Ульяна Соболева

Бумажные крылья

Ветер треплет мне рваные волосы.

Губы теплые... не остыли...

Ты прости, что они бумажные,

Твои новые белые крылья...

ГЛАВА 1

«Ты никогда меня не любила! Ты бесчувственная стерва, Оля!»

Да, наверное, он был прав – я никогда его не любила или любила так долго, как могла. Бывают люди, которые любить не умеют. Точнее, умеют, но эта любовь распространяется лишь на кого-то единственного. Я любила свою дочь и свою работу. Какое-то время я любила и Лешу... пока вдруг не поняла, что рядом с ним я никогда не стану тем, кем хотела стать, что у нас совершенно разные цели в жизни, и мы по-разному видим наше будущее. Он строил свой бизнес и хотел, чтоб я сидела дома и нянчила ему ораву детей, а я хотела учить языки и путешествовать. Я желала свободы. А он хотел посадить меня в клетку. Он любил меня, а я все же не была в этом виновата. Так получилось, что я его долго любить не смогла, а может, и вовсе не любила. Мы разошлись очень спокойно. Точнее, это я ушла от него очень спокойно. Забрала Тасю, села на поезд и уехала из столицы из двухэтажного шикарного дома домой в мамину двухкомнатную квартиру. Он долго не мог понять почему, а я долго не могла объяснить, что просто потому что не люблю его и больше не могу под него подстраиваться. Наверное, я сволочь и тварь. По крайней мере так считали его друзья и его мама с сестрой. Они даже наняли частного детектива, чтоб выследить моего любовника, которого и в помине не было.

Я вырулила с главной дороги на нашу улочку, где еще ничего не успели выстроить кроме единственного супермаркета и сплошного недостроя, а посередине красовался наш десятиэтажный дом. На квартиру в новом районе я копила десять лет и купила ее сама без помощи бывшего мужа и на зависть его многочисленному семейству, которое с первого дня нашего знакомства считало, что я только и мечтаю получить столичную прописку и сына академика в мужья. На самом деле я вообще не знаю, зачем вышла за него. Наверное, я должна была родить на этот свет Таську и понять, что мужчин я любить не умею, и лучше не портить ни им, ни себе жизнь.

Начал накрапывать дождь, и я включила «дворники», выруливая к своей улице через перекресток. Кажется, людям домой не хотелось даже в понедельник в дождь. Такое наблюдаешь весной, когда город ожил после зимнего холода, и на улице пахнет цветущими деревьями, насыщенным озоном. Еще не лето. Но им пропиталась каждая молекула в воздухе. Молодежь веселыми стайками рассыпалась по улицам, заражая все вокруг безбашенностью с чистой наивной верой в чудо.

Когда-то давно меня все это радовало, как и мою дочь-подростка сейчас. Предвкушение дикого праздника, горячего песка и чего-то незабываемо волшебного. Нет, я не скучала по этим годам, я даже не вспоминала себя в юности, потому что меня всецело устраивало то, что есть сейчас. Никакой ностальгии, сожалений и горьких слез по уходящему собственному лету. Да, я ступила в осень и не испытывала по этому поводу ни малейшего беспокойства. Там, в прошлом, не было ничего такого, что могло бы вызвать хотя бы одну дикую эмоцию. Ничего, кроме рождения Таськи. Моего счастья, смысла моей жизни, всего, что только у меня было в ней ценного. Ее первые шаги, ее смех, ее сморщенный носик с веснушками посередине. Нет, я не была чокнутой мамочкой, повернутой на своем чаде, но все, к чему я стремилась в этой жизни, делалось ради нее. Её отец предлагал помочь, но я знала во что выльется его помощь – в нытье о возвращении в семью и о том, что девочке нужен отец. Я не считала, что у нее его нет. Она в любое время могла поехать к нему в столицу на выходные, и я никогда не была против. Да и к Леше я относилась очень хорошо, особенно когда он не предпринимал очередных попыток наладить между нами отношения.

***

Зазвонил мой сотовый, и я включила громкую связь.

– Ма, я приехала.

– Умница.

– А ты уже дома?

– Вот только подъехала.

– Там света с утра не было, и лифт не работает.

Обрадовала. На седьмой в темноте пешком. На каблуках.

– Папа передает привет.

– И ему тоже пламенный. Пусть не кормит тебя фасфудом.

– Мааа, мне не десять, а семнадцать.

– И чем это отменяет вред фастфуда? Скажи отцу, пусть подлизывается к тебе другим образом.

Она показала мне язык – я услышала по характерному звуку и смеху бывшего мужа.

– Ма, – уже шёпотом, – когда вернусь, я тебе что-то расскажу.

– Хорошо, милая.

Света, и правда, не было. Не в первый раз, конечно, но всегда поражает и всегда не в тему, особенно если живешь на седьмом этаже. Я въехала на парковку, поставила машину на привычное место и, взяв сумочку, направилась к лестничной площадке. Включила фонарик в смартфоне, ступив на первую ступеньку. Где-то вверху послышались мужские голоса, чирканье спичек, звон бутылок и громкий смех. Черт! Кажется, у меня появится возможность лично познакомиться с бандой малолеток, о которой говорит соседка с пятого этажа и грозится вызвать полицию. Дошла до третьего и услышала:

– О, к нам кто-то поднимается.

– Баба. Слышите? Каблучки цок-цок. Мажористая сучка-а-а, пацаны.

– Ну круто, че. У нас здесь типа КПП. Через нас просто так не пройдет. Обыск, штраф, все дела.

Они заржали, а я медленно выдохнула и бросила взгляд на свой смартфон, в котором садилась зарядка. Нет, я никогда не боялась подростков и общалась с друзьями дочери, но как-то в темном подъезде на узкой лестничной клетке встретиться с подпившими парнями не особо хотелось. И, наверное, какое-то предчувствие. Оно неприятно поскребло позвоночник и мурашками рассыпалось по телу. Захотелось трусливо вернуться в машину и переждать. Да что со мной такое. Это просто молодые парни, сидящие в подъезде, в мое время все было точно так же. Я дошла до пятого этажа и остановилась, глядя вверх на троих подростков с бутылками пива в руках и фонариком. Один из них, в серой куртке с закатанными рукавами и длинной челкой, громко присвистнул, а второй, в черном жилете, сделал несколько глотков из бутылки пива и сплюнул на пол. Я решила, что лучше всего просто пройти мимо. Как мимо диких собак на улице. Не смотреть, не говорить и главное – не показывать, что я боюсь.

Они молча и нагло смотрели на меня, гадко ухмыляясь. Еще никогда в своей жизни я не сталкивалась с такими откровенно оскорбительными взглядами. От них становилось мерзко, и липкие щупальца паники стягивали затылок. Я хотела пройти вперед, но один из них преградил мне дорогу. Тот самый – в куртке. Я старалась на него не смотреть, чувствуя, как пульс участился. Сделала шаг в сторону, и он тоже. Играя «в петуха».

– Ребят, дайте пройти. Вы чего? – стараясь, чтоб голос звучал спокойно. Они просто шутят. Все хорошо. Сейчас мне дадут пройти.

– А у нас тут КПП. Без обыска не пустим. Откройте сумочку. Вывернете карманы.

Кто-то из них стал позади от меня и тронул за плечо, я повела им, сбрасывая руку.

– Пустите, мальчики. Пошутили – и хватит.

– Мальчики! Аха-ха-ха! Где ты тут мальчиков увидела?

Судорожно глотнула, когда поняла, что они трогают мои волосы.

– Вадим, а ты когда-нибудь лапал динозавров? Вид сзади очень даже. Муа, красотка. А у тебя спереди как?

Они заржали, а у меня вся кровь прилила к щекам. Я толкнула того, что в серой куртке, в грудь.

– Немедленно дайте мне пройти!

– Не то что?

Он выдернул из моих рук сумочку.

– Что ты сделаешь, а? Мужика своего позовешь? Охрану? Так че они тебя одну отпускают?

Склонился ко мне слишком близко, жует жвачку, и глаза поблескивают в полумраке. Взгляд страшный, дикий и откровенно злой. Молодой, жестокий зверь.

– Опопа-попа-попа... я бы вдууул. – хлопнули по ягодицам, и я силой толкнула заднего локтем.

– Да вы совсем охренели? Отпустите меня немедленно!

– Ого! А че так не вежливо, тетя?

Я пнула того, что был в серой куртке, и хотела схватить свою сумочку, но он увернулся, а те, что сзади, схватили за талию, приподнимая. И меня накрыло адской паникой, я начала брыкаться, толкаясь локтями.

– Тише, тише, тетя, мы только потрогаем, да, Никош? Мы нежненько.

– Помогите! – закричала громко, так что стекла зазвенели, и мне тут же закрыли рот, я укусила руку с тошнотворным запахом сигарет.

– Не ори, сучка! Не убудет с тебя! Не целка ведь! Ставь ее раком! Я первый! Кофту на голову натяни!

Они задрали мой свитер и натянули мне на лицо, опрокидывая на ступени. Я попыталась поползти вперед, но меня потянули за волосы вниз. Счесывая колени и ломая ногти, я пыталась вырваться, захлебываясь слезами и зовя на помощь, мыча и брыкаясь. В этот момент зазвонил мой сотовый.

– Бл*дь! Стоп! Остановитесь, мать вашу! Стоп, я сказал!

Послышался звук удара и скулеж.

– Ты охерел! Что такое?! Мать твою! Ты мне губу разбил!

– Успокоился? Всё, отпустили! Уходим!

– Какого хрена, Вадим?!

– Уходим, я сказал! Все, Гуня. Поигрались – и хватит!

Задыхаясь и всхлипывая, я пыталась одернуть юбку и свитер. Тот, что в серой куртке, наклонился ко мне и протянул сумочку.

– Домой идите. Пошутили мы.

– Уб-лю-док! Тварь! – захлёбываясь и пытаясь отдышаться, а еще рассмотреть лицо его.

– В темноте сами не ходите больше. Телефон в сумку положил. Простите их. Не хотели они. Всё, пацаны! Валим отсюда!

Топот ног доносился все ниже и дальше.

– Ты че? Трахнули б, не узнал бы никто! И айфон у нее взять могли, и золото на ней!

– Ниче! Ты что – насильник, Игорь? Тебе телки не дают? Не думал, что ты мразь!

– Та ладно тебе, ты че? Че сразу мразь?

– Одно дело айфоны тырить, а другое – насильно бабу втроем трахать. Все, забыли.

Дверь подъезда громко хлопнула, и в этот момент я разрыдалась, чувствуя, как по телу стекают капли ледяного пота градом. Снова зазвонил сотовый. Достала дрожащими руками, несколько раз уронила. Встала с пола на подгибающихся ногах, прижалась к стене. Выдохнула и ответила дочери снова.

– Мам! Ты чего трубку не берешь? Мам!

– Не могла в темноте телефон найти. Я уже дома.

– Мам, точно все хорошо?

– Да. Все хорошо.

– Ладно. Я спросить хотела... можно я, когда вернусь, в клуб поеду?

– В клуб?

Включился свет в подъезде, и я опустила взгляд на свои счесанные колени с порванными колготками, на заколку, валяющуюся на лестнице.

– Ну можно или нет?

– Когда?

– В среду. Я не одна... я с парнем.

– Хорошо.

– Да?

– Да.

Я подошла к лифту и нажала кнопку вызова. Колени все еще предательски подгибались.

– Ма, пока папа не слышит. Я с мальчиком познакомилась. Его Вадимом зовут. Он такой красивый, мама!

«- Какого хрена, Вадим?!

– Уходим, я сказал! Все. Поигрались – и хватит!»

Мерзкое имя. Почему именно оно?

– Я приеду и все расскажу.

– Где познакомилась?

Зашла в лифт, нажала на семерку. Ноготь сломан до мяса.

– Ну какая разница – где... я влюбилась, мам. Он такоооой. Ой. Все, папа идет. Чмок.

ГЛАВА 2

Все плохое забывается. Так устроены люди – у плохого нет свойства задерживаться внутри нас, потому что мы не любим помнить то, что нарушило наше душевное равновесие. Никто не любит пребывать в когнитивном диссонансе и возвращаться снова и снова в свои кошмары. Если, конечно, они не становятся навязчивыми. Я тоже забыла. Ровно до очередного перебоя электричества и необходимости подниматься домой без лифта. В этот раз я пережидала в машине и вверх на седьмой этаж карабкалась с двумя соседками и сумками с продуктами даже днем. Но плохое, конечно же, забывается. Это, наверное, осторожность – больше не ходить одной по темному подъезду.

Особенно в день рождения любимой и единственной дочери думать о плохом не хотелось совершенно. В воздухе уже не просто пахло весной, а она вовсю бушевала цветущими садами и пением птиц, гремела грозами и даже отдавала вкусом моря на губах. Хотя я его не люблю. Да-да, есть люди, которые не любят море. Они существуют. Я предпочитала зимние горнолыжные курорты, горные озера, тайгу. Мой бывший муж тащил меня в Дубай, где я весь день проводила в отеле и не высовывала нос из-под кондиционеров. На море мне нравилось смотреть только из окна, как и на песок с пальмами. Таська говорила, что в прошлой жизни я просто была Робинзоншей Крузо, застряла на острове, и моя нелюбовь несет генетические корни. При мысли о дочери улыбнулась и облизнула палец, испачканный в сметанном соусе, и посмотрела, как пропитался торт в холодильнике.

Последние приготовления на кухне, уже подтянулись первые гости – одноклассницы Таськи, с которыми она расстанется в этом году. Черт, как моей дочери может быть семнадцать, если мне самой недавно было столько же, и чувствую я себя примерно точно так же, как и тогда, с одним исключением, что в зеркале мне уже этот возраст не показывают. В голове не укладывается. Моя подруга Ленка недавно выдала, что в следующем году моя дочь будет уже на год старше меня.

Девчонки едва пришли – засунули любопытные физиономии на кухню, спросили, чем помочь, и получив по сырному шарику, ушли в комнату дочери. Помогать уже особо было не чем, мы с Тасей всю ночь салаты резали и торт пекли до самого утра. Мать Леши по скайпу звонила, предлагала не возиться, а отметить в кафе, но я люблю дома. Люблю сесть за стол, видеть, как едят то, что сама готовила, как дочку нахваливают за вкусную выпечку. Она у меня умница, всегда помогает. И тоска какая-то задушила, взрослеет так быстро, и скоро, может быть, не будет у меня этих столов с посиделками. Отец Таську звал в столицу учиться, и я умом понимала, что это прекрасное предложение и огромные перспективы, а сердцем... сердце больно стягивало железным обручем от мысли, что надо дочку от себя отпустить. Уедет к отцу, и останусь я и моих три кота. Точнее, моих два. Один Настасьи – она его с какой-то подворотни прошлой весной притащила. Мы его с пипетки неделю откармливали. Вопреки прогнозам ветеринара, что он точно сдохнет, наш Венька выжил на радость нам и на горе двум «старикам», которые до сих пор считали его вражеским десантом и охраняли от него стратегически важные точки в нашем доме, то есть собственные миски и горшок. Пришлось для Веньки делать его личный угол с едой и домиком. Кто-то из котов потерся о ноги, пока я красиво раскладывала запеченный картофель на блюдо и украшала укропом, приоткрыла окно и голос дочери услышала – та вышла на балкон, с кем-то говорила по телефону. Невольно прислушалась. Нет, я не сую нос в ее дела. Но это непреодолимое любопытство, с ним ничего не поделаешь. Хочется знать – и с кем говорит, с кем дружит, куда ходит. Мы с ней, конечно, близки, но всегда есть сомнения, что тебе далеко не все рассказывают.

– Конечно, жду. Очень.

Улыбается. Я не вижу. Я слышу, как она улыбается. Такая уже взрослая моя Настася, такая... как же время быстро летит. Пару месяцев назад платье на выпускной выбирали, а, кажется, только вот в первый класс пошла, и я ей банты белые завязывала.

– Как не приедешь? Вадииик, ну ты же обещал! – улыбка явно пропала, в голосе звенела обида. – Ясно. Мог бы и предупредить, что уезжаешь. Нет, я не расстроилась. Спасибо. Все. Пока. Мне маме помогать надо.

Я отпрянула от окна, а она на кухню вошла, тарелками гремит, напряженная до предела, сжатая в комок нервов.

– Тась, ты чего?

– Ничего, мам. Все хорошо.

А я вижу, что вот-вот расплачется. Резко ее к себе повернула за плечи.

– Послушай меня внимательно. Я не лезу в твои дела и редко тебе что-то советую. Потому что собственные ошибки самые вкусные, а чужие совершенно не интересны. Но я так тебе скажу – если человек изначально так себя ведет и пренебрегает тобой, если в его приоритетах не ты, то он никогда не изменится. Понимаешь? Никогда! Люди не меняются. Они просто взрослеют и умеют прятать свои недостатки.

– Ты по себе судишь? – повела плечами, и я разжала руки. Не так давно от отца приехала. Взбодрённая, накрученная, обработанная свекровью и Лешей, который не оставляет надежды вернуться ко мне. Как и я не оставляю надежды, что он прекратит делать эти бесполезные и ужасно бесящие попытки все еще контролировать мою жизнь из другого города.

– Лучше всего судить из личного опыта, а точнее, делать выводы. Судить вообще никого по жизни не надо. Даже себя. Посмотри на меня... это тот мальчик, с которым ты в клуб ходила?

Она кивнула и вдруг действительно расплакалась.

– Я не знаю, чего он хочет, мам. Он то звонит и пишет каждый день, то его нет по несколько суток. Не говорит никому, что я его девушка, фотки в инсте не выкладывает наши, – на этом моменте мне хотелось закатить глаза, но я сдержалась, авторитет у подростка – это дело такое: потеряешь, и все, назад не вернуть. – Он, типа, не готов к серьезным отношениям. Можно подумать, я его жениться на себе прошу. Тусит, где хочет, потом мне пишет.

Я сняла фартук и повесила на крючок. Повернулась к дочери и вытерла слезы с ее щек большими пальцами.

– А чего хочешь ты?

– Хочу с парнем встречаться. Как все. У меня вечно все не так. Вечно ничего не выходит.

– Просто с парнем, потому что как все, или с этим парнем?

– С этим, мама. С этим. Он мне давно нравится. Ужасно нравится. Он всем нравится. На него вечно вешаются всякие. Он обещал, что на мой день рождения приедет, а сейчас вот позвонил, что не получается, они с ребятами в другой город собрались на соревнования по паркуру.

– По чему? – название похоже на курение, я, конечно, не «динозавр», но не в курсе всех новомодных увлечений подростков.

– Прыжки через препятствия в городе. Загугли, мам.

Я пожала плечами.

– Я-то загуглю, если мне станет интересно, а вот ему его паркур дороже, чем твой день рождения. Ну и пошли его сама знаешь куда, и садимся за стол.

– Мы друзья, понимаешь? Я не могу его послать, так как я не его девушка. Он мне ничего не обещал. Получается, я даже злиться не могу, предъявить не могу.

– Вы целовались, зажимались в этом клубе, ты мне сама рассказывала, но ты не его девушка. Очень хитро и удобно, я б сказала, прям гуру пикапа без обязательств. Тебе оно точно надо?

– Мама!

– Что? Ну если тебе не нравится то, что я говорю, не рассказывай мне ничего. Я не твои подружки – говорить только хорошее.

И тут ее сотовый опять затрещал каким-то до ужаса раздражающим рэпом, она схватила его и, выпучив глаза, бросилась к окну, где сигналила какая-то машина. Взвизгнула и ко мне обратно, пищит тонко, как мышь. Явно в невероятно бешеном восторге.

– Маааам, он приехал. Вот дурак. Оооох... ты это... Ты иди переоденься. А я к столу всех проведу. Мамааааааа, он приехал, представляешь? Приехаааал!

Закружила меня и чмокнула в щеку. А я невольно улыбнулась. Влюбилась. Моя малышка явно влюбилась. Глаза сверкают, горят, щеки раскраснелись. А со мной такого не было никогда. Так странно. Нет, я знаю, что бывает, видела у других, читала, смотрела. Но выражение «бабочки внизу живота» ни разу не поняла. Не трепыхались у меня в животе никакие бабочки. Тяжесть была от возбуждения, или сворачивало кишки от страха, а чтоб там порхало что-то и вот так глаза сверкали – не было. Я ждала, что с годами придет – и не пришло. Одно пугало, чтоб она так же сильно не разочаровалась.

Я зашла в комнату, поправила вьющиеся темные волосы за уши – дочка любит, когда они распущенные. Разгладила вырез платья на груди, одернула подол пониже и повела по губам светлой помадой. Особо наводить марафет не хотелось. Да и зачем? Я с ними немного посижу и пойду к себе переводы доделывать, а они пусть сами. Я им там не нужна. На лестнице раздались голоса, что-то шелестело, явно цветы в руках Таськи. Ее голос звенел громче всех.

– Проходи. Сними бейсболку. Дай сюда. Вот, повесь там. Маааа, ты где? У нас еще тапки есть?

– Не надо, я босиком.

И меня слегка дёрнуло. Этот голос. Я ведь не могла его спутать, я точно его слышала раньше. Почему у меня от него сердце затрепыхалось и сжалось в тревоге и страхе? И руки слегка задрожали. Я вышла в коридор, сделала пару шагов и замерла, стиснув пальцы между собой с такой силой, что захрустели суставы, и медленно втянула воздух, чтобы истерически не заорать: «Пошел вон отсюда!».

Я его узнала. Того самого пацана в серой куртке, которого его уроды-дружки называли Вадимом. Тот, что дорогу мне преградил и сотовый отобрал. И тот, что потом струсил, когда увидел, кто мне звонит. Вот почему они меня отпустили – он Тасю мою на дисплее узнал. Если б не узнал, кто знает, чем бы это все закончилось. Ладони вспотели, и я все никак не могла начать дышать спокойно и ровно.

А он стоит, нагло мне в глаза смотрит, волосы на лоб упали, в ухе серьги, из-под темной футболки на шее тату щупальцами выползло. Джинсы драные на коленях, застиранные. Брови густые и глаза волчьи, дикие. Злые глаза молодого зверька, готового свое выгрызать правдами и неправдами. Узнал меня. По взгляду вижу. Прищурился и выжидает, глаза не отвел, не опустил, смотрит так, словно право смотреть имеет. Внутри поднялся протест и глухая ярость.

– Мам, это Вадик, мой... мой...

– Её парень, – заявил тот, фальшиво растянул очень полные губы в усмешке и обнял мою дочь за талию. Прикоснулся, а меня аж передернуло. – Пришел поздравить ее с днем рождения и заодно ее маму, такую молодую и ужасно красивую.

Таська прям запылала от его слов, глаза счастьем горят. Улыбка в уголках рта подрагивает, и рука на его руке дрожит. Я снова на него взгляд перевела. Ублюдок, и хватает же наглости ко мне в дом прийти и за стол сесть после того, как...

– Мам, – Тася перестала улыбаться, – что с тобой?

– Наверное, я дресс-код не прошел. Мне в такие хоромы в костюмчике надо было. Я ж говорил – это плохая затея, и я ей не понравлюсь.

Я прищурилась – умный гад. Давит на то, что не понравился мне, потому что нищеброд. И знает, что Таську это заденет. Сволочь подлая и хитрая. Он мне не просто не нравился, меня потряхивало от его смазливой и наглой физиономии и хотелось ее разодрать ногтями. И вообще крикнуть, чтоб руки свои поганые от нее убрал.

– А у вас он есть? Костюмчик?

Саркастически вздернула бровь и склонила голову к плечу.

– Нет. Не имеется. Но если бы знал, что здесь селекция, я бы приобрел.

– Неужели? Прям за свои кровные?

– Да. Нищеброды иногда работают. Не в престижных компаниях, правда.

Вот теперь его взгляд сверкнул, а я сдавила пальцы еще сильнее.

– Мама, я не понимаю, в чем дело? Вадим мой гость. Пригласи его за стол, пожалуйста.

Перевела взгляд на дочь и тут же почувствовала, как кольнуло в области сердца – нельзя ей говорить. Она почувствует себя слишком несчастной. Ее это сломает. Я так и видела, как в ней порхают разноцветные бабочки, которым так не хотелось сжигать крылышки. Ничего, я от этого подонка избавлюсь иными методами.

– Конечно, проходите за стол, Вадим, костюм купите в следующий раз.

Я показала рукой на гостиную, где накрыт стол, и провела самоуверенного хама взглядом полным презрения, отмечая – насколько он высокий и пружинистый, правда, как зверь. Судорожно выдохнула, стараясь успокоиться, а он обернулся на меня у самого входа в комнату, посмотрел из-под растрепанной темной челки и нагло подмигнул. По телу тут же прошла волна панической гадливости. Ничего, я тебя вышвырну из ее жизни щелчком пальцев.

ГЛАВА 3

Я даже не слышала голосов гостей. Не могла успокоиться. Я смотрела, как он ест мои салаты, ковыряясь вилкой, показывая всем татуированные пальцы, и вспоминала, как чьи-то руки тянули меня сзади за кофту, а потом за лодыжки. Мне почему-то казалось, что это непременно были его руки. Я не оставлю эту мразь рядом со своей дочерью. От одной мысли, что он может обидеть мою девочку, меня начинало трясти.

– Мам, – Тася подтолкнула меня в бок, и я перевела на нее взгляд, фальшиво улыбаясь, – вот видишь, Дина тоже не поступает в этом году, она идет на курсы парикмахера и поступит в следующем. А Вадим вообще уже давно работает и содержит себя сам. Он сразу после школы работать начал.

Видели мы, кем работает Вадим. Карманником и насильником – вот он кем работает.

– Я считаю, что без образования человек мало что из себя представляет. А точнее, не представляет вообще. Биологический мусор в большинстве своем, наполняющий улицы бандитизмом, насилием, жестокостью и проституцией.

Все опустили вилки и посмотрели на меня. Дина округлила глаза, а Тася стиснула под столом мое колено.

– Мам, как человек может быть биологическим мусором? Это же человек.

– Я так понимаю, твоя мама считает, что если у человека нет диплома и нескольких лет обучения в престижном вузе за плечами, то его, априори, надо отстреливать, потому что он представляет опасность для общества.

Склонил голову к плечу и улыбается. Всецело доволен сказанным. Считает себя умником. Наглые глаза чуть прищурены, наблюдает за реакцией. Очередной вызов мне. Ему нравится происходящее, он наслаждается каждой секундой моей ярости и растерянности. Красивое правильное лицо с капризными губами и четко очерченными скулами не вызывает восхищения, а раздражает еще больше, потому что подонку достались незаслуженные бонусы от природы. Он ими заманивает таких юных идиоток, как моя Таська, и ещё явно пытается опробовать на мне.

– Именно. Некоторые действительно представляют огромную опасность для общества. И их надо отстреливать. Жаль, у нас нет таких законов.

– Вы бы смогли взять в руки оружие и стрелять в людей? Решая – кто из них мусор, а кто нет? Тогда в каком месте образование способствует уменьшению роста насилия и жестокости на улицах?

Сукин сын поставил мне шах и мат, но играть дальше я не собиралась. Он не достоин, чтоб я вообще с ним разговаривала. Я повернулась к дочери.

– Я пойду. Вы посидите сами, хорошо?

Тася закивала, насторожено глядя мне в глаза и не понимая, от чего меня так срывает, а мне срочно надо было уйти оттуда, иначе я бы не сдержалась. Меня раздражало и дико бесило каждое сказанное им слово, каждый его жест. Во мне клокотала неконтролируемая волна ненависти, и я впервые в своей жизни не могла ею управлять. Потому что этот подонок бросал мне вызов. Я видела по его светлым глазам, черт его знает какого они цвета, я не могла долго смотреть в его смазливо-отвратную рожу, потому что мне в нее хотелось плюнуть. Встала из-за стола и вышла на балкон, ужасно хотелось вдохнуть свежего воздуха, еще никогда меня так не трясло от раздражения и ощущения бессилия, что не могу вышвырнуть морального урода из своего дома прямо сейчас. Я долго стояла, вдыхая вечернюю прохладу и запах сирени. Я должна успокоиться. Таким поведением я ничего не добьюсь кроме отчуждения Таси, я уже видела по ее глазам, что она испытала самое отвратительное чувство, которое родитель может вызвать в ребенке – стыд за него. И я не хотела из-за этого ублюдка терять свой авторитет у дочери. Но еще больше сводило с ума, какими глазами она смотрела на этого мерзавца, словно внимала каждому его вздоху, не то что слову. И я прекрасно осознавала почему – такие нравятся женщинам. Есть в них нечто, сводящее с ума. Совокупность броской внешности, вызова окружающему миру, наглости и какого-то до дикости развитого интеллекта. Лично для меня просто копирующая умников обезьяна, вырвавшаяся из клетки. Опасная, дикая обезьяна, которая корчит из себя человека.

Зазвонил мой сотовый, и я скривилась, увидев – кто звонит. Мой... как же его правильно назвать? Даже не мужчина, не любовник. Приятель, с которым я иногда приятно провожу время. Он, конечно, считает иначе.

– Привет, Вов.

– Я поздравляю тебя с изменницей, моя девочка.

«Моя девочка» и теперь коэффициент моего раздражения увеличился вдвое. Я вообще терпеть не могла все эти «моя», «любимая», «единственная». Пафосная ерунда.

– Спасибо, – бросила взгляд вглубь квартиры – там образовалась какая-то суета, – ты еще в командировке?

– Да, но у меня радостная новость – я дня через три уже приеду и сразу же к тебе. Ужасно соскучился.

Я кивнула сама себе, и вдруг дверь на балкон открылась, резко обернулась, и рука стиснула корпус сотового с такой силой, что, казалось, он затрещал.

– Не помешаю? Настя сказала, что я могу курить здесь. Так обычно делают ваши гости.

Я подчёркнуто равнодушно пожала плечами и отвернулась, делая вид, что меня совершенно не волнует его присутствие.

– Я думаю, можно после моего возвращения куда-нибудь поехать, – голос Владимира не смолкал, – я найду горящий тур, и мы затеряемся на пару дней. Моя командировка была очень удачной, могу себе позволить отдых со своей женщиной.

Я обычно одергивала его каждый раз, когда он пытался заявить на меня какие-либо права, но в присутствии этого мерзавца я не собиралась вести откровенные беседы.

– У меня сейчас на работе полнейший аврал, Вов. И у дочери выпускной на носу и госы. Поэтому с поездками ну совсем никак.

Краем глаза вижу, как ублюдок стал рядом, облокотился спиной о парапет и затягивается сигаретой. Мне плохо видно в темноте его лицо, я вижу только огонек, то блекнущий, то возгорающийся ярче. Меня напрягает, что он стоит рядом. До трясучки хочется выдрать у него изо рта сигарету, сломать ее, а ему указать на дверь. А еще – сменить у себя дома все замки.

– Ты какая-то напряженная. Что-то случилось?

Да, у меня случился подонок, который крутится возле моей дочери, и я не знаю, что мне с этим делать. Подонок, который чуть меня не изнасиловал в подъезде со своими дружками. А ты тут звонишь и бесишь меня.

– Все хорошо. Устала. На кухне крутилась со вчера вместе с Тасей.

Докуривай и вали отсюда. Окурок полетел вниз, и я смерила ублюдка гневным взглядом, а он развел руками и громко сказал:

– У вас нет пепельницы, я мог бы бросить на пол, но так, наверное, некультурно. Мое образование мне подсказывает....

– Кто там с тобой? – о господи, мне только этих дебильных вопросов не хватало именно сейчас.

– Гости моей дочери, Вова.

Подонок злорадно ухмыльнулся. Теперь мне было видно его лицо – свет от фонаря падал как раз на него, и я тут же отвела взгляд. Сунул в рот еще одну сигарету, но уходить не спешил.

– Я позвоню тебе завтра. Мне надо убирать со стола.

Отключила звонок и теперь смотрела в поблескивающие в полумраке наглые глаза пацана.

– А врать некрасиво, Ольга Михайловна. Это ваш любовник?

Адреналин взметнулся вверх пол венам с такой скоростью, что у меня дух захватило.

– Что? – от его наглости я даже не совсем была уверена, что услышала вопрос правильно.

– Я спросил – это ваш любовник?

– Не твое дело. Ты покурил? Все, освободи помещение.

– Я курю обычно по две. Не возражаете? – и прикурил от зажигалки, огонек вспыхнул на несколько секунд и осветил его длинные девчоночьи ресницы, ровный нос и краешек длинной челки, а так же красивые нервные пальцы с рисунками, выбитыми на фалангах.

– Возражаю.

Я выдернула у него изо рта сигарету и вышвырнула с балкона. С какой радостью я бы сделала то же самое и с ним.

– Возражаю. Я вообще хочу, чтоб ты убрался из моего дома, и не понимаю, как у тебя хватает наглости здесь находиться.

Улыбается. Да, он опять улыбается своей чертовой ухмылочкой безбашенного, отбитого уличного мерзавца, уверенного в своей юношеской неотразимости.

– А вы дочери не рассказали, да? У вас пепел на волосах, – протянул руку к моим волосам, и я отпрянула назад. – Почему? Сочли постыдным или слишком волнующим для ее психики?

– Я расскажу, не сомневайся.

– Сомневаюсь. Не расскажете. Вы подавитесь каждым словом. Да и честность не ваш конек.

– Пошел вон из моего дома.

– Мне здесь нравится. И ваша дочь, Ольга Михайловна, мне тоже очень нравится... она похожа на вас. Только вы намного красивее. Там... в подъезде. Они все это увидели, как и я. Вы слишком привлекаете мужское внимание свей узкой юбкой, длинными ногами и этими роскошными волосами.

Он говорил отрывисто и с какой-то непонятной страстностью в голосе, словно сам не мог остановиться, и его будоражили собственные слова.

– Мы не видим таких женщин в повседневной жизни. Только в кино. По телевизору. По-старому, совдеповскому телевизору в однушке с обшарпанными стенами.

Сделал шаг ко мне, а я попятилась назад.

– Вы живете в другом измерении. Едите, пьете, болтаете с подружками. Трахаетесь с богатыми мужиками, а мы можем только облизываться на таких и мастурбировать по ночам. Вы провоцируете голодных своим видом, маячите, как красная тряпка перед носом у быка, понимаете? Вот мы и не сдержались... поначалу. Вас никто не тронул. У вас ничего не украли. А вы до сих пор истерите, но продолжаете носить все эти вещи...

Обвел меня каким-то совершенно диким взглядом с ног до головы. И меня в дрожь бросило, словно, и правда, голодный шакал. Сукин сын, меня просто трясло от его слов и беспредельной наглости, меня подбрасывало от нее с такой силой, что, кажется, я могу его убить.

– Просто убирайся. Я не знаю, что ты делаешь возле моей дочери, но, скорее всего, такое ничтожество, как ты, нашло еще один способ заработать. Так вот, я тебя разочарую – у нас денег нет. Можешь здесь не ошиваться, тебе не выгорит. Тася не будет с тобой встречаться, поверь мне на слово. Тебе не светит такая девочка из телевизора, ясно?

Усмехнулся, как оскалился. Тряхнул челкой, и в ухе звякнуло пару серег.

– А вы стерва, Ольга Михайловна, манипулируете дочерью? Давите на нее? Вы никогда не думали, что манипулировать в этой жизни получается далеко не всеми?

Если бы я могла его ударить, я бы ударила, мне даже хотелось его расцарапать в кровь. Это было нечто животное и неконтролируемое. Никогда в жизни я не испытывала такого жгучего чувства бессильной ненависти.

– Я, может, и стерва, и манипулирую СВОЕЙ дочерью, а ты подонок и мразь, который насилует женщин по подъездам только потому, что они для него недоступны. Просто потому что ты ничтожество.

Дернулся чуть назад, как от пощечины. Улыбка не просто пропала, а и челюсти сжались до скрежета.

– Вас никто не насиловал. Я не позволил.

– Конечно, ведь ты узнал номер моей дочери на дисплее моего сотового.

– Вам становится легче? Когда вы так думаете?

– Нет, мне так становится страшнее. Каждый день идти и бояться, что такая мразь, как ты, может запросто искалечить или убить.

– Раз вам так страшно – водите с собой своего любовника. Пусть не только трахает, а еще и охраняет вас от насильников.

Это был контрольный в голову. Спусковой механизм, после которого у меня сорвало все планки. Я замахнулась, и этот момент дверь на балкон приоткрылась, и Тася замерла на пороге.

– Вы что – поссорились? – как-то разочарованно и грустно спросила она.

– Нет, конечно, – ответила я, и сукин сын снова злорадно оскалился. И я знала почему – я солгала. Нет, он не обезьяна – он все же шакал. Молодой, борзый и жестокий зверь. Он не пощадит никого, кто встал у него на пути.

– Мы говорили с твоей мамой об образовании и его ценности в наше время.

Тася посмотрела на меня, потом на него, и тут же ее взгляд смягчился – она улыбнулась. Ему.

– Мою маму очень сложно в чем-то переубедить. Она свое мнение почти никогда не меняет.

– Это я заметил. Пошли за стол, я хочу попробовать твой торт.

Нарочно демонстративно обнял дочь за талию и увел вглубь квартиры, а я шумно выдохнула, взялась за перила, тяжело дыша и стараясь прийти в равновесие. Подонок наглющий, мерзкий подонок, который прекрасно знает, как манипулировать дурочками-малолетками, и судя по тому, с каким обожанием на него смотрит Таська, он уже запудрил ей все мозги.

ГЛАВА 4

Я смотрела в окно, как Тася вышла его проводить. Стоят у его мотоцикла, и она волосы ему поправляет, а он ноги длинные расставил в ботинках бесформенных и за талию ее держит. Не знаю, что говорит ей, а я все еще клокочу изнутри и жду ее домой. Отошла, шторку отпустила, руки мелко подрагивают. Сама не знаю, что почувствовала там на балконе. То ли испугалась, то ли... не знаю... но было в этом что-то странное. Не смотрел он на меня, как друзья Таськины смотрят. У него взгляд иной. Мужской и наглый. Взгляд, от которого щеки полыхать начинают, и хочется по физиономии ударить, чтоб не смел так разглядывать. Потому что сопляк, пялиться на взрослую женщину. Никакого уважения.

Услышала, как дочь дверь прикрыла, и я тут же позвала ее к себе на кухню, протирая уже помытую посуду полотенцем и расставляя аккуратно на полке в шкафчике.

– Мне не особо хочется с тобой сейчас говорить, мама.

Заявила откуда-то из коридора, и я с трудом подавила вспышку злости. Надо сдержаться. Надо деликатно и аккуратно. И надо сегодня. Завтра уже поздно будет.

– А мне хочется, Настя. Иди сюда, пожалуйста.

Зашла в кухню, стоит в дверях, готовая в любой момент сорваться к себе, а я взгляд на ее губы бросила – красные. Целовалась с ним. Ударить теперь хотелось и ее. Нашла – с кем. С козлом этим малолетним, нищим, наглым. Так бы и умыла, и спиртом губы продезинфицировала. И понимаю, что злость эта какая-то несоразмерная. Какая-то нелепо слишком сильная.

– Сядь.

– Зачем?

– Затем. Садись, я хочу с тобой поговорить.

Дочь села на край стула и смотрит на меня непривычным для меня взглядом. Чужим и колючим. Словно я вдруг врагом номер один стала за какие-то считанные минуты. И она знает, о чем я буду с ней говорить, а точнее, о ком. Она готова к атаке.

– Ты зачем Вадима обидела, мама? Ты же знаешь, как он мне нравится.

Я изо всех сдерживалась, чтоб не разораться и не начать бить эти тарелки о пол. Я обидела ее Вадима. Я.

– Твой Вадик просто уличная босота. Он ничего из себя не представляет. Я уверена, что он наркоман. И на правду не обижаются.

– Откуда такая уверенность? Он даже не курит почти. Сегодня только. Он спортом занимается серьезно и работает. Ему некогда по улицам.

Я звякнула тарелкой и резко к ней обернулась:

– А ты знаешь, чем он занимается? Ты знаешь, какой он? Ты сама говорила, он голову тебе морочит. И вообще, тебе об учебе надо думать и как в универ поступить. Не нравится он мне... Не просто не нравится, а бесит.

– А мне нравится! Мне нравится, понимаешь? Я, может, люблю его.

Я не сдержалась и расхохоталась.

– Любишь? Да что ты понимаешь в этом возрасте о любви! Любит она. И кого? Вот этого...

Таська вскочила из-за стола.

– А ты много понимаешь, да? По себе судишь. Это ты отца никогда не любила. Ты его бросила. Ты вообще кроме себя никого не любишь. Ты думаешь, я стану жить так, как нравится тебе?

– Станешь! – зашипела ей в лицо, – станешь, потому что я тебя содержу, ты живешь у меня в доме. Не работаешь.

Я уже не могла сдержаться, знала, что все не то говорю, что не так надо, а меня несет по течению и сорвало все паруса. В глазах дочери заблестели слезы.

– Это он тебя настроил против матери? Он, да? Ты раньше так со мной не говорила. Посмотри на меня! Я добра тебе хочу, будущего хочу для тебя хорошего. Чтоб человек из тебя получился.

– Не биомусор, да? А я с ним хочу быть. Он хороший, ясно? Ты ничего о нем не знаешь. Он говорил, что ты умная и красивая, и чтоб я слушалась тебя, а ты... ты снобка. Ты злая, мама. Ты не думаешь ни о ком, только о работе своей и о том мужике, который звонит тебе, а ты прячешься, чтоб при нас не говорить. И... эти разговоры о нищебродах, мусоре... ты понимаешь, как это мерзко?

Она расплакалась, а я схватила ее за плечи.

– Тасенька моя, я же люблю тебя, я все для тебя. Я не хочу, чтоб ты за такого замуж вышла, или вот с таким...

– С каким – таким?

Сбросила мои руки.

– Какой он не такой? Не богатый? Что с ним не так?

Мне захотелось крикнуть ей в лицо – какой, но я вдруг поняла, что она меня сейчас не услышит. Она зациклена на нем, он просто въелся ей в мозги, и, чтоб я сейчас не говорила, она все воспримет в штыки..

– Это ты не такая! Что тебе надо было от папы? Чем не такой был? Не изменял тебе, не обижал, а ты его предала... Ему до сих пор больно. Ты людей не ценишь, не знаю, какими мерками ты их измеряешь... но они неправильные, мама.

А вот и бессилие, оно навалилось тяжелейшим грузом и придавило меня к полу, как мешком с камнями. В горле начало драть комком рыданий. Словно она меня бьет своими словами в солнечное сплетение. Я выпрямилась и набрала побольше воздуха.

– Ты не будешь с ним встречаться, Тася. Я не позволю. Я все расскажу отцу.

– Буду! Я сама все ему рассказала. Папа знает о Вадиме! Ясно? Не выйдет, мама. Шантаж не получится.

Выскочила из кухни и стукнула дверью у себя в комнате. Потом что-то протащила по полу – кроватью от меня забаррикадировалась. Я села за стол и закрыла лицо руками. Что я делаю не так? В каком месте я упустила? Как так? Я решительно встала из-за стола и пошла к ее двери, громко постучала.

– К отцу поедешь. Сдашь экзамены и все. Нечего тебе тут делать. Пусть он за тебя отвечает!

Она разрыдалась еще сильнее, а я в бессилии зашла к себе и сползла по стене на пол, закрыла лицо руками, меня трясло и, казалось, даже внутри все ходуном ходит. Никогда раньше так не конфликтовала с ней, никогда она мне не говорила таких слов. Словно не моя дочь сейчас стояла передо мной, а некто похожий на этого ублюдка... Я должна успокоиться, должна хорошо подумать и взять себя в руки. Она просто попала под его влияние. Это моя дочь, и я знаю, как себя с ней вести. Все будет хорошо.

Уснуть я так и не смогла, всю ночь просидела у окна, сжимая плечи руками и глядя на деревья, покрытые белыми цветами как снегом. А ведь я тоже была подростком, делала глупости. Если, конечно, можно так назвать связь с моим бывшим мужем. Выпускной, много выпивки, и один из самых крутых парней с деньгами везет меня на своей машине к себе на дачу дальше отмечать. Леша давно на меня глаз положил, а моя мама изо всех сил дружила с его родителями. Именно изо всех сил, потому что мама всегда дружила с нужными людьми. Она так привыкла. У нее всегда и везде были знакомые. Мы переспали в ту ночь, и, наверное, именно этого я ему так и не простила. Он напоил меня шампанским на их даче и взял. Нет, не насильно, но и не совсем по моей воле. Утром окажется, что мы это делали несколько раз, а через пару месяцев меня начало рвать и тошнить. Леша пришел ко мне сам, моя мама позвонила его матери, и он на коленях умолял меня дать ему шанс, родить нашего ребенка. Мы поженились, и эта свадьба больше походила на какую-то коронацию. Пафосный фарс с самыми крутыми фотографами. В самом крутом ресторане города. Я не знала в лицо ни одного из гостей, и их было так много, что я никого не запомнила. Ночью он взобрался на меня и под мой застывший взгляд трудился над моим телом, а меня вырвало, едва он кончил. Нет, Леша был очень хорошим, он много сделал для меня и безумно меня любил. Но в один момент я поняла, что больше не хочу – как надо, и я представляю из себя не меньше, чем он, и я больше не хочу смотреть в потолок, когда он надо мной пыхтит. Может, я фригидная, и ему вот так не повезло, а мне ничего и не нужно. Я сама о себе позабочусь.

Сейчас я не знала – хочу ли того же для своей дочери... И чего я вообще хочу для нее. Но я точно знала, что не такого ублюдка, как этот оборванец без гроша в кармане. И дело не только в деньгах, а в том, что такие вот их не умеют зарабатывать. Они выдирают эти деньги где умеют, а потом гниют на нарах. С ним она будет как на пороховой бочке. Он ей жизнь сломает. Не позволю ей себя закапывать.

Утром я забрала у нее сотовый и вырубила в доме модем, а еще сказала, что, если узнаю об их встречах, она в тот же день уезжает к отцу. Мне казалось, что я справилась с проблемой. Наивная. Какая же я наивная. Из моих намерений мягко и тактично с ней поговорить ни черта не вышло. Мы обе изошлись на эмоции, и все из-за этого подонка. Ничего... все пройдет. Я в это верила. Наверное, каждый из родителей рано или поздно оказывается в ситуации, когда понимает, что уже не имеет никакого влияния на своего ребенка, и это выбивает почву из-под ног и причиняет сильную боль, с которой практически невозможно справиться. В этот момент дети от нас и уходят, даже если и продолжают с нами жить под одной крышей.

Какое-то время воцарилось спокойствие, и я не слышала ничего о Вадиме, а дочка вроде бы успокоилась, и мы даже начали разговаривать. Такое затишье перед большой бурей, которая к чертовой матери все сметет на своем пути. Но в моей жизни бури случались весьма редко, единственной был мой развод, когда против меня ополчились все, включая моих собственных родителей.

И я искренне надеялась, что больше не встречу того мерзавца никогда. Я ошиблась. В тот день с утра были пробки, и машины стояли чуть ли не на тротуарах. По понедельникам всегда так – яблоку негде упасть. Мне пришлось свою бросить за два квартала от офиса. Даже платная стоянка была забита, а я вышла на работу не рано, с утра до ночи делала частные переводы. Надо было на поступление поднакопить, а у мужа я не любила выпрашивать. Я вообще не любила чувствовать себя кому-то обязанной. Задержалась допоздна, сама не заметила, как начало темнеть. Уборщица постучала вежливо в мой кабинет. Намекая, что пора бы и честь знать, ей из-за меня тоже задерживаться придется.

Я извинилась. Сложила книги и словарь в сумочку, упаковала документы в файлики, чтоб поработать ночью, потому что все же не успела сделать важный перевод с китайского для компании по производству электроники и ее представителей в нашем городе. Набрала Тасю, проверила, что она дома. Последнее время я делала это постоянно. Как оказалось, совершенно не напрасно и напрасно одновременно, так как воду в кармане не застегнешь – все равно просочится, она тоже просачивалась из-под моего контроля куда-то в улицу и в проблемы. Просачивалась к нему... но я-то свято верила, что с этой бедой справилась и отделалась легким испугом.

Вышла из офиса, и пошла по узкому тротуару, цокая высокими каблуками по направлению к припаркованной машине. Это случилось настолько неожиданно, что от испуга и шока я выронила и сумку, и сотовый, и все папки.

Передо мной появился этот парень. Из ниоткуда. Просто из воздуха. Приземлился на ноги и пружинисто выпрямился. На нем светлая толстовка с капюшоном и светлые штаны, рваные на коленях. Лица почти не видно, но я его узнала. Сама не знаю, как, но узнала. Вскрикнула, а он ухмыльнулся, и белоснежные зубы сверкнули в полумраке.

– А вы не усвоили урок, Ольга Михайловна, продолжаете ходить в темноте. Кстати, добрый вечер.

Ни черта он не добрый, если ты свалился на мою голову. Наклонился вместе со мной собирать папки и бумаги, подавая их мне и глядя на меня из-под капюшона.

– Вы сейчас нарочно делаете вид, что меня здесь нет, или это воспитательные приемчики?

– Просто уйдите, не надо мне помогать и вообще ничего не надо.

Я нервничала и, нет, это не было страхом, это было едкое раздражение и что-то еще, не поддающееся определению. Нечто пугающее, неприятное, заставляющее не смотреть ему в лицо и стараться быстрее все сложить в сумочку, и бежать от него без оглядки.

– Темно уже. А вы ходите одна.

– А ты весь испереживался, да?

Он подавал мне разлетевшуюся на части ручку и несколько тетрадных листов с набросками переводов. И у меня вся кровь к щекам прилила, когда увидела, как он смотрит на мои колени, а потом в вырез блузки под жакетом, даже рот чуть приоткрылся. Я резко встала на ноги, одергивая юбку, и он выпрямился вместе со мной, трет ладонь о ладонь с растопыренными пальцами. Кажется, что он тоже нервничает.

– Конечно, ведь вы – мать моей девушки, – улыбнулся и сунул руки в карманы.

– Тася не твоя девушка и твоей девушкой никогда не станет. Ясно? Просто забудь о ней и все. Дай пройти.

В этот раз он посторонился. А я так и не смотрела на него. Не хотела. Знала, что увижу глаза его наглые, и волна протеста захлестывала, как цунами. Волна протеста и понимание, что на меня так никто и никогда не смотрел.

– Может, подвезете? Мне в ваш район как раз надо, заодно побуду вашей охраной.

Я усмехнулась, от этого нахальства злость перерастала в нервный припадок, и бесит, что рядом идет, спиной пятится, чтоб на меня смотреть, сверлить, жрать этими своими волчьими глазами.

– С такой охраной и маньяки не нужны, – огрызнулась я, отыскивая взглядом машину.

– Вам идет бордовый цвет, Ольга Михайловна.

Я резко остановилась, и он остановился, руки из карманов так и не вытащил, смотрит, как и всегда, исподлобья и какую-то травинку жует. Губы у него очень полные, поблескивают, влажные. Очень красивые губы.

– Комплименты папа говорить научил или прочитал где-то?

Улыбка с его лица пропала, и взгляд уколол почти ощутимо на физическом уровне. Очень «говорящая» у него мимика – то обжигает, то пугает, то... не знаю что. И мне ужасно не нравилось, что не знаю. Неуютно становилось.

– Что вы, Ольга Михайловна, я ж читать не умею. Образования никакого. Это просто природный талант.

Насчет отца промолчал. Значит, либо нет отца, либо алкаш какой-то. И опять волна презрения вместе с каким-то ощущением непонятным. Ощущением, что он не из-за дочки ходит за мной. Ощущением, что я ему нравлюсь, и тут же как хлыстом по спине. Мерзость какая. Мелкий уличный ублюдок с его симпатиями ко мне и к моей дочери не имеет права даже приближаться к нам обеим. Я пикнула сигнализацией и открыла дверцу машины.

– Значит, не подвезете?

Придержал дверцу рукой. Нависая надо мной и не давая сесть в салон автомобиля.

– Талантливый и догадливый.

Оттолкнула в грудь и, захлопнув дверцу дрожащей рукой, сунула ключ в зажигание, взревел мотор, и я нажала на газ, включая фары, сдавая назад и видя, как ловко он отскочил в сторону и, пока я выруливала с парковки, смотрел в лобовое стекло, сунув руки опять в карманы и спрятав лицо под капюшоном, а потом легко, как пантера, запрыгнул на забор, а затем и вскарабкался на само здание соседних офисов. Когда я выехала на дорогу, у меня все еще дрожали колени и не от страха... я так и не поняла, почему рядом с ним меня все время пробивало дрожью.

ГЛАВА 5

Я остановила машину у дома, посмотрела на окна – дочь дома. Свет горит на кухне и в ее комнате. Выдохнула с облегчением и вышла из авто, перекидывая сумочку через плечо. Настроение безнадежно испорчено, и руки все еще подрагивают. Выбил из меня все равновесие. Никогда еще я не ощущала потерю контроля над своими эмоциями и гневом. Надо просто успокоиться. Какой-то сопляк точно не сможет превратить меня в нервную истеричку.

«Уже превратил» внутренний голос звучал злобно и с ненавистью к самой себе.

Зашла в подъезд, но дверь не успела закрыться. Характерного хлопка я не услышала, и, обернувшись, я увидела Вадима. Запыхавшийся, толкнул дверь руками. Вот этого мне только и не хватало. Что ж это делается такое? Почему он никак не оставит меня в покое? Я ускорила шаги к лифту, нажала на вызов и стиснула ручку сумки сильнее. Черт, почему я так и не купила газовый баллончик.

– Кажется, мы попрощались, – нервно гладя на светящиеся цифры вверху.

Когда поравнялся и стал рядом, глядя на меня – я этот взгляд ощущала всем телом.

– Не попрощались, и я решил, что это невежливо.

Нааааглаыыый гад.

– Ничего, я переживу.

Чееерт, и даже если закричу, ни одна тварь не выйдет ведь. Обещали скоро посадить у нас вахтера в подъезде. Но черт его знает, когда это произойдет. Идти по лестнице не вариант, как и ехать с ним в лифте. Стоит рядом, не уходит, и я не замечаю, как нервно нажимаю на кнопку вызова.

– Нервничаете? Боитесь меня?

– Кажется, это логично. Ты что – следил за мной?

– Да.

Меня аж подкинуло, и я резко вскинула на него взгляд – снял капюшон, и волосы торчат в разные стороны, половина на лоб неровно упала. Такой юный, растрепанный и... и красивый.

– Зачем?

– А я вас теперь каждый день с работы домой провожаю. Вы просто не видели.

И впервые за все это время я посмотрела ему в глаза. Зачем не знаю. Я пожалела об этом в ту же секунду, в то же мгновение, потому что меня как током ударило, и внутри что-то всколыхнулось, как смерч под ребрами завертелся, и от него пепел в разные стороны. Словно это я там сгораю за какие-то доли мгновений. Безумно красивые глаза у него, дикие, цвета насыщенного сине-серого, цвета ненастного неба во время грозы или за секунду перед вспышкой молнии, брови густые и широкие, и оттого взгляд всегда как исподлобья. Смотрит вызывающе, нагло, с мужским блеском в зрачках... о боже, я просто запуталась. Не может он так смотреть на меня. Не может, и все. Мне кажется. Просто он зарвавшийся подонок, у которого нет никаких границ. Унизить взглядом своим тоже хочет. Судорожно сглотнула. Врет. Не провожал. Я б увидела. Ничего не пойму – зачем он все это говорит? Пытается мне угодить, умаслить меня? Я вообще себя рядом с ним голой чувствую и униженно растерянной. Мне не нравилась эта потеря контроля. Ужасно хотелось бежать, притом неизвестно куда. Мысленно я словно металась по клетке и не знала, где из нее выход.

– Тебе это ничем не поможет. Тася все равно не будет с тобой. Я не позволю. И можешь не провожать.

Лифт приехал, я двинулась в сторону кабинки, и он вдруг схватил меня за локоть.

– Потому что этот ваш приезжает? Я слышал. На крутой тачке с работы забирать будет, да?

– Не твое дело. Оставь меня в покое. Меня и мою дочь!

Дернула рукой и вошла в лифт. Стараясь не смотреть на него. Я вообще растерялась и понять не могла, что именно чувствую. И руки все еще подрагивают. Нажала на 7 этаж, выдыхая шумно и резко, когда дверцы закрылись, оставляя его по ту сторону. Закрыла глаза. Да что ж это такое? Что ж меня от него так потряхивает. Наглая сволочь, ни капли ни стыда, ни уважения. Едва из лифта вышла, в сумочку полезла за ключами, как он вдруг из темноты мягко приземлился рядом со мной. С лестничных перил соскочил. Охнула, а он за талию подхватил и в стену впечатал.

– Я бы не позволил им с вами ничего сделать, слышите? Хочу, чтоб знали. Не позволил бы... но вы такая... такая красиваяяя. С ума сойти.

Меня парализовало от неожиданности и от этой внезапной близости. От него пахло уличной свежестью, зеленью, жвачкой, сигаретами и особенным запахом его личным. Оттого что лицо вплотную к моему приблизил, его челка мне лоб щекочет. А я невольно на губы его посмотрела, и вдруг как ошпарило – невольно представила, как эти губы мои целуют. Они, наверное, очень упругие и мягкие... по телу волной прошла дрожь, и я рвано выдохнула.

– Отпусти, – хрипло словно голос вообще не мой, вцепилась в его толстовку на сильных плечах, и в горле пересохло от ощущения мышц железных под пальцами. Молодой зверь, пружинистый, гибкий и такой бесстыжий. Губы к моим губам приблизил, считанные наносекунды от поцелуя и прикосновения. Меня трясти начинает, дыхание сбивается, как и его, а он вдруг ухмыляется и сильной ладонью обхватывает мой затылок, зарываясь в волосы, у него такие пальцы настойчивые.

– Врете вы все, – шепотом, выдыхая мне в губы, почти касаясь их своими, – вы с Тасей мне не даете встречаться, потому что я вам нравлюсь.

Это было ведро холодной воды. Нужное, невероятно ледяное, отрезвляющее до боли в груди. Ударила по щеке так звонко и сильно, что ладонь вспыхнула пожаром, а он продолжает ухмыляться и даже с места не двигается.

– За правду всегда бьют очень больно, Ольга Михайловна.

– Никогда, – прошипела ему в лицо, – никогда больше не ходи за мной, никогда не разговаривай и не приближайся ко мне. Иначе...

– Иначе что?

Тут послышалась возня за дверью моей квартиры, и она распахнулась, на пороге стояла Тася с округлившимися от удивления глазами.

– Мама... Вадик?

Я судорожно глотнула воздух, поправляя тонкий шифоновый шарфик на шее и чувствуя, как задыхаюсь, и губы все еще щекочет его дыханием.

– Да. Он хотел к тебе зайти, а я не позволила. Все, зайди в дом. Он уже уходит.

Взгляд на ублюдка – руки в карманы снова сунул и ухмыляется, приподняв одну бровь, и я знаю, чему улыбается, сволочь. Тому, что я опять вру из-за него. На дочь посмотрела, а она взгляда с него не сводит и щеки пылают. Кажется, сейчас вспорхнет как бабочка и в его сторону полетит.

– Привет.

– Привет, мелкая. Как дела? Не умаялась в клетке?

Дочка губу закусила и смотрит на него смущенно-радостно. Что ж это за хаос происходит, словно спектакль какой-то дешевый и декорации явно не в моем вкусе, как и фальшивая игра некоторых актеров.

– Так, давай в квартиру, Настя, все.

– Мам, я тут постою с ним, пожалуйста. Пять минут.

– НЕТ! В дом я сказала!

Буквально затолкала ее в квартиру и закрыла дверь на все замки.

– Ненавижу тебя! – Настя в слезах бросилась к себе в комнату, – ты бессердечная, мама! Ты бес-сер-деч-ная!

А я в ванную прямо в одежде и в обуви зашла, сумка на пол соскользнула. Стою, смотрю себе в глаза. И в голове мелькают картинки – его лицо так близко и запах в ноздри забивается. Запах дыхания, запах его кожи и волос. И губы... проклятые губы. Нееет. Я ведь не ждала, что он поцелует меня! Я ведь этого не хотела? Хотела... хотела... хотела. Эхо его голосом. О, господи!

Прижала руки к щекам и закрыла глаза. Открутила кран и начала брызгать себе в лицо, умылась и снова в зеркало – по щекам черные потеки от туши и пальцы губы трут.

«Вы такая... такая красиваяяя. С ума сойти».

На повторе голос хриплый, возбужденный, срывающийся, как и дыхание. Он ведь по лестнице за лифтом бежал... за мной... Нет. Все. Бред какой-то. Я все себе придумала. Конечно же, придумала. Ублюдок к Таське подбирается. Медленно выдохнула, смыла до конца косметику и, сбросив туфли, пошла к комнате дочери.

– Тась. Тасенька моя, давай поговорим, а?

– Не хочу с тобой говорить.., не хочу... ты мне жизнь портишь... ты мне все ломаешь. Он ко мне пришел, а тыыыы. Он же ни к одной так... все за ним, а он ко мне постоянно сам.

Постоянно? В висках адреналин пульсирует. Вот же ж сукин сын. А Настя всхлипывает и давится словами. Я лбом к двери прислонилась. Надо к отцу ее отправлять, иначе не удержу я ее, не услежу. Пусть едет и там учится. Так лучше для всех будет. Потом приедет на каникулы, и жизнь будет иными красками играть.

Достала дрожащими руками свой сотовый из сумочки. Набрала бывшего мужа...

С Лешей мы договорились, что он заберет Таську на выходные, а после выпускного и экзаменов она переедет к нему и поступать уже там будет. Конечно, он очень сильно удивился, почему я вдруг передумала, и пытал меня вопросами, даже несколько раз перезвонил. Но я была готова терпеть его перезвоны, его внимание, лишь бы он сделал все, как я прошу. Я обещала, что мы поговорим, и я все расскажу, когда приеду ее забрать. Теперь у нас началась молчаливая война. Больше никакого перемирия. Она не завтракает дома, демонстративно тратит отцовские деньги на еду в школе, приходит с учебы и запирается от меня в комнате. Говорить со мной не желает. Молчание и полный игнор. Ничего. Перебесится. Пройдет. Как говорится – главное, не упустить момент, когда уже будет поздно. Я считала, что не упущу и поступаю правильно. А сама на работу приезжаю, и все мысли только о ней. Как поговорить? Как убедить, что я ей добра желаю. Что не пара он ей, и не только потому что не из мажоров, а потому что подонок он и рано или поздно боль ей причинит, и будущего ей никогда хорошего не обеспечит. О нем вообще думать не хотелось, едва вспомню, как щеки гореть начинают и руки подрагивать. Домой я теперь уезжала всегда пораньше. Но сегодня Вова обещал за мной приехать, и я на такси добралась с утра. В городе проходило какое-то празднество местного разлива – очередной депутат и кандидат в меры пускал избирателям пыль в глаза бесплатными развлечениями в центре недалеко от моего офиса.

Я думала, увижу своего любовника (про себя я называла его именно так и не знаю почему) и забуду про подонка с волчьими глазами, все на место встанет. Обязательно перестану прокручивать нашу последнюю встречу и искать в себе всякие моральные изъяны. Все же Вова мне нравился, и нравилось, как он ко мне относится. Мы договорились, что я доделаю «хвосты» по последним переводам, и он заедет за мной попозже.

Вова заявился с цветами и послал смску, что ждет на дальней парковке. Возле торгового центра по вечерам тоже особо негде стать, а особенно в праздники. Тем более там шла премьера какого-то ожидаемого молодежного боевика, а из центра дорогу к вечеру перекрыли. Вначале я ужасно обрадовалась, словно какое-то избавление появилось от наваждения по имени «Вадим»... но, едва увидев Владимира, почувствовала вселенское разочарование. Даже не знаю почему. Иногда такие вещи трудно объяснить. Вроде хороший человек, и всего день назад казалось, что у нас может что-то выйти с ним и даже с дочерью думала познакомить. А сейчас смотрю на него, стоящего у машины с букетом длинных бордовых роз, и думаю о том, что скучно мне. Он скучный, розы его банальные скучные. Все, что сделает, наперед знаю, и куда пойдем, и что скажет. Что-то не так со мной. Надо к психологу сходить, как Ленка советует. Точнее, она советует найти себе страстного ухажера и трахаться до смерти, ну или пойти к психологу. Мне кажется, что для меня реальней все же пойти к психологу. До смерти только в книгах и в кино трахаются. У меня бывало долго и не очень. Приятно и так себе. Иногда мне нравилось, как Вова ласкает мое тело и шепчет нежности, иногда меня это не совсем трогало. Но отношений хотелось. Я не знаю, как это объяснить. Одной быть как-то не совсем правильно. Менталитет у нас такой, принято с кем-то встречаться.

Поцелуи, скорее, раздражали сегодня, чем нравились. Мне казалось, что у него тонкие губы и говорит все как-то не так, и смотрит... смотрит словно собака побитая, ждет подачки. Жаждет. Вроде голод в глазах. Но отталкивающий, не притягивающий. Наверное, я плохой человек, и правда, нет во мне ничего женского, как говорил Леша. Не заводит меня никто, не трогает, не будоражит.

– Ну что, милая? Поехали отужинаем и ко мне? – в глазах надежда и нечто жалкое, умоляющее. Я вдруг поняла, что вот она их общая черта с Лешей – раболепие какое-то, навязчивость. И уйдя от мужа, я нашла себе примерно такого же, как и он. Возможно, потому что это удобно. Я сама совсем не мягкий человек, и мне сложно выдерживать чей-то напор... а, оказывается, и вот такое отношение я тоже с трудом выдерживаю. Может, моя судьба как раз быть одной.

«Милая». Всегда ведь так называл, а сейчас почему-то бесит до невозможности, и выражение глаз его тоже бесит. А я очень сильно не люблю, когда меня что-то бесит и напрягает. Отношения все же должны приносить удовольствие. Я осторожно высвободилась из объятий Вовы и медленно выдохнула, прежде чем сказать:

– Я очень устала за эти дни, Вов. Отвези меня домой.

– Как домой? Почему? Я этот день ждал. Минуты считал. Ты вчера тоже не смогла. Я соскучился.

Я знала, что означало его «я соскучился». Он хотел секса. За лицо схватил и к себе прижимает, в губы губами тыкается, колет меня розами сзади и к машине подталкивает.

– Давай хотя бы здесь, Оляяя. Я так хочу тебя, пожалуйста. Разочек. Я всю командировку терпел. Мужики по блядям, а я о тебе думал.

В шею целует липко как-то, не приятно, и я сама не поняла, как отталкивать его начала. Оттягивать от себя за шиворот.

– Устала я. Завтра поговорим. Вова, ты слышишь меня? Не сегодня. Не сейчас.

Но он не слышал, шарил руками по моей спине и бормотал, как заведенный:

– Соскучился... ужасно соскучился.

– Нет!

Дверцу в машине открыл и пытается впихнуть меня на заднее сиденье. И в этот момент его вдруг кто-то словно отшвырнул от меня. Я только и успела вскрикнуть, когда парень в черной короткой кожанке ударил Вову кулаком в лицо, и того отбросило на спину на асфальт между машинами.

– Тебе сказали «нет», урод?! – голос Вадима звучал иначе, чем обычно, он словно рычал и снова ударил, нависая сверху. Только он не знал, что Вова бывший профессиональный боксер, что он просто не ожидал.

Когда я бросилась их разнимать, мой любовник уже нанес парню несколько ударов в голову и в живот, метко, отточено в одну точку. Вадим давал сдачи и дрался, как дикий зверь, но против профессионала он был слишком неумелым. Вова несколькими ударами уложил парня на асфальт, и когда замахнулся еще раз, я вцепилась в его руку.

– Хватит! Хватиииит! Вы совсем сдурели! Воваааа, это же мальчик совсем. Посмотри. Он же юный, глупый. Ты убьешь его!

Владимир повернул ко мне разбитое в кровь лицо и скривился, глядя в глаза.

– Знаешь его? Знаешь! По глазам вижу! Это из-за него «нет»?

И снова замахнулся, а я на руке у него повисла.

– Это мальчик моей дочери. Вова, оставь его. Отвезти меня домой, слышишь? Не надооо!

Вова оттолкнул меня и встал во весь рост, отряхнул штаны и, не глядя на меня, процедил.

– Сама доедешь. Такси вызови, как утром. Спасибо за радушную встречу, Оля.

Сел в машину и повернул ключи в зажигании. Смотрит на меня через лобовое стекло. Ждет, что с ним поеду, наверное. Что побегу, прощения за что-то попрошу.

К черту. Я не стала удерживать. Ну и пусть уезжает. Вызову такси. Надо было реально ехать домой самой. Господи, что ж за сумасшествие последнее время творится? Притом со всеми!

Вадим застонал и тихо выругался, и я склонилась над парнем, он руками за бок держится, скрючился весь. Внутри все как-то сжалось и засаднило. Дурак. За меня заступаться полез. Вот же ж дурак. Отчаянный. Совершенно отбитый на всю голову идиот. Видел же, что тот бьет профессионально, и все равно кидался. И червячок внутри сомнения и какого-то восхищения, что ли. Легко бить, когда сильнее и знаешь как... а когда знаешь, что тебя поломать могут – это уже смелость и сила характера. Отчаянная и не всегда нужная, но вызывающая восхищение.

– Вадим! Ты меня слышишь? Где болит? Может, скорую вызвать?

Стала на колени возле него и лихорадочно достала из сумки бутылку с минеральной водой. Стащила с шеи шарфик, смочила его и хотела кровь со скулы парня вытереть, но он руку мою оттолкнул и со стоном встал с асфальта, все еще придерживая правый бок.

– Да пошли вы, Ольга Михайловна! Я вам не мальчик!

Прихрамывая, направился к выходу с парковки, а я сама себе лицо водой протерла. Выдохнула тяжело, поднялась на ноги, отыскивая сотовый в сумочке.

Как назло, ни по одному номеру на данный момент нет машины. Смешно. Полный город людей и автомобилей, а я не могу в центре такси вызвать. Ладно, поеду на общественном транспорте. Пошла по тротуарной дорожке мимо фигурных фонарей по направлению к остановкам маршруток. Позади послышался рев мотоцикла, и через секунду Вадим остановился возле меня, притормаживая и цепляя асфальт ногой в тяжелой кроссовке.

– Садитесь. Домой отвезу.

– Да пошел ты.

Иду вперед и на глаза какого-то черта слезы наворачиваются. Сама не знаю отчего. День какой-то отвратительный, или я от всего устала.

– Обиделись? Садитесь. Сейчас час пик, в автобус не втиснуться.

Повернулась и посмотрела на его разбитое в кровь лицо, скрытое под шлемом, на ссадину на щеке. Придурок. А ведь, и правда, домой провожает.

– Ты зачем влез? Кто тебя просил?

– Он вас лапал и лез к вам насильно.

Я обернулась и подошла вплотную к нему.

– Послушай меня, Вадим. Я не знаю, в какие игры ты со мной и с Тасей играешь. Но моя личная жизнь и ее жизнь тебя совершенно не касается, ясно? И не считай себя вправе в нее вмешиваться и лезть, куда тебя не просят.

– У вас каблук сейчас сломается.

Едва он это сказал, я подвернула ногу, шпилька застряла в дырке между плитами тротуарной дорожки. Он расхохотался, трогая разбитые губы. А мне захотелось врезать ему сумочкой по башке, но на нем шлем, и я стиснула в бессильной ярости челюсти, тяжело дыша через нос.

– Садитесь или все еще хотите пешочком и на автобусе?

Я сама себе не поверила, когда сняла туфли и села позади него на мотоцикл.

– Без шлема не поедете.

Снял со своей головы шлем и спрыгнул с мота. Теперь я видела, как сильно ударил его Вовка – на скуле кожа лопнула до мяса и нос разбил. Я руку протянула и тут же одернула.

– Там бы швы наложить.

– До свадьбы заживёт, – усмехнулся белозубым ртом и совсем на подростка стал в этот момент похож.

Надел на меня шлем, а сам взгляд на мои ноги опускает, туда, где длинная свободная юбка задралась, смотрит на колени и ремешок все никак не застегнет, и взгляд... там совсем иной голод. Отчаянный, зверский, обещающий какой-то ад кромешный, от которого мне самой ужасно жарко становится. Вблизи его глаза блестят лихорадочно и алчно, и я вижу, как он к губам моим совсем недавно наклонялся.

Помню... помню, что нельзя смотреть ему в глаза, что это совсем юный мальчик, и что он нравится моей Таське. Я все помню.

И когда он, сев впереди меня, руки мои за запястья взял и на свой торс поверх майки положил, я тоже все это помнила... только глаза вдруг закрылись, когда запах его почувствовала. Кожаной куртки, свежести и безбашенной молодости. Запах страсти... мне вдруг показалось, что она должна пахнуть именно так. Адреналином, запретом, опасностью и им.

ГЛАВА 6

Я невероятно старалась держать дистанцию, не прислониться грудью к его спине, не сжать сильнее пальцы на его торсе. И в душе мне уже совсем не тридцать четыре, мне... а черт его знает сколько мне и в каком возрасте еще захватывает дух, дергается, как бешеное, сердце, и хочется раскинуть руки и лететь-лететь-лететь. С ним было все как-то просто. Не так, как в моей большой и взрослой жизни, когда каждое слово и движение обдумываешь заранее или наперед что-то разрешаешь, или не разрешаешь самой себе, обдумываешь последствия, контролируя эмоции и поступки. Нет, с ним было «здесь и сейчас». Это пугало до дрожи во всем теле и в тот же момент казалось, что нет в этом ничего такого, и что взрослой я буду через десять-двадцать минут, а пока что можно. Я ведь не делаю ничего такого... я просто живу?

Ладони ощущали его гулкий и быстрый стук сердца, ощущали худощавое тело и в то же время жесткие мышцы живота. Рельефно напрягающиеся, когда мотоцикл накренялся, и мы под каким-то немыслимым углом обгоняли машины, неслись по обочине. В такие секунды я все же прижималась к нему инстинктивно и впивалась в его футболку дрожащими пальцами, и мне казалось, что сердце под моими ладонями начинало биться намного быстрее. И ни одной мысли в голове, кроме свиста ветра и ощущения свободы. Запретной, неправильной, отвратительной свободы, за которой непременно последует расплата. И плевать.

Ногами касаться его ног, ощущая трение шва джинсов о внутреннюю поверхность бедер, и внизу живота начинает потягивать еще незнакомой тяжестью, томлением и желанием чего-то большего. И, нет, я не наивная дурочка, чтоб не понимать, чего именно. Просто раньше никогда не ощущала вот так ни с чего, просто с присутствия, с запаха, с прикосновения к мужскому телу. Безумие какое-то. И нет, мозг не отключался, он совершенно участвовал в процессе и понимал, что именно я чувствую, отрицал, вопил, бился в истерике, но это не отменяло участившегося дыхания и влаги между ног, напряжения груди, прижимающейся к его спине, и покалывания в сосках, трущихся о кожаную материю. И перед глазами губы-губы-губы. Его порочные и наглые на мне. О господи....

А потом начался дождь, неожиданный, поздневесенний, с тяжелыми учащающимися с каждой секундой каплями и взметнувшимся вверх в воздух запахом мокрого асфальта, цветущих деревьев и молодой листвы. Вадим свернул куда-то к скверу, к одинокой остановке, и затормозил.

– Надо переждать. Стеной сейчас польет.

А сам сидит и не слазит с мота, и я сижу, руки так и не опустила, сжимаю его грудную клетку, боюсь пошевелить пальцами. Дождь усиливается, барабанит по моему шлему, и я вдруг понимаю, что мы сейчас насквозь промокнем. Парень слез с мотоцикла и подал руку мне, а потом подхватил за талию и, прежде чем я успела воспротивиться, поднял и перенес на скамейку. Осторожно поставил.

– Вы босая, – объяснил свои действия, глядя на меня каким-то совершенно ошалелым взглядом, пока я снимала шлем и отдавала ему. Забрал, положил рядом с моими ногами, продолжая смотреть, и я вижу, как дергается его кадык и сжимаются челюсти, и уже понимаю почему – мокрое платье облепило мое тело и грудь с торчащими от прохлады и возбуждения сосками, и он смотрит, нагло смотрит именно туда застывшим взглядом, от чего они сжимаются еще сильнее, вытягиваются под наглыми бесстыжими глазами мальчишки. Вскинула руки, прикрываясь, и он тут же отвернулся, нервно поправил мокрые волосы рукой и прислонился к стене, доставая сигарету из пачки. Козырек остановки обломан и внутри почти нет места. Я вижу, как дождь продолжает заливать спину Вадима, а он затягивается сигаретой и молча смотрит в одну точку. Длинные мокрые пальцы, блеск какого-то кольца-железяки с черепом и эти рисунки, которые то ли отталкивают, то ли притягивают. Их хочется рассмотреть и потрогать.

– Иди сюда, ты весь промокнешь.

Ухмыльнулся так по-ребячески безбашенно, что у меня от его улыбки дух захватило.

– Уже.

– Промокнешь еще больше и заболеешь.

– Куртка теплая и не промокает.

А мне самой прохладно, и мокрое платье холодит тело, стараюсь не прижиматься к стене, чтоб не было еще холоднее, опустилась на корточки и села на скамейку, обхватывая себя руками. Все под его взглядом, который жжет все сильнее, настойчивей. В нем столько голода и срасти... на меня никогда так не смотрели.

– Замерзли?

Щурясь от дыма и выпуская густым облаком в сторону.

– Есть немно...

Не успела договорить, он щелчком выкинул окурок в лужу и подошел ко мне, снимая куртку и набрасывая мне на плечи. И снова слишком близко. Слишком. Присел на корточки и в глаза мне смотрит своими горящими серо-синими с мокрыми ресницами, вода с его челки капает на лицо и катится по щекам к губам. Его губы... блестящие, чуть приоткрытые. Сама не поняла, как провела ладонью по мокрой гладкой щеке, а он сидит все так же прищурившись, и я слышу, как он дышит. Глубоко и часто, очень шумно. Тело греет его куртка, но я не перестаю дрожать и теперь дышу целиком и полностью его запахом и близостью.

Уже двумя руками обхватываю его лицо, рассматривая ссадины, проводя кончиками холодных пальцев по бровям, щекам, зарываясь в волосы. А он стал на колени и уперся руками в лавку по обе стороны от меня, и дышит через нос так сильно, что раздуваются ноздри.

Я губ его коснулась, и мы оба вздрогнули. Вадим вдруг схватил меня за бедра и рывком дернул к себе, заставляя раздвинуть ноги и, рвано всхлипнув, впиться в его мокрый затылок, сжимая коленями горячий мужской торс под влажной белой футболкой. Наглые ладони силой сжали мою поясницу, и теперь глаза эти цвета ночного хаоса смотрят в мои, и я вижу, как подрагивает его лицо, словно там внутри него какая-то неведомая мне война идет. Ладонь скользнула по талии к ягодицам, сминая, сжимая, притягивая к себе. Так что теперь ремень его штанов упирается мне между ног, и мне кажется, едва я дернусь, меня сорвет в какую-то черную пропасть. Наклонил меня вперед и лбом к моему лбу прижался. Выдыхает так громко, что я покрываюсь мурашками от каждого его вдоха и выдоха. Мне кажется, что воздух в кипяток превратился, потому что я дышу точно так же.

И я до адской боли хочу почувствовать вкус его мокрых губ, так хочу, что меня всю лихорадит, подалась чуть вперед, но ладонь Вадима резко легла мне на горло, удерживая дистанцию. Еще несколько самых диких секунд предвкушения в моей жизни, и он вдруг поднялся на ноги, нервно доставая пачку из кармана джинсов, закуривая и отворачиваясь ко мне спиной.

Он курил, а я молча смотрела ему в спину, успокаиваясь и ощущая какое-то едкое разочарование, сильное, как осадок после невыносимой горечи, он отдает терпкостью неиспробованных поцелуев и каким-то ощущением собственного ничтожества. Еще не могу анализировать, думать, меня продолжает потряхивать, а сердце колотится прямо в горле, все тело ноет так, что, кажется, я сейчас взвою. Со мной никогда не происходило ничего подобного. Ни с кем. Ни разу за всю мою жизнь. Это был какой-то апокалипсис всего, что я чувствовала и знала ранее, и в то же время мерзкое ощущение неправильности, на которую указал мне именно он, остановившись. Женское разочарование пускает яд по венам. Неприятно колет иголками. Непониманием – какого черта здесь произошло и какого черта ему от меня надо? Что за игра, в которой я пока ни черта не поняла?

– Дождь почти кончился, – выкинул сигарету и повернулся ко мне, – поехали.

Хотел снять со скамейки, но я спрыгнула сама и прошлась по луже к мотоциклу, залезла на сиденье, надевая шлем на голову и застегивая ремешок. Его выражение лица не изменилось, оно было совершенно непроницаемым. Как будто передо мной вдруг появился совершенно другой человек, и этот человек прекрасно мог себя контролировать. Сел передо мной, завел мот, чуть приподнял руки, давая себя обхватить. Обхватила и, чтоб не касаться ладонями, сцепила их замком.

Дух больше не захватывало, сердце неприятно дергалось внутри, там, где от чего-то саднило, словно я свалилась, споткнувшись обо что-то, и прямо грудью проехалась по асфальту. Мы доехали очень быстро, и едва показался мой дом, я громко крикнула.

– Тормози здесь. Не надо до дома.

Не дай бог нас Таська из окна увидит. Сняла шлем, протянула ему. Затем куртку.

– Испугались, что дочь узнает?

Голос хрипловатый, злой. Я сумку к себе прижимаю, и мне вообще нечего ему сказать. Да и какая ему разница, о чем я переживаю.

– Не узнает, Ольга Михайловна, не узнает. Ушла она от вас. Утром еще вещи собрала и ко мне переехала. Со мной теперь будет. Ясно? И плевать мы хотели на ваши запреты.

Я глазами расширенными на него смотрела, тяжело дыша, не веря ни единому слову, а у него взгляд снова горит, но уже иначе – триумфом сверкает, полыхает победой. Бросилась что есть мочи к дому, спотыкаясь, поскальзываясь в лужах, к подъезду, нажимая кнопки кода домофона, дергая дверь. Мокрыми пальцами тыкаю в кнопку лифта и чувствую, как все внутри похолодело. Ну давай же, давай! Набираю ее номер, а там автоответчик. О, господи! Нееет! Это бред. Сукин сын солгал. Просто так сказал. Он ведь лжет. Не могла так Таська со мной! Не моглааа.

В кабинке, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, продолжаю ее набирать упрямо и до бесконечности. Ответь, давай же. Ну моя хорошая. Включи телефон. Умоляюююю.

Выскочила из лифта, еле дверь открыла, оцарапала пальцы о замочную скважину. Плеваать. Заскочила в квартиру:

– Тасяяя! Тасенька!

Уже в панике по комнатам, по каждой из них, понимая, что нет ее, сердцем чувствуя. На столе записка. Нет. Нет-нет-нет!

«Мама, я ухожу к Вадиму. С ним жить буду. Не ищи меня. Сама позвоню, как захочу. Прости, но я люблю его, и ты не сможешь нам помешать. Не лезь, не то я не знаю, что сделаю».

Внизу взревел мотоцикл. Просто ревет, но не уезжает.

Я снова к лифту босая, задыхаясь, пока вниз спустилась, на улицу выбежала. А он мимо меня пронесся и водой из лужи с ног до головы окатил.

– Стооой! Стооой, подонок!

На колени упала и лицо руками закрыла. Твааарь. Ненавижу! Тасяяяя, какая же ты дурааа! Дурочка моя! И я дура! Идиоткааа!

Я звонила по ее подругам, а Ленка записывала новые номера телефонов. Двое суток, без сна, на одном кофе и крепком чае.

«Не знаю, Ольга Михайловна, она с ним где-то познакомилась без нас... Мы его не видели раньше... он старше – моя дочь с такими не общается, смотрели б за своей лучше... Правда, тетя Оля, я его только несколько раз встречала, и то с вашей Тасей я его и не видела ни разу. Они с нами особо не ходили, тИпы эти».

И я снова продолжала звонить. Разговор с бывшим мужем вылился в скандал, где меня обвинили в том, что я из дочери чуть ли не шлюху вырастила, и если б я за ней лучше смотрела, а не шлялась сама где попало, то никуда б Тася не ушла. А у него сейчас рабочая командировка, и он в Болгарии. Приедет только через неделю. Я отключила звонок и мысленно послала его к дьяволу и к его всезнающей мамаше. Что почти одно и то же.

Вначале я хотела звонить в полицию, но Ленка (о, как же я ее ненавидела в этот момент) сказала, что мне нечего предъявить подонку. Дочь ушла добровольно, оставила записку, ей больше шестнадцати, и речи о неосознанном согласии быть уже не может. Но как не может, она ведь совсем маленькая. Ей всего семнадцать... совершенно забывая, что сама родила ее в шестнадцать, но мне казалось, что я была старше морально, умнее. А моя девочка еще совершенно ребенок. И он... он опытный, он может с ней творить что угодно. О господи... как я могла допустить мысль, чтоб этот урод прикасался ко мне?!

– Ну да, ты, конечно, была очень умная, залетела и родила, едва школу окончив. – Ленка закурила и уставилась на улицу, – ты обожествляешь свою Тасю. Не такой уж она ангелочек, как тебе кажется, и покуривала, и врала тебе насчет клубов, якобы у подружки осталась, а на самом деле... с такими, как этот Вадим, таскалась.

– Но не так! Он ее заставил, он взрослее, умнее. Скотина! Ему ведь..., – я лихорадочно вспоминала сколько ему лет, кажется, дочь говорила, что двадцать три, – а если они ее там... ты ж помнишь, я тебе рассказывала, как он с дружками, – я заходилась от слез, а подруга подсовывала мне то чай, то коньяк, но я все двигала в сторону. Я ничего не хотела... я хотела только узнать, где моя дочь. Хотела забрать ее из лап сукиного сына. У меня в голове не укладывалось, что моя маленькая мамина девочка могла это сделать сама, как вдруг за какие-то недели в нашей с ней жизни все изменилось, и начался вот этот апокалипсис, в котором никто из нас уже не уцелеет и не станет прежним. У меня никак не получалось понять, что она могла вот так ходить по квартире, собирать свои вещи и спокойно уйти, зная, что я с ума сойду. Что ей было плевать на мою боль. Но она это сделала, и я пока что считала, что ее подговорили, заставили. Ровно до того момента пока мне, спустя два дня сумасшествия, не прислали с неизвестного номера адрес. Без подписи, без ничего. Просто название улицы и номер дома. Вытирая слезы тыльной стороной ладони, я бросилась вон из квартиры, Ленка за мной.

– Тася где-то нашла телефон и написала мне.

– Оль, я с тобой. Куда ты одна в таком состоянии?

– Я сама, – голос сел, я с трудом его узнавала, –  мне надо самой.

– Может, Вовку взять с собой? Мужик все же. А если это опять те отморозки, Оль? Мне страшно!

– Не бойся. Ничего со мной не случится.

И правда, что могло случиться хуже этого? Я получила удар под дых такой силы от самого родного человека. Что, мне казалось, больнее она мне уже сделать не сможет. Больнее только, если ее не станет. Я еще где-то там кусочком материнской души продолжала верить – моя девочка ушла по глупости, и она сейчас со мной вместе вернется домой. Взяла такси, и когда назвала адрес, мне тут же сказали, что район препаршивый и что до конца улицы он не поедет, там и стекла побить могут. Из-за плохой дороги ехать медленно надо, могут и на машину напасть. Лысоватый таксист с лоснящимися красными щеками бросал на меня удивленные взгляды. Ему было непонятно, что там могла делать такая, как я. Он бесцеремонно говорил об этом всю дорогу и не хотел заезжать в неблагополучный район.

– Какая разница? Мне надо. Я заплачу. Хорошо заплачу, если подождете меня.

– Ну не знаю. Я попробую, но, если че не понравится – уезжаю.

Частный сектор, облезлые дома, чумазые цыганята выкатились чуть ли не под колеса, какие-то подростки пыхнули дымом прямо в лобовое стекло, пока водитель пытался объехать глубокую яму в асфальте. Какой-то мужик махнул сеткой, и с нее посыпались пустые бутылки, на одну из них мы наехали, и таксист громко выматерился, а у меня от его мата уши вспыхнули. Таксист остановился на обочине между деревьями.

– Тут ждать буду. А вам туда куда-то навигатор показывает. И деньги сейчас давайте, не то ждать не буду.

Махнул рукой в сторону частных домов с покосившимися заборами. А я дала ему несколько купюр.

– Хорошо. Спасибо. Вы подождите обязательно!

– Конечно.

Но едва я отошла от машины, он умотал. Даже по ямам бодро проскакал. Сволочь продажная и лживая, трусливая тварь. Посмотрела на адрес в сотовом, потом на полустертые номера на заборе. Пошла вдоль домов, вглядываясь в номера. Нашла наконец-то нужный и толкнула калитку – та оказалась запертой. Я начала стучать в нее, пока на пороге не появился ОН – проклятый ублюдок, которому хотелось разодрать лицо, и моя дочь. Вначале я не поверила своим глазам, потому что подонок схватил ее за руку и тянул наружу. Я хотела заорать, чтоб он ее отпустил... а потом меня пронизало ужасной догадкой – она не хотела выйти ко мне. Он вытянул ее насильно. Это... это не она нашла, как со мной связаться – это он прислал мне смску. Но пока только иголкой в вены... еще не лезвием по вере и любви такой доверчивой и самой беззащитной – абсолютной любви к своему ребенку.

– Тасяяя!

– Уходиии! Я просила не искать!

И такое родное лицо исказилось истеричной злостью.

– Тасяяя! Поговори со мной! Я не уйду, пока мы не поговорим!

Отворачивается, вырывая руку у него, а он на нее даже не смотрит, курит и щурясь на меня через забор глядит, стоя на верхней ступеньке крыльца возле открытой поскрипывающей на ветру двери. Я даже думать не хотела о том, какая антисанитария царит в этой дыре, мне хотелось вопить от гадливости и беспомощности. Вот сюда она ушла из нашей квартиры? Вот к этому... к этому голодранцу?

– Поговори с матерью, мелкая. Давай. Вечно от нее не спрячешься. Иди, я сказал!

– Пусть уходит, не хочу с ней разговаривать.

Повернулся к ней, один взгляд исподлобья, и я вижу, как Таська словно ростом меньше становится, руку выдернула и поправила кофту, которую мы с ней купили на распродаже всего лишь пару недель назад, и при этом она целовала меня в щеку и пищала от радости. Кажется, это было в другой жизни. Сейчас она на меня смотрит, как на врага. Как на чужую женщину, которую ненавидит. И я до сих пор не знаю, за что. Стоит через забор. Калитку не открывает.

– Выйди ко мне. Я поговорить хочу, доченька. Я же не обижу тебя, я...

– Ты уже достаточно обидела. Уходи. Я все равно здесь останусь.

– Но как же так, Тась? Почему? А учеба? А поступление?

– Не то что? Биомусором стану, да?

– Ну что ты привязалась к этому слову, Тась? Я от злости сказала. Но мы с папой...

– Неет, не ты с папой, а ты. Все только и всегда ты. Мне надоело делать твой выбор, дружить с теми, кто тебе нравится, носить то, что ты выбрала. Я жить хочу, а не быть твоей куклой, в которые ты не наигралась в молодости!

– Тася! – она бьет. Намеренно больно, туда, где все перед ней раскрыто, туда, где знает, что скрутит невыносимо. – С каких пор ты так считаешь? Это... это он тебе все говорит? Он, да?

– Вот. Ты опять считаешь, что я ни на что не способна, что мне кто-то что-то может диктовать. Это я, ясно? Я! Я люблю Вадима и ушла к нему, чтобы жить с ним. Тебе можно было в шестнадцать. А мне семнадцать, и я так хочу. Хочу быть биомусором, ясно? Хочу жить не под твою указку. Ты жалкая, мама! Что ты видела в этой жизни? Дом и работу? У тебя даже мужика нормального не было никогда. Ты все по работе своей и с подружкой припадочной в театр и в кино. Куда тебе интеллигенции обычный человеческий мусор понять? А мне... мне с ним хорошо, не скучно, как с тобой. С офисным планктоном. Ты даже одеваешься, как в эру динозавров! Юбочки. Оборочки. Жакетики. Это мне с тобой стыдно, потому что ты снобка! С тобой просто не поговоришь.

Я смотрела на нее, и внутри что-то обрывалось с каждым ее словом. Словно... словно я видела нас обеих со стороны. Себя жалкую за забором и свою дочь, которая мне с высока кричала о моей убогости. И я вдруг поняла, что нет... не он ее увез. Она сама к нему поехала. Дождалась, когда я уйду, и удрала.

И вдруг захотелось... захотелось, чтоб она замолчала. Чтоб перестала мне орать весь этот бред. Ярость вспыхнула и тут же потухла. Сменяемая усталостью и обреченностью, и я поняла, что не хочу ее возвращать, что я хочу, чтоб она пожила вот так. Вот за этим зеленым облупившимся забором, вот с этим подонком, который непременно толкнет ее мордой в грязь. Пусть. Хочет? Пусть хлебнёт жизни. Я уже здесь ничего не исправлю. Но именно я где-то испортила... а где, уже поздно думать.

Я отвела от нее взгляд и посмотрела на Вадима с сигаретой в зубах. Стоит в той же белой футболке, с завязанной толстовкой на бедрах поверх спортивных штанов и с взъерошенными ветром волосами. Смотрит на меня все так же исподлобья и дым пускает, руки как всегда в карманах.

Он победил. Он облил меня грязью не там возле подъезда. А только что... когда приказал моей же дочери поговорить со мной и дал понять, что ни черта я в ее жизни не решаю. Как и в своей. Шах и мат. Пощечина и плевок прямо в душу.

Отвернулась и пошла прочь. Дочь еще что-то кричала мне вслед, но я ее не слышала. Уже не имело ни малейшего значения, что она говорит. Все, что хотела, она сказала. И я больше не плакала, шла по загаженной улице, автоматически переступая через лужи и грязь. И я не знала – прощу ли я ей когда-нибудь все, что она сказала.

......Так же, как и не знала, что это «когда-нибудь» настанет быстрее, чем я могла себе представить.

ГЛАВА 7

Он вообще не знал, какого черта она делает в его грязной берлоге, и на хрен он ее сюда впустил. Точнее, все он прекрасно знал, только все это неправильно. Захотелось той, другой, насолить, а соль у самого на зубах хрустит. Так и видно, как желваки ходуном ходят на лице с широкими скулами и чуть впалыми щеками, когда на девчонку на своей кухне смотрит и явно размышляет – то ли вышвырнуть, то ли пока что не замечать. Пусть та, другая, пострадает, поймет, что не все в этом мире четко по ее плану происходит.

У него такое ощущение привкусом во рту стойко с момента, как Тася на такси с сумкой приперлась и на шею ему кинулась. Вадим только глаза продрал после ночи веселой с пацанами и какими-то шлюхами, которых спровадили под утро. По дому бутылок куча, окурков, дым столбом стоит, табаком каждый угол провонялся, и гора тарелок грязных в раковине пару дней киснет. Глаза трет и понять никак не может, что ей надо и зачем она здесь. Висит на нем мешком и ревет... Он ухмыляется злобно так, гадко, истерично. Знала б дура мелкая, что сам Вадим вчера из-за матери ее убился водкой и травой, не приперлась бы. Убился, потому что она у него в башке засела и никуда оттуда не уходит. Часами, днями. неделями.

Все время думает о том, как волосы ее длинные цветами пахнут, он даже не знает какими, но уверен, что красивыми, и глаза у нее светло-голубые. На куски льда похожи, как айсберги. Вся ее красота снежная, зимняя. Королевская, что ли. Бл*, его б пацаны на смех подняли, если б услышали, какая ерунда в голову лезет. Она холодом его жжет, а он трясется весь и обжечь сучку эту хочет до судорог в пальцах. Обжечь своими прикосновениями, целовать ее так, чтоб губы в кровь лопались под его губами. «Биомусор» мечтает о долбаной Снежной Королеве и на хрен покоя найти себе не может. Черт бы эту суку побрал, разбить бы ее на куски и извращенно трахнуть каждый из этих осколков.

Бл***дь, насколько проще ему жилось всего лишь какие-то гребаные три или четыре недели назад. Отпахал у Сыча в автослесарне. Отымел очередную богатенькую сучку, выкинул без обязательств, сборы с тусой в парке и полет по крышам и карнизам с порывами ветра в лицо и дикими басами музыки в ушах. Крылья расправил и вверх, к самому небу. Его это выключало. Один раз увидел, как пацаны постарше по крышам скачут, карабкаются на высотки и по краю парапетов на носочках пробегают. Вадима аж повело от неуправляемого желания научиться точно так же. Потом ему это помогало ни о чем не думать. Мозги разгружать. А сейчас... он даже так выключиться не мог. Его заклинило. И он пока не знал, что с этим делать.

– Вадииик, ты ведь не прогонишь меня? Я к ней не вернусь. Я убирать у тебя буду, я все для тебя сделаю.

Поморщился. Вспоминая, что он не один, и рядом девчонка эта вертится. Поднял голову и посмотрел на нее, чуть прищуриваясь и еле сдерживаясь, чтоб не ляпнуть что-то гадко-пошлое. Пиз**ц, как она не понимает, что не стоит у него на нее. Что для него она вообще мелкая слишком. Особенно сейчас.

– А ты умеешь все делать?

– Я научусь.

Научится она. Можно подумать, ему от нее что-то нужно. Черт. Вот как можно было влезть во все вот это дерьмо? Она еще что-то говорит, но он ее не слышит, у него перед глазами совсем другое лицо и запах другой, и волосы другие на ощупь мягкие, не тронутые краской. Недосягаемым чем-то пахнет, с другой планеты, там, где такие убогие, как он, не ходят. Нет. Он не о бабках сейчас, у Вадима разные телки были. В основном богатенькие сучки с вечеринок, жаждущие приключений на свою прокачанную и слегка не похожую на собственную фотку в инсте задницу. Крутые тачки, кокс, выпивка. Ему давали всегда.

Он не просил. Он просто брал. А эту не то что не возьмешь, на эту смотреть нельзя. Не позволит. Может, это заводило. Черт его знает, что именно в ней так будоражило. Так по венам кровь подгоняло и вызывало адское, нестерпимое возбуждение до боли в яйцах и желание спустить.

Его еще в первый раз в подъезде торкнуло. Она по лестнице шла, и он сверху смотрел, как поднимается, и в такт каждому шагу у нее грудь под блузкой колышется, из-под темного шелка видно краешек черного кружева, и колени, затянутые черными колготками, мелькают в разрезах узкой юбки. А еще волосы. Очень густые. Пышные, как с обложки журнала, прядями на плечи падают.

Она, как глянцевые женщины с плакатов или рекламных роликов, недоступные своей красотой, стилем, элегантностью. Чистотой от нее пахнет, правильностью и сексом. Не таким, как с малолетками, а тягучим, вязким, животным. И какое-то зло разобрало, что вот такая никогда на них не посмотрит. Вот такая, как эта сучка из иного мира. Где отбросам общества и детям алкашей и неудачников делать нечего.

Вадим сам не знал, какого хрена ей дорогу преградил. А в лицо ее посмотрел, и все, и больше уже ничего не видел. Его током ударило от этого презрительного холода в ее глазах. Очень красивых глазах.

Ему захотелось всю эту высокомерную идеальность закатать в грязь. Ненависть какая-то черная поднялась, что ходят вот такие. Живут. Улыбаются. Трахаются с богатенькими. Шлюхи иного уровня. Не для таких, как он или Никон с Гуней. Попугать захотелось, спесь сбить, страх в глазах увидеть... а потом их руки на ее бедра опустились, и все, и его как током шибануло. Он Гуню за шкирняк схватил, и в этот момент у нее сотовый зазвонил. Мир, сука, тесен, он до такой степени оказался тесен, что Вадим чуть истерически не расхохотался, взглянув на дисплей и увидев миниатюрную фотографию на входящем. Мама его девушки. Не то, чтоб девушки, и не так, чтоб его, но мать вашу, почему? Почему из всех в этом гребаном мире она оказалась матерью малолетки, которая вешалась Вадиму на шею, и которую тот банально не слал подальше из жалости, и чтоб была, как говорится. Вроде понравилась. Но не так, чтоб очень, не так, чтоб замутить что-то. Поцеловал пару раз, потрогал. Черт дернул. Она весь сотовый оборвала потом. Он даже не знал, где она живет и как ее фамилия. Тусили пару раз в одной компании, один раз у него дома были, и то на такси ее посадил ближе к полуночи, чтоб свои не нажрались водкой и не трахнули.

***

Есть такой тип девчонок – смотришь и жалко, и на хер послать не можешь, и не стоит на них совершенно. Отойдет Вадим в сторону – ее Никоша точно поимеет, тот еще козлина, член никогда на замке не держит и любит после друга баб подбирать. Иногда в самом прямом смысле этого слова.

Вадим тогда в берлогу свою добрался на моте, так и не уснул до утра. О матери ее думал. О том, как пахло от нее сочным женским телом, о волосах ее мягких и ногах очень длинных, стройных. Сам не понял, как руку в штаны сунул и, прислонившись лбом к кафелю душевой кабинки, яростно двигал ладонью по вздыбленному члену, пока не кончил на пол и себе на руки.

Каждая встреча с ней, как личный апокалипсис. Знает, что ни черта не светит, что смотрит на него, как на лоха малолетнего, с презрением вечным в ледяных глазах, а как биомусором назвала, у него что-то перемкнуло внутри. Как закоротило. Проучить суку самоуверенную и высокомерную. Заставить сожрать каждое брошенное ею слово, утрамбовать у нее в горле языком или членом. Представил, как поставил бы ее на колени, и чуть не кончил. Прямо там на их шикарном светло-бежевом балконе с какой-то вычурастой плиткой и стеклянным парапетом. И она стоит там, облокотилась о перила, и сзади вид такой, от которого в горле пересохло так, что он прокашлялся. Перед глазами адские картинки, как придавил бы ее к этим перилам, задрал платье и взял.

А потом ответку почуял и крышу снесло окончательно. Там в подъезде, когда едва удержался, чтоб на рот ее не наброситься, и на остановке... Если б не Таська в его квартире, он бы ее отымел. Прямо на той мокрой лавке. Посадил бы к себе на колени и заставил скакать на своем члене. Но не так все с ней было. Что-то держало, что-то останавливало, особенно когда блеск в ее глазах видел. И не понимал – то ли хочет его, то ли играется с ним. И в ушах ее голос вечно полный презрения, и перед глазами еб*рь с крутой тачкой с цветочками.

«Не трогай мальчика». Ему хотелось это слово «мальчик» вбивать в ее тело толчками бешеной похоти, и в то же время именно оно и тормозило, как и понимание, что вот такая вышвырнет его из своей жизни ровно через секунду. Как того своего, который явно от нее башку потерял совершенно.

***

– Вадим, я тут яичницу пожарила... правда, она чуть подгорела.

Поднял голову и посмотрел на девчонку. Очнулся от мыслей, не смог сдержать раздражения, руки между собой ладонями потер и отвернулся от нее, щелкая в своем смартфоне ответ на сообщение Никона. Ворованном, конечно. Гуня подогнал, как всегда. Он у них снабженец новомодными гаджетами.

– Шла бы ты домой, Тася. К матери. Нервничает она. Ждет тебя.

Передернула плечами и поставила тарелку перед ним на табурет. Вадим опустил взгляд на яичницу и снова на нее посмотрел.

– Пусть ждет. Ты ее не жалей. Не такая уж она распрекрасная, как тебе кажется.

– Ты такая дура. Смотрю на тебя и тошно мне. Дура малолетняя.

– Ты чего, Вадь? – губы выпятила, и в глазах тут же слезы.

– Того! Мне б мою мать живой. Мне б ее хоть на пару минут, мгновений живой!

Вскочил с кресла и за плечи ее схватил.

– Ты зажравшаяся дрянь, вот ты кто. Я б, бл*дь, сейчас землю жрал и кислоту пил, лишь бы вернуть ее и отца. Она его за собой потянула... на тот свет. Нас с братом сиротами оставила. И я каждый день мечтал, что все это дурной сон, и она вернется!

– Вадь, я ж не знала. Ты мне о себе не рассказывал. Ты куда?

– Никуда.

Куртку набросил сверху толстовки и на улицу вышел. Слышит, за ним бежит, и шаг ускоряет.

– Вааадь, куда ты? Ты вернешься?

«А куда я денусь? Если ты в МОЕМ доме торчишь».

На сотовый смска пришла, он развернул дисплей к себе: «Жду твой ответ. Через два дня сходка. Ставки такие тебе и не снились. Многие на тебя поставят».

И тут же сунул аппарат обратно в карман.

Вадим натянул капюшон на глаза, пиная лужи носком кроссовки, а на душе, как там наверху – пасмурно и беспросветно. Дерьмовый мир, и люди в нем дерьмовые. Надо было вышвырнуть ее, едва она переступила порог его дома, но сработало адское желание увидеть поверженной ту, что затеяла с ним войну.

И он увидел, но никакого чувства триумфа не испытал. Вспомнилась его собственная мать. Всегда красивая, светловолосая. с неземной улыбкой и в неизменном белом платье, развевающемся от ветра. Он часто ее вспоминал, иногда даже разговаривал с ней. Просил не забирать отца с собой. Но, видно, ей там было слишком одиноко, а ему слишком одиноко здесь без нее. И бутылка заменила ему и детей, и умершую жену, и весь мир в целом. Пока так и не умер с ней в руках на диване рядом с двухлетним сыном, играющимся на драном ковре стеклами от разбитого стакана, и с полыхающей сковородкой на кухне. Соседи вызвали пожарных. А Вадим на работе был и звонка сотового не слышал. Ему тогда было семнадцать. Почти восемнадцать. Социальные работники сочли его неподходящим на роль опекуна и забрали брата в детдом. Никто не поверил, что пацан вкалывал и поэтому отсутствовал дома, а соседи сказали, что Вадим агрессивный, злобный, и компания у него из одних бандитов. Он их в дом водит и распивает водку вместе с отцом. Если бы он тогда мог – спалил бы весь проклятый дом. Квартира оказалась неприватизированной, а Вадим давно выписанным из нее и прописанным у тетки. Ушла жилплощадь государству, всем было насрать, что семнадцатилетний подросток остался на улице. Тетка Маня его брать в свою одну комнату не спешила, сказала – и так тесно. Попрощалась с ним на кладбище, пирожков вручила, перекрестила и сказала заходить, если что. Он не зашел ни разу.

Никакого значения тогда не имело, кто и кого не понимает, кто и что сказал и как воспитывал. Все это так мелочно, так капризно и избалованно. Вадиму тогда хотелось только одного – повернуть время вспять и не дать отцу умереть, быть рядом, а не таскать ящики с овощами на временной подработке в супермаркете. А еще он бы тысячу раз сдох сам, лишь бы хотя бы на мгновение его мать оказалась жива и просто взяла его за руку.

Вадим тогда шел за Ольгой до самой остановки, пока она не уехала на маршрутке, стоял неподалеку и смотрел на нее сзади. Бывают же такие люди, ее только что по грязи за волосы, можно сказать, протянули. А она стоит там на своих высоких каблуках в платье до колен с сумочкой через плечо и маршрутку ждет. Спина прямая и волосы развеваются от ветра. Гордая, несломленная. Такими, наверное, рождаются. Вадик таких не видел никогда. Читал в книгах, встречал на страницах журналов, а в жизни разве что за витринами крутых магазинов в центре.

Он так и чувствовал себя грязью, а ее небом, и хрен он до нее когда-нибудь дотянется, а еще... помнил, как пахнут ее губы то ли помадой вишневой, то ли это дыхание ее, но кончик языка до сих пор зудит от желания пройтись по ее губам, и слюна выделяется, как вспоминает ее торчащие соски под мокрой кофтой. И яростью бьет всего. Ревностью. Что все кому-то другому или другим, более достойным, чем он. Но ведь блестели у нее глаза, когда наклонялся к ее губам, и не остановила его там на остановке, когда дернул к себе, и дух захватило так, что в глазах потемнело. От адской нирваны отделяли его джинсы и ее трусики. Мокрые. Он был в этом уверен. Но не смог даже поцеловать. Вот такая херь. Не смог, и все.

Села в грязный, запыленный автобус, а он резко назад за деревья отпрянул, чтоб не увидела. Потом долго обратно идти не хотелось. Чтоб не видеть дурочку эту, копошащуюся у него на кухне с брезгливо скривленным носом. Наблюдал за ней в окно, как она тряпку берет двумя пальцами и при этом морщится. Пусть поживет еще пару дней, и отправит ее обратно к матери.

Завернул за угол канцелярского магазина и посмотрел через дорогу на трехэтажное серое здание, а внутри появилось чувство щемящей тоски, которой постепенно давит, как гранитной плитой под свинцовым грузом вины. У него всегда возникало это ощущение, когда он шел в это место. Ощущение, что это его вина, что вот так.

В кармане сникерс и какая-то мелочь. Хотелось иначе, хотелось другое и не в кармане. А в шуршащем целлофановом пакете. Но не вышло. Херовые были дни, Сыч обещал зарплату дня два назад и как всегда кормит завтраками, мудак. Но не прийти Вадим не мог. Обещал вечером заскочить, когда они на прогулку выйдут.

Приблизился к забору, выкрашенному в темно-синий цвет, за которым игрались ребятишки. На первый взгляд самые обычные дети. Визжат, смеются, копошатся в песке. Кто-то дерется. Самые обычные, брошенные, никому на хер не нужные дети. Таких в нашей стране миллионы, никто не удивляется, мало кто жалеет. Предпочитают не думать. А зачем? Если на проблему не смотреть, вроде как и нет этой проблемы. Вадим видел, как они проходят мимо этого серого и унылого здания с табличкой «Детский дом №8». Как мимо какого-то венерического диспансера, быстрым шагом, не оборачиваясь, не замечая ничего вокруг. Так удобнее. Так по ночам спокойно спать можно. Примерно так же проходят мимо бездомных собак и кошек, мимо бомжей и попрошаек. Ведь это стыдно – понимать, что во всем виноваты сами люди. Такие, как и все. Живущие рядом на лестничной площадке. Работающие на одной работе, учащиеся в одном универе.

Вот в такие моменты жизнь и казалась ему дерьмом беспросветным. По хер становилось, ненависть внутри на всех поднималась, и они могли отобрать крутой смартфон, выдернуть сумку, забрать гаджет. Конечно, ни хера они не благородные, и половина денег прожиралась и тратилась на себя. А вторую половину Гуня закидывал на счет своей бабки-пенсионерки и переводил по фондам.

Они это начали творить, еще когда школу закончили. Поначалу таким образом собирали Вою на квартиру. Чтоб Василька забрать разрешили. Вой, потому что Войтов, и потому что еще с детства волком смотрел. Даже мать ему говорила: «Спрячь глаза волчьи, не зыркай, а то страшно становится, вдруг укусишь и в лес убежишь». И смеется заливисто громко, потом пальцем брови ему разглаживает.

Вадиму тогда в социалке сказали, что у него жилья нет и работы постоянной, а значит, опекуном младшему брату он быть не сможет. В семнадцать ему казалось, что заработает и на квартиру и учиться сможет, и работать.

Он честно пытался. Но в итоге весе закончилось заочкой и двумя работами. В слесарке, и в супермаркетах. Только ни хрена он за год не насобирал, жить тоже за что-то надо было и жрать, и хату снимать. Потом тетка Воя умерла, после нее вот эта берлога осталась. Одна комната в пристройке к частному дому чуть ли не метр на метр. Остальные три с отдельным входом она при жизни еще продала. Вадик радовался и этому. Убрал там, как смог, покрасил и опять в социалку с заявлениями. Ему сказали, что приедет комиссия и проверит жилищные условия. В итоге комиссией оказалась крашеная старая курица в очках в пол-лица, которая вот так же брезгливо переступила порог дома и тут же заявила, что здесь царит полная антисанитария, и в такие условия она ребенка жить не пустит. Тварь. Условия. А у них там в казенных палатах по тридцать человек в каждой, значит, условия лучше. Вадим ей нахамил тогда, и тут же курица объявила, что даже если он хоромы царские купит, она найдет, по какой причине не отдать ему брата. И вообще, он асоциальный тип опасный для общества. Когда она выходила за калитку, Рекс бросился на нее и чуть не прихватил за лодыжку.

– Бешеная псина!

Вадим решил, что это было сказано довольно самокритично.

Иногда ему хотелось очередного расфуфыренного мажорика схватить сзади за затылок и мордой о забор приложить. Просто так. Потому что он, мудак, морду воротит от пацана, который просит мяч, укатившийся за забор, подать. Руки, падла, замарать боится. Помню, как схватил одного урода за шиворот, заставил мяч поднять и ребенку дать. А еще карманы вывернуть и мелочь протянуть. Всю, что там была, и мелкому в ладошки отсыпать.

Он приходил сюда и понимал, что каждый из этих детишек не мечтает о новых игрушках, о подарках, о модных гаджетах, о деньгах. У них желания намного проще, намного скоромнее и в то же время самые несбыточные из всех, что мог бы пожелать ребенок. Они мечтают, чтобы однажды их забрали из этого зоопарка в семью, они мечтают о том, что у нормального ребенка есть от рождения. И Лёка мечтал. Вадим то едкое желание видел в его глазах постоянно. Как и немой вопрос «когда ты заберешь меня отсюда?».

«- Скажи Ва-си-лёк.

– Лёк-а-а-а.

– Ладно, будешь Лёкой».

Вадима всегда тянуло сюда, когда становилось херово. Здесь его ждали. Всегда. В любое время. Совершенно бескорыстно, просто потому, что он есть. Остановился, глядя, как мальчишка в зеленой курточке с медведями и кроссовках с обтертыми неоновыми полосками на подошвах бежит к нему с радостным визгом.

И невольно улыбка губы растянула, потому что сразу заметил. Как всегда. Словно чувствовал, что он пришел.

– Вадька... Вадька пришел. Ураааа!

Обнял ноги старшего брата через прутья забора, и тот опустился на корточки:

– Ну что, Лёка? Привет, мелкий.

Натянул ему шапку на глаза. А он радостно поправил обратно наверх и обнял Вадима за шею.

– Ты за мной пришел?

Парень отрицательно покачал головой и протянул ребенку шоколадку. А тот смотрит исподлобья и не берет.

– Ты обещал, что уже скоро.

– Знаю. Обещал. Не вышло. Прости. Я работаю над этим.

– Угу.

Ковыряет палкой грязь и на Вадима уже не смотрит, а тот чувствует, как сердце саднит и режет словно бумагой тонкой. Боль неприятная, вроде не до крови, но невыносимо паршиво становится, и в горле першит от этих губ надутых и худых грязных пальцев, сжимающих палку. Тонкие, почти прозрачные. Твою ж мать, чтоб все эти социалки на хрен сгорели.

– Ты передумал, да?

– Нет. Конечно же, нет. Лека, посмотри на меня.

– Не хочу. Не буду на тебя смотреть.

– Чего это? А ну посмотри мне в глаза, мелочь!

Отступил на несколько шагов назад, а Вадим все же ухватил его за куртку и дернул к себе.

– На меня смотри.

Медленно поднял голову – на грязном худом лице ссадина и синяк под глазом.

– Это что такое?

– Подрался!

– Вижу, что подрался. Накостылял или тебе накостыляли?

– И я, и мне.

Смотрит исподлобья щенком злобным, на самого Вадима ужасно похож и на мамку свою, такой же зеленоглазый, как и она. Больно становится неожиданно, словно под дых дали с носака, Вадим челюсти сжимает до хруста. Как и всегда, когда в глаза детские смотрит, а них любовь и надежда, а старшего грызть изнутри начинает, что кроме долбаной шоколадки дать нечего. У него у самого пока нет ни хера. Точнее, есть, но там неприкосновенно, и черт знает сколько не хватает и еще собирать, и собирать.

– А дрались чего? – чтобы отвлечься, и сам шнурки мальчишке завязывает. Кроссы порвал по бокам, рисунок стерся. Надо новые покупать. Ничего. Вой купит. Вот дело одно провернет уже сегодня и купит. И кроссовки, и вещи новые.

– Они сказали, что никто меня не заберет, что я никому не нужен, и что отец с матерью алкаши были, а ты наркоман, и меня тебе поэтому не отдают.

Вадим снова стиснул челюсти, чувствуя, как та самая бумага становится железным лезвием и погружается все глубже в грудину. Твари мелкие.

– Лгут они, Лёка. Лгут, суки. Я тебя заберу, понял? Скоро заберу. Ты потерпи. А кто тебе такое говорит – завидует, понял? Завидует, что у тебя я есть.

– Правда?

– Конечно, правда. Иди сюда.

***

Он легко   вскарабкался  по  стене  здания,  расправляя   руки,   набирая  скорость   скачками   по  нагретой   смоле  крыш,   пружиня   на  полусогнутых,   приземляясь  только   для   того,   чтобы  взмыть еще выше. Выше и выше. И ему кажется, что у него есть крылья. Он птица. А птицам плевать, что там внизу на земле. Плевать, пока они летят, пока, кроме собственной власти над телом и теми, кто там внизу, уже ничего не имеет значения. Несколько часов полета, рассматривая перед глазами кадры-мечты, кадры-желания, и брать высоту за высотой, словно приближая все это и заглядывая в то будущее, которое у него могло бы быть в другой жизни.

А потом мягко припасть на носки изношенных кроссовок и понять, что нет никакой другой жизни. Мечты надо воплощать в этой. Сделал широкий шаг к парапету.

Остановился на краю, глядя вниз на ночной город и доставая из кармана сотовый, быстро возвращаясь на номер из присланной смски.

– Я буду. Во сколько, где и сколько?

ГЛАВА 8

Она мне больше не звонила. Вот так просто. Ни одного звонка или смски. Я, конечно, набирала ее и писала каждый день. Да, у меня не было гордости. Я растеряла ее где-то сразу после родов, когда взяла свою малышку на руки. Не должно ее быть у родителей, детей надо прощать. Потому, чтоб они не натворили, это и наша вина. Мы их такими вырастили, воспитали, даже просто родили, и нет никого, кроме нас, кто готов их любить такими, какие они есть, и никогда не будет.

Но она меня прощать не хотела, в ответ на все мои попытки наладить хоть какую-то связь – полный игнор. Потом Леша мне позвонил, оказывается, она созванивалась именно с ним и плакала ему, что я сама виновата, и она не хочет меня видеть. Что я ее не понимаю и давлю.

Я выслушала опять, что я плохая мать и что я во всем виновата, и что, если она принесет нам в подоле, он не даст ни копейки. Я его остудила и напомнила, что он и так не дает мне ни копейки, а только для своей дочери. А потом он вылил на меня ушат ледяных помоев о том, что наболело за все эти годы. Я слушала, не перебивая и раскладывая вещи после стирки по цветам для глажки. А когда, закончил тихо спросила.

– Ты приедешь с ней поговорить?

– Нет, я не на месте. Я женюсь, Оль. У меня роспись завтра. Я вернусь только через несколько недель.

Наверное, он ожидал какой-то реакции с моей стороны, но я не испытала ничего, кроме дикого разочарования. Вся надежда оставалась на него. Но и она только что разбилась вдребезги. Но еще больше стало понятно, почему он вывалил на меня сейчас все то дерьмо, которое я выслушала – он оправдывал свой брак. Хотя мне совершенно не нужны были его оправдания и стало жаль ту бедняжку, на которой он собрался жениться. Ведь этот человек совсем недавно умолял меня к нему вернуться.

– Поздравляю от всей души. Тася знала?

– Да, я ей говорил, когда она приезжала и... стоп-стоп, ты не свалишь всю вину сейчас на меня и...

– Я и не собиралась. Я не ты. Счастливой свадьбы, Леша. Я, правда, очень сильно за тебя рада Ты достоин хорошей и любящей женщины.

– Оль... скажи, что вернешься ко мне, и я все брошу и...

Я отключила звонок. Если человек задумывается о том – выбрать вас или нет, то он уже давно сделал свой выбор. Как и я в свое время. Сотовый еще трещал звонками от Леши, потом он прислал штук десять смсок. Я знала почти наизусть, что написано в каждой из них. За эти годы он написал мне бессчётное количество посланий и ни разу не отличился хорошей фантазией. Все они были одного содержания – от признаний к упрекам, от упреков к мольбам, от просьб к оскорблениям и извинениям.

Меня не волновала свадьба Леши, меня волновало, когда моя дочь наиграется во взрослую жизнь и вернется домой. Потому что шли недели, а этого не происходило. Вначале я ждала, что она со дня на день позвонит в дверь. Но этого не случилось. Я начала учиться жить с этим. Не то чтоб я сдалась или опустила руки. Я просто не видела смысла для войны. Чем больше я скажу против ее выбора, тем яростнее она будет желать его защитить и отодрать у меня силой право выбирать. Когда-то меня саму этого всего лишили. Все решили за меня и заставили смириться с тем, как будет для меня лучше. Да, сейчас, спустя много лет, я умом понимала, что мои родители сделали все, чтоб я была счастлива... и все же это не сделало меня счастливой ни на грамм, и ничего не сложилось так, как того хотели они. В итоге получились три разрушенные жизни и потерянное время. Кусок жизни растраченный в никуда.

Я понимала, что сейчас мне до боли хочется сделать то же самое – надавить и сломать, заставить сделать так, как я считаю нужным и правильным... и держала себя в руках. Нет! Пусть поживет сама. Пусть реально почувствует, что значит взрослая жизнь. Деньги у нее есть, папа не забывает делать регулярные переводы. Беспокоиться о том, что она с ним будет спать? Ну так это случилось бы рано или поздно. В свое время (боже, как давно это было, всего-то каких-то пару месяцев назад) мы с ней могли говорить обо всем. Она говорила, что я лучшая мама на свете, и что я ее понимаю, и как ей повезло, что я не ханжа и не динозавр. Как предохраняться, Тася прекрасно знает.

Но я ужасно по ней скучала, и моя жизнь превратилась в унылую череду одинаковых дней и бессонных ночей. Будильник все еще трезвонит, чтобы поднять меня разбудить ее в школу и, приходя в пустую комнату, смотреть на медведя у подушки, кутаясь в халат, прислонившись к косяку двери, вспоминать, как каждое утро вот так приходила сюда и как менялось ее тельце в моих объятиях с каждым годом, и все же ритуал оставался неизменным, она всегда обнимала и целовала меня.

Я уходила на кухню и заваривала себе кофе, потом ехала на работу. Несколько раз звонил Вовка. Я даже позволила ему приехать к себе домой в одну из тоскливых душных пятниц, но наутро мне хотелось снять с себя кожу от омерзения. Я сказала ему, что между нами все кончено, и с наслаждением смотрела в окно, как он уезжает от моего дома. Срываясь с места в диком бешенстве. И я испытываю невероятное облегчение оттого, что избавилась от него. Словно я проживала что-то не свое, чужое. Не хочу больше. И Вовку не хочу. Сама хочу быть. Нас с Таськой хочу, как год назад. Мне было с ней хорошо, а ей со мной нет. Вот она правда.

А я считала, что у нас все прекрасно и полное взаимопонимание, но на самом деле я жила в каком-то своем мире, в какой-то наивной сказке. Таська повзрослела, а я не заметила.

Теперь маниакально старалась забить все свободное время работой, чтобы меньше думать, меньше рыдать о том, что я вся не такая и мать, и жена, и любовница, и дочь. Мои родители вообще со мной мало общались, они больше созванивались с Лешей и с моей свекровью. Остались с ними лучшими друзьями. Когда узнали про уход Таси, естественно от Людмилы Ивановны, мать позвонила мне и сказала, что я, как была идиоткой, так и осталась, и жизнь меня ничему не учит. Второй раз она позвонила мне об этом напомнить в день свадьбы Леши. И сообщила, что к ним два дня назад приезжала Тася.

– Как приезжала?

– Вот так. С мальчиком своим, наверное, поссорилась, приезжала, плакала. С тобой ведь об этом не поговоришь, загнобила девочку.

– И где она теперь?

– Поела у нас, денег взяла и уехала. Худая какая-то, синяки под глазами. И это ты виновата, что она с этим убожеством встречается. Дед говорит, ремня ей надо было всыпать и домой за шкирку тащить.

Я усмехнулась сквозь слезы – ее ремни как раз прекрасно помогли мне в шестнадцать забеременеть. И одной из причин выйти за Лешу было дичайшее желание вырваться из-под их опеки.

Главное, что у нее все хорошо. Насколько вообще может быть хорошо рядом с этим ублюдком.

– Оль, ну что ты взъелась? Ситуацию не изменишь. Все. Профукала. Теперь надо придумать, как бы с ней разобраться и попытаться жить дальше.

Ленка как всегда пришла раскрасить мое одиночество своей позитивной болтовней.

– А как с ней разобраться, Лен? Как? Она меня смертным боем ненавидит, понимаешь? Простить не может, что я от Лешки ушла, что ей столица с деньгами отца и возможностями обломилась, а сейчас и все надежды на наше примирение тоже, потому что он женился. И во всем этом, конечно же, виновата я.

Закрыла лицо руками, чувствуя, как пульсирует боль в висках и окончательно нервы сдают.

– А что твой Вовка? Замуж не звал?

– Куда уже только не звал. Ну не люблю я его. Не могу с ним.

– Ну и дура. Он видный, при деньгах и очень семейный, добрый. Любви она хочет. Книжек почитай, будет тебе любовь.

– Это потому что с мамой живет и до сих пор не женат?

– Ну не с мамой, а мама у него в трехкомнатной квартире. Вот скажи, что тебе надо? Ты прынца на белом коне ждешь? Сейчас непьющий и небьющий мужик с тачкой и квартирой вообще золотой экземпляр. Вот мой Коля – чем плохой мужик?

– Твой Коля у тебя еще со щенячьего возраста. Вы оба были идиотами, и вам повезло. Не хочу я никого. Напробовалась.

– Ой, что ты там напробовалась? За тридцать четыре года два мужика в постели? Так и будешь одна?

– Так и буду одна. А чем плохо одной? У меня пушистые вот эти есть. Да, мои хорошие?

Почесала по очереди котов за ушами, а Ленка фыркнула и отпила коньяк. Сунула кусочек шоколадки в рот и закатила глаза от удовольствия.

– Типичный пример старой девы. А секс для здоровья хотя бы? Или ты теперь пластмассовых и резиновых друзей завела?

Вначале не поняла ее, а когда дошло, ударила кухонным полотенцем по спине.

– Ну тебя! Дура совсем!

Расхохотались, и она налила мне коньяк в рюмку.

– А вообще, Оль, не встретила ты просто страсть дикую, так чтоб искры из глаз. Может, и хорошо, что не встретила. Мне такая африканская чуть жизнь не сломала.

Мы обе вспомнили ее Дениса, из-за которого она чуть от мужа не ушла с двумя детьми, вовремя опомнилась, и то, когда припрятанное кольцо обручальное нашла, и оказалось, что Денис давно и безнадежно женат и разводиться не собирался совершенно.

– Ну вот и на хрена эти страсти?

– Так из-за хрена то и страсти все.

Разговор плавно перетек в обсуждение мужиков и их недостатков.

А когда она уехала, мне вдруг стало до боли тоскливо – ведь, и правда, никогда не было. Ни мурашек. Ни дух не захватывало, ни колени не подгибались.

Лгу! Подгибались и мурашки были... а вспоминать не то что стыдно, а сквозь землю провалиться хочется. Ведь меня всю трясло от его близости так, как никогда в моей жизни, и запах с ума сводил, и голос куда-то под кожу забирался и сердце сладко щемил. И от мысли о его губах уносило куда-то в грозовое небо его взгляда. Идиотка... с парнем дочери. Так мерзко, что я даже Ленке рассказать не смогла. Никому, кроме себя в темноте комнаты и с закрытыми глазами. Только вспоминая и ненавидя себя за это. А еще яростнее ненавидя его за все, что нам сделал. За то, что дочь у меня украл... и меня саму украсть хотел. У совести, у жизни нормальной. Вот и хорошо, что не было ничего, я бы сожрала себя потом. Мне вообще иногда казалось, что тот, кто меня сжимал голодными руками на остановке, и тот, кто Таську забрал, два разных человека, а потом я себе напоминала, что ни хрена не два разных. А один и тот же урод, который игрался со мной и с моей дурочкой Таськой.

Пиликнул смской сотовый. Машинально взяла со стола и тут же вздрогнула.

«Мам, позвони срочно!». Номер незнакомый. О, господи, как же нехорошо вдруг стало и сердце в горле заколотилось, я тут же набрала номер. Руки дрожат и в кнопку вызова не сразу попали. Она ответила сразу же так и закричала мне в ухо:

– Мамааааа, приезжай. Пожалуйста, я не могу больше... у меня не получается.

Вначале слезы из глаз брызнули от ее «мамааа», а потом от ужаса на теле встал каждый волосок. Жутко стало, что случилось с ней что-то ужасное.

– Что не получается? Где ты?

– Приезжай, пожалуйстааа.

– Что случилось? Тасенька, милая моя, что случилось?

– Не могу больше, сил нет, мамаааа.

– О, боже! Конечно, я приеду. А... а он где?

– Здесь... спит.

– Давай договоримся, ты просто выйдешь ко мне с вещами, и мы уедем. Нет, даже не надо вещи. Просто выходи, и я заберу тебя. Выходи тихонько, чтоб не разбудила, и он не встал.

– Он и не встанет... мама, он никогда больше не встанееет. Я в больнице. Приезжай. Прошу тебя, я так устала и мне страшно. Мы... Вадик разбился на моте, мамааа.. там ребята погибли. Мама... если он умрет, я тоже умру...

Я медленно опустила сотовый, чувствуя, как от напряжения свело все тело судорогой. Несколько секунд тишины вместе с секундной стрелкой настенных часов, а потом так же медленно поднесла сотовый к уху.

– В какой больнице? Я сейчас приеду.

ГЛАВА 9

Я никогда не любила больницы. Я их боялась. До дрожи. Это, наверное, была моя фобия с детства, заложенная на генетическом уровне. Я не любила обсуждать болезни, я выходила с температурой на работу, и я не таскала Таську по врачам из-за соплей или прыщика, и именно поэтому мне постоянно говорили «да твоя Таська просто так не болеет, как моя(ой)». Таська болела, как и все дети, только я не тряслась над ее насморком, как над смертельной болячкой, и не делала культ ни из ее здоровья, ни из учебы. И сейчас меня передергивало от мысли, что придется зайти в это унылое старое здание из красного кирпича, от которого несло лекарствами и смертью. Едва я прошла через ворота ограды, я ощутила этот запах. Так воняла безысходность, и я пока что совершенно не знала, что это означает, и подсознательно боялась узнать. Лучше не думать об этом. Не думать, и оно обойдет стороной, ведь мысли материальны. Но к нам всегда приходит именно то, чего мы больше всего боимся, словно испытывая на прочность и пределы именно твоих личных возможностей.

Городские больницы – это нечто невообразимое по глобальности той нищеты и убогости, что там царят. Как будто за долгие годы именно здесь ничего не изменилось, и это касалось многих казенных учреждений, они жили по каким-то своим доисторическим законам. Наверное, именно это меня и пугало. Ленка дала мне с собой белый халат и сказала завязать на ногах полиэтиленовые пакеты или купить по дороге в аптеке бахилы. Все разговоры об этом уже страшно напрягали. Последний раз запах больницы я чувствовала в стоматологическом кабинете. Таську мы возили по частным врачам. А там все выглядело красиво и цивилизованно. Я и представления не имела, что за адское место эта больница. Ясно стало, едва вошла в приемное отделение, переполненное людьми. Кислый запах пота, сигарет, перегара и испражнений ударили в нос и заставили поморщиться от подступившей к горлу тошноты. Я прошла мимо сидящих на обветшалых сиденьях двух пожилых женщин с костылями и пьяного мужчины, от которого пахло, как от общественной туалетной времен советского союза. Протиснулась к регистратуре. Девушка за стеклом говорила по телефону и медленно помешивала ложкой в чашке чая с лимоном. Что происходит по другую сторону, ее совершенно не интересовало. Вспомнились аккуратные, красивые и чистенькие приемные отделения по телевизору и резким контрастом реальность с запахом хлорки, «гарантирующим стерильность», и заклеенным изолентой стеклом регистратуры. Впрочем, может, в столице все именно так. Но в нашем маленьком городке цивилизация являлась таковой выборочно. И если в центре были современные многоэтажные здания, офисы и торговый центр, то в периферии по-прежнему царили семидесятые.

– Девушка, мне нужно узнать насчет пациента.

Бросила на меня взгляд полный раздражения и вернулась к разговору.

– Девушка! – я постучала в стекло, – вы меня слышите?

– У меня перерыв! – рыкнула и продолжила разговаривать.

Я посмотрела на часы работы и снова назойливо постучала.

– Ваш перерыв начнется в час дня, но я могу уточнить у главврача.

Пожала плечами.

– Уточняйте – он в отпуске.

Вот дрянь. Я полезла в сумочку и достала деньги, свернула купюру пополам и просунула под стекло.

– Помогите мне, пожалуйста.

Брови девушки взлетели вверх, она тут же выключила сотовый и спрятала деньги под журнал.

– Я вас слушаю. Простите, был важный разговор. Как зовут пациента?

Черт. Я знала только имя, у меня не было даже даты его поступления в больницу и возраста.

– Вы понимаете, это... это один парень, я не знаю фамилию. Знаю только имя Вадим. Он попал в аварию. На вид года двадцать два или двадцать три.

– Ааа, я знаю, о ком вы говорите. У нас об этом случае все отделение говорит. Очень тяжелый случай, очень. Такой молоденький мальчик, и вот так. Жалко очень. А вы родственница, да?

– Нет... то есть да, очень дальняя.

Теперь меня смерили взглядом полным любопытства. Но, видимо, на этом этапе оно и испарилось.

– В травматологии он, в хирургическом отделении. На втором этаже. Двадцать шестая палата. Обход сегодня позже будет, его врач задерживается. Посещения, – она посмотрела на свой сотовый, – а посещения уже окончены. Завтра приходите.

Да сейчас – завтра. Мне Тасю сейчас нужно забрать. Еще один день я ждать не буду. Я еще ни о чем не думала. Так устроены люди, они либо фантазируют и сводят себя с ума сами, либо находятся в полной прострации, так было и со мной. Я вообще не понимала, ни что происходит, ни что я здесь делаю. Пока поднималась по ступенькам, почему-то думала о том, что точно такие же ступени были в том роддоме, где я рожала Тасю. А еще почему-то вспомнилось, как Вадим взбирался на здание словно дикая кошка. Такие долго в постели не валяются. Зарастет и пойдет дальше скакать.

Палату я нашла сразу, толкнула дверь, и тут же мне в объятия бросилась Тася. Я стиснула ее так сильно, что, кажется, заломило руки. Моя девочка... все в порядке с ней. Ничего, и правда, не случилось.

– Мамочка... мама, прости меня, пожалуйста, я такая дура, такая идиотка.

Отстранила ее от себя – исхудала, бледная, под глазами синяки. Словно сутками не спала. И это не страшно. Отоспится дома.

– Я устала, я с ног валюсь. А он... некому, понимаешь? Сидеть с ним некому. Все куда-то испарились. Друзья его, всеее.

Я видела, что у нее истерика, и просто пыталась привлечь к себе, успокоить.

– Вот и отдохни. Поехали домой, поешь, поспишь и потом к нему приедешь.

– Нет, мама, нет. За ним ухаживать надо! Нельзя одного оставлять.

– Глупости. Пусть это кто-то другой делает. У него семья есть, и вообще, почему ты должна здесь сидеть?

А сама глажу ее по волосам и с ума схожу от счастья, что с ней все хорошо. Что цела и невредима, что не с Тасей моей все это случилось... Я, правда, не знала, что именно, но не она здесь в больнице в отделении для неходячих.

– Нет у него никого. Никакой семьи. У него только я есть, и все, понимаешь? А Гуня погиб.

– И что?... Теперь ты сиделкой должна быть? Хорошо он устроился!

– Как ты можешь так говорить, мама?

– Как так, Тасенька? Я просто не понимаю, зачем ты здесь? Ты не жена ему, тебе учиться надо, экзамены сдавать, поступать.

– Мама! – Тася меня за руку схватила и в коридор вытянула, в плечи мои вцепилась.

– Ты с ума сошла! Зачем ты так?! Он не ест ничего, не пьет. Ему плохо, мамааа, как ты можешь быть такой черствой, такой... деревянной?! Если б я могла, я б ему ноги свои отдала.

– Не говори ерунду! – сказала я, а сама смотрю на дочь и плакать хочется, как же я соскучилась по ней. Что это вообще за кошмар такой, их него выбираться надо и забыть обо всем, как о сне дурном.

– Мне помощь нужна... я все сделаю, как ты хочешь, я и экзамены сдам, и учиться пойду, работать, только помоги мне. Я спать хочу... мне б меняться с кем-то и... я б успевала с репетитором. Мааам, пожалуйста. Ты ведь можешь, у тебя фриланс и...

Моя хорошая девочка. Такая добрая, такая заботливая. Чем только заслужил такую гаденыш этот бесноватый.

– У меня своя работа, которая кормит нас обеих, у меня проекты, у меня планы на будущее. Я не могу. Не проси меня об этом. Я ненавижу больницы, ненавижу этот запах и...

В этот момент открылась дверь одной из палат, и в коридор вышла светловолосая полная женщина лет пятидесяти в очках с высокой гулькой на макушке.

– О, наконец-то родственники появились. Идемте со мной. Я лечащий врач Войтова, Афанасьева Евгения Семеновна. Мне нужно с вами поговорить.

Я даже не успела возразить, как она вышла из палаты, и мне пришлось идти следом за ней. Мне хотелось, чтобы это все быстрее закончилось, пусть кто-то другой ухаживает за ним до выписки. Я скажу об этом этой Афанасьевой, заберу Тасю, и мы уедем. Надо будет, я ее увезу лично к отцу, и пусть там все сама заочно сдает. Мы прошли в конец коридора, и Евгения Семеновна открыла ключом кабинет.

– Черт знает что, я просила позакрывать окна, устроили мне церковный воздух. Здесь сквозняки страшные. Напротив тоже всегда окно открыто, вечно мне в шею дует. Вы садитесь, не стойте. Разговор долгий, притом решения принимать серьезные надо.

Я села, поставила сумочку на колени. Вот сейчас она сама тоже усядется, и я с ней попрощаюсь. Никаких решений я принимать не собираюсь. Врач еще долго копалась в шкафчике, доставала папку, потом искала, оказывается, очки. Обнаружила у себя на носу, тихо выругалась и наконец-то села напротив меня. Едва я набрала в легкие воздух, чтобы выпалить, что мы с Тасей уходим, она заговорила сама.

– Смотрите, положение у него крайне тяжелое. Я пока с ним обо всем не говорила, парень не так давно вообще начал разговаривать, перенес вертебропластику почти сразу после поступления. Травмы очень тяжелые. Начнем с самого начала. Компрессионный перелом позвоночника поясничного отдела, позвонка L1-2. На данный момент у него средневыраженная параплегия – говоря простым языком, почти полное отсутствие чувствительности в нижних конечностях. В последние дни начали восстанавливаться функции тазовых органов, но все еще нужен серьезный уход и ограниченная подвижность. Наша больница не располагает новомодным оснащением, и наши возможности весьма скудные. Пока что сказать с уверенностью, насколько задет спиной мозг, я не могу. Это однозначно не полный разрыв, но.... ему бы в другую клинику и желательно в большом городе.

Я смотрела на нее и ничего понять не могла. Что все это значит. Зачем она мне все это говорит, и почему я внутри ощущаю какую-то сосущую неприятную боль

– Инвалид парень. С постели может не встать. Если б только перелом позвоночника, я, может быть, еще и дала неплохие прогнозы в силу молодости, но есть еще множественный перелом берцовой кости. В труху ее раскрошило. В нашей больнице могут сделать только ампутацию. Спасти ногу при таких серьезных повреждениях практически нереально в наших условиях.

Меня затошнило. Я вскочила со стула и отошла к окну, оперлась на подоконник. Почему я? Почему мне это все говорится? Я ведь и не знаю его почти... он дочь у меня забрал, он...О, господи!

– Я понимаю, принять такое известие тяжело. Это ответственность и... нужно что-то решать с ногой. Я пока не говорила с самим пациентом, надеюсь, что это сделаете вы. На контакт он не идет. У него явно тяжелейшая посттравматическая депрессия. Не помешал бы визит психиатра, хотя сами понимаете, в нашей больнице при нашем бюджете... Но при хорошем уходе может быть и улучшение. Девушка сказала, что он сирота и у него никого нет. А вот повезло, вы появились. Без ухода я не знаю, что будет... не встанет он, а вообще, они потом на алкоголь или наркоту садятся, и все. И нет человека.

Мне казалось, она говорит не о Вадиме, а о ком-то другом. У меня в голове не укладывалось, что этот парень не сможет ходить или вообще останется без ноги.

– Вы, как его родственница...

Я резко обернулась.

– Я не его родственница. Я просто знакомая. Никакого отношения я к этому парню не имею. И никаких решений принимать не буду.

– Аааа, понятно. Конечно.

И смотрела на меня с презрением каким-то уничижительно. Словно я вдруг отказалась от родства, узнав о серьезности травм.

Обратно по коридору я шла быстро, словно меня кто-то гнал сзади плетью. Решительно толкнула дверь палаты.

– Тася! Ты здесь? Поехали!

Дернула шторку и застыла, не в силах пошевелиться. Наверное, так было легче кричать и принимать какие-то решения, пока не видишь, пока упиваешься какой-то собственной ненавистью, злобой, обидами. Возможно, мне надо было сюда не заходить, но я зашла. Зашла и встретилась с ним взглядом. Только глаза в глаза. Еще не успела заметить, как лежит неподвижно под одеялом, как неестественно вытянуто тело. Не увидела – один он в палате или нет. Только взгляд. Темно-синий, штормовой, ураганный.

Ничего не изменилось, он по-прежнему полосовал нервы похлеще опасной бритвы. И сердце болезненно сжалось, скрутилось в камень, больно отстукивая о ребра. Нет, он не вызывал жалости, не вызывал даже сочувствия. Он смотрел на меня со злобой. С самой откровенной и бессильной злобой, какую только можно испытывать к человеку. Словно это я была во всем виновата, словно он хотел бы меня сейчас убить.

– Что смотрите? Нет ее. Выгнал. И вы давайте уматывайте! Слышите? Валите отсюда!

И именно в эту секунду я поняла, что никуда не уйду.

***

Я вышла на крыльцо и нахмурилась – Таська сигарету выкинула. Хотела накричать, и как-то не вышло само по себе, кажется, мы обе за эти дни совершенно изменились. Я подошла к дочери, и мы стали друг напротив друга молча. У нее слезы в глазах блестят, а у меня ни слез, ни слов. Мне нечего ей сказать, да и бесполезно. Смысла уже нет кричать и ругать. Волосы ее с лица убрала и кофту застегнула на змейку. Поправила ворот. Скорее, автоматически. На улице неожиданно похолодало, и мне вдруг подумалось, что она стоит без куртки. Сняла жилет и накинула ей на плечи.

– Домой иди, помойся, поешь и поспи. Потом поговорим обо всем.

– А ты?

– А я здесь пока. Надо лекарства купить, у них не все есть.

Она на шею мне бросилась, поняла, что я остаюсь, а вот обнимать мне ее совсем не хотелось, и я мягко отстранилась.

– Ты не радуйся, Тася. Делать, и правда, будешь то, что я скажу.

Она быстро закивала головой, и такой ребенок в этот момент совсем моя девочка, как и раньше. Только память уже не сотрешь. Я, оказывается, не простила. Точнее, даже не знаю, как объяснить, я готова была расхлебывать все, что она сделала, только того чувства к ней всепоглощающего, как к маленькому ребенку, уже вдруг в сердце не осталось. И еще... я не была уверена, что согласилась именно потому, что она попросила.

– Мам, прости меня.

– Иди домой, Тася. Вечером привезешь мне ноутбук, и я скажу, что еще. А сама перезвонишь Антонине Осиповне и возобновишь занятия по истории и по языку.

Кивает снова.

– Ключи есть?

Опустила глаза.

– Я их выкинула, прости меня...

Кольнуло иголкой где-то в области груди сильно и больно, я тяжело вдохнула и выдохнула. Достала из кармана жакета ключи и дала ей.

– Завтра сделаешь дубликат. Все, иди.

Развернулась к ней спиной и пошла в сторону парадного входа.

– Мам.

Резко обернулась.

– Он тебя выгонит...

– Это мы еще посмотрим.

Вернулась обратно в здание больницы, прислонилась к стене на лестничном пролете, лихорадочно думая, как теперь правильно поступить. Как на работе сказать, да и сколько часов в день здесь нужно быть.

Мимо меня тихо сновали медсестры и какие-то люди. Все говорят шепотом, у всех какой-то подавленный вид. И это сводит с ума. Ужасно хочется сорваться с места и удрать оттуда, а еще смыть с себя больничный запах. Он словно впитался мне в кожу и в волосы за то короткое время, что я находилась здесь. В этот момент рядом прошла Афанасьева с папкой в руках, она как раз поднималась наверх.

– Евгения Семеновна! – крикнула и побежала следом за ней.

Доктор обернулась, и ее тонкие брови удивленно взметнулись вверх.

– А вы все еще здесь? Я думала, вы давно уже ушли.

В эту секунду стало стыдно, даже кровь к щекам прилила. Не знаю почему.

– Я спросить хотела... какой уход нужен, и, может, надо лекарства купить.

Она усмехнулась краешком тонких, накрашенных розовой перламутровой помадой губ.

– Лекарства у нас есть. Конечно, лучше бы хорошие препараты, импортные. А насчет ухода... Больной спинальник – это круглосуточная сиделка. Пока не научится сам выполнять минимальные нагрузки, пока не начнет делать элементарные вещи, которые мы все делаем, не задумываясь в повседневности. А так и переворачивать надо, чтоб пролежней не было, и мыть, и выносить за ним сами понимаете, и кормить с ложки, и морально поддерживать. А мы не заграница и не частная клиника, у нас санитарок не хватает, не то что сиделок. Так что, как выкарабкается, так и выкарабкается.

Снова пошла вверх, а я за ней.

– Я смогу... я с ним останусь. Расскажите, что надо делать и какие лекарства покупать.

Резко обернулась. Долго смотрела мне в глаза.

– Идемте со мной, я вам все напишу.

И взгляд светлых глаз смягчился, словно вдруг выключило стервозного эскулапа и включился человек.

– Вы поймите, Оленька, молодой парень, внезапно оставшийся без ног – это очень тяжело. Ему в первую очередь. Он еще не осознал и не смирился. Капельницу сняли, не ест ничего. Снова ставить не дает. У медсестры попросил цианистого. Вроде в шутку... но я думаю, что в каждой шутке есть доля правды. Поэтому глаз да глаз за ним.

Пока она писала, я думала о том, что работу придется взять на дом и набрать фриланса.

– Вот это обезболивающее сильное. У нас его выдают строго по часам и то пытаются экономить, и больной терпит, пока уже совсем криком не кричит. Капельницы начнем ставить уже завтра, курс у него должен быть невралгического препарата, и антибиотики сменим. Есть небольшое воспаление.

– А нога... что с ногой, можно ногу спасти?

Она снова посмотрела на меня из-под очков.

– Даже не знаю, у нас ни средств, ничего нет. Больница не приспособлена под такие сложные операции.

– А если я все оплачу и достану все, что нужно, кто-то может прооперировать?

– Завтра Антон Юрьевич, наш хирург, будет здесь с утра – поговорите с ним, может, он и согласится.

***

Я сбегала в аптеку, пока стояла в очереди, позвонила своей заместительнице. Она счастлива будет получить новую должность. Светка ответила сразу. Словно ждала моего звонка.

– Света, мне нужна твоя помощь. Меня какое-то время не будет по семейным обстоятельствам. Я хочу, чтоб ты взяла на себя руководство компанией. В отдел кадров поставьте Ларочку.

– О, боже! Что-то с Тасечкой?

Что ж вы все такие любопытные. Тебе какое дело.

– Нет. Ко мне приехал родственник, требующий серьезный уход.

– Как же это благоро...

– Свет, давай без комплиментов. Мне помощь нужна реальная. Я работать из дому буду, в офис приеду в конце недели. Все отчеты в конце дня вышлешь мне на мейл.

– Конечно, Олюшка. Все сделаю, ты ж знаешь. На меня всегда можешь рассчитывать... а я хотела спросить.

– Оклад повысят. Конечно. Мы еще обсудим этот момент. Скажи Тане с бухгалтерии – перезвонить мне.

Лекарства я отдала медсестре, а она отправила меня в столовую за обедом. И теперь я стояла под дверью с подносом в руках и чувствовала себя, как школьница у кабинета директора. Мне было очень страшно зайти к нему. После того, как выгнал нас обеих. Наконец-то я решилась и толкнула дверь плечом. В палате было очень прохладно, и запах лекарств перебивал все остальные запахи, даже аромат бульона у меня в тарелке на подносе. Я вскинула голову и полная решимости прошла в палату. Головы двух других больных синхронно повернулись ко мне, а Вадим смотрел в потолок. Словно ему вообще было плевать, кто вошел.

Я поставила поднос на тумбочку, поставила сумочку на стул. Потом прикрыла окно.

И.. растерялась. И что теперь? Подойти к нему и начать тыкать ложкой в рот? Я нервничала так, словно меня сейчас могут сожрать с потрохами, и не зря. Когда снова бросила на него опасливый взгляд, мне показалось, что я сейчас пытаюсь подойти к молодому раненому волку в капкане, и он готов отгрызть руку, которую я протяну ему.

– Я... я принесла тебе обед.

Прозвучало как-то ужасно жалко, но еще отвратительней зазвучал его смех. Он смеялся и морщился от боли.

– Обеед? Ахахаха...она принесла обееед, – голос срывается, он вздрагивает, но продолжает мерзко смеяться, и мне до ужаса захотелось вывернуть эту тарелку на пол.

– Да, обед. А что в этом забавного? Мне сказали, ты не ел три дня.

Смех прекратился так же внезапно, как и начался. Повернул ко мне осунувшееся бледное лицо, покрытое длинной щетиной.

– С ложки кормить будете?

– Д-да, если надо.

– Не надо! Мне от вас ничего не надо. Уходите. Просто оставьте меня в покое. Я вижу, вы решили поиграться в благородство, в великомученицу? Ваша дочь говорила, что вы любите подобные роли. В вашей серой и скучной жизни вдруг появилось развлечение?

Я медленно выдохнула и подвинула стул к его постели.

– Мне плевать, что ты скажешь. Я отсюда не уйду. Ясно? Тебе придется меня терпеть – считай это местью.

– Черта с два! Дочечка упросила? Только смысла в этом нет. Я не встану на ноги. Рано или поздно вы это поймете и умотаете. Поэтому валите сейчас.

– А никто и не говорит, что ты встанешь на ноги, – ударила в ответ и увидела, как вспыхнул яростью темно-серый взгляд, – так что мы не обольщаемся. Мы хотим помочь тебе.

– Она хочет. А вы просто бесхребетная идиотка, которая пошла у нее на поводу в очередной раз. Взяли б ее за шкирку и тащили отсюда на хрен. А вы безвольная, вы позволяете помыкать собой, к мужику свалить, ноги перед ним раздвигать, вы ей даже простили ту херню, что она вам орала. Теперь меня нянчить собрались? Дура вы!

Сама не поняла, как выскочила из палаты и, тяжело дыша, уткнулась лбом в стену. Тихо, Оля, тихо. Он это специально делает, чтоб ты ушла. Он тебя ломает. Вот этот пацан на больничной койке умудряется выбивать тебя на эмоции. Он опять ведет и выигрывает. Ну и к черту его. Пусть подыхает тут один. От едкого желания схватить сумочку и уйти свело скулы.

«Если он умрет, и я умру, мама».

Решительно вошла обратно и села рядом с ним на стул.

– Значит так, Вадим. Я никуда отсюда не уйду. И тебе придется с этим смириться. Я собираюсь проводить здесь почти круглые сутки. Не имеет никакого значения, зачем я это делаю – значит, мне это надо. Так вот – у меня диабет, а я не ела с самого утра. И пока ты не согласишься поесть, я тоже есть не буду.

Не смотрит на меня, на скулах играют желваки.

– У меня наступит инсулиновый шок, и я впаду в кому.

Молчит, продолжает меня игнорировать всем своим видом. Хорошо, ты хочешь войну, я устрою ее тебе и здесь. Но ты не сдохнешь, или я буду не я.

Взяла тарелку и понесла ее к раковине.

– Вы что делаете?

Раздался голос Вадима, и я поджала довольно губы.

– Собираюсь вылить твой суп, он все равно скоро остынет.

– А-а-а, ну выливайте.

Во же ж гад. Пришлось, и правда, вылить. Вернулась и села обратно на стул, достала из сумки книгу.

– Вы, и правда, собрались здесь со мной сидеть?

– Угу.

– Бред какой-то. Мне это на хрен не нужно. Вы меня раздражаете.

– А в этом что-то есть, не находишь?

Опустила книгу и посмотрела ему в глаза. Какие же они насыщенно синие и живут своей жизнью на его изможденном лице. Сердце сильно сжалось от взгляда на швы на его руке в нескольких местах. Возникло непреодолимое желание тронуть его нервные пальцы, лежащие поверх одеяла.

– Да мне плевать, что в этом есть, и на вас плевать. Хотите сидеть – сидите. Вам все равно быстро надоест.

– Посмотрим.

Со злостью опустила руку с книгой. В этот момент пришла медсестра.

– Ну как, поел?

Я отрицательно качнула головой. Она подошла к кровати Вадима и попыталась стянуть одеяло, как вдруг он слегка приподнялся с подушки и зарычал на нее.

– Не надо мне ваших уколов, один хрен ни черта не поможет!

Медсестра повернулась ко мне:

– Выйдите, пожалуйста.

Я отошла к двери и едва хотела ее открыть, услышала:

– Ты не кричи, Вадим. Это обезболивающее, чтоб поспал нормально. Действует намного сильнее тех, что я колола вчера. Твоя сестра сегодня купила.

– Это она, что ли? Не сестра она мне. Так, баба одна, таскается в больницу вместе с дочкой своей. Не знаю, че ей надо от меня. На хрен ее подачки.

Раздался шум, вскрик медсестры и мучительный стон Вадима.

– Ты что творишь? Совсем чокнутый! Я врачу пожалуюсь!

– Та хоть самому черту.

Медсестра выскочила из палаты с пустым подносом, на меня только взгляд бросила странный какой-то, косой. Тяжело дыша, я вошла обратно – на полу валялись разбитые ампулы с обезболивающим.

ГЛАВА 10

Наверное, я задремала вместе с книгой в руках. Тишина и прохлада в палате, ветер мне волосы слегка треплет. От эмоциональной усталости покалывает затылок, и все тело кажется ужасно невесомым. Он так и не заговорил со мной с той секунды, как я вернулась обратно в палату и подобрала на полу битые ампулы с лекарствами. Отвернул лицо к окну и лежал молча все время, пока я сидела рядом.

Так странно – вроде совершенно беспомощен, совершенно не может о себе позаботиться, даже руки еще его слабо слушаются. А все равно рядом с ним вот эта сила звериная чувствуется, дикая, молодая. Страшно только, что со временем он ее растеряет. Вот так, рассматривая его профиль с резко очерченными выпирающими скулами и капризным ртом, я и уснула, положив голову на руки. Сама не знаю, как это произошло. И вдруг услышала.

– Эй... вы! Э-э-э-эй? Вам плохо? Ольга Михайловна! – как сквозь рваную вату и дремоту его голос, – Оля!

Резко распахнула глаза и тут же потерла виски, щурясь и глядя на парня, который чуть приподнялся над подушкой. Ему явно было больно, потому что лицо побледнело, и он стиснул челюсти.

– Вам плохо, да? Вы так ничего и не ели?

– Плохо!

Тихо сказала я и встретилась взглядом с этими невыносимыми глазами. С каждым разом они мне казались все насыщенней, все ярче. Напоминали то штиль, то адский ураган. Странное выражение лица. Брови сошлись на переносице и взгляд совершенно нечитабельный. Непонятно, что там в его голове делается. Впрочем, это было непонятно еще с того момента, как мы первый раз встретились. Я бы не смогла однозначно ответить на вопрос – какой человек Вадим Войтов.

– Вам надо поесть. Идите купите себе что-нибудь.

– У меня нет денег.

Нагло ответила и поправила растрепанные волосы и платье сморщенное на коленях. Я думала, он удивится, но нет, для него этот ответ оказался более чем нормальным. Проследил взглядом за моими руками и тут же отвел глаза.

– Так! В больничную столовую сходите возьмите мой ужин!

– То есть ты тоже будешь есть?

– Я не голоден.

Я пожала плечами.

– Я тоже.

Переложила книгу на столик, подтянула под себя ноги и принялась искать, где прекратила чтение.

– А этот шок... он когда наступает? Сколько нужно не есть, чтоб он наступил?

– Не знаю, я никогда не проверяла и питалась вовремя.

Я и на самом деле не знала. Почему-то всплыло в памяти, что диабетикам нельзя голодать, вот и ляпнула, а если копнет поглубже, то я и не знаю, что ответить. Но ничего, я у Семеновны спрошу, если что. Она мне все расскажет.

Продолжила листать книгу, чувствуя, что он на меня смотрит и стараясь не смотреть в ответ, чтоб не понял по глазам, что я солгала. Он бы хохотал, как ненормальный, и твердил, что он так и знал, что я лгунья.

– Ладно. Несите, что там у них есть, я тоже поем.

Это была победа. Первая серьезная и самая важная победа над этим упрямым и вредным ослом, который явно до этого решил заморить себя голодом. Я боялась в это поверить, даже книгу чуть не уронила. А когда встала, одна нога занемела от неудобной позы, и я слегка пошатнулась, а он побледнел весь и снова приподнял голову.

– Идите, я сказал! Сейчас же идите! Давайте! Я голоден!

У меня вдруг все в груди сильно сжалось – а ведь он из-за меня это говорит, решил, что мне, и правда, плохо, и испугался. Почему-то от этой мысли сердце гулко сжималось и подергивалось в груди ни с чем несравнимым удовольствием, словно его забота была важна для меня. Словно я этого жаждала – получить подтверждение, что ему не все равно. Я никогда раньше не ухаживала за больными людьми. Мне это казалось ужасно сложным, скучным и безумно обременительным. Я искренне сочувствовала тем, кому приходилось тратить свое время на беспомощного и всецело зависимого от него человека. Мне казалось, что здоровый запер себя рядом с больным и угасает вместе с ним.

Но вот сейчас рядом с Вадимом у меня совершенно не возникло ни одной мысли похожей на эту. И я понятия не имею почему. Я знала, что он тяжело болен из-за травмы, но это не вызывало во мне чувство раздражения его беспомощностью... не знаю, как этому типу удавалось, но он был столь же агрессивен и силен морально, как и раньше. Оказывается, не важно сколько человеку лет, чтобы почувствовать его доминирование над собой, его властность, его внутреннюю силу. Рядом с ним я чувствовала себя более слабой, чем с тем же мастером спорта Вовой или моим бывшим мужем.

И все же перед дверью в палату снова с подносом я застопорилась. Посмотрела на совершенно неаппетитную манку в тарелке, с мерзкими комочками, и тонкий ломтик хлеба с маслом – к горлу подкатил ком отвращения.

Мне придется это есть вместе с ним. Я даже попросила еще одну ложку и героически вытерпела уничижительный взгляд работника столовой на раздаче. Наверное, по их мнению, я была тварью, которая будет пожирать еду больного.

Еще одну тарелку я себе не взяла. Не осмелилась попросить. Решительно вошла в палату. Пожалуй, я брала ее на абордаж по нескольку раз в день. Переступая через себя и свою гордость. Увидев меня, Вадим попытался приподняться, но обессиленно лег на подушки. Я придвинула тумбочку поближе к кровати и поставила на нее поднос. Потом долго рассматривала устройство кровати, в попытке приподнять немного верх. Ничего не нашла. Все это под скептическим взглядом молодого засранца, которому явно доставляло удовольствие то, что я ковыряюсь с его кроватью и кусаю губы от бессилия.

– Там сзади рычажок, – раздался голос соседа Вадима, – но ему еще рано приподниматься, это врач должна решить, когда.

Я медленно выдохнула и посмотрела на тарелку в своих руках, потом на него. Ни одной идеи в голову не пришло.

– Ешьте первая.

– Ага, а потом ты передумаешь? Ты будешь есть первый – я после тебя.

– И не побрезгуете?

– Не побрезгую.

И в голове вспышками его губы в такой близости от моих... невольно прикоснулась к ним пальцами. Потом снова посмотрела на Вадима, ожидающего моих действий, на его подушку.

– Надо придумать, как это сделать, – пробормотала вслух и подошла к самому изголовью... – если нельзя тебя поднимать и нет временно подушки, то придется поставить тарелку на тебя и ...

Встретилась с ним взглядом и замолчала.

– Вам говорили, что сиделка вы отвратительная? Может, прямо сейчас бросите эту идиотскую затею и свалите к себе домой?

– Нет, не говорили, потому что я ни с кем до тебя не сидела, а домой я пойду утром. И то ненадолго.

– Упрямая дура!

– Еще какая. А дурак – это ты.

Я водрузила тарелку с манной кашей ему на грудь, предварительно подстелив больничное вафельное полотенце. Потом осторожно просунула руку ему под шею, под поролоновый валик, чуть приподнимая голову.

– Давай, облегчи мне задачу и просто молчи, пока не доешь.

– До половины. И не пялиться на меня.

Сволочь... хорошо, до половины. Нет, со мной определенно было что-то не так. Я совершенно сошла с ума, совершенно обезумела и, наверное, я ужасный человек. Но мне нравилось быть настолько близкой к нему, нравилось помогать ему есть и придерживать его голову. Чувствовать его запах вперемешку с запахом лекарств.

– Я сам, – рыкнул, когда я попробовала поднести ложку ко рту, – сам, я сказал!

Только пальцы его плохо слушались, и ложка выскальзывала из них.

– Твою ж мать. Уберите это от меня на хер все! На хер эту долбаную кашу и вас вместе с ней!

– Тшшшш... тихо. Не кричи. Давай еще раз попробуем.

Я взяла его пальцы и обхватила ими ложку, поднесла ко рту. Постепенно отпуская руку и давая ему это делать самому. Раза с пятого у него получилось. Конечно, мы обляпали его и меня кашей, но мне было плевать на все... меня сейчас занимали только его глаза полные какой-то азартной надежды.

– Остальное ваше, – посмотрел исподлобья, пока вытирала его лицо и руки, наклоняясь все ближе... я совсем не заметила, как затекла моя рука у него под шеей. Пришлось давиться ненавистной манной кашей под его пристальным взглядом и сдерживать позывы к рвоте.

– Вкусно?

– Угу, – и с трудом проглотила очередную ложку.

– Я готов был побороть тошноту и спазмы в желудке, лишь бы смотреть, как вы будете запихиваться этой дрянью после меня. Все, как вы хотели, Ольга Михайловна.

Я не могла понять, что он чувствует, когда я рядом, ненавидит ли... или это что-то другое. Иногда мне казалось, что более люто меня еще никто не презирал.

Вечером я снова вышла, когда пришла медсестра с санитаркой проводить свои манипуляции. Накануне я дала им денег, чтоб они это делали лучше. Меня он к себе не подпустит. Да и они выскочили из палаты с белыми лицами и сжатыми губами. Когда я вернулась, Вадим задремал. Я поправила одеяло, заткнула под матрас, чтоб оно не сползало. Я еще не знала, что мне делать с этим дальше, но точно знала, что я его не оставлю. Наутро мне еще предстоял разговор с главврачом больницы насчет ноги Вадима, и я собиралась за нее повоевать.

Когда он спал, его лицо казалось совсем другим. Спокойным. И эта щетина словно портила всю картину. Надо утром поехать домой, приготовить ему нормальный завтрак и купить станок. Потом как-нибудь уговорить его сбрить эти одинокие колючки. Сама не поняла, как пальцы погладили его щеку, прошлись костяшками по скуле, опустились к его руке и тронули шрамы на ней.

«Он сирота, мама! У него никого нет!».

И в этот момент Вадим вдруг заметался во сне.

– Лека. Я приеду... Лека. Нет... не бросил... приеду!

Потом затих. Я невольно провела по его густым волосам, успокаивая и думая о том, кто такой или такая Лека. Нужно наведаться в дом Вадима и порасспрашивать у соседей. Может, мы далеко не все знаем, и у парня есть родственники?

Тася приехала утром, уже отдохнувшая, и без ужасающих синяков под глазами. Мы крепко обнялись, и она продолжала шептать свое «спасибо, мамочка»..., а я... а я вдруг ощутила, что делаю что-то гадкое в отношении нее. Что-то совсем не то, что мать делать должна. Ведь я не ради нее здесь... это ложь. Она зря меня так благодарит. Я ведь из-за себя и из-за него. Не смотрю я на него, как на ее парня.

А как смотрю? Задала себе вопрос и ужаснулась ответу. Точнее, ответа не было, я даже не смогла дать его про себя, не то что вслух. Надо занять свои мысли чем-то. Надо переключиться. Может, Вове позвонить, встретиться как-то, отвлечься... а потом – куда встретиться? Мне дочь сменить надо через несколько часов, ей заниматься нужно. Замкнутый круг какой-то.

– Ну как он?

– Поел, – я улыбнулась, хотя улыбаться совсем не хотелось. Маска вместо улыбки натянутая. Но дочь не заметила.

– Да что ты?! О, боже! Правда? С ума сойти! Мне не удавалось никогда ни кусочка в него впихнуть. Он меня гнал прочь.

– И меня гнал. Пришлось схитрить. Ты иди, моя хорошая, а я домой поеду, поесть приготовлю, не то здесь такой дрянью кормят, не удивительно, что он не ел.

– Мам, а он про меня ничего не говорил?

И что мне ей ответить? Внутри все сжимается от жалости и от какого-то жгучего чувства стыда. Никуда от него не деться, оно меня к полу давит, и в глаза ей смотреть трудно, словно я что-то мерзкое сделала.

– Устала? Ты какая-то очень бледная.

– Есть немного. Вадим не сахар.

– Да, мой Вадька такой. Он кремень.

И снова полоснуло где-то внутри. Не ревностью. Нет. Каким-то пониманием, что – да, он ее. Все верно. Это со мной не так что-то, неправильно. Ее он. Все верно она говорит. Ее по всем параметрам, и я это прекрасно знаю... только там внутри все равно что-то странное происходит, неподвластное мне.

– Тась, а ты уверена, что у Вадима никого нет? Я насчет семьи.

– Конечно. Он сам мне говорил, да и ребята все знают.

– Просто он во сне имя чье-то называл.

– Чье?

– Не знаю, и мужчине, и женщине подходит. Как кличка. Может, это пес его.

Всю дорогу домой я только эти ее слова и слышала «мой», и я рада, что она их сказала. Это отрезвляет, а меня нужно было отрезвить. Я слишком увлеклась этой ролью. Потому что рядом с ним любая роль становилась острой, колючей, с оттенками боли. Его и чужой. Он умело выводил на эмоции всех, кто его окружали. Такой отчаянно сильный, что рядом с ним любая становилась маленькой и слабой. Даже я – взрослая женщина.

Я ехала вначале в его ту самую лачугу. Может, там что-то найду. Мне все же казалось, что это не имя собаки или кошки. Это имя кого-то очень близкого. Лицо Вадима в эту минуту исказилось словно страданием.

Дорогу в тот частный сектор на отшибе города я помнила весьма смутно. Даже несколько раз заблудилась. Но вскоре выехала на дырявую трассу, которая выглядела как после Второй Мировой. Минное поле. Снижая скорость до минимума, объехала каждую яму и выехала уже на проселочную не асфальтированную дорогу. Опять до боли поразила убогость этого места. Все эти деревянные заборы с облупившейся краской, петушиные крики и мычание коров. Иногда кажется, что наша страна совмещает сразу две параллельные вселенные – в одной нищета и довоенное время, а во второй небоскребы, новенькие офисные здания, торговые центры и мажоры в крутых тачках. И все это каким-то непостижимым образом сосуществует рядом и со временем не меняется.

Машину пришлось оставить перед поворотом, так как дальше дорога вообще перестала быть таковой и превратилась в ямы, залитые вязкой грязью и водой. Если я здесь застряну, то меня никто не вытянет... хотя если какой-то трактор найдется, но надеяться на это глупо. Я дошла до светло-голубого деревянного забора и зачем-то постучалась в калитку, прекрасно зная, что там никого нет. Естественно мне никто не ответил. Только пес жалобно заскулил за забором. Я беспомощно осмотрелась по сторонам – пусто, словно вымерли все. Я залезла на перекладину снизу, подтянулась и, достав до щеколды, умудрилась отпереть калитку. Ну вот, Оля, теперь ты взломщик. Ко мне тут же бросился пес неизвестной породы, похож на овчарку, но ушки не стоячие. Я успела испугаться и замереть на месте, но пес явно не собирался мной ужинать. Он поскуливал и вилял хвостом. Бедный, видать проголодался. Я осмотрелась по сторонам – совершенно заброшенный двор с полузасохшим деревом с парой листиков.

– Тебя как зовут? – потрепала пса по голове, и он завилял хвостом еще веселее. – Голодный, да? Сейчас посмотрим, может, твой хозяин что-то для тебя дома оставил.

Дверь в дом оказалась запертой. Вспомнилось, как моя баба Лида прятала ключ в почтовый ящик. Ей казалось, что там никто не найдет, а еще, когда я ростом не доставала до почтового ящика, она клала ключ под коврик из соломы. Я наклонилась и пошарила под очень похожим ковриком – ключ оказался там. Дверь сердито скрипнула, когда я толкнула ее от себя и зашла внутрь.

Несмотря на бедность в доме (хотя эту одну комнату с кухней трудно вообще назвать домом), здесь было чисто, и даже стоял запах легкий, едва уловимый. Сигарет и его парфюма. И с этим запахом совсем другой кажется обстановка. Словно она зависит от того, кто ее создает, и уже не кажется убогой. Кажется, скорее, мужской. Когда не так уж важно, где ночевать. Бросила взгляд на заправленную кровать и на матрас на полу, прикрытый суконным одеялом без пододеяльника, и сама не поняла, как усмехнулась. В груди разлилось что-то восторженно горячее, настолько сильное, что я даже глаза закрыла. Не трогал он мою Таську – на полу спал. На одеяле, которым матрас был прикрыт, валялась его футболка и спортивные штаны. Не знаю, кто во мне сейчас возликовал то ли мать, то ли женщина, но меня взметнуло вверх из того чувства безнадеги, которое окутало еще час назад.

Я прошла на кухоньку – в раковине пару тарелок со следами макарон и кетчупа (точно Таська варила, это ее коронное блюдо), холодильник удручающе пуст, и на полке банка собачьего корма. Я на автомате взяла эту банку и пошла насыпала в миску псу. Снова вернулась в дом и уже осмотрелась по сторонам. На стенах голо и пусто, у окна стол и стул, ноутбук, флешка и какие-то диски. Я заглянула в ящики, но ничего не нашла. Ничего, кроме детских рисунков. В самом последнем ящике лежала фотография в рамке и под стеклом: мужчина с женщиной и с маленьким мальчиком.

Я достала и покрутила в руках, сзади видна надпись: «Мы с Вадькой на море» и дата. Я долго рассматривала снимок. Вадим оказался очень похож на мать. Только брови отцовские и волосы густые. Положила фото обратно и закрыла ящик.

В шкафу нашла несколько его футболок, джинсов, носки категорически отсутствовали. Хотя именно носки мне сказали принести, потому что у него мерзнут ноги. На душе вдруг стало муторно – стою тут, лажу в его вещах, рассматриваю и трогаю. Как воровка какая-то.

Словно в ответ на мои мысли кто-то открыл калитку, и я услышала женский старческий голос:

– Вадик, это ты вернулся? Тебе счет за электричество приносили? А то у меня нет до сих пор. А я с молочком свеженьким, как ты любишь.

Она походила по двору и, видимо, насторожилась:

– Эй! Кто здесь?

Я внутренне подобралась и медленно выдохнула, когда в дом зашла пожилая очень полная женщина с платком на голове в вязанной теплой кофте и с банкой молока в руках. Она на меня посмотрела и банку с одной руки в другую переложила.

– Здрасьте. Вы кто такая? Как в дом вошли?

– Я? М... меня Вадик прислал, он сейчас в больнице. А я за вещами.

– Ясно. Медсестра. Да? А что с ним такое?

– В аварию попал – перелом позвоночника.

Бабка запричитала, заголосила, крестится начала, будто Вадим умер. Я ее не перебивала, дала высказаться и отпричитаться. Она банку пол-литровую на стол поставила.

– Да вот молока ему принесла. Он – парень хороший, всегда помогал мне после смерти Павлика моего. То калитку починить, то крышу засмолить, иногда с центра привозил, что попрошу. Золотые руки у него и сердце. Евсеевна, конечно, гадина, не могла парню нормальное жилье оставить. Лачугу какую-то подсунула, а полдома уродам этим продала, ни тишины от них, ни покоя. Бухают с утра до вечера и музыку свою дебильную крутят. Ох. Не говорят так о покойниках, но бог ей судья. Единственные племянники, у самой детей не было, и вот так бросила мальчишек ни с чем. Куды только деньги все подевала? Хотя там денег кот наплакал.

– Мальчишек?

– Да, у Вадика брат есть маленький, в детдоме он. Социалка забрала, когда отец умер.

Внутри становилось еще противней, там теперь когтями уже не кошки скребли, а твари какие-то. Огромные, косматые и алчные монстры, ничего общего с совестью они не имели, либо она мутировала в этих диких уродов, жаждущих сожрать меня изнутри.

– Не отдали ему брата, сказали – жилья нет. А жилье сами ж и отобрали, антихристы и нелюди. Система у нас такая – человеку не помочь, а еще больше в болоте утопить. Жизнь теперь у тех есть, кто наворовать в свое время успел. Вадик на нескольких работах работал, деньги на жилье собирал, чтоб брата забрать.

Я глотала какой-то ком в горле, но он не глотался. Поперек стал, и от него в глазах жечь начало.

– Мать Вадика добрая женщина была, всегда к Евсеевне приедет и прибраться поможет, и огород прополоть, продукты возила, а та все себе и под себя гребла. А ладно, что я тут рассказываю. Оно вам не надо. Пойду я. Если что, я через дом живу. Анфисой Николаевной меня звать. Баба Анфиса. Молочко или яйца свежие, если надо – заходите.

Она заторопилась уйти, банку с собой прихватила.

– Анфиса Николаевна, в каком детдоме брат Вадика, знаете?

– Да как не знать? Знаю. С Вадимом вместе к заведующей ездила, хотела попечителем стать. Но не подошла я им с инвалидностью своей. Они хотят здоровых и богатых, чтоб бабки им заплатили и дите купили. Твари проклятые.

– А зовут брата как?

– Василёк зовут. В детском доме №8 он. На Садовой.

«Лёка», и глаза обожгло очень сильно, так что зажмуриться пришлось.

ГЛАВА 11

Вначале поехала домой готовить обед. В квартиру зашла и так у стены и застыла. Из головы не выходят слова соседки Анфисы. Казалось, что у меня что-то взорвалось внутри под ребрами и теперь впивается осколками, и режет безжалостно в области сердца. Возник настолько жесткий диссонанс, что разламывало виски жестокой и нескончаемой острой пульсацией. Представить не могла, что он такой... у меня о нем свое мнение сложилось, и менять его сейчас было невероятно сложно. Иногда, оказывается, очень удобно повесить на кого-то ярлык и испытывать презрение и неприязнь – ведь есть причина, верно? Вот и у меня была причина, и она мне нравилась. Я ее холила и лелеяла, я вообще совершала подвиг за подвигом и, конечно же, гордилась собой. Подвиги для подонка, которого любит моя дочь... Да, она любит его. Именно она и именно поэтому. Черт! Уперлась головой в стену. Зачем опять лгать себе? Тоже потому что так удобно? Потому что за причинами можно спрятать правду и никогда и никому не показывать. Потому что так правильно, потому что мои истинные эмоции постыдные и гадкие. Их не должно быть именно у меня. Я не такая! А какая? Какая я на самом деле? Какую себя я нарисовала в своей голове и стараюсь соответствовать нарисованному там идеалу изо дня в день. Минута за минутой. Чтоб все по расписанию, четко в срок и как положено. И вот оно летит к чертям собачьим – эти расписания, эти принципы. Из-за мальчишки... с глазами цвета урагана.

Но если посмотреть прямо в оскаленную пасть своей лжи, то у меня две причины, и они совсем другие – мне до безумия нравится парень моей дочери, и он не подонок. Первое так же очевидно, как и то, что я дышу...

А второе я тоже поняла далеко не сегодня утром, а еще тогда, когда этот мальчик бросился с кулаками на здоровенного мужика-боксера и ни разу не отступил, даже когда тот безжалостно и профессионально его избивал. И там... на остановке, когда ничего не произошло. Он сдержался... а я? Я бы не сдержалась. Я бы тогда бросилась в этот омут со всей безудержностью вместе со своими бабочками-первенцами, бешено и рвано режущими мне внутренности. О, господи! Куда я влезла? Куда меня вообще занесло? Разве это я вообще?

Пока варился суп, позвонила Тасе и спросила фамилию Вадима. Записала в блокнот вместе с именем Василька. Не узнала только – сколько малышу лет сейчас. Ничего, я все узнаю позже. Коты терлись о мои ноги, а я так и стояла посреди кухни, не зная, что мне теперь делать и за что хвататься. Моя скучная и серая жизнь, как сказал Вадим, вдруг не просто перевернулась с ног на голову, она вдруг взорвалась и мутировала в нечто совершенно иное, как и я сама. Я почему-то начала казаться себе совершенно другим человеком.

Наверное, нужно было поспать, но я не могла, мне казалось, что так я теряю время. Приняла душ, быстро переоделась, пока доваривался суп и тушились паровые котлеты. Несколько раз позвонили с работы. Как всегда, если ты вдруг выбываешь из строя, появляются какие-то форс-мажоры, в которых без тебя никак не разобраться. Пообещала, что сейчас заеду, помогу раскидаться со срочными переводами и сразу после этого в больницу. Перелила суп и переложила немного котлет в пластиковые контейнеры, сложила в пакет вместе с ложками и вилками для нас обоих, прихватила зубную пасту, расческу, жидкое мыло для меня и для него. Сунула в сумку ноутбук. Сегодня просто так вечером сидеть не буду – надо поработать.

По дороге заехала в магазин мужской одежды. Последний раз я в них заходила, когда была замужем и то на 23 февраля, кажется. С размерами возникла проблема, так как я их катастрофически не знаю. Купила 44 размер носков, футболки и трусы по размеру манекена в витрине. Вроде бы на глаз похож фигурой на Вадима. Когда проезжала на машине мимо детского универмага, остановилась... постояла, глядя на игрушки в витрине. Почему-то подумалось, что далеко не у всех бывают вот такие игрушки... вспомнилась комната парня в той лачуге, и стало не по себе опять. Нет, это не чувство вины. Это какое-то гложущее ощущение безысходности, когда приходит понимание, что все твои проблемы какие-то мелкие и ничтожные по сравнению с чужими, какие-то они смешные и даже вызывают раздражение. Я припарковалась у офиса, бросила взгляд на часы. У меня еще полтора часа, если быстро здесь со всем справлюсь, то успею подменить Тасю перед приходом репетитора. Но едва поставила машину, зазвонил мой сотовый. Увидела номер дочери:

– Да, милая. Я знаю, я не опоздаю.

– Мамаааааа! Мам! Обход был! Они хотят Вадика оперировать прямо сейчас, слышишь? Ногу отрезать, мам! Они сказали ему об этом... мамааааааа, что мне делать?

Я выронила пакеты, тяжело дыша и глядя остекленевшим взглядом, как бездомные коты тут же бросились растаскивать котлеты. Как оперировать? Зачем так скоро? Что за бред, я же ни о чем не договаривалась!

– Тттихо, моя хорошая. Тихо. Я сейчас приеду. Где он?

– В палате, отказался ехать на анализы. Мама, если они это сделают.... о, боже! – она зарыдала мне в трубку, а я сама несколько раз сглотнула огромный каменный ком в горле.

– Не сделают! – процедила я. – Не посмеют! Я сейчас буду!

А дальше, как в трансе. Сама не знаю, как заехала в банк и сняла со счета почти все деньги. Не помню, что говорила своему менеджеру, я вообще мало что помнила. Потом неслась, как сумасшедшая в больницу, чуть аварию не устроила, выругала себя, заставила успокоиться.

Дальше это уже точно была не я, потому что та женщина, которая бегала по этажам и искала кабинет главврача, а потом нагло вломилась к нему, проигнорировав сидевших там людей, не могла быть мною, всегда уравновешенной и адекватной в своих поступках. Это была больная на всю голову истеричка.

– Я занят. Прикройте дверь и ожидайте в коридоре.

Я проигнорировала слова врача, пронеслась мимо немолодой пары, сидящей в креслах, подскочила к столу и, тяжело дыша от бега по лестнице, выпалила:

– Отменяйте операцию Войтова Вадима. Мы – его близкие, и мы против ампутации ноги!

Доктор, довольно молодой, поднял на меня темные глаза, очень яркие на бледном бородатом лице, и на его лице отразилось нескрываемое удивление от моей наглости.

– Немедленно выйдите из кабинета! Вы что себе позволяете?!

– А вы что себе позволяете? Вы что – боги, решать кому и что отрезать? Взяли проснулись с утра пораньше и решили мальчику ногу отрезать? Потому что вылечить не можете?

Люди, которые сидели у стола, поднялись и заторопились уйти.

– Мы зайдем попозже или перезвоним, Антон Юрьевич. Простите.

Когда за ними закрылась дверь, врач встал из-за стола и сжал переносицу двумя пальцами, не глядя на меня и наливая себе в стакан воду.

– Только что вы отпугнули родителей пациента с очень тяжелой патологией, которому показана немедленная операция. Думаете, они теперь на нее решатся? После того, что вы здесь устроили?

– Я понимаю, что вы потеряли на этом деньги. Я заплачу сколько надо.

Вытащила из сумочки снятые в банке деньги и швырнула на стол.

– Я знаю, что можно ногу спасти, мне Евгения Семеновна сказала, что надо об этом с вами говорить, а вы с утра его уже увозите!

– Вот пусть Евгения Семеновна и спасет! У нас не то оборудование! У нас больница не приспособлена! В конце концов, мы не проводили раньше подобные операции!

– И что теперь? Остаться без ноги, если ее можно спасти?

– Да! Приходится выбирать – или умереть, или остаться без ноги!

Он распахнул окно настежь и повернулся ко мне спиной, демонстративно громко втягивая весенний воздух.

– И не надо устраивать здесь истерик и деньгами бросаться. Не вы первая, не вы последняя. Мы лучше знаем, что и как делать. Были б варианты, мы бы предложили их вам.

Я подошла к врачу сзади... и сама не знаю, как это сказала, как вообще смогла такое говорить.

– Помогите ему, я вас умоляю. Вы не представляете, что ему пришлось пройти... он не переживет ампутацию. Вы убьете его. Лучше тогда оставить умирать. Хотите, я перед вами на колени стану, умолять вас буду – помогите ему. Умоляяяяяююю, пожалуйста.

Вцепилась в руку врача изо всех сил. Он вдруг резко повернулся ко мне.

– Не могу! Понимаете? Не проводим мы такие операции в этой больнице! Нет у меня такого разрешения!

– А где проводят, и у кого есть?

Он смотрел мне в глаза своими отрешенными и какими-то спокойными глазами. До отвращения спокойными. А я вдруг представила, что будет с Вадимом после этой операции, и у меня сердце зашлось от боли.

– А если бы это был ваш сын или брат, вы бы мне тоже так сказали? Если бы от этой операции зависела жизнь вашей дочери и ваша собственная? Жене своей сказали бы? Сделайте хоть что-то, вы же можете. Знаю, что можете. Я у вас под кабинетом пластом лягу и не впущу, и не выпущу никого!

Врач вырвал руку из моих холодных ладоней и снова вернулся к столу. Казалось, он меня не слышал. Потом вдруг снял трубку с телефона и набрал какой-то номер.

– Борис Анатольевич, это Антон. Да. Простите, что беспокою. У меня здесь срочный и особый случай, я хочу попросить вас ассистировать мне при очень сложной операции. Да. Именно. Знаю, что не делаем... но всегда бывает первый раз. Прошу вашего присутствия и консультации. Да. Понял. Сегодня после обеда.

Повесил трубку и сел за стол. Достал какие-то бумаги, начал заполнять. На меня внимание не обращает. На дрожащих и негнущихся ногах села напротив и нагло выпила воды из его стакана.

– Спасибо.

Голос не слушался. Казалось, что я орала на улице несколько часов кряду.

– Мне еще не хватало, чтоб кто-то лежал у меня под кабинетом. Что и куда оплатить, вам скажет Евгения Семеновна.

– А вам... за операцию.

Не поднимая на меня глаз, все так же спокойно ответил:

– Мне оплатите после операции. Если что-то пойдет не так – ногу мы все равно ампутируем. И еще... поговорите с пациентом. Потому что он сам на операцию не согласен и готов написать отказ. В этом случае я точно не смогу ему ничем помочь.

Из кабинета я вышла, как с поля боя, даже на лбу капли пота выступили, но я понимала, что это не самый главный бой. Жестокое побоище меня ждет в палате Вадима. Убедить этого упрямого паршивца согласиться на операцию.

Я еще никогда в своей жизни так не переживала перед разговором. Сейчас мне просто казалось, что я иду к самому Сатане на адский суд. Кому сказать – всего-то поговорить с мальчишкой. Но мальчишкой я могла его называть, только когда не находилась с ним рядом, потому что возле него я совершенно так не чувствовала. Он действительно внушал мне страх своими резкими ответами, переменами в настроении, грубостью. Я постоянно испытывала жесточайший диссонанс, при этом прекрасно осознавая, что именно я чувствую к нему... и этого я боялась еще больше. Ложь... больше всего я боялась, чтоб никто этого не понял.

Тасю отправила домой, она все равно вся зарёванная стояла на улице и не то что боялась, а не смела зайти к Вадиму в палату. И, наверное, так лучше, при ней я бы не смогла с ним говорить так, как собиралась. Хотя, можно подумать, у меня была уготована речь для него, или я имела представление, что именно я скажу. Наоборот, я боялась, что войду в ступор и ужасно растеряюсь.

Что можно сказать человеку в такой ситуации? Что вообще нужно говорить? Из меня чертовски плохой психолог и оратор. Я не умею утешать людей, правильно соболезновать, уговаривать... Хотя вот Антона Юрьевича уговорила, но это от шока и истерики, сто процентов.

Набрав в легкие побольше воздуха, я все же спокойно... (деланно спокойно) открыла дверь палаты и вошла. Выдохнуть так и не смогла, потому что, когда увидела его, к горлу подступил ком. Не знаю, может, кто-то и считает жалость унизительным чувством, но как не жалеть? Как не смотреть на молодого парня со стороны, такого юного, красивого, такого Человека, с искренним сочувствием от понимания, что у него отрезало полжизни этой аварией, и сейчас, возможно, отнимут надежду на восстановление этой самой жизни. И он такой сильный на этой больничной койке, с которой не может даже встать в положение сидя. Он лежит и пытается держать себя в руках. Совершенно один в этом во всем, без родственников, без друзей. Ни одного из его уродов, которые были тогда в подъезде, я в больнице так и не увидела. Друзья часто испаряются, когда с тебя больше нечего взять, а приходится только давать. Бесконечно давать свое плечо, поддержку и терпеть боль близкого человека. Когда у Ленки умер отец, и она выла у меня дома на моем диване, она говорила, что самое страшное – исчезли все. На похороны пришли единицы, и ей позвонили всего две знакомые. Человек, у которого что-то случилось, превращается для остальных в какого-то прокаженного или больного неизлечимой заразой. Людям, наверное, страшно заразиться чьим-то горем. Так же и с болезнью или увечьем. Никто не любит смотреть на больного и быть при этом здоровым. Испытывается дискомфорт. Никто не хочет находиться в постоянном дискомфорте. Но я его не испытывала ни рядом с Леной тогда, ни сейчас рядом с Вадимом.

Он не смотрел на меня. Хотя понял, что я пришла. Уверена, что понял. Отвернул голову к окну, как это и делал обычно. Ни одной эмоции на лице, смотрит куда-то в стекло или в стену. Только пальцы судорожно сжали край одеяла. Сжали с такой силой, что побелели костяшки. У меня возникло непреодолимое желание схватить его руку и сильно стиснуть. Стиснуть так, чтоб стало больно нам обоим. Но я бы не посмела. Слишком глубока пропасть между нами, и вряд ли он позволил бы.

Я пододвинула стул и села рядом с ним. Немного помолчала, но на молчание времени не было. Мне нужно получить его согласие, а потом оплатить все расходы по операции и протезированию. Мне уже озвучили цены и сказали – кому и что оплатить. Мне предстояло побегать и поговорить лично с анестезиологом, с санитаркой в реанимации. Но для начала я должна была знать, что он согласен. И это было самым сложным из всего, что предстояло сделать за такое короткое время.

– Ты знаешь, зачем я пришла?

Молчит, только пальцы, кажется, сжались еще сильнее, потянули пододеяльник. Нервные, длинные. Я бы сказала, что у него пальцы музыканта. Красивые, ровные. И эти татуировки на фалангах... они больше меня не шокировали.

– Я говорила с врачом. С Антоном Юрьевичем.

Усмехнулся, как оскалился.

– И как? Договорились?

Как же он умеет парой слов заставить чуть ли не взвиться, чуть ли не заорать.

– Договорились. Ты должен согласиться на операцию, Вадим. Иного пути спасти твою ногу нет.

– Спасти? Они собираются ее..., – голос дрогнул, но он тут же собрался, – отрезать. Я не дам. Тут не о чем говорить. Вы зря потратили ваше драгоценное время.

Я не знаю почему, но я смотрела только на его пальцы, на то, как они мнут пододеяльник. И сжимала свои, чтобы побороть желание накрыть его руку.

– Я говорила с ним не об этом. Они попытаются спасти твою ногу.

Все равно даже не посмотрел на меня, только губы скривила горькая усмешка, полная недоверия.

– Вы опять мне лжете? Почему вы такая лживая, а? Я же знаю, что в этой больнице не проводятся подобные операции! ЗНАЮ! Врач мне об этом говорил! Зачем вы меня обманываете? Это тоже месть? Идите на хрен отсюда! Мне надоело ваше присутствие. Вы меня раздражаете.

Я несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Его пальцы нервно сжимались и разжимались. Мы оба старались успокоиться. Я, чтоб не сказать лишнего и ненужного, а он... он, наверное, чтоб не заистерить. Я вообще с трудом могла представить – в каком состоянии сейчас Вадим.

– Верно, не проводят. Точнее, не проводили. Но они готовы провести. Мне удалось убедить их, что это необходимо сделать! Сегодня приедет еще один профессор, и они попробуют спасти твою ногу! Только надо решиться и дать согласие.

– Попробуют... а если не выйдет? Что тогда?

Прорычал, точнее, прохрипел. Пальцы не просто сжались, а стянули одеяло вверх.

– Тогда, – я сжала губы, стараясь успокоиться, чтоб голос не дрожал, – тогда они поступят по обстоятельствам.

– И я должен им довериться? Вам довериться? Чтоб они взяли и поступили по обстоятельствам? Вы понимаете, что это значит? Или вы настолько доверчивая идиотка? Думаете, здесь волшебники? Я знаю, какая у меня травма, и знаю, каковы мои шансы!

Он все еще не смотрел на меня, смотрел куда-то в никуда, стискивая челюсти и играя желваками.

– Вадим, ты должен попытаться. У тебя нет иного выбора. Нужно дать шанс. Сделать хоть что-то. Ты все равно останешься... останешься без ноги, если откажешься от операции, но может быть еще хуже, пойдет воспалительный процесс и...

Ударил кулаками по кровати с такой силой, что его лицо тут же исказила гримаса боли, а я прижала руки к груди.

– Пусть идет! Кто вам сказал, что я этого не хочу?! Что вы везде лезете? Что вы вообще вмешиваетесь в мою жизнь и что-то решаете? Вы кто такая? Вы кем себя возомнили? А? Убирайтесь отсюда. Мне не нужна ваша жалкая помощь.

Говорит не истерически, нет. Говорит тихо, но отрывисто, в приказном тоне. В оскорбительном тоне, чтоб задеть побольнее, заставить сбежать. Заставить бросить все это. Но я не собиралась сдаваться. Не в этой войне и не сегодня. Он ошибся. Я не из тех, кто привык отступать.

Резко встала и пересела со стула на край его постели, склонилась над ним, упираясь ладонями по обе стороны от его рук. Мои волосы упали на подушку и ему на лицо. И я автоматически убрала их назад, за ухо.

– Чего ты хочешь? Сдохнуть? Или чтоб ампутировали ногу по самое не хочу? Заражение крови хочешь? Кто я такая? Да никто. Никто, которой не все равно. Представляешь? Мне не все равно, что с тобой происходит. Мне это надо. Поэтому я здесь с тобой!

Он вдруг совершенно неожиданно посмотрел мне в глаза. Это было, как ударом в солнечное сплетение. Этот взгляд насыщенный, густой, полный боли и недоверия. Полный какой-то мрачной тоски, от которой у меня самой сжалось сердце. И я уже не знаю, куда себя деть от этого взгляда, куда от него спрятаться. Как же так может быть? Вот он передо мной совершенно беспомощный, а меня трясет так, словно я перед все тем же молодым самцом, полным сил и способным резко подмять меня под себя.

– Вам или вашей дочери?

Я быстро моргнула, оторопев от вопроса, и взгляд этот стал невыносимо синим, невыносимо темным. Хотела отпрянуть, но он вдруг стиснул мое запястье сильными пальцами. Действительно, по-настоящему сильные и горячие. И зрачки расширены, держат мой взгляд и не отпускают, вцепился в меня мертвой хваткой.

– Вам или для нее?

Оно ответилось само... шепотом, каким-то совершенно чужим и жалким голосом.

– Мне.

ГЛАВА 12

– И снова ложь. Вам, может, это и надо... чтоб поиграть в благородство. Вы ж у нас правильная.

Держит мое запястье и глазами гвозди мне в душу забивает. Каждое слово – удар. И он знает об этом. Он даже испытывает удовольствие. Ужасно захотелось дать ему пощечину, чтоб прекратил вот это все. Прекратил вот эту никому не нужную войну, потому что у меня нет сил воевать. Я устала, и я просто хочу, чтоб он выжил. Чтоб он выкарабкался из этого дерьма.... И прихожу в отчаяние, когда вижу, что он этого не хочет.

– А ты у нас плохой мальчик? Не заигрался в мерзавца, нет? Не надоело?

Стиснул челюсти, и желваки на скулах играют. Какой же он... красивый даже сейчас. Бледный, с синяками-ямами под глазами, осунувшийся и такой по-дикому красивый.

– Оооо, вы уже нашли во мне что-то хорошее, чтоб оправдать ваши искренние порывы? А как же биомусор? Как же идея отстреливать тех, кто не похож на ваше высшее общество?

Продолжает бить, теперь уже наотмашь звонкими пощечинами, наслаждаясь каждой из них, уверенный в своей правоте и в силе наносимых ударов. Уже не жалеет. Уже не просто словесные уколы.

– Я была не права! Ясно? Я забираю свои слова обратно!

Меня закручивает смерчами внутри его темных глаз, меня вертит в его урагане, швыряет из стороны в сторону. Треплет, как тряпичную куклу. Он вообще понимает, что устроил во мне личный апокалипсис просто появлением в моей жизни, а сейчас растягивает мои пытки на бесконечность?

– Невозможно забрать слова. Они впитываются в душу, и их ничем уже не вытравить, они там клеймом остаются. Сказанное не воробей. Никогда не слышали такого?

И все это глаза в глаза, невероятно близко к нему, адреналин кипит и пенится в венах, а его пальцы стискивают мое запястье до синяков. И мне нравится. Мне нравится, как они обжигают мою кожу. Каждое прикосновение как откровение. Каждое интимней для меня, чем самый дикий секс. Да... с ним рядом, даже когда он такой вот беспомощный, невозможно не думать о сексе, потому что он им дышит. Он его излучает, как ультрафиолет, и травит меня своей радиоактивностью.

– Мальчик сильно обиделся? – выпалила в отместку за свою дрожь, за свои грязные мысли, от которых краска приливает к щекам и становится стыдно... потому что передо мной парализованный человек.

Вскинулся на подушке, в глазах смертный приговор за «мальчика», и тут же назад со сдавленным стоном.

– Пора взрослеть, Вадим! Отбросить никому не нужную гордость, гормоны и подростковые выкрутасы. Реально смотреть на вещи. Тебе необходима эта операция. Без нее ты умрешь... может быть, не сейчас, может быть, через время... но это то, что тебя ждет! Прекрати вести себя, как ребенок!

Он закрыл глаза и процедил сквозь стиснутые зубы.

– Уходите. Я вам уже сто раз говорил – просто сваливайте отсюда. Вы проиграли. Смиритесь. Займитесь спасением вашей дочери. Там еще не поздно. Там еще не все потеряно! Станьте наконец-то хорошей матерью.

Вот же подонок, ударил в самое сердце. Но я в броне. Меня так просто не сломать.

– А с тобой уже поздно? С тобой все потеряно?

– Да! Со мной уже все поздно и все потеряно. Даже после этой гребаной операции я не смогу ходить, а если и смогу, то это будет ползанье на костылях... но врачи не дают мне надежды даже на это. На хера мне ваша операция?!

Снова мне в глаза, так невыносимо больно слышать все, что он говорит, словно он меня изнутри ножом режет.

Я не знаю, как осмелилась и обхватила его лицо двумя руками, повернула к себе. Когда прикоснулась, он весь дернулся, как волна дрожи прошла по его телу.

– Посмотри на меня, Вадим! Посмотри мне в глаза. Ты просто струсил и сдаёшься. Ты не такой сильный, как я думала, ты, оказывается, слабак? Ты прав – нет в тебе ничего хорошего, раз ты брата младшего решил бросить в интернате. Только о себе думаешь! Упиваешься, жалеешь себя!

– Что ты сказала? – зарычал мне в лицо и сдавил снова мне руки, – что про брата сказала?

– То, что мы оба знаем. Никому он больше, кроме тебя, не нужен! И ты его трусливо бросаешь! Вот что ты делаешь!

– Кто сказал тебе?

– Какая разница? Сказали! У него кроме тебя нет никого.

Долго мне в глаза смотрел, а потом разжал пальцы, но продолжил держать мои руки.

– Я не могу понять, кто вы? Что там происходит в вашей голове? Не пойму ни одного поступка. Это с ума сводит. Понимаете? Вы мне мозг взрываете!

– Понимаю... я тоже не знаю, что происходит в твоей голове.

– А вы об этом думаете?

– Постоянно.

Я провела большими пальцами по его заросшему щетиной лицу.

– Я хочу, чтоб ты постарался, Вадим, дать шанс врачам. Я хочу, чтоб ты выздоровел. Хочу быть рядом с тобой все это время.

Прищурился, и в зрачках снова боль появилась. Та самая – тяжелая, как свинец, она тут же обрывает крылья надежды. Потому что мне кажется, что я вдруг становлюсь ничтожно маленькой. По сравнению с его жизненным опытом мой вдруг становится сущей ерундой. Я живу поверхностной жизнью, как в русских сериалах, тех, что смотрит моя мама. Вроде все как настоящее и картинка красивая – но все это просто декорации.

– Зачем ты все это мне говоришь, Оля?

Его «ты» и «Оля» подействовали на меня как алкоголь, впрыснутый прямиком в вену. Меня тут же начало вести и шатать. Он произносил мое имя не так, как все. Он словно ласкал меня моим именем. И у меня сердце забилось где-то в горле.

– Потому что мне хочется, чтоб ты знал... Чтобы верил, что я не лгу. Пожалуйста, соглашайся. Я прошу тебя. Дай себе шанс!

Сплел свои пальцы с моими и тихо сказал:

– Я перережу себе горло, если мне ампутируют ногу – ты согласна? Ты принесешь мне бритву, Оля?

– Принесу! – и прижала его ладонь к своей щеке, сама не поняла, что из глаз слезы текут, а он пальцем водит, вытирает.

– Лжешь ведь!

– Не лгу. Принесу!

– Зовите врача, Ольга Михайловна. Я согласен на операцию.

***

Дальше все было как в тумане снова. Я бегала по этажам. Носила документы, деньги, лекарства, бинты и вату. Носилась то в аптеку, то обратно с целым списком-простынёй. Потом ждала анестезиолога, чтоб сунуть ему в карман конверт. Никто не берет взятки, но все согласны случайно найти у себя в кармане конверт. Медицина, конечно же, бесплатная.

Вадима забрали через несколько часов. Мы долго смотрели друг другу в глаза, и он нацелился на меня указательным пальцем, словно напоминая о моем обещании. А мне стало плохо, едва я осталась одна у его постели. Я разрыдалась, закрыв лицо руками и чувствуя, как вся уверенность меня покидает. Ведь если ничего не получится, во всем буду виновата я. Это я надавила и настояла. Я толкнула его в обрыв, и никто из нас не знал – есть ли там дно. Хуже всего было мерять шагами палату и коридоры, глядя на проклятые часы и ощущая, как от волнения то тошнит, то швыряет в пот, то начинается дикая паника. Сама не знаю, как забрела к операционным и села там на подоконник возле отделения реанимации, глядя как дождь бьет в окно со всей силы. Стоит стеной, отгораживая меня от реальности. Большие капли ударяются о стекло и сползают мокрыми дорожками вниз.

И у меня перед глазами тот дождь на остановке, губы его мокрые в миллиметре от моих и ладони сильные на бедрах, вспоминаю, как властно дернул к себе. Каждый раз от одной мысли об этом все скручивалось в животе и дух захватывало.

На часы смотрю, а время не двигается с места. Оно замерло. Я даже думала – мои часы стали, но на смартфоне высвечивались те же цифры.

На мгновения мне становилось страшно, что там что-то пойдет не так, что они не смогут спасти ногу или спасти самого Вадима, и я от ужаса глотала воздух широко открытым ртом, стараясь успокоиться и протыкая ногтями ладони до крови, даже не чувствуя боли.

Пока не вышел сам врач и не подошел ко мне. Каждый его шаг стоил мне куска жизни. Я боялась того, что он скажет, до такой степени, что у меня стучали зубы, и я стиснула скулы, чтоб никто этого не слышал. Антон Юрьевич поравнялся со мной. Брови все так же нахмурены, в глазах нечто совершенно неизвестное и непонятное. То ли как на иконах в церкви, то ли как на лицах умалишенных. Словно ничего там нет. Ни жалости, ни сочувствия, ни досады или злости с усталостью.

– Операция прошла удачно. Ногу спасли. Он в реанимации. Организм молодой, справится.

Выучено, монотонно.

– Спасибооооооо.

Я расплакалась и сжала руку врача.

– Спасибо вам огромное. Я даже не знаю... у меня нет слов. Я... простите мне, что я устроила у вас в кабинете... спасибо вам.

– Войтову просто повезло иметь такую женщину, как вы... готовую спать под моим кабинетом.

Усмехнулся одним уголком рта и аккуратно высвободил руку.

– Я бы пригласил вас поужинать со мной в знак вашей мне благодарности... если бы не видел, как вы одержимы моим пациентом.

Развернулся и ушел по коридору, на ходу расстегивая халат и снимая маску с лица.

А его слова снова и снова воспроизводились у меня в голове. Я всем своим существом противилась им и в то же время понимала, что он прав. Есть что-то во всем этом совершенно нездоровое. В том, что я чувствую к этому мальчику.

– Оля, ну что я вам скажу, пока что рано делать прогнозы, одно ясно, что операция прошла успешно. Теперь нужны его усилия и ваши. Он должен хотеть встать на ноги. Он должен к этому стремиться всей душой, иначе ничего не получится. Спасение утопающих... ну вы сами знаете.

Конечно, я знала. После бессонной ночи в реанимации, куда меня пустили, чтоб я дежурила у постели Вадима, пока он отходил от наркоза, прямо с утра за мной зашла Евгения Семеновна и увела к себе в кабинет. Она расписала для меня схему лечения и физиотерапевтических процедур, а так же чем кормить Вадима первое время. Волком она на меня уже не смотрела и иногда казалась даже благосклонной. Правда, отчитала за то, что я нахамила Антону Юрьевичу. Он у них звезда и светило, с ним надо вежливо и нежно. Но меня меньше всего волновала душевная организация хирурга, меня гораздо больше волновало, как прошла операция, и что думают после обхода врачи.

– Ему нужен какой-то рывок, какая-то веская причина бороться. Подумайте, поговорите с психотерапевтом, который заходил к нему несколько раз... не могу сказать, что их беседы прошли успешно, но какую-то информацию Ефим Осипович о больном собрал и может подсказать вам линию поведения. Неплохо бы пообщаться вместе... я вижу, вы хорошо влияете на больного, и, возможно, в вашем присутствии он более охотно будет говорить с доктором Берковичем.

Я хорошо влияю на больного?! Смешно. Он еле меня выносит, и наши разговоры вечно превращаются в боевые действия на грани местного апокалипсиса. О каком влиянии вообще идет речь? Разве что он сделает в точности наоборот. Конечно, я надеялась, что после операции Вадиму дадут больше шансов на выздоровление, больше шансов на то, что он сможет ходить. Этот вопрос сжирал меня с того самого момента, как я вошла к ней в кабинет.

– Вы серьезно? У него перелом позвоночника. Да, не задет спиной мозг, но есть сильный ушиб, его нога была раздроблена в нескольких местах, и вместо костей поставлены имплантаты, которые неизвестно как себя поведут в ближайшее время. Он должен для начала начать садиться, шевелить пальцами ног, двигать ими, да просто чувствовать их, а вы хотите, чтоб он бегал? Тут неизвестно – восстановятся ли все функции организма, сможет ли он быть полноценным мужчиной в конце концов. Вы с ним в каких отношениях?

Пристально на меня посмотрела, и вся краска прилила к моим щекам. От неожиданности я даже щеку прикусила.

– Не в таких! – вырвалось само, и я покраснела еще сильнее.

– В каких – не таких?

– Ну вы говорили о мужских функциях, потом спросили об отношениях и...

– Угу, на воре и шапка горит. Я просто спросила... Но раз шапка уже сгорела, то скажу вам откровенно – возможно, с этим у него проблем не возникнет, как у многих спинальников. Пока что рано судить, но скорее всего, вам повезло, и с эрекцией у него будет все в порядке, конечно, не завтра же. Могут быть некоторые отклонения в виде быстрого семяизвержения или наоборот....

– Евгения Семеновна!

– Что? Что за смущения? Я врач. Тут нечего смущаться, и вопросы о его детородных функциях более чем серьезные. Тем более учитывая, как вы к нему относитесь.

Господи, неужели так видно, как я к нему отношусь? Я же просто ухаживаю. Я же не лезу, не висну на нём. Да мы почти не разговариваем... Что за бред всем лезет в голову, у меня что – на лбу все написано? В каком месте я веду себя по-идиотски, что всем это видно?

– Я отношусь к нему нормально. Я старше намного и...

– И что? Ну старше. Тоже мне препятствие. Видела я, как вы относитесь. Всю ночь сидела губы лимоном промакивала, пот вытирала, по волосам гладила и пальцы целовала, вскакивала от каждого его стона. Мы все видим, Оля. Работа у нас такая. Значит так, схему я вам дала. Выполняйте. Чем быстрее начнет двигаться, тем быстрее домой отправим. Долго держать незачем.

Я вышла от нее, чуть пошатываясь от усталости. Почти сутки без сна и голова кругом идет. Я немного дремала в кресле, но это, конечно же, не то. Хочется полноценного сна. Но кого я с ним оставлю? Таську? Она обещала приехать в десять и не приехала, а у меня села зарядка в сотовом. К моей дикой радости возле реанимации меня ждала Ленка с целлофановым пакетом и зарядкой. Мы крепко обнялись.

– Ну что? Нянькой заделалась?

Осмотрела меня скептически с ног до головы. Вся свеженькая, пахнущая улицей. Она всегда с собой заряд позитива приносит.

– Нет. Я Таську подменяю.

– Угу. Только ты тут двадцать четыре часа, а она на часик, да? Кто кого подменяет?

– Ей надо подтянуться перед экзаменами. А я что? Мне не тяжело.

– Вижу, как не тяжело, и под глазами ямы, а не синяки. Сама на себя не похожа. Идем в буфете посидим, кофе попьем.

– Неее, я не могу. А вдруг Вадим уже в себя пришел? Он вот-вот должен проснуться. Всю ночь мучился, ему вкололи снотворное и обезболивающее.

– Там есть медсестры, Оля, он там не один. Что ж ты трясешься за него так? Недавно орала, что сама б ему пулю между глаз пустила.

В глаза Ленке смотреть не хотелось. Перед ней действительно стыдно было, она ж все знает, и что Вадик с Тасей, и что было в подъезде. Я пока не готова обсуждать этот кошмар, который происходит внутри меня.

– Ладно, Лен, я, правда, пойду. Спасибо, что приехала, но он только после операции, понимаешь?

– Понимаю.

И в глаза мне внимательно посмотрела. Ничего не сказала, всучила мне пакет в руки.

– Поешь там потихоньку. Чаю хоть попей, на себя не похожа. Бледная, как поганка. Я пирог твой любимый с вишнями испекла. Так что сядь и перекуси.

– Хорошо, я обязательно поем.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ну все, я пошла. Если что, звони. Я это... я памперсы менять умею и кашки варить.

– Да иди ты, – рассмеялась, и она со мной.

– Чтооо? Ну так не только ты нянькой быть можешь. Пусть Таська тебя сменит, а то так и скопытиться можно.

– Сменит. Она обещала после обеда приехать.

Я соврала. Она должна была приехать утром... но не приехала и на сотовый не отвечала. Волнения не было, я была уверена, что она спит. Как только Лена ушла, я снова Таську набрала. В этот раз она мне ответила ужасно сонным голосом.

– Я сплю, мам.

– Я понимаю... просто сейчас уже одиннадцать.

– Да? Ой, прости, мам. Мы вчера с Дашкой в клуб ходили...

– Куда ходили?

Мне показалось, я ослышалась, даже трубку сильнее сжала и придавила к уху.

– В клуб, у нее ж день рождения, ты забыла? Мы там пару часиков посидели.

– Да, у меня как-то все дни рождения из головы выветрились, Тася. И как? Нормально гулялось, пока Вадиму операцию делали?

– Мааам, не начинай. Мне что теперь дома запереться? Я все уроки сделала, позанималась, убрала, и мы пошли. Не злииись. Я часик посплю и подменю тебя, обещаю. Просто мы в пять только уснули.

Кричать на нее, в чем-то упрекать, делать замечания сил не было. То ли я морально выдохлась, то ли не знаю, что со мной происходило. Я положила сотовый в карман кофты и пошла обратно в палату. Здесь я уже договорилась, и Вадим лежал один. Пришлось, конечно, заплатить, но зато мне и ему так было комфортней. Поставила пакет на столик и подошла к его постели. Сердце снова сжалось до боли в ребрах. Такой бледный был вчера до синевы, а сейчас спит беспокойно, и ресницы нервно подрагивают. Длинные, как у девочки. Сама не поняла, как потрогала их пальцем, потом почему-то нарисовала черты его лица, едва касаясь. По бровям, по носу, по скулам и по губам его... таким сочным, таким гладким.

Да, ночью я с ума сходила, когда он метался и отходил от наркоза. Мне казалось, что это меня саму выворачивает наизнанку от боли вместе с ним. Бегала искала врача, чтоб дали обезболивающее. А он, когда бредил, имя мое несколько раз прошептал. Звал меня. Потом глаза приоткрывал мутные, несфокусированные, а я дрожала от удовольствия... от осознания, что в такие вот секунды обо мне... Склонялась ниже, а у него на губах улыбка появлялась дурная такая, совсем мальчишеская. Пить у меня просил... и я ваткой по губам потрескавшимся вожу, а у самой слезы ему на лицо капают.

– Ничего, мы выберемся. Вот увидишь. Ты сильный. Ты ужасно сильный. Я вижу и знаю. Мы с тобой справимся, чтоб они там не говорили. Ты мне веришь, Вадим?

Конечно, он не отвечал, а я ... я как дура пользовалась моментом и жадно касалась его лица, волос, рук. Даже целовала ладони. У него сумасводящие запястья, длинные пальцы и мягкие ладони со следами былых мозолей. Я трогала их и представляла их на своих плечах, талии... на груди. Они мне даже приснились, когда я задремала у его постели и подскочила от этого сумасшедшего сна.

Вот и сейчас подошла, по волосам провела, скулу погладила. Долго на лицо его смотрела – сегодня уже не такой белый, и губы чуть порозовели.

Отошла от него и села на стул, разворачивая пирог и доставая термос с чаем. Знает Ленка, что приносить надо. Мне так кстати горячее. Желудок аж сводит от голода, и, кажется, живот прилип к спине.

Я разложила пирог на салфетке, налила себе в пластиковую кружку (она же крышка термоса) чай и с наслаждением откусила кусок пирога. Прожевала, закатывая глаза от удовольствия и запивая кипятком со вкусом мяты и лимона, как вдруг услышала:

– У вас, кажется, диабет, не? Вам разве можно сладкое?

Кусок пирога выпал изо рта, и я пролила себе на кофту чай. Подняла глаза на Вадима – он смотрел прямо на меня, чуть приподнявшись над подушкой. Чуть прищурившись и поджав губы.

– Что ж вы мне все время лжете, а? Диабет у нее!

И снова на подушки голову уронил.

– Я тоже пирога хочу. Могли бы при мне и не чавкать.

Оказывается, я на автомате продолжала жевать пирог и сжимать дрожащими пальцами чашку. Я ее тут же поставила и глотнула кусок теста.

ГЛАВА 13

Он ее ненавидел, и в то же время рядом с ней его трясло от эмоций. От самых разных, начиная с дичайшего раздражения и заканчивая совершенно неуместной нежностью. Да, она умела пробудить в нем нежность, притом совершенно неожиданно, и он не умел и не мог это контролировать. Выбившийся из-за уха тонкий завиток волос, покрасневшие щеки, улыбка только лишь уголками губ. Он никогда не думал, что его может так сильно накрыть и не отпускать. Ни на секунду и ни на мгновение. И ведь было до хрена телок. Самых разных. Он пресытился сексом на полжизни вперед и даже представить не мог, что может вот так вести от женщины. Как наркомана конченого от первой дорожки кокаина, так и его от ее присутствия и запаха.

Когда первый раз ее в больнице увидел, подумал, что мог бы ее убить. Свернуть ее тонкую лебединую шею до характерного хруста и испытать истинное наслаждение. Пришла позлорадствовать его травме, вкусить сладкое чувство собственного превосходства. Она и так всегда смотрела на него свысока. А сейчас, когда он беспомощно лежал на кровати и не мог пошевелиться, это было более чем унизительно – принимать от нее помощь и сочувствие. Она была последней, кого он хотел бы здесь видеть. Красивая, глянцевая с идеальной причёской в отутюженном темно-сером костюме и персиковой блузке. Стройные ноги затянуты черным капроном, и туфли на невысокой шпильке. Все в ней какое-то породистое, дорогое, шикарное... не для таких жалких и убогих плебеев, как он.

Смотрел на бледное лицо с аккуратно очерченными скулами, маленьким носом и этими ее всегда широко распахнутыми глазами с тяжелым глубоким взглядом. Красивая до боли в каждом суставе и скрежете стиснутых зубов, потому что теперь еще более недосягаемая для него, чем раньше. Первое время Вадим делал все, чтоб ее прогнать. Чтоб ушла, чтоб не заботилась о нем, не смотрела на него вот в этом состоянии... потому что он хотел, чтоб она видела его иным. Сильным, мужественным. Сексуальным. Чтоб смотрела на него. Как там. На остановке. Когда ее глаза заблестели самым примитивным блеском, и он почувствовал ее возбуждение так, что самого трясло и лихорадило. Бл***, он готов был отдать все что угодно за возможность вернуться туда назад, нагнуть ее над этой лавкой и жестко и безжалостно отыметь сзади, или усадить к себе на колени и остервенело насаживать на свой каменный член, обнажив ее большую грудь и ловя жадно открытым ртом напряженные соски. Он помнил, как они натягивали материю ее мокрого платья. И от понимания, что теперь никогда, ненавидел их обоих еще больше. Себя прежде всего. Потому что жалкий слабак и никчемный безногий червь уже никогда не осмелится...

Да она на него так больше не посмотрит. Для нее он теперь убогий и больной. Поэтому пусть катится к такой-то матери. Убирается на хрен из его жизни. С ее никому не нужным сочувствием. С ее благородством. Которое не вызывает ничего, кроме раздражения. Так было первые дни... точнее, первый день.

Вадим думал, она уйдет. Слишком грязно для нее, слишком приземленно. Надоест играть в спасительницу и свалит наконец-то на свою чистенькую работу. С ней рядом он, как назло, вел себя словно мальчишка, словно побитый щенок, кусающий того, кто хочет его накормить, чисто из собственного жалкого бессилия, показать, что может. И Вадим это понимал. Только ни черта не мог с собой поделать. Когда собралась его с ложки кормить, думал выбьет на хрен эту ложку и тарелку.

Мамочка, бл*дь! Только от одной мысли, что она его воспринимает как ребёнка, Вадима начинало трясти в приступе дикой ярости. Ходит здесь, показывает свое превосходство, когда он... Нет, Вой себя не жалел. Он принял все как данное, потому что до хрена дерьма в этой жизни натворил, до хрена рисковал, и рано или поздно так должно было случиться. Бессмертных и резиновых людей не бывает. Но хуже всего было то, что вот этим своим риском он похерил мечту, всю цель своей жизни растратил на пять минут гонок, в которых потерял друзей и сам остался живым куском мяса с глазами. Щелчок пальцами, и жизнь раскололась на «от» и «до» гонок.

Все. Не заберет он Леку никогда и квартиру не купит. Нет у Леки больше брата. Вначале думал попросить кого-то сходить в детдом, сообщить. Долго думал, взвешивал – рассказать ли Тасе. Может, она пойдет. Потом решил, что нет. Не пошлет он никого – пусть Лека считает, что он, Вадик, мудак и бросил его. Пусть растет, учится и карабкается сам. На хер ему нужна гиря в виде безногого Вадима (тогда врачи еще намеревались отрезать ему ногу). Убогим место на помойке. Он вообще пока смутно себе представлял свое существование вне клиники, как заключенный не знает, что будет делать на воле. Вадим помнил свою первую реакцию на то, что сказала врач. Реакцию на известие об инвалидности сроком «навсегда». Тогда хотелось только сдохнуть.... Но пришла она, и острое желание перерезать себе глотку стало затихать. Потому что она приносила с собой жизнь.

Смотрел, как она спит, положив голову на руки, как дрожат ее ресницы, как приоткрыт рот с чувственными губами. Какая же она красивая. Даже во сне. Он таких никогда не видел. Смотрел на нее и не мог нажраться взглядом. Всю рассматривал – и тонкие пальчики без колец, и мочки ушей без серег. Странно, но она не носила никаких украшений. Вглядывался в родинку у скулы, в рисунок на лаке для ногтей. Ему хотелось знать о ней все. Знать, как она жила раньше, о чем думает, что ее радует, о чем плачет, и в то же время понимал, что никогда не узнает. Между ними пропасть настолько глубокая, что им ее не перепрыгнуть.

Но Оля не уходила. То ли это было упрямство... то ли...Вадим не хотел верить, что есть нечто большее, у него давно не осталось иллюзий, она здесь из жалости, и это самое мерзкое, что женщина может испытывать к мужчине. Первый раз его сильно начало ломать, когда она боролась за его ногу. Его буквально раздробило от этого понимания, что эта женщина не просто не отступается – она сражается за него. Какая-то часть понимала, что в этом вся Ольга, что она именно такая и иначе не смогла бы поступить... а другая... другая дергалась и дрожала лишь от мысли, что она это делает, потому что он ей нужен. Тупоголовый лежачий идиот вообразил себя нужным.

А сейчас смотрел, как она свой пирог жует, и снова накрывало дикой смесью, адской, можно сказать. Он все помнил... когда маревом боли и тумана накрывало, только ее и видел. И честно? Больше никого и не хотел видеть. Ее голос тянул его на поверхность черной и вязкой бездны. Вадим не разбирал, что именно она говорила, чувствовал только ее руки на своих волосах. На своем лице.

И изнутри захлестывало жаром, огненными искрами сыпало под ребрами, жгло каждое ее касание, не давало забыться в беспамятстве. Как анестезия. Она рядом, и Вадим мог терпеть эту тварь, которая своими когтями впилась в его ногу и раздирала ее на части изнутри, заставляя покрываться холодным потом и стиснув челюсти выгибаться на постели.

– Ну сделайте что-нибудь. Ему больно, вы видите?

Для него никто и никогда ничего не делал. Реально никто и никогда. Поэтому было так адски сложно принять то, что делала она. И он не знал, зачем ей это все. Какого черта она тратит свое время.

А потом увидел с этим пирогом во рту и захотелось опять послать на хрен отсюда. Ведь он тогда испугался за нее, ел вонючую манную кашу и еле сдерживался, чтобы не выблевать ее обратно. Лжет она все... каждое слово ее ложь. Только зачем лжет, одному дьяволу известно и ей.

– Отвернись, мне кофту застирать надо.

Отвернулся. Стоит у раковины, сняла свою кофту и застирывает ее, думает, ему ничего не видно, а он на нее смотрит сквозь стекло. Она там отражается – спина тонкая с выпирающими позвонками и черной полоской лифчика. А в зеркале голые плечи и ложбинка между грудями... у него наркоз только отошел. Обезболивающее еще мозг глушит, а изнутри аж молниями прошибло. Пронизало всего возбуждением. Резко голову повернул. Трет пятно от чая, а лямка с плеча скатилась, и видно ореолу соска. У него мгновенно в горле пересохло. Кашлянул, и она тут же обернулась. Их взгляды встретились, и ему показалось, что летит прямо в пропасть. Потому что пальцы свело аж до боли от желания к ней прикоснуться.

Прижала тогда к груди блузку, смотрит на него расширенными глазами, и он свои отвел. Толку смотреть? Вадим с врачом недавно говорил наедине. Она сказала, что не дает ему никаких гарантий, что он вообще сможет даже мастурбировать, не то что сексом заниматься. Конечно, есть процент тех, кому повезло, и у них быстро все восстановилось, но это индивидуально. Вадим ее слушал отстранённо. Одним приговором больше, какая разница. Можно подумать, кто-то захочет такого, как он. Секса с калекой. Кто-то? Не кто-то, а ОНА. После всех вот этих дежурств у его постели вряд ли он вообще ей еще интересен как мужчина.

Как же это просто – стоять напротив с журналом, делать в нем отметки и убивать того, кто лежит напротив в постели, своей врачебной честностью. А с другой стороны, ложные надежды тоже полная херня. Он вообще не знал, как теперь жить дальше, и кто он. Мужчина или подобие мужчины. Чем он станет, выйдя отсюда? Чем вообще займется?

Но в мозгах ни черта не изменилось за это время. Их распирало от похоти, когда он смотрел на Олю. Да, про себя называл ее Олей. Его возбуждало ее имя. Он повторял его про себя постоянно, иногда вслух едва слышно, когда смотрел как она спит, склонив голову на руки над своим ноутбуком. Бл***дь, ему б встать и на постель ее перенести, одеялом прикрыть. А вместо этого она подскакивает среди ночи и трогает его руки и ноги. Растирает их, массажирует. Первые разы хотел ее послать, но не смог. Хотел, чтоб трогала. Вот так эгоистично хотел до дрожи во всем теле.

А она разотрет, носки чистые наденет и укрывает вторым одеялом, волосы гладит, а он не спит, дыхание затаит и... ментально кончает от каждого ее касания, от пальцев теплых и очень нежных. Только иногда хочется схватить ее руки. Заломить и заорать, чтоб не трогала... ему надо иных касаний, не этих, как у сиделки или няньки. С физиотерапевтом ни черта не вышло. Он даже не смог подняться на руках, едва привстал, тут же упал, корчась от боли. Не вышло ни на третий раз. Ни на четвертый. Она смотрит, а он, как лох немощный, даже приподняться не может, подтянуться. Ненависть к себе зашкаливает. К себе и к ней. Лучше б ее здесь не было. Лучше б шла она домой и не дергала его больше надеждами и присутствием своим не распаляла. Не сводила с ума. Не плавила его мозги.

Потом его увозили на массаж, но он не чувствовал прикосновений к своим ногам ни пальцами, ни молоточком, ни иголками. Полное омертвение. Врач кивала головой, что-то записывала, а он знал, что все это ни о чем. Ни хера ему не поможет. Зачем все это вообще нужно? Возвращался в палату и отворачивался к окну. Оля пыталась с ним заговорить, но он игнорировал каждое ее слово. Если ее не трогает его грубость, пусть тронет его полное безразличие.

– С первого раза может не получиться и даже со второго. Нужно пробовать снова и снова. Я читала...

– Ну да, гугл великий и могучий, да? Вы не понимаете, что это все херня?

– Нет, не понимаю. Потому что читаю похожие истории и...

– И что? Там случаются чудеса? Кто-то начинает ходить?

– Нет. Но...

– Но можно засунуть кому-то в задницу. Оля, я не встану с этой постели. Не начну ходить. Просто смиритесь и уходите. Не знаю, что за миссию вы там на себя взвалили, но меня спасать не надо. Когда ж вы это уже поймете, а? Когда вам надоест?

Она замолкала и просто не спорила дальше, делала вид, что ничего не произошло. Он мог бесноваться, говорить что угодно, молчать сутками, но она не уходила и все. А его под утро каждый день отчаяние давит каменной глыбой всей бесполезностью ее дежурств. Ее вот этих сидений рядом с ним. Видит же. Как тяжело с ним, как моется в узенькой душевой, как работает за столом и клюет носом от усталости. Потому что спит постоянно в кресле, а не на постели.

Как-то уснула прямо за столом, а Вадим голову приподнял, заглядывая на экран ноутбука – перевод с английского. Кажется, какая-то статья по психологии. Морщась потянулся к тумбочке, там тетрадь с ручкой – тоже ее. Она вообще вся сюда к нему переселилась. С тех пор как его из реанимации в отдельную палату перевели – это место стало и ее домом тоже. И Вадим не знал, злит его это или радует... Он знал одно, если ее не было рядом, ему хотелось сдохнуть. И, возможно, это было бы правильным решением.

И незачем носиться со всякими схемами лечения, которые ей начертили врачи, и от которых он отказался. Какая на хрен физиотерапия? Если у него даже не стоит, и он мочится в судно, ходить в перспективе даже не светит. Зачем эти долбаные ложные надежды? Зачем себе врать? Видел этот взгляд у нее – злость и разочарование, когда физиотерапевт ушел после того, как Вадим погнал его матом. И хрен с ней, пусть разочаровывается. Все равно все бесполезно. Вот и сейчас тянется за долбаной тетрадкой и не достает, спину аж разламывает от боли. До слез, бл*. Но он все же достал тетрадь и ручку. До утра переводил ее текст от руки в тетрадь. Локти дрожали и пальцы сводило с непривычки, но он продолжал упрямо, кусая губы. Все, что увидел на экране, перевел. Весь взмок и наконец-то уснул.

Проснулся от ее запаха. Он реально шибанул в голову, как наркотик. Ударил прямо в виски. Похлеще нашатыря для него. Глаза чуть приоткрыл, а она через постель его переклонилась и что-то там делает с окном, то ли вытирает, то ли дергает за ручку, и ее грудь у него прямо перед глазами. В горле не то что пересохло, там все потрескалось, как в пустыне... и он вдруг почувствовал, как заныло в паху. Сильно. Словно член не просто встал, а вздыбился, наливаясь кровью до рези. Потому что грудь эта перед глазами колышется, край лифчика чуть сполз, и ему видно в распахнутом вороте блузки ее сосок. Не стоячий, спокойный, выпирающий вперед, очень нежный. Представил, как взял бы его в рот, и он бы затвердел, и в горле рык застрял. Бл*******дь. От возбуждения адреналин вспенился до такой степени, что он почувствовал, как на висках выступили капли пота. Ладонь начало печь от жажды сжать это полное полушарие, смять, сдавить, сдирая этот лифчик, втянуть губами ее сосок. И вдруг она пошатнулась, балансируя коленом на краю его постели, а он тут же схватил за талию, удерживая. Оля вперед упала, руками на подушку уперлась, ладонями по обе стороны.

В глаза ему смотрит ошалело так же, как и он в ее глаза.

– Я... я хотела окно открыть. Там так тепло сегодня.

Вадим облизал пересохшие губы. А она на них взгляд перевела, и ее рот приоткрылся, и он снова почувствовал этот прострел в паху хорошо знакомый и привычный когда-то. Когда от возбуждения разум мутнеет, и похоть шкалит десятым валом. Ладонь на ее спине лежит, не просто лежит, сильно сжимает, и он чувствует ее дрожь.

– Больше ничего не хотела?

Дыхание учащается не только его. Но и ее. Грудь вздымается и опадает, а у него вообще под ребрами свистит и ходуном ходит.

– Хотела, чтоб ты дышал свежим воздухом. Врач...

– Тсссс.

Приложил палец к ее губам, от глаз оторваться не может, не лжет ведь... взглядом не солжешь. Он плывет, затуманивается. У нее очень мягкая нижняя губа, провел по ней, а потом сам не понял, как со стоном потянул ее к себе вниз за затылок и впился в ее рот губами. Оля дернулась всем телом вместе с ним. У нее охеренные губы, пи***ц, как он смог так долго продержаться и не попробовать их, не вгрызться со всем голодом, от которого почувствовал себя живым, почувствовал, как скрутило яйца от потребности разрядки. Даже если все это фантомно – по хеееер. Потому что это не просто кайф – это космическая нирвана. Языком вглубь ее рта, а там запах мяты от зубной пасты и ее дыхание, толкнуться в ее язык, сплетаясь с ним, с гортанным низким стоном, стискивая ее спину сильнее, впиваясь в затылок, в шелк спутанных волос. Чтоб не вырвалась, чтоб дала ему надышаться своими всхлипами и рваными вздохами. Думал, Оля начнет вырываться, но она обхватила его лицо ладонями и целует в ответ, жадно, исступленно целует, подставляя свои губы, дает их терзать, кусать, давить своим ртом на ее рот аж до боли, ударяясь зубами о ее зубы, до крови. Каждый стон обжигает кипятком, у него словно губы обнажены до мяса, так сильно чувствительно каждое касание. Сильнее толкается в глубину ее рта языком, и его трясет от возбуждения и дикого наслаждения. Нагло стиснул грудь жадной ладонью... и его накрыло с такой силой, что, казалось, разорвало на куски, как будто спираль внутри раскрылась, распарывая бешеным удовольствием все внутренности. И тело дернулось от запредельного кайфа. В ту же секунду Ольга отпрянула, сжимая блузку на груди, тяжело дыша и глядя ему в глаза.

– Мне... мне идти надо. Мне надо работу отдать. Переодеться. Надо.

Выскочила из палаты, как ошпаренная. А Вадим от разочарования приподнялся вперед и... твою ж мать.... Член под простыней все еще стоял колом, и по белой материи расползлось мокрое пятно. Охеренно, бл*. Расхохотался хрипло и истерически, падая обратно на подушки.

Даааа. Все работает... но он обкончался как мальчишка от одного поцелуя.

Потянулся за мокрыми салфетками. Долго вытирался. Стянул с себя простыню. Накрылся покрывалом. В коридоре слышались чьи-то шаги. Успел сунуть салфетки в пакет для мусора. Санитарку будет, чем удивить. Скорее всего, это она пришла с утренними процедурами.

С этого дня он начал занятия с физиотерапевтом и потребовал установить для него тренажер над постелью, чтобы постепенно начать подтягиваться на руках и вставать. Пока Ольги не было, он это сделал аж три раза – почти сел на кровати и наконец-то почувствовал свои плечи и мышцы, правда, от боли хотелось орать и крыть матом всех и вся.

Он хотел, чтоб она увидела, что у него получается, но вместо Ольги в палату зашла Тася с пакетом и дурацкой улыбкой на губах. Ее глаза округлились от удивления. А Вадим грязно выругался про себя и, закрыв глаза, поздоровался сквозь зубы. Вот оно – напоминание, живое и настоящее, зачем и почему с ним возится Оля.

ГЛАВА 14

Меня лихорадило. Мне казалось, что я с температурой и вот-вот упаду в обморок. У меня горело все тело. Каждый миллиметр, куда он успел прикоснуться, превратился в оголенный провод. Меня подбрасывало каким-то резонансом даже после того, как я вылетела оттуда пулей, какой-то взрывной волной накрывало снова и снова. Заскочила в туалет и холодной воды в лицо плеснула. Долго стояла там, растирая глаза, щеки и не смея тронуть собственные губы, которые вспухли и разболелись после этих яростных поцелуев-укусов. Разве люди так целуются? Что я вообще знала о поцелуях до этого момента? Они не казались мне настолько бешеными, дикими, необходимыми как воздух. Не казались столь значимыми и столь будоражащими. И я отказывалась называть это безумие поцелуем. Это было какое-то сумасшедшее пожирание друг друга. Он набросился на мой рот и вгрызся в него, как голодный зверь, пробуждая во мне столь же дикую реакцию. Отрезвило, лишь когда сжал мою грудь, даже не отрезвило, а просто накрыло до такой степени, что стало страшно самой. Наваждение какое-то. Он же пластом лежит, руки едва шевелятся, не встает еще... а так стиснул мою спину, что я вырваться не могла... И не хотела. Я, когда взгляд этот штормовой со смерчами голода внутри увидела, у меня дух захватило, и мозги к чертовой матери отказали. Я хотела его губы. Я до какой-то одержимости хотела ощутить, какие они на вкус, как вожмутся в мой рот, их вкус и запах дыхания до сих пор у меня на небе и на языке держится. Я им дышу. Посмотрела на себя в отражении, не узнала – глаза пьяные и губы опухли, на нижней чуть содрана кожа – ударилась о его зубы, когда ошалело целовала в ответ. Мне срочно нужен какой-то перерыв. Нужно держаться от него подальше. И в то же время «А кто будет с ним? Кто, если не ты?». И я знаю ответ – никто не будет. Некому. С Тасей уже сегодня говорить буду об отъезде к отцу. С ним все обговорено, и он ее ждет. Там и перспективы, и под контролем бабушки с ее связями и пробивным характером.

Зазвонил сотовый, и я тут же взяла трубку – Ленка моя. Как чувствует, когда меня всю подбрасывает от эмоций.

– Оля, я в детдом тот звонила, знакомая у меня там нянечкой работает, какая-то седьмая вода на киселе с заведующей. По секрету мне сказала, что скоро начнут распределять детей по разным городам, детдом переедет в другой район, его спонсировать какой-то депутат собрался, но сначала зачистку типа проведут. Половину малышни пораспихивают по всяким Мухожопинскам.

Черт. Только этого не хватало.

– И что с этим можно сделать?

– А что ты с этим сделаешь? Ну я попросила за пацаном присмотреть и, если что, маякнуть, куда перевели. Хоть не потеряет его подопечный твой. Может, спасибо скажет. Как он там? Так нервы клещами и тянет или помягШе стал?

– Да не тянет он нервы, Лен, плохо ему. Я не знаю, чтоб я на его месте делала. Представь, молодой мальчик и вот так с ногами... это ж...

– Так. Тоже мне адвокатша выискалась, отсутствие ног не оправдывает отсутствие такта и воспитания.

Какое там воспитание. Улица его воспитывала. И кажется, он ее сделал. Если судить по тому, что я теперь о нем знаю.

– Спасибо, моя хорошая, за информацию, это, и правда, очень важно. Лен... а ты можешь ей позвонить еще раз и сказать, что я приехать хочу к Василию Войтову. Не знаю, как там все принято и заведено... я сегодня хочу.

– Зачем тебе это?

– Я сама пока не знаю...

– Зато я хорошо знаю тебя.

– Леночка, любимая моя, хорошая, помоги. Договорись. Я очень тебя прошу.

– Вот дура. Ладно, жди. Я перезвоню.

Вышла из здания больницы и села за руль. Я уже точно знала, куда еду. Правда, по дороге несколько раз останавливалась... как-то не по себе было. Никогда раньше этого не делала, понятия не имею – ни как себя вести, ни что говорить. Машину у магазина игрушек припарковала и снова долго смотрела на витрину с плюшевыми медведями, зайцами, машинками с яркими цветными коробками. Зашла. Долго вдоль прилавков ходила. Мамы девочек меня поймут – черт его знает, что дарить мальчикам. В голове, и правда, каша, и хочется и машинки, и автомат, и всяких трансформеров. Продавщица посоветовала последнее и выбрала мне какого-то крутого человечка в мега-инопланетных доспехах. То ли робот, то ли машина. Складывается вот это нечто в какую-то ерунду на колесах. В общем, я решила, что, наверное, это круто, и попросила мне завернуть. Пока мне паковали игрушку, снова зазвонил сотовый.

– Ну, ты знаешь, золото правит миром и никак не что-то другое. В конвертик положишь сколько не жалко на нужды детдома и вручишь заведующей, взамен ходи туда хоть каждый день, им начхать. Только конвертики не забывай носить.

– Спасибооо, боже, огромное тебе спасибо.

– Не спасибо мне. Такая же дура, как и ты!

Я пока с ней говорила, рассматривала трансформера этого зеленого с красным. Потом я тысячу раз пожалела, что купила именно это, а не что-то другое, и вообще, я не знаю... зачем мне все это нужно. Но мне было нужно. Внутри вертело какой-то отвёрткой, вкручивалось под ребрами – мне это нужно. Мне было нужно все, что нужно ЕМУ. Вызывало жгучий интерес и какой-то трепет. Припарковав машину, я еще некоторое время не решалась из нее выйти, потом выругала себя за трусость и направилась к калитке. Когда шла, увидела мальчика, он стоял у прутьев и, обхватив их грязными руками, всматривался в прохожих. Неподвижно стоял. Без следа надежды в глазах. Просто как изваяние. Я когда мимо прошла, он даже внимание на меня не обратил.

***

Еще никогда в своей жизни я не впадала в такой ступор. Самый настоящий, когда парализовывает все части тела и не можется говорить, ходить, дышать. Меня ударило едкой концентрацией детской боли, тоски и надежды. На физическом уровне, в запахе, витающем где-то в воздухе. Они все повернули ко мне головы, как по команде. Все эти маленькие брошенные мордашки, от вида которых заходилось все внутри и начинало драть горло. Страшное место... на кладбище не так страшно, как здесь. Я иду по ступенькам, они смотрят мне вслед, а я понимаю, что их надежда умрет, едва я оттуда выйду, и умирает она почти каждый день внутри них. Это жуткое место – кладбище детских надежд. Все самое ужасное, что может представить себе ребенок в нормальной семье – это лишиться своих родителей.

Тамара Георгиевна позвала меня в кабинет не сразу. У нее кто-то был и, судя по доносившимся голосам, беседа проходила на повышенных тонах. Иногда я даже слышала целые фразы.

– Я знаю, что обещала, но у меня не выходит, я стараюсь... Я скучаю по нему, вы понимаете?

– Нет, не понимаю. Вы это психиатру скажите, когда он будет вашего ребенка вытаскивать из депрессии.

– Я брошу пить. Мне надо только немного времени и...

– Зачем вы сюда ходите? Посмотреть, как ему без вас плохо? Вот бросите и приходите. Пусть социальные службы этим занимаются. Не надо ко мне ходить и носить ваше просроченное варенье. Вы б лучше водку всю выкинули из дома и вонять алкоголем перестали.

Я отошла к окну и посмотрела на двор – дети все еще гуляли на участках, во что-то играли, кто-то дрался, кто-то безучастно стоял у забора. Он привлекал внимание этот мальчик в зеленой куртке с коричневыми медвежатами. Привлекал какой-то обреченной неподвижностью. Все там же и на том же месте. Странно для малыша его возраста. К нему подошла то ли воспитательница, то ли нянечка, хотела оттащить, но он вырвался и снова вернулся на свое место.

– Вы меня ждете?

Я резко обернулась и посмотрела в глаза темноволосой женщине с аккуратной стрижкой, в темно-синем платье и каким-то ожерельем, завязанным узлом на шее.

– Тамара Георгиевна?

– Да.

– Вам насчет меня сегодня звонили.

Ее тонкие брови взметнулись вверх, и глаза чуть подобрели.

– Да, я припоминаю. Идемте.

В кабинете я чувствовала себя так же неуютно, как и во дворе полном детей – словно я обязана ощущать расслабление, веселье и комфорт, но вместо этого все эти игрушки и книжки на полках морально меня давят, и никакой радости я не испытываю.

– Вы насчет Войтова, верно?

Я кивнула, ерзая на стуле напротив нее.

– А вы ему кто?

– Я? Я... никто, просто его брат...

Заведующая тут же поморщилась, как от зубной боли.

– Его брат сейчас в больнице после серьезной травмы и... и не может навещать мальчика. Я вот... вот вместо него. Пока. Вот.

– Что значит для вас слово «пока»?

Она пристально смотрела мне в глаза, и мне под этим взглядом было ужасно неуютно, словно меня препарировали изнутри. Взгляд жесткий, бескомпромиссный, пронизывающий насквозь.

– Пока Вадим... пока он не выздоровеет.

– Послушайте, как вас. Напомните, пожалуйста.

– Ольга Михайловна.

– Так вот, Ольга Михайловна, у нас здесь не приют для животных, и наших детей выгуливать не нужно. Это брошенные дети, с искалеченным понятием о семье и о любви. В каждом вашем визите вы приносите им надежду, и каждым вашим уходом вы ее жестоко выковыриваете из них с мясом. Так что ваше «пока» доверия мне никакого не внушает. Как и брат Войтова. Ему запретили усыновлять и брать под опеку Василька, а он не слушается постановления, ходит сюда, перелазит через забор, мы несколько раз вызывали полицию – он забирал мальчика с собой.

– Запретили совершенно несправедливо, позвольте заметить.

– Ну не мне судить о верности постановления других органов. У меня есть на руках документ о запрете на усыновление и даже на встречи.

Я сунула руку в сумочку и положила на стол конверт.

– Здесь на ремонт немного, но хоть какая-то помощь.

Взгляд Тамары Георгиевны совершенно не изменился, но конвертик она сгребла в ящик стола.

– Спасибо, ремонт нам действительно нужен. Я разрешу вам навещать мальчика, но, если ваши визиты ухудшат его состояние... а оно не из лучших последнее время, и этот ребенок у нас считается проблемным, свои визиты вы будете вынуждены прекратить.

Я несколько раз кивнула и стиснула в волнении сумочку. Заведующая сняла трубку с какого-то доисторического аппарата и куда-то позвонила:

– Раиса Федоровна, к Войтову пришла родственница. Да. Хорошая женщина, очень приятная, не то что этот... ну вы поняли. Приведите Васю в коридор, познакомьте с ней. Потом проведите на площадку.

Положила трубку и снова посмотрела на меня.

– Встреча первая будет под наблюдением воспитателя. Поверьте, что так лучше для вас, иногда дети ведут себя совершенно непредсказуемо. Войтов обычно спокойный ребенок, но-но-но...все может быть.

Я встала, и она опустила взгляд на мой сверток.

– Это у вас что?

– Игрушка.

– Зачем?

– Мальчику принесла.

– И совершенно напрасно. У него ее отберут или сломают из зависти. Лучше б принесли ему одежду или что-то из еды вкусное, витамины.

– А... а это...

– А это давайте я отнесу в их класс, будет общим. Не надо носить игрушки.

– Я не знала.

– Теперь будете знать. Что-то еще принесли ему?

Я отрицательно качнула головой, а она полезла в шкафчик и достала шоколадные конфеты, дала мне несколько штук.

– Вот, дайте конфеты – это намного лучше. Он и сам съест, и с друзьями поделится.

В дверь негромко постучали, и у меня душа ушла в пятки, она со скрипом приоткрылась, в кабинет заглянула моложавая женщина с рыже-красными волосами.

– Мы здесь.

Пока дошла до двери и вышла за нее, у меня от нервной дрожи занемели руки-ноги, и я вообще разучилась разговаривать. Взгляд вниз опустила на мальчика в зеленой куртке с мишками, со взглядом маленького волчонка из-под насупленных бровей. И глаза такие же темно-синие, маленький клочок урагана. Так похож на старшего брата.

Сердце до боли сжалось, забилось глухо о ребра, засаднило мучительной тоской, перед глазами потемнело, потому что я поняла, что этот малыш делал там у решетки – он ждал Вадима.

Я присела на корточки перед ребенком и посмотрела ему в глаза, точнее, попыталась посмотреть, поймать, обратить на себя внимание:

– Меня зовут Оля.

Почему-то называться официально по имени-отчеству мне не захотелось. Ему вот этих всех воспитателей с нянечками хватает. Он на меня взгляд не переводил, смотрел куда-то вниз на паркет, только пальчики шапку мнут нервно, хаотично. Вспомнились пальцы Вадима на пододеяльнике, когда он нервничал. Действительно, они ужасно похожи. Почему-то бросились в глаза косо срезанные ногти. В каких-то местах до крови, и заусенечки по бокам. Один пальчик нарвал возле ногтя. Представила себе, как кто-то быстро, второпях и неаккуратно срезал ему ноготки, и внутри засаднило с новой силой. Такой худенький, маленький ростом, и уши эти торчат как-то беззащитно на коротко остриженной голове.

– Я пришла к тебе в гости – давай знакомиться.

Протянула ему руку и... и опустила. Никакого интереса. Совершенно притом. Возможно, этот интерес был. Но маленький упрямец его не показывал и полностью меня игнорировал. Вот все же кровь не вода. Я в этом только что точно убедилась.

– Что ты молчишь, Василий? Я тебя как учила разговаривать с гостями? Ты же знаешь, что надо улыбаться, в глаза смотреть, быть приветливым и ласковым, и тогда тебя обязательно усыновят.

Раиса Федоровна дернула его за рукав. И мне захотелось ее оттолкнуть, чтоб не лезла и не мешала.

– Я не хочу, чтоб меня усыновляли, – сказал тихо без вызова и даже грустно. У меня опять сердце сжалось, – меня брат заберет. Вы уходите, тетя. Выбирайте кого-то другого. Меня не надо.

– Да где там, – всплеснула руками воспитательница, – заберут его. Больше месяца уже нет братца твоего, бандюгана, забыл про тебя, по девкам шастает или сидит давно. На фиг ты ему нужен. Смотри, какая женщина красивая пришла к тебе. Именно тебя из всех выбра...

И меня какая-то страшная злость разобрала, я встала в полный рост и посмотрела на Раису Федоровну, не дав ей договорить.

– Вы зачем говорите ребенку то, чего не знаете? Вадим в аварию попал, лежит в больнице с переломом позвоночника, и я вместо него приехала. И, да, он его заберет, когда выздоровеет. Не я, а сам Вадим.

Повернулась к Васильку, а он теперь на меня во все глаза смотрел, такие огромные, грустные и до боли знакомые. Я ему руку протянула:

– Идем, я тебе на улице все расскажу.

Несколько секунд промедления, и маленькие пальцы доверчиво стиснули мою ладонь. Вот так, малыш. Никто тебе врать не будет и надежду отнимать тоже.

– Ну откуда ж я знать могла? Нечего пустыми иллюзиями детей кормить, я им только правду говорю.

– Ну если вы не знаете, то это не правда, а ваши домыслы. Домыслы всегда лучше держать при себе. Вы б у Тамары Георгиевны поинтересовались, кто я и зачем пришла.

Я даже на нее не обернулась, ребенок повел меня сам во двор. Пальцы у него оказались холодными и очень цепкими, сильными. Пока вел через двор, на нас опять все пристально смотрели, даже крики и визги стихли. Я вспомнила, как заведующая сказала, что из зависти могут игрушку сломать, и только сейчас поняла, что она не соврала и не преувеличила.

Мы сели на темно-зеленую лавку, и некоторое время он молчал, мотыляя ногами в потертых кроссовках, а потом спросил:

– А вас, правда, Вадим прислал? Или вы ей назло сказали?

– Правда. Он сам прийти не смог, у него нога в гипсе и спина очень болит. Но он постоянно думает о тебе.

Мальчик теперь смотрел только мне в глаза, и это просто выворачивало душу наизнанку, я не знала, о чем с ним говорить и что рассказывать. Мне казалось, что все, что я скажу, какое-то неправильное и пустое.

– Вы откуда Вадима знаете?

Хороший вопрос – не в бровь, а в глаз, и мне, конечно же, придется врать.

«Вечно вы лжете!» голос Вадима ворвался в мысли и заставил улыбнуться.

– Он мне помогает с переводами по английскому. Ты же знаешь, что твой брат очень умный, и что он хочет заработать денег для вас.

– Да, Вадька умный и хитрый. Он мне говорил, сколько уже на квартиру насобирал.

– Много?

– Немного, но он очень старался, – сказал мальчик и, спрыгнув со скамейки, принялся расковыривать землю палкой, выкапывая ямки.

– Да, он очень старался.

Я вспомнила рассказ дочери о гонках за деньги и даже не представляла отчаяние Вадима от его нынешнего положения. Все его надежды просто сгорели в пепел. Я наклонилась и поправила шапку на голове мальчика.

– Можно теперь я буду к тебе в гости вместо Вадима приходить?

Он кивнул.

– Можно, вы красивая и добрая.

– А если я была бы некрасивой, ты бы мне не разрешил?

Мальчик замялся, но потом тихо сказал.

– Вадим говорил, что все женщины красивые.

Какой умник твой брат и тот еще соблазнитель, знает, что надо говорить.

– Вы меня подождете, я сейчас что-то принесу?

Я кивнула и посмотрела вслед мальчишке, который побежал в сторону корпуса. Тяжесть все еще не отпускала, обернулась и увидела, что на нас по-прежнему смотрят. Я не знаю, что чувствуют все эти дети. Как они вообще живут, улыбаются, чему радуются? Каждый сам по себе. Никаких иллюзий, розовых очков, никакого детства. Взрослые с момента, как остались одни. Даже этот малыш вроде и маленький, худенький, очень спокойный на вид, а в глазах столько боли и тоски, что в них смотреть стыдно.

Стыдно за нас взрослых, что не можем мир этот изменить настолько, чтоб в нем детей сирот не было. Ведь это с нами со всеми что-то не так. Мы позволяем, чтоб все это происходило в нашей стране. Содержим их, как бездомных зверей, чтоб еле-еле на еду хватало и на одежду. Комнаты, как тюремные бараки, и отношение соответствующее. Только дети не преступники, и они не виноваты в том, что взрослые их предали или ушли в мир иной. И всякие Раисы Федоровны говорят им с детства, что они не нужны никому и никто и никогда не придет за ними, а еще врать учат и лицемерить. Хотя не мне судить. Не я каждый день им носы вытираю, спать укладываю и каждому немного мама. Я вдруг представила нашу квартиру, и мне подумалось, что в той маленькой комнате, где мой кабинет, и кроватка поместилась бы, и шкаф маленький. О, боже! О чем я вообще думаю? Мне дочь надо на ноги ставить и... нет... нет... я не готова, какая из меня мать чужому ребенку. Я не смогу.

«Вот поэтому и есть сироты, потому что ты не смогла и другие не могут. Голову в песок и до свидания. Чужие дети – чужие проблемы. Всем наплевать, и ты такая же!».

– Тетя Оля, вот я принес.

Он запыхался, шапка съехала на бок, и лопоухое ухо торчит из-под него. Так умилительно торчит и смешно. На гнома похож. Он мне протянул ворох альбомных листов с рисунками. Я очень бережно их взяла и положила в сумочку.

– Только обязательно ему отдайте.

– Отдам прямо сегодня.

– Скажите, что я буду его ждать целую вечность. Пусть выздоравливает. Я никому не дам себя усыновить. Сбегу. Только его ждать буду.

Кивнула и сглотнула горький комок в горле, снова присела на корточки, шапку поправила, куртку застегнула, завязала шнурок на ботинке.

– А мне можно твои рисунки посмотреть?

Задумался, что-то на лице моем выискивает, и я даже не знаю что именно.

– Вы смеяться не будете? Я ужасно рисую. Учитель по рисованию говорит «как курица лапой».

– Нет. Не буду.

– Обещаете?

– Обещаю.

– Тогда смотрите.

Я конфеты в кармане нащупала и ему протянула. А он вдруг отшатнулся в сторону, словно я змею ему ядовитую предложила, и то на конфеты смотрит, то на меня.

– Ты что? Бери. Это для тебя.

Руку мою подбил, и конфеты в траву высыпались.

– Она всем их дает, – громко сказал, отчеканивая каждое слово, – этим, что смотреть на нас, как в зоопарк, приходят. Выбирают. Не хочу. Я не зверушка... я думал... думал... а вы мне наврали, да? Вы не знаете моего брата. Вы из этих усыновляльщиков!

И в глазах слезы сверкнули, губы поджались.

– Нет... нет-нет-нет. Она мне их дала, сказала, что это лучше, чем трансформер... лучше игрушки.

Он попятился назад.

– Стой... я, правда, от Вадима.

– Лгунья!

По щекам слезы текут, и я чувствую, как и мои слезами наполняются.

– Ну нет же. Это правда.

Он вдруг развернулся и побежал.

– Лёкааа, стой!

Побежала за ним и увидела, как он остановился. Догнала, споткнулась, упала одним коленом на асфальт. Больно. Точно содрала коленку и колготки порвала. Ну и плевать.

А мальчик вдруг меня обнял, и все... и я ужасно растерялась. Застыла в каком-то ступоре со слезами на глазах. И снова мысли о комнате моей вертятся, о том, что чужих детей не бывает. Я обняла Василька в ответ и зажмурилась.

– Я завтра приеду. Обязательно. А ты конфеты раздай. Я другие тебе привезу.

– Вы... вы приезжайте. Можно и без конфет. Мы их всегда выбрасываем.

И меня прорвало, я расплакалась так по-идиотски, тельце очень худое обнимаю и реву, как дура. И в голове мысли разные ворохом крутятся. С чего начинать и куда обращаться, с кем говорить... об усыновлении.

В машине рисунки его рассматривала. Такие забавные, смазанные, абстрактные, но везде угадываются две фигурки, держащиеся за руки.

ГЛАВА 15

Поднялась по лестнице, сжимая в руках пакет из супермаркета с фруктами и еще один из дома с едой. Оказывается, за несколько часов отсутствия я успела соскучиться по этим унылым коридорам и казенному запаху... Но ведь это ерунда, правда? Я ведь знаю, почему я соскучилась по всему этому? Потому что здесь он.

Я бы полюбила любое место, где есть частичка его, а то место, где есть он сам... оно в какой-то мере и мое тоже. Глупо все это... наивно по-девчоночьи, и ведь ничего не было и не будет, а в него уже вот так по самое не хочу. А дальше что? Дальше еще хуже, потому что с каждым днем все сильнее, все острее, и уже ни один тормоз не срабатывает. Лечу под откос и знаю, что это дорога в ад... но остановиться уже не могу. Подошла к палате и услышала голоса... ручку тихо повернула и чуть приоткрыла дверь, в проеме увидела Тасю. Сидит у постели, волосы за ухо поправляет, что-то тихо говорит и... руку его сжимает.

Внутри все оборвалось, я чуть согнулась, будто в солнечное сплетение удар получила, и даже дышать трудно стало. Боже, какая я идиотка! Куда я влезла? Мозгов вообще нет. Что же я творю? Он ведь Таськин, любит она его... а я просто лезу третьей лишней. Лбом к стене прислонилась, стискивая пакеты. Немного постояла и пошла медленно к лестнице. Не надо мне сюда ездить. Она должна. Мне нечего делать в этом бессовестном треугольнике, где я, взрослая женщина, прекрасно осознаю каждый свой поступок. Стала у подоконника, пакеты поставила и к стеклу прохладному прислонилась, глядя на зеленую листву, на пациентов с костылями во дворе. И вдруг услышала позади себя стук каблуков, резко обернулась и увидела, как Тася, сломя голову, несется по лестнице, размазывая слезы.

– Мамааа.

Увидела меня, а я инстинктивно к ней, за руки схватила.

– Что случилось?

– Ненавижу его! Ноги моей здесь больше не будет! Он подонок, мама! Он просто подонок! Как я раньше этого не видела?

Посмотрела на мои пакеты и вдруг схватилась за них.

– Выбрось все! Пошли отсюда. Не ходи к нему. Пусть загибается тут один. Козел!

– Что... что случилось, Тасенька?

Я отобрала пакеты и поставила их на подоконник.

– Он... он сказал, что никогда со мной! Сказал... сказал, что не любил меня никогда и не полюбит, что не нужна я ему. Что он... он на меня, как на... как на женщину не смотрел никогда... по...до...нок! Я же для него... я же на все для него готова была! Все для него делала!

Она зарыдала, обнимая меня обеими руками, а я ее к себе прижала.

– Тшшш, тттшш, моя хорошая, не плачь.

– Не ходи к нему! Мы не обязаны за ним ухаживать... он никто нам! Пошли отсюда!

Она меня за руки схватила и к выходу потянула, но я удержала ее руку.

– Тась, так нельзя. Мы не можем взять и отвернуться.

– Еще как можем!

– Тась, так не поступают, слышишь? У него ведь никого.

Выдернула руки из моих.

– Ты вообще-то моя мать, а не его! Ты решила еще одного ребенка завести себе?

А вот это пощечина. Хорошая такая и звонкая, так что в сердце отдачей кольнуло. Напомнило – сколько мне и сколько ему. Притом жестко и безжалостно, чтоб перед глазами мушки запрыгали, и захотелось за стену взяться.

– Ты меня попросила помочь... ты уговаривала и выпрашивала.

– А теперь я не хочу. Пусть остается один, урод несчастный.

– Нельзя так! Человек не совсем понимает, что говорит и делает. Ему плохо!

– А мне насрать, что ему плохо! Если он со мной быть не хочет, чего я и моя мама должны с ним возиться?

Я ее за плечи тряхнула.

– Ты себя слышишь? Ты ухаживала за ним ради чего-то? Любила только за что-то? Какая это тогда любовь?

– Ты вообще в любви что-то понимаешь? Нашла, о чем судить! Ты мужиков в глаза не видела после отца! Рассуждает она!

Я сама не поняла, как ударила ее по лицу. Звонко так, что у самой ладонь запекло. Тася руку к щеке прижала.

– Ненавижу тебя! Я к отцу уеду! Завтра же!

Развернулась и дальше вниз по лестнице побежала. Я рванула было за ней.

– Тасяяяяя!

– Девушка, вы пакеты забыли.

Обернулась и медленно выдохнула, увидев Антона Юрьевича.

– Это вы.

– Я. Добрый день.

– И вам добрый.

Осмотрел с ног до головы.

– Все туда же?

– Конечно.

– Ясно. Завидное постоянство и верность.

Он интересно выглядел без хирургической шапочки, к которой я привыкла, и без больничной одежды. Только в халате, наброшенном на плечи поверх рубашки с закатанными рукавами, и темных джинсовых штанах. Явно уже домой собирался.

– Кстати, хорошо, что я вас встретил.

– Я утром был у пациента и могу сказать вам, что мы его скоро выпишем. Он очень хорошо идет на поправку. Если добавятся еще и физические нагрузки, и побольше, результаты не заставят себя жать. Я бы порекомендовал еще одну операцию сделать у хорошего специалиста в столице. Я бы даже дал вам номер...

– Я буду вам очень признательна.

Я сама не поняла, как улыбаюсь от его слов, что Вадиму действительно лучше.

– Я бы выздоровел только от того, что обо мне волнуется такая женщина, как вы.

Я усмехнулась, а он подал мне пакеты.

– Тяжелые. Я помогу отнести.

– Не надо. Я сама. От машины донесла и здесь справлюсь.

– Женщинам нельзя носить тяжелое.

И понес вверх по лестнице, я за ним пошла. И вот умом понимаю, что со мной флиртует известный врач, молодой, симпатичный, старше меня на несколько лет и подходящий мне по всем параметрам... а сердце, проклятое, замирает от мысли, что мой мальчик выздоравливает, что я сейчас войду в палату и увижу его, голос услышу, улыбку. Дура... боже, какая же я дура!

Доктор толкнул дверь плечом и занес пакеты, я зашла следом.

– Войтов, вам тут бонусы к больничному ужину принесли. Вы б приподнялись хоть раз, что ли.

Вадим обернулся и посмотрел то на меня, то на врача, и брови на переносице сошлись.

– Ольга, я тут пакеты поставлю. Смотрю, балуете мне пациента деликатесами? Наверняка вы вкусно готовите.

Антон Юрьевич обернулся ко мне и усмехнулся, а Вадим резко поднялся и почти сел на кровати, стиснув до скрипа челюсти.

– А у нас теперь в негласный прейскурант цен на медуслуги входит и работа носильщиком? Туфли за дополнительную плату не чистите? Белье не стираете?

Врач даже не посмотрел на Вадима, только на меня:

– Завтра узнаю насчет того, о чем мы с вами говорили. А вы, Войтов, если будете так резко вставать, навредите себе. Плавно надо, держась за тренажер. Без фанатизма и идиотизма.

Он вышел, а я принялась из пакета все доставать и расставлять на столе и в тумбочку.

– Домой он вас тоже возит? Или вы его? Ольга... как интересно. И с каких пор вы ему Ольга? Конечно, почему бы и нет. Доктор, солидный, красавчик, звезда и светило, да?

Я не отвечала, продолжая ставить пластиковые контейнеры с обедом и ужином в тумбочку.

– Ты с ним спишь?

Выронила банку с вареньем и резко обернулась.

Он так и сидит на кровати, стиснув челюсти и дыша шумно через нос. Такой юный, злой, желваки играют на скулах, и в глазах темно-синих не ураган – там апокалипсис мой персональный. Ревнует. И я понимаю, что у меня внутри все клокочет от этого понимания, разрывается то ли от триумфа, от злости одновременно, и по морде ему съездить хочется, чтоб не думал обо мне так.

– А если сплю, то тебе какое дело?

– Тогда вон пошла отсюда! Собрала все свои банки-склянки и быстро умотала! Ходит тут... или на одного больше не помешает? Коллекционируешь кобелей?

Дышит тяжело, пальцами одеяло сгреб. Я отвернулась и продолжила полотенца складывать, забирая грязное в другой пакет. Руки дрожат, и в горле дерет от обиды и ярости.

– С ним была весь день, да? Вот почему так долго! Он тебя оттрахал, потом сюда привез? По дороге в супермаркет заехали, убогому бананов привезти?

Все! Это было слишком! Это был перегиб, потому что меня просто взорвало, я достала из сумочки рисунки Василька и поднесла к этому ревнивому идиоту, швырнула на колени.

– Это тебе передали.

Он моментально изменился в лице, рассматривая картинки, листая дрожащими пальцами, а я спиной к нему стала, и внутри все клокочет, понимаю, что вот сейчас надо уйти, что надо проучить его за все, что сказал... за то, что подумать так обо мне посмел. И не могу... не могу, черт его раздери.

– Оля..., – очень тихо, – ты к Леке ездила?

Обернулась и кивнула.

– Иди сюда.

Взъерошенный весь, смотрит на меня совсем другими глазами.

– Подойди ко мне.

Я медленно выдохнула и подошла, он меня за руку схватил, к себе дернул, заставляя сесть на край постели рядом с ним. Лицо мое пятерней обхватил, к себе поворачивая:

– Прости, – и тут же губы мои губами своими горячими накрыл, меня током прострелило, так что в глазах потемнело, – прости... я дурак, – зарываясь в мои волосы, притягивая к себе еще ближе, жадно кусая мои губы то верхнюю, то нижнюю, проталкивая язык глубоко в рот. Рука наглая... такая наглая тут же на грудь опустилась, дергая пуговицы блузки. Дрожит весь, впиваясь все сильнее в мой рот, заталкивая язык еще глубже, не давая отдышаться. Сдернул несколько пуговиц и грудь мою из чашки лифчика высвободил, сосок сильно сжал, выдыхая мне в рот стоном. Дразнит, потирает большим пальцем и снова сжимает, заставляя выгибаться навстречу и в ответ голодно терзать его рот, впиваться в непослушные волосы.

– Спинку кровати подними... Оляяя, подними.

Оттаскивая от себя на секунду... заставляя опомниться и, тяжело дыша, смотреть ему в глаза, возвращаясь к реальности, в которой его рука дрожит от напряжения.

Хотела вырваться, но он не дал.

– Ни хренааа, не выпущу. Хочу тебя трогать... слышишь, Оляяя, трогать тебя хочу. Везде. Подними!

Наклонилась, чтоб потянуть за рычаг, удерживаемая его рукой за затылок, и едва облокотился, тут же меня снова к себе рванул, накрывая губы своими, сдирая все пуговицы и лифчик вниз. Оторвался от моего рта, чтобы голодный дикий взгляд опустить на мою голую грудь...

– Бл*****дь... с ума сойти, – снова в глаза, – какая же ты красивая...

И снова губами жадно открытыми мой рот ищет, впивается в него по-звериному сильно, до боли.

Вторая рука по ноге моей скользит, нагло юбку вверх тянет, под нее к трусикам, мгновенно промокшим насквозь. А я хаотично лицо его глажу и на поцелуи отвечаю, задыхаясь, дрожа всем телом, чувствуя, как соски сжимаются больно, как низ живота скручивает и между ног жаждой колет, голодом таким диким, что, кажется, я сейчас с ума сойду. Пальцы его ощущаю, как трусики в сторону двигает. Я дернулась, а Вадим шипит мне в губы и крепко за волосы на затылке держит. Выдохнула ему в губы громким всхлипом, когда резким движением пальцами вошел, и я... я каждую фалангу ощутила, сжимая их, глаза закатываются... я пьяная, взмокшая, потерявшая ориентацию. От возбуждения все тело покрывается бисеринками пота, меня то знобит, то кипятком обдает.

– Выше поднимись, – рычанием в губы, кусая за нижнюю, – выше, Оля.

Чуть за волосы вверх тянет, и я вся на голых инстинктах о кровать опираюсь, подтягиваясь на руках, чтоб с гортанным стоном запрокинуть голову и закатить глаза, когда его мокрый горячий рот сомкнулся на моем соске.

Несколько толчков пальцами внутри меня и наружу выскользнул, отыскивая ноющий клитор, надавливая на него, заставляя сжать коленями его руку и застонать, сильнее всасывается в мою грудь, кусает сосок и растирает внизу умело, так умело и нагло... быстрее и быстрее. Волосы так и держит сзади, фиксируя вот так, выгнувшуюся, не давая оторваться, трепеща языком на соске и вторя его движениям пальцем у меня между ног, вверх и вниз, дразня набухший и пульсирующий бугорок, по кругу, не отступая и не меняя движения, подводя меня к краю пропасти... Еще секунда, и меня разорвет на осколки сумасшествия.

– Красивая.... Оля, какая же ты красивая, – впивается в другую грудь и беспощадно пальцами входит все быстрее и быстрее и снова наружу, чтобы домучить... додразнить, довести. Сильно за сосок укусил, сжимая клитор двумя пальцами, и меня сорвало, выгнуло дугой, колени стиснула, содрогаясь всем телом в жадных конвульсиях наслаждения, таких острых, что я губы до крови прокусила, в волосы его впилась с тихим сдавленным мычанием, а он снова резко пальцами вошел, и я сжимаюсь вокруг них, сокращаюсь так сильно, что низ живота болит.

– Быстро... как быстро, – триумфальным шепотом, – дааа, вот так хотел, затрогать тебя, чтоб стонала.

Он к себе потянул и все стоны губами собрал, жадно целуя, но уже без надрыва. Пальцы его все еще во мне... я их отголосками спазмов чувствую. Глаза пьяные приоткрыла, на него посмотрела – у него взгляд такой же, как у наркомана под дозой.

– Я это еще на остановке сделать хотел... а потом развернуть и трахать тебя. Чтоб орала.

Губами по моим скользит, выдыхая мне в рот.

– Кончил, когда твою грудь в рот взял и пальцами в тебя вошел...

В дверь палаты постучали, и я тут же подскочила на кровати, хватаясь за блузку с оторванными пуговицами.

– Войтов, ваш ужин.

– Я не голоден, мне принесли.

А сам усмехается как мальчишка и на меня смотрит. Потом пальцы ко рту поднес и облизал каждый из них, заставляя меня задохнуться и стать пунцово красной.

– Охеренный ужин принесли. Да, Ольга Михайловна? Вы сыты?

Рассеянно кивнула, чувствуя, как щеки пылают, и там внизу саднит после его пальцев.

– А я нет...

ГЛАВА 16

Его выписали через неделю. И эта неделя была самой адской из всего времени, что мы провели здесь. Нет, лгу, за все время, что я вообще его знала. Потому что... ну не могла я позволить этому случиться, не могла я дать себе волю и допустить то, чего быть не должно. Ведь не настоящее это все. Стечение обстоятельств, не более, химия из-за постоянной близости, гормоны его, голод женский мой. Я это испытала почти мгновенно, едва отшатнулась от него, сжимая дрожащими руками ворот блузки и тяжело дыша, глядя в наглые глаза, которые постепенно меняли выражение, пока улыбка не пропала с его лица, и брови снова не сошлись на переносице – жгучее чувство стыда.

– Что такое? Три шага назад, да? Стыдно? Противно? В чем дело? Может, убежишь опять?

А я пуговки с пола собираю и смотреть на него не могу, не знаю, что сказать. Да, мне стыдно. Мне, черт возьми, ужасно стыдно, что я позволила себе, позволила ему. Все это за пределами человеческого понимания. Эти утопические отношения, эти поцелуи, страсть. Он ведь мальчик совсем, что у нас с ним общего? Два совершенно разных мира... а чистый секс, то, чего хочет он... я не могу ему дать. Я, наверное, не так воспитана, не так заточена. Я пробовала... да и с ним чистого секса не будет. Я ему уже душу свою отдала. Во мне везде он и мысли о нем, все, что я делаю, с чем просыпаюсь с утра, о чем живу. Я не помню времени в сутки, когда я бы не думала о Вадиме.

Только все это на мыльный пузырь похоже – лопается и прямо в глаза печет так, что выть хочется. Красивый, переливается бриллиантом и разрывается на части, едва тронешь. Так и меня каждый раз разрывало на части от любой нашей близости, от его прикосновений ко мне.

– Ты не молчи, Оль. Так и скажи – пожалела, разрешила прикоснуться к княжескому телу. Я не обидчивый. Я переживу.

Поднялась в полный рост и в глаза ему посмотрела.

– Неправильно это все. Не должно так быть. Зачем? Ты на ноги встанешь, девушку себе найдешь хорошую или с Тасей и...

– Да не буду я с вашей Тасей. Вы что, не поняли еще? Не нужна она мне и не была нужна! Ни о чем она, ясно? Хорошая, милая, но не мне. Не мое. Я из-за вас на день рождения ее пришел.

Его хаотичные скачки с «вы» на «ты» шпарили кожу кипятком, то чужой, то адски близкий. Но... Боже, сколько же между нами всяких «но».

– Зря.

Сказала и порылась в пакете, отыскивая кофту, которую надевала, когда оставалась спать здесь. Отвернулась и натянула ее на себя со скоростью света.

– Конечно, зря. Я знаю, что зря, и вот это все тоже зря. Пожалели меня, да? Кинули подачку? Оттолкнуть не смогли? Но ведь понравилось, а? Я же видел, что понравилось. Чувствовал! Пальцами тебя чувствовал, Оляяя!

И щеки обожгло как пощечинами. Бесстыжая, кончала ему на руку, как шлюха последняя. И от мыслей об этом снова низ живота тянуло, и внутри все напрягалось.

– Понравилось. Но нельзя! Не могу я так и не хочу!

Ударил кулаком в стену у подоконника и скривился от боли, от резкого рывка.

– Тогда не ходи сюда! Не ходи, Оля! Я сам справлюсь. Что ты ходишь и ходишь, сидишь здесь? Тебе нравится, да? Власть свою показывать, считать себя святой? Я одного не пойму, зачем вся эта благотворительность?

Я ему не ответила. Потому что сказать, что это не благотворительность, а какая-то голодная любовь к этому мальчишке, я просто не могла. Я ведь действительно люблю его. Дико как-то люблю, безумно. Так, видно, в последний раз в жизни любят, а у меня этот раз и первый, и последний.

– Уходи!

– Не уйду!

– Почему, мать твою? Почемуууу?

– Не хочу уходить.

– Ничего, уйдешь! Захочешь!

И началась опять война. Намного страшнее, чем раньше. Он не бросил заниматься, нет. Вадим теперь маниакально хотел выписки, чтоб избавиться от меня.

От Вадима, который смотрел на меня с голодом и вожделением, не осталось и следа. Между нами выросла стена такой толщины и величины, что я не могла через нее пробиться. Он не ел то, что я приносила – питался только из столовой. Он со мной не разговаривал и предпочитал делать вид, что я вообще не существую. Едва я входила в палату, он отворачивал голову к стене. Антон Юрьевич сказал, что Вадим интересовался стоимостью операции и точной суммой расходов на больницу.

Странно, но я все равно не переставала приезжать к нему и сидеть с ним рядом. Вот так в полной тишине, без единого слова или взгляда. Он даже смотреть на меня не хотел. Иногда, бывало, демонстративно отворачивается, едва я вхожу. Ему кто-то книги принес, когда меня не было, сложил аккуратно на подоконнике. Я не знала, кто, но, скорее всего, девушка. Только я не видела у него посетителей, я ведь очень много времени проводила здесь. А когда возвращалась домой, меня ждала еще одна война с Тасей. Она тоже меня игнорировала и всем своим видом показывала, что ее предали. Не знаю, в каком месте я упустила, и у нас с ней настолько полярные взгляды на жизнь. К отцу она таки уехала, и я реально испытала огромное облегчение. Муж оплатил ей билет и был очень удивлен, что я ни капли не возражала. А я передышку хотела. Я устала биться на двух войнах, я чувствовала себя измученной и израненной. Я хотела хотя бы дома плакать... рыдать и сметать все со стола, опускаясь на пол и закрывая лицо руками. Каждый раз, как уходила от него, прощалась, а он демонстративно читал книгу и переворачивал страницу, своими длинными татуированными пальцами... теми самыми, которыми касался меня и ласкал.

И пусть... пусть. Говорила я себе, запираясь в туалете и обхватывая голову руками, закрывая рот ладонью, чтоб не было слышно, как реву там, как всхлипываю, кусая губы. Я должна вытерпеть, помочь ему и уйти из его жизни. Потому что ничего не будет. Я ведь потом не соберу себя даже по кусочкам. От меня ничего не останется, если позволю себе снова. Таська возненавидит, не поймет никто и никогда. Даже подруга моя вертит пальцем у виска.

– Тебе мало Таси? Ты хочешь еще двоих детей? С ума сошла? Ну выйди за Владимира, роди ему. Или ты запала на пацана этого? Послушай. Я не осуждаю. Но ты просто очнись! Глаза открой. У вас разница больше десяти лет. Он на ноги встанет и найдет себе такую, как твоя Тася. Мальчиков в его возрасте часто на старших тянет. У тебя недотрах? Так потрахайся с кем-то – желающих море.

– Молчи! Я с ним не трахаюсь!

– Но это будет. Будет, Оля, я по глазам твоим вижу. Он тебя еще давно зацепил. Я не слепая. И таскаешься ты к нему, потому что это тебе надо, а не дочери твоей. Все, завязывай с этим. Пусть выписывают его, и дальше сам.

– А как же Вадим один?

– Как и миллионы до него, и миллионы после. Не у всех есть сиделки бесплатные, а точнее, еще и содержащие.

– Перестань!

– Дура ты! А я перестану. Тебе правду слышать не нравится. И к мелкому этому хватит ездить. Я знаю, что ты там каждый день.

– Василька не брошу! Даже говорить об этом не хочу.

– Ну-ну. Василька или этих обоих, которые на шею тебе присели и ноги свесили?

И я знала, что она права. Во всем, кроме денег. Вадим слишком гордый, и он бы до копейки все вернул, я точно знаю. А в остальном – все правда. Только легче не стало. И в груди саднит и дерет, выкручивается все. Иногда хочется сесть на постель к нему, руки к лицу поднести. Сказать хочется, что не уйду, потому что люблю его безумно... и не говорю, не подхожу. Терплю, стиснув зубы.

Не думала ни о чем, когда к Васильку приезжала. Любовалась им в новом свитерке, джинсах и кроссовках. Какой же он симпатичный, и уши его лопоухие так мило смотрятся. Нежный такой, как девочка, реснички эти длинные, как у старшего Войтова.

– Красавчик.

– Мальчики не должны быть красивыми, они должны быть умными и сильными.

– Это кто сказал? Некрасивые мальчики, наверное? Вракииии. Девочки любят красивых.

Он на меня во все глаза смотрит и руки в карманы то засовывает, то вытаскивает. Я вижу, как ему нравится обновка, и меня саму распирает от счастья. Непроизвольно все поправляю на нем, волосики отросшие приглаживаю. Какой же он маленький, сладкий. Радуется так всегда, когда я прихожу. Бежит, улыбается. Рисунки мне новые носит. Как я прекращу к нему ездить? Ну вот как? Мне ж его глаза огромные покоя не дадут. Я спать не смогу спокойно, зная, что он ждет там один у забора.

– Вадька красивый. Он на маму похож. Правда ведь, красивый?

– Красивый, да. И ты на него очень похож. Просто ты маленький красавчик, а он большой.

– Я не маленький. Я уже вырос на целых три сантиметра. Нас сегодня измеряли и взвешивали.

– Ну и сколько ты весишь?

Улыбка пропала с лица, едва он назвал цифру. Потом я бежала в кабинет Тамары Георгиевны и записывала какие витамины надо купить, кому отнести, сколько дать нянечке, чтоб вовремя давала железо в сиропе.

– Ну а как вы хотели. Мы стараемся. Как можем. На что финансов хватает. За каждым, чтоб вовремя поел, не присмотришь. Тут как маленькая колония, они и отбирают друг у друга, и что-то выменивают на еду. Это вам не детский садик.

– Я могу забирать его в обед и кормить сама.

– Можете... но для меня это определенный риск, вы ж понимаете. Я вас мало знаю. Конечно, рекомендация нашей нянечки, но это не разрешение службы опеки. С меня, если что, три шкуры спустят.

Я положила ей на стол конвертик на шторы для актового зала, и ее настроение и взгляды на ситуацию тут же стали положительными.

– Каждый день не получится, но несколько раз в неделю можно устроить, и то не дай бог какая-то проверка, вы должны его тут же везти обратно. С понедельника можете попробовать забирать на пару часов. Будете писать расписку, оставлять у меня паспорт.

Я б у нее оставила что угодно, лишь бы она позволила забрать малыша из этого места хотя бы на час. Попрощавшись с Васильком, я заехала в очередной раз к дому Вадима, передала соседке Анфисе денег на корм для пса. Она уверила меня, что шельмец ни в чем не нуждался, и она и так забегала его подкормить.

А когда вернулась в больницу... меня ждал удар под дых. Ничего подобного я еще никогда в жизни не испытывала. Из палаты Вадима голоса доносились. Его голос и женский.

– Вы много себе позволяете, Войтов. Вот пожалуюсь врачу на вас.

– Да, ладно. Что я позволяю, м? Это я ко мне хожу и в свою смену, и в чужую? Булочки таскаю по утрам и книги приношу?

Я глубоко втянула воздух... чуть приоткрыла дверь – медсестричка наша на краю его постели сидит. Глаза в пол опустила.

– Руки у тебя нежные, Валя, – ладонь ее своей ладонью накрыл, – когда меня касаешься. Ты те булки сама пекла?

Она кивает и пальцы свои с его пальцами сплетает. На меня взгляд вдруг подняла.

– Ой.

Руку из его руки вырвала.

– Кто там? Ольга Михайловна? Очень хорошо, что вы пришли. Тут Валя согласилась мне по дому помогать... безвозмездно, так сказать. Так что вы можете больше не дежурить со мной и ехать домой.

Щеки девушки вспыхнули, а у меня сердце дернулось и сильно сжалось. Больно. Неожиданно и очень больно. Я выскочила из палаты и тут же дверь прикрыла, о стену спиной облокотилась, глаза закрыла, тяжело дыша. Мне словно все внутренности обожгло серной кислотой, словно раскаленным железом там все испепелили, и перед глазами пальцы его... как руку Валечки поглаживают. И голос этот. Тембр, как когда и со мной... Бросилась к лестнице и возле подоконника стою, чтоб отдышаться и успокоиться, но дышать нечем и орать хочется, стекла бить.

– Ольга, вы чего здесь стоите? Добрый день.

– Здравствуйте.

Обернулась к Антону Юрьевичу, рассеянно поправляя волосы за уши.

– У вас что-то случилось?

– Нет, все хорошо.

– А я вас порадовать шел – мы завтра вашего подопечного выписываем. Я вам свой номер оставлю и того врача из столицы. Насчет инвалидной коляски я договорился, и скорая с нами работает, перевезут его домой и помогут занести в дом.

– Спа...спасибо. Я вам очень благодарна. Простите, мне идти надо.

ГЛАВА 17

Я раскладывала вещи, привезенные из больницы, и из-за слез не видела – куда и что положила. Руки механически разглаживают складки на кофте, сворачивая аккуратно, чтобы положить на полку, и я вдруг понимаю, что мне все постирать надо, а не в шкаф к чистым вещам, и я вытаскиваю все снова, потянув за собой остальное, чистое, и смотрю, как все с полки падает на пол. Так медленно, как будто в кадре заезженной кинопленки. Горой мне под ноги. И я обессиленно опускаюсь вниз, чтобы собрать, и всхлипываю, глядя в никуда... глядя в свои такие хрупкие иллюзии, в свои женские мечты, где могла любить и быть счастливой с ним... но это казалось таким абсурдом. Никогда б у нас не вышло ничего. Мы слишком разные. Мы два иных мира. И не нужна я ему, и никогда не была нужна даже в те самые секунды, когда, казалось, без меня бы не справился. Вадим был слишком сильным человеком, и при всей своей физической беспомощности казалось, что он может справиться со всем сам. Я даже не сомневалась, что он бы смог. Он борец по жизни, он из тех, что могут ползти к цели с перебитым хребтом, если захотят.

Но, оказывается, я все же надеялась... все же позволила себе размечтаться и отдаться этому урагану, который врезался в мою жизнь и перевернул ее наизнанку. Посмотрела тогда ему в глаза и даже понять не успела, как он мне в сердце крючьями впился, проткнул насквозь и прошил проволокой ржавой. Мне оставалось только пытаться их выдернуть... но это было еще больнее, чем получить раны.

Где-то трещал мой сотовый, разрывался на части и ужасно раздражал.

Я встала с пола и подошла к сумочке, достала сотовый. Конечно же, Ленка. Иначе и быть не могло. Тася не звонила мне с тех пор, как приехала к отцу. С Лешей я говорила в тот же день. Он уверил меня, что все хорошо, и Тася прекрасно ладит с его новой женой. Что они вместе уже успели сходить на шопинг. Я кивала, слыша триумф в его голосе и бахвальство. Он был горд тем, что дочь предпочла его, даже несмотря на то, что он с другой женщиной. Ведь раньше у Таськи всегда в приоритете была именно я. Он злился и говорил, что я нарочно настраиваю дочь против него и свекрови, а тут вдруг Тася сама приехала и даже решила остаться. Конечно, меня тут же заподозрили в жутком отношении к ребенку и дали пристанище изгнаннице. Глупости все это, конечно. Притом что мы с Лешей давно обсуждали возможность Таси учиться там, а не здесь. Все же столичные ВУЗы – это совсем другое дело.

И меня даже не кололо материнской ревностью. Раньше могла нервничать, что она уедет к Леше и предпочтет его мне. Но сейчас я искренне хотела, чтоб она все же поступила в университет именно в столице, где у моего бывшего мужа были связи, да и финансы обеспечить ей поступление и обучение.

Конечно, я скучала по ней... но больше тосковала по той дочери, с которой мы были близки и счастливы, по той, что была ребенком. А с этой... с этой мы обязательно попытаемся еще раз. Я обязательно поеду туда, и мы поговорим, успокоившись и спустя какое-то время.

– Да, Лен. Привет.

– Приветик. Чего долго не подходила? Узнала я все, и какие документы нужны, и к кому обращаться. Есть у меня там знакомый, точнее, у моего мужа в райотделе, и тот лично знаком с Перепелкиной. Той, что делом Войтовых занималась. Та еще шкура продажная. Тебе лучше оформлять опекунство – меньше возни, чем усыновление, но там посмотришь сама. Поговоришь с выдрой этой. В общем, я тебе сейчас скину список документов, собери все, что нужно, и дуй к ней. А ей предварительно позвонят. Но блин... ты ж понимаешь, там давать надо?

– Понимаю, конечно.

– Тратишь свои те?

– Трачу. А зачем они мне еще нужны? Чтоб, если что, тратить. Вот и трачу.

– Чокнутая ты, Олька, но я тебя люблю за чокнутость эту.

– И я тебя.

– Знаю. Так все. Мне надо работать. Жди от меня смску на вайбер.

– Спасибоооо.

– Нууу одним спасибо не отделаешься.

– С меня шампанское, когда все получится.

– Это другое дело.

Пиликнул мессенджер, и я посмотрела на список. Черт. Надо снова ехать в больницу и там брать выписку о недееспособности Войтова-старшего. Может еще и понадобиться его разрешение, но там как я договорюсь. У него проблемы были, и, значит, вполне может пронести с этим документом.

***

Подниматься по той же лестнице, но уже не к нему, было больно. Еще больнее было осознавать, что меня променяли щелчком пальцев на медсестричку Валечку помоложе, посвежее и посговорчивей. Но ведь это правильно. Ведь так и должно быть. Для Вадима она самая подходящая пара, не то что я – перезрелая и со своими дурацкими тараканами. Он говорил о жалости... может, это я вызываю жалость своей страстью к совсем мальчику, к бывшему своей дочки, которая влюблена в него, и я встряла между ними, бесстыжая? Мне действительно себя было жалко... за все свои мысли о нем, за бессонные ночи, за влажные сны и за каждое адское желание почувствовать на себе сильные руки снова.

А тело помнило каждое его прикосновение, каждый голодный поцелуй, каждое движение пальцев на мне и во мне. Жарко становилось в ту же секунду, как и до дикости тоскливо, потому что ни о чем это все. Потому что мной поиграли и в меня, а я... я позволила собой играть. Дура несчастная. Это я жалкая и убогая. Противно-то как. Размечталась.

Но от Леки я отказываться не собиралась. Здесь было что-то ужасно личное, ужасно сильное и непреодолимое. Я безумно жаждала быть рядом с этим ребенком и готова была идти напролом и по головам, чтобы забрать его из того ужасного места, куда каждый раз приходила, как в камеру пыток, только истязания были не физическими, а психологическими. Я поднялась к кабинету Антона Юрьевича и несмело постучала в дверь.

– Да. Входите.

Доктор сидел за столом и что-то писал, не поднимая головы, сказал:

– Присаживайтесь. Чем могу быть полезен?

– Это я. Ольга.

Он резко вскинул голову и тут же положил ручку. Его резко очерченный рот растянулся в улыбке, и глаза всегда равнодушно-колючие вдруг заискрились.

– Простите, я тут кое-что записывал, вчера вечером не доделал. Очень рад вас видеть.

В нем так странно сочетался цинизм и в то же время какое-то мягкое простодушие. И даже смущение. А еще... еще я знала, что нравлюсь ему. Женщины такое чувствуют всегда, особенно если не испытывают никаких взаимных чувств.

– Я пришла попросить выписку о дееспособности Войтова Вадима. Для службы опеки очень надо.

Антон приподнял бровь в удивлении, но лишних вопросов задавать не стал. Прекрасная и очень редкая черта.

– Вы понимаете, я могу дать справку, но она будет временной. Я не могу поручиться, что пациент будет недееспособным в дальнейшем или наоборот.

– Я понимаю. Наверное, это не имеет значения. Мне просто нужна такая справка.

– Хорошо. Я напишу. Сделаю выписку из его истории болезни. Подождите. Это не займет много времени.

Он достал из ящика бланки и принялся что-то выписывать, а я осмотрелась по сторонам, вспоминая, как ворвалась в этот кабинет и распугала людей своими истерическими криками. А ведь я была способна действительно улечься там за дверью, была способна даже драться, если бы они насильно решили отрезать Вадиму ногу. А на что еще я способна ради него? Как далеко я бы зашла в своей страсти? Я ведь даже через дочь свою переступила.

Вот и хорошо, что все закончилось. Иначе я превращаюсь в другого человека и безумно его боюсь. Эту неуправляемую, по-звериному одержимую самку.

– Готово. Надеюсь, я все верно написал.

Протянул мне бумагу со свежей печатью и росписью.

– Спасибо. Вы так всегда помогаете мне. Я даже не знаю, как вас благодарить.

– Сходите со мной поужинать... Я так понимаю, вы теперь свободны?

К щекам прихлынула вся кровь, я вдруг подумала, что он тоже знает насчет Валечки. И меня обожгло, хлестнуло волной ярости, вскинуло изнутри так, что задрожали кончики пальцев. А почему бы и нет? Да, я, черт возьми, свободна. Да, я никому и ничего не обещала и не должна.

– Когда?

Он от радости ручку выронил и, пытаясь поднять, выронил еще два раза.

– Да хоть сейчас. Если подождете меня, я уже заканчиваю. Поедем на моей машине куда-нибудь. Я... я плохо знаю всякие места, но я спрошу у... у кого-то.

А я смотрю на него и понимаю, что все это как-то мерзко, как-то не так. Ведь он мне совершенно не нравится, и идти с ним мне никуда не хочется. Но перед глазами пухлые пальчики Валечки и сплетенные с ними пальцы Вадима, и его этот проклятый голос вкрадчивый.

– Мне все равно куда – я проголодалась.

– Вот и отлично. Я постараюсь быстро. Вы даже можете посидеть в кресле, пока я сделаю несколько звонков и ...

– Нет-нет, я подожду снаружи. Все в порядке.

Вышла за дверь и села на подоконник. Руки слегка подрагивают, сжимая ручки сумочки. Мысли все время возвращаются к документам, которые нужно собрать для социальной службы, и страшно, что не выйдет ничего. Нет, не с документами, а у меня с Васильком не выйдет, что не смогу я, или он со мной не захочет. Посмотрела на справку, которую дал Антон Юрьевич. А сама буквы не вижу – перед глазами лицо Вадима с его усмешкой и тяжелым взглядом из-под густых взъерошенных бровей. Кажется, не сутки его не видела, а вечность целую.

– Валя, а ты в десятой была? Не видела – я там оставила ключи свои от подсобки?

– Нее, Марфа Петровна, не видела. Я в десятую только сейчас иду. Если найду – занесу вам в столовую.

– Аааа, хорошо. Спасибо.

Я резко подняла голову и увидала ту самую Валечку в коротком халатике с хвостиком на затылке, туфлях на каблуке. Ладная вся, сбитая, как сказала б моя мама «кровь с молоком». Она поднималась по лестнице. И я совершенно неожиданно для себя бросилась за ней.

– Простите, Валя.

Она обернулась, но, увидев меня, скривила губы и нахмурила свои широкие, нарочито сильно обрисованные брови. Я помнила, что так модно. Таська тоже рисовала «Брежневские запятые», и я с нее смеялась, а она показывала мне язык и кричала, что я динозавр и ничего не понимаю в красоте. Но это было в другой жизни... в той, где я еще не была влюблена в ее парня.

– Это вы! Что вам надо?

– А... а вы разве не с Вадимом?

– Нет! Не с Вадимом. Вы дура, да? Вы чего таскаетесь за ним? Он же для вас этот спектакль устроил, чтоб вы отстали! Вы ему надоели, ясно? Хоть бы постеснялись! Взрослая женщина и за мальчиком бегаете.

Но я ее уже не слышала, у меня в висках пульсировало «спектакль... спектакль... спектакль».

– И... и он уехал?

– Да. Скорая увезла. Антон Юрьевич похлопотал. Я хотела с ним... но ему никто не нужен ни я, ни тем более вы.

– Я поняла... спасибо.

Медленно развернулась и пошла вниз по лестнице, а потом побежала, сломя голову.

– Вы же старуха! Не нужны вы ему! Старухаааа!

Но мне было плевать, что она говорит. Я все поняла... все поняла. Идиот, Вадим, какой же ты идиот!

– Оляяя.

Голос Антона Юрьевича заставил остановиться и поднять голову вверх. Он преклонился через перила, и улыбка медленно сползала с его лица, по мере того, как он понимал, что я ухожу.

– Вы куда? Я уже, я...

– Простите, я никуда не пойду с вами. Мне бежать надо. В другой раз... ладно?

И на улицу сломя голову к машине.

У меня там... у меня там Вадим один совсем. Гордец чертов, гордееец. Какой же он... дурак! Смеюсь, а по щекам все равно слезы текут от облегчения и от понимания... понимания того, как сильно люблю его и не могу больше отказываться от него. Дня не могу без него, минуты не могу и секунды. Как воздух он мне. Воздууух мальчишка этот сумасшедший. Он мой воздух отравленный, он мой кислород самый чистый. Плевать на все.

Машину гнала по ямам и рытвинам, дождь в стекло хлещет, и ни черта дорогу не видно, дворники смахивают воду, в приёмнике орет музыка, и я понимаю, что вот оно правильное... к нему бежать – вот что правильно для меня. Машину у забора бросила, калитка открыта оказалась, и пес из будки выскочил, хвостом виляет, не лает.

– Прячься, ты, собакен. Промокнешь ведь. Давай-давай в будку иди.

А сама до нитки вся так, что даже туфли чавкают и в лужи проваливаются. К двери подошла, толкнула обеими руками и вошла. Застыла на пороге. Вадим резко приподнялся, сел на кровати. Так и смотрим друг на друга. Время где-то там за дверью осталось. А здесь только я и он. И дождь за окном отбивает ритм наших пульсов.

И мне кажется, что гром рокочет не снаружи, а в глазах его сумасшедших, молнии там сверкают и тоже дождь идет, потому что не ожидал... и сдержаться не может. Горят глаза. И мои горят. Я знаю. Потому что не могу без него больше и врать не хочу сама себе... и ему.

Прошла несколько шагов, остановилась у кровати вся мокрая, слышу, как вода с меня на пол деревянный капает.

ГЛАВА 18

Он смотрел на меня снизу вверх диким взглядом, как никогда раньше до этого. Взглядом, от которого бешено колотилось о ребра сердце, и казалось, что еще ни один мужчина никогда так не смотрел на меня. Лежит поверх покрывала в футболке и спортивных штанах, костяшки пальцев сбиты до крови, а на стене вмятины от его кулаков. В груди драть начинает, когда думаю, на что он хотел себя обречь, разыгрывая передо мной свои идиотские спектакли.

– Какими судьбами, Ольга Михайловна, да еще в таком виде?

Мокрое платье облепило все мое тело и просвечивало такое же мокрое нижнее белье.

– Твой цирк не сработал, ясно? Детское упрямство. Ты совсем еще мальчишка.

За руку меня схватил и с такой силой дернул вниз, что я чуть не упала.

– Никогда не называй меня мальчишкой, – прошипел мне в лицо.

– Мальчишка, – а сама пальцами веду по его скулам, – такой глупый, совершенно глупый мальчишка.

Вытирает с моих щек капли дождя, ведет пальцами по губам и привлекает ниже к себе, заставляя почти лечь ему на грудь.

– Я мокрая вся, – шепчу ему, пока он стаскивает с моих волос резинку.

– Еще не всяяя, – нагло так, прямо в губы, – но будешь. Обязательно будешь.

И на рот мой набросился. В этот раз я уже ждала этого бешенства, этой агонии страсти, от которой начинают дрожать колени и сыплются искры из глаз. А он языком вбивается глубже и волосы мои мнет, тянет, сжимает. И меня ведет от этого, меня просто трясет в лихорадке от мгновенно вспыхнувшей жажды, ловлю его губы пересохшими губами, жадно кусаю язык, потеряв весь стыд и контроль. Отрывает от себя, удерживая сзади и глядя в глаза, облизывая влажные губы и тянет вверх, заставляя приподняться, чтобы зарыться лицом в мое мокрое платье, кусая вытянувшиеся от холода и возбуждения соски через мокрую материю. И я впиваюсь пальцами в спинку кровати, изгибаясь, чтобы подставиться его рту, чувствуя, как он нервно дергает вниз край декольте, путаясь в пуговицах. Застонал сам, когда поймал голый сосок ртом, втянул в себя, а я голову его руками к себе прижала, закатывая глаза от удовольствия. Дааааа, я хотела его рот там. Я хотела его везде на себе. Я бредила, с ума сходила по его порочному рту с этими пухлыми губами. И меня всю подбрасывало, когда он сильно втягивал сосок в рот.

Отстранился слегка назад, глядя на меня все так же снизу вверх с безумием, сверкающим в зрачках. Это уже не грозовое небо – это эпицентр торнадо, и он затягивает меня в воронку своего безумия.

– Сядь на меня, – языком ведет по груди, и я вижу этот наглый язык... этот влажный след от него на коже. О божеее, я сумасшедшее порочное животное, и меня простреливает разрядами электричества от вида этих губ, скользящих по моему телу, – сядь на меня сверху, Оляяя.

Перекинула ногу через его бедра и осторожно опустилась на него, почти не касаясь его тела, и в ту же секунду он сдавил мою талию и рывком усадил на себя. Почувствовала его эрекцию промокшими трусиками и, широко распахнув глаза, встретилась с его взглядом.

– Я хочу тебя, Оля. Я, п***ц, как зверски тебя хочу, меня разрывает, ты понимаешь? На части разрывает от адского желания отыметь тебя.

Я кивала и жадно находила снова его губы, сплетала язык с его языком, чувствуя, как тянет трусики в сторону и с треском сдергивает с меня. Сминает мои ягодицы и сзади касается мокрой плоти, проводит у самого входа, а я дергаюсь от неожиданности, но он держит другой рукой за затылок, целуя, терзая, кусая мои губы, и я трусь сосками о его футболку... так чувствительно, так невыносимо чувствительно. Гладит меня пальцами и вдруг резко вбивает их внутрь под мой хриплый стон, заставляя взвиться, притягивая за волосы к своему лицу.

– Я хочу знать какая ты на вкус. Слышишь? Я хочу тебя попробовать, сожрать тебя хочу.

Сползает вниз, откидываясь на подушку, и я смотрю на его бледное лицо, искаженное возбуждением, как от боли. Понять не могу, что хочет от меня.

Дрожащая, ошалевшая под его взглядом, которым он смотрит на мою грудь, на мои губы и снова в глаза.

– Ко мне иди.

Я наклонилась к его лицу, но он удержал и потянул меня вверх, подхватывая под руки. Когда поняла, чего он хочет, вцепилась в его пальцы, удерживая, но он подхватил меня за ягодицы и подтолкнул выше, заставляя стать над ним на колени, дрожа и покрываясь капельками пота вперемешку с мурашками. Схватилась снова за спинку, тяжело дыша, упираясь в подушку дрожащими коленями и чувствуя, как схватил сзади за волосы и потянул вниз, назад от себя, заставив изогнуться, запрокидывая голову и выпятив грудь, и расползтись коленями в стороны над его лицом. И тут же громко всхлипнуть, когда его горячий язык прошелся вдоль моего лона, между набухшими губами, цепляя пульсирующий клитор. Жестко вибрируя на нем, обводя его вкруговую и сильно надавливая. Вылизывая, дергающийся в преддверии оргазма бугорок, с голодной жадностью, обхватывая сильно губами и всасывая в рот, трепеща кончиком языка и снова жадно всасывая. Эти пошлые звуки причмокивания заставляют стать пунцовой от кончиков волос до кончиков ногтей, а он ласкает меня пальцами у самого входа и с хриплым стоном погружает их в меня, поддевая языком набухший, готовый взорваться клитор, втягивая снова в рот, делая первые толчки внутри меня, заставляя забыть про стыд и извиваться над его лицом, цепляя сосками спинку кровати. Не имея возможности отстраниться, так как он держит мои волосы, фиксируя меня изогнутой и беспомощной. Пока все тело не пронизало так остро, так невыносимо сильно, что я замерла на секунду, а потом с криком забилась всем телом, непроизвольно двигаясь в такт толчкам пальцев и движениям умелого языка.

И все... не могу, весь стыд испарился, меня просто трясет от желания почувствовать его в себе, сползаю вниз, жадно впиваясь в его губы, слизывая с них свой вкус и запах, лихорадочно развязывая тесемки и сжимая дрожащими пальцами его член под хриплый стон и этот обезумевший взгляд в мои глаза.

– Я тоже хочу тебя... ужасно хочу, Вадим, – смотрит на меня, приоткрыв мокрый рот с эти зверским выражением на лице, от которого сводит судорогой низ живота.

Направляю его в себя, потираясь мокрыми складками о член, и Вадим запрокидывает голову.

– Даваааай! – стонет и сдавливает мне бедра, – Оляяяя! Не могу больше....! Ну давай жеее, сядь на него.

Я резко опустилась на его член, и мы оба громко застонали – я, все еще сжимая его у основания пальцами, а он, схватив меня за затылок и наклонив к себе.

– Двигайся, – хриплым шепотом мне в губы, и я поднимаюсь и медленно опускаюсь на его плоть, стараясь привыкнуть к ней. Стараясь не сойти с ума от этого ощущения наполненности и осознания, что он во мне.

– Быстрее, – сжимает мои ягодицы и поднимает верх, чтобы резко обрушить на себя, – быстрее... даааа, вот так.

И я набираю скорость, опускаясь и поднимаясь, глядя пьяными газами ему в глаза и сходя с ума от того, как он их закатывает, запрокидывая голову и срываясь на стоны. Взмокший, задыхающийся. И я, чувствуя изнутри каждую взбухшую вену, пульсацию и дрожь его плоти, когда поднимаюсь выше, и он почти выскальзывает из моего тела, чтобы снова наполнить до самого основания.

– Стой! – сильно дергает за волосы, заставляя опять прогнуться назад, – не шевелись.

– Почемуууу? – хрипло, почти рыдая, содрогаясь от захлестывающих волн удовольствия, от подкатывающего оргазма, который пробуждает болезненную пульсацию.

– Хочу смотреть на тебя... хочу смотреть, как ты... кончишь для меня.

Просунул руку между нашими телами, надавливая на клитор, двигая пальцами быстрее и глядя мне в лицо... Боже, как так можно – он там подо мной, не может сделать ни одного толчка бедрами, а все же он меня трахает. Я это чувствую всем телом, чувствую, как он трахает мне мозги, как он ведет меня к удовольствию пальцами, как контролирует мои движения, и это сводит с ума... его власть над моим телом. Я смотрю ему в глаза, то закатывая свои, то распахивая снова, чувствуя внутри себя его плоть, чувствуя, как сильно я ею растянута и как глубоко он во мне. Одной рукой растирает меня внизу, а другой ведет по моей щеке и скользит большим пальцем мне в рот, и я сжимаю его губами, обводя языком.

– Красивая... ты не представляешь, насколько ты красивая. Везде, – опускает взгляд вниз, где ритмично двигаются его пальцы, и от них расходятся электрические разряды дичайшего удовольствия. Он ускоряет трение, сжимает двумя пальцами, приближая дьявольскую агонию, словно вспарывая мне лезвием наслаждения нервные окончания. И я смотрю на его лицо, на бешено пульсирующую жилку на лбу, на раздувающиеся ноздри и гримасу сладкой боли, исказившую черты. На то, как напрягаются мышцы его рук, и как он закатывает глаза каждый раз, когда с моих губ срывается стон.

– Двигайся. Сейчас. Давай! Быстреее... двигайсяяя, Оляя!

И приподняв рукой, начинает осатанело насаживать на себя, а меня накрывает, и я уже сама прыгаю на нем, как сумасшедшая, впиваясь ногтями ему в грудь, извиваясь и с громким криком выгибаясь назад, слыша, как он рычит мне в унисон, сжимая мои бедра до синяков, наклоняя к себе и впиваясь губами в мой сосок, а я чувствую, как внутри брызгает его семя, как он вздрагивает подо мной, сильно сжимая мне спину, а я сокращаюсь вокруг его плоти так хаотично и болезненно, что у меня болит низ живота.

Когда судороги наслаждения затихли, я боялась открыть глаза, чтобы увидеть его лицо, а потом хотела слезть, но он удержал.

– Посмотри на меня.

Медленно подняла тяжелые веки.

– Вот теперь ты точно вся мокрая, – усмехнулся уголком рта, – везде.

Я снова попыталась встать, но Вадим крепко держал меня за талию на себе.

– Полежи вот так на мне. – тихо попросил.

– Это, наверное, нельзя, – так же тихо ответила я.

– А прыгать на моем члене, конечно же, было можно.

Краска тут же залила щеки, а он засмеялся.

– Обожаю, когда ты краснеешь. С первого раза увидел и испытал непередаваемый кайф.

– Мне надо в душ.

– А здесь нет душа, – и смотрит на меня чуть, прищурившись, – вот большая кастрюля, колонка снаружи. Приносишь воду, греешь и можно помыться. А можно встать, собрать вещи и уехать в свою квартиру с евроремонтом, и забыть сюда дорогу.

Дернулась, но он не выпускает, держит, все еще во мне, все еще единое целое, но уже наносит первые удары.

– Зачем приехала, Оля? Потрахаться? Проверить – с медсестрой ли я? Справлюсь ли? Справлюсь, не волнуйся. Можешь ехать домой

Я все же высвободилась и слезла с него, одергивая мокрое платье и чувствуя, как по ногам течет его семя.

Развернулась и пошла к двери.

– Вот и давай. Туалетная бумага у выхода на тумбочке. Вытрись и уходи.

Стиснув челюсти, вышла из дома, осмотрелась по сторонам в поисках ведра. Нашла недалеко от будки, распахнула калитку и пошла к колонке. Пока шла, видела, как из соседних домов повыглядывали и из-за дырок в заборе показались детские мордашки.

– А к Вадьке какая-то актриса приехала, видели? Красиваяяяя, как в кино.

– Тише ты!

Усмехнулась, воды в ведро накачала, вспоминая деревню у своей бабушки. Напугал! Ничего, я не из пугливых. Ведро обратно принесла, дверь распахнула, а он тут же резко поднялся и со стоном обратно на подушки. Я ведро бросила и к нему.

– Ты зачем? Болит? Не надо нам было... давай я... не знаю, лекарства дам какие-то, уколы там.

А он меня вдруг к себе прижал.

– Я думал – ушла...

– Не уйду я никуда, Вадим.

Губы его как-то неловко нашла, ткнулась в них, а он мои в ответ целует и в волосы зарывается обеими руками.

– Зачем я тебе, Оля? Зачееем?

Я люблю тебя. Но вслух не сказала, только рот ему поцелуями заткнула, пока о воде не вспомнила.

– Помыться нам надо и тебе, и мне. Рассказывай, как твоя печка включается доисторическая.

ГЛАВА 19

Я проснулась от криков петухов. Подскочила на постели и тут же замерла, рассматривая спящего Вадима. Поздно ночью он принял лекарства и обычно с ними спал довольно долго, как и в больнице. Евгения Семеновна очень злилась, если он принимал свои таблетки не вовремя и потом спал во время обхода и завтрака.

А мне нравилось, как он спит. В любимых умиляет и сводит с ума буквально все. Даже недостатки, особенно недостатки. Мы их любим еще больше, чем достоинства, потому что так они делают человека более близким, потому что нам позволено эти недостатки видеть. Я никогда и ни к кому не чувствовала ничего подобного. Я думала, что люблю Лешу и что увлечена Володей, но нет... я на самом деле и представления не имела, что значит любить мужчину. Что значит вот это состояние непроходящего кайфа – проснуться с ним в одной постели и просто рассматривать вблизи его лицо, трогать взъерошенные волосы, едва касаться колючей щеки и думать о том, что надо его побрить, возможно, насильно. Мне казалось, что у меня выросли за спиной крылья, и я способна взлететь высоко в небо и смотреть вниз на людей, которые даже не представляют себе, что значит любить. Они глубоко несчастные, а я... я, как говорила моя любимая Рената Литвинова в одном из фильмов – я летаю, я в раю. В маленьком, однокомнатном, с протекающим окном и допотопными ковриками. И я б его сейчас не променяла даже на дворцы.

Потом я вылезла из постели и принялась наводить порядок в его берлоге. С милым рай и в шалаше. Кто-то скривит скептически губы, кто-то усмехнется и покрутит пальцем у виска, а я теперь точно знала, что это правда. И краснела, вспоминая, что мы вытворяли ночью, и как он ласкал меня пальцами еще раз уже после того, как помылись из воды в кастрюле, поливаясь кружкой, и залезли под одеяло в застиранном пододеяльнике, который я нашла в шкафу. И вот эта кровать, в этом домике на отшибе цивилизации мне казалась самым эротичным местом во вселенной. Я ничего не видела, кроме его глаз, не слышала ничего, кроме его наглого и бесстыжего шепота мне на ухо, не чувствовала ничего, кроме этих ласк, после которых болела грудь, саднило между ног и припухли губы.

Наверное, когда любишь, перестает иметь значение – где любить и как любить и даже кого любить, потому что мы ничего не выбираем. Нет никакой закономерности и правил, просто вдруг твое сердце пробивает насквозь рваной раной какой-то совершенно пьяный амур, с выколотым глазом и сломанными руками. И оно начинает болеть самыми разными оттенками и тональностями в унисон сердцу того, кого любишь. А любви плевать на все, кроме себя самой, она эгоистична настолько, насколько слепа, глуха и нема. А еще мне хотелось любить назло всем, назло возрасту, сплетням, назло погоде и его состоянию, назло нашим с ним различиям. Я вдруг поняла, что значит жить. Что значит улыбаться по-настоящему, всем сердцем своему отражению в старом зеркале, чистя зубы его щеткой и не замечая ни одной морщинки под глазами.

В холодильнике оказалось пусто, и мне пришлось идти к бабе Анфисе под таким же пристальным надзором из-за заборов и внимательными взглядами соседей, потому что выглядела я презабавно в своем высохшем, но помятом платье, и в резиновых сапогах Вадима, так как мои туфли приказали долго жить и от грязи не отмывались. Я купила у нее молоко с творогом, пирожки с капустой, все это оставила на столе у кровати и, кое-как отмыв свои туфли, все же поехала домой. Нужно было накормить котов, взять что-то поесть и вещи переодеться.

Вадим вряд ли согласится переехать ко мне. Хотя стоило попробовать с ним об этом поговорить. А еще я думала о том, что нужно достать инвалидное кресло и продать свою машину, чтобы купить другую с большим багажником.

Когда притормозила у дома, настроение тут же испарилось, потому что я увидела машину Вовы и его, выходящего из моего подъезда с очередным букетиком. Едва я вышла из авто, он тут же бросился ко мне.

– Оля, о господи, наконец-то, я так переживал. Ты куда пропала? Я же со вчерашнего дня и звоню, и бегаю. Ты... ты где была вообще?

И взглядом с ног до головы, улыбка куда-то улетучивается, и я вижу, как брови на переносице сходятся.

– А ты где была, Оль? Машина, что ли, застряла?

Раздражение поднялось моментально едкой волной. Так что захотелось нагрубить, но я медленно выдохнула.

– С каких пор я должна отчитываться перед тобой – где я была?

Владимир сделал шаг ко мне, а я обошла его и направилась к подъезду.

– Значит, это правда, да? Ты с тем сопляком?

Я даже не обернулась, набрала код на домофоне и вошла в подъезд.

– Я Тасе звонил, она сказала, что ты себе приемного сына нашла... или это не материнские чувства, а, Оль? Трахаешься с молоденьким, с инвалидом? Ты извращенка?

Я захлопнула дверь подъезда и, тяжело дыша, облокотилась о стену. Каждое слово лезвием по крыльям, каждое настолько метко, что от боли кричать хочется. Потому что разум он понимает, что есть в этом доля правды. А потом распахнула дверь неожиданно прямо возле него и выпалила:

– А знаешь, да! Да, я трахаюсь с мальчиком младше меня на одиннадцать лет, и, да, с инвалидом, и, да, мне нравится, и я возбуждаюсь и кончаю с ним. А он что – не человек и не мужчина? Он что – теперь стал чем-то из ряда запрещенного законом или народного табу? Уходи и больше никогда не приходи, и не звони мне. А цветы свои засунь... засунь себе в задницу.

Я выхватила у него букет и швырнула ему в лицо. Он явно не ожидал и теперь стоял, и просто быстро-быстро моргал, к его щеке прилипло несколько лепестков хризантем, и выглядел он намного более жалким, чем Вадим неподвижный в своей постели. Дверь подъезда захлопнулась, и я, обернувшись, увидала соседку с третьего этажа с лысой псиной на поводке, у которой между лохматых ушей телепался хвостик. На голове у ее хозяйки причёска а-ля шестидесятые и соответствующая кофта, и тоже хвостик, но на затылке, спрятанный вздыбленным начесом спереди и на макушке.

– Как вам не стыдно. Такое... вот. Вслух. Как только вот таких вот земля носит? По мужикам шляться по разным, то один у нее, то другой, как только не выгорела вся и не износилась. Бесстыжая. И дочка такой вырастет. Вечно ее пацаны в подъезде курят стоят и плюются. Куда только общество смотрят. Это на какой литературе надо детей растить, чтоб вот так все!

– Здравствуйте, Альбина Альбертовна. Вы уж не переживайте, с дочкой как-нибудь разберемся. Не волнуйтесь. Волноваться вредно. Вы идите, куда шли с собачкой. Погода как раз хорошая. Дождь закончился.

– Знаем мы, какое из нее вырастет. Наподобие матери с ее «заслугами». Ничего, я еще найду на вас управу. Вы не знаете, кто я такая! Вам неизвестно, какой я важный человек, и что я все... все про вас знаю!

Ну всем в подъезде было известно про бабу Алю, которая в районном отделе милиции какой-то там бухгалтершей или экономистом была, но всегда говорила, что она причастна к «высокой кухне» и знает, чего и кто стоит. У нее на всех материала найдется. Пока ее просто не уволили. Жалко. Несчастная, убогая и одинокая женщина с серьезными психическими проблемами.

– Хорошего вам дня, Альбина Леопольдовна, – вечно забывала ее отчество. Игнор всегда самый лучший метод борьбы вот с такими вот «троллями», как сказала б моя Таська.

Соседка как-то обошла меня бочком и поспешила выскочить из подъезда.

Ну вот, значит, у моих откровений были свидетели. Ничего, старые девы, убежденные в собственной правоте и значимости, мне точно не страшны. Пусть привыкают. Может, Вадим согласится, и мы переедем ко мне. Я бы очень этого хотела. И плевать мне на всяких баб Алей и тому подобных сплетниц, истекающих либо ядом, либо маразмом.

На улице мерзко залаяла псина моей соседки, и я подумала о том, что не зря говорят, что животные и их хозяева очень похожи. Вместо злости я теперь испытывала очередной подъем. У меня так бывало, что иногда вместо того, чтобы потом зацикливаться на негативе, я наоборот еще больше стремилась достигнуть желанной цели.

Когда садилась обратно в машину, зазвонил сотовый – номер незнакомый. Я потянулась за смартфоном и нажала на громкую связь.

– Ольга?

– Да, это я, Антон Юрьевич.

– Я прошу прощения, что на ваш личный телефон звоню, но именно он был указан в карточке Войтова.

– Ничего страшного. Добрый день.

– Да, простите. Добрый день. Забыл поздороваться, болван.

Я усмехнулась и тут же представила его лицо и то, как он неловко вертит ручку в пальцах.

– Я созванивался с врачом, он сможет вас принять в любое время. Это друг моего отца и... ну к нему очередь за месяцы вперед. Цены, правда, ну вы понимаете.

– Понимаю. Спасибо вам. У меня есть номер того врача, вы мне его давали. Я обязательно позвоню.

– Понимаете, тут надо в определённое время все делать. Лучше бы пораньше. Съездить на консультацию, я бы мог... я как раз в столицу скоро еду. Можно взять личное дело больного, его снимки, выписки.

– Я подумаю об этом обязательно. И созвонюсь с вами.

– Я через две недели думаю ехать. Вот. Если что, мой номер у вас есть.

– Да, есть. Спасибо вам огромное за помощь. И... и простите меня насчет ужина. Мне очень неловко.

– Я все понимаю, Ольга. Не дурак ведь и не слепой. Увы, но вы больны не мной, хоть я ужасно болен вами.

Я снова улыбнулась. Приятно, несомненно приятно слышать от него комплименты, и вот такие вот слова, но, когда в сердце та самая дыра, а по ее краям выжжено совсем другое имя, ничего не трогает, и даже грубость Вадима кажется намного вкуснее и привлекательней рифмоплетства Антона Юрьевича.

Ленка бы назвала меня идиоткой. Я и есть идиотка. Влюбленная, совершенно ошалевшая идиотка.

– Антон Юрьевич, может быть, посоветуете, где можно купить или взять напрокат инвалидное кресло? Я звонила в несколько мест и не знаю, где и какой фирмы лучше?

– Я сброшу вам смской название фирмы и адрес одного магазина, где покупает оборудование мой знакомый из частной клиники.

– Я буду вам очень благодарна.

– Да, знаю. Но на ужин со мной не пойдете.

– Простите.

– Не извиняйтесь. Буду ждать вашего звонка.

Я остановилась у обочины и тут же набрала в поисковике название магазина из присланной им смски, посмотрела часы работы, развернула машину именно туда. Я хотела, чтобы он вставал с кровати. Хотела, чтоб он чувствовал себя человеком, и собиралась доказать это всем.

В магазин, оказывается, уже позвонили и предупредили, что я приеду. Мне навстречу вышел очень приятный менеджер и тут же повел показывать лучшие модели. Точнее, он уже знал, что именно мне посоветовать.

Я оставила залог и взяла кресло в аренду. Я была уверена, что Вадим начнет ходить. Он обязательно встанет на ноги. Он может. Он очень сильный и пробивной, у него все получится. Бросила взгляд на часы и тихо вскрикнула. Черт. Надо срочно ехать обратно, я не сказала, куда уезжаю, и я не знаю – есть ли у Вадима сейчас сотовый и где он. Кресло не поместилось в багажник, и пришлось его засунуть на заднее сиденье, мне услужливо помогли, и я, счастливая до безумия, помчалась обратно на окраину города.

***

Поставила машину у ворот, толкнула калитку, автоматически потрепала между ушами пса и бросилась к двери. Толкнула ее и застыла на пороге – Вадим лежал на полу и пытался ползти. Мне показалось, что меня ударили. Что мне дали под дых носком сапога и сломали разом все ребра. Он приподнялся и посмотрел на меня... тем самым ужасным взглядом, от которого между лопаток пробегал холодок и стискивало сердце железными клещами. Бросилась к нему вниз на пол.

– Уйди. Уйди – я сам встану!

Я пытаюсь его приподнять, не слыша, как-то вся на своей волне, с каким-то лихорадочным и повторяющимся:

– Я сейчас... сейчас...

Сердце сжималось от ужаса, что при падении он что-то повредил, и вообще видеть его вот так вот. Не понимаю, что он отпихивает меня, что он говорит мне.

– Уйдиии, Оляяяя, уйди, я сам!

Пока не толкнул с такой силой, что я назад отлетела навзничь на спину. Взгляд перевела на небольшой столик с книгами, а там сотовый его лежит. Снова на Вадима... Он к телефону полз... потому что меня не было. Дышит тяжело и на меня смотреть продолжает, на то, как я неловко встать пытаюсь.

– Иди туда, где была... иди, Оля, не надо мне все это. Не смотри на меня! Не надо на меня так смотреть! Не смей жалеть!

И кулаками по полу сильно, что я слышу, как его кости трещат, вижу, как окрашивается в красный кулак. Я подползла к нему и насильно к себе прижала, намертво, он вырывается, больно впивается в мои волосы, чтобы оторвать от себя, отталкивает, а я изо всех сил держусь за него. Как сумасшедшая, как невменяемая психопатка.

– Да не жалею я тебя... не жалею, идиот несчастный, я тебя люблю... слышишь? Я тебя люблю, Вадим!

Перестал меня за волосы от себя оттягивать, застыл, в глаза смотрит совершенно обезумевшим больным взглядом, а я губами к его пересохшим губам прижалась.

– Люблю тебя... люблю, – выцеловывая эти слова на его губах. На верхней, на нижней, на подбородке и скулах, – люблю.

И губы его солеными показались, когда голову мою руками обхватил и ответил на поцелуй, впился в мой рот со стоном.

ГЛАВА 20

– Не выйдет, Оля, ну не выйдет у меня.

– Выйдет. Ну давай попробуем. Просто подтянись, я помогу тебе развернуться и...

– Не выйдет! Не надо мне помогать! Не надо, понимаешь?

Мы смотрели друг другу в глаза – он злой, как черт, а я... я просто растерялась, потому что и в самом деле не знала, как усадить, вернуть его в эту проклятую кровать.

– Давай я кого-то позову?

Это был снова тот самый дикий и жуткий взгляд, от которого меня начинало колотить страхом. Да, он умел пугать. Смотреть, как маньяк или психопат.

Потом мы до утра пытались вернуть его обратно в постель, и удалось нам это только на рассвете такими адскими усилиями, что, казалось, ни у кого не осталось ни моральных, ни физических сил. Это безумно тяжело – смотреть на чью-то беспомощность, знать, насколько она ужасна для человека, и понимать, что твоя помощь все только портит и ухудшает. Он подтянулся на эту кровать на руках с пола, держась за простыни, за матрас и затягивая свое непослушное тело все выше. Он падал обратно, я дрожа стояла рядом и не могла даже притронуться, потому что он не давал. Наконец Вадиму удалось сделать рывок и подтянуться, ухватиться за другой край кровати, лечь на нее поперек, и лишь потом он дал мне осторожно помочь ему развернуться и положить ноги.

Несколько часов мы так и лежали молча на его кровати, тяжело дыша. Он – взмокший от усилий, и я – с дрожащими руками, потому что не давал даже поддержать.

– На одной любви здесь далеко не уедешь.

Сказал, глядя в потолок. То стискивая, то разжимая челюсти.

– Она быстро кончится, когда вот это изо дня в день. Когда насточертеет тащить меня на себе, понимаешь? Оля, не надо тебе все это.

– А кому надо? Кому это все должно быть надо?

– Никому, и я к этому привык. Я не хочу видеть, как твой взгляд начинает меняться, как в нем появляется усталость и презрение.

– Ты придумываешь сценарий развития наших отношений?

Хотела взять его за руку, но он ее одернул.

– Я реалист и знаю, чем это все закончится.

– Ты дурак.

– Да, я помню, тупой биомусор. Но жизнь я знаю получше, чем ты.

Я тяжело выдохнула, чувствуя, как печет от бессилия глаза.

– Я привезла кресло... Ты видел, но даже не рассмотрел. Ты мог бы попытаться научиться на него садиться, и тогда твоя жизнь станет чуть легче.

Он горько рассмеялся, продолжая смотреть в потолок.

– Будешь катать меня по двору?

– Нет, буду катать тебя по городу. Ведь у тебя должны быть любимые места.

– Мои любые места – это крыши домов, это заборы и стены. Это полет. Но у меня больше нет крыльев! Ты хочешь, чтоб я летал на инвалидной коляске?

Я приподнялась и склонилась над ним.

– Знаешь, ты можешь продолжать себя жалеть и ставить на себе крест, ты можешь меня прогнать и действительно превратиться в биомусор, в алкоголика, например, залить свое горе бутылкой. Предсказуемо и оправданно. Ты ведь несчастный, ты пострадал и у тебя горе!

Я села на постели, чувствуя, как меня накрывает яростью.

– Горе – это когда кто-то умер, и ничего вернуть нельзя. Вот это горе. А крылья? Мы их рисуем себе сами. Хочешь ползать в грязи и упиваться своим состоянием – упивайся.

Я встала с постели и пошла на кухню, готовить завтрак. Пусть жалеет себя, пусть лежит вот с этим видом, будто у него кто-то вчера умер. А у самой на глаза слезы наворачиваются... ведь я ему сказала, что люблю его, а он даже не ответил. Целовал, да, но ничего не сказал и только гонит меня, и гонит. При каждом удобном случае гонит. Может, и правда, не надо ему все это. Ни я, ни коляска эта, ни надежда, что ходить сможет.

Поставила вариться гречку и смахнула слезы тыльной стороной ладони. Вещи грязные сложила в таз и на улицу пошла стирать. Машинки, конечно, тут не было. Не знаю, как он раньше справлялся, может, в стирку в городе отвозил или бабе Анфисе. А может, другие женщины стирали. Я пока убирала, нашла и косметику, и чью-то расческу, и даже ажурные трусики за креслом. Грустно в этом пристанище ему точно не было.

Пока думала, яростно терла мылом его футболку и окунала в пенную воду. Пару раз к гречке сбегала и снова обратно. Может, права Ленка, и лезу я туда, куда не надо, и помощь моя с любовью никому здесь не нужна. Дура я бесхребетная и без гордости. Вертит он мной, как хочет, вот возьму и...

– Оля!

Вздрогнула и руки опустила, мыло в таз выскользнуло.

– Оль, иди сюда.

Я вытерла руки о его футболку, которая и так была влажная от летящих в разные стороны брызг, и зашла в дом – сидит в кресле инвалидном довольный. Несколько раз вокруг повертелся и улыбается. А у меня злость вверх, как по градуснику ртуть, подскочила и тут же вниз куда-то, чтоб расплавиться о его улыбку и больную радость в глазах. Вижу, что в зрачках боль плещется, и явно ему тяжело далось это восхождение на Олимп на колесах, и даже капли пота блестят на висках, но он это сделал и смотрит на меня – ждет реакции.

– Я в него залез. Не мерс, но ниче так.

А сам взгляд вниз на шею мою опустил, на грудь под влажной заляпанной мылом футболкой и на ноги голые. Сглатывает, и я вижу, как дергается кадык и рот приоткрывается, словно выбивает его из реальности... он зависает, и я вместе с ним. Реакцией бешеной на взгляд его голодный.

– Тебе идет моя футболка, – хрипло, очень хрипло, так что голос чужим кажется, – сними ее.

Как пультом управления мгновенное переключение из злости и совершенно ненужных мыслей на его радиочастоту, на нашу волну высотой с небоскреб, так чтоб разбиться брызгами о рифы...

– Иди к черту. Мне посуду мыть, гречка подгорит, белье на улице киснет, а ты собирался лежать в своей постели до скончания столетий. Вот и лежи.

Отвернулась к раковине и схватила первую попавшуюся тарелку, принялась ее намыливать, как услышала, что он чертыхнулся, потом подъехал ко мне сзади, буквально врезаясь в меня коленями, в мои ноги.

Схватил за талию и силой усадил себе на колени, тут же пробираясь горячими ладонями под футболку и сжимая пальцами уже затвердевшие и вытянувшиеся соски, запах мой втягивает громко, так вкусно. Соски в его пальцах твердеют сильнее и вытягиваются, а низ живота болит с такой силой, что кажется, там все скручивается спиралью

– Без духов ты пахнешь в тысячу раз лучше, – другой рукой нырнул ко мне в трусики, проталкиваясь насильно глубже и потирая влажные складки, – тццц, когда мокрой стала? До того, как футболку попросил снять? Или после?

Наглый, какой же он наглый мерзавец, и слова пошлые, такие пошлые, что от них адреналин по венам кипятком шпарит.

– Когда на меня вот этим своим взглядом посмотрел.

– Каким? – дышит горячо мне в спину, пробиваясь дальше, глубже, отыскивая затвердевший узелок плоти, уже жаждущий его ласки.

– Голодным. – запрокидывая голову и хватаясь за край раковины.

– Привстань, облокотись на стол.

Он даже не представляет, как сводят с ума эти просьбы-приказы, этот полнейший контроль происходящего. Опираюсь на раковину, наклоняясь вперед и слыша его тихий мат и стон. Я даже вижу этот взгляд, каким он смотрит на мои ягодицы, чувствуя, как впивается зубами в одну из них, отодвигая трусики в сторону, и растирая меня пальцами, подготавливая, но не давая разрядки, слышу, как возится со штанами. А я уже вся трясусь в предвкушении, кусая губы и запрокидывая голову, насаживаясь на его пальцы. Дергает меня к себе и насаживает на вздыбленный член.

– О божееее...

– Даааа, Оляя, дааа, – стискивает сильными пальцами мои бедра и начинает резко насаживать на себя, – голодным, пи***ц, каким голодным.

Одной рукой снова скользит мне между ног, растирая клитор, а второй поднимает и опускает на свой член, все быстрее и быстрее, задавая бешеный ритм. Потом сдавливает за талию, не давая шевелиться, и, тяжело дыша, упирается лбом мне в спину.

– Только в тебе и уже кончить хочу, не могу... ты меня невменяемым сделала. Больным на тебя на всю голову. Я только и думаю о тебе двадцать четыре на семь. Рядом ты или не рядом, не важно.

А пальцы дразнят, царапают, он то сжимает клитор, то просто гладит, то снова сжимает, пока меня не срывает в оргазм так остро, так беспощадно сильно, что я дрожу на нем всем телом, сокращаясь вокруг его плоти сильными спазмами с громким криком и чувствуя, как он обеими руками начинает опять двигать моим телом сильнее и сильнее, а потом, содрогаясь, рычит мне в спину, сжимая до синяков мои бедра.

***

– Знаешь, когда я был мелким и мать была еще жива, она водила меня на холм за городом туда, где обрыв и весь город видно как на ладони.

Мы лежали в постели – я голая, а он в одних спортивных штанах, я на животе, а он что-то складывает из бумаги и говорит-говорит, а я молчу, не перебиваю. Потому что еще не был со мной вот так, когда еще ближе уже невозможно. Такой весь мой. Не обманчиво, по-настоящему. Ведь самый интимный и эротичный момент он не во время секса, а после, когда действительно млеешь от каждого прикосновения и слова, когда нежность шкалит, и хочется впитать человека в себя каждой порой. Момент откровения, где все так прозрачно. И уже незачем задавать вопрос – кто кому и насколько нужен.

– Она говорила мне, что приходила туда еще в детстве и мечтала, что рано или поздно у нее вырастут крылья, как у птицы, и она взмоет в небо. Мы даже пытались их сделать вместе с ней из картона, парусины и фанеры, – он усмехнулся, – один раз у нас даже получилось, и мы запустили моего, а точнее, ее Урфина Джюса с обрыва. Какое-то время он летел в воздухе, а потом одно из крыльев сломалось, и он спикировал вниз. Его раздавили машины на трассе. Я плакал, а мама говорила, что всегда можно смастерить еще одни крылья... а я плакал, потому что раздавило нашего Урфина. Когда я вырос, я научился летать сам и понял маму – важен полет, и плевать, если тебя раздавит, ведь ты летал.

Он смастерил бумажную птичку и усадил ее передо мной на подушку.

– Когда она умерла, я еще очень долго не думал, что захочу когда-нибудь летать. Потом я это сделал для нее.

Я посадила птичку к нему на грудь.

– А ради меня? Ради меня ты попробуешь снова взлететь, Вадим?

Я легла к нему на плечо и повела кончиками пальцев по гладкой коже, повторяя рисунки его татуировок. Он мне не ответил, а я не спросила еще раз. Может быть, я рано задаю свои вопросы. Не время еще. Не готов он откровенные ответы мне давать.

А потом мы два дня учились в машину мою садиться и с кресла вставать. Получалось плохо, даже отвратительно. Решили, что это будет следующий этап, потом, когда сможет на ногах устоять. Евгения Семеновна мне звонила, спрашивала о наших продвижениях и о том, приходит ли к нам физиотерапевт.

Она же мне сказала, что, если Вадим уже хорошо сидит, значит, скоро можно начать учиться стоять, а там, может быть, и начнет на костылях ходить. Но для начала ждем снятия гипса.

Тогда я решила, что мы не поедем на машине, а пойдем пешком до речки. Точнее, он в коляске, а я повезу. Вадим долго упирался, говорил, что это далеко и мне тяжело будет. Но я хотела устроить ему сюрприз... мне казалось, что это непременно поставит его на ноги, станет каким-то толчком для нас всех.

– Пожалуйста, – сидя на корточках возле его ног и положив голову ему на колено, – ради меня. Я не хочу, чтоб ты сидел дома. Идем. Врач говорила, что тебе нужны прогулки. Ты уже и так бледный, как вампир.

– Ради тебя? – переспросил и провел костяшками пальцев по щеке, – я бы ради тебя умер, Оля.

– Неет, ради меня надо жить. Жииизнь прекраснаааа.

Вскочила на ноги и уселась к нему на колени.

– Пригласи меня на свидание, Вадим? Или ты стесняешься вывести свою женщину в люди?

Он рассмеялся и привлек меня к себе, заглядывая мне в глаза очень светлыми сине-серыми глазами, такими светлыми, какими не разу не были..

– Я всегда думал, что это ты меня стесняешься.

– Я стесняюсь тебя, только когда ты нагло на меня смотришь, а я без одежды.

***

Вначале он смотрел гордо перед собой, кусая щеки и стискивая пальцами ручки кресла. Я знала, о чем он думает – о том, что на него смотрят. О том, что его соседи, его знакомые, с которыми он общался, видят его вот такого в кресле. Нет, он мне об этом не говорил, но я чувствовала, я ощущала эту его отчаянную гордость, когда он жрал самого себя за этот беспомощный вид, за кресло, в котором его везут, как ребенка.

А потом это прошло. На каком-то этапе, когда я что-то кричала ему на ухо, спускаясь с горки и задыхаясь от быстрого бега.

– У меня для тебя есть сюрприз.

– Какой?

Уже у кромки воды, расслабленный и отвлеченный мной от взглядов, гуляющих на мостике у самой воды.

– Только мне нужно будет ненадолго уехать. Ты ведь подождёшь меня здесь?

Осмотрелся по сторонам.

– Ну я подумаю об этом. Но ты ж понимаешь – другие девушки, все дела.

– Войтов! Других девушек я тебе не прощу. Подожди. Я не долго. Полчаса-час. Оставайся тут.

С Тамарой Георгиевной я договорилась заранее, написала расписку и принесла ей очередной конвертик на нужды учреждения. Потом одевала Леку, который постоянно спрашивал – куда мы едем и зачем, а мне было ужасно трудно скрывать от него и очень хотелось проговориться, но еще больше хотелось увидеть их реакцию друг на друга. И мы впервые выходили с Васильком за пределы детского дома. Тамара Георгиевна дала нам на первый раз час. Пока мы ехали в такси, малыш прилип к окну и все рассматривал.

– Смотри-смотри, Оля, там лошадка. Ой, а там парк. Не такой, как у нас, с качелями цветными. Оляяя, смотри.

И я с какой-то мучительной тоской в груди понимала, что он ни разу оттуда не выходил. Никто и никогда не забирал его погулять, и самые простые вещи сводят его с ума, вызывают искренний чистый восторг, а у меня слезы.

«Ты где?» пиликнула смска

«Уже скоро буду. Жди»

«Жду».

У меня дрожала рука, когда я сжала легонько маленькую ладошку Леки и повела его к мостику. Мне было видно издалека, как на нас смотрит Вадим. Он заметил и застыл, не шевелится, а ветер треплет его волосы, швыряет ему в лицо. Мы остановились в нескольких метрах. И я почувствовала, как сильно Лека стиснул мою руку. Как его маленькие пальчики судорожно вцепились в мои. Он остановился и дальше не шел. И Вадим молчал. Не звал. Они просто смотрели друг на друга очень долго. А потом Лека просто побежал к нему, обнял и зарылся в него почти весь, хватая руками то за голову, то за шею. Смотрит в лицо и снова хватает, а Вадим его жмет к себе и на меня глядит. Не отрываясь. Так смотрит, что у меня сердце дергается судорожно и слезы по щекам катятся.

Иногда говорить «спасибо» можно взглядом. Так говорить, чтоб душу свернуло и дышать стало нечем от этой беззвучной благодарности.

А Лека все щебечет и щебечет.

– Оля все время говорила, что ты ко мне придешь, все время. Даже когда я не верил, говорила. Она и Федоровне этой сказала, и Тамарке. Всем говорила. Она смелая такая. Я ее очень люблю.

– И я, – сам в глаза мне продолжает смотреть, прижимая Леку к себе, – очень.

ГЛАВА 21

«Ненавижу тебя. Какая же ты... я чувствовала. Я должна была понять, увидеть, а вы... вы из меня идиотку делали. Ненавижуууу. Ты мне не мать! Ты меня предала! Ты с ним у меня за спиной! Не пиши и не звони мне никогда!».

Я перечитывала эту смску, которая пришла вместе с нашими фотографиями, присланными кем-то Тасе с нашей очередной с Вадимом прогулки.

Наверное, раз двести, это сообщение то расползалось пятнами, то мигало точками, то становилось черным, как грязь. Потому что я понимала, что права она. Я... я впервые посмела думать о себе. За всю свою жизнь я какие-то минуты в сутки была лишь наедине сама с собой и со своим счастьем, а не с моей дочерью. И она права – это предательство. Мать не имеет никакого морального права даже на минуту забывать о своем ребенке. Я лишь надеялась, что когда-нибудь она сможет меня простить. Сможет принять мой выбор. Я несколько раз ей перезвонила, но она заблокировала мой номер. А потом мне позвонил мой бывший муж.

– Знаешь, я подозревал, что ты дрянь, но у меня даже в мыслях не было насколько. Я все знаю, Оля!

Я усмехнулась, сжимая сотовый дрожащей рукой.

– И что ты знаешь, Леш? Какое я преступление совершила?

– Ты? Да ты просто аморальная дрянь – вот ты кто. Не думал, что ты дойдешь до того, чтобы спать с парнем своей дочери, выпроводив ее ко мне, чтоб не мешала!

Каждое слово пощечиной так звонко, что я моргала, когда вспыхивало лицо пятнами.

– Я никакого преступления не совершила, и Вадим не парень Таси. А еще... еще это ты хотел, чтоб она приехала к тебе учиться.

– Но не для того, чтоб ты свободно гуляла с молокососами возраста своей дочери!

Он так орал, будто это я ему изменила.

– Леш, а что тебя больше бесит – то, что у меня есть мужчина, или то, что он моложе тебя? Ты бы лучше женой своей занялся и не лез в мою личную жизнь.

– Твоя личная жизнь протекает на глазах нашей дочери!

– Ты только что сказал, что я ее выпроводила.

– Сука ты, Оля, и всегда была сукой.

– Да! Была! Для тебя! Потому что никогда тебя не любила... расскажи своей дочери, каким образом мы ее зачали, и как меня вынудили за тебя выйти. Расскажи ей, как я плакала утром после выпускного, а ты просил прощения и тыкал мне деньги.

– Дрянь!

– Да, дрянь. Надоело молчать. Я – дрянь. Я с этим как-нибудь буду жить дальше.

Выключила звонок и отшвырнула сотовый. Повернулась и встретилась взглядом с Вадимом. В его глазах было что-то, не поддающееся определению: то ли горечь, то ли уже привычная боль с тоской, которые появлялись в самые неожиданные моменты и сводили меня с ума. Я понимала, что даже моя любовь не заменит ему возможность ходить. Я могу лишь отвлечь и развлечь. Но не стать его ногами... он все еще держит со мной дистанцию. Мы близки – насколько могут быть близки мужчина и женщина, но не душой... в душе там темнота у него, там холодно и очень сыро. И я пока не знаю – куда идти и где искать лучик света.

– Начинается война? Узнали обо мне?

Кивнула и опустилась на ковер у его ног, чтобы положить голову на плед, чувствуя, как он перебирает мои волосы под какой-то треш-боевик на компьютере.

– Рано или поздно должно было начаться, – тихо сказала я.

– Боишься?

Я отрицательно покачала головой и сплела свои пальцы с его пальцами. Я намного больше боялась потерять его, потерять свои крылья с его именем и грозовым взглядом. Мне было страшно, что однажды он захочет иной жизни, захочет прежнего экшена, встряски, молодую девочку рядом. А ведь мне больше не подняться потом... без него. Я разломаюсь вся на куски и никогда не смогу встать на ноги. Для меня эта любовь фатальна, и от этого становится еще страшнее, больнее и... именно от этого хочется любить его еще сильнее и назло всем. Хочется дышать как последний раз в жизни. Хочется воевать со всем миром за нас с ним.

– Надо ложиться спать, мне через несколько часов выезжать на вокзал. Ты помнишь – где и что лежит?

– Помню. Иди ложись.

Рука на какое-то время остановилась на моих волосах и продолжила снова перебирать. Но я без него не ложилась, мне нужно было обязательно рядом, это превратилось в привычку настолько быстро, что я даже сама не могла осознать, в какой момент стала зависима от его запаха и рук даже во сне.

– Пойду принесу нам чаю. Будешь? С лимоном?

– Буду.

– Надо собаку твою покормить. Ходит по двору несчастный. Я быстро.

Я выбежала во двор, насыпала корм Рексу, позволила ему себя обнюхать и облизать руку и щеку, пока ставила миску. Когда вернулась в дом, чайник уже во всю пищал.

– Мама всегда говорила, что это к чьему-то отъезду или приезду, – весело сказала и пошла на кухню.

– Подруга твоя тоже, как все, считает меня обузой или у нее иное мнение?

Я застыла с чашками, потом поставила их на столик и бросила по пакету чая.

– Никакая ты не обуза! У Ленки всегда особое мнение, – я усмехнулась, выглянула из-за угла, глядя, как Вадим прищурился и откинулся на спинку кресла, – не волнуйся, мы не будем говорить с ней в дороге о тебе.

– Конечно не будете. Я и не волнуюсь.

Но я уже успела его выучить, успела запомнить наизусть все его реакции, взгляды, мимику и выражение лица. Он волновался. Все эти несколько часов не выпускал из объятий. Спать не дал. Он жадно требовал мое тело, как обезумевший или совершенно оголодавший. Доводил до пика всеми мыслимыми и немыслимыми способами, а я... я впервые ласкала всего его. Жадно исследовала ртом и принимала в себе его плоть, задыхаясь от восторга и от ощущения своей власти, когда он сгребал пальцами простыню и хрипло рычал мое имя, извергаясь мне в рот, а потом через время опять тянул к себе и заставлял кричать от оргазма снова и снова, впиваясь губами в мою плоть, пронзая языком и пальцами. Я задремала на какое-то время совершенно обессиленная... а когда проснулась вместе с будильником – Вадим так и не спал. Смотрел на меня. Мне кажется, он даже взгляд не отвел с момента, как я уснула.

– Ты чего? – спросила шепотом и провела по его щеке пальцами.

– Ничего. Тебе пора собираться.

Потянулась, чтобы поцеловать, а он ткнулся в мои губы и отвернулся.

– Давай, Оль, ты опоздаешь. Тебя ведь ждут. Разве нет?

– Вадим, – склонилась над ним, – это несколько дней. Всего лишь несколько дней, и я вернусь. Это важно для нас. Мы потом вместе туда поедем, тебя прооперируют и все... и мы... у нас все получится, ты встанешь на ноги.

Он кивнул, а глаза странные – не обжигают больше, не греют, не плавят, а замораживают каким-то отчуждением. Может быть, он переживает, что один останется?

– Я люблю тебя.

Ничего не ответил, откинулся на подушки и, пока я собиралась, больше не сказал ни слова. Я наклонилась, чтоб поцеловать его перед уходом, а он вдруг за плечо меня удержал и птичку бумажную протянул. Сложенную так, чтоб я могла ее в карман положить.

– Красивая, спасибо. Научишь и меня их делать?

Все же сама поцеловала его в губы.

– Красивая... И пустая. Крылья есть, но не летает. Лживая птичка.

Усмехнулся. Криво как-то, уголком рта.

– Иногда можно взлететь и на бумажных крыльях, – тихо сказала я, снова коснулась его губ.

– До первых капель дождя или ветра. Иди, Оля. Хорошей дороги. Лене привет от биомусора.

Засмеялась, стараясь подбодрить себя и его.

– Обязательно передам.

– Обязательно.

Пальцем выстрелил в меня, как когда-то перед его операцией, а мне вдруг стало невыносимо тяжело порог переступить.

– Я буду тебе звонить и писать. Держи телефон возле себя. Иначе я просто спрыгну с поезда и вернусь обратно.

– Не спрыгнешь, – улыбка вымученная, ненастоящая. – Ленка не даст.

Сердце болезненно сжалось, и невыносимо захотелось остаться. Не разлучаться с ним ни на секунду. Но ведь я это делаю ради нас. Это ведь его шанс на другую жизнь.

***

Я набрала его номер уже в десятый раз, но мне отвечал автоответчик.

– Оль, здесь холодно, идите в купе.

Голос Антона Юрьевича прозвучал за дверью тамбура. А я все пыталась поймать сеть и тут же набрать Вадима еще раз и еще раз.

– Я скоро вернусь. Вы идите.

– Ну как я вас тут одну оставлю?

Я набрала в сотый раз и в сердцах потрясла телефоном, спрятала в карман. Вышла из тамбура. Пока сидели за столиком под мерный стук колес, я вертела в пальцах птичку, то расправляла ей крылья, то снова складывала. На душе почему-то было холодно, как в пасмурный день. Не согревала даже мысль о встрече с профессором. Хотелось домой. К Вадиму.

– А вы все документы взяли?

– Вроде бы все.

– А последнюю выписку?

Рассеянно посмотрела на Антона Юрьевича. Он постоянно что-то спрашивал и невыносимо меня раздражал.

– Кажется, не взяла.

– Жаль. Я ж вам вчера смску написал, чтоб обязательно взяли. И напомнил, где встречаемся.

Я стиснула в ладони птицу и вскинула голову.

– Что написали?

– Смску. Вчера вечером.

– З...зачем?

У меня похолодел затылок и отнялись пальцы. Я схватила свой сотовый, лихорадочно пролистывая смски, и мне показалось, что я сейчас задохнусь.

Смс была прочитана... и прочла ее не я.

«- Красивая, спасибо.

Все же сама поцеловала его в губы.

– Красивая... И пустая. Крылья есть, но не летает. Лживая птичка.

Усмехнулся. Криво как-то, уголком губ.

– Иногда можно взлететь и на бумажных крыльях, – тихо сказала я, снова коснулась его губ.

– До первых капель дождя или ветра. Иди, Оля. Хорошей дороги. Лене привет от биомусора».

– Зачеем? – крикнула я, – зачем вы мне что-то писали?

Я, тяжело дыша, смотрела перед собой, и вот это ощущение чего-то страшного и неизбежного начало давить мне на плечи каким-то свинцовым грузом, заставляя согнуться пополам и нервно хвататься за воротник свитера.

– Что с вами, Оля?

Я еще раз посмотрела на птичку и потом на Антона Юрьевича.

– Я никуда не еду. Мне нужно сойти. Когда самая ближайшая станция?

– Вы с ума сошли? У нас очередь к профессору. Потом только через месяц...

– Да плевать я на нее хотела.

Вскочила с сиденья и выбежала из купе в коридор, к проводнице. Сильно постучала в дверь, пока мне не открыла сонная женщина с ярко накрашенными чуть размазанными глазами.

– Что такое?

– Когда будет ближайшая станция?

Она несколько раз моргнула, потом посмотрела на часы у себя на запястье.

– Через полтора часа.

– А раньше нет?

– Раньше наш поезд остановку не делает. Так что ждите, и не надо людей ночью будить.

Захлопнула дверь, а я со стоном облокотилась спиной о стену вагона.

О божее! Что же мне делать? Что делать? Вадим понял, что я солгала... вот почему все так изменилось. Вот почему он вдруг стал вести себя иначе и говорить про Лену... а я идиотка безмозглая. Я даже не почувствовала, не поняла, что он знает. Снова за сотовый, лихорадочно набирая номер, как умалишённая десять раз подряд. Ответь. Ну ответь же! Что ж ты за упертый такой, как же тяжело с тобой?! Ревнивый деспот!

Вернулась в купе, даже не глядя на взволнованного Антона. Села на полку, обхватив себя руками.

– Вы понимаете, что это единственный шанс Войтова стать на ноги? Иначе ему не дают никаких прогнозов. Даже профессор, к которому мы сейчас едем, не гарантирует улучшений. Может, с костылями, но вряд ли. Чувствительность ступней восстановлению не подлежит. Нам бы добиться, чтоб вставать начал, чтоб ноги выше коленей чувствовал. И я говорил это вашему Вадиму.

Сердце сжалось еще сильнее, теперь мне казалось, что его протыкают отверткой, быстро-быстро вонзают ее в развороченное мясо, и я от боли начинаю задыхаться еще сильнее.

– Когда говорили?

– Когда приезжал к нему.

– Ко-г-д-а вы приезжали? – я начала заикаться и чувствовала, как дрожит в моих пальцах бумажная птичка.

– Несколько дней назад. Хотел проведать, узнать – как нога, и посмотреть, когда снимать гипс.

– И вы всегда лично ездите к пациентам?

У меня все замораживалось внутри, и отвертку мне теперь хотелось воткнуть в лощенного Антона Юрьевича.

– Не всегда.

– И что вы ему наговорили? А?

Я вскочила с полки, переклонилась через столик, впилась в воротник его идеально отутюженной голубой рубашки.

– Сказали вот эту всю ахинею, что и мне сейчас? Вот этот весь бред, что он не начнет ходить? – мне казалось, что я способна его действительно ударить. – Начнет! Слышите?! Он начнет ходить! Я костьми лягу, но он пойдет! Назло всем вашим прогнозам и диагнозам и... и вы. Не смейте ему ничего говорить!

Выскочила из купе, задыхаясь, глядя на проносящиеся мимо пейзажи, потом набрала Лену.

– Прости, что разбудила. Я возвращаюсь обратно – столица отменяется. Подбери меня в пригороде на станции ***. Сможешь?

– А что случилось?

– Долго говорить. Подберешь? Если сейчас выедешь, ты успеешь. Мы в дороге не больше часа.

– Ладно, чокнутая, я выезжаю. Но шампанским ты уже не отделаешься.

***

– Быстрее, Лен.

– Я и так гоню. Хочешь на тот свет успеть?

Я нервно постукивала пальцами по сумке, пока мы стояли на светофорах.

– В чем дело? Опять твой что-то выкинул? Новый фортель? Я смотрю, живется тебе не скучно.

– Ничего он не выкинул, это я... я идиотка. Обманула его. И... и он догадался. Но я как лучше хотела, он же ревнует к доктору этому, я не хотела говорить, что мы вместе едем. Хотела, чтоб не знал. И... так прокололась. Еще и врач этот... заезжал и наговорил ему ерунды всякой.

– И что?

– Он не отвечает на звонки! – всхлипнула я.

– Ну злится. Позлится и перестанет.

– Нет... это не то все. Не просто злость. Я знаю его. Он накрутит себя, он решит, что не нужен мне. Все не просто, Лена. Ему и так плохо.

– Боже, неужели тебе так плохо жилось без проблем?

– Я люблю его, Лена. Люблю как сумасшедшая, до безумия люблю, понимаешь?

– Понимаю. Поедем через окружную, объедем светофоры.

В дом я вбежала, спотыкаясь и подвернув два раза ногу... и его там не оказалось. Ни его, ни коляски. Я выбежала на улицу и обезумевшим взглядом посмотрела на Ленку.

– Его нет. Ленааа, его нет дома!

– И что делать? Куда он мог деться на коляске своей?

Я лихорадочно оглядывалась по сторонам, не зная за что схватиться, набирая и набирая его номер.

– Поехали туда, где они соревнуются. Там, где паркурщики собираются.

Но Вадима там никто не видел. На меня вообще смотрели, как на больную. Когда я спрашивала о парне на инвалидной коляске у ребят, которые пауками взбираются по стенам. Потом я звонила Тасе. Да, я звонила ей, и мне было плевать, что она со мной не разговаривает, когда не ответила, я набрала бывшего мужа и заставила дать ей трубку.

– Какого черта я буду говорить тебе, где он может быть? Ушел от тебя, да?

– Тасяяя, сейчас разговор совсем не об этом. Просто скажи – где вы тогда были с мотами? Мне кажется, с ним случилось что-то плохое.

– Он просто бросил тебя, мама.

Пусть он меня бросил. Пусть. Я хотела найти его и услышать это лично. Она сказала мне, где проходят соревнования те самые, после которых он больше не встал на ноги. И мы мчались на другой конец города, но его не было и там. Отчаявшись, я задыхалась в машине, а Ленка молча барабанила по рулю.

– Ты его совсем не знаешь. Может, к друзьям пошел. Может, к родственникам каким-то поехал от тебя подальше.

– Нет у него ни друзей больше, ни родственников. Некуда ему идти.

На всякий случай мы проехали мимо детского дома, но его не оказалось и там.

Я вышла и подняла голову вверх, глядя в ясное голубое небо с рваными облаками, похожими на перья. Лена так и стояла на обочине, ожидая меня и выкуривая какую-то двадцатую сигарету. В машине играет радио... и я вдруг встрепенулась, прислушиваясь к голосу популярной певицы. К словам. По коже рассыпались мурашки.

Ночь, белое полусухое.

Меня так бешено кроет тобою опять.

Прочь, нам вместе не будет покоя.

Я знаю, дальше не стоит это всё продолжать.

Но я на краю, нервы сдают.

Я так боюсь, что разобьюсь.

Со мною зима, ты птицей на юг. А я остаюсь.

Лети, лети, да над уровнем неба.

Где бы ты не был – назад не смотри.

Лети, лети, не жалея нисколько.

Это в памяти только, я прошу – не сбейся с пути.

© Светлана Лобода. Лети

Я бросилась к машине, глядя расширенными глазами на Лену.

– Поезжай к холму. За городом.

– Ты совсем сдурела? Я туда на машине не заеду.

– И не надо. Быстро, Лена, быстрооо!

Машина сорвалась с места, завизжав покрышками. Она не задала больше ни одного вопроса, а у меня волосы зашевелились на затылке, и, кажется, ноги совершенно занемели от холода.

На холм вела узкая тропинка, на машине туда действительно заехать было очень трудно. Я выскочила и, вскинув голову, посмотрела наверх – солнце ослепило глаза. Я ничего не увидела.

Мне останется сердце на память.

А я уже привыкаю, как жить без тебя.

Нет, я правда тебя отпускаю.

Отчаянно понимаю, так дальше нельзя.

Но я на краю, нервы сдают.

Я так боюсь, что разобьюсь.

Со мною зима, ты птицей на юг.

А я остаюсь.

Лети, лети, да над уровнем неба.

Где бы ты не был – назад не смотри.

Лети, лети, не жалея нисколько.

Это в памяти только, я прошу – не сбейся с пути.

Лети-лети, лети-лети... о-о-о-о...

Лети-лети, лети-лети...

© Светлана Лобода. Лети

Я бежала вверх, спотыкаясь и падая, сбрасывая туфли и сумочку к черту. Даже не замечая, как рвутся на ступнях колготки и стираются ноги об асфальт.

«Она говорила мне, что приходила туда еще в детстве и мечтала, что рано или поздно у нее вырастут крылья, как у птицы, и она взмоет в небо. Мы даже пытались их сделать вместе с ней из картона, парусины и фанеры, – он усмехнулся, – один раз у нас даже получилось, и мы запустили моего, а точнее, ее Урфина Джюса с обрыва. Какое-то время он летел в воздухе, а потом одно из крыльев сломалось, и он спикировал вниз. Его раздавили машины на трассе. Я плакал, а мама говорила, что всегда можно смастерить еще одни крылья... а я плакал, потому что раздавило нашего Урфина. Когда я вырос, я научился летать сам и понял маму – важен полет, и плевать, если тебя раздавит, ведь ты летал».

Сумасшедший, Вадииим, не надо! Не сегодня! Не таак. Не один! Наверх я забежала, задыхаясь и чувствуя, как сердце, обливаясь кровью, разрывается прямо в горле.

Увидела его... у самого края... встал с коляски и держится за ее поручни.

Нарисованный круг, линия белая.

Без тебя не могу, как не хотела я.

Остановится звук, руби безжалостно.

И закончим игру – давай, пожалуйста.

Не выходя из круга и не отпуская руки.

Мы затянули туго друг друга вопреки.

И время на исходе, с тобой, как по ножу.

Не упади, прошу, я тебя держу!

© Светлана Лобода. Лети

Медленно, судорожно хватая воздух разрывающимися после бега легкими, подошла к нему и стала рядом, глядя вниз и чувствуя, как закружилась голова.

На него посмотрела – бледный, глаза остекленевшие смотрят куда-то в небо, меня словно не видит. Взяла его за руку, сплетая пальцы с его пальцами.

– Я... я полечу вместе с тобой, Вадим. И не важно на каких крыльях. И если мы упадем вниз, то тоже вместе. Научишь меня летать?

Рука в моей руке дрогнула, пальцы пошевелились.

– К черту операцию, к черту все. Я люблю тебя любым. Даже если ты никогда не будешь ходить, слышишь? Я стану твоими ногами. Я выбрала. А теперь выбирай ты, Вадим. Выбирай – бумажные крылья или я? Или вместе летаем, или вместе живем?

Когда он обернулся ко мне, глядя на меня дикими глазами, в которых смерчи отплясывают апокалипсис, я обессиленно повисла у него на шее и зарыдала, а потом била его руками по груди и захлебывалась слезами...

– Не смей летать без меня... не смей, слышишь? Не смей без меня!

– С тобой... тебя, – целует мое лицо, а я все еще там на краю обрыва, с изодранным сердцем и ненавижу его в этот момент за то, что могла туда вместе с ним. За то, что заставил корчиться в агонии, – тебя выбрал.

Потом вдруг схватил меня за лицо и заставил посмотреть ему в глаза.

– Никогда мне больше не лги... Никогда! Жить хочу, Оля, с тобой жить хочу.

Быстро закивала и жадно прижалась губами к его губам.

Лети, лети, да над уровнем неба.

Где бы ты не был – назад не смотри.

Лети, лети, не жалея нисколько.

Это в памяти только, я прошу – не сбейся с пути.

Лети-лети, лети-лети

© Светлана Лобода. Лети

Мы вместе не заметили одного, что он больше не держится за коляску, и она покатилась и упала вниз с обрыва. А он... он стоит. САМ!

ЭПИЛОГ

Леку мы забрали домой только сенью. Несмотря на то, что и денег заплатили, и я обивала пороги социалки, чуть ли не целуя Перепелкину в ее толстый зад. Есть такой тип людей, которые просто любят, чтоб перед ними пресмыкались тогда они ощущают в полной мере всю степень своей значимости. Убогие по сути никчемные в реальной жизни людишки с совершенно не сложившейся личной жизнью. Счастливым людям не нужно самоутверждаться за счет других. «Курица», как называл ее Вадим и отчасти был прав, соответствовала даже ее фамилия, по триста раз изучала мои документы и грозилась обойти моих соседей, она даже позвонила моему бывшему мужу и поговорила с моей дочерью. Наверное, это был самый страшный момент, когда тонкий палец с длинным бордовым ногтем, очень напоминающим куриную лапу, крутил диск допотопного серого телефона, набирая номер Алексея, я затаила дыхание. Потому что благородных поступков от Леши не ждала еще со времени нашего брака.

Бывший муж отозвался обо мне совершенно нейтрально, но сказал, что я хорошая мать, за что я зачислила ему в карму плюс один бал и простила пару косяков. Хотя, на самом деле просто знала его черту характера – никогда не выносить сор из избы. Может эта черта и была достойна уважения. Я вообще видела в нем много положительных черт, когда он был вдали от меня и наконец-то перестал делать свои дурацкие намеки и лезть в мою жизнь.

А Тася...Тася обо мне говорила совсем не так, как когда последний раз говорила со мной. Называла меня мамочкой и сказала, что скучает по мне потому что раньше никогда не отлучалась надолго я ей не позволяла и вообще всецело оберегала ее и нянчилась с ней. На глаза непрошено навернулись слезы. Я тоже ужасно соскучилась по ней. Безумно соскучилась и мне до боли хотелось, чтоб он разделила со мной мое счастье.

Нам нужно поговорить. Обязательно, непременно поговорить с ней после того, как закончится эпопея с опекунством. Потому что за это время мне казалось, что ей нет ни конца, ни края.

Я так и сидела, сложив руки на коленях и, не дыша, смотрела на мадам Перепелкину Алевтину Ивановну. Пока она, поправляя очки, писала какие-то бумаги и заглядывала постоянно в дело Леки, чем ужасно меня нервировала.

– Вам известно, что у мальчика анемия, а в анамнезе пневмония, которая перетекла в плеврит, весенняя аллергия, вызывающая дерматит и слезоточивость?

– Известно. Будем лечиться.

Посмотрела на меня и снова принялась листать свой журнал. Зачем она это делала мне понятно не было. Но она упорно тянула время, а я с каждой минутой нервничала еще больше, у меня пересыхало в горле и дрожали руки.

– Ваша медицинская справка у вас? Вы должны были принести мне новую. Трехмесячной давности уже не актуально.

Я ужасно боялась этого момента. Так боялась, что у меня пересохло в горле и меня резко затошнило, закружилась голова и показалось что в кабинете, завешанном портретами классиков, стало невыносимо душно. Открыла сумочку и протянула ей обходной лист.

Она его долго изучала и вдруг прям воспряла духом, подняла на меня взгляд и чуть приспустив свои очки презрительно спросила:

– И вы действительно думаете, что я позволю взять опекунство над ребенком разведенной женщине в положении? Вы собирались это скрыть от меня не так ли?

Я судорожно втянула воздух и так же судорожно выдохнула.

– Когда я подавала документы на опекунство я еще не была в положении, как вы выразились.

– Но на данный момент вы беременны, и я так понимаю, что и у этого ребенка нет отца.

А вот теперь я занервничала по-настоящему. Но отступать уже смысла не было.

– Вы ошибаетесь у этого ребенка есть отец. Если вы внимательно посмотрите на обходной лист, то моя фамилия там изменилась и теперь я – Войтова Ольга Михайловна. А это мое свидетельство о браке.

Я положила документ ей на стол и увидела, как лицо мадам Перепелкиной покрывается красными пятнами. Она видимо начала понимать, что здесь на самом деле происходит. А мне начало порядком надоедать чувствовать себя провинившейся школьницей. И прежде, чем она успела открыть рот насчет личности моего мужа, я чуть наклонилась вперед и отчеканила, глядя в ее маленькие глазки:

– Послушайте меня внимательно, Алевтина Ивановна, вы не имеете никакого права отказать мне в опекунстве над ребенком. Я замужем, мой доход выше среднего, у меня имеется своя жилплощадь. Если вы мне откажете я дойду не только до суда я дойду до телевидения и до газетчиков, я весь мир переверну вверх тормашками. Все узнают о вашей личной неприязни и как вы разлучили двух братьев, потому что только пришли на это место и пытались за него уцепиться. Я сделала домашнее задание, прежде чем сюда пришла. Поэтому хватит нам морочить голову!

Ну вот и все...сейчас она меня сожрет с потрохами... Но вместо этого Перепелкина вдруг поставила свою размашистую подпись на документе и протянула его мне.

– Совершенно напрасные угрозы, которые вас не красят. Что за напор? Никто и не собирался вам отказывать. Все же злые беременные женщины наверное выглядят очень грозно.

***

За Лекой мы поехали вместе с Вадимом. И я никогда не забуду этот взгляд полный триумфа, этот восторг в детских глазах. Там читалось «я же говорил...говориииил». Он сжимал мою руку и гордо шел рядом с Вадимом, который медленно передвигался на костылях. Но мальчик не торопился он смаковал этот выход, смаковал каждый свой шаг рядом с нами. Ведь его не просто усыновили, его забрал тот, кого он так любил и так сильно ждал вопреки всему и теперь наслаждался каждой секундой своего триумфа.

– А вы поженились, да? А где мы будем жить? А я могу называть тебя мама? Или это неправильно? Ведь он мне не папа, а брат. Тогда как?

Я бросила довольный взгляд на Вадима, но тот сделал вид что ничего не видит. Он просто был вынужден еще несколько месяцев назад согласиться переехать ко мне. Это стоило нервов, слез, ссор и даже молчаливых войн, но он согласился после того, как я сползла по стеночке в нашей берлоге, а врач скорой помощи, которая тут же поняла в чем дело, сообщила упрямому мерзавцу о моей беременности. Как, впрочем, и мне. Я даже предположить не могла, что со мной это может снова произойти.

Мы поженились через месяц. Поехали и расписались, надели друг другу самые простые кольца на палец.

Вадим занялся программированием, окончил онлайн-курсы и теперь неплохо обеспечивал наше семейство. За свою операцию он все же заплатил сам. Каким-то наглым образом вычислил мой пароль от интернет-банка и перечислил мне деньги на счет. Те самые, что собирал на квартиру.

Гордец. Вернул свои долги.

И, да, кто думает, что нам было просто – не было. Вадим очень тяжелый человек и у нас часто находила коса на камень. Иногда мы разносили друг друга в пух и прах. Пока он не заставлял меня замолчать тем самым способом, против которого я не могла устоять...он уже мог подмять меня под себя, мог даже двигаться во мне, сцепив зубы и превозмогая боль. А я смотрела ему в глаза и летела...летела...летела на своих крыльях в наш собственный рай.

Когда на свет родился Войтов младший и посапывал рядом со мной в больничной колыбели, а я отходила от стремительных родов (потому что все Войтовы поступают только так как они решили и никак иначе. Они даже рождаются в свои собственные сроки) мне позвонила моя дочь и срывающимся голосом всхлипнула в телефон.

– Прости меня, мамочка, я так соскучилась по тебе...я влюбилась. Мам, можно я приеду домой и познакомлю вас.

– Приезжай. Я познакомлю тебя с младшим братом. С Войтовым Денисом Вадимовичем.

КОНЕЦ КНИГИ

Content

Ульяна Соболева
Бумажные крылья

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ЭПИЛОГ