Елена Арсеньева

Тайная жена

Длиннее дороги лишь ветер один,

И глубже любовь всех подводных глубин!

«Баллада о загадках»

© Арсеньева Е. А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Глава I

Черт в зеркале

Из-под двери немилосердно несло по ногам. Баню топили с утра – теперь она почти выстыла. Одно хорошо: в такую холодину не сунется мыться всякая сила нечистая: банники, домовые, русалки, черти, призраки разные… Хотя для чего Марина здесь сидит, как не для вызывания призрака будущего жениха?! Ох, скорей бы уж он явился, пока никто не узрел слабый огонек в банном окошке, не явился посмотреть, что там, да не увидел хозяйскую племянницу сидящей перед зеркалом. Тогда плохо ей придется. Дядюшка еще задолго до Рождества грозился во всеуслышанье собственноручно выдрать всякую, кто осмелится снег полоть, воск топить, щупать бревешки в поленнице, бегать украдкою в овин – словом, выведывать судьбу.

Дядюшка, разойдясь, не знал удержу в суровости обхождения со своими дворовыми людьми. Разве удивительно, что ни одна из Марининых подруг – дворовых девушек, знавших ее с детства, – не решились разделить с барышней ее ночное бдение?

Марина вдруг спохватилась, что полночь наступит с минуты на минуту!

Она прислонила зеркало к чурбачку, придвинула ближе свечу, поставила рядом два серебряных стаканчика с вином и положила два ломтя пирога. Это было все, что удалось стащить: ключи от буфетов и шкафов с хорошей посудой тетка самолично носила на поясе. А вдруг Марине сужден царский сын? Да он просто не пожелает явиться к такой неучтивой невесте!..

Ой, пора начинать! Марина поглубже вздохнула – и чуть слышно произнесла заветные слова:

– Суженый мой, ряженый, приди ко мне вечерять!

Заклинание следовало произнести трижды. В другой раз голос звучал уверенней, ну а в третий и вовсе хорошо вышло:

– Суженый мой, ряженый, приди ко мне вечерять!

Девушка уставилась в зеркало так пристально, что заслезились глаза.

А там ничего не было, кроме дрожащей свечи и ее собственного бледного лица. Она вновь забормотала, стискивая ворот полушубка:

– Суженый мой, ряженый…

Горло вдруг перехватило. Отражение свечи заметалось, и Марине почудилось, что в зеркале распахнулся некий темный проем, откуда потянуло стужею, и там замаячила какая-то фигура, а потом показалось и незнакомое лицо.

Мужское лицо!

Незнакомец не отличался ослепительной красотой со своим худым лицом, дерзкими светлыми глазами и насмешливым ртом. Однако было в его настойчивом взгляде нечто, заставившее сердце Марины затрепетать, а губы ее невнятно прошептать новое заклинание:

– Люб ты мне, суженый-ряженый, а потому выйди в мир Божий хоть на час, хоть на минуточку!

И она замерла в ожидании: сбудется? Нет?

Сбылось! Лицо в зеркале заколебалось, а потом Марина ощутила движение за спиной.

Она обернулась – так резко, что едва не слетела с лавки, да он успел схватить ее за плечи и поддержать.

С трудом вспоминая, что требовалось по обряду, Марина едва не пригласила его отведать «питий медвяных да яств сахарных», но вовремя спохватилась: с той поры, как призрак выходил из зеркала, нельзя было ни слова молвить! Однако как же его пригласить к столу?.. И еще надобно улучить миг и выкрасть какую-нибудь вещь, ему принадлежащую, которая будет как магнитом притягивать суженого к суженой и не даст ему избежать предначертанного. Ведь с каждой минутою призрачный жених нравился Марине все больше!

Похоже, она ему тоже глянулась, потому что взор его так и горел. Они стояли, схватившись друг за друга, и рассматривали друг друга, и улыбались, а потом он заговорил…

У Марины громко застучало сердце. Конечно, он говорил на своем, призрачном языке, но она, к своему изумлению, понимала его речь! А была та речь очень для девушки приятная. Она-де, красавица неописуемая, с первого взгляда пришлась ему по сердцу, и как же он счастлив, что ветер странствий занес его нынче ночью на огонек одинокой свечи, столь таинственно мерцавшей во мраке!

Слова насчет ветра странствий несколько озадачили Марину. Что ли, он болтался где-то в воздухе над землей, в компании других таких же призрачных женихов, не зная, куда податься? И лишь нечаянно залетел именно на огонек Марининой свечи, а не какой-то другой? Да ну, пустое все это. Главное, что он здесь, что они пришлись друг другу по нраву!

Надо стать к нему поближе – тогда, может быть, удастся вынуть из кармана его бекеши что-то на память. А если он учует недоброе, схватит Марину за руку, словно жалкую воришку? Надо отвлечь его. Но как? Его улыбающиеся губы были совсем близко, и Марина подумала, что вот хорошо бы поцеловать его, а самой сунуть руку в его карман. Однако милому ее гостю пришла та же мысль, что и ей. Мысль о поцелуе.

Марине чудилось, что она плывет в каком-то бирюзовом тумане, растворяется в нем. Туман заполнил ее голову, всякое ощущение действительности исчезло. На миг привело ее в сознание ощущение чего-то болезненно-твердого, прильнувшего к бедрам, а потом вдруг стало больно груди. Марина приоткрыла скованные сладостной истомою веки и, увидев близко-близко затуманенные, отрешенные светлые глаза, поняла, что обнялись они с ее милым суженым столь крепко, что каждый изгиб их тел совпал с изгибом другого тела. Эта близость на миг испугала Марину: ведь жар, исходивший от тела незнакомца, едва не расплавил ее, раскалил, разжег – да так, что она начала задыхаться, будто в горячке.

Пол ушел из-под ног, странная тяжесть накрыла ее; Марина изумленно поняла, что лежит… и холодок коснулся ее обнаженной груди.

Он расстегнул ей платье! И что же делают его руки? Одна ласкает грудь, а другая осмелилась коснуться потаенного местечка, коего стыдилась и сама Марина, ибо именно оно было вместилищем греха?

Увы, грех вполне овладел Мариною! Чужая жаркая плоть вторглась в ее тело, причиняя жгучую боль.

Марина сдалась ей, подчинилась, и та вдруг отступила, словно обрадованная такой безусловной покорностью. Синие волны плыли перед ней; синие звезды качались на них, колыхались синие цветы. И вдруг волны вздыбились, цветы расцвели, звезды вспыхнули!

Счастье свершилось непереносимое, и сон, похожий на беспамятство, а может быть, беспамятство, похожее на смерть, накрыло Марину своим милосердным покрывалом.

Глава II

Заморский кузен

В ту минуту, когда Олег Чердынцев впервые увидел эту Божью тварь: высокая шляпа торчком, власы до самых плеч, толстый галстук, в котором спрятана была вся нижняя часть лица, обе руки в карманах, – он едва не расхохотался до колик. Да неужто сия нелепая верста коломенская приходится ему, Олегу, кузеном?! И все из-за того, что сестрица папенькина, Елена Юрьевна, четверть века назад по уши влюбилась в какого-то заезжего милорда и была увезена им в туманный Альбион, где и произвела на свет этакое несусветное создание. Десяток лет тому назад она преставилась. Сэр Джордж, супруг ее, на свете тоже не зажился. Дошел слух, что он не то помер с тоски, не то взял и пронзил себя шпагой на гробе жены. Эта романтическая история потрясла все семейство Чердынцевых, наполнив его жгучей жалостью к единственному сынку бедняжки Елены. Отец Олега, граф Чердынцев, положил себе непременно устроить встречу Олега с кузеном, а чтобы сын его не выглядел в глазах младшего лорда Маккола пентюхом, нанял ему английского учителя. Все детство Олега было омрачено попыткой различить простое прошедшее время от прошедшего совершенного. У него с Мариной Бахметевой, дочерью недавно погибших соседей, был один на двоих учитель мистер Керк; и хоть Олегу до сих пор не удавалось повидать сию девицу (опекуны держали ее в черном теле, единственно не щадя деньги на образование, что было условием завещания), он заочно терпеть ее не мог. Ведь мистер Керк все уши Олегу прожужжал о том, какие необыкновенные способности к языкам у мисс Бахметефф!

Глядя на кузена, никто бы никогда не сказал, что Десмонд Маккол не на печи бока пролеживал, а воевал! Новым лордом сделался по закону его старший брат Алистер (не родной, а сводный, от первого отцовского супружества, ибо лорд Джордж был уже вдовцом, когда посватался к прекрасной Елене), унаследовав в качестве майората семейное достояние в виде замка и прилегающих земель. А Десмонд тогда же отправился в Россию, чтобы войти в матушкино наследство. Ее приданым было нижегородское имение близ Воротынца, в чудных, привольных местах, находившееся все эти годы на попечении беззаветно любящего сестру графа Чердынцева. Однако по пути Десмонд случайно познакомился с участниками лиги «Красный цветок»[1] – и прочно забыл обо всем на свете, кроме спасения французских аристократов от кровавого революционного террора. Жизнь его протекала между Англией и Францией в беспрестанном риске и опасностях. Наконец революция победила. Его товарищи искали спасения в Швейцарии, Германии, пытались вернуться в Англию. Десмонд же ринулся в Россию, по пути постепенно избавляясь от привычки настороженно вслушиваться и оглядываться – и приобретая облик цивилизованного англичанина. Этот облик и вызывал в Олеге Чердынцеве непрестанное желание хохотать… которое со временем прошло.

Подвигами своими Десмонд ничуть не кичился, уверяя: на риск его толкало желание доказать старшему брату, что имя и честь можно не только унаследовать, но и добыть в бою, как это и велось в достопамятные времена рыцарства. Оказалось, этот молодой, состоятельный, красивый, довольно образованный человек – необузданный удалец. Скоро все петербургские приятели Олега были в восторге от Десмонда. С изумлением Олег обнаружил также, что кузен его настоящий сердцеед – остроумный, беззаботный, дерзкий. Этот высоченный блондин с насмешливыми голубыми глазами обладал таким обаянием, перед которым не могла устоять ни одна женщина. При этом он был человек со светлым умом и чистым сердцем, а оттого за ним не числилось ни одного публичного скандала или дуэли с обиженным мужем. Говоря короче, спустя чуть больше месяца после первой встречи Олегу уже казалось, что кузен его, в общем-то, недурной парень! Однако едва Десмонд вошел во вкус петербургской жизни, как был вызван в английское посольство, где узнал ошеломляющую новость: он теперь лорд Маккол, ибо старший брат его Алистер месяц тому назад погиб при самых загадочных обстоятельствах. Коронер[2] настаивал, что убийство совершил браконьер, схваченный сэром Алистером на месте преступления и скрывшийся. Предполагаемого убийцу искали, но поскольку никто не знал, кого, собственно говоря, искать, все усилия сами собой сошли на нет. Сэр Алистер не успел жениться и родить детей, а значит, единственным и бесспорным наследником являлся его младший брат Десмонд…

Надо было возвращаться в Англию, но Десмонд выразил пожелание все-таки осмотреть свое нижегородское имение и получить все бумаги на него: ведь неизвестно, когда он снова прибудет в Россию, так что формальности следовало исполнить незамедлительно.

В Воротынец Десмонда сопровождал Олег; он же помогал исполнить всяческие формальности, отыскать дельного управляющего. Дела затянулись… Сперва Десмонд намеревался воротиться в Петербург по первопутку, чтобы добраться до Англии к Рождеству, затем стал чаять успеть к Рождеству хотя бы в Петербург! Однако похоже было, что придется им провести рождественскую ночь в пути.

Самое обидное, что дом был в каких-нибудь трех верстах, когда сани вдруг стали.

Олег потер ладонью запотевшее оконце: в возке были настоящие стекла, даже не слюдяные вставочки! Вихри неслись над землей, взмывали к взбаламученным небесам, и чудились в них некие непредставимые существа с разметавшимися белыми волосами, неимоверно длинными руками, белые лица, огромные хохочущие рты… Он быстро перекрестился.

– Ну и ночка! – пробормотал, зябко поеживаясь. – Истинно праздник для нечисти. Удалая ночка, разбойничья! Сейчас бы к девкам на посиделки нагрянуть, не то – в баньку.

– О, the bagnio! – услышав знакомое слово, оживился Десмонд.

Олег хихикнул. Кое-каких русских словечек этот англичанин, оказавшийся весьма смышленым, поднабрался, но баню упорно называл the bagnio, что по-английски, как известно, значит – веселый дом, и как Олег ни сдерживался, он не смог не засмеяться.

– А ведь и верно! – воскликнул он. – Веселый дом! В ночь на Рождество прибежит девка в пустую баньку, станет спиной к печке, юбку задерет и молвит: «Батюшко-банник, открой мне, за кем мне в замужестве быть, за бедным аль за богатым?»

– Юбку задирают? – прокудахтал Десмонд, едва сдерживая смех. – И что потом?

– Потом банник, стало быть, должен девку по заднице погладить. Ежели теплой лапой погладит, будет у нее муж добрый, ежели холодной – злой. Мохнатая лапа – быть девке за богатым, голая – за бедным. Вот такое гаданье! Я сам как-то при чем-то подобном присутствовал…

– Ну, ну и что?! – в нетерпении воскликнул Десмонд, чуя по улыбке Олега, что в сей вечер стряслось нечто особенное.

Молодой Чердынцев не заставил себя долго упрашивать:

– Там девка была одна, Аксютка, ну, хороша, будто яблочко наливное. Титьки – во! – Он очертил два фантастических полушария, потом, заметив, что Десмонд в сомнении поджал губы, слегка приблизил окружности к реальности: – Ну, вот такие, не меньше! Задница – тоже будь здоров. Идет – аж вся колышется. Ну, я и говорю Костюньке, лакею нашему: мол, я сейчас отлучусь, а ты Аксютку подговори в баньку пойти, тоже на суженого погадать, а то, мол, и не заметишь, как в девках засидишься! Да когда она в баньку пойдет, говорю, постереги, чтоб никто туда более не совался. Костюнька мигнул мне: все, дескать, слажено будет! Я вышел тихонько – да к баньке. Зашел, затаился возле печки. Кругом тьма египетская, только луна сквозь окошечко подсвечивает. И вдруг – чу! – снег хрустит под торопливыми шажками. Бежит со всех ног! Вскочила в баньку, повернулась к печке спиной и юбки – р-раз! – на спину себе забросила. Задница у нее – ну, сугроба белее! Как поглядел я на это богатство – у меня едва штаны не прорвались. А она из-под юбок своих бормочет: «Покажи, мол, банник-батюшко, каков будет мой суженый?» Я руку-то нарочно за пазухой держал, она не то что теплая – горячая была. Погладил я Аксютку – она аж взвизгнула, но ничего, наутек не кинулась, только на лавку локтями оперлась, чтоб стоять удобнее, ноги расставила да и говорит: «А покажи мне, батюшко-банник, каково-то будет мне с мужем жить, сладко ай нет?»

Я как наддал – Аксютка аж с лавки свалилась, но я своего не упустил! Прыткая оказалась – жаль, что не девка уж была. Хоть и печалился я, что распечатанною она мне досталась, а потом понял, что нет худа без добра: кой-чему ее успели научить прежние ухажеры, да лихо научить! Я ее сперва в дом взял, а когда намиловались вволю и Аксютка зачреватела, выдал ее за Костюньку. Tеперь оба в Петербурге, в доме нашем, надзирают за хозяйством, сынок у них растет…

Они хохотали от души, но обоими владели другие мысли. Ехать надо!

– Да чего ж это мы не едем? – нетерпеливо вымолвил Десмонд. – Не случилось ли чего? Надо бы поглядеть. – И он двинулся к полости, закрывавшей вход.

– Эй, там метель! Шубу накинь! – прикрикнул многоопытный русский.

Англичанин сгреб в охапку тяжелую медвежью шубу и вывалился наружу, в белое снежное круженье.

Следом выбрался Олег.

Возок стоял на обрывистом берегу Басурманки – так звалась неширокая, но гульливая речушка с таким быстрым течением, что его не могли остановить даже морозы. Басурманка бежала в высоких берегах, и покосившийся мосток обледенел до того, что сделался горбом, повести на который тройку с осадистым возком мог только сумасшедший.

Кучер Клим остерегал: ехать нельзя! Граф настаивал: ничего, обойдется! Спорили они долго, и в конце концов благоразумие восторжествовало.

– Ну? – спросил Олег уныло. – В объезд, что ли?

– В объезд, – столь же уныло согласился кучер.

Барин полез в возок; Клим взгромоздился на облучок, собрал вожжи, присвистнул, ободряя измученных лошадушек… Вдруг барин окликнул:

– Погоди, Клим. А где же мой кузен?

Клим досадливо сдвинул шапку на затылок. Мало того, что у этого иноземца целых четыре имени: Кузен, Милорд, Сэр и Десмонд, так он еще и запропастился куда-то.

– Отошел небось по нужде, – буркнул Клим, безнадежным взором пытаясь проницать окрестности.

Куда там! Белая мгла вокруг – и ничего больше: ни земли, ни неба, ни чужеземца с четырьмя именами.

Пропал иноземец! Как есть пропал!

Глава III

Английский рыцарь Ланселот

Какое-то время Десмонд стоял на берегу, слушая возбужденные переговоры Олега с кучером и поражаясь тугодумству этих русских. О чем вообще размышлять, о чем спорить? Если нельзя перейти по одному мосту, следует незамедлительно искать другой!

Десмонд бродил по берегу, пристально всматриваясь в белую мглу, и вдруг различил сквозь нее очертания какого-то строения. Наверняка его обитатели отменно знают окрестности!

Он оглянулся, чтобы указать Олегу на этот неведомый дом, да так и ахнул: ни кузена, ни кучера, ни возка с тройкою рядом уже не было! Словно снеговые черти их унесли, прихватив заодно и речку с оледенелым непроезжим мостиком…

Холодный, рационалистический английским ум мигом смекнул: произошло нечто подобное тому, что бывает с человеком, который идет по лесу, а возвращается на то же самое место. Десмонд же точно знал: человек делает шаг правой ногой больше, чем левой. Бродя по берегу, Десмонд незаметно для себя отступал от него – вот и отошел достаточно далеко, чтобы потерять из виду возок, коней и людей. Однако времени прошло всего ничего, они где-то рядом, просто и в трех шагах ничего не видно.

И если крикнуть погромче, Олег тотчас отзовется… но что проку кричать? Нет, лучше Десмонд сначала узнает про объезд и другой мост, а потом вернется. Он огромным прыжком преодолел сугроб и замер: черное строение, очертания которого отчетливо выступали из белой тьмы, оказалось не избой, а каким-то сараем без окон, без дверей!

Десмонд так и плюнул с досады. Но тотчас увидел приотворенную дверь, откуда слабо тянуло теплом и светом. Ага, значит, здесь все-таки есть люди! Десмонд вскочил на крыльцо, шагнул через порог – и вновь досада им овладела: когда глаза чуть привыкли к темноте, он обнаружил, что попал в баню.

Что-то слабо мерцало перед ним, и прошло некоторое время, прежде чем Десмонд сообразил: это свеча, которая слабо озаряет лицо девушки, сидящей к нему спиной и глядящей в зеркало.

Ничего себе! Эта девица среди ночи пришла в баню полюбоваться на свою красоту?! Но тотчас Десмонд легонько стукнул себя по лбу: да ничего тут нет необыкновенного! Эта девица тоже пришла погадать в баньку, как та, о которой рассказывал Олег: вон, слышно шепчет, исступленно глядя в зеркало, спрашивает о чем-то, зовет…

Вдруг вспомнилось, как незамужняя тетушка его Урсула выспрашивала мать Десмонда, леди Елену, про русские магические обряды. Десмонд, хоть и был тогда еще мал, запомнил сей разговор потому, что он был похож на сказку: матушка таинственным шепотом рассказывала, как положила в Рождественскую ночь перстенек под подушку, а во сне явился ей высокий господин в синем камзоле с серебристой отделкою, который надел сей перстенек ей на палец. Самое удивительное, что встреча Елены с ее будущим мужем именно так и содеялась: она на каком-то гулянье обронила перстенек и долго его искала, а незнакомец в синем с серебром камзоле его нашел и вернул огорченной владелице. С первого взгляда Елена и сэр Джордж влюбились друг в друга, так что сон оказался вещим. Десмонд помнил также, что матушка рассказывала и про другие гадания, в числе коих упоминалось и зеркальное; правда, леди Елена признавалась, что у нее никогда не хватало храбрости встретить Рождественскую полночь перед тем зеркалом.

– А вот я бы не побоялась, если бы могла хоть что-то узнать о Брайане! – грустно шепнула тетушка Урсула. Все в семье знали, что тетушка Урсула на все готова, лишь бы получить известие о своем женихе, исчезнувшем бесследно в день свадьбы, уже после венчания.

История была преудивительная: веселые гости, наскучив сидеть за столами, затеяли играть в прятки в огромном доме. Нашли всех, кроме юного сэра Брайана. Урсула, осознав, что лишилась своего жениха, так и не ставшего ей мужем, едва не умерла с горя, но выздоровела, хотя и тронулась умом. Она сделалась угрюма, нелюдима, все ходила, ходила по замку, заглядывала во все закоулки, словно надеясь отыскать исчезнувшего… И шептались, и даже вслух говорили, что сэр Брайан попросту сбежал от невесты, а вся любовь, которую он к ней выказывал, была притворною, однако Урсула в сие не верила и продолжала надеяться на встречу с Брайаном. Можно было не сомневаться, что она в ближайшее же Рождество принялась высматривать его в зеркале, – как сейчас высматривает своего жениха эта неведомая Десмонду красавица, чей настойчивый шепот он ощущал не только слухом, но и всем телом. У него невольно смутился дух, и, не совладав с чувствами, которые вдруг вспыхнули и овладели им всецело, Десмонд осторожно толкнул дверь и бесшумно шагнул вперед.

…Когда, некоторое время спустя, он вновь стоял на этом пороге, ноги у него подгибались и слегка кружилась голова. Все существо его трепетало и улыбалось блаженно. Среди сонма восхищенных мыслей, обращенных к той, что все еще лежала недвижима на лавке, была одна, почти испугавшая Десмонда. Он подумал, что хорошо бы никогда не расставаться с этой нежной красавицей, впервые познавшей любовь в его объятиях. Как это ни странно, ему еще ни разу не доводилось обладать невинной девушкой, и даже когда Агнесс, например, заводила свою надоевшую песнь о том, что милорд похитил ее девство, разрушил жизнь, а потому должен подарить ей еще ленту, еще туфли, еще чулочки, или прочую чепуху, Десмонд не больно-то верил. Конечно, он не мог знать наверняка, потому что однажды проснулся в постели Агнесс после чудовищной попойки, когда голова просто начетверо раскалывалась с похмелья, и все же что-то подсказывало ему, что Агнесс лжет. Да и бог с ней, подумаешь, девственница или нет, какая разница! Так думал он прежде, не понимая этой мужской охоты за невинностью, этой гордости причиненной болью, нанесенными разрушениями и пролитой кровью. Теперь он понял, потому что ощутил это сам: в каждом мужчине уживаются разрушитель и творец, и уничтожая невинную, испуганную деву, он при этом создает новое существо – дерзкое, обольстительное, неотразимое; может быть, творит его себе на грядущую погибель, однако осознание своей почти божественной всевластности слишком пьянит, тут уж недосуг заботиться о будущем!

Десмонд вздрогнул. До него донеслись тяжелые шаги совсем рядом. Кто-то вошел в предбанник!

Олег?.. Ринулся на поиски кузена? Десмонду нестерпимо стыдно сделалось при мысли, что Олег увидит его стоящим над этой бесчувственной девушкой. Он резким движением набросил на нее свою тяжелую шубу, прикрывая от нескромного взора, а сам отпрянул за дверь, в густую, непроглядную тень – и вовремя: чья-то рука уже взялась за щеколду.

Дверь открывалась внутрь, и пришедший толкнул ее так сильно, что Десмонда едва не пришибло. Он отпрянул, вжался в стену, отчаянно молясь, чтобы Олег ушел так же, как и пришел, убедившись, что кузена здесь нет, и посовестясь беспокоить спящую. Надежда, впрочем, погасла, едва вспыхнув, когда пришелец ступил вперед и затворил за собой дверь.

Он загородил светящийся огарочек, но постепенно глаза Десмонда привыкали к темноте и он различал очертания кряжистой, широкоплечей, длиннорукой мужской фигуры в тулупе и меховом треухе.

Сердце стукнуло тревожно: это не Олег, сомнений нет. И не кучер Клим. Это совсем незнакомый человек!

Его догадку подтвердил тяжелый голос – никогда не слышал Десмонд такого грубого, скрежещущего голоса!

– Мать честная! – пробормотал пришедший.

Десмонд непонимающе вскинул брови: только полный, безнадежный кретин мог принять эту молодую красавицу за свою мать! Впрочем, очевидно, пришедший ошибся в темноте. Вот он шагнул к лавке, наклонился, потянул за тяжелый воротник, скрывший лицо девушки до самых глаз… и Десмонд ощутил всем существом своим, как вздрогнул этот нежданный гость, потому что шуба скользнула на пол, открыв нескромному взору полунагое бесчувственное тело.

Ноги у Десмонда подкосились. Ох, что же сделал, что сделал он с этой девушкой, так нежно и доверчиво улыбавшейся ему?! На какой позор обрек ее! Да разве можно надеяться, что этот человек смолчит и не растрезвонит всей округе о том, что увидел вьюжной рождественской ночью?

Незнакомец надсадно втянул в себя воздух, громко причмокнул, а в следующий миг глыба его тела как-то нелепо зашевелилась, и Десмонд не сразу понял, что пришедший сбрасывает с себя тулуп. Мелькнула было глупая надежда, что он тоже решил прикрыть лежащую, чтоб не замерзла, но мужик начал враскоряку взгромождаться верхом на лавку, накрывая своей громадой бесчувственное тело. Раздался пронзительный крик очнувшейся девушки. Не глядя, Десмонд схватил что-то, оказавшееся под рукой, замахнулся, с силою послал этот предмет вперед…

В это мгновение девушка с такою силой ударила коленом навалившегося на нее насильника, что тот отпрянул – и голова его с грохотом врезалась в летящее оружие Десмонда, коим оказалась деревянная шайка.

Что-то разлетелось на куски. Через мгновение Десмонд понял: это, к сожалению, не голова разбойника, а шайка.

Мужик покачнулся, а потом медленно, будто нехотя, сполз с лавки и простерся на полу. Девушка, приподнявшись и прижав колени к подбородку, мгновение глядела на него огромными, остановившимися, почерневшими от ужаса глазами, а потом вдруг обессиленно рухнула навзничь, и Десмонд понял, что она вновь лишилась чувств.

Десмонд осторожно шагнул вперед, отлепил от стола огарочек и склонился над недвижимым телом. И отпрянул: вытаращенные неподвижные глаза глянули на него, рот ощерился в застывшей ухмылке.

У Десмонда невольно смутился дух от страшного подозрения. Схватил лежащего за грудки, тряхнул… у него запрокинулась голова, свалилась наконец-то шапка… и Десмонд с ужасом понял, что насильник мертв.

Он не помнил, как очутился на дворе, но студеные объятия метели вернули ему утраченное соображение. Схватился за голову. Ох, бурная выдалась нынче рождественская ночь! Обесчещенная женщина, убитый мужчина… Надо поскорее отыскать Олега, возок, быстрых коней, которые унесут его прочь отсюда. Десмонду случалось убивать: то чистое и святое ремесло, которым занимался он во Франции, приходилось делать грязными и окровавленными руками; но одно дело – убить озверевшего врага, и совсем другое – случайного человека, даже не понявшего, откуда обрушилась на него смерть.

Правда, он защищал девушку… честь прекрасной дамы, если так можно выразиться. Тоже мне, странствующий рыцарь, защитник угнетенных! Сэр Персиваль! Сэр Ланселот![3] Десмонд даже сморщился от отвращения к себе. Нет, скорее прочь отсюда! Но куда идти? И он ахнул, увидев огненный промельк за белой завесою метели. Нелепая мысль, что это все демоны преисподней несутся в адских вихрях за его грешною душою, пришла, конечно, но тут же была унесена порывом ветра. Да никакие это не адские вихри мятутся – это искры летят, гонимые порывом ветра! Искры из печной трубы!

Сердце Десмонда радостно забилось: это Олег догадался растопить сильный огонь в печи, обогревающей возок, – такой сильный, чтобы искры летели из трубы! Опьяненный радостью Десмонд ринулся на этот маяк. Он не пробежал и двадцати шагов, как с двух сторон вцепились в него чьи-то руки, и два голоса, один, по-мальчишески счастливый, – Олега, другой, надтреснутый от страха, – кучера, завопили дружно:

– Нашелся! Живой! Слава тебе, Господи!

Глава IV

Что посеешь, то и пожнешь

– Я говорю вам, сэр, что человек, подобный вам, никогда не ступит на палубу моего корабля!

– А я говорю вам, сэр, что я уплатил за сие путешествие преизрядные деньги, и вы не вправе лишить меня моей каюты!

– Деньги! Пфуй! Ваши деньги!.. Вы, мистер рабовладелец, можете в одну минуту получить их назад, дайте только мне время сходить за ними в каюту! – И капитан сделал движение повернуться и отправиться прочь – очевидно, туда, где на береговом рейде виднелось небольшое судно.

– Послушайте, сэр! – воззвал Десмонд в отчаянии. – Вы не можете так поступить со мной? Ну что я такого совершил?! Я был в стране, где законы совсем иные, чем у нас, – и я принужден был жить по ее законам. Вы были когда-нибудь в России?

Капитан всем своим молодым, гладко выбритым лицом показал, что сама мысль о такой возможности приводит его в содрогание.

– Тогда как же вы можете судить? Это дикая азиатская страна, совершенный восток, где варварские обычаи. Например, русское гостеприимство! Ежели хозяин угостит тебя вином и ты не пьешь до дна, тебя могут вызвать на дуэль, ибо это сочтут за оскорбление. Ежели за обедом оставляешь какое-нибудь блюдо нетронутым, хозяин вызывает повара и на твоих глазах рубит ему голову: по его мнению, гость оскорблен дурным качеством пищи!

В светлых глазах капитана появилось мечтательное выражение. Он оглянулся на корабль и пробормотал:

– Сей обычай я полагаю вполне разумным и совсем не прочь ввести его в обиход!

Десмонд деликатно сдержал улыбку и поспешил закрепить завоеванные позиции, на шаг придвинувшись к берегу. Однако маневры его были тотчас пресечены капитаном, который вскричал:

– Шутки шутками, но все это – жестокое варварство, порожденное рабством. Повторяю – я не имею дела с работорговцами!

Дело, кажется, безнадежно зашло в тупик. Неужто придется возвращаться в трактир, снова снимать комнаты для ночлега, снова терпеть эту двусмысленность, вдобавок каждую минуту ожидая окрика за спиной:

– Мсье Рене (или Этьен, Оливье, Дени)? Неужели это вы? Mon Dieu, какая неожиданная удача!

Под этими именами Десмонд жил во Франции. И он отнюдь не обольщался расхожим мнением о том, что французы легкомысленны и созданы лишь для романов и романсов. Можно было не сомневаться: повстречай он кого-то из тех, кому успел крепко насолить, уводя у них из-под носа жертвы, у французов хватит ума не выпустить его – и отправить в Париж, где гильотина по нему плачет уже более года. Нет, надо немедленно убираться из порта Кале! Здесь его жизнь в непрестанной опасности. Сказать, что ли, об этом капитану? Нет, принципы тому дороже всего на свете! Стоп… а нельзя ли сыграть на этих принципах?

Капитан, тем временем наскучив их беседою, сделал движение к шлюпке, куда уже погрузились остальные пассажиры и теперь выражали явное нетерпение.

– Вы бесчеловечны, сударь! – сказал Десмонд уныло и тихо, позаботясь, впрочем, чтобы капитан мог его услышать. – Вы бесчеловечны не только по отношению ко мне, но прежде всего к этой несчастной, положением которой вы так возмущены. А ведь я показывал вам ее бумаги, показывал дарственную. Дарственную! Это подарок мне от одного моего русского друга, понятно вам? Русские говорят: «Дареному коню в зубы не смотрят!» Вообразите, что сделал бы этот баснословно богатый дикарь, вздумай я сказать, что в Англии рабство презираемо и ненавидимо всеми порядочными людьми? Он и не понял бы ничего, кроме того, что девушка мне не нравится. Ладно, мне плевать, что после этого он стал бы моим вековечным врагом. В конце концов, я не собираюсь возвращаться в Россию. Но участь девушки… – Десмонд изо всех сил ужаснулся, мысленно извиняясь перед кузеном, который в некоторой степени являлся прообразом описываемого им варвара… во всяком случае, именно Олег писал дарственную на внезапно обретенную Десмондом собственность. – Самое милосердное, что мог сделать русский, это отрубить ей тут же голову. Но скорее всего, ее затравили бы собаками, заставив меня смотреть на это. Поверьте, сударь, – добавил Десмонд сухо, – я тоже человек принципиальный, однако играть жизнью безвинной рабыни… уж простите, не могу!

Капитан был еще молод и не умел вполне владеть своей мимикой. Сейчас на лице его изображались жалость, ужас и растерянность одновременно, так что Десмонду захотелось утешить беднягу и признаться во лжи.

Впрочем, не все здесь было ложью! Ведь истинная правда, что ему пришлось спасать жизнь этой несчастной. И одному Богу ведомо, чувствует он себя героем и благодетелем – или преступником и злодеем.

Тем временем лицо капитана просветлело. Очевидно, последний довод Десмонда оказался решающим.

– Бог вам судья, сэр, – проговорил капитан в свойственной ему возвышенной тональности. – Если речь шла о спасении жизни этой несчастной дикарки… то прошу поскорее в шлюпку, – закончил он торопливо, ибо дружный вопль возмущенных долгим ожиданием пассажиров: «Капитан Вильямс!!!» – вернул его мысли с горних высей человеколюбия к повседневным хлопотам.

Он зашагал к морю, увязая в песке. Десмонд неуклюже последовал за ним, даже не оглянувшись посмотреть, следует ли за ним его злополучное имущество.

Разумеется, следует! Куда ж ей еще деваться? Вот так же и ему от нее деваться некуда…

Там, на берегу незамерзающей, быстротекущей Басурманки, зоркий глаз Олега сразу приметил что-то неладное, а потому, после первых объятий, перемежавшихся с крепкими проклятиями, он с тревогой спросил:

– Что с тобой? Где был ты и что делал? Вид у тебя такой, словно ты совершил страшное дело!

Торопливо Десмонд выложил все, что с ним случилось нынче ночью, – и ощутил некое облегчение, словно часть своей ноши переложил на другого.

Против ожидания, Олег не ужаснулся, а только удивился. Такое же изумление, как в зеркале, отразилось на лице Клима, исподтишка поглядывающего на господ.

– Суров твой нрав и на расправу прыток! – пробормотал Олег, недоверчиво разглядывая своего родственника. – И что же теперь делать будем?

– Я обронил там тулуп, – пробормотал Десмонд. – Ежели полиция примется искать…

– И-эх, милый! – похлопал его по плечу Олег. – Ты что, забыл, где находишься? Ну какая тут, в России, полиция?! К тому же убитый явно крепостной человек, хозяин над ним в полном праве.

– А если проговорится где-то твой кучер, что я заблудился где-то в этих местах в то время, когда приключилось убийство? И кто-нибудь свяжет концы с концами?

– Вся беда в том, что Англия – страна свободная, – ласково, будто несмышленому ребенку, сказал Олег. – А ты, повторяю, в России! Ну кто здесь людей слушает?! Он может даже побожиться, что видел, как ты пристукнул нечестивца, но против его слова будет мое – слово дворянина! – а оно вдесятеро стоит. Я ведь обо всем только от тебя наслышан, но знай: если я увижу своими глазами, что мой брат дворянин зарезал смерда, я и тут пойду под присягу, что ничего об том не ведаю!

В словах Олега был такой жар, что Десмонд понял: бояться ему нечего, кузен его в обиду не даст. Можно было уезжать. Олег, ободряюще похлопав его по плечу, двинулся к возку. Десмонд поплелся за ним, то и дело оглядываясь. Вдруг представилось, как она очнется… что увидит? Кошмар! Наверное, решит, что Десмонд ей привиделся, а тот, кто валяется рядом – взял ее силою. А в отместку она его…

От этой мысли ноги у Десмонда вконец заплелись!

– Ну, что стал? – оглянулся Олег. Всмотрелся проницательными глазами, усмехнулся: – Что, девку жалко? Понимаю… Ну, грехом с нею спознался, грехом и расстался. А без греха такому делу не быть!

– Она ведь подумает, что сама того негодяя прикончила, – убитым голосом сказал Десмонд.

– Ничего, он получил за дело, – бодрясь отозвался Олег. – Надо надеяться, очнется девка скоро и у нее хватит ума убежать да язык за зубами держать, что бы она там ни подумала. Небось, спишут на какого-нибудь лихого человека. Мало ли их по лесам здешним бродит! Скажи, Клим!.. – обернулся он к кучеру. – Не сообразишь, мы на чьих землях сейчас?

Клим напряженно растянул губы в улыбке, и Олег расхохотался, сообразив, что, забывшись, продолжал говорить по-английски. Повторил вопрос – и Десмонд увидел, как вдруг помрачнело лицо его неунывающего кузена.

– Что такое? Ну, что он тебе сказал? – встревожился Десмонд

– Ничего особенного. Просто это бахметевские земли, а я Бахметевых на дух не переношу.

– За что ты их не переносишь?

– Ну, сам граф Бахметев, покойный, был человек отменных качеств, о нем никто никогда слова недоброго не сказал. Но сейчас здесь всем заправляет его младший брат, а он был в семье паршивой овцой. Имение-то наследовала дочь Бахметева, но во владение только через год вступит. Так знаешь, что говорят по соседству? Мол, не доживет Марина Дмитриевна до сего возрасту: непременно ее дядюшка изведет, чтобы самому заграбастать наследство. Всем известно, в каком черном теле он племянницу держит. Девка на выданье, однако же последние три года ее на балах или где-то в гостях не видели. Сам барин тоже у себя никого не принимает. Зато слухи идут по губернии о его бесчинствах над крепостными. С мужской прислугой зверски жесток, женщин и девушек он да любимчик его, палач домашний, Герасим, берет насилкою…

– Герасим? – задумчиво повторил Десмонд. – А не знает ли Клим, каков собою этот любимец барский? Кряжистый очень, широкоплечий, руки чуть не до земли висят, черная борода и маленькая голова? Не таков ли? Ну-ка, расспроси его.

Олег послушался – и через несколько слов всплеснул руками:

– Ну истинный портрет! Именно таков и есть Герасим, как ты описал.

– Но ведь его я и убил… – медленно проговорил Десмонд и понурился, словно нестерпимая ноша вдруг пригнула его к земле.

– Да не тревожься ты так, – тихо сказал Олег, заглядывая кузену в лицо и читая по нему, как по раскрытой книге. – Может быть, она успеет очнуться и убежать, прежде чем их с Герасимом обнаружат.

– А что проку? – в отчаянии воскликнул Десмонд. – Ты не знаешь женщин? Которая из них сможет держать язык за зубами? Она непременно проболтается какой-нибудь подружке, та – другой подружке… и все, конец бедняжке! Eсли все так, как ты говоришь, господин не простит ей убийства верного слуги. Ей же смерть грозит!

– Ну, знаешь! – Олег пожал плечами. – Эка ты напридумывал страстей! Еще неизвестно, будет сие или нет. Главное, чтоб очнулась девка вовремя, а уж там, чай, сообразит язык прикусить.

Десмонд нервно схватил ком снега, растер по лицу. Снег мигом обратился в воду, и Десмонд ощутил, что лоб его горит. Да и сердце горело, ныло от непонятной тревоги. В самом деле – не зря Олег глядит с таким недоумением. Ну что ему в той незнакомке? Губы у нее были сладкими, как вишни, – это да. Ну и что?

– В обмороке она! – вскричал Десмонд, обращая на Олега столь сердитый взгляд, словно тот был виновен в случившемся. – В обмороке глубоком. Я видел такое, знаю – это сродни летаргусу, шок. Сутки пребывать в нем можно, а то и больше. Ее этот злодей напугал до смерти! Нет, найдут их рядом, найдут – и ее обвинят в убийстве… Эх, если бы ее увезти, спрятать где-то! – Он с мольбой сжал руку Олега. – Позволь забрать ее, спрятать в Чердынцеве. Я в долгу не останусь.

Лицо Олега вспыхнуло было оживлением, да тут же и погасло:

– Пустое говоришь. Для тебя, по-родственному да по дружбе, я и не на такое бы решился, но… это ведь только кажется, что в мире нет ничего более, кроме этого мостка, – он потыкал рукой в снежные стены, подступившие со всех сторон. – А развеется – и станет видно, что здесь до Чердынцева рукой подать. Ну куда беглой деваться? Только к нам. Не в землю же ее схоронить – непременно кто-то увидит да проболтается. Бывало уже, прятались бахметевские, битые да мученые, на наших землях! Ничего с того не вышло, кроме свар да штрафов нам, хоть мы с отцом тут ни сном ни духом. Бедняг хватали, да в колодки, на дыбу, под кнут…

Судорога прошла по лицу Десмонда, и Олег подивился чувствительности, вдруг проснувшейся в этом прежде надменном и сдержанном кузене. Эк его разбирает! Или и впрямь девка хороша, словно Елена Троянская? Жаль, конечно, что выходит такая нескладеха… Худо, когда помочь хочется, да нечем.

– И в петербургском доме ее не скроешь, – добавил он печально. – Тут уж непременно придется объясняться с батюшкой, а он в такую ярость придет: мол, соседское добро украли! – что держись, кабы меня не высек!

– Но человеколюбие!.. – взвился было Десмонд – да и сник: не много в нем пребывало человеколюбия, когда одним ударом пришиб того мужика! И ведь бедняга повинен был лишь в том, что не совладал с похотью. А он-то сам – совладал? Мужик даже не успел свои нечистые помыслы осуществить, а Десмонд? Успел, еще как успел!

– Беглые у нас как делают? – размышлял меж тем Олег. – На Дон, в Малороссию, на Урал скрываются, там просторы вольные – ищи-свищи! Но не везти же ее на Урал?

– Нет конечно, – твердо сказал Десмонд. – Не на Урал, а… в Англию я ее увезу. Тебя же прошу лишь об одном: отцу ничего не сказывай, но помоги выправить нужные бумаги.

В Чердынцеве они остановились ровно настолько, сколько требовалось времени, чтобы сменить лошадей да положить припас на дорогу, – и снова пустились в путь к Петербургу. На облучке с новой силою взмахивал кнутом Клим. Рот у него был так стиснут, словно зашит накрепко: ведь за молчание барин обещал отдать ему в жены Глашу, дочь чердынского старосты Лукьяна, по которой Клим давно и безнадежно сох. Девка тоже была бы не прочь, да родителям Клим не глянулся. Ничего, теперь глянется, ежели сам граф молодой сватом придет!

Всю дорогу девушка была недвижима. Десмонд иногда вглядывался в ее лицо, украдкой касался губами виска, губ – якобы проверить, бьется ли пульс, ощутить ее дыхание. Он даже себе почему-то стыдился признаться, что не в силах подавить желания прикасаться к ней беспрестанно.

Олег поглядывал на него враз с тревогою, насмешкой и изумлением. В девичьем бледном лице, мельком увиденном, он не нашел ничего особенного, способного в одночасье свести мужчину с ума и заставить его пойти на преступление. С другой стороны, сказал же великий женолюб Франциск I: мол, жизнь без женщины – как год без весны или весна без розы! Очевидно, Десмонду вдруг среди зимы захотелось весны – что ж, его воля. Опять же – не зря говорится, что вдвоем в дороге веселее. Но чуял, чуял Oлег, что наплачется еще его кузен с этим своим неожиданным приобретением, ох, наплачется! Небось она тихая, пока в беспамятстве лежит. А потом… Ну, это уж Десмондова докука. А сам Олег сделал все, что от него зависело: дарственную написал, небогатый багаж кузена таясь из дому вынес…

Оставалось только пожелать счастливого пути этому светлоглазому авантюристу и его безмолвной, беспамятной жертве.

«Что ж с нею, бедной, станется, когда она вдруг очнется да увидит себя невесть где и с кем? Тут и ума решится недолго!» – с внезапно проснувшейся жалостью подумал Олег – и от всей души пожелал бедняжке подольше не приходить в сознание.

Ему было невдомек, что пожелание его исполнится, и чуть ли не весь путь по пустынному прибалтийскому краю, где даже деревеньки из двух-трех дворов редки и не прерывается густой сосновый лес, окружающий мрачную дорогу, Десмонд проделает, держа в объятиях по-прежнему бесчувственное создание.

Прибыли в Вильно. У Десмонда было заемное письмо к одному из здешних немецких торговых людей, и он отправился за деньгами, скрепя сердце оставив девушку на постоялом дворе под приглядкою Клима и обещая вскорости вернуться.

На обратном пути он заглянул в лавку, где продавалось женское платье, и стал там в растерянности. Девушка так и оставалась в одной рубашке, надо было ее хоть как-то одеть, однако все, что он видел в лавке, казалось ему либо слишком вульгарным, либо мрачно-старушечьим. Наконец выбрал русский сарафан да рубаху из белого тонкого льна. Может быть, когда-нибудь, уже в Лондоне, он и купит девушке приличное платье… вроде того красного, которое дарил некогда Агнесс. Ох, и разозлился тогда Алистер за то, что брат выставил напоказ свою связь с горничной! Но теперь Алистера нет, Агнесс, возможно, уже замужем за каким-нибудь лакеем или конюхом… Впрочем, как говорят опять же русские, свято место не бывает пусто! Десмонд везет себе новую любовницу – и это опять простолюдинка! Вот хохотали бы те, кто охотился во Франции за неуловимым спасителем аристократов, когда б узнали, сколь низменны его эротические пристрастия!

Черт подери! Да неужто он, лорд Маккол, и впрямь привезет в Англию беспамятное русское существо? Честь честью, конечно, однако не лучше ли избавиться от спутницы, пристроив ее здесь под чей-нибудь заботливый пригляд, – и налегке двинуться дальше? Но стоило только представить себе, как она очнется: совсем одна среди чужих, среди этих бесчувственных, равнодушных людей… и некому будет утешить, рассказать, что случилось, пообещать, что не надо бояться, все будет хорошо… Он топнул яростно, едва не свернув каблук, и зашагал еще быстрее, злясь на себя безумно.

Жалость! Черт!.. Честь! Дьявол!.. Сердце – ну и все такое! А ведь он даже имени ее не знает!

Очевидно, что его возмущение – насчет имени – оказалось последней каплей в чаше долготерпения небес, которые с безразличием взирали прежде на разыгрываемую перед ними драму Десмондовой жизни. Во всяком случае, едва переступив порог комнат, которые занимал на постоялом дворе, он увидел оживленного Клима, воскликнувшего:

– Ну вот и барин пришел! Ну, Марина, кланяйся поскорее барину в ножки, он ведь хозяин тебе и заступник!

Вслед за тем Клим выволок из угла какое-то бледное, упирающееся существо, которое покорно рухнуло на колени, ударившись склоненной головою в грязный от растаявшего снега Десмондов башмак.

– Очнулась, слава те, Господи, – сообщил возбужденный Клим.

Как будто Десмонд и сам этого не видел!

Глава V

Уроки жизни

Ужасно было жить, ничего о себе не зная!

Все, что она помнила, это имя, которое почему-то вызвало неодобрение у того долговязого мужика с испуганным лицом, который был при ней, когда она открыла глаза.

– Марина? – проворчал он. – Ишь, чего выдумала! Марьяшка – вот и все дела! Вот как я – Клим, а никакой не Климентий. Это небось для господ. А ты – Марьяшка!

Впрочем, он был добродушен и глядел на нее с жалостью, а потом, когда убедился, что она не дурачит его и вообще ничегошеньки о себе сказать не может, вплоть до имени отца с матерью и названия родимой деревеньки, Клим даже прослезился:

– Эка ты, девонька, горькая, бесталанная! Разум твой уснул накрепко – поди знай, когда пробудится!

Клим с радостью взял на себя обязанности ее наставника в новой жизни, однако вскоре убедился в неблагодарности этой роли. Ведь Марьяшку пришлось учить всему на свете! Пальцы ее не забыли, как плести косу, да и ложку мимо рта она тоже не проносила, хотя деревянная Климова ложка неловко вертелась в ее исхудалых пальцах. Но ничего другого она не умела: ни, дичась, закрываться рукавом от пристального мужского взгляда; ни молиться, ни к барской ручке подойти с поклоном, ни умильно чмокнуть в плечико, ни тем паче в ножки поклониться. Отбила все колени, прежде чем Клим остался доволен результатом. Но спустя малое время он убедился, что Марьяшка вдобавок разучилась щепать лучину, колоть дрова, топить печь, варить кашу да щи, стирать, белье катать, смазывать барскую обувку салом, штопать их чулочки, шить белье да рубахи, – и воскликнул в отчаянии:

– Ну, девка, наплачешься ты в этой жизни! А уж как барин с тобою наплачется! Небось проклянет денек, когда над тобою умилосердился!

Тут же Клим прикусил язык, но Марьяшка так пристала с вопросами, что он буркнул:

– Ну, прилипла как банный лист!

Почему-то при слове «банный» ее даже дрожь пробрала! Вскоре стало понятно, почему это слово вселяло такой страх. А также Марьяна узнала, что обязана неведомому барину жизнью, что кабы не он – болтаться бы ей на дыбе под кнутом, либо давиться в рогатках, либо, чего доброго, уже брести в Сибирь в кандалах да с клеймом во лбу. Марьяшка схватилась за голову: половины слов она не понимала, они утратили свое значение! Однако Клим говорил и говорил, и постепенно вырисовалась перед ее глазами маленькая картинка: она-де пошла в баню, а там на нее навалился злодей, коего она убила шайкою («Ну, господи боже, шайкою, неужто не понятно? В нее воду наливают! Деревянная, круглая, тяжелая! – надсаживался, объясняя Клим. – Моются в бане из шаек! Тьфу, экая ты дура уродилась непонятливая!»). Чужеземный барин, заблудившись в метели, в баньку на ту пору забрел – и девку пожалел. Спас ее от неминучей кары! Теперь он увезет ее в свой заморский дворец, и там она должна будет служить ему верой и правдою, хотя Клим не представлял, чего наслужит такая косорукая.

Словом, кое-чему в жизни Марьяшка уже была научена, когда барин появился, поэтому она постаралась как можно лучше исполнить все Климовы наставления: и в ноги бухалась, и ручку целовала, и благодарила за милость к ней, недостойной… И такая тоска ее при этом брала, словно делала она что-то чрезвычайно себе противное!

Барин оказался молод и пригож – в точности как и говорил Клим. И, верно, впрямь был он добрым человеком, ибо тотчас после всех ее поклонов кликнул какую-то девку, услужающую на постоялом дворе, да приказал немедля сделать баню для Марьяшки. При этом слове ее вновь пробрала дрожь, но ослушаться она не посмела: покорно побрела в какой-то щелястый чуланчик, где приготовлена была горячая вода и щелок: побрела с надеждой угодить барину и наконец-то увидеть знаменитую шайку. Однако даны были ей большие медные тазы, в коих Марьяшка и плескалась: сперва со страхом, а потом с восторгом. Верно, в былой жизни своей она этому занятию предавалась частенько! Совсем другим человеком ощущала она теперь себя, а когда вытерлась, заплела косу и переоделась в новую справу, купленную добрым барином, заметила, что и прочим по нраву ее новый облик: девка-служанка более не косоротилась, не зажимала нос, Клим взглянул на свою подопечную с изумленным одобрением, а барин… барин отвел глаза и кивнул, после чего сказал, что устал и пора спать.

Потом он вошел в свою опочивальню и оставил приоткрытой дверь.

– Ну, иди, иди! – подтолкнул девушку Клим.

– Да ты что? – испугалась она. – Да я же ему спать помешаю!

– Твое счастье, коли так! – сурово изрек Клим и подтолкнул Марьяшку с такой силой, что она влетела в приотворенную дверь и едва не ударилась в барина, стоящего возле пышной постели.

Он глубоко вздохнул, увидев девушку, а у нее отнялось дыхание. Он глядел своими светлыми, мерцающими глазами так странно, так пристально… Наверное, следовало бы заслониться рукавом, но Марьяшка не могла этого сделать, а только обреченно закинула голову, когда барин приблизился, задрал рубаху да сарафан, обнажив прохладные бедра, а потом чуть приподнял. Марьяшка испуганно вскрикнула – голова у нее закружилась, – и, чтобы удержаться, оплела спину барина руками и ногами. До нее донесся слабый крик… с изумлением она узнала свой голос… а потом всецело отдалась наслаждению, властно вторгшемуся в ее тело. Одна мысль промелькнула в этот миг – и тут же сгорела в пожаре страсти.

Это была мысль, что к его телу прижимается она не впервые.

Едва доехав до Митавы, с Климом простились. Перед отъездом он преподал Марьяшке новую премудрость: просыпаться прежде барина и исчезать из его постели до рассвета. Наставлял, что днем надо держаться с барином скромно, даже диковато. Избави боже хоть взглядом намекнуть на их особенные отношения! И вечером нельзя идти к нему до тех пор, как он знака не подаст. Нельзя!

Марьяшка и не рвалась. Она не только от Клима, но даже от себя самой таила, что сердечко ее ежевечерне трепещет: позовет? не позовет? Он звал всегда, и во тьме ночной владел Марьяшкой с неиссякаемым пылом, однако ни слова при том не слетало с его распаленных уст. Молчала, конечно, и она, и только тяжелое, прерывистое дыхание сопровождало это неутомимое любодейство.

На ощупь она знала каждый изгиб его стройного тела (ему нравилось, когда она набиралась храбрости и ласкала его), однако днем глаза его всегда были как лед, и губы холодно сжаты, и голос звучал как ветер. Марьяшке никакого труда не составляло робеть и дичиться, забиваться в уголок возка… и с нетерпением ждать, когда настанет новая ночь.

Итак, Клим отбыл восвояси, пожелав милостивому барину (одарившему кучера немалым кошельком) Божьего покровительства. Того же он чаял для Марьяшки, до слез сокрушаясь тем, что она так и не приноровилась чистить господскую обувь. Слава богу, хоть штопке да шитью обучилась с завидной легкостью – верно, пальцы вспомнили-таки прежние навыки!

Теперь они путешествовали в дилижансе. Это ведь была уже чужеземщина, а по ней в возках не ездят. Сидели в длинной объемистой карете на лавках, прибитых вдоль стен, да не одни – в компании с другими путешественниками. Багаж барский увязан был на крыше, кроме малого саквояжика; Марьяшка держала в руках узелочек со своей чистой рубахою да чистым платочком.

Барин справил Марьяшке толстенный клетчатый платок, в которых здесь ходили все женщины. И она сидела, завернувшись в него с головой: платок был огромный. Барин назвал его по-своему: плед. Это слово Марьяшка усвоила… Как и многие другие. Барин учил Марьяшку своей иноземной речи: ведь ей теперь предстояло навечно привыкать к чужому. И не мог скрыть удивления, сколь легко она запоминала новые слова! Труднее было выговорить их так, чтобы барина не перекашивало от смеха, но Марьяшка и это одолела. Словом, через неделю, когда они миновали без задержек Пруссию, она преизрядно понимала и говорила на его языке и знала, что называть барина следует mylord – милорд. Однако в стране, именуемой Францией, он изъяснялся только по-французски и настрого запретил Марьяшке звук молвить по-английски. Впрочем, несколько простейших нужных слов она изучила и на этом новом языке – с прежней легкостью. Смысл почти всего, что она слышала, оказался ей понятен, и барин снова был изумлен. Однако новые успехи ее не радовали: два слова, кои милорд всегда говорил ей только по-английски, давно не звучали, а она мечтала услышать их вновь. Эти слова были – come here. Иди сюда…

Однако на постоялых дворах слуги жили отдельно от господ, в плохоньких, тесных помещениях… И в душе у нее все встрепенулось, когда суровый капитан, нипочем не желавший брать ее на корабль, все же смягчился и не только доставил на свое утлое суденышко, но даже не устоял перед щедрою оплатою и предоставил «рабовладельцу» отдельную каюту: более похожую на чулан, но все же отдельную. Все задрожало в Марьяшкиной душе: она знала, что в плавании они будут находиться день, и хоть барин никогда не говорил ей: «Cоme here!» днем, все-таки мало что может быть!

Каютка показалась ей уютною. Правда, кровать была похожа очертаниями на гроб… через миг выяснилось, что показалось не напрасно.

– Вот здесь, – объявил капитан, – лежала прекрасная француженка, которую год назад я тайком перевозил к английским берегам. Ее спасла «Лига красного цветка» – но, увы, лишь для того, чтобы дама умерла свободною! Сердце маркизы Кольбер не выдержало радости, оно было надорвано испытаниями…

– Маркизы Кольбер? – воскликнул милорд изумленно. – Так она умерла!

– Вы знали ее? – насторожился капитан. – Каким же образом?

– Очень простым, – печально ответил милорд. – Никто другой – именно я привез маркизу из Парижа в Кале и поручил ее заботам следующего связного. Да… она была слишком напугана, слишком измучена, у нее не оставалось сил жить.

– Ваша правда, – кивнул капитан. – Однако же неужто вы, сударь, принадлежали к Лиге?

– Клянусь, – усмехнулся милорд. – Клянусь вам в этом, как перед Богом! И, быть может, теперь вы поймете мою снисходительность к варварским русским обычаям? Видите ли, я просто пресытился la liberte, egalite еt raternitе![4]

Капитан расхохотался:

– Черт побери! Вам следовало сказать об этом сразу, дорогой сэр, тогда бы мы не потеряли столько времени и не задержались с отплытием. А надобно вам сказать, что меня очень смущает ветер. Он из тех, что могут мгновенно перемениться, и тогда плавание наше не будет столь приятным, как хотелось бы. Да и туман, висящий над морем, может предвещать беду. Простите, сэр, мне смертельно хочется расспросить вас о героическом «Красном цветке», однако я должен командовать отплытием. Не хотите ли пойти со мной? Потом, когда дела будут исполнены, я угощу вас настоящим английским портером. Вы небось наскучались по нему?

– Почту за честь и удовольствие! – весело ответил милорд и вышел вслед за капитаном в низенькую дверь, даже не взглянув на Марьяшку.

Барин не возвращался долго. Уже давно корабль качался на волнах; Марьяшка даже вздремнула, а его все не было. Фонарь, мотавшийся под потолком, едва рассеивал полумрак, хотя сквозь круглое окошко было видно солнце. Но уж больно маленькое оно было, это окошко! Вдобавок закрытое накрепко, так что в него вовсе не проникало воздуху.

В каютке сделалось так душно, что Марьяшка просто-таки места себе не находила. Ей было то жарко, то холодно, и снова подкатил к горлу ком, но это были уже не слезы, а словно бы все нутро ее взбунтовалось и рвалось наружу.

Она умрет, непременно умрет, ежели пробудет здесь еще хоть мгновение! Просто задохнется! Не думая, как разгневается барин, она дрожащей рукою толкнула дверь и на подгибающихся ногах выбралась на палубу.

А палуба дрожала и ходила ходуном. С нею и здоровому-то не совладать, не только измученной Марьяшке!

Но где же ее милорд? Что, если он упал где-нибудь в приступе внезапной болезни – и некому прийти ему на помощь? Капитану, небось, не до него: Марьяшка увидела знакомую худую фигуру на мостике. Вильям Вильямс в тревоге смотрел на потемневшие, бурно вскипевшие волны. Ветер хлестал корабль по бокам своим мокрым бичом. Вдруг что-то мокрое окропило Марьяшку. Пена шипела и таяла на ее руках.

Капитан что-то закричал. Марьяшка взглянула в ту сторону, куда он показывал.

Волна нарастала над кораблем… вдруг девушка догадалась, что капитан крикнул: «Держитесь крепче!» В то же мгновение она увидела своего милорда, который пригнувшись, бежал по палубе. И он ни за что не держался! Да его сейчас смоет за борт!

Марьяшка выпустила спасительную дверь, кинулась к милорду, вцепилась в него – волна накрыла их, сбила с ног, поволокла по палубе. Что-то ударило Марьяшку в голову… боль пронзила виски, в глазах смерклось… и все исчезло.

На какой-то миг Десмонду показалось, что волна увлечет их в то глубокое отверстие корабля, где лежали острые якоря, однако она ушла, не причинив вреда, разве что Десмонд ощутил себя мокрым до костей. Черт! На таком ветру, в январе! Надобно поскорее переодеться.

Он вскочил на подгибающихся ногах, рывком поднял девушку, но она повисла на его руках, бессильно запрокинув голову.

О! Ну как же снова не помянуть черта?! Он еще не видал крестьянку, которая столь часто падала бы в обморок. А если это опять на неделю, а то и две? Он вообразил, какое выражение лица сделается у слуг, которые будут встречать его на пристани в Дувре, когда они увидят его с бесчувственной русской простолюдинкою на руках, – и против воли засмеялся. Нелегко придется в Англии, особенно на первых порах! Матушку всегда считали особой со странностями; очевидно, Десмонду суждено унаследовать это отношение к себе.

Толкнув ногой дверь, он вбежал в каюту, опустил Марьяшку на кровать и с радостью увидел, как блеснули ее глаза. Благодарение Богу, очнулась!

– Переоденься. Мы оба вымокли насквозь, – бросил он и, подойдя к сундуку, принялся вытаскивать оттуда сухое. Поскорее сменить белье! Хорошо бы еще растереться бренди, и не только растереться.

Конечно, джентльмену, каковым был лорд Маккол, следовало подождать, пока приведет себя в порядок дама. Хоть Марьяшка (ох, ну и наградил же ее Господь именем – язык сломаешь!) и простолюдинка, а все-таки – особа женского пола. Но Десмонда била такая дрожь, что он не думал о приличиях. В конце концов, она не увидит ничего, что не видела или не трогала прежде. Ведь по ночам…

При воспоминании об этих ночах Десмонда пробил новый приступ дрожи. Они так давно не проводили ночей вместе… Зачем скрывать, что желание томило его? Конечно, он стыдился своей пылкости к этой крестьянке, ведь тело в такие минуты властвовало над лордом Макколом и заставляло забыть обо всем. Какая ему разница была, кто здесь родом выше, кто ниже, когда они лежали рядом, обнимая друг друга, и не было в мире существ ближе?..

Десмонд снял рубашку, но не ощутил холода. Все тело его пылало так, словно он не просто растерся бренди, а принял ванну из него. И голова кружилась, как после доброго глотка. Да, он пьян… пьян от желания, и ежели тотчас не расстегнет штаны, они порвутся.

Через мгновение он буквально вырвал девушку из мокрых тряпок, облепивших ее тело, не глядя отшвырнул их куда-то на пол и, вспрыгнув коленями на узкое, неудобное ложе, встал меж белых, нежных ног.

Марьяшка лежала недвижимо, глядя ему прямо в глаза. Десмонду показалось, что она глядит с выражением бесконечного изумления, словно не понимает, кто он и что намерен делать с нею. Конечно, она удивлена, что милорд намерен заняться любовью днем. Он загнал «лорда Маккола» с его английским пуританством подальше в недра души – сейчас сделать это было легче легкого! – и, подхватив девушку под бедра, повлек ее к себе.

И в это мгновение Марьяшка слабо, тоненько выкрикнула:

– Оставьте меня, сударь, вы с ума сошли?!

Глава VI

Честь лорда Маккола

– Сэр, ради бога… – Капитану Вильямсу очень хотелось схватиться за голову и хорошенько ее потрясти. Может быть, тогда все взбаламученные мысли его пришли бы, наконец, в порядок, и жизнь сделалась бы такой же спокойной, каким было море накануне отправления из Кале… пока внезапный шторм не взбаламутил и его, и этого странного пассажира. Шторм, впрочем, улегся так же внезапно, как и возник, а вот приступ безумия, овладевший лордом Макколом, что-то затягивался. И поэтому больше, чем свою голову, капитану Вильямсу хотелось бы потрясти сейчас этого молодого человека, чтобы, наконец, вразумить его. Впрочем, Маккол и так выглядел потрясенным, даже чересчур.

– Сэр, послушайте… – опять завел капитан Вильямс, на всякий случай убирая руки за спину, чтобы не дать себе впасть в искушение. – Подумайте о своем положении в обществе. Вы происходите из родовитой, почтенной семьи, вы – граф, вы – лорд.

– Я всего лишь год – лорд, а двадцать пять – человек, – буркнул пассажир.

– Да неужели вы почтете себя обязанным?.. – Капитан едва не задохнулся в отчаянии. – Нет, я не могу, не могу!

– И я не могу поступить иначе, – тихо проговорил лорд Маккол. – Она назвала меня подлецом – видит Бог, у нее есть все основания так говорить!

Капитан поглядел задумчиво:

– Вы, помнится, рассказывали, будто в России непокорным слугам… р-раз! – и нет головы?

Лорд Маккол помолчал, потом криво усмехнувшись, молвил:

– Ну, я наплел всяких баек, чтобы убедить вас взять нас с нею на борт. Правда лишь в том, что я роковым образом вмешался в судьбу этой несчастной, и теперь честь моя требует, чтобы я искупил свою вину перед ней.

Капитан Вильямс содрогнулся. Чудилось, за спиною лорда стоит некая черная тень: имя этой тени – Честь, и она требует, требует, требует невероятных кровавых жертв. Он не мог, не мог поверить тому, что рассказал Маккол! Это не укладывалось в уме! Истории про обезглавленного повара – верил. А вот этому…

Но слово «честь» уже произвело свое магическое действие. Если для лорда Маккола это и в самом деле вопрос чести – или смерти, как он уверяет, капитан исполнит требуемое. Но все-таки он сделал еще одну попытку избавиться от тягостной обязанности и робко предложил:

– А нельзя ли, сэр, подождать до прибытия в Дувр? Там вы отыщете более компетентных людей… В конце концов, остался какой-нибудь час пути, ничто нам более не угрожает, шторм улегся…

– Не лукавьте, капитан! Вы прекрасно знаете, что на море полный штиль, мы стоим на месте, и неведомо, когда паруса наши вновь наполнятся попутным ветром, – укорил Маккол. – Кроме того, я сообщил о своем прибытии, меня будут встречать, и я не желаю подвергнуть бедную женщину новым унижениям в присутствии слуг. Они и подозревать не должны о ее прежнем двусмысленном положении! Они сразу должны видеть в ней… – Он поперхнулся словом. – Разумеется, я не могу принудить вас, могу только просить…

– Ах, боже мой! – только что не взвыл добросердечный капитан, осознав полнейшую тщетность своих усилий. – Бог с вами! Вы меня смущаете, сэр. Ведите, ведите ее сюда, да поскорее, пока я не передумал!

Маккол не двинулся с места. Его опущенное лицо вспыхнуло.

– Не могли бы вы пойти со мной в каюту, – чуть ли не умоляюще шепнул он. – Там, на берегу, я тотчас пошлю по лавкам, но пока…

Вильямс понял. Маккол не хотел, чтобы другие видели это отребье, которому выпало такая счастливая карта, в отрепьях.

«Зачем, зачем я дал себя уговорить и взял их на борт? – подумал он в отчаянии. – Тогда они бы не попали в шторм, от которого достопочтенный лорд спятил!»

Но ничего уже нельзя было вернуть назад, и сказать было нечего, кроме как буркнуть уныло:

– Ну пойдемте, коли вам непременно хочется… «Погубить себя», – добавил капитан мысленно и, достав из шкафчика толстую книгу в кожаном переплете, вырвался из каюты на вольный воздух, стремясь как можно скорее сложить с себя тягостную обязанность.

Едва услышав ее возмущенный возглас: «Оставьте меня, сударь, вы с ума сошли?!» – Десмонд почуял неладное и, вскочив с постели, растерянно замер перед нею, пристально вглядываясь в лицо, ставшее вдруг обиженным, незнакомым, испуганным.

Желая успокоить бедняжку, Десмонд развязал узелок, в котором она держала сменную рубаху, и протянул ей, мешая русские и английские слова, как изъяснялся с ней обычно:

– Cold… до костей. Ship… волны – бух! На палуба. Сухое dress надевать, Марь-яш-ка… you'll be ill!

– Какая палуба? И что за тряпье вы мне суете? И какая я вам Марь-яш-ка, сударь?!

Она, в точности так же ломая язык, как Десмонд, произнесла свое имя, однако все остальное было почти безупречной английской речью, и он остолбенел.

Выходит, она прекрасно обучена его языку? Но где, как русская крестьянка могла?..

– Позвольте спросить, где мое платье? – вскричала Марьяшка, взглянув на него с новым, надменным видом и став на колени, так что все ее дивное тело вновь открылось Десмонду: полушария тяжелых грудей вздрогнули, вызвав знакомую судорогу внизу живота.

Десмонд неловко переступил, пытаясь поудобнее уместить растревоженную, настойчиво напоминающую о себе плоть, и ответил раздраженно:

– Его пришлось выбросить. Но не тревожься, в Англии я куплю тебе новое, и не одно, а сколько пожелаешь!

Заломив бровь, девушка взглянула на него с презрением:

– В Aнглии?! Вы? Да кто вы такой, чтобы я позволила… Поверьте, сударь, я не нуждаюсь ни в чьем покровительстве!

Эта бессмысленная заносчивость вдруг взбесила Десмонда. Не нуждается? Oн мучительно стыдится своего неуемного желания ее, а она… как могла она сказать, что не нуждается в нем?!

– Вы мне принадлежите, – рявкнул он. – Что бы вы ни говорили, что бы ни возомнили вдруг – вы моя собственность! Советую вам помнить свое место и впредь не забываться!

Едва выговорив последние слова, он пожалел о них и об интонации, с которой они были сказаны… к чести его следует добавить, пожалел еще прежде, чем девушка подалась всем телом вперед и влепила ему пощечину.

Удар был не по-женски увесист. И Десмонд едва удержался на ногах, а девушка так и рухнула плашмя, чудом не скатившись с гробовидного ложа.

И пока она лежала, воздев выше головы свои прелестные округлые бедра, Десмонд не совладал со внезапно вспыхнувшей яростью и наградил ее увесистым шлепком. Попка ее оказалась такой тугой, что он ушиб ладонь, но и ей, конечно, причинил боль, от которой она так и взвилась.

Десмонд усмехнулся: он слышал, что некоторые женщины безумно возбуждаются во время таких вот милых игр. Но это так не похоже на прежнюю Марьяшку, которую он знал… И он спохватился: да ведь эта женщина не в себе! С нею вдруг что-то случилось… как там, в бане, где Марьяшка вдруг позабыла все свое прошлое, так и теперь, во время бури. Это просто помрачение, которое должно пройти.

Эй, да что это с нею?! Соскочила с постели, бежит вперед…

Марьяшка налетела на него, но что была ее сила, пусть дикая, пусть вольная, против мужской силы! Он хотел привести ее в чувство, прекратить этот припадок безумия. И был только один способ… во всяком случае, сейчас.

Она билась, рвалась, но он вновь бросил ее на кровать, прижал всем телом, думая лишь об одном: какое счастье, что еще не застегнул штаны!

Потом он долго лежал, придавив ее тело. Девушка больше не билась, не кричала: только тихо плакала. Слезы лились неостановимо, и щека Десмонда, прижатая к ее щеке, была мокрой.

Он вяло принялся в очередной раз переодеваться, удивляясь: да ведь это впервые он не получил от Марьяшки никакого удовольствия, а ощущает себя по меньшей мере убийцей.

Вдруг девушка резко села, натянула на себя рубаху и уставилась на него лихорадочно блестящими глазами, с мрачным, решительным выражением лица.

– Сколько они вам за это заплатили? – с ненавистью спросила она.

* * *

…Что бы ни сказал ей теперь этот человек, Марина ему не верила. Он уверяет, что она была в забытьи, себя не помнила, а поскольку первая встреча их случилась в баньке, вдобавок одета Марина была самым убогим образом, он и принял ее за деревенскую девку, готовую на все. Ну не было у него причины подумать иное! Он еще твердил, будто желал спасти ее от расплаты за свой же грех – убийство Герасима; что заботился о ее благе, намеревался даже в Англию забрать с собою, там бы она жила себе да жила…

– Кем жила? – спросила Марина ехидно. – Прислугою? Игрушкою вашею? А ну как прискучу? Тогда на улицу?

Он отвернул свое надменное лицо, на которое Марина теперь взирала с отвращением. А ведь там, в баньке, он ей пришелся по сердцу… ох, как пришелся! Но теперь она помнила одно: лютую боль, унижение, которое испытала по его вине, когда он брал ее силою, грубо, – и не сомневалась: все, что он плетет, – ложь.

Конечно, на самом деле было так: когда она пошла гадать в баньку, ее выследил Герасим. Но этот «заблудившийся лорд» (конечно, Россия – извека страна чудес, но чтобы английские лорды вот так, запросто, шатались в богом забытой глуши… это уж совсем враки!) пришел раньше и обольстил Марину.

Конечно, «лорда» подкупили ее тетка с дядюшкой – в этом у Марины не было ни малого сомнения. Откуда они его выкопали – бог весть. Но немало авантюристов попало в Россию в те времена: все эти бесчисленные французские «графы» да «маркизы», бежавшие от гильотины и бывшие просто искателями легкой наживы в дикой доверчивой стране. Мог затесаться среди них хоть один англичанин, ветреный, как мотылек?.. Мог. Вот и затесался на Маринину погибель! Очевидно, тетушка с дядюшкой рассудили, что чем большее расстояние отделит племянницу от дома, тем лучше. Из Франции небось и пешком дойдешь в случае чего, а из Англии… Это ведь только государыня Елизавета Петровна верила, что из Лондона до Петербурга можно доехать сушею! Нет, море – это такая преграда, кою не всякому одолеть посильно. Поэтому выбор злодейских опекунов, решивших раз и навсегда закрепить за собою богатства бахметевские, пал на «лорда». Ну, стало быть, он получил немалые деньги, попользовался девичьей доверчивостью, прикончил не вовремя явившегося Герасима (это было единственным его добрым делом!), а потом увез Марину, опоив ее каким-то зельем, продолжая опаивать в дороге и намерившись непременно внушить ей, будто она – холопка, годная лишь прислуживать и ублажать своего господина. Что она и проделывала со всяческим рвением и прилежанием – от слова «лежать»…

Марина так вонзила ногти в ладони, что едва не закричала от боли. Но боль отрезвила ее и удержала от единственного, чего страстно хотелось сейчас: убить погубителя всей ее жизни.

Как же дядя и тетка объясняют исчезновение племянницы? Хотя кто о ней спросит? Даже с ближайшими соседями, Чердынцевыми, она уж года три, а то и больше, не виделась. Они небось и забыли о ее существовании. А тем немногим, кто может побеспокоиться о ней: прислуге да крестьянам, – самым убедительным, пожалуй, покажется вот такое объяснение: ослушалась, мол, барышня, барской указки, украдкой отправилась гадать, чем совершила перед Богом грех непростительный – за грехи-то ее черти из баньки и уволокли!

А ведь этот англичанин мог, получив деньги, ее просто прикончить – как Герасима. Марину будто ножом пронзило от этой мысли: а ежели ему было заплачено именно за убийство? Чего проще: пошла барышня гадать, но в глухую ночь напали на нее лихие люди, да и… царствие небесное бедняжке! Но он оставил Марину живой и с собою забрал – пусть на утеху забрал, но все же не кинул – безумной, беспамятной – где-нибудь на обочине. Выходит, Марине даже есть за что его благодарить?

Она взглянула в угол, где сидел, устало понурив плечи, ее «лорд». И тут же осенило: он не дурак, вот и не убил! Это же такой подарок был бы опекунам: найти племянницу мертвой – и пустить погоню по следу убийцы! Они – неутешны, они – чисты, они получают баснословные бахметевские богатства. А его – на правеж. Не поверят ведь, что он был подкуплен… «Лорд», конечно, умен. Оставил Марину живой, чтобы и греха на душу не брать, и блуд чесать, когда вздумается. Но если он полагает, что она его еще раз к себе подпустит…

Конечно, над всем, что она тут наплела, посмеялся бы всякий здравомыслящий человек, однако Десмонд почему-то поверил ей сразу, лишь только услышал из ее уст почти безупречную английскую речь. Теперь понятно, почему «Марьяшка» оказалась столь способна к изучению иностранных языков – и столь бездарна как прислуга. Ей ведь и самой всю жизнь услужали – и звали, конечно, не Марьяшкою, а Мариной Дмитриевной, вашим сиятельством, княжной!

Десмонд до боли стиснул зубы. Вот это ему и нужно сейчас – боль, которая отрезвит.

Никогда не надо подавлять первых побуждений! Захотелось застрелиться, узнав, что обесчестил русскую княжну, силою увез из родного дома и продолжал бесчестить в течение нескольких недель, – вот и надо было тотчас же стреляться. Теперь, по крайней мере, был бы избавлен от всяческих объяснений. Да и что тут можно объяснить? Что их первая встреча в очередной раз доказала правоту великого Сервантеса, сказавшего: «Между женским «да» и «нет» иголка не пройдет!»? Но истинный джентльмен скорее откусит себе язык, прежде чем скажет благородной даме: вы, сударыня, хотели меня так же, как я вас! Нет, она считала себя рабыней, вынужденной подчиняться прихотям своего господина. И сейчас она помнит лишь то, как он насиловал ее.

Ничего. Десмонд загладит свою вину. Есть только одно средство спасти ее честь – и свою. Ох, что начнется дома… А впрочем, он теперь лорд Маккол, и никто не посмеет ему возражать, даже если он явится в родовой замок Макколов в сопровождении целого гарема. Нет, его родне, слугам и фамильным привидениям бояться нечего: он привезет с собою всего лишь одну… жену. Леди Маккол.

Он выпрямился, расправил плечи, подавив нелепое желание прикрыть ладонями то место, где праотец Адам носил фиговый листочек. Дьявольщина! Ее взгляд словно иголками колет! Десмонд стиснул зубы, подавляя сладостные судороги, пронизывающие его чресла, и проскрежетал:

– Прошу вас оказать мне честь и стать моей женой!

Бог весть, чего он ожидал от этих слов… Ну, может быть, она упала бы в обморок, или зарыдала бы, или кинулась бы ему на шею… Об этой возможности Десмонд мог только мечтать и, кажется, еще ни о чем на свете он не мечтал так страстно – и так напрасно, ибо девушка, сузив глаза (где они, слезы счастья?!), отпрянула – и прошипела в ответ:

– Да я лучше умру!

Ого! Ну и дошлый достался ей «лорд»! Он оказался еще умнее, чем думала Марина! Умнее – и хитрее… Прогадали ее опекуны. Думали, избавились от племянницы? Ничуть не бывало! Просто к ней в придачу навязали себе на шею еще и зятя!

Нет, не видать Марине родительского наследства! Но и опекунам его не видать. Все по праву супруга приберет к рукам этот фальшивый лорд, этот голоштанник, этот… Ну уж нет! Он может связать ее и приставить пистолет к виску, только тогда она скажет «да»!

Все это или примерно это она ему и выпалила. Думала, он разъярится, но лицо его стало таким… таким ледяным, что Марина впервые испугалась. Да, кажется, только сейчас он впервые по-настоящему разозлился. Что же он с ней сделает? Опять распнет на постели, утверждая свою власть? Или изобьет? С него станется – вон какой лютой ненавистью сверкают его глаза!

Она бестолково замельтешила руками, пытаясь понадежнее и стыдное место прикрыть, и лицо защитить от возможного удара, – но упустила миг, когда злодей на нее набросился.

* * *

На море по-прежнему царил полный штиль. Прежде капитану Вильямсу только слышать приходилось о таких внезапных переменах погоды, тем паче в исхоженном вдоль и поперек Ла-Манше. Он знал, что моряки, желая в шторм провести корабль в какую-нибудь укромную бухточку, выливают на взбунтовавшиеся волны несколько бочек масла. И чудилось, некая всевластная рука проделала то же самое со всем проливом, усмирив бурю внезапно и бесповоротно.

Море стояло, как неподвижное стекло, великолепно освещаемое закатным солнцем. Эта картина, способная до слез восхитить стороннего наблюдателя, наполняла сердце всякого морехода глубочайшим унынием. Бог весть, когда придет ветер. И нет никакой надежды бедолаге Вильямсу отвертеться от пренеприятнейшей обязанности.

Капитан покосился на человека, идущего рядом. Подбородок выпячен, плечи развернуты, голова вскинута – вид надменный и уверенный. Никто не угадает, какие кошки скребут на душе у этого молодого, красивого, богатого – и столь злополучного человека. Вот живое подтверждение высказывания, что блестящая наружность и блестящее положение в обществе не делают человека счастливым.

С этой мыслью капитан Вильямс вошел в единственную пассажирскую каюту на пакетботе, в которой ему предстояло совершить нечто столь несусветное, что он малодушно предпочитал думать, будто спит и видит сон.

Он ведь ожидал увидеть девицу, рыдающую над потерею своей чести, однако довольную предстоящим браком с высокородным джентльменом. Ну, он даже предполагал увидеть алчное лицо авантюристки, с трудом скрывающей восторг, что в ее сети попал человек с таким положением и богатством. Однако от зрелища, ему открывшегося, Библия вывалилась у него из рук и с грохотом ударилась об пол.

Девушка оказалась обмотана обрывками простыней по рукам и ногам, затем привязана к кровати, и даже лицо ее было наполовину скрыто тряпками, так что виднелись только глаза, сверкающие отчаяньем и ненавистью.

– Немного странный наряд для невесты, вы не находите, милорд? – выдавил, наконец, капитан Вильямс, и Маккол изобразил на своих презрительно поджатых губах усмешку:

– Клянусь, вы правы, капитан. Мне он тоже не нравится. Однако ничего другого я ей не могу предложить. Впрочем, не сомневайтесь: едва мы окажемся в Дувре, моя жена получит лучшее, что можно будет найти в тамошних лавках, а уж в Лондоне на Бонд-стрит она может устроить истинную оргию покупок!

Тело на кровати слабо забилось… едва ли от восторга, подумал капитан Вильямс. Слова «моя жена» вызвали у нее ярость! И только тут его осенило: похоже, что жертва Маккола не хочет выходить за него замуж! Но ведь это удача для милорда, зачем же он…

– Обряд венчания предполагает слова «да» или «нет», сказанные женихом и невестою, – сухо промолвил он. – Сдается мне, я услышу от дамы только «нет», а потому позвольте мне откланяться и вернуться позднее, когда вы договоритесь получше.

– Получше мы не договоримся, – покачал головою Маккол. – Моя невеста заявила, что скорее умрет, чем выйдет за меня замуж. Ну а я скорее умру, чем смогу жить с таким пятном на моей чести и совести. Потому, капитан, прошу вас слегка отступить от общепринятых правил – и все-таки обвенчать нас.

– Но я не могу, не могу… – в совершенной растерянности забормотал капитан, подхватывая с полу Библию и пятясь к двери. – Я совершенно не могу…

– Можете, – успокоил его Маккол, стремительным движением заступая путь. – Уверяю вас! – И он выхватил из-за борта сюртука пистолет. – Видите? Он заряжен. Поэтому, капитан…

Вильямс вытаращил глаза.

Разумеется, он не испугался. Ему сделалось жаль этого безумца. Тот напоминал обреченного, который угрожает смертью своею палачу, чтобы тот поскорее отрубил ему голову.

Бред какой-то! Нелепость!

– Вы, сударь, спятили, – сказал капитан сердито. – Но хорошо, я исполню вашу волю. Спорить с сумасшедшим? Слуга покорный! Мне только хочется узнать, что вы предпримете для того, чтобы эта леди сказала вам «да»?

– Сейчас узнаете, – кивнул Маккол, перехватил пистолет левой рукой, а правой дернул какую-тозавязку, сорвав ткань с лица девушки.

Она глубоко вздохнула, но прежде, чем хоть один звук вырвался из ее рта, Маккол с ловкостью фокусника выхватил из-за пояса еще один пистолет и уткнул ей в висок. Девушка содрогнулась – и замерла с приоткрытым ртом, устремив на Вильямса почерневшие от страха глаза.

– Вы… вы не посмеете… – пробормотал капитан, чувствуя, что у него подкашиваются ноги.

– Хотите меня испытать? – с кривой улыбкою спросил Маккол, и Вильямс увидел, как дрогнул его палец на спусковом крючке. – Между прочим, девиз нашего рода: «Лучше сломаться, чем склониться!» Клянусь, что убью ее на ваших глазах, но виновны в этом будете вы.

– Как так? – опешил Вильямс.

– Ну это же вам хочется поглядеть, хватит ли у меня решимости, – невозмутимо пояснил Маккол. – А я – человек азартный. Ради того, чтобы свою правоту доказать, случалось, такие пари заключал, на таких дуэлях дрался! Мне не в новинку убивать, капитан. Поэтому, если вам угодно…

– Нет! – хрипло выкрикнул капитан, ненавидя себя за малодушие. Он ведь понимал, что Маккол его дурачит, однако… однако, а если нет?

– Ну что ж, вот и хорошо, – кивнул Маккол. – Венчайте нас, да поскорее. Ого! – усмехнулся он, ощутив, как вдруг накренился, качнулся корабль. – Похоже, ветер набирает силу, наполняет паруса и готов нести нас к английским берегам? Весьма кстати! Итак, капитан, прошу вас поспешить с обрядом, а если вам кажется, что на один из вопросов леди ответит «нет», лучше пропустите этот вопрос.

Но она ответила «да». А что ей еще оставалось делать?!

Глава VII

Леди Маккол

О, черт бы побрал малодушного капитана! Он испугался – Марина видела: он испугался, поверил, что Маккол выстрелит в висок своей невесте. Хотя и Марина верила: да, выстрелит. Другое дело, что из второго пистолета он тут же убил бы себя… Это она знала доподлинно, чувствовала всем существом своим, как будто Десмонд поклялся ей в этом. Странный был миг, когда она могла читать в его глазах и в сердце… Жаль, что так быстро это прошло и супруг ее оказался такой же загадкой, какою был жених. Марина не сомневалась, что они отправятся в обратный путь через пролив на первом же судне, а потом помчатся в Россию, чтобы «лорд» мог завладеть бахметевским наследством, однако Маккол, выпроводив капитана, сообщил Марине, что они незамедлительно отправятся в путь, поскольку в замке (он так и сказал – castle, ей-богу… врал, конечно, там у него, небось, какая-нибудь развалюха) его ждут неотложные дела. А затем… затем он произнес, не глядя на Марину, словно стыдился ее (или себя?):

– Мы с вами во всем чужие люди. Вы мне не верите – более того, не желаете верить, а потому вам никогда не понять, почему я поступил именно так, как я поступил. Честь диктует свои законы… для вас это пустой звук, однако теперь вы – честная женщина. Более того, по всем законам божеским и человеческим вы принадлежите мне и я имею на вас все права. И все-таки… все-таки сейчас я не приказываю, а прошу вас. Прошу! Готовы ли вы выслушать мою просьбу?

Опять-таки – что ей оставалось делать? Она ведь была по-прежнему связана, а пистолеты свои «лорд» все еще не убрал. И вот что сказал Маккол:

– Титул свой я получил совсем недавно: унаследовал после смерти старшего брата. Правильнее сказать, трагической гибели. Не прошло и года… конечно, срок траура уже кончился, однако, согласитесь, родственники мои, знакомые, соседи, прислуга, арендаторы – все еще подавлены случившимся. И мое появление в качестве молодожена, у которого сейчас медовый месяц, с супругой, которая меня ненавидит (почудилось Марине, или и впрямь прозвучала горькая нотка в его голосе?), будет не просто нарушением приличий, но даже кощунством. Дело даже и не в этом: я должен найти убийцу брата, и всякий скандал будет мне в том помехой. Поэтому… поэтому я предлагаю: наш вынужденный брак остается тайным. Вы приедете в Маккол-кастл под своим именем – мисс Марион Бахметефф – и я представлю вас как свою кузину.

– Ну, если вы каждому будете тыкать в висок пистолетом, они, может быть, в это поверят, – не сдержалась Марина. – Чушь какая! Вы – англичанин, я – русская. Мы, может быть, братья и сестры во Христе, но…

– Не такая уж это чушь, – перебил «лорд», наконец-то убрав пистолет, словно только сейчас о нем вспомнив. – Я ведь наполовину русский. Моя покойная матушка была вашей соотечественницей. Я представлю вас племянницею матушки, скажу, что пригласил вас погостить в обмен на гостеприимство, мне оказанное. Возможно, кому-то совместное путешествие кузенов покажется не вполне приличным, однако… однако это лучше, чем бывшее в действительности.

Марина даже отвечать не стала. У нее дыханье сперло от воспоминания, как он держал ее под колени, широко разведя их в стороны, и… и… И теперь он задумался о приличиях?!

– Погодите, – торопливо сказал Маккол, очевидно, понявший по хищной вспышке ее глаз, какой ответ его ожидает. – Погодите, это еще не все. Итак, вы будете жить в замке, и спустя некоторое время я стану проявлять к вам романтический интерес. Конечно, сейчас вы ненавидите меня, но кто знает, может быть, через некоторое время…

Он нерешительно посмотрел на Марину, а она ответила пренебрежительным взглядом.

– Может быть, через некоторое время мы обвенчаемся по всем правилам, и хотя перед Богом мы уже муж и жена, мы станем таковыми и перед людьми, – продолжал Маккол. – Но если… если ваша ненависть и с течением времени не утихнет, мы… мы расстанемся, причем вы сможете потребовать от меня всего, чего пожелаете в возмещение причиненного вам ущерба. Клянусь, я это исполню. И даже если вы пожелаете, чтобы я застрелился на ваших глазах… Нет, сейчас я этого не сделаю, – торопливо сказал он, увидав, какой надеждой расцвело вдруг ее лицо, – но потом, скажем, через полгода, когда я уже наверняка найду и покараю убийцу Алистера, я уплачу вам любой штраф, какой вы захотите. Нечего и говорить, – понизил он голос, – что я не прикоснусь к вам в это время, а буду вести себя как почтительный родственник.

Марина молча смотрела на него, размышляла, но ничего не говорила.

– Сегодня 31 января, – продолжил Маккол, – итак, 31 июля я или женюсь на вас по вашей воле, или по вашей воле умру. Ну, вы согласны?

– Да! – в восторге вскричала Марина. – Да, о да!

Жаль, капитан Вильямс этого не слышал.

Едва увидев берег Дувра, покрытый снегом, с высокими башнями, где уже был зажжен огонь для безопасности мореплавателей, Марина почувствовала уже не неприязнь, а интерес к этой неведомой земле.

И вот стоит близ пристани карета, вот идет от нее высокий человек с брудами[5] чуть ли не до плеч, подает руку Макколу, помогая сойти на берег, кланяется, бормоча:

– Милорд… я счастлив видеть вас, я счастлив… позвольте…

«Ух ты, значит, он и в самом деле лорд?!» – в ужасе подумала Марина.

– Полно, Саймонс, – перебил его Десмонд, с легкостью выскакивая из шлюпки. – Я знаю все, что вы можете мне сказать. Да, благодарю. Однако лучше помогите этой леди. Мисс Бахметефф, рекомендую: Саймонс, камердинер моего отца, затем брата, затем… очевидно, мой?

– Я служу только милордам, – на бритом, устрашающе брудастом лице высокого, статного, весьма почтенного и невозмутимого господина (ей-богу, он и сам выглядит как влиятельная персона!) не отразилось ничего, хотя, Марина могла поклясться, он уже отметил вопиющее убожество ее одеяния. Разумеется, сарафан, рубаху и платок не стали выставлять на всеобщее обозрение: Десмонд с помощью совершенно подавленного капитана купил у какой-то пассажирки за баснословные деньги старый-престарый плащ.

– Мисс Бахметефф – моя кузина, племянница покойной матушки. Она поживет у нас некоторое время, – сообщил Десмонд, и Саймонс покорно поклонился Марине. Может быть, у него и были какие-то вопросы, однако он не посмел их задать. Правда, при упоминании леди Маккол его лицо слегка смягчилось, и Марина подумала, что это выдуманное родство может сослужить ей неплохую службу. А вот интересно, какую гримасу скорчил бы этот невозмутимый лакей, узнай он истинный титул «кузины»! Скажи ему Десмонд: «Это – леди Маккол. Кланяйся в ножки, дурак, целуй барыне ручку и говори: ваш раб по гроб жизни моей, токмо милостями вашими жив, век за вас буду Бога молить…» Впрочем, здесь и слов-то таких не знают, она, кажется, забыла, где находится!

– Миледи, – отвесил новый поклон Саймонс. – Какая жалость, что я не знал о вашем прибытии. По позднему прибытию милорда я взял на себя смелость заказать номер в гостинице, однако… это только один номер…

– Ничего, – благодушно проговорил Десмонд, и у Марины подогнулись ноги: а ну как он скажет, мол, нам не привыкать спать в одной постели? Ой, нет… перед этим слугой, таким важным, таким разодетым… – Ничего! У вас будет время заказать еще одну комнату и ужин на двоих: мы с мисс Марион намерены сейчас же проехаться по здешним лавкам, надеюсь, некоторые из них еще открыты… Не так ли, кузина Марион?

И она снова сказала «да».

Ни свет ни заря Марина в новой шляпке, шали, в новом платье, меховой накидке, новых чулочках, ботинках – во всем, короче говоря, новехоньком – сидела у окна дорожной кареты, запряженной восьмеркой лошадей и стремительно летящей по дороге в Лондон. Спала она как убитая, Маккол блюл свое обещание и приличия, а после весьма плотного завтрака они отправились в путь, – и Марина неотрывно глядела в окно, думая о том, как разительно переменилась ее жизнь.

Пожалуй, как ни отвратительно относились к ней дядюшка с тетушкой, Марине все-таки есть за что их благодарить. Некоторые пункты отцовского завещания они исполняли свято, и до самого последнего времени у Марины были учителя, в том числе мистер Керк, обучавший ее английскому. Управляющий их петербургским домом продолжал покупать и отсылать в имение все новейшие книги и последние газеты. У тетки, конечно, сердце разрывалось от жадности, когда она видела такое количество «впустую» потраченных денег, однако же Марине не запрещалось читать, и только это скрашивало ее унылую, печальную жизнь. Она прочла даже Ла-Портов «Всемирный путешествователь, или Познание Старого и Нового света» во всех его двадцати семи томах, причем том про Англию благодаря мистеру Керку был вообще зачитан до дыр. И сейчас ее не оставляло ощущение, что она не впервые видит эти холмы, покрытые темным лесом, и глубокие долины с журчащими ручьями, и вечно смеющееся море, иногда мелькавшее за лесом. Снега не было в помине, сверкало солнце. Великолепная Темза, покрытая кораблями из всех частей света, вела их, подобно проводнику, и еще не стемнело, как впереди, в тумане, они увидели Лондон.

Улицы тесны, множество народу. Везде подле домов маленькие дворики, устланные дерном, а также сделаны для пешеходов широкие намосты, и хотя на мостовых везде грязь и пыль, ноги у пешеходов были чисты. Марина не поверила бы, но она своими глазами видела, как какая-то служаночка в синей юбке и чепце мыла намост перед домом! Грязная вода стекала в какие-то отверстия, бывшие на каждом шагу… оттуда высунулся косматый человек и погрозил служанке. Приехала телега, и туда стали ссыпать уголь. В другое отверстие сбежал мальчишка с узлом, из третьего валил пар, словно там шла огромная стирка… Похоже было, что при каждом доме имеются такие отверстия – истинные западни для задумавшихся прохожих, которые спешат, заглядываясь на витрины богатых лавок и магазинов, наполненных всякого рода товарами, индийскими и американскими сокровищами, которых запасено тут на несколько лет на всякий вкус. Марина с удовольствием вспомнила, как Десмонд предупредил Саймонса о том, что они задержатся в Лондоне не меньше чем на два дня: мисс Марион придется посетить Бонд-стрит, ибо весь ее багаж украли французские воры. Именно здесь, в этих многочисленных лавках, и приобрели, конечно, свои чудные наряды англичанки, которых Марина видела тут и там. Женщины все как одна показались ей очень хороши; одевались они просто и мило, все без пудры и румян, а их шляпки были, верно, выдуманы грациями. Англичанки, все как одна худощавые, порою даже сухопарые, ходили, как летали: за иною два лакея с трудом успевали бежать. Маленькие ножки, выставляясь из-под кисейной юбки, едва касались камней тротуара; на белом корсете развевалась ост-индская шаль (Марина не без ревности рассматривала узоры); на шаль из-под шляпки падали светлые локоны.

По большей части англичанки были белокуры, и Марина подумала, что по сравнению с ними ее русые волосы покажутся даже темными. Почему это ее обеспокоило, Марина не понимала, но пристально вглядывалась в личики, мелькавшие перед ее глазами. Дамы все казались прехорошенькими, элегантными, изысканными – в отличие от джентльменов. Они были так невозмутимы и молчаливы, что чудилось, будто еще со сна не разгулялись или чрезмерно устали. И все в синих фраках – это был любимый цвет их.

Сумерки сгущались, синие силуэты таяли в вечерней синеве. И вдруг – Марина ахнула – то там, то здесь засветились фонари. Оказалось, что их здесь тысячи, один подле другого, и куда ни глянешь, везде горели фонари, которые вдали казались огненной беспрерывной нитью, протянутой в воздухе.

Не сдержав удивления, она всплеснула руками.

– Восхитительно, не правда ли? – послышался негромкий голос за ее плечом. – Несколько лет назад некий прусский принц прибыл в Лондон. В город он въехал ночью, и, видя яркое освещение, подумал, что город иллюминирован для его приезда.

Марина хотела пропустить реплику Десмонда мимо ушей, но вдруг вспомнила, что она за день ему и слова не сказала. Саймонс, небось, уже голову ломает над странными отношениями кузенов. Конечно, делает скидку для русской дикости. Ну и черт с ним! Ну и пусть думает, что хочет!

Так ничего и не сказав, она снова уткнулась в окно, однако карета уже остановилась перед отелем, и разглядывать сегодня Марине было нечего.

Следующие два дня и впрямь увенчались оргией покупок, и к концу второго Марина утратила счет вышитым ридикюлям, замшевым, кисейным, лайковым и шелковым перчаткам, шелковым и кожаным туфелькам, ажурным чулочкам, батистовым сорочкам, соломенным, фетровым, атласным, бархатным и кружевным шляпкам и чепцам, косынкам, платкам и шарфам, корсетам, амазонкам, нижним юбкам, пелеринам, панталонам, пеньюарам, жакетикам, платьям… о господи, всего этого не перечесть, не запомнить! Ничего. Она постарается. Постарается. Главное, что до 31 июля осталось уже на четыре дня меньше!

Глава VIII

Родственники и родственницы

Они двигались на запад, и дыхание моря становилось все ощутимее.

Январь, январь на дворе, приходилось постоянно напоминать Марине, когда она глядела на свежую зеленую траву, в которой там и сям вспыхивали под солнцем журчащие ручейки: в них превратился мимолетно выпавший снежок. Деревья, кроме сосен, стояли голые, однако же среди них виднелся кустарник с жесткими темно-зелеными листьями, много было можжевельника, усыпанного лиловыми шишечками-ягодками, и все это придавало округе вид праздничный и нарядный.

Дороги были необыкновенно хороши: или мощенные камнем, или так плотно катанные, что не страшна им была никакая грязь и ростепель. Марина вспомнила, каково будет в марте-апреле в России, где дорог не существовало и малейший дождь делал пути непроезжими. Бахметево превращалось в такую пору в островок, отрезанный от всего мира, и жизнь казалась вовсе безысходной… нет, не стоит даже думать об этом!

Близ дороги виднелись сады, огороды, жилища. Марина смотрела во все глаза. Ее очаровали сельские домики с соломенными крышами, оплетенные розами и плющом до самой кровли и густо осененные деревами. Конечно, розы еще не цвели, а все же зрелище было очаровательное!

Постепенно дома делались внушительнее. У них были красные черепичные крыши, и люди, стоявшие на крылечках, казались одетыми лучше, чем простые селяне. Они приветливо махали проезжающей карете, и Марина заметила, что Десмонд иногда машет в ответ.

«Какие приветливые здесь люди, – подумала она, не удержавшись, чтобы, в свою очередь, не помахать очаровательной девчушке с волосами, как белейший лен, которая припустила к карете, что-то весело крича. – А этот-то… кузен… небось возомнил, что они в его честь здесь повыстроились. Ну в точности тот немецкий принц, который вообразил, что фонари в его честь горят!»

– Мы уже близко, – вдруг обратился к ней кузен, и Марина вздрогнула от неожиданности: тот заговорил по-русски. Очевидно, чтобы не понял Саймонс, скромно притулившийся на боковом сиденье. – Просить вас хорошо себя вести с мой дядючка, тетучка и мой слуги. Понимайте?

– Понимайте, – обреченно кивнула Марина. – Значит, и у вас тоже имеется «дядючка» и «тетучка»? Никакого от них спасения! О господи, ну не могла я, что ли, попасть к другому лорду, сироте круглому?!

Десмонд воззрился вопросительно, и Марина поняла, что сказанное ею – за пределами его понимания.

– Так и быть, – отмахнулась она. – Назвался груздем – полезай в кузов. Стерплю и тетучка, и дядючка твои… но ты ужо попомнишь все это!

– О, yes, – пробормотал Десмонд, и Саймонс, напряженно вслушивавшийся в непонятную речь, облегченно вздохнул, услышав знакомое слово.

– Арендаторы все с нетерпением ждут приезда вашей светлости! – Он сделал широкий жест к окнам, и Марина воззрилась на машущих людей с изумлением: никак они и вправду приветствуют фальшивого лорда? Неужто он не врал, и это все – его земля? И эти леса, и чудное озеро, блеснувшее за частоколом елей, словно загадочный взор из-под ресниц, и эта звенящая тишина, и пенье птиц, и высоченные кованые ворота, и тенистая дубовая аллея, за которой красовалось великолепное строение, окруженное зеленым ковром изящного газона?!

Запыленная карета, влекомая разгоряченными лошадьми, описав круг, остановилась у высокого крыльца. Вышел Саймонс, затем Десмонд подал руку Марине. Она сошла, как во сне, не видя куда ступает, видя лишь купол, венчающий фасад, а за ним – башни, поднимающиеся до высоты огромных деревьев, освещенных заходящим солнцем.

На крыльцо высыпали люди.

Мелькали алые с позолотою ливреи – это кланялись бесчисленные лакеи, причем голову каждого венчал белый паричок. Затем заколыхались, ныряя в реверансах, черные платья горничных.

Десмонд улыбался, смеялся, пожимая руки, что-то быстро говорил, щипал за тугие щечки девушек… Марина глядела разиня рот. Да ведь она никогда не предполагала, что он умеет улыбаться! А они все воспринимают это как должное, и девицы не смущаются, когда он с ними поигрывает взорами. Она-то полагала англичан людьми сдержанными! Впрочем, это представление ее уже не раз рушилось – верно, будет рушиться и впредь.

– О, Агнесс! – воскликнул вдруг Десмонд, оборачиваясь к девушке, стоящей поодаль. Это была красивая, яркая брюнетка. – И ты здесь! Я-то думал, что застану тебя уже замужем!

– Как милорд мог подумать такое, – не поднимая глаз, прошептала Агнесс, и каждое слово ее сделалось слышно благодаря полной тишине, внезапно установившейся вокруг. Все взоры были устремлены на них двоих, и Марина вдруг поняла, что присутствующим до смерти любопытно услышать каждое слово из этого разговора.

– Ну, не прибедняйся, Агнесс! – Десмонд приподнял за подбородок опущенное личико. – Я-то помню, скольким парням ты вскружила головы!

– Быть может, милорд помнит, что мне никто не был по сердцу… – Агнесс приоткрыла губы, переведя дыхание, – кроме… – Она больше ничего не сказала, только вскинула свои яркие глаза, но по толпе слуг пронесся вздох, словно все услышали невысказанное.

«Она хотела сказать: «Кроме вас!» – вдруг поняла Марина. – Да она же влюблена в него! Она от него без ума!»

Грудь Агнесс вздымалась так часто, что Десмонд не мог не обратить на это внимания. Глаза его сползли от влажных, манящих глаз к пухлым приоткрытым губкам, потом к свежей шее, потом с видимым интересом уперлись в эту неистово колышущуюся грудь, словно Десмонд всерьез задумался: выдержит черное платье этот напор или порвется?

А Марина вдруг почувствовала, что задыхается от возмущения. Пусть Маккол и не солгал, что владеет замком, но все-таки он никакой не лорд, ибо настоящий лорд никогда не позволит себе так заглядеться на горничную. Надо это прекратить. Он выставляет себя посмешищем, и если ему на это наплевать, то его «кузина» не желает выглядеть дура дурой!

Она уже двинулась вперед, чтобы приблизиться к Десмонду и тычком поувесистее неприметно привести его в чувство, как вдруг на крыльце показалась какая-то белая фигура, и Марина замерла на полушаге, с воздетой рукой, ибо перед нею было самое странное существо на свете.

Серебристое парчовое платье так сверкало под солнцем, что слепило глаза, однако все же нельзя было не заметить, что кое-где оно протерлось, и прорехи не зашиты, и оборвалась отделка, и обтрепалось жесткое кружево, и вообще – платье кое-как напялено и даже не застегнуто на спине, прикрытой длинными лохмами полуседых волос и рваной, замусоленной фатой. Придерживая сухой, как бы цыплячьей лапкою те жалкие остатки, в которые время превратило веночек из флердоранжа, едва сидевший на ее растрепанной гриве, эта жуткая невеста простерла дрожащую ручонку и пропищала дребезжащим, но довольно пронзительным голоском:

– Брайан! О мой ненаглядный Брайан! Наконец-то ты вернулся ко мне!

И чучело в фате прямиком кинулось на шею Десмонду, который, против Марининого ожидания, не грянулся оземь, где стоял, не кинулся прочь, вопя от ужаса, а весьма нежно сжал сухие лапки, цеплявшиеся за него, и сказал так ласково и тихо, словно утешал плачущее дитя:

– Нет, нет, дорогая Урсула, я не Брайан, увы. Посмотри на меня – и ты увидишь, что я не Брайан.

– Не Брайан? Нет? – пролепетало странное существо.

Залитые слезами глаза в набухших морщинистых веках трогательно уставились на молодого человека – и вдруг улыбка взошла на сухие, дрожащие уста:

– Нет, ты… Десмонд! Ты в самом деле мой маленький Десмонд! И ты вернулся!

– Ну конечно, я вернулся, Урсула. Как же я мог не вернуться к лучшей тетушке на свете! – И он так звучно расцеловал сухие, пергаментные щечки, покрытые толстым слоем румян, что старая дама засмеялась от радости. Смех ее напомнил звон колокольчиков, и Марина вдруг с ужасом поняла, что и у нее глаза наполняются слезами. Впрочем, они всегда были на мокром месте, а где уж удержаться при такой чувствительной сцене!

«Это и есть «тетучка», – поняла Марина. – Ну что ж, она хоть и спятила, но довольно мила. Немудрено, впрочем, спятить при таком племяннике! А «дядючка», надо думать, тоже не в себе?»

Вышеназванный не заставил себя ждать. С возгласом:

– Погоди, Урсула, погоди! – на крыльцо выскочил высокий сухощавый джентльмен и замер, увидев улыбку Десмонда и услышав смех старой дамы.

– Так ты приехал! – всплеснул он руками.

– Разумеется, – пожал плечами Десмонд, и нежная улыбка, с какой он смотрел на тетушку, уступила место довольно-таки ехидной. – Очень рад видеть тебя, Джаспер.

«Не похоже», – подумала Марина.

Впрочем, не похоже было, что и «дядючка» рад племяннику…

Джасперу Макколу было на вид около пятидесяти лет. Сухой, как жердь, лицо какое-то желтое, отсутствующий, плывущий взор очень светлых глаз, небрежно уложенные полуседые волосы, но все еще довольно красив. Портит его только подбородок – мягкий, слабый, почти срезанный. У Десмонда вон какой воинственный подбородок! И на нем ямочка…

– Десмонд! – новое восклицание заставило Марину вздрогнуть и разогнало напряжение, воцарившееся, пока дядюшка и племянник молча мерили друг друга неприязненными взглядами.

Девушка с темно-каштановыми волосами сбежала с крыльца. Она была необыкновенно изящна и миниатюрна вся, от тщательно уложенных локонов до кончиков пальцев прелестных рук, протянутых к Десмонду. На одном из пальцев сверкал изумительный бриллиант. У нее были огромные голубые глаза, точеные черты, зовущий рот; пурпурная шаль, красиво задрапированная вокруг стана, бросала теплый розовый отсвет на ее лилейные щеки. Она была красива… очень красива, безусловно красива, и при взгляде на черное кружево и черный атлас ее платья, которые потрясающе контрастировали с яркостью лица, Марина ощутила себя простушкой в своем новеньком муаровом платьице соломенного цвета, покрытом испанским кружевом, с гирляндою фиалок на подоле. Как это его угораздило так измяться? Просто тряпка… бесцветная тряпка! А ведь это платье еще утром казалось ей восхитительным, и Марина вполне вошла в образ красивой, кокетливой, богатой кузины, увенчанной молодостью и нарядами! Теперь она обнаружила, что смотрит на незнакомку с тем же испуганно-завистливым выражением, с каким смотрели все остальные женщины, от старушки Урсулы до горничных. В том числе Агнесс, которая так теребила свой наглаженный и накрахмаленный передник, что совершенно измяла его. И глаза смуглой горничной наполнились слезами, когда незнакомка вдруг оказалась в объятиях Десмонда.

Девушка едва доставала ему до середины груди, и Марина ощутила себя не только невзрачной, плохо одетой простушкой с тусклыми русыми волосами, но и верстой коломенской к тому же. Ей почему-то захотелось плакать…

Кстати сказать, красавица уже плакала!

– Джессика, – пробормотал Десмонд, обнимая хрупкие плечи, обтянутые сверкающим шелком. – Я не ждал увидеть тебя здесь…

Она рыдала, ничего не говоря, и деликатный Саймонс, словно заботливый пастух, погнал в дом прислугу, вовсю глазевшую на господ.

– Ты приехала встретить меня, Джессика? Как мило, – продолжал бормотать Десмонд, и Марина подумала, что никогда еще не видела его столь озадаченным.

– Джессика теперь живет у нас, – пояснил Джаспер. – Дом ее сгорел, миссис и мистер Ричардсон погибли при пожаре, ну и…

– Бог ты мой! – перебил Десмонд. – Какое несчастье! И какое счастье, что ты осталась жива! Тебя в это время не было дома?

Джессика кивнула, и это движение заставило ее прижаться к Десмонду еще крепче.

– Джессика в это время была у нас, – возвестил Джаспер, очевидно, взявший на себя роль истолкователя и переводчика невысказанного. – Они с Алистером в этот день намеревались объявить о помолвке, но примчался верховой и сообщил, что Ричардсон-холл сгорел… А назавтра погиб Алис-тер.

– Алистер… о мой Алистер! – глухо выкрикнула Джессика, с такой силой цепляясь за плечи Десмонда, что ее тонкие пальцы побелели.

– Какой кошмар! – выдохнул Десмонд. – Да, я вижу… кольцо у тебя на пальце. Фамильное кольцо леди Маккол…

Он побледнел, и в глазах его появилось такое растерянное выражение, что Марина пожалела бы его, если бы могла пожалеть этакого злодея.

– Так ты была невестой Алистера?! Я не знал. Мы всегда любили тебя как сестру… Алистер – как младшую, я – как старшую.

«Ему двадцать пять, а брату, он, помнится, обмолвился, было тридцать. Значит, ей не меньше двадцати шести – двадцати восьми. А то и больше! – с острым чувством превосходства подумала Марина, которой в сентябре должно было исполниться двадцать. – Старая дева, бедняжка. Безнадежная старая дева! И теперь ясно, почему на ней черное платье: траур».

Теперь она могла с искренним сочувствием смотреть на узкие плечики, дрожащие от рыданий под ладонями Десмонда.

– Мы любили друг друга, а потом он покинул меня! Он умер! – вдруг вскричала Джессика, отстраняясь и заламывая руки. Лицо ее было сплошь залито слезами, и все равно, даже сейчас она была такая красавица, что у Марины, знавшей, как безобразно у нее опухают веки и краснеет нос от малейшей слезинки, снова защемило сердце. На сей раз от чувства, вполне объяснимого: от зависти.

– Алистер! Мой ненаглядный Алистер! – рыдая, Джессика бросилась в дом – верно, в полном отчаянии.

И вдруг Урсула, доселе стоящая недвижимо, как статуя, заломила руки – в точности как Джессика! – и, воскликнув с тем же отчаянием:

– Брайан! Мой ненаглядный Брайан! – тоже кинулась во всю прыть в замок, но остановилась на крыльце, согнувшись, закрыв лицо руками.

Некоторое мгновение Десмонд и Джаспер тупо смотрели вслед, потом переглянулись. Десмонд шагнул было к Урсуле, но дядюшка махнул рукой, и племянник послушно остался на месте.

– Она сейчас успокоится, – шепнул Джаспер. – К этому надо привыкнуть. Утешать ее бесполезно, все проходит само.

– Она очень постарела, – едва шевеля губами, стараясь, чтобы не слышала Урсула, сказал Десмонд.

– Еще бы! – пожал плечами Джаспер. – Неудивительно! Она не может забыть Брайана, а тут смерть Алистера – и хоть не в день свадьбы, но все же накануне помолвки. Это всех потрясло.

– Да, – устало сказал Десмонд. – Теперь мне понятен несколько… э-э… взвинченный тон твоего письма. Иметь дело с двумя покинутыми невестами – представляю!

– Пока не представляешь, – покачал головой Джаспер. – Зато теперь представишь, потому что это отныне – твои заботы. Хоть за это я благодарю Бога!

Нотка с трудом сдерживаемой ярости прозвенела в его голосе, и Десмонд бросил на дядюшку острый взгляд.

– Вот даже как? Значит, все по-прежнему? – спросил он с расстановкой. – Ты ненавидел Алистера, теперь ненавидишь меня? Но ведь ни он, ни я не повинны в том, что дед завещал, чтобы после смерти моего отца Маккол-кастл перешел к его сыновьям, минуя тебя?

– Это против всех правил, – глухо пробормотал Джаспер, понурясь. – Против закона, чести, совести! Старик ненавидел меня за то, что я один осмеливался с ним спорить! Твой отец слова поперек не решался сказать, хоть и ненавидел его так же, как и я. Но он был хитер, оттого и слыл любимчиком, в то время как я…

– Ты уехал, – мягко проговорил Десмонд. – Я знаю, что ты уехал, ты путешествовал, они считали тебя погибшим. А когда ты вернулся…

– Можешь не рассказывать мне о том, что я сделал! – взвизгнул Джаспер, вскинув голову, и Марину поразила неподвижность его черт и опустошенность взора, хотя в этой тщедушной груди, чудилось, бушевали неистовые страсти. – И вообще – хватит обо мне!

– Прости, – пробормотал Десмонд. – Прости меня, я не хотел…

– Ничего, – тяжело дыша, молвил Джаспер. – Ничего, я сам виноват. А письмо мое… да, я был болен, когда писал его.

– Малярия снова? – сочувственно спросил Десмонд, и Марине показалось, что он очень жалеет этого своего странного дядюшку.

– Малярия всегда, – усмехнулся Джаспер. – Но я привык, хотя в последнее время приступ следовал за приступом. Джессика ухаживала за мной. Вообще, надо сказать, что весь дом держался на Джессике. Ну и Саймонс, конечно, стоял, как скала.

– Саймонс, о да! – вздохнул Десмонд. – Он все такой же! По-прежнему вынюхивает ведьм?

Марина, услышав такое, от неожиданности даже выронила ридикюль.

На ее невольное движение обернулись и дядя, и племянник и уставились на нее с выражением одинаковой озадаченности: будто на незваную гостью.

– Простите, сударыня, не имею чести… – нетвердо начал Джаспер.

– Боже праведный! – Десмонд звонко хлопнул себя по лбу. – Да ведь я совсем забыл! Это же моя… – Его заминка была почти неощутима, но у Марины вдруг неистово забилось сердце: сейчас он скажет: «Моя жена, леди Маккол!» Что будет?! – Моя русская кузина, племянница покойной матушки. Ее зовут мисс Бахметефф, мисс Марион Бахметефф!

Светлые брови Джаспера так и взлетели.

– Племянница Елены?! – нетвердо повторил он. – Но…

Истошный вопль перебил его – такой вопль, что все вздрогнули, будто пронзенные молнией, и резко обернулись к крыльцу.

– Элинор! О боже! Леди Элинор! – кричала Урсула, которую с трудом удерживала перепуганная Джессика. – Она явилась! Это она – во плоти!

И, оттолкнув Джессику, старая дама кинулась к Марине и рухнула перед ней на колени с тем же усердием, с каким «Марьяшка» некогда кланялась своему «доброму барину»:

– Проклятие Макколов будет снято! Она спасет нас! Леди Элинор… о, наконец-то!

Урсула закрыла лицо руками, смеясь и плача.

Джессика и Джаспер подхватили ее с двух сторон и повлекли в дом. Урсула не противилась: внезапный взрыв эмоций лишил ее сил.

Десмонд подобрал свалившееся с ее головы жалкое подобие фаты и заспешил следом.

Марина опять оставалась одна и опять – дура дурой.

– Я ничего не понимаю! – воззвала она жалобно. – Кто такая леди Элинор?!

– Фамильное привидение! – буркнул Десмонд, оглянувшись. – Вернее, одно из них! Так что добро пожаловать в Маккол-кастл!

Глава IX

Первое знакомство с Брауни

Макколы были родом из Шотландии, поэтому носили шотландское имя, а замок их звался castle. Впрочем, покинули они землю предков так давно, что утратили со своим шотландским прошлым всякую связь и сделались истинными англичанами. Суровый замок, выстроенный суровыми первыми Макколами наподобие шотландских твердынь, был впоследствии перестроен и теперь больше очаровывал, чем устрашал. Однако привидение леди Элинор издавна прижилось в замке, и никакие позднейшие перестройки не могли его спугнуть. Призрак появлялся грозовыми ночами в виде женщины в белом платье с черной вуалью. Легко, невесомо пробежавшись по коридорам, она с высоты башни, в которой ее содержал жестокосердный супруг и где ее настигла смерть, смотрела на пейзаж, расстилавшийся вокруг, а потом исчезала.

– А чего она хочет? – спросила Марина.

Никто ей не ответил: разговор происходил за ужином, и все делали вид, будто слишком заняты едой. Не ответила и Урсула, которая поведала Марине о призраке: два гневных взгляда, брошенных с противоположных концов огромного дубового стола, обильно заставленного снедью, заставили ее наконец-то замолчать и взяться за ростбиф… а может, ныне подавали бифстек, Марина еще не научилась различать. Это была обычная пища англичан, причем на столе не было ни огурчиков соленых, ни квашеной капусты, ни другой зелени – верно, англичане ее вовсе не любили.

Во главе стола восседал лорд Маккол – Десмонд; на противоположном конце – его дядюшка, на которого Марион посматривала с опасливым интересом: ведь он оказался в таком же положении, как ее злобный дядюшка. Марина хорошо знала, сколь далеко может довести людей жажда богатства. Внешне Джаспер казался подернутым желтоватым пеплом, но судя по взглядам, бросаемым исподлобья, в сердце его далеко не угасли пожары! Только на леди Урсулу смотрел он с нескрываемой нежностью и в то же время с тревогою, как если бы опасался, что она может сказать что-то лишнее. Впрочем, без всего, о чем бормотала леди Урсула, вполне можно было обойтись: так, полубезумный бред, изредка прерываемый пением:

Вижу лес, чудный лес,

Где бродили мы с милым.

Обнимал он меня,

А потом вдруг исчез…

Ах, куда же он сгинул?

Заслышав дребезжащий голосок, все сидящие за столом на мгновение умолкали, а потом с новым оживлением принимались болтать. Десмонд рассказывал о своем путешествии. Он был поражен тем, сколько народу жило в России.

– Там есть народы – язычники, не имеющие никакого правительства, однако, когда им взбредет в голову, они подчиняются великой русской императрице. Некоторые из них поклоняются какой-нибудь вещи, а другие приносят в жертву какое-нибудь животное у подножия дерева, которое чтит их род. Это совершенно необыкновенная страна! – говорил Десмонд, и все так и ахали вокруг, причем Джаспер сообщил, что Индия и Китай – тоже огромные страны, и в них тоже живут идолопоклонники.

Марина сидела с приклеенной улыбкой. Велико было искушение осадить Десмонда и поведать об истовом русском православии, однако не хотелось заводиться за столом. Уговор дороже денег, а они с Десмондом уговорились соблюдать мир. Вдобавок, напротив, исподтишка поглядывая на Марину, сидела Джессика – красивая, изящная, сдержанно-приветливая, – и Марине не хотелось выглядеть в ее глазах склочной бабой. Тем более что глаза у Джессики были не только необычайно красивые (огромные, голубые, может быть, слишком светлые при этих темно-каштановых волосах, окаймленные чудесными, длинными ресницами), но к тому же и весьма проницательные. Во всяком случае, когда она устремляла взгляд на Марину, той казалось, будто Джессика своими тоненькими беленькими пальчиками ощупывает ее мысли. И, казалось, она видит, что платье Марины не просто новое, но с иголочки, только что купленное. Под этим взором Марина чудилась себе вообще впервые одетой… строго говоря, почти так оно и было, потому что нельзя же считать одеждой то тряпье, которое она носила прежде!

Словом, Джессика мерила Марину взором, та сидела как на иголках, Десмонд с преувеличенным оживлением болтал, Джаспер с преувеличенным вниманием слушал, Урсула чуть слышно напевала, Саймонс стоял в сторонке, острыми взглядами и короткими жестами командуя лакеями, которые подавали все новые и новые блюда и уносили их почти нетронутыми, – таким был этот ужин, и, похоже, все вздохнули не без облегчения, когда он завершился. Однако когда Джессика, Марина и Урсула встали, мужчины остались за столом и взялись за портвейн. Оказывается, у англичан был такой обычай: дамы уходят, а джентльмены остаются за столом и выпивают.

Будь Марина женой Десмонда, ей бы не понравился этот обычай. Но она не жена ему… Марина задумалась и даже не сразу расслышала вопрос Джессики о том, надолго ли мисс Марион прибыла в Англию.

Прошло несколько секунд, прежде чем Марина вспомнила, кто такая мисс Марион. Относительно намерений этой выдуманной особы она ничего не знала, а про себя ответила честно:

– До 31 июля.

– Так точно? – холодно улыбнулась Джессика. – Но почему не до 30? Или не до 1 августа?

Марина пожала плечами. Не скажешь ведь этой милой девушке: «В этот день лорд Маккол покончит с собой!» Поэтому она ответила весьма неопределенно:

– Мы так уговорились с Десмондом.

– Прекрасно, – проговорила Джессика, причем лицо ее отчетливо сказало: «Кошмар, что так долго!» – Вы увидите нашу весну, и лето… здесь чудесно, когда распускаются цветы! Bетер с моря утихает, и мы наслаждаемся теплом и солнцем. Англия – страна дождей и туманов, однако Маккол-кастл расположен в особенном месте. В округе идет дождь, а здесь светит солнце.

– Верно, Бог вас любит, – вежливо вставила Марина.

– Конечно, он не может не любить столь красивое создание рук своих, как этот уголок, – кивнула Джессика. – А что до любви к обитателям замка… – Она зябко поежилась. – Иной раз мне кажется, что над ними и впрямь тяготеет проклятье, и неизвестно, развеется ли оно когда-нибудь.

Урсула, чудилось, дремавшая в кресле у камина, встрепенулась и воздела сухой палец.

– Леди Элинор! – задребезжал ее голосок. – Все дело в леди Элинор! Она вернулась – и проклятие будет снято!

– Конечно, тетушка Урсула, – проворковала Джессика. – Леди Элинор нам непременно поможет!

Урсула откинула голову на спинку кресла. Глаза ее были закрыты, она дышала глубоко, ровно… похоже, опять заснула.

– Не обращайте внимания, – шепнула Джессика. – Из-за этой леди Элинор было много неприятностей, поэтому понятна надежда, будто ее возвращение все исправит. А вы ведь видели портрет. В вас и впрямь есть что-то общее: эти волосы, и глаза, и улыбка… Конечно, не укажи на это Урсула, я бы ничего не заметила: все-таки портрет очень старый, да и леди Элинор была такая красавица…

«А на вас просто смотреть противно», – закончила мысленно Марина.

Ощутив, как можно истолковать ее слова, Джессика так и вспыхнула:

– О, ради бога, не подумайте… Такая бестактность с моей стороны! Я только хотела сказать, что у леди Элинор совсем другой тип, в ней есть что-то величественное, в то время как вы…

«Простушка и деревенщина», – с новым приступом обиды продолжила про себя Марина.

Чувствуя, что окончательно испортила дело, Джессика махнула рукой:

– Простите меня, Марион, и не обращайте внимания. Я изрядно одичала в этом замке, среди этих полубезумных стариков и своих печальных воспоминаний!

– Да… вам бы уехать, развеяться, – вмиг забыв обиду и исполнясь сочувствия, шепнула Марина.

– Конечно… уехать, – рассеянно повторила Джессика. – Но… Видите ли, мне и правда некуда пойти: ни дома, ни родни у меня нет. Макколов же я знаю с детства: прежний лорд дружил с моим отцом, хотя, конечно, разница в положении… – Она деликатно поджала губы. – И все-таки для всех разумелось само собой, что рано или поздно мы с Алистером поженимся. Я смотрела на Маккол-кастлкак на свой дом, на Десмонда – как на брата, на его родных – как на своих родных. И теперь я и не могу это покинуть. Я люблю здесь все и вся. Приданого у меня нет, кто возьмет меня замуж? Жить мне тоже не на что. Даже думать боюсь, что со мною станется, когда Десмонд вздумает жениться. Едва ли его жена захочет терпеть бедную родственницу!

Очевидно, нечистая совесть Марины была причиной того, что ей почудилось некое напряжение в глубине прозрачных глаз Джессики.

– Едва ли вы засидитесь в девках или приживалках, – сказала Марина резковато. – Вы слишком уж красивы. Думаю, немало найдется мужчин, которые возьмут вас и бесприданницей!

Глаза Джессики налились слезами, и пламя свечей задрожало, заиграло, засверкало, отражаясь в этих дивных голубых озерах.

– Вы так добры, Марион, – сдавленно прошептала Джессика. – Дай вам Бог счастья.

Она опустила голову, утирая глаза, а Марина вдруг подумала, как все отлично устроилось бы, вернись Десмонд домой один. Он мог бы жениться на Джессике, не свяжи себя узами безумного корабельного брака! А может быть, после 31 июля оставить Десмонда в живых? Уехать в Россию, передав его Джессике?

Сознание, что счастье милой, красивой, печальной девушки зависит от нее, на миг опьянило Марину. Но еще вопрос, сможет ли Джессика забыть Алистера и полюбить Десмонда. И как насчет его самого?.. Да боже мой! Разве Десмонд способен на чувства? У него во всем расчет! Обладая таким немалым состоянием, он все же решился на преступление, чтобы прибрать к рукам бахметевские богатства. Нет, бесприданницу он за себя не возьмет. Небось надеется, что за полгода Марина влюбится в него и захочет остаться его женой? Бесчисленные наряды – первая попытка улестить ее. Но ничего у него не выйдет! И воображение нарисовало дивную картину: 31 июля Марина приговаривает Десмонда к смерти, и он уже подносит пистолет к виску (в точности как там, в каюте, тыкал этим пистолетом ей в голову!), а она в последнюю минуту говорит:

– Так и быть, я сохраню вам жизнь, если вы женитесь на Джессике.

– Нет! – страстно воскликнул Десмонд. – Никакую другую женщину я не смогу назвать своей женой, кроме вас, Марион!

Грохот выстрела заглушил его последние слова… и Марина подскочила в кресле, испуганно вытаращившись на Десмонда, который наклонился над ней.

– Да вы совсем спите, кузина Марион! – усмехнулся он. – И впрямь, день был на редкость тяжел!

– Но… выстрел? – пробормотала Марина, еще не вполне проснувшись. – Я слышала выстрел!

– Пока никто не застрелился, – процедил Десмонд, и улыбка в его глазах растаяла. – Это просто хлопнула дверь.

Она растерянно кивнула, озираясь и чувствуя себя ужасно неловко. Кресло у камина было пустым.

– А где леди Урсула?

– Ее увел Джаспер, – сказала Джессика. – А я провожу вас. В первый раз в замке очень просто заблудиться.

Марина схватилась за ее руку, как утопающий хватается за соломинку, но на пороге все-таки не удержалась – обернулась.

Десмонд пошевелил дрова в камине, поднял голову и посмотрел ей вслед. Лицо его так и горело от жара, но глаза были по-прежнему ледяными, а губы презрительно искривлены.

Ей-богу, ну никогда не поверит Марина, будто сны могут иметь хоть что-то общее с действительностью!

* * *

Как бы в отместку за такие мысли, сон теперь летел от нее, и Марина долго ворочалась в постели. Наконец, не выдержав, она поднялась, зажгла от ночника трехсвечник и принялась ходить по своей комнате, разглядывая то изящную мебель, то ковер на полу, то воздевая свечи к потолку и восхищенно озирая его роспись. Потолок был выгнут куполом, и на нем Эвр летел с востока и гнал с неба звезду утреннюю; Австер, окруженный тучами и молниями, лил воду; Зефир бросал цветы на землю; Борей, размахивая драконовыми крыльями, сыпал снег и град… Впрочем, при свечах ничего толком видно не было. Марина погасила их и уныло побрела в постель, чувствуя, что сна – ни в одном глазу и опять придется крутиться с боку на бок, как вдруг увидела, что сквозь щелку меж штор пробился дымный голубой луч.

Отдернув шторы, Марина ахнула от восторга, увидев, что лесистая долина, расстилающаяся под ее окном, сплошь залита бледно-голубым светом.

Нежные и таинственные очертания замка темнели в серебряной воде озера, словно луна высветила подводное жилище русалок или тех обитательниц леса, которых здесь называли феями. Да, это тихое место было проникнуто странной поэзией, оживающей с наступлением ночи, и наверняка его часто посещали легкие тени фей, эльфов… и призраков.

Марина зябко передернула плечами. Урсула нынче за ужином рассказала, что кроме леди Элинор здесь бывает еще какой-то старик с деревянной ногой, который изредка появляется из темноты в разгар оживленной беседы, словно спрашивает: «О чем вы говорите?» Потом призрак исчезает, но весь остаток вечера слышится звук его шагов по каменным лестницам и журчанье ветра. Самое ужасное, что иногда деревянная нога гуляет сама по себе, без хозяина, но в сопровождении черного кота!.. Был еще какой-то юноша – вместе с порывом резкого сквозняка, которые иногда ни с того ни с сего пронизывали замок, он пробегал по коридорам, добегал до крайней башни, возвышавшейся над долиной, и, испустив страшный крик, исчезал.

Марина стояла у окна, глядела на луну и думала, верить или не верить Урсулиным россказням. Никто из сидящих за столом их не поддержал, но и не опроверг. Пожалуй, лучше всего сразу засыпать ночью, крепко запершись и задернув шторы. А ну как вон из того леса сейчас выбежит…

Черные заросли, окаймлявшие поляну, дрогнули, и какой-то темный клуб выкатился на посеребренную луной траву, закружился волчком и вдруг сделался коротеньким мохнатым существом, напоминавшим медвежонка. Только медвежонок этот весьма бойко бегал на задних лапах, прихлопывая передними.

«Накликала!»

Марина перестала дышать от ужаса. В это мгновение существо обернулось к замку и, верно, заметило в светлом окне темное пятно Марининого лица, потому что приветливо замахало верхними лапками и пустилось через поляну к замку, как бы желая незамедлительно очутиться рядом с ней.

Внезапный порыв резкого ветра просвистел через замок и стих. Марина испустила вопль: ей послышались шаги над головой, словно кто-то стремительно пробежал по куполу. Не помня себя от страха, она рванула дверь, выскочила в темный коридор и пустилась бежать, пока всем телом не ударилась во что-то, заградившее ей путь.

Голос пропал, Марина хрипло взвизгнула, и вдруг чьи-то руки схватили ее за плечи, ощутимо тряхнули… но еще большее потрясение на нее произвел звук раздраженного голоса:

– Что с вами? Вы с ума сошли?! Да успокойтесь же, я не призрак.

Десмонд! О господи, это Десмонд!

Страх вмиг оставил Марину, однако вместе со страхом ушли все силы, и она, едва живая, припала к плечу Десмонда, чувствуя несказанный покой оттого, что стоит, прижавшись к нему, а он обнимает ее.

– Что? – тихонько спросил он. – Что с вами?

Раздражение ушло из его голоса, и Марине казалось, что ему можно сказать все на свете.

– Там, на полянке… – она всхлипнула. – Я видела какое-то существо!

– Призрак? – По голосу она поняла, что Десмонд улыбается. – Неужто вы поверили бредням бедняжки Урсулы?!

Не отрываясь от него, Марина покачала головой.

– Нет, это не дама под вуалью, не деревянная нога и не юноша. Это был кто-то коротенький, мохнатый…

– Белый? – уточнил Десмонд. – С рыжими пятнами и зелеными глазами? Ну, так это…

– Не белый, а черный или коричневый! – перебила Марина. – И он приплясывал на задних лапках, и махал, и катался по поляне, как шар.

– Ого! – усмехнулся Десмонд, чуть коснувшись губами ее волос. – Вам повезло. Говорят, увидеть брауни – это нечто вроде домового – на новом месте к счастью.

– Брауни? – переспросила Марина. – Что такое брауни?

Десмонд не отвечал, а она больше не спрашивала. О, как хорошо, как блаженно ей было… век бы так стоять! Марина сонно улыбнулась, и ее дрогнувшие губы ощутили что-то теплое, легко вздрогнувшее. Она, не думая, вновь коснулась губами этого прибежища.

Раздался прерывистый вздох, и объятия, окольцевавшие ее, сжались крепче. Марина переступила, ощутив коленями ноги Десмонда, бедрами – его… Что?!

Она отпрянула, вдруг обнаружив, что Десмонд по пояс обнажен (так она целовала его голое плечо!), а она-то сама – в одной ночной рубахе, которая уже задрана и рука Десмонда лежит на ее обнаженных бедрах. А он… приоткрытые губы сейчас казались не аскетичными, а чувственными, взор затуманился, и лунный луч… предательский лунный луч высветил внушительную выпуклость внизу его бедер.

У Марины вновь подкосились ноги.

– Марион, – выдохнул Десмонд, беря ее руку. – Я…

– Мя-я-у? – отозвалось вопросительное эхо, и Марина отскочила от Десмонда, торопливо одернув рубаху.

Кот! Кот… и сейчас застучит деревянная нога!

Десмонд вздрогнул, словно его пронзило молнией, и испустил невнятное ругательство, глядя на большущего кота – правда, бело-рыжего, а не черного. Он сидел рядом и разглядывал дрожащую пару стеклянно-зелеными сверкающими глазами.

Марина слабо пискнула, вновь обморочно холодея.

– Не бойтесь, – хрипло отозвался Десмонд. – Это тоже не призрак. Это Макбет. – Он прокашлялся, пытаясь овладеть голосом. – Но он еще хуже всякого призрака! Брысь!

Белое существо важно распрямилось, потянулось, причем шерсть его заблестела в лунном луче, словно усыпанная бриллиантами, – и медленно, с достоинством побрело по коридору, с каждым шагом все меньше напоминая кота, а все больше – туманное облако.

Марина прижала к щекам ладони. Руки ее оказались ледяными, а щеки горели. Вспомнив, что было мгновение назад, Марина вся запылала от стыда и с ужасом взглянула на Десмонда.

Он смотрел на нее, как бы собираясь что-то спросить, но под действием ее отчаянного взгляда передернулся, усмехнулся – и со словами:

– Похоже, это не совсем то, о чем мы с вами договаривались, верно, кузина? Коли так, спокойной ночи! – повернулся и ушел за угол.

Послышался стук захлопнувшейся двери. Очевидно, там была комната Десмонда.

Марина прижала руки к сердцу.

Что она наделала! Что она готова была наделать! И он – он тоже был готов, но…

Марина опрометью ринулась к себе, закрыла дверь и бессильно оперлась на нее.

Господи, да что с ней? Он что, этот англичанин, опоил ее чем-то? Тело жаждет его! Всё горит в чреслах, жаждет утоления – сейчас, немедля. О, если бы…

Марина вздрогнула. Как ни громко стучала кровь в висках, она различила за дверью легкие, крадущиеся шаги.

Десмонд! Он идет к ней!

Она бы рванула дверь и кинулась навстречу, чтобы тут же, на пороге, отдаться ему, но руки так тряслись, что она помешкала, а шаги тем временем начали удаляться.

Марина заставила себя осторожно, чуть-чуть приотворить дверь – и едва не закричала, увидев белую фигуру, словно бы плывущую над полом.

Призрак! Этот – уж точно призрак!

Но… но лунный луч высвечивал сквозь ткань рубахи отнюдь не призрачные, а очень даже полновесные очертания налитого тела, блестел в распущенных черных волосах, что-то напомнивших Марине. Что-то очень неприятное…

Тут, словно ощутив ее взгляд, а может быть, просто порыв сквозняка, женщина оглянулась, и свеча, которую она несла, озарила смуглый профиль и алые губы.

Агнесс! Это Агнесс!

Вот она повернула за угол, а вслед за тем раздалось вкрадчивое царапанье.

Марина не стала ждать, пока откроется дверь Десмонда, и торопливо заперла свою.

Вот оно что! Вот оно что!

Она стояла посреди комнаты, трясясь от ярости. Не появись Макбет так не вовремя, Агнесс, явившись на тайное свиданье, застала бы своего любовника в бешеной скачке на его русской «кузине» – прямо там, в коридоре, на полу… можно не сомневаться, что в тот миг они не стали бы тратить время на поиски кровати! Точно так же можно не сомневаться, что Десмонд уже начал доказывать Агнесс свою прыть. И может быть, тоже на полу.

Вот почему не спал Десмонд! Он ждал свою любовницу! И значит, Марине досталось ощутить лишь ожидание другой… Ох, как же он хотел, как он хотел… кого? Да все равно кого!

Ох, нет, вовремя появился Макбет. Очень вовремя! Ведь теперь понятно, что Десмонду безразлично, с кем блуд чесать. И как же глупа Марина, если вообразила, что и она жаждет именно его! Просто-напросто он разбудил в ней женщину, растревожил естество, которое теперь алчет удовлетворения. Не обязательно с Десмондом! Все равно с кем. Ей нужен мужчина – любой. Ей нужен сильный, неутомимый любовник, с которым она могла бы биться в постели, крича от наслаждения… и хорошо бы, Десмонд слышал шум этой битвы!

Ну и оживленная выдалась ночка, угрюмо подумала Марина, делая вид, что ей смешно. Сначала брауни. Потом Десмонд. Макбет. И Агнесс… Может быть, если сейчас выглянуть в коридор, там сейчас как раз окажется кто-нибудь, способный утолить ее жажду? Но… кто-нибудь – кто? Призрак? Едва ли ей нужна призрачная любовь! Какой-нибудь лакей?

Ну уж нет! Спать с прислугою – это для лордов!

Глава X

Нарциссы Джессики

Она уснула только под утро, да так крепко, что горничная, принесшая завтрак, едва до нее достучалась: ночью-то, вгорячах, Марина заперла дверь.

Похоже, горничная была недовольна, что пришлось ждать.

– Миледи боялась, что к ней пожалует призрак? – фамильярно осведомилась девица, но Марина глянула столь хмуро, что та благоразумно смолкла и отправилась за горячей водой для мытья.

Чай, крепкий и густой, почти без сливок, масло, намазанное на ломтики белого хлеба, еще скворчащие жиром лепешки… Марине захотелось гречневой каши с молоком и яблок, но кто даст? Она взялась за еду, и настроение улучшилось, а после ванны стало и вовсе прекрасным, тем более что камин уже был затоплен, пламя весело играло, солнце заливало комнату теплыми золотистыми лучами, и все призраки казались нереальными, а обиды прошлой ночи – вполне переживаемыми. Не зря же говорят, что утро вечера мудренее!

– А скажи-ка, милая, – осведомилась Марина, пока горничная затягивала ей корсет, – как бишь тебя? Глэдис?

– Да, миледи, – ответила та, делая книксен, отчего Марине пришлось резко выгнуться назад. – Ой, простите! Простите, миледи!

– Ничего, – снисходительно отмахнулась Марина. – Мне не больно, только не тяни так сильно. Лучше скажи, что такое брауни? О-ой!

Последнее восклицание относилось к горничной, которая так дернула за шнурки, что у Марины из груди, чудилось, вырвался весь воздух.

– Простите, миледи, – пробормотала Глэдис, и в ее голосе послышались слезы. – Но ежели вы не против, не говорите со мной про… про… ну, про это существо, которое вы изволили упомянуть.

– Про брауни, что ли?.. О боже мой, да не дергай так! Не лошадь запрягаешь!

– Простите, миледи! – уже вполне откровенно всхлипнула Глэдис. – Я не хотела причинить боль вашей милости. Но мистер Саймонс, камердинер его светлости, строго-настрого запретил нам, слугам, говорить о чем-то таком… он называет это «неземная рать». Про тех, кто танцует на лужайке при луне, или живет в цветах, или водится в озере… не рыба, конечно! – уныло усмехнулась она и тут же, заметив в зеркале, что Марина собирается что-то сказать, вскричала: – Ах, нет, не называйте их, умоляю вас, миледи! Ведь если услышит мистер Саймонс, мне несдобровать. Мистер Саймонс весьма суров. Он настоящий пуританин! Видите ли, здесь раньше жили ведьмы, и ведьмы извели всех родных мистера Саймонса, поэтому он просто слышать ни о чем таком не может! Кроме того, его дед был знаменитым охотником на ведьм, и мистер Саймонс любит говорить, что дух деда в него иногда вселяется.

– Да что ты говоришь? – изумилась Марина. – Кто бы мог подумать! Мне он показался таким сдержанным, таким невозмутимым.

Но тут же она вспомнила загадочную фразу Десмонда: «А что Саймонс? По-прежнему гоняется за ведьмами?» Теперь эти слова сделались понятны.

– Что же делают с ведьмами? – спросила Марина нетерпеливо.

– Их топят в реке, – угрюмо промолвила Глэдис. – Их связывают и бросают в реку! Ежели выплывет, значит, истинно ведьма, ей дьявол помогает спастись, и тогда ее забрасывают камнями до тех пор, пока она не пойдет ко дну.

– Ну а если сразу потонет? – возбужденно спросила Марина, уже не чувствуя боли, хотя Глэдис довольно резко орудовала шнурками.

– Значит, не ведьма, – пожала плечами Глэдис.

– И что? Ее спасают?

– Ну, кому придет охота лезть в воду и искать ее там? – в сомнении покачала головой Глэдис. – Да пока они убедятся, что со дна никто не поднимается, ее уж не спасти. Я знала одну девушку… это было очень давно, двенадцать лет назад. Она ни во что такое не верила, ни в ведьм, ни в фей. Один раз она поспорила с подругами, что обойдет церковь превратно, то есть против хода солнца, и с ней ничего не произойдет…

– А что должно произойти? – перебила Марина.

– Разве вы не знаете? Тех, кто обходит церковь превратно, похищают эльфы!

– И что? Похитили ее?

– В том-то и дело, что нет! – жарко выдохнула Глэдис. – Но об этом узнал Саймонс и объявил, что эльфы не тронули ее, потому что она им своя, а попросту – ведьма. Чего он только не наплел про бедняжку! И танцевала-то она с феями, и скакала верхом на брауни, и просеивала лунный свет, и обращалась в жабу, которая прыгала по ступенькам: гоп-шлеп! гоп-шлеп! – рядом с огромным, в рост теленка, котом… Кончилось тем, что бедняжку бросили в реку. Разумеется, она утонула, потому что не была ведьмой!

– Дикость какая! – возмутилась Марина. – И все так боятся Саймонса, что про брауни поговорить не с кем, кроме него?

– Да, знаете ли, даже сэр Джаспер… он, конечно, не сэр, но мы его так по привычке называем, – не решается с ним спорить, – заявила Глэдис.

– Почему же это Джаспер – не сэр? – удивилась Марина.

– Ну, он младший сын, – пояснила Глэдис снисходительно. – А титул и имение наследуется старшим.

– Однако Десмонд… я хочу сказать, милорд – тоже младший сын, а он и сэр, и наследник, – непонимающе свела брови Марина.

– Так ведь сэр Алистер умер! – Глэдис смотрела на нее как на недоумка.

– Но ведь еще до этого умер старый лорд, а Джаспер не стал наследником, в то время как Десмонд наследовал после своего брата, – запальчиво возразила Марина. – Я знаю, Джаспера лишили наследства, но за что?

Глэдис дрожащими руками схватила пустые кувшины.

– Простите, миледи, – пробормотала она, – но ежели узнают, что я тут с вами все утро болтала, да еще и обсуждала господ, меня в два счета выгонят из замка. А что я буду делать в деревне? Моим родителям и без меня туго приходится. Уж тогда мне только и останется, что утопиться с горя, и даже без помощи мистера Саймонса. Вы уж лучше спросите, если что нужно, у леди Джессики. Она все знает, а ее даже сам мистер Саймонс побаивается, потому что уверен, будто она… Ой! Что я говорю!

Глэдис прихлопнула рот ладонью, забыв, что в руке у нее кувшин. Тот медно загрохотал по неприкрытому ковром полу. С испугу Глэдис выронила второй кувшин, потом подхватила оба и пустилась прочь, так и не одев и даже не причесав Марину – благо та никогда не имела горничной и сама умела обиходить себя.

«Выдрать бы девку батогами!» – мрачно подумала Марина и крикнула вслед топоту, удалявшемуся по коридору:

– Эй! А где мне найти ее, леди Джессику?

– В оранжерее-е! – донесся слабый отзыв, и Марина невольно улыбнулась: это слово мгновенно привело ее в хорошее настроение.

У них в имении на окраине сада стояла оранжерея, и матушка, пока была жива, все свободное время проводила среди своих диковинных цветов. Конечно, потом, когда приехали дядя с теткой, все захирело, цветы померзли: стекла побили, а новых не вставили. Марина хотела бы все восстановить, да ей не давали тратить деньги. Тем дело и кончилось, однако красивое слово с тех пор воскрешало в памяти Марины милое лицо матушки, ее ловкие руки, перепачканные землей, а рядом – какое-нибудь розовато-золотистое, лиловое или белое чудо невероятной формы и запаха, именуемое орхидеей, ирисом, тюльпаном, розою, – сказочной красоты! Любопытно, что разводит Джессика?

Если она ожидала ощутить влажную жару и увидеть буйные заросли тропической растительности и клумбы редкостных цветов, то ее постигло разочарование: в стеклянном домике было едва теплее, чем на улице, а небольшие грядочки поросли какой-то невзрачной травой. Впрочем, Джессика разглядывала невзрачные ростки так пристально, что не сразу заметила Марину, однако потом одарила ее приветливой улыбкой.

– Как спалось на новом месте? – спросила она не чинясь, и Марина облегченно вздохнула: английская чопорность ее пугала.

– Да так себе, – пожала плечами Марина. – А вы ничего не слышали, никакого шума?

– Моя комната в старом крыле, где башни, – Джессика кивком указала куда-то в сторону. – А что я должна была слышать ночью? Неужели к вам заглянула познакомиться леди Элинор? Или, не дай бог, постучалась деревянная нога с черным котом?

– Кота я видела, – угрюмо ответила Марина, с отвращением вспоминая, где и когда. – Только не черного, а белого.

– О, да это Макбет, – улыбнулась Джессика. – Он вполне живой и гораздо более противный, чем любое из привидений… которых, кстати сказать, и не существует вовсе.

– Не существует? – вытаращила глаза Марина.

– Ну, ну… – укоризненно покачала головой Джессика. – Не станете же вы уверять, будто поверили бредням бедняжки Урсулы! Конечно, и леди Элинор, и лорд с деревянной ногой, и его черный кот, и злополучный поэт, который бросается в окно башни, просто милые фамильные предания.

Сегодня Джессика нравилась Марине гораздо больше, чем вчера днем – трагически рыдающая на груди Десмонда, или вечером – то отчужденная, то взывающая к сочувствию, но с этим ее презрительно-испытующим взглядом. Сейчас Джессика смотрела весело, одета была в простенькое черное платьице, и хоть по-прежнему выглядела очень хорошенькой, ничто в ней не напоминало о роковой, опасной красоте, так поразившей Марину. И, похоже, Марина ей тоже нравилась: девушка с удовольствием оставила свое занятие и, чудилось, рада была поболтать. Пожалуй, ее можно спросить о многом, что так интересует Марину. Но как бы к этому половчее подступиться?..

– А что здесь вырастет? – спросила Марина, осторожно коснувшись стебелька, окруженного снизу волнистыми листочками.

– Это примула. В лесу она появится еще не скоро, под Пасху. Есть даже примета – девушка, которая первой найдет на Пасху расцветшую примулу, раньше всех выйдет замуж. Но я выращиваю примулы не для цветов, а для еды.

– Есть цветы? – пробормотала Марина. – Вы имеете в виду, делать лекарство?

– Нет, почему? Для этого есть особые травы. Но я страдаю от нашей тяжелой пищи – вы, как мне показалось вчера, тоже. Однако сегодня не опаздывайте к ужину: вместо салата у нас будут молодые листья примулы, а ее корни, имеющие приятный анисовый вкус, заменят пряности. Надеюсь, это придется вам по вкусу.

– И это все примулы? – Марина обвела рукой грядки. – Хотя нет, здесь ростки другие.

– Конечно другие. Видите ли, Марион, я не люблю примулы. Эти цветы – деревенские простушки, желания которых сводятся к одному: всем нравиться! Впрочем, таковы и другие цветы. И только один цветок всецело занят лишь собой, своей красотой. Это существо самодостаточное. Ему все равно, что думают о нем люди, он любит себя одного. Угадали?

Марина пожала плечами:

– Не знаю. Может быть, тюльпан?

– Ну! – недовольно сморщилась Джессика. – Тюльпан самодовольный болван! Я говорю о нарциссе.

– Нарциссы у нас не растут, – вздохнула с сожалением Марина. – Увы! Но если судить по названию… он назван в честь того самого Нарцисса?

– В честь того самого, – кивнула Джессика. – Значит, вы читали Овидия? Это прекрасно… Не зря научное название этого цветка – Narcissus poeticus, нарцисс поэтический, потому что разве только роза была так много воспета поэтами всех стран. И не одними поэтами! Мусульмане уверяют, будто пророк Магомет сказал: у кого два хлеба, тот пусть продаст один, чтобы купить нарцисс, ибо хлеб – пища для тела, а нарцисс – пища для души. Персидский же царь Кир прозвал его созданьем красоты – бессмертною усладой.

– О! – восхищенно выдохнула Марина. – До чего красиво! Значит, нарциссы растут не только в Англии, но и на Востоке?

– Оттуда он и был привезен, еще до елизаветинских времен. Его вывез из Константинополя великий лорд Казначейства.

– А какого цвета нарцисс?

– Он белый, с желтой каймой или с оранжево-красной чашечкой. Но сейчас в моде чисто-белые нарциссы, и я тоже мечтаю вывести у себя чисто-белый цветок. Но это необычайно трудно! Обычно для такой цели берут две луковицы, окраска которых более всего подходит, и опыляют искусственно их цветы, то есть осторожно снимают волосяной кисточкой пыльцу и переносят ее на пестик цветка другой…

Джессика говорила быстро, глаза ее блестели, лицо выражало истинное счастье. Марина кивала, улыбалась, но когда услышала, что результата всех этих опытов надо ждать три или четыре года, ужаснулась: «Как это долго и трудно! Нужно огромное терпение, умение ждать и верить, что все твои мельчайшие усилия, незаметные и ничтожные для несведущего глаза, увенчаются успехом! А потом вдруг ударяет мороз – и все идет прахом, все труды. Наверное, Джессика точно так же лелеяла надежды на счастье с Алистером, но он погиб – и все рухнуло».

– Миледи! – послышался голос, и в оранжерею заглянула хорошенькая горничная, при виде которой Марина невольно вздрогнула: это была Агнесс. – О, простите, госпожи, я зову леди Джессику. Меня за вами послал милорд. Он ждет вас в кабинете для каких-то срочных дел.

– Хорошо, Агнесс. Можешь идти!

Стрельнув любопытным взором в сторону «русской кузины», девушка прикрыла дверь, и сквозь стекло было видно, что она со всех ног бежит к дому, высоко – на взгляд Марины, слишком высоко – подбирая юбки.

– Что с вами? – спросила Джессика, проницательно взглядывая на Марину. – У вас вдруг так изменилось лицо… Неужели вы обижены на Десмонда, что он оказывает вам мало внимания? Хотите, я напомню ему о его обязанностях хозяина?

– Нет! – испуганно вскрикнула Марина, вообразив, что возомнит Десмонд – особенно после ночных событий. – Ради бога, не надо! Дело не в нем. То есть, конечно, в нем… вернее, в этой Агнесс…

Джессика повела бровью, и легкая улыбка скользнула по ее губам:

– Похоже, вам не нравится эта красотка?

– Красотка?! – фыркнула Марина. – Нынче ночью мне не спалось, я уже говорила. Я решила развеяться, выглянула в коридор – и увидела Агнесс, которая в одной ночной рубашке быстро шла… – Тут ей стало противно, до того противно вспоминать, как ее трясло ночью от негодования, что она закончила совсем не так, как собиралась: – Шла куда-то. Я, конечно, не знаю…

– Знаете, – усмехнулась Джессика, – прекрасно знаете!

– Что вы имеете в виду? – попыталась принять безразличный вид Марина. – Я не следила за ней, просто случайно увидела!

– Как подумаешь, сколько разных случайностей происходит от того, что люди не могут спать по ночам! – Джессика покачала головой. – Вот вам и открылась в первую же ночь одна из маленьких семейных тайн… впрочем, настолько прозрачная, что ее и слепой разглядел бы. Десмонд от младых ногтей был великий гуляка, причем предпочитал именно темноволосых, едва оперившихся девушек. Разумеется, более зрелыми пышнотелыми блондинками он тоже не брезговал, однако Агнесс считалась признанной фавориткой и не скрываясь посылала молодому господину засушенные анютины глазки – «сердечную радость» – в День святого Валентина как знак своей любви. Ну а то, что она бегала к нему по ночам, всем известно! Значит, они взялись за старое…

Марина почувствовала, что бледнеет. Кажется, у нее еще оставалась надежда, что Агнесс ночью вошла в какую-нибудь другую комнату. Теперь надежды нет… «Господи, ну зачем я была такой дурой и затеяла этот разговор! Меньше знаешь – лучше спишь, – подумала она с отчаянием. – А впрочем, мне-то что до похождений этого милорда?» Она постаралась принять небрежный вид и заметила, что Джессика не без интереса наблюдает, как чувства на ее лице сменяют одно другое.

– Вы удивлены? – спросила она озабоченно. – Неужели вы не подозревали, что Макколы не пропускают ни одной особы женского пола, чтобы не затащить ее в постель!

Сердце Марины на миг перестало биться. Нескончаемая череда красавиц и дурнушек, разодетых дам и простушек-крестьянок, удостоенных внимания Десмонда, вообразилась ей, и где-то в числе последних, между Агнесс и неведомыми пышнотелыми блондинками, топталась она сама…

– Надеюсь, я не шокировала вас своей прямотой? – Джессика поднялась и начала отряхивать платье от прилипших комочков земли. – Кстати, у Джаспера тоже есть в деревне любовница. Ее зовут Флора, она молочная сестра покойного Алистера, так что здесь все по-семейному. У них с Джаспером двухгодовалая дочь, и говорят, эта глупенькая Флора так трясется над девчонкой, что даже соседкам не позволяет подержать ее на руках!

– И что, все об этом ребенке знают? – ужаснулась Марина.

– Конечно! Знают и – относятся к этому очень спокойно. Раньше было еще право первой ночи – слышали о таком? Ну разумеется! Теперь этого нет, остались только маленькие милые вольности, которые воспринимаются так же естественно, как… как ночь и день. Один только Саймонс осмеливается воевать против господских любовниц: скажем, Флору выжил из замка именно он.

– А что с Агнесс? – ревниво спросила Марина.

– Агнесс? Но ведь Десмонд едва вернулся. Надо же дать время ему потешиться! Но не сомневаюсь: рано или поздно Саймонс примется и за Агнесс.

– Рано или поздно… – угрюмо повторила Марина. «Поздно» ее никак не устраивало!

Джессика хихикнула. Похоже было, перечисление макколовских прегрешений доставляло ей истинное наслаждение! Но тут же Марина поняла, что это не так: при следующих словах лицо Джессики померкло:

– Сказать по правде, даже Алистер… У него был роман с одной из девушек в замке. Ее звали Гвендолин. Я ни разу не видела ее, но она была, говорят, необычайно хороша.

– И где она теперь?

– Ушла в монастырь.

– После смерти Алистера?!

– Нет, накануне нашей помолвки, – сухо сказала Джессика. – Алистер ясно дал ей понять, что скоро женится, а значит, прежние отношения с любовницей не могут продолжаться. Он был благородный человек, мой Алистер…

Джессика опустила голову, и ее рука замерла, стиснула складку платья. Бриллиант блеснул на тонком пальце. Это кольцо ей подарил Алистер в знак того, что отрекся от прежних привязанностей.

«Благородный! – в бешенстве подумала Марина. – Какая жалость, что этого благородства не унаследовал его младший братец! Алистер лишь собрался жениться, а уже дал отставку любовнице. Но Десмонд-то уже женат! И что проку?! А что, если… – ее бросило в жар, – а что, если у него тоже есть ребенок? Не от Агнесс, так от какой-нибудь другой девки?»

Она уже приоткрыла рот, чтобы спросить об этом Джессику, как вдруг ее осенила такая ужасная мысль, что Марина вздрогнула, сбилась – и заговорила совсем не о том, о чем собиралась.

– А прежний лорд? – спросила она, хотя это ее нимало не интересовало. – Неужто у него тоже были побочные дети?

– О господи, Марион! – Джессика всплеснула руками. – Оказывается, вам палец в рот не клади! Увы, не могу удовлетворить ваше любопытство: ничего не знаю. Хотя не исключено, что в какой-нибудь окрестной деревне подрастает побочный сын… и если, не дай бог, что-то случится с Десмондом, этот бастард вполне может заявить о своих правах. Что же, такое в жизни бывало, и не раз! Ну вот, я совсем забыла, что меня ждут. Простите, должна спешить. Вы идете?

– Нет, я еще посижу, попытаюсь представить, какого цвета будут эти нарциссы, – криво улыбнулась Марина.

Поистине героические усилия понадобились, чтобы хоть как-то улыбнуться, когда губы дрожат от еле сдерживаемых слез! Разумеется, не бредовое предположение Джессики о каком-то там незаконнорожденном лорде Макколе подкосило ее. Нет! Просто Марина вдруг осознала, что вполне может носить будущего лорда в своем чреве!

Глава XI

Несостоявшаяся прогулка верхом

Прошло несколько дней, прежде чем Марина убедилась, что ее предположения, слава те господи, не верны, и это были чуть не самые черные дни в ее жизни. Слезы ежеминутно дрожали на ресницах, и она понимала: начни ее сейчас кто-то с участием расспрашивать, она не выдержит и все расскажет – Джессике, Урсуле, Джасперу, кому угодно – о том, что, кажется, беременна от милорда, своего супруга. Ну а этому самому супругу она бы выпалила, что ненавидит его, что он подлец, ибо жена его беременна, а он мало что держит свой брак в тайне, так еще и взял себе в постель какую-то служанку!

По счастью, высказать все, что накопилось на душе, было некому. Десмонд уехал в Лондон, Джессика беспрестанно хлопотала по хозяйству, Урсула вообще не показывалась, а Джаспер выходил к столу желтый, дрожащий и, едва шевеля губами, объяснял, что в него вцепилась застарелая малярия. Потом он и вовсе слег, и Саймонс принялся ухаживать за больным, сохраняя все тот же важный вид. По облику достойного камердинера невозможно было представить, что он способен испытывать хоть какие-то эмоции, тем более убивать женщин по одному предположению, что они ведьмы, и Марина никак не могла решиться подступить к нему и утолить свое любопытство, выспросив о брауни. Разумеется, вспомнила она о мохнатом ночном проказнике уже потом, а первые-то дни ей было не до брауни!

В эти дни Марион чудилось, будто все поглядывают на нее с особенным выражением. В первую очередь Агнесс. Уж смуглая красавица, конечно, знала толк в таких вещах, как нечаянная беременность! Небось не раз приходилось ей вытравливать плод сэра Десмонда! От таких мыслей на душе Марины становилось и вовсе погано – до того погано, что впору было и впрямь залезть на ту башню – да и сигануть вниз. Либо выкинула бы от такого прыжка, либо сама разбилась, что всего вероятнее!

И вот как-то раз, увидав Джессику, которая ехала куда-то на лошади, Марина поняла, что ей нужно: хорошая скачка!

Озадачивало одно: хоть в ее бессчетном гардеробе и было платье для верховой езды, называемое амазонкою, Марина не умела ездить в дамском седле, а только верхом, по-мужски. Даже смотреть было страшно, как Джессика сидит: боком, неудобно изогнувшись, – а уж решиться проехать вот этак-то… Ничего, тут же решила Марина, чем хуже, тем лучше. Чем неудобнее ей будет ехать, тем больше вероятность, что задуманное удастся. И вот, облачившись в синюю бархатную амазонку с помощью Глэдис, которая теперь так старательно держала язык за зубами, что и двух слов от нее было не добиться, Марина поспешила на конюшню.

Нет, поспешила – это лишь так говорится. Платье путалось в ногах, цеплялось за ступеньки, сзади оно было длиннее, чем нужно, на целый аршин, а то и больше, и пока Марина управилась с этим хвостом и догадалась просунуть руку в нарочно для того пришитую петельку (хвост после этого приподнялся и не мешал), она изрядно намучилась, а уж сколько пыли на себя нацепляла – и не описать! Наконец хвост был укрощен, и Марина решительно зашагала к конюшням. Следовало, конечно, послать туда слугу, но все куда-то разбежались. «Конечно, милорда нет, Джессики нет, Джаспер болен, Саймонс при нем, Урсула не в счет, я, понятное дело, тоже… А каково бы они забегали, узнав, что в замке сейчас их хозяйка, миледи Марион Маккол! – Это имя показалось ей необычайно красивым. – Да уж, накланялись бы мне! А я им бы: нет, голубчики, ступайте-ка в холодную да отведайте по полсотни горячих за свое небрежение!.. А где, интересно, в Англии дерут повинных слуг? Может быть, на конюшнях, как и у нас ведется?»

Марина была так увлечена своими размышлениями, что картина, которую узрела она, лишь заглянув в конюшню, сначала показалась ей картиной порки. Она увидела женщину, стоявшую на четвереньках, причем юбки ее были наброшены на голову, открывая голую спину и бедра, а над ней склонился мужчина, занося руку, словно для увесистого удара. Но вместо того, чтобы ударить, он сильно дернул женщину к себе, отчего она громко вскрикнула, а потом быстро-быстро задвигался, все плотнее вжимаясь в нее, и Марина остолбенела, поняв, что видит не порку, а грубое любодейство, причем столь торопливое, что мужчина даже не дал себе труда раздеться, а лишь расстегнул штаны.

После нескольких стремительных движений он захрипел и навалился на женщину. Она рухнула плашмя и замерла, придавленная его тяжестью. Он тоже был недвижим.

– Господи-боже, – пробормотала Марина, которая едва стояла на подкосившихся ногах.

В тишине конюшни, нарушаемой лишь тяжелым дыханием, ее негромкий голос зазвучал неожиданно громко. Любовники подскочили, словно их огрели плетью. Мужчина обернулся и с ухмылкой глянул на Марину. Похоже было, он ничуть не смущен, а наоборот – наслаждается происходящим. Он даже не пытался застегнуть штаны, и его уд вызывающе торчал, не то угрожая, не то выхваляясь своими размерами.

Марина взвизгнула и выскочила за дверь, сопровождаемая негромким хохотком. И тут ноги вовсе отказались ей служить, она припала спиной к стенке, отчаянно цепляясь за камни и чувствуя, что сейчас рухнет в обморок.

Дверь конюшни резко распахнулась, и Марина, взвизгнув, отпрянула, выставив ладони.

– Миледи! О, простите меня, миледи! Я не хотела! Не хотела! – Залитое слезами, зажмуренное, пунцовое от стыда лицо оказалось перед ней, чьи-то руки вцепились в ее руки. – Это произошло только один раз, клянусь богом, больше никогда, никогда…

Марина вытаращила глаза, увидев знакомые черные волосы.

– Агнесс?!

Услышав свое имя, растрепанная смуглянка в ужасе воззрилась на ту, кого она хватала за руки, и разжала пальцы так резко, словно обожглась:

– Так это вы?!

Агнесс с явным облегчением перевела дух.

– Ну, слава Иисусу. Я-то думала, пришла леди… – она чуть запнулась, – ну, я думала, пришла леди Урсула! – Она махнула рукой и вновь направилась в конюшню.

У Марины просто-таки дух занялся от такой наглости.

– Нет, погоди! Куда это ты направилась? Продолжать?! А ну, пошла в дом! И если ты думаешь, что я никому не скажу о том, что видела…

Агнесс стремительно обернулась.

– Кому же вы скажете, мисс? – прошипела она, приближая свое лицо к Марининому и обдавая ее горячим дыханием. – Леди Урсуле? Леди Джессике? Или, быть может… милорду? – Она злорадно хихикнула, увидев, как отпрянула Марина. – Ну вот, я так и знала! Я с первого взгляда поняла, что вы… и он…

– Да ты сдурела! – возмущенно выкрикнула Марина. – Только что стояла раком перед этим… этим кобелем, а теперь смеешь меня обвинять? С больной головы на здоровую?!

– Ого, какие слова! – усмехнулась Агнесс. – Держу пари, что ни леди Урсула, ни леди Джессика таких и слыхом не слыхали! Не зря говорят, что у вас там, в России, все вперемешку валяются: слуги, господа, кобели…

Бац! Голова Агнесс нелепо мотнулась, а у Марины заломило ладонь. Она даже не сразу поняла, что произошло, и только увидев на щеке Агнесс заалевший отпечаток этой ладони, поняла, что влепила ей пощечину. Но она должна, должна была как-то остановить поток ненависти, изливающейся из глаз, из уст Агнесс!

Агнесс дико взвизгнула и ринулась было на Марион, да ее перехватил выскочивший из конюшни мужчина. Рванул к себе, прижал, не давая шевельнуться.

– Замолчи, дура! А ну, тихо! – прикрикнул он, но Агнесс не унималась и рвалась так, что мужчина едва справлялся с ней.

– А может быть, ты ревнуешь? – выкрикнула Агнесс. – Может быть, ты пришла сюда за тем же самым?

– Опомнись! Рехнулась?! – прорычал мужчина, тряся ее что было сил.

Голова Агнесс моталась, как у куклы, на губах выступила пена, но она вырывалась с неженской силой.

– Успокойся! Какой дьявол тебя разбирает?! – выкрикнул в отчаянии мужчина. – Стоит об этом узнать Саймонсу, сама знаешь, что начнется!

Но Агнесс словно не слышала:

– Не старайся! – сквозь взвизгивания и всхлипывания, выкрикивала она. – Хьюго тебя не захочет! Он не любит таких бесцветных. Ему нравятся яркие женщины! – Она захохотала, и Марина с трудом разобрала следующие слова: – Я знаю одну леди, которая так хотела переспать с Хьюго, что покрасила свои белесые космы, лишь бы…

Бац! Новый хлесткий звук новой пощечины! Но удар был хорош: Агнесс рухнула как подкошенная и не поднялась. Глаза ее блуждали, грудь резко вздымалась, рот широко открывался, словно у рыбы, вытащенной из воды… и, в точности как рыба, она не могла сказать ни слова.

Марина глядела на нее в ужасе.

– Бога ради, простите ее, леди, – негромко сказал мужчина. – Она обезумела!

Голос его подействовал на Марину как выстрел.

– Нет! – истерически вскрикнула она, отскакивая. – Не приближайтесь ко мне!

Против воли ее взгляд устремился на его бедра, и Марина с облегчением перевела дух, увидав, что штаны вполне застегнуты.

Он проследил ее взгляд и тихо сказал:

– Успокойтесь, леди. Я не причиню вам вреда.

Марина воззрилась на него, понемногу успокаиваясь и удивляясь свободе и непринужденности, с которыми говорил с ней конюх. Либо «кузину» лорда никто из слуг и впрямь ни во что не ставит, либо… либо этот Хьюго знает о том, какое впечатление производит на женщин. Всех женщин: от служанки до барыни. Да уж… эти миндалевидные темные глаза, неожиданные при почти белых густых волосах, поражали. И ресницы – какие длинные, густые ресницы!

Черты его лица были четки и красивы, а резко изломанные брови придавали лицу дерзкое, властное выражение. Сперва это лицо показалось Марине наглым, но сейчас, когда незнакомец смотрел на нее почти с мольбой, она вдруг растерялась.

– Вы не должны были это видеть, – сказал он очень тихо, и Марина невольно подалась вперед, пытаясь расслышать каждое слово. – Я хотел встретиться с вами совсем иначе, леди… прекрасная леди…

– Ты хотел встретиться со мной? – переспросила она, почти робея под его пристальным взором. – Зачем?

– Зачем?

Он отвел взгляд от ее глаз и посмотрел на губы. Они вдруг пересохли, и Марина лихорадочно облизнула их. Хьюго повторил это движение.

Марину пробрала дрожь.

– Мне пора идти, – пробормотала она.

– Мне показалось, вы хотели покататься верхом? – спросил Хьюго, и у Марины пересохло горло от рассчитанной двусмысленности этих слов.

Марина закашлялась, схватившись за шею. Конюх смотрел на нее, не отрываясь.

– Только прикажите, и я покажу вам лучшего коня на свете, – вкрадчиво шепнул он, делая шаг вперед.

Марина покачнулась… И вдруг лицо Хьюго изменилось, застыло, сделалось равнодушным.

Сквозь гул крови в ушах Марина различила топот копыт.

– А вот и леди Джессика возвращается, – произнес Хьюго, и Марина со всех ног кинулась в боковую аллею, понимая, что не вынесет сейчас встречи с Джессикой, ее приветливых вопросов, ее проницательного взгляда.

Быстрый бег утомил ее, но вернул способность думать. Она криво усмехнулась, вспомнив бесстыдную сцену, свидетельницей которой стала. Да, этот Хьюго… Он красив, понятно, что женщины липнут к нему. А какова шлюха Агнесс! При мысли о ней у Марины даже руки затряслись. Какова тварь! Что она наговорила, что она посмела наговорить!..

Но что проку корить Агнесс, если она, Марина, ничем не лучше ее? Признайся: ты еще не видела в жизни мужчины, с которым тебе так хотелось, как говорят здесь, заняться любовью, как с этим Хьюго. Разве что с Десмондом… Десмонд! Но он знать ее не хочет, он ее просто не хочет, в то время как Хьюго… да, о да!

Глава XII

Снова Брауни. И не только

Понадобилось некоторое усилие, чтобы Марина подавила искушение завести тайный роман с конюхом своего тайного супруга. Да, ее томило естество… но она была брезглива и не желала подъедать после служанки.

Агнесс! Чертова Агнесс опять перешла дорогу, и если ее ненависть к Марине так и била ключом, то можно было не сомневаться: Марина ненавидит ее не менее страстно. Очевидно, чуя беду, а может быть, наученная любовником, Агнесс старалась не попадаться ей на глаза, но разошедшегося сердца Марине было уже не унять.

«Вот же ведьма! – думала она, трясясь от ярости. – И что только они все в ней находят? Ну чистая ведьма!»

До смерти хотелось хоть как-то навредить Агнесс. Десмонда все еще не было дома, Джессика смотрит сквозь пальцы на макколовские шашни с дворней, у Джаспера у самого рыльце в пушку, Урсула… у Марины язык бы не повернулся оскорбить невинность безумной старой девы. Оставался только Саймонс… и слово «ведьма», которое все чаще приходило Марине на ум по отношению к Агнесс, в конце концов навело ее кое на какие мысли.

Саймонс был весьма занят: он исполнял, по сути дела, обязанности не только камердинера, но и дворецкого, во всяком случае, его суровая важность держала слуг в узде. Он бодрствовал с рассвета, когда служанки обмывали стекла, ступени лестниц, наводили лоск на бронзу, подготавливая ошеломляющую чистоту, отчего старая, тяжелая мебель сверкала и радовала глаз, – до самого позднего времени, когда, погасив свечу у изголовья мистера Джаспера, отправлялся в последний обход замка.

Но вот как-то раз после ужина (до чего трудно было Марине привыкнуть к здешним поздним трапезам! Дома об эту пору она уже была в постели, вставала ни свет, ни заря, здесь же спала до одиннадцати и потом чувствовала себя весь день разбитой) она подстерегла Саймонса и с небрежным видом спросила, не знает ли он, где взять мак.

Если Саймонс и удивился, то не подал виду.

– Вы желаете пирожки с маком или рулет, миледи? Может быть, коврижку? Извольте сказать, и я прикажу на кухне…

– Нет, нет, – покачала головой Марина. – Мне нужен мак, обыкновенные маковые зерна.

Саймонс насторожился.

– Осмелюсь спросить… вы обратились ко мне по совету мистера Джаспера?

Ну вот! Марина надеялась удивить Саймонса, а вместо этого приходилось удивляться самой.

– Мистера Джаспера? При чем же здесь он? Я его уже который день не вижу. Нет, мне нужен мак для себя, и много – не меньше горшка.

– Горш-ка? – пришлепнул губами Саймонс, и Марина наконец-то увидела, что невозмутимость его дает трещину. – Рад служить, миледи! Но… нет, простите. Вы извольте идти в комнату, я пришлю девушку с тем, что вам угодно.

– Нет! – Марина очень живо изобразила испуг. – Прошу вас никому не говорить о моей просьбе! Иначе кто-нибудь непременно проболтается и мне не удастся поймать ее.

– Поймать? Кого? – не выдержал Саймонс, и Марина со вздохом искреннего облегчения выпалила:

– Ведьму!

Саймонс мгновенно сделался похож на пойнтера, взявшего след.

– Ведьму? – Голос его стал высоким. – Миледи изволит шутить?

– Хороши шутки! – приняла Марина оскорбленный вид, старательно припоминая все, что слышала от Глэдис. – Я сама видела отвратительную жабу, которая скакала со ступеньки на ступеньку: гоп-шлеп! Гоп-шлеп! Потом откуда ни возьмись появился огромный кот… О нет, то был не Макбет! – остановила она Саймонса, готового что-то сказать. – Не белый, а черный, величиной с доброго теленка, дикий, злой, куцеухий, плосконосый, острозубый, с острыми когтями и сверкающими глазами. Жаба вскочила на него верхом – и они исчезли, причем я видела, как замутился и повис в воздухе лунный луч, не доставая до земли, как будто его обрезали!

Глаза Саймонса блеснули.

– А решето? – Он так разволновался, что схватил Марину за руку. – А решето вы видели? О, простите, миледи…

– Видела! – решительно кивнула Марина. Ей не совсем понятно было, при чем здесь решето, но она решила, что лишние подробности не повредят. В конце концов, врать так уж врать. – Видела решето!

– Ведьма просеяла лунный свет, – алчно выдохнул Саймонс. – Вот почему вдруг испортилась погода! Хо-ро-шо…

Марина только кивнула: нынче вечером и впрямь захмарило.

Несколько мгновений они с Саймонсом глядели друг на друга, причем Марина изо всех сил старалась придать лицу такое же алчное и в то же время карающее выражение.

Конечно, она и не подозревала, что Саймонс так легко клюнет на эти нехитрые байки. Теперь всего-то и делов: заставить его окончательно заглотить наживку и начать похаживать ночью по замку. В поисках жабы и кота он рано или поздно наткнется на Агнесс, которая, чуть ли не голышом бежит к Десмонду в поисках ночных утех. Можно не сомневаться, что суровый пуританин не постесняется испортить восторги любовникам, даже если это вызовет неудовольствие милорда. Чего доброго, он вовсе выживет распутницу из замка! И тогда ее ласк лишится не только Десмонд, но и Хьюго…

Марина едва не хихикнула, предвкушая изгнание ненавистной девки, но одернула себя: сейчас не к месту изображать восторг. Да и не ко времени, если на то пошло: дело еще не слажено!

– Хорошо… – повторил Саймонс. – Однако зачем все-таки миледи нужен мак?

Марине потребовалось некоторое усилие, чтобы вспомнить, с чего все началось.

– Есть много способов заставить ведьму проявить себя! – Марина изо всех сил старалась вспомнить все, о чем болтали в девичьей за шитьем. – Если рассыпать мак на том пути, где должна пройти ведьма в зверином обличье, она всенепременно оставит свой человечий след. Тогда дело простое: надо только сличить след с обувью всех, кто здесь живет, и непременно выявишь злодейку.

Саймонс, так и евший Марину глазами, резко обернулся, и у Марины мурашки побежали по спине. Откуда-то резко потянуло сквозняком…

Дверь! Дверь, которую она сама закрывала, теперь приотворена! А при порывах сквозняка по замку пробегает призрак несчастного поэта, застрелившего своего брата!

Однако Саймонс не обратил на сквозняк внимания.

– Будьте осторожны, миледи. Покрепче запирайте на ночь двери. А остальное предоставьте мне!

Он поклонился и ушел, а Марина ринулась к себе, чуть ли не приплясывая на бегу: удалось! Кажется, удалось!

И все-таки к предвкушению победы примешивался оттенок страха: уж больно яро горели Саймонсовы глаза!

…Наверное, оттого, что говорили на ночь про страшное, Марине не спалось. Наконец, устав вертеться, она подошла к окну и раздвинула шторы.

Ого! Какая ночь! Луна пошла на ущерб, но до чего же яркая, до чего же чисто небо! Недолго же длились ведьмины козни – погода снова наладилась. Марина усмехнулась – но смех замер у нее на устах, когда она увидела, как задрожали кусты, окаймлявшие газон, и на лужайку выкатился темный ком.

Брауни! Снова брауни!

Вспомнились слова Десмонда, что брауни – нечто вроде домового и встреча с ним к счастью, и Марина несколько успокоилась. Она кое-чего (там словечко, там два) все-таки наслушалась за эти дни о брауни: некогда в этих краях их много водилось! Брауни – и впрямь вроде домовых, но живут не в домах и не во дворах людей, а сами по себе, где-нибудь поблизости от людского жилья. Все брауни, если их не обижать, не только не вредят людям, но даже стараются всячески помочь. Фермеры не раз говорили, что не знают, как бы обходились без своего брауни. Ведь если на ферме была спешная работа, скажем, надо было обмолотить и провеять рожь, или ссыпать зерно в мешки, или собрать репу, или выстирать белье, сбить масло, выполоть огород, на помощь приходит брауни. Хозяину фермы стоило только, отходя ко сну, распахнуть двери в амбар, или в молочную, или в сарайчик, куда складывали репу, да поставить на порог чашку с парным молоком – брауни на ужин, – и когда хозяева наутро просыпались, чашка оказывалась пустой, а работы – законченными. И все было сделано даже лучше, чем сделали бы люди. Словом, не стоило пугаться, если увидишь, как брауни бесшумно крадется от дерева к дереву, стараясь, чтобы его не заметили. Он никогда никому не повредит – не то что русский домовой, от которого можно ждать и доброго, и худого.

Интересно бы знать, что здесь поделывает брауни? Уж не явился ли исполнить чью-то работу? Не Хьюго ли оставил для него открытой дверь конюшни? Не Саймонс ли ждет помощи? Марина невольно хихикнула – и тотчас улыбка сбежала с ее губ: в коридоре под самой дверью зашелестели легкие шаги.

Агнесс! Неужто она? Неужто Десмонд все-таки вернулся поздним вечером (его ждали весь день и решили, что он отложил приезд до завтра)? Приехал! Конечно, приехал, не сказав ни слова привета своей постылой «кузине», однако успев дать знак любовнице, что истомился, что ждет…

Не помня себя, Марина нашарила ночные туфли, напялила пеньюар и выскочила за дверь, полная решимости догнать, вцепиться в волосы и… но сначала догнать.

Она пролетела по коридору до угла и разочарованно фыркнула: никого! Дверь Десмонда закрыта. Опоздала… черт, черт, черт! Но что это? Шаги слышны на лестнице, ведущей наверх.

Марина подхватила подол, снова ринулась вперед – и успела заметить ноги в белых чулках и серебристых туфлях, промелькнувшие в лестничном пролете, а над ними – кружевные, пышные оборки.

Это, пожалуй, не Агнесс. Она не доставляла себе труда одеваться, когда бегала на свидание. А Десмонда, стало быть, еще нет. Кто же поднялся на галерею?

Серебристые туфельки… Да не Урсула ли это? Куда полезла эта сумасшедшая?! Как бы не свалилась с крыши!

Стараясь ступать по поскрипывающей лестнице как можно легче, но в то же время не мешкать, Марина поспешила наверх.

Она постепенно сообразила, где находится: галерея вела в старую башню, заросшую до половины шиповником, где не было жилых комнат, а только кладовые. Двери внизу были всегда заперты на огромный висячий замок; из черных узких бойниц порою вылетали вороны. Это место ничуть не влекло Марину, хотя она была любопытна и успела уже более или менее осмотреть свое вынужденное новое обиталище. К этой же башне ей не хотелось даже приближаться, столь зловещее и неприютное впечатление производила та. Но Урсула неслась именно туда!

Куда? Там ни двери, ни окошка. Да ведь она разобьется о глухую стену в припадке безумия!

Сколь проворно ни мелькали атласные башмачки Урсулы, ноги Марины несли ее проворнее, и она успела поймать старую даму за край развевающегося подола в тот самый миг, когда до высокой каменной стены оставалось не более двух шагов.

Урсула замерла, потом медленно обернулась – запаленное дыхание с хрипом вырывалось из ее тщедушной груди, – взглянула на Марину… тут же в чертах ее изобразился ужас, и, простонав:

– Леди Элинор! – она грянулась бы на каменные плиты, не успей Марина подхватить ее. Однако на фонарь девушка не обратила внимания, и он разбился с грохотом, который в тишине ночи показался оглушительным.

Прижав к себе обвисшее тело, она беспомощно озиралась, гадая, то ли попытаться оттащить Урсулу вниз, то ли здесь ждать, пока она сама собой очнется. Бросив отчаянный взгляд вниз через перила, Марина увидела брауни, который, ковыляя и переваливаясь, со всех своих коротеньких ножек спешил в спасительную тень кустов. А вслед за тем она услышала голос, исходящий, чудилось, из самой стены:

– Урсула! Это ты, Урсула?

Глава XIII

Вопрос без ответа

Если Марина не грянулась без чувств тут же, то лишь потому, что поддерживала Урсулу. Что, леди Элинор подала голос?! Марина привалилась к стене и произнесла как можно спокойнее, надеясь, что призрак поверит и отправится восвояси:

– Урсулы здесь нет. Она ушла.

Стон, донесшийся из стены, выражал даже не разочарование, а такой ужас, что у Марины сердце сжалось от невольной жалости. Похоже, леди Элинор возлагала какие-то надежды на эту ночь, и ее жестоко потрясло, что они оказались призрачными. Впрочем, призраку призраково…

Затаив дыхание, Марина ждала. Она надеялась, что разочарованное привидение уберется восвояси. Тело затекло от неудобной позы и от тяжести бесчувственной Урсулы. Она шевельнулась, невольно охнув, когда мурашки вцепились в замлевшую ногу, – и тут же вновь обратилась от ужаса в соляной столб (если, конечно, бывают сидячие столбы), услышав голос из стены:

– Кто здесь? Кто это?

Настырный, однако, попался призрак! Марина разозлилась – и неожиданно для себя ляпнула с изрядной долей наглости:

– Леди Элинор!

И тут же, испугавшись собственной смелости, так и сжалась, прикрывая собой недвижимую Урсулу, ожидая, что сейчас раздвинутся стены и оттуда, сверкая очами и грозно воя, вырвется адская сила, оскорбленная тем, что кто-то присвоил ее имя… ожидая, словом, чего угодно, только не тихих всхлипываний, которые вдруг донеслись из-за стены, и не шепота, исполненного последнего отчаяния:

– Боже! Боже, сжалься надо мною!

В тот же миг Урсула шевельнулась, что-то пробормотала, приходя в себя… Не раздумывая, Марина опустила тело, к которому возвращалась жизнь, на пол и, бесшумно поднявшись, отступила в узкую, как гроб, нишу, оказавшуюся в стене. Лунный свет падал сбоку, и ниша казалась темным, непроглядным прямоугольником на фоне светлой стены.

Урсула приподняла голову, попыталась сесть, но охнула, схватилась за голову.

– Урсула? – оживился голос. – Урсула, отзовись!

– Тише, тише, моя девочка, – с усилием отозвалась старая дама. – Успокойся, я здесь.

– Урсула, слава богу! – Неведомая обитательница стены едва не плакала от облегчения. – Здесь кто-то был! Кто-то говорил со мной!

– Говорил? – Урсула так и подскочила. – О господи! О господи, Гвендолин! Как ты могла быть такой неосторожной?! Ты выдала нас!

– Я… я услышала чьи-то шаги, потом грохот… он, чудилось, разнесся на много верст вокруг, его услышал даже Алан и бросился наутек.

– Ну да, я упала, – недовольно призналась Урсула. – И проклятый фонарь… от него остались одни осколки. Ужасно глупо, но мне почудилось, что кто-то схватил меня сзади за платье. Это было так неожиданно, что я чуть не умерла от страха! Значит, кто-то был. Но кто, кто? Он назвался?

– Это была она! – выкрикнула женщина из-за стены.

– Она?.. – переспросила Урсула, и даже в зыбком лунном свете Марина смогла разглядеть, что ее и без того бледное лицо еще больше побледнело. – О нет, только не это…

– Она назвалась леди Элинор! – возбужденно вскричала ее собеседница, и Урсула медленно вытащила из-за ворота распятие и приложила его к губам.

– Леди Элинор? – В ее голосе не было страха, только безмерное изумление. – А голос? Ты узнала голос?

– Нет, я слышала его впервые.

– Спасибо и на том, – прошептала Урсула. – Может быть, все еще и обойдется. Но ради всего святого, Гвен… ради Алана, в конце концов, будь осторожнее! Ведь если они только заподозрят, что я здесь бываю… они просто-напросто прикончат и меня, и тебя. Ты жива лишь потому, что молчишь.

– Я знаю, знаю, – всхлипнула Гвендолин. – Он так и сказал мне сегодня.

– Он приходил опять? – со свистом выдохнула Урсула.

– Опять! Опять! – сдавленно выкрикнула Гвен. – Он истерзал меня так, что я едва смогла сползти с постели, когда он ушел. И он смеялся и просил меня продолжать молчать, продолжать хранить тайну, потому что он еще не насладился мною вполне. Он так и сказал: не насладился, ты понимаешь? Я лежала перед ним в крови, вся избитая, истерзанная, но это возбуждало его еще больше. Я молилась… молилась, чтобы в этот миг появилась его любовница, чтобы она увидела все это.

– Помилуй Бог! – жалобно выкрикнула Урсула, и Марина поняла, что старая дама тоже плачет. – Она убила бы тебя на месте, ты это понимаешь?

– Она убила бы сначала его! – яростно, страстно, без слез выкрикнула Гвендолин. – И я бы еще успела увидеть это… и была бы вознаграждена за все, за все!

– Ты забыла про Алана, – устало проговорила Урсула, вытирая слезы, и ей эхом ответил такой же усталый голос:

– Ему было бы только лучше, если бы я умерла. Тогда бы никто ни о чем не узнал.

– Вспомни, кто его отец, Гвендолин! Вспомни, кто надел тебе на палец венчальное кольцо! – Урсула пылко рванулась вперед.

– Кольцо у меня отняли, – раздался голос-стон.

– Алан не должен вырасти, так и не узнав об отце, так и не получив…

Но тут из-за стены донесся тихий крик, исполненный такого отчаяния, что у Марины волосы встали дыбом, а Урсула замерла, ломая руки и уставившись на стену широко раскрытыми глазами, из которых так и лились слезы.

– Нет! Нет! Смилуйся… о, смилуйся надо мной! – вскричала Гвендолин. Вслед за тем послышался звук удара и негромкий смех… смех мужчины, уверенного в своей власти!

Урсула ринулась бежать по галерее, еще быстрее чем бежала сюда. Марина готова была последовать за ней, но вынуждена была подождать хоть несколько минут, чтобы не быть обнаруженной. Казалось, это были самые тяжелые минуты в ее жизни! Она сгорбилась, зажала руками уши, но все равно продолжала слышать безнадежный плач пленницы и тяжелое дыхание разъяренного похотью мужчины, его удовлетворенные хриплые стоны.

…Марина не помнила, как миновала галерею, как спустилась по лестнице. Потащилась по коридору, не понимая, что делает, куда идет. Стоны Гвендолин, которую зверски насиловал – в этом не было сомнений! – какой-то негодяй, все еще звучали в ушах и разрывали сердце.

Кто она, эта несчастная? Кто ее враги? Почему одна лишь Урсула проявляет к ней участие, хотя и не может ничем помочь? Сколько вопросов, которых некому задать! Да и опасно… смертельно опасно спрашивать. «Ты жива лишь потому, что молчишь», – сказала Урсула. И еще: «Если они только заподозрят, что я здесь бываю, они просто-напросто прикончат и меня, и тебя!» То же, надо полагать, относится ко всякому, кто прознает о Гвендолин. В том числе – к «русской кузине» хозяина…

Марина вздрогнула. Тьму коридора прорезала полоска света. Да ведь это дверь Десмонда. Значит, он вернулся. Все-таки вернулся!

Перестав дышать, Марина прокралась к двери и замерла перед ней. А если постучать? Десмонд не спит… Рассказать ему обо всем, что она слышала. Он небось и не знает, какие злодейства творятся в его собственном замке!

Марина протянула руку к двери и только теперь заметила, что та приоткрыта и колышется туда-сюда от сквозняка.

Вытянув шею, Марина вгляделась, проклиная себя за любопытство, но против воли жадно озирая все подробности мужского жилья. Вдруг она невольно задела дверь, та приотворилась еще шире. Марина облилась холодным потом, ожидая изумленного или презрительного окрика, надменного взгляда, неловкости, замешательства – чего угодно, только не тишины, которая встретила ее.

Постель не разобрана. Посреди комнаты стоят два баула – знак того, что хозяин вернулся. Но комната была пуста…

Зажав рукой сердце, которое, чудилось, готово было выпрыгнуть из груди, Марина на непослушных ногах добрела до своей комнаты, вошла в дверь, которую она, оказывается, тоже оставила приотворенной, кое-как заперлась и рухнула на постель.

Свеча, словно только и ждала ее возвращения, затрещала и погасла, догорев. Марина осталась в темноте. Вопросы, к которым добавилось еще два: где Десмонд? с кем он? – кружили вокруг, как стая хищных птиц, клюя воспаленный разум, не давая покоя, но Марина гнала, упорно гнала их, и вдруг Марина резко села, стиснув у горла одеяло и уставившись в темноту.

Гвендолин! Гвен!

Но ведь… но ведь так же, по словам Джессики, звали возлюбленную покойного лорда Алистера, которая ушла в монастырь!

* * *

Утром Глэдис опять насилу добудилась Марину, однако, против ожидания, не выказала ни малейшего неудовольствия. Сунула дрова в камин, опрокинула кувшины в ванну и ринулась за завтраком. Марина еще не успела толком глаза продрать, как оказалась сидящей в постели с подоткнутой за спину подушкой и с подносом в руках, а Глэдис уже летела к дверям.

– Погоди-ка! – попыталась Марина окликнуть ее, но девушка весьма ловко сделала вид, будто не слышит, и, конечно, умчалась бы, кабы не зацепилась платьем за стул и не принуждена была задержаться.

– Что прикажете, мисс? – спросила она нехотя, приседая.

Марина глядела на нее в задумчивости, размышляя, то ли сначала для острастки трепку задать за то, что не титулует ее как положено – миледи, то ли уже задавать свои вопросы, которых во время ночных раздумий бессчетно набралось. Однако Глэдис, так и подпрыгивая на месте от нетерпения, вдруг взмолилась:

– Позвольте, мисс, сбегать хоть раз на доктора поглядеть! Клянусь, я быстро обернусь и прибегу, услужу вам.

– На доктора? – не поверила ушам Марина. – На какого еще доктора?! Кто-то заболел? – И от внезапной догадки она так вздрогнула, что едва не сбросила с постели поднос: – Десмонд! То есть… милорд заболел? Его ранили в пути? Лошадь сбросила?

– Милорд? – вытаращила глаза Глэдис. – Лошадь?! Да не родилась еще на свет такая лошадь, чтобы могла сбросить милорда! Под ним самая норовистая как шелковая ходит. К тому же он нынче путешествовал в карете… и карета тоже не опрокинулась, так что не извольте беспокоиться, мисс!

– Да? – пробормотала Марина, принимая самый безразличный вид, на который была способна. – Ну что ж, я очень рада, коли так… – И вдруг новая догадка заставила ее подскочить в постели: – Боже мой! Неужто леди Урсула заболела?!

– Леди Урсула, бедняжка, у нас отродясь здоровой не была, – с жалостью покачала головой Глэдис. – Однако же никакие доктора ей уже не помогут: так и будет жить, да тосковать, да маяться по сэру Брайану.

У Марины отлегло от сердца. Тоска по сэру Брайану – это одно, а вот если отозвались леди Урсуле вчерашние ночные приключения… Надо непременно наведаться к ней днем. Поглядеть, как она там, а может быть, что-нибудь и выведать. Однако кто же заболел?

– Не мистер ли Джаспер… – заикнулась она, однако Глэдис, пряча усмешку, покачала головой:

– Не трудитесь всех перечислять, мисс. Вы б меня сразу спросили, кто болен, я бы сразу ответила: мисс Ричардсон.

– Это еще кто такая?.. А, Джессика!

– Ну да, она. Под утро так дурно ей сделалось, что верхового пришлось посылать за доктором Линксом, в деревню. Говорят, – Глэдис таинственно понизила голос, – он пускал ей кровь. Вот я и хочу на него поглядеть, когда он будет уезжать.

– Разве ты его никогда не видела? Или он какой-нибудь красавец?

Глэдис весьма непочтительно фыркнула:

– Доктор Линкс – мужчина уже в возрасте. Он джентльмен, сын сквайра. Дворянин, но беден, как церковная мышь. Только и живет щедротами лордов: и старый господин его жаловал, и сэр Алистер. Правда, мистер Джаспер над ним смеется и называет шарлатаном, однако мисс Джессика очень даже мистера Линкса привечает: он ведь тоже заядлый цветовод, и даже состоит в том же обществе по разведению нарциссов. Они даже иногда ездят вместе в Брайтон, на заседания своего общества. Хотя нет, он, кажется увлекается гиацинтами…

С ума сойти! Общество по разведению нарциссов! Или гиацинтов! Заседания, на которые собираются любители со всей округи! Делать этим англичанам нечего, вот что. Нет, конечно, суть здесь вовсе не в нарциссах и не в гиацинтах, подумала Марина. Наверное, у Джессики с этим Линксом роман, а поскольку она стыдится, что завела себе милого друга так скоро после гибели жениха, вот и пользуется приличным предлогом…

Если по своим манерам Глэдис была девица не больно-то отесанная, то уж в проницательности ей отказать было нельзя.

– Э, нет, мисс! – вдруг воскликнула она, испытующе глянув на Марину. – Это вовсе не то, что вы думаете. Мистер Линкс, может, и не прочь, да мисс Ричардсон его просто не замечает как мужчину.

– Выходит, он урод? – робко предположила Марина и, слава те господи, на сей раз не села в лужу.

– Урод! – подтвердила Глэдис. – Непригляден и мрачен, как пасмурный день. Разумеется, мисс Джессика на него и не глядит.

Она примолкла, поджав губы, всем своим видом показывая, что скорее язык себе отъест, чем примется снова сплетничать о господах. Однако Марина глядела на нее с таким живейшим интересом, что Глэдис не смогла одолеть искушения – как ко всем легкомысленным людям, к ней было легко подступиться.

– К тому же он хоть и джентльмен, да что с того? – промолвила она заговорщически. – А мисс Джессика дерево не по себе хочет срубить. Сама-то она из семьи простых сквайров: ежели бы не покровительство старого лорда, Ричардсоны жили бы хуже самого захудалого фермера. Она же всех женихов от себя разогнала. Один только сэр Алистер был ей под стать!

– Но ведь сэр Алистер умер, – пожала плечами Марина. – О чем же мы говорим?

– Умер-то умер… – хитро поглядела на нее Глэдис. – Да ведь еще и молодой лорд есть!

– Ох… – не сдержалась, захохотала Марина. – Ох, не могу! Уморила! Ну, Глэдис, твоя матушка права: ты когда-нибудь договоришься! Хочешь сказать, Джессика заглядывается на сэра Десмонда? Глупости. Он ей как младший брат!

– Ну, вам виднее, мисс, – потупила глаза Глэдис, всем своим хорошеньким розовым личиком изображая послушание. – А теперь позвольте мне уйти, а? Доктор-то вот-вот уедет!

Любопытство просто разрывало ее на части, ноги сами собой так и несли к двери, однако же и Марина была любопытна, а Глэдис вдобавок так ее раззадорила – спасу нет!

– Погоди-ка! – окликнула она, и Глэдис снова едва не всплакнула – на сей раз от нетерпения. – Ну, говори быстро, в чем там дело, с доктором? Что тебе увидеть надо?

Глэдис завела глаза.

– Да все дело в Хьюго! – выкрикнула она наконец.

Марина при этом имени так и подскочила. Чашка накренилась, чай выплеснулся на одеяло, но Марина торопливо набросила на него салфетку, пока Глэдис ничего не заметила, и мысли ее не приняли другое направление. Она и сама не могла понять, почему при упоминании о Хьюго ее так и затрясло. Но Глэдис ничего не должна заподозрить.

– Хьюго? – повторила Марина, со старательным безразличием поднимая брови. – Конюх? Если не ошибаюсь, он дружок Агнесс?

Краска мгновенно залила лицо Глэдис, глаза ее вспыхнули ненавистью.

– Агнесс? – выдохнула она. – Быть того не может… неужто он и с ней…

– Да бог с тобой! – махнула рукой Марина, остро пожалев бедняжку, на чьем милом личике любовь сражалась с ненавистью. – Я просто так сказала. Откуда мне знать? Мне показалось, Агнесс – девушка… ну, словом, не очень хорошая девушка, да?

Это был беспроигрышный ход утолить свою неприязнь и в то же время вмиг увести разговор куда надо.

– Девушка?! – театрально воздела брови Глэдис. – Она такая же девушка, как я – пропавший сэр Брайан! Агнесс сызмальства ко всем была добра, это известно. Уж и не пойму, за что к ней господа благоволят! – Поджатые губки давали понять, что Глэдис отлично известна причина сего, относительно которой двух мнений быть не может. – Ее вырастили Хоккинсы. Они бездетные, Агнесс им подкинули.

– А кто была ее мать, так и неизвестно? – жадно спросила Марина.

– Неведомо. Очевидно, не англичанка: посмотрите только на эти черные глаза! Возможно, цыганка: ведь Агнесс явно знается с нечистой силой.

– Да?! – еще пуще разволновалась Марина. – Откуда ты знаешь?

– Ну сами посудите, мисс. Мужчины к ней липнут так, будто она медом намазана, а ведь там смотреть не на что! – ожесточенно воскликнула Глэдис, и Марина с не меньшим пылом поддакнула:

– Ты права! Совершенно не на что! Но ты не печалься, Глэдис! Мужчины охотно берут себе в постель таких легкомысленных девчонок, как Агнесс, однако в жены предпочитают брать порядочных девушек.

– Вы так думаете, мисс? – оживилась Глэдис, и лицо ее зацвело улыбкой. – Но боюсь, что я ему не пара. Он… Хьюго… такой красивый, такой… такой…

– Ты очень хорошенькая, запомни! – со всем мыслимым и немыслимым великодушием выдавила Марина.

Теперь Глэдис была окончательно покорена и теперь откровенничала с ней, как с ближайшей подружкою.

– Я боюсь, что не пара ему, – доверчиво признала она. – Родители мои – фермеры, однако же Хьюго не однажды уверял, что его должность конюха ничего не значит, что на самом деле он благородного происхождения: побочный сын знатных родителей. Он был выкраден цыганами, но рано или поздно он непременно вернет себе все принадлежащее по праву!

– И ты веришь? – фыркнула Марина. – Да он врет!

– Хорошо бы, коли так, – мечтательно вздохнула Глэдис. – Тогда у меня была бы надежда… Вот я и хочу поглядеть, когда доктор будет выходить.

– Батюшки-светы! – воззвала Марина, успевшая начисто забыть, с чего начинался разговор. – Доктор! А что, он знает, кто родители Хьюго, и ты хочешь его об том расспросить?

– Нет! Но… видите ли, мисс… ночью, когда мисс Джессике сделалось дурно, Хьюго начал коня седлать – на деревню ехать, за мистером Линксом, – да в деннике невзначай наступил на Макбета. Тот вообще любит спать в конюшне, на сене. Вы видели Макбета? Ну, такой огромный белый кот!

– Видела, – невольно опустила глаза Марина, вспомнив, где впервые встретилась с Макбетом. – Надеюсь, Хьюго… не придавил беднягу?

– Беднягу?! Да этот бедняга сам кого хочешь придавит! – возмущенно вскричала Глэдис. – Не только исцарапал ему лицо, но и щеку прокусил, а руку так изранил, что кровь текла ручьем. Словом, за доктором поехал грум, а поскольку у Хьюго рана непрестанно кровоточила, то мистер Линкс, после того, как побывал у мисс Джессики, пошел снова перевязывать Хьюго. Вот я и хочу, – доверительно понизила она голос, в который уже раз приступая к сути дела, – вот я и хочу поглядеть, не осталось ли на руках или одежде доктора следов крови Хьюго.

– Да он что, весь с ног до головы забрызган? Небось не мясник! Да и помыл он руки, уж наверное, – брезгливо передернулась Марина. – Однако не пойму я, отчего ж ты такая кровожадная?

– Не кровожадная! – обиделась Глэдис. – Однако если Хьюго не врет, и он и впрямь из знатного, благородного семейства, то кровь у него какая должна быть? Голубая, вот какая! Вот я и думаю: а ну как угляжу на рукаве, или на сюртуке, или на манишке у доктора голубое пятнышко! Ведь ежели так, значит, мне до Хьюго далеко, как до луны. А коли кровь у него красная, то, может, и мне когда-нибудь посчастливится.

Марина несколько мгновений тупо глядела на Глэдис, не в силах молвить слова. Ну… а еще говорят, будто Россия – дикая страна! Вот где дичь дичайшая. Голубая кровь!

– Ну вот! – разочарованно воскликнула меж тем Глэдис, глянув в окно. – Опоздала! Кареты доктора уж и след простыл!

Надо думать, за время этого затянувшегося разговора доктор успел доехать не то что до деревни, а и до самого Лондона!

Гдэдис уныло собирала пустые кувшины. Марина, так и не притронувшаяся к завтраку, залпом проглотила остывший чай и с тоской взглянула на ванну: вода небось тоже остыла. Хорошо бы попросить Глэдис принести горячей. Но девушка так удручена, глядит с такой обидой, явно считая русскую гостью виновницей своей задержки…

– Да ты не печалься, – сказала Марина, желая к ней подольститься и едва сдерживая смех. – Все можно и без доктора узнать. Ты найди предлог сбегать на конюшню да поглядеть на Хьюго.

Глэдис зарделась. Ясно, что она сделает это непременно и безо всякого предлога!

– И что же, мисс? – взволнованно спросила она.

– Как же ты не понимаешь? У него же лицо поцарапано! Ежели кровь голубая, то и царапины голубые будут!

Марине пришлось закашляться, чтобы не выказать усмешку, но простушка Глэдис уставилась на нее с самой горячей благодарностью.

– Не знаю, как и благодарить вас, мисс… я хочу сказать, миледи! – жарко выдохнула.

– Ну, это очень просто сделать! – торопливо сказала Марина. – Принеси еще горячей воды для ванны – вот и сочтемся.

Глэдис подхватила кувшины и прижала их к себе.

– Ну и заболталась же я! – смущенно пробормотала она. – А про дело и забыла. Вы небось захотите другую горничную, миледи. Ей-богу, даже брауни был бы расторопнее.

Марина так и подскочила на постели.

Брауни! Ну конечно! Брауни и все, что было потом. Она начисто позабыла, о чем хотела поговорить с Глэдис. Тоже, хороша птушка!

– Кстати о горничных, – она жестом остановила Глэдис. – Ты в замке давно служишь?

– Да три года! – гордо ответила Глэдис. – А что?

– Не помнишь ли ты, была здесь когда-нибудь девушка по имени Гвен… Гвендолин?

Мгновение Глэдис стояла с открытым ртом, а потом опрометью кинулась прочь, сопровождаемая неистовым грохотом меди, скачущей по каменным плитам пола.

«Похоже, – угрюмо подумала Марина, – так и не приму я нынче горячую ванну! Ну черт ли меня за язык тянул? Не могла я разве начать спрашивать попозже, когда Глэдис уже принесла бы воды?!»

Глава XIV

Приключение в башне

Чем дальше уходил день, тем менее реальными казались Марине ее ночные приключения. Поверить было невозможно, что в замке, где столько народу снует туда-сюда, мог находиться человек в заточении, да без ведома хозяев.

Разумеется, без их ведома не мог. Вот ведь Урсула знала же о Гвен. А кто знал еще? Кто держал ее взаперти, кто терзал и мучил?

Марина спустилась в сад и с тщательным безразличием принялась ходить туда-сюда по парку, постепенно сужая круги и подбираясь к зарослям шиповника, на которых кое-где торчали почерневшие прошлогодние ягоды. Да, кажется, та самая башня. Вот по этой лужайке носился брауни. А вот за тем узеньким окошком…

Она задрала голову, едва не сломав шею. Да, окно как раз на высоте галереи, по которой они с Урсулой вчера скакали как угорелые. Как же вошел в башню этот злодей? О! Да вот через эту дверь!

Не веря глазам, Марина уставилась на полукруглую, вросшую в землю дверь. Hичего себе! Как все просто! Даже замка здесь нет: так, заложен засов, и все. Ну, тяжелый какой, небось и не поднимешь: проржавело все. Забытое, заброшенное место.

Марина с безразличным видом подошла к башне, воровато обернулась – вокруг никого, ниоткуда ее невозможно углядеть, и вцепилась в засов. Он легко ушел в сторону, дверь бесшумно приотворилась. Марина мазнула пальцем по петлям: ого, сколько масла! Кажется, и впрямь кто-то хаживает сюда украдкой, а раз так, она на верном пути.

Говорили, будто в башне нечто вроде кладовой, однако помещение было пусто, ни мешков, ни бочонков, ни ящиков, только две какие-то доски прислонены к стене. Посередине комнатки винтовая лестница. Да какая крутая! Марина едва переводила дух, когда наконец одолела ее и стала на площадке. Перед ней было окно, ведущее на галерею, забитое крест-накрест устрашающими ржавыми гвоздищами. В щель Марина разглядела нишу, где пряталась вчера, каменные плиты, где лежала Урсула…

Что-то там было не так. Мелькнула мысль, будто нет чего-то… чего-то важного! Но Марина тут же упустила мысль, потому что подумала: теперь понятно, почему, хоть и глухо, но можно было расслышать голос Гвен. В двери, выходящей на площадку, тоже видны щели. Странно, что узница не кричала, не звала на помощь: кто-нибудь из обитателей замка непременно услышал бы ее, помог. Или… или некому было помочь? Значит, получается не так, как сначала думала Марина, а наоборот: все в замке знали об узнице – все, от хозяина до последней горничной. И кричи она, не кричи, никто не пришел бы ей на помощь. Почему? Что толку голову ломать – не проще ли спросить у самой узницы?..

Марина припала к щелястой двери. Перед ней была комната – очень узкая, с низким потолком, напоминающая шкатулку, едва освещенная решетчатым окном в массивной стене. Это была темница, настоящая темница, но вот незадача: в ней не было узника.

Да, да! Комната оказалась пуста. Марина обшарила в ней каждый уголок (дверь легко открылась), и она смогла войти, надеясь отыскать хоть какое-то подтверждение вчерашним событиям. Мебели ни следа, нет даже жалкого топчана, на котором вчера, судя по жутким звукам, неизвестный мужчина зверски насиловал Гвендолин. Стоит под окном колченогий табурет, и Марина устало оперлась на него коленом, пытаясь поглядеть сквозь решетку.

Она увидела лес на горизонте, изгиб реки, очертания гор – наверное, где-то там и море. Она увидела вдали крыши деревенских домов, поляну вокруг замка, темно-зеленые лавровые кусты… и человека, который поспешно прошел между ними по узкой тропе.

Несмотря на расстояние, Марина узнала его сразу – не столько взором, сколько дрогнувшим сердцем. Это был Десмонд, мелькнул – и скрылся, будто очень спешил куда-то. Они не виделись дня три, Марина успела забыть, как он красив… красив и строен, какой у него властный, надменный вид. Если бы она задержалась в своих поисках на полчаса и сейчас только подходила к башне, они с Десмондом вполне могли бы встретиться вон за теми кустами. Он шел так быстро, что они, пожалуй, налетели бы друг на друга, и… Марина охнула, представив, как ударилась бы в твердую грудь Десмонда, а он, чтобы поддержать, схватил бы ее за руку или за талию. Схватил бы, прижал к себе, ощутив близко-близко бешеный стук сердца, уловив запах ее волос, ее кожи, увидев, как трепещет в глубоком вырезе грудь… Что, если та сила, которая несколько дней назад едва не бросила их в объятия друг друга, сейчас восторжествовала бы над ними?

Внезапно колченогий табурет, на который Марина в волнении слишком сильно оперлась, треснул и развалился, и она упала на колени, взвыв от боли.

Вскочила, смахнув злые слезы. Десмонда и след простыл. А Марина наконец вспомнила, зачем пришла сюда, в башню.

Хороша спасительница! Хороша исследовательница! Весна, вот в чем дело. Близка весна! Вот она и мечтает о мужчине, не зная даже и сама, о каком. Похоже, ей все едино: Десмонд ли, Хьюго… Нет, забудь, забудь о зове плоти, не то недолго и до беды! Марина несколько раз весьма чувствительно стукнула себя по лбу, и, вдруг, словно эти удары сбили некие путы, вспомнила, чего не обнаружила на галерее.

Разбитого фонаря там не было! Осколков стекла!

Но как же это могло статься? Марина вернулась на площадку, припала к щели.

Каменный пол совершенно чист, лишь кое-где валяются какие-то веточки, сухие прошлогодние листочки. Урсула убежала сама не своя, Марине тоже было не до сбора осколков. Что же получается? Урсула потом спохватилась и вернулась подобрать их? Или – Марина вздрогнула – вернулся кто-то другой? Тот, кто держал здесь Гвендолин и почуял чужой глаз?..

Ей сделалось жутко. В панике ринулась вниз по ступенькам, споткнулась, еле удержалась на ногах – да и замерла, пораженная внезапной догадкой. А что, если никто не возвращался убрать разбитый фонарь? Что, если и фонарь этот, и разговор узницы с Урсулою, и крики Гвендолин, и вообще все ночное приключение – не более чем кошмар, призрак… такой же несуществующий призрак, как леди Элинор, и старик на деревянной ноге, и прочие призраки Маккол-кастла?

В панике Марина сбежала вниз, толкнула уличную дверь. Та не поддалась: заело что-то, наверное. Толкнула еще раз, другой – и отошла, бессильно прислонилась к стене.

Все-таки ей судьба была найти в этой башне хоть одну запертую дверь. Ту самую, через которую она сюда вошла, а выйти – не может.

Конечно, дверь запер Десмонд. Нет, не нарочно. Хозяйский глазок, как говорится, смотрок! Заметил приотворенную дверь – да и закрыл покрепче. Небось еще и замок навесил!

Поднимать крик Марине не хотелось. До чего же глупо будет она выглядеть, когда ее выпустят! Представился холод в глазах Десмонда, его презрительно изогнутая бровь: «Вечно вас куда не надо заносит, не в баню, так в башню!» Ох, нет. Крик она оставит на потом, когда уж точно не останется иного способа выбраться отсюда, как звать на помощь.

Окно, ведущее на галерею и забитое крест-накрест, встало перед ее глазами. Если бы расшатать гвозди и вытащить хотя бы две доски, она смогла бы выбраться и вернуться в замок совершенно незаметно, той же лестницей, которой они с Урсулою бегали ночью… или во сне.

Она вернулась в окошку и принялась за дело. В ход пошла ножка сломанного табурета, потом вторая, третья, четвертая… Все они сломались одна за другой, но не то что вытащить – даже расшатать хотя бы одну доску Марине не удалось. Пожалуй, придется кричать…

Но что толку орать в небеса? Лучше вернуться к нижней двери: там, глядишь, хоть кто-то мимо пройдет. О господи, да ведь, кажется, уже темнеет! А тьма – прибежище призраков! Надо скорей звать на помощь!

Марина со всех ног понеслась вниз и уже открыла рот, готовясь закричать, но едва не рухнула без чувств от страха: тишину башни взрезал не ее перепуганный вопль, а хриплое:

– Мя-а-у!

У своих ног Марина увидела огромного бело-рыжего кота.

Макбет!

– Ты, дурак, чего орешь? – спросила сердито. – Напугал меня до полусмерти.

На круглой, сытой, усатой морде выразилось совершенно человеческое возмущение. Очевидно, он не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Марина, впрочем, уже устыдилась своей грубости и, решив исправить содеянное, потянулась его погладить. Да не тут-то было! Макбет оказался с характером. Отскочив, он повернулся к Марине спиной, брезгливо тряхнул сперва одной, потом другой задней лапкой, выражая свое глубочайшее презрение неприветливому человеческому существу, а потом скользнул в узкую щель между досками и стеной. Наверное, там был какой-нибудь кошачий лаз.

– Макбет, ради бога! – в панике воззвала Марина, поняв, что сейчас останется одна, и, с неожиданной силой отшвырнув одну доску, потом другую, так и ахнула, увидев перед собой этот самый «кошачий лаз»: в пол-аршина шириной и не меньше, чем в два, длиной. Не самое просторное отверстие, однако вполне достаточное, чтобы мог протиснуться человек. Это Марина и проделала незамедлительно, думая сейчас даже не о том, что перед ней открывается возможный путь к спасению, а о том, чтобы не оставаться одной.

Пробежав несколько шагов на полусогнутых ногах, она ощутила, что потолок уходит вверх, и осторожно распрямилась, пытаясь проникнуть взором сквозь тьму. Похоже, она оказалась в настоящем подземелье, причем настолько влажном, что вода сочилась по стенам. О господи, не вернуться ли? В башне хотя бы сухо и не так промозгло. Куда он ее завел, этот чертов Макбет?

– Мяу! – раздалось у ног, и Марина с трудом подавила желание схватить кота на руки и ощутить его живое, успокоительное тепло.

– Вот что, друг, – сказала она почтительно и в то же время сдержанно. – Ты меня сюда завел – ты и выводи.

Макбет немедленно ринулся вперед, и Марине, чтобы не потерять его, пришлось припустить со всех ног.

Белый клок тумана мелькал впереди; она бежала, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не оглянуться. Ну что там, сзади? Ход в башню, только и всего. Марина старалась не думать, что этого хода больше не видно, и даже захоти она – не найдет дороги назад. Вот уж правда что, у нее теперь оставался только один путь – вперед, и один проводник…

– Макбет!!! – заорала она.

– Мяу! – отозвался кот, а почудилось, будто он сказал: «Не бойся, я здесь».

Надо отдать должное Макбету: он откликался всякий раз, когда Марина начинала пугаться, и дело свое проводническое делал исправно: уже вскоре под ногами стало сухо, потом пол начал повышаться, и наконец Марина споткнулась о ступеньку. Лестница!

Это была такая же винтовая лестница, как та, по которой она столько раз пробежалась сегодня. Может быть, кот привел ее во вторую башню? Хорошо бы: она обитаема, там комнаты Джессики и, кажется, Джаспера. Там-то уж, если Марина начнет кричать, ее наверняка услышат.

И вдруг она осознала, что Макбета впереди нет. Pастворился в темноте?

– Кис-кис! – окликнула Марина, на нелепое мгновение вдруг озадачившись размышлением, понятен ли английским котам этот русский призыв.

– Мяу! – услышала она насмешливый отзыв и облегченно вздохнула: понятен.

Огляделась: а где же Макбет? Его по-прежнему не видать, и голос его стал глуше, словно из-за стены доносится. А вот и стена! Марина зашарила по камню руками и ничуть не удивилась, когда наткнулась на две доски. Их удалось раздвинуть и протиснуться в образовавшееся отверстие.

Потянуло запахом свечей и еще чем-то сладковатым, приторным, не то духами, не то курениями. Совсем близко люди! А вот и Макбет – спасительное белое облачко! Марина подавила желание обратиться к нему с приветственной речью, а только погладила и прошептала, едва сдерживая слезы:

– Спасибо, голубчик Макбетушко! Век за тебя буду Бога молить.

Она спохватилась, что говорит по-русски, однако этот кот, похоже, обладал незаурядной способностью к языкам.

– Мя-а-у! – был снисходительный ответ. Кот исчез опять, но Марина успела заметить промельк света, колыханье тяжелых складок – и поняла: теперь от спасения ее отделяет не стена, а какая-то занавеска: ковер? гобелен? Она просунула руку, раздвинула плотную ткань – и едва не зарыдала от счастья, увидев ярко освещенную комнату и Макбета, который сидел перед горящим камином и ожесточенно вылизывался, выставляя лапу пистолетом и даже причмокивая от усердия.

На Марину он даже и не взглянул, почитая свое дело сделанным… однако на нее во все глаза смотрел какой-то изможденный человек, лежавший в углу на кушетке. Он простер к Марине темную исхудалую руку и едва слышно шепнул:

– Спаси меня! Спаси…

Глава XV

Добрая самаритянка

Да ведь это Джаспер! Марина узнала его голос, но продолжала недоверчиво вглядываться в пергаментное лицо. Кожа обтянула скулы, глаза ввалились, губы ссохлись. Ох, как он изболелся! Ну череп, истинный череп! И взывает о спасении…

– Что с вами? – Марина ринулась вперед, вмиг забыв о своих приключениях и об извинениях за то, что проникает в эту комнату не то что без стука, но даже как бы сквозь стену.

Впрочем, Джаспера это нимало не волновало, он даже не понял, как она здесь оказалась. Главное – она здесь!

– Умоляю… – Голос его стал едва слышен. – Дайте мне кальян!

Марина оглянулась, ничего не понимая. Она впервые слышала это слово, однако глаза Джаспера были устремлены на некое подобие курительной трубки, соединенной с сосудом, полным воды.

Трубка лежала на столе, а рядом с нею – комок какой-то серой грязи и тонкая игла.

– Возьми иглой немножко… – Марина не расслышала слово, но поняла, что надо отколупнуть чуть-чуть этой грязи и положить в трубку.

Она в сомнении оглянулась на Джаспера, но встретила такой исступленный, молящий взор, что перестала сомневаться. Как он болен! Как ему плохо! Наверное, это какое-нибудь заморское лекарство. Повинуясь прерывистому шепоту, она сделала все в точности как просил Джаспер, однако не без труда попала концом трубки в прыгающие серые губы. Ох, да как же можно оставить такого беспомощного человека в одиночестве? Он ведь даже лекарства взять не может!

Лекарство, верно, было очень хорошим: после двух-трех глубоких вдохов грудь Джаспера перестала судорожно вздыматься, страдальческие морщины на лице разгладились, и хоть лоб еще был орошен потом, это уже не казалось предсмертной испариною.

Марина поправила ему подушку и присела рядом, невольно заглядевшись на ее черный с золотом узор: огромный змей, в точности Горыныч из сказок, только одноглавый. И халат, в который облачен Джаспер, расшит такими же чудовищами. А покрывало – какими-то пышными цветами несказанной красоты и длиннохвостыми птицами, какие могут присниться лишь во сне и петь звонкими, сладостными голосами. Не к их ли пению прислушивается сейчас Джаспер, что на губах его играет блаженная улыбка? Его лицо разительно изменилось, помолодело, и Марина подумала, что в былые годы он, наверное, был красив. Не так, конечно, как Десмонд, но все же…

Десмонд! Вечно ей на ум приходит Десмонд!

Она раздраженно вскочила. Что-то хрустнуло под ногой, и Марина заметила, что наступила на скомканный лист бумаги. Да такими комками усыпана вся комната, а некоторые и вовсе разорваны в клочья, покрывая зеленый ковер, будто ранний снег!

Марина оглянулась на Джаспера. Тот крепко спал, не отрываясь от трубки.

Подняла один листок, исписанный от руки, и невольно скользнула по нему взглядом. Листок был исписан от руки и так исчеркан, что больше двух строк не разберешь:

«…Крэнстон. Она была в такой ярости, какую я никогда не предполагал увидеть на этом безмятежном, фарфоровом личике. Кто бы мог подумать, что хорошенькая куколка способна на такой пыл! Теперь я верю Джорджу, который говорил, что она истинная фурия в постели. Она едва не разорвала меня в клочки, хотя я всего лишь брат…»

Больше ничего не разобрать. Марина подняла другой листок. Бумага была совсем желтой, чернила выцвели – очевидно, эта запись была сделана раньше предыдущей.

«Как он мог! Как у него хватило злости! Да какова же беда молодому человеку пытаться жить своим умом?.. Ехать надо, я это чувствую теперь определенно. Уеду! Не то она… и не оглянется на убитого. Он никогда не любил меня так, как Джорджа, да и мне, положа руку на сердце, нужна от него не любовь, а лишь деньги. Видел ли кто-нибудь такие чувства меж сыном и отцом?! Я враз стыжусь себя – но и его презираю!»

Марина тихо ахнула. Теперь она поняла, что в руки ей попались не разрозненные записи, а дневник – исповедь жизни Джаспера Маккола, изорванная в клочья в приступе ярости или отчаяния.

Марина задумчиво оглянулась на больного. Ей было неловко читать это – все равно как подслушивать разговор, не предназначенный для чужих ушей. Но, читая записи Джаспера, она побольше узнает о своих новых родственниках, и это поможет ей держаться в общении с ними верного тона. Сейчас она живет как бы вслепую, блуждает с завязанными глазами в дремучем лесу тайн и секретов. А ведь общеизвестно, что, подслушивая да подглядывая, не только узнаешь немало интересного, но порою и жизненно важного. Несомненно: та же аксиома применима и к чтению чужих писем и дневников.

Отбросив сомнения, Марина поднесла к глазам новый исчерканный листок – и немедленно была вознаграждена за свою решимость, прочитав:

«Все-таки хоть у них были разные матери, они сыновья одного отца, а потому – два его живых повторения. Их основные черты: гордость, отвага странствующего рыцаря и безжалостное сердце. Что в Алистере, что в Десмонде уживаются две страсти: лошади и женщины. Они приручают первых и укрощают вторых с одинаковой легкостью…

…Алистер кажется истинно влюбленным, хотя я и наблюдаю за ним с недоверием. В нем есть нечто роковое, он фаталист. Я нахожу подобную обреченность в себе. И как мне жаль это милое, невинное, прелестное существо, которое всецело предалось ему! Их любовь напоминает мне цветок, который приглянулся садовнику для букета, и будет скоро сорван, а значит – увянет. Впрочем, поживем – увидим».

Джаспер пошевелился, но не проснулся, и Марина без зазрения совести схватила еще один листок:

«…Отец лелеял свою жестокость и со всем пылом подпирал ее самыми нелепыми доводами. Да Бог знает, что было бы с ним самим, когда б он хоть раз испытал то, что выпало мне на долю! Чтобы оценить опиум, надо изведать бездну страданий. Если верно мнение, что роль медицины состоит главным образом в облегчении страданий, то опиум – ее всемогущее орудие.

Англичанину не поверить в это! Англичане дадут несчастному скорее умереть в мучениях.

Но… даже Саймонс глядит на меня с унизительным, жалостливым отчуждением. Саймонс! Ну, он ведь праведник, а я… Но я хотя бы не убивал никого. Удивляюсь этой снисходительности властей к систематическим убийствам несчастных женщин, на которых возведена напраслина. Ведьмы! Экая чушь! Убийства, это просто убийства… Очевидно, правительство полагает, что народу необходимо каким-то образом выплескивать свое недовольство, пока это не приняло столь кошмарную форму, как во Франции. Революция – безумное воплощение безумных мечтаний! В Китае для успокоения людей и воплощения их грез существует опиум… из-за чего я и удостоен брезгливости всего своего семейства. Одна только Елена… Милейшее существо. С красотою в ней соединено умение поглядеть на мир глазами своего собеседника, даже как бы прожить в одну минуту всю его жизнь. Она простила Джорджу все его прегрешения. Не удивлюсь, если ей известно и про леди К., и про ребенка. Кстати… еще одно потрясение ожидало меня по приезде. Клер покончила с собой. Считается, что она утонула, когда лодка опрокинулась, однако я не сомневаюсь: это тщательно подготовленное самоубийство. Но дитя, несчастное дитя, еще один мой племянник или племянница… я этого не узнаю никогда!.. Похоже, это маленькое существо пополнит ряды тех детей, которые никогда не знали любви – а ведь их называют детьми любви. Леди К. – с нее сталось бы свершить самое страшное! Помню, как она клялась, что никогда, никогда Джордж не увидит их ребенка, кричала, какое счастье, что дитя ничуть не похоже на Макколов, что его невозможно будет узнать и никто никогда не заподозрит… Она намекала на какое-то врожденное уродство, но тут же прикусила язычок. Я уехал тогда, так и не узнав, какую судьбу выберет Клер для младенца, а вернувшись, услышал о ее давней гибели. Где-то растет подкидыш, даже не подозревая…»

Марина чуть не взвизгнула от злости, когда листок кончился. Схватила с полу целую кучку, принялась перебирать, надеясь найти продолжение, как вдруг… дверь начала отворяться.

Марине повезло, что она, читая, переходила по комнате от листка к листку и сейчас как раз оказалась у той самой щели меж двух гобеленов, через которую пробралась сюда. Бросилась туда, услышав, как в комнату кто-то вошел.

Макбет шмыгнул следом.

Развернувшись, приникла к щелочке. О, да это Саймонс!

Главный охотник на ведьм вошел с подносом, нагруженным яствами и бутылками. Огляделся – и вскричал:

– О нет!

Брякнув поднос на край стола, он подскочил к бессильно распростертому на диване Джасперу и вырвал из его приоткрытого рта чубук трубки:

– Нет, мистер Джаспер, нет! Вы же обещали!

Больной с трудом приоткрыл глаза, и Марина с трудом разобрала его булькающий, задыхающийся шепот:

– Ничего, Саймонс… ничего. Это была только одна затяжка… просто на память о прошлом!

Саймонс смахнул с резного столика причудливый кувшин, от которого тянулась трубка:

– О, будь я проклят, старый дурак! Я же поверил… поверил вам! Зачем, ну зачем я все оставил здесь?! Знал же, что вам не хватит выдержки, что вы не стерпите и снова вдохнете этой отравы! Но вы казались таким слабым, таким изможденным. Я подумал: у мистера Джаспера не хватит сил. Он не сможет дотянуться…

– Я и не смог… – слабым эхом отозвался Джаспер. – Но Господь послал ангела, и тот протянул мне руку помощи.

– Ангела?! – загремел Саймонс, воздевая длань к потолку. – Господь? Да это сатана послал своего подручного и вновь приохотил вас к проклятущей отраве!

– Может быть, – умирающим голосом хихикнул Джаспер. – Oчень может быть! Значит, это был дьяволенок, маленький лживый дьяволенок, который снует по дому туда-сюда, морочит всем голову, не подозревая, что я вижу его… ее насквозь!

– Я знаю, кто это был! – Лицо Саймонса побелело. – Дьяволенок? Нет! Ведьма – никак не назовешь ее иначе! И она где-то здесь, она не успела уйти далеко!

С этими словами он ринулся за дверь. Марина, вырвавшись из спасительной щели (Макбет немедленно последовал ее примеру), вихрем пролетела через комнату, даже не оглянувшись на Джаспера. Ишь, стонал: «Спаси, спаси…», а потом назвал дьяволенком, который всем морочит голову и которого он…

Выскочила в коридор.

О господи! Саймонс возвращается!

В последний миг перед тем, как из-за поворота появился разъяренный камердинер, Марина увидела прямо перед собой дверь – и влетела в нее.

На ногах она удержалась только святым Божьим промыслом, потому что Макбет, чертов сын, бежал с ней, причем еще и прятался под юбками, так что Марине, наступившей на кружевную оборку, почудилось, что это ее собственная нижняя юбка вдруг издала пронзительный визг.

От ужаса света белого не взвидев, она приостановилась, хватаясь за стену, – и не поверила ушам, услышав негромкий смех и ласковое:

– Дорогая Марион! Я счастлива видеть вас. Как мило с вашей стороны навестить бедную болящую!

Марина недоверчиво уставилась на молодую женщину, сидящую в кресле у окна.

Джессика!

Марина заставила себя принять участливый вид и сказать, словно ничуть не удивилась, внезапно увидев мисс Ричардсон, а только о том и мечтала:

– Я беспокоилась о вас. Что случилось ночью?

– Да пустяки, – отмахнулась Джессика. – Право, Десмонду не стоило поднимать такого шума. Но он очень заботлив, наш дорогой Десмонд. Он совсем потерял голову, глядя, как доктор пускает мне кровь…

– Больно? – содрогнулась Марина.

– Ну, наверное, хотя я не чувствовала: была в обмороке. Однако первое, что я увидела, это лицо Десмонда. Мужчины все-таки слабее нас, женщин. Они совершенно не могут терпеливо переносить страдания! Здесь неподалеку покои Джаспера, а он, как известно, болен. Иногда я слышу его крики, стоны, он о чем-то просит Саймонса… Кто бы мог подумать, что малярия может причинять такие муки!

«Малярия? Да если б ты знала!..» – Только чудом Марина удержала на самом кончике языка рассказ о том, что она повидала сегодня у Джаспера, и, отвернувшись от проницательных глаз Джессики, неловко сменила тему:

– Значит, Десмонд вернулся ночью?

– Да. И, боюсь, ему едва ли удалось как следует выспаться! Сначала меня отхаживали, а потом… потом я устроила такую истерику.

– Истерику?! – Марина вытаращила глаза.

В ее представлении это слово было связано с теткой, вопящей дурным голосом и кидающейся рвать волосы, царапать лица или просто лупцевать прислугу, нарочно выстроенную в ряд для того, чтобы барыне было на кого излить неутихающую злобу на весь мир – и успокоиться хотя бы на время. Нет, очевидно, Джессика имеет в виду нечто иное.

– Ну да, истерику, – слабо улыбнулась та. – Видите ли, я получила некое письмо… – Она замялась, взглянув на Марину, как бы размышляя, можно ли ей довериться.

Чувствовалось, что ей до смерти надо с кем-то пооткровенничать – и она решилась.

– А, все равно вы узнаете: в этом доме ничего невозможно утаить! Это было предложение руки и сердца.

– Ах! – только и смогла сказать Марина, в восторге всплеснув руками: нет ничего милее юным девам, чем обсуждать сватовство, замужество и тому подобное!

Джессика слабо улыбнулась:

– Я постаралась не обращать внимания и даже оставила письмо без ответа, однако Десмонд, воротясь, сообщил мне, что виделся в Лондоне с… с этим господином, и тот официально заявил ему о своих намерениях относительно меня. Ну и… – Джессика слабо махнула рукой, – сознаюсь: это меня просто подкосило. Я даже плохо помню, что со мной было, что я наговорила Десмонду…

– О, так вам не по душе сие сватовство? – наконец-то догадалась Марина. – Как жаль… Он, верно, очень беден?

– Отчего же? Богат! – Джессика тяжело вздохнула, и ее голубые глаза неудержимо наполнились слезами. – Но это его единственное достоинство. Он… он просто-напросто уродлив. И к тому же этот Риверс очень скуп. Мне предстояло выйти замуж за истинное пугало! Можно не сомневаться, что он бы превратил мою жизнь в домашний ад!

Последние слова были уже едва различимы среди беспрерывных всхлипываний, но Джессика тотчас улыбнулась:

– Десмонд – благослови его Господь! – все понял и сразу сказал, что принуждать меня ни при каких обстоятельствах не станет. Он уверил меня, что я могу жить в Маккол-кастл сколько угодно. Всем известно, что я была невестой Алистера, что мне некуда деваться, а коли так, Макколы должны заботиться обо мне, как о родственнице. Конечно, если бы мы с Десмондом жили в замке одни, это могло вызвать толки и он, чего доброго, вынужден был бы жениться на мне, но присутствие Урсулы и Джаспера… что такое, Марион?!

– Ни-че-го, – с усилием выдавила Марина. – Просто вдруг в горле запершило! Ерунда!

Никакая не ерунда. Не просто запершило в горле – у нее дыхание сперло от слов Джессики: «Он вынужден был бы жениться на мне».

Почему ее так поразили эти слова? Ведь это был бы лучший выход для всех: для Джессики, для Десмонда, для семьи. И для нее тоже! Влюбись Десмонд в Джессику, он постарался бы поскорее сплавить отсюда свою тайную жену, предварительно освободив ее от брачных уз.

Марина свободна, она может заглядываться на любого мужчину, хоть бы на этого Хьюго, хотя уж себе-то врать не стоило бы! То же и Десмонд… Но почему-то мысль о том, что Десмонд может полюбить – не просто плотски желать, но любить! – кого бы то ни было, пусть даже милую и очаровательную Джессику, вызывала у Марины неистовую боль. Нет, это надо скрыть, непременно скрыть, не дай бог Джессике хоть что заподозрить. Довольно, что Джаспер углядел нечто неладное.

– Я… кажется, я простудилась, – выдавила Марина, старательно и довольно-таки натурально чихая. – Ах, боже мой! Ап-чхи! – Она выхватила из кармана платок, поднесла к носу – и выронила: что-то укололо ее лицо. И вовсе это не платок, а скомканная бумажонка, вся кругом исписанная и исчерканная.

Батюшки-светы! Да ведь это листок из Джасперова дневника, ничто иное! Очевидно, Марина безотчетно сунула листок в карман, когда Саймонс едва не застиг ее на месте преступления.

Она быстро нагнулась за скомканным листочком, но Джессика оказалась проворнее.

– Вы уронили, Марион. Что это? Какой у вас странный носовой платок! – Она рассмеялась.

– Сама не знаю, что такое? – деревянно пробормотала Марина.

Джессика развернула листок:

– Здесь что, пробовали новое перо? Все исчеркано – перезачеркнуто! А почерк-то! Ну-ка… – И она медленно, явно с трудом разбирая слова, прочла: – «Я знаю, что жизнь моя не удалась. Вспомнить мне нечего, кроме горя, которое я приносил себе и другим своим беспутством и слабоволием. Но пока бьется сердце в груди, там живет память о делах благости. Возможно, новый лорд Маккол когда-нибудь добром вспомнит меня хотя бы за то, что я сегодня был единственным свидетелем на свадьбе его отца и матери. Когда стало ясно, что у меня не будет, не может быть детей, я исполнился особой отеческой нежности ко всем ним: и большим, и маленьким, и даже не рожденным. Я глядел на Гвендолин – а она казалась еще прелестнее в предвкушении своего пусть еще не скорого, но явного материнства, – и думал, что мой отец все-таки потерпел то поражение, которое я ему предсказывал. Дочь сельского викария, которая вынуждена была пойти в услужение, – и Алистер Маккол, надежда и опора всего рода. Уверен: покойные лорды переворачивались в гробах, а леди Элинор, это любимое пугало Урсулы, скрежетала своими призрачными зубами. Каково видеть это венчание было ей, которая…»

Джессика выронила листок и какое-то время невидящими глазами смотрела на гобелен, украшавший стену и, словно нарочно, изображавший брачную церемонию.

Марина стояла ни жива ни мертва. Больше всего на свете ей хотелось бы очутиться сейчас за тридевять земель отсюда. Где угодно, пусть в Бахметеве, под пощечинами тетушки, пусть даже в бурном море, на пакетботе, швыряемом волнами, – только не здесь! Не рядом с девушкой, безутешно оплакивающей своего жениха – и вдруг узнавшей, что тот не просто был ей неверен, а вовсе повенчан с другой! И она едва не брякнулась в обморок, когда Джессика взглянула на нее и спросила:

– Где ты это взяла?

– Н-не… не помн-ню, – промямлила Марина, вся трясясь от непонятного страха. – Где-то в кор… в коридо…

– Не ври! – перебила Джессика, и ее вспыхнувший взор, чудилось, прожег Марину насквозь. – Тоже мне, добрая самаритянка! Мне не нужна ложь во спасение! Говори, ну?!

– У Джаспера, – отрапортовала Марина под этим немигающим, повелительным взором. И тут же ей стало стыдно: что, интересно, теперь подумает Джессика? Быть молодой девушке в комнате у холостяка – пусть и больного, но одной, без компании?

– Я просто перепутала вашу дверь и его, – принялась торопливо оправдываться Марина. – Я нечаянно туда зашла, смотрю, Джаспер…

– Но как же так? – прошептала Джессика, явно не услышав ни одного ее слова. – Джаспер не может иметь детей?! Каким же тогда образом…

«О чем она? – испуганно подумала Марина. – Уж не повредилась ли она в уме?»

Лицо Джессики вдруг исказилось, она закрыла лицо руками.

– Алистер! Как ты мог, Алистер, ведь я так любила тебя! – простонала она, а затем глухо, мучительно зарыдала, ломая руки и не вытирая слез, заливавших ее лицо. И вдруг она с тоской уставилась на свое кольцо – знак не любви, как она думала прежде, а обмана. – Алистер, любимый мой…

– Брайан, Брайан, любимый мой! – эхом донеслось из-за двери, и Марина кинулась туда, испытывая непередаваемое облегчение, что появился приличный предлог сбежать: невыносимо было смотреть на бессильное, тяжкое горе оскорбленной невесты!

Впереди белой стрелой летел Макбет, который, между прочим, все это время смирно просидел, укрытый складками шелковых юбок, не то уснув, не то боясь сдвинуться с места, не то из каких-то там своих кошачьих соображений, а сейчас вдруг обрел былую прыть.

Марина толкнула дверь, и они с Макбетом едва не сбили с ног сгорбленную фигурку: седые спутанные волосы, обрывки фаты, сухие померанцы.

Урсула! Урсула скорчилась за дверью и бормочет:

Вижу лес, чудный лес,

Где бродили мы с милым.

Обнимал он меня,

А потом вдруг исчез…

Ах, куда же он сгинул?

– Тише, тише – пробормотала Марина, беря за руку старую даму и влача ее по коридору. – Тише, тише, успокойтесь.

Бедная невеста покорно поплелась за Мариной, но вдруг остановилась, вырвала руку:

– Куда ты? Я тебя не знаю!

У нее был совершенно безумный вид. А вчера ночью голос ее звучал хоть и слабо, и перепуганно, однако вполне трезво…

Марина быстро спросила:

– Что сделали с Гвендолин? Где она теперь?

Ничто не дрогнуло в глубине угасшего взора!

– Я была, как цветочек, нежна, – вяло сообщила Урсула – и заломила руки с криком: – Леди Элинор! Это вы, леди Элинор!

Марина едва не пустилась прочь, но старая дама крепко цеплялась за нее, восклицая:

– Покажите ваши руки, леди Элинор! Высохла на них кровь? О, я знаю, вы не простите, никогда не простите! Проклятье Макколов вечно! – И вслед за этой тирадой она вдруг разрыдалась, с жалостью глядя на остолбеневшую Марину и причитая: – Бедная, бедная леди Элинор! Вас убили… но убили так, чтобы смерть казалась естественной. Вас держали, а негодяй, подручный вашего мужа, вскрыл вам вены, и вы истекли кровью! Потом кровь вытерли, и никто, никто ничего не заподозрил. Но утешьтесь. Ваш убийца умер в жестоких мучениях! Его преследовал призрак женщины, одетой в белое, чьи запястья испускали два ручейка крови… Покажите ваши руки, леди Элинор!

– Я не леди Элинор! – крикнула Марина, до смерти перепугавшись. – Оставьте меня в покое, сумасшедшая старуха! – И она стряхнула с себя тщедушное тельце с цепкими руками.

Урсула недоумевающе воззрилась на нее:

– Не… не леди Элинор? А кто? Кто же?.. – И тут же клочья ее мыслей полетели в другом направлении, и она потащилась прочь, напевая:

Я была, как цветочек, нежна.

Я осталась одна, ах, одна…

Мой любимый покинул меня

На закате далекого дня…

Макбет поплелся следом. Один раз он оглянулся, и Марине почудился укор в зеленом блеске кошачьих глаз.

Глава XVI

Фея лесного озера

Переход зимы в весну был настолько плавным, что Марина удивлялась: зачем англичанам вообще придумывать разные названия для времен года? Это просто как бы одна пора – иногда теплее, иногда холоднее. «Зимой и летом одним цветом – это не елка, нет, – сердито думала Марина. – Это Англия! То ли дело в России…»

Так вдруг захотелось домой! Снег, наверное, уже тает, но еще можно скатиться с горы на салазках, хохоча и задыхаясь от морозного ветерка… Она оглянулась: вон тот склон весьма пригоден был бы для катания на санках, которые вылетали бы по льду прямо на середину реки… А здесь нет никакого льда: светлая река тихо струится между зелеными бархатными берегами, соперничая гладкостью вод с озером, в котором, как в вечном зеркале, отражается замок… вместе со всеми его тайнами.

«Достаточно ты натерпелась страху, запертая в башне, – увещевала себя Марина. – Мне нет здесь дела ни до чего! Ни до Гвендолин, которая то ли была, то ли нет ее вовсе. Ни до Джаспера с его опасными намеками и пристрастием к ядовитому зелью. Ни до этих двух бедных брошенных невест, помешавшихся от горя, – одна больше, другая меньше. Ни до…»

Она вздрогнула. Упомяни о черте, а он уж тут! Десмонд спускается с пологого бережка, похлопывая хлыстиком по высоким сапогам. Сейчас увидит ее – и повернет прочь, сделав вид, что шел вовсе не сюда… Марина глядела исподлобья, недоверчиво: Десмонд никуда не сворачивал, шел прямо к ней, и на лице его не было этого всегдашнего надменного, ненавистного ей «милордского» выражения: он смотрел чуть ли не с улыбкой! С ума сойти… как говорят в России, не иначе, леший в лесу сдох!

– Добрый день, кузина Марион! – приветливо окликнул Десмонд.

– Добрый день, – чопорно отозвалась «кузина» и весьма кстати ввернула непременную политесную фразу: – Хорошая погода, сегодня, не правда ли?

– Правда, правда! – озорно закивал Десмонд. – А вы, как я погляжу, изрядно англизировались, моя дорогая!

Марина опасливо прищурилась. Что это его так разобрало? Смеется, глядит приветливо, глазами поигрывает… Не задумал ли чего? Она покосилась поверх головы милорда: за деревьями видны только верхушки башен, и никто не увидит, не услышит, если Десмонд начнет ссориться с ней – или любезничать.

Любезничать? А почему бы нет?

Впрочем, Десмонд ничего такого не предпринимал, а просто глазел на нее.

– Вы, я вижу, как это сказать по-русски… при-горе-нились? – спросил он вдруг.

– Если я сижу под горкой, это еще не значит, что я пригореˆнилась, – усмехнулась она. – Пригорюˆнилась, хотите вы сказать?

Десмонд махнул рукой:

– Не пойму: если вы в горе, то есть в печали, почему надо говорить – пригорюнилась? Русский язык для меня слишком сложен. Да это не суть важно. Скажите: вам тяжело здесь? Вы тоскуете? Вы… проклинаете меня?

Марина вытаращила глаза. Никогда не знаешь, чего от него ждать, от этого милорда! То приставит пистолет к виску, то в упор не видит, то вдруг глядит жалеючи, и не только жалеючи, а…

– Вам-то что? – спросила она грубо, растревоженная, испуганная этим взором, этим голосом, этим новым Десмондом. – У вас, поди, и без меня хлопот довольно?

– Более чем, – согласился он довольно уныло. – И знаете, Марион, без всех этих хлопот я вполне мог бы обойтись. Со мною что-то произошло после возвращения из России, и это пугает меня.

Он осекся, взглянул на ее замкнутое лицо.

– Впрочем, что вам до меня? Простите, если помешал вашему уединению.

Он повернулся, чтобы уйти, да Марина схватила его за плечо. Десмонд обернулся, и оба они с некоторым недоверием воззрились на руку, уцепившуюся за тонкое сукно сюртука: Марина – недоумевая, что ее рука проявила такое своеволие, Десмонд – удивленный и одновременно обрадованный этим своеволием.

– Я… не хотела, – пробормотала Марина, отдергивая руку и не зная, что имеет в виду: это движение или грубые слова. – Я… просто удивилась, что вы со мной заговорили.

– А знаете, кроме вас, мне и поговорить-то не с кем, – тихо улыбнулся Десмонд. – Вы одна знаете обо мне всю правду. И не только о… о наших истинных отношениях, но и о той мысли, которая тревожит меня ежеминутно.

Марина задрожала. Сейчас он скажет, что хочет ее, хочет ежеминутно! И она… нет, она не признается, конечно, что питает к нему такие же чувства, однако не станет противиться, если он… когда он…

– Эта мысль – Алистер, – продолжил Десмонд, и Марина судорожно проглотила комок, внезапно ставший поперек горла. – Вернее, его смерть. Знаете, мы никогда не были близки с братом. Отец обожал мою мать, меня, конечно, тоже любил, однако истинным его любимцем был Алистер. Право первородства очень много значило для отца, вообще для нашей семьи. Кроме того, Алистер – настоящий англичанин, в крови которого древняя шотландская кровь Макколов слита с кровью древних англов. Его мать – чуть ли не из родственников Пендрагонов, первых британских королей. Это был, так сказать, династический брак. На моей матери лорд Джордж женился бы, даже окажись она простой швейкой, но род Макколов должен быть продолжен по всем правилам! Не представляете, Марион, как я был изумлен, узнав, что Алистер намеревался обручиться с Джессикой. Она очаровательна, конечно, однако Алистер был всегда такой сноб во всем, что касалось чистоты крови…

Марина только головой покачала. Ох ты, бедный лорд, неразумная твоя головушка! Каково б ты заговорил, узнав, что твой брат тайно обвенчался с одной из служанок, дочерью нищего сельского священника, а вдобавок ко всему у них должен был родиться ребенок!

– И вот его нет, – продолжал Десмонд. – Но за время странствий я отвык от замка, от своих родных… от всего! Узнав, что брат погиб, я принял на себя все обязанности, связанные с титулом… так солдат, задремав на привале, вскакивает при звуке выстрела и привычно кидается в атаку с обнаженной саблей, да вдруг спохватывается, что оказался в окружении и не видит ни одного знакомого лица, не знает, где свои, и некому стать с ним спина к спине, некому прийти на помощь.

Марина вгляделась в его лицо. Губы дрожат, глаза растерянно мечутся, брови страдальчески сведены… перед ней потерявшийся мальчик, а никакой не лорд – надменный и беспощадный. Конечно, есть от чего испугаться, растеряться, если она правильно поняла, какие сомнения его одолевают.

– Но зачем… им? – спросила она осторожно. – Никто из них не выигрывал впрямую.

Десмонд растерянно моргнул, а потом взгляд его загорелся восхищением:

– Это необыкновенно! Я даже не предполагал, что мой бред возможно понять. Как вы быстро сообразили, Марион! Не зря мне так хотелось поговорить с вами.

«Не зря, вот как?» – глубоко вздохнула Марина.

– Вы удивительно четко выразили мысль, которая и мне не дает покоя: если Алистер убит… ну, скажем, не тем мифологическим браконьером, которого в этом обвинили, но так и не поймали, а кем-то из живущих в замке, то никто из них не выигрывает в случае его смерти. Урсула? Ну, ей вообще все равно. Она ищет Брайана, и только это имеет для нее значение. Джессика? – продолжал размышлять Десмонд. – Она тоже все потеряла. Сейчас она была бы леди Маккол, а кто теперь? Приживалка, бедная родственница! Остается только один человек, который если не прямо, то косвенно был заинтересован в смерти Алистера, и это…

– Нет! – воскликнула Марина, снова хватая его за рукав. – Нет, он болен, он изможден, он не мог этого сделать!

– Вот как? – прищурился Десмонд. – Вы не только мгновенно угадали, кого я имею в виду, но и о болезни его уже осведомлены?

– Да ведь всем известно, что у мистера Джаспера малярия, – быстро сказала Марина. – Помнится, и вы с ним об этом говорили при первой встрече, и вообще… вот он к столу не выходил сколько уж дней…

– Малярия? – странным голосом повторил Десмонд. – А, так вы о малярии!

– Ну, конечно, – как могла твердо, подтвердила Марина. – А о чем же еще?

О да, она прекрасно знала, о чем еще думает Десмонд! Но она скорее откусит себе язык, чем признается, что проникла в одну из позорных тайн его семьи. И, отводя ему глаза, воскликнула – впрочем, с беспокойством вполне искренним:

– Умоляю вас! Вы должны быть осторожнее!

У него изумленно взлетели брови:

– Вот уж не предполагал, что вы станете печься о моем благополучии! Только не говорите, что вам понравилось быть леди Маккол!

Марина надулась было, но Десмонд вдруг так захохотал, что она не сдержалась – улыбнулась.

– Ох, и улыбка у вас, Марион, – с деланой укоризной покачал головою Десмонд. – Эта улыбка и короля заставит смутиться.

– Короля?! Ого, какие слова! – вскинула брови Марина. – Нет, не зря говорят, что у вас сказочная репутация коварного сердцееда.

– Говорят? Кто же такое осмелился сказать? – Десмонд грозно нахмурился, и Марина затрепетала в ужасе таком же притворном, как его злоба:

– Ах, добрый сэр, не гневайтесь на меня! Неужели вы обиделись? Ведь тот, кто сказал это, сделал вам комплимент!

– Ну а мне позволительно сделать комплимент? – ласково улыбнулся Десмонд. – При взгляде на ваши волосы кажется, что в них вплетены солнечные лучи. Вдобавок вы разрумянились, как шиповник, а глаза ваши сейчас – будто нежно-зеленые листочки.

– Ну, это потому, что я смотрю на зеленую траву, – лукаво улыбнулась Марина. – И потому, что платье на мне зеленое. У меня глаза переменчивые, а вот у вас они всегда синие – синие-пресиние, как васильки.

– Ва-сил-ки? – повторил по-русски Десмонд. – Но ведь это имя – Бэзил? Как могут быть имена синими? И ежели они бывают синие, то бывают и зеленые? Имя Десмонд – какого цвета?

– Белое, – не задумываясь ответила Марина. – Белое, слепящее, как снег под солнцем!

Десмонд оглянулся.

– Да, будь мы в России, было бы с чем сравнивать, а тут, увы… ни снега, ни бэзилкофф.

– Васильков! Васильков! Цветок был так назван по имени парня – его и впрямь звали Василий. Случилось это в древние времена – столь давние, что их не зря зовут незапамятными. Глаза у него были ясные, синие, как…

– Как у меня? – лукаво повел бровью Десмонд, и сердце Марины дрогнуло. Но ему этого никак нельзя было показать, и она уклончиво ответила:

– Ну… очень синие, как синь небесная, были у Василия глаза! Множество красавиц сохло по нему, но однажды он встретил русалку, поглядел в ее зеленые, как речные омуты, глаза – и влюбился без памяти.

– Зеленые… – эхом отозвался Десмонд. – Без памяти!..

– Да, – кивнула Марина, вздрагивая под его настойчивым взглядом. – Влюбился – и забыл обо всем на свете. Зацеловала его русалка, замиловала – и с тех пор никто больше не видел Василия. Только с тех пор появились на земле синие цветы, которые называются васильками.

– Это прекрасная сказка, – хрипло, словно с трудом выговорил Десмонд. – У нас в роду тоже есть легенда о русалке, вернее, о фее лесного озера.

– Вот этого? – Марина показала на розовато-серебристую воду, гладкую, словно шелковый платок.

– Нет, о нет, – покачал головою Десмонд. – Того озера больше нет. Оно лежало довольно далеко от замка, а теперь высохло после… после тех событий, о которых я вам сейчас расскажу. Хотите послушать?

– Конечно! – воскликнула Марина горячо. Пожалуй, даже слишком горячо. Но стоило представить, что Десмонд сейчас вспомнит о каких-нибудь своих лордских делах и уйдет, а она останется одна…

«Просто мне надоело одиночество. Мне скучно! – твердо сказала она себе. – А он меня развлекает. Только поэтому я не хочу, чтобы он уходил. Только поэтому!»

– Ну так слушайте, – Десмонд принял серьезный, даже таинственный вид: – Некогда хозяином Маккол-кастла был рыцарь по имени Малколм. Он был удачно и счастливо женат на прекрасной даме по имени… впрочем, это не важно. И вот однажды сэр Малколм во время охоты отстал от кавалькады, заблудился и очутился на берегу прекрасного лесного озера. В этот миг взошла луна, и свет ее озарил воду озера, из которого выходила красавица. Такой красавицы сэр Малколм никогда не видел! Он полюбил ее с первого взгляда… наверное, и она его – тоже, потому что она ни слова не сказала против, когда сэр Малколм приблизился, поцеловал ее в уста, а затем обнял – обнял так крепко, что до утра не выпускал из объятий. Поутру сэр Малколм воротился домой и успокоил всех, кто о нем беспокоился и уже готовился отправиться на поиски. Настала ночь – и сэр Малколм тайком выскользнул из замка… А надо сказать, что жена его была в тягости и поэтому спала одна. Она страстно любила супруга и сердцем почуяла неладное. Как-то ночью она увидела, что муж уезжает, потом на другую ночь и третью… и решила проследить за ним. И ей открылась картина измены: из вод озера выходит навстречу сэру Малколму прекрасное создание и предается с ним неистовым любовным забавам. На другой вечер, за ужином, миледи поднесла супругу кубок вина, в котором было растворено сонное зелье, а когда он уснул, завернулась в его плащ и велела оседлать себе коня. На берегу лесного озера сидела фея и расчесывала свои прекрасные белокурые волосы. Миледи приблизилась к ней – и нанесла ей удар серебряным кинжалом. Как известно, всех таких существ можно поразить только серебряным оружием или серебряной пулею. Фея упала в озеро, и вода тотчас окрасилась кровью. А миледи сунула кинжал в ножны – и отправилась домой. Правда недолго оставалась скрытой от сэра Малколма. Можно было ожидать, что он тотчас отомстит супруге, но ничего такого не произошло. Сэр Малколм не сказал ей ни слова ни в эту минуту, ни через год, и два, и три, и более… За это время она родила сына и наследника. Наконец дитя подросло и уже вышло из возраста, когда нуждалось в женской опеке. И вот однажды грозовой мрачной ночью в покои миледи внезапно вошли четверо. Проснувшись, дама увидела своего супруга, двух его самых преданных слуг и домашнего лекаря. Ее схватили и бросили на пол. Миледи вскрикнула было, ожидая, что сейчас свершится над нею насилие, однако сэр Малколм показал ей серебряный кинжал, покрытый ржавыми пятнами, – и миледи поняла, что настал час отмщения… хотя она уже думала, что он никогда не наступит! «Лесное озеро высохло!» – в первый и последний раз за все эти годы обратился к супруге рыцарь, а потом кивнул своим пособникам. Слуги заткнули хозяйке рот и держали ее так крепко, что она не могла шевельнуться, а лекарь тем же самым кинжалом вскрыл ей вены на руках, после чего опустил ее руки в два глубоких таза, чтобы ни одной капли крови не вылилось на пол…

– О господи! – в ужасе воскликнула Марина. – Да ведь это была леди Элинор!

– Ого! – усмехнулся Десмонд. – Вы уже и впрямь о многом наслышаны! Разумеется, разве могла бедняжка Урсула не просветить вас относительно этой дамы, к которой она бог весть почему так страстно привязана. Мне же она не больно-то по нраву!

– А мне ее просто жаль, – вздохнула Марина. – Верно, она и впрямь безумно любила сэра Дес… в смысле, я хочу сказать сэра Малколма. И с ней поступили жестоко, жестоко… притом именно тогда, когда уже все казалось забыто.

– Да, отмщение изощренное, в духе Шекспира и античных трагедий. Но мне кажется, вы напрасно беспокоитесь, Марион. Вы совершенно не похожи на мстительную миледи! Наоборот, вы напоминаете прелестную фею, из-за которой потерял голову мой предок. Особенно сейчас, когда ветер гуляет в ваших волосах, вздымая вихрь кудрей. У вас дерзкий взор, нежный рот и… озеро рядом…

Марина оглянулась, словно это нуждалось в подтверждении. Озеро то розовое, то серебристое, и золотистое солнце играет меж ветвей, бросая легкие тени на траву…

– Удивительно! – тихо сказал Десмонд. – Я совсем забыл, что куда-то шел, спешил. Я забыл о времени. Мне почему-то очень легко говорить с вами, Марион. Как ни с кем другим! Может быть, это оттого, что нас с вами… – он запнулся, – нас с вами связывают особые узы?

Марина испуганно моргнула. Сердце вдруг застучало часто-часто.

– Вы имеете в виду… – шепнула она, поразившись тому, что голос ее звучит как слабый, еле слышный шелест. – Вы…

– Я имею в виду, что мы с вами – супруги, – так же тихо ответил Десмонд. – Но почему же мы так далеки друг от друга?

Марина закрыла глаза, не в силах вынести его взгляда, оступилась, покачнулась, Десмонд поддержал ее – и через мгновение Марина оказалась в его объятиях.

Ни слова больше не было сказано меж ними. Oни целовались как безумные, как умирающие от жажды, которые наконец-то припали к источнику и готовы скорее умереть, чем оторваться от него. Сердце Марины билось прямо в сердце Десмонда, их руки сталкивались, беспорядочно хватали, гладили друг друга, иногда они на миг прерывали поцелуй, чтобы глотнуть воздуху, шепнуть, задыхаясь:

– Десмонд!

– Марион! – и вновь предаться этому ошеломляющему поцелую. Бедра их вжимались друг в друга все сильнее, они то и дело испускали тихие, сдавленные стоны, и Марина едва не закричала от нетерпения, когда руки Десмонда начали поднимать ее платье.

О господи, она и не заметила, что лежит, а Десмонд склонился над ней, стоя меж ее раскинутых колен. Марина выгнулась дугой, чувствуя, что более не в силах ждать.

– Скорее! Скорей! – выдохнула она в его целующие губы, и он не заставил себя долго уговаривать. Так кремень ударяет о кресало – и высечена искра, пламя занялось: одно мгновенье страсти – и полное владенье миром, вечностью, друг другом…

Они могли бы так лежать вечно, прижимаясь друг к другу, медленно обретая и собирая свои ощущения, разлетевшиеся после взрыва чувств, как вдруг…

– Милорд! Ау-у! Где вы, милорд? – раздался невдалеке звонкий голосок. – Отзовитесь!

Десмонд вскочил на ноги так стремительно, словно чья-то властная рука вздернула его за шкирку.

– Я… здесь… – растерянно отозвался он и тут же зажал себе рот, спохватившись.

Марина лежала, не в силах шевельнуться, не в силах вздохнуть от ошеломления и тупо глядела, как он с лихорадочной поспешностью натягивает штаны.

– Да где же вы, милорд? – капризно, с нотками нетерпения, снова позвал голосок, и Марина узнала его. Это же голос Агнесс!

Она подскочила с той же стремительностью, и, мгновенно одернув юбку, в ужасе уставилась на Десмонда.

– Вот вы где, милорд! – наверху послышались шаги.

Марина, хрипло вскрикнув, ринулась в кусты – и замерла, увидев перед собой какую-то женщину. Каштановые волосы играли под солнцем, выбиваясь из-под шляпки, темно-бордовая амазонка облегала миниатюрную фигурку, как перчатка.

– Марион? Вы здесь? – воскликнула Джессика. – Вы не видели Десмонда? Я хочу сказать ему, что собираюсь съездить прокатиться, возможно, заеду в деревню, так не будет ли у него каких-нибудь… Что с вами, Марион?!

Марина покачнулась и почувствовала, как маленькие, но сильные руки подхватили, поддержали ее, тряхнули:

– Вас кто-то напугал? Bы упали? Да в чем дело?! Десмонд! – крикнула было Джессика, но Марина, вмиг очнувшись, выпрямилась, стиснула ее руку:

– Молчите! Не зовите! Он там и Агнесс…

Она отвернулась, чтобы скрыть от Джессики лицо, чтобы не выдать себя, но ноги отказались ей служить. Она рухнула на колени, согнулась, уткнувшись лицом в траву – и зашлась слезами, такими обильными, что она едва не задыхалась, захлебывалась, слепла от них.

– Агнесс… – медленно произнесла Джессика. – Значит, ты увидела его с Агнесс? О бедная… бедная моя девочка, так значит, ты тоже любишь его?

Марина не ответила. Нечего было отвечать!

Глава XVII

Еще одна несостоявшаяся прогулка верхом

– Ну-ну, моя дорогая! Давайте-ка переоденьтесь, вы совсем испортили свое чудное платье, когда ломились через кусты, а потом залили водой, умываясь! – с ласковой настойчивостью сказала Джессика.

Помогая расстегнуть шнуровку, она тихо продолжала:

– Ничего нет удивительного, что ты влюбилась в него. Я заподозрила это еще в нашу первую встречу – ты так ревниво на меня поглядывала. Но… лучше забудь его. Десмонд способен вынуть у женщины сердце и забавляться им, как неразумное дитя. Что до меня, то я думаю, сердце – совершенно ненужный орган. Оно только мешает в жизни, и если бы у нас его не было, мы бы страдали куда меньше!

Марина прижала руки к груди и вздрогнула от боли, вспомнив, как колотилось ее сердце и как билось навстречу сердце Десмонда. Теперь у нее в груди пустота, молчание, тоска, а у него… все так же стучит сердце в грудь Агнесс?..

Она скрипнула зубами:

– О, будь он проклят! Я его ненавижу!

– И это – тоже от сердца, – рассудительно сказала Джессика, – не надо его ненавидеть, не надо проклинать. Вы богаты, красивы, даже ослепительны, вдобавок отличаетесь лихим характером. Забудьте о Десмонде! Найдите другого. Женщине, у которой есть любовники, совсем не нужен муж, ей даже не нужны дети.

Марина вытаращила глаза. Предполагается, что настоящая леди не должна даже слова такого знать – «любовник», не то что высказывать столь неприличные мысли!

– Ну что, я вас опять шокировала? – задиристо глянула Джессика. – Этого я и добивалась. Теперь вы не позволите Десмонду себя снова мучить.

– Легко мучить тех, кто не может защищаться! – Марина отошла под прикрытие дверцы огромного платяного шкафа и принялась спускать с плеч платье.

– А вы защищайтесь! Защищайтесь, как можете! Наслаждайтесь каждым днем своей жизни! Вы свободны, а Десмонд обременен Агнесс, которая липнет к нему, как…

– Как банный лист, – хмуро сказала Марина, выпутываясь из мятой юбки.

– Что-что? – засмеялась Джессика, и Марина спохватилась: она ведь заговорила по-русски. А что такое банный лист и почему он липнет, в жизни не понять ни одному иностранцу, не стоит и пытаться объяснять.

– Я хотела сказать, как пиявка, – буркнула она.

– Вы, верно, влюбились в Десмонда еще в России? Встретились с ним в какой-нибудь романтической обстановке и вообразили, что он женится на вас? – вдруг прямо, почти грубо спросила Джессика. – Однако браки между кузенами не очень хороши для будущих детей, к тому же…

– Мы не по крови кузены, а по свойству, – зачем-то соврала Марина. – Мой покойный батюшка – брат жены графа Чердынцева, брата покойной леди Маккол.

– Да? – удивилась Джессика. – А мне помнится, Десмонд представил вас как родную племянницу своей матушки… Впрочем, вам виднее. Я, наверное, что-то напутала. Дело ведь вовсе не в этом! Будь вы никакой не кузиной, а даже любовницей нашего дорогого Десмонда, на которой он тридцать раз обещал жениться, я бы все равно сказала вам, Марион: держитесь от него подальше! Для пылкой, любящей, страстной женщины быть рядом с таким эгоистичным мужчиной – это саморазрушение. Десмонду нужна женщина, для которой имя и звание леди Маккол будет звучнее всех ласковых слов, которых никогда не удостоит ее равнодушный супруг. Она будет удовлетворена властью над этим великолепным замком, над сонмом трепещущих слуг… Она будет держать в руках все бразды управления хозяйством, муж будет без нее абсолютно беспомощен. И знаете, когда настанет пик ее торжества? Когда она воспитает своего сына, будущего лорда Маккола, в ненависти и презрении к его отцу! – Голос Джессики взмыл до высокой, почти торжествующей ноты и вдруг оборвался коротким рыданием.

– Джессика! – Марина, испуганная ее восковой бледностью, кинулась вперед, подхватила Джессику, подвела к креслу. – Вам лучше сесть.

– Нет, ничего, все уже прошло. – Джессика зябко потерла руки. – Просто, Марион… как-то так случилось, что вы – единственный человек, которому я выдала боль, которая скрывается под маской приличий. В тот страшный день, когда сгорел мой дом и погибли родители, я была с Алистером. Мы поехали кататься верхом, и конь мой вдруг охромел, да так, что едва мог передвигаться. Мы с Алистером ехали на его коне – конечно, медленно, да еще меня угораздило свалиться. Когда мы добрались до Маккола, было уже поздно возвращаться домой. К тому же я ужасно себя чувствовала и осталась ночевать. К моим родителям мы отправили посыльного. Он вернулся под утро, едва живой от ужаса, и сообщил, что Ричардсон-холл сгорел, и все, кто был в нем, – тоже. Говорили, что мне повезло, меня спас Божий промысел, а я… вы и не представляете, что я чувствовала! Сначала – только горе по ним, потом – радость, что осталась жива благодаря прогулке с Алистером. Но вскоре я пожалела, что осталась жива, что не умерла вместе с моими родителями. Я узнала про Гвендолин, про ее ребенка… Трудно мне пришлось, дорогая Марион! Очень трудно! Если бы Алистер остался жив, я знаю, что так или иначе заставила бы его любить, хотя бы уважать меня. У нас бы родились свои дети… А так получилось, что Гвендолин одержала надо мной верх, пусть и мертвая.

– Как мертвая? – У Марины от изумления даже голос сел. – Вы же говорили, что она ушла в монастырь.

– Так оно и было. Однако вскоре в монастыре стало известно, что новой послушнице, как говорят в наших краях, тесен поясок. Разумеется, ее хотели выдворить вон сразу, потом христианское милосердие все-таки взяло верх и ее оставили жить в особом домике, куда даже допустили ухаживать за ней ее подругу Флору.

– Флору? А, помню! – кивнула Марина. – Вы говорили, что Флора – молочная сестра Алистера, и что мистер Джаспер… словом, у них ребенок, дочь.

– Ну, в свете последних новостей совершенно неизвестно, кто на самом деле отец этой девочки! Джаспер ведь уверял в своем дневнике, что неспособен иметь детей. Наверное, Флора с кем-нибудь украдкой согрешила, а он снисходительно простил свою любовницу. Фу! – Она вдруг брезгливо передернулась. – Чтобы один из Макколов открыто признал своей дочь какого-нибудь крестьянина, браконьера, в лучшем случае фермера?! Это… это постыдно! – Тут она нахмурилась и постаралась вернуться к прежнему своему спокойному рассудительному тону: – Но это уж их дела, которые меня не интересуют. Мы говорили о Гвендолин. Так вот: она родила мертвого ребенка. Я даже не знаю, сын это был или дочь. Гвендолин, впрочем, даже не успела погоревать, потому что через сутки и сама умерла от родильной горячки. Флору, бедняжку, это так потрясло, что у нее тут же начались схватки (я забыла упомянуть, что она в ту пору тоже была беременна), – и она прямо там, в монастыре, родила свою дочь. Джаспер узнал об этом от посыльного, примчался, увез свою любовницу в деревню…

– А Гвендолин? – перебила Марина, едва дыша. – Что было с Гвендолин?

– Да умерла она, я ведь вам уже говорила! – сухо ответила Джессика.

«Всё. Значит, я точно уже начинаю здесь сходить с ума, – отрешенно подумала Марина. – Значит, мне и Урсуле являлся призрак Гвендолин, которую, наверное, терзали какие-то адские силы, а вовсе не какой-то там насильник. Умерла!»

– Вы… в этом уверены? – нерешительно спросила она.

– Как я погляжу, вы и впрямь всерьез озабочены проблемами Маккол-кастла, – криво улыбнулась Джессика. – Ох, это все такая путаница! Но можете не сомневаться: Гвендолин мертва. В этом я убеждена так же, как в том, что сейчас говорю с вами. Я даже знаю, где покоится ее тело.

– Откуда? – вскинула брови Марина, и Джессика повторила ее движение:

– То есть как это – откуда?! В монастыре мне показали ее могилу, вот и весь секрет.

– А ребенок?

– Разумеется, он похоронен там же. И если я всплакнула, стоя над тем бедным холмиком – а видит Бог, я не смогла сдержать слез! – с выражением стыда на лице воскликнула Джессика. – То не над прахом Гвендолин, а лишь над этим бедным малюткой, который… Понимаете, – она вскинула измученные, тоскливые глаза на Марину, – ведь если бы Алистер погиб уже после того, как мы с ним поженились, и пусть бы я даже не успела зачать… я могла бы взять ребенка Гвендолин и воспитать его как своего сына или дочь.

– Дочь… – эхом отозвалась Марина, и у нее вдруг мурашки побежали по спине от внезапной догадки. – Дочь!

– Что – дочь? – обеспокоенно глянула Джессика.

– Ох, не знаю! – возбужденно пробормотала Марина. – Не знаю, но…

– Но – что? – повторила Джессика.

– Это бред, конечно, я даже не уверена, стоит ли говорить…

– Не уверены – так не говорите. Но это нечестно – делать намеки, а не говорить! – надулась Джессика. – Да я уже умираю от любопытства.

Марина глубоко вздохнула. Эта невероятная догадка так и распирала ее, она уже не смогла бы промолчать, даже если бы и захотела!

– А что, если ребенок Гвендолин вовсе не умер? Что, если Флора взяла его, в смысле – ее, и выдала за свою дочь? – выпалила она.

– Но тогда бы у Флоры было двое детей, а у нее лишь одна дочь, – пренебрежительно ответила Джессика, и вдруг глаза ее расширились: – Вы имеете в виду, что…

– Ну да, да! – нетерпеливо воскликнула Марина. – Умер на самом деле ребенок Флоры! Тогда вполне понятно, почему Джаспер так охотно признал девочку за свою и не бросил Флору. Ведь это вовсе не дочь какого-то там крестьянина, как вы говорили, или фермера, или кого-нибудь еще. Это дочь…

Она прикусила язык, с жалостью глядя на Джессику, лицо которой приняло прежнее измученное, тоскливое выражение.

– Нет уж, вы договаривайте! – выдавила она с усилием. – Вы ведь хотели сказать, что это дочь его родного племянника Алистера, да?

Марина кивнула, чувствуя себя – глупее некуда. Черт бы побрал ее с этой догадливостью и болтливостью. То никак не может поверить в очевидное: что Десмонду на нее наплевать! – то вдруг ее осеняют невесть какие бредовые прозрения и она спешит поведать их всем и каждому, нисколько не заботясь, что убивает людей наповал.

– Да ведь это только так показалось мне, – начала она неуклюже оправдываться. – Вы меня не слушайте! Я иногда такого наговорю, что сама диву даюсь.

Она замолчала. В том смятом листке из дневника Джаспера было еще кое-что… но об этом лучше сейчас не говорить. С Джессики на сегодня уже хватит Марининых догадок! Каково это будет ей узнать, что девочка, которая живет у Флоры, на самом деле вовсе не побочная дочь Алистера, а…

Марина мысленно заперла свой рот на самый большой из всех когда-либо виденных ею висячих замков и, чтобы скрыть от Джессики глаза, отвернулась к шкафу и принялась перебирать платья: надо же в конце концов одеться, хватит стоять полуголой, уж и плечи озябли.

Она потянула к себе малиновое платье с белым кружевным воротничком, которое еще ни разу не надевала, как вдруг Джессика очутилась рядом и резко задвинула платье в глубину шкафа.

– Нет. Не это. Надевайте амазонку, Марион!

– Амазонку? – изумленно обернулась Марина. – Это еще зачем?

– Поедем в деревню, – возбужденно ответила Джессика. – Я сейчас же прикажу седлать.

– В деревню? – промямлила Марина. – А зачем – в деревню?

Джессика обернулась и, прищурившись, глянула на нее.

– Зачем? Вы еще спрашиваете – зачем?! – И она снова лихорадочно принялась перебирать платья. – Да где же ваша амазонка, черт бы ее подрал!

Марина тяжело вздохнула. Разумеется, Джессика обо всем догадалась! Она не могла не вспомнить слова о венчании Алистера и Гвендолин. Она не могла не догадаться, что если та маленькая девочка и в самом деле не дочь Флоры, то она законная племянница Десмонда – истинная леди Маккол! Да… теперь Джессика не остановится, пока не убедится в своей правоте. Придется все-таки поехать с ней, а то как бы ей в дороге не стало худо от таких-то потрясений.

– Вот она, амазонка, – нехотя сказала Марина. – Давайте, я достану.

– Ничего, я сама. Ого, какая красивая! – Джессика так резко выдернула платье из шкафа, что раздался какой-то глухой стук. – Ой! Надеюсь, я ничего не порвала? Смотрите, что-то упало. Это ваше?

Она подняла с полу нечто напоминающее человеческую фигурку, секунду подержала, разглядывая, – но вдруг, коротко взвизгнув, снова отшвырнула.

Марина с изумлением воззрилась на нее, потом перевела взгляд на пол. Там лежала кукла.

– Да ведь это кукла, больше ничего! – сказала Марина и нагнулась было ее поднять.

– Не троньте! – снова взвизгнула Джессика. – Не троньте! Это же… Да неужто вы не видите?!

Она приподняла подол амазонки и кончиком изящного сапожка для верховой езды указала на куклу.

Та была довольно грубо вылеплена из воска. На плоском белом лице намалеваны зеленые глаза и алые губы, на голове приклеен клочок рыжеватых волос, а платье на живую нитку сметано из лоскутка синего бархата – точь-в-точь такого, из коего была сшита амазонка, которую все еще держала Джессика.

Девушки вдруг переглянулись, словно осененные одной мыслью, а потом Джессика сунула руку в карман платья и вывернула его… вернее, те неровно обрезанные края ткани, которые оставались на месте кармана.

Марина растерянно хлопнула глазами:

– Не пойму… зачем испортили платье? Ну да ничего, его можно зашить.

– Зашить?! – Джессика содрогнулась и глянула на Марину, словно на безумную. – Его надо выбросить, сжечь, и как можно скорее!

– Да я его только раз надела! – возмутилась Марина.

Было отчего возмущаться! Больше синего цвета ей шел разве только зеленый, вдобавок тонкий бархат так изящно обрисовывал ее фигуру, что любо-дорого поглядеть всякому мужчине, от лорда до… до конюха. Она вспомнила, как смотрел на нее тогда черноглазый Хьюго, и почувствовала, что на душе стало легче.

Сжечь такую прелесть! Вот еще! Другая ее амазонка сшита из унылого черного материала, а Марина люто ненавидела черный цвет, ведь он был убийственным для цвета ее лица.

– Марион, вы что же, совсем ничего не понимаете? – шепнула Джессика. – Вы не знаете, что означает, – найти такую куклу, вдобавок проткнутую булавками?

Марина наклонилась и вгляделась. Да, и впрямь: вся грудь куколки истыкана булавками, причем загнаны они так глубоко, что едва видны круглые головки.

– Дурость какая, – пробормотала она. – Зачем? Нет, я ничего не понимаю!

– Вы… что-нибудь чувствуете? – пристально глянула на нее Джессика. – Боль в груди? Сердце не колет?

Марина вскинула брови:

– С чего бы это?

– О господи! – вскричала Джессика. – Да из какой глухомани вы явились, что не сообразите: это ведь вас энвольтировали на смерть!

Марина была так изумлена, что даже не обиделась:

– Энвонти… как вы сказали?

– Энвольтирование – это обряд черной магии с целью причинить кому-нибудь страшный вред, заразить болезнью, убить!

– Мне вред? – никак не могла поверить Марина. – Меня убить? С чего вы взяли?

– Да ведь это вы! – Джессика так яростно ткнула в куклу носком сапожка, что едва не растоптала ее. – Вы! Ваши зеленые глаза, и румяные щеки, и волосы ваши, и даже платье!

«Неужели я такая уродина, – подумала Марина. – И волосы у меня вроде бы не рыжие, а русые…»

И вдруг она вспомнила, что сегодня утром Глэдис, причесывая ее, сказала, что одна коса у нее стала короче другой на два дюйма[6]. Марина не обратила внимания на эти слова, а сейчас подумала, что кто-то вполне мог войти ночью в ее опочивальню, срезать кончик косы и налепить ее на голову этой кукле, чтобы… чтобы…

Марина схватилась за сердце.

– И что? Мне… умереть теперь? Когда?

Джессика несколько мгновений молчала, и Марина при этом чувствовала себя так, словно кто-то отсчитывает последние минуты ее жизни.

– Не знаю, – наконец проговорила Джессика. – Может быть, все обойдется. Я в этом мало что понимаю. Надо спросить Саймонса!

– Конечно, Саймонса! – встрепенулась Марина. – Он-то уж наверное знает!..

Джессика затрясла колокольчиком, и через довольно-таки немалое время в дверях наконец-то появилась Глэдис. Девушки, не сговариваясь, шагнули вперед, загораживая юбками валявшуюся на полу страшную куклу.

– Бегом за Саймонсом! – так строго сказала Джессика, что горничную как ветром сдуло.

Почти мгновенно появился Саймонс с выражением обычного достоинства на брудастом лице:

– Чем могу служить, суда…

Он не договорил. Девушки расступились, и Саймонс увидел куклу.

Глаза его сверкнули, лицо выразило истинное торжество.

– Вот как! – хрипло изрек он. – Давно, ох, как давно я этого не видел! Я знал, что в округе появилась ведьма: миледи предупреждала меня об этом.

Он отвесил полупоклон в сторону Марины, а Джессика уставилась на нее в полном изумлении.

– Ты знала о ведьме?! Да как же возможно такое?

– Сударыни, для слов сейчас не время, – торжественно заявил Саймонс. – Я должен немедленно свершить здесь некоторые обряды.

Саймонс выхватил из кармана черный платок и бросил его так ловко, что он совершенно закрыл куклу, а затем поднял то и другое с полу, но особенным образом: повернувшись к черному пятну спиной и просунув правую руку за колено левой ноги. Потом Саймонс провозгласил:

– Этой ночью начнется охота на ведьму! Но никто ничего не должен знать! Никто, ни один человек! Иначе ведьма больше не появится.

– Вы собираетесь ее здесь стеречь? – робко осведомилась Марина. – Всю ночь?

– Нет, миледи, – тихо сказал Саймонс. – Eсть другое средство узнать, кто она.

Марину била дрожь. Кому до такой степени она опостылела, что ее обрекли на смерть, запродав ради этого душу черной нечистой силе?!

Чем дольше размышляла Марина, тем более отчетливо вырисовывались в ее уме два образа. Женщина и мужчина. О женщине ей было даже вспомнить противно. А при одной только мысли о том, что именно этот мужчина желает ей смерти, Марина и впрямь хотела умереть.

Глава XVIII

Яблоко и золотой

– Ну и как вам понравилась Флора? – обернулась в седле Джессика.

Марина глянула недоверчиво: неужто Джессика наконец-то нарушила молчание, в которое они были погружены уже добрый час, пока их кони двигались медленным шагом, лишь изредка пускаясь ленивой рысцою. Марина хоть любовалась окрестностями, а Джессика как уставилась на гриву своей лошади, едва они сели в седла, так и не подняла глаз до этой минуты. Конечно, ей было о чем подумать… было и что говорить!

– Она довольно мила, – отозвалась Марина, не покривив душой. – По-моему, очень добрая.

Сразу было понятно, почему Джаспер так привязан к Флоре. От нее исходило ощущение покоя и надежности, и взор ее небольших, но очень красивых серых глаз источал поистине материнское тепло и ласку. При этом Флора выглядела гораздо моложе своих тридцати лет (ведь она была молочной сестрой, а значит, и ровесницей покойного Алистера). Домик ее тоже был премиленький: скромный, правда, но добротный, весь обвитый плетьми вьющихся роз и вечнозеленым плющом. Во дворике стоял колодец с колесом. В кухне, куда мельком, не сдержав любопытства, заглянула Марина, царила ошеломляющая чистота.

В комнате у горящего камина сидела пухленькая старушка и пряла шерсть на ручной прялочке, то и дело клюя носом, встряхивая головой, снова берясь за работу – и снова придремывая. Pядом стояла низкая широкая корзинка, а в корзинке лежали клубочки шерстяных ниток. Они были разных цветов и разных размеров. Один из них, больше всех остальных, напоминал голубую кошку, лежащую в окружении разноцветных котят. Это зрелище усугубляло картину общего покоя и уюта, и центром этого покоя и уюта была, несомненно, детская кроватка с розовым пологом.

– Сударыни? – Флора встретила неожиданных гостий, не веря своим глазам. – Какая честь… какая честь!

Старушка, дремавшая в кресле, внезапно встрепенулась, вскинула голову и, отбросив прялку, принялась с лихорадочной поспешностью наматывать нитки на самый большой клубок, делая «кошку» баснословно толстой. «Котята» меж тем худели.

Немедленно был подан отличнейший сидр. Марина искренне его похвалила, однако Флора только мимолетно улыбнулась. Все внимание ее было привлечено к Джессике, которая осторожно приблизилась к колыбельке.

– Осмелюсь просить миледи быть осторожней, – улыбка Флоры стала напряженной. – Моя девочка нездорова и спит…

– Ваша девочка и не думает спать! – воскликнула Джессика. – Она хлопает своими хорошенькими глазками и улыбается мне. Она просто красавица, – нежно продолжала Джессика. – Взгляните, Марион.

Из-под розовых оборочек чепчика выбивались льняные кудряшки, придавая малышке весьма залихватский вид. Лицо ее раскраснелось – не то после сна, не то и впрямь от жара, но это не убавляло очарования ее улыбки. Маленькие ручки комкали край одеяла, а в приоткрытом ротике виднелся белый сахарный зубик.

– Прелесть! Ангел! – выдохнула Марина. – Можно ее подержать? Просто до смерти хочется!

– Прошу прощения, миледи. Я не дозволю сего никому, тысяча извинений. Цыганка нагадала мне, что моего ребенка ждут неисчислимые беды, если в первые пять лет жизни ее коснется чужая рука. И я… я поверила. Я ведь очень люблю свою дочь! Это счастье всей моей жизни.

– Истинное счастье! – растроганно согласилась Марина и хлопнула себя по лбу: – Какая же я дура, что не захватила гостинца!

– А я захватила, – подала голос Джессика. Сунув руки в карманы амазонки, она выхватила из одного яблоко, из другого – золотую монетку и все это протянула малышке:

– Ну, выбирай, что тебе больше нравится?

Флора сделала шаг вперед, и Марине показалось, что она хочет остановить щедрую гостью, но не осмелилась и только тревожно сновала взглядом с монетки на яблоко.

Точно так же водила туда-сюда своими голубенькими глазками и девочка, словно затрудняясь в выборе.

А и впрямь! Монетка сияла и сверкала в солнечных лучах – чудилось, Джессика держит кусочек такого луча. Ну а яблоко, наливное, золотое, напоенное медовой сладостью, казалось райским плодом. И в конце концов дитя выпростало из-под одеяла ручку и потянулось к яблоку.

– Ну что же, выбрала – так получи! – Джессика обтерла яблоко своим белоснежным платочком. – Держи, счастливица! А это отдадим твоей маме. – И она протянула монетку Флоре, которая взяла ее с выражением спокойного достоинства.

– А как же ее зовут? – спросила Марион, не в силах оторвать взора от чудесного дитяти, которое ворковало над своим яблоком.

– Элен, – ответила Флора.

– О! Неужели в честь моей тетушки! – воскликнула Марина, решив блеснуть, наконец, выдуманным родством.

– Совершенно верно, миледи. Я назвала дочь в честь покойной леди Маккол… вашей тетушки, – спокойно сказала Флора, опустив глаза, но Марина успела заметить насмешку в прозрачных серых глазах.

Почему усмехнулась Флора? Что она такого знает о «русской кузине»? Может быть, что это – чудачка-дикарка, которая суется не в свои дела, и никто в замке ее не любит, прежде всего «кузен», к которому она, похоже, питает отнюдь не родственные чувства?

Но кто мог наболтать такое Флоре?

Агнесс! Конечно, Агнесс!

Вспышка ненависти была так сильна, что Марина ощутила во рту странный железный привкус, похожий на вкус крови.

Снова Агнесс переходит дорогу! Мало, что Десмонд в ее руках. Мало, что она спуталась с дьяволом, из-за чего Марина всю ночь протряслась от страха и утром выглядела такой несчастной, что Джессика сочла за благо немедленно повезти ее на прогулку. И Марина вынуждена была надеть ненавистную черную амазонку, чувствуя себя в ней сущей вороною. Понятно, почему Хьюго, седлавший им коней, даже не глянул на нее!

И без того предостаточно поводов для ненависти к Агнесс, так она еще и восстановила против нее эту добродушную фермершу!..

– Может быть, еще кружечку сидра, миледи? – послышался тихий голос, и глаза Флоры участливо глянули в глаза Марион, словно и утешали, и просили прощения.

Пожар угас мгновенно, без дыма и шипенья, потому что если Марина и бывала порой безобразно вспыльчива, то и отходчива была на удивление.

– С радостью, – сказала она весело. – Сидр чудесный!

И они с Джессикой выпили по новой кружечке, а потом, поблагодарив приветливую хозяйку и еще раз повосхищавшись «Аленкой», как мысленно называла девочку Марина, они отправились восвояси.

– …Да, Флора очень мила! – согласилась Джессика, задумчиво глядя в небо, и вдруг перевела на Марину острый взгляд: – А ее дочь?

– Ну, прелесть, конечно! Никогда не видела таких лапушек! – вновь воскликнула с жаром Марина. – И у нее такие удивительные голубые глазки!

– Между прочим, у Алистера были точь-в-точь такие глаза, – как бы о чем-то нестоящем, вскользь обмолвилась Джессика, но от Марины не укрылось, что ее рука в замшевой перчатке нервно вцепилась в гриву лошади.

– Ну, у Джаспера тоже голубые глаза, так что… – осторожно сказала Марина, мысленно крикнув «кыш!» совершенно никчемушному, просто-таки бредовому предположению о том, что если бы она все-таки забеременела от Десмонда, то у их дитяти тоже были бы голубые глаза.

– Может быть, да, может быть, – рассеянно отозвалась Джессика. – Но вы забыли: Джаспер неспособен иметь детей! Скорее всего, что это истинно дочь Флоры и какого-то голубоглазого простолюдина. – Она прикусила губу, как бы не решаясь что-то сказать, а потом виновато улыбнулась: – Вы, Марион, конечно же, сочтете меня ужасной дурой, но я… я устроила Флоре и этой девочке маленькую проверку, которой никто, уверяю вас, не заподозрил.

Марина смотрела непонимающе, и Джессика пояснила:

– Я не зря взяла с собой яблоко. Понимаете, я подумала, что люди благородного происхождения, даже выросшие в неподобающем месте, в нищете, у других родителей, так или иначе выдают себя. Возьмите хотя бы нашего конюха Хьюго… Впрочем, речь совсем не о нем. Если бы Элен являлась дочерью Алистера и Гвендолин, а ведь та была отнюдь не простолюдинка, у нее очень благородные предки, она неосознанно потянулась бы к золоту, в этом у меня нет сомнений! А она выбрала яблоко, значит… значит, мне не о чем беспокоиться.

Марина глянула на нее дикими глазами. О нет, вовсе не эта бредовая (уж воистину!) проверка происхождения Элен изумила ее. Марина даже не восприняла этого всерьез. Но предшествующие слова Джессики поразили ее до глубины души.

– Хьюго? – невпопад воскликнула она. – Вы полагаете, что Хьюго…

– Во всяком случае, он уверяет всех направо и налево, что происхождения он самого благородного, однако родители отреклись от него по каким-то там таинственным причинам и отдали на воспитание некоему Маскарену, который только при смерти открыл Хьюго тайну его происхождения.

– И ему известно, кто его родители? – затаила дыхание Марина.

– Он уверяет, что да.

– И вы в это верите?!

– Всякое бывает в жизни, – загадочно улыбнулась Джессика.

– Для одного замка здесь что-то многовато подкидышей! – пробормотала Марина. – Вот ведь и про Агнесс говорят…

– Ну, это я тоже слышала, – усмехнулась Джессика. – Забавно, что она начала распространять такие слухи о себе лишь после того, как здесь появился Хьюго и начал уверять, что он вовсе не Маскарен, а бог знает кто. Агнесс тогда скучала без своего милорда и решила прельстить другого красавца, добавив к своим несомненным прелестям флёр благородной таинственности.

– И ей это удалось, – поджав губы, процедила Марина.

– Что удалось? – вскинула брови Джессика. – Добавить?

– Нет, прельстить! Я сама видела, как Агнесс…

– О господи, хватит об Агнесс! – взмолилась Джессика. – Слышать о ней больше не могу, давайте лучше поговорим о вас!

– Обо мне? – растерялась Марина. – С чего это вдруг?!

– Не вдруг, а в продолжение нашей вчерашней беседы. Bсе-таки откройте, Марион, мне свое сердечко! Скажите, кого вы все-таки ревнуете к Агнесс: ледяную глыбу Десмонда или… или обворожительного Хьюго?

«Обоих», – чуть не выпалила вгорячах Марина, однако в следующее мгновение до нее дошел смысл вопроса, и она почувствовала, как заполыхало ее лицо.

– У меня и в мыслях не было… – неловко забормотала она, теребя поводья так, что доселе смирная лошадка начала нервно прядать ушами.

– Было, было! – со знанием дела кивнула Джессика. – Я не знаю ни одной женщины, у которой при виде Хьюго не возникало бы распутных мыслей.

– И у вас, что ли? – не удержалась, чтобы не задраться, Марина, но Джессика не обиделась, а широко улыбнулась в ответ:

– Чего греха таить? Возникало! Ведь я живая женщина! Однако я, знаете ли, воспитана была в строгости, к тому же мне никогда не забыть Алистера. А вот вы, Марион, не обязаны никому хранить некую эфемерную верность и можете позволить себе подумать о Хьюго. Помните, вы спрашивали, не было ли бастарда у старого лорда. Вообразите только: вдруг Хьюго – этот самый бастард? Тогда понятно, почему он так прижился в Маккол-кастл, пусть даже пока только в его конюшнях! А вдруг в один прекрасный день он сможет подтвердить свое происхождение и будет признан Макколами? Он на год или даже два старше Десмонда, и еще неизвестно, кто тогда будет объявлен нынешним лордом Макколом! А поскольку он не состоит в родстве с леди Еленой и вам не родственник, то это была бы для вас совсем недурная партия, Марион!

Марина едва не упала с седла. Новое воспоминание так и ударило ее. Джаспер писал о какой-то Клер Крэнстон, родившей ребенка от сэра Джорджа и отдавшей его на воспитание… куда? А вдруг этот ребенок, ничем не напоминающий своих родителей, как писал о нем Джаспер, и в самом деле Хьюго Маскарен?!

Она с ужасом взглянула на Джессику – и вдруг заметила, что та едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Да вы надо мной смеетесь! – с досадой и облегчением воскликнула Марина. – А я-то все слушаю, слушаю! Ну какой он лорд Маккол? Канителит служанок почем зря, ту же Агнесс…

– Ну, это скорее доказывает его родство с Десмондом, – сухо перебила Джессика и вдруг с досадой воскликнула: – Ну вот накликали! Вот уж воистину: как черта вспомянешь, а он уж тут!

Марина поглядела в ту сторону, куда показывала Джессика – и увидела Агнесс.

В первый момент ощутила лишь злобу на эту девку, которая вечно попадается ей на глаза, и только потом осознала, что Агнесс выглядит как-то странно. И это мягко сказано!

Агнесс была одета в черную рубаху, задранную выше колен, потому что Агнесс сидела в мужском седле на черной кобыле, и видно было, что ноги ее опутаны веревками и связаны. Руки прятались в рукавах рубахи: таких длинных, что они были завязаны узлом на спине. Агнесс сидела согнувшись, однако и сквозь завесу длинных, спутанных черных волос видно было, что рот ее завязан черной тряпкой. Кобыла шла по тропе, ведущей к реке.

– Это что еще… – изумленно начала было Марина – и снова едва не выпала из седла, потому что Джессика вцепилась в ее поводья и, развернув своего коня, резко потянула за собой Марининого конька в сторону леса.

Ничего не понимая, думая лишь о том, чтобы удержаться в седле, Марина оглянулась, цепляясь за гриву, – и снова с ужасом вскрикнула, увидав процессию не менее чем двух десятков человек, одетых в белые балахоны и следующих к реке за Агнесс – тоже верхом, но на белых конях.

Лицо их предводителя, ехавшего почти вплотную к Агнесс, показалось знакомым.

– Погоди, да погоди же! – Марина силилась перехватить повод, замедлить бешеную скачку, и наконец-то ей это удалось. С ловкостью, которой она сама от себя не ожидала, Марина лихо заворотила коня почти на дыбах и снова поскакала к дороге.

– Вернись! Вернись, не то погибнешь! – выкрикнула Джессика, обгоняя Марину и преграждая ей путь. Лицо ее было исполнено такого ужаса, что Марина заколебалась.

– Ты сначала посмотри! Ты на него посмотри! – сдавленно произнесла Джессика, с трудом сдерживая испуганно пляшущего коня.

Марина вгляделась в предводителя процессии, который в это мгновение воздел руки и так резко вскинул голову, что капюшон съехал ему на затылок, открыв знакомые устрашающие бакенбарды, сейчас незнакомо растрепанные.

– Да ведь это Саймонс! – ахнула Марина. – Что он здесь делает? Что здесь делает Агнесс?

– Да неужели ты не понимаешь?! – яростным шепотом выкрикнула Джессика. – Саймонс наконец поймал свою ведьму. И это… Агнесс!

Глава XIX

Испытание ведьмы

Марина растерянно оглянулась. Джессика нервно стиснула руки:

– Я не хотела тебе говорить… Поэтому и заставила уехать сегодня так рано. Хотела избавить тебя от этого, но я-то обо всем знала с самого утра. Ночью Саймонс рассыпал около твоей комнаты мак, и утром на нем оказался отпечатан след туфли со стоптанным каблуком. Это было на рассвете, весь замок еще крепко спал, и Саймонс тотчас ринулся по комнатам служанок, собирая в охапку их туфли. Ну и одна, принадлежавшая Агнесс, пришлась как раз по следу. Саймонс и два лакея, его подручные, сразу ее связали и увели. Она, бедняжка, и пикнуть не успела, а остальные так запуганы Саймонсом, что не осмелились ему противиться. К тому же Агнесс так или иначе всем насолила, вот никто за нее и не вступился.

Несколько мгновений Марина непонимающе глядела на взволнованное лицо Джессики, а потом издала хриплый смешок:

– Да ведь это же чепуха! Я ему сама рассказала про этот мак, но лишь для того…

– Ты?! – воскликнула Джессика, отшатываясь. – Зачем?

– Ну, я хотела, чтобы он помешал Агнесс ходить ночью по замку. Я как-то раз увидела ее и до смерти перепугалась: думала, что это привидение. Ну и…

Марине показалось, что она отовралась очень убедительно, однако глаза Джессики стали как лед:

– А позволь спросить, что ты сама делала по ночам в коридоре? Возвращалась от Десмонда, но столкнулась с Агнесс, которая спешила в ту же постель? То есть вы просто не поделили любовника, и ты за это отдала бедную девушку Саймонсу на расправу?

Все это было правдой, правдой, и Марина знала, что если бы она даже захотела соврать, язык бы у нее не повернулся.

– Я просто хотела, чтобы Саймонс ее остановил, – шепнула она. – Откуда мне было знать, что он поверит в мои сказки?

– А он, наверное, и не поверил, – кивнула Джессика. – Все эти жабы, скачущие на черных котах, просеивание лунных лучей сквозь решето, разная прочая чушь, которую болтают служанки, – это не произвело на него особого впечатления. И тогда… о господи, ну почему я была вчера так слепа!.. Сразу же было видно, что тебе ничуть не страшно, а это значило, что ты сама подстроила все это!

– Это ты о чем? – растерянно спросила Марина. – Что я, по-твоему, подстроила?

– А ты не догадываешься? – сквозь слезы усмехнулась Джессика.

– Нет…

– Не ври! Не ври! Мне еще вчера показалось странным, что ты не очень испугалась восковой куклы, а сегодня я понимаю почему. Ведь ты ее сама сделала! Сама туда спрятала! И я, как дурочка, здорово подыграла тебе, когда ее нашла!

– Нет! – отчаянно закричала Марина. – Я не делала, не делала этого!

Джессика с такой силой вцепилась в ее руку, что у Марины даже дыхание перехватило от боли.

– Молчи! – прошипела она. – Не то они заметят нас, схватят и убьют – после того, как разделаются с Агнесс!

Марина присмотрелась и содрогнулась, увидев, что пока они спорили, мужчины в белых балахонах спешились и сняли с черного коня Агнесс, которая не издавала ни звука – рот у нее был по-прежнему завязан, – но попыталась вырваться из сильных рук, тянущих ее к воде.

– Мы должны спасти ее, – воскликнула Марина. – Я скажу, что сама во всем виновата, они отпустят ее…

– И утопят тебя, – закончила Джессика. – Ты и одета подходяще для ведьмы: в черном платье, на темном коне. Ты и себя погубишь, и Агнесс не спасешь.

Марина поглядела в ее тоскливые глаза, потом перевела взгляд на бьющуюся Агнесс, которую доволокли уже почти до самой воды, – и страх оледенил ее сердце. Но было что-то превыше страха, нечто неопределимое простыми словами – гордость? злость? – и это заставило ее быстро шепнуть Джессике:

– Скачи за подмогой. Приведи Десмонда, Джаспера, кого угодно! А я задержу их. Они не посмеют убить меня!

Джессика смотрела непонимающе, и тогда Марина, сорвав перчатку, свистнула в два пальца – и оба коня взвились на дыбы, словно поняв ее приказ. Они запрядали ушами, заржали, а потом ринулись в разные стороны, как стрелы, выпущенные из луков.

Рыжая лошадка Джессики поскакала по тропе, ведущей к замку, а гнедой Марины понесся к реке.

Веткой с нее сорвало шляпу, туго закрученная коса больно стукнула по спине, но Марина едва ли заметила это: конь во весь опор промчался с обрыва, чудом не выбросив ее из седла и не сломав себе ноги, и стал, весь дрожа от напряжения, между рекой и мужчинами в белом, которые подтащили черное тело к самой воде, и его уже лизали волны.

Марина соскочила наземь и, путаясь в дурацком хвосте амазонки, кинулась к Агнесс, лежавшей лицом вниз. Сорвав другую перчатку, вмиг развязала узел на ее затылке и, рывком приподняв, посадила, чтобы та могла вздохнуть.

Лицо Агнесс было сплошь залеплено песком, и Марина, смахнув желто-серую массу, едва не зарыдала, увидев, как безобразно исцарапано и избито это хорошенькое смуглое личико, которое она когда-то люто ненавидела, а сейчас с трудом могла вспомнить – за что.

Агнесс была в обмороке. Голова ее тяжело упала на плечо Марины, и она даже не вздрогнула, когда Марина закричала что было силы:

– Остановитесь! Не троньте ее!

После мгновенного замешательства вперед шагнул высокий мужчина, и хотя лицо его было закрыто, по голосу, властному, твердому, Марина сразу узнала Саймонса:

– Она ведьма, миледи. Вы это и сами знаете.

– Ничего я не знаю! – вскричала Марина. – Я просто наговорила вам, что в голову взбрело, а вы и поверили! Все это сущая чепуха – и про мак, и про жабу, и куклу… куклу я тоже сделала сама! – выкрикнула она, с радостью обвинив себя.

Белые балахоны, окружавшие Саймонса, взволнованно заколыхались, подались было к Марине, однако предводитель остановил их одним мановением руки.

– Вы лжете сейчас, миледи, и сами знаете, что лжете, – сказал он терпеливо и даже печально. – Жаба, кукла – это одно, это лишь подозрения, но как быть вот с этим доказательством?

Эффектным движением он выхватил из-под плаща какой-то предмет. Это была туфля: изящная кожаная туфелька со сбившимся каблучком.

– Все было так, как вы говорили, миледи! – провозгласил Саймонс. – Ведьму никто не видел, но один след она все-таки оставила на рассыпанном маке. След вот этой туфли! – И он торжествующе воздел сие страшное и глупое доказательство в воздух, после чего вся белая братия тоже воздела руки.

«Она слишком изящна для горничной, – мелькнула мысль. – Эту туфельку не постеснялась бы носить и леди. Откуда у нее могли быть такие туфли? Ну конечно, Десмонд подарил!»

Эта мысль вызвала в сердце лишь слабый отзвук прежней ревности, и Марина, встрепенувшись, воскликнула:

– Если у вас нет жалости, побойтесь хотя бы сэра Десмонда! Он не простит вам, если вы убьете Агнесс!

– Когда Бог наделяет нас своим божественным прозрением, никто не смеет становиться на нашем пути, лорд он или простой крестьянин, – высокомерно усмехнулся Саймонс. – Отойдите, миледи!

– Миледи? – вдруг подал голос один из его свиты. – Ты называешь ее миледи, брат?! Неужто ты ослеп? Она примчалась на черном коне, одетая в черное, чтобы спасти свою пособницу! Сдается мне, что сегодня нам предстоит испытать не одну женщину, а двоих!

Он близко наклонился к Марине, и, улыбаясь со злобностью поистине адской, проскрежетал, обдавая ее зловонным дыханием:

– Ты и не подозревал, что ведьмы могут иметь такое ангельское обличье? Но вспомни, брат, как бывают коварны злые духи!

– Вы тут все с ума сошли! – закричала Марина, с силой отталкивая эту мерзость, но в голосе ее звучал страх, а лицо, она чувствовала, стало белей чем стена. – Мой конь не черный… Говорю вам, ни я, ни Агнесс – не ведьмы!

– Это мы узнаем очень скоро! – пролаял обвинитель, но тотчас осекся, когда рука Саймонса легла на его плечо.

– Угомонись, брат, – мрачно сказал Саймонс. – У нас есть дела поважнее!

Он дал знак двум мужчинам, стоявшим рядом. В то же мгновение один схватил Марину за локти и свел их за ее спиной с такой силой, что она взвыла от боли:

– Отпустите! Да чтоб вам всем провалиться! Чтоб вам всем обезножеть!

Тотчас тяжелая потная ладонь запечатала ей рот, и Марина замерла, чувствуя, что если рванется, руки ее будут выломлены из суставов.

Второй пособник Саймонса тем временем выхватил нож и сноровистым движением разрезал веревки, опутывавшие Агнесс. Две пощечины привели девушку в чувство. Она застонала, пошевелилась, пытаясь встать. Человек в балахоне поставил ее на ноги и держал так некоторое время, пока Агнесс не пришла в себя, не обтерла лицо рукавом и не глянула вокруг осмысленным взором.

Первой она увидела Марину: с заломленными за спину руками, растрепанными волосами, едва ли не стоящую на коленях, с зажатым ртом, – и Марине почудилось, что она бредит, потому что глаза Агнесс при виде ее унижения сверкнули торжеством. Хрипло хохотнув, она захлопала в ладоши, но тут же веселье слиняло с ее исцарапанного лица, выбелив его до мертвенной желтизны: она разглядела белые балахоны, столпившиеся вокруг, и безликие белые капюшоны, чьи слепые взоры, чудилось, прожигали ее насквозь.

Истерически вскрикнув, Агнесс метнулась в одну сторону, потом в другую – белая стена вокруг осталась неколебима.

Агнесс затопталась на месте и вдруг закружилась волчком, растопырив руки, с которых почти до земли свисали длинные, испачканные песком рукава. Она бормотала какие-то слова, она кружилась все быстрей и быстрей. У Марины помутилось в голове. Все стояли недвижимо, словно не в силах отвести от нее глаза. Чудилось, небо покосилось, земля накренилась, покачнулся лес, словно повинуясь неистовому кружению обезумевшей девушки…

– Ветер! Она накликает ветер! – раздался хриплый крик, и в воздухе лязгнула сталь.

– Ну а я воюю не ветром, а этим клинком! – усмехнулся человек, недавно угрожавший Марине, и легонько чиркнул острием шпаги по шее Агнесс.

Агнесс взвизгнула и кинулась к реке, потому что с трех сторон вокруг все теснее обступали ее белые балахоны. И тот, кто держал Марину, тоже двинулся вперед, подталкивая ее перед собой и так выкручивая ей руки, что она была вынуждена подчиняться и идти, хотя сознание мутилось от боли.

Саймонс воздел руки. То же сделали и остальные, кроме одного, неостановимо гнавшего израненную девушку в воду.

Вот она зашла по колени, потом по пояс, по грудь – он не отставал, и на лице Агнесс уже не было живого места. Шпага взвизгнула опять. Агнесс отпрянула, и дно ушло из-под ее ног.

– Назад! – скомандовал Саймонс, и человек, загнавший Агнесс в воду, тяжело двинулся к берегу, то и дело оборачиваясь, чтобы взглянуть туда, куда неотрывно смотрели остальные.

Голова Агнесс показалась над водой, но в широко открытый рот хлынула вода – и она вновь погрузилась.

Марина зажмурилась. Саймонс заговорил нараспев, но она слышала лишь звуки, из которых не в силах была составить слов, и не понимала, молится он или проклинает.

Оглушительный звук вырвал ее из гнетущего кошмара. Открыв глаза, Марина увидела убийцу Агнесс, который, зажимая кровавую рану на груди, медленно оседал наземь.

Руки, безжалостно державшие Марину, разжались, и она повалилась плашмя, но тут же вскочила, забыв о боли, и не веря себе, уставилась на двух всадников, которые очертя голову неслись с обрыва. В руке одного что-то сверкнуло, снова раздался грохот – и Марина поняла, что это пистолетный выстрел.

– Милорд! Сэр Десмонд! – послышался чей-то испуганный крик, и Марине на миг показалось, что с неба обрушился снегопад и засыпал берег. Но нет, это на песок посыпались белые балахоны, которые «братья» в панике сбрасывали, вскакивая на своих коней и пускаясь прочь.

Один из балахонов накрыл Марину, и когда она с усилием выпростала голову, берег был почти пуст. Только два темных коня тянулись мордами к серебристой, спокойной воде. Два коня. Ее и… Агнесс.

Топот копыт заставил Марину с усилием повернуть голову, и она увидела Десмонда и Джессику, во весь опор летевших по берегу.

Десмонд чуть ли не на полном скаку соскочил, подхватил Марину, встряхнул, прижал к себе:

– Ты жива, слава богу! Я думал, не успеем!

– А мы и не успели, – устало проронила Джессика. – Или они увезли Агнесс с собою?

Марина качнула головой, и глаза ее против воли устремились на сияющую гладь реки.

– Добилась! Ты добилась своего! – вскрикнула Джессика, разразившись слезами и падая лицом на гриву коня.

Мгновение Десмонд недоумевающе смотрел на нее, потом перевел глаза на Марину – и вдруг подтащил к себе белый балахон, опутывавший ее:

– Это… твое? Tак ты, значит, тоже? О господи!

Руки его разжались, и Марина безвольно, как тряпичная кукла, рухнула вниз лицом на песок. С трудом приподняв голову, она увидела, как Десмонд вбежал по колени в реку, крича:

– Агнесс! Агнесс!

Ответа не было. Только рябь прошла на воде, словно там, на глубине, кто-то вздрогнул, пытаясь отозваться, – да не смог одолеть тяжести песка, налегшего на грудь. И река вновь стала гладкой, будто шелковый плат.

Постояв еще мгновение, Десмонд повернулся и побрел к берегу. Марина лежала у него на пути, но он не остановился, не обошел ее, а просто перешагнул, задев юбку шпорою, и даже не услышав треска разрываемой материи. Он шел, воздев глаза к небу, странной походкой, в которой было что-то нечеловеческое. Конь медленно потянулся за ним, но Десмонд как будто забыл о нем.

Джессика с тревогой поглядела ему вслед и тронула своего коня стременем.

– Скажи ему, – наконец-то смогла разомкнуть онемевшие губы Марина, – скажи, что я хотела ее спасти!

Джессика повернула к ней покрасневшее, залитое слезами лицо.

– Я не верю тебе, – выдохнула она с ненавистью. – Ты нарочно отослала меня, чтобы присоединиться к ним, и без помех расправиться с Агнесс!

Она поскакала вперед, догнала Десмонда, что-то долго говорила ему, и наконец он взобрался в седло. Два всадника скрылись в лесу, и конь, на котором охотники за ведьмами привезли Агнесс, вдруг сорвался с места и пустился за ними, словно и ему было тошно оставаться на этом берегу.

А Марина еще долго лежала на песке, без мыслей, без чувств и даже без слов, пока начавшийся дождь не заставил ее, наконец, подняться. Она вяло удивилась, что ее конь стоит спокойно, пока она неуклюже взгромоздится в это отвратительное дамское седло и соберет поводья, которые выпадали из рук, словно нарочно.

Качаясь в седле, она ехала через лес. С каждой минутой сгущались сумерки, и скоро она с трудом различала тропу, а река, изредка мелькавшая внизу, под берегом, теперь казалась темной, как чья-то коварная душа. И ей казалось, что не воды небесные, а все горести и бедствия мира, кои мелись вокруг нее с той вьюжной рождественской ночи, сейчас обрушиваются ей на плечи, стекая на шею коня, который в тусклом вечернем полусвете весь блестел, будто зловещий камень на могиле убийцы.

Глава XХ

Имя Брауни

Днем Марина почти не выходила из своей комнаты. Глэдис, приносившая ей еду, с ужасом поглядывала на мрачное, исхудавшее лицо «русской кузины», меняла подносы с едой или воду в ванне – и торопилась убраться поскорее. Никто, впрочем, не догадывался, что по ночам Марина все-таки выскальзывает из замка, бродит по лужайкам и тропинкам, кружит, словно ночная бабочка, которую манит свет в окне Десмонда…

Иногда окно оказывалось темным, и это означало, что лорд Маккол на несколько дней покинул замок. Об этом обычно рассказывала утром Глэдис.

Марина только от нее узнавала о том, что творилось в замке и деревне. Именно Глэдис поведала ей, что несколько арендаторов-фермеров, оказавшихся охотниками за ведьмами, были выселены с земель Макколов; крестьяне были извещены, что молоко, зерно и овощи убийц никогда не будут куплены в замке, а Саймонс был просто изгнан… хотя и никуда не ушел. Его хватил удар (не иначе, напророченный Мариною!), и как ни был разозлен сэр Десмонд, ему пришлось оставить обезножевшего старика в замке. От прислуги, ходившей за ним, стало известно, что Саймонс совершенно обелил леди Марион и всячески отрицал ее пагубную роль в смерти Агнесс. Но даже если слова Саймонса и дошли до лорда Маккола, Марине это осталось неизвестно. Десмонда она так и не видела. Судя по всему, он спокойно воспринял ее добровольное затворничество. Как, впрочем, и Джессика.

Недоверие Джессики было оскорбительно! Сама ведь видела, как потрясена была Марина, сама пыталась помешать ей спуститься на берег, а потом вдруг, ни с того ни с сего… Конечно, Джессика была в ужасе, ее отчасти можно понять… но все-таки Марина чувствовала себя преданной и бесконечно одинокой. Разумеется, она никому не собиралась навязывать свое общество и требовать извинений! 31 июля медленно, но верно приближалось, и все чаще Марине приходила мысль, что у нее есть возможность расчудеснейшим образом отплатить Десмонду за все, что ей пришлось перенести по его вине. Нет, она больше не мечтала о том роковом выстреле. Пусть лучше Десмонд и в самом деле с нею повенчается, подтвердив публично то, что было совершено тайком. Вот это будет плюха всем, кто пренебрежительно смотрел на «русскую кузину»! И если Джессика захочет по-прежнему остаться в столь милом ее сердцу Маккол-кастле, ей придется очень постараться заслужить прощение миледи Марион. Для начала – поведать Десмонду, как на самом деле вела себя Марина, как пыталась спасти Агнесс.

Ну почему, почему для нее столь много значит восхищение или презрение Десмонда? Уж сама-то она может испытывать к нему одно только презрение. Похитил ее из дому, понимаешь, взял насилкою, затащил бог весть в какие дальние дали, вынудил лгать, подверг опасности, не говоря уже о том, что, когда хотел, привлекал к себе, когда хотел – отталкивал и тотчас же принимался ласкаться с другой…

– Алан! Алан!..

Женский крик заставил ее вздрогнуть. Наверное, какая-нибудь служаночка зовет своего дружка. Пришла на свидание, а милого нет на месте. Но почему, скажите на милость, она кричит с таким отчаянием:

– Алан!

Что, застала милёнка с другой? Такое, увы, случается куда чаще, чем бедняжка может себе представить!..

Марина печально хохотнула, да так и замерла с открытым ртом, увидев черный клубочек, прокатившийся по лужайке от кустов к замку.

Что это? Неужели Макбет? Ну, глупости, кот ведь белый, да и это существо гораздо, гораздо больше. Вот оно распрямилось и замахало руками, слишком длинными для его коротенького тела.

– Брауни, – так и ахнула Марина, – это брауни!

Значит, он снова вернулся – ведь уже сколько ночей Марина его не видала.

– Алан! – послышался новый испуганный зов, и Марина удивилась еще более: разве такое порождение нечистого духа, как брауни, может носить человеческое имя? А ему оно несомненно знакомо: вот он остановился, неуклюже затоптался на своих коротеньких ножках и начал было медленно поворачиваться на зов, когда Марина неожиданно для самой себя окликнула:

– Алан! Иди ко мне!

Бог весть почему она это сделала… Не все можно объяснить, и самые важные шаги по дороге своей жизни мы совершаем, повинуясь не вещим предчувствиям, не гласу Божьему, не собственным трезвым размышлениям, а некоему магическому «просто так», непонятно кем нам внушаемому: Богом или дьяволом. Словом, она тихо крикнула:

– Алан! – И брауни замешкался, не зная, на чей зов спешить, а потом, поскольку новых окликов не последовало, со всех своих коротеньких ножек заспешил в сторону ближнего голоса – к Марине.

Она сама не знала, как смогла не кинуться прочь, стеная от страха. Ей пришлось вцепиться в какой-то куст, чтобы удержать себя на месте. И в это мгновение взошла луна.

Марине не единожды в жизни приходила мысль о том, что луна – куда любопытнее, чем солнце. Оно обреченно-равнодушно заливает людей светом, мало обращая внимания на их дневную суету. Луне же достается ночная жизнь – тайная, скрытая, загадочная, чреватая самыми неожиданными открытиями, а потому она отверзает свой любопытный взор в самые важные мгновения. И вот лунный луч высветил не крошечного волосатого уродца с длинной бородой, красными веками, широкими плоскими ступнями – точь-в-точь жабьи лапы! – и длинными-предлинными руками, доходившими до земли, а…

– Господи милостивый! – выдохнула Марина, увидев хорошенькое детское личико на уродливом мохнатом теле, но в тот же миг она разглядела длиннополое одеяние, напяленное на ребенка. И ей уже не было страшно, когда дитя с разбегу кинулось к ней, так что Марине ничего не оставалось, как подставить руки, подхватить его и прижать к себе.

Ребенок счастливо засмеялся, и в алом ротике сверкнули жемчужные маленькие зубки. Не веря глазам, смотрела Марина на светло-голубые глаза, казавшиеся в лунном свете похожими на опалы, на льняные вихры, выбивавшиеся из-под круглой, плотно завязанной шапочки.

Она уже видела это личико. Да нет, не может быть!

Ребенок на ее руках вдруг завертелся и плаксиво шепнул:

– Жарко, жарко…

Светлые бровки жалобно изломились. И в самом деле: ночь тепла, дитя набегалось, а в такой-то шубейке и в мороз взопреешь!

Марина осторожно поставила малыша на траву и принялась развязывать шапку, потом шубу, по счастью, просто туго подпоясанную, а не застегнутую.

Почувствовав прохладу, дитя радостно завертело головой. Шапочка вовсе свалилась, и лунный луч заиграл на гладенько причесанной головке.

– Ты кто? – спросило дитя. – Мамочка?

У Марины почему-то перехватило горло.

– Погоди-ка раздеваться, – сказала она хрипло. – Как бы не простыть на ветру. – И вновь принялась напяливать шапку на светлую головку, как вдруг дитя исчезло из ее рук.

Не сразу она сообразила, что ребенок исчез не сам по себе, а был вырван из ее рук женщиной, которая немедля бросилась наутек, держа на руках малыша, а тот тихонько смеялся и махал Марине.

Распрямившись, девушка ринулась следом, налетела на женщину с таким пылом, что сшибла с ног и сама рухнула сверху.

Где-то внизу этой кучи-малы задавленно пискнул ребенок. Женщина, обретая силу, свирепо поднялась, как медведица. которую одолела свора, и какое-то мгновение Марина болталась на ее спине, словно бестолковый доберман, вцепившийся в добычу, но не знающий, что с нею делать дальше. Однако, пнув женщину под колени, Марина смогла снова свалить ее. Отшвырнув бестолково топтавшегося рядом ребенка, та в отчаянии крикнула:

– Беги, Алан! – и Марина от изумления оцепенела.

Это был голос Флоры – любовницы Джаспера и матери маленькой Элен.

– Алан? – хрипло выдохнула Марина, усаживаясь поудобнее на спине Флоры и не выпуская ее руки, заломленной за спину. От боли женщина тихо застонала, но Марина не ослабила ни хватки, ни железных тисков колен. Ей было жаль Флору, однако Марина не собиралась упускать наконец-то явившуюся возможность пробить хоть малую брешь в серой непроницаемой стене вопросов без ответов, обступивших ее с самого первого дня пребывания в замке. – Значит, Алан? А где тогда Элен? Или у тебя родились близнецы? Почему же тогда ты прячешь второго?

– Нет у меня никаких близнецов, – буркнула Флора. – И Алана никакого нет. Я звала свою дочь: Элен, а вам бог весть что почудилось. Вы уж лучше отпустите нас, миледи…

В голосе ее зазвучали слезы, тело на котором утвердилась Марина, расслабилось, но победительница была настороже и не упустила мгновения, когда пленница внезапно рванулась, пытаясь освободиться. Ей это непременно удалось бы, ведь Флора была куда сильнее и крепче Марины, но боль в вывернутой руке заставила ее со стоном рухнуть и замереть неподвижно, задыхаясь от тихих, бессильных рыданий.

Марина задумчиво прищурилась. Флора не зовет на помощь – почему? Конечно, ночные прогулки с ребенком, обряженным в чертика, покажутся странными не только одержимому Саймонсу, однако терпеть такую боль…

Больше, чем боли, она боится шума!

Осознав это, Марина вскочила, отпустив руку пленницы:

– Успокой ребенка! – А поскольку Флора так и лежала неподвижно, слишком ошеломленная внезапным освобождением, чтобы поверить в него, Марина снова сердито схватила ее за руку и рывком заставила подняться: – Да сделай же что-нибудь, не то на крик сюда сбежится вся округа!

Растерянно моргнув, Флора бросилась к ребенку и подхватила его, но рука ее, изрядно-таки вывернутая Мариною, ослабев, повисла. Она выронила бы ребенка, да Марина оказалась рядом, перехватила малыша, прижала к себе. Дитя поуспокоилось и теперь лишь протяжно всхлипывало и вздыхало, но ясно было, что опасность рёва исчезла.

Предостерегающе поглядывая на Флору, Марина запустила руку поглубже в детские одежки и кивнула, получив самое достоверное доказательство.

– Значит, это все-таки Алан! – тихонько воскликнула она. – Mальчишка! Зачем же ты выдавала его за девочку?

Флора только глазами сверкнула, пытаясь прийти в себя после бурной схватки. Каждую минуту ожидая нападения – глаза Флоры горели таким опасным огнем, – Марина попробовала вразумить ее:

– Только кинься на меня, и я подниму такой крик, что сюда мигом сбегутся люди! И все узнают, что это – отнюдь не девочка!

При этих словах Флора бессильно опустила веки, словно признавая свое поражение, и ручейки слез медленно потекли из-под ресниц.

Марина смотрела на нее, растерянно хлопая глазами и чувствуя себя дурой. Впрочем, это, кажется, становилось ее обычным состоянием. Ну можно ли так убиваться из-за того, что люди узнают: у тебя не дочь, а сын? Вроде бы, наоборот, мальчик – обычно большая гордость для матери и отца. Для отца… Для мистера Джаспера, значит, который считается законным отцом ребеночка. А вот интересно, он-то знает истину, или добрая любовница морочит его так же, как всех остальных, уверяя, что у них родился не Алан, а Элен? Алан, Элен… до чего похожи имена, похожи…

Марина даже зажмурилась от напряжения: какая-то мысль мелькнула в голове, но поймать ее не удалось. Что-то было связано с этим именем – Алан. Нет, не вспомнить!

– Отдайте мне ребенка, миледи, – тихонько всхлипнула Флора. – Это сыночек моей подруги, и ежели она до утра хватится малыша, то с ума сойдет, не увидевши его на месте.

– Ого! – сделала большие глаза Марина. – Стало быть, ты берешь малыша без спросу?! Ну и ну! Зачем же, позволь тебя спросить? Что за причуда – нарядить его черт-те как и пустить бегать перед замком? И не первый же раз – я этого «брауни» уже и прежде видела… Ну-ну, тихо, – обратилась она к малышу, вдруг снова захныкавшему: наверное, его обеспокоили угрожающие нотки в ее голосе. – Ну, ну, Алан, мой ма…

Голос ее прервался, и она замерла, уставившись на Флору, потрясенная воспоминанием.

В это мгновение Флора с силой толкнула ее, одновременно выхватывая из рук ребенка. Не удержавшись на ногах, Марина опрокинулась навзничь, а Флора схватила ребенка и бросилась наутек.

Марина села и покачала головой. Да, она вспомнила!

Ночь, луна, темный комочек резвится на лужайке, а Урсула умоляет Гвендолин быть осторожнее – ради Алана.

Все понятно! Не ради какой-то безумной, необъяснимой прихоти приводила Флора крошечного ребенка ночью к замку и пускала его черт-те в каком виде бегать туда-сюда. Его должна была увидеть Гвендолин, заточенная в башне. И Флора решила скрасить ей жизнь, показав сына.

О, разумеется! «Вспомни, чей он сын!» – сказала тогда Урсула. Значит, этой безумной даме известно куда больше, чем она признает. Не так уж, получается, безумна Урсула. Во всяком случае, у нее хватило здравого смысла проникнуть в тайну Гвендолин, узнать, где содержат узницу, поддерживать ее, а потом, после необъяснимого исчезновения, мастерски отвести глаза Марине, которая задавала ненужные вопросы. Леди Элинор, которой вскрыли вены! Чушь, очень хитрая чушь. Наверняка Урсула знала, куда исчезла Гвендолин. Может быть, она сама помогла ей бежать? Хотя нет. Тогда Флора знала бы о том, что Гвендолин пропала, и не привела бы сюда Алана нынче ночью. Неужели Флора до сих пор пребывает в уверенности, что Гвендолин ждет появления своего сына? Почему Урсула не предупредила ее?

А кстати, каким образом Урсула проникла в тайну Гвендолин? Скорее всего, ей сказал Джаспер. Брат и сестра, по всему видно, дружны, и уж наверняка после смерти Алистера Джаспер мог шепнуть Урсуле, что был свидетелем его тайного венчания…

У Марины перехватило дыхание от новой поразительной догадки.

О боже ты мой! Да ведь Гвендолин родила в монастыре не дочь. Она родила сына. Алана Мак-кола.

Лорда Алана Маккола!

Марина не помнила, как вернулась в свою комнату и села перед камином. Она решила, что надо еще раз пробраться в башню. Не может быть, чтобы там не осталось никаких следов пребывания Гвендолин. В прошлый раз Марина их просто не нашла. А теперь найдет.

Впрочем, сейчас ей это не удастся сделать. Единственный путь, которым можно туда попасть, – из комнаты Джаспера. Но не явишься ведь среди ночи в спальню холостого мужчины, пусть даже как бы и родственника, и не станешь впотьмах шарить по стенам! Что она ответит, если Джаспер проснется и поднимет шум? «Я ищу тайный ход в башню, где содержали и мучили тайную жену вашего племянника, мать юного лорда, которого вы со своей любовницей почему-то прячете от всего света, и сестрица ваша в том вам оказывает поддержку…»

И вдруг настигла Марину такая мысль, что до костей пробрал озноб, и жар камина не помог.

Если Гвендолин и в ту ночь, и прежде содержалась в башне, а потом ее тюремщики, чем-то встревоженные, убрали оттуда узницу, разумеется, они вели ее не через сад, не через нижнюю дверь! И едва ли – по открытой галерее, через лестницы и главные коридоры, где всегда была опасность кого-то встретить, невзирая на ночное время. К тому же окно на галерею забито так давно, что гвозди вросли в раму. Оставался только один путь: через «кошачий лаз», которым Марину провел Макбет и которым она вышла… в комнату Джаспера.

– Да нет, не может быть, – пробормотала Марина и вздрогнула от звука собственного голоса.

Джаспер. Изможденный, болезненный, насмешливый, проницательный, мудрый, озлобленный, завистливый, злопамятный Джаспер! Он единственный знал о тайном браке Алистера. Именно его позвала Флора в монастырь, где Гвендолин рожала. Только он мог признать и засвидетельствовать наследственные права Алана… но не сделал этого, а вместе с любовницей скрыл его от людей. А его мать, законно обвенчанную леди Маккол…

Тюремщиков у Гвендолин было двое. Мужчина и его любовница. Так и было сказано: любовница. Очевидно, Урсула прекрасно знала, о ком идет речь, не было нужды называть имена. Об этой любовнице Марина так и не узнала ничего, а о мужчине…

Ее прошила судорога отвращения при воспоминании о звуках ударов, о стонах Гвендолин. Немыслимо представить, чтобы Джаспер, изысканный, стройный, такой слабый на вид Джаспер мог… Неужели его так преобразил опиум?! Теперь существует как бы два Джаспера: один и впрямь слабый, изнуренный хворями человек, который известен всем в замке, другой… это дьявол во плоти, мучитель, палач, а может быть – и убийца. Браконьер убил Алистера, но следов его не нашли? Их мог скрыть хитрый и умный Джаспер. Он и сам мог убить племянника, свалив вину на какого-то там вымышленного браконьера. Зачем? Да чтобы открыть себе путь к титулу и власти – ответ предельно прост! Он прикинулся добрым дядюшкой, но лишь для того, чтобы получить доступ к самой важной тайне племянника: его браку с Гвендолин. А потом началась цепь разрушений: убийство Алистера, похищение Алана, издевательства над никому не ведомой леди Маккол… Почему он не убил Гвендолин сразу? Только ли потому, что питал к ней некую ужасную, извращенную страсть? Пожалуй, нет. Она должна была что-то сказать… от нее чего-то хотели добиться. Может быть… может быть, где-то сохранились бумаги, подтверждающие факт венчания, а значит, законность рождения Алана и его прав на титул? Значит, Джаспер не мог быть ни в чем уверен, пока не завладеет этими бумагами и полностью не обезопасит своих грядущих притязаний на наследство Макколов.

Наследство Макколов…

И тут Марину ударило новой догадкой, да такой, что дыхание занялось.

Алистер был первым препятствием на пути Джаспера к вожделенной цели, и его уже нет. Алана, можно сказать, тоже нет, ведь жизнь его доподлинно висит на волоске. Перед обезумевшим злодеем осталась одна лишь преграда. Это Десмонд. И одному Богу известно, когда настанет его черед.

Марина слетела с кровати и ринулась к двери.

Надо сейчас же, сию же минуту, немедленно предупредить Десмонда. Его жизни грозит страшная опасность!

Руки так тряслись, что она не могла повернуть ключ. И это промедление странным образом отрезвило ее.

Куда она собирается бежать? Зачем? Десмонд до сих пор верит, что по вине Марины погибла Агнесс, он даже на признание Саймонса не обратил никакого внимания! Десмонд вообще не станет ее слушать, тем паче когда она начнет приписывать его дяде страшные, изощреннейшие по жестокости преступления. Он выгонит ее вон, и это будет еще милосердно. А может быть, просто прибьет на месте. Он в таком состоянии, что даже не побоится признаться в их тайном венчании, только чтобы расторгнуть этот брак, избавиться от гнусной интриганки, которая сначала погубила его любовницу, а теперь норовит оклеветать ближайшего родственника. Ну неужели Марине только и остается, что спокойно смотреть, как Джаспер убьет ее мужа, дабы расчистить себе дорогу?!

Матушка пресвятая Богородица! Да будет ли конец напастям, обступившим ее?! Что, интересно знать, все-таки имел в виду Джаспер, сказав о дьяволенке, который всем здесь морочит голову? Уж не стало ли известно ему об их с Десмондом тайном браке? Действителен ли этот брак – если она осталась православной? И если Джаспер считает их союз браком, то как он узнал? Ну, может быть, он обшарил вещи Десмонда и нашел запись, выданную тому капитаном Вильямсом: копию записи в судовом журнале. Да, вполне вероятно, у него планида такая: быть в курсе тайных венчаний своих племянников! И тогда, выходит, ему известно, что существует леди Десмонд Маккол? И какую участь Джаспер приготовил для Марины? Вполне может статься, что она умрет, даже не успев предупредить, переубедить, спасти Десмонда, даже не успев сказать, что любит его… хотя ему все это ни к чему. Что ему до нее, до ее смерти, если на то пошло?!

Глава XXI

Рыжий палец

Как ни странно, слезы сделали то, что не могла сделать усталость. Марина и не заметила, как уснула мертвым сном, и проснулась только от привычного грохота в дверь: явилась Глэдис.

Марина сразу начала выспрашивать о новостях в замке. Глэдис не замедлила начать болтать. Оказывается, мистер Джаспер ни свет ни заря отправился куда-то верхом. Сэр Десмонд с управляющим – тоже. Леди Джессика, по своему обыкновению, в оранжерее. Леди Урсула пока не появлялась.

Уразумев, что Десмонд уехал не один, Марина с облегчением вздохнула. Она тоже пока жива. Значит, можно было сделать то, что задумывала вчера: пробраться в башню. Тем паче что хозяина комнаты, откуда начинается потайной ход, на месте нет, благодарение Богу!

Но через полчаса выяснилось, что Бога благодарить рано. Джаспера не было, это точно. Но и ключа от его запертой двери не было тоже.

Но рядом имелась еще одна дверь – дверь комнаты Джессики. Марина легонько тронула ее. Дверь открылась.

Хозяйка в оранжерее. Можно войти и…

Марина сама не понимала, зачем ей нужно войти в эту комнату. Но все же вошла и огляделась. В прошлый раз ей было не до рассматривания обстановки, а теперь она только головой качала. Если уж комнаты для гостей были в замке роскошными, что же сказать о спальне бывшей невесты усопшего лорда?! Какие изящные кругом вещи! Резной шкаф красного дерева неописуемой красоты – жаль, что бок поцарапан. Наверное, повредили при перевозке. Чудесные картины в золоченых рамах, изумительное ручное зеркальце… А какой восхитительный фигурный флакончик, наполненный чем-то темным, стоит на подоконнике: причудливо выгнутый, украшенный по бокам маленькими розочками, тоже стеклянными.

Наверное, в нем какие-нибудь удивительные духи. Правда, странно, что они темные…

Марина с любопытством взяла флакон, вытащила пробку. В нос ей ударил крепчайший запах уксуса, и вроде как лукового отвара, и в то же время жженой пробки. Ничего себе, духи! Что же это такое? Она сунула палец в узкое горлышко и убедилась, что жидкость не черная, а темно-коричневая: таким же стал и палец.

Платка у Марины не было, поэтому она шагнула к шкафу и потерла пальцем по белой царапине на его боку. Ну вот, теперь ничто не нарушает красоты и гармонии ценного изделия. И в тот же миг она спохватилась: а что подумает Джессика, увидев, что царапина замазана? Сразу поймет: здесь кто-то был без ее ведома. Добро, если устроит выволочку горничной за самовольство. А если догадается про Марину? На воре, как известно, шапка горит; вдобавок чертов палец… Надо его поскорее отмыть. Где тут у Джессики умывальная комната? Не за этими ли шторками? Может быть там найдется вода.

Марина раздвинула тяжелые складки гобелена, висевшего рядом со шкафом, – и замерла, увидев не альков с принадлежностями для умывания, не глухую, в конце концов, стену, для которой этот гобелен служил украшением, а две доски, прислоненные к стене.

Вот это да… Неужели и здесь потайной ход – такой же, как у Джаспера?!

Повезло!

Марина раздвинула доски, увидела отверстие в стене и через него выбралась в узкий темный коридорчик. Сделала несколько шагов – и перед ней возникло другое отверстие, а за ним комната Джаспера.

Но это ее мало интересовало. Надо успеть добежать до башни, обследовать ее и вернуться, пока не появились Джаспер и Джессика.

Но в коридоре тьма-тьмущая, куда идти?! В прошлый раз ее вел Макбет, но она не запомнила дороги. А вдруг там полно таких потайных коридоров? Свернешь не туда – и будешь бродить по бесконечному темному лабиринту, оглашая его стенаниями, пока не упадешь и не умрешь от голода, жажды, отчаяния. И исчезновение русской кузины навеки останется загадкой для всех, подобно исчезновению злополучного сэра Брайана.

Но будет ли Десмонд так по ней убиваться, как убивалась по своему жениху Урсула, – это еще вопрос! Едва ли. Пожалуй, он Марину довольно быстро позабудет, а поскольку станет теперь свободным, женится на какой-нибудь благородной даме, которая будет снисходительно смотреть на его шалости с горничными. На той же Джессике, в конце концов! Да, он вполне может жениться на милой, хорошенькой Джессике… если только сначала его не постигнет та же участь, которая постигла Алистера.

Неизвестно, какое чувство, ревность или страх за Десмонда, оказалось подобным стреле, однако Марине словно бы сердце пронзило. Она вернулась к щели, ведущей в комнату Джессики, протиснулась туда, едва не забыв поставить доски на место и замаскировать складками гобелена, а потом выскочила в коридор и понеслась прочь.

Ей жизненно необходимо было увидеть хотя бы издали Десмонда и убедиться, что с ним все в порядке.

Он уехал, очевидно, по фермерам, думала Марина, галопом слетая по лестницам и рысью перебегая лужайку. Надо поскорее переодеться в красивую синюю амазонку (благо карман в ней уже починен) и отправиться как бы просто покататься верхом. Она поедет по той дороге, по которой обычно ездит Десмонд, и будет просто удивительно, если они не встретятся. Совершенно случайно, разумеется.

Она так спешила, что запыхалась и остановилась перевести дыхание. И вдруг кто-то схватил ее за руку, а потом зловещий голос прокаркал:

– В чем это ваши пальцы, леди Элинор? Неужели в крови?

Марина взвизгнула так, что у нее засаднило в горле. Обернулась, готовая прибить шутника на месте, – и тут же отступила в бессильной ярости: перед ней стояла главная невеста Макколов в своем всегдашнем облачении, однако без капли всегдашних слез на выцветших глазах.

– Простите, ох, простите! Я не хотела вас напугать! – замахала она ручками – и, очень ловко поймав запачканный палец Марины, потащила его ближе к глазам.

– Ах нет, это не кровь, – после пристального разглядывания изрекла леди Урсула, и в голосе ее послышалось явственное разочарование. – Какая-то краска. Отвар каштанов?

– Вы, я вижу, огорчены? – не без ехидства ответила Марина. – Да, это краска. А почему, позвольте спросить, с моих рук должна капать кровь?

– Ну, после того, как вы погубили фею лесного озера… – туманно начала леди Урсула, однако ее бледно-голубые глаза были на диво ясными, и Марина поняла, что старая дама ничуть не безумнее ее самой – во всяком случае, сейчас. И этим моментом следовало воспользоваться!

– Да бог с ними, с руками, – нетерпеливо сказала Марина. – И с феей тоже. Вы мне лучше скажите, где Гвендолин? Куда она пропала после той страшной ночи?

– Кто? – хлопнула светлыми ресницами леди Урсула, но Марину уже было не остановить:

– Гвендолин.

– Ах вот, значит, как ее звали! – оживилась леди Урсула.

– Кого? – настало время озадачиться Марине.

– То есть как это кого? Фею лесного озера, конечно, которую вы погубили и чьей кровью теперь обагрены ваши руки…

– Это не кровь, – устало произнесла Марина. – Вы сами сказали, что это краска. И я не леди Элинор, а…

– Ну разумеется! – воскликнула леди Урсула. – Какая же вы леди Элинор?! Вы – мисс Марион Бахметефф. Русская кузина моего милого Десмонда, верно? Так вот, мисс Марион, часа два назад вас искал какой-то человек.

– Какой еще человек? – удивилась Марина. – Кто мог меня искать?

– Правда, сначала этот человек спросил лорда и леди Маккол. Глэдис – а первая ему попалась Глэдис – сказала, что лорд Маккол уехал по делам к арендаторам, но леди Маккол – вот она. А я в это время как раз прогуливалась по саду. Неизвестный господин не смог скрыть своего изумления. Нет, воскликнул он, ему нужна другая дама, молодая и красивая! А, сказала Глэдис, все понятно. Только ее зовут не леди Маккол, а мисс Ричардсон. И она побежала за Джессикой, и все время, пока ее не было, наш гость весь извивался, пытаясь загладить свою вину передо мной и уверяя, что стал плохо видеть от блеска солнца на морских волнах, от штормов, от ветров, от морской соли, от усталости…

– От… от морской соли, сказали вы? – с запинкой выговорила Марина.

– Ну да, – кивнула Урсула. – От морской соли и бог еще знает чего его глаза ослабели, и он не сразу меня разглядел. Он был так любезен и так страдал от своей невольной бестактности, что я с удовольствием простила его. Тем паче что он был прав, конечно. Молодой и красивой меня не назовешь, – пробормотала она, поднимая на Марину страдальческие глаза. – А ведь сэр Брайан когда-то называл меня первейшей красавицей вселенной…

Бледно-голубые глаза ее налились слезами, и Марина едва подавила желание прижать к себе старую даму и начать ее утешать, как ребенка. Ей было жаль Урсулу, но куда сильнее жалости была одна догадка – неприятнейшая догадка. Можно сказать – страшная!

– Ну и что было потом? – нетерпеливо дернула она за рукав леди Урсулу, и та, озабоченно воззрившись на изветшавшую парчу, рассеянно ответила:

– Ну, потом… что потом? Ах да! Появилась мисс Ричардсон в сопровождении этой любопытной Глэдис, и тут выяснилось, что и Джессика – совсем не та особа, к которой явился визитер. И он начал описывать ее: золотые волосы, глаза – как изумруды, и алый, словно вишня, рот… Он оказался настоящим поэтом, этот капитан Вильямс.

– Ах! – с болью выдохнула Марина. – Капитан Вильямс… был здесь?!

– Был, – кивнула Урсула. – И снова вернется. Он с трудом поверил, что дама, которую он принимал за леди Маккол, является лишь русской кузиной Десмонда и зовется Марион Бахметефф. Его это почему-то весьма озаботило. Глэдис кинулась искать вас, но не нашла.

«Разумеется! – с лютой ненавистью к себе подумала Марина. – В это время я, как дура, красила шкаф Джессике! То сидела, сидела безвылазно у себя, и в тот самый момент, когда я просто обязана была быть на месте, меня там не оказалось! Но кто бы мог подумать, что Вильямс вдруг решит приехать в Маккол-кастл? Зачем, ради всего святого?! Может быть, он решил удостовериться, что мы с Десмондом еще не поубивали друг друга от горячей супружеской любви?! А что… – она похолодела и едва устояла на ногах при новой страшной мысли: – А что, если он объяснил, почему так упорно называл меня леди Маккол?!»

Марина подозрительно вгляделась в лицо Урсулы, однако оно было абсолютно безмятежным.

Может быть, капитан Вильямс все же почуял неладное и остерегся болтать? Надо его немедленно найти и предупредить, чтобы молчал!

– Где он теперь? – быстро спросила Марина, едва не подпрыгивая от нетерпения.

– Он выразил желание отыскать лорда Маккола как можно скорее, ибо ему предстояло вернуться в Брайтон, на корабль. Капитан сообщил нам, что назначен на новую должность, и ему предстоит завтра отправиться в далекое плавание, но прежде он хотел удостовериться, уладились ли дела лорда и леди Маккол. Десмонда и ваши, стало быть, – усмехнулась Урсула. – И он так спешил, что мисс Ричардсон пришлось бросить свои дела на конюшне и отправиться провожать его. Очевидно, Десмонда они пока не нашли, ну а коли Джессика еще не вернулась, надо думать, что между нею и этим Вильямсом завязался интереснейший разговор.

«Ну, все, – в отчаянии подумала Марина. – Она наверняка все выудит из Вильямса! Уж кто-кто, а Джессика так умеет залезть в душу…»

Слезы бессилия навернулись на ее глаза, но вмиг высохли при виде того, как вдруг побелело лицо Урсулы. Она смотрела в сторону ворот – и вид был у нее такой, словно она вот-вот грянется без чувств.

Марина обернулась – и земля ушла из-под ее ног.

* * *

Tам был Десмонд… но не тот невозмутимый, щеголеватый всадник, который утром уезжал из замка, а вечером возвращался. Сюртук его зиял прорехами, лицо тоже было грязное. Чудилось, какая-то сила сбросила Десмонда с коня (он вдобавок был пеш!) и валяла его по земле, выбирая самую грязь.

Урсула и Марина кинулись к нему с равной прытью. Марина не чуяла ног, не замечала, как оказалась рядом. Она вцепилась бы в него, обняла, зацеловала, залила бы слезами и словами любви, но Урсула оказалась проворнее: опередила ее и прильнула к племяннику.

– Брайан, – пробормотала она, чуть не плача, – что с тобой?

– Надеюсь, ничего, – ласково усмехнувшись, сказал Десмонд. – Поскольку я не Брайан.

Марина, замершая в двух шагах, видела, что его улыбка напоминала болезненную гримасу, однако голосом Десмонд владел вполне.

– Не Брайан? – Урсула подняла голову. – Ну конечно, Десмонд, дорогой мой, ты не Брайан. Однако ты ранен!

– Вовсе нет. Просто бедняга Блэкки вдруг оступился на крутом берегу и сбросил меня. Я скатился под обрыв, потом выбирался оттуда на четвереньках. Тем временем Блэкки убежал. Потому я и пришел домой пешком, в таком ужасном виде. Беспокоит меня одно – что стало с Блэкки? Он не прибегал в конюшню?

Десмонд оглянулся – и встретился взглядом с Мариной, которая стояла, прижав руки к груди и неотрывно глядя на него. Облегчение, которое она испытала, узнав, что Десмонд просто упал с коня, а не стал жертвой нападения, повергло ее в столбняк. Она-то думала, Джаспер уже принялся за дело! Она-то уже готова была выпалить вслух все свои подозрения, предположения, догадки… Но все эти мысли исчезли у нее из головы при взгляде на Десмонда. Осталось лишь всепоглощающее ощущение счастья от того, что он здесь, рядом, смотрит на нее, и когда губы его дрогнули, Марина сама вся задрожала в ожидании… улыбки? слова? поцелуя, быть может?!

– Я не Алистер, – сказал Десмонд по-русски. – Меня так легко не взять.

И отвернулся.

– Алистер? – уловив знакомое имя, встрепенулась тетушка. – Что ты сказал про Алистера?

– О боже! – воскликнул Десмонд. – Да ведь это Блэкки!

Он отстранился от тетушки и, прихрамывая, побрел к воротам, в которые вбегал его норовистый конек. Однако седло не пустовало: примостившись бочком, в нем сидела Джессика, одетая в то самое простенькое черное платьице, в котором обычно трудилась в оранжерее. Она была без шляпки, и ее темно-каштановые волосы сияли под солнцем.

– Десмонд! – вскричала она, с отчаянной ловкостью спрыгивая с коня и кидаясь к молодому человеку. – Что, ради бога, все это значит?! Блэкки… я увидела его в лесу…

– Ну да, он сбросил меня, – криво усмехнулся Десмонд. – Боюсь, мой вид…

– Сбросил? – вытаращила глаза Джессика. – Тебя?! Но это… это ведь просто невероятно!

Непонятно почему, но и Марина вдруг вспомнила, как Глэдис сказала ей: «Да не родился еще на свет конь, который сбросит сэра Десмонда! Под ним самый норовистый ходит как шелковый!»

Знать, родился…

– Увы мне! – с притворным отчаянием вскричал Десмонд. – Репутация моя, как блистательного наездника, погибнет, если только вы, прекрасные дамы, не смилуетесь надо мной и не поклянетесь держать в секрете сие досадное происшествие.

Озабоченное выражение сошло с лица Джессики.

– Ох и перепугалась же я! – призналась она, засияв улыбкою. – Сказать по правде, я думала, что и на тебя напали, как на Алистера! У меня просто-таки сердце чуть не выскочило от страха!

Она коснулась пальцами левой стороны груди, и Марина заметила, что Десмонд с нескрываемым интересом проследил взглядом этот жест. Тугие, часто вздымающиеся полушария были весьма заметны в декольте…

Марина едва не задохнулась от ревности.

– При чем тут Алистер? – высоким, встревоженным голосом воскликнула Урсула. – Что вы говорите о нем?

– Я просто так сказала, – пожала плечами Джессика.

– Ну хорошо, а ты? – Урсула с пристрастием воззрилась на племянника. – Ты что говорил мисс Марион? Я не поняла ни слова, ты, конечно, говорил по-русски, но имя Алистера…

– По-русски? – переспросила Джессика, переводя прищуренные глаза с Десмонда на Марину, и той явственно послышались ревнивые нотки в ее голосе. – Наверное, Десмонд сообщал кузине какую-то тайну.

– Никаких тайн! – раздраженно вскричал Десмонд. – Никакого Алистера! Я не помню, что сказал… мол, хорошая погода сегодня, не правда ли? А вам, тетушка, как всегда взбрело в голову бог весть что!

– Десмонд! – укоризненно прошептала Джессика, да он и сам уже спохватился и умолк.

Однако, против ожидания, Урсула не разразилась потоком обычных бессвязных причитаний, а, вскинув голову, назидательно воздела палец:

– Хорошо бы тебе усвоить, молодой человек, что надо быть повежливее с дамами! – и гордо удалилась.

– Простите, тетушка! – крикнул Десмонд, но она не оглянулась.

Десмонд шагнул было вслед за ней, но Джессика всплеснула руками:

– Забыла! Я совсем забыла про Вильямса! Ты встретился с ним?

– С каким еще Вильямсом? – свел брови Десмонд. – Это кто?

– Капитан Вильямс, на пакетботе которого вы с мисс Марион переправлялись через пролив, – терпеливо пояснила Джессика. – Он явился сегодня в замок и спросил тебя или Марион, однако…

Десмонд побледнел.

– Однако, – продолжала Джессика, верно, ничего не заметив, – никого из вас в это время не случилось дома. Ты уехал в деревню, Марион мы тоже не нашли. А он спешил, и я предложила проводить его навстречу тебе. Mы отошли довольно далеко, однако тут появился Блэкки. Я попыталась его приманить, а Вильямс сказал, что боится лошадей и потому пойдет в деревню пешком. Неужели вы так и не встретились с ним?

– Нет, – покачал головой Десмонд, бросив на Марину мгновенный взгляд. – Верно, мы разминулись. Но я совершенно не понимаю, для чего он появился здесь. Он тебе хоть что-нибудь сказал, Джессика?

– Совершенно ничего, – пожала та плечами. – Так, обычные морские байки о внезапном шторме, внезапном штиле… Ох, Десмонд! – тихонько вскрикнула она. – Да ведь ты еле на ногах стоишь! Tебе лучше лечь. Хочешь, я пошлю за доктором Линксом?

– Видеть не могу этого Линкса! – буркнул Десмонд. – И я преотлично держусь на нога-ах…

– Ах! – хором воскликнули Марина и Джессика, враз кидаясь к покачнувшемуся Десмонду и успевая поддержать его – одна справа, другая слева.

Однако он тотчас выпрямился и отстранился:

– Не волнуйтесь, леди. Я просто ногу подвернул.

Ногу подвернул?! Он был бледен, бледен, как мел, как беленая стена, как белый цвет, как сама бледность!

– Иисусе! – вдруг воззвала Джессика тоненьким, напуганным голоском. – А с вами-то что, мисс Марион?! Вы тоже ранены?

– А что со мной такое? – хмуро буркнула Марина. Конечно, чертова Джессика обратила внимание на ее страшное волнение из-за Десмонда.

– У вас руки в крови! – пролепетала Джессика. – И платье, посмотрите!

Марина чуть приподняла подол. Россыпь рыжих пятнышек… таких же рыжих, как палец. Да это же странная жидкость из флакона, найденного в комнате Джессики! Как это ее угораздило еще и юбку забрызгать?!

– Это не кровь! – воскликнула она, сгибая крючком злополучный палец, на который неотрывно глядела Джессика. – Это…

Она осеклась. Что – это? Краска, которую я нашла в вашей комнате, дорогая мисс Ричардсон?

– Это… я просто порезала палец, – нелепо соврала Марина. Так нелепо, что Джессика и Десмонд враз опустили глаза, словно им было стыдно смотреть на зрелище такой бесстыдной и глупой лжи.

– Ну, я пожалуй, пойду, – пробормотал Десмонд. – Надо привести себя в порядок.

– Я провожу тебя, – встрепенулась Джессика. – И позову слуг.

Они двинулись к замку. Они уходили вдвоем, Десмонд уходил… А Марина стояла, слушала, как скрипит песок под их шагами, тупо смотрела на этот самый песок и никак не могла понять, почему она предпочла согласиться, что запачкана кровью, вместо того, чтобы просто сказать: краска, мол. Да мало ли где могла она вляпаться в эту краску?! Ну почему, почему она так перепугалась, что Джессика могла догадаться о ее пребывании в своей комнате? Ну ведь не убила бы она Марину в конце концов!

Глава XXII

Павильон в саду

Тем утром Марина проснулась рано, но долго лежала в постели, размышляя, как все-таки попасть в башню.

Она думала также о Флоре, которая в своем увитом розами домике, где молчаливая старуха-мать все так же наматывает на большой клубок нитки с маленьких, ревностно оберегает от всякого постороннего глаза мальчика, одетого в розовые девчачьи одежки, и беспокоится, что с каждым днем ей все труднее скрывать истину.

Марина думала и о капитане Вильямсе. С какой радости он вдруг заявился?! Черт принес, не иначе… черт и унес, потому что более в замок Вильямс не вернулся. Очевидно, успел все-таки на дилижанс, едущий в Брайтон. Вот кабы Десмонд не свалился с коня, он непременно встретился бы с Вильямсом и узнал, зачем тот приезжал.

Десмонд! О чем бы она ни думала, мысли все время кружились вокруг этого имени и возвращались к нему постоянно. Так человек, которого водит в лесу леший, ходит, ходит по тропинкам, каждый раз возвращаясь все к той же полянке, откуда начались его блуждания. Вот и она тоже никак не могла вырваться из этого замкнутого круга любви. Марина не произносила даже мысленно этого слова, не понимая, как можно влюбиться в человека, которого считала врагом. Она ведь ненавидела его! Или правду говорят, будто от ненависти до любви – один шаг? Нет, кажется, наоборот: от любви до ненависти. Какая, впрочем, разница! Неужто и впрямь существуют вековечные, неразрешимые чары в тех узах, которые налагаются на мужчину и женщину именем Божьим, даже если их союз – случайность? Но был ли случайным их с Десмондом союз? Ведь какая-то вышняя сила поставила его на пороге заметенной снегом баньки именно в ту роковую, предрождественскую минуту, когда Марина произносила заветные слова, вызывая из тьмы и света? Но любовь к Десмонду – гибель, потому что это напрасная, безответная любовь.

Марина поняла, что сейчас разрыдается, к изумлению Глэдис, которая шумно растапливала камин. Она принялась яростно тереть глаза кулаками, загоняя слезы внутрь и делая вид, будто только что проснулась от шума, поднятого горничной.

Глаэдис подала ей завтрак и продолжила свою суету у камина, топоча, как молодая кобылка в стойле.

Марина хмуро взглянула на нее:

– Небось с потолка внизу побелка сыплется. Топай потише!

– Ой, прошу прощения у вашей милости, – воскликнула Глэдис. – Просто-напросто я еще не привыкла к этим туфелькам… я ведь надела их в первый раз.

– Так у тебя новые туфли?! – оживилась Марина, как всегда оживляются женщины, когда речь заходит об обновке – безразлично, своей или чужой. – А ну, покажи!

Глэдис, которая уже нетерпеливо комкала передник, вмиг вздернула юбки, выставив тоненькие ножки, обтянутые полосатыми, домашней вязки чулками и обутые в отличные, можно даже сказать, нарядные кожаные, с пряжками туфельки на французском каблучке. Туфли были сшиты с необычайным изяществом, их носить пристало настоящей даме… каковой они, верно, и принадлежали прежде: приглядевшись, Марина обнаружила, что кожа на носках потерта, а на левой ноге каблучок скошен.

– Ну конечно, они вовсе не новые, – сказала и Глэдис. – Однако же мне бы отродясь и таких-то не нашивать, кабы не леди Джессика. Она, видите ли, частенько дарит служанкам туфли, потому что быстро их снашивает.

– Отчего же так? Ходит много?

– Не больше других, – пожала плечами Глэдис, выставляя ножку и оглядывая стоптанный каблучок. – Однако же все ее левые туфельки вот этак стоптаны: леди Джессика, известное дело, хромоножка.

– Да ну! – изумленно всплеснула руками Марина. – Быть того не может!

– Между нами говоря, мисс, коли уж пошел такой разговор, – сказала Глэдис, глядя на нее с тем видом превосходства, который свойственно принимать слугам, проведавшим о том, что господам неведомо, – между нами говоря, вы ведь вообще ничего и никого не замечаете, кроме…

Она осеклась и так рванула с кровати поднос с завтраком, что едва не вывалила на Марину недоеденные лепешки. Впрочем, та успела вцепиться в поднос с другой стороны и удержать его.

– Кроме?.. – повторила она.

Глэдис поджала губы, явно не намереваясь продолжать, и снова потянула поднос, однако Марина держала крепко.

– Кроме?.. Ну, говори! – молвила она тихо и, как ей показалось, совершенно спокойно, однако губы ее вдруг похолодели. Верно, Глэдис учуяла недоброе в этом спокойствии, потому что в голубеньких английских глазках заплескался страх, а сдобные щечки залились румянцем.

– Да я ничего не хотела сказать, мисс… – залепетала она, так и извиваясь, так и переминаясь, однако ей не удалось спастись от жгучего Марининого взгляда, и она все же выдохнула обреченно: – Кроме милорда, сэра Десмонда.

Марине от этого наглого – и такого правдивого! – обвинения невольно выпустила поднос. Глэдис схватила его и ринулась было прочь из комнаты, но вдруг оглянулась и сочувственно прошептала:

– Простите, что я осмелилась, мисс, однако же вы… вы так добры всегда, что мне хотелось вам как-нибудь помочь.

– А это так сильно заметно, да? – тихо спросила Марина, с трудом поднимая глаза.

Глэдис кивнула:

– Заметно, мисс. У нас давно девушки говорят: не диво, мол, что Агнесс волосы на себе от злости рвала, коли милорд в замок другую привез!

– Агнесс? – с брезгливым удивлением повторила Марина. – Однако же она, вроде бы не была милордом обижена?

– Да ведь, воротясь из своего путешествия, милорд к себе Агнесс ни разу не допустил! – воскликнула Глэдис. – Слухи ходят, что она чуть ли не вовсе голая по замку бегала, лишь бы его прельстить, и сама, без зова, являлась к нему в комнату, а он ее выставлял прочь. Оттого она и прицепилась к Хьюго! – Глаза Глэдис мстительно блеснули. – Вот Господь ее и наказал за распутство.

– Выставлял прочь?! – с трудом выговорила Марина. – Да нет, ты, верно, шутишь…

У нее захватило дыхание, счастье налетело подобно вихрю, закружило, лишило сил. Руки так затряслись, что она спрятала их под одеяло.

Десмонд… милый, ненаглядный ее супруг хранил ей верность! О Господи, спасибо тебе. Путы глупых недоразумений оплели двух людей, алчущих друг друга, и едва не разлучили их навеки. Но теперь все! Теперь все выяснилось! Ах, бедная Агнесс… как она, должно быть, ненавидела «русскую кузину»! Десмонд не изменял Марине! Теперь понятно, почему он с таким пылом набросился на нее в парке: изголодался по ней так же, как она по нему. Но конец несчастьям, недоразумениям, тоске!

Она была так счастлива в этот миг, что даже опасные тайны, клубившиеся вокруг Макколкастл, казались ей не стоящими внимания пустяками. Она сейчас же пойдет к Десмонду и скажет… скажет: «Довольно нам мучить друг друга! Зачем еще чего-то ждать? Я больше не могу таиться. Я люблю тебя. Я твоя, и готова всему миру сказать об этом – хоть сейчас. Мы можем подождать до 31 июля, чтобы объявить о своей любви, но ты должен знать, что я готова принадлежать тебе во всякий час и во всякую минуту, едва ты пожелаешь меня!»

Марина утерла глаза. Она и не замечала, что плачет, но это были слезы счастья.

– Ох, Глэдис, – всхлипнула она и засмеялась враз. – Не обращай внимания. Это ничего. Спасибо тебе за то, что ты сказала!

– Не за что благодарить меня, мисс, – решительно покачала головой Глэдис. – Не за что! Ах, если бы вы знали… если бы только знали!

Она махнула рукой и снова пошла к двери, но Марина выскочила из постели и преградила ей путь.

– Нет уж, погоди, не уходи! Договаривай! – грозно сверкнула она глазами, и Глэдис, брякнув поднос на столик, стиснула руки на груди.

– Зря вы допытываетесь, мисс, – шепнула она, глядя на Марину с жалостью. – Лучше вам и не знать ни о чем.

– O чем, ну?! – воскликнула Марина так яростно, что горничная сдалась:

– Беда в том, что вы опоздали, мисс. Милорд Десмонд – он, может быть, и имел на вас виды, да все это в прошлом. Его уже другая к рукам прибрала.

– Другая? – слабо шевельнула губами Марина. – Ты с ума, что ли, сошла?

– Не у меня, а у вас, мисс, верно, в уме помутилось, коли вы ну ровно ничего вокруг не видите! – вышла из себя Глэдис, от возмущения забыв о всяких приличиях. – Я вам еще когда говорила: леди Джессика не по себе дерево хочет срубить и на молодого лорда заглядывается. Вы меня на смех подняли, а теперь… а теперь… – Она замялась было, как бы не решаясь продолжать, но, не выдержав взгляда Марины, сунула руку в карман и вытащила листок бумаги, сложенный вчетверо. – А теперь поглядите-ка вот на это!

– Что это? – выдохнула Марина, глядя на листок с таким ужасом, словно он шипел и готов был ее укусить.

– Да ничего особенного, кроме как письмо леди Джессики к милорду, – буркнула Глэдис. – И, если я не спятила, это не простое письмо, а любовное!

Марина, забыв обо всем, вырвала из рук Глэдис письмо и развернула.

«Десмонд, после того, что случилось вчера, я больше не в силах таиться. Был миг, когда мне показалось, что злая участь Алистера настигла и тебя… и я поняла, что не переживу новой потери. Мне необходимо поговорить с тобой. Это очень важно… жизненно важно! Ты и не подозреваешь того, что я хочу тебе открыть. Сегодняшний вечер перевернет всю твою жизнь и, быть может, наконец освободит от той роковой слепоты, которая ведет тебя к гибели. Впрочем, писать очень долго. Я все скажу сама. Умоляю не искать со мной встречи днем, не мучить понапрасну, не выспрашивать, однако ровно в 10 часов вечера я буду ждать тебя в павильоне, в саду. Приходи. Джессика».

О да, этот листок был вполне невинен, но к нему прилагался другой, и когда Марина прочла его, она не поверила глазам.

Похоже было, что многолетняя сдержанность изменила Джессике. Чувства хлынули потоком и подчинили ее себе. Строчки плясали, буквы разъезжались: она явно не владела собой, когда писала:

«О Десмонд, мой Десмонд! Довольно нам мучить друг друга. Я всегда понимала тебя лучше, чем даже ты сам… поняла и теперь. И ты все понял. Да, я больше не могу таиться. Я люблю тебя и готова всему миру сказать об этом. Если ты захочешь, мы подождем приличного срока, чтобы объявить о своей любви, но ты должен знать, что я готова принадлежать тебе во всякий час, когда ты пожелаешь меня. Пусть это свершится сегодня. Я хочу сегодня стать твоей…»

Марина уронила листки. Она почти не дышала от боли. И почему-то самым мучительным было то, что Джессика каким-то непостижимым образом почти слово в слово повторила то, что Марина сказала бы Десмонду. Готова была сказать!

В этом было нечто унизительное, оскорбительное, почти постыдное! Как если бы они с Джессикой обе вдруг пришли к Десмонду, чтобы он выбрал, кто ему милей: невеста его брата или его жена.

Жена!

Марина привскочила на постели, словно это слово ударило ее – и вмиг вернуло к жизни. Она его жена! Она ведь совсем забыла, что главным условием их договора была свобода ее выбора. Ее! Только от нее зависит, какая участь постигнет Десмонда 31 июля: или венчание, или смерть. Нет! Лорд Десмонд Маккол обвенчается со своей русской кузиной Марион Бахметефф… завтра же. А узнает он о решении своей судьбы нынче вечером! В том самом садовом павильоне, где ему назначила свидание Джессика. Да-да, все будет как в романе: дама, явившись на свидание, застанет возлюбленного с другой… Но этой дамой будет не Марина! Ею предстоит стать Джессике. Явившись в павильон в десять вечера, она попадет в самый разгар любовного свидания, которое началось немного раньше! И за этот час Десмонд узнает о том, что завтра у него свадьба, а также о том, что его тайная жена влюблена в него без памяти.

Лицо Глэдис, стоявшей с видом печального сочувствия, вытянулось от удивления, потому что мисс Марион, только что бывшая полумертвой от горя, вдруг расхохоталась и ринулась к секретеру, где стоял бювар. Обмакнув перо в чернильницу, Марина перечеркнула в письме цифру 10 и написала сверху размашисто девятку, а потом, помахав листком в воздухе, чтобы чернила быстрее просохли, свернула его по сгибам и сунула совершенно ошеломленной Глэдис:

– Вот. Теперь ты можешь отнести это милорду. Иди, что стоишь? – И неторопливо направилась к ванне.

– Но мисс! – взмолилась Глэдис, прижав руки к груди. – Второй-то листок остался у вас…

Она отпрянула, так стремительно обернулась к ней вышеназванная мисс.

– Если ты кому-то пикнешь про второй листок, – прошипела Марина, сузив глаза, – если вообще пикнешь, что я знаю про письмо… я убью тебя, так и знай!

И Глэдис, очевидно, поверила, потому что в следующую же минуту ее и след простыл. Стоптанные каблучки бывших туфелек Джессики дробно затопотали по коридору, а Марина первым делом подошла к камину и швырнула в огонь любовные бредни «неутешной вдовы».

И ей стало легче.

* * *

Весь день так прошел в нетерпеливом ожидании вечера. Марина не выходила из своей комнаты, была как в бреду. Едва стрелки на часах задрожали на половине девятого, как она бесшумно, будто один из призраков замка, ринулась по коридору.

Где-то из бокового хода прянул было под ноги Макбет, который словно бы учуял очередное приключение и норовил принять в нем участие. Марина сурово сказала: «Брысь!» Макбет обиделся и ушел, недовольно поводя хвостом из стороны в сторону. Но Марине было не до кошачьих настроений: она побежала в сад, решив явиться на место свидания раньше Десмонда.

Павильон, о котором шла речь в письме Джессики, маленький греческий храм, всегда казался наглухо запертым, но стоило Марине слегка коснуться двери, как та мягко поддалась под рукой, и во тьме блеснул огонек. Здесь был жарко растоплен камин, причем какими-то очень ароматными поленьями.

Воздух был напоен сладостным духом, и отблески пламени озаряли роскошную постель.

Здесь все было приготовлено для любовного свидания.

Да неужели это скромница Джессика свила дивное, пышное, сладострастное любовное гнездышко? И что, на этом ложе она собиралась совращать Марининого мужа?..

Сначала Марина собралась встретить его в дверях. Объясниться, поговорить, признаться… Но при виде этой неги, этой роскоши она поняла, что есть только одно место, где ей следует ждать Десмонда. В постели!

Она надеялась, что ей удастся соблазнить нынче Десмонда, что вечер кончится любовными объятиями, а потому под теплым плащом на ней была только тончайшая рубашонка, чудилось, сотканная из белого, призрачного лунного кружева.

Марина села, потом легла, потом снова села. Как лучше – распустить волосы по плечам? Или предоставить Десмонду расплести косу? Что сделать: сразу, чуть он войдет, окликнуть его? Или молча, с мольбой, протянуть к нему руки? И глядеть, просто глядеть на него, зная, что зеленые глаза ее исполнены в этот миг чарующей силы, против которой он не сможет устоять?

И вот за стеною захрустел песок под чьими-то торопливыми шагами.

Марина вдруг поняла, что у нее не хватит храбрости встретить Десмонда вот так, лицом к лицу.

Она опрокинулась навзничь и едва успела набросить на себя самый краешек тончайшего шелкового покрывала, прикрыв лицо полусогнутой рукой, как дверь распахнулась.

Он вошел и замер на пороге, не говоря ни слова, только глубоко вздохнул. Потом Марина услышала тихие шаги, и вот он уже нагнулся над нею. Она ощутила его взгляд, скользнувший по приоткрытым губам (они вмиг пересохли), по напряженно запрокинутой шее (на ней часто-часто забился вдруг пульс), по едва прикрытой груди (отвердели, приподнялись соски, каким жаром налилось лоно), а потом послышался торопливый шорох одежды.

Он раздевался. Он не устоял! Сейчас она окажется в его объятиях!

Больше не было сил ждать, и едва только он оперся коленом о постель, как Марина прильнула к нему и с силой cплела руки на его спине, желая никогда, никогда больше не размыкать этих пут, не выпускать его.

Да он и не пытался. Он впился в рот Марины таким неистовым поцелуем, с такой стремительностью навалился на нее, что она перестала дышать и вроде бы даже лишилась на какой-то миг сознания. Губы его были столь властны, язык столь дерзок, что сначала она безвольно подчинялась этой буре страсти, и даже глаза могла открыть с трудом. Впрочем, даже когда ей это удалось, она ничего не увидела: широкие плечи, нависшие над ней, заслоняли свет.

«О господи, – вдруг подумала Марина в испуге, – да ведь он меня небось тоже не разглядел! Я же закрыла лицо! Он, наверное, думает, что это Джессика!»

Сердце сжалось. Она рванулась, пытаясь приподняться, взглянуть Десмонду в глаза, увидеть в них пламя страсти, зажженной ею, только ею, но не могла даже голову повернуть – так он был тяжел. Она не помнила, чтобы он был так тяжел прежде… она не помнила этого резкого запаха пота, она не помнила, чтобы его губы были так жестки и безжалостны…

Ах! Она бы вскрикнула, да не могла, она бы вскрикнула, когда грубая рука вдруг рванула ее рубашку, жесткие волосатые колени растолкали ее ноги; она бы вскрикнула, да захлебнулась отвращением и ужасом: это был не Десмонд.

Не Десмонд!

Невероятным усилием Марина повернулась на бок, оторвала от себя жадно целующее лицо, со всхлипом набрала воздуху – да так и замерла, ибо ее, словно стрела, пронзил крик:

– Что здесь происходит?!

Голос Десмонда!

Мужчина, все еще придавливая телом Марину, слегка повернулся, и Марина увидела Десмонда, стоящего над постелью и с выражением непередаваемой брезгливости разглядывающего два сплетенных нагих тела.

Женское и мужское. Марины и… Хьюго.

– Сэр! – возопил Хьюго, первым приходя в себя. – Я не виноват, клянусь вам, милорд! Я только что пришел, вы же знаете, вы видели меня в саду, я сказал, что вас искала леди Урсула… Когда я пришел сюда, эта леди уже лежала здесь, ждала меня.

«Не тебя!» – всем существом своим выкрикнула Марина, однако голос остался похороненным в сердце: ей не удалось издать ни звука.

Десмонд поглядел на нее темным, холодным взором.

– Tяжелая наука – презирать людей, – произнес он по-русски, почти не разжимая губ. – Ей обучила меня ты.

И, резко повернувшись, вышел.

Хьюго мгновение смотрел ему вслед, а затем повернулся и хмуро взглянул на оцепенелую Марину:

– Ну что бы ему стоило прийти на пять минут позже! Я был уверен, что успею, что он проищет ту бесноватую полчаса, не меньше, а он… Ладно, леди, вставайте и уходите. Вам пора. – А когда Марина не шевельнулась, он с ноткой сообщничества в хриплом голосе прошептал: – Или, может, теперь вы не прочь, а? Коли так, давайте, только быстро, не то… не то еще кого-нибудь сюда принесет. А лучше приходите ко мне завтра на конюшню. Да что завтра? В любое время, как вам приспичит, приходите! И тут уж мы с вами не растеряемся!

Он коротко хохотнул, и этот утробный смешок словно бы разрубил путы, стягивающие Марину. Она сорвалась с постели, ударилась всем телом в дверь павильона, опрометью кинулась в сад.

* * *

Ночь набросила на Марину свой черный, ледяной, подбитый ветром плащ, и теперь ничей нескромный или осуждающий взор не мог коснуться ее наготы.

Она бежала куда-то… не зная куда, чутьем, словно раненое животное, отыскивая воду. Ну не так уж велик этот парк, чтобы не найти озера и не…

Марина замерла. Она что, топиться собралась? О, конечно, ей ведь так хочется, чтобы Десмонд вбежал по колена в воду, взывая: «Марион! Марион!» Не жди, не будет этого! Пожмет плечами: вздорная сумасшедшая шлюха. Еще, чего доброго, решит, что она утопилась, рассорившись с Хьюго, своим любовником. Десмонд ведь не сомневается, что они заняли себе местечко в этом павильоне, чтобы предаваться там любви! Он ведь не знает, что Марина ждала его, и что все в их жизни сложилось бы иначе, если бы он пришел раньше!

Надо найти его, заставить выслушать, объяснить…

Марина замерла. Десмонд не пришел раньше лишь потому, что Хьюго послал его на поиски леди Урсулы. Что это он там бормотал? «Я был уверен, что успею, что он проищет эту бесноватую полчаса, не меньше, а он…»

Хьюго был уверен! Глядите-ка! Уверен, что Десмонд опоздает на свидание. Это означало лишь одно: он знал о свидании и хотел прийти в павильон первым, хотел «успеть»… Он знал о свидании! Но узнать об этом он мог только из письма. Что же, получается, Глэдис разболтала ему о своем разговоре с «русской кузиной», показала цифру 10, дерзко переправленную на 9? Любому разумному человеку не составило бы труда догадаться, что именно замыслила мисс Марион, особенно если болтушка Глэдис еще и пересказала их разговор. И Хьюго, конечно, догадался и решил опередить хозяина.

А что это его так разобрало? Или он чувствовал к Марине неодолимую страсть? Но почему тогда Хьюго не довершил начатое – ведь оцепенение, владевшее ею, было подобным беспамятству. Однако Хьюго, рискнувший благорасположением своего господина (да ведь его завтра очень запросто могут погнать прочь со двора!), вдруг шуганул Марину с постели, будто опостылевшую шлюшку. Он кого-то ждал… он опасался, что этот кто-то встретится с Мариной. Кто? Неужто малютка Глэдис так прибрала к рукам этого племенного бугая? Что-то не похоже по ее рассказам… Впрочем, возможно, она лишь врала Марине, замышляя какую-то каверзу против нее. Но зачем это, Христа ради, Глэдис?!

Марина не знала. Она знала одно: прежде чем идти говорить с Десмондом, ей нужно снова увидеть Хьюго и спросить… Может быть, он откажется отвечать, но ничего: она прочтет ответ в его черных распутных глазах!

Что-то смутно забелело впереди. Павильон. Вот и хорошо. Можно было, конечно, блуждать до утра в его поисках, но Марина почему-то не сомневалась, что найдет его сразу. И хоть павильон производил впечатление пустого и покинутого, Марина точно так же не сомневалась: она найдет, на что там посмотреть.

Так и произошло. Едва дыша, по чуточке Марина приотворяла дверь, опасаясь, что внезапно ворвавшийся порыв ветра спугнет Хьюго и его… ну, с кем бы он там ни находился.

Зря старалась! Их не спугнул бы и ураган, этих мужчину и женщину, которые бились на развороченной постели. Изголовье кровати находилось у стены, так что Марина в свете наполовину оплывших свечей видела только ноги любовников.

Белые, согнутые в коленях – необычайно изящные и миниатюрные – были женские. Мужчина, накрывший ее своим телом, казался огромен и звероподобен по сравнению с этой белизной и хрупкостью. Марина узнала волосатую спину Хьюго, и ее пронизала дрожь такого отвращения, что тошнота подкатила к горлу. Итак, Хьюго дождался… но Марина еще не знала, кого.

Вот женщина пронзительно взвизгнула, забила ногами по постели – и замерла в изнеможении. Руки ее расслабились и удовлетворенно обхватили спину обессиленного любовника. Что-то блеснуло на пальце… и Марина наконец узнала то, зачем пришла сюда.

Она сделала шаг назад, потом еще шаг, осторожно прикрыла дверь – и прянула во тьму, ничего не видя перед собой, кроме фамильного кольца Макколов, которое сверкало на тонком, изящном пальце. Именно вокруг этого пальца ее и обвела Джессика.

Глава XXIII

Супружеская сцена

Джессика… Так вот кто любовница Хьюго! Вот кто измыслил интригу! Можно не сомневаться, что она давно чуяла нечто странное в отношениях Десмонда и его «русской кузины». Пожалуй, Глэдис сообщила ей об отставке, которую получила Агнесс, и Джессика решила бросить соперницу в такую грязь, от которой той в глазах Десмонда вовеки не отмыться.

Но какова Глэдис! Неужто всю эту сцену жалости и сочувствия она разыграла по указке Джессики? И ловко подсунула в нужную минуту письмо?.. Неужто все это время она служила Джессике? Наушничала для нее? Ну что же, за что-то ведь она получила от мисс Ричардсон награду в виде хорошеньких туфелек – правда, изрядно поношенных да еще и со скошенным каблучком, но все же…

Марина нахмурилась. Какая-то мысль мелькнула в голове, что-то об этих туфельках… Нет, при чем тут туфли, при чем тут Глэдис? Она – служанка, вот и служила той, которая, так или иначе, скоро станет леди Маккол, а значит, весь замок перейдет в ее полную волю.

Получается, Джессика имела в виду себя, когда говорила о том, что надо полюбить Маккол-кастл превыше всего и ради обладания им смирить свое сердце, затворить его для любви и счастья. Лишь бы стать леди Маккол! О нет, она не любит Десмонда. Какая там любовь? Она уже любила однажды – и потеряла этого человека. Десмонд в ее глазах – лишь бледное подобие Алистера. Этот жеребец Хьюго в любую минуту готов удовлетворить ее пыл… похоже, под ледяной оболочкой мисс Ричардсон скрывается весьма страстная натура. Вон как она била ногами и визжала – ну какая там леди, просто девка, нашедшая мужика по себе. Хьюго накрепко стиснут этой изящной железной ручкой с бриллиантовым кольцом на пальце. И скоро Десмонд окажется стиснут ею.

Этого нельзя допустить. Десмонд должен узнать правду!

Марина осторожно сошла со ступенек, пошла прочь от павильона, потом поняла, что не идет, тащится, а ведь надо спешить! Рванулась вперед, силой заставляя закоченевшие ноги двигаться, – и со всего маху ударилась обо что-то всем телом. Наверное, о дерево.

Марина едва не упала, но в эту минуту «дерево» вдруг подхватило ее своими «ветками» и голосом подобным шуму ледяного январского ветра в вершинах елей, произнесло:

– Крепко же он вас уделал, сударыня! Вижу, еле тащитесь!

Десмонд!

Повиснув в его руках, Марина не веря глазам, смотрела в лицо, казавшееся при свете звезд бледным пятном. Впрочем, даже и в кромешной тьме, даже и с завязанными глазами она различила бы выражение жгучего презрения на этом лице.

– Десмонд… – слабо выдохнула она. – Ты здесь!

– Я вернулся, – сказал он. – Почему-то когда я пришел к себе, мне показалось, будто все это было лишь страшным видением. Я подумал, что стал жертвой какого-то наваждения, что этого не могло быть и не было!

– Не было… – шевельнула губами Марина, но едва ли Десмонд услышал хоть звук – она и сама-то себя не слышала.

– Я испытал неодолимое желание вернуться и убедиться собственными глазами, что павильон пуст, там не горит камин, не сверкает серебро, не розовеет постель. Может быть, я даже верил, что и павильона-то нет на месте! Но он здесь… я видел его, и я видел вас, выходящей из дверей.

Он видел! Что он подумал, что он еще подумал о ней! Ужас помог Марине одолеть немоту и отчаянно исторгнуть из себя:

– Я тоже только что вернулась! Я увидела Хьюго с другой женщиной!

– С другой? – ухмыльнулся Десмонд. – Что, тебя ему было мало и он быстренько подмял под себя другую? И откуда он ее взял, позволь спросить? Из-под кровати вытащил? Может быть, там еще и третья лежит, дожидаясь своей очереди?

– Да нет же! – хрипло выкрикнула Марина. – Все не так! Я убежала сразу вслед за тобой! Но потом… потом к нему пришла Джессика!

Все вдруг затряслось, заходило вокруг ходуном, деревья, лицо Десмонда, небо, и Марина не сразу сообразила, что это он ее трясет. Трясет немилосердно, яростно.

– Замолчи! – прошипел он. – Не смей впутывать сюда еще и Джессику! Ты клевещешь на нее!

– Клевещу? – Марина нашла силы почти закричать: – Я клевещу на Джессику? А вспомни, от кого ты получил письмо? Кто тебе обещал что-то показать, открыть глаза? Она и меня заманила сюда, она сговорилась с Хьюго…

Десмонд глядел на нее с отвращением:

– Я слышал, конечно, что Хьюго может удовлетворить одновременно двух, а некоторые даже болтают, что и трех женщин. Однако поверить не могу, что Джессика гоняется за ним. Вы его, значит, с ней не поделили, так, что ли?

– Да при чем тут Хьюго?! – вскричала Марина, обретая силы в ярости. – Мне не нужен никакой Хьюго! Я люблю тебя!..

С этим криком, чудилось, сама душа исторглась из нее. Обессилев, Марина повисла на руках Десмонда.

– Лю-бишь? – выдохнул он с ненавистью, отдергивая от нее руки с такой стремительностью, словно держал в руках змею, вдруг ужалившую его. – Не смей говорить о любви!

Десмонд разжал руки – и Марина рухнула, где стояла. Она даже не почувствовала удара о землю, но вершины деревьев и звезды вдруг закружились, закружились, начали неудержимо валиться на нее… Марина попыталась заслониться от них, но не смогла и рукой шевельнуть – только закрыла глаза.

* * *

Она очнулась от боли. Боль была везде, во всем теле, ныла спина, саднило живот. Ноги жгло, как огнем. Единственным приятным чувством, которое испытывала Марина, было тепло, и она попыталась предаться этому ощущению блаженства, расслабленного тепла, но не тут-то было: кто-то дернул ее за волосы: раз, другой, третий – и ей показалось, будто у нее собрались по одному выдрать все волосы! Она вскрикнула, пытаясь поднять тяжелые веки, – да так и подскочила, услышав голос Десмонда:

– Отлично, вы пришли в себя. Давайте-ка, выпейте вот это.

Марина открыла глаза и недоверчиво уставилась на Десмонда, который одной рукой пытался приподнять ее, а другой подсовывал к губам рюмку с тяжелой, темной, резко пахнущей жидкостью.

– Что это? – пролепетала Марина, то морщась от острого спиртного запаха, то взглядывая на растрепанные волосы Десмонда, его румяное лицо, расстегнутую чуть ли не до пояса рубашку.

Трещал камин, кругом горели свечи. Она бросила взгляд по сторонам, но не поняла, где находится. Не у себя в комнате, это точно.

– Где я? И что это? – увернулась она от рюмки.

– Не яд, – буркнул Десмонд, проигнорировав первый вопрос. – Пейте, ну!

– Зачем? Это что, бренди? Где я нахожусь? Как я сюда попала?

– Ну, коли посыпались вопросы, значит, моя прекрасная и неверная жена окончательно пришла в себя! – хмыкнул Десмонд, нетвердо ставя рюмку на столик. Несколько капель расплескалось.

Марина вытаращила глаза:

– Да вы пьяны?!

– Ну да, самую малость, – покладисто кивнул Десмонд. – Трудно было не опьянеть! Тут все вокруг опьянело, пока я смазывал этим отличным французским коньяком, а вовсе не бренди, заметьте, ваши ножки. Кстати, попробуйте пошевелить ими. Вы их чувствуете?

Ногами-то Марина пошевелить могла, а вот языком – нет, до того была изумлена.

Смазывал ей ноги коньяком? Он что, спятил?

– Нет, – покачал головой Десмонд, и Марина так и не поняла, то ли он проник в ее мысли, то ли ее язык все-таки зашевелился. – Нет, я в своем уме. А вот вы, верно, были не в своем, когда бегали босая по парку. Как это говорят у вас в России? Бывает, и март морозцем на нос садится?

Последние слова он произнес по-русски, и Марина уже в третий раз за последние дни поразилась тому, насколько свободнее стал говорить Десмонд. Впрочем, кое-что другое изумило ее куда больше!

– Вы что… принесли меня оттуда? – тихо спросила она.

– Увы, да, – кивнул Десмонд. – Вас бы, конечно, следовало пригнать плетью, а вместо этого мне пришлось тащить вас на руках.

– Почему?

– Да вы без чувств были, – буркнул Десмонд. – И посмотрели бы на себя! Ноги по колено в грязи, все исцарапаны, на животе тоже царапина, рубаха разорвана в клочья, волосы перепутаны и все в сосновых иглах – жуткое зрелище! – Он передернулся с такой брезгливостью, что Марина обиделась.

– Ну так и бросили бы меня там, зачем с такой гадостью было связываться? – буркнула она.

– Да не мог я вас там оставить, – вздохнул Десмонд с явным сожалением. – Вы бы к утру замерзли, и вообразите, какие пошли бы слухи, ежели б вас нашли утром полуголой, истерзанной… мертвой! Вы ведь все-таки моя… кузина, – продолжил он после заминки, во время которой у Марины замерло сердце, – хоть и прекрасная и неверная!

– Я не… не… – в ярости выдохнула Марина: она так хотела, чтобы он опять назвал ее своей женой!

– Не прекрасная? Или не кузина? – невозмутимо вскинул брови Десмонд. – Bы правы: тут я на вас клевещу!

– Не… невер… не не-вер-ная! – запутавшись, кое-как по складам, выговорила Марина.

– Не неверная? – повторил Десмонд, и пожал плечами. – Ну, тогда я не только пьян, но и слеп.

– Вы слепы, слепы! – в отчаянии выкрикнула она. – Вы ничего не замечаете, вы видите только то, что вам хочется видеть!..

– То есть вы полагаете, что я всю жизнь мечтал увидеть, как вы валяетесь в постели с Хьюго? – прорычал Десмонд. – Ну так вы ошибаетесь! Это зрелище не доставило мне ни малейшего удовольствия!

Марина уронила голову на подушку и закрыла лицо локтем, чтобы спрятаться от его взгляда, в котором горела ненависть… и боль. Но ей было стократ больнее! У Десмонда оскорблено чувство собственника, присущее всякому мужчине. Именно в этом дело! Он неспособен страдать так, как страдает она: ведь он не любит ее!

Слезы хлынули ручьем. Марина уткнулась лицом в подушку, зашлась рыданиями. Вдруг Десмонд с силой схватил ее за плечи, встряхнул, посадил.

– Прекратите это, – выдавил он, не глядя на нее. – У вас истерика. А у меня нет никаких прав упрекать вас.

«Есть!» – хотела воскликнуть Марина, но заложенный слезами нос издал лишь смешной и жалкий звук.

– Всеми бедами, которые обрушились на вас, вы обязаны только мне, – с горечью проговорил Десмонд. – Я разрушил вашу невинность, я похитил вас, принудил венчаться, я… – У него на миг перехватило горло, – я развратил вас, вверг в эту тлетворную атмосферу опасности и распутства, которой пропитано все в замке. Вы просто приняли правила игры, которые здесь установлены. И уж не мне винить вас за это! В конце концов, я только пожинаю плоды своего…

Он не договорил, заскрежетав зубами.

Марина схватилась за сердце.

«Это ошибка! Недоразумение!» – хотела выкрикнуть она, но вспомнила, что уже говорила все это, а Десмонд не поверил. Что толку повторять, что толку…

– Зачем вы дергали меня за волосы? – спросила она, еле шевеля губами от внезапно навалившейся усталости.

– Затем, что надо было вытащить из них сосновые иглы, – сердито ответил Десмонд, – я ведь уже говорил, что вы были невероятно грязны, словно всю ночь бегали взад-вперед по парку.

– Но ведь так оно и было! – слабо выдохнула она.

Десмонд озабоченно нахмурился и снова поднес ей рюмку:

– Bыпейте! Похоже, вы сейчас снова упадете в обморок и мне снова придется поить вас тем необычным способом, от которого я и опьянел.

Марина слабо повела рукой, отстраняя рюмку:

– О чем вы говорите?

– Осторожнее! – вместо ответа испуганно вскрикнул Десмонд и с досадой покачал головой: – Ну вот, вы все рассыпали! Я-то собирал иголки в такую аккуратненькую кучку, чтобы потом все бросить в камин и сжечь, а вы их рассыпали! Что же мне теперь по ковру ползать, их все собирая? И утром горничная наверняка увидит и решит, что я спятил, если приношу из парка сухие сосновые иглы к себе в комнату!

Десмонд огорченно глядел на ковер, а Марина таращилась на него. Принес к себе в комнату? O господи милостивый… То есть она лежит в его постели?

Кровь побежала быстрее, и Марина почувствовала, что возвращается к жизни. Если он принес ее сюда, если он ухаживал за ней… Может быть, дело не только в репутации «русской кузины»? Может быть, она ему все-таки не очень безразлична?

Она ведь была почти раздета – там, в парке. И он нес ее на руках, прижимал к себе, смотрел на ее нагое тело… Неужели он не воспользовался ее беспомощностью, ее слабостью? Марина прислушалась к себе, к своим ощущениям. Нет… вроде бы ничего такого она не чувствует…

Она робко глянула на Десмонда и вздрогнула: он глядел прищурясь, и глаза его снова были чужими… совсем чужими!

– Вы ошибаетесь, Марион, – с кривой усмешкой молвил Десмонд, и взгляд его не оставил сомнений в том, что он прочел ее мысли. – Вы ошибаетесь. Я вас не тронул. Неужели вы думаете, – он брезгливо передернул плечами, – что я мог побывать там, где до этого резвился мой конюх?

Словно бы некая неведомая сила вздернула Марину с постели, поднесла к Десмонду. Словно бы некая неведомая сила влилась в ее руку, отвесившую ему такую пощечину, что он отшатнулся и едва устоял на ногах.

– Вы меня с кем-то путаете! – прошипела Марина, не помня себя от ярости, которая удесятерялась тем, что она вспомнила, какие непристойные мысли посещали ее относительно Хьюго. Теперь она готова была проклинать себя за постыдную похоть, и это презрение к себе лишь усиливало ее презрение к Десмонду. – Хоть я ваша тайная жена, однако же не обзавелась еще вашею фамильною чертою: страстью сношаться с простолюдинами!

Десмонд качнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть, и глаза его так сверкнули, что Марина поняла: он тоже в ярости – в такой ярости, что едва способен владеть собой. И вот-вот бешенство вырвется на волю, и тогда ей несдобровать! Но Марине уже было море по колено. Какая-то безумная отвага, шалая дерзость кружили ей голову, несли; ей почудилось вдруг, что она, как птица, взвилась над Десмондом и норовит клюнуть его побольнее, побольнее… причиняя муку, горе себе, но наслаждаясь и его мучениями.

– Да, да! Это ведь в ваших привычках! – усмехнулась Марина. – Вы ведь сочли меня крестьянкою, когда обольстили в бане, и потом, когда каждую ночь укладывали к себе в постель, разве не так? Да и все вы… Макколы! Ваш брат, тайно обвенчавшийся с Гвендолин и приживший с ней сына, ваш дядя, у которого любовница в деревне, ваш отец, так и не узнавший имени своего бастарда! В конце концов, Джессика, которая душу дьяволу продаст, лишь бы сделаться леди Маккол, всего лишь усвоила вашу манеру – ее и винить-то не за что! Но меня вы…

Все взорвалось у нее в голове. Стены встали дыбом и надвинулись на нее. Что-то больно ударило в спину, и она обнаружила, что лежит на ковре, а щека горит и наливается болью.

Десмонд ударил ее! Она была так ослеплена яростью, что не заметила, как он набросился на нее и сбил с ног!

Мгновение Марина лежала недвижимо, и вдруг страшное, сухое рыдание сотрясло ее с головы до ног. Мгновенное, острое, мучительное воспоминание встало перед ней: еле живая от страха, глядя в зеркало, в котором дрожит огонек свечи, она бормочет: «Суженый, ряженый, приди ко мне вечерять!» И вдруг видит перед собою лицо, милее коего, кажется, не сыскать во всем белом свете. Какой восторг, какое всепоглощающее счастье ощутила она, когда губы их впервые встретились! И вот чем кончилось ее «страшное гадание»: лютая ненависть, оскорбления, пощечины…

Что она наговорила ему? Как посмела? И что он… что он сказал ей?.. Все теперь кончено меж ними!

Это было горе, для которого мало слез. Они были ничтожны, всех слез не хватило бы, чтобы оплакать боль, невыносимую боль, пронзившую все ее существо. Сердце разрывалось от этой боли: теперь Марина воистину ощутила смысл этого выражения и могла только негодовать на то, что еще жива. А Десмонд… он бросился прочь от нее, распахнул двери, выглянул в коридор.

Конечно, ему стало стыдно, что кто-то услышал эту «супружескую сцену», этот мерзкий скандал, который они устроили друг другу. Только одно его и заботит: честь Макколов! Можно делать все, что угодно, но все должно быть шито-крыто. Выходит, он говорил правду о том, что принес Марину лишь для того, чтобы слуги не увидели ее в непотребном виде. А на самом деле ему совершенно все равно, жива она или мертва, есть она на свете или ее нет!

От этой мысли захотелось перестать жить прямо сейчас, немедленно. Марина повернула голову, зашарила пальцами по ковру. На нее опять накатила удушающая слабость, но Марина не хотела сдаваться ей. Ничего… скоро наступит покой, а пока надо найти, найти… она не знала, что ищет, но радостно встрепенулась, когда в ее палец вонзилось что-то острое. Стекло, осколок стекла – наверное, рюмка все-таки разбилась.

Маленький осколок, но лучше это, чем ничего.

Она с трудом стала поднимать руку – и замерла, вдруг ощутив, что Десмонд рядом.

– Ого! – недобро усмехнулся он, заглядывая в ее глаза. – Да вы, я вижу, вооружены? Намерены отомстить обидчику, да? Ну, этим вы меня только оцарапаете!

Он с легкостью вынул из ее пальцев осколок, и не успела Марина огорчиться потерей, как ощутила прикосновение чего-то тяжелого и холодного. Сжала пальцы. Да ведь это рукоять кинжала!

– Вот так, – одобрительно кивнул Десмонд. – Держите крепче. Заносите и бейте сильно. Ну хорошо, я наклонюсь, чтобы вам было удобнее. Куда желаете ударить? В сердце? Или вот сюда, в горло? Пожалуй, сюда и впрямь вернее будет. Ну, давайте, Марион! Смелее!

О чем это он? Марина непонимающе смотрела, как он рванул рубашку.

Какая у него гладкая грудь, какой дивный, мраморно-четкий очерк мышц. Между шеей и плечом билась голубоватая жилка. Ах, приникнуть бы губами и к ней! Но нет, нельзя. Любить его нельзя, невозможно! Смертельно!

Марина закрыла глаза, занесла руку – такую тяжелую, с таким тяжелым, неподъемным кинжалом. Рука упала на грудь, только и достало сил слабо, почти безболезненно чиркнуть себя по горлу… а ведь хотела одним ударом прекратить… что-то прекратить… Она не могла вспомнить, что делала и зачем, и ощущения мира доходили до нее, словно сквозь туман или глубокую, глубокую воду.

Кажется, Десмонд вынул кинжал из ее слабо дрогнувших пальцев. Кажется, приподнял, прижал к себе, зашептал, касаясь губами уха, спутанных волос, задыхаясь, не то смеясь, не то… Нет, это все кажется, все это лишь мнится ей!

– Прости, прости, что ударил тебя, – бормотал Десмонд. – Но как было иначе тебя остановить, сумасшедшая ты девчонка? А если бы кто-то услышал, как ты враз открываешь все тайны, которые навлекли проклятие на Маккол-кастл, которые стоили жизни Алистеру, а может быть, и не только ему? Слава богу, в коридоре никого не было. Может, все и обойдется. Но теперь к страху, который я и так испытываю ежечасно и ежеминутно, к страху, что я не успею отомстить за Алистера, примешается еще и страх за тебя, за твою жизнь. Ох, будь я проклят, ну зачем я принудил тебя сюда приехать?! Но я и не предполагал, что все плохо, что все так безнадежно запутано! И как это тебе удалось до всего дознаться, скажи на милость? А, Марион?

Не слыша ответа, он заглянул ей в лицо, и голова Марины безжизненно упала на его плечо. Марина попыталась моргнуть в знак того, что слышит его, но и этого сделать не смогла. Трижды волна ярости поднимала ее сегодня – и трижды оставляла в изнеможении. И вот теперь она окончательно обессилела – всё, ей даже кажется, что ее вовсе нет на свете.

– О господи, дитя мое, да ты, кажется, опять норовишь лишиться чувств? – укоризненно произнес Десмонд, и Марина вяло удивилась: только еще норовит? Да ведь она уже давно без чувств, а может быть, и вовсе умерла. – Ну что же мне с тобой делать, милая моя девочка? А ну-ка…

Вскочив, он поднял Марину с полу и снова положил на кровать. Взял из шкафчика другую рюмку, наполнил коньяком из бутылки, которую нашел где-то на полу. Поглядел на Марину, но в сомнении покачал головой и сам осушил рюмку одним глотком. А потом вдруг склонился над Мариной и припал к ее губам.

Губы его были влажны и горьки. Она успела осознать это, и в ту же минуту его язык проник меж ее губами, принудив их раскрыться, а вслед затем ее рот наполнился жгучей жидкостью. Марина вздрогнула, едва не поперхнувшись, когда коньяк хлынул ей в горло, и вынуждена была торопливо сглотнуть. «Так вот что он имел в виду…» – мелькнула мысль. В то же мгновение Десмонд отстранился от нее, и Марина испытала приступ мгновенного, ошеломляющего одиночества, но тут же поняла, что он оторвался от ее губ, чтобы сделать новый глоток. И когда коньяк попал ей в горло, она мгновенно проглотила его и, прежде чем Десмонд отстранился, сжала губами его язык, присосалась к нему, не желая прерывать этого блаженного слияния их ртов.

Ощущение, которое она испытала, когда Десмонд издал хриплый, горловой, мучительный стон, было подобно глотку живой воды. О нет, не коньяк вернул ей силы, а этот стон подавленного, рвущегося на волю желания!

Марина обхватила его плечи, стиснула, оплела ногами, отчаянно боясь, что он рванется, совладает с собой…

Он не рванулся, но лежал неподвижно, безучастно. Марина поняла, что гордость ожила в нем. Гордость и презрение.

Было чародейное слово, которое могло все исправить, Марина знала его, но боялась произнести. Ведь она уже произнесла его сегодня, но Десмонд не услышал, не захотел услышать.

При воспоминании о том, как там, в парке, она выдохнула ему в лицо слова любви, а он отбросил ее от себя, свет померк в глазах Марины, а все тело вмиг заледенело, словно черный плащ ночи вновь окутал ее.

Марина развела руки, Десмонд слегка приподнялся, и она почти без усилий соскользнула с постели. Ее пошатывало, но она довольно твердо пошла к двери.

Что с того, что она была более мертва, чем жива! Что с того, что ей было невозможно, нечем дышать, а смертный холод леденил губы! Она уходила… и ушла, а он так и не сделал никакой попытки ее остановить.

Счастье, что их комнаты были поблизости. Никто, ничей любопытный глаз (мало ли кому еще не спится по ночам!) не успел увидеть, как Марина, совершенно раздетая, вышла из спальни сэра Десмонда и вошла в свою дверь.

В комнате горела только свечечка в ночнике, по сравнению со спальней Десмонда здесь было темно, однако Марине и этого слабого огонечка было много. Она ощущала себя выставленной на публичный позор. Хотелось оказаться воистину в кромешной, непроглядной тьме… В такой тьме она пребывала лишь однажды в жизни, когда блуждала по замковым потайным переходам, ведомая Макбетом. Вот если бы у нее была такая же дверь за гобеленами, как в комнате Джаспера, она бы вошла в эти черные ходы, скрылась бы, заблудилась бы в них, исчезла бесследно, как некогда исчез злополучный сэр Брайан, оставив бедняжку Урсулу навеки убиваться по себе.

А кто будет убиваться по ней? Да никто, если честно говорить. Десмонду она не нужна, он даже не хочет ее больше. Вильямс отплыл к каким-то там далеким берегам, а ведь он единственный знал об их браке. Может быть, он и не воротится никогда… и после бесследного исчезновения Марины, поудивлявшись, пожав, как это умеют делать только англичане, плечами, Десмонд в конце концов сдастся на милость Джессики и обвенчается с ней в домовой церкви Маккол-кастл. И Джессика получит того, кого не любит…

Вот везет же Джессике! Во всем везет! И Десмонд будет принадлежать ей… и соперницу она довела до того, что та готова живьем в могилу зарыться, только бы исчезнуть. Как это расчетливая Джессика, так хорошо понимающая «мисс Марион», не подрассчитала и не распорядилась с самого начала отвести ей комнату с потайной дверью, ведущей в лабиринт, во тьму… в никуда… Впрочем, в этой части дома таких тайных дверей нет. Только в старой башне, где живут Джессика и Джаспер.

Джессика и Джаспер…

Марина подняла голову. Чудилось, уж невозможно замерзнуть более, чем она замерзла, однако дрожь так и пронизала ее, едва лишь мысленно встретились два этих имени. Собственные горести ее даже несколько потускнели при вспышке внезапного озарения.

Джессика и Джаспер…

Их комнаты рядом. Им совсем не обязательно выходить в общий коридор, чтобы встретиться. Достаточно пройти через потайные двери. И обе эти двери ведут в переход, который тянется к старой башне, где томилась в заточении Гвендолин – и откуда она бесследно пропала.

Джессика и Джаспер! Марина замерла, почти перестав дышать от внезапной догадки.

Чего ради Флоре приводить Алана к замку? Едва ли Джасперу это понравилось бы! Джасперу, который держал в заточении мать этого ребенка. А Флора хотела порадовать, утешить несчастную узницу. Она поступила против воли Джаспера, она рисковала ради Гвендолин, а значит… а значит, не она та любовница Джаспера, о которой говорила Гвендолин с Урсулой. Конечно, не она! Ведь… Марина напряглась, вспоминая… ведь Гвендолин хотела, чтобы эта любовница застигла ее мучителя на месте преступления. Значит, он боится ее. Наверное, она каким-то образом прибрала его к рукам. Да разве Флора на это способна? Ведь она безмерно любит Алана, и если бы Джасперу понадобилось приструнить ее, он мог бы пригрозить расправиться с мальчиком. А получается, что его самого кто-то держит мертвой хваткой, заставляет трепетать.

Кто? Теперь ясно. В замке есть только одна женщина, подходящая для этой зловещей роли: Джессика.

Неведомо, чем скрутила она Джаспера. Скорее всего, проникла в его позорную тайну, может быть, стащила у него запасы опия, без которого он не может жить. А скорее всего, их свел взаимный интерес. Джаспер алчет Маккол-кастл. Джессика мечтает о том же. И вот они каким-то образом похищают Гвендолин, распустив слух о ее смерти, и мучают ее, желая узнать… что? Где находится законный лорд Маккол? Но ведь Джасперу это отлично известно. Или… или неизвестно?

– Вот это да, – прошептала Марина. – Вот это да!

Затрещав, погасла свеча, и Марина вздрогнула от страха. Нет, не этот внезапный звук испугал ее: ей стало страшно за Флору.

О боже мой! Ну уж и удумала же штуку эта отважная женщина, безмерно преданная своему молочному брату Алистеру, его тайной жене и сыну! Да ведь, судя по всему, Джаспер и не подозревает, что под именем его дочери скрывается мальчик! То есть он, конечно, знает, что ребенок не его, он ведь бесплоден, но дочь Алистера, даже и законная, для него не представляет никакой угрозы как наследница. Нет, он определенно по-своему привязан к «крошке Элен», если не выдал тайны ее рождения Джессике. Наверное, знал ее мстительность, о которой не подозревала Марина, когда разинула рот и начала выбалтывать Джессике все, что только становилось ей известным об обитателях замка или хотя бы взбредало в голову. Ведь это она притащила ей в клювике листок из дневника Джаспера, и так Джессика случайно узнала, что Гвендолин была обвенчана с Алистером, а у Флоры живет не ребенок Джаспера, а дитя Алистера.

Счастье, ох, какое счастье, что Флора так хитра. Ну никто и ни за что не обнаружил бы подмены, если бы не столкнулся с этим так прямо, как Марина. Но долго ли продлится неведение Джаспера и Джессики? Ребенок растет. Флоре бы лучше всего уехать с ним… но тогда Алану никогда не стать тем, кем он является по праву рождения: лордом Макколом! Неужели Флора надеется на что-то? Неужели существует надежда восстановить наследственные права Алана? Никто не знает, чего ждет и на что надеется Флора, кроме нее самой. И никто не ответит Марине на ее вопросы – никто, даже Флора. Что, если прийти и сказать, что ей нельзя больше быть одной, что ей нужен друг, который тоже хочет помочь Алану…

Марина схватилась за горло.

Да в уме ли она? Куда она лезет, куда суется? Зачем?!

Помочь Алану! А что это значит – помочь Алану? Это значит, что лордом Макколом сделается Алан. А Десмонд? Что скажет на это Десмонд? Захочет ли он такой справедливости? Или и он увидит в этом крошечном ребенке врага? Или и он будет мечтать о его смерти, как его дядя мечтал о смерти Гвендолин… и, может быть, даже убил ее?

Слезы отчаяния так и хлынули из глаз. Марина горько всхлипнула – и окаменела, услышав тихий голос:

– Не плачьте, леди Элинор!

Как ни странно, она даже не испугалась, а только подумала: «Кажется, эта безумная ночь никогда не кончится!»

Глава XXIV

И день выдался безумный

Марина проснулась от голода. Кажется, никогда в жизни она так не хотела есть, ну просто живот подвело! Свернулась клубочком, унимая голодную тошноту. Очевидно, она проснулась слишком рано, если горничная еще не стучала. А вот интересно бы знать, Глэдис еще осмелится здесь появиться? Или теперь будет прислуживать только Джессике? Понятно, что будущее рисовалось мисс Ричардсон и ее верной услужительнице совершенно однозначно: эта выскочка, «русская кузина», будет ранним же утром, а может быть, еще и ночью, выдворена из замка, так что Глэдис не придется тратить на нее ни силы свои, ни время, ни хитрости.

За окном вдруг кто-то истошно завопил, но тотчас смолк, словно захлебнулся. «Может, разбойничья ватага? – подумала Марина. – Напали на замок, грабят…» Разбойникам было взяться совершенно неоткуда, а ежели даже и так – это ее не напугало бы. Как что-то самое важное в жизни, она пыталась вспомнить слова апостола Павла, а может, вовсе и не Павла: беды на земле, беды на море, беды в небесах… Что-то, словом, в том смысле, что податься совершенно некуда! Между тем за окном никто более не вопил – просто возбужденно разговаривали. Чего это их разбирает в такую рань? А кстати, который теперь час?

Марина взглянула – да так и ахнула: стрелки показывали два. Пополудни, ясное дело: ночью солнышко-то не светит! Немудрено, что в комнате все выстыло, немудрено, что она просто помирает с голоду. А может быть, зловредная Джессика нарочно решила ее не будить? И к ней вообще никто больше не придет?

Марина уже решила было взять судьбу в свои руки и потянулась одеваться, чтобы самой спроворить себе и ванну, и завтрак (обед?) добыть, как в дверь постучали.

Марина сорвалась с постели, пытаясь принять ледяную мину на случай, если перед ней окажется предательница Глэдис, – но военные приготовления оказались напрасны, ибо за дверью стояла Джессика.

– Вы-ы?! – возмущенно выдохнула Марина и сделала движение захлопнуть дверь перед ее наглым носом, однако Джессика проворно выставила ножку, придержала дверь, и тут же из-за ее спины в комнату втерлась горничная с охапкою дров, а следом другая – с кувшинами, и третья – с подносом.

Марина не без удивления присела к столу и быстро-быстро принялась есть, набираясь сил перед тем, как горничные уйдут, а она сможет сказать все, что о той думает.

Горничные, впрочем, не спешили. После завтрака Марине предложили проследовать в ванну, что она и сделала с удовольствием. У горничной, которая помогала ей, глаза на лоб полезли при взгляде на ее избитые, исцарапанные ноги. Не осталось это незамеченным и Джессикой: лишь только горничные ушли, та спросила:

– Что с вашими ногами?

– Ваше-то какое дело? – буркнула Марина.

– Большое, – спокойно сказала Джессика. – И даже очень. Вы что, где-то были ночью? Выходили куда-то?

У Марины просто-таки дыхание сперло! Нет, это же надо, а?!

– Будто вы не знаете! – не сдержав ненависти, буркнула она. – Полно дурочку из себя корчить.

– Если кто-то что-то здесь и корчит, это лишь вы, Марион, – с непоколебимым спокойствием ответила ей Джессика. – Отвечайте мне. Если я спрашиваю, значит, в этом есть необходимость.

– Вам необходимо услышать – что? – яростно сверкнула глазами Марина. – Что я нынче ночью едва не сделалась жертвою насилия по вашей милости и по милости ваших сообщников? Что вы разыграли гнусную интригу, и когда я пошла ночью…

– Ага, стало быть, вы все-таки выходили, – удовлетворенно кивнула Джессика. – А ведь, помнится, я вам в самом начале нашего знакомства говорила о разных неприятных случайностях, которые обрушиваются на тех людей, кои не могут ночью спокойно улежать в своих постелях.

«Ты-то ведь тоже не улежала, однако едва ли это было так уж неприятно!» – с ненавистью подумала Марина, вспомнив, как выплясывала ночью Джессика и заставляла выплясывать Хьюго, однако за самый хвостик успела ухватить уже готовое сорваться словцо. Вдруг явилась догадка: Джессика и не подозревает, что Марина видела ее с Хьюго! И как ни велико было искушение бросить ей в лицо оскорбление, Марина все-таки удержалась – и в самый последний момент успела вильнуть в сторону:

– Опять-таки, по вашей милости!

– Ну, я же не виновата, что вы столь любопытны, Марион! – развела руками Джессика. – Любопытны и дурно воспитаны. Читать чужие дневники и письма у вас постепенно входит в привычку, а это не доводит до добра. Вы недостаточно умны, чтобы понять истинную подоплеку того, что выражено словами. Их глубинный, истинный смысл остается для вас скрыт, а потому вы принимаете за действительность свои нелепые измышления и совершаете множество ошибок.

– Ладно, совершаю, а вам-то что до этого? – грубо спросила Марина. – Ваша какая в том забота? С чего это вы взялись учить меня уму-разуму? Подумаешь, мать-настоятельница какая выискалась! Сама-то завралась до того, что небось и запуталась, с кем когда…

«С кем когда спать», – хотела сказать она, но снова заставила себя замолчать.

Не время. Еще не время! Она обещала пока не открывать свои карты.

Но, договорив или не договорив, ей удалось наконец-то взбесить Джессику, и Марина испытала истинное удовольствие, увидав, какой яростью сверкнули светлые глаза, утратив обычную безмятежную прозрачность и резко потемнев. Впрочем, Джессика не дала себе воли:

– Поверьте, мисс Марион, я не для того к вам пришла, чтобы ссориться. Мы сейчас напоминаем двух горничных, готовых вцепиться друг другу в волосы из-за пригожего конюха. Если вам не по нраву Хьюго, это дело вашего вкуса, но меня сюда, пожалуйста не впутывайте! – Она чистоплотно поджала губки. – Дело в том, что Десмонд наконец вспомнил и про вас и решил, что следует поговорить с вами прежде, чем до вас дойдет очередь у судебного пристава.

«Наконец вспомнил и про вас», конечно, заслуживало той сердечной боли, которую испытала Марина, но следующие слова повергли ее в изумление, которое заглушило боль:

– Судебный пристав? Здесь, в Маккол-кастл, полиция? Чего ради? Что произошло?

– Марион, вы можете ненавидеть меня, – медленно, как бы подбирая слова, проговорила Джессика. – Но знайте: я пойму вас, как никто другой. Мы с вами очень похожи – хотя это трудно представить. Я способна понять, до чего она могла вас довести…

– Она? – недоумевающе переспросила Марина. – Кто?

– Не притворяйтесь! – сверкнула глазами Джессика. – Вы видите во мне врага, а между тем первая моя мысль сегодня, когда я узнала о случившемся, была именно о вас, и первым моим чувством было горячее к вам сочувствие!

– Ничего не понимаю, – пробормотала Марина. – Случилось-то что?!

Джессика остро взглянула на нее:

– Значит, вы мне по-прежнему не доверяете, если делаете вид, будто вам и вправду неизвестно, что нынче ночью погиб один из обитателей Маккол-кастла.

«Десмонд!» – что-то словно бы взорвалось в груди Марины, но тут же вспомнила слова Джессики: «Десмонд наконец-то о вас вспомнил». Если вспомнил, значит, жив. Ну, слава богу. Кто же тогда?

– Это женщина, – отвечая на ее невысказанный вопрос, вымолвила Джессика. – И похоже, она кому-то крепко досадила, бедняжка! Совершенно невозможно понять, какая сила вынесла ее ночью в сад, однако кое-где на кустах нашли клочья ее одежды в каплях крови. Похоже, она сломя голову неслась сквозь кустарники, будто спасалась от кого-то. Значит, кто-то гнался за нею. И она добежала до замка, промчалась по коридорам – а преследователь за ней. Странно, почему она не кричала, не звала на помощь, не билась в двери! Похоже, бедняжка от ужаса просто онемела. А может быть, она надеялась затаиться, где-то отсидеться, скрыться… Но ей это не удалось. Преследователь настиг ее на галерее, ведущей к старой башне. Конечно, только человек, совершенно потерявший голову, мог бежать туда. Ведь там тупик: окно, ведущее в башню, наглухо забито, причем такими огромными гвоздями, что и великан обломал бы на них себе пальцы… где было оторвать эти доски ей, бедняжке! Вот тут, судя по всему, ее и схватили… И хоть тело ее нашли на земле, у подножия башни, видно было, что несчастную задушили перед тем, как сбросить туда. О господи, ума не приложу, кто ее так ненавидел, кто мог решиться на такое злодейство!.. – Джессика обхватила голову руками. – Если только из мести… Да, пожалуй, только месть может все объяснить!

– Кто? – спросила Марина, с трудом заставляя губы повиноваться. – Кто убит?

– А вы будто не знаете? – устало спросила Джессика, не поднимая головы. – Делаете вид, что не догадываетесь? И что вы тут ни причем, да?

«Ни при чем! – хотела выкрикнуть Марина. – Но догадываюсь!» Да, она уже не сомневалась в правильности своей догадки, и все же странное недоумение владело ей: ну кому эта бедняга могла причинить столько зла, чтобы ее так злодейски прикончили?! Неужели она еще кому-то насолила. Конечно, Марина от всей души желала ей всяческих напастей, но не смерти же! Нет, не смерти!

– Я не желала ей зла, – горячо сказала она. – Да, Глэдис обманула меня, но ведь она действовала не по своей воле…

Джессика вскинула голову.

– Глэдис? – переспросила она хрипло. – А кто говорит о Глэдис? При чем здесь она?

У Марины замерло сердце.

– Джессика, кто погиб?

– Урсула.

– Урсула?! Не может быть…

– Да, она убита. И сколько же страху натерпелась перед смертью! Так лететь по парку, как, судя по всему, летела она, может только человек, гонимый самым лютым, нерассуждающим ужасом. Похоже было, что она увидела призрак… может быть, призрак своей смерти.

– Призрак? – слабо прошелестела Марина, не понимая, что говорит.

– Ну да, – кивнула Джессика. – Видите ли, хоть Урсула и вела себя так, словно только и мечтала повидаться с леди Элинор, человеком на деревянной ноге или бедным поэтом, она в самом деле была до чрезвычайности пуглива. Чуть ли не в обморок падала от любого внезапного звука за спиной, никогда не гасила свечей на ночь, а если и выходила по ночам из своей спальни, то лишь когда безумие совершенно овладевало ею. После таких путешествий она долго билась в припадках, изгоняя из себя ночные страхи.

– То есть вы хотите сказать, – с трудом собирая мысли и выдавливая из себя слова, пробормотала Марина, – вы хотите сказать, что Урсуле привиделся призрак и она… она бежала от несуществующего преследователя?!

Джессика выпрямилась и глянула на нее вприщур – будто острым лезвием полоснула!

– От несуществующего преследователя? – повторила она громко, и в голосе ее звенела сталь. – О нет! Я вовсе не это хочу сказать! Несуществующий преследователь не задушил бы несчастную невесту ее же собственной фатой! Я хочу сказать совсем другое. Я хочу сказать, что преследователь изображал призрака, зная, что это может лишить Урсулу остатков разума и сил. А потом, когда это произошло, он без помех, хладнокровно задушил ее, на всякий случай еще и сбросив с башни. И знаете что, Марион? Я уверена: убийца принял облик леди Элинор, ибо именно ее больше всех почитала и боялась безумная Урсула. А потом, сделав свое страшное дело, убийца вернулся к себе и снял свой ужасный наряд: какой-нибудь белый балахон, испятнанный кровью, белую вуаль, кровавые тряпки, которыми он обвязывал свои запястья, чтобы уж полностью уподобиться леди Элинор… Надо думать, он или она, ведь это вполне могла быть женщина, – итак, была совершенно убеждена в том, что никому и в голову не взбредет ее заподозрить. Она была уверена в своей безнаказанности, а может быть, убийство опьянило ее. Говорят, такое случается! Словом, она не позаботилась получше спрятать свой страшный карнавальный костюм, а бросила его в первый попавшийся угол… где он и валяется до сих пор! – воскликнула Джессика, наклоняясь и доставая из-за шкафа комок белого, испятнанного кровью тряпья. – Или вы скажете, что вам это кто-то подбросил в вашу запертую изнутри комнату?

Марина ничего не сказала: не могла.

Ноги подкосились, и она резко села на кровать.

Джессика, даже не взглянув на нее, прошла к двери и распахнула ее. Вошел Десмонд.

Марина только вздохнула – да так и замерла с полуоткрытыми губами.

Десмонд тоже не глядел на нее: только на одежду, свешивающуюся из рук Джессики.

– Так… – хрипло выдохнул он. – Значит, так… А ведь я тебе не поверил. – Он поднял измученные глаза на Джессику.

– Ничего, – ласково сказала она. – Ничего. Я все понимаю. Но надо еще проверить платье.

– Да. Проверь, – безжизненным голосом проговорил Десмонд. На Марину он не глядел, словно ее и не было в комнате.

Джессика тоже смотрела только прямо перед собой, когда огибала кровать и шла к шкафу. Без спросу она открыла его, без спросу принялась рыться в вещах, и Марина вдруг испуганно обхватила себя за плечи: ей захотелось убедиться, а в самом ли деле она здесь сидит? Может быть, ее и впрямь нет в комнате, оттого Джессика и ведет себя столь бесцеремонно, а Десмонд стоит как неживой и тупо верит напраслине, которую возводит на нее Джессика?

Но именно в то мгновение, когда Марина убедилась в реальности своего существования, Джессика выхватила из шкафа платье и подбежала к свету.

– Вот! – воскликнула она торжествующе. – Вот они, эти пятна. Я так и знала, что она не позаботится их свести. Она не сомневалась…

– Да, – тем же мертвым голосом молвил Десмонд. – Она не сомневалась ни в себе… ни во мне. А напрасно.

Тут он наконец поднял глаза, но почему-то смотрел Марине не в лицо, а на руки, которыми она все еще слабо ощупывала свои плечи:

– Вижу, пальцы вы все-таки отмыли от крови, сударыня. Это, конечно, было проще, чем вывести пятна…

– Какие? – шепнула Марина робко. – Пятна какие? Я и забыла о них…

– Пятна крови. – Он не глядя выхватил у Джессики серое бархатное платье и сунул его в лицо Марине.

О господи. Да ведь это пятна от краски, которой Марина перемазалась в комнате Джессики. На кровь они, может быть, и похожи, но… чепуха! Эти-то пятна каким образом участвуют в паутине ужаса, которой опутана Марина?

– О чем вы говорите, в толк не возьму! – выкрикнула она, и сама поразилась тому, как хрипло, неуверенно звучит ее голос. – Какое платье? Какие пятна! О чем вы говорите, когда кто-то убил Урсулу?!

– Кто-то? – повторил Десмонд, отшвыривая платье с такой силой, что оно долетело до Джессики и накрыло ее с головой, и теперь она бестолково трепыхалась под ним, пытаясь высвободиться из тяжелых складок. – Кто-то? О да! Этот кто-то убил Урсулу… а еще сегодня утром в лесу нашли чуть присыпанное дерном и песком еще одно тело. Тело капитана Вильямса с перерезанным горлом. Кто-то убил и его тоже! Агнесс, Вильямс, Урсула… а кто будет четвертым, Марион? Может быть, я?

И это были не последние его слова. Он еще успел сказать:

– Ваш любовник схвачен и во всем признался!

А потом вышел, так ни разу и не посмотрев на Марину.

Джессика не удержалась и бросила торжествующий, но в то же время и опасливый взгляд: вдруг Марина примется оправдываться и, не дай бог, сможет разубедить или хотя бы разжалобить Десмонда! Но та не шелохнулась, и Джессика удалилась в окончательном убеждении, что накрепко пригвоздила свою жертву.

И чем дольше она будет в таком убеждении пребывать, понимала Марина, тем лучше.

Стало быть, Хьюго схвачен. Джессика и его не пощадила… И признался? В чем, интересно знать? Уж, конечно, не в том, как ненасытная любовница в восторге скребла его спину ногтями! Небось нагородил целую гору нового вранья, очернившего Марину. Например, что она подстрекала его убить Урсулу или что-нибудь в этом же роде.

Урсула… Урсула погибла!

Вижу лес, чудный лес,

Где бродили мы с милым.

Обнимал он меня,

А потом вдруг исчез…

Ах, куда же он сгинул?

Почудилось, зазвучал вдруг совсем рядом печальный, надтреснутый голосок. Она вспомнила, как увидела Урсулу впервые: истлевший флердоранж на кудлатой седой голове, до одури нарумяненные пергаментные щечки, выцветшие, исплаканные глаза, сухая лапка, нервно комкающая платье… вечная невеста! Она осталась такой и в жизни, и в смерти – глядевшая на мир с вечным ожиданием чуда, но узнавшая только одно: чудес не бывает и зло неодолимо…

Любопытно бы узнать, сама-то Джессика, обвиняя Марину, верила в то, что говорила, или просто нагло, вдохновенно лгала, как она лгала всем и всегда? Жаль, что она нашла этот дурацкий балахон за шкафом, а не то еще вопрос, какое последнее, «роковое» доказательство приберегла бы она для Десмонда. Ну, у нее всегда нашлась бы в рукаве козырная карта, как у заправского шулера. А тут даже не пришлось прибегать ни к каким махинациям. То-то небось возликовала Джессика, увидев, что жертва клеветы избавила ее от всех хлопот по подтверждению страшного обвинения!

Марина покачала головой. Нет, не так. Она опять недооценивает Джессику. Уж если она, или Хьюго, а может быть, они оба следили вчера за Урсулой, то прекрасно знали: войдя в спальню Марины в белых тряпках, в образе леди Элинор, Урсула вышла оттуда одетая как обычно. Да, Джессика играла наверняка. Она знала, что искать. Никакой козырной карты из рукава вытаскивать не пришлось: эта карта лежала за шкафом и покорно ждала, когда ее откроют. Ну разумеется! Ни Урсуле, ни Марине мысль о слежке и в голову не могла прийти! Расставаясь нынче перед рассветом, все, наконец, выяснив, обо всем договорившись, они чувствовали себя победительницами, не сомневаясь, что теперь-то уж с «проклятием Макколов», как это называла Урсула, будет покончено. И где они теперь, эти победительницы? Одна мертва, другая заточена. Что-то еще сказал Десмонд… Ах да: ее будут охранять. Нет, не жизнь ее – будут охранять преступницу, пока ее не арестуют как убийцу. Надо думать, стражников еще нет в замке, не то Марину сдали бы им с рук на руки. Ну что же, значит, у Марины пока есть время… время хотя бы хорошенько подумать.

Ей послышался какой-то шорох в углу комнаты, за шкафом, и Марина опасливо оглянулась. А чего ей бояться? Пожелай Джессика прикончить ее, она уже сделала бы это давно, с такой же легкостью и дьявольской изобретательностью, с какой она прикончила всех мешавших ей людей: Алистера, Гвендолин, Урсулу… Нет, Марина сейчас нужна ей живая. Убей-ка ее – и она станет еще одной жертвой, смерть которой вызовет вопросы. Вдруг чей-нибудь пытливый умишко докопается до истины, как докопалась до нее Марина? Ведь она и без помощи Урсулы поняла, кто главный виновник кошмаров, которые обрушиваются на Макколкастл. И все-таки в полном выявлении истины она не обошлась бы без помощи Урсулы… хотя отныне опять придется рассчитывать только на себя.

Бедная Урсула!.. Изо всех своих душевных сил Марина взмолилась о том, чтобы сэр Брайан, ежели он все-таки не сбежал коварно из-под венца, а все эти долгие годы пребывал на небесах, встретил свою невесту у райских врат, чтобы хоть там, в заоблачных высях, они обрели счастье и блаженство, которых не было суждено им при жизни. И все-таки Марина чувствовала: даже повстречавшись с женихом, леди Урсула не обретет покоя на том свете, пока не будут наказаны убийцы, пока не восторжествует справедливость, а ее ненаглядный Десмонд не обретет счастья.

Марина угрюмо покачала головой. Ей, выросшей в суровости русских обычаев, почти не изведавшей дома той воли, которую – пусть медленно, пусть неохотно, а все-таки начал давать русской женщине буйный и страстный XVIII век, все еще дикой казалась та свобода, которую имели почти все женщины в Англии, та сила, которую они приобретали вследствие этой свободы… может быть, не осознавая, что их сила порождает проявления слабости у другой половины рода человеческого. И вот вам результат: Десмонд.

Ох уж это счастье Десмонда, за которое столь пылко сражаются все в Маккол-кастл: Агнесс, Джессика, Урсула! И он сам, Десмонд, в этой круговерти мечется, как щепка… не сказать больше. Безвольное, растерянное, ничего вокруг себя не замечающее существо. Какие интриги закручиваются! Какие сети плетутся! Нет, Десмонд неколебим в своем милордском самодовольстве и занят только хозяйством и процветанием замка, как будто его брат не погиб, как будто не погибла тайная жена брата, не находится под угрозой их ребенок, а его «подружка детства» не оплетает его все крепче и крепче своими губительными тенетами.

Ничего, ну ничегошеньки вокруг себя не видит! Или… не хочет видеть? Потому что тогда разразится скандал в Маккол-кастл! Да ведь Десмонд лучше застрелится, но не допустит скандала. А может быть, застрелит всякого, кто будет этим скандалом угрожать?..

Нет, не нужна ему правда про Алистера, про Джессику, Гвендолин, Алана! Ведь если правда – значит, Маккол-кастл принадлежит именно Алану, а Десмонд может быть только чем-то вроде регента при несовершеннолетнем принце. Пример Джаспера, прожившего жизнь на вторых ролях, всегда у него перед глазами, и такой судьбы для себя Десмонд не желает.

Может быть, если бы права Алана были восстановлены сами собой, Десмонд принял бы это стоически и с достоинством. Но докапываться до справедливости, чтобы ущемить себя? На это Десмонд неспособен. И, разумеется, он не будет искать неизвестно где затерявшиеся бумаги, подтверждающие факт венчания Алистера и Гвендолин, а значит – законность рождения Алана… со всеми вытекающими отсюда последствиями. Хотя зачем их так уж сильно искать? Руку протяни – и возьми. О том, где хранится заветная бумага, знала Гвендолин, и это стоило ей жизни; знала Урсула – теперь и ее нет; но еще знает Флора…

Марина вскочила и кинулась к дверям, на какое-то мгновение забыв, что они заперты. О господи! Ну как же все это не вовремя! По плану, разработанному ими с Урсулой, ей столько предстояло сегодня сделать! А она сперва преступно проспала, а теперь вот сидит взаперти. Остается, конечно, окно… Она бы, возможно, решилась рискнуть и спуститься по стене, однако ее окно глядит в парк, на дорожки, где то и дело ходят люди. Нет, безнадежно. Но неужели так и придется здесь метаться, предаваясь бесцельным размышлениям, в то время как волосок, на котором висит жизнь Алана, становится все тоньше, Джессика подбирается к нему все ближе и ближе, и теперь не осталось никого, кто способен остановить ее.

Урсулы нет. Джаспер? Таинственная душа… Десмонд – считай, вообще пустое место. А Марина заперта.

Вот же черт, черт, черт побери! Она с ненавистью огляделась. Ужасно захотелось что-нибудь сломать… нет, долго и яростно ломать, бить, крушить, чтобы дать выход накопившейся ярости и обиде на Десмонда. Ну как он мог поверить всей той грязи, которую вылила на нее Джессика? И Урсулу-то она удушила, и даже ни в чем не повинного капитана Вильямса отправила на тот свет! Ноготком, что ли, по горлу полоснула? Как неразумное дитя, он проглотил самую откровенную нелепицу. А Джессика словно бы заранее знала, что ей все с рук сойдет, и совсем разошлась в своих измышлениях. Даже пятна на платье в ход пошли! Джессика небось сразу заметила, что белая царапина на шкафу закрашена, вспомнила перепачканные руки Марины – и сообразила, что в ее комнате был чужой. Конечно, встревожилась, что Марина слишком многое там смогла увидеть и понять, но даже это сумела обратить себе на пользу, вывернув все наизнанку!.. Марина с ожесточением покачала головой. Сейчас она жалела только об одном: что не вылила всю ту распроклятую краску за окошко или еще куда-нибудь. Неизвестно, открытия каких своих тайн боялась Джессика, однако ей и в голову не пришло, что до главной-то тайны Марина отродясь не додумалась бы. Только Урсула сообщила ей, что за таинственная краска хранилась в бутылочке. Да, жаль, жаль, что Марина не вылила этот состав. Любопытно было бы поглядеть на полинявшую Джессику, чьи прекрасные каштановые волосы постепенно приобрели бы тот первозданный уныло-белобрысый цвет, в который их изначально окрасила матушка-природа. Ведь руки и платье Марина перепачкала в краске для волос, которой постоянно пользовалась Джессика.

Как ни была разъярена и возбуждена в эту минуту Марина, она не смогла удержать презрительного смешка. Выходит, красота Джессики – насквозь фальшивая! Крашеные волосы – бр-р! Верно, ее естественные волосы до того безобразны, что никто из мужчин и не взглянул бы на нее: ни Алистер, ни Десмонд, ни Хьюго. Э, да не она ли та самая «знатная дама», о которой с такой злобою некогда упоминала покойная Агнесс и которая даже покрасила волосы, лишь бы завоевать сердце Хьюго, не любившего «бесцветных» женщин? Нет, едва ли. Хьюго был всего лишь игрушкой в ее руках – как, впрочем, и все остальные. Он тешил ее бесстыжую плоть, а потом Джессика без зазрения совести, не дрогнув, подвела его под монастырь. Ишь ты – «ваш любовник схвачен и во всем признался!» Держи карман шире! Если даже Хьюго и впрямь признается во всем, что они с Джессикой натворили, Десмонд едва ли поверит. Не захочет поверить! В какой-то степени они с Джессикой очень подходят друг другу: ведь у них общая цель – это Маккол-кастл.

У них общая цель… Они сообщники. Сообщники!

Господи Иисусе! Марину вдруг заколотило от внутреннего озноба. Губы у нее похолодели так, что даже призыва к Господу не смогли исторгнуть.

Сообщники! Все просто, как все просто! Она-то приписывала Джессике кого угодно: Джаспера, Хьюго… ну, можно не сомневаться, что и они там побывали, но ее сообщником был всегда только один человек, и это Десмонд. Десмонд!

И теперь ясно, кто и почему убил капитана Вильямса…

Дура набитая! Ломала голову, мучилась: ну как мог Десмонд поверить, будто она совершила такое страшное преступление, зачем, дескать? Ей – незачем, а вот Десмонду есть зачем! Он-то и убил капитана. Однако, верно, Вильямс задорого продал свою жизнь, дрался, уж конечно, до последнего, то-то Десмонд притащился в замок чуть живой, весь извалянный в песке. Лошадь его сбросила, как же!

Зачем, на какую погибель явился в замок Вильямс? Неужто лишь затем, чтобы узнать, как там поживают эти сумасшедшие супруги, лорд и леди Маккол? Узнал – и заплатил за это жизнью.

Теперь Десмонд и Джессика обезопасили себя со всех сторон. Кроме одной… Им и в голову не может прийти, что Марине совершенно наплевать на Маккол-кастл со всеми его обитателями и обуревающими их страстями. А если ее сердце рвется от любви на части, то об этом никто не должен знать, кроме нее самой. И она победит эту боль… если останется жива.

Кто знает, не ворвется ли к ней в любую минуту убийца, подосланный этой парочкой – Десмондом и Джессикой? Он задушит Марину, а потом подвесит ее на крюк, вбитый в полоток, сняв оттуда тяжелую люстру, и все поверят, будто она покончила с собой, не выдержав угрызений совести.

Ну нет! Марине надо жить, потому что еще осталось не сделанным то, о чем они говорили ночью с Урсулой. Марина должна сделать то, что обещала, ибо обещание, данное умирающему (ведь Урсула погибла!), равнозначно священной клятве и неразрешимо… как неразрешимы узы, налагаемые Господом на мужчину и женщину при венчании.

Марина закрыла глаза и печально покачала головой. Да, вот в чем беда, вот горе-то в чем! Они с Десмондом повенчаны. Господь слил их воедино, и если Десмонд предался дьяволу и отрекся от жены своей, то она не отречется ни от Господа, ни от своего супруга. Она спасет его душу – или погибнет. А для этого надо прежде всего уйти, убраться, улететь, уползти отсюда… ну, что-то сделать, хоть сквозь стену просочиться, только бы исчезнуть!

Марина обвела комнату пламенным взором, словно надеясь поджечь ее и огнем добыть себе свободу… и в первое мгновение даже не удивилась, когда боковая стенка шкафа вдруг дрогнула, а потом и весь шкаф медленно отъехал от стены, открывая узкую щель. Не тотчас она поняла, что не сила ее взгляда разверзла стену, а сделал это кто-то другой: в щель просунулась рука, потом плечо, голова…

Марина не стала ждать, пока этот убийца, которого все-таки послали к ней Джессика и Десмонд, пролезет в узковатую для него щель и набросится на свою жертву, сидящую с вытаращенными глазами и разинутым ртом. Она схватила тяжелый бронзовый подсвечник, стоявший на ночном столике, и без малейших колебаний обрушила его на лысую голову.

Человек упал, даже не пикнув. Марина с усилием втащила в комнату его тяжелое тело, перевернула – и обомлела. Это был Саймонс.

Глава ХХV

Исчезновение Флоры

Все, на что была сейчас способна ее взбудораженная головушка, это подсказать взять с собой свечу, дабы не блуждать ощупью в паучьей сети тайных ходов, опутавших замок. Она пролезла за шкаф и осторожно двинулась вперед.

Саймонс, подумать только!.. Значит, Десмонд только делал вид, что гневается на верного слугу, а сам приберегал его для тайных дел? Или Саймонс так желал воротить расположение своего господина, что ради этого пошел и на душегубство?

Марина мстительно усмехнулась. Ей давно хотелось разделаться с Саймонсом, еще со времени гибели Агнесс, да Бог все воли не давал. А теперь эка удачно все сошлось! Отомстила Саймонсу, да и на свободу путь открыт!

Она шла и шла, и совсем скоро тайный ход вывел Марину прямиком на галерею для менестрелей, протянувшуюся над огромным нижним залом, где, говорят, прежде давали балы и устраивали празднества. Конечно, Марина отродясь не догадалась бы, что эти тяжелые складки гобеленов таят в себе такую тайну!

Холл был пуст, на галерее тоже ни души. Марина опрометью слетела по лестнице, стараясь елико возможно сохранять достойный и равнодушный вид: кто бы ни попался ей навстречу, он не должен был заподозрить, что мисс Марион не просто невинно прогуливается, а деру дает. Едва ли Десмонд и Джессика успели сообщить всем и каждому, что она пребывает в заключении. Только бы эта парочка не стала на ее пути! Остается надеяться, что они сейчас где-нибудь возле Урсулы, изображают скорбь, чая минуту остаться наедине и обсудить свои преступные планы. Или… а вот интересно знать, Джессика уже соблазнила Десмонда или еще строит из себя невинность? У Марины подкосились ноги от ревности. Нет, не думать… нельзя ни о чем таком думать!

Она без помех вышла из замка и со всех ног припустила к конюшне.

Сначала показалось, что здесь нет никого, кроме коней, жующих, вздыхающих в денниках, однако откуда ни возьмись вылез смертельно заспанный парень с соломою в волосах и только осоловело кивнул, когда Марина приказала ему седлать знакомого уже гнедого и взять мужское седло. Времени терять ни минуточки не следовало, а сидя на дамском седле, будешь заботиться лишь о том, чтобы не съехать с него, а не о скорости.

Вообще может статься, что она уже опоздала и не найдет ни Флоры, ни Элен, то есть Алана. У Джессики руки загребущие, и если она дотянулась до Гвендолин, почему бы ей не достать и сына этой несчастной? Нет, пожалуй, все должно быть в порядке. Хьюго ведь в заточении, а кто еще согласится на такое грязное дело? Не Десмонд же!

Джаспер?..

Марина призадумалась. Она много чего узнала нынче ночью от Урсулы о Джаспере. Ну что ж, хорошо, если Урсула была права и у него не достанет сил поднять руку на женщину, которая много лет была его верной подругой. Хотя кто их поймет, этих Макколов! Ладно, вон уже показались впереди окраинные домики деревни. Скоро, уже сейчас Марина узнает, что произошло – или, благодарение Богу, не произошло.

Она влетела в деревню на всем скаку, но сдержала коня, увидев, что люди, одетые в черное и толпящиеся тут и там, поглядывают на нее с недоумением и ужасом. Окна домов тоже были обвиты черными лентами, и Марина с трудом сообразила, что это значит. Деревня в трауре по Урсуле, и не диво, что люди на нее пялятся. Она ведь живет в замке, а почему-то явилась не в черном платье. И зачем-то примчалась в деревню как бешеная, не соблюдая торжественной неторопливости, приличной дню смерти такой важной особы, как леди Урсула.

Ох, дурища! Дело ее следовало делать как можно неприметнее, а она-то столько привлекла к нему внимания, что диво, если все не провалится.

Марина доскакала до хорошенького серого домика, увитого плющом, перемахнула через изгородь и лихо выскочила из седла. Чей-то белый чепец мелькнул за углом дома. Верно, не в меру охочая до новостей соседка.

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, – буркнула Марина, не заботясь, что говорит по-русски, и, покосившись на черный бант над дверью, вбежала в дом, радуясь, что здесь все так тихо, мирно, чисто и, вполне может быть, еще ничего не…

Она пролетела через комнату прямиком в угол, где красовалась розовая колыбелька. Нагнулась и замерла: колыбель была пуста.

– Флора! – выдохнула Марион. – Алан!..

Что-то испуганно пискнуло за спиной. Круто повернувшись, она увидела Флорину матушку, которая, сидя на своем привычном месте у камина, в страхе глядела на нежданную гостью. Марина ее вгорячах-то и не заметила.

– Где Флора? Где ребенок? – воскликнула она, бросаясь к старушке так стремительно, что зацепила ногой какую-то корзинку; та опрокинулась и заплясала по полу. Хорошо, что оказалась пуста. А в прошлый раз, вдруг вспомнила Марина, там лежали клубки, будто кошка с котятами, и старушка все наматывала, наматывала нитки… Теперь клубков в корзинке не было, а старушка, вжавшись в спинку кресла, пыталась заслониться от нависшей над ней гостьи.

Марина выпрямилась:

– Прошу прощения, я не хотела вас напугать. Но мне очень нужна Флора.

– Флоры нет, мисс, – еще вздрагивающим голосом отозвалась ее матушка. – Не угодно ли выпить сидра? Помнится, в прошлый раз он весьма пришелся вам по вкусу.

– О, так вы меня помните, – пробормотала Марина, вглядываясь в невинные серые глаза, такие же, как у Флоры.

– Конечно. Вы русская мисс из замка, вы приезжали вместе с леди Джессикой. Леди была очень добра и подарила девочке чудесное яблоко, – улыбнулась старушка, и глаза ее стали еще прозрачнее и невиннее. – Так как насчет кружечки сидра, мисс? Только прикажите…

– Благодарю, – нетерпеливо сказала Марина. – Как-нибудь в другой раз. Мне нужна Флора, очень нужна! Где она?

– Где она? – Белые седые брови высоко поднялись. – Да где же ей быть, скажите на милость? Конечно, в замке.

– В замке?!

– Ну да, мисс! – закивала старушка. – Чему ж так удивляться? Леди Урсула, страдалица, померла – упокой, Господи, ее светлую душу, отвори ей врата райские! – Старушка молитвенно сложила руки.

Марина с досадой прикусила губу. Да, это очень похоже на правду. И получается, в то время, как Марина выбиралась из заключения и неслась сюда, непрестанно понукая гнедого коня, Флора была уже в Маккол-кастле. Такой поворот событий почему-то в голову Марины не пришел. Ну, стало быть, такая у нее неразумная голова! Делать нечего, придется обходиться тем, что есть, а потому…

– Очень жаль, – сказала она как могла спокойно. – Я ведь затем и ехала, чтобы позвать Флору в замок, а получилось, что мы с нею разминулись в пути. Ничего страшного, я вернусь – и мы повидаемся, однако мне хотелось бы взглянуть на красоточку Элен. Вы позволите?

– Так ведь Флора взяла малышку с собой! – выкликнула старушка, всплеснув руками. – Как принесли нам записочку от леди Джессики, мол, так и так, у нас несчастье, а потому приезжай, Флора, в замок и крестницу бедняжки леди Урсулы, маленькую Элен, с собой возьми, так Флора и…

Она осеклась.

– И – что? – тихо спросила Марина, но старушка не ответила, с преувеличенным вниманием схватившись за прялочку.

Марина покачала головой. Ох и ясные, ох и честные глазки у этой бабули – спасу нет! Мастерски врет она, а все же немножко перестаралась. Не скажи она, что Флора поехала по зову Джессики, Марина, может быть, и проглотила бы это вранье, столь похожее на правду. Но Флора ведь Джессику знает как облупленную, насквозь ее видит. Разве что в припадке безумия она отозвалась бы на ее зов, вдобавок потащив за собою Алана прямо в логово таких хищников, как Джессика и Десмонд. И сама бы в замок не сунулась. Так что нечего Марине сетовать на свою глупость: и в помине нет Флоры в Маккол-кастле, и Алана там нет. А вот где они?

Старушка крутила веретено с такой скоростью, что только пыль летела. И пальцы у нее ловкие, и язык. С такой бесполезно ходить вокруг да около, надо говорить все прямо.

Марина сунула руку в карман, выхватила оттуда сложенный вчетверо листок и протянула старухе:

– Вот, поглядите-ка.

– Что это? – Старушка опасливо взяла листок, повертела в сухих, скрюченных пальцах. – Письмецо, что ль? Но к чему оно мне, милая мисс? Я и читать-то не умею.

– Не важно, – отмахнулась Марина. – Я сама вам прочту. Слушайте!

Она развернула листок – и с трудом сдержала слезы, взглянув на дрожащие каракульки Урсулы. Чудилось, это писал ребенок, однако не детские, не веселые, не беззаботные слова были тут написаны!

«Дорогое дитя мое, Флора! – читала Марина. – Дела наши могут стать совсем плохи, а потому лучше бы тебе сейчас уехать и взять с собою Алана. Доверься мисс Марион – она твой и мой друг, а желает того же, чего желаем и мы: справедливости для Алана и счастья для Десмонда. Она знает о тебе все, что знаю я. Она согласилась сопровождать тебя в Брайтон, где ты поживешь у миссис Беркли. Эта дама тебе знакома; думаю, и она тебя не забыла. Когда-то она была мне единственным другом, пока в Маккол-кастл не поселилась известная тебе особа и все у нас не пошло кувырком! Сошлись на меня при разговоре с миссис Беркли, оставайся у нее, покуда я не позволю тебе вернуться. Храни Бог тебя и Алана. Урсула Маккол».

Марина закончила читать, а старуха все глядела на нее с тем же рассеянным выражением.

– Вы слышали? Урсула послала меня передать это Флоре, и вы должны…

– Одного я в толк не возьму, – перебила ее матушка Флоры, – как же леди Урсула сподобилась письмецо сие написать? Она ведь упокоилась, страдалица. А тут на тебе – письмо…

– Да вы что, не понимаете? – запальчиво вскричала Марина. – Леди Урсула написала это еще ночью, когда жива была! Она уже тогда чуяла недоброе, и…

– Спрячьте-ка письмецо, милая мисс, – приветливо изрекла старушка. – Складно да ладно вы все говорите, однако почем я знаю, в самом ли деле это письмецо леди Урсулы? А может быть, вы сами все насочиняли? Когда грамоте разумеешь, это дело нехитрое.

– Ну слушайте, – беспомощно пробормотала Марина. – Как это – я сама насочиняла? Нелепица получается! Откуда мне, к примеру, знать про мисс Беркли? Про Алана?

– Про Алана вы все выглядели да высмотрели, мне Флора сказывала, как из замка прибежала, холодно изрекла старуха, вприщур глядя на Марину, и ни следа прежней розовой и голубой невинности не обнаружила та в ее глазах и на лице. – Я сразу говорила: уезжай, мол, беда близко, а она отговаривалась так и этак. Ну а сегодня, как прошел слух, что вы с леди Урсулой расправились…

– Что? – слабо выдохнула Марина, а старуха горестно покивала в ответ.

– Да, да, что слышали. Хоть Флора и говорила, будто вы ни в чем дурном замешаны быть не можете, мол, глаза у вас ясные, а мне другое ясно: вы, мисс, ничем не хуже той мисс Джессики. Она тоже нынче записочку написала: так, мол, и так, поспеши, Флора, в замок, да дитя с собой прихвати… Всем, погляди-ка ты, наше дитя вдруг понадобилось! – ожесточенно всплеснула руками старушка. – Да только Флора, по счастью, не так глупа, как вы все думаете. Ее уже давно и след простыл! И вам, и этой наглой девчонке я сказала, что, мол, дочка в замок уехала, а больше знать ничего не знаю и ведать не ведаю! – И старушка вновь сердито вцепилась в свою прялку.

Марина стояла, будто в землю ее вбили.

– Что? – с трудом разомкнула она непослушные губы. – Наглая девчонка? Это вы о ком? Кому вы еще…

– Надо думать, обо мне речь! – перебил ее чей-то обиженный голос. – Неужто вы так про меня, матушка Смит? Вот не зря же я вам не поверила и решила погодить возвращаться!

Глаза старушки наполнились страхом, и Марина резко обернулась.

– Глэдис?! – вскричали обе разом.

– Она самая, – бывшая горничная Марины сделала свой книксен так стремительно, словно у нее подвернулась нога. – Ой… Стало быть, вы мне голову решили поморочить, матушка Смит? Ну, это вы зря. Ежели я скажу об этом в замке…

Она укоризненно покачала белым чепцом, и Марина поняла, кто подглядывал за ней во дворе. Но никак нельзя, чтобы Глэдис оказалась сейчас в замке. Все доложит своей хозяйке, Джессике, а та хитра и опасна!

Марина прикусила губу, чтобы отогнать слезы, которые, будто нанятые, так и прихлынули к глазам. Не до них! И она осторожненько переступила, пытаясь поближе переместиться к Глэдис, но в то же время стараясь сохранить на лице маску безграничного, отупелого недоумения.

Однако Глэдис была настороже и, чудилось, еще прежде, чем Марина предприняла свои военные действия, горничная вылетела на крыльцо. Марина ринулась за ней, но Глэдис улепетывала с невероятной скоростью. Правда, снова подвернула ногу и едва не вспахала носом землю.

Что-то мелькнуло в голове Марины… какая-то мысль… но тотчас же и исчезла, как водится.

– Что, под хозяйку свою хромоногую подлаживаешься? – в бессильной ярости выпустила Марина весьма жалкую, с затупленным концом и содранным опереньем парфянскую стрелу, однако та вроде бы и ушей Глэдис не достигла: подхватившись, горничная быстренько выбежала со двора и оказалась в полной безопасности среди людей. А Марине ничего не оставалось делать, как воротиться в дом.

Mатушка Смит глядела на нее с молчаливым страхом.

– Удрала, подлая! – буркнула Марина. – Теперь уж точно доложит своей хозяйке и про меня, и про Флору.

– Да, леди Джессика многих слуг переманила на свою сторону, – пробормотала старушка. – Она задаривает их своими обносками, вот некоторые и лезут из кожи вон…

– Что? – шепотом вскрикнула Марина.

Так вот оно что! Именно эта мысль все время стучалась ей в голову – и наконец-то Марина впустила ее. Так вот оно что…

– Мисс? – встревоженно спросила старушка, вглядываясь в ее побледневшее лицо.

– Ничего, – с трудом возвращаясь из дебрей размышлений, обступивших ее, махнула рукой Марина. – Это ничего. Но время! Время идет! Глэдис доберется до замка, и ничто не помешает Джессике сразу же отрядить за Флорой погоню. Ну сколько она уже в бегах? Час, два, три в лучшем случае? Могу себе представить, какая у нее кляча. А в замке – самые быстрые кони. И теперь, когда Глэдис слышала о письме Урсулы, Джессика тоже узнает о миссис Беркли – а ведь именно туда направилась Флора, ведь верно?

– Не ваше дело, мисс, – глухо изрекла старушка, но Марина сразу поняла: ее догадка верна. Если бы она хотя бы знала, где живет эта самая миссис Беркли, она не тратила бы здесь больше ни минуты. Но не будешь же, приехав в Брайтон (а это небось большущий город!) спрашивать о ней у каждого встречного-поперечного. За это время Джессика пять раз обернется с погоней, и тогда…

Она с ненавистью взглянула на матушку Смит. «Дура старая! Вот же уперлась – не сдвинешь! Конечно, ее можно понять. С чего бы ей передо мной душу открывать? Кто я? Чужая, вдобавок убийца!»

– Я не убивала леди Урсулу! – в отчаянии выдохнула Марина. – Поверьте мне!

– Сие одному Богу ведомо, – с прежним невинным выражением, доводившим Марину до бешенства, изрекла матушка Смит. – Бог вам судья, мисс, а я ничего более не знаю и сказать вам не могу.

«Матушка Пресвятая Богородица, Царица Небесная! – взмолилась Марина со всем пылом исстрадавшейся на чужбине, в безбожии, русской души. – Заступись, помоги! Как сын твой младенцем был гоним и чуть ушел от смерти, так и новая Иродиада тщится истребить сего невинного! Помоги защитить его и спасти! Ну а коли решишь за то меня покарать и лишить единой в жизни отрады, это уж как на то будет твоя добрая воля!»

По примеру всех русских, Марина не могла не торговаться с небесами, что-то выпрашивая, но что-то тут же предлагая взамен.

И тут же всемилостивейшая утешительница женщин дала знак, что ее мольба услышана: за спиной Марины вновь скрипнула дверь и раздался озабоченный говорок:

– Зачастили нынче, как я погляжу, к вам гости, матушка Смит! Или они все к Флоре? А Флора куда с возом-то отправилась? Нашла время! Вся деревня в траур оделась, а она за работу взялась. Я ее окликнула, да где там! И не оглянулась. Что это ее разобрало, с соломой-то? Какая такая надобность?

– Долг… надо вернуть долг… – залепетала матушка Смит, переводя жалобный взор с недоумевающего лица дородной соседки, возникшей в дверях, на вспыхнувшее надеждой лицо Марины.

– А зачем, скажите на милость, она лесной дорогой поехала? – громогласно недоумевала соседка. – Это ж не дорога, а мученье одно, все колеса изломает!

Дальше Марина не слушала: отпихнув гостью, вылетела во двор, мимоходом пожалев, что так непочтительно обошлась с дородной дамой: как-никак, та была посланницей небес!

Глава XXVI

Воз с соломой

Ветер, летевший навстречу, уступал могучей груди скакуна, и лес мелькал сплошным чередованием черно-зеленых пятен. Впрочем, дорогу сию следовало скорее назвать тропой, так она была вся перевита корнями, так низко склонялись к ней ветви. У Марины вздрагивало сердце, когда она замечала ошметки соломы, валявшиеся там и сям на земле или повисшие на корявых сучьях клочья. Конечно, замысел Флоры был прост – и чрезвычайно изобретателен. Казалось, ничего не могло быть естественнее крестьянки, которая везет куда-то солому. Свежей травы-то еще чуть, коровушек надо чем-то кормить… Посланные Джессики будут искать одинокую путницу или всадницу с ребенком на руках, а на телегу с ворохом соломы они и не глянут! Но там, под соломой, конечно, и спрятан тот, кого так алчно разыскивает Джессика. Эта маскировка Флоры надежна, зато насколько она замедляет путь к спасению! Имея как минимум три часа форы у Марины, Флора все их теряет на этой дороге. А если еще что-нибудь и случится с колесом, она окажется полностью беспомощна!

Марина даже не особенно удивилась, когда впереди, меж деревьев показалось неподвижное желтое пятно.

Настигла!

Не желая, впрочем, подлететь к Флоре во весь опор и напугать ее, Марина свернула на обочину, под прикрытие ветвей. Еще надо было придумать, как бы это половчее обратиться к Флоре, чтобы она захотела слушать, не ринулась на «убийцу» с кулаками, а то и с вилами. Может быть, у нее даже и пистолет есть! Не то что у Марины, которая всегда была задним умом крепка и даже не додумалась пошарить за поясом и в карманах Саймонса: не с пустыми же руками он явился расправиться с ней! Да и если дело дойдет до рукопашной, ей против Флоры нелегко будет выстоять.

Тут Марина увидела изрядный сук, валявшийся на обочине. Соскочила с седла. Сук оказался весьма увесистым. Заведя гнедого чуть в глубь леса, она накинула поводья на ветку и, скормив ему несколько ошметков соломы, свалившихся с Флориного воза, осторожно двинулась к желтому пятну, удивляясь его недвижимости.

Может быть, телега сломалась так, что Флора взяла Алана и ушла пешком? Но нет, Флора никуда не ушла: Марина с облегчением вздохнула, различив ее статную фигуру. Флора что-то быстро говорила, наклонясь близко-близко к соломе, едва не зарывшись в нее лицом. Со стороны зрелище было пренелепейшее, однако Марина поняла: Алан, должно быть, раскапризничался, и Флора успокаивает его. Ну, взяла бы на руки, здесь ведь ни души.

И в ту же минуту она услышала топот копыт за спиной.

Повинуясь неведомому чувству, Марина отпрянула с тропы, немало себе удивившись: с чего она так перепугалась? Наверняка это гнедой сорвался с привязи и пустился ее догонять. Но тут же она благословила себя за осторожность: из-за поворота лесной дороги вылетели два всадника и, вихрем промчавшись мимо Марины, осадили коней рядом с возком, и до Марины донесся знакомый вкрадчивый голос:

– Что, решила отдохнуть, труженица?

Не веря ушам, Марина осторожно пробежала вперед и выглянула из-за кустов. Теперь она перестала верить и глазам, потому что перед нею был Хьюго.

Да, да! Тот самый Хьюго, который, по словам Десмонда, «во всем признался» и сидел где-то под замком! Впрочем, замки, как сегодня поняла Марина, для того и существуют, чтобы убегать из-под них, и если сие удалось осуществить ей, то уж проныре и ловкачу Хьюго сам бог велел. Или диавол, что вернее всего! Похоже, этот вышеназванный и был сейчас спутником Хьюго, потому что спутник его имел такую отталкивающую внешность, что при взгляде на него хотелось сплюнуть. Марина с отвращением отвернулась от этой образины, усеянной бородавками, прыщами, бесформенной и отвратительной.

Флора содрогнулась при взгляде на этот чудовищный лик:

– Доктор Линкс? Что… что вы делаете здесь, сэр? И ты Хьюго?

Доктор Линкс! Марина зажала рот рукой. Приятель Джессики, с которым она вместе ездит в Брайтон на собрания цветоводов! Господи Иисусе… Что же способен выращивать садовник с такой рожею?! Спорынью, цикуту, волчьи ягоды, змееголовник? Ах да, гиацинты! Ну, если вспомнить, что запахом гиацинтов можно удушить человека, если, например, убрать букетами опочивальню и затворить окна, тогда, пожалуй, можно вообразить себе Линкса в обличье цветовода. Он заодно с Хьюго, значит, и с Джессикой, а коли так, Флоре несдобровать. Пожалуй, Марина очень вовремя подобрала этот увесистый сук. Одна незадача: Флора стояла к ней спиной, а эта опасная парочка – лицом. Не бросишься же прямо на них с криком-воплем: «Сарынь на кичку!», – размахивая дубинкою! Марина поглядела по сторонам и скользнула за куст. Хоть и дырявое, но прикрытие. Ее зеленое платье среди почти нераспустившихся деревьев – слабоватая маскировка, но придется уповать на Бога.

Она чуть ли не на коленях сползла в овражек, куда боком съехала телега Флоры, и притаилась за огромным кряжистым дубом – как раз за спинами Линкса и Хьюго, которые в это время уже спешились и довольно-таки нагло приблизились к Флоре. Хьюго даже сделал попытку ущипнуть ее за щеку, но молодая женщина успела отшатнуться, хоть и не тронулась с места. И Марина подумала, что Флора таким образом выдает себя: всякая другая на ее месте пустилась бы наутек от таких собеседников, а она, наоборот, вцепилась в край телеги побелевшими пальцами, и видно, что никакая сила не сможет ее сдвинуть.

– Где твое отродье? – спросил Хьюго и, схватив Флору за руку, сильно дернул к себе. – Отвечай, ну!

– Моя дочь осталась дома, с матушкой, – дрожа и пытаясь вырваться, выкрикнула Флора – и Марина на миг остолбенела от того, что вдруг произошло: Хьюго резко, сильно ударил Флору по лицу.

Она упала бы, да ее подпирала сзади телега, и хотя Хьюго хлестал молодую женщину наотмашь снова и снова, она не сдвинулась с места, а, запрокинувшись и раскинув руки, прикрывала собою возок, не крича, а только испуская тихие короткие стоны.

– Долгая история, Хьюго, – укоризненно сказал Линкс. – Поверь, я сам склонен к методам терапевтическим, однако нам сейчас не до того. Время уходит! А ну, держи ее.

В то же мгновение Хьюго схватил Флору и, вывернув ей локти за спину, поставил перед собой. А Линкс снял с седла притороченный к нему палаш и вытащил из ножен.

Марина перестала дышать. На кого броситься? На Линкса? Но Хьюго держит Флору. На Хьюго? Но Линкс вооружен!

Тем временем доктор потрогал острие пальцем и, улыбнувшись, повернулся к Флоре. Он относился к тому редкому типу людей, которых улыбка не красит, а еще пуще уродует.

Молодая женщина страшно побледнела, и только нахлестанные щеки ее горели двумя алыми пятнами. С трудом шевеля губами, она выдохнула:

– Вы можете убить меня, сэр, но… я ничего не смогу вам больше сказать. Если вы хотите видеть мою дочь, вам лучше воротиться в деревню.

– Хорошо, – ухмыльнулся Линкс. – Я тебя убью, коли ты так настаиваешь, но не теперь, а чуть погодя. Сперва я хочу тебе кое о чем рассказать. Нынче, когда я увидел, как ты гонишь свой воз с соломою прочь от деревни, я вспомнил, как несколько лет назад служил охранником при Северных воротах Парижа…

– Ого! – присвистнул Хьюго. – Интересные новости! Как это тебя туда занесло?

– Чему ты удивляешься? Почему лорда Десмонда туда могло занести, а меня нет? Вот и занесло – только по разные стороны баррикады. Что ж, такая судьба! – пожал плечами Линкс, и острие, направленное на Флору, задрожало в дюйме от ее горла.

Молодая женщина отпрянула, закрыла глаза, и Хьюго, одной рукой продолжая держать ее, другой обхватил за грудь, как бы прикрывая от Линкса, а на самом деле грубо лапая.

– Ну-ну, дорогая, стой спокойно и не прижимайся ко мне так, не то мы с Линксом подеремся тут из-за тебя.

– Ты хочешь?.. – вскинул брови Линкс. – На здоровье, Хьюго! И клянусь, что я ничего не скажу миледи.

При этом он так усмехнулся, что можно было не сомневаться: еще как скажет.

– Делай свое дело, Линкс, – с досадой сказал Хьюго, убирая руку с груди Флоры. – И не смей стращать меня. Миледи! Подумаешь! Джессика станет миледи, только если я этого захочу, понял?

– А, вот ты о чем… – протянул Линкс. – Ну что же, у нее, похоже, большой выбор. Надо полагать, из двух лордов Макколов она предпочтет достойнейшего, а значит… Ну, хорошо. Сейчас не о том речь. Я бы хотел докончить свой рассказ о том времени, когда я жил в Париже. Это было веселое время! Одни аристо[7] болтались на фонарях, а матушка Луиза[8] своим кухонным ножом отсекала головы другим с таким же проворством, как мясник отсекает головы цыплятам. Но аристо, конечно, не сидели и не ждали, пока их поволокут на смерть. Многие из них пытались бежать. Они переодевались в чудовищные лохмотья, мазали свои беленькие ручки и личики сажей. Кое-кому удавалось ускользнуть, но могу заверить тебя, Хьюго: такое не могло произойти, когда в карауле у Северных ворот стоял я! Особенно мне нравилось, когда появлялись возы с соломой. Хоть эти аристо и прочли множество книжек – ох, какие костры из них мы жгли! – они все равно оставались глупыми и не могли понять одной простой истины: не возят из города в деревню солому. Не возят… если только не хотят в ней что-нибудь спрятать. И вот, когда появлялся воз – такой, например, как этот, – Линкс похлопал ладонью по краю телеги и хищно улыбнулся Флоре, – мои люди хватали возчика и держали его – вот так, как сейчас держит тебя Хьюго, а я тем временем начинал ворошить солому – совершенно так, как делаю это сейчас!

И он с непостижимой быстротой ткнул в солому саблею, а когда вырвал ее, все увидели, что лезвие обагрено кровью.

Флора испустила страшный крик, а Линкс торжествующе захохотал. Но смех его тут же оборвался, потому что Марина взметнулась из-за куста и обрушила ему на голову дубинку.

Линкс рухнул замертво, не пикнув, весь осыпанный древесной трухой: для дубинки не прошло бесследно столкновение с его головой: она разлетелась вдребезги… к несчастью, дубинка, а не голова. Однако Марина добилась, чего хотела: Линкс лежал неподвижно, а Хьюго впал в столбняк именно на то краткое мгновение, которое понадобилось Марине, чтобы выхватить из-за пояса Линкса еще прежде примеченный ею пистолет и приставить его к голове Хьюго.

– Отпусти ее, – быстро сказала Марина, и руки Хьюго упали.

Флора повалилась на четвереньки, но тут же вскочила, бросилась к телеге, однако замерла от окрика Марины:

– Стой! Сними с Линкса пояс или возьми какую-нибудь веревку и свяжи руки этому мерзавцу.

Флора взглянула на нее полубезумными глазами, однако послушалась.

Хьюго стоял недвижимо, закрыв глаза. Марина не боялась, что он рванется, набросится на Флору. Уж кто-кто, а она знала, как действует на человека леденящее прикосновение дула к виску! Она знала, что ужас сковывает тогда покрепче любых кандалов, а потому не стеснялась, все сильнее прижимая дуло к побелевшему, покрытому испариной виску Хьюго.

– Покрепче, – велела она, увидев, как трясутся у Флоры руки. – Покрепче, говорю тебе! Мне кажется, этот молодец большой умелец убегать из-под замка, поэтому не стоит давать ему новых возможностей. Так, хорошо. А теперь ложись на живот, – она покрепче ткнула Хьюго, и тот послушно рухнул плашмя. – Флора, вяжи ему ноги, да не жалей. Ну, все?

Флора обратила к ней молящий взор, но не двинулась с места. Марина с досадой взглянула на устрашающий револьвер – Флора явно считала себя тоже пленницей! – и сунула его за пояс так ловко, словно проделывала это каждый день раз за разом. Впрочем, револьвер изрядно мешал, а потому она положила его на землю под телегою, а сама зарылась руками в ворох соломы, почти тут же нащупав что-то теплое, мягкое, недвижимое. Это была детская ручка…

У Марины подокосились ноги. Алан. Это Алан. Линкс достал его. Убил!

Не веря себе, она рванула ребенка из телеги – и едва удержала его, когда он вдруг испустил истошный крик и забился в ее руках.

Флора, доселе замершая олицетворением ужаса, вышла из столбняка и подхватила Алана. Зачуяв ту, которую считал матерью, он мгновенно перестал орать. Сталкиваясь руками, Марина и Флора торопливо ощупали его, расстегнув одежки, но не обнаружили ни царапины.

– Кого же тогда?.. – пробормотала Марина, но не договорила, потому что Флора, ахнув, сунула ей Алана в руки и принялась расшвыривать солому. Алан возмущенно завопил, но Марина с такой силой прижала его к себе, что он пискнул, поперхнулся и умолк – верно, от удивления, светлыми, заплаканными глазенками разглядывая незнакомку. Но Марина только наскоро чмокнула его в тугую щечку и, тетёшкая, как безотчетно начинают тетёшкать женщины ребенка, едва он попадет к ним на руки, неотрывно глядела на Флору, не в силах понять, почему теперь, когда ясно, что Алан цел и невредим, она продолжает плакать и почему на ее лице такое отчаяние.

– О боже мой! – хрипло выдохнула Флора и, став на колесо, проворно вскочила в телегу. – О… о нет!

Марина перегнулась через край, ближе, глянула – и едва не выронила Алана.

На дне телеги, среди окровавленной соломы, лежал Джаспер.

Флора закричала так, что у Марины зазвенело в ушах, а насмерть перепуганный Алан уткнулся ей в шею и даже дышать перестал. Как ни странно, именно это прикосновение теплого, зареванного личика успокоило Марину, у которой тоже упало от ужаса сердце, и придало ей сил.

Она расцеловала Алана, отчего тот малость приободрился и даже улыбнулся, и сунула его в солому. Алан раскрыл было рот для нового крика, но тотчас передумал и, сунув палец в рот, принялся с интересом наблюдать за Мариной, которая тоже взобралась на телегу и с усилием стащила Флору с тела Джаспера, на которое она рухнула, обеспамятев от ужаса.

Пучком соломы Марина отерла грудь и плечо Джаспера, рванула окровавленный рукав – и с облегчением перевела дух: лезвие прошло сквозь мышцу левой руки у плеча, может быть, задев кость, но рана явно была не опасна. Конечно, еще несколько дюймов правее, и Линкс убил бы Джаспера на месте. Сейчас тот, вероятно, лишился чувств от боли. Марина ощупала его лицо и удивилась: несмотря на свою изжелта-мертвенную бледность, кожа Джаспера казалась раскаленной. У него был страшный жар! Неужели от раны? Однако она ведь только что нанесена…

Впрочем, думать над этими странностями у нее не хватало времени: из раны сочилась кровь, и ее следовало как можно скорее остановить.

Марина сорвала с Флоры чистенький батистовый передничек и разорвала его на полосы. Из пояса с завязками получился отличный жгут, рану прикрыл чистый носовой платок, который оказался в кармане Джаспера, ну а сверху Марина навертела остатки фартука. Подождала мгновение – кровь не проступала. Улыбнулась Алану – он тем временем совершенно успокоился, – Флоре, которая пришла в себя и, молитвенно сложив руки, наблюдала за Мариной… а потом и Джасперу, в эту минуту открывшему глаза.

Сначала взор его был затуманен, но вот мысль сверкнула в нем – и в то же мгновение, прежде чем Марина успела слово молвить, Джаспер резко приподнялся – и кинулся на нее, так угрожающе выставив правую руку, что Марина даже отпрянула.

Впрочем, прыти его хватило ненадолго: он тут же неловко завалился набок, испустив короткий, болезненный стон.

Марина с Флорой помогли ему лечь на спину, и Джаспер бессильно прикрыл глаза.

Марина огляделась. Алан, чудо-ребенок, сплетал соломинки в некое подобие веночка, предоставив взрослым разбираться в своих запутанных обстоятельствах. Солома в телеге, еще недавно стоявшая душистым ворохом, теперь была так плотно убита, словно по ней прогнали стадо.

– У него жар, – сказала Марина, кивнув на Джаспера и отодвинувшись на всякий случай подальше.

– Малярия, – со слезами в голосе пояснила Флора, прикладывая свои прохладные ладони ко лбу раненого. – Он едва смог приехать и предупредить меня о том, что… – она замялась, – о гибели леди Урсулы. И тотчас ему стало плохо, так плохо, что у нас с матушкой едва достало сил положить его в телегу. Я так боялась… и за него, и за Алана, так боялась…

Она громко всхлипнула.

– А теперь-то чего плакать? – рассудительно сказала Марина. – Рана неопасная, в два счета заживет. А что до малярии – вот я вас научу. Еще когда живы были мои отец с матерью, у них в гостях бывал один человек – отставной капитан, воевавший в каких-то гнилых местах, где он подхватил болотную лихорадку. Он всегда был желтый, измученный, но вот как-то раз приехал совершенно здоровый и рассказал, как вылечился. Надо взять куриное яйцо, вылить из него белок с желтком через маленькую дырочку, а от скорлупы осторожненько отделить внутреннюю беленькую пленочку. А потом, накануне приступа малярии, надеть ее на палец больному. И вот пленочка – по-русски она называется отонок, о-то-нок – начнет ссыхаться и постепенно так зажмет палец, что в нем начнутся дикие боли. Но это нужно перетерпеть, потому что боль сия – целебная. Она всю лихорадку к себе оттянет, и малярии не за один, так за два раза такого лечения не останется и в помине.

Она рассказывала об этом так спокойно, словно не было ничего обыкновеннее на свете, как сидеть двум женщинам на соломе, в телеге, посреди лесной заброшенной дороги, в компании ребенка, жизнь которого висит на волоске, и трех мужчин: одного раненого, другого связанного по рукам и ногам, а третьего лежащего бесчувственной колодою, – сидеть и обсуждать русские знахарские рецепты.

– Да, да, – вдруг слабо проговорил Джаспер, не размыкая век, – что-то в этом роде мне, помнится, говорила и леди Елена, но я так и не удосужился попробовать.

– О, моя тетушка знала толк в таких вещах! – важно кивнула Марина, радуясь, что Джаспер не видит ее лживого лица. – Она тоже была знакома с тем больным капитаном, а потому…

– Елена не была вашей теткою, – со стоном сказал Джаспер. – Она сама говорила мне, что у нее в России осталось всей родни брат да племянник, Олег Чердынтсефф. Ни о какой госпоже Бахметефф она никогда не вспоминала.

– О… – тихо сказала Марина, и на какое-то время это было все, что она могла сказать. – Значит, вы знали с самого начала, что мы с Десмондом лжем?

– Я знал с самого начала, что лжете вы, ну а Десмонд, очевидно, был заморочен вами еще в России.

– Ну конечно! – вскипела Марина. – Я наврала с три короба, а Десмонд рядышком постоял, так? Ох уж этот бедненький Десмонд, который позволяет женщинам вертеть собой, как им вздумается! Просто агнец Божий, невинное дитя!

– Да уж, женщины у Десмонда одна другой лучше, – усмехнулся Джаспер. – Впрочем, это проклятие Макколов! Их женщины вечно норовят учинить что-нибудь немыслимое: как любовницы, так и… жены.

Пауза перед этим словом была слишком многозначительной, чтобы Марина не обратила на нее внимание, и взгляд ее надолго скрестился со взглядом Джаспера. В ее глазах было смятение, в его – непреклонность и презрение, и Марина, не выдержав, отвела глаза.

– Кто вам сказал? – шепнула она, прикладывая ладони к вспыхнувшим щекам. – Неужели Десмонд?

– Нет, он стойко хранил тайну. Однако только дурак не догадался бы, кого разыскивал капитан Вильямс и что он имел в виду. Урсула рассказала мне о его визите, и я мгновенно обо всем догадался. Похоже, догадался не только я, потому что кто-то прикончил беднягу, насколько я слышал. Интересно бы знать, кого вы так разозлили своим тайным бракосочетанием, а, мисс Марион? Вам ничего не приходит на ум?

– А чему тут приходить? – устало пробормотала Марина. – Ответ один. Десмонд!

– Десмонд?! – как эхо отозвались три изумленных голоса.

Три, Марина не ошиблась. Два принадлежали Джасперу и Флоре, а третий исходил откуда-то снизу.

Марина перевесилась через край телеги, да и замерла, встретив насмешливый взгляд Хьюго, который умудрился перевернуться на спину. Лицо его все было испачкано в земле, а связанные руки, конечно причиняли боль, но все-таки он не мог сдержать смеха, с наслаждением выплюнув в лицо Марине:

– Десмонд? Много чести для этого павлина! Это я убил капитана Вильямса, я… после того, как промахнулся, стреляя по вашему чертову лорду, который присвоил себе все, что по праву принадлежит мне!

Глава XXVII

Настоящий лорд Маккол

– Поднимите-ка меня, – приказал Джаспер не терпящим возражений тоном, и обе молодые женщины помогли ему сесть, опершись спиной о край телеги. Джаспер еще больше побледнел и даже губу прикусил, однако ему удалось справиться с приступом боли и слабости, и взгляд его, устремленный на Хьюго сверху вниз, был тверд:

– Что ты сказал? Принадлежит по праву – тебе?

– Ну да, не тебе же! – огрызнулся Хьюго. – Не везет вам, сэр, мистер Джаспер, вот уж как не везет! Думали, только этот мальчишка, которого Флора под юбками своими прятала, стоит на вашем пути? И еще слабоумный Десмонд, который так и не понял, что его дурят все, кому не лень? Нет, сэр. Это я стою на вашем пути. Это ради меня Джессика в лепешку разбивается! Это я – законный и полноправный лорд Маккол! Алистер был старше меня, но где он, тот Алистер? Я пристрелил его, но сначала рассказал ему все о себе!

Флора залилась слезами. Марина схватилась за голову, переглянувшись с Джаспером, лицо которого выражало враз ужас и недоумение. Кажется, им обоим пришла в голову одна мысль: а не спятил ли Хьюго? Лежать связанным перед вооруженными людьми и не каяться в своем злодействе, а хвастливо выплевывать кровавые подробности? Он что, не понимает, какая участь его ждет? Он ставит их в положение победителей, которые не захотят брать пленного. Нет, он обезумел, обезумел!

– Будь ты проклят, – выкрикнула Флора. – Вовеки проклят! Какая жалость, что госпожа не вышибла дух из тебя, как из этого паршивого лекаришки!

Хьюго хихикнул, возбужденно ерзая по земле. Глаза его горели безумным огнем.

Джаспер решил воспользоваться припадком этой болезненной откровенности.

– Итак, ты рассказал эту историю о своем происхождении Алистеру? – спросил он спокойно, но при этом желваки заходили на его щеках. – И что же он?

– Он… – Хьюго сбился со своего патетического тона. – Ну, он смеялся.

– Да, – сказал Джаспер после некоторой паузы. – Это Алистер, да. Таков он был… Значит, это ты убил его. И с Гвендолин расправился тоже ты?

– С Гвендолин? – ухмыльнулся Хьюго. – О, она была очаровательна, хоть и плакала все время.

Марину пронзила судорога отвращения. Плакала все время! Она вспомнила животное уханье Хьюго, насыщавшего свою похоть, отчаянный плач Гвендолин – и больше всего на свете ей захотелось слезть с телеги, поднять с земли пистолет и разрядить его в ухмыляющуюся рожу Хьюго. Мерзкий, самодовольный самец! Он настолько преисполнен самообожания, что предается ему непрестанно, даже связанный, униженный, даже не ведая, как сложится его судьба, останется ли он жив. В этом Хьюго и правда похож на Макколов… во всяком случае, на одного из них, которого отлично знает Марина.

– Боже мой! – вскричала Флора. – Все это время, пока мы с Джаспером пытались найти Гвендолин, она томилась в ваших руках! Вы с Джессикой похитили ее из монастыря, держали в подземелье, где она почти потеряла рассудок, потом посадили ее в башню. И если бы Урсула не нашла ее, мы бы так никогда и не узнали о ее участи, а она… она так и не увидела бы Алана.

– Ваша Урсула и погубила ее, – усмехнулся Хьюго. – Урсула да еще вот эта хорошенькая, но не в меру любопытная особа. Они подглядывали за мной, когда я был у Гвендолин, не зная, что Джессика занимается тем же самым. Вот Джессика ее и увидела. После этого Гвендолин должна была исчезнуть – и она исчезла.

– Она жива? – с надеждой спросила Марина, и Хьюго взглянул на нее с изумлением:

– Да ты что? Конечно нет! Ни я, ни Джессика не любим оставлять опасных свидетелей. Об этом успела узнать и Урсула… прежде чем я задушил ее.

– Об одном я жалею, – пробормотала Марина, – что Джессика не прикончила тебя, застав с Гвендолин.

– Джессика? – хихикнул Хьюго. – Меня? А кто бы тогда сделал ее леди Маккол? Кроме того, она обожала тайком подглядывать за мной, когда я развлекался с другими девчонками! Сколько раз так было: я ухожу от Гвендолин, а Джессика уже тут как тут! Юбки задерет и падает где попало, хоть на ступеньки, хоть прямо на землю и прямо не может, так меня на себя и тащит. Она ведь холодная, как ледышка, эта Джессика, ее, как другую женщину, не проймешь ни ласками, ни побоями, а вот когда она видела, что я беру другую… тут ей просто удержу не было! Знаешь, как ей понравилось, когда мы с тобой забавлялись в садовом павильоне? Она еле смогла дождаться, пока ты убежала, мы с ней потом чуть кровать не сломали. – Он захохотал.

– Да, – кивнула Марина, с ледяным презрением взглянув в его бесстыжие глаза и подумав, что на такие гнусные откровения способен лишь ненормальный, – я вас там видела.

Хьюго оборвал смех:

– О… ого! Так ты знала… о Джессике?

– Узнала в тот вечер, – кивнула Марина. – Жаль, что не раньше! Тогда и Гвендолин, и Урсула были бы живы. И… и Агнесс тоже.

Наглое лицо Хьюго вмиг помрачнело.

– Агнесс… за нее ты мне еще заплатишь. Дорого заплатишь!

– Нет, – покачала головой Марина. – Мне тебе платить не за что, это ты передо мной кругом в долгах. А твой должник – Джессика.

– Это еще почему? – с ненавистью взглянул Хьюго.

– Да потому, что про таких, как Джессика, у нас говорят: любит чужими руками жар загребать. – Марина не была уверена, что перевела эти слова на английский точно, но Хьюго понял – и насупился.

Еще бы! Он не мог не знать, что Джессика беззастенчиво использует его ради своего непомерного честолюбия, как она использовала всех и всегда – в том числе Марину.

– Агнесс убрала с пути она, но при этом никто не сомневается, что это сделала я. Видишь ли, Джессика очень быстро снашивает туфельки и дарит их потом служанкам. Туфельки прекрасные, да вот беда: у левой скошен каблучок. Сейчас такие туфли носит Глэдис, а перед ней носила Агнесс. Она, бедняжка, и понять не успела, с чего это леди Джессика, которая ее терпеть не могла, вдруг расщедрилась. А когда поняла, было уже поздно: Саймонс нашел отпечаток именно этой туфли на рассыпанном маке. Джессика нарочно оставила след, а потом отдала туфли Агнесс. И куклу небось она подсунула. Все очень просто, жаль, мне раньше это в голову не пришло.

Марина проклинала собственную тупость. А ведь будь она повнимательней… еще тогда, на берегу, обвиняя ее в гибели Агнесс, Джессика проговорилась про жабу, решето и лунный луч. Но Марина рассказывала эти сказки только Саймонсу. Она до сих пор помнила, как жутко ей сделалось, когда сквозняк вдруг пронесся по комнате, словно где-то вдруг приоткрыли дверь. А и в самом деле – Джессика приоткрыла ее, чтобы подслушать. Ох, как на руку все это ей было! Впрочем, ей все было на руку, ибо никто так, как она, не умел обращать все обстоятельства, и благо– и неблагоприятные, на пользу себе.

Она подняла голову и увидела, что Джаспер и Флора смотрят на нее с не меньшим изумлением, чем Хьюго.

– Вот оно что, – пробормотал Джаспер. – Это мне и в голову не приходило… Признаться, я был уверен, что вы свели с Агнесс счеты из-за Десмонда.

– Я тоже кое в чем была уверена… насчет вас, – не осталась в долгу Марина. – Пока нынче ночью Урсула не открыла мне глаза.

– Урсула? – встрепенулся Джаспер. – Она была у вас?!

– Была, – печально кивнула Марина. – И сперва до смерти меня напугала, явившись в образе леди Элинор, в каком-то жутком балахоне. Она сказала, что устала от моей глупости и лени и решила взять все в свои руки. Она ведь считала меня воплощением леди Элинор и не понимала, почему я никак не наведу в замке порядок и не воздам по заслугам убийцам Алистера. Это был долгий и тяжелый разговор, и Урсула засмеялась только один раз: когда я сказала, что убеждена: все убийства – это ваших рук дело. Она объяснила, что Джессика пыталась погубить и вас – и ей это почти удалось.

– Да, – слабо кивнул Джаспер. – Она через тайный ход, соединяющий наши комнаты, в мое отсутствие приносила мне опий. А я не мог понять, откуда он берется и не мог подавить свое пагубное пристрастие. Думаю, Джессике привозил его Линкс. Не пойму, каким образом она и его прибрала к рукам, но… не зря голландцы говорят, что одна женщина сильнее тысячи мужчин.

– Ну да, – кивнула Марина, – а у нас в России еще говорят: где черт не сладит, туда бабу пошлет.

Перевод сего острого выражения был весьма слабо приближен к оригиналу, однако Джаспер оценил его и даже издал хриплый смешок.

– Думаю, Джессику ждет неудача, – сказал он. – Черт послал ее, ну а Бог тоже выставил против нее женщин… и каких женщин. – Он улыбнулся Марине, а потом взял руку Флоры и поцеловал. – Моя любовь…

Слезы счастья так и хлынули из ясных серых глаз молодой женщины. Может быть, впервые Джаспер был с нею столь нежен и откровенен, и это стало ей лучшей наградой за долгие годы терпеливой, верной и самоотверженной любви.

– Справедливость будет восстановлена, – сказал Джаспер, – однако не благодаря леди Элинор, нет. Еcли бы не Флора… если бы не Флора, Джессика давным-давно уже дотянулась бы до Алана… Милорд, – отвесил он шутливый и довольно-таки кривой полупоклон в сторону Алана, который меж тем задремал в уголке телеги, не обращая ни малейшего внимания на страсти, сотрясавшие жизнь взрослых. – Ваш слуга, милорд!

– Полно паясничать, – раздался снизу, будто из преисподней, исполненный ненависти голос Хьюго. – Этот мальчишка – такой же бастард, как и я. А коли так, прав тот, кто сильнее и у кого руки длиннее! Вашему Алану шею свернуть – раз плюнуть!

– Да ты свои длинные руки сперва развяжи, – хмыкнула Флора. – А уж потом хвастай. Да только вряд ли это удастся – я на тебя не пожалела узелков!

– Не пожалела, да, дьявольская баба! – простонал Хьюго. – Но ничего…

– А вот, кстати, о бастардах, – перебил Джаспер, и Марина с Флорой с тревогой взглянули ему в лицо. Губы белые, едва шевелятся, но держится так надменно, что даже если бы Хьюго не валялся на земле, а стоял над Джаспером, он все равно был бы ниже изможденного, израненного, но горделивого джентльмена. И Марина впервые подумала, что ей, пожалуй, нравится неистребимое выражение фамильной макколовской презрительной скуки, которое так удавалось Джасперу – и которое делало его таким похожим на Десмонда.

Нет, прочь эти мысли! Нельзя думать о Десмонде… ибо он не думает о ней!

– Кстати, о бастардах, – повторил Джаспер. – Скажите мне… вам известно, кто была ваша мать?

– Ну а как же! – ухмыльнулся Хьюго. – И ежели вы думаете, сэр, что она была какая-нибудь деревенщина, то нет, дудки, этот номер у вас не пройдет! Моя мать была настоящая леди, ясно вам? Все чин чином, все как надо! Никаких там горничных, дочек нищих викариев… или кормилиц, – он бросил мстительный взгляд на Флору. – Никаких приблудных заморских кузин! – Это был камешек в Маринин огород, но она его и не заметила, напряженно, с тревогой слушая Хьюго. Предчувствие какой-то опасности медленно, но властно затрепетало в ней.

– Моя мать была леди, богатая леди, и Маккол женился бы на ней, ежели б его не прибрала к рукам русская дикарка, эта леди Елена. Они с моей матерью были любовниками много лет, а потом он бросил, бросил ее… и она умерла из-за него! Она утопилась, оставив меня одного!

Марина прижала руки к сердцу. Неужели?.. Нет, быть того не может!

– Ее имя! – настойчиво сказал Джаспер. – Скажи ее имя.

– А чего ж? Скажу! – запальчиво выкрикнул Хьюго. – Имя у нее – не хуже всякого другого. Звали ее леди Клер Крэнстон, так что, куда ни кинь, я происхождения самого благородного – что по матери, что по отцу!

Марина и Флора враз вскрикнули, в ужасе переглянувшись.

Марина лихорадочно вспоминала слова из дневника Джаспера. Что-то там было о радости леди Клер, потому что ребенок ничуть не похож на Макколов. Да, Хьюго только цветом волос схож с ними. У него черные глаза – должно быть, в мать. Однако леди Крэнстон упоминала о каком-то уродстве ребенка, а Хьюго очень красив… впрочем, как говорится, и змея красива, да только зла. Может быть, на теле Хьюго есть какое-нибудь омерзительное родимое пятно? Может быть… Значит, вот оно, загадочное дитя леди Крэнстон! Но как Хьюго узнал обо всем этом, о своем происхождении?

Должно быть, забывшись, она задала свой вопрос вслух, ибо Хьюго бросил на нее презрительный взор:

– Откуда знаю? От Джессики и знаю. Она меня нашла у Маскаренов, где я прозябал в жалкой бедности, и открыла мне глаза, открыла, для какой высокой доли я рожден!

– Да? А мне Джессика говорила, что Маскарен тебе открылся на смертном одре, – пробормотала Марина.

– Еще чего! – усмехнулся Хьюго. – Тут Джессика либо напутала чего-то, либо приврала. Маскарен! Да Маскарен даже на этом самом смертном одре с пеной у рта доказывал, что я его родимый сыночек и ни про какую леди Клер он отродясь не слыхивал.

– Так и не сознался? – с таким неподдельным сочувствием спросил Джаспер, что Марина взглянула на него с изумлением.

– Так и не сознался, – тяжело вздохнул Хьюго.

– А вот скажи, Хьюго, – задумчиво произнес Джаспер, – ты Алистеру про все про это тоже рассказал, прежде чем убил его?

– Ну, рассказал, – буркнул Хьюго.

– А он? – допытывался Джаспер.

– Чего – он? Он меня на смех поднял, я же говорю!

– А хочешь я скажу тебе, почему Алистер смеялся? – вкрадчиво спросил Джаспер. – Хочешь, расскажу, почему упорствовал Маскарен?

– Ну? – с любопытством уставился на него Хьюго – и побелел, услышав снисходительный ответ:

– Да потому, что у Джорджа Маккола и Клер Крэнстон никогда не было никакого сына!

– Как… как… – забормотал Хьюго.

– Да так, – тихо, но жестко сказал Джаспер. – У Клер родилась дочь!

Дочь!

Марина схватилась за голову, а Джаспер бросил на нее насмешливый взгляд:

– Джессика черпала подтверждение своим измышлениям там же, где наткнулись на эти сведения вы: в моем дневнике. Вы ведь прочли мой дневник, Марион, не так ли?

– Я, да… нет… – бормотала Марина, чувствуя жгучий стыд. – Я только несколько листочков! Нечаянно!

– Вы – несколько листочков и нечаянно, Джессика – весь дневник и нарочно, однако сути дела это не меняет: нигде в своем дневнике я не написал, каков был пол у ребенка Клер. Только много позже ее смерти я случайно встретил ее старую нянюшку, которая ко мне всегда особенно благоволила. Она-то и открыла мне тайну, однако, сколько я ни умолял старушку, она не нарушила клятву, данную Клер, и не сообщила, кому была отдана на воспитание девочка… та самая, которая, по мстительному выражению Клер, ничем не напоминала Макколов.

Марина похолодела от догадки, вдруг осенившей ее.

Агнесс! Смуглая, черноволосая и черноглазая Агнесс, ничем не напоминающая светловолосых, светлолицых Макколов! О господи… Агнесс – дочь Клер Крэнстон! Но если так… если так, то Десмонд творил блуд со своей единокровной сестрой?!

Марина содрогнулась. Не от ревности, нет. И даже не от вполне естественного отвращения. Жалость пронзила ее, подобно стреле. Невыносимая, щемящая сердце жалость!

Десмонд, бедный Десмонд… каково ему будет узнать об этом! И она мгновенно приняла решение: он не узнает, не должен узнать. Ни за что! Похоже, одна Марина догадывается о страшной тайне. Нет. Наверняка знала Джессика. Уж больно старательно она отводила Марине глаза, привлекая ее внимание к Хьюго. Знала, что басня о «настоящем лорде Макколе» рано или поздно лопнет как мыльный пузырь. А вот Агнесс… Агнесс была обречена сразу, как только у Джессики зародились о ней смутные подозрения. Не руками Марины, так чьими-то другими руками Джессика все равно бы расправилась с ней.

Вряд ли даже Джаспер знал, где дочь Клер, где эта бедная девушка. Не то он бы относился к Агнесс совсем иначе и уж добился бы для нее справедливости. Ведь он, Джаспер, – совсем другой, чем Марина о нем прежде думала. Себя ущемлял, а ради спасения Алана жизни не жалел, хоть существование этого ребенка намертво замыкало для него двери к владению Маккол-кастлом. Хорошо, что Урсула открыла ей глаза на истинную натуру Джаспера, искупавшего грехи прежней ненависти к отцу, брату, племянникам и пытавшегося выбраться из той бездны нравственного падения, куда он рухнул, пристрастившись к опию, и куда его непрестанно норовила снова столкнуть Джессика…

– Не верю я ни единому твоему слову! – перебил ее мысли голос Хьюго, наконец-то пришедшего в себя и постепенно обретавшего прежнюю наглость. – Ни словечку не верю твоему! Да и если даже все так, тебе-то от этого – что? Или вон мальчишке Алистерову? Джессика мне говорила: ты ненавидишь Десмонда и свергнуть его хочешь, оттого и носишься с этим отродьем. Однако же что в нем тебе, в незаконном-то? Какой прок?

– Алистер и Гвендолин состояли в законном браке, – спокойно произнес Джаспер. – И есть бумаги, подтверждающие это.

– Бумаги? – выдохнул Хьюго. – Ну, раз так… Ох и дурак я был, что не поверил Джессике!.. Она всегда твердила, что какие-то бумаги должны существовать. Она про них прочла в вашем дневнике и все время меня точила, как червь: добудь эти бумаги, допытайся у Гвендолин, где они спрятаны!

«Вот как? Значит, Джессика и тут врала… когда впала в отчаяние, прочитав листок из дневника. Она про венчание прекрасно знала, а для меня разыграла горестную сцену. Зачем? Из любви к актерскому искусству, что ли? Ну…» – не находя слов, Марина с отвращением покачала головой.

Но что это говорил Джаспер? Он знает, где бумаги, которые подтверждают права Алана?!

– Врешь небось, – подал ехидный голос с земли Хьюго, – и сейчас врешь, как прежде врал! Поди найди те бумаги!

Бледные губы Джаспера тронула легкая улыбка.

– Это не так трудно, как тебе кажется, Хьюго, – сказал он. – Бумаги здесь.

– Здесь?! – Хьюго захлебнулся, словно у него перехватило горло. – Где – здесь?

Джаспер и Флора переглянулись, а потом молодая женщина разбросала солому в углу телеги и достала большой клетчатый узел. В плед были увязаны какие-то вещи – ее и Алана, а среди них лежал большущий шерстяной клубок. В него были воткнуты спицы с начатым детским чулком. Чулочек получался не полосатый, как носили здесь все, а невероятно пестрый, потому что на клубок были беспорядочно намотаны нитки самых разных цветов. Что-то подобное Марина уже видела… Она нахмурилась, вспоминая.

Ну конечно! Один большой клубок, подобный толстой кошке, а вокруг него – несколько «котят». Они лежали в корзинке в доме Флоры. И вдруг матушка Смит, придремнувшая у очага, в испуге подхватывается – и начинает лихорадочно наматывать нитки… еще более тщательно пряча и без того хитроумно запрятанные драгоценные бумаги!

Марине только и оставалось, что в очередной раз покачать головой. И тут она перехватила лукавый взгляд Флоры:

– Узнали, мисс?

– Узнала, – протянула Марина. – Ну, скажу я вам…

– Что? Где бумаги? – выкрикнул Хьюго. – В клубке? Они все время были в доме Флоры? Значит, Гвендолин врала нам с Джессикой? Врала? Значит, Джессика все же ошиблась? И этот мальчишка – в самом деле законный лорд Маккол? Но… но кто же тогда я?..

Раздался выстрел. Хьюго содрогнулся, забил ногами по траве, мучительно выгнулся на бок. Страшная рана зияла против его сердца.

Дернувшись несколько раз, он затих, а из-под телеги выбрался доктор Линкс и наконец-то ответил на его последний, предсмертный вопрос:

– Дурак, кто же еще. И, если тебя это утешит, приятель, – не ты один.

Глава XXVIII

Настоящая леди Маккол

Линкс! О господи, да ведь все про него начисто забыли! И вот он – восстал из мертвых, вернее, из бесчувственных! Теперь понятно, почему так осмелел, даже обнаглел Хьюго. Он-то давно заметил, что его сообщник приходит в себя, и, ожидая скорого спасения, решил поиграть с беспечными «победителями».

Марина так яростно пожалела, что не прикончила Линкса, что даже испугалась собственной кровожадности. И он вооружен! Нет, конечно, единственный заряд пистолета он уже израсходовал, а зарядить заново ему не дадут возможности, но у него в другой руке острый, как бритва, палаш, который Марина – разумеется! – даже не удосужилась подобрать. Броситься бы на Линкса… но что она сможет с голыми руками? И больше он уже не повернется к ней спиной. Да, впрочем, и дубинки у нее нет…

Алан, разбуженный выстрелом, проснулся, закричал с испугу, и на лице у Линкса изобразилась такая жгучая ненависть, что Флора, доселе боявшаяся вздохнуть, кинулась к ребенку и прикрыла его своим телом, словно почувствовала: Линкс не пожалеет никого.

Доктор одобрительно кивнул:

– Правильно, заткни ему глотку. Детей мы всегда кончали в последнюю очередь. Первым всходил на гильотину отец семейства. С него мы начнем и сегодня.

– Вы, похоже, спятили, сэр? – произнес Джаспер, и Марина поразилась спокойствию, с каким звучал его голос. – Или у вас в голове от удара что-то сдвинулось? Какая еще гильотина? Вы, милейший, в английском королевстве, а не в этой, как ее там… свободной Франции!

– Не волнуйтесь, мистер Джаспер, – ухмыльнулся Линкс. – Дайте только срок – и на Трафальгарской площади мы поставим точно такую же гильотину, как та, что стояла в Париже. Eще и побольше! А то и две, чтобы обслуживала побольше аристо.

– Куда уж! – пожал плечами Джаспер. – Я слышал, были дни, когда в Париже казнили до тридцати человек.

– Были дни, когда и сорок голов слетало в корзину, – самодовольно кивнул Линкс. – Да еще сколько срубали мы, друзья народа!..

– Странно, что до сих пор вообще кто-то остался жив во Франции, коли вы так постарались, – с тем же спокойствием произнес Джаспер.

Линкс ухмыльнулся:

– Я и сам удивляюсь! Увы, изрядное количество аристо смылось за границу, в ту же Англию. Однако скоро всем им, всем придет конец! Им и их приспешникам, таким, как вот этот ничтожный малый! – Он презрительно кивнул на мертвого Хьюго. – Лорд Маккол! Вы только посмотрите! Болван, дурак, самолюбивый идиот!

– Не больно-то вы следуете общепринятому правилу, Линкс, – насмешливо повел бровью Джаспер.

Тот насторожился:

– Какому еще правилу?

– Ну как же. De mortuis aut bene, aut nihil![9] Неужели запамятовали латынь? – Джаспер с удивлением воззрился на озадаченное лицо Линкса. – Или вы и не знали ее никогда? Похоже, вы такой же доктор, как я – Шарлотта Кордэ!

Лицо Линкса исказилось такой ненавистью, что Марина, похолодев, схватила Джаспера за руку и крепко стиснула, умоляя молчать: показалось, что разъяренный «доктор» сейчас накинется на своих жертв и прикончит их тремя безошибочными ударами, ибо, пусть он и не знал латыни, но с оружием обращаться умел отменно. Однако Линксу явно хотелось оставить за собой не только последний удар, но и последнее слово.

– Не смей упоминать имени этой шлюхи! – взревел он. – Она убила Марата… великого Марата, а он был самым честным, самым верным. И она убила его.

– А других убили вы сами. Дантон, Робеспьер, Камил Демулен – да сколько их еще, кто сначала отправлял на гильотину других, а потом отправился туда сам. Революция пожирает своих героев – увы, это закон, и вы только подтвердили его сегодня, прикончив Хьюго, одного из героев этой маленькой революции, которую вы все во главе с Джессикой устроили в Маккол-кастле. Кажется, на языке вашей демократии это называется передел собственности? Или что-то в этом роде?

Марина бросила на Джаспера быстрый взгляд. Конечно, он не зря затеял эту словесную баталию с Линксом. Но зачем? Надеется, что Линкс, заговорившись, отложит оружие и тогда можно будет наброситься на него? Скажем, Марина набросится… у нее будет совсем мало шансов и, скорее всего, Линкс ее одолеет, но тогда вступят в бой Джаспер с Флорой, и, может быть, им повезет больше?

Ох, нет. Джаспера сейчас и Макбет мог бы свалить одним ударом своей когтистой лапы, а Флора, хоть и будет драться, как львица, защищающая детеныша, все равно не совладает с сильным, крепким, опасным Линксом… опасным и вправду как Lynx![10] Или все-таки попробовать? Рискнуть? Она оценивающе прищурилась, и тут Джаспер, словно почуяв одолевающие Марину сомнения, стиснул ее руку, как бы приказывая не двигаться. Значит, он и вправду чего-то ждет, на что-то надеется…

Линкс пренебрежительно пнул мертвого Хьюго.

– Да какой же он герой? Скажете тоже! Он просто слабовольная тряпка: купился на сказки о своем аристократическом происхождении и уже готов был сам перейти в свору угнетателей. Хьюго – жалкий предатель, поэтому он заслуживал смерть и получил ее.

– Так, хорошо, – покладисто кивнул Джаспер. – С Хьюго мы разобрались. Но как вы намерены обойтись с Джессикой?

– То есть что значит – как намерен обойтись? – воздел свои устрашающие брови и Линкс. – Джессика получит все, чего она хочет, что она заслужила своими долгими страданиями. Дитя народа, она всю жизнь терпела одни унижения от богатых. Сначала эти Ричардсоны за какие-то гроши купили ее у бедной несчастной матери, которая вынуждена была продать свое дитя, чтобы не умерли с голоду ее другие дети. Мы отомстили Ричардсонам! Я сам сжег этих злодеев в их мерзком обиталище бесчеловечности…

– Я так и думал, – кивнул Джаспер, – что со стороны Эмили Ричардсон было большой глупостью открыть Джессике тайну ее происхождения.

– Выходит, вы про это знали? – изумился Линкс.

– Вы имеете в виду, что Джессика никакая не Ричардсон? Узнал на днях… увы, слишком поздно, – вздохнул Джаспер. – Знала Урсула – все знала с самого начала. Но в ее бедной, безумной голове царила такая путаница! Она почему-то была уверена, что мне тоже известно о происхождении Джессики, и в минуты просветления не переставала упрекать меня за безволие и нерешительность. А я был слеп как крот… Ну что же, теперь вернемся к Джессике. Надо полагать, к Алистеру она прицепилась, как пиявка, лишь для того, чтобы еще одним… как это вы говорите? Аристо? Итак, чтобы еще одним аристо на свете стало меньше?

– Именно так!

– Знаете что, Линкс, – спокойно, почти задушевно промолвил Джаспер. – В этой команде лицемеров вы мне кажетесь единственным честным, убежденным человеком. И я… я глубоко сочувствую вам, поверьте!

– Сочувствуете? Это еще почему? – насторожился Линкс.

– Ну а как вы думаете, легко было Фукье-Тренвилю подписывать смертные приговоры своим бывшим товарищам по делу, по оружию, так сказать: Демулену, Робеспьеру и другим? Мне кажется, у него сердце рвалось на части от горя!

Судя по тени, пробежавшей по хмурому лицу Линкса, та же мысль пришла в голову и ему, однако он благоразумно оставил ее при себе и только озадаченно пробормотал:

– Что-то я никак не возьму в толк, мистер Джаспер, куда вы клоните? С чего это вы меня вдруг вздумали жалеть?

– С того, милейший, что вам предстоит испытать одно из величайших разочарований вашей жизни, – с сожалением глядя на «доктора», изрек Джаспер. – Вы мне сейчас представляетесь в роли Фукье-Тренвиля, а Джессика – ну, скажем, Дантона. Помните, как он вдруг начал писать свою фамилию: Д'Антон вместо простого и вполне народного – Дантон? И его сразу заподозрили в скрытом сочувствии к аристократии и свергнутому режиму? А что вы скажете, если Джессика в один прекрасный день станет зваться леди Маккол? Не мисс Ричардсон, не какая-нибудь там… – он пощелкал пальцами, – ну, не знаю… а вот так, просто и звучно: леди Джессика Маккол?

– С какой бы это стати? – растерянно моргнул Линкс. – Хьюго, сами видели, я прикончил, да он никакой не лорд. Вас, да мальца, да Десмонда ждет та же участь. Откуда же возьмется еще один лорд, который даст Джессике свое имя?

Джаспер не скрываясь зевнул и поглядел куда-то поверх головы Линкса, словно и смотреть-то в это уродливое лицо, еще пуще изуродованное глубочайшим изумлением, ему было противно.

– Похоже, Линкс, вы не только не образованный человек, но и глубокий дурак, подобно Хьюго, – изрек он с видимой скукой. – Не нужен ей для этого никакой лорд, в том-то и дело. Джессика – вовсе не «дочь народа», как вы изволили выразиться. И злосчастные Ричардсоны не покупали ее за гроши у женщины, умирающей с голоду. Напротив: они получили немалые деньги, согласившись взять в свой дом эту девочку и всю жизнь исполнять некоторые причуды ее матери. Например, Эмили Ричардсон с самого детства красила волосы приемной дочери в этот красивый каштановый цвет, потому что мать Джессики была одержима желанием, чтобы ее дочь как можно меньше походила на своего отца и единокровных братьев, которых Клер Крэнстон ненавидела со всем пылом своей неистовой ревнивой души. Ну а кто был отец Джессики, вы уже, наверное, догадались, Линкс? Нет? Неужто нет?! Ну, так и быть, подскажу. Дело в том, что Джессика – незаконная дочь лорда Маккола и леди Клер Крэнстон, увы, чистейшая аристо по крови и по духу, так что усвойте себе эту истину, мистер палач!

Это оказалась последняя истина, которую было суждено усвоить Линксу, потому что в следующее мгновение «доктор», в ярости взметнувший палаш, рухнул наземь, сбитый с ног метким выстрелом, а из-за деревьев вышел Десмонд, в руке которого дымился пистолет.

* * *

Алан, пригревшийся и успокоившийся было в теплых объятиях Флоры, снова перепугался и завопил благим матом.

Десмонд поморщился:

– Помолчите лучше, милорд! У вас еще будет время кричать на своих вассалов. А мы все-таки родственники.

Он одним прыжком спустился в овражек и, подойдя к телеге, сунул Алану свой пахнущий порохом пистолет. Флора обморочно осела на дно телеги, но Десмонд успокаивающе похлопал ее по руке:

– Чего ты? Я ведь только что разрядил его. Кстати, это фамильные пистолеты Макколов, они принадлежали Алистеру, так что пускай мальчишка привыкает.

Алан, в отличие от Флоры, нимало не испугавшийся, начал «привыкать» с огромным восторгом и сразу же пытался сунуть дуло пистолета себе в рот.

– Э, э! – остановил его Десмонд. – Эта штука должна быть всегда направлена только на твоих врагов. Понял?

Похоже, Алан понял, потому что он уложил тяжеленное оружие (по сравнению с ним оно смахивало на небольшую пушечку) на край телеги, стволом к лесу, и принялся грозно кричать:

– Э! Э!

– Вот так и продолжай, дружище, – одобрительно кивнул Десмонд и, старательно обойдя взглядом оцепеневшую Марину, смотревшую на него как на привидение, улыбнулся Джасперу:

– Ну как вы, сэр?

– Как ты нас нашел? – спросил тот вместо ответа.

– А как вы меня заметили? – ответил вопросом и Десмонд. – И давно?

– Почти сразу, как твой синий сюртук мелькнул среди сосен, – ответил тот. – Я, правда, не поверил своим глазам.

– Что, не ждали помощи? – осторожно спросил Десмонд.

– От тебя? – повел бровью Джаспер. – От тебя не ждал.

Десмонд норовисто вздернул голову:

– Любопытно, почему меня все здесь считали негодяем?

– Сказать по правде, если ты притворялся, то делал это мастерски, – извиняющимся тоном сказал Джаспер.

– Я почти не притворялся, но… люди, как правило, видят не то, что есть на самом деле, а то, что им хочется видеть, – усмехнулся Десмонд. – Скажем, когда Джессике вдруг стало плохо ночью, и она вызвала к себе Линкса пустить кровь, – что она говорила после этого? Мол, я так был потрясен, что побледнел и почти лишился сознания? Я и в самом деле был потрясен до столбняка, однако отнюдь не жалостью и Джессике. Я ведь сразу узнал эту мерзкую тварь! В Париже его звали Loupcervier: это то же, что Lynx. Он прославился своей поистине звериной кровожадностью.

– Но ты же страшно рисковал, встретившись с ним! – испуганно воскликнул Джаспер. – Он ведь мог узнать тебя – и убить, опасаясь за свою жизнь.

– В Париже Линкс, или Лу-сервье, был всегда один и тот же: безжалостный убийца. А у меня была тысяча лиц. Я был ремесленник Этьен, солдат национальной гвардии Рене, художник Оливье… Нет, я ничем не рисковал. Но и не только поэтому я не тронул Линкса. Я сразу заподозрил неладное в слишком тесной его дружбе с Джессикой. Кроме того, я ведь хорошо знал Алистера! Он был прирожденным джентльменом и самым галантным кавалером на свете, но от меня, своего брата, не таил ничего, и я знал, что Джессика всегда вызывала у него смутный страх, граничащий с отвращением. Я просто не верил, не мог поверить, что Алистер вдруг решил жениться на ней, и уже объявил о помолвке. Я гораздо легче поверил, что он сочетался браком со служанкой.

Десмонд запнулся, и Марина вдруг поняла, почему: наверняка он в эту минуту вспомнил, как сам сочетался бог весть с кем.

Десмонд заговорил вновь:

– Я начал осторожно расспрашивать – и узнал то, что хотел: Алистер никому не говорил о помолвке с Джессикой, все слухи исходили от нее.

– А кольцо? – взволнованно спросил Джаспер. – Я всегда подозревал что-то неладное с этим кольцом, потому что сам видел, как Алистер надел его Гвендолин, но…

– Но вы сочли, что брат передумал, верно? – усмехнулся Десмонд. – Я не виню вас. Жизнь не располагала вас к любви и доверию, поэтому…

– Я просто хотел быть счастливым, – глухо отозвался Джаспер. – Я никогда не смог бы возненавидеть ни тебя, ни Алистера, но я хотел быть счастливым!

– И вы сочли, что не можете быть счастливы без Маккол-кастла, – усмехнулся Десмонд, даже не вопросительно, а просто очень печально.

Джаспер опустил голову, а Марина гневно взглянула на Десмонда. Его сказочно своевременное появление спасло их всех, нет спору, но почему он сейчас ведет себя так, словно все они у него на дознании? Почему смеет обвинять Джаспера, который только что с трудом отводил от себя и от женщин смерть, усиленно заговаривая зубы убийце Линксу? И если Десмонд оказался таким догадливым насчет Джессики, почему бы ему не пойти дальше? Почему он не просит прощения у Марины за все те отвратительные, неправдоподобные подозрения, которые возводил на нее в компании со своей сестрицей? Он даже не глядит на нее.

А между прочим, и она не хочет на него глядеть! Стоило вспомнить, как ночью она заманивала, соблазняла, объяснялась в любви, а он… в глубине души он всегда презирал ее и готов был верить самому дурному о ней.

Человек, никогда не знавший власти любви! Холодное, расчетливое существо! Надо отдать ему должное: он благородно принял весть об Алане и вроде бы без боя готов сдать позиции. Конечно, он еще немного натешится властью в Маккол-кастле, фактическим хозяином которого будет еще лет пятнадцать, пока Алан не подрастет. Однако ему так или иначе придется думать о запасных позициях, а их обеспечить может только женитьба на девушке с блестящим приданым, с землями, где Десмонд, когда принужден будет передать бразды правления Алану, сможет основать новую твердыню своего честолюбия. И, уж конечно, меньше всего ему при этом нужна тайная жена. Можно не сомневаться, что Марине по-прежнему угрожает от него опасность. Ему ведь и в голову – в эту самодовольную английскую голову! – не сможет взбрести, что Марина и сама с радостью готова сбросить с плеч узы насильно навязанного, унижающего ее брака! Десмонд и представить себе неспособен, что единственное ее желание – оказаться от него как можно дальше.

И правильно, что не мог представить… Потому что это было сущей ложью.

Ах, как мучительно хотелось Марине, чтобы он бросился к ней, схватил в объятия, восклицая, что не перенес бы ее смерти, что во всем раскаивается, что слепо верил Джессике, а теперь понял, как жестоко был обманут!.. Нет, конечно, ждать этакого от Десмонда – все равно что требовать от солнца, чтобы оно поменялось местами с луной.

Слезы так близко подступили к глазам, что Марина принуждена была резко вскинуть голову, чтобы они не хлынули через край. Вот позорище было бы! Она ведь уже плакала перед Десмондом – не довольно ли с него?

С нее, во всяком случае, довольно!

Алан в эту минуту завозился, закряхтел, страдальчески поглядывая на Флору. Желание малыша было совершенно ясно, и Флора, которая до сего момента находилась в состоянии онемения и оцепенения, очнулась, встряхнулась и принялась выбираться из телеги.

Марина ринулась за ней с таким видом, будто непременно хочет помочь. Не хотелось оставаться одной с мужчинами. Чего доброго, следующей на очереди у дознавателя-Десмонда будет она сама.

Нет никакой надобности ей возвращаться к телеге. Наоборот – ей ни в коем случае не следует туда возвращаться! Ей нужно как можно скорее вернуться в замок, собраться – и исчезнуть оттуда. Чем скорей, тем лучше. Исчезнуть из жизни Десмонда!

Разбилось что-то в Марининой душе – вдребезги разбилось. Наверное, это было сердце, потому что на его месте она сейчас ощущала лишь холод и пустоту. Ну что ж, хоть в этом они теперь сравнялись с Десмондом: у него-то сердца небось отродясь не было!

Марина сделала шаг и другой в глубь леса, пытаясь вспомнить, возле какого дерева оставила своего гнедого, как вдруг обмерла, почуяв спиной чей-то пристальный, немигающий взгляд.

Оглянулась, холодея, готовая закричать при виде нового врага – и ноги у нее едва не подкосились от несказанного, почти невыносимого облегчения: на нее косился вороной конь.

Вороной! Это конь Десмонда. Как бишь его? Блэкки, что ли? Начисто выбилось из головы. А ну как он с норовом? Назовешь его чужим именем, а он ка-ак заржет с обиды! Нет уж, лучше не рисковать.

Она почмокала губами, от души жалея, что нет в кармане ничего, чем задобрить этого богом посланного конька: ни яблочка, ни хлебушка, ни осколочка сахарку. Впрочем, конь не отпрянывал, не ржал, не дергался, а вполне дружелюбно начал прихватывать теплыми губами рукав ее платья, когда Марина расхрабрилась настолько, чтобы его погладить. И он не выразил ни малейшего неудовольствия, когда она осторожно поставила ногу в стремя, а потом, в очередной раз помянув недобрым словом тяжесть своих юбок, взгромоздилась в седло. Дернула поводья, и конь, почуяв твердую руку, послушно пошел в глубь леса, огибая овраг, к дороге.

Она ожидала окрика, испуганного вопля Флоры, даже погони, но с каждым шагом ощущала все большую уверенность, что ее безумное предприятие удалось. Сгущались сумерки, и они скрывали ее с каждым мгновением все надежнее. Решившись, наконец, оглянуться, Марина наткнулась взглядом на непроницаемую синевато-серую стену позади – и вздохнула с облегчением.

Теперь Десмонду нипочем ее не догнать. На всякий случай она не пожалела минуты, чтобы отыскать своего гнедого и, отвязав его от дерева, повести за собой в поводу. Теперь у Десмонда, Джаспера и Флоры с Аланом на всех осталась одна та заморенная клячонка, на которой Флора столь неудачно пыталась удариться в бега. Может быть, она и довезет всю компанию до деревни, но не раньше, чем к полуночи. Так что у Марины никаких помех, чтобы добраться до замка, забрать кое-какие вещи, которые она сможет продать, чтобы оплатить дорогу, – и убраться восвояси. Десмонд вместе с нарядами щедро накупил ей хорошеньких безделушек, может быть, и не имеющих баснословной цены, однако же достаточно дорогих, чтобы собрать за них сумму не самую маленькую. И ежели он все это ей подарил, стало быть, она вправе и продать подаренное. Надо полагать, он не сочтет это воровством. Впрочем, когда Десмонд обнаружит ее бегство, будет уже поздно!

Огорчится он? Или порадуется?

Не в силах думать об этом, Марина, наконец, дала волю слезам – своим последним слезам о Десмонде.

Глава XXIX

Обитель смерти

Ветки тревожно перестукивались над головой, словно пугая, а может, пытаясь предупредить о чем-то. В полях выл и стонал ветер; река потемнела, ревела зверем, бешено била темной волной в берега. Небо наливалось ночью и непогодою.

Вечерний ветер донес до Марины запах дыма, и она встрепенулась, остро захотелось есть. У нее с полудня маковой росинки во рту не было! Сейчас уже глубокая ночь, едва ли она дозовется кого-то из слуг, чтобы подали ужин. Придется, пожалуй, самой пойти на кухню и попытаться там что-нибудь отыскать.

Боже! Она ведь напрочь забыла о своем положении преступницы! Ни разу не вспомнила, что, едва она ступит на порог замка, ее могут снова посадить под замок или схватить – и отправить прямиком в приказную избу или как это здесь называется? Пусть Хьюго и Линкс признались в преступлениях, но это было где? В лесу, и люди, слышавшие эти позорные, хвастливые признания, тоже остались в лесу. Обелить Марину в замке некому, ибо она старательно позаботилась о том, чтобы Десмонд не скоро сюда попал.

Темная громада, увенчанная двумя башнями, смутно проступила на фоне мутных туч, затянувших небо, и Марина вдруг почувствовала острейшее желание очутиться как можно дальше отсюда.

«Ничего. Через час меня уже здесь не будет», – пыталась уговорить себя Марина, однако, против воли, против разума, страх леденил ее душу и сковывал ноги, принуждая минуту за минутой стоять, вцепившись в серый гранитный столб ворот.

Наконец она решилась. Хлопнув Блэкки по крупу – тот радостно зарысил в конюшню, – она привязала гнедого у ворот и шепотом пообещала, что завтра же поутру у него будет вволю и зерна, и отдыха, а вот ночью еще придется потрудиться. Ночь покровительствует беглым, а кто еще теперь Марина, как не жалкая беглянка: она бежит от несовершенных злодейств, от мрачного Маккол-кастла… от себя, в конце концов.

Набравшись храбрости, она, наконец, ступила во двор, напряженно вглядываясь в два-три светящихся окошка и пытаясь определить, кто это еще не спит. В башне виднелся свет. Джаспер никак не мог засветить огонь, значит, Джессика еще в замке, но пока она сидит в своей комнате, угрозы от нее никакой.

Марина крадучись вошла в дом. На кухне повезло не слишком: пошарив, она нашла только немного неубранного хлеба да сыру, но и за это стоило благодарить рассеянных кухарок. Хватило и поесть, и с собой прихватить два добрых ломтя. Марина поискала, во что налить воды, но под руку попался только малый жбанчик. Ладно, спасибо и на том.

Теперь со всеми этими богатствами следовало добраться до своей комнаты.

А вдруг там поставлена стража? А вдруг там до сих пор валяется Саймонс?

Марина задрожала и почувствовала сильнейшую охоту ринуться прочь теперь же – но снова мысль о морском путешествии, за которое придется платить деньгами, отрезвила ее и заставила выйти из теплой кухни в пронизанный сквозняками коридор.

Она не очень хорошо знала эту часть замка, но все же добралась до столовой. И она уже вздохнула с облегчением, ибо путь ее был почти закончен, когда за противоположной дверью (комнаты на этом этаже сообщались меж собой анфиладою) мелькнул огонечек и послышались слабые, шаркающие шаги.

Марина отпрянула в темный угол – и вовремя, ибо дверь приоткрылась и в нее медленно вступил… Саймонс.

У Марины ослабели ноги.

Свеча бросала неровные отблески на мрачное, изнуренное лицо с облезлыми бакенбардами – жалкими остатками былого величия. Он сильно волочил ногу, еще не отошедшую после болезни. На голове бывшего дворецкого белела повязка, и Марина мимолетно улыбнулась с законной гордостью: крепко же она приложила лиходея!

Похоже, она не только улыбнулась, но и усмехнулась нечаянно, потому что Саймонс вдруг насторожился и, подняв свечу повыше, принялся вглядываться в темноту.

Марина заслонила лицо рукавом, отчаянно мечтая, чтобы при ней сейчас оказался еще какой-нибудь подсвечник преизрядной тяжести. Уж она бы от души добавила к первому удару!

Впрочем, обошлось: Саймонс поозирался, поозирался – и побрел себе дальше, и чуть только он затворил за собою дверь, Марина выскочила из своего укрытия и ринулась вперед. В смысле, продолжила красться.

Ей казалось, что она движется совершенно бесшумно, однако сие, верно, было не совсем так, ибо, оглянувшись на повороте коридора, она заметила вдали промельк света.

Саймонс возвращается! Что, если он решил заглянуть в комнату беглой преступницы мисс Марион? Что, если он готов схватить ее?

Решение пришло мгновенно. Она затаится в коридоре. Саймонс пройдет мимо, заглянет в опочивальню, убедится, что там никого, и уйдет. Тогда Марина забежит к себе и заберет шкатулку с драгоценностями.

Однако Саймонс уже близко…

Марина откачнулась за портьеры, красивыми складками обрамлявшие огромную картину. Картина изображала прекрасную леди, которая в крайнем отчаянии била кулаками в стены комнаты, не имеющей ни окон, ни дверей. Очевидно, бедняжку туда заточили за какую-нибудь жестокую провинность, но Марина всегда преисполнялась жалости, стоило только взглянуть на залитое слезами лицо красавицы. Ей даже сейчас стало не по себе, что придется прятаться именно здесь, однако Саймонс был уже почти рядом, и искать другое укрытие времени не больно-то оставалось.

Марина вжалась в стену так крепко, что почудилось, будто она мягко поддалась. Да нет, это голова закружилась – иначе не может быть… Не может ведь быть, чтобы каменная плита, на которой она стоит, вдруг поднялась бы, перекосилась, да так, что Марина опрокинулась навзничь в какую-то тьму, не имеющую ни верха, ни низа, ни крыши, ни дна…

Нет, это ей только так показалось в одно первое мгновение нерассуждающего ужаса, а потом она ощутила, как больно ударилась обо что-то спиной и головой – и лишилась сознания.

* * *

Ее заставил очнуться солнечный луч, бивший прямо в лицо.

«Полдень», – вяло догадалась Марина, открыв глаза и тотчас зажмурясь: солнце светило сверху.

Марина, кое-как заслонившись руками, огляделась.

Она лежала на каменном полу, грязном и пыльном, а солнце пробивалось сквозь узкие щели, прорезавшие потолок. Марине почудилось, что он находится как-то очень высоко, слишком высоко!

Марине, пожалуй, понадобилось бы вырасти раза в три, а то и в четыре, чтобы дотянуться до него. Эти щели были единственным источником воздуха и света, потому что комнатушка, в которой оказалась Марина, не имела ни окон, ни дверей.

В голове вдруг мелькнуло воспоминание о картине, висевшей в коридоре, но оно было слишком страшным, и Марина отогнала его. Морщась от странного, отвратительного запаха, наполнявшего комнату, она пошла вдоль стен, ощупывая их ладонями, пытаясь найти какое-то отверстие – ведь была же здесь дверь, была, Марина же как-то сюда попала! – и вдруг обнаружила, что она не одна в этой комнате: в углу, на полу, сидел скелет.

Захлебнувшись криком, Марина в ужасе уставилась на шелковый камзол с золотыми пуговицами, на некогда пышное, а теперь пожелтевшее, полусгнившее кружевное жабо. Такие наряды носили лет сорок назад. Ну тридцать, самое малое. Ткань и башмаки изрядно истлели, однако некогда это был нарядный костюм: на пряжках сверкали бриллианты. Почему-то их потускневший блеск вызвал слезы на глазах Марины: ради чего, ради какого торжества нарядился сей несчастный, будто жених для встречи с невестою? Не для того же, чтобы повенчаться со смертью?

И вдруг некая мысль прошла в голове, некая догадка… столь страшная, что Марина невольно прижала руку ко рту, подавляя крик.

Жених с невестою… повенчаться… Да нет, не может быть, откуда она это взяла? Но, словно из дальней дали, уже долетел, заглушая доводы перепуганного рассудка, надтреснутый, дрожащий голосочек, и Марина услышала, словно наяву:

Вижу лес, чудный лес,

Где бродили мы с милым.

Обнимал он меня,

А потом вдруг исчез…

Ах, куда же он сгинул?

Я была, как цветочек, нежна.

Я осталась одна, ах, одна…

Мой любимый покинул меня

На закате далекого дня…

– О нет, о нет… – простонала Марина.

Но по всему выходило, что – да.

Марина с трудом подавила нелепое желание присесть в реверансе перед скелетом, который печально и жутко таращился на нее пустыми глазницами.

– Сэр Брайан, – пролепетала она, – это вы, сэр Брайан? Встретились ли вы с Урсулою?

Так вот где он был, несчастный, безвестно сгинувший жених! Кабы знала Урсула… Не знала! Сия каморка составляла какую-то особенную тайну замка, и непосвященные не имели о ней никакого представления. Если уж Урсула не знала, то, верно, не знал никто из ныне живущих. Вполне возможно, сэр Брайан попал сюда так же нечаянно, как сама Марина: что-то задел, какую-то панель, на что-то наступил, на какую-то плиту, – и оказался навеки отрезан от невесты, от счастья… от самой жизни! Судя по всему, за эти стены не может вырваться ни звука. Он, бедный, конечно кричал, пока голос его не превратился в стоны, а затем в последние хрипы умирающего. Он бился в эти непроницаемые стены, ощупал каждый дюйм, пытаясь вызвать к жизни секретный механизм, отпирающий дверь, но постепенно силы его иссякли, и он простерся на полу, не в силах шевельнуть даже пальцем. Солнце, ветер и капли дождя, проникающие сквозь недосягаемые щели в потолке, еще усиливали его мучения. И вот страдалец испустил дух, отчаянно желая смерти, которая положит конец его мукам, и в то же время пытаясь отдалить ее приход, ибо пока жив человек – жива надежда.

Никто не нашел его, и кабы не новая роковая случайность, участь его так и осталась бы навеки безвестною.

И вдруг Марине почудилось, будто чья-то недобрая ледяная рука стиснула ей сердце.

А ведь участь сэра Брайана по-прежнему останется безвестной. Как и участь той, которая нашла его… себе на погибель.

Он не смог выбраться отсюда – не сможет и она!

Марина закричала – и крик взвился к потолку, тоненькой, неслышной струйкою просочился сквозь щели, улетучился. Кричи, не кричи… Сэр Брайан кричал, но никто не услышал, хотя его искали изо всех сил. А ее-то никто не будет искать. Никто не узнает… никто не узнает, что она вернулась в замок. Никто и вообразить себе не сможет, что она нуждается в спасении!

Никогда?.. Никогда не выйти отсюда? Стереть пальцы о каменные плиты и убедиться в том, что обитель ужаса не открывается изнутри?! О нет…

Марина отпрянула от скелета, этого чудовищного свидетельства вековечного торжества Смерти, как вдруг новая волна жуткого, отвратительного смрада нахлынула на нее и заставила содрогнуться от мучительного позыва рвоты.

Запах гнили. Запах разложения и смерти.

Марина шагнула в угол, полускрытый тенью, и тут же, отпрянув, извергла содержимое своего нутра на каменный пол.

Там был труп… разлагающийся, ужасный труп женщины в грязном, изорванном коричневом платье из грубой ткани, какие носят монастырские послушницы, с распущенными, спутанными волосами, что были льна светлей. Черты лица сделались неразличимы под жуткой маскою, которую надела на нее смерть, но Марина успела отчетливо разглядеть жуткие раны у запястий – глубокие раны, из которых в изобилии натекла вокруг кровь, превратившаяся в черные, запекшиеся пятна.

Леди Элинор? Ох, нет… Марина никогда не видела эту страдалицу, однако мгновенно и безошибочно узнала ее.

Гвендолин. Гвендолин! Так вот о чем пыталась ей сказать Урсула…

* * *

Разум, еще не вполне осознавший неизбежность гибели, по-прежнему пытался делать то, чему был посвящен последнее время: расплетать венки чудовищных интриг, свитых Джессикой. И Марина словно бы воочию увидела, как несчастную леди Гвендолин Маккол, крепко связав и заткнув ей рот, волокут из башни в эту зловещую каморку, которой было суждено сделаться ее склепом; Джессика и Хьюго смотрят хладнокровно, а быть может, торжествующе, упиваясь сим кошмарным зрелищем, как Линкс вскрывает Гвендолин вены. И потом они ждут, ждут, пока жертва их не перестанет стонать, биться, пока вся жизнь не истечет из нее.

«Леди Джессике было так плохо, что пришлось вызвать доктора Линкса пустить ей кровь!» Как бы не так! Болезнь Джессики была выдумана лишь для отвода глаз, как, впрочем, и прочие ее поступки, а на самом деле ей был нужен предлог протащить Линкса в замок. Саймонс тогда находился в полном блеске своей неусыпной бдительности, однако же и он проглядел зловещее деяние, свершенное здесь.

Тайна смерти Гвендолин стала такой же тайной, как смерть сэра Брайана. Одна лишь Урсула не то подозревала что-то подобное, не то просто в ее полумертвом мозгу действительность смешалась с легендою, оттого она сказала наудачу про перерезанные вены леди Элинор – и, оказывается, дала точнейший ответ на вопрос Марины: «Где Гвендолин?»

Вот она, Гвендолин. Мертва, давно мертва. Но двоих ее убийц уже наказал Господь, а за третьей, надо надеяться, тоже черед не станет.

Марина вздрогнула.

Но если Джессика, Линкс и Хьюго убили здесь Гвендолин, а потом ушли, значит… значит, отсюда уйти возможно! Значит, выход есть!

Она до глубокой, почти неразличимой тьмы ощупывала каждый дюйм стен и пола, каждую впадинку, каждую шероховатинку и стерла до крови пальцы, пока не поняла: даже если этот выход и существует, она не сможет его найти.

У нее не было больше сил ни на что, только рухнуть в угол под стеной и опустить распухшие от слез веки. Конечно, можно было утешаться тем, что она продолжит поиски завтра, послезавтра, в любой из оставшихся у нее дней… если это было утешением! И последней мыслью перед тем, как Марина провалилась в пучину неодолимого, мертвого сна, было воспоминание о том, как Десмонд не смотрел на нее там, в лесу… словно не хотел видеть, словно ее вовсе не было на свете. Может быть, он чувствовал, что на ней уже поставила свое клеймо смерть?

Утро не принесло ничего нового, кроме открытия, что смерть Марины будет отсрочена, потому что у нее были сыр, и хлеб, и вода.

Сначала она принялась делить этот жалкий припас на дни, и даже распределила их на десять частей, но потом ужаснулась тому, что ей предстоит провести здесь целых десять дней, постепенно лишаясь рассудка от безнадежности. И, назло судьбе, Марина торопливо съела чуть не половину своего припаса и выпила чуть не половину воды. Она почувствовала себя разом и лучше, крепче, – и хуже, потому что муки голода ей, всегда очень любившей покушать, представлялись чем-то кошмарным. А жажда?!

И все-таки сегодня Марина с меньшим ужасом относилась к предстоящим мучениям, потому что вчера, отчаянно шарясь по камере, недалеко от трупа Гвендолин она наткнулась на маленький стальной ножичек с очень острым лезвием. Теперь Марина осознала: она вовсе не обречена на мучительную смерть от голода и жажды, ибо в ее власти в любой миг прервать эти мучения. Лезвие слегка проржавело там, где было запачкано кровью, но оставалось вполне убийственным. Несомненно, этим самым ножичком, имеющим какое-нибудь медицинское название, Линкс вскрыл вены страдалице Гвендолин.

Гвендолин погубила ее любовь к Алистеру, а Марину погубит ее любовь к Десмонду.

Что проку таиться от себя теперь, когда часы ее отмерены столь скупо? Все это время, до последнего мига, ею владело желание услышать за спиной гневный окрик Десмонда, почувствовать на плече тяжелую руку, взглянуть в эти незабываемые, единственные в мире глаза, в которых лед снова сменился бы пламенем страсти. Неведомо почему, Марина непрестанно ждала, что некая высшая сила осенит прозрением его холодный рассудок, зажжет любовью сердце, заставит осознать ту простую истину, которую давно постигла Марина: они созданы друг для друга, и разлука для них – смерть.

О нет, это лишь для нее – смерть…

А Десмонд так и не узнает! Можно не сомневаться, что он весьма скоро найдет утешение сердцу и телу. О, если б только раз его еще увидеть! Хотя бы при последнем издыхании… Еще раз шепнуть ему: «Люблю!» – пусть это даже будет ее последним словом!

– Господи, – прошептала она, воздев глаза к потолку. – Господи…

Она не могла продолжать: из глаз хлынули слезы, и тяжелые, рвущие грудь рыдания прервали молитву.

Но что это? Что за странные звуки несутся словно бы из-за стены?

Марина задержала дыхание. Тишина… Послышалось..? Нет, о господи, нет! Кто-то отчаянно скребется и мяукает!

Макбет!

Она упала на колени, замолотила кулаками по стене, однако лишь куски штукатурки и иссохшей глины, замуровывающей малое отверстие над самым полом, были ей наградой. Только ладонь можно было туда просунуть, и эта ладонь тотчас была горячо, шершаво облизана.

– Макбет, миленький! – навзрыд зарыдала Марина. – Спасибо тебе!

Она не осознавала, что говорит по-русски, но чудный кот, несомненно, все понял, потому что еще жарче принялся ласкаться к ней.

– Макбет, не уходи, не уходи, – шептала Марина, пытаясь свободной рукой расширить отверстие, но снова и снова натыкаясь на непробиваемую стену.

Неужто Господь был так скуп, что послал ей только утешение без надежды на спасение? Как ни умен Макбет, он всего лишь кот и ему все равно не удастся привести помощь…

И вдруг ее осенило. Приговаривая: «Макбет, Mакбетушко! Не уходи, голубчик!» (причем кот старательно мяукал в ответ, как бы убеждая Марину, что здесь он, здесь!), она рванула полоску от нижней юбки, ткнула ножичком, даже не почуяв боли, в безымянный палец и принялась выводить слова на тонкой батистовой полосе.

О, как трудно, как невыносимо трудно оказалось писать кровью! Слова отчаяния, любви, надежды так и рвались из сердца, но вывести удалось лишь немногие:

«Я в западне. Картина. Дама в темнице. Спасите. Десмонд, люблю тебя! Марина».

Ей пришлось писать по-английски и доверить свою любовь всякому досужему взгляду, ибо, напиши она по-русски, какой-нибудь неразумный лакей мог бы счесть письмо пустыми каракулями, грязными разводами и выбросить этот лоскуток – последнюю надежду Марины.

Макбет, словно поняв, что она хочет сделать, терпел, не отдергивал лапку, пока Марина привязывала к ней окровавленный лоскут.

– Mакбет, – шепнула она, и горло ей перехватило. – Теперь иди. Брысь! Брысь, слышишь? Макбетушко…

Она услышала легкий шорох – и зажала себе рот, чтобы не закричать, не умолять кота остаться, разделить ее последнее одиночество.

Это была тяжелая минута… это была тяжелая минута, растянувшаяся в несчетные часы, и в течение их Марина не раз готова была схватиться за нож, чтобы прекратить свои душевные мучения, которые скоро сольются с телесными, однако всегда в некий последний миг вспыхивало перед ней лицо Десмонда, и жажда увидеть еще раз это бесконечно любимое лицо вселяла в нее решимость продолжать жить… продолжать страдать.

Помощь могла появиться в любую минуту. Помощь могла вовсе не появиться. Никогда. Скажем, повязка соскользнула с лапки Макбета…

Марина предпочитала не думать об этом. Она cтаралась вообще ни о чем не думать, но в голове непрестанно вспыхивала картина их с Десмондом любовных ласк, и то слезы, то улыбки струились по ее лицу… Она то засыпала, то вскидывалась, потому что все время слышался ей скрежет отворяемой потайной двери, и шаги, раздавшиеся вдруг, сначала показались ей всего лишь шагами некоего призрака, рожденного ее измученным воображением.

– Десмонд… – пролепетала она, с трудом вырываясь из тяжелого сна, готовая вновь провалиться в его бездонные черные глубины, и сердце ее перестало биться, когда насмешливый женский голос произнес:

– «Десмонд, люблю тебя!» Предсмертное признание дорого стоит. Жаль, что Десмонд его не прочел, правда? И уже не прочтет.

Это была Джессика.

Глава ХХХ

Волосы ведьмы

Взгляд ее немигающих, загадочных, как у сиамской кошки, глаз был полон жгучего торжества.

– Ты… нашла Макбета? – с трудом разомкнула губы Марина.

– Я нашла Макбета! – радостно кивнула Джессика. – И если это тебя утешит, он порядочно исцарапал меня, когда я пыталась снять твое letter d’amour[11], а потом удрал, хвост трубой, так тряся всеми четырьмя лапами, словно коснулся какого-то merde![12]

Марина бросила на нее внимательный взгляд – и поскорее опустила ресницы, чтобы Джессика не прочла смутного подозрения, внезапно вспыхнувшего у нее.

– Ну что же, я его понимаю, – только и сказала она.

– А, ну да! – Губы Джессики дрогнули в улыбке. – Что, ты предполагаешь, что я настолько кровожадна?

– А что, не так?

Джессика одобрительно усмехнулась:

– Ты мне нравишься, Марион! Но твоя беда в том, что ты слишком доверчива! Ты с разинутым ртом слушала все, что тебе плели я, Глэдис, Десмонд… вот и дослушалась. Ты ведь небось веришь в вышнюю справедливость, да? И до сих пор еще не убедилась, что громы небесные не грянут над моей головой?

С непередаваемым презрением Джессика указала кивком на останки Гвендолин.

– Ох, и смрадно здесь у тебя, Марион! А будет еще зловоннее, когда начнет разлагаться твой труп…

Кажется, еще ничего в жизни не давалось Марине с большим трудом, чем это простое движение: наклонить голову. Понурить ее. Подавить желание взглянуть Джессике в глаза, чтобы прочесть подтверждение догадке… «Твой труп», – сказала она. «Твой!»

Правду сказать, в первые мгновения Марине почудилось, что Джессика повредилась в уме, если пришла сюда. Но она надеется уйти… Получается, она знает, как открыть дверь изнутри. Но вряд ли она явилась для того, чтобы сообщить эту тайну Марине!

Тогда зачем она пришла? Может быть, положить конец страданиям Марины? Ну, это смеху подобно. Скорее, насладиться ими. Окончательно пригвоздить поверженную соперницу. И, может быть, даже раскрыть ей свои карты. Да, недаром же нарцисс – ее любимый цветок! Самолюбование – сущность Джессики, все свои злодейства она совершила исключительно из любви к себе. И вдруг Марина подумала, что, окажись поумней да проницательней, она могла бы заподозрить эту красавицу чуть ли не с первого дня, когда Джессика так пылко рассказывала ей о нарциссах. Да, из этих цветов плели себе венки эринии, богини мести и возмездия, и Джессика с невероятной терпеливостью, сдержанностью, расчетливостью сплетала свой венок. Пожалуй, это было ничуть не легче, чем вывести вожделенный белоснежный нарцисс! Опыт не удался, но Джессике, бедняжке, пока невдомек, что о ней уже все известно!

Но как ни хочется с горделивым отвращением плюнуть ей в лицо, нельзя забывать, что она – единственная надежда Марины на спасение. Единственный ключ от потайной двери… и с этим ключом следует обращаться бережно.

– Что-то ты притихла, Марион? – обеспокоенно сказала Джессика, приближаясь к ней. – Ну, ну, не могла ты настолько обессилеть за день и две ночи – по моим расчетам, ты никак не могла провести здесь больше времени!

Марина так испугалась, как бы Джессика не огляделась и не заметила жбанчика, еще наполовину полного водой, не вздумала опрокинуть его, что она ринулась в бой, желая во что бы то ни стало отвлечь соперницу:

– Зря ты думаешь, что Десмонд женился бы на тебе!

– Очень надо!

– Да не женился бы ни за то! – упрямо повторила Марина.

– Почему ты так решила? – усмехнулась Джессика. – Десмонд был игрушкой в моих руках. И если ты думаешь, что я не влезла к нему в постель, ты глубоко ошибаешься!

«Не может быть, – смятенно подумала Марина. – Не может быть! Неужели Джаспер ошибся, и Джессика так ничего и не знала о своем истинном происхождении? Неужели она по-прежнему верит, что ее родители – неведомо кто, но только не…»

Страшны грехи Джессики, но еще страшнее, что она совершила их в неведении. Не ведала, что творит! Ее не проклинать нужно, а жалеть, и Марине пришлось сделать глубокий вздох, чтобы набраться решимости сказать то, что она должна была сказать:

– Я думаю… я думаю, Десмонд решился бы скорее лечь в могилу, чем в одну постель с тобой. В могилу, как Алистер!

– Это еще почему? – вскинула брови Джессика, и Марине впервые пришло на ум ее сходство с какой-то жестокой, хищной птицей – особенно сейчас, когда обычно умные, проницательные глаза ее внезапно обесцветились непониманием и сделались как бы даже туповаты.

Марина зажмурилась.

– Потому что… потому что, когда ты узнаешь, что ты дочь лорда Маккола, что Алистер и Десмонд – твои единокровные братья… я думаю, это тебя остановит! – бессвязно выпалила она, открывая глаза и страшась увидеть отчаяние и слезы в глазах Джессики.

Но вид у той был по-прежнему надменный и гордый, никакого подобия стыда не промелькнуло в ее лице.

– Меня не остановило даже то, что я всегда об этом знала, – небрежно пожала она плечами – и расхохоталась: – Я снова шокировала тебя, Марион? Неужели ты жалеешь меня?!

– Да, – глухо вымолвила Марина. – Да…

– О, это очень мило с твоей стороны! – насмешливо проговорила Джессика, делая перед Мариной шутливый реверанс и невольно склоняясь над ней. – Но ты бы лучше себя пожалела, бедняжка!

Именно этого мгновения и ждала Марина.

Она знала, что не сможет вскочить достаточно быстро и, кинувшись на Джессику, сбить ее с ног, а потому она стремительным движением вцепилась ей в волосы и рванула на себя. Джессика с пронзительным воплем рухнула на Марину плашмя с такой силой, что у той на мгновение занялся дух. И все-таки боль, ослепившая Джессику, была сильнее, она давала Марине преимущество, которым та не преминула воспользоваться: ужом выскользнув из-под неожиданно тяжелой Джессики, перевернула ее на спину, приподняла – и с силой швырнула головой на каменные плиты.

Джессика застонала, бестолково зашарила руками, пытаясь вцепиться Марине в лицо, но та была начеку и, увернувшись, снова схватила соперницу и еще раз ударила ее об пол.

Звук был ужасен, и Марина вдруг поняла, что не сможет, просто не сможет проделать это еще раз! Она отпрянула, защищаясь ладонями… но нападения не последовало, и, взглянув сквозь растопыренные пальцы, она с облегчением вздохнула, увидав, что Джессика распростерлась на полу недвижима.

Победа далась так легко, что Марина в первое мгновение даже испугалась: а не убила ли она проклятущую Джессику? Как бы победа не обернулась поражением… Но нет, Джессика дышала, и Марина возблагодарила за это Бога.

Однако медлить было нельзя: эта живучая, как змея, лицедейка могла очнуться в любую минуту! И вот тут-то Марина, наконец, смогла оценить изобилие своих нижних юбок, потому что из них вышло множество крепких полосок, которыми она и спеленала Джессику по рукам и ногам – правда, прежде обшарив всю ее одежду в поисках какого-нибудь ключа. Увы, она не нашла ничего, кроме своего безнадежного письма к Десмонду, и спрятала его в карман, а потом спутала свою жертву так, что той было бы невозможно и пальцем шевельнуть, – и только тогда смогла перевести дух.

Она села так, чтобы Джессика увидела ее сразу, едва очнется, и принялась уговаривать себя набраться терпения. Пустые глазницы сэра Брайана и страшные, изгнивающие – Гвендолин, чудилось, глядели на нее с нетерпеливым ожиданием, и Марина с невольной досадой отмахнулась от них:

– Нет, потерпите еще! Такие дела скоро не делаются. Знаете, как у нас говорят: самое долгое – позади, самое трудное – впереди.

«О господи, да не схожу ли я с ума?! – подумала она, похолодев от ужаса. – Господи, дай силы, еще немного!»

Она переместилась, чтобы оказаться спиной к своим страшным соседям, и склонилась ближе к Джессике, ресницы которой в эту минуту дрогнули. Она приходила в себя! Сердце Марины пропустило один удар. Сейчас… уже скоро!

Eй доставило живейшее удовольствие наблюдать, как глаза Джессики постепенно прояснились от мути беспамятства и наполнились безграничным изумлением, а затем в них полыхнуло бешенство:

– Развяжи меня! Развяжи, стерва! Раз-вя-жи!!!

Марина встала, небрежно перешагнула через Джессику, ушла в другой угол и села там.

Какое-то время Джессика неистовствовала, но наконец замерла и только тяжело, протяжно всхлипывая. Марина знала, что Джессика даже слез вытереть не может.

– Марион! – слабым, незнакомым голосом окликнула связанная. – Подойди ко мне.

– Зачем? – старательно зевнула Марина. – Я и отсюда прекрасно слышу.

Она боялась приближаться к Джессике. Даже сейчас – боялась! Вдруг вырвется из ее рта длиннющее ядовитое жало – и поразит насмерть? Или тело, бессильно бьющееся по полу, порастет змеиной чешуей и обовьет Марину, стиснет тугими, смертельными кольцами? От Джессики всего можно было ждать!

– Зачем ты это сделала, Марион? Зачем? – с болью спросила Джессика, но Марина уже научилась различать оттенки ее лживого голоса и лишь усмехнулась:

– Ну-ну, Джессика! Ты гордилась своим умом! Пораскинь-ка им и попробуй угадать, зачем же эта дурочка Марион тебя связала?

– Я знаю, – глухо молвила Джессика. – Ты хотела, чтобы я умерла вместе с тобой. Ну что же, мы умрем вместе.

– Или вместе выйдем отсюда, – тихо добавила Марина, после чего Джессика снова надолго замолчала.

– Так вот чего ты хочешь… – пробормотала она наконец. – Я скажу тебе, как открывается дверь, ты выйдешь, а меня тут подыхать бросишь? И все, и Десмонд и Маккол-кастл – достанется тебе? О, вы, русские, хитрые! Мать Десмонда так заморочила голову лорду Макколу, что он забыл обо всех клятвах, данных моей матери. А Десмонд?! – У нее прервался голос от ненависти. – Чем эти русские дикарки ухитряются внушать такую страсть, что прибирают к рукам и наших мужчин, и все, что нам должно принадлежать по праву?! Макколкастл – мой! Мой! Я не позволю, чтобы ты его получила!

Марина подбежала к Джессике, забыв страх.

– Да ты что?! – спросила она тихо. – Вообще ничего не понимаешь? Ты меня за кого принимаешь-то? Я тебе – кто? – У нее стиснуло горло от внезапного, всепоглощающего приступа злобы. – Я русская! Я русская, понятно это? Чтобы я приехала за тридевять земель склочничать, да сутяжничать, да травить-убивать – ради чего? Ради каменной этой глыбы? Да мне душно, тошно в ней! Ради вашей сухопарой землицы, коя зимой и летом – одним цветом? – Она расхохоталась, снисходительно взглянув на Джессику сверху вниз. – Да у меня в России – ого! – земли немерено-нехожено, богатств не счесть: летом – шелка изумрудные, по осени – меха лисьи рыжие, зимой – серебро морозное – бери не хочу! Там солнце во все небо, там воля вольная, там березы белые, там… там… синицы по весне: тинь да тинь! – Горло перехватило смертельной тоской по родной земле, но Марина все же нашла силы усмехнуться в изумленное лицо Джессики: – Нет уж, не нужно мне вашего простого киселька с молочком, у моего батюшки и сливочки не едятся!

И только переведя дух, Марина сообразила, что говорила по-русски… И все-таки, судя по выражению глаз Джессики, та кое-что, если не все, поняла: не слова, так их смысл постигла своим кошмарным, острейшим, жесточайшим умом – и прикрыла глаза, чтобы скрыть от Марины мелькнувшее в них выражение страха.

– Тогда… ради чего? – пробормотала она, как бы не Марину спрашивая, а себя. – Чего же ради тогда ты здесь суетилась, подсматривала, подглядывала, выспрашивала?

– Ты не поверишь, Джессика, – усмехнулась Марина, опьяненная необычайной внутренней свободой. Ответ на ее вопрос, вполне очевидный и единственно возможный, был непостижим для этой несостоявшейся леди Маккол… для этой неудачницы, проигравшей именно потому, что она никогда не ведала такого чувства. – Ты не поверишь, Джессика! Ради любви!

Лицо Джессики поблекло, увяло, сморщилось. Но она была еще слишком сильна, чтобы сдаться без боя, а потому нашла в себе мужество усмехнуться бледными, искусанными губами:

– И та, что любила, и та, что ненавидела – мы обе умрем здесь, а бедняга Десмонд решит, пожалуй, что мы обе плюнули на него и решили попытать счастья где-нибудь в ином месте. А ведь он мог быть счастлив не с одной, так с другой, но беда в том, что он принадлежит к тем людям, для которых часы любви всегда спешат либо отстают. Короче говоря, они любят тех, кто не любит их, но не любят тех, кто их любит! Впрочем, ему недолго останется сокрушаться!

– Это еще почему? – насторожилась Марина.

– Да так, – повела бровями Джессика, и Марина вдруг прозрела: а ведь Джессика поручила Хьюго и Линксу убить Десмонда! Она не знает, что все обернулось совсем иначе!

Велико было искушение выпалить ей в лицо эту весть, поглядеть, как она растопчет, накрепко пригвоздит Джессику к полу, однако что-то неведомое удержало Марину от этого, и она постаралась сохранить на лице то же выражение недоумения.

Но Джессику было не провести.

– Тебе что-то известно, – прошипела она, – говори.

– Tы этого все равно не узнаешь, если не скажешь, как открыть дверь, – заявила Марина.

– Тебе скажи! – фыркнула Джессика. – Бросишь меня здесь гнить – а саму только и видели!

– Клянусь богом, вот те крест святой, истинный, не брошу! – троекратно перекрестилась Марина. – Пусть Господь покарает меня на этом самом месте, если я лгу!

Джессика с брезгливым недоумением смотрела за ее истовыми движениями.

– Ты что, не католичка?

– Нет, разумеется, – обиделась Марина.

– Мусульманка? Иудейка? – ехидно спросила Джессика.

«Вот же зараза! – мысленно вызверилась Марина. – Уже черти ее на сковородке поджаривают, а она все язвит, змеища! Ну, погоди у меня!»

– Я православная, – ответила сдержанно, – и ежели клянусь в чем-то, не допущу себя до греха клятвопреступления.

Джессика смотрела на нее в задумчивости.

– Вот что, – сказала она наконец. – Не могла бы ты прислонить меня к стене? У меня начинает ломить спину, не хотелось бы выйти отсюда, подхватив простуду, ревматизм, подагру и еще много чего!

Первым побуждением Марины было исполнить просьбу, но она остановила себя.

– Кроме смерти, от всего вылечишься, – со всей возможной точностью перевела она на английский одну из самых мрачных русских пословиц – и не сдержала злорадной улыбки при виде тени, прошедшей по лицу Джессики.

И не тронулась с места.

Да, Джессику можно было только пожалеть. Конечно, у нее уже ломило спину, а как вскоре разноются затекшие руки-ноги! Но даже и это не самое мучительное. Рано или поздно естественные надобности доведут ее до исступления. Разве только с помощью злого волшебства удастся ей добраться до того укромного уголка, который облюбовала себе для этих дел Марина. И вот когда Джессика все это почувствует в полной мере… вот тогда, пожалуй, она заговорит по-другому.

Это было нелегко… Нелегко! Почти силком пришлось Марине держать себя на месте. Нелегко одолеть себя, свою человечность, и только напоминание о том, что плачущая, проклинающая, умоляющая женщина – лютый враг, который никого никогда не миловал и лишь тешился бы муками Марины, поменяйся они местами, – только это помогло Марине устоять.

– Я тебе это припомню!.. Припомню еще! – проревела, наконец, Джессика. – Припомню!

– Каким образом? – устало осведомилась Марина, у которой все еще звенело в ушах от ее нескончаемых воплей и проклятий.

– Каким образом! – зло передразнила та. – Рано или поздно здесь появятся Хьюго и Линкс. Они-то не поверят, что я могла испариться каким-то загадочным образом! Они будут искать меня и найдут. Ведь тайна этой комнаты им известна так же хорошо, как мне. И вот тогда… О, я буду молиться, чтобы Господь продлил твои часы, чтобы я еще успела увидеть тебя… такой же униженной, как я сейчас!

– Ну конечно, если бы ты молилась о чем-то добром, о чьем-то благе, то уже была бы просто не ты, – кивнула Марина. – Однако вот незадача – Хьюго и Линкс не придут.

– Это еще почему? – фыркнула Джессика.

И тут Марина торопясь и волнуясь, словно бы вновь переживая случившееся, рассказала обо всем, что случилось после того, как Джессика и Десмонд обвинили ее в убийстве Урсулы: о бегстве из замка, перепалке с Глэдис, поисках Флоры, мерзких признаниях Хьюго и Линкса, мужестве Джаспера и спасительном появлении Десмонда… И когда она закончила словами:

– …и Линкс рухнул наземь рядом с Хьюго! – то услышала пронзительный, нечеловеческий вой.

А вот теперь Марина почувствовала, что силы Джессики на исходе. Сгущались сумерки, и выдержать ночь в соседстве с Джессикой она не сможет. Ненависть – это истребляющий яд. Ее обжигающее дыхание губит все живое вокруг. Именно сейчас следовало пустить в ход то последнее оружие, которое даровала ей судьба… ее последнее средство к спасению: или к свободе, или к смерти. У нее дрожали ноги, когда она вновь приблизилась к Джессике, но… в сраженье бросаясь, назад не смотри! – а потому она протянула к лицу пленницы руку, в которой был зажат ржавый ножичек, и подождала, пока блуждающий, полубезумный взгляд Джессики не сосредоточился на нем – и не вспыхнул.

– Думаешь, я поверю, что ты убьешь меня? – прокаркала Джессика, голос которой был сорван истошными криками. – Не убьешь! Без меня тебе вовек отсюда не выбраться. И если я умру – ты тоже умрешь!

– Это так, – покладисто согласилась Марина. – А если умру я – умрешь и ты. Только смерть у нас будет разной… очень разной! Мгновенье боли – для меня, и долгие часы мучений – для тебя. В одиночестве. В последнем, предсмертном одиночестве…

– А ты меня не пугай! – запальчиво выкрикнула Джессика. – Ты не решишься, все равно не решишься на это!

– На что я не решусь? – подняла брови Марина.

– Убить себя! – хрипло усмехнулась Джессика. – Ты будешь тянуть до последнего мгновения – и мучиться так же, как я…

– Пока мучения не станут настолько невыносимы, что я прерву их, – тихо закончила Марина. – А твои будут длиться, длиться…

Джессика зажмурилась и так резко помотала головой, что ее всклокоченные каштановые кудри заметались по полу:

– Нет! Я говорю тебе – нет! А если хочешь испытать мою стойкость – испытывай! Могу себе представить, какие спектакли ты начнешь тут закатывать, чтобы напугать меня!

Марина глубоко вздохнула, моля Господа укрепить ее.

Вот он, решающий миг!

– О Джессика, – сказала она тихо, – какие у тебя красивые волосы… какой чудный каштановый цвет!

Джессика замерла.

– Ты слышала, что волосы у умерших людей еще какое-то время продолжают расти? – спросила Марина. – Вот у нас в Бахметеве был один случай. В деревне жила женщина – все знали, что ей уже немало лет, но она была необычайно красива: черные глаза и волосы черные… Шел слух, будто она ведьма, которая по ночам обращается в черную кошку. Так ли, нет – никто не знал доподлинно, но вот в один прекрасный день эта женщина умерла, и ее похоронили. И начались с той поры в деревне всяческие беды. То град посевы побьет, то лесной пожар нагрянет, то все стадо поест какой-то ядовитой травы, то кони разом обезножеют или начнут загадочно умирать люди. Позвали знахаря, и он сказал: так, мол, и так, люди добрые, все беды на вас оттого нашли, что вы не соблюли старинного завета – не проткнули ведьмино сердце осиновым колом, оттого она и после смерти насылает на вас проклятия. Тогда люди заострили кол осиновый, пошли всем миром на кладбище, отворили ведьмину могилу и…

– И – что? – с живейшим, злорадным интересом спросила Джессика. – Она лежала там, как живая, с румянцем на лице, и тление не коснулось ее? Так? Скажи, ведь так было?

– Нет, не так, – взглянула Марина снисходительно. – Семь лет миновало – какой уж там румянец. Она ведь не упырицей кровососущей была, а просто ведьмою! Лежали в могиле одни кости, червями обглоданные, а на черепе вились длинные-предлинные волосы. Они и прежде были ей до подколенок, а тут выросли ниже пят. Но не это дивно… Знаешь, что больше всего напугало тех, кто заглянул в могилку? Волосы те… на добрый аршин от головы… были не черные! Не черные, а какие-то не то рыжие, не то русые. Ведьма-то волосы, оказывается, красила каким-то зельем! И вот что я скажу тебе, Джессика…

Марина перевела дух – и пустила, наконец, свою последнюю, заветную стрелу:

– Когда-нибудь, через много лет, нас найдут здесь. Мы будем лежать рядом, и ничего не останется от нашей нынешней красоты и молодости. Только волосы… Мои – золотые. И твои – каштановые… до половины. А до половины – белобрысые!

Джессика уставилась на нее неподвижными, расширенными глазами. Молчание длилось, длилось… и вдруг Джессика забила головой по полу, затряслась, завертелась на одном месте, будто змея, пронзенная вилами. И закричала так пронзительно, что у Марины зазвенело в ушах:

– Не хочу! Не хочу! Откройте! Выпустите меня отсюда! Черный камень нажми и одновременно – третий от него слева! И ногой – на третью плиту! Трижды! Скорее! Не хочу умирать!.. Нет! Нет!

Итак, стрела все же нашла свою цель.

Глава XXXI

31 Июля

Черный камень! Об этот черный камень она вчера ногти обломала, смутно чувствуя, что неспроста он вставлен в стену!

Черный камень, и третий камень слева, и третья плита – трижды…

Когда Марина исполняла все это, у нее дрожали руки и подкашивались ноги – а вдруг что-то не сработает?

Тихий скрип, раздавшийся в стене, показался ей сладостней ангельских труб. С воплем Марина вжалась в ту часть стены, которая начала поворачиваться вокруг своей оси, отворяя узкий, темный проем, – как вдруг что-то белое, пушистое метнулось ей в ноги, запрыгало, вцепилось когтями в платье, замяукало, а через мгновение… о господи, в это невозможно было поверить! – а через мгновение сильные руки стиснули ее плечи и громкий крик:

– Марион! – потряс ее до глубины души.

Десмонд! Десмонд обнимает ее, и Макбет прыгает вокруг, как сумасшедший, взвиваясь в воздух чуть ли не на три аршина, мягко падая на лапы, вновь прыгая и мурлыча, и подвывая, словно сделался не котом, а собакою.

– Макбет, – пролепетала Марина, не соображая, что говорит, но тотчас же всякие мысли исчезли из ее головы, потому что губы Десмонда прижались к ее губам, и Марина успела только удивиться, что они соленые.

Ее ли это слезы – или его?

– Марион! – Тяжело дыша, Десмонд целовал ее лоб, глаза, снова приникал к губам, а руки в это время лихорадочно ощупывали ее тело, словно он жаждал убедиться: это она, она снова с ним, – но никак не мог в это поверить. – Марион! Люблю тебя!

– Десмонд, Десмонд, – шептала она как в бреду, прижимаясь к нему изо всех сил, еще остававшихся в ее измученном теле. – Ты нашел меня? Ты нашел меня!

– Я чуть не умер, – бессвязно бормотал Десмонд. – Думал, ты сбежала от меня. Думал, ты меня ненавидишь за то, что я… Но тогда я не мог поступить иначе, я хотел уберечь тебя, и во всем соглашался с Джессикой. А потом послал Саймонса, чтобы он увел тебя из твоей комнаты и спрятал понадежнее.

– Саймонс? – с трудом собирала разлетевшиеся мысли Марина. – Ты его послал спасти меня?

– Да, да, о господи, да! – Он снова покрыл ее лицо тысячью поцелуев. – Неужели ты думаешь, я мог причинить тебе вред? Да я бы всю кровь свою отдал за тебя по капле! Только ревность… ревность мучила меня и убивала! Я не мог надеяться, не мог верить, что ты полюбила меня.

– Я тоже, – изумленно шепнула Марина, с такой силой обнимая его, что у нее заломило руки.

– Всегда, всегда! – горячечно бормотал он. – Всегда – только ты, одна ты! Я уже собрался ехать искать тебя в Брайтоне, в Лондоне, в России! Если бы не Макбет… Я думал, он спятил. Он бросался на стену под картиной, драл ее когтями и орал так, что волосы становились дыбом! И тогда я чуть ли не впервые разглядел, что нарисовано на этой картине, и подумал… Я не мог поверить в это, но послал Саймонса за работниками с ломами и кирками, а сам принялся ощупывать стену – и вдруг ты! О Марион!

Он не договорил: короткое, сухое рыдание заглушило его слова, и Марина, тоже сотрясаясь от слез, склонила голову на его плечо.

И вдруг словно молния пронзила: Джессика!

Она рванулась из рук Десмонда, попыталась встать, но ноги подогнулись – Марина упала бы, но Десмонд успел подхватить ее.

– Нет, погоди! – воскликнула она. – Там Джессика. Там сэр Брайан, Гвендолин… они мертвы! И Джессика…

– Тоже? – шепнул он, и Марина отчаянно затрясла головой:

– Ах нет, она жива, только связана. Я обещала спасти ее, я клялась не бросать…

Она с трудом выговаривала слова, но Десмонд все понял мгновенно:

– Стой здесь. Не сходи с места, чтобы дверь не закрылась.

Марина привалилась к стене, а Десмонд ринулся в комнату, закрывая лицо рукавом, чтобы защититься от жуткого смрада, валившего оттуда.

У Марины тошнота подкатила к горлу, и в ту же минуту Десмонд проскочил мимо нее, волоча на спине спеленатую Джессику, испускавшую короткие хриплые стоны, очень мало напоминавшие человеческий голос.

Десмонд небрежно свалил ее на пол и, махнув набежавшим лакеям и приказав им постоянно держать дверь, выдернул Марину в коридор.

Приковылял Саймонс и замер, простирая к Марине дрожащие руки:

– Миледи! Какое счастье, миледи! Мы уж и не чаяли видеть вас живой!

Повязка, закрывавшая голову Саймонса, съехала набок, и вид у него был самый разбойничий.

Марина только и могла, что слабо улыбнулась.

Тем временем Десмонд выхватил из-за пояса нож, который торчал там рядом с пистолетом, и одним махом разрезал путы, стягивающие тело Джессики. Она испустила облегченный стон, сменившийся криком боли, когда начали отходить затекшие суставы.

Десмонд стоял над ней, поддерживая Марину, касаясь губами ее волос.

Макбет, уже до полного бессилия истомленный суматохою, упал на бок, растянулся на всю длину и слегка высунул язык, что делало его умную морду чрезвычайно обалдевшей, будто у глупого котенка. Голову он уронил на туфлю Марины, и та теперь боялась шевельнуть ногой, чтобы не потревожить своего благодетеля.

Джессика, в лицо которой постепенно возвращались краски жизни, приподнялась на локтях, устремив на Десмонда обволакивающий взор.

– Дай мне руку, – шепнула она тихо, и Марину даже передернуло, до такой степени это был голос прежней Джессики, вновь напялившей личину слабости, нежности, покорности судьбе. – Десмонд, дай мне руку!

Он не шелохнулся.

Джессика вскочила – и Марина с коротким криком отшатнулась, словно от вставшей на хвост змеи. Но Джессика на нее даже не взглянула.

– Десмонд, – шепнула она умоляюще. – Ты должен позволить мне все объяснить.

– Не трудись, – разомкнул он, наконец, губы. – Не трудись, не трать время. Я и так довольно наслушался тебя, твоей лжи!

– Ты верил мне, – насмешливо повела бровью Джессика, но лицо ее заметно вытянулось после следующих слов Десмонда:

– Я очень старался убедить тебя в этом.

– Что ты сделаешь со мной? – испуганно спросила Джессика.

– Ни-че-го, – раздельно ответил Десмонд.

Марина вздрогнула, Саймонс издал некий протестующий звук, но Десмонд повторил:

– Ничего. Ты уйдешь отсюда живая и невредимая. Какая ни есть, ты моя сестра, и я не хочу оскорбить память нашего отца жестокостью – пусть даже и справедливой. Но взамен ты должна дать мне слово, что никогда, никогда не покажешься больше…

Он не договорил, и лицо его исказилось брезгливой гримасой:

– Уйди, уйди прочь! От тебя смердит!

– Смердит?! – вскричала Джессика, бросив на Марину убийственный взгляд. – Благодари за это свою шлюху!

– Не смей пачкать мою жену своим грязным языком, Джессика, – сказал Десмонд внешне спокойно, однако в голосе его послышалось лязганье стали. – Еще одно слово – одно! – и я позабуду о том, что с некоторых пор у меня появилась сестра!

Джессика, прихрамывая, бросилась к лестнице, верно, решив не искушать более судьбу, но в последнее мгновение не выдержала: обернулась и выкрикнула, безобразно кривя рот:

– Будьте прокляты! Прокляты! Пусть буря и ветер гуляют по твоему замку, покуда не повергнут его в прах!

Рука Десмонда рванулась к оружию, и Джессика стремглав ринулась вниз по ступенькам, но… но не успела она сделать и двух шагов, как нога у нее подвернулась, Джессика наступила на подол, качнулась вперед – и с криком покатилась кубарем по ступенькам, пересчитав их все… и застыв на повороте лестницы темной, всклокоченной массой.

Десмонд, еще крепче прижавший к себе Марину, не тронулся с места, однако один из лакеев, повинуясь его знаку, сбежал по лестнице, повернул недвижимое тело – и отпрянул с испуганным криком:

– Она мертва, милорд!

Десмонд вздрогнул.

– Она подавилась проклятием, – шепнул он потрясенно, но в следующую минуту голос его, обращенный к слугам, окреп: – Унесите ее в часовню. И тех несчастных, которых вы нашли за стеной, тоже перенесите туда. Они все будут похоронены в семейном склепе. Сэр Брайан ляжет рядом с Урсулой, Гвендолин – с Алистером. Джессика… это я решу потом. А сейчас, – он подхватил Марину на руки, – сейчас настало время уделить внимание миледи.

Десмонд размашисто зашагал по коридору, и Марина, откинув измученную голову на его плечо, успела увидеть на ступеньке лестницы туфлю со сломанным, стоптанным каблучком…

* * *

Десмонд шел так стремительно, что уже через мгновение они оказались возле его комнаты. Плечом толкнув дверь, он вошел – и Марина едва не лишилась чувств от запаха дров из пылающего камина, горячего куриного бульона, и только что испеченного хлеба, и лавандовой воды, щедро добавленной в ванну, над которой поднимался пар.

Она вдруг так ослабела, что подумала: без горничной ей сегодня, пожалуй, и не раздеться – однако Десмонд не позвал горничных, а опустился в кресло, усадил Марину на колени и принялся сноровисто расстегивать платье и стаскивать с нее.

Марина с изумлением воззрилась на него, и Десмонд кивнул, отвечая не ее невысказанный вопрос:

– Да, да. Я теперь буду сам тебе прислуживать. Ты же знаешь, что я неплохо умею раздевать женщин. Я буду тебя купать, кормить… Я вообще не выпущу тебя больше из рук. Никогда.

Марина блаженно прикрыла глаза. Его руки одновременно оберегали и властвовали. Дивные ощущения пробуждались в ней – ощущения, гораздо более близкие к жизни, чем все самые смелые мечтания, некогда томившие ее исстрадавшееся от тоски тело.

Он любит ее. Он любит ее!

– О Десмонд… Мой лорд, мой супруг… – прошептала она, закидывая голову и млея под его поцелуями. – Умоляю тебя…

– О нет. Это невозможно, – пробормотал Десмонд хрипло, соскальзывая на ковер и увлекая за собой Марину. – Я готов сделать для тебя что угодно, только не умоляй пощадить тебя!

– Что? – приоткрыла Марина изумленные глаза. – Я умоляла тебя прийти ко мне.

Их схватка была мгновенной, стремительной и бурной. На какое-то мгновение Марина лишилась чувств, однако новый поцелуй вырвал ее из беспамятства и заставил открыть глаза.

– О господи, – прошептал Десмонд. – Я обезумел. Ты чуть жива, а я готов залюбить тебя до смерти… Марион, прикажи мне, чтобы я отнес тебя в ванну, потом накормил, потом уложил в постель.

– Мне и здесь нравится, – выдохнула Марина в его целующие губы. – Перед камином тепло…

– А в России есть камины? – спросил Десмонд, осторожно, вкрадчиво лаская ее.

– У нас все больше печи, – ответила с невинным видом Марина, но вдруг задрожала от его прикосновений: – Русские… Ох, господи! Печи, я говорю, русские…

– Тогда тебе придется немножко подождать, пока я велю сложить в нашем имении камин. – В его голосе звучала улыбка. – В каждой комнате. И там все время будет гореть огонь, так что в самые лютые морозы тебе не понадобится одеваться.

– Морозы? – вскинула брови Марина, пытаясь угодить поцелуем в ямочку на подбородке Десмонда. – Какие еще морозы?

– Лютые! – пояснил он. – Русские! Как завоют, как завеют ветры…

– Мы что, поедем в Россию? – воскликнула Марина.

– Если ты согласна. Мне показалось, тебе не очень по душе Маккол-кастл.

– Не очень?! – Марина вся передернулась, и Десмонд тихо засмеялся. – Да я бы хотела исчезнуть отсюда прямо сейчас!

– Сейчас?! – воскликнул Десмонд с притворным ужасом и прижался к ней всем телом. Тогда Марина, покрепче оплетя его ногами, смягчила приговор:

– Желательно с тобой вместе.

– Мне это тоже желательно, – шептал Десмонд, утыкаясь губами ей в шею. – Очень… очень… Мне желательно уехать с тобой в Россию как можно скорей. Сказать по правде, мне ненавистны сквозняки, каменные стены, тайные ходы и вообще все, что хоть отдаленно напоминает башни и галереи с бойницами. У меня такой дворец на Волге… тебе понравится, клянусь! Маккол-кастл принадлежит Алану, и только ему. С ним останутся Флора и Джаспер. Он поклялся, что не притронется более к опию. Теперь, когда нет ни Линкса, ни Джессики, никто более не будет толкать его в эту пропасть. А Флора сказала, что вылечит его от малярии каким-то чудовищным знахарским средством, которому научила ее леди Марион. Если Джаспер выздровеет, никто, кроме него, лучше не научит юного лорда Маккола, как по-настоящему любить эти ледяные стены. А я… я всегда был англичанином только наполовину, и теперь, похоже, настало время действия второй моей половины – русской!

– А как же 31 июля? – невинно спросила Марина. – Мы что, не будем его дожидаться?

– А ты разве не заметила… – начал было Десмонд, но осекся и вскинул голову: – Это еще что такое?!

Под дверь просунулась белая когтистая лапа и, с усилием подцепив тяжелую створку, медленно, срываясь, поволокла ее на себя.

– Я не запер дверь! – ужаснулся Десмонд.

– А Макбета мы с собой возьмем? – встрепенулась Марина.

Десмонд задумчиво поглядел на бело-рыжего кота, уже вошедшего в комнату и разглядывавшего сплетенные на полу тела с видом крайнего неодобрения.

– Бог с тобой! – ужаснулся Десмонд. – Никогда! – И тут же он улыбнулся Марине: – Ну хорошо. Только с одним условием: на ночь мы его будем где-нибудь запирать, чтобы не входил так не вовремя, как сейчас.

– Ну, знаешь, в крайнем случае ему можно всегда сказать – «брысь». Макбет очень хорошо запоминает русские слова.

– Сейчас проверим, – пробормотал Десмонд – и вдруг рявкнул: – Макбет! А ну – брысь!!!

Кот взвился свечой в воздух, плюхнулся тяжело, как шматок теста, на пол, и вылетел в приоткрытую дверь, не забыв стряхнуть со всех своих четырех лап все то презрение, которое он испытывал к неразумности рода человеческого вообще – и особенно к этим двоим, улегшимся на ковер перед камином и занявшим место, предназначенное, разумеется, котам.

Хохоча, Десмонд и Марина приникли друг к другу, и прошло довольно много времени, прежде чем Марина смогла отдышаться и снова спросить:

– Так мы что, не будем ждать 31 июля?

– А разве ты не заметила, что оно уже наступило? – шепнул Десмонд, целуя ее.

И все началось сначала.

Примечания

1

Союз английских искателей приключений, спасавших от гильотины обреченных французских аристократов и перевозивших их в Англию в конце XVIII в.

2

Судья (англ.).

3

Персонажи легенд о короле Артуре, рыцари «Круглого стола» – воплощения благородства и чести.

4

Свободой, равенством и братством! (франц.) Эти слова были девизом Французской революции.

5

Бруды – бакенбарды (устар.).

6

Дюйм – примерно 2,5 см.

7

Презрительное прозвище аристократов во время Французской революции конца XVIII в.

8

Так восставшие называли гильотину – по имени ее изобретателя, доктора Луи Гильотена.

9

О мертвых говорят либо хорошо, либо не говорят ничего (лат.).

10

Рысь (англ.).

11

Любовное послание (франц.).

12

Дерьмо (франц.).

Content

Елена Арсеньева
Тайная жена

Глава I Черт в зеркале

Глава II Заморский кузен

Глава III Английский рыцарь Ланселот

Глава IV Что посеешь, то и пожнешь

Глава V Уроки жизни

Глава VI Честь лорда Маккола

Глава VII Леди Маккол

Глава VIII Родственники и родственницы

Глава IX Первое знакомство с Брауни

Глава X Нарциссы Джессики

Глава XI Несостоявшаяся прогулка верхом

Глава XII Снова Брауни. И не только

Глава XIII Вопрос без ответа

Глава XIV Приключение в башне

Глава XV Добрая самаритянка

Глава XVI Фея лесного озера

Глава XVII Еще одна несостоявшаяся прогулка верхом

Глава XVIII Яблоко и золотой

Глава XIX Испытание ведьмы

Глава XХ Имя Брауни

Глава XXI Рыжий палец

Глава XXII Павильон в саду

Глава XXIII Супружеская сцена

Глава XXIV И день выдался безумный

Глава ХХV Исчезновение Флоры

Глава XXVI Воз с соломой

Глава XXVII Настоящий лорд Маккол

Глава XXVIII Настоящая леди Маккол

Глава XXIX Обитель смерти

Глава ХХХ Волосы ведьмы

Глава XXXI 31 Июля

Примечания