Евгений Витязев

МОЛОХ

«Теперь все чудеса техники и завоевания культуры станут общенародным достоянием, и отныне никогда человеческий ум и гений не будут обращены в средства насилия».

Владимир Ленин, из выступления III Всероссийского съезда Советов, январь 1918

НА ПРОЛОГ

Тусклый свет керосиновой лампы падал на стальные арки одной из самых глубоких станций питерского метрополитена. Казалось, подземная колыбель была мертва, и только слабый луч света поддерживал жизнь в мёртвом царстве Аида. Понятия дня и ночи стёрлось из памяти человека несколько десятилетий назад, когда ещё хранились воспоминания о Солнце, Луне, оставшиеся теперь в сотне метров над поверхностью земли. Не известно, была ли здесь и сейчас ночь или день — автономные генераторы, питавшие все без исключения обитаемые станции подземки, сами регулировали режим дня.

— Дяденька, а кто такой Ленин?

Огонёк керосиновый лампы, будто испугавшись вопроса, начал мерцать.

— Ленин? — потёр бороду пожилой человек, облачённый в бежевый сюртук. Оставалось позавидовать тому, что такая, казалось бы, обыкновенная вещь прошла не одно поколение людей и «выжила» после ядерного удара. Не говоря уже о тех 99 процентах населения Земли, сгинувших в осатаневшей агонии догоравших секунд эпохи. — Ленин — это легенда. Именно он нас воссоединил. Но звали его…

— Как так воссоединил? — не дожидаясь ответа, перебил малец. Одним своим видом он олицетворял позабытую касту беспризорников, сновавшихся по улицам в ныне заживо погребённые времена. Сейчас на таких ребят возлагалось будущее человечества. — В честь него же названы станции метро, скульптуры, рельефы. Но это всё было до Катастрофы.

— Ты хотел сказать, ба-рельефы? — старик намеренно поделил последнее слово на два, после чего продолжил. — Да, слышал что-то такое. Пойми, то, что было в давние времена, не имеет значения сейчас. Важна жизнь, важны законы, порядок в конце концов, чтобы оставаться на плаву. Или же, в нашем случае, под землёй. Если Ленин и был крупной фигурой, то его время далеко позади.

Ненадолго воцарилась тишина. Отчётливо слышался стук сердца и тяжёлое дыхание старца, заключавшее в себе истинную суть безумного времени. Мальчик молча разглядывал надпись на стене «… ум и гений не будут обращены в средства насилия». Детский ум понимал, что наследия культуры, которые были известны предкам и небольшим кругам лиц, заставших Те времена и ныне до сих пор живущих, более не вернуть обратно. Как птица Феникс, возрождающаяся из пепла. Откуда беспризорнику знать о такой птице? Возможно, где-то слышал здесь, на Академической. Недаром так названа станция метро, ибо здесь, по разумению мальца, проживали гениальнейшие умы питерской подземки, а вовсе не мазутики с Техноложки, как то было принято считать. Набрав в грудь воздуха, парень продолжил.

— Дядя, а почему воссоединил?

— Потому что он первым обнаружил тайну происхождения Империи Веган и, узнав истину, сплотил их под своим началом.

От последних слов у мальчика по коже пробежал холодок. Он знал, что всё началось с войны, устроенной Приморским Альянсом против веганцев — главных врагов людей в последнем пристанище жизни. Страшнее этих, неизвестно откуда пришедших монстров, были разве что Кондуктор да Блокадник, обитавшие Там, под Небом. Или под Куполом, как почему-то называли поверхность жители Гражданского Альянса. Мысли ребёнка прервал гул, раздававшийся из тоннеля со стороны Политехнической. Нет, его не было слышно, но парень ощущал его неким внутренним чувством, присущим диггерам. Будто в затылке разгорается жар, трубя всему телу о надвигающейся опасности. Подобно невидимой руке, сжимающей грудь. Зло придёт не скоро, и мальчик выслушает историю, чего бы это ему не стоило.

— А что это за истина?

И вновь пробурившая сознание тишина, иголкой отдающаяся в висках. Малец подумал, что дед задремал или же вовсе умер на ровном месте, как здесь нередко бывало, но, услышав кашель, успокоился.

— Прежде всего, того величайшего диггера звали иначе — видимо, не услышав вопроса, начал старец. — Корни уходят к той самой затяжной войне Альянса, которой, казалось бы, не было конца и края. Войны, которая могла бы закончиться полным истреблением всего живого в петербургском метрополитене. Начиная с людей, заканчивая крысами.

Дед снова замолчал, порылся в карманах сюртука, нащупал самокрутку, после чего зажёг её при помощи керосиновой лампы. Облако дыма тут же обдало беспризорника, но паренёк сделал вид, будто ничего не произошло. Сделав две затяжки, старик в упор глянул на ребёнка чистыми голубыми глазами (интересно, небо такого же цвета?) и добавил к последней фразе.

— Мутированными крысами… Тогда с севера Красной ветки пришёл никому не известный человек. Не были ясны его мотивы, цели, кто он, лишь старенький ремингтон 870-й модели мог как-то издалека намекнуть на то, что он диггер. Человек-смертник, у которого нет и не может быть семьи, детей, который живёт одним днём. Звали его…

ЧАСТЬ I. ПО ЭТУ СТОРОНУ ДОБРА

В центр города, где сходятся дороги, в ожидании тебя,

В недра океана, что хранят надежды многих, в поисках тебя,

Сквозь безмолвие, без сил и без движений, в ожидании тебя.

В комнате с окном в углу всё это время истина ждала меня.

Я в игре теней увидел пляску смерти и узнал в ней смерть твою.

«Shadowplay», Ian Curtis

(вольный перевод С. Аксёненко)

Глава 1. ГРАНИЦА

— Молох — повторил я вопрос патрульного. Чёрт побери, и почему именно Молох? Ладно, пока сойдёт и так.

— С какой целью переходите границу? — продолжал спрашивать молодой паренёк в камуфляжной одежде. Такие носили ликвидаторы последствий аварии в Чернобыле — защитный гермокостюм цвета хаки и намордник. Спасает от радиации не больше, чем два мусорных пакета, надетых на ноги и один на туловище и голову. Вот сукин сын, направил на меня автомат. Руки дрожат. И откуда они таких набирают? Вопросы в моей голове зарождались со скоростью неонового света, но самый главный сводил с ума.

— У меня важная информация для мэра Гражданского Проспекта — соврал я. — Конфиденциально. Можете навести справки, узнать, но когда убедитесь, что это так, то у вас, поверьте мне, будут крупные неприятности.

— Документы! — АК-47 отплясывал ходуном в руках патрульного. Только Гражданский, или как его называют местные жители, Северный Альянс, был поголовно вооружён такими автоматами. Надёжный, практичный, к тому же раритет. А на раритеты спрос велик. Разве что пули и вода могли конкурировать с рухлядью, доставшейся нам от канувшей в лету цивилизации.

Стараясь не спорить, дабы не разозлить юношу, я поднял руки, после чего плавно полез в карман армейских штанов. Без какой либо надежды ощупал отворот, нашёл книжицу и ещё кое-что. За поясом под свитером был давний добрый ремингтон. Я не помнил, сколько у меня оставалось патронов, но знал, если они есть в магазине, то я бы успел всадить пулю в сосунка прежде, чем тот за миг до смерти подумает о своей матери. Тем не менее, судьбу я пока решил не испытывать.

— Александр Ленин? — одним глазом патрульный смотрел на документ, другой, на меня. Надо отдать парню должное: оставался на чеку. — Почему Молох?

— Молох… — во рту появилась сухость, пальцы предательски задрожали. — Считайте, что это моё второе имя. Всякий диггер в целях безопасности может скрываться под другим именем. К тому же, ваш мэр знает меня как Молох.

— Вы — диггер?

Так, в доверие наполовину вписались. Я покорно качнул головой. Ленин. Интересная фамилия, крутилась на слуху, но я не мог вспомнить, что она мне даёт. Раз всё в порядке, видимо, меня так звали по-настоящему.

— За мной — прервал размышления патрульный, отдавая мне ксиву. Интересно, как звать того паренька? Правда, сути это никакой не меняло, ибо любое имя, в конце концов, можно заменить на тривиальное «эй, ты». По негласной инструкции, патрульным питерского метрополитена обязывалось обыскивать каждого неизвестного человека, нарушавшего границу отдельного участка, то бишь станции. Либо мне чертовски повезло и часовой новичок, либо со времён моего отсутствия в подземке что-то изменилось. Но больше всего меня пугало то, что я откуда-то знал инструкцию. Частичная память?

— У нас тут довольно опасный участок! — скрываясь в тёмном чреве тоннеля, бросил юноша. На последнем слове раздался резкий крик и бульканье, как будто лава принялась энергично вытекать из жерла вулкана. Не было даже автоматной очереди, ничего. Видимо, то были последние слова так и оставшимся безымянным солдата.

Через секунду лопнула единственная неоновая лампа, залив чёрным гноем глаза. Воцарилась темнота, ощущаемая всеми рецепторами кожи. Словно находишься за пределами вселенной, где нет ни времени, ни жизни: лишь сковывающая тьма. Тишина казалась живой. Жар овладел телом, миллионы мелких молоточков стучали по затылку, оповещая о надвигающейся опасности. Впереди, метрах в двадцати что-то было. Оно смотрело на меня и не двигалось. Я замер, готовый в любую секунду выхватить ремингтон из-за пазухи и, подобно русской рулетке, проверить свою судьбу. «Хорошее сравнение», — ухмыльнулся я себе, пытаясь отогнать первобытный страх. Грудь наливалась кипятком, дышать к тому времени было нечем.

Позади метрах в ста брезжил свет — там находилось Девяткино, откуда я вернулся. Стоп, а почему на мне тогда нет противогаза? Насколько известно, Девяткино — станция наземного крытого типа и не мне ли знать, что там повышенный радиационный фон? Может, я уже облучён и терять мне нечего? Вновь ощупав карманы, ничего кроме ксивы, охотничьего ножа и двух картонных коробок я не нашёл. В последних, наверняка, были патроны, но проверять, и уж тем паче заряжать свою «малышку» не было времени. Нужно вернуться и забрать у патрульного намордник, если Некто его, конечно, вместе с трупом не сжевал. И фонарик, по возможности. Должен же он у того быть, иначе как бы мы попали на Гражданский Проспект? На ощупь вдоль путевых кабелей? Помирать в данном контексте был вопрос времени, и у меня не оставалось выбора — либо от того, что затаилось впереди во тьме, либо, покрываясь волдырями, от радиации там, под Куполом.

Наконец я достал ружьё, без особой надежды передёрнул цевьё. На секунду звук оглушил меня, залез прямо в мозги и стряхнул их как следует. Кажется, патроны на месте. Такое оружие рассчитано на восемь патронов, и сколько пуль оставалось в магазине, одному метрошному Богу известно.

Лёгкой поступью вдоль стенки я пробирался через тьму, стараясь не касаться кабелей, часть из которых, как известно, оставались под напряжением. Винтовка наготове. Твою мать, всё-таки надо было зарядить. Главным защитником я считал свой слух, ведь, когда отказывает один из органов чувств, а в моём случае — зрение, то другие начинают работать вдвое сильнее. Кроме своего дыхания, которое я сумел нормализовать, ничего не было слышно. Даже тревожное чувство пропало, хотя я знал, что это всего лишь самоуспокоение. Ещё шаг и мой массивный кирзач угодил во что-то мягкое и липкое. Набрав воздуха в грудь, и, пуще сжав винтовку, я наклонился и стал шарить свободной рукой по полу. Фонарик. Фортуна сегодня благоволит. Луч света скользнул по полу и выхватил часть оторванной по локоть руки с зажатым АК-47. Струйка крови уже затекла мне под кирзу.

Как бы мне не хотелось, но луч фонаря метнулся вперёд, в бездну, выхватив из тьмы нечто, парившее в воздухе. Уродливый исполин, напоминавший саранчу с лапами размером с эскалаторные ковши, висел над сгнившими рельсами. Ещё мгновение, фонарик моргнул, и исполина как дух пропал. Показалось? Что за бред?! Главное, сейчас успокоиться, главное… Чувство диггера (неужели, я на самом деле им был?) безошибочно подсказало, что гигантская саранча прямо за моей спиной. Прорезая тьму, Оно тянет свои ковши, обнажает пасть со всё ещё свежей кровью на жвалах. На уровне подсознания я отчётливо видел бешено вращающийся жёлтый глаз. Око хищника, налитое тупой жадностью.

Я понимал, что секунда промедления равносильна смерти. «Убей или будь убитым». Виски запульсировали. С неожиданной для себя скоростью я развернулся и присел на колено. Не выпуская уже из обеих рук ремингтон, нажал на спусковой курок. Что-то склизкое брызнуло мне в лицо. Со вспышкой от выстрела я отчётливо увидел перед собой мутированную морду саранчи и пустую глазницу. Вереща, тварь неистово забилась по полу. Визг разрывал перепонки: ощущение, будто шило вставили в ухо. Я побежал вперёд без оглядки, в кромешной тьме, оставив издыхающего монстра где-то там, за гранью нашего мира. И только благодаря чуду лапы монстра в ходе всей суматохи не задели меня.

В один момент я подумал, что все мои усилия напрасны. Как ни старался переступать шпалы, один раз я навернулся, упав мордой в грязь. Вот сейчас одноглазая саранча разинет свою пасть и одним лёгким усилием откусит мне голову. Но ничего такого не произошло. Стерев остатки слизи и грязи с лица, я двинулся дальше, чуть сбавив темп. Винтовку как в руки приварили. Впереди замаячил свет — очередное КПП перед станцией Гражданский Проспект. С непривычки глазам стало больно, ведь в полутьме я двигался уже минут пятнадцать. Спасали кое-где попадавшиеся лампы аварийного освещения — типичные для метрополитеновских тоннелей. Те излучали тусклый кровавый свет, и оттого казалось, словно путь пролегал сквозь тернии ада. Я не знал, что говорить патрульным, но другого пути не было — в Девяткино уж точно возвращаться не хотелось. Поэтому оставалось надеяться на то, что память мне что-то сама подскажет в ходе разговора, хотя главный вопрос так и не давал покоя. Но это потом. Пока же, приближаясь ко второй, Внутренней границе, «малышку» 870-й модели, на всякий случай, я убрал за пояс.

— Стоять! — трое мужчин без каких либо средств химзащиты приближались ко мне. В руках Калаши. Один из них, что повыше, подошёл ко мне, ткнул дулом автомата в грудь. — Ваши позывные?

— Молох — решил придерживаться я своей версии. Позывные. Хм, звучит. Видно, что настоящие профи. С ними надо быть посерьёзнее.

— Вас ожидает мэр.

Я чуть было не потерял дар речи, но спохватился прежде, чем трое представших твердолобов что-то заподозрили. Хватит с меня удивлений на сегодня. Но я сам понимал, что глубоко в этом заблуждаюсь.

— Как там Гришка? — бросил средний из них. Не зная имён, для своей же удобности решил я идентифицировать патрульных по росту.

— Его нет — лучше сразу начистоту, а там можно и приукрасить. — Монстр с Девяткино шёл за мной по пятам. Мне удалось спастись, а вот вашему другу…

Никто ничего не ответил. Средний и Низкий свесили головы, покорно изучая берцы же мох и ржавчину, покрывшие рельсы всей питерской подземки. Только Высокий глядел мне в глаза, затем дал указания своим, видать, подчинённым, чтоб продолжали охранять пост. По-прежнему обходясь без слов, главный кивнул мне, после мы двинулись в сторону Гражданки.

— Долго мы тебя ждали, Молох — нарушил тишину Высокий. Меня аж всего передёрнуло. Но отвечать ничего не пришлось, ибо мы уже вступили на территорию станции — сердца Гражданского Альянса.

До Катастрофы Гражданка была весьма «уютным» местом благодаря тёплым оранжевым тонам, передаваемыми при помощи особых ртутных ламп. Сейчас же отовсюду исходил серый мутный оттенок, будто время здесь по каким-то своим немыслимым законам остановилось. Колонны, некогда цвета солнца, смотрелись блекло, и от того к горлу подкатывал ком, который вот-вот выйдет наружу. Тут и там сновали люди, торговали, бегали беспризорники, мелкие воришки, купцы рангом повыше со связками боепатронов. Чем-то смахивало на Узел Садовая-Сенная-Спасская, вот только съехавшая кусками плитка на стенах и следы пуль возвращали сюда, на крайний север Красной ветки. Если не считать заброшенной с первых дней Нового времени злосчастного Девяткино. А ведь когда-то станция носила название Комсомольская — было то тысячу лет назад, ещё тогда, при советском режиме, который так ныне обожествляют фанатики Звёздной.

Высокий проводил почти до края станции, лавируя между палатками-домиками и лавками со всяким барахлом. И кому понадобились эти вилки, ложки, миски? Ещё ведь и продают по два патрона за один инвентарь! Насколько помню, сейчас тушёнку ели ножом, а нож — незаменимая вещь в метрополитене. Чтоб мне облучиться, но вся дёшево блестящая мишура предназначалось богатеньким интеллигентам, которые, как правило, до Катастрофы были никем, а потом их дела резко пошли в гору. Не иначе как сучьи законы. Но тут размышления мои прервал патрульный, остановившись у другого края платформы.

— Сюда.

Спрыгнув на рельсы, мы проследовали чуть глубже в тоннель. Наш путь не занял и минуты, как мы оказались у обшарпанной железной двери с шутливым значком «радиации» на ней. У двери дежурило двое солдат. Мутантом буду, часовые.

— Вышинский — буркнул проводник.

Меня чуть не потянуло на смех — не даром давние люди говорили, что фамилия соответствует внешности человека, его внутреннему миру. Но чтоб настолько… Ранее я бы подумал, что это выглядит совсем уж нереалистично, но сейчас всё шло иначе. Может, это просто его проз…

— Чего задумался? За мной! — прозвучало как удар пощёчины или ведро холодной воды на голову.

Небольшая комнатушка, три на три, выглядела весьма мило. Стены обклеены светло-зелёными, токсичными обоями, чтобы хоть как-то скрыть внешнее уродство не только самого помещения, но и нашей подземной жизни. Посреди стол, на столе литровый графин с чистой водой — верх роскоши по нашим меркам. 50 грамм чистой воды на Садовой стоил один патрон, и то если сторговаться, а тут… Даже не по себе становится. Целой обоймы не пожалели, сошли на меня во второй раз облучение! Так и так, в комнате, помимо нас, протирали пол трое человек — двое расположились на кушетке справа от меня, один, видать, мэр, сидел за столом в кожаном кресле. К моему несчастью, лицо его не представлялось знакомым и никакие остаточные воспоминания в голове не возникли. Но боязни улетучились так же скоропостижно, как и пришли. Мэр начал первым.

— Ну, с возвращением, Александр — видя моё замешательство, главный поспешил продолжить. — Мы тут уже похоронили тебя живьём. Связались с комендантом Васьки, устроили поминки.

— Я вас не понимаю — ничего другого на ум не пришло. Проклятая память!

— Тебе говорит что-нибудь фамилия Постышев? — мэр придвинулся поближе. Тёмно-карие глаза нарочно гипнотизировали.

— Нет… — облизал я пересохшие губы. Становилось жарко.

— А Карпов?

Всё, тупик, они меня раскусили. Самое главное — не дошло бы дело до перестрелки. По директиве, в военное время все неопознанные личности на территории как метрополитена, так и Купола, подлежат немедленному расстрелу. Сейчас, в виду разгоревшейся войны Приморского Альянса и Империи Веган, время начерталось самое подходящее, чёрт побери! На Звёздной кстати девятиграммовую терапию давно практикуют, правда, там Тройки выносят вердикт, но он практически всегда одинаков — в расход. Я понимал, что смогу расстрелять их всех, если пули остались. Там, если понадобится, положу как можно больше обитателей Гражданки прежде, чем пуля-дура найдёт меня.

Двое, сидевшие на кушетке (откуда они вообще нарисовались?), которые до того не подавали виду, стали шептаться. Даже непоколебимый Вышинский почесал макушку. Определённо, последний являлся начальником охранки. Жалко такого убивать. Один мэр делал вид, словно ничего не происходило. «Актёришка хренов», — подумал я. Видели таких насквозь: «Нож в спину, в лицо улыбаюсь».

— Что ж — после затянувшегося на целую вечность молчания, запричитал мэр. — Я так и подозревал. Карпов — это я. Рад нашему очередному знакомству, боец.

Мэр протянул руку. Крепкая хватка, чего не скажешь по комплекции стоявшего передо мной человека. Вот что значит первое мнение — ошибочное.

— Времени мало, потому начну сразу и начистоту: с недавних пор, когда баланс в затянувшейся войне между Веганом и приморскими перевесил в сторону первых, а перевесил тот по тому, что бордюрщики встали на сторону Вегана, Альянс попросил помощи у нас. Ты пока понимаешь?

— Да. Москали с Восстания встали на сторону заклятого врага — чувство злости закипело во мне, наровясь выплеснуться наружу. Пальцы сжались в кулак так, что костяшки побелели.

— Правильно. Постышев…

Постышев… Вспышка в памяти. Секунда, другая…

— Молох, тебе понятна всю важность задания? Ты у нас как с неба свалился и должен оправдать наше доверие. С нами связались с самой Васи, просят помощи. И не кто-то, а Постышев — важная шишка у них. Если ты справишься, то перевес в войне в нашу сторону обеспечен. Пора заканчивать с кровопролитием, пора…

— Постышев? — перебил я, возвращаясь в реальность. Вышинский, который, казалось бы, застыл рядом со мной как ледяная статуя, от неожиданности оттаял. — Комендант Василеостровской?

— Вот именно! — Карпов заулыбался. — Ты вспоминаешь! Вас с командой из шести человек, как, разумеется, лучших из лучших, отправили на платформу Кавголово с важным заданием. Тебе же, Молох, было велено возглавить операцию. Пункт сбора — Площадь Мужества, оттуда до Девяткино и далее по поверхности. Приморские не могли пробраться сами, ибо через город на север идти далеко. Шанс риска велик. Да и чего скрывать? Две вылазки совершали диггеры: ни одна группа ни вернулась.

— Поговаривают, у них там Блокадник засел на Васильевском острове — подал голос один их «кушеточников».

— А по тоннелям совсем самоубийство — не обратив внимания на комментарий, продолжил Карпов. — Бордюрщики перекрыли нашу ветку, захватили Чернышевскую, а также запасные пути через недостроенные Ботаническую и Гренадёрскую. То был единственный способ попасть к нам. Теперь мы, формально, отрезаны от всего метро. Вон, общаемся через внутренний телефон.

Постепенно паззл стал собираться в голове. «Великолепная семёрка» (как, б…я, символично) смертников была послана Приморским Альянсом с каким-то невиданным заданием, вернулся я один. Но почему я тогда ни черта не помню? Главное, ответ на мучивший меня вопрос найден: я — диггер, всего лишь мелкая шестерёнка в механизме государства, наспех созданного нами здесь, под землёй. Жалкая цивилизация крыс, которой неоновые лампы заменили солнечный свет.

— Что за задание и почему именно Кавголово?

— Александр Евгеньевич — пришла очередь второго «кушеточника». Какой вежливый, надо же. Конечно, не он же подставлял свою задницу, когда его отправляли чёрте знает куда и зачем. — А вот этого мы сами до конца не знаем. Приморские доложили, что нашли способ уничтожить веганцев, стереть их с карт питерской подземки и покончить тем самым с затянувшимися распрями.

Звучало красиво, будто цитировали анонс к давно позабытому дешёвому блокбастеру — отголосок предъядерного времени.

— Близ платформы — продолжил он. — Вам велено было найти нечто вроде артефакта. Так они определили. Нечто такое, что пролило бы свет на истинную причину появления на свет Вегана. Причину происхождения.

— Что за артефакт? Извините, но попахивает идиотизмом.

— Мы тут не в игры играем — взял инициативу мэр. — Как я понял, что-то вроде книги, фильма, аудио… Твою мать, я не знаю! Что угодно!

— Хорошо, теперь ко второму вопросу — решил набраться я наглости.

— Кавголово, потому что именно оттуда две недели назад поступил сигнал от людей. Сигнал поймали василеостровские. Оказалось, у выживших рядом с платформой нечто вроде бункера, построенного веганцами. Да-да, веганцами. Какого хрена они там оказались — не известно. Есть информация, что имперцы заселили метро уже после Катастрофы. Больше ничего узнать не могли: там трансляция то длилась три минуты.

Я более не слушал о том, что говорил Карпов. Всё вновь встало на свои места: поступил сигнал, сами бункерские по какой-то причине (может, кроты побоялись высунуться из своей норы?) не могли попасть в питерскую подземку и передать загадочный артефакт. Поэтому Вася связалась с Гражданским Альянсом и, в силу того, что мы ближе всего находились к тому маршруту, послала туда нас. Достать то, что смогло бы как-то уничтожить Империю Веган. Информация. Звучало притянуто за уши. Но больше всего меня пугало то, что мы отсутствовали целых две, мать её, битых недели.

— Последний вопрос — почему я ничего не помню?

— На то есть много причин — мэр привстал, подошёл ко мне. — Тебя могли отравить, воздействовать психотропным газом, на крайний случай, ты мог удариться головой. Но не это главное. Главное, в ближайшее время незаметно прорваться через редуты бордюрщиков и встретиться с человеком с Адмиралтейской. Впрочем, Вышинский тебя проконсультирует. Понимаю, ты устал, но война — она и на Парнасе война. В добрый путь, боец.

— Подождите, водичкой то угостите?

— Миш, а с какой я вообще родом станции? До сих пор не могу вспомнить.

— Это не известно — Вышинский провёл меня в свою скромную каморку. Стоило диву давать, что человек, в подчинении которого находится вся охранка станции, причём далеко не последней в звене метрополитена, живёт как обычный босяк. — Ты словно из ниоткуда появился на Гражданке, назвался диггером по кличке Молох, затем завалил веганца, нарушившего границу Северного Альянса. Ну а там мы тебя за своего признали. Убрать веганца — вообще целая проблема, насколько ты понимаешь. Как только узналось об операции, ты заявил, что знаешь эти места как никто другой, всех мутантов, безопасные пути там, ловушки. Вот тебя на свой страх и риск выбрали главным.

Всё выглядело куда подозрительнее, чем я думал. Может, я поселенец города и спустился в метро с какой-то целью? Или банально для того, чтоб найти кров и место под потолком. Оставалось, конечно, версия с Эдемом — подземным городом, но говорить о существовании сего места всё равно, что спорить на тему: «Есть Бог или нет?»

У Мишки Вышинского оказалось уютнее, нежели снаружи. От суматохи, творившейся на станции, гудела голова. Предположить только, если бы на Гражданку ворвалась та саранча — тот час же все свалили по своим углам подобно крысам с тонущего корабля. И в животе, как назло, заурчало. Прочитав мысли, Мишка протянул мне банку тушёнки — таких запасов, оставшихся нам от давних, тьма тьмущая. Не зря подземка считалась стратегически важным объектом и основной резиденцией в случае ядерной атаки. Расправившись с едой, главковерх (такова, оказывается, должность Вышинского) обеспечил меня матрасом, набитым соломой, и одеялом. Только я прислонился лицом к мягкой поверхности, как тут же полетел в пропасть.

От Лавриков идти два с лишним километра до железнодорожной станции Девяткино. Она у меня на руках, истекает кровью. Грудь пробита. У меня ещё остались силы донести Её, остались силы спасти. Я стянул противогаз, протянул раненой спутнице — ей нужнее. Её жгучие тёмные волосы спадают на землю. Рядом лежит труп военного с дырой в голове. Намордник разнесло в клочья. Кто он — я не знаю. Но, судя по экипировке, один из нас.

Девушка что-то пытается сказать, касается пальцем до моих губ. Я говорю, чтоб не тратила сил. Мы идём точно сталкеры в Зоне, вот только Комнаты и «счастья для всех и каждого» не будет на нашем пути. Вокруг качаются деревья, но они мне не кажутся живыми. Непривычно тихо. Небо заволокло тучами и увидеть солнце не представлялось возможным. А так хотелось… Мы доходим до моста через Охту: половина пути позади. Я устаю, кладу Её на землю. «Я люблю тебя», — шепчут Её губы, целуют меня. Жар плещется по всему телу, придавая силы. Мы смотрим на бушующую воду Охты. Мутированная рыба с акульими зубами выпрыгивает из воды, почуяв кровь. Я снова беру девушку на руки. Как же тебя звать, судьба моя? Она просит оставить её; время уже подходит к концу. Мы оба это знаем. Но чувство надежды берёт верх над разумом, и мы идём дальше.

Впереди располагаются руины электродепо «Северное», известное как ТЧ-4 — грандиозное и одновременно утопическое зрелище. С десяток бесхозных поездов (привет ленинградскому вагоностроительному заводу Егорова), полностью покрывшихся бурым мхом, стоят на рельсах. Часть вагонов перевёрнута с путей, кое-где разбросаны кости, обглоданные невиданными хищникам. Монстрами, родившимися вследствие мутации уже после Катастрофы. Эволюцией язык не поворачивался назвать представшее безумие. В подтверждение, где-то там за горизонтом завыли псы. Собаки Павлова. Я не верил в существовании Мясорубок, когда тебя ни с того ни с сего переламывает на части, но слухи говорили о том, что в ТЧ-4 нашли смерть многие диггеры по данной причине. По крайней мере, ни одно живое существо на такое не способно.

Девушка на моих руках начинает кашлять кровью. Я не могу поверить в её смерть. Спутница стала для меня смыслом жизни, маяком для кораблей-призраков, ищущих в течении вечности свой фарватер. Сознание начинает мутнеть, ноги подкашивать. По-моему, меня отравили. Но кому это понадобилось? Зачем? Пройдя железнодорожный переезд, я в последний для себя раз глянул на упавшего с небес Херувима. В последний, потому что через секунды Она умрёт, но успеет сказать, что верит в меня. Я говорю, что не могу без неё. Не знаю, услышала или нет, но она закрыла глаза.

Её убили — прострелили грудь. Во что бы то ни стало, я вспомню, на ком лежит Её кровь. Найду его и выдам то, что принято подавать холодным. Какая-та тварь проскочила мимо меня. Краем «отточенного» глаза я уловил её — напоминало саранчу непомерно огромных размеров. Она шла за мной с самих Лавриков. Но нет, она меня не тронет. Я достал ремингтон, зарядил его по полной. Пускай только тронется.

Надо похоронить девушку. С мёртвым телом я приблизился к Девяткино — единственной станции метро, не считая полумифической Народной-Кудрово, которая находится в Ленобласти. Мир вращался с бешеной скоростью. Вот-вот, и я потеряю сознание. Надо было надевать намордник, может, дотянул бы до Гражданского Проспекта. Тварь в аккурат скрылась внутри безлюдной станции. Наверняка, через заброшенный коллектор, ушла в пасть тоннеля.

Я сел на перроне рядом с мёртвым телом возлюбленной. Погладил волосы. Из глаз брызнули слёзы, чувство злобы и несправедливости обуревали мной. Именно они помогли мне встать, сделать несколько шагов. Впереди пост КПП — так называемая граница. Я успею дойти, я успею всё рассказать, поведать открывшуюся истину, чтобы не забыть. «Всё оно чужое, у тебя лишь только имя своё». Молох. Меня зовут Молох…

Комнатушка главковерха. Секунд десять мне далось на то, чтобы прийти в себя и оценить обстановку. В принципе, какая может быть обстановка? Не известно, на сколько времени состоялся отруб, но было ясно, что я видел сон. Точнее, воспоминания. При одной только мысли об этом голову пронзила резкая боль, как по живому вскрывают черепную коробку и посыпают мозг солью. Или мозг не чувствует боли? Я свернулся калачиком на матрасе, пытаясь сдержать крик боли. Кое-как придя в себя, решил оглядеться. Гражданка предстала совершенно в ином свете — тишина, только мёртвых с косами не хватало. Казалось, возвращался привычный оранжевый оттенок места, но то передавала привет очередная иллюзия. Станция походила на огромный спящий город, который вот-вот проснётся вместе с покорёженными ртутными лампами. Огромная машина пустится в ход. Торговцы, бродяги, подрастающие диггеры и даже следы пуль, подобно первым во вселенной звёздам, материализуются из хаоса. И так изо дня в день, пока веганцы не дожмут нас или мы не выйдем наружу на съедение волкам.

Я вернулся в палатку, лёг на матрас, решив не будить Вышинского раньше времени. Мысли мои занимала лишь девушка. Хотя бы боль в голове унялась. Не заметив, как прошёл час, на станции зажёгся свет. Через минуту Вышинский стоял во всём своём обмундировании (подготовка на высоте), протягивая мне ремингтон.

— Вот, я его зарядил. А вот это — перед носом замаячили, поверх моих двух коробок пуль, ещё две. — 28-й калибр. Разрывная вещь.

— И тебе доброго утра.

Мы сытно поели, выпили. Миха, который, видать, не слышал поговорки «когда я ем — я глух и нем», инструктировал меня. Что говорить? Даром время зря не теряет. С таким человеком и из глубин Мохаве выберешься без воды.

Суть миссии заключалась в том, что мне велено попасть на Волковскую и сделать это можно, разумеется, через пересадочный узел Пушкинская-Звенигородская. У нас в питерском метро до сих пор оставались плохо изученные станции и даже два узла. И через оба мне придётся перейти — Владимирская и Пушкинская. Одно было известно, что бордюрщикам места не принадлежали. Насколько я понял, в их директиву, а также во владения Вегана входила отвоёванная Чернышевская, плюс север Синий ветки, начиная с Невского Проспекта и потопленной Горьковской, заканчивая жмуриками-каннибалами с Просвета. Именно каннибалы помогли москалям в кровопролитной войне с Невскими. Гостинка принадлежала приморским. Что творилось на Парнасе — одному Богу известно. Одни говорят, что там Эльдорадо — страна золота, другие, что ад земной.

Ко всему прочему, Веган готовил наступление на участок Новочеркасская — Дыбенко. Но последнюю сукины дети вряд ли захватят: грибники в срочном порядке выстраивают оборону и набирают рекрутов с Народной, якобы, вручную пробившей выход к некой «Меге»: клондайку диггеров. Таким образом, картина петербургской подземки чётко вырисовывалась в моей голове. Я же должен был в указанном месте и в время (два дня, чтоб добраться) встретиться с адмиралтейским диггером по кличке Кензо. Приморский Альянс был ошарашен новостью о том, что я выжил. Карпов заранее знал, что встреча с загадочным Кензо будет поручена мне. Аккурат сей ночью он связался с Постышевым, тот тут же попросил о встрече. Пока я спал, Вышинского проконсультировал мэр Гражданки. Короче, всё было продумано заранее и без меня.

— Ты встретишься с Кензо, чтобы передать ему информацию о том, что вы обнаружили в Кавголово. Он знает некий метод, как избавить тебя от амнезии и всё вспомнить. Сами мазутики с грибниками к этому руку приложили.

— Да, понятно. Слушай, но почему я должен идти один? И вообще: как я пройду мимо бордюрщиков? Это же чистой воды самоубийство!

— Всё в порядке, Молох. Ты та птица, которую никто не знает, не видел в лицо. У нас тут все как на ладони, любая рожа знакома. У них чекисты — смышлёные парни. Вмиг вычислят. А ты человек без прошлого. Вон, только ксива есть. В общем Карпов подделал бумагу, по которой тебя обязуют пропустить через Чернышевскую и Восстания. Успокойся, депеша рассчитана на военное время. По ней, ты — учёный с Академы, отправляющийся на учёбу к мазутам. Тебе надо будет перебраться через Стикс, а там может понадобиться ремингтон, ну и в тоннелях… у нас тут крысы видали размером под метр. П…здец. Уж извиняй, диггер, не до сантиментов. Далее на Площади Ленина дробовик придётся оставить у военврачей. С ним тебя потом не то, что не пустят, а пулю всадят без предупреждения. Сам понимаешь, какой там у них шмон. Тело выбросят в воды Горьковской. Отлаженная система. По слухам, москали там скоро ходить смогут — трупы то, как правило, не тонут. Есть и положительная новость — не взирая на войну, ношение на нож имеешь право. Новый указ Вано.

— Вано?

— Властитель Восстания-Маяковской. Избран месяц назад на высший пост.

— Так, Миша, придержи коней. Давай теперь по порядку. Я тут по ходу понимаю, как у вас всё устроено. Империя и бордюрщики ратуют за диктатуру, Альянсы за демократию, а на деле — за власть воров. Какая была до Катастрофы, такая и осталась. На чьей стороне коммунисты?

— Эх, Саша-Саша. Обобщаешь ты, но в целом прав. Коммунисты — они… как бы тебе сказать? Нейтральны. Для них главная ценность — партия, всё остальное — чужеродные элементы. Воняет той же диктатурой, не чуешь? Если ты подумал, что захочешь помощи от них, то не думаю, что получишь её. Если даже всё метро будет под властью Вегана, то коммунисты и тогда станут отвоёвывать Звёздную. Один раз в девяносто первом они просрали державу, второй раз не намерены. Они только кажутся мирными, на самом деле похлеще отморозков с Кирзы да с Нарвы. Там то вообще анархия. Так что гиблое это дело, солдат. К тому же ты знаешь свою цель. Коммунисты нам не по пути.

— Да уж — заходил я от возбуждения по комнате. — Хорошо. Что такое Стикс?

— Опасное место, скажу я тебе. В девяносто пятом году в питерском метро произошёл размыв. Знаешь, что такое плывуны? Насыщенный водой грунт. И вот этот грунт размыл тоннель между Мужества и Лесной. После Катастрофы авария, как и ожидалось, повторилась. Не забывай, что Северный Альянс включает в себя ещё Лесную с Выборгской, но общаться с ними трудно из-за размытого тоннеля. Вода затопила всё; вовремя гермоворота успели запечатать. Реку в проходе мы прозвали Стиксом. Река мёртвых. Остроумно, не находишь? В том году один молодой парень хотел попасть на Мужества, сел в лодку, а спустя неделю к станции прибило труп, расчленённый надвое. Причём поперёк. Вторую половину не нашли, только кишки прибило к перрону. С тех пор редко стали использовать переправу.

Вслед за последней фразой наступила неловкая тишина. Я представил себе тело человека, распиленного поперёк. Дьявол! И вновь вспышка боли. Не подавай вид, Молох, будь сильнее!

— Насчёт пятой ветки хочу уточнить.

— Фиолетовой? — поднял бровь Вышинский.

— Угу.

С пятой веткой вообще обстояла труба. То, что севернее Адмиралтейской — Зона Отчуждения. Не в плане того, что там стоял какой-то повышенный радиационный фон как в Автово, а то, что облюбовали места бывшие убийцы, насильники. Все они были сосланы на те станции и не влезали в дела подземки. Передвижение было свободное, никаких постов, гермоворота всегда открыты, но никто туда, собственно, не совался. Незачем было. К тому же редко, но бывали случаи исчезновения людей. Вышинский сказал, что это всего лишь слухи, чтобы попытаться очернить Отчуждённых, которые уже давненько никого не убивали. Вообще, у нас народ в большинстве своём стадный — как раньше с лёгкостью подавался на общественное мнение, так и сейчас. На Коменданте же жила община, у которой царила утопия. Всё своё — дети, жёны, имущество. Идеальное и одновременно самое ужасающее место подземки наравне с Парнасом. Юг Фиолетовой ветки — местное кладбище. Волковская, Бухарестская и Международная полностью завалены трупами. Их складывали туда как штабеля. Тех, кто сгинул от радиации, погиб от мутированных крыс, диггеров, смертельно раненных после вылазок в город, а также лиц, погибших в междоусобных войнах. Правда, версия о появлении усыпальницы подвергалась сомнениям.

— Вы мне предлагаете встретиться на кладбище?

На самом же деле Волковская была фактически целёхонькой. Необитаемая покинутая станция, которую боялись заселять. А зря. Миха поведал тайну, что Волковская вовсе не завалена телами. То был метрошный миф, в который все почему-то верили. Даже москали с Вано не знали о реалиях. Про Веган, к сожалению, не известно. Потому встреча именно на Волковской была так идеальна — глухое место, в котором нет ни шпионов, ни посторонних людей, решавшихся погреть уши. Вообще никого, лишь глухие стены. Я инстинктивно огляделся. Интересно, сколько предателей состояло у нас, среди резидентов Гражданского Проспекта? Не говоря уже об Альянсе в целом. Таких без суда и следствия к стенке и свинца в затылок. Коммунистов, в таком случае, оправдать можно.

— Молох, ты всё понял? — главковерх положил руку мне на плечо. — И никому не доверяй, кроме своего ножа и ремингтона. На Волковской будешь действовать уже под началом Кензо и Приморского Альянса. Надеюсь, ты всё вспомнишь.

Я покорно кивнул. Мы стали собираться. Миша вручил мне авоську с продовольствием, противогаз, фонарик, и все те вещи, с которыми меня встретили на Гражданке. Без лишней суеты и, стараясь быть незамеченными, мы направились в сторону Академки.

— Миш, постой…

Мы встали около чрева тоннеля.

— Мне снился сон, возможно, воспоминания. Ты не знаешь, была ли с нами девушка во время операции?

— Да, с вами была одна девушка. Хороший солдат.

— Там что-то пошло не так. Мне кажется, нас в Кавголово ждали с другой целью. Хотели убрать.

— Ответ в твоей голове, Саша.

Одно стало железно — то была моя память. Девушку я любил и она умерла по вине либо Вегана, либо бункерских. Монстры же у нас пока, к счастью, не умели стрелять. Для себя я поставил главную цель — узнать правду и отомстить. Пообещал ради Неё. Тем временем, Вышинский провёл меня ещё дальше, затем остановил у самой границы станции.

— Слушай, а почему вы не закрываете гермоворота? — решил я отвлечь мысли. Да и прощаться не хотелось.

— Надобности нет. Веганы пока до сюда не скоро доберутся, у военмедиков там прочная оборона, опасаться нечего. Ну и Стикс на пути. А соседи — друзья наши. Вот в Девяткино — да, ворота сломаны. Мы не знаем, почему. Так было изначально. После того, как собаки Павлова загрызли нескольких гражданских, мы установили там два поста — первый и второй. Думаю, после смерти Гришки мы усилим охрану второго, Внутреннего КПП. К Девяткино же более никого посылать не будем.

— Дела — не нашёлся я ничего сказать.

— У меня к тебе просьба. Будешь на Академе, передавай пламенный привет Луначарскому. Он у них там губернатор, ты поймёшь. Мы его уже предупредили о тебе.

— Губернатор, говоришь?

— Ага. Ну, должность, равносильная мэру, коменданту, властителю. Да даже генсеку, чёрт возьми. Что интересно, у всех станций Северного Альянса мэры правят, а у одной Академической губернатор. Обособленная вообще станция.

— Может, оно и правильно — задумался я. — С исторической точки зрения. До Катастрофы у нас в Питере были губернаторы, но после развала Союза первым так и так рулил мэр. Кобчак, вроде бы.

— Всё ты знаешь, Молох.

Я улыбнулся. Нутром понимал, что вижу Гражданку и Мишку Вышинского в последний раз. Хорошо, что Карпов со своими советниками не пришёл проститься. Уж кого-кого, а его с чего-то видеть не хотелось. Мы с Вышинским пожали друг другу руки. Перед нами расстелился КПП. Двое охранников открыли ворота, пропуская меня вперёд. На сей раз свет неоновых ламп слепил, но было намного спокойнее. Перед тем, как раствориться в тоннеле, меня как будто током ударило.

— Миша, а как её звали?

К счастью, он понял, о ком я. И крикнул, когда я уже был в не поле его зрения, скрываясь за первым углом железнодорожных путей.

— Рита.

Глава 2. СТИКС

Переход от Гражданского до Академической прошёл без приключений, разве что малость устал. Не зря этот тоннель считается одним из самых длинных в питерской подземке — около двух с половиной километров. Как раз путь от Лавриков до Девяткино с умиравшей Ритой на руках. Теперь дорога заняла около двадцати минут. Когда-то я слышал легенду, ещё до войны Альянса с Веганом, будто с зоопарка на Горьковской в город сбежали все звери, но один тигр всё таки ушёл в метро. Конечно, с тех пор прошло много времени и утекло немало воды, но тревожное чувство не покидало. На всякий пожарный, я взял ремингтон в одну руку, фонарик в другую.

В полусотне метров от поста КПП на стене двери, ведущей в подсобное помещение, я уловил след крови, тянувшийся внутрь комнаты. Чего меньше всего мне хотелось, так это дёрнуть запачканную тёмно-красным цветом ручку двери на себя. По телу пробежал холодок. Стараясь не сбиваться с темпа, я прибавил ходу и уже через минуту предъявлял депешу двоим дневальным с Академки.

— Ребят, как можно встретиться с Луначарским?

— А он сейчас на Мужества, ступай туда. Если хочешь, можешь оглядеть станцию. Местечко у нас спокойное, красивое. Или по путям отправиться дальше, мы сообщим о тебе на наш второй пост.

— Спасибо. Но я, пожалуй, пройдусь по станции. От рельсов уже тошнит.

Академическая считалась самым безопасным местом всей питерской подземки в виду её удалённости от очагов войны, и по уровню жизни. С севера не досаждали мутанты с Девяткино, ибо станция была под усиленной охраной Гражданского Проспекта и Альянса в целом. Да и вследствие длинного тоннеля монстры сюда просто-напросто не залезали. Здесь же проживали великие гении метро. Луначарский, исходя из вспышек в моей памяти, тоже был человеком науки и видным хозяйственником. Часть жителей (по легенде, как и я) отправлялась на учёбу к мазутам. Кто оставался на Техноложке, кто возвращался обратно и вкладывал все свои силы и ум на процветание обители. Ухоженная, чистая колыбель, сохранившая свой родной оттенок — небесно-сероватый. Такую гамму предавали пол из серого гранита и путевые стены, облицованные белым мрамором. Колонны также сочетались с цветом пола и стен.

Размеренным шагом я двигался вперёд до другого конца станции. Кое-где я чувствовал на себе взгляды детишек, умудрённых старцев, которым больше было в диковину увидеть солдата с оружием наперевес, нежели захудалого ботаника. Уверен, некоторые из них не знали слова «диггер». Торговля на Академке шла меньше, а если она и попадалась, то предлагали в основном книги. Кто бы сомневался? Мой взгляд упал на учебник по ядерной физике. 11-й класс. Вместо сказок на ночь: незавидное детство. Единственное, что удручало, так это дома — точь-в-точь такие же, как у соседей — палатки да картонки. Уверен, на остальных станциях Альянса обстояла схожая ситуация.

Не успел я дойти до края Академической, как сзади меня одёрнул ребёнок. Вот что значит потеря бдительности и детский дух, не обременённый тяготами взрослого мира. Той самой жизни, уничтоженной нами за доли секунд нажатием красной кнопки.

— Дядя, а вы сталкер?

— Почему ты так решил?

— Мне рассказывали, что сталкеры ходят по Зонам и водят туда людей для исполнения их желаний. Я подумал, что они выглядят как вы.

— Ну что, сталкеры, в путь — Карпов и Луначарский (так вот, как ты выглядишь) разглядывали семерых солдат подобно своему уродливому детищу, рождённому ими на свет. Чудовище Франкенштейна — печальное и чуждое для нашего мира. Я поглядел на Риту, незаметно взял её руку в свою. Нутром почувствовал, что задание станет последним для нас, что более не увижу ту, которая стала бы для меня невестой, не увижу света ламп родного метрополитена. Насчёт последнего, как оказалось, я ошибся.

Мэр и губернатор ещё раз оглядели нас, лично пожали руки каждому, после чего мы, смертники, тронулись в путь. Шестеро из нас более не узреют Площади Мужества, скрывавшейся позади в тоннеле. Но сейчас все бойцы счастливы, на мордах улыбки, одна Рита глядит на меня и крепче сжимает руку. Будто боится и не хочет потерять меня. Губы разлепляются и детский голос из её уст вопрошает: «С вами всё в порядке?»

— Дяденька, я говорю, с вами всё в порядке?

— Угу, всё хорошо — пришёл я в себя. — Сталкеры в книжках. Имеет смысл то, что лежит наяву, что видят глаза и чувствует сердце. Я — диггер. Вот, возьми это.

Не знаю, что в данный момент мною двигало, но я протянул мальчугану банку тушёнки и патрон 28 мм.: обменяет его на сборник сказок, если отыщет, или же оставит себе на память. Что-то родное чувствовалось в парне, что-то своё. И я понимал, что должен во что бы то ни стало помочь ему. Пусть самым малым. Не пошли бы мы тогда в Кавголово, наверняка, воспитывали бы с Ритой через пару лет точно такого же сорванца, который здесь и сейчас стоял передо мной. Невинный, расплачивающийся за наши промахи, за то, что мы лишили его неба над головой, солнца, дождя и снега, взамен накормив радиоактивными осадками.

— Спасибо, дядя.

— Это тебе спасибо. Как тебя зовут хоть?

— Пашка. А вас?

— Меня… — я огляделся. На стене красовалась эпитафия «Теперь все чудеса техники и завоевания культуры станут общенародным достоянием…». — Я однофамилец вон того.

— Вы сам Ленин? — Павел округлил глаза.

— Нет, конечно, не тот — мы оба стали смеяться. — Но буду стараться. Ну всё, иди, Паш.

— Я вас не забуду, диггер.

«Я тоже», — только хотел сказать я, как мальчуган скрылся. Да, ради такого, мать вашу, стоит устроить войну всем веганцам, а на закуску лично подвесить за неприличное место Вано. Цель придала силы. Мысленно прощаясь с Академкой, я спрыгнул на рельсы, подошёл к посту КПП. Там меня встретил всего один солдат, который отдал честь и без слов пропустил дальше. Следующая остановка — Политех. Благо, переходы недлинные, но лучше перестраховаться и держать винтовку наготове. Крыс, размеров со среднестатистического гнома (скоро сами такими же будем), пока ещё никто не отменял.

Путь до Политехнической занял куда меньше времени, так как здесь уже был один из кратчайших питерских тоннелей. Я знал одну простую жизненную аксиому, что, стоит расслабиться, как опасность сама тебя найдёт и укусит за задницу. Вопрос заключался в том, насколько большой кусок она у тебя оттяпает, если, конечно, целиком не откусит седалище. Как нарочно, ничего не происходило — затишье перед бурей затягивалось. Разве что один раз угодил в лужу, смачно отматерившись. Вода зачерпнулась в кирзу. Ненавижу рельсы, лучше бы по городу шёл, веселее было бы. Впереди замаячил пост: один человек. Ни Калаша, ничего при патрульном не заметил. Да уж, сюда бы Вышинского, быстро порядочек навёл.

— Ваши документы — низким голосом начал постовой. Я невольно улыбнулся, ощутив себя малолеткой, которого застукал мент за распитием алкогольной продукции. «Мои», — захотел сострить я.

Мент, в смысле, патрульный, долго глядел на депешу, но пропускать не собирался. Неужто его не предупредили или он читать не умел? Паренёк засуетился, стал оглядываться назад, пытаясь кого-то позвать. По иронии, рядом никого не оказалось. Ай да не в поворот. Далее случилось первое за сегодня любопытное событие. Постовой достал Калаш, после чего на моих глазах долго пытался справиться с поворотным затвором. Старался на славу, даже без страха: молодец, ничего не скажешь. Осталось Орден Трудового Красного Знамени вручить, в рот компот! Интересно, за кого он меня считал?

— Дай помогу — решил я разрядить обстановку, стараясь всеми своими вибрами сдерживать смех.

— Я сам — дневальный, доперев, что сказал глупость, осёкся. — А ну стоять!

Мент (это слово ему куда чётче подходило) направил на меня незаряжённый Калаш. Лёгким движением руки я вырвал его из рук и уже направил в сторону постового. Того как будто зацементировали с поднятыми кверху руками. Я подошёл ближе, глянул ему прямо в глаза и сказал пару ласковых. Пускай считает, что пожурил по-отцовски. Вернув Калаш, хотя мог бы и забрать, но из-за всякого сброда не хотелось портить отношения с гражданскими, двинулся дальше. Я был готов к тому, что произойдёт дальше. В уши вклинился звук перезаряжаемого затвора. Не долго думая, я выхватил нож, так же быстро развернул корпус и метнул орудие в сторону мента. Всё сработало как по маслу — нож, мгновением мелькнув в воздухе, врезался в лоб патрульному тыльной стороной рукоятки.

Постовой плюхнулся на задницу, ошарашенный тем, что сейчас произошло. Я подошёл к нему, пнул АК-47 как можно дальше в тоннель. Пускай поищет. Хотелось дать ему по роже за упрямство, даже за слёзы, которые только что полились из его глаз. По-моему, несостоявшийся герой сам до конца не понимал, что жив. Хрен с ним. Я поднял нож и напоследок пригрозил им менту. Парень заскулил. Напоминало чем-то собаку Павлова, готовую в любую минуту вгрызться в горло, перемалывая ко всем чертям кадык.

На Политехнической я задерживать не хотел, да и смотреть здесь особо было не на что. Односводчатая станция, представлявшая собой большой единый зал. Металлические конструкции отделаны жёлтым металлом, предавая месту окрас старой меди. Нечто похожее должно иметь место на Гражданке, но Политеху подфартило больше. Посерёдке, благодаря большому объёму обители, расположились фермы, на которых разводили, преимущественно, свиней. Глядя в перекошенные лица свинопасов, неволей начинаешь задумываться — у кого больше разума? У свиней, или же у хозяев их, становившихся со временем точь-в-точь таким же скотом?

Никто на меня не обращал внимания. Скорее, шарахались в сторону как от облучённого радиацией субъекта. «Облучён, значит обречён», — ходила по метро поговорка. Перед тем, как покинуть станцию, неприятная картина успела меня застать — один из свинопасов стал свежевать при мне свинью. Хрюшка, точно припадочная, заверещала, после чего из неё на серый гранит посыпались кишки вперемешку с кровью. Я бросил взгляд на человека, ставшего палачом для свинки. Взгляд нифига не выражает. Может, мне показалось, но вместо носа у того и в самом деле был пятачок… В основной своей массе, жители Политеха — бывшие студенты и преподаватели петербургского политехнического университета. Вот такая метаморфоза может случиться с людьми, когда «гениальные мыслишки» решат в один прекрасный день нажать Ту Самую Кнопку, замарав свои руки в крови (костях?) более семи миллиардов человеческих жизней.

На втором посту встретивший меня юнец (судя по роже, брат мента), не стал спорить и тупо отбежал в сторону. Да, веселить, гады, умеют. Третий за день тоннель тоже не принёс никаких опасностей. Вот только мысль о тигре заставила лишний раз съёжиться. Я не стал торопиться и всё больше уделял внимание тому, как бы не угодить в проточные лужи. Хорошо, что сами рельсы не под напряжением. На половине пути я решил попить водички да справить нужду. Закончив со своими делами, меня ждал КПП на Площади Мужества. Точнее, его отсутствие. Браво! Здесь меня, как тому и положено, ждали.

Не успел я оглядеть станцию, по своей конструкции идентичную Политеху, разве что цветовая гамма иная (с медного на мраморный), как меня встретили трое хлопцев в армейских камуфляжах. На ногах суровые берцы, повидавшие земли Афгана, Чечни. Мать моя женщина, да даже Берлина. В руках у каждого по автоматической винтовке М-16: в миру известна как штурмовая.

— Александр Ленин? — отозвался один из постовых.

— Так точно. Называйте меня…

— Покажите мне ваш паспорт — перебил солдат, не отрывая от меня взгляда.

Удостоверившись, что я — А. Е. Ленин, а не кто-то другой, мы принялись за знакомство. Главного у них, спрашивавшего у меня ксиву, звали Горцем из-за характерных южных черт лица. Двое других — Град и Глыба. Две (а в целом все три) «Г», решил запомнить я. Стрелять-копать, не хватало какого-нибудь Грома для полноты картины. Мы решили обходиться без настоящих имён.

— Извиняй, что пришлось спрашивать у тебя паспорт, Молох, но времена сам понимаешь какие. Каждая мелочь важна.

Я сразу зауважал Горца — человек своего дела. Интересно, кто эти трое мужиков? Насколько я знаю, Гражданский Альянс не вооружал своих солдат и диггеров такими винтовками. Если только они давно были закуплены у приморских на случай ЧП. Сейчас военную торговлю невозможно было наладить в связи с перекрытием каналов. Пока я размышлял, мы завернули за угол и сразу наткнулись, скорее, не на дом, а на убежище. Железные пластины заменяли стены и потолок. Да, по-моему, это был единственный в таком роде «дом» на Мужества. И было ясно, кого я там встречу… Хеллоу, губернатор.

Чувство тревоги на секунду устроило безумную пляску у меня в голове. Позади нас в противоположном конце станции гермоворота сдерживали Стикс. «Река мёртвых». Но перед тем, как войти в убежище, я глянул поверх себя. Вот она — гордость Площади Мужества! Торец станции, украшенный надписью с величавой пятигранной звездой над ней. В память о тех, кто пал в Великой войне давних. «СЛАВА ГЕРОЯМ ТЕБЯ ЛЕНИНГРАД ОТСТОЯВШИМ».

— Я не понимаю — взгляд долго не останавливался на человеке, стоявшем напротив меня. Оппонент прислонился к миниатюрному шкафу.

— А в чём дело? — Карпов, так и не отлепляясь от шкафа, принялся рыться в карманах пиджака, пока не достал сигару. Облачко дыма тут же заполонило комнату. Как при газовой атаке, придуманной предками в их Первой Великой войне. — Молох, попейте для начала водички, вы устали.

В убежище помимо нас, диггеров, находился мэр со своим личным охранником. Мужика я видел впервые — самый настоящий мордоворот. Такие расхаживали в девяностых в малиновых пиджаках. Будет у нас рэкетиром. Я покорно взялся за воду. Пускай думают, что доверие моё завоевали.

— Коротко. Луначарский пропал — Карпову было не занимать переходить сразу к делу и думать исключительно наперёд. Небось, в свои времена КМС по шахматам заполучил. — Этой ночью ко мне отсюда поступил сигнал. Губернатор, ничего не объясняя, выдвинулся в сторону Площади Ленина. Причина неизвестна. Его сопровождали двое телохранителей. Шли через Питер. Последний сигнал поступил на Лесной, когда те были внутри метро. После Лесной тишина: до Выборгской не добрались. Там они шли уже тоннелями, по городу пройти не вышло — их застал Библиотекарь. Пришлось отступать.

Библиотекарь — ещё одно из чудес света в Петербурге, возникшее после ядерного удара. Поговаривают, что это не был вовсе никакой человек. Издалека, конечно, он походил на живое существо, но вблизи объект представлял собой наваленные друг на друга книги поверх зелёного плаща. Плащ, скорее всего, служил ему кожей, а не одеянием. Руки-книги были сложены на груди, за место пальцев — ленты-закладки. Поэтому издалека Библиотекаря можно было принять за монаха. Лицо — серия из пяти книг: одна плашмя на подбородок с шеей, одна на лоб, одна на нос ребром и две, стоявшие вертикально, заменяли щёки. Лишь уши и глаза настоящие. Тому, кто встречался с Библиотекарем, открывались страшные истины. По слухам, человек узнавал тайну геенны огненной и даже бывал Там. После чего жертва не выдерживала и кончала жизнь самоубийством: обычно путём вырывания своих глаз или утопления в Неве, где на дне их уже поджидал Распутин. То ещё предание. Крепкие же духом навсегда теряли разум и становились овощами, так и не сумев раскрыть завесу Бытия. Как бы не описывали Библиотекаря (откуда вообще берутся слухи?), вообразить его мне представлялось большой трудностью.

— Сейчас вообще под Куполом неспокойно — продолжил мэр. — С юга мигрирует стая птеродактилей. Вам, Молох, я доверяю команду. Думаю, вы уже успели познакомиться. Парни проведут через Стикс и заодно дойдут с тобой до Выборгской. Мы полагаем, что-то случилось с Луначарским именно там. Но это уже не твоя забота. Далее продолжишь путь один как намечал.

— Я всё понял — шестое чувство подсказывало, что Карпов не договаривает или же вовсе врёт. Надо этого типа держаться стороной. — Скажи только, как ты смог опередить меня и что Луначарскому понадобилось именно здесь?

— Опытный следок сопровождал — глава Гражданки указал на рэкетира. — И в два ночи готов к несению службы. На Мужества же Луначарскому ничего не надо было. То была легенда, его изначальная цель — Площадь Ленина. Пойми, мы сами ничего не знали до сегодняшней ночи, пока тот не исчез.

Одни вопросы и никаких ответов. Как всегда. Нам предоставили час отдыха. Мне сразу посоветовали осмотреть станцию в надежде вернуть память, но я отказался. Вместо оного перекусил, затем пытался на полчаса уснуть, но не выходило. Даже образ Риты никак не желал всплывать в голове. Абсолютная пустота, цепко сжимающая своими руками и ногами. Не успел я проверить затвор ремингтона, как Карпов заглянул ко мне.

— Собирайся.

— Слушай мою команду, солдаты — заговорил рэкетир, когда мы стояли снаружи убежища. — Сейчас без десяти двенадцать. Ровно к полудню откроют гермоворота и вы проследуете через реку. Время в пути рассчитываете на час — полтора. Тогда же Лесные разблокируют ворота у себя. Молох, ты помнишь, во сколько должен встретиться с Кензо?

— Завтра, в час дня на…

— Верно. Переночуете у военмедиков, они в курсе. Там действовать уже будете по обстоятельствам.

— Доброго пути, бойцы — мэр стал пожимать руки. — Нам, к сожалению, в другую сторону. Гражданка не велит ждать!

— Сука — смачно сплюнул Горец. Карпов со своим охранником к тому моменту растворился на железнодорожных путях. — Не верю я ему.

— Как я тебя понимаю — решил не развивать я тему. Да и что Горцу известно? Что известно Граду, Глыбе? Парни, шедшие рядом со мной, такие же, как и я — расходный материал, который можно без зазрения совести первым пустить в пушечное мясо. Затем вместо нас набрать новых рекрутов и уже их подставить под пули. П…доры македонские.

До края платформы путь занял десять минут, как и рассчитывал рэкетир. По пути я обратил внимание на «Музей Древностей»: именно так решили резиденты Мужества заполнить большую вместительность станции. Хотел бы я здесь жить, нравилось мне местечко. Если бы не близость Стикса, именно это пристанище являлось бы идеальным в питерской подземке. В музее же представали экспонаты прошлой эпохи, в основном, на военную тематику: винтовки Мосина, артиллерийские пушки, противотанковые мины. Главный раритет — гладкоствольное ружьё, изобретённое где-то в XVII–XVIII веках. Тогда Россия постоянно с кем-то вела войны. Это уже пускай историки и археологи уточняют. Около музея расположились магазинчики, палатки, а чуть дальше собственная пекарня, от которой до носа, привыкшего лишь к запаху гнили и коррозии, доходил аромат детства, описанного разве что в книгах. Утерянное детство, проведённое под землёй, поколение П, а именно Платформ.

Пятеро дневальных столпились около поднимавшихся гермоворот, что-то при этом обсуждая. Завидя нас, бойцы, как по струнке, встали смирно, отдавая честь.

— Вольно — бросил Горец.

Две минуты ушло на то, чтобы проверить экипировку и первоочерёдное — боеоружие. Наконец дверь щёлкнула, обнажая чёрную пасть тоннеля. Вода затекла на рельсы, но пока её было мало. Вот в метрах двадцати-тридцати пойдёт самое то. Я не нашёлся ничего, кроме как пожелать нам всем удачи. Втроём мы сели в деревянную лодку с электрическим мотором и двумя вёслами на случай отказа двигателя. Не прошло ещё двух минут, как гермоворота закрылись, погружая нас полностью во тьму. Отдавая в лапы водной стихии. Мы достали из сумки противогазы, надели, после чего включили фонарики, начиная своё знакомство с Посейдоном. Или, в данном контексте, с Аидом и слугой его — хозяином места Хароном.

Не проплыли мы тех самых двадцати метров, когда река набирает свою нормальную глубину (нас бы троих с головой скрыло), как что-то стало биться об лодку. Класс! Такого я, конечно, по началу не мог ожидать.

— Горец, а что Ему мешает пробить лодку и не потопить нас вместе с ней?

— Металлический каркас, обшитый деревом, позволяющий, как ты видишь, оставаться лодке на плаву. Оно может её только перевернуть.

Оно. Страшно звучало, чёрт возьми! Но солдаты оставались непоколебимы. Горец направлял лодку, я сидел на корме, стараясь не глядеть в тёмную воду, а Град и Глыба патрулировали правый и левый бока. Стук продолжался прямо из-под посудины. Как будто слышишь чьи-то шаги по тёмной лестнице. По мере продвижения наверх шаги нарастают, становятся громче, взрывают мозг, пока резко не затихают. И тогда… Сзади раздался бешеный вой. Я чуть было не выронил винтовку, Град с Глыбой, наоборот, вскинули свои М-16. Я уже пожалел, что мы не пошли по суше, пускай там встретится хоть Блокадник, хоть Библиотекарь. Наплевать. Ад я уже видел прямо перед собой. Четыре луча света направились в ту сторону, откуда мы отплывали. Виден был даже каркас гермоворот, покрывшийся коричневыми водорослями. Растения тянулись вдоль путей по кабелям, уходя в потолок. Водные лианы имели присоски как у каракатиц, которые то и дело набухали. Зрелище, будто ртом ловят ускользающий воздух. Казалось, присоски смотрят на нас. Кое-где виднелись бурые следы. Даже не хотелось знать, что перед нами такое. Ведь это могла быть только… БУМ!!!

— Вон там! — Глыба указал на левую стенку тоннеля.

Водоросль заверещала, взвилась в воздух и ударила по воде. От всплеска жидкость попала в лодку. Я принялся судорожно её вычерпывать, пока остальные фонарями тщетно выхватывали из тьмы невиданного монстра. Горец так вообще умудрялся при этом гнать лодку. Полсотни метров позади. Звуки, вроде, прекратились. Ещё метров через десять прямо по курсу я заметил преграду.

— Постой — сказал я Горцу.

— Останавливаться опасно.

— Да, но там впереди что-то есть…

Вчетвером мы пытались рассмотреть, что за чертовщина поджидает нас там. Напоминало морскую мину неправдоподобно больших размеров. Глупо было бы помирать на такой, когда уже оторвались от взбесившихся лиан.

— Хорошо, я подберусь поближе.

Мина не двигалась. Странно, здесь такое течение: её должно было крутить из стороны в сторону, но она как приварилась ко дну. Или же под ней якорь. Твою мать, да это же…

— СТОЙ!!! — первым отреагировал Град.

Я чувствовал Её зловонное дыхание. То была тварь из бездны, заселившая, по какой-то злой иронии, один из тоннелей МОЕЙ подземки, МОЕГО пристанища. Круглая голова, диаметром в полтора метра, обсыпанная синими волдырями, дрейфовала над водой. Она раскрыла свою пасть. Вместо зубов — брёвна, болтавшиеся точно живой маятник. Да тут всё было живое! Из воды слева и справа всплывали наши друзья — водоросли. Руки-щупальца первобытного монстра. Горец откуда-то выхватил клинок, срубая растения. Втроём мы палили прямо в пасть существу. Один из брёвен-зубов с водопадом крови вылетел изо рта и упал в метре от нашей лодки. Только чудо нас не перевернуло.

— Съ…бываем!!! — Горец взялся за мотор.

Воспользовавшись тем, что гигантский, как я его окрестил, осьминог скрылся в бурной воде Стикса, мы поплыли дальше. За нами уже образовывалась воронка. Кровь гейзером хлестала над водой. Тварь издыхала, билась «руками» по воде. От крика утробно дрожали стены. Водоросли, не желая мириться с поражением, нагоняли. Град с Глыбой решетили путевые провода, которые по-хозяйски обвивали растения. Я же, легко орудуя ножом, отрезал присоски, налипавшие к лодке. Те издавали писк, сочась зелёной слизью. Мерзкое зрелище.

Так в тишине мы проплыли ещё полкилометра. Я боялся дышать. Противогаз забрызгало кровью и слизью, которую я упорно старался стереть. Сейчас мы уже все находились на чеку. Возможно, монстр вернётся. Ровно на четверти пути нас ждало неприятнейшее зрелище. В воде плавали скелеты и полуразложившиеся трупы. У некоторых не хватало конечностей. Лодка то и дело напарывалась на труп, и каждый раз сердце моё ёкало. Так длилось ещё метров сто. Вот оно — кладбище трупов. Уверен, не сравнится с тем, что сейчас на Горьковской устроили бордюрщики. Проплывшая часть тела рядом с лодкой была… разрублена поперёк. Что это могло сделать? Неужто, водоросль? Но больше всего я боялся, вглядываясь в бушующую воду тёмного тоннеля, что нам с этим предстоит скоро встретиться. Оно так просто нас не отпустит живыми. Не здесь, где смерть — это жизнь, и кажется, что дно под нами на уровне Марианской впадины.

Прошёл час, когда волны прекратились плескаться об борт лодки. Мы чуть-чуть не осилили отметку в километр, (половина пути) как потеряли Града. Немыслимо длинный гуттаперчевый хвост аллигатора, показавшийся из воды, поволок бойца в воду. Мы ничего не успели сделать, как тысячи мелких зубов прокусили тому голову. Град ещё был жив — пальцы рефлекторно нащупали курок на автомате, с которым его несло по течению. Началась бессмысленная и беспощадная пальба в воду. Горец и Глыба прямо обезумели. Спустя минуту пули прошибли панцирь мутанта. Существо всплыло кверху брюхом. Течение сделало своё дело и снесло пресмыкающееся вместе с трупом диггера туда, «на другой берег Стикса».

— Вечная тебе память, друг — Горец направил лодку дальше, проскакивая роковую черту в километр.

Стены здесь уже были потрескавшимися, кабели висели клочьями, словно их кто-то нарочно срывал невиданной лапой хищника. Около меня проплыла лампа освещения. Хорошо, что не кость или оторванная конечность. Порядком устал от такого. Тоже самое читалось в измученных лицах Горца и Глыбы. Последний вообще замкнулся в себе, обречёно глядя в воду на свой страх и риск. Я хотел разрубить гордиев узел, покончив с затянувшимся молчанием, но, как назло, в голову ничего не лезло. Лишь представил, что когда-то здесь ходили поезда, бурлила жизнь. Скорее, походило на фантастику, созерцая в данный момент мелких рыбёшек, плескавшихся в воде. Внутреннее чувство подсказывало, что это — пираньи. Почти как в водах Охты.

Хищник появился на полутора километрах пути. Оставалось только гадать, как природа могла Такое породить, пусть и под воздействием радиации, водной стихии и отсутствием света. Вначале поднялись огромные волны и плыть становилось нереально. Мысль одна — не потонуть бы, ибо течение и пираньи сделают с тобой что угодно. Там и родная мать не узнает. Нечто надвигалось из тьмы. Стены по-прежнему дрожали, путевые провода вовсе отсутствовали, как, впрочем, и часть стен. Впечатление, словно на данном участке беспощадно колотили по цементу железным шаром.

— Где ты, сучья тварь?! — завопил Горец. Боец встал, начиная посылать пули вперёд, в сторону нараставшего гула. Тухлая вода билось в лицо. Ответ последовал незамедлительно.

Из воды взмыли две гигантских клешни, направлявшиеся в нашу сторону. В последний момент Глыба успел отскочить в сторону, чуть не упав за борт. Началась война. Я успел спустить три грёбаных коробки патронов, оставшись с одной. Клешни ушли так же быстро под воду, как и появились. Спустя мгновенье показался обладатель костедробильных лап. Растянутая морда с восемью глазами глядела на нас. Нет, это уже было что-то за гранью нашего понимания. Существо, то ли краб, то ли паук, то ли сраная рыба-молот, приближалось. Лучи фонарей выхватывали остекленевшие глаза, точно приклеенные бусинки. Неужели, на этом всё закончится?! Нет! Горец достал из нагрудного кармана невесть откуда взявшуюся гранату. Я это понял и по округлившимся глазам Глыбы. Они у него и так чуть не вылезали из глазниц, но сейчас достаточно было усилие, и очи точно выкатились бы наружу — успевай подхватить.

— Истина будет за вами — прошептал Горец, в два шага оказавшийся на самой корме лодке и третьим, прыгнув в пасть хищнику, под истошный крик Глыбы. ВСПЫШКА. На секунду моим глазам открылась истина. Нас могли специально сюда послать… Прямиком в ад.

Я бы не поверил, если бы кто заявил, что человек может пролететь с десяток метров на своих двоих. Или же засандалил по роже от всей души за лишний трёп. Но сейчас это всё происходило на моих собственных глазах. Здесь, в водах Стикса. Горец налету выдернул чеку и успел бросить её прямо в растянувшийся рот псевдокраба прежде, чем клешня разрубила его пополам.

— Молох, ложись!!!

Я всё понял и без слов Глыбы. Звук взрыва оглушил. Вначале я не мог понять, что происходит. Вокруг меня сплошная тьма. Как будто паришь в космосе в состоянии невесомости. Хм, знакомое ощущение. Жидкость принялась заливать лёгкие. Воздух утекал вместе с жизнью. Вода… Знакомый привкус ржавости. Откуда я его знаю?

Может, я уже умер?

И нет никого («Рита, это ты?»), кто бы это опроверг?

Тьма.

— Такой водой только свиней поить!

Мы отошли на 10 километров от Питера и устроили привал вблизи железнодорожной платформы Кузьмолово. Точнее сказать, платформа отсутствовала. Наверное, во время ядерного удара сему месту досталось как следует, хотя дозиметры показывали безопасный радиационный фон. Позади оставались немногим уцелевшие Лаврики и Капитолово. В последнем на нас напали мертвяки — люди, пережившие Катастрофу, но, по каким-то причинам, оставшиеся в живых. Вероятно, своё дело сыграл и химический завод ГИПХ, ответивший контрударом. Радиация обезобразила жителей, но оставила страдать, насмехаясь над самим понятием «жизнь». Точно так же в своё время усмехнулись и мы: теперь же грызть зубами всю вверенную грязь нам придётся ещё порядком десяти тысяч лет. Именно столько понадобится распаду радиоактивных нуклидов и восстановлению матушки Земли. Наша больная изуродованная Гея.

К счастью, никто из нас не пострадал. Из шестерых солдат я знал (помнил) Риту, остальных нет, потому имена решил заменить цифрами. В уме, давая каждому номер от одного до пяти, я взял у Риты фляжку с водой. Всем нам выдали такие перед вылазкой. Отвратное качество жидкости с металлическим (а то и хуже) привкусом. Но ничего не поделать — мы же расходный материал.

— Что?

— Я говорю, нас кормят и поят как скот! Вода — лажа!

— Не хочешь чего покрепче, Молох? — это был номер 1. Я его узнал и дал номер 1 лишь потому, что именно его найдёт смерть на обратном пути в Лавриках. Человек, с простреленной головой. Неизвестно кем, неизвестно почему. Вот кем ты был, друг.

У Первого оказалась запасная фляжка, наполненная виски. «Чивас Ригал», поведал нам диггер, улыбаясь. Не улыбка, а оскал. Ей Богу. Но нам было не привыкать, у самих морды в пушок. Главное, от всей души, и простым смертным не понять.

— Молох, признавайся, откуда ты пришёл? — номер 3 разливал виски по алюминиевым стаканам. Может, от того такой гадкий вкус у воды?

— Знать бы самому — я мечтательно поглядел на неприступную серую завесу облаков. Где-то там украденное у самих себя солнце. Почти как в сказке Чуковского. — Помню, как попал в питерскую подземку, а раньше, как отрезали. Белый лист.

— И с чего же началась жизнь? Я имею в виду, первое воспоминание?

— Твоя, диггер, улыбающаяся рожа с тремя зубами.

Все загоготали, номер 3 так вообще чуть не завалился на спину. Отсмеявшись, каждый взял по кружке. «Ну, за надежду», — опередила всех Рита. Хороший тост. Надежда. То, чего нам так не хватало. Была бы дочь, назвал бы её именно так. Жидкость приятно согрела горло, попала внутрь организма, растекаясь по кровеносным сосудам. Тело наполнилось теплом. И никакого привкуса спирта, как гнали у нас на Лесной. Единственная станция, додумавшаяся изобрести самогонный аппарат. Может, у мазутов или на Дыбенко что было, но я, по крайней мере, не слышал.

Прежде, чем двинуться дальше, наша команда решила отдохнуть ещё пятнадцать минут. 10 километров со спецснаряжением по опасной территории стоили нам полдня похода. Осталось пройти ещё половину пути до Токсово, а там и рукой подать до конечного пункта. Мы уединились с Ритой. Я смотрел на неё и пытался вспомнить, кто я такой, будто пассия способна ответить на мой вопрос. На самом деле, я не знал. Или же нарочно забыл… Первое воспоминание — заброшенный вестибюль станции Гражданки. Ходил слух, по которому встреча с Сиреной способна влиять на память. Обитала фурия в воде и иногда выходила на поверхность. Видели нимфу крайне редко — на всё метро было известно два-три случая нападения Сирены. Но беда в том, что я далековато очнулся от воды. Так и так, я прожил три битых месяца в метро, пока нас не отправили с заданием на север Ленобласти. Чутьё подсказывало, что в Кавголово могут быть ответы на то, кто я. Молох… Ладно, к чертям! Я примкнул к губам Риты. Жар, по-хозяйски, прошёлся по телу пуще, чем от «Чиваса».

— Скоро выход — прервал наше уединение номер 4. Для воинов не была секретом моя связь с девушкой. Мы, прежде всего, команда, у которой нет и не может быть друг от друга тайн.

Я пытался привстать. Грудь как будто сдавило, выкорчёвывая воздух из лёгких. Боже, что со мной? Рита глядела на меня и улыбалась. Серая пелена окутала меня. Лицо спутницы в миг перекосилось. Волосатая рука направлялась ко мне, сжала крепче, потянув наверх… К свету.

— Бл*дь! Я думал, ты откинулся уже! — Глыба смотрел на меня в упор.

Вдвоём мы находились всё в том же тоннеле между Мужества и Лесной. В треклятой посудине парили над Стиксом, как Иисус над Галилейским морем. Только что диггер вытащил меня из воды. Выхватил из течения каким-то немыслимым чудом. Я захотел заорать, но в горле встал ком. После чего я потерял сознание и воспоминания более не пришли ко мне.

— Молох, ты жив? — Глыба хлопал меня по щекам, приводя в сознание. Был бы я габаритами поменьше, то он бы меня своим «хлопаньем» окончательно вырубил.

— Вроде бы… Что… — я схватился за голову, вновь пытаясь унять боль. — Что произошло, твою мать?

— Посудину чуть не перевернуло, когда монстр нырнул в воду. Я думал, он вернётся, мысленно простился с жизнью, но тот так и не выплыл. Зато сукин сын сбил мотор: придётся грести вёслами.

— А я где был?

— Считай, что сегодня твой второй день рожденья — солдат похлопал меня по плечу. На Глыбе кстати, как и на мне, не было намордника. Мы и так, по сути, мертвецы, не лучше, чем капитоловские аборигены. — Тебя стало уносить течением, но ремнём зацепило за вон ту штуковину.

Диггер указал на то, что стало вместо мотора да и вообще заднего борта лодки. Металлическая балка торчала словно дерево-урод.

— Вот ещё что: вещи твои не пропали, всё на месте. Пока ты был в отключке…

— Сколько времени? — перебил я.

— Да минут десять. Без тебя я не могу вести лодку один, с течением не справиться. Так вот, винтовку то я перезарядил, но советую пока «штурмовика» взять. Запасных пуль у тебя не осталось. Не знаю, что ждёт нас впереди, так что прибереги патроны.

— Глыба, сколько до выхода из преисподни осталось?

Солдафон стал светить по сторонам, разглядывая стены. Водорослей здесь уже приходилось меньше, зато всё было усыпано мхом. Мох, как присоски на лианах, пульсировал и даже, чёрт подери, светился! Алый удушающий свет. Подобно лампам аварийного освещения (или мифическим радиоактивным грибам), только те были живыми. Я заметил нескольких рыжих тараканов, скрывшихся под водой. Без комментариев.

— Думаю, около двухсот метров — наконец сказал боец. Сталкер, как бы оценил Пашка с Академки. Только вшивой Комнаты здесь отродясь не могло быть.

Через несколько метров новая и последняя напасть настигла нас. Летучие мыши. Удивительно, но те выглядели так, как до Катастрофы, разве что агрессивнее. То и дело отвлекаясь от вёсел, мы с Глыбой палили по тварям, которые никак не хотели сдаваться. Будто мстили за осьминога, за аллигатора, разделавшегося с Градом, за краба с рожей акулы-молота, повинного в смерти Горца. Человека, спавшего нас ценой своей жизни. Лучшие люди уходят первыми. Пули же рикошетили от стен и потолка, размалывая в клочья живой мох со специфическим мерзким пищанием. В полсотни метров до конца Стикса нам уже приходилось орудовать ножом, сцепляя друг с друга мышей. Вёсла унесло в сторону, а нас затянуло в течение. Река стремительно мчала лодку вперёд. Всё закружилось с немыслимой скоростью, затрещало и завизжало. Не хотело отпускать, не хотело прощаться.

— Глыба! — Кричал я, стараясь перекрыть гул мышей, рокот течения и звуки автоматной очереди.

— Ага?!

— Знаешь, почему нас Стикс держит?!

— Ну?!

— Мы не заплатили ему вонючие монеты за переправу!

Глыба захохотал так, что перекрыл все звуки. И вместе с ним в иной реальности близ платформы Кузьмолово ржал номер 3. Какофония разносила голову в клочья. А впереди маячил свет, буквально в нескольких метрах. Гермоворота стремительно закрывались. Там, на другой стороне Стикса. На станции метро Лесная. Уровень воды стал намного меньше. Железный каркас царапал то, что в своё время было рельсами. Две летучих мыши вылетели за ворота, но тут же были разнесены выстрелами. Ещё одну Глыба положил с автомата точно в башку. Ошмётки упали в лодку. Вместе с ними гермоворота захлопнулись, а нас двоих успело выбросить на станцию, пока там, с другой стороны, лодка с грохотом не разбилась вдребезги.

Глава 3. ЗАГАДКА ЛУНАЧАРСКОГО

Белый потрескавшийся потолок. Так, стены не мягкие, значит, я не в психушке. Уже хорошо. Кровать, на которой я очнулся, состояла из картонных ящиков, наполненных доверху всяким тряпьём. Поверх всего этого ноу-хау продырявленный матрас и одеяло. Подушки не было. Значит, я в метро. Пережил форсирование Стик… Ненасытный молоточек боли ударил точно в висок. Да-да, лучше не вспоминать, хотя события последних двух часов забыть, по-моему, невозможно. Второй амнезии мне точно не пережить. Или третьей? Уже сам сбился со счёту.

В комнате, по размерам чуть больше той, в которой проживал давний герой, пусть и вымышленный — Раскольников, я успел лишь разглядеть прислонённый к углу ремингтон, пока не зашёл Антон Сомов. Я узнал его сразу. Удивительно, но удары по башке влияют на мою память лучше, чем что-либо другое. Неужели, Кензо мне собирается лоботомию сделать? Сомов — молодой парень, располагающей к себе умом и внешним видом. Человек, открытый в общении, к тому же умён не по годам. В отличие от того же Карпова, не просиживается под охраной в убежище.

Антон — мэр пограничной станции Лесная. Пограничной в виду того, что бордюрщики, коммунисты и кировские анархисты не считаются с севером Красной ветки, ибо тот отрезан от остального метро рекой. На деле — 4 станции (Девяткино не в счёт) являются самыми безопасными в плане про- и выживания. Вдали от войн. Так и так, Сомов был знаменит и другим: пять лет назад в год своего совершеннолетия (в питерской подземке оно по-спартански начиналось с пятнадцати лет) изобрёл самогонный аппарат.

— Вот, Молох, держи — прочитав последнюю мысль, протянул мне мэр гранёный стакан с серой мутной жидкостью в ней.

Что и следовало ожидать — самогонка, в миг поставившая меня на ноги. Ядрёная, сволочь. Не позабыв о такой универсальной «закуске» как рукав, я втянул ноздрями перемешавшиеся с освинением запахи протухшей рыбы, крови и пороха. Так, уважаемые, пахнет смерть. Не хватает палёной резины.

— Как там Глыба?

Сомов не успел открыть рот, как зашёл диггер собственной персоной. Словно стоял за дверью, подслушивая. Как в дешёвом теле-шоу, когда герои выходят строго по команде, пока им не скажут. Но то мелочи. Конечно, я был рад, что боец остался в живых. Единственный человек, который прошёл мясорубку вместе со мной и увидел геенну. Может, благодаря Глыбе я окончательно не сошёл с ума.

— Здоро́во! — солдат растянулся в улыбке. Такой пугать детей по ночам, рассказывая истории о домовых и буках, засевших в шкафах. Или о крысах в тоннелях.

— Здоровее видали! — мы по-братски обнялись.

Как мне стало известно, при падении мы с Глыбой оба не хило ударились головой и пролежали в отключке четыре с лишним часа. По моей прикидке скоро наступит вечер, так что не стоило здесь особо задерживаться, дабы успеть к отбою на Площадь Ленина. А это как-никак два немалых тоннеля впереди. Ночью меня точно никто к медикам не пропустит. Станция неспокойная, пусть я и приду со стороны Альянса, а не с захваченной Чернышевской. Кто знает? Может, я шёл по путям Гренадёрская — Ботаническая, как раз принадлежавшим москалям? Нет, риск ни к чему — патруль там дай Боже на Ленина.

— Что насчёт Луначарского? — спросил Глыба у Антона.

— Гм. Он был вчера здесь, взволнованный такой, явно спешил. К нему ещё двое прилипли с Калашами. Типа, сопровождающие. Рыла ещё те, скажу я вам. Шли к медикам, но не знаю, с какой целью. Говорил, мол, секретно. Ответы стоит искать на Выборгской.

— В смысле? — вскинул бровь диггер. От такого взгляда даже у меня по коже прошёл холодок. Эх, не хотел я с воином прощаться на следующей станции.

— Всё просто — Сомов набрал воздуха в грудь. — На Выборгской у него там свой человек, бывший диггер, вроде как. Звать Кузнец. Не потому что мечи куёт, а потому что делает нелегальные огнестрелки, которые позже идут в оборот по всему метро. Куёт их, как кто-то крылато высказался. Ювелирная работа, в срок. Всё как надо. Слышал такое, что Веган снабжается оружием через Восстания и Маяк. А Кузнецу что? Чистый навар, не жалуется. Мироед одним словом. Вон, штурмовая винтовка — тоже его рук дело.

За массивным плечом Глыбы я заметил торчащий ствол М-16. Интересно, куда винтовка Горца делась? Не помешало бы в дополнение к моей «малышке».

— Короче, Луначарский поведал — продолжил мэр. — Что у него намечена встреча с этим Кузнецом. До Ленина они будут добираться вместе с ним. Важен ему он был зачем-то. Губернатор Академы то вашей — умный мужик, а угодил, чувствую, в такую жопу. Ладно. Как вам обоим известно, он так и не дошёл до Выборгской, а Кузнеца, в свою очередь, задержали на станции под подписку, пока вы не прибудете туда и лично не разберётесь во всём сами.

— Антоха, у меня немного другая цель намечена — взял я инициативу.

— Это-то я знаю. Не мне вам давать распоряжения. Поступайте, как считаете нужным. В общем, джентльмены, настаиваю оглядеть станцию, а там как пожелаете. У нас пути между Лесной — Выборгской открыты, на КПП доложу, не волнуйтесь по этому поводу. И ещё вот что — вещи ваши у патрульных. Идите ко Второму посту. Вам, в принципе, как раз туда. А мне, увы и ах, надо идти.

— Давай — сказал Глыба на автомате. Сам наверное не сообразил, что сморозил, но зато потом поправился. — И это… Ну, спасибо.

— Да не за что.

Я же удостоил Сомова взглядом и кивком. Мэру Лесной я доверял. Чуял за версту, что Карпов и даже Постышев с Васьки лгут, а паренёк, что стоял только что перед нами, искренен. Тоже самое усёк и Глыба. Мы с ним переглянулись. У меня ни с того ни с сего по телу опять пробежали мурашки.

— Ну что, Молох, дрябнем перед выходом за наше второе рождение? — Достал солдафон из-за пазухи непочатую бутылку самогона.

— Но по одной! — скривил я губы в подобие улыбки. И она была искренней, чёрт возьми! Так мне улыбалась…

— Рита! — крикнул я. — Стой!

Участок от Кузьмолово до Токсово сразу после первого километра маршрута был крайне опасным. И я откуда-то это, блин, знал. Словно гулял здесь в свободное от время дел, наслаждаясь такими желанными радианами в своём организме. Сарказм — хорошая порой штука, не так ли? Моя вторая половина шла впереди всех. Но дальше ходу не было: впереди ловушки.

Подняв вверх кулак, я показал знак бойцам, чтобы те замерли на месте. Медленной поступью Рита возвратилась ко мне. Я был наготове. Прямо на нас шёл поезд. Рельсы от бешеного стука колёс дрожали под ногами. Я отсчитал ровно десять секунд прежде, чем свет фар поезда-призрака, появившегося из ниоткуда, опалил сетчатку глаза…

Ослепляющий свет. Такой, наверное, видит человек перед смертью. Где-то слышал, что белый свет — неизвестный химический процесс во время отмирания головного мозга. Сейчас глаза заливала зелёная гамма. Минуту, почему зелёная?

— Молох? — Глыба одёрнул меня.

— По ходу, у меня снова вспышки в памяти — задрав голову, я глядел на лампы дневного освещения. Те наливались ярким зелёным светом, создавая ощущение, будто находишься на природе, в лесу.

— Выпили то по сто капель — солдат хлопнул меня по спине, чуть ли не вбив лопатку в ключицу. — Держись, друг.

Лесная по типу платформы представляла собой островную станцию. Колонны перронного зала выполнены из белого мрамора, полы из серого гранита. Путевые стены облицованы зелёными вкраплениями, освещение такого же цвета. Справа и слева от нас то и дело появлялись парники со всевозможными растениями. Здесь выращивались сельхоз культуры, экзотические цветы, названиями которых даже не хотелось выкручивать себе мозги тупой отвёрткой. Освещение и нужную температуру поддерживали люди в белых халатах. Возможно, выпускники Лесопилки. Это вам не свинари с Политеха — двуличные, вечно грязные, подозрительные ко всем и всему. Что касается Глыбы, так тот вообще не замечал цветов, лишь шёл вперёд, как сквозь воздух глядя, который, если бы был материальным, тотчас бы в панике убежал. Палатки на Лесной встречались реже, чем рассадники. Вот где у нас располагались самые настоящие ботаники.

На посту КПП дневальные вручили мне противогаз, нож, фонарик (новый) и авоську с консервами и водой. Глыбе вверили тоже самое, плюс магазин к М-16.

— 28 калибра мы тебе не нашли — обратился один из патрульных ко мне. — Калаш, сам понимаешь, дать не можем. Война. И так каждая пуля на счету, не говоря о пушках.

— И на том благодарствую — буркнул я. Штурмовую винтовку, по-видимому, я в самом деле просрал. Или же лесные себе забрали, что скорее всего. Но я не был на них зол: ботаники помогли и так всем, чем можно.

Мы с бойцом уже вступали в пасть тоннеля, как сзади нас кто-кто окрикнул. Чёрт, никак не дают уйти. К нам бежал Сомов.

— Хотел ещё раз попрощаться и пожелать удачи — Антон глядел на меня и Глыбу. — Я вот что подумал. Мне кажется, вас подставили, отправляя через Стикс. Хотя, уверен, для вас это не секрет. В общем, надеюсь, это поможет в пути.

Мэр Лесной протянул нам две осколочных гранаты Мк2. Вот так дела. Без лишних слов мы кивнули Сомову, обняли его, как заботливые родители обнимают детей. Я тут же принялся убирать гранату в нагрудной карман костюма. Не прошло и минуты, как Антон возвращался обратно на пост. Мы с Глыбой, взяв фонари в одну руку, оружие в другую, двинулись навстречу бездне. Как причитал один из давних философов: «Чем глубже ты заглядываешь в бездну, тем глубже она заглядывает в тебя». Знать бы вот конкретнее, чья фраза.

Путевые лампы вслед за рельсами пролетали одна за другой. Метры ускользали от нас точно песок сквозь пальцы. Там, где освещение по какой-то причине отсутствовало, Глыба шёл лёгкой поступью впереди, а я находился сзади для прикрытия. Осилив добрые две трети тоннеля, я вдруг почувствовал жар во всём теле. Виски задрожали, дыхание перехватило. Как треснули ногой с разворота в грудь. За нами кто-то наблюдал…

Я резко обернулся назад, но никого не увидел: тоннель, кроме нас двоих, был девственно чист. Тишина давила. Спрессовывала вместе со всеми потрохами. Ощущение, будто находишься в морге. Вот-вот чёрные пакеты изнутри расстегнутся и из них полезут обезображенные трупы, протягивая к тебе свои ручища. Ага, почти как в Капитолово.

— Я тоже думаю, что за нами кто-то идёт по пятам — подтвердил солдат моё диггерское чутьё, которое пока ещё не подводило.

— Глыба — замер я, словно боясь упасть. Земля под ногами предательски уходила. — Что там такое впереди?

Чувство дежа вю охватило меня. Один раз мы уже напоролись на осьминога с водорослями вместо щупалец, второй раз не хотелось наступать на тоже самое дерьмо. К тому же в один день. Около Глыбы по правую сторону зияло одно из немногих ответвлений от главного тоннеля. Не самое время исследовать катакомбы славной подземки. След крови отчётливо тянулся в сторону альтернативного пути. Там же что-то висело на кабелях. Нет, не просто висело, а было, мать вашу, распято! Ожидая чего угодно, я облизнул пересохшие губы, после направил луч фонаря на недвижный объект, попавший сюда явно не по своей воле. Свет фонаря скользнул по неизвестному предмету выше, ещё выше, пока наконец не выхватил из покрова тьмы самый настоящий кошмар.

— Срань Господня! — перекрестился Глыба. Я чуть не выронил фонарик из дрожащих на тот момент рук. — Да это же…

Но боец не договорил. Всё и так было яснее некуда. «Доброго пути», — говорит Луначарский, пожимая мне руку перед отправкой в Кавголово. Губернатор Академки, разделив участь Христа, висел перед нами на стене, прибитый к той гвоздями. На шее обмотан кабель, не давая голове склониться. Видимо, им его душили. Странно, как электричество не пропустили, зажарив политика как утку. Взгляд Луначарского навечно направлен в сторону. Глаза — два стёклышка. Печальная картина: великомученик, сошедший с иконы. Рядом же лежало двое тел (личная охранка?) с перерезанными глотками. Удивляет только, как и их не распяли. Может, не успели?

— Я ничего не понимаю — чувство нереальности происходящего вклинилось в мозг, трахнув его от всей души.

— Молох — Глыба повернул меня к себе, заглядывая прямо в глаза. — Такое могли сделать только грёбаные религиозные фанатики! У меня у самого куча вопросов, но мы срочно должны попасть на Выборгскую. Ради нашей же безопасности. Не мне тебя учить, что первостепенное — жизнь, затем всё остальное. Похоже, это фанатики идут за нами от самой Лесной.

— Так чего мы ждём?! Сам хочу отсюда убраться, пока нас не застали врасплох как вон: этих.

— Загадка Луначарского какая-та — прощебетал вполголоса Глыба понятную только для себя фразу, когда позади нас послышались шаги.

Четверо фигур появились из-за угла с самозарядными карабинами калибра 7, 62 миллиметра. Своеобразный квартет фанатиков был одет в серые туники, скрывавшие лица. Называется: «Здравствуйте, люди, я прилетел с Марса». Через секунду выстрелы посыпались в ту сторону, где только что стояли мы с Глыбой. Пулями изрешетило и так мёртвое тело Луначарского. Всего одна минута длилась бесконечно. Такая пушка, как известно, скорострельная — аккурат за шестьдесят секунд может выплюнуть до сорока пуль. Куда-то отлетела правая рука бывшего губернатора. Оставалось дивиться, как так вышло, ведь конечность была пригвождена, а сейчас вместо неё даже гвоздя не было, только культя и оборванные искрившиеся провода. Всё таки под напряжением кабели. А некоторые до сих пор уверены, что тока в них нет с того момента, как разом «по техническим причинам» остановились все поезда.

Мы стояли за ещё одним ответвлением, которое я успел заметить в самый последний момент. Фанатики нас видеть не могли. Мы с Глыбой долго не ждали. Страх свой я загнал куда подальше. Оставалась холодная решительность, просчёт с отсутствием каких-либо сомнений и эмоций. Или ты, или они — другого не дано. Глыба вынырнул из-за угла как засадный полк на Мамая во время Куликовской битвы — внезапно, агрессивно, не оставляя каких-либо шансов неприятелю. Первого фанатика отбросило на пути под автоматной очередью. Один из врагов, стоявший ближе всего к засаде, направил карабин точно на Глыбу. Но спуск он нажать так и не успел — я накрыл его точно в голову со своей «малышки». Двое других убийц попятились назад. Глыба свистнул мне, указывая на того, который пытался скрыться с правой стороны основного тоннеля, а сам побежал за чудиком, ринувшимся в другую, обратную сторону. Успели, гады.

На некоторое время мне показалось, что я успел добежать до поста КПП на станции Выборгская, но нет — то была покосившаяся постройка прямо посреди тоннеля. Напоминало оазис в пустыне — нелепо и захватывающе. Крысы вполне нормального размера копошились у моих ног. «Сюда бы огнемёт как у Чёрного Санитара», — мечтательно подумал я, после чего, не дожидаясь диггера, пошёл в сторону металлического убежища. На пороге меня остановил выстрел, раздавшийся далеко позади, в той стороне, откуда мы шли. Всё ясно. Либо Глыбу подстрелили, либо он замочил врага. Но времени на раздумья не было.

Ржавая дверь скошена. Оттуда ничего, кроме темноты, не было видно. Я взял фонарь в руку, ремингтон положил за пазуху. В таких замкнутых помещениях не удобно было двигаться с ружьём, вот нож — другое дело. Сердце гулко заколотилось. Моим глазам открылось небольшое помещение, в котором, кроме стола, похоже, ничего не было. На столе продукты, покрывшиеся плесенью и старые друзья — рыжие тараканы. Да уж, вот кто никогда не умрёт, какая бы война ни была затеяна, так это крысы и тараканы. А также обитатели морских глубин, скрывавших в себе веками таких существ, которых наш человеческий разум не в состоянии даже вообразить. Про космос и его запредельность подавно молчу.

Тревожный молоточек не успел предупредить об опасности. Неприятель стоял за спиной. Мне не хватило секунды, чтобы обернуться и одним махом всадить нож в горло врагу. «Как же так вышло», — подумал я, когда что-то тяжёлое легло мне на голову и повалило за собой глубоко-глубоко в бездну.

Тьма рассеивалась. Я пытался на чём-нибудь сконцентрироваться, но не выходило. Образ Риты по обыкновению ускользал. Ясен пень, свои воспоминания я не мог контролировать. Но не в них дело. Вопрос в другом — где я? Через некоторое время я смог различать цвета, объекты, но почему-то видел перед собой лишь галогенную лампочку, висевшую на одном проводе. Лампочка Ильича, стрелять-колотить. Провод торчал из голой стены удушающего белого цвета. Больше я ничего видеть не мог, так как был не в силах повернуть шею. По-моему, меня связали не только по рукам и ногам…

Звук отворяемой двери. Непонятные шорохи. Судя по шагам, один человек. Вот оно — невидимое лицо палача (профи?!), скрывающееся под капюшоном туники. Лампа отсвечивает: не пойму, кто передо мной. Вижу только глаза красного цвета. Тьфу! Наверное, глюки. Надеюсь, по крайней мере. Я хочу крикнуть, пытаюсь изо всех сил, но звуки так и остаются у меня во рту — сучий потрох заклеил рот скотчем.

Холодный металл вонзился в меня. Как пойманная рыбёшка, я стал извиваться на столе. Неужели, конец? Пробило печень: я это чувствовал. Секунду, почему именно печень? А ЧТО ЖЕ ТОГДА НАХОДИТСЯ С ЛЕВОЙ СТОРОНЫ БРЮХА?!

Боль… Боль придаёт агрессию, агрессия меняется смирением, смирение — слабостью и угасанием. Уже после наступает…

Дверь вышибло. На пороге стоял Он, развальцовывая фанатика из автомата.

— Сашка! — кликнули меня по имени. От вопля задрожал стол.

Треклятые верёвки ослабили натиск рук и ног. Затем шея. Затем, выдрав скотч, я смог поймать воздух ртом, но из того потекла кровь. Глыба взял меня на руки. Боже, он жив, а я мёртв. Финальная картина так и застыла в немых глазах — струйка крови, стекающая на серый пол (или небо?), пока диггер бежал со мной по тёмному коридору всё и дальше и дальше.

… уже после наступает на огромной скорости, точно бешеная свинья, поезд.

Схватив Риту за талию, в последний момент я уволок её в сторону от рельс. По началу я ничего не видел и не слышал — фары будто вырвали глаза. Гудок железной машины ударил прямиком в барабанные перепонки. Ошарашенные бойцы бежали к нам. Первый и Второй помогли встать с земли прежде, чем поезд, резко снизив скорость, остановился где-то в пару сотнях метров от нас.

— Молох, ты в-в курсе, что это м-может б-быть? — заикаясь, спросил номер 4. Не от страха, а от удивления. У бойцов до земли дружно отвисли челюсти: ей Богу, выглядело страшнее, чем воочию лицезреть ходячего мертвеца.

Я отрицательно мотнул головой. Впервые в жизни наблюдаю такую чертовщину. Посреди глухой местности, населённой разве что чудовищами да напичканной ловушками, застать движущийся поезд — многого стоит. Как минимум, смотрится психоделично.

Я дал команду следовать обратно в сторону прибывшей посудины. Как будто та специально нас поджидала. С каждым шагом холодок всё больше опутывал меня колючей проволокой. Резал по живому. Внезапно мне стало страшно за солдат, за Риту, то, что я их веду на верную погибель. Прошло несколько минут (а казалось, часов), как поезд оказался прямо перед нами. Точнее, два вагона: головной и пассажирский.

— САПСАН — чуть ли не по буквам прочитал номер 1 надпись на белом вагоне с тонированными окнами.

Аве как — никакой это не поезд-призрак, хоть и выглядело иначе. Из головняка и гостиницы на колёсах никто не выходил и явно не собирался. Твою налево! Я дал команду рассредоточиться: мы с Первым и Вторым обходим пассажирку с правой стороны, Рита с, соответственно, Третьим, Четвёртым и Пятым — с левой.

В вагон, как оказалось, бизнес класса входила именно наша группа. «Патрулируйте головняк», — бросил я второму взводу перед тем, как войти внутрь. Нас встретил длинный проход, уходящий в сторону противоположного окна. Слева и справа — тёмно-синие сиденья. Где-то их не хватало, словно те были вырваны с корнем, где-то из кресел торчали пружины. Так мы дошли до конца пассажирки. Ничего особого, самый обычный…

Звук Калашей (ремингтон был только у меня) разорвал тишину снаружи вагона. Втроём мы пулей выскочили из бизнес класса. Тогда я и увидел Их, существ под два с половиной метра высотой, лишь издалека напоминавших людей. Один раз мне пришлось столкнуться с таким монстром, а именно — веганцем. Я был на Выборгской, когда из ниоткуда прибыло Оно. Вероятно, через недостроенную Гренадёрскую или же Арсенальную: обе станции так и не увиденной нами, «живыми костяшками», Седьмой (Кольцевой) ветки. Как раз шесть пуль пришлось спустить в грудь существу, бережно оставив два последних патрона для его изуродованной макушки.

Здесь и сейчас нас изучало трое веганцев. С ума сойти, как они там разместились в кабине? Я тут же оценил обстановку. Тела Третьего и Четвёртого покоились позади псевдолюдей. Как с издёвкой, солдаты сидели, аккуратно прислонившись к переднему колесу. Их головы были размозжены чем-то тяжёлым. Из черепных коробок вываливались мозги… Риты и Пятого не было.

Гнев. Деструктивное чувство. Способно слепо уничтожать всё, что попадётся на глаза. Особенно если он вытекает из любви. Я завопил что есть мочи, начиная палить по веганцам. Странно, но они как будто смирились со своей участью. Даже не то, что смирились, а хотели что-то сказать. Сказать лично мне, а потом только сыграть в «Жмурки». Но мы их опередили. Двое сдались под градом пуль, распластавшись на земле близ Третьего и Четвёртого. Последний из веганцев пытался бежать, но с другой стороны поезда уже материализовались Рита и Пятый (уф, живы), расстреляв попавшего в ловушку великана в упор. Тот ещё что-то пытался причитать, истекая кровью.

— Ты-ы-ы-ы-ы — на последней ноте выдохнул представитель Империи, протянув свой длинный костлявый палец на меня. Я направил на монстра винтовку. Плавно спустил курок. Часть скальпа отлетела, но рука-плеть ещё несколько секунд указывала на меня, пока и та не упала навечно.

— Да что же здесь произошло?! Доложить обстановку! — в сердцах обратился я к девушке и к номеру 5. Я благодарил судьбу за то, что Рита осталась в живых, но чувства в данный момент находились по другую сторону баррикады.

— Когда ваша тройка вошла в пассажирку — Рита взяла на себя инициативу, при этом тщательно подбирая слова. — Мы не спускали мушки с головного вагона. Первым исчез он (женщина указала на Четвёртого), затем он (Третий).

— Как исчез? — номер 2, как и я, ни черта не мог понять.

— По-видимому, эти гады утащили бойцов за ноги. Поймите, это был тупой развод! Засада! Веганцы всё это время сидели под поездом, выжидая нас. А мы, как дети малые, попались в их мышеловку.

Что за чушь?! Я глянул под вагоны — действительно, место между днищем Сапсана и рельсами вполне хватало, чтобы там мог уместиться пусть такой великан, как резидент Империи. Веганцы были умнее, чем я ожидал. По крайней мере, лишиться двух бойцов на таком раннем этапе я никак не предполагал. Далее Рита воссоздала то, что произошло позже. А позже, по сути, ничего такого и не было: из-под головняка брызнула фонтаном кровь, затем два трупа с раскочегаренными башками появились на земле. Рита и Пятый бросились за поезд, а спустя секунды появились мы. И как только веганцы успели вылезти? Гибкие сволочи, однако.

Последовала немая сцена. Мы решили отнести тела в сторону леса, благо ловушки были чуть поодаль. На то, чтоб закапывать но́мера 3 и но́мера 4 времени не было. Скоро начнёт темнеть, а мы ещё в Токсово, вот тебе на, не попали!

— Я вначале кое-чего не заметил — нарушил молчание Первый, когда мы уже возвращались к поезду. — Но как Сапсан вообще сюда попал? Мы же на линии Финляндского вокзала, а не Московского.

— Думал, ты помнишь — решил Пятый освежить память диггера. — Буквально за пару дней до Катастрофы, когда ничего не предвещало беды, электропоездам Сапсан решили расширить географию и пустить их через Финбан по маршруту Питер — Хельсинки.

— Да пошёл этот маршрут! — номер 1 сделал такую рожу, что все невольно засмеялись. Своеобразный пир во время чумы. Хм, только смех и чувство надежды ещё держали нас на белом свете. Когда придёт отчаяние, тогда наступит конец. Ядерный взрыв? Смерть? Ни хрена подобного.

Мы постояли у Сапсана некоторое время, после решили идти по железнодорожным путям, сведя к минимуму попадание ловушек. Странно, что у поезда отсутствовал второй головной вагон, должный быть в конце. Вывод напрашивался один: веганцы специально сняли его с состава, чтоб никто не вернулся. Это был билет в один конец.

— Предполагаю, что отцепленный головняк Сапсана находится где-то рядом с нами — озвучил я новую мысль. — Дело в том, что Токсово — конечный путь. Рельсы там выкорчевало из земли после Катастрофы. Слышал такое, что вплоть до Кирилловского — сплошная вспаханная земля, усеянная минами, так что попасть на север Ленобласти, в Выборг или даже в Финку не представляется возможным. Если только не дойти пешком до Кирилловского через ловушки, а это порядком 70 километров. Так вот, веганцы взяли этот, по ходу дела, единственный хозный состав где-нибудь вблизи Токсово. Наша надежда, чтоб мы поскорее наткнулись на головняк и оставшийся путь проделали на колёсах.

— А сколько от Токсово до Кавголово? — подал голос Пятый.

— Да около четырёх километров. Там сделаем привал, затем пойдём пешком.

Судьба наконец-то благоволила — ещё через километр от точки, где нас чуть не сбил поезд, мы обнаружили тот самый головной вагон. Одновременно радость и досаду испытал я. Последнее от того, что не надо нам было возвращаться к тому подставному поезду, а просто пройти ещё 15–20 минут пешком. Тогда бы никто не умер. Любопытство до добра не доводит.

— Ву а ля — улыбнулась Рита.

Спешить уже было некуда. Мы устроили привал на полчаса около Сапсана: в двух километрах от Кузьмолово, в восьми от Токсово. Глушь. То и дело слышался из леса вой, который с каждым разом становился всё громче и громче. Высоко в небе парили птеродактили, почуяв свежее мясо. Но спускаться те пока не намеревались. Птички уже знали по Питеру, что люди (диггеры) — опасны и жестоки. Мы сами решили не испытывать судьбу и прошли в кабину. Номер 5 устроился в сиденье машиниста.

Головняк плавно тронулся. Теоретически, такая махина может развивать скорость до 350 км. в час, но мы не стали рисковать. Стрелка спидометра не превышала отметки в пятьдесят. По моим подсчётам, примерно через 10 минут наш оскудевший отряд должен приблизиться к нужной платформе. Дабы не беспокоить понапрасну, я утаил от бойцов самое важное — в Токсово мы можем наткнуться на мутированных бизонов.

Надо сейчас сказать…

— МОЛОХ!!! — на номере 5 не было лица. — Тормоза отказали!

У меня засосало под ложечкой. Я схватился крепче за Риту, она — за меня. Я чувствовал сумасшедший стук сердца в её груди. Странно, но именно в этот момент моя любовь к спутнице была как никогда сильнее. Даже когда та будет умирать на моих руках…

Первый и Второй, сидевшие за нами, принялись креститься. Вот не подумал бы, что такое может произойти. Повторю: «Не следует человека судить по внешности». И эти мысли кружились у меня в голове, вращались со скоростью мира, пока до места, где рельсы заканчиваются, не оставалось каких-то двадцать метров.

Десять, пять, полметра…

Раздался дикий скрежет.

И тогда вагон полетел с отсутствующих рельс по наклонной.

Глава 4. БЕСПЛОДНЫЕ ЗЕМЛИ

Не дай Боже кому-нибудь побывать в крысятнике: метрошной тюрьме. Лучше сразу в карцер. Если в «одиночке» сутки растягиваются на недели, то здесь 24 часа проходят за вечность. В пору сойти с ума. Комната метр на метр, не прилечь, не присесть — если только коленки к себе не поджать. Тюрьма названа так потому, что для неё характерны небольшие отверстия, в которые то и дело просачиваются крысы. Даст фору НКВДшным допросным камерам, существовавшим за век до Катастрофы. В питерской подземке крысятников было пруд пруди, но использовали их крайне редко. Гражданский Альянс имел такую тюрьму в тоннеле между Выборгской и Площадью Ленина. Фактически она являлась южной оконечностью Альянса, точкой «Б» на прямой линии. В помещении находился человек в грязно-синем комбинезоне, делавшим того похожим на грёбаного Марио из одноимённой игры давних.

— Я тебя могу прямо сейчас закрыть и оставить здесь подыхать — заговорил великан, стоявший напротив арестанта.

Сантехник занервничал. Руки и ноги отплясывали чечётку. Язык так и поворачивался сказать: «Ты не посмеешь», но, глядя в решительное лицо оппонента, мужик решил не возражать. С него требовались всего лишь навсего ответы на несложные вопросы. Пускай потом и убьют, но лучше так, чем заживо гнить в «родной» землянке.

— Хорошо, я всё расскажу! Но известно мне немного.

— Валяй. Но учти, ложь чую за километр.

— Помилуй, какая ложь? Луначарский попросил меня, чтобы я провёл его к Вано. Сам понимаешь, сунется он со своими телохранителями туда и что? Пакуй чемоданы, здравствуй цемент на ноги и дно на Горьковской. А у меня с властителем связи: на Маяк попасть не составляет особой проблемы. Оружие там, поставка.

— Знаем. От темы не уходи.

— Сдать губернатор хотел некоего диггера вроде нас с тобой, который следовал с вами. Он не назвал его имени, говорит, тот должен попасть на Волковскую. Я ещё восклицаю: «Это же невозможно пройти бордюрщиков… запасные тоннели с Куполом тоже не вариант». Оказывается, солдату выдали депешу на обучение — умный ход.

— С какой целью он хотел сдать бойца?

— Здесь всё понятно как у камикадзе в штурмовике: чтобы тот не попал куда надо. Луначарский не мог по телефону связаться с Вано: прослушка повсюду. Да и опять же, откуда тот его знает? Вот губернатор и решил взять инициативу на себя. Форсирование Стикса тоже его рук дело, но недооценил он вас, в итоге сам сгинул.

— Тебе то откуда известно?

— Не зря у меня большие уши — сделал ухмылку арестант. — Когда ты, ни свет, ни заря, пришёл весь в кровище как после скотобойни на Выборгскую, то я уже не упускал ни единого твоего слова.

— Допустим. Кто ещё причастен к нашей облаве?

— Не подумай, что я тебя пытаюсь надуть, но, кажется, что Карпов. Сладкая парочка. Хотя мэра я не очень-то жалую. Но это догадки.

— Приморские как-то задействованы в спектакле? Постышев?

— Нет. По крайней мере, не слышал такого.

— Имя Кензо тебе говорит о чём-нибудь? — теперь уже великан засуетился. Как разговор, так, тем более, и оппонент порядком достали.

— Диггер с Адмиралтейки: толковый парень!

— Учтём. Ладно, последний вопрос: что это у вас, выборгских, за такой дебильный знак на груди? — мужик указал на нашивку комбеза, изображавшую чёрно-белый символ:

— Ах, это-то… Мы решили флаг Северного Альянса придумать. Его, так сказать, знамя.

— Мишень?

— Не-е. Знак Зодиака: давнего убийцы, личность которого осталась небытию.

— Слушай, мне даже не интересно спрашивать, что это значит и кто такой бред придумал. Вообще, хотел бы тебя пришить, Кузнец, да руки марать не охота. К тому же слово моё железно. Чтоб я тебя в ближайшее время на территории Альянса не видел, иначе прибью, усёк?

— В чём проблема, брат?

Собеседник не ответил. Пора было трогаться в путь, к тому же путевые тоннели — одно из самых ненадёжных мест Питера. Вроде, всё под контролем, да надо на ровном месте свалиться огромной куче дерьма! А если на голову? Успевай только завещать своим близким патроны, провизию и вшивую палатку-домик. Великан двинулся в сторону Площади Ленина, Марио же проследовал в другую. Перед тем, как избавить друг друга от своей компании, Кузнец окликнул мужика:

— Слушай, Глыба, если не секрет, что стало с тем диггером в итоге?

— Его убили.

Солдат шёл по путям, глядя себе под ноги. Рельсы мирно проскакивали друг за дружкой. Вторая половина тоннеля, идущая после тюрьмы, освещалась флуоресцентными лампами, ознаменовывая тем самым владения военмедиков. Вот так из кромешной тьмы параши в светлую цивилизацию. До поста КПП оставалось не более ста метров.

Глыба обмозговывал, как поступить дальше. Для начала стоило связаться с Карповым через военмедиков, но что ему сказать? Может, вовсе залечь на дно? Скажем, на Лесной? Так и так, для начала необходим отдых, а там на свежую голову думать. Единственное, что точно было ясно, о чём диггер не спросил Кузнеца — гибель Луначарского. Фанатик, которого солдат догнал на пути к Лесной, на грани смерти успел поведать, что засада была организована исключительно ими ради святой веры в пришествие нового Мессии. Все недостойные, а именно те, кто не верует, должны были отправиться на тот свет — такова воля Исхода. «Идиотизм», — хмыкнул Глыба себе под нос. И ведь таких придурков развелось немало в метро. Оставалось лишь снять шляпу перед их изобретательностью. Из фанатиков получились бы неплохие диггеры. Хорошо, Григорьев? Нормально, Кон…

— Пограничная зона!

Не успел Глыба довершить свою мысль, как прямо перед ним замаячил пост КПП.

Что есть Бог? Как Он выглядит? Существует ли Он вообще? На такие вопросы можно ответить лишь отдав концы. Я же скажу Вам: «Да, Бог существует». Но выглядит Вездесущий ни как старец с длинной бородой и посохом, восседающим на троне, а как мордоворот, поджидающий Вас в тёмном тоннеле, готовый отжать последнюю мелочь. Как ни странно, но лицо, свисавшее надо мной точно старшина над уснувшим на посту солдате, было мне до боли знакомо. Святое дерьмо, да это же…

— Глыба?!

Диггер заулыбался, готовый меня обнять, но делать того не стал. Я сразу усёк, что в целях же моей безопасности. Я сам до сих пор не мог поверить в то, что нахожусь под землёй города, который некогда считался Северной Венецией.

— Как это понимать? Я уже концы с концами свёл, чтоб мне Блокадника встретить!

— Блокадника пока не надо — Глыба шире растянулся в улыбке. Ещё чуть-чуть и щека у солдафона явно треснет от удовольствия. — Не волнуйся, ты в лазарете у военмедиков. Они воистину творят чудеса: быстренько на ноги поставили.

— Но как им удалось? Ранение в печень, несовместимое с жизнью.

— Как по учебнику звучит. Угу, печень. Молох, на то они и медики, что всех исцеляют. Скоро плуги-вуги отплясывать будешь. Тебе регенерировали клетки или что-то в этом духе. Новая здешняя методика. Чего ты хочешь? У них даже МРТ есть. Чёрте знает откуда аппарат вообще взялся, если ленинские его сами не собрали из того, что было.

— МРТ?

— Ну да, МРТ, огромный магнит. Не в этом суть. Тебе повезло, что шизоидный на всю голову фанатик потащил тебя тогда в обход Выборгской на Сампсониевскую.

В ближайшее время Глыба ведал мне всё то, что происходило с нами три дня назад. Именно тогда меня убили. Оказывается, фанатик, следуя недостроенными железнодорожными путями, приволок меня к Сампсониевской. Станция, которая не существует ни на одной карте метро, служила переходом с Седьмой линии на Первую. Пересадочный узел — Выборгская. Я оказался пленником Кольцевой ветки, принадлежавшей москалям. Поскольку Глыба боялся, что помазанник Исхода заметит его и юркнет в один из закоулков бесконечного лабиринта, то решил двигаться в стороне. В противном случае, наш след навсегда был бы утерян. Так дорога привела диггера на КПП станции Выборгская 2, более известная как Сампсониевская.

Слушая Глыбу, мне приходилось в уме рисовать запутанные схемы метрополитена, которые я так и не увидел. Не увидят и мои потомки, если они у меня, конечно, будут. Помню времена до Катастрофы, когда обещали проложить три новые ветки. Насколько я знал, план развития питерской подземки был принят ещё Советской властью, но ни тогда, ни в новое время станции так и не вышли в большой свет. И то обещали открыть Народную (второе название — Кудрово) в Канун Нового года, да не успели. Ядерная атака обрушилась на наши головы также нежданно-негаданно, как если бы лавина сошла с горы.

Поговаривают, наркоманы с Дыбенко продлили тоннель до несуществующей станции, находящейся вне пределах Петербурга, а именно во Всеволожском районе. Что нынче происходит на Народной — одному метрошному Богу ведомо. Возможно, грибники пытаются проложить подземную дорогу до московских катакомб (или они через Дорогу Жизни хотя бы наладили связь с выжившими со Всеволожска), чем поныне занимаются коммунисты со Звёздной. По-моему, у последних процесс копания в крови. Как Сталин в своё время предложил голыми руками, превознемогая голод и кровь рыть землю для постройки первых станций московского метрополитена, так и у нас сейчас подобное происходит в петербургской колыбели. Что ж, удачи Совку.

— Я на фекального ублюдка обоймы не пожалел! — кусачками вырвал меня Глыба из глубоких раздумий. Фекального. Глыбе не занимать по оригинальности эпитетов.

После того, как боец обнаружил нас, всё происходило по нотам. Расправившись с «исходом», диггер взял меня на руки и, перейдя на бег, двинулся к Выборгской. Оттуда, обмолвившись парой слов, тоннелем до Площади Ленина, где, будучи на станции, меня как следует заштамповали. Приходится диву давать, как я не истёк кровью. По словам Глыбы, до медиков мы добрались в считанные минуты, что сыграло немалую роль. К счастью, переход между Выборгской и Ленина не больше километра.

— Я твой должник — для пущей уверенности пожал я руку Глыбе. — Кстати, ты разрешил загадку Луначарского?

Солдат продолжил рассказ, подытожив его сегодняшней встречей с Кузнецом. Кто бы мог подумать, что Луначарский окажется предателем? Вот подземный Бог его и покарал. Бог метрополитена. То было из старой как мир истории, будто где-то здесь живёт человек, управляющий всеми делами подземки; вершащий судьбы людей и веганцев. Конечно, Божок — очередной миф, созданный для того, чтобы люди верили и окончательно не сошли с ума. Религия — не опиум для народа, а его пласибо. Но до чего может довести крайняя вера, я испытал на своей шкуре. В подтверждении моих мыслей печень легонько кольнуло.

— Ты то сам что думаешь по поводу Карпова? Следовать его заданию? — дослушав монолог, я облокотился о кушетку. Пора было строить план действий.

— Молох, веришь, нет, в душе не е…у. Одно наверняка знать можно: приморские — порядочные люди. Помни, ты три дня пролежал в коме (от последнего слова меня обдало холодом). Все думали, что ты помер. Никому нельзя доверять. До прихода в лазарет я сделал звонок Карпову: он нам дал ещё день, чтобы ты оклемался. Но миссия должна продолжиться. Послезавтра на рассвете действуй согласно плану, а именно — добраться до Волковской целым и невредимым. Не знаю, что опаснее будет: пройти москалей или бесплодные земли.

— Какие земли?

— Не самый удачный эпитет. Я имею в виду два узла — через Владимирскую и Пушкинскую. Территории плохо исследованы. Но и план слегка поменялся. Постышев с Васьки то, как я понял, тоже никому не доверяет, и вместе с Кензо решил отправить ещё двоих бойцов на встречу. Двое пойдут с Адмиралтейской: Кензо и Белый Чулок.

— Странное…

— Она родом с Крестовского — схватив мысль налету, не дал договорить Глыба. — Интересная особа. Сань, ты знаешь, кого раньше именовали Белыми Чулками?

Я отрицательно мотнул головой.

— Женщин-снайперов прибалтийского происхождения. Воевали в девяностых против России. Нет, Чулок промеж глаз нам стрелять не станет. Диггерша просто родом из Литвы, оттого прозвище такое дали.

— Будем иметь в виду. Так… с Крестовского острова, говоришь? Мне же докладывали, что на севере Пятой ветки проживают одни бандюганы.

— Кто тебе такое поведал?

— Вышинский.

— Я аж хотел наехать — Глыба достал из-за пазухи горбуху хлеба, предложил мне. Мы малёхо подкрепились, после чего солдат продолжил; не дело говорить на пустой бунтующий желудок. — Мишка хороший парень, мог бы стать первоклассным диггером. Я с ним начинал свои вылазки. Пойми, у нас в питерском метро всё постоянно меняется, не успеваешь рта разинуть. Вон, вчера слышал, что каннибалы с Просвета ни с того ни с сего поставили ультиматум бордюрщикам. Они их выгоняют со своей территории. До конца недели должны отодвинуть границы за Чёрную речку. Иначе начнётся резня. Отключат генераторы, вырубят нахер свет. Они и без него то видят дай Боже. Что касается Фиолетовой ветки: Отчуждённые — да, живут, но они исправились что ль. Там нет власти, правит анархия, но анархия умно ведётся. Не как кировцы проклятые! Дай власть рабочему классу и пошла-поехала гражданская война. Там же никто ни на что не претендует, не берёт лишнего, паханы не буруют. Молодцы одним словом. Но и чужаков особо не радуют приёмом. Вдруг гегемонию кто попытается восстановить, м?

— Сколько у нас всего в подземке, мать честна́я — не нашёлся я с подобающим ответом.

— Тоже скажешь мне. Да до х…я и больше! Что-то мы с тобой от темы отклонились. Короче, Склифосовский, третьего диггера зовут Владлен Степанович. Не смейся, он коммунист, поэтому так официально.

Не успел я оформить очередной вопрос, как передо мной замаячила вода.

— Вот, попей. На чём я остановился? Ага, Владлен. Наверное, тебе Вышинский говорил что-нибудь о Звёздной, о том, что станция закрытая, никто не входит, не выходит. Как Советский Союз при Иоське и Кукурузнике. На самом деле не совсем… Звёздных также достала власть Вегана и москвичей, поэтому они решили помочь нам. Не больше, не меньше.

— Я вот что обмозговал — на этот раз смог я присесть. — Зачем мне вообще нужна эта помощь? Я и так со временем начинаю всё вспоминать. Правда, последнее такое воспоминание закончилось смертью.

— Да ты счастливчик! Дважды умер и до сих пор жив! Могу сказать по сему поводу лишь одно. Память, наши воспоминания — довольно странная штука, не находишь? Порой, пытаешься что-то вспомнить, а никак, и тут бам! На ровном месте пошли слёзы и сопли. Это, конечно, когда всякая херь лезет в голову. Подумай, Молох, где вариант, что ты всё вспомнишь? Некоторые воспоминания специально могут быть блокированы мозгом. К примеру, ты вспомнишь начало, конец, а что в середине — хоть убей. Мозг как бы защищает сам себя от ненужных воспоминаний. Не от тех, после которых сходил к другу, напился и забылся, а те, которые смогут иметь фатальные последствия для себя самого.

— Например?

Диггер жестами показал петлю вокруг шеи и высунул язык. «Ну и зрелище», — скажу я вам. Такой язык можно спокойно закинуть за спину. Я принялся ржать. Глыба сделал тупое лицо, затем сам загоготал так, что в лазарете показалась голова медсестры, на лице которой запечатлелись все человеческие страхи. Девушка закрыла дверь и мы ещё пуще рассмеялись. Палата № 6: «Мама, мы все тяжело больны».

— Смех смехом, а теперь ближе к делу — Глыба принялся вытирать слёзки. — Ремингтон у тебя пропал. Сожалею. Но он тебе не понадобится, когда ты вступишь на порог Чернышевской. Тем паче.

— У меня и патронов не оставалось. Но всё равно жаль — я выдержал театральную паузу. — Малышку.

— Поведаю секрет. У меня раньше была лёгонькая винтовка, я ей дал имя Женя. Так мою сестру звали. Родители ушли рано из жизни, я их и не помню, поэтому мы вдвоём остались сами себе на попечение. Мы находились на Гражданском, когда сирена оповестила о приближении ракет. Тогда ещё совсем детьми были. Я успел скрыться в метро, в той чудовищной давке, в которой по раскалённому асфальту людей живьём размазывали, словно червей каких-нибудь, а Женя. Она…

— Мне жаль… Поделился бы своим злоключением, но я — выводок метро.

— Да. Уф, от темы снова ушли. Короче, нож у тебя тоже забрали, по-видимому, потерял. Фанатик то расово-верный оказался — по карманам лазить не стал. Фонарик и сомовская граната на месте. Граната тебе не понадобится, обменяешь её у медиков на продовольствие. Недельку точно будешь не нуждаться в еде. С питьём труднее, сам знаешь. Отлежишься день в лазарете и в путь.

— А как ты, Глыба?

— Считай, что я себе тоже день отдыха взял. Вернусь на Лесную. Нажраться хочется, не представляешь. Таких людей потеряли. Горец. Град. Град мне как родным братом был. Ах да, и это — задницу твою больше прикрывать не смогу, так что будь начеку.

— Спасибо тебе ещё раз, друг.

— Да пошёл ты — Глыба сделал непревзойдённую улыбку и таки обнял меня.

— Слушай, а почему ты сказал Кузнецу, что я умер?

— Опасный тип — почесал репу диггер. — Не стоит допустить того, чтоб посторонние люди знали о том, что ты живой. Есть в тебе какая-та тайна, Молох. Тайна…

Последнее слово ещё долго крутилось у меня в голове. Отскакивало от стен и возвращалось обратно в уши, несмотря на то, что Глыбы уже давно не было. Я понятия не имел, сколько сейчас времени, но решил вздремнуть. Внутренние часы подсказывали, что вечерело. И вообще, утро вечером мудренее. Вот Дьявол, а умные были эти давние! Это у нас в метро 99 процентов необразованных, хотя на многих станциях присутствуют школы, обучают беспризорников. Но это уже не то. Образовательная система полетела в тёмную пучину, как и всё наше светлое будущее. «В тартарары», — вспомнил я умное словечко. Так, рассуждая о насущном, я не заметил, как угодил в объятия Морфея.

Никаких снов, воспоминаний. Глыба словно накаркал, хотя был прав — без посторонний помощи вспомнить, что происходило дальше я не смогу. Утром следующего дня ко мне зашёл диггер, передал авоську с продуктами. Дабы не тратить лишнее время, Глыба сам обменял мою гранату на тушёнку, несколько буханок хлеба, маленькую бутылочку воды и сгущёнку. Откуда он взял сгущёнку — ума не приложу. Наверняка, приобретение стоило ему патронов из собственного кармана. Ко всему прочему, сверху лежал охотничий нож, точь-в-точь копия моего утерянного.

Солдат вновь проконсультировал меня по поводу завтрашнего дня. Ровно в полдень я должен быть на Волковской где-то в середине станции. Так как местечко необитаемо, наткнуться на трёх бойцов, думаю, не составит большого труда. Во дела, во сколько же мне надо встать? Часов в шесть, когда генераторы зажгут свет. Времени будет вполне достаточно пройтись по пустынным землям. Или каким там? Нутро подсказывало, что Стикс — цветочки по сравнению с тем, что ждёт меня впереди. На самом деле я готов хоть сейчас двинуться в путь, но раз дали отдохнуть, то почему бы и нет?

— Молох, мне ещё кое-что всучили за пару патронов — улыбнулся Глыба.

Солдат достал стеклянную бутылку с прозрачной жидкостью. В ней спирт, разбавленный с водой. Диггеру стоило немалых усилий обменять такую дуру у медиков на целый магазин к М-16.

— Да ты грёбаный старик Хоттабыч — я не мог сдержать сияющего вида на своей роже.

— А что? Вдруг не увидимся? — подмигнул мне собутыльник.

После спирта потянуло в сон. Я надеялся вернуться в Токсово, но не выходило. Странная штука — мозг, ничего не добавишь. А ведь память — единственный рай (ад?), из которого нас не могут изгнать. Но попасть туда обратно не представлялось возможности.

Ночью я проснулся от дикого сушняка, отпил немного воды из своих запасов и лёг на кушетку. Не уснуть, а вставать рано. Время за полночь. Не знаю, сколько я так пролежал: минуту, пять, десять, час? И тогда мои глаза широко закрылись.

Я смотрел на себя со стороны, от третьего лица. Незабываемое ощущение полёта, словно душа вылетела из тела и парила над землёй. Было темно, но я видел под собой головной вагон Сапсана, заваленный набок. В нём бездыханно лежали мы с Ритой в обнимку, Первый и Второй. Стёкла вылетели, на них кровь. Кровь и на рычаге тормоза, на том месте, где должен был быть номер 5. Но боец как сквозь воду просочился. Я не верил своим глазам. Получалась бессмыслица, ведь ДОЛЖНА быть концовка у этого путешествия. Должны быть живы как минимум я, Рита и номер 1.

Страшная тайна подкралась ко мне исподтишка. Вдруг происходящее — часть другой истории? Или же путь до Девяткино, увиденный мною на Гражданском Проспекте несколько дней назад — плод моего воображения? И на самом деле всё закончилось в этом месте, в это самое время. Выходит, я мёртв, а постъядерное метро — это чистилище.

Послышался вой. Ощущение, будто по внутренностям растеклось 220 вольт. Через минуту вагон Сапсана со всех сторон сцепила в кольцо стая диких волков с брызжущей изо рта кровавой пеной…

— Успокойтесь, это всего лишь дурной сон — передо мной стояла женщина в медхалате.

— Где я?

— Всё там же, на Площади Ленина в лазарете. Я услышала крики и прибежала.

— Да, дурь — стал я приходить в себя, хотя пульс и дыхание зашкаливало. Выбираться из преисподни мне приходилось не в первой. — Сколько сейчас время?

— Без пятнадцати шесть. Вам надо собираться, больной.

Медсестра кокетливо подмигнула, после чего направилась к выходу. Я узнал девушку — именно её мы с Глыбой напугали. Занимательная, однако, метаморфоза. В последующие пару минут я нацепил обмундирование, перевязал кирзачи, захватил фонарик, нож, авоську и самое главное — депешу с паспортом. С ума сойти, как они вообще до сих пор при мне? И не очень то я смахиваю на студня, но что поделать? Не рискует тот, кто не пьёт спирта с… Тьфу ты! Всё переврал!

Наконец-то я вышел из лазарета. Мне было не до того, чтобы разглядывать станцию, потому я старался смотреть себе под ноги. Я надеялся встретить Глыбу, но тщетно. Надежда была и осталась напрасной. Мы не герои романа и не в фильме. Наши пути здесь расходятся. Краем бокового зрения мне попадались армейские палатки, кое-где умудрились выстроить бараки. Освещение на Ленина передавали натриевые газоразрядные лампы, погружая подземную колыбель в каминные оранжевые тона. Когда я подошёл к КПП, часы мило показывали 5:59.

— Проходите, Молох — у меня даже не стали спрашивать документов.

Я положил руку на плечо патрульного, кивнул ему. Перед тем, как войти в тоннель, оглянулся. Нет, Глыбы не было Я снова окинул взглядом всех военмедов и, не говоря ни слова, двинулся навстречу неизвестности. Один и с гордо поднятой головой. Почти как Гай Юлий Цезарь: «Пришёл, увидел, победил».

Километр пути осилил меньше чем за полчаса. В тоннеле везде наличествовало освещение, кое-где висела клочьями колючая проволока. Не удивительно, если та была под напряжением. Недалеко от Чернышевской я умудрился вляпаться в чьи-то разбросанные внутренности. «Нарушитель границы», — подумал я, но кроме апатии зрелище у меня ничего не вызвало. Как ни странно, с постовыми проблем не было. Даже не шмонали. Один из них, анорексик на внешний вид, поглядел разве что на паспорт и депешу, куда-то отошёл, затем вернулся и кивнул, чтоб я проходил дальше. Везде бы так. Вот они, дамы и господа, владения бордюрщиков!

— Не опоздай на инквизицию, брат — не дали мне опомниться.

Мужик, бросивший фразу, скрывался в толпе зевак, оккупировавших ближнюю от меня часть станции. Тысяча чертей, какая нафиг инквизиция?! Ноги сами повели вперёд, в скопление людей. Чернышевская, построенная без каких-либо архитектурных излишеств, пленила. На стенах висели гирлянды ламп, отплясывавших всевозможными цветами, посему невозможным было определить натуральное свечение колыбели. Я пытался вспомнить, какой станция была до прихода сюда москалей, но не смог. Нынче обитель представляла больное зрелище благодаря красным, синим и зелёным оттенкам гранита. Скорее, рай для хиппи, нежели варваров с Восстания. Любопытно, дети-цветы остались в питерской подземке? В первый месяц после Катастрофы пацифисты жили на Кировском, но местные анархисты, разумеется, перебили почти всю касту. Чудом выжившая коммуна отправилась в тоннели, и с тех пор последователей Джа никто не видел.

— Чего тут у вас происходит, да ещё в такую рань? — тем временем я подошёл к краю толпы и окликнул первого попавшегося человека.

— Ведьму сжигаем! — обернулся ко мне старик. — Ты молодой, я бы на твоём месте взял билет в первый ряд.

Я ничего не ответил. То, что сейчас творилось на Чернышевской мне далеко не импонировало, но пытливость взяла вверх. Я танком шёл через людей и уже через минуту находился в центре события, пожалев в конечном счёте, что его повидал. Внутри живого кольца из москалей стояла девушка, привязанная по рукам и ногам к самодельному столбу, подпиравшему потолок станции. Ведьма, как выразился старец, хотя на вид ей и двадцати не дашь, стояла на большой куче, сложенной из клочков бумаги и щепок. Я насчитал с десяток вооружённых до зубов бойцов, сдерживавших толпу. Ещё один с маской палача на морде, видимо, главный у них, держал в руках…

— Перед вами женщина — начал внезапно палач. — Нарушившая границы Царства. Приговор — аутодафе!

— Мой отец… он при смерти! — судя по слезам, хлынувших из глаз, девушка знала понятие последнего слова карателя (или же догадывалась). — Я хотела… Мне надо было к нему попасть!

— Жалкое оправдание! — перешёл Главный на фальцет. — Кому, как ни живому мясу знать, какой монетой ему это обойдётся!

— Убить!!! — крикнули позади меня. Через секунду тупая обезумевшая толпа подхватила клич.

— Пожалуйста, прошу вас — казалось, губы девушки не размыкались. — Будьте людьми, я умоляю. Батенька не выдержит, если узнает, что у него ни кого не осталось.

— В нашем мире выживает сильнейший, деточка — палач оглядел ликующую толпу; на мгновение наши взгляды пересеклись. Я глядел в чёрные глаза, засасывавшие в пучину бездны. Как будто очи заволокла тьма, сделав из инквизитора Дьявола во плоти.

Я хотел предотвратить неизбежное, но не мог. Меня бы тут же раскромсали в клочья из М-4. Если у Глыбы и была самая первая модель М-16, больше рассчитанная на гражданское население, нежели на боевые действия, то у бордюрщиков модель автомата считалась последней в своём роде. У той и ствол меньше, и выдвижной телескопический приклад в наличии. Но дело не в стволе и не в прикладе. Действуя одним ножом, мои шансы равнялись нулю. На стороне Главного были не только десять бравых солдат, но и толпа, готовая смести всё на своём пути, лишь бы насладиться сожжением на костре.

Девушка смотрела на меня, умоляла. Она понимала, что я — последний козырь в её рукаве, который уже начинал подгорать, когда каратель бросил факел в щепки с бумагой. И бедняжка кричала, извивалась на столбе, но продолжала смотреть на меня. Надежда догорала вместе с её глазами. Слёзы больше не текли, испаряясь в дыму из вытекающих глазниц. Она просто хотела увидеть своего отца, где бы он ни был, чтобы с ним не случилось. И жестоко поплатилась за свою любовь. Каждой клеточкой зашкаливало во мне чувство злобы ко всем тем нелюдям, с жадной усмешкой глядевших на мучения зажатого ими в угол бычка. К палачу, который ещё больше раззадоривал толпу. И я ничего здесь не мог поделать. Метро — чистилище наяву, где страшно быть убитым, но страшнее убивать.

Я побежал прочь отсюда, как можно быстрее, не боясь того, что меня вычислят, примут за чужака, коим я являлся. До ноздрей долетел запах прогоревшего мяса, плавящейся кожи и волос. Я слышал, как девушка кричит, даже тогда, когда скрывался в тоннеле за Чернышевской. Постовые не стали проверять документов. Так я бежал до Восстания, не обращая внимания на зудевшие ноги, на новые витки колючей проволоки, обмотанные по путевым проводам, на крысу, размером с карлика, попавшую в одну из таких сетей. Её голова до сих пор моталась из стороны в сторону, как уродский маятник, а внутренности вереницей стекались по нитям проволоки.

— Да ты словно из мясорубки выбрался — возвратил меня к реальности постовой с Площади Восстания.

— Не люблю, когда людей сжигают — навык диггера сработал, и я вмиг стал другим человеком. — Предпочитаю пулю промеж глаз, чтоб не мучиться.

— И то верно, брат. С какой целью пресекаем границу?

«Пресекаем границу», — звучит, как вердикт. «Вы — изменник Родине!» Так эхом отдавалось на протяжении семидесяти лет минувшего века? «Что ж, тогда за вами едет воронок!» Ухмыляясь, я передал документы адресату. Тот принялся их изучать, пока остальные на КПП усердно обыскивали меня. Убедившись, что всё в порядке, мне посоветовали особо не задерживаться в Столице и следовать дальше.

Как ни странно, но остаться на Восстания мне хотелось куда больше, чем держать курс на до селе неизведанные земли. Станция восхищала своей красотой и великолепием. Не было намёка на то, что здесь живут дикари, люди, способные сжечь на костре невинного человека. Пол выложен из красного гранита, слева и справа мимо меня пролетали величавые арки. Конечно, и здесь не обходилось без торгашей, палаток, но всё больше кучковались постройки, напоминавшие небольшие домики. Кто бы мог подумать, что внутри станции всё это может поместиться? Я не удивлюсь, если загадочный Вано, ставший после палача врагом человечества номер один для меня, проживает где-нибудь во дворце. Своеобразный Ленин (снова он) в экспроприированном дворце в Горках.

Площадь Восстания, она же пресловутая Столица, имеет два выхода — на Невский проспект и на Московский вокзал. С последнего как раз таки разрослись бордюрщики (ума не приложу, как можно поребрик называть бордюром?!) в момент, когда ракеты упали на Питер. Около обоих выходов с эскалаторов стояли вооружённые до зубов бойцы. Двое проскочили мне на встречу около перехода к Маяковской. Больше намёков на «милитари стайл» не встречалось.

Я задержался ненадолго у перехода. Эскалатор вёл на Третью ветку, именно туда, куда точно не ступала нога человека. А именно, во владения Вегана. Стоя внизу эскалатора, я видел лишь белый рельефный потолок Маяка. Откуда-то оттуда потянулся длинный клокочущий звук. Такой мог издать только представитель Империи. Не может быть…

— Простите, что? — пристал ко мне какой-то нерус.

— Не понял.

— Слушай, да? Ты сказал: «Не может быть».

— Ах, я это в слух произнёс? Да ни разу вот на Маяке не был — решил я соврать, чтобы не вызвать подозрений. — А тут меня разделяют ничтожные метры. Но учёба превыше.

Кавказец глянул на депешу, сверкнувшую у меня в руках, после чего, видать, успокоился и пошёл своей дорогой. Только конфликтов с местными не хватало. Так, надо свериться с часами. 7:48 показывал зелёный циферблат часов на втором КПП Площади Восстания. Ок, чуть больше четырёх часов запаса в кармане. Надеюсь, хватит.

— На Техноложку, друг? — и откуда у москалей привычка называть всех друзьями и братьями? Да-да, нож в спину, в лицо уже известно, что.

— Так точно.

— Нам доложили, что ты с Чернышевской пришёл: с документами порядок, с осмотром вещей тоже. Но будь осторожен, на Пушкинской Минотавр.

— Прости? — я не знал, чему удивляться: любезности патрульного, то бишь представителя Царства, как они себя называют, или же препятствия в виде некоего Минотавра.

— Никто не знает, что это за существо. Половина из тех, кто идёт на обучение к мазутам, без вести пропадает. Другой половине везёт, так как уверяет, что никакого Минотавра в помине нет. Но мы то знаем, что он где-то там дремлет: то ли на станции, то ли в переходе к Пушкинской. Определить период Его сна невозможно, так как время исчезновений хаотично и не подаётся логике.

— Вот тебе и здрасьте — почесал я ножом репу.

— А он в аккурат поможет — подался вперёд второй часовой, глядя на холодное оружие — Мы хотели тут у тебя кое о чём спросить…

— Ашот, да не медли ты! — взял инициативу первый дневальный. — Александр, вы видели там Вано?

— Там — это где?

— Да не лукавьте. Где-где? На Чернышевской.

— Я не знаю, как он…

— Всё ясно. Вы и не смогли бы увидеть его лица так и так.

— Это почему же? — в принципе, я ожидал, что мне ответит патрульный. Сердце больно сжалось, жар овладел телом. Сколько себя помню, я не знал, что хуже: физическая боль или душевная. Ведь, когда я потерял Риту, то готов был отдать себя под нож тому фанатику, лишь бы возвратить возлюбленную. Возвратить часть души. Часть себя.

— Потому что он был в маске. Ведь Вано не только Властитель.

Патрульный выдержал паузу, глядя мне в глаза, после чего добавил.

— Он у нас и главный инквизитор.

Пока я думал, какую бы смерть избрать «Властителю всея Метро», как впереди замаячила Владимирская. Ни КПП, ни гермоворот, заслонов — ничего. Только ярко горел свет, поэтому фонарик тот час исчез у меня в кармане. Странно вообще, что на заброшенной станции работает автономный генератор. Кто же его тогда запустил? Не успел я обмозговать свой вопрос, как уловил движение на подступах к станции. Пятеро фигур приближалось ко мне. Я стал озираться по сторонам, но, как назло, на сей раз не было ни ответвлений, ни дверей, только стены с проводами. Я крепче сжал нож в руке. В одного точно успею всадить лезвие, но что делать с оставшимся квартетом я пока не знал.

— Кто там? — позвал один из них.

— Свои — откликнулся я. Были бы путники последователями Исхода или же головорезами, то пришили бы без слов. Может, обойдётся всё?

— Хорошо, не стреляй!

Передо мной стоял квинтет солдат-бордюрщиков. Я их узнал по М-4, хотя двое вооружены не были. Один из них, что крайний слева, держался за левый бок. Я ему сочувственно кивнул головой. Второй находился в полуобморочном состоянии и без правой руки. Вместо неё перевязанная тряпкой культя. Так и так, я решил показать депешу и паспорт.

— Не спеши туда идти — заговорил один из них. — Мы со Второй ветки. Каннибалы развязали нам войну раньше времени. Застали врасплох! Нам пришлось сдать Озерки, Удельную… короче, все станции от Чёрной речки и далее на север. Это была мясорубка! Мы не готовы были сражаться во тьме! На Речке сейчас так вообще кладбище!

— Я понимаю. Но как вы здесь оказались?

— Петроградскую с Горьковской мы им не отдадим, там заслон покруче, чем на Чернышевской.

— Они и не сунутся туда — встрял другой боец.

— Даже жаль, что не сунутся. Так вот, нескольким жмурикам удалось прорваться через обе станции, пока в срочном порядке там не выстраивалась оборона. Мы не знаем, сколько их осталось, возможно, и никого, но эти сучьи выродки убивали нас один за другим. Подходили со спины и сворачивали голову!!! Мать вашу!!! Вон, Славка умудрился выскользнуть, но лишился руки, а Егору ножом… Чёрт! Чёрт!!!

— Олег, спокойнее — солдат, встрявший второй раз в монолог, положил руку на плечо москаля, после уже не спускал с меня глаз. — На Невском проспекте мы хотели запутать каннибалов, разделившись. Одна группа пошла напрямую к Восстания, другая, то есть мы, через Сенную с двумя пересадками. Так бы нас всех положили разом в тоннеле. План сработал — жмурики не стали разъединяться. Так мы дошли досюда. Вторая группа тоже возвратилась, слава Богу.

— А где они сейчас? Я имею в виду, каннибалы ушли обратно на Просвет?

— Жопой чую, вряд ли — отдышавшись, вновь заговорил первый солдафон. — Они где-то здесь. Будь аккуратнее, Александр.

— Постойте! — успел крикнуть я перед тем, как воители покинули бы меня в чреве тоннеля. — Как там на Владимирской, спокойно?

— Ну, как сказать. Сравнительно да.

— А Минотавр с Пушкинской — это правда?

— Вот поэтому мы и идём с двумя пересадками, а не через Техноложку. Удачи, друг.

По правде говоря, я никогда не задумывался, в честь кого была названа станция Владимирская. Чутьё подсказывало, что в память о каком-нибудь царе или деятеле дореволюционной России — той самой эпохе, о которой сведений у нас в метро не так много осталось. Питерская подземка, в отличие от сталинской московской строилась во времена Хрущёва. Может, в Москве сохранилось больше материала о тех временах, которые были до Сталина и Ленина. Если, разумеется, столицу вообще не сравняли с землёй вместе с её гигантом-метрополитеном.

Владимирская встретила неправдоподобной тишиной, лишь из тоннелей устало стонал ветер. Вот-вот, и выскочит перекати-поле, как в давних вестернах, а за растением материализуется ковбой с револьвером и лассо. Слышал такое, что в американской истории был президент ковбой, но имени его я вспомнить не мог. Знаю, что в честь него плюшевых мишек называли. Несмотря на то, что вестибюль Владимирской облицован золотисто-жёлтым мрамором, так и маня к себе на станцию, я решил идти по проржавелым путям. Справа от меня вдоль путевой стены скользнули жёлтые буквы, выстраивавшиеся в название подземной колыбели. Рядом установлены декоративные решётки. Я не мог понять, почему станцию не заселяли. Радиации здесь не наблюдалось, мутантов тоже. Только парочка отрезанных от дома жмуриков, бродящих где-то неподалёку. Но, как оказалось, я ошибся.

Со стороны Достоевской послышалось лязганье, усиливавшееся с каждым мгновением. Я быстро поднялся на станцию и примостился к стене с ножом в руках. Создавалось впечатление, будто по вестибюлю Владимирской гонит мотоцикл, волоча за собой алюминиевые банки. «Полная бессмыслица», — подумал я, когда звук стал совсем невыносимым. Ещё секунда и лязг так же мгновенно стих, как появился. Возврат к тишине ещё больше оглушал. Нечто стояло за углом, отбрасывая исполинскую тень на тёмный гранитный пол. Я высунул нож за угол и, подобно Персею, принялся смотреть в отражение лезвия, пытаясь найти в нём монстра, появившегося по чьей-то злой шутке. Я было отчаялся, но в лезвии в последний момент сверкнуло ОНО — груда покорёженного железа, тот час заполонившая собой всё отражение.

Передо мной метра два-три высотой возвышался прямоугольно-подобный робот. Тело заменял металлический каркас, голову — продолговатый голубой дисплей. Вместо ног — колесо, руки — металлические прутья, на основании которых два встроенных минигана на пару. Мне стало смешно и грустно, что я стою здесь, захваченный врасплох, против машины-убийцы с одним ножом, когда меня миниганы искромсают в клочья, не успей я моргнуть. Если вообще оставят намёка на то, что я когда-то существовал и песенка моя не долго играла. Но машина, точно издеваясь, не издавала признаков жизни.

— Молох — абсурдность ситуации убивала. — Меня зовут Молох.

Я не сразу заметил, как голубой дисплей загорелся и на нём высветились буквы. Ха-ха, вот что значит не иметь опыта общения с роботами. Надпись гласила: «РОББИ».

— Кто ты, Робби?

Ответ не заставил ждать: «АВТОМАТИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО, НАДЕЛЁННОЕ ИСКУССТВЕННЫМ ИНТЕЛЛЕКТОМ».

— Но кто тебя создал? Да и как ты тут вообще оказался?

«МЕНЯ СОЗДАЛИ ЛЕМУРЫ ДЛЯ ОХРАНЫ ГРАНИЦ. Я — ПОЛИЦЕЙСКИЙ».

— Стоп, стоп! Какие ещё лемуры? Они живут под Куполом?

«ОТВЕТ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ. ЛЕМУРЫ — АССИМИЛИРОВАВШИЕ ВЕГАНЫ И ЛЮДИ. ВЫСШАЯ РАСА. ПРОЖИВАЮТ НА ТЕРРИТОРИИ ЛИГОВСКОГО ПРОСПЕКТА. В МОЮ ДИРЕКТИВУ ВХОДИТ ОХРАНА ДОСТОЕВСКОЙ И ЛИГОВСКОГО…»

— Это понятно — набрался я храбрости перебить робота с довольно оригинальным именем. — Но позволь, почему никто не слышал об этих лемурах?

«ЗАКРЫТАЯ ИНФОРМАЦИЯ».

— Допустим. Как ты забрёл на Владимирскую?

«УГРОЗА ПРОНИКНОВЕНИЯ КАННИБАЛОВ. ДВОЕ ЗАСЕЛИ НА СТАНЦИИ».

Меня аж всего передёрнуло. Я стал озираться по сторонам в надежде уловить хотя бы краем глаза одного из жмуриков. Но, похоже, мы были одни. Что творилось в червоточине тоннеля, зрение физически не позволяло увидеть. Тем не менее, я решил выкроить минут пятнадцать для робота, выслушивая (вычитывая) его историю. А сам сел на перрон с ломтиком хлеба в одной руке и бутылкой воды в другой.

Лемуры появились в подземке через год после Катастрофы, когда Веганы решили проверить, что происходит на соседней им станции. Так и появилась «высшая раса». Как я понял, с виду они ничем не отличались от людей, только вымахали под два с кепкой метра в высоту. Поскольку Лиговский проспект — односводчатая станция, то проблем в быту у лемуров не возникало. «СТАНЦИЯ ПО ОБРАЗУ СВОЕМУ ИМИТИРУЕТ ОБУХОВО», — прочитал я на мониторе у Робби, а сам подумал, что не только Обухово, но и Политех с Площадью Мужества. Лемуры не ведут войн, они, как коммунисты, обособлены. Только вот два отличия: 1) великаны состоят в дружеских отношениях с Веганом; 2) о них почему-то никто не знает, кроме самой Империи, разумеется.

На Достоевской обитают цыгане, которые никому в метрополитене не досаждают. Ни людям, добирающимся до Техноложки на учёбу, ни лемурам. Знаю, на Петроградской жили цыгане, но, чует моё сердце, бордюрщики тех под корню уничтожили, как когда-то пытался истребить цыганский народ главный враг давних — Гитлер. Я хотел было взглянуть на цыган, но понял, что зря потеряю время, да и нужды в этом особой не составляло.

«КТО ДОБИРАЕТСЯ ДО ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА?», — в первые раз задал вопрос, к тому же внезапный, робот-полицейский.

— Студенты. Учёные.

«ОТВЕТ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ. НА ТЕХНОЛОЖКУ ДОБИРАЮТСЯ ЧЕРЕЗ ВТОРУЮ ВЕТКУ ИЛИ ЧЕРЕЗ ГОРОД».

— Робби, ты что-то путаешь. Хочешь сказать, что через Владимирскую никто не ходит?

«УТВЕРДИТЕЛЬНО. ПОСЛЕДНИЕ ПОСЕТИТЕЛИ ДО ТЕБЯ БЫЛИ СЕГОДНЯ — ПЯТЬ ЧЕЛОВЕК. ДВОЕ РАНЕНЫХ — ОДИН СКОРО УМРЁТ („Жаль Егора“, — подумал я в этот момент). ДО НИХ Я ВИДЕЛ ЖИВЫХ ТРИ ГОДА НАЗАД».

Вот тебе и приехали. Выходит, меня снова отправили на верную погибель, бросив на этот раз к Минотавру. И неужто москали ничего не заподозрили, если они вообще к этому не причастны? Хотя, по-моему, они меня как раз и пытались запутать. На мой вопрос о Минотавре, Робби ответил, что жил некогда в здешних краях человек, переживший ядерный удар. Радиация его впоследствии уродовала, превратив в подобие Джозефа Меррика, жившем в Лондоне ещё при Джеке Потрошителе. Я понятия не имел, кто такой Меррик и Джек. Последний, судя по прозвищу, держал свиную лавку и был мясником, потроша туши. Как рабочий с Политеха. Но это моё мнение. Что касается Минотавра, то он лишь издали напоминал человека, а на деле — существо, бродящее по лабиринту тоннелей в поисках пищи. Оттого уже три года никто не ходит через станцию. «СОН РАЗУМА РОЖДАЕТ ЧУДОВИЩ. РАДИАЦИЯ — СОН ДЛИНОЮ В ВЕЧНОСТЬ», — подытожил искусственный разум.

— Неужели причина пустующих станций в одном только монстре?

«КОГДА НАЧАЛАСЬ ТРЕТЬЯ МИРОВАЯ, ВЛАДИМИРСКОЙ ПЛОЩАДИ ДОСТАЛОСЬ БОЛЬШЕ ВСЕГО. ПРЯМОЕ ПОПАДАНИЕ СЮДА МЕЛКОЙ БАЛЛИСТИЧЕСКОЙ РАКЕТОЙ СПРОВОЦИРОВАЛО РАСПРОСТРАНЕНИЕ РАДИАЦИИ НА СТАНЦИИ ВЛАДИМИРСКУЮ И СОСЕДНЮЮ ПУШКИНСКУЮ. ЭТО ПРИВЕЛО К СОДДОМИИ: В ОЗВЕРЕНИИ, КОЕЙ СКАЗАЛАСЬ МУТАЦИЯ, ЛЮДИ ОТРЫВАЛИ КОНЕЧНОСТИ, ПОЕДАЛИ ДРУГ ДРУГА. ВЫЖИЛ ТОЛЬКО ОДИН».

Мне не надо было объяснять, кто сей был. Наш Джозеф Мерлин. Или как его там? Не успел я вспомнить нужное мне имя, как из тоннеля, тянувшегося к Пушкинской, выскочил каннибал-жмурик. Я смог уловить его глаза, ибо не обратить на них внимания не представлялось возможным. Потому что в них не было зрачков, только слегка голубоватая роговица. Каннибала размазало по стенке, оставив на той яркий алый свет и трещины от пуль. Миниганы полицейского ещё некоторое время окутывали воздух дымом от вращавшихся стволов пулемёта.

— Робби — надо мной будто бы загорелась лампочка при виде свежего пятна крови. — Сможешь ли ты со мной дойти хотя бы до Звенигородской?

«ОТВЕТ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ. Я СОЖАЛЕЮ».

Ни объяснений, ни лишних вопросов. Я прекрасно понимал, что робот дальше вверенных ему станций передвигаться не может. И сейчас, находясь на Владах, он и так жёстко нарушал свою директиву. Но больше всего меня удивило сожаление. Робби казался мне бо́льшим, чем просто груда железа. Скорее, живое существо, пусть и наделённое искусственным разумом.

— Ничего страшного. Прежде, чем я уйду, скажи, почему именно Робби?

«НЕВЕРНЫЙ ЗАПРОС».

— Говорю, почему тебя назвали Робби?

«РОБОТ-ОХРАННИК БОЕВОЙ БЫСТРЫЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ».

— Чтоб у меня дозиметр сломался!

«ДОЗИМЕТР — ПОЛЕЗНАЯ ВЕЩЬ, ОН…»

— Да нет же, это идиома. Таким образом я выказываю удивление.

«УДИВЛЕНИЕ». На секунду мне показалось, что полицейский задумался. Я же в то время стал собирать вещи. Пятнадцать минут прошли.

— До встречи, Робби.

«УДАЧНОЙ ДОРОГИ, КОПАТЕЛЬ». Робот заскрежетал, удаляясь к пересадке вглубь станции. Я ещё с минуту стоял, глядя вслед искусственному интеллекту, в надежде, что тот вернётся. Копатель. Странное обращение. Может, как-то связано со словом «диггер»? Заморские словечки мне, ясен хер, не осилить. Надо будет спросить у мазутов, если когда-нибудь доберусь до них.

Я шёл к тоннелю, вооружившись как всегда фонариком и ножом. Внезапно для себя я вспомнил, как Глыба окрестил местность: «Бесплодные земли». Но я понимал, что впереди меня ждёт нечто иное, нежели заброшенная станция со вселенски одиноким роботом в придачу. Если Карпов в самом деле хотел меня убить, то логичнее всего было бы вернуться и свернуть ему шею. Но я нутром чуял, что приморские тут не причём, хотя полагать такого у меня не было никаких оснований. Да и возвращение через бордюрщиков вызвало бы подозрения. Так же не вариант идти через город. Вероятно, на Владимирской площади до сих пор стоял повышенный радиационный фон, а у меня даже намордника не было.

Слева блеснуло пятно крови, мерно стекавшее на пол. Когда часы показывали 8:58, меня опутала тьма тоннеля.

Около ста метров оставалось до Пушкинской, когда я наткнулся на разорванное тело жмурика. Руки и ноги валялись рядом с телом как тряпичные куклы. «Вот и второй», — подумалось мне. Не успел я сделать шаг, как отточенный слух уловил топот. С каждым мгновением звук усиливался. И чтоб мне сдохнуть, если то был не топот копыт! Что-то привлекло свет. Я выключил фонарик. Но было поздно. На меня с бешеной скоростью мчался Он. Подобие поезда, готового раздавить всмятку. Я оглянулся. Ответвлений не было, назад бежать — самоубийство. И никого, кто бы помог.

Оно было ближе и ближе, сокращая один метр за другим. Я чуял Его жар, услышал Его сумасшедший рёв. Отчётливо, словно кричали прямо под ухом. Рельсы задрожали под ногами. Сама ржавчина сотрясалась под копытами монстра. Минотавр был в десяти метрах от меня. И тогда я увидел Его пламенные глаза, в миг заполонившие собой весь мир. Мира, которого за секунду до смерти оказалось так мало для меня.

Глава 5. ВИЗИТ К МИНОТАВРУ

— Налетай, торопись, покупай живопись! — стоя за прилавком с безделушками, орал весельчак на всю станцию.

— Как они меня достали — сплюнул себе под ноги мужик в армейском обмундировании. За спиной рюкзак с торчащим хоботом противогаза и пистолетом-пулемётом УЗИ. — И где этот ВладимЕр?!

— Попрошу не ругаться, уважаемый. Меня зовут Владлен. Я же не называю тебя, скажем, Япончиком.

Мужчина с женщиной обернулись на голос. Перед парочкой стоял внешне не примечательный человек в чёрной бескозырке с надписью: «СЕВЕРНЫЙ ФЛОТ». За спиной сумка, хранившая АК. Да, коммунисты себе не изменяют. Если бы Калашников изобрёл свой автомат чуть-чуть пораньше, то во II Мировой русские дошли бы до Берлина намного быстрее. И сейчас в IV Мировой (или Подземной?) войне большевики с АК в руках. В чём-то и ошибся Эйнштейн — великий ум давних. Дубинами и камням будут воевать разве что последние кретины или зомби.

— Во-первых, Кензо — протянул тот руку Владлену. — Во-вторых, с чего-то я ожидал увидеть перед собой дедка в бабушкиных очёчках. Ты как-то не очень смахиваешь на старпёра.

— У нас на Звёздной принято по имени-отчеству обращаться. Пиетет, так сказать.

— Ну да. И «товарищ» перед таким пиететом.

— Владлен Степанович — коммунист пропустил мимо ушей замечание Кензо, устремив свой взор на девушку. Та, в отличие от мужчин, не придерживалась армейского дресс-кода. Напротив — сексапильная юбка и красная рубашка под цвет крашеных волос.

— Белый Чулок — девушку выдавал разве что УЗИ — такой же, как у японца. — Но для вас, мальчики, просто Чулок.

— Только чулок на вас, мадам, нет — улыбнулся коммунист, после снова повернулся к Кензо. — Япончик, к вашему сведению, был одесским налётчиком. Тот ещё бандит.

— Будто большевики не были бандитами — возразил ответчик.

— Ну, это большевики…

— А ты видишь разницу между большевиками и коммунистами? — встряла Чулок.

Владлен не успел ответить, как к троице пристали торговцы с патронами и оружием. Знают, торгаши, к кому обращаться. Такова была Садовая — центр питерской подземки, представлявшей собой один большой блошиный рынок. Один торец станции выводил в безлюдный Питер — некогда процветающий центр с историческим центром Апрашка, на месте которой ныне обустроилась чёрная субстанция неизвестного происхождения. Другой торец петлял к Сенной площади и Второй линии. Именно на Сенной находился «Музей Метро», в котором вывешена подробная карта подземки с тремя недостроенным ветками. В связи с последними известиями, территория бордюрщиков сократилась, начиная с пограничной Чёрной речки. Сейчас на Узле велась корректировка карты.

— Задолбали! — вновь сплюнул Кензо на пол, попав в этот раз себе на берцы. Торгаш, вклинивший в беседу, поспешил ретироваться.

— Что-то ты сегодня не в духе — Чулок положила руку на плечо японцу.

— Думаю, товарищи, нам пора в путь.

— Тамбовский волк тебе товарищ — бросил Кензо холодный взгляд на Владлена.

— Ну вот и познакомились — улыбка коммуниста, точнее, искривление рожи на подобии улыбки, сняла напряжение между бойцами.

Трое диггеров удалялись с центра станции, на которой находился последний переход, а именно на Спасскую и 4-ю ветку, считавшуюся самой незаселённой в метро. Брала она начало от Театральной, появившейся за год до Катастрофы. Жили там купцы и диггеры, варившиеся друг на друге. Поскольку обитель выводила на Театральную площадь с видом на Мариинку и Никольский собор, местные диггеры потихоньку подчищали культурные ценности Петербурга. Через Театральную картины, фрески и скульптуры толкались на Спасскую, а оттуда на остальные станции тройного Узла. Некоторым счастливчикам, в виду близости Театральной к Дворцовой площади, удавалось добраться до Эрмитажа. Хоть Адмиралтейская и была де-факто под носом у Зимнего, но там почему-то вылазками неохотно промышляли, в отличие от Театральной. И сейчас, перед самым входом в тоннель в сторону Звенигородской, местный купец продавал в своём шатре некоего Да Винчи.

— Почём вот та баба с младенцем? — остановился Кензо перед продавцом.

— Это же Да Винчи!

— А я Бог подземки и что?

— А то — заступился Владлен Степанович за купца. — Что картине цены нет!

— Мадонна Лита — прочитала Белый Чулок название полотна. — Впечатляющая хренотень. Откуда она у тебя?

— От Косолапого.

— Б…я буду, знакомое имя. Кто он? — не переставал давить японец.

— Всем диггерам диггер. Его уже давненько нет в живых… Так вы будете брать картину? Поменяю на Калаш, который выпирает у моряка из рюкзака.

— Кощунствуешь, значит? — Владлен не сдержался и заехал по морде спекулянту. Бедняга в полёте задел шатёр руками, в результате чего последний полностью накрыл его. Мадонна Лита чудом осталась незадетой.

— Сваливаем по быстренькому — на сей раз Кензо улыбнулся коммунисту.

Не успела лыба сойти с лица, как бойцы невидимого фронта сошли со станции прежде, чем туда набежали фараоны.

Инстинкт выживания — сильнейший инстинкт. Заложен как животному, так и человеку с момента рождения. Можно назвать его первобытной условностью, поставить на одном уровне с потребностью в пище, в размножении, даже в убийстве, что свято и оттого слепо отрицается. Но потребность в безопасности, в выживании, как ни крути, расположилась ступенью выше. Данную реалию могут стереть лишь две вещи на земле — смерть и радиация. У врага, оказавшегося со мной один на один, вбит один инстинкт — жрать. Жрать и убивать.

За последний до смерти аккорд я успел отпрыгнуть в сторону, полоснув Минотавра по ноге. Я не услышал визг существа, так как сам ненароком заскулил, ударившись при приземлении о рельсы. Лишь липкая жидкость на ноже говорила о том, что мутант был из плоти и крови. Мне потребовалась пара секунд, чтоб встать с земли. Левый бок пронзила боль. Похоже, шов от прежней раны разошёлся и внутрь неистово принялись вливать раскалённый металл, присыпая сверху перцем-чили. Не надо думать о боли. Заставить мозг здраво мыслить. Выбраться из ада, в котором у меня рандеву со слугой Дьявола.

Я успокоил дыхание. Нож к руке намертво припаяли, но фонаря не было. Потерял. Чёрт с ним! Ногой я нащупал вещмешок, который тут же закинул за спину. Дерьмо! Глаза не хотят привыкать к темноте. А ведь Оно где-то рядом. Стоит и смотрит на меня, не чуя боли. У него же не печень, а нога. Точнее, копыто. Я хотел проснуться, старался изо всех сил. Ведь не могло быть такого, чтоб радиация мутировала человека настолько, что у того вместо ног отрасли бы копыта. Даже у последних психов такое не возможно. Но то был не сон. В глазах по-прежнему плясали белые фонари.

Выставив нож впереди себя, я стал пятиться назад. Может, Минотавр вообще врезался в стенку и ударился об неё виском? Беда в том, что я вообще не слышал падения. Но дальше мысль развивать не пришлось. Меррик (да, Робби прозвал его Мерриком, мать вашу) приближался. Не надо было иметь чутьё диггера, чтоб понять очевидное. Нечто громадное шло на меня. И шло гораздо быстрее моей поступи. Я так и не мог видеть, кто был передо мной. А оное страшнее всего. Неизвестность, пожирающая мозг, рисующая всевозможных монстров в голове. Мне вспомнилась саранча. Её руки-ковши, жадный взгляд. Я чуть не свалился на колею. Это бы точно стоило мне жизни. В рот компот, да когда же треклятая Пушкинская будет?

Немая погоня продолжалась ещё минут с десять. Чего же он ждёт?! Я оглянулся. В конце тоннеля забрезжил свет. Вот он — путь на тот свет, который станет для меня спасением, а не смертью. По крайней мере, отсрочит гибель. Но расстояние и время явно не в мою пользу. Минотавр сократил траекторию пути настолько, чтоб прыгнуть и вцепиться мне в глотку. Я видел перед собой чёрный силуэт, похожий на двухметровый шкаф. И глаза.

— АУ! — Крикнули там, на Пушкинской.

«Шанс есть», — подумал я. Но надо было сразу кричать, а не думать. Один Бог ведает, успеет ли незнакомец сюда прежде, чем существо разорвёт меня в клочья. И Оно бросилось на меня, чтоб столкнуться в безумной пляски смерти.

И наконец, я Его увидел.

— Скажи, Чулок, как там на Крестовском живут? — Владлен, в амплуа самого любопытного, не мог идти спокойно через тоннель.

— Тут в чём дело: Крестовский у нас как столица, понимаешь? С одной стороны, и есть идеальное место в подземке. Не думаю, что Парнас или Комендантский чем-то лучше. У нас анархо-коммунизм, но не такой, что правит какая-та там партия, диктатура пролетариата или же повсюду беспорядки. Нет. Мы придерживаемся негласных правил. С этим всё строго. Малейший проступок, и тебя, в лучшем случае, выселяют на Крайние земли. Не за Зону Отчуждения, а, как правило, на Спортивку.

— А в худшем?

— Цинковый гроб и вперёд ногами — ответил за девушку Кензо. — Можно и наоборот. Правда, тебе к тому времени будет без разницы.

— Вы слышали что-нибудь о Молохе? — решил коммунист сменить тему.

— Почти ничего — вновь подал голос японец. — Но человек для нас важен. Он знает, как покончить с Империей раз и навсегда, как бы пафосно ни звучало. И вот что: пока не дошли до Звенигородской, поведаю вам о сути нашей миссии.

Кензо подробно рассказывал план действий, которые ему несколько дней назад выкладывал Постышев у себя в кабинете на Василеостровской. Диггер решил, что сейчас самое подходящее время, ибо случись с ним что на узле Пушкинская-Звенигородская, операцию обязуются продолжить Белый Чулок и Владлен. Всё-таки три — не один, и шансы на успех значительно возрастают.

— После того, как доберётесь до Волковской — Постышев не сводил глаз с Кензо. — Вам придётся по эскалаторам выйти в город. Выход там на Касимовскую улицу, но ты знаешь. Оттуда в Купчино. Я тебе на карте покажу, в какое именно место вам, в конечном счёте, необходимо попасть и что там делать.

Кензо проследовал за Постышевым к огромной карте Питера, висевшей на стене. Да, Купчино — немалая территория, формально подразумевающая собой весь Фрунзенский и часть Московского района. Мэр Васьки подозвал диггера к себе поближе, после чего указал на то самое место, где путешествие закончится и Молоху откроется позабытая истина.

— Я всё понял — Кензо направился к выходу.

— Удачи тебе, солдат.

Японец не ответил. Теперь картинка в его голове полностью прояснилась. Боец отдал честь мэру, после вышел из кабинета, навсегда захлопнув за собой дверь.

Совсем немного оставалось до Звенигородской, когда Кензо закончил монолог. Чулок с Владленом молчали, по-видимому, переваривая информацию.

— Да, план не из лёгких — первым опомнилась девушка.

— Я вот что не пойму — Владлен остановился. — Нам сказали, что мы должны встретиться на Волковской, так? А что нам мешает перехватить Молоха на Пушкинской? Его жизнь в огромной опасности и крайне неразумно рисковать ею.

— Владлен — Кензо встал перед коммунистом. — Приморский и Гражданский Альянс почему-то уверены в уникальности Молоха, что он, как Беар Гриллс, выживет любой ценой. Даже когда его посылали через Стикс и через Пушкинскую, хотя через них уже давно никто не ходит. Здесь больше вероятности, что мы умрём от руки Ненормального, пока будем дожидаться диггера. А если Молох опередил нас и уже на пути к Волковской?

— Я сомневаюсь. И вообще — нас вон сколько, а там только один монстр засел.

— Что-то вот никто хвалёного монстра убить не может. Не находишь странным? И знаешь ли ты, Владлен Степанович, кто такой Минотавр?

— Конечно, знаю. Мы, коммунисты…

— Давай обойдёмся без трёпа о коммунистах? — перебил Кензо. — В Давней Греции только одному удалось убить Минотавра.

— Ты не сравнивай жопу с пальцем! — Владлен резко направился к станции. — Молох — не Тезей. Я не знаю, что он там обнаружил в Кавголово и как вообще добрался до туда, но это не делает его героем. Вы то сами как думаете? Что, если это он убил бойцов, следовавших с ним тогда к бункеру? И врёт, что у него амнезия?

— И что ты собираешься делать? — Чулок посветила фонарём на большевика.

— Проверить Пушкинскую.

Солдата никто останавливать не стал. Через пять минут тоннель закончился. Владлен направился к переходу в центре станции, спустился вниз и вышел к Пушкинской. В руках АК. Неведомый страх овладел диггером. То, что предстало глазам бойца, было хуже, чем ад. Эпитетов не подобрать. Не обращая внимания на кровавую баню, Владлен пошёл в сторону тоннеля к Владам. У края тёмной пасти он остановился. Фонарик физически не справлялся с тьмой.

— АУ! — крикнул коммунист. Может, Молох и в самом деле уже на Волковской?

— Владлен Степанович — позвали его сзади подоспевшие Кензо и Чулок.

— А? Наверное, ошибся.

— Давай поскорее отсюда выбираться, сладенький — Белый Чулок старалась не смотреть по сторонам.

Порядком пятнадцати минут ушло диггерам на то, чтоб покинуть пределы узла и вступить на финишную прямую к Волковской.

— Я, кажется, Его видел — проблеял лишь Владлен.

— Кого? — Японец глянул на собеседника.

— Минотавра. И никакой Тезей с ним не справится.

Просторам для уродства не было предела. Голова, покрытая волдырями, свисала надо мной. С правой стороны лба зияла опухоль размером с кулак, напоминавшая, скорее, вторую голову. В первые секунды я подумал, что на меня рухнул шкаф. Минотавр, казалось, сделан из стали, а вовсе не из плоти. Как робот-терминатор, сожравший тонну радиоактивных отходов. Существо обнажило рот с россыпью чёрно-коричневых зубов. Вместо языка — обрубок. Интуиция подсказывала, что Оно в какой-то момент сожрало свой язык, но не до конца. Мутант принюхивался ко мне. Показалась лапа, поросшая рыжими волосами, торчащими из кожи как иголки у ежа. Такими горло перерезать в два счёта можно. Монстр пошарил ручищей рядом со мной и подобрал нож. «Всё, кина не будет», — подумалось мне. Но у Минотавра выстроились свои планы на сей счёт.

Существо встало на копыта, подняв моё тело на метр от земли. Резким движением Оно отбросило меня в противоположную сторону. Я впечатался в стену. «А провода здесь не под напряжением», — улыбнулся я тупой мысли, пытаясь тем самым хоть на чуть-чуть отогнать боль, сковавшую всё моё тело. Меррик, шипя, шёл ко мне с ножом в руках. Я успел уловить лишь взмах руки и лезвие, направлявшееся аккурат мне в черепную коробку, как всё залила тьма. Как будто глаза отказывают и ты перестаёшь видеть. Вслед за ними перерубаются остальные пять чувств, включая интуицию.

По подсчётам Кензо, их группа должна была добраться до конечного пункта как раз к полудню, если не задержится на Обводном канале. Но там солдатам пришлось убить некоторое время, после уже двинуться к крайней станции. На пути троице встретился невесть откуда забредший в тоннель мертвяк. Точным выстрелом Белый Чулок попала ему в левый глаз. Но зомби не желал мириться со своим положением, пройдя вперёд ещё метров пять-шесть. Только тогда живой труп рухнул, вывалив на рельсы коричневую субстанцию, коей являлись мозги.

— Вы же слышали историю про Влады? — обходя мертвяка, спросила девушка как ни в чём ни бывало.

— Как все посходили с ума и сожрали друг друга? — уточнил Кензо.

— Оно самое. Как думаете, на Владимирской такое же кровавое месиво, как и на Пушкинской?

— Не думаю — почесал макушку Владлен. — Ходит легенда, будто на Владах живёт машина, созданная невиданной цивилизацией. Скорее всего, самим Веганом. Робот у них как чистильщик или что-то в том духе.

— Заодно и границы, пади, охраняет — подметил японец. — Но я в легенды не верю.

— Его бы на Бухарестскую и Международную — мечтательно произнесла Чулок. — Вот где настоящее кладбище, а не увиденный нами, чёрт подери, ад.

— Так же ходит легенда, что на соседствующей Славе есть жизнь — пропустил адмиралтеец замечание.

— Постой, за Международную не успели же построить станции — возразил коммунист.

— В том-то и дело. Но неоднократно встречали в метро людей, уверявших, что они с Проспекта Славы. Там в чём дело? Станция есть, но наземного выхода вроде как и нет.

— Что значит, вроде? — боец сбавила ход.

— Парк Интернационалистов, где должен быть выход, вообще гиблое место. Никто оттуда живым не возвращался. Нечто странное там творится. Ни монстров, ни Блокадника. С самим местом чертовщина. Радиация что ль повышенная. В любом случае, люди со Славы — туфта. Как они, по-вашему, могли добраться до той же Волковской, если выхода нет, а тоннели забиты трупами? Вон сколько у нас фанатиков в метро, именующих себя Исходом. Один трёп. Чтоб их гамма-лучи поразили!

Даже Владлен не стал спорить с диггером. Де-факто, Кензо прав, но легенды на то и существуют, чтоб в них верить. Не стоит их путать с мифами. Хотя и мифы в метро оживают. Что касалось кладбища, устроенного на южной оконечности Пятой ветки, то никто толком не мог дать ответа, откуда оно взялось. Одни уверяют, что сразу после Катастрофы разыгралась война за территорию, другие, что это всего лишь на всего тела облучённых радиацией да убитых диггеров. Вторая версия являлась куда правдивее, ибо Владлен Степанович был в то время мальчиком и о ни какой войне знать не знал. Коммунисты быстрее доберутся до московского метрополитена, пусть это обойдётся им ценой сотни изодранных в кровь ногтей и век времени, чем вступят в контакт с Альянсами и Империей. Но вышло в итоге малость иначе. Столица постъядерной России подождёт.

Волковская, в отличие от Обводного канала, поначалу показалась безлюдной. Время ближе к полудню, а Молоха нет. Кензо жестом указал бойцам на то, чтоб те поднимались на станцию. Обойдя первую же арку, Владлен, двигавшийся первым, неожиданно замер. В конце пещеры, изгибающейся направо в сторону выхода в город, неподвижно стоял человек. На лице противогаз, хотя радиации здесь быть не могло. Волковская — первая станция на пути героев с отсутствующим освещением, потому три луча света озаряли незваного резидента.

— Эй, ты кто?

Вопрос японца оппонент встретил молчанием. Диггер дал приказ медленно следовать к неизвестному субъекту. Каждый шаг отзывался звонким эхом, отлетавшим от стен. В руках у солдафонов фонари и оружие.

— Я знаю ещё одну легенду — прошептал коммунист, точно пионер, сидящий у костра и рассказывающий друзьям страшную историю. — О Путевом Обходчике. За неделю до Катастрофы в метро потерялся мальчик. Его так и не нашли, когда первая волна ракет ударила по Питеру. Мальчик же рос отшельником, питался крысами, пока не перешёл на людей и мертвечину. Мертвечины, как вы знаете, здесь много.

— Откуда же у него столько ненависти к людям? — Когда Чулок задала вопрос, диггеры прошли половину пути.

— Как откуда? Он не понимал, почему его не выпускают из метро, когда нашёл выход из тоннелей и подсобок. Непонимание его и озлобило.

— Так, хватит баек — отрезал японец. — Нет никакого Обходчика с Проспектом Славы, Богом метро и даже чёртовым тигром, сбежавшим с зоопарка!

— А Минотавр? — решила девушка поддержать Владлена.

— Не путай факты и слухи.

Кензо остановился. Несколько шагов разделяло бойцов от гостя. Складывалось ощущение, будто перед троицей вообще стояла статуя, а не живой человек.

— Какого х…я? — Кензо на правах главного сделал два шага вперёд и не успел заметить, как резидент выхватил из спины ледоруб и всадил её в лоб диггеру.

Вначале я не мог понять, где я. Как будто заново рождаешься и находишься уже не в своей шкуре, а в теле неизвестного тебе человека. Суставы забетонировали, голова трещала как дрель. Я огляделся. Рита лежала рядом со мной; её грудь то и дело поднималась и опускалась. Девушка была жива. Хвала Иисусу или кому там ещё?

Не успели мои глаза привыкнуть ко тьме, как на меня ринулись волки, учуяв свежую кровь. Я схватился за ремингтон и в последний момент успел уклониться от выпада зверя. Следующей секундой пуля, выпущенная из «малышки», размозжила голодной твари грудную клетку. Неведомым инстинктом я чувствовал, что парочка волков стоит за моей спиной. Подкрадывается, словно играясь. Я замер. Краем бокового зрения я уловил первого мутанта. Повернув ствол на девяносто градусов, я спустил курок. Волка отбросило в сторону. Второй прыгнул на меня с другого бока, но пролетел мимо. Зверь приземлился рядом с Ритой.

— НЕТ!!! — завопил я что есть мочи, когда клыкастая пасть монстра направлялась к голове девушки.

Как ни странно, крик разбудил Первого и Второго, которых так же в кольцо охватила бешеная стая мутированных волков. Вначале стреляй, затем разбирайся. Началась война. Третьим выстрелом я попал волку в заднюю ногу. Тот отлетел от Риты, ковыляя теперь ко мне без ноги. Обрубок волочился по земле, окрашивая ту в алый цвет. Первый и Второй методично отстреливались от оставшихся волков, пока трёхногий не получил и свою пулю промеж глаз. Фонтан крови брызнул в беззвёздное небо. Если бы Там была Луна, то она бы точно приняла кровавый оттенок.

Мы облокотились друг к другу спинами, продолжая палить по зверью. Земля усеялась трупами волков, по которым ходили всё новые и новые монстры. Срочно требовалось перезарядить ремингтон. На меня по разные стороны шли две твари. Странные создания. Обычно, стоит убить одного, как вся стая разбегается, а здесь берут на измор. Я было отчаялся, но волка, шедшего слева, выстрелом откинуло в кусты. «Рита», — подумал я с улыбкой. Зверь, что крался справа, прыгнул на меня, вот-вот готовый перегрызть сонную артерию на шее. Я выхватил нож и всадил его животному в пасть так, что лезвие высунулось из носа. На меня хлынула кровь. Волк заскулил, но челюсти не сжал: так бы точно оставил меня без руки. Последнего отставшего волка, выбиравшегося из леса, Рита снесла прицельным выстрелом из АК.

— Башка сейчас взорвётся — перезаряжая Калаш, сказал Второй. — Не помню момента, как Сапсан перевернуло.

— По-моему, никто не помнит — я оглядывал кладбище волков. — Наш друг пропал.

Все поняли, что я имел в виду Пятого. Рита прижалась ко мне, боясь потерять. Сейчас нам повезло, что мы остались в живых после всего того, что мы пережили. Я дал команду следовать дальше в опасении, что волки, потерпевшие фиаско, вернутся с ещё большей силой. Не смотря на то, что мы пролежали в отключке долгое время, нам необходим был нормальный человеческий отдых.

Через пять минут нас встретило безлюдное Токсово. Впереди справа стоял старый деревянный вокзал. Там мы решили остаться на ночь. С наступлением рассвета мы перекусили, проверили ещё раз экипировку. Я вышел первым из здания вокзала.

На платформе стояло с десяток двухсоткилограммовых непробиваемых туш мяса, именуемых бизонами. Здесь помогли бы разве что разрывные пули для слонов, которых у нас отродясь не было. Приплыли…

— Молох, что там? — осёк меня Первый.

— Т-с-с — я старался, чтоб бизоны меня не заметили, иначе каждого из нас ждёт неприятная встреча с матушкой смертью. Если бизоны не разорвут наши тела в клочья своими метровыми рогами, то мы точно погибнем под руинами вокзала.

Но было поздно.

Когда один из них поглядел на меня, остальные, стремглав, ринулись на вокзал.

Сны представляли дешёвую беллетристику. Я с трудом мог ассоциировать себя с тем самым Молохом, выжившим после крушения вагона поезда, спасшимся из ловушки, устроенной волками, а теперь ещё и бизонами? Если вообще от последних есть спасение. Куда, спрашивается, хуже? Я не удивлюсь, если на нас упадёт ядерная боеголовка в следующей вспышке памяти. Будет ли она? В данный момент я находился в колющей тьме, наедине со своими мыслями. Всё там же, в тоннеле, под землёй Питера. Уж лучше снова оказаться в Токсово, чем терпеть издевательства Минотавра перед своими же поминками.

Я нашёл в себе силы встать. Нож, который Меррик пытался всадить в стену, лежал на земле, разломанный надвое. Это какое надо иметь силище, чтоб так умудриться? Хотя и удивления сие зрелище у меня не вызывало. С верной мне до конца авоськой на плечах, я шёл к Пушкинской. Походка как у алкаша. Станция встретила меня в половину одиннадцатого. Отлично! Полтора часа убил на один только тоннель.

В связи с собственной обречённостью я не сразу заметил то, что творилось в резиденции Минотавра. Пол, некогда выложенный тёмно-красным гранитом, окрасился в бурый цвет. Вокруг меня простиралось море оторванных конечностей, черепов, грудных клеток. Колонны обвешены кишками, на стенах следы крови. Один за другим я натыкался на черепа, раздавливая их подошвой армейских сапог. Голова закружилась. Я чуть не упал, поскользнувшись на разбросанных внутренностях. Повсюду стояла вонь, неимоверная, режущая глаза. Жаль, намордника не дали.

По левую от меня руку я заметил фигуру какого-то мужика. Он сидел на камне и смотрел в сторону эскалаторов, находившихся в противоположном торце станции. Статуя среди всей кровавой мишуры выделялась своим белым небесным цветом, хотя вокруг валялись наполовину обглоданные кости. Что-то мне подсказывало, что это и есть Пушкин собственной персоной. Панно, красовавшееся за ним, залепилось кусочками мяса и внутренних органов. А так хотелось наполнить последний момент жизни эстетикой! И вообще, станцию в данном контексте стоило бы назвать не Пушкинской, а Беломужицкой. Уж больно психоделично выглядела статуя на фоне разверзшегося ада. Статуя Бога.

Я всё ещё стоял около фигуры Пушкина, когда Минотавр вышел с перехода на станцию Пятой ветки. Он шёл ко мне медленно, не обращая внимания на сотни и сотни изуродованных тел. Я в его обители, он здесь хозяин. Минотавр, как бык на корриде, склонил голову, мчась изо всех сил на меня. Сумасшедший прилив адреналина поставил меня на ноги. Инстинкт самосохранения как никогда заработал на полную катушку. Либо я, либо он. Момент истины на примере давних спагетти-вестернов.

Вооружившись первой попавшейся под руки костью, я юркнул за Пушкина. Существо на полном ходу врезалось в панно, тем самым дав мне несколько секунд форы. Костью, по-видимому, большой берцовой, я что есть мочи двинул по второй голове Минотавра. Из опухоли тут же потёк гной. Мутант заверещал, размахивая руками в разные стороны. Я успел пригнуться от левого хука, но Пушкину повезло меньше — задняя часть фигуры откололась. Минотавр слепо пытался меня достать, молотя кувалдообразными лапами по статуи. Мне же оставалось постоянно уворачиваться от его ударов, двигаясь по часовой стрелке вокруг ставшего красно-жёлтым мужика. Через два таких кружка Пушкин превратился в подобие скульптуры Венеры Милосской, лишившейся рук. Наконец буйство увенчалось тем, что у статуи отвалилась голова, спикировав прямиком на Минотавра.

«Бежать!», — пульсировало у меня в голове. Но стоит дойти до перехода, как монстр настигнет меня и устроит такую экзекуцию, которой позавидовала бы священная инквизиция. Я схватился за не расколовшуюся об падения на пол руку Пушкина. Такая весит килограмм двадцать, не меньше. Нечеловеческими усилиями я поднял её над собой.

— Аста ла виста, дет… — набрался я наглости, как Минотавр из-под головы статуи вцепился мне в ногу.

Рука Пушкина раздавила лишь переднюю конечность существа, хотя я рассчитывал на другое. Опомнившись, что меня уже никто не держит, я наутёк ринулся бежать. Не оглядываясь, взлетел по ступенькам наверх и рухнул на луже растёкшейся крови. Падение об бетонный пол смягчили тут и там валявшиеся внутренности и авоська за спиной. Представляю, как там всё сейчас раздавлено. Перед глазами звёзды. Не в силах встать, я увидел, как голова горе-Пушкина просвистела по станции. Грозно рыча (матерь Божья, а такое возможно с обрубком то языка?!), Минотавр направлялся в мою сторону. Я уже видел очертания исполинской тени. То ли от ужаса, то ли от страха, я стал задыхаться. Скорее, от того и от другого одновременно. Надо вставать, Молох! Чёрт, тело не двигается! А Оно было близко. Я видел, как на ступеньках появляются следы крови: здорово его прижала голова и рука статуи. Из-за поворота показывается макушка, смотрит на меня снизу вверх. Рот обнажается в злорадной улыбке. Гной из опухоли перестал лить, но всё лицо покрылось кровоподтёками. Выглядело кошмарнее прежнего. Фредди Крюгер показался бы красавцем-мачо. Ползти!

Я перекинулся на живот, подтягиваясь руками в сторону ступеней к Звенигородской. Сейчас я не обращал внимания на то, что в лицо мне в иной раз попадалась кость, кусочек мяса или дохлая мышь. Минотавр шёл за мной. Не пойму — то ли от издёвки, то ли от ранений. Видать, от последнего: пади, все силы потратил на метание головы Белого Мужика. Половина пути оставалась позади, когда я завидел ступени к соседней станции. Мутант только что поднялся в переход. Нас разделяли считанные метры.

Минута растянулась на вечность. Я побоялся обернуться назад, прекрасно понимая, что в любой момент Оно догонит и разорвёт на части. Уж поверьте, сил у него для казни хватит. Я дополз до ступеней, когда понял, что всё — дальше черта. Затылок сдавливало. Резко повернувшись на спину, я созерцал перед собой урода, нависшего над моим телом. Почувствовав, что рюкзак с продуктами сполз с плеч, я сжал его крепко в руках и со всего размаху заехал Минотавру по морде. Но Меррик был наготове, перехватив удар. Авоська разорвалась и консервы полетели в существо. Мутант не обратил на них внимания, прыгнув на меня. За миг до соприкосновения я сгруппировался и сделал кувырок назад, кубарем полетев со ступенек. Мутированный субъект, не рассчитав, полетел со мной.

Лишь божественным вмешательством я не треснулся головой об пол. От такого падения моя бы макушка точно раскололась надвое как арбуз. Меррику повезло меньше. Часть черепной коробки отлетела. Я увидел мозги чёрного цвета. Да-да, именно чёрного. Тёмная жидкость (язык не поворачивался назвать её мозговой) стекала на зелёный пол станции метро Звенигородская.

Я успел оглядеться. Здесь было намного чище. Похоже, Минотавр любил убивать и пиршествовать исключительно на Пушкинской. Своего рода культ Лабиринта. Слева красовалось панно со странно одетыми солдатами. В руках диковинные пушки. Похожее вооружение я видел в «Музее Древностей» на Площади Мужества. Лицо командира, стоявшего посередине, скрывало тёмно-бурое пятно. Мне не хотелось даже думать, что это за чертовщина и откуда она взялась.

Я поглядел на труп Меррика. Бл*дь!!! Да он был живой! Грудь подымалась и опускалась. Потеря части мозга никак не сказывалась на живучести мутанта. К моему счастью, признаков моторики он пока не подавал. Две минуты ушли на то, чтоб я заставил себя встать. Левый бок кольнуло. Я приставил туда руку. Красная. Только не это: швы окончательно разошлись. Если в ближайшие полчаса не найду помощи, то точно потеряю сознание и истеку кровью. Да, Молох, не из такого дерьма выбирались.

Передо мной лежала бутылка с водой, вывалившаяся из рюкзака. Больше всего мне не хотелось подниматься наверх и собирать провизию, пока Минотавр всё ещё оставался живым. Я хотел его добить, но понял, что будет только хуже. Такую тушу ни одной здесь лежащей костью не пробьёшь и опухоль уже не размозжишь. Так можно и вообще разбудить Его. Я жадно допил остатки воды, отбросил пустую тару в сторону и поковылял в тоннель.

В одиннадцать я был в тоннеле, когда Минотавр открыл свои глаза. Но я знал, что ко мне он больше не притронется. У самого входа лежала баночка сгущёнки, вверенная мне тысячу лет назад Глыбой. Долго катилась, чертовка. Я положил банку в карман штанов и двинулся дальше. Час назад здесь же проходили Кензо, Чулок и Владлен. По полудню японец лежал с дырой в голове, как Троцкий после удара Меркадера. Диггеры не успели схватить убийцу. Путевой Обходчик убежал в город на Касимовскую, чтоб рано или поздно ещё раз встретиться.

Горец, а теперь Кензо. Герои уходят первыми, легенды живут вечно. И ядерная война не в силах их сокрушить.

Глава 6. ИСТИНА ГДЕ-ТО ТАМ

Ни фонаря, ни оружия, ни продовольствия. Одна лишь апатия, окутанная тьмой. Сознание дурманилось, ноги на автопилоте несли дальше. В кромешной тьме я ориентировался по железнодорожной колее, нащупывая ту подошвами сапог. На Фиолетовой ветке за три месяца моего пребывания в метро, я успел посетить Садовую и Адмиралтейскую. К убийцам на Севере меня не пустили, а на Юге делать нечего. Сейчас целью моей жизни стало вернуть рассудок и собственную память. Меня вдруг встревожило, как я всё-таки оказался в метро. Тогда, в первый раз и через Гражданку.

Я не знал, сколько прошло времени и километров пути, когда силы окончательно покинули и я решил остановиться передохнуть. Заодно там же меня обильно вырвало. Кровь продолжала идти с бока и изо рта. Да, здорово я упал со ступеней. Взяв себя в руки, я продолжил путь, не боясь наткнуться на крыс, зомби и даже тигра. Пускай сожрёт, хоть боль прекратится.

Станция Обводный канал открылась 30 декабря 2010 года, за десять с лишним лет до Катастрофы. Об этом мне говорили мои предки, лица которых я никак не мог вспомнить. Я не знал, обитаемо ли место, но лучше бы оно так и было. Если я не увижу здесь живых, пусть даже Веганов или загадочной лемурии с их роботом-отшельником, то так и так сведу концы с концами.

Канал ослеплял своим светом. Глаза с непривычки защипало. Я влез на станцию, оставляя за собой следы крови. Меня вновь вырвало, на этот раз желчью. Кишки безжалостно сжимались в узелки; в висках неприятные толчки. Я сделал пару шагов по направлению к арке. Ещё усилие, и станция встретит меня как гостя после путешествия длинною в жизнь, но ноги подкосило, и я провалился сквозь пол.

Так я летел целую вечность, пока не приземлился на деревянный паллет. Меня согревало кострище. Рядом плясали шаманы, распевая причудливые песни.

— О, брат, ты очнулся — подошёл ко мне один из… Подождите, передо мной же…

— Вы — хиппи?

— Да, братуха. Не удивляйся… Когда нас согнали анархисты с Кировского и Нарвы, наша коммуна не знала, куда податься. Поначалу мы затусились в Весёлой деревне.

— Дыбенко?

— Ха-ха, оно самое. Ну, наркота там, марихуанчик. Затем поняли, что нам надо искать своё место, но чтоб о нём никто не знал. И попали сюда.

— Но как вы прошли Минотавра? — глупее вопроса я задать не мог.

— Да ты что, друг — это мифы Давней Греции. Не читал такую книжку? Расслабься. Мы тебя немного подлатали своими снадобьями.

— Какими ещё…

— Ты только встань — улыбался хиппи.

Я не верил своим глазам. Боли не было, кровь не шла. Только голова трещала будто с дикого похмелья, но то мелочи жизни. На меня никто не обращал внимания, словно я был частью Их общины. Не удивлял посему лозунг детей-цветов, всплывший в закутках моего рацио: «Нет войне, делай любовь». Если я ничего не напутал. Лишних вопросов задавать не стоило. Только одна любовь — большая и вселенская. Представляю, все бы станции переняли опыт Обводки. Но здравый рассудок диггера понимал, что жить бы стало ой как скучно. Без мира нет войны, а без любви ненависти. Инь и ян. Так было и будет всегда. Остальное — утопистам.

— Как тебя зовут то? — решился таки я на вопрос, разглядывая целителя.

— Эй, у нас нет имён. Все мы — дети Геи. Правда, Ей сейчас плохо, но мы верим, что когда-нибудь Она поправится и мы снова будем наслаждаться Её дарами.

«Ага, через несколько тысяч лет», — подумал я. Похожие мысли мне приходили в Кузьмолово, когда наша группа смертников остановилась на перевал.

— А часы у вас есть? — старался задать я осторожнее вопрос, по сути, заранее зная ответ.

— Конечно — удивил меня растаман. — Без десяти двенадцать. Ты в изменённом сознании пролежал недолго, а наши травки действуют моментально.

— Мне надо бежать.

— Постой — подошёл ко мне седовласый хиппи. На вид можно было смело давать ему лет сто. Зуб дам, главный шаманище у них, ибо музыка тут же прекратилась и на нас заворожено глядела вся коммуна. — Я вижу в твоих глазах смятение. Ты что-то пытаешься важное вспомнить. Думаю, мы имеем право знать, что именно.

— Хорошо — я развёл руками. — Всё дело в истине, которую я пытаюсь постичь. Но даётся она мне с трудом и я не смогу полностью её, так сказать, узреть без постороннего на то вмешательства.

— Истина где-то там и может подождать — старец знал больше, чем я мог себе вообразить. — Ты хочешь знать своих родителей. Знать, как оказался в метро.

— Ну, я, э-э-э…

— Удели нам время, мы поможем тебе вспомнить. Видишь там часы? 11:52, ровно в 12:00, обещаю, мы тебя отпустим.

Я кивнул головой. Была не была. Ведь я обязан им жизнью. Станут ли они меня убивать? Нелепо думать о таком. Хиппи-целитель посмотрел на старика, после, получив немой ответ, достал из кармана синюю таблетку. Дабы не терять время, я тут же проглотил её. Безвкусная. Может, не нужна мне никакая Волковская? В какой раз убеждаюсь я в этом, в какой раз отрываюсь от земли и парю над ней. Всё выше и выше, в облака. Я вижу птиц, пролетающих надо мной, горные массивы и ледяные шапки. Солнце ослепляет. Оно становится всё ближе, всё больше. Вот-вот и опалит крылья. Я возгораю, но не чувствую боли. Наоборот — эйфорию. И она стрелой уносит меня вниз, обратно на Землю, сквозь облака, сквозь космос, подобно метеориту, сопротивляющемуся атмосфере. С Эвереста я разбиваюсь в лепёшку миллионами пушистых перьев.

Перья превратились в пепел, летящий по воздуху как снежинки в зимний день. Гражданский Проспект наполовину разрушен, даже эскалатора вниз не видно. Полной решимости, я двинулся к руинам.

Гул заполонил собой всё вокруг. Со стороны поваленного набок трамвая двигалось Нечто. Я не мог сдвинуться ни на шаг. Как будто время остановили, но только непонятное существо имеет право сейчас ходить. Я подумал, что передо мной может быть Сирена — она стирает память. Но я ошибся. Существо с другой планеты состояло из книг. При передвижении Его страницы завораживающе колыхались. Зелёный плащ развевался на тёплом ветру. Библиотекарь направлялся ко мне. Он стоял передо мной, глядя своими бусинками-глазами на меня. Я смотрел сквозь чёрную дыру, сквозь его глаза. Моё сознание неслось с бешеной скоростью через мириады звёзд.

Моя цель появления? Истина?

Кто-то сказал, что абстрактной истины нет, истина всегда конкретна.

Но Библиотекарь всё стёр.

Когда я очнулся, рядом никого не было. Но где я был сейчас? Зачем я сюда попал? «Наверное, Сирены», — подумал я, найдя вход на неизвестную мне станцию. У меня осталось одно — имя. Молох, меня зовут Молох.

— Вспомнил… — заговорил я, созерцая общину хиппи целиком. Надо же, и похмельный синдром испарился. — Я не зря тогда оказался в метро. В первый раз когда. У меня была конкретная цель, но её стёрли.

— Позвольте, кто стёр? — оказывается, даже старца можно удивить.

— Библиотекарь.

Слово прозвучало как гром среди ясного неба. Я понял, что мне пора уходить. Чтобы не было в чудо-таблетке, уверен, в столь нужное мне Токсово я бы не вернулся. И растаманы данное тоже понимали. Я глянул на часы. 11:54. Прошло всего две минуты?! Видать, на Канале свои правила, установленные изгнанной кастой много лет назад с их законной территории.

— Прежде, чем вы отправитесь в путь — окончательно развеял мои сомнения седовласый. — Позвольте принять вещицу. Нам в Вудстоке она не понадобится.

— Вудсток? — вскинул я бровь, принимая ни что иное, как галогенный фонарик.

— Самоназвание нашей обители, друг.

Я поблагодарил коммуну и лично целителя с шаманом, после чего отправился дальше в путь. Интересное название: «Вудсток». Пора учить английский, если вверенное слово вообще несло смысловую нагрузку. По телу принялась растекаться дрожь. Скорее всего, ломка. Я отошёл метров сто от Обводки, как голова по новой закружилась. Тоннель стремительно сокращался. Неужели, очередная галлюцинация? Не успел я сделать и шага, как меня спрессовало реальностью.

Пятый появился вблизи платформы, когда бизоны мчались на нас. Сделав несколько залпов из АК в воздух, стадо зубров остановилось, принюхиваясь. Головной бизон, который смотрел на меня, обернулся на звук. Условный знак сработал. Бизоны помчались в сторону номера 5, давая нам шанс улизнуть.

Мы без проблем выбрались через чёрный ход залы, осилив следующие полсотни метров по-пластунски. Я знал, что ловушек здесь не должно быть, по крайней мере, не вблизи населённого пункта. Трава стала нашим прикрытием. Дав условный знак «лежать», я высунулся из кустов. Вокруг ни души. Словно и не было никакого конца света. Вперёд идти было нельзя — там находились цветы-мутанты, пожирающие зверьё. Мы, диггеры, их ласково называли «кувшинчики». С момента Катастрофы гады выросли размерами с рослого человека.

Первую отметку в километр, а именно с четверть пути, мы осилили без труда. Там же обнаружили сторожку, в которой нас ждал Пятый.

— Ты жив? — Рита по-братски обняла бойца.

Оказывается, Пятый не помнил, как вообще оказался в лесу около Токсово после крушения поезда. Будто его кто-то туда специально отнёс. Впрочем, теперь не важно. Всем нам хорошенько отшибло память. Главное, все на удивление живы. Что касается бизонов, так здесь сработали ноги солдата, нёсшего того с такой феноменальной скоростью, что Уссейн Болт сам бы согласился на «покурить в сторонке». Вот вам и стрессовая ситуация. Не каждый день за тобой гонится стая разъярённых зубров. Хотя, как от них вообще можно убежать, для меня оставалось тайной.

Мы решили выпить, благо у номера 1 ещё оставался на дне фляги «Ригал Чивас». Допив остатки и, хорошенько закусив, мы вышли под хмурую погоду Ленинградской области. Указав путь в сторону горизонта, мы продолжили маршрут. Я и не предполагал, что вскоре все умрут, а я останусь.

— Я не хочу тебя терять — прошептала мне Рита. Сердце наливалось кровью. Нутром я чувствовал, что скоро всё оборвётся. Но я улыбнулся и ответил ей тем же.

У меня накатились слёзы. Я не мог себе вообразить, что настолько любил девушку, а сейчас её — раз, и нет. Как так вышло? Несправедливо… Сердце сжимало тисками. Боль хуже физической. И она придала мне силы идти дальше, постичь тайну и отомстить. Ненависть к Вегану возросла до предела. Ведь это они по факту во всём виноваты! Я понимал, что путь ненависти ведёт в ад, но мне было не страшно. Там я побывал.

Недалеко от меня валялся труп дохляка. Здесь точно проходил Кензо со своей командой. На подходе к Волковской я справил нужду, окончательно избавившись от наркоты. До станции оставалось всего ничего, как ко мне выдвинулся человек, светя фонариком в лицо. В ответ я посветил на него. Другой альтернативы не оставалось. Услышав звук перезаряжаемого затвора, я насторожился.

— Не стреляйте! — для пущей уверенности поднял я руки.

— Молох?! — в ответ послышался женский голос.

В ближайшие полчаса Чулок и Владлен инструктировали меня по дальнейшему плану действий. Путь намечен, но я до конца не понимал, что ж меня ждёт в конечной точке. Так же как и то, что меня ожидало в Кавголово. Замкнутый круг. Знакомства с Кензо не получилось, зато у меня ныне был УЗИ. Что ж, Путевой Обходчик, ещё встретимся.

Перед выходом из метро я решил удовлетворить любопытство и глянуть, что находится дальше по тоннелю. Как ни странно, но бойцы поддержали моё решение. Заодно своеобразно «похоронить» японца. Но, завидев торчащие руки и ноги, неуклюже забитые как вата в щели, мы бросили труп адмиралтейца и ретировались к Волковской. Я посветил на скошенную набок табличку с надписью: «ВЫХОД НА КАСИМОВСКУЮ УЛИЦУ». Ничего обычного — табличка как табличка.

Подчиняясь некоему своеобразному ритуалу, мы поглядели друг на друга и, ни говоря ни слова, стали подниматься по эскалатору.

Глава 7. НА ВОЛКОВСКОЙ ВОЮТ ВОЛКИ

Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз побывал под Куполом (под Небом). Тогда мой путь пролегал через Девяткино. Я отлично помнил, как звали того постового, убитого саранчой. Гришка. И почему именно сейчас мысли вернули меня к исходной точке? К тому самому рубежу, с которого я начинаю вспоминать самого себя.

Стеклянные двери выхода из метро отсутствовали, как будто их никогда и не существовало. К всеобщему разочарованию, шёл радиоактивный дождь. Даже не дождь, а ливень. Я пытался вспомнить, когда в последний раз попадал под ливень, но не смог. Чулок достала из сумки дозиметр. Несмотря на осадки, приборы показывали безопасный порог радиоактивной дозы. На всякий случай мы надели противогазы. Мало ли что нас ожидает впереди.

— Спасибо — кивнул я Владлену, когда тот передал мне запасной намордник.

Трёхэтажный торговый комплекс «Радиус», расположившийся перед нами, посещать не имело смысла. Но только мы сделали шаги по направлению к Касимовской, как внутри здания послышались удары. Некто шёл с третьего этажа к нам вниз, похоже, круша всё на своём пути. До нас отчётливо доносился дребезг стекла, удары чем-то тяжёлым по стенам и, возможно, по полу. Неужто, Путевой Обходчик затеял свою игру? Я посмотрел на диггеров, после чего последовал их примеру — вскинул УЗИ по направлению к стеклянным дверям, благо те присутствовали. За ними — тьма, хотя был полдень, но небо так заволокло тучами, что стало невозможным судить, какое сейчас время суток. А звук перекинулся на первый этаж. Я облизал пересохшие губы, держа палец на спусковом крючке.

Как по писаному сценарию грохот оборвался по ту сторону входа. Жалкая секунда, и на нас, разрывая оковы тьмы, вылетел безголовый труп женщины. Мы принялись шмалить по дверям, обрушивая на себя дождь из осколков стекла. Когда выстрелы прекратились, коммунист, держа Калаш наготове, двинулся в сторону «Радиуса».

— Владлен — я глядел на труп женщины средних лет, судя по степени разложения, умершая не так давно. — Не стоит. Он хочет, чтобы ты пришёл в Его ловушку.

— Молох прав — выдавила Чулок. — Такой психопат как Обходчик нас не отпустит и станет следовать по пятам. Будет ему поделом.

— Разорву при встрече — процедил сквозь зубы боец, не решаясь заглянуть внутрь торгового комплекса. Чём чёрт не шутит? Вдруг, оттуда вообще ледоруб вылетит?

Очередная напасть ждала в стороне Волковского кладбища, окутанного плотным слоем тумана. Оттуда выла стая волков. Сотни и сотни кровожадных животных оккупировали территорию кладбища. Звук не прекращался ни на минуту как заевшая пластинка. Я был благодарен Богу за то, что наш путь не пролегал мимо того места, где покоились мёртвые. Благодарен тому самому настоящему Богу, скрывшемуся от нас под завесой облаков, а не обитавшему в тёмных тоннелях подземки. От воя голова шла кругом. Капли с неба не проходили сквозь тело, как мне всегда казалось, а силой били по голове, плечам. Дождь из кошек и собак. Точь-в-точь как говорили мне опытные диггеры, пока я жил в метро. Двигаться становилось затруднительно. Капли прилипали к телу точно присоски щупалец как тогда там, в Стиксе. Ноги прочно сковало кандалами, а УЗИ в моих руках прибавил в весе килограммов на десять. Я глянул на Чулка и Владлена. Тем тоже приходилось нелегко, но солдаты не подавали виду.

Мы стояли на трамвайных путях около железнодорожного моста. Я знал, что за городским объектом начинается Купчино и берёт начало Бухарестская улица. Там же на путях, точно путевой знак, валялась массивная буква «М», выкрашенная грязно-жёлтым цветом. Вроде бы, в былые времена логотип принадлежал сети харчевен, название которых я припомнить не мог. Краешек буквы обтянут человеческой кожей. Я знал, что место — ещё та дыра. Лучше сразу пойти в рабство, чем устроиться туда на работу.

Вой тем временем нарастал, говоря о приближение волков. Вдалеке, скрытый стеной дождя и тумана, мерцал чёрный силуэт Путевого Обходчика: убийцы без цели и правил, без жалости и любви. Возможно, в прошлой жизни Обходчик был нормальным человеком, но Катастрофа сделала из того чудовище. Волки за ним выстроились в шеренгу как перед вожаком стаи. Но никто не делал шагов к нам, желая, скорее, удачного пути, нежели расправы с незваными кротами, выползшими из-под земли. Мы переглянулись и медленным шагом направились к Бухарестской.

Под мостом наша группа сделала небольшой перевал. Здесь располагалась последняя точка перед целью. Точка, которая, благодаря навесу, не подвластна дождю. Владлен Степанович не сводил мушки с Волковского кладбища, хотя силуэты человека с волчьей стаей пропали так же внезапно, как появились. Один разве что вой напоминал о том, что опасность близка. Я пытался вглядеться в то, что ждало нас впереди, но не сумел. Темнело чересчур быстро, а дождь всё больше усиливался. Мой взгляд заострила струя крови, мерно стекавшая сверху моста. Я не сразу разглядел щупальцу, показавшуюся около бетонного потолка стены. И снова меня преследовали морские твари. Отросток метра три длинной вился вдоль навеса. Затем показалась голова обладателя. На меня смотрело уродливое продолговатое лицо человека. Изо рта струилась кровь. Вместо глаз — бездонные чёрные дыры, вырванные из реальности осатанелым безумием.

Литовка с коммунистом вскинули оружие. Неизвестный спрял при звуке перезаряжаемых затворов. Я первым успел выстрелить в одно из щупалец перед тем, как человек-осьминожка скрылся наверху моста. Тихо, без лишней суеты. Или же рёв волков и шум дождя перекрывал остальные звуки? Странное сочетание. Мы простояли ещё пять минут, выжидая гостя, но никто не появился. Со стороны Купчино сверкнула молния. И в её свете мы увидели Обходчика, сжимавшего ледоруб. Отчётливо, в течение одной ничтожной доли секунды. Его гнилой рот, не скрываемый противогазом, обнажился в издевательском оскале. Второй молнией всё пропало. Я оглядел диггеров. Те кивнули, подтверждая, что я не сошёл с ума, если это, конечно, не было плодом групповой галлюцинации. Так и так, я взял инициативу на себя, первым вступив на территорию постъядерного Купчино.

Мы прошли чуть меньшим пары километров, как остановились около развалин института Кино и Телевидения. Дозиметр Белого Чулка тревожно оповестил о повышенном фоне. Я глянул на небо, которое, помимо облаков, затянула стая ворон. Только этого не хватало. Вороны кружились над нами на безопасном расстоянии, но с каждой минутой их стая разрасталась. Понятно, что птички готовятся к удару. Вот-вот, и небо от них совсем почернеет и на землю опустится тьма. Владлен предложил ринуться во все силы вперёд, но мы его не поддержали. Велика опасность, что радиация простёрлась по Бухарестской вплоть до конечного пункта. Если вообще не до Малой Балканской, за которой начинается КАД. Смерть от радиации здесь — самая страшная и мучительная. Куда хуже знать, что ты обречён и ничего с собой не можешь поделать, а воли для того, чтобы покончить с собой, не хватает. Одно дело — держать пистолет у виска, другое — спустить курок. Мы решили пройтись дворами, держась в стороне от прокажённой улицы. Может, там уже удастся проникнуть в подъезд какого-нибудь дома и переждать свору птиц. Девушка отлично знала местность, поэтому никто спорить не стал.

Перед тем, как свернуть во дворы, я ещё раз оглядел руины института. Две бетонные плиты стояли бок о бок, изображая из себя литеру «Л». Рядом — уцелевшие буквы, мерно стоявшие на земле, иронично сложились в слово: «ВИДЕНИЯ». Вот он — конец света! Сам мир в лице Господа Бога издевался над людскими злоключениями. Над тем, что мы сотворили и куда всё нас в итоге привело. Большой нежданный Потоп человеческой сущности.

Дозиметр стал утихать, пока мы двигались мимо домов, лишённых и окон, и дверей. Как будто постройки хорошенько встряхивал великан своими исполинскими ручищами. Груды кирпичей казались живыми, желая нам смерти. Всё кричало о том, что мы — ошибки природы. И вой с клокотом птиц и боем дождя подтверждал данную мысль. Обойдя без приключений Стрельбищенскую улицу, мы вышли к Волковскому проспекту, расположенному параллельно Бухарестской, когда молнии с неба стали стрелять одна за другой. Птицы к тому времени давили, словно потолок опускался на голову. Но что-то им не давало спикировать и выбить из нас потроха. Коммунист же, наплевав на вороньё, первым заметил кладбище сквозь завесу дождя и темени, что день тогда стал ночью.

— Видимо, Нововолковское кладбище — не сбавляя темпа, проинформировала нас Чулок. — Нам надо найти грот или что-нибудь в таком духе.

Как назло, кроме деревьев и отдельно попадавшихся надгробий на кладбище ничего дельного не наблюдалось. Спасибо, что мертвецы не ходят. Слева от нас бурлил пруд с неправдоподобно тёмно-синей водой. Ещё через минуту мы вышли на пустырь к Памятнику Защитникам Ленинграда. Тот был целёхенький, так и крича, что память о Героях невозможно уничтожить. Вороны то ли от деревьев, то ли ещё от чего продолжали держаться чуть выше нас, хотя звук от них въелся в самые потаённые глубины мозга. И через некоторое время, стоя здесь, на пустыре, мы осознали, в чём дело.

Я не понял, что произошло раньше: дерево упало около памятника или же земля задрожала под нами. Не раздумывая, я снял предохранитель с УЗИ и направил его в сторону того места, где земля к тому времени билась гейзером. В небо беспощадно швыряло дёрн с мокрой землёй. Не успел я опомниться, как вслед за всей мишурой вылез огромный дождевой червяк, на основании которого болтались четыре лапы. Червяк плюхнулся на землю так, что нас подбросило в воздух. Мы с Чулком и Владленом встали плечом к плечу, начиная палить аккурат в чертоги пасти представшего перед нами Демиурга. Чья-то из пуль оторвала одну из рук кольчатого великана. Уголком глаза я уловил, как один из воронов на лету схватил её в свой клюв. Червяк приготовился к удару, но мы наутёк ринулись в правую от него и памятника сторону. Трюк с Минотавром не сработал — монстр аккуратно обогнул монумент, что тот и не сдвинулся с места. Из тела мутанта брызгал жёлтый гной, выпуская наружу сотни маленьких краденых солнц.

До выхода с кладбища осталось всего ничего, как под залпом пуль червяк рухнул у наших ног. Коммунист, точно обезумевший, накормил нескольким залпами содрогавшегося в предсмертных конвульсиях исполина. И тогда на нас бросилась стая птиц. Слева у выхода стояло бунгало, окрашенное белым цветом. В замедленной съёмке я видел, как Чулок, а затем Владлен скрылись в нём, пока на меня не обрушилась армада ворон. Крылатая смерть оторвала от земли и поволокла в чернь геенны.

И вновь я смотрел на себя со стороны. Место, где мы находились, я узнал не сразу. Но когда понял, то всеми силами и концентрацией пытался вернуться обратно, в реальность, если она для меня ещё существовала.

На платформе Лаврики стояло трое людей, в которых я узнал себя, Риту и Первого, хотя последний был в противогазе. Что за хреновина? Мы с бойцом нацелили друг на друга оружие, пока Рита оставалась немым свидетелем сумасшедшей карусели, устроенной нами в конце путешествия.

— Молох, ты понимаешь, что я должен сделать! — кричал Первый, экспрессией пытаясь надавить на меня.

— Это не так! — ответил он. Тьфу ты, то есть я. — Мы столько с тобой прошли, столько пережили и ради чего? Чтоб всё закончить в этом Богом забытой дыре?!

— Ты не прав! И знаешь, что мой Калаш быстрее твоей винтовки.

— Красивая фальшь — по-видимому, я блефовал.

Всё произошло быстро. Номер 1 вскинул АК и нажал на курок. Я физически не поспевал, ведь преимущество внезапной атаки оказалось на его стороне. И только дуло автомата изрыгнуло пули, как Рита бросилась под залп. Вся жизнь пронеслась передо мной. Истина. Чувства смешались — любовь, предательство, непонимание, злость. Молох вскинул ремингтон. Точным выстрелом пуля разорвала намордник на лице Первого. Солдат отлетел в сторону, навсегда оставшись упокоённым вдали от Питера.

— Рита!!! — я (он) даже не успел заметить, куда угодил патрон, как метнулся к смертельно раненной спутнице своей недолгой жизни. Словно знал девушку не пару месяцев, а больше века. И она с пробитой грудью смотрела на Молоха. Из глаз текли слёзы. Да здравствуют сто лет одиночества.

— Почему? — он гладил её по щекам, по волосам.

— Потому что я люблю тебя.

— И я люблю тебя больше жизни — он берёт её на руки.

Она пытается мне что-то сказать, касается пальцем до губ, но я осекаю её, говорю, чтоб не тратила сил… «Я успею её спасти», — думает Молох, направляясь в Девяткино. Но я уже знаю, что любовь навсегда умерла…

— Кого спасти? Сладенький, ты как?

Меня как будто подняли среди ночи воем сирены, оповещающей запуск ядерных ракет. Я огляделся: небольшая продолговатая комната с деревянными стенами. Напротив располагался прилавок с ритуальной продукцией. Походило на магазинчик у кладбища. Свет зажжённой свечи пленил. По каркасу крыши барабанил дождь.

— Не важно — отмахнулся я, глядя на Чулок. Видимо, часть сна в какой раз плавно перешла в реальность. — Но как я спасся?

— Стая птиц тащила тебя в воздух — продолжила девушка. — Пулемёт у тебя выклевали чуть ли не с рукой, как намордник со скальпом, но ты умудрился разделаться с вороньём одним только фонариком.

— Пока ты им нещадно лупил — встрял коммунист. — Мы в последний момент тебя подстраховали, дабы ты вбежал в магазин. Вот, держи.

Владлен передал мне обратно УЗИ и «хипповский» фонарь. Что стало с противогазом — страшно представить. Бойцы в знак солидарности тоже их сняли. Пропадать — так вместе, ведь без меня цель миссии не имеет значения. Я ощупал лицо: пара царапин точно есть. Меня удивляло, как стрессовая ситуация способна влиять на мозг: одновременно отключать его, абстрагироваться от внешнего воздействия и лепить из себя прирождённого убийцу. Диггером, коим некоторые меня считали живой легендой.

Мы решили немного отдохнуть, авось дождь чуть поутихнет. Поскольку по Бухарестской нам не было пути, девушка предложила другой вариант. Оконечность Нововолковского кладбища, где мы, судя по всему сейчас и находились, выходит на улицу Салова. Та, в свою очередь, с одной стороны пересекается с нужной нам Бухарестской, а с другой с Белградской. Вторая улица идёт параллельно первой. Оставалось надеяться, что там нет радиации, учитывая, что запасного намордника для меня не осталось.

— Я вот, что подумал — разрядил обстановку Владлен Степанович. — Может, Путевой Обходчик и есть Кондуктор или, на худой конец, Блокадник? Посему у нас нет шансов завалить сукиного сына.

— Да не — оживилась Чулок. — Блокадник по другому выглядит. Он больше что ль… намного больше. До начала войны, благодаря Вегану, один из Блокадников попал на Ваську. Скажу вам, большой крови и труда стоило его тогда грохнуть. Те, кто выжил, рассказывал потом обо всём случившемся. Молва и до нас, Отчуждённых, дошла.

— Почему же тогда не Кондуктор? — поддержал я разговор.

— Он требует билета, на то он и Кондуктор. Ферштейн? — литовка не сводила с меня глаз. — Мы ходим по его территории без билета, поэтому он здесь как Царь Бог — с зайцем может сделать что угодно. А Обходчик: кто он такой? Схватил кирку и пошёл мочить налево направо. Нам повезёт, если мы не встретим настоящего Блокадника или Кондуктора, хотя, похоже, вся зараза Питера сосредоточилась вокруг Купчино.

— То был ледоруб — поправил коммунист, заразительно глядя на свечу. — Этот мудозвон убил Кензо ледорубом.

Никто возражать не стал, да и какие тут могут быть возражения? Мы, как расово верные сектанты, сидели полукругом у свечи, питаясь звуками природы. Я открыл сгущёнку, поделился со всеми. Божественный вкус, наполненный всей прелестью жизнью. Мысленно я вновь пытался вернуться к Рите, но перед глазами мельтешило её мёртвое тело у меня на руках. Пальцы сами сжались в кулаки. Я закрыл глаза и не прогадал.

— Сашка, какие у тебя планы на будущее? — Рита положила голову мне на грудь.

— Вернусь с Кавголово и первым делом под венец — я смотрю на обнажённую девушку, нежно глажу её по голове. Пальцы то и дело теряются в её тёмных жгучих волосах.

— Повезёт же твоей спутнице — улыбается она, не ведая в тот момент о своей судьбе.

— Спутницу ждёт ко-о-о-шмарное будущее — расплылся я в куда большей улыбке и поцеловал Риту в нос.

— Кошмарное, говоришь? Думаешь, она готова к таким нежным отношениям?

— Она у меня мазохистка — и мы снова принялись целоваться. Прежде, чем заняться любовью, я добавил. — Не каждая согласится родить дюжину детишек.

И вот выстрел. Вспышка в памяти и одновременно наяву. Рита падает передо мной. И я смотрю ей в глаз за секунду до крушения о землю. Глаза девушки, по какой-то причине налитые кровью от залпа АК вопиют: «Жаль, что не в этой жизни».

Я открываю глаза, на которых застыли слёзы. Чёрт возьми, я — диггер! Все эмоции при себе! В груди — осколок льда и клокочущее чувство мести. Я огляделся: свечка почти что догорела. Даже дождь заметно поредел, и за окном светлее. Не иначе как птички отступали. Лишь стая освирепевших волков не могла угомониться, затягивая свою меланхоличную мелодию.

— Вы знаете что-нибудь о миссии в Кавголово? — разорвал я тишину, обращаясь одновременно к Владлену и Чулок. Твою мать, даже к той же свечке!

— Скажу по правде — первым отозвался мужик. — Мы, коммунисты, не особо осведомлены о ваших внутренних делах. Известно малое: сигнал выживших с бункера, вас отправили группу, через две недели вернулся ты один.

— Бункер был веганский — литовка смотрела на остатки стекавшего воска как на исчезавшую лживую тварь под названием надежда. — Ваша группа насчитывала семерых, что не лишено символики. Молох, ты потерял там близкого человека?

— Да… — я намеренно перевёл взгляд на пол. — Мою жену. Будущую. Только вся беда в том, что её убил один из наших. Но причины я понять не могу.

— Гм. Как такое возможно? — встрял Владлен. — Если всё с тобой произошедшее не было одной большой засадой и тебя не решили убрать с самого начала.

— Вариантов много — девушка так же перевела взгляд на пол, словно там мог находиться клад. — Вероятно, нечто этакое было узнано в бункере. То, что твоя память закрыла на замок. Но товарищей по оружию продавать — уж извините.

— Что ж, на поиски золотого ключика для памяти? — коммунист улыбнулся. То ли разряжая обстановку, то ли сам себе, удивившись, что способен на метафору.

Во второй раз за день мы оказались под открытым небом. То, что шло с небес, с большой натяжкой претендовало на ливень. Я кинул взгляд на свечку, оставленную нами догорать. Неизвестно, когда наступит её конец: может, через минуту, может, через час. Всё когда-то заканчивается и остаётся воском на медном блюдечке. Даже огромный червь, распластавшийся в паре метров от нас. Я заметил, что лап у него больше не осталось. Что ж, вороньё не упустило своего лакомого куска. Остальное — на съедение волкам да собакам Павлова.

Мы вышли на Салова, когда лучи солнца стали сражаться с облаками за право появления на сцене театра Земли. Казалось, даже дождь унялся, но то был самообман. Ближайшие триста метров пути встретили нас штилем в бурлящем океане Купчино, пока мы не вышли к Волковке — местной речушке. Солнце сдалось, уступая место полумраку. Часть дороги здесь вырвана с корнем. Кусок асфальта размером с человеческий рост стоял рядом с нами и глядел в небо. Отступать было некуда и радиация, судя по приборам, показывала отметку в ноль. Девственно чистую реку решили переходить вброд.

Первым шла Белый Чулок, подняв над собой пистолет-пулемёт. Мы с Владленом на подстраховке. Второй я, так же будучи подстраховываемый бойцами. Река оказалась по грудь, при этом создавалось ложное ощущение, что дождь бьёт как сверху, так снизу. Ничто не предвещало беды, когда коммунист замыкал цепочку. На половине пути Владлен невидимым чутьём резко обернулся назад, чуть не плюхнувшись с головой в реку. Мы с девушкой глядели по направлению взгляда бойца, пока не уловили Путевого Обходчика. Он стоял метрах в десяти по ту сторону реки. К переправе приближались двое волков в то время, как убийца давал им немые указания. Телепатия?

Звери стояли у края реки, но в воду не входили. Кусок асфальта отделился от берега под усилиями тварей тёршихся в кровь когтями об землю. Владлен перезарядил затвор и двумя пулями застрелил волков. Следующими залпами мы втроём дружно шмалили в сторону Обходчика. Я не сразу понял, что коммунист скрылся у меня из виду.

— Стой! — крикнул я девушке. — Где Владлен Степанович?!

Ни диггера, ни убийцы не было. Лишь двое волков сползали в воду, дабы та их похоронила. Ожидая самого худшего, мы принялись выкрикивать имя коммуниста, держась на расстоянии от воды. Тишина. Я не слышал существ, воющих на том берегу. Не слышал капель, падающих с небес. Вспышка молнии привела в чувства. Боец выпрыгнул из воды как летучая рыба из Средиземного моря. Мы оттаскивали Владлена за руки, но тот продолжал палить в воду до тех пор, пока в обойме не кончились патроны. Отойдя на безопасное расстояние, я посмотрел на солдата, сидящего на мокрой земле. Правая нога снизу проедена чуть ли не до кости. Я хотел было поинтересоваться, что произошло, как на нас со стороны речки поплёл ящер. Приплюснутая морда окровавлена. Изо рта, наполненного россыпью клыков, извивался змеиный язык.

— Вот та тварь, прокусившая ногу!!! — вопль Владлена сотряс Питер. Если бы боец стоял в хоре на сцене Маринки, то точно бы вызвал овации у всего зала.

— Я сама — хладнокровно одёрнула меня литовка.

Тщательно прицеливаясь, девушка не пожалела дюжины пуль для ящера. Пресмыкающееся, насмехаясь, не хотело заваливаться на бок, хотя две трети черепной коробки уже отлетела в сторону. Лишь подобравшись на расстояние вытянутой руки, оно высунуло язык, обвив им сапог диггерши, только затем издохло.

Владлен не стал пересказывать злоключение, произошедшие с ним под водой. Одно сказал точно, что: «Из-за этого п*дораса чуть не захлебнулся и в довесок потерял фартовую бескозырку». Коммунист кое-как умудрился встать, но при этом прихрамывая. Девушка, кроме как перевязать тряпкой ногу, ничем не смогла помочь. У меня подавно не имелось средств первой помощи. Мы понимали, что боец протянет, максимум, дня два, если не вернётся в метро. И с каждым новым продвижением мучения будут увеличиваться, пока не перескочат болевой порог и мозг не разорвёт от болевого шока.

Путь на Белградскую нам преградили собаки Павлова. Но те оказались умнее. Стоило нам убить четверых, как вся стая ретировалась куда-то от нас в кусты. Эх, волки — не собаки. Да здравствует логика, мать вашу. По мере продвижения по Белградской вой волков стихал. И дождь сходил на нет. Мне казалось, что где-то там наверху сидел сумасшедший Бог и нажимал на кнопочки, меняя погоду. Бог, которого так же настигла десница ядерного вооружения. Темнело быстрее, чем хотелось бы.

Мы подстрелили ещё троих собак Павлова, исходивших на голодную слюну, когда дошли до первой развилки на улице Фучика. Дождь с завыванием волчьей стаи сошли на нет и их место покорно заняла темнота. Чёрный занавес опустился над Питером. Владлен Степанович более не мог свободно передвигаться, держась за моё плечо. Боль прогрессировала со скоростью выпущенной из Катюши ракеты. Там впереди со стороны улицы Турку, где нам следовало свернуть на финишную прямую, шёл Кондуктор. Шёл, чтобы проверить билеты в то время, как Обходчик позади взял курс на нашу улицу.

Глава 8. НИКОГДА НЕ СПИТЕ, ДЕТИ

Естественно, мы не подозревали об опасности, но каждый из нас знал, что за нами наблюдают. И дело здесь не в одном Обходчике, шествовавшем по нашим пятам.

К четырём часам по полудню (да-да), когда Чулок достала фонарик, мы приближались к улице Турку. Фонарные столбы вот уже несколько десятков лет не давали свет, потому на Питер плотным одеялом легла кромешная тьма. Дома олицетворяли тени великанов, а деревья вовсе нагоняли ужас, будто в темноте затаился монстр с множеством рук и ног. В иной раз я выхватывал лучом фонаря покорёженное дерево, дабы лишний раз успокоить себя. Воистину сон разума рождает чудовищ, как сказал мне Робби ещё тогда на Владимирской. Один Владлен оставался невозмутимым, смирившись с мыслью о скорой погибели. Всё так же держась за меня, свободной рукой боец прорезал Калашом воздух, словно управлял не оружием, а рулём гоночной машины. Всякий раз мы с Чулок сочувственно глядели друг на друга, понимая, что у коммуниста пошли галлюцинации.

По мере продвижения к Турку, нам не попалось ни одной собаки. Конечно, то был дурной знак и мы это понимали. Купчино давало нам передышку перед последним штурмом. Меня же больше всего забавляла тьма, точно на город свалилась полярная ночь, посылая к чертям все мыслимые и немыслимые законы природы. Может, вследствие ядерного удара ось земной сферы как-то наклонилась? Да не, вряд ли. Тогда бы ледники растаяли, и всю планету на хрен затопило бы. Одной Антарктики хватило бы на все наши континенты вместе взятые. Тем не менее, противясь воли тьмы и городу, ставшим для нас живым, я решил задать вопрос, мучивший меня в последнее время.

— Никто не в курсе, как Она произошла?

Я подумал, что мрак сжевал мой вопрос, ибо ответа долго не следовало. На всякий случай, я посветил на девушку. Она шла рядом, глядя не вперёд, а себе под ноги. Я уловил здесь диггерский приёмчик — смотришь в одну сторону, но при этом видишь всё вокруг. Даже то, что творится за тобой, доверяясь безошибочному шестому чувству.

— Молох — обратилась ко мне Чулок. Голос у литовки изменился; причиной тому было одно: давящая атмосфера Питера. — Знаешь ли ты, что в конце Второй Мировой нацистское командование почти что закончило исследования в области ядерного оружия? Лишь союзники, вторгшиеся в Нормандию, успели предотвратить, казалось бы, неизбежное. Соединённые штаты взяли в плен лучших умов Рейха и завербовали их на свою сторону. Так летом сорок пятого завершился проект, вошедший в историю как Манхэттенский. В августе того же года две бомбы были сброшены на японские города, показав всю мощь атомной энергетики. У нас оружие появилось только спустя четыре года, и то благодаря человеку, прошедшему сталинские лагеря. Так, а это что?

Увлёкшись монологом Белого Чулка, я не сразу понял смысла последней фразы. Коммунист подтолкнул меня, дабы я остановился. До нужной улицы оставалось полсотни метров, когда впереди показалось препятствие в виде огромной тени, выделявшейся на общем фоне. Лучи света не могли пробиться сквозь неё. Я указал девушке на то, чтоб она обходила объект слева, пока мы огибаем его с другой стороны. Коммунист и тот воодушевился, не отставая от меня ни на шаг. Ожидая худшего, я сделал выстрел вперёд, в миг проглоченный городом в лице исполина. Ноль реакции. Ох как мне надоели фокусы!

Сжав пальцы в кулак, я дал команду Чулок, чтоб та остановилась. Шаг за шагом, будучи один, я сокращал расстояние до великана. К горлу подкатил ком, который не желал проваливаться обратно, откуда пришёл. По мере продвижения ритм сердца увеличивался, и я молился, чтоб поскорее выхватить из тьмы то, что покоилось перед нами, пока сердце не выпрыгнуло бы из грудной клетки. В самый прок будет дать дарвиновскую премию за нелепейшую смерть, коей ни видывало человечество.

Фонарь усердно боролся с тенью, пока не показалась каменная поверхность. Чушь какая-та. Я сделал ещё два шага, и передо мной предстало то, что преградило нам путь: громадный валун, как метеорит, упавший с неба, хоть и кратера не было. Я подозвал жестами к себе бойцов. Владлен добежал первым, схватившись за моё плечо. Боль никуда не уходила. Мы понятия не имели, откуда взялся здесь сей камень, принесший столько хлопот. Чулок проверила радиацию — ноль. Расслабившись, я было почувствовал опасность, но то оказалось ложным посылом. Чертовщина! В темноте и на таких пространствах с ума сойдёшь, при этом зная, что некто смотрит на тебя и ждёт, пока мы не дадим слабины.

Девушка сказала, что прошли мы около семиста метров, хотя, казалось, что идём уже бесконечно долго. Даже путь до Кавголово не казался таким нервным. Но город и область — вещи несовместимые. Постояв какое-то время, мы двинулись дальше. Я не стал напоминать Чулок о вопросе, так как она продолжила и без того.

— Теперь представьте, мальчики, каковы были последствия, попади ядерное оружие фюреру? Если бы война отодвинулась буквально на полгода? Я читала историю давних времён и задавалась вопросом: «Как обескровленная страна, лишённая в тридцать седьмом видных маршалов, смогла уничтожить вермахт»? И поняла, что Гитлер, как и Сталин — безумцы, волей судьбы попавшие в одно время. И только безумец способен убить безумца. Если бы Советы не изобрели атомную бомбу, думаете, Жуков бы с подачи Сталина и Берии не использовал её на Берлине? Я подчеркну — атомную. Попадись им в руки водородная, испытанная на Новой Земле при новом правителе. От такой бомбы, дорогие мои, мало того, что плавится асфальт, сжигаются дома, люди, но ещё и воздух. Ты спрашивал, Молох, о причине Катастрофы? Я тебе их назвала. История повторилась, воцарив безумное время. Но на этот раз сумасшедших правителей стало значительно больше, и все они схлестнулись при помощи своих игрушек. Результат перед вами.

Никто не осмелел нарушить тишины после слов Белого Чулка. Понятно, что без совпадений здесь не обошлось. Один раз нам крупно повезло, второй раз ошибки нас ничему не научили. Владлен Степанович что-то бормотнул себе под нос, видимо, обиженный, что святая святых Сталина назвали безумцем. Уверен, если бы у бойца были силы, он бы поспорил, но время его позади и обстановка далеко не та. Не успел я глазом повести, как Белградская свернула налево в сторону заветной улицы. Так и так, впереди блокировали путь завалы машин. Из окон торчали скелеты. Туда нам и не надо, Третий Реактор мне в убежище.

Нам предстояло пройти ещё с полкилометра, как очередное препятствие встало на пути. Улица Турку встретила нас вторым валуном, преграждавшим путь. Мы отошли чуть в бок: в ту сторону, где должен был быть парк. Но за место парка нашим глазам открылись рвы, испещрённые колючей проволокой. На этом месте явно велась продолжительная борьба уже переживших Катастрофу. Да, люди и после войны готовы махать кулаками, отвоёвывая себе место не под солнцем, а под радиоактивным небом. Решено вернуться на главную дорогу и обойти камушек.

— Постой — скомандовал я Чулок, шедшей впереди нас. — Мне кажется, или тень в самом деле чуть сдвинулась сторону?

Действительно, тень, являвшаяся братом-близнецом первой, буквально на метр приблизилась к нам. То ли опять пошли галлюцинации, то ли оптический обман. Девушка посмотрела на меня, после кивнула, подтверждая мою мысль. Мы с коммунистом подошли ближе и встали втроём в одну линию, глядя на пришельца, стоявшего впереди. Точнее, на его тень, за которой ничего не было видно, разве что бескрайний космос. Продолжение не дало себя долго ждать. Чёрный силуэт медленно приближался, по мере чего голову разносило гулом на миллионы молекул. Я схватился за макушку. Владлен завалился на бок, не в силах что-либо сделать. Последней из нас сдалась литовка, разорвав криком завесу бытия. Вой собак Павлова ответил ей там, далеко позади.

Краем глаза я увидел Кондуктора, материализовавшегося из тени, которую мы приняли за камень. Зрение плыло как туманы над рекой. Он сокращал расстояние. Субстанция, напоминающая человека. Фантом. Неразгаданное явление. Ваш билетик?

У вас нет билетика? (…)

Платите штраф. Какой?

Штрафом будут ваши жизни. Я заберу их с собой. За что?

Вы ходите по МОЕЙ территории без билета. Это МОЙ город.

Душа отделилась от тела как тогда, в последнем воспоминании. Я видел себя со стороны. На нас шёл Путевой Обходчик. «Мой беглый зайчик», — услышал я в голове чьи-то слова. Убийца в противогазе и с ледорубом в руке обогнул нас, встав напротив Кондуктора. Нет, всё же Оно было человеком. Но я не видел лиц. Разве что костлявые руки, как у матушки смерти. Сама загробная жизнь выплеснулась после Катастрофы на улицы мёртвого города. Обходчик замахнулся, но ледоруб выскочил из рук. «Мой беглый зайчик», — повторилось у меня в голове. Теперь я понял, кому принадлежат слова. Обходчик сел на колени, схватившись за голову. Он пытался снять противогаз, пока окуляры заполнялись густой алой кровью. Послышался щелчок — лопнули глазные яблоки. Фелита ля комедия. Безымянный убийца лёг на землю, чтоб никогда больше не ходить по ней.

Кондуктор глянул на меня, воздев пальцы-кости к небу. И в игре теней я увидел смерть. «Никогда не спите дети», — сказала Она мне. Фраза эхом отзывалась в моей голове, пульсировала до тех пор, пока я не открыл глаза. Улица Турку. Раннее утро. Завывает тёплый ветерок. Небо серо и уныло, но дневной свет будет царить здесь как минимум часа три-четыре. Я встал, отряхнулся, подобрал фонарь и УЗИ.

— Чулок — подошёл я к литовке.

Девушка открыла глаза. Я помог ей подняться и найти оружие с провизией. Владлен Степанович не вставал, но пока оставался в сознании. Диггерша размотала тряпку на ноге бойца. Нашим глазам предстала чудовищная гангрена, распространившаяся от ступни до колена. Из раны захлестала кровь вперемешку с гноем. Три-четыре часа. Дальше большевик прекратит дышать.

— Молох, Чулок — открыл глаза солдат. — Мне жаль, что я вас бросаю сейчас.

— Ничего страшного, Владлен — литовка не смогла сдержать слезы. — Что мы можем для тебя сделать?

— Перед тем, как убьёте меня, я хочу знать, кем оказался тот сукин сын.

Мы не поняли, о ком говорит коммунист, пока он не указал в сторону того места, где вчера стоял Кондуктор. Ныне там покоилось тело Путевого Обходчика. Неужели, всё, что случилось ночью, не было сном? Мы помогли Владлену присесть, а сами притянули к себе труп убийцы. Окуляры, что и следовало ожидать, были в крови.

— Я сам — коммунист взялся за намордник, подождал, и резким движением сорвал его с лица маньяка.

Мы с Чулок обошли парк, одолев тем самым половину пути по Турку. Тот парк, на крае которого, дабы не угадить в колючую проволоку, мы похоронили Владлена Степановича вместе с его верным автоматом Калашникова. Напоминало похороны какого-либо Фараона в Давнем Египте. Весь короткий путь передо мной маячила рожа Путевого Обходчика. Несмотря на лопнувшие глазницы, я узнал в нём моего старого друга. Нет, не мальчика, пропавшего в тоннелях и не того урода, которого мы видели на Волковской в свете молнии. Им оказался номер 5.

Следующим маршрутом следовала улица Белы Куна, с которой пересекалась Турку. Именно на Белы Куна наше путешествие должно подойти к концу. Но мы не дошли каких-то сто метров до перекрёстка, когда Чулок остановилась и глянула мне прямиком в глаза, выворачивая душу наизнанку.

— Молох, ты можешь объясниться, как он сюда попал?!

— Я не знал, что Пятый выжил — тон Чулок не вызывал у меня удивления — нервы у самого ходили по натянутой струнке. — Пойми, мне даже имени его не известно. В моих воспоминаниях мы не обращаемся друг к другу. Да, я знаком с Ритой, но с остальными нет. Ты знаешь, что нас было семеро: пятерых из них я видел впервые и в своей же мемории дал им имена от одного до пяти. Для меня он и остался номером 5.

— Знаешь, почему Владлен так удивился? — девушка перевела дух. — Потому что он был его другом. К вам заслали коммуниста, причём Какого! В отличие от соотечественников, у бойца была кличка, как и подобает диггерам: Железный Феликс. Из-за своего крутого нрава и привычкой вначале действовать, затем думать, он и заслужил такое прозвище.

Я вспомнил, как номер 5, в смысле Феликс, оттянул на себя стаю бизонов. Угу, на такое способен разве что сумасшедший. Мысли прервала Белый Чулок.

— Но, похоже, тебя хотели убить все, не только коммунисты. Теперь скажи точно, Молох, кто остался в живых?

— Да, вроде, никого. Третьего и Четвёртого мы потеряли между Кузьмолово и Токсово. Первого я застрелил на обратном пути, а Рита погибла у меня на руках в Девяткино.

— А номер 2?

— В смысле? — я смотрел на литовку, но она не отвечала. Наконец, до меня дошло. — Чулок, боюсь, я не знаю, что произошло с номером 2.

— Отлично — подытожила солдат. — Вот вам и «никогда не спите, дети».

— Как, ты тоже слышала Кондуктора?

Сразу после вопроса ветер задул с ещё большей силой. Бог снова принялся нажимать на свои кнопочки у себя за завесой облаков. Девушка кивнула, после указала на здание, расположившееся перед нами. «ПЕТРОЭЛЕКТРОСБЫТ». Я не стал спорить и побежал вслед за диггершой к стеклянным дверям. Только потом я впёр, что если бы секунду промедлил, то миссия наша закончилась бы в этом самом месте, в это самое время.

В мгновение ока развёрзся самый настоящий ураган. Чулок тем временем вбежала в сооружение и протягивала мне руку, когда железные перила вырвало вместе с корнем из бетонных ступеней. Я успел пригнуться и так же удариться о противоположную огородку. Та ещё держалась на пару болтах. Собрав все свои силы и волю в кулак, я сделал два шага вперёд. Ощущение, будто трактор «Беларусь» за собой тащишь, да при ударе косточки сыграли твист. В последний момент я залетел в сооружение, успев захлопнуть дверь, когда вторые перила полетели навстречу неизвестности.

Мы стояли в тесной комнатушке с двумя дверьми: одна вела обратно под ураган, другая вглубь здания. У меня сбило дыхание. Как будто жуёшь стеклянную бутылку. Чулок так же стояла у стены, упираясь руками в колени. Спустя минуту передышки я кивнул девушке на соседнюю дверь, что по левую от нас руку. Литовка остановилась перед заветным местом, приложив к нему ухо. Тишина. Плавным движением диггерша приоткрыла дверь, в мгновение оценив обстановку, царившую внутри. «Четверо, — показала боец мне на пальцах, прикрывая проём. — Двое слева, двое справа». «Как удобно», — подумал я, отвечая Чулок, что возьму на себя тех, что справа.

Дверь, не предавшая нас скрипом, отошла в бок, и мы зашли в помещение сбербанка. По левую и правую стороны располагались пустующие кассы. Под ними спали местные жители в лохмотьях, наподобие тех, в которых шастают беспризорники нашей подземки. Посерёдке взгромоздился унитаз, вырванный с корнем из туалетной комнаты.

— Лабас ритас, мальчики — вырвала Чулок из цепких лап Морфея участников последнего парада.

Резиденты «Петроэлектросбыта», заранее обезоруженные, смотрели на нас как на инопланетян, сошедших на Землю, чтоб до конца её уничтожить. Что ж вы, ребята, не подготовились? Но, как оказалось, ошиблись мы. Поскольку я находился ближе к служебным помещениям, то первым услышал шаги. На нас вышел гражданин кавказской национальности, экипировкой своей напоминавший Шварценеггера: армейская жилетка с гранатами и пистолетами, по бокам ножи, за спиной рюкзак, из которого торчала парочка Калашей, а в руках два М-16 — точь-в-точь такие, как у Глыбы. Не хватало базуки, но, уверен, она у гостя в подсобке.

— Послушай, мы вам не хотим зла — разрядил обстановку кавказец. Удивительно, но акцента у того почти не наблюдалось.

— Вы кто? — проигнорировала литовка фразу, целясь то на Шварца, то на бомжей, уже встававших с пола.

— Красавица, это мы должны спросить, кто вы. Вы же наши гости.

— Мы — диггеры — после заминки сдалась девушка. — Белый Чулок.

— Молох — кратко процедил я. Чёрт, рука уже затекла держать всех их на прицеле.

— И что вас привело сюда? — брал кавказец напором. Тот ещё сукин сын.

— У нас задание, способное переломить ход войны в метро. Цель — Белы Куна, до которой оставалось пара шагов, когда нас застал ураган.

Четыре истукана, не подававших до сели вида, стали перешёптываться. Железный Арни прошёл в центр комнаты так, словно его не держали на мушке двое бойцов. Напротив — он не подавал виду, что хочет с нами расправиться в борьбе за территорию, идею, да даже из принципа. Сложив М-16 на коленях, кавказец сел на унитаз и долго на нас смотрел. Король, восседающий на троне. Я хотел нарушить немую сцену, но меня опередили.

— Во-первых, ураганы у нас — сезонное и необъяснимое явление. Как внезапная смена дня и ночи, как Блокадник и Библиотекарь.

— Постой — перебила Чулок. — Я много раз выходила в город и ни разу не натыкалась на ураганы. В том числе и здесь, в Купчино.

— Прошу отметить, что и на нас ты не натыкалась, следовательно, оное не значит, что не существует нас или Спагетти-Монстра. Блокадника, полагаю, тоже не видела, ведь встреча с ним сулит смерть. Если от Кондуктора ещё можно спастись, проехать зайцем так сказать, то от первого — никто и никогда не спасался. Тем не менее, слухи откуда-то берутся: не находите ли странным? А ураганы у нас — нечастое явление, и спрогнозировать бедствие невозможно. Он может вернуться завтра, может, через год. Но длится не более часа.

— Всё-таки, кто вы такие? — решил сменить я тему.

— Молох, скажи, как там поживает Вано? — я понимал, что кавказец начинал издалека, пристально глядя мне в глаза.

— Жалкий подонок, с которым хочет расправиться подземка.

— Если бы он был жалким — улыбался во всю Шварц, по-видимому, от последнего моего замечания. — То стал бы держать в железном кулаке целую Империю? Как Гитлер накануне сентября тридцать девятого, как Сталин после кровавого семнадцатого съезда партии? Не буду ходить вокруг да около. Я — Ахмет, брат Вано. Когда началась война и брат продал Мефистофелю, то бишь Вегану душу, я решил навсегда покинуть метро.

— Я не знала, что у Властителя есть брат — литовка убрала УЗИ.

— Не удивительно. Он мне биологический брат — не больше, не меньше. Сейчас меня мало интересует то, что творится в подземке. Хоть перебей вы там все друг друга.

— Как ты тут оказался? — поколебавшись, я так же опустил оружие. Речь кавказца была искренней, и пусть вывод мой спишется на шестое чувство.

— Когда Вано примерил на себя роль палача, я понял, что брат сделался зверем. За день до того, как Восстания стала практически неприступной, я выбрался в город и решил последовать своему чутью. Ноги вели меня на юг, пока я не дошёл к торговому центру на Волковской, где встретился с уцелевшими после Катастрофы. Вероятно, до сих пор кто-то обитает в «Радиусе»… Взяв с собой четверых бойцов, я двинулся дальше. Нечто меня тянуло, манило, и я не мог понять, куда мне следовать дальше, пока не нашёл пристанище здесь, на месте, где мы стоим. Прошёл всего месяц с моего изгнания. Может, последую за пределы КАДа, в Москву или за океан, но пока соберусь с мыслями. Путь недолгий, надо сил набираться.

— Ахмет, а откуда у тебя столько оружия?

— Слушай, говорю, место такое. Когда мы сюда пришли, спасаясь от урагана, то наткнулись на целые горы оружия. Вы сами понимаете, поделиться с вами не могу: путь у нас выдастся на семьсот километров побольше, но по гранате взять можете.

Меня забавляло во всём происходящем два момента. Первое — щедрое вручение нам гранат, как тогда Сомов дарил их на Лесной. Второе — то, что четвёрка, захваченная нами врасплох и принятая за бомжей, ни издала ни единого звука. Только потом мы представились друг другу и разговорились. В отличие от Ахмета, парни были куда любопытнее, и я им охотно ведал последние новости подземки. В целом, беседа не представляла собой особого интереса. Радовало то, что никто из них не спрашивал о цели миссии. Скорее всего, брат Вано дал указания своим подопечным, покинувшим «Радиус», не вмешиваться в наши дела. В принципе, то было верно. У каждого своя дорога. И чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Единственное, в чём я проговорился, так в том, что цель наша находится всего в полкилометре от «Петроэлектросбыта». Как раз на пересечение Белы Куна и Бухарестской, с которой мы свернули почти с самого начала пути.

— Территория за Будапештской нами не исследована, так что держитесь на чеку — дал один из местных дельный совет.

— Что за Будапештская? — стал я глазами искать девушку, но мне снова ответил тот самый, заботливый, мать его ети, парниша.

— Вы не дошли до неё чуть-чуть, а точнее полсотни метров. Улица идёт перпендикулярно нужной вам Белы Куна. Когда перейдёте дорогу, мы вам не поможем.

Всё же не смотря на то, что заветная нам Комната была близка, мы решили с Чулок остаться здесь на ночь. Ураган продлился ещё на час, не пожелав нас выпускать, да и за разговорами мы не заметили, как стемнело. К тому же, по словам Ахмета, Кондуктор, патрулирующий Фрунзенский район, чаще всего появлялся с наступлением сумерек. Романтично и сюрреалистично в одном флаконе. Узнавать истину решено было на свежую голову. Как там давние говорили? Утро вечера мудренее. Нынче и поговорок у нас мало кто ведает, не говоря о том, что уничтожились культурные ценности, наука упала до уровня средневековья, хоть мазуты и пытаются её как-то реанимировать. Но в сон я провалился с одной мыслью, согревавшей меня на протяжении всего пути. Рита. Когда любовь умрёт, тогда умрёт Бог и за ним весь мир. За мной же стоят воспоминания.

Казалось, и пальцем не щёлкнули, как надо мной повисла Чулок. Я огляделся. Помимо нас, не спал только Ахмет. Несостоявшийся властитель по-прежнему сидел на унитазе, словно и не вставал с него со вчерашнего дня, впустив корни внутрь фаянсовой обшивки. По словам девушки, на дворе стояло шесть утра, вот-вот пропоёт безголовый мутированный петух Майкл и через час первые лучи солнца лизнут поверхность бесплодной земли. Ну вот, снова меня настиг эпитет, услышанный в первый раз от Глыбы. Так и так, времени навалом. За час мы собрались, поели, Ахмет показал настоящий сортир. Как я и думал: очко, на месте которого когда-то стояло то, что нынче служит троном сбербанка.

— Я тут нашёл для УЗИ патронов — смущённо произнёс кавказец. — Оружие, повторю, дать не могу, но 9-й и 19-й калибры вам ещё понадобятся. Здесь за убежищем Торговые ряды. Думаю, мне удастся вас прикрыть, пока вы не перейдёте Будапештскую.

— От кого прикрыть? — спросили мы в унисон с литовкой.

Брат Вано лишь ехидно улыбнулся, перезарядив один из своих Калашей. Ни с того ни с сего, я вспомнил свою «малышку». Как она там? Надеюсь, какой-нибудь очередной фанатик по случайности вышибет себе мозги из ремингтона. Да не, не такие они дураки, как и я, чтоб возвращаться на Выборгскую 2 за оружием, с которым связана бо́льшая часть моих приключений. С такими мыслями, стараясь не разбудить похрапывавших местных, мы вышли в прихожую «Петроэлектросбыта». В последний раз оглянулись друг на друга. Там, за стеклянными дверями пробивалось солнце. Время убивать. Вот только кого? Как солдаты, готовые вылезти их окопа, чтоб вступить с неприятелем в рукопашку со штыками и ножами, мы вышли под открытое небо. Леди и джентльмены, не бывает атеистов в окопах под огнём.

Светлые серые облака раскинулись до самого горизонта. Ни ветра, ни звуков, точно Бог остановил время. День, который станет кульминационным, не предвещал беды. Держа курс на восток, мы сокращали расстояние до Белы Куна. Слева от нас распростёрлись заброшенные Торговые ряды. Я обратил внимание на фургон с выбитыми стёклами в кабине. Двери нараспашку и на них потемневшие от времени следы крови. Рядом разбросаны арбузы и дыни, покрывшиеся толстым слоем зелёной плесени. Даже дождь не способен её размыть. Я вгляделся внимательнее. Плесень существовала своей собственной жизнью, как растение-паразит. Налёт то и дело набухал, заставляя фрукт меняться в размерах. Ближайший арбуз подкатился ближе, замер, но больше не сделал ни шагу.

— Слышал историю — увидел Ахмет моё замешательство. — Что плесень заживо съела человека. Точно не знаю как, но она попала через рот и в течение часа покрыла собой полностью живой организм. Наподобие роста шерсти, но в ином контексте.

Мне стало тошно при представлении картины человека-плесени. Что думает при этом жертва? Или за неё к тому времени осознаёт плесень, вытеснив собой мозг? Я старался отбить мысли, глядя строго вперёд себя. Десять метров, буквально всего ничего, как из «Нормы» послышался шелест. «Норма» — магазинчик, следовавший за Торговыми рядами. Ахмет показал нам, чтоб мы с Чулок остановились. Втроём, держа на прицеле вход, наша группа стояла минуту-полторы, пока звук не вырвался наружу. Полчища рыжих тараканов, каждый размером с мелкую крысу, лавиной высыпалась на нас. Так вот о чём говорил кавказец, чтоб бомба свалилась ему на башку!

Локальная война продолжалась минут с пять, пока последние тараканы не уползли обратно в магазин. Некоторые из насекомых настолько мутировали, что лапы им заменили крылья, будто сумасшедший учёный скрестил данную особь со стрекозой. Усы колыхались по ветру как вторые крылья. Один из тараканов спикировал на Ахмета, но цепкой хваткой боец оторвал его с плеча, сбросил на асфальт и с изящным хрустом раздавил подошвой ботинка. Зелёная как плесень слизь брызнула в разные стороны. Дюжина тараканов успела скрыться в сторону парка на Турку.

Последним аккордом послужила граната, брошенная главарём местных внутрь «Нормы». Последовал глухой хлопок. Кучка дезертировавших насекомых только успела переступить лапками за порог, как дружно совершила самосожжение. Один же паразит взлетел в воздух и, подобно китайской петарде, взорвался налету со всеми своими потрохами.

— Отличная работа, диггеры — главарь местных пожимал нам руки. — Сами знаете, дальше мне с вами не по пути. Бог в помощь.

— Спасибо — не отважилась с другим ответом девушка.

— Может, свидимся — улыбнулся я. Вот нахер! И почему ж так с Глыбой не удалось попрощаться? Ага, закон подлости во всей своей красе.

Без проблем мы с Чулок перешли дорогу. Разве что разок обогнули упавший на землю светофор, преградивший тем самым нам дорогу. Там, где должен был быть красный свет, зияла дыра, из которой торчал клок чьих-то волос. Торжественно вступив на Белы Куна, я толкнул Чулок в бок, чтоб та обернулась. Ахмет отдал нам честь, скорее, походившую на «Хайль, Гитлер» и тронулся обратно. Там, очухавшись от дрёмы, кавказца на подстраховке уже ждали ребята. Надеюсь, они доберутся до Москвы, если в ней осталась жизнь.

Обогнув угол дома, мы вышли к заветной цели, до которой оставалось пройти ровно две пятиэтажки. Обстановка выглядела подозрительной, ибо создавалось впечатление, что сейчас на дворе вовсе не стоял две тысячи тридцатый с хвостиком год, а наоборот. Мирное время, не познавшее на себе удара ядерных ракет. Скорее, всё спало, и вот-вот люди выбегут на улицу по своим делам. Я хотел бы верить. Но я понимал, что то моя фантазия. И выбитые в домах окна были тому суровым свидетелем.

— Чулок — решил я к своему удивлению завязать разговор. — Как думаешь, что имел в виду Кондуктор, когда сказал, чтоб мы не спали? Попахивает бессмыслицей.

— Молох, а здесь всё попахивает бессмыслицей. А началось с того, как сирена завыла об оповещении ядерной атаки. Хотя нет, раньше. Когда Христа распяли. Если же серьёзно, то я думаю, что Кондуктор нам снился.

— В плане? У обоих один и тот же сон?

— Трудно судить о том, чего не можешь объяснить. Встреча с Кондуктором неизбежно ведёт к смерти. Да, Ахмет говорил, что можно проехать зайцем, но не имел ли он в виду, что путём сна?

— Хочешь сказать, что мы избежали смерти только потому, что спали? Потеряли сознание и остались в живых?

— По-моему, самое разумное объяснение, голубчик — подмигнула мне Чулок. Ни за чтобы не подумал, что литовка живёт в Зоне Отчуждения метро. Невинное создание в сексапильной юбке, красной рубахе и пистолетом-пулемётом наперевес. Мечта подростков, онанирующих в своих картонных домах после выключения ламп дневного освещения.

Между двумя пятиэтажками нас ожидал очередной прилавок. Я сразу почувствовал неладное и велел Белому Чулок укрыться в постройке, хотя внешне причин для беспокойств не имелось. Так мы стояли несколько минут, ни дыша, ни шелохнувшись, вглядываясь по сторонам из наполовину выбитого окна. Диггерша не стала противиться моему чутью, понимая, что нас впереди ожидают и не дадут так спокойно пройти. Остался один проклятый старый дом! При последней мысли мне стало и смешно, и грустно.

Вдалеке материализовались два тёмных пятна, летевших на нас. Браво! Воду мы покорили, сушу тоже, остались медные трубы, а именно воздух. На безымянный магазин стремглав мчались птеродактили, вспарывая пространство вокруг себя. Первым залётом твари наблюдали за нашей реакцией, тот час спикировав на второй круг. Цифра два для птеродактиля, летевшим первым, оказалась не самой удачной. Точным залпом Чулок подстрелила крыло птички. Пернатый закувыркался в воздухе, чуть не сбив своего сородича. УЗИ выплюнул ещё пару патронов, угодивших раненному в голову. Обезглавленный птеродактиль, точно камикадзе, врезался в миниатюрное убежище, разбив до конца оборонительное стекло. Один из осколков впился мне в ногу, заливая её горячим свинцом.

— Смотри туда! — стиснув зубы, вынимал я стекло из ноги. Надеюсь, не бедренная артерия. Фонтанчик крови залил птеродактиля, содрогавшегося в предсмертных конвульсиях.

Со стороны того места, где располагалось метро Международная, шёл человек. Вторая птица на некоторое время отстала от нас, помчавшись на незваного гостя. Ещё мгновением птеродактиль раскрыл пасть и, не тронув пришельца, поспешил к нам. Я понимал, что с выбитыми окнами нас достать проще и пора было немедленно сваливать из ловушки. К тому же присутствие незнакомца, у которого напрочь отсутствовало чувство самосохранения, далеко не облегчало душу.

Держась за ногу, я вслед за литовкой, выбежал из магазина и поспешил за угол дома. Гость показался ближе. Толстый повар с тесаком шёл на нас как ни в чём ни бывало. Не долго думая, я спустил курок. Пули прошли сквозь тело здоровяка, облачённого в белый сюртук с цилиндрической шапкой на голове. Даже головной убор не шелохнулся. Впечатление, будто на нас шёл оживший манекен из ресторанного дворика. Шаг за шагом повар становился ближе, кровожадно сжав разделочный нож. Лицо — маска безразличия.

— Не к добру — девушка пыталась «снять» птицу, кружившуюся между нами и гостем.

Решено бежать. Взявшись за литовку, как когда-то Владлен за меня, мы становились всё ближе и ближе к конечной цели. Затылок сдавливало наковальней. Я отбросил бойца в сторону и завалился на землю. Птеродактиль чуть-чуть не задел нас. Острые как бритва когти прошлись по армейской жилетке, вспороли кожу на животе. Я перекинулся на больное место, лёжа посылая пули по улетавшему монстру. Вслед за мной Белый Чулок завершила дело, отправляя пернатого к доисторическим предкам.

До нужной нам парадной оставалось буквально пару шагов ходьбы. У меня ушли силы. Раненная нога продолжала кровоточить, а по животу проходили мелким разрядом электричества. Откуда-то со стороны я смотрел на диггершу, пытавшуюся мне помочь встать, на изуродованную детскую площадку, из которой вместо горок торчали прутья арматуры, на повара, которому было наплевать на меня, на площадку и на весь Питер. Чувство страха побороло все остальные. Превознемогая боль, я кое-как поднялся и из последних сил принялся переставлять ноги. Оставалось надеяться, что кишки не вывалятся наружу, ведь тяжесть ранения определить я не мог: боль она и на Парнасе боль.

Вот он — второй подъезд пятиэтажки по улицы Белы Куна. Что и следовало ожидать: дверь в парадную завалена кусками железа, битого стекла и прочим хламом. Только я взялся за трубу, как боль выстрельнула одновременно в ноге и брюхе. Я сел на примеченную мною красную скамейку, чудом сохранившуюся здесь за столько лет. Девушка сочувственно глянула на меня, понимая, что на меня надеяться бессмысленно и притом нельзя терять ни секунды. Остервенелый повар будет здесь с минуты на минуту.

Стирая до мяса ногти, диггерша нещадно пробивала дорогу через терние к звёздам. Монстру оставалась одна парадная, когда я решил сделать то, что давно следовало бы. Подняв своё тело, которое весило для меня не меньше тонны, я вышел на дорогу, достал гранату. Перед глазами плыло. Со второй попытки я выдернул чеку и бросил лимонку наугад. Удача вернулась — граната приземлилась как раз в ноги мясника. Успев доковылять полпути обратно к Чулок, меня взрывом швырнуло на валявшиеся трубы. В ушах гул. Я зажал ушные раковины руками и от всей души зевнул. Звук прекратился. Литовка укрылась в подъезде, встав перед последним препятствием в виде стального шкафа, напоминавшего огромный сейф. Не ведая, что случилось с поваром, я шёл в бреду к девушке, переступая через скопившийся тут и там мусор.

— Молох, ты справишься — поглядела на меня Чулок, из которой выжали все соки. Я глядел на девушку и видел перед собой Риту. Я хотел до неё дотронуться, попробовать хотя бы ещё один разок вкус её пряных губ, но не мог.

— Я смогу — прошептал лишь я, лаская девушку по гладкой щеке.

Сейф отъехал наполовину, когда мы уловили сзади шаги. Повар без одной руки и половины головы продолжал шествовать к нам. Лицо даже и тогда не изменилось, разве что рот укоротился вдвое, а носа так вообще не осталось. В уцелевшей руке здоровяк не продолжал отпускать тесак. Шаг — и мы ближе становились к смерти. Шкаф дальше не двигался, и сил никаких не осталось. Площадка вокруг меня залилась кровью. Интересно, какое количество крови человек способен потерять, чтоб у него сохранялась моторика? Я глянул на проём. Голова пролезет, следовательно, и тело тоже.

Я уговорил литовку лезть первой. Повар находился в двух шагах от подъезда и шагах в десяти от сейфа. С девушкой проблем не возникло. Когда Чулок пролезла внутрь, гигант только вступил в тёмную и прохладную парадную. Каждый шаг отзывался у меня в голове ударом кувалды. Девять, восемь, семь… Я перекинул бойцу УЗИ. Шесть… Тело застряло в проёме. Пять… Я чувствовал, как кровь из живота стекает по шкафу. Четыре… Напарница тащит меня что есть силы. Три… Расстояние вытянутой руки. И тогда с бешено стучащим сердцем в груди я оборачиваюсь.

Казалось, повар расплылся в детской непосредственной улыбке. Если бы не отсутствующая часть головы, то я бы всё понял, но в данный момент зрелище вызывало истерику. Два… Повар поднял уцелевшую руку, когда Чулок почти втиснула меня по ту сторону реальности. За порогом осталась застрявшая нога. Та самая, в которую попал осколок стекла. Я не хотел думать о следующем шаге, но… Один… И лицо существа искажается. Детская улыбка перетекает в оскал Чикатило, потрошащего маленькую девочку.

Шаг… Повар наносит удар точно в ногу. Лезвие отрезает подошву берцовых сапог. По ту сторону я заваливаюсь на ступеньки. Мутант, понимая, что его в последний момент обставили, молотит тесаком в открывшийся проём.

— Я смогу! — Кричу я, поднимаясь, и с разгона наваливаюсь на сейф.

Челюсти будто выпрыгивают изо рта. Я не обращаю внимания на боль, на страх. Шкаф сдаётся и финальным аккордом раздавливает всмятку пришельца.

Отравляющий серый свет пробивался через окна парадной. Дневное светило так и не решило показать своей красоты, отнятой навсегда у нас и наших потомков. Я не представлял, как местные пережили ядерную зиму, обрушившуюся сразу после Катастрофы. Тонны осадков покрывали безлюдные питерские улицы. Но Земля оттаивала, и из снега и воды выходили новые виды организмов, не решавшие делить с уцелевшими территории. Крысы и мертвяки, Сирены, тигр и Блокадник пробрались в глубины метрополитена. Пустили свои корни в последний оплот и надежду человечества. Эволюция пошла по новому кругу, в котором не оказалось места для людей. Нас вывели за круг, оставив на обочине жизни доживать последние годы. А там уже на съедение стервятникам.

Я поднимался выше и выше, опираясь о стену. Боли не чувствовал. Бескрайний пьянящий поток сознания. Предвкушение познания истины в непонятной войне. Белый Чулок шла рядом, то и дело поддерживая меня. Я окинул взором площадку. За мной по всей стене тянулся след крови. Наплевать. Пять этажей позади, остался последний.

— Чулок — сел я на ступеньки перед заветным шестым этажом, отхаркнув вперёд себя кровь. — Почему выбрано именно это место?

— Стратегически-важный объект, наверное — пристроилась рядом со мной диггерша. — Понимаешь, до Катастрофы у нас был президент, фамилия его всё на слуху вертится, он всего срок отправил. Аккурат незадолго до Катастрофы. Время при нём ознаменовалась значительной стабильностью в сфере внешней политики. Никаких громких войн, конфликтов. Да, трудно представить. Особенно после того, как Союз был измучен Афганом, а формировавшаяся Россия Чечнёй. Президент к тому же питерец. В том месте, до которого нам остался лестничный пролёт, до переезда в Москву жил тот самый правитель. В скромной двухкомнатной квартирке, отделанной позже под музей, в котором диггеры решили сделать научную лабораторию. Но группа пропала. Не волнуйся: кто от старости помер, кто в вылазках. Оборудование же осталось. Прима и Гражданский Альянс, само собой, знают, как его пустить в ход, не говоря о мазутах и дыбенковских.

— Аве как — я чувствовал неровное дыхание девушки, тепло её тела, и до сих пор вспоминал Риту. — В таком случае, пора завершить начатое.

— Пора — глянула на меня Чулок и улыбнулась. Так мы смотрели друг на друга вечность. До того момента, когда сгорела последняя звезда и Вселенная канула в Большом взрыве, чтобы заново в нём родиться. Литовка прильнула к моим губам. Последний самый мощный взрыв я ощутил у себя в сердце, а затем и во всём теле, разливающийся огнём по всем внутренностям. Смертоносная волна, смывающая всё на своём пути. Воспоминания, нахлынувшие один за другим, пока не сконцентрировались на одном.

— …Не каждая согласится родить дюжину детишек — я смотрел на Риту и целовал её шею, спускаясь всё ниже и ниже.

— Ты меня любишь? — спросила она, запрокидывая голову в сладостном оргазме.

— Всем сердцем — я возвращался выше, чтобы войти в неё.

Она глядела на меня своими голубыми глазами. Цепко обхватила руками и ногами.

— И я тебя люблю. Всем сердцем.

— В первую очередь, подлатаем тебя — возвратила меня к реальности Белый Чулок. Я всё ещё ощущал вкус её губ у себя на устах. Её и Риты.

Солдат помогла мне подняться, после чего желанные ступеньки снова встретили нас. Я шёл самостоятельно, не обращая внимания на агонию, в которой жалостно билось всё моё тело; не только поражённые участки. Холодная решительность взяла верх, оставив сантименты позади. Я — диггер, расходный материал без эмоций и чувств.

Мы обошли лифт, поднялись по ступеням, и только тогда девушка меня остановила. Я уткнулся в обшарпанную деревянную дверь, частично покрытую дерматином. Никогда бы не подумал, что раньше здесь жил президент такой огромной и, что боле важно, священной Державы. Страны, не развязавшей ни одной войны, в том числе последней. Не считая упомянутых Афгана и Чечни. Девушка же, во время моих умственных излияний, достала из кармана отмычку и принялась колдовать с дверью. Не прошло минуты, как послышался щелчок и вход в квартиру был обеспечен. Первым зашла боец. На всякий случай, я снова одарил взглядом лестничный пролёт, после прошёл вслед за диггершой, плотно прикрыв за собой дверь.

Она вела в квартиру номер 58.

Прихожей как таковой не было. Слева одной комнатой располагался туалет и ванная. В последней кроме бинтов, пропитанных кровью и гноем, мы с Чулок не нашли для себя ничего полезного. Коридор тут же вывел к маленькой кухне, где девушка собрала необходимые медикаменты и более-менее чистые бинты.

— Кажется, я понял, почему Луначарский нас хотел тогда сдать — заговорил я, пока Рита по-матерински залатывала мне шрамы на животе. — Наша группа обнаружила нечто в бункере, что, разумеется, не понравилось никому. После велено было меня убрать. Скорее всего, по тому, что я был чужаком и узнал лишнего. Но что-то пошло там не так: их план сорвался. Как мы знаем, номер 5, в смысле Железный Феликс выжил, добрался до метро, где обо всём доложил Луначарскому и, уверен на все сто, Карпову.

— Значит, они ведают истину? — Чулок взяла бинты.

— Возможно. И, посылая сюда, они не думали, что я так далеко доберусь. Видать, убить у себя в кабинете или натравить своих головорезов где-нибудь в тоннеле им было не с руки. Всё должно выглядеть как несчастный случай. Поняв, что шакалы прокололись на Стиксе, а затем с Минотавром, Карпов отправил к нам на встречу Феликса.

— Выходит, Кензо и Владлен погибли благодаря свихнувшимся политиканам?

— Не знаю, какова степень причастности Постышева ко всему происходящему — счёл я разумным пропустить вопрос диггерши. — Но верить наверняка никому не стоит. Вероятно, сигнал, который поступил от выживших в кавголовском бункере был послан даже не людьми, а… т-с-с-с!

— Потерпи — Чулок перевязывала мне живот. Я боялся опустить голову вниз, ибо мне рисовалась картина не бинтов, а подожжённой наждачной бумаги на своём теле.

— Так вот, сигнал не от людей, а от веганцев. Как-никак, их бункер, их ловушка.

— Всё равно ни черта понять не могу. Много тёмных пятен, Молох.

— Возможно.

С ногой обстояло куда труднее. Литовка торжественно опустошила остатки йода (а на него есть срок годности?) и последние бинты, тут же пропитавшиеся кровью. На ближайшие дни сойдёт. Я поднялся с табурета. Первые шаги вышли самыми трудными за всем, что случилось со мной. Потихоньку тело приручило ноющие раны, и боль отступила, вернув рассудку былую свежесть. Я не заметил, как кухня привела в совсем мелкую комнатёнку, которая, по словам Белого Чулка, в своё время принадлежала будущему президенту. Ей Богу, выглядело скуднее, чем в подсобке метрополитена. Мы прошли под антресолью и оказались в последней комнате: той самой, до которой не дошёл сталкер у Тарковского. Но та не исполняла желания, а лишь возвращала обратно, в закутки памяти, вынуждая совершить безрассудное путешествие по коридорам времени.

В дальнем углу комнаты стояли стул и стол, как будто специально подготовились для меня. За ними человеческий череп без нижней челюсти, словно её нахрен оторвало. Бедный Йорик. На столе внушительный пирамидальный прибор, от которого змеями тянулись провода к шлему, расположившемуся у изголовья сиденья. Походило на электрический стул, но выбора как такового не было. Пан или пропал. Я удобно расположился на деревянном кресле, добровольно натянул на себя шлем.

— Диггер — Чулок держала руку над единственным рычажком на приборе. — Каково твоё последнее воспоминание?

— Бизоны. Далее наш путь лежал от Токсово в…

— Понятно. Теперь представь Токсово, представь бойцов. Заостри на чём-нибудь внимание. Рита. Как она выглядела?

— Но я не помню. Она… (Чулок поворачивала рычаг) она смотрит на меня. Её лицо чем-то обеспокоено. Она предупреждает об опасности, несущейся на нас.

— Браво — слово проглотила (рычаг щёлкнул, оповещая, что дошёл до конца) какофония звуков, примерившая на себя шкуру крокодила.

И вновь я на вершине Эвереста, чтобы рухнуть с неё в реальность. Рита идёт по воздуху, указывая в сторону облаков, которым нет ни конца, ни края. Облака обрастают листвой, бурно выпуская корни наружу.

Оттуда приближалось зло, выпущенное из ящика Пандоры.

Кошмар яркого детского сна.

ИНТЕРЛЮДИЯ I

А мир был чудесный, как сопля на стене,

А город был хороший, словно крест на спине,

А день был счастливый, как слепая кишка.

И он увидел солнце.

«Он увидел солнце», Егор Летов

Два километра. Половина пути через заросли травы и руин населённого пункта пройдена. Я помнил расположение ловушек и диких кувшинок, посему держался проторенной дорогой. Справа от нас раскинулись заросли леса, на месте которых раньше стояли дома. Макушки деревьев вонзались в небо точно нож в масло. То и дело они покачивались из стороны в сторону, хотя ветра не было. Я остановился. Рита, шедшая последние минут пятнадцать впереди, стала громко кричать, указывая в сторону леса. Я не слышал, что она пыталась сообщить — воздух воронкой засасывал в себя любые звуки. Из-за спины девушки не было видно, что происходило там, в чаще леса. Бойцы вскинули оружие, пока я снайперским взглядом целил макушки деревьев, уже нещадно колотившие друг друга. «Ветер, это ветер», пытался пробубнить я, но меня никто не слышал. И тогда во всей красе они предстали моим глазам.

Никто толком не знал, откуда взялись колобки — монстры, обитавшие за чертой Белоострова, откуда раньше брала начало Финляндия до войны 40–41 годов. Лучшие умы метрополитена заверяют, что после Катастрофы маннергеймцы — обитатели хельсинкской подземки, разводили мутированных морских ежей, которым ни нужна была вода. Наши же прозвали их на свой, русский лад. Через определённое время, почуяв опасность, финны выпустили тварей на волю, где существенная часть мутантов не смогла до конца справиться с местной радиацией и издохла. Малый остаток прогрессировал: иголки стали длиннее и эластичнее, за счёт чего дикобразы освоили воздух. По одной из версий, маннергеймцы специально отпустили на волю ежей, чтобы те добрались до питерского метро. Но я понимал, что в уши нам лилась очередная профанация гениальных мыслишек метро, не навоевавшихся за своих отцов-палачей. Да и откуда нашим умам было знать, что творится почти в половине тысячи километров от дома?! Одно было железно — встреча с колобками в 99 процентах случаев сулила смерть.

Поначалу я не мог поверить тому, что видел, ведь колобки — сугубо локальное явление. Дальше Белоострова как в южном направлении в сторону Сестрорецка и Питера, так и в восточном они не заходили. Белоостров располагается буквально под боком у Финского залива, западнее Токсово в тридцати километрах. Но время для домыслов и арифметики назрело не самое подходящее. Справившись с сопротивлением воздуха, как грелка в пять атмосфер с тузиком, я приказал всем бежать в лес.

Шарообразные существа, сплошь покрытые иглами, дали бы фору гепарду, преодолевающему расстояние до ста пятнадцати километров за час. Глаза у колобка — бусинки, словно он одолжил тех у Библиотекаря. Вот только рот занимал четверть тела, проглатывающий всё живое и неживое на своём пути. Я не успел сосчитать, сколько тварей влетело в лес, лавируя между деревьями, когда мы затаились у крон деревьев. Я осознавал, что нам необходимо вернуться на дорогу, иначе в лесу нас один за другим сожрут волки. И то в лучшем случае. Быть захваченным врасплох древесными людьми мне не очень то хотелось. Славились те своим людоедством и жестокостью, выходящей за рамки любой морали, если она ещё осталась в нашем мире. Африканский диктатор Иди Амин взял отдых до конца жизни.

— Феликс, Крот, следите за кронами деревьев — крикнул я диггерам, стоявшим через три дерева от меня. Напоминали те истуканов, на которых хоть сейчас стоило бы начать молиться (причём неистово), чтоб злые буки улетели прочь.

— Рита — окликнул я девушку. — Прикрываешь мою спину.

— Диня — солдат лежал на траве как хамелеон, пытающийся слиться с природой. — Пойдёшь со мной.

Фактически бесшумным ползком Денис приблизился ко мне. Колобки не те ещё сюрпризы преподносят. По воздуху движутся настолько тихо, что боец на их фоне представлял собой слона, идущего по хрупкому стеклу. Насчёт слуха я уверен не был, потому не стал испытывать судьбу и сразу направился на границу леса. Стоило мне сделать шаг за пределы чащи, как одинокий колобок вылетел откуда-то из-под земли, сожрав дёрн, после стрелой кинулся на меня. Я успел увидеть россыпь зубов, чёрную бездонную пасть прежде, чем Диня автоматной очередью положил монстра. Не хватило метра, чтобы моя голова слетела с плеч, став закуской для ежа.

В лесу один за другим посыпались выстрелы. Только я хотел вернуться обратно, как колобок преградил мне путь. Инстинктивно я вскинул винтовку и, не прицеливаясь, спустил курок. Пуля выбила глаз, в результате чего мутант просвистел мимо меня, задев мне щёку своей иглой. Резкая боль сковала лицо, но обращать внимание на это не было времени. Я развернулся. Денис палил по колобку, но тот, в отличие от первого, не желал падать: лишь прыгал по земле точно баскетбольный матч. Из круглого тела сочилась коричневая кровь. Третий колобок, будучи подстреленный, вылетал из леса. На сей раз я не промахнулся, сделав ему пасть на всю морду. Летающий мячик разлетелся надвое как будто лопнул изнутри. Чёрт, и почему Рита меня не прикрывает?

Не успел я подумать о той, которая согревала мне сердце в течение двух месяцев знакомства, как диггерша вышла из леса, залитая кровью с ног до головы. Безумный хирург-садист вернулся после операции с билетом на тот свет для пациента. Вслед за девушкой на меня бежало безголовое тело в армейском обмундировании, раскидывая руками в разные стороны. Меня чуть не вырвало. Живой труп прошёл ещё чуть-чуть, после плюхнулся на землю, продолжая трястись в судорогах. Кровь толчками выплёскивалась из обрубка шеи как из свиньи на бойне. Это был Крот.

Тут же, отстреливаясь, Феликс пятился спиной из леса. Мы с Диней побежали вперёд, подстраховывая бойца и Риту. Два колобка оккупировали нас по разные стороны. Один до сих пор жадно пережёвывал мозги Крота. Я решил его взять на себя. Сразу три автоматные очереди обрушились на ежа, кинувшегося на нашу группу. Четвёртый, тот самый, убивший солдата, заходил сзади. Всё решили доли секунд. Мне хватило одного выстрела, чтоб попасть промеж глаз, когда что-то сразу после спуска крючка ударило меня в спину. Я полетел вперёд будто в замедленной съёмке, наблюдая за тем, что происходит вокруг. Колобок, в которого я попал, трепыхался на земле, на том месте, где стояли мы. Но там никого не было: ни диггеров, ни твари, пытавшейся прорваться нам в тыл.

Я отсчитал десять бесконечных секунд, лёжа на траве и глядя в красные застывшие облака, сошедшие со знаменитой картины Мунка. Твою ж мать, как же она называлась? Думай, Молох, думай. Заставь мозг работать! Девять… десять… У тебя лишь имя. Я поднялся. Всё та же тварь, откусившая моему соратнику голову, поедала своего сородича, которого, по-видимому, успели пристрелить диггеры. Ёж прекратил паскудное действо, глядя на меня бусинками. Чувство дежа вю дало о себе знать.

— Чтоб тебя сожрали древесные люди, сучий ты потрох! — на ходу перезаряжал я ремингтон, чудом оказавшийся рядом со мной при падении. Рана на лице запульсировала.

Восемь пуль. Именно столько понадобилось на то, чтоб существо отлетело в сторону леса, разорванное в мелкие клочья. Я огляделся. Ко мне подходили Феликс и Рита, оба выковыривая, подобно занозам, колючки из ног. Нам повезло, что колобок врезался своим рылом, так бы нас всех шипами пронзило насквозь. А там, в лесу лежало ещё несколько изрешечённых мутантов. Скоро они станут хорошей закуской для каннибалов.

— Здорово время провели — улыбаясь, на нас шёл Диня, вынимая единственную иглу из правой руки. — Вот только Крота жалко.

Мы отнесли тело бойца как можно дальше от леса, чтоб он в ближайшее время никому не достался. Надеюсь, когда подоспеют волки, им на закуску останутся только кости. Времени для похорон не было. Кто знает, сколько ещё осталось колобков? Не делая перевала, мы последовали дальше, держась проверенной просеки.

Озеро Кавголовское встретило нас как русский немца в четыре утра у окраин Бреста: внезапно и без церемоний. Водная гладь простиралась до горизонта. На озере стоял идеальный штиль, коего не видывали картины Айвозовского. Я рисовал в уме монстров, таящих в себе глубины водоёма. Таких древних и могущественных, которых не может постичь человеческий разум. Мутированных существ, проснувшихся под воздействием радиации. Слева и справа от нас сохранились дома, обвитые ядовитым кустарником. Одна из кувшинок преградила путь — роза посреди пустыни. Растение выпрямилось в человеческий рост, раскрыв пасть с россыпью жёлтых клыков. Такой может без труда проглотить человека, как питон засасывает в себя восемь толстяков. Я решил не тратить патронов, дав команду бойцам расстрелять мутанта-травинку. Кувшинка под градом пуль неистово взвилась. Зубастый цветок лопнул и остался стебель, сочившийся салатной жидкостью.

Ближайшие сто метров мы расправились ещё с шестью кувшинками. Почти по штуке на каждые двадцатку метров. Один раз пасть сомкнулась прямо за Диней, тем самым боец лишился провизии. Идти оставалось недолго и на обратный путь еды должно было хватить, если нас не ждал билет в один конец. Чем дальше мы продвигались, тем озеро становилось беспокойнее. Ещё через километр волны стали доходить до нашей просеки, вышвыривая на берег горсти червяков размером с баварские сосиски. Сворачивать нам не стоило в виду всё тех же ловушек, потому мы периодически отстреливались от беспозвоночных. Наша обувь залилась жидкостью, по цвету напоминавшую гной с кровью. Да, последний километр ожидал выйти весёлым.

Но озеро ушло в сторону и перед нашими взорами вновь предстали бесконечные леса. И тогда я почувствовал укол в голове, не предвещавший ничего хорошего. Ремингтон в руках стал влажным от вмиг вспотевших рук. Я остановился, вглядываясь вперёд. Ветер ласкал моё тело, напоминая, что не всё на планете ещё мертво. Я с надеждой глянул на небо. Облака собирались в кучу, оповещая о надвигающемся дожде. Взгляд снова вернулся на деревья. Не прошло минуты, как из леса стали выходить один за другими каннибалы, которых я так опасался увидеть. Но мы находились на более-менее открытой местности, посему методично подстреливали одного древня за другим. Чем-то они напоминали веганцев, хотя на вид заслуживали высшую оценку по шкале уродливости. Лицо поросло травой, вместо волос — ветки, а конечности заменяли стебли растений. Такое не приснится и в страшном сне. А ведь когда-то древесные сапиенсы были людьми. «Лучше бы они вообще не выжили после залпа ракет», — с сочувствием подумал я, доведя свой счёт до чёртовой дюжины по числу убитых монстров.

На том и закончилось, когда перед нами расстелилось пушечное мясо из каннибалов. На четверых мы положили около полусотни древесных людей. Продвигаться дальше следовало осторожнее, ведь кто-то из существ мог ещё оставаться в живых. Не очень хотелось остаться без ноги. Но все, как по взмаху волшебной палочки, оказались на другом берегу Стикса. Я вглядывался в мёртвых древней. Кровь красна как солнце на закате. Что с вами стало, братцы? Если бы мы только знали, какой ад разверзнется после Третьей Мировой, то давно бы уничтожили все запасы ядерного оружия на Земле. Вот только ничего ныне не изменить. Человечество не способно глядеть в будущее.

Постепенно смеркалось, когда до платформы Кавголово оставалось полкилометра. Но на пути, кроме мелкого покрапывающего дождя, нас ничего не встретило. Слева по курсу расположилась платформа без путевых указателей, говоривших бы о нашем месте расположения. Лишь бетонная плита, расколотая посередине надвое. Без труда мы перепрыгнули через небольшую расщелину и уже через секунду другую стояли у края платформы. Ни бункера, ни домов. Вдалеке одиноко подмигнула молния и стая чёрных птиц, оказавшихся вдруг над нашими головами, взяла курс туда, на Приозерск.

— И где же наш хвалёный бункер?! — Железный Феликс вглядывался вдаль.

— Мне то откуда знать — дабы снова не потерять чувства реальности, я взял Риту за руку. — Может, стоит пройти дальше?

— Молох, нам нужен был посёлок Кавголово? — поинтересовался Денис.

— Не совсем. По сути, мы сейчас до сих пор в Токсово. Точнее, на его руинах. Постышев с Карповым говорили именно о платформе. Вот мы на ней и…

Последнее слово заглушил разрывной по мощности гром. Молнии на горизонте выстреливали одна за другой, точно Зевс окончательно разбушевался. Дождик в одночасье перерос в ливень. Я прикинул навскидку, что через час солнце уступит сумраку. Загадочный бункер Империи Веган следовало найти во что бы то ни стало до наступления темноты.

— Стоит дойти до озера! — перекрикивала Рита шум ливня. Я сжал её руку крепче, словно девушка была способна выскользнуть из неё и навсегда уплыть за тридевять земель. Сердце в груди заплясало как сумасшедшее.

Двести метров до дороги, сворачивавшей в сторону озера, мы так же прошли без приключений, как будто кто-то окончательно сдался или же вовсе не хотел с нами связываться. На путь мы убили пятнадцать минут, с трудом продвигаясь через потоки грязи, постоянно смывавшие к нам дождём. Столько же по тропинке, ведущей к водоёму. На спуске к озеру мы обратили внимание на кувшинку, склонившуюся к земле. Видимо, настал и её час, как у глубоких стариков в метро, повидавших мир без радиации, мутантов и веганов. Позади, там, где осталось Токсово, послышался одинокий вой зверя.

По правую руку стояли руины ларька, из которого то и дело вымывало человеческие кости. Чуть впереди бушующее Кавголовское озеро с перекатывающимися гребешками волн. Не обращая внимания на ливень, мы смотрели в сторону водной стихии. Такое зрелище при нашей жизни, дай Бог, повидать хотя бы единожды. В метро только и разговоров, что об озёрах, морях и океанах. И о закате. О том, как солнце, погружаясь в волны, становится алым как кровь. Ближе к тому берегу я заметил хребет неизвестного мне существа. «Чудовище Кавголовского озера», — подумал (или сказал?) я.

Просека петляла налево и упиралась в массивный двухэтажный коттедж, по воле Господа оставшегося целым и невредимым на фоне разрухи и смерти. Мы поднялись по ступеням. Дубовая дверь оказалась не запертой. Что ж, меньше проблем. Послышался шум. Разгулявшийся ветер поднял крышу ларька и понёс её в сторону чудовища — вселенски одинокого и потерянного как наша матушка Земля. Кости навсегда замело землёй, став историей неизвестной нам в будущем цивилизации.

Дома было уютно: вокруг царила чистота и порядок. В главной гостиной комнате стоял внушительный камин, явно в ожидании своих хозяев. Феликс и Рита проверили второй этаж, мы с Диней обследовали первый. Никого. Когда наконец стемнело, мы расположились на кухне, вслушиваясь в завывание ветра и треск капель дождя по крыше. В холодильнике завалялись нетронутые консервы. В рюкзаках оставался запас еды. Так мы просидели неизвестно сколько времени (оно для нас не существовало), обсыхая, и, восстанавливая свои силы. Я не удержал себя походом в туалет.

— Сейчас вернусь — улыбнулся я диггерам. — Кишечник требует.

Путь в уборную лежал через тёмный холл. Внезапно страх одолел мною. Я слышал скрип половиц под своими ногами и что-то ещё. Я здесь не один. Там, впереди стоял силуэт неизвестного человека. Монстр во плоти. Звать на помощь или бежать назад слишком поздно. Волна пота прокатилась по мне как фанера над Москвой. Фонарик и «малышка» остались на кухне. Я замер. Как по заказу, сверкнула молния. Налитая кровью рожа смотрела на меня. Лицо в рубцах. Из шрамов вились опараши. Горстями сыпались на пол. Ноги подкашивало. Я не в силах был сделать шаг. Оно кинулось на меня. В два шага преодолело половину расстояния. Ещё шаг. Исполинская тень накрыла меня.

— Молох?! — окликнула сзади Рита.

Девушка посветила вперёд. Там, откуда на меня бежало Нечто, стояла вешалка с вогружённой на неё пальто и шляпой. Ни больше, ни меньше. Плод больной фантазии.

— А? — старался не подавать я вид того, что чуть ли не справил нужду раньше времени.

— Ты не заблудился, любимый?

— В общем то, да — я подошёл к Рите, обнял её, поцеловал. Кошмар как рукой сняло.

— Тогда позволь мне тебя проводить — ослепляла она меня своей улыбкой как Данко пылающим сердцем. В ответ, позабыв о том, куда и зачем шёл, я стал снимать с неё одежду, целуя тонкую нежную шею.

Ночью я устроился с Ритой на втором этаже, в то время как Феликс с Диней нашли заначку конька. Пятилитровая канистра двадцатилетней выдержки, заполненная, правда, на треть. Неплохой куш за путь, проделанный из чертогов ада к вратам рая.

— Сашка, какие у тебя планы на будущее? — мы с Ритой лежим обнажённые на роскошной кровати. За окном не прекращается дождь. Но эта ночь уже стала нашей.

— Вернусь с Кавголово и первым делом под венец — я не в силах оторвать взгляда от девушки, нежно глажу её волнистые волосы.

Она говорит, что любит меня всем сердцем. И я отвечаю взаимностью, после чего мы пускаемся в хоровод любви. Наш печальный режиссёр, снявший фильм с печальным концом. А нам так хотелось смотреть на экран.

— Динь, пади сюда. Что там такое?

— Феликс, тебе пора спать. Коньяка больше, ик, не осталось.

— Да нет, глянь же.

Денис, умело сохраняя концентрацию, подошёл к камину. Железный Феликс стоял рядом и светил внутрь топки. Как ни странно, но луч фонаря выхватил не кирпичную стену, а чуть приоткрытую железную дверь, из щели которой веяло сквозняком.

— Эврика! Похоже, вот и наш бункер — обрадовался боец.

— И в самом деле — Денис не мог скрыть радости. — Разбудим голубков?

— Давай оставим на завтра, товарищ. Угу?

— Действительно. Будет день, будет и пища.

Солдафон поплёлся обратно к дивану, прилёг. Прежде, чем закрыть глаза, погружаясь в глубокий похмельный сон, наполненный феерией кошмаров, Феликс во второй раз окликнул бойца. «Смотри, что я там нашёл», — сквозь дрёму услышал Денис откуда-то из другого мира. По инерции диггер приоткрыл правый глаз. Тёмный силуэт друга по-прежнему стоял у камина: у того места, внутри которого расположился вход в бункер. Коммунист сделал шаг вперёд. В руках предмет, сокрытой пеленой ночи.

— Хороша — боец разглядывал свой трофей. Совковый, но, тем не менее, безупречно отточенный ледоруб.

Восемь утра, общая гостиная. Солдатам потребовалось не более десяти минут на еду, туалет и сборы. Один Денис немного помучился, заливая водой сушняк.

— Неплохой ледоруб — кивнул я Феликсу прежде, чем первым зайти внутрь камина. Железная дверь жалобно застонала, но таки сдалась и впустила нас внутрь чистилища.

Узкий коридор с бетонными стенами вёл всё глубже и глубже под землю. Я не видел ни ламп, ни ниш для свеч, в общем ничего, что могло бы дать свет. На время функционирования бункера в него можно было попасть исключительно с фонариком. Я представил, что было бы, если бы на половине пути у фонаря сели батарейки. Кромешная тьма и сотня метров в одну и другую сторону. Наедине со своими мыслями, со своим страхом. Но мы шли в тишине, разрывая тьму ярким галогенным светом. Звук шагов гулко отскакивал от стен, иголкой вонзался в барабанные перепонки. Я побоялся нарушить тишину, иначе звук моего голоса разорвал бы ко всем чертям головы. Акустика — страшная вещь.

Наконец коридор вывел нас ко второй железной двери, поверх которой на сей раз красовался огромный знак радиации с красными буквами: «УБЕЖИЩЕ 13». Сбоку же кровавый отпечаток пятерни, словно кто-то, истекая кровью, придерживался о стенку.

— Молох — Денис старался говорить как можно тише. — Как думаешь, Убежище 13 — то, к чему мы шли и что искали?

— Вероятнее всего. Сомневаюсь, что где-то близ платформы есть нечто подобное.

— Интересно, выжившие там остались?

— Не знаю, Динь — я потянулся к проржавелой ручке. — Должны быть. Сигнал то не так давно поступил к нам в метро. Важно другое — что нас там ждёт.

— Истина — прошептала Рита.

Я кивнул и потянул дверь на себя. Поначалу мы физически ничего не могли разглядеть, ибо столб пыли заволок глаза. Холод стоял дикий, что не сулило ничего хорошего. Раз бункер, следовательно, резиденты должны были как минимум заботиться о системах воздухоочищения и теплорегуляции. Не говоря о банальной гигиене. Наконец наш путь пролёг через ответвления коридоров и комнат, рассыпанных по ходу пути. Подавляющая часть камер была с решётками. По крайней мере, в шести комнатах я увидел обезображенные скелеты. У многих оторваны конечности, у кого-то наполовину не хватало черепа, словно по нему от всей души херачили кувалдой. На полу и стенах засохшие пятна крови, которые время не сотрёт до тех пор, пока оно само не умрёт.

— Матерь Божья, что здесь вообще происходило?! — Феликс перестал заглядывать в пустующие комнаты, напоминавшие всем нам камеры-пыток Освенцима.

Коридор закончился лестницей, ведущей на верхний уровень. Своеобразный спуск, а затем снова подъём. На втором этаже располагались боксы с одиноко стоящими кроватями и столами. Наличие толстого слоя пыли говорило о том, что здесь уже, минимум, полгода как никто не обитал. Рита на всякий случай проверила уровень радиации. Норма. Пока она проверяла, мы вышли на кухню. Помещение представляло, скорее, лабораторию, нежели общепит. Вот только кастрюли и тарелки портили вид на фоне отсыревших колбочек, шприцов и вееров скальпелей. На столе лежала окровавленная бормашина и лобзик. Рядом в проспиртованных баночках различные человеческие органы.

— Здесь что, опыты над людьми проводили? — выпалил Денис на одном дыхании.

— Чертовщина полнейшая — ответил я. — Бункер же веганский, так? А что, если люди, пришедшие сюда и подавшие сигнал о бедствии, проводили над ними опыты?

— Молох, мать твою, я что, не знаю, по-твоему, как выглядит сердце? — Железный Феликс взял одну из баночек.

— Допустим. Но ты знаешь внутреннее строение веганов? Что мы вообще о них знаем?

— Замечательно! Я одно скажу — они чертовски высокие! Даже детки вымахивают до двух метров высотой. Ты видел там, снизу, человеческие кости? Это же обычные люди, а не долбаные шкафы!

— Так, нам надо всем успокоиться — встала Рита между мной и Феликсом.

— Она права — вступился Денис. — Давайте узнаем, что там дальше.

Мы прошли ещё мимо двух пар кубриков. Пока безрезультатно. Я пытался в уме нарисовать себе план подземелья, но ничего не выходило. Я понимал, что мы уже пропустили много комнат, особенно на нижнем уровне, но сомневался, что там мы бы нашли жизнь. Может, Убежище 13 — вовсе не то, что нам нужно?

— Молох — нарушила ход мыслей девушка. — Похоже, радиорубка за вон той дверью.

Не до конца понимая, какой артефакт (ну и словечко) мы должны найти, я распахнул дверь. Скрип петель как следует ударил по ушам, а вслед за ним очередная порция пыли ударила в глаза. Блин, и почему мы сразу намордники не нацепили?

Радиорубка оказалась конечной комнатой Убежища. Её хвостом. Ни спусков вниз и наверх на новые уровни. Я мысленно прикинул: сейчас, по сути, мы находились строго над входом в бункер, ибо второй уровень с самого начала вёл нас обратно. Да, неудобно сделано. Чтобы вернуться на исходную к тюремным камерам, нам снова придётся сделать нехилый крюк. Закинув мысли куда поглубже, я проследовал вперёд. Комната напоминала полукруг, в центре которого располагались кресла, а за ними на стене заглохшие мониторы и компьютеры. Судя по последним, бункер возвели ещё в годы Холодной войны, вот только с веком не рассчитали.

Я развернул кресло с самой высокой спинкой к нам. Перед нами восседал полуразложившийся труп мужчины, навечно вперивший взгляд в мониторы. Первый мертвец на текущем верхнем уровне. И как сохранился! Видит Бог, умер бедняга месяца два назад — последний резидент Убежища. Кто же тогда послал сигнал? И где все тела? Если он один собственноручно не проводил опыты.

— Преображенский Е. И. - прочитал я на нашивке у мертвеца.

— Молох, пади-ка сюда лучше — позвал меня Диня. — Я не знаю, что здесь такое, но горит красная лампочка и какая-та кнопка под ней.

— Может, за этим мы шли? — сказал я и, не раздумывая, надавил на кнопку.

Из динамиков, подвешенных к потолку, как из рога изобилия полилась флейта голоса. Принадлежал он представившемуся профессору Преображенскому, пославшему, судя по отчёту, два месяца назад сигнал к нам в метро. Тот самый, который получил Постышев на Василеостровской двумя неделями ранее. Что ж выходит? По каким-то причинам сигнал летал больше месяца, пока его не перехватили и не отправили сюда нас. Запись являлась предсмертной запиской Преображенского, ибо он понимал, что дни его сочтены. Об этом нам ничего не говорили.

«Я УМРУ И ПРОШУ ВАС, ЧТОБЫ ВЫ ПОВЕДАЛИ МИРУ ТАЙНУ. ВСЁ, ЧТО ПРОИЗОШЛО ЗДЕСЬ, В УБЕЖИЩЕ НОМЕР 13 НА ПЛАТФОРМЕ КАВГОЛОВО. ТАЙНУ ВЕГАНА И ЛЮДЕЙ. ОТВЕТЫ ЛЕЖАТ У МЕНЯ В КАР…»

— То было его последнее слово — сориентировался я.

— Обожди — как ненормальный заходил Феликс по комнате. — Доктор Сатана, чей труп мы с вами сейчас так мило лицезреем, отправил послание невесть куда и зачем? И только спустя полтора месяца его чудом перехватили у нас в подземке? А с чего Карпов с Постышевым вообще решили, что инфа так важна? Переломит ход войны и прочая дребедень. По мне так, наш путь — одна большая сраная ошибка!

— Не спеши с выводами — ответил я диггеру. — Уверен, всё то, что происходило в Убежище имеет отношение и к правде об Империи. Правды, которая сможет изменить ход войны, о чём нам говорили с самого начала.

— Молох, не тяни — замялся Денис. — Давай проверим, что же там у него в кармане.

Момент истины, к которому изначально наша великолепная семёрка шла, наступил здесь и сейчас. Не в силах сдержать от волнения дрожь, я чуть не выронил то, за чем мы сюда пришли. Вещица, из-за которой мы уже лишились троих бойцов и неизвестно, как ещё вернёмся обратно. В руках у меня была плёночная видеокассета — позабытое средство записи VHS, изобретённое ещё до дисков и флешек. За такой раритет на Садовой голову оторвут. Я осмотрелся. Рита указала мне в сторону видеоплеера, встроенного в один из бортов компьютера. Феликс запустил монитор.

— С Богом — сказал я на выдохе и вставил кассету в приёмник.

То, что мы увидели, не подавалось никаким законам. Паззл в голове собрался. И тогда я закричал во всю глотку. Не мог держаться. И настолько сильно, что, будь воля, Преображенский распахнул бы свои широко закрытые глаза.

— Молох? — Чулок принесла с кухни стул и села рядом с бойцом. Вот уже второй день испытуемый вспоминает истину. Но сейчас пошли перемены. Девушка понимала, что решающий момент настал, когда солдат пронзительно закричал и затрясся, чуть не сбив шлем с головы. Прекращение эксперимента влекло за собой непоправимые изменения в психике подопытного, потому диггерша не стала прекращать путешествия по памяти до тех пор, пока Молох сам не очнётся.

Только Чулок захотела облегчённо вздохнуть, когда крик бойца прекратился, как в дверь квартиры номер 58 принялись колотить. Всё громче и настырнее. Девушка взяла в руки УЗИ, на цыпочках прошла через комнату, вышла на кухню. И тогда дверь уже под натиском ударов сдалась, и в квартиру вошли они.

— Молох, что это, мать твою, было?! — Феликс первым пришёл в чувства после того, как экран на мониторе снова сделался чёрного цвета. Рука застыла на Калаше.

— Я бы хотел то же самое от тебя услышать! — я понимал, что ситуация выходила из-под контроля и вот-вот произойдёт взрыв. — Теперь то я всё понимаю.

— Мы не можем тебя отсюда отпустить — Денис направил автомат на меня.

— Кто же знал, что всё так произойдёт — прошептал я и глянул на Риту. Что бы ни случилось, но последнее слово оставалось за девушкой — единственная надежда, оставшаяся у меня. Но Рита молчала.

Возможно, бойцы не заметили, как из глаза диггерши вытекла слеза и упала на пол. В замедленной съёмке я наблюдал за тем, как капля спускается вниз, чтоб разбиться на миллионы ещё более мелких капель. И так по цепочке, пока от последних не останутся атомы и молекулы, фотоны и бозоны. Я не ощущал себя в нашем мире. Нить реальности оборвалась сразу после просмотра кассеты-откровения, которую я не забуду никогда, даже если мне сотрут память. Сознание мчалось с фантастической скоростью, злость закипала во мне так, что любой бойлер планеты не справился бы с тем огнём, полыхавшим внутри меня. Хотелось снова кричать, выпустить всю энергию, но что-то меня преграждало. И тогда солдат разомкнула свои уста. Я не слышал её: мозг разрывался гулом, но я прочитал по губам, что Рита меня любит. Нэнси, которая останется со мной, с Сидом до тех пор, пока смерть не найдёт нас.

Звук выстрелов отдавался так, словно по ушам палили из гранатомёта. Девушка угодила в коленную чашечку Феликса, в то время как коммунисту не хватило доли секунд для первого шага. Неожиданность того, что Рита встала на мою сторону, сыграла свою роль. Опомнившийся вслед за подстреленным солдатом Денис, бросился наутёк из радиорубки. Я палил ему в спину, желая одного, чтоб он скорее сдох и не важно, каким путём. Феликс, распластавшийся на полу, открыл по нам огонь. Я ногой пнул стул, на котором молча наблюдал за нами Преображенский — причина всего зла, происходившего здесь и выплеснувшегося далеко за пределы Кавголово. Превратившийся в решето труп упал на коммуниста, тем самым сэкономив нам с Ритой пару секунд для выхода из помещения. Я не думал о том, что наткнусь на Дениса, который, по сути, расстреляет нас в упор. Но, то ли от шока, то ли по везению, сыгравшей за счёт человеческой тупости, за рубкой никого не оказалось.

Мы вышли на кухню, опасаясь встречи с солдафоном. Я понимал, что надо скорее вырваться из лап Убежища номер 13, того самого, которое навсегда переломило мою жизнь и обитель всей нашей подземки. Плечом к плечу, мы с Ритой преодолевали комнату за комнатой, не зная, что позади по-тихому к нам ползёт Железный Феликс. Наконец мы оказались у лестницы, когда снизу замаячила тень.

— Я убью тебя, сука! — крикнул в сердцах Денис.

— Через мой труп — не раздумывая, отозвался я. Я не понял, кого именно Диня хотел грохнуть — меня или Риту. Хотя ответ лежал на поверхности как труп над водой.

Первым спустился я, взяв на мушку главный коридор. Рита шла следом, и только чудом сквозь её ноги я заметил Феликса, тихо подкравшегося к моей будущей жене там, на втором уровне. Чёрт побери, как такое возможно, что диггер не потерял сознание и, мало того, нагнал нас? Цейтнот на раздумья. Я крикнул Рите, чтоб та ложилась. Следующим мгновением на меня сверху вниз глядело дуло Калаша. Я даже успел заметить ухмылку Феликса, взгляд хищника, нагнавшего в тупик свою добычу. Я не успевал, потому отпрыгнул в сторону, не ведая, что произойдёт там с моей половинкой. В комнате меня ждал Денис. Последнее, что я запомнил перед провалом в бездну, рукоятка автомата, печатавшаяся в мой лоб.

Уже через секунду я лежал на полу одного из кубриков. Вроде бы, живой, всё на месте, даже ремингтон с фонариком. Вот только лобешник безжалостно пульсировал и голова кружилась. Я привстал, подошёл к двери, держа «малышку» наизготове. Дверная ручка стала поворачиваться с другой стороны. Я облизал пересохшие губы. Дверь медленно с подобающим скрипом отварилась и я увидел…

— Рита? — мы кинулись в объятия друг друга. Нежные жгучие губы опьянили меня жизнью, заразили ей. Мне уже стало наплевать на то, что сердце вот-вот от возбуждения нахрен пробьёт мне грудную клетку.

Девушка рассказала всю суть недолгой истории. Когда я оказался в газовой камере (почему диггерша её так назвала, я пока не понимал), она расправилась с Феликсом, выстрелив тому в горло. С Денисом ситуация обстояла труднее. Как партизан, тот стоял за углом и, методично отстреливаясь, не давал жене спасти меня.

— Спасти от чего? — перебил я суженную.

Оказывается, пока шла короткая перепалка Риты с коммунистом, Диня успел вырубить меня и включить нервно-паралитический газ, который может иметь непредсказуемые последствия. Если не смерть, то через нное время потерю памяти, вплоть до полной амнезии. Мне стало не по себе. Не проще было тупо убить? Но забвение хуже смерти. Больше всего я боялся, что позабуду Риту, забуду её лицо, ту вчерашнюю ночь, проведённую вместе, когда, казалось, целая планета дала нам незабываемый подарок, оставив нас и нашу любовь одних.

В итоге у Диньки патроны закончились быстрее и диггер скрылся за пределы бункера. Слава Богу, заживо замуровать он нас здесь не мог. Во-первых, уверен, Ден нас ещё встретит, чтоб лично отомстить, во-вторых, банально, двери закрываются со стороны Убежища. Я не стал лишь спрашивать у Риты одного: «Почему она вступилась за меня»? Самая чистая искренняя любовь способна превращать воду в вино и оставлять человека одного, прикованного к стене на растерзание орлам.

Вдвоём мы вышли из комнаты и проследовали дальше, по-прежнему находясь на чеку. Я поинтересовался, где тело Феликса, но Рита заверила, что он так и лежит мёртвый на втором ярусе. Напоследок я обернулся. Все ступени в крови, что не оставляло сомнений в том, что коммунисты с ледорубами больше на нашем пути не попадутся. В итоге через десять с лишним минут мы стояли у входа в тоннель, ведущего на поверхность. От пыточных камер пуще прежнего веяло холодом. Теперь я понимал, насколько может зайти человек. И переступить грани добра и зла, посылая Бога ко всем чертям. Конечно, нет никакого Творца, создавшего Вселенную и Землю, ни Вездесущего, обитающего в питерской подземке. Но не подразумевает ли Бог любовь? То, что отличает нас от зверей, мутантов, роботов, если те остались.

Мысли кружились у меня в голове, пока мы преодолевали маршрут тоннеля. Выше и выше, до самых звёзд. То и дело мне мерещился изуродованный труп Железного Феликса, ставшего на нашем пути. Но был на нём противогаз, скрывавший лицо. Рука одёргивает намордник и за место лица у того десятки копошащихся личинок, отчего кажется, что лик монстра постоянно меняется, находится в движении. Улыбка сменялась злостью, злость смирением. А газ тем временем продолжал действовать на меня. Ноги подкашивало. Я должен был идти, обязан, какая бы боль не сковывала меня.

Коттедж встретил нас успокоенным молчанием, как не так давно Преображенский. Я не выдержал и метнулся в туалет, в два шага преодолев расстояние, которое вчера не смог. Там же меня обильно вырвало, как будто кишки вышли наружу. Я отдышался. Память пока трезва. Ещё через какое-то время мне стало легче дышать.

— Что будем делать? — спросила Рита, глядя в камин, словно караулила там Феликса.

— То же, что я пытался сделать двумя месяцами ранее — поведать истину.

— Думаешь, она им понравится?

— Найдём для начала верных людей, Рита. Или придётся перебить их всех. Вот только, боюсь, меня не хватит на весь путь. Если всё пойдёт по первому сценарию, тебе придётся говорить то, что мы узнали здесь.

— Мы сделаем должное, милый — подошла ко мне девушка, нежно обняла.

— Какая глупая ирония получается — заговорил я снова, не в силах оторваться от своей судьбы. — В первый раз пытался вам всё рассказать, но потерял память то ли от Сирен, то ли ещё от кого (чего), а теперь во второй раз. Тьфу, блин!

И Рита засмеялась. Её смех разносился долго, оставался у меня в памяти как самая потаённая тайна в течение всего обратного пути. Тогда я увидел солнце. Впервые в жизни. Красивое и недосягаемое, за которое отдашь жизнь, чтобы глянуть на светило хотя бы разок. И звезда, как в позабытых сказках детства, оберегала нас от тварей, которых выплёвывали недра земли. На подходе к Питеру близ платформы Лаврики состоялась встреча с Денисом.

— Молох, ты понимаешь, что я должен сделать! — кричал Ден. И тогда я понял, что сейчас произойдёт, но ничего не мог поделать. Они не заслужили пощады, отняв у меня последнее. Вырвав у меня сердце, когда я держал умирающую Риту на руках. Когда девушка шептала, что вступилась за меня во имя любви. Я убью вас всех, проклятые вы твари! И метро зальётся кровью, как красный занавес, опустившийся перед моими глазами. Ткань воспламенилась и языки пламени нежно растеклись по моему телу, чтобы вернуть меня в реальность.

Когда я очнулся, передо мной стояли Белый Чулок, Ахмет и двое знакомых мне уже бойцов. Даже череп Йорика лежал за стулом; в квартире 58.

— Думаю, вам пригодится моя помощь — сказал Ахмет и сразу продолжил. — Я тут подумал: ну его московское метро! Может подождать. А вот братец ждать не будет. Я послал солдат, которых вы видели тогда со мной, по домам, но Пашка и Чума, чертюги этакие, вернулись. Не стану же я их обратно отправлять? Да и лишние руки не помеха.

Жаль, что тот паренёк, объяснявший мне про Будапештскую, не вернулся к Ахмету. У каждого своя дорога, свой крест, который нести по жизни. Чулок спросила про планы, и я ей ответил, что истину должны знать все. Но я чутка соврал. Кроме мести, клокочущей у меня в груди, я не ведал чувств. Как Ахмет, желавший воткнуть чего поострее в Вано.

— Ахмет, а как ты узнал, что мы здесь? — снял я напряжение.

Кавказец ответил взглядом на Чулок. Литовка кивнула в ответ и улыбнулась. Наверняка, не сдержалась, и поведала тогда, куда мы идём. Оно и к лучшему.

— Как нам быстро попасть в метро? — спросил я.

— Проспект Славы — во весь рот растянулся Ахмет в улыбке. — И поверьте мне на слово: люди со Славы — никакая, мать моя женщина, ни легенда!

ЧАСТЬ II. ПО ТУ СТОРОНУ ДОБРА

Иду я по верёвочке, вздыхаю на ходу,

Доска моя кончается — сейчас я упаду,

Под ноги, под колёса, под тяжёлый молоток.

Всё с молотка.

«Продано», Янка Дягилева

Глава 9. НА ПУТИ К СЛАВЕ

Дома-побратимы 72 и 23, стоящие параллельно друг другу по Бухарестской улице, считаются в Питере одними из самых огромных жилищ, если вообще не возглавляют пальму первенства. Длинной больше полукилометра, сооружения занимают почти три трамвайные остановки. Тысяча девятьсот квартир на два дома. Мы прошли под аркой сооружения номер 23, граничащего с домом по Белы Куна. Того самого, в котором некогда жил президент матушки Расеи и где я постиг истину при помощи так и оставшимся мне непонятным изобретения. Безумное время порождает безумных, но гениальных учёных.

— Здесь должна быть «Пятёрка» — кивнул Ахмет в сторону дверей, частично покрывшихся зелёным мхом.

— Что за «Пятёрка»? И откуда тебе знать? Ты же дальше «Электросбыта» не заглядывал — засыпывал я вопросами как преподаватель нерадивого студента.

— Продуктовый магаз, неужто не слышал? — ответил за кавказца Пашка. Вообще, если сравнивать Пашку и Чуму, (местных, как мы называем тех, кто пережил войну в городе в не пределах метро) то один являлся антиподом другого. Если Пашка — отличный боец с подвешенным языком, то Чума — тёмная лошадка, напичканная комплексами Фрейда. Молчаливый, стеснительный, зажатый в себе.

— Допустим — отвлёк я себя от мыслей.

— Ну, и у нас была карта довоенного Питера — продолжил боец. — Нам не разрешили её брать, когда мы покидали «Радиус». Но мы с Ахметом изучили её вдоль и поперёк. Конечно, не всю, в основном район Купчино.

— Ясно — махнул я рукой в сторону магазина. — Перекусить нам не помешает. Сколько нам там идти до Славы?

— Полтора километра — буркнул Чума. По-моему, то были первые слова паренька за всё время. Теперь же мы его голос вряд ли услышим в ближайшие день-два.

Дверь оказалась закрытой. Мало того — замурованной благодаря толстому слою мха. Белый Чулок, убедившись, что у Ахмета ещё полным-полно оружия, достала свою единственную гранату и прямо таки затолкала в растения. Взрыв вышиб одну из дверей, а вторая съехала с петель. Зелёное облачко взвилось в воздух.

Мы простояли с полминуты в ожидании того, что монстры сбегутся на звук, но на территории Купчино по-прежнему стояла гробовая тишина. Я жалел, что небо снова заволокло унылыми облаками, ибо отдал бы всё, чтобы глянуть ещё разок на солнце. Чулок первой проследовала в «Пятёрку», за ней Пашка с Ахметом. Мы с Чумой глянули друг на друга. «Да, такие парни умирают первыми», — подумал я, глядя на подрагивающие руки местного, сжимавшие М-16. Я хлопнул парня по плечу, после проследовал за всеми.

Половина помещения универмага поросла растениями, которые, правда, не представляли для нас опасности. Кувшинки, слава Иисусу, пока областное явление. Я заметил изодранные трупы крыс, затем нам появились и те, кто слопал грызунов. Знакомые уже не по наслышке тараканы вылезали из щели подсобного помещения. Без труда мы расстреливали их в упор один за другим. На сей раз тараканы быстрее поняли всю безнадёгу ситуации и решили больше на глаза нам не попадаться. Кто бы мог представить: тараканы жрут крыс. И где же ты раньше был, товарищ Дарвин?

Мы складывали в сумки консервы и воду. Я искал глазами сгущёнку, но её как назло не было. Вспомнился Глыба. Тогда, на Площади Ленина, когда я лежал в больничке. Казалось, то происходило не со мной. Все воспоминания перекрывали мысли об увиденном на злосчастной видеокассете, о Рите, застреленной Диней.

— Молох — подошла ко мне Чулок с 0,7 «Блэка Лейбла». — Как думаешь, коньяк с вискарём на самом деле понижает уровень радианов в организме?

— Уверен, что утверждение — бред, придуманный сталкерами, кои ищут повода выпить — повертел я в руках бутылку. — Но лучше возьми.

— Хорошо, сладенький — провела мне нежно ладонью по щеке девушка. — Там она как раз последней осталась.

Мы набрали всё необходимое и вышли из здания «Пятёрочки». На секунду мне показалось, что солнце вот-вот выйдет из облаков, но те ещё пуще сгущались. Перед нами в обе стороны раскинулась Бухарестская улица. Литовка проверила радиацию — стрелка немного прыгала с ноля к одному. Нацепив на себя намордники, мы двинулись к главной дороге в сторону проспекта Славы.

— Скажешь, что за артефакт вы там нашли? — как ни странно, но первой не выдержала и поинтересовалась девушка.

— Видеокассета — помедлил я с ответом. По левую руку нас встречали руины универсама «Международный», по правую — метро с одноимённым названием. Огромное сооружение с многочисленными дырами, напоминающее рокфорский сэр. Я представил, как мы спускаемся внутрь вестибюля и утопаем в море разложившихся трупов. И тела нас обволакивают, сжимают, начиная разрывать на части точно обезумевшие зомби. Отдавая нас в лапы Бога метро. — На ней запись профессора, который фиксировал то, что происходило в Убежище номер 13.

— Номер 13? — остановился Ахмет как раз напротив метро — Что-то я такое слышал от Вано про экспериментальный бункер с кодовым названием 13.

— В точку — сразу после слова послышался пронзительный клокот птеродактилей. Там, за метро стояли три небоскрёба, над отколовшимися верхушками которых парили птички.

— Нам пора поторапливаться — замялся Пашка.

«Пора», — подумал я и зашагал впереди всех по улице. Я знал всё — и истину, и причину появления в метро в первый раз. Причина, связанная с тем, что было на видеокассете. Мы почти подошли к знакомой нам до боли улице Турку, когда одна из птиц бомбардировщиком спикировала на наши головы. Я дал команду не стрелять, сам же снял монстра точным выстрелом в клюв. Птеродактиль, будучи без головы, упал к моим ногам. Сородичи мутанта поспешили ретироваться за горизонтом.

Парк, через который проходила улица, где мы захоронили Владлена, в этом месте был заполнен водой. Решили переходить вброд, благо радиация вновь отступила. Я убрал за пояс УЗИ, подошёл к небольшому обрыву. Все мы люди и все совершаем ошибки. Только я сделал шаг вперёд, как поскользнулся и кубарем полетел вниз. Тёмная как смоль вода встретила сильным ударом. Воронкой тянула на дно, которого, казалось, не существовало вовсе. И там, на дне, априори я был не один.

16 июля 1945 года Соединёнными Штатами была впервые испытана плутониевая бомба имплозивного типа. Этот взрыв принято считать началом ядерной эпохи и ознаменованием Холодной войны. Бомба «Толстяк», сброшенная в августе того же года, являла собой аналогичный тип оружия. Советское правительство во главе со Сталиным и Берией в спешке принялось пополнять свой ядерный арсенал. Так началась гонка вооружения. Параллельно по стране возникали убежища на случай Третьей Мировой. После смерти Сталина и падения Берии на экспериментальном бункере платформы Кавголово прекратились секретные работы. В конце октября 1962 года по окончанию Карибского кризиса, длившегося 13 дней, решено было в срочном порядке продолжить начатую стройку. Так, в очередную годовщину октябрьской социалистической революции закончились работы по созданию первого лабораторного яруса и систем воздухоочищения и подачи воды. Бункер получил название «Убежище № 13» в честь событий минувшего кризиса.

К 1963 году закончились работы по второму ярусу, отведённому персоналу. Но Третьей Мировой не наступило, посему двери бункера находились закрытыми вплоть до запуска ядерных ракет. Никто не ждал войны, но и не отрицал её возможного начала. На данной видеокассете я, профессор Преображенский, поведаю вам основные этапы эксперимента в рамках созданного нашими потомками Убежища 13. Всё, что проделано здесь, послужило сугубо интересам науки. О случившемся никто не сожалеет.

Глаза никак не хотели привыкать к подводной темноте. Всё равно, что заставить себя лицезреть внутри бездны. Мысль-химера. Судя по всему, в данную часть парка попало небольшой ракетой, в результате чего образовалась внушительных размеров яма, со временем заполнявшаяся водой. Я нащупал ногами мягкое дно, словно то поросло водорослями. Я хотел было оттолкнуться, заставить тело всплыть, но при этом чувствовал, как растения обвивают мои ноги. Там, в бесконечных подводных зарослях дно поверхности раздвигалось в стороны. Водоросли тянули меня в пасть монстра, таившегося здесь многие и многие годы. Паника овладела мною, воздух стал стремительнее выкачиваться из лёгких. «Максимум, полминуты», — прикинул я.

Я был благодарен за то, что мы встретили Ахмета, снабдившего нас на сей раз оружием, в том числе холодным. Я достал из кармана нож и принялся один за другим сдирать растения. Горло спрессовывало, глаза вылезали из орбит. Больше всего в жизни хотелось вздохнуть, но я понимал, что вода вмиг зальёт лёгкие. Полминуты давно прошли, а я по-прежнему не дышал. Намордник на лице давил вниз. Наконец, последний водоросль сдался и моё тело подняло наверх. Я жадно глотнул воздух, не видя по началу, что происходит вокруг. В глазах искры. Казалось, дно подо мной стало не таким глубоким. Монстр поднимался наружу. Субстанция, покрытая водорослями, как подводная лодка, нагоняла меня, пока я, что есть силы, плыл на голос к другому концу берега. Сто пятьдесят метров — марш бросок не на жизнь, а на смерть.

Я видел Риту и Ахмета, вскинувшие М-16 по направлению тучи водорослей, следовавшей за мной. Посыпались выстрелы, которые задерживали на секунды тварь из бездны. Напоминала мне она плесень — бесформенное ничто, наделённое разумом и способное сожрать тебя в один заход. До берега оставалось всего ничего, когда откуда то со дворов прибежали мокрые до нитки Пашка и Чума. Четыре залпа пуль, подстраховывавших меня, не останавливали мутанта, но также не давали засосать меня ему в пасть.

— Молох, ныряй! — крикнул мне Ахмет, когда я достиг горизонта событий — ту самую точку невозврата, после которой существо накроет меня.

Вода вновь встретила кромешной тьмой. На секунду мне показалось, что в прогремевшей вспышке я увидел обладателя водорослей. Гигантская камбала с выпученными глазами. Но такое представлялось невозможным, ибо данная рыба — представитель морской фауны. Взрывом гранаты, брошенной Ахметом, вьющиеся растения разбросало в разные стороны. Вода заполнилась коричневой жидкостью. Камбала извивалась как на сковородке Атланта, попадись она тому на завтрак. Всё так же не всплывая на поверхность, последние несколько метров я осилил под водой. Только на берегу меня подхватили Ахмет с Пашкой.

— Я думала, ты мёртв — бросилась мне в объятия Чулок. Не смотря на то, что мы оба промокли до нитки, я чувствовал тепло её тела. — Когда ты свалился в воду, мы с Ахметом бросились тебе на помощь, но под водой не видно не зги. В итоге мы вообще оказались на другом берегу.

— Мы же решили стороной оплыть — добавил Пашка. — Мало ли тебя снесло течением.

Тем не менее, я поблагодарил бойцов за то, что не попал в руки морскому Демиургу. Впереди простиралась ровная дорога вплоть до кругозора. Оставалось нам порядка километра. Три трамвайные остановки, отделяющие нас от загадочной Славы. Ахмет поведал, что аномальная зона, сгустившаяся над нужным нам парком Интернационалистов, в Питере есть ещё в одном месте. Как раз таки таинственный район Апрашки, где пропадают диггеры. Облака же, похоже, в какой раз застыли, решив нас не расстраивать плохой погодой. А до темноты времени — вагон.

Первая остановка — «Музыкальная школа». Белый Чулок проверила радиацию — норма, поэтому старые добрые противогазы мы решили снять. Знать бы, что послужило причиной заражения на отрезке Института Кино и Телевидения — Белы Куна. Страшно вообразить, что творится в ГУПе — университете, расположившемся как раз меж двумя точками. За время размышлений я не заметил, как порядком обсох.

На остановке нас караулила доселе неведомая ловушка.

Запись № 1

Здравствуйте, меня зовут профессор Преображенский Евгений Ильич. Я главный заведующий Убежищем № 13, платформа Кавголово.

Около месяца минуло с момента запуска ядерных ракет. Мы не знаем, что происходит наверху, в мире, сохранились ли города. Связь с Петербургом отсутствует. Остаётся надеяться, что кто-то уцелел в сети метрополитена. По нашим подсчётам, ядерная зима продлится один, максимум два года, потому выход на поверхность можно считать актом самоубийства или шизофрении.

Паники нет, но чувство неопределённости, конечно, гложет каждого из нас. Научный персонал насчитывает штат в сто два человека, включая меня, ещё пятьдесят восемь рабочих разместились на нижнем ярусе. С едой и питьём норма, но в виду того, что война началась внезапно, достаточного количества продовольствия завезено не было. Да и кто мог предвидеть войну такого масштаба? Тем не менее, провизии для того, чтобы пережить ядерную зиму, у нас вполне достаточно.

В ближайшем времени начнутся эксперименты на крысах. Чтобы выжить в новом инородном для человека мире, стоит для начала к нему адаптироваться. Грызунам будут вводиться в организм радианы, затем при помощи синтезированных химических препаратов наблюдаться воздействия различных ГМО на облучённый организм.

Да поможет нам Бог в наших поисках.

На своей памяти я пока ни разу не сталкивался с Громилами — заражённые люди, сносящие всё на своём пути. Радиация подействовала на них странным образом: тело увеличилось в размерах, конечности прибавили в весе, только голова впала, по всей видимости, отразившись и на мозг. Существа крайне свирепы. «Последняя ступень эволюции перед бордюрщиками и людьми», — подумал я с иронией, глядя на то, как двое самых настоящих верзил бегут на нас сломя голову. Я понимал, что всё до пугающего безобразия плохо, ведь на то, чтоб завалить одного монстра, понадобится далеко не одна обойма. И пофиг, что нас пятеро, нашпигованных с ног до головы оружием. Вот кто терминаторы, пусть и под плотью у мутантов находится не стальной каркас, а костяная система.

— Быстро в Музыкалку! — дал я бойцам команду.

Мы успели в школу раньше, чем Громилы добежали до нас. Просто на просто, по пути их на время остановила граната Ахмета. Вот сволочи! Казалось, угодила лимонка прямо в ноги мутантам, а им хоть бы хны. Повернули друг к другу свои головы размерами выпущенной гранаты, после снова перешли на бег. Впятером мы умудрились перенести гардеробную стойку к двери до того, как Громилы вышибли бы её с корнями.

— Что теперь? — Пашка, как и все, тяжело дышал.

— Для начала, отдышимся и поищем чёрный выход — заверил я.

Ближайшие полчаса ушли на обследование музыкальной школы, но никакого чёрного выхода мы не нашли. Наверняка, если он и был здесь, мы его не заметили, приняв дверь за завалы мусора или обрушившуюся часть стены. Пару раз я натыкался на жирные следы крови, но тел чудесным образом нигде не было. Как будто находились мы на острове Роанок, где когда-то бесследно исчезла первая американская колония. Так же и следов местных мы не обнаружили. Богом покинутое здание, ставшее для нас ловушкой, в то время как Громилы тёрлись у главного входа. Я не понимал, чего они ждут, ведь стоит тем приложить силы, то и дверь, и гардеробная стойка не станет им помехой. Ответ опять-таки на лицо. Золотое давнее правило: «Сила есть, ума не надо».

— И как теперь поступим? — после тщетных поисков Пашка задал второй окончательный вопрос. Я бы сказал даже, философский. Что делать? И кто, мать вашу, виноват в гибели Кеннеди, не говоря о семи миллиардах человек? Хотя с Кеннеди было всё ясно: спасибо ЦРУ, которые рассекретили необходимые документы незадолго до Священной войны.

— Ждать — ответил я, а сам пожалел, что теряем время. Лишний день убивать не хотелось. — Я там на кафетерий наткнулся.

В тишине мы позавтракали (или пообедали?), делая вид, что нас здесь вообще нет. Так есть вероятность того, что Громилы покинут место. Не вечно же им под дверью сидеть? Мыслей в голову не шло, чему я был несказанно рад. Ни на секунду моё тело не расслаблялось. Мышцы на пределе. Я ожидал, что вот-вот рухнет стойка или объявится кто из пропущенных нами монстров/местных во время осмотра Музыкалки, заиграет, в конце концов, фортепиано. Но ничего не происходило. Время тянулось бесконечно как лента Мёбиуса. Теперь, обретя память, я интеллектуально стал чувствовать себя раскованнее. Вспомнился Библиотекарь, стёрший мне память в первый раз. Спасибо хиппи с Обводного, что открыли глаза на истину. Интересно, московские Библиотекари, если они вообще там в наличии, такие же, как в Питере? «Навряд ли, — подумал я с улыбкой. — Наверняка, в Библиотеке имени Ленина хватает своих уродцев».

Смеркалось, когда шаги за дверью окончательно стихли. Для пущей уверенности мы подождали ещё минут 15 сверху, затем плавно и общими усилиями отодвинули гардеробную стойку в сторону. Нет, дверь не полетела на нас, как выпущенное из пушки ядро. На улице тишина. Но перед тем, как снова вступить на территорию Питера, я уловил звук. Шёл он со здания Музыкалки, оттуда, где мы, казалось бы, проверили каждый уголок. По телу пробежали мурашки. Наигрывали «Лунную сонату» Бетховена.

Цепочкой мы шли друг за другом, сохраняя идеалистическую тишину. Я впереди. По подсчётам Ахмета, примерно двести с половиной метров стирать нам подошвы до остановки номер 2 — «Универсам». Хорошее название. Краткость — сестра здорового языка. В детстве, помню, мне рассказывали анекдот, который я вызубрил как скороговорку. Типа, президент Туркменистана Бердымухаммедов Гурбангулы Мяликкулиевич посетил вулкан Эйяфьядлайёкюдль, в результате чего дикторы по всему миру сломали языки.

Универсам «Фрунзенский» и остановка располагались слева по мере нашего движения. И только тогда на город чёрным одеялом осела тьма. Один из Громил всё же последовал за нами, отколовшись от своего брата по радиоактивному несчастью. Но был монстр в компании ещё кого-то, скрытого под покровом ночи. Я понимал, что битва неизбежна, кто бы там ни шёл на нас. Лёгкого пути к Славе никто не ждал.

Но я вновь ошибся.

Мы наткнулись на знакомого нам уже с Белым Чулком Кондуктора.

Запись № 2

Пошёл второй месяц Нового мира и двадцатый день со старта опытов на крыс. Универсальная вакцина против радиоактивного излучения нами не выявлена. Сдаётся мне, генную мутацию невозможно повернуть вспять. Поскольку ДНК крысы практически идентична человеческой, опыты в данной сфере продолжаются.

Вчера мы наблюдали явление мутагенеза, при котором изменялся генотип грызуна. Мутация проявила себя внешне: из каждой поры крысы засочилась кровь. Процесс, невозможный повернуть вспять. Погибло с десяток экземпляров. Мною отмечено, что под воздействием тех или иных типов радиоактивных изотопов, изменяется психологическое состояние подопотных. Два дня назад грызун, над которым ранее проводили эксперименты, откусил лапу своему сородичу. Нами пока не исследована природа данного феномена и насколько она приемлема к человеку.

Рабочие с первого яруса обеспокоены проводимыми экспериментами, но всё, что происходит на верхнем уровне, находится в строжайшем секрете. Персоналу запрещается спускаться вниз в случае утечки информации. Стоит признать, лишние уши найдутся везде. В том числе в законсервированном бункере глубоко под землёй.

Необходимо проводить больше испытаний.

Универсам оказался отрезанным от нас, потому бежать в него не имело смысла. Перед нами встал один простой выбор — нестись, сломя голову, в сторону аномальной зоны. Чуть меньше полукилометра, когда в спину тебе дышат Громила и порождение ада в лице Кондуктора. Я чувствовал его шёпот у себя за спиной. Голова затрещала как радио, которое никак не может поймать хоть какую-нибудь волну. Первым сбился с нашего пути Чума. Такое впечатление, что его поглотила тьма — был человек, и как по щелчку не стало, словно тот сквозь землю провалился. Но и шум в голове стал сходить на нет. Только я позволил себе расслабиться, как на меня вынырнул Громила. От удара в торс я отлетел на несколько метров вперёд себя. Грудную клетку сковало. Всё равно, что со всего дуру получить удар от самого Кассиуса Клея в его лучшей форме по незащищённому телу.

Пока я лежал на асфальте, пытаясь подняться, посыпались выстрелы. С подворотен, из подъездов домов раздался вой, точно все разом хотели вкусить нашей крови. Времени для отдыха не было, не смотря на то, что грудь заливало кипятком. Громила спокойно прорывался через град пуль, пока в итоге не рухнул на колени, продолжая ползти. Обе моих пули вышибли ему глаза. Глазная жидкость стекала по лицу, но и она не останавливала того, кто когда-то был простым смертным человеком. Невиданным рывком Громила из последних сил встал и прыгнул на Чулок, раздавив её своей тушей.

— НЕТ!!! — крикнул я, подбегая к девушке. В один момент я сам чуть не плюхнулся, но удержал равновесие подобно чёртову эквилибристу на канате.

Мы стянули мёртвое тело монстра с девушки. Опасения мои, хвала Богу, оказались напрасны: литовка, вспоминая всевозможные трёхэтажные маты, поднималась с земли. Мы принялись ржать, будто обезумевшие на балу у Сатаны. Чулок, светя фонариком на наши довольные рожи, для пущей уверенности послала всех нас к ядрёной фене. Я продолжал смеяться, пущай грудь до сих пор пронзала боль. Отсмеявшись, мы оглянулись назад — никого. Ни Кондуктора, ни Чумы, лишь одинокое тело верзилы и загаженный его немногочисленными мозгами асфальт.

Волков с собаками Павлова мы окончательно разбудили, ибо вой не прекращался ни на минуту, как тогда на Волковской. Да, в темноте труднее от них отстреливаться, но что поделать. Так мы пристрелили пару троек собак, не доходя до середины пути. Остальную часть до последней третьей остановки прошагали в тишине. Я уже видел очертания самого проспекта Славы, но что за ним — глаз выкали и спусти в унитаз. Путь к заветной цели, как назло, преграждал чей-то силуэт. Ох, не к добру! Конечно же, можно было обойти дворами, но там мы рисковали попасть в засаду к псам.

— Кто здесь? — светил я фонариком вперёд себя. Рядом с нами стоял мужик в потёртом джинсовом костюме. Седые длинные волосы спадали на плечи.

— Вам удалось обмануть смерть — стал хлопать человек.

— Что за ё*твою мать? — возрёк Пашка дрожащим голосом.

— Да тихо ты! — осёк я его. — Я вас не понимаю, уважаемый…

— Индеец — глядел на нас через сальные волосы ответчик. Что-то шаманское было в его очах, глубокое и древнее. — Зовите меня Индейцем. Я местный в здешних краях.

— Нам надо пройти — не мог угомониться Пашка.

— Заткнись — на сей раз возразил ему Ахмет так, что тот больше не подавал голос.

— Что значит, обмануть смерть? — сглотнул я ком, внезапно подкативший к горлу. — У нас там, видите ли, Кондуктор за спиной.

— Я его и имел в виду, Молох — казалось, Индеец прирос к месту, разве что руки двигались. От последнего слова, а именно обращения, холод пробежал по моему телу.

— Откуда вы…

— Я всё знаю — перебил Индеец. — Вот и обманувший смерть. Оглянитесь.

Я не знал, что отвечать, как поступить. Мало ли, что на уме у местного, вообразившего себя бабушкой Вангой. Как Божий день я понимал, что шаман нами ловко манипулирует. Но думать не пришлось, я и так всё понял, когда первой ахнула Белый Чулок оттого, что (кого) увидела позади себя.

— Чума?!

— Да — всё так же лаконичен оставался боец.

— Но как ты? — диггерша, как и все, была в замешательстве.

— Я просто дал Ему то, что он просит — Чума подбирал каждое слово. — Билет.

Запись № 3

Третий месяц нашего заточения. У персонала и сотрудников проявляются приступы паники, связанные с клаустрофобией. Нарастает нервная обстановка, пусть и скрытого характера. Раз есть болезнь, значит, следует сразу её лечить, как бы ни было больно. Особо буйные помещены в изоляторы на первом уровне.

Накануне решали вопрос вывода экспедиции наружу. Одиннадцать человек вышли на поверхность. Три с половиной часа не было контакта с группой, пока те не вернулись обратно, где срочно оказались помещёнными в карантин. Средства химзащиты не помогли — парни облучены. Продолжаются опыты над крысами по созданию панацеи, но материала становится меньше. Вопросы о том, что снаружи, не прояснили в общем счёте ничего. Ядерная зима, судя по всему, продлится больше двух лет.

Вчера нами была выявлена сыворотка У-13, которая позволила грызуну продержаться в радиоактивной фауне намного дольше времени. Результат снова не утешил — конечности стали вначале удлиняться, затем вовсе отпадать. Пришлось отрезать лапы, хвост, голову, оставив один торс. Но и после ампутации крыса не желала умирать.

Научный штат продолжает меры по спасению заражённых.

— И что за билет? — опомнился я после глубоких раздумий. Ни с того, ни с сего вскружилась голова и подступила рвота.

— Я скажу только тебе, Молох — подошёл ко мне Чума.

— Почему только ему? — всем видом Пашка показывал свою обиженность. Но я его уже не слышал. Чума мне прошептал всего одно единственное слово.

— Действительно! Как же всё гениально и просто — похлопал я парня по плечу. Вроде бы, и проклятые недуги ушли так же внезапно, как пришли.

— Поведаешь потом мне, сладенький — подмигнула Чулок. На сей раз волна возбуждения прокатилась по моему телу. Мне хотелось девушку здесь и сейчас.

— Индеец — я делал вид, что ничего не происходило. — Расскажешь нам, что творится в аномальной зоне? Почему диггеры пропадают?

— Рассказывать нечего, сынок — местный наконец-таки изменил свою позицию, указывая, как Ленин на броневике, в сторону Славы — Лишь чистый духом пройдёт по полю.

— Молох, пошли отсюда — не выдержал Ахмет. — Чего я в своей жизни не наслушался от Вано, от людей, но это — первая строчка в рейтинге идиотизма.

— Я не сужу вас — спокойным невозмутимым голосом продолжал отвечать шаман. — Но перед тем, как отправитесь дальше, ответишь мне, Молох, на один вопрос?

— Что ж, будет любопытно.

— Тебе понравилась «Лунная» Бетховена?

Запись № 4

Четыре месяца и неделя, а ситуация не важная. Вчера умер седьмой из экспедиции, а мы ничем ему не могли помочь. Четверо на грани смерти, потому начнём вводить больным искусственные препараты. Может, то, что не помогло крысам, поможет человеку? К тому же грызунов у нас остаётся всё меньше и меньше.

< помехи >

Лекарства на испытуемых номер восемь и девять подействовали непредсказуемо. Пошла гангрена на руках и ногах. Морфия нет, пришлось ампутировать по живому без анестезии. Во время операции оба скончались от тяжёлых осложнений. Рабочие с первого яруса ни на шутку обеспокоены криками, доносившимися ночью из операционной. Но как им объяснить, что другого выхода нам не оставалось?

Истерия среди резидентов убежища не пропала, как и не увеличилась. Новые отправляются в изоляторы, потому зараза строго контролируется. Подумываем над тем, чтоб запустить одну из сывороток вроде У-13 на объекте «М». Доктор, по совместительству, моя, Преображенского, правая рука, выказала добровольное сотрудничество на пользу науки.

Продовольствия становится меньше. Уменьшаем паёк. Должны продержаться.

Погружённые в свои потаённые мысли, мы пересекали проспект Славы. Прекратился и вой. Я не находил никаких логичных ответов по поводу Индейца — кто он, откуда, как узнал моё имя и как раньше нас оказался на месте? Вроде бы, телепорт пока не изобрели, не смотря на всякие игрушки вроде стула-вспоминалки в квартире президента.

Загадочный вход в метро находился на краю парка Интернационалистов в церкви Георгия Победоносца. Далеко идти не надо. Я держался рядом с Чулок, когда мы подходили к окраине парка, внешне пока ничем не отличавшегося от сквериков Питера. Первым в зону вступил Пашка. Чёрная субстанция окутала его по рукам и ногам. Она была живой. И когда Она отступила, от солдата остался скелет, кое-как обтянутый мясом. Почти как в Мясорубке. Пашка оставался жив. Только через минуту адская агония, в которой остервенело бился несостоявшийся диггер отступила, и наш отряд потерял бойца.

Глава 10. ПЛОДЫ ОШИБКИ ГЕНЕТИЧЕСКОГО КОДА

Полчаса стройным отрядом мы вышагивали вокруг да около парка как вдоль Бухарестской, так параллельно Славе. Везде — мрак, лишь кое-как заметен золотой шпиль церкви, вонзавшийся в чёрный ковёр неба. Никто из нас после инцидента с Пашкой не хотел проверять чистоту своей души. Мы не представляли, как нам вступить на территорию Интернационалистов, чтоб чёрное облако не содрало с нас шкуру живьём. Разве что подкоп сделать, но на это у нас уйдёт как минимум месяц. Одни среди собачек Павлова, Кондуктора, которого я теперь не боялся и прочей чертовщины.

— Я вот, что думаю — Ахмет остановился около изуродованного тела бойца, деловито почесав макушку лезвием ножа. — Молох, Чулок, вы помните историю про то, как плесень слопала на обед человека?

Мы с девушкой кивнули. Позади в знак удовлетворения одиноко залаяла собака.

— Мне кажется, что перед нами и есть плесень, только споры её попали в воздух. Что нам вообще известно про неё?

— Ничего — вздохнула Чулок так, словно пробежала марш-бросок на двадцать километров с огромной сумкой за спиной.

— Почти — зашагал Ахмет, стараясь держаться подальше от воображаемой границы парка. — Плесень — те же грибы. Естественно, не те, которые мы с вами привыкли видеть на картинках книг или по рассказам очевидцев, а некая бестелесная субстанция, образующая мицелии. Русским языком — бактериальный налёт. Представьте, если под действием радиации они мутировали настолько, что обрели разум и стали способны нападать на живой организм, опутывать его, как грёбаные лианы.

— Интересное сравнение — в какой раз я поёжился. Хотелось оказаться сейчас где угодно, только не под ночным небом Питера. Величавым, бескрайним, но символизирующим собой апофеоз кошмара, какой только может случиться с человеком. — Допустим. К тому же история со съеденным человеком тому подтверждение, если опять таки верить слухам. Но что здесь произошло?

— Во-первых, слухи обретают реальность. Во-вторых, не зря зона парка, как и Апрашка, прозвана аномальной. Я не удивлюсь, если выяснится, что сюда бомбили прямой наводкой. Прошло время и под действием неизвестных нам законов началось гниение, сопутствующее образованию грибов. Чёрная живая плесень впиталась в воздух, стала частью его.

— Что ж тогда дозиметры молчат? — спросил я, а сам подумал, что район в близ Владимирской по логике то же должен являться одной большой зоной отчуждения, если Робби мне тогда говорил правду.

— Мне откуда знать? Плесень бывает и благородной. Может, всё её благородство ушло на победу над радиацией? И мы можем использовать грибы в медицине. Только нужно знать подход.

— Ладно, Склифосовский — после слов Белого Чулка к лаю одной собаки присоединились ещё несколько. — Как нам обмануть этот организм?

— Легко. Переждать ночь. Мы не видим плесень, так как она в воздухе и приняла цвет безлунной ночи. Как хамелеон, мать его за ногу. С наступлением утра вернёмся и посмотрим, что произойдёт. Дневной свет не обмануть, нежели свет фонариков. И не думаю, что организм, как ты его назвала, так уж повис над всей территорией парка.

— Хорошо, что за Интернационалистов Оно не заходит — меня вдруг охватила паника: «Где Чума?» Я огляделся. Боец по-прежнему стоял за моей спиной и безучастно глядел себе под ноги. А лай тем временем нарастал, не давая душевного покоя.

Во дворы никто из нас не хотел рисковать идти, так же как подниматься в высотки с сотнями и сотнями квартир, каждая из которых могла представлять опасность. По крайней мере, с вырванным кадыком просыпаться на утро никто не желал. Через дорогу по другую сторону мы заметили вывеску с суши-баром «Нэко». Судя по отколотому иероглифу между словами «БАР» и «НЭКО», ресторан имел отношения к китайцам или японцам. О сушах я прежде ничего не слышал. Да и выбора у нас как обычно не оставалось, несмотря на то, что путь преграждали четыре собаки Павлова. Стена на стену.

Я и не думал, что хищники нас смогут обдурить, воспользовавшись последней ночью, которую нам предстоит провести в городе. Первую псину застрелил Чума, когда та встала в стойку, брызжа изо рта кровавой пеной. Трое оставшихся метнулись по разные стороны, но отступать не было в их планах. Через некоторое время собаки Павлова ударили по нам сзади, когда мы того не ожидали. Даже тревожный молоточек диггера не сработал. Меня накрыла одна из тварей. Фонарик с оружием отлетели в сторону, сдав окружающую меня реальность в лапы кромешной тьме. Но перед тем я успел увидеть россыпь клыков, смыкающихся на моём лице.

Через миг я лишился носа.

Запись № 5

Прошло полгода или около того. Скончался последний из экспедиции. У-13 не помогла, хотя на время замедлила рост раковых клеток. Никто из персонала не хочет признавать, но ситуация близка к критической в виду нехватки продовольствия и подопытного материала. Паёк снизили ещё, чем вызвали недовольство пролетариев. Скоро опустимся до уровня блокады — сто двадцать пять граммов хлеба в день. К тому же рабочие с нижнего уровня всерьёз обеспокоены тем, какие опыты над грызунами мы здесь проводим, и почему сыворотка не помогла облучённым. Хочу отметить, что нами синтезированы новые виды ГМО. Агрессии в поведение крыс становится меньше, но никто точно не знает, как препараты подействуют на человека. Костная система подопытной «М» деформируется, что является пока необъяснимым для нас побочным эффектом.

Иногда я боюсь ложиться спать. Страх неведения пуще прежнего гложет, но на утро он пропадает. Я понимаю, что силы надо отдавать науке, какими бы безумными не были опыты, открытия. Цель оправдывает средства. Даже здесь, в бункере, где о нас, похоже, забыли. Или мы остались одни. Мысль, что умерло всё вокруг и жизнь теплится лишь в данном месте, приводит к чувствам тошноты. Но мы обязаны проводить эксперименты дальше. Для тех, кто, возможно, выжил, мы станем последней надеждой. А они, сукины дети с первого уровня — причина регресса. Я, профессор Преображенский, должен держать себя в руках.

Сумасшествие. Оно толкнёт нас в пропасть. Туда, где начинается ад. Ведь безумие как левитация — стоит только подтолкнуть.

Яркий свет через толщу помутневших стёкол. Ощущение, будто вот-вот вылупился на свет. Я часто представлял себе жизнь в виде аквариума в огромном океане. Когда наступает смерть, аквариум разбивается и перед нами предстаёт совсем иной мир, невидимый простому глазу. Мир, выходящий за рамки стекла. И тогда ты становишься частью чего-то вселенски огромного, но при этом продолжаешь жить.

— Он очнулся — узнал я голос литовки.

— Что произошло? — слова почему-то давались мне с болью.

— Молох — смотрел на меня в упор подоспевший Ахмет. — Мы тебя чуть не потеряли. Даже удивительно, как ты вообще остался жив. Собаки Павлова застали нас врасплох. Все три псины решили сделать из тебя жертву. Двоих мы подстрелили, третья…

— Что третья? — я глядел на внезапно замолчавшего кавказца.

— Она вгрызлась тебе в лицо — положила мне руку на плечо девушка. — Мне жаль, но ты лишился носа, половины челюсти и ухо разорвано. Мы надели на тебя противогаз.

Я больше не слушал того, что мне говорила девушка. И снова знакомое до боли чувство, выворачивающее наизнанку. Нет! Такого просто быть не может! Не со мной. Я огляделся. Так, надо прийти в себя. Ты жив, Молох, следовательно, миссию сможешь закончить. К тому же после смерти Риты меня ничего на свете не держало, разве что… Я посмотрел на Чулок. На её голубые глаза, такие же, как у той, которую я любил и до сих пор люблю.

— Которое сейчас время? — спросил я.

— Пять утра — буркнул Чума. Меня аж невольно передёрнуло оттого, что услышал, казалось бы, посторонний голос.

— Скоро выдвигаемся — дал я понять, что ждать и зализывать раны далеко не в моих планах.

Около часа мы просидели в тишине в подсобке суши-бара «Неко». Я внимательнее обследовал помещение в надежде найти намёки на то, что называют суши. Что не говори, а человеческое любопытство порой сильнее всякой боли или цели. Кроме странных деревянных палочек и двух трупов поваров я ничего не заметил. Судя по положению тел, они вышибли друг другу мозги в знак самоубийства. Видимо, катаны не оказалось, дабы не отходить от самурайских канонов. На какое-то время я позавидовал тому, что они сейчас в другом мире, не в силах терпеть бремя, свалившееся на нас после Третьей Мировой. От мысли лицо запульсировало. Так продолжаться не могло.

Я подошёл к зеркалу и медленно стянул намордник. По началу я чуть не осел на пол, в последний момент удержав равновесие. Ага, чёртова эквилибристика — упадёшь и пиши, пропало. Вместо носа торчала кость, кое-как обтянутая кожей. Со временем кожа отрастёт, но уродливый шрам так и останется. Из правой части лица прослеживалась челюсть. С той же стороны болталось ухо, словно из него выдернули не дюжую серёжку. Кровь на ранах запеклась. В данный момент я бы дал фору Минотавру, который столкнулся с дланью самого Пушкина. Но для себя я сделал один вывод — больше противогаз ни за что не надену. Всем назло. Чувство отвращения к самому себе усилило злобу.

Бойцы словом не обмолвились, даже не повернулись в мою сторону. Один Чума бросил холодный взгляд и отвернулся. Вот действительно — чума, иного слова не подобрать. Я сел рядом с литовкой, открыв банку тушёнки. Есть было больно, еда шла наружу, но я насильно заглатывал комок рвоты, подступавший ко рту. Разделавшись с обедом, я поведал бойцам историю того, что увидел на видеокассете. Думаю, диггеры заслужили истину. Но я остановился на шести месяцах. Необходимо время, чтобы путники смогли переварить то, что творилось в Убежище номер 13 после полугодичного отрезка, когда продовольствие почти иссякло, а последняя крыса легла на лабораторный стол.

— Странные люди — сделала вывод диггерша, глядя на меня, а не на мои шрамы, делавшие похожими на чудовище Виктора Франкенштейна. И Чулок поцеловала меня в краешек губ, куда не добрались клыки пса. Поцеловала горячо. Будь я мёртвым, сердце моё как после разряда тока забилось бы вновь. Может, я и попал на тот свет?

Перед дорожкой мы дружно сходили друг за другом в уборную, после вышли на безлюдный проспект Питера. Гробовая тишина и слепящий белый свет облаков. Я поглядел на трупы собак, потихоньку начинавших разлагаться. Была бы воля, отловил бы всех псов города и заживо подпалил их в доменной печи, устроив собственный собачий холокост. Или бы вытворил то, что увидели мои глаза на всё той же кассете. Мы обошли тела животных и не в спешке пересекли проспект Славы. Ахмет был прав — чёрная субстанция, она же плесень, зависла над парком как воздушная подушка над водой. Но она занимала далеко не всю площадь места. Там же, где лежал мёртвый Пашка, червоточина никуда не отступала. Решено было ждать.

Я отсчитал семь минут, в течение которых плесень будто наблюдала за нами, завораживала, говоря, чтоб мы вошли в неё. Только сильный духом пройдёт. Сильный дух — терпеливый. Он не подастся на соблазны. Могу поспорить, но там, внутри чёрной дыры я видел переливающиеся отблески всех цветов радуги. Самое красивое, что я видел в своей жизни. В голове раздалась музыка Людвига вана. Ноги подкашивало. Я не осознавал, что делаю шаг вперёд, но никто меня не останавливал. Все так же были поражены пляской цветов, не подающихся ни описанию, ни логичному объяснению. Как бутон расцветающей розы. Ещё мгновение и мир поглотит хоровод цветов, во главе которого станет красный, а затем чёрный. Что есть мочи я стиснул зубы. Боль дала о себе знать, тонкой струёй крови стекая по подбородку. Я остановился в шаге от заветной черты. Вслед за мной как вкопанные застыли бойцы.

— Твою мать, что с нами было?! — на всякий случай Ахмет схватился за М-16.

— Думаю, мы прошли испытание — прошептал я, стирая рукавом куртки кровь с лица.

И тогда плесень отступила, направившись в сторону пруда, раскинувшегося на дальнем краю парка Интернационалистов. Странный вирус, который нам глазами не увидеть, мозгами не понять. Наконец я увидел монумент бойцам, а за ними долгожданный храм Георгия Победоносца. Махнув рукой, я первым вступил в парк. Зажмурил глаза. Секунда, вторая. Живой. Я понимал, что терять нельзя было ни минуты, иначе не ровен час, как окажемся в бесконечной пустоте, которая буквально высосет из нас все соки. «Вряд ли она проникнет в церковь», — подумал я, сокращая до постройки расстояние. Плесень так и не сдвинулась над водой, когда мы распахнули двери храма и вошли в её обитель.

В последний момент чувство диггера меня не подвело — всё это время издалека нас молча провожал Индеец. Вослед Петербургу.

Запись № 6

Ах, да, время. Я, было, хотел начать с главного, но вспомнил, что отчётность — важнее. На самом деле, мы точно не знаем, сколько прошло с момента последней записи. Может быть, день, может, месяц, два, но время здесь движется по своим законам.

На днях мы запустили новый эксперимент под названием «Крысиная тропа». Опыты, которые мы ныне проводили, ни к чему не привели. Пока мы ходили вокруг да около, пытаясь найти уникальную сыворотку, замедляющую рост злокачественных клеток, нам не приходило в голову, что нужно искать шире. Приспособление индивида к различным условиям, как правило, неприемлемым к жизни. Ядерная зима, сопровождающаяся низкими температурами, повышенное-пониженное давление, голод. «Крысиная тропа» ведёт к созданию идеального человека, т. н. евгеники. Как базис, модернизированная сыворотка У-13. Конечно, грызуны здесь не причём: в пределах убежища не осталась ни одного подопытного материала. Кодовое название не должно сеять панику среди пролетариев. Мы предложили оболочку, за которой кроются иные цели, угодные только науке.

Зарегистрированы первые случаи смерти от голода. Умирают старые пожилые люди, расходный материал, которому нет места в Новом мире. Ситуация под контролем, вспышек чумы или холеры не выявлено. Обитатели первого уровня не знают, что у нас паёк в три раза выше. Но мы обязаны непрерывно думать, действовать. На нас возложено спасение человечества. Еды у нас, к тому же, прибавилось в связи со смертью стариков. Вкусное мясо с солоноватым привкусом, выданное за крысятину.

«М» излечилась, только тело её окончательно деформировано. Цель достигнута — стволовые клетки мозга излечены. Девушка здраво мыслит. Чёрт, нам надо больше мяса. Мозговая активность отнимает слишком много сил.

Храм Святого Великомученика Георгия Победоносца представляет собой трёхкупольную, двухэтажную церковь, первый этаж которой находится в цокольном помещении. С нескрываемым любопытством я разглядывал иконы Святых на стене. Тех людей, которым поклонялись люди до Катастрофы. Мне стало любопытно, как бы изображали Бога Метро, построй у нас кто в подземке церковь. Ходил слух, что на Ладожской возводили подобную церковь, пока танк буквально не въехал внутрь станции, тотально разрушив и храм, и внутренний интерьер обители. Я же представлял себе Бога Метро так: старец, покрытый с ног до головы гнойными волдырями, с множеством рук, наподобие индусских богов Шивы и Брахмы. Но если индусы смогли бы объяснить наличие немалого количества конечностей по своим ритуальным соображениям, то у нас и так всё ясно. Гамма лучи, распад атомов, генная мутация и прочая хренотень. Около семидесяти рук на каждую станцию метро, включая недостроенных Славы, Кудрово и остальных.

Не дойдя пару шагов до алтаря, как и в любом другом храме, являвшимся центром богоугодного местечка, мы вчетвером уставились в окно. Чёрная масса витала по воздуху точно стая саранчи перед атакой на сельхоз угодья. Я не мог судить, очередной ли плод воображения созрел у меня в голове, когда заметил причудливую фигуру невероятно огромных размеров, скрывающуюся в недрах плесени. Силуэт выделялся на общем фоне. Вот-вот, и он станет переливаться мириадами цветов, манить к себе, как звал десять минут назад. На сей раз я силой оторвал взгляд и чуть не подпрыгнул на месте, когда увидел перед собой двоих стариков, материализовавшихся, казалось бы, из ниоткуда.

— Осторожнее, молодой человек — вскинул дедок руки, когда я направил на него еврейский пистолет-автомат.

— Кто вы? — я не спускал с мушки стариков. Не знаю, почему, но парочка казалась мне более чем подозрительная, хотя внешне опасности люди не представляли.

— Маргарита — первой отозвалась старуха. Во второй раз я ни на шутку содрогнулся: новая Рита на моём пути, пусть она и годится мне в бабки. — А это мой муж — Герман. Вы простите нас, что мы так подкрались. У нас уже давным-давно не было посетителей.

— Вы здесь одни? — Ахмет, удовлетворившись, что в главной зале храма, кроме нас, никого нет, убрал автоматическую винтовку.

— Как же так одни то, детки? — вновь ответила Маргарита. — Игорёк пошёл искать Лизоньку, скоро вернётся. Мы как раз на стол накроем, будете нашими гостями. Мы всем рады. Игорь у нас любит гостей.

— Давайте по порядку — я последним убрал оружие, чтобы войти в доверие к старикам. — Кто такая Лиза и кто есть Игорь?

— Так это, внучата они наши — я не спускал взгляда с дедка. Пока его, по всей видимости, жена отвечала, муженёк невзначай так ковылял ко мне. — Лизонька пропала, а Игорь пошёл искать её. Его уже давно нет, потому он вернётся с минуты на минуту.

— Молох — Чулок кивнула мне на Германа, который пришвартовался уже рядом со мной.

— Господин — дед, поняв, что его раскусили, заговорил начистоту. — Можно вас?

Я дал знак Чуме, чтоб он глядел за бабкой, сам же с Ахметом, Белым Чулком и Германом прошёл к входу в церковь. Старик не стал тянуть резину и сразу в полголоса заговорил.

— Вы уж простите мою жену, клюшку старую. Лет с десять назад, когда только тьма опустилась над парком, у нас пропала внучка. Горевали, наверное, месяц, пока Игорь, её старший брат, отправился на поиски сестры. Лизу не трудно было найти, у неё был брелок на запястье с именем. Наверняка, кто видел, слышал, хотя сами понимаете — весь Питер практически вымер, да и существ причудливых как дерьма в клозете. И вот с тех пор на протяжении девяти с лишним лет Маргаритушка ждёт, когда Игорь вернётся с Лизой. Не судите её строго. Война из всех нас сделала параноиков, лишив всего самого дорогого. Даже душу прибрала. И стены Господни не в силах вернуть нам того, что по праву дано Богом.

— Как вы вообще здесь уцелели? — после откровения деда спросил Ахмет.

— Помилуй, хлопец. Катастрофу мы пережили в метро, но знаете ли, жить под землёй — не удел православного человека. Потому мы выбрались наружу.

— С какой же вы станции? — спросил я.

— Как с какой? Со Славы.

Мы переглянулись. Каждый из нас понимал, что цель достигнута — долгожданная подземка, заменившая нам дом, перед нами. Осталось попрощаться со стариками и спуститься вниз. Только я хотел спросить по поводу входа, как Маргарита, не в силах ждать, окликнула нас.

— Позвольте, Герман вам рассказал, где спуск в метро?

— Не совсем — я возвращался к бабуле. Представить только — в питерской подземке стариков ведь почти не осталось. Тех, которые родились ещё при Советском Союзе. Перед нами обреталась история в лице Риты. Ниточка, связующая давнее и новое время.

— Не будете ли вы любезны, перед выходом ублажить стариков и разделить с ними трапезу? — по-домашнему улыбалась Марго. — Кто знает, когда Игорёк с сестрёнкой вернётся.

— Лучше соглашайтесь — положил мне руку на плечо дед. — Ибо от старой перечницы отделаться практически невозможно. Полвека её знаю.

Чулок, стоявшая за мной, хихикнула. Бабка что-то проворчала, от чего уже мы с Ахметом смеялись. Один Чума мастерски изображал роль скульптуры. Бойцу оставалось всего ничего, чтоб стать хамелеоном и слиться с местным интерьером.

— Пойду, принесу похлёбку. А ну помоги мне, пердун старый! — Маргарита, чуть не оторвав руку своему муженьку, увела его в подсобное помещение.

— Любовь — странная штука — подытожила литовка, когда мы остались одни.

Я снова глянул в окно — на сей раз фигуры исполинских размеров не наблюдалось. Странно. Но зато я смог хоть разглядеть алтарь. Красный ковёр, не отсыревший от времени, покрывал пол. Само же место огорожено чёрным декоративным заборчиком. На стенах по обе руки иконы. Я долго глядел на церковное убранство и не мог понять, что же здесь не так. Тревожное чувство забило тревогу. Я не понимал, почему пульс увеличивался с каждой секундой. «Молох, беги отсюда скорее!» — кричал мне внутренний голос. Ноги подкашивало; во рту пересохло. Я отчётливо услышал звук отворяемой двери, словно других звуков не существовало. Похоже на спуск курка. Шаги. БУМ-БУМ. Я посмотрел в сторону закрывающейся двери. Там, за порогом лежала оторванная рука с брелком, на котором было выведено имя Лиза. Взгляд бросился на улыбающихся стариков, несущих кастрюлю. «У нас ОСОБОЕ мясо. ВКУСНОЕ мясо», — говорят они, разливая суп по фарфоровым чашкам. Я гляжу на алтарь и понимаю, в чём дело. Позолоченный крест висит к верх ногами.

— Молох — протягивает мне яство Маргарита. — С вами всё в порядке? Вы сам не свой.

— Скажите, как точно пропала Лиза?

— Как все люди без вести пропадают — укорительно посмотрел на меня Герман. — Уходят из дома и не возвращаются.

Я кивнул, внимательно разглядывая суп. Кусочки мяса плавали как корабли в небольшой шторм. Я поглядел на Чулок. «Кушайте, — приговаривает бабка. — У нас здешнее мясо». Девушка берёт ложку, черпает, подносит ко рту. В замедленной съёмке я вижу, как человеческий ноготь слетает с ложки, падает обратно в чашку.

— НЕТ! — крикнул я. Диггерша от испуга выронила столовый прибор.

— Что-то не так? — Германа, похоже, мой окрик ничем не удивил, в отличие от собратьев по оружию. Должно было быть наоборот.

— Спасибо за гостеприимство, но нам всё ж надо идти — для серьёзности намерений я положил руку на УЗИ.

— Молох, в чём дело? — шепнула мне на ухо подошедшая литовка.

— Старики слишком долго на человеческом мясе пробыли — ответил я чуть слышно. — Поверь, они пытались нас накормить внучкой.

Солдат ничего не стала переспрашивать, лишь вскинула оружие и приказала местным показать спуск на недостроенную станцию метро. В этом вся мне и нравилась Чулок всё больше и больше. Будоражащая волна прокатилась по телу как вулканический пепел по Помпеям. Старики же, покорно повинуясь, оттянули знакомый уже красный ковёр, обнажив деревянный пол, а в нём проржавелый канализационный люк. Вот он, наш Гитлер!

— Чума, вперёд — разбудил я бойца. Только он потянулся к люку, как произошло нежданное. В дверь церквушки постучали. Индеец?

— Игорёк! — позабыв пережитое, побежала бабка к двери. За ней трусцой дед.

В дверь колотили всё сильнее и настойчивее. Ещё усилие, и она вылетит ко всем чертям с петель. Уже весь мой организм затрубил красную тревогу. В ушах пронзительно засвистело, как будто вбираешь в себя звук вскипающего на конфорке чайника со свистком. Дверь что есть силы распахнулась, чуть не сбив стариков с ног. Не ожидая продолжения, я принялся отодвигать крышку люка в сторону. Не подаётся, сука! Теперь мне помогали Ахмет с Чумой. Только крышка наполовину отъехала в сторону, одарив нас клубом пыли, как Маргарита вышла за порог церкви. Я глядел в окно — небывало огромная тень скользнула около церкви. Тот самый силуэт, который я видел в плесени.

— Игорюша, ты вернулся — улыбалась бабка, взирая на то, чего мы никак не могли видеть. Силуэт, затаившийся за углом храма. — Смотрите, это Игорь, наш малыш.

Марго смотрела на нас. Улыбка так и не сходила с лица. Не успел я моргнуть, как старуха исчезла у нас на глазах, точно Элли с Тотошкой в Волшебной стране.

— Что за х*йня?! — Чулок послала несколько пуль в открытое пространство.

— Маргуля? — не обращая внимания на плевок УЗИ, Герман подошёл к порогу церкви. И тогда мы увидели Игоря.

Громадная рука высунулась из края распахнутой двери и целиком обхватила тело старика как капканом для динозавра. Мы видели синие пульсирующие вены, словно дельты подводных рек, опоясывающих ладонь великана. Когти, точно мечи рыцарей, вонзались в плоть Германа, разрывая человека на части. Через какие-то ничтожные доли секунд от деда не осталось ни следа. Последним лопнула черепная коробка, и мозги забрызгали иконы церквушки. «Малыш даст фору Блокаднику», — не знаю, произнёс ли это я вслух, или сказал. Ноги стали ватными, дрожащие руки не слушались.

Ахмет достал из кармана гранату и кинул её, похоже, не глядя. Прежде, чем необъятная голова Игоря показалась бы в богоугодном месте, часть храма рванула на воздух, оголив ещё больший проход для великана.

— Твою мать! — сплюнул Ахмет, бросив все силы на открытие люка. К нам присоединилась Чулок. Я вдыхал аромат её тела, придававший мне стимула и сил. Вспомнил Убежище номер 13. Адреналин вскипел в крови.

Секунд двадцать ушло на то, чтоб крышка отъехала в сторону, открыв нам спуск на десятки метров вниз под землю. И именно столько времени мы сэкономили на том, чтоб мутировавший до безобразия внук, ослеплённый гранатой, нас не трогал.

Мы не стали спорить, кто за кем спускается. Первой отправилась Чулок, за ней Чума, я должен идти следующим, в то время как кавказец замыкает цепочку. Но было поздно. Только Чума скрылся из виду, как стены храма мелкими щепками разлетелись в стороны. Я видел ноги Игоря, представлявшие собой колонны Парфенона. Пули, будто резиновые, отрикошечивали от столпов. Вновь показалась грандиозная по размерам рука монстра. Пальцы сомкнулись на Ахмете, готовые с секунду на секунду превратить в прах воина. Внезапно у меня перед глазами замаячили лица тех, кто умер у меня на глазах. Каждая вспышка памяти отдавалась болью. Я стиснул до боли в висках зубы.

— СТОЙ! — кричал я тому, кого до сих пор не видел, ибо обломки и часть потолка церкви скрывали физиономию порождения колоссального выплеска радиации. В два шага я осилил расстояние до подсобного помещения, пока ещё не повреждённого от рук безумного внука. Следующим движением подобрал культю Лизы и уже с ней стоял около мутанта.

— Игорь — махал я конечностью, словно держал в руках не культю, а грёбаный олимпийский факел. — Вот твоя сестра! То, что от неё осталось! Ты же её искал?!

Ноги-колонны застыли на месте. Сквозь дыру в потолке я видел вполне обычный человеческий глаз, только превышающий в размерах раза в три-четыре. Напоминало ребёнка переростка с синдромом дауна, наблюдающего за миром сквозь толстую стену непонимания и отчуждения. «ЛИЗА», — слово манило глаз, который становился всё ближе и ближе. И когда я положил руку с брелком на алтарь, Игорь отпустил чуть не задохнувшегося от объятия Ахмета.

— Ты отомстил — говорил я уже спокойнее, стараясь не выдавать дрожь в голосе. — Старики съели твою сестру.

Глаз всё ещё смотрел на меня и не моргал. Кавказец, тем временем, ни говоря ни слова, полез в люк. Я выждал, пока солдат окончательно скроется в глотке тоннеля, затем сам подошёл к перилам лестницы. Плесень за храмом Святого Великомученика Георгия Победоносца метнулась в мою сторону, точно бейсбольный мяч, запущенный бэттером со всего дуру. И я чувствовал на себе её споры, а также что-то тяжёлое, как ударная волна, хлестнувшая меня по всему телу. Удар Игоря я осознал только тогда, когда кубарем летел вниз тоннеля навстречу неизбежности.

Запись № 7

Вот и минул год со дня Катастрофы. По крайней мере, мы так решили. Добротного мяса у нас хватит на то, чтоб накормить роту солдат. Мною изучено немало фактов феномена каннибализма. Как известно, инстинкт к выживанию — доминантный. Человек пойдёт на всё, чтоб продолжить существование. Страх перед смертью — сильнейший наркотик, стирающий любые запреты, нормы морали. <помехи> Современная история, ныне ставшая давней, знает не мало случаев каннибализма. Голодомор на Украине, ленинградская блокада, голод в КНДР, режим красных кхмеров и гражданские войны в Африке. Вот тот малый пример, кричащий о том, что может человек, доведённый до отчаяния. Вопрос — чем же хуже мы, и почему заслужили смерть, когда ждать осталось совсем ничего?

Многие задаются вопросом — откуда пища? Воздух Убежища номер 13 пропитан атмосферой революционности, подрывающей устои науки, прогресса, без которого наверху не протянуть и дня. На первом ярусе мы устроили гетто, посадив под замок значительную часть агрессивно настроенных рабочих, чьи родственники уже умерли, а их тела бесследно исчезли. Мы отвечаем, что ставим опыты, но на верхний ярус допустить никого не можем. Опыты проводятся не над ними, если не считать манипуляций на кухонном столе.

Мы решились на то, чтоб отпустить ещё одну группу наружу. Мы заранее знали, что она обречена. Уходило восемь человек, вернулись все, но с небольшой дозой облучения. Сыворотка У-13 излечила добровольцев, но пошли изменения в костной системе. Такие же, как у, ставшей на днях моей женой, объекта «М». Похоже, мы выявляем новую расу людей. В связи с катастрофическим голодом и в том, что новый вид может выживать даже при нём, мы назвали их веганами. Крайне исхудавшими, доведёнными до изнеможения созданиями. Аномально высокий рост и худоба — главное отличие от людей.

На партии прибывших мы проводили эксперименты под предлогом того, что их зараза не излечилась. Воздействие тока, острых предметов на результат сворачиваемости крови, повторное облучение. Наконец, трепанация черепа на исследование активности мозга. Опыты мы встречали агрессивным отпором, который приходилось усмирять успокоительными препаратами. «Крысиная тропа» продолжится.

По счастливому стечению обстоятельств я, мало того, что не переломал себе все кости о стенки тоннеля, так ещё не задел ни Ахмета, ни Чуму, плотно прижавшихся к лестнице. Лишь на подлёте к девушке я почувствовал глухой удар. Чулок ни на шутку взвыла, ведь ни каждый день по твоей спине проходятся семидесятикилограммовым шлифовальным станком под названием человек. По моим прикидкам, летел я не более полусекунды, а это метров 5–6, не больше. Ещё бы чуть-чуть, и удар пришёлся бы фатальным как для меня, так и для литовки. В последний момент, отрезвлённая ударом, диггерша схватила меня за руку. Плечевой сустав пронзила жгучая боль, словно конечность вырвали с корнем. В глазах заплясали звёзды, а ко рту подступила рвота. Понимая, что счёт идёт на секунды, ибо силы девушки не безграничны, я кое-как ухватился за лестницу здоровой рукой.

— У вас там всё в порядке? — Ахмет, находившийся выше всех, светил фонариком вниз.

— Если не считать чуть не сломанной шеи и нескольких вправленных позвонков, то всё хорошо, сладенький — ответила боец.

— Ну, это нормально — ухмыльнулся Ахмет. — Сам до сих пор чувствую себя свежевыжатым лимоном. А как ты, Молох?

— Порядок — прокашлялся я. — Сейчас только руку прицеплю на место.

На том продолжили спуск. Я светил фонарём вниз, но, кроме как океана мрака, ничего не видел. Ощущение, будто спускаешься в центр Земли, к истокам жизни, её недрам. Питерская подземка считается самым глубоким в мире метро по средней глубине залегания. Примерно 50–75 метров под землю. Адмиралтейская, почётно получившая пальму первенства в 2011 году, отбабахала вообще на 86 метров вниз. А глубина некоторых перегонов вовсе доходит до ста метров. «Незавидная доля», — подумал я. Ведь спускаться нам придётся ещё около полусотни метров, исходя из прокрученной в голове занимательной статистики.

— Вы слышите? — от постороннего голоса я каким-то чудом вновь не полетел вниз. Но на сей раз я бы, железно, превратился в кровавый блин.

— Чума, это ты, твою мать? — выругался я в сердцах.

— Послушайте — проигнорировал голос вопрос. Да, то был Чума, едрит его мадрид!

Звук, первым услышанный Чумой, потревожил нас где-то на половине пути спуска. Издавался тот сверху и казался мне роем пчёл. А люк то снаружи не закрыт! Похоже…

— Плесень! — крикнул я. — Быстро все вниз!

Стоило говорить, что последующие шесть-семь минут жизни протекли для нас в гонке со смертью, в которой первым бы выбыл кавказец, а за ним, как кегли в боулинге, все остальные? Треклятого дна до сих пор не наблюдалось, когда рой уже буквально вонзался в уши. Я слышал крики Ахмета и Чумы, наслаивавшиеся друг на друга. Следом завопила Чулок, и сразу после оного я почувствовал, как мои пальцы покрываются свинцом. Один за другим, как в детской считалке, фаланги отлеплялись от ступеней лестницы. Я выронил фонарик. Прибор, который мне подарили в иной жизни дети-цветы.

Из-за гула я ничего к тому времени не слышал. Перед тем, как упасть, я глянул вверх. На меня летело что-то огромное, выделяющееся на общем фоне темноты. Одна фигура перелилась во вторую, вторая в третью. Через мгновение четвёртая фигура, коей являлся я, слившись с остальными, помчалась вдогонку к галогенному фонарю.

Запись № 8

Мы оказались на осадном положении после того, как группу отправили в карантин. Недовольные требовали ответов, куда пропали добровольцы, будучи облучённые малой дозой радиации. На разъяснения у нас нет времени, потому лично мною, профессором Преображенским, отдан указ о де-юре перестройке первого яруса в зону гетто, рассадив пролетариев по камерам. Мы пока не говорили, какое мясо они употребляют в пищу, но скоро, в виду отсутствия тел, придётся полностью отказаться от еды. «М» посоветовала масштабную вакцинацию У-13, в том числе служителям персонала.

Я начинаю задумываться о том, так ли благодарны к нам рабочие с нижнего этажа? Мы предоставили им жильё, снабдили едой, питьём, отгородили от угрозы возникновения лихорадок, связанных с разложением трупов в виду того, что последних просто-напросто негде хоронить. Но поблажки закончились. Самые агрессивные попадают к нам на стол. Личною мною проведена лоботомия над двумя пациентами, которые больше не станут вставлять палки в колесо науки. Подопытные не понимают, что они веганы — раздаточный материал, плоды ошибки генетического кода. Или, может, новая раса, способная выжить в современном мире, как когда-то до нас ходили по земле лемуры, гипербореи? Время расставит приоритеты по местам.

Я смотрел на мир, как будто тот находился в тумане. И я парил над землёй, а надо мной пробегали причудливые изгибы камня, словно окружавшее меня место являлось пещерой. Я не чувствовал боли, не ощущал своего тела. В груди лишь полыхал огонёк сладостного ожидания встречи с Господом. И он не будет меня судить, вспоминая все мои грехи только для того, чтоб отправить меня в ад или рай. Я знал, что это будет среднее, между ними. Что Бог, который меня ждёт — тот самый старец с семидесятью руками. И ему решать, на какой станции метро мне жить. Один раз я уже умирал, когда произошла Катастрофа, теперь мне не страшно. Осталось ждать всего ничего. В сладчайшем заражении ума и тела я закрыл глаза.

Глава 11. ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ

Мне уже приходилось просыпаться после долгого кошмарного сна в лазаретах или комнатах отдыха. Первым таким испытанием пришёлся Стикс, вторым — встреча с любезным фанатиком в тоннеле между Лесной и Выборгской. Дальше — сомнамбулия каменных джунглей. Место, в котором я сейчас находился, не было похоже ни на Лесную, ни на больницу военмедиков. Напротив — такое впечатление, что я и не возвращался из преисподнии, а только к ней двигался и сейчас лежал в эпицентре топки.

Неимоверным усилием я заставил своё тело подняться с кучи накиданных друг на друга деревяшек, походивших на плот, сделанный человеком, чьи пальцы явно скрючены артритом. В помещении, не поворачивавшимся язык назвать комнатой, присутствовали разве что голые стены. И вновь я находился в пещере, ставшей единственным моим воспоминанием с момента падения. Дабы размяться, я заходил по комнате от стенки к стенке. Подошёл к единственной двери, смахивавшей на ту, которую Феликс обнаружил в камине загородного дома. Без особых надежд, я толкнул дверцу. Та, без скрипа, отошла в сторону, обнажив подземный грот, куда я попал по воле судьбы.

Я шёл вперёд, обходя не замечавших меня людей. Здесь, вместо типичных для подземки лотков с провизией и оружием, располагались мангалы, от которых доносился сочный аромат поджаренной крысятины. У меня невольно потекла слюна. В питерском метро можно было по пальцам подсчитать тех, кто отлавливал нормальных не мутированных крыс и делал из них еду. В пещере же, похоже, собрались профи со всех вместе взятых станций. Рядом с мангалами резиденты сидели прямо на голой земле. Вокруг не было ни столов, ни стульев, даже картонных домиков, от которых тянуло в меланхолию, и те отсутствовали. Оставалось гадать, где же жили пещерные люди, если только не на земле. Вот вам и цивилизация бомжей или же утопический коммунизм, ради процветания которого пришлось для начала всё уничтожить, а затем по новой отстроить. Но процесс созидания по каким-то причинам так и не выходил из состояния застоя. Хотите светлого будущего? Научитесь не волноваться и полюбите атомную бомбу.

— Вы кого-нибудь ищете? — оборвал ход моих мыслей юноша, на которого я чуть не налетел, пока разглядывал каменную обитель.

— Вообще то да — подбирал я тщательно каждое слово, как когда-то давным-давно перед Карповым. — Я у вас новенький.

— Ах, вы один из тех, свалившихся нам на голову — паренёк, улыбаясь, двинул меня по плечу. Может, приветствие у них такое? — Вам к Мамонту. Я могу провести вас за сдельную плату. Меня кстати зовут Глеб.

— Хм. Сколько тебе лет, Глеб?

— На той неделе пятнадцать стукнуло, я теперь совершеннолетний — улыбка так и не сползала с его еврейского личика.

— Вот что, совершеннолетний — заглянул я в глаза Глебу. — Либо ты меня сейчас проводишь к своему Мамонту, кто бы он там ни был, либо я тебе запихну кирзач настолько глубоко в зад, что влага на моём ботинке утолит твою жажду.

Паренёк в мгновение ока вначале побелел, затем позеленел. Я ожидал, что местный ринется во все четыре стороны, но юношу как зацементировало. Вот что значит психология. К тому же: а) мне Глебу нечего было дать; б) уж больно наглым он мне показался. С такими без кнута не управиться. Наглость — вовсе не второе счастье, а всего лишь болезнь, которую надо лечить ещё в состоянии эмбриона. И в нный раз я прекрасно в этом убедился, когда меньше чем через минуту мы оказались около комнаты загадочного Мамонта.

Снова я вспомнил выродка Карпова, когда пересёк порог помещения. Кабинет Мамонта отличался от комнаты мэра Гражданки лишь тем, что стены были такими же голыми, как загорающие на пляже нудисты. Только пару плакатов, смотревших друг на друга с противоположных стенок, кое-как скрывали обнажавшийся срам. На одном из постеров изображён брутальный мужик в отлаженном байкерском костюме с тёмными очками. Восседал здоровяк на мотоцикле. В руках солидная винтовка. Мне не удалось прочесть довольно длинное словечко на верхушке плаката, которое дало бы мне, скорее всего, фамилию амбала. На противоположном постере загадочная блондинка изо всех сил старалась прикрыть срам и удержать руками развивающееся по ветру белоснежное платье.

Я заострил внимание на посетителей комнаты. Помимо нас Глебом в помещение находилось двое человек. Посерёдке восседала фигура, выпускавшая клубы едкого дыма. Некто, скорее всего, сам Мамонт находился в тумане и видеть его лица я никак не мог. Справа, как раз под плакатом сексапильной девушки, располагался очередной представитель семейства «кушеточников». Почти как диггер: без имени, без истории. Вот только подвид «демагога» и оружие его — гадкое слово.

— Значит, вы Александр Евгеньевич Ленин? — нечто странное было в голосе Мамонта.

— Так точно — я понял, что меня, как следует, обшмонали и нашли паспорт.

— Интересная фамилия — собеседник тушил сигарету. — В честь самого великого душегуба прошлого столетия.

— А разве не…

— Гитлер? Да бросьте вы! — посмеялась она. Стоп, почему она? — Фюрер шесть миллионов сжёг в газовых камерах, а Ленин с ЧК сколько уничтожил в ходе Красного террора? Столько же, если не больше. Теперь представьте, Александр, что такое казнь в подвале. Негласная, без ссуда и следствия, когда тебя раздевают наголо и ставят лицом к дверям. После такого уничтожения от тебя не остаётся ничего, вплоть до имени, воспоминаний. Сколько монументов установлено в честь жертвам холокоста? А у нас в память Белым?

— В Крыму есть — как школьник на уроке, отозвался «кушеточник».

— Красные Врангелю обещали, что, если он сдастся без боя, то его вместе с армией пощадят. И сдержали они слово? Чёрта с два! Чёрный Барон, правда, успел бежать, но недолго продержался заграницей. А Фрунзе, подавлявшего антибольшевистское восстание, так вовсе предали чекисты. Он же пообещал, что никого не тронут. Да и сам через пять лет умер на операционном столе при весьма загадочных обстоятельствах.

— Не хочу показаться бестактным — я не обратил внимания, что уже некоторое время как ни дышу. Монолог цеплял за живое. — Но к чему всё это?

— Извините, наболело — силуэт поднялся со стула. — Я даже и не представилась. Мамонт, президент Проспекта Славы. Идём на «ты», голубчик?

Стереотипы рушились один за другим как города и страны (карточные домики) в часы Катастрофы. Передо мной стояла женщина бальзаковского возраста внешне прекрасно сохранившаяся. Жил бы я годах в шестидесятых, то с уверенностью сказал, что Мамонт прошла сталинские лагеря, но при том не потеряла своей естественной красоты. О суровом прошлом говорил тяжёлый давящий взгляд президента, точно рентген лучи. Даже я невольно поёжился от пронзительного взора девушки, не говоря уже о Глебе, вросшегося в дверь. В итоге напряжение внезапно растаяло. Как, собственно, и возникло. Я без усилий отвёл взгляд на «кушеточника». Что и следовало ожидать — демагог, как и его краснозадые сородичи, решил остаться безымянным.

— Я не знаю, что вам на Славе понадобилось и как вы вообще добрались до нас — Мамонт села рядом с «кушеточником», нарушив его покой и личное пространство. — Но мы особо не жалуем гостям. В метро мало кто знает о существовании нашей станции.

— Конечно, если она огорожена тоннами трупов, а на пути всякие Минотавры и свихнувшиеся хиппи.

— Насчёт трупов ты с чего взял? — молнией Зевса стрельнула меня глазами президент.

— Лично видел на Волковской.

— О, молодой человек, ты глубоко заблуждаешься. Стена — это ширма. На самом деле станции Бухарестская и Международная ещё как функционируют. К тому же, включи логику, Ватсон: сколько ж надо трупов, чтоб заполнить туннели на три станции вперёд? Да всего Питера с его пятимиллионным населением было бы недостаточно.

Теперь уже я заходил по комнате. Мысли вереницей кружились в голове и одна из них тяжелее всех давила на мозг. Выходит, мы спокойно могли спуститься на Международную, когда по собственной дурости или же обману лишились Пашки, а меня хорошенько изуродовало. Нет, без предательства здесь не обошлось. Они за всё ответят, гады ползучие.

— Разрешите удалиться? — напугал меня Глеб, воспользовавшись паузой. Паренька зашугали настолько, что ещё чуть-чуть, и он отдал бы Богу душу. Мамонт махнула рукой, точно волшебник своей палочкой, после чего местного и след простыл.

— Где мои друзья? — пришла моя очередь сверлить взглядом девушку.

— Со всеми ними всё в порядке, если вас не больше четверых, конечно, рухнуло. Не волнуйся, сейчас мы к ним пойдём. Заодно покушаем и обсудим, как дальше быть. Крысятинка у нас отменная, не пожалеешь.

— Я знаю — ухмылка поползла по моему лицу. — Скажи, Мамонт, почему именно такое прозвище? Я имею в виду…

— Поняла. Ты хочешь сказать: «Почему не женское»? А как вообще мамонт звучит в женском роде, представляешь?

— Мамонтиха. Или мамонтша. Да пёс его знает.

— Во-во — президент Славы подходила к дверям. — Не звучит. Ты знаешь, что в давние времена жила поэтесса под фамилией Ахматова? Так вот, она терпеть не могла, когда её называли поэтессой и сама себя окрестила поэтом.

— Попахивает на фетишизм — ответил за меня «кушеточник». — Ладно, мне тоже пора.

— Скажешь ещё — фыркнула Мамонт, пропуская наружу демагога.

— Нам куда? — выходил я вслед за мужиком.

— Ему — не знаю, а нам с тобой в сторону Дунайского проспекта.

— Что за Дунайский проспект? — глянул я нехотя в сторону тёмного тоннеля, ведущего ещё дальше на юг, то есть в тупик.

— Как что? Вот, держи для начала свои вещи: фонарик, УЗИ. Они понадобятся в пути. И паспорт не забудь, мало ли — Мамонт в последний раз заострила на мне взгляд, словно её рентген-аппарат не до конца засветил аномалии внутри тела. — Дунайский проспект — станция метро, Александр Евгеньевич.

— Зовите меня Молохом — ответил я и поспешил за президентом Проспекта Славы.

Пока мы шли, Мамонт поведала, что станцию Дунайский проспект планировали построить в двух километрах южнее Славы. Но, фактически, обеих станций не существовало. Во время Катастрофы купчинские расселились по станциям Пятой ветки, начиная от Обводки и южнее. По каким-то причинам между выжившими вспыхнула кровопролитная война, эпицентром и главным зачинщиком которой стала Волковская. Война чуть не перекинулась за Обводку, но там, на Звенигородской, творилась какая-та чертовщина. Заражённая станция, невиданный мутант, убивающий всех и вся. Но я понимал, о ком толкует Мамонт. В итоге три четверти купчинских было уничтожено, как когда-то полпотовцами истреблён такой же процент населения Камбоджи. Я слушал и поражался знаниями президента в области давней истории. Пресвятая Дева Мария, они там что, открыли где-то библиотеку?

— Сейчас у нас паритет с южными станциями вплоть до Обводного канала — продолжила женщина. — Но дальше Волковской мы и не заселяемся. Про́клятое место, с которого всё началось и на котором всё закончилось. Путь мы огородили жертвами войны. Никто в метро толком не знает, что у нас здесь произошло, от того поползли самые нелепые слухи. Но они нам только на пользу. Не хватало нам дерьма, которое творится у вас. Веганы, москвичи, жмурики, неисследованные станции вроде Лиговки. Про коммунистов вообще молчу.

Я с облегчением вздохнул, что рядом не было Владлена Степановича. Так бы они устроили войну здесь и сейчас. В общем, дальше — проще. После войны население южной оконечности Фиолетовой ветки стало разрастаться, как грибы после дождя, и появилась необходимость в новых станциях. На север нельзя, решили рыть на юг. Так добрались до места, где предположительно должен быть Дунайский проспект. Мамонт заверила, что новая станция — нечто вроде небольшого пограничного городка, заканчивающегося тупиком. А иначе — бетонной плитой, которая, цитирую: «Х*й возьми, откуда нарисовалась». Именно там решили спрятать Ахмета, Чулок и Чуму, так как президент и лица вроде того «кушеточника» опасались суда линча над пришельцами. Я же, как несведущий одиночка да и вообще сам по себе не вызывал подозрений. К тому же была вторая причина моего присутствия на Славе.

— Почему выбрали меня? — спросил я, когда мы прошли половину пути. Так непривычно не наблюдать в тоннелях путевых кабелей, хотя рельсы почему-то были проложены.

— Ты назвался главным, когда мы вас подобрали. Не помнишь?

— Нет — помотал я головой. — А что за вторая причина?

— Проверь УЗИ на всякий случай. Существует версия, что некто прячется в этом переходе. Мы не знаем кто, где он живёт, ведь здесь нет ни ответвлений, ни подсобных комнат. Примерно раз в месяц повторяются случаи, когда рабочие не возвращаются с пограничного городка. Или же наоборот. Понимаешь? В последний раз трое пропало. И сейчас, Александр, в смысле, Молох, как раз минул месяц. День в день. Кто-то или что-то вышло на охоту. Конечно, выродок может быть среди наших, но мы придерживаемся иной версии.

— Какой же? — на сей раз мне не сразу удалось проглотить ком в горле.

— Ты же знаешь, какой у нас народ суеверный после войны пошёл. Люди со Славы полагают, будто они разбудили древнее зло, обитавшее под землёй. Настолько древнее, что даже метрошный Бог не в силах его остановить.

Я чувствовал, как снова наступаю в одну и ту же кучу. Любопытство до добра не доводит. Уж лучше бы девушка мне вообще ничего не рассказывала. В полной тишине мы шли ещё десять с лишним минут. Всё это время, то ли разыгравшееся воображение, то ли чувство диггера подсказывало, что мы здесь не одни. Кто-то неустанно наблюдал за нами. То и дело я направлял луч в сторону от себя, и свет постоянно напарывался на каменные стены. Пистолет-автомат в моей руке стал мокрым от пота. Я знал, что Мамонт сама на взводе и прекрасно осознаёт, что воздух пропитан злом, выпущенным здешними копателями. Я мог поклясться, что в полсотни метров от Дунайской луч фонаря выхватил тень: бесформенное существо, скользнувшее обратно во мрак, где ему по праву суждено обитать.

— Ты слышишь? — я видел свет, который брезжил впереди нас, но ноги не подчинялись.

Мы отчётливо слышали всхлип, раздававшийся позади нас. Как будто плакал навзрыд ребёнок. В данном контексте явление исключало само себе, так как тоннель, освещаемый нами, был так же необитаем, как поверхность Меркурия. Ощущение, словно всхлип издавался из воздуха. Да и пропустить мы из принципа никого не могли, ибо переход — прямая линия от одной точки до другой.

Через какое-то время плач звучал настолько отчётливо, как если бы младенец стоял перед нами. И в тоже время нервы мои обострились до предела. Я ткнул Мамонта в бок, взывая к тому, чтоб поскорее отсюда убираться. Последующие метров сто выдались для меня очередной игрой со смертью. Каждый шаг мог стать последним. Всхлип всё ещё раздавался близ нас, но попытки определить источник звука завершались провалом. Так мы прошли спиной те самые сто метров, а затем, когда плач поутих, бросились наутёк к источнику света.

Станция Дунайский проспект, он же пограничный город оказался не тем, что я изначально ожидал увидеть. Очередная пещерка гораздо меньших размеров, представлявшая собой полукруг с радиусом метров в тридцать, не боле. Можно было по пальцам посчитать количество домиков-палаток, разместившихся здесь. А именно шесть штук: три с одной стороны, три с другой, располагавшиеся параллельно друг к другу, как плакаты в кабинете Мамонта. Системы воздухоочищения, в отличие от света, провести не успели, по тому дышать становилось затруднительно. Я глянул на бетонную плиту, послужившую тупиком. Как будто копатели отрыли летающую тарелку, замурованную в глубинах земли со времён атлантов. Рельсы клином упирались в стену. Там же стояли две вагонетки. Да, плакали Шушары — самая крайняя из планируемых до Катастрофы станций Пятой ветки. «Закадыш», — по словам женщины.

Мамонт провела меня в дальнюю правую палатку, где я, наконец, повстречал своих друзей. С порога я тут же попал в горячие объятия Чулок. Меня как будто отрезвили, и остатки бешеного страха, испытанного мною в тоннеле, улетучились, точно промилле в алкотестере. Ближайший час мы, как дружная семья во главе с присоединившимся Мамонтом, поглощали консервы, свежий хлеб и, конечно, сочную крысятину, от которой никто не стал возражать. Деликатесом послужило клубничное варенье, оставшееся ещё со времён той самой легендарной резни. Президент заверила, что, благодаря особому «подземному» хранению, варенье не покрылось плесенью. От последнего слова волна дрожи прошлась по нам как волна рук по футбольному стадиону. На вопрос Мамонта о моих планах, я не стал открывать всех своих карт, которых не ведали даже самые близкие, вплоть до Белого Чулка. Разум и чувства подсказывали, что бойцы ещё не готовы услышать продолжение истории, когда на свет из людей уже зарождались первые веганы.

— Молох, пока ты отсутствовал — не терял Ахмет времени. — Я договорился, чтоб нас провезли до Волковки. Дальше они не могут: стена из трупов, сам знаешь. А за Обводку вообще не суются, боятся чего-то как огня. Естественно, наше укрывательство от местных, в купе с безопасной пересылкой через Купчинский, скажем, Альянс, обошлось ценой всего оружия. Нам оставили то, с чем нашли в руках, плюс кое-какие патроны, ножи, фонарики, несколько консервов и пол-литровая бутылка воды.

— Пришлось «Блек Лейбл» отдать — тяжело вздохнула Чулок.

— Но оно того стоит — заступился кавказец. — Если бы не Мамонт, нас бы порвали на британский флаг. И плакал наш с тобой план.

— Наш с тобой? — переспросил я.

— Молох, не один ты имеешь секреты. Кстати, гранатку одну для себя я всё же приберёг, мало ли наткнёмся на того, кто обитает на Пушкинской. Нам же туда?

— Для начала — да — дёрнули меня за ниточку, отвечавшую за тревогу. Я ощущал себя магнитом, силком тянущимся к Меррику. Ого, даже имя вспомнил.

— И когда отъезд? — давно напрашивался у меня вопрос.

— Да хоть сейчас — откликнулась Мамонт. — Ты же видел две вагонетки снаружи? На них и поедем. По четыре человека на каждую, больше они не вмещают. Мы их спецом заранее сюда отогнали. Пойду за проводниками, надо же вам будет выбраться с территории, а то меня ждут на Славе. Народ у нас как иудей: дай лапу, откусят целиком руку. Всегда был и оставался подозрительным.

— Постой! — опомнился я. Чёрт, шрамы на лице опять вдруг запульсировали. — Здравый смысл взывает к тому, чтоб переждать день. Ты сама понимаешь, что мы чудом добрались досюда живыми. Мы же так и не знаем, кто там обитает в переходе и на что он способен. Если сегодня ровно месяц, то и хрен с ним.

— О чём это ты? — забеспокоилась Чулок. — Кто обитает и месяц с чего?

— Долгая история — потянулась за папироской Мамонт. — Молох, пойми, пока оно не найдёт себе жертву, не успокоится. Да, сегодня его первый день. Он или оно не чёртова ведьма, выползающая раз в год на вальпургиеву ночь. Ожидание может продлиться с неделю. Вам того надо? Так что собираем вещички. Отдохнёте в компании хиппи в Вудстоке.

— Вудсток? — вскинул бровь Ахмет, на что я машинально махнул ему рукой.

— Чего бы вы дальше не затеяли — оглядывала всех президент, остановившись в итоге на мне. — Но пообещайте одну вещь… О нашем существовании ни сном, ни духом.

— Слово диггера — кивнул я.

— Эх, жаль вас отпускать — потёрла руки Мамонт. — Что ж, в знак уважения, да и на дорожку можно и рюмочку простого принять.

— Чума — в какой раз приходилось мне вынимать бойца из состояния анабиоза. — Что стоишь? Начисти коньячку!

Нашими проводниками стали одни из служащих погран городка: две молодых девушки и юноша чуть постарше Глеба. Представительниц слабого пола звали Аля и Саша, парня — Костя. По поведению юнцов я понял, что Аля, та, которая рыжая, крутила романом с Костей, ибо они, держась за руки, полезли в первую вагонетку. Туда же водрузился Ахмет и Мамонт. Я был только рад, что мне довелось прокатиться с Чулок. Я помог залезть литовке, затем Саше, напомнившей мне блондинку с плаката. Хотя ассоциация дальше цвета волос у меня не заходила. «Мерси боку», — улыбнулась она мне. Так, а где носит Чуму?

В последний раз мне довелось окинуть взором несуществующую станцию метро Дунайский проспект. И станцией язык не поворачивался её назвать. Замурованное местечко, отрезанное от мира сего, с постоянным населением не больше десяти человек. Бетонная стена тупо вселяла животный ужас. Я хотел было позвать Чуму, но краем глаза всё же заметил его, сидящим в вагонетке за спиной у Саши.

— Чума, чтоб тебе Блокадник экзекуцию устроил над одним местом — бросил я в сердцах. — Тебе надо на шею вешать колокольчик, дабы точно знать, где ты.

— Я изначально здесь — выпытал я всё же из него предложение.

— Молох — позвала меня Мамонт, когда я перекидывал одну ногу в телегу. — Если задержишься на Бухарестской, передавай большой пламенный Рипли. Она президент той станции, хорошая баба. На фильмах только помешана, мечтает синематограф изобрести. Правда, в последнее время нервной немного стала. Все ждут бури, ибо затишье затянулось.

— Как знай. И у вас прям Амазония — устраивался я поудобнее. — Власть женщин.

— Хм, возможно. Так, шнеля, шнеля! Поехали, космонавты.

Дрезина пронзительно заскрипела, умоляя о том, чтоб её оставили в покое. Но, что поделать. Люди — эксплуататоры по своей натуре, вплоть до самых праведных. И большинство поступков, не считая тех, что на уровне семьи, делаются в свою выгоду, пусть даже бессознательно. Именно поэтому христиан я считал самыми большими лицемерами в истории. Или же, в нашем случае, «Исход», с которым у меня имелись личные счёты.

Костя и Ахмет гнали вперёд свою вагонетку, в то время, как мы с Чумой держались позади. Вопрос рельс, конечно, был решён. Девушки освещали нам путь и в то же время держали на изготовке М-16, навсегда позаимствованные у кавказца в качестве оплаты. Я не обратил внимание, какое оружие было у президента. Вроде бы, 357-й Магнум: точь-в-точь как у Грязного Гарри из одноимённого фильма. Через минуту мы оказались на том же самом месте, где находился эпицентр того плача. На сей раз стук колёс перекрывал любые звуки.

Я внимательно вглядывался вперёд и пока не наблюдал ничего подозрительного. Молоточек диггера колотил по всему, чему можно. Раны на лице зудели как после плесени. «Десять секунд, Молох, десять секунд»! — я не мог дышать. Именно столько потребуется дрезине, чтоб наткнуться с древним злом. Семь секунд. Я по-прежнему ничего не видел. У тебя пять секунд. Три, две. Что-то мелькнуло в свете фонарей. У меня в какой раз засосало под ложечкой. Я не мог дышать. Кое-как разомкнул присохшие друг к другу губы и крикнул: «ВПЕРЕДИ».

— Мы ничего не видим — попутно с нами, Ахмет с Костей прекратили вращать рукоятку.

— Смотрите внимательнее — пытался я не выдать дрожь в голосе. — Оно не даст пройти.

И тогда мы услышали плач. На этот раз звучал он отовсюду. Вот-вот, и нас зальёт водопадом слёз. Как заведённый, я вращал УЗИ по кругу, но не понимал, куда целиться. Вроде, всё пространство вокруг нас освещено как ёлка на Новый Год. Какого Лешего?!

— Покажись, сукин ты сын!!! — заорал я так, что эхо, кабы не париться, взяло себе отгул.

Ответ последовал незамедлительно, словно зло испугалось слов. Где-то я слышал такое, что привидения и загробный мир — это всего лишь мозг под действием страха рисует себе чудовищ. Подпитывает их своим испугом. Но сейчас около нас стояло реальное существо: маленький мальчик, чьи волосы скрывали лицо, а худоба была настолько сильной, что ему бы позавидовали узники Дахау. Кости просачивались через тончайшие слои кожи. Волдыри покрывали тело точно лунные кратеры. Мальчик не издавал ни звука, а только глядел себе в рельсы. Я впитывал ледяной холод от незваного гостя. Складывалось ощущение, будто перед нами стоял сам Сатана в человеческом обличии. И он медленно поворачивает голову в нашу сторону. Сальные волосы всё так же закрывают лицо. Я знал, что сейчас произойдёт. Чувствовал всеми своими вибрами. «УБЕЙ! УБЕЙ!».

— Дави его! — крикнул я, не жалея глотки. Открыть огонь я не мог в виду того, что мутированный ребёнок выбрал крайне неудобную позицию. Нажми я на курок, то с лихвой расстрелял бы всех, кто сидел в первой дрезине.

— Твою мать, Молох, мы столкнулись с Путевым Обходчиком… Настоящим — прохрипела Чулок, когда мальчик прыгнул на стену и, как паук, полез в нашу сторону.

Мы принялись шмалить по потолку, стенам, но мутант оставался на шаг впереди. Камни и известняк сыпались нам на головы, в то время как Обходчик перепрыгивал от стены на потолок и обратно. В какое-то время нашу вагонетку как следует тряхнуло и я почувствовал дыхание доисторического зла у себя в волосах. Когда последняя обойма была отстреляна, воцарилась гробовая тишина. Вокруг клубы пыли. Кусок стены с шумом отвалился позади нас. Благо, друг друга не перестреляли перекрёстным огнём.

— Мы его убили? — первым подал голос Костя.

— Потом разберёмся — не выпускал я инициативы. — А пока погнали! Быстрее!

Дружно мы навалились каждый на свои рукоятки и погнали дрезину подальше от сумасшедшего перегона. Не прошло и минуты, как Проспект Славы встретил нас буднично, как ни в чём ни бывало. Я наблюдал за тем, как Мамонт выползала из вагонетки и направлялась в нашу сторону. Я понял, что ожидать следует наихудшего, когда лицо президента кардинально переменилось. Маска отвращения взирала на нас. Я глянул на Костю с Алей, на Ахмета, прижимавшего кулак ко рту. Моя рука угодила в липкое. Я повернул голову.

Чума не подал вида, как будто его вообще не существовало. Чулок же прижалась изо всех сил ко мне. На заднем сидение спокойно восседала Сашка. Выше плеч ничего не было. Из уродливого обрубка шеи до сих пор стекала тонкими ручейками кровь. Красная жидкость мерно заливала весь пол. Только я хотел встать, как позади в тоннеле разверзся крик насытившегося Сатаны, а тело девушки сократилось в предсмертных конвульсиях. Хотя какие, чтоб меня, предсмертные, когда Саша — труп уже как десять минут?!

Первым выпрыгивает из вагонетки Чума, за ним литовка. Я не успеваю. Безголовое тело валится на меня. Культя шеи смотрит в упор и шепчет. «Мерси боку», — повторяет фантомная голова. Сгустки крови заливают моё лицо, тело, руки, ноги. Глаза покрывают красным занавесом. И я чувствую её кровь у себя во рту. Определённо, у неё привкус железа.

Мамонт заверила, что опасных тоннелей вплоть до Волковской нас не ожидают. Труп Саши переправят следующим рейсом, а мы, дабы не вызывать подозрений вокруг безголового тела, тронулись дальше почти сразу после прибытия на Славу. Теперь последовали рокировки: Аля вместе с Ахметом осталась в первой дрезине. К ним же присоединился Чума. Во второй вагонетке к нам с Чулок подсел Костя.

— Шрамы затянутся — сказала, как по живому резанула, мне перед отправкой Мамонт. — Но чувство мести останется. Помни мой разговор про негласную казнь в подвале и задайся вопросом: «Оправдает ли она цель»?

— Оправдает. Нести в массы новую идею и, во имя неё, поверх старого строить новое — не в моих планах. Ты сама знаешь.

— Надеюсь, ты прав и не ошибёшься в самом себе. Вот, небольшой презент на прощанье.

Президент протянула мне свёрток газет, в которых было завёрнуто несколько поджаренных крыс. Я кивнул Мамонту, после чего она дала знак, чтоб мы трогались. Теперь я, вращая рукоятку, сидел близ Кости и попутно стирал с себя остатки крови. Когда мы подъезжали к тоннелю проспекта Славы, на котором, ко всему прочему, отсутствовало КПП, последняя капля кровинки слетела с моего лица. Только зубы оставались красными. Улыбнись я пошире, то меня было б не отличить от зомби или чёртова вампира, оставшегося, слава Богу, навсегда в фольклоре, в отличие от первого.

То расстояние, на которое мы потеряли уйму времени в городе, здесь под землёй пролетело незаметно. Полтора километра до Международной, оттуда столько же до Бухарестской, и ещё меньше до конечной точки. Меня не отпускало тревожное чувство, что на ближайшей станции на нас пчелиным роем повалятся тонны трупов. И в этот раз они не станут ничего делать, а заживо погребут, оставляя за тобой выбор: ждать, пока ты не умрёшь от жажды и изнеможения, или же задохнёшься от неописуемого запаха разложения. Вот опарыши заползают во все возможные поры, вгрызаются своими мутированными зубами в кожу. Заползают под неё, вылезают из глазных яблок, вьются в носу, вышибают зубы. Ногти, точно заводные, отлетают в стороны, и из них вьются новые твари. До тех пор, пока ты сам не становишься одним громадным червяком с костной системой, ибо кости не так просто переварить.

— Проезжайте дальше — спасли меня патрульные от дурных мыслей.

— Что там у тебя? — решил я срочно отвлечь себя, когда мы покидали пост. До станции оставалось полсотни метров, не больше. Вагонетка существенно сбавила ход.

— Депеша — ответил Костя, повертев в руках бумагу, которую юнец передавал до того патрульным. — О том, что мы вас переправляем за пределы КУ. Нас то с Алей в лицо знают, потому мы с вами. Так бы грош цена бумажке.

— Мне не послышалось, но ты сказал «КУ»? — прочла мои мысли Чулок.

— Купчинский Альянс. Так, всё, прибыли. Тише.

Представьте себя человеком, в один прекрасный день проснувшимся на другом конце света. Именно таким я себя и олицетворял, пока дрезина медленно катила нас вперёд. Международная — колонно-стеновая станция глубокого заложения. Оформление посвящено русскому авангардизму, как проконсультировал меня позже Костян. Про авангард я как-то давно слышал от чудаковатого купца на Садовой, когда тот мне пытался втюхать картину, на которой был изображён красный квадрат. «Она бесценна, — говорил он. — В давние времена пользовалась огромной популярностью». Но я понимал, что у продавца окончательно съехала крыша. Какой идиот станет наслаждаться видом красного квадрата? Может, в наше время найдутся такие, но раньше, по-моему, жили более цивилизованные люди.

Через каждые десять метров у края платформы к нам спиной стоял конвой. Обычно, по четыре человека. В руках казачьи шашки. Нельзя не обратить внимания на то, что люди одеты здесь одинаково — серый выглаженный костюм, напоминавший, скорее, мешок из-под картошки. Не хватало только номеров и букв на одеждах: специально для замены имени. А выглядело бы эффектно. «Щ-854, быстрее», — кричал бы конвоир на резидента, подгоняя того шашкой. «Сам виноват, что сабля тебе руку снесла», — улыбается эксплуататор и спешит на прежнее место, дабы кровь от культи не залила его с ног до головы. Надо же перед тираном отчитаться по поводу опрятности личной формы. Стоило гадать, на Звёздной царит нечто похожее, или же домыслы по поводу коммунизма — стереотип? Как в анекдоте о представлении русской семьи в глазах американской: сынок отпаивает водкой медведя, вывихнувшего ногу, дед стоит в очереди за талонами на талоны, а муж просит жену, пока та играет на балалайке, выключить атомный реактор, а то в доме стало слишком тепло.

Я встряхнул головой. Да, вот она — утопия. Мне хотелось поскорее убраться с Международной, но вагонетка, как назло, ехала медленно. Половина пути позади, а виды полулюдей-полуроботов утомили. Уж лучше б любоваться на провода и лампочки тоннеля, на пролетающие ответвления в неисследованные комнаты и новые переходы, на замурованные двери, за которыми может обитать всё, что только нарисует тебе твой больной разум. Мольбы мои были услышаны. Последние постовые преграждали путь на выезде со станции. Я смог получше разглядеть наблеск отточенные шашки, дошедшие сюда с царских времён. Первая вагонетка уже скрывалась в тоннеле, в то время как подошла наша очередь. Пока Костя возился с депешей, я поглядел на своё отражение в сабле. На меня смотрел прежний, забытый мною Молох, когда Рита ещё была жива. Взгляд, полный жизненной энергии, целеустремлённый, способный расхерачить любую гору, ставшей препятствием на тропе любви. «Всего доброго», — каменным голосом сказал патрульный, и отражение в сабле поменялось. Уставшее лицо с уродливыми шрамами молча наблюдало за мной по ту сторону отражения. И оно преследовало меня, пока мы пересекали очередной тоннель. Рельсы пробегали один за другим, как остатки моей жизни после гибели Риты. Я хотел убежать от всего, покончить с собой, как одинокий самурай, бредущий с войны по горам и равнинам, усеянным до горизонта цветами лотоса. Но перед тем прихватить с собой весь мир.

Мы всего ничего не доехали до Бухарестской, как дневальные на очередном КПП попросили выйти из дрезины и проследовать подсобными помещениями для более тщательной проверки. Тем не менее, вагонетка, следовавшая первой, укатилась без нас вперёд.

— Куда они? — спросила Чулок у Кости, когда нас, как зэков, конвоировали парни с карабинами: точь-в-точь, как у фанатиков в тоннеле Лесная — Выборгская. Кстати, знаете, откуда пошло слово «зэк»? А, точнее, «зэ-ка»? От арестантов, работавших в тридцатые года прошлого столетия на стройке Беломорканала. Звали рабов заключённые каналоармейцы, оттуда же пошло жаргонное сокращение. Минул век. Потому в современном контексте нынче уместнее «зэт» — заключённые тоннелеармейцы.

— Дальше. Аля с остальными подождёт нас на выезде со станции. Видимо, они не вызвали подозрений, в отличие от нас.

— Не вызвали? — чуть не сорвался я на фальцет. Ситуация начинала доставать. — Да там на лице одного Чумы написано, что он скрытый психопат убийца. А Ахмет? Не хочу показаться не политкорректным, но он то априори должен навести на мысли.

— Чёрт знает, что у них за система — пожал плечами Костян. — Я то родом со Славы, редко бываю в здешних краях. Но, поверьте, всё под контролем. Обычная формальность. Нас продержат минут пять-десять, и поедем по этапу. Тьфу ты! В смысле, следом.

Пять-десять минут, обещанные юношей, ушли только на бесконечные коридоры. Наконец, мы вышли на Бухарестскую, но снова свернули с неё в сторону. Я понял, куда нас вели, ибо местоположение комнат президентов и губернаторов станций были почти везде одинаковыми. Конвоиры попросили меня и Чулок пройти в апартаменты Рипли, в то время как солдафоны вместе с Костей остались снаружи. Естественно, оружие у нас на время изъяли.

В шикарной комнате, отделанной под царские покои, меня с литовкой встретила президент в компании троих бойцов с карабинами. Последние стояли неподвижно, точно гвардейцы у Букингемского дворца. Яркий свет непривычно резал глаза. Я не сразу разглядел Рипли. По сути, девушка мало чем отличалась от Мамонта. Наверняка, в довесок ещё ровесница. Но я сразу смекнул, что разговор о Ленине — кто он и с чем его едят, вряд ли состоится.

— Что вам здесь понадобилось? — просверлила дыру на нас своим взглядом Рипли. Вот тебе и на: ни ответов, ни приветов.

— Мы рабочие с Дунайского — не растерялась литовка. — Но живём на Обводном…

— Что-то вы не очень похожи на детей цветов — давила президент.

— У нас в Вудстоке не все боготворят Джа — блеснул я своими знаниями.

— Допустим. Вот только ложь я чую за версту. Ребята, расстрелять их.

— Что? — опомнились мы с Белым Чулком, но было поздно. Три карабина смотрели на нас своими дулами. Через секунду винтовки изрыгнули пули.

— Почему их остановили? — спрашивал Ахмет, пока дрезина подъезжала ко второму КПП Бухарестской. Там, за ним начинался тоннель, упиравшийся в стенку жертв войны. Своеобразный пантеон в память ушедшим к Богу метро.

— Ожесточились проверки — подала голос Аля. — Рипли взбрело в голову, что на территорию КУ начнётся вторжение.

— Старческий маразм — не есть хорошо.

— Кто спорит? — задала девушка риторический вопрос, после стала показывать депешу двоим патрульным. Прошла целая вечность прежде, чем постовые отдали честь и подтвердили последующий проезд. Только вагонетка тронулась, как где-то вдалеке раздались выстрелы. Ахмет сразу определил, что залп произошёл одновременно из трёх винтовок. Скорее всего, из карабинов, которыми были оснащены местные вояки.

— Чёрта в душу, в сердцу мать! — встал Ахмет во весь рост, обращаясь одновременно к Але и патрульным — Что это было?

Ахмет с Чумой диггерами, как таковым, не являлись, но задатки к тому имелись. Бойцы метнули ножи быстрее, чем дневальные схватились за свои пушки. Нож кавказца угодил в рот Первому, раскрошив тому все зубы с языком, и вышел на сантиметр со стороны затылка. Острие клинка Чумы вонзилось в горло Второму. Пузырёк крови образовался по краям раны, после чего лопнул, и вместе с тем тело солдафона упало на рельсы. «Оставь его, — указал Ахмет на нож, сам же полез за карабинами. — Аля, мы возвращаемся».

Девушка не стала спорить. Так до конца не оправившись после смерти Саши, проводница, держа М-16 в одной руке, второй вращала рукоять дрезины. Через минуту вагонетка стояла рядом со второй: именно на том месте, где увели Костю, Молоха и Чулок. На сей раз вокруг никого. И ни единого звука с момента выстрелов, словно станция на время впала в летаргический сон.

— Покажи, где комната Рипли — приказывал Ахмет растерявшейся в конец Але. Всё смахивало на кошмарный сон, которому не видать конца и края. — Скорее!

До кабинета президента Бухарестской герои добежали не более чем за пару минут. Могли быстрее, если бы девушка не спутала вначале коридоры. Смачно отматерившись, героиня вскоре нашла верный путь. У опочивальни стоял Костя и тяжело дышал.

— Ты жив! — набросилась на него Аля, целуя. — Что у вас происходит?!

— Т-там, в каб-бинете — заикаясь, проблеял парень.

— Сколько их? — сориентировался Ахмет.

— Н-не з-знаю. Человека два-три там было изначально, затем вбежали ещё трое, которые конвоировали нас. Вот уже минут пять как тишина.

— Так — повернул кавказец к себе Чуму. — Заходишь справа, я слева. Вы оба остаётесь здесь на подстраховке. Мало ли кто ещё набежит. И оружие проверьте.

По щелчку поворотного затвора М-16, Ахмет выбил ногой дверь. Понадобились доли секунд на то, чтоб полностью оценить обстановку и приступить к действиям. Молох стоял у правой стены, держа пистолет у виска Рипли. Один боец расположился в задней части комнаты и целился в диггера. Его первым снёс Ахмет ковбойским выстрелом промеж бровей. Заходившей слева Чума взял на прицел второго бойца, целившегося в Чулок, которая лежала в луже крови на полу. Пуля снесла тому половину челюсти. Третьего солдата, стоявшего в углу комнаты, приметил вошедший в помещение Костян. Залп М-16 хорошенько прошёлся по телу последнего патрульного, уже норовившего пристрелить Молоха. Кишки вышли наружу точно чёрт из табакерки.

— Молох — кричал Ахмет после устроенной кровавой бани. — Откуда здесь все эти трупы и что, бл*дь, с Белым Чулком?!

— Допустим. Вот только ложь я чую за версту. Ребята, расстрелять их.

— Что? — Я и представить не мог, что то было последнее слово литовки.

Раздался выстрел, и вместе с тем я впечатался в дверь. Я не сразу понял, что произошло, ведь, если бы пуля нашла меня, то в мозг бы сразу пошёл сигнал боли. Ан нет. Может, я уже умер и ничего не чувствую? Но, как писал Стивен Кинг: «Круг замыкается». Чулок, как когда-то Рита, отпихнула меня в сторону, и сама угодила под пулю. Я видел окровавленную диггершу, оседавшую на пол. Но передо мной была Рита. Она умоляла, чтоб я отомстил. Кровавые слёзы стекали по лицу. И она тянула к моим ногам свои руки, как всеми забытая, брошенная на обочину жизни Магдалина к Христу. Тянулась для того, чтоб ей дали шанс на очищение, на поиски Бога внутри души, которого она непременно найдёт.

Я понимал, что оружия у меня нет, и шансов никаких не осталось. Но всё естество клокотало о том, чтоб я выжил, не сдавался ни смотря ни на что, ибо все мои поиски истины и гибели близких людей оказались напрасными. Я схватил фонарик, уже спасавший меня не один раз, и метнул его точно в лоб тому, который стоял ближе ко мне. Металлический каркас угодил в лоб. Представьте, будто вам попадают со всей дури камнем в лоб. И в тоже время я нашёл в себе силы встать. Прежде, чем двое других опомнились, я стоял за спиной у потерявшего сознания бойца, не успевшего к тому же упасть.

— Оружие, суки, бросили! — не знал я, что делать, надеясь не запороть импровизацию. — Иначе вам для начала придётся пристрелить своего дружка, чтоб пуля пролетела сквозь его тело и настигла меня.

— Ты сам то думаешь, что несёшь — от волнения встала Рипли. — Он и так не жилец. Ребята, пристрелите их обоих.

— Но — замешкался один из дневальных. Вот что значит подаваться эмоциям. В глаз даю, у меня в заложниках его лучший друг, если даже не брат. Насколько человек способен зайти, чтоб, подчиняясь приказу, пустить обойму по человеку, которому ты, возможно открывал душу и не раз доверял свою жизнь?

— Ты не видишь, он уже мёртв! — взревела президент. — Посмотри на его вмятину во лбу. Если он жив, то уже навсегда останется овощем. И кто виноват?!

За время болтовни, которая может, как спасать, так утомлять, я нащупал нож с деревянной рукояткой в кармане постового. Скорее всего, кухонный, но это лучше, чем ничего. Я глядел на трясущиеся пальцы обоих постовых, которые не решались спустить курок. И вот когда момент подступил, я одним махом перерезал горло своему заложнику, после толкнул тело на солдат. План сработал. Кровь друга заливала бойцов, словно те потрошили живую свинью. Я не позволил им сделать ни единого выстрела. В один шаг всадил лезвие в глаз первому постовому, затем по самую рукоятку в горло второму.

— Иди сюда, Рипли — бросил я нож в сторону и поднял из лужи крови карабин.

Женщина принялась вопить как сумасшедшая. Но удача была на моей стороне. Прежде, чем трое патрульных вбежали в царские хоромы, я приложил дуло винтовки к виску Рипли.

— Она жива! — Аля, как и все, была на взводе.

— Что? — мне как врезали пощёчину.

— Чулок. Она дышит. Пуля, видимо, не задела жизненно важных органов, но без операции никак. Остаётся только один вариант.

Последующие события происходили точно в тумане. Костя, Аля и Чулок, граничившая на грани жизни и смерти, сели в ту вагонетку, на которой прибыл я. Ребята заверили, что на Дунайском проспекте в одной из палаток есть медицинская лаборатория, где они помогут девушке. Но ехать туда необходимо прямо сейчас, иначе станет поздно.

— Давай всё обсудим — придержал я Костя на, хотя понимал, что это сулит опасностью как нам, так Чулок. Бойцы вот-вот сбегутся со всей Бухарестской на поиски Рипли, которую мы взяли в заложники. — Во-первых, пропустят ли вас через Международную, во-вторых, как насчёт опасного тоннеля и Обходчика, в-третьих, где гарантии, что это не подстава и вы не убьёте её по пути? Кто, как ни Мамонт уверяла, что Рипли, якобы, баба хоть куда.

— Пропустят, куда денутся. У нас с Международной хорошие отношения. Сынок главного по станции учится у нас на Дунайском. Но война, думаю, неизбежна. Пора разобраться с бухарестскими. И времени в обрез, чтобы нам преодолеть тоннель до следующей станции, а вам пройти через стену. Я не знаю, кто такой Обходчик, но тоннель безопасен. Монстр выходит раз в месяц и убивает единожды. Как минимум, месяц передышки. Последнее: мы вам завтра позвоним с Дунайского на Обводку и вы, надеюсь, услышите Чулок. К тому же, где ты сыщешь ещё госпиталь? На Площади Ленина? Девушка и до Пушкинской не дотянет.

— Ясно, выбора нет. И войны не миновать. Поверь, скоро во всём метро произойдут перемены, не только у вас. И странные же вы люди — телефон провели в погран город, а света в тоннеле нет. Ты, часом, не врёшь?

— Нет — со всей твёрдостью в голосе ответил Костян. — Монстр сшибает лампы, но провода почему-то не трогает. Не видит, пади. Мы их хорошенько замаскировали. Завтра в шесть утра ждите звонка. И, может, мне с вами поехать, дорогу показать?

— Ты любишь Алю? — спросил я.

— Не представляешь, как.

— Представляю. Вот и держись за неё, не рискуй понапрасну. Когда умрёт любовь, тогда умрёт последняя надежда на что-то светлое. И ещё: не будет звонка, я лично вернусь и переубиваю всех вас на Славе, чего бы мне это не стоило. Понятно?

— Да, Молох — у Кости аж дёрнулась несколько раз бровь. Я не стал больше мучить парня и отправил его с Алей и литовкой в путь. Почему-то я был уверен в том, что больше не увижу Белого Чулка, хотя девушка будет бороться до конца и останется жить. Наша группа к концу приключения постепенно редела.

Ахмет с Чумой не тратили время и сложили все карабины в сумки. Рипли всё это время сидела в вагонетке и не двигалась, ибо мы держали её на мушке. Хочешь войны? Будет тебе война. Наша дрезина откатилась от первого поста КПП до того, как туда нагрянули фараоны. Мне было тошно глядеть на пробегающую станцию Бухарестскую, на людей, снующих туда-сюда в панике, видимо, напуганных известиями о бойне. Сама же обитель представляла собой Чернышевскую: пилонная станция, вокруг россыпи лампочек, делавших загадкой истинный окрас Бухарестской. Никто на нас не обращал внимания. Тупые черви, не видящие то, что творится у них под носом. Я представлял себя орлом, пожирающим людей. И снова вспоминал то Риту, то Чулок.

На втором КПП лежало двое трупов. Ахмет объяснил всю соль, после, не сбавляя ход, мы въехали во чрево тоннеля. Холодок окутывал нас с ног до головы. Рипли всё ещё не издавала ни звука, к тому же не сопротивлялась. Лампы кое-как подсвечивали тоннель, ставший для нас домом, в котором нас, к сожалению, не ждали. Я светил по сторонам своим фонариком, с которым не расстанусь теперь ни за что на свете. На подъезде к стене трупов я увидел то, что вызвало у меня самый настоящий шок.

— Ахмет, Чума, остановитесь на секунду — прошептал я. Бойцы долго смотрели на полуразложившееся тело, лежавшее у рельсов. Первый кирпичик в спартанской стене трупов.

— Кто это? — посветил я фонарём прямо в лицо Рипли.

— Один из зачинщиков войны на Волковской — сквозь зубы процедила президент.

— Индеец? — даже Чума не смог удержаться от вопроса.

— А вы откуда его знаете?

— Мистика — почесал репу кавказец. — Может, его двойник?

— Может — я ещё долго глядел вслед загадочному Индейцу. Человек из другого времени и измерения. Или же пришелец, тайком попавший в наш мир после того, как возможность наблюдения за небом исчезла после Катастрофы.

Наконец мы подъехали к обратной стороне стены. Там, где по другую сторону лежал Кензо. Мы вышли из дрезины. Я последний, ткнув дуло старого доброго УЗИ в спину заложнице. Всё таки оружию, как и девушке, изменять нет логики, если ты уважаешь свой выбор. Рипли заверила, что нам не удастся прорваться на Волковскую, так как последний пост охраняют лучшие армейцы Купчинского Альянса. «Сможем, — заверил я её. — Иначе отстрелю тебе груди, но не убью». Ультиматум, по-видимому, подействовал: Рипли тут же замолкла.

Справа находилось ответвление от тоннеля: как раз под боком настоящей стены. Я вновь глядел на скрюченные руки и ноги, на черепа, грудные клетки. Но запаха, что странно, не ощущал, разве что голова загудела. Мне хотелось схватиться за свои шрамы и начать их разрывать в кровь и гной. Кое-как я сдержался, продолжая путь по коридору. Хвалёной охранки не наблюдалось. Я видел, как женщина не на шутку начала нервничать. Действительно, что за новая хреноверть нарисовывается?

Через какое-то время по стене потянулся красный след крови. Мы медленно шли по следу, как Тезей по нити Ариадны в Лабиринте злосчастного Минотавра. Ну ничего, скоро и с тобой встретимся. Наконец, показалась Волковская, по-прежнему находившаяся во мраке. Я посветил вперёд. Прямо на границе лежало с десяток тел с разорванными конечностями.

— Чтоб меня — не слышал я себя. — Такого здесь не было.

— Не было — отозвалась эхом Рипли.

Президент побежала вперёд в сторону царившей мясорубки. Я не стал стрелять ей в спину. Всё и так произошло без моего на то вмешательства. Глава Бухарестской скрылась во тьме, с которой фонари уже не справлялись. Последовал пронзительный крик. Один, два, три, чет… И тогда на нас троих из темноты полетело, будучи мёртвое, тело Рипли.

Глава 12. УЧЕНИЕ ЛАО ЦЗЫ

Плакало будущее синематографа, плакали наши вероубеждения в то, что взрослые не ведают страха. А, точнее, диггерам, которым изначально, кроме как холодной решительности, просчёта и животного чутья ничего не знакомо. Всё это бред, наподобие того, о чём меня спрашивала Чулок в Богом забытой «Пятёрке» на пересечение Белы Куна и Бухарестской. Я ощущал себя ребёнком, которому не в силах вступить в царство мрака. Но, чем я чувствовал себя слабее, тем больше духа копилось внутри меня. Вот-вот, и он выплеснется, и тогда проснётся машина для убийства, способная тягаться на равных разве что с Робби.

Пятнадцать минут прошло с того времени, когда Рипли, в буквальном смысле, прилетела к нашим ногам. Я понимал, что не ровен час, как сюда набегут бухарестские, так что спасение одно — идти вперёд, навстречу своему страху. Конечно, можно было снова подняться в город, но во второй раз ощущать на себе вой волков с местного кладбища мне не хотелось. Мы переглянулись друг на друга. Я смотрел в лицо Ахмета, на котором читались противоречивые эмоции, на измученного Чуму. Нутром чую, что парень не продержится. Но от предчувствия никуда не деться и не спрятаться под самую огромную кровать.

Первым вступил я на территорию Волковской, за мной Ахмет с сумкой, полной оружия, наперевес. Замыкал же Чума, божьей дланью дошедший с нами так далеко. Мы уже приблизились к рассаднику культей, словно кто-то в самом деле прошёлся мясорубкой-переростком по взводу солдат. «Хм, интересное сравнение», — улыбнулся я сам себе. Да, с чувством юмора смерть встречать намного проще. Прежде, чем продвинуться дальше, я обернулся, чтоб в последний раз проститься про себя с Кензо.

— В чём дело, Молох? — повернул Ахмет голову вслед за мной. Голос не скрывал дрожи.

— Да так, знакомый похоронен где-то там в стене — продолжил я путь дальше.

Самое дикое в страхе — это то, что не знаешь, чего конкретно ожидать. От споров плесени, до громил, от тараканов и червей до колобков и птеродактилей. Но ждать, разумеется, долго не пришлось. На дальней половине станции я заметил движение. Несколько объектов в рассыпную приближались к нам. Я показал кулак бойцам, дабы те были наготове, сам же нацелил УЗИ в сторону красных точек, которых мелькало уже не меньше десятка. Всё просто: я беру на себя серёдку, а Ахмет с Чумой, подоспевшие ко мне, левые и правые бока соответственно. Не прошло и пяти секунд, как фонари выхватили непонятных созданий. Мутировавшие карлики, напоминавшие обезьян, ибо двигались те на четвереньках, сокращали расстояние. Из голов торчал клок седых волос. Самое примечательное в марсианах было то, что у них отсутствовала кожа. Необычный окрас подчёркивал прозвище: красное мясо, переливающееся в некоторых местах в блеклый бурый цвет. Лишь голова покрыта тонким слоем кожи. Монстры двигались в духе Обходчика: от стены к стене. Видит Бог, потому они так запросто перебили отряд.

У меня не было времени гадать, откуда создания здесь взялись и что стало с Обводкой, если они вообще оттуда. Пистолет-пулемёт думал за меня. Как Красная армия под Москвой, мы всеми силами останавливали неприятеля у порога города. Один из ублюдков вцепился в Чуму, направляя свои остро отточенные зубы ему в лицо. Краем глаза я видел, как парень достаёт нож и делает марсианину «джокеровскую» улыбку от уха до уха. Уже и на Ахмета прыгали создания, налеплялись, точно присоски мутантов в Стиксе. И кавказец с ловкостью мясника снимал их с себя при помощи охотничьего ножа.

— Да пошли вы на х*й! — оторвал он чуть ли не со скальпом последнего мутанта, после достал гранату и швырнул её настолько сильно, что та перелетела станцию.

Кульминация последовала незамедлительно в виде вспышки и оглушающего звука, от которого содрогнулись барабанные перепонки. И вместе с тем волна огня прихватила с собой остаток марсиан. Несколько существ уцелело. Мясо на костях полыхало и тут же обугливалось. От вони меня чудом не вырвало. Волна пылающих монстров бежала на нас без всякой цели, и мы их расстреливали в упор, как стреляют конвоиры в заключённых, приговорённых к вышке. Последняя колонна пала, не выйдя ещё на станцию. Двое марсиан всё же прорвались, но финальная точка оставалась за мной. Без промахов. Одному пуля угодила точно в приплюснутый шнобель, второму разорвало торс. Нижняя половина тела с наглядно торчащим позвонком шла на нас, пока та не повалилась. Я внимательно глянул на останки и пришёл ужас. Кости либо отсутствовали, либо были настолько хрупкими, что: а) сгорели; б) их разнесло залпом орудий.

Мы шли по минному полю станции, вот только минами служили поджаренное мясо марсиан. Оставалось гадать, каких ещё тварей скрывает в себе подземка. В детстве я слышал, что одна из самых крупнейших подземок в мире — лондонская. Опередила московский метрополитен на сотню станций. От мысли, сколько неизвестных тварей, рождённых радиацией, заселяют свыше четырёх сотен километров путей, кружилась голова. Всё равно, что представлять размеры вселенной, а затем углубиться дальше и представить, что за её пределами. Размеры бесконечной чёрной пустоты, испещрённой мириадами бозонов Хиггса.

— Странно, что вы не заметили тогда прохода на Бухарестскую — обратился ко мне Ахмет, когда всё улеглось и мы подошли к дальнему краю станции.

— Не до того было. Мы отличного бойца хоронили.

— Да, сколько уже погибло на нашем пути — кавказец поворачивался к Чуме. — Здесь твой дом. Осталось выйти наружу, и ты будешь у «Радиуса». Тебя никто не держит, Чума.

— Я знаю, потому иду с вами до конца — стеснительно посмотрел парень себе под ноги.

— К тому же, в торговом центре вряд ли остались живые — подытожил я, вспоминая, как на меня, Чулок и Владлена вылетал безголовый труп женщины. — Давай, нам надо скорее до Вудстока, в плане, до Обводного добраться, а то день насыщенным вышел.

Конечно, никто не стал спорить. Перед отправкой в путь мы сделали по глотку воды из вверенной нам на Дунайском бутылки, после вошли в глотку тоннеля. Сколько мы уже так протопали на своих двоих за сегодня станций? Можно подсчитать по пальцам. Обводный канал станется шестым обитаемым местом. А ведь раньше всё метро вдоль и поперёк можно было объехать по несколько раз за день. Сейчас, чтоб попасть, скажем, с Девяткино на Ветеранов, потребуется, минимум, три дня. Учитывая то, что Девяткино заброшено, а на Ветерках, как и на Ленинском, вообще никто никогда не бывал.

Мы подстрелили ещё двух заблудившихся марсиан прежде, чем подошли к скелету мертвяка. Того самого, попавшегося мне на пути в первый раз, пока я шёл на Волковку. Своеобразный путевой знак на нашем безумном маршруте. Но дальше знака ни одного мутанта нас не встретило. Один раз поперёк дороги пробежала жирная крыса. Хорошо, что не чёрная кошка с пустым ведром на шее.

Наконец, показались ослепляющие лампы Обводки. Мама, так выглядит свет в конце тоннеля? Нет, я ещё не сошёл с ума. В первый раз из-за того, что я был при смерти, мне толком не удалось разглядеть обитель. Сейчас же мы с Ахметом и Чумой с жадным упоением любовались на стеклокерамическое панно с панорамой канала — такого, каким тот был в конце XIX века. Ничего красивее я не видел. С одной стороны — набережная правого берега, с другой — левого. Общая длина композиции — 360 прогонных метров, на которых не заложено ни одного места под размещение рекламы, так популярной в давнее время.

— Ты снова с нами, брат — встречал нас седовласый старик, который давал мне в своё время таблетку. Жаль, что имён у них не было, а кличку деду я почему-то придумать не мог. Как назло, в голову ничего не лезло. Не уж то, старец блокировал мысли?

Я представил завсегдатаю своих друзей, после мы забрались на станцию и сразу нашли себе место у костра. Я глянул на часы. 23:14. Хиппи сидели полукругом и распевали песни на непонятном мне языке. Музыка завораживала. Я на слух запомнил один из куплетов:

In the year forty-five and forty-five

Ain't gonna need your teeth, won't need your eyes.

You won't find a thing to chew,

Nobody's gonna look at you.

— Скажите, кто-нибудь знает, что там за существа у вас без кожи разгуливают? — как только песнопения на время стихли, обратился ко всем брат Вано.

— У нас никто не разгуливает — ответил один из местных, вызвав во мне чувство дежа вю.

И снова никто ничего не стал спрашивать, даже по поводу Библиотекаря, когда я посеял панику в кругу растаманов. Перед тем, как устроиться спать, ко мне подошёл седовласый и выразил благодарность, что я сберёг «особый», как он выразился, фонарик. Перед тем, как уйти, главный дал мне каких-то трав. «На утро почувствуешь перемены», — изрёк он точно проповедник на мессе и удалился из палатки. Что ж, была, ни была. Если бы хотели отравить, сделали бы это в первый раз, когда я одной ногой стоял на том свете.

Я не сразу понял, что произошло на следующий день, когда поднялся с матраса после бессонной ночи. Первым меня встретил Чума. Выглядел он так, словно минуту назад лишился девственности. Или же вентилятор в одно место вставили. Боец повёл меня к зеркалу, и я сразу понял, в чём дело. Шрамы на лице полностью затянулись, оставив разве что красные рубцы. Я дотронулся до полосок, но впервые не почувствовал боли. Когда в комнату вошёл Ахмет, то, при виде меня, в первую очередь, вспомнил все существующие матюги. Мы с Чумой ржали как ненормальные. Я впервые увидел, что тот проявил эмоцию на своём лице, сменив привычное каменное выражение. Кавказец тоже не сдержался и гоготал так, что от усердия испортил воздух. В помещение на наш смех вошёл хиппи, но тут же, зажимая нос, выбежал прочь, будто и ему вставили раскалённую кочергу в задницу.

В конце концов, мы сами вышли из покоев и направились в сторону кострища. Молодцы, ребята, по-пионерски тушат, когда вода сейчас в дефиците. Но шанс на то, что загорится хоть какая-нибудь станция метро такой же, как увидеть горячий калорийный обед на шикарном кухонном столе. Мы простояли недолго у пепелища, когда к нам подошёл молодой пацанёнок и доложил то, чего я так долго ждал. Звонок с Дунайского проспекта.

Нас провели в палатку, отличавшуюся от моей наличием чёрного железного телефона на барабане. Когда произошла Катастрофа, все средства связи: мобильные и домашние телефоны, интернет, телевидение, перестало фурычить. Остались только дисковые телефоны и старые встроенные радиопередатчики. Дрожащей рукой я потянулся к трубке, весившей пару килограмм. Жаль, нельзя громкую связь поставить.

— Чулок, с тобой всё в порядке? — от возбуждения сердце моё бешено колотилось.

— Не сказала бы, сладкий, но жить буду. Правда, ещё лежать, как минимум, неделю на больничном, но кто меня остановит? Как вы там сами?

— Дошли без приключений — решил я не волновать литовку, подмигивая бойцам.

— Молодцы. Я вот, что подумала, Молох. Думаю, останусь здесь какое-то время жить, пока в метрошке грядут перемены. Надоела мне жизнь в Зоне Отчуждения. Не такое уж и замечательное место — Крестовский остров. Я вам с Владленом тогда преувеличивала в церквушке на Нововолковском то. Да и Мамонт с местными ЗА моё пребывание, учитывая то, что война не за горами. До сих пор, вон, Рипли ищут.

— Не там ищут — заверил я. — Она на Волковской. Пускай похоронят по-человечески.

— Хорошо. Насчёт похорон. Сам понимаешь, какая нынче обстановка. Сашку через пару часов на Дунайском хоронить будем. Уже народ подтягивается.

— Ясно — я не знал, что говорить дальше. — Чулок, послушай… Спасибо тебе за всё.

— И тебе. Надеюсь, я вселила в тебя хоть капельку любви.

— Её хватит до конца жизни — вот Дьявол! Я злился на себя, что не смог сдержать слезы.

— Будь сильным — прошептала литовка. — Надеюсь, мы встретимся с тобой ещё в этой или следующей жизни. И ещё кое-что…

— Ч-что? — с неимоверным трудом удалось задать мне вопрос.

— Я тебя люблю.

«И я тебя», — я не знал, вслух сие было произнесено или нет, но девушка повесила трубку. Пришло осознание другого: то, что Чулок слышала мою последнюю фразу, пусть и на уровне полёта мысли. «Я знаю, что ты знаешь». Никогда сердце так часто не билось. Но я вспомнил, что сущность моя — диггер, прирождённый убийца. И цель близка. Всё остальное — позади. Я глянул вначале на Чуму, затем на Ахмета. Никакого волнения: сердце как стучало размеренно в груди, так и продолжало. Впереди — чистый лист жизни.

Я за всё поблагодарил седовласого деда и, обговорив с братцем Вано, оставил растаманам часть оружия. Если пойдёт наступление с соседней станции, дети-цветы должны быть наготове, пусть война и хиппи — антонимы. Один раз их гнали с Кировского, во второй раз такого не повторится. К тому же Звенигородская, куда мы нынче держали втроём курс, для жизни мало пригодна. Я и не сомневался в том, что дни Минотавра сочтены и станцию в ближайшем будущем заселит какой-нибудь из Альянсов, вплоть до жмурей-каннибалов.

Новый тоннель, новая угроза опасности. В этот раз никаких фантазий и мыслей. Кроме глухого стука сапог, не раздавалось ни единого звука. Рай для Чумы. Через двадцать минут перед подходом к станции мы наткнулись на громадную летучую мышь, которую расстреляли тремя точными очередями. Тварь упала близ нас и ещё долго махала крыльями, разбрасывая вокруг чёрную, как нефть, кровь. Уж лучше такое, чем пост КПП с дуболомами-охранниками, у которых хер возьми, что на уме. Естественно, никакого поста на подходе к Звенигородской не было в помине, потому мы торжественно покинули территорию КУ.

Теперь мне давался второй шанс и на то, чтоб поподробнее разглядеть пересадочный узел с Первой ветки на Пятую. Стены и пол выполнены из зелёного гранита с цветными вставками. Я по-прежнему не знал, в честь каких именно войск посвящено оформление станции. Что до потери памяти, что после, но группа солдат на центральном торце станции ни о чём мне не говорила. Бурое пятно одиноко закрывало лицо военачальника, стоявшего посередине. Изменились разве что две вещи — не было тела Минотавра с разбитой черепной коробкой, и страха перед существом, который я испытывал несколько дней (или недель?) назад.

Через пару минут мы уже стояли у перехода на Пушкинскую, когда сердце вновь забилось с сумасшедшей скоростью. Я передал Ахмету свой еврейский пистолет-автомат. Кавказец принял его без слов и спокойно положил в походную сумку. Мы втроём смотрели на ремингтон. 870-я модель. Оружие, ставшее мне родной матерью, женой и любовницей одновременно. Всё когда-то возвращается на круги своя. Я понятия не имел, как винтовка тут оказалась, ибо расстался с ней навсегда ещё там, на Сампсониевской. Скорее всего, любопытный фанатик решил пройти через Пушкинскую, где его поджидал Минотавр. Но ни монстра, ни свежего разорваного тела видно не было, если Меррик, восстанавливая силы, не съел его вместе с костями. Брат Вано порылся в сумке и среди карабинов нашёл пачку патронов, пусть и двенадцатого калибра. Я не стал заниматься пересчитыванием снарядов и сразу зарядил восемью пулями свою «малышку». Остальные патроны легли в нагрудной карман. Под конец я нежно прочистил рукавом ствол от пыли.

Мы поднимались по ступенькам и вышагивали по проходу между двумя ветками метро, которые я фактически полностью проползал когда-то по-пластунски. Чем дальше мы двигались, тем гуще становились кости и человеческое мясо. Фиолетовый пол постепенно сменялся в окрасе. Как будто вступаешь по долине Маринер, что на соседней к нам планете. Дважды Чума чуть не поскользнулся на крови, но оба раза мы с Ахметом ловили его. Всё равно, что пьяного тащить до дома. На подходе к Пушкинской внутренний молоточек дал о себе знать. Но сейчас он представлял собой жалкое подобие тревоги, вроде помех, создаваемых мобильным телефоном, который с мгновение зазвонит перед включённым монитором. Чувство усилилось, когда луч фонаря высветил голову от статуи Александра Сергеевича.

Не имея права дышать или хоть как-то выдавать своё присутствие, пусть даже стуком сердца, мы аккуратно спускались по ступенькам. Чума, выучившись на своих ошибках, походил на сапёра, ловко лавируя между фугасными минами. Думаю, очередная метафора с боеприпасами была более чем понятной. Наконец, настала пора выкинуть всё из головы, когда мы вступили в Царство Джозефа Меррика. Наш путь лежал строго вперёд и налево, в сторону Владимирской. Я высветил изуродованный монумент Пушкина, который, за время моего отсутствия, ещё больше побелел. Неужто, поседел?

Удивление Ахмета и Чумы длилось недолго при виде самого знаменитого писателя канувшей эпохи, пусть и лишённого некоторых частей тела. Мы заметили движение близ основания памятника. Нелепо скрывшись за отваленной гранитной рукой, сидел Минотавр и жадно направлял кишки мёртвого безымянного бойца себе в рот. Завидя свет, монстр обернулся на нас и так и глядел в ожидании наихудшего. То будет его последним десертом, которым стал очередной заблудший путник со стороны москалей иль мазутов.

— Пора с ним заканчивать — прошептал Ахмет и направил М-16 точно в неповреждённую часть головы мутанта.

Минотавр покорно ждал своей участи, пережёвывая остатки толстой кишки. Мне стало жалко и грустно за Меррика, что с секунды на секунду по одному только щелчку закончится целая эпоха. И я не был зол на того, кто чуть не лишил меня жизни. Ведь сила человека в прощении и понимании. Но было поздно, когда кавказец нажал на курок.

— Постой — я всё ещё глядел на Минотавра: живого и невредимого. Спуск автомата впервые дал осечку. — Видишь оружие, что перед трупом?

— Стрелять-колотить… М-4 с выдвижным телескопическим прикладом — Ахмет не спускал палец с курка.

— Оружие москалей. Ты же им хочешь отомстить? Вано? Я сам видел, как это ничтожество сожгло девушку на костре, будто та жалкая ведьма.

— Что ты пытаешься мне сказать, Молох?

— То, что Минотавр тут не причём. Это не его война. Оставь его в покое. Он когда-то тоже был нормальным человеком.

— Все были нормальными! — смотрел Ахмет одновременно на меня и на существо. Умел бы Меррик говорить, то точно бы изрёк следующее: «Я вам не мешаю?» — И их жалеть? Последних ублюдков, уничтожающих всё живое? Чем он лучше?

— Тем, что он — часть метро, как долбаные рельсы на путях. А остальные — смрад, уцелевший в Катастрофе. Самый последний мусор, в то время как другие, нёсшие добро и любовь на своих кровоточащих ногах, сгинули в пламени ракет. Если ты нажмёшь на курок, мне тоже придётся ответить.

— Что с тобой происходит?! — кричал кавказец, когда мы нацелили друг на друга оружие. Чума как обычно сделал вид, что он — святой дух, летающий где-то в воздухе. — Всё из-за истины? Скажи, какого чёрта мы вообще пошли через Пушкинскую? На Влады, а мы же туда идём, как я понял, можно через Садовую попасть. Сам виноват!

— В том-то дело: ты нихера не понял. Садовая, Спасская, Х*ясская — один большой блошиный рынок, где тебе нож в спину всадят только за патроны и за оружие, кое мы проносим. Даже за бутылку воды. Тебе не понять, что монстры намного гуманнее людей. Намного честнее. Они сразу убивают, а не улыбаются перед тем и не называют тебя своим другом. Об этом не подумал? Про слабо изведанный тоннель Спасская-Достоевская умолчу.

— Молох, ты понимаешь, что совсем скоро Минотавр твой окрепнет и станет ещё сильнее?

— Понимаю. Вот именно тогда, если мы с ним столкнёмся, я его убью — в ответ на мою реплику Меррик вычерпнул мозги из черепушки бедняка и направил их себе в пасть. Чавканье умиляло и одновременно сводило с ума. — Истина, Ахмет, главнее всего. А она даже в том, что израненное существо сильнее всех нас.

Я ждал ответа, но он не последовал. Вместо сего я дал знак спускаться на пути и продолжать маршрут. Мутант напоследок что-то проблеял своим обрубком языка, но его, так и так, никто не услышал. Груз облегчения оползнем свалился с моих плеч, когда мы покинули Пушкинскую и последние культи жертв скрылись в новой глотке тоннеля.

— Что ты там говорил про силу? — поинтересовался брат Вано, когда мы прошли значительное расстояние от Королевства кривых и оторванных конечностей.

— Был такой в древности китайский мыслитель: пропагандировал свою философию. В общем, говорил он о том, что слабость велика, а сила ничтожна.

— Поясни — и снова Чума, мать его за ногу, перепугал!

— Представьте: когда человек рождается, он слабок и гибок, а когда умирает, то крепок и чёрств. Когда дерево растёт, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жёстко, оно умирает. Чёрствость и сила — спутники смерти, в то время как гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Потому, что отвердело, то не победит.

Так мы шагали до Владимирской, каждый по своему оценивая учение древнего философа. Тоннель был настолько чист, что, если бы на нас поехал поезд, то я бы спутал, какое сейчас время. Как тогда рано утром на улице Белы Куна: спящие многоэтажки, лёгкий ласкающий ветерок, обычное серое питерское небо. Я ощущал ароматы уничтоженного нами многотысячного периода времени, чувствовал запах свежей булки из пекарни, слышал детский смех, обрывающийся в то время, как ракета прорезает облака для того, чтоб никогда более не светило солнце. И через мгновение ядерный гриб съедает всё на своём пути. От пекарни не остаётся и следа, а смеющийся ребёнок превращается в груду костей. И я оказываюсь всё там же, под землёй, в тёмном сыром тоннеле, а передо мной изрешечённый труп жмурика-каннибала, говорящий о том, что мы добрались до Владимирской.

— Странно, Робби нигде нет — озирался я по сторонам, когда мы подошли к середине станции и вышли вплотную к Достоевской.

— Это кто такой? — Чума был более чем активен на диалоги в сегодняшний день. Аж целый второй вопрос прозвучал из его уст. Отвечать не пришлось, так как с противоположной стороны на всё том же одном колесе к нам подъезжал робот. По бокам никуда не девшиеся миниганы. Да, не мешало бы железную конструкцию смазать маслом, ибо лязг тоже не исчез.

«ПРОНИКНОВЕНИЕ. УГРОЗА ОПАСНОСТИ», — высветилось чёрным по белому на экране. Миниганы с щелчком нацелились на нас.

— Постой, Робби, это же я! Молох. Ну, копатель…

«НЕВЕРНЫЙ ЗАПРОС».

— Хорошо, так — я чувствовал, как во рту пересыхает. — Робби — это твои инициалы. Робот-охранник быстрый боевой интеллектуальный. Или наоборот, боевой…

«ПРИНЯТО. ЗДРАВСТВУЙ, МОЛОХ. РАД, ЧТО ВЕРНУЛСЯ».

— Спасибо. Послушай, нет времени объяснять, но нам надо попасть на Достоевскую.

«ДЛЯ НАЧАЛА ПРОЙДИТЕ ТЕСТ».

— Хорошо, мы постараемся — я поглядел на бойцов, у которых в буквальном смысле округлились глаза. Солдаты вышли из транса и только затем кивнули мне в знак согласия.

«ТРИ ВОПРОСА. ОТВЕЧАЕТЕ, ПРОХОДИТЕ. ПЕРВЫЙ ВОПРОС НА ПСИХОЛОГИЮ. ДЕВУШКА НА ПОХОРОНАХ МАТЕРИ ВИДИТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНУ И ВЛЮБЛЯЕТСЯ В НЕГО, А ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ УБИВАЕТ СВОЮ СЕСТРУ. ПОЧЕМУ?»

— Интересно, что будет, если мы не ответим? — прошептал Ахмет.

— Да тише ты! Скажи, есть лучше варианты какие?

«ПРОШЛО ПЯТЬ СЕКУНД, ОСТАЛОСЬ ЕЩЁ ПЯТЬ», — у меня внутри всё подпрыгнуло.

— Потому что она приревновала сестру к незнакомцу? — вскинул кавказец в сердцах руки, когда на дисплее горела одна секунда.

«ЭТО НЕПРАВИЛЬНЫЙ ОТВЕТ, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ВЫ ЧИСТЫ В ВАШИХ НАМЕРЕНИЯХ. ТОЛЬКО ЛИЧНОСТИ С САДИСТСКИМИ НАКЛОННОСТЯМИ ОТВЕЧАЮТ НА ПЕРВЫЙ ВОПРОС ПРАВИЛЬНО».

Я хотел было поинтересоваться, какой же ответ правильный, как мониторчик опять загорелся, высвечивая второй вопрос: «ОТКУДА ВЕГАНЫ ПОЯВИЛИСЬ В МЕТРО?».

— Чудом вырвавшаяся наружу экспериментальная группа заражённых людей нашла приют здесь — скороговоркой произнёс я на одном дыхании.

«ОТЛИЧНО. НО ВЫ НЕ ПЕРВЫЕ, КТО ДОБРАЛИСЬ ДО ПОСЛЕДНЕГО ВОПРОСА. УЧТИТЕ, ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС БУДЕТ САМЫМ ТРУДНЫМ. ПОКА НА НЕГО НИКОМУ НЕ УДАВАЛОСЬ ОТВЕТИТЬ. ГОТОВЫ?»

— Да — отозвались мы хором. Я чувствовал, как коленки предательски затряслись. Или же нахлынули воспоминания, связанные с нечеловечными опытами над людьми в бункере.

«ЧТО НАДО ДАТЬ КОНДУКТОРУ ПРИ ВСТРЕЧЕ? У ВАС ДЕСЯТЬ СЕКУНД».

— А на это ответит Чума — заулыбался я во всю физиономию.

— Ну вот, ваше путешествие подходит к концу — смотрел на нас Ахмет, когда мы стояли у перехода Владимирская-Достоевская.

— Почему ваше? — да вы поглядите! Третий за день вопрос. Чума идёт на рекорд.

— Здесь нам придётся расстаться. Я вам помог с Робби, хотя, как помог? Так и так, я на Площадь Восстания. Надо с говнюком братом поквитаться. Поверьте, он уже труп. Меня там все знают, проблем не составит его прищучить. Не до конца знаю, что ты, Молох, всё же затеял, но первая кровь на мне. Пора проводить лоботомию метро.

— Спасибо за всё, Ахмет — я обнял братца того, кому осталось жить час, максимум два, если тот на Чернышевской. — Не хочешь посмотреть на цыган Достоевской?

— Ой, что я там не видел? На Петроградке бывал, знаем. Главное, чтоб угрозы не представляли. И ещё три вещи. Чёрт, прям как у робота. Значит, первое: насколько я знаю, Вано планировал внести запрет на оружие по всей территории бордюров.

Я кивнул головой, на что боец продолжил.

— Посему оружие вверяю вам. Оно вам куда нужнее. Я с братом расправлюсь и ножом. Второе: как там переход до Восстания, безопасен?

— В целом, да — снова закивал я головой. — Максимум, на просветовского жмуря сможешь наткнуться, но он не станет помехой.

— Ага. И последнее: Чума, делай свой выбор, с кем идёшь?

Солдата парализовало. Да, вопрос на миллион. Но будущий диггер (хотя, в чём я сомневался) с выбором определился, не раздумывая. Да и какой у него был выбор? Скорее всего, наобум ответил. Первое, что пришло в голову.

— Ясно — сказали мы в унисон с Ахметом, после чего продолжил уже он один. — Что ж, каждый в путь своей дорогой.

Я закинул сумку с карабинами за плечо, после мы стали прощаться. Тут же откуда-то с Достоевской подъехал Робби и сказал, что проводит Ахмета до путей. Боец был только за. Не передать грохот, с каким искусственный интеллект спускался по ступенькам на своём одном колесе. Удивительно, как машина вообще не полетела вниз?

— Кстати — крикнул, будучи вдогонку, брат Вано. — Так всё гениально и просто оказалось с вопросом о Кондукторе.

— Всё гениальное в простом и простое в гениальном — махнул я на прощание Ахмету рукой и повернулся к Чуме. — Ну что, хлопец? Финишная прямая?

Чума посмотрел на меня и сделал кивок. И мы, нога в ногу, проследовали вперёд к Достоевской, чтоб побывать в итоге там, где ещё не вступала нога человека.

Глава 13. БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ПУТЬ

Достоевская как Обводка и прочие другие станции, была открыта 30 декабря, вот только девяносто первого года. Пять дней прошло со времени, как рухнул Союз и около четырёх десятков лет, как рухнула Российская Федерация и вместе с ней вся планета. Перед тем, как спуститься по эскалаторам, Чума дёрнул меня за рукав. На стене синим маркером красовалось слово «ДИКООБРАЗ». Причём, насколько я знал, надпись сделана с ошибкой. Мы полюбовались ничем не говорящим для нас словом (может, сталкер какой?), пожали плечами и после очередного лязга Робби, возвращавшегося из тоннеля, до которого тот провожал Ахмета, спустились по эскалатору.

Мои представления о цыган до сей поры были немного другими, нежели те, которые дошли до нас ещё с давних времён. Вместо беспризорников и босяков то и дело нам попадались, скорее, купцы, разодетые во всевозможные тряпки. Но на них не читалась та жадность и скрытность, присущая остальным торговцам. К тому же, цыгане ничем и не торговали. Мало того, я не видел нигде прилавков со всякими модными безделушками, вроде скрепок для бумаг. Дома — индейские вигвамы. Около некоторых из них пепелища, как в Вудстоке. Я хотел побольше осмотреть станцию, полюбоваться прекрасными колоннами, облицованными серым гранитом, стенами, сделанными из пепельного известняка, не покорёженные следами от пуль. Неужели, Робби здесь не устраивал питерских разборок? К слову, как он вообще пропустил цыган, ибо на вопрос о Кондукторе до нас никто не знал ответа?

Я повёл Чуму налево в сторону тоннеля. Двигаться нам надо было не вперёд, а назад, потому станция почти сразу оставалась в стороне. Не успели мы прыгнуть на рельсы, как полилась ритмичная музыка. Мне невольно захотелось пуститься в пляс. Чума глянул на меня и всем своим видом показал, что хочет здесь побыть ещё хотя бы минут пять-десять. «Пойдём, проверим, как отдыхают ромалы», — успокоил я бойца и проследовал в центр гуляний.

Да… то, что мне говорили по поводу Петроградской — жопа с пальцем. Особенно после того, что предстало нашим глазам. Роскошная девушка, чертами похожая на представительницу экзотической Индии, в белоснежном свадебном платье следовала к дальнему краю станции. Справа от неё мужчина в смокинге, разодетый точно денди, вёл суженную под руку. Вокруг новобрачных живой коридор из братьев и сестёр. Мне никогда не приходилось бывать на свадьбах, но то, что я увидел, заткнуло бы за уши любого церемониального завсегдатая. Вот он — новый пир во время чумы. Я снова глянул на солдата и невольно засмеялся.

— Братья, ромалы́ пойду посмотрю, как варятся мои думалы́! — внезапно крикнул всем распорядитель свадьбы. Или же тамада.

— Ну как, насмотрелся? — обратился я к Чуме.

— Красиво — боец силой отвёл взгляд от продолжавшейся процессии.

Уйти спокойно нам не дали. Мы пробыли на станции ещё сверх того около получаса, угощаясь булочками и горячим чаем, которые в нас запихивали силой. За такие богатства в любом другом месте точно голову отвинтят, а добродетель обсмеют и закидают камнями, поставив клеймо еретика на всю жизнь. Мы горячо отблагодарили резидентов, в ответ на что нас благословили, и только тогда мы спустились со станции. Не прошли мы с Чумой и сотни метров из положенного километра, как свет начисто обрубило, а рельсы вовсе прекратили тянуться вглубь. Ещё через десять метров показалась последняя путевая лампа. По бокам выдранные с корнями кабели. Я высвечивал кромешную тьму, простиравшуюся на многие и многие десятки метров голого тоннеля, походившего на коридор недостроенного бункера. Или же грота с идеальным овальным контуром стен, построенным тысячи лет назад неизвестной цивилизацией, прибывшей на Землю не иначе, как из космоса.

Чем глубже мы продвигались, тем труднее становилось дышать и создавалось ощущение, будто находишься в чёрной дыре, из которой физически выхода нет. Незадолго до Катастрофы учёные доказали, что внутри чёрных дыр вполне могут существовать планеты, движущиеся по непривычной для небесных тел Солнечной системы траектории. Представьте, как бы перемещалась в пространстве и времени наша Земля, не будь в центре всего светила. Всё указывает на то, что тела, попадающие внутрь хаоса, не исчезают бесследно. Я олицетворял себя с существом, попавшим в иное измерение, иной мир, когда фонарь светил вперёд уже не далее чем на пару метров. То есть то, что находилось через два ничтожных шага от меня, я в уме не представлял. Я пытался довериться шестому чувству, но и оно молчало. Чума шёл близ меня, чтоб просто-напросто не затеряться в вечной ночи. Походили мы на хреновеньких сиамских близнецов, которые до сих пор не понимали, куда попали. Даже звук шагов проглатывала пустота, становилась с тобой единым целым.

Не долго длились мои самые ужасные опасения, переросшие в итоге в реальность. Вначале послышался стук, словно кто-то бил молоточком по шпалам, которых в аду в помине не было. Стук приближался по мере того, как мы сокращали к нему расстояние. Мы с Чумой, закрепив фонарь на плечах, вцепились в оружие и продвигались чуть ли не по минуте на каждые два-три метра. Ровно настолько, насколько свет позволял увидеть обзор. С такими темпами двигаться нам придётся около дня, учитывая то, что тоннель довольно короткий. Мы ускорили шаг. Тело в тот час обдало холодным потом. Я чувствовал, как пульсируют мышцы на шее, а пальцы рук, вцепившиеся в ремингтон, парализовало. Даже вонючая сумка за спиной прибавила килограммов двадцать в весе.

Наконец, когда до источника стука, который к тому времени перешёл на барабанную дробь, оставалось несколько шажков, звук моментально исчез. Я почувствовал, как нечто холодное и необъятное проскользнуло мимо меня и умчалось прочь. Точно молния, я повернулся на сто восемьдесят градусов и увидел перед собой огромного сенокосца на тонких лапках, толщиной не больше швейной нити. Брюхо размером с пивную кружку болталось из стороны в сторону. Я глядел на подёргивающиеся жала. Я знал, что косеножки — хищники и питаются мелкими насекомыми. Вот и обед пришёл прямо в лапы.

Пытаясь подчинить себе руки и ноги, а вместе с ними и мозг, я сделал выстрел аккурат по брюху паучины. Двенадцатимиллиметровый патрон как ни в чём ни бывало застрял в теле. Я почувствовал удар одной из ножек прямиком по телу. Коготки, расположившиеся на каждой из восьми конечностей монстра, чудом не разрезали мне брюхо. Я треснулся головой об стену и вместе с взрывом в затылке, услышал клокот М-16. Лапа, чуть ли не под десять метров длинной, отлетела от брюха и накрыла меня. Чума, понимая, что от оставшихся семи лап не увернётся и человек-паук, побежал наутёк в сторону ещё гущей тьмы. Я же, не успев толком опомниться, катался по земле, пытаясь увернуться от ритмично сокращавшейся оторванной лапы. Вот-вот, и она проткнёт меня насквозь как стрела Робин Гуда.

Прежде, чем подняться, я услышал истошный крик Чумы, оборвавшийся на полуслове. Оставалось бежать, но паук меня уже караулил, загородив собой весь проход. Свет фонаря не мог дотянуться до задних лап. Не теряя драгоценных секунд, я трижды спустил курок. Все три пули под корень оторвали лапы, из чего следовало, что больше половины конечностей лишилось создание. Брюхо хищника, будто качели, замоталось взад-вперёд, и только тогда косиножка завалилась набок и упала на тело. Я спустил оставшиеся в оружии пули в пасть сенокосца. Мутант покорно затих, лишь лапы безумно продолжали сокращаться.

На ходу, перезаряжая винтовку, я пустился в бег, к тому самому месту, где кричал боец. Меня встретила густая лужа крови на земле, но трупа поблизости не было. «Чума!», — кричал я, осознавая, что так и должно случиться. Словно мне априори отведена роль последнего героя на страницах долбаной книжки дешёвого романа. «Чума», — не сдавался я, теряя нить с реальностью. Голова загудела. Твою мать! Да что же это такое?! Зачем я вообще сейчас стою здесь, один, практически в кромешной тьме в Богом забытом тоннеле?! И в то же время снаружи, в интеллигентской столице России, уничтожено всё живое. Всё, вплоть до истории. Мне стало смешно. Я сел на колени и закатился в истерическом смехе. Живот скрутило — то ли от синяка, оставленного пауком, то ли от ненормального гогота. «Я самый трахнутый на всю голову диггер, — сказал я в пустоту. — Над котором посмеялись бы чит…»

Я не успел закончить самому себе адресованную фразу, как справа и чуть впереди от меня отчётливо послышался шорох. Встав на ноги, я без какого либо страха или сожаления шёл на новый звук. 870-я «малышка» заменяла мне руки. Нет уж, пускай Оно меня боится. Я — человек с завода, а она — испорченная машина, которой пора на свалку. И не будет никаких разбирательств, ибо я сам себе судья, адвокат и прокурор в одном лице.

Я уже сталкивался с нечто похожим в самом начале своего пути. В нескольких метрах от меня тоннель плавно перерастал в джунгли, но хозяином тропиков был не лев и не чёртов тигр, а, то ли богомол, то ли кузнечик. Зелёный окрас, лапы с паучьими размерами, усики, продолговатое тело. Я прицелился в голову, но краем глаза заметил ещё одного богокузнечика, выходившего из зарослей коричнево-оранжевых цветов. Голову на гильотину, именно такие растения представляли себе фантасты на Венере, Луне или Марсе до того, как человечество изобрело первый телескоп и обсерваторию. Не об этом же писали Жюль Верн, Лавкрафт, Герберт Уэллс? К Дьяволу их, когда жизнь на волоске.

У всех бывают ошибки, и я тому не исключение. Пуля, вроде бы, шедшая в голову, угодила первому богокузнечику в верхнюю клешню. Та наполовину оторвалась, разбрызгивая вокруг зелёную жидкость. И вот тогда оба мутанта встали передо мной, готовые разорвать врага на кварки. Я прикинул, что успею сделать ещё один залп, и в тоже время понадеялся, что откуда-нибудь высунется полуживой Чума и поможет мне. Но, чему ни бывать, тому не случиться. Вместо оного я одним махом содрал с плеча фонарик, не раз спасавший мне задницу, и бросил его в кусты. Живая тьма обдала меня по рукам и ногам, потому единственным ориентиром послужил для меня луч света, нацеленный на обвитую лианами стену в нескольких метрах впереди. Я притворился Чумой, тьфу ты, статуей, и, казалось, заставил своё сердце биться не быстрее, чем сорок ударов в минуту.

Я по-прежнему стоял на одном месте, не осознавая, перешёл ли на тот свет или до сих пор где-то передо мной две твари, напоминавших мне саранчу. Ответом послужила тень, скользнувшая по стене. Ага, судя по болтающейся лапе, это наш номер один. Во всей ситуации я не мог понять только одного — как мутированные видят в темноте? Если возвращаться к открытиям учёных, сделанными до Катастрофы, то было доказано, что, помимо так называемых огурцов, на дне Марианской впадины обитают вполне живые многоклеточные существа. Доисторические рыбы, похожие на монстров с других планет или чудище Лох-Несса. Светом им служит, как правило, антеннка над головой, но и такой не наблюдалось у богокузнечиков. И, кроме как кромешной тьмы, место ничем не походило на дно Тихого океана.

Отставив размышления позади, я доверился одному из важных чувств — слуху. Как ни странно, первым лёг второй богокузнечик, ибо я слышал его ближе к себе. Пол-обоймы на то, чтоб насекомое смолкло. Тень первого как след простыла. Я старался двигаться как можно тише по направлению к галогенному фонарю, вслушиваясь в малейшие звуки, в том числе в колебания воздуха. Тишина. Больше всего я боялся поскользнуться, в том числе на мёртвом монстре, но угроза ушла в сторону, когда на свету я уже видел носок своих сапог. И в тоже время мутант бежал на меня как ошпаренный. Мне оставалось ждать, когда огромные усы вместе с его физиономией появятся в спасительном лучике света. Ожидание длилось вечность. И оно тяжелее всего давило на психику. Я успел обратить внимание на погибшую кувшинку, росшую у стены. Страшно представить, как она вообще сюда попала.

И наконец настал момент, когда я спустил оставшуюся обойму во второго богокузнечика, последней пулей оторвав уже мёртвому на тот момент насекомому один из его усов. Тело чудовища, заливая всё вокруг своей зелёной кровью (соком?), по иронии упало именно на тот клочок земли, где лежал чудо-фонарь. Послышался треск, который фантомом будет отдаваться у меня в голове пока я не умру. Через секунду я оказался в абсолютной тишине и темноте.

Представьте, что шагаете в беззвёздном космосе, где-нибудь на краю вселенной, в поисках двери, которая вывела бы вас за пределы всего, что существует. В антимир, туда, где мёртвые — это живые, и наоборот. Но заветная дверь не попадается, её вообще не существует, как долгожданной воды в пустыне, так как ваш изнемождённый мозг хочет и видит оазис. Шаг за шагом я продвигался всё дальше и дальше, выставив вперёд себя руки. Я боялся, что не ровен час, как уцелевшая кувшинка оттяпает мне руку, но в тоже время отгонял эту мысль. Таким растениям, не считая радиации, необходим свет. Хотя бы для фотосинтеза. В целом же я прошёл не больше ста метров, занявших не меньше часа. Один раз лиана попыталась обвить мой сапог, но я хладнокровно перерезал стебелёк. Слух, на который я рассчитывал, по-прежнему не работал. Вообще ни единого звука. Как в вакууме, ей Богу.

Через сто с лишним метров я увидел одинокий огонёк за гибридом дерева и куста, посчитавший вначале за галлюцинацию. Тот самый оазис, химера, которую я боялся. Конечно, мне не оставалось ничего, кроме как свернуть с середины пути и обойти куст, росший на стволе. Вначале я не поверил своим ослепшим от внезапного света глазам, но, сделав два ритуальных глубоких вдоха-выдоха, стал действовать рациональнее.

Я подобрал фонарик, который мог принадлежать только Чуме. Догадка оправдала себя, когда там же за кустом я увидел прислонённый к его стволу кокон. Тело бойца наполовину свисало из сумки, вторая часть покоилась внутри. Не зная, как поступить, я на расстоянии вытянутой руки принялся будить солдата дулом винтовки. После третьей попытки боец поднял голову и, прикрывшись ладонью, повернул её в сторону при виде яркого света.

— Рассказывай — отвёл я луч фонаря в сторону; мы же не на допросе. Поскольку, кроме нас с ним, вокруг не наблюдалось ни единой души, Чума не откосил от диалога.

— Я понял, что мне конец, когда паук двинулся в мою сторону, и мне не оставалось ничего, кроме как бежать. Не знаю, сколько я пробежал: не обращал внимания на то, что вокруг, как меня огрело по башке. И вот я… Молох, это что за свиноматка?! — при последней фразе несостоявшийся диггер наконец осознал, где (в чём) находится.

— Не знаю, приятель, не знаю. Ты в коконе.

— Какой к е*еням кокон?! — запаниковал Чума и, точно мыло из рук, выскользнул из сумки.

— Ты точно не знаешь, кто бы мог такое сделать? Может, богомол?

— Да нет же, вон, глянь, шрам на затылке. Вряд ли богомол и иже с ним подобный. Коконы вьют разве что моллюски, гусеницы там. Была бы сплетена паутина, было б проще.

— Постой, ты хочешь сказать, что где-то здесь бродит гигантская гусеница, которая…

Я не договорил. В действительности, на нас полз червяк-переросток. Кожу покрывал толстый слой фиолетовой шерсти. Всё это время оно стояло рядом и выжидало, а Чума, сам не зная того, исполнял роль ни добычи или контейнера для потомства, а приманки. Гусеница разинула пасть и из неё фонтаном повалились мелкие черви, которые заползали к нам под одежду. Боец выхватил из сумки один из карабинов и первым побежал прочь. Я за ним, отстреливаясь по членистоногому мутанту, при одном виде которого хотелось блевать всеми внутренностями и, если поднапрячься, косточками.

Я поравнялся с Чумой, и ныне мы вдвоём, пятясь назад, посылали пули по чудовищу джунглей. От тела отлетали куски шерсти, обнажая светло-розовое мясо. Каким таким местом оно ударило бойца, чтоб тот потерял сознание? Головой? Вот до чего доводит жадность, если гусеница и в самом деле выбрала его приманкой. А монстр послал на нас новую волну червей, вместе с ними не давая нам передышки. Я чувствовал, как каждая травинка и деревце встали против нас. Ещё миг, и сама природа сдавит нас в лепёшку, запустит стебли глубоко в рот и выйдет через глаза так же, как англичане уходят не прощаясь.

Мы давили всё новых и новых червяков и в тоже время палили вперёд. Мне трижды пришлось перезарядить ремингтон, когда я понял, что патронов для оружия не осталось. Я хотел приберечь «малышку» для последних и главных своих свершений, но вместо того послал все восемь боезапасов в рот гусеницы. Пасть впала внутрь. Сам червь неестественно вздулся, словно хотел самоуничтожиться. Шерсть дыбом. Не в силах смотреть на то, что творится, я взял Чуму, вставлявшего магазин в оружие, за шкирятник, и бросился наутёк вперёд.

Так мы бежали минут пятнадцать по бескрайним джунглям. Сумку, из-за которой я мог бы погибнуть, сбавь ход, я бросил в самом начале пути, прихватив заряженный карабин. За поясом ремингтон. Нет, с тобой я не расстанусь. Поняв, что за нами уже никто не гонится, а последний «член на морде» запоздал минут этак на пять, мы с Чумой встали близ бурых кустов, пытаясь отдышаться. Наконец, мы прикинули наше незавидное положение. У обоих осталось по ножу и карабину с магазином на девять патронов с металлической гильзой. Плюс пустой 870-й и полуживой фонарик. Ни еды, ни питья, а я бы всё сейчас отдал за глоток воды. Чума же осмотрел себя подробно на наличие шрамов на теле. «Не хочу, чтоб в один момент из меня вылез Чужой», — заверил солдафон, но я его не очень то понял. Что ж, его дело, к тому же нам необходим был отдых. Я знал, что ту фиолетовую тварь мы всё-таки уничтожили. По крайней мере, доверился шестому чувству. А оно не подводило. «Всё чисто», — обрадовался я не за Чуму, закончившего самоосмотр, а за то, что тот вытянул меня из потока мыслей.

По мои прикидкам, прошли мы больше половину пути. Может, шестьсот метров, когда из растительности остался мох да лианы. Последняя травинка, вновь напомнившая мне кувшинку, повернула ко мне свой бутон и так замерла, навсегда оставшись в ночи. Шестьсот пятьдесят метров, и не единого монстра. Правда, тут и там сновали знакомые нам до боли богомолы, паучки, червячки. И все как один нормальных человеческих размеров. У нас не было целей давить ползучих гадов. Ненависть порождает ненависть. Правда, на отметке в семьсот метров я всё же раздавил одного жучка, и возмездие пришло незамедлительно — фонарик Чумы сдох. Здрасьте, баба Настя! Во второй и последний раз я оказался выброшенным на околоземную орбиту.

Держась друг за друга, как молодожёны на Достоевской, мы шествовали дальше и дальше, а конца и края не наблюдалось. К чёрту приличия, всё равно нас никто не видит, а принципы и пафос могут привести к тому, что до цели дойдёт кто-то из нас двоих, если вообще дойдёт. Теперь я не ощущал самого последнего, того, чего нет в чёрной дыре, с которой аналогий у меня скопилось хоть отбавляй. А именно времени. Оно замерло. Мы могли вернуться обратно и, либо: а) ничего бы не произошло и гулянья до сих пор бы продолжались; б) прошли бы тысячи, а то и миллионы лет, и метро бы функционировало как до Катастрофы. Так же я не имел понятия, сколько оставалось метров до конца тоннеля.

Пройдя нное расстояние за нное время (может, мы на пути вообще попали в параллельное измерение в сравнение с тем, как попадают самолёты во временную дыру?), я завидел долгожданный свет. Опьянённые, мы с Чумой бежали вперёд, падая и поскальзываясь на ходу. Но всякий раз падение смягчал газончик травы и влажный мох. Страшнее было потеряться, но фортуна в данном вопросе всецело заняла нашу сторону.

Радость сменилась разочарованием, когда источником света оказалась горящая бочка. Мы заворожено оглядели её со всех сторон, затем Чума окликнул меня, чтоб я глянул на стену:

— Разрази меня гром, это что за пое*ень? — мурашки оккупировали моё тело.

— Это не пое*ень, а оккультный знак — выходил длинноволосый мужик, одетый во всё чёрное, из мрака. Вслед за ним материализовалась ещё дюжина человек. Все тринадцать на одну рожу, вплоть до тёмной одёжки, сливавшей адептов со здешним сумраком.

Неизвестные люди, назвавшиеся слугами Лиговского проспекта, встали полукругом, прижав нас к стене. Выхода никакого, хотя математически мы с Чумой смогли бы их всех положить из автомата. Но адепты настолько близко пригвоздили нас к стене, что мы не успели бы даже поднять ствола. Языки огня, вырывавшиеся из бочки, одновременно успокаивали и приводили в животный ужас.

— Сколько осталось до Лиговки? — я понял, что стоит хотя бы наладить общение, дабы выиграть какое-то время. С другой стороны, зачем нам оно?

— Так вы почти пришли — отозвался главный у них. — Считайте, что вы на КПП. Но пройти через него можно только одним путём.

— Каким же? — терпеливо ждал я, пока длинноволосый продолжит.

— Всё просто: вы отдаёте нам свою плоть и душу — в руках чернокнижника сверкнул нож с козьей рукояткой и волнообразным по форме лезвием. — Вы должны постичь боль и через неё получить неописуемое наслаждение. Встречу с самим Вельзевулом!

При последнем возгласе адепт высунул свой язык сантиметров на пятнадцать и провёл лезвием по нему. Хуже «Исхода» в питерском метрополитене после Катастрофы были только одни. Похоже, к своему несчастью, мы с Чумой на них как раз и наткнулись, хотя по преданиям с группировкой никто никогда не пересекался. Сатанисты. Культ Вельзевула, Демиурга или, в простонародье, Дьявола. Не признавали они ничего, кроме как жертвоприношений и веру в то, что прибудет сын Антихриста, как две с лишним тысячи лет назад спустился на Землю Христос. Куда, спрашивается, хуже, если всё живое снаружи и так уничтожено? Может, тупо расколоть планету пополам?

За время моих домыслов, не занявших и пары секунд, пока сатанист размазывал кровь с языка по губам и носу, остальные служители Вельзевула обнажили свои ножи. Никогда бы не подумал, что всё, ради чего я творил в своей жизни, оборвётся здесь, от рук оккультников. Выход оставался один. От всей души я двинул со всей дури стволом по яйцам длинноволосого. Он и не успел опомниться, как я схватил его и упёр дуло меж лопаток. Сатанист скулил, пытаясь присесть на корточки, но оружие ему не позволяло. «Терпи, мразь, — сказал я ему по буквам, после обратился ко всем. — Если не пропустите, то вслед за ним каждый из вас встретится с Сатаной. И, поверьте мне, встреча будет не из приятных». Адептов похлеще, чем от цунами в Японии, снесло в сторону. Чума взял их всех на прицел.

— Хм, неплохой ножичек — отобрал я его у чернокнижника. — Учили хоть обращаться с ним? Ладно, повторю вопрос: «Сколько нам осталось до Лиговского»?

— Пять… десять, да, десять метров! — перед лицом смерти все равны и все жалки. И именно в сей момент лучше всего узнаётся человек.

— Почему же мы его не видим? Впереди одна темень. Хочешь наколоть?!

— Нет! — ещё больше заскулил сатанист, прижимая руки к набухшейся промежности. — Там у них гермоворота. Слева звонок, позво́ните, скажите: «Молох».

— Что? — по мне как ток пропустили. Хотя, всё логично.

— Молох — повторил оккультник.

— Допустим, поверил. Поведай, как вы тут вообще оказались? И запомни, не позво́ните, а позвони́те, грамотей. А ещё пафосно так начал.

— Мы дети Лиговского — проводил мимо ушей замечание ведьмак. — Воспротивились воли и морали людей, веганов и лемуров.

— Лемуров? О ком это он? — Чума был сегодня в ударе на вопросы.

— Скоро всё узнаешь. Так, мы с тобой, сатанюга, до ворот, чтоб остальные дали пройти.

Двенадцать адептов расступалось перед нами, как перед персонами нон-грата. Оставшиеся десять метров дались нам без особого труда, хотя шли мы по-прежнему в темноте. Чума от своего сдохшего фонаря решил избавиться сразу, как тот заглох. Свет бочки кое-как ещё просачивался до того места, где тоннель заканчивался. Там же мох не доходил буквально метра до ворот, хотя несколько лиан свисало с них. Сатанист указал налево, в сторону ржавых ступенек, уходивших почти на вершину тоннеля. Надо же, не обманул. «Поднимешься с нами», — приказал я длинноволосому. Чума замыкал восхождение.

Когда последняя ступень была достигнута, я оглядел панораму. Группа сатанистов стояла в нескольких метрах от лестницы и глядела вверх. Вот они — последние и единственные. Я было потянулся к звонку, как Чума решил пооткровенничать. Так и так, от банального волнения, распиравшего меня, я и сам хотел побольше оттянуть решающий момент.

— Молох, а ты знаешь, что мы могли бы погибнуть ещё на Владимирской? — начал он.

— Не совсем тебя понимаю.

— Представь, что все события в жизни ведут к какому-то одному конкретному знаменателю, выбору, повлиявшему бы на всю оставшуюся жизнь. Ещё давно я читал в старых газетах о случае, имевшим место в 59-м году, когда разбился самолёт, на котором летел один из первопроходцев рок-н-ролла Бадди Холли. Тем рейсом так же следовал выдающийся музыкант, с которым сотрудничал Бадди — Большой Боппер. Он мог бы не садиться на тот роковой рейс, но выиграл билет на самолёт, подбросив монетку. А теперь вообрази, что все события, не только в его жизни, но и во всех остальных, были устроены так, что именно в ту ночь жизнь Большого Боппера зависела от того, как упадёт монетка.

— Допустим. И к чему ты ведёшь?

— Тогда, на Владах я знал ответ на первый вопрос Робби по поводу убитой сестры. Мне задавали такой тест, когда я жил в «Радиусе», ещё до встречи с Ахметом, но не объяснили всей сути. То, что пройти его можно только ответив неправильно. И когда вы с Ахметом спорили по поводу вопроса, мне почему-то показалось странным, что всё так просто, и про себя проговорил детскую считалку. Я не знал, сколько в ней слов, пусть она и была короткой, и задумал, что, если нечётное количество — не говорю ответ, если чётное — говорю.

— Вышло, что нечётное — ответил я за бойца.

— Вот именно. Я понимал, что кто-то из вас в любом случае даст ответ. Теперь понимаешь, что значит всего один неправильный выбор, когда мы втроём по воле судьбы оказались в одном месте, в одно время. Будь чётное число, вспомни я не ту считалку, сейчас бы наши трупы, скорее всего, Робби повёз куда-нибудь в тоннель на съедение крысам.

— Голова кругом. Какой ответ хоть правильный в итоге?

— Всё просто: она убила свою сестру, чтоб на похоронах снова повидаться с незнакомцем.

Я ничего не стал отвечать. На всё судьба Божья, вот только вопрос в одном — кто её вершит? Мы своими поступками и решениями? Или случай в виде монетки или количества слов в поговорке? Я нажал на звонок. После гудков послышалась тишина. Ни здравствуйте, ни до свиданья. «Молох», — сказал я в пустоту, и замок тут же щёлкнул. Яркий свет просачивался сквозь образовавшуюся в двери щель.

— Беги — сказал я ведьмаку, стоя у приоткрытой двери в страну лемурии.

— И его ты тоже так просто отпустишь? — смотрел на меня Чума, видимо, припомнив Минотавра, в то время как главный уже сошёл со ступенек.

— Да нет — задумался я, давая оккультнику форы. — Он Иуда — это раз, а второе…

— Что второе? — переминался солдат с ноги на ногу, когда чернокнижнику оставалось всего ничего до того, как попасть в объятия своих адептов.

— Он забыл свой нож — что есть силы я метнул клинок вниз.

Секунду спустя, пройдя через заросли длинной шевелюры и толстого слоя черепа, лезвие вышло изо рта сатаниста. Оккультник сделал несколько шагов вперёд, постоял, подумал, и после сего его мёртвое тело с достоинством прибрала мать сыра-земля.

Глава 14. ТРИ ТОВАРИЩА

(день спустя)

— Почему вы выбрали нас?

— Понимаете, ваша сила нам как никогда нужна. С Отчуждёнными не удаётся договориться, они не пойдут ни на какие радикальные шаги, а понадеяться на анархистов с Нарвской и Кировского всё равно, что открыть ящик Пандоры. Правда, остаются ещё каннибалы, но вы сами понимаете абсурдность одной только мысли. Вы — лучшая кандидатура, кто бы что ни говорил о вашем невмешательстве в дела подземки.

— Вот оно что. Как я понимаю, вы хотите развязать войну Приморскому и Гражданскому Альянсам и с ними прихватить сопутствующие станции?

— Как бы вам сказать. Не совсем развязать. Порой успех в войне зависит от того, жив ли лидер или нет. И кого поставить на его место. Кто бы заменил Ленина в семнадцатом году, Гитлера в тридцать третьем или того же Цезаря в дохристианскую эпоху? Убрав главный винтик, и, поставив за место него свой, мы сможем заменить устаревшую машину. Подчинить её себе и своим интересам. Поэтому нам так нужны ваши ресурсы для нанесения совместного удара по верхушкам Альянсов.

— Кто ещё участвует в войне и какова наша цель?

— Насколько я знаю, вы сотрудничаете со станциями отрезка Фрунзенская — Московский проспект. Предлагаю консолидировать силы.

— А остальные?

— Поверьте, Геннадий Андреевич, у меня есть на примете три товарища, способные, каждый по своей причине, забраться в сердце неприятеля и нанести ему там поражение. Первый возьмёт на себя бордюрщиков, второй вторгнется на Садовую, перекрыв кислород Узлу, а третий нанесёт удар по Приморским. Поверьте, каждый из них уже или скоро выдвинется в путь.

— Три товарища. Хм, хорошо звучит. Последнее: какая выгода нам, коммунистам?

— Расширение границ, нейтралитет. К тому же сведе́ние личных счётов за потерю Железного Феликса и Владлена Степановича.

— Товарищ Молох, есть ли уверенность в том, что веганы не предадут?

— Более чем, Геннадий Андреевич. Я им ещё до конца не поведал истину. Самую главную.

— Вам виднее. Мы выдвинем свои войска на слияние с Московским проспектом сегодня с отбоем света. Слыхали о ночи длинных ножей? Символично, не правда ли? Но мы, конечно, не национал-социалисты и дело наше правое.

— Ещё как правое. Самое время выгребать метлой подземку от скопившегося хлама. К слову, если вам попадутся сторонники «Исхода», режьте их без предупреждения.

— Учтено. До скорого, Молох.

— Всего доброго, Геннадий Андреевич.

Я повесил трубку и с облегчением вздохнул. На меня смотрел Чума, словно ждал, пока я закончу разговор, который вскоре поставит точку во всём и вся.

— Кто такой вообще этот Геннадий Андреевич? — спросил боец.

— Лидер Звёздной — ответил я коротко Чуме и, слегка обмозговав, добавил. — Наверное, самый старый человек в метро: ему почти сто лет.

(сегодня)

Церемониальная процессия затянулась на день. Именно столько потребовалось на то, чтоб похоронить Сашку и за алюминиевой кружкой со жгучим «Блэк Лейблом» обсудить с Мамонтом и «кушеточником» по имени Борис план послезавтрашних действий. Чулок не выходила из больничной палаты, но и не отказывала себе в алкоголе. Ближе к полуночи разрешились все споры, после чего литовку оставили одну.

Сон не шёл, и девушка усердно разглядывала своды палатки, мельчайшие складки материи, вспоминая всё то, что с ней происходило с момента, когда она встретила на Садовой Кензо с Владленом. Затем на Волковской Молоха. Жаль, что диггерша остановилась всего в паре километров от места, где произошла встреча, перевернувшая всю её жизнь. Но больше всего хотелось вернуться на лестничную площадку дома номер шесть по Белы Куна, между пятым и шестым этажом, когда Чулок ощутила вкус обветрившихся губ Молоха. И звёзды снова мчались по кругу, угасая и рождаясь на свет. Так женщина не ощутила, как наступил следующий день. Всё равно, что моргнуть и проглотить целиком ночь.

Необходим был день для реабилитация и затягивания шрамов, потому солдат вставала с кровати лишь несколько раз, и то по личной нужде. Всякий раз Дунайский проспект встречал сонным молчанием. Литовке казалось, что она слышит свист ветра за бетонной плитой, навечно замуровавшей путь туда, на юг. И там, за плитой, находится та самая граница вселенной, дверь, за которой путь в иное измерение.

На станцию звонил Молох и заверил, что сегодня же обеспечит поддержку со стороны коммунистов. Чулок не очень доверяла им, но на войне все способы хороши. Диггер же разговаривал с Мамонтом. Та, в свою очередь, передала разговор ей и Борису. Последние детали утвердились ещё до второй половины дня. И вновь бойца оставили в одиночестве, заставляя отчитывать бесконечно длившиеся секунды, минуты, часы. Ей Богу, хуже, чем в поезде Москва — Владивосток. Уже к семи вечера в последний раз покои бойца посетила медсестра, принеся скромный ужин. Ещё через час литовка смогла проститься с Сашей.

— Я тебя толком не знала, как и ты меня, но, уверена, Саш, ты была хорошим человеком — Чулок взяла горсть земли и бросила на могилу.

Перед отбоем заглянули Костя с Алей, заверив, что они «готовы на все двести» к предстоящей войне. По сути, такое желание испытывала и сама Белый Чулок. Ребята ушли, и девушка в какой для себя раз осталась в компании стен и холодной койки, в одной из шести палаток погрангородка. Ничего, теперь только пережить ночь. Вероятно, удастся повидаться с Молохом, пусть их даже убьют на месте встречи. А судьба, в конечном счёте, благоволила, и солдат через минуту другую отправилась на встречу с Морфеем.

Утром следующего дня состоялись сборы. На Славу прибыл конвой с президентом Международной. Чулок наслышалась о главе соседствующей станции как о мудром тактичном человеке. Сына своего он назвал Славой: ежу понятно, в честь чего. Но ни его, ни самого президента литовка в глаза ни разу не видела, посему выпадал замечательный шанс познакомиться хотя бы с одним из них. Оружие оставили на Дунайском, прихватив с собой разве что связку гранат, отданную три дня назад Ахметом. Случись неприятность, Славку, который на время войны прятался где-то здесь в погрангородке, придётся защищать всеми оставшимися силами. Литовка оглядела палатки в надежде застать будущего правителя Международной, но, кроме как Кости и Али, так никого не заприметила.

Вчетвером на вагонетке: диггерша, Мамонт и проводники, «готовые на все двести», отъехали с Дунайского. Часы на отметке в 6:00. В 6:07 показал личико проспект Славы. По-прежнему не отступал страх перед Обходчиком, будто он рядом, и вовсе не спит, а выжидает, кому бы оторвать башку. Но чувство тревоги с позором сдалось, когда солдат с командой попала на вторые сборы, на сей раз масштабные.

— Чулок, можешь не волноваться, ты знаешь президента Международной — заверила девушку Мамонт, пока та просачивалась сквозь толпу, начинённую до зубов карабинами да казачьими шашками. По всей видимости, соседняя станция тотально снабдила Славу не только своими рекрутами, но и военной техникой.

— Я не могу его знать — не отступала литовка ни на шаг. И вот тогда женщина увидела перед собой главаря соседей, и комок облегчения в тот же миг спал с души. Перед ней, улыбаясь, стоял «кушеточник» Борис.

Через семь минут, после непродолжительной речи глав обеих станций, толпа выдвинулась в тоннель. Белому Чулок досталось почётное место вместе с Мамонтом и Борисом в вагонетке, на которой они приехали. Теперь же дрезину вёл неизвестный доселе старичок, так же не обделённый личным карабином. Дедок не издал ни звука, словно перед ними сидел робот и покорно вёл машину позади толпы, то и дело сбавляя ход, дабы ненароком не задеть кого-нибудь из добровольцев. Шли не только мужики, но и дети, и женщины. В общей сложности, человек пятьдесят пушечного мяса. И что им мешает вот такой компанией, скажем, обследовать опасный тоннель Слава — Дунайский? Ответ так и не пришёл в голову литовке, ибо впереди уже сверкали огни Международной.

Остановку сделали ещё на двадцать минут, чтоб пополниться рекрутами, доведя счёт до ста, и согласоваться в планах. Чулок понимала, что то была последняя остановка перед битвой. В 6:45 дрезина покатилась по станции и, из-за большого потока людей, к сорок восьмой минуте въезжала в рот тоннеля. Чем меньше километров отделяло диггершу от воинствующей Бухарестской, тем сильнее сжималось сердце. И, как счётчик Гейгера в самом безнадёжном месте на Земле — городе Припяти, росла уверенность.

Первые выстрелы посыпались ещё до того, как стрелки часов дошли до отметки в семь утра. Чулок глядела вперёд тоннеля, на макушки голов, то и дело мелькавших вспышек впереди, и не могла ничего поделать. Как объяснили Борис с Мамонтом, тактика «лидер впереди» не совсем в данном контексте уместна. Акцент делался на количестве, а не на качестве. Вероятно, метод работал, так как уже в долгожданные семь утра, точно по плану, первые ряды повстанцев ворвались на Бухарестскую. Литовка хотела подогнать вагонетку, но не могла. И лишь затем женщина, не в силах ждать, спрыгнула с машины и побежала по рельсам вперёд. Вслед за ней бросились оба президента, понимая, что их выход настал.

Бухарестская, превратившаяся в модель Сталинграда сорок второго года, была заранее обезглавлена потерей Рипли и, в том числе, её личной охраны с постами КПП. Диггерша, не обращая внимания на то место, где её чуть не убили, ворвалась на станцию, методично подстреливая восставших резидентов. Перед глазами сверкали шашки, а вслед за ними, подлетавшие в воздух, культи рук и ног. Воздух окрасился красным, как на придурочной картине Малевича. Литовка отсчитала девятерых застреленных прежде, чем бок о бок Борис с Мамонтом возвещали об оккупации станции. Быстро и внезапно, как захват немцами Брестской крепости, только тогда бойцы сражались куда отвержение.

На дальнем краю станции продолжались упорные бои. Солдат открыла счёт первой десятке в нескольких метрах от дальней торцевой стены. Дома и прилавки сжигались на месте, где-то бесцельно подрывались гранаты. Подбирались патроны и запасы воды, последние из которых тут же уходили в желудки бойцов. Среди сей вакханалии из тоннеля, ведущего к Волковской, выбежали остатки обороны Бухарестской, впечатляющие по своей численности составом. Уже президенты поравнялись с Чулок и, как все, подставляя свою грудь под пули, отстаивали захваченную станцию. Как причитал Ильич: «Захватить власть легко, куда труднее удержать её». Солдаты Международной и Славы валились на гранитный пол с такой же интенсивностью, как защитники оккупированной станции.

Перекрёстный огонь продолжался бесконечно долгое время. Возможно, он занял не больше минуты, но казался сражением на весь день. Смельчаки бежали вперёд с шашками наголо и останавливались в нескольких шагах от оборонявших тоннель. Разрывая в клочья плоть, вылетали кишки, а мозги залепляли стены, потолок и даже лица. Казалось, нет тому конца и края, как откуда-то к Чулок вышел Костя с изрешечённой Алей на руках. Девушка была жива, но она, как и её жених, не понимала, что для них всё закончено. Глаза Али смотрели на того, кто должен был стать её мужем. Взор обратился в потолок, чтоб отныне не созерцать этот безумный в квадрате мир. Клокот, вырывавшийся из остервеневшего бойца, затмевал звуки выстрелов. Костя взял гранату и, выдрав зубами чеку, пошёл с ней в тоннель.

На мгновение всё стихло. И всего в один момент несколько десятков человек наблюдало за индивидом, в одночасье потерявшим всё, ради чего тот жил. Первыми продолжили огонь тоннелевские. Сотни пуль градом обсыпали тело Костяна, но они его не останавливали. По шажку он двигался вперёд, так и держа в руках лимонку. Тело представляло решето, одна рука отлетела в сторону, но ноги несли вперёд: осилили то расстояние, до которого не добегали солдаты с шашками. Раздался взрыв, после чего сепаратисты уже в упор добивали последних защитников. Литовка глянула на часы. 7:19.

Времени на то, чтоб разгребать тела не оставалось в виду того, что выстрелы эхом должны были пронестись по всей питерской подземке. Чулок с Мамонтом отнесла в сторону Алю: туда, где не было тел. «Покойся с миром», — произнесли девушки в унисон. Тело Кости найти не представлялось возможным, разве что оторванная рука говорила о том, что перед бойцами частица человека, ставшего героем неизвестной войны. Борис крикнул, чтоб поторапливались, и лидеры вновь сели в вагонетку. Но теперь ехали втроём, так как старика с ровной дырой во лбу пришлось выбросить из дрезины. Где-то без пятнадцати восемь вагонетка подъезжала к стене из трупов. Машину пришлось оставить здесь. Ещё какое-то время заняла переправа через глухой пост КПП.

На Волковской остатки взвода в количестве шестидесяти, от силы семидесяти человек оказались к восьми утра. Всё шло по плану. Своеобразную рокировку пришлось совершить на Бухарестской, оставив там часть войска, а с собой прихватить тех, кто решили сражаться на стороне повстанцев. Чулок смотрела себе под ноги и была не в силах сдержать злости. На рельсах в кругу каких-то непонятных марсиан лежало тело Рипли, словно её мёртвую тащили от поста. Грязные свиньи! Бухарестские не удосужились даже похоронить своего президента, хотя знали, где тело. А тут как тут со стороны эскалаторов, выводивших на Касимовскую улицу, выбегало несколько уродцев без кожи, которых солдаты без труда положили. Последнему, юбилейному тридцатому, Белый Чулок снесла голову позаимствованной казачьей шашкой. Макушка взлетела в воздух, а из обрубка шеи ещё долго хлестала кровь. Пользуясь случаем, девушка приберегла для себя саблю.

Похоронив Рипли в стене из тел, ограждавших станции, которые придётся вскоре рассекретить, толпа поспешила на Обводный. На сей раз Чулок, Борис и Мамонт по праву взяли на себя роль полководцев, ведя толпу, как к победе, так и к тому, чтоб просрать своё Ватерлоо. Диггерша, ловко орудуя шашкой, разрубала на части неправдоподобно огромных крыс, то и дело преграждавших дорогу. И вновь стоило дивиться, из каких таких берлог они повылезали? В счёт же записывать грызунов литовка не стала. Так, сохраняя тишину, в половине девятого купчинская армада вторглась на территорию Обводного Канала.

(два дня назад)

Как и предсказывал Молох, в тоннеле Ахмету составил компанию жмурик-каннибал. На протяжении всего пути просветовский не давал покоя кавказцу, всякий раз удирая от луча света, настигавшего его. Солдат пожалел, что не оставил себе оружия, так бы путь занял куда меньше времени. Путник ждал, пока слепой подберётся поближе, чтоб всадить нож тому прямиком в кадык. Но у врага быстрая смерть не входила в планы, потому тоннель выдался напряжённым, как тогда, на Дунайском проспекте. Но каннибал, ровным счётом, не представлял никакой угрозы.

За двадцать метров до поста КПП, когда отчётливо виднелся свет соседствующей станции, Ахмет остановился, вслушиваясь в тишину. Не хотелось оставлять заблудшую душу в живых. Брат Вано понимал, что преимущество в слухе далеко не на его стороне, но оставалось же зрение. Каннибал подошёл совсем близко, обогнув бойца сзади. Ахмет, выставив нож, резко обернулся, и свет фонаря выхватил покорёженную рожу того, кто когда-то являлся человеком. Абсолютно белые глаза, не моргая, смотрели в упор на кавказца. И как только такие смогли вышвырнуть бордюрщиков за пределы Чёрной Речки? Боец хотел было покончить с мыслями, оборвав жизнь слепому, но рука не поднималась.

— По-о-о-мо-ги — раздалось из уст каннибала. Ахмета как парализовало, ведь он почему-то думал, что просветовские, как и веганы, физически не способны к речи.

— Кто здесь? — теперь кавказец ни на шутку переволновался при наличии нового источника звука, доносившегося со стороны КПП. Опасения оправдались, когда один из патрульных шёл навстречу им, перезаряжая М-4.

— Не стреляйте! — поднимал Ахмет руки, не спуская глаз с каннибала. Тот же, в свою очередь, последовал примеру бойца, вытянув вверх конечности.

— Кто вы? — дневальный приблизился вплотную. При виде жмурика, он нацелил ему дуло в грудь, держа палец на спусковом крючке.

— Постой! — не дал путник спустить курок. — Я — Ахмет, брат Вано. А это мой пленный. Мы с братом давно не виделись, вот хочу его повидать, да заодно живой трофей доставить. Каннибал не представляет опасности.

— Не представляет, говоришь? — долго смотрел москаль на непрошеных гостей. — Ладно, так и быть, я вас конвоирую на станцию для дальнейшего расследования.

Так даже было проще, разве что просветовский, свалившийся на голову, путал карты. Ахмет не хотел становиться своим братом, убивая каждого безоружного, пусть тот не от мира сего. Втроём они без труда пересекли пост КПП, где впереди встречала долгожданная Площадь Восстания. Но времени любоваться обителью не нашлось, к тому же Ахмет в своё время и так всё повидал, а каннибал, кроме необъятной чёрной пустоты физически ничего не мог лицезреть.

Отрезок, на время которого кавказец чувствовал на себе колкие взгляды резидентов, заканчивался на середине станции. Впереди эскалатор, выводивший к Маяковской. Поначалу жмурь споткнулся о первую ступеньку, вызвав волну хохота со стороны местных ублюдков, затем, получив пинок от конвоира, одолел все имевшиеся ступеньки. Маяковская — станция закрытого типа, находящаяся на Третьей ветке: между приморскими и веганами. Агрессивное оформление станции придавали красные тона. Справа на стене портрет поэта, перечёркнутый какими-то вандалами чёрной свастикой. И здесь не обошлось без ненавистных взглядов и разговоров за спиной. Но длились те недолго, ибо нужный домик оказался почти на границе с Площадью Восстания.

Дневальный ушёл, позлорадствовав ролью Павлика Морозова, оставив пленных в компании военных. Ахмет чувствовал, как жмурика колотит с пят до головы. Никто не хочет умирать, пусть даже образ жизни напоминал землеройный. Брат Вано глядел на прокуренные лица москалей, в надежде найти знакомую рожу, и, хула Богу метро, нашёл. Игнат, с которым прошло детство как Ахмета, так и нынешнего властителя, улыбался во все тридцать два зуба от нежданной встречи. Остальных, за время своего изгнания, боец так и не узнал, хотя понимал, что перед ним собрались все шишки, кроме самой главной.

С чувством, с толком, с расстановкой, кавказец объяснял Игнату и всем присутствующим, в том числе напуганному до остервенения жмурю, о том, что против Площади Восстания готовится война. Причин называть не стал, ибо никому не доверял, кроме как своему брату. В знак преданности Ахмету, якобы, пришлось взять в плен каннибала, который владеет секретной информацией. Но поведает он её только Вано. После окончания легенды воцарилась тишина. Даже просветовский, понимая, что есть ещё шанс на пощаду, более-менее успокоился. Наконец, посовещавшись, Игнат изрёк.

— Будет тебе встреча с Вано. Вступай на Чернышевскую, он там. На посты мы доложим. Только одно но: у тебя есть с собой оружие?

— Есть — решил боец брать на честность, хотя дивился, как так дневальный не обыскал их со слепым. Вот и думай, кто слеп как безголовая, но ещё живая курица. — Нож.

— Придётся сдать — сверлил друг детства глазами. — Ахмет, не подумай, что мы тебе не доверяем, но уж больно долго ты отсутствовал. И, признаться, твоя история выглядит чересчур уж просто. Как будто ты её только сейчас придумал.

— Так и есть — улыбнулся кавказец, сдавая холодное оружие.

— Ты тот безумец — ржал Игнат вместе со всеми собравшимися военными. — Скажешь ещё. Забирай эту мёртвую душу с глаз долой и бегом на Чернышевскую.

— Да пошёл ты — не прекращая лыбиться, пожал брат Вано руку Игнату и вместе с каннибалом покинул помещение.

На сей раз жмурика вёл Ахмет, дабы тот не рухнул со ступенек эскалатора. «Бей калек и уродов!», — решил москаль, шедший по эскалатору, показаться самым умным, на что кавказец спустил его со ступенек. Раздался треск. Бедняжка сломал шею. Пока зеваки собирались около тела, не пойми — мёртвого или живого, солдат и впервые довольный жмурик шествовали по Площади Восстания. Негласная столица безумия. Через минуту показался пост КПП, когда на всю станцию раздались крики со словом: «Убили».

— Кого это там убили? — засуетился патрульный, пока гости стояли у поста.

— Да там, один алкаш спустил другого с эскалатора — изрёк кавказец.

— А, понятно — смотрел постовой как на Ахмета, так и на жмуря. — Что ж, тогда проходите.

Десять минут ушло на то, чтоб без приключений приблизиться вплотную к посту Чернышевской. И столько же ушло на то, чтоб новость о том, что совершил боец в столице, долетела как до соседней станции, так и до Вано.

(сегодня)

Хиппи, входившие в состав Купчинского Альянса, но в тоже время жившие сами по себе, проявили исключительную оперативность и понимание. Если бы они не выступали против войны, а сразу действовали, то им бы можно было почётно дать звание самой организованной армии в метро. Даже железобетонная оборона военмедиков не устояла бы, не говоря об анархистах и прочей бандитской погани. Сборы заняли не больше получаса. Ещё полсотни рекрутов пополнило состав непобедимой армады, хотя каждый понимал, что история полнится случаями, когда целые армии разбивались в пух и прах куда меньшим составом. Легионы, априори подразумевавшие под собой то, что они выдвигаются под знаменем Сатаны.

На Обводном оставалась самая меньшая часть защитников, что вызвало споры, ибо станция являлась пограничной. Детей-цветов было разве что чуть больше, чем оборонявшихся на Дунайском. Основной заслон решено ставить на Звенигородской. Там же устроить колонию, не смотря на близость к Минотавру. Но что сделает один против полсотни? Пусть даже у того был бы пулемёт Максима, когда колонисты закидают зверя шапками. Перед тем, как вести толпу дальше, Чулок остановил седовласый старик.

— Будь осторожна в чувствах своих.

— Я не понимаю.

— Молох, он здесь проходил пару дней назад. И он с другом в большой опасности.

— Где мне его найти?

— Ступай на Лесную, спроси мэра. И помни, что Молох не тот, за кого себя выдаёт. Истина, которую он поведал, не ведает границ для зла.

— Откуда вы всё знаете? — литовка затаила дыхание.

— Это всё равно, что объяснять слепому, как я вижу мир — глубина взора старца таила в себе целую вселенную.

— Но будущее нигде не прописано — ответила диггерша и поспешила к Борису и Мамонту. Глава Вудстока ещё долго смотрел вслед удалявшимся бойцам, не переставая одаривать толпу перевёрнутым крестным знаменем, пока солдаты окончательно не скрылись в тоннеле. Мало кто ведал, что перевёрнутый крест — христианский символ, не имеющий ничего общего с сатанизмом и всякой чепухой, опутанной вокруг данного «изма». Именно на таком кресте казнили в своё время Святого Петра в знак уважения к Иисусу Христу.

Двигались спартанцы размеренным шагом, как на прогулке по парку. Не хватало разве что лиственных деревьев вокруг да белок, умещавшихся бы на ладони, а не размером со взрослого питбуля. Кто бы мог подумать, что такие создания раньше питались орешками, а не черепными коробками заблудших сталкеров и диггеров. Конечно, мозги вкуснее, чем сердцевина ореха. Но никаких мутантов и, тем более, белок в тоннеле не оказалось. Чулок даже заскучала по тому, что шашка оставалась без дела. В десять минут десятого показалась Звенигородская. Литовка чувствовала, что здесь не так давно проходили Молох, Ахмет и Чума. Теперь их осталось двое, если правильно понимать того старца. «Наверняка, кавказец пошёл мстить Вано» — просвистела мысль у девушки в голове.

После небольшой суматохи решили на время оставить Бориса главным на станции. К тому же требовалось захватить Садовую, когда остальной Узел можно без труда подчинить сарафанным радио и железной рукой амазонок: Мамонта и Чулок. Кушеточник оставил с собой около сорока бойцов, в основном хиппи. Вот она — первая колония Звенигородской. Дай Бог не повторить судьбу целого отряда, исчезнувшего в тумане Норфолка во времена Первой Мировой.

Солдаты, под эгидой двух женщин, составляли в основном хиппи, проявившие вдруг всплеск к насилию. У каждого со временем просыпаются свои навыки, о которых человек не то, что не подразумевал, а всячески искоренял. Но мозг, как таковой, понять невозможно. Так же как индивид не в силах до конца понять самого себя — зачем он делает те или иные поступки, почему живёт в этом метро и поклоняется его Богу. Шестьдесят с лишним человек ровно в 9:33 вошли в последний на предстоявшие планы тоннель.

Переход выдался ещё скучнее, чем предыдущий. Казалось, назло попрятались крысы и летучие мыши по своим углам. А так хотелось размяться перед предстоящим побоищем. Тоннель от Звенигородской до Садовой занимает около 930 метров. И ни одного чудика, что непривычно для слабо неизведанного тоннеля. Кое-где, правда, стены покрывали мох и лианы, но они не представляли угрозы. Уже без четверти десять прорисовалась обитель.

— Дамочка, приобретаем Да Винчи — ни о чём не подразумевающий купец налетал на Чулок. Литовка, в отличие от самого продавца, его узнала. Подбитый нос украшал морду. Позади покошенный прилавок и «баба с младенцем» как главный лот.

Взмахом сабли диггерша аккуратно сорвала торгашу голову с плеч. Создавалось впечатление, что картина с Мадонной и ребёнком неуязвима, ибо потоки крови заливали всё, что можно, кроме полотна. Когда же голова спикировала на землю, толпа, точно по залпу Авроры, кинулась на станцию, уничтожая всё на своём пути. Вот так на глазах меняется история: сто с лишним лет назад крейсер палил по Зимнему, сейчас достаточно одной скошенной головы и галлона крови подобно красному фонарю истории.

Не прошло десяти минут, как половина станции вплоть до перехода на Спасскую была отвоёвана сепаратистами. Немедленно создавался заслон из того, что уцелело в ходе тактики «выжженной земли». Прежде, чем двинуться дальше, дабы перекрыть тоннели и последний переход к Сенной, пришлось отбить две атаки со стороны Четвёртой линии. Непропорциональные потери стали на руку мятежникам, не смотря на численный перевес купцов и прибегавших солдат. Количество жертв Чулок с четверти сотни тут же перепрыгнули до полсотни, после чего женщина сбилась со счёту.

Ближе к десяти утра оккупанты приблизились к Сенной, не давая защитникам Синей ветки прорваться на станцию. Там же потеряли Мамонта: шальная граната угодила точно под ноги. Спустя мгновение президент Славы лишилась обеих ног. Литовка одна оттащила женщину в сторону, так и не успев при этом проститься. Мамонт к тому времени была мертва, лишь культи какое-то время продолжали нервно пульсировать.

Точно Жанна Д-Арк, встав впереди остатка повстанческого войска, Белый Чулок отбивались от яростных атак сенных. Садовая к тому времени перешла в руки Купчинскому Альянсу. Последние потери среди КУ пришлись спустя полчаса после отпора Четвёртой ветки. Случилось то со стороны Спасской. Двадцать смельчаков во главе с диггершой, выстраивали мощные редуты и стены из трупов. Благо, последнее не в первой приходилось делать. Будучи к одиннадцати часам укрепления стали готовы, и в то же время со стороны Звенигородской и южных станций пришло подкрепление в размере тридцати-сорока человек. Если верить Молоху, часть веганских, сражающихся за юг жёлтой ветки (вплотную приблизившись к грибникам), также укрепит мощь повстанцев, сведя на нет сопротивление Спасской. Так и так, пробиться на КУ можно было теперь только через Узел, одно из звеньев которых всецело контролировала горстка хиппи и до селе никому неизвестный Альянс во главе с Борисом.

К двенадцати состоялись переговоры, в ходе которых Борис, пришедший со Звенигородской, дал понять, что станция отходит во владения мятежников. Параллельно состоялись похороны Мамонта и передача полномочий по Садовой в руки Белого Чулка. Борис де-юре торжественно провозгласил себя единоличным правителем Бухарестской — Дунайского, оставив, как и обещал, владения на Обводном хиппи. Плюс Звенигородская шла им в придачу, оставляя, как и раньше, Волковскую нейтральной станцией.

К тому времени, уничтожая всех и вся на Спасской (оставив независимыми на Четвёртой ветке три станции: Дыбы с загадочной Народной и Театральную) подтянулись веганы. Орды солдат-переростков, словно с другой планеты, маршировали по Садовой. Сенная, остававшаяся последним оплотом сопротивления на Узле, не догадывалась, что вот-вот с юга на неё начнётся наступление коммунистов. Последние, в свою очередь, собрав за ночь отряд с юга Второй ветки (побрезговав рабочими с Купчино), с тяжёлыми потерями отвоевали Техноложку 2. Размазжывая черепные коробки прикладами и штык-ножами Калашей, армия Товарищей, ликуя, выходила к блокпосту на Техноложке 1. Так вершилась, утопая в крови, история: под бой аплодисментов.

(два дня назад)

На подходе к Чернышевской прямо на железнодорожных путях начинались пепелища. Приходилось буквально обходить стороной горки пепла и человеческие кости. Как известно, последние воспламеняются при температуре, превышающей тысяча сто градусов: даже в печах крематориев кости сгорают не всегда. В воздухе ощущался запах гари и поджаренного мяса. Ахмету временами приходилось протирать слезившиеся от зловонного запаха глаза, чего не скажешь о жмуре, которому было всё по барабану. Неужто, обоняние вместе со зрением также решили взять отгул длиною в жизнь?

— Тебя как звать то? — решил отвлечься от мыслей Ахмет. Казалось, запах сведёт с ума, в то время как ненависть к брату усилилась в бесконечность и больше.

— Не-е-е по-о-омню — другого ответа не стоило ожидать.

— Хорошо, будешь у нас… — пока Ахмет думал, слева показалась платформа. На посту никого. — Иисус, Мария и Иосиф плотник!

— Иииису-уу-с? — протянул каннибал.

Брат Вано пропустил последнее слово мимо ушей. Чернышевская, запомнившаяся Ахмету во время жизни в метро, мало чем походила на то, что предстало глазам. И дело даже было не в кострищах и не в том, что местные танцевали и спали на костях. Первое, что бросалось в глаза — цвет станции. «Как однажды Жак-звонарь головой сломал фонарь». Все цвета радуги переливались в подземной колыбели, превратив её в подобии диско. Похоже, каннибал тоже что-то разглядел, вперившись пустыми глазницами в своды станции. Россыпь гирлянд обрамляла станцию с пола до потолка.

Местные, в отличие от столичных, ничем не проявляли виды на чужака со жмурём. Невольно в голову пришла ассоциация с тем, что если Восстания — Москва подземки, то Чернышевская её Питер. Только будущее стало прошлым и мы попали во времена опричнины или же царствования Цепеша. Военных нигде не наблюдалось, если сами жители, конечно, не обладали чрезвычайными полномочиями, а именно вынесением смертного приговора без суда и следствия.

— На кострище ведёшь его? — внезапно обратился старик к Ахмету. Тот самый, который с вечность назад предлагал Молоху лучшее место с видом на аутодафе.

— У него есть имя — не растерялся кавказец. — Иисус. А теперь, дедуль, подскажи, где мне найти Вано, а я тебе забронирую место в первых рядах.

Ахмет сам не представлял, что попадёт в точку, когда глаза у старика загорелись Вифлеемской звездой. Дед, ловко лавируя между спящими людьми и горстками костей, вёл путников вглубь станции. Наконец платформа вывела налево и Чернышевская предстала во всей своей красе. Близ эскалаторов, ведущих в город, расположилась грандиозная виселица. На ней, с вывернутыми на сто восемьдесят градусов коленями, так, что ступни смотрели в обратную сторону, висел молодой человек. От колоссальной дозы боли, сознание ушло в отключку, чтоб, упаси Господи, никогда не прийти в себя. Но парень пока был жив: грудь медленно поднималась и опускалась. Во времена Цепеша людей умудрялись насаживать на кол так, чтобы он ещё три дня мучился и при том не отключался. «Вано не помешал бы такой метод», — сплюнул от одной только мысли Ахмет. Кавказец на секунду пожалел, что он не в шкуре просветовского, ибо всё отдал, чтобы оного не видеть. Но, как бы не шли по станции, краем глаза постоянно попадались небрежно торчащие сквозь порванную кожу кости ног.

— Что это на нём написано? — решил завоевать доверие местного жителя Ахмет, спокойно указывая на табличку, прибитую на основании креста.

— Liberate tute me ex inferis — дед как таблицу умножения отвечал, глядя будто не на виселицу, а на классную доску. — Спасите себя от ада с латыни. Видите ли, надо избегать зло, которое ведёт к предательству; а оно — залог слабости. Естественный отбор, милейший.

Но Ахмет уже не слушал обезумевшего от вида крови старика. Очередного винтика, слепленного диктатурой родного брата. Почему-то мысли пошли в кардинально новом направлении, а дыхание участилось так, что не продохнуть как следует. Зачатки диггерства? Подземная колыбель бордюрщиков выглядела на подозрение спокойно, словно старик нарочно вёл путников в западню.

— Вон за той дверью — дедуля не дал Ахмету времени для плана действий в случай ЧП. Чёрт, да даже если всё пойдёт по плану, как он без оружия прикончит Вано? Оставалось надеяться на импровизацию.

Кавказец поблагодарил Сусанина, в последний раз оглядевшись вокруг. Оставшись вдвоём со жмурём, который также мелко дрожал, чуя опасность, герои стояли на противоположном перегоне чуть дальше за станцией в сторону владений военмедиков. Неприметная дверь утопала в глубине тоннеля. Ахмет подождал с минуту, убедившись, что старик скрылся на платформе и их никто не слышит, после обратился к каннибалу.

— Жмур… в смысле, Иисус, здесь наши пути расходятся. Я не знаю, как ты вернёшься обратно, но советую идти по городу, тут недалеко подъём. Без обид, но, надеюсь, голодные монстры побрезгают тобой, если вообще не примут за своего. Придёшь на Просвет, скажешь своим, что Вано мёртв и пускай каннибалы к едрене фене отвоёвывают себе Петроградку с Горьковской. Ты всё понял, Иисус?

— Иисус — уже более человеческим голосом произнёс жмурь, что означало знак согласия.

Никуда не спеша, Ахмет провёл взглядом свалившегося ему на голову мутанта, без которого попасть хотя бы на Чернышевскую стоило бы больших трудов, после постучался в дверь. Но та не была заперта и сразу от прикосновения кулака со скрипом отошла в сторону. Где-то на станции послышался истошный вопль: парень с виселицы всё таки пришёл в себя только для того, чтоб спустя секунду отдаться метрошному Богу.

(сегодня)

— Борис — Чулок находилась в генштабе, созданном из кусков арматуры и досок в переходе между Садовой и Спасской, на границе между КУ и Империей. Уже не понятно, какой стороне принадлежал шедевр Да Винчи, висевший аккурат посередине комнаты. — Как там, справляетесь с натиском Сенных?

— Пока да. И хиппи на чеку, но ждём Звёздных. Я связался с Геннадием Андреевичем: в данный момент объединённая армия ведёт бои на Техноложке 1. От Ахмета не слышно ничего уже два дня. Мы не знаем, жив Вано или нет. Молох и тот третий товарищ скоро выдвинутся.

— Ты знаешь о том, кто этот третий?

— Нет, но знаю, что его цель — Постышев.

— А Молоха — Карпов — закончила за Бориса литовка. — Послушай, я чувствую, что диггер в опасности. Сегодня же выдвигаюсь на Лесную. Надеюсь, бордюрщики уже лишились своего диктатора.

— Что ж, Бог в помощь — пожал плечами мэр КУ. — Я здесь на Садовой пока за тебя порулю. Сенные ж, вроде, молчат, собирают армию. Как мазуты будут полностью нашими, так совместными усилиями отвоюем Узел.

— Хорошо. И это, спасибо тебе, Борис.

Меньше чем через час литовку встретила Достоевская. В толпе цыган теперь спокойно расхаживали веганы, распустившие свои глистообразные руки-плети по всему метро. Правильно ли они поступают? Или веганы, загадочные лемуры — действительно, те расы, достойные жить в новом мире, когда человечество, до сих пор воюющее друг с другом, доживает последние дни? Но сколько крови на руках самой Чулок? Не зашёл ли Молох слишком далеко со своей истиной?

Сотни вопросов без ответов. И нужны ли ответы, когда сердце живёт любовью? Тем, что посылает мир к чёртовой матери, разрушает его до основания. Не ядерные боеголовки, а любовь. Самая разрушительная красная кнопка. Ведает ли о ней странное создание на одном колёсике по имени Робби, сопровождающее Чулок на Владимирскую? Вряд ли. Как и не ведают тысячи людей, живущих в подземке. Впереди — очередной тоннель ветки № 1 метрополитена.

(два дня назад)

Служебные коридоры с комнатами пролетали один за другим. И ни единой души. Если бы не лампы, висевшие на потолке через каждые десять метров, кавказец остался бы в кромешной тьме посреди бесконечного лабиринта. Спустя полчаса блужданий Ахмет ни на шутку заволновался. Бетонным стенам не было ни конца, ни края. Ещё через пять минут погас свет, оставив героя посреди чёрной паутины бытия. Столько же времени понадобилось на то, чтоб глаза привыкли к темноте. Но тьма здесь была живой, она обволакивала с головы до пят, и где-то там, где должен был быть очередной энный поворот, притаился разум. Не существо из плоти и крови, а нечто, не принадлежащее к нашему миру, что вылезло из чрева радиоактивных осадков. Больцмановский мозг — объект, возникший в результате отклонения от среднего значения физических величин. Эфемерное начало, способное осознавать своё существование.

Оно плавно вышло из-за угла и двинулось в сторону Ахмета. Разум продвигался всё ближе и ближе, без какой-либо оболочки, всё равно, что воздух, обладающий сознанием. Не хотелось представлять, какие тайны вселенной он способен открыть, подобно Библиотекарю, ведающему истины ада, ведь ад — всего лишь слово; реальность куда хуже.

Мозг брата Вано видел перед собой голубые ясные глаза, пришедшие из другой реальности. Видение мира перешло в другую ипостась, обнажив просторы бесконечной песчаной пустыни, по которой Ахмет бежал от пожирающего чёрного естества, проглатывающего целые миры. На небе до того ярко сияло солнце, что задержать на нём взгляд означало бы спалить глаза. Всё равно, что в тёмном помещении засвечивать плёнку. Разум больше не чувствовал тело. Мир принялся сжиматься. Пустыня обрастала бетонными стенами, надвигавшимися друг на друга. Земля под ногами горела, пока чёрная материя не добралась до солнца. В мгновение исчезло безоблачное небо, заменив его обычным каменным полом. Через миг пол свалился на голову и сознание Ахмета полетело на просторную платформу станции Парнас. Именно так кавказец представлял себе обитель, хотя ни разу на ней не был, как и во многих других местах метро. Один раз удалось посетить запретную Рыбацкую, но это ещё до времён Вегана. Не понимая до конца, что происходит, Ахмет бродил по неизвестной станции неизвестного метро. Сон ли это? Явь? Или он стал частью больцмановского мозга и его сознание сейчас витает в районе недосягаемых Квазаров?

Станция квадрат с парочкой флуоресцентных ламп, делавшей колыбель мутно-фиолетового цвета, имела два выхода: тоннель — как дыра в пространстве и времени, и ответвление в коридор из которого, как подсказывало чутьё, вышел Ахмет. «За ней песчаная пустыня», — подумал герой, встряхнув головой. Второй конец станции по левую и правую руку оканчивался монолитной стеной. Кавказец посмотрел под ноги — на шпалах стояли рельсы. Метро 2? Д-16? Нет, откуда ему взяться в Питере? Коменда? Парнас? Последний исключён: там есть выход в город. К тому же в подземке не было идеально квадратных станций.

Шорох в коридоре, из которого вышел Ахмет, заставил съёжиться по рукам и ногам. И некуда бежать — колонн на станции, как таковых не было, а фиолетовое свечение залетало во все углы подземелья. Готовясь к неизбежному, псевдо-диггер принял бойцовскую стойку. Секунды растянулись на долгие и долгие минуты. Даже мысль о Вано сделалась такой далёкой и теперь уже недосягаемой. Что же он хотел с ним сделать? Пожать руку? Понять и простить? «НЕТ!», — крикнул Ахмет на источник звука, уже не боясь себя выдать. Оно всё знает. На мгновение звук исчез, и только кавказец хотел выдохнуть, как с порога показался он.

— Твою мать!!!

— Иисус — проблеял жмурь, который никак не хотел расставаться с героем.

— Какого чёрта ты тут делаешь?!

Долгие усилия ушли на то, чтоб каннибал освоился к речи. Так и так, словно в недоделанной сказке, ему это удалось.

— Я знаю пути. Именно по ним ходит наше племя, обходя бордюрщиков, хотя ОНИ считают себя здесь королями — начал просветовский рассказ, будто до того говорил всю жизнь. — Мы на недостроенной Седьмой, Кольцевой ветке.

— Что за…?

— Станция Арсенальная, восточнее Сампсониевской. Конечная. Скорее всего, твой Вано сейчас на Петроградской: она главная.

— Твою маму! — схватился за голову Ахмет. — Иисус, ты представляешь, сколько нам теперь пилить до туда? Постой… В каком смысле, она главная?

— Пойдём, я покажу — поманил жмурь вглубь тоннельного чрева.

Ахмет покорно последовал за тем, кому ещё час назад собирался свернуть голову, но пожалел, благодаря своему брату. За тем, кто должен был идти городскими путями, через руины Питера, но вместо оного вернулся, чтоб срезать путь. Аве как. Кольцевая ветка.

— Правильно — словно прочитал мысли каннибал. — Арсенальная выведет нас на Сампсониевскую, но на ней я бы не советовал задерживаться — группировка, именуемая себя «Исход», базируется там. Даже москали обходят место стороной. Что уж говорить о Робби, о Минотавре.

Гусиная кожа покрыла тело брата Вано. Стоило диву давать, как только Иисус, де-факто, жалкое и убогое во всех смыслах создание, столько знает о метро? Через такие пути и недостроенные ветки можно попасть чуть ли не в любую точку метро. Пока Ахмет раздумывал, жмурь вывел их с заброшенной Арсенальной.

— Сампсониевская — продолжал слепой, ориентирующийся в местности лучше любого зрячего. — Она даёт выход на Красную ветку, к Выборгской. Её ещё иногда так и называют — Выборгская 2. За ней Гренадёрская, она же Кантемировская. Также советую на ней не задерживаться. Когда произошла Катастрофа, наши предки — тогда ещё нормальные люди, рассказывали, что в районе Гренадёрской пережидали войну сотрудники метро. Через месяц, при исследовании путей и глобальном расселении подземки, пятьдесят восемь тел обнаружили на неуказанной нигде станции. Все, как один вздулись. Нечто пузырей, наполненных синим гноем. Даже глаз не было: вместо неё жижа. С тех пор прозвали станцию бубонной… Последняя — узел со Второй веткой, а именно Ботаническая…

Но кавказец больше не слушал. Метро внутри метро. Столько лет жить под землёй и не ведать, что под носом течёт другая жизнь с приставкой «анти», пусть и скрытая за семью печатями. И вскрыть их можно было путём прохождения по знойной каменной пустыне. Только Ахмет собрался спросить про неё, как сам не заметил, что тоннель вывел их на Сампсониевскую. Станция, заваленная деревяшками и картонками, так же была пустынна. Будто кладбище, в котором под покровом мглы скрыто сотни тел. Прямо там, под ногами, замурованные в бетон, они стонали, умоляли, чтобы их души вырвались к небу, прорвались сквозь облака, но те их не выпускали, лишь снова и снова поражая дозой радиации. Выше солнышка, ниже кладбища.

На станции долго задерживаться не стали — один раз Ахмет уловил струйку запёкшейся крови, тянувшуюся, по-видимому, к Выборгской. Там же и красные следы берц 46-го размера. Кто-то кого-то здесь тащил на себе. Наверняка, диггера пырнули ножом, а второй, как истинный собрат по оружию, вынес беднягу на себе. Может, и до военмедиков пришлось дойти, но вряд ли храбрец успел бы. Покидая станцию, брат Вано не сдержался и выказал удивление, что станция тоже заброшена. «Неэкономная трата территории», — выдохнул герой напоследок, на что Иисус пожал плечами. Ему не понять, ведь скоро все станции от Горьковской до Просвещения будут в руках этих чудных людишек.

По мере продвижения к бубонной (чумной) станции стала возрастать тревога. Пару раз Ахмет чуть не споткнулся, так как рельсы то появлялись, то исчезали. Радовали хоть естественные лампы освещения, появившиеся, как путники вступили на Сампсониевскую. Лёгкий оранжевый полумрак создавал ошибочный уют, позволяя телу расслабиться. Жмурь шёл как ни в чём ни бывало. Сколько же прошло таймера? Пятнадцать минут? Или часов? Чёртово понятие времени! Даже оно усмехается над нами. Но не успела злость набрать обороты, как Ахмет, заглядевшись рельсами, впечатался в спину застывшего Иисуса. Впереди, перекрывая вход на станцию, «на рогах» стоял вагон метро.

— Я первый — Ахмет уже и позабыл, когда брал инициативу на себя. Судьба, какая бы та ни была злодейка, отплатит тебе. Если жмурь-каннибал должник перед жизнью кавказца, то теперь ОН обязан истине ему. Баш на баш.

— Давай сюда! — крикнул братец Вано уже на той стороне обители. Без каких-либо усилий, просачиваясь в щель между массивными колёсами и стеной, Иисус вылез на той границе Гренадёрской-Кантемировской.

Ламп здесь было больше (и вновь неэффективная трата энергии), массивные колонны, несвойственные для станции, которую в глаза видели разве что единицы. Ахмет с Иисусом вышли на середину платформы, туда, где освещались синие следы. Трупов не было, только парочку зубов проглядели у столба. Вот вы — рождённые Катастрофой, первые её представители. Что же с вами стало? Почему рок обрушился именно сюда? На станцию, отрезанную от всех и вся. Законсервированную толстым слоем бетонного саркофага.

Встреча состоялась, когда её не ждали, словно Богу лень стало плести клубки и расставлять станции с ловушками на пути избранных Им в жертв героев. Или же автор книги решил не заморачиваться, лишь бы поскорее убить своих персонажей, чтоб наконец закончить книгу под названием «Метро». «Хорошее название вышло бы, — ухмыльнулся про себя Ахмет. — Меня бы наверняка убили первым». Или у книги хэппи-энд?

— Здравствуй, брат — шаблонно заговорил Вано — И здравствуй ты, мой дорогой спутник. Далеко же вы зашли. Хотел сразу убить, как узнал, что вы укокошили паренька на Площади Восстания, но дал шанс.

Со стороны тоннеля, ведущей к Ботанической, неспешно шёл человек в чёрном одеянии. Метр за метр он непринуждённо сокращал расстояние. Подолы плаща оставляли на полу чистую линию. Он вступал по станции — палач метро, копия Чёрного Санитара. Причина зла и бед центральных станций метро, пустивших метастазы на все ветки подземки. Сверхчеловек, которого невозможно ни ранить, ни убить, ибо чёрный цемент, текущий по сосудам, затянет любую рану. Ахмет понимал, что его брат больше не был человеком, став остервенелым Веганом без чувств и эмоций. А Он продолжал идти вперёд, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки. Плавным движение Вано стянул капюшон, и Ахмет с Иисусом чуть не плюхнулись на пятые точки, лицезрев Его.

То, что скосило жителей Гренадёрской, отражалось в лице Властителя. Волдыри с гнойными прыщами покрывали 99 процентов кожи лица. Из некоторых выпуклостей торчали густые чёрные волосы. Зубы-треугольники, наточенные ножом, на языке синий нарост, существующий, казалось бы, своей собственной жизнью. Иисус не выдержал и отошёл в сторону. Вано не обратил на него внимания, вглядываясь чёрными бусинками в глаза родственника.

— Что с тобой стало, брат? — искренне удивляясь, спросил кавказец.

— Это метро меня таким сделало и не убило — не меняя интонации, проблеял Вано. — У меня чума, братишка, та самая, скосившая здесь всех жителей. Я бы показал тебе чёрные волдыри на подмышках, но, думаю, ты мне поверил на слово. Мы наткнулись на эту станцию в то время, как ты гнусно сбежал с метро. Ну ничего, я прощаю тебе, мы же семья. Так вот, здесь я подхватил заразу, принявшую куда более мутировавшую форму. С ней не живут недели при таком росте болезнетворных клеток, но проказа не стала меня карать. Метро защитило, в качестве цены забрав мою кожу. Не волнуйся, я был последним заражённым; Метро и об этом позаботилось. Но…

Ахмет, завороженный видом своего братца, не успел среагировать на смачный плевок в сторону Иисуса. Да и как на это среагируешь? Иссиня-коричневая харча, лавируя в воздухе, угодила аккурат жмурю в лицо. «Она передаётся через слюну, — продолжил Вано, добавив. — Это наше с тобой дело».

Всё: ненависть, злоба, осознание смерти пусть и не совсем человека, но существа, полноценно заменившего Пашку, Чуму, Чулок и Молоха, скопилось в кавказце. Не осталось страха за то, что брат и его наградит бубонной чумой. Мгновения ока разверзся спёртый до безобразия воздух и родственники вступили в хоровод пляски и смерти, который закончился стремглав, не успев начаться. Это жизнь: в фильмах по другому. Один удар, и человек, захлёбываясь зубами вперемешку с кровью, лежит на ринге, отдыхая во время десяти сладострастных секунд, отчитываемых рефери. Десять секунд.

Ахмет вцепился Вано в горло, но брат не останавливал его. Резким взмахом руки Властитель разомкнул объятья, пустив в ход удар с левой по печени. Правой под дых. Воздух, где он? Неужели, всё? Нет, пять секунд в запасе! Горло псевдо-диггера приняло на себя удар свинцовых костяшек. Рано умирать! Удар прямой в нос, и кость ушла в мозговую долю. Палач совершил своё дело, палач может уходить. С улыбкой на лице Ахмет завалился на пол. Сознание потекло ввысь, обратно в песчаную пустыню, чтобы через пару минут, когда умрёт последний нейрон в мозге, оказаться частью вселенной. Если повезёт — осознавать своё существование, как то нечто в катакомбах между Чернышевской и Арсенальной.

И за две минуты, не в силах сказать «прощального» слова братоубийце, кавказец видел, как в тоннеле скрывается инфицированный Иисус. Ботаническая, а там через Петроградку на Чёрную Речку. Что ж, ему не в первой. Бездыханный Ахмет лежал на полу, истекая кровью, и ждал. Как ждал Вано, переводя дыхание близ колонны, у которой некогда стоял жмурь. Десять секунд — это так много, даже можно поверить в Бога. Того самого, о котором говорил Властитель. Он его тоже не отпускал, заставляя скитаться по бескрайней обезлюдевшей пустыне и одновременно смотреть через свои мёртвые остекленевшие глаза. Смотреть на станцию Гренадёрскую, ставшую персонажу могилой.

Не известно, сколько прошло времени, пока Вано отправился на Ботаническую. Разум Ахмета, подобно фантому, застрявшему в двух мирах, следовал за ним. Вано бежал на Горьковскую, но в переходе между двумя станциями, оставшись один без армии, встретился с Иисусом. Впиваясь зубами в шею, разрывая пузыри волдырей, просветовский буквально поедал Властителя. Тёмно-синяя жидкость заливалась Иисусу в лёгкие, мешая дышать, обжигая внутренности. Через какое-то время тело каннибала представляло собой огромную пиявку, впившуюся в жертву. Куда-то провалилась голова, а спустя секунду раскатился взрыв. Куски мяса и костей разлетелись в стороны, точно конфетти из хлопушки. Вано сделал пару шагов, но за неимением верхней половины тела рухнул на рельсы. Скоро от него не останется и следа, когда армия просветовских устроит демарш на затопленную Горьковскую. Но сего не стоило ждать. Как и того, что где-то Там, через два дня, когда сплелось прошлое и настоящее, Белый Чулок благополучно добралась до Лесной к Антону Сомову. Как большевики там же, в будущем, подобно Кортесу при завоевании майя, уничтожили мазутов. И как чуть позже выдвинется третий товарищ и Молох в свой последний путь.

Здесь и сейчас Ахмет с Иисусом. Исчез фантом. Подземный Бог их отпустил. Вместе, держась за руки, странники отправились в вечность, когда Вано: главный палач и инквизитор Царства, забронировал бессрочные скитания в геенне огненной. Там, где умирает любое чувство, кроме наслаждения первородной болью. Пустыня, но ледяная, в которой раз за разом приходится сгорать во всепоглощающем ядерном грибе, находиться в эпицентре расплавленной материи пространства. При приближении гриба отваливается и падает пластами кожа, обнажая на теле розовое мясо, а в ледяном насте уродливые дыры. И так миллионы, миллиарды раз, пока пространство не свернётся в бескрайнюю антиматерию. Когда умрёт вселенная, а за ней ад и рай, находящиеся Там, на краю мироздания. Метафизика, пропади она пропадом!

(сегодня)

По информации, полученной от Кузнеца, временная резиденция Постышева находилась в гостинице Парк Инн Прибалтийская. За прошедшие несколько дней Глыба слонялся по станциям Северного Альянса. Новость, полученная от диггера, с которым тот выбрался живым из Стикса, выбила из колеи. В отличие от других, Глыба (как вскоре и Чума) был единственным, кому Молох поведал истину. И принял её, хотя информация взорвала мозг. Тот самый последний паззл, который рассказал Преображенский в записи за № 9. Глыба понял, что пришло время действовать, когда на Лесную заявилась одна из Отчуждённых с Крестовского. Именно она прошла с Молохом энную часть пути в поисках истины. Вано, по-видимому, уже пару дней как мёртв, жмурики-каннибалы, коммунисты и Веганы наседают со всех сторон. Ныне наступила очередь Глыбы платить 30 сребреников во имя той тайны, что пролилась на свет. Попрощавшись с девушкой, с мэром, герой двинулся в путь. На подходе к военмедам состоялась встреча со старым другом.

— Кузнец, я обещал, что прикончу тебя, когда увижу во второй раз?

— Обещал — судорожно сглотнул скупщик в своём неизменном костюме Марио.

— Ну вот и не обижайся. А перед смертью мы исповедуемся друг другу. Говорю начистоту: я собираюсь убить Постышева. Не подскажешь, голубчик, где он может находиться?

— Постышев, Карпов — у тебя ничего не выйдет, к таким людям не подобраться простым смертным. Это тебе не Вано и не мазуты. И даже не Узел-рынок, априори отдавший себя под пули.

— Априори — Глыба давил взглядом как если бы перед мордой маячили бейсбольной битой, утыканной бритвами. — Ты мне тут умными словечками не бросайся.

— Постышев в гостинице Прибалтийская.

— В городе?! Как они вообще рискнули выйти, когда у них на Васе Блокадник?

— Об этом и о том, куда переехало руководство знает каждый в Приморском Альянсе. Иди на Ваську или Адмиралтейскую, тебе докажут. Мне нет смысла врать. Главки приняли решение, что на время войны эвакуируются подальше отсюда, пусть даже в город, пока всё не уляжется. Если Веганы победят, человечество проиграло.

— Скорее, эволюция сдаст людей перед веганами, как сдала обезьян человеку. Представь планету, в которой правили бы обезьяны?

— Не путай понятия — набрался Кузнец храбрости.

— Хорошо, не буду — улыбнулся (нет, оскалился) диггер, после чего свернул шею своему оппоненту, оставив труп диггера полакомиться крысам. Право, как обещал, не питая иллюзий.

Как ни странно, сложнее всего было пройти Площадь Ленина, сделавшей из своей станции настоящую крепость (к слову, как и Дыбенко). Вот он — оплот силы, того самого инструмента, от которого люди загнали себя под землю и без которого сейчас не выжить. Парадоксы мироздания. Пришлось отдать часть оружия, трофейные ножи, оставив намордник с допфильтром и АК-74 с оптическим прицелом и парой рожков к нему. Автомат, который Глыба выторговал у Антона Сомова вместе с бутылём самогона. Если тот, про которого говорила девушка на Лесной, убил Вано (брат на брата), то бояться бордюрщиков не имело смысла. Без своего Властителя да поджимающих с севера каннибалов стране видать анархию и стакан портвейна.

Битый час ушёл на то, чтоб только попасть на Чернышевскую. Там, не задерживаясь, на Восстания и Маяк. Никто ни сказал ни слова. Молох выиграл, они все выиграли — Вано мёртв. Скорее всего, оба брата мертвы: второй всяко дал бы о себе знать, к тому же прошло более двух суток. «Большая цена — подумал Глыба. — Терять собрата по оружию». Пока диггер размышлял, он чуть не наткнулся на единственный патруль к станции Маяковская. Не смотря на смятение в рядах противника, лишний раз бряцать оружием не хотелось. К тому же бордюры, пока оттягивали войска на помощь Горьковской и Петроградской, понесли крупные потери. Империя, ранее союзник, нанесла диверсию, положив всю верхушку главнокомандования москалей. Восстания, Маяк с неизменным Знаком Солнца на поэте давнего времени, Гостиный двор, к которому выходил Глыба, были обезглавлены. И никто не обращал внимания на одиноко бредущего солдата с АК-74 за плащом. Именно там, будучи на станции Глыба узнал, что москали, совместно с Приморским Альянсом (вот вам и новые союзнички), собираются на отчаянный шаг — с хирургической точностью отрезать верх Синей ветки от метро, до конца затопив Горьковскую серией локальных взрывов. Филадельфийский эксперимент без чудесного появления: затопить и заодно заживо похоронить оставшихся на обречённой станции ничего не подразумевающих солдат. Молодых парней, слепо отдающих долг мнимой Родине.

Перегон от Гостиного до Адмиралтейской — точно Невский там, на поверхности города до Судного дня. Сплошь бегают люди, постовые через каждые двадцать метров курят махорку, но никого при этом не трогают. Единственное: ни одного торгаша, мародёра. Испугались, черти. Все мы равным перед матушкой смертью, если ты, конечно, не Стенька Разин, вынесший нечеловеческие страдания и, тем самым, не пикнув от боли перед тем, как отдать концы.

Адмиралтейская пролетела словно во сне, разве что паспорт разок проверили. Левые штампы, полученные Сомовым от всё того же Кузнеца на месте. Зелёный свет. Пользуясь случаем, Глыба разглядывал убранство (тематика — мореплаватели давнего времени) самой глубокой станции метрополитена; сводчатые колонны, обрамлявшие пристанище. Пару раз налетали торгаши, которым диггер давал по шапке. Опять таки тихо, чтоб не вызывать излишних подозрений. Последний «нормальный» тоннель от Адмиралтейской до Васьки вышел на редкость утомительным и долгим. Километры однообразной колеи да путевых кабелей. Где-то там над головой раскинулась Нева. Глыбу всегда интересовало, почему правительство города не устраивало экскурсий на дно Невы? Отбоя не было бы. Что сейчас в себе таит глубины реки, не хватит фантазии. Мутантов настолько уродливой формы, что обитатели Марианской впадины позавидовали бы. Но что же сталось с самой впадиной? Каких чудищ она таит, если радиация добралась до одиннадцати километровой отметки? Там, наверное, дно живое…

Василеостровская. Перед последним марш-броском Глыба решил остановиться на привал. «Какого Лешего я вообще туда иду — рассуждал он. — Передохли бы в своей гостинице и делов». Но нет, если есть проказа, надо до последнего атома стереть её с лица Земли. Сил не было, клонило в сон. Не всякий день проходишь чуть ли не половину метро под постоянным страхом перед шальной пулей в спину. Устроившись поудобнее у костерка рядом с местным проспиртованным бомондом (самогон пригодился), Глыба невзначай выпытал, что Кузнец не врал. Постышев и Ко в Прибалтийской: от заброшенной Приморской километр ходу. Мелочь по сравнению с тем, сколько пришлось пройти Молоху до платформы Кавголово. Перед тем, как погрузиться в сон перед весьма уютным кострищем, точно перед грёбаным камином, диггер для себя уточнил, что никакого Блокадника на острове не существует.

Пока солдат спал, обнявшись с Калашом, словно ребёнок с плюшевым мишкой, в метро прогремел взрыв. Перегон Невский Проспект — Горьковская (последней обители, как таковой, уже не существовало) превратился во второй Стикс. Пока навсегда замуровывались гермоворота на Невском, сотни изуродованных расчленённых кусков тел рано утром следующего дня успело хлынуть на станцию. Останки тех, кого в ходе политики Вано топили бордюрщики. Вслед за ними внутрь станции просочилась гигантская медуза: Deepstaria Enigmatica. Прошёл битый часа, пока огромное покрывало медузы не разлетелось на лоскуты. Трое юнцов, которых существо попыталось сжевать заживо, но не успело как следует переварить, не прожили без кожи и пяти минут. Это всё также послужило сигналом к наступлению на Сенную силами коммунистов, Вегана и КУ. И для выхода Чумы и Молоха на сцену спектакля под названием «Метро».

Глава 15. ЛЕМУРЫ

(три дня назад)

Пару минут прошло с тех пор, как за нами захлопнулась дверь, оставив тоннель-дендрарий с заправщиками сатанистами позади. Мы с Чумой стояли в полной тишине, оглядываю длинную комнатушку, уходящую далеко вперёд. Лампочки тускло светили, уходя вместе с коридором куда-то туда, в необъятную даль. Я долго пытался понять механизм открывания двери, искал чудные приборчики, но так ничего и не нашёл. Будто нам некто открыл дверь и пока мы входили в неё, хозяин успел скрыться в кишке комнаты.

Не проронив ни слова, мы, оставшись ни с чем во время путешествия от Достоевской в непонятное для нас пока место, двигались вперёд. Слева и справа стены обрамляли гнилые доски, за которыми просвечивался известняк с глиной. Под ногами грязь, потолок — крошево из камней, по которому тянулся шнур, состоящий из лампочек Ильича. Откуда он начинался и куда тянулся — одному Богу известно, или лемурам, если мы пришли в правильное место. Ведь сатанист же обещал, что мы выйдем к Лиговскому? «Нашёл, кому верить», — пожурил я сам себя. Разум подсластила мысль о том, что оккультника больше нет.

— Смотри сюда — я уже не удивлялся Чуме, его репликам: от человека, которого я встретил тогда, под Куполом, в далёком и забытом «Петроэлектрочегототам» не осталось следа.

Метров через сто ходьбы по коридору стены внезапно расступились в стороны, обнажая просторы комнаты. Идеально круглая форма, вокруг стояли шкафы, перед ними, проеденные плешью и временем диваны, на которые я бы ни сел и за вагон тушёнки и канистру воды в придачу. Посредине два стола, заваленных пластиковыми тарелками, бумагами и свитками. Чума стоял около правого по нашу сторону письменного атрибута, держа в руках пожелтевший лист ватмана. В тусклом свечении лампочки я не сразу разобрал, что там изображено. Вот, точно: надпись, составленная из газетных вырезок. Тело лизнул арктический холодок. «ЛИГОВСКИЙ ПРОСПЕКТ II, ШЕСТАЯ (КРАСНОСЕЛЬСКО-КАЛИНИНСКАЯ) ВЕТКА ПЕТЕРБУРГСКОГО МЕТРОПОЛИТЕНА».

— Чума, мы на Шестой ветке, твою мать?!

— Не удивительно — ледяное спокойствие путника пугало меня. — Мне кажется, что мы с самого начала пути из-за тьмы повернули не туда. Словно тоннель нас не пускал на Лиговский.

— Чего ты несёшь?!

— То, что мы пошли заброшенным путём на недостроенную станцию. Точнее, вот она, перед нами — Чума обвёл комнату рукой. — Существуют же станции Седьмой, Кольцевой ветки, почему бы Шестой нет?

— Что-то я такое слышал: берёт начало в Ручьях, заканчивается… хрен знает. Где-то под Стрельной, наверное. Но причём тут тоннель?

— А как ты думаешь соседствующие веганы и лемуры сообщаются с Робби? Через джунгли? Мало того, чтоб пройти загадки, ещё надо знать точный путь, чтобы выйти на настоящий Лиговский пр…

Но Чума не договорил. Из противоположного коридора послышался стук. Секунда, и звук стал ближе. Нечто огромное двигалось Оттуда. Хозяин станции, владыка Шестой линии метро. Не долго думая, мы с Чумой спрятались в шкаф, так и затаившись в нём, не позволяя себе дышать. Я даже слышал как виски отчаянно запульсировали в голове, а пот водопадом шипел по коже.

Троллеобразное существо, которое мы с Чумой (тот стоял в соседнем шкафу) видели в спину, разглядывало стол. Только бы не заметил перестановку предметов, а точнее того листа ватмана. Я рассчитывал на то, что успеет заново пройти Три Мировых войны прежде, чем тролль сдвинется с места. Но всё произошло иначе: бугристая серая кожа исчезла из моего виду. Понадобилось несколько минут, чтоб перевести дух и потянуться к ручке шкафа. На всякий случай я поглядел в глазок: огромный серый глаз с кровоподтёками по бокам, смотрел на мой.

Не знаю, что произошло быстрее: Чума ли выбрался из шкафа, оглушив гоблина, или я, со всей мочи выбив дверь ногой, тем самым обеспечив сотрясение мозга монстру, но вместе мы уже бежали по новому коридору, не оглядываясь назад. Страх придал силы, чтоб через минуту бумерангом вернуться со стократной отдачей: прямо шедший маршрут заканчивался тупиком. Там, в углубление досок, за которыми начиналась горная порода, замуровали человеческий торс: без конечностей, без головы.

Рычание, которое я ни забуду никогда в жизни, поставило на дыбы волоски даже в носу. На этот раз Оно играло с нами, как играл когда-то Минотавр. Птички в клетке, выхода не было, в отличие от той же Пушкинской, когда имелось место для манёвра. Это при подходе отряда зверь исподтишка убивал бойцов, начиная с конца колонны, когда в итоге было слишком поздно что-либо делать, ибо строй становился обескровленным людскими ресурсами. Одному же выпадал шанс выжить в русской рулетке с тем, что выплюнула в реальность радиация.

Через энное время мы с Чумой, уменьшившиеся до размеров лилипутов, видели очертания тролля — размытый силуэт метра два с половиной ввысь, до которого пока не падал свет. Словно на нас шёл один из тех шкафов, умевший при том издавать нечленораздельные звуки.

БАМ! Гоблин рос на глазах. БАМ!!! Я чувствовал дрожание земли. Стоит ему пройти каких-то жалких метров 10, от нас не останется и мокрого следа. Мутант насытится: оторвёт для начала руки-ноги, затем у нас же на глазах вырвет кишки и горстью отправит себе в рот, после чего, как ни в чём ни бывало, приберёт за собой, в отличие от сородича по Красной ветке. БАМ!!! 7 метров. Его руки, показавшиеся на свету — лапа Игоря, чуть не доставшая нас тогда, в церкви Георгия Победоносца. «Нашёл, что вспомнить», — прикусил я в кровь губу. Обида за то, что мы ничего не можем поделать, нахлынула на меня. 6 метров, 5, на голову, что-то сыпется. Скорее, в судорожном тике я задираю подбородок вверх и там вижу лаз, из которого бьётся свет. Точно кто-то заранее открыл нам путь к Богу.

Дыхание владыки Шестой ветки обжигает. Я не в силах на него смотреть. Моя кожа чувствует его биополе (три метра); затылок сдавливает критической массой. В замедленной съёмке я вижу, как Чума растворяется вверху лаза. Два метра. Я нахожу в себе силы глянуть глаза в смерти. Двух метров хватит для взмаха его руки. Но перед собой я вижу заполонившую весь кругозор (один метр) россыпь зубов. Сотни, а то и тысячи мелких кристалликов шиповидной формы, образующих пасть, мерно улыбались мне. Но я вижу клыки грязно-бурого цвета с кусочками многолетнего человеческого мяса, навсегда застрявшего между ними, как и застрянет моё спустя миллисекунду.

Я не чувствовал того, что кто-то обхватил меня за подмышки. Полёта, испытанного последующим кадром (лишним 25-м) плёнки моей жизни. Торс, навечно запечатанный в стене. Лишь слышал клацанье челюстей и, подобно надлому французской булки, хруст собственной кости в области правой лодыжки. Дальше всё залило свет и перед тем, как вырубиться, люди со странным акцентом (среди них Чума) заявили, что мы на настоящем Лиговском проспекте.

(сегодня)

Как с левой, так и с правой стороны, мешки с песками располагались чуть ли не до потолка тоннеля. Снизу в середине, придерживаемый металлическими сваями, располагался проход. Походило на огромную букву П, выложенную из мешков в два ряда — так, что конструкцию невозможно было сбить даже небольшим отрядом. Но кто станет нападать со стороны Приморской, когда станцию забросили несколько лет назад под натиском местной нечести? Глыба знал, что блокпост соорудили сразу после того, как Блокадник прорвался на станцию и истребил чуть ли не половину василеостровских.

— Ты куда? — лаконично бросил постовой, перекрывая путь.

Васька, как и Гостинка с Маяком — станции закрытого типа с «горизонтальным лифтом». В Питере подобных мест что-то около десяти. Вместо боковых платформ проёмы со стационарными дверями. Последние давно успели растащить, так что в белом мраморе срамно зияли дыры. Спрыгнув в предпоследний проём по правую сторону движения, Глыба приблизился к КПП. Солдат не поверил глазам, когда увидел на Той стороне, где кончалась Вася, АГС-17 «Пламя», созданное нашими умельцами в давнее время. 30-мм. станковый гранатомёт способен разорвать в клочья любую оборону. Достаточно было иметь хотя бы одну из таких махин мазутам или задыхающейся в данную минуту Сенной, что любая атака неприятеля захлебнулась бы в её зародыше. Залп гранаты в замкнутом пространстве оставил бы от армии рожки да ножки в буквальном смысле слова. «Да уж, с приморскими трудно будет справиться» — с горечью отметил Глыба.

— Ты что, глухой? — диггер позабыл о дневальном.

— А, да так, засмотрелся на вон это — решил герой начистоту, указывая прямо на гранатомёт.

— Купили у мазутов — начал хвастаться дозорный. — Кто знает, может, он помог бы им спастись от истребления.

— Может. Мне надо на Приморскую.

— Исключено.

Глыба не стал спрашивать, почему. Всё ясно: эсэсовцы обороняют своего фюрера, спрятавшегося в бункере, и прямой путь на Берлин, следовательно, закрыт. Если его сейчас спросят, зачем он туда собрался, считай, жизнь диггера на плахе. Солдафон глянул за плечо патрульному — там, в тоннеле, начинённые до зубов оружием, расхаживали бойцы Альянса. В условиях войны любая новая территория уже успех. Не удивительно, если Приморскую в ближайшее время отвоюют у настырных монстров, выползающих с берега Финского залива только для того, чтоб полакомиться свеженькой плотью. Иль мертвечиной.

— Постой-ка — с щёлкающим звуком постовой передёрнул затвор М-16. Глыба облизал пересохшие губы. Чёрт! Хаотичное движение за спиной погранца прекратилось. Солдаты по струнке улеглись вдоль железнодорожной грядки, выставив на деревянные ящики РПД. Дегтерёв по одной указке не оставит и мокрого пятна от диггера, который вот-вот провалит задание Молоха, толком не начав его. — Зачем тебе на Приморскую?

— К Постышеву, меня направил Карпов — с титаническими усилиями Глыба старался не выдать нотки дрожи в голосе. Ох ему б сейчас в Покер блефовать!

— Зачем? — всё также невозмутимо допытывался КППшник. Вот сука! Вся Василеостровская замерла. Слышалось, как гудел воздух, как капли пота заливали морду Глыбы. И в замедленном действии солдаты миллиметр за миллиметр оттягивали спусковой крючок на ручных пулемётах.

— Предупредить о нападении на главу вашего Альянса.

— И кто же собирается напасть?

— Молох — решил герой играть ва-банк.

Воздух, который вот-вот взорвался бы, стал разряжаться. Бикфордов шнур потух на самом основании петарды, вместившей в себя килотонну тротила. Вернулись голоса на Ваське, а бойцы разомкнули пальцы со спусковых механизмов. Глыба точно в тумане вспоминал последующую пустую беседу, отнекиваясь шаблонными ответами, раз за разом вычерпываемые из мозга. Молох. Этим всё сказано. Как тогда в бункере, так и сейчас. Точнее, с самого начала, когда он свалился на голову гражданских, а Сирена (или всё же не она, а кто похуже?) стёрла память. Тот рай, из которого выгоняли Молоха два раза.

Прямой путь до Приморской закрыт под предлогом того, что бойцы сами сообщат в Прибалтийскую о предстоящей атаке. Ну вот, сделал хуже, теперь Постышев предупреждён… О внезапной атаке можно забыть. Наверняка, вызовут подкрепление. Воин теперь уже без толики сомнения понимал, что Приморский Альянс — серьёзный соперник. Пусть смерть лидера коренным образом ничего не изменит, но на время деморализует, а там будь, что будет.

Часы показывали без десяти двенадцать, когда герой, найдя лазейку в гермоворотах Васи, начал подъём по эскалатору. Калаш-74 по-прежнему согревал, в отличие от мёртвого кружка солнца, показавшего свои первые лучи. Ровно в полдень в другой части метро Геннадий Андреевич провозгласил себя лидером Сенной, ознаменовав падение Узла. Самое главное достояние подземки — «Музей Метро» отошло коммунистам и представителям Фрунзенской-Московской. И тогда же, натягивая противогаз на лицо, Глыба переступил турникеты вестибюля Василеостровской.

(два дня назад)

Я стою на краю мира, в том месте, которые изображали себе древние греки или римляне, очерчивая мир живых от мира хаоса. Именно из хаоса, как первичного состояния вселенной, родилась Гея. Там, на краю обрыва, золотым водопадом, ниспадающим в никуда, меня встречал оборотень. Я не мог сделать шага назад, иначе вечность сожрала бы меня, потому я двинулся вперёд навстречу своему кошмару. Оборотень не щадит меня: резцы впиваются в лицо, отрывают нос, разрывают челюсть, превращая часть зубов в крошево. Затем, словно тряпичную куклу, он переходит на ногу. Я успеваю увидеть, как конечность от колена до ступни связывает лишь лоскуток кожи. Кости разорваны пополам, из сухожилий хлещет кровь, заливая морду хищника красным маревом. Но оборотню всё ни по чём. Зверь так и оставляет ногу болтаться на куске кожи, переходя на горло. Я чувствую горячее дыхание оборотня у себя на кадыке. Слюна с кровавой пеной плещет в меня. Но существо не успевает завершить последний аккорд: высокий блондин с голубыми глазами, словно сошедший с глянцевого журнала или прямиком из гитлеровского СС арийца мощными ударами послал мохнатого упыря в бездну. И хищник успел схватить меня за торчащую из голени кость. Взрыв боли заволок всё вокруг. Я не понимал, сознание ли пошло в отключку, или уже я летел навстречу бездне, как спасительная рука арийца вырвала меня из водопада мрака и пустоты. «Молох — кричал блондин. — Очнись!»

Небо оранжевого цвета вырвало меня из небытия. Не обращая внимания на спасителя из сна, пытавшегося привести меня в чувство, на жгучую боль в лице и правой ноге, я стал жадно оглядывать станцию. Всю часть платформы занимали вигвамы, вроде тех, что на Достоевской, только сделаны оные с геометрической точностью. Каждая постройка могла уместить целые семьи. Некоторые проходы между хижинами были засыпаны землёй, создавая иллюзию того, что ходишь не по полированному красному граниту, а по настоящей поверхности. На стенах искусно изображены деревья и животные, причём тех размеров, которые знавала наша природа до запуска ракет. Потолок так вообще представлял собой голубое небо со звёздами и Луной (точнее, полумесяцем). Оранжевое свечение лампочек только и передавало натуральный окрас солнца.

Лемуры представляли собой штатных блондинов с идеальным телосложением. Почти у всех голубые и зелёные глаза, словно каждого из них только что зачали из одной пробирки. Ростом под 180 с развитой мускулатурой, даже женщины могли взять в руки оружие и навести шороху в метрополитене. «Если во главе приставить Робби, то вся подземка накроется медным тазом», — попытался я улыбнуться мысли, но не мог. Раны, полученные мною от собаки Павлова тогда, перед входом на Проспект Славы, дали о себе знать. С ногой обстояло куда хуже.

Крок, тот самый лемур, который меня спас, объяснил, что я бредил в течение всей ночи и только сейчас под утро пришёл в себя. Мои самые страшные опасения, чтоб их к едреней фене, не оправдались. Конечность мне сохранили, но, по словам Крока, я до конца жизни вынужден буду хромать на правую ногу. Там, где находилась середина голени, тянулся толстый шов, будто кожу с сухожилиями пришивали не нитками, а металлической бечёвкой.

Я провалялся ещё с какое-то время, пока ко мне не подошёл Чума и по-братски не помог другу подняться. Необходимо действовать, ибо день оказался потерянным насмарку. Спросив у Крока, где здесь телефон и кто на Лиговке вообще главный, мы двинулись к дальнему торцу платформы.

Лемуры не обращали на нас внимания, хотя выглядели мы точно инопланетяне, сошедшие со спилберговского фильма. И это хорошо ещё, что с какой-нибудь добренькой картины, а не с «Войны миров» по Уэллсу. Особенно страшно было смотреть на меня, шедшего с железной клюкой со скоростью черепахи. Да, пора срочно привыкать к новому инструменту. При каждом шаге нижнюю часть ноги пронзали иголки, но Крок заверил, что швы не разойдутся при лёгкой нагрузке, так что я мог ступать спокойно по Земле Обетованной. «Вот, что странно — думал я. — Зачем лемуры держат у себя на станции 6-й ветки смертельного гоблина?» Его, в отличие от того же Минотавра, ввиду группированной армии и тесного пространства прищучить в два счёта можно. Шестое чувство подсказывало, что не зря его, сторожа, берегут, не зря запутан проход от Достоевской (про сатанистов и говорить нечего), так как не хотят в лемурии видеть посторонних лиц. Ведь стоит ноге человеческой вступить в рай, как его тут же засрут. Но мы с Чумой здесь были уже своими, пройдя ряд испытаний. Аминь.

Тем временем мы остановились у ничем неприметного вигвама, когда Крок, раскланявшись, оставил нас вдвоём.

— Чума, ты уж извиняй, я один.

— Не извиняйся — улыбнулся мне человек, который с каждым моментом становился для меня нечто большим, чем другом. Может, и братом.

Пока боец ждал меня, я объяснял всему вышестоящему составу лемуров кто я и с какой целью прибыл. Что из себя вообще представляли лемуры? Какова их история? Когда части инфицированных сывороткой У-13, испытывавших немыслимые пытки и мутировавший метаболизм клеток с: 1) нарушением речи (также в результате вырванных языков); 2) гипертрофическим ростом конечностей вместо обрубленных; 3) питанием человеческим мясом и; 4) умственным отклонениям благодаря физическим воздействиям на мозг (те, кто подвергся лоботомии, так и остались на съедение врачам-учёным) удалось сбежать из бункера близ платформы Кавголово, те обосновали колонну в районе Обухово. Многие, истекавшие кровью, погибали в пути, особенно когда пришлось идти через весь город, ведь в первые месяцы с Войны гермоворота не пускали ни на одну станцию. В том числе и в Девяткино, априори обречённой на вымирание. Но заслона там не было и идти к Гражданскому, как и испытывать судьбу радиацией — пустая трата времени. Лишь в районе покинутого Обухово волшебным образом дошедшие полулюди-полумонстры, окрещённые веганами, смогли найти пристанище здесь, под землёй. Монстры, к тому времени ещё не все успевшие выродиться на свет, брезговали, (за исключением стаи пираний в Охте) а облучение из-за сыворотки не брало новую расу людей.

Там же в Обухово, сделав резиденцию, веганы постепенно наращивали силы, но обида за причинённый вред жила. Тогда, в первые годы Катастрофы, станции от ПЛАНа 1 до Рыбацкого включительно (последняя почти сразу опустела, став непригодной для жизни) оказались малозаселёнными. Подобно китайцам, веганы стремительно расплодились. Генная мутация окончательно укрепилась, а те немногочисленные, обитавшие на юге Зелёной ветки, ассимилировались с будущими имперцами. Но эволюция только по своим абсурдным законам сделала всё наоборот: вместо ожидавшихся уродцев на свет рождались лемуры. Высшая раса заняла Лиговский и часть ПЛАНа 2, принявшись за постройку робота-охранника, который будет стеречь границы от всей погани метро, пытавшейся пройти через Владимирскую. К тому же чертовщина на соседствующей Пушкинской была только на руку. С севера же мощные редуты разросшейся Империи защищали крепость от любых посягательств на территорию выживших пациентов, обречённых на смерть, но нашедших в себе силы бороться.

Молох говорил ровно, размеренно, со знанием дела. В тот ясный день, когда подопытные вырвались из лап Преображенского и доктора М, в бункере остался практически один персонал. Прекратилась «Крысиная тропа»: тот самый опыт, вылупивший на свет людей-гибридов, за которых в итоге вступилась вышеупомянутая бабушка эволюция. В течение нескольких дней в бункере продолжалась вакханалия: кровавая оргия обезумевших учёных и их пациентов, необратимо потерявших человеческий облик.

Лемуры ни разу не перебивали, и когда Молох закончил, наступила ожидаемая тишина. Но диггер был ей только рад. Он сообщил то, что открыла запись уже в самом конце плёнки. То, из-за чего ему пришлось потерять память, начиная всё заново. В конце концов, потерять свою любовь там, в Богом забытых Лавриках на севере Ленинградской области. Молох сделал всё правильно, сказав истину, сыграв на чувствах арийцев, на том, что пришлось пережить их прародителям — веганам. И на том, что вся их борьба вела и ведёт к одному — к мести.

Посовещавшись, решено было впустить Чуму внутрь шатра. Объяснив коротко о том, кто есть лемуры и с чем их едят (не даваясь при этом в суть истины), а также то, что нам предстоит сделать в ближайшие два дня, я подошёл к телефону и сделал свой первый звонок. В конце разговора боец меня спросил:

— Кто такой вообще этот Геннадий Андреевич?

— Лидер Звёздной — ответил я ему. — Наверное, самый старый человек в метро: ему почти сто лет.

Следующего звонка Чума уже не слушал, так как из покоев прямиком отправился на экипировку к нашему приятелю Кроку. Казалось, прошёл всего один день с того момента, как я на Обводном канале услышал голос Чулок, но для меня миновала вечность. С литовкой поговорить не удалось: распоряжения шли через Мамонта. Та перенаправляла их девушке и лидеру Международной, с которым я так и не сумел познакомиться. «Его зовут Борис, ты его видел», — заверила лидер Славы и я почему-то сразу понял, что речь шла о «кушеточнике». И также каким-то необъяснимым для себя способом понял, что Мамонт не переживёт эту войну. Что касалось Ахмета (по логике, он уже должен был прикончить Вано) и Глыбы, которому я позвонил последним и в котором не сомневался, особенно когда поведал истину, то их судьба оставалась для меня неопределённой. С Глыбой же я не прогадал, вычислив что он на Лесной у Сомова.

Крок обязался провести нас на ПЛАН 2. Там своими силами с Чумой через владения веганов. Я не мог поверить, насколько быстро пролетает время, ведь часы перевалили за шесть вечера. Полдня ушло на сборы, плюс согласование с Империей маршрута. Вкупе с едой-питьём, нас вооружили по последнему слову техники: от перочинного ножа до связки гранат, от фонарика с батарейками, до намордников с фильтрами. Нам с Чумой выдали по помповому ружью итальянской сборки Бенелли. Такими пользовались морские пехотинцы в Штатах. В глазах у моего попутчика два сияющих от счастья пятака. Мы походили на самых настоящих коммандос, способные устроить войну маленькому государству ради свержения их диктатора. У меня даже перестало ломить в ноге; про рожу подавно забыл. Оставался один момент.

— В семь мы отбываем на ПЛАН — инструктировал Крок. — Кто не знает, в миру Площадь Александра Невского. Веганцы в курсе про нас. Там на пересадку, где и заночюем. На утро каждый своей дорогой. Есть одно НО: тоннель между Лиговкой и ПЛАНом не совсем безопасный…

— Что значит… — начал было Чума, как его осёк ариец, будто ждал вопроса.

— Не волнуйтесь. Думаю, ничего, но будьте начеку.

Полчаса до отъезда мы провели с Чумой за игрой в карты. Я ждал, что он задаст вопрос по поводу того, чем же закончилась вся история в бункере (вроде, всё и так разложилось по полочкам), но он молчал, за что я ему был рад. Когда пересечём владения Империи, он, мистер Железная Выдержка, всё узнает. И поймёт. Единственное, что тревожило, как ко всему отнесётся Чулок, если они вообще пересекутся и он ей сможет также подробно всё объяснить.

Крок вернулся как раз в тот момент, когда мне стало фартить и я отыграл парочку пуль. Не сговариваясь, мы с Чумой бросили карты и перед отправлением зашли в подсобку, где дружно справили нужду в отстойник. Конечно, не очень удобно со сломанной ногой, но что поделать. Как сказал один умник, возжелавший остаться анонимом: «Срать захочешь, штаны снимешь».

Вагонетка ждала нас на краю тоннеля. Попрощавшись с начальством и мысленно с обитателями лемурии, которые по-прежнему оставались флегматично настроенными ко всему происходящему, втроём мы нырнули в дрезину. С грустью я провожал взглядом деревья, зверушек и небо. Последним мелькнул полумесяц. Луна. Вот бы сейчас туда. Безлюдная чёрная пустыня, наверняка, скрывающая в своих недрах цивилизацию, иначе бы учёные давно объяснили лунотрясения: странные сейсмические активности из ядра естественного спутника Земли. Кто знает, может, там скрылись наши настоящие предки, жившие до людей во времена магии и чудес — титаны, атланты.

Пока я размышлял, показался зоб тоннеля. Мысли тревожно возвратились к реальности. Так, о чём там говорил Крок, когда рассказывал про тоннель? Мы проехали процентов 40, когда лампочки, висевшие на протяжении всего пути, замерцали, пока вовсе не погасли, погрузив нас во мрак. Но наш Сусанин оставался непоколебим. Приделав фонарик на плечо, он продолжал вести дрезину. По мере продвижения вперёд машину со всех сторон стал окутывать туман.

— Крок — шептал я. — Этим перегоном когда в последний раз пользовались?

— Месяца два назад.

«Шикарно», — снова то ли подумал, то ли изрёк я. Видимо, слово не очень-то понравилось Богу метро, добравшемуся своей клешнёй и до сюда, за тридевять земель. Хлюпающий звук раздался впереди. Мы с Чумой достали ружья. Туман вокруг нас существовал собственной жизнью. Через минуту фонари не справлялись с ним. Ночной туман — одно из тех необъяснимых явлений, которое породила Катастрофа. Может, дело в грибах, разбрасывающих свои споры? Ан нет, здесь не было и намёка на живность, кроме разраставшегося звука. Хлюпанье сменилось чавканьем. Теперь и Крок не на шутку заволновался.

По прикидке арийца мы одолели половину пути — ту самую точку, где нас, цитирую: «Гипотетически могла подстерегать опасность». О чём говорил ариец, мы не понимали, но нам и не надо было, ведь буквально через полсотни метров пути показался силуэт, перекрывавший железнодорожную колею. «Что за нах*й»? — вот тут лемурец меня в конец испугал, когда остановил вагонетку в десятке метрах от существа, скрытого в тумане.

Я было потянулся к гранате, когда Крок остановил меня: «Нельзя». Оказывается, здесь хрупкий тоннель и от взрыва всё к херам может развалиться. Видимо, там, наверху, снаряды, опровергая аксиому, падали в одно и тоже место: аккурат под метрошными путями. Оставалось надеяться на Ту, которая стала для меня новой «малышкой». И ждать долго не пришлось.

Со всей неторопливостью тварь приближалась к нам. Через два-три метра шкафоподобная тень разлеплилась надвое, а те ещё на две. Четыре субстанции, до сих пор скрываемые слоем тьмы со мглой, подходили с разных сторон. Словно парили над землёй: так плавны и изящны состояли их движения. Я не успел подумать о том, как монстр сумел расщепиться на четыре части, как то, что скрывалось от нас, наконец-то уловил луч фонаря.

Улитки, налепленные друг на друга своими присосками, образовывали комок из спиралевидных раковин. Конструкции быстро сокращали расстояния. Мы видели их пасти, все повёрнутые к нам с россыпью мельчайших клыков, антенны, висевшие над головами, из которых сочилась слизь. Паля в центр конструкции, я взял на себя двоих, ползущих в середине, пока Чума с Кроком отстреливались в левый и правый угол соответственно. Куда-то пропал и страх, даже тогда, когда пули не приносили должного вреда моллюскам — свинец отскакивал от раковин. «Дави их!», — приказал я арийцу, когда улитки рассыпались ещё раз пополам. Вагонетка протестующе завизжала и тронулась вперёд, но было поздно. Конструкции разрушились, но твари как ни в чём ни бывало облепляли дрезину со всех сторон, заползали внутрь. Пока мы их горстями выкидывали за борт, часть из них отгрызла Кроку два пальца на левой руке. Кровь фонтанчиком выплёскивалась из обрубков фаланг. «Ну вот, ещё одного теряем», — думал я, когда стал сходить на нет туман и впереди нежданно негаданно показались огни Александра Невского 2. Встретившие нас на КПП отряды лемуров и веганцев поджарили «быстроногих» улиток из огнемёта. Вот вам и французская еда.

В суматохе я толком не успел разглядеть ПЛАН, как и до конца не осознал, что де-факто нахожусь на территории Империи, пусть она и принадлежала тем наполовину. Крока отправили в больницу, где без труда залатали рану точно такими же швами, как и мне. К слову, с костылём я мог бы дать фору любому здоровому человеку, особенно если вмазать ему по харе, тем самым оставляя от лица непонятное кровавое безобразие.

Мы с Чумой ни с кем не хотели общаться, особенно после того, как распрощались с искалеченным лемурцем. Чувствую, его пребывание здесь затянется, как и затянутся рано или поздно его и мои раны. Также мы не хотели быть на станции, хотя не отказались от сытного ужина из свиной рульки. 19:35. Всего-то чуть больше получаса в переходе.

Перед тем, как отправиться на отбой, мы посетили арийца — стремительными темпами тот шёл на поправку и через день другой его проводят на Лиговский с конвоем огнемётчиков. Своих они не бросают. Поблагодарив Крока, мы вышли на станцию: те же вигвамы, размалёванные стены, но сейчас мы по-настоящему чувствовали себя изгоями нежели там, на Лиговке. Веганы всё чаще косились в нашу сторону, лемуры шептались за спиной.

Незадолго до отбоя мы поднялись по переходным эскалаторам наверх. Прямо посреди перехода расположилась кирпичная стена, а перед ней палаточный лагерь, огороженный колючей проволокой. Лемуров не было. Мы поняли, что это граница, за которой начинается истинная Империя. Веганы-патрульные нам ничего не сказали. Напротив: молча разместили нас с Чумой в одной из палаток.

Удивительно, но я моментально провалился в сон. Открыл глаза лишь под утро, когда узнал, что Крок, вопреки моим прогнозам, покинул пределы Александра Невского 2. Я же потёр свою ногу — почти не болит. По крайней мере, кожа на швах не пульсирует, но самостоятельно ходить уже невозможно.

Мы с Чумой спокойно поели крысятины Мамонта, бережно сбережённой мною с момента, когда мы покидали Славу. Экипироваться не пришлось (легли-проснулись так в одежде), сходили по нужде, только после сего началось прощание со станцией. Кирпичная стена не являлась последним постом. Пришлось одолеть оставшуюся половину перехода к ПЛАНу 1 и Зелёной Третьей ветке. Там на блокпосту с такой же кирпичной стеной и с пущенной колючей проволокой вдоль путей стоял второй патруль. От расово верных веганцев по коже пробежали мурашки. Вспомнились те три имперца, которых я прищучил между Кузьмолово и Токсово. И, конечно, того самого первого на Выборгской. Один в один, точно однояйцовые.

Мы с Чумой поглядели друг на друга: назад пути нет. Набрав воздуха в грудь, мы, подобно Армстронгу и Олдрину (первые из гомосапиенсов) вступили на землю Империи Веган. Быть точнее, первой вкусила холод пола моя клюка.

Глава 16. ОБУХОВО

(сегодня)

Близился конец дня. Чулок продолжала ждать Молоха, от которого не было слышно ни весточки. Глыба также пропал. Известно лишь, что Ахмет и Вано мертвы, что затоплен тоннель Невский-Горьковская, но перед тем огромная медуза успела как следует поднасрать. Литовка полностью отдала владение Садовой в руки КУ и хиппи, оставив станцию без руководства. Как свободный транзит между коммунистами и Империей. Что-то вроде Волковской. Борис оказался не против, отбыв к себе на Международную, где, встретившись с сыном, поделил с ним владения. Последнему отходила Славы и Дунайский, за отцом оставалась Международная: столица КУ, и Бухарестская. Поклон монархии. Хиппи обустраивали Звенигородскую с Обводным. Веганцы прекратили попытки захвата грибников, так же, как и не пытались войти на Театральную, молча зализывая раны.

Вечером того же дня к Антону Сомову заявился Вышинский: главковерх Гражданского Проспекта. Тогда же ожидалось прибытие Карпова в компании двоих «кушеточников» и его личного охранника. Понимая всю обречённость ситуации, неподготовленности Северного Альянса к войне (в отличие от Приморского, от Площади Ленина, Дыбов) Вышинский, Сомов и Чулок вступили в заговор. Работу Молоха решили сделать за него. Но план пошёл наперекосяк. Когда часовая стрелка перевалила за полночь, ознаменовав новый день, комендант Гражданки затаился, выжидая гостей со стороны города. Самоубийство идти по Питеру ночью. Карпов, таки пройдя путь от Мужества до Лесной (правда, «кушеточников» настигла пернатая смерть), ожидал измены со стороны своего приближённого. Перекрёстный огонь шёл недолго. Рэкетир, охранник мэра Гражданки, шальной пулей Белого Чулка лишился кишок. На самом деле девушка целилась в Карпова, но бритоголовый прикрыл его собой. Пока мэр убегал от пуль обратно в город, рэкетир, подгребая в кучку свои внутренности, успел положить пятерых лесных, в том числе самого Вышинского. Перед тем, как пуля диггерши нашла лоб охранника, тот уже разнёс в клочья левый глаз главковерха. Мозговое вещество с осколками черепа сочно шмякнулись об стену.

Не дожидаясь утра, Антон Сомов устроил похороны, после чего поставил дежурство близ коллектора, ведущего в город, из которого появились высокопоставленные гости. Карпов так и не возвратился: ни ночью, ни на утро. Чулок не находила себе места. Женское сердце подсказывало, что сегодня она встретится с Молохом, узнает истину. И сегодня всё закончится.

(два дня назад)

Станция закрытого типа поражала своей пустотой. Огромное пространство зала уходило вперёд и где-то там заворачивало вправо в сторону герметических ворот и эскалаторов. Здесь и там плавно, точно призраки, передвигались веганы, общавшиеся на своём собственном наречии, в отличие от погранцов в переходе, более-менее обученные человеческой речи. Казалось, глаза были вокруг: куда ни глянь, напарывался на взгляд существа, лишь общей конституцией напоминавшего человека. Великаны со скрюченными ручищами-ногами, непропорционально длинным лбом, словно его сжимали в тисках, что не исключено. Лапы так и готовы схватить и свернуть шею. Для имперца это всё равно, что прихлопнуть комара.

Стены перронного зала, облицованные белым мрамором, ритмично прорезались дверными проёмами, над которыми стояли световые панели. Пока мы с Чумой двигались к дальнему торцу станции, слева и справа мелькали упомянутые закрытые двери, растащенные на многих станциях метро. Приморский Альянс, к примеру, не имел данной защиты тоннеля. Хотя, от кого защищать? Если Нева выйдет из берегов, метро заполонят Такие монстры, что ни одни ворота не справятся под таким натиском. К слову, одна из многочисленных версий, откуда на Ладожской оказался танк, гласила, что его прибило вышедшей из берегов реки Оккервиль, когда там во времена Катастрофы затонула бронемашина.

В два счёта одолев расстояние до конца ПЛАНа 1, мы оглянулись по сторонам. Наш путь лежал налево, причём идти придётся хоть и по узкоколейке, но снова в обратную сторону, чтобы добраться до соседней Елизаровской. Не самая удобная система. Как тогда в бункере: чтоб выйти из него, пришлось заново одолеть два яруса вместо того, чтоб напрямую спуститься. Утруждало же то, что перегон между Александром Невским и Лизой считался в Питере самым длинным — почти четыре километра, хотя где-нибудь на Площади Бехтерева, находящейся между ними, спокойно могла уместиться ещё одна станция метро.

Но тоннель оказался «весёлым», ибо здесь открывалась иная часть Империи, скрытая от посторонних глаз. Караваны босоногих пленных с Новочеркасской, Ладожской и Большевиков, закованные в кандалы, роботизировано стучали о стенки перехода киркой. Исхудавшие до уровня Бухенвальда, изо дня в день, из года в год пленники расплачивались за грехи своих предков, выполняя сизифов труд. Кесарю кесарево. Уставших тут же наказывали стоявшие за спиной веганцы-надсмотрщики. По мере продвижения по тоннелю, несколько раз подымалась вверх колючая проволока, со свистом опускаясь на спины рабов. Вспарывая кожу, иголки царапали мясо; полуживым раздирало кости, словно проходились тупым рубанком. Тела складывали штабелями прямо на пути, пока те, кто отвечает за уборку тел и естественных отходов, не укладывали их ювелирно в специально предназначенных подсобных помещениях. Что-то подсказывало, что питали рабов именно тем, что сейчас предстало нам с Чумой: бесформенной грудой трупов, которую всевластно облепили жирные мухи.

Я не могу понять, откуда взялось столько узников, ведь их транзитом пересылают через ПЛАН 2, но ничего подобного мы там не видели. Видимо, не попали под партию. Теперь понятно, насколько грибникам с Весёлой Деревни достал Веган, всполов полезную ботву (не жалея и сорняков) из резидентов соседних станций. Любое подкрепление со стороны Всеволожска и Кудрово, если там на самом деле осталась жизнь, приходилось как нельзя кстати.

Пропустив мимо себя последних из представителей правого рукава Четвёртой ветки, мы вышли в сам тоннель: крайняя дверь станции минуты три как осталась позади. Вплоть до Ломоносовской нам предложили добраться силами обитателей, чем мы не преминули воспользоваться. Автопилотируемая дрезина без каких-либо толканий рычага вела нас вперёд. В тележке веганец, не проронивший ни слова. Лишь единожды он промычал, что мы на Лизе, хотя я вначале не понял, что он нёс, ибо перегону не было ни конца, ни края. Только потом до нас с Чумой дошло, что Елизаровская запечатана дверьми и что там творится — одному Богу, в смысле, Вегану известно.

Транзитный путь, который простёрся через три станции: ПЛАН 1, Лиза и Ломо, походил на огромную научную лабораторию. Чего только здесь не исследовали, но больше внимания уделялось генной инженерии, о чём говорили многочисленные баночки и пробирки с внутренними органами и непонятными инопланетными существами (ну да, всё спишем на радиацию), а также разработкой оружия. Где-то я слышал, что Империя разрабатывает т. н. «Арсенал будущего» — плазменные винтовки, по принципу действий мясорубки, перемалывающей свою цель. Возможно, то были зачатки для будущего смертоносного оружия, куда хуже бомб, которую сегодня ночью рванут в перегоне Горьковская-Невский. Я более не ссылался на шестое чувство, ведь прекрасно знал, что Ахмет справился с задачей, но отдал за это свою жизнь, что Глыба в пути, а Белый Чулок и Ко, при поддержке коммунистов, устроили самую настоящую заварушку. Нет, я всё это черпал, упивался из головы нашего проводника. Из тех, кто остался на Лизе, кто появлялся и исчезал в новом тоннеле. Чума тоже ощущал. Мазуты, также не пощажённые в ходе кровопролития, оставались (теперь навсегда) в каменном веке по сравнению с расой полулюдей-полубогов. И фиг же их убьёшь. Монстрами язык не поворачивался тех назвать; сказать что-то про Крока в лице всех лемуров.

Вагонетка, мягко постанывая, тащилась вперёд где-то между Лизой и Ломо, двумя идентичными друг другу станциями, вылупившимися из одного кокона. По-прежнему стремительно пролетала жизнь веганцев. И на душе становилась непонятная благодать, ощущение тёплого пледа, камина и кружки чая. Мы с Чумой понимали, что впереди нас ждут последние испытания и вряд ли мы вместе дойдём до конца. Я хотел было поведать истину по праву заслужившему титул диггера человеку, пока ещё не поздно, но вагонетка стала тормозить. «Ломоносовская», — напугал меня проводник. Я уже и забыл, что тот с нами.

Станцию также полностью скрывали от назойливых глаз двери. И не было видно ничего, чем те как-то открывались (механизм, видимо, находился с той стороны, изнутри). Оставалось рисовать в уме самое невообразимое, творившееся там, что пришлось замуровать. Беспощадные опыты, модернизированная сыворотка У-13, но не с целью исследования, а с целью пыток. В догадку мыслей на закрытой Ломо заверещал человек. Буквально в пяти метрах от нас, протяни руку сквозь дверь, человека буквально резали на кусочки. Нехилый пласт кожи уйдёт на полотенца, а внутрь обнажившегося мяса пустят горсть копошащихся опарышей, превращая подопытного в червивый инкубатор.

Не успел закончиться крик, как проводник покинул нас. Я только и успел выхватить клюку. Вагонетка уже несла путеводителя в сторону Александра Невского. Мы с Чумой, кое-как отошедшие от вбитых в наш мозг мыслей, глядели вокруг. Последний веган-рабочий, как и гермодверь Ломоносовской, покоились в доброй сотне метров. Там, на другом краю открывшейся нам впервые планеты. И хорошо, что обитаемой. Впереди же безжизненный тёмный тоннель с характерным запахом смерти. Не решаясь, мы так и стояли на пороге мира мёртвых и живых, там, где ещё падал свет последней лампы, а в шаге от него начиналась непроглядная тьма. Так и так, мы вооружились помповыми ружьями итальянской сборки, закрепили фонарики на плечах и только потом сделали первые шаги по маршруту до Пролетарской.

Пройдя ещё полсотни метров по заброшенному перегону, мы наткнулись на покосившийся столб, поросший чёрным, сливающимся с темнотой мхом. На столбе в свете фонаря улыбался значок черепа с костями.

— Молох, мы точно не сбились с пути, как тогда после цыган?

— Вряд ли. Тоннель подозрительно чистый, без ответвлений. Такое впечатление, что веганцы замуровали все служебные помещения и заброшенные коллекторы — ответил я, на что Чума, видимо, удовлетворившись, решил промолчать.

Проигнорировав Весёлого Роджера, мы продолжили путь в поисках неведомой станции. Завершающей на пути к Обухово. Наплевали на предостережение, предназначенное не то, что для людей, а для куда более закалённой расы, сумевшей пройти через весь заражённый Питер, о чём вскоре с Чумой пожалели… Последнее существо, которое мы увидели из живых на пути к Пролёшке, оказалось крысой, поспешившей ретироваться подальше от запретной зоны.

Всё произошло в тот момент, когда мы находились на полпути к Пролетарской и вода со стороны Ломо-Лизы не хлынула на нас. Не успел я опомниться, как бурлящие синие потоки несли меня вперёд, перескакивая километр за километром. У меня не было времени сообразить, откуда вообще взялась вода? Неужто, Нева в самом деле вышла из берегов и Империю Веган смыло с карт подземки? А за ней ненормальных размеров корова слизнула всю Третью ветку. Оба Стикса лишь продолжили начатое, превратив метро в одну большую лужу. Но мысли длились недолго, ибо я захлебнулся и умер.

Я хотел проснуться, перелистать момент жизни вперёд, но не мог. Хотел видеть нас с Чумой в Обухово, но вместо образов — жидкая пустота. Даже монстров нет: большой бескрайний океан, подобно тому, что навечно спрятан под корой одного из спутников Юпитера. Неужто, всё настолько форс-мажорно закончилось? Ещё через мгновенье, вероятно, по земным меркам длившееся годы, моё тело прибило к берегу. Я почувствовал вкус твёрдого песка, как тот попал мне внутрь, ведь я лежал, уткнувшись мордой в землю. Перекидывая вес тела на больную ногу, я нашёл в себе силы встать.

Океан оказался водоёмом, обнесённым мощными кронами деревьев. Чувства подсказывали, что я бывал уже здесь, что вот-вот где-то там на другом берегу покажется хвост чудовища, который скроет в себе озеро, но вода вела себя как во время штиля. Я снова сосредоточился на береге: ни оружия, ни провизии, ни костыля, хотя последний мне не понадобился. В загробном мире я не хромал. По сути, мне вообще ничего здесь не надо. Только мои мысли захотели уйти в астрал, как передо мной, точно из воздуха, материализовался человек. Бледное лицо с разорванным горлом, одной руки не хватает по локоть.

— Григорий — представился труп.

— Распутин? — не нашёлся я ничего умнее ответить.

Мертвец улыбнулся, поманив меня здоровой рукой вперёд, хотя кожа на той висела лохмотьями. Я покорно последовал вперёд, оставив позади береговую дорожку. На прощанье я оглянулся на озеро. Монстр так и не показался, но мне открылась простая как день истина: я снова в Кавголово.

— Григ… — начал было я, но так и не договорил. Трупа и след простыл. Зато со стороны ларька, которого в другой реальности снесло ураганным ветром, выходил Град и Горец. Если у первого отсутствовала половина головы, то тело Горца представляло собой обугленное мясо, кое-как приклеенное к скелету. Конечности будто небрежно залепили скотчем. Мол, и так сойдёт. Из живота же торчали кишки: всё равно, что разрубить тело по пополам и тут же его соединить.

— Здравствуй, Молох. Что же ты с Глыбой наделал? — говорили призраки в унисон, не раскрывая рта. Град так физически не был способен к речи из-за отсутствия челюсти и языка.

— А что с ним? — у меня не хватало сил для удивлений. Даже в тот момент, когда день в одночасье сменился на ночь и киоск за спинами бывших диггеров не рассыпался песочным замком. Вот, значит, какова жизнь после смерти.

Я видел Глыбу, но, исходя из логики, если она в аидовом царстве вообще присутствовала, боец находился в другом времени. «Ты живёшь во вчерашнем дне, Молох», — прозвучало у меня в голове то ли от Града, то ли от Горца перед тем, как возникло видение и реальность в какой раз не сменилась на иную.

Панорама Васильевского острова: заброшенные дома, пустые глазницы окон и один единственный человек, бредущий по выдранным трамвайным шпалам Среднего проспекта. Это был Глыба. Я хотел вмешаться, помочь, но не мог: собаки Павлова да волки то и дело вылезали из подъездов, полуразрушенных сооружений петровской эпохи. Но диггер держал дистанцию, методично отстреливая псов, и, стараясь не приближаться к сооружениям. Не известно, на каком отрезке Среднего показался птеродактиль, с которым Глыба устроил самую настоящую гонку. Марш-бросок на 2 километра не на жизнь, а на смерть. Лишь ближе к концу бескрайнего проспекта птеродактиль с простреленными крыльями сдался и отправился прочь в сторону финского залива. Там неведомый монстр, выпустив щупальца из воды, поймал птицу в свои сети.

— Держись, Глыба… — проблеял я, пытаясь сосредоточиться на своей ирреальности, на двоих, почивших сто лет назад в водах Стикса, солдат. Но Васька оказалась крепким орешком.

Диггер подошёл к углу Среднего и Наличной, когда стало смеркаться: аномальные ночи в Питере никто не отменял. Обходя выбоины и бурьян с дикой листвой, Глыба, так и держа на затворе Калаш, ковылял вперёд. Опочининский парк по правую руку вовсе утонул в листве, представляя из себя джунгли на два гектара. Слева — Ленэкспо, облюбовавшее мутантами, выползавшими со стороны залива. Глыба не успел пройти выставку, как из последнего окна загорелся красный свет и мгновением позже на улицу выползали полулюди-полурыбы. Боеприпасы в магазине, рассчитанном на 15 патронов калибра 5,65, уходили один за другим. Конечности и плавники отлетали в разные стороны. Когда закончились пули и натиск мутантов ослаб, последовала самая настоящая чертовщина. Непонятные эфемерные создания заполонили Наличную улицу, начиная с Площади Морской Славы. Всё кишело существами, не обладавшими не то, что конечностями, но и органами чувств. Цвета мутной тины, овальные конструкции, передвигавшиеся при помощи мельчайших водорослей, покрывавших почти всё тело, наступали на Глыбу. Боец понимал, что если они настигнут, то он станет частью чего-то такого, что не описать словами. Жрать твари не способны за отсутствием вообще каких-либо отверстий и выпуклостей на теле. Лишь целенаправленность указывала на то, что действуют щетинистые овальные твари исходя из своего разума. Не желая испытывать судьбу, а именно ожидания намеренности мутантов, солдат бежал что есть силы через всю Наличную. Мчался, не обращая внимания на других монстров: будь те связаны с водой, землёй или небом. Вся фауна собралась здесь, но то, что настигало Глыбу, не вписывалось ни в одни рамки. Бросив Калаш-74 (тем самым, лишив себя и штык-ножа), диггер чуть не заблудился, в последний момент свернув на улицу Нахимова. Уже стемнело. Ещё через улицу впереди в полукилометре показалась Прибалтийская.

— Не заходи туда, это ловушка! — кричал я из параллельной реальности, лицезрея то, чего не мог видеть мой друг. Гостиницу, помеченную знаком смерти, который физически наблюдался со стороны Молоха.

Глыба, находясь всего в одной остановке от конечной цели на пересечении Нахимова и Малого проспекта, нырнул влево, в здание автомойки «Юнион». Успел забаррикадироваться перед тем, как овалоподобные существа, напоминавшие увеличенный в миллиарды раз лейкоцит, пытающийся уничтожить бактерию в радиоактивном организме, оккупировал мойку. Ближе к полуночи компанию им составит владычица Васи: не выдуманный там Блокадник, а Сирена.

— Глыба умрёт? — спросил я у Града и Горца, когда Васька освободила меня.

— Мы не знаем — как обычно, вместе заговорили солдафоны. — В «Юнионе» боец переживёт ночь, когда на утро создания, в их числе Сирена, отправятся восвояси, откуда выползли. И тогда же с рассветом Глыба подойдёт к Прибалтийской и распахнёт её двери, не представляя, что гостиница — чистилище. Нам не ведомо, что станет с ним, что стало с Постышевым, с его свитой. У ада свои уровни: он и так слишком велик. Чистилище же — вовсе отдельный мир.

Не успел я что-либо ответить, как двое представителей «Г» растаяли в тумане льдинкою. Вместе с Глыбой я отклонился от курса, вступив на просеку. Та вела вперёд, как солдата остаток Нахимовской улицы. Вот он — край. Я смотрел на двухярусный особняк, на мёртвых Кензо и Владлена Степановича: большевик в своей фирменной бескозырке. У первого уродливо зияла дыра в голове, у второго же правая нога представляла высушенный абрикос. Пока бойцы безмолвно приглашали меня в дом, мой друг двумя днями позже стоял на Прибалтийской площади.

Перед пятнадцатиэтажной гостиницей сохранился шестиметровый монумент Петра I — основателя города, превращённого спустя триста с лишним лет в руины. Стёртого, как и всё остальное, с лица Земли. Чистилище проглотило героя, как меня проглотил особняк. Но если Кензо и Владлен так и остались молча наблюдать за спектаклем, то Император, став частью другого мира, повернул свою бронзовую голову на 180 градусов. Секунда, и она отвалилась. Броуновским движением по асфальту разлетелись осколки, словно Петра Алексеевича Церетели сваял из стекла, а не из бронзы. В небо взметнулись брызги чёрной крови. Нефти, пахнущей вечностью.

Некогда пустой дом представлял из себя пир у Сатаны. Парадная комната заполнена исключительно представителями КУ, с кем я, так или иначе, был знаком. И вновь ни одного живого. На том месте по пути в туалет, где мне привиделся монстр (опараши из рубцов на лице обсыпают пол), стояла Саша. Юная девушка из вагонетки, убитая настоящим Путевым Обходчиком. Она держала в руках свою голову точно официант поднос еды. Глаза открываются и пустые синие очи, как у жмурика-каннибала, смотрят на меня. Я отвожу взгляд и вижу Алю, испещрённую пулями. В отличие от Саши, она водрузила себе на руки то, что осталось от Кости — конвульсивно подёргивающиеся части тела. Не пойми, чьи кишки сыпятся на пол: несостоявшегося жениха или из дырок в животе Али. Но я, сдерживая отвращение и рвотный ком, подступивший к горлу, не обращаю на них внимания, так как сверху со ступенек спускаются обезображенные Рипли и Мамонт.

Я бегу от них на кухню, где меня уже поджидает человек в чёрной тунике. Я понимаю, что передо мной субъект, в чьём взгляде я увидал когда-то бездну. Палач оттягивает капюшон, обнажая, покрытое волдырями, лицо. Вано закатывается в смехе, сотрясая моё сознание. Разрывая ко всем чертям этот мир. В его раскатистом рёве я вижу девушку, заживо сожённую на Чернышевской. Я закрываю глаза и, распахнув веки, к величайшему удивлению осознаю, что Властитель сменился Ахметом в компании с Пашкой и неизвестным мне жмурём.

— Что ж ты сделал с Чумой? — Ахмет — первый из мёртвых после Града и Горца, кто со мной заговорил.

— Нет, он жив — я отказываюсь признавать действительного.

— Тогда где же он? — вмешивается Пашка, нашедший на свою пятую точку смерть в утробе чёрной плесени. Треклятый парк Интернационалистов…

— Он спасся! Дошёл до Пролетарской! — кричу я.

— Думаешь? — снова Ахмет. — Он за пределами нашего понимания, как и другой твой знакомый. Но, если не веришь, ты можешь проверить это.

— Как?

— Попасть на Пролетарскую. Ты рядом с ней.

И кавказец вместе с Пашкой, и с, так и оставшимся безымянным жмурём растворяется, но перед тем указывает перстом в сторону камина в парадной комнате. Конечно, вход! Но он ведёт разве что в бункер, если в оной реальности всё также. Только вот ходят по ней трупы.

На сей раз комната пуста, лишь Вышинский молча провожает меня к камину. Неужто, он тоже? «Я умру завтра ночью», — передаёт мне Мишка инфу через мысли, как вещали веганы на пути к запретной зоне. Раздаётся выстрел и куда-то проваливается глаз главковерха. Рэкетир, тот самый, дававший мне сто лет назад инструкции перед отправкой в Стикс, вслед за Вышинским, вышибает себе мозги. Я разворачиваюсь, но железную дверь преграждает Луначарский с незнакомым индивидом. «Кузнец», — либо представился тот, либо помог губернатор Академы. Я, по испытанному методу, закрываю-открываю глаза. Кузнец исчез, но Луначарский никуда не делся: колючая проволока стискивает героя. Шипы пронзаются в тело, которое вытягивается и исчезает на глазах. Внутренности водопадом брызжут через проволоку, будто те пропускают через мясорубку. На мгновение я вижу силуэт человека с налитыми кровью глазами. Фанатик «Исхода», чуть не лишивший меня жизни на Сампсониевской. Ещё миг, и оба пропадают.

Я бросаюсь к двери, распахиваю её и спускаюсь вниз по ступенькам. Передо мной зажигаются факелы, не давая утонуть во тьме. Вроде же, их не было? В один момент я чуть не поскальзываюсь, хотя чутьё подсказывает, что если бы я катился кубарем вниз, то не получил бы даже ушибов, не говоря о встряске костей и мозга. Переводя дыхание, я вперился в стену. На ней изображён тот же знак, что мы с Чумой наблюдали у сатанистов, словно напоминая об убитом мною сектанте. Тем не менее, решив не пытать судьбу, я завершил остаток пути нормальным темпом. Путь, то ли на Пролёшку, то ли в Убежище № 13 перекрыл Индеец.

— За этой дверью истина — говорит он. — И окончание твоего пути. Готов ли ты?

— Готов к чему? — решил оттянуть я момент, хотя стопроцентно ответил бы: «Да».

— Ко встрече с воспоминаниями. Не с теми, что ты сейчас видел, а куда более ранними. Встреча с той, которую ты любил, с теми, кто отнял у неё жизнь.

— Рита… — блеял я, а сам при этом кивал. Индеец не стал спорить. Когда дух распахнул дверь, я покорно вошёл внутрь. Кто же знал, что в тот момент я попал на самый нижний этап ада?

Я иду по коридору в сторону кухни, на которой меня уже поджидают номер 3 и номер 4. Бинтами, покрытыми кровью и гноем, они пытаются обмотать свои, размозжённые ручищами веганцев, головы. Но бинты не подаются, и мозг со зловонным запахом плюхается на пол, точно какое-нибудь желе. Я понимаю, что смрад идёт не только из-за разложения — кухня насквозь пропитана йодом. Тем самым, которым литовка мне здесь, на этом самом месте, но в иной реальности обрабатывала ногу. Конечность, пронзившую мне стеклом.

Поскорее ретируясь из кухни, я держу курс на очередной коридор. «ПРОЛЕТАРСКАЯ», выжжено паяльником на отсыревших обоях. Под антресолькой стоит безголовый номер 2, более известный как Крот. Боец, коему колобок откусил башку. Диггер, чуть-чуть не успевший повидать древесных людей, дойти, наконец, до Кавголово и узнать тайну происхождения Империи.

Я шёл прямо на номера 2, свыкнувшись с мыслью, что меня окружают мёртвые, что я сейчас нахожусь на перепутье миров, вселенных, вероятно, внутри Чёрной дыры. В переходе между Достоевской-Лиговской, когда реалия оказалась вывернутой наизнанку. «Где ж ты, Чума?», — внезапно облилось кровью сердце, когда я проходил сквозь Крота. Я понимал, что впереди последняя комната той самой квартиры 58. Как там звали первого мэра Петербурга? Кобчак? Собчак? Фамилия президента несла в себе тоже что-то животного, могучего. Странно, как я не мог вспомнить очевидных вещей, хотя память сто лет назад как вернулась. Пока я думал о всякой фигне, в глаза невольно бросался стул-вспоминалка — самое загадочное изобретение новой эпохи. Только сейчас я осознал, что Такое не способны создать ни мазуты, позволившие себя так спокойно уничтожить, ни грибники с военмедиками и их арсеналом. Империя? Лемуры? Вряд ли, хотя в порфтолио у последних Робби. Скорее, что-то инопланетное.

В комнате, разглядывая череп бедного Йорика, стоял Диня. «За что ты её убил?», — шептал или думал я (давным-давно зная ответ), но номер 1 меня прекрасно понимал. Солдат отвлёкся от созидания гамлетовского шута, после, не поворачивая лица, чтоб я не видел там сияющую пустоту, указал на стул.

Я подошёл к машине времени, изо всех сил стараясь не порвать бойца в лоскуты. Он и так давно помер, вряд ли возможно убить того, кто уже нежилец. За место оного мне стало дико интересно, кому же принадлежал череп? Пришельцу, создавшему стул, на который я уселся? Брату повара, чьё тело раздавлено всмятку в подъезде данного дома? Или… Но я не успел додумать, как Диня, так ничего и не ответив, ибо всё уже было сказано в Лавриках, до отказа повернул рычажок.

На этот раз я никуда не летел, а сразу оказался здесь, на крайней станции метрополитена. Вот оно, Обухово. Переход с Пролёшки на соседствующую обитель, отрезанную от мира сего, точно сопля на носу Гулливера, сузился до пределов квартиры. Той самой, из-за которой я сейчас находился в логове Империи. У истоков создания, дабы совершить вендетту. Да, вендетта… Какое сладкое красивое слово, под которым ломаются судьбы людей и вершится история. То, чем движет Глыбой в его персональном аду. Там, где тебя не узреет Пётр I, так как его голова уже давно размозжена вдребезги об асфальт Прибалтийской площади, пока дождь смывает последние остатки нефти.

Обухово — идентичная Лиговскому станция, за исключением цвета: блеклые серые тона застывшего времени. Никакого психодела. Правда, имперцы здесь передвигались как во сне, а не наяву. Паря над землёй, подобно Богам. Там, за Обухово в сторону Рыбацкого — мёртвая зона. Как в тоннеле, ведущем к нему, так и сразу за пределами КАДа на юго-восток Ленобласти. По направлению Металлостроя и Колпино. Сплошная пустота, в которой не существуют ни то, что мутанты, а амёбы, первичные бактерии и грибки. Реальность после Катастрофы существовала недолго, когда всё мигом исчезло, подобно экипажу Марии Целесты. Там, в переходе до крайней станции Третьей ветки располагалась пропасть, уходящая в бесконечность как в длину, так и в глубину. И у порога ямы я увидел Железного Феликса, державшего в руках то, что он не додумался отдать Кондуктору. Наши взгляды пересекаются. Номер 5, теперь держащий ледоруб за спиной, сверлит меня взглядом. С кирки стекает жирная густая кровь. Большевик улыбается мне, после натягивает противогаз и падает в пропасть.

Я иду мимо улиткообразных построек, невольно вспоминая эпизод, когда Кроку откусили пальцы. Знаете, чем отличается слизняк от улитки? Первый не успел вовремя выплатить ипотеку. Я улыбался сам себе, дурацкой шутке, тому, что дошёл, что выжил, что потоп — плод моей фантазии. Что в крайнем домике станции, чуть ли не под боком у той самой пропасти, в которую аккурат пару минут назад шагнул Феликс, я увидел свою мать. Настоящую, биологическую. Само сердце на автомате вывело сюда, к человеку, вздохнувшему в меня жизнь.

— Здравствуй, мама — стараюсь не зарыдать я как ребёнок.

— Ты справился со всеми испытаниями сынок. И ты готов — обнимает она меня. Я чувствую на спине её ветвистые руки. От живого человека не осталось ни следа.

— Где Чума? — говорю я первое, что пришло в голову. Абсурдность. В последний раз я видел свою мать лет этак двадцать назад, а сейчас не могу сказать ей ничего внятного. Эмоции переполняют, мешают думать. Голос дрожит.

— С ним всё в порядке — успокаивает Оно, когда-то породившее меня на свет. Раньше мать не была такой. — Мы редко пользуемся тоннелями от Ломоносовской. В них ирреальность, наши страхи. Наш бункер. Но твой друг тоже справился.

Я не поверил глазам, когда из «улитки» вышел Чума собственной персоной. Для удостоверки я ущипнул себя за нос. Но только палец дотронулся до мяса, как боль дала знать. Нет, не сон. И мы живы, несмотря на то, что нас обоих смыло с бытия, оставив трупы водной стихии где-то там, в антимире.

— Нам нужно многое обсудить — смотрит на меня Чума: старец, прошедший все семь кругов ада и заслуживший ответов.

— Ты прав, диггер — пожимаю я ему руку.

Я снова смотрю на свою мать. Я знаю, что она улыбается, хотя старческая маска, напоминавшая лицо, никак не меняется: нос приплюснут, глаза, как и щёки впали. Ей остался жить один день. Мы все это понимаем. Мать ждала меня до последнего, хотя её срок давным-давно наступил. Чтобы оказаться там, на Пролетарской, но больше никогда оттуда не возвратиться. И вместе мы готовы в последний раз вернуться туда, в бункер, на двадцать с лишним лет назад. «Я люблю тебя, Саша, как и любила твоего отца», — говорит она мне, усаживаясь прямо на край пропасти. Я отвечаю взаимностью. Мы с Чумой устраиваемся по обе стороны от существа, свесив вниз ноги. Уже не боясь, что снизу, из черни, там, где яма достигает недр Земли, выпрыгнет номер 5. Или же Бог метро. Да, именно здесь Он обитает, иначе больше Ему спрятаться негде. Это мы Его выпустили, открыв ящик Пандоры.

С отбоем света я начинаю монолог, когда Рита подсаживается рядом. Она целует меня. Ледяные губы оставляют ожог на рваной щеке, до которой добрались тогда клыки пса. Торчащая челюсть обрастает кожей. Это был её последний прощальный поцелуй. Она просит, чтоб я жил ради Белого Чулка, продолжал, несмотря ни на что. Ради Риты. Ради любви. Кто бы, что ни говорил, я буду жить.

Запись № 9

Минул год с момента, когда в последний раз экспедиция выходила на поверхность. Все они давно мертвы, съедены, как и часть рабочего персонала и подопытного материала с уровня «гетто». Опыты проводить не на ком, так как «крысиная тропа» исчерпала себя — общество у нас поделено на веганов и людей: нас, с верхнего яруса. И здесь, не смотря на вакханалию, зародилась новая жизнь, совершенный младенец. Но он дитя вегана, часть нового мира, хотя внешне признаки у него не успели проявиться. «М», моя жена. Она подарила мне мальчика, которого мы назвали Сашкой. И его я оставлю здесь, среди своих, чтобы в будущем он повторил успехи первых двух экспедиций. Чтобы вышел за пределы Убежища, дошёл до петербургского метрополитена и вместе с новой расой установил там свою жизнь. Чтобы он объединил веган, и, окажись в глубинах Северной Столицы жизнь, вытеснил её расой, способной к существованию в нашем новом мире. Ведь в нём достойны жить ошибки природы <помехи> Они мертвы, веганы прорвались <помехи> Наш персонал уничтожен, остался я последний. Они мстят за то, что мы делали над ними, что мы отняли всё, что изо дня в день пытали, глумились над ними, резали на мелкие кусочки, а младенцев отправляли на разделочный стол. Мстили за то, что трубами мы раскалывали детям головы, пытаясь добраться до тайн мозга, давно позабыв то, с какой целью мы всё это делаем. Мстили за то, что мы поедали их, становясь такой же мертвечиной, пока веганы смотрели и ничего не говорили. Пока они жевали свои языки, упивались своей кровью <помехи> «М». Она ушла вместе с группой подопытных по направлению к городу. Кровавой пятёрней она простилась своим следом на двери бункера. Но жена покинула сына. Так надо было. «М» <помехи> Молох <помехи> Жертвоприношения детей. Мы все хотим есть. И мы остались, чтобы воспитать его, воспитать для мести, чтобы однажды он вернулся в метро и нашёл наших предков. Вот почему мне сохранили жизнь. И я буду следить за Сашей, посылать сигналы, чтобы в будущем вновь увидеть сына <помехи> Я остался один с отпрыском. Он уже такой большой. Молох, которому пророчено воссоединить кровные узы. Сотворение нового мира, но без людей. Новой расы. Сверхчеловеки. Прощай мой, сын, прощай. Найди свою мать. Я знаю, что она дошла. Жди моего сигнала, жди <помехи> меня <помехи>

место Молоха / время Молоха

Впервые в своей жизни я вышел на поверхность. Солнечный свет, подобно водной глади перед особняком, плескался в глаза. Мне отец рассказывал о том, ЧТО встретила вторая экспедиция, какие невиданные ловушки могут поджидать меня. Рассказывал о маннергеймцах. О кувшинках, бизонах и прочих диковинных живностях. О бесхозном сапсановском поезде и о зомби, обитающих чуть дальше за ним. Также ввёл в историю, рассказывая о Ленине, о том, что в случае конспирации стать им. Преображенский умнее нас всех. Пусть он остался человеком, но во мне течёт наполовину кровь Вегана. Надо только дойти до метро, помочь в сотворении нового Эдема <помехи> И я стою перед станцией Гражданский проспект <помехи> Библиотекарь оставляет мне имя. Молох. Меня зовут Молох <помехи>

«Я пошла бы за тобой на край свет по пылающей поверхности Земли. Ведь любовь сильнее мира, сильнее людей. Эгоистичное чувство, держащее на себе вселенский разум. Живое, находящееся там, за триллионы световых лет от нашей измордованной планеты. И в других галактиках, возможно, мы найдём покой. Наше время здесь закончилось. Я дала тебе второй шанс, мы дали шанс. Ты поведёшь нас через всё метро, огнём и мечом срывая рельсы, истребляя всё живое, если они не союзники тебе. И ты найдёшь свою единственную там, на севере подземного убежища, созданного людьми за много лет до нас, но в одно время с Убежищем».

Мне это шепчет Рита, от лица себя, от лица всей Империи. Они долго меня ждали. Станция Обухово, ставшая живой, пережившая всё то, что пришлось переживать моим предкам. Время под утро, они собираются, совещаются. Они пройдут через Пролетарскую, ведь большой группой станция не представляет вреда. Ни разу Пролёшка не давала таких ярких воспоминаний, как мои. И я это понимаю, как поняла «М», с улыбкой на лице сделавшая последний свой вдох в жизни, пока тёмная пропасть прибрала её к себе. К мужу. Всё понимал Чума, но я знал, что он погибнет, если последует со мной на север. И я уговорил его остаться в Обухово, пока не умрёт последний несогласный, падут станции и Альянсы, и на меня не перестанут охотиться. Ведь сегодня все карты рассекретятся. Мне понадобится день, чтобы выйти к Площади Ленина, пока за мной не будут стягиваться войска Вегана в обход военмедам. И тогда падёт Гражданский Альянс, как закончится мой перевал. Ведь в этом цель: дать шанс новой жизни. Испытание двух амнезией позади.

Священный поход. Бордюрщики в огне, хотя станции, к сожалению, невозможно сжечь дотла. Но пламя способно, подобно Помпеям, умертвить резидентов угарным газом. «Арсенал будущего»? И что ж Империя раньше ждала? Неужели, настолько важен лидер, о чём я говорил ещё два дня назад Геннадию Андреевичу. Коммунисты, КУ, хиппи, даже Глыба и Ахмет — все они подготовили почву. Но дальше Маяка мы идти не стали: заслоны Приморского Альянса намертво держали оборону.

И в считанные минуты Площадь Восстания перешла в руки Вегана. Ещё сегодня здесь прохаживался Глыба. Но никто ничего не понял, не ждал: ни он, ни соседи. Чернышевская обескровлена. Сделав перевалочным пунктом станцию, к военмедам я отправился один, предоставив армии веганцев день на передышку. Там же в переходе, дав себе форы в полдня, я устроился на ночь, затем, утром следующего дня, минуя станцию-крепость, вышел к Сампсониевской. Оттуда на Выборгскую. Бенелли лишь однажды пришлось привести в действие, когда на меня напали двое фанатиков «Исхода». Одному на Выборгской 2 я пристрелил причинное место, оставив того загибаться в крови, покуда тот не издохнет, другого живьём сжёг постройке, в которой меня, в своё время, огрели по башне. КПП, возведённое неизвестно кем и почему, ещё долго полыхало. Прежде, чем сгорела последняя балка, я вышел к Лесной. И когда веганцы, также минуя Площадь Ленина, шли за мной, я увидел её. Белого Чулка. До того, как началась охота, я успел ей поведать истину, так же, как успел пересказать её тебе, мой верный друг.

Та, что стала для меня второй Ритой, сверлит глаза. Она другая, она не может принять меня таким. И я свыкся с мыслью, что снова отрываю от себя кусок сердца, отдаю на съедение шакалам, а душу выметаю поганой метлой. Девушка глядит на меня и шепчет… и шепчет…

КАК ЭПИЛОГ

Мне больно отпускать тебя,

Но ты никогда не последуешь за мной.

Конец смеху и слезам,

Конец ночам, в которые мы пытались умереть.

«The End», Jim Morrison

(вольный перевод Bonny)

Самокрутка давно превратилась в пепел в руках старика. Тлен пикирует на бежевый сюртук, оставляя на том характерную отметину. Если бы не звук угасания пламени в керосиновой лампе, можно было бы подумать, что оказался в вакууме. Гул, доносившийся с соседней обители, стих, как приглушились все звуки на станции. Даже беспризорники, казалось, покинули пристанище и отправились в сторону Девяткино без каких-либо средств химзащиты. На верную гибель подобно зазомбированным адептам секты. Сословие сменит нынешнее, а то предыдущее и так по цепочке, пока окончательно не умрут пирамиды, а вслед за ними время.

— Дяденька, Молох — это вы? — впервые за долгое время подал голос малец.

Ленин не ответил, хотя подросток прекрасно понимал, что перед ним человек, перевернувший с ног на голову всё метро. Сюртук, самокрутка, флегматичный вид, косящий под дедка, лишь подтверждало то, что герой шифруется. До того момента, пока армия, перейдя город, не выйдет к Площади Мужества. Веганы, ведомые им, рассказчиком, устанавливают власть на Политехнической. Остался час, последние 60 минут, отведённые для Академки и Гражданки до того, как те превратятся в прах подобно тому, как обратились в руины другие станции. У выживших осталось два пути: город или Девяткино. Но там и там пережившие Катастрофу обретают себя на верную гибель. Радиация милосердна только к веганцам и мутантам.

— Что стало с девушкой? — парень понимает, что времени на отступление у него не осталось, и все попытки спастись — лишь повод отсрочить неизбежную смерть.

Собеседник долго смотрит на бычок, после поворачивает взор на мальчугана, пусть и на полдня, но ставшего ему вторым Глыбой, Чумой. И той, о ком идёт речь. Академическая пуста: опасаться разоблачения не стоит. Не понятно зачем Ленин пролил душу, если только не извинялся перед сотнями и тысячами павших в войне, ибо веганы не щадили никого. На всей территории Северного Альянса до Академки в живых остался один Антон Сомов, признавший власть Империи. Власть одного индивида, прошедшего семь кругов ада, дабы постичь истину и направить её в нужное русло. Теперь не страшны монстры. У человечества есть шанс. Пока Приморские и другие независимые станции будут себя изживать, подобно рыцарям, берущих на измор, Веган выйдет на улицы Питера и возродит жизнь. Привнесёт её за пределы города, дойдёт до Москвы, до Владика, очистит Транссиб от нечисти. И тогда, может, воссияет солнце, и новые гипербореи освоят Гею.

Веганцы пересекают пустой блокпост станции. Там же, в последних рядах к отряду присоединились лемуры. Осталось две станции, которые отойдут последним. И всего ничего до человека, открывшего юноше правду. Слушатель напоминал того парнишу, с которым диггер встретился на Академе. Кому подарил пулю и банку тушёнки. От всей души, как если бы тот был его сыном. Как же тебя звали? Пашка? И что с тобой стало? Спасся ли ты? Успел ли подняться в город на Неве, чтобы, пройдя через половину Питера, просить крова у Приморских? Или хотя бы у военмедов. Может, встретить Карпова, оставшегося наедине в руинах каменных джунглей. Это не важно. Важна Чулок, шептавшая Молоху на ухо, что…

— Принимает меня, ибо любовь сильнее. Она пойдёт со мной до конца, дождётся под опекой Сомова, пока нога веганца не вступит на территорию Девяткино. Метро вернуло мне Риту, ту самую девушку, которую я встретил несколько месяцев назад, когда по незнанию уложил веганца. Затем потерял Её, чтобы встретить уже там, на подходе к Волковской: женщину в сексапильном красном платье и УЗИ за пазухой. Вдохнувшую в меня жизнь своим поцелуем на площадке дома номер 6 по Белы Куна. Господи, кажется, это было в другой жизни.

Странные существа уже близко, подбираются к ним. Вот-вот, они поднимут Молоха на руки, а его, повидавшего за свою жизнь только мраморные стены и ржавые рельсы, сотрут с лица подземки. Он тоже часть истории, аппендикс в новой постапакалиптической жизни, а воспалившуюся заразу надо уничтожать под корню. Но пацан не злится, он по-своему счастлив за героя, показавшегося ему до начала истории старцем, доживающим последние дни. В сердце не осталось обиды, ведь в мире, пусть и таком уродливом, так много красоты, что даже нет времени на злобу. А лишь на любовь, которую нашёл себе Ленин. Не повесил руки, а обрёк силы для борьбы, так как всё возвращается на круги своя.

— Постой! — кричал беспризорник, когда имперцы уже забивали ногами юнца. Мальчик понимал, что от Молоха более ничего не зависит: указы о милосердии давать поздно. Но перед тем как отправиться к настоящему Аиду, подростку нужно было знать одно. — Вы так не ответили, что же нужно Кондуктору?

Молох и сейчас не ответил в виду того, что не успел. С треском хрустнули шейные позвонки под узурпаторскими сапогами. Юноша, скрасивший ожидание героя, выслушавший исповедь, подобно священнику на мессе, превращался в кровавое пятно на сером граните. К Дьяволу! На душе стало легко. Диггера ждёт Белый Чулок. Скоро они встретятся: надо только подождать, ведь плетёные руки стремительно и триумфально несли рассказчика на последний оплот сопротивления Северного Альянса — Гражданский Проспект.

P.S.

«Это конец, мой единственный друг», — как пел Джим Моррисон, чью цитату я взял к эпилогу. История к «Молоху» родилась у меня сразу после того, как я прочитал Шимуна Врочека «Питер». Потом только в руки попался Березин и Дьяков, когда понял, что всё: времени тянуть нет. Книгу сочинял в гордом одиночестве, не опираясь на портал Вселенной Метро, а начал же её до выхода вышеупомянутого Дьякова «Во мрак». Даже раньше первоисточника, своеобразной библией всей Вселенной: «Метро 2033» Глуховского. Потому есть мелкие не состыковки у меня с Дьяковым касательно части некоторых станций метро, а именно Владимирской и Пушкинской, которые я не хотел отдавать ни в чьи руки, сделав, де-факто, заброшенными. Благо, рабовладельческая Александра Невского I вышла более-менее близкой к истине. Надеюсь, всё это мелочи жизни, ведь «Путевые знаки» и «Питер» тоже не совсем пересекаются друг с другом. Считаю, Вселенные у всех должны быть уникальными, но чтоб при оном не пропадала общая суть, нить, связующая все книги, истории, героев, в конце концов. Конечно, жаль, что именно про Петербург написано так мало. Надеюсь, мой роман вдохновит других новичков или закоренелых волков к новым историям о питерской подземки.

В своей книге я цитировал строчки из уважаемого мною рока, фильмов ужасов, опирался на многих авторов. Но самую большую роль сыграл мой любимчик Стивен Кинг. Как видно, в истории есть недосказанность касательно путешествия Глыбы. Кто проштудировал «Тёмную Башню», тот вспомнит, что перед самой концовкой Кинг даёт читателям выбор: либо следовать дальше с Роландом и окунуться в кульминацию истории, описанной на несколько тысяч страниц, либо додумать концовку самому, как я предоставил в случае с вопросом о Кондукторе. Каждая версия имеет право на жизнь. Но не об этом сейчас, а о том, что я предлагаю выбор — либо отпустить Глыбу по течению, либо проследовать дальше, но…

Не знаю, как остальные, но я писал книгу без какого-либо плана, концовки, того, что будет в середине, конце, что станется с героями. Только Молох априори дойдёт до финала и, право, не открыл Америку тем, что старец из пролога и есть наш персонаж. У него, скажем, иммунитет. Книга меня сама вела, вели герои, подсказывали, что отвечать, как поступить, выбрать то или иное решение, а также, когда умереть. Похожую мысль высказывал Пелевин. Что, если все мы — герои книги? Наша жизнь — сюжет, смерть — окончание? Следовательно, есть тот, кто пишет историю, то бишь наш автор, он же Бог. А теперь представьте на мгновение, что все персонажи могут быть настоящими, что мы для них сами Боги и где-то там, в другой реальности, они также реальны, как и мы сейчас. Открою секрет, помимо Молоха, иммунитет был и у Чумы. Тут я дал слабину и, подобно ангелу-хранителю, оберегал того до конца. Остался Глыба. Сделаем же так, чтобы окончание не пошло ни по одному из банальных сценариев: 1) умрёт Глыба; 2) умрёт Постышев; 3) оба умрут. Тем самым, вмешаемся в их жизнь. К тому же, меня просто не поймёт батя, у которого судьба неразрывно связана с Прибалтийской.

В заключение отмечу, что на сей момент у меня планы по написанию истории про Финку: север Ленобласти с Выборгом, Сайменский канал, Лапеенранта, Иматра. Своего рода продолжение ветви романов «Север», «Осада рая», «Ледяной плен», но на территории другого государства. К сюжету меня подвигла поездка по стране Суоми, когда в мелких городах порой не наблюдаешь ни единого человека, словно сейчас, в самом деле, 2033 год. Красиво и утопично. Да, что-то я затянул с послесловием. Надеюсь, Тебе, дорогой читатель, понравилась книга. Ну и не прощаемся. Хотя помни: выбор всегда за Тобой, кто бы ни был Твоим Автором.

ИНТЕРЛЮДИЯ II

Если ты обманешь нас, мы разорвём твою душу на куски.

Пинхед из к/ф «Восставший из ада»

Со времён Дня Икс Глыба не бывал в настолько просторном и шикарном месте, несравнимом даже с Куполом. Величественный потолок, уходящий на много и много метров в высоту давал фору прессовавшему в городе серому небу. Под ногами терялась точка опоры. Хотелось за что-нибудь облокотиться, но коленки предательски дрожали, а тело прогибалось вниз. Всё равно, что испытать новичка на профпригодность в космонавты. Глыба упёрся руками о пол вестибюля и долго переводил дух. Звук дыхания развальцовывал тяжёлый спёртый воздух. Будто находишься в тумане. Но вокруг ничего подобного не наблюдалось: здесь и сейчас властвовал первородный кристально чистый воздух.

Гостиница вмещала в себя примерно тысяча двести номеров, рассыпавшихся на двенадцать этажей. Не говоря о бассейнах, фитнес клубах, ресторанах и барах, занявших дополнительные три яруса, а также целом аквапарке, подобно раковой опухоли, расположившемся за величественным зданием. Диггер не смог припомнить название. По крайней мере, связанное с водой. Либо Аква, либо Вотерчто-тотам. А, чёрт знает. Ходили слухи, что нечисть хорошо там обустроилась, пройдя по берегу Финского залива и также найдя себе здесь водицы. Только представить ящера или черепаху, скатывающуюся с горки, когда снизу поджидают куда большие твари. Потому последним пунктом для жертвы станет не бассейн с водой, а гнилая пасть с веером клыков.

Сделав последние два вздоха, диггер приподнялся и, словно выпив рассола после похмелья, с ясной головой проследовал вглубь помещения. Слева и справа, обрамлённые величественными колоннами, располагались кафетерии. Глыба тут же уловил запах, доносившийся с одного из общепитов. На стойке стояло блюдечко с кофе. Из последнего шёл пар. За считанные секунды волосы встали дыбом во всех местах. Руки покрылись гусиной кожей, напоминавшей, скорее, не мелкие пупырышки, а чумные язвы. «Засада», — кричало всё естество, пока тело не прыгнуло за стойку. Чёрт, и оружия под рукой нет, если только не метнуть кружку горячего кофе кому-нибудь в голову. Не одному же мучиться, пока пули будут проходить сквозь тело, разрывая мышцы, внутренние органы и кости. Глыба не понял, сколько так просидел в ожидании неизбежного, пока не осознал, что он здесь один. Казалось, не то, что вестибюль, а весь первый этаж вымер. Осторожно высунув голову из-за убежища, солдат огляделся. Никаких признаков жизни, разве что кофе пленило своим ароматом. «Ничего не понимаю», — пробубнил боец себе под нос, один глаз не спуская с чашки, другой с конца зала.

Так и не рискнув отведать напиток, Глыба медленно шагал вперёд к стойке ресепшена. Звук красно-серого мраморного пола заглатывал шаги, словно герой шёл босиком по перьям. На мгновение солдат покорил себя за то, что не порылся в кафе и не нашёл хотя бы ножа. Но думать уже стало поздно, когда взору во всей красе предстала стойка администратора. «HOTEL PRIBALTIYSKAYA», — буднично взывала регистратура. Снизу красовались четыре звезды. Походив влево вправо, стараясь найти хотя бы какой-нибудь намёк на присутствие Постышева и его свиты, не считая свежего кофе, боец опрокинул руки. Чутьё подсказывало, что напиток не был оставлен ни мэром Приморской, ни кем-нибудь из его подчинённых, разве что…

Лифт с правой стороны пришёл в движение параллельно с реакцией Глыбы, через доли секунды юркнувшего за стойку. Ожидание длилось мучительно долго, тем самым, пыточно растянув время. Во рту пересохло, а язык так вообще прилип к нёбу, пока лифт со своим холодным спокойствием спускался ниже и ниже. Третий этаж, второй. Диггер потёр вспотевшие руки. Дьявол! Надо было стать перед лифтом, чтоб хотя бы успеть свернуть неприятелю шею… Правда, мысль не успела дойти до логичного финала, когда с убаюкивающим звуком подъёмник оповестил о том, что оказался на первом этаже. Плавно разъехались в сторону створки лифта, обнажая светлую кабину, в которой слегка просматривалось движение.

Минута ушла на то, чтобы солдафон оценил обстановку. В кабине лифта сидела девочка, зажав руками колени и мерно при этом раскачивалась. Двери и не думали закрываться, будто неведомая рука держала там кнопку отмены. Удостоверившись, что в холле они одни, герой неторопливым шагом направился к лифту. Малышка так и смотрела в пол, даже когда Глыба подошёл вплотную к подъёмнику. Вдох-выдох. Но, сделав неуверенный шажок вперёд, боец замер, так как в тот же момент девочка, со звуком скрипящей половицы, повернула к путнику голову.

На солдата смотрела его сестра, которую раздавили в давке много и много лет назад. Здесь, живая и невредимая, она интересовалась, почему её брат ТАК на неё смотрит. Она вещает, будто не понимая, что мертва, что превращены в прах миллионы и миллиарды людей. И Глыба мёртв, лёжа раздавленным всмятку вместе с Женей на пересечении Гражданского и Просвещения, не дойдя каких-то ста метров до вестибюля станции. Их части тел, точно перекати-поле, несёт по направлению в Мурино вдоль трамвайной колеи. НЕТ! Он обманул смерть! Глыба силой возвращается из транса: девочки нет, зато на зеркале в лифте кровью выведено: «1148». Свежие потёки расползаются вдоль всего стекла, ибо сестра только что из своего ада отправила ему сообщение сюда. 1148. Чтобы могло значить? Номер комнаты? Да, ответы лежат на одиннадцатом этаже, ибо Женя так же успела сообщить, что первые цифры означают номер этажа. Герой надавил на кнопку. Створки дверей закрывались со всей неохотностью, и пока они до конца не захлопнулись, там, около стойки ресепшена материализовалось существо, доселе которое Глыба не видел. Мумия с палыми дырами за место глаз. Рта и носа вообще не существовало. И оно сокращало расстояние. Всё решили доли секунд, когда дверца захлопнулась прямо перед выдранным носом резидента гостиницы.

С каждым новым этажом росла дикая тревога, словно вот-вот диггера разрежут на мелкие кусочки. И опасение, точно материализовавшаяся мысль, дало о себе знать, когда уже в районе третьего этажа в лифте погас свет. На пятом ярусе Глыба уже чувствовал кожей, что за ним кто-то стоит. Там, прислонившись к стенке. Он дышит в затылок. Мумия: скорее, не обитатель, а страж места. Шестой этаж и Оно поднимает руки. Дыхание теперь обжигает. Боже, как много осталось!!! Восьмой этаж и пальцы щекотят шею. Глыба ощущает паралич, не в силах сдвинуться то ли от страха, то ли ещё от какой чертовщины. Девятый этаж и впереди на секунду вспыхивают два синих глаза. Второй стражник зажимает героя в тиски. Он тянется, пока сухие пальцы того, кто сзади, не обвивают шею. Хочется закричать, но и на это нет сил. Воздух накалён до предела, стоит только пискнуть, как взорвётся он, а вместе с ним и вселенная. Десятый этаж. И тогда оракулы открывают путь в иной мир, мир Библиотекаря. Презентация хаоса и боли. И Глыба по новой видит летящие вдогонку к оторванной без скальпа головы Жени свои кишки. Там, в районе Мурино, много лет назад, пока сирена до конца не утихла. «Комната номер 1148, я не хочу испытывать наслаждение от боли. Не сейчас». Они верят, но говорят, что если он соврал, то сделают с ним Такое, чего не снилось ни одному инквизитору средневековой Европы. Когда вслед за телом умрёт душа: её смерть в миллионы разы мучительнее, чем если пытать бренное тело.

Ставший родным писк доехавшего лифта развеял все кошмары, точно волшебное заклинание. Зажёгся свет, ушли стражники, но теперь на стене, там, где стояла мумия № 1, крупно было выцарапано: «БОЛЬ». Ещё успеется, для начала Постышев или то, что Глыба увидит в заветной комнате. Забыв ритуально втянуть и выпустить из себя воздух, диггер вступил на одиннадцатый этаж.

То, что находилось в холле гостиницы никак не укладывалось с панорамой, открывшейся очам Глыбы. Как будто два разных здания уродливо срослись в одно. Если первый этаж проектировали шведские умельцы, то один из последних обустраивали лица с маниакальными наклонностями. Пол заменяли проржавелые решётки, сквозь которые виднелись паутины труб, тянущихся до самой земли. Туда, где, по логике, должен располагаться ресепшен. Деревянные стены проедены диковинной бурой плесенью, а двери обиты не иначе как человеческой кожей. Часть номеров заменены пыточными клетками с замурованными в них полусгнившими телами. От кровавой содомии стояла дикая вонь, физически резавшая глаза. Хотелось их расцарапать, вырвать, но солдат силой удерживал себя.

Ничем не приметная дверь, ведущая в 1148-ю комнату, предстала перед диггером в тот же момент, когда в дальнем конце коридора послышался скрежещущий звук. Тело бросило в жар — вот-вот, и появится испарина. Впереди прорисовывались очертания мумии в два раза превышающей размерами тех, которые Глыба видел до того. Под три с лишним метра, шкаф медленно ковылял вперёд, волоча за собой по полу двадцатикилограммовую кувалду. Такой можно не то, что размозжить голову, а сразу превратить тело в труху. Боец рефлекторно схватился за ручку двери, толкнул от себя. Дверь приоткрылась сантиметров на десять — с другой стороны её что-то или кто-то придерживал. Промелькнула фигура.

— Постышев!!! — кричал Глыба во всю глотку. — Открой срочно дверь, мать твою!

Молчание. В метро бы за такое обращение к мэру какой-либо из станций, не считая, конечно, Коменды с Парнасом, поменяли бы скальп девятимиллиметровой гильзой. Но сейчас ситуация выходила из-под контроля. Отец всех стражников сокращал расстояние. С таким бесполезно вести разговоры. Боль. Её жаждут все, подсознательно. По крайней мере, в понимании монстра. Существо берёт в руки кувалду, когда герой уже весом всего тела давит на дверь. Постышев ослабляет хватку, но этого недостаточно: страж уже подошёл на точку удара. Пустые глазницы горят хеллоуиновской тыквой-уродом, хотя то было всего лишь плодом фантазии: чёрные впадины так и остались бездной на лице мумии.

Отлепившись от стены, Глыба взял разбег, понимая, что второго шанса не представится. Либо он, либо его. Со всей дури тело в который раз наваливается на дверь. Вывихнутое плечо пронзает боль. Дверца раскрывается, но тут же захлопывается обратно, оставляя диггера на растерзание молотом. Путник видит, как перемалывает верхнюю половину тела: улетает прочь грудная клетка, голова рассыпается на мелкие костные крошки, пока брызги мозга не дополняют картину этажа. НЕТ! Кувалда со свистом рассекает воздух, когда герой, было отчаявшись, распластывается на полу. Орудие врезается в дверь, рассекая обивку в виде всё той же человеческой кожи. Постышев с той стороны отлетает от прогнувшейся внутрь двери, пока Глыба кувырком не влетает внутрь.

— Помоги! — вены, точно шланги, рассекают шею путника. Подняв за грудки мэра Васи, боец бросает того к двери, а сам же пододвигает кровать. Игра, на кону которой неимоверное наслаждение болью, где каждая секунда на вес платины.

Не успел монстр по ту сторону ада нанести второй сокрушительный удар, как диггер поднимает кровать на козла, тем самым полностью замуровывая дверь. Второй… третий удар выдерживает новая преграда, подпираемая Постышевым и Глыбой к двери. На четвёртый таран дверь с кроватью сдаются. Внутрь просовывается здоровенная рука, начиная слепо шарить вокруг себя. Слои кожи, разлагаясь, висят лохмотьями, остальная часть конечности покрыта дельтами фиолетовых вен, набухающих при каждом сжатии кулака оракула. В таком кулачище запросто лопнет голова, точно грецкий орех в руках белки.

— На балкон, быстро! — впервые подаёт голос Постышев, успевший прийти в себя после серии встрясок. «Зачем я вообще здесь?», — успевает лишь подумать солдафон.

Номер, выглядевший весьма цивильно на фоне этажа, придавал абсурдности происходящему. Вторая кровать, оставленная бойцом на месте, была аккуратно заправлена чистыми голубыми простынями, словно здесь только что проходила уборщица. Слева столик с лампой и телевизором. На последнем не было даже следов пыли. Справа — ванная комната. Но всего этого боец не успел толком разглядеть, как не успел увидеть разорванные там в клочья тела подопечных мэра. Свиты, вкусившей боль. Пришлось метнуться вперёд, когда рука стража прямо таки вытолкала мешавшую войти в номер кровать в сторону. Лишь чудом единственные из оставшихся в живых в Прибалтийской избежали придавливания мебели.

Герои оказались на роскошном балконе до того момента, когда демон мог бы узреть, куда они запропастились. Мумия неподвижно стояла посередине комнаты, держа в одной руке кувалду, диагонально упиравшуюся в пол. Точь-в-точь для размаха. Там, со стороны балкона, пытаясь совладать с первобытным страхом, глядели в сторону Финского залива люди, оказавшиеся в иной реальности. Сами себя в неё загнавшие. И они не видели ничего прекраснее, чем панораму залива с пятнадцатого этажа. Горизонт, уходящий в бесконечность и дальше, хребты монстров, вспарывающих волны, щупальца, утягивающие в пучину вод морских заблудших пернатых. Естественный отбор, как описывал дядюшка Дарвин.

Стоял серый день, неизвестно какого числа, какого времени, на перепутье двух миров. Балконов в Прибалтийской для одноярусных номеров не существовало, но заблудшие души этого не могли знать. Они смотрели вниз, туда, где лежали руины аквапарка, но сейчас место всесильно заняла водная стихия, ибо залив давно вышел из берегов и подобрался вплотную к гостинице. Вода завораживала, манила, говорила ласковые слова, пока молотобоец сзади не пришёл в движение. Он сокращал расстояние, но герои стояли спиной. Финский залив кричал им, чтоб они обернулись, но люди этого не делали. Кувалда взмывает вверх. «Прыгай, Глыба. — говорит Женя в голове диггера. — Пари как птичка». И он подчиняется, прихватывая за собой мэра Васи.

Падение было быстрым и безболезненным. Вдвоём они оказались навсегда запертыми в гостинице Прибалтийская. Здесь, в чистилище, чтобы стать новыми стражниками, чтобы вершить службы, стать проводниками в мир боли и хаоса. Их глаза не видят, говорить и дышать они не могут за отсутствием органов. Одна большая необъятная пустота. Но прежде, чем отель их примет, надо подняться на последний нежилой этаж. В самое логово зла, облюбовавшего служебное помещение. И они, потерявшие облик человечий, шагают на поклон своему новому отцу, который по-рыцарски окрестит их кувалдой.

9 июля 2012

Content

Евгений Витязев
МОЛОХ

НА ПРОЛОГ

ЧАСТЬ I. ПО ЭТУ СТОРОНУ ДОБРА

Глава 1. ГРАНИЦА

Глава 2. СТИКС

Глава 3. ЗАГАДКА ЛУНАЧАРСКОГО

Глава 4. БЕСПЛОДНЫЕ ЗЕМЛИ

Глава 5. ВИЗИТ К МИНОТАВРУ

Глава 6. ИСТИНА ГДЕ-ТО ТАМ

Глава 7. НА ВОЛКОВСКОЙ ВОЮТ ВОЛКИ

Глава 8. НИКОГДА НЕ СПИТЕ, ДЕТИ

ИНТЕРЛЮДИЯ I

ЧАСТЬ II. ПО ТУ СТОРОНУ ДОБРА

Глава 9. НА ПУТИ К СЛАВЕ

Глава 10. ПЛОДЫ ОШИБКИ ГЕНЕТИЧЕСКОГО КОДА

Глава 11. ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ

Глава 12. УЧЕНИЕ ЛАО ЦЗЫ

Глава 13. БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ПУТЬ

Глава 14. ТРИ ТОВАРИЩА

Глава 15. ЛЕМУРЫ

Глава 16. ОБУХОВО

КАК ЭПИЛОГ

ИНТЕРЛЮДИЯ II