает со своим братом Бобби, победителем одной из прежних «Инди», а ныне – комментатором гонок, работающим на телесеть Эй-би-си. «Семья тобой гордится», – говорит Бобби, задыхаясь от волнения. Он имеет в виду всех мужчин семьи и своего собственного сына, Робби, лежащего в местной больнице со сломанной ногой, которую он травмировал в прошлом месяце, во время аварии; и сына Эла, Эла-младшего, стоящего рядом; и Джерри, брата Эла и Бобби, погибшего в аварии несколько лет назад.

Гонки давно закончились, машины отбуксированы обратно в гаражи, но зрители все не покидают трибун. Просто удивительно, почему полмиллиона людей – в основном молодых парней – предпочли отметить начало лета пикником там, где отчаянные гонщики бросают вызов смерти. Атмосфера гонок может удивлять, но ее терминологию мы хорошо усвоили. Разве мы не говорим, что некоторые живут «на полной скорости» или «на полных оборотах», нуждаются в «пит-стопе» или остановились на «пит-лейн», «переключились на другую скорость» или «ускорились»? Зеленый флажок, означающий разрешение, – цвета травы, а красный флажок, означающий приостановку из-за аварии, – цвета крови. Как раз в прошлую субботу, днем, была гонка на скорости свыше 320 км/ч. Тогда гонщики ехали с рекламными плакатами сами вместо того, чтобы проезжать мимо них на трассе. Это еще один кровавый вид спорта, приводящий в восторг мужчин, которые всегда были одержимы аренами и мечущимися по ним людьми или животными. Трек, конечно, имеет скорее овальную, чем круглую форму, но так или иначе мужчины всегда любили кого-нибудь загонять – или диких зверей, или шарики в колесо рулетки, или христиан. Тореадоры бросали вызов неукротимости природы, дразнили ее своей ловкостью – и это происходило на позолоченной круглой арене. Несчастные случаи называли зрелищными, и зрители подтверждают, что элемент чистого зрелища всегда захватывает и завораживает.

Не думаю, что большинство любителей гонок приходят на них, чтобы посмотреть на аварии. Они приходят, чтобы увидеть своих богов, во всей красе проносящихся мимо. Вы не можете любить машины по-настоящему, если не отреклись от доиндустриального мира. Однако у скорпиона прогресса таится в его хвосте опасное жало. Природа может нам помешать на каждом повороте, но машины, которые мы создали и наделили сверхчеловеческой силой, иногда устрашают нас и мешают нам еще больше. Когда гонщики получают травмы в авариях, болельщики кажутся по-настоящему опечаленными. Когда гонщикам удается избежать смертельных аварий, болельщики вопят от радости. Отчасти они пришли сюда для того, чтобы посмотреть на поединок Человека и Машины, и очень надеются, что Человек победит. Метафора бессознательного действует и на репродуктивном уровне, когда мужчины воспринимаются как демоны скорости, сперматозоиды которых несутся стремительно, как гоночные машины.

Последние расходящиеся болельщики, прежде чем покинуть трассу, заходят в музей «Инди-500», где они оживленно обсуждают гонки и восхищаются вереницей машин. А почему бы и нет? Думая о «романе с автомобилем», мы забываем о том, сколько любовных историй происходит в машинах. Как писал Джон Стейнбек в романе «Консервный ряд»: «Большинство американских детей были зачаты в “фордах” модели Т, и немалое их количество там же и родились». В машинах происходит множество ритуалов перехода из состояния в состояние, особенно среди молодых парней (там они напиваются, пристают к девчонкам и так далее). Поэтому нет ничего удивительного в том, что для многих мужчин машины – это не столько транспорт, сколько мифические живые существа, созданные для восторгов. Машины изменили не только наш образ жизни: они изменили мир, в котором мы живем, изменили вид городов, изменили состояние нашего здоровья, наши семейные и рабочие навыки.

Поскольку люди обожают скорость и любят смотреть на тех, кто развивает ее на земле, в воздухе и в воде, этот процесс наслаждения скоростью занимает у них больше времени, чем собственно «Инди-500». Гонка уже завершилась, но ее последние, самые буйные, зрители хлынули на улицы, чтобы отпраздновать окончание этого карнавала точно так же, как они спонтанно веселились до его начала.

Эл Ансер и его команда, с денежной премией в кармане, отправятся в деловую часть Индианаполиса, где их ожидает обед в честь победителя. Победитель не должен держать у всех на виду, на трассе, огромный сверкающий серебряный приз. Однако его трехмерный барельеф добавится – в стиле скульптур на горе Рашмор – к тщательно прорисованным карикатурам (в шляпах и в очках) прежних победителей. Поскольку «Инди-500» – это торжество мужской сексуальности, фигурка мужчины наверху призового кубка – обнаженная: ее реалистически выполненные гениталии не прикрыты даже фиговым листком. У окошек касс уже выстраиваются длинные очереди, чтобы фанаты скорости могли купить себе билеты на «Инди-500» следующего года. В основном это голые по пояс молодые парни в светоотражающих солнечных очках, похожих на зеркала заднего вида. Кажется, они из тех, кто мог бы согласиться с Уолтом Уитменом: «О трасса… ты выражаешь меня лучше, чем могу выразить себя я сам».

Легчайшее из желаний: секс и полет

Самым замечательным свойством святого Джузеппе из Копертино, умственно отсталого и физически больного монаха XVII века, которому из-за его заторможенности дали кличку Разиня, было его умение летать. «Учитывая то, что ему приписывают около сотни левитаций, – пишет один исследователь, – Джузеппе можно считать самым воздушным из святых». Когда он приходил в экстаз, в состояние возбуждения, и все его тело устремлялось ввысь, он, говорят, мог взять с собой в полет больных братьев-монахов, потрясенных горожан, пятиметровый крест и даже животных. По легенде, однажды Джузеппе облетел по кругу трапезную, размахивая морским ежом. Но обычно он довольствовался тем, что во время молитвы парил над верхушками деревьев, забыв об изумленных зрителях внизу. Святой покровитель воздухоплавателей, Джузеппе считал свою способность летать большим недостатком, но авторы его жития деликатно намекали на то, что его подлинные искушения были сексуальными и происходили от его чересчур чувственного отношения к Деве Марии.

Полет – это одна из древнейших тем в мифологии, религии и искусстве, одно из первых произнесенных человеком слов, неотступная мечта прикованных к Земле существ. Его часто связывают с чувственностью. В полете есть что-то эротическое; он символизирует призрачный отказ от всякого рода притяжения, включая физические и нравственные законы, когда человек просто пребывает в состоянии «чистого восторга». Римские матроны собирали бронзовые амулеты в виде эрегированных пенисов с крыльями птицы или летучей мыши; иногда они носили их как броши или вешали дома или в саду как обереги. Относящиеся к I веку крылатые фигурки пенисов – это причудливые гибриды, которые могут ходить или летать, обладая и крыльями, и ногами. В XVI веке, когда церковные авторитеты заявили, что летающие женщины – порождения Сатаны, Якоб ван Амстердам нарисовал картину «Царь Саул и Аэндорская волшебница»; на ней изображена летящая по небу голая женщина, верхом на огненном козле, приводимом в движение, судя по всему, реактивным двигателем. Веками ведьм изображали в виде летящего по небу греха (на слизистую оболочку своего влагалища они наносили галлюциногены, пользуясь для этого ручкой метлы; поэтому ведьмы ассоциировались с летающим помелом).

Идея полета возбуждала, устрашала, вдохновляла и глубоко волновала людей с самого начала человеческой истории. Самому по себе самолету всего девяносто лет[56], но он изумляет и приводит в замешательство, как птеродактиль. Едва появившись, он навсегда изменил нашу жизнь, особенно любовную. Мы уже не завязываем романы так, как это делали люди до эпохи самолетов: теперь мы назначаем свидания в разных часовых поясах. Изменились отношения с нашими родителями: мы видимся с ними часто; «до свидания» уже не значит «прощай навсегда» – нам уже не надо надолго разлучаться с ними, чтобы заключить брак с человеком из отдаленного штата или другой страны. Мы уже больше не воюем в основном с соседями и воспринимаем каждую войну как свою, близкую. Ведь теперь она абстрактная, глобальная, основана на данных наблюдения с воздуха. А поскольку теперь люди из Австралии, Пуэрто-Рико, Японии или города Нома на Аляске могут без труда встречаться и заключать браки с другими людьми из Калифорнии, Перу или Китая, то изменяется и генофонд; путь, в который мы пускаемся, нам уже не кажется длинным. Изменились способы нашего заработка. Изменились методы воспитания молодежи. Изменился наш способ проводить отпуск, избирать руководителей, получать новости, выращивать урожай, обеспечивать правопорядок и оказывать экстренную помощь. И все это благодаря полету. Он изменил наши представления о частной жизни, о наблюдении, о загрязнении окружающей среды. Стоунхендж сначала изучили с воздуха, как и многие другие доисторические жилища и сооружения. Благодаря полету изменилось и наше представление о планете, самые экзотические места которой теперь для нас ближе – мы их целиком увидели на спутниковых снимках, так что даже самые дальние страны воспринимаются нами как соседние, в политическом и природном отношении. Изменились наши представления о времени. Если мы можем облететь землю на скорости 1600 км/ч – как нам смириться с тем, что почта запаздывает? И самое главное: изменилось наше представление о наших телах, о том личном пространстве, в котором мы живем: теперь оно стало растяжимым и быстрым. Если я захочу, то смогу покинуть Манхэттен и к полуденному чаю оказаться в Калькутте. Мое тело не ограничено его физическими возможностями, если речь идет о быстром перемещении в пространстве. Влюбленные могут полететь в романтический город просто для того, чтобы насладиться его атмосферой. Изменилось наше представление о странствиях. Само понятие срока стало другим.

Люди часто летают во сне. В ночных кошмарах, когда за мной гонятся злодеи, я спасаюсь в последнюю мучительную секунду: внезапно отрываюсь от земли, взлетаю и оказываюсь вне досягаемости. Я не машу руками и не принимаю позу супермена – просто становлюсь легче воздуха, моя грудь выгибается, как нос старинного парусника, и я радостно воспаряю ввысь, чувствуя себя сильной и в безопасности. В этих снах мой страх столь осязаем, что я просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и с ощущением, что удалось избежать опасности, пройдя на волосок от нее. Фрейд полагал, что полеты во сне символизируют секс, и, думаю, мои ночные кошмары, в которых я спасалась полетом, могут заставить психоаналитика по-старомодному ухмыльнуться.

Путешествие в самолете будоражит чувства, массирует тело легкими вибрациями, а иногда пугает настолько, что поднимает уровень адреналина. А в самом спокойном, комфортном самолете можно почувствовать себя, словно в нежном, сладострастном танце в облаках – даже если вы неподвижно сидите в кресле в жестком металлическом корпусе. Однако секс и полет объединяет не только это ощущение радости и возбуждения. Они оба – табу. Откровенный секс – социальное табу. Полет – биологическое табу нашего рода. Люди – земные существа, которые могут ходить, бегать, плавать, но не могут летать. Нам запрещен вход в рай – разве что в наших мечтах. Так что нет ничего удивительного в том, что мы мечтаем об этом запретном даре, мы мечтаем летать и воображаем наших богов вальсирующими в небе. Рано или поздно мы ляжем в могилу – и чувствуем, что эта сила земного притяжения пригибает нас к земле всю жизнь. Мы начинаем с того, что выпадаем из лона матери, а к концу жизни клонимся к земле все ниже и ниже. Однако в сексуальном экстазе, сотрясаемые мощными потоками пронизывающих все тело химических возбудителей, мы, словно в опьянении, становимся безумно, ошеломляюще неземными, как шаманы, и ощущаем себя достаточно сильными, достаточно свободными, чтобы прорвать оболочку тела и полететь. Секс – это разновидность обнаженного полета в открытом воздухе: вы теряете контакт с обыденностью, освобождаетесь от всех ограничений и перестаете держаться за все земное и реальное. И это, как ни парадоксально, происходит благодаря усилению чувства осязания. Может, именно поэтому мужчины находят женщин-пилотов – таких, как Берил Маркхем, – столь неотразимыми. Она была самой настоящей сиреной – летающей женщиной. Ее умение летать, судя по всему, возбуждало их так же, как ее красота. Им было недостаточно просто быть с ней знакомыми или просто дружить: им было нужно покорить ту необузданность, которую она символизировала. Берил Маркхем была роковой женщиной, авантюристской и вымогательницей, женщиной-казановой, которой ни в коем случае не следовало бы доверять жизнь, кошелек или сердце, однако ее связь с силами ветра и погоды, пустыни и опасности наделяла ее той чувственностью, о которой они мечтали.

Крылья над Африкой

В этом сезоне местные книжные магазины оживленно торгуют роковыми женщинами. Появляются все новые и новые скандальные биографии или автобиографии Клеопатры, Мата Хари, Мэрилин Монро, Альмы Малер и других королев сердец. В нашем страстном желании понять, как действовало их нежное оружие, мы углубляемся в их дневники и письма, подглядываем в их спальни через «замочную скважину» телекамеры, становимся их обожателями. Однако биографии обречены обманывать наши ожидания. Если даже теряют свои краски цветы, заложенные между страницами книги, что уж говорить о жизни? Жизнь на страницах книги может выглядеть мертвой, как выставленный для прощания покойник, – правильной, упорядоченной, планомерной. А если предположить, что во многих отношениях жизнь была хаосом – пусть даже завораживающим, исполненным дерзости, живописным и эмоционально насыщенным хаосом?

Подобную жизнь и прожила Берил Маркхем. Наряду с такими колоритными личностями, как Томас Эдвард Лоуренс или сэр Ричард Бертон, Маркхем была одной из самых необычных исследовательниц. Но в детстве она была лишена любви, а став взрослой, беззастенчиво попирала ее установления. Берил Маркхем умерла в возрасте восьмидесяти трех лет в 1986 году – в год пятидесятилетия ее исторического одиночного перелета через Атлантический океан. Осталось не так уж много сведений, которые пролили бы свет на ее биографию. Правда, среди них – прекрасная книга ее воображаемых воспоминаний «На запад вслед за ночью» (West with the Night), опубликованная в 1942 году, когда Маркхем было сорок лет; действие этого шедевра приключенческой литературы происходит в основном в Африке. Хемингуэй назвал эту книгу «убийственно прекрасной» и усердно ее расхваливал, признавая, что «эта девочка может заткнуть за пояс всех нас». Однако тот же Хемингуэй называл ее «первоклассной сукой» за то, что она не пожелала с ним спать, когда он приезжал на сафари в Африку. Маркхем наняли выслеживать для него с воздуха слонов, и она была именно такой женщиной, какая могла бы пленить и его самого, загнать его, как зверя на охоте. Маркхем была не слишком привередливой в отношении мужчин, с которыми она спала, и, отвергнув ухаживания Хемингуэя, она могла испытать некоторое удовольствие, что явно его оскорбило. Но он был прав, когда говорил о ее умении передать влияние Африки и описать это в чувственных подробностях, – так, как это никогда не получалось у него самого.

Есть все основания полагать, что книгу «На запад вслед за ночью» Маркхем помогал писать Антуан де Сент-Экзюпери, который какое-то время был ее любовником в Голливуде. Так что у Хемингуэя в самом деле не было шанса стать ее конкурентом. Позже в работе над книгой Маркхем помогал Рауль Шумахер. Обаятельный, красивый мужчина с энциклопедическим складом ума, Шумахер время от времени занимался литературной поденщиной в Голливуде, но не имел большого успеха как самостоятельный автор. Они встретились на вечеринке в 1941 году и через год поженились. Скромные гонорары Маркхем от книги «На запад вслед за ночью» вместе с тем, что принесли ей рассказы, увеличили их доход. Имя Маркхем стало прибыльным, и Шумахер написал несколько основанных на ее опыте рассказов и опубликовал их под ее именем. На протяжении всей своей жизни Маркхем продвигалась, становясь любовницей талантливых, богатых или могущественных мужчин. Их тайная помощь помогала ее успехам; благодаря этой помощи она оставалась знаменитой. Дэнис Финч-Хаттон, любовник Исак Динесен, фигурирующий в ее книге «Из Африки», был и любовником Маркхем; он приобщил ее к музыке и литературе. Не удивительно, что некоторые задаются вопросом о том, в какой степени работа любовников Маркхем над ее рукописями была именно редакторской, а не чем-то бо́льшим – красивым пересказом ее поразительного опыта. А когда слова не приносили успеха, ей оказывали поддержку магнаты и британская королевская семья.

Одно из недавно опубликованных воспоминаний о Маркхем открывается душераздирающе печальной и пронзительной сценой: хрупкая пожилая женщина сидит в маленьком домике на территории Кенийского конноспортивного клуба. Она бедна, прикована к креслу и целыми днями пьет водку и лимонад, которые прислуга втихомолку разбавляет водой. На руке Маркхем – открытая рана с оторванным куском кожи и обнажившимися сухожилиями и мышцами, но она этого почти не замечает. Время от времени ее мысли начинают блуждать, и, пытаясь подобрать английское слово, она вместо этого произносит его на суахили. Катаракта не дает ей читать. И, когда ей удается встать со стула и сделать несколько утомительных шагов, это оказывается таким же мужественным поступком, как ее прошлые подвиги. Каждый день к ней приходит брать интервью женщина, которую Маркхем упорно воспринимает как горничную, и требует делать ей макияж и прическу, пока они беседуют. Еще Маркхем просит привезти ей из города парикмахера, чтобы он покрасил ей в прежний, светло-золотистый цвет ее седые волосы. Похоже, большая часть ее прошлого для нее утрачена. Она изолирована в настоящем, в своей старости, бедности, в фотографиях ее прежних любовников, в шкатулке с памятными вещицами.

Эта сцена, в которой Маркхем предстает такой немощной, – завершение головокружительной жизни, деятельной и насыщенной, и контраст удручает.

В детстве Маркхем росла в Африке настоящей дикаркой, рядом с землей и животными, и почти все время провела в обществе коренных местных жителей и под их опекой. Она была единственной белой женщиной, которой разрешалось с ними охотиться, и она умела обращаться и с копьем, и с винтовкой. Наверное, она выглядела, как Алиса в Стране чудес, – в своем европейского покроя платье с оборками и со своими длинными, в бантах, золотистыми волосами. Однако при этом она говорила на нескольких африканских языках. Сидя вместе с племенем у костра, она слушала рассказы старейшин и училась у молодых воинов умению выживать. Когда Берил было пять лет, ее бросила мать, и в детстве она стала «лучшим парнем» в скаковой конюшне своего отца, укрощая диких или необъезженных породистых лошадей. В шестнадцать лет Берил вышла замуж за местного фермера, который был вдвое старше ее. В восемнадцать лет, когда ее обанкротившийся отец бежал в Южную Африку, она забрала его оставшихся скаковых лошадей, получила лицензию и начала объезжать их сама. На третьем десятке страсть к лошадям уступила в ее сердце место страсти к лошадиным силам, и она влюбилась в воздухоплавание. Тогда авиация была волнующим новым чудом – такой же юной и дерзкой, как сама Берил. У нее были романы с некоторыми из первых летчиков-асов, хотя, после развода со своим первым мужем, она вышла замуж за богатого аристократа. Маркхем кутила в Англии и в Африке с богатыми, обаятельными, титулованными и храбрыми мужчинами. Тогда все были помешаны на рекордах, и она ждала случая, чтобы проявить себя и стремительно поменять дурную известность на настоящую славу.

Маркхем была дьявольски красивой женщиной: ярко-синие с зеленоватым оттенком глаза, симметричные черты лица, длинноногая, высокая, без тормозов и предрассудков. В детстве она росла одинокой, не зная материнской любви, но в совершенстве овладела навыками выживания, что иногда означало хладнокровное и аморальное отношение к людям. Она использовала свою красоту как приманку и оружие, торговала ею, выставляла ее напоказ, всегда осознавая, какое гипнотическое действие производит эта красота на людей, и ставила ее на кон, назначая максимальную цену. Маркхем обкрадывала своих друзей, широко кутила за их счет, выходила замуж из-за денег и власти, откровенно рассказывая всем, что совсем не влюблена, и отбивала мужей и любовников у своих подруг. Всю жизнь она оставалась без гроша, что никогда не мешало ей щеголять в роскошных платьях, обедать в шикарнейших ресторанах, путешествовать первым классом и вращаться в высшем обществе. Многие говорили о ней как о «бомбе-блондинке». Исак Динесен говорила о ней как о женщине, обладавшей свойствами пантеры.

Хотя в конце концов Берил выходила замуж (и делала это трижды), она не имела склонности к семейной жизни. Ее супружеские измены были легендарными и происходили у всех на виду, не вызывая у самой Маркхем ни капли раскаяния. Она так и не смогла понять и простить свою мать за то, что та ее бросила. У Берил не было никого, кто мог бы научить ее себя вести, не было женщины, которой можно было бы довериться; ей было не с кем поговорить о пробуждении ее женственности. В Африке было очень мало белых женщин, а среди африканских женщин у нее подруг не было. Берил росла без матери – и ей просто пришлось придумать себя как женщину. И результат особенно обескураживал потому, что она и выросла с африканцами, и действовала как африканские мужчины. Воспитание отца сводилось к тому, что он ей абсолютно все разрешал, и она так его боготворила, что с ним не мог сравниться ни один мужчина.

Властная, безумно красивая, фонтанирующая жизненными силами, Маркхем прокладывала себе путь от континента к континенту своими чарами. Хотя мужчины не одобряли ее откровенной неразборчивости в связях, это их не останавливало, и они испытывали к ней непреодолимое влечение. В число любовников Маркхем входили самые известные артисты, авантюристы и мерзавцы ее времени. Впрочем, она и сама была мерзавкой. Если ей чего-нибудь хотелось, она никогда не останавливалась перед обманом. Маркхем завидовала известным людям и авантюристам; ирония заключалась в том, что она не замечала, насколько колоритной и авантюрной была ее собственная жизнь, насколько она изобиловала событиями и достижениями.

Пионер авиации, Берил Маркхем стала первым человеком, совершившим – в сентябре 1936 года – одиночный перелет через Атлантику с запада на восток, и детали этого полета впечатляют. Это было единственное, что она могла придумать, чтобы произвести впечатление на летчика, который ее очаровал и бросил. Зрелый мужчина, напоминавший Берил ее отца, он был, по ее словам, единственной серьезной любовью ее жизни, но он женился на другой, и до конца своих дней она никогда не переставала из-за этого переживать и страдать. Однако в свой трансатлантический полет, в поисках известности и славы, Берил отправлялась исключительно ради удовольствия. Ведь ее будет боготворить не какой-нибудь очередной мужчина, а целый мир. Когда мотор ее самолета заглох, она совершила вынужденную посадку на усеянное камнями торфяное болото Новой Шотландии[57], которое с воздуха выглядело как безопасное зеленое поле. Удивительно, но из этой страшной аварии Маркхем вышла живой и невредимой, получив лишь небольшую травму головы, хотя сам самолет был разбит. Нью-Йорк, который был ее целью изначально, устроил ей торжественную встречу на улицах города; ее осыпали серпантином и расхваливали за смелость и мастерство. Просто не верилось, что такая красивая женщина могла быть и столь умелой летчицей. Но люди не знали, что у нее был огромный опыт полетов над Африкой, зачастую по ночам, всегда без радио или индикатора скорости полета, с очень немногочисленными приспособлениями. В то время полеты над такими дикими местами, на таких примитивных самолетах были невероятно опасными. Вынужденная посадка зачастую означала крушение самолета, и летчика ждала либо непосредственная гибель, либо смерть от голода, жажды или нападения диких животных. В возрасте тридцати одного года Маркхем стала первой женщиной, получившей коммерческую лицензию в Восточной Африке, и это требовало от нее умения разбирать и чинить двигатель самолета. На самолете она перевозила людей на отдаленные фермы, выслеживала с воздуха дичь для знаменитых охотников, неофициально выполняла функции службы воздушной скорой помощи, возила почту золотоискателям в Танганьику и часто спасала потерпевших крушение летчиков. Думая, что уже обречены, они вдруг видели самолет, пилот которого мастерски заходил на посадку на местности, совершенно для этого не приспособленной, а потом – выходящую из него гибкую женщину, одетую по последней моде. Словно сошедшая с обложки журнала Vogue, она была в своей фирменной белой шелковой рубашке, в светлых брюках, с шелковым шарфом на шее, с аккуратной прической и тщательно накрашенными ногтями; протягивая им флягу с бренди, она ухмылялась.

В сороковых годах, заскучав в Лондоне, Маркхем отправилась в Соединенные Штаты, где ее сразу же пригласили работать в Голливуд, на киностудию Paramount, в качестве консультанта на время съемки фильма «Сафари». Кинокомпания Columbia Pictures намеревалась сделать ее кинозвездой; там считали, что она «достаточно хорошенькая, чтобы играть в звуковом кино». К тому времени стали широко известны собственные приключения Маркхем, и она сделалась завсегдатаем голливудских вечеринок, где постоянно очаровывала симпатичных мужчин. Какое-то время она жила в доме на пляже Малибу со всемирно известным фольклорным певцом Берлом Айвзом. Один из мужей, с которыми она разводилась, даже поручил ведение бракоразводного процесса члену британской королевской семьи. Любовная жизнь Маркхем была скандально известной. Однако самый захватывающий период ее жизни остался позади, в Африке двадцатых годов, когда она пережила множество бурных и эксцентричных романов.

Очень молодые и неопытные, юные мечтатели устремлялись тогда в дикую Африку. Отрезанные от одуряющей городской жизни Англии времен короля Эдуарда, они сохраняли некоторые ее нравственные правила, но отвергали множество других. Женщины были необыкновенно независимы и озабочены личной свободой. Финч-Хаттон был не только авантюристом, но и эстетом. А Брор Бликсен был белым охотником, лихим и порывистым. В наше печальное время упадка мы уже не ощущаем себя наивными первооткрывателями – храбрыми, молодыми, авантюристичными, – хотя и живем в стране, считающейся страной больших возможностей; это ощущение, похоже, осталось далеко в прошлом. Мы можем быть одухотворенными, но что может быть выше экстаза горячей, чувственной, в полной мере физической жизни? Исследуя жизни людей того времени, мы испытываем чувство, которое можно назвать чувством-суррогатом: в их биографиях мы хотим найти следы того, что мы сами уже потеряли, – риска, страсти, любознательности, неумеренности.

О Броре Бликсене Маркхем говорила, что он – «самый выносливый и стойкий белый охотник, способный, целясь между глаз буйволу, несущемуся во весь опор, убить его одним выстрелом, одновременно обсуждая, что ему лучше выпить вечером – джин или виски». Он был ее хорошим другом и время от времени – ее любовником, хотя она никогда не была в него влюблена. Они часто работали на сафари вместе: Маркхем летала за припасами и выслеживала дичь с воздуха, а Бликсен великолепно охотился, совершал чудеса героизма, был неутомимым кутилой и волочился за всеми женщинами подряд, чем и был известен. Какое-то время он был женат на Исак Динесен. Бликсен жил дикой, колоритной жизнью и обучил многих особым приемам охоты – как, например, определять расстояние до бегущего слона по его экскрементам («опустите палец в его навоз и почувствуйте, насколько он теплый»). В этих диких местах вдвоем они оставили след, отмеченный, словно вехами, страданиями разбитых ими сердец. Однако в конце концов сбилась с пути, судя по всему, именно Маркхем. Женщина, наделенная тонкой наблюдательностью, а также смелостью, хитростью и ранимостью, – она никогда не доверяла этим своим сильным качествам. Вместо этого она торговала собой до тех пор, пока длилась ее молодость и не увядала ее красота. Выставленное на продажу сердце может стать валютой, а торговля любовью – ремеслом для казановы любого пола. Но Маркхем стала одинокой и трагической фигурой, проводившей все больше времени в танцевальном зале своей памяти. Несмотря на ее одиночный перелет от любовника к любовнику, сама по себе любовь почему-то от нее ускользала.

Мужчины и русалки

Однажды в тихий день на атолле Френч-Фригат-Шолс – заповеднике дикой природы на Гавайском архипелаге – я сидела за обеденным столом с человеком, сопровождавшим меня в путешествии, – Биллом Кертзингером, специалистом по подводным съемкам. Он достал папку с фотографиями разных ракурсов обнаженной женщины, плывущей под водой в карамельного оттенка свете. Вскоре эта «русалочья» серия будет выставлена на обозрение в картинной галерее Портленда в штате Мэн, и он принес эти фотографии с собой, чтобы окончательно просмотреть их еще раз. Женщина-русалка с затененным лицом плывет в воде, обтекающей ее груди и живот; треугольник ее лобка окутывают призрачные стебли теней. Ее волнистые волосы поднимаются, словно облако дыма, а на некоторых кадрах она плывет под своим собственным отражением, созданным светом на поверхностном слое воды. Покачиваясь и плавно извиваясь в воде лагуны, плывущая женщина кажется настолько осязаемой, что вода вокруг нее выглядит еще прозрачней, а ее нагота воссияла сквозь тусклое пространство ее прошлого – стоило ей стать зыбучим песком и бурными волнами. Какое-то время я внимательно рассматривала эти фотографии, выискивая таящийся в них соблазн, – и не только для Кертзингера, мужчины лет сорока, кожа которого просолилась за годы, проведенные им под водой, но и для всех мужчин, где бы они ни жили.

Удивительно, что легенды о русалках появлялись во всем мире везде, где жили мореплаватели. Русалки – не мифические создания какой-то одной культуры, экспортируемые, как религия, экзотическая кухня или новая мода. В Норвегии, на острове Ньюфаундленд, в Новой Гвинее, в Океании, в Мексике, в Африке, на Гаити и в других странах – древние мифы о русалках существуют везде. В этих фантастических историях длинноволосые женщины с пышной грудью, узкой талией, изящными руками, но с рыбьей чешуей ниже бедер околдовывали мужчин, лишая их богатства, ума, сердца и души. И однако же, к ним, как правило, не относились как к силам зла, свирепым, подобным ведьмам существам. Совсем наоборот. Русалки – невиновные убийцы, женственные и соблазнительные. Околдованные их опасной чувственностью, как наркотиком, мужчины хотели их, как своего рода сексуальный героин, даже зная, что эта любовь плохо кончится. В лучшем случае они станут чужаками в обоих мирах и будут рожать детей, не пригодных ни для земли, ни для моря. В худшем – мужчины утонут в любви и объятиях русалок.

В древнейших религиях мир разделялся на две стихии – огненную и водную; фаллическая молния символизировала мужское начало, а подобное чреву море – женское. Зачастую боги, имеющие мужское обличье, держали в руках посохи или скипетры в виде молний. Древнейшие представления о сладострастии русалок коренятся в легендах о божествах в образе рыб – таких, как семитическая лунная богиня Атаргатис, само имя которой, если его произнести, лишает человека дыхания и заставляет его язык прилипнуть к небу. У Атаргатис были человеческие руки, женская грудь и красивая человеческая голова, но ее бедра плавно перетекали в переливчатый хвост золотой рыбы. Хотя и наделенная сверхъестественной силой, она, властвуя, прибегала к так называемым женским хитростям. Она была прекрасной, тщеславной, гордой, жестокой, соблазнительной – и при этом совершенно не доступной для земных мужчин, которые в нее влюблялись. Несколько позже приобрела известность Афродита – богиня, тоже рожденная морем, – и ей прислуживали русалки. Иногда в виде полуженщин-полурыб изображали и греческих сирен, и они укрепили представление о роковой притягательности русалок. Сверхъестественные обольстительницы, соблазнявшие моряков и приводившие их к погибели, сирены пели такие жуткие и восторженные песни – мелодические волны на морских волнах, – что моряки прыгали за борт и плыли туда, откуда раздавалось пение. А иногда сирены своими чарами гипнотизировали капитанов, и те вели свои корабли к скалистым берегам, где они и разбивались. Германцы называли русалок «морскими женщинами» (Meerfrau), датчане – «морскими девами» (maremind). У ирландских «морских дев» (merrow) были между пальцами маленькие перепонки. (Как бы мы отнеслись к нормальным во всех других отношениях женщинам с перепончатыми пальцами?) У финских «морских существ» (nakinneito) были пышные груди и длинные волнистые волосы.

Во всех легендах о русалках их грудь – самое важное, но это, пожалуй, совсем не удивительно. В XVIII веке Линней, естествоиспытатель и врач, человек изумительно четкого ума, с его страстью давать всему имена, решил назвать наш класс живых существ млекопитающими (по-латыни – mammalia, что значит «вскормленный грудью»). Однако заметим: это не просто грудь, но грудь зрелой женщины, способной выкармливать свое потомство. И это понятно, если иметь в виду Линнея, видевшего, как его собственная жена выкормила грудью семерых детей, и занималась этим в высшей степени естественным делом больше десятилетия. Во времена Линнея много говорили о том, к каким порокам развития приводит выкармливание младенцев кормилицами. Однако, выбрав женскую грудь официальным символом наивысшего и самого благородного класса живых существ, Линней полагал, что не делал ничего возмутительного. Женская грудь всегда восхищала и завораживала мужчин. (По Фрейду, это объяснялось тем, что свое первое наслаждение они испытывали, когда сосали грудь матери.) И как бы странно ни выглядели морские животные (а некоторые, например дюгонь с его раздвоенной мордой, имеют абсолютно нечеловеческий вид) – но именно женственная грудь наводила мужчин на мысль о том, что они достойны именоваться русалками. «Смотрите, у нее есть грудь!» – кричали матросы, почему-то не замечая плоской, как у моржа, морды дюгоня, «морской коровы».

Почему же подобные рыбам божества так зачаровывают нас, любителей фантазировать? Если мы посмотрим на Землю из космоса, то увидим, что в основном она состоит из воды, со скромными полосками земли там и сям. Нашу планету назвали неудачно. Нам следовало бы назвать ее Океаном. Да мы и сами – небольшие лагуны, жидкости и желеобразные массы которых омывают рифы скелета. Наши тела содержат соленую воду – готовый субстрат первобытных морей; наша кровь пульсирует и течет; у женщин происходят ежемесячные приливы. Девять месяцев плод плавает в уютном и влажном материнском лоне. Мы рождаемся водными созданиями, истинными амфибиями, русалками и водяными; наши тела на 97 % состоят из соленой воды. Именно поэтому нам, чтобы жить, надо пить воду. Вода текла и в телах наших предков, а сами они плавали по артериям земли. Люди перемещались по воде, выращивали урожай благодаря воде, крестили в воде. Мы с удовольствием шлепаем по лужам. Иногда мы слышим, как жидкости булькают у нас в ушах или в желудках. Мы – водные скульптуры, сосуды с водой. Если устранить всю воду из тела человека, весящего 68 кг, в нем останется меньше двух килограммов плоти. В этом смысле человек мало чем отличается от цветка, и тогда личность – это своего рода аромат живого существа. Так что неудивительно, что, когда рыбаки смотрели на таинственный, непредсказуемый океан, который, однако, давал им пищу, позволял спастись от опасности и определял их судьбу, они думали, что волнами правят эти божества.

Окружая человеческую жизнь плеском, океан сотней своих языков проникает в каменистые уста скал вокруг гаваней, где люди собираются и пьют вино. Но я не думаю, что именно обитатели побережий выдумали русалок как эротическую разновидность Матери-Земли. Судя по всему, русалки отчасти отражают те противоречивые чувства, которые мужчины испытывают к женщинам в целом. Женщины – прекрасные, таинственные, идеализированные существа, которыми мужчины мечтают обладать. Но при этом они возбуждают чувства, делающие мужчин уязвимыми и иррациональными, доводящими их до безумия. Они могут поработить даже самых сильных мужчин. И женщины ведут свою борьбу нечестно. Чем они красивее, тем больше у них сил. А когда они это знают, действуя хитро и наверняка, это может быть просто ужасно. Какими бы женщины ни были слабыми, они достаточно сильны, чтобы обречь мужчину на погибель. Это древнейшее представление о великолепных и роковых женщинах лежит в основе многих мифов и произведений искусства. И мифы о русалках – концентрированное выражение этого страха.

Во времена Средневековья европейцы предполагали, что русалки – существа такие же обычные, как феи или духи. Они обладали магическими способностями и жили долго, но были смертными существами и не имели души. В XVII веке рыбаки часто наблюдали за русалками с берега, и купцы возвращались из чужих земель с многочисленными свидетельствами, подтверждавшими их существование.

Одно из самых известных свидетельств принадлежит английскому мореплавателю Генри Гудзону. Опубликованное в 1625 году в Лондоне, оно произвело настоящую сенсацию. Во время плавания в поисках северо-западного торгового пути он сделал в своем дневнике такую запись:

Вечером [15 июня] один из наших моряков, взглянув за борт, увидел русалку. Он подозвал еще одного члена нашего экипажа, чтобы тот на нее посмотрел, и этот человек подошел. К тому времени русалка подплыла к самому борту судна и пристально смотрела на людей. Набежавшая вскоре волна ее опрокинула. По словам свидетелей, выше пупка ее спина и груди были как у женщины. Ее тело оказалось такого же размера, как у любого из нас, а кожа была белой-белой. Всю ее спину закрывали длинные черные волосы. Когда она ныряла, моряки увидели ее хвост: как у дельфина, и пятнистый, как у скумбрии. Тех, кто ее видел, звали Томас Хилс и Роберт Райнер.

Несмотря на весь рационализм XVIII века, люди обожали русалок и тогда. Капитаны судов то и дело встречали их в море; в них верили даже короли. В каждую эпоху люди придавали русалкам тот облик, который соответствовал их представлению о женственности. В эпоху рыцарства русалку изображали в виде принцессы; в начале XIX века – как романтический идеал, в XX веке – роковой женщиной.

Европейских русалок часто изображают с гребнями и зеркалами, потому что они долгими часами сидят на скалах и, купаясь в лучах солнца, расчесывают свои длинные волосы. Волосы всегда считались сексуальным символом, одной из приманок русалок. Распустив волосы и демонстративно расчесывая их перед мужчинами, русалки показывают, как они сексуальны. Говорят они редко, но могут петь так, что звуки их пения оказываются более волнующими и проникновенными, чем просто слова. В некоторых кельтских легендах русалки вырастали до чудовищного размера. Они разбирались в волшебных травах. Они жаждали губить людей и, резвясь около берегов и кораблей, доводили до безумия тех, кто не мог устоять перед их чувственностью. Поэтому считалось, что увидеть русалку – это дурное предзнаменование, которое предвещало бурю или кораблекрушение. Чтобы одержать верх над русалкой, у нее надо было похитить какую-нибудь из ее вещей – например, гребень или пояс, спрятать этот предмет – и русалка окажется у вас в подчинении. Но если она обнаружит потерянное, то вновь обретет свою силу и вернется в море. В мифах русалка почти никогда не остается с мужчиной, потому что ни он, ни она не могут жить в чужом мире, вдали от друзей, близких и привычной обстановки.

Однако существовали и водяные – особенно в легендах шотландских рыбаков, называвших их «шелки». В арабских сказках «Тысяча и одна ночь» есть «Сказка об Абдулле и Абдулле». В ней бедный рыбак по имени Абдулла обретает благодетеля в лице водяного, которого тоже зовут Абдулла. В легендах столь не связанных между собой стран, как Ирландия и Сирия, рассказывается о водяном, выходящем на берег, чтобы брать человеческих жен. В поэме Мэтью Арнолда «Брошенный водяной» (The Forsaken Merman) жена водяного, бросив его с детьми и вернувшись к людям, обрекает его на предельное отчаяние. У царицы Атаргатис был супруг Оаннес – полурыба-получеловек. Как сторонний наблюдатель и пришелец из другого мира, он учил людей быть более человечными. Оаннес был достаточно великодушен, чтобы научить людей проникновенному пониманию их искусств, наук и литературы. Вначале его изображали с человеческой головой, покрытой, как шапкой, головой рыбы; рыбью чешую он носил как плащ. Однако вскоре этот образ эволюционировал, и его стали изображать в виде существа, которое выше пояса было мужчиной, а ниже пояса – рыбой. В древних мифах он ассоциировался с солнцем – божеством, имевшим важнейшее значение для людей эпохи палеолита. Оаннес выползал на сушу на рассвете, а ночью нырял обратно в море, и, пока находился на суше, создавал для людей цивилизацию. Однако древние почитали Оаннеса как божество, а не превращали его в объект любви. Исторически женщин не очень-то возбуждала идея мужчины-рыбы. А вот мужчины были одержимы образом женщины-рыбы. Фантазируя о русалках, мужчина мог слиться с прекрасной и юной, как девочка, женщиной, а через нее – и со всем океаном, который она представляет. Он мог пренебречь человеческими обычаями и обществом, не имевшими в ее мире никакого значения. Она поверит всему, что он ей скажет; сделает все, о чем он ее попросит. Она станет его морской гейшей. Русалка только выглядит невинной и прекрасной, но по сути она – необузданное животное; ее не смущает чувство вины, ее не волнуют запреты; она жаждет лишь доставить ему удовольствие.

Изображенная на географических картах, вытатуированная на теле моряков, отпечатанная на этикетках консервных банок с тунцом, вырезанная из дерева и закрепленная на носу корабля, нарисованная на вывесках пивных, русалка стирает различие между человеком и животным. Строго говоря, от нее мало пользы: она не настолько женщина, чтобы ее любить, но не настолько рыба, чтобы ее жарить. В каком-то смысле она чудище, но ее чудовищность сладостна, как любовь. Для мужчин, уходящих в море, русалки символизируют и разрушительность океана, с которым они, несмотря ни на что, обручены, и их одиночество, их тоску по любимым, которых они оставили на суше. Океан – плодовитый, соблазнительный, подобный утробе, бархатистый, непокорный – кажется им существом женского пола. Его ритмы такие же древние и таинственные, как у женщины. У него случаются свои ежемесячные приливы; он в вечной истоме. Покачивая своими бедрами – сначала так, а потом иначе, – он осторожно поворачивается с боку на бок, как во сне: океан – это спящая женщина. Мужчина входит в женщину как в воду, отдаваясь ее влаге и охотно теряя себя в ее мягких, прозрачных объятиях. Океан очеловечивается и принимает его в себя – точно так же, как любящая женщина, когда она обнимает мужчину, становится в этот миг беспредельной, как море.

Сексуальный шик: извращение как мода

СМИ неустанно учат нас тому, кого и как любить, засыпая нас многочисленными сведениями о том, что считается сексуальным, модным и шикарным. Всякий раз, открывая новый журнал, я уже готова к тому, что от его страниц пахнёт парфюмерным ароматом. Ароматы сражаются между собой в этом тропическом лесу рекламных объявлений, и мы надрезаем тонкую полоску с пробником духов, наносим их мельчайшие капельки на запястье или на сгиб локтя и вдыхаем аромат. Мы жаждем обогатить свой чувственный опыт. И в этом мы не отличаемся от большинства людей. Обитатели бразильского города Белен, завсегдатаи рынка со знахарскими снадобьями, почувствуют себя как дома на первом этаже нью-йоркского универмага Bloomingdale. Конечно, они не обнаружат на здешних полках сложенных горкой влагалищ речного дельфина или рогов жука-носорога (да они и не поймут назначения многого из того, что увидят), но фантасмагория расцветок, запахов и текстур доставит им чувственное наслаждение, а суетящаяся толпа, захваченная идеей «базарного дня», покажется им изумительно знакомой. Кто-нибудь скажет, что в мире и без того уже много экстравагантного, так зачем же эту бурю чувственных впечатлений разнообразить еще больше? И тем не менее люди одержимо создают все новые и новые произведения искусства, блюда, моды, мифы и традиции, добавляя еще больше ощущений к феерии жизни. И реклама – это лишь крохотный всплеск среди безбрежности этой мании.

Но что делать со всей этой свежей рекламой, предлагающей грубый секс и садомазохизм? Например, в конце журнала Details рекламный блок из 46 страниц посвящен исключительно джинсам Request. На большинстве фотографий красуются страстные, ухмыляющиеся полуголые мужчины и женщины, совершающие проделки в духе голливудских фильмов-нуар, в момент разнообразных эротических забав друг с другом. Джинсы фигурируют не на всех фотографиях, но зато мы обнаруживаем множество каблуков-шпилек, ажурных чулок, кожи, юбок с бахромой в виде кнутов и фаллообразных бутылок с шампанским. На одной из фотографий мужчина с голым торсом (разумеется, в джинсах Request) связан веревками. Его лицо искажено гримасой боли, его промежность обращена к зрителю, а сам он готов умереть под палящим солнцем пустыни.

Эти черно-белые фотографии показывают мир пороков и теней. Их пейзаж представлен в стиле фильмов-нуар и запечатлен на безопасном расстоянии от полихромной реальности повседневной жизни. Секс этих персонажей не имеет ничего общего с любовью, какой она может быть. Рекламируемый ими секс – раздраженный, посредственный и грустный. Все выглядят озлобленными, словно испытывают отвращение к чему-то слишком ужасному, чтобы его можно было назвать. Мрачные, стилизованные, вульгарные – рекламные фотографии как-то извращенно и скользко притягательны. Однако вместо жизнерадостного, жизнеутверждающего, доступного для всех секса шестидесятых годов в этой «эротике» мы находим апатию.

Но даже легкий налет эротики в рекламе увеличивает продажи абсолютно не связанных с сексуальностью товаров. Тогда к чему эти крайности? Можно ответить так: поскольку обычным сексом уже никого не удивишь, и даже грубый секс регулярно появляется на страницах респектабельных изданий, сексуальная реклама тоже была вынуждена стать более прямолинейной (по крайней мере, так думают рекламодатели) и демонстрировать извращения. Как и в реальном сексе, неумеренность заставляет искать новые возбудители и более экзотические удовольствия. Когда-то на автозаправочных станциях давали в качестве сувениров стаканчики для спиртного или скребки и щетки для очистки машин ото льда и снега – небольшие подарки для привлечения клиентов. Заправка могла находиться на другом конце города, но мы не могли побороть искушения получить что-то «даром», даже если в реальности это было совсем не даром, потому что более долгий путь обходился дороже, а стоимость «бонуса» была включена в цену бензина. Сегодня этим занимаются косметические компании, и это прекрасно работает. Покупая некоторые продукты, в придачу вы получаете образчики других. Аналогичным образом используют теперь и самооценку. Если вы покупаете «экологические» продукты, то можете ощущать себя людьми нравственно ответственными, если покупаете спортивную обувь определенной марки – чувствовать уверенность в себе и силу. Если вы купите, допустим, разрекламированные джинсы Request, то сможете почувствовать себя сексуально неотразимым. Премией станет небольшой прилив самоуважения. Это гомеопатическое средство от неуверенности в себе и впрямь может помочь человеку почувствовать себя лучше – или же оно просто исчезнет в бездонном выдвижном ящике внутреннего мира вместе с другими «эликсирами». Вопрос в том, почему садомазохизм, эксгибиционизм, вуайеризм и другие так называемые перверсии кажутся нам такими привлекательными именно теперь.

Возможно, отчасти это объясняется нашим возвращением к викторианской морали, потребовавшим извилистого пути. В эпоху ее господства общество было столь репрессивным и настолько пронизано культом матери, что мужчины чувствовали себя виноватыми, оскверняя «ангела» у себя дома, и были вынуждены тайно искать изощренных удовольствий на стороне. Когда общество пытается подавить сексуальность, в результате зачастую возникает желание проявлять ее запретными действиями. В нашей культуре «рубежа веков», как нам напоминают журналы, возобладала завуалированная порнография. Модные журналы изобилуют образами откровенного секса и садомазохизма. Татуировки, которые когда-то ассоциировались с людьми неотесанными, с обитателями «дна», теперь делают себе фотомодели. (Женщины щеголяли ими и в двадцатых годах. Однако тогда в основном это был перманентный макияж, когда для улучшения формы губ и бровей или имитации румянца под кожу с помощью иглы вводили красящий пигмент. А татуировки в виде скарабеев и других египетских символов вошли в моду после того, как их обнаружили на мумии в одной из гробниц.) Реклама Кельвина Кляйна преподносит образы сексуальных грез о медленно пробуждающемся желании. Учтите, что такого рода журналы читаются в залах ожидания и библиотеках; на них подписываются и трезвенники, и любители выпить; их доставляют прямо на дом; ими наслаждаются в священном домашнем уединении; их читают лежа в ванне и за кофе; их разбрасывают по всему дому и для гостей, чтобы те могли их полистать, и для детей, чтобы те могли вырезать из них картинки для школьных поделок.

Мы – люди культуры «рубежа веков» со сбитыми моральными ориентирами, одной ногой стоящие прямо в нашем пуританском прошлом, а другой ногой нащупывающие путь в будущее. Мы жаждем крайностей, и это вполне человеческая черта. Людям всегда не хватает скандалов, все более и более откровенных, насколько это дозволено. Рок-звезды словно занимаются оральным сексом с микрофоном – то есть на самом деле с толпой, отвечающей им шквалом радостных воплей. Порнозвезды являются на благотворительные мероприятия, а фотомодели демонстрируют одежду на подиумах высокой моды. Теперь, когда секс вышел из подполья, как это влияет на наши личные привычки? Подозреваю, что, в сравнении с тем, что мы видим, они могут показаться пресными и даже скучными. Частное стало публичным, но публичное не стало частным.

Но почему? В наши чумные годы, когда случайные связи грозят бедой, заставляя нас заранее тревожиться, невиданно популярным стал вуайеризм. Совершенно безопасный секс – это воздержание, предупреждают нас. Экстези – наркотик, который употребляют на дискотеках чаще всего, – подавляет половое желание. «В мастурбации замечательно то, – сказала мне однажды по секрету циничная подруга, – что вы имеете дело с прекрасным партнером, лучше всякого мужчины… и при этом вам не надо наряжаться». Секс-шоу таковы, что вызывают ассоциации со злачным районом города, который посещают нравственные уроды. Однако, в какой-то степени, наши секс-шоу мы подобрали на обочинах дорог, а потом придали им лоск, сделали их модными. Это как если бы все мы смотрели по телевизору одно и то же эротическое шоу – но в отдельных кабинках собственных жизней, вдали от чужих глаз. Такой вариант безопасного секса приятно ласкает глазные нервы и прививает всем некий вкус к завуалированной порнографии. Иногда он, переходя границы, выливается в садомазохизм и эксгибиционизм. Иногда он играет с половыми различиями и с определением пола. Иногда бросает вызов представлениям о табу и о скандальном. Некоторые из самых откровенных сексуальных актов не имеют ничего общего с самим по себе сексом, но скорее связаны с силой, яростью и доминированием. Крайний пример – изнасилование. Более мягкий вариант – поведение рок-звезд, занимающихся мастурбацией прямо на сцене. Обратите внимание: опасность сексуального растления считается у нас социально приемлемой. От многих гетеросексуальных мужчин и женщин я слышала, что тюрьмы они боятся не потому, что она предполагает изоляцию, но потому, что там их могут изнасиловать. У них сложилось такое представление, что тюрьмы существуют для того, чтобы наказывать гетеросексуальных людей гомосексуальным образом – вынуждая их изменить свою сексуальную ориентацию и терпеть ужас бесконечных изнасилований. Однако публичные извращения всегда нацелены на то, чтобы шокировать: если вы хотите продать какому-то человеку компакт-диск или идею, вы должны, прежде всего, привлечь его внимание.

Привычка умертвляет все, притупляет любые ощущения. Нагота настолько привычна, что принимает все более разнузданные формы, чтобы нас возбуждать. И все-таки нас еще можно шокировать, можно, как говорят летчики-испытатели, «вывести за предел». А потом упиваться пикантностью нашего запредельного изумления. Вспомните широко разрекламированную сцену мастурбации в фильме «В постели с Мадонной», которой она занималась прилюдно, на виду у огромного множества потенциальных зрителей и, что, пожалуй, еще существенней, на виду у своего отца. Посмотрев этот фильм, я задумалась о синдроме «плохой девчонки», о потребности совершать ужасные вещи, и, когда на них смотрят сквозь пальцы, находить что-то новенькое, еще более скандальное, в надежде получить некое полное одобрение, но на самом деле спрашивая: «Ну как, вы меня все равно будете любить? Даже и при всех моих пакостях? Да неужели? А теперь?» Выпущенная после фильма книга Мадонны «Эротика» (Erotica) включала в себя сексуально откровенные фотографии.

Чтобы перверсия была эротически возбуждающей, человек должен чувствовать себя так, словно он совершает грех. Надо преступать какие-то моральные нормы; человека должны травмировать или унижать; нужно физически издеваться над ним или низводить его до уровня неодушевленного предмета – туфельки, груди, ножа. Большинство извращений гетеросексуальны; они совершаются мужчинами или для мужчин, использующих женщин как сексуальные объекты. Среди женщин тоже встречаются фетишистки, эксгибиционистки или вуайеристки, но, судя по всему, их немного. Психоаналитик Роберт Столлер, клиническая практика которого была посвящена изучению извращений, беседовал с огромным множеством людей и наблюдал за их поведением (в их числе были и представители племен Новой Гвинеи с их неумеренным интересом к сперме). На основе своей практики он пришел к выводу, что для того, чтобы «превратить скуку в возбуждение, большинству людей нужно добавить к своим фантазиям элемент враждебности». Настойка враждебности действует во время секса отлично. Стоит только легонько шлепнуть по заднице или сделать вид, что собираешься изнасиловать; можно даже слегка связать шарфом запястья. Можно только сделать вид – и этого уже достаточно.

Зачем людям нужны табу (а они почти всегда касаются еды, процессов опорожнения организма, смерти; содержат предписания закрывать половые органы; указывают, с кем надо вступать в брак и где, когда, как и с кем заниматься сексом)? Это тема, на которую можно рассуждать бесконечно. По-видимому, табу созданы для того, чтобы учить нас (особенно молодежь), как надо себя вести без вреда для здоровья или общественно приемлемым образом. Когда-то за соблюдением табу надзирало духовенство. Чувство вины, стыда, страх перед сверхъестественным возмездием – таковы были кары, державшие людей в узде.

Все мы видели двухлетних малышей, со счастливым видом набивающих рот песком. «Брось, это грязь!» – кричат им родители. Однако «грязь» – это оценочное понятие, которое в равной степени применимо и к людям, и к словам, и к идеям, и даже к шуткам. Чем нам так не нравится грязь? В биологическом смысле мы далеко не чисты. Совсем наоборот: наши тела кишат клещами, бактериями и другими микроорганизмами. Почему же нас так беспокоит, когда мы запачканы, замараны, когда мы в грязи? И, учитывая страсть к чистоте, что заставляет некоторых людей – к которым мы испытываем отвращение, называя их «извращенцами», – заниматься копрофилией? В некоторых культурах матери очищали своих младенцев, слизывая с них мочу и кал, как это делают и другие млекопитающие. Балийские матери носят своих младенцев в самодельных матерчатых слингах и часто держат при себе собачек, которым вменяется в обязанность «следить за пеленками», вылизывая ребенка и мать после того, как младенец испачкается. Люди африканской народности масаи пьют коровью кровь, она просто входит в их рацион, индусы употребляют коровью мочу в качестве лекарства, а в некоторых культурах принято украшать свои волосы навозом. По мнению сексолога Джона Мани, где-то глубоко в нашем изначальном генетическом коде сохранилась память о том, что питье мочи и поедание фекалий – это естественная часть поведения, а у отдельных людей – которых мы называем копрофилами – эти представления пересекаются с сексуальностью.

Секс может казаться спонтанным, безыскусным, настоящим, внезапным – когда ощущения воспринимаются нами так ярко и остро, что тело словно кричит: «Эврика!» Однако каждый сексуальный акт, каким бы случайным он ни был, – это запутанная драма, «чисто театральное» произведение, как говорит Столлер, «результат многолетней работы над сценарием, над которым приходится хорошенько потрудиться для того, чтобы он оказался удачным – то есть чтобы он гарантировал возбуждение… а не тревогу, депрессию, чувство вины или скуку». Человек возбуждается тем сильнее, чем сильнее он рискует, – или делает вид, что рискует. Столлер предполагает, что возбуждение возникает только тогда, когда мы видим две противоположные возможности – жизнь/смерть, любовь/ненависть, сила/слабость, контроль/бесконтрольность, успех/крах и так далее – и нам удается между ними лавировать:

Полюса… это вехи, обозначающие территорию, на которой вибрирует энергия. Вдали от полюсов – опыт не ожидаемого, а достигнутого (или настоящего, или гарантированного). Возбуждение – это неопределенность; определенность приносит удовольствие или боль. Или может не вызвать никакой реакции. Но возбуждения она не вызывает.

Это перекликается с замечанием Оскара Уайльда, что «сущность любви – неопределенность». В конечном счете два полюса, между которыми лавирует человек, – это «риск» и «безопасность». В фантазиях, в порнографии или в перверсиях, говорит Столлер,

важны обман, действо, спектакль, маскарад, переодевание – независимо от того, как усердно автор… будет заявлять о правде… К чему нам фантазии, если мы знаем, что человек обманывает себя совершенно сознательно, придумывая историю, которой, как он знает, точно не было, приукрашивая ее… И все-таки, несмотря на все эти выдумки, ткани набухают. Фантазия переходит в физиологию… Таким образом, возбуждение – это континуум тревоги и страха, к которому добавили возможность получить удовольствие, особенно изощренное… Настоящее возбуждение… возникает, когда мы выбираем между опасностью (травмой) и безопасностью.

Конечно, в возбуждающих фантазиях нет ничего плохого. Они так или иначе действуют на нас целительно, а иногда вдохновляют на приключения, на любовь и на создание произведений искусства. «Большинству из нас, – продолжает Столлер, – неприкрашенная реальность выжгла бы глаза… Кто из покупающих билеты на фильмы про войну купил бы билет и на саму войну?» В сознание проникают сексуальные фантазии, связанные с враждебностью, унижением и причинением вреда, но эмоциональное освещение придает им совсем другой вид. Почему враждебность нуждается в перверсии, чтобы стать сексуально возбуждающей? Потому что перверсия – это «эротическая форма ненависти».

А теперь обратимся к эксгибиционизму. В одном из самых «популярных» своих вариантов он представлен любителями демонстрировать свои «достоинства». Большинство таких эксгибиционистов – мужчины, повторяющие подобные поступки снова и снова, потому что для удовлетворения важнее всего, чтобы их ловили. Как правило, мужчина идет в парк или какое-нибудь другое публичное место, подходит к сидящей на скамейке женщине и резким движением распахивает перед ней плащ, демонстрируя свои гениталии. Женщина вскрикивает и бежит за полицейским. А то, что происходит дальше, проливает определенный свет на мотивы мужчины. Эксгибиционист почти никогда не убегает. Показать женщине свой член – это лишь небольшая часть того, что ему нужно. У его истинной цели – множество аспектов: расстройство и возмущение со стороны женщины; приход полицейского и свидетелей, задыхающихся от потрясения и гнева; унизительный арест; появление на суде; неудобное положение, в которое он ставит своих близких; опасность потерять работу. Таковы ключевые моменты, толкающие эксгибициониста на его поступок. Эксгибиционист – это почти всегда человек с низкой самооценкой, неутешительным мнением о своей сексуальности и глубоким ощущением личной несостоятельности. В своих собственных глазах он – ничтожнейший из мужчин, дефективный член общества, никудышный самец. Потрясая на виду у людей своим членом и вызывая оцепенение, шок и неразбериху, этим он доказывает себе, насколько все-таки значим его пенис – значим настолько, чтобы остановить движение, вызвать у женщины обморок, дать себя арестовать, испортить свою карьеру. Выходит, это чрезвычайно могущественный и влиятельный орган. А если так, то, значит, он и сам – все-таки настоящий мужчина.

Любовь – это единение и слияние с любимым. Большинство людей страстно о ней мечтают, хотя есть и такие, кого пугает и сама мысль о ней. Что, если любовь их задушит, поглотит, обессилит? Близкие отношения требуют невероятного мужества, смелости канатоходца, они опасны. Тебя могут унизить, заставить переживать старые травмы, ты можешь потерять лицо. И перверсия – это защита от подобной близости. Вместо того чтобы признать уязвимость и сложность реальных отношений, в которых на кону стоит все, человек придумывает себе фантазию – достаточно жестокую и табуированную, чтобы быть сексуально возбуждающей. При этом, разумеется, происходит расчеловечивание партнеров. Людям доверять нельзя – можно доверять лишь их телам или таким фетишам, как ножи и хлысты. Или людям, предлагающим себя в качестве фетишей. Возбуждает сексуальный театр, а не партнеры. Если они расчеловечены, то уже не представляют угрозы. Но сексуальное возбуждение все-таки остается. Чаще всего это драма мести, хотя участники действа этого и не подозревают. Эксгибиционист – это, как правило, тот, кого унижали в детстве и кто испытывает потребность унижать или подчинять себе других людей – обычно посторонних и публично. Извращения – это то, к чему прибегают люди, потерпев крах в личной жизни.

Но почему близкие, доверительные отношения так пугают? Рассказывая правду о своей жизни или чувствах, вы сообщаете другому человеку интимную информацию о себе, которую можно перевести на любой язык, конвертировать в любую валюту. Вы никогда не знаете, когда ее могут использовать против вас, как далеко ее могут распространить, в какие недружественные руки она может попасть. В сравнении с этим дать другому человеку распоряжаться своим половым органом – это нечто безличное. Члены семьи вынуждены поддерживать друг с другом более тесные отношения – и все-таки могут скрывать какую-то – опасную – часть своей жизни. Ребенок обнаруживает, что ему почти невозможно скрыть свою сексуальность, а его тело выставлено на обозрение членов семьи и становится предметом семейного обсуждения, тогда как и тела родителей, и их сексуальная жизнь большей частью скрыты от стороннего взгляда. Его родители – которые успешно учат ребенка, как ему надо есть и как поступать, как снимать штанишки и писать, как рассуждать, – не учат его, как стать эротичным. Это столь же естественное проявление его жизни слишком постыдно и слишком стеснительно, чтобы его обсуждать. Дети узнают об этом случайно, как придется, – от друзей, из книг и журналов, из фильмов, телепрограмм и рекламы, а также подглядывая за взрослыми.

Сначала мы испытываем шок, но потом привыкаем. Некое психическое оцепенение возникает из-за того, что сексуальность раз за разом преподносится как мода. И мы в этом не уникальны. Гульфик, как мы уже видели, стал модным аксессуаром для нескольких поколений европейцев. Взглянув на особенного модника Елизаветинской эпохи, мы обнаруживаем у юноши мощно эрегированный кожаный гульфик, украшенный лицом горгульи, чей взгляд устремлен назад. И где-то под ним располагается самый обычный половой орган. Напоминает волшебника из страны Оз с его мощным громовым гласом, который, как оказалось, принадлежал невысокому человечку с мегафоном, скрытому под костюмом волшебника. В конечном счете именно это мы обнаружим под любыми опилками: еще один аспект нашей человечности, еще один кусочек огромного пазла. И этот кусочек пазла, который я держу в руках сейчас, пытаясь вставить его на место, изображает голое бедро мужчины или женщины, а на заднем фоне проступает нечто тревожное и таинственное – пара темных зачарованных глаз.

А теперь, для контраста, давайте посмотрим, что представляет собой самое распространенное проявление любви – и на публике, и в частной жизни. Следующая глава, «Поцелуй», впервые появилась в моей книге «Всеобщая история чувств» в несколько другом виде, но ее место – и здесь тоже, поскольку любое размышление о любви не может обойтись без слов о поцелуях.

Поцелуй

Секс – это наивысшая степень близости с самым интимным соприкосновением, когда мы, как две инфузории-туфельки, проникаем друг в друга. Во время любовных игр мы делаем вид, что пожираем друг друга, перевариваем друг друга; мы питаемся друг другом, пьем жидкости друг друга, забираемся друг к другу под кожу. Целуясь, мы объединяем наше дыхание, словно открывая любимому человеку ворота крепости нашего тела. Мы укрываемся теплой сетью поцелуев. Мы пьем из источника уст партнера. Отправляясь в путешествие по телу любимого, мы снаряжаем караван поцелуев. В пути мы составляем карту новых земель – кончиками пальцев и губами – и останавливаемся у оазиса соска, у холма бедра, у извилистого русла реки позвоночника. Это своего рода осязательное паломничество, приводящее к храму нашего желания.

Чаще всего мы, прежде чем действительно увидеть гениталии любимого, сначала их трогаем. Как правило, наше атавистическое пуританство не позволяет нам показываться друг другу обнаженными до того, как мы поцелуемся и приласкаем друг друга. Везде есть свой этикет, протокол – даже и в бурном, безудержном сексе. Но целоваться можно почти сразу же, и, если два человека любят друг друга, поцелуи – это скорее не прелюдия к совокуплению, а знак глубокого расположения. Бывают дикие, жадные поцелуи – и бывают поцелуи бесшабашные. А бывают поцелуи трепетные и нежные, как перышки какаду. Как будто бы это такое слово из сложного языка любви, которое можно произнести, лишь когда губы соприкасаются и заключается безмолвный договор, запечатанный поцелуем. Секс может быть голым, простым и неромантичным, однако поцелуй – это апогей сладострастия. Он требует времени, но расправляет крылья души в сладостном труде любви, когда тело трепещет, пылая от предвкушения, но до удовлетворения еще далеко, о нем только мечтают, и в сладостном томлении постепенно нарастает накал эмоций и страсти.

В начале шестидесятых, когда я училась в школе, хорошенькие девушки не занимались любовью с парнями – большинство из нас просто не знали, как это делать. Но целоваться-то нам было можно! Мы часами целовались на поломанном переднем сиденье чужого «шевроле», который, когда ехал, дребезжал так, будто грохнулся буфет с целым сервизом. Мы целовались самозабвенно, мчась на мотоцикле и изо всех сил стиснув руками сидящего впереди парня; мотоцикл трясло так, что наши бедра едва не превращались в желе. Мы страстно целовались около бассейна с черепахами в парке, или в местном розарии, или в зоопарке. Мы целовались нежно, понемногу и смущенно. Мы целовались жарко, и наши языки раскалялись докрасна. Мы целовались, забыв о времени, потому что влюбленные всего мира поняли бы наше желание. Мы целовались дико, почти болезненно, с невероятным, изматывающим упорством. Мы целовались тщательно, изощренно, словно придумывая поцелуи. Мы целовались украдкой, встречаясь между уроками в школьных коридорах. Мы вдохновенно целовались в темноте во время концертов – так, как, по нашему мнению, целовали своих дам такие музыкальные рыцари страсти, как участники дуэта «Праведные братья» (The Righteous Brothers). Мы целовали одежду или вещи, принадлежащие нашим парням. Мы целовали ладони, посылая парням через улицу воздушные поцелуи. Мы целовали подушки по ночам, воображая, будто это наши парни. Мы целовались бесстыдно, со всей жизнерадостной энергией молодости. Мы целовались так, как если бы поцелуи могли нас спасти от нас самих.

Перед моим отъездом в летний лагерь (а это приходилось делать всем четырнадцатилетним девушкам в городках Пенсильвании, чтобы убить время), мой парень, которого мои родители не одобряли (он принадлежал не к той религии) и с которым мне запрещалось встречаться, каждый вечер проходил через город восемь километров и влезал через окно в мою спальню, чтобы меня поцеловать. Наши поцелуи не были «французскими», взасос (о таких мы и не слыхивали), и не сопровождались ласками. Это были просто целомудренные, от всей души, чисто подростковые поцелуи, когда вы прижимаетесь друг к другу губами и испытываете обморочное томление. Когда я уехала в лагерь, мы переписывались, но, когда осенью в школе занятия начались снова, наш роман как-то сам собой сошел на нет. Я до сих пор помню эти летние ночи. Помню, как мой парень прятался в туалете, когда случайно появлялись мои родители или брат, как потом мы с ним целовались почти час, и он уходил домой до наступления темноты, а я изумлялась его решимости и власти поцелуев.

С виду поцелуй – лишь легкое движение губ, но он может разжечь дикие, пламенные чувства. Или стать безмолвным договором. Или создать тайну. В некоторых культурах не принято много целоваться. В книге доктора Кристофера Найропа «Поцелуй и его история» (The Kiss and Its History) упоминается о финских племенах, в которых люди «ходили в баню все вместе совершенно голыми», но поцелуи считали «чем-то непристойным». В некоторых африканских племенах, где люди украшают, калечат, растягивают или как-то по-другому деформируют губы, люди не целуются. Но это исключения. Большинство населения планеты, приветствуя друг друга, делают это лицом к лицу. Приветствия могут принимать разные формы, но обычно они включают поцелуи, трения или приветствия носами. Существует немало теорий о происхождении поцелуев. Некоторые полагают, что поцелуй возник из обычая обнюхивать лицо другого человека, вдыхать его запах в знак дружбы или любви или для того, чтобы понять, какое у него настроение и как он себя чувствует. Да, в наше время существуют культуры, в которых принято приветствовать друг друга, прижимаясь лбами и вдыхая запах друг друга. Некоторые обнюхивают друг другу руки. Слизистые оболочки губ исключительно чувствительны, и мы иной раз пользуемся ртом, чтобы почувствовать структуру вещи, и носом – чтобы уловить ее запах. Животные часто с удовольствием лижут своих хозяев или детенышей, наслаждаясь вкусом, характерным для их любимцев. (Целуются не только люди. Шимпанзе и другие обезьяны тоже целуются и обнимаются в знак примирения.) Так, мы действительно могли начать целоваться потому, что надо было обнюхать другого человека и почувствовать вкус его кожи. Согласно Библии, когда Исаак состарился и ослеп, он позвал своего сына Исава, чтобы поцеловать его и дать ему благословение. Но Иаков, брат Исава, переоделся в его одежду. А поскольку для своего слепого отца он пах так же, как Исав, Исаак и поцеловал его вместо брата. В Монголии отец не целует своего сына; он нюхает его голову. В некоторых культурах люди предпочитают просто тереться носами (иннуиты, маори, полинезийцы и другие), а в некоторых малайских племенах понятия «запах» и «приветствие» обозначаются одним и тем же словом. Вот как описывал Чарльз Дарвин малайский обычай тереться носами, чтобы целоваться: «Женщины сидели на корточках, запрокинув головы; мои провожатые остановились, наклонились к ним и начали тереться носами. И это длилось несколько дольше, чем длятся у нас искренние рукопожатия. Совершая это действо, они урчали от удовольствия».

В одних культурах целуются целомудренно, в других – страстно, в третьих – дико, кусая и засасывая губы другого человека. В книге «Обычаи народа суахили» (The Customs of the Swahili People) под редакцией Джорджа Аллена сообщается, что муж и жена суахили целуются в губы, если они дома, и могут свободно целовать маленьких детей. Однако мальчиков старше семи лет ни матери, ни тетки, ни невестки, ни сестры обычно не целуют. Отец может поцеловать сына, но брат или отец не должны целовать девочку. Более того:

Одно- или двухгодовалому мальчику, когда приходит его бабушка, тетя или другая женщина, велят показать, как он любит свою тетю, и он к ней подходит. Потом она просит его ее поцеловать, и он это делает. После этого мать говорит ребенку, чтобы он показал тете свой «табак», и он поднимает свою одежду и показывает ей свой пенис. Тетка дергает за него, нюхает его, чихает и говорит: «О, какой крепкий табак». А потом она говорит: «Спрячь свой табак». Если присутствуют четыре или пять женщин, все они нюхают член мальчика, радуются и вовсю смеются.

Как люди начали целовать друг друга в губы? Первобытным людям исходивший изо рта горячий воздух мог казаться магическим воплощением души, а поцелуй – способом слить две души воедино. Десмонд Моррис, авторитетный популяризатор науки, десятилетиями наблюдавший за людьми острым взглядом зоолога, рассказал о таком очаровательном и, с моей точки зрения, весьма вероятном происхождении французского поцелуя:

В первобытных человеческих обществах, задолго до изобретения покупного детского питания, матери, отучая младенцев от груди, пережевывали пищу, а потом передавали ее ребенку в рот. Они соприкасались губами, и это, естественно, сопровождалось многочисленными взаимными соприкосновениями языков и ртов. Эта почти птичья система родительской заботы кажется нам сегодня странной и чуждой, но наши предки, возможно, прибегали к ней в течение миллиона лет или больше, и нынешние эротические поцелуи взрослых – это, почти наверняка, атавистический жест, имеющий именно такое происхождение… Был ли он передан нам по наследству, от поколения к поколению… или у нас к нему врожденное предрасположение, – этого мы не знаем. Но, как бы то ни было, похоже, что те глубокие поцелуи с проникновением языков, которыми обмениваются современные любовники, возвращают нас к той стадии далекого-далекого прошлого, когда детенышей кормили изо рта в рот… Если молодые влюбленные, исследующие языками рты друг у друга, испытывают древнее чувство успокоения, как у детенышей, когда родители кормили их ртом, это может усилить их взаимное доверие и, следовательно, взаимную привязанность.

Наши губы – восхитительно мягкие и отзывчивые. Их тактильные ощущения передаются значительной части мозга, запоминающего, что целоваться – это приятно. Однако наши поцелуи связаны, конечно, не только с любовью. Мы также целуем игральный кубик, прежде чем его бросить, целуем пораненный палец – наш или любимого человека, целуем религиозный объект, изваяние, флаг нашей родины, саму землю, амулет, заговоренный на удачу, фотографию, перстень короля или епископа, наши собственные пальцы в знак прощания с кем-то… Погребальный обряд древних римлян включал ритуал «последнего поцелуя» – считалось, что при этом целующий забирает душу умершего[58]. В Америке мы, когда прогоняем человека, употребляем выражение kiss off, а он в гневе кричит нам: «Kiss my ass!» – «Поцелуй меня в задницу!» Молодые женщины прижимают накрашенные губы к оборотной стороне конверта с письмом, чтобы послать своим любимым помадные оттиски поцелуев. И даже про бильярдные шары мы говорим, что они «целуются» – когда они слегка касаются друг друга и откатываются в сторону. Шоколадная компания Hershey’s рекламирует свою продукцию – обернутые в фольгу конфетки «Поцелуй», чтобы мы могли дарить кусочки любви себе или другим. Существует благочестивый христианский обряд под названием «целование мира». Оно предназначалось либо священному предмету (мощам или кресту), либо братьям-верующим; некоторые христиане перешли от него к более сдержанному рукопожатию. Уильям Уолш в своей книге «Странные народные обычаи» (Curiosities of Popular Customs), изданной в 1897 году, цитирует книгу каноника Кентерберийского собора Артура Стэнли «Христианские установления» (Christian Institutions). В ней приводится рассказ купцов, которых «в соборе Каира гладил по лицам и целовал коптский священник – и в это же время все находившиеся в церкви люди обменивались поцелуями». В Древнем Египте, на Востоке, в Риме, в Греции предписывалось в знак уважения целовать перстень, стопы или руки влиятельных людей. Мария Магдалина целовала ноги Иисуса. Целование перстня папы римского – это почти поцелуй. Султан часто требовал от своих подданных разных чинов целовать те или иные части своего монаршего тела или одежды: высокопоставленные придворные могли целовать кончик пальца ноги, а все прочие – лишь край его покрывала. Люди низших сословий просто склонялись до земли. Обычай ставить в конце письма несколько косых крестиков, символизировавших поцелуи, возник в Средние века, когда очень многие люди были неграмотными, и поэтому крест признавался как подпись даже и под юридическими документами. Крест не символизировал распятие, но и не был произвольными каракулями; он символизировал «крест святого Андрея», и люди клялись его святым именем быть честными. Чтобы заверить в своей искренности, они целовали подпись. Со временем «крест святого Андрея» в виде знака «X» стал ассоциироваться исключительно с поцелуем[59].

Наверное, самый известный в мире страстный поцелуй запечатлен в скульптуре Родена, которая так и называется – «Поцелуй»: двое влюбленных, мужчина и женщина, сидя на каменистом уступе или скале, нежно и жарко обнимаются, слившись в вечном поцелуе. Своей левой рукой она обвивает его шею; кажется, будто она либо вот-вот лишится чувств, либо что-то поет в его раскрытые губы. А поскольку его правая рука покоится на ее бедре, которое он, судя по всему, хорошо знает и обожает, кажется, что он готов играть на ее ноге, как если бы она была музыкальным инструментом. Приникнув друг к другу, тесно прижавшись плечом, рукой, ногой, бедром и грудью, своим поцелуем они словно поставили печать под договором с судьбой, закрепив свою связь устами. Его икры и колени прекрасны; ее лодыжки сильны и отчетливо женственны; ее ягодицы, талия и грудь, с их плавными линиями, полнокровны. Каждый сантиметр их тел источает экстаз. Соприкасаясь всего в нескольких местах, они, кажется, соприкасаются каждой клеточкой. И самое главное, они забыли о нас, о скульпторе и обо всем на свете за пределами их самих. Они словно погрузились друг в друга, как в бездонные глубины, а не просто ушли в себя. Роден, который часто делал тайные наброски своих натурщиц, когда они двигались непринужденно, не позируя ему, наделил этих влюбленных той живой трепетностью, глубинной умиротворенностью, которую так сложно запечатлеть в бронзе. Ее могут передать только нежные, самозабвенные ласки и объятия реальных и действительно целующихся любовников. Рильке отмечал, что Роден обладал даром наполнять свои скульптуры «этой глубинной внутренней жизненностью, роскошным и изумительным беспокойством жизни. Даже спокойствие – там, где оно было, – состояло из многих сотен моментов движения, поддерживающих друг друга в равновесии… Здесь желание неизмеримо, а жажда столь сильна, что все воды мира высыхают в ней, как одна капля».

По мнению антропологов, губы напоминают нам о половых губах, которые в состоянии возбуждения набухают и становятся ярко-красными. Поэтому, сознательно или бессознательно, женщины всегда делают свои губы еще ярче с помощью помады. Сейчас в моде делать их такими пухлыми, будто их искусали пчелы. Фотомодели красят губы так, что они кажутся еще больше и чувственней (почти всегда – помадой розового или красного оттенка), а потом наносят на них еще и блеск, чтобы те выглядели влажными. Таким образом (по крайней мере, с антропологической точки зрения), поцелуй в губы (особенно при погружении языка в рот и взаимном обмене слюной) – это разновидность соития. Неудивительно, что при этом и душа, и тело наполняются восхитительными ощущениями.

О чувственности взгляда

То, что ласкает взгляд, ласкает и память. В детстве, прикасаясь руками к тем или иным предметам, мы узнаем, что мир имеет свою глубину, свою причудливую топографию и трехмерный на ощупь. А потом одного взгляда на морскую раковину или, например, на плечо какого-нибудь человека становится достаточно, чтобы пробудить осязательную память об изгибе. Один только вид обнаженного мужчины, лежащего на речной отмели, вызывает в памяти тактильное ощущение круглого, твердого, плоского, выпуклого, шишковатого, сливающегося воедино. Женщина, взяв в руки фотографию незнакомой танцовщицы, бедра которой прикрыты пышным легким плюмажем, поневоле вспомнит ощущение, которое вызывают перья. А когда мужчина нежно прикладывает палец к нижней губе запечатленной на фотографии женщины, которая, закрыв глаза в чувственной мечтательности и опустив уголки губ, пребывает в экстазе любви, – он не может сдержать невольный вздох сожаления.

Руки уже побывали там, куда мечтают устремиться глаза, и мы в состоянии вообразить себе ландшафт в подробнейших и вызывающих наслаждение деталях. И этого достаточно. Некоторые люди даже и не желают ничего другого. По данным позитронно-эмиссионной томографии, выполненной при помощи ПЭТ-сканера, нет никакой разницы, действительно ли мы что-то испытываем или только воображаем это: на томографическом снимке освещаются одни и те же участки мозга. Неудивительно, что мы обожаем смотреть во все глаза, словно переносясь в визуальный рай фотографии или фильма. Они предлагают гомеопатические дозы любви, приятного возбуждения, тайны, сексуальной увлекательности и насилия – и всем этим можно наслаждаться с безопасного расстояния. Ощущать – но не переживать. Испытывать азарт – но не рисковать. Раздевать, разбираться, проникать – но только мысленно. Пьянящее возбуждение! Творческое воображение ежедневно создает свою собственную виртуальную реальность. А в восприятии нежного влюбленного все проявления жизни эротичны. Чтобы любить мир глазами, мы пользуемся ими, как руками; чтобы любить мир мыслями, мы пользуемся ими, как глазами.

Визуальные образы прилипчивы. Они вызывают поток смыслов и эмоций, и потому становятся незабываемыми. Ни один образ не существует изолированно, как остров, но включает многое из того, что остается невидимым. Гибкая, с фигурой жирафа обнаженная женщина, протягивающая лакомство настоящему маленькому жирафу, должна была где-то раздеться и бросить свою одежду. Своим длинным языком и губами жираф тянется к листику, который ему предлагает женщина. Но какое отношение она имеет к одетому человеку, стоящему за ней в тени? Образы действуют на нас примерно так же, как пиктограммы. Например, в альбоме моей собственной памяти образ мужчины, обхватывающего ладонями лицо женщины, означает «нежность».

Помню, когда-то мой друг сорвал с дерева спелое яблоко, откусил от его крепкой плоти кусочек и протянул это яблоко мне, чтобы я его попробовала. Мы не были любовниками. Но, надкусив дырочку, которую только что оставили его зубы, я соединилась с ним в плоти этого яблока, имевшей нежный, пронизанный вожделением и насыщенный вкус. В этой точке наши губы встретились. И теперь, когда я вижу на фотографии такое яблоко, я не думаю ни о маме, ни о деревне, ни о яблочном пироге. Этот образ имеет привкус эротики. И я думаю: «поцелуй».

Кто-то считает чувственной телефонную трубку, потому что она напоминает о жарких звонках, воспламенявших целое лето, и о тех пленительных часах, когда человек сжимает гладкую пластмассовую ручку телефона так, словно это рука его любимой. У других – более простые ощущения: они возбуждаются при виде соблазнительной женской спины, шаловливой улыбки или жадного взгляда.

Что такое эротика? Акробатическая игра воображения. Море воспоминаний, в котором мы купаемся. Наш способ ласкать вещи взглядами, почитая и боготворя их. Наша готовность возбуждаться при виде чувственных образов. Эротика – это наша страсть к живой жизни.

Странное и удивительное

Любовные обычаи

Образцы в природе

В алмазном квартале Амстердама, где ежедневно шлифуются сердца, я сидела на скамейке в тот час, когда небо становилось фиолетовым, и смотрела, как исчезает с него солнце, уступая место месяцу цвета золота инков. Женщина в синем шарфе, спешившая домой с сумкой, полной продуктов, неуклюже свернула в сторону, чтобы обойти какое-то препятствие на пути. Вскоре она свернула снова, и только когда, сделав несколько шагов, она свернула в третий раз, я поняла, что это странное поведение – особенность ее походки. Может, у нее травмировано бедро?

И сразу после этого я заметила ожерелье огоньков, обвивающее круг кирпичных зданий возле канала. По ночам Амстердам вскрывает свои вены и изливает из них неоновое молоко большого города. Нас завораживают огни – не беспорядочно разбросанные, а расположенные в строгом порядке. Может быть, таким образом мы хотим зашвырнуть в небо созвездия?

Мы обожаем образцы. И находим их повсюду – в песчаных дюнах и в сосновых шишках; воображаем их, глядя на облака и звездное небо; создаем и оставляем их везде, как следы наших ног или звуки нашего голоса. Наши дома, наши симфонии, наши изделия, наши общества – все они созданы по определенному образцу. И даже у наших действий есть свои образцы. Привычки, правила, ритуалы, повседневная рутина, табу, кодексы чести, мутации, традиции – это все названия моделей поведения, и этих названий много. Они успокаивают нас, свидетельствуя о стабильности, упорядоченности и предсказуемости жизни.

Этому же служат сравнения или метафоры, поскольку с виду не связанные между собой вещи с их помощью можно ухватить пинцетом иносказания, а потом поместить в изящные резервуары, и вместе они засияют еще ярче. Метафорами мы успокаиваем наш разум. Зачастую именно по мостику метафоры наше сознание переходит от одного континента восприятия или понимания к другому. Наши беседы текут и извиваются, как река. Сгибаясь от горя, скорбящая женщина напоминает иву, которую клонит к земле ветер. Река поет. Оставшиеся без ответа письма громоздятся, как дюны, на заваленном бумагами столе. Семьи ветвятся. Музыка струится, льется и течет. Сознание, как паук, сплетает связывающую предметы хрупкую, клейкую паутину, соединяя их вместе для последующего употребления. Образцы могут нас зачаровывать – но они же нас упрашивают, умоляют. Мы обожаем разгадывать загадки; мы можем часами стоять перед произведением абстрактного искусства, ожидая, когда оно нам откроется.

Почему образцы, заполняющие мир, притягивают наше внимание? Видимо, потому, что мы – с виду симметричные существа, живущие на планете среди себе подобных. Иногда симметрия выдает живое существо. Например, пять оленей, которые бродят в глубине парка, прекрасно гармонируя с зимним лесом; их белые, коричневые и черные крапины перекликаются с нежными оттенками пейзажа. Разумеется, олени были там и до того, как я их заметила. Но что же выдало их присутствие? Правильная симметрия ног, ушей и глаз. Потом в моем сознании внезапно вспыхивает слово «олень» – и я слежу за ними глазами, обращая внимание и на то, какие у них бока и носы. «Олень!» – подтвердил мой мозг, сверившись с образцом.

Один раз – не в счет. Дважды – случайность. Однако три раза и больше – это уже модель. В хаосе мира мы жаждем найти что-то знакомое. Мысль имеет свою территорию, которую патрулируют стражи закона и порядка, выявляя все, что находится не на месте. Без шаблона мы чувствуем себя беспомощными, и жизнь может показаться такой же жуткой, как ведущая в подвал лестница без перил, за которые можно ухватиться, чтобы ориентироваться. Мы не только полагаемся на шаблоны, но и любуемся и восхищаемся ими. Приятно смотреть на рябь, на спираль, на розетку – и с этим удовольствием мало что сравнится. Они визуально сочны, и сознание их смакует: это своего рода умиротворяющая пища для ума.

Во внутреннем дворе моего дома два голубя ходят с важным видом, как истцы. Подпрыгивая, принимая позы и вскидывая голову, чтобы время от времени разразиться выразительной трелью, они поглощены драмой, смысл которой – определять границы территории, заключать союзы и сохранять мир. Все голуби знают те танцевальные па, которые исполнят другие. Голубю положено подпрыгивать и расхаживать с важным видом. Людям, живущим в обществах, нравится изобретать новые ритуалы, смягчать законы природы и приспосабливать их к своим собственным. Так они совместными усилиями вырабатывают правила для всего – даже для флирта, ухаживания, брака и остальных так называемых обычаев любви. Но в конечном счете они отражают одну из наших древнейших и глубинных потребностей: проложить в этом мире свои дороги и придать смысл нашей жизни.

Ухаживание

Мужчина и женщина сидят при свечах за столиком в ресторане. Он пригласил ее на обед. Они едят, разговаривают – а их глаза то и дело встречаются. Они удерживают взгляд другого чуть дольше обычного, на лишнюю секунду или на две. Она улыбается, наклоняет голову, застенчиво на него смотрит, а потом, потупив взгляд, на мгновение отводит его в сторону. Она смотрит назад, смеется, поправляет волосы. Во время разговора он держит руку на столе рядом с ее рукой. Его голубые глаза сияют от воодушевления и возбуждения; он слегка нервничает. Его зрачки, обычно суженные, словно кончик карандашного грифеля, теперь стали широкими, как объектив кинокамеры, и все более дерзко фокусируются на собеседнице. Они разговаривают обо всем и ни о чем. Каждый из них пытается предстать перед другим в как можно более выигрышном свете и в то же время обнаружить свое подлинное «я», свои слабости и свои мечты. Постепенно, тонко, находясь на одной эмоциональной волне, они начинают двигаться в одном ритме, зеркально отражая жесты друг друга. Когда мужчина наклоняется вперед, наклоняется вперед и женщина. Когда она отпивает глоток вина, отпивает и он. Они подобны танцорам в бальном зале, которые и сами не понимают, что танцуют. Когда она с ним кокетничает, ее зрачки расширяются так же, как и у него. Это сигнализирует об эмоциональном или сексуальном интересе, но она ничего не может с собой поделать. Да она этого и не хочет. Они не подростки; они уже ходили по этой дорожке. Ни один из них не упоминает о том, как они хотели бы насладиться вкусом губ своего партнера, почувствовать его ласковое прикосновение, надышаться запахом его тела, ощутить жар его страсти.

Это называется «свидание в ресторане». Но на самом деле это «кормление для ухаживания». Этим занимаются многие животные. Самцы, которые хотят спариться с самками, сначала приносят им еду или какие-то другие подарки. Так делают пингвины, обезьяны, скорпионы, светлячки… Так делают люди. Цель заключается в том, чтобы доказать самке, что самец будет хорошим кормильцем и удовлетворит ее потребности. Мы полагаем, что в драмах ухаживания мужчины играют роль великих соблазнителей, но выбор – по большей части за женщинами. Женщины начинают флирт чаще; женщины подают еле заметные сигналы о том, что все в порядке и ухаживание можно продолжать; женщины и решают, хотят ли они секса с этим мужчиной. То же самое происходит и у большинства других живых существ. Самцы демонстрируют себя самкам в выгодном свете, а те потом выбирают, каких самцов они хотят. У маленьких игрунковых обезьян вида эдипов тамарин, живущих в лесах Южной Америки, воспитанием детенышей занимаются в основном самцы. Если самец хочет спариться с самкой, он делает вид, будто несет у себя на спине детеныша, и это вызывает у самки восторг. По сути, самец говорит самке: «Видишь, каким я буду заботливым отцом? Я буду отлично ухаживать за твоими детенышами».

А какие еще качества ценят самки в самцах, делая свой выбор? Первое место в перечне этих качеств занимает здоровье. Самки испытывают отвращение к тем, кто выглядит нездоровым, заражен паразитами или обладает физическими недостатками. Изнурительное ухаживание, когда самец демонстрирует свою серьезность, не столько впечатляет самку, сколько говорит ей о том, что он вынослив, что у него крепкая сердечно-сосудистая система, что у него хватит жизненных сил, чтобы создать с ней пару. Самец демонстрирует силу, участвуя в энергичных атлетических играх, или совершая другие подвиги, или исполняя для самки серенаду. Самки серых древесных лягушек испытывают влечение к тем самцам, которые оживленно исполняют свои оперные партии, длящиеся почти всю карибскую ночь. При этом самцы используют много кислорода и утомляются, но самок это вполне устраивает. Самке нужен крепкий, сильный певун, который произведет здоровое потомство. Но лягушки некоторых видов во время брачных забав рискуют не одним только утомлением. Несколько лет назад биолог Мерлин Таттл, специалист по летучим мышам, обнаружил, как центральноамериканская летучая мышь вида бахромчатогубый листонос (Trachops cirrhosus) выслеживала свою добычу по звуку. Предпочитая вкус карликовой лягушки вида Physalaemus семейства свистуновых, летучая мышь прислушивается к брачному зову самца лягушки. Чем громче пение, тем жирнее и сочнее лягушка. Это ставит самца лягушки в трудное положение. Он должен петь, чтобы спариться и продолжить свой род – а в томную тропическую ночь он полон сексуального желания, – однако своим пением он еще и сообщает свои координаты любому голодному листоносу. Если самец лягушки будет петь без особого энтузиазма, вполсилы, это не произведет впечатления на самку, хотя и сохранит ему жизнь. А если он, громко квакая и непомерно раздуваясь, гордо воспоет свою удаль, летучая мышь расправится с лягушкой самым жестоким способом.

Имеет большое значение и богатство. Самке нужен щедрый самец, который мог бы защищать и содержать свое потомство. Когда жук из семейства огнецветок ухаживает за самкой, он показывает ей глубокую впадину на своем лбу: это одно из его больших преимуществ, предмет гордости. Это производит на самку вполне благоприятное впечатление. Да, правда, чертовски глубокая впадина. С точки зрения жуков, он жук «что надо» – щедрый, хорошо обеспеченный. И тогда она хватает его голову, лижет ее и позволяет ему с собой спариваться. А в своей трещине он скрывает небольшую дозу яда, к которому у самки иммунитет: этот яд защитит ее будущие личинки от муравьев и других хищников. Во время брачной игры он дает его самке только попробовать, чтобы она поняла, что уступить ему – в ее интересах, потому что во время спаривания она, вместе с его спермой, получит прекрасный подарок в виде этого драгоценного химического вещества. «Это как если бы он показал ей толстый бумажник, – объясняет энтомолог Том Айснер, – и сказал: “На счете в банке у меня еще больше”».

Самки птиц-шалашников из Новой Гвинеи выбирают разносторонне одаренных самцов – тех, кто собирает больше украшений для гнезд, конструирует самые экстравагантные гнезда и исполняет лучшие танцы. Всякий самец, не являющийся талантливым дизайнером интерьеров и строителем, – болван. Поэтому самцы создают архитектурные чудеса (иногда почти трехметровой высоты) из прутьев, листьев и кусочков лишайников и папоротников. Потом они украшают гнезда орхидеями, раковинами улиток, крыльями бабочек, цветами, кусочками угля, перьями райских птиц, семенами, грибами, панцирями жуков, кончиками шариковых ручек, зубными щетками, браслетами, ружейными патронами и чем угодно еще, что только могут найти. Они всегда тщательно продумывают сочетание цветов, среди которых обычно преобладает синий. Страсть к украшательству сводит самцов с ума. Когда цветы вянут, шалашники ежедневно заменяют их свежими. Исследователи насчитали целых пятьсот элементов декора в одном «шалаше». А поскольку между самцами, пытающимися по-пиратски разграбить гнездо соседа, утащив из него украшения, разворачиваются свирепые битвы, хорошо оборудованный «шалаш» свидетельствует о силе самца. Самок привлекают самцы с просторными, художественно оформленными холостяцкими квартирами в хорошем состоянии. Чтобы построить соблазнительный «шалаш», объясняет Джаред Даймонд, «самец должен быть наделен физической силой, ловкостью и выносливостью, а также умением вести поиски и хорошей памятью – это как если бы женщинам приходилось выбирать мужей на основании результатов соревнования по троеборью, дополнительно включающего игру в шахматы и состязания по шитью». Если самку привлек птичий эквивалент роскошной квартиры и сверкающей красной спортивной машины, самец склоняется к ее лапкам, призывно кудахчет и пронзительно кричит, одновременно танцуя вокруг нее и указывая своим клювом на разные «произведения искусства». Самцу нужно только одно – оплодотворить ее своей спермой. Следовательно, самое главное – это шумное обольщение; ухаживание для него – дело всей жизни. Самец надеется привлечь как можно больше самок и с ними спариться. Однако самке нужно получить семя только одного выдающегося самца, а потом улететь, чтобы строить скромное, неприметное гнездо, в котором она будет растить птенцов сама.

Если наша влюбленная парочка решит пойти после обеда танцевать, или в ночной клуб, или в бар, их встретят звуки популярной музыки. И не важно, что это будет за музыка – рок, кантри или «попса», – вся она будет о любви. Эстрадная музыка зациклена на любви. Вряд ли это будет песня о работе – «Возьмись за эту работу и убейся на ней»[60]. Или горькая песня о тех жертвах, на которые идут родители, чтобы воспитать своих детей. Вы не услышите песен о прелести дуговой сварки или об удовольствии катания на санях. Популярные песни подвергают человеческие отношения вивисекции. Они – главный источник знаний о любви для подростков. Волны эфира стали нашими трубадурами. Люди по всей стране могут включить свои автомобильные радиоприемники, телевизоры или CD-плейеры – и одновременно слушать одни и те же песни. В популярных песнях озвучены наши мифы о любви и любовные идеалы, которые разделяем все мы. Грубо и расчетливо они предостерегают нас о том, что за любовь придется платить, и о том, во что она может обойтись. Но они же рассказывают нам и о ее потенциальном величии. Они советуют нам, кого любить; как узнать, настоящее ли это чувство; что делать, если тебя предали, и как взять себя в руки, если любовь умерла. Мы постоянно влюблены, ищем любви, теряем любовь или травмированы любовью – короче говоря, мы «околдованы, взволнованы и смущены»[61]. И обо всем об этом – наши песни.

С точки зрения эволюции, мы не нуждаемся в музыке, чтобы совокупляться, но она кажется нам гипнотической и обольстительной. Говоря на языке чистых эмоций, музыка помогает ухаживанию, и в большинстве культур музыка – составная часть брачных ритуалов. У индейцев народа шайенн ухаживание занимало много времени и было очень романтичным. Индеец мог прятаться за деревьями, ожидая, когда дама его сердца пройдет мимо, а потом исполнял для нее серенаду на особой любовной флейте. Постепенно его мелодии прокладывали путь к ее сердцу. Потом он добивался ее с помощью комплиментов, подарков и знаков внимания. Однако до свадьбы она с ним не спала. С наступлением половой зрелости шайеннская девушка надевала на себя пояс целомудрия и носила его до вступления в брак. Она могла заставлять своего ухажера ждать пять лет или больше, что давало ему массу времени в совершенстве овладеть своей флейтой – фаллическим символом прекрасной музыки, источником которой станет его тело.

Шайеннская девушка почувствовала бы себя неловко, если бы ее поклонник пел песни с откровенно сексуальным подтекстом. Не могу себе представить, как бы она отнеслась к таким популярным песням, как «Исцеление сексом»[62]. Любовные песни двадцатых годов «воспевали беззаботные ночи и безумные дни, – говорит Ричард Роджерс, – и стремительно ворвались в ночные кошмары и фантазии тридцатых… Если человек мог петь, очереди безработных за бесплатной едой казались уже не такими тягостными». В тридцатых, сороковых и пятидесятых годах женщины в песнях тосковали по любви, которая бы их спасла, дала бы их жизни смысл и направление. Без любви женщина ничего не стоила. Что бы ни сделал мужчина для женщины, дар его любви все равно оставался неоплатным. Поэтому были популярны такие песни, как «Ничего не поделаешь, но я люблю этого мужчину»[63]: мужчина, о котором в ней поется, – ленивый и недостойный, но героиня песни все равно рада его любить. Мужчины идеализировали женщин, считая их ангельскими созданиями, способными околдовывать, похищать их сердца, порабощать помыслы и заставлять чувствовать себя безумцами. Способность свести своей любовью мужчину с ума – это единственная реальная сила, которой обладала женщина. Женщина не могла открыто говорить о радостях секса. Если такие певицы, как Билли Холидей, иногда ворковали про то, что «мясо у костей вкуснее», это считалось восхитительно скандальным. Когда в пятидесятых и шестидесятых годах стал бешено популярным рок-н-ролл, песни о любви тут же стали отражать социальную революцию, безудержный секс, любовь как нечто мистическое; табу среднего класса были отброшены. Любовь снова стала религией – чем-то таким, что могло спасти мир, – как это провозглашали «Битлз» и другие группы. В восьмидесятых годах мужчины в популярных песнях были одиночками, которые хотят секса, но не желают связывать себя обязательствами. «Детка, детка, не прицепляйся ко мне»[64], – предостерегала типичная песня, потому что мужчины были упрямы, бедны и беспокойны и «не годились для брака». Нынешние популярные песни, как правило, умней и циничней. Теперь, когда секс абсолютно доступен, а запреты и отказ от желаний уступили место откровенности, прежние эвфемизмы в песнях, застенчивые и романтические, сменились воплями грубого желания. Слова песен стали сексуальней и временами похотливей, а непритязательные сетования превратились в жесткие истины неприкрытой реальности. Однако герои многих современных песен снова мечтают о безоглядной любви. Психологи Шляхет и Ваксенберг полагают, что, возможно, это объясняется «возрождением интереса к долгой любви. Такова реакция на культуру нарциссизма и потребления, в которой подчеркивается превосходство индивидуального над человеческой потребностью выстраивать отношения взаимозависимости. В результате члены эгоистического общества потребления чувствуют себя опустошенными и отчужденными, не имея ничего, кроме быстродействующего наркотика новых ощущений, дающего лишь временное успокоение.

И ощущение надежды дает им популярность альбомов Линды Ронстадт, Барбры Стрейзанд и Карли Саймон, возвращающихся к балладам тридцатых и сороковых годов.

Почему же многим нравится слушать песни о любви? В богатой образами зависти мы идеализируем то, чего у нас нет. Само желание чего-то превращает его из неблагородного металла в золото. Во всяком случае, если сексуальности не дают выхода, это вдохновляет на романтическую любовь, потому что тогда приходится о ней фантазировать. Романтическая любовь случается и в племенах, где нет никаких запретов на секс (особенно если человек вынужден вступать в брак с тем, кто ему не нравится), однако не так часто и не систематически. Ограничение, подавление и запреты – все это питает романтическую любовь, потому что те, кто одержим удовлетворением своих биологических потребностей, все же не могут пренебречь рамками нравственности. В такой атмосфере популярные песни распаляют самые горячие фантазии и сохраняют представление о романтической любви. Для некоторых людей скабрезные любовные песни – это вся доступная им романтика. Напоминают ли они им о былом или озвучивают то, чего они ждут, – они этим людям нравятся. При этом они напоминают сидящего в клетке льва, перед которым размахивают кусками говядины, чтобы тот не забыл запах свежей добычи. Мужчины, которые не могут облечь свои чувства в слова, не испытывая при этом смущения и неловкости, зачастую с удовольствием поют страстные и сентиментальные любовные песни. Они произносят при этом слова, которые написаны кем-то другим – словно держатся за перила, спускаясь в темноте по крутой лестнице. Подобно тому как заики, как правило, умеют петь без запинок, мужчины, если они эмоциональные заики, могут выражать свои чувства в песне. «Если музыка питает любовь, – писал Шекспир, – тогда пусть она звучит».

После свидания в ресторане наша парочка испытывает смешанное чувство надежды и неуверенности – двух неотделимых друг от друга ингредиентов, необходимых для бурного романа. И он, и она пережили мучительные разводы. Его сердце до сих пор омрачено изменами бывшей жены и болезненным разрывом. Ее главная проблема в отношениях с бывшим мужем заключалась в том, что ей не повезло выйти замуж за настоящего Хаммурапи, считавшего себя верховным судьей и законодателем. Нет ничего, что начиналось бы с такими восторгами и надеждами и так часто заканчивалось бы крахом, как любовь. И тем не менее они снова ищут «славу, насмешку и загадку этого мира», как определил любовь Александр Поуп. У них много общего – возраст, музыкальные вкусы, отношение к жизни. Но самое главное – для них обоих пришло время: они оба готовы рискнуть ради любви, а это – критически важный этап отношений. Когда человек готов, хочет и способен любить, он зачастую влюбляется в первого более или менее подходящего встречного. Оба страдают в медленном танце любви, который, как они знают, может начаться где угодно, даже в самый неподходящий момент в совершенно неподходящем месте. Это может произойти и на темной дороге, петляющей, как само время; и в промежутке между настоящими романами в объятиях какого-нибудь грубияна. И в кафетерии на работе; и на жутком, как орудие пыток, сиденье старого пикапа; и в кишащих сбродом развалюхах сельских пивных. То, что начинается как простая арифметика частей тела и желания, может внезапно обернуться высшей математикой мощных чувств. А до этого ни тихий шелест вязов, кроваво-темных под августовской луной, ни яблоня в саду, покачивающая одной из своих тяжелых ветвей, как кадилом, ни пруд, ярко сверкающий рябью, как шатер, – не могут пробудить сердце, находящееся лишь в ожидании чувства.

Влюбляясь, мы словно падаем в бездонную пропасть, а разлюбив, словно выпадаем из самолета. Пока мы влюблены, мы не можем выбраться из этой бездны, избавиться от этого гнетущего беспокойства. Стены этой пропасти скользкие, и, как бы упорно мы ни пытались выбраться из нее наружу, мы обречены соскальзывать вниз. Пока эти двое идут, взявшись за руки, другие пары влюбляются в Финляндии, в Патагонии, на Мадагаскаре. Исследовав 168 мировых культур, в 87 % из них антропологи Уильям Янковяк и Эдвард Фишер обнаружили существование такого феномена, как романтическая любовь. В большинстве этих культур принято, чтобы мужчины давали женщинам еду или делали небольшие подарки – это часть ухаживания. Несмотря на всю разницу культур, мод и мировоззрений, свидание за обедом было бы понятно всем. Все знают, как себя чувствуешь в свободном падении в атмосфере влюбленности, надеясь лишь на парашют. Все хотят стать парой – этим эмоциональным пазлом, состоящим всего из двух кусочков.

Плоть моей плоти: брак

Первые браки заключались путем похищения. Увидев женщину (как правило, из другого племени) и возжелав ее, мужчина брал ее силой. Чтобы похитить невесту, жених заручался поддержкой своего друга-воина. Браки похищением преобладали в доисторические времена и даже считались законными в Англии вплоть до XIII века. Однако возобладала традиция брака как покупки. И даже когда это не была явная продажа невесты за деньги, все понимали, что ее обменяли на земли, владения, политические союзы или продвижение по социальной лестнице. Девушка была полезной «рабочей лошадкой» в доме отца, но становилась бесценной в доме жениха, где она не только так же много работала, но еще и приносила потомство. Англосаксонское слово wedd относилось как к брачному обету жениха, так и к покупке за деньги или за их эквивалент в виде лошадей, скота или другой собственности, выплачиваемый женихом отцу невесты. Поэтому «свадьба» была, по сути, покупкой женщины ради размножения, что включало в себя и элемент риска. Слово wedding («свадьба») производно от корня, означавшего «рисковать» или «делать ставку». Обычно семья жениха говорила ему, на ком жениться. Родные редко позволяли ему увидеть до брака его предполагаемую невесту, потому что, если бы она ему не приглянулась, он мог заартачиться и отказаться от «сделки». Отец «продавал невесту» покупателю, который в день свадьбы поднимал ее вуаль, чтобы увидеть ее лицо впервые.

Мы представляем себе медовый месяц как романтические дни чувственного блаженства под тропическим небом, однако изначально у медового месяца была более мрачная цель. Похитив или купив невесту, жених сразу же исчезал с ней на какое-то время, так что родные и друзья не могли ее спасти. А когда они обнаруживали пару, молодая была уже беременна. Наше западное представление о браке по любви возникло исторически поздно, и во многих культурах по всему миру до сих пор практикуется брак через похищение или покупку[65]. Но давайте рассмотрим более привычную для нас картину – брак в Сан-Франциско, в Калифорнии.

Кэрол и Джерри собираются пожениться. Он огорошил ее вопросом, она согласилась, и они радостно сообщили родным и друзьям, что готовы связать себя узами брака. Джерри вручает Кэрол обручальное кольцо; она показывает его своим подружкам и гордо носит на указательном пальце левой руки. Подружки устраивают для нее девичник. Ее родители вызываются оплатить торжественное венчание в церкви и пышный прием. Его родители готовы спонсировать роскошный медовый месяц. Кэрол начинает собирать изящные вещицы для своего приданого. Она просит своих сестер и лучших подруг прийти на свадьбу и выбирает любимую племянницу, которой предстоит нести цветы, и племянника, чтобы тот во время церемонии нес кольца. Джерри просит своего брата быть на его свадьбе шафером, а друзей – «друзьями жениха». Вечером, накануне свадьбы, шафер и дружки устраивают для него мальчишник. В день свадьбы священник совершает венчание в местной церкви. В конце венчания невеста и жених обмениваются кольцами и целуются.

А потом все идут в банкетный зал – есть, пить и танцевать. Невеста и жених отрезают первый кусок от огромного трехъярусного свадебного торта. Они исполняют первый танец. Они с благодарностью принимают подарки в виде наличности и вещей. Шафер произносит несколько тостов. Потом невеста бросает свой букет в толпу незамужних женщин; свою подвязку она бросает в толпу неженатых мужчин. Потом молодожены садятся в машину, с заднего бампера которой свисают непарные башмаки, а на багажнике белой краской написано: «НОВОБРАЧНЫЕ». И, когда машина трогается в путь, чтобы отвезти их к самолету, летящему на Гавайи, гости осыпают ее рисом.

Потом, через несколько лет, нумеруя страницы фотоальбома, они смогут бросить нежный взгляд на лицо его матери; улыбнуться, взглянув на снимок ее дяди, играющего на губной гармошке; или посмеяться над тем, как его брат корчит рожи перед камерой. Они удивятся тому, какими все казались молодыми и счастливыми. И вероятно, не подумают о множестве тех древних обрядов, которые они, сами того не ведая, воспроизвели и поддержали. Давайте же посмотрим, что же на самом деле с ними произошло – с точки зрения истории человеческой культуры.

Выражение «связать себя узами» или «завязать узел» восходит к древним римлянам: тогда на невесте был пояс, завязанный узлом, который потом жених с удовольствием развязывал. Две нити жизни пары тоже были связаны вместе. Обряды, включавшие в себя привязывание и связывание, были широко распространены во всем мире. В древнем Карфагене большие пальцы жениха и невесты связывали кожаной полоской. В Индии индуистский жених завязывал на шее невесты ленту, и после этого брак считался законным и сопряженным с обязательствами. Люди издавна наделяли узлы магическими свойствами, что порождало множество суеверий. В Египте «узлом» именовалась любая священная тайна. Иудеи опасались магической силы узлов, и поэтому раввинский закон запрещает завязывать узлы в субботу. В истории веревка почти всегда считалась самым надежным средством связывать вещи. Она символизировала судьбу, и поэтому имело смысл говорить о том, что люди «завязывали узел» или «сопрягались». Наш брачный словарь пока еще не обогатился названиями современных клеящих средств, но, может быть, когда-нибудь в свадебный жаргон будут включены такие понятия, как «застежка-липучка», «суперклей» или какое-нибудь другое недавнее изобретение.

Есть свидетельства того, что обручальными кольцами обменивались в англосаксонские времена, но их история, несомненно, еще древнее. Круги или кольца всегда символизировали вечность: например, их можно увидеть в египетских иероглифах. Поэтому неудивительно, что кольца использовали для того, чтобы продемонстрировать благосклонность двух людей; ими запечатывались договоры, их наделяли сакральным смыслом. В книге Бытия мы читаем: «И сказал фараон Иосифу: вот, я поставляю тебя над всею землею Египетскою. И снял фараон перстень свой с руки своей и надел его на руку Иосифа» (Быт. 41: 41, 42). Хотя обручальные кольца были популярны всегда, именно в Средневековье итальянцы стали отдавать предпочтение кольцу с брильянтом, потому что, по их поверьям, алмазы были созданы из пламени любви. Слово «алмаз» производно от греческого adamas, что значит «несокрушимый». Закаленные жаром и давлением, его кристаллы – самые твердые на земле, и романтичные итальянцы полагали, что многогранная любовь столь же прочна. Кроме того, брильянты выглядят как застывшие слезы былых горестей или грядущего счастья.

Первыми проводить холостяцкие вечеринки начали солдаты древней Спарты. Жених со своими друзьями пировал в ночь перед свадьбой и клялся им оставаться верным, любящим другом. Вероятно, друзья обеспечивали ему спартанскую версию развлечений вроде стриптиза, порнофильмов и женщин, выпрыгивающих из тортов. Функция этого обряда перехода в новое состояние заключалась в том, чтобы попрощаться с легкомысленностью холостой жизни и в то же время дать клятву сохранять верность своим товарищам. Жениху было важно убедить своих друзей в том, что они не будут исключены из его жизни и теперь – после того, как в нее будет включена семья. Предсвадебные приемы гостей с демонстрацией приданого тоже были призваны подтвердить наличие родственных связей и подготовить невесту к браку, оказав ей моральную поддержку и осыпав ее подарками. В английском языке это мероприятие называется shower-party (буквально: «вечеринка с ливнем»). Это понятие возникло сравнительно недавно. В девяностых годах XIX века женщина проводила вечеринку для того, с кем ее только что помолвили. Во время этой вечеринки, когда будущая невеста стояла посреди комнаты, над ее головой переворачивали японский бумажный зонтик, наполненный небольшими подарками, и на нее проливался чудесный дождь. Когда этот обычай попал на страницы модных журналов, он так очаровал читателей, что всем будущим невестам захотелось устроить для себя свой собственный «ливень».

Представление о «свите» свадебных дружков имеет несколько источников, один из которых восходит к англосаксонским временам. Мужчина, собиравшийся похитить возлюбленную, нуждался в помощи своих холостых приятелей, также известных как «люди невесты» (bridesmen; на самом деле – ближайшие помощники жениха) или «рыцари невесты» (bride-knights). Они должны были гарантировать, что невеста явится на венчание в церковь, а потом – в дом жениха. У невесты были «девушки невесты» (bride’s maids) и замужняя «женщина невесты» (bride’s woman), которые ей помогали. Свадьба обычно происходила с наступлением ночи, чтобы рассерженные лица членов семьи и соперников остались в темноте. Обряды совершались при свете факелов, и гости были хорошо вооружены. Девочка с цветами появилась в этой церемонии в Средние века; изначально она несла колосья пшеницы, которые символизировали плодородие. Мальчик, подающий кольца, появился тогда же – вероятно, для симметрии; им был юный паж.

Белое свадебное платье, теперь в западном мире традиционное, впервые надела в 1499 году Анна Бретонская по случаю брака с Людовиком XII, королем Франции. До этого женщины надевали на свадьбу свое лучшее платье, зачастую желтое или красное. В библейские времена чистоту символизировал голубой, а не белый цвет, и свадебный наряд как невесты, так и жениха снизу обшивался голубой лентой, откуда и возникло представление о том, что на невесте должно быть «что-нибудь голубое»[66]. В Китае и в Японии невесты традиционно начинали свой свадебный день с того, что надевали белое – но только потому, что белый цвет символизировал печаль: когда невеста оставляет семью, в которой она родилась, чтобы присоединиться к семье мужа, она переживает символическую смерть.

Фата невесты, скрывающая ее красоту за дымовой завесой ткани, – символ скромности и покорности. В некоторых культурах фата покрывает женщину с головы до пят. Жена – приобретение ее мужа, и только ему одному позволено поднять ее покрывало. Телесная красота женщины – товар настолько ценный, что во многих религиях уточняется, что нужно делать невестам, чтобы казаться менее красивыми, – скрыть свое лицо и фигуру, спрятать волосы или даже обрезать их. В зависимости от религии, это мотивировалось тем, что невеста не должна даже случайно искушать других мужчин, она не должна считать себя достаточно хорошенькой для того, чтобы начать кокетничать с посторонними, и ей не следует возбуждать своего мужа чересчур сильно, потому что тогда секс считался необходимым исключительно для деторождения.

Невесты всегда появлялись с цветами в волосах или в руках, но свадебных букетов у них не было. В XIV веке был популярен обычай, согласно которому невеста бросала свою подвязку мужчинам (это было переосмыслением обычая дамы бросать ленту или платок определенного цвета своему рыцарю). Однако иногда события выходили из-под контроля, и пьяные гости пытались снять с нее подвязку раньше времени. Бросать букет было гораздо безопаснее.

Свадебные кольца появились очень давно, историки не уверены, когда именно, но полагают, что первые кольца новобрачных были железными. Важно, чтобы кольцо было из простого, прочного металла, чтобы оно не сломалось, что выглядело бы как дурное предзнаменование. Разумеется, круглую форму кольца интерпретируют в романтическом духе – что оно символизирует гармонию, бесконечную любовь и так далее, – но изначально кольцо носила только жена и оно, словно звено цепи, служило предупреждением и напоминанием о том, что женщина прикована к своему мужу. Римляне считали, что небольшая артерия – vena amoris, или «вена любви», – шла от указательного пальца к сердцу и что, надевая кольцо на этот палец, супруги соединяли свои сердца и судьбы. На картинах елизаветинских времен видно, что обручальное кольцо носили на большом пальце, что, вероятно, считалось тогда модным, хотя, похоже, было не очень удобно. На традиционных еврейских свадьбах кольцо надевали на указательный палец левой руки. Но почему вообще нужно носить этот символический предмет на руке, а не на шее, как это делают некоторые африканские женщины, или на лодыжке? Почему не носить символический пояс или шляпку? И кстати, почему женщина, вступая в брак, должна «отдавать свою руку»? Руки, которыми мы строим города, пеленаем младенцев, пашем поля, ласкаем любимых, бросаем копья, изучаем таинственную деятельность нашего тела, – наши руки показывают нам, где наши пределы, и связывают нас с миром. Они – мосты между «я» и «ты», живым и неживым, другом и врагом. Во многих из наших просторечных выражений рука символизирует всего человека. Мы говорим «протянуть руку» в значении «помочь»; говорим «рука руку моет», «из первых рук», «приложить руку». Handout – это «милостыня» (буквально: «из руки»), factory hand – «фабричный рабочий» (буквально: «фабричная рука»). Чтобы защитить ребенка, мы берем его за руку; мы берем руку любимого в знак утешения и любви. Наши руки связывают нас с другими людьми, с открытиями; они выводят нас за пределы наших «я», отправляя в паломничество житейского опыта, которое мы и называем жизнью. Кольцо символизирует пределы этого странствия во внешнем мире. Замужняя женщина привязана к своему мужу. Кольцо такое легкое, но оно имеет огромный вес в ее глазах! Однако в браках по любви один из важнейших парадоксов – сама по себе крепкая привязанность, потому что любовь – это и бремя человека, и его счастье: она не позволяет человеку уходить куда-то на сторону, но в то же время дарит ему достаточно радости, чтобы он стал добровольно себя ограничивать.

Свадьбу всегда сопровождали символы плодородия. В некоторых культурах невеста привязывала к своему поясу колосья пшеницы, фаллические символы и даже кукурузные початки. Древние римляне пекли особый пшеничный или ячменный пирог – символ плодородия – и разламывали его над головой невесты. Ломти пшеничного хлеба также бросали невесте и жениху, и гости за них дрались. Со временем эти незамысловатые пироги превратились в изысканный свадебный торт. Это произошло в эпоху правления английского короля Карла II: его французские повара решили превратить традиционный пирог в съедобный замок, покрытый сахарной глазурью. У английских молодоженов стало традицией громоздить коржи один на другой на максимально возможную высоту, а потом попытаться поцеловаться через эту башню так, чтобы ее не сбить. Если это им удалось – это значило, что они проживут жизнь в богатстве. Чтобы гарантировать им это богатство, тактичный кондитер склеивал слои торта сахарной глазурью. Из этого нагромождения сдобренных пряностями и скрепленных кремом и глазурью коржей мы и получили нынешний свадебный торт, многослойный и величественный.

Тост произносил шафер, и этот обычай пришел из Франции. Шафер клал на дно бокала кусочек хлеба, а потом пил «до дна» (буквально: до «кусочка хлеба», до хлебного тоста). Вот особенно милый старинный английский тост, адресованный невесте:

Любовь, будь ей верна; жизнь, будь к ней добра;

Здоровье, не покидай ее; радость, будь рядом с ней;

Судьба, сделай для нее все, что в твоих силах,

Распахни для нее свою сокровищницу,

Следуй за ней по пятам по всему миру

И сделай так, чтобы муж любил ее всегда, как в первую ночь!

Обычай привязывать ботинки к бамперу машины кажется странным, но он свидетельствует о той символической силе, которую для древних культур имела обувь. Ставя печать под договором о сделке, ассирийцы и евреи пользовались для этого сандалией как свидетельством своей добросовестности. Бросая свою обувь на участок земли, человек давал понять, что он на нее притязает («…на Едома простру сапог Мой…» – Пс. 59: 10; 107: 10). Обмениваясь собственностью или полномочиями, египтяне обменивались и сандалиями – потому-то отец давал жениху сандалию своей дочери в знак того, что теперь она находится на попечении жениха. То пространство, по которому она ходила, отныне будет его пространством, его миром. Такой брачный обычай существовал и у англосаксов; к тому же у них жених слегка постукивал невесту по голове башмаком, чтобы утвердить свою власть над ней. Позже люди начали бросать обувь в новобрачных и наконец в автомобильную эру – привязывать туфли к машине.

Впрочем, люди всегда бросали что-то в невесту и жениха – обычно зерна или фрукты. Греческий жених приводил свою невесту к домашнему очагу и осыпал ее градом фиников, инжира, орехов и мелких монет. В славянских странах невесту и жениха забрасывали зерном и хмелем. В Индии невесту и жениха обсыпали цветочными лепестками. Сообщения об аналогичных обычаях, связанных с забрасыванием, содержатся в санскритских, греческих и многих других источниках. Почему же символическое осыпание зернами, плодами, лепестками и благовониями занимало в свадебной церемонии столь важное место? Не возвращает ли это нас к тем временам, когда брак совершался через похищение невесты и жениха забрасывали камнями и копьями? Или это ритуал освящения брака символами плодородия? Или это способ, к которому прибегали многочисленные друзья новобрачных, чтобы символически обнять их издалека? Или тем самым подкупали или отгоняли злых духов и защищали себя от сглаза? Или это напоминало всем присутствующим, это невеста – это «земля, готовая для пахоты»? В любом случае этот обряд символизировал окончание жизни в родительском гнезде и начало зрелости.

Конечно, если мы придем на африканскую свадьбу, она будет выглядеть совсем по-другому. Мбути – пигмеи, живущие в лесах Центральной Африки, – начинают готовить девочку к браку и материнству, когда она достигает половой зрелости. Два или три месяца она живет в особой хижине вместе с другими девочками ее возраста и получает наставления относительно сексуальности, брака и жизни женщины. Когда обучение заканчивается, около хижины собираются толпой матери этих девочек – с корзинами тщательно отобранных камней. Из деревни приходят парни; разумеется, матери хорошо знают и семью, и характер каждого юноши, и для них не секрет, по чьей дочери томится тот или иной юноша. Если мать не одобряет поклонника, она изо всей силы бросает в него камень, причиняя несчастному боль. А если он ей нравится – она бросает камнем вполсилы, легко. Во всяком случае, если юноша проходит через толпу матерей невредимым, он может заняться любовью с понравившейся ему девушкой, которая потом становится его невестой. Еще он должен официально попросить ее руки у родителей и принести им в дар убитого оленя в знак того, что он будет хорошим добытчиком. Во всяком случае, период помолвки официально заканчивается, только когда девушка беременеет – именно это является началом их брачной жизни.

У аборигенов племени банту кавирондо в Восточной Африке жених и невеста проводят свою первую брачную ночь в присутствии многочисленных женщин и девушек, чтобы доказать всем, что совокупление состоялось. У бушменов гви из Ботсваны девочек и мальчиков обручают в раннем детстве. Когда у девушки начинается первая менструация, она должна в течение четырех дней поститься и сидеть совершенно неподвижно, вытянув ноги прямо перед собой. Потом к ней подходит жених, над ними совершают ритуальное омовение и наносят на их тела татуировку. Руки, ноги и бока молодых надрезают бритвами, смешивают их кровь и обмазывают ею порезы: так совершается свадебный обряд и начинается союз, скрепленный их общей кровью. Раны натирают месивом из золы и лекарственных корешков – это гарантия того, что они выздоровеют, а набухшие рубцы затянутся. Отец невесты официально представляет ее родным жениха, ее новому клану. Родственники с обеих сторон временно дают новобрачным самые ценные из своих украшений, чтобы те носили их всего несколько дней. Когда пара возвращает украшения, начинается обычная семейная жизнь.

Некоторые свадебные обычаи кажутся универсальными: осыпание молодоженов семенами или символами плодородия, символическое связывание их веревками или лентами (обычай, наблюдающийся от Китая до Италии и Африки), реальное или символическое смешивание их крови, принесение священных обетов. Даже в «браке» католической монахини с Христом имеются и кольцо, и обряды сочетания и смешения плоти и крови. Но если это связывание жизней вполне понятно, то смешивание с любимым плоти и крови – это нечто совсем иное. В каком-то смысле все мы можем стать единым целым. Каждая молекула воздуха, каждый атом материи связан со всем, что есть на планете, и с непрерывностью времени. Таким образом я действительно могу стать одним целым с Джоном Донном, Колетт, Марией Кюри, Леонардо да Винчи. Материя возвращается в материю, как об этом говорится в многочисленных мифах о Сотворении мира. Однако два человека могут стать одной плотью (если они не сиамские близнецы) только в одном случае: если это мать и ее плод. Все эти традиции, вероятно, являются отражением той единственной совершенной любви, которую знают люди, любви, основанной на абсолютной преданности, самопожертвовании и защите, – любви между матерью и ее новорожденным младенцем. С точки зрения антропологии, молодожены словно говорят друг другу: «Я хочу, чтобы ты любил (любила) меня и защищал (защищала) меня так, как если бы ты был (была) генетически связан (связана) со мной, как плоть моей плоти, потому что это будет твоей связью с нашим потомством».

Как только пара вступает в брак, ей предлагается целая коллекция обычаев, правил и предписаний, с которыми молодым придется сражаться. Но складывается впечатление, будто общество приняло недостаточно указов, а родственники выдвинули недостаточно требований, потому что супружеским парам нравится изобретать новые ритуалы помимо существующих. Большинство известных мне пар создали свои собственные, тщательно продуманные обычаи – какие именно праздники проводить со свойственниками, в какие именно ночи устраивать свидания в спальне, как проводить выходные и праздники. Например, в зимний солнечный день они могут вместе привычно спаниельничать[67] с недочитанной газетой или позволить себе поздний завтрак в любимом кафе, а потом несколько часов мышковать[68] в пригородах.

Ну и как же не вспомнить Валентинов день? Но кто знает, кем был святой Валентин? Одна из легенд гласит, что священник Валентин, живший в Риме в IV веке, тайно венчал пары – несмотря на то, что император Клавдий временно это запретил. Клавдий вел войну и полагал, что холостые солдаты будут сражаться лучше. По другой легенде, Валентин был христианином, которого посадили в тюрьму за отказ почитать языческих богов. Подружившись со слепой дочерью тюремного надзирателя, он исцелил ее молитвами, и в день своей казни, 14 февраля, послал ей прощальную записку, подписав ее «Твой Валентин». Еще одна легенда связывает его с эротическими празднествами Древнего Рима, проводившимися в феврале и названными в честь Юноны Фебруаты, богини неистовой любви. Как бы то ни было, в Средние века Валентин был канонизирован и с тех пор считается святым покровителем влюбленных.

Страсть может стремиться к стихийности и беспорядку, но любовь хочет устанавливать постоянные праздники и памятные даты и изобретает обряды, придающие браку ощущение причастности к истории и обществу. Со временем, когда любовь, может, уже давно ушла, пара все-таки остается вместе – и вовсе не из-за обетов: ее объединяет множество общих привычек, обычаев, пережитых вместе событий. Для давно живущих вместе супругов брак становится родиной – со своими собственными законами, мифами и рутиной. И тогда развод представляется изгнанием, потому что они – граждане брака, маленького и суетливого города-государства.

О пенисах и влагалищах

Жаргонным словом для обозначения пениса английское cock (буквально: «петух») стало еще в Средние века. Большинство ученых полагают, что это слово возникло как звукоподражание – кукареканье петуха, радостно кричащего: «Cock-a-doodle-doo!» Петуху, по его крику, дали название cock, а потом радостно возбужденный пенис назвали «петушком». Но я думаю, что такое употребление скорее возникло из другого значения слова cock, которое было в ходу в Средние века и обозначало клапан или вентиль водопроводной трубы. Любой четырехлетний мальчишка может создать великолепный словарь жаргонных слов, которыми можно назвать член. В древние времена на Среднем Востоке для него существовал свой эвфемизм – «колено». И действительно, в Месопотамии и колено, и пенис обозначались одним и тем же словом – birku. Существовал важный ритуал, во время которого отец сажал мальчика себе на колено и официально признавал его как своего сына. Есть вероятность, что с этим символическим актом связано и наше слово genuine в значении «подлинный» (буквально: «из колена»): оно производно от латинского слова genu, «колено», и соответствующего прилагательного – genuinus.

Всякий раз, произнося слово fascinate – «очаровывать, пленять», мы имеем в виду пенисы. В Древнем Риме фасцинии (ед. ч. – fascinum) были фигурками в виде эрегированного пениса. Люди их почитали и вешали на кухнях и в спальнях или носили на шее как амулеты. Считалось, что пенис достоин похвалы, обладает силой и даже может защитить от сглаза. Со временем все достойное уважения и изучения, все мощное и магическое, все поистине устрашающее, как пенис, стали назвать пленительным – fascinating. Это почитание фаллоса какое-то время продолжалось. Сотни церквей эпохи Возрождения заявляли, что обладают такой священной реликвией, как подлинная частица пениса Христа. Отсеченная во время обрезания крайняя плоть – единственная тленная часть Христа, оставшаяся на земле после Его вознесения на небо. Она бережно хранилась как сокровище, обладающее чудотворной силой, повышающей способность к деторождению. Женщины молились крайней плоти Христа, надеясь, что она поможет зачатию. Тринадцать таких реликвий сохранилось по сей день. Наиболее известная из них, хранимая в церкви Шартрского аббатства, помогла, по легенде, забеременеть тысячам женщин.

Не менее завораживающая история и у слова cunt, «влагалище». Мне бы хотелось думать, вместе с Джефри Чосером, что оно происходит от слова quaint – «нечто многослойное, многократно сложенное, таинственное». В Оксфордском словаре английского языка приводятся примеры использования этого слова еще в 1230 году, включая название по крайней мере одной улицы – Gropecunt Lane, располагавшейся в районе красных фонарей в средневековом Оксфорде и позже переименованной в Magpie Lane[69]. Однако, вероятно, это слово могло прийти и из Индии. Индуистскую богиню Кали, которую иногда изображали сидящей на корточках у тела мертвого бога Шивы и поглощающей своим влагалищем его фаллос, называли Кунти или Кунда (Cunti, Kunda). Древнескандинавским словом для обозначения женских гениталий было kunta, а протогерманским – kunton. Родственные слова можно найти во многих индоевропейских языках. А если обратиться к еще более древним временам, то его истоки можно найти в индоевропейском корне geu, что значило «впадина, углубление». В отличие от слова cock слово cunt не является жаргонным, но существует в нашем словаре с давних времен.

Люди Елизаветинской эпохи, любившие дерзкие каламбуры, придумали множество эвфемизмов для женских гениталий, и любимыми из них были «щель», «кольцо», «глаз», «круг» и «пустяк». Отсюда и непристойные шуточки в шекспировском «Гамлете», которыми обмениваются Гамлет и Офелия, когда устраиваются поудобнее, чтобы посмотреть представление.

Гамлет. Сударыня, могу я прилечь к вам на колени?[70]

Офелия. Нет, мой принц.

Гамлет. Я хочу сказать: положить голову к вам на колени?

Офелия. Да, мой принц.

Гамлет. Вы думаете, у меня были грубые мысли?

Офелия. Я ничего не думаю, мой принц.

Гамлет. Прекрасная мысль – лежать между девичьих ног.

Офелия. Что, мой принц?

Гамлет. Ничего.

Офелия. Вам весело, мой принц?

Гамлет. Кому? Мне?

Потом, разумеется, Гамлет скажет Офелии, чтобы она шла в монастырь (жаргонное обозначение публичного дома), однако пока он – бедняк любви, мечтающий о роскоши – лежать между ее ног.

Стоит отметить, что, говоря о двух полах, мы имеем в виду, что у мужчины есть пенис, а у женщины – вагина. Это различие, которое мы считаем само собой разумеющимся, таит в себе предубеждение и представление о том, что женщины – низшие существа. Орган наслаждения мужчины – пенис, а орган наслаждения женщины – клитор, а не вагина. Но даже если мы говорим о деторождении, это все равно неправильно: пенис мужчины доставляет сперму и может оплодотворять, а матка женщины готова принять ее яйцеклетки, которые могут быть оплодотворены. Приравнивая пенис мужчины к влагалищу женщины, на самом деле имеют в виду, что природой мужчине предназначено получать удовольствие во время секса, а женщине – служить средством для этого удовольствия и быть «ножнами» для его «меча»[71]. Тем самым сохраняется представление о том, что женщинам не положено испытывать удовольствие от секса и что, если это происходит, женщины нарушают природный и общественный порядок. Думаю, такое представление изменится еще не скоро, но это напоминает мне о том, сколько наших обычаев почти незаметно сохраняется в ткани нашего языка.

Слова «вагина» и «пенис» не только обладают долгой и оригинальной лингвистической историей: обозначаемые ими органы не менее ярко и эффектно проявили себя как орудия, которыми попирались законы, нарушался мир и оспаривались моральные нормы.

Любовь на грани: супружеские измены, сумасбродства и преступления

Чувствительным, утонченным, нежным и склонным к альтруизму душам определенная часть человечества может, конечно, показаться дикарями и садистами. Даже зная, что мы делаем с нашим природным наследием; даже при том, что я и сама временами была далеко не ангелом; даже читая в газетах жуткие рассказы о резне в Боснии, – я все-таки не понимаю, чисто по-человечески, как можно чувствовать беспричинную злобу, садистские наклонности или желание мучить другого человека независимо от того, сколько в тебе таится гнева или ненависти. Или как мы одновременно можем руководствоваться и добрыми, и злыми побуждениями. Умом, разумеется, я это понимаю даже слишком хорошо.

История знает примеры того, как супружеская неверность считалась поступком самым безрассудным и сумасбродным, на который только мог отважиться человек. В Средние века мужья состязались в жестокости, которую они проявляли к своим неверным женам. Быть менее жестоким, чем сосед, значило потерять лицо. Одну даму заставили забальзамировать, а потом съесть сердце ее мертвого любовника. Другую привели к прокаженным, которым велели ее изнасиловать. Муж третьей женщины зверски убил ее любовника и положил его череп в часовне, куда он посылал ее каждый день лицезреть результаты своего преступления и пить из этого черепа. А вот неверных мужей наказывали довольно редко. Решаясь на измену, жены рисковали как минимум быть публично униженными (зачастую это сопровождалось отрезанием волос), а как максимум – подвергнуться жутким пыткам и/или поплатиться жизнью. Их любовников могли кастрировать или также убить. И тем не менее они не могли остановиться, даже под угрозой лишиться жизни и получить увечья. Учитывая, сколь многим они рисковали, удивительно, что люди вообще решались на супружеские измены, – но запретная любовь притягивала людей так сильно, что они были готовы заплатить за нее любую цену.

У меня во дворе есть несколько живых памятников крайностям любви. Огромная шелковица тянет свои ветви из глубины рощи и простирает их над прохожими. Время от времени я их подрезаю, но это только помогает дереву стать еще крепче и массивней, и на следующий год оно раскидывает ветви еще шире. По легенде, ягоды шелковицы были когда-то белыми, но стали красными после смерти двух влюбленных – Пирама и Фисбы. Жившие по соседству в перенаселенном районе Вавилона, они выросли вместе и горячо полюбили друг друга, хотя родители и запрещали им вступать в брак. Ночь за ночью они шептали друг другу любовные признания сквозь дырочку в стене между их спальнями. Наконец, не в силах больше выносить даже и такую разлуку, Пирам предложил Фисбе встречаться у гробницы вавилонского царя Нина, около хорошо знакомой им обоим шелковицы. Фисба прокралась туда первой и направилась прямо к гробнице, но, оказавшись там, в ужасе увидела львицу со свежей добычей – львицу, из пасти которой сочилась кровь. Фисба бросилась бежать. Львица, ринувшись за ней следом, разорвала ее накидку, но девушке удалось спастись. Прибывший вскоре Пирам увидел ее разорванную накидку и львицу, обгладывавшую кость. И подумал, что его возлюбленная была разорвана на куски. Мучительно страдая от гибели Фисбы, обезумев от отчаяния, Пирам прогнал львицу, а потом, взяв свой меч, вонзил его себе в бок, и его кровь брызнула на белые ягоды шелковицы. Выждав какое-то время, к гробнице решила вернуться Фисба. Издалека она увидела, что львицы уже нет, и поспешила к месту свидания, чтобы дождаться возлюбленного, как и предполагалось. Но, к своему ужасу, обнаружила его лежащим на земле мертвым, увидела его меч, а около него – свою окровавленную накидку. Фисба сразу поняла, что произошло. «Твоя любовь ко мне тебя и убила! – возопила она. – Что ж, значит, и я тоже могу проявить храбрость. Я тоже докажу мою любовь. Только смерть могла разлучить нас, но теперь даже и смерть не помешает нам соединиться». С этими словами Фисба вонзила его меч в свое сердце и умерла рядом с любимым. Единственная свидетельница этой трагической сцены, шелковица, преисполнилась такой жалости к влюбленным, что окрасила свои ягоды в кроваво-красный цвет, в напоминание о судьбе влюбленных и о том, на какие жертвы способны люди ради любви.

Эта история похожа на истории Ромео и Джульетты и Тристана и Изольды потому, что многие древние легенды о трагической любви содержат одни и те же элементы. Вот они: молодые влюбленные; запретная любовь; свидание, которое должно было окончательно подтвердить серьезность их намерений; мнимая смерть одного из влюбленных, за которой последовало самоубийство другого, а затем – самоубийство первого; место трагедии зачастую отмечено памятником самой природы. Подобные истории выстраиваются вокруг страданий в разлуке; в роли сексуального возбудителя выступают также необходимость преодолевать препятствия и потребность доказать искренность своей любви.

Однако не все поступки столь же величественны или бескомпромиссны. Случались, например, и кулинарные подвиги – порой довольно глупые. Есть легенда, что итальянские пельмени – тортеллини – были сделаны по образу пупка Венеры: болонский трактирщик подглядывал за Венерой через замочную скважину, изучал анатомические подробности ее тела и решил, что лучше всего выразить свою любовь с помощью теста. Другая легенда связана с королем Людовиком XIV. Когда его любовница стала обидчивой и ревнивой, король решил, что ее может умиротворить лишь дерзкий поступок. Попросив ее лечь и обнажить грудь, он велел своим ремесленникам снять с одной из ее грудей слепок и изготовить в точности по нему бокалы, чтобы он мог всегда потягивать шампанское из ее груди. Так что мы до сих пор пьем шампанское из бокалов в форме груди любовницы короля.

Почему любовь требует столь экстравагантных поступков? Почему влюбленные думают, что жизнь без такой единственной, особенной любви стала бы пресной? В соответствии с правилами суровой экономики, которыми мы руководствуемся в жизни, чем большую цену мы платим за что-то, тем более ценным это кажется. Поэтому достаточно просторен лишь Тадж-Махал, достаточно ярок лишь бриллиант в пятьдесят карат, и достаточно жертвенно лишь самоубийство.

Растущая во дворе шелковица бурно разрастается на влажной лесной почве. Весной ее молодые веточки покрываются множеством темно-зеленых зубчатых листьев – шершавых на ощупь сверху, но мягких и ворсистых – снизу. Крохотные зеленые цветочки прорастают гроздьями, а когда появляются шишковатые плоды, их клюют певчие птицы. Я часто вижу, как они сидят на ветках и лакомятся ягодами, похожими на капельки запекшейся крови. Молочно-белый сок медленно вытекает из надрезов на коре шелковицы, а осенью листья сияют мягким янтарным светом.

Рассеянные по роще спящие луковицы нарциссов служат напоминанием о похищении прекрасной принцессы. Согласно одной из версий греческого мифа, Зевс создал этот цветок, чтобы помочь своему брату, владыке подземного мира, влюбленному в Персефону, дочь Деметры. Как-то раз Персефона, собирая со своими подругами цветы, увидела на лугу чудесный цветок, окруженный сиянием. Ее подруги не заметили этот цветок, но Персефона подбежала к нему и рассмеялась от радости, увидев, как он красив. Она еще никогда не видела такого множества соцветий, раскрывающихся на стеблях; никогда не чувствовала столь обольстительного аромата – сладостного и насыщенного. Но как только Персефона протянула руку, чтобы потрогать цветок, у ее ног разверзлась земля, и «из расщелины показались черные как уголь кони, влекущие колесницу, которой правил некто, окруженный темным сиянием, – величественный, прекрасный и ужасный». Он схватил ее, крепко прижал к себе и стремительно умчался с ней в свое царство мертвых, прочь от пронизанных солнечным светом радостей весны.

Леукотоэ – растущий под моим окном густой, приземистый куст – был назван в честь персидской принцессы, ревнивый муж которой загнал ее на скалу и сбросил оттуда в волны бушевавшего внизу океана. Влюбившись в нее, Аполлон сначала сделал ее морской богиней, а потом, устав от ее легкомыслия, – превратил в благовонное растение. А ярко-красные анемоны, которые расцветут здесь летом, были названы в честь Адониса. Однажды, когда он охотился, раненый вепрь вонзил клык ему в пах и кастрировал его. Рана оказалась мучительной и смертельной. Когда Адониса обнаружила его возлюбленная, Афродита, он уже бредил и был при смерти. Зарыдав и приникнув к нему, она застонала:

Дай мне еще поцелуй – и последний, и долгий,

Прежде чем душу твою я похищу своими губами,

Выпив до дна всю любовь.

Но Адонис уже не слышал ее слов, не видел ее слез: он уже снизошел в царство мертвых, куда она не могла пойти за ним следом. Каждая капля его крови, падая на землю, превращалась в нежные алые цветы. А из отсеченного и унесенного члена прекрасного юноши родился, по легенде, его сын – похотливый бог плодородия Приап.

Скоро распустятся пурпурные и темно-фиолетовые гиацинты, окаймляющие извилистую каменную дорожку около гаража. Гиацинт получил свое название в честь юного возлюбленного Аполлона – юноши, которого тот случайно убил. Они оба по-дружески состязались в метании диска, когда Зефир, бог западного ветра, который хотел заполучить юношу себе, но был им отвергнут, в порыве ревнивого гнева изо всех сил подул на руку Аполлона, и она дрогнула. Диск попал в Гиацинта и перебил юноше шею. В ужасе Аполлон прижал Гиацинта к сердцу и зарыдал. Когда кровь юноши пролилась на траву, из нее вырос один-единственный пурпурный цветок фаллической формы, а на его лепестках были запечатлены две греческие буквы его предсмертного возгласа: «Ах».

Не менее душераздирающие (и даже достойные стать мифами) саги можно найти и в современных газетах. В недавний скандал, связанный с местью, был замешан весьма уважаемый человек, главный судья штата Нью-Йорк – женатый, сорока одного года, с четырьмя детьми. Он изменял своей жене, но любовница бросила его ради кого-то другого. Судья потерял голову и начал изводить эту женщину и ее дочь безумными телефонными звонками и шантажировать их. Когда он пригрозил бывшей пассии похитить ее маленькую дочь, та в испуге сообщила об этом в полицию, и тогда история страсти, неприятия и отчаяния стала достоянием публики. Жизнь судьи рухнула. Его бывшая любовница больше не хотела его видеть, его брак распался, а его политическая карьера, стоившая ему многолетних усилий, разрушилась в одночасье. Еще совсем недавно его прочили на пост губернатора, но, нарушив закон, он уже не имел права ни баллотироваться в губернаторы, ни оставаться судьей. Думая об этом случае и вообще о преступлениях, совершенных на почве страсти, я не перестаю удивляться тому, что любовь может толкать человека на явно саморазрушительные поступки. Судья потерял значительно больше того, что он хотел приобрести. Потеряв контроль над разлюбившей его подругой, он был готов довольствоваться ее страхом. Не очень-то равноценная замена. Он знал, какие это может иметь последствия. И все-таки не смог остановиться.

Отвергнутые любовники иногда выбирают оригинальные способы мести. Одна моя знакомая, которую муж оставил ради другой, более молодой женщины, переживала разрыв очень тяжело. Она восприняла его и как вызов со стороны общества, и как удар по своей самооценке. Раньше она определяла себя как жену своего мужа и сохранила такое позиционирование и после развода – но теперь уже определяя себя как бывшую жену. Она была мстительна – и по-крупному, и в мелочах. По ряду причин она решила уехать из города, позволив, по условиям соглашения о разводе, своему бывшему мужу и его новой пассии жить в их доме. Это был большой, современный дом в живописном месте, с садом, в котором росло множество редких растений. Летом, прежде чем уехать из города, бывшая жена выкопала все многолетние растения и посадила вместо них однолетники. Так что, когда бывший муж и его новая жена туда въехали, весь сад был уже мертвым.

Другая моя знакомая, которая была замужем за писателем, решив от него уйти, разыграла целый спектакль: однажды утром, выскользнув из их общей постели, она заполнила свою сторону кровати книгами и прикрыла их одеялом. Еще одна девушка, которую бросил ее парень, вывалила содержимое кошачьего лотка на порог квартиры своего бывшего, сопроводив это такой запиской: «Подумай, как тебе повезло, что я не держу слонов». Еще одна дама впервые узнала о том, что ее любимый нашел себе другую, только в тот момент, когда он ей позвонил, чтобы сказать, что зайдет забрать свои туалетные принадлежности. И у нее было достаточно времени, чтобы взять его зубную щетку, почистить ею унитаз, а потом аккуратно положить в его несессер.

Мужчины тоже мстительны, но они, как правило, действуют не столь изобретательно и более жестоко. Недавно в моем городе двадцатидевятилетний мужчина из-за того, что его бросила сожительница, обезглавил ее кошку и трех котят, после чего открыл газ в своей двухуровневой квартире и угрожал взорвать дом. В конце концов он сдался полиции, и его отвезли в психиатрическую больницу.

Истории изощренной мести посвящен популярный роман Фэй Уэлдон «Жизнь и любовь дьяволицы». Некрасивая, грузная женщина из пригорода, счастливая в браке, мать двоих детей, обнаруживает, что у ее мужа-бухгалтера роман с одной из его клиенток – изящной, богатой, изысканной и красивой писательницей, автором бульварных романов, живущей в роскошном доме, обустроенном на старом маяке. Оскорбленная, униженная и отвергнутая, жена объявляет себя дьяволицей и разрабатывает свой дьявольский план, чтобы унизить и обанкротить своего мужа и его любовницу. Задуманное удается, и вскоре любовники оказываются в глубоком кризисе – личном, финансовом и профессиональном. Потом она идет еще дальше и, засадив своего мужа за решетку за растрату, тайно уезжает в Швейцарию и принимает облик его любовницы. С помощью пластической хирургии (включающей и укорачивание ног) она становится злобным двойником любовницы своего мужа, которую к тому времени она уже довела до преждевременной смерти. Потом дьяволица вытаскивает своего полубезумного мужа из тюрьмы, покупает дом на маяке и приводит его к себе жить туда, где когда-то было его гнездышко беззаконной любви. Там она держит его в бедности, в болезни и заводит любовников, с которыми крутит любовь у него на глазах, и вообще мучает его до конца его дней.

На основе этой истории, явно затронувшей самые низменные чувства в сердцах многих, были сняты два популярных фильма. Даже те преступления, которые нарушают моральные законы, попирают правовую систему и заставляют содрогнуться буржуазное общество, кажутся не такими отвратительными, если объясняются любовью. Любовь, как и правда, – надежная защита. Подсознательно мы представляем себе любовь чем-то вроде мощного гейзера, который, клокоча в человеке все сильнее и сильнее, должен излить свою бешеную энергию хоть на что-то – хоть на добро, хоть на зло. А еще мы понимаем, что влюбленным нужно доказывать свою любовь наглядно и абсолютно – поступками, иногда выходящими из-под контроля и становящимися душепагубными, саморазрушительными. Нас завораживают крайности страсти, и мы не всегда задумываемся о том, что они предосудительны. Это же так захватывающе – наблюдать за тем, как люди делают со своим телом что-то новое, бросают вызов прежним нормам и идеям, заново изобретают любовь. Нарушая табу или просто наблюдая за тем, как их нарушают другие, мы можем возбуждаться и воспринимать это как позитивный, облагораживающий опыт. В конце концов, все великие произведения искусства – детища преступных страстей.

Компас любви

Разнообразие любви

Альтруизм

Однажды, несколько лет назад, молодая пара привела своего маленького сынишку в зоопарк на острове Джерси. Судя по всему, особый восторг у мальчика вызывали большие сильные гориллы, так что родители подняли его и поставили на стену вольера, чтобы он мог лучше их рассмотреть. К их ужасу, мальчик вдруг соскользнул по стене вниз и упал прямо к животным. Но огромная серебристая обезьяна – самец-вожак – кинулась к малышу и села между ним и остальными гориллами. Там она и оставалась, защищая малыша, до тех пор пока смотритель не вызволил его из вольера.

Почему старшая горилла защитила человеческого детеныша? Было ли это проявлением альтруизма? Почему иногда люди рискуют собственной жизнью, чтобы спасти жизнь посторонним? Из всех разнообразных видов любви труднее всего, пожалуй, понять альтруизм. Кажется, будто он существует наперекор тому эгоизму, который движет всеми нами. В первую очередь инстинкт заставляет нас бороться сначала за собственную жизнь и уже потом – за жизнь наших близких. Зачем помогать голодным и бездомным, если они посторонние? Зачем спасать других людей? Зачем жертвовать на войне своей жизнью ради жизни товарищей? Альтруизм нас изумляет. Мы им восхищаемся. Мы объясняем своим детям, что альтруизм – прекрасное и благородное чувство. Но оно нас все равно озадачивает. Ведь в жестокой экономике жизни у него, похоже, нет смысла. И мы думаем, что за альтруизмом, видимо, стоит какой-то тайный мотив, что он сулит какую-то скрытую выгоду. Бихевиорист сказал бы, что горилла спасла ребенка вовсе не потому, что чувствовала нечто вроде сострадания. Как самый главный самец, вожак стаи действовал машинально. Он был жестко запрограммирован на то, чтобы защищать маленьких приматов, и, увидев одного из них в опасности – даже такого странного с виду, без шерсти, – осознанно бросился к нему, чтобы стать живым щитом.

Поступки некоторых животных кажутся альтруистическими потому, что мы не вполне понимаем их мотивы. На самом же деле они втянуты в особую, не совсем явную коммерцию, в тот обмен услугами или одолжениями, который ученые называют «взаимным альтруизмом». Несколько лет назад на побережье Патагонии я видела южных китов – мать и детеныша, заплывших для отдыха в бухту, чтобы набраться сил перед дорогой в обильную пищей Антарктику. Самцы знали, что здесь они могут найти самок, и часто заплывали в бухту для спаривания. Собираясь группами по трое или четверо, самцы совместными усилиями заманивали самку и ее оплодотворяли. Пытаясь избежать совокупления, самка переворачивалась на спину, и ее вульва оказывалась над водой. Однако при этом ее дыхало оказывалось, разумеется, под водой, и она не могла дышать. Самцы (один кружил с ней рядом, а другой плыл снизу) брали ее в кольцо. В таком случае, когда она перевернется, чтобы набрать воздуха, один из них получит доступ к ее вульве. Чтобы обеспечить спаривание хотя бы одному киту, требовалось несколько самцов, потому что, если самку не поймать в ловушку, она сможет от них увернуться. Почему самцы действуют сообща? Вероятно, по двум причинам. Во-первых, самцы объединяются с родственными им самцами, может быть, затем, чтобы сохранить гены своего рода независимо от того, кому именно удастся оплодотворить самку и произвести потомство. Во-вторых, это содействует обмену услугами: сегодня Фред обеспечит спаривание Барни, а завтра Барни поможет Фреду. Покупая билет в оба конца, мы имеем в виду всю поездку – и туда, и обратно. Взаимный альтруизм – это билет в оба конца, хотя вторая половина пути пока не видна.

А как же люди? Мы виртуозы обмена услугами, мы обожаем древнее правило «услуга за услугу» и живем по принципам «потри мне спину, и я потру твою» и «рука руку моет». В припадке самодовольства мы объявили это добродетелью – «сотрудничеством», – которое прославляем как святое проявление великодушия, доверия и любезности. Но психологи считают, что наше самодовольство по этому поводу не должно продолжаться слишком долго. Обычно они трактуют такое наше поведение или как гедонизм (альтруистические поступки мы совершаем потому, что благодаря им мы чувствуем себя хорошими, а нам нужно удовольствие), или как попытку ущемленного эгоизма поднять свою самооценку. Как только человек представляет себя на месте попавшей в беду жертвы и пытается ее спасти, это становится проявлением себялюбия.

Может, это и так. Однако если стремление к сотрудничеству заложено в нас природой, то, значит, этот навык возник в глубокой древности и передается генетически, предоставляя больше шансов выжить тому из нас, кто лучше всех взаимодействует. Потребность помогать людям в горе отчасти воспитывается (в некоторых семьях и культурах она ценится больше, чем в других), но она глубоко укоренена и в нашей природе. Дети, становясь старше, начинают сострадать непроизвольно. Примерно в двухлетнем возрасте они начинают испытывать сочувствие к человеку, увидев, что он оказался в беде, и пытаются ему помочь. А если вспомнить, что наряду со стремлением к взаимопомощи известное мы предпочитаем неизвестному, мы увидим, как происходит эволюционный скачок, как смягчается вражда между так называемыми врагами. Перекрестные исследования культур показывают, что на первое место люди ставят свою семью, на второе – родственников, на третье – соседей, а также людей, напоминающих им членов семьи, родственников или соседей. Чужие лица людей пугают, поэтому тоталитарным лидерам легко убедить их в том, что к чужакам надо относиться как к недочеловекам.

А как отнестись к альтруизму, доходящему до самопожертвования? Он наблюдается и в мире животных, особенно среди насекомых. Насекомые – тоже социальные существа, и поэтому заманчиво думать, что и мы ведем себя так же. Однако насекомые существенно отличаются от нас тем, что они тесно связаны друг с другом, объединены общим генофондом, который они яростно защищают. Работать на общую пользу – не просто в их интересах; ради нее они могут пойти на все. Люди с нежностью говорят о своих семьях и родственниках, но для муравья его близкие – это все сообщество, и он скорее умрет, чем позволит пресечься своему роду. Однако люди объединены в очень маленькие нуклеарные семьи, откровенно соперничающие одна с другой. В отличие от муравьев мы, чтобы работать вместе, должны побороть наш эгоизм, а это требует больших усилий. Это делает альтруизм тем более ценным.

Хотя эта книга в основном посвящена романтической любви, существуют и другие ее разновидности – родительская, альтруистическая, религиозная любовь, любовь к родине и так далее. И все они так же ярко и мощно выражают нашу потребность любить и быть любимыми. В своей жизни я встречала много добрых дел – иногда безусловно героических, а иногда – просто великодушных. Две истории, о которых будет рассказано ниже, сохранились в моей памяти как образцы глубоко прочувствованной альтруистической любви.

Любовь милосердная: «интерпласт»

Город Сан-Педро-Сула расположен на северо-западе Гондураса, между уступчатой пирамидой городища древних майя в Копане и коралловыми атоллами побережья. В сентябре, под гигантским полотнищем с рекламой кока-колы, реющим над соседним холмом, словно хоругвь с изображением святого покровителя, по деловой части города снуют люди, мечтающие окончить свои дела до того, как горячие, липкие полуденные часы внезапно превратятся в насыщенную испарениями влажную ночь. На улице в центре города, в тени деревьев, находится городская больница – запутанный лабиринт одноэтажных домиков, галерей и двориков. Здешние крыши из рифленого железа годами покрывались ржавчиной. Шелушащиеся стены выкрашены в розовый и темно-бордовый цвета и окаймлены трехцветной зелено-желто-красной полосой (государственных цветов), пляшущей на уровне глаз. Желтые и зеленые плитки во дворе уложены в шахматном порядке, на скамейках перед больницей в тесноте сидят пациенты и их родственники. Люди заполняют палаты, толпятся на аллеях и во дворах. Здесь на виду все – и житейские радости, и скорби. Женщина, которую только что ранил мачете ревнивый любовник, медленно входит в глазное отделение. Сильно обгоревший мужчина, завернутый в марлю, словно в кокон, ковыляя, выходит из мужской палаты, чтобы глотнуть немного свежего воздуха. Мужчина в соломенной шляпе, поддерживая за локоть беременную женщину, ведет ее к вывеске с надписью «FARMACIA»[72]. Мужчина и женщина быстро перебрасываются обвинениями, сопровождая слова взмахами рук. Молодая мать, сидя в уголке, кормит младенца, и ее глаза подернуты пеленой бесконечной любви и нежности. Мальчики-близнецы (оба – с «заячьей губой») катят игрушечные грузовички по бетонному полу. Там и сям на скамейках сидят полицейские с карабинами на боку: они сторожат заключенных, находящихся в палате. Родители и маленький мальчик завтракают под деревом кешью, толстые ветви которого прогибаются под тяжестью изогнутых зеленых орехов. Манговое дерево дает тень медсестре – хорошенькой женщине за двадцать, с волнистыми волосами, – которая методично чистит апельсин до тех пор, пока аккуратно не снимет всю кожуру, вьющуюся спиралью. Хотя она и сидит в тени, на ее лице выступают капельки пота. Солнце в Гондурасе такое, что под ним в изобилии растут разные фрукты – манго, бананы, папайя, апельсины, ананасы и грейпфруты, одни из самых сладких в мире. Однако человек, даже сидя неподвижно, все равно покрывается липкой влагой. А стоит вам встать и пойти – и пот пропитает всю одежду насквозь. Но, несмотря на такую жару, люди часто носят одежду с длинными рукавами и длинные брюки; тропическая лихорадка, в Гондурасе эндемическая, переносится москитами, и лекарства от нее нет.

За внутренним двориком, в приемном отделении клиники, сто человек сидят, спина к спине, на длинных, как на вокзале, скамейках. Все ждут, что их примут врачи из «Интерпласта» – организации со штаб-квартирой в городе Пало-Альто, штат Калифорния: вот уже двадцать лет она посылает волонтеров, чтобы обеспечивать восстановительной хирургией нуждающихся детей в странах третьего мира. Идея создать «Интерпласт» появилась у Дональда Лауба в 1965 году, когда, возглавляя отделение пластической и восстановительной хирургии медицинского центра Стэнфордского университета, он успешно прооперировал «заячью губу» и «волчью пасть» четырнадцатилетнему мальчику из Центральной Америки. Этот опыт глубоко тронул врача, он стал безвозмездно делать все больше и больше таких операций и наконец обратился за помощью к своим коллегам. В 1969 году Лауб основал «Интерпласт», чтобы оперировать детей с врожденными уродствами, а также обучать новейшим методам лечения врачей из разных стран и помогать им создавать ожоговые центры. Среди нескольких аналогичных организаций, занимающихся реконструктивной хирургией, «Интерпласт» – одна из самых больших и наиболее эффективных. Она уже изменила жизнь 18 000 детей с самыми разными дефектами внешности. В одном лишь 1990 году «Интерпласт» посылал бригады врачей в двадцать командировок – в Гондурас, Эквадор, Перу, Колумбию, Непал, Мексику, Чили, Бразилию, Западное Самоа и на Ямайку. Хирурги этой организации прооперировали 1313 пациентов, провели бесплатное обучение в объеме 15 000 часов и безвозмездно сделали операции, стоившие 3 209 840 долларов. Стоимость одной операции – 500 долларов, а стоимость работы всей бригады – 15 000 долларов, сущий пустяк. Большая часть средств поступает в «Интерпласт» от частных жертвователей. Несмотря на щедрость корпораций, оплачивающих анестезию, антибиотики и другие потребности, иногда бригадам приходится прерывать командировки и отказываться оперировать детей, потому что заканчиваются такие элементарные вещи, как нитки для наложения швов.

Обычно медицинская бригада состоит из четырех хирургов, четырех анестезиологов, шести медсестер, педиатра и трех помощников. Хотя у меня нет медицинского образования, я присоединилась к одной из бригад в роли помощницы. Члены бригады селятся в домах гондурасцев и работают в тандеме с местными коллегами, а школьники помогают им как переводчики. Руководит бригадой обычно Дэвид Фогарти, пластический хирург из Моргантауна в Западной Виргинии. Каждый год он вместе с «Интерпластом» отправляется на месяц или больше в разные города и страны, от Куско до Непала. Когда ребенок нуждается в операции, которую невозможно сделать на месте, его отправляют в Соединенные Штаты по местной программе «Интерпласта». В семье Фогарти семеро детей, и двое из них приемные: девочка из Гондураса и чернокожий мальчик из Америки.

Дэвид, работая в «Интерпласте», часто сам берется оперировать детей.

Объявление на стене приказывает: «GUARDE SILENCIO»[73], но в приемном покое не утихает гул: взрослые переговариваются, утешают детей, а дети играют с маленькими игрушками и время от времени плачут. Большой термометр на рекламном плакате Alka Seltzer показывает температуру в помещении: 90 градусов по Фаренгейту (32,2 °C). Стенные часы на плакате компании Philips с рекламой гидроксида магния утверждают, что еще только половина десятого утра. Между скамейками вьется большая и плотная очередь. Родители привели детей с бельмами, или с дефектами и травмами глаз, с «заячьей губой» и искривленными ногами, со сросшимися пальцами на руках, со страшными ожогами. Тут же находятся дети, которых удачно прооперировали: им предстоит легкая коррекция или окончательный осмотр, чтобы убедиться в успехе. Некоторые семьи прождали целые сутки, другие прибыли издалека – пешком или на автобусе, из горных районов и с побережья. Детей покормили или переодели; дети постарше играют или спят. Наверху медленно крутятся два больших вентилятора, только разгоняя, но не охлаждая горячий и тяжелый воздух. По обе стороны бордово-кремового коридора располагаются смоляного цвета двери. Над каждой из них – деревянная табличка с написанным от руки номером кабинета.

В коридоре появляется коренастый мужчина с густыми рыжими волосами и рыжей бородой, в сине-белой шелковой рубашке поверх брюк и в кожаных сандалиях. Это Фогарти. Обняв за плечи застенчивую индейскую девочку, он ведет ее через толпу. Бригада «Интерпласта» прилетела ночью – сегодня для нее «приемный день». До начала операций хирурги должны осмотреть детей, внимательно изучить их заболевания и сделать трудный выбор. Печально, но, к сожалению, придется отказаться оперировать некоторых детей, с дефектами которых надо возиться весь день, потому что за то же самое время можно помочь многим больным. Приходится также отказываться и от глазных операций, и от всего, что может привести к многочисленным осложнениям. В больнице нет оборудования, аппаратуры для операций на сердце, запасов крови и других необходимых в кризисных ситуациях приборов, так что врачи вынуждены отбирать довольно здоровых детей с дефектами, операбельными в крайне стесненных условиях. У членов бригады немало причин для командировки (некоторые из них – чисто альтруистические, другие – более личные), но потребность научиться обходиться минимумом (а по сути – понять, что представляет собой минимум) – наверное, одна из них. Кроме того, у них будет возможность принять участие в трудных, сложных операциях, о которых они, может быть, только читали. А еще – заняться медициной так, как ею занимались до изобретения высоких технологий, импровизировать при минимуме оборудования и максимуме мастерства, решать проблемы, которыми слишком долго не занимались и которые стали кошмарными и почти неразрешимыми (разве что с помощью бесконечно рискованной и виртуозной хирургии); научиться новым методам работы от других врачей, сталкивавшихся с аналогичными трудностями. Возможно, это их глубоко взволнует и побудит разобраться в своем отношении к медицине – это тоже заманчиво. В каком-то смысле это возможность возобновить свои врачебные обеты.

В девятом кабинете хирурги Рут Карр и Дин Серенсен сидят за деревянными столами, ожидая своих первых пациентов. Рут – элегантная и изящная, со светлыми волосами до плеч. На ней – плотная хлопчатобумажная юбка и зеленая рубашка с маленькой розовой фигуркой игрока в поло на груди. Она работает врачом в городе Санта-Моника. Ее сыну год и восемь месяцев. Это ее вторая командировка с «Интерпластом». На столе Рут – коричневый стаканчик со шпателями для языка и крошечный фонарик. Это ее единственные инструменты для осмотра. В другом углу, за вторым столом, сидит Серенсен – высокий, атлетически сложенный мужчина с волосами песочного цвета. На нем – накрахмаленный белый халат поверх коричневатых брюк и зеленой рубашки. Рут говорит по-испански, но у нас в кабинете сидит девочка-подросток из местной международной школы, выступающая в качестве переводчицы. Ее однокашники ходят по другим операционным: они переводят, разносят кока-колу и папки, выполняют разные поручения.

Входит молодая мать, качая на руках двухмесячную девочку по имени Исабель. Дин усаживает женщину на табурет у своего стола. На ней просторное синее платье; на шее – простой черный крестик на черной нитке. Уютно прижав малышку к своему плечу, мать садится, поправляет ее ярко-красную рубашечку, красные носочки и пеленки, скрепленные безопасными булавками с желтыми головками. Волосы Исабель похожи на маленькую косматую шапочку темно-коричневого цвета. Девочка начинает кричать, и мать ее качает.

– Ну, что у нас тут с ребеночком? – спрашивает Дин через переводчицу.

Мать поворачивает ребенка к нам лицом, и мы видим совершенно рассеченную «заячью губу» и вывернутые ноздри. Это дико обезображивающий дефект, при котором рот словно расщеплен надвое и отчасти вывернут наружу. Во всем остальном это чудесная малышка с темно-карими глазками и кожей цвета мокко. Поскольку расщелина на губе такая широкая, девочка не может поднять язык к небу и произносить звуки – и это в возрасте, важнейшем для развития речи. Многие дети, которых осмотрят сегодня специалисты «Интерпласта», будут с такими же рассеченными губами: этот врожденный дефект поражает одного человека из шестисот. Поскольку в Соединенных Штатах так высока численность населения (260 млн человек)[74], а операции по устранению врожденных дефектов делаются сразу же, люди с «заячьей губой» заметны у нас гораздо меньше, чем в Гондурасе, население которого составляет всего четыре миллиона. Появлению этого дефекта способствуют, вероятно, и браки между близкими родственниками, и плохое питание. Дин осматривает рот Исабель, используя карманный фонарик и шпатель для языка, задает матери вопросы об общем состоянии здоровья ребенка. Потом он берет фотографию девочки и наконец записывает ее имя в медицинскую карточку. Исабель – идеальный кандидат для хирургической операции.

Дин объясняет матери, что девочке потребуются две операции: косметическая, чтобы рот стал выглядеть нормально, и практическая, чтобы укрепить небо. Он уверяет женщину, что операции будут бесплатными, что она сможет остаться со своим ребенком, что ей придется потратить всего пару дней прямо сейчас, но через полгода нужно будет вернуться для второй операции. Процедуру можно делать лишь поэтапно, и гораздо важнее в первую очередь провести именно пластическую операцию, чтобы рот ребенка выглядел нормально и был гибким. Пока Исабель не может улыбаться, и это делает ее беззащитной, уязвимой, безоружной.

Улыбка для ребенка поистине бесценна, и не важно, кто он – девочка-маори или мальчик из штата Нью-Джерси. Ребенок подкупает взрослых широкой, открытой улыбкой, которая может остановить их в суетных делах, вызвать любовь и превратить антипатию в доброжелательность. Улыбки заразительны, улыбки омолаживают. В 1906 году французский врач Израэль Вайнбаум выдвинул теорию влияния выражения лица на наше настроение. Если просто растянуть рот в улыбке, это усилит приток крови к мозгу, и мы почувствуем себя в приподнятом настроении, говорил он. Позже Роберт Зайонц, психолог из Мичиганского университета в Анн-Арборе, уточнил и расширил открытия Вайнбаума. Теперь считается, что улыбка еще и меняет температуру мозга и высвобождает нейромедиаторы. Исследования, проведенные психологами Калифорнийского университета в Сан-Франциско, выявили, что выражения лица, передающие отвращение, уныние, страх и гнев, воздействуют на нервы, которые, в свою очередь, подают сигнал в участки мозга, отвечающие за сердечный ритм и эмоции. Хотя психологи до сих пор считают это утверждение спорным, факты убедительно показывают, что, изменив выражение лица, можно изменить и чувства. Норман Казинс, упорный защитник смехотерапии, доказывал пользу смеха в борьбе с разными заболеваниями и рассказывал о своих собственных успехах в борьбе против рака, достигнутых просмотром вызывающих хохот фильмов. Улыбчивые, счастливые дети кажутся взрослым более привлекательными, а привлекательным детям уделяют больше внимания учителя; их больше одобряют и любят родители. Улыбки играют существенную роль и в той робкой пантомиме, которую мы называем флиртом.

Но ребенку нужен и нормальный рот, чтобы воспроизводить то огромное множество невербальных сигналов, которые мы подаем мимикой, сообщая о настроении в соответствии с той стандартной комбинацией, которую люди инстинктивно понимают и ждут. Существует система тех основных, присущих всем, выражений лица – счастья, гнева, страха, удивления, отвращения, – которые одинаково понятны людям разных культур, говорящим на разных языках, никогда не встречавшим друг друга и, казалось бы, не имеющим между собой ничего общего. Лицо – это только кости, хрящи, ткани и кожа. И тем не менее, когда эти компоненты действуют в унисон, как положено, они создают тысячи разнообразных выражений, с тончайшими оттенками. Дети, родившиеся слепыми, пользуются такими же выражениями лица, как и зрячие. Непроизвольно, автоматически лицо отображает слова еще до того, как их успевает сформулировать мозг. Мы часто полагаемся на то, что лицо, как светофор, подаст нам нужный сигнал и откроет нам правду – слишком изощренную, постыдную, ужасную, интимную, эмоционально насыщенную или не выразимую словами. Упраздните этот язык улыбок и взглядов – и вы обречете ребенка на жизнь, ограниченную эмоциональными условностями и усилиями, исключите его из нормального общества.

Исабель уносят из кабинета, но нескончаемая вереница детей продолжается: мать с широко расставленными глазами приносит в кабинет девочку, страдающую синдромом Аперта. Девочке год и пять месяцев, у нее искривленные ноги с шестью пальцами, сросшимися на каждой ноге попарно. Пальцы на ее руках тоже срослись. Рут и Дин изучают рентгенограмму рук и решают отделить по одному пальцу на каждой руке, чтобы девочка хотя бы могла брать предметы. Следом за ней приходит Нубия – четырехлетняя девочка с короткими курчавыми волосами и невероятно длинными ресницами. На ней джемпер в синюю и красную клеточку, под который надета блузка с белым воротничком; на ногах – носки с оборочками. В мае прошлого года хирурги прооперировали и закрепили ей пальцы рук. Плача и отворачиваясь, она все-таки позволяет Рут разжать ее ладошки, на которых между пальцами остались лишь небольшие белесые рубцы. Рут их осматривает и кивает: лечение прошло прекрасно, и с пальцами все в порядке. Потом приносят трехмесячную Джессику, ее волосы, которые только начали расти, торчат непокорным хохолком. У нее широкая «волчья пасть»: половина губы словно поглощена носом. Потом приходит пятилетний Дэвид: его ужасно деформированное ухо скорее похоже на маленькую висящую куколку бабочки. После Дэвида приходит девятилетний Хосе со страшным ожогом ноги: рубцы на ней выглядят как небольшие горные цепи. Он носил в кармане петарды, и они взорвались.

К середине дня все дети начинают сливаться в один составной образ страдающего ребенка, временно обманутого его телом. Многим бы помогло лечение в США, но «Интерпласт» может себе позволить посылать туда лишь двадцать детей в год, потому что полностью зависит от частных денежных пожертвований, билетов на самолет и гуманитарной помощи. Эта организация принципиально не имеет правительственного финансирования (что обеспечивало невмешательство политиков), а билеты на самолет особенно дороги. Вместо этого врачи «Интерпласта» зачастую начинают проводить восстановительные процедуры (например, частично устраняют рубцы от ожогов или делают первую часть операции по устранению расщепления рта и неба) с тем ребенком, которого через полгода продолжит оперировать другой врач «Интерпласта». Эта методика не только эффективна и отлично помогает детям, но и связывает хирургов мощной невидимой цепью. Ведь, хотя врачи, разъезжающие по заданиям «Интерпласта» по всему миру, редко встречаются лицом к лицу, они часто «встречаются» в организме того ребенка, которого оперируют. В мае один врач прооперирует «заячью губу»; в сентябре другой проверит работу своего предшественника и продолжит ее, оперируя небо. В следующем мае еще один врач возьмет скальпель и, может быть, соединит ткани небольшого отверстия на небе; в следующем сентябре другой врач, возможно, попытается сделать губной желобок под носом более длинным и более естественным. Таким образом, на протяжении многих месяцев тот жестокий приговор, который вынесла ребенку жизнь, смягчается. Это делается руками многих людей, скрепляется многочисленными швами. В больницах США о таких детях заботился бы целый штат психологов, хирургов, ортодонтов и педиатров, которые проводили бы по этому поводу целые консилиумы. А здесь решения приходится принимать быстро. Однако в сложных случаях Рут и Дин иногда зовут Дэйва Томаса, Дэйва Фогарти или Луиса Буэсо (ответственного за проект в Гондурасе) – или всех сразу – и просят осмотреть ребенка, пораженного каким-то особенно тяжелым недугом, и обсудить, что здесь можно сделать.

«Заячья губа» – это самый частый из всех врожденных дефектов. Во многих странах существует поверье, будто он возникает из-за того, что будущую мать во время беременности испугал заяц. Есть и другой вариант этого суеверия: если будущая мать наступит на заячью нору, у нее родится ребенок с уродством, но она может преодолеть эту беду, на определенный манер разорвав свою нижнюю юбку. Это суеверие было распространено в Европе столь широко, что старинные норвежские законы запрещали мясникам вывешивать заячьи и кроличьи тушки на всеобщее обозрение. Трудно сказать, почему на роль существ, приносящих такие несчастья, были избраны именно зайцы. Да, верхняя губа зайца расщеплена, но эта особенность имеется у многих животных (например, у кошки). Считалось, что зайцы, наряду с кошками, – существа, в которых перевоплощаются ведьмы, принимающие обличье якобы безобидных зверьков тогда, когда они хотят творить зло. На протяжении всей истории и во многих культурах зайцев связывали с луной. Один из африканских мифов повествует о том, как луна, разозлившись, расщепила зайцу губу. А в древней Мексике верили, что, если беременная женщина увидит лунное затмение, у нее родится ребенок с расщепленной губой. Но при этом всегда считалось, что, если у матери появился уродливый ребенок, это наказание за совершенное ею зло, грех или сделку с дьяволом. В Средние века, когда уродство ребенка так или иначе напоминало какие-то черты животного, люди делали вывод, что женщина совокуплялась с животным, и уродливый ребенок родился от него. Таких детей убивали. Так что, устраняя у ребенка «заячью губу», врачи в какой-то степени избавляют его семью от гнета сверхъестественного проклятия.

Дети, с которыми работают врачи «Интерпласта», – отчасти европеоидной расы, а отчасти – индейцы майя. Хирурги делают их «нормальными» в соответствии с современными европейскими стандартами красоты. Однако, живи они во времена майя, им захотелось бы выглядеть совсем по-другому. Майя, широколицые от природы, сознательно деформировали черепа своих детей, усиливая эту особенность так, чтобы разительно отличаться от соседних племен, людей с узкими головами. На четвертый или пятый день после рождения ребенка его голову закрепляли между двумя плоскими деревянными досками – на затылке и на лбу. Эти две доски, крепко между собой связанные, не давали голове ребенка нормально расти. А поскольку его головка была достаточно мягкой и податливой, чтобы легко изменять свою форму под давлением, она росла вверх. Через несколько дней дощечки снимали, но голова ребенка так и оставалась сплющенной до конца его жизни. На скульптурах, украшающих памятники культуры майя, присутствуют профильные изображения людей с удлиненными, как буханки хлеба, и сплющенными головами: их резко скошенные лбы непосредственно сливаются с носом. (В своей страсти переделывать форму черепа майя были не одиноки. Формы своих черепов меняли и африканцы, и минойцы, и бритты, и египтяне, и многие другие.) Почему майя отдавали предпочтение именно длинным, заостренным черепам? Возможно, потому, что они жили среди храмов подобной же формы, поднимающихся дугой к небесам в геометрии святости. Майя считали красивым и косоглазие. Чтобы его добиться, матери привязывали к волосам ребенка шарики из смолы и другие маленькие предметы: покачиваясь между глазами, они привлекали взгляд ребенка, вынуждая его скашивать глаза к носу. Бороды были не в моде, и поэтому матери майя обваривали лица маленьких мальчиков кипятком, чтобы не дать появиться на лице растительности. Мужчины выжигали у себя на макушке круг, чтобы на этой коже ничего не росло, но зато остальным волосам позволяли вырастать довольно длинными: мужчины их заплетали, оборачивали вокруг головы и делали из них длинный «конский хвост». И мужчины, и женщины подпиливали свои зубы так, чтобы они становились острыми и выглядели наподобие зубьев пилы. Мальчики красили свои лица и тела в черный цвет – но только до женитьбы, после чего юноши перекрашивали их в красный – «ради элегантности», как об этом сообщал Сильванус Гризуолд Морли. Взрослые майя часто носили татуировки по всему телу.

Однако эти гондурасские дети XX века всего лишь хотят выглядеть нормально в соответствии с нашим западным идеалом, отчасти отраженным в журнальных фотографиях и телевизионных изображениях, а отчасти определяемым лицами их родных и соседей. Поэтому правильными у них теперь считаются просто симметричные, закругленные лица.

К шести вечера в приемной остается лишь несколько взрослых, в кабинетах становится темнее. Вентиляторы по-прежнему перемешивают тяжелый, горячий воздух. Шпатели для осмотра языка валяются на полу. Длинная трещина на стене девятого кабинета извивается, как заживающий шрам. Единственная флуоресцентная лампа освещает кабинет, в углу которого валяются две пустые бутылки из-под кока-колы. Только в этом кабинете Рут и Дин осмотрели восемьдесят пациентов. «Конца и края этому нет», – говорит Рут, устало прислонившись к стене.

Вымотанные и потные, мы собираем наши вещи, пересекаем дворик и спускаемся по улочке к парковке, на которой нас ждет усатый шофер, чтобы развезти нас по домам. Всех нас разместили в домах самых высокопоставленных семей города Сан-Педро-Сула. Это роскошные дома, обнесенные заборами и охраняемые людьми с карабинами. Почти каждый вечер там нас ждет отличный ужин и оазис спальни с кондиционером.

На следующее утро начинаются операции, и я отправляюсь прямиком в ординаторскую – крошечное помещение, большую часть которого занимает огромный красный холодильник от фирмы Coca-Cola и десятки коробок с медицинскими картами пациентов. В узком темном коридоре я надеваю лавандового цвета костюм медперсонала, сине-белые полиэтиленовые бахилы, шапочку, как для душа, и медицинскую маску. Потом иду вниз по длинному коридору и сквозь вращающиеся двери захожу в небольшое помещение, освещаемое флуоресцентными лампами без абажуров. В нем два параллельных операционных стола, разделенные трехметровым проходом. Стены, облицованные синим кафелем, на уровне плеча переходят в зеленые, крашеные, а оливково-зеленый плиточный пол вымыт до блеска. Операционная заполняется суетящимися людьми в одинаковых масках и халатах.

Потом хирурги идут в прихожую, чтобы вымыть руки в двух белых фарфоровых раковинах, над которыми укреплены два больших цилиндра с водой. Врачи тщательно намыливают и чистят щетками ладони, пальцы, ногти и руки по локоть. Через десять минут они возвращаются и входят в операционную, высоко подняв руки, словно собираясь одновременно ими взмахнуть и произнести заклинание. Медсестра держит раскрытую перчатку. Дэйв Томас, высокий, величественный хирург почти сорока лет, работающий в Солт-Лейк-Сити, поджимает пальцы и погружает руку в перчатку. Потом, поджав пальцы другой руки, он погружает ее во вторую перчатку. После этого он натягивает латексные перчатки. Латекс, издав легкий хлопок, плотно облегает пальцы. Трем операционным уже больше восьмидесяти лет. Стена одной из них выложена из брусков плотного непрозрачного стекла. Несколько лет назад, когда вечером, во время операции, выключили электричество, Луис Буэсо выбежал на улицу и направил на стеклянную стену свет задних фар своей машины, а медсестры держали над операционным столом карманные фонарики. Два стола будут использоваться одновременно, что строжайше запрещено в Соединенных Штатах из-за возможности перекрестного заражения. Но в Гондурасе операционных мало, и не существует законов о профессиональной небрежности, так что мы можем по этому поводу не волноваться. Отсутствие таких законов также означает, что я могу перемещаться свободно, курсируя между стерильным и нестерильным мирами, то есть обладать привилегией, совершенно невозможной для вспомогательного, без медицинского образования, персонала в Штатах. Во всяком случае, большинство сегодняшних операций будет проводиться на ротовой полости, а рот, как известно, кишит микробами. В этой комнате с двумя столами врачи переходят от одной операции к другой, давая советы и наблюдая: таким образом их опыт удваивается.

В операционную принесли маленького мальчика, наполовину индейца, и положили его на ближайший стол. При искусственном освещении его кожа кажется восковой. Он спит, и в синей шапочке, как в чалме, кажется маленьким восточным принцем. Блестящий алюминиевый зажим, скрепляющий покрывало, в которое обернут мальчик, сверкает над его головой, как драгоценный камень. Женщина-анестезиолог проверяет его закрытые глаза и пневмопровод у него во рту. Потом к пальцам его ноги, как прищепкой, она прикрепляет пластмассовый приборчик для измерения пульса, кровяного давления и количества кислорода в крови. Медсестры раскладывают на хирургическом столике блестящие, маркированные разным цветом инструменты, располагая их в нужном порядке, в соответствии с размерами и разновидностями. Дэйв Томас сгибает свои пальцы в перчатках и поднимает их вверх, словно вознося молитву. Это его старая привычка – не опускать руки вниз, чтобы не подцепить заразу. Наконец он усаживается на табурет в изголовье операционного стола, а Дин, сидящий на табурете сбоку, готов ассистировать. Тут к ним присоединяюсь и я.

«Краску!» – говорит Дэйв Томас медсестре, и та протягивает ему нечто вроде маленькой блестящей чернильницы. Достав оттуда палочку с синим кончиком, он наносит вокруг носа и рта мальчика синюю пунктирную линию. Это схематическое изображение будущей линии верхней губы, которую называют «луком Купидона». Маленькими медицинскими циркулями Дэйв вымеряет размер губного желобка справа, а потом высчитывает, где нужно расположить левое крыло носа и левую часть рта, обсуждая с Дином, как это лучше сделать. Взяв иглу, он погружает ее под кожу ребенка, вводя смешанный с норадреналином ксикаин в те части лица, с которыми он будет работать. Потом врач надевает себе на лоб широкую черную ленту с прикрепленным к ней отражателем, перед которым, над линией взгляда, находится маленькая галогеновая лампочка. Спускающийся по спине Дэйва электропровод соединяет лампочку с аккумулятором, прикрепленным к белому ремню на поясе. Он наклоняет похожий на зеркальце ламповый диск под нужным углом и требует подать скальпель.

Уверенно сжав его лезвие, словно кисточку с одним-единственным волоском, Дэйв проводит им, как перышком, по синему пунктиру нежными и легкими движениями. На самом деле кажется, будто он совсем не касается кожи, и сначала я даже думаю, что он, видимо, просто обводит контур своего первого надреза. За скальпелем, после каждого прикосновения, пробивается тоненькая струйка крови, и синяя краска, как по волшебству, становится красной. Пинцетом Дэйв поднимает надрезанный с одной стороны кусочек кожи и быстро отрезает ее, работая скальпелем. Я не отвожу глаз от открытой, оставшейся без кожи, плоти, поблескивающей при свете лампы. Тем временем Дэйв начинает надрезать то крыло носа, которое срослось с щекой, освобождая его. Запястья хирурга то стремительно поднимаются, то поворачиваются. Его длинные пальцы подхватывают инструмент, сгибаются в суставах и действуют под острым углом, работая во рту. Временами они сгибаются и замирают, как у богомола в засаде, молитвенно сложившего свои лапки. Из-под носа мальчика Дэйв вырезает большой ком лишнего мяса. Всматриваясь в рот пациента, я вижу, где заканчивается розовая, мягкая, шершавая кожа и где начинается белая, глянцевая внутренняя поверхность носа. При каждом надрезе фонтанчиком бьет кровь, и Дэйв зажимает это место пинцетом. Одновременно Дин берет пинцетом термокаутер – инструмент для прижигания ткани, – чтобы остановить кровотечение. Возникает вспышка – и плоть в этом месте шипит, а потом становится черной. Дэйв отделяет скальпелем сросшуюся часть носа, чтобы переместить ее туда, куда следует, почти на три сантиметра в сторону. Появляется красный полумесяц. Потом – более глубокая красная трещина. Пинцетом Дэйв перемещает фрагмент носа, теперь отделенного от кости, туда, где ему положено быть. «Будет непросто», – говорит Дэйв, скорее вздыхая, чем констатируя. В карте написано, что четырехмесячного пациента зовут Ригоберто, и он из департамента Санта-Барбара. Да, помню: я уже видела его в больнице вместе с отцом. Сотрудница гуманитарной организации «Корпус мира», двадцатисемилетняя женщина из Мичигана, встретив их в горах, рассказала отцу мальчика о программе Луиса Буэсо и сопровождала их в пути до больницы, куда они ехали автобусом. Поездка обошлась отцу в шесть лемпир[75]: это его дневной заработок.

Вид крови и ее сгустков, при отсутствии насилия, совсем не пугает. Наоборот: он прекрасный, завораживающий, вдохновляющий. Я не могу смотреть фильмы с убийствами и при сценах резни и насилия тут же отворачиваюсь с ужасом и отвращением. А вот наблюдать за операцией интересно: мне нравится разглядывать красно-белые излучины человеческого тела и восхищаться той ловкостью, с которой в них ныряют хирурги. И нет ни страха, ни ужаса оттого, что вместо пациента на операционном столе могла бы лежать я, потому что тело, гипнотически-прекрасное, раскрывает свои цвета и текстуры. Правда, сначала испытываешь легкий шок, увидев при свете человеческие внутренности. Но замешательство быстро сменяется радостью оттого, что тебе позволено в них вглядываться, рассматривая многочисленные слои того, что обычно надежно скрыто от глаз. Тело – это всего лишь совокупность кожи, плоти и жидкостей. Но, когда подумаешь, что из точно такого же конгломерата состоят такие мыслители, как Монтень, или такие художники, как Латур, и что на пьедестале плоти возвышается разум, неловкость бесследно исчезает. И вместо этого ты ловишь себя на мысли: как изумительно, что в основе всего лежит материя. Казалось бы, мы сделаны всего лишь из костей и плоти, но при этом способны совершать акты милосердия, героические поступки, подвиги любви.

Наконец, примерно через два часа, Дэйв начинает накладывать швы. Он протыкает кожу изогнутой иглой и медленно вытягивает под ней кетгут. Потом закручивает его вокруг зажима, делает петлю, хватает другой конец нити и, опуская петлю до конца зажима, быстро вяжет сложные узелки, манипулируя инструментами и пальцами. Его движения напоминают движения паука, плетущего паутину. Хирург туго натягивает нити, а медсестра их обрезает. Потом он снова втыкает в кожу иглу, чтобы сделать другой стежок. На этом фоне звучит тихая музыка, доносящаяся из плеера. Линда Ронстадт напевает свое, блюзовое: «Что же мне делать, когда ты уйдешь, а я затоскую… что же мне тогда делать?» Когда песня заканчивается, резко наступает тишина. А потом, через несколько мгновений, начинает мечтательно петь Пэтси Клайн[76]: «Я схожу с ума…»

На другом операционном столе, поодаль, лежит Исабель, освещаемая яркой лампой. Луис Буэсо и Дэйв Фогарти стоят напротив друг друга, вглядываясь в ее рот, складки которого они развернули, как расправленную фигурку журавлика из оригами. Их взгляды встречаются на перекрестках ее изуродованных губ. Медсестра, сложив руки в перчатках, у изголовья операционного стола сидит на низком табурете, ожидая их указаний. В этой группе есть что-то домашнее, словно они, близкие люди, собрались на кухне. Двое сидят на ветхих табуретах у стола, освещаемые светом в центре. Другие стоят рядом с ними, наклонившись вперед. Внимание всех сосредоточено на чем-то одном. Художник, голландский мастер, изобразил бы эту сцену в лучшем виде: глаза хирургов сосредоточенно блестят; лампа наверху освещает лицо ребенка ярким белым светом и оставляет замерших в напряжении врачей в полумраке. Свет падает на холмы, равнины и долины их лиц, на выпуклый лоб и брови Дэйва Фогарти, на большие очки Луиса. Вместе они взламывают дверь в дом человеческой плоти, и их руки начинают свой путь по нему. Все их знания, опыт, вся история медицины сосредоточены в их руках. Обладая такими надежными, опытными руками, они осязают ими жизнь там, где она обитает, – в клетках, в крови, в костях, на пастбищах желтого жира, который расцветает, как полевые цветы, над мягкими тканями. Лица хирургов до самых глаз закрыты масками, и не так важно, что они говорят, как то, что делают их руки, свободно общаясь на своем безмолвном языке – на хирургическом эсперанто. Обмениваясь инструментами, касаясь друг друга и ребенка, их руки неустанно красноречиво, лирично и глубокомысленно ведут беседу на диалекте связок и сухожилий. Через несколько часов, завершив свой безмолвный разговор в плоти пациентки, их руки наконец-то убедительно докажут свою правоту, правоту своих действий, и, удаляясь, зашьют входное отверстие стежками, подобными звездному следу.

На первом столе лежит завернутая в простыни маленькая девочка. У нее такой безмятежный вид, словно она спокойно спит и видит сны. Но я-то знаю, что этого не может быть. Анестезиологи предпочитают вводить детям такие медикаменты, которые максимально отключают их мозг во время операции. Тогда метаболизм мозга, которому для питания требуется кислород, резко падает до очень низкого уровня. Это делается для защиты организма – особенно если во время операции могут быть задеты кровеносные сосуды головы, снабжающие часть мозга (в том числе при операциях на лице), или сосуды сердца. Если есть риск для мозга, пациенту вводят сильнодействующее анестезирующее средство. Поэтому детям во время операций ничего не снится, и потом они ничего не вспоминают: их мозг бездействовал. Но при этом дети не выглядят мертвыми. Их кожа светится мягким восковым блеском, и они словно парят во времени и пространстве, как маленькие спящие астронавты.

Рут на мгновение останавливается, поднимает пинцетом треугольный кусочек кожи и расправляет его, мысленно оценивая разные варианты операции. Кажется, что ее лицо говорит что-то вроде: «Если я передвину это сюда, а это – вверх, а это – вниз, а это – внутрь, эти кусочки кожи окажутся вот здесь». Проходят часы, но в конце концов маленькое личико, подчиняясь ее логике, приобретает новые черты с более аккуратными ртом и носом. Рут сдвигает края рассеченной губы так, чтобы она составила единое целое. Теперь все фрагменты совпадают, как кусочки пазла, разработанного на компьютере. Рут расправляет затекшие плечи, выпрямляет на секунду спину, а потом снова наклоняется вперед и продолжает сшивать края губы маленькой пациентки.

Все хирурги в операционной обмениваются скабрезными шуточками и веселятся, что иногда похоже на эпизод из телесериала «МЭШ». Некоторые американские хирурги предпочитают, чтобы в операционной было тихо, но большинству врачей этого не нужно. Флирт, шутки, грубоватые остроты – здесь это не редкость, и я думаю, что при такой работе в них существует глубокая психологическая потребность. Хирурги совершают акт контролируемого насилия – беззлобного, лечебного, ритуализированного, – но все равно насилия. В процессе эволюции у нас выработалась некая инстинктивная реакция на ужас. А ведь это действительно ужас – вскрывать защитную броню человеческого тела и выставлять напоказ то густое месиво, которое у него внутри. Хотя нам и не нравится думать о себе так, но мы представляем собой множество прозрачных жидкостей в оболочке, и нас научили, что эту оболочку разрывать нельзя, потому что жизнь может очень легко из нее вытечь. Похоже, хирурги снимают это напряжение, освобождаются от этого ужаса разными способами: абстрагируясь от всяких сведений о личности пациента; прикрывая его тело так, что оно кажется обезличенным, усредненно-человеческим, неузнаваемым; позволяя своим рукам священнодействовать, но мыслями удаляясь в область грубого, случайного и мирского. «Это девочка или мальчик?» – иногда спрашиваю я Дэйва Томаса, но он всегда отвечает: «Не знаю». А ведь всего несколько минут назад он смотрел карту пациента, в которой есть и личные данные, и фотография, и данные медицинского исследования. Ну и как он мог забыть, всего за несколько минут, девочка это или мальчик?

«Оперируя, вы воспринимаете пациента как личность?» – спрашиваю я Дина Серенсена, пока он сшивает прооперированное им небо. Он поднимает взгляд, и его голубые глаза пристально смотрят на меня поверх петли, которую делает и которая становится все больше. «Если бы я это делал, меня бы парализовало», – отвечает он.

Поэтому и Рут Карр, прежде чем оперировать мужчину, у которого впереди обожжено почти все тело, кроме пениса, говорит: «Наверное, сегодня он был в брюках с огнеупорной ширинкой». Поэтому и Луис Буэсо, оперируя хорошо сложенную девушку, смачно шутит насчет ее груди. Поэтому и Дэвид Фогарти, пытаясь продеть нитку в хирургическую иглу и не попадая в ее ушко, с ухмылкой отпускает очередную сальную шутку, которую надо оценить стоящему рядом гондурасскому врачу. Грубые шутки – анестезия для хирурга.

Пока утро переходит в день, а потом – в вечер, в операционных звучит смесь испанской, французской, португальской и английской речи. В это время множество детей прибывают из своих деревень, многие из них быстро оказываются на операционных столах, и, пока они под наркозом, перекраиваются их лица и судьбы. Потом они исчезают в послеоперационной, позже – в педиатрическом отделении. Здесь, в больнице, они словно выпадают из времени. Но это происходит не только с детьми: все мы сейчас тоже исключены из привычного хода жизни. Такое ощущение, будто мы находимся в зоне боевых действий. В обычных условиях пластические хирурги могут себе позволить применять свои методы тонко и избирательно, проводить корректировку и прибегать ко всяким тонкостям. Но бригады «Интерпласта» прибывают сюда, как команды диверсантов в город, и им предстоит иметь дело с большими медицинскими проблемами. Все члены бригады оказываются в эмоционально напряженной обстановке, и в результате между ними зачастую возникает крепкая дружба и взаимосвязь. А потом их состояние предельной боеготовности внезапно прекращается. И это похоже на маленькую смерть. Возвратившись домой, участники миссии зачастую погружаются в глубокую депрессию.

«Странно, что мы не знаем ни того, что было раньше, ни того, что будет потом», – говорит Дэйв Томас, начиная операцию на руке мальчика, верхняя часть которой деформирована настолько, что похожа на игрушечную зверушку, которую кто-то смастерил из перекрученных и перетянутых воздушных шариков. Оперируя сжатие, Томас прибегает к так называемой Z-пластике – универсальной технике пластической хирургии. При этом два лоскутка кожи вырезаются и вращением переводятся из горизонтального положения в вертикальное. Подняв клиновидный, в форме паруса, лоскуток кожи предплечья, он укладывает его в одном направлении, а потом, взяв другой лоскуток, – в противоположном. Маленький фонтанчик крови бьет по его халату и маске. «Склонность к кровотечениям», – прозаично говорит врач. Он зажимает ранку, прижигает ее и продолжает работать, делая два стежка, стягивая вместе разные кусочки кожи. Разрез в виде буквы Z превращается в разрез в виде N. «Эти дети появляются со своими бедами внезапно, – продолжает он. – А потом они исчезают. Ты видишь их только в этот единственный момент времени. И в этот момент ты можешь изменить весь ход их жизни. И ты уже никогда не увидишь их больше. Но этим-то и хороша, этим-то и уникальна пластическая хирургия – во многих других хирургических операциях (например, по удалению грыжи) результат невозможно увидеть сразу. А вот здесь я сразу вижу, что я сделал, чтобы восстановить руку или, особенно, лицо».

К середине недели следы нашего присутствия заметны повсюду: дети носят разноцветные бляхи помощника шерифа, разноцветные заколки и круглые сережки, у них – игрушечные машинки, волчки и пазлы, новые платьица и футболки. Детская палата уставлена рядами детских кроваток и кроватей для родителей; все они заполнены. Стоит сладковатый мышиный запах гноя, мочи и болезни. На стене в рамке – пожелтевшая реклама детского питания Gerber: улыбчивое, идеальное личико ребенка в центре большой распустившейся розы с каплями росы на лепестках. Нарисованный от руки зайчик, с веселой улыбкой и длинными ресницами, смотрит со стены около крючков для одежек Тряпичных Энни и Энди[77]. Эта больница, старая и ветхая, содержится в идеальной чистоте, которую наводит множество преданных нянечек. Им платят мало – а иногда и вообще не платят по неделям, – но они продолжают приходить на работу. В том же самом синем платье, в котором она приходила с ребенком на осмотр, мать Исабель кормит свою дочку из пипетки. Рот девочки, теперь нормальный, обрамлен следами тонких стежков. Картонные шины на ее руках не дадут ей расчесывать швы до тех пор, пока они не рассосутся. Когда только можно, врачи используют для швов саморассасывающиеся материалы, потому что они не могут полагаться на содействие родителей, у которых, может быть, не хватит денег, чтобы приехать в больницу еще раз. Мать, не выпуская из рук Исабель, пеленает ее, крепко прижимая к себе. Женщина уже успокоилась и улыбается. На прощание она от души, с чувством, благодарит каждого, а потом возвращается – и благодарит снова. Как только она уходит, нянечки тут же чистят освободившуюся детскую кроватку и меняют на ней белье. Вскоре приходит другая молодая мать с младенцем и устраивает его в этой кроватке. Под вьющимся золотистым хохолком волос на голове девочки выпячивается уродливая опухоль; завтра врачи ее удалят.

Закончив последнюю в этот день операцию, врачи собираются в ординаторской, чтобы переодеться в обычную одежду, и пытаются найти для себя свободное место, чтобы отдохнуть на скамейках и школьных стульях. Некоторые садятся прямо на стол или прислоняются к стене. Мы закончили раньше, чем ожидали: всего половина седьмого. Черные пушки на небе стреляют яркими молниями, дождь идет стеной. Он такой плотный, что, как мы шутим, тут нужен мачете, а не зонтик, чтобы с ним справиться. Никому не хочется бежать под этим ливнем на парковку, чтобы посмотреть, ждет ли нас там водитель в синем микроавтобусе. Схватив рюкзаки и сумки, забитые медицинской одеждой, лекарствами и личными вещами, мы в конце концов мчимся к автобусу и, смеясь, добегаем до него, промокнув насквозь. Мы, все четырнадцать человек, втискиваемся в салон. Поужинав в ресторане в центре города, мы направляемся на дискотеку со сверкающим разноцветным шаром, громкой музыкой, местным пивом и бесконечными песнями. Сегодня мы провели в операционной двенадцать часов и совершенно измотаны. Завтра нас ждут очередные двенадцать часов работы. Стробоскопы, вращаясь и мигая с головокружительной скоростью, омывают танцующих волнами света. Изнуренные дневной работой и переполненные множеством самых противоречивых эмоций, которым трудно дать имя, люди выплескивают свой сдерживаемый гнев в танце. Полночь налетает на нас, как скорый поезд, и мы уходим. Завтра нам опять предстоит увидеть множество лиц, нуждающихся в операциях. К концу недели будут прооперированы больше сотни человек. Изнемогая от усталости, мы загружаемся в микроавтобус. Беззвездная ночь стала еще жарче, хотя раньше казалось, что такое невозможно. Дождь прекратился, но над головой продолжают шипеть снопы света: сегодня здесь праздник в честь местного политика, и фейерверки заполняют небо, как маленькие, идеальной формы медицинские шприцы для промывания ран.

Из любви к посторонним: жизнь и смерть в Океании

В Океании утреннее солнце нагревает воду до состояния кипятка, воздух кажется душным и влажным, на острова проникает лишь горячий ветер. Можно умереть от этого удушающего ветра, который дует много дней напролет, даже не охлаждая и не освежая. Приходится жить под этим вечно включенным прожектором солнца, которое найдет тебя везде, где бы ты ни спрятался, и свирепо будет держать тебя в зоне своего действия. Миллионы солнечных зайцев пробираются даже в самые укромные уголки и норки и уверенно прогоняют оттуда тень и прохладу. Солнце выжигает сетчатку глаза желтым блеском и швыряет в волны ослепительно сверкающие кометы своих лучей. Под таким солнцем человек живет в каторжной тюрьме собственного тела. Под таким солнцем человек, куда бы он ни пошел, носит на себе океан пота. Но в сумерках жара исчезает с неба за нагромождением красных перистых облаков; поднимается спокойная и ясная луна с ее морями, и ночь кладет холодный компресс на чело Тихого океана.

Стоял апрель, и мы отплывали с Таити – когда-то почти сказочного места, а теперь безвкусного и пошлого, как стоянки для туристических автобусов. Приплыв на остров Макатеа в архипелаге Туамоту, мы встали на якорь близ порта Темао, где ржавые краны заброшенных фосфатных шахт стоят прямо в море, как своего рода гигантские морские птицы. Шестьдесят лет эти шахты успешно давали работу тысяче двумстам жителям острова, наполняя их карманы и желудки, а потом запасы фосфатов в конце концов истощились, и местные жители перебрались на Таити и в другие места. И что в этих портах такого, что люди всегда находят их неотразимыми? Можно подумать, что и у деградации есть какой-то свой магнетизм упадка – какая-то сила, которой хватает, чтобы заставлять порядочных и простодушных людей преодолевать злобные моря и непроходимые земли, чтобы стать частью этих неоновых помоев. Всякий, кто видел тушку мертвого животного, мог наблюдать, как на нее набрасываются целые армии насекомых, начинающих кишеть в плоти, и знает, что мухи покидают не тронутые тлением части туши и слетаются на гноящиеся раны. Не знаю, почему это так. Когда запасы фосфатов закончились, люди с острова Макатеа переселились на Таити и устроились там работать на местные фабрики, в гостиницы, рестораны и в злачные места. И оставили позади маленький зеленый рай своего острова.

Погрузочная платформа давным-давно разрушилась, расцарапанная солеными когтями тропических штормов и уничтоженная временем – этим великим безрассудным преобразователем мест и людей. Периодически местным властям приходило в голову взорвать эти проржавевшие и травмоопасные конструкции, но до дела так и не дошло, и зубчатые краны, лишь слегка накренившись, по-прежнему нависают над водой. Рассматривая груду уже зеленого от водорослей и изъеденного солью металла, можно разглядеть ленту главного конвейера и погрузочные настилы. На побережье густые заросли опутанных лозами деревьев ведут к поднимающемуся спиралью холму, где сказочные птицы порхают, словно маленькие белые идеальные ангелы; ярко-красные цветы гибискуса и акалифы слепят глаз, а деревушка уютно расположилась рядом с брошенной техникой среди густого подлеска. Все это было видно издалека, в бинокль, и пассажиры, теснясь у поручней круизного лайнера, стремились составить первое впечатление об острове, таком далеком и во времени, и в пространстве, таком экзотическом.

Потом – «дин-дон!» – прозвучали шесть нот сигнала, и пассажирам начали объявлять правила высадки. А потом, как обычно, все устремились на верхнюю, шлюпочную, палубу. Там пассажиры, выстроившись в очередь в узком коридоре, друг за другом снимали с крюков синие, в форме хомутов, спасательные жилеты, надевали их через голову и затягивали их поясные ремни. Выходя по одному и направляясь к поджидавшему их «Зодиаку», пассажиры проходили мимо большого деревянного щита с висящими на металлических крючках нумерованными бирками. Около щита висит список пассажиров с именем каждого и его номером бирки. Всякий раз, покидая корабль, пассажиры переворачивали свои номерки на красную сторону, а возвращаясь – снова на черную. Таким образом команда знала, кто из пассажиров уже на борту и не задержался ли кто-нибудь на берегу.

Всего половина девятого утра, но свирепое солнце уже начинает подниматься на небо, когда «Зодиак» отправляется в плавание по главному каналу через коралловый риф, к маленькой защищенной бухте. У подножия холма ждет грузовичок, чтобы отвезти экскурсантов в деревню, а потом дальше, в глубь острова, к озерцу с пресной водой, чтобы они могли искупаться там в полдень. Пятьдесят пять человек уже на берегу: одни забираются в грузовичок, другие прогуливаются вдоль тропинки. Я тоже начала прогуливаться – но что-то заставило меня обернуться и посмотреть на берег. Там было тихо. Никто не звонил в набат, не было ничего необычного – просто у меня возникло какое-то необъяснимое предчувствие. Я увидела плывущий по каналу, заполненный пассажирами «Зодиак»; его механик в оранжевой куртке стоял на корме сзади, около двигателя. Внезапно и непонятно почему «Зодиак» повернул к берегу, несколько секунд плыл параллельно, а потом, поймав волну снизу, затормозил, поплыл медленней и вдруг перевернулся, сбросив капитана и двенадцать пассажиров в яростные волны прямо за рифом. Моя рука поднялась, будто сразу же став невесомой, как если бы я могла перенестись через пространство и вытащить их из воды. В ту же секунду то же самое увидел и Питер, один из членов экипажа, и мы с ним побежали к воде, в которой полдюжины человек уже погружались в мощно вздымающиеся волны. Спасательный катер «Зодиака» стремительно ринулся в воду и тут же подобрал большинство пассажиров, включая двух маленьких девочек и старушку под восемьдесят, сильно поранившую голову и шею. Тем временем Стив и Майк, еще два члена экипажа, вытащили из воды ее мужа. Он оказался голым ниже пояса (волна была такой сильной, что сорвала с него одежду), но на нем еще оставалась рубашка и синий спасательный жилет, с обрывков которого свисал кусок каната с «Зодиака». Может, он тщетно пытался уцепиться за него во время крушения. Мы подхватили его на руки. Это был мужчина за восемьдесят, немного пузатый, с рыжеватыми волосами, покрывавшими его ноги и руки. Его мертвенно-бледная кожа была усыпана веснушками. Кровь струилась из раны на лбу. Один его глаз заплыл большим синяком и распух.

– Во время войны я был десантником, – говорит старик, передвигаясь в полуобморочном состоянии, пока мы, поддерживая его, ведем к людям, ждущим его на берегу. – Я помню, как нужно задерживать дыхание и всплывать на поверхность… Я знал, что делать.

– Это правильно, это правильно, вы сделали все правильно, – говорю я, быстро пытаясь оценить тяжесть его травм и надеясь, что он не станет спрашивать о своей жене: я видела, что ее, сильно раненную, подняли на спасательный катер «Зодиака». Хорошо, что его заклинило на этих несущественных деталях. Старика подхватывают другие люди, чтобы вести дальше, и мы бежим обратно к воде, из которой с остановившимся, как у зомби, взглядом самостоятельно выходит Анна, судовой фотограф. И только тогда, уже через несколько минут после несчастного случая, мы видим что-то оранжевое, колыхающееся на воде, и бросаемся к нему – Питер, Стив и я. Мужчины плывут туда и вытаскивают тело из воды, поддерживая его за руки и за ноги. Изогнувшись в воде, я пытаюсь его реанимировать, сделать ему искусственное дыхание, пока мы плывем к берегу. Зажимая его нос одной рукой и раскрывая его челюсть другой, я прижимаю свой рот к его рту и изо всех сил в него дую – методично и сильно, пока он покачивается на волнах между двумя мужчинами, которые его поддерживают. Нас захлестывает волна. Наконец мы доплываем до перевернувшегося на отмели «Зодиака» и поднимаем этого человека наверх. Питер расстегнул его пояс и начал делать сердечно-легочную реанимацию. Тем временем я продолжаю делать ему искусственное дыхание, но такое ощущение, будто кричишь в пещеру, у которой нет эха. Его острые зубы впиваются в мои десны, и все скопившиеся в его желудке жидкости изрыгаются наружу через его рот и нос. Я быстро их смываю соленой водой и продолжаю дышать ему в рот. Думаю, только тогда Питер узнал этого человека: это филиппинец Тавита, механик-водитель «Зодиака», с которым он работал много лет. Питер выкрикнул его имя, и в этом вопле радость узнавания была смешана со страданием. Из внутренностей Тавиты фонтаном хлынула белая пена, похожая на мыльную. Подняв его веки, я увидела расширенные зрачки. Пульса нет. Но я все равно изо всех сил продолжаю делать ему искусственное дыхание. Питер истошно кричит: «Не уходи!» – зовет его по имени: «Тавита, дружище! Вернись, вернись!» Стив прыгает на плот, чтобы сменить сначала Питера, а потом меня. Врач, дрожа и трясясь, как и все мы, щупает пульс Тавиты, руководит нашими действиями. Какое странное, жуткое, смущающее ощущение – приникать губами ко рту мужчины с широко открытым ртом, словно он твой любовник, держать его в руках, повторять некоторые из движений, свойственных страсти, даже обмениваться с ним жидкостями – но на арене смерти. Его челюсть коченеет, его зубы становятся как будто острее, раздирая внутреннюю поверхность моих губ, пока я пытаюсь вдуть в него как можно больше воздуха. Через час, когда мы наконец сдаемся, и он лежит рядом с нами уже мертвый, я замечаю, что мой рот полон крови.

Люди – и с берега, и с судна – наблюдали за разворачивающейся сценой с напряженными лицами, искаженными гримасой ужаса. Где же та кислородная подушка, которую мы, крича изо всех сил, просили принести нам с корабля? Сколько еще ждать вертолета, чтобы он доставил раненых в Папеэте? Мы положили Тавиту на землю около волнореза, прикрыв его лицо тельняшкой. Рядом с ним сидит рыжеволосый мужчина, священник. У него вывихнуто плечо, сломана рука, на голове рана, его жену перенесли на корабль, где она умерла, – но он переносит это стоически. У одного из членов экипажа лицо изуродовано так, что ему следовало бы сделать пластическую операцию. Анна, в позе зародыша, лежит на каменной площадке. Она пытается храбриться, но жалуется, что не может пошевелить бедром. Она лежит, съежившись, на земле и выглядит хрупкой и разбитой. Анна всегда носила за ухом пластырь со скополамином от морской болезни, но это, естественно, вызывало побочный эффект – ее зрачки сильно расширялись. А теперь ее зрачки маленькие, узенькие: я их еще никогда не видела такими. За площадкой, на пристани, одна из женщин, член экипажа, стояла спиной к пассажирам и тихо плакала.

И вот уже ничего не остается, кроме как автоматически совершать скорбные действия. Пассажирка и член экипажа умерли. Четверо других ранены. Лучше уж уйти, пока выполняются последние действия, и Питер – невероятно! – повел пассажиров судна на запланированную экскурсию на холм и по деревне. На фоне всего того, что только что произошло, эта простая прогулка кажется чем-то невозможным и неестественным. Но я пошла со всеми, потому что никак не могла успокоиться. Здесь так много ужасного, и мы так беспомощны, что не имеет смысла оставаться. Да и я уже не могу ничего поделать. Сейчас мне на самом деле было бы нужно другое – бежать до тех пор, пока не упаду без сил. Я вступила в важный бой, но проиграла. Мне так жаль. Я не могу говорить за других. Я только знаю, что несколько раз в жизни я уже имела дело с подступавшей вплотную смертью и всегда начинала действовать раньше, чем успевала об этом подумать. И теперь, вспоминая все эти случаи задним числом, думаю, что я действовала быстро и правильно. Но об этих вещах, находясь на поле битвы, глубоко не задумываешься. Здесь нечем гордиться, и нет никакой славы. Тут нет судей, которые подсчитывали бы очки. Когда начинаешь сражаться, даже не думаешь, что победишь. В конце концов победитель всегда – один и тот же. Мы сражаемся для того, чтобы сохранить правильное отношение к жизни. Я была едва знакома с Тавитой, но он мне нравился. Я плавала с ним несколько раз и доверяла его опыту. У него были жена и дети, много друзей. Ему было сорок.

Вскоре из Папеэте прилетели вертолеты, чтобы поднять раненых в небо и перенести их по воздуху, как по волшебству, в далекую страну Оз – в больницу на Таити. Пассажиры вернулись на корабль, капитан снялся с якоря, и мы, с наступлением дня, поплыли дальше. Вечером капитан и члены команды собрали пассажиров в общей каюте и попытались, насколько могли, обобщить то, что произошло днем. А потом пассажиры пошли ужинать, тихо переговариваясь между собой. Команда засиделась в баре далеко за полночь. Как это могло произойти? Из-за чего? Может, набежала коварная волна? Или они неправильно истолковали сигнал местного гида, стоявшего на берегу? Или отказал двигатель? Или это была просто рассеянность? Главное правило управления «Зодиаком» – никогда не позволять судну плыть прямо на волны. Но что же такое произошло, что могло вынудить Тавиту, старшего механика-водителя с большим опытом, совершить эту роковую ошибку? Я не знаю. И никто не знает. Этот несчастный случай налетел неожиданно. Я иду в свою каюту и, ошеломленная, сажусь на койку. Я смущена, мне трудно собраться с мыслями, но я пытаюсь примириться с тем, что произошло. Какие-то неполадки с проводкой не дают выключить радио полностью, и поэтому тихо, почти неслышно, звучит мелодия песни «Зеленые рукава» композитора Воана-Уильямса. Она всегда была одной из моих самых любимых. Но теперь она кажется мне скорбной и траурной, и я знаю, что она больше никогда не будет радовать меня.

В следующие дни пассажиров выводили на берег осматривать деревни или плавать под водой в лагунах, и экипаж судна прилагал героические усилия, чтобы помочь им прийти в себя и восстановить привычный ритм круиза. Однако на самом деле на судне царили смятение и беспокойство, вызванные смертью. Жизнь – это процесс, у которого есть своя инерция, и он еще какое-то время продолжается после того, как жизнь закончилась. Примерно так же прыгун в длину, пролетев, широко расставив ноги, в воздухе, уверенно приземляется, но потом еще пробегает несколько шагов вперед, хотя прыжок уже завершен. Обогнув половину земного шара, мы были вынуждены столкнуться с чем-то большим, чем обычная бюрократическая волокита. Пришлось иметь дело с полицией Французской Полинезии. Пришлось сделать вскрытие погибшим. На одном из островов архипелага Туамоту провели церковную службу. Это была прекрасная, не от мира сего служба с великолепно исполненными, гармоничными песнопениями и цветами, которые раздали молящимся. Тело Тавиты положили в общей каюте экипажа, чтобы с ним могли попрощаться и отдать последние почести. На судне работает много филиппинцев и филиппинок. Суеверно относясь к смерти, они настояли, чтобы на корабле провели обряд изгнания духов. Пассажиров отправили кататься на прогулочной подводной лодке и утешать себя напитками и купанием, а в это время полицейские проводили опросы и выносили гробы. Сидя под соломенным навесом в конце пристани, я смотрела на корабль в бинокль и видела длинные оранжевые ящики, которые выносили из боковой двери судна и грузили на маленькую яхту.

На следующей неделе при каждой высадке на берег нас встречали островитянки, преподносившие нам плотные благовонные гирлянды, сплетенные из плюмерий и трав. Через несколько часов цветы вяли, но это не останавливало местных жительниц, и они снова плели гирлянды или носили их до тех пор, пока те не высыхали, а встречая приезжих – надевали их им на шеи (пусть даже и на несколько часов, в течение которых сохранялся недолговечный, экстравагантный и всепроникающий запах).

О религиозной любви

Здание миссии Святого Хавьера дель Бака – превосходнейший из сохранившихся образцов архитектуры испанских колониальных миссий, властвовавших в пограничной Америке. Оно парит, как мираж в жару, в предместье города Тусона, в штате Аризона. Местные индейцы и их предки дали ему множество имен – таких, как «Белый голубь пустыни», «Меренговый свадебный торт» или «Крахмальный чепец монахини, в котором собираются воды». Ведь под неистовым солнцем пустыни и даже в сезон дождей, когда струящаяся с неба вода становится плотной, как студень, он выглядит потусторонне и сверхъестественно. Ослепительно-белый, украшенный огромными каменными львами и завитушками, собор миссии – самое высокое строение на много километров вокруг. Тщательно отделанный извне, богато украшенный внутри, он возвышается, словно на фоне театрального задника, среди кактусов, пыли и одноэтажных домиков резервации как нечто космическое, упавшее с неба.

Отец Эусебио Франсиско Кино, иезуит из Тирольских Альп, приехал в эту пустынную местность из далеких – почти таких же чуждых, как космос, – земель в 1700 году и решил построить здесь свою миссию. По-индейски деревня называлась «бак» – «место, где бьют родники», и поэтому он объединил это слово с именем своего святого покровителя – Франсиско Хавьера, – и в результате возникло нечто кросс-культурное и мелодическое: святой Хавьер дель Бак. Хотя отец Кино заложил основание церкви в 1700 году, на деле ее продолжали строить до 1797 года. Почти два столетия церковь была тесно связана с жизнью индейцев папаго.

Здание миссии сложено из обожженного на солнце кирпича. Снаружи оно оштукатурено, окрашено и скреплено известковым раствором, а украшающая его резьба на досках мескитового дерева сделана вручную. Оно высится и играет тенями под лучами солнца. У собора есть свой внутренний дворик в окружении крытых аркад. Есть колодец, деревья, служащие шпалерами, скотный двор, колокола, разносящие повсюду свой звон. В целом собор производит призрачное впечатление миража. А внутри он еще удивительней – причудливое смешение византийской, мавританской и позднемексиканской барочной архитектуры, включая причудливой формы тромпы в куполах, запертые на висячие замки деревянные двери, которые никогда не откроют – разве что тем, кто проходит через стены или уже отправился на небеса. Под окнами растянулся огромный багряный питон, шкура которого окрашена в огненно-красный цвет. Дюжины рядов деревянных сидений со спинками в виде резных полумесяцев, и все они обращены вперед, словно смотрящие на алтарь вечные прихожане. Резное темно-красное сердце, украшенное бело-зеленой гирляндой, помещено на одной из балок вверху, и через его центр проходит трещина. Это работа времени, а не результат страданий живого существа, но разве об этом скажешь верующим? Синие волны вздымаются и катятся вдоль всего свода на узком фризе, окаймленном тоненькой красной жилкой. А главный алтарь! Его резные деревянные столбы в стиле барокко с красными и золотыми инкрустациями на вид чем-то напоминают часовой механизм. Здесь представлены изваяния всех апостолов и Бога Отца, Девы Марии, святого Игнатия де Лойолы и святого Хавьера. Стены собора почти двухметровой толщины, как в склепе. От вида квадратных в сечении и сужающихся кверху позолоченных колонн рябит в глазах и щемит сердце. Сегодня, прямо напротив алтаря, расхаживает, словно дьявол во плоти, черная собака, и звучит, отдаваясь эхом, записанная на магнитофон месса, совершаемая братией монастыря и местными индейцами.

Но особенно поразителен и умилителен вид ангелов с реалистичными перьями на крыльях. Все они выглядят как белокурые европейские женщины, носящие миткалевые платья пастельных цветов и, в тон им, нижние юбки, ожерелья и изысканные кружевные манжеты. Разглядывая их корсажи из тончайших кружев и осиные талии, понимаешь, как представляли себе небеса те бедняки, которые молились здесь во времена, когда строилась миссия. Где еще можно увидеть ангелов в миткалевых юбках, двери-обманки в стиле Рене Магритта и картины-обманки в рамах, нарисованные на беленых стенах? Два резных ангела, как фигуры на носу старинного парусника, наклоняются вниз с арки храма, едва различимые над толпой верующих. Львы – символы Испании – тоже здесь, как воплощение чего-то более земного, но заслуживающего уважения. Каменные драпировки в мавританском стиле раздвинуты в стороны и закреплены голубыми декоративными витыми шнурами, тоже каменными. Это какой-то фантастический мир. Где мы? Плывем ли мы по пустыне, по океану или по волнам Леты?

В одной из ниш расположена гробница святого Франсиско. К ее белому кружевному покрову верующие прикрепили жуткие копии рук, ног, ступней, ладоней, коленопреклоненных фигурок, а также фотографии, пластмассовые больничные браслеты и другие предметы. Они надеются, что святой исцелит их физические недуги так же, как Бог исцелит их духовные немощи. Жарко горят толстые обетные свечи, воздух сгущается, и у верующих, сидящих на скамье рядом, полуобморочный вид – и от вводящего в транс созерцания, и от недостатка кислорода.

Мало что изменилось с тех пор, как в 1798 году здесь отслужили первую на Юго-Западе мессу в сопровождении музыки. Не изменилось ни само здание, которое высится как прохладная белая глыба среди обжигающей жары; ни ангелы, одетые как куколки из мультфильма «История игрушек»; ни индейцы, которые приходят или помолиться в собор с его сумасшедшей архитектурной эклектикой, или продавать свои поделки на соседней улице. Посетители часто засиживаются на скамейках внутреннего дворика, слушая внушительную тишину пустыни, улыбаясь при мысли о том, что небеса охраняют ангелы в корсетах, и дивясь смешению культур, представленному в этом каменном карнавале, – соборе миссии святого Хавьера дель Бака.

Но что здесь делают все эти святые и ангелы? Христиане позаимствовали милые им традиции у греков и римлян – в том числе и обычай почитать людей, превращая их в богов. Особую популярность он приобрел в Средние века, когда людям хотелось почитать не одно божество, а несколько, и Церковь, угождая им, составляла длинные списки святых. Некоторых объявили святыми потому, что они приняли мученичество или совершили чудеса. Даже Будда был канонизирован как святой Иосафат (искаженное произношение слова «бодхисатва»). Населяя небеса знакомыми ангелами и святыми, которые, как и земные люди, обладали своими характерами и профессиями, христиане перекинули мост между верующими и Богом – мост, по которому намного легче идти в сопровождении любви.

В самых эмоциональных и мистических своих проявлениях религиозная любовь во многом похожа на любовь эротическую. Джон Донн, не только священник, но и поэт, написал чувственное стихотворение, в котором просил Бога «разбить» его сердце и, продолжая его мучить, совершить над ним «насилие». Святая Екатерина Сиенская заявляла, что Иисус надел ей на палец свою крайнюю плоть как обручальное кольцо, и поэтому она стала его невестой, обручившись «не кольцом из серебра, но кольцом из Его святой плоти, потому что именно такое кольцо было отделено от Его тела при обрезании». Кроме того, святая Екатерина бичевала себя три раза в день: в первый раз – за свои собственные грехи, во второй – за грехи живых и в третий – за грехи покойных. Святые специализировались на самоотречении, самоистязании и прочих подвигах мазохизма как методах достижения религиозного экстаза. Монахи, монахини, священники и святые – все они писали о «страстях», «экстазе» и «единении» тем языком, каким обычно говорят о предельном чувственном наслаждении. Вот как описывает Распятие Блаженный Августин:

Как жених, Христос вышел из чертога – вышел, предвозвещая свой брак… Он приблизился к брачному ложу креста и там, взойдя на него, довершил свой брак… Он с любовью отдал себя на муки вместо своей невесты и навсегда соединил себя с женщиной[78].

Некоторым, я полагаю, такие мысли покажутся кощунственными. Мы, на Западе, разделили церковь и государство, церковь и секс. По христианскому учению, Дева Мария зачала Сына Божьего вообще без совокупления. Однако, как уже отмечалось, древнейшие языческие религии легко и без смущения почитали вульву или пенис. Многие религии до сих пор связаны с мощными сексуальными мифами и требуют от истинных верующих совершать того или иного рода обряды плодородия, иногда публично. Обрезание, обычай, который сначала распространился на Среднем Востоке, изначально было обрядом мужской менструации. Его совершали с достигшими половой зрелости подростками, которых одевали как девушек. Строго говоря, юноша должен был желать принести в жертву Богу даже свою мужскую силу. И символом этой преданности служило обрезание крайней плоти.

Сама любовь была религией для греков, почитавших Афродиту как женский идеал, как царицу безудержной чувственности[79]. Считалось, что она родилась нагой и совершенно сформировавшейся из превратившихся в пену тестикул Урана, брошенных в море. Боттичелли изображает ее застенчиво стоящей на раковине ребристой сердцевидки, створки которой широко раскрыты, напоминая кости таза, и прикрывающей своей жемчужной рукой гениталии.

Но от греков Афродита ничего не скрывала. Они наслаждались страстью в ее честь, и это был радостный, благостный и священный акт, которым одновременно прославлялись и творение, и деторождение. Что могло быть естественней? Греки отмечали сексуальность мира, растений, животных и богов, понимая, что она – это животворящая сила, приводящая к жизни все на свете, и становились частью ее священного царства. Сексуальность была единственной нитью, соединяющей Небо и Землю, священное и профанное, сильное и слабое. Но они ощутили это далеко не первыми. Древние китайцы полагали, что из Дао, понимаемого как порядок мироздания, возникли полярные инь и ян – мужское и женское начала, стремящиеся достичь гармонии. Учение о Дао связывает любовное единение с приобщением к космическим силам. В индуистском священном тексте Ригведа совокупление изображалось как религиозный акт, как соединение вселенских сил и воспроизведение процесса сотворения мира, возникшего из союза Шивы и Шакти. Символ Шивы – фаллической формы лингам, символ Шакти – йони в форме вагины. В средневековой еврейской каббале мужское начало стремится к слиянию с женским, зная, что их союз приведет Вселенную в равновесие и создаст гармонию. Люди, совокупляясь, всего лишь отражали эту божественную страсть, и поэтому секс между мужем и женой считался священным актом, полным благоговения. Многие языческие религии использовали крест как свой символ, зачастую сочетая его с кругом, чтобы представлять мужские и женские гениталии.

В Средние века в Европе чествовали приход весны плясками вокруг майского дерева, статуй сексуально возбужденного Приапа или других фаллических предметов, на которые надевали священные венки, что символизировало половой акт. В Неаполе статую Приапа с непомерно эрегированным членом проносили по улицам с большой помпой, а о его пенисе говорили как о «священном члене» (il santo membro). Святой Гиньоль тоже изображался с большим эрегированным пенисом, с которого

женщины соскабливали щепки, служившие им амулетом для зачатия. И соскабливали их в таком количестве, что иногда священный член святого стачивался полностью. Однако священники, проявляя похвальную предусмотрительность, изготавливали его фаллос из деревянного стержня, который, протыкая всю статую насквозь, выходил из нее сзади, где был скрыт щитом. Оттуда его периодически выталкивали вперед ударами деревянной колотушки по мере того, как он уменьшался спереди.

Мужчины, страдавшие от проблем с потенцией, могли молиться таким обладающим мужской силой святым, как Косма и Дамиан, обетные статуи которых можно было купить – равно как и восковые фигурки пенисов. А про «священное масло святого Космы» говорили, что оно обладает свойством укреплять мужскую силу. Британский историк, исследуя алтари древних церквей (построенных до 1330 года), поврежденных от бомбардировок во время Второй мировой войны, был удивлен, обнаружив под многими из них каменные фаллосы. Чтобы расширить свою аудиторию, христиане перенимали и переосмысливали языческие символы и обряды, особенно возникшие из культа Великой богини. Возможно, самое радикальное его изменение было связано с переходом от материнского божества к отцовскому. Это означало решительный отказ представлять главное божество в виде сострадательной, обращенной ко всем и питающей матери; ее образ заменился образом требующего, судящего, карающего или награждающего (а иногда и чудовищно жестокого) отца. Это был Бог-воин, ревнующий Бог, вооруженный Бог. Творя добрые дела и исполняя Его законы, человек может рассчитывать на Его милость. Бог Нового Завета все еще своенравен и тираничен, но уже обещает прощение и любовь, требуя взамен любви слепой и безраздельной. Однако человек должен Его бояться, и это понятно, потому что Бог копит свою ярость издавна. Люди всего мира рождены в «первородном грехе» из-за ослушания, совершенного Адамом и Евой в незапамятные времена. Для всех людей этот Бог – кто-то вроде мегауспешной кинозвезды, темпераментной и капризной.

Языческая чувственность прекрасно соединилась с представлением о седобородом патриархальном Боге и Его святом сыне, тело которого является объектом почитания. Как уже упоминалось, монахини считали себя «Невестами Христовыми»: они носили Его обручальное кольцо, хранили для Него свое целомудрие, переносили ради Него «страсти», ели Его плоть и пили Его кровь во время причастия, становясь с Ним одним целым. Священники и монахи иногда описывали свою религиозную страсть в гомосексуальных терминах. Их мистической целью была трансцендентная любовь, в которой человек сливается с любимым Богом. Майстер Экхарт писал: «Некоторые люди воображают, что они увидят Бога, – что они увидят Бога так, как если бы Он стоял там, а они – здесь, но так быть не может. Бог и я: мы одно. Познавая Бога, я принимаю его в себя. Любя Бога, я проникаю в Него».

Буквальное значение слова «экстаз» (от греческого ekstasis) – «выходить из себя, обнажаться», и мистики часто молились голыми, утверждая, что надо сбросить маску культуры, сорвать с себя смирительную рубашку моды, избавиться от панциря разума, истинно очистившись настолько, чтобы получить возможность соединиться с Богом. Любопытно, что, когда влюбленные обнажены и находятся на пике сексуального экстаза, они часто выкрикивают имя Бога, снова и снова.

Потребность ощущать нечто трансцендентное затрагивает самую суть человека. Хотя я агностик и не принадлежу ни к какой церкви, я глубоко религиозный человек. У меня вызывает экстаз природа. Я верю в святость жизни и в способность людей к совершенствованию. Дикая природа для меня – святыня. Для меня сакральны все проявления жизни. Мне часто приходилось стоять перед уходящим вглубь алтарем Большого каньона, дышать ладаном океанского шторма, стоять под скинией деревьев в лесу или возносить хвалу звездной ночи в пустыне, испытывая то, что можно назвать лишь религиозным экстазом. Наша потребность в святости не менее важна, чем наша потребность в протеине. Обратившись к словарю индоевропейцев в надежде понять их жизнь, мы увидим, что они изобрели особое слово, которым обозначалось святое. Оно подразумевало здоровую взаимосвязь всего живого, ощущение себя частью целого, состояние, в котором видишь и оцениваешь даже сокрытое. У них был один глагол, означавший «отступать в благоговении», и другой – «говорить с божеством». Поэта индоевропейцев, который, разумеется, отступал в благоговении, говорил с божеством и прославлял святость жизни, называли «век-вом-текс» – «ткач слов».

Мы задаем те же самые вопросы, что и первые люди, которые боялись ночи, были счастливы тем, что живы, и ощущали благоговение. Кто мы? Откуда мы? Как нам жить? Кому верить? Почему жизнь такая трудная? Почему умирают люди, которые были наделены такими мощными жизненными силами? Наш непрерывно анализирующий мозг пытается найти смысл жизни, но, так и не обретя его, хотя бы отчасти постигает его через магию, чудеса и веру.

А еще религиозная любовь возвращает нас в детство, когда мы обожали и боготворили наших родителей, от которых полностью зависели. А какие чудеса они совершали! Мама могла вылечить ранку поцелуем, сделать изумительную фигурку из желе, завязать шнурки на ботинках волшебными узелками, а отец появлялся с едой и игрушками и умел укрощать диких животных или мощные машины.

Сегодня вечером на зимнем небе хрустит звездная корка. Свод ночного неба египтяне считали богиней Нут – Великой матерью, из грудей которой вытек Млечный Путь. На саркофагах ее изображали в виде женщины, тело которой изогнулось над горизонтом. На этих рисунках Нут разводила в стороны руки и ноги так широко, что кончиками пальцев рук и ног она касалась даже самых отдаленных уголков Земли. Ее возлюбленный, Геб, лежит на плоской земле под ней, и его эрегированный пенис достигает ее светоносного тела. Фараоны часто объявляли себя сыновьями или возлюбленными богини, уверяя, как говорил фараон Пиопи II, что проводят свою жизнь «между бедрами Нут». Только что взошло созвездие Ориона, названное в честь охотника. Его меч указывает на Сириус; во времена неолита эти созвездия предсказывали приход мессии. Задолго до Библии египтяне почитали своего бога богов, Осириса, который умер, воскрес и пообещал своим последователям спасение и вечную жизнь. Его приход был предсказан тремя мудрецами (звездами в поясе Ориона – Альниламом, Альнитаком и Минтакой), указавшими место его рождения. Многие обряды и символы христианства (распятие, четки, причастие, святая вода и так далее) были заимствованы из культа Осириса. Сегодня ночью полюс мира охраняет Большая Медведица. Наблюдая за ее движениями, я могу сказать, какой сейчас месяц и какое время года. Вот уже несколько дней ее хвост с наступлением ночи указывает на восток, и потому я знаю, что скоро придет весна. Если хвост указывает на юг – близко лето. Указывая на запад, он возвещает об осени, а на север – о зиме.

И где-то в этом таинственном вихре звезд существует, как мы думаем, «рай» (paradise). Персидское слово pairidaeza обозначает сад, в котором растет Древо Жизни, а еврейское слово pardes – сад любви, где девственная невеста мужчины ждет, чтобы ее дефлорировали. В обоих садах воздух был насыщен благовониями, повсюду были расставлены ароматные яства, музыка услаждала слух, и прекрасная женщина предлагала нескончаемое утешение своей любви. Потерянный рай, по которому мы тоскуем; мир изобилия, в котором удовлетворялись все наши потребности; истинная «земля молока и меда» – мы знали ее только в детстве, когда были любимы, находились под защитой и насыщались идеальным блаженством, прильнув к материнской груди. Это сильное желание составляет самую суть всякой любви, религиозной или эротической: это – стремление к воссоединению с Матерью-Землей, Матерью-Церковью, Матерью-Любовью.

Религиозная любовь врачует и успокаивает наше ужасное одиночество, удовлетворяет нашу потребность обрести семью и стать для других каким-то особенным – защищенным, благородным, получившим прощение. Слово «религия», возможно, производно от латинского глагола religare – «связывать» или «соединять»; религия неотделима от ощущения воссоединения. Мы входим в возвышенный, гостеприимный дом храма, где привечают всех, независимо от реальных или воображаемых грехов, где нас всегда ждет кто-то близкий. Там мы научились общей для всех истории, научились смотреть в будущее без страданий или желаний. Мы преклоняем колени перед нашим любящим отцом, просим его благословения и поем ему нежные песни. Мы восхваляем его, поклоняемся ему, боимся его, обещаем ему быть покорными, носим его любимые одежды и повторяем его любимые поговорки. Его дом – это крепость, богато украшенный дворец, в котором может жить даже самый бедный из нас. Чарующий и спокойный, насыщенный ладаном воздух погружает нас в гипнотическое состояние – и мы становимся беззащитными и уязвимыми. Как будто каждый из нас поместил объявление на сайте знакомств для одиноких душ и получил ответ от ее идеальной половины. У Бога тысячи лиц. Те, кто общается с Ним, говорят, что Он идеально отзывчив, внимателен к их личным нуждам и скорбям, способен вычленить их робкую молитву, расслышав ее в шуме горестных сетований миллионов людей. И в мире нет ничего более утешительного – ни объятия, которое успокаивало бы больше, ни любовного союза, который был бы теснее.

Любовь как перенос

Этим утром я зашла в местное кафе позавтракать и поболтать с Кэрол – симпатичной, с каштановыми волосами, одинокой женщиной за сорок. Она зоолог, уезжала в экспедицию, и мы с ней уже много месяцев не виделись. Потому-то мы и затеяли нашу собственную «экспедицию» двух подруг – встретились и принялись заинтересованно обсуждать все наши жизненные перипетии. Со временем темой разговора стала ее последняя идея – посещать психотерапевта, чтобы обсуждать те модели, которые она постоянно воплощает в своей жизни, и находить какие-то иные пути в ее тернистых отношениях с мужчинами – а они, судя по всему, были у нее всегда неудачными. Она спросила моего совета, какого психотерапевта ей лучше выбрать – мужчину или женщину. Поскольку ее отец был алкоголиком, превратившим ее детство в сплошное страдание, я посоветовала ей обратиться к мужчине. Но она боялась завязывать с кем-то доверительные отношения при таких искусственных обстоятельствах. И это заставило меня задуматься о целях психотерапии.

Главный принцип работы психотерапевта – не сделать пациенту хуже. Он должен справиться с самыми опасными болевыми точками, изучить сложные конфликты, помочь клиенту обрести равновесие, поверить в себя, принять себя. Но в его работе важно и другое – установить доверительные, надежные, благожелательные отношения с клиентом, показав ему на примере, какой может быть нормальная привязанность, в надежде, что потом он сможет распознать ее признаки и будет стремиться к таким же отношениям вне психотерапии.

– Ты думаешь, они обязаны любить каждого клиента? – спросила Кэрол.

– Хороший психотерапевт будет любить всякого – так сказать, серийно.

– Я буду встречаться с этим человеком два раза в неделю, тесно общаясь с ним, – сказала она. – А что, если я в него влюблюсь? Ведь это избитый сюжет для шуток – влюбляться в своего психоаналитика, правда же?

– Нет, теперь популярна другая шутка: «Сколько нужно психоаналитиков, чтобы поменять лампочку?»

– Сдаюсь, – сказала она, нарезая ломтиками омлет по-мексикански.

– Только один. Но лампочка должна захотеть меняться.

Мы рассмеялись. И тут к нам подошла официантка, которая принесла кофе с молотыми орехами.

– Влюбляться в своего психотерапевта совсем не обязательно, – продолжила я, – и многие этого и не делают. Но сама обстановка – тайно встречаться в тихой комнате с мужчиной, который готов безоговорочно выслушать самые сокровенные твои признания, с мужчиной, которому ты доверяешь свои фантазии, страдания и мечты, – очень соблазнительна и располагает к любви, позволяет ей расцвести.

– А если предположить, что я втрескаюсь в него по уши, влюблюсь безумно, душой и телом?

– Это было бы и мучительно, и очень полезно. Конечно, это было бы ужасно болезненно – полюбить без взаимности мужчину, который, как ты чувствуешь, отвергает тебя как женщину, и при этом регулярно с ним встречаться. Ты будешь сидеть напротив него, лицом к лицу, зная, что он прекрасно понимает, что ты от него без ума, но при этом тебе будет известно и то, что он тебя не хочет. Что может быть унизительней этого! Но зато у тебя появится и уникальная, роскошная, упоительная возможность анализировать с ним свои страдания. Представь себе: разбирать, что именно причиняет тебе боль и почему, выясняя, что обусловлено реальностью, что можно считать преувеличениями и искажениями, а что отражает травмы, полученные еще в детстве или в прежних отношениях с другими мужчинами.

– Ну, мне будет не до этого, если я буду умирать от желания завязать с ним настоящие отношения, быть с ним вместе, заниматься любовью…

– Предположим, ты добьешься того, чего хочешь. Он станет твоим любовником, и какое-то время все это будет казаться тебе просто сказочным. Но он, скорее всего, женат и, вероятно, не собирается бросать жену. Я говорю об этом потому, что, по статистике, картина вот такая: примерно 7 % психотерапевтов-мужчин вступают в связь со своими клиентками, но лишь 0,01 % из них идет дальше и собирается на них жениться. И довольно скоро возникнут всякого рода проблемы, касающиеся отношений мужчины и женщины. Не минуют они и тебя, когда ты получишь еще один неудачный опыт. Его работа не в том, чтобы пополнять твой список неудовлетворительных отношений. Наоборот, его задача – помочь тебе понять свой опыт и научиться их избегать. В этом смысле он, может, и обманет твои ожидания. И разумеется, после этого будет уже невозможно продолжать с ним сеансы психотерапии. Как бы ты себя почувствовала, если бы платила мужчине, с которым у тебя секс? Разве ты не стала бы чувствовать, что тебя эксплуатируют? В конце концов ты бы почти наверняка перешла к другому психотерапевту – как раз для того, чтобы преодолеть последствия неудачных отношений с первым.

– Ладно, тогда давай предположим, что я в него не влюблюсь. Но много лет назад я ходила на сеансы психотерапии к женщине. Это продлилось недолго, и, когда наши встречи прекратились, я не могла этого перенести. Вот представь: у тебя возникают близкие, глубокие отношения с человеком, который тебе нравится и которому ты доверяешь. А потом оказывается, что все обстоит совсем наоборот, и вы уже больше никогда не встречаетесь. Мне было так жаль, что мы расстались. Меня это просто раздавило.

– Думаю, с точки зрения психотерапевта, это лучше всего. Иногда в романах или фильмах посторонние люди встречаются в поезде и даже не называют друг другу своих фамилий. Но зато они вольны стать бесподобными любовниками, осуществлять любые свои фантазии, зная, что их никто не осудит, вести себя абсолютно раскованно. Они могут говорить друг другу все, быть какими угодно. То же самое и с психотерапией. Многие психотерапевты понимают, что не могут подружиться со своими клиентами – даже и после окончания сеансов, – потому что это может стать препятствием для этой глубокой, раскрепощающей анонимности, если клиенту понадобится снова обратиться за помощью. Поэтому у них есть правило: вне собственно терапии считать клиента посторонним человеком. Но даже самому Фрейду не удавалось следовать этому принципу, и он на много лет становился близким другом некоторых своих пациентов, к которым был особенно расположен. Они часто общались, но не рассказывали друг другу ни о каких проблемах, возникавших в результате их тесной дружбы. Правда, я знакома с психиатром из Манхэттена – чудесной женщиной за семьдесят, которая все-таки дружила с некоторыми из своих пациентов, и они восхищались ею и как человеком, и как прекрасным психотерапевтом. Но для этого нужно быть очень проницательным и уметь очень четко разделять разные сферы жизни. А большинству психотерапевтов это не удается. Или они не хотят этого в принципе. Во всяком случае, отношения клиента с психотерапевтом – самые доверительные из тех, что когда-либо были у клиента. А у терапевта такие доверительные отношения – с множеством людей. Его день заполнен бурными человеческими драмами и моментами глубочайшего сопереживания. А это часто требует предельной концентрации. И через несколько часов такой работы он, разумеется, хочет от всего этого освободиться; это необходимо для его же собственного психического здоровья. Похоже, он меньше всего хочет заполнять свой досуг все теми же душевными страданиями или даже просто общаться с людьми, которые напоминают ему о них. Я очень сомневаюсь в том, что отношения большинства психотерапевтов с их друзьями и родными – такие же насыщенные, как отношения с их клиентами.

– И ты все-таки считаешь, что стоит рискнуть – несмотря ни на что, несмотря на трудности.

– Именно из-за трудностей. Потому что для выживания это важнее всего – научиться любить так, чтобы это не приводило к саморазрушению. Сейчас тебе кажется, что твой мир полон скрытых ловушек и мин: некоторые из них заложила сама жизнь, когда ты зазевалась, а некоторые – ты сама для себя. Обезвредить их – вот задача. А иначе и быть не может. Но мир станет для тебя безопасней, если ты сможешь их обезвредить.

Я знала, что посылаю ее туда, где ее ждет спасение. Хотя, может, это принесет ей и большие страдания. В древнеегипетских иероглифических стихотворениях любовь описывается как тайна. Она настолько навязчивая и всепоглощающая, настолько похожа на безумие, что человеку стыдно признаться, насколько она поработила его жизнь. Захваченная этим мощным потоком, перенося свои чувства на новый объект, Кэрол, может быть, не решится признаться своему психотерапевту, насколько он занимает ее мысли, заполняет ее душевную и эмоциональную жизнь. У нее чувствительное, нежное сердце – и она будет любить его искренне, красиво, самозабвенно, всей душой. А поскольку он не ответит на ее чувство и даже, вполне возможно, не признает серьезности и масштабов ее любви, ей станет стыдно. Может, она даже себя возненавидит, решив, что только она сама виновата в том, что полюбила его так безответно. Она не поймет, что ее любовь сформировалась (если воспользоваться образом Стендаля) так же естественно, как формируются на ветке кристаллы соли в запечатанной соляной шахте. Она не может помешать своей любви, остановить ее; любовь возникает не из-за каких-то ее упущений. Да, любовь иногда зарождается в потаенных глубинах психотерапии – особенно если психотерапевт помогает ей расцвести. Но для Кэрол все это будет мучительным и болезненным – как прижигать открытые раны.

Может быть, Кэрол с удовольствием углубится в первозданный лес своих переживаний и психологических переносов. Но сможет ли она выбраться оттуда невредимой? Это и нелегко, и чревато опасностями, но, вообще-то, легче оседлать дракона, чем с него потом слезть. Мысль о драконе приходит на ум естественно, потому что любовь как перенос – по своей сути и во многих отношениях средневековая. Это любовь, которую только усиливают препятствия, запреты и непреодолимые трудности; такой была и куртуазная любовь. Но именно это делает ее еще более восхитительной. Психотерапевт подобен рыцарю, который должен доказать свою преданность тем, что не ляжет в постель со своей дамой. Или, если это произойдет, не притронется к ней. В конце концов, в этом и состояло истинное испытание самообладания рыцаря: пробравшись в спальню дамы и ложась на постель рядом с ней, он не смел дотронуться до нее даже пальцем, хотя ее обнаженное тело распаляло все его естественные мужские желания. В психотерапии пациент ложится – буквально или фигурально, – и он даже более обнажен, чем просто голый человек, а его распахнутая душа открывает больше, чем может открыть простая нагота. Психотерапевт доказывает свою преданность тем, что не позволяет себе сексуальных реакций. Его задача – вернуть то, что было потеряно или похищено из замка самоуважения его пациентки. Это трудная задача, которую они оба интерпретируют как путешествие, чреватое препятствиями, опасностями и сражениями. Им предстоит схватка с драконами. Им придется выдержать ураганы. Кругом враги. А внутри – чудовища.

О любви к братьям нашим меньшим

Субботнее утро. Середина лета. Недалеко от озера, на фермерском рынке, молодая женщина выгуливает на поводке своего хорька. Многие останавливаются, чтобы расспросить ее о зверьке. Они гладят его густой мех, отпускают шуточки по поводу его едкого запаха, заглядывают в его маленькие черные глазки, поблескивающие, как горячая лакрица. Через некоторое время приходит мужчина с двумя ирландскими волкодавами. Они хорошо выдрессированы, и хозяин крепко держит их за поводки. Каждая собака – высотой метр с лишним. Размером почти с шетлендского пони, она съедает по четыре с половиной килограмма корма в день, и можно не сомневаться, что лужайки позади домов, в которых живут такие собаки, завалены их фекалиями. Оба владельца так и сияют от счастья, гордясь своими питомцами. Какое особое удовольствие в том, чтобы идти в сопровождении животного? Или, чувствуя себя в безопасности рядом с диким зверем, человек как бы совершает контролируемое беззаконие? Мы восхищаемся и находим утешение, но помним ли мы о том, что нас объединяет с другими существами, а что разделяет?

Мы живем в панике, обеспокоенные нашим происхождением, мы боимся нашей животной природы, как будто она не наше свойство, а некий хищник, который может похитить нашу человечность, стоит только выключить свет. Мы сами себя терзаем. Цивилизация сделала нас шизофрениками, и мы живем двойной жизнью – животной и неживотной, – и каждая из них боится, что может погибнуть от рук другой. Мы так отчаянно и неистово хотим отделить себя от остальных представителей животного мира, что, прочитав эти слова, многие содрогнутся от одной только мысли, что их считают животными. Сама мысль об этом невыносима. Она подразумевает, что человеческая жизнь иррациональна, дика, стихийна. Мы изо всех сил стараемся доказать самим себе, что мы не «просто» животные, что в зеркале ванной не таится какая-нибудь гиена, что мы не вернемся к звериному состоянию. Мы представляем такое состояние в виде арены, заполненной кровожадными хищниками и теми, на кого они охотятся, – и на этой арене никто никогда не оказывается силен настолько, чтобы одолеть того, кто больше и сильнее, кто притаился за углом. «Воспитывайте детей так, чтобы они стали извергами, учите их быть хитрыми и жестокими», – таким может быть в этом мире наказ для матери. Представляя себе подобный сценарий, где-то в глубине сознания я вижу смутные образы людей, похожих на одичавших собак, но больше всего меня удивляет то, что они ходят в темноте. Ночной мир, в котором наше сознание дает сбой, а от разума мало толку, нас пугает. А другие создания – летучие мыши, кошки, змеи, крысы, насекомые, львы – в этом мире отлично ориентируются. Чтобы ад казался еще отвратительней, богословы изображали его в виде темного мира, освещаемого лишь дрожащими отблесками пламени. Но на самом деле чересчур ясный мир принудительного порядка, без конца повторяющихся форм и удушающей чистоты был бы таким же противным.

Мы видим его пасущимся на лугу: животное – как некий утраченный вариант тех существ, какими мы были или есть сейчас. Мы не знаем нашего будущего. Такие животные, как альбатросы или дельфины, всегда казались нам предвестниками, исполненными пророческой магии. Казалось, что они способны дать нам то дружеское тепло, о котором мы мечтаем, но почему-то не можем дать его друг другу, как противоядие нашему ужасному одиночеству в наших алебастровых городах. Нам хотелось бы, чтобы животные связывали нас с нашим первобытным прошлым. Мы смотрим на них и знаем, что они обитают где-то посреди между нашим миром и тем, из которого мы пришли. Мы заполнили наши мифы и наши дома образами и изображениями животных, сопровождающих нас на протяжении всей жизни; первые игрушки, которые мы даем нашим детям еще в колыбели, имеют вид животных. В волшебных сказках женщины иногда выходят за них замуж. Китайцы пользовались ими как знаками зодиака, чтобы вести подсчет времени. Мы понимаем, как соответствуют животные устройству мира природы. Что же касается нас, то мы не настолько уверены, кто мы такие и откуда пришли, и еще меньше понимаем, какими мы хотим стать.

Когда мы удерживаем взгляд дикого животного, оно думает, что мы хотим так или иначе сбить его с толку, чтобы или уничтожить его, или с ним пообщаться. И неудивительно, что оно может или напасть на нас, или броситься наутек. Чтобы подкрасться к пасущемуся оленю, лучше всего не встречаться с ним взглядом, но делать вид, что ты лениво прогуливаешься в лучах мягкого утреннего солнца, в то же время незаметно подходя к нему все ближе и ближе. Если вы будете удерживать взгляд зверя слишком долго, он подумает, что вы чего-то от него ждете. Ему станет не по себе, он будет беспокойно стрелять глазами, а потом убежит. Мы привыкли заводить, для компании, кошек и собак – теплокровных, привязчивых существ, готовых встречаться с человеком глазами. Они помогают нам преодолевать ту нейтральную территорию, которая лежит между нами и природой, между обезьяноподобным состоянием и цивилизацией. И мы, разумеется, до сих пор обезьяны. И природа все еще остается дикой. Мы пытаемся одолеть ее с помощью объектива телекамеры или интеллекта, но, чем глубже мы проникаем в ее владения, тем больше убеждаемся, насколько они обширны. Мы мечтаем слиться с природой, но одновременно стараемся удерживать ее на расстоянии вытянутой руки.

Неизбежность вторжения природы вызывает у нас тревогу. Нас пугают и сорняки на газоне, и бактерии повсюду. Мы пытаемся все это уничтожить и содержать дом в «здоровой» чистоте и опрятности. И одновременно с не меньшей одержимостью мы заполняем наши дома растениями в горшках – но моем полы жидкостями с запахом сосны. Что может быть противоречивей? Мы возводим стены, чтобы отгородиться от природных стихий, и оснащаем наши дома печами, светильниками и кондиционерами воздуха, так что нас вечно или что-то обдувает, или поджаривает. Чтобы обезопасить себя от диких животных, мы строим изгороди и ставим ловушки. Нас пугают даже сурки и еноты. Безвредный уж, оказавшийся в доме, вызывает панику. Нашествие муравьев или комаров заставляет нас развязать химическую войну. Но где-то в глубинах памяти хранится воспоминание о том, что когда-то мы жили среди животных. Мы были покрыты такой же шерстью, слышали такие же крики, так же неистовствовали. Их путь – это и наш путь. Мы берем себе в дом животных, но даже если сидящая на тахте кошка не выглядит и не пахнет в точности как львица, отдыхающая в норе после водопоя, все равно это близкие родственницы. Мы ограждаем себя от стихий, боремся с запахами – и точно так же укрощаем животных и делаем их аккуратненькими, надевая на них поводки или помещая их в зоопарки. Мы проецируем на них наши ценности, ставим перед ними тарелочки, чтобы они из них ели, надеваем на них свитера и ошейники, осыпанные искусственными бриллиантами, и хотим, чтобы они «хорошо себя вели».

Поводок на животном еще не означает, что хозяин его укротил. Скорее поводок связывает человека с дикой, неокультуренной частью его собственной натуры, которую олицетворяет собака. Есть что-то отдаленно родственное в повадках пса, который жадно ест, громко лает, опрокидывает стулья, мочится от радости где придется и лакает воду из унитаза. Нам по-прежнему нужна стая, чтобы с ней кочевать, и иногда мы создаем ее искусственно.

В мире, где люди становятся все беспомощней, в мире пересекающихся иерархий мы можем быть хотя бы альфа-самцами в нашем собственном доме – вожаками стаи в глазах наших питомцев. Их относительная глупость заставляет нас ощущать себя исключительно умными. Судя по всему, животные не осуждают нас, как не осуждают и дети, пока они маленькие, – и при этом они нуждаются в нас и нас уважают. Проявляя покорность, они относятся к нам, как к вожакам стаи. Мы – их похитители, мы держим их взаперти, вдали от сородичей. И неудивительно, что они, как военнопленные, обращаются к нам за едой, утешением, одобрением и любовью.

Согласно данным недавнего опроса Института Гэллапа, животные есть в 58 % американских домов. Из них 40 % держат собак, 26 % – кошек. Но 90 % хозяев заявили, что считают своих питомцев «членами семьи» – существами, которые привносят в их жизнь ощущение полноты и законченности. Считается, что животные помогают пожилым людям сохранять здоровье и продлевать жизнь. Уровень кровяного давления можно снизить, всего лишь поглаживая домашнее животное – или даже просто созерцая его. Когда мы видим, что природа умиротворена, это умиротворяет и нас. В основном мы гладим животных почти бессознательно – так же бессознательно, как гладим по руке другого человека или как супруги во сне прижимаются друг к другу. Вид угомонившегося, безмятежно лежащего животного успокаивает нервы. Животные-«спутники», как мы их – довольно мило – называем, становятся нашими верными друзьями, дарят своим владельцам ощущение радости и целеустремленности. Как только животное появляется в доме, оно сразу же включается в жизнь семьи и разделяет ее энергетику, которая может быть хорошей или плохой, в зависимости от людей. Например, в проблемной семье животные иногда заболевают. В детстве у меня была подруга Барбара, которой родители купили кокер-спаниеля, суку. Они дали ей кличку Детка, и собачка стала в их доме «хорошей девочкой», как они часто ее называли, иногда говоря, например, так: «Подойди-ка к маме, Детка» или: «Детка, иди к сестренке». Родители Барбары постоянно ссорились и часто использовали собаку как посредника. Ее отец мог сказать что-то вроде: «Детка, скажи маме, что я не пойду в магазин, и точка!» А мать могла ответить: «Детка, скажи ему, что я туда все равно пойду, хочет он этого или нет!» Детка очень привязалась к маме Барбары, ходила за ней, как рабыня, из комнаты в комнату, каждую ночь спала рядом с ней в постели, а в ее отсутствие приходила в такое уныние, что даже отказывалась есть. Однажды, когда родители Барбары уехали в отпуск в Европу, ее мама позвонила женщине, ухаживавшей за собакой, чтобы убедиться, что Детка хорошо кушает. Потому что, если бы у нее не было аппетита, они бы немедленно прервали свой отпуск. Заботясь о Детке, они были готовы на все, и даже на кулинарные изыски: специально для собаки они запекали мясные рулеты. Тем временем Барбара стала взрослеть, и они с матерью постоянно ссорились – по поводу ее друзей, ее манеры одеваться, ее музыкальных пристрастий, политических взглядов и многого другого. Ее отец работал с утра до вечера и приходил домой усталым, раздраженным, и, кроме крика, она от него почти ничего не слышала.

Мать Барбары полюбила собаку до безумия, и та отвечала ей преданной любовью. Разумеется, в отличие от других членов семьи, собака не могла на нее кричать, перечить ей, критиковать ее методы воспитания детей, досаждать многочисленными требованиями; собаке не требовалось «развивать свой потенциал». Проявлять любовь к собаке было легко: мама Барбары ее целовала, обнимала, холила, так что Детка и впрямь стала в семье «хорошей девочкой». А Барбару, «сестру» Детки, низвели до уровня «скверной девчонки». Собака позволяла родителям Барбары, которым было неловко выражать любовь друг к другу или к своим детям, изливать ее на некое живое существо. Из-за этого Барбара чувствовала себя обиженной, когда видела, что ее родители любят свою собаку с той щедростью, которой, похоже, у них не находилось для нее. Собака объединила семью, но Барбара чувствовала, что ее из нее исключили.

Членами семьи животные так легко становятся потому, что они напоминают нам детей, и это усиливает наше инстинктивное желание заботиться о них. Как предположил в своем классическом исследовании человеческого поведения этолог Конрад Лоренц, когда мы называем животных «милыми», нам симпатичны именно те их черты, которые роднят их с человеческими детенышами. К таким чертам относятся большая (в сравнении с пропорциями тела) голова с высоким выпуклым лбом, большие глаза, круглые щеки, короткие ноги и довольно неуклюжие движения. А в их поведении нам нравятся покорность и игривость, которые ассоциируются у нас с детством. При виде таких существ мы испытываем прилив нежности и желание их защищать. Они кажутся нам привлекательными по своей природе. И не важно, что мы запрограммированы на то, чтобы считать их такими; мы ничего не можем с собой поделать. И это относится не только к животным: эти же свойства привлекают нас и во взрослых людях. В отличие от большинства других существ людям свойственна неотения, то есть способность сохранять многие свои незрелые черты и во взрослом возрасте. У людей, которых мы называем «симпатичными», их сохраняется больше, чем у других. Эти же черты, но слегка преувеличенные, дизайнеры придают куклам, персонажам мультфильмов, игрушечным зверушкам, чтобы они выглядели еще симпатичнее. Дайте ребенку плюшевого мишку с большими янтарными глазами, приплюснутым носиком (в отличие от заостренной морды настоящего медведя), умеренно пухлой мордашкой и короткими лапками – и ребенок инстинктивно примет его, захочет его обнимать и защищать. «Почему?» – спросите вы ребенка, и он ответит: «Потому что он такой милый». При виде мягкой зверушки в душе ребенка срабатывает заложенная эволюцией бомба – и происходит небольшой взрыв нежности. Многие любимые нами породы собак-«спутников» выводили с тем расчетом, чтобы усилить эти привлекательные черты. Подобно тому как птицы, по наблюдениям, готовы накормить любое существо, похожее на голодного птенца (включая разинувшего рот карпа на поверхности пруда), – так и люди будут заботиться о многих – и живых существах, и неодушевленных предметах.

Нам хочется наделять животных человеческими чертами, и мы делаем это довольно часто: в мультфильмах, в мифах, в тематических парках. К своему удивлению и ужасу, антрополог Колин Тернбулл обнаружил, что многие люди чувствуют себя разочарованными, посещая Африку, где царит дикая природа, а дикие животные держатся на расстоянии. Дело в том, что на поверку природа оказывается не такой близкой, какой она выглядит в Диснейленде, среди милых «зверушек», которые разговаривают, подходят прямо к посетителям и их обнимают. Детские свойства поведения животных (неуклюжая, вразвалочку, походка пингвинов, усилия новорожденного теленка подняться на ноги, робость и покорность маленьких зверушек в отношении их родителей, их игры) вдохновляют нас опекать их и защищать. Люди любят своих питомцев как детей, точнее, как совершенно свободных от недостатков детей. Они никогда не вырастут до человеческого размера, никогда не будут играть в карты, или пропускать занятия в университете, или играть на саксофоне, или воздерживаться от неприличных звуков в обществе. От них не ждут профессионального роста, достижения больших успехов или исполнения нашей собственной мечты стать врачом, игроком в бейсбол или рок-звездой. Они не разочаровывают и не шокируют нас, не обманывают наших ожиданий. Мы предоставляем им свободу быть точно такими, каковы они есть, не тревожась о том, кем они должны стать. Мы не мешаем им жить в их собственном режиме и ритме, что мы редко позволяем настоящим детям. И, поскольку мы не ждем ничего больше, мы их и любим, потому что наши питомцы всегда приносят нам радость.

Постскриптум

Музей

Когда я впервые пришла в Американский музей естественной истории в штате Нью-Йорк, я ничего не знала ни о схеме расположения его экспозиций, ни о его фондах. Чистая интуиция привела меня на нижний уровень, расположенный в западной части Центрального парка. Там я забрела в небольшую тихую галерею и остановилась перед выставкой микроскопических беспозвоночных – существ, населяющих наши маленькие болотца. Очень подробные стеклянные модели коловраток и простейших поблескивали в витрине. Эти модели, многократно увеличенные для экспозиции, представляют одноклеточные организмы, живущие в озерах, прудах, лужах, мокрой почве, торфяных болотах, между песчинками на морском берегу и даже в небольших расщелинах скал. Простейшие живут и вместе с большинством животных как паразиты или симбионты. Некоторые образуют колонии; некоторые из них фосфоресцируют; одни похожи на посадочные лунные модули, другие – на инкрустированную драгоценными камнями диадему королевы Елизаветы, третьи – на елочные украшения. Они бывают похожи на снежинки, на амазонские фиговые деревья с их обнаженной корневой системой, на медуз, волочащих за собой шпили готических церквей.

Наслаждаясь их сложностью и разнообразием, я была настолько потрясена и испытала такую радость, что невольно прослезилась. Это было религиозное ощущение мощи и чистоты – свидетельства чудесной сакральности жизни, жизни на любом уровне, даже самом незаметном. Меня много раз трогал вид микроскопических организмов, напоминающий архитектуру соборов: я их с удовольствием разглядывала на фотографиях, сделанных растровыми электронными микроскопами. Когда-то на досуге я ткала шерстяные, в скандинавском стиле, ковры с рисунком в виде молекулы аминокислоты лейцина (увиденной при поляризованном свете), клеток мозга младенца, отдельного нейрона и других феноменов, обнаруженных методами микроскопической съемки.

Если бы я смогла сформулировать и облечь в слова чувство, охватившее меня на выставке беспозвоночных, я бы сказала примерно следующее: совсем рядом с нами есть целый мир, хоть и не видимый невооруженным глазом, но полный чудес. Невообразимо сложные, невероятно хрупкие и в то же время достаточно прочные создания наполнены неиссякаемой энергией, которую мы называем жизнью. Эти создания живут везде, где только есть вода. Какими бы крошечными и хрупкими ни были эти формы жизни, они переживают ураганы, землетрясения, приходят в себя после случайной катастрофы, возникающей после того, как на них наступила нога человека. Я ощущаю то, что, может быть, ощущал Уолт Уитмен, написавший про звездное небо: «Яркие солнца, которые вижу, и темные солнца, которых не вижу, – на своем месте»[80]. Эти его слова выдают и веру в неизвестное, и экстраполяцию веры, которая присуща любви и религии. Часть символизирует целое, отдельный случай – общую истину. То же самое происходит и в музеях естественной истории, которые как будто говорят нам: «Вот антилопа гну в африканской саванне, но их гораздо больше, это только один представитель вида. А вот что им нужно. А вот чего они боятся. А вот так они себя ведут. Верьте в это». Тогда я не думала о том, например, какова роль микроорганизмов в пищеварении; меня просто переполняло ощущение чуда. Хотелось возносить только хвалу – хвалу, которая не знает полуправды и принимает все.

Что представляет собой музей естественной истории? Это оазис тишины в шумной сумятице мира, обособляющий явления так, что их можно сосредоточенно разглядывать. Здесь собраны не столько сами по себе экспонаты, сколько пристальное внимание посетителей. Вот что такое музей. Он существует в сознании тех, кто их осматривает. Его истинные экспонаты – изумление, сохраняющееся в водовороте всего, что отвлекает внимание и в обществе, и в частной жизни. Мы говорим «коллекция», что значит «собрание»: здесь собраны не столько экспонаты, сколько наши впечатления. Под обаянием увиденного человек становится внимательным, сосредоточенным: его любознательность концентрируется, как дождевая вода на ступенчатых крышах домов на Карибах. На самом деле каждый музей – это музей большого уважения к себе. Потому-то мы и ходим в музеи так часто, даже изучив их экспонаты в мельчайших подробностях. Музей выполняет функцию своего рода паломничества и бдения. Мы ходим туда, чтобы выразить нашу любовь, наше смирение, наше благоговение. Музей – это место, где мы храним любимые образцы нашего отношения к жизни.

Потолки Американского музея естественной истории выглядят прозрачными и высокими; галереи проходят через множество лабиринтов и уровней. Например, чтобы перейти от беспозвоночных в зал минералов и драгоценных камней, сначала нужно миновать зал североамериканских лесов, моллюсков и метеоритов. А по пути, может быть, придется свернуть с маршрута и зайти в зал с резными поделками индейцев Северо-Западного побережья или в зале, посвященном жизни океана, рассмотреть синего кита почти тридцатиметровой длины. Мне всегда казалась целесообразной эта планировка музея, заставляющая нас петлять, словно следуя вдоль русла невидимой реки, потому что любознательность должна идти долгим путем, преодолевая множество подъемов и спусков. (Это все равно, что блуждать по огромному чердаку, полному раскрытых сундуков и альбомов.) Не успеешь прийти в себя от восхищения при виде предков лошади – как тебя уже готовы заворожить тотемные столбы. В зале минералов и драгоценных камней я обычно останавливаюсь около колоссальных кусков жадеита и аметиста; около абрикосового цвета топаза размером с бычью голову; около скопления кристаллов черного азурита (некоторые из них – 13 см длиной), которое считается красивейшим из существующих в природе образцов; около зверушек фабрики Фаберже из изысканно обработанных драгоценных камней (например, возле агатовой свинки с рубиновыми глазками и с сосками из сердолика). Я дивлюсь сияющим камням всех форм и расцветок, которые люди дарили друг другу в знак любви. А потом сразу направляюсь к опалам, и меня пленяют их веселые калейдоскопы. Опалы – это всего лишь комочки сырого песка с искорками, пробегающими между крупицами кварца и пространствами между ними, напоминаю себе я. И тем не менее они ослепляют вспышками яркого света. Я знаю, как это происходит, но все равно цепенею перед ними. Рядом с опалами – раскрытые морские раковины, покрытые изнутри слоем перламутра. Жемчужины в каждой из них образовались из случайных песчинок, покрывшихся ровным слоем сверкающего глянца. Как странно: женщины носят жемчуг для того, чтобы выглядеть элегантно, не ведая о том, что ныряльщики собирают его в океанических глубинах, рискуя разрывом легких. Как жемчуг образуется в раковинах, так и амбра образуется в кишечнике кашалотов, обволакивая проглоченные ими и раздражающие их слизистую оболочку острые обломки, например клювов кальмаров). И жемчуг, и амбра удивительно красивы, но мне нравится рассматривать их еще и потому, что эти вещи преподносят нам урок в духе философии дзен-буддизма, показывая, какую пользу могут принести раздражители.

В новом зале биологии человека и эволюции меня особенно привлекает одна диорама, и я знаю, что буду часто к ней возвращаться: это полноразмерная, поразительно правдоподобная, как живая, Люси и ее супруг. Реконструкция представляет их такими, какими они, должно быть, выглядели три миллиона лет назад, когда, уже прямоходящие, шли через Эфиопию. Основанные на научных фактах и серьезных гипотезах, эти модели напоминают нам о многом. Наши древнейшие доисторические родственники, афарские австралопитеки (Australopithecus afarensis), обладали низким, в сравнении с нами, коэффициентом интеллекта, но были очень человечны в повадках, движениях и основных эмоциях. Люси была ростом около ста пяти сантиметров и весом около двадцати семи килограммов. Судя по всему, она страдала от артрита и умерла, не дожив до тридцати лет. Ее тонкие пальцы на руках и ногах были более изогнутыми, чем наши; волос на ее теле было больше, чем у современных женщин, но по лесам и равнинам она передвигалась на ногах. Вероятно, вместе с ней путешествовали не только ее друзья и родственники, но и супруг, с которым она делила трапезы и ложе; на руках она держит их общего детеныша. Самец был ей нужен для того, чтобы обеспечивать ее не только пищей и защитой, но и чем-то невыразимым – возможно, ощущением покоя и единения, возникавшим, когда они вместе лежали в высокой траве. Возможно, она ревновала его к другим женщинам, была по отношению к нему собственницей, но при этом считала привлекательными и других самцов. Время от времени у нее, вероятно, возникало искушение сбежать с одним из них ради «опасных связей». Через несколько лет они с мужем, может быть, расстанутся и заведут новые семьи. Но об этой эмоциональной катастрофе она, похоже, думала меньше всего, когда шла по дороге со своим возлюбленным.

На заднем плане диорамы изображено извержение вулкана, и можно разглядеть белый пепел, покрывающий все вокруг. Австралопитеки бредут через саванну, оставляя позади себя цепочку следов. Голова Люси повернута влево, ее рот открыт. Похоже, увидев нас, она испугалась. Она еще не знает, какой она станет. Ее муж идет и смотрит вперед, нежно обняв ее за плечи. Какой знакомый жест! Она ничего не знает ни о свиданиях в ресторане, ни о Дне святого Валентина, ни о битвах за опеку над ребенком. Интересно, как ухаживали в те времена? Что их тревожило? Представляли ли они себе будущее? Что услаждало их чувства? Как они успокаивали своих детенышей? Мне бы хотелось встретиться с ними лицом к лицу, преодолеть время, прикоснуться к ним. Как встретить своего родственника в толпе на улице в шумном городе.

С той поры сменилось столько человеческих поколений! А как за это время изменились представления о любви! Мужчин всегда называли главными словами – чистыми, как минералы. («Мужчина» – man – это германское слово, означающее просто «человек».) Однако слова, которыми называли женщин, более разнообразны, и они в большей степени раскрывают те представления древних людей о любви. Например, в староанглийском языке слово, которым называли женщину, – hlæfdige – имело такие значения: «та, кто месит тесто для хлеба», «хозяйка дома», «пекущая хлеб», «госпожа». Женщина месит тесто, печет хлеб, служит связующим звеном между членами семьи; ее тело, похожее на тесто, производит на свет детей. Она «лепит» семью, в горниле своей любви придает ей окончательную форму. Ее работа важна не меньше, чем акт творения в Эдеме.

Но вернемся к Люси. Она пропитывается жаром горячего солнца равнин. Сухая трава отдает затхлостью, и ветерок проходится по ней невидимой косой. Издалека доносятся голоса перекликающихся на деревьях птиц; стрекочут, вылетая из-под ног, цикады. Мухи докучают ребенку, цепляющемуся за грудь Люси, садятся ему на лицо, и она смахивает их рукой. Ребенок улыбается, и она улыбается ему в ответ. Ее муж протягивает руки, чтобы немного подержать ребенка, и малыш карабкается ему на плечо, обвивает рукой его шею. Облака на небе перемешиваются, меняя форму и цвет. Одно из них напоминает ему лицо Люси, и он смеется. Она вопросительно на него смотрит, и он игриво касается ее щеки. Для них обоих это момент безмятежности: они радуются уже тому, что они живы и что они вместе. Что они чувствуют? Неужели любовь? В каком-то смысле. Наша сокровищница эмоций, даже самых утонченных, пополнялась богатством и их опыта. Мы – их наследники. Только двое из них бредут по музейной экспозиции, но этого достаточно, чтобы составить представление о родословной любви.

Если целью музея является простое накопление экспонатов, его неизбежно ждет крах. Но если его цель – создать ощущение семьи и соседства, его ждет успех, даже если его коллекция – не полная. Его экспонаты будут рассказывать честную историю. Там будут всякого рода портреты, исторические документы, памятные подарки, многочисленные предметы антиквариата. Изучаемые по отдельности, они будут завораживать, но потом, в совокупности, создадут ощущение огромной мозаики. В нашу космическую эру можно говорить о том, что музеи естественной истории содержат «случайные образцы» жизни на Земле.

В этом смысле сердце – это именно такой музей, наполненный образцами любви, встречавшейся в нашей жизни. Мы вспоминаем их, созерцая их замершими во времени, освещенными расстоянием. Иногда, чтобы лучше разглядеть их мельчайшие детали, необходимо самое неестественное освещение. Могут ли они согреть нас своим дыханием и теплом своих объятий? Нет. Но при этом они не могут ни напугать, ни травмировать нас: их сдерживает стекло витрин. Но они – носители памяти. Наше сердце печатает их, как почтовые марки с изображениями наших эмоций. Они символичны. Если хотите зарядиться энергией любви, поищите повнимательнее в музее своего сердца – и вы наверняка найдете именно тот экспонат, который вам нужен. Как-то моя мама рассказала мне о своей подростковой любви. Она была так влюблена в одного мальчика, что тайно подбирала палочки от мороженого, которые он бросал. Она хранила эти палочки у себя под подушкой и целовала их по ночам. Мама и по сей день вспоминает об этом как об идеальном образце девичьей влюбленности. Тот же мальчик (а сейчас ему под восемьдесят!) недавно встретил ее брата и с нежностью спрашивал о ней. Он тоже ее не забыл.

Наше сердце – это живой музей. И в каждой из его галерей, какими бы узкими и сумрачными они ни были, сохраняемые навсегда, как изумительные по своей форме панцири водорослей-диатомей, остаются мгновения нашей любви – когда мы любили и были любимы.

Благодарности

Фрагменты этой книги (в разных вариантах) ранее публиковались в изданиях: Parade, The Condé Nast Traveler, Travel-Holiday, The New York Times Magazine, Allure, The New York Times Book Review и American Photo. Благодарю главных редакторов этих изданий за их любезность.

Особая благодарность друзьям и коллегам, щедро поделившимся со мной своим временем, знаниями и опытом, ободрившим меня: Энн Драйэн, Крису Ферсту, Линди Хазан, Джейн Мэри Ло, Линде Мак, Джин Маккин, Нэнси Скиппер, Мередит Смол, Дэве Собел и Полу Уэсту.

Что почитать

Abdel-Kader Hatem M. Life in Ancient Egypt. L. A.: Gateway Publishers, 1976.

Ackerman Diane. A Natural History of the Senses. N. Y.: Random House, 1990.

(Акерман Диана. Всеобщая история чувств. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2018.)

Adams J. N. The Latin Sexual Vocabulary. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1982.

Al-Masudi. Les Prairies d’Or / trans. C. Barbier de Meynard and C. Paver de Courteille. Paris: Edition, 1861.

Anderson Bonnie S. and Judith P. Zinsser. A History of Their Own. 2 vols. N. Y.: Harper & Row, 1988.

Angier Natalie. Hard-to-Please Females May Be Neglected Evolutionary Force. The New York Times. 1990. May 8. C1.

_____. Mating for Life? It’s Not for the Birds and the Bees. The New York Times. 1990. August 21.

Aries Philippe and Georges Duby. A History of Private Life. 4 vols. Cambridge: Harvard University Press, 1987–1990.

Aschan Ulf. The Man Whom Women Loved: The Life of Bror Blixen. N. Y.: St. Martin’s Press, 1987.

Auden W. H. Epistle to a Godson. N. Y.: Random House, 1972.

Baldick Robert. Dinner at Magney’s. L.: Harmondsworth, 1973.

Barnes Julian. A History of the World in 10 1/2 Chapters. N. Y.: Knopf, 1989.

Barry Joseph. French Lovers. N. Y.: Arbor House, 1987.

Batten Mary. Sexual Strategies. N. Y.: Putnam, 1992.

Bédier Joseph. The Romance of Tristan and Iseult / trans. Hilaire Belloc. N. Y.: Pantheon, 1945.

Bergmann Martin S. The Anatomy of Loving. N. Y.: Columbia University Press, 1987.

Beye Charles. Ancient Greek Literature & Society. N. Y.: Anchor, 1975.

Bligh E. W. Sir Kenelm Digby and His Venetia. L.: Sampson Low, Marston & Co., 1932.

Bowlby John. The Making and Breaking of Affectional Bonds. L.: Routledge, 1989.

_____. Attachment and Loss. Vol. I. Attachment. N. Y.: Basic Books, 1969.

_____. Attachment and Loss. Vol. II. Separation: Anxiety and Anger. N. Y.: Basic Books, 1973.

_____. A Secure Base. N. Y.: Basic Books, 1988.

Brain Receptors Shapes Voles’ Family Values // Science News. 1992. July 4.

Brazelton T. Berry. Touchpoints. Redding, MA: Addison-Wesley, 1992.

Brecher Edward M. The Sex Researchers. San Francisco: Specific Press, 1979.

Brody Jane E. Designing Birds Impress Their Mates with Fancy Décor // The New York Times. 1991. March 5. C1.

Budge Sir E. A. Wallis. Amulets and Talismans. N. Y.: University Books, 1968.

_____, trans. Book of the Dead. N. Y.: Bell Publishing, 1960.

Burbank Katherine Victoria. Passion as Politics: Romantic Love in an Aboriginal Community / Paper presented at the American Anthropological Association Meetings, Session: The Anthropology of Romantic Passion San Francisco. 1992. December.

Carcopino Jérome. Daily Life in Ancient Rome. New Haven: Yale University Press, 1940.

Castleman Michael. Setting the Mood for Love // New Woman. 1991. February. Vol. 21. Issue 2. P. 97, 98.

Connell Charles. Aphrodisiacs in Your Garden. N. Y.: Taplinger, 1965.

Cross Milton. Encyclopedia of Great Composers and Their Music. Vol. 1. N. Y.: Doubleday, 1962.

Darwin Charles. The Expression of the Emotions in Man and Animals. L.: Murray, 1872; Chicago: University of Chicago Press, 1965.

_____. The Descent of Man and Selection in Relation to Sex. N. Y.: Collier, 1963.

de Gourmont Rémy. The Natural Philosophy of Love / trans. Ezra Pound. N. Y.: Collier, 1972.

Delluc Brigitte and Gilles, and Ray Delvert. Discovering Lascaux / trans. Angela Moyon. Paris: Editions Sud-West, 1990.

de Roche Max. The Foods of Love. Boston: Little, Brown, 1991.

de Rougemont Denis. Love in the Western World / trans. Montgomery Belgion. N. Y.: Schocken Books, 1983.

de Waal Frans. Peacemaking Among Primates. Cambridge: Harvard University Press, 1989.

Diamond Jared. The Third Chimpanzee. L.: Radius, 1991.

Duby Georges and Robert Mandrou. A History of French Civilization. L.: Harmondsworth, 1965.

Ellis Havelock. Studies in the Psychology of Sex. Vol. I. N. Y.: Random House, 1936.

Everson William K. Love in the Film. Secaucus, N.J.: Citadel Press, 1979.

Explanation for Premature and Delayed Labor // Science News. 1992. June 13.

Fisher Helen. Anatomy of Love. N. Y.: W. W. Norton, 1992.

Foucault Michel. The History of Sexuality / trans. R. Hurley. 3 vols. N. Y.: Pantheon, 1990.

Freud Sigmund. Sexuality and the Psychology of Love / trans. Philip Rieff. N. Y.: Collier, 1963.

_____. On War, Sex, and Neurosis. N.Y.: Arts & Sciences Press, 1947.

_____. Totem and Taboo / trans. A. A. Brill. N. Y.: Vintage, n. d. Friday, Nancy. My Secret Garden: Women’s Sexual Fantasies. N. Y.: Pocket Books, 1973.

Frith Dawn and Clifford. Say It with Bowers. Wildlife Conservation. 1991. January / February.

Fromm Erich. The Art of Loving. N. Y.: Harper & Row, 1956.

Fullard W. and A. M. Reiling. An investigation of Lorenz’s ‘babyness // Child Development. 1976. 47. P. 1191–1193.

Gay P. The Bourgeois Experience: Victoria to Freud. L.: Oxford University Press, 1983.

_____. Freud: A Life for Our Time. N. Y.: Anchor, 1988.

Gaylin Willard and Ethel Person, eds. Passionate Attachments: Thinking About Love. N. Y.: Free Press, 1988.

Gill Michael. Image of the Body. N. Y.: Doubleday, 1989.

Glassner Barry. Bodies. N. Y.: Putnam, 1988.

Gottman John M. Predicting the Longitudinal Course of Marriages // Journal of Marital and Family Therapy. 1991.Vol. 17. № 1.

Grimal Peter. Love in Ancient Rome / trans. Arthur Train, Jr. Norman, Okla.: University of Oklahoma Press, 1986.

Hamilton Edith. Mythology. Boston: Little, Brown, 1942.

Hansen Ron. Mariette in Ecstasy. N. Y.: HarperCollins, 1991.

Harlow Harry. The nature of love // American Psychologist. 1958. 13.

_____. Lust, Latency and Love: Simian Secrets of Successful Love // The Journal of Sex Research. 1975. № 11.

_____ and Margaret Harlow. Social Deprivation in Monkeys // Scientific American. 1962. 206.

_____. Learning to Love. N. Y.: Ballantine, 1973.

Hart Clive. Images of Flight. Berkeley: University of California Press, 1988.

Hayman Ronald. Proust: A Biography. N. Y.: HarperCollins, 1990.

Hazan Cindy and Phillip R. Shaver. Attachment as an Organizational Framework for Research on Close Relationships // Psychological Inquiry. 1993. October.

Higham T. F. and Brown C. M., eds. The Oxford Book of Greek Verse. L.: Oxford University Press, 1938.

Historic Priapism Pegged to Frog Legs // Science News. 1991. January 5. Vol. 139.

Hoage R. J., ed. Perceptions of Animals in American Culture. Washington: Smithsonian Institution Press, 1989.

Hofer Myron A. Early Social Relationships: A Psychobiologist’s View. Child Development. 1987. 58.

Hughes-Hallett Lucy. Cleopatra: History, Dreams and Distortions. N. Y.: HarperCollins, 1990.

Hunter Dard. Papermaking: The History and Technique of an Ancient Craft. N. Y.: Dover Publications, 1974.

Ibn-Hazm. The Ring of the Dove: A Treatise on the Art and Practice of Arab Love / trans. A. J. Arberry. L.: Luzaс, 1953.

Jankowiak William R. Sex, Death, and Hierarchy in a Chinese City: An Anthropological Account. N. Y.: Columbia University Press, 1993.

_____, and Edward F. Fischer. A Cross-Cultural Perspective on Romantic Love. Ethnology. 1992. April. Vol. 31. № 2.

Jung Carl G. Man and His Symbols. N. Y.: Dell, 1964.

Just Roger. Women in Athenian Law & Life. L.: Routledge, 1988.

Kaplan Louise. Female Perversions. N. Y.: Doubleday, 1991.

Karen Robert. Becoming Attached. The Atlantic Monthly, February 1990.

Kern Stephen. The Culture of Love: Victorians to Moderns. Cambridge: Harvard University Press, 1992.

King Margaret L. Women of the Renaissance. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Konner Melvin. The Tangled Web: Biological Constraints on the Human Spirit. N. Y.: Holt Rhinehart and Winston, 1982.

Lasky Judith F., and Helen W. Silverman (eds.) Love: Psychoanalytic Perspectives. N. Y.: New York University Press, 1988.

Lawrence D. H. St. Mawr and The Man Who Died. N. Y.: Vintage, 1953.

Le Chapelain André (Andreas Capellanus). Art of Courtly Love. N. Y.: Columbia University Press, 1941.

Lewis C. S. The Allegory of Love. L.: Oxford University Press, 1938.

Liebowitz Michael. The Chemistry of Love. Boston: Little, Brown, 1983.

Lorenz Konrad. Studies in Animal and Human Behavior. Cambridge: Harvard University Press, 1971.

_____. King Solomon’s Ring. N. Y.: Simon & Schuster, 1952.

_____. The Foundations of Ethology. N. Y.: Simon & Schuster, 1981.

_____. On Aggression. N. Y.: Oxford University Press, 1973.

The Love Hormone // Mademoiselle. 1990. November. Vol. 96. № 11.

Lovell Mary S. Straight on Till Morning: The Biography of Beryl Markham. N. Y.: St. Martin’s Press, 1987.

Lucretius. De Rerum Natura (The Way Things Are) / trans. R. Humphries. Bloomington, Ind.: Indiana University Press, 1968.

McCullers Carson. The Heart Is a Lonely Hunter. N. Y.: Bantam, 1953.

MacLean Paul. A Triune Concept of the Brain and Behavior. Toronto: University of Toronto Press, 1973.

McGuire W., ed. The Freudl Jung Letters. Bollingen Series 94, Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1974.

Manniche Lise. Sexual Life in Ancient Egypt. N.Y.: KPI Ltd., 1987.

Margulis Lynn, and Dorian Sagan. Mystery Dance. N.Y.: Summit Books, 1991.

Markham Beryl. The Splendid Outcast: Beryl Markham’s African Stories. San Francisco: North Point Press, 1987.

_____. West with the Night. San Francisco: North Point Press, 1983.

Masters John. Casanova. N.Y.: Bernard Geis Associates, 1969.

Meader William G. Courtship in Shakespeare. N. Y.: Octagon Books, 1971.

Mednick Sarnoff and Karen Finello. Biological Factors and Crime: Implications for Forensic Psychiatry // International Journal of Law and Psychiatry. 1983. 6.

Menninger Karl. Love Against Hate. N.Y.: Harcourt Brace and World, 1942.

Money John. Love & Love Sickness: The Science of Sex, Gender Difference, and Pair Bonding. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1980.

Montagu Ashley. A Scientist Looks at Love. Phi Beta Kappa. 1970. 51.

Morris Desmond. Intimate Behavior. N.Y.: Bantam, 1973.

Murstein Bernard I. Love, Sex and Marriage. N.Y.: Springer, 1974.

Nelli Rene. L’Erotique des troubadours. 2 vols. Paris: Edition, 1974.

Nin Anaïs. The Diary of Anaïs Nin. Vol. 1. N.Y.: Swallow Press, 1966; New Haven, Conn.: Yale University Press, 1988.

Nunberg H. and E. Federn. Minutes of the Vienna Psychoanalytic Society. 4 vols., 1906–1918. N.Y.: International Universities Press, 1962–1975.

Ortega y Gasset José. On Love/ trans. T. Tallbot. N.Y.: Meridian Books, 1957.

Ovid (Pioblus Ovidius Naso). Metamorphoses, trans. R. Humphries. Bloomington, Ind.: Indiana University Press, 1955.

_____. The Erotic Poems/ trans. Peter Green. N.Y.: Penguin, 1982.

Ozment Steven. The Family in Reformation Germany: The Bearing and Rearing of Children // Journal of Family History. 8. P. 159–176.

Plato. The Symposium / in: The Republic and Other Works/ trans. B. Jowett. Garden City, N.Y.: Dolphin, 1960.

Plotnicov Leonard. Love, Lust, and Found in Nigeria // Paper presented at the American Anthropological Association Meetings, Session: The Anthropology of Romantic Passion, San Francisco, December 1992.

Plutarch. Makers of Rome / trans. Ian Scott-Kilvert. L.: Harmondsworth, 1965.

Pope Kenneth S. and Jacqueline C. Bouhoutsos. Sexual Intimacy Between Therapists and Patients. N.Y.: Praeger, 1986.

Pound Ezra and Noel Stock / trans. Love Poems of Ancient Egypt. N. Y.: New Directions, 1962.

Proust Marcel. The Sweet Cheat Gone / trans. C. K. Scott-Moncrieff. N. Y.: Vintage, 1970.

_____. Remembrance of Things Past / trans. C. K. Scott-Moncrieff and Terence Kilmartin. 3 vols. N. Y.: Vintage, 1982.

Reik Theodore. Of Love and Lust. N. Y.: Pyramid, 1958.

Richardson Donald. Greek Mythology for Everyone. N. Y.: Avenel, 1989.

Ruspoli Mario. The Cave of Lascaux. N. Y.: Abrams, 1986.

Sagan Carl and Ann Druyan. Shadows of Forgotten Ancestors. N. Y.: Random House, 1992.

St. Augustine. Confessions / trans. R. S. Pine-Coffin. N.Y.: Penguin, 1961.

Sarnoff Suzanne and Irving. Sexual Excitement / Sexual Peace. N. Y.: M. Evans and Company, 1979.

Sartre Jean-Paul. Saint Genet / trans. Bernard Frechtman. N.Y.: George Braziller, 1963.

Seyffert Oskar. Dictionary of Classical Antiquities. N. Y.: Meridian, 1957.

Shakespeare William. Romeo and Juliet, ed. T. J. B. Spencer. N. Y.: Penguin, 1967.

Shipley Joseph T. The Origins of English Words, Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1984.

Simpson W. K., ed. Literature of Ancient Egypt. New Haven: Yale University Press, 1973.

Singer Irving. The Nature of Love. 3 vols. Chicago: University of Chicago Press, 1987.

Small Meredith. Female Choices. Ithaca: Cornell University Press, 1993.

Smith Robin. The Encyclopedia of Sexual Trivia. N. Y.: St. Martin’s Press, 1990.

Sobel Dava. Rare Views of Freud Emerge from Amateur Films // The New York Times. 1980. December 30. C3.

_____. Sex, as Therapy, Said to Harm Client // The New York Times. 1981. August 29. C9.

Solomon Robert C. and Kathleen M. Higgins, eds. The Philosophy of Erotic Love. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 1991.

Stallworthy J., ed. A Book of Love Poetry. L.: Oxford University Press, 1974.

Stendhal (Marie Henri Beyle). Love / trans. Gilbert and Suzanne Sale. N. Y.: Penguin, 1975.

Sternberg Robert J. and Michael L. Barnes, eds. The Psychology of Love. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1988.

Stevens Wallace. The Palm at the End of the Mind. N. Y.: Vintage, 1972.

Stoller Robert J. Sexual Excitement: Dynamics of Erotic Life. Washington: American Psychiatric Press, 1979.

_____. Observing the Erotic Imagination. New Haven: Yale University Press, 1985.

_____. Pain and Passion: A Psychoanalyst Explores the World of S & M. N. Y.: Plenum, 1991.

_____, and Gilbert Herdt. Intimate Communications: Erotics and the Study of Culture. N. Y.: Columbia University Press, 1990.

Tannahill Reay. Sex in History. N. Y.: Stein and Day, Scarborough House, 1992.

Tannen Deborah. You Just Don’t Understand. N. Y.: Ballantine, 1990.

Tennov Dorothy. Love and Limerence. N.Y.: Scarborough House, 1989.

Thomas Dylan. The Collected Poems. N. Y.: New Directions, 1957.

Tiger Lionel. The Pursuit of Pleasure. Boston: Little Brown, 1992.

Tuchman Barbara. A Distant Mirror. N. Y.: Knopf, 1978.

Turnbull Colin. The Mountain People. N.Y.: Simon & Schuster, 1972.

_____. East Africa Safari // Natural History, 5:26, 1981. P. 29–34.

Vaillant George. Adaptation in Life. Boston: Little, Brown, 1977.

Veyne Paul, ed. A History of Private Life. Vol. I. Cambridge: Harvard University Press, 1987.

Virgil. The Aeneid / trans. C. Day Lewis. L.: Oxford University Press, 1952.

Walsh Anthony. The Science of Love. Buffalo: Prometheus Books, 1991.

Walters Mark Jerome. Courtship in the Animal Kingdom. N. Y.: Anchor, 1988.

Weldon Fay. The Life and Loves of a She-Devil. N. Y.: Ballantine, 1983.

West Paul. Marcel’s Wave / Gentlemen’s Quarterly. Vol. 63. № 8. 1993. August. P. 83–88.

Whitman Walt. Leaves of Grass. N. Y.: New American Library, 1955.

Wilson E. O. On Human Behavior. N. Y.: Bantam, 1979.

Wilson Glenn. Love and Instinct. N. Y.: Quill, 1981.

Windybank Susan. Wild Sex. N. Y.: St. Martin’s Press, 1991.

Wolkstein Diane. The First Love Stories. N. Y.: HarperCollins, 1991.

Разрешения

За разрешение перепечатать ранее опубликованные материалы выражаю признательность следующим лицам и организациям:

Branden Publishing Co.: Excerpts from The Symposium by Plato / trans. by B. Jowett. Reprinted by permission of Branden Publishing, Boston.

Doubleday, a division of Bantam, Doubleday, Dell Publishing Group, Inc.: Excerpt from entry about Ludwig van Beethoven from Encyclopedia of Great Composers by Milton Cross. Reprinted by permission of Doubleday.

Harcourt Brace and Company and Peter Owen Ltd., Publishers: Excerpt from The Diary of Anaïs Nin 1931–1934 by Anaïs Nin. © 1966 by Anaïs Nin. Rights throughout the world excluding the United States, Canada and Israel are controlled by Peter Owen Ltd., Publishers, London. Reprinted by permission of Harcourt Brace and Company and Peter Owen Ltd., Publishers.

Indiana University Press; Excerpt from The Art of Love by Ovid / trans. by R. Humphries. Reprinted by permission of Indiana University Press.

Alfred A. Knopf, Inc. and Faber and Faber Ltd.: Three lines from «Connoisseur of Chaos» from Collected Poems by Wallace Stevens. © 1942 by Wallace Stevens. Copyright renewed 1970 by Holly Stevens. Rights throughout the British Commonwealth are controlled by Faber and Faber Ltd. Reprinted by permission of Alfred A. Knopf, Inc., and Faber and Faber Ltd.

Jon Landau Management: Four lines from «Fire» by Bruce Springsteen. © Bruce William Morrow & Company, Inc. and Lescher & Lescher, Ltd.: Excerpts from French Lovers: From Heloise and Abelard to Beauvoir and Sartre by Joseph Barry. © 1987 by Joseph Barry. Rights throughout the British Commonwealth are controlled by Lescher & Lescher, Ltd. Reprinted by permission.

New Directions Publishing Corporation: Excerpt from poem on pages 14, 15 of Love Poems of Ancient Egypt by Ezra Pound and Noel Stock. © 1962 by Noel Stock. Reprinted by permission of New Directions Publishing Corporation.

New Directions Publishing Corporation and David Higham Associates: Two lines from «When All My Fine and Country Senses See» and eleven lines from «If I Were Tickled by the Rub of Love» from Poems of Dylan Thomas by Dylan Thomas. © 1939 by New Directions Publishing Corporation. First published in Poetry. Rights throughout the world excluding the United States are controlled by David Higham Associates. Reprinted by permission of New Directions Publishing Corporation and David Higham Associates.

Penguin Books Ltd: Excerpt from the Introduction to Romeo and Juliet by William Shakespeare, edited by T. J. B. Spencer (Penguin Books, 1967). Introduction copyright © 1967 by T. J. B. Spencer. Reprinted by permission.

Random House, Inc.: Excerpts from Remembrance of Things Past, Vol. Two by Marcel Proust / trans. by C. K. Scott Moncrieff and Terence Kilmartin. Translation © 1981 by Random House, Inc. and Chatto and Windus. Published in the United States Kingdom by Chatto and Windus. Reprinted by permission of Random House, Inc.

Routledge: Excerpts from Women in Athenian Law & Life by Roger Just, published by Routledge. Reprinted by permission.

Scarborough House and MBA Literary Agents Limited: Excerpts from Sex in History by Reay Tannahill. © 1980 by Reay Tannahill. Originally published by Stein & Day. Rights in the British Commonwealth are controlled by MBA Literary Agents Limited, London. Reprinted by permission of Scarborough House Publishers and MBA Literary Agents Limited.

Sterling Lord Literistic and The Hogarth Press: Excerpt from The Aeneid by Virgil / trans. by Cecil Day-Lewis. © 1932 by Cecil Day-Lewis. Published in the United States by Oxford University Press. Rights throughout the world excluding the United States are controlled by The Hogarth Press, London. Reprinted by permission of Sterling Lord Literistic and The Hogarth Press.

Примечания

1

Английское слово muscle («мышца», «мускул») происходит от латинского слова musculus («маленькая мышь», «мышка»). – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. автора.

2

Слово paper (англ. «бумага») мы позаимствовали от греческого papyros: так назвали материал, которым египтяне пользовались для письма и обертывания. Для изготовления папируса египтяне прессовали и укладывали решеткой полосы из сердцевины длинных стеблей осоки – высокого болотного растения Cyperus papyrus, произраставшего в дельте Нила. Папирус не был настоящей бумагой, производство которой требует размола и смешивания компонентов, в результате чего волокна превращаются в жидкую смесь, которую затем откидывают на сетку, чтобы высушить. Считается, что процесс производства бумаги был изобретен в 105 г. китайским евнухом и постепенно распространился на Европу, начавшись с Испании около 1200 г.

3

«В поступи обнаружилась истинная богиня» (Vera incessu patuit dea), как сказал бы Вергилий.

4

На этом уровне высоковольтного чувства существует тонкая грань между сладостным фанатизмом, острым психозом и даже навязчивым состоянием, которое ведет к насилию.

5

Фукидид. Из речи Перикла над могилами воинов (перевод Ф. Г. Мищенко и С. А. Жебелева).

6

Перевод В. В. Вересаева.

7

Перевод С. Апта.

8

Теория любви Платона рассматривается в моем эссе «Платон: совершенный союз» (Plato: The Perfect Union).

9

Перевод В. Микушевича.

10

Слово происходит от греческого глагола tribo – «тереть».

11

В I в. до н. э. солнечные часы произвели на людей неизгладимое впечатление. Ими были зачарованы и знатные люди, и простые горожане. Однако самые первые солнечные часы были изобретены в Египте примерно за три тысячи лет до нашей эры; они состояли из вертикального шеста, установленного так, чтобы его тень показывала, как движется по небу солнце. Берос, вавилонский жрец и астроном III в. до н. э., усовершенствовал солнечные часы. И греки, и римляне пользовались водяными часами в те дни, когда солнце не светило.

12

Драйден Дж. Переводы из Лукреция. О природе вещей. Против страха смерти. (Перевод Д. Никоновой.)

13

В великолепной, потрясающей опере «Дидона и Эней» английского композитора XVII в. Генри Пёрселла трагедия передается простыми мелодиями по мотивам баллад и мадригалов.

14

Стихотворные переводы в этой главе С. Ошерова.

15

Словом, существовавшим у них для обозначения бюстгальтера, было mamillare, и римлянки явно нуждались в этой разновидности белья, потому что в латинском языке существует целых два слова, которыми называли женщин с пышной грудью, – mammosa и mammeata.

16

Перевод М. Гаспарова.

17

Слово «рыцарство» в его английском написании (chivalry) производно от французского слова для обозначения всадника и, в расширительном смысле, рыцарственного поведения. Из того же источника произошло и французское слово cavalier («всадник, рыцарь», от латинского caballus – «конь»).

18

1 Кор. 13: 1, 2, 12.

19

Песн. 7: 8–10.

20

1 Кор. 7: 1.

21

1 Кор. 7: 2.

22

1 Кор. 7: 8, 9.

23

Блаженный Августин. Исповедь. Кн. 9.

24

Сравните эти слова с признанием арабской женщины в XX в., сказавшей, что благодаря парандже она испытывает чувство глубокого облегчения, потому что, надев паранджу, она перестала быть сексуально привлекательной для мужчин, то есть избавилась от угнетавшего и мучившего ее чувства, которое лишало ее самоуважения.

25

Перевод с арабского М. А. Салье.

26

Поскольку слово «любовь» мы используем в столь многочисленных значениях, то выражение «куртуазная любовь» представляется нам полезным. Однако оно возникло в конце XIX в., когда французский исследователь средневековой литературы Гастон Парис обратился к теме куртуазной любви (amour courtois) во Франции XII в.

27

Однажды настоятельницу монастыря спросили, что у нее в руке. Разжав кулак, в котором был плод конского каштана, она ответила: «Все сотворенное».

28

Перевод И. П. Грекова.

29

Здесь и далее «Ромео и Джульетта» цитируется в переводе Д. Л. Михаловского.

30

В 1993 г., в тайно записанном телефонном разговоре, принц Чарлз признался своей любовнице, что мечтает стать даже ее «тампоном».

31

Например, и Миранде в пьесе «Буря», и Виоле в «Двенадцатой ночи» всего около пятнадцати лет, а Марине в «Перикле» – четырнадцать.

32

Представление о том, что «для меня в мире есть только один человек, без которого я погибну», – это уже известный постулат философии любви, по всей форме изложенный Платоном.

33

Пожалуй, одним из самых любопытных элементов одежды был гульфик, который европейские мужчины носили в XIV–XVI вв. Чем-то напоминавший племенной чехол для пениса или бандаж-суспензорий, гульфик существовал для защиты гениталий, но мужчины делали эти аксессуары преувеличенно большими и броскими (иногда даже украшая их головкой в виде горгульи), чтобы привлечь внимание к пенису, расположенному в гульфике так, чтобы постоянно казаться большим и эрегированным. В 1976 г. отдел маркетинга компании Birds Eye, производящей замороженные продукты, планировал назвать новые рыбные шарики словом cod pieces (буквально: «кусочки трески»), но кто-то вовремя заметил, что это слово имеет древнее и несколько непристойное происхождение (англ. codpiece – «гульфик»).

34

Перевод А. М. Шадрина.

35

Перевод фрагмента цитируется по материалам сайта http://www.beethoven.ru.

36

Перевод А. Гараджи.

37

Перевод В. Бетаки.

38

Перевод Я. Пробштейна.

39

Принятый английский перевод названия романа, «Remembrance of Things Past» (перевод, который Пруст ненавидел), отсылает к словам из одного из сонетов Шекспира. (Речь идет о тридцатом сонете, который начинается словами: «When to the sessions of sweet silent thought / I summon up remembrance of things past…» В переводе С. Маршака: «Когда на суд безмолвных, тайных дум /Я вызываю голоса былого…» В переводе М. Чайковского: «Когда в тиши, средь думы молчаливой, / Я вызываю память дней былых…» – Прим. перев.) Точнее было бы перевести на английский язык его название примерно как «In Search of Lost Time» («В поисках потерянного времени»), но даже оно не передает всех тонких оттенков названия в оригинале – «À la recherche du temps perdu», – включающего понятие об исследовании и обретении.

40

Фрейд считал его пережитком желания ребенка слиться со своей матерью, или, в действительности, памятью о том времени, когда человек был един со своей матерью в ее утробе.

41

Перевод Н. Любимова.

42

Более подробно это явление, в связи с недоношенными детьми, рассматривается в моей книге «Всеобщая история чувств».

43

«Teach your children well» – слова из песни британского автора-исполнителя Грэма Нэша. – Прим. перев.

44

Некоторые женщины, которых я знаю, хотели бы, чтобы существовал манекен под названием «чувствительный парень Нового времени». Дернешь за веревочку у него на спине, и он скажет: «Ты потрясающе выглядишь без макияжа», «Отдохни, я помою посуду», «Ты сбросила вес?», «Давай сосредоточимся на том, чтобы приятно было тебе».

45

Так называл подобную еду сэр Ричард Бертон.

46

См. главу «Психофармакология шоколада» в моей книге «Всеобщая история чувств».

47

Перевод Г. Кружкова.

48

Здесь и далее стихи Д. Томаса цитируются в переводе В. Бетаки.

49

«Неужели из-за этого лица отправилась в плаванье тысяча кораблей и были сожжены высочайшие башни Илиона?» – вопрошал Кристофер Марло. Ходит шутка, что ученые уже научились измерять количество красоты в единицах, называемых «еленами». Одной миллиелены как единицы красоты вполне достаточно, чтобы отправить в плавание один корабль.

50

Перевод Н. Берберовой.

51

Любопытная местная теория: Айрин, хозяйка «Изадоры» – магазина белья в моем городе, – рассказала мне, что она заметила кое-что любопытное у посещающих ее заведение мужчин. В отличие от женщин они, ощупывая самые мягкие ткани, испытывают наслаждение. Они могут долго выбирать ночную сорочку или нижнюю рубашку, но, стоит им потрогать что-то мягкое и шелковистое, они тут же покупают эту вещь, независимо от цены. Айрин думает, что это может происходить потому, что мужчины в процессе эволюции стали находить привлекательными женщин с нежным телом – молодых, в фертильном возрасте, – и потому инстинктивно реагируют на то белье, которое нежно на ощупь.

52

Более 350 км/ч.

53

«Живи хорошо, тратя меньше» – «Living well spending less» – торговый слоган. – Прим. перев.

54

«Die hard» – оригинальное название культового фильма «Крепкий орешек». – Прим. перев.

55

Игра слов: рекламное название марки производителя шин Goodyear производно от словосочетания «goodyear» – «счастливого года». – Прим. перев.

56

На момент создания этой книги (1994); за точку отсчета, судя по всему, берутся 1903–1904 гг., когда были совершены первые полеты машин братьев Райт. – Прим. ред.

57

Новая Шотландия – британская колония в Восточной Канаде. – Прим. перев.

58

Сцены, описывающие последнее целование, представлены, например, в «Метаморфозах» Овидия (кн. VII, ст. 861, 862), в трагедии Сенеки «Геркулес на Эте», в «Энеиде» Вергилия (кн. IV, ст. 684, 685) и в более чувственной форме – в сочинениях Ариосто.

59

В Испании было модно завершать официальные письма аббревиатурами QBSP (Quien Besa Sus Pies) – «Тот, кто целует Ваши ноги» или QBSM (Quien Besa Su Mano) – «Тот, кто целует Ваши руки».

60

«Take This Job and Shove It» – впервые исполненная в 1977 г. Джонни Пейчеком, автором-исполнителем музыки кантри, песня о незавидной участи человека, который много работает и мало зарабатывает. – Прим. перев.

61

«Bewitched, Bothered and Bewildered» – популярная американская песня, впервые прозвучавшая в 1940 г. и с тех пор исполнявшаяся многими певцами. – Прим. перев.

62

«Sexual Healing» – популярная песня американского певца Марвина Гэя, впервые прозвучавшая в 1982 г. – Прим. перев.

63

«Can’t Help Lovin’ Dat Man» – популярная песня, впервые прозвучавшая в мюзикле 1927 г. – Прим. перев.

64

«Baby, baby, don’t get hooked on me» – песня поп- и кантри автора-исполнителя Мака Дэвиса, впервые прозвучавшая в 1972 г. – Прим. перев.

65

Согласно Книге рекордов Гиннесса, рекордно долгий брак продлился восемьдесят шесть лет. Он был заключен между сэром Темульджи Бхикаджи Нариманом и леди Нариман. Они поженились в 1853 г., когда невесте было всего пять лет. Самой долгой была помолвка между Октавио Гильеном и Адрианой Мартинес из Мехико. Им потребовалось шестьдесят семь лет для того, чтобы убедиться, что они подходят друг другу. Самым щедрым свадебным подарком был целый город Газер, который, как говорится в Библии, стал даром фараона Соломону, когда тот женился на его дочери (3 Цар. 9: 16). Самая дорогая свадьба современности состоялась в 1981 г., когда Мохаммед, сын шейха Рашида бен Саида аль-Мактума, женился в Дубае на принцессе Саламе. Свадьба, в которой участвовали 20 тысяч гостей, продолжалась семь дней и проходила на стадионе, построенном специально для этого случая.

66

Свадебный стишок предписывает невесте одеться так: «Something old, something new, something borrowed, something blue» – «Что-нибудь старое, что-нибудь новое, что-нибудь позаимствованное, что-нибудь голубое». – Прим. перев.

67

Английский глагол to spaniel, производный от названия породы собаки среднего размера, означает примерно следующее: «найти луч света, проникающий через оконное стекло в холодный зимний день, свернуться клубочком на островке тепла, созданном им на ковре, и дремать с поистине собачьей беззаботностью». Например: «Думаю, что, прежде чем приступить к работе, я часок поспаниельничаю».

68

Мышковать (to mouse around – «выискивать, выслеживать») – в данном случае: исследовать город с жадным любопытством мыши, «обнюхивая» переулки и стремительно бросаясь за каждый поворот, упорно высматривая потаенные чудеса. Может относиться и к походу по магазинам, но только если этим заниматься оживленно, с жадностью грызуна, с радостным интересом исследователя – например, посещая магазинчики с самым удивительным ассортиментом. «Ладно, можешь остаться дома и спасать мир, насаждая в нем демократию, а я пойду мышковать по магазинам». Производные формы – mousing, mouser, moused, mouseable. «В городе Санта-Фе мне нравится то, что в нем можно вволю помышковать». По отношению к природным чудесам не употребляется. Например, было бы неуместно сказать на вечеринке: «Вы уже помышковали в Большом каньоне?» Однако в тех же обстоятельствах было бы прекрасно заметить: «Наполеон – вот был человек, которому удалось помышковать в целой стране».

69

Gropecunt Lane – буквально: «улица, где можно найти влагалища» (англ.); Magpie Lane – буквально: «улица сороки» (англ.). – Прим. перев.

70

Цитируется в переводе М. Лозинского, целомудренно передающего игривое lap – «щель» как «колени». – Прим. перев.

71

В классической латыни vagina значит «ножны для меча». Вкладывая свой меч в ножны, Эней употреблял слово vagina.

72

Аптека (исп.).

73

Соблюдайте тишину (исп.).

74

На сегодня численность населения США – ок. 325,4 млн чел., Гондураса – более 8 млн чел. – Прим. ред.

75

Лемпира – денежная единица Республики Гондурас, названная в честь индейского вождя Лемпиры. – Прим. перев.

76

Клайн Пэтси – американская вокалистка (1932–1963), исполнявшая песни в стиле кантри. – Прим. перев.

77

Тряпичные Энни и Энди – персонажи серии детских книг, образы которых послужили основой для изготовления кукол и аксессуаров для них. – Прим. перев.

78

Sermo suppositus, 120, 8.

79

В XVIII в. во Франции существовал модный секс-клуб «Афродита». Его членами были аристократы, представители духовенства, высокопоставленные политики и военные. Одна знатная дама, принадлежавшая к этому клубу в течение двадцати лет, составила список мужчин, с которыми там у нее были связи. Он включал «272 принца и епископа, 439 монахов, 93 раввина, 929 армейских офицеров, 342 банкира, 119 музыкантов, 117 слуг, 1614 англичан и других эмигрантов, переехавших в Лондон во время революции, два родных дяди и двенадцать кузенов».

80

Перевод К. Чуковского.

Content

Диана Акерман
Всеобщая история любви

Предисловие

Словарь любви

Долгое желание. История любви

Египет

Возлюбленная истории, коварная царица

Искусство в Древнем Египте

Иероглифическая любовная лирика

«Сестра моя, моя невеста»

Долгое желание

Греция

Мир царственного гражданина

Мир женщины

Мужчины, любящие мужчин

Семья

Орфей и Эвридика

Рим

Кошмар девушек

Дидона и Эней

Семья

О, победа!

Овидий и наука любви

Украшая досуг

Средние века

Рождение рыцарства

Книги о любви

Трубадуры

Бунт сердца

Истоки куртуазной любви

Абеляр и Элоиза

Новое время

Ангел и ведьма

Ромео и Джульетта

Обузданные сердца

Обморок наяву

Возвращение к куртуазной любви

Домашний рай

Современная любовь

Сердце – одинокий охотник Представления о любви

Платон: Совершенный союз

Стендаль: таинственная страсть

Дени де Ружмон: любовь и магия

Марсель Пруст и эротика ожидания

Фрейд: истоки желания

Теория привязанности

Все воспламеняет огонь Природа любви

Расстройства любви

Покалеченная любовь

Проклятие племени ик

Соната ствола мозга: нейрофизиология любви

Эволюция любви

Адаптирующийся мозг

Чувствительные парни Нового времени

Прелюбодеяние

Борьба полов

Химия любви

Материнская любовь, отцовская любовь

Химия объятий

Химия влюбленности

Химия привязанности

Химия развода

Афродизиаки

Неизбежная страсть Эротика любви

Пламя плоти: почему эволюционировал секс

Пикантность жизни

Лицо

Эволюция лица

Выживание самого симпатичного

Наши пристрастия

Волосы

Женщины и лошади

Мужчины и машины

«Инди-500»

Легчайшее из желаний: секс и полет

Крылья над Африкой

Мужчины и русалки

Сексуальный шик: извращение как мода

Поцелуй

О чувственности взгляда

Странное и удивительное Любовные обычаи

Образцы в природе

Ухаживание

Плоть моей плоти: брак

О пенисах и влагалищах

Любовь на грани: супружеские измены, сумасбродства и преступления

Компас любви Разнообразие любви

Альтруизм

Любовь милосердная: «интерпласт»

Из любви к посторонним: жизнь и смерть в Океании

О религиозной любви

Любовь как перенос

О любви к братьям нашим меньшим

Постскриптум

Музей

Благодарности

Что почитать

Разрешения

Примечания