Долгих Дней

НОВЫЕ БОГИ: ДВАЖДЫ ВОСКРЕШЕННЫЙ

Рыжие облака плыли по серому небу. Дождь в этих краях шёл в последний раз несколько десятилетий назад. Уродливая птица пролетела высоко над землей, развернулась и стала снижаться, заметив что-то блестящее внизу.

Блестел диск, лежащий на сухой земле. Птица осторожно, но нагло, обошла свою новую собственность, примериваясь и размышляя, как бы дотащить такую тяжесть до гнезда. Потом вспрыгнула на нее.

Перья разметало по железному люку. Черный пух вспыхнул. Гладкий птичий череп медленно скатился в сторону.

Крышка люка приподнялась, оттесняя птичьи останки. На поверхность осторожно вылез человек, одетый в толстый белый скафандр.

* * *

— Смотри-ка, лезут, — сказал высокий в белом. — А я думал, уже передохли.

— Тараканы передохли, а эти — нет, — весело ответил сидящий рядом, одетый в красное. — Даже крышка люка напиталась этой дрянью. Вон как птичку укокошило. А этим хоть бы что.

На столе возникла крохотная фигурка в скафандре. Она закрыла сверкающий люк, достала из-за спины какое-то оружие, и медленно стала отдаляться.

— Нет, ты только подумай, какая наглость! — воскликнул белый. Сшиб пальцем человечка и стал тыкать того в живот. — Вот тебе, вот! Говорил, не грабьте планету! Говорил? — Фигурка корчилась и пыталась отползти. — Говорил, не балуйтесь с генами? Говорил, не гнобите самих себя? А вы что? Намекал, уговаривал, посылал пророков…

— Остынь, брат, — сказал красный, убирая руку белого от стола. — Их немного осталось, сами вымрут. На поверхности им делать нечего. В глубине тоже надо что-то жрать. На грибах не протянут.

Он несильно хлопнул ладонью по столу.

— А нам, брат, — продолжил он, отлепляя от пальцев расплющенный скафандр, — нужно двигаться дальше. По закону Ткани Миров, мы должны оставить это место. Кто же знал, что оно обречено изначально… Даже боги этого не в силах знать.

— Дальше, — горестно вздохнул белый. — Куда дальше-то? Вниз? К полуразумным? Снова выстраивать цепочку эволюции? Не хватит ли с нас предыдущих разов? Сам видишь, к чему это приводит… Да и как мы определим, чья эволюция приведет к нужному нам процветанию?

— Тогда давай вернемся к моей теории.

— О развитии при помощи магии? Но тогда придется следить за каждым магом!

— За сильными — придется, — поправил красный. — А заодно и влиять на их развитие.

— Но, — нерешительно сказал белый, — ты же понимаешь, что мир должен быть уже развит… Магия в генах, места силы, магические создания и никаких ограничений!

— А то как же. Найдём подходящий, скинем весь местный Олимп, и займемся. За тысячу лет (а может и гораздо раньше) гарантирую — добьемся своего.

— Сперва надо найти и скинуть.

— Я поищу, — хищно улыбнулся красный. — Хвостом чую, на этот раз нам повезет.

— Твой хвост ошибся с мировым сифилисом.

— Зато кометы предсказал абсолютно все! Потому, что они тоже хвостатые, ха-ха-ха!

* * *

Два сгустка света — белый и красный, — быстро неслись через звезды. Позади осталась безлюдная и агрессивная поверхность умирающей планеты.

Красный сгусток вдруг остановился, вынуждая притормозить и белого спутника.

— Здесь, брат. Этот мир.

— Уверен?

— Нет, конечно. Но более подходящего момента представить трудно.

— Тогда снижаемся. То есть, приближаемся.

Два луча прорезали космическую темноту и вспыхнули на светящейся атмосфере зеленой планеты. Вокруг нее крутились две луны — серая и красная. Жители-люди называли их Шарра и Схал, по имени местных героев знаменитой песни… Но белый и красный этого не знали. Они упорно искали хозяев этого мира.

* * *

На поверхность каменистого поля, вдали от империй людей, лесных королевств, обитаемых болот, подгорных скирдов и орочьих кочевых угодий с грохотом приземлились два брата — белый и красный. Белый привычно обернулся высоким мужчиной в белой тоге, красный же сжался в низкорослого рогатого демона с татуировками на темно-красной коже.

— Я — Венец, — промолвил белый, вплетая свои слова в ткань Мироздания. Небо подернулось белесой дымкой, подтверждая право сильного.

— Я — Сатан, — в свою очередь представился красный. Небосвод потемнел до привычного голубого, а земля вокруг поля боя вспыхнула красными искрами. — Мы новые властители плана сего…

— А я вас сейчас обоих уделаю, — раздался голос позади них. Говорил каменный истукан огромного роста. Вместо головы у него был замшелый валун, он имел две пары рук и короткие ноги. — Я Барр-дах, дух пустошей. Вон из этого мира.

— А я Дырдырмых, дух болот, — проскрипело нечто паукообразное с человеческими руками на лапах. Оно вылезло из едва заметной расщелины, переползло прямо по духу пустошей и остановилось перед братьями, чуть покачиваясь. — И я съем хотя бы одного из вас. — Дух выдвинул пару белых жвал и смачно пощелкал ими.

— Приятного аппетита, — ответил Сатан, внезапно увеличившись в росте. Его крючковатые лапы легко схватили головы местных богов и смачно стукнули друг о друга. — Фу, мерзость.

— Они умерли? — удивился Венец. — Это духи, точно?

— Посмотри сам, — ответил красный, откидывая ногой каменную голову. — Какие же это духи? Простые демоны, даже полудемоны.

— Если так, то они нам будут мешать. Знаю я их, сплошные жертвоприношения и камлания, обряды на крови и никому не нужные подвиги во имя веры… Смотри, это что?

К разглагольствующим братьям на огромной скорости двигалась группа существ. Голые, серокожие, скверно пахнущие, они несли огромные носилки, на которых восседало такое же создание, но больше прочих раза в полтора. В руках оно сжимало каменную дубину, а на голове носило корону из скверного на вид железа.

— Чужаки!!! — взревело оно и спрыгнуло с носилок на ходу. — Умрите здесь!

— Ну вот просто дикарь какой-то, — печально вздохнул Венец, ловя одними пальцами дубину и толкая ее обратно. — Или тролль. От таких и пользы никакой.

Он возвел к небу руки, и меж ними сверкнула молния, сгустившись в ослепительно белый посох.

— Ну давай, — пригласил белый уже поднимающегося с земли тролля. — Сразимся как ты привык…

* * *

Я обмакнул перо в чернильницу. Почесался. И продолжил летопись:

«…Демоны были сильны и ужасны. И вопреки сказаниям, непобедимы никакими героями. И тогда явился в наш мир Господь Всеблагой Венец в воплощении своем истинном. И низверг он скулящих низших в пасть Сатана, коего сотворил днем ранее для этой цели. Но стал Сатан сильнее с тех душ, и сила его сравнялась с силою Венца Создателя. И с тех пор люд простой душами растянут между небом и подземельем, между раем и адом, между вместилищем создателя и тюрьмой осемьюжды грешного».

— Отец Дэм, — раздался шепоток слева. — Там вас братья к трапезе дожидаются…

— Изыди, Флак, — вполголоса приказал я. — И не подкрадывайся ко мне более с сатанинского плеча. Братьям же скажи, что я влачу пост, ниспосланный мне Вседержителем, и по желанию его описываю события прошлых веков, покуда не угасла во мне искра вдохновения.

Тихонько скрипнула дверь, закрываясь за братом Флаком, и я продолжил.

«Нельзя не описать кратко хоть, или же весьма поверхостно, житие раба Венца, а после и слугу осемьюжды грешного, Гратуана Смертоносца, как называют его под небесами княжества нашего, Оцилона.

Гратуан, урожденный Гарут Тонкий, появился волею Создателя в семье купца-челночника близ Кергарда, на хуторе отца его, Власицы-заморыша, от человеческой женщины. Гарут рос быстро и догонял сверстников и в обучении, и в шалостях. Дюжина минула ему, и Власица отправил непутевого в Академию Восьми Мечей, учиться воинскому ремеслу, также другим наукам, заодно и послушанию.

Учась, Гарут, помимо прочего, посещал проповеди отца Казена, просветленного воина Света, чтящего Создателя. К чести святости, отцу Казену удалось приобщить отрока к таинствам священным, вдохновив его сказаниями о героях, павших за дело Венца Создателя.

Оказавшись на распутье после обучения, двунадесятный юноша выбрал казармы князя Хазаляна, ведущего ожесточенные бои с чудищами Сатана, изобилующими в княжеских лесах. И быстро дорос до пятисотника, поразив мага-генерала Негуля, бывшего тогда правой рукой князя в военных делах, своими навыками и рвением.

Приняв имя себе Гратуан, на оцилонский манер, сей пятисотник покрыл себя доблестью и славой, и призвал его Венец в край свой замогильный на пятидесятом году жизни. Твари тихие ночные, альбо завистники сгубили — незнаемо, а только погиб Гратуан в комнате своей от удара тупого, предположительно…»

Я почесал в затылке, ибо мысль, бегающая там, вызвала зуд. Никто не знал, чем ударили Гратуана, и каждый переписчик предлагал свою версию. По традиции.

«…предположительно, слитком свинцовым, обернутым тканью — излюбленным орудием убийств служителей Тихой гильдии.

Минуло пять летов с тех событий, и Венец через оживающую статую свою в славном Оцилоне объявил волю — свершился долгий суд над Гратуаном, но в мудрости своей усмотрел он грехи несовершенные. И дал Создатель тело ему, и дал наказ — стереть с земли Оцилона леса, тварями грешного населенные.

И тут вспомнил Гратуан о завещанной мести своей. Человеческая женщина Ольяна была с ним три года, а после ушла к кузнецу местному. Проклял ее тогда воин, и тем самым совершил грех непростительный. Но не сбылось проклятие, и решил Гратуан исполнить его сам.

Но не было в селе родном его ни Ольяны, ни полюбовника ее мерзкого — пожгли то село орки серые, прогнали людей за кордон Лорнийский, через горный перевал. И так случилось, что явился на тропе того перевала воину сам Сатан, и предложил место своего эмиссара в войне с Всевышним.

Недолго думал Гратуан Воскрешенный. Принял он мантию мага-генерала, тщась свершить месть своей неверной Ольяне. Небо покрылось копотью, равнины вздыбились вулканами, кровь лилась рекой в тех местах, где Гратуан Смертоносец вел своих тварей. Так пали Империя Сейна, Королевство Пашера и княжеств множество без счета. Ещё три года длилась Черная война. И пали силы темные у стен столицы Оцилона, отброшенные воинством святым, изничтоженные полностью. Гратуан же, накануне последней битвы, был найден у себя в купальне бездыханным. На голове у него кровоточила рана, в бадье не было воды, охрана же никого не видела.

И деяние сие, несомненно, принадлежит к чуду, ибо будь тогда Гратуан впереди войска своего некромантного и немертвого — пала бы столица».

* * *

Коленопреклоненно я припал к алтарю Создателя челом своим. Звук вышел гулким и вызвал несколько смешков у братьев, стоящих сзади; я не обратил на это внимание, но мысленно пообещал лишить их трапезы. Кормили, правда, у нас без излишек — каша пшеничная или кукурузная, по целой рыбине и яйцу ежедневно, хлеб из муки грубого помола, и всевозможные блюда из яблок — около десятка сортов яблонь произрастало за монастырем. Почва из смеси глины, чернозема и песка понравилась этим деревьям, чего нельзя сказать об овощах, так долгожданных братьями.

Статуя Венца молчаливо взирала на мой бритый затылок. Выждав положенные десять минут, считая про себя до шестидесяти и перекидывая бусины четок, я встал и посмотрел статуе в глаза. Взгляд двух синих стекол, молчаливо, как всегда. Я развернулся и махнул рукой, братья потянулись к выходу.

У двери в молельню меня встретил послушник Ерош, грязный и неумытый.

— Чего тебе, — неприветливо буркнул я, стараясь пройти мимо него как можно быстрее.

— Благослави, отче… — Ерош провел рукавом штопаного зипуна по носу, шмыгнул и извлек из-за пазухи свиток. — Вести с приграничья…

Я выхватил у него письмо и, не сбавляя шага, скрылся в коридоре. Вонь от послушника была почти нестерпимой.

В своей келье, по обстановке напоминающий кабинет управляющего — приходилось вести дела монастыря самостоятельно, — я сломал печать и развернул желтоватую бумагу.

«Отцу Дэму вести.

Сим сообщаю, что серые орки, занимавшие равнины Выжега, отошли к Сутой горе, собрали весь стан, не оставив ни копья. Они продолжают отступать; патрульные вот уже полгода не вступали в стычки с серыми. Убедительно прошу прислать негаторов-монасей, дабы очистить Выжег от скверны орочьей шаманской.

С поклоном, Курт Паленый, капитан приграничной стражи, маг земли третьей категории».

Однако, вести и правда стоили того, чтобы потерпеть Ероша пару вздохов. Курт просил негаторов, отличительных особых братьев нашего ордена Длани — на них не действовала магия. Более того, легким усилием воли негаторы могли выжигать магический фон, делая невозможным фиксирование чар в какой-либо области. Такими способностями обладали лишь пятеро в нашем монастыре, включая меня.

Серые орки давно сдавали позиции, без всякого давления со стороны пограничной или регулярной армии. Никто не знает почему — но все втихую радовались и занимали брошенные поселки, предварительно очищенные монахами Длани. Двигался и капитан Курт — осторожный и неторопливый стратег, с ожогами по всему телу, в память о схватке с эльфами, которые навели на его отряд шагающих мэллорнов, предварительно запалив их негасимым пламенем.

Сам схожу, решил я. Повидаюсь с отважным капитаном и развеюсь. А за себя оставлю Борга — двухметрового роста монаха, не терпящего возражений, за что мною и любимого, а братьями же тайком ненавидимого. Кстати, это грех, надо будет на проповеди попенять.

* * *

— Вот, брат, возьми.

Борг сгреб своей лапищей свиток, не утруждая себя попытками прочесть или даже развернуть. Грамота ему не давалась, вызывая головную боль и синдром бесконечной зевоты.

— Чаво тут?

— Твое назначение. Будешь настоятелем в мое отсутствие.

— Ага.

— Братьев за повинности не бить, селян зазря не порицать, дела вести прилежно, Создатель тебе в помощь, — напутствовал я его. — Окромя Венца Господа, в подмогу тебе Ероша даю. Грамоту он разумеет, только вели братьям отмочить его в бане как следует, да не кормить в общей столовой, а то разнесет тут насморк еще… И брата Руоза назначаю молитвы проводить. Ты же за дисциплину и экономику монастыря. Ясно?

— А то, чаво не разуметь-то, отец настоятель, ты уже вона все расписал… Не будь в непокое, все сделаем, за всем уследим!

Я покровительственно похлопал по плечу Борга. Плечо находилось чуть выше моей головы. Да, на такую ораву мужчин управу найдет…

— Когда в путь, отче?

— Завтра поутру, брат. Отстою вечернюю молитву, посплю, и отправлюсь. Прикажи пару лошадок седлать, да сумы чересседельные наполнить припасами, дорога два дня туда займет, если по тракту…

— Бу сде, — проворчал гигант, развернулся и пошлепал в сторону конюшни.

Я отомкнул замок на двери в молельную комнату, подивившись, что ни единого послушника не ошивается по близости. Припомнив, я покачал головой: троих вчера поставил на горох до полуночи за смешки над настоятелем, пятерых за сравнивания брата Борга с болотным громожмыхом(вернее, за лицедейство) отправил конюшню и отхожие места прибрать, еще двое за разговоры на уроке чистописания усланы дрова колоть, трое на кухне яблоки режут… уже не помню за что. Остальных брат Руоз забрал пыль по монастырю погонять накануне праздника летнего солнцестояния. Однако, сегодня молиться буду сам, усердно и чистосердечно — даже наедине с собой потребна вера…

Отстояв десять минут, я перекинул последнюю бусину на четках и встал, посмотрев в глаза Создателю. Обратил внимание, что мраморное плечо Его имеет пятно пыли. Ну конечно, брат Руоз до сюда еще сегодня не доходил, и вряд ли дойдет…

Оглянувшись на дверь, — не смотрит ли кто, — я поплевал на рукав и подошел к статуе, дабы стереть сей конфуз. Но не успел — статуя уже сама подняла руку и неторопливо сбивала пыль с плеча.

Я так и сел, прямо на алтарь.

— Как говорится, не ждали, — прокомментировал мою реакцию Венец. Хрустнув каменной крошкой, присел на алтарь. — Ну ты хоть скажи что-нибудь, монах, не молчи…

— А… Э… Славься, Великий и Всемогущий, и род наш храни вовееек… — заблеял я первые слова приветственной литании, пытаясь поставить себя на трясущиеся ноги.

Статуя Венца глухо засмеялась.

— Отставить, — сказал Создатель. — Сперва святой знак нарисуй, а то вдруг я демон какой…

Я послушно поднял правую ладонь, где был вытатуирован Всевидящий глаз. Око вспыхнуло, осветив мраморное лицо статуи.

— Молодец, — похвалил Создатель. — Вот видишь, я тот, кого эта статуя изображает. Мера предосторожности, для спокойствия… Пообщаемся?

— О Создатель Господь Венец, помилуй и спаси…

— Да что за народ такой… — сокрушенно вздохнула статуя. — Достойные люди в храм не ходят, а монахи — ну что с них взять?

Не вставая с алтаря, он схватил меня за запястья и мягко поставил на ноги. Приблизил свое лицо к моему, сверкнул сапфировыми очами.

— А… бее… — замычал я.

— Ну и что? — хмыкнул Венец. — Создатель к тебе явился, а ты лыка не вяжешь. А ну-ка дыхни! Шутка, расслабься. Свершилось, ожила и твоя статуя, монах… как тебя тут величают, кстати?

— Дэм, отец Дэм…

— Дэм, слушай, мне тяжело с тобой так говорить, а времени мало. Ты можешь не трясти коленями? А зубами не стучать?

Я добросовестно попытался свести вместе челюсти. Лицо иногда подергивало, но статуя не обращала на это внимания.

— Дело к тебе есть, — сказал Создатель. — Я избрал тебя для миссии. Не такой уж великой, как многие мечтают, но нужной.

— Исполню, как есть, во славу твою…

— Перестань раболепствовать, сам же знаешь, что грешно. Успокойся. Вот, выпей.

Статуя взяла один из священных кубков, стоящих у молельной доски с нарисованными ликами святых, и поднесла мне. Помнится, кубки эти мыли в последний раз год назад… Но в золотой чаше плескалось нечто красное и сверкающее.

— Выпей, — повторил Создатель. — Легче станет.

Я послушно пригубил, посмаковал и допил до конца. Грех не пить, когда сам Господь наливает… К тому же, вино оказалось превыше всего, что я некогда пил. Сладкое, освежающее, прочищающее голову от ненужных мыслей, дающее силу.

— Вот и умничка. На чем я остановился?

— На миссии, о Владыка…

— Ах да. Тебе о чем-нибудь говорит имя Хсарус?

— Истинно ведаю…Демон сей не игзнан тобою до сих пор, поскольку скрывается под горой монолитной артефактной за телами прислужников-нелюдей…

— Оставим детали. Слушай мое задание. Отправишься к его горе и выжгешь Взором Длани все артефакты, что найдешь.

— За-зачем?

— Вот деревня… Затем, что силы он накопил там немерено, и мешает эта сила мне до него добраться. Упростим до невозможности: нет артефактов — нет защиты, нет защиты — нет преграды для меня, нет преграды — грянет битва Хсаруса против меня, развоплощу Хсаруса — орки станут уязвимы, а там их королевская армия разгонит поганым веником по болотам… Нет орков — нет ига над людьми. Свобода всем, мир, солнышко, птички поют. Понятно тебе?

— Не сомневайся, о Владыка, как есть все исполню… — И тут до меня наконец дошел смысл его тирады. — Мне? К Хсарусу? Выжечь артефакты? Я один против армады орков? О боже!

— Согласен, будет непросто, но сам я в те земли ступить не смогу. Этот приграничный монастырь — самый ближайший к той горе. Армию послать не могу, заметят орки, соберутся и устроят побоище. А народ и так слишком уж прорежен, теперь плодиться надо…

— Да, — несмело посочувствовал я статуе. — Войны нелюдей пошатнули число верных твоей идее…

— Ладно бы пошатнули, — вздохнул Венец, — так ведь не думал я, что люди полезут в эти разборки! Эльфы, орки, тролли, гномы, духи, хварры, гарпии, прайды низших демонов — этих не жалко! Не думал, никак не думал…

— Но ведь люди выжили и род их здравствует, — возразил я, страшась дерзости своей.

— На что и надежда. Из гномов уцелели только мастеровые артели, эльфы деморализованы и лишены интеллекта, духи не размножаются, гарпии тоже… Демоны со своей свитой не высовывают нос из подземелий. Хварры в наемники-одиночки подались. Остались люди, как и было задумано. А вот орков с троллями в новом порядке никак не планировалось.

Статуя наклонилась ко мне и доверительно понизила голос:

— Помоги мне, отец Дэм. Не скрою, мы пытались посылать героев… Но сгинули они все. Потому, что шли в одиночку. Даже с армией за спиной — в одиночку в душе. Понимаешь?

— Веры в них не было, — догадался я.

— Вера была, да не хватило. Находились дела земные, пристрастия и слабости людские. Посему посылаю тебя, как монаха, как чистую душу, полную веры, отрешенную от мирских забот.

Я бухнулся на колени, преисполнившись благодарностью.

— Но и ты тоже прав, — задумчиво посмотрела статуя на меня. — Одному идти тебе нельзя. Когда я уйду из этого камня, у стены ты найдешь урну наподобие погребальной. Как доберешься до своей кельи, откроешь — в ней твой спутник…

— Фея? Создатель, это фея?

— Какая еще фея… Человек. Славный воин при жизни был. Отважный, опытный… но не вовремя ушедший. Ему дали еще один шанс. Так что это еще одно испытание — присмотришь за ним, чтобы не грешил, не терял веры, не отклонялся от цели. И он тебе будет опорой и защитой.

— Но Владыка…

— Не спорь, Дэм. Один ты не справишься. А мне нужен результат.

Я поклонился:

— Да будет воля твоя…

Хрустнула каменная крошка. Когда я поднял голову, статуя уже не двигалась, и в углу черным блестящим боком мерцала ваза.

* * *

Я был зол на Господа. Как ни кощунственно это звучало. Я был раздосадован тем, как легко он послал меня на смерть. С другой стороны, разве не к загробной жизни монахи готовились и готовили остальных? Разве не должны быть готовы верные слуги Его к подвигам во имя веры? Сколько было историй, когда люди говорили о возвышенных вещах, о своих качествах, о своей великой цели… И трусливо убегали, завидев мелкую нечисть. Хотя минуту назад были готовы, по своим же словам, броситься на орочьи копья.

Неужели я из числа тех малодушных? Нет, я не подведу Господа! Ибо подвести Создателя значит предать свою веру! А я не из тех, кто малодушен и нищ хорошими качествами… Орки? Магия? Хсарус? Никто не сможет остановить воина Длани Создателя!

С такими возвышенными мыслями я поднялся к себе в келью, стискивая вазу потными руками. Поставил ее на стол и долго смотрел. Брат Руоз робко приоткрыл дверь, поставил рядом с урной поднос с ужином, доложил об окончании первого этапа генеральной уборки и так же тихо исчез.

А я всё смотрел. По словам Создателя, в ней был заключен дух героя, который поможет мне. Что ж… В словах создателя я не сомневался. Ожившая статуя — тоже не такое уж чудо, в Оцилоне это случалось раз за пару месяцев. В пограничном монастыре статуя ожить могла только теоретически, тут не решалось никаких важных вопросов.

Протянув руку, я выдернул пробку.

Фонтан черного дыма ударил в потолок. Я испуганно спрятался за стол, не сводя с урны глаз. Поизвергаясь еще немного, дым сгустился в углу и исторгнул голого человека. Человек был покрыт копотью и громко кашлял.

— Вот так герой, — негромко посетовал я.

— Да пошел ты хварру под хвост, — сипло ответил пришелец. — Пить есть?

— Есть и пить, и есть, — ответил я. Герой без спросу схватил кувшинчик с водой с моего стола и залпом выпил. Осмотрелся и заметил тарелку с едой.

— Будем знакомы, — сказал он и жадно вгрызся в кусок запеченной рыбы. — Меня зовут… О, у тебя тут чтиво имеется. Прэкрасно, прэкрасно, под ужин пойдет… Люблю, знаешь ли, несколько дел сразу.

Он осекся, взял со стола бумагу с моими последними записями и вчитался.

— Веселый, однако, бред, — спокойно констатировал человек. — Краткий, но бред. Обычно такого понапишут… Вроде правда, а так вывернут.

— А тебе что за дело? — грубовато поинтересовался я. Надо же как-то защищать свои авторские права.

— Мне есть до этого большое дело, — нагло возразил пришелец. Отправил последний кусок рыбы в рот, вытер пальцы об обивку стула и протянул мне руку: — Будем знакомы. Гарут Тонкий.

Я отважно пожал его сильные пальцы. Второе потрясение за день не вместилось в мою голову, только поэтому я вторично не испытал удивление до дрожи в коленях.

— Отец Дэм, настоятель приграничного монастыря Длани Создателя.

— Монах! — громко удивился пришелец. — Только Венец мог отколоть такую шуточку…

— Шуточку?

— Шуточку! Промежуточку! Жахал корын дах ватур!

— Не смей так говорить в монастыре! — одернул я его. — Сказать такое… Да я такую позу и не представлю даже…

— О, ты знаешь троллий язык? — иронично усмехнулся Гарут.

— Знаю, — кивнул я. — И не только его. Я закончил Оцилонскую семинарию с отличием. Изучал благородные искусства. А также магию, амулетостроение и руны.

— Удивил, — ответил Гарут. — А магию-то зачем?

Я поднял руку и показал ему ладонь.

— Негатор из Ордена Длани Создателя, — просвятил я его. — Искоренители дурного применения мощи магической.

— И каратели незарегистрированных магов, — продолжил Гарут.

— Да как ты смеешь! — возмутился я.

— А разве нет?

— Нет!

— Да и наплевать, — пожал плечами мой поздний собеседник. — Суть от этого не меняется. Значит, Венец решил послать монаха вместе со мной. Неплохой ход, может сработать…

— Откуда тебе знать замыслы Господа, — насмешливо сказал я. — Ты же Гратуан Смертоносец. Безбожный и предавший. Прислужник осемьюжды грешного!

— А также Гарут-Убийца, Гратуан Проклятый, Эмиссар Сатана, Проводник Адовый и… ну, были бы эльфы в состоянии вспомнить меня, то назвали бы Graetuann Cotuioset Habineatt.

— Прислужник Высшего Зла, — перевел я. Не встречал эльфийских летописей, но азы языка знал.

— Неплохо, придумали, да? — шутливо поапплодировал Гарут. — Им бы назвать, и проблема решена. Глупо, я всего лишь делал свое дело…

— Предал Свет, вступил во Тьму и возглавил орду тварей, стравив их с нелюдями и людьми, оборонявшими святыни…

Меня прервал громкий и внезапный смех.

— Целиком и полностью в духе новых богов, — сказал Гарут, отсмеявшись. — Надо же как-то оправдать свои цели для простых смертных… Героя нужно возвысить или очернить. Чтобы вдохновить последователей и дать пищу таким вот доверчивым летописцам.

Он оседлал стул и взял яблоко. Съев половину, он продолжил:

— Ты спрашивал меня, откуда я знаю замыслы богов. Перед тобой единственный смертный в своем роде. Я воскрес уже второй раз, и кому как не мне знать все ходы в этой большой игре. Так вот, монах, чтоб ты знал: Сатан и Венец — братья-боги, поделили этот мир, вычистили ненужных созданий, от крестьян до демонов, навели порядок в каком-то смысле…

— Это описано в летописях.

— Не сомневаюсь, что самыми добрыми словами. Однако боги не всегда раскрывают свои планы смертным. Ключевое тут слово — «ненужных». Как ты думаешь, зачем боги заботятся о людях? Не отвечай, к тебе вопрос риторический. А вот у меня есть ответ. Боги питаются энергией душ, а заодно соблюдают баланс среди смертных. Если количество праведников превысит количество грешников или наоборот, один из братьев будет голодать и нервничать. Переедание тоже чревато. Не обманывайся, это не добро и зло… это две разнополярные родственные сущности, а мы для них — всего лишь пища.

— Я не отходил тебя палкой по тощим бокам лишь потому, что ты мой гость, а я — монах, — процедил я. — Ибо за такие кощунственные речи тебя следовало бы судить в застенках Инквизиции.

— Наверное, поэтому Венец и Сатан выбрали мне в спутники монаха, — ухмыльнулся Гарут. — Чтобы меня раньше времени не убили их же прислужники.

Он осмотрел свое обнаженное тело. Надо сказать, действительно, весьма худощавое и бледное.

— Сун.

С тихим шелестом поверх его кожи возникла бордовая рубашка. Ноги обтянули кожаные штаны и пара добротных сапог.

— Сун.

Талию обхватил широкий пояс с пустыми ножнами, грудь крест-накрест пересекли два ремня с петлями под разные походные мелочи.

— Сун.

По комнате прошелся легкий ветерок, взъерошив Гаруту волосы и выбив из них кучку пепла прямо на пол.

* * *

Рунная магия, узнал я. Самая «умная» магия из всех. Сила заклинаний зависела только от расчетов мага. Энергию можно накопить, а можно и позаимствовать. Рунный маг создает контур заклинания, пуская энергию по его узлам, запирая и заготавливая впрок. Хозяин плетения всегда держит наготове несколько таких вещей, особенно если маг боевой. Более простые контуры плелись опытными магами очень быстро… как я понял, Гарут был именно из таких. Особое место занимала так называемая «пусковая» руна, или «вербальная». В начале своего обучения рунный маг проводит несложный обряд, определяющий для него пусковую руну раз и навсегда. У моего гостя, как я понимаю, пусковой являлась руна «сун» — девятнадцатый символ рунного алфавита, отвечающий за путь или предназначение. При начертании обрядовых фигур на эту руну ставился камень, взятый с перекрестка двух дорог.

Современные маги изменили обряд определения пусковой руны и могли спускать плетение с цепи щелчком пальцев или кивком головы. Это требовало тренировок — движение нужно было воспроизвести с абсолютной точностью. Произнести руну было значительно легче.

* * *

— Я спать, — известил я своего ночного гостя. — А ты можешь устроиться на полу.

— Не горю желанием спать. Есть еще яблоки? Я их обожаю.

— Утром соберешь в саду хоть целый мешок. Нам в дорогу на рассвете. Сперва доедем до приграничного блок-поста, возьмем проводника — я обещал вычистить от орочьей скверны брошенную деревню. А дальше возьмем курс к горе.

— Договорились.

Но сон так и не шел. Гарут взял несколько книг с моей полки, зажег свечу и устроился за столом. А я все думал о Создателе. Впервые ко мне снизошел Сам Господь, ожила статуя, как в главном храме Оцилона, когда посмотреть на это чудо собираются сотни людей — тысяч не вместил бы центральный храмовый зал. Мне полагалось испытывать… наверное, благовейный трепет и восхищение? Радость? Не было во мне этого. Наверное, мои ожидания просто не совпали с действительностью. Так учит книга «О божественном и земном», написанная великим монахом-отшельником и мыслителем Карием Саминским. Карий был советником султана Хабата в Саминской Империи, которая пала после атаки адских тварей под командованием того, кто сидел в углу моей кельи за книгой и свечой.

И что мне делать теперь? Бросить все и уйти, оставив Гарута самого добывать себе блаженство в посмертии? А в том, что именно это обещал Господь грешной душе, я не сомневался. Недостойно монаха и настоятеля! Покорно идти по землям орков, пробираясь как шпион, пытаться проникнуть в обитель Хсаруса? Один не справлюсь, а с Гарутом-Убийцей нет никакого желания даже разговаривать. Подумать только, скольких он убил! Предал Свет! Купился на посулы Сатана! Сатан не дурак, сразу узрел слабину в его душе… Вряд ли Гарут силен верой после таких жизней. Он будет бороться только за себя, а не за меня или любого из богов. И это уже есть грех. Объясниться с ним? Попытаться спасти, разбудив в нем человечность, привести вновь к Свету, уговорить покаяться? Пфф. Из всех прихожан этот был бы самым негодным. Гарут-Убийца — и покается? Никто не в силах отпустить ему такие тяжкие грехи. Да и он все понимает, не станет смешить народ, не пойдет в воскресный день в храм, не встанет в очередь на отпущение грехов…

Да и братья меня в любом случае не поймут. Кстати, надо как-то незаметно вывести моего спутника из монастыря. А в пути — узнают ли его? Навряд ли. Мало кто остался в живых, кто помнит лицо Гратуана Смертоносца. По официальной версии, мы просто случайные спутники. А свою легенду пусть сам продумывает. Не менестрелями же притворяться.

— Светает, Дэш, — негромко сказал Гарут.

— Дэм, — поправил я. — Отец Дэм.

— Да хоть Мать Тереза. Поднимай свое туловище, пора на подвиги.

— Это у тебя подвиги, а у меня миссия, — поправил я его. — Святая и священная.

— О да, — осклабился мой гость. — Ты герой, а я твой спутник. Оруженосец, грум и телохранитель, да?

— Ну… — замялся я. По сути, он был прав. — Несколько грубовато прозвучало… Пойми, я же монах, я не могу отгонять разбойников, орков и трактирных хамов. Мое кредо — смиренность, кротость, прощение, проповедь, спасение души.

— Неплохо устроился, — хмыкнул Гарут. — А если я не согласен?

— То есть как? — удивился я. — Это же твое спасение!

— Я жив, магия при мне, заработаю исцелением болячек и серийным производством благовонных амулетов, куплю дом, заведу себе жену и буду жить спокойной жизнью…

— А Хсарус?

— А Хсарус может сидеть под своей горой и резаться в кости со своими орками хоть до пришествия Великой Зимы, которой орочье племя так боится.

Я ошарашенно молчал.

— Ну подумай сам, — пожал плечами Гарут. — Выполним задание и тебя возвысят в духовном плане. А я что?

— А что обещал тебе Господь? — осторожно спросил я.

— Перевоплощение по моему выбору. Мою душу без потери памяти поместят в любое тело. В смысле, Венец создаст оболочку и поместит туда меня. И буду жить, пока не умру.

— А что, для Светлых Небес слишком много грехов? — съехидничал я.

— Грехов хватает. Но в так называемый рай мне как-то не хочется.

— Почему?

— Ожидаемый вопрос от монаха… Был я на этих «небесах». Ничего там приятного нет. Плаваешь себе в пустоте и чувствуешь, как постепенно становишься частью мира… Безвольной и безликой частью.

— А Сатанова Яма? — Мне стало так интересно, что я заходил по комнате, между делом напяливая походный вариант рясы. Рубаха, плащ с капюшоном поверх и штаны на широких лямках — усовершенствование брата Руоза, которое было с радостью принято даже в Оцилоне, в том числе мастеровыми и стражниками.

— Примерно то же самое. Ты становишься куском угля, который медленно сгорает в кипящей лаве… Это очень больно, неприятно и к такому никогда не привыкнешь.

— Надо это записать… надо записать… — бормотал я, отыскивая бумагу в ящике стола.

— Не записывай, не приведи Венец если кто прочитает… Враз побросают все полезные дела и ударятся в разгул.

— Действительно… — Я почесал подбородок.

— Я не удивляюсь. У богов свои способы переваривать пищу.

— Пищу? — возмутился я, не переставая поражаться циничности собеседника.

— Если ты внимательно слушал бывалого человека, — зевнул Гарут. — То наверняка усвоил пару простых истин. Для богов мы — ПИЩА. В пищу идут души умерших. После смерти они сортируются по степени праведности, как смородина, например, черная, белая, красная… Как ты думаешь, зачем богам помещать души в некое пространство? Дабы вознаградить или покарать за земную жизнь? Глупости. Им это вообще ни к чему, неразумно было бы предполагать, что у богов нет своей корысти. Ад и рай, если упростить догматы — это их желудки. У прежних богов была другая корысть, они питались излучением аур молящихся. И, если откровенно, Сатан и Венец лично меня больше устраивают…

— Пусть так, — не стал спорить я. Надо было обдумать и приготовить свои аргументы. — Но что ты имеешь против этой миссии?

— Пока ничего. — Гарут поднялся со стула и задул огарок свечи. — Пошли уже по коням, пока меня твои монахи не засекли…

* * *

Из монастыря мы выехали на смирных лошадках, навьюченных снедью, одеждой и яблоками. Гарут не врал — яблоки он очень любил и хрустел ими при каждом удобном случае. Вопреки моим опасениям, братья ничего не сказали, увидев моего спутника. Наверное потому, что я облачил его в свою старую длиннополую рясу и накинул ему капюшон на голову — в таком виде его легко было принять за любого послушника. Хвала Господу, худых в монастыре хватало.

На первый взгляд, все казалось довольно просто. Пересечь земли, оставленные орками, заодно выжигая шаманскую магию. После пересечь земли, которые орки ещё не оставили. Тут посложнее, но если идти лесами и переправляться через реки вплавь или вброд, то можно не привлекать внимания аборигенов. Найти гору Хсаруса и вход в нее. Войти и выжечь амулеты. Тут я надеялся на своего спутника, который, как мне помнится по летописям, был тот еще убивец, и мог бы отвлечь внимание прислужников бога-демона, пока я доберусь до шаманов.

Однако меня терзали мысли, что дорога будет совсем несладкой. Насколько я помню начертание этих земель, нам предстоял путь по лесам, полным нечисти. По пустошам, полным призраков. По неиспользуемым трактам, на которых на всякий случай приготовили засады все, кому не очень лень. Изредка будут попадаться настоящие города-крепости, в которых живут нормальные люди, привыкшие обороняться от полчищ орков. Там были и крепкие отряды, и сильные маги, и забитые амбары на случай долгих осад. Мысленно сделал себе заметку — проложить маршрут так, чтобы такие города нам попадались как можно чаще.

Гарут молча ехал, не пытаясь понукать своего доходягу. То ли сообразил, что это бесполезно, то ли задумался о чем-то своем. Я благоразумно не приставал с расспросами, хоть и хотелось услышать рассказы о богах, безднах ада и пресветлых чертогах. Успеется, решил я смиренно, как полагается монаху.

— А сколько до той заставы ехать? — вдруг спросил он. — До зимы обернемся?

— Два дня, — ответил я. — К завтрашнему вечеру должны приехать…

— На это можешь смело не рассчитывать, — усмехнулся Гарут. — Мне в одно место заехать надо. Почти по пути, но полдня уйдет все равно.

— А что за место? И почему тебе туда так приспичило?

— Гомлина падь. Там у меня схрон.

— Гомлина падь, — задумчиво повторил я. — Это не то ли место, где знаменитый поганый колодец с тварями?

— То. Извини, но тварей там уже нет. Как и колодца.

— Небось, все твари за тобой пошли, — не удержался я.

Гарут как-то странно на меня посмотрел и кивнул.

— За мной. Если ты имеешь ввиду то, что я их оттуда увел. А если ты, монась вонючая, — вдруг сменил он тон на угрожающий, — вдруг подумаешь, что я ее использовал, чтобы детишек ловить и в жертву приносить — тут же по лысине получишь, понял?

— А что, не так? — отважно возразил я. Венец все же призывал быть отважными духом.

— Не так! Ни хрена не так! Дуп расх пих задницу тому, кто это придумал!

Он бушевал еще минут десять, иногда дергая поводья лошади, шугающейся таких пылких речей. Видимо, его и правда зацепила эта история. Посему не стал я перечить — падь так падь, гомлины там не водятся давно, а кто обнаружится — отпугнем костром. Проклятое это место. Но давно утратившее темную силу.

Живописные у монастыря места. Природа почти неухоженная, в том смысле, что неиспорченная человеком или еще кем похуже. Дорога, накатанная широкими колесами обозов, словно сама стелилась под ноги. Вернее, под копыта. Она начиналась у ворот монастыря и ползла змеей вниз по холму, у подножия которого положено быть деревеньке или хотя бы одному хутору. Но земля здесь совсем не родила, и люди селились поближе к городам. И под защитой, и при полях, хоть и дань платить надо. А тут только леса и поля сменяли друг друга… пока не попадались земли, где бесчинствовали орки. Жить там они не могли по определению, только бесчинствовать.

* * *

Гомлин был невысокий. Для гомлина. Всего лишь метра три высотой. И в руках у него была вовсе не дубина, как было описано в книгах. Просто палка. Очень толстая палка. Со среднее деревце.

— Ырр? — спросил он, нависая над лошадью Гарута. Лошадь потупилась, попятилась. Кажется, она затруднялась ему ответить.

Гарут щелкнул пальцами, привлекая внимание гомлина. Тот похмурился, поскрипел извилинами и, наконец, перевел взгляд на него.

— Хурр?

— Дэм, есть чем его заинтересовать? — тихо, почти не шевеля губами, спросил Гарут.

— Что? — не понял я.

— Эти твари падки на все необычное или блестящее.

Я пошарил у себя в седельной сумке и выудил стальной кубок, из которого привык пить монастырское вино. К слову, кислое и недобродившее.

— Давай это сюда!

— Погоди, — возразил я, — может еще чего найду… А этот кубок пригодится…

— Да где он тебе может пригодится?! На привале у родника? У нашего друга сейчас лопнет терпение…

Я мысленно махнул рукой и перебросил ему кубок.

— Гом! Гом! — Гарут помахал сверкающим сосудом в воздухе. — На!

— Ррр, — одобрил гомлин и молниеносным движением выхватил кубок. Покрутил, понюхал, попробовал на зуб. Потом потер о свою жесткую шерсть на груди и поднес к глазам. Псевдогномья сталь тускло отсвечивала. Люди, пожертвовавшие нам котомку с барахлом, на мой взгляд, были ворами, который ночь застала в дороге неподалеку от монастыря, а своим лишним хламом они расплатились… то есть, отблагодарили за приют. Кубки из стали делали гномы, но этот по качеству до гномьих стандартов явно не дотягивал. Хотя, он не ржавел и не гнулся. Даже в крепких гомлинских лапах.

— Ыыы. — Великан отошел на обочину дороги, играясь с кубком и давая нам проехать. Лошади не заставили себя упрашивать и бодрой рысью припустили в редкий лес.

— Жаль кубок, — сказал я.

— Камней в нем нет, сталь паршивая… дорог как память?

— Вроде того, — усмехнулся я. — Он попал ко мне от очень интересных людей.

— И с какими же интересными людьми общаются монахи-отшельники?

— Не отшельники, а стражи приграничья…

— Ха-ха. Стражи. — Гарут искренне веселился. — Оплот последней милости.

— Между прочим, в этом оплоте ожила статуя Создателя.

— Ожила потому, что монастырь ваш крайний, и от него ковылять до орков ближе.

— Хам, — покачал я головой.

— Прагматик, — возразил Гарут. — И ты никакой не избранный, чего бы там ты себе не навоображал.

— Да я и не… — начал я и осекся. Разумеется, я не думал, что Господь избрал меня для великой миссии, долго думая и рассматривая нити моей судьбы. Но я после этих слов понемногу начинал беситься. Нет, грешно это. Я монах, я должен смиренно исполнить волю Его.

— А то я людей не знаю, — резюмировал Гарут и наддал каблуками. Кобыла возмущенно фыркнула, наклонилась за травинкой, проигнорировав команду. Гарут пожал плечами и с силой хлопнул ладонями. Некогда смиренная лошадка испуганно присела, позабыла о чревоугодии и поскакала с невиданной ею скоростью. Я не решился повторить воспитательный прием — Гарут-то опытный, всю жизнь в седле, да и упадет — не жалко.

Жалко, он ускакал именно тогда, когда у меня возникли вопросы по поводу встреченного нами гомлина. Природная тяга к знаниям в огромных количествах родила любознательность, а отсутствие книг ставило мой мозг в неприятную ситуацию. Не то, что бы мне неприятно спрашивать об этом воскрешенного спутника, но как-то не хотелось прослыть почемучкой и занудой.

— Гарут! — решился я, наконец его догнав. — А что ты знаешь про гомлинов?

— Ну, кроме того, что ты уже видел, и, вычитая народные заблуждения, можно сказать кратко: одиночки, живут в лесах, как размножаются — непонятно, самок никто не видел, жрут всё, что хоть чуть-чуть не каменное, рычат за счет пузырей, которые выдуваются в полости рта. Сильные, ловкие, боли не чувствуют, любят блестящие цацки, которые тащат к себе в пещеру. Ничего ценного для охотников за сокровищами.

— Проверял? — уточнил я.

— Проверяли, — поправил Гарут. — При мне проверяли.

— Угу. — Я представил группу охотников, пытающихся вытащить гомлина из его пещеры с целью посмотреть, на какой куче золота он сидит. — И много выжило?

— Из шестерых убежал только один, — лениво ответил Гарут. — На пятом гомлин уже наелся.

— Упокой Господь их души.

— «Перевари их Сатан» — было бы правильнее.

— Опять ты за свое? — возмутился я. — Думаешь, приятно об этом знать, даже если это правда?

— Я через это прошел, а на чувства остальных мне наплевать.

— Наплевать? Почему?

— Потому, что я через это прошел.

Я помолчал. Наверное, он был прав. Не знаю, как насчет блаженства и неги в чертогах Создателя, но пребывание в нутре Сатана озлобит любого наверняка. Человек слаб, и злобу затаить после такого — совершенно для него естественно.

Через полчаса мой спутник скомандовал привал. Вернее, скомандовала его лошадь, ибо вспомнила наконец, что она не степной скакун, а вполне даже обычная монастырская кляча семи лет от роду. Кобыла попросту самовольно завернула на полянку и пристроилась к пышному кустику. Моя лошадь, поддавшись греху завистничества и обжорства, поспешила к ней присоединиться, не оставив мне выбора.

— Гарут, — немного робея, сказал я, снимая торбу с припасами. — Ты меня беспокоишь.

Он внимательно посмотрел на меня и хмыкнул.

— Я даже знаю почему.

— Тут и деревенщина уразумеет. Скольких ты на тот свет отправил? Меня даже не смущает то, что было — оно-таки прошлое… Венец учит не смотреться в прошлое, а смотреться в зеркало, дабы жить настоящим, не давая Тьме стреножить бег нашей жизни…

— Короче!

— А беспокоит меня то, — уже более твердо сказал я. — Что на пути к горе Хсаруса ты тоже нескольких положишь, не удержишься… Кушай вот хлеб, пока свежий. Рыба копченая, яблоки эти несчастные… Мяса нет, извини. Так вот. Не удержишься, да?

— Я мало что понял из фонтана твоего красноречия, — ответил Гарут, — но одно могу сказать точно. Убивать разумных в этой жизни мне запрещено.

— Как?! — Я аж подпрыгнул от радости. — Совсем?

— Животных ради еды и защиты, троллей и орков по обстоятельствам, а разумных существ — ни-ни. И вообще не грешить. В смысле, непростительных грехов чтобы не водилось. Иначе…

— Иначе что?

— Иначе обрету посмертие и упокоюсь в утробе Сатановой, — вздохнул Гарут. — А оно мне надо? Неприятно там. Если уж выбирать, то к Венцу, чтоб его к конскому концу…

— А сквернословить и хулить Господа тебе в грехи не запишут?

— Надеюсь, нет. А напомни-ка мне все восемь смертных грехов. Если не забыл, конечно.

Не поддавшись на его последнюю шпильку, я чинно отложил краюху хлеба, приложил левую руку к груди, правую выставил ладонью вперед, и, как на проповеди, молвил:

— Первый грех — смертоубийство. Своими руками кого лишить жизни — значит волю Создателя оспорить. Только Он право имеет давать жизнь и забирать ее. Второй грех — подстрекательство. Покусившись на планы Господа, проклят будешь, как не смирившийся, будь ты самоубийцей, или же мятежником, или же доведешь до самоубийства или убийства. Не свершив же во имя долга, а супротив — будешь грешен третьим грехом, будь ты на службе или в супружестве. Жена должна быть под мужем, а солдат под офицером. Далее, — продолжал я, проигнорировав насмешливое покашливание спутника, — четвертый грех. Жадность, как одна из первопричина многих бед, как и грех пятый — зависть. Об руку идут они, свергая с пути истинного люд доверчивый. Возжелал ты того, чего нет у тебя, а у соседа есть — а работать, как он, не пожелал, тут и нет меж вами дружбы, а там и до смертоубийства недалече. Шестой же грех — лень. Когда день хороший выдался — работай допоздна, если же неудачи тебя преследуют — ложись спать пораньше, дабы утром встать и попробовать снова. Если же наоборот будешь делать, если в хороший день решишь отдохнуть…

— Как-то все по-деревенски у тебя, — перебил мою речь Гарут.

— Такая паства, другой нет, — развел я руками. — Седьмой грех — глупость. Произрастает из жадности и лени. Сядь за чистописание, книги умные читай, людей мудрых слушай — и научишься жизни праведной. Восьмой же грех — неверие. Человек слаб, искушен, неопытен, а в Создателя надо верить всей душой, только Он нам учитель, защитник и свет, во Тьме указующий… Что, брат Гарут, как мог Венец завещать нам жить без этих грехов, если, по твоим словам, мы для него лишь пища?

— Легко и просто мог. Чистые души все ему отойдут. Грязные душонки ему ни в пасть, ни в масть. А Сатан — создание другого типа, противоположного. Ему они в самый раз. А чистые души только изжогу вызовут.

— Шутки все шутишь…

— А ты мне все не веришь, монах? — Он прислонился спиной к дереву и вытянул ноги. — Не верь, дело твое. Тебя переубеждать — все равно что воду решетом носить. Вот умрешь, сам все увидишь, никуда не денешься.

Я последовал его примеру и дал отдых ногам. Часик посидим, отдохнем, а там дальше в путь.

* * *

— Севетта, ночью лишь в твое окно смотрюсь, не в зеркало, не на луну, — надрывным голосом продолжал горланить молодой человек на улице Креста славного города Смута, в данный момент, стоит заметить, спящего. — Разве есть кто-то подобный твоей красоте, покажи мне тот цветок — сорву и подарю тебе-е-е…

— Крат, тебе не кажется, что ты новое заклинание изобрел, чтобы птиц на лету голосом сбивать? — еле сдерживая смех, спросил у певца его товарищ. Он был намного шире и выше его, но старался держаться незаметно, в тени стены.

— Нормально, Кубо, — шепнул Крат в ответ. — Соглядатай не отлип?

— Нет. Зажал уши, но сидит и смотрит. Вон на том дереве устроился.

— Тогда продолжим.

В этот миг окно второго этажа, под которым стояли двое, озарилось светом, раздвинулись занавески и показался женский силуэт.

— Севетта-а-а… — затянул юноша снова, увернувшись от сброшенного горшка с цветком. — О, Севетта…

— Крат, наш пастух ушел.

— Вовремя. А то я скоро голос свой перестану узнавать. И Севетту жалко. Какие муки испытывает сейчас ее музыкальный слух, можешь представить?

— Не могу и не хочу. Давай делать то, что задумали. Времени мало.

— Ты прав. Сейчас он доложит, что я легкомысленно пою серенады, в то время, как мой отец умирает…

— К слову, ты должен быть у его постели, чтобы принять последние слова и последний вздох.

— Папа ушел в беспамятство два дня назад. Сегодня истекает третий день, и душа его улетит ко Всевышнему. Мы уже напоследок с ним договорились обо всем, и я получил его благословение. Печально, но если я не возьму все в свои руки, будет еще печальнее. Пошли, Кубо. Только не топай так громко, медведь! Мы просто обычные купцы, засидевшиеся в таверне…

— Вот бы кто ограбил, — хмыкнул двухметровый Кубо. — Была б потеха…

— Не до потех. Кто нападет — бьем насмерть. Нам сейчас нельзя задерживаться. Двигаем.

Двое ночных гуляк, как могло показаться со стороны, неспешно побрели вдоль по освещенной магическими фонарями улице. Севетта, внимания которой они так долго и душещипательно добивались, на удивление не стала негодовать, а лишь помахала им вослед и задвинула шторы. Вскоре и свет в ее окне погас.

* * *

На другом конце города в таверне «Золотой шпиль», в комнате для благородных господ собралась компания этих самых господ. Шустро проскользнул на место у окна высокий господин Солт Красный Берет, ночной лорд припортового района. За его спиной мгновенно возник телохранитель по прозвищу Мрак — здоровенный бугай, обвешанный амулетами, умеющий скрываться даже в тени от печного ухвата. Вслед за ним в комнату протиснулся мужчина поменьше, оглядел все углы, кивнул кому-то за спиной и пропустил вперед себя грузного старичка, опиравшегося на кривую клюку. Мельд Легкий, ночной лорд бедняцких кварталов, с помощником Дварфом. Он приветственно кивнул Солту, осторожно опускаясь на стул с высокой спинкой. Приподнял один из графинов с вином, стоящих на столе, отвинтил пробку и жадно присосался. Солт только покачал головой, мол, стоило бы дождаться остальных. Остальные появились спустя минуты две и тоже один за другим — сперва Робер Стальная Голова, ночной лорд ремесленных кварталов, крепкий мужчина средних лет, затем Снак Ладья, ночной лорд района богачей. Эти двое никого не боялись и велели сопровождающим остаться за дверью.

Они синхронно опустились в кресла напротив.

— Приветствую всех собравшихся, — нарушил тишину Снак. Его высохшие руки выдавали бывшего писца или конторского служащего; по традиции, он всегда председательствовал на советах, если ночной лорд города отсутствовал или обсуждаемые темы были слишком мелкие. — Как вы знаете, господа лорды, Крат на-Вейн при смерти. Его старший сын, Крат на-Вейс, не может управлять ночными силами по причине разгильдяйства и неопытности. Посему, выношу на обсуждение вопрос: кто будет ночным регентом мальчишки, пока он не достигнет седин, и кто будет управлять городом? Нужно выбрать одного… — Снак опасливо глянул по сторонам. Собравшиеся напряженно слушали. — Прошу высказываться по старшинству. Я выскажусь последним, первым скажет Солт.

Высокий и жилистый Солт кивнул. Взял бокал с вином, изогнул кисть в аристократическом жесте.

— Молодой Крат, конечно, не годится. — Он выдержал паузу. Никто ему не возразил. — Как не годится никто из его стаи. Все они повесы и прожигатели отцовских денег. А здесь, господа лорды, нужна крепкая рука и опыт. Закон крови, конечно, на его стороне, но наш долг, как верных соратников старого на-Вейна, подобрать ему наставника и заместителя. Но вышло так, что у меня нет кандидатур на пост ночного регента.

— Я поддерживаю своего брата по ночи, — сказал в свою очередь Мельд и поставил на стол опустевший графин. — И тоже не могу никого предложить.

— А я… — начал Робер, заработав тяжелые взгляды присутствующих, — а нет, я уже передумал. Был один хваткий парнишка из числа моих бастардов… но нет, он не годится. У меня тоже некого предложить.

— Стало быть, единогласно, — резюмировал Снак, ставя локти на стол и сводя кончики пальцев вместе. — А поскольку заменить ночного лорда города некем, предлагаю следующее: оставить все как есть. Каждый лорд будет следить за своим районом города и править ночью так, как посчитает нужным. Молодого щенка признать лордом на словах. Пусть себе лакает вино и лапает шлюх, включая Шеру. Никому не помешает. До передела он не додумается, а в случае раздрая — поддержки у него нет, только девки дворовые, конюхи, дружки-мажоры и ручной медведь этот, Кубо. Отчеты будем присылать регулярно. А если в его глупую голову придет мысль проверить, как у нас дела — запудрим ему мозги, как делали с его папашей.

— Пусть себе гуляет, — с довольной улыбкой поддержал Мельд. — А там, глядишь, здоровье не выдержит… или в подворотне подкараулит кто… или по пьяному делу шею свернет.

— Меня тоже устраивает разделение ночного города на всех, — сказал Робер. — Как человек, ценящий деньги и счет, знаю: такое большое дело никто не осилит, а посему лучше раздробить эту власть. Старый Крат оброс связями, его боялись. Мальчишка не страшен никому.

— Если в конечном итоге Крат пойдет на корм рыбам, — задумчиво сказал Солт. — Что ж, я буду только рад. Ума не имеет, а гонору целая бадья. Даже кончать его не надо, сам себя потопит.

— Единогласно, — подытожил Снак. — Скоро щенок соберет совет и попросит нас о поддержке. Мы присягнем ему на верность. Однако до этого каждый из нас должен распорядиться устроить ему несчастный случай в будущем. Таким образом, мы и слова не нарушим, и большое дело сделаем… Торопиться не надо. Спешка — удел слабых и молодых.

Посидев еще несколько минут, обсуждая совсем уж мелкие разногласия, лорды стали неторопливо откланиваться. Снак первым встал с кресла и отпер дверь, кивнув охранникам по ту сторону.

Его удивление было велико, но скоротечно, когда могучая рука взяла его за шиворот и резким броском швырнула о косяк двери. Раздался хруст ломаемых костей и короткий вскрик. Мрак, стоящий за спиной Солта, уже летел к выходу, но был встречен сразу тремя метательными ножами, рыбками сверкнувшими через всю комнату. На втором шаге его большое тело рухнуло на пол. Его перешагнул Коротышка Дварф, доставший короткий меч правой рукой, в левой держа раскаленный докрасна амулет. Воспользоваться не успел ни тем, ни другим — на его шею упала веревочная петля, мгновенно стянувшись и дернув его в сторону двери. Мельд успел завыть, а Робер трусливо завизжать, когда в комнату, опрокинув стол с дорогими винами, вбежало несколько молодых людей с обнаженным оружием. Крики смолкли — сверкающая сталь маячила у шеи каждого лорда и была готова прервать нить жизни при малейшем сопротивлении.

— Да вы знаете, на кого напали? — почти спокойно поинтересовался Солт.

— Вы не доживете до утра, — прошипел Робер, прижатый к полу. — Вас скормят…

Он осекся, увидев вошедшего Крата на-Вейса, и следующего тенью за ним Кубо. Молодой щенок посмел скрутить стаю опытных охотников.

— Вот что вы задумали, дядя, — обратился Крат к умирающему Снаку. Тот стонал и истекал кровью, но никто к нему близко не подходил. — Не то, чтобы я ожидал от вас чего-то иного. Вы бы поаккуратнее хвастались моей родной тетушке о том, как ловко вы избавитесь от моего отца. Но так быстро! — Он картинно схватился за голову. — Хотя, о чем это я? Это же бизнес! А в бизнесе все делается быстро! Как там у вас? Успей снять сливки, убирай конкурентов, зарабатывай на всем? А я вот что вам скажу. Мы — стая. Мы — порядок. Мы — ночной закон. И нельзя его мешать со своей мелкой торговлей.

Крат прошелся по комнате, разглядывая прижатых к полу лордов.

— Господа лорды! — провозгласил он. — Объявляю низложение ваших полномочий.

— По какому праву… — прохрипел Робер, пытаясь взбрыкнуть ногами. Получил удар под ребра, скорчился и затих.

— По праву сильного, — ответил Крат. — Ваша поддержка больше вам не подчиняется. Властью, переданной мне по праву крови, объявляю себя вожаком, Ночным Лордом города Смута и его окрестностей. Также грядут перемены в числе лордов районов города. Эти места займут более молодые и более верные люди, которые будут соблюдать порядок и заставлять остальных блюсти закон. Шос, заходи.

Приказ передали по цепочке, и вскоре в комнату зашли четверо парней.

— Жах торн ватур, Шос, — прошипел с пола Солт и добавил пару непечатных выражений на языке хварров. — Против родного отца…

— Родной отец не доверял мне, — скривил губы один из парней. — Когда набирали команду для нового корабля, он не пустил меня на палубу даже старпомом. Хорошо ты меня унизил, пап… Не давая мне вести свои дела, обвинял меня в безделии. Подкладывая мне шлюх в постель, отпугивал от меня приличных невест. Уволил четверых преподавателей фехтования, а у них всех разный стиль! — Он подошел к отцу и наклонился над ним. — И я без особых угрызений совести прирезал бы тебя собственноручно. Жаль, мамы нет в живых, она бы меня поддержала…

— Шосер Шутник заменит Солта на посту ночного лорда припортового района, — громко объявил Крат. — Самый трудный район, трущобы, от Мельда Легкого перейдут к Дорну Рваному. Ремесленные кварталы от Робера Стальная Голова перейдут к Лину Богатырю. Снак Ладья передает по наследству богатый квартал Грану Игроку. Я сказал.

Четверо юношей хмуро кивнули и вышли. Шос напоследок взглянул на своего отца, сплюнул на пол и показал неприличный жест.

Крат вздохнул и продолжил.

— По традиции стаи новый вожак решает, остаться ли старым волкам приглядывать за щенками. И я решил.

Он провел ребром ладони по шее. Раздалось три чавкающих звука.

— Всем выйти, — приказал он. После вытянул руку вперед, указательным пальцем начертил несколько зеленых линий в воздухе и коротко выдохнул: — Эльс.

Пол в комнате вспыхнул синим пламенем, охватывая бездыханные тела.

— Пойдем, хозяин, — позвал Кубо из коридора. — Сейчас стража прибежит.

Крат кинул прощальный взгляд на начинающийся пожар, кивнул и вышел.

* * *

Воров, разбойников и душегубов не хоронили на кладбище. Казненных на площади закапывали за городской стеной, неопознанных или беспризорных сжигали там же. Как говорили священники, «дух нечестивца не должен стращать мирных жителей, но даже у него должен быть шанс защитить город от злых сил. Так ему будет дана возможность искупления грехов и в посмертии своем».

Старого Крата хоронили иначе. Поздно вечером подкупленная стража выпустила из городских ворот обоз и нескольких всадников. Все одеты в черное, даже лошади были вороной масти. Отъехав от посторонних глаз в сторону гор, группа остановилась. Распрягли обоз, лошадь освободили от седла и узды, легонько хлестнули по крупу, и кто-то даже помахал ей вослед.

С обоза сняли ткань, выпустив в ночное небо сотню летучих мышей, с писком разлетевшихся кто в лес, кто к скалам. Молодой Крат подошел к повозке, на которой лежал глухой деревянный гроб. Вытащил длинный нож, порезал себе ладонь, размазал кровь по лезвию и воткнул рядом с гробом. Остальные по очереди повторили его действия, встав вокруг телеги. Помолчали несколько минут, после Крат на-Вейс заговорил:

— Прощай, отец. Провожаем тебя в небесный путь. Кто бы и что бы тебя там ни ждало, пусть твое посмертие будет спокойным. Встреть там всех, кого при жизни потерял. Смотри вниз на нас, радуйся, помогай, скорби. Пусть там у тебя будет все, чего не было здесь. Когти волков твоей стаи провожают вожака. Власть твоя принята, и дело будет продолжено. Я сказал. Эльс.

Колеса телеги вспыхнули, пламя очень быстро охватило весь обоз. Люди неторопливо отошли назад, не сводя взгляда с погребального костра.

— Хозяин, — сказала самая большая фигура. — Теперь ты вожак.

— Да, Кубо. Теперь я глава ночного города. Двадцать первый в роду. Подведи мне коня, мы возвращаемся.

* * *

— А тут красиво, — констатировал Гарут, когда мы взобрались на высокий холм. Вокруг были сплошь леса, изредка нарушаемые еле заметными крышами домов. Охотники, бортники, лесорубы, рыбаки, травники. Ну и монахи. Не только монастырские, но и вполне обычные священники. «Лесная братия» — так называли монахи своих братьев, служащих в скромных церквушках мастеровых поселков, и их прихожан. К слову следует сказать, нуждались в таких поселках, в основном, женского внимания, а вовсе не помощи Господа, но полезность высокой колокольни с набатом признавалась всеми единогласно. Как и неизменной винокурни для приготовления ягодного бренди. Показательно, что никто из монахов ни разу не попенял тем, кто не ходит исправно к молитве — только низвергнутые демоны требуют ежедневных камланий, Создатель же видит души насквозь и принимает всех такими, какими и являются простые люди.

Ночь прошла спокойно. К счастью, после гомлина ни один лесной обитатель крупнее зайца, нам не встретился. Но именно заяц и попался, вследствие чего и был наказан торжественным съедением в зажаренном виде. Надо сказать, в дичи мой спутник разбирался как никто — чуть ли не по запаху нашел поляну с заячьей капустой, сиречь кислицею, устроил пару силков из нескольких ивовых прутьев, терпеливо дождался. Когда ушастый обитатель чащи пришел на свой ужин, он был неприятно удивлен, как быстро его ужин перетек в наш. Рыбно-яблочная диета вырабатывала у меня и братьев потребительскую ненависть ко всему бегающему в лесах, так что Гарут даже немного поворчал, глядя, как я с жадностью приговариваю свою порцию. Дескать, не пойми кому эти монахи поклоняются, не стать бы следующей жертвой самому. Также, великий смертоубийца отыскал в лесу большие мясистые листья неизвестного мне растения, скрутил их, выжал солоноватый сок и смазал этим соком тушку зайца перед тем, как насадить на вертел. Воистину, тризна по зайцу удалась.

Глаза слипались сами собой, но я нашел в себе силы помолиться на ночь, испросив у Венца благословения и сил в дороге. Нехотя предложил спутнику дежурить первым, на что тот провел ладонью полукруг и сказал «сун», после чего вокруг нас и костра очертилась мерцающая окружность.

— Сигнальный контур? — спросил я.

— Сигнальный, сигнальный… — буркнул Гарут. — Услышишь мат и крики боли, значит, есть сигнал. Комаров, кстати, тоже сегодня бояться не надо…

— Брат Гарут, но ведь это не честно! — попробовал возмутиться я. — Даже разбойник должен иметь шанс исправиться! А ты его магией…

— Я защищаюсь. Намерений убить не имею. Это молниевый круг первого порядка. При первом контакте шок. При втором — потеря сознания и головная боль, когда очнется. Если очнется.

— Если? — ужаснулся я.

— Да очнется, не переживай… Разбойник сейчас здоровый пошел.

— А при третьем контакте что будет?

— Ну если разбойник такой дурак, что в третий раз полезет… — Гарут вздохнул и повернулся на другой бок. — Тогда таким идиотам и жить на свете незачем.

— Не ценишь ты жизнь человеческую… — в свою очередь вздохнул я.

— Люди сами ее не ценят. Дети по канавам лазят, заразу на себя собирают. Про глупости, творимые влюбленными на почве бешенства гормонов, я вообще молчу. После, по ходу взросления, вместо поиска работы что они делают? Правильно, ищут себе как бы спутника жизни! Ватар жах, ни кола, ни двора, но бабу или мужика себе в постель заполучить просто необходимо!

— Брат Гарут, если Создатель и природа запланировали буйство влечения на этот возраст, значит так и надо! Оспаривать Их мудрость просто глупо!

— Возможно ты и прав. Или наоборот? Ты не думал, со своей монашеской логикой, что это сделано для того, чтобы укрепить младой дух труднейшим испытанием в их жизни?

— Подозреваю, — хитро прищурился я, — что мысли молодежи и мысли кротких братьев сильно разнятся.

— Ты даже не представляешь насколько. Как итог нашей беседы, скажу следующее: человек, попавший в ночном лесу в молниевый защитный контур, явно личность разбойная и глупая, не способная помыслить о пользе для общества, не говоря о том, чтобы ее принести, словит явно поделом.

— Допустим. Лишь бы не убился. Давай спать, завтра еще один день в пути.

— Приятных тебе кошмаров.

— Спи с Богом.

* * *

— Мать твою троллиху, да откуда он взялся! — негодовал мой спутник. — На многие лиги вокруг ни души, ночь, монстры голодные бродят! Вот тебе, Дэм, подтверждение нашего вчерашнего разговора — идиот, бродяга, нищий и пьяница!

Амбре от трупа действительно сбивало летающих насекомых и некоторых не особо стойких птиц. Одежда на нем была не то что с чужого плеча, а, скорее всего, с чужого огородного пугала. На голове, в нарушение образа, было надето не дырявое ведро или сушеная тыква, а обычная крестьянская шапка с торчащим из нее куриным пухом.

— Убил, в первый же день третьей жизни — убил… — выл Гарут, меряя поляну широкими шагами. — Гореть мне в утробе Сатановой…

— Эээ… бэээ… — просипел труп, зашевелив конечностями. Мы отпрянули в разные стороны — не каждый день на твоих глазах люди воскресают. То есть, конечно, вчера было реальное воскрешение, а сегодня мнимое, но мне и мнимого хватило бы за глаза. А тут такой шок.

— Поспешил ты с путешествием к Проклятому, — сказал я, наблюдая, как мужичок сперва встал на четыре кости, потом помотал головой.

— Дэм, садись, — засмеялся Гарут. — Видишь, он подставляет тебе спину. Впервые вижу такую самоотверженность и преклонение перед слугами Венца. Садись, он тебя покатает!

— Святые отцы! — вдруг тоненьким голоском взвыл мужичок. — Не губите! В лес зашел, в чаще заплутал, зверя искал, ягоды-грибы, хоть чем-то голод унять, утробу грешную свою от урчания отвлечь!

Я достал из сумки хлеб и сыр, предложил голодающему. Тот взял, не раздумывая, и тут же набил себе рот.

— Успокойся, брат, — вполголоса сказал я Гаруту. — Венец даже убийц может к себе принять, простить и даровать все блага.

— Как я понимаю, для этого надо освободить принцессу от драконова плена, построить храм на свои деньги и сорок ночей стоять на коленях с молитвой?

Я вздохнул. Все-таки, народное понимание религии сильно упрощено, всех тонкостей никто не понимает.

— Нет, брат. За грехи делом и искупление делом.

— Поговорим об этом позже. Смотри, он вроде больше не умирает от голода.

Мужичок и вправду покончил с угощением, бухнулся на колени и принялся горячо благодарить.

— Ты кто? — вклинившись в его тираду, спросил я. — Из какого поселка?

— С Клиньев я, отче, охотник я тамошний, егерь, значитца.

— Как сюда попал? — удивился я. — От Клиньев неделя ходу!

— Дак через болото, отче… заплутал, пошел на огни болотные…

— Врет, — сказал Гарут.

— Почему врет?

— Не знаю, почему. Вижу, что врет. Охотник, даже если он шел болотом, даже если потерял все снаряжение, в такой пыльной одежде быть не может. Где грязь? Где тина? За лохов нас держишь? — Он мгновенно оказался рядом с мужичком и вздернул его в вертикальное положение.

— Бха… бха… — задохнулся тот, робко пытаясь сопротивляться. — Так я давно плутаю уже…

— По-твоему, я не увижу лжи? — разозлился Гарут. — Разбойник? А ну колись!

— Оставь его, брат, задушишь же! — Я толкнул его в сторону. Мужичок, получив свободу, живенько развернулся и припустил до ближайших кустов.

— Ушел, — огорчился Гарут. — Ну и зачем ты мне помешал?

— Грехи твои предупредил, — усмехнулся я. — Гнев, глупость и смертоубийство.

— Ну… допустим, с гневом я согласен. До убийства бы не дошло. А вот насчет глупости ты в корне неправ. Или ты ему поверил?

— А почему бы и нет? Или по-твоему, все люди грешны и врут при каждом удобном случае?

— Только если это им выгодно. А им это часто выгодно.

Мы немного помолчали, собираясь с мыслями.

— Идем дальше, — решил я.

— Идем, — согласился мой спутник. — Если этот слабоумный наткнется на гомлина, то пусть зверушка покушает… А если я прав, то на следующей стоянке на нас нападут. Или раньше.

— Не ставлю твой опыт под сомнение, но тебе не кажется, что засада на двух монахов в лесу не принесет разбойникам никакой добычи?

— Кажется. Поэтому и напрягаюсь.

Покачав головой, я взобрался в седло и тронул поводья. Отдохнувшая лошадка радостно всхрапнула и легкой рысью сорвалась с места.

— Дэм, есть вопрос.

— Слушаю.

— Охотники магией пользуются?

— Амулетами разве что.

— Какими именно?

— Амулеты… — задумался я. — Разговорники на таком большом расстоянии не работают. Сторону света указать — тоже не то, легче по солнцу определить, ими только в шахтах гномы пользуются. Исцеляющие дорого стоят. Да и фонят они сильно, я бы почувствовал…

— Ты?!

— Конечно, — кивнул я и показал татуировку в виде глаза на всю правую ладонь. — Магический знак Ордена Карающей Длани дает силу определять средней и большой силы магические излучения, обирать у них силу и еще некоторые мелкие способности. В общем, не было у того селянина ничего подобного.

— Амулет-то был, только для чего?

— Амулет? У него?

— Сун.

Гарут очертил пальцем в воздухе квадрат, тот вспыхнул красным и преобразился в схему из рун и прямых линий.

— Вот такой. Здесь привязывающий блок. Здесь ещё два. Нестабильно, явно делал самоучка по книге. Начертил на доске символы, в центр положил монетку, скорее всего, медную… А вот с благовониями не заморачивался, зря, зря, нельзя ритуалом пренебрегать… Как же на три точки-то привязал? Брал бы треугольник, а не круг.

— Я ничего не понимаю, — признался я.

— А говорил, что проходил амулетостроение…

— Ну я так, теоретически.

— Тогда считай, что ты ее не изучал, а мирно спал на задней парте. На практике есть масса решающих нюансов. В данном случае, амулет гасит звуки, издаваемые одеждой или обувью. Скорее всего, он был нашит на один из сапог, чтобы бесшумно ходить.

— Тогда все сходится, — развел руками я и чуть не упал с седла. — Охотнику такие амулеты пригодятся. К добыче подкрасться там…

— Сразу видно, монах, что до охотника тебе как церковной мыши до дамского пуделя. Охотник прежде всего заботится о запахе и об оружии. А эти чары больше вору подходят.

— Вот опять ты за свое! — возмутился я. — Мало веры у тебя в человеческие достоинства!

— А я тебя сейчас еще глубже разочарую. По самые…

Он остановил лошадь посреди дороги, соскочил и прошелся вдоль обочины пешком несколько метров.

— Иди сюда. Лошадь там оставь, а то напугается.

Преисполняясь великим любопытством, я слез и подошел к нему. Подчиняясь взмаху руки, сделал пару шагов в сторону ближайшего дерева.

— Смотри внимательно.

Он вытянул указательный палец и легонько ткнул им в ствол молодого, но уже массивного, дубка. Скрипя, тот медленно накренился и с шорохом упал, перегородив дорогу поперек.

— Ну и как ты это сделал? — спросил я, осматривая ровный косой срез. — Невербальное заклинание?

— Сам ты невербальный. А еще магию изучал. Ствол был заранее подпилен. Заготовка на случай богатого путника или каравана. Бьюсь об заклад, вдоль дороги еще несколько таких найду.

— А чего же их тогда ветром не свалило? — недоверчиво спросил я.

— Не поверишь — магия. Да, она существует. Срез магически закреплен и крепление рассеивается от воздействия человеческой ауры на кору дерева… Опытный маг бы просто начертил контур на коре и активировал бы с расстояния. И светошумовое плетение бы поставил. Гром, вспышка, все падает — и нападение под таким отвлечением будет более успешным.

— Замудрил ты, брат Гарут, — покачал я головой. — Сам жизнь боевую вел, вот тебе и мерещится всякая лихомань… Ну откуда здесь разбойники, не было же никогда! Да и кого им грабить, подводы с битой птицей?

— Вопрос остается без ответа, — согласился он. — Но факт присутствия шайки налицо.

Я только махнул рукой и поспешил поймать лошадей. Пока Гарут осматривал поваленное дерево, я попытался перевести их через препятствие, но они вдруг взбрыкнули, и я еле их удержал.

— На дереве повыше еще был сюрприз, — сказал Гарут, помогая мне утихомирить лошадок. — Кривой и косой знак страха. Лошадей пугать. Только развеет такой знак первым же дождиком. Дилетанты…

Я перекинул поводья своей лошади ему, подошел к дереву и осмотрел. Около нижней ветви кора была соскоблена. На светло-коричневой поверхности был нарисован крест, вписанный в круг. Протянул к нему ладонь, сосредоточился. Вспышка.

— Лошади успокоились, — проинформировал меня мой спутник, ведя их за собой. — Теперь веришь в разбойников?

— Ну допустим, — согласился я. — Разбойники есть, а среди них маг-самоучка. Но не думаю, что встреченный нами имеет к ним отношение.

— Что толку с монахом спорить, — усмехнулся Гарут. — Поехали дальше. Надеюсь, ты не убедишься воочию моей правоте.

Если бы мой спутник молился с такой же уверенностью, с какой искал разбойничьи следы, то Господь обязательно услышал бы его молитву, и все разбойники в приграничье были бы отправлены дланью Его на строительство церквей и храмов на добровольно-принудительной основе. Но увы — Гарут Смертоубийца молился только матерными словами, на которые, как мне кажется, даже Сатан закрывает свои кривые уши крючковатыми пальцами. А вот разбойники на такое слетаются, не брезгуют…

Не было никакого нападения из кустов или внезапно вылетающих стрел. Если честно, как-то по-глупому все получилось. Гарут скомандовал привал, и я свернул с дороги на тропку, которая, как мне помнится, вела к роднику и полянке при нем. Путники часто там останавливались и даже иногда дополняли удобное место полезными мелочами. Так, у родника висела медная кружка на цепочке, рядом стоял небольшой столик и два бревнышка по обе стороны каменного круга, внутри которого была выкопана ямка под костер.

Теперь же бревнышки были плотно оприходованы филейными частями довольно немытых тел, над костром развешены шашлыки, а медная кружка с обрывком цепи гуляла по рукам, периодически наполняемая каким-то напитком с непередаваемым ароматом.

— Что называется, не ждали, — напомнив мне статую Венца, прокомментировал Гарут, спрыгивая с лошади. — Ну что, братки, подвиньтесь, нам в роднике воды набрать надо.

— Просящему глотка воды дай с собой полную флягу, дабы он смог добраться до других людей и рассказать о доброте твоей, — вслух припомнил я слова из священных свитков.

Реакция на наше приветствие была бурной, но вполне ожидаемой.

— Ух ты, жах тыр вагор, добыча сама в руки идет! — восхитился здоровенный мужик, зубами срывая последний кус мяса с шампура и перехватывая его на манер кинжала. — Монахи! Паныр, Батон, примите у них лошадок… Пошлите кого помоложе яму выкопать, негоже святых отцов на поживу зверью оставлять.

Гарут покосился на меня и вздохнул.

— Ажакпих рубиш жах ватур, — сказал он, сопровождая слова жестом, который у орков означал требование немедленно упасть на колени и удовлетворить кое-какие извращенские потребности. По-моему, Гарут этим хотел выразить все огорчение от невозможности поубивать разбойников одним страшным проклятьем. — Корын дах ватур ватури пал.

После его последней фразы все уже были на ногах и сжимали кулаки и колья. Двое, которых послали за нашими лошадьми, напрочь забыли о задании и заходили Гаруту в тыл. Гарут же спокойно откинул с головы капюшон и осмотрел противостоящих ему индивидуумов. Индивидуумы ответили злобными взглядами и стали сжимать оцепление.

Если честно, я думал что Гарут их просто усыпит магией. Но нет. Начал он с наступающих сзади — перехватил тянущиеся руки и дернул их друг к другу. Мужичонки стукнулись грудью и упали комком спутанных конечностей. На обороте мой воинственный спутник поддел ногой пятку ближайшего разбойника и сильно толкнул другого. Ещё пара тычков, подправляющих действия остальных — и он вырвался на свободное место.

Далее всё пошло еще быстрее, я только успевал голову поворачивать. Лесные братья летали не хуже ласточек, приземляясь на утоптанную травку со стонами и непечатными вскриками — а матерные выражения из фольклора орков и троллей они знали назубок. Гарут работал качественно, никто из упавших более не вставал, при этом ни один не получил ни единого перелома.

— Эх! — Гарут отправил последнего на встречу с ближайшим деревом, отряхнул ладони и посмотрел на меня горящим взглядом. — Дэм, ты просто не представляешь, как приятно свои кости размять! А чужие кости — слегка постукать друг о друга… Нет, правда, хор-р-рошо!..

Я не торопясь прошелся взглядом по телам, выискивая излучение амулетов. У двоих нашел, порылся за пазухой, извлек несколько слюдяных кругляшей на нитке. Гарут заметил, подошел.

— Что это?

— Одноразовые атакующие амулеты. Вот этот оглушает. Этот тоже, но слабее и диапазон больше. И этот оглушает, но край отколот, при активации заденет хозяина. Этот — огненный диск. Эти два — отводят глаза на час-полтора. А вот эти три… — Я взял в руки амулеты с темными прожилками. Провел над ними знаком Ока, вытатуированным на правой ладони. В руку отдало легкой болью и во рту появился неприятный привкус. — Похоже на некромантию. Я в ней не разбираюсь.

— Дай-ка.

Гарут взял у меня один амулет, посмотрел на нарисованный знак и тут же мне вернул.

— Это допросные амулеты, — махнул он рукой и стал обыскивать бесчувственные тела. — Некромагия. Если расспросы живого тела ничего не дают, такую штуку засовывают допрашиваемому в рот и пронзают ему сердце. В момент смерти душа отлетает, а в амулете остаются воспоминания за последние несколько часов… Эти воспоминания легко проецируются в виде иллюзии. Скрыть ничего невозможно, если только допрашиваемый не маг и заранее не озаботился амулетом, который в случае его смерти… в общем, когда от мозга ничего не остается.

— Угу, понятно. — Я задумчиво покрутил амулеты в пальцах. — А откуда ты знаешь некромантию?

— Святой отец! — возмутился Гарут. — Ты что, думаешь, что перенес на бумагу людские слухи и всё, ты мой биограф? Ты ничего обо мне не знаешь, монах. Ни. Че. Го. Потому и осуждать меня не моги.

— Да… — растерялся я от такого напора. — Я и не собирался…

— И не собирайся. Верь фактам. Верь своим глазам. Надоело мне отбрехиваться от толпы селян, которые в каждой занюханной деревне при звуках моего имени хватаются за вилы.

— Я не хватаюсь.

— Только потому, что монах. Тебе положено смиренно и кротко нести свой крест. Остальные поступают по-старинке. Некромантию я изучал как основную специализацию в Академии Восьми мечей. И не кривись! Это совершенно легально, утверждено Верховным магом и архипрелатом.

— Ладно, ладно. Мы с тобой связаны одним заданием, и я намерен оправдать ожидания Венца. Терпеть тебя и тяготы пути — нетрудно.

— Ну это пока, — произнес Гарут, сваливая на столик отобранное у разбойников. В основном, это были медные и серебряные монеты. — Вот дойдем до гор…

— Я и в горы лазал в молодости. Веревка и крепкие сапоги на нескользящей подошве — и пройду почти в любом месте.

— Ну-ну. Посмотри еще этот амулет. Похож вроде.

— Тоже некромантский, вижу по ауре. Но контур кривой, неизвестно как сработает. Положи их все сюда, я выжгу.

— Валяй.

Я сосредоточился, в ладони потеплело. Вспышка — и слюдяные кругляши превратились в крошку, лишившись своей магии. Тем временем, Гарут спокойно наполнял наши фляги из родника, обилие немытых бесчувственных тел вокруг его нимало не смущало.

— А с этими что делать? — задумчиво спросил я. — Не оставлять же так…

— Почему?

— Очнутся — снова разбойничать начнут. А первым делом за нами погонятся. Есть идеи?

— Есть. Далеко до ближайшего поселка или пограничной заставы?

— Выжегская как раз ближайшая, полдня пути нам осталось. Капитан Курт с радостью примет этих оступившихся грешников на перевоспитание.

— Угу… Лес валить для частокола некому?

— В корень зришь, брат. Вот только их девять человек, а нас двое всего.

— Ну, это поправимо.

Он расчистил от объедков и тряпья центр поляны и стал вычерчивать пентаграмму.

— Не некромантия, надеюсь? — спросил я.

— Нет. Но тебе понравится.

— Мне?

— Тебе. Деревенщины, незнакомые с магией жизни, всегда этому впечатляются.

Я проглотил «деревенщину» и присел на бревно. Надо же понаблюдать ритуал вкупе с магией жизни — самой редкой магией, после того, как исчезли эльфы.

Гарут рисовал простую пятиконечную звезду простым деревянным сучком. Не знаю, как это влияло на качество магии — по-моему, он использовал то, что под руку попалось. Во главу фигуры поместил руну Вит с лишней закорючкой в виде уменьшенной руны Эсс — стандартное начало, воззвать к жизни и закрепить ее в создаваемом плетении. На двух плечах звезды расположились также стандартные руны Вальд и Орис — Время и Плоть. Наверное, будет какой-то голем. Интересно, что он нарисует внизу фигуры… ага. Свою руну Сун и… Андар. Последнее — просто слово на языке эльфов, означающее дневную смену стражи. Непонятно, как звезда будет работать. Но я решил оставить при себе комментарии, пока Гарут не закончит. В конце концов, в плане магии у него опыта несравненно больше, чем у меня.

Некромант творит магию жизни — где еще такое увидишь.

С его рук полилось нечто светящееся, оказавшееся при рассмотрении просто водой, заряженной магией. Вода неторопливо легла на линии звезды, руны засияли и стали мерцать.

Гарут отошел от фигуры на насколько шагов, подобрал небольшую деревянную плашку неподалеку от костра и, размахнувшись, бросил в центр звезды. Она долетела и пропала — ни вспышки, ни стука. За деревяшкой последовали старая тряпка, дырявый кожаный сапог, большая обгрызенная кость и ком земли. Звезда все приняла безропотно.

Гарут начертил в воздухе свою руну и произнес «сун».

Раздался легкий треск, звезда перестала светиться. Мои волосы взъерошил легкий ветерок. А может, они зашевелились сами по себе, потому что такого заклинания я раньше не видел, и впечатление оно произвело действительно невероятное.

Големов было пятеро. Первый соткался из всюду валявшегося тряпья; шелестя материей, человекообразная трехметровая фигура распрямилась, подтягивая все новые тряпки, а иногда даже сдирая куски одежды с бесчувственных разбойников. Второй был деревянный — ближайшее дерево будто под сильным ветром накренилось и сбросило часть ветвей, из которых закрутился небольшой смерч. Спустя минуту, на его месте стояла деревянная копия первого голема, покрытая корой и тяжко переступающая своими массивными ногами-коренищами. Третий был из кожи того старого сапога, что Гарут пожертвовал на его создание, поэтому на его построение ушли все кожаные части одежды лежащих разбойников. Четвертый вобрал в себя все «запасы» огрызков костей — и голем, похожий на уменьшенную копию знаменитого некромантского Стража, встал рядом с собратьями, по-обезьяньи опираясь на длинные руки-клешни. Пятый просто вырос из-под земли, желто-черный, с торчащими корешками и фрагментами пожухлой травы.

Я даже зааплодировал.

— И они будут ходить? — на всякий случай недоверчиво спросил я.

— И ходить, и нести стражу, и драться, если надо, — заверил меня Гарут, отряхивая ладони. — Эта шваль уже прочухивается… Дэм, приведи их в чувство — побрызгай на них водой, что ли… А то до вечера будем ждать.

* * *

— Я, Крат на-Вейс, новый ночной лорд этого города, двадцать первый по счету. Рад приветствовать новых своих новых членов стаи. Да будут они мне верными соратниками и опорой.

Кубо расторопно отодвинул стул, Крат с достоинством опустился. Присутствующие тоже сели. Молодой лорд неторопливо отщипнул виноградину, и руки присутствующих тоже потянулись к угощению.

— Поговорим о нынешней расстановке сил, — спустя несколько минут произнес Крат. — Все вы должны были разобраться со своими помощниками, наметить дела и ознакомиться со всеми проблемами, которые оставили вам предшественники. Если у кого-то есть замечания, предложения, может быть жалобы — прошу высказываться. Председательствовать буду я лично, говорить вы будете только после моего приказа. Прошу, Шосер.

— В ночном порту всё нормально, вожак, — начал Шос. — Проблемы только с подвыпившей матросней. Прошлый лорд пустил это на самотек. Поэтому мне нужны маги, лучше слабые на волшбу, но широкие в плечах. Пятеро, по одному на каждое заведение.

— В порту всего три таверны, — заметил Кубо.

— И два борделя, — согласно кивнул Шос.

— Хорошо. Маги будут. Завтра вечером жди. Двигаемся далее, Дорн.

— В трущобах много грязи, вожак, — пожаловался Дорн Рваный. — С детства это видел.

— На то они и трущобы.

— Вчера я видел засоры в канализации, не побрезговал с факелом спуститься. Убрать бы их — и первым же ливнем с улицы смоется вся грязь. И не скопится в кучах, как раньше. Только надо парней, чтобы спустились в эту речку-вонючку, и разогнали бы все пробки.

— Завтра будут. Два золотаря и погодник. Кубо, предупреди городского мага, что послезавтра утром будет сильный дождь. Пошли ему курьера, пусть на словах передаст. Дальше, Лин.

— Лин Богатырь докладывает, — прогудел здоровенный парень с ладонями как лопаты. — Ремесленники жалуются на высокие поборы, собираемые ночной стаей. Процентов на десять, Крат…

— Я так и думал. Куда деньги ушли?

— На баб, куда же еще… Не на простых, а на экзотических. Акробатки, танцовщицы, малолетки…

— Какое счастье, что Робер мертв. Для него счастье. Сколько он успел потратить?

— Начал блудить шесть месяцев назад. Потратил около семи тысяч. Здесь всё, включая штраф. — Лин бросил на стол небольшой мешочек и уточнил: — В камнях. Поборы будут взиматься в прежнем размере.

— Возьми камни и верни лавочникам разницу. Пусть знают, что новые лорды соблюдают порядок. Говори, Гран.

— Мы спалили один особняк, — мрачно произнес высокий тощий парень.

— Что?!

— Я поддерживаю возмущение братьев, — хладнокровно сказал Крат. — Но дайте Грану договорить.

— Черная бухгалтерия шла через купца Долгопята. Не дворянин, но особняк имеет, а не положено. Имя дворянское — неизвестно кто давал, в управе отметок нет. Внутри были обнаружены рабы в количестве пятнадцати штук, прикованы на цепь. Ткани импортные, без таможенных бирок — сорок тюков. Ну и цацки по-мелочи, но сумма приличная. Все товары вынесены, рабы освобождены, Долгопят пленен, стража — кто перебит, кто убежал. Жду распоряжений.

— Ткани отдай Лину, прочие товары туда же. Пусть ищут нерадивого писца, который пропустил эти товары по накладной. По рабам тоже надо поработать. И по разрешению на особняк.

— Сделаем.

— На сегодня все. Братья, спасибо что пришли. Спасибо за верную службу. Надо исправлять грехи старых лордов.

Лорды поднялись, сдержанно поблагодарили за прием и, сопровождаемые телохранителями, вышли.

— Хозяин, ты сдурел? — тихо осведомился Кубо. — Пять магиков — где мы их возьмем?

— По остальному вопросов нет? — ехидно спросил Крат. — Тогда я это поручу тебе. Пойдешь по портовым кабакам сегодня. Высмотришь пятерых молодцов покрепче. Только учти, из новоприбывших. В идеале — тех, кто приехал недавно кораблем и еще не пристроился в городе. Только молчаливых. И чтобы у них на пальце было вот такое же кольцо. — Крат поднял левую руку и продемонстрировал серебряную полоску на указательном пальце.

— Кольцо мага из Академии Восьми мечей? — понятливо усмехнулся Кубо.

— Оно самое. Неделю назад был выпуск.

* * *

— А что за кольцо у тебя на пальце, брат Гарут? — спросил я. — Я приметил, что в миг своего третьего рождения из урны с прахом ты был одет только в него.

Лошади мерно плелись по дороге. Сзади, менее ритмично, но с завидной покорностью, плелась группа из девяти оборванцев, в которых можно было узнать недавних лесных лиходеев. Разбойники шли растянутой шеренгой, нервно косясь на големов, шедших по сторонам. Самый страшный — костяной — замыкал шествие, щелкая конечностями при ходьбе.

— Такое носят все выпускники Академии.

— И некроманты?

— Все без исключения.

— Это артефакт?

— Нет, просто кольцо. Дань традиции.

Я помолчал. Чувство чего-то забытого терзало меня. Мысленно я пробежался по монастырским делам, но не нашел ничего неучтенного. Даже разговор со статуей Создателя припомнил дважды. Наконец до меня дошло.

— Брат Гарут! Твой схрон! Мы вышли из Гомлиной пади около часа назад! Повернем назад?

— Нет.

— Почему?

— Из-за этих господ мы обрели обузу, с которой проблематично будет делать запланированный крюк. Поэтому я решил сделать так: доберемся до следующего поворота, дальше доставишь этих бедолаг своему капитану сам, големы помогут. До схрона добираться день, это далеко в объезд Выжега, поэтому у заставы меня не жди, пройдись по руинам и топай далее. Потом встретимся в городке под названием Смут, это припортовый большой город, на постоялом дворе «Слеза русалки». К монахам там относятся с почтением, главное — вечером ужинать у себя в номере. Номера, кстати, там чистые, сам проверял когда-то.

— А ты уверен, что это хорошая идея? — засомневался я. Перспектива разлучиться со спутником меня не радовала. Город Смут был недавно освобожден от осады орков, до этого он сообщался с остальным миром только морскими путями. Не думаю, что там остался храм Венца, а горожане смиренно чтут Господа — скорее, город полон наемников, матросов и рубак. Да и дойти до него как-то надо еще.

— Уверен. В схроне много чего полезного. Он был заложен во времена моего грехопадения, как называют это летописцы… А Сатан дал мне больше золота и полезных вещей, чем голодранческое служение Венцу.

— Отринув все мирское, превосхитись дарами небесными… — затянул я литанию, но Гарут отвернулся и махнул рукой. — Зря ты, брат Гарут, не молишься. Выпросил бы у Господа долгой жизни…

Он резко повернулся, заставив лошадь под ним вздрогнуть.

— А вот это, — неожиданно прошипел он злобно, — мне обещали открытым текстом: никакой третьей жизни не будет. Будет ее подобие! Каждый из богов давал мне шанс, и я его упустил, более того — нагрешил смертными грехами. Все, монах, это мой последний рейд. Выполню — может боги и расщедрятся на сотню лишних лет. А может и нет. Поэтому в этот раз я торопиться не буду, хоть убей!

И он накинул на голову капюшон, сгорбился и ехал так какое-то время.

— Ты хоть раз разговаривал с богами, Дэм? Не считая недавней статуи? Они никогда не говорят прямо то, что имеют ввиду. И никогда не дают четких обещаний. Вот только выбор «верить или не верить» тебе не светит. Делай как должно и будь что будет, вот, наверное, их общий девиз…

Разбойники устали и начали стонать и требовать привала. Големы расценили их жалобы как нечто, подлежащее пресечению — голем из ткани и голем из кожи почти синхронно выпустили из правой лапы длинную ленту и звонко хлестнули двоих оборванцев по спинам. Ропот мгновенно стих.

Я повернулся к Гаруту.

— Мне пора сворачивать, — сказал он. — Големы пойдут с тобой. Как передашь разбойников страже — рассей заклятье у них на груди. Его не видно, но оно там есть.

— Это как? — удивился я.

— А вот так. Целься в грудь.

И он толкнул кобылу пятками, направив ее между ближайших кустов, растущих слева у дороги.

Я был слегка разочарован. На деле, я искренне верил, что до гор мы с ним пойдем вместе. И даже думал, что это будет нечто вроде моего обычного визита на границу, только длиной в неделю-две. Возможно, среди моих знакомых купцов Смута найдется один, который сможет выделить нам нормальный караван и охрану. Но, глядя на своего спутника и слушая его рассуждения, я стал подозревать, что эта дорога оканчивается ближе к центру орочьих степей… а это месяца два, не меньше. Не могли боги дать простое задание. Мне — да, Гаруту — нет. А поскольку отправили нас вместе…

Наскоро помолившись, я оглянулся и, убедившись, что големы не сиганули вслед за своим хозяином, а по-прежнему выполняют обязанности конвоиров, укрепился духом и стал прикидывать в уме, как я все это объясню капитану Курту Паленому.

* * *

— Первый меч, мой дорогой друг Кубо, — вполголоса вещал Крат, шагая по ночным улицам, — означает танец. Все, что ты делаешь хорошо, напоминает танец. Ты бьешься, бегаешь, прыгаешь, ешь, гуляешь в кабаке, занимаешься любовью — все это танец, если ты делаешь это хорошо.

Он перепрыгнул через пьяного бродягу, вытянувшегося во весь рост на тротуаре, и невозмутимо продолжил:

— Второй меч означает мысль. Самое быстрое, но самое слабое. Поэтому ты должен быть решительным, и через это станешь сильным. Третий меч означает честь. Не всякий меч пригодится тебе, но и честь не всегда будет нужна. Управляй своей честью.

Четвертый меч означает жизнь. Жизнью ты управлять не можешь, хоть в любое время способен её лишить. Храни жизнь, дари жизнь, думай о жизни всегда.

Пятый меч — это сила. Ты должен знать, что она решает все. Но должен уметь ей пользоваться.

Шестой меч — это ловкость. Палка не может достать перо, оно всегда опережает касание на волосок. Сильный не сломает ловкого, если ловкий не позволит этого.

Крат долгое время молчал, бесшумно передвигаясь по мостовой, мощеной гладкими булыжниками.

— Седьмой меч? — спросил Кубо, не заинтересовавшись, а просто чтобы поддержать хозяина. — И восьмой?

Крат вздохнул, как показалось его подручному, немного горестно.

— Я был третьим в выпуске. Третьего посвящают только в суть шести мечей. Второму и первому дано знать больше. Оттого они и сильнее.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Настроение располагает. Тихо, темно, прохладно… спокойно.

— Хозяин, ты не забыл, что мы идем в публичный дом? — усмехнулся Кубо. — Тебе наоборот надо распалить в теле жар, чтобы Шера его погасила.

— Зажечь и погасить огонь — всего на раз. Зачем воину бой на раз? Зачем танцору танец на раз? Зачем тебе честь на раз? Ну и все остальное…

— Похоже, Шера завтра встанет не с первой попытки. — Кубо позволил себе редкую улыбку во все зубы.

— Если вообще встанет утром, а не к вечеру, — согласился Крат на-Вейс. — Но не по той пошлой причине, о которой ты подумал. У неё просто жизнь такая. — Он распахнул резные двери двухэтажного дома, крашеного в розовый цвет, и громко крикнул: — Девушки, в очередь! Сегодня я буду танцевать с каждой из вас!

— Каждая шлюшка, что прикоснется к тебе, навсегда потеряет лоск своего лица, — нежным голосом ответила ему девушка, вышедшая на свет. У нее были густые черные волосы, остриженные под каре, и кожа, отливающая зеленым. Платье туго обтягивало ее фигуру, прелести слегка обнажались в разрезах, приукрашенных мелкими камнями по краям. — Крат, ночной лорд, вожак городских волков, приветствую тебя в моем заведении. Дом удовольствий «Лепесток» полностью к твоим услугам. Что ты празднуешь сегодня?

— Хорошую ночь.

— А что празднует твой ручной медведь? Ему привести какую-нибудь ягодку?

— Только мед. — Кубо напряженно поклонился, и присел за ближайший столик.

— Принесите этому зверю побольше, — распорядилась Шера. Две девушки в вызывающих нарядах шустро выбежали и поставили на стол подручному Крата два стеклянных кувшина с желтой жидкостью. Кубо поднял один, пригубил, довольно кивнул в знак благодарности.

— А тебе, мой бог и повелитель, приготовлен сюрприз наверху. — Шера завлекающее улыбнулась и стала неторопливо подниматься по лестнице, сверкая длинным разрезом платья. Крат подмигнул Кубо и последовал за ней.

— Я могла бы обругать тебя по высшему разряду, кобель, — сказала хозяйка публичного дома, когда закрыла дверь на засов. — Но не время для эмоций, тем более, на тролльем языке.

— Тебя им не смутить, Шера, — усмехнулся «кобель». — Ты же троллиха на четверть.

— А ты кобель на все сто.

— Ты же знаешь, я однолюб.

— Знаю, не больше одной юбки за раз.

— Я предпочитаю тех, что без юбок.

— Тут все такие.

В комнате горели свечи, пахло ванилью, на столе был накрыт ужин. Крат первым делом уселся и вцепился зубами в кусок мяса.

— Крат, разуй глаза, — засмеялась Шера. — Там где-то нож лежит. Воспользуйся им хоть раз.

— Не заговаривай мне зубы. У меня проблема.

— Я в курсе. Не моргай как школьник, который подглядывает за купанием моих девочек. У тебя не хватает связей. А они тебе нужны для того, чтобы с помощью департаментов навести в городе порядок. В прямом смысле. — Она села напротив и приподняла бокал с красным вином на уровень глаз. — Одного не понимаю, Крат. Ты вор и разбойник, зачем тебе еще и дворником становиться?

— Из идейных соображений.

— Оу?

— Шера, не кривись, морщины заработаешь. Мы живем в этом городе, и я хочу, чтобы он был чистым. Поэтому приказал прочистить канализации, ливневые сливы, водосточные трубы… Словом, мне нужен карт-бланш на семь ночей. Выпроси у Толибора ключ-амулет. Мои маги не смогли взломать защиту на люках, она слишком древняя.

— Толибор зайдет к нам завтра. — Шера задумчиво поболтала вином в бокале. — Хорошо, я смогу его об этом попросить. Только ты знаешь, что он захочет взамен.

— Знаю. Вольную для одной твоей девочки, которая спит только с ним. Передай ему, что моих связей хватит для того, чтобы Маелу устроить к нему секретаршей.

— Кратик, у этого министрика уже есть секретутка…

— А почтенную матрону Виладу я определю в помощники к ее же племяннику. Он держит таверну недалеко от пристани и скоро расширяется. Ему позарез нужен толковый управляющий. Место там чистое, матросы почти не заглядывают, зато южные ворота близко — и приток странников, и стражу можно будет позвать, если что.

Крат поспешно вытер рот салфеткой и выскочил из-за стола.

— Уже уходишь? — поджала губы Шера. — А десерт? Я что, зря натиралась благовониями перед твоим приходом?

— Да брось. Ты же не рассчитывала, что я сегодня у тебя останусь, иначе натерлась бы лавандой или касси. А ваниль меня угнетает. И для Кубо ты поставила всего два кувшина медовухи… он, наверное, сейчас как раз второй допивает.

Он скинул засов, развернулся и пообещал:

— Но в следующий раз — обязательно останусь!

— Хоть бы раз оказался таким кобелем, каким был раньше, — посетовала Шера ему вослед.

Приграничная застава у начала Великого Имперского тракта встретила меня рядом пик и копий, сверкающих в сумерках. Солдат было около трех десятков, капитана же среди них не наблюдалось. Дело осложнилось — капитана я знал лично и думал, что как только он меня увидит, то все вопросы будут задаваться не в клетке, а за столом и сытным ужином.

— Колонна, стой! — приказал один из них, видимо, сержант.

Я поднял кулак и слегка натянул поводья. Остановиться вышло по-военному четко — связанные разбойники послушно встали, тяжело дыша и пытаясь опереться о товарища. Големы просто замерли на месте.

— Кто такие? — стал допытываться сержант. — Откуда идете? Что за существа с вами?

— Разбойники, — пожал плечами я. — Натолкнулись в лесу, связали и ведем капитану Курту на перевоспитание. Кстати, где он?

— А эти кто? — игнорируя мой вопрос и не опуская пики, продолжал допрос сержант.

— Големы. Конвоиры. Как видите, я скромный монах, и не владею приемами боя или ратной магией…

— Я понял, что ты монах, — перебил сержант. — Откуда големы?

— Со мной был спутник, он является сильным магом. В его власти было оказать мне посильную помощь в совершении возмездия, да простит меня Господь.

— И где же этот маг?

— Мы разделились. У него было дело в другой стороне.

Хранить секреты Гарута я не обещал, но осторожность не повредит.

— Хорошо, — решил сержант после недолгого раздумья. — А ты, значит, монах.

— Истинно.

— И знак имеется?

— А то как же.

Я поднял руку и продемонстрировал татуировку на правой ладони. Конечно, стража не имела права требовать подтверждения, тем более что такие знаки были только у тех, кто от природы был способен управлять силой Его. Но у меня этот знак был, что сразу разгладило хмурые морщины на лбу сержанта.

— Карающая длань?

— Истинно.

— Тогда убери своих големов. Если знак настоящий, то ты сделаешь это без проблем. Если нет — всех утыкаем стрелами и копьями.

Я слез с лошади, про себя поражаясь, как недоверчивы стали погранцы. Они и раньше были параноиками, но этот сержант ведет себя с наивысшими подозрениями. Хотя, в его пользу стоит сказать, что он действовал строго по инструкции: выяснить личность, ранг, способности к магии, степень враждебности, доложить куда следует. И капитан вовсе не должен торчать у ворот, как я на это надеялся.

От вспышки Знака древесный голем рассыпался мелкой трухой. Отряхнувшись, я подошел к голему из кожи и приложил свою ладонь к его груди. Магические связи в его теле распались, и у моих ног образовалась кучка резаных ремней. Костяной голем, наводивший ужас на процессию пленников, рухнул в траву, превратившись в гору обглоданных костей. От падения голема из ткани я постарался увернуться, памятуя о том, что тряпки эти были далеко не первой свежести, а я не желал кашлять и протирать глаза от пыли.

К земляному великану я подошел сзади, и он поразил меня тем, что сам развернулся ко мне. До этого момента ни он, ни остальные големы никак не общались со мной, тупо выполняя свою задачу. А этот даже выпятил грудь, не дожидаясь, пока я протяну вперед ладонь. Сказать, что я удивился — ничего не сказать. Хотя, с другой стороны — много ли я знаю о големах?..

Гигант рухнул вниз рыхлым комлем сухой земли, даже пыль не подняв. Но ладонь была испачкана, и я с трудом оттер серый налет. Сделав заметку в памяти спросить у Гарута о процедуре освобождения призванных миньонов, я переступил через уничтоженного голема и подошел к стражникам. Они уже подняли пики вверх, а трое из них уже зашли колонне разбойников в тыл и подгоняли тех в сторону ворот.

— А вот и капитан, — с облегчением сказал сержант и вытянулся в струнку перед подошедшим стариком в серой форме пограничника. У капитана Курта Паленого был ожог на всю левую половину лица и, насколько я знал, ожог спускался дальше по шее и плечу. Серая шершавая пленка выделялась на бледной коже и не чувствовала боли. А также наводила трепет на новобранцев. Ну и надбавку за боевое ранение он с удовольствием получал.

— Господин капитан! — молодцевато гаркнул сержант. — На вверенном мне участке границы обнаружено…

— Да вижу я, — отмахнулся Курт. — Здравствуй, отец Дэм. Я ждал тебя завтра.

— Голуби у вас шустрые, капитан.

— Сам их тренировал, — засмеялся тот. — Выпьешь с дороги? Или вера запрещает?

— Не путай Создателя Венца с мелкими демонами типа Колловара. Тот вообще терпеть алкоголя не мог. Если у тебя есть бренди с монастырских винокурен — почту за честь.

— Последняя бутылка осталась, специально для старого друга. Ну, проходи, что ли…

Один из солдат принял у меня лошадь, я благодарно кивнул ему и направился вслед за капитаном к двухэтажной постройке, примыкающей к частоколу. Этот частокол был не везде и заградительной функции не выполнял, но обозначал границы фронтира. Также, солдаты патрулировали область и на десять верст по тракту вглубь равнины Выжега. Выжег был городом, сильно разросшимся вширь, но когда пришли орки, город превратился в несколько селений и несколько куч руин между ними.

Теперь же, люди возвращались в окрестные села. Заселяли уцелевшие дома, возделывали плодородные участки, заводили семьи. А кто и просто заходил пограбить.

Посидели мы с капитаном волне душевно. Запыленная бутылка согревающего бренди была распита неторопливо, за разговорами и байками. Под вечер мне предложили койку в казарме и обещали с утра выдать сопровождающих к месту очищения.

— А на обратном пути можешь снова заглянуть в гости — мы двух парней провожаем на родину, отслужили они уже. Будет небольшая пирушка! — засмеялся Курт.

— Благодарствую, — ответил я. — Но, видишь ли, мы путешествовали с другом, с которым в пути разделились. Через несколько дней мы договорились встретиться в условленном месте, в городе Смуте. Поэтому я, после благословения селений, возьму курс туда, отпустив твоих провожатых.

— А через сколько вы договаривались встретиться?

— Мы не оговаривали срок. Прибывший первым поселится на постоялом дворе и будет смиренно ждать.

— Ну-ну, — хитро прищурился капитан. — Тогда советую тебе посидеть пару дней у меня, а в провожатые взять тех двоих, что топают на родину. Им как раз через Смут идти. А пока можешь от скуки мои отчеты в порядок привести… Сам знаешь, не мое это — над циферками сидеть.

* * *

Развалины некогда стольного града производили удручающее впечатление. Я был здесь до разрухи и после всего по одному разу, но довольно долго смог оба раза здесь побыть, чтобы запомнить всю красоту и величие Выжега… и тягу к разрушению и мародерству орков, которых уже тогда подозревали в преднамеренном противостоянии Венцу Создателю. Я видел, как они разрушили главный храм Его и насколько непостижимо осквернили статую. Много моих братьев по вере полегло тогда…

Сколько в этих окрестностях живу и странствую — всегда наслаждался видом природы. Но город Выжег, превратившийся в печально известную Равнину Руин, всегда выбивал из меня все положительные эмоции. Вряд ли найдется в этом мире еще одно такое место, в котором нельзя найти абсолютно ничего хорошего.

Орда стремилась к полному разрушению всего, что возвышалось над землей. И логики тут не было никакой. Как правило, орки грабили и тащили все, что могли, а тащить они могли много. Убивали только воинов, мирных жителей оставляли, дабы те могли снова накопить имущества, которое опять можно было бы пограбить. Но Выжег, тем не менее, в один из набегов был разрушен от первого этажа и выше. Храмы, как я уже и говорил, разрушались первыми. Летописцы единогласно высказывали версию о покровительстве оркам кого-то из старых демонов — это объясняло наличие в группе прикрытия нескольких десятков магов. Ничего глобального, вроде ядовитой саранчи, едкого тумана или жгущего пепла, простые разрушающие плетения, атакующие артефакты и левитируемые каменные глыбы. Мертвый лес правящего клана эльфов был мрачен, но там не было жизни. Здесь жизнь была, но в таком унылом состоянии, что настроение сразу падало аж до Сатанского хвоста.

Хатчет и Бол(среди своих также известный как Балабол), определенные мне в попутчики, угрюмо шли позади, одетые по последней моде путников — потертые длинные плащи с капюшоном, щерблёные длинные посохи, дорожные мешки и немного гражданского оружия. Зато сапоги им выдали новые, как прощальный подарок, вдобавок к денежному довольствию. Оба солдата достигли возраста тридцати лет, после которого служба по пограничному контракту была невозможна, и их откомандировали домой — «улучшать генофонд», как со смехом комментировал Курт. Теперь ребята были желанными при дворе в качестве стражи, охранниками у купцов или даже частными учителями военной науки отпрыскам богатых семей. Примерно так и думали Хатчет и Бол, о чем я узнал из скупых разговоров на привалах.

Бол оправдал свое прозвище уже на втором привале, когда уговорил Хатчета поучить кроткого монаха бою на шестах. Уступив его уговорам(в самом деле, может пригодиться), я неожиданно оказался в роли тренировочного манекена, ибо палка из моих рук выбивалась часто и быстро. Попытавшись поменять позицию, я взмахнул шестом и зацепил за землю, отчего новые сапоги Хатчета были атакованы безобидной пылью. После этого нелепого урока отступился даже Бол. Парни хмуро молчали, а я чувствовал себя немного подавленно, хоть и знал, что монахам не положено уметь вести боевые действия хоть в каком-то качестве. На Пограничье и фронтирах были послабления, но они не заходили дальше метания ножей, стрельбы из лука и кидания арканов. Да и то, это было лишь для того, чтобы в случае чего защитить стены своего монастыря.

На следующем привале Бол вновь загорелся идеей обучить меня целенаправленно махать железкой, для чего выдал мне свой учебный меч — полоска подржавевшего металла с деревянной рукоятью.

— Святой отец, — с энтузиазмом бегал он вокруг меня, поправляя мою стойку. — Святой отец, держите меч обеими руками перед собой, из этой позиции отбиваться выгоднее всего. Перед тем, как парировать, делаешь шаг назад. Перед тем, как нанести удар — шаг вперед или вперед и в сторону. Меч держи крепко, а то выбьют. Следи за центром тяжести. Никогда не атакуй одним ударом, только двойкой или тройкой — два удара сверху или удар сверху и два посередине наотмашь. Да нет, ну не так!..

Пытаясь следовать его советам, я отмахнулся от невидимого противника и сделал шаг вперед, изображая атаку. Первым взмахом чуть не зацепил самого Бола, вторым срезал низкорастущую ветку, третьим вогнал «меч» в кору дерева, где он и застрял.

— Безнадежный случай, — вздохнул Хатчет, рывком извлекая меч. — Давайте, что ли, в путь… Через пару часов начнет смеркаться.

Мы вошли в разрушенный город ближе к вечеру. Хатчет и Бол, переглянувшись, достали короткие мечи — стандартные армейские гладиусы, — и пристроились у меня за плечами. Я даже не шел, а брел, подавленно и грустно. Развалины не сверкали глазами хищников, поджидающих нас, в небе не возникали внезапно грозовые тучи, в кустах не хрустели ветки под сапогами подкрадывающихся татей… Но одного взгляда на эти руины хватало, чтобы почувствовать: здесь была смерть.

Сосредоточившись, я усилием мысли создал святой огонек — татуировка на ладони вспыхнула и потекла голубоватым светом, образуя шар. Грусть не отступила, мои телохранители придвинулись ко мне поближе, настороженно озираясь. Мы шли по некогда знаменитой Улице Западных Ворот — сюда прибывали караваны длиной иногда с саму улицу, загонялись и осматривались бдительной стражей. Я помню, что дома здесь были исключительно с плоской крышей, чтобы маги могли патрулировать взад-вперед всю улицу и, при необходимости, атаковать лазутчиков, прибывших под видом мирных купцов.

А теперь вместо Улицы Западных Ворот была широкая мостовая, поросшая редкой травой, да груды камней вдоль нее.

Я водил святым огоньком перед собой, иногда направляя руку на развалины — если бы там был кто-то живой, зверь или человек, шар поменял бы цвет со светло-голубого на красный или розовый. Тихо. Безлюдно. И никаких следов магии.

Дойдя до первого разветвления улиц, мы остановились.

— Куда дальше, святой отец? — почти шепотом спросил Бол.

— Влево, — так же тихо ответил я.

— Почему влево? — в свою очередь спросил Хатчет.

— Там кварталы богачей. Большие дома, богатая добыча… Орки скорее всего обитали там. Но мы обойдем и остальные улицы потом. Мало ли что.

Хатчет согласно хмыкнул и пошел вперед, я последовал за ним, Бол был замыкающим. Мне бросилась в глаза их выправка, почти одинаковая — посох просунут под рюкзаком наискось, и нижний его конец у обоих находился примерно в пяди от земли, меч каждый держал в расслабленной руке у бедра острием вниз. Я же свой посох использовал по назначению, нарушая мертвую тишину стуком и шорохом.

Первым не выдержал Бол.

— Может, песню споем, — предложил он неуверенно.

— Про веселую вдову и её дырявые юбки, — ехидно ответил Хатчет. — Тут же слетится вся нечисть на свежатинку.

Бол заткнулся, но ненадолго.

— Святой отец, — взмолился он. — Ну хоть вы молитву какую затянули бы! Невозможно в этой тишине!

Я согласно кивнул, повесил посох под рюкзак по примеру пограничников и полез в рюкзак за книгой. Открыв главу «Об истине пути», стал читать негромко, но твердо, как на проповеди, подсвечивая себе святым огнем.

— Господь истинный мой, пребудь светочем мне и звездой путеводной, охрани меня от тьмы колючей, от морд злючих, от людей лихих, от затрат чужих. Разгони напасти, освети перекрестья дорог, хранителем мне будь. Кровь дорожную соберу для тебя, на ногах своих принесу, на руках сто дел будет добрых, на устах сотня слов святых, и да услышится каждое…

Парни расправили плечи, шли уже не так напряженно, а, можно сказать, даже бесстрашно. Стремительно темнело. Из развалин домов торчали высохшие деревья — казалось, словно неведомые звери из тени тянут свои лапы. Свет в моей ладони стал боле ярким, но так и оставался синим.

Спустя полчаса такой прогулки нам не встретилось никого и ничего, кроме руин — оторопь брала при мысли, что когда-то здесь был державный град Выжег. На этой улице цвели каштаны и липы, проезжали кареты и повозки, величественно шли купцы, сопровождаемые нагруженными носильщиками, надменно фланировала городская стража, сверкая на солнце броней. Мощеная мостовая сохранилась, но была занесена мусором и всюду проросла мхом. Через сотню-другую лет, подумал я, здесь окончательно будет лес, и никто не узнает в очертаниях замшелого камня посреди зеленой поляны памятника лорду-основателю…

Я убрал книгу и продолжил чтение уже по памяти, ибо солнечный свет окончательно померк, но неожиданно меня перебил Хатчет.

— Святой отец, как вы смотрите на то, чтобы остановиться вон в той усадьбе?

Он повернулся и указал мечом на покосившуюся ограду дома. Ограда была железная, что бросалось в глаза даже в таком полумраке. За первой роскошью скрывалась роскошь вторая — каменная будка для охранника у ворот. «Купчинова обитель», — констатировал я, перешагивая через полусгнившую жердь, коей преграждали путь подъезжавшим каретам или, может даже, караванам. Жердь некогда откидывалась вверх одним концом, вращаясь другим в петле, а теперь вот откинулась окончательно, и петли тоже проржавели.

Я сделал знак рукой, и парни, снова подобравшись, вошли за мной вовнутрь.

* * *

Сильные руки с длинными ногтями обвили обнаженный торс Крата.

— Шера?

— Шера, мой повелитель, — мурлыкнула хозяйка веселого дома ему в ухо. — Ты устал сегодня?

— Очень. К тому же, пахнет от меня как от стада козлов. Мне надо в купальню.

— От тебя пахнет мужчиной. Сильным, властным, славно потрудившимся…

— Шера, когда ты возбуждаешься, прошу — держись от меня подальше. Или убери этот маникюр. Шрамы от твоих страстных объятий заживают очень долго.

— Ммм, а разве ты не маг, и не можешь их вылечить?

— Мгновенно — нет. Так что прошу…

— Ночной вожак не должен никого просить, ибо волен приказать, — послышался голос из тени.

— Кубо! — воскликнула Шера, обернувшись. — Ну что ты такой серьезный всегда, сбрось маску голема, развейся хоть раз!

— Убьют, сожгут, развеют, — мрачно ответствовал подручный. — Без моего участия.

— А вот и не подеретесь, — весело съехидничал Крат. — Или все же?..

Из тени никто не вышел. Спустя несколько мгновений в глубине дома тихо стукнула дверь.

— Ушел, — торжествующе констатировала женщина. — Не любит он меня. Идем в купальню, от тебя и правда воняет. А поскольку я уже успела с тобой наобниматься, придется тебе и меня помыть…

— Пошли, — устало вздохнул Крат. — Мне порой кажется, что от тебя отделаться куда сложнее, чем от старых вожаков.

— Скажу проще — от меня вообще невозможно отделаться!

* * *

Я сидел на уцелевшей резной скамеечке и при свете факела дорисовывал карту Выжега. Сперва я намеревался взять за основу старую карту ещё тогда целого города — но увы, схемы, взятые из монастырской библиотеки, не пригодились бы. Некоторые улицы были завалены камнями и мусором, а в богатых кварталах напрочь отсутствовало несколько домов, так что паутина дорог древнего города выглядела теперь совсем иначе.

Хатчет и Бол обшаривали окрестности уже по второму разу, как со мной, так и без меня. Подозреваю, что они просто мародерничали, набивая карманы тем, что осталось от ценностей горожан, ибо все, что ранее лежало на виду, либо было спрятано, орки вынесли подчистую. Однако магические тайники остались, кои я обнаружил с легкостью, в головах статуй, на глубине пяти локтей и даже в стенах домов. Простенькие амулеты иллюзий на последнем издыхании прикрывали ценности, и тайники неизбежно подверглись бы разорению спустя месяц-другой после нашего рейда.

Нам повсюду сопутствовала удача — в первую же пару дней я уничтожил около трехсот орочьих амулетов и несчетное множество амулетов из глины и слюды, похожих на разбойничьи — допросные, наступательные, маскирующие.

Мы жили в богатом доме. Истинно богатом — сохранились крепкие кровати из мореного дерева, покрытого лаком, на которых, благодаря таланту плотника, было приятно спать даже без матрасов. В подвале оказалась просторная кухня с единственной уцелевшей кастрюлей, парой тарелок и запасом дров для плиты. В кулинарии я всегда был искушен, так что умело готовил дичь, ежедневно приносимую бывшими пограничниками. Во дворе даже имелась большая ванна, наполненная лечебной грязью, поступающей из земных недр. Кто-то очень дорого заплатил за этот дом. Даже сейчас эта грязь — хоть и затянутая мхом, — сохранила свои свойства, о чем свидетельствовал видимый мной слабо мерцающий магический свет вокруг ванны.

На третий день было решено двигаться в кварталы победнее и пройти их за полдня, после чего наша миссия в Выжеге была условно завершенной. Правда, судя по вновь составленной мной карте, обратный путь снова лежал через кварталы богачей, центральную площадь, а далее, сделав небольшой изгиб, через трущобы выводил нас на имперский тракт, двухдневная прогулка по которому приведет нас в Смут.

— Дерррьмо, — шипел Бол, продираясь первым через заросшие переулки. — Гляньте, отец Дэм. Как иронично чистит природа за своими созданиями! Были помои — теперь папоротник. Была кучка тряпок — извольте вполне съедобные грибы. А вон там, в трещине глиняной хибары, даже виноградная лоза, правда, уже без винограда.

— Птицы тут кормятся, — мрачно добавил Хатчет. — И звери мелкие. Странно, что мышей нету. В лесу ведь как — либо мыши, либо лисы да совы. Вместе не уживаются.

— Кто-то их истребил, — пробормотал я и вдруг вздрогнул от страшной догадки. — А может… может, это Бюхгайм?!

— А кто это? — лениво спросил Бол, пиная свалку трухлявых досок.

— Крысиный демон, — ответил я и осенил себя знаком. — Считается, что его развоплотил сам Сатан. Вдруг он снова набрался силы явиться в этот мир? И призывает к себе грызунов, чтобы потом завоевать…

— Да бросьте, святой отец, — засмеялся сзади меня Хатчет. — В Венца верите, а в Сатана нет? Чтоб он да не смог до конца его прихлопнуть? Я помню, что писали в «Приходе Богов». Остались только Хсарус, Копийн и Пагалат.

— Ты читал эту летопись? — поразился я. — Я лишь раз её переписывал! В наших краях есть только две книги — в монастырской библиотеке и у кузнеца Симеона. Уж больно просил сей могучий муж книгу пострашнее…

— Дак мы с Симеоном, почитай, каждую декаду видимся, — хихикнул Бол. — Кузнечное дело, оно, знаете ли, с воинским бок о бок идет.

— А, ну да… — Я потер лоб. — Что-то я устал. Давайте поворачивать назад. Солнце уже высоко. Наберем воды в водокачке на окраине и двинем к тракту.

— Вот так прямо, сразу? — удивился Бол.

— Отец Дэм, — угрюмо начал Хатчет. — Нам бы сперва в тот домик заскочить бы, а? Вещи мы там кое-какие оставили, забрать бы.

Ну да, вещи, подумал я. Видать, изрядно наскребли меди и серебра по тайникам, раз по жаре стремятся сделать такой крюк.

— Добро, — кивнул я.

Мы выдвинулись в сторону нашего временного дома в том же порядке, что и всегда: Хатчет впереди, Бол сзади, я в центре с вытянутой вперед светящейся рукой. Угрозы не чувствовалось, но в этом проклятом городе не стоило расслабляться.

Подойдя к месту падения большого дерева перед нашей «резиденцией», мы услышали голоса. Хатчет быстро присел за грудой ветвей, развернулся и знаком велел нам сделать то же самое.

— Что там? — шепотом спросил я его.

— Люди. Много. — Он прислушался и добавил: — Четверо или пятеро.

— Пих-дух, — не стесняясь меня, выругался Бол. — Там же наши вещи!

— Судя по звону, они их нашли, — расстроено констатировал Бол. — Говорил же, надо было за печку прятать!

— Дак я туда и спрятал! Половину… А второй мешок у грязи, за камнем.

— Вот за камнем и посмотрели…

— Пих-дух, — грустно высказался Хатчет. — Что будем делать, отец Дэм?

— Не знаю, парни, — ответил я. — Давайте послушаем. Может, это безобидные мародеры или нищие.

Ребята недоверчиво хмыкнули, но спорить не стали. Спустя несколько минут стало ясно: сидя за этим деревом, мы ничего не сможем выяснить. Голоса отражались от стен, наполовину приглушаясь коврами, вернее, их остатками. Не приближаясь, даже в полной тишине, слова были неразличимы.

— Вроде, голос некомандный, — неуверенно предположил Бол.

— Пойду выйду, — решился я. — Монахи, как правило, вызывают больше доверия, чем воины.

Хатчет моментально схватил меня за плечо, но подумал и отпустил. Кивнул.

— Мы подберемся поближе, — сказал он, доставая меч. — Если что — кричите.

— Непременно.

Я приподнялся и неспешным шагом двинулся в сторону бассейна. Возле упомянутого пограничниками камня стояли четверо мужчин, одетых как попало. Самый представительный имел куртку с бляхами, кожаные штаны и широкополую шляпу. Он мог быть и мародером, и купцом, и старостой какой-нибудь близлежащей деревеньки. На прочих же были залатанные плащи. Вид у всех был неопрятный, как будто накануне они посетили фермерский курятник, где проиграли битву за авторитет местному петуху.

Увидев меня, мужчины прервали разговор.

— Мир вам, братья, — начал я дружелюбно. — Я отец Дэм, очистник при пограничной заставе. Кто вы?

— Мир тебе, святой отец, — ответил тот, что был в шляпе. — Мы просто путники, ищем пристанище на ночь. Меня зовут Улеш, а это Улан, Улей и Улат.

Я кивнул. Видимо, эти четверо были из села Усольца, там чтили за традицию называть всех на первую букву названия своей родины. Ничего удивительного — в мире есть куда более чудные обычаи.

— Со мной братья по оружию, — продолжил знакомство я. — Хатчет и Бол.

Шорох и звяканье за спиной. Правильно, ребята встали сзади, как и полагается сопровождающим.

— Куда путь держите? — строго спросил Хатчет.

— В Смут, сударь, — поклонился Улеш.

— На ярмарку?

— Создатель с вами, нет. Ярмарка месяц как закончилась.

— Знаю. Я вас проверял.

— Мы хотели договориться с городским храмом о постройке в Усольце церкви, — стрельнув в меня глазами, сказал Улеш. — Разумеется, с колокольней и винокурней.

— Доброе дело, — одобрил я. — Только в Усольце старостой был Улем, когда я приезжал туда на свадьбу в прошлом году. Что с ним?

— Под бурю в лесу попал, — вздохнул Улеш. — Ноги отнялись. Вот меня и взяли взамен, племяш я ему…

— Угу, — сказал я, делая знак погранцам «будьте готовы». Хвала Венцу, я достаточно пообтерся среди солдат. — Угу… А где же твой свадебный браслет, добрый Улеш? Насколько мне известно, в старосты берут только зрелых мужей, с женой и своим подворьем…

— Потерял, — продолжил выкручиваться тот. — По болоту ходили…

— Где ж тут болото? — удивился Бол.

— А мне почем знать… Я крестьянин, а не кучер, дорог не ведаю. Шли до тракта напрямки, заплутали.

— Оружия-то нет? — осведомился Хатчет, слегка расслабившись. Видно и так, что у крестьян с собой только ножи у бедра и посохи в руках.

— Откуда, сударь… От зверя палкой отмашемся, от разбойников схоронимся али к тракту поближе выйдем, а там, глядишь, защитит кто…

Хатчет успокаивающе похлопал меня по плечу и вложил меч в ножны. Мол, все в порядке, монах перебдел, опасности нет. Я покачал головой и поднял ладонь, намереваясь благословить путников, а заодно проверить их ауры и амулеты. Места лихие, мало ли…

От моего жеста Улеш пошатнулся и схватился за пояс, но не за нож, а с правой стороны. Трое других тоже сделали шаг назад. От резкого движения Хатчет снова стал подозрительным и положил руку на эфес меча.

— А чегой-то вы дергаетесь, уважаемые? — прищурился Бол, выходя вперед.

Моя ладонь озарилась светом, и я, наконец, увидел ауры путников. Вокруг каждого мерцало темное облако, обрамленное по краю едва заметным красным ореолом.

— Аверс! — крикнул я. Погранцы мгновенно ощетинились мечами, зажав меня между спинами. Иначе я не мог реагировать на подобное событие.

Четверо встреченных нами были сектантами, послушниками кровожадного демона Копийна, живущего еще до прихода Создателя. Судя по их аурам, это были «охотники» — искатели жертв, убийцы и мародеры. На их руках была кровь и страдания; долг каждого праведного человека — пресечь их деяния.

Но я никогда не думал, что столкнусь с ними лицом к лицу, да еще с численным перевесом не в свою пользу.

— Должен быть пятый, — шепнул я своим спутникам.

— Почему? — тоже шепотом спросил Бол, держа меч направленным в сторону старосты. Тот пока стоял и не двигался.

— Для обряда нужно пятеро.

— Какого обряда?

Тут послышался веселый голос прямо у меня за спиной. А вот и пятый.

— … и рукав себе ободрал. А малина там дивная, Раш, ты должен попробовать обяза… — На нас двигалась куча хвороста с ножками. Дойдя до грязевого бассейна, куча рухнула на землю и явила нам пятого сектанта.

— Пих нахата карадах, — резюмировал он, тараща на нас круглые глазенки на зеленом лице. Венец-Создатель, это ж гоблин!

Хатчет молниеносно выхватил метательный нож. Бол обратным хватом достал дагу. В это время, я осмотрел старосту на предмет амулетов. Их не было вовсе, если не считать пояса. Полоска крученой кожи мерцала грязно зеленым. Когда я вспомнил, что сие означает, меня прошиб холодный пот. Я вытянул руку, чтобы обезвредить этот опасный предмет, но тот, кто назвался Улешем, снял его с себя.

— Бой! — хрипло крикнул я, но опоздал. Пояс развернулся в кнут. Улеш взмахнул им и щелкнул Бола по мечу. Оружие рассыпалось ржавой трухой.

— Сдавайтесь, мальчики, — совсем другим голосом предложил «староста». — Обещаю легкую смерть.

— Умирать сегодня мы как-то не планировали, — возразил Бол, доставая кинжал. — Иди-ка подуй на ветер!

— А удачно получилось, — хихикнул гоблин. Он был вообще без оружия, не считая небольшого кистеня на поясе. — Как раз трое.

— О чем это он, святой отец? — спросил у меня Хатчет.

— Не дайтесь им живыми, — успел сказать я, и бой начался.

Хатчет швырнул в надвигающегося гоблина кинжал, тот отмахнулся рукой, клинок высек искру из его наруча и улетел в угол. В ответ нелюдь достал кистень и раскрутил его над головой. Хатчет только хмыкнул — он был из дворян и презирал разбойничье оружие, только честная сталь. «Улеш» снова замахнулся кнутом. Бол шагнул было к нему, но оставшиеся трое стали тыкать своими посохами. Один посох он успешно укоротил ударом даги, но от остальных пришлось уворачиваться.

— Лови, святой отец! — смеясь, крикнул «староста» и хлестнул меня по руке. Печально известная «плеть тлена» — артефакт, который Копийн оставляет на месте пентаграмм в своих капищах и служит послушникам, подвергая все разложению, обвился вокруг моей правой руки. К счастью, я знал, как с этим справляться — в библиотеке при монастыре была обширная подборка способов применения силы Его.

Я сжал кулак, накрывая пальцами вспыхнувшее Око, и энергия заструилась по руке. «Плеть тлена» уже успела распустить на ветошь рукав моей рясы, как вдруг озарилась белым светом, и с хлопком разлетелась на части. Сектант грязно выругался, а Хатчета тем временем огрели кистенем по защищенной легким шлемом голове — от удара он крякнул и осел наземь. Бол вскрикнул горестно, и в следующий момент сам схлопотал посохом под ребра. Шустрый гоблин перепрыгнул через скрючившегося Хатчета и ударил обеими ногами меня в бок. Я охнул от боли и отлетел к бассейну, где больно получил от кого-то палкой по голове и на какое-то время перестал что-либо соображать. Бой по-прежнему кипел, Бол живым сдаваться не собирался. Хоть кто-то слушает мои слова.

Не помню, сколько времени прошло с момента моей отключки, но очнулся я лежащим у бортика бассейна. По голове и лицу текла кровь; надо мной стоял Бол, отбивая посохи двух сектантов парой кинжалов и гоблинский кистень. Увы, помочь я не мог — монахов, как правило, не обучают противостоянию оружием, наше оружие — слово и божественная сила, искореняющая чары. Но плеть я уже изничтожил, а больше у них ничего такого не было. Пока я рассуждал, пытаясь подняться под аккомпанемент колоколов в ушибленной голове, в висок Болу откуда-то прилетел увесистый камень, разбив ему пол-лица. Пограничник выругался и яростно замахал кинжалами почти вслепую. Сектанты отступили, выжидая, пока противник устанет, а гоблин вдобавок мерзко захихикал. Бол метнул кинжал на звук, оцарапав негодяю левое плечо, на что в ответ в погранца прилетел еще один камень, прямо в живот. Бол согнулся, выставив перед собой дагу.

— Все, все! — закричал «староста». — Пусть выдохнется, они мне живыми нужны.

Я дернулся в попытке отобрать у Бола кинжал, который он держал в опущенной руке — грех самоубийства был велик, но убив себя, я бы помешал совершению еще более мерзкого обряда на крови. Бол повернулся и посмотрел на меня. Я ужаснулся — его лицо было обезображено ударом кистеня, левый глаз вытек, лоб рассечен. Дрожащей рукой он поднял дагу, приложив ее к сердцу, намереваясь благородно меня опередить, но посох «старосты» ударил его по предплечью, заставив зарычать и выронить клинок.

Дальше помню плохо. По голосам и звукам вокруг складывалась примерная картина. Сектанты выкладывали из принесенного гоблином хвороста пятиконечную звезду. Потом они поливали ее чем-то резко пахнущим, наверняка, горючим. Двор бывшей обители купца был просторен и позволял свершить сие действо с размахом. В центр фигуры посадили нас троих спиной к спине — слева Бол, хрипло дышащий и пахнущий кровью, справа Хатчет, без сознания, но живой. Руки, естественно, были связаны.

Пятеро послушников встали по углам звезды и затянули литанию — люди низкими голосами, гоблин пронзительно высоким. Я тоже стал бормотать «Последнюю надежду» — предсмертную молитву, прося Создателя, которому верно служу… теперь уже служил, облегчить путь моей души к нему, без терзаний и долгов.

— Прости, Господи, — прошептал я под конец. — Не исполнил я воли твоей… Дай мне сил достойно…

Нет, подумал я горько. Разочаровал я Создателя. Не дошел даже до степи, а это была лишь половина дороги. Не говоря уж о помощи в свержении Хсаруса и очистке амулетов от сил демонских…

Разбитая голова соображала плохо, мысли путались, сбивались. Вспоминался брат Руоз, капитан Курт, Гарут-Убийца… Вот кто бы не сплоховал. Уж он раскидал бы этих сектантов, как тех разбойников. Уж он-то даже со связанными руками что-то сделал. А я?.. Неужели я хуже него? Неужели я не могу сопротивляться и нарушить обряд? Убить себя, убить товарищей, убить хоть одного сектанта? Великий грех, но и великое деяние… Венец не простит смертоубийства, но я же и так его подвел. Хатчет и Бол, они защищали меня до последнего. Кровавый демон — это еще хуже, чем Сатан, тот ждет за дверью миров, а Копийн запросто может воплотиться и сеять смерть и муки уже сейчас. Не именно сейчас, конечно, но еще с десяток таких обрядов и…

Я приму грех, прошептал я, вливая всю свою силу в Знак на ладони. Я не позволю сотворить зло. Я… сделаю все, принесу себя в жертву, но не демонам или богам, а людям. Не будет в Выжеге капища.

Руки дрожали от насыщающей их энергии. Веревки заскрипели, нагреваясь и дымясь. Убивший монах — больше не монах. Ну и пусть, жить мне все равно осталось недолго. Я возьму жизнь одного из них. Я прерву обряд.

Гоблин поджег ветки, и звезда занялась высоким пламенем. Пора.

Я рванул руки в стороны, стряхивая остатки пут. Скорее на ощупь, чем взглядом, обнаружил у правого бока Бола ножик, который почему-то забыли у него забрать. И — на удачу, не целясь, взмолившись обоим богам сразу, — отправил нож в полет. Гоблин испуганно дернулся, но увернуться не успел — возможно от того, что дым от горящих веток поднимался белый и густой.

Схалтурил, поганец, подумал я злорадно, опускаясь на землю — голова встретила мой бросок резкой болью и звоном в ушах. Поленился сухих поискать. А теперь вот лежит на травке, корчась и заливая ее кровью из пробитого кадыка. Ко мне подбежал «староста» с мечом Хатчета в руке, но я уже знал: обряд нарушен. Жертва не состоится.

— …!!! — обозвал меня он. — Жах еха тыр, какую миссию обломал! Хозяин с нас головы снимет!

— И что делать? — робко спросил другой.

— Что делать, что делать… Бежать! Хозяин такое не прощает. Уйдем в леса.

— А этих?

— Этих убить! Но не сразу, пусть помучаются. Смотри, вон тот здоровый уже очнулся, начнем с него. Монаха напоследок. Пусть страдает больше всех, пусть видит и слышит все до последней минуты! — Он нагнулся, вцепился мне в волосы и поднял, заглянув в глаза. — Ох и навредил ты нам… Ох и навредил!

* * *

— Господь мой, — молился я, когда боль от туго стянувших руки и ноги веревок уже невозможно было терпеть. — Я подвел тебя. Прими же душу мою, либо швырни в утробу осемьюжды грешного. Обреки на страдания вечные того, кто противостоял делу твоему. — Привязанный к дереву Хатчет кричал не переставая невыносимым для слуха криком, а вокруг дерева земля была вся в крови… Я видел кусок его плоти, лежащий на земле, и безумную улыбку Раша на лице в кровавых крапинках. Рашем, как оказалось, звали «старосту». — Прости тех, кто оставил дело твое. Прими души моих спутников в свой чертог. Прости, что демоны еще живут — не в моих силах помочь Тебе справиться с ними. Молю, подбери брату Гаруту иного попутчика — сильного, смелого, крепкого верой. — Бол рвался к товарищу, воя и натягивая приковавшие его цепи. Рядом с ним стоял послушник и после каждого рывка бил пограничника посохом по ребрам. Тот огрызался, но продолжал бесноваться.

— …не о мести прошу — о справедливости. Дай силы искореняющим зло земное. Приди на помощь раненым. Погреби достойно служивших во славу Твою.

Раш подошел к Болу, вытирая окровавленный меч какой-то мохнатой тряпкой. Я с ужасом узнал в ней снятый скальп с темными волосами Хатчета. Бол зарычал и задергался; на его запястьях под цепями показалась кровь.

— Ну а теперь твоя очередь, — весело сказал Раш. — Тащите его, парни.

— Амен… — прошептал я, вытолкнув это слово из затуманенного рассудка.

В тот же миг одно из звеньев цепи, опутавшей руку пограничника, лопнуло. Со звериным ревом он прыгнул и захлестнул шею Раша обрывком цепи. Хруст, нечеловеческое усилие, удар коленом пониже шеи — и «староста» падает с переломанным хребтом.

Не мешкая, Бол подхватил меч из ослабевших пальцев сектанта, почти не глядя резанул мои веревки на руках и развернулся к троим оставшимся мучителям. Те слаженно выставили палки. Завязалась драка.

— Уходи, святой отец! — кричал Бол. — Иди же, ну!

Какой я теперь святой отец… Убийца и «шлавес», то есть «ненадежный, не оправдавший ожиданий» на орочьем матерном… Я уже произнес свою последнюю молитву.

Кряхтя, я поднялся, подбирая чей-то нож, и встал рядом с Болом. Тот скосил на меня уцелевший левый глаз — на правый со лба свисал окровавленный лоскут кожи, — и усмехнулся. Зло и неприятно.

Ко мне прыгнул, опираясь на шест, один из сектантов. Не давая ему приземлиться, я вогнал лезвие в незакрытый руками участок живота и тут же вытащил. Еще раз ударил примерно туда же. И еще. Тот всхлипнул, выпустил шест и согнулся пополам. Я оттолкнул его от себя, не забыв прихватить его оружие, теперь, как и я, забрызганное кровью. И тут же метнул шест в ноги второму, с которым рубился пограничник. Получивший по икрам сектант замешкался с ударом, за что и получил от Бола лезвием в грудь, но меч застрял; тут же сам Бол словил по голове, кулем повалившись наземь.

Я остался один на один с неопрятного вида мужичком; впрочем, тело его было вполне солдатского склада, я же слегка располнел от монастырской жизни. В общем, шансы были неравны. Тем более, что мой противник, улыбаясь, отбросил посох и ухватил рукоять меча, торчавшего в ребрах товарища.

— Вот и мясо для обряда, — довольно сказал он. Я его понял — он имел ввиду упрощенный обряд жертвоприношения. Требовалось две жертвы и один заклинатель, а по его завершению взывающий получал плеть тлена, подобную той, что я сжег в начале нашей битвы.

— Ватур жах, — ответил я. Наподобие «твою мать». И показал несвойственный монаху неприличный жест, посылающий оппонента в недалекое, но неприятное путешествие в увлекательный мир прямой кишки тролля. Оппонент обиделся и пошел на меня, занося меч. А что, мне теперь можно… я уже не монах. И силой Его я нескоро смогу пользоваться. А пока — на ладони вспыхнул белый шар — хоть ослеплю последним усилием…

Наверное, сектант принял «светлячок» за боевой файербол, так как отпрыгнул с линии предполагаемого огня и стал подбираться ко мне сбоку. Я развернулся к нему, и тут резко заболела голова — сказалась трещина в черепе от удара палкой, — и на глаза опустилась красная пелена. Ненадолго, всего на один удар сердца. А когда я снова смог различать окружающий мир, то увидел сверкающее лезвие, опускающееся на мою руку повыше локтя.

От адской боли я содрогнулся всем телом и закричал, очень громко, переходя на визгливый хрип. Рука онемела и извергнула фонтан темной крови. Потом боль вернулась, превосходя прежнюю многократно. Я заскулил, зажимая обрубок, не чувствуя ног и того, как я падаю на колени. Сектант стоял рядом, ухмыляясь, и только подправил мое падение так, чтобы поток крови попадал на сгоревшую пентаграмму.

Скорчившись и всхлипывая, я смотрел на свою отрубленную руку, лежащую в грязи. Медленно гас «светлячок», и с укоризной смотрел на меня мой собственный божественный знак…

— Всё, монах, с тебя уже достаточно натекло, — резюмировал сектант и почти без замаха вогнал мне лезвие меча в грудь.

Звук получился противным — чавканье пополам с хрустом пробиваемой грудной клетки, — а вот боли уже не было. Только страшная слабость, тянувшая мою голову к земле. Я успел увидеть, как вставший Бол, весь крови и пыли, под шелест начинающегося дождя и собственный яростный рев, снес здоровенным осколком камня полголовы последнему сектанту. Умирающее тело шагнуло назад, разбрызгивая мозги, нелепо взмахнуло руками и врезалось в меня, все ещё стоящего на коленях. Уже отдавая Создателю душу, я в последние мгновения жизни почувствовал, как мы сцепились с ним руками и, перевалившись через низкий бордюр, упали в целебную грязь.

Серо-зеленая жижа приняла нас прохладно. Булькнув и окрасившись кровью, она стала засасывать два безвольных тела вглубь. Сектант сразу погрузился без остатка; я же тонул медленно, уставившись в небо, по-осеннему серое и дождливое, ловя холоднеющими щеками последние в своей жизни капли. Грязь обхватила обрубок моей руки и сразу стало легче, боль ушла, уступив место покою. На глаза наползла холодная вязкая масса, и свет окончательно померк.

Агония, казалось, пришла уже спустя день, а может и миг — боль вернулась, изгнав все остатки мыслей, конечности трепыхнулись, изо рта донесся слабый хрип… И тут все прошло. В один момент я увидел словно весь мир целиком — от своего монастыря, с его мокрыми серыми стенами и проемами витражей, до побережья неведомого океана. Я видел, будто летящая по небу птица, крохотные фигурки, копошащиеся на земле. Бескрайние степи не казались такими уж бескрайними. А великий град Оцилон был красивой игрушкой из мрамора. В тот самый миг я знал ответы на все вопросы. Я чувствовал боль людей. Я понимал речь рыб на глубине рек и озер. Я слышал, о чем шепчутся сосны в лесу. И в глубине земной тверди я узрел пылающую утробу Осемьюжды грешного Сатана… А сверху на меня и на всю землю снисходило сияние Его…

* * *

— Почему ты так не любишь Шеру, друг? — спросил Крат, шагая по улице, ведущей из бедняцких кварталов. Он всегда ходил по городу пешком. По его уверению, это позволяет пристальнее разглядывать окружающие проблемы.

— Нелюдь она, — хмуро ответил Кубо.

— Всего на четверть орчанка, и что?

— Не место нелюдям тут.

— Да брось! Сам знаешь, что полукровки всегда изгои среди своих. Не соблюдают законы племени, но и не подчиняются никому. Ни обязательств, ни совести…

— Знаю. Поэтому и «не люблю» эту девку. А так бы, будь она совсем орчанкой, прирезал бы по-тихому.

— А не отметить ли нам нашу удачную инспекцию? — весело спросил молодой вожак, кивнув на таверну, мимо которой они проходили. — Каналы прочищены, жалобы моих наместников удовлетворены, Долгопят казнен… удачная ночь?

— Вполне. Ладно, — все так же хмуро кивнул Кубо. — Пошли. Всяко лучше, чем в «Лепесток».

— Неужели девушек не любишь? — засмеялся Крат.

— Отчего же не любить, люблю. Очень даже. Просто в «Лепесток» тащиться через полгорода, а «Слеза русалки» уже в десяти шагах.

— Аргумент, — признал Крат.

В таверне молодой вожак был опознан хозяином сразу. Тут же замелькали пригожие девки, протирая лучший стол и накрывая его белой скатертью. Сам хозяин, тучный лысый старик с бледными наколками на руках, вынес из подсобки запотевший кувшин с пивом для Крата и бочонок медовухи для его подручного. Разносчицы, низко нагибаясь и сверкая вырезами, расставляли закуску — печеную утку, куски красной рыбы в тесте, сырную и овощную нарезку. Гостям долго ждать не пришлось.

— Спасибо, Густав, за угощение, — учтиво поблагодарил хозяина Крат. Старик резво поклонился.

— А на креветок что, не урожай? — прищурившись, спросил Кубо.

— Креветки будут утром, ваша милость, — снова согнулся Густав. — Я счел невежливым предлагать вам вчерашнее.

— Понятно.

Хозяин развернулся и отошел к стойке; его место заняло пьяное тело, едва державшееся на ногах.

— А що ето тут так-хое бла-а-городное сидить? — заревело вдруг у Крата над ухом. Кубо поднял глаза — там стоял сильно подвыпивший стражник в доспехах и шлеме, сдвинутом на затылок. Сивушный дух, доносившийся из его рта, быстро вытеснял остальные запахи.

— Тихо, дурак, сядь на место, — негромко посоветовал ему кто-то из посетителей. — Это ночной вожак…

— А-э, — понятливо кивнул стражник. — Ща ар-рыстуем вмиг!.. и в тур-му отведем… Работа… ик!.. работа такая… щто поделать…

Он довольно ловким движением выхватил меч и пару кандалов. Кубо обеспокоенно напрягся, но в тот же миг в живот не в меру доблестного героя уперлось лезвие длинного кинжала одного из ремесленников, сидящего за соседним столом. Горло стражника захлестнула почти невидимая удавка, концы которой держал невысокий человек, как помнил Кубо, работавший приказчиком у одного из купцов. Рука с мечом была перехвачена лапищей здоровенного детины в робе портового грузчика. А в кожаный щиток, прикрывавший пах, слегка вонзилась длинная спица, выхваченная из волос одной из разносчиц.

— Я же сказал, сядь на место, идиот, — прокомментировал все тот же голос.

Стражник посмотрел на все разнообразие угрожающего ему арсенала, шумно сглотнул, послушно спрятал кандалы и меч. «Арсенал» исчез как по волшебству, а к месту событий снова подошел хозяин.

— Не сердись, воин, — мягко сказал он. — Но более тебе здесь не рады. Все знают, сколько добра делает для Смута ночной вожак. А кто добро не ценит, тот нежеланный гость в любом заведении. Выпей еще кружечку за счет «Слезы русалки», да проваливай.

Подоспевший вышибала — по виду, тоже бывший моряк, ростом со среднего тролля, — подхватил обомлевшего стражника под локоть и почти без усилий потащил прочь.

— Хорошо тут у тебя, — с улыбкой сказал Крат. — Спокойно так…

— Вашими трудами, господин, — в который раз поклонился старичок.

Тьма. Это все, что я видел. Тьма была повсюду, и глазу не за что было зацепиться. В любом другом случае было бы невыносимо. Но мне уже все равно. Я потерял жизнь, доверенную мне Венцом. Я потерял боевых товарищей, доверенных мне старым другом. Я потерял миссию, вложенную в меня Создателем. Я оставил Гарута без поддержки. Даже свою татуировку с оком силы Его — потерял…

Медленно погружался на дно бассейна с грязью самый недостойный монах за всю историю этого мира. И я был согласен с такой смертью. Я терял сознание множество раз, но после непременно приходил в себя, ничего не чувствуя… только звуки дождя. Дождь ронял свои тяжелые слезы на землю, и стук их отражался в моей голове бессловесным шепотом.

А потом что-то бухнуло рядом со мной, и неведомая сила потянула мое тело наверх. Я по-прежнему ничего не видел, но звуки еще были слышны — каждой конечностью, каждой костью, каждым органом своего холодного и мертвого тела я слышал дождь… а потом до меня донесся звук, похожий на голос пограничника Бола.

— Святой отец, — плакал он, иногда влажно всхлипывая и срываясь на рыдания. — Прости… не сберегли мы тебя… Не выполнил я последний приказ…

Я чувствовал, что меня несут, прижав к груди. Потом мое тело упало. Не знаю, с какой высоты. Все, что я слышал — глухой звук падения.

Видимо, Бол собирался с духом, потому что после паузы я услышал, как он бормочет молитву «о павших».

— …и будут вечно взирать на нас с небес, и будут вечно жить в сердцах наших, — закончил он. Потом несколько раз всхлипнул и молвил: — Амен.

Зашуршала сдвигаемая земля, и на мое тело снова опустилась холодная тяжесть.

Он похоронил меня. По всем правилам. Пустое. Меня все равно отправят гореть к Сатану. Бол, так же, как и я, не выполнил приказ. Но у него еще есть шанс все исправить, а у меня — уже нет…

И множество невинных жизней будет отнято уцелевшими демонами и их последователями… Пожалуй, это единственное, с чем я не смирился. Попытался потянуться руками вверх — и, естественно, не получилось. Зато… было такое ощущение, словно земля понемногу меня выдавливала на поверхность.

Спустя довольно долгое время — я даже успел удивиться, что вроде как еще жив, — мои подозрения подтвердились. Левая рука вздрогнула, ощутив прохладу капель дождя. Я осторожно пошевелил пальцами, уперся в рыхлую землю и стал вытаскивать себя из могилы. Снова помогла почва — я словно выпрыгнул из нее головой вверх. И открыл глаза.

Было туманное и холодное утро. Остатки стен сверкали от росы. Могила находилась за некогда облюбованном нами домом. Рядом со мной была еще одна — по-видимому, Хатчета. У ее изголовья стоял камень с выбитыми тремя рунами, означавшими «страж приграничья». Поискав, я увидел рядом еще одно надгробье, без рун, но со знаком ока… Бол сделал все как надо.

Но почему я жив?..

Спохватившись, я попробовал вдохнуть и обнаружил, что рот и гортань забиты землей с кусками корешков и насекомых. Меня вырвало, потом еще раз. И только тогда холодный воздух смог наполнить мою грудь.

Каким же он был свежим! Как ароматно пах! Он был насыщен жизнью! Я дополз до водокачки во дворе дома и как мог умылся и напился. Потом разыскал в доме бадью — передвигаться на ногах уже получалось, хоть и кое-как, — поставил ее под кран, наполнил и, не обращая внимания на холод, стянув с себя остатки рясы, плюхнулся в воду и стал скрести кожу найденным тут же пучком пакли, пытаясь отмыться от ощущения обнимавшей меня земли.

Вода помутнела, стала почти черной. Я вылил ее и наполнил бадью вновь. Только тогда обратил внимание на свои руки. Их было две.

Правая рука была на месте. И это порождало множество догадок. Я зомби? Я в бреду? Или Венец велел мне воскреснуть и продолжить начатое?

Последнее предположение имело смысл. К тому же, Гарут воскресал, даже не раз, а два, чем я хуже него?

— Господи! — вскричал я, сидя в бадье с холодной водой. — Объясни! Зачем мне жизнь?!

Далекий раскат грома вряд ли был мне ответом. Мой Создатель не желал растолковывать тупоумному монаху, для чего творятся чудеса.

— Спасибо… — прошептал я и приложил ладони к лицу. Потом отнял и посмотрел. Ока не было. — Я не монах… — пораженно произнес я. — Не монах… Но служитель Твой!..

Я понял тебя, о Создатель. Теперь мне все стало ясно. Ты не хотел, чтобы слуги Твои шли в земли Хсаруса. Меня просто сожгла бы сила, которой все там пропитано. Не ведаю, планировал ли Он такой ход, но именно таким я смогу выполнить миссию. Хотя… смею ли я, ничтожный, сомневаться в замыслах Венца? Хм. Теперь, пожалуй, смею. Я не монах. Я просто человек. С этими рассуждениями я закончил отскребать с тела грязь, вылил воду из бадьи и завернулся в полуистлевший гобелен. Местами он был еще сырой от дождя, зато относительно чистый и плотный.

* * *

Крат на-Вейс сидел за ранним ужином, который для него, ночного вожака, был нормальным завтраком, и читал донесения шпионов. Эти «рыцари плаща и кинжала» продавали свои услуги и из магистрата, и из дворца, и из обителей наместников. В данный момент он крутил в руках тощий свиток из второсортной серой бумаги.

— Кубо, ты читал это? — спросил он у подручного, сидящего с кружкой в углу.

— Не успел, хозяин.

— Это от твоих бывших друзей. Ты ведь когда-то был начальником городской стражи.

— Это было в прошлой жизни.

— Пишет соглядатай северных ворот, — продолжил Крат. — За пару дней до вступления мной в свои права, через ворота вышло четверо людей и один гоблин.

— Отродье жахово, — скривился Кубо. — Путается со всеми, с кем выгоднее и безопаснее.

— Как и в этом случае. «Свой» говорит, что четверка напоминала некромонахов или сектантов. В поясе одного из них он заметил нечто, похожее на «плеть тлена», но пока бегал за амулетом, тех след простыл.

— Раззява.

— Формальных причин задерживать их у него не было.

— Ушли и ушли. Нам какое дело.

— Плохо ты знаешь таких людей, Кубо. Если они собираются впятером, то только для того, чтобы совершить обряд. Упрощенный ритуал требует две жертвы и пылающую пятиконечную звезду. Пара заклинаний, и адепт обретает плеть.

— Значит, один из них уже совершил упрощенный.

— Гениально, мой друг. Полный ритуал требует три жертвы и пятерых заклинателей. Неважно каких, лишь бы речью обладали. Все они должны хором произнести формулу призыва. И тогда каждый из них будет наделен способностью оборотня и повышенной кровожадностью.

— И гоблин?

— С гоблином неясно, но такой ритуал уж точно не в ромашку его превратит.

— Ну и нам что с того? — пожал плечами телохранитель. — Пусть делают, что хотят, лишь бы не в нашем городе.

— А ну как вернутся?

— А с чего бы им возвращаться?

— «Свой» пишет, что у двоих тут собственные дома, правда, без семей. У гоблина куча личных обид. Еще двоих выгнали из гвардии управы за мародерство.

— Думаешь, вернутся?

— Обязательно. Распорядись послать десяток наперехват по имперскому тракту.

— Будет сделано.

— И не тяни. Чует мое волчье сердце, направлялись они в Выжег. Место проклятое, жертвы можно взять в ближайшей глухой деревне, а конные патрули туда не заглядывают…

* * *

Бол похоронил только Хатчета и меня. Своей отрубленной руки я не нашел, видимо, Бол и ее прикопал, но земля не отдала. Найденные ценности он забрал — и свои, и Хатчета. Правильно сделал, чего добру пропадать. Тела сектантов он даже не трогал. Я бы тоже не стал, но голышом по осенней прохладе путешествовать не годится. Брезгливо снял с них все, включая исподнее. Выбрал получше, спустился в кухню и в самом большом котле тщательно прокипятил, помешивая палкой. После развесил во дворе на жердях.

Бол не оставил никаких припасов, а охотиться я не умел. Как ни странно, но за три дня, пока я приходил в себя, мне не захотелось есть или спать. Страх, что я превратился в зомби, легко отгонялся путем щипания себя за мягкие ткани — как известно, мертвые боли не ощущают. Привыкший к смирению, я принял случившееся как данное Создателем.

Среди одежды нашелся теплый плащ серого цвета. Он был очень похож на рясу, разве что не коричневый. Его-то я и одел поверх рубахи, штанов и кожаного жилета. В карманы последнего переложил все мелкие вещи из забытого всеми моего сидора — несколько мелких серебряных и медных монет, огниво с кремнем, непромокаемый мешочек соли со специями и складной нож, найденный у гоблина. Редкая вещь, а нелюдю досталась. Высокие ботинки Раша и его посох завершили мою экипировку.

Благодарно поклонившись гостеприимному дому, вернее, тому, что от него осталось, я двинулся в путь по тракту. Без припасов, без воды, без карты. Во мне уютным теплым огоньком свечи в зимнем окне горела Вера. Создатель мой все еще на меня уповал. Я дойду до Запретных земель и исполню волю Его. Еще предстояло найти Гарута и поделиться с ним радостью воскрешения. Уж он-то, как восставший из мертвых, точно оценит.

За крепостной стеной Выжега стояли бараки. Мы с пограничниками в них не ходили, полагая, что орочьи факельщики сожгли их первыми, либо их смели осадные машины. А вот нет, стоят же, почти полностью уцелевшие. В грязи и зарослях сорной травы, в мусоре и чьих-то костях.

Был прохладный и безоблачный осенний день. По мощеному тракту, присыпанному большими листьями каштана и клена, приятно было шагать. В кустах все еще пели птицы и суетились мелкие грызуны. Куда ушел Бол, я даже не смел предполагать — у парня теперь только один путь, исполнить приказ, а именно дойти и оповестить родственников Хатчета. Стало быть, он на несколько лиг впереди меня, а может быть и дошел, если лошадью обзавелся.

Вдруг какое-то тусклое сияние отвлекло меня от раздумий. Сперва я принял его за солнечный блик на чем-то металлическом, однако, подойдя поближе, я узрел привычное для магического взгляда свечение артефакта. О, Создатель, ты не отнял у меня способность ВИДЕТЬ! Вознеся благодарственную молитву, я двинулся на огонек. Если осталось какое-то проклятое капище или зловредный амулет, то я обязан это уничтожить.

Сияние привело меня в большую землянку из трухлявых досок и посеревшего лапника поверх навеса. Прежде чем воспользоваться входом, мне пришлось примять посохом высокие заросли крапивы и несколько раз сильно ткнуть в закрытую дверь, которая не выдержала и рухнула вовнутрь, подняв облако пыли. Подождав, пока она осядет, я вошел. Внутри было темно и пахло гнилью. Забывшись, привычно призвал силу Его для освещения, но ладонь лишь слегка нагрелась и только. Выругавшись и вознеся молитву во прощение гордыни и сквернословия, я полез за огнивом. Обыскав все карманы, вспомнил, что его я положил на самое дно сидора и повторно выругался и вознес молитву. Пока молился, глаза привыкли к сумраку, и я смог рассмотреть, где я нахожусь.

Внутри барака было довольно уютно — несколько лежанок вдоль стен с истлевшими одеялами, полки с глиняной посудой, даже железная печь с трубой, выходящей на улицу. Поискав источник магического света, я чуть было не вскрикнул — он исходил от покрывала, натянутого на манер занавески, на которой был вышит знак Ока Создателя. Не просто вышит, но и зачарован силой Его — нити светились белым, не мерцая и не рассеиваясь. Аккуратно дотронувшись до ткани, я отвел ее в сторону, обнажив нишу тайника. Устроивший его был мудр, орки не посмели бы тронуть Око, а мародеры, нечистые на руку, попросту бы сильно обожглись. Меня же знак пропустил, в чем я отчего-то не сомневался.

В нише было две полочки. На верхней стопками лежали деньги, восемь золотых, двенадцать серебряных и три медяшки. Поколебавшись, я все же взял — в пути деньги всегда пригодятся. Лошадь тут, конечно, не купишь, но если добраться до Смута, то пять серебрушек гарантируют комнату в гостинице на день с охраной, стиркой и питанием.

На второй полке лежал меч. Вернее, сперва мне так показалось. Потом я решил, что это все же длинный кинжал эльфийского происхождения. Длина его составляла полтора локтя, гарды почти не было, на конце рукоятки имелось шарообразное утолщение. «Шар» имел едва заметное ушко, наверное, для красной тряпки, которая в бою была предназначена для отвлечения внимания противника, как это делал один эльфийский горой из книги монастырской библиотеки. Я примерился — кинжал идеально лег мне на руку обратным хватом. «Шар» находился прямо под подушечкой большого пальца, а острие слегка выдавалось за локтевой сгиб. Лезвие было крайне необычным: слегка изогнутое, тускло-серое, острое с одной стороны. От кровостока к краям змеились едва заметные прожилки. Но главное, когда я взял его в руки, ладонь нагрелась, как в момент призыва силы. Кинжал с магией Создателя? Неужели такое бывает? Я крепко задумался и провел в этом состоянии не одну минуту. Кинжал был оружием, орудием убийства и мук, а монахам это претит. В пользу мысли «взять его с собой» аргументов было гораздо больше, как то:

— кинжал откликается на призыв силы Венца;

— он был спрятан за знаком Ока, стало быть, никогда не был использован в темных целях;

— совпадение было слишком неслучайным, и, возможно, это оружие было ниспослано мне Создателем взамен знака на ладони, ибо без знака я был все равно что безоружен;

— кто-либо другой может забрести сюда и, случайно обнаружив тайник, магией или амулетом отомкнуть завесу, чего же добру пропадать?

Я еще рассуждал, а руки сами ласкали теплую рукоять и вертели кинжал, как делают балаганные метатели ножей — через пальцы, вокруг запястья, бросок на один оборот, вращение на ладони вокруг гарды, вращение вокруг большого пальца и последующий переброс в другую руку. Что-то не замечал я раньше за собой такой ловкости. С пером и стилом управлялся хорошо, годы опыта все же. А вот воинское дело мне никогда не давалось, вспомнить хотя бы постыдные уроки у пограничников. Как только в голове возникла мысль о страшной доле недавних спутников, я невольно перехватил кинжал в атакующую позицию. Люди неоправданно жестоки друг к другу, и чем темнее их дело, тем на более ужасные деяния они способны. Мне стало горестно и яростно. Бола они изуродовали, а про Хатчета и вовсе вспомнить страшно… Я решительно ухватился за рукоять. Будь мучители передо мной, я бы их так и так, а потом бы еще так, а после добивающий в шею. Рука с кинжалом молнией метнулась вперед, сделала выпад в область бедра воображаемого противника, после поменяла хват на обратный и рассекающий удар снизу вверх, затем колющий в артерию. Анатомию я знал на отлично и умел неплохо врачевать, а вот теперь это знание и для убийств сгодилось…

Решено — беру. На полке лежала поясная перевязь с ножнами и небольшим кармашком. Назначения последнего я не понял. Как и ржавой цепи, лежащей там же. На одном ее конце был шар, наподобие навершия кинжала, а на другом какая-то странная конструкция в виде сферы с кулак величиной. Сфера была похожа на глобус, состоящий из параллелей и меридианов. Занятный шарик, еще бы узнать для чего он. С одной из сторон «меридианы» раздвигались и было видно, что внутри находится полый цилиндр диаметром с золотую монету.

В поясе пришлось сделать еще одну дырку, что безмерно удивляло — как монаху, излишняя полнота была мне свойственна, однако здесь все было совсем наоборот. Жирок по бокам и «мамон» спереди исчезли, теперь это было довольно худощавое, можно сказать, даже немощное тело. Я покрутил на себе перевязь, устраивая ножны с удобной стороны — слева кинжал висеть не хотел, тыкался мне в бок. Зато у правой ягодицы он упокоился идеально.

А кинжал-то, видимо, зачарован. Вот только не могу разобрать сложной схемы рун этих чар. Неизвестная магия? Или я разучился правильно «смотреть»? Сравнить было не с чем, и я решил отложить этот вопрос на потом.

Спустя несколько минут я снова бодро шагал по тракту, раздумывая, монах я все же или нет. А к вечеру вышел к первой деревне после Выжега — Жаровищам. Жаровищи были также заброшенными и заросшими. Подивившись отсутствию в своем теле усталости и голода, я утолил жажду у колодца и завернул ночевать в ближайший пригодный для этого дом.

Поднявшись еще затемно — утренний сон, вопреки народной мудрости, был совсем некрепким, а, скорее даже, тревожным, — я продолжил путь. На выходе из Жаровищ меня ждало серьезное препятствие — болото.

Кто не знает, переходить болото — занятие неприятное. Сыро, хлюпает, липнет тина, под ногами проваливаются кочки, лягушки противные прыгают, не говоря уж о колючей траве и кусачих насекомых. Но тут все было иначе.

Во-первых, болото было совершенно безжизненным, просто вода и мелкая растительность. Во-вторых, отсвечивала магией. И в-третьих, располагалось прямо на имперском тракте, размыв его в том месте до состояния небытия.

Обход пришлось искать долго, в конце концов, я отыскал место, где болото сужалось до десятка шагов и было покрыто плотным слоем водорослей и мха. Наличествовали также кочки и дерево, растущее на том берегу, чьи ветви склонялись над водой. Воззвав к Создателю, я осторожно двинулся по болоту, тыча перед собой посохом.

Перед самым деревом моя нога вдруг провалилась в бочаг. Это случилось тогда, когда я уж было совсем уверовал в свою удачу, и Грешный не замедлил меня за это наказать. Я погрузился в зеленоватую воду по горло, вскрикнув, и постарался зацепиться за что-то посохом. Отплевавшись — водица была явно ядовитой как на цвет, так и на вкус, — я кое-как взобрался на твердую кочку и, проявив чудеса прыгучести для своего дряблого тела, вспрыгнул на корень дерева, торчащий из воды. Тот немного поскрипел, но выдержал. Еще прыжок — и большая монахообразная лягушка с грацией тюка сена повалилась на твердую почву.

Зачем-то обернулся и увидел, как в болотце, так радостно принявшем меня, расплывается серое пятно. Плащ! Мой трофейный теплый плащ! Не желая мириться с потерей и умоляя Венца простить мне привязанность к насущному, подцепил с четвертой попытки свою хламиду и перетащил на сушу, после чего спрыгнул с дерева и низверг потоки хладной тины на гостеприимный берег.

Только через час пути я отыскал ручей, в котором искупался сам и помыл все свои вещи, не чувствуя неудобства от касания ледяной воды. Разведя костер из сухого упавшего дерева, развесил вещи по веткам растущих рядом деревьев и в одном исподнем сел греться у костра. Новообретенный нож, кстати, разрубал толстый ствол с двух несильных ударов.

Есть по-прежнему не хотелось, как не хотелось справлять низшие надобности. Может, Венец наградил «вечным постом»? При этой мысли меня разобрал смех. Давно я не смеялся, в монастыре это как-то не принято.

От скуки вытащил кинжал и стал разглядывать его при свете костра. Работа явно рук эльфийского мастера — рукоять оплетена кожей какого-то животного, наверняка редкого, противовес, вместо гарды два небольших выступа, дабы не соскальзывала рука, не более. А вот лезвие точно гномье, не владеют эльфы такими способами обработки, да и клинок из тех, что затачиваются раз и на всю жизнь. Разводы на лезвии… Ну не знаю, эльфы впекают магией руны в сталь, гномы ставят клеймо мастера, а тут ничего подобного. Ножны обычные, из хорошо выделанной кожи, не новые, но без потертостей.

Вспомнив первые ощущения от прикосновений к рукояти, попробовал призвать силу. Клинок засветился чуть заметным светом. Вот так находка, обрадовался я, можно ночью по грибы ходить. А то и нечисть отпугнет — эльфы всегда добавляли заклятье от немертвых, делов-то на две завитушки. Увеличу-ка я отток силы… Свечение усилилось, залюбовался, делая взмахи, образующие белые полосы в полумраке. Рубанул воздух крест-накрест — светящийся след пару мгновений обозначал в воздухе «кес», затем пропал. У Гарута бы спросить, что этот знак значит, не силен я в древних ардарских рунах.

— Ха! — Вообразив себя воителем, я ткнул кинжалом вперед, пронзая невидимого врага. Тут же с острия сорвалась слепящая белая молния, ударила в висящий на ветке плащ и исчезла. Я испуганно моргнул. Подошел, потрогал — плащ еще не высох, но лишних дырок на нем тоже не прибавилось. Наверное, действует только на нечисть или вообще не действует.

Погасив сияние — а то вышеупомянутая нечисть не замедлит заглянуть на такой яркий огонек, — я вложил его в ножны, пробормотал молитву Венцу, не забыв поблагодарить за дарованное чудо, и улегся спиной к затухающему костру.

Утром мое выспавшееся, но слегка затекшее тело, ожидал сюрприз — я был полностью обнажен, и даже прочая одежда, вывешенная на просушку, пропала. Раздумывая, кто бы мог позариться на столь непривлекательные ценности, я обошел костер и увидел спокойной висевший высохший плащ. Какие, однако, странные воры, подивился я, набрасывая на голое тело хламиду и подпоясываясь ремнем пояса с кинжалом, который тоже никуда не делся. А вот деньги ночной лиходей вытряхнул из карманов, и они кучкой лежали рядом. Еще более странно.

Срезав кинжалом молодое деревце и обстругав — посохом вор тоже не побрезговал, — я вновь двинулся в путь.

* * *

В отличие от своего хозяина, Кубо спокойно спал только по ночам. Вернее, с учетом новой жизни, ранним утром и до обеда. Крат же засыпал несколько позже и просыпался к сумеркам. Поэтому у «ручного медведя» выгадывалось несколько часов личного времени. Иногда он использовал их для того, чтобы решить дела вожака, которые нельзя решить ночью. Иногда позволял себе навестить старых друзей, а то и подруг. Но чаще он просто бродил по городу, обходя кварталы от ворот до ворот.

Ну и, конечно, рынок. Городской рынок разительно отличался от деревенской ярмарки. Ровные ряды прилавков и лотков, между которыми легко проезжали телеги и повозки, а также шустро пробегали торговки пирожками, пивом, орешками и сушеной рыбой. Крикливо украшенные лавки на первых этажах прилегающих домов со стеклянными витринами — у тех, кто побогаче, — и с простыми откидными ставнями. У каждой лавки неизменно стоял зазывала, стараясь перекричать общий гам. Собаки и кошки, как домашние, так и бродячие, упоенно роющиеся в мусоре по углам и проулкам.

Рынок располагался между кварталами ремесленников, богачей и бедняков, у припортового квартала рынок был свой, так как наместник запретил «пропитывать» центр рыбным духом. Городской же рынок имел четко обозначенные границы в виде ворот. Небольших и деревянных, но с аркой для пеших посетителей и аж четырьмя стражниками.

У одной из таких застав Кубо окликнули. Он привычно кивнул знакомому стражнику, протиснулся в арку и был остановлен возникшей на его пути фигуре, явно женской, закутанной с ног до головы в зеленый плащ с капюшоном.

Изящная ручка выпросталась из дорогой ткани и поманила его. Оглянувшись, Кубо не заметил других адресатов этого жеста, пожал плечами и шагнул за ней в подворотню, с ходу отметив сладковатый запах знакомых благовоний.

— Шера, какого Грешного ты тут… — сердито начал он, но был удивлен тихостью и кротостью обычно наглой спутницы вожака.

— Кубо… — почти всхлипнула она из-под капюшона. — Прости меня, прости, молю…

— Тихо, женщина, — шикнул на нее тот. — Говори яснее. И не рыдай, а то прохожие решат, что я тебя граблю.

— Кубо… Нам с тобой поговорить надо.

— Говори.

— Я… — Голос дрогнул, но в следующий миг набрался уверенности. — Я почувствовала кое-что вчерашней ночью. Нечто опасное. Жуткое. Знакомое. Злое.

— Знакомое?

— Да. Боюсь, это говорит моя кровь. Вернее, та ее часть, которая от орков.

— И что? — Кубо начинал терять терпение. Слухи, что телохранитель ночного вожака и пассия того же вожака недолюбливают друг друга редко преувеличивали даже хозяева трактиров, и без того склонные к излишним выдумкам «для остроты». Все и так знали, какого цвета кошка между ними пробежала.

— Мой клан орков, — продолжала Шера, — движется к Смуту. Я почти уверена в этом. С ними еще два или три клана, точно сказать не могу.

— Твоей крови можно верить?

— Крат верит. Ты просто передай ему мои слова. Около трех тысяч орков будут у стен города. Через месяц или немногим больше.

— Хорошо, передам. Это все?

— Спасибо тебе. — Шера вдруг поклонилась могучему телохранителю и поцеловала ему руку, тот даже не успел отдернуть. — Спасибо и прощай.

Фигура с легким шелестом скрылась за поворотом, оставив Кубо озадаченно скрести затылок.

* * *

Имперский тракт, припорошенный опавшей листвой, мягко стелился под ноги. В этих местах дорога была на удивление ровной и тянулась в обе стороны до самого горизонта. Легкий ветерок, милосердно греющее солнце, пение лесных птах — что еще нужно путнику? В роскоши в виде лошади или кареты я не нуждался — монахи привыкли к любым тяготам, а к голоду и жажде и подавно. Благо, через каждые две тысячи шагов заботливые строители тракта ставили колодец и обширную площадку для стоянки, иногда даже с навесом.

Однажды, заметив у дороги куст малины, я мимоходом сорвал ягоду и отправил ее в рот. Кисло-сладкий вкус, казалось, встрепенул все нутро, и, малодушно поддавшись чревоугодию, я раздвинул посохом колючие кусты и углубился в заросли. Для малины давно уже не время, но эта каким-то образом плодоносила и поспела вот только-только. «На медведя бы не натолкнуться» — подумал я, и Грешный тотчас с удовольствием вмешался.

Сперва я почувствовал зуд, как будто что-то скребет мне по коже, затрудняюсь сказать, в каком месте. А после только РЫК, непохожий на рычание мохнатого любителя сладкого.

«Ыррр… Ыррр…» — раздавалось в лесу в такт моему зуду. Почесывая тело, я стал осторожно красться вперед. Потом, услышав детский крик, отбросил посох и побежал.

Звуки привели меня в большой пологий овраг, где здоровенный гомлин увлеченно рыл передними лапами яму, довольно порыкивая. Иногда из ямы доносились крики, человеческие и, что главное, детские. Не разбирая дороги, я выскочил из леса прямо позади чудовища. Вспомнив нашу первую встречу с таким же зверем, выудил из кармана серебряную монету поновее.

— Гом! Гом! — крикнул я, размахивая рукой. Отвлечь бы, пока его жертвы не сбегут — детей, судя по крикам было двое. — Гом!

Гомлин повернул ко мне свою лобастую голову. Этот образец породы был менее симпатичен, чем тот. Гораздо выше ростом, щеки свисают до плеч, одно изорванное ухо поникло, второе наоборот было вскинуто и непрестанно шевелилось. Глаза горели охотничьим азартом, когтистые лапы были перепачканы землей, а в левом плече торчал полусгнивший обломок стрелы. Видимо, этот гомлин был уже матерым и старым, когда природная неуязвимость ослабевает.

— Гом! — кричал я, показывая монету.

Зверь всмотрелся в подношение, глухо рыкнул и с разворота махнул лапой в мою сторону. От удара гомлинского кулака в грудь я улетел не очень далеко, шагов на десять, где и был остановлен стволом растущего дерева. На удивление, боли не было, только ощущение прикосновения. О, Создатель, благодарю тебя за новое тело!

После осанны пришел черед урезонить себя за потерю посоха — длинной палкой можно было потыкать в чудовище, дабы он разозлился и отвлекся от детей.

Гомлин, видимо, решил, что с меня достаточно и вернулся к прежнему занятию.

— Брыда дах ватар, — неуклюже выругался я. А что, мне можно, я не монах. А посох жаль. И кинуть нечем, ни желудей, ни шишек. Кинжал!

Грустно посмеиваясь, я завел руку назад, сжал рукоять… Таким коротким клинком да на гомлина? Впрочем, древний герой Цветарус убил Темного властелина канделябром, а драколича упокоил переломив хребет сапогом с набойками. А я…

— А я служитель Его, — тихо и решительно пробормотал я, пуская силу через ладонь. Вышло неуклюже и даже пафосно, но ценителей ораторского искусства здесь не наблюдалось.

Рука с прежде невиданной скоростью выхватила кинжал и подбросила его в воздух, через полтора оборота ухватив четко за рукоять. Лезвие тускло засветилось. Я быстрым шагом стал приближаться к отвернувшемуся гомлину, намереваясь ударить в ногу, но тот услышал меня и, не оборачиваясь, отмахнулся длинной когтистой лапой. Я попытался парировать, может даже подрубить ему конечность, но оружие вдруг проявило самостоятельность: остановив мою руку, оно вывернулось, увлекая меня за собой. Проклиная несговорчивые и явно противочеловеческие чары, я шлепнулся на спину и перекатился, вставая. Над моей головой промелькнули грязные когти, разминувшись всего на пару волосков. Кинжал немилосердно поднял меня на ноги и сам собой нанес удар по задней конечности чудовища. Тот обиженно взревел и, наконец, обратил на меня внимание.

Кинжал, подрагивая, опустился острием к земле и слегка отвелся в сторону. Я прямо-таки чувствовал его наслаждение схваткой.

Решив не давать ему слишком много воли, я влил еще силы и направил клинок в грудь гомлина. Как и в прошлый раз, из него вылетела сверкающая дуга, но растворилась, не долетев. Зато кинжал вновь дернулся вправо в некоем подобии хлесткого удара — и вдруг из земли у гомлинских лап брызнули вверх фонтаны пыли вперемешку с листьями, ветками и прочим мусором.

— У-у-у? — удивился гомлин, осев на задницу. Потом яростно взрыкнул и ударил меня с налета кулаком сверху.

Вернее, попытался. Кинжал увел мою руку вправо и за спину, вынуждая закрутиться на месте, уходя влево. Лапа гомлина карающей наковальней рухнула туда, где я только что стоял, получив еще один порез чуть ниже локтя. Монстр завыл, поднял руку и принялся слизывать с нее кровь, а в это время мой кинжал решил меня окончательно доканать — дернувшись вверх, приподнял меня над землей на добрый локоть и вонзился гомлину в подмышку.

— А-а-ррр! — взревел тот, махнул лапищей, но я снова был на земле, даже отбежал от греха подальше. Кровь обильно хлынула из раны, вязкая, бурая, вонючая… Никогда доселе не видел кровь гомлина.

Чудище медленно опустилось на землю, скорчилось и засопело. Я не спешил его добивать, больше интересуясь судьбой попавших в западню детишек. Но когда гомлин, как подмытая скала, рухнул, то мой клинок вновь дернулся в его сторону. Я был в растерянности от ударов о дерево и гомлинские кулаки, поэтому не успел даже попытаться его задержать. А кинжал взлетел на уровень моего плеча, явно замахиваясь… Добить? В какое место такую тушу добивать, в голову? У него же кости крепче камня…

В это время моя левая рука самопроизвольно взялась за шерсть, растущую на щеке чудовища, приподняла, обнажая заскорузлую бородавчатую шею, и правая рука с кинжалом резко упала вниз, перерубив шею, позвоночник и, кажется, еще и руку, оказавшуюся под головой. Вот тебе и гомлин, неуязвимый лесной монстр.

— Надо было тебе монетку все же взять, — укорил я остывающую тушу. — Дети! Выходите, где вы там. Опасность миновала.

Из развороченной ямы вылез мальчик лет двенадцати, волоча за собой девчонку немногим младше себя. Оба были щедро измазаны землей, но, к моему облегчению, не кровью. С опаской глядя на гомлина, огибая его по краю полянки, мальчик подошел ко мне, волоча за руку, как я понял, сестру.

— Доброго дня вам, сударь, — по-взрослому сказал он и поклонился, принуждая к тому же девочку. — Благодарствуем за спасение. Меня звать Сай, а это Сайка.

— Я… — Не говорить же им, что я монах? О легенде не позаботился, соображай теперь на ходу… — Я Дэм, дикий монах.

— Дикий? Ого! — У Сая от изумления отвисла челюсть. — Я думал, что они старые все и по скитам сидят. И драться не умеют.

— Не умеют, — согласился я. — Остальное — в длани Создателя.

При упоминании имени Его, детишки неловко сотворили знаки. Добрая примета. Значит, в их селе есть церковь и благонадежные прихожане. Если, конечно, дети не приблудные.

— В путь позвала меня воля Его, — продолжил я. — Не окажете ли любезность проводить меня до вашего селения? Дело к ночи, а в лесу, как я погляжу, звери.

— Их раньше не было, — возразил мальчуган. — Этот откуда-то пришел. Так бы и размазал нас…

— Он съесть нас хотел! — пискнула Сайка.

— Не говори ерунды, — важно одернул ее брат. — На котелок он позарился. Святой отец, на рыбалку мы шли, на Острогонье. С котелком. А та зверюга увидала и давай к нему лапы тянуть.

— А и отдали бы. Жизнь-то дороже.

— Ваша правда. А только батя мой обещал мне голову скрутить, ежели потеряю.

— Ну и как, не потерял? — хитро прищурился я. Парнишка спохватился и рванул к норе.

— Здесь! — донесся его радостный крик. Вылез и показал мне сверкающий котелок. В самом деле, он был больше монеты, да и сверкал не хуже. Для гомлина более чем привлекательная цель. Хотя, на серебрушку можно было бы два таких купить.

— Пойдемте, святой отец! — воскликнул парнишка, беря сестру за руку. — Время и впрямь к вечеру, а до Соляники еще шагать и шагать. Сайка! — Он дернул девочку, но та стояла, заворожено глядя на труп чудовища.

— А ведь права она, как есть, — засмеялся я. — Не нужен ли тебе трофей охотничий на стену?

— А… можно? — робко спросил он, опуская на землю котелок.

— Отчего нет. Мне его голова в карман не влезет. Показывай дорогу, а я, так и быть, дотащу… — Подобрав посох и вложив в ножны кинжал, я намотал на кулак длинное гомлинское ухо и потащил на удивление легкую башку.

— Вот все обзавидуются! — радовался Сай, улыбаясь сестре. — Над кроватью повешу!

— Вонять будет, — деловито возразила она.

— Ну к дядьке Сару отнесем, он чучело сделает. И в глаза стекла красные вставит!

— А батюшка не разрешит? И рыбки он просил наловить, а мы ни с чем пришли…

— Ой, да ну тебя…

* * *

Поздним вечером в ворота особняка постучала смелая рука. Городская стража очень любила патрулировать квартал богачей — у каждого жителя при доме имелась казарма на двадцать-тридцать хорошо обученных воинов, да и мага особо состоятельные вполне могли нанять.

— Кого там на ночь Грешный несет? — строго ответил на стук седоусый страж, беря наизготовку короткое копье и жестом подзывая своего более молодого напарника.

— Отпирай, Ройс, свои, — раздался голос с той стороны ворот.

— Кубо, ты что ли?

В приоткрывшиеся створки протиснулся ночной вожак Крат на-Вейс, сопровождаемый своим подручным. Молодой страж удивился и было положил руку на эфес короткого меча, но седоусый Ройс и виду не подал.

— С чем пожаловали?

— Дело к лорду у нас, — тихо ответил Крат, вкладывая в его жесткую ладонь золотую монету. — Будь добр, доложи.

— Господин ко сну готовится, — возразил молодой, но Ройс только кивнул.

— Присмотри здесь, — бросил он напарнику, отдав ему копье. — Я схожу.

Он быстрым шагом дошел до двери, ведущей в дом, и исчез. Пока его не было, молодой воин во все глаза смотрел на Крата, пытаясь выглядеть сурово и неприступно. Крат же хранил молчание и ничем не выдавал беспокойства, терзавшего его после ухода Шеры.

— Заходите! — крикнул из дверей вернувшийся Ройс. — Хозяин ждет.

— Благодарю, — кивнул Крат и неторопливо проследовал к особняку. Кубо тенью следовал за ним.

Хозяин дома принял их в своем кабинете. Длинный и крепкий старик с седыми волосами, зачесанными назад, был одет в просторный балахон синего цвета с золотой вышивкой. На шее висел медальон, на пальцах были нанизаны перстни, на правом запястье сверкал стальной обруч с драгоценными вставками.

— Приветствую тебя, наследник вожака, — не вставая, первым поприветствовал его лорд. — Садись. Вина предлагать не стану, помню, что не жалуешь, как и батюшка твой. Прости, что не присутствовал на его похоронах, сам понимаешь, дела. К слову, ты мог бы послать Кубо и не рисковать, показываясь тут лично.

— Добрых снов тебе, лорд Васаладор, — в свою очередь поклонился Крат. — Не стал бы я тревожить твой вечер и напрягать славных воинов, что стерегут твой дом, по зряшным делам. Дело, с которым сегодня пришел я к тебе, государственной важности и, боюсь, нашей безопасности.

— Вот оно как? Тогда излагай.

— Шера пропала, дядя.

— Шера, — засмеялся лорд Васаладор. — И только-то? Твоя Шера как луна на небе, непонятно куда она пропадает и откуда появляется, одно известно — появляется же! Так найди себе другую хозяйку для «Лепестка», делов-то? Да и грелку в постель пора взять помоложе, эта слишком уж старая… аж до позеленения!

Крат молча переждал приступ веселья, накативший на старика.

— Нет, дядя. Вопрос в другом. У меня есть все основания полагать, что исчезла она следуя Зову крови.

— Зов крови?

— Ты знаешь, что это означает. Заклинание орочьих шаманов, собирающее всех орков под знамена клана. И ты знаешь, зачем.

— Вот как… — Лорд побарабанил пальцами по столешнице. — Думаешь, пойдут на Смут?

— Не сомневаюсь. Срок на — месяц. Шера только и успела, что предупредить.

— Ушла, значит…

— Ушла. И вернется в первых рядах. И полезет на стены, под стрелы и смолу. Полукровок в кланах не любят и пускают первой волной.

— А ты этому так уж опечален? — сварливо спросил старик. Сам же знаешь, как твои волки относятся к ней. Да, Кубо?

Телохранитель шагнул из тени и ответил после небольшой заминки:

— Так было, господин.

— А теперь нет?

— Теперь нет. У нее хватило мужества сдержать клятву верности. До последнего.

— Что ж… Вести недобрые. Но, пользуясь случаем, хочу поблагодарить тебя, племянник, за канализацию. Никто не думал даже, что трущобы могут существовать и без помойных луж… Наместник как-то даже шутил, что только на помойном смраде в трущобах стены держатся!

— Да очнись же, дядя! — взорвался Крат. — Орки идут на Смут!

— Охолонись, — спокойно ответил лорд. — И не кричи в моем доме. Я к тебе в купальню не врываюсь и не кричу про свою подагру. Я тебя услышал и поверил. А теперь ступай.

Крат вскочил и смерил его гневным взглядом.

— Я прошу, — успокаивающе произнес старик. — Уйди. Я созову завтра совет и поведаю, что узнал от своих «агентов».

— Точно завтра? Дядя, у нас, возможно, не хватит времени как следует подготовиться…

— Не считай меня сумасшедшим, мальчик, — перебил его Васаладор. — Если я спокоен внешне, это не значит, что я пущу дело на самотек. Учись доверять людям!

— Отец тебе не верил.

— У нас были разногласия, — согласился лорд. — Надеюсь, что мы с тобой хотя бы не наживем новых. А то и старые разрешим… Иди же теперь.

Кубо молча положил руку на плечо ночному вожаку. Тот продолжал стоять и прожигать собеседника взглядом. Потом развернулся и выбежал, хлопнув дверью.

— Мальчишка, — виновато развел руками телохранитель, ловя край двери пальцами. Старик понимающе усмехнулся.

* * *

Степь. Грязные шатры. Огни множества костров. Запах пережаренного мяса. Снующие стаи собак.

— Стой, пихторн тарба! — грубо окликнул дозорный, заприметив движущийся в темноте силуэт. У дозорного кожа имела густой зеленый цвет и была покрыта вязью угловатых татуировок. — Стой, а не то копьем, ватур жах, проткну!

Тень замерла. Орк подошел, приблизил факел к лицу незванного гостя.

— Бледная грязь, — с отвращением констатировал он. — Да еще и девка! Брыда ватур!

Шера почувствовала, как грубые пальцы опустились ей на лицо, сжали щеки и легко вздернули над землей. Она вяло брыкнулась, но хватка была крепкой.

— Шера Вайн, — хрипло выдавила она. — Пришла… по зову крови…

— Ползи в загон, к остальным, — рявкнул орк, отбрасывая ее от себя.

Девка, подумал он про себя. Бледная, но молодая, после славного боя и бурдюка вина можно будет ее потискать. Смесков никто не защищает, и прав у них никаких. Хотя, снова размечтался орк, уже забыв про Шеру, гораздо вкуснее попробовать человечек. Да-а-а, с улыбкой прорычал он. Навалиться на нее сверху, показать силу настоящего воина, а по ходу дела понадкусать ей уши, плечи и грудь, слизывая теплую кровь. Да-а-а…

Шера тем временем, подволакивая ушибленную ногу, почти на четвереньках двинулась вглубь лагеря. На нее безразлично косились лежащие повсюду псы, ездовые животные орков, мохнатые, свирепые, зубастые, молчаливые, ростом с хорошую лошадь. Местами белыми пятнами в ночи выделялись ракшасы, традиционно принадлежавшие лучшим и родовитым воинам. Ракшасы почти всегда скулили и роняли слюну. Немертвые демоны с криво сросшимся позвоночником, который воин специально перебивал, дабы седло не сползало. Они постоянно испытывали боль, соприкасаясь с материей этого мира.

* * *

— Деда Сах! Деда Сах! — кричал мальчик, вбегая во двор дома. Его сестра едва поспевала за ним, волоча тяжелый котелок.

Я остановился у открытой калитки, ожидая приглашения. Деревня была под стать приграничью, подальше от леса, чтобы никакой зверь не перепрыгнул ночью с ветки через ограду. Ограда, кстати, тоже была характерной. Вместо присущего селениям частоколу, деревеньку опоясывал крепкий дубовый тын. На высоте глаз в нем были сделаны смотровые щели, а по верху, вместо заостренных кольев, были прикреплены колючие ветви засохшего терновника. Пожалуй, ночной тать, вздумавший перелезть через него, оставил бы на шипах не только штаны.

Ворота были распахнуты, но было видно, что смазаны они хорошо и закрыть их — дело десяти ударов сердца. Сверкающий оковкой брус, прислоненный неподалеку, создавал уверенность, что местное ополчение отнюдь не халтурит, надрываясь с замыканием створок на каждую ночь — ничего не заржавело, не сломалось, не потерялось. А то случись что, и деревенька бы повторила судьбу знаменитого оплота Зуб-на-Зуба, известного высотой своих стен и запасом смолы, но не успевшего закрыть ворота перед темными тварями, которые в несколько мгновений добежали от лесной чащи до донжона мимо удивленных стражников, пытающихся раскачать заржавевший подъемный механизм решетки и ворот.

Дома же в деревне были построены не менее добротно — каменное основание, просмоленный и проконопаченный илом и мхом сруб, окна с резными ставнями, неизменный второй этаж и чердак с трещалкой-флюгером. Надворные постройки были менее основательными, но такими же надежными, ибо зимы в приграничье через раз выдавались лютыми, хоть и маловетренными.

На крик мальчика из хлева вышел седой старик в простой рубахе, холщовых штанах и лаптях. Держа в руках плошку с размоченными хлебными корками, он по ходу крошил сие блюдо наземь. Старика сопровождала шарообразная клуша с выводком пищащих желтых комочков.

— Деда Сах! — выпалил мальчик, резко останавливаясь. — На нас гомлин в лесу напал! А мы в норе с Сайкой укрылись, а рыбы так и не принесли, а она котел чуть не забыла, а мы тебе голову притащили, на воротах дядя Сар стоял — так аж присел, когда увидел!

— Осади, пострел, — смеясь, поднял ладонь старик. — Котел я вижу. Вы тоже вроде живы. Какой-такой гомлин, чью голову притащили?

— Так гомлин же, — разъяснил Сай.

— А где взяли-то? Из репьев слепили?

— Не-е-ет, не из репьев! Дядя отрубил ножиком!

— Какой ишшо дядя?

— Монах. Вона стоит.

Дед поднял голову и взглянул на меня. При этом мне пришлось побороть удивление — левый глаз старика напрочь отсутствовал, являя собой крестообразный шрам, кожа на котором стянулась в складки, разошедшиеся по всему лицу. Даже опрятная борода казалась немного кривой.

— О как, — удивленно сказал дед. — Не врали, значица… — И сотворил ладонью знак Создателя.

— Не врали, — подтвердил я. И, сотворив такой же знак, представился: — Дэм, старче, отец Дэм. Монах я, навроде отшельника, нас еще дикими называют. — Небольшая ложь давалась легко, тем более что выбора у меня особо и не было. — Не дал мне Венец спокойного моления в глуши, в путь позвал, вооружив верой пламенной, ну и посохом, да и ножик достался малый…

— Так ты, отче, гомлина одолел? — поразился старик. Узловатые руки дрогнули, он опомнился и, опрокинув содержимое плошки в траву, куда сразу же кинулась вся куриная братия. — Ножом одним?

— Да все с Божьей помощью, — улыбнулся я, разводя руками.

К счастью, вопреки моим ожиданиям, старик не отбросил все мирское и не стал бухаться на колени и благодарить. Правильно, во храме перед Создателем надо колени преклонять, а не перед заезжими монахами.

Бойкая собачонка вылетела из-за угла, почуяв чужого, но, заприметив голову чудовища у моих ног, притормозила, сознавая свою неправоту. Сай шикнул на нее и подошел.

— Возьмите трофей да несите к дядьке Сару. Он у нас кожевенник, — пояснил мне дед, легким подзатыльником подгоняя парнишку. — Малышня к нему ходить не любит, у него весь дом кислым пропах, но ради такого дела-то пойдут… Сайка, внучка. а ты котелок-то брось, да брату помоги. Нам со святым отцом потолковать надыть.

Проводив взглядом удаляющихся ребят, Сах поднял котелок, с кряхтением распрямился и поманил за собой в дом.

Внутреннее убранство тоже сводилось к классическому деревенскому — все деревянное, спят на лавках, дед на беленой печи, снедают за общим столом. За него он меня и усадил, не забыв про угощение — каравай, печеные яйца, зеленый лук, медовые соты и ковш браги. Бражку я не очень уважал, монастырское вино было куда как привычнее, но отказывать хозяину было неприлично, посему я, пригубив из ковша, отдал его обратно и принялся за остальное. К слову сказать, желудок не урчал, но рот угощению обрадовался. Наверное, тело, данное Создателем вновь, не чуралось простых радостей.

Дед Сах, уговорив ковш почти до донышка, утер рот широким рукавом и тихо, почти робко, попросил:

— Святой отец, а… покажи райдал?

— Чего показать? — опешил я. Если в их краях так называют татуировку Ока на ладони, то ему об этом просить не резон — знают все, от Оцилона до Колючих гор, что негаторы встречаются один на десять послушников.

— Кинжальчик свой, как ты его нарек.

Я небрежно закинул руку за спину. Гостю не следует обнажать лезвие при хозяине, но раз он просит… Реакция старика меня поразила — он отодвинулся на край стола и посматривал на меня оттуда с настороженностью. Пожав плечами, мало ли какие у него причуды на старости, я медленно вытащил свою гомлинобойку и положил на стол.

— Это все объясняет, — словно соглашаясь с чем-то, кивнул дед, рассматривая лезвие. Притронуться он, почему-то, не рискнул. — Столь молодой монах, только семинарию закончил, пусть даже Академию, только бы в послушники идти…Ан нет, выпала доля по лесам бродить, чудищ резать.

— Дед, объясни, — не выдержал я. — Райдал, как ты сказал — это кинжал? И почему ты думаешь, что я молод? Да мне за сорок перевалило позапрошлой весной!

Сах долго смотрел на меня. Не пристально, но подозрительно, не испуганно, а просто смотрел единственным глазом.

— Вот что, отче, — молвил он наконец. — Я воевал во времена Черной войны и разных чудес насмотрелся. Как люди умирали и тут же поднимались зомбями и шли харчить своих же. И поднимал их не маг, а сама земля, ибо проклятье в ней было. Как раны излечивались от молитв. Как мороки лесные, детьми обернувшись, прибивались к солдатам на ночь, а поутру вся еда была отравлена. Как осажденные орки с голодухи ели камни. Как солнце вставало над Сейной и долго висело на одном месте, и люди говорили, что это оно от удивления — вчера была империя, сегодня нет…

Он сделал паузу, осушая мимоходом ковш.

— Поэтому я ничему не удивляюсь. Что тебе за сорок, а вид как у двадцатилетнего — верю. Что по лесам скитался, Выжег разоренный прошел, да Гомлину падь с ее проклятыми колодцами — верю. Что кинжал этот у тебя, и ты им ловко машешь, аж зверя больше себя зарубил — тоже верю. Но все вместе… Нет, конечно, верю, но не могу сказать, что это случайность.

— Все в длани Создателя, — напомнил ему я.

— Ото ж, — согласился он. — Вот только он меня в свои дела не посвящает. Но своим глазом я порой вижу вещи, которые ясно говорят об одном: грядут великие перемены.

— Твоя правда, Сах, — ответил я. — В месте одном, в церкви, ожила статуя Венца, а я рядом стоял. И послала она меня дойти до гор и кое-что там учинить. В общем, ничего пока не предвещает таких уж перемен.

— А говоришь — не молод, — хрипло рассмеялся дед. — Хотя, ежели ты в ските жил, а до этого в семинарии книги читал, то от жизни, прости, ты отстал, и ума в тебе живого мало. А я вот вижу, что раз такое случается, то перемены будут. И твой путь будет не так прост. Я верю в Венца, и верю, что он не стал бы за так приходить к тебе и говорить, чтобы дошел до гор. Что ты там делать будешь — дело не мое. А вот то, что он дал тебе райдал — это знак, что путь предстоит тот еще.

— Скажи, дед… Что за райдал такой? Какая-нибудь фея?

— О, отец Дэм… — протянул старик, стуча яйцом по столу. Подумав, я присоединился. — Райдал есть оружие великих воинов. Тот, кто имеет его в руке, сделает все, что в силах его. Кто их делает — не ведаю, знаю только, что они пришли к нам из хварровых земель. И сами хварры бесятся аки псы блохастые, когда видят райдал у человека. И еще — с райдалом воин непобедим. Правда, тот, что я видел, был почти как меч. И вот тут, — он показал пальцем на оголовье, — была цепь. На конце той цепи была клетка для монет. Ну, знаешь, просто прутья…

— Знаю, — перебил я. — Видел.

— А внутри клетки были амулеты. Пять штук, точно, стопкой сложены, но неразделимы. И воин бился, как волчок — крутится, крутится… То одного полоснет, то второго, то вдруг взмахнет этой клеткой на цепи — и оттуда молния или шар огненный!

— Магия? — удивился я. Конечно, в рукояти встраивали амулеты, накладывая на них разные чары, но атакующие? Одно неосторожное движение — и молния полетит в тебя. Так что смысла в этом нет, тем более на цепи, активация чар завязана на контакте руки и амулета.

— А то ж, магия, она самая, — продолжал дед, кивая. — Ну и цепь… Ай, не ведаю я всего, уж не обессудь.

— Да какое там, — отмахнулся я. — Спасибо за хлеб-соль, пора мне двигаться дальше.

Я было встал, но Сах придержал меня за рукав.

— Отец Дэм, не пойми неправильно… Но не лучше ли тебе отдохнуть у меня денька три? Сам видишь, пострелята бегают, глаз да глаз нужен, а у меня всего один. Родители у них, мой сын с невесткой, в город уехали, в Смут, товар сторговывать. Медом мы промышляем, видишь ли, да и птицу коптим. Аккурат через три дня должны вернуться. Я тебе в их комнате постелю, с меня стол и баня, каждый день. Я… — Старик замялся. — Я ведь тебя даже не поблагодарил за спасение внуков. Сгинули бы они — и мне жить незачем.

Я ненадолго задумался, но все же принял его предложение, поставив первым условием баню. Раз Создатель посылает мне испытания и награды, то грех отказываться и от того, и от другого.

* * *

Серые стены, поросшие желтой травой. Высокие зубцы с гнездами ворон. Не аистов, ибо город Грань всегда был прибежищем смерти. Хмурые люди, одетые в брони, ходят по улицам, дежурно переругиваясь. Голодные собаки, стонущие пьянчужки, потоки помоев — в Грани этого всегда было с избытком.

Четверо стражников лениво вскинули копья, когда по одной из двух дорог, с севера, показался скачущий отряд всадников. Пока они приближались, стража успела свистнуть дежурного мага, по комплекции ничем не отличавшегося от матерого головореза. Старший в отряде — плечистый воин с двумя саблями за спиной, — завидев обращенные к нему лица и копья, вскинул кулак, останавливая отряд. Всадники застыли двумя ровными шеренгами, залюбуешься — все кони пегие, все воины статные, предводитель на вороном и при усах. Лица и копья, взиравшие на него, были разной степени ухоженности, но это не помешало старшему из стражников строго спросить:

— Кто такие? Чего тут надо?

— До меня дошел слух, — начал усач, подмигивая остальным, — что в Грани есть все, что я могу пожелать. Что это великий город великих воинов, где лучшие пивные с лучшими девушками и интересными собеседниками. Говорят, даже оружейники тут получше эльфийских и гномьих мастеров…

Стражник еще больше приосанился, гордо глянув на сослуживцев. Мол, слава летит быстрее стрелы.

— Однако, — продолжил предводитель всадников. — Прибыв в Грань, я не стану в него входить, ибо стены, как я вижу, давно не орошал дождь, лишь поганые падальщики пачкают его своим дерьмом. Ваши копья не блестят, как должно; из-за стены не слышен детский смех или пение женщин; а интересных собеседников или подругу на ночь я среди вас не нахожу… Скажите мне, милейшие, что мне тут надобно?

Всадники поддержали своего предводителя тихими смешками, а стражник вмиг искривил лицо и отбросил всяческие любезности.

— А ну и ехал бы себе мимо, — сплюнул он. — Ходят тут всякие, потом дороги портятся, как после стада коров. Где вас подковывали, то бишь, лошадок ваших? В Тимшах? Так там и вас могли подковать, цены там кусачие, и люди оттуда едут злые, как мухоморов обкушавшися… Али ты, мужик, отродясь такой язва?

— Откуда я, тебе дела нет, — отрезал усач. Крутнул пальцами, и меж ними заиграла золотая монета. — Но если ты скажешь, в какой стороне Выжег, то будешь сегодня пить со своей сменой в лучшей забегаловке, какая только может быть в этой дыре, даю слово и закрепляю его делом. — Он вытянул вперед ладонь с лежащей на ней монетой, легонько стукнул по ней ногтем пальца другой руки, и золотой с тихим звоном исчез. — Ну что, по рукам?

— Выжег в трех днях пути пешем строго на юг, — подумав, ответил стражник. — Ты попадешь туда завтра, если не будешь сильно гнать, ведь ночевать тебе придется у Лихих холмов, а в сумерках их не одолеть. А вздумаешь обойти те холмы, так еще полдня потеряешь, но дорога ровная, дождей давно не было. В сам же Выжег не советую — места пустые, темные, непонятные…

— Ну что ж, раз ты такой непонятливый даже при виде городов, то желаю тебе, доблестный муж, вечером же прикоснуться к мудрости Венца-Создателя посредством грез и утром через похмельные молитвы о скорой смерти и избавления от головной боли, — напутственно произнес усач, навесом перекидывая стражу золотой. И скомандовал: — Вперед!

Кони с места рванули в галоп в ту сторону, куда указал стражник. Облако пыли еще долго висело там, где они проскакали, ибо прав был он — дождей в этих краях не было давно, как и прочей божьей благодати.

* * *

Орк был могуч. На его татуированной коже блестели капли пота, ибо он вот уже три часа напрягал неслабые мускулы, пытаясь порвать веревки. Зачарованная пенька порой туже стягивала запястья, заставляя его обиженно рычать и на время прекращать возню.

— И сколько он уже так? — тихо спросил Крат.

— Вечером поймали, — пробасил из-за спины Кубо. — У западных ворот. Пока вели, вывернулся, оглушил Брона, побежал к пристани и хотел нырнуть. Второй раз поймали уже в воде, сетью подцепили. Ничего не говорит, кроме как «надо идти, надо идти…»

— «Зов крови», — кивнул Крат. — Стоишь на месте — все болит. Идешь шагом, не бежишь — все болит. А уж если ляжешь..

— Что ты, бледный червяк, можешь знать о боли? — рыкнул орк, скаля зубы.

Кубо шагнул вперед, одной рукой подхватил немаленького орка и поставил его на ноги, после чего сбил на пол затрещиной и снова поднял.

— За меньшее оскорбление ранее вырывали язык, — укорил пленника телохранитель. Орк только сплюнул.

— Оскорбление, брыда, жахова… А ты, пес, только связанных можешь бить, как баба?

— Не ведись, друг, — посоветовал Крат. — Даже если решишь с ним выйти на кулачки, он убежит, как только развяжут. «Зов крови» — страшная вещь…

— Отпусти, — каркнул орк, почти умоляюще глядя на вожака. — Если знаешь, о чем говоришь… Отпусти, а то как жахе этто прафа пал..

Услышав отборный орочий мат, Кубо замахнулся было снова, но Крат его остановил.

— Я тебя отпущу. Но, — поспешно продолжил ночной вожак, видя, как встрепенулся пленник, — взамен ты мне кое-что пообещаешь.

— Своих сдавать не буду, — хмуро отрезал орк. — Не заставишь.

— И не собираюсь. Видишь ли, я в курсе того, что вы идете на людей. Почему сейчас и зачем вообще — вопросы интересные, но сейчас не до них.

— Сам бы хотел узнать… — проворчал орк. Его судьба в штурме города тоже была ясна — пошлют в первых рядах, как и Шеру.

— Передай послание полевому вождю. Ничего сложного. Скажи ему, что когда орки окружат Смут и будут готовить лестницы для стен, я буду ждать его для разговора. Пусть приходит один или с охраной. А сперва пусть пришлет тебя, чтобы обговорить все заранее. Если тебя не будет, то не будет и разговора… Мне не улыбается стать жертвой военной хитрости, когда на подстроенных переговорах вырезают всех военачальников.

— Орки никогда не опускались до такой подлости! — взревел пленный. — Мы бьемся честно!

— Орки никогда ранее не брали штурмом города, — возразил Крат. — А по моим данным, будет именно это. И никто на откуп не согласится. А теперь… Кубо, развяжи его, пусть бежит.

Телохранитель недоверчиво покосился на хозяина, но послушно вынул нож и полоснул по связывающим пленника веревкам. Тот какое-то время с кислой миной на лице разминал отекшие запястья, потом вдруг прыгнул мимо Крата к двери и пропал. Чуть позже до них донесся плеск воды.

— Все-таки ушел по воде, — резюмировал Крат. — Кубо, завтра пришли мага воды, если такие остались… Не найдешь — тогда с десяток ныряльщиков. Надо обшарить реку, может какие-то ходы или течения найдут…

* * *

Я сидел на берегу небольшого пруда, скрытого зарослями стройных тополей. Вокруг было необычайно тихо — ни пичуги криком, ни рыбы всплеском, ни звери рыком не беспокоили мое одиночество. Лишь ветер иногда игрался с листвой.

«Отец наш небесный, — молился я про себя. — Благодарю тебя за еще один день, проведенный под взором Твоим. По мере сил, не щадя ни себя, ни других, делаю я то, что ты заповедал. Прости за непонимание замыслов твоих, укажи путь непонятливому, защити от мыслей неправильных.»

— Отец Дэм! Отец Дэм! — прокричали два детских голоса. Я улыбнулся и открыл глаза. Сай и его сестра стояли неподалеку, не решаясь подойти ближе. — Отец Дэм! Деда вечерять зовет!

Я поднялся с земли, отряхивая одолженные у Саха штаны. Старик высоко ценил жизнь своих внуков и за избавление их от зверя готов был отдать мне все, что имел. Все я брать, разумеется, не стал, ограничившись двумя сменами одежды, холщовым сидором и пищей на три дня постоя и в дорогу.

— Отец Дэм, — обратился ко мне Сай, когда мы двинулись к деревне. — А зачем ты идешь так далеко?

— А как же иначе?

— Ну вот мы. Сидим на месте, пчел разводим, птиц разных, да и себя обуваем-одеваем. Нам хватает, — по-взрослому рассуждал мальчуган. — А что есть в дороге? Кроме драк и опасностей, может, разве что, сбитые ноги да стертый зад о седло…

— Так по тебе и ничего хорошего в дороге нет? — ухмыльнулся я. Ситуация сильно напоминала свиток «Описание беседы пророка Исы и глупого рыцаря», правда, в роли рыцаря был я, у которого смиренный монах спрашивал, «что же ты, богатырь такой, в дороге ищешь, чего не сыскал у родного дома?». Рыцарь же, помнится, пытался привить монаху понятия чести, благородства и тяги к приключениям. Заканчивалась же история тем, что рыцарь с монахом расплевались и каждый пошел своей дорогой, а рассказчик долго доказывал, что каждое создание идет по своему пути, и не прав тот, кто отговаривает других, ибо сие есть прямое сомнение в воле Его.

— Наверное есть, — ответил Сай. — Но дома лучше.

— Что же, Сай, всем дома сидеть?

— Не знаю, — пожал плечами он. — Мы с дедом так и сидим. А матушка с батей дважды в год на ярмарку ездят, товар сбывать, гостинцы покупать, да и муку обратно везут, у нас-то пшеница не растет… Но то ж не дорога, то надобность.

— Все ты правильно рассуждаешь, Сай, — одобрил я его. — Тогда я тебе вот что скажу. Видел, как пчелы работают?

— Конечно, — закивал мальчик. — Собирают мед и складывают в улей.

— Верно. И всегда в один и тот же, это их дом, там у них семья. Все, как должно. Но посмотри теперь на этот тополь. Под конец весны он цветет, отбрасывает семя, и оно летит вместе с пухом. Как думаешь, зачем?

— Чтобы прорасти в другом месте.

— Тоже правильно. А почему ветер уносит семя, а не бросает его тут же?

— Потому, что под взрослыми деревьями ему будет тесно. Так?

— Безусловно. Теперь давай вспомним про пчел. От них же большая польза? Большая, они дают мед. А какая от дерева может быть польза? Когда-нибудь оно вырастет и из него можно будет сделать стол и пару лавок. А теперь скажи мне, что для тебя полезнее — стол или мед на этом столе?

— Не знаю, — протянул Сай. — Наверное, мне и то, и то пригодится.

— Верно. А чей путь, на твой взгляд правильнее — дерева или пчел?

— Оба правильные! — воскликнула Сайка, доселе молчавшая.

— Верно, девочка, верно. Сай, как же ты собрался судить о правильности двух путей, польза от которых разная, но очевидная?

Мальчик долго чесал в затылке.

— Получается, — сказал он неуверенно, — что оба пути для чего-то нужны? Как бы ни были длинны?

— Совершенно верно. Вы живете здесь и делаете то, что приносит вам пользу. А какой-нибудь воин живет в другом городе и зарабатывает на жизнь охраной купеческих караванов. И пусть у него стертый зад о седло и мозолистые ноги, пусть он подставляется опасности и машет мечом, но и его дело нужное. Я же иду по воле Создателя, ведомый мыслью Его. И польза в моем пути тоже есть.

— Какая же?

— Об этом я лучше умолчу. Но путь, указанный Создателем, явно ведет не к славе или богатству, но к процветанию всего мира, не думаешь?

— Вам виднее, — согласился Сай. — Отец Дэм, а почему ты величаешь Венца Создателем? Ведь землю, воду, небо, людей и зверей сотворили давно, задолго до Его пришествия!

— Создателя зовут так не за это, — ответил я ему. — Он создал не нас, а веру в нашей душе. И тем самым Он создал нас такими, какие мы есть.

* * *

Смиренно откушав простого угощения, я собрался в дорогу. Деда уважил, отгостил, но долг все подталкивал в спину, не давая долго засиживаться. Я даже ни с кем из жителей деревни не успел познакомиться. Кто бы мне ни встретился, говорили «доброго дня, отче», и спешили дальше по своим делам. А чего им со мной лясы точить, урожай собран, пора обрабатывать да заготовки на зиму делать.

— Легких дорог тебе, отец Дэм, — пожелал мне Сах на прощанье, подкинув в числе прочих даров еще и кухонный ножик в ножнах, который я засунул в сапог. Несколько жителей, видимо, соседей, тоже вышли помахать ручкой и получить благословение.

— Спасибо вам, люди, за приют, — в свою очередь поклонился я. — И да пребудет с вами Венец во всех начинаниях.

После этих нехитрых слов, я взвалил сумку на плечо, поправил кинжал, взял в руки посох… Но не успел я сделать и первого шага в сторону тракта, как с дальней стороны деревни, куда я и направлялся, раздался топот и конское ржание. Удивившись — кому в таких местах нужно так спешить, чтобы загонять лошадей? — я присмотрелся вдаль, приложив ко лбу ладонь.

На улицу к дому старого Саха вылетел десяток всадников, одетых в одинаковую кожаную броню. У каждого за правым плечом торчала рукоять меча, а у предводителя аж две. Кони остановились, роняя пену, в двух шагах от меня.

— Как говорится, не ждали, — пробормотал я.

— Кто здесь старший? — прокричал всадник. — Нужно позаботиться о лошадях, да и в баньку бы неплохо сходить! Заплатим!

— Не серчай, воин, — поклонился дородный мужик из толпы, как я помнил, староста. — Да баня у нас общая, топится по субботам, а сейчас, вишь как, четверг. Овса насыплем, с собой еды дадим — и скачите себе далее.

— Кажется, я сказал: баню, — процедил всадник, горделиво глядя на старосту. — Не осерчает Создатель, кабы не в тот день люди помоются…

Тут я решил вмешаться. В другое время я бы и не стал возражать — ну подумаешь, баню лишний раз истопить, Венец на такое нарушение традиций внимания не обращает, а уж воинам да в походе и вовсе допущены разные послабления. Но то ли кинжал на бедре придал уверенности, то ли прошлая победа над гомлином, который раскидал бы этот десяток за пять ударов сердца, а может, важность моей миссии наполнила меня чувством справедливости…

— Остынь, воин, — посоветовал я ему кротко. — Да лошадей остуди. Не след нарушать обычаев тех, на чьей земле ты находишься. За деревней есть прохладный пруд с песчаной отмелью, там ты сможешь и лошадей выкупать, и сам помыться. Думаю, в мыле и полотенцах здешний люд тебе не откажет…

— А ты, монах, вообще молчи, — окрысился на меня он. — Ты по виду человек перехожий, ну так и иди, куда собирался…

— А не пойти ли тебе самому? — раздался голос старосты. Оказывается, он уже успел показать толпе какие-то знаки, после чего мальчишки шустро брызнули в разные стороны, а через пару мгновений со всех концов деревни спешили люди с вилами и рогатинами. — Мы народ мирный, видишь ли, но обижать нас никто не заповедовал. А потому — либо прими наше гостеприимство, либо ступай, не то вертеться твоей голове на этих вилах…

Всадники молча обнажили сабли. Предводитель аж затрясся.

— Как мало уважения к людям Ночного Вожака, — процедил он сквозь зубы. — И чем дальше от Смута, тем меньше. Мы не вольны вступать в перепалки с пейзанами, на нас возложена некая миссия, к слову, на благо людей, которые почему-то своим спасителям в лица вилами тычут.

— Да ты сам подумай, — сказал я миролюбиво, пытаясь воззвать к его разуму. — Залетел в деревню, с ходу требуешь, оружием угрожаешь… Откуда же им знать, что ты герой? Люди судят других по делам, а ты покамест только дерзишь. Сойди сперва с коня, да воздай дань уважения селянам… И не пейзане они, а жители приграничья, что по-соседству с лесом, где полно разных опасных тварей. И ничего, живут. Смири гордыню, покайся, представься, а после и разговоры чинить будем…

— Отче верно говорит, — поддержал меня староста. — Не по толку ты, воин, начал. Конь под тобой справный, да и люди, что за тобой, дурака не стали бы слушать. А только этого мало нам, ты у нас впервые, и кто ты таков — не ведаем… Тем более, вожака твоего.

Всадник за время разговора порой дергался рукой к сабле, а то просто хмурился, иногда даже кивал. Сложно не согласиться с разумными доводами. Но на последней фразе он вдруг снова взбеленился.

— Никто не может поносить славу Крата на-Вейса или сомневаться в его мудрости, — надменно сказал он. — Мне это оскорбительно. И если я простил дерзость какого-то пейзанина и неприкаянного монаха, то хулу на своего хозяина простить не вправе. Я вызываю на поединок любого из вас! До первой крови, здесь и сейчас. Одолеете — мы уедем молча. Нет — деревня будет слушаться меня, пока мы тут. Откажетесь — силой возьмем то, что захотим.

— Не по правде… — сказал было насупившийся староста, но я жестом остановил его. Райдал прямо таки дрожал от нетерпения пустить наглецу кровь. Монах я или нет, но люди снова были в опасности, да и волю Создателя, который свел наши пути с этим отрядом, я усматривал отчетливо и не собирался идти супротив.

— Раз уж Венцу угодно было, чтобы ты нашел здесь поединщика, то быть по сему, — проговорил я, скидывая наземь сидор с припасами и посох. — Слезай, коли пешего не боишься, да начнем.

— Ты? — сильно удивился предводитель. — С кинжалом против сабель? Ну что ж! Ты сказал, а люди слышали! Меня зовут Халмет, и я принимаю твой вызов!

Он шустро перекинул ногу через седло и вдруг, извернувшись в полете, нанес удар кованым сапогом, метя мне в лицо. Моя рука уже лежала на рукояти райдала, так что тело свело судорогой от резкого рывка, уводившего меня с линии атаки. Я прогнулся назад, отпрыгнул и вытянул клинок из ножен.

Халмет ощерился в улыбке, и его сабли со свистом покинули ножны. Он закрутил какую-то немыслимую круговерть лезвий вокруг себя — люди и лошади пугливо отпрянули от мелькавшей в воздухе стали. Мой кинжал покачнулся влево-вправо и почти без участия пальцев повернулся в обратный хват. Не знаю, кем был тот мастер, чьи приемы легки в основу чар на клинке, но он явно любил сражаться именно таким способом.

Вдруг кинжал вынудил меня сделать шаг вперед, прямо под вихрь сабель, словно самих летающих в воздухе. Я даже вспотеть от страха не успел, как мой правый локоть резко ударил куда-то вперед, после чего ноги сделали шаг назад, а райдал снова занял позицию обратного хвата от груди. За полетом выбитой сабли наблюдали все окружающие сильно вытаращенными глазами.

— Ах ты вот ты как! — возмутился мой противник, доставая из-за спины заточенное кольцо, кажется, называемое «чакрам». Обычно его метали, но Халмет решил прикрываться им как щитом, которым при случае можно и поранить.

Теперь стиль моего противника сменился на размашистые удары одной сабли и парирующие удары чакрама. Райдал решил «снизойти» до боя, хотя я был уверен, что он мог закончить бой за два удара сердца. Наверное решил, что непобедимый монах — это уж слишком. Вполне могу понять, ибо все книги о подобных героях всегда оканчивались одинаково: героя либо губила какая-нибудь напасть наподобие яда или несчастной любви, а то и находился супостат, превосходивший его мастерством. А мне такая слава была нужна как троллю канделябр.

Райдал со звоном отразил самый кончик сабли, мелькнувший у моего носа, от чего высеклись искры, а Халмет ударил уже снизу и добавил чакрамом с разворота. Нижний выпад был также молниеносно отражен, а рука, сжимавшая кольцо, перехвачена и безжалостно вывернута ладонью вверх, от чего чакрам выпал, звякнув по булыжникам мостовой. Халмет больше не возмущался, видимо, решив драться в полную силу, завертев одной саблей так, что упади с неба проливной дождь, вряд ли хоть одна капля коснулась бы его головы. Но мой кинжал был явно быстрее дождя — вновь обойдясь с моим нетренированным телом весьма жестоко, он вынудил меня закрутиться на месте то в одну сторону, то в другую, сокращая дистанцию, после чего сталь еще трижды звякнула, парируя удары, и все внезапно закончилось — моя левая рука сжимала правое запястье противника, а правая без затей влупила со всей мочи ему локтем в ухо. После чего я почти солидарно с райдлом сделал шаг назад, отпуская Халмета и как-то небрежно взмахнув клинком на уровне своей головы.

Народ вокруг только охнуть успел, пока шел весь бой, но теперь люди охнули во второй раз — по щеке всадника тянулась небольшая царапина, медленно пуская красные капли за воротник кожаной куртки. Кровь была пролита.

Халмет утерся, злобно посмотрев на свою ладонь. После подобрал свое упавшее имущество и выдохнул:

— Гуна пих жахез ватур эшш… Взять его!

Прочие всадники, помешкав, споро вытянули свои сабли, косясь на меня и жителей села. Последние вовсе не хотели стоять в стороне и ощерились рядом вил и рогатин.

— Охолонись! — крикнул староста. — Ты проиграл!

— Куда же смотрит ваш вожак, набирая себе людей, забывших о чести? — вступился я.

— Честь присуща лишь благородным, — фыркнул Халмет, оборачиваясь к своим подчиненным. — А вожака ты вновь оскорбил почем зря, и за это я лично отмерю тебе плетей. Взять его, я сказал!

Всадники уже тронули коней, а толпа подалась вперед, упирая черенки рогатин в землю на манер строя копейщиков, встречающих конницу. И где только научились, подивился я про себя, в растерянности соображая, как мне остановить кровопролитие. Встать что ли перед конным строем, да и пусть райдал порежет им сбрую? А они встанут потом и все равно полезут в драку, в которой пострадают и мирные жители!

— Да что за дурь на вас напала, — громко воскликнул я, становясь между ними. Биться не буду, но доля монаха — мир, и необходимо его нести всеми доступными способами, призывая в заступники Создателя. — Стойте! Вы, воины! Одобрит ли ваш Крат как-его-там, если услышит, что вы резали невинных селян? Вы, мирные жители! Закон приграничья суров, но вам ли судить за Венца?

Как-то неубедительно я начал, подумалось мне, наблюдая решительные лица с обеих сторон.

— Я говорю вам — стойте! — крикнул я, обращая пустые ладони к противостоящим сторонам. — Стойте, Создатель вашу душу!!!

Того, что произошло далее, не ожидал никто, даже я. Из мощеной дороги ударили два потока пыли, образуя стены, отделяющие меня от селян и всадников. Пыль взметнулась, воя и кружась на месте, пугая лошадей и оторопелых селян.

— Назад! — грозно скомандовал я, не подивившись ни на миг. Такие же чудеса случались со мной в битве с гомлином, правда, я мало обратил на них внимание, движимый желанием спасти детей. А теперь непонятная сила, сродни той, что зажигала на моей ладони Знак, сотрясала мое тело, выливаясь из рук, поднимая землю, плоть мира Его. Создатель мой, взмолился я, благодарю тебя за заступничество, и что не бросил слугу своего…

Всадники, включая Халмета, как один попадали на правое колено в каком-то непонятном мне воинском приветствии. Селяне же просто опустили свои инструменты, изумленно наблюдая за воинами и взбунтовавшейся землей. Увидев, что никто более в бой не рвется, я вытянул Силу назад, и пыль послушно опала, не оставив в воздухе даже запаха земли.

— Повинуемся, — хором молвили всадники.

* * *

— Прошу садиться.

Пятеро молодых людей крепкого телосложения в простой одежде послушно опустились на скамью перед Кубо.

— Вы все недавно окончили Академию Восьми Мечей, — продолжил подручный Ночного Вожака. — И теперь ищете применения своим знаниям. Не скрою, что работа эта не особо престижная, и вовсе уж не та, какой можно гордиться. Но за нее хорошо платят, дают крышу над головой, еду и мягкую постель. Поверьте, силой никто вас на ней не задержит, но один год вы должны отработать, после поступайте как Венец подскажет.

Пятеро молча внимали.

— В эти заведения ходит разный люд, движимый только жаждой до плотских утех — пива, еды и женской ласки. Много и тех, у кого чешутся кулаки. Таких вы должны будете выпроваживать до того, как они дадут волю своему бурному нраву. Или же разнимать уже дерущихся, но так, чтобы те уходили не в обиде и полностью за себя заплатив. Работать будете в припортовом районе, там хватает и заведений, и клиентуры… Заодно будете смотреть за хозяевами. Чтобы добросовестно вел свое дело, не обвешивал, не разбавлял, не обсчитывал. И главное — в конце каждого дня чтобы откладывал десятую часть выручки для Ночного вожака. Это плата за наше покровительство. Тот, кто платит, имеет право заниматься своим делом и быть уверенным в своей неприкосновенности.

Один из сидящих напротив хотел было что-то сказать, но передумал и закрыл рот. От Кубо это не укрылось.

— Мы не бандиты, — продолжал он. — Мы Ночная стража. Дневная подчиняется наместнику, патрулирует город, заведует земельными делами, ведет расследования, ну и так далее. А ночь — на то она и ночь, чтобы те дела, что делаются за длинный день, вершить быстро и незаметно. Коль скоро это уразумеете, вы поймете, что Крат на-Вейс добросовестно заботится о гражданах Смута, порой даже рьянее, чем Его милость Император о своих павлинах и садах. А он о них заботится лучше, чем о собственной жене, уж поверьте.

Молодые люди по-прежнему молчали, что Кубо расценил, как хороший знак.

— Вашим командиром будет Шосер Шутник, назначение получите у него. Он же вам объяснит, где вы будете спать, во что одеваться и кому докладывать. Понимаю, что не такой доблести вы ищете, но поверьте — воинскими уменьями надо уметь управлять в любой ситуации, а не только на поле боя. Сможете ли?

— Сможем, — кивнул один из молодых людей. — Вышибалы тоже могут подняться, были случаи.

— Намерон Безгрешный, помню такого, — согласился Кубо. — Действительно, он был вышибалой в одном из местных домов удовольствия, после стал лордом и теперь входит в городской совет. Все ты правильно говоришь. Ну а раз сами вы ученые, более учить вас не буду. Эй, Шос! Забирай пополнение.

Молодой мужчина, почти ровесник сидящим, шагнул из тени и кивком велел следовать за ним.

— Вот как делаются дела ночью, — раздался голос, и к Кубо подсел старик в дорогой мантии. — А мне требуется не менее месяца, чтобы собрать информацию о человеке и составить мнение о нем, а уж потом подпускать к делам. Доброй ночи, Кубо, бывший капитан городской стражи.

— И вам доброй ночи, лорд Васаладор, — кивнул Кубо, показав какой-то знак пробегающей мимо разносчице. Спустя несколько ударов сердца на столе появились кубки с вином и сладости. — Что привело вас в наши края?

— А что, по-твоему, лорд Городского Совета не может прогуляться по своей подотчетной территории? — усмехнулся старик, делая глоток из кубка.

— Просто так — не может, — ответил Кубо, тоже приложившись к вину. — Слишком уж мало у него свободного времени для праздных прогулок под луной.

— Твоя правда, бывший капитан.. — Васаладор пошарил пальцами в перстнях в тарелке со сладостями, выбрал несколько цукатов и отправил их в рот. — Время сегодня — товар наиболее редкий, его не купишь на рынке, не запрешь в сокровищнице… Помнишь, вы с моим племянником приходили в мой дом и принесли нехорошие вести?

— Что сказал совет? — напрягся Кубо. Ведь если Крата не воспримут всерьез, то это большой минус всей работе подручных ночного вожака.

— Совет не поверил, — огорченно вздохнул старик. — Не подумай, я достаточно опытен и не стал бы лепить вот так вот в лоб, но даже с распусканием слухов и нечаянными откровениями… В общем, меня подняли на смех. Я не хотел сообщать об этом Крату, сам знаешь, какая может быть реакция, но ты-то вполне разумен и зрел, и надеюсь, что сможешь донести это до него в надлежащей форме.

— Допустим, смогу… Но милорд… Что же нам в таком случае делать?

— С орками? Командующий всеми воинскими силами Смута — мой старый друг, он тоже не поддержал меня. Однако, кое-что мне сделать удалось. Дозоры вокруг города будут удвоены и укомплектованы магами. Молодыми, правда, и всего лишь стихийниками, но это все, что в моих силах. И как только дозоры заметят признаки приближения орды, тут же дадут знать.

— Дозоры разъезжаются только по дорогам и на расстояние четверти дневного перехода, — задумчиво проговорил Кубо. — Этого мало, милорд. Даже если город получит весть, никто просто не успеет организовать толковую защиту. Нужно открывать арсеналы, обучать ополчение, готовить камни и смолу, я уж не говорю о мобилизации деревень. Будут жертвы и много.

— Увы, — вздохнул Васаладор. — Пока мои успехи таковы. Я буду продвигать этот вопрос где только смогу, даже дойду до наместника, и пусть меня окончательно признают спятившим стариком. Но я, как и Крат, искренне пекусь о своем городе. Я служу народу, а не Империи.

— Последняя сказанная тобой фраза — девиз Ночных Волков, — хмыкнул Кубо.

— Знаю. И в эти дни она в точности повторяет мои мысли. Скажи об этом Крату. Не хочу, чтобы он считал меня жирующим лордом на костях нищеты, как он выражается.

— Я передам, милорд. Не сомневайтесь.

— Не думал, что выдам такую информацию ночным волкам… В городе примерно двести стражников, еще пятьдесят во дворце наместника. В дозоре восемьдесят, стражи стены и ворот — еще сорок. Если прибавить личные гвардии лордов, можно добрать до полутысячи. Магов всего около двадцати всего. Этого хватит, чтобы удержать город в осаде, пока не будет сформировано ополчение. Но…

— Но орки никогда не осаждали города, — продолжил Кубо. — Они сразу шли на штурм.

— Это так. Потому и надеяться теперь мы можем только на Крата и тебя.

И престарелый лорд, один из негласных хозяев города Смута, поспешил скрыться за дверью трактира, где обычно располагались ночные волки. Работы действительно предстояло немало.

* * *

— Монах, — без предисловий начал Халмет, прижимая чистую тряпицу к окровавленной щеке. — Только не думай, что мы кланялись тебе, как обладателю какого-нибудь легендарного оружия или героя дремучего пророчества. Вовсе нет.

Мы сидели в доме Саха, куда он сам нас гостеприимно позвал на ковшик-другой кваса. Прочих же Халмет отправил к тому самому пруду — согласно моей победе, воины в деревне не останутся, это в итоге признали все. А вот старший решил со мной о чем-то поговорить, из-за чего мой путь откладывался уже во второй раз.

— Наш вожак — Крат на-Вейс, — мудр не по годам и дальновиден настолько, что порой людям кажется, что он пророк. Если делать так, как он велит, пусть даже наперекор своим пониманиям, то рано или поздно будешь в выгрыше. Вот и заповедал он нам на своем пути с простаками разговоров не разводить, с недостойными быть острыми на язык, а с магами, буде таковы встретятся, быть почтительными и слушаться как маму родную. А поскольку ты гильдейский знак не носишь, посоха при тебе нет, да и пешем идешь, то и мнилось нам поперву, что ты монах из глухомани. А как пыль взметнулась, так и ясно все стало.

Я недоуменно уставился на него. Какой же я ему маг?

— Про райдал редко кто слышал, однако, я из их числа. Но райдал может быть у воина, а не у мага, а воин нам либо преграда, либо союзник. Посему и вышла такая оказия. Просить прощения не буду, а с объяснениями, пожалуй, все.

Он допил квас, жестом попросив у Саха принести еще один ковш.

— Не ведаю, куда ты держишь путь, но видно, что туда, откуда мы едем. И, что важно, оттуда, куда мы направляемся. Не подскажешь ли, отче, или как тебя именовать, как там далее по тракту?

— Не знаю с чего ты решил, что я магик. — Я покачал головой, на что Халмет непонимающе вскинул бровь. — Но я отец Дэм из приграничного монастыря, в последнее время свободно скитаюсь, выполняя волю Венца. Райдал же обрел в бараках у Выжега; подозрение есть, что подкинут сей чудный клинок Господом моим. От такого дара отказываться не стал, что помогло мне спасти двух детишек от зверя в лесу. Магичить же не умею, а что пыль взметнулась — то сила вышла из рук моих, Создателем туда вложенная…

— Уж не знаю, кто тебе ее туда вложил, — засмеялся мой собеседник. — А только это магия стихийная, самая что ни на есть. Поверь, насмотрелся я такой. Ну а раз ты считаешь ее от Венца, не буду спорить. Однако же подучись на досуге, отче, как силой этой управлять всячески — не ровен час, своих заденешь, — со смехом закончил он.

— Учту, спасибо за совет, — серьезно поблагодарил я. В самом деле, монах на то и монах, что в каждом событии усматривает прежде всего волю Господа, потому и смиренно принимает все, что Он ниспослал. И теперь же этот воин мне говорит, что надо развивать то, что даровано — значит, в послежизни я обрел нечто, чего не имел? Надо разобраться, когда останусь с собой наедине… — Что же касается пути, пройденного мной — Сах, подай какой ни есть пергамент, да перо. Я начерчу по памяти карту Выжега, каким он стал теперь. дорогу до него отсюда, и далее, там несколько деревень и застава. В сам Выжег не ходите, пусто там.

— Отчего же не ходить? — внезапно заволновался Халмет.

— А чего там делать? Руины и есть.

— Если я скажу тебе, что наш вожак нас туда и послал?

— Тогда объяснись подробнее. Зачем послал и кто посоветовал.

— Уж больно ты любопытлив для монаха… Но слушай, тайны особой и нет. Даже более — дело-то как раз по твоей части. Дошла до нашего вожака весть, что на прошлой седмице покинули город три человека, что были по уши в делах и долгах, да гоблин-недоросток. Вел их крепкий мужчина, на ауре имеющий следы жертвоприношений. Аккурат незадолго вошел в свои права Крат, и по его велению мы ворошили лихих людей, что прикрывались толстыми воротами от ночного и дневного законов. Беспечный горожанин не связал бы эти события, но наш вожак решил поберечься и выслал нас вослед. Ибо вышла эта группа в сторону Грани, где им делать точно нечего, город же для воинов только… Стало быть, в Выжег путь держали, где поживиться особо нечем, а вот злой силы в земле хватает.

— Вы решили сорвать обряд? — попробовал я угадать, заодно намекая на правду, раздумывая, не открыться ли перед Халметом, не поведать ли о скитаниях моих на прошлой неделе… Нет. Пока, пожалуй, не стоит.

— Да. Люди еще помнят, какое зло может причинить правильно составленная фигура, залитая кровью. Да и ты, монах, наверняка читал… Сам-то видел вряд ли, молод еще.

И вновь я смолчал о своем истинном возрасте. Не знает, и ладно, беды нет.

— Вот и прошу я тебя помочь, раз ты был там. Не видел ли кого? Не проводишь ли? Силой не поведу, но проводник нам нужен, все равно придется кого-то из местных брать.

— Что силой не поведешь — за то благодарствую, — позволил я себе отшутиться. — А только не найдешь ты своих ушельцев. Поди, зверье их растащило по кустам и теперь славно пирует. Видел я их, сталкивался. Прав был твой вожак, видать, и правда мудр.

Халмет напрягся, загорелся глазами, но не перебивал.

— Со мною пограничники были, — продолжал я. — Сцепились мы. Я… — И не открыться, и не соврать, не подменить правду ложью… Создатель, помоги! — Не воин я тогда был. Разошлись мы с пограничниками, так надо было, долг мой отличен от ихнего. Не знаю, чем у них дело кончилось, а только открылось мне, что один погранец уцелел, а из ушельцев не уцелел никто. Более не могу сказать.

— На все воля Венца, — согласился Халмет, слегка расслабляясь. И верно, не ждать теперь засады, не готовиться противостоять «изменившим обличье». — А только проверить я обязан. Не пойдешь с нами, значит? На дорогах неспокойно, а от стрелы и райдал вдругорядь не спасет.

— Ты уж прости… Нет. Своя дорога мне. А вот если встретимся потом на тракте, с радостью присоединюсь.

— Создатель знает, что за долг у тебя, — покачал головой тот. — Но не спорить же с тобой? На все ответом будет вера. Да будет так, иди, куда шел.

* * *

Гомлина падь — воистину место темного волшебства. Не злого, не черного, не замешаного на страхе и боли. Бард бы назвал это волшебством ночи, крестьянин бы лишний раз помолился и на всякий случай сплюнул, правитель посчитал бы меньшим злом… А тот, кто в одиночку пересечет Гомлину падь, будет всегда жить с этим волшебством в душе.

Даже если его душа и без того — сама ночь, расчерченная лишь печальными гитарными аккордами.

— Темный лес, ночной обидчик яркий облачных огней,

Слышен в чаще кашель спичек, виден серый круг камней,

Виден плащ из чьей-то шкуры, голова св седых кудрях,

Взгляд какой-то странный, бурый, тонет в розовых углях…

Говоривший и правда держал в руках спички — палочки, самую малость заряженные магией огня. Коснешься сухой коры — и тотчас вспыхнет огонь.

Круг камней тут тоже был, еще пару сотен лет назад устроенный кем-то заботливым. Гарут переложил гитару на плащ и всмотрелся в ночь. Там, за поваленным деревом, сидел мелкий гомлин, до ужаса боявшийся огня.

— На границе светотени ждет его, оскалив пасть,

Зверь, припавши на колени, принеся ночную власть.

Но пока боится света, как клинка боится враг,

Как серебряной монеты убоится вурдалак…

Гитара вновь заняла свое место у Гарута в руках, сыграла положенное и отправилась на плащ.

— Жаль, вина в схроне не было, — посетовал он. — А и так хорошо сидим, да?

Гомлин несогласно заворчал, но не ушел.

— С рассветом сам убежишь, — махнул Гарут рукой. Гитара, древнего вида и очень странной формы, снова легла под пальцы, как ластившийся зверек.

— Саламандры в искрах пляшут… И сейчес бы время сна —

Выпивает путник чашу серебристого вина,

Чтоб рука не уставала до утра кормить огонь,

Чтобы пламенем мелькала страх несущая ладонь…

Гомлин, казалось, окаменел, но было известно, что так он может пролежать довольно долго. И не заметишь — подумаешь, камень… Пока не развернется в когтистую тварь и не станет жевать все, что ни загребет.

— Что-то загрустили, да? Монаха бы сюда, он бы нарассказывал суеверий или притч. Хороший он человек, замордованный только своим же Создателем… — Гомлин молча выжидал. — Ну да ладно, доберется до Смута, ничего ему не сделается. Сун, брыда гун торн пиха-та-ажак!

Дерево, за которым пряталось чудище, вдруг заискрило, с громким треском разбрасывая вокруг то ли светлячков, то ли солнечные блики. Несколько попали в гомлина, и он, обиженно заревев, быстрым шагом скрылся в чаще.

— Завести бы такую зверушку себе, — пробормотал Гарут, уже засыпая. — В Рай-да-Лин Дал-Эш…

* * *

Осенний лес, что шел по обе стороны Имперского тракта, вновь радовал своей унылой угрюмостью, впрочем, не переставая быть прекрасный и гармоничным. Не раз и не два я останавливался, чтобы воздать хвалу Создателю за такие дивные виды.

Осанны из моих уст оглашали окрестности еще не раз. Попутно я выяснил, что могу двигаться достаточно быстро и без устали, даже ночью — нет, кошачьего зрения у меня не появилось, также не было способности летучей мыши видеть «на слух», однако, дорога — вот она, под ногами, колодцы — исправно появляются через полдня пути, а то и чаще, а сон мне вовсе и не требовался, как и привал. Тем не менее, я исправно воздавал должное стоянкам, обустроенным прежними путешественниками, иногда устраивая костры.

Но три дня я шел в полном одиночестве, порою поражаясь, как обескровила народ война. Разоренные селения не попадались, но угадывались за рощицами, в которые от тракта отходили накатанные дороги. Одна из деревень оказалась обитаемой, но не более, люди там жили… довольно дерганые.

— Иди себе далее восвояси, — ответствовал мне староста той деревни на вопрос о хлебе в дорогу и теплой постели, даже за плату. Сей староста подкреплял свою уверенность блестящим двуручником, на который опирался при разговоре. Видать, непростые тут места, неспокойные.

Делать было нечего, пришлось продолжить путь, напоследок незаслуженно благословив так и не открывшиеся ворота.

Неспокойность этих мест отразилась в неприятном событии, случившимся в тот же вечер. На дорогу выскочила зареванная девица в разорванном до колен платье и сорванным голосом попросила помощи.

— Дядя мой там… — причитала она. — Да детки у него… Упали в яму, выбраться не могут со вчера… Дядька ногу поломал… Малышей жалко, отче, помоги хоть чем, одной мне их не вытащить…

И доверчивый слуга Венца, не найдя в ее речах лжи, поудобнее перехватил посох и отправился в указанный овраг, где и схлопотал по затылку чем-то тяжелым, надолго распрощавшись с возможностью воспринимать этот мир.

* * *

Голоса продирались сквозь мои уши, как орочьи колесницы по болоту. Медленно, со скрипом, с большими потерями. Они попросту ввинчивались насильно, не интересуясь, хочу ли я их слышать.

— Сильно ты его, дядя Бар, — пеняла давешняя девица кому-то. — В голове вон вмятина… ай, уже нету. Магик что ли?

— Магик бы не попался, — со смешком отвечал ей мужской бас. — Да и не сильно я его. Померещилось тебе, Жейка. Крови нет и ладно. Хен, вяжи его и к остальным.

Мои руки стянуло что-то вроде веревки, тело неласково приподняли и совсем уж неласково опустили. Ноздрей коснулся сильный запах немытых тел. Глаза я решил пока не открывать, предполагая, что ничего хорошего все равно не увижу.

— Медальку надень, эй! — торопливо напомнил голос Жейки.

Шею стянула еще одна веревка, и тут же мышцы слегка повело судорогой. Я знал сие творение артефакторов, называемое «полон смертных», иначе называемое просто «плен». Оно подавляло все магические способности ровно на сутки, хотя могло бы и дольше, но маг более суток без силы не протянет. И что это означает? Видимо, меня пленили для перевозки именно в этот срок. К тому же, посчитали магом. Я-то, допустим, продержусь, ибо не маг, но кто эти «остальные»?

— Попить бы, — хрипло попросил юный голос с права от меня. — Жуль, гнида, плеснул бы…

— А я вот тебе за «гниду» плетей плесну! — сварливо отозвался кто-то невдалеке.

— Э, там, завязали жахальники, — прикрикнул Бар. — Крови вечером будет хоть залейся. И ты, Жуль, своим недругом займешься. А до этого держите себя в руках. Тебя, Рос, это тоже касается. Сила есть, ума не надо…

— Да понял я, понял… — виновато сказал некто с другой стороны басом еще гуще, чем у «дяди».

Я все же рискнул приоткрыть глаза. Тут же увидел довольно много. Чье-то бессознательное, но живое, тело прямо передо мной. Мужчина, лет сорок-сорок пять, голый, со следами побоев. Молодой парень, почти мальчик, сидящий на коленях напротив. Руки его были жестко связаны и не раз — у запястьев, у локтей, и даже между пальцев была пропущена тугая бечева. Синяков на нем было еще больше, но взгляд горел ненавистью. К слову, находились мы в клетке-повозке, которая ехала, окруженная всадниками. Девица, заманившая меня, как раз заглянула в клетку с седла, ткнула меня древком копья и присвистнула.

— А монах-то живой! Вишь, глазами лупает!

— Ну и добро, — пробурчал Бар. — Отвянь от клетки и едь на своем месте. До вечера еще часа четыре, а мы задержались и так. А все из-за увальня этого…

— Да сказано же, не рассчитал, — виновато прогудел Рос.

— Я тебе сам не рассчитаю щас…

В то время, пока между всадниками шла перепалка, парень чуть двинулся в мою сторону и подмигнул.

— Эй, мужик, то есть, монах, ты как тут оказался?

— Где — тут? — не понял я. — А, тут… По голове сзади дали.

— Бывает, — сочувственно произнес он, все еще ухмыляясь. — А чего ты за Жейкой-то побежал? Ее увидишь — сразу поймешь, что брыда первостатейная… Или ты думал — фея?

— А что ты знаешь о феях? — мигом насторожился я. Еще с детства меня вдохновила книга «Фея и монах», где первые описывались как наипрекраснейшие создания, после чего всю жизнь мечтал их увидеть. Увы, мой спутник меня разочаровал.

— Да то же, что и все… То есть, ничего. Но эта девка точно не из них.

— А из кого тогда?

— Дак, — пожал он плечами. — Про ритуал Копийну слышал?

Я выругался как умел.

— Вижу, что слышал, — невозмутимо продолжал мой собеседник. — Пять человек, три жертвы. Усекаешь?

— Боже милостливый, опять…

— Даже «опять»? Ну, если Венец нас обоих к себе призовет, расскажешь. Я — Читак, — запоздало представился он.

— Отец Дэм.

— Я сказал — заткнулись! — Голос Бара оборвал наш обмен любезностями.

Далее ехали молча еще часа два, за которые мои руки, на удивление, даже не затекли, а сидеть на грязном полу оказалось довольно комфортно. Чего не скажешь о Читаке — руки его посинели полностью, правую ногу все чаще сводило судорогой, глаза иногда закрывались. Заметив это, Жейка что-то сказала дяде, а тот объявил привал.

На привале пленников напоили и дали пройтись. Третий наш сосед так и не пришел в себя, а вот Читак расхаживался долго, с оханиями и проклятиями. Я же ничего такого не чувствовал, но для вида тоже поохал. После нас вернули в клетку и заперли.

Я пытался понять, что же я чувствую и как действовать дальше. Без райдала и божественной силы я бесполезен. Больше заботила не проблема выжить, а во второй раз прервать ритуал. Все же, монах я больше, чем что либо другое. Также беспокоило то, что Копийну приносят жертвы все, кому не лень. Что именно сподвигло эту группу людей на получение силы демона — неизвестно, да и не решит это ничего. По виду они бывшие наемники или солдаты, а такие редко меняют свой род деятельности на землепашца или охотника, им подавай сражения и добычу.

Освободиться стало не просто навязчивой мыслью, а целым планом, правда, пока с огромными прорехами. Взять хотя бы руки… Покрутив ими, выяснил, что это не больно(благодарю тебя, Создатель, за новое тело!), но ограничивает… Даже скривился от досады. Один из надсмотрщиков, кажется, Рос, здоровяк со следами насильственного лишения интеллекта на лице, увидел мои потуги и заржал, ткнув меня древком короткого копья. Плечо, вопреки ожиданиям, не отозвалось на удар болью, добавив мне размышлений. Что если с силой потянуть руки в стороны, раз уж мне не больно?

Бечевка была обычной, без пропитки зельями и чар, но вела себя вреднее некуда. В отчаянии я опустил руки, призывая в помощь Венца. Для разнообразия, чуда не случилось. Читак, видя мои метания, искривил рот в улыбке.

— Э, гля, — воскликнул один из сектантов, не помню имени. — Ножик. Чудной какой-то. Чего это монах его на заднице таскал?

— Отче, — еле слышно шепнул Читак. — Если дотянешься, то резани мои веревки чем-нибудь. Ты не боец, а я их завалить могу, хоть парочку. Или Жейку бы, она меня тоже сюда заманила, дрянь… Тебя потом вызволю, попробуем сбежать…

— Окстись, куда ты сбежишь, — вздохнул я. — Да и руки мои связаны крепче некуда… — После этих моих слов прямо на глазах у Читака веревка просто соскользнула с моих запястий, словно пройдя насквозь. От удивления Читак даже сел, а я стал лихорадочно соображать.

— Это что за шуточки? — возмутился чей-то голос позади меня. Видимо, приметили.

Читак весело и злобно улыбнулся, когда я, достав из сапога(вот же олухи, даже обыскать нормально не смогли) нож, подаренный Сахом, полоснул ему промеж рук. А толку-то, мрачно подумал я, затекшими руками много не навоюешь… Однако, юнец меня удивил. Шустро отняв у меня лезвие, он освободил свои ноги и прямо из сидячего положения взвился змеей в подходящему на шум то ли Хену, то ли Жулю.

Тот лишь успел булькнуть разрезанным кадыком, падая со мною рядом. Читак же, продолжая улыбаться, толкнул его ногой, и тот упал возле меня, уронив райдал у моей ноги. Ладонь словно сама сомкнулась на рукояти.

— Дядька, бей их! — истерично завизжала Жейка, хватая копьецо с седла, другой рукой зажигая какой-то атакующий амулет. Бар уже подбегал, занося дубину над головой.

В то же время Читак подрезал бедро второму, но его отшвырнул громила Рос, доставая свое оружие — два длинных ножа. И тут райдал решил, что пора вмешаться — из моих пальцев он выпорхнул, как сойка из гнезда, и вонзился Бару в глаз, аж рукоять почти полностью скрылась. Я остался стоять с вытянутой рукой, недоумевая от такой проигрышной тактики, но тут кинжал вернулся и больно ударил меня по пальцам. Именно так. Вернулся САМ, выдернувшись из черепа Бара, и отбив на брыда-пих пальцы, хотя я не чувствовал боли даже от тонких веревок на запястьях… Да и как они соскользнули, надо еще разобраться. Само собой, райдал тут же перешел в обратный хват, заставив одновременно убрать левую ногу назад. Туда, где была моя ступня, тут же воткнулось жало копья, а Жейка яростно заверещала, осознавая, что половина их поганого отряда уже не живет. Сверкнув амулетом, она бросила в меня какую-то цепь огоньков, видимо, взрыв-шаров или испепелителей, но волей райдала я поднял левую руку и моя ряса попросту поглотила заклинание! Воистину полон чудес твой мир, Венец!

Читак прикончил еще одного и уже бился с Росом, успевая лишь уворачиваться, не имея возможности ничего ему противопоставить. Девица, оправившись от шока, выхватила свой нож и бросилась на меня, словно кошка, одновременно пинаясь и размахивая левой рукой с острыми ногтями. Райдал никак не оценил ее порыва, вынудив меня поднять ногу и встретить ее прыжок ударом, дробящим грудную клетку. Жейка «хекнула» и опала наземь, а мой кинжал, выворачивая мне руку за спину, полоснул Роса по заднице. Тот заревел клейменым быком, развернулся и тут же получил от Читака лезвие в шею. Обливаясь кровью, громила упал.

— Вот же ажак гун ватур, — сплюнул сквозь улыбку парень. Поднял ладонь — с нее падали крупные капли крови. — Ножик твой, монах, совсем для боя не годится. Воткнул и сам порезался. Рука соскользнула.

— Да я и брал-то его каравай пластать, — ответствовал я, отрезая у девицы кусок подола почище, чтобы перевязать его рану. — Пластать сектантов у меня другое есть…

— Да, кстати! — воскликнул Читак, радостно скалясь. — Что за пляски ты тут устроил? Я двоих положил, а ты успел троих! Ну ладно, последнего мы вместе разделали, но как монах так может?.. — Он помахал в воздухе руками, показывая что-то невыразимое.

— Все в руке Венца… Что тебя так веселит? С начала привала улыбаешься… — ответил я, перехватывая его ладонь и пытаясь наложить повязку. Странно, но ткань соскальзывала с его руки. Подумав, что виной этому мой «давящий» амулет, сорвал его и попытался вновь — с тем же результатом.

— Погоди, — серьезно сказал Читок, не переставая улыбаться. Даже жутко как-то стало. Затем юнец прикоснулся к своему давящему амулету и… раскрыл его.

Такого я еще не встречал. Медная бляшка оказалась полой. Внутри обнаружился золотой кругляш с какими-то узорами. Кругляш был разделен на четыре части незримой границей, за которую узоры не заходили. Приглядевшись, я узнал несколько эльфийских рун и даже по одной пусковой в каждом секторе… Амулет? Такой тонкой работы?

— Амулет, — подтвердил Читок. Прикоснулся к паре точек на вязи — и его лицо поплыло, словно ветер на воду подул.

Передо мной стоял кучерявый мужчина того же роста, чуть постарше и при бороде. Одет он был в кольчугу и легкие кожаные доспехи всадника, но без шлема. Новый Читок был бос, но на руках его были кожаные полурукавицы, предназначенные для того, чтобы руки не стирались о поводья. Одну из них и прорезало ножом. Стало ясно, почему я не мог его перевязать — личина показывала голую кожу.

— Вот теперь вяжи, — скомандовал он, скидывая рукавицу.

— К чему это все? — поинтересовался я, обматывая ему ладонь.

— Это? О, фееричное зрелище было, да? Охотник я, охотник из Грани. Охочусь на все, за что объявлена награда в Грани и окрест, ну, на то он и построен на границе с лихими местами… — Он поднял замотанную кисть, подвигал пальцами и удовлетворенно кивнул. — А за сектантов дают полтинник золотом, если плеть тлена принесешь — еще сотню. У этих плети не было, но и то хлеб. Конкуренция, монах, знаешь какая у нас… Вот и приходится себя живцом подставлять. Вычислил я их, когда они второго мужичка себе нашли, пьянчужку из села. А тот возьми и сдохни. Удар у Роса сильный, что ни говори… Был. Как его Бар тогда распекал, мату было — шишки с деревьев падали. Ну я на звук и завернул. Амулетик был у меня, хитро спрятанный… Перекинулся я и под ноги им выкатился с куста. Мол, помогите-спасите, меня поймали сектанты, да сбежал, ошейник снимите, добрые господа… У Жейки тогда чуть женское счастье не случилось, прочие тоже радовались. Ну и закинули меня, «наивного», в клетку. Думал, вырвусь на привале, дам им по головам — связали-то меня аккурат по стальным наручам. Да только Рос проворнее был, сбил меня наземь, под дых дал и связал еще дважды. И то не беда была — как бы они начали свой ритуал поганый творить, снова бы вырвался и посек бы всех.

— Лицедей, — восхищенно покачал я головой.

— А то, — подмигнул Читак, принимая похвалу. — Вот только амулетик что-то заклинило, личина лыбилась постоянно… Добрый амулет, дядя смастерил. Ну что, отче, давай-ка поедим. Со вчера таскаюсь с этими гнилыми людишками, даже воды во рту не было. Да и сапоги надо себе подобрать, свои-то я скинул для правдоподобности. Где-то у них тут припасы были…

— Ты как хочешь, а я не могу, — отрезал я, обозревая трупы. — Не место, да и дело закончить бы…

— Вот это ты правильно подметил, — согласился он. Достал нож и покосился на меня. — Отошел бы ты, отче…

— С чего бы это?

— А ну как харч начнешь метать?

— Так ты головы им резать собрался? — ужаснулся я. — Будешь градоправителю предъявлять за награду?

— Да не, — отмахнулся охотник. — Не головы. Пальцы. У них на левом мизинце после посвящения Копийну вязь такая рисуется, наколка по-нашему. Татуировка — по-вашему. Их и надо предъявлять. А чтобы все по-честному было, их принимает в управе маг, который и определит, жив ли был супостат в момент усекновения…

— Делай, — отмахнулся я. В самом деле, не лишать же охотника законной добычи, да еще и из числа «гнилых».

Отойдя в сторону, я услышал тихий стон и вернулся. Жейка была еще жива и лежала, пуская кровавые пузыри. Видимо, я вогнал ей ребра в легкие… Брр, тяжелая смерть.

— Добей, отче, — прохрипела девица. — Прикопай, не дай зверю надругаться… Молю…

— Спи с миром, — ответил я, осеняя ее Знаком. Она скривилась как от уксуса. Ну да, не по нраву «гнилым» сила Его. — И варись в Сатановой утробе.

— Чтоб тебя, — выплюнула Жейка и затихла. Заледеневшие глаза отражали чистое небо.

— Все правильно, отец Дэм, все правильно, — ободряюще похлопал меня по плечу Читок, подходя сзади. — И жила дурой бешеной, к плохой компании прибилась, силы захотела неземной. Да и сдохла с проклятьем на губах.

— Но ведь могла бы жить мирно, — тихо сказал я, переживая потрясение от вида смерти.

— Эта — уже не могла. Не знаю, что за судьба у нее тяжелая, неспроста же к Копийну за силой идут. Но свалить свои обиды на других и идти мстить — не по-людски.

— Твоя правда, — кивнул я. Не зря же таких «гнилыми» прозвали. — А что с тем, кто в клетке лежал? Тоже твой морок?

— Этот? Не морок. Вопил он сильно, вот Жейка ему макового вара и влила, спит теперь. Развяжем, да и пусть идет себе.

— Разумно, — согласился я. Селения тут были вроде недалеко.

— И еще, отче… Пойдем вместе до Грани? Драться ты, как я погляжу, вовсе не дурак — авось каких еще людей встретим, за кого награда объявлена?

— Пойдем. Но только знаешь, жадность — смертный грех, который…

* * *

— Спокойных и светлых ночей, лорд-капитан Эртавес, — приветствовал входящего к нему в кабинет седого воина лорд Васаладор.

— И тебе долгой жизни, старый друг, — вернул приветствие капитан. — Что слышно в городе?

— Ужель у меня ты спрашиваешь? — деланно удивился старик, разливая вино. — По статусу я должен требовать у тебя отчет… Ну да ладно, вести и правда есть. Как помнишь, на недавнем Совете Старших я выступил с намеком на орочьи набеги…

— Они нас не беспокоят, — отрезал Эртавес. — Несколько отрядов ничего не противопоставят городскому гарнизону.

— Однако, чернь беспокоится, — вроде как задумчиво продолжал лорд. — И слухи, ею разносимые, вполне могут всколыхнуть граждан.

— Такому не бывать. Маги…

— Насколько я помню, у орков и свои маги есть.

— Орки? — фыркнул капитан. — У ихних шаманов есть лишь два заклинания. «Сдых» — убивает одного человека, и «Большой Сдых» — убивает несколько, в зависимости от силы шамана или принесенных жертв. Все!

— А не думал ли ты, что слишком уж организованно и с умом эти якобы полуразумные твари начали свои поползновения? Опять же, этот «Зов Крови»… А ведь к ним ушли немало тех полукровок и смесков, что жили в Смуте. Они, знаешь ли, обязательно поведают, что ты ешь на завтрак и где гуляешь с женой по вечерам, не говоря уж о том, сколько тайных ходов ведет в город и какова толщина стен.

— Орки не пройдут! — запальчиво пообещал Эртавес, встопорщив седые усы.

— А на кого ты надеешься, объясни мне? На свою стражу? Стража разобщена, учения не проводились давно, твои люди обросли жиром, а у третьей их части еще не вырос пушок на бороде. Не спорь! Я регулярно читаю донесения своих прознатчиков. Личная охрана лордов? Ополчение? Выбросить команду пьяных матросов из города, задавив числом — это им по силу, но биться на стене? В строю? Умирать во имя Империи?

— Мои солдаты не такие, — обиженно ответил капитан, отводя взгляд в сторону.

— Такие. Если сравнивать, то у Ночного вожака люди куда сноровистее.

— Так он тоже вступится! — воспрянул духом капитан. — Его люди войдут в ополчение и тогда мы им — ух!

— Послушал бы тебя Ночной вожак, — рассмеялся лорд. — Как лихо ты распоряжаешься его парнями, которых он с таким трудом собирал и растил. Нет, я уверен, что он не пойдет под твое начало, даже ценой защиты города. Они скорее будут драться отдельно, и, на мой взгляд, составят основные силы реального сопротивления Смута.

— Ну как-то… Не знаю… Наш город силен… — попробовал высказаться Эртавес, но махнул рукой. — Что ты предлагаешь? Ты ведь не для насмешек меня позвал?

— Не для них… Все, что может сейчас город — собирать ополчение. Все боеспособные горожане должны иметь дома луки, арбалеты, копья и мечи. Маги должны запасаться амулетами-накопителями и делать амулеты на защиту и нападение. Неважно, какие заклятья, главное чтобы амулетов было много. На стенах должен быть запас камней и прочего. Проверить все ворота и мосты. Наделать стрел и дротиков.

— Да где ж я столько денег на все это возьму? — возмутился капитан. — За бесплатно никто работать-то не согласится!

— У тебя есть фонд в магистрате под это дело. С казначеем я поговорю, он должен мне услугу.

— А Совет?

— Он не поддержит тебя, согласен… Но двоих можно купить, это я беру на себя. Еще одного попробую уговорить, он мне дальний родственник по отцу.

— Ты, я, двоих купить, одного уболтать, — прикинул на пальцах капитан. — Остается еще пятеро. А нужно согласие восьми.

— Я думаю, что деятельности прочих троих хватит, чтобы прикрыть наши приготовления. А через месяц война все спишет. Уже на следующей неделе все должно быть готово, орки будут у стен через десять дней.

— Война все спишет, — вздохнул лорд-капитан. — Звучит как при Гратуанне, в Черную войну… Не приведи Венец, повторится…

— Полно тебе заранее горевать, — со смешком укорил его Васаладор. — Гратуанн давно мертв, как и твари его, нам лишь предстоит схватиться с орочьей ордой…

* * *

Бульк. Бульк. Бульк.

Гарут очнулся впервые в жизни в таком странном и экзотичном положении. Лапа небольшого гомлина, цепко ухватив его за волосы, с завидно четким ритмом макала многострадальную голову великого убийцы в несовсем чистую, но глубокую лужу.

— Бульк, эй, хорош… Шшш… Бульк, хватит, говорю… Бульк, стооой! Пррфрр! Прерэ этто жаха-пих-торн — брыздыц… Лапы убрал, нахата жах тебя! Фух, все.

Гомлин послушно отпустил голову некроманта, отступив на пару шагов и сев задом прямо на землю. На удивление, данная особь не проявляла никакой враждебности, лишь легкую заинтересованность.

Гарут же, не обращая внимания на зверя, который в сидячем положении был чуть выше него, мучительно вспоминал события, случившиеся накануне. Память, ехидно улыбаясь и мерзко хихикая, подсовывала ему одну сцену за другой. Сидя у костра и ностальгируя по выпивке, некогда великий маг-генерал решил, что хватит с него, всемогущего, таких жестоких мучений, и необходимо эту выпивку откуда-то просто материализовать. Сказано — сделано. Проведя немало времени за расчетами, в лучах уже заходящего солнца обрядовым кинжалом он вычертил ритуальную звезду на тринадцать лучей, после чего поставил в центр походный котелок из-под съеденной ранее грибной похлебки. Магия тлена, накопившаяся в первой, четвертом и одиннадцатом лучах, вступила в действие первой, покрыв котелок черным мхом и заставив остатки пищи пузыриться и плесневеть. Магия жизни, исходившая от седьмого, девятого, десятого и двенадцатого лучей, влила живительную силу в получившийся компот, отчего тот стал на редкость вонючим и цветущим, почему-то, полынью. Магия воды, льющаяся из второго, пятого и восьмого луча, закрутила водоворот, поглотив и растворив в себе получившееся нечто. А Магия земли, всосав в третий и шестой лучи эту субстанцию, отфильтровала ее, придала требуемый образ и, через тринадцатый луч с руной «Сун» накапала веселой струйкой в уже пустой котелок чистейшего зеленого гномояда.

Следующие день с ночью Гарут предавался вульгарному распитию наикрепчайшего самогона, отведав который, самый крепкий гном будет изрыгать пламя, подобно дракону, серый тролль побледнеет и побежит заливать выпитое водой из ближайшего болота, а любой демон наверняка придумает проклятие пострашнее для тех, кто еще раз осмелится приготовить этот адский напиток. Тем не менее, Гарут держался до последнего. Также он смог припомнить, что этот гомлин, озверев от голода, кинулся на него как только погас костер, но некромант ловко поймал его на болевой прием и шкваркнул об дерево… вот, кстати, оно и лежит. Гомлин же, воя от боли, которой их племя вообще-то никогда не испытывало, системой взрыкиваний и урчаний поведал пьяному в зюзю магу о том, что в лесу кончается пища, люди попадаются только в доспехах или с копьями, олени вымерли, зайцы убегают, а медведи уже давно сдали свои позиции, так что малины в Гомлиной пяди хоть уешься, но гомлины ее не едят, а топчут, после чего валяются в получившемся месиве. Месиво легко впитывается в гомлинскую шкуру, вступая в реакцию с потом, после чего неделю бродит, источая пьяный дух, который неслабо бьет самим гомлинам по мозгам. Так они и ходят, словно деревом прибитые, пока дожди не смоют малиновый жмых, оставляя чистого, но голодного гомлина, мучавшегося жестким похмельем.

Влив в несчастное животное остатки гномояда, Гарут решил не заморачиваться и завести себе ручного гомлина прямо сейчас. И вновь, сказано — сделано. Разведя костер по новой и добыв из него горящую головню, маг начал чертить на шкуре гомлина какие-то руны, как оказалось позже, образующие обряд «малого подчинения». Чудище не возражало, а только слегка покачивалось, сидя на плаще некроманта и нарыкивая себе под нос какую-то песенку. Во исполнение этого привязывающего заклятья, то есть пункта «заботиться о хозяине, не нанося ему вреда, а то вона какая здоровая орясина, как бы чего мне не поломал», гомлин и отрезвлял мага доступным ему способом, не испытывая никаких противоречий. Даже гномояд не оказал никаких фатальных воздействий, разве что спал гомлин не два часа, как обычно, а все два с четвертью.

— Вот тебе, бабушка, и ярмарка с бубликами, — вздохнул Гарут. — Ладно, все могло быть хуже… Слышь, скотина, пойдем на охоту, мяса добудем. На покушать и меня пробило… И надо тебя как-нибудь обозвать, ну там, Корын, что ли…

— Рын, — согласился гомлин, вставая и изображая готовность подчиняться, чуть ли не отдавая воинскую честь.

— Пусть будет Рын… Так, это что еще такое? Ты идешь за мной, а не впереди! Не нужны мне раздавленные олени…

* * *

Сонного пленника мы в четыре руки сгрузили на землю, подстелив под него чью-то куртку — отоспится и пусть себе идет. Читак легко разломал клетку и забросил все лишнее в кусты, оставив некое подобие телеги. Смирный коняга при этом флегматично жевал листья придорожных кустиков, безропотно восприняв смену хозяев. Устроившись на козлах, мой новый знакомец приглашающе похлопал рядом с собой, чем я не преминул воспользоваться.

За что я люблю этот край, так это за дороги. Древние маги проредили леса заклинанием, название которого терялось в веках, то ли «Керосинус», то ли «Вхерачинус». В итоге, по всем густым и протяженным лесам протянулись плотно укатанные дороги, на которых ничего не росло, которые были слабо подвержены размоканию даже в сезон дождей. Гномы внесли свою лепту, покрыв наиболее важные тракты и торговые пути плотно подогнанными камнями, обожженными в горне. Кажется, выражение «на века» должно выглядеть как эти дороги.

Читак болтал без умолку, пересказывая самые сомнительные сплетни, обходя тему своей профессии, но я и не настаивал. Мало ли какие профессии есть на свете, все они угодны Венцу, у всех свои особенности. Пару раз охотник за головами бросал взгляды на мой кинжал, но пристально не приглядывался. Драчливый дикий монах для него был одной из многих диковинок, встречающихся на свете. С моей же стороны, никаких поползновений в сторону его приверженности к религии не было — Создатель не одобряет тех, кого уговорили в веру, уподобляя их скудоумному скоту, что пришел ведомый стадом и пастухом, чей разум недалеко от этого скота ушел, отупев от монотонной и непыльной работы. Венцу угодны лишь те, кто пришел к нему со всей открытой душой. И той душой напоят они Его после смерти…

Вот Грешный, сам уже начинаю говорить как Гарут!..

— …и жила в этом селе девица, красоты небесной, хоть статуи с нее лепи, — продолжал Читак тем временем уже неизвестно какую по счету историю. — А я жил в соседнем, но узнал о ней только на ярмарке, в Грани. Поглазел, помечтал, да забыл. А сходил рыбу поудить, увидел на соседнем берегу, как она белье стирает. Да стирает, знаешь, словно кружева на перине расправляет. Ну, те, что богачи стелят… Покрывала, во! Взбрыкнуло сердце высоко, да там и осталось, затрепетало, спать не могу, наутро к батьке — засылай, мол, сватов! Откуда ж ему знать, что между нами не обговорено ничего, даже не знает она обо мне. Жениха, правда, у ней и не было отродясь, но вокруг нее и так ухажеров вилось как мошкары… И вот, стоим мы, такие красивые, мои родичи все, впереди я в лучшей своей рубахе, а напротив — она с подружками хабалистыми, да мамка ее с полотенцем. Сказали мы им все, что в таких случаях положено, мол, ваш цветок, наш садовник, позвольте до конца дней быть ей опорой, вместе состариться, ну и так далее. Подружки на смех подняли, говорят, от садовника удобрениями прет, пусть по ветру стоит… Сама же зазноба только губы кривила, низковато я ползаю, мол, у ней почище были сваты. Мамка нас полотенцем тем со двора и погнала. Тогда я ударил оземь кулаком, аж кости в пальцах треснули, и сказал ей, в глаза глядя — Карай ю-тур!

Я очнулся от дум и прислушался.

— Ну, если не знаешь, обычай старинный такой. Дословно — «кулак в пол». Признаю тебя повелителем моим, как переводили писцы, охочие до длинных описаний.

— И если кровь при этом льется, то не найти серьезнее слов, — процитировал я. — «Книга гнева», в которой перечислены все казни, наказания, обряды и клятвы на крови. Откуда ты знаешь эти строки, читал где?

— Так известно, у монаха нашего, в Черунах, где я тогда жил… Библиотека была у него небольшая, но вдруг я воспылал к печатному и писаному слову. Там и вычитал про большие города, соблазнился мечтами чужими, бросил все, хотел что-то кому-то доказать. Да и не жалею.

Он вдруг надолго замолчал, погрузившись в тяжелые воспоминания.

— Так что, — подтолкнул я его. — Красавица та отказала?

— Известно, отказала, да как! — горестно воскликнул охотник. — Плюнула да губы поджала. Где же мне было оставаться в селе после этого…

— Жестоко, — осудил я. — Сами ее соседи не взроптали ли? Не по чести…

— А не знаю я, — махнул он рукой. — Да и вряд ли. Что сосед, которого видишь каждый день и помогаешь как другу. А что пацан с пушком под носом с соседнего берега, считай, варвар. Не чета…

— Ну и не тужи, — сказал я. — Раз она такая пава, то и жизнь с ней была бы сплошь восхваление. Ей бы дочкой баронской родиться.

— Тут не в рождении дело, — возразил Читак, неожиданно серьезно. — Задурили ей голову. С детства твердили — умница, красавица… А мне же — дурачок, неумеха. Вот и стремился я быть умнее и проворнее. Ей же стремиться незачем было.

Мне тут же вспомнился Гарут Убийца. Небось, тоже была у него история с Ольяной, о которой мы не всё знаем. Пришел, наверняка, стукнул кулаком по крыльцу… да и скинули его со смехом с того крыльца. Тут любой озлобится. Сатан же мог в таком настроении его застать и предложить месть. Случись так со мной — не уверен, что отказался бы… Человек слаб в своих помыслах. Но в духе же силен. Только попробуй тут соберись духом, когда твои чувства с грязью смешали.

— Ты, поди, не знаешь остроты любовных мук, — слегка поддел меня Читак.

— Любовных — не ведаю, — согласился я честно. — Но когда надеешься, что твои усилия от чистого сердца будут оценены, а в ответ получается, что ты сделал нечто обыденное, даже глупое на суд многих… Как себя при этом чувствует человек, знаю. Необязательно же в любви познавать отчаянье, есть ученики, не оправдавшие надежд наставников, сыновья, не пошедшие по стопам отцов, дочери, сбежавшие из-под венца от выгодного брака для семьи.

— И как же быть, святой отец? — почти не улыбаясь спросил охотник. — Как пережить такие моменты жизни, чтоб не хотелось в ближайшей роще удавиться?

— Ищи выше, — посоветовал я, вольно процитировав настольную книгу любого монаха, «О спасении души». — Единственный путь — взглянуть на проблему свысока. Если тебе отказала дева, то добейся руки другой, которая лучше и выше ее. Если наставник высмеял тебя, то уйди к другому учителю, этот же плох, что не смог научить, но сам же смеет порицать ученика за свои промахи. Если ты сын или дочь, и идешь против родителей, то докажи им самостоятельность, ибо дети в глазах родителей еще неразумны и нуждаются в советах. Докажешь, что равен им по опыту и поступкам — станешь выше.

— Я примерно так и сделал… Или продолжаю делать, как посмотреть. Но пока в моем кармане не звенят золотые, а постель холодна без жены. Венец свидетель, не нашел я еще места в жизни… Кстати, про место. Вон, глянь — стены Грани показались! Ух, наконец-то в бочке с ароматной водой отмокну и мяса вволю поем! Отец Дэм, ты со мной? Первая чарка за мой счет!

Content

Долгих Дней
НОВЫЕ БОГИ: ДВАЖДЫ ВОСКРЕШЕННЫЙ