Вильям Козлов

Услышать тебя

Часть первая. СОЛОВЕЙ НА РАССВЕТЕ

В разлуке есть высокое значенье:

Как ни люби, хоть день один, хоть век,

Любовь есть сон, а сон — одно мгновенье,

И рано ль, поздно ль пробужденье,

А должен наконец проснуться человек…

Тютчев

1

Улица тянулась вдоль оврага, за которым сразу начинались огороды. А дальше за ними поблескивала синью река. Овраг зарос чертополохом и бурьяном, жидкие тополя и липы — их совсем недавно посадили — покачивались на ветру. Толстенная одинокая береза шумела там, где кончался овраг. Отсюда улица снова приобретала нормальный вид: булыжная мостовая и два порядка деревянных и каменных домов.

Был полдень, и на тихой окраинной улице пустынно. У заборов приземистых стандартных домов в пыльных ямах рылись куры, тощий пес, повернувшись задом к дороге, лениво грыз кость. Возле него на корточках сидела девчонка и прутиком чертила на земле маленьких человечков. Потрепанный школьный портфель пускал зайчики никелированным замком.

Мимо по мостовой прогрохотала полуторка — девчонка даже головы не подняла. Человечки у нее получались тоненькие, будто сделанные из спичек, зато головы у них были непропорционально большие и круглые.

Внезапно девчонка насторожилась, отбросила прутик и выпрямилась. Пес с подозрением взглянул на нее и снова принялся за кость. Послышался негромкий треск, из-за крутого поворота появился мотоциклист. Темные волосы растрепал ветер, светлая куртка на груди распахнута, виден на ремешке фотоаппарат.

Высокая тоненькая девчонка стояла у дороги, и ее темно-серые глаза пристально смотрели на приближающегося мотоциклиста. Худенькая шея напряглась, на щеках выступил румянец. Взгляд метнулся на окна дома, потом на собаку и снова впился в мотоциклиста. В этой напряженной растерянности было что-то трогательное и вместе с тем женски-взрослое, хотя девчонке на вид не больше четырнадцати.

Еще какое-то мгновение она медлила, глаза ее от волнения расширились, затем она стремглав бросилась наперерез мотоциклисту. Ветром занесло ее волосы в сторону, короткое платье захлестнуло тонкие исцарапанные ноги.

Мотоциклист резко затормозил и, свернув на обочину, остановился.

— Сумасшедшая! — сердито сказал он. — Жизнь надоела?

— Прокати, Сережа? — попросила девчонка, не спуская с него сияющих глаз.

— Ей-богу, ты ненормальная, Наташка, — пробурчал мотоциклист. — Через полтора часа отходит поезд, а я еще не обедал…

— Я тебя провожу, — быстро сказала она.

— Не смеши! — Он внимательно посмотрел на нее, в глазах его зажегся интерес. — Я тебя лучше сфотографирую… Фотоэтюд на четвертой колонке: «Здравствуй, лето!» Где твой портфель?

— Ну его, — разочарованно ответила девчонка.

Парень соскочил с мотоцикла, поставил его на подножку и огляделся. Заметив старую липу, один сук которой нагнулся почти до земли, кивнул на нее:

— Ты сядешь на сук и будешь смотреть на речку… И улыбайся, ладно?

— А потом прокатишь? — спросила Наташа.

— До рынка, — пообещал Сергей. Он озабоченно выбирал точку для съемки. Машинально расстегнул чехол и достал фотоаппарат. Тем временем девчонка сходила за портфелем и подошла к липе.

— Забраться на нее? — спросила она.

Вместо ответа Сергей легко подхватил ее на руки и, посадив на толстый сук, подал портфель. Девочка стыдливо натянула на костлявые коленки платье.

Он заставил ее вертеться на суку, то в одну, то в другую сторону поворачивать голову. Подошел и своей расческой поправил ей волосы. Нагибался, присаживался на корточки, не отрываясь от видоискателя, и щелкал, щелкал…

— В воскресенье, — убирая фотоаппарат, пробормотал он.

— Вернешься из командировки? — взглянула на него Наташа.

— Увидишь свой снимок в газете, — улыбнулся он. — Увековечил я тебя, Наташка! Вся область будет на тебя смотреть…

— Ты меня уже один раз увековечил… — ответила она.

— Когда? — удивился Сергей.

— Я еще была в пятом классе… В школьной библиотеке. Марина Ивановна с книжкой, и мы вокруг… Ты еще фамилию одной девочки перепутал…

— Наверное, была трудная фамилия?

— Да нет, легкая. Вместо «Аксенова» ты написал «Асеева»…

— Не обиделась? — весело посмотрел на нее Сергей.

— Она себя вообще в газете не узнала…

— Поехали, — сказал Сергей, направляясь к мотоциклу. — Вечно ты мне одни гадости говоришь…

— Никто себя не узнал, — продолжала Наташа. — Даже Марина Ивановна… Зато книжка хорошо получилась. Только заглавие кверху ногами…

Она забралась на заднее седло «ИЖа», крепко обхватила Сергея тоненькими руками и от удовольствия даже прикрыла глаза.

«ИЖ» взревел, выскочил на мостовую и, спугнув стайку воробьев, помчался по улице Ботвина. Старый пес проводил его взглядом, выпустив кость, обнюхал брошенный на тропинку старенький портфель и сладко зевнул, широко распахнув зубастую пасть и вывалив длинный язык.

— Только отец пообедал, теперь ты, потом Генка из школы прибежит… — ворчала мать, накрывая на стол. — И каждому нужно подогреть, что у меня, сто рук?..

— Ты не видела, куда я положил зубную щетку? — спросил Сергей. Он запихивал в сумку бритвенный прибор, кассеты с пленкой.

— О чем ты думаешь? — покачала головой мать. — Только что положил в боковой кармашек щетку вместе с мыльницей.

— О чем я думаю? — усмехнулся Сергей, он уже уселся за стол и, отщипывая хлеб, уткнулся в томик стихов Блока. — Все о ней, о Прекрасной Незнакомке.

— Ешь, щи остынут, — сказала мать. — И что за манера читать за обедом?

— Я толкую про Прекрасную Незнакомку, а ты про кислые щи…

— Осенью двадцать четыре стукнет… Женился бы хоть, что ли?

— Это не для меня, мать, — притворно вздохнул Сергей. — Все время в командировках, ну какая жена со мной будет жить?

— Мишка Тарасов полгода в море, а жена ждет…

— Ждет? — хмыкнул Сергей. — А я вчера возле ее дома инженера из вагонного депо видел. Длинный такой, с усиками.

— Я не видела, — отрезала мать.

Пообедав, Сергей похлопал себя по карманам, проверил, на месте ли паспорт, удостоверение, командировочные, взял сумку.

— Нашел работу, — сказала мать. — По неделям не бываешь дома…

— И то ворчишь, — сказал сын. — А что было бы, если б я все время сидел дома?

— Когда вернешься-то?

Уже на пороге Сергей ответил:

— В воскресенье, а может, в понедельник… Скажи Генке, чтобы не вздумал кататься на мотоцикле. Запросто шею свернет.

Повернулся и ушел.

Мать подошла к окну и проводила его взглядом до угла, сняла со спинки стула синий в полоску выходной костюм сына, ногтем стерла с лацкана крошечное коричневое пятнышко. Достала из кармана тонкий шелковый платок. Чужой, пахнет духами. В другом кармане два смятых синих билета. С кем-то вчера ходил в кино. Скрытный, никогда ничего не расскажет. Ни разу мать не видела Сергея ни с одной девушкой — видно, стесняется домой приводить… Квартира у них небольшая, а народу много. Сергей старший из трех сыновей. За ним Генка. В шестой перешел. Младшему, Валерке, семь лет. Всех мать любит одинаково, но почему-то за старшего беспокоится больше других. Кажется, на глазах вырос, а не понимает она его. Пожаловаться грех: не обидит, не накричит, не грубый, но и не скажешь, что ласковый. Когда рассердится, светлые продолговатые глазищи загорятся, острые скулы так и заходят на щеках, а через полчаса уже все забыл, снова смеется, шутит. А когда Сергей смеется, невозможно на него сердиться. Улыбка широкая, добрая, смех заразительный. Когда он дома, младшие братья от него ни на шаг не отходят… А разговаривать с ним не просто. Даже отец заметил. Говорит с родителями будто с усмешкой. Да и ей надо бы с ним помягче. С Генкой и Валеркой все ясно, а этот и маленький был не такой. Бывало, задумается (о чем, спрашивается, думать-то малолетке?) — как заснет, не дозовешься. И глаза какие-то диковатые делаются. Вроде бы на тебя смотрит, а ничего не видит…

Мать понюхала пиджак и поморщилась: курит. А дома ни разу не достал папиросы. Генку — глаза его бесстыжие — и того уже два раза за сараем накрыла с папироской в зубах. Отодрала ремнем, вроде бы бросил…

Она встала и включила электроутюг. Надо костюм отпарить. Приедет, побежит на свидание, а брюки мятые… И рубашку надо выстирать.

Затопали в коридоре, распахнулась дверь. И прямо с порога:

— Мам, обедать!

Это Генка. Рубаха на плече порвана, правая щека горит: подрался, наверное. Этот ни над чем не задумывается. Поест и опять на улицу…

— Иди руки вымой… Рубаху-то где располосовал?

— Зацепился… Сергей уехал? Мам, можно я почищу мотоцикл? Честное слово, заводить не буду!

— Сказал, что голову тебе открутит, если хоть пальцем дотронешься, и я еще ремнем всыплю. Долго ли на нем шею свернуть?…

В общем вагоне душно. Остро пахнет паровозным дымом. На столиках бутылки из-под пива и лимонада. Лица у пассажиров дремотные. И негромкий разговор тягуч и однообразен. Всем надоела езда, дребезжание бутылок, вагонный скрип и мелькание телеграфных столбов за окнами. Сергей Волков лишь заглянул в вагон и снова вернулся в тамбур. Но и здесь стояли люди, курили, покашливали. Он открыл дверь, поднял железную заслонку и уселся на ступеньку. Теперь горячий ветер шумно обдувал со всех сторон.

Громыхая на рельсах, вагон раскачивался, постанывал, какой-то сиплый свист вырывался из-под колес. Телеграфные провода, вспыхивая на солнце, то взмывали вверх, выше деревьев, — это когда поезд несся под уклон, — то, погаснув, опускались к самой насыпи, когда начинался подъем. Перед глазами сменялись привычные картины: тронутые ядреной желтизной хлебные поля, зеленые пригорки с низкими елками, путевые разъезды с будками и пристройками, а затем все закрывал подступивший к самому полотну густой лес. И сразу становилось прохладнее, пахло смолой, хвоей, горьким осиновым листом. В высокой сочной траве чернели опущенные на землю толевые крыши бывших стогов. А над ними торчали высокие серые жерди. Сено зимой съели коровы и козы, а от некогда статного причесанного стога остался лишь серый остов.

Остановка в Сердце (почему так назвали эту маленькую, ничем не примечательную станцию?), затем Таборы, следующая Кунья. В Кунье Сергею сходить. А оттуда он поедет в город Белый. Где-то он читал, что в этих краях охотился Ленин.

Поезд стал замедлять ход. Вагон дернулся раз, другой. Сергея прижало к железным поручням. Оставив позади узенькую извилистую речку с крутыми песчаными берегами, поезд остановился.

Выйдя на пустынный перрон, Сергей по привычке взглянул на небо: еще можно вовсю снимать. Поправив на плече узкий ремень фотоаппарата, он зашагал вдоль путей. Стало немного прохладнее. Тени от телеграфных столбов упали на блестящие рельсы. Солнце клонилось к березовой роще. Ослепительно сверкала речка. Сергей прибавил шагу: надо успеть сделать несколько пейзажных фотоэтюдов.

Когда он миновал последний дом, откуда-то вымахнула большая собака и побежала на него. Сергей остановился. Когда собака вот так молча бежит и не лает, становится не по себе. Пес был худой, с густой серебристой шерстью на спине, и морда у него очень серьезная. Он вплотную подбежал к Сергею и остановился, глядя в глаза. Сергей улыбнулся и протянул руку. Пес показал внушительные белые клыки и шевельнул хвостом. Сергей, однако, погладил его по голове, — почувствовал, что пес не укусит.

— У меня с собой ничего нет… — вздохнул Сергей. — Могу только сфотографировать, — и похлопал ладонью по фотоаппарату.

Когда он двинулся дальше, пес проводил его задумчивым взглядом, а потом, опустив острую морду к земле, потрусил следом.

2

Лиля Земельская останавливалась возле каждого свободного автомата и упорно набирала один и тот же номер. Длинные редкие гудки. Но она чувствовала, что он дома и не берет трубку. Она обратила на это внимание, когда первый раз пришла к нему на квартиру. Телефон звонил, звонил, а он, не обращая на него внимания, разговаривал с ней, улыбался. Помнится, ей надоели эти бесконечные гудки и она хотела снять трубку, но он мягко отвел ее руку. Кто же, интересно, сейчас сидит у него на низкой широкой тахте, застланной красным с черными полосами пледом?..

Лиля решила взять его на измор: набрала номер и положила трубку на подставку. Мимо по широкой улице Горького шелестели «Москвичи», «Победы», автобусы, троллейбусы. Проплывая рядом, как в аквариуме, машины пускали в глаза ослепительные солнечные зайчики. Из бежевой «Победы», остановившейся перед светофором, на нее пристально посмотрел спортивного вида мужчина в квадратных черных очках. Дали зеленый свет, и машина мягко и бесшумно проплыла мимо.

Оставив трубку на полке, Лиля вышла из душной нагревшейся будки, с потоком прохожих дошла до Манежной площади, свернула на Моховую. У здания филфака не выдержала и еще раз забежала в будку телефона-автомата. Долго рылась в сумочке, отыскивая пятнадцатикопеечную монету. Опустила — и снова длинные гудки. Раздраженно стукнула кулаком по аппарату и, опять не повесив трубку, стремительно вышла из будки. В коридоре возле двери деканата факультета журналистики толпились студенты. Было накурено и шумно.

— Куда тебя распределили, Лилька? — подскочила к ней Галя Вольская.

Лиля пожала плечами: она еще не знала, куда ее пошлют на практику. Сейчас скажут…

— Что же ты стоишь? — возмутилась Галя. — Иди скорее к декану, уже, наверное, все хорошие города расхватали.

— Мне все равно, — сказала Лиля. И это было действительно так. Какое имеет значение, куда ее направят на производственную практику? И кто на свете знает, где человеку хорошо, а где плохо?

Ей предложили Петрозаводск, и она тут же согласилась. Декан — он привык, что студенты не сразу соглашаются, — улыбнулся и сказал, что, мол, рядом с Петрозаводском Кижи, а это чего-нибудь да стоит… Уже на улице ее догнала однокурсница, Таня Кошкина.

— Правда, что ты едешь в Петрозаводск? — спросила она.

— Петрозаводск… — сказала Лиля. — Там, наверное, заводов много?

— Послушай, Лилька, давай поменяемся, а? Я поеду в Петрозаводск, а ты в мой город? Ребята там были в прошлом году на практике и рассказывают просто чудеса: всем дали ставки, относятся великолепно, печатайся сколько хочешь. Они заработали уйму денег… Город небольшой, с речкой, забыла, как она называется. Ну, по ней еще из варяг в греки плавали… И весь зеленый. Яблони, вишни… Даже тупица Лешка Ионин опубликовал шесть материалов и получил «четверку» за практику.

— Чего же ты не хочешь ехать в такой замечательный город? — спросила Лиля.

— Димка едет в Петрозаводск!

— Ну и что?

— Что с тобой? — внимательно посмотрела на нее подруга. — Какие-то глаза у тебя… странные.

— Оставь мои глаза в покое, — сказала Лиля. — Скажи лучше, как ты относишься к Роберту?

— Я его и видела-то всего два-три раза с тобой…

— Что ты думаешь об этом человеке? Только честно, Таня раскрыла лакированную черную сумку, достала платок, развернула его, свернула и снова положила на место. Щелкнув замком и не глядя на Лилю, сказала:

— Плюнь ты на него… Лилька, ты ведь самая красивая в нашей группе! Стоит ли переживать из-за какого-то… Неприятный, наглый тип! Я, как в первый раз увидела его с тобой на вечере, не могла понять: где у тебя глаза были?

— Мы с ним в одной школе учились, — сказала Лиля. — Когда я приехала в Москву, он был для меня самым близким человеком… А потом… потом…

Таня обняла подругу за плечи.

— Если ты захочешь, любой парень будет твой…,Мне бы такие глаза, как у тебя! Поезжай, Лиля, на практику и забудь думать о нем. Спорим, вернешься — самой будет смешно, что плакала из-за него!

Лиля платком вытерла слезы. Достала зеркальце, черный карандаш, старательно подвела глаза.

— Что ты там говорила про Петрозаводск? — спросила она, успокоившись.

— Моего Димку туда направили. Я хотела бы поехать с ним.

— Ну и поезжай, — сказала Лиля.

Таня обхватила ее за шею, стала целовать.

— Лилечка, ты меня спасла! Я ведь хотела сделать так, чтобы Дима думал, что это случайность.

— А декан? Мне ведь уже направление выписали.

— С деканом я договорилась. Пошли, он переоформит наши документы!

— Что ж, пусть будет город с речкой, — сказала Лиля, и впервые в это утро на ее полных губах появилась улыбка.

Лиля все-таки дозвонилась до Роберта. Разговаривал он по телефону лениво, сквозь зубы, отвечал односложно: «да», «нет», «ты все выдумываешь», «знаешь, дорогая, мне это надоело». Но пообещал приехать на Рижский вокзал проводить.

Появился он за пять минут до отхода поезда. Лиля уже вошла в вагон и стояла у окна. На перрон поднимались пассажиры и провожающие. Лиля подумала, что он не придет, и тут в толпе заметила его длинное с бачками лицо. Лиля очень хотела, чтобы он пришел, а увидев, почувствовала разочарование: к чему эта теперь уже бессмысленная встреча?..

Роберт не спешил. Остановился на перроне, прищурив глаза, окинул взглядом длинный состав, взглянул на часы и направился вдоль вагонов. Лиля застучала в стекло. Он увидел ее, но в вагон не вошел, остановился у окна. Напрягая все силы, Лиля попыталась опустить стекло, но у нее ничего не вышло. Поймав ее взгляд, с места поднялся молодой лейтенант и помог. И вот Лиля и Роберт лицом к лицу, Глаза у него темные, на тонких губах равнодушная, будто приклеенная улыбка.

— Уезжаешь? — спросил он.

— Говорят, это очень красивый город, весь в зелени, речка… — сказала Лиля, понимая, что говорит совсем не то.

— Будешь на пляж ходить, — усмехнулся Роберт.

— А что ты будешь летом делать?

— Я? — Он проводил взглядом высокую блондинку. — Не знаю. Поеду в Андижан к старикам… — Он вдруг озабоченно взглянул на нее. — Ты не писала своим, что я завалил сессию? Слава богу, а то ни копейки не дадут, а у меня мысль махнуть в Ялту… Море, Ореаыда, белые корабли…

— Шикарные девочки… — подсказала Лиля.

— Я ведь не давал монашеского обета, — улыбнулся Роберт.

Глядя на это длинное, лишенное всякого выражения лицо, на пустоватые глаза, тонкие губы, Лиля вдруг почувствовала облегчение. Это хорошо, что они сегодня увиделись. Что, кроме обид и слез, дал ей этот самодовольный парень? Даже сейчас, за несколько минут до отхода поезда, пялится маслеными глазами на хорошеньких женщин. Сколько раз она хотела забыть его! Случалось, не встречались месяц, два, потом он как ни в чем не бывало появлялся и все начиналось сначала. Как она ненавидела себя за то, что все прощала ему, но ничего поделать с собой не могла. А он знал, что она не прогонит, и только улыбался своими тонкими губами, когда она плакала и говорила ему, что он подлец, что она не хочет его больше видеть. Ему нравилось, что она страдает, плачет из-за него. Однажды Лиля услышала, как он, подвыпив, сказал своему приятелю:

— Лилька привязана ко мне, как собачонка… Свистну — тут же прибежит!

Когда он в следующий раз «свистнул», она не прибежала. Она твердо решила больше с ним не встречаться. Тогда он сам пришел. Он всегда приходил к ней. Рано или поздно. Когда нужно, он становился ласковым, заботливым и нежным. Даже цветы приносил. Клялся, что любит ее, а остальные девушки — это все мимолетные интрижки. Чепуха на постном масле, как он говорил.

Связывало их и то, что они вместе приехали из Андижана в Москву. Лиля поступила в МГУ на факультет. журналистики — этот факультет тогда считался самым модным, а она закончила школу с золотой медалью. Он — в институт авиаприборостроения.

В тот первый год, когда еще не было знакомых в Москве, Роберт был необходим ей. Кстати, в первый год и он тянулся к ней и был совсем другим, а потом… Потом их отношения стали мучительными и тяжелыми. Большой город изменил его неузнаваемо. Он стал циником и снобом. Она продолжала любить его, а он принимал это как должное и считал, что она никуда от него не денется. Да, пожалуй, так оно и было. Роберт обнаглел до того, что стал знакомить ее со своими новыми девушками, а потом хвастаться победами над ними… И если замечал, что Лиля страдает — а она старалась скрывать свои чувства, — то так и светился какой-то садистской радостью.

Вот он стоит на перроне, напыжился, думает, что неотразим. И на проходящих мимо женщин поглядывает, как на свою собственность… Что, спрашивается, она в нем нашла? Неумен, развязен и вовсе не красавец, хотя и воображает, что похож на молодого Жана Габена. Да и чем он живет, чем интересуется? Разве что заграничными вещичками и девочками. За три года, что они в Москве, всего два раза были вместе в театре. Собраться где-нибудь «на хате», как он говорит, выпить, поплясать под джаз… И это ничтожество превратило ее в покорную рабыню!..

Наверное, в глазах ее появилось что-то незнакомое, потому что Роберт взглянул на нее раз, другой, потом обеспокоенно спросил:

— О чем ты думаешь, мышка?

Он иногда называл ее «мышкой», хотя ей это и не нравилось.

— Об эмансипации… — сказала Лиля.

— Что еще за эмансипация?

— Не стыдно, студент третьего курса не знает, что такое эмансипация!

— А-а… — протянул он. — Свобода женщине. Равенство с мужчиной… Странные мысли приходят тебе в голову.

Мимо вагона вперевалку пробежал толстый мужчина с огромным рюкзаком за спиной и зачехленными удочками в руке. С лица катился пот, он тяжело отдувался. Мужчина задел рюкзаком Роберта и даже не заметил. У Роберта лицо стало злое, маленькие глаза сузились. Он стряхнул со светлого модного пиджака невидимые пылинки и пробормотал сквозь зубы:

— Хам, даже не извинился.

— Сейчас поезд отправится, — торопливо заговорила Лиля. — Слушай внимательно, что я тебе скажу…

— Не люблю, понимаешь, хамства, — не мог успокоиться Роберт. — В метро толкаются, в автобусе на ноги наступают…

— Кто бы говорил о хамстве! — сказала Лиля. — Так вот, дорогой Робик. Я уезжаю на два месяца. Не ищи меня…

Роберт презрительно хмыкнул. Сколько раз он слышал все это. И Лиля поняла, что слова тут не помогут, он просто не верит ей…

— Я теперь поставила точку, — устало сказала она. — Это конец, Роберт.

Он вытащил сигареты, красивую зажигалку, конечно заграничную, и закурил. Лицо его было невозмутимым.

— За этим ты позвала меня сюда? — затянувшись и выпустив дым, спросил он.

Вагон мягко тронулся. Роберт с сигаретой во рту исчез, а вместо него прямо на Лилю уставился дежурный в красной фуражке. Лиля успела заметить, что нос у дежурного очень большой и блестит, будто маслом смазанный.

Роберт догнал уходящий вагон. Лицо его стало встревоженным. Шагая рядом с окном, он спросил:

— Как называется этот городишко, куда ты едешь? Лиля назвала.

Вагон шел все быстрее, и Роберту пришлось перейти с широкого шага на рысь.

— Мышка, я, может, напишу на главпочтамт, — сказал он.

— Прощай, — ответила она.

Роберт отстал. Лиля высунулась из окна, и ветер растрепал ее каштановые волосы. Роберт, расставив ноги в клетчатых брюках, стоял на перроне и смотрел на нее. Выхватив из кармана цветной платок, стал махать. Лиля не ответила. Ей вдруг стало смешно: очень уж нелепо выглядел Роберт с развевающимся платком в руке.

Резко оборвался перрон с последними провожающими, десятки разноцветных вагонов на запасных путях запрудили все вокруг. За путями блестели железные крыши станционных построек. А еще дальше высились каменные громады многоэтажных зданий. Лиля любила Москву, и ей всегда было грустно уезжать. Даже домой, в родной солнечный Андижан.

— Не боитесь на сквозняке простудиться?

Лиля оглянулась: в проходе стоял молодой подтянутый лейтенант, который помог опустить окно, и с улыбкой смотрел на нее.

3

На глазах у Сергея Волкова произошло удивительное явление. Он сидел в привокзальном сквере и дожидался московского поезда. Был полдень, ярко светило солнце. Молодые серебристые тополя у каменной ограды негромко шумели. В высокой траве блестели бутылки. На горлышке сидел большой зеленый жук и шевелил длинными усами. На дороге, в пыли, рылись белые куры. На лужайке, впритык к складскому помещению, стоял газик с коричневыми от засохшей грязи колесами. Шофер, молодой парень, дремал, привалившись плечом к дверце. Светлая мохнатая кепка надвинута на глаза. Сергей сначала и не заметил, как вдруг погасло солнце и небо потемнело. Листья на старых тополях залопотали, вершины наклонились в одну сторону. Над головой будто кто-то тяжко вздохнул, и сразу стало тихо. Сергей поднял голову и увидел большое лохматое облако с темной подпалиной. Сверху это странное облако розово светилось, а каемка была ярко-золотистой. Из облака медленно выползло толстое округлое щупальце, воронкой сужающееся книзу, и осторожно прикоснулось к дороге. Застигнутые врасплох куры со всполошенным криком разлетелись в разные стороны, а одна, с меченным синими чернилами хвостом, соколом по спирали взвилась вверх и исчезла в клубящейся мути, заволокшей небо.

Тугой жаркий комок воздуха заткнул Сергею нос, рот, уши. Щупальце еще немного поплясало на дороге, закрутив столбом пыль и почти догола очистив от листьев стоявший на обочине тополь, затем стало бледнеть, расплываться, втягиваясь обратно в облако.

Все произошло за несколько секунд. Облако, протащив по земле мрачную тень, уплыло к видневшейся вдали кромке соснового бора, как ни в чем не бывало засияло солнце. Вдали послышался басистый гудок прибывающего поезда. Не будь он свидетелем всего этого, Сергей ни за что не поверил бы, что подобное может случиться в безмятежный ясный день.

Смерч все же оставил следы. Газик на лужайке из зеленого превратился в белый. Это пыль его перекрасила. Шофер продолжал спать, открыв рот, но с головы его исчезла светлая мохнатая кепка. Голая тополевая ветка торчала над дорогой, будто костлявая рука, просящая милостыню. А белая курица с испачканным чернилами хвостом очутилась на крыше четырехэтажного дома, что возвышался сразу за путями. Курица бродила по железному карнизу и заглядывала вниз. Иногда она останавливалась и принималась истошно кудахтать, видимо, жалуясь на столь непостижимую перемену в ее судьбе.

Уже потом, спустя много лет, Сергей вспомнил этот случай и подумал, что будь он суеверным — счел бы его за недоброе предзнаменование. И он, как та глупая белая курица на крыше, будет ходить по кромке житейского карниза, не имея сил ни взлететь в небо, ни спрыгнуть вниз…

Скорый «Москва — Рига» подошел к платформе. Из вагонов ринулись в станционный буфет за пивом и лимонадом пассажиры, У привокзального ларька сразу же образовалась длинная очередь. Сергей с тоской взглянул на свой восьмой вагон. Идти туда не хотелось. Забраться бы сейчас на крышу вагона, как это случалось в детстве, и ехать себе, глядя в небо. С лязгом задвинули дверь багажного, на перрон вышел дежурный. Вздохнув, Сергей направился к своему вагону.

Когда скорый с грохотом проскочил речку, Сергей вспомнил про собаку. Хороший пес. Умный и тактичный. И сразу понял, что Сергею нужно от него: великолепно позировал на фоне рощи. Пес — Сергей назвал его Дружком — проводил до гостиницы, подождал, пока Сергей оформился на ночлег, и вместе с ним отправился в чайную. Сергей думал, Дружок сунется в помещение, но пес скромно остановился у крыльца: дескать, я свое место знаю. Да, манеры у Дружка прямо-таки благородные. Сергей, немало удивив официантку, заказал четыре порции биточков с картофельным пюре и два стакана чаю. Как только девушка отвернулась, вывалил две порции биточков на отпечатанное на машинке меню и вынес Дружку. Тот не набросился с жадностью на еду: благодарно взглянув на Сергея, понюхал, потом осторожно и деликатно стал есть.

На этом, думал Сергей, и закончится их дружба, но утром, выйдя из гостиницы, он увидел верного Дружка, который стоял у крыльца и сдержанно приветствовал нового хозяина, которого он выбрал сам. Губы собаки сморщились, сбоку показались белые клыки — Дружок улыбался. Правда, улыбка у него получилась несколько кривая, но все равно симпатичная. До самого отхода поезда он повсюду сопровождал Сергея: и на льнокомбинат, и в ближайший колхоз, и в чайную. Когда подошел скорый — а он и останавливался-то в Кунье на две-три минуты, — симпатичная морда Дружка стала грустной-грустной. Он пристально смотрел в глаза Сергея и будто говорил: «Возьми меня с собой. Я нашел тебя, хозяина». Куда Сергей мог взять Дружка? В Нелидово к шахтерам? Или в город Белый? Сергей будет фотографировать знатных людей района, а Дружок — носить в зубах штатив и фотовспышку? И потом, наверное, у такого великолепного пса хозяин есть, хотя, судя по тому, как пес истосковался по ласке, хозяин у него не из добрых.

Дружок не побежал вслед за вагоном, даже не залаял. Все так же пристально смотрел в глаза Сергею, чуть заметно поворачивая голову вслед уходящему вагону. И Сергей знал — крикни он: «Дружок, ко мне!» — пес пружиной сорвется с места и одним прыжком вскочит в тамбур. Но Сергей не крикнул, и Дружок остался на перроне. Таким и запомнил его Сергей: грустная-грустная собачья морда и умный пристальный взгляд…

И вот теперь, на обратном пути, когда поезд остановился в Кунье, Сергей еще на ходу выскочил на перрон и стал озираться, хотя понимал, что смешно после недельного отсутствия надеяться снова увидеть на станции собаку. А увидеть Дружка ему очень хотелось.

Сергей Волков одним из первых пришел на автобусную остановку и теперь с интересом смотрел, как грузчики заталкивают в багажный вагон громоздкий продолговатый ящик с черными надписями. Косые лучи освещали зеленый вагон, грузчиков и ящик. У Сергея мелькнула мысль: не сфотографировать ли? Уж очень хорош был бы снимок. Прямо на первую газетную полосу под рубрикой «Для новостроек родины».

Он, возможно, и сделал бы снимок, но тут увидел идущую по перрону девушку с каштановыми волосами, в легком бежевом пальто. В одной руке сумочка, в другой — вместительный полиэтиленовый мешок с разноцветными надписями. Позади шел высокий молодой офицер с кожаным чемоданом. Девушка остановилась у памятника Ленину и, прищурив глаза, осмотрелась. Офицер, бросив взгляд на приближающийся к составу сменный локомотив, поставил на землю чемодан и повернулся к незнакомке.

— Все когда-нибудь кончается, — сказал он. — Вот вы и приехали, а мне еще двенадцать часов тащиться до Риги… Вы когда-нибудь были в Риге?

— Я слышала, очень красивый город, — ответила она мягким приятным голосом.

— Мне нравится Рига. Я там служу.

— А я люблю Москву, — сказала девушка. — Вчера только уехала и уже скучаю.

Лейтенант с сожалением взглянул на круглые вокзальные часы и вздохнул:

— Через две минуты отправляется…

Он достал из кармана записную книжку, вырвал страничку и быстро что-то написал.

— Кто знает, может быть, занесет вас попутным ветром в Ригу…

— Спасибо, — сказала она и небрежно сунула листок в сумку.

Лейтенант переступил с ноги на ногу, скрипнул новыми черными ботинками. Лицо у него стало напряженным, как у человека, который хочет сказать что-то важное и не решается. Он стоял спиной к поезду и не видел, как вагоны мягко, без шума покатились. Наверное, он все-таки решился сказать, что намеревался, и даже раскрыл было рот, но тут вмешался Сергей:

— Лейтенант, если вам действительно нравится Рига, то советую поторопиться: поезд уже тронулся.

Офицер метнул на него быстрый взгляд и снова уставился на девушку. Лицо у него стало растерянное. Что-то пробормотав, он протянул ей руку, но она в этот момент нагнулась за чемоданом; потому что подкатил автобус. Тогда лейтенант — Сергей отдал ему должное — не растерялся, щегольски козырнул и даже прищелкнув каблуками.

— До свиданья, — улыбнулась девушка и отвернулась, так как нужно было вслед за пассажирами продвигаться к распахнутой двери автобуса.

Лейтенант припустил к набиравшему скорость поезду. Вскочил на подножку предпоследнего вагона и, перегнувшись из-за спины проводницы, стал махать рукой, но девушка уже не смотрела в его сторону. Сергей улыбнулся и помахал вместо нее. Лицо у лейтенанта стало кислым. В следующий момент хвост поезда исчез за приземистым кирпичным зданием пакгауза.

— Разрешите, я вам помогу? — Сергей взял у приезжей чемодан и поднялся вслед за ней в автобус.

Сергей вьюном вертелся у высокого зеркала в углу сумрачной комнаты. Проклятый, будто жестяной, воротничок белой нейлоновой рубашки не застегивался. Пуговица становилась наискосок, поперек, только не так, как ей полагалось. Застегнув наконец воротничок, нацепил галстук, облачился в свой единственный парадный костюм несколько устаревшего фасона. Засунул в верхний карман пиджака сложенный треугольником чистый платок, но, взглянув на себя в зеркало, поморщился (типичное пижонство!) и снова запихал платок в карман брюк.

— Как на свадьбу собираешься, — съехидничала мать.

Она заглянула из кухни в комнату. В руках тарелка и полотенце.

Сергей налил из флакона на ладонь зеленого пахучего одеколона и похлопал себя по свежевыбритым щекам.

— Я сегодня, кажется, встретил свою Прекрасную Незнакомку, — сказал он, моргая: одеколон попал в глаз. — Какие глаза…А улыбка! — Сергей растопырил пальцы и уставился на ладонь: — Мозоль натер, пока тащил ее чемодан до гостиницы…

— И не лень? — сказала мать. — Лучше бы дров с Генкой напилили и накололи… Все-таки для дома польза.

— Я ее на танцы пригласил, — продолжал Сергей. — Как ты думаешь, придет?

— Мне-то что за дело до твоих вертихвосток!

— Вертихвостки… — невозмутимо повторил Сергей. — Это птицы такие есть, да? Они хвостиком вертят вправо-влево, вверх-вниз… Трясогузки, по-моему?

Мать с трудом сдержала улыбку. Вытирая и без того сухую чистую тарелку, ворчливо спросила:

— Ночевать-то придешь?

— Можно подумать, что я дома не ночую! — возмутился Сергей.

— Думаешь, я не слышу, как ты каждый день под утро потихоньку дверь открываешь?

— Ладно, теперь с песнями буду возвращаться, — рассмеялся он. — Какая твоя любимая? Кажется, «Полюшко-поле»…

— Ты вспыхиваешь, как порох, — сказала мать. — В любую драку можешь ввязаться, а я лежи всю ночь, не смыкая глаз, и думай, думай…

— А ты не думай, мать, — посоветовал Сергей. — Спи. С улицы влетел в комнату Генка. Раскрасневшийся, с разноцветным чубом. Такого удивительного чуба, как у братишки, Сергей ни у кого не встречал. На правой стороне головы волосы росли у Генки гуще и гораздо быстрее. По краям темные, а к центру все светлее, превращаясь в белую кисточку.

Увидев брата, Генка обрадовался, но чувства свои бурно выражать не стал, хотя темно-синие глаза его так и засияли.

— Как же я тебя прозевал?! — воскликнул он. — С утра на дороге караулил… Мотоцикл почистил…

— Заводил? — напустив на себя суровость, спросил Сергей.

— По тропинке вдоль огородов разок прокатился… На улицу не выезжал. Честное слово! Спроси у Валерки.

Валерки не было дома, поэтому спрашивать было не у кого. И потом, младший все равно Генку не выдаст. Наверное, и его прокатил… Надо замыкать на замок. Выскочит когда-нибудь, чертенок, на улицу и врежется в машину. На свою голову научил его ездить на «ИЖе».

— Завтра, будет время, на озеро прокатимся, — сказал Сергей.

— Ура! — гаркнул Генка, Ему хотелось обхватить брата за шею, прижаться к его щеке. В семье Волковых телячьих нежностей не признавали. Целовались только, когда кто-нибудь приезжал домой после длительной разлуки. Хорошо это или плохо, но все Волковы в проявлении своих чувств были весьма сдержанны. Так было принято у родителей, так поступали и дети. Даже всеобщий любимец, кудрявый семилетний Валерка, никогда ни к кому не лез целоваться.

Сергей достал книгу, полистал и вытащил пятидесятирублевую бумажку. Подумал и взял еще одну. Захлопнул внушительный, в синей обложке, том и аккуратно поставил на этажерку. Мать, наблюдавшая за ним, ничего не сказала, лишь губы поджала: только подумать! Сто рублей на один вечер! Сергей зарабатывал в редакции прилично и матери отдавал почти все зарплату, в этом смысле грех на него жаловаться, но, загуляв с друзьями-приятелями, мог изрядную сумму выкинуть на ветер.

— Я пошел, — сказал Сергей, впрочем ни к кому не обращаясь. Его раздражало столь пристальное внимание матери к его особе. Как будто не в театр идет отдохнуть, а собрался на какое-то темное дело.

— К Кольке надо зайти, — прибавил он и даже поморщился: оправдывается, будто уже виноват в чем-то.

Трудно все-таки взрослому парню жить под крылышком родителей. Так всегда и будешь для них ребеночком. А ребеночку скоро двадцать четыре года, и он уже в армии отслужил и имеет звание старшего сержанта. Знала бы она, как ее сынок Сереженька на своем вездеходе зимой, во время учений, в болото ухнул и только чудом остался жив. За спасение машины и экипажа командир части лично вручил Сергею Волкову грамоту и серебряные часы. Часы оказались почему-то карманными, а парню в наш век носить карманные часы просто смешно. Теперь даже в брюках кармашков для таких часов не делают. Когда отец приехал в часть навестить сына, Сергей отдал ему часы. Отец и сейчас их носит.

В тесном коридоре Сергей мазнул сапожной щеткой по новым туфлям и, насвистывая, вышел на улицу.

Николай Бутрехин, давнишний друг Сергея, жил на берегу речки Дятлинки. Здесь, в самом центре города, чудом сохранилась еще с довоенных лет улица из двух десятков старых деревянных домов. Огромные клены, вязы, липы и тополя надежно укрыли от глаз архитекторов и градостроителей эту маленькую улицу на берегу. Называлась она Старорусская. В генеральном плане города предусматривалось в этом районе разбить большой городской парк, поэтому, наверное, и не трогали до поры до времени старые деревянные дома. Парк пока существовал лишь на кальке, а допотопная улица благоденствовала. Позади домов сочно зеленели огороды и фруктовые сады. На другом же берегу Дятлинки возвышались многоэтажные современные здания Сельхозинститута, городского совета, новой гостиницы «Дятлинка». Так вот и сосуществовали на разных берегах современное, каменное, закованное в серый асфальт и гранит, и древнее, деревянное, отживающее свой век.

Сергей любил эту тихую зеленую улицу и даже сделал несколько фотоэтюдов, которые опубликовал в областной газете. На одном из снимков, по мнению Сергея самом удачном, был заснят глухой уголок улицы: часть бревенчатого дома, разросшийся огород, спускающийся к речке, и старая, крутой дугой изогнувшаяся ива. Вершина ее спряталась под воду. На корявом, отполированном до блеска стволе сидели двое серьезных босоногих мальчишек с удочками в руках. Сергей увеличил снимок и преподнес Бутрехину.

Была суббота; и по набережной гуляли люди. Большой каменный мост внушительной аркой перекинулся через Дятлинку. Из-под моста тихо выплыла лодка. В ней сидели парень и девушка. Луч солнца, оставив широкий розовый след в воде, ударил в гитару, лежавшую на корме, и она вспыхнула, стала золотой. Вспыхнула и бронзовая каска на голове солдата, стоящего на высоком гранитном пьедестале. Этот монументальный памятник павшим в боях за освобождение города от фашистских захватчиков был установлен на холме сразу за парком и виден издалека.

Николай Бутрехин был дома. Можно было не подниматься на высокое крыльцо, а сразу идти к старой иве. Именно оттуда доносились резкие звуки аккордеона. Упрямо, раз за разом один и тот же аккорд. Сергей улыбнулся: второй месяц мучает вальс «Амурские волны»! Сначала Николай учился играть на крыльце своего дома, но однажды пришел с работы и не увидел на месте аккордеона: отец спрятал его на чердаке. С тех пор Коля уходит подальше от дома и разучивает вальс на пустынном берегу.

Бутрехин не заметил, как за его спиной остановился Сергей. Положив крепкий подбородок на аккордеон, как настоящий музыкант, Николай энергично растягивал мехи. Растопыренными несгибающимися пальцами осторожно дотрагивался до белых и черных клавиш. И хотя пальцы его чуть касались клавиатуры, из нутра аккордеона вырывались резкие, пронзительные звуки. Так на рынке визжат поросята, когда их запихивают в мешок.

Зубы Николай стиснул так, что на щеках образовались желваки, светло-голубые глаза прикрыл белесыми ресницами. Когда он оторвал от аккордеона подбородок, на нем отпечатался след от никелированной металлической сетки.

— Привет, Рахманинов! — весело сказал Сергей. Николай с облегчением поставил на траву аккордеон, пошевелил занемевшими пальцами.

— Ни черта не получается! — Он мрачно посмотрел на аккордеон. — Может, у меня нет слуха?

— Купил бы лучше гитару, — сказал Сергей — На. гитаре можно и без слуха тренькать.

— И все-таки я добью этот вальс, — сказал Николай. — Технику я уже освоил.

— К чему тебе все это? — спросил Сергей. — Ну, ладно, у человека призвание с детства. А у тебя? Никогда ни на чем не играл, и на тебе — аккордеон!

— Я думал, что человек может всего добиться… если сильно захочет… А тут, видно, получилась осечка. Одного желания и упорства мало: нужен, оказывается, и талант.

— Не расстраивайся, — сказал Сергей. — Я тебя на свою свадьбу приглашу играть…

Он провел рукой по шершавому, наклонившемуся к воде стволу ивы и сел. Подтянул повыше брюки, чтобы не вытягивались на коленях.

— Как съездил? — спросил Бутрехин.

— Нащелкал десятка два снимков. Старика одного откопал, вот личность! Борода, как у Льва Толстого, и лоб такой же. Мало того, что выращивает в колхозном саду лучшие в районе яблоки, так еще собирает в лесу разные сучья и коренья. И такие вещи делает — ахнешь. И звери, и люди, и птицы… Настоящую выставку можно устраивать. Подарил мне фигурку кабана. С шерстью, клыками, — и все сделано из корня.

— Везет же людям! — вздохнул Бутрехин. — Ездишь по белу свету, людей интересных видишь, а я сижу, как пень, в своем театре. Да, забыл тебе сказать: режиссер дал мне новую роль.

— Старика?

Николай, хотя и считался в театре плотником, вечерами играл в массовках. Ему почему-то всегда давали роли стариков. Появлялся он на сцене с длинной седой бородой. Иногда произносил два-три слова, а чаще всего молча ходил по сцене вместе с другими актерами, подавал письмо, если нужно было, или приносил поднос с чашками. Стариков он играл хорошо, никогда не подумаешь, что идет по сцене молодой человек двадцати пяти лет — старик и старик.

— Плюну я на все это и махну в Сибирь на строительство ГЭС, — сказал Николай. — Такие стройки развернулись по всей стране! А на целине что делается? Палатки, звездное небо, костры… Романтика!

— Ну, не только романтика, — усмехнулся Сергей. — Там и холод, и зной, и работать за двоих надо…

— Мой двоюродный брат уехал в Казахстан по комсомольской путевке… Девушку встретил! Приглашал на свадьбу.

Николай полез в карман за сигаретами и вместе с пачкой вытащил сложенную в несколько раз бумажку. Взглянув на Сергея, неловко снова спрятал в карман.

— Никак от почитательницы твоего артистического таланта? — поинтересовался Сергей.

— А почему бы и нет? — усмехнулся Николай. — После спектакля преподнесли цветы, а там записка…

— Ну и как? — спросил Сергей. — Встретились?

— Встретились.

— Красивая хоть?

— Ничего.

— Какая-то странная девушка, — сказал Сергей. — Всем молодые герои-любовники нравятся, а ей старичок приглянулся.

— Я бы не сказал, что она девушка… А вообще, видная женщина, фигура и все такое… Куда мы сегодня с тобой двинем? В кино или на танцы?

— Сколько же лет-то твоей знакомой? — допытывался Сергей.

— У женщин не принято спрашивать, сколько им лет. На вид так лет сорок пять…

Сергей присвистнул.

— …а может, сорок, — поспешно добавил Николай.

— Значит, ей за пятьдесят, — подытожил Сергей. — Она случайно не администратором в ресторане работает?

— Думаешь, бесплатно угощать будет? — усмехнулся Николай. — Она закройщица из ателье.

— Еще лучше! — воскликнул Сергей. — Закажем ей летние брюки, рубашки…

— Насчет брюк я не уверен, — ухмыльнулся Николай. — А дамские трусики — пожалуйста… Видишь ли, она работает в дамском ателье.

— Ну ничего, ты получил коронную роль… даже со словами, так что теперь записки с цветами посыплются…

— Я тебя не забуду, — пообещал Николай.

Сергей взглянул на часы и поспешно спрыгнул с ивы.

— Тащи свою бандуру домой, времени в обрез!

— Я никуда не спешу, — сказал Николай.

— Наконец-то я ее встретил…

— Прекрасную Незнакомку? — улыбнулся Николай. — Кстати, верни мне томик Блока.

— Она прекрасна, как… — Сергей рассмеялся. — Ладно, обойдусь без эпитетов. Правда, чемодан у нее будто камнями набит…

— Бедняга, — насмешливо посочувствовал Николай.

— Мы договорились в театре встретиться.

— Ну и встречайтесь, а я-то тут при чем?

— Я тебя не узнаю! — воскликнул Сергей. — Твой друг почти влюбился, а ты даже не хочешь взглянуть на мою Прекрасную Незнакомку!

— Хорошо, пойдем, — согласился Николай. — Я у тебя ее отобью!

В субботу и воскресенье в Облдрамтеатре после короткого спектакля играл эстрадный оркестр. Танцевали в большом фойе на втором этаже.

Спектакль еще не кончился. В зрительном зале было немного народу. Закрывался сезон, и шли старые пьесы, не пользующиеся у публики успехом. Через притворенную дверь слышно было, как кто-то томно пел: «…Я тоскую по соседству и на расстоянии… с неба звездочку достану и на память подарю…»

Друзья сидели в буфете и пили теплое пиво. У Сергея упало настроение. Он устроился за столом напротив входа в зал и поминутно смотрел в ту сторону. Николай насмешливо поглядывал на приятеля, потягивая из стакана мутноватое пиво. Откуда-то залетевшая в храм искусства пчела, раздраженно жужжа, торкалась в стекло. Сергей, бросив взгляд на вход, поставил стакан, встал и, подойдя к окну, принялся ловить пчелу. Схватив за крылышки, выпустил в форточку.

— Не ужалила? — полюбопытствовал Николай. Сергей залпом выпил пиво и закусил бутербродом с сыром.

— Встретил я в Кунье… — начал он.

— Прекрасную Незнакомку, — перебил Николай. — Я уже слышал. Где же она?

— Во-первых, не она, а он; во-вторых, это была не Прекрасная Незнакомка, а собака, — без улыбки сказал Сергей.

— Про собак я люблю, давай трави.

— Что-то такое было в его глазах… Я окрестил пса Дружком, и он сразу принял эту кличку… Ну, как бы тебе сказать… словно пес почувствовал во мне хозяина… Даже не хозяина, а друга. Не раздумывая, пошел за мной. Захотел бы, он бы и в вагон вскочил… А когда я уезжал в Нелидово, морда у него была такая грустная, будто он разочаровался во мне. И, веришь, у меня такое ощущение, что я обманул Дружка.

— Ты какой-то чувствительный стал, — усмехнулся Николай. — Пчелу выпустил, теперь вот про собаку вспомнил…

— Надо было свистнуть, и пес прыгнул бы в тамбур, — сказал Сергей.

Распахнулись двери, и зрители стали выходить в фойе. Стало шумно, в буфете задвигали стульями, заговорили. Друзья встали из-за стола и поднялись в верхний зал. На эстраде устраивались музыканты. Круглолицый с белозубой улыбкой Борис Кудрявцев, трубач, поприветствовал их звучной трелью, которую он мастерски извлек из своего инструмента. Борис доводился двоюродным братом Бутрехину.

Когда оркестр заиграл первый фокстрот, Сергей прислонился к белой колонне. Ему кивали, улыбались. Он тоже кивал в ответ и улыбался, хотя на душе у него было невесело. Знакомых у него в городе было много. У Бутрехина, напротив, почти никого. Он казался суровым и замкнутым. И тот, кто его не знал, никакого желания познакомиться с ним не испытывал, хотя на самом деле Николай был общителен с друзьями, остроумен. Бутрехин выглядел гораздо старше своих лет. Его широкое с резкими чертами лицо редко озаряла улыбка. В небольших светло-голубых глазах светился ум. Широкие плечи, выпуклая грудь. С первого взгляда было ясно, что этот человек сможет постоять за себя. Наверное, поэтому к нему никто и не приставал. Николай еще ни разу ни с кем не подрался. Сергей и Николай не были похожи друг на друга, однако дружили давно и никогда не ссорились. Когда друг уезжал с театром на гастроли, Сергей не мог дождаться того дня, когда тот приедет. Николай тоже скучал, если Волков долго отсутствовал в городе. Язвительный и острый на язык, Сергей частенько подтрунивал над другом, а тот с завидным терпением сносил все его нападки, но иногда мог дать и сдачи.

Стоя у белой колонны, Волков смотрел в зал и думал о девушке, которую повстречал на вокзале. Хотя он и проводил ее до гостиницы, поговорить им пришлось мало. Сергей даже не спросил, как ее зовут. Вид у девушки был усталый, отвечала она рассеянно, в общем никакого разговора и не получилось, хотя Сергей нарочно вышел с ней из автобуса за две остановки до гостиницы и, обливаясь потом, тащил этот проклятый чемодан…

Сергей сказал ей, что вечером в театре (это совсем близко от гостиницы) будут танцы, он надеется, что она придет. На танцы в театр собирается вся молодежь… И только Сергей вознамерился спросить, как девушку зовут, ее пригласил к столу администратор заполнять листок приезжих.

Кареглазая незнакомка улыбнулась ему и, обронив равнодушное «спасибо», подошла к столу. Волкову ничего другого не оставалось как уйти…

Если она не придет сюда через полчаса, он отправится в гостиницу, может быть, увидит ее в ресторане… Чем больше Сергей думал о деёушке, тем сильнее хотелось ее увидеть.

Ему улыбнулась и помахала рукой Валя Молчанова — литсотрудник отдела писем областной газеты. Он поздоровался, но Валя не успокоилась и знаками приглашала его подойти.

— С Валькой станцую, — сказал приятелю Сергей и, с трудом проталкиваясь среди танцующих, прошел через весь зал к окну, где стояла Молчанова. Когда-то она нравилась Сергею. У Вали был крошечный вздернутый носик на смазливом кукольном личике, светлые завитые кудряшки.

— Мне тебя жалко стало, — сказала она. — Стоишь такой грустный….

— У меня горе, — вздохнул Сергей. — Любимая девушка не пришла на свидание… Что делать?

— Найди другую.

Сергей горячо пожал удивленной девушке руку.

— Это идея! Я ведь уже хотел в Дятлинке утопиться… Валька, ты прямо-таки кладезь мудрости! Что бы я без тебя делал?

— Плавал бы на дне Дятлинки, — ответила Валя и первой засмеялась. Зубы у нее были белые, острые.

— Потанцуем? — предложил Сергей.

— Сейчас танец кончится, — сказала Валя. — Только выйдешь на середину зала, а оркестр умолкнет, и чувствуешь себя дурой.

— Что нового в редакции? — спросил Сергей.

— Миша Султанов написал острый фельетон, когда опубликуют — вот шум будет… Назаров запорол снимок в номер. Гришка Бондарев получил командировочные, тут же их пропил и — вот ведь додумался, дуралей, — приволокся в подъезд дома, где живет редактор, и заснул у его двери…

— Я вижу, новостей много, — попытался Сергей прервать этот поток информации.

— На летучке опять ругали мою заметку и хвалили твои снимки. Вася Назаров сидел и зеленел от злости… Сергей, скажи откровенно: получится из меня журналист или нет?

— Ты меня только что спасла, а теперь я должен тебя убить? — шутливо ответил Сергей.

Однако Валя Молчанова не приняла шутки и помрачнела. Журналистка она была никудышная, поэтому ее и перевели в отдел писем. Сиди и отвечай на письма авторов. Валя же, как на грех, считала себя выдающейся журналисткой и выпрашивала в отделах разные задания. Из ее статей делали информации, которые беспощадно критиковали на летучках. Валя ухитрялась в малюсенькой заметке сделать две-три фактические ошибки. Утром начинались звонки из организаций, и Валя представала перед светлыми очами редактора Голобобова. Тем не менее, несмотря на частые разносы, писать не переставала.

— У меня была удачная зарисовка, — сказала она. — Про манекенщицу, помнишь?

— Прости, забыл, — сказал Сергей, и в самом деле забывший про все на свете: к ним направлялась приезжая девушка. И вел ее под руку Дима Луконин, местный ловелас, не пропускавший ни одной новой девушки. Наверное, во взгляде Сергея было столько откровенной злости, что Дима едва не споткнулся. Он отпустил руку девушки и отошел в сторону, потому что та, забыв про него, подошла к Вале Молчановой и оживленно заговорила с ней. Сергей только диву давался: когда приезжая девушка все успела? И с Димой познакомиться, и с Валей… Девушка приветливо улыбнулась и ему. Улыбка у нее была красивая, ее большие темно-карие глаза неуловимо косили. Вроде бы на тебя смотрит и вместе с тем чуть-чуть в сторону. Впрочем, ей это шло.

— Я вышла из гостиницы и… заблудилась, — сказала она, глядя на Сергея. — И если бы не Дима… — девушка оглянулась, вспомнив про Луконина, — ни за что бы сама не нашла театр.

Сергей сразу простил ее. И даже Диму Луконина, которого только что готов был растерзать, одарил веселой улыбкой. Правда, Дима ничуть не разделял его энтузиазма. Он подышал на свой перстень и потер его рукавом. И Сергей понял, что Луконин совсем не намерен уступать…

— Вы, оказывается, знакомы? — переводя взгляд с Лили на Сергея, спросила Валя.

— Лиля, — ладонью вверх протянула руку девушка. Рука была мягкая и теплая. Сергей не сразу отпустил ее.

Грянула музыка. Медленное танго. Увидев, что Луконин направляется к ним, Сергей пригласил Лилю на танец, забыв, что несколько минут назад приглашал Валю. В ответ на это Молчанова презрительно вздернула голову и отвернулась, а Дима обжег его неприязненным взглядом, но Сергею было не до них. Он обнимал девушку и смотрел в ее глубокие глаза. Танцевал Сергей не очень ловко, но танго у него получалось. Сначала он держался на некотором расстоянии, но потом танцующие прижали их друг к другу. Чуть откинув назад голову, Лиля тоже смотрела прямо в глаза. И даже когда ее лицо было совсем близко, взгляд казался неуловимым. Будто девушка, глядя на него, вместе с тем смотрела и еще на кого-то, кто был за его спиной.

— Нравится вам наш город? — первое, что пришло на ум, спросил Сергей.

— Я еще толком и не видела его, — ответила она. — А вообще, город как город. Много зелени, река… Правда, что по ней плавали из варяг в греки?

— Правда, — ответил Сергей.

— И на чем они плавали?

— На челнах. Видите ли, тогда еще теплоходов не было…

— Очень ценное замечание, — улыбнулась девушка, однако в глазах ее появилась настороженность.

— Вы знали Валю Молчанову раньше? — помолчав, спросил Сергей.

— Я позвонила из гостиницы в редакцию…

— Чтобы дать объявление в газету о вашем приезде в наш провинциальный город? — не удержавшись, снова съязвил Сергей.

— Не смешно, — сказала девушка. — Я приехала на практику в вашу газету…

Тогда все ясно: Вале Молчановой было вменено в обязанность устраивать практикантов в гостиницу и вообще опекать их первое время… Известие, что девушка будет работать в редакции, обрадовало Сергея. Теперь они будут встречаться каждый день.

— А вы, значит, и есть знаменитый фотокорреспондент Сергей Волков? У вас есть мотоцикл, на котором вы носитесь как угорелый, и водители называют вас кандидатом в смертники… Однако девушки не боятся ездить с вами в березовую рощу…

— Исчерпывающая информация, — пробормотал удивленный Сергей. — Узнаю стиль Вали Молчановой.

Борис Кудрявцев азартно дул в сверкающую под яркой люстрой трубу. Щеки его — два наливных яблока, глаза веселые, смеющиеся. Поймав взгляд Сергея, он подмигнул и показал большой палец, мол, девочка что надо! Боря с эстрады все видел и замечал.

Когда танец кончился, Лиля попросила:

— Вы меня, пожалуйста, не выдавайте…

— Я с ней поговорю, когда закончится ваша практика, — пообещал Сергей.

В перерыве, оставив Лилю с Молчановой, он подошел к Бутрехину, так и не сошедшему с места, где оставил его Сергей.

— У тебя, брат, такой неприступный вид, что ни одна девушка на дамский танец не решится пригласить, — усмехнулся Сергей.

— Так это и есть твоя Прекрасная Незнакомка? — спросил Николай.

— Красивая, правда?

— Я ее не разглядел, — ответил Николай.

Это он врет. Сергей во время танца подводил девушку к самому его носу.

— Понятно, до закройщицы из дамского ателье ей далеко… — сказал уязвленный Сергей.

— Бедная закройщица, — усмехнулся Николай.

— Хочешь, познакомлю? — предложил Сергей.

— Пошли лучше пива выпьем, — сказал Николай. Сергей не ответил: Валя Молчанова, Лиля и Дима Луконин пересекли зал, направляясь к выходу. Длинный, худощавый Дима поддерживал Лилю за локоть. Проходя мимо, девушка взглянула на Сергея, будто хотела что-то сказать, но лишь улыбнулась. Они не свернули к буфету, как ожидал Сергей, а спустились вниз. Музыканты заиграли вальс, а они все еще не возвращались. Сергей нервничал и все время вертел головой, наблюдая за лестницей, застланной вишневой ковровой дорожкой.

— Проворонил ты свою черноглазую красотку, — заметил Николай. — Не иначе как Дима раскошелился и пригласил их в ресторан. Он любит пыль в глаза пустить…

— Ну и духота тут сегодня… — пробормотал Сергей и отпустил немного галстук. — Потопали отсюда?

— В ресторан? — ухмыльнулся Николай.

— Я обещал сегодня пораньше домой вернуться, — сказал Сергей. — Понимаешь, моя бедная мама не спит по ночам, дожидаясь меня… Все думает, думает… Ты не знаешь, о чем наши мамы думают по ночам, когда нас нет дома?..

— Знаю, — ответил Николай. — Они думают: и зачем только мы появились на свет?

— Действительно, зачем? — сказал Сергей.

4

Лиля открыла глаза и сразу зажмурилась: солнечный зайчик скакнул в лицо. Отодвинувшись к стене, она еще некоторое время лежала и смотрела в потолок. Внезапно вспомнила, что сегодня начинается ее практика в газете, и поспешно взяла с туалетного столика золотые часики с браслеткой. Половина восьмого, а в редакцию к девяти. Правда, Валя Молчанова сказала, что начальство приходит к десяти, но ей, практикантке, в первый же день опаздывать не стоит.

Лиля встала, умылась. Гостиница была не современная: потолки высокие, лепные карнизы, тяжелая медная люстра. У стены полированный шкаф с зеркалом. Сняв ночную рубашку, Лиля остановилась перед зеркалом. Она любила смотреть на себя, хотя и недовольна была своей фигурой. Веки со сна немного припухли. Это скоро пройдет. Рот большой с полными губами, на щеке черная мушка. Самое красивое — это, конечно, глаза. Большие, немного выпуклые и всегда влажные. Лицо широкое, белое, крупный прямой нос. Да, а вот фигура явно подкачала: плечи хотя и красивые, но широкие (правда, говорят, это сейчас современный стиль), шея короткая. Ноги вроде бы и не кривые, но чего-то не хватает. На высоких каблуках еще не так заметно, а без каблуков лучше и на люди не выходи — сразу многие недостатки фигуры бросаются в глаза. Сколько раз мать говорила, чтобы она не горбилась! Это еще со школьной скамьи. Лиля всегда была прилежной ученицей и просиживала над учебниками и тетрадками долгие часы. Недаром она закончила среднюю школу с золотой медалью. Правда, директор школы был папин хороший знакомый… И потом еще постоянные занятия в музыкальной школе. По три-четыре часа за пианино. Однако все недостатки фигуры исчезают, когда Лиля надевает платье, а одевается она всегда со вкусом и по последней моде.

Утро было теплое, солнечное. Наверное, по площади прогулялась поливомоечная машина, потому что асфальт был влажный и блестел. Высоко застывшие в голубой синеве редкие облака отражались в Дятлинке. Отражался и большой каменный мост.

Вспомнился вчерашний разговор с Сергеем Волковым. Ироничный парень! Как он ее поддел с греками… Откуда ей знать, на чем плавали варяги с греками?.

А светлые глаза у него красивые. И умные. И она ему понравилась. Уж это Лиля сразу чувствует. Фотокорреспондент областной газеты… Это, в общем, фигура в редакции. Валя Молчанова хотя и свысока говорила о нем, но, когда он подошел, глаза ее выдали: по-видимому, он ей нравится.

Лиля шла по набережной и немного волновалась. Это ее первая практика, как-то все обойдется? Обычно к практикантам относятся хорошо. Помогают, посылают в командировки, в первую очередь публикуют материалы. Конечно, все это прекрасно, если у человека есть способности к журналистике, а если их нет? Лиля еще не опубликовала ни одного материала в периодической печати, а некоторые студенты с их курса уже успели поработать в газете, кто в штате, а кто внештатно.

Получив золотую медаль, она могла выбрать любой вуз. Собственно, ей было все равно, куда поступать, лишь бы не в технический. Алгебра, геометрия, физика ей всегда давались с трудом. Зато школьные сочинения она писала без единой ошибки. Это в какой-то степени и определило выбор будущей профессии. Приехав в Москву, она сразу попала в шумный, нервный водоворот абитуриентов. Лиле волноваться и нервничать не нужно было: золотая медаль открывала двери всех вузов. Иона, конечно, выбрала МГУ. В длинных коридорах университета Лиля немало наслышалась про факультет журналистики. Абитуриенты толковали о блестящих перспективах этой профессии: командировки по стране и за границу, встречи с разными интересными людьми… Вспомнились кинофильмы, где красотки с фотоаппаратами и магнитофонами брали интервью у знаменитых людей, а потом, как Жаклин Кеннеди, выходили за них замуж. Конкурс на факультет журналистики был самый большой, Лиля подала туда свои документы и после собеседования была принята.

Успехи ее в университете были не столь блестящи, как в школе, и вот наконец первый серьезный экзамен, — производственная практика после третьего курса. Тут-то и станет ясно, может она быть журналисткой или нет… Тогда в университетских коридорах все говорили о том, что дает интересная профессия журналиста, а о том, что смогут они дать журналистике, никто и не заикался. По простоте душевной каждый считал, что главное — поступить, а там обойдется…

Практические работы по журналистике на кафедре давались ей с трудом. Хорошо, что помогали подруги Одно дело написать в университете курсовую работу, другое — корреспонденцию в газету. В университетской многотиражке проскочила ее заметка. Ее начисто переписал самый талантливый парень на курсе Володя Осипов, так что это не считается.

Правда, Лиля утешала себя тем, что не все журналисты с неба звезды хватают.

Вот о чем думала Лиля Земельская, шагая по солнечной набережной в редакцию. Интересно, увидит ли она сегодня Сергея Волкова? Как-то нехорошо вчера получилось, ушла и ничего не сказала ему… А все Валя Молчанова, это она намекнула Диме, что неплохо было бы поужинать где-нибудь, ну тот и пригласил их в ресторан. Высокий, светловолосый, с тонкими чертами лица, Дима Луконин из кожи лез, чтобы ей понравиться. Болтушка Валя сообщила, что. Дима всем девушкам говорит, будто он инженер, а сам работает часовым мастером в артели инвалидов и вообще известный в городе донжуан. Волочится за каждой приезжей девушкой. После такой аттестации у Лили сразу пропал интерес к Диме. Он проводил ее до гостиницы, попытался завести разговор о высоких материях, но Лиля холодно попрощалась. Дима проявил настойчивость и стал договариваться о новом свидании, но Лиля сказала, что это ни к чему, и чуть не рассмеялась, увидев, какая кислая физиономия стала у местного льва.

На фасаде. невзрачного двухэтажного серого здания издали была заметна черная вывеска под стеклом с названием газеты. Лиля поднялась на второй этаж и вошла в приемную. Белобрысая круглолицая девушка без подбородка вопросительно посмотрела на нее.

— Я из МГУ, — сказала Лиля. — К вам на практику.

— Пройдите к редактору, — приветливо сказала девушка. — Он сейчас один.

Лиля на секунду задержалась у внушительной, обитой черным дерматином двери, вздохнула и вошла в кабинет.

Машенька влетела в фотолабораторию и спросила, где Волков. Художник-ретушер Феликс, не поднимая головы от стола, на котором он царапал скальпелем снимок, проворчал, что Сергей печатает фотографии. Машенька отодвинула тяжелую портьеру и постучала в черную дверь. За дверью кашлянули, скрипнул стул — и снова тишина.

— Редактор вызывает! — громко произнесла в дверь Машенька.

Щелкнул выключатель, звякнул крючок, дверь отворилась, и показался Сергей с мокрым снимком в руке. Глаза его после темноты моргали.

— Редактор без меня жить не может. Уже третий раз вызывает…

Машенька вытянула шею, стараясь разглядеть фотографию. Заметив это, Сергей спрятал снимок за спину.

— Покажи! — попросила Машенька.

— Не могу, — сказал Сергей. — Меня сразу убьет…

— Кто? — насторожилась Машенька.

— Я Мишу Султанова сфотографировал на пляже… И, понимаешь, совсем без ничего… Если скажешь редактору, что меня нет, так и быть, подарю тебе один снимок: Феликс закряхтел, закудахтал. Это у него означало смех. Кровь так стремительно прилила к лицу Машеньки, что Сергею стало жалко ее. Дело в том, что Машенька была влюблена в заведующего отделом культуры и быта Султанова. Невысокий, с редкими светлыми волосами, зачесанными назад, и интеллигентным лицом, Михаил появился в редакции два года назад и сразу очаровал весь женский персонал. Машинистки печатали его материалы в первую очередь. Секретарша Машенька дважды получила нагоняй от редактора за то, что ее не было на рабочем месте. Машенька готова была с утра до вечера торчать в отделе культуры и быта и, раскрыв рот, слушать своего кумира. Когда ее не оказалось на месте в очередной раз, толстый и круглый, как силосная башня, редактор сам пожаловал в отдел и при всем честном народе взял Машеньку, будто ученицу, за руку и молча увел с собой. О чем он беседовал с ней в своем просторном кабинете, никто так и не узнал. Но с тех пор Машенька не задерживалась в отделе культуры и быта больше пяти минут.

— Редактор не любит долго ждать, — отчеканила Машенька.

Сергей прополоскал фотографии, одну свернул в трубку и протянул девушке.

— Дарю.

Машенька спрятала руки за спину. На щеках ее пылали два пятна.

— Да ты взгляни, кто это! — Сергей расправил снимок. С большой мокрой фотографии смотрела выразительная морда собаки.

— Какая прелесть! — сразу подобрела девушка. — Я ее на стенку повешу!

— А это кто? — полюбопытствовала Маша, глядя на ванночку.

— Будущая кинозвезда, — ответил Сергей, переворачивая снимок. — Сара Бернар.

С фотографии смотрела на мир долговязая, голенастая девчонка с портфелем на коленях. В широко раскрытых глазах ее было по-детски доверчивое и вместе с тем женски-загадочное выражение.

— Наташка! — удивилась Машенька. — Она уже два раза приходила в редакцию, спрашивала, когда ты приедешь.

— Не напечатают — пошлю в «Огонек», — сказал Сергей. — Почему бы не дать такой снимок на обложку?

— Отправь, — буркнул Феликс.

— Я патриот своей газеты, — скромно заметил Сергей и с улыбкой посмотрел на Машу. — При случае скажи об этом редактору.

— Он ведь ждет! — спохватилась Машенька. Пригладив пятерней темные коротко подстриженные волосы, Сергей вышел вслед за ней в коридор.

Александр Федорович Голобобов сидел за огромным письменным столом и разговаривал по телефону. В кабинете редактора все было большим и значительным: сам Голобобов, письменный стол, массивный мраморный чернильный прибор с танком и самолетом на крышках, бронзовая настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром.

Положив трубку, редактор повернулся к Сергею.

— Отпечатал фотографии? — спросил он. Сергей кивнул.

— Подписи сделал?

— К вечеру будут готовы.

Редактор взглянул на часы — они тоже были большие, с выпуклым стеклом — и сказал:

— Чтобы через два часа все сдал в секретариат. Ясно?

— Не люблю я делать подписи, — сказал Сергей. — Под каждым снимком одно и то же.

— Подпись под снимком должна быть выразительной и лаконичной. Длинные подписи никто не читает. Уже сам тот факт, что в газете напечатан портрет передовика, огромная пропаганда. Ты имеешь представление о тираже нашей газеты? Десятки тысяч экземпляров разойдутся по области, и в каждом номере твой снимок… Чего носом дергаешь? Известные истины изрекаю? В том-то и беда, что приходится кое-кому напоминать, где работаем и что делаем… Кое-кто забывает об этом, вот и появляется в газете портрет доярки с подписью, что она…

— Про эту доярку слышу уже десятый раз, — перебил Сергей. — Ну, дали выговор, может быть, и хватит об этом?

Черные густые брови Голобобова полезли вверх. По тому, как медленно стали багроветь его круглые щеки с мешками под глазами, а толстые пальцы начали выбивать дробь на стекле, Сергей понял, что сейчас грянет гром.

Голобобов набрал в грудь побольше воздуха, раскрыл рот, и… тут зазвонил телефон. Метнув на Сергея гневный взгляд, редактор громко и непочтительно рявкнул в трубку: «Да, слушаю!» В ту же секунду лицо его стало виноватым.

— Извините, Иван Степанович… Сотрудник тут у меня того… вывел из себя… Да, слушаю. Хорошо. Завтра же отправлю в командировку Шабанова. Он уже был в этом районе и во всем разберется. Иван Степанович, попрошу вас больше уполномоченными в колхозы сотрудников редакции не назначать, а то я один тут останусь… Хорошо. Вечером вам позвоню. До свиданья.

Голобобов осторожно положил черную трубку на рычаг, достал большой, в крупную клетку платок и вытер вспотевший лоб. Спрятав платок, потрогал пальцем мешки под глазами. Когда он снова взглянул на Сергея, глаза у него были несчастные.

— Доведете вы меня до инфаркта, — жалобно сказал он. — Ох, доведете, голубчики! До чего дошло, а? Фоторепортер учит меня! Скажи по-честному, Сергей, может, я стар и глуп? Пора на пенсию, а?

— Извините, Александр Федорович, — резко поднялся Сергей. — Снимки с подписями через два часа сдам.

— Я тебя вот зачем позвал… Садись на свой драндулет и поезжай в Усть-Долыссы, там в воскресенье пускают колхозную ГРЭС. Будет торжественный митинг, празднество, в общем. Четырехколонную панораму ГРЭС на первую полосу и три-четыре снимка в большой фотоочерк на третью… С тобой поедет Сергеев из сельхозотдела.. — Редактор нажал черную кнопку на столе, и в кабинет вошла Машенька. — Позови Сергеева.

Машенька быстро вернулась и сообщила, что Сергеев уехал в совхоз «Пятницкий» и вернется только завтра к вечеру.

Голобобов потер переносицу и задумался. Машенька и Сергей выжидательно смотрели на него. Лоб редактора был нахмурен, живые карие глаза смотрели как бы сквозь Сергея.

— Жаль, что ты не можешь расширенные подписи делать… Тогда никого с тобой и посылать не надо было бы, — с сожалением сказал он. — Кстати, где ты учишься?

— Послал документы в Ленинградский университет на заочное отделение журналистики, — сказал Сергей.

— Просто ума не приложу, кого с тобой послать… — Редактор перевел задумчивый взгляд на Машеньку. — Позови-ка сюда эту… забыл фамилию. Ну, практикантку!

— Земельская ее фамилия, — сказала Машенька и скрылась за дверью.

— Все литсотрудники в командировках, да еще трое уполномоченные… — произнес Голобобов. — А ну как не справится?.. Ты, Сергей, на всякий случай записывай все в блокнот. И нужно-то всего сто пятьдесят строк.

Вошла Лиля и чинно села на стул рядом с Сергеем. Бросила на него быстрый взгляд, но не поздоровалась, наверное, от волнения. Редактор обстоятельно разъяснил задание, велел обратить особое внимание на фамилии людей, которые участвовали в строительстве ГРЭС, обязательно перепроверить, а лучший способ — это показать записанную в блокнот фамилию, имя и отчество этим же людям. А то бывает, что путают… Редактор бросил выразительный взгляд на Сергея, но в подробности вдаваться не стал. Голобобов подчеркнул, что задание. ответственное и фотоочерк уже запланирован на вторник.

Лиля все это молча выслушала, а когда редактор умолк, растерянно сказала:

— Это моя первая командировка… и я не знаю…

— С вами едет газетный зубр, — кивнул редактор на Волкова. — Он вам поможет.

Сергей взял со стола скрепку и стал ее разгибать. Он и не ожидал, что ему так повезет. Печатая снимки в фотолаборатории, он все время думал о Лиле. Несколько раз выскакивал в коридор, заглядывал в отделы, но девушку так и не увидел ни разу. И вот они вдвоем едут в Усть-Долыссы, да еще Сергей за старшего.

— Я вижу, вы расстроились? — спросил редактор.

— Нет, я… — Лиля растерянно смотрела на редактора. — Я никогда не видела ГРЭС… Разве что в кино.

Сергей прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Он даже отошел к окну, чтобы девушка ничего не заметила, потому что вряд ли она простила бы ему это.

Голобобов снова промокнул своим гигантским платком мокрый лоб и, метнув в сторону Сергея неодобрительный взгляд, с улыбкой взглянул на растерявшуюся практикантку.

— Вы не пугайтесь… Это название такое громкое — ГРЭС, а на самом деле — маленькая колхозная гидроэлектростанция. И речушка ничего общего не имеет с могучей Ангарой…

— Я постараюсь… — У Лили немного отлегло от сердца.

— Постарайтесь, голубушка, — ласково сказал редактор. — Не боги ведь горшки обжигают?

— А нельзя, чтобы со мной поехал в командировку какой-нибудь опытный товарищ? — осмелев, подняла Лиля глаза на редактора. — Все-таки это моя первая командировка.

— Когда-нибудь все равно вам надо было начинать, — ободряюще ответил Голобобов. — А опытных товарищей сейчас нет в редакции… — Он развел руками. — Разлетелись, как птахи, кто куда! — Редактор взглянул на Сергея, примолкшего у окна. — Только не доверяйте Волкову фамилии записывать… Тут у него слабое место.

— Можно идти? — спросил Сергей. Ему надоели эти постоянные намеки.

— Желаю успеха, — напутствовал их редактор, и, хотя он весь светился улыбкой, Сергей уловил в его тоне нотки сомнения. Уж кто-кто, а Сергей знал своего редактора.

Лиля и Сергей вышли из кабинета, и Машенька тут же им отпечатала на машинке командировочные удостоверения, подписала у редактора и пришлепнула большие синие с гербом печати.

— Это вы все подстроили? — Лиля обожгла Сергея сердитым взглядом.

— Я специально приурочил к вашему приезду открытие ГРЭС… Когда ее пустят, в домах колхозников вспыхнут лампочки Ильича… Вы запоминайте, это вам пригодится для очерка.

— И когда мы отправимся в эти… — Лиля заглянула в командировку. — Усть-Долыссы?

— Сегодня, — невозмутимо ответил Сергей. — Рассчитывайте на два дня. Возьмите плащ, свитер. Сейчас двенадцать. Я за вами заеду в гостиницу ровно в три… Да, не забудьте в бухгалтерии аванс получить.

Сергей повернулся и быстрым шагом вышел из приемной. Его задело, что она восприняла совместную командировку как наказание. И еще просила опытного товарища… Был бы на месте опытный товарищ, редактор о ней и не вспомнил бы. И чего струсила? Да такую зарисовку даже Молчанова сумела бы написать…

Откуда ему было знать, что Лиля насмерть перепугалась, когда так неожиданно свалилось ей на голову это срочное задание. Она думала, что уж с неделю-то посидит в отделе культуры, куда ее определил ответственный секретарь, войдет в курс редакционных дел, а дальше видно будет…

Машенька оценивающим взглядом окинула нарядную практикантку.

— У нас такое платье не сошьют, — заметила она. — Босоножки вы в магазине купили или шили на заказ?

— Как пройти в бухгалтерию? — спросила Лиля, пропустив ее слова мимо ушей.

Обиженная Машенька сухо объяснила, а когда практикантка вышла из приемной, презрительно фыркнула и с сердцем прихлопнула печатью кипу свежих гранок, лежащих на краю стола.

Лиля вышла из гостиницы с пухлой сумкой. Широкая плиссированная юбка перехвачена черным ремнем с блестящей пряжкой. Увидев ее, Сергей улыбнулся, представив, как парашютным куполом взовьется ее юбка, когда они припустят по шоссе.

Бросив рассеянный взгляд по сторонам — она не заметила Сергея, — Лиля направилась к черному «ЗИМу», стоявшему у подъезда. Заглянула внутрь машины и отошла в сторону. Сергей, покуривая под тополем, наблюдал за ней. Наконец Лиля увидела его и подошла. Она уже успокоилась и с улыбкой спросила:

— Где же наша машина?

Сергей тоже улыбнулся и, отобрав у нее сумку, направился к своему «ИЖу», стоявшему у самого тротуара. На лице девушки отразилось глубокое разочарование. Это не укрылось от Сергея. Ему стало смешно: ну чему их там учат в университете? Неужели они думают, что практикантов возят на редакционные задания в обкомовских «ЗИМах»? Видно, ей никогда не приходилось добираться до отдаленного колхоза в кузове громыхающей по бездорожью полуторки, а потом, где уже и машине не пройти, в телеге, запряженной задумчивой и неторопливой лошадкой…

— Я вижу, мой открытый лимузин вам не понравился, — сказал Сергей. — Поезжайте на автобусе, он отправляется в шесть часов, а в Усть-Долыссах встретимся.

— Я сейчас, — сказала Лиля и скрылась в подъезде гостиницы.

Сергей не стал привязывать ее сумку к багажнику. Может, действительно решила ехать на автобусе?..

Лиля скоро вернулась. Вместо плиссированной юбки на ней были серые в обтяжку брюки и тот же ремень с блестящей пряжкой. Усаживаясь позади Сергея, она ядовито заметила:

— Я думала, у вас по крайней мере мотоцикл с коляской.

— Мне так больше нравится, — буркнул Сергей. — Держитесь крепче.

— За что?

— За небо… Там же есть ремень!

— Я на него сумку поставила.

Сергей слез с седла и, не выключая мотор, приторочил сумку резиновыми жгутами к багажнику. Лиля молча наблюдала за ним. Одна нога на подножке, другая упирается в тротуар. Судя по всему, не новичок, ездила на мотоцикле.

— Вы быстро не гоните, — предупредила Лиля. — Я боюсь.

Сергей хмыкнул в ответ и резко взял с места. Девушка ойкнула и обхватила его обеими руками, но тут же отпустила, вцепившись в ремень.

Лавируя между грузовыми машинами, Сергей быстро обогнал их. Вот и переезд. Шлагбаум открыт. За переездом по обе стороны шоссе потянулись кирпичные корпуса заводов и фабрик. Здесь они попали в настоящий водоворот машин. С ревом проносились мимо самосвалы. Когда машины обступили мотоцикл со всех сторон, Лиле стало страшно. Казалось, эти рычащие железные гиганты сейчас стиснут их с обеих сторон и расплющат, как консервную банку. Однако Сергей уверенно пробирался меж них.

Последний строящийся заводской корпус остался позади, и на шоссе стало свободнее. Сергей незаметно прибавлял и прибавлял скорость. Шелестели на изгибах шоссе черно-белые столбики, тонко, с нарастающим звуком свистел в ушах упругий ветер, на одной напряженной ноте ровно гудел мотор. Видя, как легко, играючи управляет мотоциклом Волков, Лиля, поначалу изрядно перетрусившая, немного успокоилась. Да и что ей оставалось делать? Просить этого насмешливого и упрямого парня ехать потише было бесполезно. Она устроилась за его спиной так, чтобы ветер не дул в лицо. Спина у Волкова широкая, крепкие с буграми мышц плечи, из-за ворота черной кожаной куртки выглядывает полоска загорелой шеи. Он без шлема, и ветер треплет его мягкие черные волосы.

Лиле приходилось два или три раза до этого прокатиться на мотоцикле. Помнится, она сильно трусила, так как знала, что ездит на довольно опасном виде транспорта, но сейчас ей было спокойно и приятно. Она слушала, как свистит горячий ветер, шелестят пыльные кусты, стремительно приближаясь и тут же резко обрываясь позади, смотрела на золотистые поля с одиночными деревьями на буграх, на неожиданно появляющиеся среди белых берез синие озера с солнечным блеском.

Сергей, чуть повернув к ней голову, весело прокричал:

— Ну как, не жалеете, что поехали на мотоцикле?

Она ответила:

— Мне хорошо.

Он, наверное, не расслышал, потому что все еще держал голову повернутой к ней. Лиля видела скуластую щеку, внимательный, прищуренный от ветра глаз. Тогда она приблизила губы к его уху и тоже крикнула:

— Нравится!..

Иногда Сергей забывал, что позади примолкла пассажирка, и по привычке начинал напевать, но скоро спохватывался: пел он все, что придет на ум, а так как слов почти не знал, получалась белиберда. Опять вспомнилась собака с серебристой шерстью и умной мордой. В глазах ее так и застыло: «Только позови, и я пойду с тобой хоть на край света!»

— Все, точка! — вслух произнес Сергей. — Вернусь из командировки— и в Кунью! Я его должен найти.

Лиля не расслышала, но, решив, что он обратился к ней, громко спросила:

— Вы что-то потеряли?

— Наоборот, нашел! — весело ответил Сергей.

В этом месте речка сливалась с продолговатым, вытянувшимся вдоль шоссе озером. На берегу стояли величественные сосны и ели. Деревянный мост перекинулся через реку, усеянную обросшими мхом валунами. Сергей всегда здесь останавливался — остановился и в этот раз. На озере не видно ни одной лодки. У берегов вода была темная, и в ней отчетливо отражались сосны и небо, а посередине — светлая, искрящаяся солнцем.

Они стояли рядом и смотрели на озеро. Ветер разлохматил ее волосы, брюки и рубашка побелели от пыли. Лиля нагнулась и потерла колено, наверное с непривычки нога затекла.

— Ну, что вы встали? — взглянула на него девушка. — Идите же куда-нибудь.

Подумав, что она и сама могла бы пойти куда-нибудь, он медленно побрел вдоль берега. Подняв камень, размахнулся, но вдруг раздумал и опустил руку: жалко было нарушать это хрустальное безмолвие. В озере все отражалось настолько явственно, что хотелось нагнуться и потрогать руками.

Сергей выбрал удачную точку, взвел затвор фотоаппарата и сделал несколько снимков. Колючая выгнутая лапа ели крупным планом вошла сверху в кадр. Этюд получился немного грустным. Хорошо, если бы из камышей торчал просмоленный нос рыбачьей лодки, но рыбаков на этом тихом озере почему-то не видно.

— Какой красивый вид, — услышал Сергей Лилин голос. Он не заметил, как она подошла и остановилась рядом. Сергей навел на нее фотоаппарат и сфотографировал на фоне озера.

— Все равно ведь фотографии не сделаете, — усмехнулась она.

— Вас, наверное, часто обманывали, — сказал Сергей.

Лиля поправила на брюках широкий черный пояс, нагнулась и сорвала красноватый стебель конского щавеля. Пожевала и сморщилась.

— Далеко еще до Усть?..

— Столько же, — сказал Сергей, глядя на нее.

Она тоже взглянула ему в глаза, бросила на землю травинку и пошла к мотоциклу.

— Поехали, — не оборачиваясь, сказала она.

У мотоцикла остановилась и положила руку на седло. Сергей поправил на багажнике съехавшую набок сумку, открыл отсек для инструмента и достал мотоциклетные очки с зелеными светофильтрами.

— Вы любите собак? — вдруг спросил он, раскачивая очки на белой резинке.

— У нас в доме всегда живут собаки. И сейчас две: спаниелька Муза и овчарка Джим.

— Наверно, отец охотник?

— Да.

— «Дай, Джим, на счастье лапу мне, — продекламировал Сергей, — такую лапу не видал я сроду…» — и вновь взглянул девушке в глаза: — Вы любите Есенина?

— Говорят, хороший поэт, — ответила Лиля.

— Говорят! — фыркнул Сергей. Надел очки, резко крутнул стартер и, перебросив ногу, уселся в седло. — Блестящий поэт! — сказал он.

Он развил скорость сто пятнадцать километров. Это был предел, больше из «ИЖа» не выжать. Ветер уже не свистел в ушах, а выл волком, кусты слились в сплошную зеленую массу, желтыми проплешинами мелькали поля, на какой-то миг в шумящей зелени возникал яркий синий блеск воды и тут же исчезал, черно-белые бетонные столбики на опасных участках щелкали, как кастаньеты.

Лиля, уткнувшись носом в кожаную куртку, сидела позади и не проронила ни звука.

Райцентр Усть-Долыссы расположился на холме в сосновом бору. Вдоль поселок широким стальным лезвием рассекало шоссе, а поперек на две части разрезала узкая речка, текущая в обрывистых каменистых берегах, будто в ущелье. На седых холмах, круто вздымающихся вокруг Усть-Долысс, тянулись в небо высоченные корабельные сосны и ели. Вырвавшийся из-за пухлого облака луч заходящего солнца полоснул по вспыхнувшим стволам деревьев, высветил сонные серые валуны в реке, заставил засверкать радугой неспокойную воду в речке. На западе садилось солнце, а на востоке над вершинами сосен уже возник бледный прозрачный месяц.

Дорога, по которой шли Лиля и Сергей, была старая, заброшенная. Между двумя глубокими колеями, оставленными телегами, вспучился неровный бугор. Высоко над травой поднялись стебли ржи. Меж колосьев, кивающих самому легкому ветру, синими огоньками вспыхивали васильки. Сергей свернул на лужайку, посредине которой разлегся плоский камень-валун. В траве мерцали круглые закрывшиеся на ночь головки куриной слепоты, сиреневые шапочки полевого клевера. Чуть поодаль одиноко стояла огромная береза. Коричневым конусом возвышался под ней муравейник. Слышно было, как негромко шелестели листья, вразнобой гудели майские жуки. Пахло муравьиной кислотой, разбавленной медом и мятой.

Лиля стояла на дороге и смотрела на Сергея. А тот уселся на большой гладкий валун и позвал ее.

— Посидите пять минут молча, а потом скажите, что вы чувствуете, — сказал он, когда она подошла к нему.

— Вы, Сергей, какой-то странный, — улыбнулась она. — Что же я должна чувствовать?

— Помолчите, — попросил он.

Она пожала плечами и улыбнулась. Несколько минут они сидели молча. Сергей задумчиво смотрел на реку, лесистый холм и месяц, который на глазах наливался, желтел, поднимаясь над лесом. Казалось, Волков забыл про девушку, сидящую рядом. Лиля недоуменно взглянула на него. Проследив за его взглядом, посмотрела на речку, холм. В этот миг солнце коснулось вершин колючих сосен, и долина, раскинувшаяся между двух холмов внизу, вся озарилась нежным красноватым отблеском. Краски постепенно смешались, длинные тени, будто щупальца, поползли к речке, перекинулись через нее и уперлись в песчаный обрыв. Стало удивительно тихо. Ни одна птица не пискнет. На березе не шевельнется лист, даже жуки замолчали. Такая глубокая тишина бывает в теплый летний вечер, когда солнце торжественно прячет свой лик за горизонтом. Но вот тени так же медленно стали укорачиваться, ломаться и скоро совсем исчезли. Багряно алело небо в том месте, где только что скрылась кромка солнца, да все еще призрачно вспыхивали и гасли макушки сосен и елей.

— Ну и что же вы чувствуете? — спросил Сергей.

— По-моему, стало прохладно, — сказала Лиля. Сергей отвернулся и, немного помолчав, произнес?

— Умер еще один день. Он уже никогда больше не повторится. И то, что вы сейчас увидели, больше никогда не увидите. Конечно, и завтра солнце зайдет, но уже не так, как сегодня, по-другому… — Он снова помолчал. — Моя бабушка, она в позапрошлом году умерла, как-то сказала, что она хотела бы умереть вот так, как угасает день. Тихо и незаметно. Кстати, она именно так и умерла. Никто даже сразу и не заметил…

— Что это вы о смерти заговорили?

— Мне почему-то всегда жалко уходящий день, а вам?

— Я как-то об этом не задумывалась.

— Действительно, стоит ли забивать голову всякой чепухой, — улыбнулся Сергей. — Ведь вам очерк писать…

— Боюсь, у меня ничего не выйдет, — сказала Лиля, не уловив его иронии. — Я даже не знаю, с чего начинать… Все это для меня темный лес.

— Напишете, — сказал Сергей.

— А вы только снимаете? — спросила Лиля.

— Вот увидите, напишете, — сказал он. — Это не так уж трудно.

— Почему же вы тогда не пишете?

— Я? — удивился Сергей. — Действительно, почему я не пишу?

— Жаль, что вы не умеете писать, — сказала она, — Наши ребята утверждают, что научить писать невозможно, нужны способности.

— У нас в газете и без способностей почем зря шпарят очерки и корреспонденции, — возразил Сергей. — Правда, читать противно…

— Я в жизни не писала ничего, кроме школьных сочинений, — призналась Лиля и сбоку посмотрела на Сергея. Худощавое скуластое лицо его сейчас было очень симпатичным. Большие продолговатые глаза устремлены на речку. Твердые губы красиво очерчены, высокий лоб, мягкие темные волосы, челкой спускающиеся на черную бровь. Хотя и стало немного сумрачно, она разглядела на лбу и скуле маленькие белые шрамы.

— Все будет хорошо, вот увидите, — сказал Сергей. «А он, кажется, парень ничего, — подумала Лиля. — Немного язвительный, но не злой. Скорее добрый и романтик…»

Она была мерзлячка — всю жизнь прожила в Средней Азии — и уже давно ежилась в своей легкой кофточке без рукавов. С речки тянуло прохладой. Видно было, как в долине по траве стлался туман, заклубился он и над речкой, оседая в камышах и осоке.

Лиля поднялась с камня, Сергей тоже встал, положил ей руки на плечи, приблизил к себе. «Вот, начинается…»— подумала Лиля, с любопытством глядя на него.

— Какие у вас глаза… — сказал он, всматриваясь в ее лицо.

— Какие?

— Странные…

— Мне всегда говорили, что у меня красивые глаза.

— Да, да, — сказал он, — очень красивые… Но я гляжу в них и ничего там не вижу…

— А что бы вы хотели увидеть в моих глазах?

— Я глупости говорю… — Сергей отпустил ее и отвернулся.

Проходя мимо березы, он подпрыгнул, пытаясь поймать майского жука, потом ухватился за толстый нижний сук и несколько раз подтянулся. Спугнув какого-то зверька, стремглав погнался за ним и исчез в кустах… Шагая по неровной дороге, Лиля приготовилась к тому, что он сейчас ее напугает, но Сергей ждал ее на повороте.

— Что это у вас? — спросила Лиля и остановилась.

Она почему-то подумала, что у него в руке лягушка, лягушек Лиля боялась до смерти.

— Это вам, — он как-то неловко протянул ей красивый цветок на длинной ножке.

— Вы, наверное, никогда не дарили девушке цветов? — улыбнулась Лиля.

— Берите, — сердито сказал Сергей, не глядя на нее.

Лиля взяла цветок, и они пошли дальше. Тьма сгущалась, в поселке зажглись огни. Месяц, посеребрив звершины деревьев, плыл над сумрачным притихшим лесом.

— Можно, я вас под руку возьму? — спросила Лиля. Он остановился, стащил с себя кожаную куртку и набросил ей на плечи.

«Наконец-то догадался», — подумала Лиля и признательно улыбнулась ему.

Совсем близко раздался протяжный тоскливый крик, и Лиля непроизвольно сжала локоть Сергея.

— Кто это? — шепотом спросила она.

— Филин, — ответил он. — Хотите, дупло покажу, где он живет?

— Ради бога не надо!

Но он уже не слушал ее: задрав голову, всматривался в звездное небо. Легкий ветерок встопорщил на его голове темные волосы.

— Я его видел, — сказал он.

Лиля взглянула на небо, потом на него.

— Спутник?

— Когда его запустили, я всю ночь на крыше просидел, — сказал Сергей. — И ничего не увидел. А потом случайно взглянул на небо и вижу, летит! Маленькая золотая звездочка.

— Мы с последнего этажа МГУ смотрели, — сказала Лиля, — часа два ждали, а потом мне надоело, и я ушла.

— Как вы думаете, полетит человек на Луну?

— А что на ней делать? Холодная и пустая, — сказала Лиля. — Уж лучше на Марс. Там, говорят ученые, возможна жизнь.

— Я, наверное, нет, а мой сын обязательно побывает на Луне…

— Это так важно? — взглянула на него Лиля.

— Что у меня будет сын?

— Нет, побывать на Луне?

— Звезда упала, — помолчав, сказал Сергей. — Моя бабушка говорила: человек умер.

— Каждую секунду на земле кто-то рождается, а кто-то умирает, — заметила Лиля.

— Это ваша бабушка сказала?

— На лекции слышала, — в тон ему ответила Лиля. У гостиницы Лиля вернула ему куртку и, пожелав спокойной ночи, поднялась на крыльцо. Он остался на дорожке. В сумраке смутно белела его рубаха, куртку он держал под мышкой. Вот он повернулся и, насвистывая, зашагал в темноту.

— Вы куда? — спросила Лиля.

Свист оборвался, чиркнула спичка, выхватив из тьмы черную бровь и светлый прищуренный глаз. Немного погодя, он ответил:

— На речку. Я тут знаю одно тихое местечко, где русалки при луне на берегу танцуют… Не хотите за компанию выкупаться?

Лиля даже плечами передернула: неужели он и вправду будет ночью купаться?..

Укладываясь на узкую железную койку, Лиля долго не могла заснуть, думая об этом чудаковатом парне и о завтрашнем задании.

Она проснулась, услышав птичьи голоса за окном. Кто-то в сосновом лесу щебетал, посвистывал, пускал длинные звучные трели. «Соловей, — подумала Лиля. — Как прекрасно поет соловей на рассвете…» Встав с койки, она увидела на столе рядом с тусклым графином пучок белых лилий. Длинные коричневые стебли тонкими змейками свернулись на скатерти.

Лиля налила в стакан воды и попыталась засунуть туда лилии, но они не влезали, тогда она одну за другой опустила их в графин. «Когда же он их нарвал? — подумала Лиля. — Ночью или утром?»

Лилии могли попасть в комнату только через форточку: дверь она на ночь закрыла на ключ. Пробившийся сквозь тюлевую занавеску луч высветил изнутри графин, и Лиле показалось, что блестящие стебли ожили, зашевелились… Наклонившись над графином, она понюхала раскрывшиеся лилии. Они пахли йодом, речной водой и еще чем-то неуловимо нежным. Внезапно Лиля отшатнулась: из белого цветка выползла черная с красными крапинками извивающаяся букашка. Лиля дунула, и букашка снова спряталась в белых развернувшихся лепестках.

Сергея Волкова девушка увидела на опушке бора, начинающегося сразу за гостиницей. Уцепившись за железную перекладину, он раскачивался на турнике. Махи все сильнее, и вот — рывок, и загорелое мускулистое тело взметнулось над перекладиной. На мгновение замерло и медленно стало падать вниз… Сергей уверенно вращался на турнике. Лиля вспомнила, что это довольно трудное упражнение называется «крутить солнышко».

С размаху сорвавшись с перекладины, Сергей красиво приземлился, но на ногах не удержался и шлепнулся на примятую траву. Лиля рассмеялась. Он пружинисто вскочил на ноги и уставился на нее.

— Спасибо за лилии, — сказала она. — Только мне больше нравятся полевые цветы.

— Выбросьте их.

— Вы все-таки ночью купались?

— Вода как парное молоко, — улыбнулся Сергей. — Вылезать не хотелось…

— Я не слышала, как вы лилии бросили в форточку. — Я их не бросал.

— Как же они попали в комнату?

— Правда, если они вам не нравятся, выбросьте, — сказал он.

— Вы слышали, как соловей пел на рассвете? — спросила Лиля.

— Соловей на рассвете? — переспросил он. — Нет, не слышал.

— А сейчас слышите? — прислушалась Лиля.

— Это дрозд-пересмешник, — улыбнулся Сергей. — Соловьи весной поют. И не в бору, а в роще…

— Я думала, соловей, — разочарованно протянула Лиля.

Откуда-то донесся звонкий удар молота о наковальню. И тут же, будто после вступления царь-колокола, рассыпалась мелкая дробь молотков-колокольчиков. Прошелестела через мост машина. Громко три раза кряду прокричал петух, но ему почему-то никто не отозвался, лишь коротко мекнула коза да глухо застучала бадья о сруб колодца.

— Сергей, — взглянула на него Лиля, — если я не напишу этот очерк, что будет?

— Конец света, — рассмеялся он, но, увидев, что она даже не улыбнулась, прибавил: — Я на всякий случай сделаю несколько лишних снимков… Не будет текста — дадим фотографии с расширенной подписью.

— Я на вас надеюсь, Сережа, — сказала Лиля и, взглянув на часы, вздохнула: — Через час открытие этой… ГРЭС, а мы еще не завтракали…

5

Прополоскав отпечатанные снимки в воде, Сергей промокнул их газетой, свернул в трубку и отправился к редактору. У Голобобова уже ждали его ответственный секретарь дядя Костя и завсельхозотделом Шабанов. Сергей расстелил на огромном редакторском столе газету и разложил снимки. Все склонились над ними. Сергей со скучающим видом стоял в стороне и разглядывал тщательно замаскированную лысину Александра Федоровича. Редкие черные с сединой волосы были аккуратно зачесаны от уха к уху. Однако лысина розово просвечивала.

— Ишь ты, артист, как снял, — сказал Голобобов. — Прямо Братская ГЭС. Я думаю, эту панораму мы и дадим на первую, полосу.

— Насчет первой полосы я не уверен, — сказал дядя Костя. — Ждем сообщения ТАСС о запуске нового спутника с рекордным весом…

— Фантастика! — восхищенно заметил Шабанов.

— Может, уже по радио передали? — сказал Сергей. Ему не терпелось уйти из кабинета. В отделе культуры есть репродуктор. Наверное, почти все сотрудники собрались там.

— Поставим снимок на вторую, а остальные четыре — вот этот, этот и эти два — поместим вместе с текстом на третьей полосе, — продолжал Александр Федорович.

Дядя Костя положил макет на мокрые снимки и, низко нагнувшись (он был близорук), стал набрасывать красным карандашом четырехколонник с клише.

— Сколько строк текста? — спросил редактор, взглянув на Шабанова.

— Я еще не видел материала, — ответил тот.

— Мне нужно сто семьдесят строк, — сказал дядя Костя, измерив железной линейкой столбцы на макете.

— Где же текст? — спросил редактор.

Шабанов, моргая голубыми глазами, потер пальцами розовые пухлые щеки, пожал плечами:

— Она еще не пришла.

— Как не пришла? — Голобобов застучал короткими пальцами по столу, а это был недобрый признак.

— Материал на третью полосу буду засылать в набор через три часа, — сказал дядя Костя.

— Пойду посмотрю, может быть, уже на месте, — Шабанов поспешно покинул кабинет.

— Записывала она там хоть что-нибудь? — пытливо взглянул редактор на Волкова.

— Весь блокнот исчиркала, — сказал Сергей.

— Чует мое сердце, подведет нас эта красотка, — вздохнул Голобобов. — Ей-богу, ребята-практиканты гораздо толковее, чем девицы.

Вернулся Шабанов. Лицо у него озабоченное.

— Звонил в гостиницу, и там ее нет, — сказал он. — Исчезла.

— Не потерял ли ты девчонку где-нибудь по дороге? — хмуро пошутил редактор.

— Я разыщу ее, — сказал Сергей.

Забрал промокшую газету вместе со снимками и пошел к двери.

— Если у нее полный завал, забери блокнот и пулей сюда, — бросил вслед редактор. — Будете вместе с Шабановым расшифровывать… Фотоочерк должен быть в газете!

В фотолаборатории Сергей накатал отобранные редактором снимки на стекло и поставил на подоконник. Феликсу сказал, чтобы, как только отглянцуются, сразу начинал ретушировать. Снимки идут в номер. Заглянул в отдел культуры — там действительно полно народу. Поймав его вопрошающий взгляд, Миша Султанов отрицательно покачал головой, мол, сообщения еще не было. Прыгая через ступеньку, Сергей спустился вниз, завел мотоцикл и, оставив на дворе клубок синего дыма, умчался.

Сергей чувствовал себя виноватым во всем случившемся. Это ощущение вины не покидало его с тех самых пор, как они расстались с Лилей.

А случилось вот что.

После торжественного открытия ГРЭС, когда у Лили больше не осталось ни одного невыясненного вопроса, они уехали из Усть-Долысс. И надо же было Сергею снова остановиться у того самого моста, где Дятлинка впадает в лесное озеро! День был жаркий, и он предложил девушке выкупаться.

Они долго плавали в прохладной воде, потом загорали на чистом белом песке и смотрели, как у самого берега ходили в замшелых камнях полосатые окуни.

Через деревянный мост с шумом проносились машины, а здесь было, как в маленькой бухте, тихо и спокойно. Лиля лежала на спине и, прищурив глаза, смотрела на высокое розовое облако, остановившееся над озером. Сергей прикоснулся ладонью к ее плечу. Лиля даже не пошевелилась, все так же смотрела в небо. И тогда он, привстав, обнял ее за плечи и поцеловал. Девушка сильно уперлась кулаком ему в грудь и резко оттолкнула. Она тотчас вскочила и, сверху вниз глядя на него, холодно сказала:

— Принесите мне брюки и рубашку!

Не двигаясь, он смотрел на Лилю. Такой энергичный отпор сразу отрезвил его. К коленям, локтям и плечам девушки пристали желтые песчинки. Она загородила солнце, и волосы сияли вокруг ее лица. Глядя на нее, Сергей подумал, что не стоило бы ей злиться: красивые глаза сделались квадратными, ноздри расширились, губы некрасиво искривились…

— Вы меня напугали, — холодно сказала она. — Когда опять взбредет вам в голову такое, пожалуйста, предупредите меня…

— Следующего раза не будет, — пробурчал он, не очень-то веря в это, и тоже поднялся. Медленно переступая ногами по горячему песку, пошел к лужайке, взял ее одежду и так же медленно принес. Бросил ей на колени и хотел уйти, но она сказала:

— И вы такой же, как все… Неужели по-другому с девушкой нельзя?

— Придумайте что-нибудь пооригинальнее, — усмехнулся он.

Она уже успокоилась, и те неприятные черточки, которые Сергей заметил на ее лице, бесследно исчезли.

— Уйдите, пожалуйста, я переоденусь…

Когда они приехали в город и остановились у гостиницы, Лиля молча подождала, пока он отвяжет сумку, а Сергей не спешил, нарочно долго путался с резиновым жгутом, соображая: пригласить ее вечером в кино или нет? Вспомнив, что ей срочно нужно писать заметку, не сказал про кино, а предупредил, что отчет об открытии ГРЭС пойдет в послезавтрашний номер и сдать его нужно в сельхозотдел с утра. Лиля молча взяла сумку и пошла в гостиницу. Сергей смотрел ей вслед, но она так и не оглянулась…

И вот сейчас, подкатывая на «ИЖе» к гостинице, он снова подумал, что во всем виноват он один, но откуда ему было знать, что она такая недотрога?..

Сергей справился у администраторши, в каком номере живет Земельская.

— Это которую из редакции разыскивают? Уже три раза звонили… Так ее нет в номере. Позавтракала и ушла. Куда ушла? Я за ней, молодой человек, не следила…

Сергей все-таки поднялся на второй этаж и заглянул в номер. Там как раз убирали: завывал пылесос, шевелились на сквозняке цветные портьеры. Выйдя на улицу, задумался: куда же она могла пойти? А что, если?.. Он вскочил на мотоцикл и через минуту был у здания городской библиотеки.

Лилю он увидел в читальном зале. Она склонилась над газетной подшивкой и покусывала пластмассовый кончик шариковой ручки. Глаза у нее были несчастные. Перед ней лежал девственно чистый лист бумаги. Сергей даже присвистнул от удивления. Блондинка, сидевшая у окна, по-видимому студентка, оторвалась от конспекта и осуждающе посмотрела на него.

— Сережа, — плачущим голосом сказала Лиля, — у меня ничегошеньки не получается…

Раскрыв сумку, она показала ему пачку исписанных и порванных листков.

— Вот уж рвать было незачем, — заметил Сергей.

— Понимаете, это плохо… Я сама чувствую это.

— Не повесть пишете — зарисовку!

— Мне стыдно такую белиберду показывать редактору. — Она запихала листки в сумку. — Меня выгонят, да?..

Но он уже не слушал ее. Взглянув на часы, ринулся к двери, пробормотав на ходу:

— Я сейчас…

Лиля проводила его удивленным взглядом и снова уставилась на чистый лист бумаги. Правда, он уже не был совсем чистым: на лист упала одна крупная слеза, другая…

Спустившись в вестибюль библиотеки, Сергей постучал в кабинет директора. Там никого не было. Он вошел и, не затворяя дверь, присел к телефону. Набрав нужный номер, негромко сказал в трубку:

— Дядя Костя, это я, Сергей… Практикантка в библиотеке… Что она там делает? «Трех мушкетеров» читает… Ну, конечно, статью пишет. Да не беспокойтесь… Почти готова. В общем, к трем часам привезу в редакцию вместе со статьей. Сразу в машинописное бюро? Я не знаю… Да нет, вроде получается… Ладно, скажу.

Сергей повесил трубку, задумчиво посмотрел в окно, за которым виднелся толстый клен, взъерошил волосы на затылке и вышел из кабинета.

Без пятнадцати три «ИЖ» подлетел к редакции. Лиля едва успела слезть с седла, как из парадной навстречу вышел дядя Костя. Коренастый, белобрысый, с очками в черной оправе, он, не здороваясь, спросил:

— Где статья?

Лиля раскрыла сумочку и протянула несколько исписанных размашистым почерком листков. Дядя Костя близко поднес их к глазам, спрятавшимся за толстыми стеклами очков, молча повернулся и скрылся в парадной.

— Сам ответственный секретарь встречает вас, — улыбнулся Сергей.

Из окна второго этажа высунулась Машенька. Не удостоив Лилю взглядом, сухо сказала:

— Волков, к Александру Федоровичу!

— А вас — сам редактор, — улыбнулась Лиля. — Тоже неплохо!

Они вместе поднялись на второй этаж. В коридоре Лиля спросила:

— Вы не знаете, за что сердится на меня Машенька?

— Знаю, — ответил Сергей. — За то, что вы такая красивая… — И, прибавив шагу, скрылся в приемной.

Вернувшись от Голобобова, Сергей закрылся в фотолаборатории и стал печатать снимки. На самом большом формате отпечатал еще одну фотографию собаки. Долго смотрел на нее, потом бросил в ванну с водой. Отпечатал несколько снимков девчонки с портфелем. Один сильно увеличил. Тот самый, где Наташа сидит на ветке и смотрит на мир широко раскрытыми глазами. Потом сделал Лилины фотографии. Низко нагнувшись над столом, внимательно рассмотрел каждую. Один ее снимок на берегу озера тоже увеличил.

Потом стал разворачивать старые пленки и печатать подряд все, что раньше откладывал. Когда и эту работу закончил, облокотился о стол и задумался. В темной кабине, едва освещенной красным фонарем, было жарко и душно, но выходить не хотелось. Сегодня он написал первую свою корреспонденцию для газеты. Почему-то раньше такое и в голову не приходило. И самое удивительное, эта непривычная для него работа заняла немногим больше часа. Почти столько же Лиля переписывала. Писалось ему легко, с подъемом. Мысли обгоняли перо. Он слышал мощный шум хлынувшей через опущенную плотину воды, видел довольные лица людей. Написал о характере укрощенной реки, о живописных рощах на берегах, не забыл про закат… Сергей получал удовольствие от этой работы. Он совсем забыл про Лилю, сидевшую рядом тихо, как мышь. Она с удивлением смотрела на него. Слова, эпитеты, сравнения рождались мгновенно и свободно ложились на бумагу… Если бы Сергей в тот момент взглянул на девушку, то увидел бы на ее лице и удивление, и что-то еще…

— Сергей! — стучал в перегородку Феликс. — Оглох, что ли?!

— На орбите? — крикнул Сергей, не открывая дверь. — Что? — не понял Феликс.

— Спутник, спрашиваю, запустили?

Он вышел из лаборатории и зажмурился. Сколько раз он говорил себе, что сначала нужно дверь приотворить, привыкнуть немного к свету, а потом выходить. Теперь стой с минуту, как дурак, и хлопай глазами.

— Подписи я за тебя буду делать? — услышал он окающий голос дяди Кости. — Полоса сверстана, а подписей под снимками нет.

Глядя на очкастого, с лбом Сократа, ответственного секретаря, Сергей широко улыбнулся. «Полоса сверстана… — повторил он про себя прозвучавшие музыкой слова. — Значит, материал идет!»

— Чего это ты так развеселился? — подозрительно посмотрел на него дядя Костя. — Уж не держишь ли ты в своей будке вместо проявителя что-нибудь покрепче? Феликс приподнял голову и с любопытством взглянул на Сергея: а ну как и вправду есть что-нибудь спиртное? У художника-ретушера трещала голова с похмелья.

— Как материал? — спросил Сергей.

— Девчонка-то оказалась толковая… — рассеянно ответил дядя Костя, глядя через плечо Феликса на штриховой рисунок, который тот заканчивал. — Говорит, что это ее первая проба пера, а по почерку — опытная журналистка… В двух-трех местах только и поправил. И сократил начало.

— Черт возьми… — пробормотал Сергей. — Когда же спутник запустят? А может, он уже летает, а мы не знаем…

Ему очень хотелось еще поговорить с ответственным секретарем, но тот скомандовал:

— Бегом в машбюро! Продиктуй подписи и — ко мне!

— Слушаюсь, шеф! — гаркнул Сергей, вытянувшись по-военному в струнку.

— И эта дворняга будет у нас жить? — спросила мать.

— Он такой симпатяга, — сказал Сергей. — Даже умеет улыбаться.

— Что же он не улыбается? — полюбопытствовал Генка.

— От такой встречи, которую ему здесь оказали, впору заплакать, — усмехнулся Сергей.

— Ты что, серьезно хочешь, чтобы пес остался у нас? — поинтересовался отец. Он всего на два дня приехал из-под Риги, где прокладывал железнодорожную ветку, и вот такой сюрприз!

— Мы с ним на мотоцикле отмахали тридцать километров по проселку…

— Собаки и кошки всегда дорогу домой находят, — заметила мать.

— Сережа, скажи ему, чтобы улыбнулся, — попросил Генка.

— Он никому не помешает, — сказал Сергей.

— Никому, кроме меня, — ворчливо сказала мать. — Не хватало еще собаки на мою шею!

— Добро бы поросенок, — поддакнул отец. — От него хоть польза.

— Мы его будем долго-долго кормить, а потом съедим, как борова Ваську, — вполне серьезно изрек Валерка.

Все улыбнулись. Даже мать. Лишь Валерка, наклонив набок золотистую пушистую голову, внимательно и серьезно смотрел огромными синими глазами на собаку.

Все семейство Волковых собралось во дворе. Только что привезенная Сергеем собака смирно сидела у его ног и тоже с интересом рассматривала своих новых хозяев. Когда кто-нибудь говорил, ее стоявшие на макушке уши двигались и, как маленькие радары, поворачивались в сторону говорившего. Морда же была невозмутимо-неподвижной.

— А что это за порода? — поинтересовался отец.

— Неужели не видишь? — сказала мать. — Обыкновенная бездомная дворняга. Все ребра можно пересчитать. Где ты ее только подобрал?

— Собак ведь не едят, — сообразил Валерка. — Пусть живет.

— Я думаю, это помесь лайки с овчаркой, — сказал Сергей.

Собака подвигала ушами и вдруг два раза кивнула, будто подтверждая сказанное.

— Вы видели, она кивнула головой! — засмеялся Генка. — Сережа, можно я поглажу?

— А потом я, — с опаской протянул руку Валерка. Кудрявые светлые волосы на его голове сияли.

Собака внимательно посмотрела на Генку, потом на Валерку и улыбнулась. Приподняв сбоку мягкие черные губы, показала ослепительные клыки.

— Да, действительно, пес с юмором, — сказал отец.

— Над нами смеется, — ввернула мать. — Дескать, принимайте, люди добрые, еще одного нахлебника… Он ведь, наверное, прорву сожрет?

— Сереж, он будет меня защищать? — спросил Генка. — Я тут вчера с Гришкой подрался… — и прикусил язык, взглянув на мать. — Не то чтоб подрался, а так, поборолись…

— Вот, значит, кто тебе новую рубаху на груди рассадил, — покачала головой мать.

— Он пока будет жить в сарае, — сказал Сергей. — Генка, когда меня не будет дома, ты его…

— Ему надо уроки учить, а не с собакой возиться, — перебила мать.

— Я буду за ним ухаживать, — объявил Валерка.

— Я не испытываю особой любви к собакам, — сказал отец, — но раз уж пес здесь, о чем еще говорить?

— Вам-то что, — сказала мать. — Ты опять на два месяца уедешь прокладывать эту ветку, Сережка в командировку укатит, а с собакой возиться буду я… Как хоть звать-то его?

— Дружок.

— Небось голодный? — посмотрела мать на Дружка. — Генка, там на полке синяя эмалированная миска с погнутым краем. Вылей в нее оставшийся в кастрюле суп… Или ладно, знаю я тебя, растяпу, лучше уж сама.

— Мам, я ему туда хлеба покрошу! — обрадовался Валерка. Он тоже понял, что собака остается.

Когда мать ушла, отец вытащил папиросы, закурил.

— У него хозяина не было? — спросил он.

— По-моему, этот пес сам выбирает себе хозяина, — сказал Сергей. — Я спрашивал, никто не знает в Кунье, откуда он взялся. Появился месяц назад, худой, ощетинившийся. Ни разу ничего ни у кого не украл, не попрошайничал. Днем слонялся по поселку. Причем не у каждого брал еду. У старушки одной и у официантки из чайной. Ночью ходил спать в лес. Один мужик как-то привязал его веревкой. Утром вышел во двор: веревка оборвана, а собаки нет… А мы с ним сразу подружились. Надо полагать, ни разу не ездил на мотоцикле, а только поманил — прыг на бензобак!

— Не покусал бы он кого… Теперь насчет этого строго. Наверное, надо у ветеринара зарегистрировать, ошейник купить?

— Завтра, — сказал Сергей.

— И все-таки, парень, чудной ты… Садишься на мотоцикл, мчишься куда-то и привозишь бездомную собаку. На кой черт она тебе понадобилась?

— Собака — друг человека, — улыбнулся Сергей.

— Тебе смешно, — нахмурился отец, — а матери нога я забота.

— Вот увидишь, она полюбит Дружка.

— Ты тут теперь за старшего, — сказал отец. — Сам понимаешь, с такой оравой матери трудно. А тут — собака! — Он сбоку взглянул на сына: — А может, мне его с собой захватить? Там, в лесу, ему будет вольготно, да и нам веселее.

— Не поедет он с тобой, — убежденно сказал Сергей. — Говорю, он хозяином выбрал меня…

Дружок снова закивал головой и, подойдя к Сергею, лизнул в щеку.

— Видишь? — улыбнулся тот и повернулся к отцу: — Когда свою ветку-то закончишь?

— Закончу эту — пошлют строить другую, — вздохнул отец. — Уж скорее бы на пенсию, что ли? Надоело бобылем жить…

— Всегда так говоришь, — усмехнулся сын. — А поживешь с год дома — снова тянет тебя в туманную даль…

— Когда помоложе были, мать со мной хоть на край света, а потом вы один за другим пошли… Теперь ей и на день ко мне не вырваться.

— Приезжай почаще, — посоветовал Сергей.

— Это сейчас близко, а как под Мурманск пошлют? — задумчиво произнес отец. И, спохватившись, взглянул на сына: — Не говори пока матери… А то из дома прогонит!

— Вот ты говоришь, я старший, — сказал Сергей. — Не век же мне жить в родительском доме?..

— Уж не жениться ли собрался? — покосился на него отец.

— Чем черт не шутит… — улыбнулся Сергей.

— Черт-то, может, и шутит, — затоптав окурок, сказал отец. — А ты с этим делом лучше не шути.

— Ты что, против? — удивленно взглянул на него сын.

— Ты меня не понял, — мягко ответил отец. — Женись, если это серьезно. Если веришь, что это надолго. А еще лучше — навсегда.

— Да я так… — сказал Сергей. — Когда-нибудь ведь надо жениться?

— Это дело не надо торопить, — улыбнулся отец. — Грянет, как с неба гром. И никто тебя не отговорит и не удержит…

Мать принесла миску с похлебкой, поставила перед собакой. Дружок взглянул на Сергея, тот кивнул. Пес подошел к миске, осторожно лизнул и улегся рядом.

— Гляди, еще фокусничает! — удивилась мать. — Суп ему не нравится.

— Может, прокис? — спросил Валерка, и все опять засмеялись.

— Стесняется, — сообразил Генка. — Давайте отойдем.

И действительно, когда все отошли к крыльцу, Дружок поднялся, низко опустил пушистый хвост и принялся лакать из миски.

— В сарае и так хлама много, — наблюдая за ним, сказала мать. — Пусть ночует в коридоре.

— Лучше в комнате, — предложил Валерка. — Тогда нас никто не украдет.

— Ты его с собой в кровать положи, — проворчала мать. — Глядишь, блохами с тобой поделится…

— Сереж, поехали на речку, помоем его с мылом? — сказал Генка.

— Заводи мотоцикл, — разрешил Сергей.

Сергей не спеша шагал по улице Ленина. Справа большие каменные дома, слева, там, где когда-то было болото, молодо зеленела тонконогая тополиная роща. От сквера тянуло горьковатым, терпким запахом и прохладой. У тротуара стояла голубая «Волга»-такси — они недавно появились в городе, — а шофер, глядя прямо перед собой, слушал приемник, и лицо у него было отсутствующее. Из открытых окон домов доносился взволнованный голос спортивного комментатора: «Наш нападающий один на один с вратарем. Пора бить, почему он медлит?! Удар! Гол!» И тут, казалось, тихая улица взорвалась оглушительным воплем тысяч голосов. Только сейчас Сергей сообразил, почему в городе так пустынно: все сидят у приемников и телевизоров и смотрят матч на первенство Европы. И хотя Сергей тоже болел за нашу сборную, он даже не вспомнил о матче, собираясь на свидание с Лилей. А теперь его неудержимо потянуло к телевизору. У театра на автобусной остановке Сергей увидел Павла Петровича Дадонова, который частенько бывал у них в редакции. Заведующий сектором печати обкома партии нервно расхаживал по асфальтированной площадке, то и дело взглядывая на часы. Заметив Волкова, бросился к нему.

— Какой счет?

— Наши только что забили гол.

— Слышал, — вздохнул Дадонов.

— Чего вы не смотрите по телевизору?

— А ты чего?

— Я тут с одним человеком договорился.

— А я встречаю с работы жену.

И тут снова громовым ударом прокатился по улице тысячеголосый вопль.

— Как назло, автобуса нет, — сказал Дадонов. — Сергей, будь друг, сбегай к кому-нибудь, узнай, какой счет? — Он снова взглянул на часы. — До конца первого тайма еще пятнадцать минут.

Сергей улыбнулся и перешел улицу. Ему и самому не терпелось узнать, как идет игра. В первой же квартире дома напротив дверь была распахнута. Сергей для порядка постучал, но никто даже не оглянулся. В углу у окна ярко светился экран телевизора. На экране бегали маленькие фигурки футболистов. В комнате было человек десять. Сидевший на диване немолодой человек встал, принес из смежной комнаты круглый стул и доставил перед Сергеем. Тот присел для приличия и шепотом спросил, какой счет.

— Два-два, — тоже шепотом ответил человек, не спуская глаз с экрана.

Сергей благодарно кивнул — человек даже не заметил — и на цыпочках вышел из комнаты.

На автобусной остановке ждал Дадонов. И не один. Рядом с ним стояла невысокая женщина с усталым лицом.

— Счет? — еще издали спросил Дадонов. Сергей ответил.

— Познакомься с моей женой, — спохватился Павел Петрович.

Женщина улыбнулась и протянула руку.

— Екатерина Ивановна, — сказала она. — А вас я знаю давно. По снимкам в газете.

— Пошли к нам, — пригласил Дадонов. — У меня на случай победы нашей сборной кое-что припасено…

— А если поражение? — улыбнулась Екатерина Ивановна.

— Тьфу-тьфу! — сплюнул через плечо Павел Петрович. — Тогда с горя!

И хотя Сергею нравился Дадонов и жена у него, видно, славная, он отказался.

— Кто же в такой ответственный день назначает свидания! — сказал Дадонов.

Улица шумно вздохнула, набрала в легкие побольше воздуху, и… ничего не случилось.

— Промазал! — сказал Павел Петрович, чутко прислушавшись. — Катя, домой! Что-то опять назревает…

Он пожал Сергею руку, обнял за плечи жену, и они ушли.

Когда Сергей добрался до гостиницы, Лили еще не было. Прислонившись к толстому клену, он не спускал глаз с двери. Вот дверь дрогнула, заскрипела, и из вестибюля вышел невысокий стройный человек с тонкими черными усиками и в большой ворсистой кепке. Человек в кепке пританцовывающей походкой направился в сторону театра. Сергей вдруг подумал, что этот человек, возможно, сидел с Лилей в ресторане за одним столом, смотрел ка нее, разговаривал. И наверняка она ему понравилась, а такие вот, с усиками и в кепках, очень настырные. Правда, он слышал, чернявым южанам больше правятся блондинки.

Лиля появилась неожиданно, остановилась, посмотрела направо-налево, увидела его и улыбнулась.

— Я смотрела футбол по телевизору… — сообщила она. — Ты знаешь, наши проигрывают.

— Куда пойдем? — спросил Сергей. — Это твой город. Веди, Сусанин!

Они пошли к площади. На улице ни души. Даже машин не видно. Хотя Сергей и был рослым парнем. Лиля на высоких пробковых каблуках казалась ненамного ниже его. Настроение у нее было хорошее, она взяла его под руку.

— Все мужчины отчаянные болельщики, — сказала Лиля. — Я уже думала, ты не придешь.

— Я пришел бы, даже если бы случилось землетрясение, — серьезно ответил Сергей.

Лиля сбоку взглянула на него смеющимися глазами и сжала его локоть.

— А я на такие героические поступки неспособна.

Они стояли на берегу и смотрели на речку. Сергей обнял девушку за плечи. В глянцевую неподвижность воды впечатались прибрежные кусты, россыпь блестящих звезд. Золотая лунная тропинка наискосок перекинулась с берега на берег. В ярком свете уличного фонаря роились ночные бабочки. На мост поднялась машина, и через речку неторопливо перебежали желтые и красные огоньки. За излучиной Дятлинки послышался гудок тепловоза. Мелодично простучали вдали по рельсам колеса поезда.

Ветер принес запах жасмина. Совсем близко негромко булькал фонтан. Не сговариваясь, они пошли в парк. Выбрали скамейку, над которой сомкнулись вершины деревьев.

— Здесь как в лесу, — сказала Лиля. — И никого нет.

Она прислонилась к его плечу и, запрокинув голову, смотрела сквозь густую листву на небо, стараясь разглядеть хотя бы одну звезду, но звезд не было видно: лишь большие и маленькие листья.

Сергей близко-близко видел ее блестевшие глаза, полураскрытые губы, завиток ее волос щекотал ему подбородок; всего чуть-чуть нужно наклониться, и их губы встретятся… Но он лишь смотрел на нее. В нем поднималась нежность к этой девушке, и было странно, что несколько дней назад они не знали друг друга. Он еще не пытался заглянуть в себя и понять, что же произошло. Ему было хорошо рядом с ней, а когда он оказывался один, то сразу чувствовал, как не хватает ее… И не ради красного словца признался он ей, что пришел бы на свидание даже случись землетрясение. Не пришел бы, прибежал, хоть и земля бы под ногами колебалась и рушились здания. Он совсем не знал ее. Как она жила до встречи с ним? И вообще, что она за человек? Нельзя сказать, что это его не интересовало, но главное — она существует на белом свете, сидит рядом, и ему хорошо с ней. Говорит она или молчит — это не имеет значения. Она существует, и он чувствует это каждой клеткой своего тела. Сергей как-то не задумывался о том, что такое любовь. И сейчас он не знал, любовь это или нет… Наверное, у каждого это бывает по-разному… Готовых шаблонов тут нет.

Ни с одной девушкой он еще не испытывал такого волнения, возбуждения. Мир как бы раздваивался: один — обычный, суетливый, полный забот и тревог, и второй — ни на что не похожий, в котором только он и Лиля. Вроде фотографии: отчетливый крупный план — он и Лиля… и смазанный, туманный фон — все остальное.

Сергей был в том состоянии, когда невозможно размышлять, что-то анализировать, прикидывать. Ему это просто и в голову не приходило. Глубокое чувство к Лиле пришло к нему, как после ночи приходит рассвет. Закономерно и неотвратимо. Когда он оставался один, то думал не о том, какая она, Лиля, что за человек, — он думал о том, где она, что она сейчас делает и почему ее нет рядом… Что-то изменилось и в ритме его жизни: теперь прожитые дни он измерял не часами, а ожиданием Лили, встречами с ней и временем между встречами.

Так что же это такое: любовь или нет?..

Он все-таки нагнулся и поцеловал ее. Блестящие, широко распахнутые глаза сузились и совсем закрылись. Он целовал ее в губы, щеки, нос, подбородок и не знал, отвечает она ему или нет.

— Мы с ума сошли, — опомнилась Лиля, когда они сползли на самый край скамейки. — Я потеряла гребенку!

Он стал шарить ладонями под скамейкой. Ее колени совсем рядом. Он прижался к ним лицом, забыв про гребенку.

— Вот она! — воскликнула Лиля, подымаясь. — Она упала на скамейку…

— Упала? — тупо переспросил Сергей и, отпустив ее ноги, тоже встал.

Закинув руки, Лиля поправляла прическу и смотрела на него. Над головой треснул сучок, большая птица захлопала крыльями, завозилась в листве. Он нагнулся и легко подхватил девушку на руки. Обхватив его за шею и растерявшись от неожиданности, она притихла в крепких объятиях, как ребенок. Прямо по газону он понес ее в глубь парка. Высокая трава хлестала его по ногам, трещали кусты, а птицы на деревьях хриплыми криками выражали свое неодобрение.

Лиля понимала, что нужно протестовать, вырываться, но она молчала и слушала, как стучит его сердце. «Сильный парень… — думала она. — Несет на руках, как пушинку!»

Не надеясь, что он послушает ее, Лиля негромко сказала:

— Я верю, что ты очень сильный, но… Отпусти меня, Сережа!

Он не сразу остановился, сделал еще несколько шагов, будто прислушиваясь к себе. Наконец остановился, поставил ее на землю, Они стояли под огромным кленом, а немного в стороне сквозь ветви блестела круглая крыша летнего павильона.

— Это ведь глупо, Сережа, — сказала Лиля, еще не веря, что все кончилось.

— Что глупо? — глухо спросил он.

«Боже мой, какой он смешной! — подумала Лиля. — И кажется, не на шутку влюблен…» Оттого, что она вдруг сейчас поняла это и так неожиданно почувствовала свою власть над ним, ей стало весело.

— Слышал такую песенку: «И зачем такая страсть, и зачем красотку красть…» — Лиля рассмеялась. — Дальше не помню…

— Пожалуй, зря я тебя отпустил, — помолчав, сказал Сергей.

— Мне, конечно, было бы трудно с тобой справиться…

— Я с девчонками не воюю.

— О чем же тогда жалеешь?

— Я жалею?! — воскликнул он. — Я жалею, что раньше тебя не встретил!

— Не жалей, Сережа…

Он посмотрел ей в глаза, и черные брови сошлись вместе. Лицо у него стало обиженным, как у ребенка.

— Я понимаю, у каждого из нас что-то осталось в прошлом… — сказал он. — Только мне наплевать на это прошлое! Есть настоящее, и есть ты! Прошлого уже нет. Оно кончилось.

— Кончилось… — вырвалось у нее. — Мне подруга сказала, когда я вернусь с практики… — Взглянув на Сергея, она умолкла.

— Ну и что? — спросил он.

— Все это ерунда, — улыбнулась она.

— Все, кроме нас с тобой…

— Сережа, — пряча улыбку, сказала она, — ты начинаешь мне нравиться… — и, стрельнув на него глазами, побежала по примятой траве, к скамейке, где осталась ее сумочка.

6

Он лежал в траве на пустынном берегу Дятлинки и смотрел в небо. Над городом плыли причудливые кучевые облака. Они меняли свои очертания, соприкасались друг с другом, неожиданно то на одном, то на другом из них возникали рваные голубые дыры, будто кто-то с той стороны протыкал облака гигантским копьем.

Сергей ждал Николая Бутрехина, которого не застал дома, В последние дни произошло столько значительных событий в его жизни, что не мешало бы вот так, наедине с собой, поразмыслить… Скажи кто-нибудь неделю назад, что он женится, Сергей рассмеялся бы. А теперь такие далекие, как Антарктида, понятия «женитьба», «загс», «свадьба» стали реальностью.

Это случилось неожиданно, В город нежданной гостьей завернула грозовая туча, и, когда зеленые молнии отсверкали на низком густо-синем небе, хлынул проливной дождь. Сергей и Лиля ужинали в ресторане. Никто из них не думал, что дождь зарядил чуть ли не до утра. В сумеречном зале ресторана почти никого не было. Они рассчитались, и теперь сидели и смотрели в окно. Пляшущие струи бежали по стеклам, погромыхивал гром, иногда сверкала молния и на столовых приборах вспыхивал зеленоватый отблеск. А когда сильные косые струи дождя пунктирами перечеркнули улицу и на тротуаре заплясали веселые маленькие фонтанчики, Лиля нерешительно сказала, что можно подняться к ней в номер… На час, не больше, потому что вечером придет соседка, которую к ней подселили.

Соседка действительно пришла… за чемоданом. Она уезжала на автобусе в Псков… Соседка ушла, и они снова остались вдвоем. А дождь все лил и лил. С железного карниза со звоном летели вниз брызги, дождь барабанил в крыши домов, мерно и мощно шумел в листве, грохотал в водосточных трубах…

И Сергей остался у Лили до утра.

А утром, когда в сквере напротив мокрые деревья до половины купались в густом молочном тумане, а на маленьком балконе ворковали голуби, Лиля, стоя перед зеркалом и расчесывая волосы, рассказывала:

— …Мы в одной школе учились, правда, в разных классах. Он мне нравился. Говорил, что любит, жить без меня не может, женится, как только закончит институт. Он бы и сейчас женился, но родители ни за что не разрешат, а если ослушается, то ни копейки не получит из дома… А потом я узнала его получше… Не встреть тебя, честное слово, я бы считала всех мужчин негодяями… Никто мне столько зла в жизни не сделал, сколько этот человек…

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — перебил Сергей. — Мне неинтересно.

Ему было не только неинтересно, но и неприятно слушать. Какое ему дело до подонка Роберта! Жизнь никогда не готовит людей друг для друга. Поэтому у каждого есть какое-то свое прошлое, и стоит ли в нем так мучительно копаться? Роберт — это ее прошлое. А у него, Сергея, есть свое собственное прошлое. И вряд ли ей доставит удовольствие заглянуть в него. Чужое прошлое — это как туман над рекой: солнце взойдет, и он развеется, не оставив ни следа, ни запаха…

Лиля говорила и говорила, а он любовался ею. Щетка, с треском высекая невидимые искры, гуляла по ее пушистой голове, сквозь расчесанные каштановые пряди волос алело ухо, на полных смуглых руках выше локтя отпечатались два фиолетовых пятна — следы его пальцев.

Эта девушка пришла к нему из другого, незнакомого мира. Москва, университет… Родом Лиля из Андижана. По тем скупым фразам, которые она обронила о доме, можно было понять, что в детстве она, в отличие от Сергея, не знала никакой нужды. Родители ее врачи. У них большая квартира, прекрасный фруктовый сад, хауз — чистый проточный пруд, в котором можно купаться. Вечерами отец сам жарит отменные шашлыки, яичницу с помидорами… Яичницу с помидорами Сергей никогда не ел. Есть у Лили брат Витя. Он еще в школе учится. В общем, хорошая дружная семья. Дети любят и уважают родителей, а те ничего не жалеют для детей.

То, что Лиля учится в университете, уже накладывало на нее отпечаток интеллигентности, образованности. Так уж получилось, что до встречи с Лилей Сергей знал лишь простых провинциальных девушек. В них не было этакого столичного шарма, что ли, даже сама манера разговаривать отличала Лилю от них, не говоря уж о вкусе, умении модно одеваться.

В эту дождливую страстную ночь, когда он сжимал Лилю в объятиях, у него как-то само собой вырвалось признание в любви. Самое первое в жизни. А когда Лиля не очень-то и всерьез спросила, хочет ли он на ней жениться, Сергей не задумавшись ответил: «Да!..»

Ему было приятно, что эта красивая девушка сама заговорила о замужестве. Конечно, он понимал, что все это еще проверка друг друга. Такая девушка и не могла просто так, бездумно, отдаться малознакомому мужчине… А почему бы и на самом деле не жениться? Ни с кем ему еще не было так хорошо, и никогда еще всерьез не приходила в голову мысль на ком бы то ни было жениться. А сейчас вот пришла… Он, Сергей, не из тех парней, которые будут целый год приглядываться к девушке, изучать ее, взвешивать все за и против. Он знает и таких, которые годы дружили, а, поженившись, через несколько месяцев расходились… Сейчас он чувствует, что Лиля ему просто необходима. Он не может без нее. Как маятник в часах, постоянно бьется в нем мысль о ней. Постоянно. И днем и ночью.

В общем, все подсказывает, что Лиля — это его судьба. Страшно даже подумать, что они могли не встретиться…

Зачем она ему рассказывает про какого-то Роберта?..

— Ну его к черту! — снова перебил Сергей и властно обнял ее. Эта девушка теперь принадлежала только ему. Он вдыхал ее запах, ласкал, целовал в шею, плечи. Жестом собственника снял с волос белую пушинку.

— Ты меня не будешь попрекать, Сережа? — спросила Лиля.

— Чего мы так рано поднялись! — сказал он, увлекая ее к разобранной постели.

— Ты сумасшедший. — Лиля высвободилась. — Сейчас же одевайся и уходи! Ты хочешь, чтобы меня из гостиницы выселили? Сейчас заявится горничная.

— Мне здесь нравится, — улыбнулся Сергей. — Плюнем на них на всех и не пойдем сегодня на работу?

— Не мешай мне одеваться, — сказала Лиля. — Ты еще совсем мальчишка!

— А это плохо?

— Не знаю, — улыбнулась она. — Я всегда мечтала, что у меня будет представительный, солидный муж…

— Плохи мои дела, — притворно вздохнул Сергей. — Ты знаешь, как наш редакционный остряк Миша Султанов прозвал меня?

— Фото на мото… — рассмеялась Лиля.

— Вот трепач!

— Сережа, отвернись…

Они вышли вместе из номера, хотя Лиля и просила его уйти первым. Администраторша подозрительно посмотрела на них, но ничего не сказала.

— Что она теперь обо мне подумает? — заметила Лиля, когда они вышли на улицу.

— А тебя это очень трогает? — удивился он. — Мне наплевать, что обо мне люди говорят…

— Ведь притворяешься!

— Обыватели судят о ближнем всегда поверхностно и зло, — продолжал Сергей. — И надо быть круглым идиотом, чтобы опровергать их, доказывая обратное… Рот им не заткнешь, так стоит ли переживать из-за пустяков?

— И если тебе обо мне насплетничают, ты не поверишь?

— Мне не насплетничают… Видишь ли, моя физиономия не располагает к подобным разговорам, а сплетники любят тех, кто их слушает и верит им… Вот тебе про меня в редакции обязательно насплетничают.

— Значит, моя физиономия располагает?

— Ты женщина, — усмехнулся он.

И вторую ночь они тоже провели вместе. Когда они вечером стали подниматься на второй этаж, администраторша ядовито заметила Лиле, что гостей принимать уже поздно. Лиля растерялась и покраснела, а Сергей обаятельно улыбнулся суровой женщине:

— Какой я гость? Я муж!

— Знаем мы таких мужей, — ответила не расположенная шутить администраторша. — Если войдете в номер, я милицию вызову.

Лиля кивнула Сергею и поспешно поднялась к себе, а он подошел к администраторше.

— Вы, наверное, никогда не любили? — спросил он, дружелюбно глядя на нее.

— Вы мне зубы не заговаривайте, — отрезала та и отвернулась. — Тоже мне… жених!

— Неужели непохож? — скрывая улыбку, огорчился Сергей. — А я ведь и вправду хочу жениться.

— Мне-то что за дело? Женитесь-расходитесь, сколько вам захочется.

— Я еще первый раз.

— Вам что, делать нечего? — в упор посмотрела на него злыми глазами администраторша. — Не мешайте работать.

— У меня такой день, а вы… грубите, — вздохнул Сергей. — Хотите, я вас сфотографирую? И вот такой портрет сделаю? Только вам нужно будет обязательно улыбнуться… Вы сразу станете красивая…

— Я вас попрошу уйти, — заявила непреклонная администраторша. — Я двери закрою.

— И не забудьте поставить часового у ее дверей, — улыбнулся Сергей. — Для любви никаких преград не существует… — рассмеялся и отошел. И уже от дверей крикнул: — Слышите вы, женщина с каменным сердцем!

Дождавшись сумерек, он по водосточной трубе взобрался на балкон второго этажа и, к величайшему удивлению Лили, появился в ее комнате с разорванным рукавом и сияющей улыбкой… И нужно было видеть, как вытянулось лицо суровой администраторши, когда они ранним утром прошли мимо нее.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался Сергей, прикрывая ладонью зевающий рот.

Что ответила взбешенная женщина, они не услышали, так как Лиля, с трудом сдерживая смех и не отпуская руки Сергея, почти бегом выскочила из вестибюля.

— Вот увидишь, она сегодня же подселит ко мне какую-нибудь старую ведьму, — сказала Лиля.

— Сегодня ночью я прилечу к тебе на помеле, и мы с ведьмой как-нибудь поладим, — беспечно ответил Сергей.

Он привел ее к своему деревянному стандартному дому на Торопецком шоссе, достал из-под крыльца тонкий прут и при помощи его отворил дверь. Из коридора вылетел обрадованный Дружок и стал прыгать вокруг них. Дружок не прочь был и гавкнуть, но Сергей, взглянув на закрытые тюлевыми занавесками окна, покачал головой.

— Как тебе нравится девушка? — спросил пса Сергей.

И умница Дружок, взглянув Лиле в глаза, протянул ей лапу. Лиля присела на корточки и стала ласкать собаку. Дружок в ответ лизнул ее в нос.

— Чудесный пес, — сказала Лиля, вытирая платком лицо.

— Вот так штука! — удивился Сергей. — Кроме меня и Генки, он никому не разрешает так вольно обращаться с собой. Даже матери.

— Ты здесь живешь? — спросила Лиля, окидывая взглядом невзрачный домишко, рассохшуюся деревянную дверь, вытертые добела ступеньки. Штукатурка потрескалась на фасаде, кое-где виднелась щепа.

— У соседа прекрасные розы, — сказал Сергей и, перегнувшись через низкий забор, разделяющий сад на две части, сорвал несколько осыпанных крупной росой белых роз.

— Спасибо, — улыбнулась Лиля, принимая колючий букет, но тут щелкнул шпингалет и изнутри послышались толчки в перекосившуюся раму. Не дожидаясь, когда распахнется окно, Сергей пригнулся, схватил Лилю за руку, и они выскочили за калитку…

— Ну, паразит, обломаю я об тебя палку! — на всю улицу загремел мужской голос. — Сунься в сад еще хоть раз!..

— Не понимаю, за что он меня не любит… — смеясь, кивнул Сергей на окно, из которого торчала заспанная лысая голова. — Хотя бы розы любил, так нет же — продает их на базаре…

— Ты, наверное, разорил его, даря розы своим девушкам…

— Все розы в этом городе твои, — сказал он и, не стесняясь прохожих, поцеловал ее.

…Все это вспомнилось Сергею на берегу Дятлинки. Он все так же лежал на траве и смотрел в небо, а совсем рядом слышались тяжкие вздохи, мерное чавканье, но, погруженный в приятные воспоминания, Сергей ни на что не обращал внимания. Вдруг кто-то бесцеремонно дернул его за ногу, и туфля соскочила. Сергей ошалело сел и что было мочи завопил:

— Стой, чертовка!..

Зажав туфлю в курносой пасти и победоносно хрюкая, в кусты улепетывала огромная лопоухая свинья. Припадая на одну ногу, Сергей бросился за нею, а позади раздался громкий хохот. На маленьком желтом чемодане с веником под мышкой сидел багровый после бани Николай Бутрехин и помирал со смеху.

— Ай да Машка! — сквозь смех говорил Николай. — Ей бы в цирке выступать…

Минут пять гонялся Сергей по пустырю за свиньей, пока не отбил свою туфлю. Чертовка Машка мало того что изжевала и обслюнявила ее, так еще отгрызла полкаблука. Сергей вытер туфлю травой, повертел в руках и горестно вздохнул:

— Плакали мои новые чешские туфли! В чем же я буду на свадьбе плясать?

— Это на чьей же? — поинтересовался Николай. Сергей взглянул на него и улыбнулся:

— Сейчас ты упадешь со своего чемодана… В общем, я женюсь, брат.

Бутрехин не упал с чемодана, но улыбка сползла с его лица.

Озадаченно моргая, он смотрел на приятеля и молчал. Видно, до него еще не дошло, что это не шутка.

— А я к тебе заходил, — сказал он. — Непохоже, что у тебя в доме к свадьбе готовятся.

— Никто еще не знает.

— Я, значит, первый? — хмыкнул Николай.

— Мне в этом году стукнет двадцать четыре, зарабатываю прилично, почему бы не жениться? — сказал Сергей. — Да и с родителями, сам знаешь, жизнь не сахар… Мать так близко к сердцу все принимает, да ты ее знаешь… Мы с тобой немало, брат, покуролесили, ну, как говорится, и наш час пробил…

— Ты меня в свою компанию не записывай, — отрезал Бутрехин. — Мой час, как говоришь ты, еще не пробил, и я не собираюсь жениться.

— Ну скажи, что у нас с тобой за жизнь? Рыщем по танцулькам, несем девчонкам всякую чушь, чтобы познакомиться. Потом ресторан, кусты… Ей-богу, мне все это надоело!

— Ты меня не агитируй… Кто же эта несчастная, что согласна за тебя замуж выйти?

— Ты ее не знаешь.

— Та самая брюнеточка, с которой ты в театре отплясывал? Вчера мимо на мотоцикле просквозил с сияющей рожей и даже меня не заметил…

— Коля, я ведь не шучу.

— Ты и знаком-то с ней без году неделя.

— Восемь дней, — сказал Сергей.

— Вечность… — присвистнул Николай.

— А что толку, ты год ухаживал за Марианной, цветочки дарил, а она уехала после гастролей с героем-любовником и даже не попрощалась…

— При чем тут я? — спокойно сказал Николай. — Ты ведь женишься.

— Колька, я, по-моему, люблю ее…

— Ты еще точно не знаешь!

— Чувствую, — сказал Сергей. — Как бы тебе это объяснить… Ну, вот что-то внутри меня говорит, что это она… Та самая, единственная.

— Кто же это, интересно, говорит?

— Я не мыслю себя без нее… Покинь она завтра наш город, и я брошу все и отправлюсь ее искать хоть на край света!

— Как ты заговорил-то высокопарно!

— В общем, я нашел свою Прекрасную Незнакомку.

— Ты ее или она тебя? — насмешливо взглянул на него приятель.

— Какого черта я к тебе приехал? — рассердился Сергей.

— Что ты от меня-то хочешь? — нахмурился Николай. — Совета? Так вот тебе мой совет: бери командировку и уматывай отсюда недели на две. Поболтаешься по районам-колхозам, и вся дурь из твоей башки выветрится… Лучше еще одну собаку привези, только не женись!

— Ты ведь ее совсем не знаешь, — терпеливо начал Сергей. — Это такая девушка… — Он запнулся.

— Ну-ну, какая? — ухмыльнулся Бутрехин. — Самая умная, самая лучшая, самая красивая? Поглядим, что ты заноешь через год!

— Ты настоящий женоненавистник, — сказал Сергей. — Быть тебе, старина, всю жизнь холостяком!

Они сидели за круглым столиком в летнем открытом кафе. Сергей откупоривал бутылку с шампанским. Лиля и Николай смотрели на него, дожидаясь, когда бутылка гулко выстрелит, но Сергей, придерживая полиэтиленовую пробку, осторожно выпустил газ и разлил в тонкие стаканы искрящийся напиток. Лиля взяла со стола нож и стала размешивать.

— Это еще зачем? — удивился Николай.

— Чтобы газ растворился, — улыбнулась она.

— А зачем его растворять?

— Выпьем… — Сергей поднял стакан. — Как бы это получше сказать? Черт побери, я женюсь!

Проходивший мимо толстяк в соломенной шляпе остановился и вытаращил на них осоловелые глаза.

— Дайте я погляжу на этого дурака, который хочет замениться… — пробормотал он и, рассмеявшись, пошел дальше, слегка покачиваясь и разговаривая сам с собой.

— Кретин, — проворчал Сергей.

— Да нет, он дело говорит, — хмыкнул Николай. Лиля поднесла стакан к губам и отпила немного.

Щеки ее порозовели. Николай к вину не притронулся.

— Ты чего не пьешь? — спросил Сергей.

— Я подожду, пока весь газ выйдет… — сказал Николай.

— Не старайся, — улыбнулся Сергей. — Настроение ты нам сегодня не испортишь.

— Вы против нашей женитьбы? — взглянула на Бутрехина Лиля. На лице ее напряженная улыбка.

— Я очень хорошо знаю Сергея… Не нужно ему на вас жениться.

— Ты что, пророк? — начал злиться Сергей. — Или гадалка?

— Подожди, Сережа, — сказала Лиля. Она с интересом и одновременно с неприязнью смотрела на Бутрехина. — Говорите.

— Я уже все сказал. — Николай поднялся из-за стола. — Вы оба делаете громадную глупость.

— Но почему вы все-таки против? Почему? — спросила Лиля. Она снизу вверх смотрела на Бутрехина. В чуть расширившихся у висков черных глазах ее непонятное выражение.

— Потому что вы совершенно разные люди и никогда не поймете друг друга… Сейчас вы оба ослеплены… А потом, очень скоро, спохватитесь, но будет поздно…

— Почему поздно? — усмехнулась Лиля. — Допустим, мы действительно не подойдем друг другу… Подобное случается не так уж редко… В конце концов, всегда можно развестись… Теперь это не такая уж проблема.

— Ну, если так, — сказал Николай. — У меня, наверное, на брак старомодный взгляд… Разойтись можно, но вы уже будете не такими, как сейчас. — Он бросил взгляд на Сергея, мрачно смотревшего на стакан. — Пылкими и восторженными… Вы будете другими: опустошенными и усталыми. А может быть, и злыми. Разойтись всегда можно, но вернуть то, что вы растратите, никогда уже не сможете…

— Можно подумать, что вы уже жизнь прожили и были не раз женаты, — сказала Лиля.

— В отличие от вас, я задумываюсь над жизнью, — ответил Николай.

— Он теоретик, — усмехнулся Сергей. — Читает Платона и Овидия.

— Ну ладно, скажу еще проще: со стороны виднее. Так вот, я не верю в ваше семейное счастье.

— Вот что, Бутрехин, — негромко сказал Сергей, — Я забыл все, что ты сейчас накаркал.

— Потом вспомнишь, — ввернул Николай.

— Завтра в пять часов мы ждем тебя в загсе. Ты мой свидетель.

— До свиданья, — сказал Бутрехин и пошел к выходу. Широкоплечий, в синей куртке на молнии, он зашагал через сквер к Дятлинке. Ветер взъерошил на его крупной голове редкие светлые волосы. Николай скрылся в аллее, так ни разу и не оглянувшись.

— Скотина, — проворчал Сергей. Глаза его сузились, а на щеках еще больше обозначились скулы. Такое случалось с ним, когда он злился.

Лиля выпила шампанское, поставила стакан на стол.

— А может, он прав, Сережа?.. — сказала она.

В одиннадцать утра началась редакционная летучка. Обзор номеров за неделю сделал Михаил Султанов. Как всегда, похвалил очерк Григория Бондарева, отметил два материала сельхозотдела, статью о новостройке Новикова, поругал отдел пропаганды за сухую, неинтересную подборку на второй полосе, потом развернул номер с четырехколонняком об открытии колхозной ГРЭС. Пристально посмотрел своими серыми глазами на сидевшую у окна Лилю Земельскую, улыбнулся. Султанов очень высоко оценил зарисовку, даже один раз назвал ее очерком, отметил живой, образной язык, тонкое понимание природы, прочитал вслух кусок, где описывается закат солнца. В самом конце небрежно похвалил фотографии, которые, как он выразился, хорошо дополняли этот нестандартный красочный рассказ об открытии колхозной ГРЭС.

Лиля сидела все в той же позе и была невозмутима, как будто все это к ней и не относилось. В общем-то, так оно и есть: Лилино участие в этом материале ограничилось одной лишь подписью, но и Сергей почему-то не относил лестные похвалы в свой адрес. Как только он там, в библиотеке, поставил точку, материал перестал для него существовать, будто это и не он его написал.

А зарисовку отметили все. Даже скупой на похвалы ответственный секретарь дядя Костя выдавил из себя несколько поощрительных слов. Он сказал, что зарисовка написана опытной рукой и ее почти не пришлось править.

И тут Сергей наконец понял, почему у него такое странное ощущение: он бы никогда не написал этот материал, если бы не встретил Лилю. Ведь до этой поездки ему ни разу и в голову не приходило такое. Присутствие девушки рядом, огромное желание помочь ей разбудили дремавшее в нем вдохновение. Это было действительно вдохновение, творческий порыв. И вот сейчас предложи ему снова все написать, он не уверен, что у него получилось бы…

Рассеянно слушая заключительное слово редактора, Сергей наткнулся взглядом на Валю Молчанову. Неестественно выпрямившись, чуть подавшись вперед, она сидела на диване рядом с завпромотделом Виталием Новиковым и пристально смотрела на Лилю Земельскую. В небольших голубых глазах Молчановой самые различные чувства: и недоверие, и с трудом скрываемая зависть, и враждебность. Два года работает Валя в редакции, и никогда еще ей не говорили таких лестных слов. Плохие слова говорили часто.

Сидевший рядом Володя Сергеев нагнулся к Волкову и негромко сказал:

— Редкий случай: красота и талантливость! Я считал, что смазливая женщина способна лишь на флирт… Кстати, перо у нее совсем не женское, чувствуется уверенная мужская рука.

Володя Сергеев был способный журналист. До этого он работал секретарем районной газеты. Успел заочно закончить филологический факультет пединститута. Два месяца назад его пригласили литсотрудником в сельхозотдел областной газеты.

Сергею нравился Володя. Они два раза вместе ездили в командировки. Высоченный, грузный, с большой круглой головой, на которой пышной шапкой кудрявились буйные русые волосы, он всегда пребывал в хорошем настроении.

— Не пробовал в командировке к ней подкатиться? — гудел над ухом Володя, — Наверное, от ворот поворот?

— Я бы не сказал, — улыбнулся Сергей. — Кстати, тебя хотели послать с ней в командировку…

— Такие девушки не в моем вкусе, — ответил Володя. — Глаза как два глубоких омута, завертит, закружит и утащит на дно.

— Глаза у нее красивые, — возразил Сергей. — А завертит-закружит — это разве плохо?

— Сергей, чует мое сердце — ты пропал! — засмеялся Володя.

После летучки Сергей забежал в бухгалтерию и под расписку взял в счет гонорара пятьсот рублей. Главбух подписала заявление, недовольно проворчав:

— Три дня до зарплаты, мог и потерпеть.

— Три дня — это вечность! — улыбнулся Сергей и вышел из комнаты.

Через несколько минут его мотоцикл остановился на улице Ленина у магазина «Рубин».

— Я не очень-то разбираюсь в дамских штучках-дрючках, — сказал Сергей, заходя с Лилей в магазин. — Выбери сама себе подарок.

Лиля улыбнулась и склонилась над витриной. Выбор здесь был, конечно, не такой, как в Москве, но кое-что из драгоценностей привлекло ее внимание.

Она выбрала скромное ожерелье из янтаря и браслет. Подошла к овальному зеркалу, примерила. Повернулась к Сергею;

— Нравится?

— Главное, чтобы тебе нравилось, — улыбнулся Сергей. Признаться, он слабо разбирался в женских украшениях, но было приятно видеть оживленное Лилино лицо, блестящие глаза, улыбку.

— Заверните, — небрежно сказал Сергей, лихорадочно подсчитывая в уме свою наличность.

Продавщица выписала чек на семьсот сорок рублей, и Сергей направился к кассе. Как только он повернулся к Лиле спиной, лицо его стало озабоченным. И предчувствие не обмануло его: у кассы выяснилось, что не хватает пятидесяти рублей. Оглянувшись, — Лиля все еще стояла у зеркала, — снял с руки часы и протянул кассирше.

— Через полчаса привезу остальные… — Он умоляюще смотрел на нее. — Понимаете, подарок невесте…

И кассирша поняла. Грохотнул кассовый аппарат, девушка что-то написала на счете и протянула его Сергею.

— Мы закрываемся в восемь, — сказала она. — Можете не торопиться.

Сергей готов был ее расцеловать.

Лиля надела ожерелье на шею, благодарно чмокнула Сергея в щеку. Ему было приятно, что она радуется, как ребенок, хотя он и понимал, что эта покупка сокрушительно отразится на бюджете. А ведь впереди свадьба.

Когда Лиля потащила его в другой магазин, Сергей растерялся. У него больше не было денег на подарки.

— Где твои часы? — удивилась Лиля. — Я их только что видела.

— Что за чертовщина? — уставился на свою руку Сергей. — Действительно, нет.

— Не расстраивайся, — сказала Лиля. — Разве это были часы? Одно недоразумение… Можно, я тебе сама выберу?

Она попросила показать ей толстые с черным циферблатом и сигналом часы. Они могут звенеть как будильник. Приложила их к запястью Сергея и сказала, что это именно то, что надо.

— Может быть, в другой раз?.. — промямлил тот. — Понимаешь, у меня нет… Я не захватил с собой денег.

— Это будет мой подарок тебе, — улыбнулась Лиля.

— Я тебя разорил, — сказал он, когда они вышли из магазина, почему-то чувствуя себя виноватым.

— Ерунда, — отмахнулась Лиля. — Мои родители обеспеченные люди.

— Я своим родителям с четырнадцати лет помогаю, — сказал Сергей. — С тех пор, как стал работать.

— И мотоцикл купил сам?

— А кто же еще? — удивился он. — После армии я поехал на целину… Полгода вкалывал там на тракторе.

— А нас каждую осень посылают в колхоз картошку копать.

— Нравится?

— Что нравится? — удивленно взглянула на него Лиля.

— Страну продовольствием обеспечивать.

— Я один раз чуть воспаление легких там не схватила… Теперь мама — она ведь врач — дает мне освобождение.

— Ай-яй, — сказал Сергей. — Разве можно государство обманывать?

— Точно так же говорит наш комсорг Вася Селянин, — рассмеялась Лиля.

— Послушай, а ты умеешь щи варить и картошку чистить?

— Щи я как-нибудь сварю, а картошку ты сам будешь чистить.

— А я-то мечтал, что жена меня будет кормить вкусными обедами…

— У тебя отсталые понятия, милый, — заметила Лиля, искоса взглянув на него. — Теперь мужья подают женам кофе в постель.

— В таком случае нужно было мне подарить не часы, а поднос. — рассмеялся Сергей. — Или столик на колесиках!

— Мы ведь совсем не знаем друг друга, — вздохнула Лиля.

— Это даже интересно, — беспечно ответил он. — Всю жизнь узнавать друг друга…

Она сбоку посмотрела ему в глаза. Неужели он всегда так легко будет относиться к жизни? Это хорошо и плохо…

— Подумай, Сережа, еще не поздно…

— Поздно! — вскричал Сергей, взглянув на свои новые часы. — Мы уже опаздываем!

7

Машинка мягко стрекотала. Мать придерживала ладонью блестящий вращающийся маховик. Из своих старых шелковых сорочек она шила майки и трусики для Генки и Валерки. Да и Сергей иногда щеголял в сшитой матерью рубахе. Правда, в последнее время он предпочитал покупать в магазине: выбор стал богатый.

Валерка разбирал на полу сломанный игрушечный грузовик. Колеса он уже отвинтил, теперь принялся за кабину. Белокурые вьющиеся волосы спускались ему на огромные синие глаза. Мальчишка рукой отбрасывал кудри назад, но они снова падали.

— Иди, рубашку примерю, — позвала мать.

Валерка нехотя отложил в сторону испорченную игрушку и, вздохнув, подошел к матери.

— Ты же мешаешь человеку, — недовольно сказал он. — И колесо куда-то укатилось…

— Работничек, — улыбнулась мать. — Повернись-ка! Руки опусти… теперь подними.

— Рукава короткие, — деловито заметил Валерка. — Мам, ты лучше их совсем отрежь — рукава быстрее всего пачкаются.

Стащив с сына рубашку, мать легонько шлепнула его.

— Иди погуляй.

Обрадованный Валерка, забыв про сломанный грузовик, выскочил за дверь.

Закончив шов, мать зубами оторвала нитку и расправила на руках почти готовую рубашку для Валерки. На улице раздался радостный лай, смех. Она выглянула в окно: Сергей в новом костюме, белой рубашке и галстуке, присев на корточки, гладил Дружка. Пес лаял ему в лицо, норовил лизнуть. Сергей смеялся и отталкивал его морду. Что-то творится с Сергеем последние дни. Прикатит с работы, наспех пообедает, переоденется и уходит куда-то до утра. Осунулся, похудел, одни скулы торчат. Наверное, влюбился… Хоть бы посмотреть на его зазнобу.

Мать отворила окно и сказала:

— Костюм запачкаешь! И хватит уж лизаться-то со своей ненаглядной собакой!

Шестеро детей было у матери. Сережа и Тамара — единственная дочь — родились еще до войны. Сколько горя она хватила с ними в эвакуации! И вот вырастила. Дочь закончила педагогический институт, сейчас учительствует в Хабаровске. После войны родились еще четыре сына. Двое умерли. Одному, Юрику, было от роду пять месяцев, другой, Витенька, умер в семилетнем возрасте… Со всеми мать была строгой, — иначе с ними, мальчишками, и не сладишь. Может, даже излишне строгой. Наверное, нужно было бы поласковее, но теперь уже поздно что-то менять. И когда весной Генка, получив пятерку по алгебре, сияющий прибежал из школы и показал дневник, а мать обняла его и поцеловала в щеку, Генка отшатнулся и, обалдело уставившись на мать, пробормотал: «Ты чего это? Вот еще, телячьи нежности…»

И был он в этот момент точь-в-точь похож на своего длинного, сурового отца…

Сергей выпрямился, отряхнул на коленях брюки и, все еще улыбаясь, посмотрел на мать.

— Ты вот все толковала, что пора мне жениться… Уговорила, я женюсь, — сказал он и снова повернулся к собаке. Погладил по голове, почесал за ухом. Дружок высунул язык и глаза закрыл от удовольствия.

Как мог взрослый пес так быстро привязаться к ее сыну? Сергей с детства любил всяких животных и птиц. Кто только не жил у них: воробьи, скворцы, галки, ежи, кролики и даже белые мыши и крысы. Принесет, бывало, кем-то подбитую птицу и выхаживает неделями, а потом выпустит. Сергей, пожалуй, единственный из ее сыновей, который не держал рогатки в руках. Он готов был вступить в драку с каждым, кто пнул ногой кошку или замахнулся камнем на собаку. Мать и не помнит, когда видела последний раз сына плачущим. Ничто не могло выжать из него слезу, даже когда ребенком был, а вот стоило погибнуть кому-нибудь из его пернатых любимцев или животных, Сережа уходил из дома и возвращался расстроенный, с покрасневшими глазами. Он уносил трупик в коробке и где-то хоронил. А потом часто — и всегда один — наведывался на могилку.

— Что же ты молчишь? — спросил Сергей, перебирая густую шерсть на загривке собаки.

— Мне-то что? — ворчливо сказала мать. — Женись. Только кто за тебя, шалопая, пойдет-то…

— Да вот, нашлась одна.

Шутит, конечно. А вообще-то, никогда не поймешь, серьезно он говорит или дурачится. Возраст такой, что уже пора бы и действительно жениться. Интересно, как у него все сложится в жизни? Хотя внешне он вроде бы насмешливый, твердокожий, а на самом деле ничего не стоит его обидеть. И виду не подаст, а мучиться, переживать долго будет. А потом, не с каждым он и поладит, хоть и очень общительный, и приятелей у него много. Но зато уж кто пришелся по душе, за того, как говорится, в огонь и в воду! Бывает, что-то накатит на него, никого видеть не хочет… Летом заберется на чердак и читает. Не позовешь обедать — и не вспомнит про еду. Зимой целыми днями валяется с книжкой на койке. Эта страсть к чтению у него с детства. Учителя жаловались, что даже на уроках читает. Бывает, одну книжку по два-три раза перечитывает. Все полки и этажерки в доме забиты его книжками. Каждый раз с получки приносит целую охапку. В книжном магазине все продавщицы его знают.

Не любит Сергей разочаровываться в людях. А уж разочаровался — никогда больше с этим человеком встречаться не будет. Навсегда выбрасывает из сердца. Правда, только она, мать, знает, чего ему все это стоит… Вот в такие дни ему и не хочется никого видеть и из дома выходить.

— Кто же она такая? — спросила мать. Спросила просто так. Слова сына она не приняла всерьез.

— Скоро увидишь, — сказал Сергей.

— Спасибо, сынок! А то ведь я еще ни одной твоей подружки и в глаза-то не видела.

— Я ведь знаю, тебе хоть принцессу приведи — все равно не понравится.

— Да за тебя хорошая и замуж-то не пойдет! — вырвалось у нее.

Знает ведь, что говорит неправду. Сережа — парень хоть куда, но мать никогда бы этого ему не сказала. Язык бы не повернулся. А нервы никуда не годятся: одно неосторожное слово — и она взрывается. И потом не остановиться. Знает, что и отцу и детям трудно с ней, но ничего поделать с собой не может. До войны она была совсем другая. Веселая, певунья… Всегда в доме подруги… Это все война… Еще хорошо, что гнев и раздражение быстро проходят. И дети такие же. Долго не могут сердиться ни на мать, ни на других.

— Значит, по Сеньке и шапка, — усмехнулся Сергей и взглянул на часы. Лицо его стало замкнутым. — Ну, мне пора.

Вот он и всегда так, чуть что — закроется, как улитка в раковину. В этом отношении сын поумнее отца, тот начинает оправдываться, вступать в спор, что-то доказывать, а это еще больше подливает масла в огонь. Сергей же всегда уходит в себя. А потом все равно сделает так, как хочет. И приходится матери подчас все свое раздражение вымещать на первом попавшемся.

— Новые часы купил? — заметила мать. — А те потерял, что ли?

— Когда у Генки день рождения? — спросил Сергей. — Я ему подарю.

— Вот еще баловать! Пусть сначала школу закончит.

— Тогда — тебе, — сказал он.

— Премию получил, что ли?

— Невеста подарила, — улыбнулся он. — Красивые?

— Ладно болтать-то, — сказала мать. — Деньги, я гляжу, тебе девать некуда…

Сын остановился, и Дружок замер у его ног. Лицо у Сергея стало смущенное.

— Наверное, свадьбу нужно будет устраивать, — сказал он. — С этой зарплаты я ничего тебе не дам.

«Никак и вправду женится! — ахнула мать про себя. — Да нет, с чего бы это вдруг? Просто позлить меня хочет…»

— Не забудь на свадьбу пригласить всех своих старых подружек, — усмехнулась она.

Сергей с улыбкой взглянул на нее.

— Все женщины одинаковы, — сказал он. — Она мне нынче то же самое говорила.

Потрепав Дружка за шею, направился к мотоциклу. Мать хотела сказать, что в новом костюме садятся на мотоцикл только идиоты, но сын уже крутнул рычаг, мотоцикл затрещал и сорвался с места. Дружок, сидя на тропинке, проводил его грустным взглядом. Потом уселся, задрал лапу и принялся зубами прочесывать шерсть на брюхе.

«Надо дустом посыпать, — подумала мать. — Наберутся ребятишки от него блох…»

Снова раздался знакомый треск: Сергей остановился под липой напротив дома. Поставил мотоцикл на подножку, влетел в комнату и стал рыться в коробке, где у него лежали документы.

— Паспорт забыл, — сказал он. — А без паспорта какой я жених?..

Сунул паспорт в карман и, забыв затворить дверь, выскочил на улицу. Усаживаясь на мотоцикл, взглянул на высунувшуюся в окно мать и помахал рукой.

— Прощай, свобода! — крикнул он. — Мать, посмотри на меня холостого в последний раз…

Сын умчался, оставив на дороге медленно расползающийся клубок пахучей гари, а мать, чувствуя, как тревога постепенно сжимает сердце, смотрела невидящим взором на залитую солнечным светом зеленую улицу, и слезы капали из ее глаз.

В загсе все свершилось быстро и без всякой торжественности. В маленькой комнате прямо на полу были свалены кипы папок, пачки связанных бланков. В углу громоздились два письменных стола, поставленных друг на друга.

— Подождали бы недельку-другую, и мы вас торжественно обвенчали бы во Дворце бракосочетаний, — сказала женщина в коричневом строгом костюме.

— Мне здесь нравится, — улыбнулся Сергей.

— Уже четыре пары согласились подождать, — продолжала уговаривать словоохотливая женщина. — Через две недели открытие Дворца. Из газеты и радио будут представители… Ну как, молодые люди, согласны подождать?

— Конечно, стоит подождать, — поддержал ее Бутрехин. — Во Дворце уж если обвенчают, так навек…

— Замолчи, провокатор! — негромко сказал Сергей и повернулся к женщине:

— Действуйте.

— Как хотите, — улыбнулась та и уселась за письменный стол. — Ваши паспорта.

Валя Молчанова, мрачно взиравшая на все это из-за спины Бутрехина, выступила вперед.

— Я тоже за Дворец, — сказала она.

— Двое свидетелей против, — заметил Бутрехин.

Женщина полистала паспорта и, отложив их в сторону, взглянула на молодоженов. Лиля теребила замшевую сумочку, смотрела в окно.

— Это что, заговор? — взглянул на свидетелей Сергей. — В таком случае мы с невестой садимся на мотоцикл и уезжаем регистрироваться в другой город.

Женщина вздохнула и, состроив на лице приветливую улыбку, стала задавать необходимые в таком случае вопросы. Когда все было закончено и молодожены получили новенькое хрустящее свидетельство, а женщина поздравила их с законным браком, в соседней комнате откупорили бутылку и выпили из высоких бокалов шампанское.

С чувством облегчения вышли из пыльной и неприветливой комнаты. Женщина проводила их до порога и любезно пожелала счастливой супружеской жизни. У крыльца остановился грузовик, из кузова спрыгнули двое рабочих и, грохоча сапогами, пошли в загс. Царапая стены и задевая за дверь, вытащили оттуда черную крышку письменного стола и с грохотом швырнули в кузов. У приземистого кирпичного здания горсовета стояли два мотоцикла. Зеленый и черный. По тротуару шли прохожие. Никто даже не взглянул в сторону молодоженов. Впрочем, молодожены ничем особенным и не выделялись, если не считать небольшого букета красных и белых роз в целлофановой обертке, который Лиля держала в руке.

— Почему она в коричневом костюме? — задумчиво спросила Лиля.

— Здесь не только регистрируют браки, — ответил Бутрехин, — но и разводят, выдают метрики о рождении и свидетельства о смерти… Поэтому и костюм такой, нейтральный. Ко всем случаям подходит.

Молчавшая до сих пор Валя хихикнула.

— Да, я ведь вас еще не поздравил, — спохватился Николай. Остановился, церемонно обнял Сергея. — Дело сделано… Как говорится, дай вам бог счастья!

Пожал Лиле руку, поколебавшись мгновение, поцеловал осторожно, в щеку.

— Такого друга тебе отдал, — сказал он. — Единственного.

На этот раз и вправду в его глазах что-то заблестело, хотя губы улыбались.

Валя тоже подошла и холодно поздравила. Не глядя Сергею в глаза, смешно встряхнула руку, Лилю небрежно клюнула остреньким носиком в щеку.

— Как у вас все быстро, — сказала она. — Даже не верится, что это серьезно…

Повернулась и пошла по тротуару, часто и звонко постукивая острыми каблучками.

— Чего это она? — удивилась Лиля.

— Девушки всегда болезненно переживают замужество своих подруг, — сказал Николай.

— А парни? — спросила Лиля.

— Вы же видите, я чуть не плачу…

— Чуть все нам не испортил! — сказал Сергей. — Я уж было пожалел, что взял тебя в свидетели…

— Вот что, ребята, — посерьезнев, сказал Николай. — Все, что я вам говорил до… вот этого маленького домика, очень прошу — забудьте. Возможно, я и ошибался. И потом, как пишут в вашей газете, вы сами творцы своего счастья. Не подумай, Лиля, что я это из подхалимажа… Хотя на твоем месте такого вредного типа, как я, на порог своего семейного дома не пустил бы…

— Я уже все забыла, — улыбнулась Лиля. — Друзья Сергея — теперь и мои друзья…

— Слышал, Сергей, я отныне друг вашего дома!

— Знаю я этих друзей дома…

— Он уже ревнует! — рассмеялся Николай. Вдалеке прогрохотало. Свежий порыв ветра весело прошумел в листве. По тротуару лениво протащилась смятая коробка из-под сигарет. Лиля взглянула на небо, по которому бежали наперегонки низкие облака.

— К добру ли это? — кивнула Лиля на небо.

— Я не знал, что ты такая суеверная, — рассмеялся Сергей.

— Дождь всегда к добру, — сказал Николай, за что был награжден благодарным взглядом Лили.

Громовой раскат заглушил рев заведенных мотоциклов. Договорившись вечером встретиться и вместе поужинать в ресторане, приятели разъехались в разные стороны. Становилось все сумрачнее, зеленоватые всполохи озаряли шоссе. Вот-вот должен был хлынуть дождь.

На Торопецкой Сергей захотел с шиком развернуться у своего дома, съехав на обочину, круто взял руль влево, и в одно мгновение все втроем — Сергей, Лиля и мотоцикл — очутились в глубокой пенистой луже. Даже не выключив мотор, Сергей бросился поднимать жену. Вид у нее был самый плачевный: лакированные туфли в грязи, широкая юбка мокрая и в желтых разводах.

— Это меня бог наказал, — сокрушался Сергей. — Какого черта я стал тут разворачиваться?..

— Мог бы и такси по такому случаю взять, — упрекнула Лиля. Она стояла на тротуаре и чуть не плакала.

— Извини, но мне это и в голову не пришло, — сказал Сергей.

Он заглушил мотор, поднял с земли машину и своим ходом покатил к калитке. С его нового костюма ручьем стекала грязная вода. Мокрая, растрепанная Лиля ковыляла сзади. В довершение всего у нее каблук сломался.

— Как я в таком виде покажусь твоим родителям на глаза? — сказала она.

Из калитки вымахнул Дружок и радостным лаем приветствовал их. Подбежал к Сергею, потыкался носом В колени, потом кинулся к Лиле.

У дверей Лиля взяла мужа за руку:

— Мне почему-то страшно…

— Вот увидишь, тебе понравится моя…

Сергей не успел закончить: дверь с треском распахнулась, и мимо них стремглав пролетел взъерошенный Генка. Сергей успел заметить, что правая щека братишки ярко пылала. Вслед за Генкой на пороге с тряпкой в руке появилась разгневанная мать.

— Вот тебе, дрянь такая! — воскликнула она и шлепнула мокрой тряпкой не успевшего отклониться Сергея.

— Из огня да в полымя, — потирая ухо, усмехнулся он.

— Куда он, стервец, удрал?! — чуть поостыв, спросила мать. Серые глаза ее все еще метали молнии.

— Познакомься, моя жена, — сказал Сергей.

Они все еще стояли в коридоре. Из распахнутой двери, которую загородила полная фигура матери, падал рассеянный электрический свет. Лиля робко выступила из-за спины мужа. В наступившей тишине слышно было, как, срываясь с юбки, шлепались на деревянный пол увесистые капли. Некоторое время женщины пристально смотрели в глаза друг другу. Лиля улыбнулась и хотела что-то сказать, но в этот момент тряпка глухо шлепнулась на пол, плечи матери опустились, губы задрожали, а глаза заблестели слезами. Проведя рукой по косяку, будто ища опоры, она тихим голосом сказала:

— Ты что, хочешь меня в гроб вогнать? Какая еще жена?!

— Законная, мама, какая же еще? — Сергей взглянул на Лилю. В сумраке блестели ее глаза, и непонятно было, улыбается она или собирается заплакать.

— Мы в лужу упали, — негромко произнесла Лиля. — Я и Сережа.

— Уходи! — повысила голос мать, растерянно глядя на сына. — Уходи, чтоб и глаза мои тебя не видели… И на порог не пущу!.. Жених беспорточный! Подумал, куда ты ее привел? Тут и так негде повернуться… Собаку навязал на мою шею, теперь…

— Что это на тебя нашло? — вспыхнул и Сергей.

Лиля круто повернулась и быстро зашагала к калитке. Юбка ее звучно шлепала по ногам. Одна туфля слетела. Она нагнулась, сняла и вторую и, взяв их в руки, побежала босиком по тротуару.

— Ну вот, добилась своего… — процедил Сергей сквозь стиснутые зубы и бросился вслед за Лилей. От удара калиткой стоявший у забора мотоцикл завалился на клумбу с георгинами.

Дружок, ничего не понимая, то смотрел на прислонившуюся к косяку мать, то на две удаляющиеся в дождь фигуры. Жалобно гавкнув, он бросился вслед за ними. А мать, кусая губы, смотрела на дорогу и ничего не видела. «Зачем я так? — думала она. — Какие у него были глаза!.. Зачем я так сказала! Надо вернуть их, позвать… Мокрые, неприкаянные… Куда они пошли?!.» Она выбежала за калитку, но никого не увидела. Пустынная блестящая от дождя улица. И мокрые фонари. Сверкающая завеса ливня опустилась у самой калитки и отгородила ее от суетливого и беспокойного мира…

Вокруг все сверкало, искрилось. Светящимися пунктирами убегали в темноту мокрые провода, во всю ширь ночной улицы блестел асфальт. Капало с крыш, с деревьев. Капли долго и мелодично звенели, прыгая с листа на лист.

Они молча брели по пустынной улице. За сквером матово светились высокие круглые колонны театра. Хлопали тяжелые двери, слышались голоса, смех. Только что закончился спектакль, и зрители выходили на улицу.

— Она очень вспыльчивая, но вообще-то добрая, — сказал Сергей.

Лиля успела забежать в гостиницу и переодеться во все сухое. Однако настроение у нее не стало лучше.

— Даже не пригласила нас в комнату… — Она с кислой улыбкой взглянула на мокрого взъерошенного пария, который сегодня стал ее мужем.

— Где же мы проведем, милый, свою первую брачную ночь?

— Действительно, проблема, — усмехнулся Сергей.

— Я ей не понравилась?

— Не в этом дело… Она тебя толком и не разглядела. Этот чертенок Генка ее чем-то разозлил, а тут мы некстати подвернулись!

— Начало, прямо надо сказать, неудачное… — вздохнула Лиля. — Мы что, всю ночь будем бродить по городу?

— Может, в гостиницу?

— Меня выписали, — сказала Лиля.

— Снимем люкс, — загорелся Сергей. — Теперь мы муж и жена… Вот вытянется физиономия у администраторши! По-моему, она старая дева…

— Гостиница переполнена, — сказала Лиля. — Какой-то слет…

— Передовиков промышленности, — уныло подтвердил Сергей. — Я утром снимок сделал.

Когда они поравнялись с маленьким сквером, прижавшимся к высокому красному зданию Дворца пионеров, Сергей остановился под кленом и обнял Лилю. Костюм его измялся, черные волосы прядями прилипли ко лбу. Он нагнулся и поцеловал ее. Лиля тоже обнимала его, гладила мокрые волосы. Когда послышались чьи-то шаги, она отстранилась:

— Увидят…

— Имею я право целовать свою собственную жену?!

— Имеешь! — рассмеялась она. — Но не обязательно это делать на глазах у прохожих…

Выйдя на площадь, они спустились к реке. На косогоре вдоль берега примолкли клены и липы. Капли срывались с ветвей и клевали забытую на скамейке газету. Вспучившаяся Дятлинка, ворча и пенясь, шлепала в берега. Над водой низко неслись темные облака.

— Я устала, — сказала Лиля. — И куда мы идем?

— Не все ли равно? — ответил Сергей и неожиданно поднял ее на руки и понес к скамейке. По пути споткнулся о камень, и Лиля еще сильнее прижалась к нему. Сергей осторожно опустил ее на землю, смахнул ладонью дождевые капли со скамьи, улыбнулся:

— Нам повезло… Кажется, ночь будет теплой… Первая брачная ночь в городском парке… Сколько романтики! В старости это будет самое приятное воспоминание…

— Ты это серьезно? — Лиля села рядом на скамью и поежилась. — Как бездомные бродяги… Какая же тут романтика?

— А по-моему, это здорово — все начинать с пустого места.

— С садовой скамейки… — сказала Лиля.

С клена сорвалась крупная капля и звонко щелкнула по ее воротнику, вторая угодила в голову. Лиля подняла воротник плаща и уткнулась лицом Сергею в плечо. Нет, она не плакала. И даже сейчас, когда они, действительно как бездомные бродяги, сидели одни в ночном парке, она не жалела, что вышла замуж. Во время поездки в Усть-Долыссы и потом в библиотеке, когда он так быстро и хорошо написал зарисовку в газету вместо нее, Лиля поняла, что Сергей Волков — перспективный парень… С ним можно начинать, как он говорит, с пустого места. Этот парень добьется в жизни всего, чего захочет. Не чета глупому и самоуверенному Роберту, привыкшему жить за счет родителей… И пусть Сергей из простой многодетной семьи, но он воспитан, не хам и очень многое знает, а в том, что из него получится первоклассный журналист, Лиля не сомневалась. А для талантливого газетчика двери открыты в центральные газеты, журналы… Конечно, со временем они уедут из этого городишки. Со своей стороны Лиля приложит все силы, чтобы помочь мужу выбиться в люди… Пусть из нее не получилось журналистки — это она очень ясно поняла, — она постарается быть хорошей женой. Кто знает, если у Сергея талант, может быть, его пошлют собкором центральной газеты за границу… Быть женой талантливого журналиста — это гораздо лучше, чем быть просто посредственной журналисткой… А Сергея можно взять в руки и направлять его бьющую через край энергию в нужное русло… В нем есть что-то первобытное, дикое, волнующее женщину… И с ним спокойно. Пусть дождь, нет пристанища, все равно с ним хорошо. И не надо ни о чем думать — он ее муж, пусть сам думает… Муж, глава семьи… Получится ли у них семья? А почему бы и нет? Вот с Робертом бы не получилось… Кстати, она почти Не думает о нем. Так, изредка всплывет в сознании его наглое, улыбающееся лицо… С Робертом она не раз заговаривала о замужестве — какое счастье, что этого не случилось! — он отделывался шуточками, а Сергей сразу все воспринял серьезно. Это потому, что он любит ее! Это Лиля знала наверняка. Его бурное, сильное чувство захватило и ее. Сергей ей сразу понравился. Еще там, на автобусной остановке, она обратила на него внимание. Любит ли она его?.. Наверное, да. Конечно, не так сильно, как он ее, но, когда нет рядом Сергея, она скучает. Возможно, еще и потому, что Лиля три года мучилась с Робертом, встреча с Сергеем как бы разбудила ее, всколыхнула, заставила посмотреть на себя совсем другими глазами. Впервые Лиля почувствовала себя настоящей женщиной, человеком, который необходим другому человеку как воздух. А Роберт? Помыкая ею, издеваясь, он Медленно убивал в ней все хорошее, доброе, оставляя лишь разочарование в жизни и ненависть… Да, ей не раз приходила в голову мысль отомстить ему. Отомстить жестоко за все свои обиды и мучения. Пожалуй, желание как можно скорее выйти замуж и было продиктовано именно этим чувством… И еще одно: Лиля не была уверена, что оттолкнет Роберта, когда он снова придет. Поспешное замужество было бегством от него и от самой себя… Какой бы ни был Роберт толстокожий, известие о Лилином замужестве должно сильно задеть его… Он до сих пор уверен, что она никуда от него не денется. О, как бы Лиле хотелось сейчас увидеть его лицо! Почувствовать, что ему больно. Мужчина вдвойне ценит именно ту женщину, которую безвозвратно потерял… А Роберт потерял Лилю навсегда.

Встреча с Сергеем была спасением для нее, и она это если не умом поняла, то почувствовала сердцем. Вот почему без долгих колебаний она согласилась выйти за Сергея замуж… Положа руку на сердце, ее и не нужно было уговаривать, она сама подтолкнула его на это…

Дятлинка плескалась у их ног, ветер шумно проносился над деревьями, сбрасывая на них холодные капли, где-то высоко в облачном небе прогудел самолет, а они сидели на скамейке и целовались.

— Мне, наверное, чужда всякая романтика, — сказала Лиля. — Парк, скамейка, эти брызги с деревьев… Бр-р!.. Сереженька, мне хочется в чистую, теплую постель… Неужели это неосуществимая мечта для молодоженов?!

— Мир не без добрых людей, — засмеялся он.

По дощатым кладям они перебрались на другой берег. Сергей повел ее прямо по мокрой траве к безмолвному, спящему под деревьями деревянному дому. Взобрался на шаткую скамейку и негромко постучал в тускло поблескивающее окно. Лиля — она стояла под огромным деревом — видела, как немного погодя, скрипнув, отворилось окно, показалась голова. Сергей что-то негромко сказал, голова еще немного помаячила и исчезла, а затем на крыльце появилась фигура в майке и трусах. Это был Николай Бутрехин. Моргая, он таращил на них глаза и ухмылялся.

— Гуляли, понимаешь, ну и зашли к тебе, — сказал Сергей.

— Могли бы и пораньше.

— Чего это ты в такую рань спать завалился?

— Я-то ладно, — сказал Бутрехин, — а вы какого дьявола ночью шатаетесь?

— У нас дома нет, — сказала Лиля. Она подошла к крыльцу и снизу вверх смотрела на Бутрехина.

— Дом есть… — начал было Сергей, но Лиля прервала его:

— Только нас туда почему-то не пускают.

— Безобразие, — заметил Николай, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. — У тети Тани крутой нрав… А ты что же, Сергей, не сказал родной матери, что женился?

— Кажется, она мне не поверила, — ответил Сергей.

— А меня выселили из гостиницы, — сказала Лиля. — Там какой-то слет…

— Передовиков промышленности, — прибавил Сергей.

— Хотите чаю? — предложил Николай. — Сейчас поставлю…

— Мы хотим спать, дубина! — взорвался Сергей. — Пусти нас на сеновал.

— Так бы и сказал, — хмыкнул Николай. — Сейчас притащу подушку и одеяло…

— Сеновал — это уже лучше, чем скамейка в парке, — улыбнулась Лиля. — Надеюсь, крыша не течет?

— Думаешь, снова будет дождь? — взглянул Сергей на мрачное, темное небо.

— Меня теперь ничем не удивишь, — сказала Лиля. На крыльце появился Бутрехин.

— Держи, жених! — и запустил в Сергея большой белой подушкой. Тот едва успел поймать, как на голову ему ковром-самолетом опустилось жесткое солдатское одеяло.

— А простыни? — спросил Сергей, передавая Лиле подушку.

— Когда в следующий раз будешь жениться, предупреди заранее, — сказал Николай. — Счастливой ночи, молодожены! — И, рассмеявшись, ушел.

Они стояли друг против друга. Лиля прижимала к груди подушку, а Сергей держал в руках одеяло. Приставленная к сараю лестница вела на сеновал. С речки доносились звучные шлепки. Это вода ударялась о дощатые клади.

— Лиля Волкова, я тебя люблю, — негромко сказал Сергей.

— Я тебя люблю, Сергей Волков! — сказала Лиля.

И Волков первым полез по расшатанной лестнице на сеновал. Волкова застряла с подушкой на первой же ступеньке. Подушка закрыла сеновал и небо… Он забрал у нее подушку, и, ловко брошенная, она белой совой влетела в черный проем сеновала, затем две сильные руки помогли Лиле подняться наверх… Мрак, шуршание сухого сена под ногами, пряный запах полевых трав.

— Мне здесь нравится, — сказал Сергей. — А тебе?

Она смутно видела его лицо, блестящие глаза. И знала, какого ответа он ждет от нее… Конечно, сеновал — это не двуспальная кровать и даже не номер в гостинице, но зато они здесь совсем одни, и этот волнующий запах полевых трав… И он, муж, большой и сильный…

— Я эту ночь на всю жизнь запомню, — сказала она.

— Рву последнюю нитку, связывающую нас с суровой действительностью…

Сильный толчок ногой, и лестница, по которой они забрались на сеновал, резко отшатнулась от сарая и с шелестящим шорохом зарылась в лопухи.

— А как же мы слезем отсюда? — спросила Лиля, глядя на смутно вырисовывающуюся в дверном проеме рослую фигуру мужа.

— Зачем слезать? — тихо засмеялся он. — Мы проведем здесь свой медовый месяц…

Часть вторая. МИР НА ДВОИХ

В глубинах зеленого неба

зеленой звезды мерцанье.

Как быть, чтоб любовь не погибла?

И что с нею станет?

С холодным туманом высокие башни слиты.

Как нам друг друга увидеть?

Окно закрыто.

Лорка

1

Забрызганный грязью райкомовский газик остановился у правления колхоза. Сразу стало слышно, как щелкают крупные капли по брезентовому верху. Тимофей Ильич Лобанов и Сергей Волков вылезли из машины.

Небо было затянуто бледно-дымчатыми облаками. Увесистые капли неторопливо клевали мутные лужи, разлившиеся на дороге. Мокрые тополя и березы прижались к заборам. Иногда капли ловко сшибали ярко-желтые листья. Потрепыхавшись на холодном ветру, они падали и лужи.

— Никакого просвета, — сказал Лобанов и, поежившись, взглянул на мрачное небо. — Как ты будешь снимать?

Сергей не ответил: он мыл в луже резиновые сапоги. Лобанов вертел головой в широкой светлой кепке, оглядывая ряды изб. Длинное лицо его с висячим носом все больше хмурилось.

— Ни одного приличного дома, — ворчливо сказал он. — Сплошные развалюхи. Трудное у нас с тобой заданьице! Боюсь, не наскрести нам тут на целую полосу материала.

Распахнулась крашеная дверь, и на крыльце показался коренастый пожилой человек в сером в полоску помятом пиджаке и таких же брюках, заправленных в кирзовые сапоги.

— Чо вы тута мокнете под дождем? — сказал он, нажимая на «о». — Заходите в избу, председатель скоро будет.

Сергей и Лобанов соскоблили налипшую к подошвам грязь о железную скобу, прибитую к первой ступеньке, и вслед за прихрамывающим мужчиной вошли в светлую квадратную комнату, заставленную столами. Хотя столов было штук пять, за ними никто не сидел. И вообще, в комнате никого, кроме них, не было. Человек предложил сесть и выжидательно посмотрел на приезжих.

— Мы из областной газеты, — сообщил Лобанов.

— И чо это вы к нам? — удивился человек. — Тут недалече, верст десять всего-то, колхоз «Рассвет». Туда все корреспонденты ездят. Богатое хозяйство, не чета нашему…

— Теперь ваш прославим, — улыбнулся тонкими губами Лобанов. — О «Рассвете» много писали, а нам как раз и нужен рядовой колхоз.

— Вам виднее, — кивнул человек. — Может, сходить на ферму за председателем?

— Куда вы по такой слякоти? — возразил Сергей, видя, что человек захромал к вешалке, где висел брезентовый плащ. — Подождем.

— Воля ваша, — сказал он, усаживаясь за письменный стол. — Я тута счетоводом числюсь, если нужны какие данные, касающиеся цифири…

— Мы хотим показать рядовую колхозную семью, — сказал Лобанов. — Ну, понятно, с достатком. И чтобы в доме было не пусто: мебель хорошая, приемник или, скажем, радиола-комбайн…

— Комбайн? — озадаченно переспросил счетовод.

— А стиральные машины или холодильники имеются?

— Сдается мне, дорогие товарищи, не туда вы заехали, — сказал счетовод. — Лучше бы вам все-таки в «Рассвет»…

К вечеру немного прояснилось. Стелющийся по земле туман, клубясь, уползал в овраг, и на пригорке за деревней жирно залоснилась развороченная плугом влажная земля.

Сергей сидел на скамейке под шумящим тополем и смотрел, как заходящее солнце пытается пробиться сквозь посветлевшую пелену облаков. Из дома напротив вышел Лобанов и сказал:

— Я организовал народ, можешь фотографировать. Вот только антуражу маловато… Иди сам, посмотри.

Сергей тщательно вытер ноги о плетеную прутяную подстилку и вошел в дом. Обычная изба с огромной побеленной русской печью. Была еще одна комната, поменьше, но там, судя по всему, никто не жил. В красном углу несколько икон. У окна большой стол, застланный новой розовой скатертью с кистями. На столе приемник самой древней конструкции, стопка книг и балалайка. Все принаряжены, как на праздник: хозяин и хозяйка в новом, дочь в голубой кофточке, коротенькой юбке и с «конским хвостом» на голове. Нагнувшись к зеркалу и вытянув губы трубочкой, она подводила глаза карандашом.

— Егор Андреевич, что-то вы долго там возитесь, — сказал Лобанов.

— Галифе окаянные, едри их в корень, никак не застегну, — послышался сверху старческий голос.

Заколыхалась ситцевая занавеска, и с печи посмотрел на всех белобородый старик. Сначала он спустил вниз ноги в рваных коричневых носках, нащупав чурбак, поставленный на скамью, угнездился на нем, затем привычно сполз на пол.

— Сапоги надевать надоть? — взглянул дед на Лобанова. — Жмут, проклятущие. Почитай, уж семый год не надевал… У меня ревматизьма, так я больше в чунях…

— Сапоги не видно на фотографии, — сказал Лобанов.

На пиджаке старика два ряда медалей. К бороде пристала красноватая шелуха от лука.

— Одну медаль внук кудай-то подевал, — сказал старик, приосаниваясь. — Летось сын с невесткой гостили у нас, так и внучонка привезли. Шустрый такой, востроглазый. Он медальку-то и похерил гдей-то.

— Приемник неисправный: в грозу сгорел, — кивнул на стол Лобанов. — Конечно, для снимка это не имеет значения. Как же мне это сразу в голову не пришло! — Он бросил на стол блокнот, повернулся и затопал к двери. На пороге остановился и сказал:

— Расставляй тут все, как тебе надо, я сейчас! — И выскочил, хлопнув дверью.

Хозяин и хозяйка чинно уселись на скамейку и выжидающе уставились на Сергея. Егор Андреевич присел на краешек большой железной кровати с блестящими шишечками и стал разглаживать руками свою патриаршую бороду. Внучка — ее звали Машей — все еще вертелась у зеркала.

— Праздник нынче какой, что ли? — спросил Сергей. Маша громко прыснула. Родители строго посмотрели на нее.

— Хватит мазаться, — сказала мать. — Обрадовалась!

— Дедушка Егор и на Первомай так не наряжается, — стрельнув на Сергея быстрыми смеющимися глазами, заметила Маша. — Дедушка, ширинку-то застегни на своих командирских галифе!

— Пуговка отскочила, едри ее в корень, — добродушно ответил дед Егор.

Сергею было одновременно смешно и не по себе. Он не ожидал от Лобанова такой прыти… В командировку с ним он поехал впервые. Тимофей Ильич — заведующий отделом пропаганды — жил через два дома от Волковых. Случалось, они вместе шли на работу. Сергей еще издали замечал длинную нескладную фигуру соседа. Тимофей Ильич напоминал ему большой графин. Носил он всегда начищенные хромовые сапоги, синие широкие галифе, коричневую, расширявшуюся книзу меховую тужурку и высокую закругленную папаху. Вышагивал, как гусак, неторопливо, степенно. Графин и графин на блестящих ножках с головой-пробкой. Разговаривать Сергею с ним было неинтересно, да и не о чем. Если он не спешил, то шел сзади, не догоняя, чтобы не идти вместе. Если спешил, то, поравнявшись, здоровался и быстро обгонял. Какой-то сухой, неинтересный человек был Лобанов. Сидел он в своем крайнем маленьком кабинете на втором этаже всегда один. Ему по штату не был положен литсотрудник. К нему редко кто и заходил, а если он появлялся в самом веселом в редакции отделе культуры и быта, то и там быстро смолкали разговоры и народ расходился по своим кабинетам. И хотя материалы за подписью Лобанова редко появлялись в газете, приходил он на работу всегда к девяти утра и уходил в шесть, а иногда и позже. Статьи его были тоже скучные и неинтересные. Чаще всего он писал передовые, за которые платили столько же, сколько за очерки и фельетоны. В командировки Тимофей Ильич редко ездил. А если и ездил, то всегда с другим фотокорреспондентом, Васей Назаровым.

— Товарищ корреспондент сказал, что вы нас в газету снимать будете, — кашлянув, подал голос не очень-то разговорчивый хозяин.

Он работал в колхозе конюхом, жена — звеньевой полеводческой бригады, а дочь Маша. — дояркой. Егор Андреевич был давно на пенсии, но в летнее время тоже не сидел без дела: помаленьку плотничал, ремонтировал конскую сбрую, а в сенокос вместе со всеми выезжал на заливные луга.

Семья была работящая, трудовая, председатель и порекомендовал отметить ее в газете. Пока Сергей бродил по деревне и снимал фотоэтюды, Лобанов, как он выразился, уже «организовал народ»…

— На балалайке кто играет? — спросил Сергей. Маша хихикнула. Пожалуй, из всей семьи лишь одна она относилась с юмором к этому делу.

— Мой дядя играет, — ответила она. — Только он живет в Ленинграде.

Сергей с удовольствием заставил бы их переодеться во все повседневное, но было неудобно.

— Уберите, пожалуйста, все со стола, — попросил он, прилаживая к аппарату фотовспышку.

— Может, принести электрический чайник? — спросила Маша. — Он на чердаке валяется… Если почистить и поставить на стол, будет как новый. Все равно ведь на фотографии не видно, исправный он или нет…

— Если такая умная, чего же сама вырядилась?

— Вечером в клубе танцы, — ответила Маша. — Приглашаю вас, товарищ фотокорреспондент.

— Я подумаю, — сказал Сергей.

Распахнулась дверь, и на пороге появился здоровенный детина с огромным трофейным приемником в руках. Позади него — Лобанов со стопкой книг классиков марксизма-ленинизма.

— Куда ставить? — спросил детина, озираясь.

— На стол, — распорядился Лобанов и с улыбкой взглянул на Сергея. — У агронома одолжил «Телефункен». С фронта привез. И подходящую литературку подобрал.

— Выйдем на минуту, — негромко сказал ему Сергей.

Лобанов положил книги на стол.

— Поставьте на полку, — сказал он хозяевам. — Так, чтобы корешки были видны.

— Тоже у агронома одолжили?

— У него полное собрание сочинений Ленина.

— Попросили бы у председателя лошадь и всю библиотеку сюда привезли… — ядовито заметил Сергей, первым выходя из дома.

На крыльце состоялся неприятный разговор, который потом имел самые неожиданные последствия.

— Я ведь не просил вас вмешиваться в мои дела, — стараясь говорить спокойно, произнес Сергей.

— Это наше общее дело, — удивился Лобанов. — Я пишу материал, а ты делаешь к нему снимки. Одно должно дополнять другое.

— Зачем весь этот маскарад? Надо же додуматься: тащить через всю деревню из дома агронома в избу колхозника трофейный приемник!

— Не слишком ли много ты на себя берешь? — медленно багровея, спросил Лобанов. — Полоса называется «Будни одной рядовой семьи». Мы должны показать людей не только на работе, но и дома. Как они живут, отдыхают…

— Но если у них нет этого дурацкого приемника, зачем же мы будем его фотографировать? А книги? В этой семье если кто и читает, так это девчонка… И, убежден, пока еще не «Капитал» Маркса.

— Можно подумать, что ты всегда фотографируешь то, что видишь! Если тракторист весь в копоти и масле, ты не предложишь ему лицо помыть? Если в рваной куртке, не заставишь его надеть другую?

— Мы о разных вещах говорим, — сказал Сергей, поняв, что Лобанова не переубедишь. — Я могу попросить человека одеться прилично, но фотографировать его в собственном доме на фоне чужих вещей — не желаю!

— Люди ждут, — напомнил Лобанов.

— Скажите, чтобы приемник отнесли хозяину.

— Как ты не понимаешь! — с сожалением посмотрел на Сергея Лобанов. — Приемник свидетельствует о возросшем благосостоянии народа. Ладно, сегодня у них нет приемника — завтра купят.

— Вот что, Тимофей Ильич, если все это и есть пропаганда благосостояния народа, то я против такой пропаганды и отказываюсь выполнять ваше задание.

— Не горячись, — примиряюще сказал Лобанов. — Хорошо, можешь не снимать приемник.

— Я вообще ничего снимать для этой полосы не буду. Этот спектакль с переодеванием, книги, чужой приемник, который на смех всей деревне тащат по улице… Представляю, что это будет за липовая полоса! Над нами все будут смеяться! Неужели вы этого не понимаете?

Лобанов прислонился к перилам и посмотрел на Сергея маленькими бесцветными глазами. Что-то изменилось в его длинном лице.

— Ты хочешь сорвать ответственное задание? — уронил он. — И мне не нравится твой тон…

— А мне не нравится вся эта развесистая клюква! — громче, чем хотелось бы, выкрикнул Сергей. — Мне стыдно людям в глаза смотреть… И не делайте из них дураков, они все прекрасно понимают! Даже этот престарелый дед в галифе.

— Волков, ты нарываешься на большие неприятности. Эту полосу рекомендовал дать в газете областной комитет партии…

— Тем более, я не желаю подводить наш обком, — сказал Сергей.

— Не советую со мной ссориться, Волков…

И хотя Лобанов произнес эти слова, не повышая голоса, в тоне его прозвучала угроза. Сергей вспомнил, как кто-то из сотрудников редакции рассказывал историю про одного человека, очень серьезно пострадавшего по вине Лобанова… Раньше Сергей как-то не придавал значения этим разговорам, мало ли что люди болтают, а вот сейчас, на крыльце деревенской избы, он подумал, что все это может быть и правдой… И если до этого момента он еще сомневался, делать ему снимки или нет, то теперь его колебаниям пришел конец.

— Я возвращаюсь в город, — твердо сказал он.

— Ты хочешь, чтобы тебя уволили?

Сергей в упор посмотрел на Лобанова и сказал:

— Вы опасный человек…

Наверное, Лобанов намек понял, потому что висячий нос его как-то странно дернулся, подбородок выдвинулся вперед и он тонким голосом выкрикнул:

— Щенок! Сопляк!

— В вашем возрасте нельзя так волноваться, — заметил Сергей и отворил дверь в избу.

Хозяева в напряженных позах сидели на прежних местах. Маша, уже в куртке, посторонилась, пропуская Сергея. Слабый луч солнца упал на балалайку и будто зажег внутри нее электрическую лампочку. Только сейчас Сергей заметил, что балалайка без струн.

— Вы меня извините, но сегодня я фотографировать не буду, — сказал Сергей. — Понимаете, освещение…

— Выходит, зазря я пер эту бандуру? — разочарованно произнес детина. Он сидел с папиросой в зубах у окна.

— Отнесите, пожалуйста, приемник назад, — попросил Сергей. — К законному хозяину.

Все сразу зашевелились на своих местах. Маша, застегивая на куртке пуговицы, с интересом смотрела на Сергея. Глаза веселые, губы вздрагивают от еле сдерживаемого смеха.

— Мы так старались, — сказала она. — Мама и папа со свадьбы не надевали выходных нарядов — чуете, нафталином пахнет? А дедушка вон аж согнулся от тяжести своих боевых наград…

— Нам недолго и переодеться, — с явным облегчением произнесла хозяйка.

— Оно, конечно, агрономов приемник в нашей избе ни к чему, — сказал хозяин, потирая чисто выбритый подбородок. — Брательник обещал из города привезти батарейный. С лектричестом у нас вот беда. В неделю три дня без света сидим. Лектростанция в другом районе, чуть что — нас первыми отключают.

— Вы уж извините, — сказал Сергей, собирая свои вещи.

— Как насчет танцев, товарищ фотокорреспондент? — взглянула на него Маша.

Глядя в ее смеющиеся глаза, Сергей тоже улыбнулся.

— Я плохо танцую, — сказал он. — Пригласите лучше моего коллегу… Он у нас известный юморист-затейник.

2

Поглядывая на дверь, Сергей взвешивал на ручных весах химикалии для проявителя. Две пузатые коричневые бутыли с притертыми пробками стояли на подоконнике. Близоруко щурясь, Феликс царапал скальпелем глянцевую фотографию. Противный скрип раздражал Сергея, но он молчал. Такая уж у Феликса работа: царапать и подкрашивать тушью фотоснимки, чтобы они стали контрастными. Только тогда их примет цинкография для травления клише. А ретушировал Феликс фотографию спутника, на днях запущенного в космос. На втором снимке — его сделал Сергей — стоят возле уличного динамика горожане и слушают сообщение о запуске. У людей праздничные лица. Еще бы, наша страна первой в мире осуществила запуск искусственного спутника Земли! И уже не одного, а нескольких. Летают круглые стальные шары вокруг планеты и сообщают на Землю данные приборов. Кто не слышал позывные советских спутников: «Бип-бип-бип!»

На дверь Сергей поглядывал неспроста: ждал Машеньку. В окно он видел, как подкатил на бежевой «Победе» редактор.

Не переставая царапать, Феликс проговорил своим ровным тихим, голосом:

— Главное, не лезь в бутылку. Покричит-покричит и успокоится. Помнишь, когда я в праздничный номер запорол снимок? Ну, думаю, пропал! Шумит на меня, аж покраснел весь, а я гляжу на него, как на отца родного, и киваю: все, мол, правильно, Александр Федорович…

— Чего же тебе было рот раскрывать, если ты снимок запорол? — сказал Сергей. — А я не чувствую за собой никакой вины.

— Я — снимок, а ты всю полосу. Выписали командировку, аванс выдали, а ты с чем уехал, с тем и приехал. Да кто такое потерпит? Мне уже клишированную шапку для этой полосы заказали.

— Выходит, я и тебя наказал? — усмехнулся Сергей и, высыпав в бутыль порошок, принялся взбалтывать. Раствор помутнел, вспенился.

— Да уж кружкой пива не отделаешься…

«Пс-с, п-с! Вжик!» — противно сипел скальпель. На широкой спине ретушера двигались лопатки. Феликс когда-то занимался гимнастикой. Он и сейчас мог на стуле сделать красивую стойку. Мог на улице с рук крутануть приличное сальто, в два счета расправиться с забуянившим хулиганом. Все это мог в любое время проделать Феликс, а вот в чем бы то ни было возразить начальству — не мог.

Когда в дверь раздался негромкий стук, Сергей вздрогнул: наконец-то! Что-то долго на этот раз Голобобов раскачивается…

Но это была не секретарша. Пришла Наташка — девчонка с улицы Ботвина. Та самая, снимок которой появился в областной газете с оптимистической подписью: «Здравствуй, лето!» Сергей вспомнил, что так и не отдал увеличенную фотографию тете Глаше — матери Наташки. Тетя Глаша работала в редакции курьером: относила в типографию подписанные редактором полосы и приносила свежие.

Жила она без мужа и частенько приводила с собой на работу свою единственную дочь. Наташка с раннего детства была своим человеком в редакции. Она знала всех, и ее знали все.

— Сережа, наш класс хочет сфотографироваться на память, — торопливо начала Наташа. — Учительница просила, чтобы ты пришел завтра к часу…

Сергей с улыбкой посмотрел на рослую худую девчонку в коротеньком, мокром плаще. Длинные ноги в простых чулках забрызганы грязью, а большие светло-серые глаза сияют. На маленьком аккуратном носу красный прыщик. В каком же она классе? Кажется, в шестой перешла. Из-под плаща алеет красный галстук.

— Вот какое дело, Наташенька, — сказал Сергей. — Не халтурю я. Я не фотограф, а фотокорреспондент. Поняла?

— Долго тебе щелкнуть? — удивилась девочка. — С нас уже деньги за фотографии собрали.

— Гм, — поднял голову Фелиск. — Большой у вас класс?

— Тридцать два человека… Двадцать девочек и двенадцать мальчиков.

— Я приду, — сказал Феликс. Девочка расстроилась.

— Я думала, ты нас сфотографируешь, — сказала она, глядя на Сергея.

— Он это сделает лучше меня, — ответил тот. Увидев наклеенные на зеркальное стекло фотографии, Наташа подошла и стала их разглядывать. Некоторые были перевернуты, и ей приходилось нагибать пушистую голову.

— Какая красивая… — заметила она. — Кто это? Артистка?

— Моя жена, — улыбнулся Сергей.

Девочка выпрямилась и отошла от стекла. Взглянув исподлобья на Сергея, сказала:

— У нее глаза злые…

Сергей задумчиво посмотрел на фотографии.

— Ты так думаешь?

— Не нравится она мне, — резко сказала Наташа.

— А говоришь, красивая.

— Пускай красивая, а глаза у нее все равно злые… — Она пытливо взглянула на Сергея: — Ты любишь ее?

— Конечно, — усмехнулся он. — Разве можно такую красивую не любить?

— А она тебя — нет! — торжествующе воскликнула девочка и направилась к выходу.

— Чудачка, что ты понимаешь в любви? — озадаченно посмотрел ей вслед Сергей.

— Не любит! Не любит! — неестественно засмеялась Наташа.

— У меня для тебя что-то есть, — сказал Сергей. Порывшись в большой папке с фотографиями, достал увеличенный портрет Наташи. Тот самый фотоэтюд, что был весной напечатан в газете.

Девочка взяла фотографию и небрежно свернула в трубку. Посмотрев Сергею в глаза, попросила:

— Дай мне ее фотографию.

— Ты меня удивляешь, Наташка, — сказал Сергей, однако выбрал из отглянцованных Лилиных снимков один и протянул девочке.

— Спасибо, — сказала она и выскочила за дверь.

А Сергей стоял с папкой посреди комнаты, и в ушах его все еще звучал Наташин голос: «Не любит! Не любит!»

Машенька появилась в фотолаборатории перед обедом. Сергей уже успел отпечатать все снимки, что оставались на проявленной пленке. Обычно улыбающееся лицо секретарши было серьезным. Как ни готов был Волков к предстоящей встрече с редактором, настроение сразу упало. Взяв с подоконника бутыль с проявителем, зачем-то встряхнул и снова поставил на место. По стеклу лениво ползла жирная синяя муха. Сергей пальцем подтолкнул ее к раскрытой форточке. Муха задумчиво почесала задними ножками отливающее металлическим блеском брюхо и поползла выше. Не захотела улетать из теплой фотолаборатории в пасмурный осенний день.

— Сердитый? — спросил Сергей.

— Полчаса с Лобановым беседовал, — ответила Машенька.

— Обо мне, — усмехнулся Сергей, — Решали, что лучше: повесить или четвертовать…

— Может быть, все обойдется, — не очень-то уверенно сказала секретарша. Уж кто-кто, а она-то знает своего шефа лучше всех. Раз у нее такое похоронное лицо, значит, плохи дела фотокорреспондента Сергея Волкова.

— Приказ об увольнении еще не отпечатала? — нарочито бодрым голосом спросил он.

Феликс заскрипел стулом и хмыкнул.

— Ты что-то сказал? — взглянул на его крепкую спину Сергей.

— Кайся, — пробурчал ретушер.

У двери редакторского кабинета Машенька напомнила:

— Не спорь, не перебивай… Ты ведь знаешь его?

— Бей себя в грудь, признавайся, в чем был и не был виноват, — подхватил Сергей. — Говори, дескать, молод, исправлюсь… Боюсь, не поможет мне все это, Машенька. Ведь редактор-то у нас не дурак…

— Спасибо, Волков, за столь лестную аттестацию… — Дверь неожиданно распахнулась перед самым носом Сергея, и на пороге появился монументальный Александр Федорович. — Не дурак, значит, ваш редактор? Ну, порадовал!.. Заходи, дорогой, заходи, я тебя уже давно жду тут, скучаю. Машенька, ко мне никого!

Усевшись за письменный стол, Голобобов из-под густых лохматых бровей с интересом взглянул на фотокорреспондента.

— В грудь не надо себя колошматить, на молодость тоже не ссылайся, слава богу, женат, небось скоро папашей будешь?.. Расскажи лучше, что же у тебя там произошло с Лобановым? По какому такому праву ты сорвал ответственное редакционное задание?

— Он ведь вам, наверное, говорил…

— Это он, а я хочу тебя, голубчик, послушать. Просто умираю от желания.

Голобобов поудобнее уселся в тягуче заскрипевшем кресле, откинулся на спинку и сцепил маленькие пухлые руки на необъятном животе. На одном из пальцев желто блеснуло глубоко врезавшееся обручальное кольцо. Все это вступление было не совсем обычным и потому тревожным. Как правило, редактор сначала гневно обрушивался на провинившегося сотрудника, потом нехотя выслушивал жалкий лепет оправданий. А тут выходило все наоборот. Переступая с ноги на ногу и собираясь с мыслями, Сергей откашлялся, почесал указательным пальцем переносицу: он не знал, с чего начать.

— Я жду, — посуровел пристально наблюдавший за ним редактор.

И тогда Сергей, вздохнув, все откровенно рассказал. И про переодевание, и про старика с медалями, и про приемник с книгами, притащенными с другого конца деревни от агронома…

В середине его несколько сбивчивого и взволнованного повествования пришел Павел Петрович Дадонов. Очевидно, приказ редактора «Ко мне никого!» к заведующему, сектором печати обкома партии не относился. Дадонов кивнул им и тихонько уселся на черный диван. Стараясь не привлекать к себе внимания, закурил. Высокий, худощавый, с моложавым лицом, он внимательно слушал, посматривая на Сергея веселыми серыми глазами. По всему было видно, что у Дадонова хорошее настроение.

— Вот почему я отказался делать липовые снимки к липовой полосе, — довольно спокойно закончил Сергей. — Это самое настоящее очковтирательство. Обман читателей. Если бы такая полоса появилась, над нами вся деревня смеялась бы, да что деревня — район!

— Липа, очковтирательство, обман читателей… — повторил Голобобов. — Как ты легко такими словечками-то бросаешься! Послушать тебя, так надо газету закрывать… Черт знает, чем мы тут занимаемся! Сплошным очковтирательством и обманом читателей… Какого ты года рождения?

— Мне двадцать четыре, — ответил сбитый с толку Сергей.

— Когда ты, как говорится, под стол пешком ходил, Лобанов уже был членом партии. Это я так, для справки. Но, тут я с тобой согласен, не прав он, что устроил эту возню с чужим приемником, притащил книги… Так и не надо было всю эту мишуру снимать! Твоя задача людей показать: как они работают и отдыхают. Мог ты это прекрасно сделать и без приемника. За самоваром сфотографировал бы. Сидят и пьют чай. А то, что они переоделись, ничего страшного. Каждому хочется понаряднее выглядеть на снимке. И ордена-медали, заработанные на фронте, лишь украшают человека. И правильно, что Лобанов посоветовал старику надеть их… Не вижу я, Волков, серьезной причины для твоей амбиции. И потом, ведь ты не знал, что напишет Лобанов…

— Знал, — упрямо сказал Сергей. — Это было бы сплошное вранье! Я же видел, как он с колхозниками обращается… Будто не живые люди, а чурбаки! Вы бы посмотрели на лица этих людей! Сидели, как в воду опущенные, шею повернуть боялись. Манекены какие-то, а не люди. Уж если Лобанов не постеснялся на глазах колхозников через всю деревню тащить чужой приемник в дом, то в своей статье он мог написать все, что ему вздумается… Не мог я иллюстрировать такую полосу. Я бы тогда был… как это? Соучастником этой липы, мистификации.

— Преувеличиваешь ты, Волков!

— Я не могу вам, Александр Федорович, объяснить, но я… Я возненавидел бы свою профессию, если бы мои снимки появились в этой полосе.

В кабинете стало тихо. Голобобов, поглаживая пальцами круглые щеки с мешками под глазами, смотрел в окно. Дадонов приподнялся с дивана, достал со стола пепельницу и, поставив на колени, стряхнул пепел. Худощавое лицо его было непроницаемым.

— Нашла коса на камень! — сказал редактор. — И Лобанов тут метал громы и молнии… Какая между вами кошка пробежала?

— Может, когда я под стол пешком ходил, и были другие порядки, но сейчас так, как Лобанов, никто из газетчиков-не работает. Ведь я почти со всеми был в командировках… Не хотелось мне говорить, да уж ладно… Я с хозяйской дочкой — она дояркой работает в колхозе — на танцах был. Кстати, она закончила десятилетку. Так вот, она мне рассказала, что, когда приемник через всю деревню в их дом тащили, и стар и млад со смеху помирали… Дело в том, что приемник этот — одна видимость. Декорация. Агроном его привез из Германии в сорок шестом. Уж года три как все лампы сгорели, и стоит этот трофейный «Телефункен» вместо мебели.

— И дался тебе этот приемник!

— А книги? Малограмотным людям на полку поставил «Капитал» Маркса!

— Я просто диву даюсь, как мог такой опытный газетчик, как Лобанов, додуматься до такой глупости! — вмешался Дадонов.

— Сейчас разговор не о Лобанове, — сказал Голобобов, взглянув на Сергея. — Ты всего-навсего фотограф и обязан был выполнить задание. Мы бы тут разобрались, что к чему.

Уж от кого-кого, а от редактора Сергей не ожидал такого оскорбления. Фотограф сидит в фотографии и снимает клиентов, а он, Сергей Волков, журналист, и редактор не хуже его знает разницу между фотографом и фотокорреспондентом… Чувствуя, как вспыхнули щеки, он резко сказал:

— Во-первых, я не фотограф, а фотокорреспондент, во-вторых, разные дурацкие задания я выполнять не собираюсь…

Голобобов не рассвирепел, не стал стучать по столу массивной крышкой от чернильницы, как ожидал Волков, — он с улыбкой повернулся к Дадонову:

— Что же это ты, Павел Петрович, заставляешь меня давать моим сотрудникам разные дурацкие задания? Если я не ошибаюсь, идея этой полосы принадлежит тебе?

— Идея как раз неплохая, — спокойно ответил Дадонов. — И полоса, надеюсь, появится в газете. Но ведь любую идею, даже хорошую, можно извратить.

— Я прочитал полосу Лобанова, — сказал Голобобов. — В отличие от Волкова, он выполнил редакционное задание и представил весь материал в срок.

— Ну и как?

— Полоса не пойдет. — Голобобов взглянул на встрепенувшегося Сергея. — Однако это обстоятельство не снимает с тебя вины. Если каждый фотограф…

— Я фотокорреспондент, — перебил Волков.

— Ты слышишь, как он разговаривает со мной? — обратился редактор к Дадонову.

— По правде говоря, между фотографом и фотокорреспондентом есть существенная разница, — заметил тот.

— И ты еще его защищаешь?

— Воспитывай, пожалуйста, Александр Федорович, я молчу, — улыбнулся Дадонов.

Волков, нахмурившись, смотрел в окно и вполуха слушал, что говорит редактор. Голобобов дважды назвал его фотографом, то есть нарочно подчеркнул разницу между литературным сотрудником и фотокорреспондентом, дескать, не ему, Сергею, совать нос в литературные дела.

— Эта полоса нам необходима, — говорил Голобобов. — И ее нужно сделать срочно. За три-четыре дня. Придется тебе с Лобановым снова ехать в командировку. За свой счет, разумеется, и в другой колхоз… Что ты на это скажешь, Павел Петрович?

— Справедливое решение, — ответил Дадонов. Если бы редактор назвал любую другую фамилию, Сергей ничего бы не сказал, промолчал, но тут будто бес подтолкнул его. Повернувшись к Голобобову, он твердо выговорил:

— Хорошо, я поеду в колхоз. Только один.

— Один? — удивился Голобобов. — А кто же материал на полосу будет собирать? Или ты всю страницу снимками залепишь?

Пути к отступлению не было. Так на мотоцикле, заканчивая обгон машины и неожиданно увидев встречную, уже нельзя остановиться или свернуть: жмешь на полный газ, чтобы любой ценой проскочить вперед.

— Я уложусь в эти три дня. Сегодня понедельник. В пятницу утром полоса будет лежать у вас на столе.

Голобобов, подняв брови, взглянул на Дадонова, а тот с любопытством смотрел на Волкова. Коротко подстриженные волосы с сединой спустились на загорелый лоб Павла Петровича. Возле губ две глубокие морщины, придающие его лицу суровость.

— Если я тебя правильно понял, ты сам хочешь написать весь текст? — после довольно продолжительной паузы спросил редактор.

— Да.

Голобобов грозно зашевелился в своем кресле. На круглых щеках его заполыхал румянец, короткие пальцы потянулись за крышкой чернильницы. Когда Александр Федорович сердился, он машинально брал с прибора массивную крышку, начинал крутить ее, вертеть, а потом стучать ею по столу.

— Ты что дурака валяешь?! — загремел он. — Пять строк не можешь под снимком нацарапать, а толкуешь про целую полосу? Это почти тысяча строк! Ну вот что, Волков, мне надоело с тобой, тут либеральничать. По-моему, ты меня все-таки за круглого идиота принимаешь… — Крышка от чернильницы заплясала в ладони редактора. — Тебе было дано задание? — Удар по столу. — Было! Ты его не выполнил? — Второй удар, еще громче. — Не выполнил! Позови Машу, я ей продиктую приказ о вынесении тебе строгого выговора… А в командировку с Лобановым я отправлю Назарова… — Крышка грохнула по столу и осталась там лежать, тускло мерцая темно-серой полированной поверхностью.

Голобобов вытащил платок и вытер вспотевший лоб. В кабинете наступило тягостное молчание. Слышно было, как за окном, на широком железном карнизе, негромко бубнили голуби.

— Иди же! — успокоившись, сказал редактор.

И когда Сергей уже готов был повернуться и уйти, скрипнул пружинами диван и Дадонов сказал:

— А почему бы тебе действительно не послать Волкова в колхоз?

— Не смеши… Пока мне известен лишь единственный литературный перл, сочиненный этим борзописцем… — Иронический кивок в сторону Сергея. — Он стоит того, чтобы его процитировать…

— Опять эта доярка! — пробормотал Сергей, но редактор, даже не взглянув в его сторону, с удовольствием продолжал:

— Пару месяцев назад на первой полосе было клише знатной доярки колхоза «Россия». Снимок как снимок. Доярка с коровой. Фотографировать он здорово умеет, тут ничего не скажешь, а подпись была такая: «Доярка Сазонова, встав на предпраздничную вахту, дала обязательство от каждой закрепленной за нею коровы получить к концу года по двенадцать поросят…»

Дадонов поперхнулся папиросным дымом, закашлялся. На глазах выступили слезы.

— И… и так прошло?

— Ответственный секретарь проморгал, заместитель мой — тоже, и лишь в самый последний момент заметил дежурный по номеру.

— И все-таки я прошу тебя, Александр Федорович, разреши Волкову попытаться выполнить это задание, — сказал Дадонов.

— Вы, наверное, в обкоме считаете, что у меня не редакция, а общество бездельников. Почти всех заведующих отправили в районы уполномоченными на хлебозаготовки, теперь на неделю хочешь оставить меня без фоторепортера…

— Я прошу всего три дня, — сказал Сергей.

— Даю тебе целую неделю, — неожиданно согласился редактор. — И даже обещаю сам все прочитать, что ты… нагородишь! Только уходи с глаз моих долой!

— Машу позвать? — спросил Сергей, кусая губы, чтобы не засмеяться…

— Подождем до понедельника, — сказал Голобобов.

Под колесами мотоцикла ксилофоном протарахтели рассохшиеся доски старого моста через Дятлинку. Песчаная со следами луж дорога Старорусской улицы была вся усыпана листьями. Они шуршали под шинами, взлетали в воздух, щелкали в спицах. На толстых липах, тополях и кленах сквозь поредевшую листву ребрами проступали ветви. Вода в реке была темно-свинцовой, неприветливой. Золотыми и серебряными медалями впая-лись листья в тихую прибрежную гладь.

Бутрехина дома не было. Вспугнув глупых суматошных кур, Сергей промчался по тихой улице, на мосту разогнал мотоцикл и, взлетев на высокий бугор, свернул на асфальтированную дорогу. Остановился возле здания междугородной станции. Поставив мотоцикл на подножку, вошел в просторное помещение с широким, во всю стену, окном.

— Привет, Тоня! — улыбнулся черноволосой телефонистке. — Как бы там побыстрее Москву?

— Линия перегружена, — ответила девушка. — Придется поскучать.

Сергей состроил кислую мину и уселся на стул. Чтобы убить время, обычно он прихватывал с собой книгу или прямо на телеграфных бланках писал письма родственникам и армейским друзьям. Просто так сидеть и ждать, когда тебя соединят, было невмоготу. А бывало и так: прождешь с час, а вместо Лили ответит квартирная хозяйка: «Лилии Николаевны (хозяйка почему-то называла свою жиличку по имени-отчеству) дома нет. Когда вернется, не знаю…» В ее барском голосе слышалось затаенное злорадство. И хотя Сергей задыхался от злости — шутка ли, человек час прождал! — он говорил вежливо в трубку: «Передайте, что звонил Волков».

Лиля писала, что хозяйка одинокая женщина, нигде не работает и, наверное, поэтому сует нос в чужие дела. И хотя Сергей понимал, что Лиля могла задержаться у подруги или пойти в кино, все равно на душе оставался неприятный осадок. Веселая у него началась семейная жизнь! Через два месяца после свадьбы Лиля уехала в Москву. Ей еще два года учиться. А ему бегать на междугородную и звонить. Звонил он жене каждый вечер откуда только можно: из редакции, с междугородной, из любого населенного пункта, куда его забрасывала газетная служба. Вся его жизнь теперь — это тягостное ожидание разговора с Москвой. Поэтому всегда так обидно, когда трубку снимает не Лиля, а хозяйка. Волнуясь и прижимая теплую трубку к уху, он ждет, когда Лиля своим грудным голосом скажет: «А-у, это ты, Сережа?»

Он немного отвлекся от своих дум, услышав из кабины голос какой-то девчонки — она стояла спиной к двери и громко кричала в трубку: «Люба, как твои дела-то? Ничего? Я спрашиваю: дела твои ничего? Ну, это хорошо, что ничего… Как мои дела? Тоже ничего… Ничего, говорю, мои дела… А вообще-то плохо!»

— …заказывал разговор с Москвой, пройдите в первую кабину…

Громкий голос в динамике подбросил Сергея со стула. Он подскочил к кабине, но его уже опередили: глазастая девушка в толстом белом свитере взялась за ручку застекленной двери.

— Это меня вызывают, — нетерпеливо сказал Сергей, соображая, с чего начать разговор с Лилей. И почему он всегда так волнуется?..

— Сомневаюсь, — ответила девушка, удивленно взглянув на него. — Объявили мой номер.

Она вошла в мягко освещенную душную кабину и плотно закрыла за собой тяжелую дубовую дверь. Сергей вернулся на свое место. Только сейчас он обратил внимание, что кроме него на переговорном пункте ждут и другие: две девчушки в одинаковых синих плащах, пожилая женщина с тяжелой квадратной сумкой на коленях и мужчина в очках.

От нечего делать Сергей стал смотреть на девушку, закрывшуюся в кабине. Он видел лишь ее чистый профиль со вздернутым носиком, высокий белый лоб и гладко зачесанные назад, слегка вьющиеся русые волосы. На затылке они были схвачены резинкой и свисали на спину длинным хвостом. Такая прическа только что входила в моду. В свете лампочки волосы отливали бронзой. И еще обращали на себя внимание густые темные ресницы и непомерно большие на овальном лице янтарные глаза с ярким блеском.

Были бы с собой фотоаппарат и вспышка, можно было бы сделать фотоэтюд «На переговорной». Высокий одноколонник на четвертую полосу. Девушка и не заметила бы. Вон как увлеченно разговаривает с кем-то…

Девушка повесила трубку и, не успев погасить улыбку, вышла из кабины. Она среднего роста, хорошо сложена. Взяла со стула светлое пальто, надела и, бросив рассеянный взгляд на Сергея — он с интересом наблюдал за ней, — вышла из помещения. И снова ее огромные глаза поразили его. Он таких еще ни у кого не видел.

Наконец динамик громко назвал его номер. Забыв про девушку, Сергей бросился в кабину. Шорохи, трески, далекие чужие голоса, щелчок и… «Я слушаю, алло!!»

— Лиля! Куда ты пропала?..

Опять плохая слышимость! Что-то монотонно гудит на одной высокой ноте. Тихий голос прерывается, исчезает. Сергей распахнул дверь и крикнул:

— Ничего не слышу! Могила!

Но вот что-то защелкало, захрипело, стало тихо, и он услышал Лилин голос… Сергей торопливо стал рассказывать, что сегодня произошло в кабинете у редактора. На том конце провода глубокое молчание. Ему даже показалось, что опять связь пропала.

— Ты меня слышишь? — спросил он.

— Слышу. — Голос у Лили ровный, спокойный. Даже слишком спокойный, будто ей наплевать на все его дела и треволнения. Может быть, она не поняла?.. И Сергей снова стал рассказывать, как он схватился с редактором и дал слово, что сам напишет весь материал для полосы…

— Ты уже говорил, — нетерпеливо прервала Лиля.

— Я еду сегодня в командировку. С ночным, — растерянно произнес Сергей. — Ты понимаешь, я сам буду делать весь материал. Целую полосу! Подвальный очерк и три выступления…

— Не кричи, я слышу.

Сергей ничего не понимал: никогда еще она с ним так холодно не разговаривала.

— Ты не одна? — глухо спросил он. В ответ:

— Ко мне мама приехала. На неделю.

— Привет маме… (Разве при маме нельзя нормально с мужем разговаривать?)

— Она тебе тоже передает привет… Хочешь с ней поговорить?

— Ради бога… потом! — испугался Сергей. — Что я ей скажу?

— Какая у вас погода? — холодный Лилин голос, — У нас дождь и снег.

— Погода?.. — злясь, переспросил он. — Послушай, что с тобой произошло?

— Ничего. Ты придираешься.

— Приедешь в этом месяце?

— Нет.

— Почему?!

— Ты задаешь странные вопросы. Я ведь учусь. Скоро начнется сессия, и мне некогда разъезжать…

— Тогда я к тебе приеду! Все брошу и приеду! К черту полосу! Пропади все пропадом. Сегодня же, сейчас еду к тебе!..

Он уже не замечал, что перешел на крик и люди на переговорной смотрят на него.

— Мама хочет с тобой поговорить…

Это уже предательство! Он сейчас не в состоянии разговаривать с мамой, и Лиля это прекрасно понимает…

— Мое время кончилось, — буркнул Сергей и, с размаху опустив трубку на рычаг, тупо уставился на небольшой черный аппарат. Зловещая это штука, телефон! Что, собственно, произошло? Было прекрасное настроение, уверенность, что он справится с ответственным заданием, хотелось этим поделиться с самым близким для него человеком… Все это было, когда он вошел в деревянную будку и снял трубку… И вот ничего нет. Сосущая пустота внутри, усталость и зеленая тоска.

Раздался резкий нетерпеливый звонок. Сергей вяло взял трубку.

— Абонент, вы закончили разговор?

— Лучше бы я совсем не разговаривал, — сказал Сергей и повесил трубку.

Да, это истинная правда. Не надо было сегодня звонить. Каждый раз с утра он давал себе слово не звонить в Москву, пропустить хоть один день, но наступал вечер, и он оказывался здесь. Еще полгода назад, когда он проходил или проезжал мимо кирпичного четырехэтажного здания, внизу которого размещалась междугородная, ему и в голову не могло прийти, что когда-нибудь он проведет здесь самые томительные часы в своей жизни.

— Плохая была слышимость? — давая сдачу, спросила Тоня. В ее голосе насмешливые нотки.

— Ты, конечно, все расслышала… — усмехнулся Сергей, наклонился к окошку и негромко добавил: — И зачем ты такую нехорошую профессию выбрала?

Те-ле-фо-нист-ка! Вы ведь не соединяете людей, а только разъединяете…

Он вышел на улицу и остановился у мотоцикла. Тускло светили большие матовые фонари. В один из них, с отколотой кромкой, задувал ветер, и белый шар басисто гудел, а внутри то гасла, то вспыхивала электрическая лампочка.

Сергей взглянул на мотоцикл и вздохнул: восемьсот километров разделяют их. Возможно, в каком-нибудь двухтысячном году это расстояние любой сможет преодолеть за несколько минут… Вспомнилась встреча с Лилей у главпочтамта перед самым ее отъездом в Москву. Лиля стояла у подъезда и читала письмо. Сергея поразило выражение ее лица: совершенно чужое и отрешенное. Такое лицо, наверное, бывает у человека, когда он отключается от действительности и не замечает ничего вокруг. Возможно, человек и не подозревает, что у него бывает такое лицо, какого в зеркале никогда не увидишь.

Когда она наконец заметила Сергея, это выражение мгновенно исчезло. Лишь в черных глазах ее что-то мутнело, медленно растворялось, но вот и они стали чистыми, спокойными.

— Это от Роберта, — просто и естественно сказала Лиля. — Помнишь, я тебе о нем рассказывала? Хочешь прочитать?

Если бы она протянула руку с письмом, возможно, Сергей и взял бы, но Лиля молча смотрела на него.

— Да нет, зачем же? — сказал Сергей. — Это ведь тебе.

Может быть, ему тогда показалось, что Лиля с облегчением разорвала письмо на мелкие кусочки и бросила в урну.

— Вот и все, — произнесла она. — Больше он писать мне не будет.

Сергей забыл и об этом письме, и о Роберте, а вот сейчас вдруг вспомнил…

Он завел мотоцикл, с треском убрал подножку и так рванул с места, что переднее колесо вздыбилось. На большой скорости, почти отвесно положив машину на дорогу, сделал немыслимый поворот и понесся по ночной пустынной улице. Прошелестели мимо каменные здания, блеснули впереди железнодорожные рельсы, и улица уперлась в переезд. Шлагбаум с красным фонарем преградил дорогу. Замедлив скорость и распластавшись на мотоцикле, Сергей проскочил под толстой полосатой перекладиной и вырвался на широкое загородное шоссе. Справа, ярко освещая путь, приближался товарный состав. Включив фару, Сергей щелкнул переключателем скорости и вихрем понесся в неохотно расступающуюся перед прыгающим мячиком желтого света ночную мглу.

3

Лиля опустила трубку, и на миг ее холодно улыбающееся лицо стало задумчивым. Пока она разговаривала с мужем, в светлой квадратной комнате с высокими зашторенными окнами было тихо. И эта тишина осталась. «Он такой чувствительный, — подумала она. — Наверняка обиделся. И невесть что вообразил…» Когда Лиля взглянула на мать и Роберта, сидящих за накрытым столом, лицо ее снова стало приветливым. И хотя всем было ясно, что она разговаривала с мужем, Роберт спросил:

— Муженек твой звонил?

Его насмешливый тон, наглая тонкогубая улыбка раздражали Лилю. Развалился на стуле и уплетает сочную андижанскую дыню. Белое семечко прилипло к красной губе, узкие черненькие усики мокрые, а захмелевшие глаза блестят, без стеснения нагло смотрят на нее…

— Муж, ну и что? — неприязненно взглянула на него Л и ля. — Какое твое дело?

Роберт поднял хрустальный фужер с красным вином, но пить не стал.

— Что ты злишься? — добродушно спросил он. Роберт по-прежнему не сомневался, что она все еще его власти. Ему теперь было бы удобнее приходить к ней на правах друга детства. Изредка осчастливливать. Замужняя женщина, никаких забот, хлопот…

— Лиля, подай, пожалуйста, яблоко, — попросила мать.

Роберт схватил вазу с фруктами и предупредительно поставил перед толстой, грузной женщиной с черными усиками в уголках губ.

— Спасибо, — улыбнулась она.

Когда-то Лилина мать, Капитолина Даниловна, наверное, была интересной женщиной, но теперь черты ее смуглого лица с круглым тройным подбородком расплылись, глаза поблекли, и невозможно было определить, какого они цвета. Мать и дочь были чем-то похожи, хотя с первого взгляда и трудно было обнаружить это сходство. Так налитое зеленое с розовыми боками яблоко отличается от желтого, перезревшего, с коричневыми пятнами тления, хотя и видно, что они выросли на одном дереве.

Ужин проходил скучно, чувствовалась натянутость. Лишь Роберт вел себя здесь как дома: с аппетитом ел роскошные среднеазиатские фрукты, запивая красным болгарским вином, отпускал свои плоские шуточки и первым звонко смеялся. Пышные кисти фиолетового и зеленого винограда лежали на цветном подносе, в вазе желтели сочные груши.

— Мой прекрасный Андижан!.. — лицемерно вздохнул Роберт. — В этом году так и не удалось побывать дома…

— Мать так тебя ждала…

— Тетя Капа, у нас в этом году была практика, а потом всей компашкой махнули в Крым. Поглядите, как я загорел…

Он было уже намеревался стащить желтый джемпер, но Лиля воскликнула:

— Ради бога! Не надо нам этих демонстраций…

— Я тете Капе!

— Ты все такой же, Робик, — улыбнулась Капитолина Даниловна.

— Такой же! — усмехнулась Лиля. — Он в тысячу раз стал хуже, чем был.

— За что она меня так? — жалобно сказал Роберт и, наполнив бокал, залпом выпил.

— Мама, убери бутылку, — сказала Лиля.

Роберт заморгал бесстыжими глазами, притворно всхлипнул и уткнулся лицом в пышное плечо Капитолины Даниловны.

— Зачем она замуж вышла? — плачущим голосом заговорил он. — Ведь я люблю ее, тетя Капа! Помните, и вы и моя мать так хотели, чтобы мы поженились… — Роберт расчувствовался, и в голосе его зазвучали искренние нотки: — Поехать на практику и черт знает за кого выскочить замуж! Буквально через две недели!.. Почему она так сделала, тетя Капа?!

Капитолина Даниловна осторожно дотронулась до черных блестящих волос Роберта.

— Я не знаю, — растерялась она. — Наверное, ты плохо относился к Лиле…

— Этого я от тебя не ожидал, — взглянул Роберт на Лилю. — Признайся, ты ведь это нарочно, назло мне?

— Перестань дурака валять, — устало сказала Лиля. — Если бы ты действительно любил меня, мы бы давно поженились.

— Это было для всех нас неожиданно, — заметила Капитолина Даниловна.

— Мама, Сергей Волков — прекрасный парень и, я уверена, тебе понравится.

— Главное, чтобы ты была счастлива, доченька.

— Я счастлива, мама.

— По вашему телефонному разговору я этого не заметил, — усмехнулся Роберт. Он отодвинулся от Капитолины Даниловны и снова потянулся за бутылкой.

— Уже поздно, — взглянула Лиля на часы. — Ты, наверное, устала, мама?

— Намек понял, — ухмыльнулся Роберт. — Последнюю рюмку…

Лиля молча смотрела, как он пьет. На загорелой шее двигался острый кадык, на подбородке порез от бритвы. Взгляд ее ничего не выражал. Когда Роберт поставил бокал, она поднялась и, взяв со стола бутылку с остатками вина, унесла на кухню. Роберт проводил ее долгим взглядом, повернулся к Капитолине Даниловне и, будто прислушиваясь к самому себе, изумленно сказал:

— А ведь я ее, кажется, и вправду люблю… Что же теперь будет-то, тетя Капа?

— Ничего, — вернувшись в комнату, с холодной улыбкой произнесла Лиля. — Поздно спохватился, дружочек. А сейчас вставай и… до свиданья!

Он удивленно воззрился на нее:

— Ты раньше так со мной не разговаривала.

— То было раньше… — Она спокойно смотрела на него. — Мама с дороги очень устала.

Роберт встал и, глядя Лиле в глаза, тихонько попросил:

— Проводи меня, пожалуйста, до такси. Ну хоть до подъезда?

Что-то похожее на жалость шевельнулось в ней. Таким растерянным она никогда еще не видела Роберта. С него даже хмель слетел. Лиля вспомнила, каким обычно наглым и самоуверенным было это лицо. Когда она плакала, он снисходительно улыбался. Ему всегда нравилось, что она плачет. Его лицо становилось удовлетворенным, сразу улучшалось настроение. Он небрежно трепал ее за подбородок и лениво говорил: «Ну хватит, мышка… Мне надоело».

Он, конечно, врал. Смотреть, как она плачет на его широкой тахте, уткнувшись лицом в ковровую подушку, ему нравилось.

И уже не жалость, а торжество ощущала Лиля, глядя сейчас на него.

— Я уберу со стола, — сказала мать. — Роберт, не забудь корзинку.

Они молча оделись. Роберт поднял с пола тяжелую плетеную корзину с фруктами — гостинец от родителей из Андижана — и вместе с Лилей вышел на лестничную площадку. Пока дожидались мерно гудевшего лифта, попытался поцеловать Лилю, но она оттолкнула его.

— Я сейчас же уйду! — пригрозила она.

Роберт этого не хотел. Стоя в тесной кабине почти вплотную и не глядя друг на друга, молча спустились вниз. Даже на этот короткий отрезок пути — Лиля жила на пятом этаже — кабина лифта успела наполниться благоухающим запахом душистых спелых фруктов.

Лифт щелкнул и мягко остановился. У Лили заныло в низу живота. «Уж не забеременела ли я?» — с тревогой подумала она. — Этого еще не хватало! Роберт предупредительно распахнул перед ней дверь и, хотя в тесном лифте едва можно было повернуться, прижался к стенке и пропустил вперед. Протискиваясь мимо него, Лиля зацепилась ногой за корзинку и порвала новый чулок. «Черт бы тебя побрал с твоей пьяной галантностью!» — с досадой подумала она, но ничего не сказала. Стоянка такси светилась на другой стороне широкой улицы, не видно ни одной машины. Впрочем, это Роберта ничуть не огорчило.

— Через два квартала еще одна стоянка, — сказал он. — Прогуляемся? — Видя, что Лиля в нерешительности, прибавил: —Поймаем такси, и я тебя подброшу до дома.

Они пошли по пустынной улице. Роберт не догадался взять корзину в другую руку и снова зацепил Лилю.

— Ты мне все чулки порвал, — сказала она с досадой.

— Хочешь, завтра десять пар куплю? Двадцать? Тридцать? — он похлопал себя по карману. — Мой старикан кое-что подкинул с тетей Капой на мелкие расходы…

— Трать свои деньги на кого-нибудь другого.

— Это верно, подарками тебя не удивишь… Тебе, наверное, побольше отвалили? Мой-то папаша всего-навсего инженер плодово-ягодного завода, а твой — врач-венеролог и по совместительству капиталист. Сколько облигаций он уже скупил у населения? Помнится, ты говорила, на три миллиона? Это значит, в год он выигрывает по государственным займам в среднем что-то около ста пятидесяти — двухсот тысяч чистенькими…

— Мой отец больше не покупает облигации, — негромко сказала Лиля. Она уже кляла себя за то, что согласилась пойти с ним. Теперь, без свидетелей, он распояшется… А ей совсем не хотелось слушать его пьяные откровения.

— Боже мой, какую я богатую невесту потерял! — не унимался Роберт.

— Если ты не прекратишь орать на всю улицу, я сейчас же повернусь и уйду, — сказала Лиля. И голос ее дрогнул. Одновременно она и Роберт поняли, что слишком многое их еще связывает, чтобы вот так просто оборвать. Поймав ее встревоженный взгляд, Роберт подумал, что еще не все потеряно… Лилечке Земельской, то есть теперь мадам Волковой, рановато сбрасывать его, Роберта, со счетов… И, чтобы проверить свое предположение, он спросил:

— А этот… твой муженек тоже теперь будет отоваривать выигрышные облигации в сберкассах? Кстати, ходят слухи, что никаких тиражей больше не будет. И облигаций. Представляешь, какой это будет удар для твоего папочки? Куда же он их денет? Стены будет обклеивать?..

— Мой отец сжег все облигации, — голос Лили полыхнул ненавистью. — Он покончил с этим.

— А я думал, ты опять попросишь меня получить выигрыш в сберкассе на десяток или два облигаций… Я тебя знаю: сама-то ты боишься, знаешь, что это дело рискованное…

— Какая же ты сволочь, — сказала Лиля.

Роберт остановился, поставил корзину на тротуар и, до боли сжав Лиле плечо, негромко, сквозь зубы пробормотал:

— Не советую, мышка, обзывать меня… Ты ведь знаешь, я не люблю этого.

Еще бы ей не знать! Роберт любил оскорблять других, тех, кто слабее его и не сможет дать сдачи.

— Что ты хочешь? — спросила она.

— Тебя.

— Забудь и думать об этом. Я люблю своего мужа.

— Врешь, ты его не любишь!

— Думаешь, тебя?

— Не знаю, — помедлив, сказал он. — Но одно я точно знаю: ты снова будешь моя.

Глядя на его длинное лицо с черненькими противными усиками, Лиля вдруг подумала: будь у нее сила, вот сейчас избила бы его до полусмерти. Прямо тут, на тротуаре. Наверное, он что-то прочитал в ее глазах, потому что перестал гаденько улыбаться и совсем другим голосом сказал:

— С тех пор как я узнал, что ты вышла замуж, не нахожу себе места.

Увидев приближающийся зеленый огонек такси, Лиля подняла руку. Машина остановилась. Не стесняясь шофера, Роберт обхватил ее и поцеловал.

— Я тебе позвоню, мышка, — сказал он, усаживаясь в машину. — Да, я обещал тебя подвезти… — Он хотел открыть дверцу с внутренней стороны, но Лиля отрицательно покачала головой.

— В конце недели, — он помахал рукой и уехал.

Лиля медленно побрела к дому. Уличные фонари погасли, и стало сумрачно. Дул холодный влажный ветер. Кое-где на крышах белели островки снега. Чувствовала она себя разбитой и опустошенной. Почему она так холодно разговаривала с мужем? Из-за этого подонка Роберта? Или из-за мамы? Захотелось показать им, что муж для нее ничто? Вот и показала: теперь Роберт проходу не даст! И почему он вдруг заговорил про облигации? Три года пользовался ее деньгами. Не одну сотню облигаций сдал в сберкассы города. Если выигрыш был в тысячу рублей, Лиля всегда отдавала ему треть… Сама она действительно боялась предъявлять кассирам облигации. А теперь он дал ей понять, что если будет строптивой, то… Нет, в это она не могла поверить! Чтобы Роберт донес? Их родители, наверное, лет десять дружат, каждую субботу и воскресенье их отцы за одним столом играют в преферанс, часто ездят на охоту…

Да, отец покупал облигации. Многие его больные приносили их вместо денег. Конечно, отец старался держать это в секрете, но все равно те, кому нужно, знали, что он уже несколько лет за бесценок скупает у людей облигации государственных займов. И пока не было никаких неприятностей. Правда, в Андижане отец никогда не предъявлял выигравшие облигации в сберкассу, а обращал их в деньги в других городах во время отпуска, поручал это некоторым своим надежным знакомым. Давал облигации и Лиле… Но зачем она обо всем этом рассказала Роберту, зачем посылала его в сберкассы?..

И хотя Лиля всерьез не верила, что Роберт способен донести, на душе было очень тревожно.

— Доченька, тебе нельзя с ним ссориться, — сказала мать.

— Ты же знаешь, чего он добивается от меня. Молчание. Слышно, как в смежной комнате негромко похрапывает хозяйка квартиры. На туалетном столике тикает будильник. Прошумел лифт и щелкнул где-то на шестом или седьмом этаже.

— Что же ты молчишь, мама?

— Я не знаю, что тебе сказать.

— Мама, мне кажется, я люблю своего мужа. Он замечательный парень, не чета этому негодяю.

— Когда-то он не был для тебя негодяем.

— Ты не знаешь, сколько я от него натерпелась… И вот наконец встретила хорошего человека… Мама, он очень талантливый! И сам еще не подозревает об этом. Он многого добьется, вот увидишь. А Роберт? Глупый, самоуверенный тип! Только и думает, как бы побольше выклянчить денег у родителей, чтобы потом пустить их на ветер в веселой компании… На институт ему наплевать, не сегодня-завтра его оттуда выпрут. У этого человека нет будущего. Он ничтожество, мама! Лишь встретив Сергея, я это особенно хорошо поняла.

— Никто тебе не предлагает Роберта в мужья.

— Значит, в любовники?

Мать покосилась на дверь и, понизив голос, сказала:

— Роберт очень изменился, и это меня больше всего тревожит. А если он разболтает про облигации? Сама знаешь, как в нашем городе ненавидят отца. У него столько завистников! И все потому, что твой отец умеет широко и красиво жить. Умеет делать деньги, а для этого тоже нужен в наше время большой талант.

— И ты и папа всегда говорили, что это дело неподсудное, что нет такого закона, запрещающего продавать или покупать облигации.

— Когда люди завидуют, они используют любой предлог, чтобы навредить. Нет закона, запрещающего покупать облигации, но нет и закона, разрешающего это. А ты ведь знаешь, сколько у нас этих облигаций… Твоя квартира в Москве, наряды, драгоценности — все это, доченька, стоит немалых денег… Кстати, ты рассказала мужу обо всем этом?

— Мне почему-то стало стыдно… — помолчав, ответила Лиля. Несколько раз Сергей спрашивал о родителях, но она отделывалась общими фразами, мол, приедешь в Андижан, познакомишься…

— И очень хорошо, что не рассказала. Сколько он зарабатывает?

— Тысячи две-три в месяц.

— Ты одна в месяц тратишь две-три тысячи, — усмехнулась Капитолина Даниловна. — На его и твою зарплату вы не проживете. Уж я, слава богу, знаю твои запросы!

— Мама, я повторяю: он талантливый человек. Если бы не он, я провалила бы практику. Он все написал за меня. И знаешь, что мне вывели в зачетке? Пятерку! А ведь он всего год назад закончил вечернюю школу.

— У него даже нет высшего образования?! — ахнула мать.

— Успокойся, он зачислен в университет на заочное отделение журналистики.

— Не дай бог, с отцом что-нибудь случится, тебе больше ждать помощи неоткуда.

— Можно ведь деньги зарабатывать и честным путем, — ляпнула Лиля, не подумав.

— Раньше я от тебя таких речей не слыхала, — выразительно посмотрела на нее мать. — Тебя никогда не интересовало, откуда берутся деньги, которые ты тратишь…

— Мама, Сергей живет в другом мире и совсем не похож ни на кого из наших знакомых, — сказала Лиля. — Я даже не представляю, как он все это воспримет…

Если бы ты посмотрела, как они живут: пятеро в одной комнате! И не жалуются, не ропщут, как будто так и надо. Это честные, простые люди. Отцу Сергея никогда бы и в голову не пришло скупать облигации…

— Ты осуждаешь своего отца?

— Мама, не говори так! Я люблю отца, восхищаюсь им, но живут на свете и другие люди. И живут совсем не так, как мы… Не должна же я их за это презирать?

— Лиля, я не видела твоего мужа, но сдается мне, что ты поступила опрометчиво, выйдя замуж.

— Сергей — мое спасение! — горячо воскликнула Лиля. — Лучше петлю на шею, чем жизнь с таким, как Роберт.

— И все-таки на твоем месте я с ним не порывала бы. Мне кажется, твое замужество заставило его по-новому посмотреть на тебя. Возможно, он тебя действительно любит.

— А что, если я завтра вызову Сергея и все ему расскажу? — думая о другом, сказала Лиля. — И ты на него посмотришь…

— Уволь, дорогая, — хриплым голосом сказала мать. — Одному ты уже все рассказала…

— Вы ведь сами мне вместо денег давали облигации… Не могла же я одна бегать по сберкассам! И так уже контролерша меня запомнила и как-то сказала:

«Девушка, что-то вы слишком часто выигрываете…» Я всю ночь после этого заснуть не могла, а Роберт, бывало, за три-четыре дня все облигации отоварит. Это он и придумал такой термин… Без него я давно бы попалась. Ты ведь знаешь, какая я трусиха…

— Я тебя не виню, — вздохнула мать. — Вот что, завтра я улетаю в Андижан. Теперь мне не до музеев и театров. И ни в одной сберкассе моей ноги не будет… Может быть, за нами уже следят? Я должна все рассказать отцу.

— Ты такая же трусиха, как и я.

— Обещай мне, доченька, не ссориться с Робертом, пока я с отцом не переговорю. Он наверняка что-нибудь придумает. Может быть, воздействуем на Роберта через его отца…

— Успокойся, мама, Роберт нас не выдаст. В конце концов он тоже замешан в этом деле. Три года нашими деньгами пользовался.

— И все-таки не зли его, ладно?

— Хорошо, мама, обещаю. Спокойной ночи.

4

Косой крупный дождь хлестал по толстым кленовым стволам. Голые ветви царапали крышу, стукались друг о дружку. Дятлинка вспухла от проливного дождя и грозила затопить плавни. От сильных порывов ветра дребезжали стекла, и мелкие холодные брызги, залетая в форточку, попадали Сергею на лицо. Николай сидел за обеденным столом и сосредоточенно читал отпечатанный на машинке текст.

Бутрехин — первый человек, который читает написанный Сергеем очерк о трудовых буднях и отдыхе рядовой колхозной семьи. Пять дней пробыл Сергей в отдаленном колхозе. Вместе со всеми вставал чуть свет и отправлялся на работу. Глава семьи трудился на свиноферме, и, когда Сергей в первый же день собрался идти вместе с ним, он достал с чердака старые, в заплатках резиновые сапоги и молча протянул ему. Позже Сергей убедился, что в своих штиблетах он ни за что не добрался бы до свинарника. Вместе с хозяйкой-телятницей Сергей принял от коровы двух черненьких с белыми звездами телят. Через три часа после рождения, вымытые и обсохшие, телята уже стояли на раскоряченных дрожащих ножках и сосали огромное, как арбуз, вымя своей мамаши…

Бутрехин перевернул последнюю страницу, отложил листы в сторону, взял большие, хорошо отглянцованные фотографии и невозмутимо стал их разглядывать.

— С фотографиями все в порядке, — сказал Сергей. — Как мой очерк?

Николай аккуратно сложил фотографии и, постукивая ими по столу, наконец взглянул на Сергея. Вздохнул, набирая воздуха, и… ничего не сказал.

— Послушай, Колька… не тяни ты из меня жилы!

— Ты это сам написал? — наконец раскрыл рот приятель.

— Более глупого вопроса ты задать не мог?

— Что ты от меня хочешь?! — взорвался Николай. — Мое мнение? Так вот: не напечатают.

Сергей отвернулся к окну и стал смотреть на Дятлинку. Дождь бушевал, ветер срывал с волн пену и швырял на осклизлые, жирно блестевшие берега. Под гудящим кленом на одной ноге сиротливо стояла белая курица и тоскливо вертела втянутой в перья головой. Дождь был таким сильным, что она не решалась покинуть это ненадежное убежище. Иногда капли щелкали курицу по перьям, и она вздрагивала, прикрывая глаза синеватой пленкой.

— Это ваша курица? — спросил Сергей.

— Сам ты курица! — засмеялся Бутрехин. — Чего нос повесил? Во-первых, какой я критик? А во-вторых, я ведь не сказал, что это плохо написано. Наоборот, слишком хорошо для газеты… — Он вскочил с табуретки и заметался по тесной кухне. Губы его шевелились, он разводил руками, бросая на приятеля любопытные взгляды.

— В новую роль входишь? — усмехнулся Сергей. Николай остановился, торжественно положил обе руки приятелю на плечи.

— Волк, бросай свой фотоаппарат! Чтобы так написать про свинаря и телятницу! Я читал, как рассказ, как поэму…

— Остановись, — сказал Сергей. — У меня уже голова закружилась от твоих похвал…

— Год я тренировался на аккордеоне и выучил всего лини, две мелодии… — продолжал Николай. — Если бы, ты знал, чего мне это стоило! Помнишь, ты мне сказал, чтобы я бросил это занятие, мол, нет у меня к музыке таланта? Я тогда не поверил тебе… А ведь ты был прав! Так вот, теперь поверь мне: у тебя есть талант! Конечно, тебе еще надо многому учиться, развивать свой талант, но главное — он есть, и это сразу чувствуется…

— Почему же ты сказал, что не напечатают?

— Газета — это однодневка. У нее телеграфный стиль, а у тебя живой рассказ! Это скорее для журнала. Образные описания природы, ярко вылеплены характеры людей… Да такого я никогда не встречал в вашей газете.

— Понимаешь, обо всем этом тысячу раз писали… Ну, мне и хотелось как-то по-другому… — Сергей задумчиво посмотрел в окно. — Если это вправду хорошо, то Голобобов напечатает. Он мужик справедливый, и у него есть вкус. Должен напечатать! Он не поверил, что я смогу… Я же видел его глаза… Скрепя сердце отпустил меня в командировку… Я должен был доказать ему!

— Только ему? — насмешливо взглянул на него Николай.

— Ну хорошо, ей… и себе!

— Все-таки женщина много значит в жизни человека, — сказал Николай. — Плохая опускает до своего уровня, разбазаривает в мужчине все, что дано ему от бога, умная — наоборот, будит в человеке такое, о чем он и сам не подозревал… Даже не догадывался, что он на подобное способен.

— Значит, признаешь, что жена у меня умная? — улыбнулся Сергей.

— Я никогда не говорил, что она дура, — ответил Николай.

— Я пока не жалею, что женился.

— Дай бог, чтобы я ошибся, — сказал Николай.

— Ну, была не была, — поднялся с табуретки Сергей — Повезу редактору.

— С тебя бутылка коньяка, — сказал Николай.

— Это за что же?

— Я ведь первый открыл в тебе талант журналиста.

— Ошибаешься, — усмехнулся Сергей.

— Значит, это ты написал репортаж с ГРЭС? — взглянул на нею Николай. — То, что это не она написала, я понял сразу, но то, что это твоя работа, догадался только сейчас…

— Ну, я поехал, — заторопился Сергей.

— Как она? Пишет? — не отставал Николай. — Я имею в виду письма…

— Мы с ней по телефону разговариваем, — неохотно ответил Сергей.

— Передавай привет от меня… по телефону!

— Ты знаешь, мне это дорого обходится, — сказал Сергей. — Скоро без штанов останусь.

Засунув рукопись и фотографии за пазуху, он надел плащ и вышел на крыльцо. Дождь шелестел по крыше. Курица по-прежнему пряталась под деревом. Она даже не пыталась убежать, когда Сергей осторожно взял ее ладонями за теплые бока и сунул в руки стоявшему на крыльце Николаю:

— Она сейчас яйцо снесет…

И расхохотался: очень уж смешно выглядел Бутрехин с доверчиво смотрящей на него хохлаткой.

— Это ведь не наша, — пробормотал Николай. Сергей со смехом вскочил на мотоцикл и, щурясь от хлестких капель, укатил, разбрызгивая мутные лужи.

Голобобов за своим огромным письменным столом дочитывал оттиск полосы. На широком диване негромка переговаривались члены редколлегии — дядя Костя, Лобанов, Султанов и замредактора Александр Арсентьевич Козодоев. Он больше месяца был уполномоченным по государственным хлебозаготовкам в Усвятском районе. Вернулся неделю назад. У Козодоева широкое добродушное с рябинками лицо, светлые волосы, зачесанные набок. Глаза голубые, умные. Он то и дело с интересом поглядывал на Сергея.

Сергей сидел напротив и со скучающим видом смотрел в окно. Извилистые струйки бежали по стеклу, во дворе блестели лужи. На зеленом заборе мокнул забытый кем-то старый ковер.

Редактор поставил на полосе красным карандашом свою размашистую подпись, нажал кнопку, и тотчас появилась курьерша тетя Глаша. Увидев ее, Сергей вспомнил Наташку, ее странную выходку, когда она убежденно заявила ему, что Лиля не любит его… Кстати, в тот же вечер на переговорной он чуть было не поверил несмышленой девчонке. Это когда Лнля сквозь зубы с ним разговаривала.

Тетя Глаша свернула полосу в трубку и быстро вышла из кабинета. Редактор поставил локти в сатиновых нарукавниках на стол, сплел свои толстые пальцы и уставился на Сергея. Глаза у Александра Федоровича цепкие, изучающие.

— Ты что же это, голубчик, нас тут за нос водишь? — сурово спросил он.

— За нос? — растерялся не ожидавший такого вопроса Сергей.

— Почему ты скрывал, что умеешь писать?

— Я и сам об этом недавно узнал… — улыбнулся Сергей. У него гора свалилась с плеч. Значит, все-таки он умеет писать…

— Опять ты мне морочишь голову! — вздохнул Голобобов. — Ты или не ты написал этот материал? — потыкал он толстым пальцем в стопку листов.

— Там ведь подпись поставлена, — сказал Сергей.

— Может быть, тебе кто-нибудь помог? — спросил Козодоев. — Ты, Сергей, говори нам правду.

— Не кто-нибудь, а жена, — усмехнулся Лобанов. — Сколько ты пробыл в командировке? Неделю? За это время вполне мог и в Москву смотаться…

— А мне сдается, не жена ему помогла, а он в свое время молодой жене здорово помог… Помните фотоочерк о ГРЭС? — сказал Голобобов. — Так ведь, Сергей?

Все смотрели на Волкова и ждали, что он ответит. Из пяти или шести корреспонденции, что Лиля увезла с практики, четыре написал он, не считая того фотоочерка об открытии колхозной ГРЭС, но выдавать жену Сергей не собирался.

— Я не понимаю, о чем вы, — сказал он.

— Волков толковой подписи-то к снимку не может сделать, — заметил Лобанов.

— Подписи не может делать, а вот очерк написал, — сказал дядя Костя.

— Может быть, в человеке неожиданно талант открылся, — улыбнулся Кодозоев. — Разве такого не бывает?

— Я в это не верю, — заявил Лобанов.

— А я верю, — сказал Козодоев. — Сергей всегда был толковым парнем. И как у журналиста у него великолепная хватка… Только вот скрывать свои способности не стоило бы…

— Ну, ладно, — продолжал редактор. — Как говорится, муж и жена одна сатана… Кто еще хочет высказаться?

— Мне понравился очерк, — сказал Султанов. — Честно говоря, до сих пор не могу поверить, что это написал Сергей… Чувствуется рука мастера, но если кто-то ему и помогал, все равно это здорово. Даже не хочется говорить о мелких стилистических погрешностях, а их здесь немало. В очерке жизнь, живые люди. Чтобы написать такой очерк, нужно самому побывать и на свиноферме, и в телятнике, и в домах. И поэтому мне смешно слышать, Тимофей Ильич, твои слова о том, что этот очерк написан в Москве.

— Не написан, а продиктован, — сказал Лобанов. — Мне сегодня Новиков жаловался, что все деньги с его телефонного счета куда-то исчезли, а когда мы попросили бухгалтерию навести справки, оказалось: три или четыре получасовых разговора с Москвой, как кошка языком, слизнули казенные денежки…

Сергей покраснел. Что было, то было. Несколько раз разговаривал он из промотдела с Лилей поздно вечером. Новиков сам дал ему пароль. Правда, ни Новиков, ни Сергей не ожидали, что разговор займет столько времени…

— Я думаю, Волков беседовал с женой не об очерке, — с улыбкой проговорил Козодоев.

— Деньги за личные междугородные переговоры вычесть у Волкова из зарплаты, — сказал Голобобов. — Вот еще, взял моду из редакции звонить! Нашел переговорный пункт!

— Я не только из кабинета Новикова звонил, — признался Сергей. — Из сельхозотдела тоже, и из отдела культуры…

— Я ему разрешил, — ввернул Султанов.

— Когда твоя жена заканчивает университет? — спросил редактор.

— Через полтора года.

— Черт возьми, ты нас вконец разоришь!

Когда смех умолк, Голобобов серьезно сказал:

— Заплати в бухгалтерию, и чтобы больше этого не было. Даже с разрешения сердобольных заведующих отделами.

Сергей в знак согласия кивнул головой. «А все-таки сволочь этот Лобанов! — подумал он. — В такой момент про телефон вспомнил…»

Дядя Костя не хвалил очерк и не ругал. Он сказал, что его нужно почистить и сократить. Все эти лирические отступления, зарисовки о природе надо ужать. Газета не альманах.

Голобобов протянул Сергею стопку листков.

— С авторскими выступлениями у тебя полный завал, — сказал он. — Серятина.

— Перепиши заново, — присовокупил дядя Костя.

— Очерк со снимками поставим в воскресный номер, — заключил редактор. — Почистить можно, а сокращать, я думаю, не стоит. Я бы сказал, он написан на едином дыхании, и в данном случае сокращение не пойдет на пользу.

Дядя Костя хмыкнул, но возражать не стал. Лобанов заерзал на диване. Длинное лицо его скривилось в неодобрительной усмешке: дескать, поступайте как знаете, а я остаюсь при своем мнении.

— И последнее, — продолжил Голобобов. — Раз уж мы открыли у себя молодое дарование, нечего, как говорится, талант закапывать в землю. Я считаю, что Волков вполне справится с обязанностями литературного сотрудника…

— …отдела культуры и быта, — закончил Михаил Султанов и весело подмигнул Сергею. Тот в ответ улыбнулся. Работать с Султановым ему бы очень хотелось, но редактор решил иначе.

— Пускай сначала поработает в отделе информации, — сказал он, — а дальше посмотрим.

Дядя Костя неодобрительно сверкнул на редактора очками и сказал:

— Мы поменяли корову на козу: хорошего фоторепортера потеряли, а неизвестно еще, какого литературного сотрудника приобрели. Я бракую у Назарова каждый второй снимок. Придется срочно искать еще одного фотокорреспондента.

— Я полагаю, Волков не спрячет в сундук свой фотоаппарат, — сказал редактор. — Потому и назначил его в отдел информации: будет делать фотоокна, фотоочерки… Нет больше вопросов?

Вопросов больше не было. Все, кроме Козодоева, вышли из кабинета. Лобанов, в зеленом кителе с накладными карманами и синих галифе, гордо прошествовал в свой кабинет. Не только весь его вид, но даже узкая, расширяющаяся книзу спина выражала несогласие с решением редактора.

Сергей стоял на пороге отдела информации — как раз напротив фотолаборатории — и смотрел на коричневый письменный стол, за которым ему отныне предстояло работать. На столе бронзовая лампа с белым абажуром, настольный календарь, чернильница, пресс-папье. Свет из широкого окна, выходящего во двор, падал на ровную чуть пыльную поверхность. Недавно назначенный заведующим отделом Володя Сергеев — он был в командировке — располагался в этой же комнате за другим столом. На нем разбросаны папки, бумаги, письма, гранки. Телефон со спутанным проводом чернел среди этого беспорядка.

Странное чувство испытывал Сергей: с одной стороны, он понимал, что произошла серьезная перемена в его судьбе — впереди новые перспективы, интересная работа; с другой — жаль было полутемную узкую комнату фотолаборатории. Сколько раз, бывало, когда на душе было муторно, он запирался там и в красном полумраке печатал со старых пленок разные фотографии. И снова перед глазами оживали минувшие дни, возникали села, деревни, города, люди…

И теперь ему не заказан путь в фотолабораторию, ведь он не собирается расставаться с фотоаппаратом, но отныне он там гость, а не хозяин…

— И остановился добрый молодец на перепутье… — услышал он знакомый добродушный басок. — Налево пойти — встретить бабу-ягу, направо — шайку разбойников…

— А прямо? — улыбнулся Сергей, переступая порог. Вслед за ним в кабинет вошел Александр Арсентьевич Козодоев.

— Ты правильный сделал выбор, — сказал он. Усевшись на старомодный черный диван с протертыми валиками, закурил. — Я, брат Сергей, сразу почувствовал в тебе прирожденного газетчика, — помолчав, заметил он. — И вот не ошибся…

Они познакомились два года назад в городской бане. Сергей пришел утром с веником и взобрался на полок.

Зашел в парилку и еще один человек. Он с завистью посмотрел, как Сергей нахлестывает себя веником, и присел на верхнюю ступеньку. Выглядел он большим и нескладным. Высокий, ссутулившийся, на лице рябинки от оспы, а лицо доброе, открытое.

— Поддать? — спросил он, видя, что Сергей сбавил темп.

Тот кивнул. Человек спустился вниз и ловко плеснул пару ковшиков горячей воды в черное жерло каменки. Сергей взмахнул несколько раз веником и проворно соскочил с полка: там дышать было нечем.

— Вы закончили? — вежливо спросил человек, выразительно глядя на дубовый веник, за которым Сергей специально ездил в лес.

Сергей сполоснул под краном веник и протянул человеку. Тот взобрался на полок и через минуту попросил еще поддать. Сергей сам любил попариться и считал, что любого сможет пересидеть на полке, но такого парильщика еще не встречал! Надо было иметь железное сердце, чтобы выдержать такую температуру.

Потом они вместе пили свежее пиво в «Венике» — так называли буфет при бане — и толковали о жизни. Человека звали Александром Арсентьевичем Козодоевым, родом он был из-под Пскова. Там, в деревне, у них лучшие в округе бани…

Сергей — он только что вернулся с целины — рассказал о себе. Козодоев умел внимательно слушать. Услышав, что Сергей неплохо фотографирует, дал свой телефон и попросил в пятницу позвонить — нынче он уезжает в командировку.

Сергей позвонил и на этот раз встретился с Козодоевым не в бане, а в редакции, где тот работал заместителем редактора областной газеты…

Так Сергей Волков, выдержав испытательный срок, стал фотокорреспондентом. Уже позже он узнал, что Александр Арсентьевич во время войны был начальником разведки крупного партизанского соединения, действовавшего в тылу врага, на Псковщине.

Однажды, когда они вместе были в командировке в отдаленном районе, Козодоев поведал ему невеселую историю своей женитьбы:

— Я в те годы работал народным судьей в Себежском районе. Работы было по горло: тогда еще бывшие полицаи прятались в лесах, пошаливали дезертиры.

Иногда до ночи просиживал в суде, разбирая дела. И вот как-то приходит в суд поздно вечером миловидная женщина. Лицо расстроенное, глаза заплаканные. Рассказывает: только что на улице напали на нее какие-то хулиганы, отобрали сумочку, а там документы, продуктовые карточки… Надо сказать, что такое случалось в нашем городке. Недолго думая, беру из письменного стола пистолет — и с ней на улицу. Ну где их найдешь! Честно говоря, я и не рассчитывал, что прихвачу их. Просто не могу я видеть женские слезы.

Вернулись в контору, а я жил в этом же доме, за стенкой своего кабинета. Успокаиваю, как могу, женщину: позвонил дежурному в милицию, пообещал помочь в получении документов и карточек. Провожаю ее до дверей, и вдруг она посмотрела на меня так внимательно и говорит: «Снимайте пиджак!» Я даже растерялся сначала. В общем, она достала иголку с ниткой и в два счета заштопала дырку на локте. И так мне, холостяку, стало это приятно, даже объяснить тебе не могу… Смотрю, как ловко бегает в ее пальцах иголка, и думаю: «Вот она, твоя судьба, Сашка! Держи ее в руках, не отпускай…»

Документы ее так и не нашлись, впрочем все равно ей пришлось сменить фамилию, потому что мы, брат Сергей, через месяц поженились… А еще через полтора месяца приехала в Себеж ее мать и привезла с собой двух ребятишек… И оказались они детишками моей драгоценной супруги…

Я люблю детишек. И этих полюбил, как родных… Но почему она сразу мне не сказала, что у нее есть дети? Я все равно на ней женился бы. А так эта большая ложь на всю жизнь пролегла между нами… Если нет доверия, брат Сергей, между мужем и женой, нет и настоящей семейной жизни…

Козодоев понравился Сергею. Был он душевным и простым человеком. Как-то даже не верилось, что нескладный, добродушный Козодоев командовал разведчиками, несколько лет работал народным судьей. И газетчиком он был способным. Его статьи и очерки всегда были добротными, интересными и глубокими по содержанию, но писал Козодоев почему-то мало. В местном альманахе опубликовали его документальную повесть о псковских партизанах. Козодоев был очень доброжелательным и всегда радовался, когда в газете появлялся удачный очерк или фельетон.

И Сергею было особенно приятно, что именно в этот день Александр Арсентьевич пришел к нему в отдел информации. В редакции пусто: седьмой час, и все разошлись по домам. Козодоев, наверное, заметил во дворе мотоцикл, и вот разыскал…

— Никто не верит, что это ты сам написал очерк, — сказал он.

— А вы? — взглянул на него Сергей.

— Верю, — ответил он, — но не понимаю, почему ты раньше не писал?

— Не хотел у вас хлеб отбивать, — усмехнулся Сергей.

Ну как объяснить, что он и сам не подозревал об этом, что встреча с Лилей всколыхнула его, а огромное желание выручить, помочь ей натолкнуло на мысль написать вместо нее зарисовку о колхозной ГРЭС? Почему он раньше не писал? Да потому, что и в голову такое не приходило! Газета — это особый жанр. Статьи, очерки на промышленные, сельскохозяйственные темы его не привлекали. Для того чтобы написать такой материал, нужно было вникнуть в суть дела, как говорится, повариться в этом котле, что он и сделал, приехав в деревню за полосой, а раньше это не входило в его обязанности. Он делал снимки людей за работой, пейзажи, фотоэтюды, а остальное его не касалось… Нельзя сказать, чтобы он вообще до этого никогда не написал ни строчки. Он писал для себя: стихи, рассказы, даже начал повесть… Но об этом никто не знал, не исключая и Николая Бутрехина. Причем всеми этими литературными упражнениями он занимался в армии и на целине. И сейчас на этажерке хранится толстая папка с его пробами пера… Он не раскрывал ее с тех самых пор, как стал фотокорреспондентом областной газеты.

— Скажи честно, — спросил Александр Арсеитьевич, — ты недоволен, что тебя определили в отдел информации?

— Я хотел к Султанову, — ответил Сергей.

— И Султанов хотел тебя взять… Редактор потом согласился.

Сергей удивленно уставился на Козодоева. Серые глаза со скрытой усмешкой смотрят на него. Русый чуб спускается на правый глаз. Нос в щербинках, щеки — тоже.

— Я был против, — сказал Козодоев. — Грош цена тому газетчику, кто не поработал в отделе информации… По чести говоря, это самый боевой, оперативный отдел в газете. И ты должен его пройти. А потом можешь в любом отделе работать.

— Мне почему-то казалось, что в отделе информации, как правило, самые бездарные сотрудники сидят… Кто ничего, кроме небольшой информашки, написать не может.

— Напрасно так думаешь, — посерьезнев, сказал Александр Арсентьевич. — Через несколько месяцев для тебя в области не останется белых пятен. Ты будешь все знать: предприятия, села, города, известных людей. А писать очерки и фельетоны никто тебе не запрещает. В отраслевом же отделе ты будешь знать лишь какую-либо одну сторону жизни…

— А может быть, все это зря? — сказал Сергей. — Мне и фоторепортером было хорошо… И потом, больше свободы. Вот вернется Володя Сергеев из командировки и запряжет меня…

— Еще не поздно, — усмехнулся Козодоев. — Поговорить с редактором?

Сергей смотрел на него и не мог понять: шутит он или серьезно? Оказывается, простое, открытое лицо Александра Арсентьевича может быть непроницаемым, а излучающие радушие глаза — острыми, проницательными.

— Поговорите, — решил продолжить игру Сергей.

— Зачем говорить? Я и сам могу решить этот вопрос. Вот тут на месте.

— Наконец-то я поверил, что вы были судьей! — рассмеялся Сергей.

— И, говорят, неплохим, — сказал Козодоев.

Они помолчали. Сергей зачем-то переставил телефонный аппарат с одного места на другое. Погладил трубку и, глядя в окно, задумчиво произнес:

— Если бы только одна работа занимала все мысли человека.

— Такой человек достоин жалости, — сказал Александр Арсентьевич. — Это значит, что он обокрал себя.

— Мне кажется, я тоже себя в чем-то обокрал…

— А может быть, тебя обокрали?

— Умная, тонкая женщина может пробудить и развить в мужчине все хорошее, что природа заложила в нем… — задумчиво продолжал Сергей. — А дурная — убить, растоптать…

— Странные мысли тебе приходят в голову, — удивился Козодоев.

— Это мой друг сказал.

— Мысль верная, — заметил Александр Арсентьевич.

— Мне кажется, я именно такую женщину встретил, — сказал Сергей.

— Какую?

— Которая пробуждает хорошее, что скрыто в нас.

— Дай бог, чтобы это было так, — сказал Козодоев.

— А что, такое бывает редко? — взглянул на него Сергей.

По лицу Александра Арсентьевича скользнула тень. Он отвел рукой с глаз прядь жестких волос, скомкал папиросу и затолкал в пепельницу.

— Мне в этом отношении не повезло, — сказал он. Сергей сообразил, что не надо было этого говорить: ведь знал, что у Козодоева с женой неблагополучно… Чтобы перевести разговор на другое, предложил подбросить Александра Арсентьевича до дома.

— Мне еще надо передовицу написать, — сказал он.

— Дома и напишете!

Козодоев поднялся со скрипнувшего дивана. На лице невеселая улыбка.

— Ты давай поезжай, — сказал он. — Я еще поработаю…

5

Сергей не спал всю ночь, хотя обычно в вагоне засыпал быстро. Такова уж у него профессия, что под стук колес приходилось засыпать чаще, чем дома в постели. Но сегодня сон не шел к нему. Напрасно Сергей крепко сжимал веки, считал до ста — ничто не помогало. Воображение рисовало картины встречи… Представлял, как выйдет из вагона и увидит ее, как они сядут в такси и помчатся к ней на квартиру. Поднимутся в тесном лифте на пятый этаж. Лиля тихо, чтобы не разбудить хозяйку, откроет дверь, и… первый московский день превратится в одну сплошную длинную ночь!. Сергей резко перевернулся на живот, обхватил руками подушку и уткнулся в нее лицом. Вагон пошатывало из стороны в сторону, мерно стучали внизу колеса, Дребезжал металлический прут, на котором крепилась белая занавеска. Особенно раздражало монотонное побрякивание двух пустых пивных бутылок, стоявших на столике.

Сергей приподнял занавеску и посмотрел в окно: неотчетливые бело-голубые сугробы, пляшущие на фоне леса заиндевелые провода, мелькающие заснеженные кусты и деревья, и ни одного огонька.

Лиля, наверное, еще спит на своей широкой мягкой тахте. У изголовья тикает будильник. А вдруг она его позабыла завести?.. Через час ей нужно вставать. Не любит она рано подниматься. Лицо будет недовольное, заспанное. «Черт бы побрал этого мужа…» — подумает она, причесываясь перед зеркалом. Нет, не скажет. Она ведь волнуется, ждет. Не только ему хорошо с ней, ей ведь тоже. Это Сергей чувствует. Всегда чувствуешь, когда женщине хорошо с тобой.

Даже не верится, что когда-нибудь они будут жить вместе и не надо будет бегать на переговорную и беспрестанно звонить, волноваться, ревновать… Сергей может в месяц лишь один, от силы два раза приехать в Москву. Лиля — только во время сессий и каникул. Остальные дни — сплошная разлука, ожидание встречи. Сколько раз на дню он задумывался, представляя, что именно в это мгновение делает Лиля. Кажется, он может предугадать каждый ее шаг. Слишком уж много думает о ней. И днем и ночью.

Он уснул перед самой Москвой и проснулся, когда проводница стала трясти за плечо. Поезд приближался к столице. В морозной туманной дымке переливались яркие огоньки, мелькали пригородные станции, на которых скорый не останавливался. Заиграло радио: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская земля…»

Сергей быстро оделся, сдал проводнице постельное белье, свернул подзатасканный полосатый матрас и кинулся в туалет почистить зубы и умыться. Буквально за минуту до остановки поезда он выскочил оттуда и, натыкаясь на узлы и чемоданы приготовившихся к выходу пассажиров, протиснулся в свое купе.

Вышел он из вагона последним. Лили на перроне не было. Сергей кинулся вперед, надеясь увидеть ее в толпе встречающих у вокзала, но Лили и там не было. Перед отъездом он ей звонил и назвал номер вагона. Она сказала, что встретит его. Правда, ему почудился в голосе жены холодок, но он решил, что это все его досужие домыслы и злые шутки междугородной станции, которая иногда искажает голоса до неузнаваемости. Но факт остается фактом: Лили нет. С легким фибровым чемоданчиком он направился к стоянке такси, где уже вытянулась длинная очередь. Сергей встал в самый конец, но тут таксист, высунувшийся из кабины, громко назвал знакомый район, и Сергей сел рядом с ним. Позади разместилась пожилая женщина с двумя большими чемоданами и продуктовой сумкой.

— Теперь полный комплект, — с удовлетворением сказал молодой шофер в форменной фуражке.

«Я бы этого не сказал…» — мрачно подумал Сергей.

Женщина обеими руками обхватила свои чемоданы, будто боялась, что их отберут. За все время совместного пути она не произнесла ни слова, зато шофер оказался разговорчивым. Рассказал, что на той неделе за городом нашли в снегу брошенную машину, а в ней зарезанного таксиста, его сменщика. Два молокососа попросили подвезти их на дачу к приятелю и по дороге укокошили. Забрали выручку, а и денег-то было семьдесят рублей — сменщик только что выехал на линию, — потом, видно, хотели покататься, но застряли в снегу, все бросили и ушли. Через два дня их поймали. В этот день должен был работать он, Василий, но на линию выехать не смог, потому что жена собралась рожать. А если бы выехал — могли бы и его укокошить. На это Сергей заметил ему, что у Василия шансов быть зарезанным почти не было: не мог же он, Василий, в точности повторить маршрут погибшего сменщика и встретить именно тех двух молокососов?

Шофер через зеркальце посмотрел на Сергея и задумался. Помолчав, согласился, что действительно это так. И лицо его просветлело, но Сергей тут же снова омрачил его:

— Зато уж наверняка, если бы вы выехали на линию, ваш сменщик был бы жив.

— У меня родился сын… — растерянно произнес Василий.

— Человек умер, человек родился… — философски заметил Сергей.

Больше шофер не произнес ни слова до улицы Чайковского, где Сергей выходил.

Молчаливая женщина, крепко держась за свои чемоданы, осуждающе смотрела на Сергея, пока он расплачивался. Это еще больше разозлило Сергея.

— В этой самой машине совершили грабеж и убили человека? — поинтересовался он у шофера.

— Еле кровь отмыл, а на сиденье еще заметно, — ответил тот.

— Счастливого пути! — сказал Сергей, и взглянув на испуганно вытаращившую на него глаза женщину, с силой захлопнул дверцу старой «Победы».

Лиля открыла после третьего продолжительного звонка. Появилась она на пороге заспанная, с растрепавшимися волосами, в длинной ночной рубашке. Впервые Сергею бросился в глаза ее выпуклый, оттопыривший сорочку живот. Глаза ее моргали со сна, а губы неуверенно улыбались.

— Я проспала, — сказала она, пропуская его в прихожую.

— Ну, здравствуй, — негромко сказал Сергей.

Лиля вскинула обнаженные руки и, приподнявшись на цыпочки, обняла его за шею. Так всегда она целовала мужа при встрече. И ему нравилось это порывистое и женственное движение. Он жадно вдыхал такой теплый, знакомый запах ее тела. Оторвавшись от нее, быстро сбросил пальто, ботинки и, взяв Лилю на руки, понес в комнату, где в сером предрассветном сумраке смутно белела постель.

— Не сердишься? — говорила она, блестя глазами. — Честное слово, я не нарочно. Будильник, наверное, не зазвенел…

— Не приезжай на вокзал, не надо… Я вот так буду приходить сюда и звонить, а ты встречай меня на пороге в одной рубашке…

Как Лиля ни старалась быть веселой и жизнерадостной, — даже на лекции в этот день не пошла, — Сергей заметил, что она чем-то серьезно озабочена. Несколько раз он спрашивал напрямик, что с ней, но Лиля уверяла, что все в порядке. В шелковом халате, причесанная, она приготовила на кухне яичницу с ветчиной, накрыла стол. Сергей с удовольствием наблюдал за ней.

Хозяйка квартиры, грузная коротконогая женщина с пепельными волосами, не досаждала им. Позавтракав на кухне, быстро собралась и ушла по своим делам. На пареге сообщила, что вернется не раньше девяти вечера. В пышной меховой шубе и лисьей шапке она была совсем квадратной.

— Какая деликатность… — заметил Сергей, когда щелкнул французский замок.

— Еще бы! — усмехнулась Лиля. — Я ей четыреста рублей в месяц плачу.

— Сколько?! — ахнул он.

— Четыреста, — повторила Лиля. — Почему это тебя удивляет?

— Это же обдираловка!

— Можно и за триста найти, но без удобств, а эта квартира мне нравится…

Сергей и не подозревал, что жена платит такие большие деньги за комнату. Посылая каждый месяц пятьсот рублей, он ни разу не слышал, что ей этих денег недостаточно, а больше он не мог присылать: во-первых, с каждой получки давал матери, во-вторых, после женитьбы стал регулярно откладывать часть денег на сберкнижку. К тому времени, когда Лиля закончит университет и приедет к нему, Голобобов обещал квартиру. Сергей уже купил в мебельном два тяжелых дубовых кресла. Когда он приволок их домой, ужасно довольный покупкой, мать покачала головой:

— Кто же теперь такие покупает!

Но Сергею кресла нравились. Он вообще любил все крепкое и прочное. И потом это была его первая хозяйственная покупка в жизни.

— А какая у тебя стипендия? — спросил Сергей.

— Ох уж эта стипендия… Гроши!

— Родители помогают?

— Ну, а как ты думаешь, неужели я смогла бы на твои пятьсот рублей прожить?

— Сколько же они тебе дают в месяц?

— Какое это имеет значение?

Сергей видел, что Лиле этот разговор не нравится, но решил все выяснить до конца. Лиля сказала, что в Средней Азии врачи живут гораздо обеспеченнее, чем их коллеги в центре России. И потом, отец принимает больных дома. Он не только хороший венеролог, но и известный в городе специалист по кожным заболеваниям. В общем, люди они с достатком и ни в чем ей не отказывают…

Она убрала со стола, постелила другую скатерть и поставила вазу с грушами, яблоками и персиками. В комнате запахло душистыми фруктами.

— Хочешь, покажу шубу, которую мама мне купила? Сбросила на ковер халат и, обнаженная, подошла к широкому вишневому шкафу. Сергей поднялся из-за стола.

— Может, потом примеришь?.. — сказал он, обнимая ее сзади.

Лиля мягко высвободилась. Набросила на плечи длинную роскошную шубу. Коричневый мех блестел и струился. Она подошла к зеркалу и, наклоняя голову то на один бок, то на другой, стала себя разглядывать; Сергей снова обнял ее и стал расстегивать шубу, но Лиля с досадой оттолкнула его руку. И, чтобы сгладить резкость, улыбнулась и спросила:

— Нравится?

Она так вся и сияла радостью. Темно-коричневые глаза-вишни блестели, на губах счастливая улыбка. Это была даже не просто радость, а физическое наслаждение вещью. Сергей с удивлением смотрел на жену: все новые и новые черты открываются в ней. Можно красиво одеваться, следить за модой, но чтобы до такой степени упиваться вещами… А Лиля, забыв про него — в этом он сейчас не сомневался, — вертелась перед зеркалом, приседала, гордо вскидывала голову и сама себе улыбалась в зеркало…

— Это колонок, — сказала она. — Мать заплатила семь тысяч.

Сергей только присвистнул. Таких денег он еще никогда и в руках-то не держал. Он достал из кармана-брюк сигареты, спички и закурил. Курил он очень редко, но сигареты всегда носил с собой. Стряхивая пепел, в спичечный коробок, стал пускать дым в потолок. Что-то встало между ним и женой, какая-то отчужденность. Там, в родном городе, этого не было. А здесь, в Москве, Лиля какая-то другая… Как она вертелась в новой шубке перед зеркалом… Какие у нее были при этом глаза! И откуда родители берут такие бешеные деньги на подарки дочери-студентке? И эта комната… Как будто нельзя жить, как все, в общежитии! Сергей понимал, что люди живут по-разному: одни перебиваются от зарплаты до зарплаты, а другие вот сумели накопить денег на автомашину. И разъезжают на новеньких «Москвичах», «Победах», «Волгах». Поставил бы он перед собой такую цель — и тоже смог бы накопить на «Москвич», но тут что-то другое… Квартира, роскошь, наряды… Неужели врачи так много зарабатывают?..

— Я, наверное, ни черта не понимаю… — сказал Сергей. — Откуда все это у тебя? Деньги, шуба, квартира?

— А ты хотел бы, чтобы я ходила в ситцевом платье и снимала в вороньей слободке угол? — глаза у Лили стали злыми. — Ты ведь не платишь за все это? Какие могут быть у тебя претензии? Радовался бы, что твоя жена ни в чем не нуждается и красиво одета.

— А мне вот что-то грустно, — вздохнул Сергей. — И знаешь почему? Даже когда ты закончишь университет и мы будем вместе, я вряд ли тебе когда-нибудь подарю такую шубу…

— Подаришь, — улыбнулась Лиля. — Ты просто еще не знаешь своих возможностей…

— Я не привык жить так, как ты, — сказал он. — И вряд ли привыкну…

Лиля села рядом с ним на тахту.

— Ты ведь не виноват, что у вас такая … многочисленная семья. И потом, твой отец все время в разъездах…

— Не в этом дело. Наши семьи слишком разные. Я еще не видел твоих родителей, но боюсь, что я для них буду чужой…

— Все зависит от тебя, — сказала Лиля.

— Ей-богу, было бы в тысячу раз лучше, если бы ты была… — Он запнулся и замолчал.

— Как Валя Молчанова? — усмехнулась Лиля. — Или другие твои знакомые?

Сергей затолкал скомканный окурок в коробок и бросил его на полированный красного дерева стол. Лиля невольно отметила про себя, что он не умеет так красиво курить, как Роберт. И тот никогда не стряхивал бы пепел в спичечный коробок, уж скорее прямо на ковер…

— Впрочем, какое мне дело до твоих родителей, — сказал Сергей. — Главное — это ты и я!

— Вот именно, — заметила Лиля.

— И потом, ты знала, за кого выходила замуж…

— Я не жалею, — сказала она и положила голову ему на грудь.

В этот момент зазвонил телефон. Лиля даже не пошевелилась: широко раскрыв глаза, смотрела на лепной потолок.

— Я послушаю, — сказал Сергей и попытался приподняться, но Лиля и не подумала отодвинуться.

— Наверное, хозяйка, — сказала она. Телефон звонил и звонил.

— Подойди, — сказал Сергей.

Лиля нехотя встала, поправила простыню, будто надеясь, что телефон сейчас умолкнет. Присев на пуфик возле зеркала — телефон стоял на трюмо, — сняла трубку.

— Да? Ее нет дома. — И повесила трубку.

Она даже не успела встать, как снова зазвонил телефон. Взглянув на помрачневшего мужа, Лиля подняла трубку.

— Я не могу, — холодно сказала она. — Что тебе нужно от меня?! Я не хочу с тобой разговаривать. И больше не звони.

Отняв трубку от уха и не положив ее на рычаг — Сергей слышал частые гудки, — Лиля взглянула на мужа. В глазах ее мука и злость.

Сергей все понял. После продолжительной паузы как можно спокойнее спросил:

— Это он?

Лиля кивнула. Она так и осталась сидеть у зеркала. Сергей встал, молча оделся и, выйдя в ванную, подставил голову под холодную струю. Долго стоял он, сгорбившись под краном. Когда вышел из ванной, Лиля, натянув на колени простыню, сидела на краешке тахты, настороженно посматривая на него. Трубка все еще издавала раздражающие частые гудки. Сергей положил ее на рычаг.

— Он преследует меня… — первой заговорила Лиля. — Не дает мне прохода! Звонит в любое время, ждет меня у метро, у подъезда… Я не знаю, что мне делать?!

Сергей, прямой и одеревенелый, стоял посреди комнаты. Руки его были опущены. Лицо вдруг стало худым, широкие скулы резко обозначились.

— Ты мне не веришь, Сережа? — спросила она. Верил ли он ей? Он и сам не знал. Этот проклятый звонок окончательно доконал его. Опустошенным и одиноким почувствовал он себя. Эта чужая комната, сразу отдалившаяся жена, которой настойчиво звонит другой мужчина…

Лиля подошла к нему.

— Я ни в чем не виновата, — сказала она. — Ну, не злись… Если бы у меня с ним что-нибудь было, я бы предупредила его о твоем приезде…

Уткнувшись ему в плечо, Лиля всхлипывала. Заметив, что на круглых плечах и спине жены высыпали мурашки, Сергей глухо сказал:

— Оденься.

Лиля еще секунду стояла неподвижно, потом оторвалась от него и подошла к стулу, на котором в беспорядке была брошена ее одежда. Все еще всхлипывая, стала медленно одеваться. Сергей в зеркало видел, как она надела пояс, привычным движением натянула капроновые чулки, затем, завернув назад руки так, что на плечах образовались глубокие ямочки, долго и безуспешно пыталась застегнуть лифчик. Покосившись на него через плечо, тихо попросила:

— Застегни.

Помедлив, Сергей повернулся к ней и застегнул на все четыре пуговицы. Лиля сделала движение, чтобы прильнуть к нему и поцеловать, но он, предвидя это, отошел в сторону. «Он, наверное, так же застегивает ей лифчик», — горько подумал он.

Одевшись, Лиля принялась убирать постель. Аккуратно сложила простыни, одеяло с пододеяльником и положила их в нишу, а тахту накрыла ковровым покрывалом.

— Я понял, он сюда придет? — негромко спросил Сергей.

Ему вдруг опять захотелось закурить, хотя он в последнее время редко курил. Глядя на себя, мрачного, угрюмого, как бы со стороны, он подумал, что сейчас очень напоминает киногероя, который собирается жестоко расправиться с женой-изменницей… Но никакой трагедии не будет, и зритель уже знает, что он ее простит. И, хотя на душе было тяжело, эта мысль немного развеселила его. Нужно что-то сделать, чтобы не походить на этого обманутого любимой киногероя…

— Что же ты молчишь? — спросил он, садясь на стул.

— Мне больше нечего сказать.

— Когда он придет?

— Он, по-моему, пьяный. Сказал, что садится в такси и едет сюда.

— Ну что ж, подождем, — сказал Сергей и снова подумал, что хорошо бы закурить, но и движения не сделал, чтобы достать сигареты.

С того самого момента, когда зазвонил телефон, им владели самые противоречивые чувства. Он злился на Лилю, на себя, на квартирную хозяйку, которая уходит из дома, когда это нужно ее жиличке. И только сейчас, ожидая, когда позвонят в дверь, он стал думать об этом парне. По какому праву он вторгается в его жизнь? Почему он звонит сюда, как хозяин, уверенно и настойчиво? Глухое бешенство закипало в нем. «Спеши, спеши, милый Роберт! — яростно думал он. — Тебе не придется долго звонить у двери… Я очень жду тебя!»

Сергей слышал, как Лиля снова подошла к нему, но ничего не сказала, лишь тяжело вздохнула и ушла на кухню. Зажурчала вода, забрякала в раковине посуда.

И хотя Сергей с нетерпением ждал звонка, он вздрогнул, услышав его. Из кухни выглянула Лиля. Лицо у нее бледное.

— Я не хочу его видеть, — сказала она.

— Зато я хочу.

Сергей поднялся со стула и подошел к двери. Поворачивая запор, с удовлетворением отметил, что пальцы не дрожат, а по всему телу разливается знакомое возбуждение, от которого каждая мышца начинает играть и пружинить.

Краем глаза он видел, как расширились глаза у Лили, она пристально смотрела на него.

У нее было такое выражение, будто она хочет что-то важное сообщить ему. Сергей на мгновение задержался на пороге, но Лиля ничего не сказала.

И вот они лицом к лицу. Конечно, незваный гость все сразу понял, потому что темные глаза его забегали, тонкие губы стали еще тоньше. Он отшатнулся и пробормотал:

— Я, наверное, не туда…

— Туда, туда, — сказал Сергей, втаскивая его за рукав в комнату.

Когда человек трусит, это сразу заметно, а Роберт струсил. Он бы ни за что сюда не пришел, если бы не был уверен, что Лиля одна… В черных глазах его метался животный страх, он сделал еще попытку отступить, но было поздно: дверь с сухим металлическим стуком захлопнулась за его спиной.

Сергей никогда не видел своего лица в гневе. Когда человек в гневе, ему не приходит мысль взглянуть на себя в зеркало.

— Раздевайся, — незнакомым самому себе хриплым голосом, едва разжимая зубы, проговорил он.

Роберт молчал. Лицо его расплывалось, бледнело. Сергей сорвал с его головы рыжую пыжиковую шапку, с треском, так, что разлетелись пуговицы, распахнул и стащил модное, с дорогим воротником зимнее пальто и швырнул в угол.

Глухо стукнула бутылка, спрятанная во внутреннем кармане. Наступила тишина. Двое мужчин сверлили глазами друг друга. Из кухни доносилось мирное журчание воды, звякали вилки-ложки. Над головой жужжал счетчик.

— А теперь выкладывай, что тебе нужно от моей жены? Что ты пристаешь к ней?

Роберт проглотил комок, он стал приходить в себя. Даже поправил на белой нейлоновой рубашке темный с искрой галстук. Может быть, ничего бы и не случилось, если бы Роберт нашел точные, правильные слова, ну хотя бы просто сказал, что очень любит Лилю и не может без нее, но Роберт повел себя иначе. Вытаращив глаза, он визгливо заговорил:

— Это ошибка! Она меня любила! Только меня! И сейчас любит, а замуж вышла назло мне. Мы поссорились… Она сама говорила… Она моя, понял?! А ты — чужой! Я ее муж, а не ты…

От него несло водочным перегаром. Брезгливо поморщившись, Сергей наотмашь ударил в это искривленное лицо. Роберт отлетел к обитой двери и, ухватившись руками за косяк, едва удержался на ногах. Оттолкнувшись от двери, он по-бабьи скрюченными пальцами вцепился Сергею в лицо и волосы, но тут же получил еще один сильный удар, второй, третий…

Роберт, втянув голову в плечи, закрылся обеими руками. Он сразу сник, прижался спиной к двери и больше не защищался. А Сергею опять почему-то вспомнились кадры кинофильма: двое стройных мускулистых мужчин в джинсах наносят друг другу мощные красивые удары… В жизни так не дерутся. На своем веку много раз приходилось Сергею драться, и никогда ничего похожего на кино не было. Чаще всего вот так: кровь из носа, клок волос из головы и глубокие царапины на лице. В жизни дерутся гораздо более жестоко и некрасиво. Так что женщинам лучше не смотреть на это зрелище. Впрочем, Лиля и не смотрела: из кухни по-прежнему доносились самые мирные звуки на свете — журчание воды, звон посуды.

Бить этот мешок с костями больше не хотелось. Противно было. Такие после первого же ощутимого удара перестают давать сдачи. Сразу успокаиваются. Роберт, найдя выгодную позицию — сидячего и лежащего не бьют, — привалился головой к двери и, размазывая по лицу кровь, молча и загнанно смотрел на Сергея. Вытащив из кармана чистый платок, тот бросил ему, с презрением сказав:

— Вытри нос-то, герой-любовник! Роберт послушно прижал платок к носу.

Присев на корточки и глядя ему в самые зрачки, Сергей негромко сказал:

— А теперь вот что запомни: если ты еще хотя бы один раз… — Он сделал паузу — очень уж все эти слова, которые он хотел произнести, показались ему банальными — и устало закончил: — В общем, парень, забудь даже имя этой женщины. Забудь дорогу в этот дом и телефон. Поздновато ты спохватился… Раньше надо было жениться, коли любишь, а теперь она не твоя. И насильно, как говорится, мил не будешь… Она моя жена, понял? Жена! Не угомонишься — убью! — Эти последние слова он произнес почти шепотом. В этот момент он действительно верил, что способен убить. Поверил в это и Роберт, глядя в сузившиеся бешеные глаза Сергея.

— А теперь забирай свои шмотки и моли бога, что еще дешево отделался.

Роберт не заставил себя ждать. Вскочил на ноги, схватил с пола шапку, пальто и, повозившись с замком, вылетел за дверь. На коврике остался красивый пушистый шарф. Сергей подобрал его и, выйдя на лестничную площадку, швырнул вслед Роберту, который, не дожидаясь лифта, спускклся по лестнице.

— Эй, ты забыл… — крикнул Сергей.

— Вы еще попомните меня… — подобрав шарф, с угрозой сказал Роберт.

— Не забудь и ты, что я тебе сказал… Вернувшись в комнату, он брезгливо ногой затер оставленные на паркете Робертом мокрые следы, потом тщательно осмотрел свое лицо в зеркале.

— Где у вас йод? — спросил Лилю.

— В ванной аптечка, — ответила та, даже не показавшись из кухни.

Сергей смазал три неглубокие ранки настойкой йода и заглянул в кухню: на столе гора вымытой посуды. Лиля взглянула на него и снова нагнулась к раковине. Лицо у нее невозмутимое, в глазах влажный блеск.

— Он ушел? — равнодушным голосом спросила она.

— Я думаю, он теперь оставит тебя в покое, — помолчав, сказал Сергей.

— Надеюсь…

— Тебе помочь? — спросил он.

Лиля сняла с крючка кухонное полотенце и протянула ему.

— Гляди не разбей, — сказала она. — Хозяйка трясется над каждой тарелкой.

6

В конце января после жестоких морозов с ветрами и вьюгами потеплело. Пять дней валил крупный пушистый снег. Весь город утонул в этом белом богатстве. В снежной круговерти по железнодорожным путям сновали снегоочистители, на центральных улицах бульдозеры распихивали по обочинам сугробы. На окраинах деревянные дома по самые наличники увязли в снегу.

А на шестой день налетела сильная метель. Ночью люди услышали бешеный вой за окнами своих домов, звяканье стекол, грохот железа на крышах. Метель справляла шабаш всю ночь. Рассказывали, что в городе объявился новый барон Мюнхгаузен. Им оказался ночной сторож с дровяного склада. Когда утром пришли на склад, сторожа на месте не обнаружили. Потом, заявившись в контору, он поведал завскладом трогательную историю, дескать, ночью поднялась такая невиданная метель, что он и глазом не успел моргнуть, как его ветром подхватило и по воздусям перенесло вместе с берданкой на другой конец города, за три километра от охраняемого объекта… Как раз на крыльцо дома пожилой сердобольной вдовы, которая и пустила его погреться до утра.

Утром весь город был чисто подметен. Непривычно блестели обнаженные крыши домов. Кое-где метель вылизала улицы до самого асфальта. Люди дивились: куда за одну ночь мог подеваться почти весь снег? Не удивлялись этому лишь на Старорусской улице, где жил Николай Бутрехин. Проснулись утром люди и не смогли двери на волю отворить. Метель собрала весь снег с городских улиц и обрушила на два десятка старых деревянных домов.

Сергей, проваливаясь в рыхлый снег по пояс, напрямик по снежной целине пробирался через Дятлинку к Бутрехиным. Отсюда было видно, как люди с лопатами и заступами в руках прорубались сквозь снег к занесенным по самые крыши сараям и хлевам, где томилась голодная скотина.

Крыльцо у Бутрехиных было уже расчищено, глубокая тропинка тянулась к сараю. На ослепительной белизне желтели сухие сосновые поленья. Сергей обмел обшарпанным голиком валенки и вошел в сумрачную прихожую без единого окна. Вся квартира Бутрехиных состояла из большой квадратной комнаты и кухни. Когда Сергей переступил порог, все сидели за столом, Сергея тоже пригласили, и без долгих уговоров он присоединился к обедающим. На первое были щи с бараниной — Сергей их очень любил, — на второе тушеная картошка с говядиной и соленые грибы.

Поле обеда Николай стал проявлять пленки. Сергей помогал ему. Это он еще прошлым летом научил приятеля фотографировать, Бутрехин оказался способным учеником и уже оформлял в театре фотовитрины. Несколько его снимков были опубликованы в областной газете: сцены из разных спектаклей.

Сергей подробно рассказал приятелю о поездке в Москву, о встрече с Робертом и обо всех своих сомнениях. Николай не перебивал, слушал внимательно. Однако на лице его, как, впрочем, и всегда, ничего нельзя было прочесть. Когда Сергей замолчал, Николай покрутил пленку в бачке, взглянул на часы.

— Через две минуты можно выливать проявитель, — сказал он.

— Собственно, она тут ни при чем, — сказал Сергей. — Он не давал ей проходу… Наглый такой тип…

— Подай бутылку с закрепителем, — попросил Николай.

Он слил коричневый проявитель в темную бутылку, прополоскал пленку в ведре с водой, потом залил в бачок закрепитель. Все это проделал аккуратно, не пролив ни одной капли.

— Давай, Волк, сразу договоримся: ты ко мне больше не приставай со своими семейными делами. Это самое последнее дело — давать советы женатым людям. Тот, кто дает советы мужу или жене, всегда оказывается в дураках. Оскорбленная жена найдет повод восстановить мужа против любого его приятеля. А твоя Лилька и так меня недолюбливает. И как раз за те самые дружеские советы, которые я давал вам до женитьбы. Так что, дорогой мой, разбирайся сам в своих семейных дрязгах, а меня, пожалуйста, уволь.

— Ну и свинья же ты, Бутрехин!! — возмутился Сергей. — Стоило по сугробам тащиться к тебе, чтобы услышать такое…

— Когда я женюсь и прибегу к тебе за советом — гони в три шеи! Кто-то очень справедливо заметил, что совет — самая мелкая разменная монета на свете. Его можно давать всем, не требуя сдачи.

— Наверное, ты прав, — сказал Сергей и, поднявшись из-за стола, пошел к вешалке. Когда он взялся за ручку двери, Николай оторвался от мокрой блестящей пленки — он рассматривал ее на свет — и повернулся к Сергею.

— Обиделся? — спросил он.

— Я вот все раздумываю: будет он еще лезть к ней или нет? — сказал Сергей. — У таких подонков нет ни стыда, ни совести.

— Тут дело не в нем, а в твоей жене. Видно, оставила ему какую-то надежду, раз он так и прет на рожон.

— Он вел себя так, будто имеет на нее какие-то права.

— Чего не знаю, того не знаю… — усмехнулся Николай.

— В одном я твердо уверен: он ей противен!

— Женская натура — загадка, — философски заметил Николай.

— Даже если у нее что-то и есть с ним, я все равно ее не брошу, — сказал Сергей. — Вот ведь какая штука…

— Ты уверен, что он ей противен? — спросил Николай.

— Она видеть его не может!

— Тогда чего убиваешься? Простая логика подсказывает: если бы у них что-то было, уж наверное, она заранее предупредила бы его о твоем приезде.

— То же самое и она мне сказала… Их что-то все еще связывает, а что — я и сам не могу понять…

— Какие могут быть у жены от мужа секреты?

— Ты прав, она что-то скрывает от меня, — задумчиво сказал Сергей. — И связывает их не любовь, — я убежден, она его ненавидит! — а что-то другое.

— Старина, не ломай понапрасну голову, так можно свихнуться… Она тебе сама все расскажет. И, наверное, скоро…

— Это ты когда снимал? Летом? — взглянул на пленки Сергей.

— Ты хорошо получился, — сказал Николай, разглядывая негатив. — Как огурчик!

— Я тогда еще был не женат…

— Я отпечатаю тебе этот исторический снимок, — сказал Николай и нагнулся над ведром, прополаскивая пленку.

Сергей опять пошел напрямик через Дятлинку. Снег под ногами канифольно визжал. Старые следы поземка почти замела. Выйдя на другой берег, он оглянулся: Старорусская улица купалась в лунном свете. Голубым огнем искрилась изморозь на деревьях, густые темно-синие тени, извиваясь, ползли от домов к речке.

У междугородной Сергей замедлил шаги. Мороз ощутимо прихватывал уши, но опускать клапаны зимней шапки не хотелось, потому что сразу возникает такое ощущение, будто оглох. Широкое замороженное окно мягко светилось. Пока Сергей раздумывал, зайти или нет, отворилась дверь и на улицу вышла тоненькая девушка в светлом пальто с серебристым воротником. Она остановилась на обледенелом тротуаре и стала натягивать меховые рукавички. Сергей сразу узнал ее: они как-то столкнулись возле кабины.

Девушка увидела Сергея и равнодушно отвернулась. Может быть, если бы она сразу ушла, Сергей и не заговорил бы с ней, но девушка снова взглянула на него своими редкостными глазами, даже в сумраке они явственно выделялись на ее лице. На этот раз взглянула пристальнее, с какой-то настороженностью. Ей нужно было пройти мимо Сергея, и она на мгновение заколебалась — кроме них, на улице никого не было, — но тут Сергей сказал:

— Я, наверное, похож на грабителя с большой дороги. Вы меня боитесь?

На это девушка ответила:

— На кого вы похожи, я не знаю. Здесь слишком темно. И чего ради я должна вас бояться?

— Существуют же на свете разбойники.

— Я об этом как-то не думала. Мне гораздо приятнее думать, что существуют на свете рыцари.

Голос у девушки мягкий, немного певучий. Она наконец надела свои рукавички и теперь стояла прямо перед Сергеем. Глаза ее мерцали лунным блеском.

— Вчера вечером, как раз на углу этой улицы, какие-то два хулигана напали на одну студентку… — продолжал сочинять Сергей. — И если бы не один молодой человек — он возвращался из театра…

— Это, конечно, были вы? — насмешливо перебила она.

— Один мой знакомый, — улыбнулся Сергей.

— Я никого не боюсь, — не очень-то уверенно произнесла она.

— Я могу проводить вас, — сказал Сергей. — Уж если выбирать между разбойниками и рыцарями, я, пожалуй, больше рыцарь.

Девушка тоже улыбнулась и вежливо отказалась. Сергей посторонился, уступая ей дорогу, и почувствовал нежный запах духов. Сразу стало пусто и одиноко. Нет, не оттого, что девушка отказалась, чтобы он ее проводил. Сергей ничего, кроме легкого любопытства, к ней не испытывал. Просто был прекрасный зихмний вечер, красивая полная луна на звездном небе, домой идти не хотелось. А пустоту и одиночество он так остро почувствовал потому, что запах духов напомнил Лилю, хотя таких духов у нее не было. Он вообще не помнил, какие у нее духи.

Сапожки незнакомой глазастой девушки негромко поскрипывали. Сергей уже хотел было повернуться и идти домой — звонить сегодня Лиле почему-то расхотелось, — как услышал, что сапожки перестали скрипеть, а немного погодя послышался встревоженный голос девушки:

— Я передумала, проводите меня, пожалуйста.

Когда Сергей подошел к ней, девушка совсем тихо произнесла:

— Впереди, вон у того белого дома, двое прячутся.

— Я ведь говорил вам, — сдерживая улыбку, сказал Сергей.

У белого дома стояла парочка. Девушка в сапожках и тонких чулках приплясывала у подъезда. Парень согревал своим дыханием ее ладони.

— А я подумала… — вырвалось у глазастой.

— Они могут вон за тем домом прятаться, — сказал Сергей. — Или за каким-нибудь другим.

Девушка жила в новом четырехэтажном доме на улице Константина Заслонова. Звали ее Лена, а фамилия у нее была космическая — Звездочкина. В их город Лена приехала осенью после окончания ленинградского политехнического института. По образованию она инженер-кибернетик. Завод, на котором она будет работать по своей специальности, еще не построен. Правда, уже два главных цеха под крышей. Но работы и так хватает: составляют документацию, проверяют прибывающее со всех концов страны новейшее оборудование, проектируют…

Сергей с удивлением слушал девушку. Про новые заводы он лучше нее все знал, но вот уж никогда бы не подумал, что она инженер, да еще кибернетик! С такой фигурой и глазами быть бы ей балериной или артисткой, на худой конец — учительницей музыки, но уж никак не инженером-кибернетиком!

Лена сбоку взглянула на него и сказала:

— Не дамскую я профессию выбрала? Кому что нравится. Я очень люблю математику и физику.

— А балет? — спросил Сергей.

— Терпеть не могу!

— А что же вы еще любите, кроме математики и физики?

Лена с улыбкой взглянула на Сергея и ошарашила:

— Рыбалку. Осенью я каждую субботу ездила на автобусе в Заснежье. Мне очень нравится это озеро. Я там поймала на спиннинг шесть щук. Одна потянула два килограмма… Не верите? Я приехала домой и специально взвесила. Два килограмма и двести восемь граммов. Как видите, в отличие от рыбаков-вралей я даже немного преуменьшила.

— Черт возьми! — сказал Сергей, Уж не разыгрывает ли она его? Что-то ни разу еще Сергей не встречал таких девушек на глухих озерах…

— Я ведь родилась на Волге. В Самаре. С десяти лет начала рыбачить с отцом.

— С кем же вы сейчас рыбачите?

— Мне нравится одной.

— Мы с вами второй раз на переговорной встречаемся, — сказал Сергей. — Кому вы так часто звоните?

Лена сняла рукавички и подышала на узкие белые ладони. На темных густых ресницах заискрился иней. Сергей поймал себя на том, что захотелось, как тот парень у подъезда, взять маленькие руки девушки в свои и согреть их дыханием.

— Зачем вам это знать? — спросила Лена.

— Я вспомнил, вы разговаривали с Москвой, а у меня там учится жена.

— Приятно слышать. Обычно молодые мужчины предпочитают не говорить, что они женаты.

— Я даже вам больше скажу: я очень люблю свою жену. И у меня летом родится сын.

— Я просто обязана вам сказать, кому звонила, — рассмеялась Лена. — У меня тоже в Москве работает очень близкий человек.

— Смотрите, какая луна, — сказал Сергей. — Погуляем?

— Летом, — зябко поежившись, улыбнулась она. — Жаль, что вы не рыбак, я, пожалуй, рискнула бы с вами поехать на озеро…

— Я рыбак, — сказал Сергей.

Лена никак на это не отреагировала, она замерзла и посматривала на дверь, выжидая удобного момента, чтобы уйти, но Сергею не хотелось снова оставаться одному, и, чтобы поддержать разговор, он сказал:

— Раз вы такая любительница рыбной ловли, почему бы вам не купить мотоцикл?

— Действительно, почему бы?

— Я бы вас в два счета научил ездить.

— Я умею.

— Вы случайно на аккордеоне не играете?

Лена с любопытством посмотрела на него. Ресницы у нее стали совсем белые, пушистые, и красиво оттеняли огромные глаза.

— Как-то не пробовала, — ответила она. — А почему вы меня об этом спросили?

— Мой друг два года учился играть на аккордеоне, да ничего у него не вышло.

— Это который спас от хулиганов несчастную девушку?

— Тот самый…

— До свиданья, — Лена протянула узкую ладонь в мягкой рукавичке.

Чиркая подошвами валенок по обледенелому тротуару, Сергей возвращался домой. Луна перекочевала на другую половину неба, слегка затененную облаками. Гулко треснуло дерево в сквере. В том самом сквере, где летом Лиля и Сергей целовались на скамейке… Улица была пустынной. Желтый свет из окон падал на тротуар, и голубоватая наледь холодно поблескивала.

Когда Сергей поднялся на крыльцо своего дома, послышался глухой лай. Сергей всегда поражался: каким образом запертый в комнате пес узнавал о его возвращении? В любое время дня и ночи верный Дружок радостно встречал его.

7

Очередь на главпочтамте медленно продвигалась вперед. Люди молча предъявляли паспорта, удостоверения и ждали, пока девушка просмотрит все письма на ту или иную букву алфавита. Получив белый и голубой конверты, Лиля распечатала письмо от матери и быстро пробежала глазами мелко исписанные четыре странички. Разорвав письмо на мелкие кусочки, выбросила в корзину.

Ничего нового мать, конечно, не могла сообщить. Три месяца назад на их семью обрушилось большое несчастье: забрали отца. В доме обыск. Нашли на два миллиона рублей облигаций государственных займов. За незаконную скупку облигаций у населения народный суд города Андижана приговорил Земельского Николая Борисовича к семи годам лишения свободы с конфискацией имущества. После суда мать сразу же поехала в Москву и рассказала дочери все подробности. Перед арестом — отец со дня на день ожидал этого — он закопал в курятнике деревянный ящик с облигациями двухпроцентного займа на миллион, спрятал в саду часть золотых вещей, «подарил» близкой родственнице весь хрусталь, а также перевел на сберегательные книжки дочери, несовершеннолетнего сына и жены крупные суммы наличными.

Золото и драгоценности нашли, деньги, что были переведены на книжки за неделю до ареста, конфисковали. Правда, то, что было положено раньше, не тронули. Не нашли и деревянный ящик в курятнике. Из имущества конфисковали дорогие охотничьи ружья, фарфоровые сервизы, два больших бухарских ковра ручной работы. После апелляции адвоката сервизы и ковры вернули.

И самое ужасное, что узнала Лиля от матери: виноват в аресте отца Роберт. И хотя мать ничего не сказала, Лиля поняла, что она и ее считает виновной в том, что случилось. И когда они, обнявшись, плакали в большой, богато обставленной комнате на улице Чайковского, Лиля поведала матери, что после того, как Сергей вышвырнул отсюда Роберта, она дважды встречалась с ним… Он по телефону угрожал, что, если Лиля не будет сговорчивой, донесет на отца. В последний раз, когда он был здесь, взял у нее в долг полторы тысячи рублей. И вот уже три месяца не дает знать о себе…

Мать рассказала, что Роберт не доносил: он попался в сберкассе с поддельной облигацией. Утверждает, что сам не подделывал, а получил ее от отца… Действительно, Николай иногда давал ему облигации. Наверное, поэтому Роберта и оставили на свободе. Возможно, он не знал, что облигация кем-то подделана.

— Я не знала, — сказала Лиля.

— Еще хорошо, что он тебя не впутал, — вздохнула мать.

— Все равно он подонок, — заметила дочь.

Мать привезла два пакета, которые Лиля должна была передать в Президиум Верховного Совета СССР и Генеральному прокурору. Это апелляции, составленные отцом и адвокатом. Отец оказался неистощим на эти апелляции. Они приходили к Лиле из Андижана. И она передавала их во все инстанции. А отец писал и писал…

Положив в сумку нераспечатанное письмо Сергея, Лиля вышла на улицу. У ГУМа поймала такси. Шофер почему-то не повез кратчайшим путем через площадь Революции, а выехал на Садовое кольцо. Лиле вдруг стало страшно. В последнее время ей часто было не по себе. Мать предупредила, что за ней могут следить. Роберт наверняка рассказал о том, что Лиля тоже получала от отца облигации. А вдруг этот шофер сыщик?

Шофер свернул на знакомую улицу, и Лиля успокоилась. Так можно с ума сойти. Не такая уж она важная персона, чтобы ее караулили специальные машины. И потом, откуда шофер такси мог знать, что она именно его остановит? Только из-за жгучего мороза Лиля поехала в такси. До платной поликлиники вполне можно было добраться на метро или троллейбусом.

Вышла она от врача через полчаса очень расстроенная. Из-за всей этой истории с отцом Лиля все откладывала и откладывала свой визит к гинекологу. Врач сказал, что операцию можно еще сделать, но могут быть неприятные последствия. Вплоть до того, что она уже никогда не сможет родить. Идти на такой риск Лиля не захотела. И потом, Сергей так просил оставить ребенка… Она вспомнила про письмо и, зайдя в ближайшее кафе, надорвала голубой конверт.

Сергей писал, что нашел потрясающий материал для фельетона. В этом деле замешан сам управляющий областным трестом леспромхозов… Пропустив последние редакционные новости, Лиля стала читать дальше. А дальше Сергей писал, что измотался вконец от такой разнесчастной жизни. Ни муж, ни холостяк. Он, конечно, понимает, что у Лили университет и все такое, но от этого ничуть не легче. Страшно скучает без нее, считает дни до встречи, не спит ночами и ждет, как манны небесной, окончания зимней сессии, когда она наконец приедет на каникулы. И еще заклинает ее всеми богами оставить его ребенка! Он уже и имя придумал — Юра…

Она тоже так больше не может! Каждый день ходить в университет и ждать, что тебя в любой момент могут вызвать к декану и поинтересоваться, за что посажен отец. Правда, дети за родителей не отвечают, но Роберт мог рассказать, что и она, Лиля, «отоваривала» эти проклятые облигации!..

Лиля выскочила из кафе, провожаемая удивленным взглядом гардеробщика, и бросилась к метро. Выйдя у Рижского вокзала, взяла билет в купейный вагон на скорый «Москва — Рига». Времени оставалось три часа. Только-только успеть собраться и купить кое-что из продуктов. Телеграмму посылать бесполезно: поезд прибывает в город В. рано утром.

Спускаясь в метро по эскалатору, Лиля рассеянно смотрела на плывущую навстречу толпу. Какой-то парень в пыжиковой ушанке, наткнувшись на ее взгляд, поспешно отвернулся. Что-то в его фигуре показалось знакомым. Эскалатор с парнем уполз вверх, а она — вниз. Лиля долго смотрела на спину парня, ожидая, что он оглянется, но парень так и не оглянулся. Уже ступив на перрон, она сообразила, что это был Роберт. На этой станции он всегда выходит, возвращаясь из института. Дом, где он снимает комнату, как раз напротив метро. «Москва такая большая, — подумала она. — Неужели я еще когда-нибудь встречусь с этим отвратительным типом?..»

Лиля открыла глаза и зажмурилась: маленькая комната, оклеенная голубыми обоями, была наполнена солнечным светом. Покрытое пышной изморозью, окно розово светилось. За тонкой цветастой занавеской мать Сергея шуршала у затопленной плиты. Слышно было, как потрескивали поленья. Сергей еще спал, прижавшись раскрасневшейся щекой к Лилиному плечу, а ее голова покоилась на его смуглой руке. Железная кровать, на которой они спали, была узкой. Если один из них ночью переворачивался, то же самое приходилось делать и другому.

Растрескавшийся потолок, разодранный в нескольких местах розовый шелковый абажур, простой деревянный стол, застланный зеленой, порезанной ножом клеенкой, и большой деревянный сундук у стены — вот, пожалуй, и все убранство в этой комнате. «Как они бедно живут», — подумала Лиля.

Во второй комнате двуспальная кровать, две узкие кушетки, на которых спят Генка и Валерка, желтый шифоньер, круглый стол, тумбочка, заваленная книгами, протершийся ковер на стене… Да еще два больших нелепых кресла, которые купил Сергей… Лиля вспомнила свою роскошную квартиру в Андижане. Четыре комнаты, прекрасная полированная мебель, красивые пушистые ковры ручной работы на стенах и на полу, фарфор, привезенный отцом из Германии, пианино, хрусталь… Отец любил свою квартиру и с удовольствием обставлял ее. Его лучший друг работал в торговле, и отец брал все, что ему нужно было, со склада.

Лиля пошевелилась, и провисшая кровать визгливо скрежетнула. Из-за занавески выглянула Татьяна Андреевна. Она в фартуке, на голове белая косынка, руки по локти в муке.

— Я вас разбудила? — улыбаясь, спросила она.

— Чем это так вкусно пахнет? — приподнялся на кровати Сергей. Черные волосы топорщатся на голове, глаза моргают.

— С чем вам блины? — спросила мать. — С маслом или со сметаной?

— И с тем и с другим, — весело сказал Сергей.

Мать задернула занавеску, и немного погодя послышалось трескучее шипение: на раскаленную сковородку шлепнулось жидкое тесто.

Сергей обнял жену и поцеловал, рука его скользнула под одеяло. Лиля тихонько засмеялась и показала глазами на занавеску. Сергей притворно громко вздохнул и, схватив со стула одежду, стал одеваться. Пока он умывался, оделась и Лиля. Из второй комнаты вышел Феодосии Константинович, отец Сергея. Он уже давно встал и умылся. Приводил в порядок за столом какие-то бумаги. Феодосии Константинович только вчера приехал домой на несколько дней. Был он очень высокого роста, худощав, со светлой, косо спускающейся на лоб челкой. Выходя из комнаты, пригнулся, чтобы не стукнуться головой о притолоку.

— Эй, сонное царство! — позвал он сыновей. — Блины на столе!

Из комнаты выскочил заспанный, в длинной до пят рубахе Валерка. Зашлепал босыми ногами к столу, взмахивая девчоночьими темными ресницами, обозрел гладкую клеенку и даже рукой провел по ней.

— Где блины? — спросил он, задирая вверх кудрявую золотистую голову с синими глазами. У всех Волковых, кроме Сергея, глаза были синие.

— Только что были на столе и уже нет, — развел руками отец. — Может, Дружок съел?

Валерка мрачно поглядел на отца и проворчал:

— Зазря разбудили человека… Мне такой хороший сои снился.

Повернулся и ушел в другую комнату. И дверь за собой закрыл. Ушел досматривать свой сон. Только вряд ли ему удалось бы это: немного погодя встал Генка. Ему к половине девятого в школу. Генка заметно подрос. Уже был ростом с мать. Стрельнув глазами в сторону Лили, подтянул штаны и пошел к умывальнику, негромко пробурчав: «Доброе утро!»

В кухне, отделенной от комнаты ситцевой занавеской, стало шумно и оживленно. Выбрался из своего угла между сундуком и столом Дружок. Пес поздоровался с каждым в отдельности: подошел, потерся головой о ногу или руку, улыбнулся. Был он чистый, с гладкой серебристой шерстью и черными торчащими ушами. В Андижане тоже были собаки, но они совсем не походили на Дружка. Вечно путались под ногами, мешали, лаяли. Дружок держался солидно, никому не надоедал. Лаял лишь когда появлялся Сергей. Тут он ничего не мог с собой поделать: приходил в возбуждение, бросался к двери, помогал носом ее открывать, скреб лапами. Вот и сейчас подошел к Сергею и, глядя ему в глаза, положил на колено лапу. Сергей поднялся с кровати и выпустил Дружка на улицу.

Завтракали все за общим столом. Блины брали руками с большой фаянсовой тарелки, макали в блюдце с растопленным маслом. У Валерки рот, щеки и нос заблестели от масла. Блины он любил и ел с большим удовольствием. Впрочем, аппетит у всех Волковых был отличный.

Генка с отцом ушли одновременно, а немного погодя собрался и Сергей. Уходя, сказал:

— В пять пообедаем в «Дятлинке». Я зайду за тобой в читальный зал.

— На обед курица будет, — с обидой сказала мать. — И охота вам шляться по ресторанам? Только деньги попусту переводить.

— Я с удовольствием дома пообедаю, — сказала Лиля.

— Мать, не разбивай нам компанию, — сказал Сергей. — Я уже договорился с приятелями…

Чмокнул жену в щеку, схватил со сковородки горячий блин, запихал в рот и выскочил за дверь. Из коридора в комнату ворвались клубы морозного пара и Дружок. Шерсть его заиндевела, усы топорщились, как у моржа, и стали белыми.

Лиля помогла свекрови убрать со стола. Вытирая посуду, сказала, что скоро четыре месяца как беременна. Сережа настаивает, чтобы она рожала. А как с учебой? Ребенок свяжет ее по рукам и ногам. Ведь ей предстоит заканчивать последний курс.

— Рожай, — сказала Татьяна Андреевна. — У меня их шестеро было. И ничего, вот четверых вытянула. А каково мне было с ними в войну? Одной?

— То война…

— Когда тебе родить-то? Летом? До осени покормишь, а потом оставишь нам. Уж как-нибудь справлюсь я со своим первым внуком… Или внучкой.

— Что-то страшно мне…

— Ох, гляжу я, избалованные вы все нынче! Моя матушка-покойница родила одиннадцать детей. Жала мать рожь, а тут начались схватки. Она без всякой помощи одна в поле и приняла меня. А вечером сама в нижней юбке и домой принесла. Отец-то мой был путевой обходчик, и жили мы на разъезде. До ближайшей станции шестнадцать километров. О «скорой помощи» тогда и слыхом не слыхали.

— Сережа хочет сына, — сказала Лиля.

— Он такой, чего захочет, всегда добьется. Значит, будет сын. Сережка-то мой первенец и родился в рубашке. Я говорю ему, а он смеется, не верит. Думает, что это просто так говорят. А родился, действительно, в рубашке. Я сама видела.

— Мам, а я в рубашке родился? — спросил Валерка. — В той самой, которая вся в дырках?

Женщины рассмеялись. Татьяна Андреевна помогла сыну одеться, крепко завязала под воротником красный шерстяной шарф и выпроводила на улицу.

— Я никогда таких глаз у мальчиков не видела, — сказала Лиля. — Большущие, синие и с длинными ресницами.

— Сережин любимец, — улыбнулась Татьяна Андреевна. — И на мотоцикле катает, и подарками всякими балует. Сколько он этих фотографий Валеркиных наделал! А одну даже в газете поместил. Кораблик с соседским мальчишкой в луже запускает.

— Это хорошо, что Сережа детей любит.

— Он всех любит: и детей, и животных. Кто только у нас не жил в доме! И птицы, и ежи, и белые мыши. А теперь вон собаку откуда-то притащил. И так повернуться негде. Правда, на пса пожаловаться грех. Чистоплотный и не болтается под ногами, знает свое место. И ребятишки его любят. Сколько уж живет, а никого не укусил. Вот только ночью меня пугает, когда Сергей поздно приходит. Гавкнет, я так и подскочу, а потом никак не заснуть.

— Поздно приходит?

Татьяна Андреевна пытливо взглянула на нее, улыбнулась.

— Никак ревнуешь?

— Что вы! — отмахнулась Лиля. — До ревности ли мне сейчас… Экзамены, теперь эта беременность…

— Я и то гляжу, будто ты с лица похудела… Думала, неприятности какие.

— Зачем только Сергей эти кресла купил, — прервала Лиля, — теперь никто таких не покупает…

— Я уж ему и то говорила, да разве послушается? Ждет не дождется, когда ты закончишь учебу и начнете жить по-человечески.

— В этом городе?

— А чем же для тебя плох наш город? — удивилась Татьяна Андреевна.

— Сережа способный журналист, смог бы устроиться и в Москве или в Ленинграде…

— Вроде бы ему тут квартиру обещали, — сказала Татьяна Андреевна. — К твоему приезду.

— Я думаю, мы тут долго не задержимся… Напечатает несколько интересных материалов в центральных газетах, тогда можно будет попытаться и получше устроиться…

.— Вам виднее, — помолчав, сказала Татьяна Андреевна и отвернулась к плите.

— Пойду в библиотеку заниматься, — сказала Лиля. — Купить что-нибудь в магазине?

— Не давай ему много пить, — сказала Татьяна Андреевна. — На радостях-то надерется, а потом два дня будет маяться.

— На радостях?

— Как ты приехала, так и ожил. Ходит и светится, будто месяц ясный.

— Я и не заметила, — сказала Лиля, надевая шубу.

Городская библиотека находилась на улице Карла Либкнехта. День был солнечный, морозный, и Лиля пошла пешком. Торопецкая улица, где жили Волковы, была застроена после войны одинаковыми оштукатуренными стандартными домами. Из труб тянулся в небо белесый дым. Сворачивая у театра на Октябрьскую улицу, Лиля увидела на дороге грязно-желтую на фоне ослепительного света большую собаку, которая внимательно посмотрела на нее черными точечками глаз, зарывшихся в кудрявую шерсть. Вид у собаки был угрюмый. Лиля остановилась. Собака не спеша подошла к ней, с интересом обнюхала длинную колонковую шубу, фыркнула и отправилась дальше, таща на весу пушистый со свалявшейся шерстью хвост.

Лиля разделась внизу и поднялась на второй этаж в читальный зал. Из высоких заиндевелых окон на черные столы падали широкие полосы света. В зале было тихо. Слышно лишь, как шелестели переворачиваемые страницы, иногда кто-нибудь осторожно покашливал. Лиля села за свободный стол, достала тетради и учебники из сумки. Не успела сосредоточиться, как почувствовала чей-то внимательный взгляд. Подняла голову и увидела пожилую женщину. Блистая золотыми зубами, она приветливо улыбалась и кивала. Лиля тоже улыбнулась. Это была Рика Семеновна, литсотрудница отдела культуры и быта. Помнится, она была очень удивлена, что Лиля так скоропалительно вышла замуж. Как можно, почти не зная человека, на всю жизнь связывать с ним свою судьбу? Лиле тогда показалось, что она не очень-то хорошо относится к Сергею.

Рика Семеновна сидела за соседним столом. Перед ней подшивка газет, блокнот и стопка писчей бумаги. На горбоносом лице очки в черной оправе. Наверное, в детстве Рика Семеновна болела оспой, потому что на щеках остались мелкие рябинки.

Через полчаса они вместе вышли в коридор. Улыбающаяся Рика Семеновна сказала, что Лиля замечательно выглядит и она очень рада ее видеть. Лиля поинтересовалась, что она здесь делает.

— Моя милая, разве можно в нашей редакции что-либо написать? — пожаловалась Рика Семеновна. — Да еще в отделе культуры и быта! У нас с утра до вечера толпится народ. Я удивляюсь Султанову: умный, интеллигентный человек и терпит такое! Уши вянут, слушая их… Что же ты не спросишь про своего гения?

— По-моему, у него все хорошо.

— Твой муж гремит на всю губернию, — с ироническим оттенком в голосе сказала Рика Семеновна. — Неожиданно для всех у него прорезался талант: пишет очерки, корреспонденции на любую тему, а сейчас положил редактору на стол какой-то скандальный фельетон… Замахнулся на крупного хозяйственника.

Об этом фельетоне Сергей писал что-то и говорил, но Лиля не запомнила.

Рика Семеновна закурила папиросу и, пристально посмотрев Лиле в глаза, задушевно сказала:

— Скажи мне, Лилечка, правду: ведь это ты пишешь за место него? Я знаю, он часто бывает в Москве, звонит тебе чуть ли не каждый день. С него как-то всю зарплату удержали за телефонные разговоры из редакции.

Лиля знала, что Рику Семеновну считают в редакции умной женщиной, но, услышав такую чушь, не выдержала и рассмеялась ей прямо в лицо:

— Я скажу вам правду: почти все, что было в прошлом году напечатано в вашей газете за моей подписью, написал Сергей.

— Вот как, — помолчав, сказала Рика Семеновна, — а я думала, наоборот. В таком случае твой муж действительно способный человек. У него бойкое перо. Пишет быстро и много. На мой взгляд, несколько поверхностно.

— Мне кажется, вы Сергея не принимаете всерьез.

— Я принимаю всерьез современную литературу, дорогая Лилечка. И я знаю, какой это каторжный труд. Мой муж вот уже третий год пишет роман. Иногда он неделю бьется над одной страницей. А твой муж способен за два-три часа написать очерк, фельетон. Такая легкость меня очень настораживает…

Лиля вспомнила слова одного профессора. Он сказал, что Горький считал, что любой человек в своей жизни может написать одну книгу. Иногда даже хорошую, но это совсем не значит, что этот человек писатель. Истинный художник не может не работать, остановиться на достигнутом. Он работает всю свою жизнь.

Эти известные истины Лиля, конечно, не стала высказывать Рике Семеновне. О том, что ее муж писатель, она слышала, когда была на практике. Слышала и о том, что он еще не написал ни одной книги, хотя ему уже давно за пятьдесят. Возможно, он и есть тот самый человек, который пишет свою единственную книгу…

— Тебе-то самой не кажется странным, что обыкновенный фоторепортер, не умеющий как следует составить подпись под снимком, вдруг разражается очерками, фельетонами? — пытливо глядя на нее, спросила Рика Семеновна.

— Мне не кажется, — ответила Лиля и рассказала, как наткнулась в доме Сергея на пухлую папку со стихами, рассказами, неоконченной повестью… Оказывается, Сергей писал со школьной скамьи, но никому и никогда не показывал.

— И неплохо у него получалось? — поинтересовалась Рика Семеновна.

— Это очень способный человек, — сказала Лиля.

— В таком случае ему повезло, что он встретил тебя… А то до сих пор щелкал бы фотоаппаратом и бегал по отделам, прося составить подписи…

— За что вы его не любите? — спросила Лиля напрямик.

— Ничего подобного, — усмехнулась Рика Семеновна. — Скажи ему, чтобы принес мне свои рассказы. Если подойдут, я включу их в альманах, который редактирую.

— Он даже не знает, что я читала их, — сказала Лиля.

— Ты меня, конечно, извини, Лилечка, но я никак не могу понять одного, — сказала Рика Семеновна. — Ты интеллигентная девушка, из хорошей семьи, через год закончишь университет, а вышла замуж за простого, грубого парня. Допустим, даже одаренного… У него, наверное, еще и среднего образования нет?

— Он в этом году заканчивает заочно первый курс Ленинградского университета.

— И все равно вы совершенно разные люди, — продолжала Рика Семеновна. — Я еще могу понять Султанова, который хохочет над его сомнительными остротами, но ты? Тебя, наверное, коробит его юмор? По-моему, ему обидеть человека ничего не стоит.

— Сколько лет вы работаете в редакции? — спросила Лиля.

— Мы с мужем приехали в этот город весной прошлого года.

— Рика Семеновна, поверьте, вы совсем не знаете Сергея Волкова, — сказала Лиля.

— Я знаю жизнь, девочка, — усмехнулась Рика Семеновна. — Не забывай, я ведь прожила на свете пятьдесят лет!

Этот разговор оставил неприятный осадок. Почему эта женщина так отзывается о Сергее? В общем-то, ничего плохого не сказала — баба хитрая, — а вместе с тем в каждом ее слове сквозила неприязнь и даже враждебность. Трудно некоторые журналисты переживают успех своего товарища. Об этом тоже слышала Лиля от однокурсников, которые до университета работали в газете. Надо будет предупредить мужа, чтобы он был поосторожнее с Рикой Семеновной. Сергей на редкость прямой и откровенный человек. Любому может нараспашку раскрыть свою душу.

Но Лиля почему-то так и не рассказала Сергею об этом разговоре.

Ночью, лежа в обнимку на узкой кровати, Лиля поведала мужу про свои семейные дела. Сергей отчаянно зевал, с трудом боролся с дремотой. Лиля рассказала про облигации, конфискацию имущества, приезд матери и про Роберта, который явился причиной ареста отца. Адвокат говорит, что можно добиться сокращения срока заключения. Отец пишет одно заявление за другим, она передает их в разные канцелярии…

Его ровное дыхание щекотало ухо, Лиля уже подумала, что он заснул, но тут Сергей пошевелился и спросил:

— Зачем он скупал эти облигации? Ты же говорила, что они с матерью и так достаточно зарабатывают?

Лиля сразу не нашлась, что и ответить. Она никогда не задавала себе подобного вопроса. Зачем отец скупал облигации? Затем, чтобы больше иметь денег, лучше жить. Затем, чтобы она, Лиля, могла учиться в Москве, хорошо одеваться, снимать отдельную комнату… Зачем людям деньги? Что за дурацкий вопрос!

— Жадность его погубила, — жестко сказал Сергей. — Я презираю таких людей. Сразу после войны мой отец работал в горкоме партии. Как сейчас помню, к нам пришел вечером какой-то незнакомый человек и принес в большом пакете несколько буханок хлеба, колбасу, консервы. И мать взяла. Жили тогда по карточкам, еле сводили концы с концами, ведь нас было семь ртов. Это было настоящее богатство. И ты знаешь, что сделал мой отец, вернувшись с работы? Все смахнул со стола в вещевой мешок и ушел вместе с ним… После этого никто больше к нам не приходил и ничего не приносил.

Лиля вспомнила, как в войну жили они в Андижане. В доме всегда все было: белый хлеб, масло, сахар. Мать работала диетврачом в детском санатории. Тогда в город наехало много беженцев, и они приносили к ним в дом за хлеб и масло золотые вещи, хрусталь, отрезы тканей. А из Германии к концу войны от отца приходили посылки с разными прекрасными вещами… Запомнила Лиля и еще одно: к ней часто приходила худенькая девочка, с которой они вместе учились. Мать иногда приглашала ее обедать. И однажды Лиля заметила, как девочка запихивает под платье хлеб и колбасу. Лиля ничего не сказала матери, но с девочкой перестала дружить.

— Не все же одинаково живут, — мягко заметила она.

— Я догадывался, что у вас не все чисто.

— Я очень люблю своего папу, — сказала Лиля, — И если бы ты его увидел, он бы тебе тоже понравился.

— Вряд ли.

Лиля сбоку взглянула на застывший профиль мужа. Сон слетел с Сергея. Черты лица стали жесткими. В лунном свете ярко блестел продолговатый холодный глаз, возле носа образовалась морщина.

— Я повидал на своем веку людей, которые все хапают себе за счет других. Они готовы удавиться за копейку. И самое удивительное, чем больше хапают, тем становятся жаднее и беспощаднее. Кажется, уже и брюхо набил, и денег девать не куда, а остановиться не может. Жадность, она как болото, все глубже затягивает…

— Ты совсем не знаешь моего отца!

Отец для своих никогда ничего не жалел. Сколько Лиля себя помнит, ей покупали все, что она пожелает. Деньги лежали прямо в ящике письменного стола.

— Сережа, — как можно мягче начала Лиля. — Но ведь и так, как вы живете, тоже нельзя. Ты посмотри, что у вас за квартира? Ни одной стоящей вещи! Какой-то старый хлам! Твоя мать жарит картошку на маргарине! Ведь сейчас не война и масло всегда есть в магазине. Я понимаю, ты привык и ничего не замечаешь. Ты всегда жил так и даже не подозреваешь, что есть люди, которые живут совсем иначе. И таких людей не так уж мало. Конечно, для этого тоже нужно иметь способности, я бы даже сказала, талант. Вы живете в нищете, и этим совсем не надо гордиться. Я жила совершенно в других условиях. И клянусь тебе, мы никогда не будем жить так, как твои родители.

— Облигации скупать по дешевке у населения я не буду, — проворчал Сергей. — Да и ты, надеюсь, на примере своего отца поняла, к чему все это приводит.

— Оставь моего отца в покое, он за это пострадал.

— Сам виноват!

— Нам нужно думать, как свою жизнь получше устроить.

— Я уже думаю, — усмехнулся Сергей. — Вон два кресла купил!

— Можешь их подарить своим родителям, — сказала Лиля.

— Ты не забывай одну вещь: мои родители буквально все потеряли в войну. А до войны мы жили не хуже других. У нас все было. Город немцы захватили в первый же месяц. Что было на себе надето, в том и спасались. А после войны, сама знаешь, как трудно все налаживалось. Мы ведь вернулись в освобожденный город одними из первых. Кругом развалины. И вот обжились… Да и семья у нас дай бог! Через год-два родители получат хорошую квартиру, купят и мебель.

— Твои родители никогда не будут жить по-другому… Твой отец почти не бывает дома: месяцами пропадает на дальних стройках. Он и не замечает всей этой убогости, потому что гость в собственном доме. А мать готовит обеды, стирает белье, ухаживает за ребятишками… Понимаешь, Сережа, у твоих родителей совсем другая психология! Им ничего не нужно. Они всегда всем довольны. Я ни разу не слышала, чтобы твой отец хотя бы сказал, что ему суп не понравился.

— Мать прекрасная хозяйка.

— Ты тоже всем доволен?

— Родителями — да!

— Но вы же бедно живете! И даже не замечаете этого.

— Почему бедно? Отец хорошо зарабатывает, я помогаю матери. У нас большая семья… Дай срок…

— Господи! — перебила Лиля. — Да пусть они живут, как хотят, меня волнует, как мы будем жить.

— Надеюсь, хорошо.

— В этой квартире повернуться негде! Спим друг на дружке.

— Я говорил, отцу обещали квартиру.

— А ты когда получишь?

— На улице жить не будем.

— Ты, надеюсь, не собираешься вечно оставаться в этом городе?

— А что, мы должны куда-то уехать?

— Ты способный журналист и по-настоящему сможешь развернуться только в большом городе. Там много газет, издательства… А здесь? Одна газета. Никаких перспектив на будущее! Все говорят, что у тебя способности, и только от тебя зависит, разовьешь ты их или станешь ремесленником, как и все, кто работает в этой редакции…

— Ты знаешь, мне иногда хочется побежать в город и скупить все газеты с моим очерком! Мне стыдно, что люди будут читать его… Эта вечная спешка — «в номер», «в номер»! Напечатаешь, а потом…

— Успокойся, ты пишешь лучше всех в этой газете, — сказала Лиля. — Я сама видела, как читают у витрин твои материалы, а твои друзья-газетчики, поверь мне, тебе завидуют…

— Если пригласят в центральную газету, я, конечно, не откажусь, — сказал Сергей.

— И самому для этого нужно уже что-то делать…

— Что же?

— Ну, не мне тебя учить… Наверное, необходимо завести полезные знакомства, напечатать в центральной газете очерк или фельетон. У тебя ведь это здорово получается.

— Я не уверен, — сказал Сергей.

— Хочешь, я поговорю с нашими ребятами? Некоторые уже устроились в «Комсомолке», «Известиях», а один даже в «Правде». Помогут протолкнуть твой материал.

— Не надо ни с кем говорить и ничего проталкивать, — помрачнел Сергей. — Я уж как-нибудь сам.

— Мой отец на этот счет придерживается другого мнения… От хороших знакомств очень многое в нашей жизни зависит…

Сергей повернул к Лиле злое лицо: — Давай сразу договоримся: никогда больше своего отца не ставь мне в пример, ладно?

— Сережка, какой ты еще ребенок!

— Я, пожалуй, тебе смогу семьсот рублей в месяц посылать, — помолчав, сказал он. — И думаю, будет лучше, если ты уйдешь в общежитие от этой обдиралы.

— Об этом ты не беспокойся: мама будет по-прежнему квартиру оплачивать. И потом не забывай: я жду ребенка.

Это Сергея сразу размягчило, он повернулся к жене и обнял. Расстроенная этим разговором, Лиля отодвинулась бы, да некуда. На таких узких жестких койках спят солдаты в казармах. «Еще три дня здесь, — с тоской подумала она. — Скорее бы уже…» Лунный свет пробивался сквозь разукрашенное елочными лапами окно. В самом верху стекло немного оттаяло, и в маленькую комнату заглядывала яркая голубая звезда.

Сергей теснее прижался к жене и положил руку на живот. Лиля повернулась на другой бок, спиной к нему.

— Я спать хочу, — сказала она.

На самом деле спать ей совсем не хотелось.

8

Утром в воскресенье Сергей, даже не позавтракав, быстро оделся и вместе с Дружком сбегал в газетный киоск. Развернул газету: фельетона не было. Свернув газету, небрежно запихнул в карман пальто. Настроение сразу упало: чего, спрашивается, тянут? Подняв умную морду, Дружок с участием посмотрел ему в глаза. Почему не печатают фельетон, Дружок не знал, но он чувствовал, что хозяин расстроен, и потому, взъерошив на холке серебристую шерсть, грозно осмотрелся и на всякий случай внушительно гавкнул.

Сергей потрепал пса за шею, невесело улыбнулся и зашагал по обледенелому тротуару в центр. Дул упругий западный ветер. Он щелкал полами пальто, забирался в рукава и за воротник, посвистывал в карнизах зданий, взъерошивал шерсть на спине Дружка.

Уже полмесяца, как фельетон набрали в типографии. Когда Сергей уезжал в командировку, дядя Костя пообещал поставить в номер на среду. Вот уже воскресенье, а фельетона нет. Управляющий трестом леспромхозов Логвин, каким-то образом узнав, что на него готовится фельетон, приезжал к редактору объясняться. О чем они говорили, никто не знает, но известно, что Логвин вылетел из редакторского кабинета, забыв свою шапку.

Два раза Сергей беседовал с редактором. Голобобов потребовал неопровержимых доказательств, и Сергей представил их. Суть фельетона вот в чем: управляющий трестом Логвин пригнал из леспромхоза оснащенный всем необходимым для рубки и распиловки леса мощный грузовик и использовал его для заготовки дров себе — он жил в деревянном коттедже. Глядя на начальника, и подчиненные стали использовать грузовик с обслуживающим персоналом. Ездит по городу леспромхозовская машина и пилит дрова всем направо и налево. За час халтурщики могут распилить на дрова хоть сто кубометров. Естественно, за это получают от населения наличными. А Осиновский леспромхоз, откуда забрали машину, второй месяц не выполняет государственный план…

Султанов и Сергеев похвалили фельетон. Говорили, что написан остроумно, едко, да и сам Сергей чувствовал, что фельетон удался.

Материал для фельетона дала Сергею Валя Молчанова. Как-то утром пришла в отдел информации. Светлые кудряшки на голове топорщатся во все стороны, нос, как всегда, кверху.

— Классному журналисту привет! — сказала она.

Сергей поморщился: последнее время Валя взяла манеру разговаривать с ним ироническим тоном. Как и многие в редакции, она не смогла сразу примириться с мыслью, что бывший фоторепортер почти без правки публикует в газете очерки и корреспонденции. Когда появился первый очерк, она после летучки заявила Сергею, что в материале чувствуется опытная рука Григория Бондарева, лучшего очеркиста редакции. Когда появился второй очерк, третий, Валя замолчала насчет чьей-то опытной руки, а на одной из летучек бездоказательно раскритиковала один из лучших очерков Сергея о молодой женщине — председателе поселкового Совета. Подводя итоги летучки, редактор сказал, что этот очерк достоин быть помещенным на доску лучших материалов. Молчанова, проглотив такую пилюлю, залилась краской и первой выскочила из кабинета. И несколько дней, встречаясь с Сергеем в длинном полутемном коридоре, демонстративно отворачивалась, будто он, Сергей, обругал ее на летучке, а не она его.

— Принесла какое-нибудь кляузное письмо на мой материал? — поинтересовался Сергей. Случалось, Валя приносила такие письма.

— Вот ты все пишешь положительные очерки, а почему бы тебе не написать критическую статью? Или фельетон?

— Я человек добрый.

— У меня есть великолепный факт… — Валя помахала письмом. — Ну, а если тебе не по зубам, я отдам Султанову.

Сергей положил ручку на стопку бумаги — он строчил в номер информацию на первую полосу — и взглянул на Молчанову.

— А почему сама не напишешь?

— Не говори глупостей! — усмехнулась Валя. — Помнишь, как-то в театре, ну когда ты познакомился со своей ненаглядной Лилей… ты мне честно сказал, что я никакая не журналистка Так вот, ты абсолютно прав. Не дано мне, Сергей Волков, писать фельетоны и очерки. Мне дано сидеть в отделе писем и отвечать нашим дорогим читателям. Кому-то ведь нужно делать и эту работу, верно?

И хотя на губах девушки по-прежнему была насмешливая улыбка, в голосе прозвучали горькие нотки.

Утешать Сергей не умел. Заерзав на скрипучем стуле, он спросил:

— Что за письмо?

Но Валя Молчанова еще не все сказала. Чуть склонив маленькую голову набок и глядя на Сергея подведенными голубыми глазами, отчетливо произнесла:

— Было глупо с моей стороны ругать твой очерк, так же как было глупо завидовать тебе. Одна глупость, как видишь, тянет за собой другую… Мне все равно, что ты обо мне думаешь, но я должна была тебе это сказать. Ну вот и все… — Она с облегчением вздохнула. — Материал я принесла тебе не потому, что чувствую себя виноватой… Ты напишешь хороший фельетон. Лучше, чем кто-либо другой.

Положила на стол исписанный лист бумаги с пришпиленным к нему голубым конвертом, повернулась и ушла, дробно простучав каблуками. Сергей посмотрел на захлопнувшуюся дверь, пожал плечами и взял бумаги…

И вот фельетон написан. Говорят, хороший фельетон, а в газете его все нет и нет. Очерк бы давно прошел. Положительные материалы долго не маринуют…

«К черту фельетон! — выругался про себя Сергей. — Сколько можно думать об одном и том же?»

Дружок перебежал дорогу и остановился у ворот, за которыми виднелись длинные крытые прилавки колхозного рынка. Пес задирал морду, ловя соблазнительные запахи. Делать все равно было нечего, и Сергей завернул на рынок. В стороне от ларьков продавали с возов картошку. Обложенные соломой раскрытые мешки стояли на санях, лошадки мирно хрустели сеном. Мужики в полушубках и тулупах озябшими руками накладывали в ведра крупные коричневые клубни и вываливали покупателям в сетки и сумки.

У застекленного павильона, где продавали молочно-мясные продукты, стоял коренастый красноносый бородач в серой мятой ушанке и, будто музыкант в литавры, звучно хлопал двумя плоскими вялеными лещами.

— Знатная закуска под пиво! — приговаривал бородач. — Сам пымал, сам завялил, сам и продаю!

Соображая, сколько с собой денег, Сергей подошел к мужику. Вяленый лещ в конце зимы — это редкость.

— Почем? — спросил Сергей.

Бородач, держа белесых лещей за широкие хвосты, шлепнул их друг о дружку. На обледенелую землю просыпалась крупная чешуя.

— Выкладывай на бутылку и забирай оба лаптя, — сказал бородач. — Лещи что надо. Сам пымал, сам завялил…

— Сам и продаешь, — улыбнулся Сергей, шаря в карманах. На бутылку он набрал, осталось еще и себе на пиво.

Свистнув Дружка, Сергей с лещами под мышкой отправился в ближайший пивной павильон. Прохожие с завистью оглядывались. Сергей нагнулся и погладил собаку. Если бы не Дружок, не видать бы ему этих лещей. И в голову не пришло бы заглянуть на базар.

В павильоне было тепло, остро пахло копченой селедкой и табаком. Рослая молодая буфетчица в белом фартуке, туго перепоясанном трехцветным шарфом, возвышалась за прилавком. Звали ее Маруся. Говорили, что у Маруси твердый характер и крепкая рука. В своем заведении она обходилась без милиции. Если кто из подвыпивших забузит, Маруся ненадолго оставляла свой пост у огромной пивной бочки с ручным насосом и выплывала в павильон. Без лишних слов брала могучей рукой скандалиста за воротник и выставляла за дверь. Подперев крутые бока крепкими кулаками, молча ждала: не захочет ли оконфузившийся возвратиться. Если он начинал ломиться в дверь, то Маруся повторяла всю процедуру сначала. Только на этот раз выходила из павильона вместе с ним. Зимой натирала смутьянам уши снегом, а летом окунала буйной головой в деревянную бочку с водой, которая специально для этой процедуры стояла у павильона.

Впрочем, к этим мерам Маруся прибегала редко: в городе ее хорошо знали и даже отъявленные скандалисты вели себя здесь смирно.

Мест за высокими мраморными столиками не было, и Сергей уже собирался повернуться и уйти: можно ведь и в магазине купить несколько бутылок пива и выпить под леща перед обедом, — но тут его окликнули. У столика в углу стоял Дадонов и приветливо кивал, приглашая присоединиться. Лицо у Павла Петровича красное, распаренное, видно, только что из бани.

— С легким паром, — сказал Сергей.

— Ты где это отоварился такими лещами? — спросил Дадонов.

— Сейчас мы одному из них голову оторвем, — улыбнулся Сергей. Он был рад встрече.

Пока Сергей разделывал леща, Павел Петрович сходил к стойке и принес четыре кружки свежего бочкового пива. Белая пена, лопаясь и оседая, высоко вздымалась над краями.

— Взял подогретого, — сказал Дадонов.

Бородач не обманул: лещ был на славу! Они и не заметили, как выпили по две кружки. Дадонов взял еще пару. На выпуклом лбу его выступили крупные капли пота. Достав из портфеля махровое полотенце, Павел Петрович обтерся.

— Хорошая была баня, а вот пар нынче суховатый, с горьким привкусом. С такого пара весь потом изойдешь, — Павел Петрович, хитро прищурившись, взглянул на Волкова. — Я слышал, ты уже фельетоны пишешь? Вот и написал бы про нашу баню. Все жалуются, что пар плохой.

— Позвоните в горкомхоз.

— Звонил. Громов все обещает заняться этим вопросом. Не парной, а именно вопросом! Через печать-то оно, сам знаешь, более действенно. Поддай ему как следует пару — вмиг поставит этот вопрос на попа.

Дадонов заметно окал, и оттого речь его была сочной, округлой. Полотенце он не стал убирать в портфель, а сунул в карман. И вообще, сегодня Павел Петрович был весь какой-то уютный, домашний. Может быть, поэтому, а может быть, от трех выпитых кружек пива, ударивших в голову, только Сергей взял и все рассказал ему про фельетон. Как материал собирал, как писал, как тщательно проверял все факты, и про визит Логвина к редактору не забыл сообщить.

— Чувствую, на все педали нажимает управляющий трестом, — закончил Сергей. — Человек он известный, и вдруг фельетон про него… Странно вот что: каким образом Логвин узнал, что написан фельетон?

Дадонов посерьезнел, снова обтерся полотенцем и убрал его в портфель.

— Голобобов мужик принципиальный и, если факты в фельетоне изложены правильно, — напечатает, — сказал Дадонов. — Ну, спасибо тебе за леща…

— А мне сдается, что не напечатают мой фельетон. Сергей видел, что Павлу Петровичу не хочется здесь продолжать этот разговор. И действительно, место тут не совсем подходящее для серьезных разговоров. Сергей уже несколько раз ловил на себе настороженный взгляд высоченного парня в ватнике и высоких серых валенках. Парень пил пиво и, кажется, внимательно прислушивался к их разговору. Стоял он к ним боком, и Сергей видел лишь его профиль: крупный нос, мохнатую бровь, тяжелый подбородок и темно-русый чуб, придавленный ушанкой с кожаным верхом. Где-то он видел это лицо… Но сейчас Сергею было не до воспоминаний. Получилось, будто он пожаловался Дадонову на редактора, но ведь это совсем не так… Нужно было как-то все это объяснить, но Павел Петрович уже надевал шапку.

На улице Сергея ждал верный Дружок. Одна лапа у него замерзла, и он держал ее на весу. Увидев Сергея, пес радостно запрыгал и залаял.

— Твой? — спросил Дадонов.

— Я совсем забыл про него, — покачал головой Сергей.

Завернув оставшегося леща в газету, сунул собаке в зубы и несколько раз негромко произнес: «Домой!» — и Дружок, опустив хвост, важно затрусил с лещом по тротуару в другую сторону.

— С такой собакой можно в цирке выступать! — подивился Павел Петрович. — Наверное, и в магазин за водкой посылаешь?

— Не любит в очередях стоять, — улыбнулся Сергей. — И сдачу не приносит…

Он проводил Дадонова до самого дома. На прощанье тот сказал:

— Логвин действительно человек влиятельный… К самому в кабинет входит запросто. Прямо скажу тебе, Сергей, если хотя бы один факт не подтвердится — несдобровать тебе. А ведь ты только начинаешь свою журналистскую деятельность. И если Голобобов не напечатает фельетон, то не потому, что боится Логвина — Александр Федорович не из пугливых, уж я-то его знаю не первый год, — за тебя беспокоится. Или есть еще одна причина…

— Что же это за причина?

— Над Голобобовым тоже есть начальство… Ты ведь знаешь, иногда даже с готовой полосы снимаются материалы. И потом, Логвина могут наказать по партийной линии, не прибегая к газетному фельетону. В последней передовой «Правды» много внимания было уделено укреплению авторитета руководителя…

— Логвин плохой руководитель! — горячо перебил Сергей. — Трест не выполняет план…

— Ну, это не нам с тобой решать.

— Значит, не напечатают?

— Я ведь не редактор, — улыбнулся Дадонов.

— А вы напечатали бы мой фельетон, если бы были редактором?

— Я ведь его не читал, — сказал Павел Петрович.

— Завтра же разорву гранки и… — Сергей запнулся. — И буду писать фельетоны про бани и парикмахерские…

Дадонов внимательно посмотрел на него и спросил:

— Если редактор тебе скажет, что все правильно, но фельетон печатать не следует, как ты поступишь?

— Я перестану его уважать.

— А если я тебя попрошу об этом? Допустим, в твоих же собственных интересах?

— И вас тоже.

— Ты всегда и всем говоришь то, что думаешь? Сергей выдержал долгий пристальный взгляд Дадонова и, уже чувствуя, что сейчас задергается левое веко — от большого напряжения оно иногда начинало пульсировать, выжимая непрошеную слезу, — ответил:

— Почти всегда.

— Почему почти?

— Бывает, нельзя даже близкому человеку сказать всю правду — это причинит ему боль. То есть ему станет хуже, чем было, от этой правды. Я думаю, что в таком случае не следует правду говорить.

— Промолчать?

— Но я бы хотел, чтобы мне всегда правду говорили, — сказал Сергей. — Даже самую жестокую.

— Ну так послушай, я скажу правду: тебе очень трудно придется в жизни. Так трудно, парень, что захочется волком завыть! Будь готов к этому. Выдержишь, не сломаешься — настоящим человеком станешь. Как говорят, человеком с большой буквы… — Дадонов неожиданно рассмеялся. — И чего это я заговорил, как цыганка-гадалка! Пива, наверное, перебрал?.. А насчет фельетона не паникуй, может быть, и напечатают…

Фельетон в областной газете не напечатали. В понедельник утром в отдел информации пришел ответственный секретарь дядя Костя. Мрачно глядя на Сергея сквозь толстые стекла очков, пробурчал:

— В семейный альбом… — и положил на стол гранки.

Сергей отлично знал, что такое «семейный альбом». Точно такие же слова произносил дядя Костя, возвращая ему назад забракованные секретариатом фотоснимки.

— Вы же говорили, фельетон получился, — напомнил Сергей.

— Пиши очерки, — сказал дядя Костя и уже на пороге прибавил: — Поснимал бы чего-нибудь в городе! Нечего в номер ставить.

— Я ведь не фотокорреспондент.

Дядя Костя посмотрел на него, пожевал тонкими губами, усмехнулся':

— Плохо тебе было фотокорреспондентом?

— Хорошо.

— Может, рассердишься, плюнешь на фельетоны-очерки и снова за фотоаппарат?

— Да нет, — ответил Сергей. — Переживу.

— Ты бы покритиковал кого-нибудь помельче рангом, например управляющего банно-прачечным комбинатом… А то вон на кого замахнулся!

— Мне об этом уже говорили, — сказал Сергей.

— Будь моя воля, я напечатал бы твой фельетон, — сказал дядя Костя. — Он уже в номере на третьей полосе стоял…

— Редактор? — взглянул на него Сергей.

— Так не забудь насчет снимков, — сказал дядя Костя и вышел.

Сергей швырнул ручку на стол — он правил авторский материал — и уставился в окно. Двое пожарников в светлых робах драили и без того сверкающую большую красную машину. Напротив редакции находился гараж пожарной команды. Из черного шланга лениво брызгала дымящаяся струя. Пожарник направлял ее на выпуклый бок машины. Второй водил по блестящей поверхности шваброй на длинной ручке.

Сыпался мелкий сухой снег. Не снег, а колючая крупа. Когда ветер швырял снег в окно, слышался сухой шорох. Сергей вспомнил разговор с Лилей перед ее отъездом в Москву. Он рассказал ей про волокиту с фельетоном, про бесконечные проверки сто раз проверенных уже фактов, про кислую физиономию редактора, которая появлялась у него всякий раз, когда Сергей заходил поинтересоваться, скоро ли фельетон поставят в номер…

— И стоит тебе нервы трепать из-за какого-то дурацкого фельетона? — сказала Лиля. — Раз начальству не нравится — не лезь на рожон. Напиши другой, который понравится. Ты ведь их щелкаешь, как орехи…

— По-твоему, я должен все время держать нос по ветру и писать лишь то, что нравится начальству? — возразил он.

— Зачем ты осложняешь себе жизнь? — сказала Лиля. — Неделю я только и слышу про этот фельетон…

— Если его не напечатают, я снова уйду в фотокорреспонденты, — ответил ей Сергей, а сейчас, вспомнив предложение дяди Кости, подумал о том, насколько спокойнее ему жилось, когда он работал с фотоаппаратом.

Мелькнула мысль пойти к редактору, но Сергей тут же ее отогнал: по-видимому, Дадонов прав. Редактору запретили печатать фельетон. До приезда Логвина в редакцию у Голобобова не было никаких сомнений насчет публикации фельетона… Уже в который раз размышлял Сергей над тем, как узнал Логвин о том, что написан фельетон. Человек, который написал письмо в редакцию, естественно, не заинтересован был сообщать Логвину про компрометирующий материал, да этот человек и не знал, что в редакции готовится фельетон. Факты Сергей собирал, стараясь никого не спугнуть, не насторожить… И тем не менее Логвин приехал в редакцию точно в тот день, когда из типографии принесли гранки…

Сергей снова внимательно прочитал фельетон, скомкал гранки и в сердцах швырнул в корзину… Попытался работать, но не смог. Пожарники закончили мыть машину и теперь задом подавали ее в гараж. Пожары в эту пору в городе редко случаются, так что машина в гараже снова запылится…

Кабинет заместителя редактора находился в конце коридора. Козодоев разговаривал по телефону, когда вошел Сергей. Очевидно, разговор был малоприятный, потому что Александр Арсентьевич, глазами показав на кресло, отвернулся и что-то сердито забубнил в трубку.

Впрочем, Сергей и не прислушивался. Ветер швырял в стекла сухой снег, завывал. Вдалеке маячило красное кирпичное здание. Крыша белая, а вокруг печных труб снег припорошен сажей. К круглому чердачному окошку протянулась узкая дорожка кошачьих следов.

— Ну, что нос повесил, брат Сергей? — положив трубку, спросил Козодоев. — Фельетон завернули? Такое нередко случается в газете.

— Я бы хотел узнать, по какой причине, — сказал Сергей. — Если фельетон слабый, то понятно, а если…

— Фельетон хороший, — перебил Александр Арсентьевич. — И редактору нравится…

— Кому же он не нравится? — посмотрел ему в глаза Сергей.

Козодоев взял из пачки сигарету, закурил и, спохватившись, предложил Сергею. Тот отрицательно покачал головой.

— Да, ведь ты не куришь… — сказал Козодоев. — Спрашиваешь, кому фельетон не понравился? Есть мнение вышестоящей организации, что твой фельетон в данный момент больше вреда принесет, чем пользы. В тресте леспромхозов сейчас неважнецкие дела, но в этом Логвин не виноват. Там сейчас происходит организационная перестройка. И фельетон внесет еще большую сумятицу… Понимаешь теперь, почему редактор снял твой фельетон?

— Не понимаю, — сказал Сергей. — Занимаясь делами треста, я пришел к выводу, что такой человек, как Логвин, не может быть руководителем ни сейчас, ни после, как вы говорите, перестройки.

— На этот счет у начальства другое мнение, — суховато заметил Козодоев.

Сергей отвернулся и посмотрел в окно: по белой крыше будто кто-то черные мячики разбросал. Это галки прилетели сюда. Наверное, с кладбища.

— Я могу с этим фельетоном поступить, как мне хочется? — спросил Сергей.

— Не советую, брат Сергей, — устало сказал Александр Арсентьевич. — Один против всех?

— И вы… против?

— И ты, Брут! — усмехнулся Козодоев. — Остро ты ставишь вопрос!

— Как вы меня учили.

— Хорошо, я не против, но что это изменит? Газету подписывает редактор, а не я.

— Я это и хотел узнать, — улыбнулся Сергей и поднялся.

— Есть хорошая русская пословица: семь раз отмерь, один раз отрежь…

— Я знаю и другую: на пословицу, на дурака да на правду — и суда нет, — сказал Сергей.

— Не жалеешь, что расстался с фотоаппаратом? — испытующе взглянул на него Козодоев.

— Да что вы все про этот фотоаппарат… — вырвалось у Сергея.

— И не жалей, брат Сергей. Если бы все в жизни было ровно да гладко, то, пожалуй, и жить-то было бы неинтересно, а?

— У меня еще никогда не было все ровно и гладко, — сказал Сергей. — Да и вряд ли будет.

— Вспомнил я еще одну поговорку, да стоит ли тебе говорить: все равно сделаешь по-своему…

— Я знаю ее… — рассмеялся Сергей. — Выше себя не прыгнешь?..

— Ты научился мысли читать, — покачал головой Козодоев.

— А я все-таки попробую, — сказал Сергей и вышел из кабинета.

Вернувшись к себе, достал из корзины гранки, разгладил. Быстро набросал на одной странице письмо. Больше не раздумывая, вложил гранки и листок в фирменный редакционный конверт, заклеил и, схватив пальто и шапку, вышел из кабинета.

На лестничной площадке повстречался с Лобановым. Заведующий отделом пропаганды поднимался из бухгалтерии с гонорарной разметкой в руке. Сергей хотел пройти мимо, но Лобанов остановил его.

— Я слышал, тебе фельтон завернули, — сказал он. — Обидно, конечно…

— Ничего, переживу.

— Вот всегда так у нас: напишет кто-нибудь злободневный, острый фельетон, и пожалуйста — нет ему места в газете… А почему?

— Действительно, почему? — насмешливо уставился на него Сергей.

— Кому охота наживать неприятности? — продолжал Лобанов, делая вид, что не замечает иронии. — Возьмем даже Голобобова… Он ведь тоже не пойдет против обкома. Не имеет права. Мы орган горкома и обкома партии.

«Сказал бы я, чей ты орган…» — усмехнулся про себя Сергей. А вслух сказал:

— Я не думаю, чтобы обком был против моего фельетона. Кто-то один в обкоме — это еще не обком партии.

— Небось жалеешь, что ушел из фотолаборатории? — спросил Лобанов.

— Вы что сегодня, сговорились? — усмехнулся Сергей. — Жалею я или нет — это мое личное дело, но вот то, что не вернусь в фотолабораторию никогда, это уж точно! Даже если бы вы мне снова предложили поехать в командировку…

— На нашей газете свет клином не сошелся, — перевел разговор на другое Лобанов, будто не уловив в голосе Сергея насмешки. — Хороший фельетон и центральная газета с удовольствием напечатает.

— Вы ведь ругали мой фельетон? — Сергей слышал от Володи Сергеева, что на заседании редколлегии Лобанов резко критиковал фельетон.

— Ты же его потом переделал, — без тени смущения ответил Лобанов, хотя отлично знал, что Сергей не переделывал фельетон.

— Хорошо, я воспользуюсь вашим советом, — сказал Сергей.

— Я тебе никаких советов не давал, — сразу дал задний ход Лобанов.

— Вы, наверное, без галош и зонта из дому не выходите, — сказал Сергей.

— При чем тут галоши? — обиделся Лобанов, и длинное лицо его стало еще длиннее.

Сергей рассмеялся и, прыгая через ступеньку, спустился вниз.

Больше часа проторчал Сергей на междугородной, а когда наконец дали Москву, хозяйка квартиры сообщила, что Лили нет дома. Как всегда, она спросила, что ей передать, но Сергей повесил трубку. Что она может передать его жене? Что Сергей любит, скучает, ждет не дождется, когда они снова увидятся… Разве такое может передать чужой человек? На углу улицы Ленина встретился с Димой Лукониным. В оттопыренных карманах пальто бутылки с вином, в руках тоже бутылки и пакеты с закуской. Женщина, никогда не отправится в магазин без продуктовой сумки, а мужчина обычно все тащит в руках да в карманах. Дима уже был навеселе и разговорчив. С ходу сообщил, что у него собралась веселая компания, девочки принесли отличные пластинки, и если он, Сергей, желает, то может принять участие в вечеринке…

Давно Сергей не был у Димы. С тех пор, как женился. А раньше заходил. Нельзя сказать, чтобы часто, — особой дружбы у него с часовым мастером не было, — но домой к нему, случалось, заглядывал. У Луконина своя отдельная комната в небольшой коммунальной квартире. Парень он общительный, и у него частенько собиралась повеселиться молодежь.

Сергей хотел попозже еще раз позвонить Лиле. Чем тащиться домой, а потом обратно на переговорную, лучше посидеть у Димы: его дом неподалеку от междугородной.

Сергей взял в магазине пару бутылок портвейна, и они вместе поднялись на второй этаж. В прихожей одно на другом висели пальто, шапки, платки. В комнате гремела радиола. Прибывших встретили радостными восклицаниями. Видно, заждались выпивки. Кто-то догадался выключить радиолу, и все с шумом стали усаживаться за большой квадратный стол, накрытый газетами. Под потолком витал папиросный дым. Большую продолговатую комнату неярко освещала зеленоватым светом настольная лампа, поставленная на шифоньер.

Сергей задержался на пороге, разглядывая присутствующих. Три девушки и три парня. Полный комплект. Все уже были подогреты вином и танцами, что-то говорили, смеялись…

И вдруг он услышал:

— Здравствуй, Сережа!

На него, улыбаясь, смотрела Саша Бигуди, пышная курносая блондинка с бегающими глазами. Настоящая ее фамилия была совсем другая, так прозвал ее Сергей. Саша имела привычку, придя домой, первым делом накрутить на голову бигуди. Работала она секретарем у заместителя председателя облпотребсоюза, а на работе, как она говорила, всегда должна быть в форме.

Сергей поздоровался со всеми. Девушек он видел впервые, а парней и раньше встречал в Диминой компании. Однако они потянулись через весь стол снова знакомиться. Один назвался Лешей, второй — Ваней. Девушек звали Рита и Люда.

Дима притащил от соседей еще один стул. Саша подвинулась, и. Сергей оказался рядом с ней.

— Как жизнь молодая, Сереженька? — спросила Саша. — Говорят, женился, а все один и один…

Сергей неприязненно покосился на нее. Саша никогда не отличалась ни умом, ни тактом. Сергея коробила ее привычка употреблять ласкательные слова. Например, свое учреждение она называла «союзик», начальника — «мой пузанчик», заместителя — «петушок», а пиво — не иначе, как «пивко»! Почему-то это в общем-то безобидное словечко больше всего раздражало Сергея. Когда Саша рассказывала, как она попивала с подружками в обеденный перерыв «пивко» и какое оно было «вкусненькое, свеженькое, с пеночкой, как сметана», Сергею хотелось повернуться и уйти.

Познакомился он с ней три года назад, вернувшись из армии. Кстати, и познакомил-то его не кто иной, как Дима Луконин. Хотя они с Сергеем и были одногодки, Диму в армию не взяли. Говорили, что у него туберкулез легких, но сам Дима это отрицал, а между тем работал в ателье инвалидов.

Жила Саша в небольшой узкой комнате па улице Энгельса. Ему и запомнилась-то там лишь одна огромная пышная кровать. Все остальное было слишком незначительным рядом с ней. Да и сам себе он тогда показался совсем незначительным. И в тот первый их вечер Саша на ночь закрутила бигуди. Правда, они тогда еще не смущали Сергея. Была Саша пухленькой, толстоногой, с круглым, вечно улыбающимся лицом. Признаться, после суровых лет службы она даже показалась Сергею хорошенькой.

До женитьбы Сергей, подвыпив, нет-нет да и заглядывал на улицу Энгельса. Трезвому ему никогда не хотелось приходить туда. И, просыпаясь ранним утром в маленькой тесной комнате, он всякий раз натыкался взглядом на никелированные шары, увенчивавшие стойки величественной кровати. На гигантской подушке покоилось розовое спокойное лицо спящей рядом Саши, и алюминиевые бигуди, торчащие из-под прозрачной капроновой косынки, напоминали маленькие бронетранспортеры, карабкающиеся во время полевых учений на стратегическую высоту. Он осторожно перебирался через нее — Саша всегда спала с краю, — тихонько одевался, с трудом разыскивая на полу разбросанные носки и ботинки, и уходил, стараясь не скрипнуть дверью. Оба они старательно разыгрывали всегда одну и ту же комедию: Саша делала вид, что спит, а Сергей — что верит этому и не хочет ее будить. И лишь оказавшись на тихой пустынной улице, застроенной одинаковыми двухэтажными деревянными домами, он испытывал настоящее облегчение и, шагая мимо колхозного рынка к своему дому, всякий раз клялся, что это был последний раз, больше он никогда не переступит порога ее маленькой душной комнаты…

И вот Саша сидит рядом, пьет портвейн, болтает что-то, смеется… Да и весь разговор за столом пустой и никчемный. Хуже нет трезвому попадать в подвыпившую компанию. Коренастый, немного косоглазый Леша, положив руку Рите на бедро, что-то шептал ей на ухо. Рита со смехом отталкивала его. Ваня сидел на диване и перебирал пластинки. Длинный, худой, с красными пятнами на скулах — наверное, у него действительно туберкулез, — Дима налил Сергею полный стакан.

— Штрафной! — сказал он.

Чернявенькая Люда, прижавшись щекой к его плечу, без стеснения разглядывала Сергея.

— Я вас знаю, — сказала она. — Вы ухаживали за моей сестрой.

Сергея почти все в городе знали. Фотокорреспондент областной газеты — личность заметная. Возможно, и за сестрой этой чернявенькой Люды он когда-нибудь на танцах волочился.

— Вы ее на мотоцикле катали, — продолжала Люда. — Она потом мне рассказывала, что чуть было со страху не умерла. Вы такой лихач!

Сергей пожал плечами. Может, и катал. Мало ли кого он катал на мотоцикле!

— Мою сестру звать Тоня.

Сергей улыбнулся: Тоню он хорошо знал. Телефонистка с междугородной. Она частенько соединяет его с Москвой. Действительно, как-то раз он прокатил ее с ветерком по Невельскому шоссе. Тоня колотила его кулаками по спине и кричала, что на ходу спрыгнет, если он не остановится…

— Выпьем! Выпьем! — Саша подняла свой стакан и чокнулась с Сергеем.

Он залпом выпил. Ваня включил радиолу и пригласил Сашу.

— Неохота, — отказалась она. Случайно или нарочно прижалась теплым бедром к ноге Сергея. Тот осторожно отодвинулся.' Саша схватила со стола бутылку и снова налила.

— Нехорошо, когда в компании один трезвый, — сказала она. — Выпей еще стаканчик! Это «три семерочки».

Дима с Людой и Леша с Ритой, тесно прижавшись друг к другу, медленно передвигались под музыку. Ваня со стаканом вина сидел у радиолы. Дима в этой компании самый модный: длинный полосатый пиджак в обтяжку, узкие дудочками брюки. Послевоенная мода на широченные брюки и подбитые ватой на груди и плечах пиджаки прошла. Только что появилось крылатое словечко «стиляга». Так называли всех, кто носил узкие брюки. Старшее поколение пока еще неохотно расставалось с зелеными и синими френчами, с армейскими кителями и галифе, а молодежь уже щеголяла в длинных пиджаках, узких брюках, пестрых галстуках. Изменились и прически: на смену стандартному полубоксу пришла канадская полька. Девушки щеголяли в разноцветных кофтах, юбки постепенно укорачивались… Новая мода натыкалась на неодобрительный ропот, насмешки, карикатуры, но тем не менее уверенно прокладывала себе дорогу.

— Что же не заходишь на улицу Энгельса, Сереженька? — спросила Саша.

— По другой я дороге хожу.

— Я тебя частенько вспоминаю…

— А я нет, — сказал Сергей.

От нее несло вином, и он отодвинулся.

— Все такой же резкий… Ты знаешь, никак не могу тебя представить женатым…

— Я тоже, — усмехнулся Сергей.

— Говорят, она хорошенькая, в университете учится.

— Кто же тебе все это говорит? — не очень-то ласково посмотрел на нее Сергей.

— Люди, Сереженька, люди…

Скоро он вошел в общий ритм: танцевал, рассказывал анекдоты и сам первый заразительно хохотал. Чернявая Люда стала просить, чтобы Сергей ее когда-нибудь покатал на мотоцикле.

— Не приставай к человеку, — сказал Дима. У него уже язык заплетался. — Я тебя прокачу… с ветерком!

— Хочу, чтобы Сергей! — капризно требовала Люда. — Он быстрее всех ездит… Моя сестра рассказывала…

Саша увлекла Сергея танцевать. Горячо дыша в лицо и улыбаясь сочными красными губами, предложила:

— Погуляем немножко? Тут такая духота…

Никто и не заметил, как они ушли. Дима спал на широкой, застланной плешивым ковром тахте, Леша и Рита, спрятавшись за шторой, сидели на подоконнике и целовались. Ваня и Люда стояли на одном месте, обхватив друг друга и раскачивались в каком-то замедленном ритме. Чуть слышно играла радиола.

Было морозно, и снег поскрипывал под ногами. Саша взяла его под руку, но, наткнувшись на тротуаре на ледяную накатанную дорожку, отпустила и с разгона прокатилась по льду. Сергей последовал ее примеру. Саша потеряла равновесие и с визгом шлепнулась на лед. Сергей помог ей подняться, отряхнул пальто и, глядя в глаза, спросил:

— Почему жены изменяют мужьям?

— А что, Сереженька, она тебе уже изменила?

— Вот ты почему стала мужу изменять?

— Я? — Саша сняла рукавицу и подышала на пальцы. — Я его не любила, Сережа.

— Зачем тогда замуж выходила?

— Глупая была, Сереженька… Откуда я знала, что все так получится?

— А он любил тебя?

— А мне все равно было, Сереженька… Вот если бы ты был мой муж, я бы тебе никогда не изменила.

— Перестань трепаться, — оборвал Сергей. — Я вот о чем думаю…

— О чем, Сереженька?

— Может быть, и нет никакой измены, а? Ты не любила мужа, встречалась с другим…

— Мне было противно, когда он дотрагивался до меня…

— Не перебивай, пожалуйста! — сердито взглянул на нее Сергей. — Ты встречалась с другим. Для тебя это было естественно, а для него — подлая измена…

— Он так ревновал меня, так ревновал… А после того, как избил…

— Помолчи! — крикнул Сергей, и Саша обиженно отвернулась, сообразив, что все это он говорит не для нее.

— Я не буду жену ревновать, если даже она мне изменит, — сказал он. — Какой толк ревновать? Мужчина или женщина в, конце концов всегда поступят так, как им захочется. Наверное, в отношениях мужчины и женщины существуют какие-то свои особенные законы, которые нам пока недоступны. Ведь мы живем по старинке, по-домостроевски… А домострой, так же как и рабство, давным-давно пройденный человечеством этап…

— Так изменяет она тебе или не изменяет? — спросила Саша.

— Откуда я знаю? — отмахнулся Сергей. — Да и знать не хочу!

— Сереженька, зайдем ко мне? — снова прижалась к нему Саша. — Я тебя чаем угощу…

— Мне наплевать, изменяет она или нет! — выкрикнул он. — И вообще, что такое «измена»?

— Не думай ты о ней, Сереженька… — сказала Саша.

9

При выходе из кинотеатра кто-то сильно толкнул Сергея плечом. Он обернулся и увидел высокого широкоплечего парня в ватнике, подпоясанном кожаным армейским ремнем. Парень нахально посмотрел на него и не подумал извиниться. В толчее всякое случается, и Сергей, подавив досаду, отвернулся.

Он только что посмотрел фильм «Летят журавли». И, как всегда при встрече с настоящим искусством, он почувствовал прилив творческих сил. Захотелось засесть за письменный стол и поработать…

Проходя по улице Ленина мимо книжного магазина, Сергей наткнулся взглядом на выставленный в освещенной витрине плакат. На нем был изображен гигантский кукурузный печаток в ситцевом платочке. Початок бесцеремонно расталкивал тоненькими руками-листьями рожь, пшеницу, овес. Надпись гласила: «Кукуруза — царица полей!»

Бывая в командировках, Сергей часто слышал от председателей колхозов, что «царица полей» съедает лучшую пашню, а взамен почти ничего не дает. Видно, не по климату она тут пришлась.

Был поздний час, и на улицах пустынно. Над головой в чистом морозном небе поблескивали звезды. Будто их отражение, уменьшенное в тысячу крат, синевато искрился снег под ногами. Сергей миновал театр и поднимался вверх к колхозному рынку. Перед глазами маячили, кружились белые березы, а артист Баталов, исполнявший главную роль, смотрел остановившимися глазами в небо с кружащимися вершинами берез и нестерпимо долго падал и падал, сраженный вражеской пулей…

Наверное, Сергей глубоко задумался, иначе обязательно услышал бы осторожные шаги за спиной. В ночной морозной тишине любой звук далеко разносился. Но Сергей ничего не слышал: в ушах звучала заключительная мелодия фильма… Сокрушительный удар в спину вернул, вернее, поверг Сергея на землю. Кто-то медведем навалился на него и, сопя, принялся колошматить куда попало. Сергей далее не испугался, подумав, что это кто-то из знакомых подкрался сзади. Однако, получив несколько ощутимых ударов, понял, что это не шутки. Лица навалившегося на него человека он не мог рассмотреть, так как упал в снег грудью. Лупили по голове, плечам, спине. Пальто треснуло под мышкой. Впереди, где улица делала поворот, раскачивался на столбе уличный фонарь. Вокруг желтого матового шара крутились редкие сухие снежинки.

Изловчившись, он повернулся на спину и, подтянув ноги к животу, изо всей силы лягнул напавшего на него человека. Тот, охнув, отвалился в сторону. Сергей вскочил на ноги секундой раньше. Сжав кулаки, приготовился к схватке. Надо сбросить пальто, которое стесняло движения, но времени не было. Стало жарко, в висках толчками пульсировала кровь. Приходило то знакомое состояние перед дракой, когда тело становится легким, невесомым, а каждая мышца удлиняется, наливаясь силой.

Теперь Сергей мог разглядеть человека. Это был тот самый высокий парень в ватнике, который толкнул его в кинотеатре. Хотя и не было холодно, парень зачем-то завязал тесемки зимней шапки. Крепкий раздвоенный подбородок далеко торчал вперед. В сузившихся злых глазах — отблеск фонаря.

Хотя парень на вид был выше и крепче Сергея, больше он драться не стал. Пробормотав под нос ругательство, повернулся и, немного пошатываясь, зашагал в противоположную сторону. Подметки его подшитых валенок чиркали по посыпанному песком тротуару.

— Ты чего это? — крикнул вслед Сергей. — Соли я тебе на хвост насыпал, что ли?

Он крикнул первое, что пришло на ум. На такие вопросы обычно не отвечают. Однако парень обернулся и бросил через плечо:

— Моли бога, что легко отделался…

Только сейчас Сергей почувствовал, как сухие снежинки покалывают щеки, лоб, заставляют моргать. Широкая спина еще маячила впереди. «Может, догнать?..» — подумал он. На углу парень свернул на Октябрьскую улицу и скрылся за трехэтажным, выкрашенным в бурый цвет зданием.

Сергей подобрал шапку, далеко отлетевшую в сторону, отряхнул с нее грязноватые комки снега и медленно пошел к своему дому. Где он раньше встречался с этим парнем? А в том, что встречался, у Сергея не было никаких сомнений. Но когда и где?.. И лишь у самого дома вспомнил: он видел его в пивной, когда пили там пиво с Дадоновым и закусывали лещом. Парень стоял за соседним столиком и прислушивался к их разговору. И взгляд у него был недобрый…

Открыв ключом дверь и выпустив радостно заскулившего Дружка, Сергей прислонился плечом к двери и задумался. Случайно ли парень оказался в кинотеатре или специально его выслеживал? Уж не приятель ли он Саши Бигуди? Может быть, увидел их в тот раз вместе, когда Сергей провожал ее на улицу Энгельса…

Небо затягивала хмарь. Одна за другой пропадали звезды. Сухая крупа все сильнее покалывала лицо. Из тени забора на освещенную уличным фонарем тропинку вышла серая кошка. Дружок молчком метнулся к ней, но кошка молниеносно вскарабкалась на забор и, выгнув взъерошенную спину, уставилась на собаку зелеными светящимися глазами.

10

Лиля стояла у трюмо и, недовольно созерцая себя, припудривала нос и щеки. Откуда-то появилось несколько светло-коричневых веснушек. Раньше их никогда не было. Безобразно торчит грудь. Правда, живот пока не очень большой. Когда на ней пушистая вязаная кофта, то трудно догадаться, что она в положении. С мыслью, что придется рожать, Лиля примирилась, хотя порой и мучили сомнения. Ни к чему был ей сейчас ребенок.

Веснушки она припудрила, а коричневую родинку на щеке, наоборот, подкрасила черным карандашом. Мушка шла ей. Подкрасила и губы бледно-розовой помадой. Открыла флакончик с духами и быстрым движением несколько раз приложила к вискам. Потом накапала на палец и потерла за ушами. Здесь нежный запах держится дольше всего.

Прихорашиваясь у зеркала, она то и дело натыкалась взглядом на телефон. Меньше всего ей хотелось, чтобы он зазвонил. Правда, Сергей звонил обычно поздно, а сейчас только четверть восьмого.

Однако телефон зазвонил. Лиля поставила его под туалетный столик и сверху накрыла подушкой с тахты. Весь день она была в смятении: идти на свидание или нет? И лишь в семь вечера решила идти.

Он позвонил утром. Мягким баритоном настойчиво стал уговаривать встретиться. Еще там, в конторе, Лиля сразу поняла, что ему понравилась. Он пригласил ее в тесную комнатушку, где всего и можно было поместиться двоим. Маленький стол и два стула. Звали его Семен Борисович. И был он адвокатом. Роста высокого, седовлас, с приятным моложавым лицом. Прочитав бумаги (Лиля пришла к нему с очередным отцовским заявлением), сказал, что по форме все правильно, но до адресата они дойдут не скоро. Таких бумаг приходит очень много, а рассматривают их медленно, впрочем, есть у него свой человек в канцелярии заместителя председателя Верховного суда, но…

Сколько раз мать ей говорила, что вот именно в такой момент и нужно как-то дать понять, что за деньгами дело не станет. Нельзя, разумеется, сразу предлагать взятку — это может отпугнуть. Эти крючкотворы народ осторожный. Но дать понять нужно… Сказать, например, что если будут какие-то расходы, то пожалуйста. Отец был большой мастер давать взятки нужным людям. Причем получалось это у него просто и естественно. Иногда деньги лежали в конверте — это для тех, кто попроще; иногда — в коробке со скромным подарком; а иной раз, когда человек был влиятельный и неподкупный, взятка давалась в виде большого проигрыша в преферанс. И когда выигравший с довольной улыбкой прятал деньги в карман, будучи убежденным, что ему чертовски повезло, отец вроде бы между прочим излагал свое дело, которое подчас тут же улаживалось.

Это умел отец, но он был сейчас далеко отсюда. Там, где отец, морозы в два раза крепче, чем в Москве. То, что мог отец, не могла его дочь, даже во имя облегчения участи отца.

Во время этой красноречивой паузы Семен Борисович пристально смотрел ей в глаза. Тогда Лиле и в голову не пришло, что его интересуют совсем не деньги…

Семен Борисович взялся деятельно помогать Лиде. Он запросил бумаги с места бывшей работы отца, из армейского госпиталя, где тот служил венерологом во время войны, письма благодарных больных. Когда понадобились деньги, он сам назвал сумму. И не слишком большую.

По делу отца они встречались четыре раза. А когда все документы были переданы по назначению в аккуратно сброшюрованной папке, Семен Борисович позвонил (Лиля дала ему телефон еще в первую встречу) и предложил встретиться в неофициальной обстановке. Неофициальной обстановкой был ресторан «Арагви», где уже были заказаны места на двоих.

И тут у Лили екнуло сердце. Мужчин такого типа она немного знала. И они ей, признаться, нравились больше сверстников. Будучи старше почти вдвое, они умели занять девушку, умели быть исключительно внимательными, интересными собеседниками, не скупились на угощения и подарки. В отличие от нетерпеливых молодых людей, опытный пожилой мужчина никогда не будет торопиться и поведет тебя через все лабиринты твоих сомнений к своей цели так, как будто ты сама идешь впереди.

Вот почему Лиля ответила ему неопределенно, сославшись на головную боль. За эти четыре встречи она немного узнала его. Все, что ни делал Семен Борисович, он делал со смыслом. Попусту такой человек свое время тратить не будет. Он из тех адвокатов, которые не любят рисковать и за проигрышные дела никогда не берутся. Семен Борисович сказал, что будет ждать ее у входа в «Арагви» в половине восьмого.

Со слабой надеждой, что он ее не дождется, Лиля пришла в восемь. Но он дождался. Сыпалась снежная крупа, и мех на его воротнике сверкал под зеленой неоновой вывеской. Хлопали двери, и в ресторан за люди. Несколько черных машин выстроились в ряд под заиндевелыми деревьями. От всей фигуры Семена Борисовича веяло довольством и солидностью. И Лиля мысленно представила рядом с ним Сергея в легком кожаном пальто с пристегнутым меховым воротником и в старой котиковой шапке-ушанке…

Нет в ее муже никакой солидности. Мальчишка и мальчишка! Лиля попыталась было его воспитывать, но он только смеялся. Говорил, что, когда состарится и у него вырастет брюхо, как у Голобобова, сразу станет солидным, а сейчас это ему ни к чему.

Семен Борисович (воистину воспитанный мужчина!) и словом не упрекнул за опоздание. Осторожно взял руку и повел в вестибюль. Швейцар, будто генералу, отдал честь. Семен Борисович кивнул ему, как старому знакомому и улыбнулся. И опять же все это без всякой рисовки, не в пример некоторым молодым людям, которые всячески рекламируют свое сомнительное знакомство с официантами и швейцарами ресторанов, похлопывая их по плечу и фамильярно называя по имени.

В зале их встретил молодой подтянутый официант с узкой талией и проводил за маленький уютный столик, освещенный розовым бра. Семен Борисович что-то шепнул ему на ухо и повернулся к Лиле.

— К нам больше никого не посадят, — сказал он. В соседнем зале эстрадный оркестр исполнял популярные мелодии. Лиле вдруг захотелось сесть за пианино и сыграть что-нибудь. Вот, наверное, удивился бы Семен Борисович! Есть ли у него дома пианино? Наверное, есть. Интеллигентные люди приобретают пианино, не умея на нем играть. Если жена в командировке, он обязательно пригласит ее к себе на чашку кофе… Она сбоку посмотрела на него: в общем интересный мужчина. Ему можно дать лет сорок пять. Безукоризненный темный костюм, свежая белая сорочка и темный галстук с поперечными полосами. Волосы зачесаны назад. И совсем немного просвечивает небольшая — всего-то с пятачок — плешь.

Скоро на столе появились холодные закуски, белые пышные лепешки — их здесь подавали вместо хлебам-боржоми, коньяк, запотевшая бутылка шампанского. Семен Борисович, ловко орудуя ножом и вилкой, положил Лиле на тарелку семгу, осетрину, налил в фужер шампанского. От коньяка она отказалась. Семен Борисович не стал настаивать. Это тоже понравилось Лиле. Значит, он не поставил перед собой цель напоить ее.

— Я люблю «Арагви», — сказал Семен Борисович, Отпив половину рюмки. — Здесь прекрасная кухня и обслуживание на европейском уровне. «Националь» был когда-то на высоте, а теперь там делать нечего. В «Метрополь» тоже теперь редко хожу, не та кухня. Правда, судак по-польски там великолепен. А вот котлеты по-киевски никуда не годятся.

Лиля промолчала. В ресторанах она не так хорошо разбиралась, как он.

— А честно говоря, я люблю домашнюю кухню, — улыбнулся Семен Борисович. — Ни один ресторанный повар не приготовит так вкусно, как хорошая хозяйка. Кстати, я и сам люблю заниматься кулинарией. Мои друзья утверждают, что лучше меня никто не сумеет приготовить цыплят табака… Конечно, они преувеличивают. В «Арагви» лучшие цыплята табака в Москве.

— Наверное, ваша жена прекрасная хозяйка, — заметила Лиля, поддевая вилкой скользкие белые фасолины в коричневом соусе.

— Жена… — грустно усмехнулся Семен Борисович. — Я давно уже холост. Разве это не видно? Говорят, холостяцкая жизнь налагает на человека свой отпечаток.

— Я, наверное, не очень наблюдательна.

— А вот вы замужем, хотя и не носите кольца. И давно?

— Еще и года не прошло.

— Где же ваш муж, если не секрет? В армии?

— Он журналист.

— В вашем лице есть что-то восточное… — сказал Семен Борисович. — Нет, пожалуй, больше еврейского.

— Мои родители русские, — сказала Лиля. — Но почему-то многие говорят, что я похожа на еврейку.

— Мне нравятся женщины еврейского типа, — продолжал Семен Борисович. — В них чувствуется темперамент.

— Почему же вы не женитесь? — спросила Лиля.

Семен Борисович грустно улыбнулся.

— Когда-то я был женат. Мне не хочется об этом говорить. Вот уже пять лет я один. Моя жена чудесная женщина и сейчас замужем за другим. По-моему, вполне счастлива. Бывает, Лиля, в жизни так: каждый человек в отдельности хорош, а вместе жить не могут.

— Бывает, — согласилась Лиля.

Семен Борисович быстро и проницательно взглянул на нее.

— А вы счастливы?

— Я в Москве, а муж за тысячу километров отсюда. Какое же тут счастье?

— Иногда и это счастье. Я ведь занимаюсь и бракоразводными процессами. В наш век семья — дело ненадежное.

— Почему?

— Постараюсь вам это объяснить… Вот раньше люди женились по расчету. Бывало, невеста и в глаза-то не видела своего суженого до венчания. Все решали родители. И жили молодые, представьте себе, без всяких разводов, рожали детей и были по-своему счастливы. Тут и наследство, и объединение капиталов или поместий, и желание породниться с высокородными аристократами. Потом и церковь играла немалую роль в укреплении семьи. А теперь в наш свободный от предрассудков век все женятся по любви. Муж и жена имеют одинаковые права. Жена и муж зарабатывают, в общем, почти одинаково. Однако муж требует от жены гораздо большего, чем дает ей. Хотя работают оба по восемь часов, женщине необходимо приготовить обед, обстирать всю семью, нужно поддерживать чистоту, порядок в доме и так далее. Гнет, гнет спину жена после работы, а потом плюнет на все и уйдет от такого мужа, если он еще и пьяница вдобавок. А выпивают у нас многие. Экономически муж и жена совершенно не связаны: ни наследством, ни общим бизнесом, как в странах капитала. Вы скажете: а как же дети? Об этом государство позаботилось: для детей созданы ясли, детские сады, школы-интернаты…

Конечно, если любовь настоящая и сильная, муж и жена живут и радуются. Уважают друг друга, помогают друг другу, воспитывают детей. Только ведь любовь не вечна. Ну сколько можно любить только одного человека? Мой адвокатский опыт показывает, что от четырех до девяти лет, а потом любовь проходит. Остается привычка. Есть, конечно, люди, которые в силу привычки доживают друг с другом до старости. И таких пока большинство. Им и в голову не приходит, что можно жить иначе. Мое глубокое убеждение, что мужчина и женщина должны расставаться, когда проходит любовь, и снова сходиться с другим или с другой…

— Зачем так уж сразу: прошла любовь, и тут же разводиться… А ответственность перед детьми? Какими глазами дети будут смотреть на своих родителей-мотыльков? Что ни говорите, развод — это большая травма для ребенка.

— Верно, поэтому миллионы людей, которые давно стали чужими и не любят друг друга, живут вместе… А каждодневные скандалы, оскорбления, иногда мордобой — как все это, по-вашему, отражается на психике ребенка? Уж не лучше ли сразу расстаться, чем превращать жизнь в мучение для себя и для того же самого ребенка, ради которого и живут вместе?

— Какую мрачную картину вы нарисовали, — сказала Лиля.

— Жизнь — суровая штука, — философски заметил Семен Борисович, налил полную рюмку и залпом выпил. Карие глаза его светились довольством. Взяв белыми пальцами дольку лимона, выжал сок на семгу, подцепил вилкой длинный розовый ломтик и отправил в рот. Лиля обратила внимание, что на его пальцах растут маленькие черные волосики, а когда он ест, негромко похрустывает челюсть. Семен Борисович, по-видимому, знал об этом недостатке и старался так жевать, чтобы челюсть не щелкала, но это не всегда ему удавалось.

— Вы умеете готовить? — спросил он, скользнув взглядом по ее набухшей груди, натянувшей кофту.

— Такому гурману, как вы, вряд ли угодила бы, — сказала Лиля.

Осторожно положив вилку на край тарелки, Семей Борисович вытер красные губы тугой, как картон, накрахмаленной салфеткой.

— Пора бы цыплят подавать, — сказал он, взглянув на дверь, в которую вышел официант. — Я считаю, современная женщина должна уметь хорошо готовить. С государственной точки зрения, возможно, выгоднее, если женщина стоит за станком, водит троллейбус, держит в руках штурвал самолета, а для меня настоящая женщина это та, которая умеет приготовить отличный обед, создать в квартире необходимый уют и народить много детей…

— У вас есть ребенок?

— Нет.

По тому, как он отвернулся и снова стал смотреть на дверь, Лиля поняла, что об этом говорить не следует. Может быть, он разошелся со своей женой из-за того, что она не могла родить?..

— Пожалуйста, табака, — услышала она мягкий баритон Семена Борисовича. — И не забудьте чесночную подливку. В прошлый раз… — Он замолчал, потому что официант, как привидение, растворился в темном проеме двери.

Табака было восхитительным. Лиля сначала ковыряла в тарелке вилкой, а потом, по примеру Семена Борисовича, взяла цыпленка руками и разорвала пополам. Скоро на тарелке остались одни раздробленные косточки. Лиля долго вытирала руки накрахмаленной салфеткой, оставляя на ней безобразные коричневые пятна.

— Черный кофе не будем заказывать, — сказал он, взглянув на часы. — Я вас у себя дома угощу таким кофе по-восточному, какого вы еще никогда не пробовали.

«Ну, вот и приехали… — усмехнулась про себя Лиля. — Я должна идти к нему домой, чтобы выпить чашку кофе… Сейчас я вас огорошу, дорогой Семен Борисович!»

— Я не могу пойти к вам, — сказала она. — Муж должен вечером позвонить.

— Настоящий бразильский кофе, — горячо начал уговаривать он. — Я готовлю его по специальному рецепту. Вы, конечно, любите музыку? У меня чудесные записи!..

Отпив из бокала, Лиля поставила его на стол и сказала, с трудом сдерживая улыбку:

— И потом, я беременна… Шестой месяц.

Если бы он не умел владеть собой, у него наверняка отвалилась бы челюсть, тем более что с ней не все было в порядке. Лицо Семена Борисовича стало медленно багроветь. Сначала заалели щеки, потом лоб, запылали огнем большие хрящеватые уши. Белые пальцы с темными волосками нервно забарабанили по столу. Затем схватили графинчик и вылили остатки коньяка в рюмку. Остатков было мало. Тогда он взял бутылку с шампанским и опрокинул в бокал. Белая пена облаком взмыла над бокалом, а он все лил и лил. Лиля молча с интересом наблюдала за ним. Пожалуй, только это и выдало глубокое разочарование Семена Борисовича. Надо отдать ему должное, он быстро взял себя в руки и, улыбнувшись, сказал:

— Дети — радость нашей жизни! Выпьем за вашего… кого вы ждете, сына или дочь?

— Муж уверен, что родится сын.

— За вашего сына! — Он поднял бокал и выпил без всякого энтузиазма.

После этого они быстро рассчитались и ушли. Семен Борисович вдруг заторопился, то и дело поглядывал на часы. Оставив Лилю на стоянке, побежал к будке телефона-автомата и кому-то позвонил. Лиля видела, как шевелилась в тускло освещенной кабине его высокая шапка-боярка: Семен Борисович что-то говорил в трубку, переминаясь с ноги на ногу. Один раз бросил в ее сторону косой взгляд, и Лиля поразилась, какое у него стало чужое, холодное лицо. В одной руке он держал маленькую записную книжку. Вернулся несколько повеселевшим. Скоро подошло такси. Они доехали до Лилиного дома. Семен Борисович выскочил из машины и, выпустив Лилю, проворковал своим задушевным баритоном:

— Будем считать наш роман неоконченным…

— Роман? — взглянула на него Лиля.

— Когда придет ответ из канцелярии, дайте мне знать, — уже другим, деловым тоном продолжал он. — Я уверен, что вашего отца освободят досрочно. Звоните, буду очень рад. Я вам тоже позвоню… через год. Поздравлю с сыном… Вам ведь еще один год учиться? Я думаю, мы встретимся раньше. Где меня найти, вы знаете.

Он дольше, чем надо, подержал Лилину руку в своей большой теплой руке. Она даже подумала, что он сейчас нагнется и поцелует ее, но он не поцеловал. Бобровый мех серебрился на его шапке. «Сергей такую ни за что бы не надел, — вдруг подумала Лиля. — Надо будет написать, чтобы прислал деньги, хоть пальто приличное здесь куплю ему». Через открытую дверь слышно было, как щелкал счетчик. Шофер старательно не смотрел на них.

— Я на вашем месте ни за что не уезжал бы из Москвы, — помолчав, сказал Семен Борисович. — С вашей-то внешностью… Зачем вам уезжать из столицы куда-то в тьмутаракань?

— Разве это от меня зависит?

— Только от вас. Если вы захотите, то останетесь — Кстати, я тоже могу вам в этом отношении помочь.

— До свидания, — мягко сказала Лили. — Спасибо за чудесный вечер.

— Вы подумайте над моими словами!

Он улыбнулся, помахал рукой и уехал. Рядом с шофером Семен Борисович выглядел величественным, как народный артист. Лиля взглянула на часы и заторопилась домой: обычно в это время звонит Сергей. Поднимаясь в лифте, подумала: не забыть бы сказать мужу, чтобы прислал деньги на зимнее пальто. Ведь наверняка замерзает в своем кожаном… Да и шапка давно потеряла свою форму, настоящее воронье гнездо! И еще Лиля подумала: как ни одевай Сергея, все равно он никогда не будет выглядеть так импозантно, как Семен Борисович…

11

— Старик, — сказал заведующий отделом информации Володя Сергеев, — садись на телефон и раздобудь мне хоть из-под земли три боевых информации на первую полосу!

— Ну и задания ты мне даешь! — проворчал Сергей.

— Я, конечно, понимаю, маститому очеркисту заниматься таким презренным делом не к лицу, но снизойди, дружище, поработай и на отдел информации, — ухмыльнулся Володя. — Все-таки ты в моем отделе числишься…

С Володей Сергеевым у них были прекрасные отношения, но иногда заведующий отделом раздражал Сергея, он не мог просто сказать: «Дай в номер информашку!» Обязательно съехидничает!

— Многие люди преуспели бы в малых делах, если бы их не терзало великое честолюбие… — изрек Володя.

— Это ты про кого? — взглянул на него Сергей.

— Во-первых, это не я, а Лонгфелло, во-вторых, это так, к слову.

— А многие люди, — усмехнулся Сергей, — подобны яйцу: они слишком полны собой, чтобы вместить что-нибудь еще…

— А это про кого?

— Про тебя, мой дорогой! — рассмеялся Сергей. — Для справки: это тоже сказал не я, а Шоу.

— Мы с тобой болтаем, а дядя Костя рвет и мечет, ждет ннформашки! — оставив велеречивый тон, сказал Володя.

— В таком случае не мешай мне, — усмехнулся Сергей. Он был доволен, что на этот раз срезал великого насмешника Володю.

Сергей только положил на стол заведующему отпечатанные вне очереди информации, как его вызвали к редактору.

— Если тебя редактор опять пошлет куда-нибудь со специальным заданием, не забудь ему напомнить, чтобы на твое место прислал мне литсотрудника, — сказал Володя. — В противном случае пусть вместо информашек ставит в полосу твои очерки…

— Я передам, — улыбнулся Сергей.

Однако в кабинете Голобобова состоялся разговор не о каком-то специальном задании, а совсем о другом…

Держа в руках развернутую газету, Александр Федорович поднял на Сергея глаза. Если раньше Сергей всегда точно угадывал, какое настроение у редактора, то сейчас ничего на его лице не прочитал: лицо Голобобова было спокойным и непроницаемым.

— Видел? — кивнул редактор на газету.

Сергей пожал плечами и заглянул в газету. Это была «Лесная промышленность», и в ней был напечатан его фельетон «Техника на побегушках».

Сергей испытал одновременно и радость («Ура! Напечатали!») и тревогу: слишком уж загадочный вид был у редактора.

— Доволен? — спросил редактор.

— Конечно, — не стал лукавить Сергей.

— Посоветовал кто-нибудь или сам догадался? — испытующе смотрел на него редактор.

— Не пропадать же хорошему материалу, — ответил Сергей.

— Гляди-ка, ты уже становишься самонадеянным! — усмехнулся Александр Федорович. — Не рано ли?

— Я имел в виду не качество фельетона, — не мне об этом судить, — а злободневность и важность собранного материала.

— Ладно, извини… — сказал редактор. — Ты волен был поступить с фельетоном, как тебе заблагорассудится… и ты… правильно поступил, послав его в другую газету, — огорошил он Сергея. — Если бы ты этого не сделал, я посчитал бы тебя дураком. Фельетон хороший и, действительно, на очень важную тему.

— Почему же вы его не напечатали? — вырвалось у Сергея, хотя он и знал почему.

— Сравни тираж нашей газеты и этой, — протянул редактор ему газету и улыбнулся.

— Значит, это вы?.. — Сергей вспомнил разговор с Лобановым, когда тот посоветовал ему послать фельетон в другую газету. Выходит, это Александр Федорович надоумил его. Иначе с какой бы стати Лобанов стал давать подобные советы?..

Домой они возвращались вместе с Козодоевым. Февральские вьюги местами слизали снег с Дятлинки, и на ледяных проплешинах катались на коньках ребятишки. На ветру развевались их разноцветные шарфы. Сергей С завистью смотрел на ребят. Когда-то и он вот так же часами гонял на коньках, спускался с крутых обрывов на лыжах, а теперь и не помнит, когда последний раз становился на коньки…

Александр Арсентьевич шагал рядом задумчивый и молчаливый. Усыпанные рябинками скулы выпирали на осунувшемся лице, обычно добрые синие глаза ледянисто поблескивали. Сергей сразу заметил, что замредактора одолевают тяжелые мысли, но не любил лезть к человеку в душу: если надо, сам расскажет.

И Козодоев рассказал… в небольшой закусочной, куда они зашли по пути домой. Закусочная была неуютной и холодной. Здесь обычно выпивали на ходу и шли дальше. В темном углу стояло несколько шатких столиков. За один из них они и сели. Александр Арсентьевич заказал водки и пару бутербродов с жирной ветчиной. Чокнулся, залпом выпил полстакана и, пожевав бутерброд, отодвинул в сторону. Молча достал из кармана смятое письмо без обратного адреса и протянул Сергею. Пока тот читал, Козодоев, все больше и больше хмурясь, изучающе смотрел на него. На губах невеселая усмешка.

Веселиться, понятно, было нечему: в анонимном письме говорилось, что жена Козодоева, находящаяся в командировке в Новосокольниках, сожительствует в гостинице со своим непосредственным начальником. Если рогатый муж сомневается в этом, может попозже вечером приехать в Новосоколышки и накрыть их с поличным в отдельном номере…

— Ну и сволочь! — сказал Сергей, возвращая письмо.

— Кто? — уточнил Александр Арсентьевич.

— Я еще никогда в глаза не видел ни одного анонимщика… Хотя бы посмотреть на этого гада! Неужели он такой же, как и все?

— Ничего подобного, — усмехнулся Козодоев. — У него длинный нос, и всегда в чернилах, а глаза напоминают замочную скважину… Его портрет часто печатают в «Крокодиле»…

— Давить их надо… Этих анонимщиков!

— Не знаю, какие личные цели преследовал мой анонимный корреспондент, но дело в том, брат Сергей, что он написал правду, — сказал Александр Арсентьевич.

— Правду? — вытаращил глаза Сергей. Ему почему-то и в голову не приходило, что анонимщики могут сообщать и действительные факты. Слишком он их презирал, чтобы поверить в это.

— Я давно знаю об этом, — кивнул Козодоев на письмо.

— Чего же вы сидите и пьете тут водку? — возмущенно начал Сергей. — Надо ехать туда и…

— …И, изобразив из себя ревнивого мужа, учинить мировой скандал, набить морду и все такое? — перебил Александр Арсентьевич.

— Изобразив? — изумился Сергей. У него на щеках выступили красные пятна, кулаки сжимались и разжимались. Да он бы на месте Козодоева убил бы, растоптал бы…

— Так вот, я не собираюсь убивать их и даже устраивать скандал, — отгадав мысли Сергея, сказал Козодоев. — Не буду врать, что чувство ревности мне чуждо, но и превращаться в буйное животное я не собираюсь…

— Тогда разойдитесь с ней!

— Все в нашей жизни не так-то просто, брат Сергей! Вот скажи честно, если бы подобное произошло с тобой, ты развелся бы?

— Да я бы… — загорячился Сергей. — И его и ее…

— Это ты сгоряча, а если по-трезвому?

— Не знаю, — помолчав, выдавил из тебя Сергей. — Наверное, нет… У меня ведь будет сын.

— И у меня сын. И я его очень люблю, а он привязан к матери. Если я уйду, будет очень плохо сыну, а я не хочу, чтобы ему было плохо. Сын — это единственное, что у меня еще осталось…

— А ее? Ее вы любите?

— На это тоже сразу не ответишь… Вот когда проживешь с такой женой хотя бы лет пятнадцать, тогда уже и сам не понимаешь: любишь ты ее или ненавидишь… Она это делает не назло мне. Такой она человек. И к тому же мать моего сына.

— Я тоже иногда чувствую, за моей спиной что-то происходит… — сказал Сергей. — Конечно, если бы она была здесь…

— И ты ковыряешься в своих подозрениях, раздуваешь их, при встречах дотошно выясняешь, уличаешь, терзаешься, а потом веришь всему, что тебе жена скажет?

— Пожалуй, да.

— Я тоже через все это прошел, — сказал Александр Арсентьевич. — Но от этого мне не легче.

— Неужели так у всех?

— Куда хватил! — чуть заметно улыбнулся Козодоев. — Тогда бы люди вместо женитьбы что-нибудь другое придумали… Есть, брат Сергей, прекрасные семьи.

И много таких. Но чтобы создать и сохранить такую семью, тоже талант нужен! У меня, видно, его нет.

— Она вернется из командировки, и… как же вы? — задал Сергей мучивший его вопрос.

— Никак, — просто ответил Александр Арсентьевич. — Мы с ней уже давно чужие люди.

— Так что же, вот это… и все? — кивнул Сергей на пустой стакан. — Так просто?

— Почему все? — усмехнулся Козодоев. — Еще закажем…

— Я бы не смог так жить! — воскликнул Сергей.

— Я тоже так думал, — усмехнулся Козодоев. — Но как видишь, живу… Возьмем еще по сто?

— Нет, я так жить не стану, — сказал Сергей.

— Правильно. Не надо, — согласился Александр Арсентьевич. — Зачем тебе так жить? Да и разве это жизнь? Только одно тебе скажу: не думай, что во всем одна моя жена виновата! Я и сам во многом повинен. После того первого ее обмана я ведь почти ни одного ласкового слова жене не сказал. А женщины ласку, нежность ценят прежде всего… А я пилил и пилил ее! Часами что-то выяснял, выпытывал, ловил на слове… Как же, я — судья! Ночи напролет вел с ней душеспасительные беседы… Не повтори моей ошибки, брат Сергей!..

— Наверное, мужчины все одинаковые… — пробормотал Сергей, думая о своем. Ему захотелось поскорее уйти из этой мрачной закусочной туда, на простор, где белый снег и поземка змеится по реке. И еще ему захотелось побежать на переговорную и позвонить Лиле.

Часть третья. РАЙ В ШАЛАШЕ

В горах мое сердце… Доныне я там.

По следу оленя лечу по скалам.

Гоню я оленя, пугаю козу.

В горах мое сердце, а сам я внизу.

Бернс

1

Шоссе в этом месте было на редкость извилистым, то стремительно спускалось с пригорка в лощину, то, сделав плавный поворот, огибало блестевшее яркой синью озеро с белыми недавно распустившимися березами на берегу, то снова карабкалось на холмы и бугры, откуда до самого горизонта открывался желто-зеленый простор полей, рощ, перелесков. Иногда казалось, не на мотоцикле едешь, а летишь на планере. Сергей любил этот сорокапятикилометровый отрезок от села Полибина до города.

Впереди блеснул никелированными спицами новенький «ИЖ». Сергей хотел сразу обогнать его на спуске, но тут увидел встречный грузовик. Вдыхая горьковатый запах выхлопных газов, Сергей вплотную шел за черным «ИЖем». Водителя загораживал широкой спиной военный. Голенища хромовых сапог запылились, на погонах то ли три, то ли четыре звездочки. Ветер трепал темные волосы летчика. Фуражку с эмблемой он держал в руке. Как только машина со шквальным грохотом пролетела мимо, Сергей прибавил газ. Черный «ИЖ» тоже пошел быстрее, Сергей просигналил и вышел на обгон. Однако черный «ИЖ» не пожелал уступать дорогу. Летчик обернулся и с улыбкой взглянул на Сергея. Погон на его правом плече сгорбатился, и в просвете трепетал зеленый язычок.

Впереди снова холм и крутой поворот. Обогнать нужно на спуске. На подъеме волей-неволей придется сбросить газ, иначе не сделаешь поворот. И все же обогнал он черный «ИЖ» только на подъеме. Круто срезав угол перед самым носом «Ижа», не стал тормозить и на полной скорости, почти положив машину на шоссе у самых заградительных столбиков, сделал поворот. Как и всегда в момент опасности, Сергей не испытывал ничего, кроме чувства полной слитности с машиной. Когда он вышел на прямую, далеко оставив за собой черный мотоцикл, то обругал себя: разве можно ему сейчас так рисковать? Во-первых, это не мотогонки и он не борется за первый приз, во-вторых, у него дома жена и маленький сын. Впрочем, ругал он себя недолго. Обгон был сделан рискованно, но красиво. Это был высший пилотаж! И тут же, забыв про обгон, стал думать о другом: кто же сидел за рулем? Во время опасного маневра он не смотрел на водителя черного мотоцикла. Глаз сам по себе отметил, что водитель невысокий, с узкой талией и большим пышным хвостом на голове… Кто же это из городских девчонок так быстро ездит? Сергей, случалось, сам учил своих приятельниц рулить на мотоцикле, но это была просто забава. Он не знал ни одной девушки-мотоциклистки в городе. А эта сидит за рулем как бог.

У переезда Сергей притормозил. Дорогу перегородил шлагбаум. Когда поезд прошел и шлагбаум взметнулся вверх, Сергей снова увидел мотоциклиста с пышным хвостом на голове. Мотоциклист, сдвинув на лоб очки, улыбнулся и поднял приветственно руку в кожаной перчатке. И был этот мотоциклист той самой девушкой, с которой Сергей уже дважды встречался на переговорной. И даже один раз провожал до дому. Звали девушку Леной Звездочкиной. А позади нее сидел темноволосый летчик. Наверное, тот самый близкий человек, которому она звонила в Москву.

Не будь на заднем сидении летчика, может быть, Сергей слез бы с мотоцикла и поговорил с девушкой, но сейчас он тоже поднял руку, помахал и, протарахтев по деревянному настилу переезда, умчался вперед. Сергей так же быстро ездил в городе, как и по шоссе.

На Торопецкой улице появились новые пятиэтажные дома. Да и сама улица теперь носит другое название: в честь первого в мире человека, поднявшегося в космос, ее переименовали в улицу Юрия Гагарина.

Юрий Гагарин! Вот уже который месяц это имя на устах всех людей мира. Молодой советский паренек с обаятельной улыбкой покорил всю планету. В любой стране его встречают, как героя. Героя планеты! Портреты Гагарина — в газетах, журналах, на открытках, значках.

Эта весна 1961 года принесла и Сергею много перемен: Лиля закончила университет и была направлена сюда, в газету, они получили комнату, сыну Юрке исполнилось два года.

Осуществилось все, о чем он несколько томительных лет мечтал, но, как бывает в жизни, когда все встало на свои места, появились новые заботы, а то, что казалось несбыточным счастьем, стало обычным, естественным, и даже странно было подумать, что могло бы быть иначе… Пока жили вместе с матерью в тесной неблагоустроенной квартире, мечтали о собственной комнате, а получив ее, быстро привыкли и уже грезили отдельной квартирой…

Оставив мотоцикл у подъезда, Сергей взбежал по Ступенькам на второй, этаж. И хотя он знал, что Лиля на работе, все же испытал легкое разочарование, не застав ее дома. Приятно, конечно, когда тебя на пороге встречает жена. Тем более если ты вернулся из командировки.

На кухне возилась соседка: ширококостная высокая женщина с лицом убийцы. Сергей терпеть ее не мог, впрочем она его тоже. Соседка ворочала палкой кипящее белье на плите. Хмуро взглянула на Сергея и отвернулась. Вся кухня была наполнена клубами пара. Пахло мокрым бельем и вонючим мылом. Нащупав под резиновым ковриком ключ, Сергей открыл дверь и вошел в комнату. Запах белья и мыла проник даже сюда. Комната была небольшая, квадратная, с серыми стенами. Два окна. Перед одним — шумят зеленой листвой ветви старого клена. Двухэтажный стандартный дом, где Сергей получил комнату, находился на той же самой улице, где жили его родители. Из окна видна полувысохшая речушка. Не река, а сточная канава. И было удивительно: зачем прилетают сюда белые чистые чайки? Иногда пять-шесть штук неторопливо пролетали над зловонной речушкой, никогда не опускаясь на нее. Чайки садились куда угодно, только не в воду: на крыши домов, на шпалы, сваленные на берегу, на летний открытый павильон «Пиво-воды».

Почти полгода Сергей, Лиля и маленький Юра жили у родителей. Лишь минувшей зимой Сергей получил комнату в коммунальной квартире. Лиля, переступив порог их нового жилья, прислонилась к двери и заплакала. И первые слова, которые она тогда произнесла, были такими:

— Зачем ты пошел против всех! Ну, не хотели они печатать фельетон — и черт с ним! Чего ты добился? Славы он тебе не принес, а против себя в городе восстановил все начальство… Рика Семеновна сказала, что, если бы не этот фельетон, мы без всяких трений получили бы отдельную квартиру…

Это Сергей знал. Когда фельетон появился в газете «Лесная промышленность» и в трест приехала из Министерства лесного хозяйства комиссия, Сергей очень скоро почувствовал, что у Логвина могучие защитники. Правда, с поста управляющего трестом Логвина все-таки сняли, но, подержав месяц в резерве, дали ему новую должность, почти равноценную прежней: назначили заведующим горкомхозом. И когда в горсовете распределяли жилплощадь в новом доме, Логвин все сделал, чтобы Волкова из списка вычеркнули. И даже редактор не смог отстоять.

— Сережа, давай уедем из этого города! — сквозь слезы проговорила Лиля. — Я не смогу жить в этой конуре…

Сергей потянул за оттопырившийся клок грязных засаленных обоев, и на дощатый крашеный пол с грохотом посыпалась серая штукатурка.

— Все это сдерем, сделаем полный ремонт… Погляди, какой клен! Сейчас он голый, а когда распустится…

Лиля на клен смотреть не стала. Промакнув тонким платочком заплаканные глаза, сказала:

— По-моему, ты что-то не так делаешь.

— Что не так?

— Ну, не так живешь, как другие…

— Другие — это твой отец?

— Как мы жить-то здесь будем, Сережа?

— Обои мы наклеим зеленые, под цвет кленовых листьев, — расхаживая по скрипучим деревянным половицам, рассуждал Сергей. — Купим широкую тахту, на нее ковер. На пол тоже ковер. Сюда, к окну, письменный стол. Юркину кровать — в этот угол…

— Боже мой, какая нищета!

— Ты что же думала, нам сразу дадут дворец? — разозлился Сергей. — Не век же здесь будем жить! Год, самое большее два потерпим, а потом получим новую. Надеюсь, к тому времени Логвина опять куда-нибудь переведут…

— Год, два… Я не выдержу! Здесь и телефона нет…

— Отремонтируем, обставим… Комнатка будет что надо! Ты погляди, какой клен прямо перед нашими окнами!

— При чем тут клен? — вздохнула Ли ля.

Комната действительно стала неузнаваемой. Сергей с энтузиазмом занялся ремонтом, купил добротную мебель, даже приемник «Мир» купил. В комнате жить можно было, но вот с кухней дело обстояло хуже… Соседка Нюрка, как ее называл Сергей, кухню считала своей собственностью и захватила все общие полки. И лишь с трудом преодолев ее яростное сопротивление, Сергей поставил в углу невысокий белый шкафчик для посуды и кухонной утвари, а над шкафчиком прибил полку. Соседка Нюрка взирала на все это с величайшим неодобрением. С первого мгновения она настроилась против новых жильцов. Дело в том, что у Нюрки был муж, милейший человек, и трое детей: Лорка, Сашка и Васька. И она считала, что освободившаяся комната должна была перейти ее семье, а того, что это отнюдь не от нее и тем более не от Сергея зависело, она в расчет не принимала. И вообще у соседки Нюрки был скверный характер. С утра до вечера не умолкал ее трубный голос. Она распекала всех подряд: и безропотного увальня мужа, и Лорку, и Сашку, и Ваську. Частенько поносила и новых соседей. Как-то, вступившись за жену, Сергей попытался возразить ей, но тут же раскаялся: соседка Нюрка подняла свой могучий голос до такой высокой ноты, что уже никого, кроме нее, не было слышно. В выражениях она не стеснялась, и Лиля с пылающим лицом влетела в свою комнату и захлопнула дверь. Долго еще рокотал в коридоре Нюркин бас.

Наверное, чтобы досадить соседям, Нюрка завтракала, обедала и ужинала со всей семьей на кухне. Понятно, что в это время другим там делать было нечего. Нюрка и ее муж Григорий Иванович занимали полкухни, остальное пространство приходилось на Лорку, Сашку и Ваську. Все кухонные запахи, постепенно распространяясь по коридору, приползали к Сергею в комнату, но, как говорится, одним запахом сыт не будешь. И Волковы уходили обедать в столовую или ресторан, смотря по возможностям.

Если соседка Нюрка начинала донимать соседей при муже, тот страдальчески морщился и несмело просил: «Нюра, отцепись ты от людей! Ей-богу, зря ты это».

Впрочем, на мужа соседка Нюрка и внимания не обращала. Но бывали дни, когда она от него пряталась у других соседей… Раз в месяц многотерпеливый Григорий Иванович восставал против Нюркиной тирании. Это случалось обычно в конце месяца, в день выдачи зарплаты. Еще более высокий и грузный, чем жена, Григорий Иванович приходил домой нетвердой походкой с суровым побагровевшим лицом и немигающими глазами. Лорка, Сашка и Васька мгновенно испарялись и возвращались домой лишь когда отец засыпал. В такие дни даже голос соседки Нюрки становился совсем другим: ласковым, предупредительным. Она хлопотала вокруг мрачного, тяжело ворочающего глазами мужа, стараясь угодить ему. Однако угодить Григорию Ивановичу в этот знаменательный день было почти невозможно. Скоро раздавался грохот, треск разбитой об пол табуретки или стула и низкий, хриплый визг соседки Нюрки. Если Сергей в это время был дома, у него не было никакого желания выходить в коридор и урезонивать разбушевавшегося Григория Ивановича. Больше того, он даже испытывал некоторое удовлетворение, слыша отчаянные Нюркины вопли.

Утром все становилось на свои места: Нюрка верховодила в доме, а Григорий Иванович ходил тише воды, ниже травы. И о его бунтарской вспышке напоминал разве что сочный синяк под Нюркиным глазом. Синяк долго менял свои оттенки от густо-синего до бледно-желтого. И носила его соседка Нюрка с гордостью, будто это вовсе и не синяк, а какой-то особенный знак отличия.

Лиля, однако, нашла общий язык с соседкой Нюркой. Не сразу, конечно. Примерно на третьем месяце совместной жизни. На Сергея соседка по-прежнему косилась, а с Лилей стала разговаривать человеческим голосом и даже несколько раз соглашалась присмотреть за маленьким Юрой, когда они уходили в кино.

Сергей было приписал это Лилиному обаянию и покладистому характеру, но дело было в другом: Лиля призналась, что иногда дает Нюрке деньги в долг без отдачи. Уж лучше пять-десять рублей потерять, чем выслушивать ее придирки.

Как бы там ни было, в квартире установилась относительная тишина и взаимопонимание. И Сергей и Лиля стали более смело выходить в коридор и на кухню. А раньше приходилось сначала кому-нибудь сходить на разведку: как там на кухне? — и лишь после этого быстро поджарить яичницу с колбасой — обычное блюдо на ужин. Чай кипятили в комнате на электроплитке. К концу третьего месяца плитка была убрана в чулан и чета Волковых перестала наконец чувствовать себя в этом доме гостями.

…Сергей достал из видавшей виды сумки, которую он привязывал к багажнику, полированную чайницу, сделанную из карельской березы. Став семьянином, он открыл в себе неведомую доселе черту: хозяйственность. Приехав в другой город, стал заходить в магазины и покупать что-нибудь для дома. Особенно ему нравились хозяйственные магазины. Первое время он покупал подарки для Лили, но она относилась к ним скептически. Снисходительно улыбаясь, вертела в руках какую-нибудь вещичку и небрежно совала подальше. Она даже иногда говорила «спасибо», но Сергей-то чувствовал, что Лиля равнодушна к его подаркам. Однажды из Пустошки он привез ей белую капроновую кофточку. Женщины с восторгом хватали эти кофточки, и Сергей решил, что Лиля тоже будет рада. Однако жена, примерив кофточку перед зеркалом, убрала ее в шкаф и ни разу больше не надела, а потом сказала Сергею:

— Если захочешь что-нибудь купить мне, обязательно посоветуйся со мной, ладно?..

Сергей поставил деревянную чайницу на круглый стол и, присев на тахту, задумался. За окном маслянисто поблескивали кленовые листья.

Три дня был Сергей в командировке и вот уже соскучился по своему дому, по жене, сыну… Три года, как они женаты. И почти год живут вместе. Мать здорово выручала их: готовила обед, ухаживала за крошечным Юркой, стирала… И все равно одним гораздо лучше.

Правда, и сейчас Юрка у матери, порой она приходит и забирает все грязное белье — Лиля никак не успевает управляться по хозяйству, — иногда готовит обед, убирает в комнате. Такой уж характер у матери, не может она терпеть беспорядка и грязи. Не только у себя, но и у других. Когда Юрка гостит у нее, он весь так и светится: чистенький, во всем выглаженном, веселый…

Сергею неудержимо захотелось встать и помчаться к матери, чтобы взглянуть на сына, но вместо этого он подошел к большому письменному столу с двумя тумбами и, вытащив средний ящик, достал коричневую папку. Развязал тесемки и стал перебирать мелко исписанные зелеными чернилами листы. На каждой странице помарки, вставки, сноски. Прочитав одну страницу, Сергей поморщился, присел на стул и стал чиркать авторучкой. Помарок было так много, что он достал чистый лист и стал все заново переписывать…

Скоро он забыл про время и вообще про все на свете. Так и не сняв кожаной куртки, склонился над рукописью и писал, чиркал, покусывал кончик ручки, хмурил лоб, иногда, подперев кулаком подбородок и глядя в окно, за которым тихо скреблась кленовая ветка, шептал слова, целые фразы. Вскочив со стула, начинал ходить по комнате, извлекая из половиц протяжные скрипучие звуки, затем снова бросался к письменному столу и быстро, пропуская отдельные буквы, а иногда и слова, начинал писать…

Сергей Волков писал повесть. Повесть о себе, о мальчишках, с которыми ему немало пришлось пережить в послевоенные годы. Когда Лиля была дома, он никак не мог сосредоточиться, И если работал, то чисто технически переписывал ранее исписанные вкось и вкривь страницы.

Лиля не мешала ему. Она сидела на тахте и перешивала свои платья. В городе, как она утверждала, не было хороших портних, и ей самой приходилось перекраивать, ушивать, укорачивать свои тряпки. Занималась она этим делом охотно. Для Юрки же все шила мать.

Скоро Сергею надоедало торчать за письменным столом, он начинал поглядывать в сторону жены. В коротком халатике, закинув ногу на ногу, она ловко орудовала иголкой, булавками. На жену Сергей смотрел с удовольствием. После родов Лиля как-то округлилась, грудь у нее стала больше, ноги полнее. Особенно руки у нее были красивые: округлые, с ямочками на локтях. Стоило ей пошевелиться, сесть поудобнее, как Сергей отрывался от работы и с трудом удерживался, чтобы не подойти к жене и не обнять так, чтобы почувствовать ее всю, теплую, желанную. Он бросал нетерпеливый взгляд на часы: спать ложиться еще рано… вздыхал и снова склонялся над рукописью…

Часа три, не разгибаясь, просидел Сергей за письменным столом. Он не слышал, как хлопала дверь, стучали шаги в коридоре, и лишь когда громко заплакал Васька, за что-то схлопотавший от суровой матери подзатыльник, Сергей оторвался от рукописи. Перечитывать написанное не хотелось. Сразу пришли сомнения: зачем он все это пишет? Кому это надо? В нижнем ящике письменного стола под старыми фотографиями уже лежала одна детективная повесть, которую Сергей написал в тот год, когда Лиля была в Москве. Писал он ее урывками, где придется: в вагоне поезда, в гостиницах, а то и прямо на лоне природы под шумящей березой на берегу речки.

Одному лишь человеку Сергей показал свой детектив — Николаю Бутрехину. Тот добросовестно все прочел, сделал множество ядовитых замечаний на полях, а возвращая назад, сказал:

— Два-три места есть очень сильные, а остальное, но-моему, чепуха. И чего это тебя потянуло писать про шпионов? Ты их видел когда-нибудь?

Шпионов Сергей никогда не видел, зато прочел про них множество книг, просмотрел уйму кинофильмов.

— Чушь собачья все это, — жестко добавил Николай. — Пиши очерки и фельетоны, это у тебя лучше получается.

Сергей хотел сразу разорвать рукопись, но папка была толстой и не поддалась уничтожению. Вот тогда он и засунул ее в нижний ящик письменного стола, где лежал разный ненужный хлам.

Пожалуй, Сергей и самому себе не смог бы объяснить, почему он взялся за новую повесть. Наверное, потому, что ощутил в себе такую потребность. Иногда, закончив главу и поставив точку, он испытывал и восторг и облегчение. Было ощущение, будто не напрасно прожит день. И он писал, когда представлялась малейшая возможность. Писал с удовольствием, смутно угадывая в этом смысл своей дальнейшей жизни…

Лиля не сразу втянулась в газетную работу: первое время, садясь утром в отделе культуры и быта за письменный стол, она кроме неуверенности в себе и раздражения ничего не испытывала. Ей не нравилось отвечать на письма читателей, править серые, скучные заметки, сочинять собственные корреспонденции о домах культуры и сельской художественной самодеятельности, но заведующая отделом Рика Семеновна — Султанов перешел работать в секретариат — сумела понемногу расшевелить свою вялую литсотрудницу. И Лиля впервые почувствовала интерес к своей работе после того, как Рика Семеновна почти без правки сдала в секретариат ее очередную заметку об открытии клуба строителей. Эту заметку лаже отметили на летучке. Валя Молчанова, подавляя зависть, поздравила Лплю.

— Газете нужны не гении, а грамотные работники, — поучала Рика Семеновна. — Гении пусть поэмы и романы сочиняют, а мы делаем газету, которая почти каждый день выходит. И делаем неплохо, — самодовольно заключала она, давая Лиле понять, что и их отдел не последняя спица в колеснице. Даже как-то сказала ей, что вполне довольна своей литсотрудницей, и, уходя в отпуск, со спокойной совестью оставит Лилю за себя.

И все же Лиле было дико представить себя сидящей после работы дома за письменным столом. Ей даже письмо домой было невмоготу написать. Сергей мало того, что весь день работает в редакции, потом вечерами, иногда до поздней ночи, корпит над своей рукописью. И надо видеть, какое у него лицо, когда он работает! Незнакомое далекое лицо, отсутствующие глаза, как бы смотрящие сквозь нее, сквозь стены… Однажды, шутки ради, чтобы отвлечь мужа от работы, она надела ему на голову зимнюю шапку, а он и не заметил. Лиля подумала, что Сергей притворяется. Немного обиженная легла спать, а когда ночью проснулась, то испугалась, увидев на стене огромную неподвижную тень в шапке…

Сергей потянулся так, что захрустели кости, встал и распахнул окно. Старый клен, будто обрадовавшись встрече, приветствовал его добродушным лопотанием листьев. В комнату волнами поплыл свежий, чуть горьковатый запах разомлевшей на солнце листвы. По шоссе прошел старенький синий автобус. Проезжая мост, автобус громко выстрелил, оставив между перилами синий клубок выхлопа. Сергей почувствовал какое-то смутное беспокойство. То самое беспокойство, которое испытывает человек, когда он или что-то забыл сделать, или что-то зацепило его внимание, ио не было времени Подумать об этом, разобраться… И он вспомнил: девушка на черном «ИЖе»! Однажды они встретились, когда Сергей бегал по аптекам в поисках соски. Соску он так и не нашел, зато в газете появился фельетон «Омраченная радость». Потом — на автобусной остановке: глазастая светловолосая девушка садилась в автобус, а Сергей с Лилей выходили из него. Лена Звездочкина улыбнулась и кивнула, а когда автобус тронулся, Сергей увидел ее в окно. Девушка с любопытством смотрела на его жену. И вот новая встреча сегодня на Ленинградском шоссе. Тонкая талия, трепещущий на ветру пышный пучок волос. И этот летчик на заднем сиденье. Кажется, симпатичный, высокий, широкоплечий… Почему-то Сергей представлял ее парня не таким. Не военным. Инженером или молодым ученым, только не военным.

Васька за стеной перестал скулить и теперь, страдальчески всхлипывая, шмыгал носом. Соседка Нюрка гремела кастрюлями на кухне. Захотелось есть. С утра у Сергея ничего не было во рту. Позавтракал он в Невеле. А что, если прийти на кухню и попросить у Нюрки тарелку щей?..

Улыбнувшись, Сергей вышел из комнаты, закрыв ее на ключ, спустился вниз, вскочил на верный, заводящийся с полоборота «ИЖ» и помчался к матери, где всегда его ждал обед. И не только обед, а еще и маленький большеглазый человечек, которого зовут Юркой.

2

Теплый косой дождь ударил неожиданно. Вовсю светило солнце, по небу плыли большие, наполненные изнутри солнечным светом облака. И вдруг откуда-то из-за крыш прямо в спину секанул дождь. На тропинке, темнея и свертываясь, зашипела пыль, капли защелкали по листьям придорожных деревьев, заплясали на асфальте.

Прикрыв голову сумкой, Лиля бросилась под навес ближайшего подъезда. Еще не хватало, чтобы дождь испортил прическу. Только сегодня утром она соорудила на голове «вавилонскую башню», как назвал ее новую прическу Сергей.

Где он сейчас, кстати? После обеда забежал в отдел и сказал, что опять уезжает в командировку. Ночью.

И еще сообщил, что заскочит в гостиницу: из Ленинграда приехал один его знакомый… Вскочил на мотоцикл и умчался. Лиля думала, что он позвонит из гостиницы, но так и не позвонил. Ну, ясно, раз встретился с приятелем, нужно выпить, как же без этого?..

По-прежнему безмятежно светило солнце, величаво проплывали над городом разбухшие бело-розовые облака, а неизвестно откуда взявшийся ливень весело хлестал. Лиля близко видела длинные пунктирные линии дождя. Они хрустально сверкали в лучах солнца. Лиля подставила ладонь, но ни одна капля почему-то не упала на нее.

В сверкающей дождевой пыли неожиданно возникла радуга. Вершина ее зарылась в облака, а второй конец воткнулся сразу за городским парком в Дятлинку.

Дождь так же внезапно кончился, как и начался. Асфальт блестел и дымился, с вершин деревьев, прыгая с листа на лист, торопились на землю последние крупные капли.

Этот внезапный дождь как-то странно подействовал на прохожих. Только что все куда-то спешили, торопились, а сейчас медленно шли по улице: совсем незнакомые люди улыбались друг другу, поднимали головы и смотрели на радугу, на удивительные, с розовым свечением облака. Казалось, горожане вдруг вспомнили, что на белом свете есть синее небо, облака, свежий ветер.

Впереди Лили шагал по тропинке босоногий мальчишка в коротких штанах и выгоревшей курточке. Он старательно припечатывал маленькие ступни к влажной земле, и даже по узкой спине было видно, что испытывал от этого превеликое удовольствие. Лиля улыбнулась, сбросила босоножки, взяла их за ремешки и, независимо поглядывая по сторонам, зашлепала вслед за мальчишкой.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, она услышала громкие голоса, смех. У них были гости: двое молодых незнакомых мужчин и женщина. На столе сковородка с яичницей и колбасой, помидоры в тарелке, бутылка коньяка.

— Слепой дождь, — сказал Сергей. — Ты не промокла?

— Я всю дорогу вспоминала, как называется этот дождь, но так и не вспомнила… — поздоровавшись, улыбнулась Лиля гостям. Она видела их впервые. Судя по всему, приезжие. Одного из мужчин, невысокого, розоволицего, с мутноватыми, неопределенного цвета глазами звали Гошей, второго — только сейчас Лиля заметила, что он в военной форме — Юрой. Женщину звали Ирой. Лиле показалось, что лицо морского офицера ей знакомо.

Они сегодня утром приехали на машине из Ленинграда, а послезавтра отправятся дальше, в Закарпатье. Решили провести отпуск на колесах. Машину водят все трое: Гоша, Ира и Юра. Так что никто не устает, и езда для них одно удовольствие. Сергей познакомился с Гошей в Ленинграде, когда сдавал в университет экзамены за третий курс, Ира — его жена, а майор Юра Оленин — старый друг дома Галиных, такая была фамилия у Гоши и Иры. Гоша н Юра жили рядом и в детстве учились в одной школе. Юра холостяк. У него была жена, но потом ушла к другому. Все это Гоша, потягивая коньяк, небрежно сообщил Лиле. Юра молчал.

Остановились они в гостинице «Дятлинка». Город нравится. Гоша — рыбак-любитель, а в этих краях много великолепных озер. Об этом Сергей сообщил ему в Ленинграде.

Гоша поднял мутноватые с красными прожилками глаза на Сергея:

— Не ожидал, что я к тебе заеду?

— Я рад, — сказал Сергей.

— Сказал, приеду — и приехал, — продолжал Гоша. — Показывай теперь свои озера!

— Я же тебе в сотый раз повторяю: еду в командировку, — устало отвечал Сергей. — Ответственное задание.

Хотя Сергей по-прежнему числился литсотрудником отдела информации, по сути дела вот уже с полгода он был специальным корреспондентом при секретариате. А вернее — при редакторе. Не было случая, чтобы Сергей хотя бы полмесяца пробыл в городе: редактор непременно отправит в командировку со специальным заданием. Вот и сейчас он едет в Бежаницкий район собирать материал для очерка о комбайнере, которого представили к званию Героя Социалистического Труда.

— Вот так всю жизнь мотается по командировкам, — пожаловалась гостям Лиля. — Это у них, наверное, в крови: его отец по восемь месяцев в году строит железнодорожные ветки в какой-то глуши. Приезжает домой только по праздникам.

— А ты скучаешь без меня? — взглянул на жену Сергей.

— Дождешься, что заведу себе любовника, — улыбнулась Лиля.

— Я не подойду для этой роли? — покосился на нее Гош а.

Юра быстро взглянул на Лилю и чуть заметно усмехнулся.

— Ты бы лучше поменьше пил… любовник! — сурово взглянула на мужа Ира.

— Раз приехали друзья, какие могут быть командировки? — Гоша снова переключил свое внимание на Сергея. — Вот если бы ты ко мне приехал…

Лиле не нравились такие занудливые люди. Талдычит одно и то же! Она понимала, что Галин опьянел, и несколько раз ловила извиняющийся взгляд его жены.

— Говорил, у вас тут такие озера… — бубнил Галин. — Хочешь — лещи, хочешь — угри…

— Не хотите ли кофе? — пришла на выручку заерзавшему на стуле мужу Лиля.

— Я с удовольствием выпью чашечку, — сразу откликнулась Ира.

— Где же твои лещи и угри? — сверлил Сергея мутным взглядом Гоша, которого оказалось не так-то просто свернуть с пути.

— Гоша, ты кофе хочешь? — спросила жена.

— Нет никаких лещей и угрей… Не вижу я их! Сергей — он уже начинал злиться — вдруг откинулся на спинку стула и громко расхохотался.

— А ты мне нравишься! — воскликнул он и хлопнул Галина по плечу.

— Значит, едем на рыбалку? — под общий смех спросил Гоша.

Юра Оленин говорил мало, больше слушал и украдкой посматривал на Лилю. Черноголовая, похожая на нахохлившуюся птицу, Ира поймала один такой взгляд и усмехнулась. Сергей и Гоша перестали пререкаться и завели долгий разговор о рыбалке.

Лиля наконец вспомнила: Юра Оленин похож на артиста Кирилла Лаврова. Когда Лиля сообщила ему об этом, Юра рассмеялся и рассказал, как в одном городе — он был там в командировке — его в самом деле приняли за Кирилла Лаврова. Одна девушка даже попросила у него автограф.

— Старый трюк, — заметил Гоша. — Ты уже не первый раз выдаешь себя за Лаврова… Сколько дурочек подцепил на эту удочку!

— Помнишь, на Вуоксе мы с тобой налима поймали? Килограмма на три… — быстро перевел Юра разговор в безопасное русло и посмотрел на Лилю: какое впечатление произвели на нее слова приятеля.

И снова, перехватив его взгляд, Ира как-то непонятно усмехнулась. В отличие от раскисшего, болтливого мужа, Ира была сдержанна и собранна. Она сидела за столом, слушала полупьяную болтовню, улыбалась и вставляла короткие реплики, но чувствовалось, что все это надоело ей до смерти. Если Гоша Галин был розоволиц, круглоплеч, с намечающимся брюшком, то Ира, наоборот, широкоскула, худощава, резка в движениях. У нее короткая мальчишеская стрижка. Густые иссиня-черные волосы жестки, как проволока. Судьба, соединив их, несколько своеобразно поделила между ними мужественность и женственность. На долю Гоши досталось больше женственности, нежели мужественности, а Ире — наоборот.

Оленин производил впечатление спокойного, добродушного человека. И хотя он пил наравне с Сергеем и Гошей, было незаметно, что он пьян. Оказалось, он не так уж молод: от глаз к вискам разбегались тоненькие паутинки морщинок. На широком лбу две глубокие залысины. Волосы редкие, темные. Улыбка приятная, располагающая.

Когда Лиля стала убирать со стола, Оленин вызвался помочь. Роста он был среднего, плотный. Прижимая к синему кителю гору грязных тарелок, он пошел вслед за Лилей в кухню. Ира проводила их долгим взглядом и повернулась к мужу и Сергею, увлеченно беседующим о рыбалке.

Соседки Нюрки на кухне не было. Лиля сняла с газовой плиты большую алюминиевую миску с горячей водой, поставила на стол и стала мыть тарелки.

— Третий день я слышу эти разговоры про рыбалку… — пожаловался Оленин.

— Вам нравится, когда говорят про моря и пароходы? — улыбнулась Лиля.

— Какой я моряк! Работаю преподавателем в военно-морском училище. А на пароходах если и плавал, то лишь пассажиром.

Юра старательно вытирал тарелки и аккуратно складывал в стопку.

— Непонятно, почему от вас жена ушла, — сказала Лиля.

— Сам удивляюсь, — улыбнулся Юра. — Вернулся из командировки, а комната пустая, и записка на столе: «Люблю другого. Ушла к нему».

— А дети у вас есть?

— Нет.

— Женитесь, — сказала Лиля. — Такой видный мужчина, да еще похож на известного артиста…

— Женюсь, — глядя ей в глаза, проговорил Юра. — Только вот беда: всех хороших девушек уже расхватали.

— Вы не похожи на того, кто зевает, — сказала она, высыпая в ящик кухонного стола ножи и вилки.

Вешая на крючок полотенце, Юра то ли нарочно, то ли случайно прикоснулся рукой к Лилиному плечу.

— Я ведь говорю о настоящих женщинах, — сказал он, стоя прямо перед ней и улыбаясь.

На такую открытую улыбку трудно не ответить, однако Лиля и так уже слишком много ему позволила. Этот Юра — парень не промах!..

— Вы загородили мне дорогу, — холодно сказала Ляля.

Как-то сразу слиняв, он отступил в сторону.

Потом она играла для гостей на пианино. Затылком чувствовала на себе пристальный взгляд Оленина. Играла Лиля недурно. Лишь только заканчивала одну мелодию, как кто-нибудь из гостей просил сыграть еще.

— Можно «Подмосковные вечера»? — вежливо попросил Юра.

Все запели под Лилин аккомпанемент, но тут в дверь раздался громкий стук:

— Людям завтра на работу, а вы горланите на весь дом…

— Соседка Нюрка, — шепотом сказал Сергей.

Ира уже несколько раз напоминала, что пора уходить, но Сергей не отпускал новых приятелей. Пока помрачневший Гоша допивал остатки коньяка, Сергей завел с Олениным разговор про машины. Оказывается, у Сергея есть возможность купить в одной организации подержанного «Москвича». Правда, вид у машины изрядно потрепанный. Разумеется, надо будет приложить к ней руки. Для Лили это была новость: о покупке машины Сергей никогда не заводил разговора. Наверное, эта мысль только что пришла ему в голову. Наслушался рассказов о прелестях автомобильных путешествий и вот тоже загорелся.

— Конечно, покупай, — убежденно говорил Юра. — В наш век прогресса и механизации машина не роскошь, а…

— Средство передвижения, — язвительно ввернул Гоша. — Юра, ты не только у кого-то взял лицо взаймы, но и мыслишь чужими афоризмами…

— С меня двадцать копеек, — рассмеялся Оленин, однако на его крепких щеках проступили пятна. Он бросил на Лилю смущенный взгляд, дескать, издеваются… И Лиля про себя отметила, что Юра парень добрый и необидчивый.

Она напомнила мужу, что пора на вокзал, до отхода поезда осталось сорок минут. Гоша в надежде еще выпить на вокзале вызвался проводить Сергея. Оленин тоже.

Сергей быстро собрался, и все вместе вышли из дома. Лиля сказала, что, пока комната будет проветриваться от табачного дыма, она с удовольствием проводит Иру до угла.

На шоссе распрощались. Сергей взял жену за руку и отвел в сторонку. Взглянув на нее совершенно трезвыми глазами, сказал:

— Я видел, как таращился на тебя этот Юра-артист…

— А я при чем? — усмехнулась Лиля. Сергей посмотрел на нее задумчиво и сказал:

— Есть в тебе, Лилька, что-то такое… доступное, что ли? То, что притягивает мужиков.

— Это плохо? — спросила Лиля.

— Смотря для кого. Для меня, наверное, плохо. Произнес он эти слова тихим, грустным голосом. Лиля прижалась к мужу, поцеловала.

— У тебя просто красивая жена, — сказала она.

Лиля была уже в длинной ночной рубашке и причесывалась перед зеркалом на ночь, когда раздался негромкий стук. К соседям в такое время никто стучать не мог. Уж не Сергей ли опоздал на поезд? Стерев ватой белый жирный крем с лица, Лиля вышла в коридор. Подойдя к двери, прислушалась и негромко спросила;

— Кто это?

Молчание. Затем шорох, покашливание и голос:

— Извините, Лиля… Я хотел… Я забыл у вас свою зажигалку. Понимаете, это подарок…

Пауза. Неужели он такой мелочный, что ночью вернулся за какой-то зажигалкой?..

— Сейчас посмотрю.

Лиля вошла в комнату, включила свет и осмотрелась: зажигалки нигде не было. Усмехнувшись, она снова вышла в коридор. Не открывая двери, сказала:

— Поищите у себя как следует.

— Лиля, откройте на минуточку, я хочу вам…

— Вы с ума сошли! — прошептала Лиля. — Уходите сейчас же… Соседи услышат, что они могут подумать?

— Всего два слова… — тихо умолял голос за дверью.

— Спокойной ночи, — сказала Лиля. Прислонившись спиной к двери, она слышала, как он кашлянул, переступил с ноги на ногу, еще раз тихо-тихо постучал, затем медленно со ступеньки на ступеньку спустился вниз.

«Какой наглец! — возмутилась она. — „Зажигалку оставил…“ Нет, только подумать, какое хамство! За кого он меня принимает?!» И тут Лиля вспомнила слова Сергея: «Есть в тебе, Лилька, что-то такое… доступное, что ли?..» Неужели этот кретин всерьез рассчитывал, что она распахнет перед ним дверь и пустит в комнату?. Ну ладно, она могла ему понравиться, но надо совсем не уважать женщину, чтобы вот так, напролом… Правда, он был нетрезв… Возможно, завтра ему будет стыдно. В общем-то, парень он симпатичный, и непохоже, что нахал…

Выключив свет, Лиля подошла к окну и немного отодвинула штору: он стоял внизу и смотрел на ее окно. Золотистый ободок на его фуражке блестел, голубоватым светом мерцали погоны. «Ну и стой хоть до утра!» — подумала Лиля и, вздохнув, забралась под одеяло. От выпитого коньяка немного шумело в голове, горели щеки. Лиля знала, что теперь не скоро уснет. «Какого же цвета у него глаза?» — подумала она, но так и не могла вспомнить.

Она сладко потянулась, перевернулась на бок и обняла подушку. Полежав немного, вдруг рассердилась на мужа: и что это он все время таскается по командировкам! Мог бы и отказаться. Чуть что — Волкова в командировку! Видно, нравится ему это, а на жену наплевать… Куда, мол, она денется. Будет сидеть в четырех стенах и ждать своего ненаглядного! Надоело ей одной вечера коротать. В кино даже не с кем сходить. А потом, у нее сегодня такое настроение… Спешила домой, думала, он ждет ее, а тут дым коромыслом… Лиля почувствовала себя обворованной. Ей просто необходим был сейчас муж. Чтобы он лежал рядом и крепко обнимал ее, ласкал. У Сергея сильные руки и гладкая, как у девушки, кожа.

А этот Оленин ничего. Красивая у него фамилия… И держится хорошо, не болтун… Какого же все-таки цвета у него глаза?.. И вдруг, будто вспышка молнии: «Лиля Оленина!..» Что за чушь! Она с негодованием отогнала эту дикую мысль, но, как иногда бывает, мысль не захотела уходить.

Она вскочила с постели и подошла к окну. Осторожно отвела штору и выглянула на залитый голубоватым светом двор. На клене шевелились разлапистые листья. На одной из ветвей что-то черное — то ли гнездо, то ли спящая птица. Он по-прежнему стоял внизу и смотрел прямо на нее. Лиля засмеялась, бегом добежала до тахты, бухнулась на нее так, что пружины взвизгнули. Зажмурила глаза и натянула на голову одеяло.

Он позвонил в редакцию и сказал, что будет ждать ее у подъезда. Лиля даже растерялась: вот это настойчивость! Вместо того чтобы возмутиться или повесить трубку, она обеспокоенно сказала, чтобы он ни в коем случае не приходил в редакцию…

— Где же тогда? — спросил он.

Краснея под всепонимающим взглядом Рики Семеновны и злясь на себя, Лиля путано ответила, что она очень занята, уже два дня не видела сына, а сегодня нужно его купать…

Повесила трубку и склонилась над бумагами.

— Ты слишком сурова со своими поклонниками, — заметила Рика Семеновна. — Так можно всех распугать и одной остаться.

— Я и так одна.

— В твои годы вокруг меня всегда был рой поклонников.

— Я боюсь вместе с кем-нибудь из мужчин идти из редакции… Тут же пустят сплетню.

— Но и жить затворницей тоже не годится. Пока молода да красива, ты всем нужна, а пройдут годы — никто на тебя и не посмотрит. Я не думаю, чтобы твой Сергей ограничивал себя в чем-нибудь.

— Он мне изменял, Рика Семеновна? — спросила Лиля.

— Вот чего не знаю, того не знаю… Я вообще мужчинам не верю. Нет такого мужчины, который бы не изменил жене при малейшей представившейся ему возможности. А Сергей твой — видный парень, и, я слышала, девушки на него заглядываются… Не смотри на меня так. Это все было до вашей женитьбы.

— Он любит меня, — сказала Лиля: — А когда человек любит, ему просто не приходит в голову изменять.

— Можно, моя милая, любить и изменять, — усмехнулась Рика Семеновна. — У мужчин все это гораздо проще.

Лиля задумалась. То, что муж ее любит, она знала. И еще ни разу всерьез ей не приходила в голову мысль, что он может изменить. Невозможно было даже и представить, что он мог быть еще с кем-то. Нет, Сергей не изменял ей. Она бы сразу почувствовала. Ей неудобно перед сотрудниками, когда он обнимает ее в темных уголках редакции и целует. Сергей влюблен по уши, и ему никто больше не нужен. «Влюбленный — самый целомудренный из мужчин… ему нужна только одна женщина». — вычитала ока в какой-то книге.

— Представь, что в командировке твой муж встретил симпатичную доярку или телятницу… — говорила Рика Семеновна. — И ты думаешь, он пройдет мимо? Ты — послушай только, о чем меж собой толкуют наши мужчины: сплошные любовные истории, которые с ними приключились в командировках или на курортах… Поэтому они так и рвутся из города. Конечно, многое и придумывают, уж если на то пошло, в нашей редакции настоящих мужчин раз-два и обчелся… Разумеется, твой Сергей вне критики.

— Что вы имеете в виду?

— Про твоего мужа можно сказать: первый парень на деревне, — высказала сомнительный комплимент Рика Семеновна.

Лилю это неприятно резануло. «Позвонит еще или нет? — вдруг подумала она. — Если позвонит, что я скажу? Приглашу Гошу, Иру и его в кино».

— А бабий век короткий, — продолжала разглагольствовать Рика Семеновна. — Вот ты родила сына, родишь еще дочь, и твоя песенка спета. По рукам и ногам свяжут тебя дети, быт заест… А все это быстро старит женщину, уж я-то знаю! Не успеешь оглянуться, и уже морщины у глаз, первые седые волосы. А ведь опуститься недолго… Перестанет женщина следить за собой, я вот результат: раньше времени старуха. Не умеем мы, русские бабы, красиво жить, беречь себя. А думаешь, своему мужу ты нужна будешь такая? Быстро найдет себе любовницу, и жди его по ночам… Врать будет, изворачиваться, а потом не постесняется и правду выложить, дескать, на кой черт ты мне нужна такая старая да брюзгливая, когда меня молодые любят… Я хотела бы, чтобы моя дочь вышла за человека, который гораздо старше… Ох, жизнь не простая штука, дорогая Ляля!

«Чему она меня учит? — думала Ляля. — Мужу изменять? Или не верить ему? Зачем она мне все это говорит?»

— Жалко мне вас, молодых баб. Глупые вы еще, а когда поумнеете, будет поздно. Да что говорить, я и сама была такая. А вот будь мне сейчас столько лет, сколько тебе, ей-богу, начала бы жить совсем по-другому!

— А как это, по-другому?

— Этому не научишься, Лилечка, и не слушай меня, живи, как живется… Только вот тебе мой совет: никогда не будь так сурова с поклонниками. Иметь поклонника — это не обязательно принадлежать ему. Пусть он тебе принадлежит. Пусть мучается, страдает, любит. Никогда не надо до конца отталкивать влюбленного мужчину. Всегда нужно оставлять ему хотя бы маленькую надежду. Из таких мужчин умные женщины веревки вьют. Мало ли что в жизни бывает: разойдешься или разлюбишь. Вот тогда и можно позвать его. И поверь мне, прибежит как миленький и ножки целовать тебе будет! Красота, женственность, обаяние — все это дар божий, и пользоваться им нужно умеючи. Вот ты с мужем уже три года живешь, знаю, что любит он тебя, а замечает ли твою красоту? Как ты одета? Как выглядеть? Вот почему женщина и опускается: мужу наплевать, как я выгляжу, любит и такую… А надо вперед смотреть, красивая женщина всегда должна быть красивой, а для этого, конечно, нужно изо всех сил следить за собой… Красоту-то ведь тоже, как и талант, можно пустить на ветер, и ничего от нее не останется…

Верно, Сергей не замечает, как она одета. Бывает, Лиля сошьет новое платье, а он и внимания не обратит. Когда она его однажды упрекнула, Сергей рассмеялся и сказал: «Я люблю тебя всю, без платья, а во что ты одета, какая у тебя прическа и как ты выглядишь, я этого просто не замечаю. Я люблю тебя, и это все».

Странно устроена женщина, выправляя авторскую корреспонденцию, думала Лиля. Только что она негодовала, что Оленин позвонил, а теперь то и дело бросает взгляды на телефон и чего-то ждет. Не чего-то, а его звонка. Почему бы ей действительно с Ирой, Гошей и Олениным не пойти в кино? Вдвоем, конечно, неудобно. Знакомых в городе много, Сергею передадут, к чему лишние разговоры?.. А с другой стороны, почему она должна пулей мчаться домой? Он но командировкам мотается, а она как дурочка жди его… И черт знает, что он там делает!..

Он так и не позвонил. В шесть Лиля убрала бумаги в ящик письменного стола и поднялась. Рика Семеновна с улыбкой взглянула на нее:

— Вот и загрустила, девочка… Ничего, выкупаешь сына, настроение поднимется…

Лиля была уже у порога, когда зазвонил телефон. Она живо обернулась и сделала шаг к столу. Рика Семеновна сняла трубку и, не поднося к уху, протянула ей.

— Привет, Лилька! — орал в трубку Сергей. — Тут в сельмаге продают шерстяные кофты. Английские или бельгийские… Какой у тебя размер, все забываю? Сорок восьмой… Какая, говоришь, вязка? Толстая, красивая. Тебе понравится. Так брать или нет? Не волнуйся, я вывернусь… Не звонили тебе ленинградцы? Они, кажется, завтра уезжают?.. Ладно, пока! Целую тебя! Приеду в пятницу! Сделай пельмени, Лиль!..

Лиля положила трубку и, сказав своей начальнице «до свиданья», ушла. На углу улицы, где Лиле нужно было поворачивать налево, из машины вышел Оленин. Он с улыбкой — улыбкой киноартиста — смотрел на нее. На этот раз был он в светлом гражданском костюме, белой рубашке и сером галстуке. Костюм сидел на его грузной фигуре мешковато.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я приехал за вами.

Лиля в нерешительности остановилась у машины. Оленин галантно распахнул дверцу, и она, секунду поколебавшись, села.

Лиля сидела рядом с ним и смотрела прямо перед собой. Светло-коричневая «Волга» выбралась из города на шоссе и не спеша покатила в сторону Невеля. Оленин обеими руками вцепился в руль, лицо его было напряженным. Знала бы Лиля, каких трудов ему стоило уговорить Гошу Галина дать на два часа машину. «Волга» принадлежала Гошиному отцу, генералу в отставке. Галины тряслись над машиной, и каждый удар камня в днище или рытвина на дороге заставляли их вздрагивать и болезненно морщиться.

— Вы всегда так медленно ездите? — спросила Лиля. Вообще Оленин ездил плохо, да еще на чужой машине, тем не менее он прибавил газу. На заднем сидений в сумке позвякивали бутылки. Когда Оленин предложил проехаться за город, Лиля промолчала. Почему бы не прокатиться? Езду на машине Лиля любила. Сейчас она ни о чем не думала. Смотрела на знакомый пейзаж. Сколько раз проносились они с Сергеем по этому шоссе! Всякий раз, когда он обгонял машину, круто срезая угол перед самым радиатором, у Лили замирало от страха сердце. Шоферы грозили кулаками, а он лишь смеялся и тряс головой… Лиля вдруг рассмеялась. Оленин покосился на нее, губы его были плотно сжаты. Лиля ничего не замечала, а у Оленина гулял руль. Независимо от его воли «Волга» почему-то рыскала справа налево. Пока скорость небольшая, это не опасно, но все равно очень неприятно. Такое впечатление, что не ты ведешь машину, а она сама выбирает дорогу.

Он так и не спросил, почему она засмеялась, а если бы он спросил, Лиля не ответила бы. Просто она вспомнила, как на первом курсе, в Москве, возвращаясь с университетского вечера, они с подругой Галей Вольской поймали такси. Пожилой усталый шофер, заканчивавший смену, спросил, куда их везти. Немножко захмелевшая Галя беспечно сказала: «Куда хочешь, шеф!» И шофер привез их в отделение милиции…

Оленин сбавил скорость и все время озирался по сторонам, искал проселок, чтобы свернуть с шоссе. Лицо его стало еще более напряженным, на носу заблестели капельки пота. На Лилю он почему-то старался не смотреть. А ей вдруг захотелось вернуться обратно. Этот чужой мужчина за рулем не вызывал у нее никаких чувств. Хоть бы сказал что-нибудь, а то молчит да скулами играет. Откуда ей было знать, что он с машиной борется…

«Сказать, чтобы повернул назад?» — подумала Лиля.

Он заметил поворот слишком поздно. Резко затормозил, потом сдал машину назад и, яростно вращая кремовый руль, вывернул на обочину, оттуда начинался заросший высокой травой проселок. Метелки хлестали в днище машины. Раздался сильный удар и машина вздрогнула. Закусив губы, Оленин вместо тормоза нажал на газ, и «Волга» козлом прыгнула вперед. Тогда он остановил машину, выскочил и, встав на колени, стал заглядывать под нее. Наверное, ничего тревожного не заметил, потому что, когда выпрямился, лицо его было спокойным.

— Хуже всего ездить на чужих машинах, — сказал он. — Скорее бы очередь подходила. Через год-два и у меня будет «Москвич».

Загнав машину в кусты, он выключил зажигание, достал из багажника кусок брезента, расстелил на траве, разложил колбасу, сыр, открыл коробку сардин. Все это проделал не спеша, обстоятельно. Консервы открыл ножом, предусмотрительно захваченным с собой. И опять Лиля вспомнила Сергея… Он всегда что-нибудь забывал, Бутылки с пивом откупоривал зубами, а консервные банки кромсал маленьким перочинным ножом, который потом можно было выбрасывать…

.: Пока Оленин хлопотал у брезента, Лиля стояла под толстой сосной к смотрела на заливной луг. Когда-то здесь текла большая река, а сейчас все древнее русло заросло кустарником, березняком и травой. Над лугом пролетела сорока. Солнце позолотило ее черные крылья.

Громкий выстрел за спиной заставил Лилю вздрогнуть и обернуться: Оленин стоял с дымящейся бутылкой шампанского в руке и широко улыбался…

Они пили шампанское из настоящих стеклянных фужеров, взятых напрокат. Шампанское было полусухое, еще не успевшее нагреться, как раз такое Лиля любила. Оленин вдруг стал очень разговорчивым. Он рассказал, что в Ленинграде у него комната в коммунальной квартире и он два месяца назад вступил в кооператив. Уже сделал первый взнос за двухкомнатную квартиру. Обещают на будущий год построить. Он понимает, что у Лили муж, ребенок, но жизнь такая штука, что не считается ни с кем. Его жена тоже ушла к другому, так почему же он не может полюбить чужую жену? А Лиля ему очень нравится… Как только она переступила порог и он ее увидел — босиком, с влажными от дождя волосами и с босоножками в руках… А потом, когда она играла, он с трудом удержался, чтобы не броситься к ней с признанием в любви… И ночью он ничего не мог с собой поделать… Он понимает, что это было глупо, по-мальчишески приходить к ней домой, но это было сильнее его… До зари простоял он под ее окном… Если бы Лиля могла уехать с ним в Ленинград…

— О чем вы говорите? — сказала Лиля. — А через год я встречу другого и уеду с ним в Москву? Или во Владивосток?

Оленин все больше распалялся и наконец договорился до того, что не может жить без нее и никуда отсюда не уедет до конца отпуска. Он всю жизнь мечтал встретить именно такую женщину. Ему все в Лиле нравится: походка, голос, руки, прическа…

Лиле приятно было слышать эти слова, но, когда он, придвинувшись, хотел обнять ее, она оттолкнула его и посмотрела прямо в глаза:

— Бы за этим меня и привезли сюда?

Он смутился — ей это тоже понравилось — и стал наливать в фужеры шампанское, старательно отводя глаза от ее коленей. И все-таки позже, когда они сидели под сосной и смотрели на зеленую лощину, над которой легкой дымкой курился туман, он снова попытался обнять ее. На этот раз Лиля высвободилась не сразу, он успел горячо и жадно поцеловать ее… Но когда руки его заскользили по ее ногам, Лиля вырвалась и молча зашагала к шоссе.

Он догнал ее уже на асфальте. Остановил машину и распахнул дверцу, но Лиля прошла мимо. Тогда он выскочил из машины и побежал за ней.

— Ты очень уж обидчивая, — сказал он, беря ее под руку.

Лиля не пожелала переходить на «ты».

— Вы все испортили, — сказала она, а самой было смешно: все-таки он тюфяк… И обижается, как мальчишка. Наверное, действительно, влюбился… «Лиля Оленина…» — снова подумала она и с трудом полазила улыбку.

Оленин нервничал: два часа истекли, а Галин не такой человек, чтобы входить в положение приятеля… Они уселись в машину и на этот раз на приличной скорости — Оленин наконец совладал с «Волгой» — поехали к городу.

Лиля попросила высадить ее на пустынной улице, неподалеку от автобусной остановки. Всю, обратную дорогу она, повернув к себе зеркальце заднего обзора, приводила в порядок прическу.

— Я не могу без тебя… — торопливо говорил он. — Я не ожидал, что все это так серьезно.

— Не хватало, чтобы кто-нибудь из знакомых нас увидел. Уезжайте завтра же. Мы больше в этом городе не сможем встретиться.

— Мы могли бы уехать куда-нибудь дня на два…

— Я ведь работаю, и у меня сын.

— На обратном пути я заеду… Куда написать?

— Хорошо, хорошо, напишите до востребования.

— Ты ведь можешь взять командировку, и мы уедем в другой город.

— Прощайте!

— Не прощайте, а до свиданья. Я действительно приеду!

— До свиданья, я побежала!

— Лиля, я тебе напишу…

Она помахала рукой и быстро зашагала к автобусной остановке. Услышав далеко позади шаги, Лиля нервно оглянулась: за ней шел человек в светлой спортивной куртке. Подумав, что он тоже спешит на автобус, Лиля прошла мимо остановки. Не оглядываясь, почти бегом миновала сквер и как раз успела на другой автобус, что останавливается на улице Ленина, напротив театра. Когда автобус отправился, она посмотрела в заднее стекло: мужчина в куртке стоял на остановке — он не успел сесть — и с улыбкой смотрел на нее.

3

Сергей поставил мотоцикл за гаражом пожарной команды и черным ходом прошел в редакцию. Он только что вернулся из командировки и пока не хотел, чтобы его увидели. По пути заглянул в фотолабораторию: пусто. В отделе информации тоже никого не было: Володя Сергеев где-нибудь на объекте, собирает материал. В углу на вешалке его светлый пыльник и шляпа из соломки. Пыльник он иногда надевает, а вот шляпу — никогда. У него такая буйная вьющаяся шевелюра, что и в мороз можно ходить без шапки.

Усевшись за стол заведующего, Сергей набрал номер отдела культуры и быта. Трубку сняла Рика Семеновна. Изменив голос, Сергей попросил Лилию Николаевну. Услышав ее мягкий грудной голос, улыбнулся и, имитируя голос Феликса, сказал:

— Зайдите, пожалуйста, в фотолабораторию, для вас есть снимки…

Лиля удивленно спросила: «Какие снимки?» — но Сергей повесил трубку. Приоткрыв дверь, выглянул в длинный полутемный коридор: никого не видно. Быстро юркнул в фотолабораторию, приоткрыл дверь, вытащил из скважины ключ и вставил с внутренней стороны.

Немного погодя послышались знакомые шаги: частое и негромкое постукивание острых каблучков. Сергей прижался к стене, чтобы дверь, отворившись, прикрыла его. Им овладело веселое возбуждение. Вспомнились детские годы, кленовый парк, игра в прятки… Вот так же чувствовал он себя, спрятавшись на чердаке и нетерпеливо ожидая момента, когда можно будет, опередив водившего, подбежать к дереву и постучать по нему…

Вошла Лиля. Сергей, затаив дыхание, еще плотнее прижался к стене. Не заметив его, Лиля прошла дальше, к столу, за которым обычно сидел Феликс. Не видя никого, пожала плечами и неуверенно спросила:

— Есть тут кто-нибудь?

Сергей осторожно повернул ключ в дверях и, подкравшись сзади, крепко обнял жену.

— Здесь я! — прошептал он, поворачивая ее к себе. В Лилиных широко открытых глазах изумление.

— Что за шутки, Сережа! — сказала она. — Ты меня напугал!

Лиля была в платье без рукавов, и Сергей, взяв ее за полные круглые плечи, чуть тронутые загаром, принялся неистово целовать.

— Я соскучился по тебе… — говорил он, подталкивая ее к двери в затемненную комнату, где печатали фотографии.

— Ты с ума сошел! — протестовала Лиля. — Не можешь до вечера подождать?

— Я умру до вечера… — улыбался Сергей, не отпуская ее.

— А если кто-нибудь войдет? — сдалась Лиля, зная, что его теперь не переубедишь.

— Не войдет…

Щеки Лили порозовели, ей были приятны ласки мужа. Вспомнился разговор с Рикой Семеновной… Нет, Сергей не изменяет ей. Надо быть чурбаком, чтобы этого не чувствовать. И это бьющее через край чувство мужа захватило ее.

В лаборатории было темно, и Сергей включил красный свет. Лиля отстранилась на миг от мужа и рассмеялась.

— Ты что? — спросил он.

— У тебя губы белые, а глаза стали синие.

— У тебя тоже. Это от красного света.

Он гладил ее плечи, жадно вдыхал запах волос, целовал…

— Тут повернуться-то негде, — заметила Лиля.

— С милой рай и в шалаше, — счастливо засмеялся Сергей и стиснул ее в своих объятиях так, что она ойкнула…

Сергей еще издали увидел ее. Она стояла на обочине и смотрела в его сторону. Высокая, стройная девушка с русыми свободно падающими на спину волосами. Тонкая талия — можно пальцами обхватить — затянута широким лакированным ремнем, серая юбка выше загорелых колен. Девушка подняла руку. Сергей затормозил и свернул на обочину. Остановился рядом с ней.

Девушка смотрела на него и улыбалась. Солнце облило ее с ног до головы, золотом горели волосы, ярко блестел ремень. Он наверняка видел ее, но вот где, никак не мог вспомнить…

— Здравствуй, Сережа, — сказала она.

Он узнал ее по голосу, никогда бы не подумал, что эта почти взрослая девушка — та самая Наташка, дочь курьера тети Глаши! Года три не видел ее Сергей. Тетя Глаша заболела, ей сделали в больнице операцию, а Наташку забрали к себе дальние родственники. В какой же город? То ли в Торопец, то ли в Себеж…

— Да ты совсем невеста! — улыбнулся Сергей. — Учишься?

— Только что получила аттестат, — ответила она. — Можешь поздравить.

— В институт?

— Я уже поступила на работу.

— И куда же?

— Подвези, — улыбнулась она.

— Мне в редакцию, — сказал Сергей и взглянул на часы. — У меня знаешь какой строгий завотделом!

— Знаю, — ответила она. — Нам по пути.

Села на заднее седло и, когда он тронулся с места, крепко обхватила его сзади. Лопатками он почувствовал упругое прикосновение ее груди. «Черт возьми! — растерянно думал Сергей. — Как они быстро растут! Какая вымахала!..»

На повороте он остановился. Повернув к ней голову, спросил:

— Куда тебе?

— Куда и тебе, — сказала она.

— Погоди, — удивился он. — Ты что, к нам в редакцию поступила?

— Тебя это удивляет?

— Нет, но…

Он никак не мог найти верный тон. Не мог еше полностью осознать, что Наташка — взрослая девушка. Сколько же ей? Лет семнадцать-восемнадцать… Десятилетку закончила…

— Я, пожалуй, здесь сойду, — сказала она, слезая С мотоцикла.

— Значит, будешь у нас работать? — пробормотал Сергей.

Он сообразил, что девушка не хочет, чтобы газетчики их увидели вместе. И делает это ради него, Сергея.

— Я уже неделю работаю, — сказала Наташа. — Ты как-то раз мимо пролетел и меня не заметил.

— Наверное, нахлобучку от редактора получил, — улыбнулся Сергей. — Да, а что ты делаешь?

— Мама ушла на пенсию по болезни, а я на ее место… Пока курьером. Буду в типографию полосы носить с твоими очерками и фельетонами… Мне нравится, как ты пишешь.

— Пока курьером… Уж не хочешь ли ты журналисткой стать?

— А почему бы нет? — Она посмотрела на него светло-серыми глазами.

— Не женское это дело, — ответил Сергея. — Мотаешься как черт по командировкам… А знаешь, как трудно бывает из человека что-либо вытянуть? Тут хватка нужна железная! Нет, не женское это дело — журналистика.

— Твоя жена журналистка, — глядя на дорогу, сказала Наташа.

— Журналистка… — хмыкнул Сергей. — Сидит в отделе и правит авторские материалы. Не помню, когда последний раз и в командировке была… И потом, она все-таки университет закончила.

— Я тоже поступлю, — сказала Наташа. — На заочное отделение.

— Чего я тебя отговариваю? — улыбнулся Сергей. — Я только рад буду, если из тебя получится журналистка.

— А ты мне поможешь? — Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Послушай, я все еще не могу взять в толк, что ты уже совсем взрослая и все это мне говоришь серьезно, — признался Сергей.

— По крайней мере ты мне честно скажешь, способна я на что-нибудь или нет.

— Одной я сказал правду и чуть было не нажил врага, — усмехнулся он.

— Я не обижусь, — сказала Наташа.

— Не остановила бы ты меня, я тебя бы не узнал, — сказал Сергей.

— А ты совсем не изменился… — Она улыбнулась. — Если не считать, что теперь фотоаппарат на плече не носишь.

Он с интересом смотрел на нее. Ростом на полголовы ниже его, маленький пухлый рот то и дело трогает мягкая улыбка, нос чуть вздернут, чистый белый лоб, густые темные брови и светло-серые глаза. И эти глаза как-то непонятно смотрят на него: и грусть в них, и какое-то ожидание… Мимо прошел Лобанов. Ничего не сказал, но на длинном лице появилась усмешка. И Сергея вдруг зло взяло: ну чего усмехается? Уж нельзя с девушкой поболтать…

— Что ж ты слезла? — сказал он. — Садись, подвезу до редакции.

Она взглянула на него смеющимися глазами, молча уселась на заднее седло и снова крепко обхватила за пояс. С ревом пронесся он мимо Лобанова. Круто свернул у изгороди и лихо подкатил к самому подъезду. Стоявший у дверей с Козодоевым ответственный секретарь дядя Костя мельком взглянул на них и проворчал:

— Ишь, носится… Жену когда-нибудь уронишь! Наташа рассмеялась и проскользнула мимо них в подъезд. Сергей обратил внимание, что, хотя она и худенькая, ноги у нее стройные, округлые.

— Кажется, жену он уже где-то потерял, — усмехнулся Александр Арсентьевич. — Привез совсем другую.

— Разве? — сделал удивленное лицо Сергей. — А я и не заметил.

Он хотел было пройти мимо, но дядя Костя остановил:

— Когда сдашь фельетон? Ну, про этого взяточника из сельхозинститута?

— А чем он взятки берет? — сострил Козодоев. — Картошкой или капустой?

— Морковкой, — в тон ему ответил Сергей.

4

Володя Сергеев расхаживал по комнате и, сверкая очками, разглагольствовал:

— Мне очень лестно, что в моем подчинении такой талантливый журналист, но за этот месяц ты не написал ни одной паршивой информашки! Я понимаю, большому кораблю — большое плавание, но почему отдел должен страдать?

— Ты доложи все это редактору, — посоветовал Сергей. — Это он посылает меня в командировки.

— Говорил, — вздохнул Володя. — А что толку?

— Хватит об одном и том же… — сказал Сергей. — Скажи лучше, с чего бы это жена с утра пораньше набрасывается ни с того ни с сего на человека? Все не так да не этак. Стала завтрак готовить — яичницу пережарила, потом чайник опрокинула. И даже на мотоцикл не села: говорит, пусть опоздаю, но с тобой ни за что не поеду… У тебя так бывает?

— Если бы только так, — усмехнулся Володя. — Ты, брат, еще не знаешь, что такое настоящий семейный скандал. Но не расстраивайся. Скоро узнаешь… Послушай, что Байрон написал про нас, несчастных женатиков (Володя любил щегольнуть знанием поэзии):

Любую страсть и душит и гнетет

Семейных отношений процедура…

Никто в стихах прекрасных не поет

Супружеское счастье: будь Лаура

Повенчана с Петраркой, — видит бог,

Сонетов написать бы он не мог!

В дверях появилась Машенька. Губы поджаты, белые ресницы полуопущены на круглые совиные глаза. Сергей по опыту знал, что это плохой признак.

— Что там стряслось? — недовольно спросил он, поднимаясь из — за стола.

— К редактору, — отчеканила Машенька и, не вдаваясь в подробности, вышла из комнаты.

— Ты ничего не слышал, Володя? — спросил Сергей. — У Машеньки такое похоронное лицо…

— Какая-нибудь кляуза… Наверное, пришла с утренней почтой. «Уж не Логвин ли опять?» — подумал Сергей. Бывший управляющий трестом леспромхозов при всяком удобном случае мстил Волкову. Нет-нет и позвонит Голобобову с опровержением какого-либо материала Сергея. В этом году весной Логвина назначили заместителем председателя горсовета. Сергей однажды встретился с ним на совещании работников городского коммунального хозяйства. Невысокий, с вытянутой огурцом лысой головой, Логвин аж позеленел, увидев его.

В коридоре Сергей повстречался с женой. Лицо красное, злое и немного растерянное. Сергей хотел остановиться и поговорить с ней, но Лиля, хмуро взглянув на него, сказал:

— Допрыгался, голубчик? — И прошла мимо, стуча каблуками.

Все это начало не на шутку раздражать Сергея: сговорились все против него, что ли? Никакой вины он за собой не чувствовал, — правда, такая у журналистов жизнь, никогда не знаешь, откуда гром грянет. И хотя настроение было испорчено, проходя мимо стучавшей на машинке Машеньки, он мрачно пошутил:

— Приказ об увольнении печатаешь?

Машенька взглянула на него своими круглыми глазами с редкими ресницами и негромко, чтобы редактор через приоткрытую дверь не услышал, сообщила:

— На тебя бумага из милиции пришла.

— Черт возьми, — сказал Сергей и, назло Маше плотно прикрыв дверь, вошел в кабинет. Он сразу успокоился, решив, что тут какое-то недоразумение.

У редактора сидели секретарь партбюро Леонид Васильевич Пачкин, Лобанов и дядя Костя. Голобобов, навалившись огромным животом на край стола, протянул руку.

— Садись, — кивнул на стул редактор.

Он сморщился и потрогал припухшую щеку. Наверное, у Александра Федоровича всю ночь зуб болел: лицо помятое, под глазами желтые мешки. Он откинулся на спинку своего огромного дубового кресла, положил руки на подлокотники и взглянул на Сергея усталыми, немного покрасневшими глазами. Дядя Костя что-то чиркал карандашом в макете. Пачкин и Лобанов изучающе смотрели на Сергея, и лица их не предвещали ничего хорошего.

— Ну, что ты там выкинул? — спросил редактор.

— Где?

— Ты, оказывается, еще и скандалист, — сказал Голобобов и, поморщившись, потер пухлым кулаком правую щеку. Взяв со стола подколотую к конверту бумагу с машинописным текстом, протянул Сергею.

На бланке Пеновского отделения милиции доводилось до сведения редактора областной газеты, что в г. Пено литературный сотрудник областной газеты Волков С. Ф. вместе с ответственным секретарем районной газеты Морозовым Е. К. в нетрезвом состоянии был задержан на вокзале. Далее рассказывалось, что Морозов учинил в станционном буфете дебош с дракой и был препровожден в милицию, где и пробыл до утра. Волков С. Ф. отбыл с пассажирским в областной центр. Партийной и профсоюзной организации редакции областной газеты следует обратить внимание на недостойное поведение своего литературного сотрудника Волкова С. Ф. И все. Подпись начальника райотдела милиции. Такие длинные красивые подписи на паспортах ставят. Сергей задумчиво повертел бумагу в руках и положил редактору на стол. Бывали в его жизни разные приключения, но чтобы из-за такого пустяка раздувать сыр-бор!.. Действительно, закончив все дела в Пеновском районе, Сергей перед самым отъездом выпил с Женькой Морозовым, которого давно знал. Огромный шумный Женька и в трезвом-то состоянии гудел, как железная бочка, наполненная булыжниками, а выпив, становился еще более шумным. Это он, Женька, полез без очереди в кассу за билетом для Сергея. С ним сцепился какой-то пассажир, и как из-под земли возник милиционер и пригласил в дежурку. Сергей внимания не обратил на то, что милиционер, когда проверял их документы, что-то записал в свою книжечку. Не знал Сергей и того, что после его отъезда Морозов еще добавил в станционном буфете и подрался с какими-то парнями. И тот же самый милиционер и препроводил Женьку в отделение милиции.

Ни милиционер Сергею, ни Сергей милиционеру не сказали ни единого обидного слова. Никто Сергея не задерживал. Милиционер попросил у него документ, и Сергей, не долго думая, дал ему свое редакционное удостоверение. И вот как все это кончилось.

Прошло уже две недели, и Сергей совсем забыл об этом незначительном происшествии, а вот милиция не забыла.

— Правильно тут все? — кивнул редактор на бумагу.

— Я не согласен лишь с двумя пунктами, — сказал Сергей. — Во-первых, лично меня никто не задерживал, во-вторых, я не могу считать свое поведение недостойным.

— Выпивал с Морозовым? — спросил Пачкин.

Леонид Васильевич Пачкин всего полгода назад пришел в редакцию. До этого он работал в обкоме партии инструктором промышленного отдела. Невысокий, коренастый, в сером пиджаке, который распирала широкая грудь, Пачкин выглядел чемпионом по вольной борьбе. Короткие редкие светлые волосы по-спортивному зачесаны набок. Человек он был веселый и часто улыбался. Однако сейчас был серьезен. Крепкий подбородок выпятился вперед, губы твердо сжаты, а небольшие прищуренные глаза сурово сверлили Сергея.

«А зачем здесь Лобанов? — подумал Сергей. — Как только с меня стружку снимают, он тут как тут»… И вспомнил: ведь Лобанов член партийного бюро, и дядя Костя тоже. Почти все партийное бюро присутствовало у редактора в кабинете. Не было лишь завсельхозотделом Шабанова. Он в отпуске.

— Что же ты молчишь? — спросил редактор.

— С Женькой-то? Конечно, выпили.

— Сколько? — скрипуче спросил Лобанов.

— Как-то в голову не пришло считать рюмки. Знал бы, что понадобится, сосчитал бы.

— Морозова уволили из редакции, — сообщил Панкин. — За пьянство и дебош на вокзале.

— Жалко парня, — искренне огорчился Сергей. — Он ведь отличный журналист.

— Сейчас этот отличный журналист работает в Нелидове на шахте. Уголек рубает, — сказал Пачкин.

— Вот к чему приводит пьянство, — нравоучительно заметил Лобанов.

— Вы намекаете на то, что и мне не мешало бы подержать в руках отбойный молоток?

Пачкин не удержался и улыбнулся. Правда, тут же прогнал улыбку с лица и снова сурово воззрился на Сергея.

— Ты присутствуешь на партийном бюро, — напомнил Лобанов.

Сергей бросил на него рассеянный взгляд, но ничего не сказал: он расстроился из-за Женьки. Сколько уже редакций сменил этот бесшабашный парень! Пока трезвый — умница, способный журналист, а как напьется — непременно учинит скандал. Даже удивительно для здоровенного мужика. Обычно могучие люди добродушны. А Женька добродушен, пока трезв, а пьяный может что угодно натворить. Два года назад вышвырнул из окна ресторана не понравившегося ему посетителя. Хорошо, что ресторан на первом этаже и посетитель отделался легкими ушибами. Женьку в тот же день уволили с работы. А в Пено он задержался. Два года проработал. Даже выдвинулся в ответственные секретари. И вот на тебе: опять погорел!

— Недавно мы тебя приняли кандидатом в члены партии, — сказал Александр Федорович. — За тебя поручился сам Дадонов, а ты что делаешь? Пьянствуешь с хулиганами в командировке, а потом на тебя из милиции бумаги приходят…

— Фельетоны пишет, — ввернул Лобанов. — Бичует серьезные недостатки, а сам…

— Что «сам»? — сверкнул в его сторону глазами Сергей. — По-моему, выпить никому не запрещается. Я не скандалил и не буянил. И если уж на то пошло, в этой хитрой бумаге нет ни одного факта против меня. Стоило ли из-за такого пустяка партбюро собирать?..

— Это уж нам лучше знать, — спокойно сказал Панкин. — Пришла бумага из милиции на молодого коммуниста, и мы хотим разобраться. Так что горячиться, Волков, не стоит. Никто тебе здесь зла не желает.

— Ну, выпили мы вечером с Морозовым, — сбавил тон Сергей. — Он на вокзале у кассы расшумелся. Подошел милиционер, проверил документы, и все. Даже не предложил нам пройти в милицию. Больше ничего не было. Я уехал. Вот и все.

У Голобобова, видно, снова зуб схватило: он заерзал в кресле, погладил ладонью щеку.

— С чего это ты вдруг выпивать начал? — спросил редактор, глядя на Сергея несчастными глазами.

— Чем так мучиться, лучше бы вырвали зуб, — посоветовал Сергей.

— Что?! — опешил Александр Федорович.

Пачкин громко закашлялся, отворачивая в сторону улыбающееся лицо.

— По-моему, Волков ведет себя вызывающе, — сказал Лобанов. — Этакая исключительная личность появилась у нас в редакции! Не смей его пальцем тронуть — сейчас же на дыбы! А дело, товарищ Волков, совсем не шуточное. Твоего собутыльника с работы сняли, а ты ведь тоже не безгрешен в этом деле… И потом, нам стало известно, что и дома у тебя не все благополучно. Собираешь компании, выпиваешь… Мы только что беседовали с твоей женой. Она прямо заявила, что ей надоели твои компании, выпивки. Говорит, что ты больше внимания уделяешь своей собаке, чем жене и сыну…

— Моя жена не могла такое сказать, — после продолжительной паузы с трудом выдавил из себя Сергей.

— Вот, сказала, — подтвердил Пачкин.

В голове это никак не укладывалось. Правда, утром они поругались, и довольно крепко, но чтобы она сказала такое в присутствии всех этих людей… в это Сергей не мог поверить! Он уже не слушал, что говорят редактор, Пачкин, Лобанов… А они что-то говорили, отчитывали, учили. Один дядя Костя словно находился на необитаемом острове, сидел, низко нагнув большую лобастую голову к макетам, и знай себе чертил и чертил. Когда к нему обратились с вопросом, что он скажет на этот счет, ответственный секретарь положил макет на колени, снял очки и, подслеповато моргая, пробурчал:

— Я не первый день знаю Волкова. Если бы он не уехал, и с Морозовым ничего бы не случилось. Волков бы не бросил товарища в таком состоянии. А Морозова жаль, хороший журналист… Кстати, у меня набрана его зарисовка о шахтерах. Будем печатать?

— Мы сейчас обсуждаем не Морозова, — сказал Лобанов.

Дядя Костя надел очки и сразу стал строгим, замкнутым. Покосившись на Лобанова, сказал:

— А тебе хочется Волкову выговор влепить? Так не за что. Милиция могла бы эту бумагу и не присылать нам.

— Предлагаю на первый раз ограничиться обсуждением, — подытожил Пачкин.

— И поставить на вид, — ввернул Лобанов.

— Зарисовка живая, я думаю, надо напечатать, — сказал дядя Костя.

— Какая еще зарисовка? — покосился на него Голобобов.

— Давно уже набрана, — сказал дядя Костя. — Надо в номер ставить.

Сергей поднялся, чтобы уйти, но Голобобов задержал:

— Как с очерком?

— Утром сдам на машинку, — сказал Сергей и вышел из кабинета.

Даже не взглянув на умиравшую от любопытства Машеньку, он спустился по лестнице вниз, завел мотоцикл, вскочил в седло, с ревом развернулся под окнами редакторского кабинета и, напугав до смерти белую курицу, с перепугу залетевшую в раскрытое окно бухгалтерии, умчался прочь.

Лобанов, видевший из окна всю эту картину, заметил:

— Укатил куда-то и даже заведующего не поставил в известность…

— Послушай, Константин Михайлович, — обратился редактор к ответственному секретарю. — Волков уже давно лишь числится в отделе информации. А что, если мы его прикрепим к тебе в секретариат? Спецкором, а? Дядя Костя почесал пальцем белую бровь, хмыкнул, пожевал губами и, не поднимая глаз от макета, проворчал:

— Давно надо было это сделать. А Сергееву передадим двух практикантов из промотдела.

В комнате запахло выхлопными газами, оставленными мотоциклом. Погладив припухшую щеку, Голобобов сказал:

— Зря ты, Тимофей Ильич, затеял это выяснение с женой… На парне лица не было, когда уходил.

— Мы его в феврале в партию будем принимать, — внушительно сказал Лобанов. — И наш долг сейчас вправлять ему мозги.

— Милиции будем отвечать? — спросил Пачкин. Голобобов взял со стола бумагу, повертел в руках и, разорвав на четыре части, бросил в корзину.

— Может, действительно вырвать? — мучительно сморщившись, сказал он, глядя прямо перед собой.

— Наш долг вырывать недостатки с корнем, — заметил Лобанов.

Пачкин, больше не сдерживаясь, громко прыснул. Даже дядя Костя закашлялся в кулак.

— Вы свободны, товарищи, — сказал Голобобов. Ему было не до смеха.

5

Хорошенькая белокурая стюардесса, туго, будто кокон, обтянутая светло-серым форменным костюмом, приятным голосом сообщила, что московский экипаж приветствует пассажиров на борту самолета ТУ-104. Лайнер летит на высоте девять тысяч метров с крейсерской скоростью восемьсот километров в час. Температура за бортом самолета минус пятьдесят четыре градуса. Глядя из иллюминатора на сверкающие облака, трудно было поверить, что снаружи такой зверский холод. На девятикилометровой высоте солнце не отбрасывало лучей. Большой белый шар.

Плотная толстая прослойка облаков начисто отрезала самолет от земли. Можно было подумать, что ТУ летит над Северным Ледовитым океаном. И внизу не облака, а снежная равнина с замороженными торосами и айсбергами. Кое-где снежный покров избороздили голубые трещины.

Сергей сидел возле иллюминатора, Лиля — рядом. Двухлетний Юрка то и дело сползал с его коленей и все норовил выбраться в проход и погулять по самолету. Сергей не возражал, но Лиля не отпускала сына далеко. Юрка что-то недовольно бубнил, из-за ровного мощного гула двигателей его было не слышно. Лицо у Лили напряженное, одной рукой она вцепилась в плечо мужа. Лиля боялась летать и отчаянно трусила. Она даже разговаривать не могла и на все вопросы отвечала односложно. И к окну она не села потому, что от кого-то слышала, мол, если иллюминатор треснет, то сидящего у окошка в мгновение ока выбросит наружу.

Летели они в Андижан. В отпуск. В Андижане Сергею предстояло впервые встретиться с Лилиным отцом — Николаем Борисовичем Земельским. Три месяца назад он вернулся из заключения. Не зря, выходит, писал длинные петиции во все инстанции: освободили досрочно, три года вместо семи отсидел Николай Борисович. Лиля рассказывала, что отец и в колонии неплохо устроился: работал в лазарете врачом, давал заключенным освобождения от тяжелой работы, за что его там уважали.

Без особого желания летел Сергей в Андижан. Он бы с удовольствием провел свой отпуск на озере Заснежном. Как-то привез туда Лилю, но она на второй же день затосковала и, перегревшись на солнце, настояла, чтобы Сергей немедленно отвез ее в город. Природа Лилю не трогала. В лес она ходить боялась — там змеи. Сидеть в лодке и ловить рыбу ей быстро надоедало, и потом, она не умела надевать на крючок червяка. На берегу кусались комары, а от их укусов на коже вздувались волдыри… Не понимала она мужа: как можно проторчать в такой глуши весь отпуск? Ну, день-два еще куда ни шло, но не целый же месяц!

Что-то перестало ладиться в семье Волковых. Всегда спокойная и улыбающаяся Лиля вдруг стала раздражительной и нетерпимой. Уговаривала Сергея пойти к редактору и поставить вопрос ребром: или пусть отдельную квартиру дает, или увольняет. Сколько можно жить в этой вонючей конуре? Не ценят здесь Сергея, не уважают, иначе давно бы дали квартиру.

Они стали часто ссориться. Иногда казалось, что после всего того, что они наговорили друг другу, больше нельзя жить вместе, но приходила ночь, и, лежа рядом на широкой тахте, они наконец переставали ругаться. Лежали, не касаясь друг друга. Оба изо всех сил старались заснуть, но не могли. Она ждала, когда он повернется к ней и обнимет, а он — когда она положит руку ему на грудь и пощекочет за ухом. Распаляясь от желания все больше и больше, оба снова начинали злиться друг на друга. Сергей яростно ворочался в постели, прятал голову под подушку, Лиля тяжело вздыхала, поглядывая на мужа грустными глазами.

Ночное примирение было для них как благодатный дождь в пустыне. Слова утрачивали весь свой смысл, на смену им приходили чувства. И потом, усталые и умиротворенные, они негромко говорили о том, какими были глупыми, упрямыми… И вообще, теперь они не будут скандалить, потому что причина была пустяковой… Причина? Оба начинали вспоминать причину и не могли вспомнить. Сергей протягивал руку, и Лиля, как кошка, потершись о нее горячей щекой, сладко засыпала. Это было ее любимое положение — спать на руке Сергея. И даже когда рука затекала, он не высвобождал ее. Наверное, эти покойные ночные часы были самыми приятными в последнее время.

Утром они, улыбаясь, напоминали друг другу, что больше не будут ссориться. Лиля где-то прочитала, что нервные клетки не восстанавливаются, а ругань только укорачивает жизнь. Вдвоем приезжали в редакцию на мотоцикле, потом обедали в ресторане, вечером отправлялись в кино или театр. И так продолжалось самое большее с неделю, потом у кого-то срывалось первое бранное слово, второй не оставался в долгу. А когда наконец вспоминали, что решили больше не портить друг другу кровь, уже было поздно. Лиля кричала, что она сегодня же даст телеграмму родителям и уедет вместе, с Юркой в Андижан. Не может больше она жить с таким ужасным человеком. Сергей говорил: скатертью дорога, а Юрку он не отдаст на воспитание уголовнику… «Не смей так называть моего отца!» — со слезами кричала Лиля.

Скандалы изматывали обоих. Сергей совершенно забросил свою повесть, Лиля все чаще стала ходить ночевать к родителям Сергея, где большую часть своего времени проводил Юрка. Злой, оскорбленный Сергей угрюмо шагал из угла в угол. Пробовал, сесть за письменный стол, но ничего в голову не приходило. Одевшись, он выходил на улицу и шел к Бутрехину. Не застав его дома, иногда заворачивал в ресторан и, презирая себя, — он никогда раньше один не пил, — заказывал стакан водки и в одиночестве выпивал. Лиля не приходила и на следующую ночь, и еще, а Сергей, тоскуя и не находя себе места, не мог сломить свою гордость и отправиться к родителям за ней.

Правда, больше трех дней и у Лили не хватало терпения жить у родителей. Она возвращалась и сразу затевала уборку, стирку, чем в обычное время не любила себя утруждать. Сергей бегал в магазин. Ночью они снова клялись, что вот уж теперь все. Конец. Они ведь взрослые умные люди и больше ни за что не будут портить жизнь друг другу. Каждый вечер брали у родителей сына, а утром Сергей отвозил его снова к матери.

Проходило несколько спокойных счастливых дней. Сергей до поздней ночи засиживался над повестью. Он всегда просил, чтобы Лиля без него не засыпала, находил ей интересную книгу, включал торшер, но Лиля читать не любила и, поворочавшись в постели, спрашивала, собирается ли он ложиться. Сергей говорил, что остался последний абзац, и снова забывал про все на свете. Лиля отворачивалась к стенке, накрывала голову подушкой — свет настольной лампы раздражал ее — и засыпала, сердясь на мужа.

А потом все начиналось сызнова. Так и жили, как по барометру, ясно, переменная погода, буря. Такая жизнь надоела сбоим, но они уже ничего не могли поделать, да, наверное, это уже и не зависело от них…

Лиля всегда поражалась проницательности мужа: на кого бы она ни бросила взгляд, он всегда его перехватывал и начинал хмуриться. И тогда, вернувшись из командировки, где он купил Лиле чудесную белую кофту, Сергей вдруг спросил, не встречалась ли она с Олениным. В первое мгновение она решила, что он знает про их загородную поездку. И если бы Сергей в тот миг посмотрел ей в глаза, он бы прочел правду, но муж проявлял фотопленку и смотрел на часы, а не на жену.

Лиля рассмеялась и сказала, что Оленин совсем ей не понравился. Во-первых, глуп, а во-вторых, у него дурно пахнет изо рта. И чтобы настырный муж не спросил, откуда она это знает и уж не целовалась ли с ним, прибавила, что это она почувствовала на кухне, когда они посуду мыли.

— Если я когда-нибудь узнаю, что ты мне изменила, — сказал Сергей, — я, наверное, убью тебя или уж по крайней мере сразу разведусь. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы делить с другими.

Вспомнив слова Рики Семеновны о доярке и телятнице, Лиля перешла от обороны к наступлению. Спросила, как он себя ведет в командировках. Сказала, что все мужчины в командировках с удовольствием изменяют своим женам, она это точно знает.

— Наверное, я исключение, — улыбнулся Сергей.

А когда вскоре после этого разговора Лиля получила небольшую бандероль из Львова и принесла домой коробку с духами, Сергей сразу обратил на них внимание, хотя обычно Лилии а косметика его не интересовала. Пришлось объяснять ему, что эти духи она сама себе купила в магазине. И, по вырабатывающейся у нее новой привычке сразу переходить в наступление, упрекнула мужа, что он редко дарит ей духи. Со следующей же зарплаты Сергей преподнес ей набор «Красная Москва».

Лиля удивлялась сама себе: с некоторых пор она стала с необыкновенной легкостью лгать мужу. Почти во всем, даже в мелочах. Если он спрашивал, почему она поздно вернулась из кино — иногда Лиля ходила одна, потому что Сергей работал над повестью, — она тут же придумывала какую-нибудь отговорку, мол, на улице встретила Валю Молчанову и они с ней проболтали целый час, хотя на самом деле приятельницу и в глаза не видела, просто-напросто на пути домой зашла в библиотеку и полистала там подшивку журнала мод. Убедившись, что муж верит каждому ее слову, Лиля испытывала какое-то странное удовлетворение. Почему она так делает, она, наверное, и сама не смогла бы объяснить. Лиля отлично понимала, что ее муж умный человек, хотя порой бывает и доверчив как ребенок, чересчур откровенен даже с явными своими недоброжелателями; рассеян, особенно когда работает; совершенно не заботится о том, чтобы выглядеть в обществе солидным, представительным; говорит, что думает, иногда может в глаза человеку сказать такое, что Лиля готова сквозь землю провалиться.

Сергей очень много читал, — наверное, треть его зарплаты уходила на книги и всевозможные журналы, — интересовался историей, животным миром, палеонтологией, путешествиями, любил технику, до сих пор участвовал в областных соревнованиях по мотоспорту… Разве перечислишь все, что интересует и занимает этого взбалмошного человека? В отличие от многих разносторонних людей, которых Лиля встречала на своем пути. Сергей все свои увлечения доводил до совершенства. Если уж фотографирует, то в городе нет ему равных. О том, что он виртуозно ездит на мотоцикле, все говорят. Лиля однажды присутствовала на мотоциклетных соревнованиях и пришла в ужас, глядя на ревущие, бешено мчащиеся машины. Она даже не ощутила никакой гордости, когда на шею ее грязного, потного, но счастливого мужа надевали полосатую ленту с медалью.

Сергей перешел на четвертый курс университета и, что удивительно для заочника, не имел ни одной тройки, хотя Лиля не сказала бы, что он усердно занимается. Сергею вполне хватало сессии, он успевал подготовиться и прекрасно сдать экзамены.

К сожалению, случилось так, что все достоинства Сергея Волкова в глазах его жены обратились в недостатки. Лиле гораздо приятнее было бы видеть мужа не в потертой кожанке, на мотоцикле, даже завоевывавшего призы на соревнованиях, а в хорошо сшитом костюме, белой рубашке с галстуком. Третий год Лиля уговаривает его купить зеленую велюровую шляпу, но Сергей; неумолим. Ни галстука, ни шляпы он не признает. И Лиля понимала, что рядом с ней, нарядной и модной, Сергей выглядит бедно.

Если бы Лиля как следует поразмыслила над тем, почему она лжет мужу, то, наверное, пришла бы к мысли, что ей хочется хоть чем-нибудь досадить ему. Его обаяние почему-то не распространялось на нее, его веселый нрав раздражал. Она мучительно волновалась, когда они бывали в гостях, опасаясь, что он скажет что-нибудь не так. Лиля не понимала своего мужа, и это непонимание постепенно переродилось в подозрительность, а потом в недоверие. Все говорят, что он умный, а ей, Лиле, ничего не стоит обмануть его… И, сделав это, Лиля чувствует превосходство над ним. Ее беспричинная ложь — маленькая месть мужу.

В дни больших ссор Лиля испытывала моральное удовлетворение от того, что у нее есть Оленин, который в письмах клянется в любви к ней. Это давало ей ни с чем не сравнимое чувство превосходства над мужем. Сокрушалась лишь об одном, что не может сказать ему об этом. В такие моменты она остро жалела, что Оленин не был настойчивым… А как иногда подмывало бросить в лицо Сергею, что есть человек, который любит ее… Посмотреть, как он взовьется, что с ним будет…

Оленин писал страстные письма, умолял каким-нибудь образом вырваться в Ленинград. Стиль его писем был тяжел и сентиментален. Он хотел заехать в город на обратном пути из Закарпатья, но Лиля всячески воспротивилась этому. Во-первых, она не чувствовала особого влечения к Оленину, во-вторых, боялась огласки. Пообещала ему при первой же возможности приехать в Ленинград.

Один раз, когда она с Сергеем особенно крепко поругалась, Лиля чуть не уехала в Ленинград. Уже договорилась с Рикой Семеновной, что пропустит два дня, но тут Сергей, будто предчувствуя что-то, пришел к родителям, где она ночевала, и при всех признал себя виноватым, чего раньше с ним никогда не случалось… И Лиля осталась.

…Рядом в удобных креслах ТУ-104 сидели два человека. Третий, их сын, порозовевший и разметавшийся, сладко спал у отца на коленях. Два человека думали об одном и том же, но совсем по-разному…

Видя обострившийся профиль жены, чувствуя ее горячую руку, Сергей испытывал к ней нежность. Какая она красивая! Непонятно лишь одно: почему она стала такой нервной, недовольной? Любой пустяк может вызвать у нее вспышку гнева. Даже сын ее подчас раздражает. И это когда они вдвоем. На людях Лиля приветливая и ровная. Всем она нравится, и все говорят, что ему повезло с женой. Даже женоненавистник Козодоев, как-то побывав у них в гостях и послушав Лилину игру на пианино, сказал, что Сергей счастливчик.

А он, Сергей, почему-то не чувствует себя счастливым. Одна за другой лопаются невидимые нити, связывающие их. Помнится, раньше его всегда тянуло домой, а теперь он все чаще задерживается где-нибудь с приятелями. С удовольствием уезжает в командировки. И кстати, там, в гостинице, вечером лучше работается, чем дома…

И в разговоре с Лилей он стал, как лоцман, ведущий корабль по опасному проливу, избегать всяких подводных течений и рифов… И все равно иной раз из ничего возникает ссора. Тогда жена уже не кажется красивой и желанной. Хочется убежать из дома и больше не возвращаться… Но почему-то уходит из дома она, а он мучается и страдает, дожидаясь, когда она наконец вернется…

Приближаясь к незнакомому Андижану, Сергей внушал себе, что нужно быть предельно сдержанным и на глазах Лилиных родителей не ссориться с женой. Нужно взять себя в руки, в самом зародыше подавлять возникающее раздражение, не давать ему перерасти в гнев… Нет ничего отвратительнее, чем ссора мужа и жены на глазах у других… А Лилины родители, естественно, всегда будут на стороне своей дочери. Ведь говорила жена: ему необходимо произвести самое хорошее впечатление на ее родителей, от этого очень многое зависит в их жизни… Тогда Сергей не принял эти слова слишком всерьез, но потом сама жизнь подтвердила, что Лиля была права…

На табло вспыхнули надписи, и ТУ-104 стал снижаться, Лиля еще крепче сжала его руку и теснее прижалась к мужу. Сергей погладил жену по руке и, нагнувшись, поцеловал в щеку. Откуда ему было знать, что ей просто было страшно.

— Назад мы поедем поездом, ладно? — сказала Лиля.

6

Стол накрыли в винограднике. Матовые гроздья висели над самой головой. На столе всего было много, и все подавалось в большой посуде. В стеклянной квадратной чашке крупно нарезанные помидоры, лук, огурцы. На плоских тарелках ветчина, красная икра, сардины. Меж закусок выстроились бутылки. От шашлычницы, которая дымилась неподалеку, плыл аппетитный запах: смесь уксуса, лука и жареного мяса. У шашлычницы священнодействовал Николай Борисович Земельский. Он был в широченных сатиновых трусах. Круглый живот торчал, как большой арбуз. Николай Борисович что-то мурлыкал себе под нос.

Все уже сидели за столом и ждали хозяина. А он не спешил: медленно поворачивал над пылающими углями длинные шампуры с шашлыком. Мясо трещало, в угли капал сок, и они шипели.

— Хоп, — сказал Николай Борисович, и тотчас Капитолина Даниловна поднялась с места и подошла к мужу с тарелкой.

Николай Борисович разлил в высокие хрустальные рюмки коньяк, обвел всех темным прищуренным глазом. Второй глаз у него был стеклянный, но сделан так искусно, что не сразу и заметишь.

— Выпьем за всех нас, — коротко произнес он хрипловатым голосом и первым выпил.

Сергею понравилось, что тост был кратким. Если бы тесть стал долго говорить, то шашлык остыл бы.

За столом сидели Николай Борисович, Капитолина Даниловна, Сергей, Лиля и Витя, ее младший брат. Глава семьи подцепил вилкой кусок шашлыка, пожевал и обвел семейство выжидающим взглядом. И тотчас посыпались восторженные возгласы:

— Шашлык удался. Очень хорошо, что ты еще добавил столовую ложку уксуса!

— Потрясающий шашлык! Просто тает во рту!

— Пап, ты нынче превзошел самого себя! — мягким ломающимся тенорком высказался шестнадцатилетний круглощекий Витя, удивительно похожий на мать.

Сергей понял, что и ему надо что-то сказать, тем более Лиля косо взглянула на него.

— Очень вкусно, — с набитым ртом сказал он. Шашлык действительно был великолепный. И потом, его так долго ждали, что уже от одного запаха слюнки текли.

— Наш папа здесь признанный шашлычник, — заметил Витя. — К нему ходят учиться. — И взглянул на Сергея, чтобы узнать, какое впечатление произвели на него эти слова.

Жара стала спадать, и Сергей немного оживился. Он впервые был в Средней Азии и погибал от жары. Хотя они с Лилей спали в виноградной аллее под марлевым пологом, дышать было нечем. Уже утром он просыпался с тяжелой, чугунной головой. Он бы и еще поспал, но не давало солнце. Любой пробивающийся сквозь листву виноградника маленький лучик жалил, будто его пропустили сквозь увеличительное стекло. В усадьбе Земельских был небольшой бетонный хауз — пруд с мутной теплой водой. Сергей часами просиживал в этой лоханке, но лучше себя не чувствовал. До сих пор — они уже в Андижане пять дней — Сергей еще толком и с городом не познакомился. Выйти днем за каменные ворота дома — это значит попасть в настоящее пекло. И лишь вечером — а вечер здесь наступал сразу, как только солнце пряталось за горами, — он чувствовал себя более или менее сносно.

Земельские занимали половину большого дома на улице Крупской. В трех комнатах жили, а в четвертой, узкой и полутемной, был врачебный кабинет Николая Борисовича. Все свои пользовались калиткой рядом с большими воротами, а больные стучались в парадный подъезд, который сообщался с кабинетом. Днем Николай Борисович принимал больных в поликлинике, а вечером они звонили в парадную. Услышав звонок, Земельский надевал белый халат, который висел в большой комнате на гвозде, и не спеша направлялся в кабинет. В это время никто из домашних не имел права заходить туда. Появлялся Николай Борисович скоро. Доставал из кармана белого халата деньги и небрежно бросал их в большую хрустальную вазу, что стояла на серванте. К тому времени, когда кончался день и на окна спускались белые шелковые шторы, в вазе набиралась приличная сумма из смятых бумажек.

Утром ваза всегда была пустой.

По сути дела, вся жизнь проходила во дворе. Сад у Земельских был большой и спускался к узенькому ручейку, петлявшему меж поблескивающих на солнце белых камней. В саду росли яблоки, груши, персики, айва, инжир. Были и еще какие-то южные деревья, но Сергей даже названия не запомнил. В углу двора стоял курятник с голубятней. Штук тридцать кур бродили по саду. Десятка два голубей ворковали на крыше, сидели на высоких перекладинах. Если их пугнуть, они охотно взлетали и долго кружили в бледном знойном небе, а когда опускались, долго раскрывали и закрывали маленькие клювы.

С Николаем Борисовичем у Сергея были ровные отношения, но иногда он ловил на себе его внимательный взгляд. Чувствовалось, что глава семьи приглядывается к своему зятю, изучает. Капитолина Даниловна была радушной и внимательной. Всегда подкладывала в тарелку лучшие куски, спрашивала, что приготовить на обед. Работала она в детском саду и домой приходила уже в час дня. На кухне ей помогала пожилая худощавая узбечка, которую звали Мизида.

Какие-то люди приносили в дом помидоры, дыни, мясо. Молча передавали пакеты, корзины и уходили. Сергей много слышал про легендарного друга дома Карла, который все может, но пока его еще не видел. Карл отдыхал в Крыму и должен был со дня на день вернуться в Андижан.

Каждое утро, когда тесть уходил в поликлинику, Сергей забирался в пропахший лекарствами кабинет Николая Борисовича и, разложив на столе большие листы в клетку, пытался работать, но на такой жаре голова соображала туго.

Николай Борисович снова налил в рюмки. Шашлык на тарелках, будто инеем, подернулся пленкой жира, но все равно было вкусно. Прилетевший с гор ветерок прошуршал над головой в винограднике, приятно обдал прохладой лицо.

Две собаки — чистокровная длинноухая спаниелька Муза и помесь дворняги с овчаркой Джек — сидели у ног и преданно смотрели в рот, ожидая, когда им перепадет кусок. Слушая охотничьи рассказы Николая Борисовича, Сергей уже два раза незаметно подбросил собакам мяса. С Музой у него с первого дня завязалась дружба. Джек тоже был добрый приятный пес. Одно ухо у него стояло прямо, как и положено овчарке, а второе, напоминая о плебейском происхождении, как раз посередине подломилось. Впрочем, это делало Джека еще более симпатичным. Его длинная клыкастая морда приобретала от этого добродушное и несколько лукавое выражение.

— Ты ел жареных кекликов? — спросил Витя. Сергей даже не слышал про кекликов. Витя снисходительно улыбнулся и продолжал:

— Это горные куропатки. В прошлом месяце папа был на охоте и убил двенадцать кекликов.

— Больше всех, — ввернула Капитолина Даниловна.

— Наш папа отличный охотник, — прибавила Лиля.

Николай Борисович вытер губы бумажной салфеткой и откинулся на спинку плетеного кресла. Над его плечом чуть заметно шевелилась виноградная ветка. На маленький глянцевый лист уселся зеленый богомол. Пошевелив блестящими крыльями, сложил на груди передние в зазубринах ноги и застыл в этой смиренной позе, покачиваясь вместе с листом.

— Вы бы видели, какое лицо было у Джалилова, когда мы собрались у машины, — сказал Николай Борисович. — Он ведь считает себя здесь лучшим охотником… В сумке у него было всего пять кекликов!

— Папа привез из Германии ружье, которое стоит больше тысячи! — с гордостью сообщил Витя.

— Как эта фирма называется, я забыла? — спросила Лиля.

— «Голанд-Голанд», — сказал Николай Борисович. — Я это ружье взял во дворце Хорти.

Бросив на Сергея торжествующий взгляд, Витя прибавил:

— А всего у папы четыре ружья. И все дорогие. Папа, ты обещал мне одно подарить…

— Ты ведь не охотник, — улыбнулся Николай Борисович.

— Я сегодня из «воздушки» в винограднике трех воробьев застрелил, — похвастался Витя.

Сергею стало скучно. Ему уже надоели эти разговоры про «нашего папу, который самый умный, самый добрый, самый-самый…». Никто никогда не возражал Земельскому, а когда он говорил, все смотрели ему в рот. А говорил Николай Борисович медленно, будто взвешивая каждое слово. И у него уже в привычку вошло после каждой фразы окидывать орлиным оком свое семейство. Поначалу Сергею казалось, что все они нарочно поддакивают ему, как это иногда делают, чтобы ублажить нервного, капризного ребенка. Однако, присмотревшись, он понял, что и Лиля, и Капитолина Даниловна, и Витя совершенно искренне считают главу семейства оракулом, изрекающим только мудрые истины. Особой мудрости в этих истинах Сергей пока не обнаружил. Скорее, это были прописные истины, но у домочадцев они вызывали тихий восторг и благоговение.

Дома Николай Борисович держался ровно, никогда не повышал голоса. Этого, правда, и не требовалось: все его слова ловили на лету. Всякий раз вечером начиналось обсуждение: что Николай Борисович любит, а что не любит. Случалось, Лиля звонила ему на работу и спрашивала, что сегодня приготовить на обед. Дыни в Андижане были удивительно вкусные и душистые, но та дыня, которую приносил Николай Борисович, была какой-то особенной. «Потрясающая дыня», «Чудо-дыня!», «Папа, ты волшебник! Я никогда такую дыню не смогла бы выбрать!» — раздавались восторженные голоса.

Сергей как-то сказал Лиле, что уж слишком они много дифирамбов поют своему любимому папочке. Лиля обиделась.

— Папа для нас делает все, — сказала она. — Разве могла бы я закончить университет без его помощи? Твои пятьсот рублей — это мизерная сумма по сравнению с тем, что давал мне отец. Ты посмотри, у нас в доме все есть. И опять же благодаря папе. Я удивляюсь тебе: что бы папа ни сделал, ты никогда не скажешь доброго слова. Сидишь как бирюк… Поверь, если он почувствует, что ты его уважаешь, он ничего для нас с тобой не пожалеет… Кстати, ты видел чешский хрусталь в гостиной? Мама согласна нам его отдать, дело за папой… Сережа, будь к нему повнимательнее! Пожилой человек, ну что тебе стоит лишний раз сказать ему что-нибудь приятное?..

На это Сергей С раздражением ответил, что четвертой скрипкой в их слаженном оркестре он никогда не будет… Не может он лукавить даже ради чешского хрусталя!

Сергей уже отчаянно зевал и подумывал о том, как бы выбраться из-за стола, но тут его насторожили последние слова хозяина дома.

— Лиля мне прислала несколько твоих фельетонов, — говорил он. — Хлестко написаны, ничего не скажешь! Ну и что, этих людей сняли с работы? Начальника ремстройконторы?

— Сидорова? — вспомнил фамилию Сергей. — Сняли. И по партийной линии влепили строгача.

— Печать — это великое дело, — солидно заметил Николай Борисович, прищурив глаз.

— Подумаешь, начальник ремстройконторы, — сказала Лиля. — После одного Сережиного фельетона —. его напечатали в центральной прессе — сняли с работы управляющего трестом леспромхозов.

— Вот даже как? — удивился Николай Борисович. Один глаз его — искусственный — не мигая, смотрел прямо, а второй — прищуренный — ощупывал Сергея.

Наверное, надо было что-то сказать, потому что все: интересом уставились на него. Даже порозовевший Витя, на голове которого, будто по волшебству, появились узбекская тюбетейка, Помнится, когда садились за стол, ее не было. Но тут Сергея заинтересовало другое: смирно сидевший на ветке богомол вдруг сделал стремительный рывок и схватил с другого листа большую ночную бабочку. До сей поры сложенные будто для молитвы передние ножки яростно заработали, терзая зазубринами и заталкивая в широко распахнутый рот трепещущую добычу. Лист задрожал, и богомол вместе с бабочкой перебрался на ветку. Он и на ходу шевелил челюстями и пилил жертву своими зазубринами.

— Маленький, а какую бабочку сцапал! — поразился Сергей.

— Какую бабочку? — удивился Николай Борисович. Капитолина Даниловна, Лиля и Витя в тюбетейке — все разом взглянули на Сергея. У Вити округлились глаза и даже рот приоткрылся.

— Сняли, сняли, — улыбнулся Сергей. — И управляющего трестом сняли. Если факты подтверждаются, то всегда после серьезных фельетонов кого-то снимают с работы, кому-то дают нахлобучку.

— Не понимаю, — пожала плечами Лиля. — При чем тут бабочка?

Сергею не захотелось портить аппетит богомолу, привлекая к нему всеобщее внимание, и он промолчал. После некоторой паузы Николай Борисович негромко кашлянул и сказал:

— Я тебе тут подброшу материал, а ты напиши в «Андижанскую правду» фельетончик.

— А что за материал? — поинтересовался Сергей.

— Сергею фельетон написать — раз плюнуть, — сказала Лиля. — Один раз он написал фельетон прямо в номер. В кабинете редактора. За два часа, Сережа?

— Не помню, — поморщился Сергей.

Ему не понравился тон жены: угодливо-предупредительный. С одной стороны, вроде бы с гордостью рекомендует мужа отцу, с другой — за Сергея решает, писать ему фельетон или нет. И потом, почему она не сказала, что посылает в Андижан его фельетоны?

— Я очень рассчитываю на тебя, Сергей. — сказал Николай Борисович.

— Надо познакомиться с материалом. Возможно, и не потянет на фельетон.

— У тебя бойкое перо, постараешься — напишешь.

— О чем все-таки речь?

— Об этом в другой раз, — уклонился от разговора Николай Борисович. Поднял рюмку и чокнулся с Сергеем. — За тебя. Чтобы ты в этом доме был всегда своим человеком!

Несколько дней спустя Лиля радостно сообщила, что лапа разрешил забрать чешский хрусталь.

— На кой он нам? — спросил Сергей. — Поставить и то негде.

— Не вечно же мы будем жить в этой дыре! — возразила Лиля. — Получим когда-нибудь и настоящую квартиру.

Лиля почти каждый день показывала ему разные женские безделушки, импортные кофточки, украшения, которые дарили ей родители. И в глазах ее было столько счастья, что Сергей однажды не выдержал и сказал:

— Ты помешалась на этом барахле. Ну куда тебе столько? Хватаешь и хватаешь… Не солить же твои кофточки-платья!

— Ну и чудак же ты, Сережа! — рассмеялась Лиля. Она только что получила от матери золотое колечко с бирюзой, и даже резкие слова мужа не могли испортить ей настроение. — Радовался бы! Тебе не придется покупать… И потом, это подарки. А кто от подарков отказывается?..

— Противно мне все это, — сказал Сергей и ушел в пропахшую лекарствами прохладную комнату поработать.

Разговор с Николаем Борисовичем о фельетоне состоялся через неделю. Был такой же теплый вечер. Накрытый стол в винограднике, шашлык, коньяк..

Земельский на этот раз выпил больше обычного. На круглых щеках выступил румянец. Он то и дело брал с колен полотенце и вытирал пот. На бутылке «Цинандали», извлеченной из холодильника, тоже выступили мелкие капли.

Пристально глядя на Сергея, Николай Борисович ровным голосом, неторопливо изложил суть дела. Все семейство смотрело ему в рот и, когда он обращал на кого-либо взгляд, согласно кивало. Даже молокосос Витя с важным видом поддакивал, хотя был занят совсем другим: потихоньку от всех совал под стол жирные куски остывшего шашлыка собакам.

Сергей внимательно слушал и не верил своим ушам: неужели тесть говорит все это серьезно? Он взглянул на Лилю: подперев щеку рукой, она спокойно смотрела отцу в глаза. Капитолина Даниловна грузной копной сидела на стуле и моргала, будто боялась заснуть. Витя, делая вид, что внимательно слушает, подносил к носу Джека очередной кусочек мяса, а когда пес, разинув пасть, собирался хапнуть, отдергивал руку. Джек укоризненно смотрел на него добрыми глазами, шевелил полусогнутым ухом, и все начиналось сначала.

Вот какой материал для фельетона предложил Николай Борисович. Нужно было свалить с занимаемого поста главного педиатра области Петрова. Никаких особенных недостатков у него нет, с работой он справляется неплохо. Уже пять лет сидит на этом месте. Но дело вот в чем: эту должность необходимо передать Капитолине Даниловне. Во-первых, зарплата в три раза больше, чем у нее сейчас, во-вторых, авторитет возрастет. Капитолина Даниловна опытный врач и вполне с этой работой справится. Почва уже подготовлена, ее кандидатуру на этот пост поддержат. Если только удастся спихнуть Петрова, то место обеспечено Капитолине Даниловне. Она лечит на дому детишек высокого начальства, так что с этой стороны все в порядке, да и у него, Николая Борисовича, есть среди врачей свои люди… Теперь все зависит от Сергея.

— Я должен написать фельетон на порядочного, честного человека лишь для того, чтобы моя теща заняла его место? — уточнил Сергей после продолжительной паузы.

— Материал я тебе подброшу, — сказал Николай Борисович. — Ходят слухи, что он сожительствует со старшей медицинской сестрой… Возможно, и взятки берет… И потом, в прошлом у него есть один прокольчик: в пионерском лагере, где он был врачом, вспыхнула эпидемия дизентерии. Два мальчика погибли. Правда, это было лет шесть назад, но факт есть факт.

— Вы все это серьезно? — тихо спросил Сергей, глядя в глаза тестю. Он только сейчас при свете электрической лампочки разглядел, какого цвета глаза у Николая Борисовича. Искусственный — яркий, молодой, а настоящий — темно-коричневый и весь в прожилках. Круглое лицо тестя было невозмутимым. Это лицо никогда ничего не выражало. Человеческие страсти не оставляли на нем отпечатка. Что бы ни чувствовал Земельский, на губах его всегда играла чуть приметная улыбка. Эта улыбка раньше казалась Сергею располагающей, добродушной. Сейчас он мог убедиться, что ошибался: улыбка была жесткая и недобрая. А лицо все такое же: розовощекое, гладкое, с круглым подбородком.

— Сережа, это для мамы очень важно, — сказала Лиля, не решаясь взглянуть на него.

— Пошел прочь, противный пес! — отпихнул Витя собаку и стал дуть на палец: Джек все-таки изловчился и выхватил мясо.

— Принести еще коньяку? — взглянула на мужа Капитолина Даниловна.

— Не надо, — сказал он.

— Вот что я вам скажу, Николай Борисович… — Сергей поморщился: Лиля под стулом наступила ему на ногу. — Более чудовищного предложения мне никто еще за всю мою жизнь не делал. Не будь вы мой родственник…

— Это дело поправимое, — ровным голосом, с улыбкой, будто приклеенной на губах, заметил Земельский. — Родственниками мы можем и не быть…

Тогда раздраженный Сергей не обратил внимания на эти слова, но зато потом часто вспоминал их…

— Неужели я похож на человека, способного на такую подлость?

— Папа, он пьян, — сказала Лиля, все сильнее нажимая ему на ногу.

— Убери ногу! — огрызнулся Сергей и снова повернулся к тестю: — Опорочить человека лишь потому, что его место понадобилось кому-то другому…

— Не кому-нибудь, а твоей теще, — сказала Лиля. Сергей в упор посмотрел на нее:

— И ты тоже?

И хотя он был взбешен, где-то внутри себя горько улыбнулся, подумав, что невольно в его словах прозвучало знаменитое: «И ты, Брут!»

— Мы с тобой не поняли друг друга… Считай, что никакого разговора не было, — Николай Борисович поднялся. — Капа, убери со стола.

— Я хотел бы забыть, — сказал Сергей.

— Не придавай значения, — добродушно усмехнулся Земельский. — Если понадобится, я его и без печати свалю.

— Это ваше дело, — сказал Сергей.

— Не надо было этот дурацкий разговор и заводить, — заметил Николай Борисович и, взяв со стола бутылку коньяка, щелкнул по ней пальцем. — Это она, чертовка, виновата… бутылка со звездочками!

— Папа, Сережа подумает, — вмешалась Лиля. Лицо у нее было расстроенное, на мужа она не смотрела.

— О чем я должен подумать? — метнул на нее обозленный взгляд Сергей. — О фельетоне? Или о том, что я здесь лишний?

— Ну, не надо так уж круто, — невозмутимо заметил Николай Борисович. — Мы тебя не гоним.

— Один раз тебя папа о чем-то попросил… — снова не выдержала Лиля.

— О чем-то! — взорвался Сергей. — Ты думаешь, что говоришь?!

— А вот на жену кричать нехорошо, — мягко укорил Николай Борисович. — Я бы попросил в моем доме…

— Коля, не нужна мне эта должность, — робко вмешалась в разговор Капитолина Даниловна. — Такая ответственность! А сейчас я занята в детсаду всего четыре часа.

— Видишь, твоя теща совсем не тщеславна, — улыбнулся Земельский.

— Теща — да, — заметил Сергей.

— Не называй меня, пожалуйста, так, — бросила на него косой взгляд Капитолина Даниловна.

— У мамы есть имя-отчество, — ввернул Витя и тоже неодобрительно посмотрел на Сергея.

— Тебя-то шурином можно называть? — усмехнулся тот.

Витя беспомощно взглянул на отца, потом на мать и совсем тихо ответил:

— Я не знаю…

— Спокойной ночи, — не обращаясь ни к кому в отдельности, — сказал Земельский и, потрепав Джека за ухом, величественно удалился в свои комнаты.

— И что он выдумал! — свистящим шепотом сказала Капитолина Даниловна. — Мне нравится работать врачом в детском саду. В час дня я уже дома. А денег у нас, слава богу, и так хватает.

— Мама, я тебе помогу, — не глядя на Сергея, поднялась из-за стола Лиля.

Витя, отводя в сторону глаза, тоже встал и, что-то насвистывая, ушел в темноту, где шелестели прокаленной на солнце листвой фруктовые деревья.

Когда Капитолина Даниловна со стопкой грязных тарелок ушла в кухню, Лиля, со злостью швырнув на поднос вилки, прошипела:

— Дурак, что ты наделал!

7

Внешне вроде бы ничего не изменилось в доме Земельских. По-прежнему Капитолина Даниловна была приветливой и внимательной к Сергею. Николай Борисович держался ровно и больше не заводил разговора о фельетоне. Правда, когда Лиля попросила его приготовить шашлык, Земельский, криво усмехнувшись, сказал, что ему что-то не хочется. Если раньше Сергей частенько ловил на себе его испытующий взгляд, то теперь Николай Борисович почти не смотрел на него. Иногда за день они не перекидывались и двумя словами. И юный Витя вдруг изменил свое отношение к Сергею. В первые дни он ходил за ним по пятам и расспрашивал его обо всем на свете. Теперь же бродил по саду с пневматическим ружьем и стрелял в воробьев. Когда Сергей полюбопытствовал, за что он убивает этих безобидных птиц, Витя, надменно выпятив нижнюю толстую губу, сказал, что воробьи вредители и клюют виноград, из которого папа делает сухое вино. И тут же перед самым косом у Сергея вскинул ружье и, тщательно прицелившись, выстрелил. Маленький серый комочек, зашуршав в листьях, упал по ту сторону белой глинобитной стены. Прислонив ружье к айвовому дереву, Витя перелез через стену и скоро вернулся с добычей. Воробьями он кормил большую белую кошку.

Сергей с тоской считал дни, оставшиеся до отъезда. Еще и половины отпуска не гостит он здесь, а уже захотелось уехать. Несколько раз он один уходил из дома. Как-то забрался в старый город. Феодальной азиатской стариной повеяло от узких пыльных улочек с низкими серыми заборами, сложенными из кизяка. Глинобитные домики с плоскими крышами и верандами. Узкие арыки с мутной водой. За заборами буйно росли фруктовые деревья, а на знойных улицах было тихо и пустынно. Редко-редко встретится огромное дерево, в тени которого можно укрыться. Побывал Сергей в чайханах, где красивые благообразные меднолицые старцы в черных с белой вышивкой тюбетейках и цветастых стеганых халатах пили зеленый чай. Пиалы они держали на смуглых растопыренных пальцах, с достоинством поднося их к бородатым ртам. Старцы часами могли сидеть на корточках с пиалами в руках и не произносить ни слова.

По узким улочкам с сосредоточенной задумчивостью семенили ишаки. Одни тащили за собой огромные арбы с арбузами, дынями, корзинами с помидорами, виноградом, на других восседали узбеки в полосатых, раскрытых на волосатой груди халатах. Босые ступни почти касались белой пыли на дороге. Жаркими днями вся жизнь в городе проходила в замедленном темпе. Ни люди, ни животные, ни птицы — никто не делал лишних движений, никто никуда не торопился.

Как-то утром Сергей по привычке хотел пойти в кабинет Земельского и поработать, но Лиля сказала, чтобы он больше не сидел в кабинете: папе это не нравится. И потом, разве в доме мало комнат?..

Сергей перестал ходить в кабинет. Он понимал, что между ним и тестем пробежала черная кошка, но даже не предполагал, насколько это серьезно. Пока хозяина не было дома, он чувствовал себя свободно, но как только тот приходил, Сергею сразу становилось неуютно. Куда бы он ни пошел: в сад, искупаться в хауз или в голубятню — везде он наталкивался на колючий взгляд Земельского. По натуре Сергей был человеком незлопамятным и готов был помириться с тестем, хотя, в общем-то, никакой открытой ссоры и не было, но путей к этому примирению не видел. Когда он миролюбиво заговаривал с тестем на ту или иную тему, тот холодно и вежливо отвечал.

В первые дни, разворачивая за обедом газеты, Николай Борисович все и всех критиковал. Какие бы грандиозные события ни происходили в стране, он ядовито посмеивался. Каждый новый запуск космического корабля с экипажем в космос встречал ехидными насмешками, говоря, что народные денежки выбрасывают в трубу… Зачем нам космос? Там ничего в ближайшие сто лет не построишь, не посеешь и не пожнешь… А денежная реформа? Раньше был рубль! Ощутимая единица! А теперь гривенник. Бывало, дашь шоферу такси или швейцару в ресторане рубль-два, так это деньги! Шуршат в руке. А что ему гривенник или двугривенный? Тьфу! Мелочишка…

Когда Сергей в ответ на эти речи пробовал возражать, Николай Борисович усмехался и, бросив на клумбу газету, снисходительно говорил, что он, Сергей, еще молод и многого не знает. Сергей понимал, что человек, отсидевший в тюрьме за денежные махинации, мог, конечно, озлобиться, но не до такой же степени! «Вот там, — глубокомысленно изрекал Земельский, — люди живут…» Хотя «там» он был лишь во время войны и хапал обеими руками в домах богачей все подряд. Что еще этому человеку надо? Из колонии освободили досрочно. Работой обеспечен. Дом — полная чаша. Денег, как говорится, куры не клюют. Вот разве что с облигациями получилась осечка: прикрыли это дело. И остался на долгие годы лежать закопанный в курятнике ящик с законсервированным миллионом двухпроцентного государственного займа…

И когда Сергей еще в самые первые дни их приезда в Андижан сказал тестю, что жаловаться на жизнь ему грех, тот, снисходительно усмехнувшись, сказал:

— Мир велик, и людей в нем много. Вот ты читал про громкие процессы над валютчиками, которые накопили столько всякой валюты и золота, что стали подпольными миллионерами. Их жестоко осудили, а некоторых даже расстреляли. Задал ты себе хотя бы раз такой вопрос: за что? За что расстреляли или посадили этих людей? За то, что они умели деньги делать? Так ведь для этого нужна хорошая голова, особенно в наших условиях. Лично я уважаю этих людей и восхищаюсь ими. Представь себе, что они родились бы в капиталистической стране. Это были бы уважаемые люди, и никому в голову не пришло бы считать их преступниками, как никто не считает преступниками Рокфеллера, Моргана, Ротшильда и многих других миллионеров. Они занимают в государственном аппарате ответственные посты, определяют мировую политику… Раз у нас существует принцип материальной заинтересованности, то почему же талантливым людям нельзя обогащаться? Если я умею делать деньги, то не мешайте мне. Я ведь не ворую, не убиваю. Ну что тут было преступного с этими облигациями? Я скупал их у своих клиентов. Да они даром мне отдавали их. Ну что может выиграть человек на облигации стоимостью в две-три тысячи на старые деньги? А когда их у меня собралось на сотни тысяч, процент вероятности выигрыша, естественно, увеличился. Государство от этого пострадало? Нет! Что я один выиграл на эти облигации, что тысяча человек. Люди, которые продали мне свои облигации, пострадали? Тоже нет! Они получили наличными тогда, когда им нужны были деньги. Как говорится, лучше синицу в руки, чем журавля в небе. За что же я тогда пострадал?

На это Сергей ответил:

— У меня такое впечатление, что для вас не было ни революции, ни советской власти. Просто в голове не укладывается, что вы, советский человек, хотите жить по волчьим законам капитализма.

— Я хочу жить хорошо, и советская власть не запрещает это людям. По-моему, наоборот, она заинтересована в том, чтобы все жили хорошо.

— Но не за счет других.

— Я ни к кому в карман не забираюсь.

— Но ведь это нечестно, пользуясь невежеством некоторых людей, выкачивать из них деньги!

— Мир всегда делился на умных и дураков… И дураки всегда тащили свои деньги умным, которые умели ими распорядиться на благо прогресса и цивилизации…

Вот тогда Сергей и сказал Николаю Борисовичу, что они совершенно разные люди и никогда не поймут друг друга. Спорить с ним и что-то доказывать было бесполезным делом. Честно говоря, Сергей впервые в жизни столкнулся с таким откровенным и убежденным хищником. И даже растерялся. Для Земельского нет ничего святого, кроме денег. Никаких светлых идеалов. Деньги и деньги, как для пьяницы водка. Много разных хапуг, жуликов, любителей запустить руку в государственный карман повидал в своей журналистской практике Сергей, но вот с таким типом повстречался впервые. Все те хапуги и жулики, пойманные за руку, сознавали свое ничтожество и вину перед людьми и законом. У них не было никаких теорий и убеждений. Раз сошло с рук — попробую второй, и так до разоблачения. А потом покаянные слезы, битье себя кулаками в грудь и клятвы начать новую, честную жизнь. Эти люди сознавали, что они занимаются нечестными делами, и готовы были к расплате за это. Земельский не считал накопительство нечестным и недостойным занятием. Наоборот, он возмущался государственным строем, при котором это дело считалось преступлением.

Позже Сергей понял, что они с тестем не только разные люди — это было бы слишком мягко сказано, — между ними непреодолимая пропасть. Их разделяет все: идеалы, взгляды на жизнь, сама жизнь. Из разных миров они, и просто удивительно, почему оказались под одной крышей. Но все это он понял гораздо позже, а тогда, в Андижане, лишь изумлялся тестю.

И Лиля в этом доме стала какая-то другая, неузнаваемая. Очень часто надолго исчезала из дома, бросив Сергею на ходу: «Я к подруге!» С матерью на кухне о чем-то шушукались. Стоило появиться Сергею, как обе сразу умолкали. И еще новое: Лиля стала отводить свой взгляд, когда Сергей смотрел на нее. Когда приходил с работы отец, она вообще старалась не разговаривать с мужем.

Сергей часами возился с сыном. Учил его плавать в хаузе, гонять голубей, сажал его верхом на Джека и возил по саду. Сын засыпал его вопросами, на которые Сергей охотно отвечал, поражаясь детской любознательности. Юрку интересовало все на свете: почему гусеница зеленая, откуда берутся листья на дереве, почему кошка ест воробьев, сколько виноградин можно зараз съесть… И так без конца. Случалось, что Сергей с позором убегал от него: на такой жаре голова отказывалась работать.

Ночью под марлевым пологом, когда Сергей и Лиля наконец оставались наедине, он пытался поговорить с ней начистоту, но стоило лишь завести разговор про ее отца, как она замыкалась и не отвечала. А когда разозлившийся Сергей повышал голос и начинал возмущаться, поворачивалась к нему спиной и шептала: «Не можешь потише? Папа услышит!»

Все слова Сергея отскакивали от жены, как горох от стенки. По поводу фельетона Лиля сказала, что Сергей мог бы и не писать его, раз совесть не позволяет, но с отцом так разговаривать не имел права. Он все-таки у него в гостях. Мог бы как-нибудь по-другому… А вообще — и в этом она уверена — Сергей должен был выполнить просьбу отца. Пусть не фельетон, критическую статью хотя бы. А если бы он это сделал, то отец…

— Подарил бы нам бухарский ковер?.. — зло сказал Сергей.

Лиля как-то странно посмотрела на мужа и вздохнула.

— Ты совсем не знаешь моего отца.

— И знать не хочу!

— Я очень жалею, что все так получилось… — Лиля обняла его и, поцеловав, прошептала: — А может быть, ты все-таки напишешь этот дурацкий фельетон, Сережа?

Я хочу, чтобы у нас все было хорошо. С моим отцом не стоит ссориться…

Сергей отвернулся от нее и, чувствуя, как гулко застучало сердце, сказал:

— Вот сейчас я понял, что не только твоего отца — тебя совсем не знаю.

Отодвинувшись на край постели, Лиля с досадой сказала:

— Ты упрямый, как ишак, или…

— Ты хочешь сказать, дурак? Лиля промолчала.

Если днем в присутствии других Сергею приходилось сдерживаться, то ночью он высказывал жене все, что думает об этом доме. Когда вспыльчивый Сергей повышал голос — в винограднике под пологом, — неподалеку раздавалось характерное покашливание Земельского. У Сергея создалось такое впечатление, что тесть подслушивает.

Шли дни, а отношения оставались натянутыми. Все в этом доме было фальшивым насквозь: медоточивые разговоры отца и детей, неприкрытая лесть и восхищение его особой, холодное вежливое внимание к Сергею. Надоела ему эта неестественная жизнь.

Кто чувствовал себя здесь прекрасно, так это сын Юра: бегал в панамке и трусиках по саду, пускал в хаузе бумажные кораблики, с утра до вечера ел всевозможные фрукты, возился с собаками, курами, голубями и всем задавал бесчисленные вопросы. Спал он тоже в винограднике, с Капитолиной Даниловной. Земельский спал отдельно, под айвой. Редкий день он не приносил внуку подарка: плитку шоколада, заводную игрушку, сочную грушу. Иногда брал Юру на колени и, тыкая пальцем в тугой живот, говорил:

— Чем сегодня набил свой курсак? Виноградом, арбузом или дыней?

Юра на такие вопросы не отвечал. Запустив руку деду в карман и ничего там не обнаружив, начинал вертеться и скучать. Мальчишка он был удивительно подвижный и непоседливый. Подержав на коленях минут пять, дед легонько шлепал его и отпускал. Наверное, больше и не вспоминал про внука до следующей встречи.

Когда хозяин возвращался с работы, встречали его все, кроме Сергея. Этот каждодневный ритуал сначала смешил Сергея, потом начал раздражать. Не из дальних странствий ведь возвращался Николай Борисович, а из поликлиники, которая всего-то в семистах метрах от дома.

Все кончилось самым неожиданным образом.

Последнее время Сергей стал забираться на голубятню и шугать голубей. Лежа на горячей шиферной крыше, с удовольствием наблюдал за красивыми разноцветными птицами, высоко кружащими в бледном небе. Иногда какой-нибудь голубь складывал крылья и камнем падал вниз. Над самыми деревьями выходил из затянувшегося штопора и, перевернувшись через голову, точно планировал на длинный гибкий шест. Как ни в чем не бывало переступал розовыми лапками с белыми пучками перьев, чистил клювом крылья, ворковал, боком придвигаясь к сидящей неподалеку голубке.

В этот день голуби летали долго. Небо было бездонно-голубым с маленькими розовыми облаками. Голуби один за другим слетали с насеста на крышу, с крыши ныряли в проем на чердак, где у них были гнезда. На длинной поперечине остались лишь два голубя: белый с коричневым — он был мастер делать кульбиты над голубятней — и черная голубка с пестрым хохолком на точеной головке. Голуби не ухаживали друг за другом: смирно сидели рядком и смотрели в ту сторону, где скрылось солнце.

Сергей уже собирался слезать с крыши, когда услышал совсем близко знакомые голоса: Лилин и Николая Борисовича. Очевидно, они сели на скамейку, что рядом с голубятней. Первым его движением было встать и спуститься вниз, но, услышав слова тестя, Сергей раздумал.

— Дело прошлое, — говорил Земельский, — но зря ты со мной не посоветовалась, когда замуж выходила. Не нравится мне твой муж…

— Поверь, папа, он хороший парень, но…

— Кстати, где он?

— Гонял голубей, а потом, наверное, пошел прогуляться.

— Он опять был в моем кабинете, я ведь просил тебя…

— Сергей там не работал. Может быть, бумагу взял.

— Что он там чиркает все время?

— Заканчивает повесть о своем детстве.

— И ты веришь, что из этого будет какой-нибудь толк?

— Папа, он очень способный человек. Об этом говорят все.

— Я не верю в это. — И после длительной паузы: — Ты любишь его?

— Последний год мы часто ругаемся… Иногда мне кажется, что я ненавижу его. Он бывает вспыльчивым, грубым…

— А как к сыну относится?

— Я не скажу, что Сергей очень нежный папаша, но любит его. В их семье не принято открыто проявлять свои чувства.

— Послушай, что я тебе скажу. Вы с ним совершенно разные люди и не подходите друг к другу…

— Об этом мне уже многие говорили…

— Ну вот, видишь! Я не верю в вашу совместную жизнь. Чем скорее вы расстанетесь, тем будет лучше. По крайней мере, для тебя.

— А как же сын?

— Об этом не беспокойся. Если понадобится, мы возьмем мальчишку к себе и воспитаем. Ты молода, красива и найдешь себе прекрасного мужа. Но расставаться нужно немедленно. Потом будет поздно. Семейная жизнь — это болото, которое может засосать, и тогда уже никакими силами не вырваться. Я понимаю, ты привыкла к нему, вас сын связывает, но надо все рвать. Сейчас это сделать легче и проще, чем потом. Юра еще маленький и ничего не понимает. Сейчас для него потеря отца — мимолетная неприятность, а потом сыну даже с плохим отцом будет трудно расстаться.

— Может быть, все у нас наладится, — помолчав, сказала Лиля, но в голосе ее особой уверенности не было.

— Я мог бы для вас многое сделать. Ты знаешь, для своих я ничего не жалею, но запомни: пока ты с этим человеком, я палец о палец не ударю, чтобы тебе помочь.

— Неужели из-за этого фельетона…

— Я долго присматривался к нему. И этот фельетон раскрыл все карты… Это не наш человек. Больше я ему никогда и ни в чем не доверюсь. Он из того рода-племени, которое я ненавижу. Дело совсем не в фельетоне. Ну, не хочет писать и не надо, хотя я и не понимаю этой наивной принципиальности. Ради родных, близких людей можно поступиться и своими принципами… Надеюсь, жизнь его еще научит и он со временем поймет, что такая твердокаменная принципиальность граничит с глупостью. Стоит ему оступиться, — а это не исключено, — и на работе, и в городе от него все быстро отвернутся, вот тогда он вспомнит про родственников… Человек, который не может ладить с близкими, и на работе невыносим. Как к нему относятся в редакции?

— По-разному. Он ведь и там говорит в глаза все, что думает, а это не всем нравится.

— Не пойму я его… Вроде бы не дурак, а ведет себя как последний глупец.

— Папа, мне с ним бывает трудно, просто, невыносимо жить, но он честный человек — тут не может быть никаких сомнений. За эти три года я его хорошо узнала. Пусть у него будут неприятности на работе, скандал дома, но он всегда поступит так, как подсказывает ему совесть… Не нужно было тебе просить его об этом фельетоне. В конце концов, я сама бы написала, а потом, дома, попросила бы Сергея поправить.

— Да разве в этом дело? Я хотел бы иметь зятя-единомышленника, а не врага. А он мой враг. Следовательно, и твой. И если сейчас ты это уже чувствуешь, то что будет дальше? Лучше вам расстаться тихо-мирно… Ну, погрустишь немного, а потом и это пройдет. Встретишь другого мужчину, только сначала покажи его мне… И уезжай ты из этого городишки! Поедем с тобой на теплоходе по Волге, рассеешься, отдохнешь… Я ведь вижу, что тебе тяжело с ним и ты совсем не отдохнула…

— Я не знаю, папа, — сказала Лиля. — Может быть, ты и прав…

Больше Сергей не мог выдержать. Он вскочил и, грохоча шифером, спрыгнул прямо на дорожку перед ними. У Лили лицо пошло красными пятнами. Она схватила отца за руку, а он, моргая, с невозмутимой улыбкой смотрел на Сергея.

— Я знаю, что нужно делать, — неожиданно для себя спокойно сказал Сергей. — Уехать отсюда! И немедленно!

— А подслушивать, молодой человек, нехорошо, — сказал Земельский, все так же криво усмехаясь.

Собрался Сергей за несколько минут. Когда вышел с чемоданом на веранду, все сидели за столом и ужинали.

— Я хотел бы взять сына, — сказал Сергей. Грузная, с огромными толстыми руками и плечами штангиста, Капитолина Даниловна прижала Юру к себе и хрипло крикнула:

— Не отдам!

— Не кричи, мама, — спокойно сказала Лиля и взглянула на мужа. — Зачем тебе сын?

— Я не хочу, чтобы он оставался в этом доме.

— Твой самолет улетает завтра в полдень, — сказала Лиля. — Можешь не спешить.

— Проводи меня до ворот, — попросил Сергей. Лиля взглянула на отца, пожала плечами и поднялась из-за стола.

— Ты сумасшедший, Сергей, — сказала она.

За воротами он взял Лилю за руку и, стараясь быть спокойным, сказал:

— Ты отлично понимаешь, что в этом доме мне оставаться больше нельзя. Лучше я переночую на вокзале, чем останусь здесь до утра… Я понял, что ты рабски послушна воле своего отца, который купил тебя с потрохами. И все-таки я прошу: уедем вместе!

— Ты говоришь чушь. Это мой дом. Я целый год не видела своих родителей.

— Твой отец хочет нас развести.

— Ты что же, считаешь, у меня совсем нет головы на плечах? Что мне делать, я как-нибудь сама решу.

— Вряд ли. Он за тебя решит, — сказал Сергей. — Значит, не поедешь?

— И тебе не советую. Мало ли о чем я говорю со своими родителями? Не надо этому придавать значения. До конца отпуска двенадцать дней. Мог бы и подождать…

— Где? В аэропорту?

— Тебя никто не гонит, — пожала плечами Лиля. Сергей внимательно посмотрел ей в глаза и невесело усмехнулся:

— Твой отец прав, мы совершенно не подходим друг другу.

— Чего же ты тогда взбеленился?

— Ладно, — сказал Сергей. — Не будем попусту тратить слова. Запомни только одно: как бы твой папа ни решил нашу судьбу, — а я верю, что он может это сделать, — Юрку я не отдам им. Если даже мне придется драться за него. Я не хочу, чтобы он стал таким же, как твой отец.

— Не кипятись. Я тебе отдам сына, — спокойно сказала Лиля, — Доволен?

Сергей даже растерялся: такого ответа он не ожидал.

— Ну, это… прощай, — сказал он, нагибаясь за чемоданом.

— До свиданья, — ответила Лиля, и ничто в ее лице не дрогнуло. Повернулась и ушла, захлопнув за собой калитку.

8

Солнце еще не спряталось за лесом, когда Сергей приехал на озеро Заснежное. Поставил мотоцикл у покосившегося плетня, зашел в избу. Тетя Матрена, сухонькая седоволосая женщина с острым птичьим лицом, узнала его, приветливо покивала головой в ситцевом, горошком, платке. На подбородке у нее белое мучное пятно, обнаженные худые руки по локоть в липком тесте. Хозяйка месила в красной глиняной квашне тесто.

— Давненько тебя не было, — сказала она, ребром ладони соскребая в квашню тесто с другой руки. — Слышу, трещит стрекоталка-то твоя. Думаю, кто бы это мог быть на ночь глядя? Колька-то, твой друг-приятель, уехал с театром на какие-то… представлять в другие города, а больше рыбаков давно не слышно. Тут как на неделю зарядили дожжи, дорогу-то раскиселило, и перестали рыбачки ездить. Правда, третьево дни приехала на хутор одна городская, с удочками.

— Тетя Матрена, — сказал Сергей, — я сюда дней на пять. У меня еще отпуск не кончился.

Еще в самолете Сергей мечтал, как он приедет на Заснежное, будет на зорьке рыбачить, ходить за грибами, а спать на душистом сеновале, сквозь прохудившуюся крышу которого видны далекие звезды.

Был конец августа, и, хотя дни стояли погожие, на горизонте клубились дождевые облака. Хлеб на полях убрали и обмолотили. В лучах заходящего солнца желто светились соломенные скирды. По колючей стерне важно расхаживали белоносые грачи. В высокой траве мерцали красноватые цветы. На бугре белела березовая роща. В отдельности все деревья еще зеленые, но на общем фоне ярко рдели желто-красные пятна. Ивы на берегу будто опалило огнем, и черные бархатные камышовые метелки местами побурели, выкрошились. Или птицы их выклевали, или ветер с дождем поработали. Сочные камышовые листья-сабли поблекли, свернулись в бледные трубки, а белые лилии все такие же крепкие и упругие. Махнет с озера ветер, и в воду, на овальные листья тронутых ржавчиной кувшинок, просыплется коричневая пыль из зашуршавших камышовых шишек. К берегу прибило толстые, белые, в корявых кольцах и коричневых лепешках водоросли, напоминающие омертвевшие щупальца гигантских водяных тварей.

Озеро опоясывала едва заметная, примятая рыбаками травянистая тропинка. Сквозь кусты ртутно поблескивала подернутая рябью вода. Спустившись ниже, Сергей увидел в камышах лодку. В лодке никого не было. На дне лежали бамбуковые удочки, спиннинг, деревянная коробка с червями, а рыбы что-то не видно. И тут он заметил тонкий шнурок, привязанный к уключине. Значит, рыба в садке. Захотелось взглянуть, что в нем. Поколебавшись — на чужой улов без разрешения хозяина смотреть было не совсем удобно, — Сергей забрался в лодку и вытащил вместительный металлический садок. Улов был приличный: две крупные щуки, окуни, плотва, красноперка. Рыба забилась в садке, и Сергей поспешно опустил его в воду. Но вокруг было тихо. Над головой в ветвях попискивали птицы. По колено в воде, весь облитый заходящим солнцем, стоял черный с белыми отметинами бычок и укоризненно смотрел на Сергея. В каждом большом выпуклом глазу его отражалось по маленькому солнцу. С черной отвисшей губы срывались в тихую воду прозрачные капли.

Сергей выбрался из камышей и пошел дальше. Огибать все озеро ему не захотелось, и он свернул в рощу. Нижние ветки высоченных берез были неподвижны, а маковки заметно раскачивались, и от этого в роще стоял тихий гул. Здесь было прохладно и светло. Желто-красным дождем просыпались на землю опавшие листья. В папоротнике, увядшем по краям, краснела костяника. Сергей сорвал несколько ягод и положил в рот. Кисло-сладкие, с твердыми косточками, они приятно освежали язык. Он снова нагнулся и вдруг отдернул руку: серебристо-желтая змейка проворно зашуршала по опавшим листьям к дуплистому пню. Мгновение — и медянка исчезла. Змея не вызвала у Сергея чувства омерзения: очень уж она была изящная и красивая, с бронзовым блеском. Когда-то в детстве бабушка говорила ему, что самая опасная змея в лесу это медянка. Если она ужалит, когда солнце садится, то к утру человек умрет. А потом Сергей где-то прочитал, что медянки совершенно безвредны.

Под березой он увидел большой красноголовый гриб. Достал нож и аккуратно срезал. Гриб был без единой червоточины. За кустарником краснели еще два гриба. Раздвинув ветви, Сергей сделал несколько шагов и замер: у огромной березы, к стволу которой прилепился высокий муравейник, на коленях стояла девушка. Длинные светлые волосы закрывали ее лицо. Одинокий луч заходящего солнца, с трудом пробившись сквозь листву, играл с ее волосами, заставляя их то вспыхивать, то гаснуть. Ослепительно блестел отлупившийся от ствола клин березовой коры. Не шевелясь, девушка смотрела на муравейник. Вот она взяла тонкий сучок, ткнула его в кучу и близко поднесла к глазам. Когда девушка повернулась боком, Сергей узнал ее. Ни у кого больше не видел он таких огромных продолговатых глаз. Это была Лена Звездочкина.

Сергей почувствовал, как кто-то пробрался в его резиновый сапог и теперь ползет по йоге. Взглянув вниз, он увидел, что стоит на муравьиной тропе и большие красные муравьи облепили сапог. И тут добравшиеся до тела насекомые принялись жалить. Сергей отскочил в сторону и, шлепнувшись на землю, принялся поспешно стаскивать сапог. Услышав шум, девушка проворно вскочила на ноги и отбросила волосы с лица. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга. Ее глубокие с голубоватыми белками глаза были ярко-синими. Вытряхнув муравьев из сапога, Сергей обулся и встал.

— Вы, конечно, подумали, что я за вами подсматриваю, — сказал он.

— Я еще не успела ничего подумать, — улыбнулась она. — Вот я действительно подсматривала за муравьями… Удивительный народец! Видите, рядом с муравейником ольховый куст? Нижняя ветка вся усыпана тлями. Посмотрите, муравейчики по одному бегают туда и, потрогав тлю усиками, с наслаждением пьют молоко, которое она им отпускает без всякой тары. И по-моему, это молоко с градусами, потому что муравьи становятся как пьяные. Дотронешься до них прутиком — совсем не реагируют.

— А я очень симпатичную змею видел, — вспомнил Сергей. — Медянку.

— Я змей боюсь, — содрогнулась Лена.

— Я думал, вы ничего на свете не боитесь, — улыбнулся Сергей. — Так лихо ездите на мотоцикле, одна рыбачите, вот в лес на ночь глядя ходите… И даже муравьи вас не кусают.

— Столько озер вокруг, а мы в Заснежье встретились, — сказала Лена.

— Вы здесь впервые?

— Мне один рыбак рассказал про это озеро и объяснил, как сюда добраться…

— А мы-то с Николаем думали, что, кроме нас, никто про это озеро не знает, — сказал Сергей.

Лена взглянула на него и улыбнулась, блеснув ровными белыми зубами.

— Я никому не расскажу про… ваше озеро.

Они спустились к лодке, и Лена, к великому удивлению Сергея, выбрав из садка снулую и пораненную рыбу, остальную выпустила в озеро.

— Как вы думаете, эта рыба больше не попадется на крючок? — спросила она.

— Это мы завтра проверим, — сказал Сергей.

Они забрались в лодку, Лена взяла весла. После каждого взмаха с лопастей срывались подкрашенные закатом капли. Сергей смотрел на нее и молчал. Поймав его взгляд, Лена нахмурилась и отвернулась в сторону. Тогда Сергей тоже стал смотреть на полыхающее небо. Над березами кружились, собираясь в стаю, грачи. Теперь они были не черные, а желтые с красными клювами. Желтые птицы в багровом небе — в этом было что-то зловещее.

— Вы надолго сюда? — спросила она.

— На неделю, а вы?

— Не знаю, — не сразу ответила она. — Может быть, завтра отчалю.

Он проснулся задолго до восхода солнца и, как это иногда бывает на новом месте, сразу не мог взять в толк, где находится. Таращил глаза на оклеенный пожелтевшими газетами потолок, на угол древнего темно-вишневого комода, на низкие, почти квадратные окна, за которыми едва брезжил рассвет. А когда все вспомнил, бодро вскочил на прохладный крашеный пол, натянул брюки и голый до пояса побежал на озеро умываться. Небо было чистое, сиреневая дымка путалась в колючих ветвях сосен, над лесом бледно светилась одинокая утренняя звезда. Холодная роса обожгла ноги. Сергей свернул с тропинки вниз и остановился: озера не было видно. От берега до берега колыхался густой молочный туман. В тумане спрятались камыши, осока, он застрял в растопыренных ветвях прибрежных ив. Казалось, само небо опустилось на озеро и скрыло его от глаз.

Спускаясь с бугра к воде — хутор стоял на холме, — Сергей трогал руками мокрые кусты. Туман был такой густой, что казалось, его можно, как вату, брать руками. Даже лицом он ощущал влажную, облипающую прохладу тумана. Сергей уже не шел, а плыл в густом клубящемся облаке.

Вот совсем близко зачернел просмоленный борт лодки. Нос виден, а корма спряталась в тумане. Сергей почистил зубы, поплескал на лицо, шею, грудь. Вода была на удивление теплой. Недолго думая, сбросил брюки, трусы и в чем мать родила бухнулся в воду.

Никогда еще он не купался в таком густом тумане. Видно было самое большее на полтора-два метра. Было весело и немного жутковато. Сергей нырнул, потом саженками поплыл, а когда оглянулся назад, то ничего, кроме прилипшего к воде тумана, не увидел. Еще не ощущая опасности, завертел головой, но, в какой стороне берег, вспомнить не мог. Поплыл вправо. Туман неохотно отступал, но берега не было видно. Развернулся и поплыл в другую сторону. И опять нет берега. Не только берега — нет неба: одна вода и туман. И тишина, как в погребе. Покрутившись на месте, Сергей выбрал наугад направление и поплыл. Озеро не такое уж широкое, в любом случае приплывет к берегу. Плыл долго, даже заныли мышцы, но берега все нет и нет. Стало неприятно чувствовать себя на такой глубине совсем голым. Полезла в голову всякая чертовщина: а вдруг со дна поднимется пятипудовый сом и… Сергей даже передернул плечами. Он чувствовал беспокойство и вместе с тем сознавал всю комическую сторону своего положения. Глупо было кричать и просить о помощи, да и потом никто его не услышит в этом проклятом тумане. Но и барахтаться в воде, пока солнце не взойдет и не рассеет эту муть, было нелепо. Надо плыть, но в какую сторону? Озеро в длину километра два, а в ширину метров шестьсот в этом месте. И он поплыл дальше. «Вот юмор будет, — думал он, — если утону в десяти метрах от берега… Черт же меня дернул искупаться!»

Плывя в беспросветном тумане, он вспомнил Лилю, сына… А что, если они не вернутся? Земельский может задержать их… Злость его прошла, и теперь все представлялось в ином свете. Лиля в разговоре с отцом ничего обидного не сказала о нем, Сергее… Может, не стоило рубить сплеча? Мало ли о чем говорят отец с дочерью. Ну, не сложились у него отношения с тестем, что тут такого? В конце концов, тесть за три тысячи километров от них. Можно с ним вообще не встречаться. Странное дело, как Земельский действует на Лилю! Она стала совершенно другой в Андижане. Никогда еще они не были так далеки друг от друга, как там… А Юрка, наверное, лопает виноград и задает всем напропалую вопросы… Когда Сергей уходил, он был на руках у Капитолины Даниловны и смотрел на отца равнодушно. Неужели они и сына настроят против него?..

Он уже потерял представление о времени, когда услышал знакомый характерный свист, и где-то в клубящемся тумане глухо булькнуло. Кто-то бросает спиннинг! Сергей саженками поплыл в ту сторону, куда шлепнула блесна. Он и раньше слышал тяжелые всплески, но это была щука. Сергей успокоился и стал слушать, как жужжит катушка и тренькает жилка. Вот снова раздался свист, и снова булькнуло, еще ближе. На этот раз Сергей изо всех сил заработал руками и ногами. И все же он ни за что не заметил бы жилку, если бы щука не схватила блесну. Неподалеку раздался громкий всплеск, и Сергей увидел торчащий из воды плавник. Он даже успел заметить во рту рыбины белую блесну. Спиннингист тащил добычу к себе. Катушка визжала, потрескивала. На конце жилки металась крупная щука. Выворачивая из орбит глаза, она с изумлением посмотрела на человека, затем стремительно сиганула в сторону, но Сергей уже схватился за блестящую жилку и стал подтягивать рыбину к себе. Насадив ей на губу тройник и загребая правой рукой, Сергей поплыл к лодке. Спиннингист дергал жилку, торопил. С жилки косо брызгали мелкие капли. Сергей заранее улыбался, представляя, какое сейчас будет лицо у рыбака, когда он увидит его…

Из тумана смутно обозначился черный борт лодки и неясная фигура человека. Человек стоял посредине и, макая тонкий конец удилища в воду, крутил катушку. Придержав скользкую рыбину, Сергей свободной рукой ухватился за борт и увидел Лену. Девушка, ничуть не испугавшись, смотрела на него и улыбалась.

— Доброе утро, — сказала она. — Купаетесь?

Лена прихватила свои длинные волосы на макушке резинкой, и они свисали на спину пышным хвостом. На волосах поблескивали мелкие капли.

— Залезайте в лодку, — предложила она. — Я ведь вижу, вы устали.

— Вода такая теплая, — пробормотал Сергей. — Я, пожалуй, поплыву к берегу.

— Как хотите, — сказала она.

— Вот что, вы меня отбуксируйте к берегу, ладно? Ни черта не видно…

Лена улыбнулась и села за весла.

— У меня к вам просьба, — сказал Сергей. — Можно, я эту щуку отпущу? Взамен я вам поймаю другую.

Лена подняла со дна лодки притихшую рыбину и ловко извлекла из пасти тройник. Уже хотела было передать Сергею, но вдруг заинтересовалась и стала внимательно разглядывать щуку.

— Это моя вчерашняя, — сказала она. — Посмотрите, у нее на нижней губе дырка от крючка…

— Все равно она мне и с дыркой нравится, — сказал Сергей и, подержав щуку в руке, отпустил. Ударив хвостом, она стремглав ушла в глубину.

— Спасибо, — сказал Сергей.

Лена медленно гребла. Сергей, держась одной рукой за борт, плыл рядом. Он и не заметил, как туман над головой раскололся и открылось необозримое бледно-голубое небо. На горизонте, где земля и небо сливаются воедино, возникла узкая ярко-желтая полоса, а немного погодя показался выпуклый багровый край солнечного диска. Широко и вольно брызнули во все стороны лучи. Туман над озером пришел в движение. Большие и маленькие клочья отрывались от черной, жирно поблескивающей воды и, растворяясь в лучах солнца, уползали к берегу. Уже расчистилась половина озера, стал виден берег и черные лодки на причале. Лена опустила весла и смотрела на берег. Туман отступил еще дальше, и на холме возник обновленный, будто умытый хутор.

— Вы заметили, как туман бежал прочь от солнца? — сказала Лена.

— Лучше бы он немного задержался у берега, — улыбнулся посиневшими губами Сергей. Он только сейчас почувствовал, что замерз и смертельно устал.

Лена, кажется, все поняла. Взглянув на дрожащего Сергея, подвела лодку к берегу, а когда он отпустил борт и сразу же окунулся по горло в воду, уплыла за склонившуюся над водой иву.

Сергей быстро оделся и стал подниматься по тропинке к дому. Приятно было чувствовать твердую почву под ногами. На бугре оя остановился и крикнул:

— Лена-а!.. Подождите меня-а-а!

«А-а-а… Я-а…» — весело откликнулось эхо..

Они лежали у костра на брезенте и смотрели на огонь. Уха была съедена, чай выпит. В алюминиевый котелок сложены вымытые кружки и ложки. Небо над головой ярко усыпано звездами, над кромкой соснового бора плывет месяц. Сквозь кусты блестит озеро. Где-то в камышах покрякивают утки, а в кустах ворочаются, попискивают устроившиеся на ночлег птицы. С поля доносится совиное уханье. Нынче вечером Сергей увидел у скирды большую сову. Прилетела поохотиться на мышей. Пока было видно в сумерках соломенную скирду, над ней то и дело бесшумно взмахивала широкими крыльями большеголовая птица. А теперь ничего не видно. Плотная тьма обступила их со всех сторон.

В костре потрескивают сухие березовые дрова. Нет-нет да и стрельнет в ночь маленький раскаленный уголек. Когда Сергей поворачивает голову, то видит огромные глаза девушки. Сергей уже дважды поднимался и рубил топором сучья и березовые поленья, которые он заготовил еще днем. На косогоре молния располовинила березу, и он отрубил от нее огромный сук.

Дрожащий свет выхватывал из темноты приземистый куст можжевельника, ощущался горьковатый смолистый запах. Сергей прислонился спиной к шершавому сосновому стволу и загляделся на огонь. Красные, белые язычки весело лизали сучья, перепрыгивали с одной ветки на другую, ярко вспыхивали сухие съежившиеся листья, постреливали сучки…

— Почему вы один, Сергей? — спросила Лена и, заметив, что ее вопрос застал его врасплох, прибавила — Вы можете не отвечать, я не обижусь.

Он поднял голову и встретился с ней взглядом: в больших глазах девушки пляшут огоньки. Отблеск костра позолотил и пышные густые волосы. Глаза Лены были сейчас янтарного цвета. И смотрели они ему, Сергею, прямо в душу…

И он рассказал девушке все: о своей жизни, о ссоре с женой и тестем, о повести. Рассказал то, чего никому и никогда не рассказывал. Даже своему лучшему другу Николаю Бутрехину, Его прорвало, будто тучу, разродившуюся дождем. Он говорил и говорил…

Лена внимательно слушала его, ни разу не перебив. А когда он замолчал, нагнулась к костру и прутиком стала перекатывать розово мерцающие угольки. Она столь увлеченно занималась этим бесполезным делом, что Сергей подумал: уж не зря ли он так неожиданно разоткровенничался перед ней, почти совсем незнакомой девушкой. Наверное, ей совсем неинтересно было выслушивать его излияния. Больше того, он утомил ее, нагнал тоску. Человек приехал на озеро отдохнуть, и вот изволь выслушивать от первого встречного исповедь…

— Что же вы молчите? — не выдержал он. Глаза его тоже были прикованы к кучке углей. Некоторые из них уже подернулись серой пленкой, другие все еще светились, а самые верхние чуть слышно потрескивали, рассыпая яркие искорки.

— Я жду, — ответила она.

— Чего ждете? — удивился он.

— Когда вы меня спросите, почему я одна.

— Мне это и в голову не пришло… — растерялся Сергей.

Она прутиком придвинула угольки к огню, повернула Сергею порозовевшее от жара оживленное лицо.

— Я очень рада, — улыбнулась она. — Обычно люди, либо поведав о себе, ждут от другого того же. А мне совсем не хочется ничего рассказывать. Не то настроение.

— А я подумал, что вам неинтересно было меня слушать.

— Мне очень жаль, что я не тот человек, который может вам помочь, — с грустью заметила она.

— В этом-то я как раз меньше всего нуждаюсь, — суховато ответил Сергей и озабоченно взглянул на девушку: не слишком ли резко прозвучали его слова?

— Да, вы ведь мужчины, — рассмеялась она. — Сильный пол. И ни в чьей помощи не нуждаетесь… Почему же тогда некоторые женщины из вас веревки вьют?

— Я для этого материал неподходящий, — усмехнулся и он.

— Вы самоуверенны и одновременно беззащитны, — сказала она. — И не хмурьтесь… Это очень хорошо. Гораздо хуже, когда человеку присуще лишь какое-либо одно из этих качеств…

Сергей с любопытством посмотрел на нее: режет, как бритвой! И вместе с тем ему нравилось, что она так говорит. Пожалуй, если бы она принялась его утешать или жалеть, он замкнулся бы в себе и в глубине души стал ее немного презирать. Именно за то, что в подобных случаях все утешают или жалеют…

— Я не буду вас спрашивать, почему вы одна разъезжаете на мотоцикле, но вот кто вас научил на нем ездить, мне очень интересно.

Лена рассказала, как познакомилась в ресторане, куда она иногда ходит обедать, с довольно симпатичным молодым человеком, чемпионом области по мотоспорту, а по специальности инженером…

— Дима Луконин, — улыбнулся Сергей. — Это он подзагнул, что чемпион. У него всего-навсего третий разряд.

— А у вас? — быстро взглянула на него девушка.

— Давайте про Диму… — улыбнулся Сергей.

Как-то Лена пришла в мастерскую — сломалась пружина у часов — и увидела своего инженера за столиком с черным моноклем в правом глазу…

— Однажды он провожал меня домой, ночь была такой же звездной, как сейчас. Мой кавалер, взглянув на ковш Большой Медведицы, глубокомысленно изрек: «Вот Земля круглая, как и все планеты, но ведь есть у нее верх и низ? А раз есть, тогда, выходит, люди, которые там… (он небрежно топнул ногой по земле) внизу, ходят наоборот, вверх ногами?» Я долго смеялась, а когда ему ответила, он очень обиделся… Перестал меня учить ездить на мотоцикле и больше не приглашал в кино. И теперь, как увидит меня, делает вид, что мы незнакомы. Но, должна вам признаться, часы он ремонтирует великолепно. Идут секунда в секунду и больше не портятся…

— Что же вы такое ему сказали? — поинтересовался Сергей.

— Одну известную притчу… Древнегреческий философ Плиний Старший излагал своим ученикам теорию Пифагора о сферичности земли. Один невежда прервал его, спросив: «А как же люди ходят на той стороне? Почему они не падают вниз?» На это Плиний ответил, что и на той стороне земли, наверное, тоже есть дураки, которые спрашивают у своих мудрецов, почему не падаем вниз мы.

— Я не читал Плиния Старшего, — улыбнулся Сергей. — Честно говоря, я и младшего не знаю.

Теперь рассмеялась Лена.

— То, что вы не знаете древнегреческих философов, не так страшно, но, надеюсь, глядя на звезды, вы не задаете таких глупых вопросов девушкам?..

Давно Сергею не было так хорошо и спокойно. Он знал, что потом будет вспоминать эти прекрасные теплые дни, звездные ночи, разговор у костра. И это будут самые приятные воспоминания за все лето. Завтра воскресенье и Лена уедет. В понедельник ей на работу. Она здесь уже пять дней. В этом месяце у нее накопились три свободных дня да плюс выходной, вот она и прикатила сюда.

Странные чувства испытывал к этой девушке Сергей. Вот уже второй день они вместе. Рыбачили на одной лодке, хотя оба признались, что предпочитают удить в одиночестве. А сегодня вечером вот заварили на берегу уху. И теперь сидят рядом и спокойно разговаривают. Иногда Лена вдруг замолкала и пристально смотрела на огонь. О чем она думала? Он не знал. Один раз ему показалось, что она взглянула на него как-то по-другому… Удивительное дело, рядом с ним ночью у костра красивая девушка, а он даже не сказал ей, что она ему нравится. А Лена Звездочкина нравилась ему, но это чувство было каким-то необычным. Казалось, закрой сейчас глаза и снова открой — и никого рядом не увидишь: лишь ночь, костер и месяц над крышей тети Матренииого дома…

Сергей приподнялся на локте и тотчас поймал ее взгляд. Насмешливый и вместе с тем настороженный. И он понял, что, как бы дружески они ни беседовали, Лена все время начеку. И стоит ему позволить себе малейшую вольность, как она сразу поставит его на место. Ее необычной красоты глаза могут быть не только нежными, зовущими, но и непреклонными, жесткими…

— Вы курите? — .вдруг спросил Сергей.

— Нет.

— И, конечно, не пьете.

— Отчего же? — улыбнулась она. — Иногда выпиваю в компании. А вам что, выпить захотелось?

Сергей перевернулся на спину и, глядя в звездное небо, которое наискосок перечеркнул Млечный Путь, сказал:

— С вами выпил бы, хотя на рыбалке никогда не пыо.

Лена подбросила в костер сучьев, огонь вспыхнул, и веселые красноватые блики запрыгали по ее лицу, волосам.

— Когда я вас увидела в березовой роще, первая моя мысль была: «Прощай рыбалка, нужно отсюда удирать!» — с улыбкой сказала Лена.

— Ну и что же вы не удрали?

— Со свойственным вам мужским самомнением вы подумали — лишь потому, что вы мне понравились, — сказала она. — Я вас сразу разочарую: я не удрала не потому, что вы такой неотразимый, просто вы не мешали мне рыбачить.

— И на этом спасибо, — усмехнулся он.

— Мне очень приятно, что мы вот так лежим у костра и беседуем, как…

— Рыбак с рыбаком, — ввернул он.

— Как хорошие друзья, — сказала она.

— Я вам тоже признаюсь: когда тетя Матрена сообщила, что озеро оккупировала какая-то глазастая девушка, я готов был повернуть назад…

— Что же…

— Не повернул? — живо перебил он, блеснув на нее смеющимися глазами.

— Я хотела спросить о другом: что же делать нам, бедным смертным, если такие феодалы, как вы, захватите все озера?

— Этим озером мы отныне будем владеть совместно, — улыбнулся Сергей.

— Я ценю ваше великодушие, но вряд ли в ближайшем будущем я сумею сюда выбраться… Далеко от города, а дорога — черт ногу сломит!

— Я возьму вас на буксир, — сказал Сергей и вдруг рассмеялся — А зачем нам гонять сюда два мотоцикла? Можно на одном.

— Мне такое даже в голову не пришло, — заметила она, и в ее голосе Сергею почудился холодок. Он встал, подбросил веток в костер. Огонь ярко вспыхнул, и на берегу вздыбилась огромная лохматая тень. Совсем низко прочертила ночь другая тень, маленькая вихляющаяся: прилетела на огонек летучая мышь.

— Мне-то что за дело: приедете вы на рыбалку или нет? — сказал он и подумал, что слова его прозвучали грубовато. Ну и пусть, а то вообразила, что он ее уговаривает.

Она быстро взглянула на него и снова уставилась на огонь. На губах легкая улыбка.

«А она молодец, не обидчивая, — подумал Сергей. — Может, потому, что умная?»

— Я читала в газете ваши очерки и фельетоны, — перевела Лена разговор на другое. — Мне нравится, как вы пишете.

— А мне не нравится, — резко ответил он. — Газета есть газета. Только факты — и ничего лишнего. Если бы вы знали, как наш ответственный секретарь дядя Костя кромсает мои материалы! Только пух и перья летят… Я злюсь, хотя и понимаю, что он прав. Газета это не альманах и не журнал.

— Вы говорите, что повесть написали.

— А вдруг в «семейный альбом»?

— Думаете, не напечатают?

— Надо послать в какой-нибудь журнал, — сказал Сергей.

— Ну и пошлите.

— Пошлю…

Лена внимательно взглянула на него, и опять по ее губам скользнула легкая улыбка.

— Вы не похожи на труса…

— А вдруг это чепуха на постном масле? — неожиданно взорвался Сергей. — Муть! Ерунда! Никому это не будет интересно… Честное слово, мне иногда хочется к черту разорвать рукопись и сжечь…

— Как Гоголь вторую часть «Мертвых душ»…

Сергей молча уставился на нее. После продолжительной паузы спросил:

— Вы смеетесь надо мной?

— Дайте мне почитать вашу повесть, — очень серьезно сказала она. — Я не бог весть какой критик, но скажу вам правду. Только, пожалуйста, не обижайтесь на меня, ладно?

Сергей смотрел ей в глаза и молчал. Никому еще не давал он читать свою повесть. Случалось, Лиля подходила к нему сзади, когда он сидел за письменным столом, через плечо равнодушно заглядывала в исписанные листки и говорила: «Кончай, пора ужинать…» Или: «И не надоело тебе торчать за столом? Лучше бы в кино сходили…» И никогда еще не сказала: «Дай почитать, что ты там написал…»

Отогнав от себя непрошеные воспоминания, Сергей сказал:

— Хватит о литературе. Поговорим о щуках… Нет, лучше о вас! Вы знаете, что у вас удивительно красивые глаза? Я таких никогда не видел.

Сказал и опять почувствовал себя неловко: вот и у него вырвались банальные слова. Наверняка то же самое ей говорили многие мужчины…

— Ну что ж, поговорим о моих глазах, — улыбнулась она. — Если… нам больше говорить не о чем…

Костер гулко выстрелил, выбросил вверх длинный язык огня, почти достав до нижних ветвей ольхи, и сразу как-то сник, съежился. Две колеблющиеся тени стояли рядом, одна огромная, выше ольхи, вторая поменьше. Еще раз метнулось вверх пламя — это вспыхнула лежавшая в стороне сосновая ветка, — и тени сблизились, слились воедино и снова разошлись…

— Что же вы замолчали? — спросила она.

— Неохота глупости говорить…

— Тогда лучше помолчим… — рассмеялась она и нагнулась за котелком. Длинные волосы соскользнули со спины и смешались с высокой травой. Когда она выпрямилась, тоненькая, стройная, их глаза встретились. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга.

— Уха была чудесной, — сказала Лена. — Я бы никогда такую не приготовила.

— Каждому свое, — мрачновато пошутил Сергей.

Девушка улыбнулась и, звякнув посудой, быстро пошла по узкой тропинке к дому. Из темноты донесся ее звонкий голос:

— Я утром рано уеду… До свидания, Сергей!

А он чурбаном стоял у погасшего костра и таращился на сгустившийся за ее спиной сумрак. На бугре протяжно и насмешливо ухнула сова, а он все еще стоял и прислушивался к затихающим шагам девушки.

И, уже лежа на шаткой железной кровати в темной душной избе, переполненной всевозможными запахами, вспомнил, что так и не спросил девушку про летчика, который ехал с ней на мотоцикле по Невельскому шоссе. Глядя в потолок, он слушал заливистый храп тети Матрены, доносившийся из другой комнаты, и непонятно чему улыбался.

9

Сергею приснилось, будто загорелся дом. Примчались пожарные машины, пожарники в серых брезентовых робах и блестящих касках быстро подсоединили шланги к водопроводной колонке, и вот сильные тугие струи ударили в горящий дом…

Проснувшись и понимая, что все это было во сне, Сергей между тем явственно слышал, как била струя из брандспойта. Он открыл глаза и увидел, что уже рассвело. На кухне побрякивала посудой мать. У стены, под копией саврасовской картины «Грачи прилетели», на узкой кушетке сладко спали Валерка и Генка. Лежали они валетом, накрывшись серым солдатским одеялом. Маленький Валерка во сне стащил с брата одеяло, и Генка натянул на себя край простыни.

Шум брандспойтной струи не прекращался. Сергей не поленился, встал и подошел к окну: так и есть, хлещет дождь! Огромная липа под окном не шевелилась. Мокрые листья тускло мерцали. На оконных стеклах ни капли. Над городом стояла ровная отвесная стена дождя. Даже не слышно было характерного звука капель, ударяющихся о листья, крышу, землю. Будто с неба спустились длинные серебряные нити, по которым бесшумно струилась влага. Дождя не было слышно, зато глухо урчала водосточная труба, брызгая широкой сверкающей струей.

В коридор, где Сергей умывался, ворвался мокрый, взъерошенный Дружок и засуетился вокруг. Когда пес толкнул его мордой под локоть и розовый кусок мыла с грохотом полетел в жестяную раковину, Сергей набрал из умывальника горсть воды и плеснул на Дружка.

На завтрак мать испекла блины. Большие, румяные, во всю тарелку, они распространяли аппетитный запах. В блюдце пузырилось горячее сливочное масло. Свернув блин в трубку, Сергей обмакнул его и сразу откусил пол-блина. Валерка — он внимательно наблюдал за старшим братом — сделал то же самое. Но, видно, кусок он отхватил не по своим возможностям: розовая щека у него вздулась, на глазах выступили слезы.

— Где же твоя семья, Сереженька? — спросила мать. — Уже неделя, как Лиле пора на работу, а ее все нет и нет.

— Безобразие, — прожевывая, ответил Сергей.

— Может, она больше и не приедет сюда?

— Может, и не приедет, — подивившись материнской проницательности, ответил Сергей.

— А Юра приедет? — взглянул на брата Валерка. — Я ему рогатку сделал.

Генка не вступал в разговоры со взрослыми. Он вообще был неразговорчив. Быстро съев свою порцию, надел пальто, схватил портфель и выскочил за дверь. Однако тут же вернулся и, нахлобучивая на лохматую голову белую пушистую кепку, спросил:

— Сереж, дашь сегодня покататься? — Дождь ведь.

— К обеду кончится, — уверенно сказал Генка. — Я его смажу и бензином протру. Дашь?

— В школу опоздаешь, — сказала мать.

— Ух и надоела мне эта школа! — пробурчал Генка и вышел. Он уже вымахал ростом с мать. Сергей видел в окно, как Дружок проводил брата до калитки и, обходя разлившиеся лужи, вернулся.

— У меня все сердце изболелось, думая про вас. Опять поругались? — продолжала мать. — А родители, конечно, заступились за любимую доченьку… С чего бы, спрашивается, тебе уезжать раньше времени? Шутка сказать, билет в оба конца стоит больше двухсот рублей!

— Жарко там, — сказал Сергей. — Пустыня Сахара.

— В этой пустыне песок сахарный, да? — поинтересовался Валерка. — И горы сахарные, да?

— Там вовсе не сахар, — улыбнулся Сергей. Валерка бы еще поговорил, но мать быстро выпроводила его из-за стола. Валерка тоже вытянулся, ему на будущий год в школу.

— Иди в комнату и рисуй в тетрадке, — сказала она и снова взглянула на старшего сына. — Юра-то как? Здоров?

— Здоров, — коротко ответил Сергей, прихлебывая горячий чай из белой фарфоровой кружки с отбитой кромкой. Из этой кружки, сколько он помнит себя, он всегда пил чай. Кружка была толстая, старинная, с одним-единственным стершимся цветком на боку. То ли ромашкой, то ли васильком.

— Неужто так ничего и не расскажешь матери?

— О чем рассказывать-то?

— Что там у вас случилось?

— Ничего не случилось.

— Нынче ночью стонал во сне и зубами скрипел… Ведь мучаешься, неужели я не вижу?

— Вроде бы дождь перестал, — заметил Сергей, глянув в окно. — Пойду мотоцикл заправлю.

— Мать я тебе или не мать?!

— Мать, мать, — оказал Сергей и, накинув жа плечи плащ, вышел из дома.

Что он мог сказать ей? Он и сам ничего не знал. Лиля должна была выйти на работу первого сентября вместе с ним. «Где твоя жена? Что с ней? Не заболела ли?» Эти вопросы каждый день сыпались на него в редакции. А что он мог ответить?.. Редактору сказал, что уехал раньше, а жена, наверное, задержалась из-за болезни. Андижан далеко, письмо еще не пришло. То же самое сказал и матери. Но если редактор поверил или сделал вид, что поверил, — что ему еще оставалось? — то мать не проведешь. Каждое утро Сергей заглядывал в почтовый ящик, ко письма не было. Ну, ладно, не пишет ему, могла бы дать телеграмму в редакцию. Зачем же ставить его в дурацкое положение?

Если раньше, мучаясь бессонницей, он только и думал о Лиле, то теперь мысли его раздваивались: думая о жене, он нередко ставил рядом с ней Лену, сравнивал их, будто разглядывал в бинокль, который приставлял к глазам то одной стороной, то другой. На Лилю хотелось смотрть так, чтобы она виделась в уменьшенном виде. Прошлое, по сравнению с настоящим, было куда приятнее. Пусть они почти два года не жили вместе, когда она училась, и все равно было что вспомнить: мучительные недели разлуки, телефонные разговоры, потом бурные долгожданные встречи…

С Леной, после рыбалки на Заснежиом, Сергей не встречался. Правда, он несколько раз ей звонил. Когда решился поговорить, ее не оказалось на месте, а потом, когда она взяла трубку, он почему-то растерялся и повесил свою. Что он, женатый мужчина, может сказать этой красивой девушке, которая от своих поклонников убегает к черту на кулички?..

Желание увидеться с Леной становилось все сильнее. Лена, Лиля… Даже имена почти одинаковые, а какие они разные!..

Выезжая из калитки на шоссе, Сергей решил, что сегодня он обязательно позвонит Лене и спросит, не собирается ли она в субботу на озеро, конечно, если погода будет хорошая. Последние дни все дождь да дождь…

Сергей сидел за письменным столом и начисто переписывал за внештатного автора корреспонденцию. Хотя он и был спецкором при секретариате, в его обязанности входило подготовить несколько крупных материалов внештатных авторов.

Письменный стол Сергея по-прежнему находился в отделе информации. Если раньше журналисты собирались позубоскалить в отдел культуры и быта, то теперь перекочевали сюда. Сегодня с утра пораньше первым пришел высокий седогривый литсотрудник промотдела Павел Ефимович Рыбаков. Как всегда, прислонился к черной круглой печке и, заложив руки за спину, взглянул на Сергея тусклыми глазами.

— Все строчишь? — спросил он. — Ну-ну, строчи. — И, помолчав, огорошил: — Дядя Костя от нас уходит, редактором районной газеты утвердили.

— В какой район? — спросил Володя Сергеев.

— В пригородный, так что останется в городе.

— Кто же вместо него будет ответственным секретарем? — поинтересовался Сергей.

— Султанов ответственным, а я — литературным секретарем, — с достоинством заявил Павел Ефимович.

— Что же ты нам сразу-то не сказал! — воскликнул Володя. — Мы бы тебя в кресло посадили, Сергей за бутылкой бы сбегал…

— Это никогда не поздно, — засмеялся Рыбаков.

Легкий на помине, пришел Михаил Султанов. На лацкане нового пиджака — университетский «поплавок». Обычно Султанов его не носил.

— Миша, как теперь прикажешь называть тебя: по имени-отчеству и на «вы»? — смиренно глядя на него, спросил Володя.

— Фамильярности не потерплю, — в тон ему ответил улыбающийся Султанов.

— Миша, срежь мне норму авторской отработки, — попросил Сергей. — Надоело мне вкалывать за других.

— Я подумаю, — царственно кивнул Султанов.

— Ребята, налетай, пока ответственный секретарь добрый! — воскликнул Володя. — Дай ты мне хотя бы одного толкового сотрудника!

— Литсотрудника? Пожалуйста, хоть сейчас, — улыбнулся Султанов.

— Шутки шутками, а без литсотрудника я погибаю, — сказал Володя. — Информации требуют на все полосы, а я один.

— Какие тут шутки? — Султанов подошел к двери, распахнул ее и позвал: — Сева, зайди-ка сюда!

В комнату вошел незнакомый коренастый парень в желтой нейлоновой куртке на молнии, узких мятых брюках и толстых спортивных башмаках. Лицо широкое, с твердым подбородком, приплюснутый нос, длинные светлые волосы зачесаны назад. Он почтительно остановился у двери и вежливо поздоровался, чуть нагнув загорелую бычью шею.

— Всеволод Блохин, — представил Султанов. — Наш новый литературный сотрудник. Вот этот представительный товарищ в очках, — кивок в сторону Володи, — отныне твой самый главный начальник.

Ошарашенный Володя молча смотрел на них. Впрочем, замешательство продолжалось недолго. По привычке протерев очки — а Володя всегда снимал их с толстого носа в затруднительных случаях, — он восхищенно заметил:

— Тебе бы, Миша, в цирке выступать… Вместе с Кио.

— Кстати, могу дать информацию о приезде в наш город цирка-шапито, с участием Кио, — деловым тоном не возмутимо произнес новый литсотрудник.

Когда умолк смех, Володя торжественно пожал руку Севе Блохину и показал ему ка запыленный письменный стол у окна.

— Вот твое законное место, — сказал он и, кивнув на Сергея, прибавил: — И не бери пример с этого типа, который дезертировал отсюда. Был фоторепортером, потом литсотрудником отдела информации, а теперь спецкор! Если такими темпами пойдет и дальше, то через три года он станет редактором.

Всеволод с любопытством взглянул на Сергея светло-голубыми глазами.

— Из меня начальника не получится, — улыбнулся Сергей, обратив внимание на то, что нос у Блохина когда-то был перебит и посередине остался маленький белый шрам.

Вот так просто и естественно дождливым сентябрьским утром вошел в коллектив редакции областной газеты Всеволод Блохин, с которым у Сергея Волкова не раз еще пересекутся житейские пути-дороги.

Пообедал Сергей вместе с Козодоевым в небольшой столовой на берегу Дятлинки. Из окна видно было, как но течению плывут желтые и красные листья. Свинцовое небо и такая же вода. По берегу расхаживали грачи. Что они тут искали, было непонятно.

Александр Арсентьевич был задумчив и молчалив. Без всякого аппетита ковырял вилкой в тарелке с макаронами. Или от серого света, падавшего из окна, или от чего другого, только оспины на его лице сегодня казались особенно заметными и глубокими.

— Забастовала твоя жена? — спросил он, отодвигая тарелку. — Там тепло и солнечно, не то что тут у нас.

— Приедет, — сказал Сергей. Однако в голосе его не было уверенности, и Козодоев это почувствовал.

— Неужели так серьезно? — сочувственно посмотрел он на Сергея.

— Что серьезно? — сделал Сергей вид, что не понимает, о чем речь. Не хотелось ему говорить про свою семейную жизнь.

— Надо полагать, заболела… Раз не выходит на работу.

— Бюллетень у нее будет, — усмехнулся Сергей. Выпили мутноватый яблочный кисель, расплатились и вышли из столовой. Сергей хотел завести мотоцикл, но Александр Арсентьевич, взглянув на часы, предложил спуститься вниз к речке. Дождя не было, но воздух пропитался влагой. Небо плотно затянуто серой пеленой.

Тропинка была узкая. Козодоев шагал впереди, Сергей сзади. К пиджаку Александра Арсентьевича, будто погон, прилепился желтый березовый лист. Не поворачивая головы, Козодоев сказал:

— Сватают меня, брат Сергей, в заведующие нашим издательством… Сегодня должен в обкоме дать окончательный ответ.

— Сколько перемен в редакции! — сказал Сергей.

— Жалко уходить из газеты — привык, а с другой стороны, в издательстве сам себе хозяин… Думаешь, с Голобобовым легко мне?

— Мне больше всех от него достается, — усмехнулся Сергей.

— Правда, издательство-то у нас маленькое, — продолжал Александр Арсентьевич. — Брошюры будем выпускать о передовиках сельского хозяйства и промышленности. В два-три года литературный альманах… В обкоме говорят, что еще несколько названий прибавят…

— Почему у нас так любят переводить руководящего работника с одного места на другое?

— Существуют лишь две причины: или работник не справляется со своим делом, или его способности требуют лучшего применения.

— Если бы только так, — сказал Сергей. — Бывает, бездарный руководитель развалит всю работу на предприятии, а его на другое, еще более крупное перебрасывают. Погорит и там — на третье… Так и кружится до бесконечности. И сколько такой горе-руководитель вреда приносит государству…

— Это ты Логвина имеешь в-виду? — усмехнулся Козодоев. — Верно, бывает и такое… На то ты и журналист, чтобы бороться с недостатками.

— Я журналист! А вы?

— Я заведующий областным издательством, — рассмеялся Александр Арсентьевич, и щербин на его лице сразу стало меньше, а глаза оживились. — Ты сейчас помог мне решиться…

— Я? — удивился Сергей. — Каким же образом?

— Подумай, — сказал Козодоев. — А сейчас в редакцию! Надо сегодня же сдать дела.

— Кому, если не секрет? — полюбопытствовал Сергей.

— Пачкину, — сказал Козодоев. — Радуйся, хороший человек будет новым замом.

Закончив работу, Сергей отдал исписанные мелким неровным почерком листки в машинописное бюро и пошел по коридору вдоль одинаковых дверей с табличками: «Отдел промышленности и транспорта», «Сельхозотдел», «Отдел партийной жизни». У дверей отдела пропаганды остановился. Нет, у него не было никакого желания зайти к Лобанову, но дело в том, что заведующий отделом пропаганды уехал в санаторий и его кабинет пустовал.

Сергей оглянулся: в длинном узком коридоре никого не было — и вошел в кабинет. На письменном столе стопка исписанных крупным детским почерком листов, раскрытый блокнот. Почерк незнакомый. Кто же, интересно, здесь окопался? Больше не раздумывая, снял трубку и быстро набрал номер. Несколько редких гудков. Щелчок, и… Он сразу узнал ее голос.

— Я вас слушаю, — сказала она. — Алло, алло! Прижав трубку к уху, Сергей молчал и, когда уже хотел повесить, услышал:

— Сергей, это вы?

— Здравствуйте, Лена, — растерявшись, пробормотал он.

— Я не думала, что вы такой робкий…

— Лена, а как вы… — сказал он и запнулся. — Лека, я очень хочу с вами встретиться.

Трубка помолчала немного, и потом:

— Зачем?

— Я должен вас увидеть.

— Должен…

— Не придирайтесь к слову!

— У меня нет, Сергей, уверенности, что нам так необходимо встретиться. И потом, я…

— Сейчас вы скажете: занята. Или у вас свидание с другим… Лена, я вас очень прошу!

Снова длительное молчание. Ему показалось, что он слышит ее дыхание, далекое, как легкий ветерок в озерных камышах. Или это его сердце так странно бьется?..

И когда пауза стала невыносимой, он вдруг неожиданно для себя быстро сказал в трубку:

— Я перепечатал свою повесть. Помните, вы хотели почитать ее? Я принесу, Лена. Сегодня.

— Хорошо. В шесть часов у старой церкви, напротив кладбища.

На том конце повесили трубку. Сергей, поставив локти на исписанные листки, стиснул ладонями голову. У него было такое ощущение, будто скалу своротил с места. Трубка, которую он забыл повесить, жалобно пищала на столе.

И вдруг он услышал:

— С кем ты разговаривал?

Голос строгий и властный. Будто вор, пойманный на месте преступления, он вскочил из-за стола и увидел Наташу. Высокая, длинноволосая, стояла она в дверях и смотрела на него. В светло-серых глазах холод и презрение.

— А тебе какое дело? — опомнившись, грубовато сказал он. — Ты что, подслушивала?

— У тебя такое было глупое лицо… — сказала она. — Повесь, пожалуйста, трубку.

Сергей положил трубку на рычаг и, избегая ее взгляда — ему почему-то стало неловко, — спросил, кивнув на листки:

— Это ты настрочила?

Она стремительно бросилась к столу, торопливо собрала листки. Русая прядь волос мазнула Сергея по щеке.

— Ты не читал? — сурово спросила она, сверля его сузившимися глазами. Листки и блокнот она прижимала к груди.

— Чего ты, Наташка, разозлилась? — миролюбиво сказал Сергей. — Давай, почитаю твою… заметку.

— Никогда! — горячо воскликнула она. — Это никакая не заметка, а…

— Очерк?

— Не твое дело!

Сергей удивленно взглянул на нее: ну чего, спрашивается, кипятится? — Ты это… работай тут, я сейчас уйду, — поднялся он из-за стола. И тут заметил один листок, упавший на пол. Поднял и хотел было взглянуть, но девушка выхватила его из рук. Листок разорвался. — Я и строчки не прочел… — пробормотал Сергей.

— Кто она? — спросила Наташа.

— О ком ты?

— Не стыдно? Жена лежит больная, а он кому-то свидания назначает… И лицо при этом такое, что смотреть противно.

— Что ты к моему лицу привязалась? — усмехнулся он. — Уж какое есть.

— Какие вы все-таки, мужчины…

— Какие?

— Нельзя вам верить… — совсем по-взрослому сказала она.

— А вам? — Этот разговор стал забавлять Сергея. — Вам можно верить?

— Уж если я кого полюблю… — Она вдруг покраснела и, отвернувшись, стала поправлять волосы, хотя они к не нуждались в этом. — На другого мужчину даже не посмотрю.

— Зачем же так обижать других мужчин?

— Не говори пошлости, — оборвала она. — Тебе не идет.

— Дашь почитать твое сочинение? — перевел он разговор. — Я обещал, что скажу только правду.

— Ты пойдешь на свидание… с ней? — кивнула она на телефон.

— Обязательно, — ответил он. — Когда ты еще немного подрастешь, то поймешь, что в жизни не так все просто…

— Этого я не пойму, — сказала она. — Вернее, не хочу понимать. Я за цельное, глубокое чувство. И размениваться никогда не буду…

— Завидую тому парню, которого ты полюбишь, — серьезно сказал он.

— Сейчас у тебя лицо нормальное, — улыбнулась Наташа. — А вот тогда… — она взглянула на телефон.

— Опять лицо? — поморщился Сергей.

— Потом, может быть, я дам тебе почитать, что я написала. — сказала она. — Пока это плохо, я сама вижу. Вот перепишу, тогда дам.

— Наташа-а! — послышался в коридоре нетерпеливый Машенькин голос. — В типографию!

— Ты правда дашь ей свою повесть читать? — сурово взглянула она на Сергея.

— Дам.

— А мне? — Взгляд требовательный, ждущий.

— Тебе? — немного растерялся Сергей. — Понимаешь, Наташка, она умная и скажет правду.

— А я глупая и ничего не понимаю… — Она засмеялась, но глаза были серьезные и в них обида. — В твоем очерке об агрономе в одном абзаце то настоящее время, то прошедшее… И вообще, очерк не получился. Это скорее зарисовка.

— Черт возьми, а ты права, — пробормотал Сергей. Он не ожидал такой прыти от новой курьерши. Сергей и сам чувствовал, что очерк не получился, даже хотел переписать, но редактор поставил в номер.

— Я побежала, — спохватилась она и, все так же прижимая листки и блокнот к груди, выскользнула из кабинета, а озадаченный Сергей подошел к окну и стал в стекло разглядывать свое отражение.

«Лицо как лицо, — с улыбкой подумал он. — Глупое, говорит… У влюбленных всегда лица глупые…»

Это была единственная церковь в городе, сохранившаяся после войны. Долгое время стояла она на травянистом холме, обшарпанная, иссеченная осколками, с красным круглым куполом, напоминающим человеческую макушку. На этой макушке росла высокая бледная трава. Она шевелилась на ветру, словно редкие волосы на плешивой голове. Недавно церковь восстановили, покрасили в белый цвет, а купол — в зеленый, и она теперь празднично возвышалась на высоком берегу Дятлинки, блистая позолоченными крестами. Вокруг церкви росли старые березы, клены, липы. Деревья тоже пострадали от войны: один старый клен был расщеплен снарядом почти пополам, но каким-то чудом выжил и буйно разросся. Покалеченная береза — ей срезало осколком вершину — тоже выстояла и мощно выбросила по сторонам огромные ветви, которые скрывали ее уродство.

Сергей присел на каменную плиту со старославянской вязью и стал смотреть на дорогу.

Дождь давно кончился, но стоило залететь сюда легкому порыву ветра, как с деревьев сыпались крупные капли. Они щелкали по листьям, которых уже много валялось под ногами, попадали и в Сергея. Дятлинка — ее хорошо было отсюда видно — вспучилась от дождей и катила свои пожелтевшие воды меж пологих берегов, заросших рыже-зеленой травой. Иногда волны перехлестывали через деревянные мостки. По этим кладям Сергей ходил к своему другу Николаю Бутрехину. Отсюда и дом его виден. Из трубы дым идет. Артисты сейчас гастролируют по области. В этом году Николая наконец приняли в труппу и даже присвоили какую-то категорию. Теперь Бутрехин больше не делает декорации, а сам играет на сцене. Осуществилась его мечта.

Сергей увидел Лену, когда она уже поднималась по заросшей рыжим бурьяном тропинке к церкви. Золотистые волосы вымахнули из-под косынки, и на них сверкали капли. Походка у нее легкая, стремительная. Короткий плащ, схваченный в талии тонким поясом, подчеркивал стройную фигуру.

— К чему это, Сергей? — спросила она, глядя ему в глаза. — Не лучше ли сразу все прекратить? Я только поэтому и пришла…

Глаза у нее сегодня невеселые. И смотрит на Сергея как-то растерянно. Он взял ее маленькие прохладные руки в свои ладони и тихонько сжал. Ветер обдал их дождевыми каплями, сорванными с ветвей. Под куполом церкви шуршали голуби. Низкие облака медленно плыли над Дятлинкой в ту сторону, где клубились дымчатые тучи.

— Я не мог не позвонить тебе, — сказал он.

— Лучше бы ты не звонил.

— Ты ведь знала, что я позвоню?

— Знала, — улыбнулась она. — Но нам не стоит встречаться, Сергей, потому что я знаю, чем все это кончится…

— Ты говоришь, как гадалка!

— Я тебе сегодня испорчу настроение.

— Ты пришла, и это главное, — сказал Сергей.

— И все-таки мне лучше уйти.

— Я знаю, почему у тебя такое похоронное настроение — кладбище рядом… Пойдем отсюда?..

Они спустились к мосту через Дятлинку. Обогнули огромную разлившуюся на дороге лужу и свернули на Старорусскую улицу. Деревянные дома потемнели от дождя, капли срывались с крыш и щелкали по лопухам. Старые липы и клены негромко шумели над головой, роняя листья.

— Мне нравится этот уголок, — сказала Лена. — Летом я приходила сюда загорать… Видишь серый камень? Я с него ершей ловила. Один раз поймала тридцать штук.

Сергей с улыбкой взглянул на нее:

— Я тоже люблю эту улицу. Говорят, ее хотят снести, а на этом месте будет парк и лодочная станция.

— Жаль, — сказала Лена.

— В этом доме, — кивнул Сергей, — живет мой лучший друг.

— А у меня здесь нет друзей, — грустно произнесла Лена.

— Будут, — оптимистически заметил Сергей.

— Дождь, — сказала Лена и показала мокрую ладонь.

Заструился мелкий невидимый дождь. Он чуть слышно зашуршал в листве, тропинка заблестела и стала скользкой. Увидев на пляже круглую крытую беседку, они спрятались там. Ветра не было, дождь стучал в куполообразную дощатую крышу, длинные блестящие струи, срываясь с нее, брызгали на высокую вздрагивающую траву. С клена слетел большой мокрый лист и, трепыхаясь, опустился в беседку, будто тоже захотел укрыться от непогоды.

Они сидели на скамейке и слушали дождь. Пустынный пляж шелестел, тихо всплескивала вода, равномерно накатываясь на берег и слизывая прилетевшие сюда листья. Призрачно блестел на берегу грибок с маленькой скамеечкой. Шляпка у грибка была ярко-красной с круглыми белыми пятнами. На скамейке сиротливо стояла пустая бутылка.

Лена зябко поежилась, и Сергей, распахнув плащ, укрыл ее, прижав к себе. Она положила голову ему на плечо. «Пусть дождь никогда не кончается», — подумал он. Ему хотелось сейчас ни о чем не думать, а вот так тихо сидеть, чувствовать ее рядом, вдыхать фиалковый запах ее сбрызнутых дождем волос. «Мне лучше уйти», — говорит она. Почему уйти? Ведь ему ничего не надо. Достаточно того, что она рядом. Он может еще теснее прижать ее к себе, нагнуть немного голову и… поцеловать. Однако он даже не пошевелился. Опять, как и там, у костра, почувствовал, что этого делать не следует. Не понравится ей. Однажды в детстве он долго гонялся за большой красивой бабочкой, а когда уже отчаялся ее поймать и навзничь растянулся под солнцем на зеленом лугу, бабочка сама уселась ему на руку и стала, шевеля усиками, складывать И раскладывать свои бархатные крылья. Он, затаив дыхание, как зачарованный смотрел на нее, боясь пошевелиться… Нечто подобное он испытывал и сейчас.

В крышу беседки забарабанил дождь. В свете далекого фонаря серебристо заблистали косые струи.

— Вот и погода против нас, — сказала Лена.

— Я люблю дождь, — улыбнулся он. — Особенно когда он стучит в крышу.

— Мне нравится дождь слушать одной…

— Я помолчу, а ты слушай дождь, — сказал он.

Но дождь скоро кончился, и они поднялись со скамейки. Молча пошли по блестящей тропинке. На Старорусской кое-где в домах светились окна, а там, за рекой, разлилось море сверкающих огней. Обходя поблескивающие лужи, они вышли к мосту. Дятлинка грозно бурлила, шумно плескалась в берегах. Уличные фонари освещали мокрые разноцветные листья в парке.

У серого четырехэтажного дома они остановились. Розовая неоновая вывеска кинотеатра отбрасывала на мокрый асфальт дрожащий кровавый отблеск.

— Ты одна живешь? — спросил Сергей. Лена улыбнулась.

— Живу я одна, Сереженька, но это еще ничего не значит.

— Я спросил без всякой задней мысли.

— Я тебя как-нибудь приглашу в гости… На чай.

— Когда же? — Он заглянул в ее глубокие глаза, но, кроме мельтешащих красных огоньков, ничего там не увидел.

— А где же повесть, которую ты обещал мне дать почитать? — вспомнила она. — Забыл?

— Ага, забыл, — кивнул он.

— Ты не умеешь врать, — заметила она. — И лучше не пытайся, ладно?

— Полистал я ее сегодня… Не готова она еще, — сказал Сергей. — Надо кое-что исправить.

— Теперь правду говоришь, — улыбнулась она.

Сергей взял ее за плечи, повернул к себе, но, встретившись с ее настороженными глазами, сразу отпустил и, глядя на неоновую вывеску, проговорил:

— Лена, я хочу тебя спросить…

— Есть ли у меня кто-нибудь? — с улыбкой перебила она. — Нет у меня никого, Сергей. И, я думаю, долго еще никого не будет…

— Ты обо мне все знаешь, — сказал Сергей, — а ты для меня загадка.

— Ничего загадочного во мне нет, мой дорогой, — сказала она. — Я самая обыкновенная женщина и была замужем. Мой муж был замечательным человеком…

— Вы разошлись?

Лена с невеселой улыбкой посмотрела на него.

— Ты не умеешь слушать. А для журналиста это большой недостаток.

— Не в бровь, а в глаз… — заметил он.

— Он испытывал новые реактивные самолеты. Есть такая профессия: летчик-испытатель… Когда это случилось, мне хотелось кричать на весь мир: «Девушки, не влюбляйтесь в летчиков-испытателей! Вместе с ними в ваш дом придет небо. А небо прекрасно лишь, когда ты на него смотришь с земли… Девушки, не выходите замуж за летчиков!»

— Он погиб?

— Три года назад, — сказала она. — Три года, как я вдова, — какое неприятное слово!

— А этот летчик на мотоцикле… — вырвалось у Сергея.

— Это мой старший брат. Он вместе с мужем учился в авиационном институте. А сейчас бортинженер и тоже испытывает сверхзвуковые самолеты… Я ему запретила жениться. Я, конечно, понимаю, он не послушается. Когда муж разбился, я думала — все для меня кончено…

— Теперь я понимаю, почему ты стала рыбачкой и купила мотоцикл…

— Мне иногда хочется побыть одной.

— И все-таки вдвоем лучше, — сказал Сергей.

— Не знаю, — усмехнулась она. — Пока не знаю. — А я знаю, что ты для меня — открытие.

— Я — для тебя. А кто ты для меня?

Но он уже не вникал в смысл ее слов. Его самого распирало от желания выразить ей все, что он сейчас чувствует, но Сергей никогда не умел говорить красивые слова, не было у него такого дара.

— Я эти дни ходил сам не свой, — путано говорил он. — Ты была все время со мной. Говорят, у каждого человека есть своя половина… И он годами ищет ее. Мне кажется, ты и есть моя половина.

— Ты и жене говорил эту банальность?

— Сейчас подумаю… — улыбнулся он. — Нет, не говорил. Наверное, потому, что всегда чувствовал: она не моя половина.

— Не говори этого дурацкого слова, — поморщилась Лена. — «Моя дражайшая половина!»

— Слово, может, и не очень, но в этом что-то есть. Это прекрасно, когда мужчина и женщина находят друг друга.

— Находят или это им только кажется? — взглянула она ему в глаза. — Ты ведь не сомневался, что твоя жена — именно тот человек или, как ты говоришь, половина, которую ты искал? Теперь ты меня хочешь поставить на это место?

— До сих пор не могу понять, как это случилось, но, кажется, я потерял жену, — с горечью сказал он. — Было время, когда я чувствовал, что мы по-настоящему близки, а теперь — нет.

— У тебя все еще наладится… И ты любишь свою жену, я ведь чувствую… Не будь эгоистом, Сергей! Тебе сейчас плохо, поссорился с женой — и уже готов другой признаться в любви… А вдруг она, дурочка, поверит? Другая-то? А потом что? И будешь метаться от жены ко мне. И наоборот. Пусть многие с этим мирятся, но я не гожусь, Сергей, в покорные любовницы… Уж если снова полюблю, этот мужчина будет весь мой и только мой… Это звучит эгоистично? Дело в том, что во второй раз я не хочу потерять любимого человека. Я просто этого не выдержу! И еще одно: вот так сразу вспыхнуть, как ты, я не смогу. У меня другой характер, да и понравиться мне довольно трудно… Ну, что приуныл? Я ведь предупреждала тебя, что со мной будет нелегко. Если вообще что-нибудь будет… Я понимаю, тебе сейчас нужна я, но нужен ли ты мне? Об этом ты подумал? Тебе будет очень плохо без меня, сказал ты. А будет ли мне хорошо с тобой? Вот почему я сказала, что ты эгоист… Почти все мужчины в этом отношении эгоисты!

— Почти?

— Мой муж не был эгоистом, однако он мне принес самое большое горе…

— Тогда мне больше нечего сказать, — криво усмехнулся Сергей.

— Вот и обиделся, — сказала она. — И неожиданно вскинула руки, обхватила его за шею и, прошептав: «Какой ты колючий!» — прижалась к нему нежной душистой щекой.

Какое-то мгновение они стояли молча, будто прислушиваясь друг к другу, потом она резко высвободилась, будто недовольная собою, и ушла, ни разу не оглянувшись. Ее каблуки сердито простучали по асфальту.

Он уже замечал, что у Лены резко меняется настроение: то веселая, разговорчивая, то неожиданно становится грустной и молчаливой, лишь огромные глаза блестят. И в движениях такая же: то нежная, мягкая, то порывистая, резкая… До встречи с Лилей Сергей наивно полагал, что разбирается в женщинах и знает их, но первый же серьезный жизненный опыт — женитьба — опрокинул это мнение. До замужества Лиля была одной, после — совершенно другой. И вот сейчас его неудержимо потянуло к Лене. Сегодняшний вечер, несмотря ни на что, был праздником для него. В Лене он открыл то, чего не хватало в Лиле.

Сергей стоял и смотрел на серую громаду дома. На третьем этаже в окне вспыхнул свет, и он снова увидел ее, но уже без плаща. Тоненькая, стройная, она подошла к большому квадратному окну, взмахнула руками: две плотные шторы сомкнулись, и ее не стало видно.

Погруженный в невеселые раздумья, Сергей медленно поднимался к себе на второй этаж. Сегодня ему почему-то не захотелось идти ночевать к матери, да уже и поздно было. Достав из кармана ключи, отпер дверь. В узком коридоре неярко светилась засиженная мухами лампочка. Пахло жареной рыбой и еще чем-то кислым. Сергей вспомнил, что не поужинал.

Дверь, скрипнув, тихонько отворилась, и он увидел на пороге Лилю. Наверное, у него был очень глупый вид, потому что она улыбнулась и с ехидцей сказала:

— Что же ты, гуляка-муж, не обнимаешь свою дорогую жену? Или уж и не рад, что я приехала?

— Могла бы телеграмму дать, — пробормотал он.

— Врасплох даже интереснее, — сказала она и отступила в сторону, давая ему пройти.

— А где сын? — спросил он, озираясь: Юрина кровать была пуста.

— Ему там лучше будет, — сказала Лиля. — Пусть ест фрукты, поправляется. И потом, надо же и твоей матери дать отдых.

Лиля сбросила на ковер шелковый халат с длиннохвостыми японскими птицами и, оставшись в черных трусиках и бюстгальтере, повернулась к мужу гладкой смуглой спиной.

— Расстегни, пожалуйста, — попросила она.

Сергей долго путался, пока расстегнул. Такого роскошного бюстгальтера с мудреными застежками он еще не видел у жены. Повернувшись, Лиля смерила его насмешливым взглядом:

— А теперь рассказывай, что ты тут делал без меня. По глазам вижу, совесть у тебя нечистая. Что-что, а врать ты, Сережка, не умеешь!..

Часть четвертая. ЧТО ЧЕЛОВЕКУ НАДО

Миры летят. Года летят. Пустая

Вселенная глядит в нас мраком глаз.

А ты, душа, усталая, глухая,

О счастии твердишь, — который раз?

Блок

1

— Сережа, проверни мясо, я все приготовила для фарша! — позвала из кухни Лиля.

Сергей вздохнул, положил ручку на исписанные листки и отправился в кухню. Хотя ему совсем не хотелось крутить мясорубку, но сегодня воскресенье и не стоит спорить с женой.

Лиля, раскрасневшаяся у плиты, снимала шумовкой из кастрюли накипь. Вкусно пахло мясным бульоном.

— Если хочешь, добавь в фарш чесноку, — сказала она. — Ведь ты любишь острые котлеты?

— Сойдет, — пробурчал Сергей и, натолкав в мясорубку лук, сало, нарезанные куски мяса, размоченную в молоке булку, принялся все это проворачивать. Из дырочек разноцветными червяками в подставленное блюдо вылезал готовый фарш.

— Какую ты больше любишь подливку: коричневую с луком или светлую с майонезом?

Лиля сегодня была в ударе и готовила с удовольствием. Черт ее знает, какую он любит подливку — с луком или с майонезом?..

— Не крути с таким остервенением, — заметила жена. — Стол перевернешь.

— Тебе бы в армии быть командиром, — пробурчал Сергей.

— Муж должен во всем помогать жене, — наставительно изрекла Лиля, перемешивая в миске фарш. — Хочешь, пельмени сделаю?

Сергей сразу оттаял, пельмени он любил.

— Я тебе помогу лепить, — сказал он.

Обед удался на славу. Сергей даже сбегал в магазин и принес бутылку сухого вина, которую они дружно распили. Пельменей получилось много, и Лиля, глядя на присыпанную мукой доску с аккуратно завернутыми комочками теста сказала:

— Знала бы, что так много останется, гостей пригласила бы… Без холодильника они раскиснут и завтра будут невкусными… Когда ты наконец купишь холодильник?

— Да вот не продают их, — заметил Сергей.

— У тебя такие знакомства… Зайди в горторг. Не откажут. Валя Молчанова и то достала холодильник…

— Этого я не умею, — сказал Сергей.

— А что ты умеешь? — стала злиться Лиля.

— Кое-что, наверное, умею…

Сергей после вкусного обеда был настроен миролюбиво. Ему вовсе не хотелось пререкаться с женой из-за холодильника, он мечтал залечь на кушетку с интересной книжкой.

— Не пойму я тебя, — продолжала Лиля (она, в отличие от мужа, всегда была настроена воинственно), — столько времени угробил на свою повесть, а ее тебе завернули с разгромной рецензией. И не жалко тебе выброшенного на ветер времени?

— Не жалко, — ответил Сергей. — Повесть, действительно, получилась сырая. Нужно дорабатывать, а мне что-то не хочется.

— Почти два года работы коту под хвост?

— Лев Толстой…

— Знаю, — перебила Лиля. — Семь или тринадцать раз переписал «Войну и мир». Кстати, начисто переписывала его жена Софья Андреевна…

— А ты даже не удосужилась прочесть, — заметил Сергей.

— Ты не Лев Толстой, — усмехнулась Лиля. — А я не Софья Андреевна.

— Оставим эту тему.

— Ты мог бы написать сотню статей и очерков, — продолжала Лиля, — за которые тебе хорошо бы заплатили, а ты упорно пишешь, как говорит Султанов, для «семейного альбома».

— Если я не буду работать над чем-нибудь серьезным… Я хочу написать роман о современной молодежи. Вечная тема любви… Я столько людей интересных повстречал… — Наткнувшись на насмешливый взгляд жены, загоревшийся было Сергей замолчал. И закончил устало: — Короче говоря, если я не напишу о том, что меня сейчас целиком захватило, я… ну как бы себя обкраду.

— А пока ты семью обкрадываешь, — жестко заключила Лиля.

— По-моему, нам с тобой на жизнь жаловаться грех, — сказал Сергей. — Зарабатываем мы прилично, одета ты, как кинозвезда… Разве вот только холодильника нет…

— Мы даже в кино теперь почти не ходим… Сидишь и сидишь за письменным столом! Как хоть он будет называться?

— У него нет названия.

— Работаешь уже который месяц над… — у Лили язык не повернулся сказать «романом», — новой вещью и не знаешь, как она называется?

— Не знаю.

— Роман без названия! — насмешливо сказала Лиля.

— Вот ты и придумала название, — улыбнулся Сергей.

— Не морочь мне голову! — отмахнулась она. — И мой тебе совет: не трать время на пустяки. Ну, если тебя тянет на литературу, пиши рассказы! Их быстрее напечатают, если они хорошие, а роман без названия… Это чистейшая утопия! Никто его никогда не напечатает. Кто ты? Имя у тебя есть? Кто станет печатать роман какого-то неизвестного провинциального журналиста?

— А вдруг напечатают? — опять улыбнулся Сергей.

— Журналист ты хороший, это все знают, а какой из тебя выйдет писатель — никто этого сказать не может.

— Значит, советуешь бросить?

— Пиши для газеты, за это тебе платят…

— Я тебя выслушал, а теперь ты меня послушай, — сдерживая раздражение, сказал Сергей. — Роман я не брошу! Пойми, я не могу не работать. Вот ты сегодня у плиты… прости за неудачное сравнение… творила! У тебя было такое одухотворенное лицо…

— Можешь не продолжать, — перебила Лиля. — Мой удел — это плита, а ты создан для настоящего творчества…

— Ты все вульгарно истолковала, — поморщился Сергей.

— Я тебя прекрасно поняла, — отрезала жена.

Воспользовавшись паузой, Сергей взял с письменного стола книгу и устроился на диване. Однако углубиться в нее не смог: на кухне звякала в раковине посуда, хлопала дверца плиты, гремели вилки-ложки. А немного погодя раздался недовольный голос:

— Уже завалился, гений… Мог бы и помочь жене убраться на кухне.

Выругавшись про себя, Сергей поднялся и пошел в кухню. Лиля уже все убрала, и на его долю осталось лишь вытереть полотенцем посуду. Конечно, обед был хорош, но нельзя же из-за этого все время испытывать его терпение…

— Сходил бы в кинотеатр и взял на вечер билеты, — сказала Лиля.

— Потом…

— Знаю я это «потом»… Заляжешь с книжкой — не поднять будет.

— Чем ты все время недовольна? — поинтересовался Сергей.

Лиля будто только и ждала этого вопроса. Швырнув столовый нож в выдвинутый ящик кухонного стола, она повернулась к мужу с рассерженным лицом.

— Я недовольна нашей жизнью. — все больше и больше повышая голос, горячо начала она. — Мне надоело жить в этом скучном городе! Надоело вечно стоять у плиты! Посмотри на мои руки! — Она повертела перед его носом ладонями. — Они все в трещинах! Неужели мы не в состоянии нанять хотя бы приходящую домработницу, которая бы готовила и убирала?..

— Тут и убирать-то нечего, — удивился Сергей. — Можно подумать, что у нас не одна комната, а хоромы!

— Мне надоело скоблить этот мерзкий деревянный пол! Надоело…

— Хорошо бы, если бы тебе еще надоело каждой день ругаться по пустякам, — ввернул Сергей.

— Ты ведь пальцем о палец не ударишь, чтобы помочь жене!.. — уже не могла остановиться Лиля, слова мужа только подстегнули ее.

— Теперь будем считаться, кто больше сделал, — сказал Сергей. Лилин упрек был несправедлив: он всегда помогал ей на кухне, ходил на рынок, в магазины.

Когда голос жены поднялся до высоких пронзительных нот, Сергей понял, что сегодня дома ему отдохнуть, а тем более поработать не придется. Он взглянул на часы: половина четвертого. Это движение не укрылось от зорких глаз жены.

— Уже лыжи из дома навострил? — прервав поток бранных слов, спросила она. — Куда? Да что я спрашиваю… Давно уже завел какую-нибудь…

— Ты же просила за билетами сходить! — попробовал ее урезонить Сергей.

— Есть мне время по кинотеатрам шляться… — отбросив элементарную логику, снова взвилась жена. — А кто будет твои носки штопать? У меня гора нестираного белья!..

Сергей молча двинулся к вешалке. Стараясь не смотреть на жену, быстро оделся и вышел в коридор, не преминув крепко хлопнуть дверью. На улице остановился у ларька, купил сигареты и, сломав о коробок несколько спичек, закурил. Глядя на светлое безоблачное небо, немного постоял. В ушах все еще звенел голос жены: «…гора нестираного белья!..» Гора белья… Может быть, он и белье теперь должен стирать?.. Машину надо купить стиральную… Хоть пять машин купи, все равно голос жены будет раздраженным. Найдется другая причина для недовольства… А может быть, она его просто ненавидит? А он ее?.. Почему вдвоем им в одном доме тесно? Почему?!

Сергей обвел взглядом приземистые стандартные дома. В каждом четыре квартиры. В каждой квартире — семья. Неужели и там такое же происходит?

Он выплюнул сигарету, и к ней тут же подскочил голубь. Уже размахнулся головой, чтобы долбануть клювом, но вовремя одумался и, кося на Сергея недовольным красным глазом, не спеша отошел к приятелям. К нему подковыляла голубка и щипнула за шею. Голубь забубнил и отодвинулся…

«Живут, как голубки… — подумал Сергей. — У этих тоже, видно, не все гладко… Ругаются, клюются».

Из дома напротив вышла девочка и стала бросать птицам куски булки. Голуби набросились на еду. Толкаясь, обмениваясь ударами клювов, они жадно хватали крошки и глотали. Откуда-то прилетела еще орава. Некоторые нетерпеливые голуби вскарабкивались на спины соседям и выхватывали у них из-под носа куски.

Девочка смотрела на птиц и улыбалась. Под мышкой у нее торчал длинный узкий батон.

Сергей бесцельно побрел по улице, еще не зная, куда податься. Зато одно он точно знал: домой сегодня он не вернется.

2

Лиля осторожно пробиралась по скользкому обледенелому тротуару к зданию главпочтамта. Держаться близко к зданиям было опасно: прозрачно-желтые набухшие сосульки угрожающе нависли над головой. Днем, когда солнце начинало припекать, город звенел от разноголосой капели. Нагревались водосточные трубы и начинали потихоньку кряхтеть и покашливать, как простуженные старики, время от времени с железным грохотом извергая на тротуар раздробленные куски льда.

Был конец марта, и лед на Дятлинке еще стоял прочно. Обычно ледоход начинался в середине апреля. Три моста перекинулись в центре города через реку, но многие почему-то предпочитали до самого ледохода переходить речку по льду. Причем грязно-желтые тропинки были протоптаны почти рядом с мостом.

Лилю то и дело обгоняли прохожие. Торопиться ей было некуда: Сергей уехал в командировку, сына она две недели назад отправила с матерью в Андижан. Там уже поспели первые овощи и фрукты. Наверное, Юрка бегает по улице в одних трусиках… Сейчас самое прекрасное время в Андижане: тепло, солнечно, все в цвету. Когда Капитолина Даниловна сказала, что хочет забрать Юру с собой, Сергей стал возражать, дескать, и так сына почти не видим, пусть этот год поживет с нами, но они сумели уломать его.

Лиля уже давно поняла, что, если начинать исподволь готовить мужа к чему-нибудь, будь то покупка новой дорогой вещи или поездка в Ленинград или Москву (за последние два года она несколько раз туда ездила), всегда будет так, как она захочет, хотя сначала он будет протестовать.

Сергей не любил спорить с женщинами и быстро уступал. Нащупав его слабую струнку, Лиля стала ею умело пользоваться. Когда Сергей принялся горячо доказывать теще, что сыну и здесь прекрасно живется, и вообще это неправильно — воспитывать ребенка где-то на стороне, Лиля мигнула матери — мол, не спорь… И вот пятилетний Юра уже две недели как в Андижане.

У входа в главпочтамт голое дерево облепили воробьи. От их пронзительного крика зазвенело в ушах. Мальчишка с портфелем в руках, раскрыв рот, смотрел на птиц.

До востребования пришло два письма: одно от отца, второе от Оленина. С тех пор как Сергей неожиданно уехал из Андижана, отец предпочитал присылать письма на главпочтамт. Мать писала на домашний адрес.

Лиля присела к большому овальному столу и, повертев конверты в руках, сначала распечатала авиаписьмо от отца. Юраш, так отец звал внука, здоров и весел. Очень смышленый мальчишка. Может быть, стоит его отдать в музыкальную школу? Пианино притягивает его, как магнит… В ее счастливую жизнь с Сергеем он по-прежнему не верит и очень сожалеет, что дочь не послушалась его совета и не разошлась с ним еще три года назад. Деньги он перевел ей на сберегательную книжку, так что она может купить себе все, что пожелает. Вязаных японских костюмов и мохеровых шарфов на базе нет, но Карл обещал, как только появятся, сразу сообщить. Макс часто заходит к ним и спрашивает про Лилю. Ему Макс нравится. Молодой перспективный хирург… Лиля отложила письмо в сторону и задумалась. Макса она знала давно. В одной школе учились. Он был на три класса старше. И вот закончил Ташкентский медицинский институт и вернулся в родной город хирургом. И надо же было такому случиться: когда Лиля приехала в отпуск домой, у нее приключился острый приступ аппендицита. И операцию ей сделал Макс. Высокий, с выразительными черными глазами, он был очень внимателен к ней. И потом, когда она выписалась из больницы, несколько раз приходил к ним домой. Мать и отец тотчас придумывали какие-то неотложные дела и оставляли их наедине. Однажды в комнату, где они были вдвоем с Максом, вбежал возбужденный чем-то Юра. Кажется, он ничего не понял. Лиля вскочила с дивана и выпроводила сына на улицу. А потом долго втолковывала (упаси бог, ляпнет при муже!), что дядя Макс, который сделал ей операцию, приходил, чтобы посмотреть на заживающий шов. К счастью, сын скоро забыл об этом случае и, когда вернулся вместе с ней домой, ни разу не вспомнил.

В конце письма отец писал, что ей нужно выбраться из этой дыры. У него есть связи, и он может помочь ей устроиться в Москве, а с таким мужем, как Сергей, нечего и надеяться на лучшее будущее. Считается ведущим: журналистом, а четыре года не мог получить в заштатном провинциальном городишке приличную квартиру…

Квартиру они получили лишь в этом году. И то однокомнатную, хотя твердо обещали двухкомнатную. Такой уж характер у Сергея, не умеет он в этих делах быть настойчивым. Их квартиру отдали многодетной машинистке Самоделкиной. У нее пятеро детей и никогда не было мужа. Рика Семеновна рассказала Лиле, что Самоделкина пришла к Сергею в отдел и стала умолять, чтобы он уступил ей эту квартиру. Двенадцать лет живет она в десятиметровой комнате. Когда в ход пошли слезы, Сергей сам отправился в местком и отказался от двухкомнатной квартиры в пользу Самоделкиной. Как только Лиля узнала об этом, дома разразился грандиозный скандал. Лиля ушла к Татьяне Андреевне и жила там целую неделю.

Правда, вскоре они получили однокомнатную отдельную квартиру в новом доме, но хотя Сергей уверял, что их дом гораздо лучше того, в который въехала Самоделкина — тот блочный, а этот кирпичной кладки, — Лиля не могла простить ему этого. Зато все машинописное бюро боготворило Сергея. Его материалы печатались в первую очередь. Разумеется, о том, что Сергей проворонил двухкомнатную квартиру, Лиля не сообщила родителям. Отец не преминул бы использовать и это против мужа.

Лиля разорвала письмо отца на мелкие клочки и выбросила в корзинку. Небрежно надорвала второй конверт…

Оленин писал длинные и однообразные письма. Сам того не замечая, часто повторялся. Начинал всегда так: «Мое ясное солнышко! Привет из Северной Пальмиры!», а заканчивал: «Целую тебя тысячу раз в твои прелестные глаза-вишенки, вечно твой Юра».

Юра был полной противоположностью мужу. Из Сергея нежное слово прессом не выжмешь, а Юра любил называть ее разными ласковыми словами. С первой встречи прошло три года. За это время они встречались четыре раза. Три раза — когда Лиля уезжала в отпуск (после ссоры Сергея с отцом она ездила одна в Андижан), а один раз Лиля просто так на три дня вырвалась в Ленинград. В Москве они встречались в квартире Юриного знакомого, какого-то дипломатического работника, а в Ленинграде Лиля жила на правах хозяйки в оленинской квартире.

В своих чувствах к этому человеку она не могла разобраться. Отлично понимала, что он заземленный и ограниченный, но было приятно, что он любит ее. А он все время об этом твердил. И потом, когда Юра надевал красивую морскую форму и даже пристегивал на бок позолоченный кортик, он становился более мужественным и очень представительным. Однажды она попросила его надеть форму, когда они отправились в Пушкинский театр на «Оптимистическую трагедию» Вишневского.

Как бы там ни было, но эта последняя трехдневная встреча в Ленинграде благоприятно подействовала на их отношения. Юра угождал ей во всем и готов был на руках носить, а какой женщине это может не понравиться?.. Юра звал ее в Ленинград на майские праздники и даже придумал какой-то нелепый предлог.

Сергей, возможно, и догадывался кое о чем, но виду не подавал. Правда, когда Лиля вернулась из Ленинграда, он, встретив ее на вокзале, как-то странно посмотрел на нее, усмехнулся и сказал:

— Тебе не придется сегодня изображать любящую жену, соскучившуюся по мужу… Через двадцать минут мой поезд, еду дня на четыре в командировку.

Посадил в такси и помахал рукой. И уже подъезжая к дому, Лиля вспомнила, что он при встрече даже не поцеловал ее…

По обыкновению, она тут же на почте написала в ответ два коротеньких письма и опустила в большой деревянный ящик с гербом. Выйдя из почтамта, поскользнулась на последней ступеньке и, вылетев на тротуар, наверняка бы растянулась, если бы чья-то сильная рука вовремя не поддержала ее.

— Это ты так обрадовалась, меня увидев?

На нее с улыбкой смотрел литсотрудник сельхозотдела Сева Блохин. Он несколько раз был у них дома. Сергей пригласил его на новоселье. Лиля знала, что нравится этому крепышу Блохину. В редакции поговаривали, что он разводится со своей невзрачной белобрысой женой. Лиля никогда не видела их вместе.

— Ужас, какой гололед, — сказала Лиля.

— Пошли в кино! — вдруг предложил Сева. — У тебя муж в командировке, а от меня вчера жена уехала..

Лиля улыбнулась и покачала головой:

— Что-то не хочется.

— Боишься, муж приревнует?

— К тебе? Не думаю.

Блохин перестал улыбаться и поддал носком ботинка ледышку. Та отлетела и со звоном ударилась в блестящий колпак проходившей мимо «Волги». Широкое и добродушное лицо Блохина вдруг стало жестким, квадратным, тонкие губы сжались в узкую розовую щель. На приплюснутом носу отчетливо белел шрам. Валя Молчанова, которая всегда была в курсе всех редакционных сплетен, говорила, что подвыпивший Блохин, бывает, поколачивает свою хрупкую жену, поэтому она и уезжает часто в другой город к родителям. И вот сейчас, глядя на него, Лиля подумала, что, пожалуй, это правда. Человек с таким лицом может ударить женщину.

— Тогда в ресторан? Пообедаем… — настаивал он, нагловато глядя в глаза.

— Ты знаешь, нет настроения, — улыбнулась Лиля, хотя Блохин уже раздражал ее. Кажется, не дурак, а говорит такую чушь! Что скажут знакомые, увидев их в ресторане вместе? А потом дойдет до Сергея… Нет, уж лучше пообедать одной.

— Ну как хочешь… — усмехнулся он, искривив тонкие губы. В голосе разочарование и, если она не ошиблась, скрытая угроза. Лиля уже не в первый раз замечала, что в жестковатом взгляде его светлых глаз таится непонятная насмешка. Будто ему известно что-то такое, о чем она и не подозревает… И ухаживания его всегда несколько грубоваты. Что же он такое, интересно, знает про нее?.. А может быть, у него просто такая манера с женщинами разговаривать, чтобы казаться загадочным?..

— Передавай привет жене, когда вернется, — на прощание сказала Лиля и осторожно зашагала по тротуару. Когда она оглянулась, переходя улицу, увидела, что Блохин все еще стоит у почтамта, смотрит ей вслед и усмехается.

Лиля с трудом удержалась, чтобы не показать ему язык.

Новый пятиэтажный дом, в котором теперь жили Волковы, стоял на возвышенности. Внизу, вдоль берега Дятлинки, раскинулся городской парк. Из окна видна круглая, с заостренным верхом крыша карусели, приземистый, похожий на сарай тир, перекладины качелей. Сквозь голые ветви кленов, лип, тополей белели грязноватые островки ноздреватого, будто изъеденного коростой снега. В городе снег давно исчез с улиц, а в старом парке в затененных местах еще держался.

Лиле нравился вид из окна. Через застекленную дверь можно было выйти на небольшой балкон. Когда деревья в парке обрастали листвой, ни карусели, ни качелей не было видно — сплошные зеленые купола. Зато видна была Дятлинка и лодки, плывущие по ней. В стороне, ближе к плотине, находились лодочная станция и летняя танцплощадка. Когда ветер дул с той стороны, вечером доносились звуки оркестра. Это летом, а сейчас городской парк все еще в зимней спячке. Правда, кое-где и зимой были протоптаны узкие тропинки к увязшим в снегу скамейкам. Влюбленных и в трескучий мороз притягивал к себе старый заиндевелый парк.

Комната была большая, почти двадцать метров, а кухня маленькая и тесная. Большое черное пианино «Красный Октябрь» пришлось продать. Оно никак не подходило к малогабаритной комнате. Деньги на пианино меньшего размера были отложены. Лиле хотелось купить чешское или немецкое, но в магазинах ничего подходящего не попадалось.

Лиля забралась на тахту и, укрывшись клетчатым теплым пледом, стала листать журнал «Новый мир». К чтению ее никогда не тянуло, но для того, чтобы быть в курсе последних литературных новинок, нужно было хотя бы по диагонали просмотреть нашумевший роман или повесть. Заглядывая в отдел культуры и быта, газетчики первым делом спрашивали: «Как вам роман такого-то писателя в „Новом мире“ или в „Иностранной литературе“?» Рика Семеновна, считавшая себя непререкаемым авторитетом в вопросах литературы, начинала пространно излагать свою точку зрения. Она одна из первых прочитывала все новинки и любила поговорить и поспорить о художественных достоинствах произведения.

Лиля уже задремала, когда раздался настойчивый звонок. «Кто бы это мог быть?» — подумала она, поднимаясь с тахты. Сергей должен был вернуться через два дня…

Пришли двое парнишек с телефонной станции. В руках небольшие чемоданчики, под мышкой картонные коробки. Заглянув в накладную, уточнили фамилию и сказали, что будут устанавливать телефон. Это известие очень обрадовало Лилю. Сколько она себя помнила, у них в квартире всегда был телефон. Едва научившись говорить, она уже что-то лепетала родителям в трубку. И в Москве, пока она училась и жила на частной квартире, был телефон. Лиля давно уже усвоила, что телефон, так же как холодильник, газовая плита и ванна, облегчает жизнь. Сергей же ко всему этому относился с полнейшим равнодушием. Уже сколько они живут в новой квартире, а он еще ни разу не забрался в ванну. Каждую пятницу со своим приятелем Николаем Бутрехиным ходит в баню. Парятся там до седьмого пота, потом хлещут пиво с вяленой рыбой, которую специально заготавливают летом. Возвращается Сергей из бани умиротворенный и счастливый. А ванну называет белой лоханкой и пользуется ею лишь по утрам, умываясь из крана до пояса холодной водой.

Монтеры быстро подключили аппарат — Лиля просила их поставить красный — и стали набирать номер станции. Довольно игриво поговорили с телефонисткой, сложили инструменты в чемоданы и ушли.

Лиля поставила телефон на тахту и задумалась: кому бы позвонить? Желание было таким сильным, что она просто так стала набирать четырехзначные номера и подносить трубку к уху. Когда кто-либо говорил: «Алло! Алло! Я вас слушаю!» — Лиля, улыбаясь, нажимала на рычаг. Телефоны знакомых она запоминала быстро и навсегда. Но все ее близкие знакомые жили далеко отсюда: в Андижане, Москве, Ленинграде… Лиля вспомнила еще один телефон, здешний. Набрала номер и стала ждать. Несколько протяжных гудков, и знакомый голос: «Але! Кто это?»

Помедлив, Лиля назвала себя. На том конце провода радостно удивились. Лиля сообщила, что им только что поставили телефон и необходимо немедленно отпраздновать такое событие. У нее есть растворимый кофе и овсяное печенье. Она будет очень рада, если Валя забежит к ней на минутку, тем более что это близко. Одна автобусная остановка…

Лиля повесила трубку и удовлетворенно улыбнулась: поставили телефон, и жизнь сразу стала разнообразнее. Стол она решила накрыть в комнате. Принесла красивую скатерть, хрустальную сахарницу — папин подарок, — чайные ложки, достала из серванта маленькие фарфоровые чашки и кофейник. Окинула критическим взглядом низкий подвинутый к тахте столик и принесла из холодильника — наконец-то подошла их очередь и они получили его — сразу запотевшую бутылку рислинга.

Валя Молчанова не заставила себя долго ждать. Через полчаса раздался звонок. Раздеваясь, она с любопытством осматривалась. Она была здесь в первый раз.

— Где ты купила такую красивую вешалку? — спросила ока. — Подумать только, какой у них на кухне плафон! Вот уж не подозревала, что твой Сережка такой хозяйственный мужик, Валя заинтересованно обследовала всю квартиру и даже заглянула в ванную. Потом подошла к окну и подергала за ручку двери.

— На балкон дверь открывается? — поинтересовалась она.

— Летом можно загорать, — улыбнулась Лиля.

— Ничего квартирка, — похвалила Валя. — Жить можно. А то, бывает, загромоздят всю комнату барахлом, не повернуться…

— Кутнем сегодня? — предложила Лиля.

У Вали на шерстяной кофте красовался университетский значок. Она одновременно с Сергеем заочно окончила отделение журналистики и, как все заочники, которые долго учились, не могла расстаться со значком — с этим красноречивым свидетельством о высшем образовании.

— Наливай! — махнула рукой Валя. — Смешно! Собрались две замужние бабы и пьют вино! Без мужей и любовников — одни. Это даже интересно.

Два года назад Валя Молчанова вышла замуж за капитана ракетных войск. Капитан приехал в отпуск из ГДР и здесь познакомился с Валей. Кажется, в театре на танцах. К концу его отпуска они поженились. Валя уже два раза ездила к мужу в ГДР и привозила оттуда разное заграничное тряпье. Выйдя замуж, она стала добрее, и с Лилей у нее наладились приятельские отношения. Валя даже недорого продала ей несколько модных кофточек, а Лиля, в свою очередь, преподнесла несколько банок растворимого кофе, присланного из Андижана.

Валя и внешне изменилась, стала этакой округлой аппетитной пышечкой, которую так и хотелось ущипнуть. Если раньше она совсем по-деревенски завивала мелкими кудельками свои жидкие светлые волосы, то теперь прическа у нее была короткая, модная. Правда, заграничные кофточки и платья сидели на ней так, как надо, а чего-то все-таки не хватало. Врожденного вкуса, что ли? Обязательно в ее наряде было что-нибудь лишнее: то ли кольцо с большим фальшивым камнем, то ли дешевое из разноцветных стекляшек ожерелье на шее, то ли слишком яркая и безвкусная косынка. И косметики Валя употребляла слишком много, что сразу бросалось в глаза.

Детей у нее не было. И вообще, о своем замужестве Валя не любила распространяться. Злые языки из машинописного бюро — главного органа по распространению редакционных сплетен — утверждали, что у Вали был кратковременный роман с Севой Блохиным. Возможно, это и правда. Короткие романы с сотрудниками редакции у Вали случались и до замужества, а вот длинных никогда не было. И в чем тут секрет, никто не знал. После разрыва ко всем своим бывшим поклонникам Валя относилась с откровенным презрением. Уже только по этому можно было судить о ее отношениях с тем или другим мужчиной.

Они пили холодный рислинг, закусывали овсяным печеньем и конфетами «Кара-Кум», которые Лиля любила, болтали о разных пустяках: скоро ли станет совсем тепло, — так надоела эта чертова слякоть! — кто куда собирается летом в отпуск, где достать модные сапоги, о чем только думает многодетная жена Миши Султанова, которая ждет пятого?..

У Вали заблестели голубые глаза. Откинувшись в кресле, она положила ногу на ногу, раскрыла сумочку.

— Закурим? — предложила она. — За границей все женщины курят. Даже совсем зеленые соплюшки.

— Мой муж не любит, когда я беру в рот сигарету, — сказала Лиля, прикуривая от зажигалки, протянутой Валей.

— Мало ли что мужчины не любят, главное — делать то, что нам нравится… Лилька, да ты и курить-то не умеешь! А я привыкла, глотаю дым почем зря.

Лиля, неумело держа сигарету, торопливо выпускала дым в потолок. Она боялась закашляться. Когда-то Роберт пытался приучить ее к курению, но Лиля так и ие привыкла. Понимала, что всерьез курящая женщина утрачивает немалую долю своей женственности. У таких женщин и голос грубее, и губы вялые, и выражение лица жесткое.

— Квартирка у вас, конечно, маленькая, но жить можно, — сказала Валя. — Как у вас с Сергеем-то? Все хорошо?

Не хотелось Лиле откровенничать с Валей, знала, что та несдержанна на язык, но и копить в себе все свои сомнения было уже невмочь…

— Не пойму я его, Валя, — стала рассказывать Лиля. — Вроде умный парень, а разбрасывается… Написал большую повесть, а ему завернули. Другой бы расстроился, наконец махнул рукой на это дело — не всем же журналистам быть писателями…

— Мы с тобой журналистами не стали, — ввернула Валя.

— А он положил повесть в письменный стол и принялся за какой-то новый роман… Пусть бы лучше писал в газету. Быстро проходит, и платят неплохо… Ведь нас трое. Мог бы и побольше зарабатывать. Печатают в газете все, что ни напишет, а он тут со своими романами-повестями… Ночами сидит!

— Радовалась бы, дурочка, — заметила Вася. — Лучше было бы, если бы он пьянствовал в компаниях?

— Захотел бы, давно перевелся бы в Москву, — продолжала Лиля. — Уже несколько материалов опубликовал в центральной печати. Благодарность прислали! А он палец о палец не ударил… Однажды ему звонили из Москвы. Я толком не разобрала, о чем они говорили, но сдается мне, что его приглашали в большую газету… Отказался, дурак! И этого я ему не могу простить! Ну чего он добьется в этом городе? Все говорят, лучший журналист, а живем в однокомнатной квартире! Не пойму я его, хоть убей! Может, это он мне назло?

— Шесть лет прожили вместе, а мужа так и не по- I вяла, — усмехнулась Валя. — Да он всегда был такой! Есть люди, которые из кожи лезут, чтобы быть на виду, выдвинуться, а Сергею наплевать на все это! Он не заискивает ни перед кем. Уж я-то знаю нашего редактора! Если бы Сергей не был талантлив, Голобобов давно бы с ним распрощался. Ты бы послушала, как они разговаривают! Один раз при мне Сергей схватил с его стола полосу со своим фельетоном и разорвал… Другого бы редактор за это сразу уволил, а ему простил…

— Пусть он и талантлив, — вздохнув, сказала Лиля. — Только мне от этого ни холодно, ни жарко… Видно, промахнулась я, Валька! Когда повесть писал — я думала, ее напечатают! — тише воды, ниже травы ходила по дому, а все пошло насмарку! Полагала, одумается, бросит теперь эту писанину и займется только журналистикой, а он засел за какой-то дурацкий роман без названия!.. Значит, прощай надежды на Москву!..

— Сдалась тебе эта Москва! Без вас там народу мало.

— Я люблю Москву, — сказала Лиля. — И буду жить там.

— Верю… — рассмеялась Валя. — Ты счастливая, Лилька! Все получается, как тебе хочется…

— Счастливая? — усмехнулась Лиля. — Не чувствую я себя счастливой с ним…

— С жиру бесишься…

— Я лучшие годы ему отдала, — горячо возразила Лиля. — Подлаживалась изо всех сил! Знала бы ты, чего мне это стоило! И все попусту! Я совсем перестала его понимать. Когда его нет, в голову лезут разные нехорошие мысли: где он? с кем? Не изменяет ли? А когда вместе — раздражаем друг друга… Я просто в отчаянии.

— В семье так: или ты командуешь мужем, или он тобой. А насколько я знаю Сергея, им командовать никому не под силу. Даже тебе.

— Дело в том, Валюша, что и он мною командовать не хочет…

— Ну и хорошо.

— А вот этого я не знаю: хорошо это или плохо. Помолчали. Выпили немного вина. Валя закурила новую сигарету.

— Скучно без мужа-то? — перевела Лиля разговор на другое.

— Привыкла… — Валя оглянулась, ища глазами пепельницу.

Лиля поднялась, принесла пепельницу и поставила ее на пол. На столе не было места.

— Понимаешь, Лилька, — Валя остро взглянула на нее. — Ты только не трепись, сама знаешь наших баб. Особенно машинисток. Не подходим мы друг другу, что ли? Только, когда он уезжает, я даже рада. Да и настоящим мужчиной назвать его нельзя… В этом смысле тебе повезло.

— Откуда ты знаешь?

— Не спала с твоим Сережкой, успокойся… — усмехнулась Валя.

— А если бы и спала? Мало ли что было раньше, — равнодушно сказала Лиля.

— А теперь? — насмешливо взглянула на нее Валя.

— Что теперь? — не поняла Лиля.

— Ты уверена, что Сергей тебе не изменяет?

— Я вообще мужчинам не верю, — насторожившись, ответила Лиля и, закашлявшись дымом — она случайно затянулась, — как можно равнодушнее спросила: — Откуда же такие сведения? Из машинописного бюро?

— Я чужие сплетни не распространяю, — уронила Валя.

— Только свои? — не удержалась и уколола подругу Лиля.

— Считай, что я ничего тебе не говорила, — сказала Валя.

Но Лиля была немного огорошена и решила во что бы то ни стало докопаться до истины:

— И все же интересно, с, чего ты взяла, что муж мне изменяет?

— А кто теперь не изменяет? — посмотрела ей в глаза Валя.. — Ты не изменяешь? Знаю, ты очень осторожная. И правильно, что со своими не путаешься. Мужики стали как бабы, тут же и похвастаются друг другу… Где у тебя любовник? В Андижане? Или в Москве?

— Не угадала, — улыбнулась Лиля. — С кем же все-таки изменяет мне дорогой муженек?

— Узнаешь. Как говорится, шила в мешке не утаишь, тем более в нашем милом городе.

— Так и не скажешь?

— Не будем об этом, — сказала Валя. — Может, это и сплетни… Ну, ты по бабьи-то сама чувствуешь, что он тебе изменяет, или нет?

— Нет, — подумав, ответила Лиля.

— Если бы мой изменил, я сразу бы почувствовала.

— Он там, а ты здесь… Что это за жизнь?

— Зовет к себе… Может, весной и уеду.

— Не скучно тебе с ним? — спросила Лиля.

— Мы с ним не видимся по полгода! — рассмеялась Валя. — Я иногда даже лица его не помню…

— Я имела в виду другое… Говорят, многие военные туповаты. Скучно с ними. Поговорить не о чем. Культуры у них маловато, что ли?

— А ты чего это вдруг заинтересовалась военными? — спросила Валя, с усмешкой глядя на Лилю, разливавшую в маленькие чашечки черный кофе.

— Моя подруга по университету собирается выйти замуж за морского офицера, — соврала Лиля. — И вот спрашивает моего совета.

— За моряка? Пускай выходит! Уйдет в плавание на год — живи и радуйся. А потом еще кучу всякого добра заграничного привезет.

— Он в Ленинграде живет. Преподает в военно-морском училище.

— Этот будет дома сидеть, — сказала Валя. — Ну что тебе сказать? Конечно, у них служба такая. Поговорить о ней не могут — военная тайна. И потом, в большинстве своем военные живут в захолустье. В военных городках, на базах. Я вот всем говорю: мой муж в ГДР. Думают, что прямо-таки он в Берлине… Посмотрела бы ты на этот Берлин! Крошечный поселок, красные каменные казармы и аккуратненький такой лес кругом. А в Берлин раз в месяц отпустят, и то хорошо. Конечно, от такой жизни человек тупеет… А тут еще, повторяю, работа такая, что о ней даже с женой не поговоришь. Выпивши и то держи язык за зубами. Ни театров тебе, кя музеев… Откуда военному набраться этого самого интеллигентного лоску? Конечно, некоторые живут в Москве, Ленинграде, в больших городах, им легче. Можно и на выставку сходить, и в театр… Вот не видимся мы с Иваном полгода, а встретимся — через три дня и говорить не о чем…

— Я не сказала бы, что он тупой… — думая о своем, произнесла Лиля.

— Кто? — уставилась на нее круглыми глазами Валя. Когда она так смотрела в упор, казалось, будто у нее совсем нет ресниц.

— Выпьем еще? — предложила Лиля. — Кутить так кутить!

— Конечно, военные разные бывают, — сказала Валя. — У Ивана в части познакомилась я с одним майором… Мужчина!.. Можно с ума сойти…

Когда Валя ушла, Лиля долго стояла перед зеркалом, внимательно рассматривая себя. Женщина в самом расцвете. Двадцать пять лет. Шесть лет она замужем. Последний год Лиле казалось, что она уже не любит мужа, а почему же сегодня, когда Валя намекнула, что он изменяет, так мучительно заныло сердце?.. Сможет ли она с ним безболезненно расстаться? Этого Лиля не знала. И потом, сын… Ее родители в нем души не чают, если что — воспитают… Папа об этом часто говорит. Правда, Сергей тоже очень любит Юрку, но и он переживет…

Почему же все-таки так сжимается сердце? Лиля попробовала представить Сергея с другой женщиной, как он ее обнимает, ласкает… и до боли закусила губу. Попыталась себя урезонить, в конце концов она сама не святая, но от этой мысли легче не стало. Странно устроен человек! Сам себе все прощает, а другому — ничего. Нет, Лиля никогда не простит Сергею измены…

Где он сейчас? Она даже не поинтересовалась, в какой район он уехал. Сергей нравился женщинам, и Лиля это прекрасно знала, но она-то слишком высокого мнения о себе, чтобы ревновать мужа всерьез. Кто же эта женщина? После Валиных слов Лиля и виду не подала, что ее они больно ударили по самолюбию. А сейчас перед собой не было смысла притворяться. Да, это ее задело. Даже не задело, а стукнуло по голове, будто обухом. Теперь начали всплывать десятки маленьких подробностей, которые могли бы и раньше насторожить ее… Прежде равнодушный к одежде, Сергей стал одеваться тщательно, со вкусом. Стал терпимее с ней, меньше спорил. Если раньше в основном читал прозу, то теперь увлекся древней поэзией Вергилия, Гомера. Полюбил Данте, Гёте, Лорку. Бывало, лежа рядом с ней в постели, рассказывал о своих делах, советовался, а теперь сразу же отворачивался и засыпал. Вернее, делал вид, что засыпает, потому что всю ночь ворочался, вздыхал, а утром вставал невыспавшийся, с красными веками. Да, Сергей стал другим. Но до сегодняшнего дня Лиля не придавала всем этим мелочам никакого значения. Идут годы, и люди меняются…

Она нашла в оставленной Валей пачке сигарету и, неумело помяв ее в пальцах — она видела, что все так делают, — пошла в кухню и прикурила от газовой плиты. Закашлявшись, все же выкурила сигарету до конца. Когда подносила ее ко рту, заметила, что пальцы дрожат. «Ну, Сережа, — глядя на раскачивающийся уличный фонарь за окном, шептала она, — теперь держись, мой дорогой! Я тебе так отомщу…» Как она ему отомстит, Лиля пока не знала, но знала точно, что жестоко отомстит. Она не из тех, кто прощает нанесенные ей когда-либо обиды.

Она бродила по комнате, не находя места. Чашки и рюмки были не убраны со стола. Взгляд ее натолкнулся на телефон. Он светился на тахте, как красный фонарик. Лиля схватила трубку и набрала номер междугородной.

— Девушка, пожалуйста, Москву, — сказала она и по памяти назвала номер телефона.

Москву дали через полчаса. Лиля уже убрала со стола и вымыла посуду. Поглядывая на телефон, листала журнал, но сосредоточиться ни на чем не могла. Когда раздался резкий продолжительный звонок, заставивший ее выронить журнал из рук, вскочила с тахты и сняла трубку. Лицо ее было сосредоточенным и злым. Темно-карие глаза влажно блестели. Они неестественно расширились, сделав ее некрасивой.

— Ау! Семен Борисович? — нежным голосом пропела Лиля в трубку. — Добрый вечер, вы, конечно, даже не догадываетесь, кто вам звонит… Узнали? Вот не ожидала! Давно не виделись? Сами понимаете, я теперь далеко от Москвы… Конечно, работаю! Да так, как говорится, тяну лямку… Мне бы тоже хотелось, но, увы, это пока невозможно… Что? И по делу и не по делу… Помните, Семен Борисович, мы с вами толковали насчет Москвы? Помните? У вас прекрасная память. Я понимаю, вы адвокат… Так вот, я твердо решила переехать в Москву. Ну, разумеется, не так уж сразу… Да, одна. Что я имею? Пока однокомнатную квартиру со всеми удобствами. Возможно, к осени будет двухкомнатная. Сына я, разумеется, пропишу. Я понимаю, что двухкомнатную легче поменять… Очень вас попрошу, Семен Борисович, узнать, есть ли такая возможность. Я слышала, в наш город охотно едут старики-пенсионеры. Тут воздух и все такое… Одна моя знакомая поменялась. Уже переехала… Что вы будете иметь? Вы все такой же… Я тоже серьезно… Телефон? Лучше я вам буду звонить. Мне сюда пока звонить нельзя… Понимаете? Вот и прекрасно! До свидания!

Лиля повесила трубку и впервые, после того как Валя ушла, улыбнулась. Случайно глянув в зеркало, она подумала, что Сергею ее улыбка очень бы не понравилась.

3

Сергей сидел в столовой и без всякого аппетита ковырял вилкой жареную треску с картошкой. Аппетит у него пропал от разговоров за соседним столом. Трое мужчин, судя по всему рабочие молокозавода, громко обсуждали случай самоубийства, происшедший два дня назад. Их общий знакомый выпил пол-литра, пришел домой и повесился на спинке своей кровати… Больше всего сидящих за соседним столом занимало, как он ухитрился лежа повеситься. Один говорил, что тут что-то не так, второй утверждал, что такое вполне возможно, потому что у человека на шее расположена сонная артерия и стоит ее слегка прижать, как человек теряет сознание. В качестве примера рассказал, что где-то, не то в Китае, не то в Индии, до сих пор в деревнях удаляют зубы так: зубодер усаживает на стул клиента, неожиданно хватает его за горло, нажимает на сонную артерию и у потерявшего сознание человека спокойно вырывает зуб, а затем приводит в чувство…

Что по этому поводу сказал третий собеседник, Сергей не услышал, потому что, отодвинув недоеденную треску, задумался…

Это случилось во время войны. Ему тогда было десять лет. Вокруг поселка, где он жил в старом доме с бабушкой, два года гремела война. Летними вечерами над сосновым бором полыхало зарево и доносилась далекая канонада. Иногда Сергей просыпался ночью от негромкого угрожающего рокота моторов. Лежал и думал: пронесет или нет? А это очень неприятно — лежать ночью на кровати и прислушиваться к гулу вражеских самолетов. Никто не знает, куда упадет бомба. Что делать: бежать куда-нибудь или, наоборот, тихо и покорно ждать, когда самолет улетит?.. Но самолеты не всегда улетали. Вдруг становилось светло, как днем. Правда, свет был неестественным. Будто с неба луна спустилась и облила поселок своим неживым, мертвенно-голубоватым светом. Это бомбардировщик сбросил на парашюте осветительную ракету. И если на станции стоял эшелон, дожидаясь встречного, то самолет пикировал и бомбил. Сколько раз в их доме вылетали рамы, раздирая черный светомаскировочный щит…

Много смертей тогда увидел он. А когда кругом много смертей, перестаешь ценить и собственную жизнь. Сколько мальчишек погибло или осталось на всю жизнь калеками только из-за того, что хотелось выглядеть перед своими приятелями храбрецами… Кто гранатой подорвался, не умея с ней обращаться, кто погиб, ковыряя неразорвавшийся снаряд, кто разбился, прыгая на полном ходу с поезда… Война не щадила никого: ни взрослых, ни детей.

Ночью над поселком долго кружил немецкий бомбардировщик. Что-то вынюхивал. Потом сбросил у Ладыженского моста — в километре от станции — несколько тяжелых фугасок и улетел. Утром Сергей с приятелями первым делом побежал к мосту. Мост оказался целым, и даже железнодорожное полотно не повредило. Бомбы упали метрах в пятнадцати от пути. Огромные круглые воронки уже наполнились водой. Из мутной глинистой жижи выскакивали вонючие зеленые пузыри. Одни деревья будто отшатнулись от воронки, другие были срезаны воздушной волной до половины. На перепутанных телефонных проводах покачивалась аккуратно срезанная макушка молодой сосенки.

Кто-то из мальчишек обнаружил невзорвавшуюся бомбу. Черным боровом лежала она в траве, чуть-чуть зарывшись носом в землю. Очевидно, бомба скользнула по высокому травянистому откосу и не взорвалась. Мальчишки сгрудились вокруг бомбы. Женька Громов — сосед Сергея — первым услышал негромкое тиканье.

— Тикает! — заорал он и сиганул в сторону.

Вслед за ним бросились и остальные. Отдышавшись за висячим железнодорожным мостом, стали обвинять друг друга в трусости. Колька сказал, что Сергей чуть было его с ног не сшиб, так резво улепетывал. И еще сказал, что сам видел, как Сергей весь затрясся и побелел. Этого не надо было говорить. Ребята, жившие в прифронтовой зоне и не раз побывавшие под бомбежкой, были крещены огнем, и обвинять кого-либо из них в трусости значило нанести тягчайшее оскорбление. А Сергей ко всему прочему был еще заводилой среди поселковых ребят. Драться он с Колькой не стал — это бы ничего не изменило, — а предложил вот что: сейчас они вдвоем пойдут к бомбе и усядутся на нее, а ребята пусть считают до ста. Кто первый не выдержит и соскочит с бомбы, тот и есть настоящий трус.

Колька сгоряча согласился, и они отправились к бомбе. Ребята залегли на безопасном расстоянии и стали смотреть, что будет.

Сначала они шли рядом, потом Колька стал отставать. Сергей слышал его прерывистое учащенное дыхание. Бомба вырастала на глазах. Она огромная, черная и одним боком лоснится. Помятый при падении ржавый стабилизатор угрожающе задрался вверх. Сочная медвежья дудка косо торчала из-под бомбы. На сломанной трубе выступило белое молоко. Вот уже явственно слышится негромкое тиканье. Так безмятежно тикают ходики на стене, но, когда тикают часы, мы не слышим, а это тиканье проникало внутрь и тикало где-то в середине живота. Бомба может взорваться в любую секунду. Все существо Сергея противится: ноги наливаются свинцом и сами останавливаются, пот застилает глаза, щиплет между лопаток. Все внутри него кричит: «Не подходи! Беги отсюда что есть мочи! Не подходи!!!»

Сергей скосил глаза и увидел, что Колька в нерешительности остановился. Сергею даже показалось, что у него уши стали огромными, как у осла, и зашевелились. Колька тоже услышал тиканье. Сергей не остановился, он знал, что если остановится, то уже больше не сделает вперед ни шагу. А Колька остановился. Лицо у него только что было потное и красное, а сейчас серое, как солдатский валенок, и расплывчатое. Толстая губа отвисла. На губе блестит капля.

Вот уже до бомбы можно дотянуться рукой. Сергею кажется, что она раскалена докрасна и если дотронуться до нее, то обожжешь руку. И он дотронулся: бомба холодная, это рука горит. Сергей перекинул ногу и уселся на черного зловещего борова. Бомба была такая большая, что ноги не касались земли. Лишь трава щекотала голые ступни. Теперь, когда он оседлал бомбу, стало не так страшно. Захотелось оглянуться и посмотреть на Кольку, но он не решился. Он понимал, что, пока часовой механизм не сработает, по бомбе можно бегать, колотить ее палками, переворачивать — и ничего не случится. Понимать понимал, но не мог даже пошевелиться…

Негромкое спокойное тиканье становилось все громче и громче и скоро заполнило собой весь мир. Куда-то отодвинулся лес, остановилось над головой рыхлое белое облако, загородив солнце, перестал шуршать в листве ветер. Весь мир превратился в гигантские часы, которые не тикали, а пульсировали.

И вот, оседлав самую смерть, он понял, до чего же прекрасна жизнь! И стоило ли так легкомысленно швыряться ею из-за того, что какой-то дурак обозвал тебя трусом?.. Вот сейчас бомба взорвется, взметнув в небо сноп ослепительного огня и черной земли со свистящими осколками, и от него, Сергея Волкова, ничего не останется. Даже пылинки. И что ему тогда будет за дело, что все признают его храбрым? Вот если бы нужно было взорвать вражеский эшелон и самому погибнуть или броситься с горящим самолетом на танковую колонну врага — он слышал об этом по радио, — тогда другое дело, а погибнуть вот так, как говорят, «ни за понюх табаку»— это было бы величайшей глупостью. И еще ему тогда подумалось, что он совсем не храбрый. Он смертельно боялся этой бомбы, но смог победить свой страх. Надо только не дать себе остановиться, заколебаться, как это сделал Колька, в общем-то смелый парень. Здесь, на тикающей бомбе, мысли были точными и отлитыми, как стальные болванки. Это не были мысли ребенка — мысли мужчины. Наверное, надо прикоснуться к смерти, чтобы по-настоящему оценить, чем ты владеешь. Оценить жизнь. И десятилетний Сережа Волков в тот памятный день оценил сполна…

Это безумное тиканье заворожило его, заставило утратить чувство времени, бытия, и он очнулся от истошного крика ребят: «Тикай, Серега, тикай!»

Он сполз с бомбы, чувствуя сквозь тонкую рубашку мертвый холод металла. Он не побежал, а пошел к лежащему на траве без сознания Кольке Звездину, стал трясти его, пока тот не открыл мутные бессмысленные глаза, повел его, вялого и пошатывающегося, к ребятам…

Бомба взорвалась вечером, когда солнце коснулось вершин сосен. Над железнодорожным откосом взвилось в небо коричневое с огненной окаемкой облако, а потом громыхнуло так, что в домах пораспахивались двери и окна. У Филимонихи — ее дом был крайним — вылетела рама и упала на капустную грядку.

Когда он все это рассказал Лене, она долго молчала. Потом осторожно дотронулась пальцами до его щеки — так муху сгоняют с лица — и сказала:

— Я теперь понимаю, почему ты такой…

— Какой? — спросил Сергей.

— У тебя не было детства. Помнишь, ты меня обогнал на мотоцикле, там еще крутой поворот и обрыв, когда я с братом ехала? Это было очень рискованно. А ты смеялся от удовольствия и что-то кричал. Так это, Сереженька, и есть твое запоздалое детство. Оно и теперь нет-нет да и выплеснется из тебя.

Сергей озадаченно замолчал: как-то он об этом никогда не задумывался…

Он очнулся от своих мыслей, почувствовав на себе чей-то взгляд. Оглянулся и увидел прямо перед собой верзилу в новом добротном костюме. Брюки с отутюженными стрелками были заправлены в белые валенки с блестящими калошами. Под пиджаком теплый пушистый свитер. Судя по всему, лесоруб. Сергей находился в райцентре Жарки, а тут кругом леспромхозы. Но с какой стати этот парень уставился на него? Одна рука в кармане, на щеках играют желваки.

— Не узнал меня, С. Волков? — широко улыбнувшись, спросил парень. Ногой он пододвинул стул и без приглашения подсел к столу. Лицо вроде бы знакомое, но не запомнившееся. И если встречался Сергей с этим человеком, то очень давно и мельком.

— Не припоминаю, — ответил Сергей.

— А мы как-то встречались… Ночью на узкой тропинке.

Глядя на это крупное с раздвоенным подбородком лицо, темно-русый чуб, Сергей вспомнил морозный зимний день, предательский удар в спину, раскачивающийся на ветру уличный фонарь, темное лохматое небо и одну-единственную звездочку, нашедшую прореху…

Этот парень ночью напал на него несколько лет назад, когда Сергей шел домой.

— За что же ты меня тогда так? — тоже переходя на «ты», спросил Сергей.

— Ну вот и вспомнил, — ухмыльнулся парень. — Ты мне тоже вдарил, будь здоров!

— Мне все же очень интересно, — сказал Сергей.

— Выпьем за встречу? — радушно предложил парень и достал из кармана бутылку. — А потом я тебе все по порядку расскажу.

Парень разлил в тонкие стаканы портвейн, они чокнулись и выпили. Сергей поморщился и отставил в сторону недопитый стакан. Он уже пообедал, а пить эту бурду совсем не хотелось.

— Может, коньяку заказать? — предложил парень. Сергей отказался.

— А я тебя часто вспоминал, — сказал парень, глядя на него веселыми глазами. — Ты ведь всю мою жизнь переиначил… Помнишь нашего бывшего управляющего Логвина? Про которого ты фельетон написал… «Техника на побегушках». Так я был у Логвина шофером. Василием меня зовут. Возил его на персональной машине. А когда из леспромхоза пригнали агрегат, так это я на нем по дворам ездил и дровишки пилил… Ты меня тоже в фельетоне-то вспомнил… Ну, так вот, как мой начальничек узнал про то, что фельетон будет в газете, так и закрутился, как вьюн!

— Откуда он узнал? — спросил Сергей.

— Начальнику кто-то позвонил из редакции.

— Логвин тебе и посоветовал мне подкинуть?

— Что он, дурак? — засмеялся Василий. — Начальник сказал, что если фельетон напечатают в газете, то всю нашу шарашкину контору разгонят. А зарабатывал я там неплохо. Мужик он был понимающий и всегда давал подхалтурить… Вот я и взъелся на тебя. Чего это, думаю, он под нас копает? Чего ему, щелкоперу, надо? Я и по телефону тебе звонил. Предупреждал, значит…

— Дурак ты, Вася, — сказал Сергей.

— Был дураком, — не обиделся Вася.

— А теперь что же, поумнел?

— Я тебе, Волков, по гроб жизни благодарен, — сказал Василий. — Кем я был при начальнике-то? Пустым местом. Вася на побегушках… Приучился пить, знал, что начальник всегда выручит, если даже за рулем попадусь. Ну и все ему делал, что ни скажет. Не так его, как жену и ребятишек обслуживал. А когда начали нас шерстить после твоего фельетона, начальнику по шапке, а мне предложили сюда, в Жарки, в леспромхоз… Сначала я свету белого невзвидел! Из города-то в этакую глушь. Готов был тебя изничтожить. А приехал — и, веришь, почувствовал себя человеком. Работа нравится. Уважают. Вот назначили бригадиром. Видел у райкома Доску почета? Там пришлепнута и моя физия. Да и в вашей газете про меня не раз писали…

— Постой, — перебил Сергей. — Твоя фамилия не Ноготов? Василий Ноготов?

— Я самый и есть, — улыбнулся Василий.

Когда Сергей разговаривал с управляющим леспромхозом, тот рекомендовал отметить в газете одного из лучших лесорубов Жарковского леспромхоза Василия Ноготова. И в райкоме партии говорили о нем. «Вот уж воистину, — подумал Сергей, — пути господни неисповедимы…»

— Работаю лесорубом пятый год. Заколачиваю по три-четыре сотни в месяц. Купил «Москвича». В прошлом году женился на нашей учетчице… А сегодня у меня родился сын… Три кило шестьсот!

— Поздравляю, — сказал Сергей.

— Ты долго тут еще будешь?

— Завтра утром уезжаю.

— Жалко, — опечалился Василий. — Приезжай еще как-нибудь сюда! И ни в какие гостиницы, а сразу к нам. Дом мой рядом с библиотекой. Да любого спроси — покажут. Анастасия моя сибирячка, такие пельмени делает…

— Выпьем за твоего сына, — сказал Сергей, поднимая стакан.

Сергей приехал на автобусе в город в полдень. На густо-синем небе празднично сияло солнце. После суровой морозной зимы город медленно оттаивал: капало с крыш, блестели белые колпаки уличных фонарей, красочные витрины магазинов, тротуары. В солнечном свете купались липы, клены, тополя. В голых ветвях чернели разлохмаченные ветрами старые галочьи гнезда.

У нового здания автостанции выстроились в ряд залепленные до самой крыши мокрым грязным снегом большие разноцветные автобусы. В стороне шофер такси заменял на «Волге» спустившее колесо. Звякал о металл ключ, из машины доносилась негромкая музыка. Сергей поставил на скамейку свой объемистый дорожный портфель, сел рядом и, закурив, прислушался: оркестр исполнял симфонию Калинникова. В редакцию идти не хотелось. Домой тоже. Сергей возвратился из командировки на три дня раньше. Очерк о лесорубах он написал в гостинице, и теперь потянуло поработать над романом. Жена окончательно в Сергее разуверилась, особенно после того, как повесть возвратили из журнала. Повесть пусть полежит, до нее еще дойдет очередь… Вечерами, усаживаясь дома за письменный стол, Сергей чувствовал себя в чем-то виноватым. Жена метала на него недовольные взгляды, гремела в кухне посудой, пока он не предлагал ей сходить к знакомым или в кино. Хлопнув дверью, она уходила. Но случалось, что, даже оставшись один, Сергей уже не мог работать. Подолгу сидел за письменным столом, расстроенный, и размышлял: «А может быть, она и права? Зря теряю время? Бывают же на свете графоманы»… Пишут и пишут… в «семейный альбом!» Нет, он чувствовал, что роман получается. Иногда чувствовал, а чаще всего оставался недоволен написанным, рвал страницы… и снова садился за стол. Куда и кому предложить свою рукопись, он не задумывался, да это его и не волновало. Его увлекала сама работа. То, что ему вечером нравилось, на другой день вызывало отвращение, и он безжалостно уничтожал написанное и снова все переписывал… Он не торопился, ни на что не надеялся. Просто знал, что, если не будет писать, вся его жизнь потеряет смысл… И это невозможно было объяснить Лиле, она не понимала его и, главное, не хотела понять…

Сергей бросил в лужу окурок, поднялся, взял портфель и пошел к автобусу. Домой он сейчас не пойдет. У него в кармане ключ от квартиры Лены Звездочкиной. Он как-то пожаловался, что не может дома работать, и Лена, отцепив от металлического колечка запасной ключ, тут же вручила ему.

— Приходи в любое время, — сказала она. — И работай.

До сегодняшнего дня Сергей еще ни разу не воспользовался этим ключом, хотя и бывал у Лены часто. Он звонил ей, сообщал, в какое время придет. Сейчас часы показывали половину первого. Лена вернется с работы в шесть. У него почти пять часов в запасе!..

Сергей поднялся на третий этаж, вставил ключ в замочную скважину и повернул. Скрипнув, дверь отворилась. Знакомый обжитой запах ее дома… Это была малогабаритная однокомнатная квартира. В комнате лишь широкая тахта, низкий полированный стол, два кресла и шесть книжных секций. На полу огромный, почти во всю комнату, пушистый ковер. Лена говорила, что это свадебный подарок родителей. На стене две картины, литографии Модильяни, Ренуара, Ван-Гога. Лена увлекалась французской графикой и живописью. В одной из секций у нее были собраны книги по искусству. Она сама немного рисовала, но серьезно к этому не относилась. Все ее рисунки углем и фломастером лежали в большой запыленной папке под тахтой.

Из высокой хрустальной вазы торчали несколько камышовых метелок.

Он снял куртку, пододвинул к столу легкое кресло и вытащил из портфеля бумаги. С некоторых пор он возил рукопись с собой и, когда представлялась возможность, работал. Он научился отключаться от окружающего мира и ничего не замечать вокруг: ни людских голосов, ни шума машин, ни грохочущего динамика над головой. Эта способность отключаться имела и свои отрицательные стороны — Сергей забывался настолько, что опаздывал на поезд, проезжал мимо своей станции. Иногда нужно было несколько раз окликнуть его, чтобы он наконец услышал.

За окном шумели машины, негромко дребезжал холодильник на кухне, потом все посторонние звуки куда-то отступили, стерлись… Он даже не услышал, когда щелкнул замок в двери и пришла Лена. Поставив на стол сумку с продуктами, она сняла пальто, сапожки и вошла в комнату. Секунду с улыбкой смотрела на него. Сергей, откинувшись в кресле, уставился в одну точку на стене. Вокруг него на темном ковре валялись исписанные вдоль и поперек, исчирканные листы. В пепельнице гора окурков. Запах табака она почувствовала еще в прихожей.

— Здравствуй, Сережа, — сказала она.

Он вскочил, чуть не опрокинув кресло, и она видела, как плеснулась радость в его вмиг преобразившихся, посветлевших глазах. Наступая на листы своей рукописи, подошел к ней, крепко обнял и поцеловал.

— Я вечность ждал тебя, — сказал он.

— А по-моему, не пришла бы я, ты бы и не заметил, — улыбнулась Лена и, опустившись на колени, стала собирать с пола листы, Трое суток прожил Сергей у Лены. В половине восьмого звонил будильник, и они вставали. Сергей всегда удивлялся, глядя на Лену: она просыпалась сразу, и глаза ее были чистыми, а лицо — свежим, чуть порозовевшим со сна. Легко спрыгивала с тахты на пушистый ковер и, набросив халат, скрывалась в ванной. Сергей слышал, как льется из крана вода, хрюкает раковина, звякает на стенной полке стакан. Потом частым летним дождем шумел душ: Лена каждое утро обливалась холодной водой.

Пока Сергей разглядывал потолок — он не любил сразу вставать, — Лена уже хлопотала на кухне: что-то шипело на сковородке, свистел чайник. Вкусные запахи приползали в комнату. Косясь на дверь, Сергей начинал приседать, ложился на ковер и десять раз поднимался и опускался на руках. Он почему-то стеснялся при Лене делать зарядку.

Потом они завтракали, и она уходила. Сергей мыл посуду, подметал пол. Иногда включал пылесос и долго водил щеткой по ковру, по углам комнаты. Все, что можно было починить и отремонтировать, он давно починил и отремонтировал. И когда уже нечем было заняться, со вздохом садился на тахту и придвигал к себе стол с бумагами.

Заставить себя работать с утра было трудно. Сергей знал, что это пройдет, как только он сосредоточится. Заметив на кресле оставленные Леной капроновые чулки, он вставал и прятал их в настенный шкаф. По пути заглядывал в ванну и ощупывал стеклянную полочку над раковиной. Немножко шатается. Шел на кухню, доставал из ящика отвертку и прикреплял полку. В маленькой прихожей вдруг обнаруживал неисправный выключатель: вообще-то он работал, но не так, как нужно, иногда давал осечку. Снова доставал из ящика отвертку и чинил выключатель. Теперь другое дело: работает, как часы! Чуткое ухо улавливало методическое шлепанье капель из крана. Устремлялся на кухню и покрепче закручивал кран. Возвращался в комнату и, бросив быстрый взгляд на стол с раскрытой рукописью, начинал внимательно разглядывать картины. На одной был изображен сельский пейзаж с белой часовней. Очень хорошо прописаны облака и небо. А вот часовенка почему-то, как Пизанская башня, наклонилась в одну сторону. Почти до купола достают вершинами березы. Неплохая картина, с настроением. На второй картине написано лесное озеро, камыши и лодка с рыбаком. Чувствуется, что это раннее утро, еще солнце не встало. Рыбаку холодно, и он ежится в своем брезентовом плаще с капюшоном. На озере немного рябит и круглые листы кувшинок встали ребром. Лица рыбака не видно: он отвернулся и смотрит на поплавок.

Наконец Сергей усаживался за стол и начинал работать. Его тянуло встать и подойти к окну: там какой-то шум, голоса, но он сдерживал себя… Перо бегало по бумаге, зачеркивало слова, целые строки. Когда сверху не оставалось места для правки, он делал вставки. Иногда с досадой комкал лист и швырял на пол, затем поднимал, разглаживал ладонями и начисто переписывал…

А потом приходила Лена.

И вот все кончилось: нужно возвращаться домой. Это их последний вечер. Лена с ногами забралась в кресло — ее любимая поза — и смотрит на него своими удивительными глазами. Круглые колени почти у самого подбородка, распущенные волосы струятся за спиной по черному шерстяному свитеру. Мягкий рассеянный свет торшера освещает ее тонкое лицо с яркими припухлыми губами и нежным круглым подбородком.

Сергей молча смотрит на нее, и ему становится грустно. Вот он сейчас встанет и уйдет… Куда? В дом, который уже давно стал для него чужим. Да, они с Лилей стали чужими друг для друга. И если до встречи с Леной он обманывал себя, считая, что все обойдется, перемелется — мука будет, то теперь твердо знал, что ничего у них с Лилей не выйдет. И неизвестно, кто больше виноват в этом. Если вообще кто-либо виноват… Лиля отдалилась, и ее удержать уже было невозможно, да и стоит ли удерживать человека, который все делает для того, чтобы тебе было плохо, неустроенно в твоем доме?..

Земельский и за несколько тысяч километров ухитрился заметно повлиять на их жизнь. Он сознательно разжигал между ними вражду. Уже несколько лет Сергей иногда получал от него язвительные письма с газетными и журнальными вырезками. Он писал, что не верит в их семейную жизнь, что они не подходят друг другу и он считает, что им давно пора разойтись. По-видимому, Лиля информировала родителей о каждой ссоре, и Николай Борисович тут же откликался письмом, в котором во всем обвинял Сергея и вкладывал в конверт аккуратно вырезанную из юмористического журнала карикатуру: за обеденным столом сидит длинноухий осел, подняв копыта с ножом и вилкой, он грозно смотрит на свою миловидную жену-козочку в фартуке и с подносом, внизу какая-то глупая подпись: «Не хочу капусты, а хочу зеленого горошку!» В другом письме еще более, нелепая карикатура: пьяный отец грозно смотрит на кроху-сына, который радостно сообщает, что ему сегодня исполнилось шесть лет. «Ну и прекрасно, — рычит отец. — Марш за пивом!»

Когда Сергею все это надоело, он, не выбирая выражений, накатал тестю такой ответ, что тот навсегда замолчал. Больше не приходили из знойного Андижана ни письма, ни глупые карикатуры, однако Лилю отец продолжал бомбардировать письмами, которые присылал на главпочтамт. Сергей спасался от домашних скандалов, уезжая по три раза в месяц в командировки…

…Лена, переменив свою удобную позу, протянула руку к книжной полке, взяла тоненький томик лирики Гёте, полистала и, улыбнувшись, прочла:

Скажи, что так задумчив ты?

Все весело вокруг;

В твоих глазах печали след;

Ты, верно, плакал, друг?

Перевернула еще несколько страниц:

Ты знаешь край лимонных рощ в цвету,

Где пурпур королька прильнул к листу,

Где негой Юга дышит небосклон,

Где дремлет мирт, где лавр заворожен?

Ты там бывал?

Туда, туда,

Возлюбленный, нам скрыться б навсегда.

— У меня такое предчувствие, что я могу тебя потерять… А это… этого не должно случиться, — сказал Сергей. — Давай поженимся?

— Значит, мужчины женятся, а женщины выходят замуж лишь потому, что боятся потерять друг друга? В таком случае, я считаю, они нечестно поступают. Тот, кто боится кого-то потерять, эгоист. А она или он, может быть, совсем не боится. Зачем же из-за неуверенности в себе или в другом принуждать человека к браку? Неуверенность в дальнейшем приведет к убеждению, что совершилась ошибка. А если не уверен в девушке, тем более не стоит на ней жениться, потому что такая семья рано или поздно распадется.

— Интересные социологические выкладки!

— Я, мой милый, немного поумнела после своего замужества и всего, что случилось потом.

— А я, видно, как женился, так поглупел.

— Давай не будем говорить о женитьбе, тем более что ты еще не разведен, а я совсем не готова быть твоей женой…

— Я люблю тебя, Лена.

— Ты мне очень нравишься. Очень! — помолчав, ответила она. — Но люблю ли я тебя, этого я еще не знаю…

— Любишь!

— Какие вы все, мужчины, самоуверенные.

— За всех мужчин я не собираюсь отвечать.

— Ты еще не разочаровался во мне? — взглянула она ему прямо в глаза. — Я ведь совсем не такая, какой ты меня придумал.

— Я тебя не придумывал. Ты для меня та самая скульптура, к которой ничего нельзя прибавить или убавить.

— Как ты красиво говоришь! Сразу чувствуется писатель…

— Ты тоже надо мною смеешься? — погрустнел он.

— Я действительно верю, что ты будешь писателем.

— Не будем об этом, — сказал он. — В подобных высказываниях есть что-то успокаивающе-материнское… Мол, не плачь, малыш, вырастешь — будешь летчиком…

— Летчиком? — изменилась она в лице. — Почему летчиком?

— Извини, — спохватился он, — я сказал глупость… Ну, не летчиком, так кем-нибудь другим. Например, космонавтом…

— Чуткости в тебе хоть отбавляй… — сказала она.

— Честное слово, я сказал это без всякой задней мысли…

— Вот это-то и плохо, — усмехнулась она, подошла к книжной полке и положила томик Гёте на место.

Он думал, она сейчас с улыбкой повернется, что-либо скажет и возникшая натянутость исчезнет, но она стояла к нему спиной и делала вид, что ищет какую-то книгу.

— Лена, — позвал он.

— Куда я засунула Блока?.. — ответила она, не поворачивая головы. — Ты не видел?..

До каких же пор мертвый летчик будет стоять между ними? И только ли летчик? А Лиля? Она ведь тоже стоит между ними. Что его сейчас связывает с женой? Сын? Но ведь и сыну не лучше оттого, что родителям плохо. Он уже теперь уходит из комнаты, когда они ссорятся, а что будет дальше? Да он возненавидит их обоих! Почему так легко сойтись и трудно разойтись? Не только сын связывает их. Есть что-то и другое, необъяснимое. Иногда ему кажется, что, порвав с Лилей, он почувствует себя счастливым, а порой не может представить себя отдельно от нее. Ведь было же им когда-то очень хорошо. И потом, шесть лет, прожитых вместе, — это не так уж мало! Когда она в отпуск уезжает в Андижан, он первую неделю ходит ошалевший от радости, а проходит месяц — и ему уже не хватает ее. Забываются скандалы, ругань, вспоминается только хорошее…

— Иди домой, — сказала Лена. — Ты ведь думаешь о ней?

— А ты — о нем.

— Это совсем разные вещи.

— Неужели тебя это все еще трогает?

— Не задавай глупых вопросов!

— Лена, мне не хочется идти домой…

— Оставайся, — улыбнулась она.

— Ты что, дразнишь меня?

— Ну чего ты от меня хочешь? Чтобы я умоляла тебя остаться? Или, наоборот, прогнала?

— С тобой сегодня трудно разговаривать…

— Сереженька, ты только не обижайся, но иногда мне кажется, что твоя работа отнимает у тебя часть разума… — сказала она. — Ты становишься капризным ребенком.

Сергей озадаченно посмотрел на нее, улыбнулся.

— А ведь и правда, иногда я себя чувствую дурак дураком… — И, помолчав, прибавил: — И только когда разговариваю с тобой… Почему бы это?

— Тебя раздражает, что, овладев мной, ты не чувствуешь себя счастливым собственником, — без улыбки ответила она.

— Ты, наверное, слишком умна для меня, — сказал он.

— Я бы выразилась иначе: слишком независима от тебя. Ты просто не умеешь относиться к женщине по-другому. Не научился, да и не было у тебя такой возможности… А я женщина свободолюбивая, гордая. Я не потерплю никакого рабства. Да и сама не хочу ни над кем властвовать. Многие современные молодые Мужчины и не знают, что такое домострой, и слово-то такое забыли, но этот самый домострой у них в крови. Это передается по наследству…

— А тебе чужды все эти пережитки прошлого?

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе совсем-совсем безразлично, что вот я сейчас пойду к ней?

Она как-то странно взглянула на него и совсем другим тоном произнесла:

— Сережа, это нечестно, ты пользуешься запрещенным приемом.

Сергей поднялся. Она стояла перед ним, тоненькая, с узкой талией, в черном, обтягивающем ее стройную фигуру свитере. Глубокие глаза ее мерцали, лицо было серьезным и задумчивым. Он подошел к ней, и она, приподнявшись на цыпочках, прижалась к нему.

— Когда у тебя отпуск? — помолчав, спросил Сергей.

— Отпуск? — Она с удивлением смотрела на него. — Ах, отпуск… В июле, дорогой.

— Уедем вдвоем куда-нибудь?

— Уедем, — эхом откликнулась она.

— Зачем ждать лета? Все бросим и уедем завтра! Даже не завтра, а сегодня! Сейчас! — Он не замечал, что она закусила губы от боли — так он сжал ее плечи.

— Не торопись, Сережа, — сказала она, мягко высвобождаясь из его рук.

— Я все время чего-то жду, — поникнув, сказал он. — А чего — и сам не знаю…

— До свиданья, дорогой, — сказала она и, отбросив со лба золотистую прядь, поцеловала его и сама отворила дверь.

4

В редакцию пришла печальная весть: в Кисловодске скоропостижно скончался Александр Федорович Голобобов. Вечером прибыл в санаторий, а утром умер прямо в нарзанной ванне… Инфаркт миокарда. Цинковый гроб с телом Голобобова доставили в город самолетом. Похороны были пышными и торжественными. На могиле произносились речи, женщины — редакционные работники — плакали навзрыд. Мужчины, склонив обнаженные головы, молча стояли у гроба. Голобобов был хорошим человеком, и его любили. У ставшего неподалеку от глубокой ярко-желтой могилы каменного надгробия множество зеленых венков с черными траурными лентами. Пахло сырой кладбищенской землей, слежавшейся хвоей и нитрокраской, которой были выведены на черных лентах последние слова прощания. Волков, Рыбаков, Новиков и Сергеев стояли в стороне под огромным бурым кленом. Над головой глухо постукивали друг о дружку ветви с набухшими почками. Ветер завывал в голых кустах, взъерошивал волосы на головах людей. Где-то на дереве печально каркала ворона.

— Интересно, кого назначат редактором, — негромко сказал Рыбаков.

— А кого бы ты хотел? — спросил Володя Сергеев. Глаза его под увеличительными стеклами очков были совсем маленькими и покрасневшими.

— А что, если тебя назначат? — взглянул на Рыбакова Новиков.

— Я бы вам показал, где раки зимуют! — громко сказал Рыбаков.

Исполняющий обязанности редактора Пачкин — он стоял у гроба — метнул на них осуждающий взгляд. Рыбаков, виновато откашлявшись, провел по длинному костистому лицу ладонью, и оно снова стало скорбным.

Сергей не принимал участия в разговоре. Он смотрел, как могильщики на веревках опускали большой гроб в яму. Делали они свою работу привычно и ловко, но чувствовалось, что им тяжело, ведь в Голобобове было более ста килограммов весу. Когда гроб наконец улегся на влажное дно ямы как надо, могильщики разом вытащили толстые серые веревки. И этот шелестящий скрип веревок о дерево — Голобобова переложили из цинкового гроба в деревянный — неприятно резанул уши.

Люди на кладбище зашевелились, послышались первые частые удары земли о гробовую крышку. Сергей тоже бросил горсть влажной желтой земли в могилу. Отдал последнюю дань хорошему человеку Александру Федоровичу Голобобову.

Был человек, и вот не стало человека. Могильный холм с надгробием зарастет травой, как и эти окружающие его могилы. Над кладбищем будут шуметь деревья, проплывать облака, греметь грозы, дуть холодные и теплые ветры, но мертвые ничего уже никогда не увидят и не услышат.

У кладбищенских ворот в толпе сотрудников редакции Сергей увидел Лилю. В красном пальто с норковым воротником и меховой шапочке, она выделялась из всех: яркое красное пятно на сером фоне. «Могла бы другое что-нибудь надеть… — с досадой подумал Сергей. — Как на демонстрацию вырядилась». Лиля тоже увидела его и вопросительно взглянула в глаза: дескать, домой пойдем? Сергей отрицательно покачал головой: По старинному русскому обычаю мужчины собирались помянуть покойника.

— Может, Пачкина утвердят редактором? — спросил Рыбаков. — Закончил высшую партийную школу, ему и карты в руки.

— Что это ты так волнуешься? — покосился на него Сергей.

— Голобобов… покойник обещал мне к осени отдельную квартиру, а придет новый — кто знает, как все повернется…

— Ты свое возьмешь, — успокоил его Сергей.

— Поглядите-ка, Лобанов-то, Лобанов так и увивается вокруг Пачкина… — сказал Володя Сергеев. — Сейчас с рукава пылинку сдунет!

— А ты чего же зеваешь, Павел Ефимович? — усмехнулся Сергей. — Пристраивайся к нему с другой стороны…

— Лобанов хитрая бестия, — мрачно заметил Новиков. — Уж он-то знает, кто будет редактором.

— Я Пачкина уважаю, — сказал Рыбаков. — Добрый мужик. И организатор хороший.

— Ты погромче, погромче… — засмеялся Володя Сергеев. — А то он не услышит.

— Есть у него лишь один маленький недостаток — писать не умеет, — заметил Сергей.

— Редактору писать не обязательно, — возразил Рыбаков. — Передовицы пишет, и хватит с него…

«Вот она, жизнь, — думал Сергей. — Уже и забыли о Голобобове. Кто будет вместо него — вот что всех волнует…» Он задал и себе этот вопрос и сам себе ответил: нет, его это почему-то не волнует. Если ты хорошо выполняешь свою работу, почему тебя должно волновать отношение к тебе начальства? Пусть беспокоятся те, кто чувствует себя неуверенно и случайно стал журналистом… И Сергей подумал о Лиле: из нее, как и из Вали Молчановой, настоящей журналистки не получилось. Лиля добросовестно выполняла свою работу: правила авторские материалы, писала информации о жизни районных Домов культуры, иногда даже статьи. А с заведующей отделом у нее самые наилучшие отношения. Это Лиля умела: с начальством у нее всегда прекрасные отношения, не то что у Сергея…

Прошлой осенью Сергей купил подержанный «Москвич-401». Маленькую темно-серую машину, похожую на жука. Он еще по-настоящему и не ездил на ней. Зима наступила ранняя, и «Москвич» пришлось поставить к родителям в сарай. Иногда морозными вечерами Сергей приходил туда, распахивал дверь, забирался в машину и подолгу сидел в тесной кабине, мечтая, как весной он заведет мотор и умчится куда-нибудь подальше… Пришла весна, а он еще ни разу не выехал из гаража. Работа, командировки, и снова работа над романом… Роман о поколении Сергея Волкова. Закончит он его когда-нибудь или нет? Этого Сергей и сам не знал. А где-то в душе чувствовал, что, когда поставит последнюю точку, будет жалеть… Жалеть, что роман закончен.

Лиля ждала на углу. Сева Блохин — он шел впереди — что-то сказал ей. Лиля улыбнулась и отрицательно покачала головой. Сергей, заметив, что женщины оглядываются на его жену, досадливо поморщился: это красное пальто как бельмо на глазу!

— В «Родине» сегодня новый фильм, — сказала Лиля. — Возьми билеты.

— Я не могу, — сказал Сергей.

— Из-за похорон?

— Вот именно.

Лиля помолчала, раздумывая. Щеки у нее порозовели. Злится.

— Я знаю, куда вы собрались… В ресторан. В таком случае, и я пойду с вами.

«Блохин сболтнул!» — с досадой подумал Сергей, а вслух произнес:

— У нас своя, мужская компания.

— Тогда я с Валей пойду в кино, — с вызовом сказала она. — И может быть, потом зайду к ней. Ты ведь вряд ли скоро вернешься…

Сергей пожал плечами, мол, твое дело, а когда она уже было повернулась, чтобы уйти, сказал:

— Ты ведь знала, что сегодня похороны, и за каким чертом надела это дурацкое пальто!

— Я совсем забыла… И потом, какое это имеет значение? Похороны и мое пальто?

Сергей посмотрел в ее темно-карие жесткие глаза и усмехнулся:

— Ты потрясающая женщина!

— А ты…

Он не стал слушать, круто повернулся и побежал догонять приятелей. Одна нога угодила в лужу, и сверкающие брызги разлетелись по тротуару.

Сергей и Козодоев незаметно ушли из ресторана. Ребята заказали уже по третьему разу, и поминки грозили затянуться. Александр Арсентьевич мигнул Сергею, мол, давай сматываться. Пить и слушать одно и то же было скучно, Голобобова все помянули добрым словом, и можно было уходить, а то вместо поминок получится обыкновенная пьянка. Рыбаков и Новиков поглядывали на официантку, дожидаясь, когда она подойдет, чтобы снова заказать…

С Дятлинки дул ветер, в сквере громко кричали какие-то птицы. Зажглись фонари, и мокрый тротуар заблестел. Прохожие, кутаясь в плащи, быстро проходили мимо.

— Такого человека потеряли, — сказал Александр Арсентьевич. — А какой редактор! Это он сделал нашу газету лучшей в Северо-Западном крае.

— Голобобов был человек, — сказал Сергей. — Если бы не он, я, возможно, никогда бы настоящим журналистом не стал.

— Ведь это он меня в газету вытащил, — заметил Козодоев.

— Будет ваше издательство когда-нибудь книги выпускать? — спросил Сергей.

— Когда-нибудь будет… Почему не заходишь?

— Мотаюсь по командировкам… И в городе-то почти не бываю.

— Что же так? — сбоку посмотрел на него Александр Арсентьевич. — Домой не тянет?

— Не то слово, — усмехнулся Сергей. — Бегу из дома.

— Плохо, когда человека не тянет домой, — помолчав, сказал Козодоев. — По себе знаю.

— Может быть, я и сам в этом виноват, — вздохнул Сергей, — говорят же: каков муж, такова и жена…

— Никто не виноват, — сказал Александр Арсентьевич. — И жена у тебя, наверное, не плохая, и ты не сукин сын. Здесь, очевидно, дело в другом: нет правды между вами, доверия друг к другу… И еще: кто-то очень верно сказал: «Дом не может считаться жилищем человека, пока в нем нет пищи и огня не только для тела, но и для разума».

— Прекрасно сказано!

— Думай о сыне, Сергей, — сказал Козодоев.

Они остановились у его дома на улице Ленина. Ветер задувал в высокую арку, и она гудела. Вокруг раскачивающегося фонаря мельтешили какие-то огоньки: то ли букашки, то ли мелкие дождевые капли.

— А у вас как? — поинтересовался Сергей.

— Все так же, — усмехнулся Александр Арсеньевич. — И самое ужасное: у меня теперь ничто не изменится.

— У меня изменится, — сказал Сергей. — Обязательно изменится. И, надеюсь, скоро.

— Не ошибись еще раз, брат Сергей!

— Кто выбирает нам женщин: мы или случай? — взглянул на него Сергей.

— Наверное, судьба… А ты как думаешь?

— Женщины нас выбирают, хотя мы и думаем, что все происходит наоборот…

— Я гляжу, ты, брат Сергей, становишься философом…

— Скоро тридцать, а не чувствую, что поумнел, — мрачно усмехнулся Сергей.

Ветер со свистом ворвался в арку, хлестнул дождевыми каплями и песчинками по стеклам и, перепрыгнув через сараи, умчался дальше. Александр Арсентьевич поежился и поднял воротник пальто. Сергей хотел уже было с ним распрощаться, когда он вдруг спросил:

— Говорят, у тебя повесть написана?

— Кто говорит? — удивился Сергей. Он никому из редакционных не говорил про повесть.

— Не имеет значения. Есть повесть или нет?

— Она еще сырая.

— На будущий год у меня запланирован альманах. Принеси почитать, может, подойдет.

— Я не могу ее сейчас показывать, — сказал Сергей.

— Даже мне?

— И вам, — сказал Сергей.

— Тебе видней, — сказал Александр Арсентьевич и, сунув озябшую руку, скрылся в своем подъезде. Но тут же снова открыл дверь парадной и добавил: — Когда найдешь нужным, принесешь мне, ладно?

— Нет, — сказал Сергей. — Я ее отдам в другое издательство.

— Наше тебя не устраивает? — с любопытством посмотрел на него Козодоев.

— Издательство устраивает, — сказал Сергей. — Издатель не подходит… Потому… потому, что он мой друг!

Повернулся и зашагал под арку на улицу. Козодоев смотрел ему вслед и качал головой.

5

Лишь только Сергей завернул за угол дома, на него налетел свирепый ветер. Сорвал кепку, швырнул ее через дорогу и припечатал к серому фундаменту пятиэтажного здания. Сгибаясь под напором упругого, живого ветра, Сергей перешел улицу и поднял кепку. Поглубже нахлобучил ее на припорошенную снегом голову и зашагал к бетонному мосту через Дятлинку.

С погодой стало твориться что-то непонятное: после похорон Голобобова с неделю стояла солнечная весенняя погода, на липах вылупились первые клейкие листочки, прилетели грачи, кто-то даже видел скворцов; а потом вдруг задули северные ветры, температура упала, по утрам начались заморозки, и вот уже третий день в городе снег. Он сыплет и сыплет с неба. Побелил крыши домов, желтоватая снежная каша чавкает под ногами, летит из-под колес автомашин. Снег облепил распустившиеся деревья, и крошечные зеленые листья жалко выглядывали из этой снежной пелены.

Зима, настоящая зима вернулась в город. С холодными ветрами и завывающими вьюгами.

Отворачивая покрасневшее лицо от больно секущего снега, Сергей подумал, что, наверное, вот такой ветер подхватил девочку Элли в Канзасской степи и унес ее в Волшебную страну.

Огромный бетонный мост через Дятлинку напряженно гудел. Длинные растрепанные хвосты поземки с удалым посвистом устремлялись под него. В снежной круговерти свинцово поблескивала вода. Коснувшись ее, снежинки таяли. Широкая в этом месте река, будто гигантская промокашка, впитывала в себя обезумевшие небеса.

Сразу за мостом Сергея нагнали Рика Семеновна и Валя Молчанова. Они возвращались с обеда в редакцию. Сергей шел туда же.

— Ты теперь живешь в другой стороне? — не преминула съехидничать Молчанова. Дело в том, что Сергей возвращался от Лены, и хитрая Валя прекрасно об этом знала.

— Получил новую квартиру? — с невинным видом взглянула на него Рика Семеновна.

— Меня ветром занесло на ту сторону, — попробовал отшутиться Сергей, но не тут-то было.

Неуловимым женским чутьем почувствовав, что Сер-гей смутился, Валя насмешливо сказала:

— Вот они, мужчины: только жена за порог, а он же к другой…

— На Сергея это непохоже, — усмехнулась Рика Семеновна. — Он предан своей Лиле. Имея такую красивую жену, изменять? Я в это не верю.

— Другое дело, если красивая жена изменяет некрасивому мужу… — насмешливо сказал Сергей.

Валя тотчас приняла это на свой счет, хотя Сергей никогда не считал ее красивой, а Валиного мужа вообще в глаза не видел.

— Никто не скажет, что я своему мужу изменяю! — с пафосом ответила она.

Умная Рика Семеновна, с трудом подавив улыбку, спросила о другом:

— Как сын? Поправился? Я без Лили как без рук… Поскорее бы возвращалась.

Неделю назад из Андижана в редакцию пришла телеграмма, заверенная врачом, что Юра серьезно заболел и Лиле необходимо срочно выехать. Ее, конечно, сразу отпустили. Однако, судя по настроению, с каким она уезжала в Андижан, Сергей понял, что Юра тут ни при чем: просто Лиле понадобилось уладить какие-то свои не терпящие отлагательства дела. А телеграмму заверить вполне могла Капитолина Даниловна, она ведь детский врач.

Вторую неделю Лиля в Андижане, а вестей от нее пока нет. Хотя бы для приличия телеграфировала, что с Юрой все в порядке.

Конечно, своими сомнениями Сергей не стал делиться с Рикой Семеновной. Увидев на пути павильон «Пиво-воды», он круто свернул к нему, пробормотав:

— Сигареты кончились…

В кармане у него лежала только что начатая пачка.

В редакции за последние два месяца многое изменилось: Володя Сергеев теперь заведовал партийным отделом, Лобанов стал заместителем редактора, Василий Павлович Пачкин был выбран на партийной конференции секретарем горкома партии, а редактором областной газеты назначили Дадонова. Да и сама редакция переехала из старого кирпичного дома на окраине в новое просторное здание в центре города.

Сергей Волков остался специальным корреспондентом при секретариате. Эта должность нравилась ему. Как и прежде, часто ездил в командировки, писал в газету фельетоны, очерки, рассказы.

Александр Арсентьевич Козодоев предложил Волкову быть редактором-составителем литературно-художественного альманаха «Наш край». Дадонов поддержал его. Сергей с увлечением взялся за это дело. В альманахе предполагалось публиковать рассказы и стихи литераторов области.

Работы было по горло: газета и альманах отнимали все время. Даже на рыбалку было не вырваться. В ящике письменного стола лежал заброшенный роман.

В жарко натопленной комнате на диване сидели Володя Сергеев и дядя Костя — он снова вернулся в областную газету, — Павел Рыбаков прислонился к батарее парового отопления, Саша Шабанов примостился на широком белом подоконнике. Сергей отложил в сторону невыправленный рассказ для альманаха и, подперев ладонями голову, внимательно слушал Володю Сергеева.

— …Принесла она первое, второе, выпивку и уселась напротив. Внимательно так глядит на меня. Ну, думаю, понравился официантке. Приосанился, грудь, конечно, колесом, предлагаю ей выпить, а она отказывается. Пообедал я, а она все сидит. Рассчитался и спрашиваю: «Что это вы на меня так смотрите?» Думаю, смутится сейчас, а она спокойно так говорит: «Боялась, что вы пообедаете и уйдете, не заплатив… Вчера один такой ушел».

— Был я в командировке в Пустошке, — стал рассказывать другую историю Шабанов. — Захожу в промкомбинат, познакомился с секретарем парторганизации Васильевым, ну и пошли в цех, а там увидели нас рабочие и заулыбались: «Крякни, Иваныч! — говорят ему. — И где же твоя знаменитая прическа?» Он отшучивается, а я ничего не понимаю, ну а потом он и рассказал, что ему позвонил по телефону один журналист из нашей газеты и с полчаса про разное расспрашивал, а потом появился в газете очерк… И написано там, что… Иваныч задумчиво почесал нос, потом достал расческу, причесал свои черные густые волосы и удовлетворенно крякнул… Дело в том, что этот Иваныч лыс, как тыква, а крякнул он удовлетворенно потому, что передовик механического цеха Липатов выполнил норму на двести процентов. Наверное, по этому поводу и можно крякнуть, я не спорю, но дело в том, что этого передовика за какой-то хулиганский проступок посадили в тюрьму на два года…

— Редактор не заплатил Блохину за этот халтурный очерк ни копейки, — сказал дядя Костя. — И еще выговор влепил.

Сева Блохин из сельскохозяйственного перешел в промышленный отдел. Печатался он много и считался неплохим газетчиком. Но, пожалуй, никто еще из журналистов не додумался собирать материал для очерка по телефону.

Сергей давно уже заметил, что Сева Блохин стал халтурить. Писал он бойко, но стертым языком и скользил по поверхности. Как говорится, брал то, что лежит на виду. Сева предложил ему в альманах рассказ, но Сергей отверг его. Рассказ был примитивный и весь пестрел штампами. Когда он стал все это объяснять Блохину, тот молча забрал рукопись и ушел. Как потом Сергей узнал, этот рассказ похвалила Рика Семеновна и посоветовала дать почитать Дадонову — главному редактору альманаха. Павел Петрович рассказ забраковал, тогда Блохин послал его в «Огонек», откуда его тоже быстренько прислали назад. Все это узнал Сергей от Вали Молчановой. За последний год в газете не появилось ни одного материала за ее подписью. Окончательно разуверившись в себе, Валя с большим удовлетворением воспринимала неудачи других.

После того как Сергей отказался вставить в сборник его слабый рассказ, Сева не заходил к нему в кабинет, где теперь обычно собирались главные остряки редакции, и даже перестал здороваться.

— Мне в альманах позарез нужен юмористический рассказ… — сказал Сергей. — Написал бы кто-нибудь, черти? Столько историй знаете…

Володя Сергеев подошел к окну и распахнул форточку.

Ветер в ту же секунду запустил свою длинную лапу в комнату и смешал пласты синего дыма под потолком. На журнальном столике зашелестели подшивки газет. Лицо у Сергеева стало смущенным. Поправив очки в коричневой оправе, он пробормотал:

— Не тянет меня, понимаешь, на рассказы… Вот очерк или статью — это пожалуйста.

— А еще лучше передовую… — усмехнулся Рыбаков. — Он тебе ее за час накатает!

— Послушай, напиши сам, — сказал Сергеев. — Мой материал, твоя обработка, а гонорар пополам поделим!

Сергей не стал больше говорить на эту тему. Сколько на свете существует людей, которые умеют образно, с юмором рассказывать разные забавные истории, а попроси их записать все это — принесут такую муть, что диву даешься.

Пришел Павел Петрович Дадонов. В отличие от покойного Голобобова, новый редактор был демократичным человеком и редко посылал Машеньку за кем-либо из сотрудников. Когда ему кто-то был нужен, он сам приходил в кабинет. Дадонов был все такой же худощавый и подтянутый, но возле губ появились глубокие морщины, поседели короткие жидкие волосы, зачесанные набок.

— Обошел все кабинеты, — окая, заговорил он. — Никого на месте нет… Ты что же это, Волков, народ отвлекаешь от дела?

— Я, по-моему, сижу на месте, — усмехнулся Сергей. Он понимал, что Дадонов шутит, но и не мог себе отказать в удовольствии поддеть редактора. И потом, действительно, приятели засиделись у него.

— Наверное, полоса пришла из типографии, — первым поднялся с дивана дядя Костя.

— Полоса у тебя на столе давно лежит, — заметил Дадонов.

— Это хорошо, — тоже окая, солидно ответил дядя Костя. — Побольше отлежится, поменьше ошибок будет.

— А ты что, полосу дустом посыпаешь? — улыбнулся Дадонов. — Глядишь, все ошибки да опечатки, как блохи, сами подохнут…

— А это идея… — сказал дядя Костя, выходя из комнаты.

Вслед за ним ушли и остальные. Дадонов сел на диван и похлопал себя по колену толстой папкой, которую принес с собой. Сергей хорошо знал эту папку: здесь лежали приготовленные им к набору повесть и рассказы. Неделю назад отдал он их Павлу Петровичу.

— Я прочитал… — начал Дадонов, раскрыв папку. Сергей выжидательно смотрел на него. — В художественном отношении тут все нормально… Кое-где я сделал пометки на полях, помотришь… А вот этот рассказ… — Он стал перекладывать листы.

— «Голубой олень»? — спросил Сергей, отлично знавший, какой рассказ имеет в виду редактор.

Тот с улыбкой посмотрел на него:

— Значит, этот рассказ у тебя тоже вызвал сомнения?

— Никаких.

— Почему же ты назвал именно его?

— Я знал, что он вызовет у вас сомнения, — сказал Сергей.

— Рассказ, в общем-то, неплохой…

— Отличный, — ввернул Сергей.

— Но его лучше не печатать.

— Это самый сильный рассказ в альманахе, — сказал Сергей. — И мы должны его напечатать. Он свежий, написан прекрасным языком… Я заставил автора его три раза переписать.

— Хотя он и про природу, его можно понимать и так и этак…

— А вы поймите его правильно.

— Ладно, я-то понимаю, а читатели?

— Павел Петрович, вы прекрасно знаете, что читатель сейчас пошел умный и тоже все поймет правильно. А то, что рассказ наводит на размышления, — это замечательно! Читателю давно надоело все то, что ему разжевывают и в рот кладут. Пускай и сам подумает.

Рассказ прислал по почте некто И. Муравьев. Он даже обратного адреса не указал на последней странице. К счастью, Сергей не выбросил конверт и тут же написал автору пространное письмо, в котором, отмечая достоинства рассказа, предлагал ряд существенных переделок и приглашал И. Муравьева прийти в редакцию для беседы. Перед этим он зашел к Рике Семеновне и поинтересовался, не занимается ли у нее в литобъединении некто И. Муравьев. Рика Семеновна такой фамилии не слышала.

Через неделю в редакцию пришел Игорь Муравьев, двадцатилетний паренек, рабочий мелькомбината. Стеснительный, робкий. Когда он вошел в кабинет, на лице у него было такое выражение, будто он сильно провинился. Сергей горячо и с удовольствием стал с ним работать. Игорь безусловно был способным человеком и, главное, с хорошим вкусом. И только третий вариант рассказа наконец удовлетворил Сергея. А теперь вот этот самый яркий рассказ в альманахе, в какой-то степени его детище, Дадонов хочет безжалостно выбросить! И почему? Потому, что рассказ написан на острую тему, он обличает людей, которые обязаны охранять природу, но вместо этого уничтожают ее. И пусть главный герой рассказа сам лично ни разу не выстрелил в дикого зверя и не срубил ни одного дерева в лесу, но благодаря его попустительству и равнодушию отравлен водоем, вырублен лес, погиб последний голубой олень…

Сергей чувствовал, как в нем поднимается гнев против Дадонова. Вот так один человек легко может нанести удар в самое сердце другому человеку, которого даже и в глаза не видел. Сергей вспомнил, с каким азартом и радостью работал над рассказом Игорь Муравьев, когда поверил, что его напечатают. Он волновался, как мальчик, вручая Сергею выправленный рассказ. Сергей даже не подозревал, что в этом юноше столько огня. Игорь все схватывал на лету, а если с чем был не согласен, то спорил умно и убедительно, отстаивая свою точку зрения. Поражали в этом парне начитанность и эрудиция. И вот когда рассказ получился, Сергей должен будет сказать Игорю, что он не пойдет…

— Я этот рассказ не выброшу из альманаха, — твердо сказал Сергей.

Дадонов с любопытством взглянул на него, и во взгляде его на этот раз не было обычной доброжелательности.

— Ты можешь его, конечно, оставить… «для семейного альбома», как говорит дядя Костя.

— Этот рассказ будет опубликован, — сказал Сергей, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Только не в альманахе, который я подписываю в печать.

Они посмотрели в глаза друг другу. До сих пор они ладили. Сергей уважал Дадонова за ум, прямоту, честность. И Павел Петрович уважал Волкова за талант, независимость, принципиальность, порядочность. И стоит ли их хорошее отношение друг к другу ставить под удар из-за одного рассказа? В этом споре они зашли так далеко, что если один из них не уступит, то произойдет взрыв.

«Горячий мужик! — думал Дадонов. — Такой не пойдет на попятный… Глаза как у разъяренного тигра! Сейчас заявит, что не будет вести альманах… А где я возьму еще такого опытного и добросовестного редактора-составителя?»

«Легче всего хлопнуть дверью и уйти, — размышлял Сергей Волков. — Но и убедить его я не в силах… Нельзя ссориться с Дадоновым. Областное издательство утвердило ответственным редактором альманаха Дадонова, а меня всего-навсего редактором-составителем. И, естественно, последнее слово всегда оставалось за Дадоновым… В конце концов он отвечает за альманах и вправе поступать, как находит нужным. И потом, Дадонов хороший человек и так много сделал для меня… Нет, нельзя с ним ссориться!»

Сергей на миг представил себе лицо Игоря Муравьева, когда он вернет ему рассказ. Игорь ничего не скажет, он толковый парень и все понимает. Возможно, даже и не упрекнет ни в чем Сергея… Но уйдет обманутым, в одну минуту утратив веру в человеческую справедливость и, самое страшное, веру в себя! Знали бы молодые авторы, на что идут иногда редакторы, чтобы отстоять их произведения…

— Вы можете рассказ не печатать, это ваше право, — стараясь говорить спокойно, произнес Сергей. — Но вы поступите несправедливо, и я больше не смогу вас уважать, как прежде.

Теперь у Дадонова порозовели скулы. Сидя на диване, он развязывал и снова завязывал тесемки коричневой папки с рукописями. Резко поднялся, высокий, поджарый, и пошел к двери. На пороге обернулся.

— Каким ты был, таким и остался… — с улыбкой произнес он, но улыбка получилась натянутой.

— А это плохо? — спросил Сергей. Не глядя на него, он водил пером по чистому листу бумаги.

— Не знаю… — сказал Дадонов и вышел.

А через томительный час — работа валилась из рук Сергея — зазвонил телефон, и Павел Петрович Дадонов сообщил, что еще раз перечитал «Голубого оленя» и согласен, что рассказ хороший и его, пожалуй, можно печатать… Нужно только концовку чуть-чуть изменить…

Сергей повесил трубку, выпрямился на стуле и облегченно вздохнул, будто сбросил с плеч огромную тяжесть. Этот час показался ему самым долгим за всю его жизнь.

Сергей вышел на балкон и, облокотившись о железные перила, закурил. Лена посадила в деревянные ящики цветы, и они густо разрослись. От перезимовавших цветов остались порыжевшие длинные метелки со съежившимися коричневыми листьями. Они негромко шуршали на холодном ветру. Снег перестал идти, и кругом разлились лужи. Даже не верилось, что еще утром было белым-бело, завывала метель. Из-за мокрых блестящих крыш — возле чердачных окон еще сохранились комки нерастаявшего снега — посверкивало заходящее солнце.

Она должна появиться на той стороне улицы, у главпочтамта. Издали заметив его, улыбнется и помашет рукой, а бывает, о чем-то задумавшись, и не взглянет на балкон. Вот и сегодня она не подняла голову, не улыбнулась и не помахала рукой. Тоненькая, в светлом плаще и косынке молодая женщина задумчиво шла по тротуару. Каблуки ее высоких сапожек неторопливо постукивали.

Раздался звонок. Хотя у нее и был ключ, она всегда звонила. И звонок был длинный и радостный. Сергей открыл дверь, обнял Лену и поцеловал. Щеки у нее были прохладные и пахли весенней свежестью, глаза сияли.

— Ты опять колючий… — улыбнулась она. — Говорят, американцы утром и вечером меняют сорочки и бреются на дню два раза… Сорочки не обязательно так часто менять, а бриться, милый, не мешало бы…

— Отпущу бороду, — сказал Сергей. — Никаких хлопот.

— Теперь это модно. Под Хемингуэя.

— А если я облысею, ты меня бросишь?

Лена рассмеялась и взъерошила ему волосы.

— Тебе это пока не грозит.

— Лысеют ведь люди?

— Говорят, такое чаще всего случается с теми, кто изменяет своим женам…

— Это что, намек? — нахмурился он. — Моя жена теперь ты!

— Вернется Лиля, и ты как миленький прибежишь к ней.

— Я не пойму: ты ревнуешь или смеешься надо мной?

— Я знаю тебя, Сережа, — сказала она. — Лили нет, и ты сам не свой. Ведь думаешь о ней, хотя даже себе в этом не можешь признаться.

— Думаю, — сказал Сергей. — Ну и что же? Она мне не чужая! И потом, сын…

— В том-то и дело, мой дорогой! — невесело рассмеялась она.

— Не будем об этом, — сказал Сергей. — А то мы поссоримся.

Лена стала готовить ужин. Сергей вертелся рядом, помогал, но вдвоем в маленькой кухне было тесно. Лена попросила его уйти. Сделав вид, что обиделся, Сергей достал из холодильника бутылку водки и ушел в комнату. Он не любил пить один, но слишком уж сегодня был нервный день. Налил стакан и залпом выпил. Сморщившись, с бутылкой в руке влетел в кухню и, схватив с тарелки кусок сыра, закусил. На глазах выступили слезы.

Лена молча отобрала бутылку и снова спрятала в холодильник.

— Это что-то новое, — заметила она. — Ты пьешь один?

— Я ведь знаю, ты водку не терпишь, — сказал Сергей.

— Садись ужинать, — предложила Лена.

Сергей с удовольствием смотрел, как она ловко накладывает на тарелки жареную картошку, приготовляет маленькие бутерброды с паштетом и маслом. На газовой плите свистел чайник. За окном быстро сгущались сумерки. Над телевизионной рогаткой — она была видна из окна — ярко загорелась большая звезда. Сергей обратил внимание, что на крыше соседнего дома отогнулся железный лист и при порывах ветра гулко грохотал.

— Сегодня опять меня встретил у проходной Дима Луконин, — сказала Лена. — На голубом «Москвиче».

— Вот скотина! — усмехнулся Сергей. — У него просто мания за чужими девушками ухлестывать.

— Предложил прокатиться за город, — подзадорила Лена. — Говорит, поучу водить машину… Ты ведь не догадаешься. Я еще и не видела твою машину.

— Может, проучить его? — спросил Сергей. Он уже не перывй раз слышал от Лены, что Дима Луконин снова вертится возле нее, после того как приобрел по дешевке разбитый «Москвич», который за зиму отремонтировал и покрасил в голубой цвет. Решил, что теперь он самый завидный жених в городе.

— Как ты его проучишь? — поинтересовалась Лена.

— Подремонтирую свой автомобиль и… протараню Димкину колымагу.

— Это неблагоразумно и попахивает хулиганством… А потом, вы останетесь без машин… А как же я? Мне очень хочется научиться водить машину.

— Ну, тогда я его вызову на дуэль, — пообещал Сергей.

— Ты как ребенок, Сережа, — улыбнулась Лена. — Вроде бы шутишь, а у самого уже глаза сверкают… Он мне совсем не нравится. Даже с автомобилем.

— Научу я тебя водить, вот только с альманахом развяжусь… И махнем мы с тобой на Заснежное, а? Где я чуть не утонул, а ты меня спасла…

— Это когда ты был голый и постеснялся ко мне в лодку забраться, хотя зуб на зуб не попадал?

— Я думал, ты не заметила, — рассмеялся он. — А что было бы, если бы я действительно забрался?

— Веслом бы огрела!

— Там, на озере, я впервые подумал, что ты моя судьба, — сказал он. — А ты что подумала?

— Что я подумала… — Она без улыбки смотрела на него, в больших глазах непонятное выражение. — Я подумала, что больше никогда на это озеро не приеду.

— Почему? — удивился он.

— Потому что я не хотела больше с тобой встречаться.

— Нам надо поскорее пожениться, — пробормотал он, сбитый с толку.

— Ты женат.

— Это уже формальность, — отмахнулся он. — Лиля приедет, и мы разведемся.

— Из-за меня? — На ее губах все та же непонятная усмешка. — Если из-за меня, то не стоит.

— Мы разведемся, — упрямо сказал Сергей. — Это и мне и ей ясно. И мы оба этого хотим.

— Разводитесь, — пожала плечами Лена.

— А с тобой запишемся, — сказал Сергей.

— Зачем?

— Зачем все люди женятся или выходят замуж? — удивился он. — Наверное, сколько существует человечество, столько существует и брак.

— Брак… — поморщилась она. — Слово-то какое противное!..

— Я тебя люблю и хочу, чтобы ты была моей женой, — настаивал он.

— Об этом еще рано говорить.

— Лена, в чем дело? Ты же сама говорила, что эта неопределенность тебе надоела! Теперь все будет поставлено на свои места.

— Понимаешь, если мы будем муж и жена, что-то нарушится…

— Не понимаю, — сказал он.

— Я боюсь, что мы станем другие… — не совсем понятно объяснила она. — Ты и я. Сейчас у нас праздник, а потом наступят будни.

— Ты что же, вообще против брака? — все больше удивлялся он. — За свободную любовь? Нынче со мной, а завтра… с Димой Лукониным?

— Не говори чепухи, — оборвала она. — Или на тебя так водка подействовала? Ни тебя, ни меня не удержит брачное свидетельство, если у нас ничего не получится… Я хочу, чтобы у нас с тобой все время был праздник и нас связывала настоящая любовь. Помнишь, у Хемингуэя? Праздник, который всегда с тобой… Я боюсь будничной, привычной любви. Любви по обязанности.

— А разве бывает такая?

— Не знаю, — ответила она. — У меня не было.

— Лена, мы должны пожениться, — твердо сказал он. — Жизнь суровая штука и не может быть сплошным праздником. Ни у кого в мире. Даже у счастливчиков, родившихся в рубашке. И у того же самого Хемингуэя… Почти вся наша жизнь состоит из будней, а праздники — редкость.

— А свобода? Независимость?

— Я все это с радостью отдаю тебе!

— Взамен на мою свободу и независимость?

— Лена, не изобретай велосипед! — воскликнул он. — Если люди нужны друг другу, они должны быть вместе.

— Мы и так вместе. Ты приходишь ко мне, когда захочешь… Не стриги бровями… Я всегда рада тебе, и ты это отлично знаешь, но быть твоей женой я еще не готова. Понимаешь, Сережа, у меня нет уверенности, в отличие от тебя, что ты моя судьба. И не злись, пожалуйста. Я сама тебе скажу, когда… когда я почувствую это. — Она с мольбой посмотрела на него. — И давай больше не будем на эту тему говорить. Я очень прошу тебя, Сережа!..

Он прижал ее к себе, стал целовать в эти огромные, неумолимые глаза, в губы, волосы… От нее пахло влажным ветром и горьковатой липовой корой… Весна…

— Ты думаешь сейчас не обо мне, — мягко, но настойчиво высвобождаясь, сказала Лена. — Мечтаешь о весне, тебе хочется на озеро.

— Это здорово, что ты читаешь мои мысли, — заметил Сергей. — Так бывает лишь у близких людей.

— Я-то читаю, а ты?

И снова в ее тоне что-то насторожило Сергея. Если ему хотелось сегодня быть как можно ближе к Лене, то она делала все, чтобы держать его на расстоянии.

Что это, борьба за свою независимость? Или что-то другое? Сергей гнал прочь от себя эти мысли. Ему нужна Лена, и ничто не должно омрачать их жизнь. А Сергей верил, что у него начинается новая прекрасная жизнь с женщиной, которую он любит. Он верил, что все у них будет хорошо и Лена станет его женой. Иначе и быть не может. А то, что она не кричит от радости «ура!», говорит о ее серьезности, гордости, достоинстве… Лиля сразу заговорила о замужестве, а что из этого получилось?..

Сергей сообщил Лене о стычке с Дадоновым. Она знала этот рассказ и тоже считала «Голубого оленя» самым удачным в альманахе. Из-под полуприкрытых век Сергей наблюдал за ней. Хотя он виду и не подавал, ему было очень важно, что скажет Лена. Что сказала бы Лиля, он прекрасно знал. «Дурак ты, Сережка! Нашел, с кем осложнять отношения. С самим редактором! Плюнь ты на этот рассказ и предложи что-нибудь другое. Лучше свое. Мало у тебя написано?..» Вот что сказала бы Лиля…

Лена встала и, подойдя к кухонному столу, налила в чашку молока, накрошила булки. Поставила у раковины перед Дружком, которого два дня назад Сергей привел познакомиться. В новой квартире Дружка вообще было не видно. Он даже не лаял, когда Сергей приходил. Стеснялся. Наверное, привыкал к Лене. Дружок степенно подошел к чашке и стал лакать, выхватывая из молока размокшие куски булки. Длинный хвост его равномерно покачивался. К Лене он относился сдержанно, особенной ласки не проявлял, а когда видел, что Сергей целует молодую женщину, вставал и уходил на кухню или в прихожую. Помнится, Лилю он встретил восторженно. Может быть, в отличие от своего хозяина, он стал более недоверчив к женщинам?.. Глядя на Дружка, Лена спросила:

— Я не поняла, рассказ пойдет или нет?

— Дадонов — ответственный редактор альманаха…

— Зачем ты меня разыгрываешь? — сказала Лена. — Ведь если бы Дадонов действительно снял рассказ, ты и минуты больше не занимался бы альманахом.

— Из-за какого-то рассказа стоило ли мне ссориться с ним?

— Из-за какого-то? — взглянула она на него. — О чем ты говоришь?

— По-твоему, я должен отказаться редактировать альманах?

Склонившись над раковиной, Лена стала мыть посуду. Она стояла спиной к Сергею, и он не видел ее лица. Острые локти с коричневыми кружочками на сгибе быстро двигались. Лилась горячая вода, металлическая щетка противно царапала сковороду. Дружок, вылизывая чашку, постепенно двигал ее к стене. Чашка елозила по полу, издавая тоже противный царапающий звук.

— Почему ты молчишь? — спросил Сергей.

— Я тебе все сказала, — пожала плечами Лена. Она сняла с крючка полотенце и стала вытирать посуду.

— В общем-то, все это ерунда, — помолчав, сказал Сергей. — Дадонов мужик умный, и рассказ пойдет… Дело в другом: понимаешь, я вдруг засомневался, как мне поступить, если Дадонов зарубит рассказ… Зная, что я тысячу раз прав и если соглашусь с Дадоновым, то это будет предательством по отношению к Игорю… и не только к Игорю, а и к самому себе… я все-таки на какой-то миг заколебался… С чего бы это? Откуда во мне вдруг появилась этакая, я бы сказал, рабски покорная струнка?

— Ты ведь отстоял рассказ?

— Все это так… — Сергей вскочил со стула, прошелся по маленькой кухне. — Я это могу объяснить вот чем: дела у меня сейчас обстоят неплохо, пишу новый роман, со мной рядом самая красивая женщина на свете… — Сергей нагнулся и поцеловал Лену в шею. — И вот появляется в человеке довольство жизнью, собой. Хочется, чтобы и дальше так продолжалось, чтобы не было больше никаких треволнений, обострений, ссор…

— Взрослеешь, наверное, — улыбнулась Лена. — Становишься обывателем.

— …Человеку хочется жить спокойно — ты меня не трогай, и я тебя не трону… — не обращая внимания на ее слова, продолжал Сергей. — Может быть, вот как раз с этого момента и начинается загнивание человека? Превращение его, как ты говоришь, в обывателя?

Лена вымыла руки, повесила фартук на гвоздь и села на белую табуретку напротив. Сергей задумчиво смотрел на Дружка, положившего умную морду на его колено. Глаза у Дружка щурились. К черному влажному носу прилепилась белая крошка.

— Похож я на обывателя, Дружок? — спросил Сергей.

Пес громко гавкнул и виновато покосился на Лену, мол, извините, вырвалось…

— Самое непонятное — это то, что я до сих пор не знаю, как бы я поступил, если бы Дадонов не позвонил, — сказал Сергей.

— Ты не стал бы редактировать альманах. Я тебе уже говорила, — в голосе Лены чуть заметно прозвучало раздражение.

— Не знаю.

— Я знаю, — сказала она.

Сергей погладил Дружка, встал и прошелся по кухне. Два шага вперед — два шага назад. Лена молча за ним наблюдала. Наткнувшись на табуретку, Сергей раздраженно отшвырнул ее к раковине и проворчал:

— Строят дома… В кухне негде повернуться…

— В прихожей тоже, — ровным голосом произнесла Лена, с любопытством за ним наблюдая.

— А потолки? Рукой можно достать…..

— И ванна совмещена с туалетом, — сказала Лена. — Ты разве не обратил на это внимания?

Сергей остановился и посмотрел на нее:

— Опять смеешься надо мной?

— Ты прав, действительно, дома строят отвратительные.

Взгляд Сергея наткнулся на часы, и он снова взорвался:

— Уже десять? Могла бы и напомнить, что пора Дружка вывести.

Услышав свое имя, пес подошел к Сергею и, повизгивая, уставился на него.

— Сейчас, Дружок! — отмахнулся Сергей. — Не любят нас в этом доме…

Сергей понял, что допустил оплошность, дав волю своему раздражению, но уже было поздно: Лена подошла к вешалке и сняла его плащ.

— Лучше будет, если ты сегодня уйдешь к себе, — сказала она. — Тебе надо побыть одному. И Дружок у меня скучает.

— Лена, это жестоко! — взмолился он и совсем по-детски пообещал: — Я больше не буду.

— Ты выбит из колеи, тебя все раздражает, а я, мой дорогой, не хочу быть твоим громоотводом…

— У тебя-то все в порядке?

— Спасибо, что не забыл спросить об этом, — улыбнулась она. — Я думала, мои дела тебя вообще не интересуют. У меня все в порядке. И мусолить с тобой одно и то же нет никакого желания. Дома выпей чаю и ложись, тебе отдохнуть надо.

— К черту чай! Я пойду в ресторан и напьюсь!

— Надо было раньше, — спокойно сказала она. — Рестораны закрыты, а если хочешь выпить, то поезжай на вокзал… Там, говорят, до утра не закрывают… Спокойной ночи, дорогой, — она улыбнулась и нежно поцеловала его в губы. — До завтра. И, пожалуйста, постарайся больше не распускаться.

— Спокойной ночи, — пробормотал он. — Ты меня прогоняешь?

— Иди, Дружок уже терпеть не может, — сказала Лена.

— Я тоже, — Сергей попытался ее обнять, но Лена увернулась.

— Сколько можно прощаться? — сказала она. В огромных глазах ее по маленькой электрической лампочке. Лампочки светят, но не греют… Такая мысль мелькнула у Сергея в голове. Сейчас Лена не казалась ему самой прекрасной женщиной на свете. Наоборот, холодной и жестокой. «Ей-богу, напьюсь… — подумал он. Или… дам Лильке телеграмму, чтобы приезжала…» Он даже хотел об этом сказать Лене, но сдержался. Действительно, что сегодня с ним?.. Неужели от стакана водки так поглупел?

— Кстати, если тебе хочется выпить, водку можешь забрать, — сказала Лена.

— Пойдем, Дружок, — мрачно сказал он, отбрасывая защелку.

— Вот оно, одно из преимуществ свободной женщины перед покорной женой, — сказала Лена. — Жена удерживает мужа дома, а я, наоборот, отпускаю тебя на все четыре стороны… — Наверное, сообразив, что, как говорится, перегнула палку, участливо заглянула ему в глаза и спросила: — Ты на меня не сердишься, Сережа?

— Я никогда на тебя не сержусь, — сказал он. Действительно, у них никогда не было ссор, если не считать сегодняшней.

6

Когда весеннее солнце ударило в окна и наполнило квадратную комнату желто-розовым светом, а на полу засуетились зайчики, разве мог Сергей Волков подумать, что в этот день с ним произойдет нечто такое, что перевернет всю его жизнь?..

Говорят, люди заранее предчувствуют беду. Это неверно. Если бы человек знал, что приближается беда, то никакой бы беды и не было. Это потом, когда уже случилось несчастье, человек начинает припоминать, что ему перед этим снился вещий сон, или черная кошка дорогу перебежала, или с утра щемило сердце… Беда обрушивается на голову неожиданно, как кирпич с крыши.

Сергей в этот день ничего не предчувствовал. Позавтракав, он завел машину и вместе с Лилей поехал в редакцию. Солнце било в лобовое стекло, и он опустил щитки. Жена сидела рядом и смотрела прямо перед собой. Впереди тащилась поливомоечная машина. Тугие белые струи веером рассеивались по асфальту. По обеим сторонам возникли две маленькие радуги. Сергей обогнал машину и сбоку взглянул на жену.

— Сегодня в театре премьера, — сказал он. — У Бутрехина в этой пьесе приличная роль… Сходим?

— Скучища, наверное… Это пьеса местного автора? Сергей не успел ответить: он увидел на тротуаре Севу Блохина, затормозил и, прижавшись к обочине, остановился. Сева забрался в машину и весело сказал:

— Зачем машину покупать, если у приятеля есть? Свежевыбритый, розовощекий, плечистый, он сразу заполнил собой все заднее сиденье, распространяя запах «Шипра» и табака. Лиля почувствовала, как его локоть коснулся ее плеча, и отодвинулась. Сева стал рассказывать, как они вчера с Мишей Султановым выпили и пошли поздравлять с повышением Лобанова, его только вчера утром на бюро обкома наконец утвердили заместителем редактора, а до этого он был «И.О.». У Лобанова сидели Пачкин и Павел Петрович Дадонов. Видно, они заявились некстати, потому что Лобанов как-то замялся, а жена его загородила собой дверь в комнату и сказала, что у мужа сейчас серьезный разговор и пусть они заходят в другое время. И надо было видеть, какое у нее было важное лицо! Как же, замредакторша! А когда они нехотя отступили на лестничную площадку, то услышали, как она строго выговаривала: «Ты должен, Тимоша, всех своих сослуживцев из редакции поставить на место, а то что это за мода без приглашения приходить в гости?..»

— Очень вам нужно было лезть к нему домой, — заметил Сергей.

— А мы так, ради хохмы… Ресторан закрыли, а нам еще выпить захотелось… Ну жена его и держит в кулаке! Он даже не пикнул: стоял и хлопал глазами.

— Молодец, — сказала Лиля. — Не Лобанов, а жена.

— Чтобы мною женщина командовала! — воскликнул Блохин. — Такому не бывать!

— Я слышала, от тебя жена ушла? — ядовито спросила Лиля.

— Точнее, я от нее ушел, — поправил Сева.

— Ну и как без жены? — поинтересовался Сергей.

— Я себе уже другую присмотрел, — ответил Сева.

— Так в чем же дело? — спросила Лиля.

— Она пока замужем… — туманно ответил Сева.

Сергей; усмехнулся: он давно знал, что Сева неравнодушен к Лиле. Впрочем, любвеобильный Блохин был неравнодушен ко всем хорошеньким женщинам. Оттого и жена от него ушла.

Поняла и Лиля намек. И хотя она и на минуту не могла представить себя женой Блохина — он ей совсем не нравился, — однако продолжила этот разговор, чтобы позлить Сергея.

— Завидный жених, — с улыбкой заметила она. — За тебя любая бы не прочь…

— Зачем мне любая? — притворно вздохнул Сева. — В моем сердце лишь одна царит…

— Я чувствую себя здесь лишним, — усмехнулся Сергей.

— Старик, ты ведь знаешь, что твоя жена — крепость, которую никому не взять, — рассмеялся Блохин.

— Ты так думаешь? — сдерживая улыбку, спросил Сергей.

— Теперь, кажется, я здесь лишняя… — сказала Лиля.

Этот несколько рискованный разговор прервался, потому что они подъехали к редакции.

Поднимаясь с Лилей на второй этаж, Сергей напомнил ей про театр:

— Бутрехин оставил нам два места в ложе.

— Подбросишь меня после работы к портнихе? — попросила Лиля. — Она сшила платье, я его надену в театр.

— Без нового платья в театре, конечно, делать нечего, — не удержался и подковырнул Сергей.

— Это тебе все равно: что в театр идти, что в баню… — не осталась в долгу Лиля.

Две недели назад она вернулась из Андижана. Привезла справку, что ухаживала за больным сыном. Все как полагается. Когда Сергей поинтересовался, что было с Юрой, Лиля небрежно ответила:

— Скарлатина. Он ее легко перенес.

— Чего же ты там месяц делала?

Лиля взглянула ему в глаза и сказала:

— Я думаю, что ты тут без меня тоже не скучал.

Они еще дальше стали друг от друга. У Лили появились какие-то свои, секретные от него дела… Звонила в Москву, Ленинград. Конечно, не при Сергее. Об этом он узнавал, вынимая из почтового ящика квитанции на оплату телефонного разговора в кредит.

После того как Лена выставила его из квартиры, Сергей у нее не был. Однако, когда позвонил на работу, Лена с обидой отчитала за то, что он не заходит. И даже сказала, что очень соскучилась…

Сергей собрался прийти к ней в тот же вечер, но тут, как всегда без телеграммы, неожиданно нагрянула Лила… И Сергей не смог пойти к Лене. И самое удивительное, увидев Лилю, он вмиг забыл, что недавно всерьез собирался расстаться с ней и насовсем уйти к Лене. По-видимому, еще велика была власть кареглазой Лили над ним.

И Сергей опять все пустил по течению. Не мог он сейчас порвать с Лилей, хотя окончательно разуверился в ней, «Как-нибудь само собой образуется, — думал он. — Не надо торопить события…»

Но события сами поторопились. И самым неожиданным образом…

Поработав в кабинете с полчаса, Сергей отложил ручку, вздохнул и отправился в редакционную библиотеку, которая помещалась в первом этаже. Нужно было выяснить, что такое «стаксель». Он правил, вернее переписывал за одного отставного моряка очерк. Наткнувшись на непонятное слово, Сергей обычно спускался в библиотеку, находил нужный том энциклопедии и выяснял, что оно означает. «Стаксель… — бормотал Сергей, спускаясь вниз. — Красивое слово… Море, пиратский корабль, паруса…»

В библиотеке никого не было. Он быстро отыскал нужный том и прочел: «Стаксель — косой треугольный парус. Ставится при помощи металлических дужек, укрепленных по кромке паруса на шпагатах и леерах…»

За широким шкафом, забитым книгами, послышался шорох, кто-то всхлипнул. Сергей положил том на место и заглянул за шкаф. Там на пожелтевших подшивках сидела Наташа и таращила на него заплаканные глаза. Кончик носа покраснел, тушь от ресниц размазалась по щекам.

— Ты чего, Наташка?.. — растерялся Сергей. Женские слезы всегда действовали на него удручающе.

— Ну никуда от вас не спрячешься… — пробормотала она, отворачиваясь. Достала зеркальце, платок и стала вытирать глаза…

— Плачь, пожалуйста, — еще больше растерялся Сергей. — Если… если тебе это помогает.

— Не очень, — всхлипнув, сказала Наташа и подняла на него покрасневшие глаза… — Ну что на меня смотришь? Страшная, да?

— Да нет — ответил он. — Вытри тушь у носа…

Девушка снова отвернулась к стене и стала приводить себя в порядок: щелкнула маленькая пудреница, запахло духами. Надо было повернуться и уйти, но Сергей медлил: было неудобно вот так взять и уйти, когда человек только что плакал… Он взял со стула раскрытую книгу. Это был потрепанный том Овидия. Сергей вслух прочел подчеркнутые ногтем строки:

Многое в жизни людей висит на ниточке тонкой,

Вдруг оборвется она — и жизни счастливой конец.

И ниже:

Тем, что мы были и что мы сегодня,

Завтра не будем уже.

И Наташа уже не такая, какой была прежде. Ей восемнадцать лет. Она еще выше стала ростом, похорошела. Сева Блохин как-то попробовал к ней подкатиться, но получил такой отпор, что теперь, встречаясь с ней, отворачивается. Валя Молчанова рассказывала, что, когда Блохин хотел поцеловать ее в отделе писем, Наташа схватила со стола чернильницу и запустила в него. Весь костюм испортила. Химические чернила ничем не выведешь. Костюм пропал, а Сева теперь обходит девушку стороной. Только это временно: Блохин парень настойчивый и так просто не отступится… Может, опять он ее обидел?..

Полгода как Наташа работает в отделе писем под началом Вали Молчановой. Она теперь не курьер, а учетчик писем. Есть такая должность в редакции. В газете уже было опубликовано несколько Наташиных информаций. Она ездила сдавать экзамены в университет, но провалила. Ее теперь редко видно, не то что раньше, когда она бегала по коридорам со свежими полосами… После работы пропадает в читальном зале городской библиотеки, снова готовится к экзаменам. Так что в неподходящее время сунулся к ней Сева Блохин со своими ухаживаниями…

— Овидия читаешь? — сказал Сергей.

— У меня летом экзамены.

— Сдашь, — сказал Сергей и подумал, что какие-то не те слова говорит.

Потоптавшись, он положил книгу на место и неловко выбрался из закутка. Стоя посередине просторной комнаты, стал вспоминать, зачем он сюда пришел. Иногда с ним такое случалось. «Стаксель… — вспомнил он. — Треугольный парус…»

Немного погодя вышла Наташа. Она уже привела себя в порядок. Глаза глубокие и грустные. Раньше они были светло-серые, а теперь потемнели. Бывало, Наташа так и сыплет словами, а сейчас немногословна. Отчего это: ума прибавилось или стесняется?

— Говорят, ты Блохину новый костюм испортила? — желая поднять ей настроение, сказал Сергей и тут же понял, что этого не надо было говорить: Наташа неприязненно посмотрела на него и отвернулась.

— Быстро по нашей редакции все распространяется, — немного погодя ответила она.

— Черт с ним, с костюмом, — сказал Сергей. — И с Блохиным.

— Что же ты так нехорошо о своем товарище говоришь?

— Два года вместе работаем, а я его до сих пор не понял.

— Это и хорошо. Значит, своеобразный человек.

— Зачем же ты тогда его чернилами облила? — усмехнулся Сергей.

— Заслужил.

— Опасная ты девушка.

— Смотря для кого… — И на этот раз она насмешливо посмотрела ему в глаза.

Да, Наташа очень сильно изменилась. Бывало, и раньше удивляла Сергея, а теперь совсем трудно стало с ней разговаривать. Это уже не та девчонка-школьница, которую можно было выставить из фотолаборатории за дверь или прикрикнуть, чтобы не мешала работать, а то в шутку легонько шлепнуть по заду… Когда на твоих глазах вырос человек, трудно к нему относиться серьезно, а Сергей никогда не относился к ней серьезно. Она всегда говорила ему «ты», и он считал это нормальным, как мы считаем нормальным, когда маленькие дети обращаются к нам на «ты». Но вот Наташа стала взрослой, а когда именно, Сергей просмотрел. Трудно заметить эту невидимую грань, когда ребенок становится взрослым, особенно если он растет на глазах. Наверное, поэтому для родителей совершенно взрослые сын или дочь всегда остаются детьми, которых надо опекать и учить уму-разуму…

Скрипнула дверь. Они одновременно повернули головы и увидели Лилю. Остановившись на пороге, она смотрела на них блестящими, слегка выпуклыми глазами, на ярких губах (про себя Сергей отметил, что Наташа губы не красит, они у нее и так свежие) ироническая улыбка.

— Я вам не помешала? — бархатным голосом спросила Лиля.

«Ничего другого она, конечно, и не могла бы сказать…» — неприязненно подумал Сергей. Ему вдруг стало стыдно за свою жену перед Наташей.

— Помешали, — дерзко ответила Наташа. — Мы как раз собирались поцеловаться! — И, рассмеявшись, стремительно выскочила из библиотеки.

Лиля поспешно отодвинулась от двери, давая ей пройти. Когда она взглянула на мужа, во взгляде были злость и растерянность.

— Эта дурочка много себе позволяет… — пробормотала она. Взгляд стал жестким. — Почему ты не поставил ее на место? Твою жену оскорбляют, а ты стоишь и хлопаешь глазами!

— С ней опасно связываться, — усмехнулся Сергей. Он и сам был ошеломлен выходкой Наташи.

— Боишься, что и тебя чернилами обольет?

— Она такая…

— Я ни в какой театр с тобой не пойду… — дала Лиля выход своему раздражению.

— Тс-с, — приложил Сергей палец к губам. — Ты разве не знаешь, что в библиотеках ругаться строго воспрещается?

— Здесь можно только целоваться, — нашлась Лиля, несколько сбитая с толку.

— Я согласен…

И прежде чем она сообразила, в чем дело, обнял ее и крепко поцеловал.

В этот момент снова открылась дверь и на пороге в позе одного из персонажей финальной сцены «Ревизора» застыла библиотекарь Надя.

— Что это такое? — прошептала она.

— А что, нельзя? — невинно улыбнулся Сергей и, повернувшись к жене, прибавил:

— Видишь, в библиотеке, оказывается, и целоваться запрещается…

И все же в театр Сергею пришлось идти одному. Как теперь часто бывало, в самый последний момент они из-за какой-то чепухи поругались, и Лиля ушла из дому. Если раньше она всегда уходила к матери Сергея, то теперь нашла других утешителей: Валю Молчанову, Рику Семеновну. О каждой их ссоре знала вся редакций. Это бесило Сергея, но поделать он ничего не мог. Не заткнешь же рот сослуживцам! А с Лилей на эту тему толковать бесполезно, она, как говорится, закусила удила… У Сергея иногда возникало чувство, что она нарочно устраивает скандал, чтобы уйти из дома.

В театр он пришел в плохом настроении. Выпил в буфете, бутылку пива и забежал на минутку за кулисы к приятелю. Николай уже загримировался и стоял с другими актерами в длинном коридоре.

— Я уж думал, не придешь, — обрадовался он, увидев Сергея. — А где Лиля?

— Я один.

Суматошный помощник режиссера пригласил актеров, занятых в первой картине, на сцену. Мужчины и женщины с загримированными лицами и в париках, отчетливо заметных вблизи, потянулись к выходу.

— Все потом честно выложишь, — сказал Николай и как-то криво улыбнулся. На лбу у него, там, где был приклеен парик, выступили мелкие капельки пота.

Пьеса была слабой, и, как ни старались актеры убедительно подавать друг другу реплики, они звучали фальшиво. Публика довольно вяло реагировала на дешевые и пошловатые остроты, которые то и дело сыпались со сцены. Николай сыграл свою роль неплохо: уверенно двигался по сцене, ослепительно улыбался, — надо сказать, улыбка у него была обаятельная, — но как только раскрывал рот, Сергей морщился. Не потому, что у Николая была плохая дикция, наоборот, голос у него был хорошо поставлен, просто текст на его долю выпал на редкость примитивный. И Сергей подумал, что, наверное, обидно умному артисту играть в плохих спектаклях. В жизни Бутрехин никогда бы не молол такую чушь, а со сцепы так и сыплет дурацкими репликами.

Когда опустился бархатный темно-вишневый занавес, поговорить с Николаем не удалось, потому что по вековой традиции после премьеры в репетиционной комнате состоялся товарищеский ужни, который оплачивал автор пьесы. Во время спектакля он сидел в директорской ложе и орлом поглядывал в зал. Рядом с ним жена, маленькая дочь, директор и завлит. Раньше, когда у автора — Сергей никак фамилию его не мог запомнить: то ли Мур, то ли Бур — еще не была принята к постановке пьеса, он приходил в редакцию и рассказывал анекдоты. Маленький, толстенький, рыжеволосый, с голубыми глазами, он к каждой фразе прибавлял: «В порядке вещей». И главный герой его пьесы, управляющий трестом, тоже говорил: «В порядке вещей». Правда, не так часто, как автор.

Сегодня Бур или Мур сидел в директорской ложе нарядный и важный. Он, конечно, узнал Сергея, но сделал вид, что не заметил. Когда в зале раздавался смех, автор победоносно оглядывался на директора и главного режиссера, который тоже пришел в ложу к концу спектакля.

Во время антракта Сергей и автор столкнулись у буфетной стойки носом к носу. В данной ситуации больше не узнавать друг друга было просто невозможно. Они поздоровались, и Бур-Мур вежливо спросил, правится ли его пьеса. Задать такой вопрос Сергею было с его стороны непростительной ошибкой: тот прямо-таки кипел от возмущения. Каким образом подобная халтура могла появиться на сцене театра? Только потому, что на злободневную тему? Ставили же здесь и хорошие пьесы…

— Вы это называете пьесой? — воскликнул Сергей. — Побойтесь бога! Я не могу понять, как наш театр мог поставить это! Сюжет вашего… простите, у меня язык не поворачивается назвать это пьесой… произведения банален. Зритель с самого первого акта знает, что рутинер-самодур управляющий трестом будет снят, а вместо него назначен инженер, главный герой этой… пародии на пьесу. Он весь так и светится. У него ни одного недостатка и тысяча достоинств! Как же его не назначить руководителем? А остальные действующие лица — это безликие пешки, которых вы переставляете с клетки на клетку, чтобы они подыгрывали вашим главным персонажам… Ни одного выпуклого, живого образа! Ни одной умной мысли! Юмор на уровне «сам дурак»! Диалог беспомощный, будто не живые люди говорят, а заведенные куклы… — Сергей взглянул на растерявшегося автора. — Дальше продолжать или хватит?

— Вы… вы слишком строги, — промямлил драматург.

— Наоборот, — улыбнулся Сергей. — Я был слишком мягок и многословен: ваше произведение можно охарактеризовать всего одним сочным словом… Вы меня поняли?

Всего, что угодно, ожидал местный драматург от Сергея, но только не этого. Вся его важность мигом слетела. Он заморгал редкими ресницами и раскрыл, рот, не сказать ничего не смог, только как-то глубоко, с писком вздохнул..

— Крошка, — наконец сказал он, беспомощно оглянувшись на жену. — Я сейчас… заплачу за лимонад.

Но Сергей еще не все сказал.

— Вы извините, если я испортил вам праздничное настроение, — продолжал он. — Я понимаю, театр привлекло то, что ваше творение написано на злобу дня. Театр можно понять: пьеса местного автора, на местном материале — это достижение для театра. Вернее, для отчета перед вышестоящими инстанциями, а вы ловко воспользовались создавшейся ситуацией и подсунули театру типичную халтуру. Вы обманули театр и доверчивых зрителей, которые заплатили за билеты…

— Почему же вы не ушли? — наконец обрел дар речи автор. Маленькие ручки его теребили пухлый бумажник.

— Мой лучший друг сегодня занят, — доверчиво сказал Сергей. — Вы не представляете себе, как тяжело видеть хорошего, умного артиста, который несет со сцены глупый, пошлый текст… Вы знаете, о чем я подумал? Не написать ли мне рецензию о вашей пьесе в газету?

— Султанов уже написал… — промямлил автор.

— Я могу в «Советскую культуру».

— Сергей… извините, забыл ваше отчество (как будто он его когда-то помнил!), — сказал автор. — Приходите на банкет… Я вас приглашаю!

— Для меня это был бы не банкет, а поминки, — улыбнулся Сергей, повернулся к нему спиной и подошел к буфетной стойке. Он слышал, как жена автора спросила:

— Что-нибудь случилось?

— Знакомого встретил, — негромко ответил он и увел свое семейство в ложу.

Выйдя из театра, Сергей уселся на скамейку перед фонтаном. Ночь была лунная, далекие звезды искрились над головой. Мимо, направляясь к автобусной остановке, проходили люди. В театре погас свет в фойе, потом в вестибюле. В последний раз хлопнула высокая дверь, и стало тихо. Лунный свет мягко высеребрил черные стволы тополей и лип, облил нежным голубоватым светом крыши домов, сиял в проводах. Иногда на луну набегали небольшие просвечивающие облака, и тогда лунный свет немного мерк, а кругом начинали шевелиться, то вытягиваясь, то укорачиваясь, легкие призрачные тени.

Где-то в цементной утробе выключенного фонтана глухо урчала водопроводная труба. На тропинку выкатился пушистый коричневый комок и, сверкнув огненными глазами, остановился напротив Сергея. Когда Сергей заговорил, дворняжка присела на задние лапы, будто приготовившись его слушать. Длинные вялые уши неторопливо передвигались на гладкой голове. Пес действительно слушал.

— Что, бродяга, — заговорил с собакой Сергей, — ночевать негде? Прогнали из дому? Или сам удрал?

Пес что-то глухо проворчал в ответ. Сергей протянул руку и погладил его.

— Мне тоже, брат, домой идти не хочется, — продолжал Сергей. — Может, переночуем в этом фонтане?

Пес поглядел на фонтан и встал. В фонтане ему ночевать не хотелось. Помахав Сергею на прощанье пушистым хвостом, дворняжка, опустив нос к земле, потрусила дальше, а Сергей остался один. Он вспомнил о Дружке и вздохнул. Дружок больше не жил с ними. Как только переехали в новый дом, Лиля предъявила ультиматум: или она, или собака. Пришлось Дружку снова переселиться к матери. Вообще-то, там ему было лучше. Здесь приходилось весь день, пока они на работе, сидеть взаперти в четырех стенах, а там он гулял на свободе. Мать привыкла к нему и полюбила, а уж про братьев и говорить нечего. Дружок иногда сам приходил к Сергею в гости. Сергей опасался за пса и просил мать не выпускать его за калитку — как бы под машину не угодил!

Впрочем, Дружок знал все ходы и выходы со двора, а улицу переходил, когда не видно было транспорта. А как он радовался, когда Сергей брал его с собой в машину! Прыгал, стараясь лизнуть в лицо, потом усаживался на переднее сиденье и с достоинством смотрел в окно…

Неудержимо захотелось пойти к Лене. Сергей взглянул на часы: скоро полночь. Конечно, она обрадуется, если он придет, но… за эту радость потом придется жестоко расплачиваться. Как бы им ни было вдвоем хорошо, все равно между ними стоят жена, сын. Лена никогда не говорит об этом, но Сергей-то чувствует, что порой и ей от этого украденного счастья тошно… Пора все рассказать жене. Сергей знал, что этот удар она перенесет легко. Он прекрасно запомнил ее разговор с отцом там, в Андижане. Холодом и расчетливостью повеяло тогда на него. Он понял, что, если Лиле захочется уйти, она уйдет, не дрогнув, не посчитавшись с ним.

Ложь большая и малая окружала его со всех сторон с первых дней женитьбы. А разве он не догадывался, зачем Лиля ездит в Ленинград? Неужели она всерьез думает, что он поверил в существование какой-то мифической подруги? Она уезжала с малой ложью, а приезжала с большой.

…Говорят, семью нужно сохранять хотя бы ради детей. Всякое бывает, пока муж и жена молоды, а потом все перегорит, образуется. Выходит, в лучшую пору жизни нужно терпеть и страдать, а когда все перегорит и останется пепел, придет долгожданное счастье? Да кому оно нужно, это фальшивое, насквозь прогнившее, дряхлое счастье? Да и придет ли оно? Придет равнодушие. Муж и жена будут жить вместе по инерции. Не жизнь, а одна сплошная привычка…

Сергей поднялся со скамейки и решительно направился к автобусной остановке. Уличные фонари горели вполсилы. Да если бы и погасли, было светло: над городом царствовала луна. На автобус он не успел и пошел пешком. Улица была пустынной. С моста через Дятлинку Сергей увидел в черной бархатной воде желтый, ухмыляющийся лик луны. От берега до берега наискосок протянулась широкая серебристая полоса. Как раз посередине, где течение, лунный свет дробился, сверкал, будто кто-то пересыпал на ладони серебряные монеты.

Ее окно было темным и хмурым. Седой бровью насупился над холодно поблескивающим стеклом железный изогнутый карниз. Лена спит на своем широком диване. Ей завтра рано на работу. Засыпала она всегда на боку, прижав колени к животу. Она и в постели была независимой… Долго Сергей смотрел на окно, будто надеясь, что сейчас в нем вспыхнет свет…

Почему он не поднялся на третий этаж? Почему не постучал в ее дверь?..

Это произошло на набережной, совсем рядом с домом, в котором жил Сергей. Ему оставалось до двери каких-нибудь тридцать шагов, когда раздался сдавленный крик и тут же оборвался. Сергей обернулся и увидел, как на берегу Дятлинки колыхнулись и снова затихли облитые лунным светом кусты. На фойе неподвижной водной глади возник чей-то силуэт и пропал. Послышался треск сломанной ветки, приглушенный стон.

Сергей помчался к речке. Он поскользнулся на росистой траве и едва не упал. Из-под ноги выскочил камешек и весело запрыгал по заасфальтированной набережной. Встревоженно каркнула в парке птица.

Сергей с разбега вломился в кусты и остановился, чуть не наступив на чью-то руку. На траве, неестественно изогнувшись, лежала девушка. В лунном свете молочно белели ее плотно сдвинутые обнаженные ноги. Будто упырь, стоя на коленях, согнулся над ней человек. Суетливо двигая лопатками, он закручивал над ее головой; как мешок с картошкой, подол юбки. Вторая скорчившаяся фигура пристроилась на ногах девушки. Она тоже суетилась, двигая локтями, что-то стаскивала скрученное в жгут. Когда-то в детстве Сергей читал книгу Свифта «Гулливер в стране лилипутов». Там была такая иллюстрация: на берегу моря лежит огромный человек, опутанный веревками, а по нему ползают, будто муравьи, крошечные человечки. То, что он сейчас увидел, почему-то напомнило эту картинку… Лежавшая девушка — по тонкой беспомощной фигурке видно было, что это совсем молоденькая девушка, — судорожно изгибалась и мычала под юбкой. По-видимому, рот ей чем-то заткнули.

Все это было настолько отвратительно и безобразно, что Сергей содрогнулся. Услышав шум, насильники подняли вверх головы и отпрянули от девушки. В тот же момент одного из них, который сидел на ногах, Сергей изо всей силы ударил носком туфли. Парень утробно охнул и, схватившись за живот, откатился в мокрую траву. Второй, с челкой на глазах, успел пружинисто вскочить, но Сергей, не давая ему опомниться, ударил кулаком в белеющее лицо и почувствовал, как что-то хрустнуло, а костяшки пальцев заныли от боли. Парень, всхлипнув, навзничь опрокинулся на затрещавшие кусты.

— Выродки! — выдохнул Сергей и нагнулся над девушкой. Выпростал ее голову и закинутые назад руки из-под юбки и увидел искаженное ужасом юное лицо. Во рту у девчонки был скомканный носовой платок. Сергей выдернул его и брезгливо отшвырнул.

— Боже мой! — прошептала девушка, судорожными движениями натягивая на ноги юбку. — Что же это такое?!

— Вы знаете их? — резко спросил Сергей.

Девушка всхлипнула и отрицательно покачала головой. Тоненькая шея ее беспомощно белела, губы неестественно вспухли и казались черными, глаза блестели от слез. Ей было от силы шестнадцать лет.

— Боже мой! — повторила она. — Я боюсь… — И вдруг глаза ее снова расширились от животного страха и она, глядя мимо плеча Сергея, воскликнула: — Они опять идут!

Сергей едва успел отскочить в сторону: совсем близко от головы просвистел увесистый булыжник и с шумом зарылся в кусты. Сергей видел, как вскочила девушка и с плачем, босиком — поблескивающие лаком лодочки остались в мокрой траве — бросилась бежать. Он услыхал шлепанье босых ног по асфальту и слабый крик: «Мама! Мамочка!» Оба парня остановились в трех шагах. У того, с челкой, из носа и из угла рта текла кровь. Второй согнулся и все еще держался за живот. Судя по всему, он плохой боец.

— Я говорил, он один, — сказал тот, с челкой. — Как пить дать, дружинник.

— Видали мы таких, — пробурчал второй. — В живот ударил, сука!

Сергей молча ждал их, но и парни не двигались. Оба они были низкорослыми, лица было трудно разглядеть в темноте. Вообще-то, молокососы лет по семнадцать-восемнадцать. Один из них держал руку в кармане.

У Сергея в кармане ничего не было, кроме расчески и зажигалки. Но и ждать, пока они соберутся с духом и бросятся на него, не было смысла. Нащупав ногой что-то твердое, Сергей стремительно нагнулся и схватил камень, который тут же рассыпался в руке: камень оказался засохшим комком глины.

Однако парни разом отпрянули в сторону и тот, который с челкой, прохрипел:

— Пику!

За спиной Сергея затрещали ветви, он оглянулся, и вдруг что-то острое и горячее мягко, как в масло, вошло в него и остановилось. Сначала он даже не ощутил боли, лишь легкий укол. Какое-то мгновение — и острое вышло из него, оставив внутри, в правом боку, тянущую горячую боль.

Сергей увидел черный, нечетко вырисовывающийся на фоне светлой стены дома силуэт третьего парня из этой шайки. Он, по-видимому, прятался в кустах за спиной Сергея. В лунном свете блестели жирные волосы, в правой опущенной руке голубовато сверкнуло длинное узкое лезвие. А потом вдруг все стало безразличным, нереальным. В боку уже не было горячо, а тупо, мертво, будто после замораживающего укола. Серебрящиеся молодые листья на деревьях стали один за другим гаснуть, как маленькие лампочки на новогодней елке, а звездное небо превратилось в огромную воронку, которая стала заворачиваться внутрь, втягивая в себя целые созвездия и расплывчатую луну. Он хотел сделать шаг, но ноги вдруг стали чужими, и, застонав, Сергей повалился на левый бок.

Будто сквозь разреженный туман он видел, как сблизились три черных силуэта и, пошептавшись, отпрянули друг от друга. Слышал он и разговор их, но отдельные слова куда-то проваливались: — Никак убил… что… будет?! — Заткнись!.. Поздно… об этом. — Может, в воду?.. — Ну… черту!.. Скорее отсюда!.. равно всплывет… Девчонка милицию… В крутящейся небесной воронке возникли три безглазых головы с зелеными плоскими лицами. Головы тоже медленно вращались, всасываясь в воронку. Вот они стали вращаться все быстрее и быстрее, приближаясь к узкому горлу. Наконец размазались в сплошное бледно-зеленое пятно и исчезли.

«Амба!» — отчетливо услышал Сергей и закрыл глаза, проваливаясь в эту бешено раскрутившуюся вселенскую воронку. А навстречу ему из обволакивающей бархатной тьмы разноголосо и округло неслось: «Амба! Амба! Амба! Амба!..»

7

Лиля пришла в больницу минут на пятнадцать раньше: в палаты еще не пускали. В просторном вестибюле на желтых стульях сидели посетители. На коленях сумки и сетки со свертками. Сквозь застекленные двери, за которыми бледно маячили лица ходячих больных, в вестибюль ползли специфические больничные запахи.

Лиля с досадой вспомнила, что ничего не купила Сергею. Ей как-то это в голову не пришло. В прошлый раз, когда ее впервые допустили к мужу после операции, она спросила, не нужно ли ему чего-нибудь, Сергей отрицательно покачал головой. Он был еще очень слаб и мало разговаривал. Лежал на спине под байковым одеялом, а к обнаженной ноге его от штатива со стеклянной колбой тянулся резиновый шланг. Жидкость в колбе была прозрачной.

Бледный, похудевший и совсем незнакомый лежал Сергей на кровати. Под глазами сине-зеленые тени, губы запеклись. Врач ей сказал, что жизнь его висела на волоске. Была повреждена печень, и слишком большая потеря крови. Три часа пролежал Сергей в кустах без сознания, прежде чем его обнаружили, а нашел его — кто бы мог подумать! — верный Дружок! Пес этой весной жил в конуре, которую ему сделал Генка, и вот каким-то непостижимым собачьим чутьем почувствовал, что хозяин в беде. Оборвав веревку, удрал из конуры, разыскал его в кустах и стал на всю округу выть и лаять. Это было в третьем часу ночи. Лиля не проснулась, а многие соседи слышали. Кто-то с первого этажа вышел пугнуть собаку, которая уже охрипла от лая, и увидел человека, лежащего без сознания. Пес лизал ему лицо н, задрав острую морду, протяжно выл на луну. Рядом валялись дамские лакированные туфельки.

Примчалась «скорая помощь» и увезла Сергея, а черные лодочки забрал дежурный из милиции — его тоже вызвали на место происшествия. Обо всем этом Лиля узнала на следующее утро. Когда она спустилась вниз, во дворе только и было разговору о ночном происшествии. Говорили, что ревнивый муж выследил в кустах свою неверную жену. Любовника зарезал, а жену в Дятлинке утопил. На берегу остались лишь лакированные туфельки на шпильках…

То, что Сергей дома не ночевал, Лилю не удивило. В этой последней ссоре виновата была она, и разобиженный Сергей мог переночевать у родителей или у Бутрехина. И вообще, этой истории, рассказанной словоохотливыми женщинами, не придала никакого значения. А когда днем узнала, что муж ночью доставлен в больницу в тяжелом состоянии, тоже не связала это известие с ночным происшествием. Лишь позже до нее дошло, что найденный ночью в кустах человек — это Сергей.

Первое, что испытала Лиля, было чувство злорадного удовлетворения: так, дескать, тебе и надо! Не будешь за чужими женами ухлестывать! Теперь она сразу поверила в историю с ревнивым мужем, утопленной женой и жестоко наказанным любовником. Тем более что главной уликой и доказательством служили лакированные лодочки тридцать шестого размера. Какая-то досужая жиличка ухитрилась даже выяснить размер туфель.

Поздно вечером Лиля все-таки позвонила в регистратуру и узнала, что операция прошла благополучно и больной Сергей Волков уже очнулся после наркоза.

В тот же вечер Лиля позвонила в Москву. Очень долго разговаривала с Семеном Борисовичем. Когда повесила трубку, на лице была довольная улыбка: адвокат сообщил, что заинтересовал Лилиным предложением об обмене квартиры одного своего клиента. У него астма, врачи настоятельно рекомендуют уехать из Москвы. У старика четырнадцатиметровая комната в сносной коммунальной квартире, и он согласен обменять ее на однокомнатную квартиру в другом городе, но сможет обменяться лишь осенью. Кстати, заняться обменом просил Семена Борисовича, которому полностью доверяет…

Лиля тут же уселась за письмо отцу. Она уже писала ему, что в Москве есть свой человек, который поможет с обменом. Кстати, идея переехать в Москву принадлежит отцу. Николай Борисович писал, что главное прописаться там, зацепиться. И пусть дочь меняет свою однокомнатную квартиру на любую конуру, потом он построит кооперативную квартиру. Он тоже решил с матерью перебраться в Москву. Для начала купят дом в Подмосковье, а потом приобретут кооперативную квартиру, но для этого Лиле нужно обязательно прописаться там. Тогда легче будет и родителям перебраться. А дачу под Москвой можно купить лишь в том случае, если есть московская прописка. И вот все складывается как нельзя лучше: Лиля обменяет свою квартиру на московскую, дачу отец оформит на ее имя, и они все снова будут жить вместе…

А тут еще Сергей дал такой прекрасный повод! Любой суд теперь разведет их без лишних слов. На квартиру Сергей претендовать не будет, уж это-то Лиля знала точно. Не такой он человек, чтобы затевать из-за этого тяжбу. Итак, прощай, нелюбимый город, и здравствуй, Москва!..

А потом была первая встреча с мужем. Бледный, отрешенный, с этими длинными резиновыми шлангами-пиявками, присосавшимися к его ноге. Впервые за шесть лет семейной жизни Лиля видела его таким слабым и беззащитным. Он мог схватить ее на руки и подбросить к потолку, будто маленькую девочку, на мотокроссах выхватывал из грязи тяжеленный мотоцикл и снова мчался на нем к финишу… А сейчас осталась лишь тень прежнего Сергея Волкова.

Лиля хотела быть с ним сухой и официальной, пусть почувствует, что она здесь по обязанности, пока считается его женой. Но когда он поднял на нее свои продолговатые почти прозрачные глаза, в которых застыло совершенно новое, не свойственное ему выражение боли и тоски, она растерялась. Застряли уже готовые было сорваться резкие слова, отступила мстительная злость. Ей захотелось прижаться к этому обострившемуся, заросшему щетиной лицу и заплакать…

Сергей взглянул на нее и нахмурился — он почувствовал ее состояние, — потом хотел улыбнуться и что-то сказать, но губы его мучительно искривились, видно было, что ему очень больно, но он пытается скрыть. Он прошептал:

— Скажи родителям, чтобы пока… не приходили. Видишь, я какой… — Он все-таки улыбнулся уголками губ, но в глазах было все то же выражение, которое так поразило Лилю.

Потом подошла сестра и сказала, что на сегодня достаточно, больной еще очень слаб. У двери Лиля оглянулась: Сергей, широко раскрыв глаза, смотрел в потолок, а резиновые черви-шнуры, извиваясь, заползали к нему под одеяло.

Это было в тот первый ее приход в больницу, а потом вся эта глупая история с ревнивым мужем и утопленной женой (как она могла поверить!) оказалась сплошной выдумкой досужих кумушек. К Сергею приходил следователь, и он ему все рассказал. Оказалось, что это уже не первый случай нападения на девушек в позднее время. И скорее всего, дело рук одних и тех же хулиганов, но пока ни шайку, ни девушку, бросившую в страхе свои туфли, не нашли. И прикованный к постели Сергей ничем помочь не мог, да он никого и не узнал бы в лицо…

Рядом с Лилей сидела молодая женщина и любовно перекладывала в сумке свертки с угощением. Она даже ухитрилась где-то раздобыть несколько крупных оранжевых апельсинов. Лиля вспомнила, что до ближайшего гастронома всего две автобусные остановки. Взглянув на золотые часики, встала и вышла в залитый солнцем больничный парк. Надо купить чего-нибудь, хотя он и не просил. Как-то неудобно так вот, с пустыми руками. Можно колбасы и сыру. Апельсины она бы и рада, да где их достанешь?

Когда Лиля вышла на заасфальтированный больничный двор, где у фасада главного корпуса стояли несколько молочно-белых «Волг» с красными крестами, с дороги свернул к стоянке черный мотоцикл. Стройная девушка в светлых брюках и черном свитере соскочила с седла, поставила мотоцикл на подножку и, тряхнув пылающими на солнце золотистыми волосами, собранными в «конский хвост», зашагала к вестибюлю. В руке у нее красивая черная сумка. Походка у девушки легкая, пружинистая. Казалось, она сейчас обязательно что-нибудь выкинет: подпрыгнет вверх или пройдется в танце. Внезапно остановившись, девушка сняла кожаные мотоциклетные краги, небрежно засунула в карман брюк и бросила через плечо взгляд на Лилю, стоявшую на остановке. Всего на один миг встретились их глаза — девушка тут же отвернулась и зашагала дальше, но Лилю будто током ударило. Она могла поклясться, что никогда эту девушку не видела. Да и вообще, девушка на мотоцикле — это редкое явление в городе. Если бы Лиля ее хоть раз увидела, то обязательно запомнила бы. Почему же тогда она так заинтересовала ее?.. Тут подошел автобус, и Лиля поднялась в него. В заднее стекло она снова взглянула на девушку в светлых брюках. Из кармана смешно торчали огромные перчатки с широкими раструбами, а бронзовый хвост ярко сиял на горделиво вздернутой — так Лиле показалось — голове. У самой двери девушка остановилась и тоже оглянулась, но Лилю она, конечно, уже не могла увидеть. Даже издали выделялись на ее загорелом лице огромные глубокие глаза. «Красивая и весьма оригинальная девица», — отметила про себя Лиля, ощущая какое-то непонятное беспокойство.

Когда она вернулась из магазина, в вестибюле было пусто. Все посетители разошлись по палатам. Больные в одинаковых мышиного цвета халатах и разноцветных полосатых пижамах сидели в парке на скамейках, прогуливались с родственниками по засыпанным красным гравием дорожкам. Костистые бледно-желтые лица больных разительно отличались от прихваченных весенним загаром лиц здоровых людей. Наверное, поэтому родственники и знакомые, беседуя с больными, казались несколько смущенными, как бы стыдясь своего цветущего вида.

Медсестра равнодушным голосом сообщила, что к больному Волкову сейчас нельзя: у него посетитель, придется подождать.

— Женщина или мужчина? — поинтересовалась Лиля. Медсестра подняла глаза от толстой книжки, которую читала, и, зевнув, ответила:

— Столько народу нахлынуло… Разве всех упомнишь?

Лиля села в углу на стул и задумалась. Прямо перед ней на стене плакат: «Грипп — опасное инфекционное заболевание». Рядом еще один: «Берегитесь дизентерии!» На последнем плакате была нарисована огромная, с ястреба, муха, а по этой отвратительной мухе бойко сновали обыкновенные симпатичные черные мухи, как бы убеждая окружающих, что они совсем не такие опасные и страшные твари, какими их изобразил художник.

За распахнутым окном негромко шумела толстая серая липа. Одна ветка прилепилась к верхнему оконному стеклу маленькими клейкими листочками. Липовый запах смешался с запахом лекарств. В молодой листве распевали птицы. Слышно было шарканье подметок по песку, негромкий говор и отдаленный шум автобуса. И еще — далекий раскатистый грохот. Так грохочут бревна, сбрасываемые с машины на землю.

К Сергею пришла, конечно, не Татьяна Андреевна, Она собиралась прийти на той неделе. Из редакции кто-нибудь? Прошли к нему, пока Лиля ездила в магазин?.. Впрочем, зачем гадать: посетитель скоро выйдет, и она увидит, кто это. Сергей все еще считается тяжелым боль-вым, и долго у него задерживаться не разрешают.

Распахнулась застекленная высокая дверь, и в вестибюль быстро вышла большеглазая девушка в белом халате. И снова их глаза встретились. Взгляд у девушки твердый, прямой. Такая первой никогда не отведет глаза.

Сбросив халат, она протянула его гардеробщице, взяла сумку, из которой торчали совсем не женские перчатки, и вышла на улицу. Немного погодя зафыркал, затрещал мотоцикл.

— Ваша очередь, — сказала медсестра, удивленно глядя на Лилку. — Надевайте халат и проходите. Пятнадцатая палата на втором этаже.

— Что? — растерянно спросила Лиля.

— Уж второй раз говорю вам: можно пройти к Волкову, а вы молчите. И халатик освободился… А кто вам Волков-то? Муж?

— Нет, — почему-то сказала Лиля, поднимаясь со стула. — Скажите, пожалуйста, как фамилия этой девушки? Ну, в брюках, которая сейчас вышла?

— Мы ведь не милиция, фамилии посетителей не записываем… Я ее запомнила, такую глазастую. Я ведь дежурила в ту ночь, когда этого… корреспондента Волкова привезли чуть живого, так она утром примчалась, когда его только что из операционной привезли. Вон на том стуле у двери и просидела до вечера. Упрямая такая. Добилась своего: пустили все-таки в палату… Ходят к нему почти каждый день. Из редакции товарищи, и даже начальник какой-то приезжал. На черной машине…

Не слушая ее, Лиля направилась к выходу, а обиженная таким невниманием сестра снова уткнулась в книгу. «Апельсины ему… — со злостью подумала Лиля. — Пусть она тебе носит апельсины…»

У самого лица ее порхала красивая бабочка, наверное запах губной помады привлек ее внимание. Лиля с досадой отмахнулась от бабочки и зашагала к автобусной остановке.

— Лиля, будь добра, закрой окно, — попросила Рика Семеновна, не поднимая головы от рукописи. Нахохлившаяся, в своей неизменной вязаной коричневой кофте и выпуклых очках в черной оправе, она походила на сову. Это сходство дополнял бугристый крючковатый нос, нависший над верхней усатой губой.

С утра сегодня за окном шумно: обнаженные до пояса рабочие укладывают в глубокую траншею свинцовый кабель. Огромная, до половины размотанная деревянная катушка притулилась у дощатого забора. Орудуя лопатами, рабочие оживленно переговариваются, иногда употребляя крепкие словечки.

Лиля, взглянув на траншею, закрыла окно и снова уселась за письменный стол. Две гряды наваленной вдоль узкой траншеи желтой земли напомнили кладбище, похороны Голобобова. Первое время в редакции только и было разговоров что о покойном редакторе. Оказывается, все его любили. Лиля никаких симпатий к Александру Федоровичу не питала. Да и вообще, она с ним встречалась лишь на летучках и общих собраниях, но, когда он умер, помнится, тоже всплакнула на кладбище. И вот уже редко кто заговорит о нем. А через полгода и совсем забудут. Такова жизнь.

Рика Семеновна, отодвинув стул, поднялась и с листками в руке пошла в машинописное бюро. Фигура у нее грузная, ноги толстые. Во рту вечно торчит папироса. Рика Семеновна не признавала сигареты — только «Беломор».

Вернувшись, она разобрала папку с утренней почтой и протянула Лиле несколько писем читателей, на которые необходимо было ответить. Рика Семеновна закончила статью о художественной самодеятельности паровозо-вагоноремонтного завода, и настроение у нее было превосходное. На утренней планерке она пообещала редактору, что статья сегодня будет сдана в секретариат. Писала для газеты Рика Семеновна редко, в командировки ездить не любила. Жаловалась Лиле, что мужа одного и на день оставить опасно: может тут же загулять. И потом, ей приходилось вечерами править его рукопись. Ее муж вот уже несколько лет писал роман.

Захлопнув папку, Рика Семеновна сняла очки и, почесав испещренный крупными оспинами нос, взглянула на Лилю. Глаза у Рики Семеновны умные и, наверное, когда-то считались красивыми. А сейчас поблекли и постоянно щурились, когда она снимала очки. К Лиле она по-прежнему относилась с симпатией, не очень загружала работой, подчас заново переписывала ее корреспонденции и считала своим долгом учить свою молодую сотрудницу уму-разуму. Вот и сейчас у нее появилась такая потребность: настроение своей начальницы Лиля давно научилась угадывать.

— Как твой муж? — спросила Рика Семеновна, картинно отставив руку с дымящейся папиросой. — Скоро выпишется?

— Муж — объелся груш, — сказала Лиля.

Этого лаконичного замечания было вполне достаточно, чтобы Рика Семеновна начала свои теоретические выкладки о взаимоотношениях мужчины и женщины. Стряхнув пепел в крошечную пластмассовую пепельницу, она удобно откинулась на спинку стула. Глаза ее прищурились в хитрой усмешке. Струящийся пылью луч соскочил с фрамуги и, мазнув по письменному столу, устроился на голове Рики Семеновны. В черноте ее жестких густых волос, собранных в тугой узел, красиво засеребрились длинные седые нити.

— Не пойму я вас, нынешнее молодое поколение, — начала она. — Равнодушные вы все какие-то! Сколько раз ты была у него в больнице? Два? Три? Ну, вот видишь… А когда мой муж попал в больницу, я там дневала и ночевала. Я не доверяла персоналу даже белье ему переменить. Ты знаешь, мой муж может сорваться и накуролесить, и я живу в постоянной тревоге, чтобы этого не случилось. И я уже заранее знаю, когда он на грани… Скоро выйдет в свет его исторический роман. Ты думаешь, он написал бы его без меня? Никогда! Выйдет роман, и на обложке будет стоять его фамилия, и никто никогда не узнает, что за каждой страницей стою я… Он ведь десятки раз бросал его. А сколько часов я просидела в библиотеке, собирая для него фактический материал! Каждую страницу я переписывала по нескольку раз. Я знаю весь роман наизусть… Смогла бы ты вынести такое?

— Нет, — сказала Лиля.

— Тебе безразлично, что делает твой муж?

— Пожалуй, — призналась Лиля.

— Он ведь тоже что-то написал… Кстати, выйдет его повесть или нет?

— Я не переписывала ему страницы, — сказала Лиля. — И даже полностью не прочитала, что он написал. А выйдет или нет, я не знаю. По-моему, вряд ли. Он какой-то ненормальный: напишет главу, а потом разорвет…

— Все правильно, — улыбнулась Рика Семеновна. — Для тебя его повесть ничего не значит… А для меня роман моего мужа — это год или два обеспеченной жизни, когда не нужно думать о каждом заработанном рубле.

— Вы жалуетесь, что ваш муж иногда запивает, и вообще… Почему же вы с ним раньше не разошлись?

— Видишь ли, дорогая, в мое время на брак и семью смотрели несколько иначе. Это была твердыня, крепость. Я видела в муже свою судьбу… Конечно, за тридцать лет семейной жизни много чего было… Тысячу раз давал он мне повод для развода, но дело в том, Лилечка, что слишком много я вложила в своего мужа, чтобы так легко его потерять. Всем, что он имеет, он обязан только мне одной. И поэтому его роман — это мой роман! Скажу не хвалясь — ему повезло. Он женился на умной бабе. Я очень рано поняла, что он за человек! И вот, относись я к нему, как ты относишься к своему мужу, он бы давно скатился в болото. Но я не допустила этого. Не ради него. Ради себя самой и своей дочери. И я стала делать из него уважаемого человека и литератора, а он действительно способный человек. Трудная это была работа… Один бог знает, чего мне все это стоило. И я своего добилась. Мой муж стал человеком. В свое время он в жизни достиг немалого. И не проморгай я однажды — понимаешь, нельзя жить в постоянном напряжении, и я где-то утратила бдительность, и мой Петр споткнулся, — мы бы сейчас жили в Москве. У него все было впереди: прекрасная работа, персональная машина… Да что говорить! Я повторяю, он способный человек, и вот тогда мне пришла в голову мысль написать этот роман…

— Вам?! — изумилась Лиля.

— А ты думала, ему? Видишь ли, милая моя, ему тоже, конечно, приходили в голову мысли… только совсем другие. Ну, ты понимаешь, о чем я говорю… И вот роман написан. Принят издательством и скоро выйдет в свет. Я не утверждаю, что это шедевр, и, напиши он о чем-нибудь другом, книга, вероятно, никогда бы не вышла в свет… Я нашла великолепную тему. Настоящая золотая жила! Просто удивительно, как за нее не ухватились другие! И я победила… Поняла теперь, что такое для меня муж?

— Он вам изменял? — спросила Лиля.

Рика Семеновна покачала головой и улыбнулась:

— Лиля, ты просто ребенок! Конечно, изменял, и не один раз, но какое это имеет значение?

— И вам не было… больно?

— Уличить мужа в измене нетрудно. Гораздо труднее сделать вид, что ничего не произошло. Жена, закатившая мужу публичный скандал, не отучит его изменять ей. Наоборот, ожесточит. Не скажу, что мне это доставляло удовольствие, но я умела смотреть на «невинные» забавы своего мужа сквозь пальцы. Я уже столько в него вложила, что не могла себе позволить такую роскошь — подарить его другой женщине.

— А для меня муж не представляет никакой ценности, — сказала Лиля. — Дело в том, что я почти ничего в него не вложила.

— Это не каждой женщине под силу… — Рика Семеновна затолкала окурок в пепельницу и снова закурила. — Помнишь, когда вы только поженились, я тебе высказала свое мнение на этот счет… Тогда я мало знала тебя и Волкова. Я, признаться, была поражена, как ты, симпатичная девочка с высшим образованием, так скоропалительно выскочила замуж за этого пентюха… Я и сейчас не испытываю глубокой симпатии к твоему мужу, но должна сказать, что он за каких-то пять лет сделал гигантский рывок вперед во всех отношениях. Если уж быть честной до конца, Сергей Волков — лучший журналист в нашей газете. У него большое будущее. Если, конечно, не встанет на скользкий путь многих талантливых людей — не начнет пить…

— И все-таки я, наверное, с ним разведусь, — сказала Лиля.

Рика Семеновна помолчала, глядя в окно. Рабочие перестали звенеть лопатами и куда-то ушли. На катушке осталось всего несколько витков толстого свинцового кабеля. На дощатых щеках каркаса отпечатались ровные черные полосы.

— Я ведь сказала, что нынешнее поколение по-другому смотрит на брак, семью… — Рика Семеновна нагнула большую голову и, прищурившись, взглянула на Лилю. — Что ж, у тебя тоже есть свой капитал: красота, обаяние… Очень часто девушка, выйдя замуж, через два-три года опускается и превращается в неинтересную бабу, а тебя бог миловал. Ты даже стала красивее, женственнее…

— Я уже решила, — сказала Лиля.

— А как он?

— Мне наплевать, — со злостью вырвалось у Лили. Рика Семеновна внимательно посмотрела на нее и вздохнула:

— Я тебе тут никаких советов давать не буду. Я пыталась советовать дочери, но она быстро осадила меня, заявив, что я мыслю отжившими категориями… А ты подумала о сыне? Как он будет без отца?

— С сыном все в порядке: он воспитывается у моих родителей.

— Вот оно, нынешнее поколение… — усмехнулась Рика Семеновна. — Даже дети не связывают их!

— Я знаю, что моему сыну хорошо там, — сказала Лиля.

После работы Лилю провожал до дома Сева Блохин. Шли они по набережной Дятлинки. От молодых тополей под ноги упали длинные тени. Небо над крышами было пепельно-розовым. Высоко-высоко прилепились к нему плоские разреженные облака. Солнце слегка подкрасило их багрянцем. На той стороне, за рекой, где кончался город, небо ярко-голубое. Эту сочную свежую голубизну перечеркнула рыхлая белая борозда, оставленная пролетевшим реактивным самолетом.

Сева Блохин был в шелковой безрукавке. Тонкая материя обтягивала широкие выпуклые плечи. Лицо у него загорело, но, как это часто бывает у блондинов, приобрело не коричневый, а красноватый оттенок. Белые, не очень густые волосы были аккуратно зачесаны назад.

— За что не любит Лобанов твоего мужа? — говорил он, приноравливаясь к ее шагу. — На той неделе снял с полосы его очерк. Сказал, что нужно кое-какие факты обновить, а сегодня, когда Султанов предложил в номер фельетон, ну, который Сергей накатал еще до этой истории… с девчонкой, тоже вздыбился. Придрался к одной фамилии. Там, понимаешь, в одном месте написано «Евстифоров», а в другом — «Евстигнеев». Наверное, машинистки перепутали… Ну, и тоже снял. Вернется, говорит, Волков, пусть все еще раз проверит. А тут и проверять-то нечего: снял трубку и позвонил…

— Почему же ты не снял трубку и не позвонил? — спросила Лиля, сбоку взглянув на него. — Вы ведь с Волковым друзья-приятели.

— Во-первых, мы не такие уж и друзья — он мой рассказ в альманахе зарезал, — а во-вторых, Лобанов все равно фельетон не поставил бы. Ты заметила, что, с тех пор как он остался за редактора, ни одного фельетона в газете не появилось? И не появится, пока Дадонов не вернется из санатория. Лобанов не любит рисковать, а фельетон — это дело опасное. Мало ли что. Вдруг в обкоме не понравится? Он ведь первое время каждый критический материал возил в обком на визу, пока его оттуда не шуганули. Теперь в обком не ездит, но и фельетоны не печатает.

— Меня это не интересует, — сказала Лиля. — Тем более что я фельетонов не пишу.

— Сергей ни копейки гонорара за эту половину месяца не получит.

— Ну и пусть.

Сева с любопытством посмотрел на нее и присвистнул:

— Опять поцапались? Да и, видно, крепко!

— А как ты, не женился? — поинтересовалась Лиля.

— Надумаешь с мужем разводиться, имей меня ввиду, — улыбнулся Сева.

— Сдается мне, что второй раз я ни за что за журналиста замуж не выйду, — сказала Лиля.

— Я переменю профессию, — Сева, глядя ей в глаза, улыбался. — Ну, например, стану моряком…

Теперь Лиля на него уставилась: в голосе Блохина явно прозвучал намек…

— Присядем? — кивнул Сева на скамейку, укрывшуюся в тени большого клена.

Они сели. Немного помолчали. Напротив, через дорогу, блестела река. По бурым камням у самой воды прыгали воробьи. Сева вытащил сигареты, щелкнул блестящей зажигалкой и закурил. Когда прикуривал от крошечного бледного огонька, левая лохматая бровь его изогнулась, и обозначился шрам.

— О чем будем разговаривать? — с усмешкой посмотрел на нее Сева.

— О моряках, — с вызовом сказала Лиля.

— Ну и как поживает твой морячок? — не стал уклоняться Сева. — С которым ты на бежевой «Волге» каталась?

И тут Лиля все вспомнила: поездку с Олениным за город, возвращение, и как она пробежала мимо автобусной остановки, подумав, что ее преследует какой-то человек… Значит, это был Сева Блохин! Странно, что так долго он не напоминал ей об этом… Правда, частенько в его глазах мелькало что-то такое, настораживающее.

— А с чего ты взял, что он моряк? — спросила она, вспомнив, что Оленин был в гражданском костюме.

— Я только приехал тогда в город и в гостинице жил, — ответил Сева. — Дверь в дверь с твоим морячком. Думал, мы обязательно с тобой в коридоре встретимся. Морячок-то прыткий такой до девчонок… Гляжу, как-то вечером поздно из его номера выходит другая, не ты…

— А ты злой парень…

— Да ну его к черту, — сказал Сева и придвинулся поближе.

Лиля — ее неприятно задели слова Блохина — отодвинулась.

— Что же ты раньше не сказал, что видел меня с… ним?

— Ты не спрашивала, а потом, ведь это не мое дело…

— Это верно, — сказала Лиля, задумчиво глядя на дорогу, через которую переходили шесть белых уток. Шагали они степенно, друг за дружкой. У последней утки одно перо на крыле оттопырилось и царапало землю. Утки доковыляли до пологого берега и, не замедляя хода, одна за другой бултыхнулись в воду. И каждая при этом от удовольствия крякнула. В воде утки не стали соблюдать строй и разбрелись кто куда. Та, у которой перо оттопырилось, нырнула, выставив обтрепанный хвост и красные скрюченные лапы.

— Ты мне сразу понравилась, — сказал Сева. — Как только я тебя увидел в редакции. Позавидовал я твоему Сергею.

— Ты и сейчас ему завидуешь, — очень проницательно заметила Лиля.

— Чему завидовать? — усмехнулся он, хотя и было заметно, что Лилины слова задели его за живое. — Тому, что его ножом пырнули?.. Да, чуть не забыл! Лобанов считает всю эту историю с Сергеем подозрительной. Бандитов не нашли, девчонка тоже не дает о себе знать. Говорит, что тут дело нечистое: или Сергей подрался с кем-то из-за девчонки, или на почве ревности его финкой пырнули… Даже толковал с дядей Костей, что, когда Сергей выйдет из больницы, неплохо бы обсудить это дело на партийном бюро… Ты предупреди его на всякий случай.

— Ты случайно не знаешь блондинку с «конским хвостом» на голове, которая носится по городу на черном мотоцикле? — думая о другом, спросила Лиля. — У нее еще такие огромные перчатки…

— Мне нравятся брюнетки, — выразительно посмотрев ей в глаза, сказал Блохин.

— Я думала, ты ее знаешь. Блондинку на мотоцикле. Сева поднял с земли камень, покачал его на ладони, потом размахнулся и швырнул в реку. Далеко от берега негромко булькнуло.

— Я с ней незнаком, — вздохнул Сева. — Правда, видел несколько раз. У нее редкие глаза… — И тут же спохватился: — Твои, конечно, красивее!

Лиля даже не улыбнулась этой неуклюжей попытке сделать ей комплимент.

— Это на тебя непохоже, — сказала она. — Такая красивая женщина, одни глаза чего стоят! И ты с ней даже незнаком.

— Не становиться же мне всякий раз поперек дороги твоему Сергею! — ухмыльнулся Блохин.

— А ты самоуверен.

— Честно говоря, не везет мне с женщинами… — покаянно-откровенно начал было Сева, но Лиля тут же перебила, ей совсем неинтересно было выслушивать его излияния.

— Не только с женщинами, а и с девчонками, — язвительно заметила она.

— Это ты про Наташку? Так она еще дурочка…

— А я умная? — прямо взглянула ему в глаза Лиля. И не поймешь, в глазах ее насмешка или ожидание.

— Хитрая ты, — ответил он. — И, уж конечно, не глупая.

— Спасибо и за это, — усмехнулась она и с безразличным видом сказала: — Как всегда, бедная жена об измене мужа узнает последней…

Сева пожал плечами и, глядя на речку, стал насвистывать. Прикрытые белыми ресницами глаза его прищурились.

— Наверное, все в редакции знают? — продолжала Лиля.

— Я ведь не сотрудник института по выявлению общественного мнения, — сказал Сева. — И вообще, я ничего не знаю.

— Тогда нам не о чем говорить, — Лиля встала, но Сева крепко взял ее за плечи и снова посадил. Светлые с мутноватой синью глаза его смотрели на нее не мигая. На широком лице выделялись выгоревшие белые брови и шрам на приплюснутом носу.

— Возьми и тоже измени ему!

— С тобой?

— Я знаю, что тебе на меня наплевать, — сказал он, не отпуская ее.

— Со зла это не делается, — вздохнула Лиля.

— Такую женщину, как ты, я никогда бы на другую не променял… — Сева облизнул пересохшие губы. — Лиля…

«А почему бы и нет?» — отрешенно подумала она, но с неожиданной силой уперлась кулаками в его широченную грудь и высвободилась. Она едва не содрогнулась, когда представила, что сейчас его тонкие сухие губы прижмутся к ее губам.

— За что ты так ненавидишь Сергея? — в упор глядя на него, спросила Лиля.

— Я? Ненавижу? — промямлил Блохин. По глазам было видно, что он растерялся.

— Ты действительно ему завидуешь, — повторила Лиля.

— Еще бы! — быстро нашелся он. — У него такая очаровательная жена…

— Не хитри, ты ему завидуешь потому, что он отличный журналист. Я вижу, какое у тебя на летучках бывает лицо, когда Сергея хвалят.

— Надо же, — криво усмехнулся он. — Оказывается, ты на меня иногда смотришь…

— Плохи твои дела, Сева, — жестко заметила Лиля.

— Почему же? — живо повернулся он к ней.

— Не угнаться тебе за Волковым…

Он опять обхватил ее за плечи, но она резко высвободилась и встала. Однако успела заметить в его сузившихся глазах белую вспышку ярости. Лиля могла гордиться: все-таки вывела этого заносчивого парня из себя, так сказать, сорвала на нем накопившуюся злобу…

— Пойдем отсюда, — уже совсем другим голосом сказала она. — Кругом люди. Что обо мне подумают?..

— Ты не только хитрая, но и злая, — угрюмо проворчал он, поднимаясь со скамьи.

Расстались они у каменного моста через Дятлинку. Сева хотел проводить ее до дома, но Лиля сказала, что зайдет к подруге. Она видела, что он расстроился, но помочь ему ничем не могла. Вернее, не хотела.

А поздно вечером он позвонил по телефону и пьяным голосом заявил, что стоит внизу с двумя бутылками вина и сейчас поднимется к ней… Лиля растерялась и стала говорить, что это дикость, завтра днем можно встретиться и обо всем поговорить. Но Сева не хотел ждать до завтра. Ему необходимо было увидеть ее сейчас, немедленно… Он повесил трубку, а немного погодя квартира наполнилась оглушительными, пронзительными звонками. Лиля даже к двери не подошла. Она упала на диван и зажала уши ладонями…

И потом всю ночь вздрагивала при малейшем шуме за окном. А утром, увидев смущенного Блохина в коридоре редакции, сурово предупредила, что если такое еще повторится, то пусть потом пеняет на себя. Она, мол, хотела уже милицию вызывать… У Севы был такой несчастный вид, что Лиля с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться.

8

Сергей никогда не просыпался так рано, как теперь. Будил его черный дрозд. Он усаживался на зеленую ветку дуба, что рос под самым окном, и начинал свой утренний концерт. А программа у него была обширнейшая: дрозд передразнивал всех на свете. Черный, с вороненым отливом, чуть побольше скворца, он, почистив коричневый клюв лапой, взмахивал крыльями, приседал, надувался, топорща перья на груди, и начинал: «Дзинь-дзинь-треньк!» — такое впечатление, будто в парке кто-то дрова пилит. «Распилив» всю поленницу, дрозд принимался изображать дворника за работой: «Ч-ши-вжик! Чши-вжик!» — метет метла по асфальту. Но вот и двор «подметен», теперь: «Буль-бу-бу-бу! Би-бу-б-ба-бо-бо!» — это птица передразнивает медсестру, которая по утрам будит больных и ставит им термометры. Слов, конечно, не разобрать, но интонации точно как у сестры!

Однажды на рассвете Сергей проснулся от стука пишущей машинки. Опытная машинистка слепым методом отстукивала какой-то текст. Слышны были удары клавиш, щелчок упора, затем скрежет каретки, возвращающейся в исходное положение, и даже негромкое покашливание… Как ни странно, звук доносился через открытую форточку. Сергей встал с кровати и увидел на ветке старого знакомого, дрозда-пересмешника. Это он где-то подслушал, как работает машинистка, и теперь самозабвенно демонстрировал свое искусство. Он даже не мог спокойно сидеть на ветке: вытягивался, подпрыгивал, взмахивал крыльями, крутил головой. «Отпечатав» без единой ошибки пару страниц, птица спорхнула с дуба и уселась на карниз. Поворачивая то в одну, то в другую сторону точеную лукавую головку, заглянула в палату, а затем клювом по стеклу рассыпала дробную неторопливую трель.

Сергей, стараясь не разбудить остальных, подошел к своей тумбочке, достал печенье, накрошил и, тихонько отворив одну створку, высыпал на подоконник. Дрозд тут же принялся клевать.

Проснулся Иван Ильич, сосед по койке. На щеке большое красное пятно. Он молча наблюдал за дроздом. На подоконник опустились две синички. Искоса поглядывая на дрозда, тоже принялись хватать крошки.

— Что-то Танцора сегодня не видно, — зевнув, заметил Иван Ильич.

Танцор — это дятел, который частенько наведывался к окну. А прозвали его так за то, что не прыгал по деревьям, как все нормальные дятлы, а все время пританцовывал. И головой тряхнет, и хвостом поддернет, и даже крылом прищелкнет. Веселый такой дятел!

Зашевелились в палате и остальные. Всего здесь стояли четыре койки. У самой стены лежал тяжелый, как здесь называли тех, кто не мог самостоятельно передвигаться. Это был черноголовый парнишка лет шестнадцати. Его привезли с переломом бедра. Он вообще чудом жив остался: был с ребятами на последней зимней рыбалке, неожиданно подул ветер, и тонкий лед на озере начал трескаться. Игорь — так звали мальчишку — упал в воду, и там его ударил в бедро тяжелый осколок. У парня все-таки хватило сил и мужества доплыть в ледяной воде до берега. Хорошо, что подвернулась машина и его сразу отвезли в больницу. Лежал Игорь на спине, а закованная в гипс нога была задрана в потолок. К растяжке были подвешены гири. Когда мальчишка начинал вертеться на койке, тяжелые гири раскачивались.

Рядом с ним лежал Прокопыч — старик-пенсионер. Он красил в своем доме к Первомаю наличники и свалился с лестницы: хозяйка выпустила из хлева борова, и тот, ошалев от свободы и яркого весеннего солнца, сделав круг по двору, как таран налетел на жидкую лестницу. Прокопыч и охнуть не успел, как оказался на земле. В результате — травма позвоночника. К счастью, оказалось, что перелома нет, и Прокопыч уже мог подниматься с постели и ходить.

Иван Ильич попал сюда с острым приступом полиартрита. Несколько дней его кололи через каждые два часа. Он, смеясь, говорил, что его зад превратился в решето. Теперь ему стало легче, и он уже мог передвигаться без костылей.

Сергей тоже чувствовал себя неплохо. Шов на боку стал заживать и здорово чесался. Однако дотрагиваться до него врач строго-настрого запретил, а Сергею иногда хотелось сорвать тонкую повязку, закрепленную пластырем, и чесать, чесать…

Как только разрешили ходить, Сергей отправился к медсестре Альбине — он с ней был немного знаком и раньше — и упросил ее показать ему какое-нибудь укромное местечко, где он мог бы работать. Альбина открыла ключом высокую белую дверь и провела его через заваленный старым медицинским оборудованием процедурный кабинет на застекленную веранду. Здесь стояли пластиковые столы и металлические стулья, точь-в-точь такие, как в летних кафе.

— Кабинет в твоем полном распоряжении, — сказала Альбина, вручая ключ. — А что ты пишешь, если не секрет?

— Пока секрет, — уклонился от ответа Сергей. О своей работе он не любил говорить.

Работать здесь никто не мешал. Когда была хорошая погода, Сергей распахивал окна и сидел на веранде, как в стеклянном колоколе. Солнце заливало все ярким светом и теплом. Прямо перед ним, за тропинкой, наливались весенней силой и соком огромные дубы, а дальше за парком расстилалась зеленая холмистая равнина, на которой паслось стадо. Когда над парком начинали проноситься грозовые облака, то их легкие бегущие тени касались прозрачной крыши, и тогда в стеклянном колоколе становилось сумрачно.

Вносил разнообразие и летний дождь. Сергей смотрел, как капли разбиваются о стеклянную крышу и скатываются вниз. Ветер со свистом ударял в стекла, заставлял их вздрагивать и звенеть. Смутно вырисовывались в шелестящем тумане мокрые блестящие стволы, матово поблескивающая листва, а равнина растворялась, сливаясь с низко опустившимся небом.

И стук дождя о стекло был совсем не такой, как о крышу. Здесь каждая капля извлекала свой тонкий, чуть слышный звон. Крыша не шумела, как, например, на сеновале, а мелодично звенела. Стеклянный колокол нежно гудел. И стоило близко сверкнуть молнии, веранда наполнялась мягким зеленоватым светом, который, угасая, вбирал в себя все цвета радуги. А когда на прозрачную крышу обрушивались потоки воды, Сергею казалось, что веранда — это одна огромная капля, а он — соринка, очутившаяся внутри нее.

В последние дни Сергей ощущал какую-то смутную тревогу. Что-то непонятное и пока необъяснимое происходило с ним. Об этом он думал в своей стеклянной колбе, отрываясь от работы, и в палате в бессонные ночи.

Когда Лиля принесла рукопись, он сразу по ее глазам понял: что-то произошло. И уж самое удивительное: когда пришла Лена, он еще сильнее ощутил тревогу и беспокойство. Так, наверное, чувствует себя обреченный больной, читая в глазах своих родных и близких жестокий приговор, который никто не может скрыть. Конечно, тут дело было не в здоровье, он явно выздоравливал. Дело было в другом. Его нисколько не пугала мысль, что Лиля узнала о его любви к Лене. Сергею давно уже было ясно, что у них с женой все кончено. Даже, наоборот, скорая развязка лишь облегчила бы их пустую, тягучую жизнь.

Он чувствовал, что уже никогда не будет прежним Сергеем Волковым: соприкосновение со смертью, больница, перенесенные мучения — все это оставило в нем свой неизгладимый след. Он знал, что, выйдя отсюда, начнет другую, новую жизнь, но какую именно — еще не знал. А сейчас он чувствовал себя облезлым осенним зайцем, с которого клочьями сползла старая шерсть, а новая еще не отросла.

Пока Сергей был лежачим больным, он вел долгие беседы с Иваном Ильичом Вологжаниным. Его сосед по койке был начальником областной инспекции Главрыбвода. Другой бы на его месте сидел в уютном кабинете и издавал приказы, а Вологжанин неделями мотался по рекам и озерам этого края. Несколько раз тонул, проваливался под лед, дважды браконьеры стреляли в него из дробовиков. На этой беспокойной работе его и прихватил ревматизм, который нет-нет да и давал о себе знать острыми приступами.

Вологжанин был рослый, крепкий мужчина лет сорока пяти. На его крупном, с большим прямым носом лице Выделялись кустистые, широкие и очень подвижные брови. Короткие темные волосы на лобастой голове сильно тронула седина — теперь и цвет-то их определить невозможно, — а брови были черными. На левой руке у него отсутствовал указательный палец. Иван Ильич говорил, что палец еще в детстве отхватила матерая щука.

Глуховатый Прокопыч, как-то услышав разговор про рыбу, похвастался, что он тоже заядлый рыбак. И тут же рассказал, как в прошлом году, в нерест, перегородил сетью Дятлинку в узком месте и взял с полсотни икряных лещей. Несколько штук потянули за три килограмма…

Иван Ильич даже лицом изменился, однако сдержал себя и вкрадчиво спросил:

— И в каком же ты, Прокопыч, месте речку перегородил?

— А прямо за старым мостом, в аккурат напротив промкомбината, — словоохотливо ответил старик. — Я кажинну весну там сетку ставлю… И в этом бы году поставил, да вишь угораздило с лестницы кувырнуться… Будь он проклят, этот боров!

— Умный у тебя боров, Прокопыч, — громко сказал Иван Ильич. — А свинья ты сам. Прости, что на старости лет говорю тебе такое. Дожил до семидесяти лет, а, выходит, ума не нажил. Что же ты рыбу-то губишь? Сколько мальков бы выросло из той икры, которую ты, наверное, и есть-то не стал. Ну куда тебе полсотни лещей? Это, считай, три-четыре пуда. На базаре продал?

Прокопыч завертелся на койке, закряхтел — не ожидал он такого оборота — и наконец выдавил из себя:

— Я рыбой не торгую.

— Все сам съел?

— Соседям роздал, знакомым… И тому же борову… Да разве я один ловлю? Почитай, второй на нашем заводе рыбак. А без сетки теперь какой улов? Курам на смех! У каждого сетенка, да и не одна…

— Отец твой и дед тоже так поступали? — спросил Иван Ильич.

— Тогда рыбы было много, не то что теперь!

— Люди тогда поумнее были да похозяйственнее. И не только о себе думали, а и о других, которые после них останутся. А вот такие дикари, как ты, и порешили всю рыбу. Неужели непонятно: если ловить рыбу в нерест, то она икру не вымечет. Не вымечет икру — мальков не будет. А значит, и рыбы в реках-озерах не будет, да уже во многих и нет. А нет рыбы — водоросли разрастаются и высасывают целые озера, превращая их в болота… Да что я говорю! Не желторотый ведь ты юнец. Оказывается, мудрость и с годами не к каждому приходит.

— Да ежели бы я один, а то ведь все?.. — только и нашелся что сказать Прокопыч.

Иван Ильич несколько дней с ним не разговаривал. Смотрел как на пустое место. Старик сильно переживал. То и дело с его койки доносились тяжкие вздохи. Он поворачивал бородатое лицо к Вологжанину и, оттопырив ладонью ухо, не пропускал ни одного его слова. А потом как-то утром, когда Альбина сунула всем под мышку пахнущие дезинфицирующим раствором градусники, сказал:

— Правда твоя, Ильич… Не бережем мы свое добро. И как так вышло, что мы перестали и землю и воду своим добром считать? Вот то, что вокруг дома огорожено палисадником, — это мое добро. Тут я хозяйствую как надо. И навоз подвезу, и вскопаю, и лишние ветки у яблоньки подрежу, а что за забором — мне до того дела нет. Так и на озере: забросил сеть, что вытащил — и рад, а что там осталось, об этом не думаешь… Вот ты назвал меня нехорошо…

— Свиньей, — подал голос Игорь. Старик сделал вид, что не расслышал.

— А ить это не моя вина, что народ стал такой. Тут надо корень где-то поглубже искать. Я вот думаю, что, ежели бы с каждым в свое время поговорили, как ты со мной, может, человек и понял бы. И потом, раньше столько рыбаков не было. Помню, жил я в деревне на берегу Горелого озера, так у нас все снасти были, а ловили рыбу раз в две недели, когда к столу требовалось. И озеро-то небольшое, а рыба испокон веку там водилась. И таких упорных с удочками отродясь в нашей деревне не было. Несурьезным это дело считалось, прогуливаться днем по бережку с удочкой. А теперя что деется? Как пятница, так цельная армия кто на чем горазд чешет на реки да на озера. А в газетах пишут, что рыбалка — лучший отдых! Вали, народ, на озера, лови рыбу! Еще премии отваливают, кто больше натягает… А ежели их тыщи понаехало-понабежало? И, уж конечно, найдутся такие, что и сетки припасли… Что-то тут не так, Ильич. В чем-то промашка допущена. Ну, а уж коли все черпают ложками да поварешками из реки да из озера, то и кто законы уважает, а не браконьер какой-нибудь, не утерпит и побежит за своей долей… Ежели бы никто сетки в нерест не ставил, разве я решился бы? Ни в жизнь!

— В твоих словах, Прокопыч, есть резон, — задумчиво проговорил Иван Ильич. — Я уже предлагал своему ведомству запретить в нашей области рыбную ловлю всеми доступными средствами на два-три года. Запрещают ведь охоту?

— Ну и как? — поинтересовался Сергей.

— Нужен хозяин над всем этим делом. Хозяин с крепкой рукой. А у нас любят изучать вопрос со всех сторон, обсуждать, ставить на голосование…

— Ильич, — сказал Прокопыч. — А эту несчастную сетёнку я тебе принесу в контору, как только, бог даст, поправлюсь.

— Если бы все так, как ты, Прокопыч, поддавались моей агитации… — невесело улыбнулся Иван Ильич.

— Меня вы тоже убедили, — сказал Игорь. — Я вот все думал, не купить ли мне спиннинг и удочки, а теперь раздумал. Лучше я буду конным спортом заниматься. Люблю лошадей.

— А может быть, когда школу закончишь, поступишь к нам, в Главрыбвод, инспектором, а?

— Подумаю, — пообещал Игорь и с хитрой усмешкой поглядел на Прокопыча. — Я ведь теперь знаю, где орудует один старый опытный браконьер…

— Тьфу! — сплюнул Прокопыч. — И слово-то какое-то не нашенское, не русское.

— Настоящему русскому человеку всегда была свойственна великая любовь к своей родине, — очень серьезно сказал Иван Ильич. — А в это понятие любви к родине входит и любовь к ее природным богатствам: земле, лесу, рекам, озерам… И нет ничего обиднее, когда некоторые люди, распинаясь в своей любви к родине, садятся на машины, едут в лес и уничтожают там все живое, а в озерах — рыбу. Это не любовь к родине, а…

— Предательство, — подсказал хитроумный Игорь.

— Возможно, это и слишком крепко сказано, но доля истины есть, — сказал Иван Ильич.

Сергею все больше нравился этот человек. Его всегда привлекали цельные люди с сильным характером. Таких людей не снедают мелкие заботы о себе, их волнуют большие проблемы. Уже две недели они находятся в одной палате, а лично о себе Иван Ильич еще ничего не рассказал. Два или три раза его навещала маленькая худощавая женщина, очевидно жена. С ней Иван Ильич разговаривал очень тихо. И грубоватый голос его становился мягким, душевным. Женщина целовала его в щеку и уходила.

Гораздо чаще к нему приходили сотрудники и сидели до тех пор, пока сестра не прогоняла их. И это было совсем не вынужденное вежливое посещение заболевшего сослуживца, когда людям не о чем говорить, а так, сидят у постели, обмениваются пустопорожними словами и тоскливо думают, как бы поскорее уйти. Здесь же велись серьезные разговоры о работе учреждения, о происшествиях на водоемах, тут же на месте решались какие-то важные дела, подписывались бумаги. И случалось, посетители забывали, что пришли к больному, и начинали громко спорить, размахивать руками, доказывая что-то. Иван Ильич тоже повышал голос, большая рука рубила воздух…

И потом, когда сотрудники уходили, он еще долго не мог успокоиться, потирал больное колено и, глядя в потолок, говорил:

— Это самая отвратительная черта у человека — уйти от любой ответственности. Ничего самому не решать… На рыбзаводе в отсеках несколько миллионов мальков пеляди. Привезли ее черт знает откуда. Подкормки подходящей нет, ухода тоже никакого. Нужно немедленно мальков запускать в водоем, а они тянут волынку! Сами не могут решить, в какое озеро запускать, хотя об этот разговор ведется еще с зимы… Ну, разве можно так?..

— Безобразие, — охотно соглашался Игорь.

— Ты чего это? — удивленно косился на него Вологжанин.

— Нельзя, говорю, мальков мучить, — невинным голосом пояснял Игорь.

— Приходи ко мне после школы, — успокаиваясь, говорил Иван Ильич. — Я из тебя сделаю настоящего инспектора… Это сейчас самая романтическая профессия. Тут тебе и опасность на каждом шагу, и стрельба из ружей, и погоня за браконьерами на быстроходном катере…

— Мне это подходит, — улыбался Игорь.

— Может, и мне переквалифицироваться в рыбинспектора? — с улыбкой сказал Сергей. — С удовольствием бы пожил в избе на берегу красивого озера.

— Ты что же, думаешь, это курорт?

— Возьмете или нет? — допытывался Сергей. — Браконьеров я тоже не люблю.

— Если ты бандитов не испугался, то, я думаю, и перед браконьерами не спасуешь, — сказал Вологжанин. — У меня есть одно вакантное место. Райский уголок: кругом сосновые леса и два озера — Малый Иван и Большой Иван. И дом инспектора на самом берегу. Чуть выше, на бугре, хутор из пяти дворов. Участок порядочный, что-то около двадцати охраняемых водоемов.

— А где же бывший инспектор? — поинтересовался Игорь.

— Под суд отдали, — сказал Вологжанин. — Был в сговоре с браконьерами и брал от них взятки.

— Романтическая профессия… — думая о своем, сказал Сергей. — Наедине с природой… Ты и природа.

— Природы там хватает, — улыбнулся Иван Ильич. — Но и работы по самое горло. Конечно, если инспектор настоящий, а не проходимец какой-нибудь…

— А вы таких в шею, — посоветовал Игорь.

— Я считаю, на природе должен работать человек с чистой душой, — подал голос Прокопыч.

Сергей хорошо знал эти места, не раз рыбачил на Малом и Большом Иванах. Знает и этот дом инспектора, и хутор на бугре. Там, действительно, сосновый бор кругом. Ели и сосны огромные, а в лесу полно белых грибов. Как раз напротив избушки инспектора большой, заросший орешником остров. Летом туда на лодках привозят хуторских телят, и они живут до осени сами по себе. Помнится, как-то Сергей заночевал там с приятелями-рыбаками, а котел с недоеденной ухой оставили у костра. Ночью пришли телята и слопали всю уху. И не только уху — буханку хлеба. Пестрые такие симпатичные телята с белыми звездами на лбу.

После этого разговора Сергей долго не мог заснуть. Здесь, в больнице, как нигде хорошо думается. Четыре зеленоватые стены и ровный белый потолок. Ничто тебя от мыслей не отвлекает. Как-то мало он до сих пор задумывался о смысле жизни. Все устраивалось само по себе. Работал, учился, женился. То есть делал все то, что и другие. И совсем не торопил события, не изменял их, — как жизнь складывалась, так и ладно. А в последнее время, как стал работать над романом, вообще ни на что больше не обращал внимания. Работа была главным, а все остальное — второстепенным.

Может быть, когда он впервые почувствовал, что в семье неладно, нужно было что-то сделать, предпринять? Он ничего не стал делать, даже закрыл глаза на явную измену жены… Зачем себя обманывать? То, что Лиля ему изменяет, он почувствовал сразу и не нашел в себе мужества порвать с ней. Он оставил все так, как есть. В какой-то мере это было даже удобно: никаких трагедий, перемен. Жизнь течет себе, как река, не выходя из берегов. Возможно, он еще и продолжал любить Лилю, страшился навсегда потерять ее… И Лена совсем не торопила его порывать с семьей, а наоборот, ничего не обещала и ничего от него не требовала… И вот здесь, в больнице, он понял, что так дальше продолжаться не может: он должен прибиться к какому-то одному берегу… Но к какому?

С Лилей, в общем, все было ясно: она давно отдалилась от него, у нее своя жизнь — эти поездки в Ленинград и Москву, — и разрыв неизбежен. С Леной все обстояло сложнее. Сергей чувствовал, что она тоже не принадлежит ему, хотя, казалось бы, у них все прекрасно… И будет ли когда-нибудь принадлежать, он не знал…

Как бы там ни было, нужно начинать жить по-новому. А если так, то нужно разом рвать все, за что раньше по инерции бессознательно цеплялся. Рвать решительно и бесповоротно. И все-таки он не ожидал, что это произойдет гораздо скорее, чем он думал…

Однажды, сидя в своем «колоколе», Сергей отложил в сторону ручку и задумался. Только что прошел дождь, и на стекле еще не просохли извилистые дорожки, еще мчались над больничным парком легкие облака, а ветер с шумом налетал на зазеленевшие деревья, но уже в грозовом небе то тут, то там раскрывались голубые оконца и оттуда ударяли в глаза ослепительные лучи.

Задумался Сергей не просто так. Здесь, в больнице, он вдруг охладел к своему недописанному роману. То ли от тяжелейшего физического потрясения, то ли оттого, что он смутно чувствовал, что в жизни его что-то переменилось, он вдруг понял, что работа над романом — это бегство от самого себя. В его жизни сейчас происходили более значительные по своему драматизму события, чем те, которые он описывал в романе. Да, он работал, но это уже было не творчество, а инерция… Снова и снова перечитывал написанное и все более разочаровывался: какая-то неинтересная, придуманная жизнь… Не люди, а схемы! Как он мог написать такое?.. Вспомнились вечера, когда он радовался написанным страницам, а теперь ему было стыдно…

И вот сегодня, когда прозрачный летний дождь промчался над городом, протрезвонив по крышам, как на ксилофоне, и смыл с деревьев пыль, Сергей понял, что не будет продолжать роман. Если то, что он написал, можно было назвать романом. Романом без названия. Он когда-нибудь напишет другой роман. С названием. И не будет вымучивать из себя героев. Если он после удара ножом выкарабкался, выжил, то герои его романа не перенесли этого потрясения и погибли для него. Чем крепче он чувствовал себя, тем больше худели, бледнели его герои. Становились дистрофиками. И самое удивительное: Сергею не хотелось их лечить, делать им переливание крови, пичкать витаминами. Ему хотелось поскорее их похоронить. И на могиле, вернее на романе, поставить крест…

Он не похоронил своих героев. Поступил с ними еще более жестоко: предал кремации… Здесь же, в бывшем процедурном кабинете, нашел вытяжной шкаф с дымоходом, немного напоминающий коптильню для рыбы. Сергей попросил у куривших на лестничной площадке больных спички, вернувшись, закрыл дверь и в вытяжном шкафу одну за другой сжег все двести шестьдесят страниц своей рукописи…

Он слышал, что в дверь стучат. Однако открыл, когда догорал последний лист. На пороге возникла рассерженная Альбина. Морща нос, она втягивала в себя пахнущий гарью воздух.

— Ты что тут пожар устроил?! — накинулась она на него. — Больные пришли и сказали, что в коридоре пахнет дымом… — Она вертела круглой головой в белой шапочке. — Что ты тут жег?

— Почтим память безвременно погибших минутой молчания, — без улыбки сказал Сергей и выпрямился, руки по швам, как это всегда делают в подобных случаях.

Но Альбина была слишком рассержена, чтобы докапываться до истины и понять его. Поджав губы и блестя на него очками, жестяным голосом потребовала:

— Ключ, — и руку протянула.

Сергей отдал ей ключ. Больные с любопытством по очереди заглядывали в кладовую, но, обнаружив, что никакого пожара нет, уходили…

— Больше не получишь, — отрезала Альбина, отступая с дороги, чтобы он смог пройти к двери.

— Все в порядке, Альбина, — сказал он. — Да не хмурься ты, чудачка, тебе это не идет… — И, невесело улыбнувшись, вышел из комнаты.

Они бродили с Наташей по больничному парку, слушая голоса птиц. Днем в парке трезвонили синицы, воробьи, мухоловки. Из ближнего соснового бора наведывались трясогузки. Степенно разгуливали по узким дорожкам и, весело поблескивая черными точечками глаз, наперебой пускали нежные трели.

Солнце с трудом пробивалось сквозь молодую листву. В траве потрескивали кузнечики. А солнечные полянки меж деревьями были такими яркими и свежими, что хотелось броситься на траву, перевернуться на спину и смотреть до одури в знойное фиолетовое небо.

Несмотря на хорошую погоду, на душе у Сергея было тревожно: сжег рукопись, а теперь вот терзался, правильно ли сделал. Ведь в конце концов он все-таки журналист и отлично знает, что заготовки всегда рано или поздно могут пригодиться, — можно было потом снова вернуться к роману, что-то использовать из написанного… А с другой стороны, он теперь освободился от него навсегда. К черту роман! У него есть повесть, которую нужно переделывать…

Разговора с Наташей тоже не получалось. Да и не только потому, что у него такое настроение: в последнее время он вообще не мог с ней разговаривать. Какая-то резкая стала, отчужденная. Вот идет рядом, ростом немного ниже его, длинные светлые волосы спускаются на спину. Профиль острый, ресницы длинные, тонкий красивый нос. Интересная девчонка, ничего не скажешь. Принесла коробку с продуктами: компот, печенье, два огромных апельсина — где она в это время их раздобыла?..

Сергей не очень удивился, увидев ее. К нему многие приходили из редакции. Даже Валя Молчанова. Вот пришла и Наташа.

— Профсоюз командировал? — встретив ее в вестибюле, не очень-то тактично спросил он.

— Комсомол, — без улыбки ответила Наташа. Не надо было задавать ей этот дурацкий вопрос, тогда не ходили бы молча по аллеям.

— Какие новости в редакции? — наконец нарушил затянувшееся молчание Сергей. Спросил просто так, потому что прекрасно был осведомлен о редакционных делах от других сотрудников.

Девушка вскинула голову и сбоку взглянула на него. Темная бровь изогнулась, ясный глаз показался Сергею совсем светлым. По губам проскользнула улыбка.

— Ты мне сегодня какие-то странные вопросы задаешь, — сказала она.

Сергей молча проглотил заслуженную пилюлю и даже немного повеселел. Наташа всегда была прямой, откровенной девчонкой.

— Ну, а что у тебя нового? — спросил он. — Написала что-нибудь?

— Написала большой очерк об официантке…

— А редактор зарезал? Пиши, говорит, лучше об агрономе?

— Я его в печке сожгла, — сказала Наташа.

— Что? В печке? — удивился Сергей. — Когда?

— Вчера.

— И я вчера… — вырвалось у него. И, видя повернутое к нему участливое лицо девушки и внимательные прозрачные с зеленым ободком глаза, докончил: — Сжег свою рукопись.

— У меня был плохой очерк! — излишке горячо воскликнула она. — Никудышный!

— А у меня — роман…

— Ой, ну и дурак же ты, Сергей! — расстроилась девушка. — У тебя не может быть роман плохим. Ты очень хорошо пишешь.

— Не уверен, — сказал он, уже жалея, что завел этот разговор.

— Дал бы мне почитать.

— Что теперь об этом говорить…

— Никому не скажу, а тебе скажу, — доверительно сообщила Наташа. — Я не буду больше подавать документы на факультет журналистики. Подам в наш педагогический. На филфак. Журналистика — это не для меня. Это я вчера поняла. Пять раз переписывала очерк, а он лучше не стал. Я взяла и сожгла его. Или хорошо писать, или — никак!

— Это верно, — думая о своем, сказал Сергей.

— Буду учительницей.

— Значит, из газеты уйдешь? — рассеянно спросил он.

— Я — на вечерний. Мне ведь без работы никак. У мамы совсем маленькая пенсия, а на стипендию разве проживешь? И потом, я уже привыкла к редакции. Я ведь не литсотрудник, а учетчик писем. С меня очерки и газетные статьи не требуют.

— Ты права, Наташка, надо делать очень хорошо или к черту… сжечь!

— Теперь жалеешь? — спросила она, на лету схватив его мысль.

— Год работы… — Он вдруг взглянул на нее и рассмеялся: — В один и тот же день ты сожгла очерк, а я — рукопись и…. Странное совпадение, не правда ли?

— А что «и»? — не дала она сбить себя с толку.

— Ну вот, ты решила выбрать другую профессию…

— А что ты?

— Я? — уклонился Сергей. — Я профессию не собираюсь менять… У меня другое.

— Что другое? — светлые глаза пытливо смотрят на него. Он и не заметил, что они остановились на аллее и стоят друг против друга.

— Не лезь ты мне в душу, Наташка! — взмолился он, но видя, как сразу заволокло синью ее до этого прозрачные глаза, прибавил: — Короче говоря, в моей жизни тоже назревают большие перемены… А какие, я пока и сам толком не знаю…

Только что они, скучая, ходили по парку, совсем далекие друг от друга, и вот всего за каких-то несколько минут стали с полуслова понимать один другого, а этого как раз так недоставало Сергею в последнее время… Он уже хотел присесть с ней на свободную скамейку и, как говорится, излить душу, и, может быть, разобраться в самом себе, — ведь так бывает: начинаешь рассказывать о наболевшем человеку, который тебя затронул чем-то, и сам вдруг отчетливо видишь все то, что было неясным и туманным, — но этому не суждено было случиться…

— Наверное, сейчас ты многое узнаешь… — с несвойственной ее возрасту проницательностью произнесла Наташа. И голос у нее неуловимо изменился: в нем появились жесткие нотки.

Сергей удивленно поднял голову и, проследив за взглядом девушки, увидел приближающуюся к ним по тропинке Лилю.

— Я, пожалуй, пойду, — все тем же голосом с металлическими нотками сказала Наташа. — Выздоравливай, Сергей!

Повернулась и пошла навстречу Лиле. И было видно, что вся она натянулась, как струна: тронь — зазвенит.

Сергей думал, они разминутся, даже не взглянув друг на друга. С того случая в библиотеке, когда Наташа поддела Лилю, та с ней не разговаривала. Лиля умела долго помнить зло. И поэтому он был удивлен, что жена остановилась и с улыбкой перекинулась несколькими словами с девушкой. Слов не было слышно. Наташа пошла к выходу, а Лиля — навстречу ему. Последнее время она редко навещала его. Темно-каштановые волосы красиво уложены на голове и подвязаны черной лентой. На ногах белые босоножки, в руках белая сумочка.

Сергей улыбнулся и помахал рукой. Сначала он подумал, что жена его не заметила, потому что на ее лице ничто не изменилось, все то же холодное, несколько высокомерное выражение. Смотрит на него и будто не видит. Когда она заговорила, Сергею стало стыдно за свою жизнерадостную улыбку. Подойдя к нему вплотную все с тем же каменным выражением на лице, Лиля, даже не поздоровавшись, сухо сказала:

— Нам необходимо с тобой поговорить… И очень серьезно.

Он сразу все понял. Она могла бы и не продолжать.

— Ты был очень слаб, и я все время откладывала этот неприятный разговор…

— Я уже здоров, так что можешь не стесняться, — усмехнулся Сергей.

Они уселись на скамью под толстой корявой березой. Откуда-то вынырнула трясогузка и опустилась на тропинку неподалеку от них. Поминутно кланяясь, сиреневая с белым и черным птичка направо и налево, вверх и вниз без устали крутила длинным хвостом. При этом она ухитрялась еще переливчато верещать. На ее зов прилетели еще две трясогузки, и птицы, будто исполняя какой-то ритуальный танец, заходили по кругу друг за другом. Сергей засмотрелся на них и не расслышал, что произнесла жена. Впрочем, переспрашивать не стал.

А Лиля говорила:

— …Так больше жить нельзя. Я для тебя пустое место. Сына ты почти не видишь…

«Как будто я в этом виноват! — с горечью подумал Сергей. — Ты и твои родители все сделали, чтобы отобрать у меня сына…»

— И потом, у тебя есть женщина… Экстравагантная амазонка!

— Амазонка? — удивился Сергей.

— Ну, та самая, что к тебе в больницу на мотоцикле приезжает, — сказала Лиля. — Мы с ней даже один раз встретились…

— Это ты придумала: амазонка? — спросил Сергей.

— И давно ты с ней встречаешься?

— Это уже не имеет значения, — устало сказал Сергей. Ему вдруг стало смертельно скучно. — Давай ближе к делу. Что ты хочешь?

— Развода, мой дорогой, — сказала Лиля. — Только развода.

Он сбоку взглянул на нее и поразился, как она сейчас похожа на своего отца: такой же хищный профиль, впадина на виске, грубая линия носа, расширившийся глаз. Николай Борисович зачесывал волосы так, чтобы не видна была солидная розовая плешь. Кроме того, он раз в неделю красил волосы, ликвидируя седину. Упаси бог, если кто-нибудь из домочадцев скажет, что он сегодня плохо выглядит! Сразу помрачнеет и замолчит.

Поэтому все в доме на дню несколько раз говорили ему, какой у него здоровый цвет лица, как ему идет новая крепдешиновая рубашка — Земельский шил себе на заказ только крепдешиновые рубашки.

Впервые такое разительное сходство дочери с отцом позабавило Сергея, и он снова стал прислушиваться к ее словам.

— …Папа уже договорился насчет обмена жилплощади. Не будем ведь мы с тобой делить эту несчастную квартиру? Все-таки нас двое: я и сын.

— Ради бога, — успокоил ее Сергей.

— Первое время поживешь у матери, а потом тебе дадут комнату, — деловито продолжала Лиля. — А может быть, у твоей амазонки есть жилплощадь? Переедешь к ней…

— Я тронут такой заботой.

— Когда ты выходишь из больницы?

— На той неделе.

— Я твои вещи сложила в чемодан. Ну, в тот коричневый, с испорченным замком. Мебель, я думаю, ты тоже не будешь делить?

— Бери все, — сказал Сергей.

— Даже машину? — сбоку взглянула на него Лиля.

— И машину, — сказал Сергей.

— Как с тобой все легко, — заметила Лиля. — Езди сам… У папы есть «Москвич».

— Ты что, выходишь замуж за папу?

— Вот все говорят, ты умный, умный… А что ты сделал в своей жизни умного? Чего ты добился? Не смог даже в Москву перебраться…

— Да, тут я маху дал, — улыбнулся Сергей.

— Пишешь, пишешь, а кому это надо? Повесть валяется в письменном столе, а роман…

— Романа нет, — сказал Сергей. — Роман тю-тю… Но Лиля пропустила это мимо ушей. Ее не волновали дела мужа. Уже давно не волновали. Ей нужно было высказать ему все то, что пришло в голову по дороге сюда. Лиля старалась не смотреть на него, чтобы не расслабиться, не утратить уверенности в своей правоте. И хотя у нее на языке вертелся вопрос: «Зачем сюда приходила эта девчонка из отдела писем?» — она его не задала. Действительно, какое все это имеет значение… Мало ли кто теперь к нему ходит? Главное то, что она пришла сюда последний раз…

Лиле хотелось быть жесткой, непреклонной, но где-то в глубине души поселилось сомнение: правильно ли она поступает, вот так разом сжигая все мосты за собой? Любит ли она еще этого человека? Тысячу раз, пока он лежал в палате, она говорила себе: «Нет!» Тогда почему же боится посмотреть ему в глаза?..

— А вот у мужа Рики Семеновны в этом году в Москве выходит книга…

— Я рад за него.

— Неудачник ты, Сереженька, — сказала Лиля. — Прав был мой отец…

— Не надо о нем, — попросил Сергей. — Что ты еще хочешь сказать мне?

— За месяц, что ты лежал в больнице, не прошел ни один твой очерк, — продолжала Лиля. — И надо тебе было ссориться с Лобановым? Умный человек так бы не поступил.

— Значит, я дурак, — сказал Сергей.

Лиля все же подняла глаза и посмотрела на него. Подбритые брови ее полезли вверх.

— Ты сильно изменился.

— Это верно, — сказал он.

Что-то в лице ее дрогнуло. Глаза вроде бы стали помягче, а до этого были злые, беспощадные.

— Ты любишь ее? — тихо спросила она, чертя пробковым каблуком красноватый песок.

— Люблю!

— А я и не догадывалась!

— Ты никогда бы и не догадалась, — сказал Сергей. — Очень уж высокого мнения о себе. И ревности в тебе нет — лишь уязвленное самолюбие. Ты слишком любишь себя, чтобы ревновать к другим… извини, что я раньше не рассказал тебе об этом. Честное слово, хотел, а потом вот это несчастье… Я должен был тебе рассказать…

— Я догадывалась, — одними губами улыбнулась Лиля. Она поняла, что в сердце ее нет жалости к этому человеку. Да таких, как он, и не жалеют. Такие сами жалеют.

— А чего эта дурочка к тебе шляется? — спросила она.

— Наташка-то? — ответил он. — Она совсем не дурочка.

— Амазонка, Наташка… Сколько у тебя их?

— При чем тут Наташка? — в нем поднималось раздражение. — Кстати, что ты ей сказала?

— Я сказала, что с удовольствием тебя уступаю ей…

— Зря ты это, — устало проговорил он. — Девчонку-то уж могла бы и не трогать…

— Да, ты же влюблен по уши в другую… В амазонку.

— А как ты? — спросил Сергей. Ему не нравилось, что она Лену называет амазонкой.

— Он любит меня. И уже давно.

— С тех самых пор, как побывал у нас в гостях с Галиными?

— Он действительно любит меня, — повторила она. — И я — его.

— А вот это ты, девочка, врешь! — рассмеялся Сергей. — Ты не любишь. Ты никого не любишь, кроме себя. Такой уж ты уродилась.

— Думай, что хочешь… Теперь мне понятно, из-за кого ты валяешься здесь второй месяц. Все из-за нее, амазонки… — Лиля отвела глаза в сторону. — Я была в милиции и с ней там встретилась… Она пришла за своими лакированными туфельками…

— Не стыдно? — перебил Сергей. — Зачем ты мне несешь всю эту чепуху?

— Подумаешь, нашелся благородный рыцарь… Кинулся какую-то сучку спасать! А она и спасибо не сказала… Ну разве ты умный человек? Ради чего ты жизнью рисковал? Ну ладно бы твоя знакомая, а ты ведь утверждаешь, что и в глаза-то ее не видел. Зачем же тогда полез в эту свалку?

— Тебе этого не понять, — ответил он. — Извини, я устал…

— Да что с тобой говорить…. Все равно теперь все кончено!

— Вот именно, — сказал Сергей.

Лиля резко поднялась, раскрыла сумочку и достала бумаги.

— Подпиши справку для жилконторы. Пока ты прописан, я не имею права обменять жилплощадь.

Сергей, не читая, подписал.

— Это заявление о разводе, — протянула она два скрепленных листка.

Сергей прочитал и, улыбнувшись, возвратил.

— Это лучшее, что ты за все время написала, — сказал он.

— Ты напишешь заявление, когда выйдешь отсюда?

— Зачем тянуть? У тебя есть ручка и бумага?

Лиля достала из сумки несколько чистых листов и ручку.

— Я знал, что ты обо всем подумала, — сказал он, пристраиваясь на скамейке.

Писать было неудобно, и Лиля предложила свою плоскую сумку. Через несколько минут все было готово. Она внимательно перечитала заявление, хотела что-то сказать, но промолчала и убрала бумаги в сумку.

— Чему ты улыбаешься? — спросила она. — Рад?

— Честно говоря, еще не знаю, рад я или нет, — сказал он. — Я думаю о другом: до чего удивительна жизнь! Как мы с тобой вступили в брак на скамейке, так и разошлись на ней…

Лиля поднялась, поправила платье, достав из сумочки зеркало, посмотрела в него, провела помадой по губам. Лицо у нее при этом было невозмутимое.

— А если и он ему не понравится? — спросил Сергей.

— Кто? — непонимающе взглянула на него Лиля, убирая зеркальце и помаду.

— Я говорю, что будет, если твой новый возлюбленный не понравится дорогому папочке?

— Понравится, — сказала Лиля.

— Я совсем забыл, у него ведь слабость к военным…

— Прощай, Сережа, — сказала она.

— Подожди. Я все ждал, когда ты заговоришь о сыне…

— А что о нем говорить? Он живет у родителей. И будет пока жить у них. При разводе тебе определят алименты. Вот и все.

— Надеюсь, я смогу с сыном видеться? А когда все образуется, может быть, ты мне его отдашь?

— Я и не подозревала, что ты такой любвеобильный отец… — ядовито заметила она.

— Какой уж есть, но сын мне очень дорог.

— Раньше надо было думать… — сварливо начала было Лиля, но он перебил:

— Ты не ответила на мой вопрос.

— О чем ты говоришь? — взглянула на него Лиля. — Какая мать отдаст своего ребенка? У нас и закона такого нет, чтобы ребенок оставался у отца…

— Честное слово, ему будет лучше со мной!

— Я не уверена, — отрезала Лиля. — И прекратим этот бесполезный разговор. Сын будет со мной. Ты ведь сам не станешь его воспитывать? Наверняка свалишь на шею своей матери, а у нее и так двое… И потом, я не хочу, чтобы мой сын жил в нищете.

— А я не хочу, чтобы он вырос таким же паразитом, как твой…

— Не смей так говорить о моем отце! — крикнула Лиля. Щеки ее стали красными, глаза расширились.

— К этому мы еще вернемся, — отступил Сергей.

Не хватало еще скандалить, с женой здесь, под окнами больничного корпуса! Уже и так на них поглядывают из открытых окон.

— Я не запрещаю тебе встречаться с сыном, — несколько остыв, сказала Лиля. Она получила все бумаги, неприятный разговор позади, и ей хотелось поскорее уйти. Она уже отошла на несколько шагов, когда Сергей — он остался сидеть на скамейке — окликнул ее:

— Зайди, пожалуйста, к нашим, скажи Генке, пусть заберет мой чемодан и рукописи… Мне не хотелось бы возвращаться в твою квартиру…

Все так же тихо шумели деревья в парке, попискивали трясогузки на красной тропинке, величаво плыли над головой тяжелые облака. Мимо, шаркая растоптанными шлепанцами, проходили больные в серых халатах. Две санитарки стороной провезли на узкой тележке с блестящими колесами человеческую фигуру, закрытую белой с ржавыми пятнами простыней. Чугунная неподвижность этой вытянувшейся на узком ложе фигуры совсем не вязалась с оживленными лицами санитарок, солнечным днем, шумящими деревьями, птичьим гомоном. Да и белый приветливый домик на отшибе, окруженный тополями, колючим шиповником, с разбитой перед входом клумбой, куда направлялась тележка, совсем не вязался с мрачным названием «морг». Тележка выкатилась на ярко освещенную потрескавшуюся цементную дорожку, и от никелированных спиц во все стороны брызнули ослепительные солнечные зайчики.

«Вот и все, — подумал Сергей. — Конец. Оказывается, все так просто, будто и не жили столько лет… Если так легко близким людям расстаться, то к чему все эти былые сомнения?.. К чему бессонные ночи, копание в себе, воспоминания? Пришла и единым ударом перерубила весь этот сложно заплетенный узел! Продумала все до мелочей. Даже бумагу и ручку захватила… Пока я, слюнтяй этакий, раздумывал, как лучше поступить, как не задеть чувствительные струны ее души, она уже все сделала. Даже насчет обмена квартиры договорилась и юриста нашла для того, чтобы побыстрее развели…

Чувствуется рука ее папаши… У этого человека железная хватка!..»

Услышав скрип гравия, Сергей поднял голову и увидел Вологжанина. Иван Ильич сел рядом, достал из кармана папиросы, спички и закурил. Сизая струйка поднялась вверх и затерялась в листве березы.

— Красивая у тебя жена, — сказал он. — Королева. С утра пораньше прибежала… Видать, любит?

— Что? — спросил Сергей.

— Видная у тебя жена, говорю… — Иван Ильич внимательно посмотрел на Сергея. — Ты что, не рад, что и пришла?

— Рад, — помолчав, ответил Сергей.

— Хорошая жена — это великое дело, — сказал Вологжанин. — Сам посуди, если жена дрянь, то сколько времени, энергии тратишь попусту на скандалы, выяснения, уговоры… А если умница, друг, то такая женщина сама тебе будет помощником в любом деле.

— А у вас жена друг? — спросил Сергей.

— Дай бог каждому такую жену, — негромко, с какой-то сдержанной нежностью сказал Иван Ильич. — Если бы не Люба… Эх, да что говорить! Один бог знает, что бы со мной было…

— Вам повезло, — сказал Сергей.

— А что, твоя жена…

— У меня нет больше жены, — сказал Сергей.

9

Опустив голову, Наташа вышла из больничных ворот на улицу. Встреча с Лилей поселила в ее душе смятение, тревогу. Сергей такой беспомощный в больничном халате, и эта красивая, цветущая женщина шла на него, как танк. И лицо ее не предвещало ничего хорошего для Сергея. Наташа не любила Лилю. Она ей не понравилась еще тогда, когда впервые увидела молодую жену Сергея на фотографии. Сейчас смешно вспомнить, а тогда, девчонкой, Наташа плевала на эту фотографию, а потом булавкой выколола глаза…

— Наташка! Ты куда? — услышала она голос подруги. И остановилась: так расстроилась, даже про Варьку забыла, которая дожидалась ее у ограды.

— Не пустили? — спросила Варька Мальчишкина, догнав ее.

— Куда пойдем? — взглянула на нее Наташа.

— На пляж. Загорать, купаться, — оживилась подруга. — Я все свои учебники под стол зашвырнула… От этой зубрежки можно с ума сойти! Ночью мне снятся великие князья Владимир, Ярослав, Игорь. Один раз приснился Чингисхан, а этой ночью — псы-рыцари… Страшные такие, в панцирях и железных горшках с рогами на головах…

— А мне снится он, — невесело улыбнулась Наташа. — Если бы он умер, я бы, наверное, утопилась…

— «Парней так много холостых, а я люблю женатого…» — пропела Варька. — Я бы никогда из-за мужчины так не переживала.

— Ты никогда не любила, — сказала Наташа.

— Сто раз, — беспечно ответила Варька. — Я только и делаю что влюбляюсь!

— Не в того, в кого надо, — заметила Наташа.

— Лучше как ты? — рассмеялась Варька. — Любит, а он и не знает. И еще женатый!

— Глупая ты, Варька, — глядя на подругу, улыбнулась Наташа. — Мне кажется, я тебя на сто лет старше.

— А на сколько он тебя? — не осталась в долгу Варька. — На пятьдесят?

— На десять.

— Ну, это еще терпимо… Мужчина в самом соку, — Помолчи, Варь! — косо глянула на нее Наташа. Было жарко и душно. Недавно отцвел тополь, и к расплавленному асфальту прилипли сиреневые комочки пуха. В домах были распахнуты окна. Цветы на подоконниках казались сделанными из жести и покрашенными.

Мужчины с интересом оглядывались на двух миловидных девушек. Варя немного ниже Наташи и полнее. Волосы у нее каштановые и коротко подстрижены.

На пляже девушки сбросили легкие ситцевые платья и в купальниках наперегонки побежали в воду. На мелководье барахтались малыши.

Подплыв к большому плоскому камню, Наташа взобралась на него и легла. Солнце проникало даже сквозь плотно закрытые веки. Горячее золотистое сияние. Река стремительно обтекала скользкий камень, неизвестно кем и когда заброшенный на самую середину, где особенно сильное течение. Уже много веков вода боролась с огромным камнем. Обкатала, закруглила его красноватые бока, облепила основание мхом и водорослями.

Наташа вздрогнула, когда Варька коснулась ее рукой, и открыла глаза. Мокрые волосы облепили Варькино лицо, карие глаза весело блестели.

— Какая я дура, — говорила она, устраиваясь рядом с подругой. — Такая красота на речке, а я сижу в душной комнате, зажав уши ладонями, и читаю про псов-рыцарей, которые мне потом по ночам снятся… Когда это кончится, Наташка?

— Сколько ты уже сдала экзаменов?

— Три. Осталась история. Если я не получу пятерку…

— Получишь, — сказала Наташа.

— Я вчера Мишу видела, — помолчав, сообщила Варька. — Он к тебе не заходил?

— Мишу? — переспросила Наташа, не открывая глаз.

— Симпатичный такой, в беленькой рубашке с галстуком…

— На такой жаре галстук?

— Ты год его не видела… — начала было Варька, но подруга перебила:

— И видеть не хочу.

— Из-за Волкова? — удивилась подруга. — Что ты в нем нашла? Обыкновенный мужчина… Правда, я с ним незнакома…

— Обыкновенный! — возмутилась Наташа. Открыла глаза и зажмурилась: солнце ударило в самые зрачки. — Он лучше всех, кого я знаю. Добрый, умный, честный. Любому в глаза правду скажет.

— Наташка, — зловещим шепотом произнесла Варька, — ты всерьез влюбилась! Никогда еще ни о ком ты так вдохновенно не говорила…

— А какие у него глаза! Волосы темные, а глаза светлые. Такие глаза могут быть у человека, который никогда не лжет… — Наташа обхватила руками колени, устремив задумчивый взгляд вдаль. — Мне все в нем нравится.

— Мой брат рассказывал, что твой любимый журналист обставил его на мотоциклетных гонках и занял второе место.

— Первое, — уточнила Наташа. — Он быстрее всех ездит на мотоцикле.

— Красивая у него жена? — спросила Варя.

— Красивая… — не сразу ответила Наташа. — Наверное, он ее любит.

— А как он к тебе относится?

— Никак.

— Ты у нас в классе была самая умная. Неужели не понравилась?

— По-моему, ему сейчас никто не нужен… У него какие-то странные глаза: смотрит на тебя и будто не видит… А когда глаза стали нормальные, пришла эта… его жена.

— Ты говорила, что ненавидишь его, — вспомнила Варя. — Что больше видеть его не хочешь, что он равнодушный чурбан!.. Погоди, как ты еще его называла?..

— Когда это было! — улыбнулась Наташа.

— Нет, я уж если и влюблюсь, то в своего ровесника. Зачем мне умный муж? Я сама хочу им командовать.

— Влюбись в Мишу! — сказала Наташа. — Хороший парень и будет тебя во всем слушаться.

— Это идея! — засмеялась Варя. — И ты не будешь ревновать?

— Я вообще не знаю, что это такое, — сказала Наташа. — Не ревную же я его к жене!

— Я о Мише, — напомнила Варя.

— Может быть, это плохо, что я не ревную? — задумчиво посмотрела на нее Наташа.

— Можно проверить: познакомь меня с Сергеем — я ведь его только издали видела. И то на мотоцикле. Я его соблазню, вот и посмотрим, будешь ты ревновать или нет.

— Его не так-то просто соблазнить, — усмехнулась Наташа.

— Я постараюсь.

— Ради бога, — сказала Наташа. — Пойдем завтра в больницу, и я тебя познакомлю с ним.

— Значит, не любишь, — рассмеялась Варька. — Иначе бы глаза мне выцарапала… — Она испытующе посмотрела на подругу: —Наташ, а если бы он… Ну, если бы оказались с ним вдвоем… Ты уступила бы ему?

— Ты знаешь, Варька, я хотела бы этого, — призналась Наташа.

— Ой, Наташка! — округлила глаза подружка. — Тебе надо замуж выходить, и немедленно!

— Поплывем по течению до моста? — предложила Наташа.

— Кто быстрее доплывет, тот…

Наташа стремительно выпрямилась и, не дослушав подругу, нырнула вниз головой с камня, спугнув стайку мальков.

— …тот угощает мороженым! — засмеялась Варька и тоже бухнулась в воду.

Наташа знала, что он идет сзади. Когда она пересекла площадь, он вышел из кафе и пошел за ней. Настроение упало: сейчас опять начнется этот нудный и бесполезный разговор… Свернуть в переулок и дворами выйти к драмтеатру?

Он свернул вслед за ней и нагнал в сквере напротив театра.

— Ты уже убегаешь от меня? — сказал он, загораживая ей дорогу.

Наташа взглянула ему в глаза и вздохнула: она не знала, что ответить. Все-таки девушке труднее, чем парню. Нравится ей человек или нет, она должна выслушивать его, терпеть, улыбаться и стараться не обидеть. А парень что? Не нравится ему девушка, он к ней и не подойдет. И даже самая влюбленная девушка вряд ли первой признается парню в своем чувстве, будет молча страдать и терзаться. А парень всегда найдет повод подойти и заговорить, а если разбитной, то тут же и в кино пригласит или в кафе.

Миша Тарасов три года ухаживает за ней. Еще в восьмом классе написал записку, в которой признался в «вечной» любви: Тогда Наташе это было приятно — все девочки в классе писали и получали записки, — и она ответила Мише, что согласна с ним дружить, — так тогда назывались отношения мальчиков и девочек. Дружба заключалась в том, что они танцевали на редких школьных вечерах, наведывались в городской парк, где катались на «чертовом колесе», ходили в кино, ну еще иногда забегали в кафе-мороженое и Миша угощал ее ассорти с вареньем.

Наверное, с год продолжалась эта дружба, а потом Наташе надоело. Миша не блистал ни красноречием, ни остроумием, но и не был глуп. Когда требовалась помощь по геометрии, он был незаменим. Да и вообще, он был не урод: высокий, с густыми волнистыми волосами, с румянцем на щеках. В отличие от других ребят, никогда не участвовал в драках, ни с кем не ссорился. Но такова уж, наверное, судьба хороших, положительных парней: они почему-то всегда меньше нравятся юным девушкам, чем парни, наделенные большими и малыми человеческими пороками.

Уже в девятом классе Наташа стала избегать Мишу: в то время ей понравился десятиклассник Слава Петухов — чемпион школы по лыжам. Миша мучительно переживал Наташино увлечение, оказавшееся весьма непродолжительным. Слава, в отличие от Миши, был весьма энергичным молодым человеком: в новогодний вечер затащил Наташу в прихожую — они праздновали Новый год у Вари Мальчишкиной — и принялся тискать и целовать. Ошеломленная Наташа, не привыкшая к такому обращению, даже не сопротивлялась, но тут в прихожую ввалился Слон, брат Вари, и, сграбастав чемпиона по лыжам за шиворот, выбросил на лестничную площадку. Так и пришлось ему в новогоднюю ночь шагать домой в помятом костюме и белой рубашке с галстуком.

После этого инцидента отношения Наташи и Славы прекратились. Наверное, он не мог простить ей испорченный новогодний вечер, а она ему — позорный щенячий визг, когда он извивался в могучих Женькиных лапах.

И вот уже два года постоянно преследует Наташу укоризненный и печальный взгляд Миши Тарасова. Этот взгляд она ловила и в классе, и на переменах в школьном коридоре, и на экзаменах, и вот теперь, когда распрощалась со школой, на улицах города. Миша закончил школу в числе лучших учеников и поступил на физмат в Ленинградский университет. Его целеустремленности и усидчивости можно позавидовать. Он был очень расстроен, что Наташа провалила экзамен на факультет журналистики.

Миша приехал на летние каникулы. Раза два они мельком встречались, а нынче, видно, не избежать серьезного разговора…

Он осунулся и совсем не загорел. Хотя черты лица у него правильные, в них есть какая-то унылость. То ли оттого, что внимательные голубые глаза близко посажены, а прямой нос удлинен, то ли оттого, что Миша постоянно сосредоточен и редко улыбается.

Они уселись на свежепокрашенную скамью. Сначала Миша предусмотрительно провел пальцем по лоснящимся зеленым рейкам и лишь потом сел. Казалось бы, совершенно естественное движение, но у Наташи этот жест вызвал раздражение. «Лучше бы ты, Миша, сел на невысохшую скамейку в своих бумажных брюках и прилип…» — подумала она.

— Жарко, — сказал он, сосредоточенно разглядывая носки своих остроносых туфель.

Порыв ветра, всколыхнувший разомлевшую листву на деревьях, взметнул подол сарафана, открыв загорелые стройные бедра. Миша, краем глаза видевший это, деликатно отвернулся, пока Наташа натягивала сарафан на колени.

«Вот оно что, — подумала она, — да он сухарь! Самый настоящий сухарь!» И почему-то от этой мысли ей вдруг стало сразу легче. Раньше Миша казался ей идеальным парнем, лишенным недостатков, а вот сейчас она совершенно неожиданно открыла один. Исчезло чувство вины, которое всегда возникало при встречах с Мишей. Он стал как-то яснее и понятнее. А скорее всего — безразличнее.

— Я заходил к тебе, мать сказала, ты ушла на речку, — сказал он, а Наташа подумала: «До чего пустые слова!» — Пришел на речку, и там тебя нет.

— Наверное, нужно было мелом стрелки рисовать на стенах, — сказала она. — Тебе легче было бы меня найти.

— Ты все шутишь.

— Наоборот, я серьезна, как никогда. Ну, ты меня нашел, что дальше?

— С тобой сегодня трудно разговаривать, — с досадой сказал он.

— Нам всегда было трудно разговаривать, Миша, — ответила она. — Просто мы этого не замечали.

Миша мельком взглянул на нее и снова уставился на свои новые туфли. Лицо его было очень серьезным.

— Через две недели я уезжаю в Ленинград. Месяц будем работать в колхозе… Жаль, конечно, терять драгоценное время, но и колхозникам помочь надо. Не успевают они…

— Что бы бедные колхозники без вас, студентов, делали…

— Мы — настоящая армия, — продолжал Миша. — Ты знаешь, сколько в стране сотен тысяч студентов?

— Я знаю, что ты больше меня знаешь, — скрывая раздражение, сказала она и отвернулась.

От большой липы веяло сладковатым острым ароматом. Липа буйно цвела. Рядом на лиственнице юркие клесты уже шелушили созревшие шишки, а огромная липа еще не отцвела. Гудели пчелы, перелетая с цветка на цветок, бесшумно махали крыльями белые и красные бабочки, ныряя в густую листву. Липовый цвет падал в каменную чашу фонтана и вместе с листьями и трухой скапливался по окраинам. Тенькали синицы, цвикали клесты, а на садовых тропинках копошились воробьи и голуби.

Миша, как-то весь напрягшись, взял Наташину руку и деревянным голосом произнес:

— Я тебе никогда этого не говорил, но ты и так знаешь: я тебя люблю. Люблю с тех самых пор, когда… — Он запнулся и замолчал. Наташа могла бы ему помочь, но не захотела. Наверное, он собирался сказать: когда он в восьмом классе написал ей эту глупую записку, а она ему ответила такой же глупой запиской, — но ведь с тех пор прошло три года и они оба стали взрослыми, поэтому стоит ли вспоминать о детских глупостях? Впрочем, для нее теперь все это кажется глупостью, а для Миши Тарасова наоборот…

— Я хотел тебя спросить: будешь ли ты меня ждать, пока я закончу университет?

— Я бы на твоем месте сначала спросила бы: любишь ли ты меня? Ведь можно ждать лишь того, кого любишь.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— А я тебя нет, — ответила она. — Когда-то ты мне нравился, но я тебя никогда не любила.

Он помолчал, царапая носком посыпанную красным гравием дорожку. От этого негромкого наждачного скрипа девушку передернуло, однако Миша, ничего не заметив, продолжал царапать кожаной подошвой красную дорожку. Наташа сбоку взглянула на него: на щеке алело пятно, нос уныло смотрел вниз, подбородок выдвинулся вперед. И снова ей подумалось, что Миша в профиль напоминает белый поджаренный сухарь… От этой мысли ей стало смешно. Она попыталась думать о чем-либо другом, но, как это часто бывает, разыгравшееся воображение еще усерднее стало сравнивать Мишу с обиженным сухарем. Наташа закусила губу, чтобы не рассмеяться, и… громко прыснула.

Миша ошеломленно уставился на нее. Глаза у него стали круглыми и часто-часто моргали.

— Тебе смешно? — спросил он.

— Ага, — кивнула Наташа. — Ты… ты в профиль похож на белый поджаренный сухарь. Он стремительно поднялся со скамейки и почти бегом побежал прочь, но у фонтана остановился и отрывисто бросил:

— Дура!

Наташа даже не обиделась, потому что это были первые слова за сегодняшний день, которые Миша произнес человеческим голосом. И сейчас он уже не был похож на сухарь — обыкновенный рассерженный мальчишка. Руки он засунул в карманы светлых брюк, и в них обозначились его сжатые кулаки.

Наташа поднялась со скамейки и подошла к нему. Он нагнул голову, стараясь не смотреть ей в глаза. Губы его были крепко сжаты.

— Не сердись, Миша, — мягко сказала Наташа. — Ты был мне всегда хорошим другом, и я не хочу, чтобы ты уехал вот с таким настроением… Ну, хочешь, я тебя поцелую?

Он презрительно дернул плечом: — Поцелуй милосердия?

— Ну, что мне сделать, чтобы ты не сердился?

— У тебя кто-то есть? — не глядя на нее, спросил Миша.

— У меня нет никого, но это ничего не меняет.

— Я буду тебе писать.

— Пиши, — сказала Наташа.

Миша повернулся и зашагал по красной дорожке. У клена остановился и бросил через плечо:

— Прощай.

— До свиданья, — сказала Наташа, не двигаясь с места.

Он ушел, так ни разу и не оглянувшись. И походка и фигура были, у него деревянными. Подошвы чиркали по гравию. Плечи сутулились, а на затылке топорщилась светлая прядь. Наташа вдруг подумала, что видит его в последний раз, и эта мысль совсем не огорчила ее. Рано или поздно детские отношения мальчишек и девчонок обрываются. Вот так, как сегодня, или как-нибудь иначе. Грустно, но что поделаешь? Возможно, потом, когда пройдут годы, она и пожалеет, что была по-девчоночьи жестока с человеком, который говорил, что ее любит, а может быть, и не вспомнит?..

На красную тропинку откуда-то из-за кустов приземлилась трясогузка. Повертела длинным хвостом, поклонилась несколько раз на все четыре стороны света и грациозно зашагала вдоль газона. Каждый ее шаг сопровождался изящным движением точеной головки. На ходу пестрая птичка что-то схватывала с земли и важно шествовала дальше. Где-то совсем близко шумели машины, хлопали двери автобусов, а здесь, в сквере, гудели над липой пчелы, летали бабочки, пели птицы. С тихим равномерным шумом падала в чашу фонтана прозрачная струя воды.

Наташа приподнялась на цыпочки и сорвала у цветущей липы лист. Глянцевый лист прилипал к пальцам. Почему-то его запах напомнил больничный парк, унылые фигуры людей в серых халатах, бледного со вспыхнувшими светлыми глазами Сергея, когда он стал было говорить о каких-то больших переменах в своей жизни… Но пришла Лиля, и глаза его погасли, стали несчастными…

Послышался скрип шагов. Два парня в белых рубашках с закатанными рукавами, взглянув на нее, уселись на скамейку напротив. Один из них раскрыл небольшой черный ящичек и нажал клавишу: завертелись две бобины, и послышалась джазовая музыка. Наташа еще не видела портативных магнитофонов: заграничная новинка! И музыка была модная. Какой-то твист или рок-н-ролл. Наташа в этом не разбиралась. В отличие от Вари Мальчишкиной, она редко ходила на танцы.

Один из парней, тот, что повыше, поднялся со скамейки и принялся сосредоточенно отплясывать на тропинке. Он высокий, стройный, и у него это здорово получалось. Наверное, приезжие, местные так танцевать не умеют. Парни, улыбаясь, посматривали в ее сторону. Сейчас один из них скажет какую-нибудь банальность вроде: «Девушка, вам не скучно одной?», а потом они переберутся на ее скамейку и начнут состязаться в остроумии. Наташа давно заметила, что компанией парни гораздо легче завязывают уличные знакомства, чем в одиночку.

Музыка, громкие голоса парней развеяли в пух и прах всю прелесть этого тенистого уголка. Умолкли птицы, куда-то улетела трясогузка, даже воробьи перекочевали на другой куст. Наташа поднялась и пошла прочь из сквера. Парни что-то сказали вслед, но она даже не обернулась.

10

Сергей сидел за письменным столом и, прижав трубку к уху, раздраженно повторял:

— Пустошка? Пустошка?.. Девушка, куда же опять пропала Пустошка, чтоб ей пусто было!..

В комнате плавал сизый дым. Он нехотя пластами выползал в открытое окно. Володя Сергеев на ходу вычитывал гранки и слушал Павла Ефимовича Рыбакова, рассказывающего новый анекдот. Глухой надтреснутый голос Рыбакова звучал будто из рассохшейся бочки. Володя оглушительно хохотал, а Сергей даже не улавливал смысла. Злой и расстроенный, он с утра сидел на телефоне. Ему было не до анекдотов. Необходимо было выяснить, не устарел ли очерк о трактористе. Два фельетона пропали. Полтора месяца назад написал их Сергей, и все факты устарели. Фельетоны нужно было печатать по горячим следам. А теперь поздно: мошенника, заведующего комбинатом бытового обслуживания, отдали под суд. А директор средней школы, который по знакомству раздавал золотые и серебряные медали детям районных руководителей, снят с работы и уже не проживает в этом районе…

Наконец Пустошка соединила Сергея с колхозом «Заря». Слышимость была плохая, и приходилось кричать в трубку. Когда до Сергея дошел смысл сказанных председателем колхоза слов, он долго молчал, глядя прямо перед собой невидящими глазами, и, пробормотав: «Уму непостижимо… Конечно, напечатаем. В ближайшем номере», повесил трубку.

А Павел Ефимович рассказывал очередной анекдот. Смеяться он начинал первым, а за ним Сергеев и Султанов, забежавший на минутку в отдел информации и застрявший на полчаса.

— …Лиса говорит: «Ну, заяц, бери у меня самое дорогое…» Заяц схватил телевизор и деру! — булькающим от сдерживаемого смеха голосом говорил Рыбаков. Сергей смотрел на хохочущих приятелей и думал: «Вот вы ржете, как кони, а в колхозе „Заря“ трагически погиб хороший человек. Тракторист Федоровский, герой моего очерка. Погиб в полынье, спасая двух малолетних школьниц… Заяц схватил телевизор… Какая чепуха!»

— Чего это ты сегодня такой мрачный? — заметил Рыбаков. — Все из-за жены переживаешь? Да я бы прыгал до потолка от радости, если бы моя ушла…

— Ну, схватил заяц телевизор и деру, а дальше что? — спросил Сергей.

Павел Ефимович взглянул сначала на Сергея, потом на Султанова и рассмеялся.

— Не дошло? — спросил он. — Могу еще раз повторить.

— Ты его и так уже пятый раз рассказываешь, — сказал Сергей.

— Какая тебя сегодня муха укусила? — пожал плечами Павел Ефимович.

— Послушайте теперь грустную историю, — сказал Сергей. — Жил на свете хороший человек. Звали его Иваном, и работал он в одном отдаленном колхозе трактористом. Нужно — пашет поле днем и ночью. Сломался трактор — не ждет, когда приедут слесари, сам ремонтирует. Все в деревне уважали Ивана. Была у него одна страсть: вырезал из березового капа разные художественные поделки. И дарил их одной синеглазой девушке. Только ей нравился совсем не он, а гармонист из соседней деревни. Когда синеглазая вышла за гармониста замуж, Иван пришел на свадьбу и подарил ей великолепную вазу, которую он вырезал два месяца… Весной в полынью провалились две школьницы, они напрямик через озеро возвращались домой после уроков. Услышав крик, Иван — он поблизости работал на тракторе — бросился в ледяную воду и вытолкнул на лед обеих девочек, а вот самому выбраться из полыньи не хватило сил…

Сергей помолчал и угрюмо закончил:

— Я написал очерк, и он провалялся в редакции два месяца, пока я был в больнице…

— Я тут ни при чем, — сказал Михаил Султанов. — Несколько раз ставил в воскресный номер, а Лобанов снимал.

— Он и очерк Блохина зарезал, — заметил Рыбаков.

— Как остался за редактора, каждый критический материал сквозь лупу читает, — сказал Султанов.

— У Голобобова и Дадонова не было такой привычки, — прибавил Павел Ефимович.

— Типичный чеховский Беликов, — сказал Султанов. — Как бы чего не вышло! Мне вот так осточертело с ним работать!

— Это ведь не критическая статья, а очерк, — сказал Сергей.

— Пуганая ворона и куста боится, — заметил Рыбаков. — И потом, он на тебя еще с тех пор зуб имеет.

Это Сергей знал. И это ему наконец надоело… Он поднялся, собрал со стола бумаги, гранки, сложил в папку, аккуратно завязал белые тесемки. И лицо у него было такое, что все примолкли, с любопытством наблюдая за ним.

— К Лобанову? — поинтересовался Рыбаков. — Пустое дело. Он ничего без редактора не решит.

— Зато я решил, — мрачно сказал Сергей.

В этот момент в окно влетела оса и, зловеще жужжа, облетела комнату. Рыбаков ладонью прикрыл свое длинное лицо, Султанов замахал руками. Но оса никого не тронула. Покружившись, она спокойно вылетела, блеснув в солнечном столбике полосатым брюшком и прозрачными крыльями.

— Не горячись, — сказал Володя Сергеев. — Подожди редактора. Через неделю вернется.

— Поздно! — сказал Сергей, швырнул в мусорную корзину папку и вышел из кабинета.

Когда за ним захлопнулась дверь, Рыбаков покачал головой:

— Я бы на его месте не стал связываться с Лобановым. Этот ничего не забывает.

— Послал нам бог заместителя редактора, — вздохнул Володя. — А мы тоже хороши: Лобанов режет материалы Волкова один за другим — и никто ни слова.

— Дело в том, что Лобанова ничем не прошибешь, — сказал Султанов. — Он ортодокс и всегда прав. Почему фельетоны не напечатал? Потому что у него возникли сомнения в правильности фактов. А проверить было некому. Автор лежал в больнице. То же самое и с очерком. Ему показалось, что одна фамилия переврана, а за Сергеем и раньше такое водилось, что греха таить, фамилии он, случалось, путал… Вот и попробуй поговори с ним. Человек стоит на страже интересов газеты.

— Свою трусость громкими фразами прикрывает, — заметил Рыбаков.

— Я с ним не один раз схлестывался, — сказал Султанов. — А что толку? Он все равно на своем настоит.

— Равнодушные мы люди, — сказал Володя Сергеев. — Надо было сообща взять Лобанова в оборот… У Сергея сейчас бедственное положение: ни копейки за душой. Пришел в бухгалтерию, а в платежной ведомости и фамилия его не значится.

— В завтрашний номер мой черед передовую писать — пусть он напишет, — великодушно заявил Миша Султанов.

— Несколько раз на планерках я говорил Лобанову, что недопустимо так долго мариновать материалы Волкова, — сказал расстроенный Володя Сергеев. — Он обещал поставить, а потом эти события за рубежом… Встреча руководителей на высшем уровне… Групповой полет по орбите… Материалы, отклики! Да, а сессия Верховного Совета СССР? Неделями шли официальные материалы…

— Убийство Кеннеди… — напомнил Рыбаков.

— И все равно можно было найти место, — сказал Сергеев. — Лобанов не хотел ставить. Вот главная причина. А мы не требовали, не возмущались…

В комнату влетела Машенька. В одной руке пачка гранок, в другой газетная полоса.

— Сергей… — взволнованно начала она и запнулась. — Волков душит Лобанова!

Мужчины переглянулись. Володя Сергеев медленно стал подниматься из-за стола. Глаза его за стеклами очков растерянно моргали.

— С чего ты взяла? — уставился на Машеньку Султанов.

— Я хотела войти, полосу отдать на подпись… Смотрю, Сергей держит его за воротник, а у Лобанова глаза выпучены, и весь красный…

— Значит, живой, — сказал Павел Ефимович.

— Но ведь это…

— Сергей воротничок ему поправил, а ты невесть что вообразила, — невозмутимо прибавил Султанов. — С какой стати Волков будет его душить? Нашего дорогого замредактора!

— Мы все готовы задушить его… в братских объятиях, — грубовато сострил Рыбаков и первым рассмеялся.

Машенька, приоткрыв рот, обвела всех круглыми глазами и, запинаясь, пробормотала:

— Но ведь я собственными глазами видела…

— Что ты видела? — сверкнул на нее очками Володя. — Как Сергей его обнимал? Нехорошо, Машенька, подглядывать…

— Они два месяца не виделись, вот Сергей и расчувствовался… — ввернул Павел Ефимович.

— Я ничего не видела, — сообразила наконец Машенька. — А как же полоса? Ее надо подписывать…

— Давай сюда, — протянул руку Султанов. — Сегодня я дежурный по номеру.

— Так не забудь: ты ничего не видела, — сказал Володя Сергеев.

Когда Машенька ушла, Рыбаков покачал головой:

— Неужели он ему врезал? Ну и дела!..

— Я, пожалуй, пойду посмотрю… — сказал Володя Сергеев и выскочил из комнаты. Обогнав в коридоре Машеньку, приоткрыл дверь редакторского кабинета и заглянул: Сергей действительно вытащил заместителя редактора из кресла и держал за отвороты пиджака.

— …Не будь ты таким ничтожеством, я набил бы тебе морду… — услышал Володя. — Теперь я верю, что ты не одного честного человека подвел под обух… И откуда только такие гниды берутся!..

Володя осторожно прикрыл дверь и встретился глазами с Машенькой. У той от любопытства и волнения выступил румянец на круглых щеках.

— Ну что? — спросила она. — Что там происходит?

— Все в порядке, — улыбнулся Володя. — Мирно беседуют… А ты панику подняла! — И, уже уходя из приемной, прибавил: — Ты, пожалуйста, не мешай им… А впрочем, сходи к курьерше, попроси пару стаканов чаю и отнеси им… Не знаю, как Сергей, а Тимофей Ильич с удовольствием подкрепится…

А в кабинете происходило вот что. Лобанов молчал. Длинная жилистая шея у него побагровела, а лицо, наоборот, стало серым. Глаза моргали, нижняя губа подергивалась. Он хотел что-то сказать и не мог, только кадык двигался вверх-вниз. И у Сергея вдруг пропала вся злость. Перед ним стоял и дрожал от страха жалкий человечек. Пестрый галстук сбился в сторону, от сорочки отлетела пуговица. Ударь его Сергей, и он все так же смотрел бы на него и моргал.

Сергей разжал пальцы, и Лобанов тяжело плюхнулся на редакторское кресло. На узком лбу его выступила испарина. Пальцы зашарили по столу — глаз он не отрывал от Сергея, — нащупали скрепку и стали разгибать ее. Ногти аккуратно подстрижены, на фалангах редкие рыжие волосины, большие пальцы короткие и расплющенные. Разогнув скрепку, Лобанов принялся за вторую. В лице его что-то дрогнуло, и он тихо сказал:

— Я этого так не оставлю. Сообщу в партбюро.

— Валяй, — сказал Сергей. — Мне теперь на все наплевать!

— Я звонил в Невель, — немного оправившись, сказал Лобанов. — Факты устарели. Директора школы уволили…

— А заведующего комбинатом бытового обслуживания отдали под суд, — перебил Сергей. — Все верно. Но, если бы фельетоны появились на страницах газеты своевременно, сейчас можно было бы давать «По следам наших выступлений». А ты их замариновал… Впрочем, я о другом… Вспомни мой первый фельетон про Логвина. Когда он еще был управляющим трестом леспромхозов, а ты — завотделом пропаганды. Ведь это ты сообщил ему про фельетон. А это было прямым предательством по отношению к газете, интересы которой ты сейчас так свято блюдешь!

Лобанов опустил голову и, не найдя больше скрепок, так сцепил пальцы, что костяшки побелели.

— Надо мне было бы обратиться в партбюро, — продолжал Сергей, — да вот беда, никогда я в жизни ни на кого не жаловался и не доносил. Даже на подлецов. Разоблачал в фельетонах, но вот пойти куда-то и заявить… Не могу! Наверное, я не прав, но тут уж ничего не поделаешь… Вот видишь, хотел тебе на прощанье морду набить, да рука не поднялась. Ты ведь и сдачи-то никогда и никому в жизни не давал? Ударить можно мужчину, а тебя?..

— За такие вещи можно и под суд, — сказал Лобанов.

— Законы ты знаешь… — Сергей достал из кармана сложенный вчетверо лист и протянул ему. — Вот мое заявление об уходе… И не думай, что из-за тебя ухожу. Велика была бы честь! С такими, как ты, еще бороться можно… Раньше-то ты бы меня наверняка засадил за решетку. Это ты умел делать… Помнишь, когда ты приволок в дом колхозника трофейный приемник и «Капитал» Маркса, а я сказал, чтобы все это убрали? Помнишь, Лобанов? И сообщил, что я сорвал задание обкома партии? И долго ждал, что меня привлекут к ответственности. Не дождался, Лобанов! Ты забыл, что сейчас совсем другое время. И тогда решил подло мстить рублем!.. Эх, да что с тобой толковать! Недаром говорят: горбатого могила исправит… Подписывай бумагу и к черту!

Лобанов долго читал заявление, разглаживал его ладонями. Сергей ожидал, что он обрадуется и тут же подмахнет. Однако замредактора вовсе не обрадовался, он растерялся. На лбу его собрались морщины, глаз он не поднимал, собираясь с мыслями.

Дверь приоткрылась, и в щель заглянула Машенька. Лицо у нее озабоченное. Посмотрев на Лобанова, затем на Сергея, она сказала:

— Чай сейчас закипит…

— Что? — удивился Лобанов. — Какой чай?

— Как хотите, — пожала плечами Машенька и вышла из кабинета.

— Подождал бы редактора, — наконец сказал Лобанов. — Ты ведь еще альманах не сдал.

— Никого я ждать не буду, — отрезал Сергей. — Альманах давно в типографии.

— Я не подпишу.

— Опять струсил?

— Вот приедет Дадонов, пусть он и решает этот вопрос… Пять дней-то можешь подождать?

— Я и часа больше не буду ждать. Я не могу с тобой в одной редакции работать! — сказал Сергей, направляясь к двери.

Когда он уже взялся за ручку, Лобанов задвигался в кресле и хрипло крикнул:

— По закону ты должен две недели отработать… Слышишь, Волков!

— Я тебе ничего не должен, а вот ты мне должен за два фельетона и очерк… — обернулся Сергей. — Запомни, когда-нибудь я потребую с тебя долг, Лобанов!..

— Все верно, уходи из газеты, бросай к черту свою профессию и… как это у Ильфа и Петрова?.. переквалифицируйся в управдомы! Но ты же не Остап Бендер, брат Сергей. Ты от бога журналист, а может быть, и писатель… Какого ж ты черта зарываешь свой талант в землю?! Кому от этого прок? Ни себе, ни людям!

Александр Арсентьевич Козодоев достал смятый платок, отер вспотевший лоб. Солнце нещадно палило. С речки доносились крики барахтающихся в воде мальчишек. За спиной молча застыли разомлевшие тополя. Пахло медовым клевером. Его много росло на береговом лугу. Пчелы и бабочки, совершая короткие перелеты, обстоятельно обследовали каждый цветок.

Сергею тоже жарко. Рукава рубашки засучены, воротник расстегнут. Черная прядь налезает на бровь. А глаза сузившиеся, злые. И болотная зелень плещется в них. Он не смотрит на сидящего рядом на скамейке Козодоева. Взгляд его устремлен на Дятлинку. Только он не видит и ее. Сергей смотрит сам в себя и тоже ничего не видит.

— Зачем в управдомы? — устало сказал он. — Встретил я одного хорошего человека в больнице… Он возьмет рыбинспектором. Буду браконьеров ловить. Эти ребята, пожалуй, поопаснее Лобановых!

— И все?

— Что все? — не понял Сергей.

— И в этом, думаешь, будет твое счастье?

— Кто его знает, в чем наше счастье!

— А твой роман?

— Роман! — усмехнулся Сергей. — Наверное, надо сначала человека крепко по башке ударить, прежде чем он поймет, что занимается не делом… Сжег я свой роман, Александр Арсентьевич! Перечитал и сжег. Сначала думал, зря, а теперь понял, что правильно сделал. Плохой был бы роман… Никудышный!

— Ну что ж, если ты сам такого мнения о своем романе, то правильно и сделал. Зачем же приумножать книжную макулатуру?

— Я думал, вы меня будете ругать…

— А теперь тебя потянуло в гущу жизни?

— Пусть будет так.

— Решение твое уйти из редакции твердое? — склонив голову набок, заглянул ему в лицо Александр Арсентьевич.

— Твердое, — повторил Сергей.

— Может, ты и прав, — сказал Козодоев, и в голосе его послышались веселые нотки, Сергей удивленно покосился на него: только что горячо отговаривал, а теперь соглашается…

— Есть у меня для тебя одно заманчивое предложение, — сказал Александр Арсентьевич. Глаза его смеялись. — Только вот не знаю, согласишься ли ты?

— Перейти к вам в издательство? Наборщиком или завхозом?

— Такие ответственные должности я бы тебе не доверил, — усмехнулся Козодоев.

— В издательство я не пойду, — сказал Сергей.

— Тебя никто и не зовет, — развеселился Александр Арсентьевич. — Да у меня и штатной единицы нет… Вот что я тебе хочу предложить, брат Сергей… Ты тут толковал о том, что хочешь быть рыбинспектором. Пожить на природе, с браконьерами разделаться… А у меня на будущий год запланирована брошюра: «Водоемы нашей области»… Я вот давно ломаю голову: кому бы это дело поручить? Не посоветуешь?

— Черт возьми! — сразу ожил Сергей. — И вы до сих пор молчали?!

— Да вот не знаю, справишься ли ты?

— «Водоемы нашей области»… — засверкал глазами Сергей, он уже не слушал Козодоева, захваченный новой идеей. — Что это за название? Я назову эту брошюру «Записки рыбинспектора»… Или нет! Напоминает «Записки следователя»… Лучше: «Выстрел на озере Большой Иван»! Ну, как?

— В книжном магазине будет очередь… Все решат, что это детектив.

— Годится, — сказал Сергей, блестя глазами. — Это будет повесть о трудной профессии рыбинспектора и… конечно, о водоемах нашей области.

— Спасибо, вспомнил, — .усмехнулся Козодоев.

— Побегу обрадую Лобанова! — вскочил с места Сергей. — Скажу, что уже не работаю в газете…

— А вот этого делать не надо, — заметил Александр Арсентьевич. — Я тебе разрешаю отрывки в газете печатать… А теперь пойдем в обком партии и все вместе обсудим. Думаю, что завотделом пропаганды договорится с руководством газеты, чтобы тебе предоставили возможность поработать несколько месяцев рыбинспектором. Так сказать, влезть в шкуру своего героя.

— В обкоме мою кандидатуру не поддержат, — расстроился Сергей. — Наверняка на меня накапал Лобанов… Я ведь с ним на днях крепко… поговорил!

— Поговорил?

— Ну, разок встряхнул… так, слегка.

— Не жаловался он в обком. Не такой он человек, чтобы на себя тень бросать… Ведь ему важно, чтобы начальство думало, что, пока он И.О., в редакции тишь да гладь. — Помолчав, Козодоев спросил: — Я слышал, теперь ты один?

— Пока да.

— Пока?

— Раньше мне казалось, я понимаю женщин, а теперь могу лишь, как один древний мудрец, утверждать: «Я знаю лишь то, что ничего не знаю».

— Значит, поумнел.

— Насчет этого не уверен, — сказал Сергей и дотронулся до правого бока. — А вот то, что повзрослел на несколько лет, — это точно.

— Пожалуй, тебе сейчас действительно лучше побыть одному.

— Если бы вы знали, как вы меня выручили! — вырвалось у Сергея, вообще-то очень скупого на выражение своих чувств.

— А я думаю наоборот: ты меня, брат Сергей, здорово выручишь, если напишешь хорошую брошюру.

11

К старому деревянному столу намертво прилипла изрезанная ножами, истыканная вилками зеленая клеенка. На углах она ободралась, обмахрилась. У самого края стола большое коричневое пятно — след горячего утюга.

Сергей тычет вилкой в сковородку — он любит есть со сковородки, — а мать на него смотрит. И глаза у нее грустные. У Сергея всегда был хороший аппетит, а нынче что-то и кусок в горло не лезет. Может, потому что мать на него так смотрит? Теперь смотри не смотри — ничего уже не поправишь. Да и не надо поправлять. Как говорится в старой мудрой пословице, что ни делается — все к лучшему. Беда лишь в том, что этого лучшего-то пока нет. Уехала в командировку Лена. Уехала в Новосибирск, в какой-то научно-исследовательский институт… Не успели даже толком поговорить…

— Ты ведь всегда любил жареную картошку, — говорит мать. — Что же так плохо ешь?

— Ем, — отвечает Сергей.

— Как-то жизнь у тебя, сынок, непутево складывается… Скоро тридцать, люди в этом возрасте уже твердо на ногах стоят, а ты вот оказался у разбитого корыта… Ни жены, ни сына, ни работы…

«Давай, давай, мать! — усмехается про себя Сергей. — У тебя это здорово получается… Вспомни про сестру…»

— Вот Тамара закончила институт, вышла замуж…

— Родила двух дочек, муж хороший человек, живут в Венгрии и тебе посылки присылают… — перебил Сергей. — А я вот не послушался тебя и женился на… Мама, я все знаю.

— Как же сын-то твой теперь? Без отца?

Это было больное место. Юраш отвыкнет от него, позабудет. И ничего тут сделать нельзя. Никогда не отдадут ему сына. Хорошо, если еще разрешат видеться. Правда, так уж сложилась их семейная жизнь, что Юра редко жил с родителями под одной крышей. Лиля всегда старалась сплавить его в Андижан: мол, там солнце, овощи, фрукты, а для ребенка это все. На самом деле ей не хотелось возиться с ним, воспитывать. Юра всегда раздражал ее.

Юра, Юраш… Что он сейчас делает там, в Андижане? Гоняет голубей, играет с собаками…

Когда дома все было в порядке, Сергей как-то не думал о сыне. Знал, что за ним ухаживает няня, узбечка Мизида, что ему хорошо там, вольготно, а теперь все чаще и чаще задумывался о будущем сына. Нельзя его оставлять этим людям. Мальчишка сейчас как комок глины, из него все что угодно вылепить можно. Земельский все силы приложит, чтобы привить Юрке свои взгляды на жизнь, а это значит — навсегда потерять сына…

— Я заберу Юру от них, — отвечает Сергей. — Как только все устроится…

— Кто же тебе отдаст его?

— Украду, — невесело улыбается Сергей.;

— Хороший мальчишка. Добрый и очень смышленый.

— Я думаю, она мне сама его отдаст, — говорит. Сергей.

— Мать все-таки, — вздыхает Татьяна Андреевна. — Не отдаст.

— Ну что сейчас об этом говорить?

— Как же ты дальше жить-то думаешь, Сережа? — после долгого молчания спрашивает мать.

Постарела она. Правда, в волосах не видно седых нитей — в их роду седеют поздно, — а вот у глаз морщинки. Да и глаза не такие яркие и синие, как раньше. Будто выцвели. Стали не синими, а светло-серыми. И руки в морщинах, складках и бороздках. Руки пожилой женщины, имеющей дело с кухней, корытом, огородом.

Не любит Сергей, когда лезут к нему в душу. И никому этого делать не позволяет. Даже матери. Но чтобы не обидеть ее — ведь он сегодня уезжает, — как можно мягче, подавив раздражение, отвечает:

— Все будет хорошо, мама. Вот увидишь.

— У меня все сердце изболелось, глядя на тебя… Самый ты у меня умный и вот, выходит, самый несчастливый. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

— Есть.

— Женишься?

— Я бы рад, да вот не знаю, как она.

— Согласится, — уверенно говорит мать. — Парень ты у меня видный…

— Похвали, похвали, мать, — улыбается Сергей. — А то все больше ругают.

— А лучше не спеши с женитьбой. Сам убедился, к чему спешка приводит. Сначала нужно как следует узнать человека… Во второй раз нельзя ошибаться. Еще раз вляпаешься, а потом так и будешь всю жизнь мотаться от одной к другой. Есть такие, сам знаешь. А тебе нельзя разбрасываться. Раньше, бывало, ночами сидел за столом и все строчил, строчил… А теперь, гляжу, и это забросил?

— Скоро опять засяду.

— Когда хоть напечатают-то?

— Гм… Не знаю. Не скоро.

— Тогда, конечно, ни к чему и торопиться, — с чисто женской логикой заключает мать.

Сергей не смог сдержать улыбки.

— Чего улыбаешься? — сразу замечает мать.

— Да вот вспомнил, как бабушка меня в шесть утра в школу поднимала. Я ей толкую — рано, а она свое: пораньше пойдешь — пораньше придешь…

Мать тоже улыбнулась, чуть дрогнули уголки ее поблекших губ. И снова тень набежала на лицо: — Неужели и вправду поедешь в глухомань на озеро?

— Уже и документы получил… — Сергей достает из кармана новенькую серую книжечку и протягивает матери. — Со мной теперь не шути: инспектор рыбоохраны!

Мать, близоруко щурясь, рассматривает удостоверение: все как полагается, и печать, и фотокарточка.

— Зарплата-то хоть приличная? — Мать со вздохом возвращает удостоверение.

— Ты же сама говорила: не в деньгах счастье.

— Значит, маленькая… Да ведь ты теперь один. Много ли тебе надо? И потом, с рыбой будешь всегда. Не заскучаешь ли там один в избе-то?

— Это то, мать, что мне сейчас нужно. Устал я. Очень устал.

— С этими… браконьерами поосторожнее, — предупреждает мать. — Они ведь из ружья могут пальнуть. Сама в газете читала, как в позапрошлом году инспектора застрелили. А ты ведь только из больницы, потому и устал. Отдохнул бы лучше дома…

Сергей встает из-за стола и смеется. Мать озадаченно смотрит на него.

— Чего это ты?

— Что-то мне сегодня одни пословицы на ум приходят. Как это? «Бог не выдаст — свинья не съест». Это я насчет браконьеров. А устал я, мать, не от больницы — от другого…

В дверь скребется Дружок. Негромко повизгивает. Сергей намазывает хлеб маслом и, приоткрыв дверь, сует Дружку. Мать на все это смотрит неодобрительно. У нее для собаки приготовлена похлебка.

— И собаку с собой заберешь? — спрашивает она.

— Он один у меня и остался, — говорит Сергей, но, увидев, как у матери повлажнели глаза, прибавляет: — Куда я, туда и Дружок. Хоть я и неверующий, а там, в больнице, подумал, что сам бог мне его послал.

— Когда тебе на место-то надо?

— После обеда поеду. Генка со мной хотел, да куда-то пропал.

— На огороды к болоту ушел. За червями. Совсем мальчишка на рыбалке помешался. Другие парни в клуб на танцы, а он на озеро… Теперь у тебя дневать и ночевать будет.

— Боюсь, что у меня ему не понравится.

— Да он ждет не дождется, когда ты с ним на озеро поедешь!

— Братец мой последнее время балуется сетями, а у меня этот номер не пройдет.

— И я ему говорю, брось ты это дело… Давиться этой рыбой, что ли? Приятель у него, Васька Коба. Где-то сети достает…

— Воруют друг у друга. Один поставит, а другой подсмотрит и, улучив момент, сопрет. Обычное дело.

— Поговорил бы ты с ним. Тебя он послушается. Как уедут на мотороллере ночью, так я не сплю. Лодчонка-то у них резиновая, вся в заплатках. А будет с тобой — и мне спокойнее.

Сергей выходит в коридор и тут же возвращается с мешком. Вслед за ним проскальзывает в комнату Дружок. Виновато взглянув на Татьяну Андреевну, уходит в угол, тяжело вздохнув, ложится на половик и оттуда с интересом поглядывает то на хозяйку, то на Сергея.

Сергей вытряхивает из мешка капроновую сеть.

— Тридцатка. Поймают с такой снастью — и сразу штраф, — говорит он. — Вот что, мать, спрячь ее куда-нибудь подальше.

Мать запихивает сеть в мешок и выходит из комнаты. Дружок тут же вскакивает и подходит к Сергею. Пристально глядя в глаза, негромко повизгивает. От возбуждения задняя лапа дрожит, а черный нос морщится. Он уже давно почуял, что хозяин уезжает.

— Как же я без тебя… — гладит Сергей собаку по серебристой холке. — Конечно, возьму.

Дружок начинает радостно прыгать на грудь, стараясь лизнуть в лицо. С визга срывается на лай, но, когда возвращается Татьяна Андреевна, тут же замолкает и смиренно направляется в свой угол.

— С рассвета уже не находит себе места, — говорит мать. — Как это он всегда чувствует, когда ты уезжаешь? Ума не приложу.

Сергей не успел ответить: дверь распахнулась, и вошел Генка. Ростом он уже догнал Сергея, но плечи еще по-юношески узки, а большие руки нескладны. Генка в этом году на тройки закончил десятилетку и твердо решил пойти работать на тепловозоремонтный завод. В институт даже и документы не стал посылать. Сказал, что учиться ему до смерти надоело и он со своим другом Кобой решили поработать, а дальше видно будет: учиться можно и заочно. Впрочем, Генку почти никто из близких и не отговаривал. Отец сразу поддержал; Сергей, заочно окончивший университет, считал, что брат правильно поступает; мать, поохав и повздыхав, что сын отказывается от высшего образования, смирилась; лишь сестра прислала из Венгрии длинное письмо, в котором уговаривала брата поступить в институт. Генка это проникновенное письмо даже до конца не дочитал. Был он парнем упрямым, и уж если что вбил в голову — ничем не вышибешь.

— Навозных червяков наковырял у Трескуновых в огороде, — похвастался он. — Мам, дай поесть!

Голос у него срывался с баса на тенор, на лбу алело несколько прыщей. Свой разноцветный с сединой чуб Генка зачесывал набок. Черты лица у него крупные, выразительные, глаза синие. Две страсти было у Генки — это рыбалка и электричество. В кладовке стоял большой ящик, битком набитый разными электрическими приборами, проводами, выключателями. Вся улица обращалась к Генке за помощью, если у кого-нибудь выходил из строя утюг, электроплитка или перегорали пробки. И Генка с удовольствием ремонтировал. Ему даже из других домов приносили для починки электроприборы. Ковыряться в утюгах, патронах, выключателях он мог часами. Еще в девятом классе соорудил какую-то адскую машину, назначения которой так никто и не узнал, потому что, когда Генка включил ее в сеть, перегорели пробки не только в доме, но и на столбе. В результате вся улица оказалась без света. Пришлось вызывать дежурного монтера. Генка потом говорил, что он и сам бы поставил предохранители, да у него не было «когтей», чтобы залезть на столб.

— В прошлом году на Большом Иване я пять лещей огреб, — набив хлебом полный рот, сказал Генка.

— Сеткой? — поинтересовался Сергей.

— На удочку! Одного выволок на два с половиной килограмма. Мам, помнишь, батя еще взвешивал?

— Не помню, — ответила мать. — Чего тебе: картошки или макарон?

— Ты еще заливное из него приготовила, — напомнил Генка, — а Валерка чуть костью не подавился.

— Отвяжись, — отмахнулась мать. Она вывалила из кастрюли на сковородку макароны и поставила на огонь.

— Настоящий рыбак-спортсмен никогда не будет браконьерствовать, — сказал Сергей.

— Это верно, — подтвердил Генка. — Одно дело поймать большую рыбину на спиннинг или удочку, другое — в сетку.

— Я очень рад, что у меня такой сознательный брат, — прочувствованно сказал Сергей. — Ты будешь моим помощником. Я слышал, на Большом Иване пошаливают браконьеры.

— Я носом чую, где чужие сети стоят, — оживился Генка. — Мы с тобой их кошкой зацепим…

— И сдадим в рыбоохрану.

Зачем сдавать? — удивился Генка. — Самим пригодятся.

— К чему нам сети?

— Перегородим озеро — вся рыба будет наша! — с подъемом сказал Генка.

— А дальше?

— Что дальше? — не понял Генка.

— Куда рыбу будем девать?

— Разойдется… — неуверенно сказал Генка. Сергей хмуро посмотрел на брата. Генка уткнулся в сковородку так, что чуб на румяную щеку свесился.

— Сетку твою я в печке сжег… — сурово начал Сергей, но Генка, будто подкинутый пружиной, сорвался с места и бросился в кладовку. Вернулся с пустым мешком в руках, лицо расстроенное.

— Моя лучшая сетка…

— У тебя еще есть? — взглянул на него Сергей.

— Что я Кобе скажу? Она ведь у нас общая.

— Если хочешь приезжать ко мне на озеро, забудь про сети, — твердо сказал Сергей. — При матери говорю: застукаю — вместе с твоим Кобой сдам в милицию. Ты знаешь, я не треплюсь.

Генка ничего не ответил: встал из-за стола и ушел. Пока Сергей укладывал свои вещи в «Москвич», брата не было видно. Дружок носился вокруг машины, зубами прихватывал мешки с книгами, помогая нести, а на самом деле только мешал. Сергей уже думал, что Генка обиделся и не поедет с ним, но братишка вернулся. Молча засунул в кабину складные бамбуковые удочки, рюкзак и резиновые сапоги.

— Я и без сетки наловлю, — пробурчал он. — Но и жечь в печке капроновые сети — это не дело. Что я Кобе скажу?

— Так и скажи: поймаю с сетями — мало того, что отберу, так еще и акт составлю… Я и не знал, что ты стал матерым браконьером!

— В первый раз слышу, — сказал Генка.

— Ты меня понял? — взглянул на него Сергей. Генка отвел глаза. — И больше не будем об этом.

Когда уселись в машину, Генка, бросив взгляд на мать, стоявшую на крыльце, достал из кармана пачку «Беломора», но закуривать не стал, пока не выехали со двора. А закурив, сказал:

— Дашь порулить на шоссе?

Сразу за Сеньковским переездом на Невельском шоссе опрокинулся самосвал. Он лежал на пашне, выставив в небо заляпанное засохшей грязью серое брюхо и все четыре колеса. Кабина смята, стекло разбрызгалось по траве, одна подножка перекосилась. Черное масло тоненькой струйкой стекало в кювет. Дико было видеть мощную машину в таком беспомощном состоянии. Шофер, белобрысый парень в голубой блузе, стоял в сторонке и озадаченно смотрел на поверженный самосвал. Он даже не взглянул на остановившийся «Москвич». Чтобы самосвал поставить на ноги, нужен кран.

— Как тебя угораздило? — поинтересовался Сергей.

— А ты езжай, — буркнул парень и, переступив с ноги на ногу, сердито сплюнул.

— Кабина вся смята, а у него ни одной царапины, — подивился Генка, глядя в заднее стекло.

Невельское шоссе петляло по холмам, врубалось в тонкоствольные белые рощи, рассекало зазеленевшие поля и пашни, перепрыгивало через неширокие каменистые речки и ручьи, плавно огибало озера. Шоссе манило к себе птиц. Вороны, сороки степенно разгуливали по асфальту и лишь при приближении машины неторопливо уходили на обочины. Малые птахи так и норовили пролететь перед самым радиатором.

День выдался теплый, облачный. Солнце то заливало ярким светом поля и рощи, то надолго пряталось в облаках. Вырвется из-за облака луч и выделит на берегу озера то жарко вспыхнувшую сосну, то березу, а то в озеро ударит и пронзит его до дна, высветив илистое, усыпанное прошлогодними листьями дно.

Генка сидит рядом и молчит. Смотрит на дорогу и стрижет своими черными густыми бровями. Наверно, все про сетку думает. После опрокинутого самосвала про руль и не заикается. Дружок стоит на заднем сиденье, прижавшись к большому тюку с постельным бельем, а длинную морду положил Сергею на плечо. Когда место рядом с водителем свободно, Дружок всегда на него садится и с интересом смотрит в окно. Увидев на обочине собаку, начинает ерзать, ворчать, а потом долго оглядывается. Не любит Дружок, когда шоссе переходит разномастное стадо. Долго и сердито лает на скотину, застопорившую движение.

Гладкая баранка привычно скользит в ладонях. В приоткрытых ветровых стеклах посвистывает ветер, шелестят шины, ровно ворчит мотор. «Москвич» жмет на девяносто километров.

Генка молчит, и Сергей размышляет. В последние дни это стало его главным занятием… Когда вышел из больницы, один раз только и видел Лилю. Она бегала по редакции с обходным листом. Квартиру она обменяла. Из Андижана прибыл сам Земельский. От Вали Молчановой Сергей узнал, что все вещи, кроме пианино, продали. С пропиской сначала были какие-то трудности, но Николай Борисович в два счета уладил. Комната в Москве небольшая, но есть надежда, что к концу года купят трехкомнатную квартиру. Под Москвой Земельский облюбовал двухэтажную благоустроенную дачу. Какой-то генерал продает ее за космическую сумму. Задаток уже дали. А как только Лиля получит постоянную прописку — это дело месяца, — дачу оформят на нее…

Все эти сведения Валя выложила Сергею в первый же день, хотя он совсем не интересовался такими подробностями. И еще Валя сообщила, что Земельский купил в комиссионном дорогущий заграничный столовый сервиз. И этот умопомрачительный сервиз подарил дочери.

— Такого богатого тестя потерял! — насмешливо глядя на него, подытожила Валя новости. — Да и такие женщины, как Лиля.

— На дороге не валяются… — сказал Сергей.

— Ведь жалеешь, признайся? — не отставала Валя.

— Надо мне было на тебе жениться, — сказал Сергей.

— Я бы за тебя не пошла, — посерьезнев, ответила Валя. — Видишь ли, я не люблю слишком умных мужиков.

— Это я-то умный? — рассмеялся Сергей. — Второго такого дурака поискать…

Выйдя из больницы, он сразу отправился к родителям. В свою бывшую квартиру даже не зашел. И хотя Сергей понимал, что все кончено, сердце ныло. Все, что было связано с Лилей, еще трогало его, волновало, поэтому он так терпеливо и выслушивал глупую болтовню Молчановой.

Впрочем, Валя сообщила и еще одну интересную новость: узнав, что они разводятся, Сева Блохин с ходу предложил Лиле руку и сердце. И далее приперся к ней на квартиру, когда вещи упаковывали. На собственном горбу таскал тюки. Помогал и дорогое чешское пианино спускать вниз, где стоял грузовик с контейнером. Когда Земельский стал рассчитываться с рабочими, он и Севе сунул пятерку. Видно, принял за грузчика…

Провожали Лилю и ее папашу двое из редакции: Рика Семеновна и Сева Блохин. Это последнее сообщение особенно покоробило Сергея, хотя он и понимал, что Лиля теперь вправе делать все, что захочет. Даже выйти замуж за Блохина. Но каков Сева! Уже тут как тут! Очень был неприятен тесть Сергею, но за то, что он сунул за труды прыткому женишку пятерку, Сергей готов был ему руку пожать…

Наверное, оттого, что на сердце было неспокойно, тревожно и он думал о Лиле, Сергей не зашел в тот день к Лене. Не зашел и на другой день, а когда наконец пришел, Лены не было дома: уехала в командировку. Об этом ему сообщили на ее работе, куда он позвонил. Повесив трубку, Сергей подумал, что, может быть, это и к лучшему. Слишком уж много всего произошло за это время, и не худо будет как следует во всем разобраться.

В обкоме партии пошли навстречу: позвонили Лобанову и предложили ему отпустить Сергея на все лето на озеро Большой Иван для работы над брошюрой. За свой счет. Это больше всего обрадовало Лобанова, как будто бы ему пришлось из собственного кармана платить… Впрочем, эта сторона дела меньше всего волновала Сергея, он рассчитывал на Вологжанина, который пообещал зачислить его в штат рыбинспектором. Кроме того, Козодоев поручил Сергею составлять и редактировать очередной номер альманаха «Наш край».

Сразу из обкома Сергей отправился к Ивану Ильичу Вологжанину, который неделей раньше его выписался из больницы. Областное управление Главрыбвода находилось на улице Константина Заслонова. Рослые тополя просовывали свои зеленые ветви в раскрытые окна конторы. Сергей поймал Вологжанина в коридоре. В брезентовой куртке с капюшоном, резиновых сапогах и зеленым плащом под мышкой, Иван Ильич направлялся к выходу. Увидев Сергея, взметнул свои кустистые брови и заулыбался. Долго тряс руку и с ходу предложил поехать с ним в Невельский район на озера. Сергей заикнулся было, что у него серьезный разговор, но Вологжанин сказал, что в машине они обо всем и поговорят.

Поездка была очень интересной. Главрыбводовский газик с двумя ведущими мостами пробирался на самые глухие лесные водоемы. На одном из них, неподалеку от деревни Сорокино, прямо на месте преступления прихватили браконьера с сетями. Сети отобрали и составили акт. Задержанный слезно молил простить его, дескать, это в последний раз, а когда они, не вняв его просьбам, двинулись дальше, ощерил в злобной гримасе желтозубый рот и погрозил кулаком. Что он кричал, они уже не слышали.

— И все они такие, — сказал Иван Ильич. — Сначала готовы на брюхе ползать, лишь бы акт не составили, а потом клянут самыми последними словами. К браконьерам не должно быть ни капли жалости. Это преступники. Расхитители народного добра.

Когда Сергей сказал Вологжанину о своем желании поработать инспектором рыбоохраны, тот сначала не поверил. Повернувшись вполоборота к Сергею. — Иван Ильич сидел рядом с шофером, — пристально посмотрел в глаза.

— Зачем тебе уходить из газеты? — наконец сказал он.

Сергей скупо объяснил, что это не навсегда. И с газетой он связь порывать не собирается. Наоборот, будет печатать очерки о работе рыбинспектора и задумал написать брошюру для издательства, если Иван Ильич не против…

— Почему же я должен быть против? — улыбнулся он. — Великое дело сделаешь, если напишешь… Но раз ты будешь у нас получать зарплату — будь добр исправно нести и службу.

— Это само собой — сказал Сергей.

Вологжанин поверил, и больше на эту тему не говорили. Он привез его на берег огромного красивого озера Большой Иван. Озеро простиралось во все стороны, как море. По нему даже ходил белый прогулочный катер. С Большим Иваном соединяется Малый Иван, на сосновом берегу которого дом отдыха железнодорожников «Голубые озера». Избушка инспектора рыбоохраны стояла в сотне шагов от озера. Берег здесь был пологий, песчаный. Сразу за избой возвышались четыре огромные сосны. Весь зеленый луг был усыпан желтыми иголками. Среди них росли ромашки. Неподалеку от избы — сарай с прохудившейся крышей. Когда-то здесь был небольшой огород, а еще дальше, к хутору — картофельное поле, теперь же все заросло бурьяном и сорняком. Сохранилось даже чучело, вернее, скелет из палок. На перекладине сидела ворона и равнодушно смотрела на озеро. Стекла в избе разбиты, на полу сенная труха и солома. Повсюду пустые бутылки и ржавые консервные банки. На гвозде за шнурок подвешен рваный ботинок.

— Рыбачки… — покачал головой Вологжанин. — Все загадят! Зачем, спрашивается, стекла бить? Ведь дверь не заперта. Эх, люди… Вот жил я на Севере, в Мурманской области. Дикие места. Лесорубы и рыбаки на островах построили заимки. В штормягу пристанешь к острову мокрый, зуб на зуб не попадает, и вот идешь искать сторожку. Найдешь — душа радуется. Все чисто подметено. На шестке спички, береста для растопки, на полке соль, сухари, вяленая рыба. В углу банка с керосином. Найдешь и дровишки, аккуратно наколотые и сложенные в поленницу… Тот же русский мужик все приготовил для другого, которого, может, и в глаза-то никогда не увидит. А тут вон чего натворили…

В город вернулись через три дня. Вологжанин быстро оформил Сергея на новую работу, проинструктировал, выдал удостоверение и даже подъемные на первое время.

…Проехали Полибино. Сквозь толстые березьг на холме вырисовывался старинный двухэтажный каменный дом. Там жила когда-то Софья Ковалевская, а сейчас школа-интернат. Над белым домом колышется красный флаг. Внизу синеет озеро. Над огромными деревьями в парке кружатся галки. Их видимо-невидимо. Деревня осталась позади, и снова поля, луга, березовые рощи. В стороне от шоссе петляла Ловать. Чем ближе к повороту на озеро, тем больше сосен и елей подступает к дороге. А от поворота пойдет сплошной бор.

Генка курил и что-то мурлыкал под нос. В детстве был молчуном, и вот вырос, а не изменился: лишний раз рта не раскроет. А парень дельный, работяга. Весь день что-нибудь мастерит; вчера вечером оснащал какой-то мудреный перемет собственной конструкции, но, видно, не закончил, раз не взял с собой.

Дружок внимательно смотрел на дорогу, но собаки не попадались. Собаки держатся у деревень, а здесь на воле, им делать нечего. Вот зайца или лису, переходящую дорогу, изредка можно встретить.

И снова Сергей думает о Лиле… Столько лет прожили вместе, а он, оказывается, совсем не знал ее. Уж если она такая расчетливая и трезвая, то какого черта выходила за него замуж? Любила ли она его? И почему отец имеет такую власть над ней? Неужели из-за денег? Как-то, роясь в шифоньере, Сергей случайно обнаружил под бельем сберегательную книжку на три тысячи рублей. Деньги переводились из Андижана. Лиля никогда о них не говорила. И Сергей не стал заводить разговора: положил книжку на место.

Последние два года он постоянно думал о том, что им надо расстаться. Особенно когда появилась Лена. И вот наконец расстались. Безболезненно, без ссоры, а на душе такая тяжесть…

Удивительную женщину повстречал Сергей — Лену. Ему бы радоваться, что все так удачно сложилось. Теперь он свободен и Лена, наверное, согласится выйти за него замуж. А о лучшей жене нечего и мечтать! С ней ему легко, в противоположность Лиле, она не мещанка. А умнее ее Сергей не встречал женщины… Что еще человеку надо? Почему же тогда у него не идет из головы Лиля? Почему?!

Странно, но, узнав, что Лена уехала в командировку, он даже испытал облегчение. Нет, он не собирался с чемоданчиком в руках прийти к Лене и заявить, что вот он теперь свободен… Если бы Лена сказала, что готова связать с ним свою судьбу, Сергей давно бы разошелся с Лилей и женился на ней, но Лена никогда этого не хотела… И она никогда не говорила, что любит его. «Кажется» или «как будто люблю» — это говорила… Да и вообще, что это такое — любовь?..

Почему каждая встреча с Леной для Сергея — радость? Всякий раз, нажимая кнопку звонка ее двери, он испытывает волнение. Всплеск радости в ее глазах, улыбка — все это наполняет его счастьем, звучит в душе прекрасной музыкой. Ему нравится все в ней: изгиб бровей, поворот шеи, гамма поминутно меняющихся оттенков в ее глазах. Нравится смотреть, как она поправляет волосы, вскидывая вверх тонкие руки, даже как курит, задумчиво выпуская дым из ноздрей.

Неужели все это лишь оттого, что они редко встречаются? А если станут жить, как муж и жена, все кончится? Ведь и Лена говорила, что очень этого боится.

Что же нужно сделать, чтобы любовь никогда не кончалась?..

Вспомнилась одна из последних встреч с Леной… Это было в больнице. Она стремительно вошла в палату. Белый халат, перетянутый поясом, ничуть не портил ее стройную фигуру. И хотя Сергею еще не разрешали вставать, он поднялся и вышел с ней в длинный, пахнущий лекарствами коридор. Они сели на широкий белый подоконник и долго молча смотрели друг другу в глаза. Вот тогда и показалось Сергею, что в огромных блестящих глазах Лены наконец появилось то, чего он давно ждал.

— Я все расскажу жене, — сказал он. — Я много думал и понял, что не могу так… Ты и она. Для себя я выбрал давно: только ты!

— Для себя… — повторила она. — Тебе легче, ты выбрал…

— А ты?

— Как ты похудел, — сказала она. — Тень прежнего Сергея.

— Были бы кости, мясо нарастет, — усмехнулся он и посмотрел ей в глаза: блеск исчез, наверное, она повернула голову и теперь свет из окна иначе падал на ее лицо. — Ты мне не ответила.

— Что ты хочешь от меня услышать? Я каждый день думаю о тебе. Когда я увидела тебя после операции, мне стало страшно… Почти так же, как в тот миг, когда мне сообщили о смерти мужа… Я подумала, что приношу самым близким людям несчастье! Это какой-то рок! Сначала он, потом ты…

— Я ведь жив… — заметил он.

— Мне стало жутко, когда я подумала, что потеряю тебя… Я сидела возле тебя — такая милая сестричка в очках разрешила мне — и молила всех святых, чтобы ничего с тобой не случилось… Если женщина так переживает, значит, любит, верно, Сергей? Любит, да?..

Позже он понял, что Лена спрашивала себя. И все это говорила самой себе…

Это потом он понял, а тогда был счастлив, что наконец услышал от нее, что и она его любит… Будь он внимательнее и не столь самоуверен, он понял бы и другое: спрашивать-то она спрашивала, а вот ответить так и не ответила…

Асфальт был черным и еще мягким. Совсем недавно прошли здесь дорожные машины и железные катки. На обочинах опрокинутые заграждения, кучи щебня, припорошенные красной пылью асфальтовые лепешки. «Москвич» разогнался не на шутку. Стрелка спидометра дрожала на ста километрах. В железное днище с шумом сеяла мелкая асфальтовая крошка. Ни полей, ни рощ, ни деревень не видно. К шоссе придвинулся настоящий лес. Высоченные сосны и ели, ярко-зеленые приземистые кусты можжевельника. Меж черных растрескавшихся пней желтели на длинных розовых ножках круглые головки одуванчиков, голубели в траве незабудки и колокольчики, маленькими солнцами разбрызгивались по краю придорожной канавы высокие тонконогие ромашки. На пустошах золотом вспыхивали кусты высокой пижмы, розовел в зелени трав нежный кипрей.

Раз начался лес, значит, скоро поворот на Большой Иван. Заметив впереди указатель, Сергей стал притормаживать. Как всегда в таких случаях, на сиденье завозился, заскулил Дружок. Хотя он и любил ездить, но стоило остановиться, как первым норовил выскочить из машины. Ошалело покрутившись на месте, опускал нос к самой земле и деловито устремлялся по какому-то только ему известному маршруту. Впрочем, стоило погудеть, как он тут же прибегал.

Сразу за поворотом начался булыжник. «Москвич» резво запрыгал по гладким блестящим камням. Величественный просвечивающий бор расступался перед самым капотом. Сосны и ели стояли особняком и были щедро освещены солнцем. Не видно поваленных ветром деревьев, бурелома. Чистый сосновый бор, в котором должны водиться белые грибы.

Внезапно лес оборвался и «Москвич» выскочил на освещенную солнцем равнину. Сплошной заливной луг, разноцветье и редкие березы то тут, то там. И сразу же справа распахнулась до самого горизонта водная гладь. На пологих берегах мокро дымились выброшенные спутанные водоросли, блестели камни-валуны. На плесе чернела лодка. Рыбак сидел к ним спиной, и его соломенная шляпа ярко светилась.

Сергей остановился под сенью четырех сосен и выключил мотор. И сразу стало тихо. Лишь немного погодя пришел ровный шум набегающей на берег волны, крик чайки и негромкое посвистывание ветра в ветвях.

— Вот мы и дома, — сказал Сергей. Задумчиво глядя на озеро, представил, как в непогоду разбушуется Большой Иван, с грохотом будет выплескивать крутые, с белыми гребнями волны на берег, как завоет влажный ветер, застонут, раскачиваясь, четыре сосны, защелкает замшелая дранка на крыше и тоскливо запоет в дымоходе…

Генка вылез из машины и выпустил скулившего Дружка, а Сергей все еще сидел за рулем и смотрел на озеро. Почему-то вспомнилась строчка из стихотворения Гарсиа Лорки — эту небольшую книжку лирики Сергей прочитал у Лены:

…Теперь ни к чему ни тебе, ни мне

встречаться

наедине…

А дальше, сколько ни старался, не смог вспомнить. Лишь эти строчки повторялись и повторялись:

…И скажи ему в тишине,

что теперь ни к чему ни тебе, ни мне

встречаться

наедине…

Сергей выбрался из машины и пошел к озеру. Генка стоял у самой кромки, и вялая волна лениво лизала его резиновые сапоги. Генка смотрел на лодку и рыбака. Дружок носился по берегу, уткнув нос в траву. Когда он останавливался, из высокой прибрежной травы лишь торчал свернувшийся кольцом хвост.

— Не видно, чтобы удочкой махал, — сказал Генка. — Клева нет, что ли?

— Ты был хоть раз влюблен? — спросил Сергей. Генка удивленно посмотрел на него, потом взлохматил свой разноцветный чуб и широко улыбнулся.

— Девчонки все дуры, — сказал он. — С ними неинтересно.

— А с кем интересно?

— Да ну их, девчонок! — беспечно отмахнулся Генка и снова взглянул на озеро. — Чего мы стоим? Пошли разбирать снасти да лодку накачивать… Вон у рыбака клюнуло! Видишь, как задвигал руками? Леща, наверное, зацепил!

— Счастливый ты, Генка, — с грустью сказал Сергей.

12

Сергей стал понемногу обживаться на новом месте. Первым делом привел дом в порядок. Вымел и выскреб многомесячную грязь. Для того чтобы навсегда избавиться от мусора и хлама, в сторонке возле калинового куста вырыл квадратную яму и все туда закопал. Из мебели в доме был крепкий дубовый стол, две скамейки, старый, изъеденный жучком-древоточцем шкаф темного цвета. Из шкафа он вымел паутину, перья, труху. Приколотил гвоздями разболтавшиеся дверцы и заменил одну ножку.

Нагрев на плите в двух помятых цинковых ведрах воды, вымыл раствором стирального порошка закопченные бревенчатые стены, грязный некрашеный пол, облупившиеся подоконники.

Чтобы привести свое хозяйство в порядок, ему потребовалось три дня, Генка помог заготовить дров, сколотил скамейку и угнал на лодке за остров. Два дня пробыл он с братом, наловил подлещиков и на попутной машине уехал в город, пообещав еще наведаться со своим другом Кобой.

И вот запущенный, захламленный дом преобразился: внутри стало чисто, светло, просторно и даже уютно. Все в доме было деревянное: скудная мебель, стены, потолок. Дом не знал, что такое обои и штукатурка. Меж обструганных растрескавшихся бревен седыми хохолками выглядывал сухой мох. В углах, в полу, были прогрызены небольшие круглые дырки. Однако за три ночи, проведенные здесь, Сергей не услышал ни писка, ни обычной мышиной возни. Постепенно он познакомился с обитателями старого дома. Из глубоких щелей выползали небольшие проворные жучки и, шевеля усами, подолгу замирали на одном месте, очевидно изучая Сергея. Потому как он не знал, вредители они или, наоборот, полезные насекомые, то их не трогал. Жучки тоже ему не досаждали. Ну, случалось, ночью один из них шлепался на одеяло и тут же смущенно уползал куда-нибудь. Как только наступали сумерки, в доме начинал пиликать сверчок. Вероятно зная, что его вокальные способности не всем доставляют радость, деликатный сверчок поселился не в комнате, а в сенях. Деликатность его проявлялась еще и в том, что стоило Сергею рявкнуть: «Заткнись!» — сверчок тут же умолкал. Правда, не надолго.

Еще один жилец отстоял свое право на дом — это большой паук-крестовик. Он свил голубоватую паутину у форточки. Три раза Сергей смахивал веником паутину — паук всегда успевал забиться в щель, — но наутро снова обнаруживал поблескивавшую сеть и господина ее паука. Поразмыслив, Сергей перестал воевать с крестовиком. Во-первых, он был красив и чистоплотен — всех высосанных мух старательно закутывал саваном и прятал куда-то в мушиный мавзолей; во-вторых, приносил большую пользу: не давал проникать в комнату комарам и мухам.

Если раньше паук при виде Сергея спешил убраться в щель, то теперь, поняз, что его оставили в покое, спокойно взирал из центра своего королевства на Сергея и даже иногда приветствовал его, дернув цепкой лапой по прозрачной струне. Наверное, эта струна издавала какой-то недоступный человеческому уху звук.

С самым серьезным жильцом Сергей познакомился через несколько дней. Он срубил в лесу тонкую, погибшую от снегопада березу, распилил ее. Из досок, найденных в сарае, сколотил ровный щит. Свой стол он решил установить под сенью великолепных красных сосен, стоявших напротив дома. Березовые столбики вбил в землю, а на них укрепил деревянный щит. Получился вполне приличный стол. Доски Сергей обстругал рубанком, который вместе с другим инструментом предусмотрительно захватил с собой.

Когда все было готово, Сергей облокотился на стол и задумался. Над ним ровно и приглушенно шумели четыре красавицы сосны. Пахло смолистой хвоей, с озера теплыми влажными волнами плыл крепкий йодистый запах водорослей, выброшенных волной на берег. Где-то далеко кричали чайки, тарахтел лодочный мотор. Низко над бором, неся над собой огромный сверкающий круг, прошел зеленый с яркими звездами вертолет. Нелепая рукастая тень прошмыгнула по лугу, нырнула в озеро и исчезла.

Вот тут-то он и услышал тихий шорох. Повернул голову и увидел, как по колышущейся траве от озера трусит к дому грациозный белогрудый зверек с маленькой плоской головкой и блестящими черными глазками. Гибкое тело вытянуто, приподнятый пушистый хвост задевает за траву и цветы. В зубах у зверька серебристая рыбка.

Наверное, Сергей вздохнул или чуть слышно пошевелился, и зверек замер, повернув к нему маленькую красивую головку. Глаза человека и зверя встретились. Зверек не испугался, даже не выпустил рыбку из пасти. В блестящих глазах его не было страха, лишь настороженность. Ласка. Бесстрашный зверек с мертвой хваткой, с которым боятся связываться даже собаки. Впрочем, Дружок, развалившийся на солнцепеке и не пошевелился. Он бессовестно спал и посвистывал носом, не обращая внимания на большую синюю муху, разгуливавшую по его холке.

Видя, что никакой опасности нет, ласка змеей прошуршала в траве и исчезла за углом дома. Вот, значит, кто поселился бок о бок с Сергеем. Теперь понятно, почему мышей не видно: ласка всех уничтожила. Ну что ж, такое соседство приятно. Придется отныне делиться уловом с красивой соседкой, раз она любит рыбу.

В четверг из города приехала грузовая машина. Сергей с шофером выгрузили из кузова металлическую лодку «Казанка» и мотор «Москва», ребристую железную бочку с бензином, две жестянки с маслом, узкий ящик с запасными частями и инструментом. Кроме этого Вологжанин прислал ящик с приборами, пробирками, стеклянными трубками и прочими приспособлениями для изучения кормового и водного режимов водоемов. Заглянув в ящик, Сергей только головой покачал: кто же он? Рыбинспектор или научный сотрудник? Шофер, мрачноватый рыжеволосый парень, велел расписаться в накладной. Пока Сергей разбирал свое имущество, шофер разделся до трусов и пошел к воде. Оглянувшись, сказал:

— Я гляжу, тут и народу-то никого… Пустыня Сахара!

Сбросил трусы и, сверкая белыми ягодицами, с шумом плюхнулся в озеро. Выкупавшись, сразу подобрел, заулыбался. Сергей угостил его холодной окуневой ухой — окуней он натягал удочкой прямо с берега — и крепким душистым чаем. Чай он приготовил на плите, сложенной из красного кирпича под открытым небом. Разжечь плиту было нетрудно, а тяга всегда хорошая. Сергей тут же возле плиты сколотил еще обеденный стол и две скамейки, а для посуды оборудовал полку. Посуду не нужно было и вытирать. Разложишь на полке, и через несколько минут она сухая.

За четыре дня, что Сергей провел в своем новом жилище, шофер был его первым гостем. Лодки он видел на озере, а к берегу никто не приставал. Хуторские плоскодонки стояли на приколе за травянистым бугром. Отсюда их и не видно. У хуторских была к озеру проложена своя узкая тропа. Иногда Сергей слышал отдаленные голоса, стук, всплеск весел. Но кто живет на хуторе и сколько там человек, не знал.

Шофер уехал, а Сергей с увлечением занялся установкой подвесного мотора. Хотя Вологжанин и жаловался, что туго у них в рыбоводстве с лодками и моторами, прислал все новое. Раздевшись до пояса, Сергей ветошью обтирал густую рыжую смазку с мотора, подтягивал ключами и отверткой гайки и винты. Спущенная на воду «Казанка» радовала глаз свежей голубизной.

Легкий ветерок, тянувшийся с озера, обдувал лицо. На душе будто бы стало спокойнее. Он в полной мере начинал ощущать радость новой, еще неизведанной жизни. Все приходилось делать самому: от уборки по дому до приготовления еды. И все делал с удовольствием. Погода стояла великолепная. Рано утром восходящее солнце будило его. Да и не одно солнце — лесные птицы распевали под окном. Ласточки неутомимо таскали пух и сено в свои гнезда, слепленные под самой крышей. Прилетал из бора дятел. Искоса поглядывая на Сергея, обстоятельно выстукивал все четыре сосны и улетал. Однажды Сергей насадил на сук кусок хлеба, и дятел, поколдовав на вершине дерева, спустился и принялся клевать. Крошки подбирали на земле синицы. Вертлявая сорока заинтересованно поглядывала на птичью возню, а когда Сергей спустился к озеру, тут же вспорхнула на сук и, прогнав дятла, ловко стащила расклеванную горбушку и улетела с ней на соседнюю сосну.

Дружок на птиц не обращал внимания, хотя воробьи и синицы без всякого зазрения совести клевали из его плошки. Стоило Сергею поставить на землю алюминиевую тарелку с остатками супа, как воробьи налетали на нее. И пока полусонный Дружок лениво брел к тарелке, разбойники жадно хватали крохи. Улетали они, когда собачья морда опускалась в плошку.

Дружок был на редкость миролюбивый и покладистый пес. Нору ласки он обнаружил сразу. Долго обнюхивал ее, даже попробовал лапами покопать, но потом успокоился. Судя по всему, прошлой ночью он поближе познакомился с диким зверьком. Сергей проснулся от громкого собачьего визга и лая. Сначала подумал, что кто-то приехал, но при виде человека собаки не так лают. Скоро Дружок успокоился, и Сергей снова заснул. А утром увидел на нежном собачьем носу глубокую ранку. Высовывая длинный красный язык, Дружок виновато смотрел на хозяина и облизывал распухший кончик носа, С тех пор пес старательно обходил круглую дыру, ведущую под крыльцо.

Еще солнце огромным раскаленным шаром висело над озером, а сосны купались в жарком предзакатном пламени, еще не умолк в ближней роще соловей и в прибрежном кустарнике изредка вскрикивала иволга, а ей грубовато отвечал коростель-дергач, когда Сергей, оттолкнувшись металлическим веслом от берега, в первый раз вышел на своей «Казанке». Мотор, с которым он провозился полдня, легко завелся, и лодка, подняв за кормой переливчатый бурун и задрав нос, помчалась вперед. Видно было, как брызгала в разные стороны напуганная уклея. Из-под круглых лопушин, распластавшихся на тихом плесе; вывернула большая щука и, сверкнув золотым брюхом, ударила хвостом. Дружок, сидевший на носу, проводил ее взглядом и снова неподвижно замер.

Как всегда перед заходом солнца в погожие дни, на озере было торжественно-тихо. В величественном неподвижном зеркале отражалось небо с редкими, окрашенными в ярко-багровый цвет облаками. Парящий над озером ястреб так явственно отражался в воде, что терялось ощущение реальности: небо и озеро казались одним целым гигантским сосудом без дна и верха. Он выключил мотор. «Казанка», оставляя за кормой широко расходящийся багровый след, скользила вперед, мягко журчала вода вдоль железных обтекаемых бортов, тоненько посапывал разгоряченный мотор.

Празднично осветился его небольшой деревянный дом на берегу, могуче высились сосны, косо разрезавшие своими длинными тенями ярко-зеленую с крапинками одуванчиков лужайку. Разбросал на бугре свои несколько черных домишек хутор. В огороде, меж капустных грядок, копошилась женская фигура в светлом платье. Вокруг опущенной головы нимбом светились волосы.

Над озером, облитый золотом, парил ястреб, Сергей заметил, что, чем ниже опускалось солнце, тем выше поднимался ястреб. И когда солнце наконец скрылось, ястреб превратился в маленькую золотую точку на пылающем небе. Сейчас, когда для всех на земле солнце исчезло, ястреб один в вышине еще видел край багрового диска.

Ястреб провожал солнце.

На десятый день жизни на берегу озера Большой Иван Сергей поймал своего первого браконьера. Было ветрено, и на озере гуляла волна, Круглые глянцевые листья кувшинок вставали торчком и издали напоминали уток. Узкие камышиные листья нагнулись и поскрипывали. Солнце то появлялось, озаряя все вокруг мягким рассеянным светом, то снова пряталось в серых клубящихся облаках.

Сергей измерил температуру воды, данные записал в специальный журнал и, оставив Дружка на берегу, отправился на «Казанке» к дальнему острову проверять жерлицы, поставленные на щуку. В его обязанности входило не только изучать водный и кормовой режим водоемов, но и определять возраст рыб, метить их. Пойманную в определенном районе рыбу нужно было потрошить и содержимое желудков запечатывать в стеклянные банки, которые потом забирали в лабораторию рыбного научно-исследовательского института. А там научные сотрудники определяли режим питания рыбы, каким болезням она подвержена.

Сергей и не подозревал, что у инспектора рыбоохраны столь разнообразные обязанности.

«Казанка» легко резала волну, и только широкий нос подрагивал от шумных шлепков. Большой, заросший смешанным лесом остров приближался. Когда показалась первая вешка, Сергей выключил мотор и на веслах поплыл к кивающей на ветру жерлице. Она оказалась пустой. Живец — маленькая плотвичка — сонно шевелила плавниками, уткнувшись носом в глубину. Живец были квелый, и надо было его заменить, но Сергей забыл на берегу садок с живцами, На второй жерлице сидела щука. При приближении лодки она пошла на глубину и, натянув жилку, несколько раз обмакнула низко посаженный шест. Испытывая знакомый охотничий азарт, Сергей подвел рыбину к лодке и одним резким движением вытащил. Освободив ее от крючка, который зацепился за нижнюю губу, быстро поставил на жаберной крышке клеймо и отпустил. Все еще не веря своему счастью, щука секунду постояла на месте, затем, шевельнув сразу всеми плавниками-стабилизаторами, торпедой ушла в глубину.

Огибая на веслах остров, Сергей увидел метрах в трехстах от берега деревянную просмоленную лодку. В лодке сидел рыбак в брезентовом плаще с капюшоном и, перегнувшись через борт, проверял сеть. Это было видно невооруженным глазом. Браконьер, очевидно, не слышал шума мотора — ветер дул от него, да и остров разделял их, — он спокойно вылущивал рыбу из ячей и не смотрел по сторонам. Лодка на волне то поднималась, то опускалась, и, если бы не проворное движение рук, вынимающих рыбу, можно было подумать, что рыбак задремал.

Не включая мотора, Сергей поплыл к браконьеру. Тот увидел его, когда «Казанка» приблизилась почти вплотную. Сергей ожидал, что браконьер испугается, отпустит сеть и начнет выбрасывать рыбу, — он где-то читал, что именно так поступают застигнутые врасплох матерые браконьеры, — но рыбак спокойно искоса взглянул на него и, как ни в чем не бывало, продолжал заниматься своим делом. Сидел он к Сергею боком, и поэтому не видно было лица, скрытого капюшоном.

Пощупав в кармане новенькое удостоверение, Сергей сухо и официально отрекомендовался:

— Инспектор рыбоохраны Волков. Чем вы тут занимаетесь?

Молодым женским голосом браконьер насмешливо ответил:

— Ай сами не видите?

Браконьер выпрямился и поднял голову, отчего капюшон сполз на спину. На грозного инспектора с улыбкой смотрела миловидная круглолицая женщина лет двадцати восьми. Глаза темные, чистые. Темные волосы растрепал ветер. На днище лодки поблескивало с десяток рыбин чуть побольше ладони.

Такого Сергей не ожидал. Он немало размышлял о своей новой должности, о встречах с браконьерами. Его воображение рисовало низколобые лица, злобные бегающие глазки, ружье под сиденьем, а тут молодая женщина приятной наружности, и единственное у нее оружие — это белозубая улыбка да смешливый блеск в глазах. «Глупейшее положение… — подумал Сергей. — Лучше бы это был верзила с обрезом…» Но делать было нечего, служба есть служба. Он за это деньги получает…

— Сетку придется изъять, — каким-то деревянным голосом признес он чужие и такие же деревянные слова. — И этот… акт составить. — И зачем-то прибавил, будто убеждая себя: — По закону.

— Ежели вам моя сетка нужна, берите, — все так же с улыбкой произнесла женщина. — И акт составляйте, коли бумагу не жалко попусту переводить.

— Как это попусту? Или закон на вас не распространяется?

— Да неужто меня будут судить за десять рыбин?! — искренне удивилась женщина. — Тут мой дед рыбачил на нашем озере, отец… Испокон веков мы тут ловим.

— Сетями?

— Вы гляньте на сетку-то, — женщина веслом приподняла край старой дырявой сети. — Она и даром никому не нужна.

«Вот попал в переплет! — размышлял Сергей. — Действительно, сетка доброго слова не стоит. Но если я ее отпущу, то всей округе станет известно, что новый инспектор — мямля, чего доброго прямо на глазах начнут забрасывать под моими окнами сети…»

Вот так, наверное, и милиционер, глядя на пешехода, нарушившего правила уличного движения, раздумывает: оштрафовать его или отпустить?..

— Сколько метров сеть-то? — спросил Сергей, вздохнув.

— Я не меряла… Сетка-то от покойного тятеньки осталась. Я думаю, метров двадцать — тридцать.

На душе стало полегче: до двадцати пяти метров на этом водоеме разрешается ставить сеть при условии, что ячея крупная.

— И много вас тут промышляют… дедовскими сетями? — спросил Сергей.

— В нашей деревне мало рыбаков, — охотно сказала женщина. — И потом наши, если кто и ловит, так для своего стола. Этих… браконьеров тут нету. Приезжие больше балуют… Ну, что, на машинах приезжают. У них и сети, и переметы… Эти пудами ворочают. А нашим рыбы много ни к чему. Не давиться же ею!

Женщина сбоку взглянула на него, улыбнулась. Вообще она улыбалась охотно, и улыбка у нее была приятная. Губы сочные, свежие, лоб и щеки загорелые. Тот самый тип здоровой, сильной женщины, которая всю жизнь прожила в деревне. Чувствовалось, что ей хочется поговорить и, конечно, совсем не о сетях и рыбе.

— А вы что ж, так бобылем и живете? — осмелилась она задать, видно, мучавший ее вопрос.

Вот она, сельская идиллия! Он еще никого и в глаза не видел, а про него уже все известно…

— Вот что, уважаемая… — сказал Сергей.

— Меня зовут Лизой, — вставила женщина. — Я с хутора. Наша изба крайняя от бора. Я там с матерью и дочкой живу. Прямо под окном береза со скворечником. Ежели вам молока надо, яичек или постирать что, так вы забегайте… Громов, ну, что до вас тут был инспектором, он завсегда бывал у нас.

— Я вас прошу, Лиза, — сказал Сергей, — обходитесь как-нибудь без сетки.

— Да что вы все про сетку! Добро бы справная была… Коли она вам глаза мозолит, я ее выброшу…

— А впрочем, как хотите, — сказал Сергей, подумав про себя, что никакой из него, к черту, инспектор не получится.

Когда он отвернулся к мотору, собираясь отчаливать, женщина рассмеялась и сказала:

— Чего это вы такой сердитый? Если из-за сетки, ей-богу, на чердак заброшу…

Сергей дернул за шнур, и мотор, на его счастье, завелся с первого оборота. «Казанка» рванулась вперед. Сергей, не ожидавший такой лихости, вывернул румпель и прошел совсем близко от деревянной лодки. Женщина что-то говорила, Сергей видел ее темные глаза, сверкающие зубы, но ничего не слышал. Оглянувшись, увидел, как высокая волна, поднятая «Казанкой», колыхнула вверх-вниз деревянную лодку. Вырвавшийся из-за облаков луч ярко блеснул в глаза, заставив зажмуриться.

Он направил лодку к берегу. В ушах все еще звучал мягкий грудной смех Лизы — его ближайшей соседки с хутора.

13

Второй день гостил у Сергея Николай Бутрехин. Он прикатил на мотоцикле в воскресенье ночью, сразу после спектакля. Сергей проснулся от оглушительного грохота в дверь. По тому, как с радостным повизгиванием лаял Дружок, сообразил, что приехал кто-то знакомый.

В темных сенях Николай облапил его и загремел:

— И не боишься ты тут один жить? А если разбойники нападут? Или эти, как их… браконьеры? Дом спалят вместе с тобой, и не проснешься… Стучу, стучу, а он как труп!

В эту ночь они так и не заснули. Приезд друга обрадовал Сергея. Не виделись они месяца два. Николай мотался с творческой бригадой по области. Выступали в колхозных клубах, домах культуры. В общем, Николай Бутрехин стал настоящим артистом и теперь играл на сцене не только дремучих стариков, а и характерных героев. Впрочем, о себе много рассказывать он не любил, но было ясно, что дела его идут неплохо и работой он доволен.

Николай рассказал, что в Опочке его поселили в номере со следователем, который занимался расследовавнием этого самого дела об изнасиловании. Дело-то пришлось закрыть, так как не нашли преступников. Да и эту девушку, на которую было совершено нападение, тоже не смогли разыскать.

Все это Сергей и сам знал. Следователь, молодой энергичный парень, несколько раз приходил в больницу, но что ему мог сообщить Сергей? Была ночь, и он дажея лиц как следует не рассмотрел. Если бы и встретил девчонку на улице, ни за что бы не узнал. Следователь сказал, что никто в милицию не обращался. И единственная вещественная улика — новые лакированные лодочки — до сих пор находится у него. То, что девчонка не заявила в милицию, в общем-то, понятно: испуг, боязнь огласки. Вполне возможно, что она и родителям ничего не рассказала. Вот из-за таких дурочек и гуляют опасные преступники на свободе.

В первые дни, выйдя из больницы, Сергей внимательно вглядывался в лица прохожих. Ему казалось, что он непременно узнает кого-нибудь из этой шайки или хотя бы девчонку, из-за которой чуть было не отправился на тот свет. Потом эта уверенность прошла, и Сергей понемногу вообще стал забывать об этой кошмарной ночи. Правда, ножевая рана в правом боку иногда напоминала об этом. А потом и рана затянулась и перестала ныть, хотя врач и предупредил, что эта отметина останется на всю жизнь.

— Ясноглазая Лена навещает? — спросил Николай.

Он лежал на жестких нарах, накрывшись серым одеялом, а Сергей — на раскладушке.

Уже занимался рассвет, и на потолке вспыхивал и гас отблеск далекой зарницы. За окошком в молочном тумане стояли сосны. Какая-то ночная птица несколько раз облетела дом — был слышен легкий свист больших крыльев — и опустилась на крышу. Поскребла когтями дранку, гортанно крикнула и улетела.

Два раза Сергей ездил в ближайшее почтовое отделение и звонил Лене. Ему сказали, что она еще не вернулась из командировки… Мысли с Лены перескочили на Лилю. Вспомнилась далекая картина: он и Лиля на кухне. Жарко натоплено, клубы мокрого пара, эмалированная ванна на табуретке, а в ванне сын Юра. Сергей бережно поддерживает мягкую теплую головку, а Лиля, плавно двигая обнаженными полными руками, намыливает порозовевшее тело сына зеленой резиновой мочалкой…

Где она сейчас? Хотелось думать, что она страдает, терзается, скучает по нему, Сергею, и мечтает возвратиться и попробовать начать все сначала… А что, если она действительно вернется?..

— К черту! — вырвалось у него вслух. — Лучше утопиться…

Николай зашевелился и приподнял голову. Окно розово пылало. Вот-вот должно взойти солнце. Туман немного рассеялся, поднялся выше. Теперь он доставал до нижних ветвей сосен.

— Не думай о ней, — сказал Николай. — Она плохо на тебя влияла. Наверное, в семейной жизни так и должно быть: муж жене все свое хорошее, доброе отдает, а жена взамен — плохое и недоброе. Или наоборот. Последний год ты мне чем-то здорово стал напоминать свою жену.

— Ну, это ты загнул! — возмутился Сергей.

— Со стороны видней…

— Какого же черта я тогда разводился?

Николай заговорил о другом:

— Есть люди, которые не могут без женщины, вернее без домохозяйки. Должен ведь кто-то обед варить, постирать, в общем, заботиться и ухаживать? Сам он даже яйцо не сумеет себе сварить. Таких людей в первую очередь волнует, какой хозяйкой будет жена, а уж потом все остальное. Они и года не могут без женщины прожить. В квартире у них кавардак, да и сами быстро опускаются: немытые, нечищенные, вечно на одежде пуговиц не хватает… А вот я, например, научился все сам делать: и готовить, и стирать, и штопать. Поэтому для меня духовное начало в человеке ценнее, чем материальное… Мой критерий отношения к женщине как жене чрезвычайно высок.

— С такими, брат, запросами ты вряд ли когда-нибудь женишься, — сказал Сергей.

— Твой пример еще больше меня убедил, что спешить ни к чему, — усмехнулся Николай.

— А я женюсь, — сказал Сергей. — И на этот раз не возьму тебя в загс свидетелем…

— Я и не соглашусь.

— Я женюсь, Колька, на самой прекрасной и умной женщине на свете…

— Уже прогресс… — улыбнулся Николай. — Раньше ты называл ее Прекрасной Незнакомкой!

— Ты опять против? — подозрительно уставился на него Сергей.

— Ты меня все равно не послушаешься.

— Ты же сам говорил, что Лена тебе нравится.

— Мне — да, — сказал Николай. — А я ей — нет.

— При чем здесь ты? — удивился Сергей.

— Видишь ли, у меня нет уверенности, что и ты ей очень уж сильно нравишься…

— Нравишься! — фыркнул Сергей — Она меня любит, дубина!

— Вот даже как? — насмешливо посмотрел на него Николай. — С чего это ты взял, что все должны тебя любить? Не такой уж ты красавец, к женщинам невнимателен, забывал даже любимой жене на день рождения цветы дарить… Слишком много времени отдаешь работе, а женщины требуют постоянного внимания… И выглядишь ты не солидным журналистом, а этаким парнишкой-водопроводчиком…

— Как моя жена, заговорил… — Сергей запнулся и поправился: — Как бывшая жена!

— Я тебе правду сказал!

— Хочешь, я тебе тоже правду скажу? — отомстил ему Сергей. — Хотя ты и выглядишь солидно и фигура у тебя осанистая, а когда бороду приклеишь, можешь царя Бориса Годунова играть, ты вот чем кончишь: пока еще молод и крепок, будешь ходить в холостяках и развлекаться, а когда согнет в три погибели и из тебя песок посыплется, найдешь себе какую-нибудь дурочку медсестру или пожилую одинокую врачиху и женишься, конечно, если еще согласятся. А в приданое принесешь кучу старческих хворостей и немощей…

— Все верно, — рассмеялся Николай и сбросил с себя одеяло. — Подымайся, философ-инспектор! Я целый месяц мечтал на утренней зорьке забросить удочку!

Они идут по звонкому чистому бору. Где-то в вышине тонкими голосами перекликаются птицы, поскрипывают под ногами сухие шишки, шуршит седой мох. С нижних ветвей сосен и елей свисают бурые пряди мха. Небо над головой ослепительно синее. Редкие белоснежные облака высоко проходят над лесом. Солнце выстлало бор неровными желтыми плитами. Эти плиты, будто живые, двигаются, переползают с места на место. И сухие иголки на мху неожиданно золотисто вспыхивают.

У Николая в руке причудливо изогнувшийся корень. Он напоминает страуса, широко расставившего свои длинные узловатые ноги. Николай давно собирает разные интересные сучья и корни и потом мастерски обрабатывает их, придавая им черты всевозможных зверюшек. В комнате у него все полки заставлены этими оригинальными поделками.

Он зорко смотрит по сторонам, под ноги. Иногда нагибается и поднимает сук или корягу. Внимательно осмотрев, отбрасывает в сторону. На опушке бора остановился возле молодой березы, тонкий ствол которой спрятался в нежной зеленой листве, и, достав нож, стал осторожно отделять от коры небольшой, с кулак, кап. Из березовых капов Николай делал красивые вазы и пепельницы и дарил знакомым. У Сергея тоже была такая пепельница. Лиля увезла ее в Москву. И теперь ее знакомые стряхивают туда пепел с сигарет…

— Как пишется? — спросил Николай. Светлая прядь то и дело свешивалась ему на глаза, мешая работать, и он рывком отбрасывал ее в сторону. За два дня, проведенные на озере, лицо Николая загорело, скулы обветрились.

— Пока осматриваюсь, привыкаю, — коротко ответил Сергей.

— Новый роман начнешь? Или повесть?

— У меня сейчас роман с озером Большой Иван, — улыбнулся Сергей. — Озеро меня уже покорило, а вот покорю ли я его?..

— Здесь только и создавать шедевры, — улыбнулся Николай. — Честное слово, я всегда мечтал пожить на лоне природы вот в таком чудесном месте.

— Ты думаешь, здесь курорт? У меня дел всяких полно. Кроме этого озера, еще десяток водоемов. На многих еще и не был. И потом, не хуже химика вожусь с пробирками, термометрами, потрошу рыбьи желудки, мечу щук, каждый месяц измеряю и взвешиваю мальков… А браконьеры?

— Поймал хоть одного?

— Да как тебе сказать, — улыбнулся Сергей, вспомнив Лизу. — Поймал одного матерого и… отпустил!

— Чем взятки берешь: водкой или рыбой?

— Не дают, понимаешь.

Николай отделил кап от ствола и стал внимательно разглядывать. Сейчас этот светло-серый бугорчатый нарост не представлял ничего интересного. К нему надо приложить такие искусные руки, как у Николая Бутрехина, Трудно поверить, что из этого уродливого нароста получится изящная, тщательно отполированная пепельница или вазочка для цветов.

— Когда у твоей Лены день рождения? — спросил Николай, пряча кап в сетку, которую всегда таскал с собой. — Я ей вазу вырежу…

— У моей… — усмехнулся Сергей. — У меня сейчас такое ощущение, что все от меня отвернулись, кроме тебя и Дружка.

Услышав свое имя, пес подошел к Сергею и посмотрел в глаза, но, видя, что от него ничего не требуется, снова принялся обнюхивать мох вокруг старой ели. Иногда он нагибал остромордую голову и прислушивался. Висячее ухо оттопыривалось и розово просвечивало на солнце. Николай испытующе посмотрел на Сергея и, помолчав, уронил:

— Дичаешь, мой друг!

Облюбовав на опушке бора солнечную полянку, улеглись на мягкий зеленый мох. Большой рыжий слепень, покружившись возле них, атаковал Дружка. Пес вьюном закрутился на месте, защелкал зубами, стараясь схватить назойливое насекомое. Несколько раз резко прокричав, совсем рядом вверх-вниз, вверх-вниз пролетела сорока. Синицы, суетившиеся на полянке, с криками взмыли вверх и скрылись в листве.

— Да, как ты узнал, что я здесь? — поинтересовался Сергей.

— Мне одна прелестная девушка по секрету сказала.

— Машенька?

— Вы только подумайте, люди добрые! — возмутился Николай. — У них в редакции расцвела прекрасная роза, а этот бирюк даже не знает!

— Ну тебя к черту! — отмахнулся Сергей. Ему сейчас было не до шуток. Опять нахлынула тоска. И на этот раз причиной была Лена…

— Ты же сам когда-то снимал ее для газеты… Девчонка на дереве.

— А-а, Наташка… — протянул Сергей. — Какая же она роза? Так, полевая ромашка.

— Ни черта ты тогда в девушках не разбираешься, — сказал Николай. — Я с ней пять минут потолковал и чуть не влюбился…

— Длинная оглобля! — усмехнулся Сергей. — И еще злюка.

— А к нашему брату нельзя быть доброй… Кстати, эта злюка просила передать тебе газету с очерком о погибшем трактористе… Она у меня в рюкзаке.

«Напечатали все-таки, — вяло подумал Сергей. — Не иначе, Козодоев нажал на Лобанова…»

— И еще она просила передать тебе привет, — продолжал Николай. — И глаза у нее при этом были такие мечтательные, что я тебе позавидовал…

— Я ее вот с таких лет знаю, — показал Сергей. — Девчонка как девчонка.

— У нее чудесная фигура, длинные ноги, красивые глаза, волосы… А то, что худая, так это сейчас модно. Европейский стиль! Да и не такая уж она худая, скорее изящная, стройная…

— Ишь прорвало! — покосился на него Сергей. — Возьми и женись.

— За меня не пойдет, — вздохнул Николай. — Я, понимаешь, попытался заикнуться насчет встречи и так далее, так она меня таким взглядом наградила, что я чуть язык не проглотил.

— Еще хорошо, что чернилами не облила, — усмехнулся Сергей. — Она может.

— Славная девчонка, — мечтательно глядя в небо, сказал Николай.

— Послушай, Колька, — думая о другом, спросил Сергей. — Ты никогда не задумывался над смыслом жизни? Ну вот, зачем ты живешь? Во имя чего копья ломаешь, воюя со всяким дерьмом? Что после себя оставишь? Да и нужно ли это будет кому?..

— Это звучит: «подумать над смыслом жизни…» — насмешливо сказал Николай. — Ну и в чем он, этот… смысл? Великие философы всего мира с древности до сих пор ломают свои мудрые головы над этим вопросом. Может, тебе удалось?

— Пока нет, — не обращая внимания на его иронический тон, ответил Сергей. — Видишь ли, я не ставлю перед собой философских проблем мироздания… И не собираюсь мир удивлять. Мне бы впору разобраться в себе самом. Какого черта я живу на белом свете?

— Ну-ну, разбирайся… — другим тоном сказал Николай. — Ковыряйся в себе, анализируй, пока не надоест, а у меня для этого нет времени. Восемь часов мы спим, восемь — работаем, да что там восемь! И после работы еще три-четыре часа или думаешь о ней, или по инерции что-то делаешь, связанное с работой. А на все остальное, так сказать, разное — остается часа четыре. Вот и рассчитывай, друг, в чем смысл жизни? Для лентяя — во сне, удовольствиях, жратве, для творческого человека — в работе, а для матерого обывателя — в так называемом разном: пустяках, мелочах; его принцип: день и ночь — сутки прочь.

— Здорово ты все объяснил, — сказал Сергей, — хотя к вульгарно.

— Прости старик, я ведь не философ!

— Вот ты спросил, когда у Лены день рождения, а я и не знаю, — помолчав, сказал Сергей. — Видно, плохо нас воспитывали родители. Мои, например, никогда не празднуют дни рождения.

— Мои тоже.

— Я еще был в больнице, когда она уехала в командировку…

— Лена в городе, — спокойно сказал Николай, покусывая стебель щавеля.

— В городе? — приподнялся на локтях Сергей и удивленно уставился на приятеля. — Я позавчера звонил в их контору… Сказали, неизвестно, когда приедет.

— Значит, приехала…

Сергей вскочил на ноги, подошел к Дружку, почесал ему за ухом. Потом снова плюхнулся рядом с Николаем. Лицо у Сергея расстроенное, в потемневших глазах растерянность.

— Странно… — пробормотал он. — Почему же она…

— Не примчалась прямо с поезда к тебе? — взглянул на него Николай.

— Вот что, — сказал Сергей. — Поедем в город. И почему ты мне сразу ничего не сказал?

— Плакала бы тогда моя рыбалка… Сергей зачем-то посмотрел на небо и сказал:

— Чего же мы сидим?

Николай даже не пошевелился. Морщась, жевал кислый стебель щавеля и смотрел в сторону. Светлая прядь опять свесилась на глаза, но он не отводил ее. И вид у Николая был сосредоточенный, будто в этом хрупком стебле и заключался смысл жизни.

— Видал я твою большеглазую Лену… с одним представительным мужчиной, — сказал Николай. — И почти уверен, что он не из нашего города.

— Это ее брат, — сказал Сергей и поднялся. — Он летчик и приехал в гости. Очень симпатичный парень… Правда, я с ним незнаком, но ведь это дело поправимое…

Николай тоже поднялся, отряхнул с брюк сучки и иголки.

— Что-то непохож он на брата… да и на летчика тоже… — пробормотал он.

Но Сергей уже не слушал. Пружинисто шагая, он направился к дому. Вот нагнулся, поднял палку и, размахнувшись, изо всей силы треснул по сосновому стволу. Сухая палка разлетелась на мелкие куски. Дружок, заливаясь лаем, прыгал рядом. Он уже сообразил, что куда-то поедут, и заранее радовался.

14

Они втроем сидят за низким полированным столиком в мягко освещенной торшером комнате. Негромко играет портативный магнитофон. Сергей таких еще не видел: узкая черная коробочка в кожаном чехле. Такой магнитофон можно в карман запихнуть. Заряжается он красивыми плоскими кассетами. Звук чистый, приятный. И голос у певца, поющего по-английски, мужественный, спокойный. Лена мимоходом обронила, что поет Фрэнк Синатра, знаменитый американский певец. Знаменитый, а Сергей — вот серость! — никогда про него не слышал…

Когда нагнулся, разглядывая магнитофон, Владислав сообщил ему, что это последняя модель, «Филипс», он купил в Сан-Франциско, где был в командировке два месяца. Сказал он это таким тоном, будто съездить в Америку сущий пустяк. То же самое, что в Москву или Ленинград.

Владиславу тридцать пять лет. Он ученый, кандидат физико-математических наук. В будущем году защищает докторскую диссертацию. Живет в Новосибирске, в Академгородке. У него интеллигентное лицо, короткая стрижка. Худощавый, подтянутый, в великолепно сшитом костюме.

Когда Сергей, возбужденный, пыльный с дороги, переступил порог, он сразу все понял…

— Как хорошо, что ты приехал! — несколько смущенно сказала Лена. — Мы с Владиславом завтра утром собирались к тебе. Верно ведь, Владислав?

— Даже залили горючую смесь в мотоцикл, — подтвердил Владислав.

Лена представила их, и они пожали друг другу руки. Рука у Владислава была крепкая, сухая. Ростом он немного выше Сергея. Глаза пристальные, с легким прищуром, светло-карие.

— Когда я училась в институте, — сообщила Лена, — Владислав был в аспирантуре и вел у нас в лаборатории практические занятия, а теперь почти профессор! Впрочем, в Новосибирске есть доктора наук еще моложе тебя, так что особенно не задирай перед нами нос!

Это она просто так сказала: Владислав и не задирал. Наклонив лобастую голову, он внимательно слушал. Как ни хотелось Сергею найти в нем какие-нибудь неприятные черточки, он их пока не обнаружил.

Лена быстро накрыла на стол. Владислав взглянул на Сергея, будто спрашивая его согласия, и достал из-под книжной секции — Сергей туда свой портфель ставил — бутылку коньяка. Ловко откупорил и налил в маленькие пузатые рюмки. Делал он все это не спеша, солидно. И, в отличие от Сергея, не испытывал никакого смущения.

В этой комнате никто не притворялся, и поэтому пустой разговор за столом скоро иссяк. Лена пила коньяк наравне с мужчинами и ничуть не пьянела. Когда кончилась одна бутылка, Владислав, невесело улыбнувшись, оттуда же достал вторую. Так молча и сосредоточенно пьют, наверное, на поминках. Сначала Владислав выпивал по полрюмки — сказывалась европейская школа, — потом стал опрокидывать по целой. Закусывали сухой колбасой, сыром, горьковатыми зелеными маслинами, которые Сергей не любил, однако, морщась, обсасывал, выплевывая косточки в ладонь.

Он все больше мрачнел. Говорить было не о чем. Он понимал, что нужно встать и уйти, но не мог. Нужно было что-то сказать, но что — он не знал… Внутри какая-то сосущая пустота. Да и что говорить, когда и так все ясно? Лена и Владислав приехали вместе из Новосибирска и вместе уедут туда. Вдоль стены стоят уложенные чемоданы, бумажные, перетянутые белыми веревками мешки с книгами… А вот мебель вся на месте, Куда ее денут?.. Эта идиотская мысль засела в голове, и, чтобы от нее избавиться, Сергей подряд, одну за другой выпил две рюмки. Не глядя ни на кого и не чокаясь, А когда поднял глаза, то заметил, что они переглянулись… Владислав взглянул на Лену понимающе и сожалеючи, а Лена на него — печально и обреченно…

Предчувствие не обмануло Сергея. Правда, услышав от Николая, что Лена в городе, он сам себя попытался обмануть… Слишком было бы все просто, если бы сразу после развода с Лилей Сергей женился на Лене. Так сказать, пересел из разбитой на колдобинах семейной жизни телеги в роскошный современный автомобиль, который по идее должен везти его в розовую даль по ровной асфальтовой дороге… Очевидно, так в жизни не бывает… Слишком скорого счастья захотел! Из разговора он понял, что Владислав ждал Лену много лет. И вот наконец дождался. Увозит в Новосибирск. Не с ним ли она разговаривала на междугородной по телефону?..

Сергей не мог вот так встать и уйти и больше никогда не увидеть Лену. Когда он переступил порог ее квартиры и сразу все понял, много разноречивых чувств охватило его: и растерянность, и отчаяние, и обида на свою незавидную судьбу, и гнев… И не поймешь, на кого: на себя, ка Лену или на этого ученого, который, в общем-то, был ни при чем.

— Я звонила тебе на работу, сказали, что…

Он не слушал ее. Да и слова были пустые, незначительные. Он мучительно морщил лоб, не зная, как ему быть. Наверное, все, что он чувствовал, отражалось на его лице, потому что они оба старались не смотреть на него, а если и бросали короткий взгляд, то тут же отводили его.

— Значит, уезжаешь… — наконец разжал он будто заржавевшие челюсти. — То есть уезжаете… Совсем…

— Я уволилась. — взглянув на Владислава, ответила она, а он промолчал. Спокойно курил и смотрел на окно.

— Понятно, — не глядя на нее, выдавил из себя Сергей.

Повисла тяжелая тишина. На полу светился зеленый глазок магнитофона. Забыли выключить. Владислав поставил рюмку и зашуршал пустой смятой пачкой.

— Схожу за сигаретами, — после невыносимой паузы сказал он. Поднялся и вышел из комнаты.

Из полураскрытого чемодана, лежавшего на тахте, предательски выглядывал блок заграничных сигарет.

Когда в прихожей щелкнула дверь, Лена с невеселой усмешкой взглянула на Сергея. И в глазах — обреченность. Весьма несвойственное ей выражение…

— Не правда ли, тактичный мужчина?

— Просто мужчина или муж?

Лена смотрела ему в глаза, как всегда, прямо и не мигая, и Сергей не выдержал, опустил голову.

— Я ни в чем перед тобой не виновата, Сережа. Ни в чем. Помнишь, я тебя предупреждала? Не надо, наверное, нам было начинать… Я хотела его забыть ради тебя. Очень хотела, но… Он хороший человек и любит меня… Причем гораздо больше, чем ты. А для женщины это, наверное, главное.

— Больше, чем я… Откуда ты знаешь?

— Я чувствую, Сережа.

— Да, ты же кибернетик… И у тебя внутри вместо сердца счетчик Гейгера, который улавливает радиацию любви…

— В другое время я по достоинству оценила бы твой юмор, — без улыбки сказала она. — А сейчас у нас мало времени осталось на шутки.

— Ты мне никогда о нем не говорила, — после паузы сказал он.

— А зачем? Наверное, и ты мне многое не рассказал. Да и нужно ли это? Все друг другу рассказывать? Сначала такая откровенность расценивается как большое доверие, а потом, как правило, оборачивается против того, кто рассказал.

— Я так ждал тебя, — сказал он.

— Поверь, мне очень тяжело… До встречи с ним мне казалось, что я тебя полюбила…

— Казалось… — с горечью повторил он. — Отвратительное слово!

— Мы, наверное, видимся в последний раз… Прошу тебя, будь мужчиной.

— Рвать на себе волосы и биться головой о стену я не стану, — криво усмехнулся Сергей.

— Я знаю, ты сильный человек.

— А он?

— Он собраннее тебя и…

— Умнее?

— Я не то хотела сказать, — досадливо поморщилась Лена. — Он будет гораздо лучше ко мне относиться… И мне с ним будет легче, чем с тобой… Видишь ли, Сережа, я тебе всегда была нужнее, чем ты мне. Ты говорил, что тебе хорошо со мной, легче дышится, чем дома, лучше работается, интереснее, чем с женой… Ты все время меня с кем-то и с чем-то сравнивал! Наверное, ты прав. Но мне не хотелось бы вечно быть удобной для тебя… Ведь ты никогда не задумывался, а чем я дышу? Что мне в жизни надо? И так ли мне хорошо с тобой, как тебе со мной? Или это никогда у женщин не спрашивают? Вот почему я не захотела за тебя замуж выходить, дорогой Сережа! Ты требовал от меня всего, а мне не собирался отдать ничего, потому что ты все отдал своей жене, которую, видимо, по-настоящему любил, да, пожалуй, и сейчас еще любишь.

— А он тебе все отдал? — спросил Сергей и сам почувствовал, какой у него хриплый голос.

— Да, — просто ответила она. — Он глубже понимает меня. И думает не о том, как ему будет хорошо со мной, а как хорошо должно быть мне с ним… И он все сделает, чтобы это было так, хотя и очень увлечен, так же как и ты, своей работой…

— Убедительно, — сказал он.

— Что? — не поняла она.

— Давай выпьем? — предложил он. — Вдвоем. Без него, твоего Владислава…

Расплескивая на стол, с верхом наполнил рюмки, залпом выпил. Выпила и она. Всю рюмку до дна.

— Ты хоть понимаешь, как ты мне сейчас необходима?

Глаза ее немного расширились и снова сузились. Две миндалевидные амбразуры, заполненные холодной синью. Он так и не понял, улыбнулась ока про себя или, наоборот, нахмурилась.

— Весь ты в этом, Сережа, — вздохнула она. — Опять я тебе необходима… Может быть, я ему еще больше необходима, чем тебе? А он — мне.

— Ну его к черту! — сказал Сергей.

— Это, конечно, проще.

— Я, может быть, из-за тебя и развелся…

— Ты все равно бы развелся. Сейчас или позже.

— А ты, Ленка, жестокая!

— Не я, Сережа… Жизнь.

— Не хитри, ты не умеешь, — сказал он. — Ты уже все решила.

— Думай, как хочешь.

У него на душе было так скверно, что хотелось кричать. Пока был Владислав, Сергей еще держался, не подавал виду, как он подавлен и убит. Не хотелось этого показывать и перед Леной. Он знал, что потом, когда останется один, будет по-настоящему плохо. И одному ему сейчас не хотелось оставаться. Не верилось, что вот в этой комнате, где провел столько счастливых часов, он сидит в последний раз и, возможно, больше никогда ке увидит эту женщину с редкостными глазами…

Он схватил бутылку и выплеснул в чашку из-под кофе остатки. Не глядя на Лену, выпил. Лена молча смотрела на него, и в глазах ее боль и сострадание. Она видела, как Сергей похудел, загорел и обветрился. Что-то новое и отнюдь не доброе появилось в его глазах.

— Ты еще любишь свою жену, и она к тебе вернется, иначе бы… — Лена взяла сумочку и достала сложенный пополам конверт. Брезгливо пододвинула к Сергею. — Я получила эту анонимку от секретаря нашей партийной организации. Перед командировкой в Новосибирск. Только, ради бога, не подумай, что это повлияло на мое решение уехать…

Буквы расплывались перед глазами, но Сергей сразу же узнал характерный почерк своего тестя, Земельского. Он обстоятельно писал о том, как гражданка (почему гражданка? Ах, он ведь сидел в тюрьме!) Звездочкина Елена разрушила молодую советскую семью и оставила сына без отца… Читать эту гнусную бумагу было противно, и Сергей, скомкав пять исписанных мелким почерком листков, швырнул их на пол.

— Он мне и на том свете будет пакостить… — пробормотал он. Длинные волосатые руки венеролога опять дотянулись до него. — И ты поверила всей этой мерзости? — спросил он.

— Никто у нас не поверил ни единому слову.

Сергей поднялся из-за стола, прошелся по комнате. Ковер был свернут в трубку и лежал у стены. Сергей почувствовал, что пьян. И самое отвратительное, хотелось еще выпить. Поглядев в окно, подумал, что еще успеет в ресторан. А если уже закрыли, то бутылку-то на вынос дадут?.. И тут он увидел внизу под тополем Владислава. Ученый прислонился спиной к черному стволу и курил. Лицо у него было хмурое, плечи приподняты, будто ему холодно. Сергей вспрыгнул на подоконник, распахнул форточку и на всю улицу крикнул:

— Профессор, иди к нам! У тебя, наверное, найдется еще одна бутылка коньяка?

Владислав оторвался от ствола, взглянул на него снизу вверх и, помахав рукой, направился к парадной.

Сергей подошел к Лене, прижал к себе и стал целовать куда попало: в щеки, шею, волосы… Она не оттолкнула его и, распахнув свои глазищи, с болью смотрела на него… Будто туман, заволакивали слезы эти два синих глубоких озера. Она, наверное, не оттолкнула бы его, даже если бы в комнату вошел Владислав, но он не вошел, а нажал на кнопку звонка.

— Прощай, Ленка! — резко оттолкнул ее от себя Сергей. Даже более резко, чем следовало бы.

— Мне почему-то страшно, Сережа! — прошептала она, ничуть не обидевшись.

— А мне чертовски весело! — стал паясничать он. — Включи эту заграничную коробку. Почему она молчит? Давай этого, как его… Фрэнка Синатру, Русланову, Утесова!.. Хочешь, я спою? На пару с твоим академиком?..

А потом он вел себя совсем безобразно. Требовал коньяку, которого, к счастью, не оказалось, стал чересчур многословным и грубым, несколько раз придирался к Владиславу, и тот с удивительным терпением уговаривал его отправиться домой или переночевать здесь. Когда Сергей наконец собрался уходить, Владислав проводил его до автобусной остановки, но в автобус не пустил. Поймал проезжавшее мимо такси и доставил до дома, где передал совсем опьяневшего Сергея с рук на руки матери, Сергей обнял его и похлопал по спине.

— А ты, профессор, счастливчик! Такую женщину я больше никогда не встречу… — отчетливо и ясно проговорил он. И по щекам его потекли слезы.

— Он не буянил? — спросила мать, близоруко щурясь на Владислава. — Давно я таким его не видела…

— Нет-нет, все в порядке, — сказал Владислав и пошел к машине, которая дожидалась у тротуара.

Сергей прислонился к двери и невидяще смотрел прямо перед собой. Расширившиеся глаза неестественно блестели.

— А где твой пиджак? — спросила мать. — Неужто потерял?

— Мать, сегодня я все потерял, — глухо обронил Сергей.

Часть пятая. ЯСТРЕБ НАД ОЗЕРОМ

Страшусь и жду; горю и леденею;

От всех бегу — и все желанны мне.

Петрарка

1

Расстегивая на ходу рубашку и спотыкаясь на ровном месте, он побрел к озеру. Дружок на почтительном расстоянии сопровождал его. «Казанка» лежала на боку, одним бортом зарывшись в песок. Ржавая цепь скрутилась змеиными кольцами. Это волны в бурю выбросили лодку на берег. К днищу пристали засохшие водоросли. Под ногой хрустнула раковина, но Сергей даже не взглянул на нее. Голова гудела, в висках стучало, во рту пересохло. Да и видел он все будто в тумане. Пуговица на рукаве не расстегивалась, и он рванул ее так, что она с мясом отлетела. Охая и постанывая, стащил с себя брюки и швырнул на песок. Дружок подошел и обнюхал. На хозяина он посматривал настороженно. Впрочем, Сергей и не замечал его. Опустившись на колени, стал пригоршнями пить воду из озера. Сверкающие капли стекали по черной отросшей щетине. Напившись, поплескал себе на лицо и, подождав, когда вода успокоится, долго смотрел на свое отражение. Скривившись, плюнул на него и кулаком взбаламутил воду.

— Ну и морда… — пробормотал он.

Потом долго плавал, окунаясь с головой в воду. В воде звон прекращался, но стоило вынырнуть, как снова начинало гудеть. Дружок не полез в озеро, хотя обычно купался с хозяином. С берега он смотрел на него, и в собачьих глазах была печаль.

Сергей заплыл далеко и перевернулся на спину. Над ним небесная ультрамариновая синь, под ним несколько десятков метров глубины. Между небом и водой… И кругом тишина, лишь с берега доносился чуть слышный шум сосен да стук дятла. Сергей почти перестал шевелить руками и ногами, и теплая вода все плотнее обволакивала тело… Медленно опустились ноги, вода уже захлестывает уши. Он совсем перестал шевелиться и почувствовал, как глубина стала манить, засасывать… Не закрывая глаз, он медленно погружался. Уже не небо над ним, а зеленоватая движущаяся муть. Она живая, упругая и, чем глубже он погружается, тем неподатливее. В глазах замельтешили разноцветные пятна, гулко застучало сердце, заломило в ушах. Здесь, на глубине, вода уже не такая ласковая и теплая. И чем глубже, тем холоднее. Тело само изгибается, стремясь рвануться вверх, потому что в легких уже нет воздуха, а в голове бухают тяжелые молотки, но он усилием воли подавляет это инстинктивное движение и продолжает погружаться. Неба уже не видно, да и он не лежит на спине, а идет на дно ногами вниз. Сгущается зеленая тьма, в глазах уже не мельтешит, а розовато вспыхивает…

И когда глаза полезли из орбит, а настоящий страх перехватил горло, он стремительно заработал руками и ногами, поднимаясь вверх, к воздуху, к солнцу.

Выбравшись на берег и отдышавшись, Сергей забрал одежду и пошел к дому. В ушах пощелкивало, было больно глазам. Сердце никак не могло успокоиться. Еще немного, и он потерял бы сознание. Он уже не помнил, как пробкой вылетел на поверхность и стал жадно хватать ртом воздух. И эта невидимая смесь разнообразных газов, которой мы дышим, но никогда не замечаем, показалась ему в первый миг самым прекрасным бальзамом на свете. А когда набрякшие омертвелые глаза получили возможность снова воспринимать мир, он как ребенок обрадовался небу, солнцу и рыжему ястребу, замершему над ним.

Жуткое это было мгновение, когда он прикоснулся к совсем другому миру, в котором нет неба, солнца — нет ничего. Одна бесконечность и тьма. Большая скука, как он прочитал в одной книжке.

Усевшись под сосной прямо на землю, прислонился головой к толстому с растрескавшейся корой стволу и задумался. Задумался впервые с тех пор, как расстался с Леной. Все это налетело на него, как свирепый шквал, подхватило, закружило и куда-то понесло… Несколько дней он пьянствовал в городе с разными людьми, знакомыми и незнакомыми. Потом с какой-то развеселой компанией на машине вернулся на озеро. Смутной вереницей проходили мимо кривляющиеся лица каких-то женщин и мужчин… Сколько времени все это продолжалось, он не знал. Никогда раньше Сергей так не пил, и никогда еще так плохо ему не было. Эта жажда, которую он почувствовал в тот вечер, когда увидел в комнате Лены Владислава, не покидала его до сегодняшнего дня. Она иссушила его изнутри и вывернула всего наизнанку. Она и сейчас подсказывала, что нужно встать и поискать в доме спиртное. Не может быть, чтобы из двух ящиков водки и пива, захваченных сюда из города, не осталось ни одной бутылки…

Он встал и пошел в дом, но, переступив порог, сморщился: пахло табаком, пролитым вином и какой-то кислятиной. На полу валялись бутылки, пустые консервные банки, окурки, пепел, остатки засохшей еды. На подоконнике капроновый чулок и забытая помада. Сергей раскрыл окна, смахнул окурки с подоконников. В одном из ящиков в углу ядовито зеленела нераспечатанная бутылка водки. Сергей взял ее, оглянулся, ища стакан и какую-нибудь закуску, но, увидев в тарелке с квашеной капустой блестящие пробки от пивных бутылок и раскисшие окурки, с трудом подавил тошноту, вышел из комнаты и побежал к озеру. Зайдя в воду по колено, размахнулся и далеко забросил поллитровку. Она радужно сверкнула на солнце и с негромким бульканьем исчезла в озере. Мелькнуло в голове, что при случае можно понырять и найти бутылку, но Сергей отогнал эту мысль и поскорее отвернулся, чтобы не запомнить место, куда булькнула бутылка.

Дружок сделал было движение броситься в озеро, но, едва замочив лапы, остановился и деловито стал лакать воду.

Окунувшись еще несколько раз, Сергей вернулся в дом и стал выгребать оттуда многодневный мусор. Бутылки и банки он свалил в яму и закопал, остатки еды собрал в алюминиевую тарелку и поставил перед Дружком, но пес, понюхав, отвернулся. Запах водки, пива и табака отбил у него охоту к еде. Однако здесь, на озере, ничего из съестного не пропадало: скоро появились синицы и воробьи и дробно застучали маленькими клювами по чашке. Прилетел за своим куском и гордый дятел. А последней появилась сорока и выдолбила миску до дна. Согрев на плите ведро воды, Сергей вымыл заплеванный пол, подоконники. Вытащил наружу постельное белье, одеяло, плед и все развесил на веревке, натянутой между соснами. Иногда он останавливался и прижимал руку к сердцу: оно грохотало в груди и покалывало, на лбу выступала испарина. Все время хотелось пить. Чтобы больше не бегать к озеру, Сергей принес целое ведро и поставил в тень.

Проходя мимо машины, обратил внимание, что передний бампер сильно прогнулся. На сосне обнаружил содранную кору. Видно, когда ставил машину на место, ударился о ствол. Из города машину вел не он. В компании оказался один трезвый водитель, который и привез их из ресторана сюда. А поставить машину на место почему-то понадобилось Сергею. Вот и поставил…

Кто же здесь был с ним? Из редакции Всеволод Блохин. Сергей еще боролся с ним на берегу. До сих пор ноют мышцы, и рука выше локтя оцарапана. Была Валя Молчанова с каким-то военным. Да, это ведь ее муж… Он тоже поддавал дай бог! Был Дима Луконин с двумя симпатичными девицами. Он приезжал на мотоцикле с коляской. Как же звали эту блондинку с голубыми глазами? Люся или Галя?.. Кажется, Вера… Черт побери, встретится Сергей с ней на улице и не узнает, а ведь, помнится, пьяный клялся в любви и катал на лодке по озеру. Запомнился разворошенный душистый стог, рассыпавшиеся по обнаженным плечам девушки светлые волосы, яркие губы и полузакрытые глаза… Как же все-таки ее звать? Галя или Вера?

Когда все было вымыто и вычищено, Сергей продолжал упорно слоняться по дому, выискивая себе еще какую-нибудь работу. Стоило оказаться без дела, как снова одолевали тяжкие мысли и хотелось завыть волком. Дружок, чувствуя настроение хозяина, держался на расстоянии.

Есть не хотелось. Жажда тоже притаилась где-то внутри. После того как Сергей зашвырнул в озеро чудом сохранившуюся бутылку, жажда перестала донимать. Зароки давать он не любил, но и так знал, что-теперь долго не притронется к спиртному.

Вымыл и протер лодку, поставил мотор и выехал на озеро. Быстрая езда немного развеяла мрачные мысли. На этот раз он забрался далеко, километров за шесть, и наткнулся на двух браконьеров, проверяющих за дальним островом сеть. Когда они увидели его, то бросили сеть и преспокойно закинули удочки. Сергей поинтересовался, почему они ловят сетью.

— Какая сеть? — улыбнулся один из них. — У нас удочки.

Сергей якорем зацепил сеть и стал выбирать ее в лодку. Браконьеры без всякой тревоги, с интересом наблюдали за ним. Рыбы в сетях было мало. Наверное, успели снять. Сеть была старая, с дырами. Подъехав к ним, Сергей предъявил удостоверение и осмотрел лодку: рыбы и там не было. Они, конечно, могли выбросить мешок с рыбой за борт.

Рыбаки сказали, что крючком зацепили чью-то сетку и, естественно, полюбопытствовали, что в ней, и тут товарищ инспектор появился…

Делать было нечего, и Сергей отчалил от них. Он-то ожидал, что браконьеры будут убегать от него, а он — преследовать, поднимется ружейная пальба, а все оказалось очень просто. И потом, попробуй докажи, что они браконьеры. Сколько раз, бывало, на рыбалке сам он зацеплял крючком чужую сетку?..

Вечером того же дня приехал на газике Вологжанин. Обошел весь дом, задворки, даже не поленился взглянуть на «Казанку».

— У тебя тут порядок, — заметил он.

Сергей понял, что Вологжанин ничего не знает. Вот оно, первое преимущество удаленной от города жизни! Однако Сергей несколько раз ловил на себе его внимательный изучающий взгляд. А когда уселись на скамью под четырьмя соснами, Вологжанин спросил:

— Как работа? Нравится?

— Привыкаю понемногу.

— Уходить не собираешься?

«Наверное, знает… — подумал Сергей. — Неужели уволит?»

И напрямик спросил: — Не подхожу, что ли?

— Пока жалоб на твою работу не было, — сказал Иван Ильич и снова как-то странно посмотрел на Сергея. — Что же не похвастаешься?

«И про это уже знает», — подивился Сергей и сказал:

— Если бы я их с поличным поймал… Говорят, не их сеть.

— Поздравляю с первым боевым крещением! — улыбнулся Иван Ильич. Взглянул на сеть и сказал шоферу, чтобы бросил ее в багажник.

— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал он, — если отказываются от сетки и доказать невозможно, что это их орудие лова, приходится довольствоваться тем, что сеть конфискуем… Только не рассчитывай, что все браконьеры так легко расстаются со своим добром. Федорова с Урицкого озера — он конфисковал триста метров промысловых сетей — подкараулили вечером на озере и топором прорубили дно у лодки. Чудом добрался до берега…

— Мне пока попадаются смирные…

— Читал я твой очерк в «Неделе», — сказал Вологжанин. — Хорошо написал! И всем нашим работникам понравился. На пользу тебе рыбинспекторская служба…

Вологжанин вытащил из сумки потрепанный еженедельник и протянул Сергею. Тот полистал тонкие страницы и обнаружил на развороте красивый заголовок: «Большой Иван». Над заголовком полностью его имя и фамилия. С месяц тому назад Сергей одним махом написал этот очерк о трудовых буднях инспектора рыбоохраны. Хотел отдать в свою газету, но в последний момент передумал и послал в «Неделю». И вот напечатали…

— Ты еще не видел? — удивился Иван Ильич.

— Прислали бы мне экземплярчик… голубиной почтой! — улыбнулся Сергей.

— Звонили из нашего министерства, интересовались тобой… Там тоже очерк понравился. Сказали, что ты сделал доброе дело, без всяких прикрас написав о работе рыбинспектора.

— Может, зарплату прибавят? — взглянул Сергей с улыбкой на Вологжанина.

— Вот уж не знал, что ты стяжатель.

— Да ведь мало платите инспекторам! Признайтесь?

— Не я устанавливаю ставки.

— А я пока ни на что не жалуюсь, — сказал Сергей.

Вологжанин еще с полчаса пробыл и уехал. От встречи с ним у Сергея стало немного посветлее на душе.

— Обязательно на этой неделе смотайся на Киршино озеро, — уже сидя в машине, говорил Вологжанин. — Туда запустили мальков пеляди, а сторож что-то не внушает мне доверия… Если мальков сейчас не подкармливать, пока не акклиматизируются, вся наша работа насмарку!

— Ну да, — рассеянно ответил Сергей.

— Что «ну да»?

— Мальки погибнут.

— Так вот надо, чтобы они не погибли, понял, черт бы тебя побрал! — рассердился Иван Ильич. — О чем ты думаешь?

— О бедных мальках, — сказал Сергей. — О чем же еще?

Возвращаясь с Киршина озера на Большой Иван, Сергей свернул на лесную тропу и вышел к берегу. Кряжистые сосны богатырями выстроились на крутом побережье. То ли от обилия влаги, то ли отчего другого, только деревья поражали своей мощью и уродливостью. Некоторые сосны были о двух и трех головах, у иных ствол изогнулся петлей и рос куда-то в сторону, у третьих боковые сучья были толще и длиннее, чем вершина. Под ногами трещали серые шишки, зарывшиеся в валериану и ощетинившийся пиками иван-чай. Над спокойными водами в прохладной глубокой синеве неба двигались пышные облака. Водная гладь была неравномерной: у самого берега — густой, кофейного цвета, чуть дальше — зеленоватой с синим отливом, посередине — светло-серебристой, а дальше, к горизонту, такой же синей, как небо.

Сергей уселся в траву и, достав из кармана еженедельник, внимательно прочел очерк. Немного сократили начало, а в остальном все в порядке, никакой правки, Понравился Сергею и рисунок, врезанный в текст: неспокойная вода, лесистые берега и одинокая лодка у острова с фигуркой человека в плаще.

Откуда-то прилетела стайка скворцов и, опустившись неподалеку, загалдела. Рядом с серебристо-черными, полными достоинства взрослыми скворцами суетились малыши, светло-серые с желтыми клювами. Они то взлетали, то снова неумело садились в траву. Взрослые скворцы учили летать своих птенцов.

Из-за острова тихо выплыла черная с белой заплатой на боку лодка. Один человек сидел на веслах, второй, перегнувшись через борт, что-то делал. На мгновение в его руках возник длинный радужный блеск и пропал. Перемет! Запрещенная снасть. В Большом Иване водились судаки и угри, и ловля на перемет была строго запрещена. А судя по тому, как медленно двигалась лодка, посылая Сергею, будто азбукой Морзе, длинные и короткие радужные вспышки соприкасающейся с водой жилки, перемет был с полкилометра, не меньше. Сергей засек на глаз угол между лодкой и островом, чтобы потом «кошкой» подцепить снасть, и встал. До дома ходьбы полчаса. Добраться на лодке до острова столько же, не меньше. Браконьеры, конечно, услышав шум мотора, пристанут к берегу, спрячут лодку в камышах, и ищи-свищи их.

Дружок, вывалив из красной пасти язык, тяжело дышал рядом. Он тоже смотрел на лодку, которая медлено удалялась от острова. Оба браконьера были обнажены до пояса. У одного на голове коричневый берет, у другого велосипедная шапочка с розовым целлулоидным козырьком. Когда человек поворачивал голову, зорко обозревая окрестности, со сверкающего козырька сры вались солнечные зайчики.

Сергей быстро зашагал к дому. Как бы то ни было, а он попытается накрыть их.

Однако, когда на разогнавшейся «Казанке» подлетел к острову, на озере никого не было. Не видно и черной остроносой лодки с белой заплатой на борту. Спустив: метров на десять «кошку», Сергей привязал веревку к сиденью и сел на весла. Когда мотор выключен, легче почувствовать зацеп. Спиной и затылком он ощущал, что за ним пристально наблюдают, и, когда он резко повернул голову, будто почувствовав чей-то взгляд, с берега зловеще что-то сверкнуло в глаза. Он даже пригнулся, ожидая выстрела. Но было тихо. Наверное, померещилось… Журчала вода вдоль бортов, погромыхивали в уключинах железные весла. Перемет он подцепил. Высвободив от спутавшейся жилки «кошку», стал выбирать в лодку. Блестели белые и коричневые крючки. Гора мокрой сверкающей жилки с живой насадкой и извивающимися выползками все росла. Сергей не ошибся: перемет не меньше чем полкилометра длиной, а крючков на нем несколько сотен.

Возвращаясь назад, он увидел над озером ястреба. Распластав мощные, позолоченные солнцем крылья, он величественно совершал очередной круг почета. Наверное, ястреб сверху видел притаившихся в кустах браконьеров, но что ему за дело до человеческой суеты?..

Вечером пришла Лиза и поставила на стол под соснами алюминиевый бидон. Сергей — он увлечено работал над рукописью — удивленно взглянул на нее. Несколько раз они встречались на берегу, здоровались, но сюда она пришла впервые. В коротком сарафане, темные с блеском волосы уложены в тяжелый узел на затылке. Лицо и шея загорелые, а ложбинка меж грудей молочно-белая. Полные смуглые ноги с круглыми коленками в царапинах. Лиза пришла босиком.

— Здравствуй, инспектор! — певуче произнесла она. — Вот парного молочка принесла. Ты ведь гордый, сам не зайдешь… — Сощурившись от солнца и немного наклонив набок голову, открыто и смело посмотрела в глаза. На сочных губах улыбка. Весь ее вид как бы говорил: «А ну, инспектор, погляди на меня… Хороша? Скажи, хороша?»

И Сергей, опустив глаза, сказал:

— С сеткой больше не балуешься?

Сказал и чертыхнулся про себя: «Ну, что я несу?!» Лиза повела круглым плечом, лебединым движением вскинула руки и поправила волосы. Чуть ниже правой подмышки овальное родимое пятно.

— Пока ты пил-гулял, инспектор, — сказала Лиза, — городские рыбачки пудами тягали на переметы судака и угря.

«Все знают… — с досадой подумал Сергей. — Вот те и в глушь закопался, а здесь, оказывается, как на ладони!»

— Ты не знаешь, кто нынче рыбачил у дальнего острова на черной лодке с белой нашлепкой? — спросил Сергей.

— Я ведь не инспектор, за лодками не гляжу.

— Вон какой перемет вытащил! — кивнул Сергей на зеленоватый ворох жилки и крючков.

— Это все городские, — сказала Лиза. — Ненасытные!

— Значит, не знаешь, чья это лодка с белой отметиной?

— Погляди, какое громадное озеро! Сколько тут лодок? — Лиза с улыбкой взглянула на него — Да что ты все про лодки да сети… Попей молочка.

Повернулась и пошла в избу. Немного погодя вернулась с кружкой и начатой буханкой хлеба. Налила густого запенившегося молока и поднесла Сергею. Он взял кружку обеими руками, зачем-то понюхал и залпом выпил. Вторую кружку пил глотками, закусывая хлебом. Молоко было удивительно душистым и вкусным.

Лиза, прислонившись к толстому стволу, смотрела на него. Ее тень сливалась с длинной тенью дерева. Солнца уже было не видно из-за леса, но в притихшем озере отражались багряные облака, а водная гладь была насквозь пронизана разноцветным солнечным блеском. Где-то далеко на высокой ноте пропел лодочный мотор, Сергей на слух привычно определил: «Стрела». По макушкам сосен прошелестел легкий, чуть слышный порыв ветра, И тотчас вниз с тихим шорохом заструились сухие иголки.

— Когда гроза ударила, я в птичнике была, — стала рассказывать Лиза. — Сперва сверкнуло, аж глазам стало больно, а потом громыхнуло так, что утки мои на пол повалились и глаза закрыли. Я и сама-то со страху в угол сунулась, думала, в птичник угодило… А в Елизаветинке, это в трех километрах от нас, одна изба сгорела. Молния прямо в дом ударила. Хорошо, что там никого не было. Пламя-то могло перекинуться и на другие избы, но тут такой дождь полил…

— Какая гроза? — удивился Сергей.

— Третьего дня такое столпотворение было… Я страсть как грозы боюсь.

Никакой грозы Сергей не помнил. Видно, был хорош… Вот почему Дружок такой прибитый был: он тоже грозы боится. Как загрохочет гром, так заползает в самый дальний угол и только вздрагивает при каждом ударе. И никакая сила не выманит его оттуда. Пройдет гроза, а пес еще долго не вылезает из своего убежища, И потом весь день ходит смущенный и подавленный, Не помнил Сергей грозы с молнией. В это время в нем самом бушевала буря…

Глядя на статную, миловидную Лизу, Сергей испытывал раздражение. Зачем она пришла? Не нужно ему ее молоко и она сама! Пускай убирается ко всем чертям! Но не мог же он бросить эти жестокие слова женщине, которая с такой хорошей улыбкой смотрит на него и вот угощает парным молоком… И потом, при чем здесь Лиза? Она, наверное, совсем из другого теста… И эта робкая уступка самому себе снова вызвала в душе Сергея смятение и растерянность. Он понимал, что больше, пожалуй, никогда не будет относиться к женщине, как раньше. После всего, что произошло, он в каждой женщине видел потенциального врага. Врага коварного, который в любой момент сможет нанести смертельный удар из-за угла, в спину! И вместе с тем Сергей отлично понимал, что его детская злость на всех женщин мира — ребячество. Наверное, родись он веком раньше, после всего пережитого ушел бы в монастырь и стал примерным монахом…

Лиза каким-то особым женским чутьем догадалась, что происходит в душе Сергея. Улыбка исчезла с ее полных губ. Молодая женщина бесшумно отделилась от дерева и приблизилась к Сергею. Совсем близко видел он ее глаза с расширившимися в сумерках зрачками, ощущал приятный аромат чистого женского тела. Она даже шевельнула рукой, будто хотела прижать его голову к груди и потрогать волосы. И движение это было почти материнское.

— Чего запил-то? — негромко спросила она. — С горя иль с радости? Да и зачем ты сюда приехал? Молодой, красивый… Ох, не от хорошей жизни! Как звать-то тебя?

Сергей сказал.

— Жена ушла?

— Может быть, я от нее ушел.

— Ох, нет, милый! Если бы ты от жены ушел, то не подался бы сюда, к нам на озеро. Миловался бы в городе с другой… Не похоже, что ты, Сереженька, человек-то плохой. Я плохих людей за версту чую. Чего жена ушла-то? Ох, зарылись у вас бабы в городе, ежели таких мужиков бросают! А у нас тут все мужчины наперечет. Сивобородые, которым за пятьдесят давно, завидными женихами считаются… Небось удивляешься, почему я в город не подалась? Подружки мои давно по разным городам разбежались… Да и я была. В Арзамасе. А потом, как муж мой запил, все бросила — и работу хорошую, и квартиру с ванной — вот сюда, к родной матушке. Сколько раз приезжал муж-то мой, звал назад, да только не поехала я. Не знаю, понимаете вы, мужики, это или нет, но жить с пьяницей — лучше под поезд! Чего только я не натерпелась, мамочка родная! Приехала домой и неделю ревела, все не верилось, что зажила по-человечески. Не придет ночью пьяный, зверь зверем, не изобьет… А потом утром в ногах валяется, прощенья просит, да на кой оно мне, его прощенье? Уехала и думать о нем забыла. И помнила-то, пока синяки на руках не прошли. И дочку без него воспитаю. Пусть и не знает, кто у ней был отец. Люди осуждают меня, а я наказала ему сюда больше не приезжать. Пусть ни мне, ни дочке и глаза не мозолит. Если бы приезжал человеком, а то уже с поезда приползает на карачках. Да он и дочки-то не видел — все время глазищи налиты. Раз приехал — стерпела, а в другой раз, как нажрался самогона да опять на меня с кулаками, схватила жердь да так сердечного отходила, что сам на другой день с рукой на перевязи на попутной подводе на станцию подался… Больше, слава богу, не заявляется.

— Суровая ты женщина, — сказал Сергей.

— С год как я тут. И ни в какой город не тянет. Я ведь совхозной птицефермой заведую. И ферма не какая-нибудь захудалая — механизированная. В белом халате разгуливаю. Пять тысяч уток на мне, не считая молодняка. Да его не сосчитаешь! Каждую неделю из инкубатора привозят.

— И не скучно тебе тут? Вон какая видная да здоровая…

Лиза улыбнулась и снова прямо посмотрела Сергею в глаза.

— Чего ж врать-то? Бывает скучно… Не потому, что это не город. Скучно стало, как уехал Громов, что до тебя в этом доме жил…

— Вон оно что… — усмехнулся Сергей.

— Громов хороший человек, да только слабохарактерный. И тоже любил выпить, правда не так, как мой бывший муженек. Приедут рыбачки из города, ну, ему бутылку-две, а после этого кто их будет проверять? Вместе пили… Говорила я ему, что все это до добра не доведет. Эти же люди под монастырь и подведут. Так оно и случилось… В газете-то писали, что взятки брал. Вот уж чего не было, того не было. Конечно, если взяткой считать водку, которую с ними пил, то брал, а деньгами — этого не было….

Вечерние тени сгущались под соснами, в ложбинах, у берега. Смутная желтизна размыла закатный багрянец, умолкли птицы. Над озером, совсем невысоко, зажглась первая яркая звезда. Бухнула в камышах одна щука, и тут же пошли всплески вдоль всего берега.

Все эти звуки хорошо знакомы Сергею и приятны. Он ждал, когда в осоке тяжело заворочается и ударит плавником лещ-исполин, но было тихо. Над камышами бесшумно роились комары, мошка. А потом, будто из преисподней, появились летучие мыши. И летали они молча, то и дело меняя направление. Одна совсем близко пролетела над Лизой, и она отшатнулась.

— Говорят, летучие мыши вцепляются в волосы и могут глаза выцарапать, — сказала Лиза и прикрыла голову забелевшими во тьме обнаженными руками. И опять Сергей почувствовал острый запах здорового женского тела… Вспомнилась Лиля, когда она стояла перед зеркалом в ночной рубашке и точно таким же движением поправляла на голове волосы…

— Чтоб тебя!. — выругался Сергей, и женщина опустила руки.

— Ты что? — упавшим голосом спросила она.

— Комар в глаз попал… — пробормотал Сергей и стал нарочно глаз тереть. — А это чепуха, что летучие мыши глаза могут выцарапать… Глупость это.

— Я пойду, — сказала Лиза и, зацепив Сергея взметнувшимся подолом сарафана, подошла к столу и, вылив остатки молока в большую кружку, взяла бидон.

— До свидания, — негромко сказал Сергей.

Ему вдруг захотелось, чтобы Лиза осталась и они еще немного поговорили, но женщина, неслышно ступая, пошла по тропинке вверх, к хутору, где на холме неярко светились несколько огней. Вот она остановилась — на фоне посеребренного звездным небом озера рельефно отпечаталась ее рослая фигура — и сказала:

— Я сегодня баню истопила… Приходи, если хочешь попариться. Баня-то на берегу, где моя лодка стоит на приколе.

Сергей дней десять не мылся и, услышав слово «баня», сразу почувствовал, как зачесалась голова, а меж лопаток прозмеился приятный озноб от одного предчувствия каменного жара…

— Эй, Лиза! — крикнул он. — А веник есть?

— Приходи, инспектор. — прозвучал ее певучий голос, и послышался негромкий грудной смех.

Сергей, пригнув голову, сидел на деревянном полке и, постанывая от удовольствия, нахлестывал бока веником. Почерневшая баня была маленькая, с каменкой. Стоило подбросить на раскаленные булыжники полковшика горячей воды, как дверь в предбанник с шумом распахивалась, а горячий пар с шипением поднимался до низкого закоптевшего потолка. И тогда приходилось соскакивать с полка на мокрый деревянный пол, а иной раз и выбегать в прохладный предбанник. Немного отдышавшись, Сергей снова храбро забирался на полок и азартно махал веником. Баню он любил и получал от всего этого процесса истинное удовольствие. В клубах пара — так луна виднеется на небе в морозную ночь — неярко светил фонарь «летучая мышь», подвешенный у потолка на железный крюк. Пахло сухим горьковатым паром, горячим деревом и березовым веником. Когда в голове начинало стучать, Сергей спускался вниз, зачерпывал ковшом холодную воду и, отфыркиваясь, щедро лил на голову.

Покосившаяся дверь распахнулась, и порог переступила Лиза с полным ведром в руке. Сарафан был подоткнут — видно, в озеро заходила, чтобы воды почище зачерпнуть, — оголенные выше колен крепкие ноги она широко расставила и ловким движением опрокинула ведро в бочку. И лишь после этого взглянула на Сергея, который от неожиданности позабыл даже веником при крыться.

— Может, спину потереть, инспектор? — ничуть не смущаясь, улыбнулась она. — Хорошенько попросишь — и потру.

Без всякого стеснения разглядывала она Сергея. Тот наконец схватил с деревянной лавки круглый цинковый таз и прикрылся.

— Как в финской бане, — пробормотал он.

— В какой?

— Говорят, в Финляндии женщины и мужчины моются вместе.

— Была бы охота, — рассмеялась Лиза, повернулась и вышла, прикрыв за собой дверь.

Сергей поставил таз на скамью и озадаченно потер переносицу. Сердце его то ли от пара, то ли от чего другого толчками заходило в груди. Напряженно вслушиваясь, он смотрел на дверь. Теперь ему совсем не хотелось, чтобы Лиза ушла, но выскочить в предбанник и позвать ее не решался. Как-то странно все получается: когда женщина стесняется, мужчина настойчив и уверен в себе, а тут, выходит, они поменялись ролями? Может быть, в другом месте и в другое время все, что тут происходит, показалось бы Сергею диким и фантастичным, но только не сейчас. Все, что ни делала Лиза, было естественным, нормальным. И если молодая женщина приходит к мужчине в баню и предлагает потереть ему спину, значит, так надо. И, наверное, такое может произойти только далеко от города, на берегу большого озера, в бане, которая стоит на отшибе. Но почему же тогда Сергей мучительно прислушивается к шороху за дверью, а не отворит ее и не позовет Лизу? Все его размышления о великом зле, которое приносят роду человеческому женщины, полетели к черту. Где теперь его гордость и пренебрежение ко всем женщинам мира? Почему же он сидит в жаркой бане и, забыв про мыло и мочалку, с замирающим сердцем ждет, не придет ли сюда Лиза?..

Долго сидел Сергей на скамье и смотрел на дверь. Лиза так и не пришла. Пар потихоньку уходил в замутневшее окошко, в широкую щель под дверью. Негромко потрескивали остывающие камни. Чутьие зацепив головой фонарь, Сергей шагнул к порогу и распахнул дверь: в предбаннике никого не было. В открытую настежь дверь через порог перешагнул неширокий лунный луч и разлегся на усыпанном сухими березовыми листьями полу. В притолоку с лету ударился невидимый жук и, упав на землю, зашуршал в траве. Низко, над самой крышей, просвистели крыльями утки и тут же одна за другой плюхнулись в воду где-то совсем рядом.

Закрыв дверь, Сергей поставил таз ребром на низкий подоконник так, чтобы он дном закрыл окошко, и подбросил в каменку несколько ковшиков горячей воды. Когда пар взвился к потолку и дышать стало трудно, улегся на полок и с остервенением принялся нахлестывать себя веником,

2

Проплывая мимо острова, где две недели назад обнаружил перемет, Сергей заглушил мотор, снова опустил за корму «кошку» и стал медленно грести. И почти на том же самом месте заарканил новенький перемет с несметным количеством крючков. Поставлен он был, очевидно, с вечера, потому что пойманная рыба была еще живая. Осторожно снимая с крючков судаков, лещей и угрей и выпуская их на волю, Сергей не мог избавиться от ощущения, что за ним, как и в прошлый раз, наблюдают. Но сколько он ни вертел головой, всматриваясь в прибрежные кусты, никого не заметил. Берег, как и всегда в этот ранний час, был пустынным. Над озером гулял ветер, воду рябило. Вдалеке чернели две лодки. Это отдыхающие из «Голубых озер» пожаловали сюда на моторках. Одна лодка стояла на якоре, и было видно, как две человеческие фигурки изредка взмахивают удочками. Со второй лодки бросали спиннинг.

Живую, непораненную рыбу Сергей метил и выпускал обратно в озеро, погибшую бросал на дно лодки. Больше всего попалось судаков. По-видимому, здесь был ход рыбы, раз браконьеры опять поставили перемет на старое место. Судаков, щук, лещей было легко снимать с крючка, а вот угри заглатывали наживку так глубоко, что, не искалечив рыбину, вытащить крючок было невозможно. И потом, змеевидные угри были скользкими, подвижными. Пока вытаскиваешь крючок, весь слизью измажешься. Угри были живучими тварями, и поэтому Сергей выпускал на волю даже пораненных. По его подсчетам, на перемете сидело не меньше трех пудов рыбы. Зачем им столько? Ненависть к браконьерам переполняла его. Готовы вычерпать все озеро? Давятся они этой рыбой, что ли? На базаре не продашь — инспекция накроет. Куда же они ее тогда сбывают? Сейчас лето. К вечеру снулая рыба начнет портиться. Вряд ли они успели бы реализовать весь улов. Пока ночью сняли бы с крючков, пока довезли до города — холодильника-то у них с собой нет, — рыба испортилась бы, а тухлую не продашь. Вот и выходит, что большая часть улова будет выброшена. Ни себе, ни людям.

В мрачном настроении возвращался Сергей домой: Килограммов двадцать ценной рыбы погибло, и он сдал ее под расписку на рыбзавод, который находился на другом конце озера. Пару крупных угрей оставил для Лизы. Он пытался дать ей деньги за молоко, но она не взяла. Может, рыбу возьмет.

За дальним островом густо синело, но ветер дул в противоположную сторону, и можно было не опасаться шторма. В бурю с Большим Иваном шутки плохи! Как только на вздымающихся волнах закипят белые гребешки, немедленно греби к берегу или к острову. Разбушевавшееся озеро в два счета может подхватить, закружить и опрокинуть моторку. Такие случаи бывали, и не один незадачливый рыбак нашел свою смерть на дне озера.

Ветер гнал над озером облака, волны становились круче и с тяжелым всплеском ударяли в киль. Мелкие брызги летели в лицо. Обе лодки с рыбаками снялись с якоря и поспешили к берегу. Густая выпуклая синева вспучилась над островом. Хотя ветер и дул в обратную сторону, туча разрасталась. У самой кромки воды она была мрачного свинцового цвета, а выше меняла оттенки от нежно-синего до бледно-зеленого.

Вытаскивая лодку на берег, Сергей испытал какое-то смутное беспокойство. Эта способность чувствовать опасность пришла к нему после ножевой раны. Что-то неуловимо вдруг изменилось. Не прибежал встречать Дружок. Еще не было случая, чтобы он, издалека услышав шум моторной лодки, не лаял и не ждал у самой кромки воды. Иногда даже пускался навстречу вплавь. Неужели спит под соснами?

Верный Дружок не спал. Волоча перебитую ногу, он с трудом подковылял и, задрав умную морду, тоскливо уставился на хозяина. Забывшись, коснулся безвольно болтающейся лапой земли и, взвизгнув, неловко улегся у ног. Голову положил на передние лапы. Перебита была правая нога. Сергей осторожно ощупал ее: кость сломана пополам.

— Кто тебя так, Дружок? — с тревогой спросил Сергей.

Пес взглянул ему в глаза и поелозил по земле хвостом.

Сергей бросился к дому и тут, у крыльца, увидел здоровенную палку, которой, по-видимому, ударили Дружка. На ступеньках капли крови. Щеколда и щепка, засунутая в скобу, на месте. В дом никто не входил. Видно, Дружок стоял насмерть. Озираясь с крыльца, Сергей наткнулся взглядом на «Москвич». Машина стояла на прежнем месте, и все же что-то с ней произошло. Не так она стояла, как обычно, вроде бы пониже ростом стала. Сергей подошел ближе и все понял: четыре ската были грубо проколоты ножом. Обода расплющили серые покрышки, выпиравшие из-под них толстыми некрасивыми складками. На капоте трепещет на ветру бумажка, придавленная обломком кирпича. Сергей отшвырнул кирпич и прочитал нацарапанные печатными буквами каракули: «Не трожь нашу снасть, не то твою телегу спалим!»

И все, больше ни слова. Коротко и ясно. Вот они, первые ощутимые плоды его деятельности на новом поприще… Покрышки и камеры нужно снимать и отдавать вулканизировать. А вернее, всего, выбросить. Разрезан корд, и тут никакая вулканизация не поможет…

Когда же они успели? Наверное, как увидели, что он зацепил перемет, — и сразу сюда. Показали, значит, ребята зубы. Вологжанин толковал, что надо как-нибудь в город приехать и получить оружие. На этом участке инспектору положен пистолет. Правда, применять его можно лишь в самых критических случаях. И один бог знает, когда наступает этот критический случай. Браконьеры предпочитают расправляться с инспектором из-за угла.

Сергей услышал жалобный лай, вернее повизгивание, и обернулся: нахальные воробьи облепили чашку с похлебкой и, не обращая внимание на собаку, азартно клевали из нее. Дружок попытался встать, но из этого ничего не получилось, и он с ворчанием снова улегся. Сергей шуганул воробьев и поставил чашку перед носом собаки. Дружок, даже не взглянув на нее, посмотрел долгим немигающим взглядом в глаза хозяина. И взгляд его был виноватый и вместе с тем требовательный. Собаке было больно, и она просила помощи.

Сергей опустился на корточки и, погрузив руку в густую собачью шерсть, задумался. Вот уже который раз в своей жизни он сталкивался с человеческой подлостью, жестокостью, предательством. Какой отвратительный осадок остается в душе от каждой такой ветречи, будь то измена жены, предательство Лобанова или вот это варварство браконьеров.

Небо за островом наливалось густой синевой, Набухало, грозило вот-вот прорваться молниями и громом. Ветер изменился, и теперь волны с тяжелым шумом набегали на покатый берег, слизывая и заново принося чистый коричневый песок и ракушки. Над головой уже давно монотонно шумели сосны, пощелкивала на крыше серая дранка, посвистывало в квадратном чердачном окошке. Одна половина неба над разбушевавшимся озером была мрачной и грозовой, вторая же, над сосновым бугром и хутором, безмятежно голубела, заливая холмы и овраги теплым солнцем.

Сергей спустился к воде и вытащил лодку подальше на берег. Под резиновым сапогом хрустнула пустая раковина. Пенистая волна, расплющившаяся на мокром песке, облизала подошвы, оставив на сапоге клочок пены, и мягко откатилась назад, увлекая за собой песчинки, которые негромко и мелодично зашуршали.

Вернувшись, Сергей осторожно, как ребенка, взял собаку на руки и зашагал по тропинке в деревню Елизаветинку, скрывшуюся за холмистым ярко-желтым пшеничным полем.

Гроза так и не разразилась над озером. В темно-свинцовом боку тучи, закрывавшей полнеба, стали появляться голубые промоины, потом она раскололась на несколько частей и расползлась. Через озеро перекинулись сразу две радуги. Одна большая, ярко-зеленая с оранжевым, а вторая узкая и бледная. Ближняя дуга радуги воткнулась в беспокойную воду сразу за островом, а вторая — далеко в лесу. Добродушно погрохотал гром, и стало тихо. Волны еще вздымались, но уже чувствовалось, что все идет на спад. Солнечная половина нёба яростно напирала на разгромленную тучу, заставляя ее отступать все дальше. Узкое коромысло радуги исчезло, а большое еще долго висело над озером, постепенно бледнея.

Сергей «разувал» машину, когда пришла Лиза. Она принесла молоко и десяток яиц в плетенной из бересты корзинке. Дружок, хромая на трех ногах — четвертую ветеринар из Елизаветинки крепко упрятал в лубок, — поспешил ей навстречу. Лиза не забыла и про него: вытряхнула из полиэтиленового пакета в чашку остатки тушеной картошки с мясом. И только потом всплеснула руками:

— Бог мой, что это с собакой-то?!

Сергей бросил монтажную лопатку — он размонтировал колесо, — поднялся и, вытерев ветошью руки, подошел к Лизе.

— Вот, браконьеры объявили войну, — мрачно сказал он.

Лиза вздохнула и пригладила на выпуклых бедрах юбку. И опять это чисто женское движение чем-то напомнило Лилю. И оттого, что вспомнилась жена, Сергей еще больше разозлился.

— Громов-то умел с ними ладить, — сказала она. — Не лез на рожон.

— Ну его к черту, твоего Громова! — буркнул Сергей.

— Был бы мой, не уехал бы за тридевять земель, — улыбнулась Лиза.

— Меня ваши отношения с Громовым не интересуют.

— Громов не был такой сердитый…

Лиза нарочно разыгрывала его. Подавив раздражение, Сергей круто повернулся и пошел к озеру.

— Неужто и поговорить со мной неохота? — бросила вслед Лиза.

Он остановился и нехотя обернулся:

— О чем?

— В газете писали и было по радио, что в Америке какой-то прокурор напал на след тех самых, кто убил Кеннеди…

— Ты даже газеты читаешь? — брякнул Сергей и тут же пожалел: на смуглом лице молодой женщины вспыхнул румянец.

— Ежели живу в деревне, так и совсем темная? — с обидой сказала она. — Я, мил человек, десятилетку закончила. А ты тут без газет и радио… Не знаешь, что и в мире-то творится.

— Ты меня извини… — он кивнул на собаку. — Это я со зла, не подумав…

— Была бы нужда сердиться… — встряхнула смоляными волосами Лиза, но было видно, что замечание Сергея задело ее за живое.

— Ну и что прокурор-то? — спросил он. — Фактами располагает?

Это нашумевшее убийство молодого американского президента всколыхнуло всех, никого не оставило равнодушным. Потрясло оно и Сергея. И потом, это запутанное расследование, множество разных противоречивых версий… Вот снова очередная сенсация!

— Расследует, — пожала плечами Лиза. — Грозится всех убийц вывести на чистую воду… Да я тебе завтра газету принесу. Хоть ты и шибко грамотный, но газеты надо читать… Вот Громов…

— Опять Громов! — рассердился он и, решительно повернувшись, зашагал к лодке. А вслед ему зашелестел тихий, грудной смех Лизы…

Сергей принес затвердевшего судака и угрей. Угри еще шевелились.

— На уху тебе, — примирительно сказал он и бросил рыбу к ее ногам.

Луна купалась в озере, помигивали звезды, где-то в камышах крякали, полоскались утки. На траве и кустах высыпала роса. Стоило прикоснуться, и холодные мерцающие в лунном свете капли обжигали лицо, руки.

Сергей затаился в прибрежных кустах и смотрел на озеро. Рядом холодно сияли стволы ружья. На востоке несмело блестели зарницы. Было прохладно, затекла нога, но он все так же напряженно вглядывался в озеро. По его предположениям, здесь должны были появиться браконьеры. Вот тут, между зеленым островком и загубиной. Здесь дважды ставили они перемет. Но было тихо. Ни голосов, ни плеска весел. Тянул на одной ноте ранний дупель, крякал дергач. Совсем близко кто-то прошуршал в мокрой траве. Он покосился, но ничего не заметил. Наверное, ласка или хорек.

Вторую ночь караулит Сергей браконьеров, но они, будто чувствуя, не появляются. Не на жизнь, а на смерть объявили они ему войну. Что ж, он принимает бой! Где же вы, сволочи, прячетесь? Где сейчас, расталкивая камыш, серой хищницей по мелководью крадется ваша лодка с белой заплаткой? А то, что хитрые браконьеры здесь затаились, Сергей чувствовал, и интуиция не могла его обмануть, но, очевидно, он знал озеро с его загубинами, бухтами, островами еще не так хорошо, как они.

Послышался далекий лай Дружка. Так тревожно не лает он на знакомых людей. Выходит, пока он тут прячется, как зверь в засаде, они опять хозяйничают в его доме? Он поднимается, слыша, как щелкают в суставах одеревеневшие ноги, поднимает ружье и дуплетом выпаливает вверх из обоих стволов…

Уже больше не таясь, бежит напрямик через лес к своему дому. А лай все громче, тревожнее. Однако возле дома запыхавшийся Сергей никого не обнаружил. Хромой взъерошенный Дружок все еще лаял в медленно расступающийся сумрак. Кто же это был: зверь или злые люди? Трудно ответить верному Дружку на этот вопрос… И луны уже не видно, скрылась за лесом, давая возможность дневному светилу торжественно начать новый день.

Сергей потрепал собаку по холке и присел на крыльцо. Отсюда хорошо будет видно, как брызнут из-за травянистого холма первые ослепительные лучи, а пока лишь ширится, расползается, растет на горизонте, меняя оттенки бледно-желтая полоса. Звезды потускнели, поблекли, Лишь одна на противоположной стороне, чуть выше сосновых стволов, все так же ярко сияет. Звезда первой величины. Венера это или Сатурн?..

3

Сергей и Лиза возвращались с рыбалки, когда она заметила с кормы на берегу человеческую фигуру. Зашуршав ватником, повернулась к Сергею:

— Там человек, у причала…

Сергей тоже увидел черную неподвижную фигуру, а рядом с ней невысокий комок с парой розово светящихся глаз. Раз Дружок не лает, значит, кто-то знакомый… Уж не Генка ли прикатил?

Это был не Генка. Приехал на своем мотоцикле Николай Бутрехин. Сергей шумно обрадовался ему и даже облобызал. Лиза, воспользовавшись суматохой, хотела было уйти, но Сергей удержал ее.

— Это Лиза, — сказал он.

Бутрехин шагнул и, взяв в ладонь протянутую ему дощечкой руку, поцеловал. Лиза, прикрыв другой ладошкой рот, смущенно прыснула.

— У моего приятеля хорошие манеры, — сказал Сергей. — Он артист.

— Все вы артисты… — рассмеялась Лиза.

— Не веришь? Николай, прочти ей монолог Гамлета. Или что-нибудь из «Короля Лира».

— Потом, — пообещал Бутрехин. — Я тут без вас похозяйничал… Прошу к столу!

— Что вы, я побегу домой! — отказалась Лиза. — Уже поздно, какой ужин?

— Хотите, я встану на колени? — Николай галантно взял Лизу под руку и повел к крыльцу.

Из окна падал на лужайку косой квадрат света, Электричество сюда еще не протянули, на столе горела керосиновая лампа с закопченным стеклом. Слышно было, как стукаются в окно ночные бабочки и жуки.

Николай и Лиза вошли в дом, а Сергей задержался на крыльце. Из щели неплотно прикрытой двери на деревянный пол упала неровная желтая полоска. На крыше тонко пискнула птица, а немного погодя зашелестела трава. Это ласка отправилась на ночную охоту. Дружок, почуяв ее, негромко заворчал. Седины в его шерсти прибавилось, особенно морда поседела. Стареет Дружок. Уже не та прыть, что раньше… Сергей потрепал его по шее и вошел в дом.

Сергей валялся на берегу и корчился от смеха. Дружок, пригнувшись на передних лапах, азартно лаял на него. Давно он не видел своего хозяина в таком веселом настроении.

— Нет, я больше не могу-у… — стонал Сергей, суча в воздухе голыми ногами. — Да замолчи ты, чертов нес! Оглушил совсем!

Немного успокоившись, он сел на песке и стал смотреть на озеро. Широкая улыбка не сходила с его лица. Дружок перестал лаять и уселся рядом. Пасть у него раскрыта, с языка капает слюна. Солнце пекло нещадно, и пес, не выдержав, поплелся в тень деревьев.

Сергея насмешило вот что: Николай Бутрехин и Лиза поплыли на плес поудить подлещика, а Сергей остался на берегу поработать над своей повестью о юности, которую наконец вытащил из письменного стола. Три года она пылилась там. Он почти заново стал ее переписывать. Все недостатки теперь как на ладони…

Сергей видел, как они догребли на веслах до пятачка из зеленых лопушин и желтых кувшинок, привязались к шесту, еще давным-давно воткнутому Сергеем на этом уловистом месте, и забросили удочки. Лиза сидела на носу лодки, а Николай на корме.

Сергей отложил ручку в сторону и, взглянув на озеро, обратил внимание, что на лодке произошли некоторые изменения: Николай перебрался с кормы на широкий нос «Казанки» и теперь сидел рядом с Лизой. И удочки их согласно нагнулись в одну сторону. Лодку иногда разворачивало вокруг шеста, и видно было, как две блестящие жилки пересекаются. Лиза была в ситцевом легком платье, а Николай в одних трусах. Его спина выделялась на фоне голубого неба темно-коричневым пятном.

Услышав Лизин голос, а затем громкий всплеск, задумавшийся Сергей посмотрел в ту сторону и увидел, что на носу выпрямилась во весь рост Лиза с веслом в руках, а Николай Бутрехин барахтается в воде неподалеку от лодки. Он задирал мокрую голову и что-то говорил женщине, но, лишь только приближался к лодке, Лиза угрожающе поднимала весло, и Николай поспешно отворачивал в сторону. Сделав прощальный круг, он поплыл к берегу.

Вся эта картина и вызвала буйный взрыв веселья у Сергея. Он уже давно заметил, что Николай оказывает Лизе всяческие знаки внимания. Пока вдвоем с Сергеем, они и десятком слов не перебросятся за утро, а стоит появиться Лизе, как Николай рта не закрывает. Смеется громко, раскатисто, обаятельно улыбается, показывая почти все белые зубы. Лиза — единственная женщина на берегу, и притом симпатичная. Глядя, как она идет к ним босиком, в коротком ситцевом сарафане, мелькая полными смуглыми ногами, Николай щурился на нее, как кот на масло. И вот перед отъездом, очевидно, произошло решительное объяснение у Николая и Лизы… Однако когда он выбрался на берег, то принял молодцеватый вид и стал приседать, выбрасывая в стороны руки. Голубым глазом он косился на Сергея, сосредоточенно уткнувшегося в рукопись и делавшего вид, что целиком поглощен своей работой. Грудь у Николая тяжело вздымалась, под глазами обозначились синие круги.

Дав приятелю отдышаться, Сергей спросил безразличным тоном:

— Чего это ты решил вплавь? Не клюет?

Николай сделал еще несколько приседаний и взмахов руками и выпрямился.

— Мелочь дергает, надоело червей менять, — зевнув, ответил он. — Вечерок-то какой, благодать! Отчего, думаю, не поплавать? Когда теперь сюда выберусь…

— Нехорошо как-то получается… Бросил женщину одну в лодке. Что она теперь о тебе подумает?

— Да ну ее к черту! — вырвалось у Николая, но он тут же прикусил язык. — Баба здоровая, ничего ей не сделается, если и помахает немного веслами.

— И не подозревал, что ты так здорово плаваешь, — продолжал Сергей. — Ведь конец немалый…

— Пустяки, — скромно заметил Николай. — Я плаваю, как…

— Молодец, молодец, — похвалил Сергей. — А все-таки не рискуй… Вон как запыхался. Инфаркт может хватить.

— Ну, до этого еще далеко, — оптимистически заметил приятель и с подозрением покосился на Сергея. — Чего это ты такой заботливый?

— Друг ты мне или не друг? — улыбнулся тот. — И потом, для театра какая потеря… Я верю, что ты будешь заслуженным.

— Гм, — хмыкнул Николай. — А почему бы нет?

— Как-то неожиданно ты с лодки соскочил, — спокойно продолжал Сергей. Он скомкал начатую страницу и бросил под стол. — Я подумал, уж не щука ли пудовая дернула за удочку. Тут водятся такие…

— Не слыхал, — пробурчал Николай.

Сергей захлопнул папку с бумагами, завязал тесемками и подошел к снятому с лодки мотору. Он утром его разобрал, смазал, теперь надо проверить. Подключив шланг к бачку, поставил мотор на чурбак и подкачал бензин. Набрав горючую смесь в карбюратор, подозвал Николая, чтобы он подержал мотор, и дернул за ручной стартер. Мотор с первого удара шумно и обрадованно взвыл на высокой ноте. Сергей сбавил обороты и, дав мотору поработать на холостом ходу, выключил.

— Хорошо тут, — сказал Николай, прищурившись на сверкающее озеро. — Жалко уезжать. Уговори редактора, чтобы тебя еще на пару месяцев отпустили… Тут, должно быть, грибов прорва?

— Ты мне зубы не заговаривай, — сказал Сергей. — За что тебя Лиза с лодки турнула?

— Видел, значит, — усмехнулся Николай.

— Полез целоваться?

— Кто же знал, что она дурная?

— Если женщина дает отпор, значит, она дура?

— Никак ревнуешь?

Сергей затянулся и, выпустив дым, задумчиво посмотрел на озеро. Лиза все еще сидела в лодке спиной к берегу. Сергей перевел взгляд на небо: глубокая синяя бездна, Ни облачка. От сосен протянулись к берегу длинные тени. Солнце опускалось в густую синеву. И не понять было, что это: надвигающаяся туча или сумерки? А сумерки теперь выползали из леса сразу, лишь солнце скрывалось за вершинами.

— Что-то происходит в нашем мире, — задумчиво сказал Сергей, не обратив внимания на слова приятеля, — Куда подевались такие понятия, как благородство, честь, порядочность? Или я уродился таким старомодным, или с возрастом поглупел?

— О чем ты? — покосился на него Николай.

— Ко мне приезжает мой лучший друг, — продолжал Сергей, — Я его, естественно, принимаю с раскрытыми объятиями, а он начинает волочиться за женщиной, которая, возможно, и мне небезразлична. Будучи человеком деликатным, я, понятно, не подаю вида, что меня это задевает, а друг — чем дальше в лес, тем больше дров… Уже не стесняется при мне вроде бы в шутку обнять-приголубить, шепнуть на ушко нежное слово… Короче говоря, мой друг уже не мыслит себе дальнейшей жизни, если не совратит эту женщину.

— Я ведь спросил тебя…

— Конечно, ты чтишь кодекс дружбы и спросил меня, не спал ли я с ней. Ну, не спал, но это не значит, что мне она безразлична. Может быть, я влюблен в нее? Хочу жениться на ней. Вот женюсь, если она, конечно, пойдет за меня, и поселюсь здесь. Так какого же черта ты к ней лезешь?!

— Ты бы мог мне и сказать… — пробормотал Николай. Он явно был смущен и озадачен. Однако по тому, как он сбоку поглядывал на Сергея, тот понял: Николай все еще не знает, всерьез все это говорится или нет.

— Есть вещи, мой дорогой, о которых не принято говорить. Не говорят же: приходя в дом, снимай калоши? Умный, воспитанный человек никогда не допустит бестактности ни в большом, ни в малом. И вообще, цивилизованный, культурный человек должен сдерживать свои низменные порывы.

— Это что, лекция? — хмуро спросил Николай.

— Прости, друг! — рассмеялся Сергей. — Я ведь совсем забыл, что ты уже наказан… Проплыть такую даль без тренировки — это оё-ёй!

— Позволь теперь мне сказать несколько слов… Женщина, которую ты имеешь в виду, совсем не так тебе дорога, как ты тут расписал! В противном случае я бы даже не взглянул на нее, и ты это, скотина, отлично знаешь! А помалкивал ты, гнусный тип, лишь потому, что знал, чем все это кончится! Так что ты меня еще должен поблагодарить за развлечение, которое я тебе доставил.

— Я давно так не смеялся! — признался Сергей.

— А теперь серьезно, — сказал Николай. — В общем, ты, старина, прав! Как говорится, пусти свинью за стол — она и ноги на стол. Или еще: сунь в рот палец — всю руку отхватит… К моему великому прискорбию, все это ко мне относится, а человечество тут ни при чем:

— В таком случае и Лиза тут ни при чем, — улыбнулся Сергей. — Влюбляйся в нее, ухаживай, волочись — это твое дело… Мы с Лизой хорошие знакомые, и все. У русской женщины доброе сердце: почувствует, что человеку плохо, — всегда рада прийти на помощь. Когда жил здесь, молоко носила, прибиралась, а уезжал в город — за домом и лодкой приглядывала. Жалеет нас, бесхозяйственных мужиков… Я о другом думаю: даже в дружбе мы легкомысленны, не только в любви. Все давай мне, все для меня, а сами-то даем взамен женщине что-нибудь стоящее? За что она тебя с лодки шуганула? Наверняка полез обниматься… Потребительский у тебя, Коля, подход к женщине. А Лиза — не смотри, что живет в деревне, — чувствительная и нежная. И ума ей не занимать… До твоего приезда она мне много правильных слов сказала… И думаю, она права. Во многом.

— Черт возьми! — воскликнул Николай. — Может, жениться?

— Она еще не за всякого пойдет, — заметил Сергей.

— А что, тебе уже отказала? — подковырнул Николай.

— Я, наверное, еще не созрел для женитьбы, — сказал Сергей. — А может, и для настоящей любви… И потом, я тебе уже говорил, Лиза тут ни при чем.

— А я уже, видно, перезрел, — вздохнул приятель. — Неужели так и останемся холостяками?

— Ты, пожалуй, да, — сказал Сергей.

Бутрехин встал и пошел в дом. Немного погодя он снова появился, одетый и в башмаках. В руках рюкзак и белый шлем.

— Ты не принимай так близко к сердцу, — сказал Сергей, поднимаясь со скамьи.

— Не подумай, что я уезжаю из-за твоей отповеди или… — Николай кивнул на озеро, — из-за нее. Я должен до темноты поспеть в город: у меня лампочка в фаре перегорела.

— Ну, тогда жми, — улыбнулся Сергей.

Николай завел мотоцикл, нахлобучил на голову белый металлический колпак, улыбнулся и, помахав рукой в кожаной перчатке, с треском укатил.

В пятницу после обеда нагрянули из редакции Михаил Султанов, Сева Блохин с какой-то незнакомой девушкой. И — кто бы мог подумать! — с ними приехала Наташка. Это больше всего удивило Сергея. На нее это непохоже, тем более что приехали с ночевкой. Ясно, что она не с Блохиным — тот мертвой хваткой вцепился в блондинку, — значит, с этим огромным желтоволосым парнем в трикотажном спортивном костюме, что привез их сюда на газике. Сергей встречался с ним несколько раз в редакции. У парня была луженая глотка, могучие плечи, и славился он громкими скандальными историями. В какой-то праздник, кажется в День физкультурника, спихнул в городском парке с постамента гипсовую обшарпанную скульптуру спортсмена и сам в одних трусах взгромоздился на ее место. Простоял больше часа, пока его оттуда не снял наряд милиции. В другой раз в ресторане «Дятлинка» подрался сразу с пятерыми парнями, которых раскидал, как котят, а одному даже руку вывихнул…

Все в городе звали его Слон, и он ничуть не обижался. В этом здоровенном парне — он имел первый разряд по классической борьбе — жизненная энергия била через край. Он заканчивал философский факультет Ленинградского университета. Каждое лето завербовывался в изыскательскую поисковую партию и колесил с геологами по тундре, тайге, Сахалину. Вернувшись в родной город, быстро с приятелями спускал в кабаках и ресторанах заработанные потом деньги. Слон мог выпить бочку и не быть пьяным.

Сергей только что вернулся с озера. Он снова был у острова и опять зацепил перемет. И хотя заряженное дробью ружье лежало в лодке, вытаскивать перемет не стал… Ему хотелось накрыть браконьеров с поличным. А для этого нужно было сделать вид — браконьеры наверняка за ним наблюдали, — что ничего не заметил.

Вернувшись домой, Сергей собирался поужинать и затем берегом отправиться к той роще, что напротив острова. Там, снова укрывшись в кустах, он на этот раз надеялся выследить браконьеров. Ночью они не станут путаться с переметом, тем более что недавно поставили, а утром наверняка поплывут снимать улов. А как только причалят к берегу с добычей, Сергей тут и встретит их…

В его тщательно разработанном плане — Сергей ждал браконьеров в эту пятницу — был один лишь недостаток: отсутствие помощника и свидетеля.

Нежданные гости грозили спутать все его планы. И хотя Сергей старался быть гостеприимным хозяином, Женя Мальчишкин — так звали Слона — сразу почувствовал, что Сергей не очень рад их приезду.

— Ты не расстраивайся, — прямо сказал он, — дай лодку, мы погрузимся — и на остров! Там и переночуем.

— А как же уха? — спросила белокурая девушка, ее звали Капа.

— Сергей, где тут у тебя лещи берут? — Султанов уже составил бамбуковое удилище и привязывал к гибкому концу леску.

— Становись в камыши, — показал Сергей. — Не знаю, как насчет лещей, а окуней натягаешь.

— Девочки, уха сегодня будет, — весело заявил Сева Блохин. — Если хотите, даже двойная!

— Хотим, — ответила Капа.

Наташа промолчала. Она с любопытством смотрела на Сергея, а он, наоборот, отводил от нее глаза. Хотя он никогда и не воспринимал всерьез эту девчонку, ему было почему-то неприятно, что она в этой разудалой компании и что наконец он впервые увидел ее парня — и кого? Слона!

— Слон, доставай из багажника сетку! — скомандовал Блохин.

— Ты это брось, — сказал Сергей.

Сева уставился на него.

— Ты что, не разрешишь сетку поставить? — спросил он.

— Забудь об этом и думать.

— Миша, ты слышишь, что он говорит? — Блохин повернулся к Султанову, который насыпал из железного ведерка в брезентовый мешочек червей.

— Я тоже противник запрещенных снастей, — заметил Миша. — То ли дело на удочку.

— Что же это такое, братцы! — вскричал расстроенный Сева. — Мы ведь без рыбы останемся! — Он снова взглянул на Сергея. — А если я не послушаюсь тебя, инспектор, что будет?

— Послушаешься, — спокойно ответил Сергей.

— Черт с ней, с сеткой, — Слон захлопнул багажник. — поплыли к острову, может, судака или щуку на спиннинг зацепим.

— Лодку-то ты нам, надеюсь, дашь? — хмуро покосился на Сергея Блохин.

— С мотором умеешь обращаться?

— Я умею, — сказал Слон.

— Залейте горючее в бак. Вон из той зеленой канистры.

— Видно, тебе браконьеры крепко насолили, — усмехнулся Слон.

— Полюбуйся на их работу! — кивнул Сергей на «Москвич», стоявший на четырех чурбаках.

— Ого! — присвистнул Слон. — Поработали мальчики!

К Сергею подковылял на трех лапах Дружок. Бинты на сломанной ноге были изодраны зубами, но лубок держался. Каждое утро Сергей обматывал ногу бинтом, а Дружок, улегшись в тени, старательно сдирал повязку.

— Это тоже они, — сказал Сергей, погладив собаку.

— Да тут у тебя настоящая война, — заметил Слон.

Капа, Блохин и Слон ушли на «Казанке» к острову. Наташа осталась. По тому, как быстро Мальчишкин завел мотор и лихо развернул на мелководье лодку, было видно, что это дело для него привычное. Мотор тарахтел ровно, без перебоев, за кормой тащился белый пенистый след. В берег заплескалась волна. Слон неподвижно сидел на корме, положив большую руку на румпель, и смотрел вперед. Правил он на остров.

В камышах изредка взмахивал удочкой Михаил Султанов. Засучив брючины выше колен, он забрался в воду. У него вид заправского рыбака: через плечо брезентовая сумка для рыбы, на шее мешочек с червями.

— Через час встань вон туда! — показал на камыши Сергей. — Там крупный подлещик ходит. Как солнце спрячется за сосну, так и становись. Может, и леща вытащишь.

Сергей уселся на берегу и стал смотреть на озеро. Дружок улегся у ног. «Казанка» превратилась в черную точку, негромко ворковал мотор. Широкая, поблескивающая на солнце полоса уходила к острову. Высоко над головой курлыкал ястреб. Сергей заметил, что он появляется в небе за час до полудня и незадолго перед заходом солнца. Однажды Сергей бросил в воду несколько небольших рыбешек. Ястреб и внимания на них не обратил, зато чайки тут же спикировали вниз и проглотили дармовую добычу. В другой раз Сергей, стоя в лодке, показал ястребу большую плотвицу и потом далеко отшвырнул ее от себя.

Ястреб замедлил свой плавный полет, на какое-то мгновение замер на одном месте, затем, сложив крылья, устремился вниз. Сергею даже послышался тоненький нарастающий свист, казалось, птица сейчас врежется в воду, но ястреб пружинисто выбросил мощные крылья, задравшиеся вверх, и, едва коснувшись поверхности озера, снова взмыл. В когтях у него была зажата белая рыбина.

Никогда еще Сергей не видел такого изящного броска. Ястреб величественно полетел в сторону соснового бора.

Возвращаясь с рыбалки, Сергей всякий раз делился уловом с ястребом. И гордая птица иногда снисходила и с достоинством принимала подарок. С рыбой в когтях ястреб улетал в сторону бора и больше в этот день не возвращался.

— Красивая птица, — услышал он.

Сергей повернул голову и увидел Наташу: она сидела неподалеку прямо на песке и тоже смотрела на ястреба. На губах задумчивая улыбка. Длинные распущенные по спине волосы чуть заметно шевелились. Это ветерок с озера осторожно касался их. Девушка брала в пригоршни чистый желтый песок и медленно просеивала сквозь пальцы. Два небольших холмика выросли перед ней. На один из них упрямо карабкался черный муравей.

Разве можно узнать в ней ту угловатую длинную девчонку, которую он когда-то катал на мотоцикле и фотографировал на дереве с портфелем? В девушке появилась статность, женственность.

— Что же ты не поехала с ними? — спросил Сергей.

— Я не люблю рыбу ловить, — ответила она.

— Зачем же приехала?

— На ястреба посмотреть, — улыбнулась девушка. «Что ж, Слону повезло… — с грустью подумал Сергей. — Такой девчонке понравился… Впрочем, какая она девчонка? Девушка. И ничего особенного тут нет, что он понравился Наташе. Женя Мальчишкин — не чета Блохину. Правда, красавцем его нельзя назвать: крупное лицо с большим носом и маленькими глазами, изжелта-белые волосы, отчего лицо всегда казалось немного красноватым, как у альбиносов. Но лицо крепкое, мужественное. И обаяния хватает. Такой может закружить голову девчонке…» Вспомнились слова Бутрехина: «…Обаятельна, умна, красива… Я чуть в нее не влюбился!» Он искоса взглянул на Наташу: высокий, чистый лоб, длинные темные ресницы, прямой красивый нос и задумчивые, вобравшие в себя озерную синь и зелень глаза. Высокая шея с голубой жилкой возле уха, гордо посаженная голова… «Все они умные, обаятельные, красивые… — с раздражением подумал он. — До поры до времени… пока не покажут свои острые зубки!..» И все-таки ему было очень грустно, что Наташа наконец нашла парня — иначе зачем она приехала сюда? Пока она была одна, он не думал о ней, а теперь вот позавидовал Женьке Мальчишкину…

— Как хорошо здесь и тихо, — сказала Наташа. — И не скучно одному?

— Одному нет, — резко ответил он.

— Я сразу поняла, ты не рад, что мы приехали…

— Я еще не успел соскучиться, — усмехнулся он.

— К тебе, наверное, часто приезжают?

— Редко.

Помолчали. Наташа вытянула длинную ногу в синих спортивных брюках и начертила на песке круг. Глаза были устремлены на озеро.

К ним прихромал Дружок, пристально посмотрел хозяину в глаза, потом уставился на девушку. Приветливо помахал хвостом, понюхал руку, которую Наташа протянула, и лизнул. Затем оглянулся, похватал зубами повязку на ноге и растянулся на песке рядом с ними.

— Красивый пес, — сказала Наташа. — Как можно собаку ударить?

— Я давно заметил, ты ему понравилась.

— Он тебя очень любит. Я это тоже заметила.

— В этом отношении собаки постояннее людей… — не удержался и с горечью сказал Сергей.

Тонкие брови девушки сдвинулись вместе и снова разошлись. Она прикусила нижнюю губу и бросила на него быстрый взгляд.

— Плохого же ты мнения о людях, если говоришь так.

— У меня есть для этого некоторые основания.

— Мало ли что в жизни бывает, Сергей, — повернулась она к нему. — Нельзя сразу обвинять весь белый свет. Люди разные и совсем непохожи друг на друга. Одни умеют любить, другие даже не знают, что такое любовь…

— А ты знаешь? — взглянул на нее с любопытством Сергей.

— Я? — вдруг растерялась она и, поколебавшись, ответила: — Я умею любить.

— Этого мало, — сказал Сергей. — Нужно, чтобы и тебя любили. А в наш век, как сказал один писатель, все хотят быть любимыми и никто не хочет любить.

— Бывает, человек счастлив своей любовью… И он щедро дарит ее другому, ничего не требуя взамен.

— А потом останешься у разбитого корыта… со своей неразделенной любовью! — зло усмехнулся он.

— Не ты один… — негромко сказала она.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Скоро девятнадцать.

— А рассуждаешь, как бывалая женщина!

— Слово-то какое нехорошее выбрал: «бывалая»! — поморщилась она.

— Ну, взрослая.

— Я и есть взрослая, Сережа… Ты разве этого не заметил?

— А мне скоро тридцать, — сказал он. — И я все еще не повзрослел.

— Ну зачем же ты так на себя наговариваешь? — улыбнулась она.

— Ты не пишешь стихи? — спросил Сергей, глядя на озеро. Он услышал шум мотора и ждал, когда из-за камышей выскочит «Казанка».

Она резко повернулась к нему, в глазах вопрос:

— Откуда ты знаешь?

— Прочти хотя бы одно, — попросил он.

— Потом. Не сейчас, — сказала она. — Взгляни, вокруг нас столько поэзии… Это озеро, вода, небо, закат… И золотой ястреб в небесной синеве… Мои стихи — ничто по сравнению со всем этим.

— Как хочешь, — сказал он.

— Как ты догадался, что я пишу стихи? — после паузы спросила она. — Об этом никто на свете не знает.

— Теперь вот я знаю, — улыбнулся он.

— Иногда мы с тобой понимаем друг друга с полуслова, а иногда будто глухая стена между нами… — сказала она.

— По-моему, хороший парень, — сказал Сергей, глядя на озеро, где из-за острова снова показалась «Казанка».

— Кто? — проследила за его взглядом Наташа. — Мальчишкин?

— Про Блохина я молчу, — усмехнулся он.

— По дороге сюда он мне с ходу сделал предложение… Как ты думаешь, может быть, выйти за него замуж? — Она смотрела с серьезным видом на него, однако в глазах что-то затаилось.

— Конечно, выходи, — сказал Сергей. — Надо же это счастье когда-нибудь и тебе испытать.

— Ты знаешь, я очень дорожу твоим советом…

— Что ты от меня хочешь? — рассердился он. — Я ни черта в этом деле не соображаю! Вон ты как сама прекрасно во всем разбираешься… Может, ты мне дашь совет?

— Пожалуйста, — почему-то развеселилась она. — Разденься и выкупайся… Это наверняка вернет тебе хорошее настроение.

Вскочила с песка, оставив неглубокую круглую ямку, и, рассмеявшись, быстро зашагала навстречу Мише Султанову, который шлепал к ним по воде вдоль берега.

— Сергей! — возбужденно кричал он. — Тридцать два окуня! У тебя тут под носом настоящий садок, только успевай вытаскивать…

— Ну вот, а боялись, что ухи не будет, — рассеянно сказал Сергей, глядя на девушку.

Наташа взяла у Султанова кукан с бьющимися окунями, покачала головой.

— И не жалко вам бедную рыбу?

— Ты еще пиявку пожалей, — усмехнулся Миша и, шлепнувшись на песок, принялся сдирать со щиколотки извивающуюся черную тварь.

— Больно? — Наташа опустилась рядом с ним на колени и, наклонив голову, стала смотреть. Дотронуться до пиявки она не решилась.

— Сергей, ударь в колокол! — весело шумел Миша, пиявку он вдавил пяткой в песок и улыбался. — Пора костер разжигать!

— Я буду помогать, — вызвалась Наташа. — Говорите, что мне делать: костер разжигать или рыбу чистить…

Костер ярко пылал в ночи, выбрасывая в звездное небо снопы искр. Кто сидел, кто полулежал, но все смотрели на огонь. В стороне перевернутый котел из-под ухи, опустошенные бутылки. Сергей то и дело подбрасывал сухие еловые лапы. Раздавался треск, будто на сковородке шипело сало, затем вверх лошадиной гривой вздымалось яркое пламя. Красные отблески плясали на лицах, заставляя тех, кто сидел совсем близко, отодвигаться от жара в прохладную ночь. Костер на берегу отражался в озерной воде и, по-видимому, был виден издалека.

— Знаете, о чем я мечтаю, братцы? — говорил Женя Мальчишкин. — Закончить университет, приехать сюда на Большой Иван и своими собственными руками построить хороший светлый дом…

— Самое подходящее место для философа, — усмехнулся Блохин. Он лежал, положив голову на колени Капы, и смотрел в небо. Длинные светлые волосы, зачесанные назад, слиплись после купания в отдельные пряди.

— Я сам буду дом строить… — Слон вытянул перед собой две большие крепкие руки. — Вот этими рычагами… Построю дом, посажу яблони, вишни и буду в школе ребятишек уму-разуму учить.

— Сколько тебе еще учиться? — поинтересовался Сергей.

— Последний год. Сдам государственные экзамены и со студенческим отрядом поеду в Казахстан. На три месяца. Как раз на дом и заработаю. Там много платят, а у меня шесть разных профессий. Могу на бульдозере, самосвале, могу дома строить и колодцы копать… Я ведь каждый год куда-нибудь езжу.

— Что же тогда здесь прохлаждаешься? Мальчишкин взглянул на Сергея и улыбнулся. Лицо у него широкое, открытое. Выгоревшие добела волосы челкой спускаются на лоб. Небольшие светлые глаза глубоко посажены. Голос немного хрипловатый.

— Сегодня что у нас, пятница? А в среду я уже буду в Мурманске, а оттуда с ихтиологами в Терский район, на глухие ламбины, так называют там лесные озера. Говорят, палец сунешь в воду, а рыба уже хватает…

— На палец не ловил, — усмехнулся Сергей. Наташа почти не вступала в разговор. Вино она тоже не пила и держалась несколько отчужденно от всей компании. Подобрав под себя длинные ноги, сидела на своей брезентовой куртке и пристально смотрела на огонь. И блики плясали в ее широко открытых глазах. Иногда губы девушки трогала легкая задумчивая улыбка. Несколько раз Сергей поймал ее отрешенный взгляд. Прямая, как камышинка, сидела она немного в стороне от костра, и по длинным волосам ее струились дрожащие красноватые всполохи. Сергей ободряюще улыбнулся ей, но она не ответила. Все так же прямо и открыто смотрела ему в глаза с непроницаемым выражением на лице. Он подумал, что она, наверное, и его сейчас не видит…

Наблюдал Сергей и за Женей Мальчишкиным. Этот огромный и сильный парень все больше ему нравился. Явно не глуп, многое повидал в своей беспокойной бродячей жизни, много поездил по стране, не лишен чувства юмора. А все эти скандалы и драки — это от избытка энергии, переполнявшей его.

Мальчишкину двадцать четыре года, он уже успел жениться и развестись. У него двухлетняя дочь. Обо всем этом, ничуть не смущаясь и не выставляя себя в наивыгоднейшем свете, поведал сам Слон. Он не скрывал, что любит жену и во всем виноват сам: мало уделял ей внимания, одно время много пил и гулял, а потом эти ежегодные отлучки на два-три месяца… Другие с молодыми женами на юг едут, а он с экспедицией забирается в такую глушь, где и нога-то человеческая до них не ступала… Вот и достукался, потерял жену. Несколько раз просил ее вернуться к нему, но она отказалась наотрез, а с родителями ее он, Женя, в большой дружбе.

На одном месте Слон не мог долго сидеть. Он уже раз пять вставал и уходил. То хворосту принесет, то за картошкой в дом сбегает и в золу закопает. А сейчас встал и, снимая рубашку на ходу, пошел купаться. Немного погодя послышался тяжелый всплеск, уханье и гогот.

Михаил Султанов выковырял прутиком из огня красный уголек и прикурил от него очередную сигарету. Когда Михаил затягивается, его прямой нос сморщивается, из ноздрей еще больше высовываются пучки красноватых волос. Сквозь гладко зачесанные назад волосы просвечивает небольшая плешь. И все равно Султанов еще красив. Реплики его точны, полны доброжелательного юмора. Улыбка открытая, обаятельная.

— Что там нового у нас в редакции? — поинтересовался Сергей.

Михаил выпустил дым, с усмешкой посмотрел на Сергея.

— Завидуем тебе, — сказал он. — Живешь, как на курорте. Вот очерк написал…

— Я не завидую, — пробурчал Сева. — Подумаешь, очерк написал! Я, может быть, скоро повесть напишу.

— Напиши, — сказал Султанов.

— Ты прости, Сергей, я еще твой очерк не прочел…

— Врет он, — повернулся Султанов к Сергею. — Прочитал. И все прочитали, даже твой лучший друг Лобанов.

— Ну и как?

— Отличный очерк. Художественный, поэтичный.

— Надо будет прочитать, — заерзал головой на коленях у Капы Блохин. — Если уж так хвалишь…

— Скоро твоя командировка закончится? — спросил Миша.

— Думал, двух месяцев хватит, а проторчу, наверное, до осени… Хочу здесь и брошюру закончить. В редакции разве будет время?

— Знаешь, как Дадонов рассвирепел, когда вернулся из отпуска? Говорит, лучшего журналиста отправили к черту на кулички, а газету кто будет делать? Хотел забрать тебя в редакцию, да Козодоев отговорил… Но учти, до осени он не даст тебе тут прохлаждаться.

— Слушай, чем я дольше здесь живу, тем больше убеждаюсь, что сохранение озер, природы — это всенародное дело. Проблема номер один. Люди и представления не имеют, что происходит на озерах, в лесах. Что такое профессия рыбинспектора? Сколько рыбы в озерах и как она живет? Почему ее с каждым годом повсеместно становится меньше? Как вести себя на озере, в лесу? Как в храме или как на конюшне? Я тут встречался с профессиональными рыбаками, местными… И знаешь, что я хочу предложить для газеты: серию очерков! Так сказать, репортаж нашего специального корреспондента с места событий… Как моя идея?

Султанов выпустил струю дыма, помолчал, обдумывая слова Сергея. Однако ответ его был уклончивым:

— Я передам Дадонову.

— А как ты сам считаешь? — настаивал Сергей. — Стоящее дело?

— Если бы это был репортаж с Братской ГЭС! А озера, рыба… Не думаю, чтобы редактор согласился напечатать серию очерков. Один-два еще куда ни шло.

— Миша, я хочу, чтобы все узнали истинное положение дел… Пока я не соприкоснулся с этим на месте, я тоже думал, как и ты: дескать, есть у нас проблемы поважнее! Так вот, поверь, это одна из серьезнейших проблем в нашей стране.

— Уговори редактора, — улыбнулся Миша. — Я хоть завтра поставлю в номер твой первый очерк…

Наташа внимательно слушала их, переводя взгляд с одного на другого, но не произнесла ни слова. Сева и Капа, повернувшись к ним спиной, о чем-то шептались.

Пришел Женя Мальчишкин. Мокрые волосы торчали во все стороны, как пучки соломы на крыше, на выпуклой груди блестели крупные капли, а широкая физиономия сияла.

— Силища! — хрипло забасил он. — Вода теплая, как парное молоко, а на озере тишина… И такое ощущение, что вот-вот какое-нибудь чудище всплывет из глубины — помните «Моби Дика»? — и схватит тебя за ногу…

— Не говори такие страсти на ночь, — поежилась Капа.

— Страсти еще впереди, — сострил Сева и первым громко захохотал.

Наташа, молчавшая до сего времени, стремительно поднялась и, взглянув на Сергея, спросила:

— Где я буду спать?

— Я бы тебя, Наташка, с собой положил, да, боюсь, не заснешь со мной… — ухмыльнулся Слон.

— Плоско и грубо, — спокойно заметила Наташа. — Даже ночное купание не освежило твою голову.

— Ты, наверное, подумала что-нибудь плохое? Я хотел сказать, что храплю сильно… — неуклюже вывернулся Мальчишкин.

Сергей наблюдал за ними: что-то девушка не слишком ласкова со своим спутником! Вон и Женька смутился. Видно, желая исправить положение, он примирительно сказал:

— Наташенька, я тебя провожу?

— Меня Сергей проводит, — резко ответила она. Мальчишкин огорченно развел большими руками, мол, виноват, исправлюсь.

— Мы чуть свет на рыбалку, — еще сказал он. — Разбудить?

— Спокойной ночи, — пожелала всем Наташа, не ответив на его вопрос.

Сергей проводил ее до своей комнаты и показал на раскладушку:

— Ложись здесь. Форточку не советую открывать — комары не дадут житья.

Девушка в нерешительности переминалась с ноги на ногу. Овальное лицо белело совсем рядом.

— Это ведь твоя постель, — наконец произнесла она. — Я могу и на полу. В туристских походах приходилось спать и прямо на голой земле.

— Не терзайся, — сказал Сергей. — Я не буду здесь ночевать.

— Ты всегда уступаешь свою постель гостям?

— Нет, — сказал он. — Не всегда. Просто сегодня мне не придется ночью спать.

— Работа?

— Пожалуй, да, — после некоторой паузы сказал Сергей. — Это, действительно, работа.

Хотел уже было выйти, потом задержался на пороге. Высокая стройная фигура девушки вырисовывалась на фоне окна. Голубоватый лунный свет посеребрил ее волосы, в глазах светящиеся точечки.

— Ты хочешь пожелать мне спокойной ночи? — спросила она. Голос мягкий, загадочный. И уже нет в нем жестких ноток, раздражения.

— Я хочу спросить тебя, Наташка, почему ты так резка с парнями?

— С какими парнями?

Сергею почудилось, что она улыбается, но лица не было видно. Белое пятно на фоне бревенчатой стены.

— Ну, которые за тобой ухаживают.

— И ты не знаешь почему?

— Не знаю, — признался он.

— А ты подумай, Сережа…

Закрывая за собой дверь, он услышал тихий смех.

В умирающем костре розово тлели угли. Ощутимое дыхание озера, долетавшее сюда, заставляло угли снова мерцать спокойным красным огнем, но ненадолго: они тускнели, неслышно рассыпались, превращаясь в серый пепел.

Сергей сидел на песке у костра и курил. Давно угомонились Сева с Капой — Сергей отвел им вторую комнату, в которой работал в ненастные дни, — похрапывал на кухне Михаил Султанов. Сергей отдал гостям всю свою верхнюю одежду, которая могла пригодиться для постелей. Мальчишкин не пожелал спать в доме, он облюбовал на косогоре свежий стог, который на днях сметали Лиза и ее мать. Сергей тоже помогал им: подавал трехрогими деревянными вилами с длинной ручкой огромные охапки душистого сена. Лиза принимала, разравнивала и утаптывала.

Луна пряталась где-то за деревьями, с неба нежно струился далекий мягкий свет больших и малых звезд, щедро высыпавших нынче на чистом глубоком небе. Величавое спокойное озеро вобрало в себя вселенные и галактики. Ковш Большой Медведицы изогнулся так, будто хотел зачерпнуть из озера водицы, могучим отрезком небесной дороги пролетал над миром призрачный Млечный Путь, а над бором, чуть повыше остроконечных сосновых вершин, ярко блистала крупная звезда первой величины. Только луна могла поспорить с ней своей яркостью.

Странно сидеть неподвижно на одном месте и вместе, с тем знать, что стремительно несешься в вечность в черном глубоком пространстве вселенной… Много ли на земле людей, занятых своими повседневными заботами, помнят об этом?..

Сергей поднял голову и прислушался: чьи-то тяжелые шаги впечатывались в остывшую, покрытую росой землю. На тропинке смутно замаячила фигура. Остановилась, чиркнула спичкой, и Сергей увидел желтую прядь и крупные черты лица Жени Мальчишкина. Подойдя к костру, Слон грузно опустился рядом.

— Не спится что-то, — поежился он и прихлопнул на щеке комара. — Наверное, мало выпил.

— А я хотел идти тебя будить, — сказал Сергей.

Мальчишкин щелчком сбил пепел с папиросы, вытянул огромную босую ногу и пошевелил пальцами. Проделав все это, с любопытством взглянул на Сергея.

— Давно меня мучает один вопрос, — сказал он. — Ты знаешь, сколько в морях-океанах осталось китов?

— Тысяч десять, — спокойно ответил Сергей. — Мучаешься, как бы их совсем не истребили?

— Мучаюсь, — сказал Слон. — Вот даже заснуть не могу. Надо что-то делать: спасать китов. Перебьют ведь скоро всех, а наша планета не видела и никогда больше не увидит таких гигантов!

— Это хорошо, что ты о китах думаешь, — улыбнулся Сергей. — Честно говоря, меня тоже это тревожит. Жалко китов. Они с сотворения мира не имели врагов и вот обрели человека…

Мальчишкин громко рассмеялся, хлопнул тяжелой ручищей Сергея по плечу:

— Ты первый человек, который принял это близко к сердцу… Остальным, кому я говорил, наплевать на каких-то там китов, плавающих в морях-океанах.

— Спохватятся люди, да как бы поздно не было, — сказал Сергей. — Может быть, я здесь как раз потому, что тоже о китах думаю…

— Напиши про меня рассказ, — сказал Женя. — Я тебе столько историй расскажу — ахнешь! И про китов тоже.

— Сначала я расскажу тебе одну историю, — улыбнулся Сергей. — Она тоже имеет к китам некоторое отношение.

Он поведал ему про черную лодку с белой заплаткой, про два вытащенных перемета и про то, как ему браконьеры отомстили. Рассказал и про свой план, который он собирался сегодня на рассвете осуществить…

Мальчишкина не надо было уговаривать: он сразу загорелся и в главном одобрил план Сергея.

— Мы их накроем, — уверенно заявил он. — Только зачем ждать рассвета? Пошли сейчас вдоль берега и наверняка наткнемся на их стоянку.

— Сдается мне, что они ночуют в деревне, а днем прячутся в кустах и наблюдают за своими снастями… Может, разбудить Султанова и Блохина?

— У Блохина небось ноги будут подгибаться… Какой из него боец? — хохотнул Слон. — А Мишу из пушки не поднимешь! Он спит, как медведь в берлоге… Да и на кой леший они нам сдались? Вдвоем справимся!

Сергей вспомнил, как Женька пятерых в ресторане раскидал, и успокоился.

— Они могут и пальнуть, — на всякий случай предупредил он.

— Мы их захватим врасплох, — беспечно заметил Слон.

Он взволнованно заходил вокруг потухшего костра. Большие ступни его с шелестящим писком зарывались в песок. Он размахивал руками, и красноватый огонек папиросы чертил замысловатые кривые.

— А может, лучше на моторке подскочим к ним? — предлагал он и тут же браковал свои идеи. — Не годится! Могут перемет и рыбу вывалить за борт… Но куда они с рыбой пристанут? Мы ведь не знаем? Как рванут на моторе на другой берег Большого Ивана, а мы бегом за ними по бережку? Не годится! Вот что я надумал. Садимся в газик и едем. Напротив острова станем и будем следить. На машине мы их всегда догоним.

Этот план Сергею понравился. Пока Слон обувался и заводил машину, Сергей зашел в дом. Двустволка и патронташ висели над раскладушкой, на которой спала Наташа. Сергей на мгновение задержался на пороге, привыкая к темноте. Ему не хотелось зацепить за что-нибудь и разбудить девушку. Он явственно слышал ее ровное дыхание.

Сергей приблизился к раскладушке и, касаясь ногами жесткого ребристого края, потянулся за ружьем. Краем глаза он видел смутно белеющее лицо девушки, ее полуоткрытые губы, разбросавшиеся на примятой подушке волосы. Когда он снял ружье и потянулся за патронташем, ресницы ее дрогнули и взлетели вверх. На Сергея с любопытством смотрели два мягко поблескивающих глаза. Она не вскрикнула, даже не изменила позы. Губы ее закрылись и раскрылись, Так иногда бывает у детей, когда они не знают, что им делать: заплакать или засмеяться.

— Это ты? — прошептала она.

Сергей сорвал с крюка патронташ и отступил от раскладушки. Она живо повернулась на бок и приподняла голову, упираясь локтем в матрас.

— Я тебя разбудил, прости, — пробормотал Сергей, досадуя на себя: чего доброго, девчонка вообразит, что он смотрел на нее или хотел поцеловать.

— Зачем тебе ружье? — спросила она, и он подивился ее зоркости: как кошка, видит в темноте.

— Ружье? — пробормотал Сергей, не зная, что сказать. — Да так, понадобилось…

Она стремительно поднялась с раскладушки, плед мягко соскользнул на пол. Наступая на него, в одних трусиках и бюстгальтере она подошла к Сергею.

— Это опасно, Сережа? — шепотом спросила она, заглядывая в глаза. — Вы что-то с Женькой затеваете…

— Вот чудачка! — рассмеялся он. — К завтраку куропатку принесем… Жирную!

— Ты меня обманываешь, — вздохнула она. Высокая, стройная, она купалась в лунном свете, и глаза ее излучали мягкий зеленоватый блеск. Она была совсем близко, он видел, как легкий сквозняк — он не закрыл дверь — колышет за ее спиной распущенные волосы. Протяни руку и дотронешься до золотистых девичьих плеч…

Какое-то мгновение он заколебался и, чувствуя внутри сладкую щемящую боль, отступил с лунной дорожки в тень. Он уловил в ее голосе искреннюю тревогу за него, волнение. Это было неожиданно и приятно. Как и там, в больничном парке, он почувствовал в ней близкого человека…

— Спи, Наташка, — сказал он с грубоватой нежностью и вышел из комнаты, прикрыв дверь.

На дороге уже негромко урчал газик. Белая лохматая голова Мальчишкина упиралась в брезентовый верх кабины.

— С богом, — сказал Слон, включая сцепление.

Сергей сидел на пне, трясся от предрассветного холода и клял себя за то, что не захватил куртку. Солнце еще не взошло, но в той стороне, откуда оно должно появиться, полыхали зарницы и узенькая полоса неба, та самая, которая на горизонте сливается с землей, медленно алела, отбрасывала зловещий багровый отблеск на редкие перистые облака, будто веером раскинувшиеся над тихим сонным озером. Чуть слышно поскрипывали камышовые листья.

Густая крупная роса усыпала все вокруг. Под ее тяжестью сгибались тонкие травинки, слиплись белые лепестки ромашки, ощетинился каплями сиреневый дикий клевер, на каждом листе, на каждой сосновой иголке висели блестящие капли. У Сергея было такое ощущение, будто и он весь покрыт холодной росой.

Женя Мальчишкин, прислонившись широкой спиной к корявому сосновому стволу, сладко спал, приоткрыв рот. На мощной загорелой шее в такт дыханию чуть заметно двигался кадык. С сосны на его белую голову просыпалась коричневая труха и сухие иголки.

Прямо перед ними, загороженное редкими могучими соснами, расстилалось озеро Большой Иван. Пока было темно, Сергей не заметил никакого тумана, а сейчас, когда близился восход солнца, вдруг произошло чудо: будто из зеленых глубин, с самого дна всплыл негустой разреженный туман, оторвался от подернутой рябью смолисто-ртутной воды и неподвижно повис в воздухе.

Сергей зачарованно смотрел на это чудо природы и не сразу уловил шум автомобильного мотора. А когда до него дошло, вскочил и, повернувшись лицом к лесу, прислушался. По лесной дороге к озеру приближался грузовик. То, что грузовик, Сергей определил по гулу двигателя. Дорога проходила в двадцати — тридцати метрах от того места, где они расположились. Сергей возблагодарил судьбу, что догадались убрать газик с дороги и подать в глубь леса, где он был надежно укрыт в ольховом кустарнике.

Сергей бесцеремонно растолкал Мальчишкина. Тот ошалело захлопал белесыми ресницами и хрипло сказал недовольным голосом:

— Не дал такой сон досмотреть! Я ее нес на руках, а кругом цветы, солнце…

— Потом расскажешь, — оборвал Сергей. — Слышишь, едут!

Мальчишкин мигом стряхнул с себя остатки сна и вскочил на ноги. Уже совсем рассвело. Багровая полоса все ширилась, поднималась вверх, а туман редел, расползался.

Но они так и не увидели, как взошло солнце над озером, как заиграла освещенная первыми лучами вода, как растаяли жидкие пласты утреннего тумана. Сергей и Мальчишкин, спрятавшись за ольховым кустом, смотрели на лесную дорогу, выходившую к озеру и сразу же круто поворачивавшую налево вдоль берега. Дорога эта вела к пионерскому лагерю, расположенному неподалеку от дома отдыха.

— Ты думаешь, это они? — шепотом спросил Слон.

Сергей не ответил. Он хотел так думать. Конечно, это могла быть колхозная машина или полуторка с рыбзавода.

В просвете деревьев показался грузовик с брезентовым навесом. У него еще были включены подфарники. Машина прошла мимо куста, за которым они спрятались. Ветви хлестали по бортам, брезенту, громко треснул сук, попавший под колесо. Фургон двигался осторожно, то проваливаясь в глубокую колею, то подпрыгивая на обнаженных корнях, то и дело пересекавших проселок.

В кабине сидели двое. Во рту шофера мерцала папироса. В кузове тоже сидели люди, но сколько их, они не разглядели. Грузовик остановился на берегу, заглох мотор. Из кузова выпрыгнул человек. Второй стал подавать ему мешки, весла и еще какие-то предметы. Издалека трудно было все отчетливо разглядеть.

Когда все было выгружено на берег, мотор зафырчал и грузовик медленно поехал вдоль берега. Вот он повернул прямо на кусты, за которыми стоял газик. Сергей схватил Мальчишкина за плечо. Если они сейчас напорются на газик, все пропало… Но грузовик остановился — на пути оказался пень, — дал задний ход и проехал дальше. Свернул он в лес на порядочном расстоянии от газика.

В это время три человека торопливо надували большую резиновую лодку. Работали слаженно, сразу видно, что это дело им привычно. Изредка перебрасывались короткими репликами, но слов было не разобрать.

К ним подошел шофер — во рту его все еще дымилась папироса — и пощупал лодку, которая уже приняла округлые очертания, выставив по бокам черные резиновые «плавники» с отверстиями для весел. Накачивали лодку автомобильным насосом. Тот, кто качал, иногда выпрямлялся и ребром ладони стряхивал пот со лба.

Лодка раздулась, задрав вверх нос и корму, они побросали в нее мешки, весла и втроем понесли к воде. Вот они пропали из глаз, спустившись с берега вниз, а немного погодя послышался звучный шлепок — лодка была на воде. Скоро она снова показалась уже на порядочном расстоянии от берега. Один греб длинными голубыми веслами, двое других неподвижно сидели на носу и корме. Лодка держала курс на остров.

На берегу остался шофер. Он послонялся вдоль обрыва, задрав голову, долго смотрел на одинокую березу, в ветвях которой голосили пробудившиеся с восходом птахи, а потом, постелив на мокрую траву ватник, улегся на него и стал смотреть на еще белесое, со следами ночной хмури небо.

А день занимался, бор звенел от птичьих голосов, над лужайками запорхали бабочки-лимонницы, загудели первые пчелы-разведчицы. Они еще не садились на усыпанные росой цветы, по-видимому боясь замочить легкие прозрачные крылья, а останавливались над цветком и жужжали на одной ноте, исполняя какой-то свой пчелиный ритуал.

Мальчишкин сидел на поваленном полусгнившем дереве и, хмуря лоб, двигал белыми бровями. Сергей курил рядом. Чтобы выпустить дым из ноздрей, он всякий раз нагибался. Морщины на лице Мальчишкина разгладились, он улыбнулся и поднялся со ствола.

— Я сейчас, — сказал он и осторожно зашагал в глубь леса.

Вернулся он минут через пятнадцать, негромко посвистывая.

— Куда ты ходил? — спросил Сергей.

— На разведку, — коротко ответил Слон.

Часа два прошло, прежде чем лодка повернула к берегу. В бинокль Сергей видел, как они выбрали перемет с крупной, серебристо сверкающей рыбой, потом второй, видел, как извлекли из мешков сети и поставили в полукилометре от острова. И вот теперь приближались к берегу.

Шофера там уже не было. Не было его ватника, на котором он так удобно устроился. Когда до них донеслось отчетливое посапывание, Женя Мальчишкин подкрался к шоферу, и… наверное, пробуждение его было ужасным. Он даже не пытался крикнуть, когда на него, навалилась стодесятикилограммовая туша, сплошь состоящая из натренированных мышц. Связанного по рукам и ногам шофера, с носовым платком во рту, Слон бережно принес на руках, как ребенка, и положил на лужайку. Подумав, великодушно подсунул под голову связанному человеку с выпученными глазами и напряженным лицом его собственный зеленый ватник.

— Отдыхай, дорогой, — успокоил его Мальчишкин. — Мне тоже сегодня вот этот товарищ не дал досмотреть исключительный сон…

Шофер замычал, пытаясь вытолкнуть изо рта кляп, и перевернулся лицом вниз. Это ему не понравилось, и он заколотил по земле связанными ногами. Слон снова повернул его на спину и строго сказал:

— Не балуй, дорогой, а то положу на муравейник. Шофер затих и стал смотреть на вершины сосен.

Глаза у него от ярости покраснели, а твердые скулы стали белыми.

Сначала все шло по плану: как только лодка с шорохом наехала на прибрежный песок, перед браконьерами выросли Сергей и Мальчишкин.

— Я инспектор рыбоохраны, — сказал Сергей. — Прошу назвать ваши фамилии для составления акта.

Дальше все произошло мгновенно и совсем не по плану. Никто больше и слова не произнес. Двое — они уже ступили на влажный песок — молча шагнули Сергею навстречу, а третий — он еще сидел в лодке — быстро нагнулся и вскинул к плечу ружье. Две яркие вспышки, свист дроби и оглушительный грохот. С такого расстояния невозможно было промахнуться, потом, на суде, преступник утверждал, что он просто хотел попугать, на самом деле он взял выше потому, что боялся попасть в приятелей, которые не успели бы отклониться в сторону, чтобы открыть ему мишень.

Сергей почувствовал плечом несколько уколов, в нос ударил вонючий запах бездымного пороха, в воде, рядом с лодкой, дымился пыж. Видя, что человек в лодке переломил ружье и закладывает в стволы патроны, Сергей огромными прыжками бросился к лодке и навалился на стрелявшего. Человек закричал — мякоть ладони его прищемило между стволами и спусковым механизмом, — в следующее мгновенье ружье шлепнулось в воду, а Сергей изо всей силы ударил браконьера в лицо. Тот откинулся навзничь и сполз с лодки в мелкую воду. Сергей бросился к нему, но поскользнулся о наваленную на дне крупную рыбу и тоже полетел в воду. Вскочив, отшвырнул ружье подальше и оседлал пытавшегося вскочить на ноги человека.

За его спиной раздавалось сопение, сочные удары во что-то мягкое, вскрики, стоны, падение одного тела, затем, немного погодя, второго.

Человек под Сергеем извивался, царапался, наконец впился зубами в икру. Взвыв от боли, Сергей на миг отпустил его, и человек вскочил на ноги. Лицо перекошено от злобы, глаза — две щелки. Он совал окровавленную руку в карман штанов, но сгоряча не мог попасть. Сергей снова бросился на него, и они опять сцепились. Это был ловкий и изворотливый противник, ни за что не желавший сдаваться. У Сергея брызнули искры из глаз, стало горячо во рту. А его противник, видя, что Сергей на секунду замешкался, левой рукой наносил удары, а правой снова потянулся к карману.

Сергей, закусив соленую от крови губу, ударил его по руке, засунутой в карман, и, видя, как скривилось от боли лицо браконьера, навалился на него и стал бить куда попало… Когда Мальчишкин стал отрывать его от растянувшегося на песке человека, Сергей повернул к нему лицо с побелевшими глазами и крикнул:

— Уйди!

— Вот озверел! — удивился Слон и, сграбастав Сергея, поднял в воздух, как котенка. Сергей брыкался, старался лягнуть его ногой, а тот ошалело смотрел на него и, встряхивая, говорил:

— Никак спятил… Тебя в плечо ранили, слышишь? Вся рубаха в крови.

Наконец Сергей затих, и Слон отпустил его. Сергей опустился на песок, ему вдруг стало дурно. С трудом удержавшись от тошноты, взглянул на своего поверженного противника. Тот лежал навзничь у самой воды, и ноги его, обутые в резиновые сапоги, лизали маленькие пенистые языки.

— Я вдруг подумал, что это тот самый тип, который меня ножом ударил в бок, — сказал Сергей. — Я ведь тогда чуть не загнулся…

— Снимай рубаху, я тебе плечо перевяжу, — сказал Слон.

— А эти двое…

— Я их связал… Вон лежат рядком, голубчики!

Мальчишкин на всякий случай связал руки пеньковой веревкой и третьему браконьеру, которого Сергей так отделал, что он вряд ли способен был самостоятельно двигаться.

Словно кули с зерном, Слон взвалил их по одному на спину и побросал через борт в кузов. Затем они вдвоем с трудом доволокли до грузовика резиновую лодку с переметами и обильным уловом и, открыв задний борт, впихнули в кузов, так и не выпустив из нее воздух.

Сергей хотел и сети снять, но Мальчишкин отговорил: это много времени займет, а им нужно поскорее везти бандитов в милицию.

Сергей спорить не стал. Сети он потом снимет. Мальчишкин забрался к этой компании в кузов, а Сергей сел за руль. Однако сколько он ни нажимал на стартер, мотор не заводился. Тоненько жужжал, не давая даже вспышки. Сверху спрыгнул Слон, открыл капот, поковырялся в моторе, потом заглянул в кабину и, улыбаясь, сказал:

— Помнишь, я на разведку ходил? Так вот, на всякий случай одну тут штучку вытащил из распределительной коробки… чтобы без нас не уехали!

Грузовик сразу завелся. Врубив заднюю скорость, Сергей подал машину назад, развернулся, выехал на лесную дорогу и дал газ.

4

Она раскрыла глаза, услышав дробный негромкий стук. Сразу вспомнила, где она, и увидела на окне дятла. Упираясь черным хвостом в стекло и сверкая красным брюшком, он заглядывал в комнату и весело долбил по раме.

Наташа улыбнулась ему, и дятел, резко крикнув, будто поздоровавшись, улетел. Вся комната была наполнена неярким розоватым светом. В этой стороне вставало солнце, и первые длинные красные лучи пробрались сюда. На коричневых бревенчатых стенах, в пазах которых виднелся мох, играли блики. Громоздкий вишневый буфет занял весь угол. На буфете большой замысловатый корень, по-видимому изображающий какое-то животное: то ли вставшего на дыбы медведя, то ли опустившего голову жирафа. Абстрактная скульптура…

Здесь живет он… Впервые она в его жилище. Правда, это не настоящий его дом, но ведь другого у него сейчас и нет? Не очень-то он обрадовался их приезду, а лицо у него такое, что на нем всегда можно все прочесть… Когда он вышел навстречу, широкоплечий, загорелый, немного всклокоченный, будто со сна, ей захотелось прижаться к нему…

Бывает ведь такое: еще в шестом классе она влюбилась в этого парня с фотоаппаратом… Может быть, потому, что из всех девочек, пришедших в библиотеку, он выбрал именно ее и, посадив в центр, дал в руки «Дон-Кихота»…

Быстро одевшись, Наташа вышла из дома. Волкова и Мальчишкина нигде не видно. Блохина и Капы тоже. Нет на месте и газика. Михаил Султанов уже вернулся с рыбалки и раздувал костер, чтобы вскипятить чай. На траве лежали десятка два окуней и подлещиков — утренний улов Султанова.

Наташа притащила хворосту, помыла на берегу холодной водой с песком посуду: ложки, кружки. Достав из сумки продукты, быстро приготовила бутерброды. Приковылял Дружок и очень внимательно посмотрел девушке в глаза. Она сделала и ему большой бутерброд с маслом и колбасой. Пес осторожно зубами взял угощение и, благодарно помахав пушистым хвостом, захромал прочь. Устроившись на лужайке, принялся не спеша завтракать: сначала съел колбасу, потом слизал масло и под конец проглотил булку.

Чай пили вдвоем с Мишей. Где Сергей и Слон, он тоже не знал. И не слышал, когда они завели машину и уехали. Наташа сказала, что видела, как Сергей ночью взял со стены ружье, и слышала, как они уехали на машине.

— Отчаянные парни, — сказал Султанов. — Что один, что другой… Кстати, на рассвете вон в той стороне я слышал выстрел дуплетом. У меня как раз хороший подлещик взял. Смотрю, поплавка нет…

— Ничего с ними не могло случиться? — встревоженно перебила Наташа.

Если бы Миша в этот момент на нее взглянул, то заметил бы, что она побледнела.

— Я думаю, что Слон с Сергеем справятся с десятком браконьеров, — сказал Миша. — Эта парочка побывала в разных переделках.

Прихлебывая крепкий горячий чай из большой эмалированной кружки, он вспомнил про историю Сергея на берегу Дятлинки.

— Если бы не собака, Волкову была бы крышка, истек бы кровью. Ему ведь печень задели… А жена, говорят, не поверила, что он бросился спасать незнакомую девчонку.

— А вы поверили? — после паузы спросила она, не глядя на него.

— Сам черт их не разберет, — сказал Миша, жуя бутерброд. — Меня заинтересовало другое: каким образом собака могла за два километра почувствовать, что с ее хозяином стряслась беда? Это фантастично!

— Собака почувствовала, что хозяину, плохо, а жена не поверила… — задумчиво произнесла Наташа. — Как же так можно?

— Что?

— Не верить человеку!

— Ты, Наташа, еще слишком молода…

— А вы, Михаил Николаевич, равнодушный человек, — сказала Наташа.

Султанов перестал жевать и внимательно посмотрел на нее:

— Это почему же?

— Помните, когда Сергей лежал в больнице, Лобанов вас попросил позвонить в район и уточнить фамилии людей, о которых Волков написал очерк… Вы пообещали, но так и не позвонили, а Лобанов потом снял с полосы очерк.

— Действительно, забыл позвонить, — сказал Султанов. — Завертелся, из головы вон. И потом, это не мое дело — фамилии проверять.

— Вы же с Волковым друзья.

— Ну, это сильно сказано, — улыбнулся он. — Скорее приятели.

— Волков на вашем месте поступил бы по-другому…

— Начнем с того, что и я бы на месте Волкова не ввязался в эту историю.

— Прошли бы мимо? — В ее голосе насмешка.

— Это дело темное, — все так же мягко и спокойно, будто учитель школьнице, растолковывал Султанов. — Что там в действительности происходило, никто не знает. Может, он выпил и ввязался в драку. Или помешал… Девчонка никуда не заявила. Кто знает, может, она из той же компании…

— Волков врать не будет, — сказала Наташа.

— Значит, все было, как он рассказал, — легко согласился Миша.

— Вам все равно, — усмехнулась она.

— Нельзя все близко к сердцу принимать, — философски заметил Султанов.

— Неужели вас не волнует, где они сейчас и что с ними? Ведь там стреляли!

— Волноваться я начну вечером, — улыбнулся Султанов. — Если машины не будет на месте. Во-первых, ее дали под мою ответственность, во-вторых, я обещал жене сегодня вернуться домой.

— А почему вы и Сева не с ними? — спросила Наташа.

— Меня забыли позвать, — ответил Миша. — А Сева поскандалил со своей пассией… Она рано утром ушла. И довольно рассерженная. Ну, а Сева через полчаса одумался и бросился вслед за ней… Только вряд ли догонит. А если и догонит, она не вернется.

— Меня больше волнует, что там, на озере, произошло, — сказала Наташа. — Я, пожалуй, пройдусь в ту сторону.

— Их там нет, — заметил Миша. — Были бы — давно бы вернулись.

— Я схожу, — сказала Наташа.

Она взяла с брезента кусок колбасы, встала и направилась к Дружку. Пес лежал на солнцепеке и, двигая серыми бугорками над глазами, смотрел на озеро.

— Да, Наташа, а что это ты так за Сергея волнуешься? — спросил Миша, с интересом глядя на нее.

— Наверное потому, что я не равнодушный человек, — сказала она, не оборачиваясь.

— Про Мальчишкина ты и словом не обмолвилась, — не отставал Миша. — Все про Сергея…

— Перестаньте, — сказала Наташа. — Это становится скучным.

В этот день она Сергея так и не увидела. Вечером прикатил на газике Женя Мальчишкин и рассказал, как они с Волковым сграбастали четверых браконьеров и связанных доставили на грузовике в милицию. Пока составляли протокол и все такое, Сергей неожиданно со стула свалился. Его тут же увезли на «скорой помощи» в больницу. Женя заглянул в палату перед тем, как ехать сюда. Оказывается, ему из ружья пять дробин влепили. Три штуки в перевязочной выковыряли, а остальные две — они засели в мышце — завтра извлекут. Лежит забинтованный на кровати и ругается на чем свет стоит. Просил достать ему брюки: не могу, говорит, здесь прохлаждаться до завтра… Тут браконьерские сети поставлены, так вот ему нужно их сегодня обязательно снять.

Ну, а его, Женю, милиционер доставил на мотоцикле прямо к спрятанному в лесу газику… И вот он здесь. Миша бросил взгляд на Наташу и сказал:

— У вас там, оказывается, настоящий бой разыгрался, а мы думали, что вы в ворон палили.

— Я так не думала, — сказала Наташа.

— У тебя потрясающая интуиция, — усмехнулся Султанов.

— Сергей одного отделал — родная мать не узнает, — сказал Слон. — Да, а где Севка с Капой?

— У них тоже разыгралась трагедия, — усмехнулся Миша. — Настоящие страсти-мордасти…

Наташа встала и пошла к озеру. Султанов проводил ее пристальным взглядом.

— Бегала девчонка по редакции с полосами-гранками — никто и внимания не обращал, — сказал Султанов. — А теперь вон какая вымахала! И рассуждает, как взрослая.

— Наташка-то? — спросил Женя. — Ей девятнадцать лет. Они теперь все быстро становятся взрослыми и соображают дай бог! Начали разговор о поэзии, так она меня в два счета за пояс заткнула. Знает наизусть таких поэтов, про которых я и не слышал.

— Она с тобой приехала?

— Она как та киплинговская кошка, которая гуляет сама по себе… — улыбнулся Мальчишкин.

В этот вечер разными тропинками спустились к большому тихому озеру две женщины. Широкая переливающаяся полоса перекинулась от островка до песчаного берега. В солнечной дорожке всплескивала мелкая рыба. У берегов тускло светился высокий прошлогодний тростник. Среди мертвых сухих стеблей, еще цепко держащихся за дно, яркими зелеными хохолками буйно пробивалась из воды молодая, набирающая силу поросль. Солнце, совершив свой извечный круг, клонилось к ощетинившемуся колючими вершинами бору. Над береговой отмелью кружили чайки. Они пронзительно кричали, садились на воду и снова взлетали. Ветерок гнал рябь к берегу.

Та женщина, что спускалась к озеру со стороны хутора, остановилась возле ивового куста и стала внимательно смотреть на девушку, стоявшую у самой воды. Медленно повернув красивую голову с длинными волосами, та взглянула на домик рыбинспектора, скользнула взглядом по берегу и наконец остановила свой взор на кудрявой иве, за которой стояла вторая женщина. Не заметив ее, снова повернулась к озеру. Не нагибаясь, сбросила сначала с одной ноги, потом со второй белые босоножки, изогнувшись, сняла через голову рубашку, выскользнула из брюк. Закинув руки за спину, расстегнула бюстгальтер. И, обнаженная, на секунду задержалась у самой кромки воды. Солнце щедро облило золотом гибкую фигуру, пронизало насквозь пшеничные волосы.

Загорелая, с белой, вызывающе торчащей вперед маленькой грудью, быстро-быстро перебирая длинными ногами, побежала по мелководью в озеро. Вот она остановилась, когда вода подобралась к бедрам, обхватив плечи руками и охнув, быстро присела, снова выпрямилась и, отбросив волосы назад, резко оттолкнулась ногами от дна и поплыла. Плавала она хорошо: по-мужски, саженками, и на спине, и на боку. Девушка уже была у ближнего острова — в спокойной синей воде желто светилась ее голова, — когда вторая женщина вышла из-за кустов и подошла к берегу. Подняв подол сарафана, по колено вошла в воду и, наклонившись, долго смотрела на свое отражение. Со стороны могло показаться, что она ищет что-то на дне, но женщина ничего не искала: она задумчиво разглядывала себя в воде.

Ничуть не смущаясь, Наташа вышла на берег и поздоровалась с темноволосой женщиной. Та пристально смотрела на нее. Губы у Наташи посинели, на плечах и высокой девически округлой груди блестели маленькие капли, мокрые волосы змеились на спине.

— Отчаянная ты, — сказала темноволосая женщина. — Далеко заплыла, да и вода, поди, холодная?

Наташа отжала волосы. Крупные капли выдолбили в песке маленькие лунки. От купания лицо ее побледнело, а серые глаза стали почти прозрачными.

— Сначала было холодно, а потом ничего, — улыбнулась она.

Пока девушка одевалась, Лиза все смотрела на нее, И темные глаза ее были грустными.

— Гляжу я на тебя, красивая ты, — сказала она. — А ведь когда-то и я была такая…

— Вам-то грех жаловаться: вы и сейчас статная да красивая!

— Ты добрая, — сказала Лиза. — Слышала, в народе говорят: сорок лет — бабий век? И потом, кому мы нужны, когда такие, как ты, есть…

— Вы слишком мрачно смотрите на жизнь. Наташа уселась на теплый песок и, набрав полные пригоршни чистого желтого Песка, стала сыпать себе на ноги. Песок журчал, струился, как вода. Солнце клонилось к лесу, и Наташина тень все удлинялась, убегала к воде. Лиза села рядом и тоже вытянула босые ноги. У Наташи ступни маленькие, узкие, с аккуратно подрезанными ногтями, а у Лизы широкие, с выпуклыми косточками возле больших пальцев. Видно, застеснявшись, она пятками выкопала ямки и спрятала ноги в песок по щиколотки.

Тихо кругом: волна не всплеснет, не вскрикнет чайка, не пошевелит ветер кроны высоченных сосен. И редкие белесые облака застыли на сиреневом небе.

— Ждешь? — спросила Лиза.

В глазах Наташи что-то дрогнуло, на губах появилась улыбка и тут же исчезла. Она зачерпнула еще песку и высыпала на колени. Песчинки засверкали, как крошечные алмазы.

— Жду.

— А я давно уже никого не жду, — вздохнула Лиза.

— Я его ждала с двенадцати лет… Смешно, но я еще школьницей влюбилась в него.

— Значит, судьба.

И хотя Наташа впервые видела эту женщину с грустными темными глазами, которая так неожиданно появилась на берегу, она почувствовала к ней доверие, даже какую-то нежность. Она и сама себе не смогла бы объяснить, что заставило ее быть вот такой откровенной с совершенно незнакомым человеком. Не совсем незнакомым: за ужином у костра Сергей обронил несколько слов о молодой женщине, которая живет на хуторе и снабжает его молоком. Кажется, он сказал, ее звать Лизой… Наверное, потому Наташе и легко было с этой женщиной, что она знакомая Сергея, вот приносит ему молоко, каждый день видит его, разговаривает…

— Я немного знаю вас, — сказала Наташа. — Вы Лиза с хутора?

— Я как тебя увидела, — проговорила Лиза, — подумала, что ты была бы ему хорошей женой.

Наташа ладонями разровняла песок, и ног стало не видно до колен. К смуглой щеке пристали песчинки. Не поднимая глаз, она спросила:

— Вы давно знаете Сергея?

Лиза чуть приметно усмехнулась.

— Я ждала, когда ты меня об этом спросишь.

— А что тут особенного? — взглянула на нее Наташа.

— Ты никогда не ревновала его к прошлому?.. Ну, к жене?

— Я, наверное, дурочка, Лиза, но как можно ревновать к прошлому? Я этого не понимаю. И потом… потом, он не знает, что я его люблю.

— Знает, — уверенно сказала Лиза. — Только, видно, ему сейчас не до этого… Не до любви. Я ведь вижу, как он терзается, а гордый — виду не подает.

— Я знаю, ему сейчас очень трудно.

— Сдается мне, что ему всегда будет трудно, — сказала Лиза. — Такой уж он человек. Таких не надо ни ругать, ни жалеть — они сами себе самые строгие судьи на свете.

— Вы неплохо знаете Сергея, — заметила Наташа.

— Вот уже и приревновала! — усмехнулась Лиза.

— Только не это! — горячо возразила Наташа. — Я и ревновать-то его не имею никакого права. Он сам по себе, а я — тоже.

— Приехала-то к нему? — посмотрела ей в глаза Лиза.

— К нему.

— Ну вот видишь!

— А почему вы решили, что я буду для него хорошей женой? — спросила Наташа. — Вы меня совсем не знаете.

— Как тебе и объяснить… Сердце подсказало.

— А мое вот молчит, — задумчиво сказала Наташа. — Ничего не подсказывает.

— Не дай бог тебе, милая, испытать все то, что выпало на мою долю: и боль, и ревность, и одиночество, и горькую бабью тоску… когда хочется камень на шею и в озеро…

Лиза поднялась, стряхнула с ног песчинки. Сейчас, при ярком солнечном свете, на лице ее обозначились мелкие морщинки, загорелую шею перечеркнули глубокие складки.

— Ты спросила, давно ли я знаю Сергея, — сказала она. — Я его совсем не знаю… Знаю только одно: он хороший человек, и тебе повезло… — Окинула оценивающим взглядом Наташу, улыбнулась: — Ему тоже повезло.

Повернулась и, широко, по-мужски вдавливая ступни в рыхлый песок, зашагала по тропинке к птицеферме, что вдалеке белела за кустарником.

— Лиза! — окликнула Наташа. — Я вас очень прошу, не говорите Сергею, что я… — она запнулась. — Ну, что я вам сказала.

Женщина замедлила шаги, обернулась. По лицу пробежала тень.

— Мне-то что? — сказала она. — Ваше дело молодое, сами разберетесь.

И ушла, больше ни разу не оглянувшись.

Наташа опрокинулась на спину и, щурясь, стала смотреть на ослепительно синее небо. Облака набухли, приняли причудливую форму и не спеша поплыли вдаль… Будто сквозь сон услышала она продолжительные гудки автомобиля. Это ее звали. Навстречу, прихрамывая, спешил Дружок. Наташа присела и, прижав острую собачью морду к груди, запустила пальцы в пушистую шерсть.

— Дружок, милая собака, — говорила она. — Ты любишь его? Да?

Наклонив набок голову с висячими ушами, пес смотрел на нее умными глазами. Бинт на лапе размотался, и Наташа снова крепко завязала его.

Она думала, Дружок пойдет за ней к дому, но пес, проводив ее взглядом, потрусил дальше, держа больную лапу на весу. Он торопился вслед за черноволосой женщиной, уходившей по узкой тропинке. Ромашки и васильки, тихонько покачиваясь, щекотали ее босые смуглые ноги.

Если бы она знала, что произойдет этой ночью, то, не дожидаясь машины, пешком, через глухой сосновый бор, одна ушла бы в город, домой…

Слон уговорил Султанова остаться еще на один день, мол, завтра воскресенье, они порыбачат и к вечеру со свежей рыбой будут дома. А то что это была за рыбалка — сплошная война с браконьерами! И потом, до возвращения Сергея нельзя бросать на хромую собаку дом, И так браконьеры шалят…

Наташе тоже некуда было спешить, она надеялась, что в воскресенье вернется из больницы Сергей…

И она осталась.

Мальчишкин и Султанов укатили на моторке за дальний остров: Слону кто-то сказал, что на этом озере лещ хорошо берет ночью на выползка. Когда стемнело, они завели машину, выехали на луг и при свете фар стали ловить длинных толстых червей. Выползки были очень осторожными, и рыбаки то и дело шепотом ругались: добыча ускользала из самых рук.

Потом, забрав удочки, они уплыли. Почему Наташа не отправилась на рыбалку с ними? Звали ведь! Но ей почему-то захотелось остаться одной, послушать всплеск рыбы в камышах, кряканье уток, тревожные крики ночных птиц, увидеть серебряную луну над бором, яркие звезды, узкие сизые облака на ночном небе. И еще поразмышлять над словами Лизы и подумать о Сергее…

Он вошел в комнату как-то боком, не постучавшись. Остановился на пороге и, подпирая притолоку, уставился на нее. Солнце давно село за сосновым бором, но еще было не очень темно. Чуть слышно звенели за окном комары. В комнату они попасть не могли, потому что форточка была затянута марлей. Узенькая полоска неба над лесом багровела, и красноватый отблеск играл на подоконнике.

Наташа отложила книгу в сторону — она читала при свете керосиновой лампы «Планету людей» Экзюпери — и недоуменно взглянула на него.

— Ты один? — спросила она. — А где Капа?

— К черту Капу!.. — наконец разжал он губы, и Наташа поняла, что он пьян.

— Пожалуйста, не ругайся, — попросила Наташа. Она еще не видела Блохина таким злым. Даже когда чернильницей в него запустила.

— Где ребята? — спросил он. — Я прошел по берегу, лодки не видно.

— Уплыли за остров лещей ловить на этих… выползков.

Наташа еще не ощущала никакой тревоги.

— Читаешь? — взглянул он на книжку и снова насмешливо уставился на нее. — Ну и как, интересно?

— Мне не нравится твой тон, — заметила Наташа.

— Что ты тут… в его комнате делаешь? — задал он глупый вопрос.

— Жду Сергея, — равнодушным голосом сообщила она. — Он должен из города вот-вот приехать.

— Он не приедет, — уронил он.

Сева Блохин приехал на последнем автобусе, который прибывал в Опухлики в восемь вечера. А от Опухликов пришел пешком.

— А какого черта его в город понесло? — поинтересовался он.

Наташа коротко рассказала о схватке с браконьерами, выстрелах, однако про рану Сергея умолчала. И про то, что он лежит к больнице.

— Давай выпьем, — сказал он и, скрипя половицами, подошел к столу. Достал из кармана бутылку коньяку, промасленный пакет. Все это выложил на стол. Ногой подвинул табуретку и уселся напротив Наташи. Небольшие светлые глаза его впились в ее лицо. Глаза были немного остекленевшие, с красными прожилками. Наверное, Блохин напрягал все силы, чтобы взгляд его был проникновенным и осмысленным, но на самом деле глаза его смотрели тупо и жестоко. Вот он перевел взгляд с Наташи на бутылку, потом снова на нее. Видя, что девушка не собирается подавать стаканы, сам встал и подошел к буфету. Достал два граненых стакана, которые Наташа вечером вымыла и сама туда поставила. Отколупнул пробку и налил.

— Я не буду пить, — отказалась Наташа.

Блохин опрокинул стакан, взглянул на закуску, но ничего не взял.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

— Я слушаю.

Он налил еще раз, снова выпил, не закусывая. На его скулах напряглись желваки, на лбу возле виска набухла синяя жила. Наташе стало неприятно смотреть на него, и она отвела глаза в сторону.

— Ты должна быть со мной, — сказал он. — Капа — это все ерунда. Детские развлечения. Мне нравишься ты.

— Пожалуй, тебе лучше уйти, — нахмурилась Наташа.

— Он всегда и во всем был впереди меня… — продолжал Блохин, не обратив внимания на ее слова. — Был фоторепортером, потом литсотрудником, а теперь вот почти писатель… Я завидовал ему. Завидовал таланту, тому, что у него была красивая жена… И что интересно, когда он развелся с ней, она и мне перестала нравиться… Помнишь, ты облила меня чернилами? Я ведь первый обратил на тебя внимание. Я думал, это просто так, а потом понял, что люблю тебя. С тех самых пор. И вот опять он перешел мне дорогу… Думаешь, я не видел, как ты на него вчера смотрела? На этот раз у него ничего не получится… Я женюсь на тебе!

— А я за тебя не хочу выходить замуж, — отрезала Наташа.

— Почему? — тупо уставился он на нее.

— И не стыдно тебе? — посмотрела ему в глаза девушка. — Только что был с другой… а теперь пристаешь ко мне!

— Я Капку пригласил, чтобы тебя позлить, — сказал Блохин. — Это ведь несерьезно… А ты — это другое дело. Я правду говорю…

— Ты сейчас меня злишь, — перебила она.

Он молча смотрел на пустой стакан и барабанил пальцами по столу.

— Я до сих пор не знаю, кто из нас у кого стоит на пути: я у него или он у меня? — сказал он.

— Сейчас ты, — сказала Наташа.

— Я все время думаю о тебе, — бубнил он. — Только о тебе. Я ведь тебе друг?

— У тебя есть единственный шанс остаться моим товарищем, — спокойно сказала она. — Это сейчас встать и уйти.

— К дьяволу! — грохнул он кулаком по столу так, что бутылка подпрыгнула, а стакан, налитый для Наташи, опрокинулся. — Чем я для тебя плохой? Сергей лучше, да? Но почему, почему? Объясни мне! Я хочу это понять! Слышишь?!

— Это невозможно объяснить, — ответила Наташа. — И, что бы я ни сказала, ты меня не поймешь… Слишком мы разные, Сева.

— Нет, я хочу понять! — орал он. — Говори!

— Мне нечего тебе сказать.

Ей становилось все тревожнее и тревожнее. Она никогда не видела Блохина таким. Багровое потное лицо и безумные белые глаза.

— Подумаешь, написал очерк! Или даже повесть, которую, еще неизвестно, напечатают ли… Я тоже напишу книжку. У меня уже есть несколько рассказов… Я буду писателем, вот увидишь! И мы будем вместе! Всегда. Я пью за это! Слышишь, Наташа? За нас с тобой!..

Он выпил сразу полстакана. Лицо его ничуть не изменилось, казалось, коньяк на него не действовал.

«Где же Султанов, Женька? — с тоской подумала Наташа. — Боже мой, хоть бы Лиза пришла!..»

Небо над бором погасло, луна облила верхушки сосен серебристым светом. Равнодушные, они придвинулись к дому, будто собираясь заглянуть в окно.

— Тогда я уйду, — поднялась с места Наташа. — А ты ляг, выспись. Тебе завтра стыдно будет за то, что ты тут наговорил.

Он тоже вскочил из-за стола и загородил ей дорогу. Снова сбивчиво стал говорить о своей любви, женитьбе… А потом обхватил ее за плечи и, обдавая винным духом, принялся целовать. Наташа молча вырывалась, отворачивала лицо, оцарапала ему щеку. А он все больше распалялся и сжимал так, что было не вздохнуть. Руки его до боли стискивали ее плечи, жесткий подбородок царапал щеки. Она вырывалась, молотила его кулаками куда попало, но он ничего не чувствовал, лишь дыхание становилось учащеннее. Пальцы его мяли, тискали ее тело, сдирали одежду. Она до крови закусила губу, чтобы не закричать, да и что кричать: здесь на пустынном берегу никто ее не услышит…

Услышал Дружок. Он скулил под дверью и царапал здоровой лапой, понимая своим собачьим умом, что там, в доме, неблагополучно. Но пса никто не слышал. И тогда он, задрав морду к луне, негромко протяжно завыл. И был этот вой жутким и непривычным.

— Если ты это сделаешь, — выговорила Наташа, пряча от его мокрых губ лицо, — я утоплюсь… Если бы ты знал, как ты мне отвратителен!..

Он резко оттолкнул ее, и девушка отлетела к стене. У нее мелькнула было мысль распахнуть окно и выскочить, но она не сделала этого. Слишком унизительно.

Не скрывая отвращения, обошла его и вышла из комнаты.

Он слышал, как мимо окна прошелестели ее быстрые шаги. Вслед за ней прохромала собака. Медленно поднялся, подошел к зеркалу и долго вглядывался в свое отражение, потом обернулся к столу и прямо из горлышка одним духом выпил остатки коньяка. Хотел вытереть губы тыльной стороной ладони, но, заметив кровь, медленно опустил руку и, ногой распахнув взвизгнувшую дверь, вышел, ударившись плечом о затрещавший косяк.

Наташа сидела на старой опрокинутой лодке. Скрипела осока, чмокали в тростнике лещи, гудели комары. Когда в доме хлопнула дверь, Наташа вздрогнула и оглянулась: он, хрустя сухими сосновыми шишками, удалялся по тропинке в сторону леса. Шагал тяжело, и широкая квадратная фигура его покачивалась. Девушка придержала за ошейник заворчавшего Дружка, погладила по голове. И хотя он ушел и Наташа знала, что больше он не вернется, в дом идти не хотелось…

Как же вести себя с мужчинами, чтобы они ничего не вбивали себе в голову? Наташа никакого повода не подала Блохину, хотя и знала, что давно нравится ему, Повода не подала, но и не запрещала ему встречаться с ней, иногда провожать с работы. И даже было приятно, что нравится ему… И вот результат! Значит, мало девушке не подавать повода мужчине, который ей не нужен, необходимо еще его и отрезвить. Женщина, которая молча принимает ухаживания мужчин, волей или не волей поощряет их к этому. Очевидно, и она, Наташа, поощряла Блохина… А если так, то и она тоже виновата в случившемся… Наташа содрогнулась, снова представив себе эту ужасную сцену. Каким глупцом должен быть мужчина, чтобы вот так навсегда оттолкнуть от себя девушку, которую, как он утверждает, любит! Но ведь Сева не дурак. Почему же тогда он пошел на такое?..

Вспомнив, как его пальцы прикасались к ее телу, Наташа, передернувшись от отвращения, быстро сбросила с себя одежду и, раздвигая руками скрипучий тростник и камыши, вошла в неподвижную воду с разбрызганными по всей ее зеркальной поверхности звездами.

Она еще никогда не плавала одна ночью в озере. Прямо перед ней выстлал на сверкающей глади свою туманную дорожку Млечный Путь. Во взбаламученной ее руками и ногами воде закачались, мерцая, звезды. Они падали на дно, а потом снова поднимались. Вода казалась молочно-теплой, она легко обволакивала тело, струилась между ног, под мышками, целовала в губы. И кругом одна вода. Берег остался где-то позади и казался далеким, как конец света. А впереди округло вырисовывался высокий зеленый остров с густо-черной тенью у берега. Листья на деревьях нежно серебрились. Остров притягивал к себе, манил. Наташа знала, что до него далеко и нужно поворачивать обратно. Знала и плыла вперед. Было жутковато и вместе с тем приятно. Иногда она переворачивалась на спину и отдыхала, едва шевеля руками и ногами. И тогда звездное небо притягивало, зачаровывало. Хотелось смотреть и смотреть на него до бесконечности, Она даже не заметила, как стала погружаться, и, лишь глотнув воды, перевернулась и поплыла дальше. К острову.

Силы покидали ее, когда она наконец добралась до острова. Уцепившись за тростник, долго не могла отдышаться. Не было сил даже выбраться на берег. Последнюю сотню метров она плыла в каком-то полузабытьи, Теряла из виду остров, кружилась на одном месте. Звезды плясали на небе, Млечный Путь струился меж них, все убыстряя свой бег. Такая ласковая и теплая вода вдруг стала тяжелой и неприветливой. Она настойчиво тянула вниз, в глубину…

Пришли мысли о смерти. И совсем не отвлеченные… Закрыть глаза, перестать двигать руками и, ногами и медленно погрузиться в эту непроницаемую пучину. Она представила себя на черном илистом дне. Огромные рыбины, шевеля плавниками, будут проплывать над ней, тусклый зеленоватый свет, наверное, в яркий солнечный день доберется до нее… А потом по озеру будут плавать лодки и люди баграми станут шарить по дну…

Она перевернулась на спину и увидела опрокинувшееся над ней звездное небо. Небо было глубоким и тоже притягивало к себе. Странно было ощущать огромное пульсирующее небо под собой и над собой. Может быть, опускаясь на дно, она одновременно поднимается к звездам?..

Выбравшись на берег, Наташа прислонилась спиной к шелковистому березовому стволу и закрыла глаза. В ушах гудело, кровь ходила по телу толчками, руки и ноги налились свинцом. Ничто бы сейчас не сдвинуло ее с места. И только теперь она почувствовала холод. Сначала вскочили пупырышки, затем между лопатками обожгло ознобом, а через несколько минут ее трясло, как в лихорадке.

На рассвете Сергей нашел ее, искусанную комарами и окоченевшую от утреннего холода, под березой. Она сидела все в той же позе с широко открытыми глазами. Прямо из лодки шагнул он в глубокую воду и пошел к ней. В глазах его боль и мука, а лицо такое, будто он состарился на десять лет. Он сорвал с себя куртку, стащил рубашку, майку и все это натянул на нее. Поколебавшись, снял брюки и, как маленькой, просунул ее длинные холодные ноги в брючины. Сама она не смогла бы надеть. Ей было покойно и уютно в его руках, глаза слипались, посиневшие губы дрожали.

— Как ты меня напугала, Наташка, — чужим, изменившимся голосом сказал он. — Разве так можно?..

— Я знала, что ты придешь, — прошептала она и, не удержавшись, всхлипнула.

Бережно он поднял ее и понес к лодке. Плечо у него залито йодом и заклеено пластырем. Посадил на корму, раздел, безжалостно, докрасна растер майкой ее грудь, спину, затем снова одел во все свое, а курткой укутал ноги. Дружок облизал ей руки, лицо.

— Я знала, что ты придешь, — повторила она, с трудом разлепляя сомкнутые ресницы. — Я все время звала тебя.

— Я слышал, — ответил он.

Из-за колючей щетины леса вымахал ослепительный луч и располосовал затянутое редким туманом озеро пополам.

— А Блохин там? — стуча зубами, говорила она. — Я не хочу его видеть.

— Ну и подонок!.. — с угрозой в голосе проговорил Сергей. — Так это, значит, он?!

— За что он так ненавидит тебя?

— Не знаю, — помолчав, ответил Сергей. — Кажется, не за что…

— Ты удрал из больницы? Да? — спрашивала она.

— Ты ведь позвала меня, — впервые в это утро улыбнулся он.

— Это хорошо, что ты приехал, — сказала она. — Мне было очень холодно и плохо.

— Смотри не заболей…

— Ты будешь меня лечить, ладно?.. — засыпая, говорила она.

Голова ее с прижмуренными глазами склонилась ему на грудь. Он гладил ее холодные слипшиеся волосы, говорил, как ребенку, какие-то ласковые слова, но она уже ничего не слышала: глаза ее закрылись, дыхание стало ровным, спокойным. Наташа согрелась и заснула. Иногда она вздрагивала, руки ее начинали что-то искать, и, глубоко, со всхлипом вздохнув, как обиженный ребенок, снова затихала.

Сергей осторожно положил ее на скамью, завел мотор, и лодка, обогнув тихий остров и оставив после себя пенистый след, понеслась к берегу. Он сел рядом и положил ее растрепанную голову к себе на колени. Стиснув зубы, смотрел прямо перед собой. Светлые глаза его сузились. Мелкие холодные брызги секли хмурое небритое лицо.

На пустынном берегу неподвижно стояли две фигуры. Это Миша Султанов и Женя Мальчишкин. Они молча смотрели на приближающуюся моторку.

Над озером Большой Иван занималось ясное солнечное утро.

5

Сергей вышел из конторы Главрыбвода в хорошем настроении: Вологжанин сообщил, что за самоотверженность в борьбе с опасными браконьерами объявил ему, Сергею Волкову, в приказе по управлению благодарность, а кроме того, договорился с председателем облпотребсоюза насчет полного комплекта новой резины для «Москвича». Это последнее известие больше всего обрадовало Сергея.

Город утопал в зелени. Тополя и липы благоухали. Прохожие заполнили тротуары. Мужчины в безрукавках, девушки в коротких юбках. Увидев на другой стороне улицы высокую стройную девушку, Сергей прибавил шагу, но, когда она, переходя дорогу, оглянулась, снова замедлил шаги.

Не Наташа. Почему он все время думает о ней? Ищет ее глазами в толпе прохожих… Что бы ни делал, куда бы ни шел — в голове она. И это предчувствие непоправимой беды, охватившее его в тот день, когда попал в больницу… Вечером он вдруг почувствовал необъяснимую тоску и тревогу. Он не мог оставаться в палате, его неудержимо тянуло туда, на Большой Иван, где ребята, Наташа, Дружок… Тоска все усиливалась, изматывала душу, и тогда Сергей занял у соседа по койке спортивные трикотажные, брюки, потихоньку выбрался из больницы, перелез через забор — ворота были закрыты, — не заходя домой, вывел из сарая свой старый верный мотоцикл и умчался в ночь по Невельскому шоссе.

Он опоздал. Ее не было в доме. Не было и Мальчишкина с Султановым. Встревоженный Дружок привел его на берег озера, где он увидел ее одежду… И уже не тоска, а смертный страх схватил его за сердце: он стал кричать, звать ее… Приплыли на «Казанке» Мальчишкин с Султановым. Ничего не объясняя, Сергей прыгнул в лодку, Дружок вслед за ним, и умчался в сторону острова…

Снова и снова вспоминал он ее замерзшую, с немигающим, как у птицы, взглядом. Как растирал ее, ощущая под ладонями прохладную упругую грудь, как спящую нес на руках в дом мимо озадаченных приятелей, А Дружок бежал сзади и повизгивал…

И вот с тех пор он все время думает о ней. Она всегда была немного непонятной и странной: ни с того ни с сего грубила, несла какую-то чушь, а иногда, наоборот, была не по-детски умна и рассудительна. Она была для него давным-давно знакомой девчонкой. Девчонкой-школьницей. Росла она без отца, часто была предоставлена сама себе. Наверное, от этого она диковатая, резкая. Однако Сергей прощал ей все выходки. Он уже стал взрослым, женатым мужчиной, а девчонка с улицы Ботвина по-прежнему останавливала его, когда он проезжал мимо на мотоцикле, и просила прокатить.

И вот девчонка-школьница стала стройной девушкой, с чистыми серо-зелеными глазами. Сергей не мог относиться к ней как прежде. А по-другому еще не умел. Наверное, поэтому им было трудно разговаривать. То она замыкалась и уходила в себя, то он не мог найти нужных слов, которые растопили бы холодок отчуждения… Не мог, а может быть, и не старался? А наоборот, уходил от откровенности? Будто между ними есть какая-то тайна, о которой они оба знают, но пока еще не решаются заговорить…

Сергею захотелось увидеть Наташу. И потом, у него были важные дела в редакции. Собственно, он из-за этого и приехал в город. Но сначала надо зайти в другое место. Не очень-то тянуло его туда…

Он свернул на набережную и, сразу помрачнев, зашагал к своему бывшему дому. На балконе в узком деревянном ящике, выкрашенном в зеленый цвет, покачивались на ветру цветы на длинных ножках. В углу стоял выгоревший шезлонг. На нем книга. Ветер с реки будто нехотя листал страницы… Отсюда Сергей смотрел на город, на парк… А Лиля вытаскивала на балкон раскладушку и загорала, налепив на нос бумажку…

Он нажал на кнопку и услышал знакомый дребезжащий звонок… Сейчас зашлепают знакомые шаги, щелкнет замок и после некоторой паузы Лиля спросит: «Это ты?»

Дверь отворилась, и Сергей увидел невысокую старушку в коричневой вязаной кофте. В руке стакан с мелко наструганной морковью.

— Вы к Льву Александровичу? — приветливо спросила старушка.

Сергей путано объяснил, что он здесь недавно жил и не успел еще всех знакомых оповестить — он как-то и не подумал об этом! — что у него сменился адрес. И поэтому, если есть для него какая-либо почта…

Старушка понимающе закивала, засеменила в комнату, но, тут же вернувшись, запоздало пригласила войти. Сергей сказал, что подождет на площадке. Ему совсем не хотелось заходить в свою бывшую квартиру, которая и пахла-то теперь иначе.

Старушка вручила ему несколько писем и бандероль. Сверху лежал желтоватый листок денежного перевода: гонорар из «Недели».

— Уже с месяц, как пришел перевод, а от вас ни слуху ни духу, — сказала старушка. — Лев Александрович звонил в редакцию, но там сказали, что вы в командировке…

Сергей поблагодарил старушку и по знакомым ступенькам спустился вниз. И сразу почувствовал облегчение, будто только что выполнил тяжелую работу.

Первым делом отправился на почту, там его отругали, заявив, что денежные переводы хранятся месяц, а потом их отсылают обратно. Однако деньги выдали. Купив в подарок матери электрический утюг — она давно хотела такой — и пару коробок с шоколадными конфетами для братьев, Сергей отправился домой, решив, что в редакцию придет после обеда, сейчас все равно там никого нет.

— Редко ты, сынок, теперь домой заглядываешь, — поблагодарив за подарок, упрекнула мать.

— Служба, мать, — сказал Сергей;

— Долго ли на машине? Сел — и через час дома.

— На машине? — усмехнулся Сергей. — Машина в отпуске. Отдыхает на курорте.

— В аварию попал? — всполошилась мать.

— Все в порядке, — успокоил Сергей, не вдаваясь в подробности.

— Белье-то привез или и без меня есть кому постирать?

— В следующий раз привезу, — улыбнулся Сергей.

— Бирюком ты там в глуши заделаешься, — покачала головой мать.

— Отец не собирается приехать? — перевел разговор на другое Сергей.

— Мальчишек отправлю к бабушке и сама к нему на недельку выберусь… Его аж за Мурманск занесло. Не молодой ведь, пора бы и к дому прибиться…

— Наверное, и я в него, — усмехнулся Сергей. — Путешественник.

— Бездомники вы, вот кто, — сказала мать. — Не можете и недели усидеть дома.

— Ты ведь от него не ушла?

— То я, — вздохнула мать. — А другая бы не выдержала.

Уплетая кислые щи, Сергей то и дело ловил на себе испытующий материнский взгляд. Наконец не выдержал и сказал:

— Ну, спрашивай, как я там живу, не страдаю ли по Лильке, не убиваюсь ли по сыну?

— Ты говорил, есть у тебя одна хорошая женщина…

— Нет ее, — резко сказал Сергей. — Была да сплыла: замуж за другого вышла и уехала.

— Нельзя тебе одному, сынок, не годится так! У каждого мужчины должна быть семья, а разве можно так, бобылем? Может, съездишь в Москву, как там… сына проведаешь. Валя Молчанова забегала как-то — она с Лилей переписывается, — так говорила, что Лиля-то про тебя все спрашивает и вроде жалеет, что у вас так получилось… Не будь уж таким гордым, сынок. Иногда надо и уступить, и простить… У вас ведь сын!

Сергей положил ложку на стол и посмотрел на мать.

— Давай внесем ясность в этот вопрос раз и навсегда: с Лилей у нас жизни не было и не будет. Поэтому и не может быть возврата к старому. Наша женитьба — это была ошибка, но винить тут никого нельзя. Жизненный опыт постигается с годами. Мне сдается, такой опыт я уже приобрел. И во второй раз подобную ошибку не совершу. Никогда больше, мама, не говори мне, чтобы я вернулся к ней, да и вряд ли она этого захочет… И не торопи меня с новой женитьбой. Всему свое время.

— За что дети-то страдают!

— Дети гораздо больше страдают, живя с родителями, ненавидящими друг друга.

— Я тут пирогов испекла, посылала Генку к тебе, а он не поехал. Обидел ты его чем-то. Я спрашивала, да разве от него чего толком добьешься…

— Запретил ему сетку ставить и перемет, — сказал Сергей. — А на удочку он, видите ли, не желает ловить. Воюю с браконьерами, а тут под боком свой вырос!

— Нашел он сетку-то, — вздохнула мать.

— А я-то удивляюсь, чего это братишка ко мне больше не приезжает… Он, оказывается, на других озерах браконьерничает! Ну, доберусь я до него…

— В институт и документы не стал подавать, с осени пойдет работать на тепловозоремонтный завод.

— Пускай поработает, — сказал Сергей.

После обеда он вышел в сад, приткнувшийся к самому дому, уселся на скамейку и стал просматривать почту. В бандероли прислали два экземпляра «Недели», в одном из писем сообщали, что его рыбацкий рассказ «Хитрая щука» запланирован в девятый номер молодежного журнала. Просили прислать фотографию и биографические данные. Это большая удача! Сергей написал этот рассказ в больнице и послал в журнал. Ему вернули. Послал во второй — опять завернули. И вот в третьем приняли!..

Радость переполняла его. Шутка ли, его первый рассказ будет напечатан в популярном журнале! И даже а фотографией. Этой нежданной радостью нужно было немедленно с кем-то поделиться. Позднее Сергей поймет, что многие люди гораздо охотнее выслушивают тебя и даже делают вид, что принимают близко к сердцу, если ты им рассказываешь про свои неудачи и горести, а когда заговоришь об успехе, большой удаче, глаза таких людей становятся пустыми и лица замкнутыми. Далеко не всех радуют успехи даже своих близких знакомых… Эту горькую истину пришлось Сергею Волкову узнать позже.

Все-таки он соскучился по городу. Приятно вот так после длительного отсутствия бродить по улицам, смотреть на прохожих. Отвык от такого количества людей…

Зашел на улицу Ленина в издательство. Козодоев как раз собрался куда-то уходить, но, увидев Сергея, затащил к себе в кабинет.

Поинтересовался жизнью на озере, посетовал, что так и не выбрался к нему на рыбалку: дела, командировки, текучка заела… Про брошюру не спросил, хотя Сергей думал, что он с этого и начнет. А поговорить надо было…

— Это будет не природоведческий очерк, а повесть, — без околичностей напрямик заявил Сергей. — Прикидывал и так и этак, материал тянет на повесть.

Козодоев почесал мизинцем переносицу. В светлых глазах усмешка.

— Я это понял, когда прочитал в «Неделе» отрывок.

— Подвел я вас?

— Пиши повесть, — сказал Александр Арсеньевич. — Другого я от тебя и не ожидал.

— У меня есть одна идея, — сказал Сергей. — Я предложу Дадонову серию очерков с места событий.

— Должен поддержать, — одобрил Козодоев.

— Бегу в редакцию! — заторопился Сергей. — Как там альманах?

— Я слышал, ты опять попал в переплет? — спросил. Александр Арсентьевич.

— Такая теперь у меня работа, — улыбнулся Сергей.

— Неужели нравится? — с любопытством посмотрел на него Козодоев.

— Нравится, — ответил Сергей. — Буду просить редактора, чтобы до осени продлил мою командировку.

— Ну, на это ты не рассчитывай, — рассмеялся Александр Арсентьевич.

Дадонов всерьез заинтересовался предложением Сергея. Вызвал Лобанова, Мишу Султанова и пожелал узнать их мнение. К великому удивлению Волкова, Лобанов согласился, что публикация в газете серии очерков с продолжением — стоящее дело, учитывая важность и злободневность поднятой темы. Султанов тоже не возражал.

Воспользовавшись благоприятной ситуацией, Сергей выпросил у редактора еще один месяц отпуска. Тот нехотя согласился.

Из кабинета вышли вместе с Лобановым. Тот даже пропустил его в дверях вперед. Сергей только диву давался: с чего бы это он такой внимательный и добрый?

Впрочем, все скоро стало ясно.

— У нас опять назревают перемены, — доверительно сообщил в коридоре Лобанов. — Поговаривают, что откроется вечерняя газета…

— А редактором назначают вас? — спросил Сергей.

— Обо мне и речи не может быть… Я свое место знаю… А вот тебя могут.

И тут только Сергей понял, что этот человек растерян и подавлен. В нем и следа не осталось от былой уверенности. То, что он остановил его в коридоре и затеял этот разговор, доказывало, что от новых перемен он не ждет для себя добра. И он на всякий случай заигрывает с ним, Сергеем: а вдруг и впрямь назначат редактором вечерней газеты? А с редакторами надо жить в мире…

И тут Сергей — он ни от кого еще не слыхал о каких — либо переменах — не удержался и нанес Лобанову жесточайший удар.

— А почему бы вам и не быть редактором? — простодушно заметил он. — Не обязательно городской газеты. Например, районной?

Уехать из большого города в районный центр — это для Лобанова трагедия. Сергей это знал и сознательно сказал это. Лобанова даже передернуло.

— Что ты застрял на этом озере? — перевел он разговор на другое. — С тоски можно помереть.

— Я не скучаю, — ответил Сергей и добавил доверительно: — Вы не расстраивайтесь, Тимофей Ильич, если пошлют в отдаленный район… Там тоже есть свои прелести: природа, озера, рыбалка… Вы любите рыбу ловить?

— Ну, трудись, — помрачнел Лобанов. — Присылай очерки, будем печатать.

— За мной дело не станет… Вы знаете, как там, на природе, хорошо работается!

— Ладно, почитаем, — пробормотал Тимофей Ильич и, неожиданно сунув узкую ладонь Сергею — раньше он никогда этого не делал, — зашагал к своему кабинету.

— Да, а ты слышал, что тут выкинул Блохин? — вдруг остановился Лобанов.

Сергей молча смотрел на него: настроение сразу испортилось. Он знал, что ему предстоит неприятная встреча и разговор с Блохиным, и все оттягивал этот момент.

— Кстати, где он? — спросил Сергей.

— Погорел твой Блохин, — сказал Лобанов и скрылся в своем кабинете.

«Почему мой?» — мрачно размышлял Сергей, шагая по коридору в кабинет Дадонова. — Скажет же такое: «твой Блохин!..»

В приемной повстречался с Валей Молчановой. Она только что вышла от редактора с исчерканной синими чернилами газетной полосой. От набранной жирными буквами страницы пахло типографской краской. Валя была сегодня дежурной по номеру. Маленькое розовое личико ее с пепельными кудряшками было серьезным. Под круглыми глазами обозначились мелкие морщинки — время не щадит никого.

— Письмо от Лили получила, — равнодушно сообщила она. А в глазах затаенная усмешка: как сейчас отреагирует на это известие Сергей?

А он молчал. Ему теперь это было совсем неинтересно. И ничего хорошего он не ожидал. Лилю он не видел с тех пор, как она уехала, да, признаться, и видеть не котел. Вот Юрку — другое дело. Мысли о том, как забрать от нее сына, не покидали его. Скрепя сердце он написал Земельскому письмо о том, что хочет повидаться с сыном, и спрашивал, как это лучше сделать: ему приехать или сын сам приедет сюда?.. Ответа он не получил.

Валя Молчанова между тем рассказывала, что Лиля встретила хорошего человека. Военного, подполковника…

— Смотри, повысили в звании… — усмехнулся Сергей.

Подполковник сделал Лиле предложение, и она, наверное, выйдет замуж за него… Он очень хороший человек, не то что…

— Про сына ничего не пишет? — перебил Сергей, он уже стал уставать от этой болтовни.

— Юра у ее родителей, — сообщила Валя. — Они его любят… В общем, он ей руки не свяжет.

— В этом я не сомневаюсь, — вырвалось у Сергея.

— И еще пишет, что с ужасом вспоминает, как она могла столько лет прожить в таком захолустном городишке и с таким мужем…

— Ужасный я человек, — вздохнул Сергей. — Повезло ей, что выходит замуж за другого…

— Повезло или нет, я не знаю, — холодно заметила Валя. — И еще сообщает, что ее родители усиленно хлопочут в Москве — Лилин отец познакомился на даче с каким-то важным генералом, — чтобы подполковника перевели из Ленинграда на хорошую работу в Москву. Ведь у Лили там строится кооперативная квартира… По-моему, трехкомнатная, в хорошем высотном доме.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — в упор посмотрел на нее Сергей. Наверное, лицо у него было очень жесткое, потому что Валя заморгала глазами и растерянно пролепетала:

— Я думала, тебе это интересно…

— Она просит тебя все это мне рассказывать?

— Если ты не хочешь…

— Не хочу, — отрезал Сергей и, нахмурившись, постучал в дверь редактора.

Валя взглянула на себя в маленькое зеркало: щеки ее пылали, маленький нос обиженно вздернулся вверх. Действительно, какого черта она всякий раз рассказывает Волкову про Лилю!..

Альманах «Наш край» — детище Сергея Волкова — лежал на редакторском столе. После подписи Дадонова альманах уйдет в типографию, но Павел Петрович не спешил подписывать. Он задумчиво шагал по своему просторному кабинету и курил, изредка бросая на Сергея любопытные взгляды. В пятьдесят лет Дадонов сохранил юношескую стройность и сухощавость. И темно-русые волосы были без седины.

— Я предлагаю выбросить рассказ Блохина, — сказал он. — Три дня не появлялся на работе. Где-то пьянствовал, а сегодня мне позвонили из милиции: эту ночь он провел в вытрезвителе. Учинил драку в ресторане. Могли бы и судить. Разумно ли после всего этого печатать в альманахе молодых литераторов рассказ такого человека?

— Рассказ о любви, а не о борьбе с алкоголизмом, — заметил Сергей.

— Сегодня утром принес мне заявление с просьбой уволить с работы. Я думаю, это он с перепугу: решил, что я его после всех этих художеств прогоню…

— Не думаю, — сказал Сергей. — Блохин не трус.

— Так как быть с рассказом? — спросил Дадонов. — Есть у тебя что-либо взамен?

— Надо печатать, — сказал Сергей. — Рассказ хороший. А то, что с Блохиным произошло… это не имеет никакого отношения к рассказу.

Дадонов взглянул на Сергея и чуть заметно улыбнулся:

— Почему ты его защищаешь? Я ведь знаю, что он на твоем месте поступил бы иначе.

— Я рассказ защищаю, — нахмурился Сергей. — А на Блохина мне наплевать!

— Уговаривать его остаться в редакции я не буду, — сказал редактор.

— Это ваше дело.

— Жаль, что все так получилось… Парень он способный.

— Я вам больше не нужен? — Сергей поднялся с дивана.

Дадонов подошел и, обняв Сергея за плечи, снова усадил на диван и сам сел рядом.

— У тебя неприятности? — спросил он. — Может быть, я могу тебе помочь?

— Вы прекрасный психолог, — усмехнулся Сергей. — Однако ни в чьей помощи я не нуждаюсь.

— Извини, брат, я не хотел тебя обидеть.

Они встали одновременно, посмотрели в глаза друг другу.

Сергей улыбнулся и сказал:

— Неприятности позади… А у кого их не бывает? Вот теперь у Блохина…

— Он сам виноват.

— Беда не щадит ни правого, ни виноватого.

— Ты там, на озере, стал философом, — улыбнулся Павел Петрович. — А сейчас я тебя обрадую: звонили из «Недели», разыскивали тебя: кажется, приглашают на работу. В Москву.

— Мне нравится с вами работать, — несколько растерявшись, ответил Сергей.

— А если серьезно? — пытливо смотрел на него Дадонов. — Предложение лестное.

— Вы на моем месте поехали бы в Москву? — выдержал его взгляд Сергей и чуть приметно усмехнулся.

— Я? — удивился редактор. — Не знаю… Меня в Москву не приглашали.

— Выходит, поманили пальцем — все бросай и беги! Как же, это столица! Как будто там работать не надо и манна с неба сыплется… Я родился в этом городе, люблю его. Мне нравится моя работа. Зачем мне уезжать в Москву? Как это в песне-то поется?.. «Самолет хоро-шо-о, а олень лучше!..»

— Не перестаешь ты меня удивлять, Волков! — закуривая, сказал Павел Петрович. — А такие понятия, как рост по службе, карьера, тебе чужды?

— Почему же? — улыбнулся Сергей. — Это важный стимул в жизни человека. Однако не для меня. Я живу от книги к книге. В этом смысл моей жизни. А где я буду работать над книгой — здесь или в Москве, — какое это имеет значение? Сдается мне, что здесь я буду работать гораздо лучше.

— А газета?

— Из газеты я не собираюсь уходить, — сказал Сергей. — Конечно, если вы меня не прогоните.

— Наоборот, — рассмеялся Дадонов. — Мы с Козодоевым хотим взвалить на тебя очередной альманах… Кстати, почему ты ничего своего не предлагаешь? У тебя ведь есть рассказы, повесть?

— Я подумаю, — улыбнулся Сергей, по достоинству оценив хитрость Павла Петровича.

Блохина Сергей разыскал в бухгалтерии. Он стоял перед столом главного бухгалтера с обходным листом в руке. Лицо у Всеволода помятое, под глазами желтые круги. Лицо человека, который не меньше недели пил напропалую. На подбородке и лбу засохшие царапины.

Сергей подождал, пока бухгалтер закончил щелкать на счетах и подписал обходной лист. Они вместе вышли на улицу. Всеволод старательно не смотрел на Сергея. Обернув здание, они остановились у белой стены. Бурьян и репейник пучками росли на песчанике. Напротив за забором тесно прижались друг к дружке дощатые сараи и железные гаражи, а еще дальше громоздился серый четырехэтажный дом. У парадной худенькая девочка в красных сандалиях играла в классы. Подбоченившись и по-птичьи поджав тонкую ногу, другой передвигала в расчерченные мелом квадраты белую кафельную плитку.

Коротко размахнувшись, Сергей ударил Блохина. Голова у того тупо мотнулась в сторону. Сергей на шаг отступил, ожидая ответного действия, но Всеволод все в той же позе понуро стоял перед ним и мутноватыми глазами смотрел на крышу здания редакции. Он ссутулил широкие плечи, длинные цепкие руки висели вдоль туловища.

— Бей, — равнодушно сказал он и, облизнув разбитую губу, сплюнул кровь. — Меня давно никто не бил.

— Она ведь из-за тебя, подонка, чуть не утонула, — выдавил сквозь стиснутые зубы Сергей.

— Больше того, что я завтра навсегда уматываю из этого города, я не могу для вас обоих сделать, — сказал Сева, все так же глядя на крышу.

— Все правильно: нашкодил, как паршивый кот, а теперь убегаешь, — брезгливо сказал Сергей.

Он понял, что больше его не ударит. Перед ним стоял человек, который страдал не меньше, а, пожалуй, даже больше, чем он. Большой, сильный Всеволод Блохин — Сергей отлично знал, что он не трус, — не дал ему сдачи. И что бы сейчас Сергей с ним ни сделал, он не поднимет на него руку. Ненависть, вот уже несколько дней душившая Сергея, вдруг прошла. Даже нечто похожее на сочувствие шевельнулось в нем.

— Рассказ мой вы с редактором, конечно, из альманаха выбросили? — спросил Блохин. — Могу я взять с собой хотя бы гранки?

— Твой рассказ идет, — ответил Сергей.

До сих пор равнодушное лицо Блохина стало растерянным. Он долго смотрел на капустницу, порхающую над широким лопушиным листом. Девочка, смешно щуря глаза, метилась плиткой в дальний квадрат. Плитка шлепнулась на асфальт и разбилась на несколько маленьких кусков. Высокий парень вывел из сарая красную, сверкающую никелем «Яву», завел и, небрежно перебросив длинную ногу через седло, укатил, оставив на дворе голубоватый с белыми прожилками ком вонючего дыма.

— За эту неделю я много такого натворил, что другому человеку и за всю жизнь не сделать, — сказал Сева. — Мне наплевать, что думают обо мне другие, но Наташа… и ты… В общем, на меня что-то накатило. Не думай, что я законченный подонок… Я бы очень хотел, чтобы ты так не думал.

Он даже шевельнул рукой, будто собираясь протянуть ее Сергею, но не протянул. На белую несвежую рубашку его уселась большая зеленая муха и поползла по плечу. Сева переступил с ноги на ногу, и муха, изумрудно блеснув, улетела.

Сергей не знал, что ему еще сказать, и пауза затянулась. Он смотрел на девочку: она нашла новую плитку, на этот раз зеленую, и беззаботно прыгала, что-то негромко напевая.

— Куда же ты? — спросил Сергей.

— Не знаю… Подамся в Прибалтику.

— Покайся, я думаю, редактор тебя простит, — посоветовал Сергей.

— В этом городе мне нечего делать, — сказал Блохин и усмехнулся. — Ты верно сказал: слишком много я здесь нашкодил…

Пробормотав: «Будь здоров», Сергей повернулся и зашагал к парадной. Сева все еще стоял у забора и смотрел ему вслед. Разбитая губа его вспухла. Пошарив в карманах, он достал смятую пачку, но, не найдя там ни одной сигареты, с отвращением отшвырнул прочь. Вслед за пачкой полетела и раздавленная коробка спичек.

Он не пошел вслед за Сергеем, а зашагал вдоль редкого покосившегося забора прямо по лопухам и репейнику. Так можно выйти на улицу, не проходя мимо окон редакции.

6

Сергей встал с восходом солнца. На глазах испарялась роса, когда он шел к машине. Птицы несмело пробовали голоса в роще. Над озером колыхался туман. Бросив на заднее сиденье машины мешок с подкормкой, Сергей включил мотор и, дав ему немного прогреться, выехал на дорогу. Солнечные лучи еще не пробились сквозь вершины деревьев, и в лесу было сумрачно. Перед самым озером Балаздыней перешел дорогу лось. Высоко вскидывая длинные голенастые ноги, он шагом пересек проселок и углубился в бор. На машину даже глазом не повел. Сергей остановился и долго смотрел огромному зверю вслед. Шел лось бесшумно, и широкие раскидистые рога не задевали за ветви деревьев. В спокойной уверенной поступи великана чувствовалась сила и целеустремленность.

Сергей подогнал машину к самому берегу. В резиновых сапогах забрался в камыш и вывел оттуда надежно спрятанную лодку. Погрузив в нее мешок с подкормкой, медленно поплыл вдоль берега, разбрасывая деревянным совком подкормку для мальков пеляди. Иногда нагибался и долго смотрел, как маленькие рыбешки жадно хватают серые комочки. Мальки заметно подрастали. И вообще, чувствовали себя в новом водоеме как дома, если можно считать домом уральский рыбзавод, где их искусственным путем вывели из икринок.

Вода в озере прозрачная. С берегов свешивались серебристые ивы. Толстая искривленная береза, казалось, вот-вот упадет в озеро. С ее наклонного ствола удобно удить. От берега далеко в воду забрался буйный камыш. На лоснящихся листьях сидели необсохшие, со смятыми крыльями стрекозы. На них хорошо в этот час берет у берега язь.

На всякий случай Сергей объехал все озеро, но ничего подозрительного не заметил. Впрочем, он и не ожидал тут застукать браконьеров. Дело в том, что это озеро несколько лет назад вытравили, а потом запустили мальков пеляди. И браконьеры знали это. Они начнут сети ставить, когда пелядь подрастет.

Когда Сергей вернулся домой, солнце уже разогнало туман и высушило траву на лужайке. Дружок, лежа на крыльце, поднял морду, распахнул пасть, сладко-сладко зевнул и поелозил хвостом по полу, но так и не встал. Из-под поленницы дров приковылял новый жилец — еж Гошка. Задрал свою острую мордочку и посмотрел на Сергея черными глазами-горошинами. Сергей зашагал в кладовку, Гошка засеменил вслед за ним. Остановился у крыльца, на котором возлежал Дружок. Сергей вынес из кладовки блюдце с молоком и поставил перед ежом. Пальцем провел по его мягкой коричневой шерсти, окаймлявшей не защищенную иголками нижнюю часть тела. Еж совсем по-поросячьи хрюкнул и ткнулся носом в блюдце.

Неизвестно откуда взялась ласка, которую Сергей называл Нюркой. Грациозный зверек все еще дичился его, но уже несколько раз брал мясо из рук. И сейчас Сергей сходил в кладовку и принес консервную банку с остатками сосисочного фарша. Присев на корточки, протянул розовый кусочек. Нюрка приподнялась на задних лапках и вытянула длинную шею с маленькой изящной головкой. Ноздри ее расширились, крошечный черный нос сморщился, глазки заблестели: Нюрка любила фарш, но брать мясо из рук нынче почему-то не хотела.

— Как хочешь, — сказал Сергей. — Дружок, возьми!

Дружок — он уже давно двигал ноздрями и облизывался — насторожился. Дружок не в первый раз наблюдал за этой игрой хозяина со зверьком и знал, что рано или поздно банка с остатками фарша достанется ему. А поэтому незачем вскакивать и гавкать, когда можно будет потом спокойно удалиться с банкой в безопасное место под сосны и там тщательно и с наслаждением вылизать ее до серебристого блеска.

Нюрка змеиным движением повела головой в одну сторону, потом в другую и сделала несколько маленьких шагов. Сергей еще дальше вытянул руку с кусочком мяса. Зверек, прижав передние лапы к груди, вытянулся в струну, но достать не смог. Совсем по-человечьи вздохнув, сделал еще три маленьких и робких шага и проворно схватил мясо белыми острыми зубами. В то же мгновение повернулся и шмыгнул под крыльцо.

Дружок уже был тут как тут. Взяв банку зубами за отогнутую крышку, важно зашагал под сосны.

Сергей выпрямился и услышал дробный нетерпеливый стук. Прилетел большой пестрый дятел и, оседлав сосну, издал свой боевой клич. Взбежав по спирали еще выше, дятел снова простучал человеку, что на его птичьем языке должно было означать: «Я ту-т-у-тут! Жду-ду-ду угощения!»

Сергей улыбнулся и в третий раз отправился в кладовку. На этот раз он прихватил оттуда полоску сала и мешочек с крупой. Сало он положил на стол, за которым сам обедал, а крупу высыпал на фанерный лист, укрепленный на толстом коротком суку ближайшей к дому сосны.

Дятел, не дожидаясь, когда человек уйдет, слетел с дерева на стол и, схватив угощение, пестрой молнией метнулся к самой вершине сосны. Синицы не заставили себя долго ждать: тут же облепили фанерный лист и весело затюкали своими маленькими аккуратными клювами.

Взобравшись по шаткой лестнице на чердак, Сергей убедился, что еще один жилец этого старого дома на месте: между двумя вениками, в самом темном углу, на перекладине дремала сова. Глаза ее желто светились. Сова спала с открытыми глазами. А с наружной стороны дома, под самой крышей, жили ласточки. Из всех пернатых соседей Сергея только ласточки отказывались от угощения. Красиво и стремительно резали они воздух с утра до вечера и сами ловили мошек. Птенцы давно подросли, и Сергей удивился, как они помещаются в небольшом пупырчатом гнезде вместе с родителями.

Спустившись вниз, Сергей накрошил в алюминиевую чашку хлеба, высыпал туда остатки гречневой каши и пошел на берег. Забравшись в камыши, стал пригоршнями бросать крошки в воду. Здесь он каждое утро подкармливал подлещиков. В любое время, если ему нужна была рыба, он мог здесь на червя поймать десяток-полтора приличных рыбин.

Закончив все дела по хозяйству, Сергей позавтракал: выпил чашку кофе с молоком и съел два яйца всмятку. После этого забрал из комнаты старенькую пишущую машинку — с гонорара он приобрел ее по дешевке в комиссионном магазине — и водрузил на грубо сколоченный стол. К машинке он все еще не мог привыкнуть и поэтому работал медленно. Печатал двумя пальцами, то и дело хватаясь за резинку и ручку, чтобы исправить опечатку.

Как только машинка застучала, тотчас откликнулся дятел. У него это дело получалось гораздо лучше, чем у Сергея. Так повторялось каждый раз: ударит по клавишам Сергей, и тут же ответит дятел. Первое время он отвлекал от работы. Сергей сердился, вставал и бросал в насмешника сухими шишками, но потом привык и перестал обращать внимание. Подразнив немного Сергея, дятел улетал в чащу выстукивать свою собственную лесную повесть.

Иногда Сергей отрывался от работы, чтобы взглянуть на небо: не парит ли над озером ястреб? Увидев его, долго следил за полетом величавой птицы, а потом снова садился за работу и больше не отвлекался до обеда. Над ним тихо и задумчиво шумели сосны, пели птицы, с озера доносились крики чаек, гулкие всплески, когда щука начинала жировать; ветер приносил с дальних лугов запахи скошенной травы, ароматной цветочной пыльцы и душистого лесного меда. Над соснами проплывали вороха облаков. Прозрачные легкие тени на мгновение накрывали сосны, дом, Сергея и исчезали. Растопыренные желтые иголки бесшумно пикировали с деревьев вниз. Иногда они падали на вставленный в машинку лист, и Сергей сдувал их, не переставая стучать.

В эти солнечные теплые дни он заканчивал начисто перепечатывать свою повесть. Сергей наконец решился послать ее в журнал.

В один из таких августовских дней, когда Сергею впервые за последние тревожные и жестокие для него годы стало спокойно и так хорошо работалось, произошло то, чего он уж никак не ожидал…

Сергей только что вернулся с объезда озера и вытаскивал «Казанку» на берег, когда увидел подъезжающую к дому серую «Волгу» с шашечками. Кто бы это мог быть? Никто из его знакомых еще ни разу не приезжал на озеро на такси.

Распахнулась дверца, и с переднего сиденья выскочил и стал озираться худенький высокий мальчишка. У Сергея екнуло сердце: да ведь это Юрка! Вслед за ним показалась Лиля. Шофер открыл багажник, вытащил оттуда чемодан и большую пухлую сумку. Дружок сразу узнал их и, прыгая вокруг, радостно приветствовал громким лаем. Лиля небрежно дотронулась до его спины и, поправив прическу, стала разглядывать дом. Юра первым увидел отца и сначала бросился было к нему, но потом, оглянувшись на мать, остановился. Стоял и Сергей на берегу, широко расставив ноги в резиновых сапогах, голый до пояса. Он был настолько ошеломлен, что не мог разобраться в нахлынувших на него чувствах: это и радость при виде сына, и жгучее желание прыгнуть в лодку, завести мотор и умчаться отсюда, чтобы не встречаться с этой женщиной, которую с таким трудом стал забывать.

— Что же ты стоишь, Волков? — услышал он знакомый голос. — Встречай гостей! Или не рад?

Она улыбалась, однако темные глаза ее настороженно смотрели на Сергея. Что-то изменилось в ней, постарела, что ли? Губы ярко накрашены, глаза подведены, на удлиненных ресницах тушь. И улыбка какая-то неуверенная. Признаться, Сергей не ожидал от бывшей жены такой прыти: взять вот так и прикатить без предупреждения. Значит, что-то серьезное вынудило ее решиться на такой шаг.

— Не ждал, — сказал Сергей.

Вытерев руки о зеленые брезентовые штаны, он шагнул к сыну, схватил его на руки, приподнял и прижал к щетинистому лицу. Юра неловко обнял его за шею и как-то стыдливо клюнул в щеку.

— Как ты вырос! — улыбнулся Сергей, опуская его на песок. Юра, видно, неловко себя почувствовал, покраснел и, моргая большущими темными, как у матери, глазами, сказал:

— Ты меня прокатишь на лодке? Я хочу большую рыбину поймать.

Сергей взъерошил на его голове темно-русые волосы и шагнул навстречу к Лиле. Шофер деликатно отошел к машине и, раскрыв багажник, стал что-то там искать.

— Ну, здравствуй, — сказал Сергей. Он настороженно смотрел на нее, не протягивая руки. Черт побери, он совсем не знал, как нужно себя вести при встрече с бывшей женой!

— Ты стал такой мужественный, — улыбнулась она. — Тебе на пользу пошла эта… — она оглянулась на дом, озеро, — холостяцкая жизнь на лоне природы.

— Ты тоже изменилась, — заметил он, впрочем не поясняя, что имел в виду.

Они не виделись почти полгода. Лиля сняла плащ, и под модным облегающим платьем он угадал такие знакомые линии… Кажется, она немного похудела, на шее обозначились мелкие морщины, под глазами голубоватые круги. Да и волосы стали у нее другого цвета: из темно-каштановых превратились в темно-рыжие с красноватым оттенком, а смуглые руки такие же полные, красивые.

— Какими судьбами? — поинтересовался он, стараясь не переступать ту черту отчужденности, которая естественно возникла между ними. Но Лиля, очевидно, торопилась перейти эту черту, а зачем — пока ему было невдомек.

Шофер решил, что достаточно прохлаждаться на берегу озера, и оглушительно захлопнул багажник. Выпрямившись, вопросительно посмотрел в их сторону.

— Может быть, ты рассчитаешься за такси и отпустишь его? — сказала Лиля. — Я все-таки тебе сына привезла.

И Сергей улыбнулся про себя: в этом была вся она. Железная закваска Земельского: ничто в нашей жизни не делается даром! Сергей сходил в дом, взял деньги и рассчитался с шофером. И хотя он щедро заплатил ему, шофер замялся, состроив явно недовольную физиономию. Наконец объяснил, в чем дело:

— Дама обещала заплатить и за обратную дорогу… Такая глушь, где я найду пассажиров?

Сергей протянул еще пятерку. Таксист сразу заулыбался, снял фуражку и тепло со всеми распрощался. «Волга» развернулась и заныряла по ухабистой травянистой дороге. Ольховые кусты хлестали ее по округлым блестящим бокам.

— Папа! — возбужденно кричал Юра. — Тут рыбы полно! Дай удочку, я с лодки буду ловить!

Дружок суетился возле него, прыгал на грудь, стараясь лизнуть в лицо. Сергей и не подозревал, что они такие друзья.

— Он так скучал по тебе, — негромко сказала Ляля. — Мальчишки всегда больше тянутся к отцам.

Сергей не успел ответить: подбежал Юра и, ухватив за руку, увлек к дому, где стояли прислоненные к стене удочки.

— Где тут у тебя можно переодеться? — спросила Лиля. — Дорога была такая пыльная… Я хочу выкупаться.

Она взяла сумку и вошла в дом, а Сергей выбрал сыну удочку полегче, положил в жестяную банку из-под зубного порошка червей, хранившихся в деревянном ящике с черноземом, и, протащив лодку с сыном по камышам до того самого места, где он подкармливал рыбу, заякорил ее. Дружок побегал-побегал по берегу и с шумом ворвался в камыши. Подплыв к лодке, смешно задрал морду и стал царапать передними лапами по металлической обшивке. Пришлось и его посадить в лодку. Дружок сгорбился, опустил голову и обдал Юру с головы до ног мелкими брызгами.

Из дома в зеленом купальнике вышла Лиля. Волосы подвязаны косынкой. Улыбаясь, она осторожно ступала по горячему песку, — Тут нет коряг и камней? — спросила она, проходя мимо, и сбоку взглянула на Сергея, оценивая, какое произвела впечатление.

«Какого черта тебя-то сюда принесло?» — тоскливо подумал он.

Лиля потрогала ногой воду.

— Холодная… — передернула она плечами и, улыбнувшись, вошла в озеро.

— Папа, иди сюда! — кричал сын. — Я рыбку поймал!

Сергей медленно греб вдоль берега. Металлические весла гремели в уключинах, всплескивала вода. «Казанка» больше приспособлена ходить под мотором, чем на веслах. Лиля сидела на носу, опустив руку в тихую, спокойную воду. Она была в коротком ситцевом платье без рукавов и босиком. Волосы Лиля перетянула узкой шелковой лентой. Если ее лицо было безмятежно спокойным — Лиля наслаждалась прекрасным теплым вечером, — то Сергей выглядел хмурым и задумчивым. Равномерно опускал весла в воду и, откидываясь назад, с силой нажимал на них, хотя торопиться было некуда, да и лодка все равно не развивала большой скорости.

Когда Лиля попросила покатать ее по озеру, Сергей предложил поехать с ними и сыну, но тот ни в какую не захотел расставаться с удочкой. Ему очень понравилось рыбу удить. Отсюда видна была длинная бамбуковая удочка и слышались звонкие шлепки — это Юра воевал с комарами, которые яростно атаковали его в камышах. Однако упрямый мальчишка не желал выходить на берег, где его поджидал Дружок.

Солнце огромным красным шаром повисло над бором. Одно-единственное большое облако, похожее на перевернутую грушу, зрело на глазах, меняя оттенки. В стороне пролетел зеленый вертолет. Он скрылся в той стороне, где садилось солнце.

— Ты не рад, что мы приехали? — спросила Лиля.

— Спасибо, что привезла сына.

— Что же ты не спросишь, как я устроилась в Москве?

— Как ты устроилась в Москве? — спросил он.

— На будущий год мы въедем в двухкомнатую кооперативную квартиру на улице Панферова. Это совсем рядом с Ленинским проспектом.

— Поздравляю.

— Я думала, ты женился на своей амазонке.

— Не называй ее так, — сказал Сергей.

— И вдруг узнаю: она вышла замуж за другого и уехала из этого города. Это правда?

— Правда.

— У вас ведь была такая любовь…

— Мне не хочется об этом говорить.

Лиля помолчала, глядя в воду. Безмятежно спокойное выражение исчезло с ее лица: хмуря лоб, она раздумывала над чем-то. Наверное, досадовала, что не получается такого разговора, которого она хотела бы.

— Как говорится, дело прошлое… — сказала Лиля. — Это ты из-за нее пострадал?

— Не понимаю.

— Из-за амазонки тебя чуть не зарезали?

— Да нет, она тут ни при чем, — с досадой сказал Сергей.

— Значит, другая?

— Ты ведь сама не веришь в это, — усмехнулся Сергей.

— Я страшно разозлилась, встретив ее в больнице… — Лиля сбоку взглянула на него. — Она тебе туда апельсины принесла…

— Не помню, — сказал Сергей.

— И все-таки я не понимаю: почему вы не вместе?

— И не старайся: не поймешь… Признаться, я и сам не понимаю.

— Странно, — задумчиво произнесла Лиля.

— Что странно?

— Столько лет мы были вместе, а я тебя так и не поняла.

— Ты и не старалась.

— По-моему, ты и сам себя не понимаешь. Сергей промолчал.

— И надолго ты поселился в этой глуши? — перевела разговор на другое Лиля.

— Да нет, скоро возвращаюсь в редакцию.

— А как твой роман… без названия?

— Послушался тебя и сжег.

— Надо же! А над чем сейчас работаешь?

— Повесть заканчиваю.

— Напечатают?

— Думаю, что да.

— Я читала в «Неделе» отрывок. Неплохо.

— Ну, спасибо, — сказал он.

— Уехать так надолго из большого города в дикую глушь, жить в избушке на курьих ножках и ловить каких-то жуликов…

— Браконьеров, — улыбнулся Сергей.

— Это какой-то бред! В тебя, мне рассказывали, стреляли? И даже ранили? Зачем тебе все это?

— Не все ли равно, с кем воевать? — усмехнулся Сергей. — В редакции с Лобановым или здесь с браконьерами? Здесь даже интереснее и честнее. Наверняка знаешь, кто враг.

— Нормально, как все, ты жить не можешь.

— Наверное, так.

— Почему бы тебе не уехать в другой город? Ты ведь отличный журналист. Смог бы в центральной газете устроиться.

— Если я правильно понял, ты меня приглашаешь в Москву? — насмешливо взглянул на нее Сергей.

— Это от тебя зависит…

— А как же тот… твой майор? Да, я слышал, его повысили в звании…

— Я ведь не спрашиваю про твоих женщин! Наверное, нет отбоя?

— Поэтому я сюда от них и сбежал, — улыбнулся Сергей.

— В Москве ты… мы могли бы начать новую жизнь… Другой город, люди, обстановка…

— А как на это посмотрит твой папочка?

— При чем тут он?

— Может быть, ты и права: он ни при чем.

— У нас ведь сын, — сказала она. — И ему нужен отец.

— Я рад, что ты это поняла.

— Ради Юры я готова… все забыть.

— В это я не верю: ты ничего не забываешь, — заметил он.

— И тебя не волнует, что у Юры не будет отца?

— Зачем же ты меня хоронишь? — усмехнулся он.

Лиля взглянула на него. Глаза ее влажно блестели. Можно было подумать, что на них слезы навернулись. И Лилин голос, когда она заговорила, был мягок и сердечен.

— Было же у нас, Сережа, и хорошее…

— Ты помнила только плохое, — ввернул он.

— Я много за эти месяцы думала о нас, о тебе… — продолжала она. — Наверное, в чем-то я была не права. Не спорю. Но, поверь, я хотела быть для тебя хорошей женой. И все силы прилагала, чтобы жизнь наша стала лучше… Но все мои усилия натыкались на твое упрямство! Мы давно бы могли уехать из этого города и зажить, как люди…

— А здесь живут не люди? — спросил он.

— Какое мне дело до других! — несколько повысила она голос. — Я женщина и в первую очередь думаю о себе, о своей семье… А ты оказался мне плохим помощником в устройстве нашей жизни. И тогда я поняла, что нам не по пути… Это и стало причиной нашего развода, но прожитые вместе годы не выбросишь из жизни… Я хочу сказать, что сейчас у меня нет уверенности, что я правильно поступила. Возможно, умом и понимаю, а вот сердцем… Может быть, нужно было еще подождать? Постараться получше тебя понять? Не знаю, как тебе, а мне тебя часто не хватает…

Сергей с любопытством смотрел на Лилю. Он даже грести перестал. Неужели она на самом деле верит, что после всего, что произошло, они смогут снова вместе жить? Два совершенно чужих человека, у которых только одно общее — это сын. Ни он, ни она не смогли перемениться за каких-то полгода, да и вряд ли вообще когда-либо переменятся…

Однако ковыряться во всем этом Сергею не хотелось, и он начистоту все ей высказал. То, что они совершенно разные и чужие люди, совместная жизнь это подтвердила. Нужно быть безумцами, чтобы снова сойтись и все повторить. Как сейчас они не понимают друг друга, так и никогда не поймут… Москва, конечно, прекрасный город, но Сергею совсем не хочется там жить. Здесь, на берегу этого озера, он чувствует себя великолепно. Здесь ему прекрасно пишется, а в последнее время он понял, что это главное в жизни. Только тогда он счастлив, когда за день напишет три-четыре страницы. Наверное, для семейной жизни, тем более с Лилей, он не годится, а жениться лишь для того, чтобы кто-то был рядом и создавал так называемый семейный уют, — это нечестно. Если он ничего не может дать женщине, то не имеет права и требовать чего бы то ни было…

Солнце спряталось за соснами. В камышах все еще покачивалась удочка. Самого Юры не видно. Надоело и Дружку воевать с комарами. Он забрался под «Москвич», где обычно спал ночью.

— Наверное, мне не нужно было приезжать, — сказала Лиля.

— Я очень удивился.

— Ты прав, разбитый кувшин не склеишь… Это озеро, природа меня настроили на лирический лад… И потом, семь лет из жизни так просто не выкинешь.

— Это правда, — заметил Сергей.

— Ты меня отвезешь в город? У меня в гостинице заказан номер.

— А Юра? Ты его заберешь?

— Я тебе его оставлю, — улыбнулась Лиля. — Собственно, поэтому я и приехала…

— И стоило нам столько времени переливать из пустого в порожнее! — рассмеялся Сергей.

— Мы всей семьей уезжаем на пароходе по Волге. Я и подумала, что тебе представляется прекрасная возможность побыть месяц с сыном.

— Послушай, вот ты толковала, что сыну плохо без отца. Это все верно. И отцу плохо без сына… Отдай мне его!

— Ребенок не игрушка!

— Пусть пока поживет у меня, а там видно будет…

— Там видно будет… — повторила она, глядя на берег, где в камышах шевелилась, вздрагивала бамбуковая удочка.

— Он тебе не нужен, — сказал он. — Тем более сейчас, когда ты устраиваешь свою новую семейную жизнь.

— Я устрою, а вот ты — не уверена.

— Юрке будет лучше со мной, — сказал он.

— Мои родители не согласятся, — помолчав, ответила она. — Они очень привязались к нему.

— Опять родители! — с сердцем сказал он.

— Да, родители! — с вызовом взглянула она на него. — Они меня никогда не бросят в беде.

— Я рад за тебя, — пробормотал Сергей. Ему стало скучно. Он развернул лодку и стал грести к берегу.

— Ты спешишь? — спросила она.

— Лучше, если мы успеем в город засветло.

— У тебя ведь, кажется, две комнаты? Я могла бы одну ночь и здесь переночевать.

— Тебе не понравится, — сказал Сергей. — Кровать жесткая, комары… И сова по ночам кричит.

Они молча доплыли до берега. Сергей вытащил лодку на песок и подал Лиле руку. Она сошла на берег и, не выпуская его ладони, посмотрела в глаза:

— Тебе, действительно, хочется меня поскорее в город отвезти?

— Да, — сказал он и пошел заводить машину.

За эту неделю, которую они провели вдвоем на озере, сын доставил Сергею много радости, но и крепко огорчал иногда. Был он на редкость смышленым мальчишкой, начитанным, добрым, но подчас начинал капризничать, кривляться, дразнить Дружка. Пытался и грубить, но Сергей быстро поставил его на место. А однажды пригрозил к бабушке Тане в город отправить, если не образумится.

Вдвоем они ездили на Балаздыню и подкармливали маленькую пелядь, объезжали на моторке Большой и Малый Иваны, наведывались на «Москвиче» и на дальние озера.

Уже сейчас, всего лишь после нескольких месяцев надзора, Сергей с удовлетворением заметил, что нарушителей стало намного меньше. Судебный процесс над браконьерами, которых они задержали с Мальчишкиным, наделал в городе много шума, и отчаянного инспектора стали побаиваться. Конечно, злостные браконьеры не бросили свое хищническое занятие, но предпочитали держаться подальше от водоемов, которые охранял Волков. А озер в этом краю было много, и изредка наезжавший сюда Иван Ильич Вологжанин жаловался, что на других водоемах дело обстоит не так благополучно, как у Сергея.

Сегодня вечером Сергей покидает озеро Большой Иван, а замена все еще не прибыла. И хотя он понимал, что рано или поздно все равно придется уехать отсюда, было грустно. Полюбил он свою новую интересную работу… Пусть были и стычки с браконьерами, и выстрелы — все это и есть настоящие будни рыбинспектора. В этом отношении рыбинспектор похож на работника милиции, который в каждое свое дежурство рискует попасть в опасную переделку. Что же делать, если преступники разных мастей еще не перевелись у нас?..

Здесь Сергей написал романтическую повесть о рыбинспекторе. Послал в журнал и сдал в областное издательство. Козодоеву повесть понравилась. Понравится ли в журнале?..

Очерки о буднях рыбинспектора были напечатаны в газете. И люди всерьез задумались о судьбе нашей природы, об отношении к ней, об охране, — об этом говорят сотни писем, пришедших в редакцию. Бедная Валя Молчанова замучилась, отвечая на них.

Полюбил Сергей эти прекрасные края, озера Большой и Малый Иваны, речки, ручьи, сосновые боры… Кто приедет сюда вместо него? Вологжанин говорил, что еще рыбинспектора не подыскал. Сергею неделю назад нужно было возвращаться в редакцию — Дадонов, наверное, гром и молнии мечет! — а он не может уехать, не дождавшись замены. Вот так все бросить, как есть, завести машину и уехать в город?! А как же дом, Лодка, оборудование? И потом, лишь только браконьеры пронюхают, что в избушке никто не живет, они налетят сюда, как воронье. Начался ход рыбы, и сейчас ее можно центнерами черпать. Судак и угорь стали на удочку попадаться, а такое случается редко.

Как-то забарахлил мотор, и Сергей, достав брезентовую сумку с инструментом, принялся разбирать систему зажигания. Юра, воспользовавшись вынужденной остановкой, быстро собрал удочку и, нанизав на крючок червяка, забросил. Тотчас поклевка. Так мог брать только голодный окунь. За каких-то полчаса Юра натягал почти полное ведро ровных крупных окуней. Глаза у него сверкали, на губах довольная улыбка. Он гордо поглядывал на занятого работой отца, дескать, посмотри, какой я молодец. Однако отец помалкивал. Утром, встав на рассвете, Юра прямо с берега наловил десятка два крупных подлещиков, которых решено было отвезти бабушке Тане в подарок. Сами они уже на рыбу смотреть не могли. Уха, жареная рыба, вяленые подлещики и плотва, рыбные котлеты — все это им надоело.

Окунь как с ума сошел; едва леска уходила под воду, следовала энергичная поклевка и зеленый полосатый дурачишка стремительно чертил воду, пока не оказывался в лодке. Юра, торопясь, срывал его с крючка и, поправив растерзанного червя, снова забрасывал удочку, и снова поклевка. Щеки у сына разгорелись, руки дрожали от охотничьего азарта, а Сергей, поглядывая на него, все больше хмурился.

— Папа, уже полное ведро! — сообщил сын. — Брось мне подсачок, я туда буду складывать.

— Что складывать? — спросил Сергей.

— Окуней! — удивился сын несообразительности отца.

— А зачем они тебе?

— Ты посмотри, как клюет!

— Ну, а если будет брать до вечера, и ночью, и завтра весь день, ты будешь ловить? Если лодка наполнится рыбой до краев, ты все равно будешь ловить? Даже если она пойдет от тяжести на дно, ты все рвано будешь хватать и там, под водой?

Юра опустил удочку с дергающимся на леске окунем и изумленно уставился на отца. В больших карих глазах растерянность. Он все еще не понимал, шутит отец или говорит всерьез. Губы его то складывались в чуть приметную улыбку, то сердито поджимались.

— Ты не хочешь, чтобы я ловил? — с обидой спросил он после долгого молчания.

— Я не хочу, чтобы мой сын был жадным.

— Мне этой рыбы и даром не надо.

— Вот это и плохо, Юра. Если бы ты был голодным и тебе необходима была рыба, я вместе с тобой радовался бы улову, но ни тебе, ни мне, ни твоей бабушке эта рыба не нужна. Зачем же так остервенело ее уничтожать? Ты возьми в руки окуня и рассмотри его хорошенько. Какой он стал некрасивый и бледный! Куда подевались все его яркие краски? А если ты выпотрошишь его, то заметишь икру. Теперь подумай, сколько существ ты лишил жизни. И ради чего? Ради постыдного человеческого азарта. Тебе рыба не нужна. Тебе нравится выхватывать ее из воды, а потом бросить на берегу и пусть вороны растаскивают. Озеро не бездонная бочка. Все, что оттуда вытащишь, никогда не вернется обратно.

— Почему не вернется? — спросил Юра. Встал и, с трудом подняв ведро, вывалил вместе с водой всю рыбу в озеро. Живые окуни, ошалело поплавав на поверхности, ушли в глубину, а мертвая рыба осталась плавать кверху брюхом. Сергей веслом подгреб к лодке окуней и снова побросал в пустое ведро. Юра тем временем осторожно освободил от крючка последнего пойманного на удочку окуня и, внимательно посмотрев на него, отпустил. Красноперый окунь взбулькнул и исчез в прозрачной синеватой воде.

— Что я говорил? — сказал Сергей. — Тебе рыба не нужна, и ты ее, не задумываясь, вывалил в озеро.

— Нет, я подумал, — ответил сын.

— Озеро не помойка, — заметил отец.

— И так нехорошо, и этак плохо, — с обидой сказал сын.

— Вывод? — улыбнулся Сергей. — Прежде чем что-либо сделать — подумай. Как говорится, семь раз отмерь и один раз…

— Я знаю эту поговорку, — перебил Юра и, отвернувшись, стал смотреть в воду.

— А ты, брат, обидчивый.

— Почему же ты мне раньше не сказал? — кивнул сын на ведро с окунями.

— Надеялся, сам сообразишь, — сказал Сергей. — Не всегда тебе в жизни все будут подсказывать.

— В Андижане дедушка взял меня на охоту. С нами была спаниелька Муза. Дедушка настрелял тридцать кекликов, а еще пять мы не нашли. Он заставил Музу искать, а когда она прибежала ни с чем, дедушка огрел ее прикладом. Муза завизжала и куда-то умчалась. Больше мы ее не видели. А когда возвращались домой, дедушка подстрелил еще четыре горлинки, но мы их не стали брать. Они так и остались валяться под деревьями…

— Твой дедушка герой… — сказал Сергей.

— Мы только десять кекликов съели, а двадцать испортились, и дедушка зарыл их в саду у арыка. Даже перья не ощипали.

— Я бы очень не хотел, чтобы ты был похож на дедушку, — сказал Сергей.

— А Муза так и не вернулась домой, — вздохнул Юра. — Я с ней очень дружил. Два дня подряд я бегал в горы и звал ее. У Музы были длинные, до самой земли, черные уши и пушистые серебристые ноги. Я спал в саду под пологом, а Муза под моей кроватью. Когда она зевала, у нее всегда зубы клацали. Потом дедушка купил сеттера Весту… Скажи, папа, почему дедушкины собаки Джим и Веста, когда он приходит с работы, начинают повизгивать и на брюхе ползти к нему? И глаза у них всегда виноватые… А Дружок почему-то никого не боится. Подходит ко всем, как равный, и кладет лапу на колени, и смотрит в глаза. Помнишь, когда я ударил его, так он губу оттопырил и зубы показал, а потом до самого вечера не подходил ко мне, а на Весту или Джима крикнешь — они сразу хвост поджимают и прячутся в конуру.

— А ты сам подумай, почему так происходит?

— Ты совсем непохож на дедушку, — сказал Юра. — Если бы я наловил столько рыбы, он похвалил бы меня, это точно, а ты вот рассердился…

— Наверное, потому, что мы с твоим дедушкой разные люди, и собаки наши непохожи.

— Наверное, — подумав, согласился Юра.

Сергей наконец запустил мотор, и они, обогнув зеленый остров, устремились к берегу. Юра сидел на носу и задумчиво смотрел прямо перед собой. Ветер трепал его темно-русые волосы. Шея у мальчика была длинная и тонкая. Лицом он больше на мать похож, а вот фигурой — вылитый он, Сергей. Уши по-мальчишески большие и оттопыренные. И типично мальчишеская ямка на шее, и угловатость длинной фигуры, и нежный пушок на щеках, и встопорщенный ветром хохол на голове вызвали у Сергея дотоле неизведанные глубокие чувства. Да это же его собственный сын! Даже линиями тела он повторяет его, Сергея Волкова! Этого долговязого мальчишку он когда-то держал за мягкую, как апельсин, голову, когда его купали в эмалированной ванне. И вот он здесь, с ним, немного еще чужой, но вместе с тем бесконечно родной и близкий. Боже мой, почему же он раньше не чувствовал никакой ответственности за своего сына? Конечно, он вспоминал его, но, вспоминая сына, невольно вспоминал и его мать, о которой совсем не хотел думать. Но если его мать стала для него чужим человеком, то какое он имел право распространять это и на сына? Своего единственного сына. И только сейчас Сергея захлестнул ужас: ведь он мог совсем потерять мальчишку! Навсегда! Этого угловатого, умного, доброго мальчишку, которого воспитывал ненавистный ему, Сергею, человек. Еще не зная, как все обернется и что нужно будет предпринять, Сергей понял, что с сыном он больше не расстанется ни за что на свете! Он и сам иногда ловил на себе задумчивый взгляд мальчика, который тоже решал про себя какую-то большую и сложную проблему. Конечно, Сергей мог бы вызвать его на откровенный разговор, но понимал, что это еще преждевременно. Мальчик привыкает к нему, преодолевая то неблагоприятное мнение об отце, которое ему внушили в Андижане и в Москве. Пусть он сам, если сможет, преодолеет отчужденность.

Вытаскивая лодку на берег, а затем снимая мотор, — Юра в это время отнес рыбу и удочки к дому, — Сергей окончательно решил для себя, что с сыном он больше не должен расставаться.

После обеда к нему подошел Юра. Одна рука его была спрятана за спину, на лице лукавая улыбка.

— Угадай, что у меня в руке? — спросил он.

— Синица, — сказал Сергей.

Юра высыпал из большого с кнопкой кошелька деньги на стол. Здесь были и бумажки, и юбилейные рубли, и мелочь.

— Вон сколько накопил! — с гордостью сказал он и взглянул на отца, ожидая похвалы. — Пятьдесят пять рублей восемьдесят копеек. Было шестьдесят, да я в городе четыре рубля двадцать копеек на мороженое истратил.

— Кто тебе дал эти деньги? — Сергей старался не смотреть на сына.

— Дедушка, — сказал Юра. — Он как выиграет в преферанс, так обязательно даст мне пять рублей, а один раз отвалил двадцать пять. И когда ему больные надают много денег, он со мной делится. А бабушка никогда не дает. Она жадина. Мама тоже за каждую копейку дрожит, хотя у нее на книжке много-много денег.

— Тебе очень нужны эти деньги?

Юра удивленно посмотрел на него, отвел глаза в сторону и задумался. Потом снова взглянул на отца ясными глазами.

— Возьми, если тебе надо, — сказал он и, небрежно запихав мелочь и бумажки в кошелек, протянул отцу.

— Когда тебе понадобятся деньги, скажи мне, — улыбнулся Сергей. Он не ожидал, что сын так легко расстанется со своими сбережениями. — И еще об одном я тебя попрошу: не копи больше, ладно?

— Разве это плохо? — удивился Юра.

— Если с таких лет тебе будут легко доставаться деньги, то и став взрослым ты будешь искать легких заработков.

— Дедушка сказал, что деньги нужно уметь делать, а это далеко не каждый может. Кто умеет делать деньги, тот всю жизнь счастливо проживет, а кто не умеет — так в бедности и нищете умрет.

— Ты очень был счастлив с этим кошельком?

— Не знаю, — подумав, сказал сын.

— Постарайся, если сможешь, выкинуть из головы всю ту чушь, что говорил тебе дедушка.

— А он мне сказал, чтобы я тебя не слушал, — отпарировал Юра.

Сергей засунул кошелек в карман и прислушался; вроде бы на мотоцикле кто-то приехал. Неужели новый рыбинспектор?

— Посмотри, кто там, — попросил он сына. Немного погодя на пороге появился улыбающийся Игорь. Тот самый черноволосый парень, который лежал с Сергеем в одной палате. Ай да Вологжанин! Сумел-таки заполучить парнишку в свою контору!

— А ну-ка, повернись, сынку! — с улыбкой сказал Сергей. — Да ты совсем не хромаешь!

— Врач говорит, в том месте никогда больше не сломается: срослась на совесть!

— Я рад, что ты сюда приехал, — сказал Сергей. — Все-таки знакомый. А хозяйство на тебя оставляю большое.

— Я ведь временно, — ответил Игорь. — Участок большой, и сюда приглашают опытного инспектора. А меня Вологжанин обещал определить на другое озеро, что рядом с рыбзаводом. Младшим рыбинспектором.

— Не сразу Москва строилась, — улыбнулся Сергей.

— Я два месяца на рыбзаводе работал, — стал рассказывать Игорь. — А инспектором решил стать после того, как про вас в газете прочитал. Ну, про то, как вы поймали четырех браконьеров. И все ваши очерки прочитал. Пришел к Вологжанину, а он смеется, мол, я уже давно тебя жду…

Игорь возмужал, раздался в плечах, на верхней губе чернели незнакомые еще с бритвой юношеские усики. Даже не верилось, что этот высокий подвижной парень еще весной лежал на койке с подвешенной ногой и медсестры приносили ему утку…

— Пошли, покажу хозяйство, — сказал Сергей, — Как тебя Дружок встретил?

— Мы с ним сразу нашли общий язык, — улыбнулся Игорь.

— Тогда найдешь общий язык и с ежом Гошкой, и с лаской Нюркой. И не вздумай прогнать с чердака сову: она у меня на общественных началах работает ночным сторожем!

Игорь шел рядом с Сергеем и оглядывался. Ему нравилось это хозяйство. Дружок, не спуская с него настороженных глаз, следовал по пятам, но, видя, что хозяин хорошо относится к гостю, в последний раз обнюхал Игоря и, трубой вздернув вверх пушистый хвост, умчался вперед.

Сергей показал, где хранится горючее и запчасти, куда ставить на ночь мотор. Рассказал про все его капризы и, вытащив из кармана две запасные свечи, вручил Игорю.

— Три раза дерни, — учил он. — Не заведется — выворачивай свечу и ставь новую. Несколько раз перебирал карбюратор — все равно заливает свечу.

На берегу они остановились. Игорь с восхищением смотрел на раскинувшееся перед ним озеро, на далекие острова с застывшими над ними желтыми облаками. Сергей тоже смотрел на озеро и верил, что он сюда еще не раз вернется… И еще он ждал ястреба, с которым хотел попрощаться. И тот появился из-за гигантской сосны. Совсем низко прошел над берегом и, попав в воздушные струи, плавно и легко взмыл над притихшим озером. Два веерообразных распластанных крыла жарко блестели. Все выше и выше поднималась красивая птица над Большим Иваном.

— Не вздумай пальнуть в ястреба, — предупредил Сергей стоявшего рядом парня. — Он хозяин этого озера.

Тот улыбнулся:

— Я знаю, что ястреб птица полезная, и потом, без него озеро сразу осиротеет.

«Соображаешь…»— с теплотой подумал Сергей, а вслух сказал:

— Твои сверстники с девчонками на танцплощадках отплясывают, а ты вот выбрал такую отшельническую профессию…

— Наверное, я природу больше люблю, чем девчонок…

— И зря, — задумчиво сказал Сергей.

— Вы ведь тоже не старик…

— Я? — улыбнулся Сергей. — Что ты! Мне уже тысяча лет!..

7

Перед концом рабочего дня в редакцию прибежала Варя Мальчишкина.

— Ой, Наташка! Бежим скорее в универмаг, привезли французские костюмы! Представляешь себе: бежевый облегающий пиджак и брюки с расклешем… Я договорилась с Милой, продавщицей из трикотажного, она нам два оставила… Только просила побыстрее приходить, им долго под прилавком держать нельзя. Костюм — мечта! Нам все будут завидовать.

— Так много слов в минуту, — невесело улыбнулась Наташа. — Бежевый костюм… Все в нашем городе будут ходить в бежевых костюмах… Осень. Бежевый цвет как раз по сезону…

— Когда ты наденешь свой костюм, я — что-нибудь другое, и наоборот, — рассудительно заметила Варя.

— Это не страшно, — сказала Наташа. — Вряд ли придется нам вместе щеголять в одинаковых костюмах…

Только сейчас Варя обратила внимание, что подруга не такая, как всегда. И слушает невнимательно, и глаза какие-то отсутствующие. И будто не рада, что Варя с таким трудом договорилась насчет костюмов.

— Поругалась? — спросила Варька, когда они вышли на улицу.

— С кем?

— Со своим Сергеем…

— Я его с тех самых пор не видела… Был в городе, а ко мне так и не зашел… Почему не зашел, Варя?

Наташа впилась глазами в подругу. Лицо бледное, зрачки расширены. Она даже остановилась.

— Ты из-за этого расстроилась? — удивилась подруга.

— Он никогда не полюбит меня, — сказала Наташа. — Я это почувствовала там, на озере… Он нес меня на руках в дом, гладил мои волосы, и ни разу не поцеловал, Варька! Понимаешь, ни разу! А я так этого хотела.

— Значит, не любит, — не задумываясь, ответила подруга. — Мои знакомые в первый же вечер лезут целоваться…

— Мне не надо его братской любви, — задумчиво сказала Наташа. — И я не терплю, когда меня жалеют.

— Моя мама говорит: сначала женщина пожалеет, а потом полюбит…

— Что это за мужчина, которого надо жалеть? — возразила Наташа. — Сергей бы обиделся, если бы его пожалели. Когда ему стало очень плохо, он уехал на это озеро и стал жить один… Наверное, только мужественные люди так могут.

— Послушай, поезжай к нему на озеро и скажи, что любишь и жить без него не можешь.

— Я сказала, да он не услышал… — невесело улыбнулась Наташа.

— Ты однолюбка, Наташка, — вздохнула Варя. — А я не могу долго любить одного.

— Послушай стихи Фета, — сказала Наташа:

Что такое день иль век

Перед тем, что бесконечно?

Хоть не вечен человек,

То, что вечно, — человечно.

— А мне Евтушенко нравится, — сказала Варя. — У него все понятно… И Диме — помнишь, я с ним дружила еще в десятом классе? — Евтушенко нравится. Он мне все время его стихи читал, только я ни одного не запомнила… А Эдик, с которым я на первом курсе… Он Есенина наизусть читал. Современных поэтов терпеть не мог. Да, чуть не забыла… На днях твоего Мишу встретила: у него мать заболела, и он не поехал на картошку. Вот умора, сделал мне предложение! Я, говорит, все рассчитал: как закончу университет, сразу поженимся и вместе поедем по распределению. Женатым в первую очередь дают квартиры.

— Он ведь математик… — заметила Наташа.

— Такой деловой, с ним не пропадешь… — Варя сбоку стрельнула глазами на подругу. — Может, выйти за него замуж?

— Миша хороший парень, — сказала Наташа.

— Почему же тогда сама за него замуж не вышла?

— Хороших парней много…

— Довольно туманная формулировка, — усмехнулась Варя.

— Пустой мы разговор с тобой завели, — сказала Наташа.

— Вот возьму и выйду замуж за Мишу! В наше время не так уж много серьезных парней. Вот Дима! Ну, высокий такой, с карими глазами… Я ведь его любила. А он что? Прикинулся тоже влюбленным… Нужна ему была моя любовь! Воспользовался, что я была дурочкой…

— Про Диму я все знаю, — сказала Наташа.

— А Эдик еще хуже… Крутил одновременно со мной и Люськой Кузнецовой… И, главное, все в институте знали, одна я дурочка…

— Про Эдика ты тоже рассказывала, — мягко заметила Наташа.

— Ни один из них не предложил мне выйти за него замуж… А вот Миша… По-деловому, без всякой романтики… — Варя остановилась и посмотрела ей в глаза: — Ты моя лучшая подруга, скажи, стоит мне выходить за него?

— А любовь? — спросила Наташа.

— Какая любовь? — опешила Варя. — Ах, любовь… А черт ее знает, что такое любовь!

— Я знаю, — сказала Наташа.

— То-то, я гляжу, ты такая счастливая! — ехидно заметила подруга.

— Я еще буду счастливая, — улыбнулась Наташа. — Мне одна женщина сказала.

— Цыганка?

— А верно, она на цыганку похожа…

— Кто же это? — заинтересовалась Варя.

— Ты ее не знаешь, — сказала Наташа.

— Жаль, я бы у нее спросила, выходить мне замуж за Мишу или нет?..

У магазина Наташа остановилась.

— Я не буду покупать бежевый костюм, — сказала она. — Боюсь, что он мне там не понадобится.

— Где там? На озере Большой Иван?

— Немного подальше… — грустно сказала Наташа. — На целине… Через три дня уезжаю в Казахстан. На год. Уже билет на самолет взяла до Целинограда. На комсомольскую стройку.

— Ты это серьезно?!

— Могу билет показать.

Варя, мучительно морща лоб, о чем-то раздумывала. На подругу она не глядела. Взгляд ее рассеянно останавливался на лицах выходящих из магазина людей.

— А как же он? — после продолжительной паузы спросила она.

— Так будет лучше для него и для меня, — ответила Наташа.

— Я и не подозревала, что ты такая скрытная, — упрекнула Варя.

— Все это произошло так быстро, — сказала Наташа. — Позавчера позвонили из горкома комсомола и сказали про путевку.

Конечно, она могла бы в тот же день прийти к подруге и все рассказать, посоветоваться, но Наташа привыкла сама принимать важные решения в своей жизни. Был один человек, с кем хотелось бы ей посоветоваться, но он там, на озере, и ему сейчас совсем не до нее… Валя Молчанова рассказала, что к нему приехала жена с сыном…

Еще раз взглянув на хлопающую дверь универмага, Варя раскрыла сумочку, вытащила оттуда аккуратно сложенную пачку денег и протянула подруге:

— Пригодятся. На первое время.

— А костюм? — спросила Наташа, и голос ее дрогнул: это была большая жертва. Как блестели у Варьки глаза, когда она прибежала в редакцию! А сколько разговоров было про этот французский бежевый костюм…

— Обойдусь, — сказала Варя. — И потом, мне брюки широки, все равно пришлось бы перешивать… — И почти насильно всунула деньги в руку.

Наташа растерянно смотрела на нее: она не знала, брать деньги или нет.

— Заработаю там — сразу вышлю, — сказала она.

— Я сейчас заплачу… — сквозь слезы улыбнулась Варя. — Как же ты так, а? Аж на целину…

— Если увидишь его, скажи, что я… — быстро говорила Наташа. — Что я не могла иначе… Нет, лучше ничего не говори. Не надо! Он сам все поймет…

— Я скажу ему, что он большой дурак, — пообещала Варя. — Бесчувственный чурбан, который дальше своего носа не видит… А еще называется инженер человеческих душ! Хватится, да поздно будет!

— Ему не поздно, — сказала Наташа.

Они сидели, свесив ноги в воду, на огромном валуне посередине Дятлинки. Прогретый солнцем камень стоял на самой стремнине, и вода с журчанием обтекала его вдавленные, заросшие бархатным мхом бока. Зеленые нити водорослей, извиваясь, вытянулись в сторону течения. В зеленоватой тени камня, повернувшись в одну сторону головами, стояли мальки. Тела их были прозрачными, а выпученные глаза казались неестественно большими. Николай Бутрехин загорел, брови на бронзовом лице стали совсем белыми, а грудь, негусто заросшая светлыми волосами, почему-то была не коричневой, а красной. Чуть повыше колена у Николая вытатуирован парусник.

У Сергея загар ровный, коричневый, черные волосы приобрели каштановый оттенок. Светлые глаза ярко выделялись на пропеченном солнцем лице. На плече несколько белых пятнышек: следы браконьерских дробин.

— Я совсем забыл… — сказал Сергей, задумчиво глядя на берег, по крутому откосу которого карабкались вверх юноша и девушка. Цепляясь рукой за траву, юноша вторую протягивал ей. Волосы у девушки были золотые, она смеялась, сверкая белыми зубами.

— Были когда-то и мы рысаками… — кивнул на них Николай.

— Что-то ты рановато записался в старые мерины, — усмехнулся Сергей. — С чего бы это? Она опять ушла к другому?

— Что ты забыл? — уклонился Николай от разговора на эту тему.

— Мне было пятнадцать лет, когда я написал первую повесть и подарил девчонке, в которую был влюблен… Я писал ее два дня и две ночи! Как бы мне хотелось сейчас почитать ее! Я потом встретился с этой девчонкой… Она солидная женщина, дочь уже в школу ходит, муж майор. Я спросил про ту тетрадку в клетку, что подарил ей, она засмеялась и сказала, что даже не прочитала мое сочинение и, уж конечно, не знает, куда подевалась эта тетрадка… А я-то, дурак, думал: моя проза проймет ее!

— А я стихами пытался пленить свою возлюбленную, и тоже никакого эффекта! — рассмеялся Николай.

— Я недавно встретил одну девчонку, она пишет стихи, — сказал Сергей. — Интересно, о чем? Просил, но так ни одного и не прочла.

— Поэтов теперь хоть пруд пруди, — сказал Николай.

— Мне думается, у нее должны быть хорошие стихи.

— Что за девчонка-то? — искоса взглянул на него Николай.

— Да так, одна старая знакомая…

— Я всех твоих знакомых знаю, — насмешливо смотрел на него Николай.

— Эту не знаешь, — соврал Сергей. Ему не хотелось говорить о Наташе. В редакции он ее не нашел. Валя Молчанова сообщила, что уже две недели, как она уволилась. А где сейчас, никто не знает. Наверное, экзамены сдает в институте. Сергею показалось, Валя чего-то недоговаривает, уж очень глаза у нее были хитрущие. Но дотошно расспрашивать любопытную Молчанову не хотелось. Тут же вообразит невесть что…

Ушел он из редакции расстроенный — сегодня первый день, как он вышел на работу, — и до сих пор в душе осталось какое-то беспокойство. В конце концов он знает, где она живет, и сможет в любое время зайти… Ну и что скажет?.. А желание увидеть ее становилось все более сильным. Он и на речку-то пришел в надежде встретить ее здесь на пляже. Вон сколько девушек и парней загорают на песке с книжками…

— На горизонте снова появилась Прекрасная Незнакомка… — заметил проницательный Николай.

— Наоборот, исчезла, — ответил Сергей. — В неизвестном направлении.

— От тебя, оказывается, тоже уходят… — подковырнул Николай. — Стареешь, брат!

— Сдается мне, что ты и родился стариком, — сказал Сергей. — Не зря же смолоду в театре играл дремучих старцев…

Бутрехин неделю назад вернулся с гастролей — театр выезжал в Прибалтику — и теперь до сентября был свободен. Отпуск собирался провести на юге. Тридцать лет стукнуло, а он еще и Черного моря не видел. Сергей стал отговаривать, расписал все прелести жизни на берегу синего озера…

— В общем, тишь да благодать, — закончил он.

— Тишь, говоришь, и благодать? — посмотрел на его раненое плечо Николай. — А это тебя комары покусали?

— С этой шайкой покончено!

— С одной, — уточнил Николай. — А сколько их еще осталось?

— Ты что, браконьеров боишься?

— Что мне их бояться? Я не инспектор. За тебя, дурака, боюсь: лезешь всегда в самое пекло…

— Хотя я больше и не работаю в рыбоохране, до самой смерти буду бороться с браконьерами, — сказал Сергей. — Послушай, Колька, поезжай на Большой Иван! Там в доме хозяйствует вместо меня один хороший паренек… А я к вам буду на субботу и воскресенье приезжать. Какая сейчас рыбалка, грибы!..

— А на море зеленые волны, разноцветная галька, на пляжах поджариваются красивые женщины, днем холодное пиво с раками, а вечером сухое вино с виноградом, и в обществе Прекрасной Незнакомки… — мечтательно нарисовал заманчивую картину Николай.

— Ну и катись на свое Черное море, — пробурчал Сергей. — Валяйся на заплеванном пляже, ухлестывай за подозрительными девицами и стой в очередях в столовую за кружкой пива…

— Это ты от зависти, — засмеялся Николай. — Начитался в газетах курортных фельетонов… Сам-то хоть раз был на юге?

— Не был, и никакого желания нет.

— Я тебе буду писать оттуда и фотографии с видами на Черное море пришлю.

Сергей не ответил: приложив к глазам ладонь и щурясь, смотрел на берег. Там раздевались девушки, только что пришедшие на пляж. Слышался смех, веселый гомон. Сергей выпрямился и вниз головой спрыгнул с камня в воду. Вынырнув, блеснул на приятеля такими же светлыми, как речная вода, глазами и крикнул:

— Захвати часы!

Николай, зажав часы в кулаке, осторожно спустился с раскаленного валуна и, вытянув вверх левую руку, не спеша поплыл к берегу.

Наташи среди девушек не было. Помрачневший Сергей забрал одежду и ушел в кабину переодеваться.

— Я, кажется, знаю, кого ты ищешь, — сказал Николай, прыгая на одной ноге: ему в ухо вода попала. — Так ее нет в городе…

— Наташки? — живо обернулся к нему Сергей.

— Ее звать Наташа? — улыбнулся Николай. — Высокая, стройная…

— Ты ее видел?

— На вокзале, — ответил Николай. — Мы вернулись с гастролей, а она куда-то с этим поездом уезжала.

— Куда? — Сергей в волнении никак не мог застегнуть ремешок часов, которые ему отдал приятель.

— Надо было у нее билет проверить, — усмехнулся тот.

— Поехали! — решительно сказал Сергей.

— В погоню? — сказал Николай. — Так это было давно… Теперь и на реактивном не догонишь.

— Я сойду с ума, если ее не найду, — сказал Сергей.

Николай покосился на него и только присвистнул.

Октябрьская улица была перекрыта. Из-за длинной колонны машин не видно, что там впереди произошло. Не иначе как авария. Шоферы вылезали из кабин и вразвалку направлялись вперед. Сергей хотел было подать «Москвич» назад и проехать другим путем, но было уже поздно: вплотную к нему пристроился большой синий самосвал, а за ним затормозил автобус…

Делать было нечего, Сергей и Николай тоже вылезли из «Москвича» и пошли туда, куда спешили другие водители. От скопившихся машин пахло горячим металлом и бензином. Кое-кто из шоферов не выключил мотор, и тяжелые грузовики, пофыркивая и выплевывая пахучую гарь, мелко-мелко дрожали. Впереди уже виднелись желтые милицейские «Волги», «скорая помощь». Поперек улицы лежал большой синий автобус. На его боку огромная рваная вмятина. На тротуаре стоял груженый самосвал с расплющенным носом. Это он с ходу ударил и опрокинул автобус. Кругом разбрызганы стекла. Из поверженного автобуса два санитара вытаскивали человека. Брезентовые носилки стояли на тротуаре. Густая толпа облепила место происшествия. Люди вытягивали головы, приподнимались на цыпочки, стараясь все получше рассмотреть. В сумраке широко распахнутых дверей «скорой помощи» суетились еще двое в белых халатах.

Сергей и Николай остановились у милицейской машины. Старый знакомый Сергея майор Петров, тот самый, что много лет назад не раз преследовал его на мотоцикле, руководил расследованием. Два офицера растягивали желтую ленту, измеряли тормозной путь самосвала. Петров, положив планшет на колено, что-то быстро записывал.

Протиснувшись к нему, Сергей спросил:

— Есть жертвы?

Петров хмуро обернулся, однако, узнав Сергея, вежливо ответил:

— Двенадцать человек пострадали.

— Он что, пьяный был?

— Извини, — пробормотал Петров и повернулся к сумрачному человеку в синей спецовке, по-видимому шоферу самосвала.

— Поточнее вспомните, с какой скоростью вы выехали на перекресток?..

Что ответил шофер, Сергей не расслышал; действуя плечом как тараном, он стал выбираться из толпы. Николай, ничего не понимая, протискивался вслед за ним. Молчаливая напряженная толпа неохотно расступалась перед ними.

— …Как бешеный вылетел из переулка и бац! Протаранил автобус почти насквозь! — услышал Сергей чей-то голос.

— Кажись, не пьяный…

— Столько людей, гад, погубил… Одну женщину насмерть… И мальчика лет девяти…

— Ему тюрьмы не избежать…

— Мертвых-то с того света все равно не вернешь!.. Николай думал, что Сергей направится к своей машине, но тот, все убыстряя шаги, пошел совсем в другую сторону. Бутрехин видел, как изменилось его загорелое лицо. И походка была какая-то неровная, спотыкающаяся.

— Куда ты ударился? — догнав его, спросил Николай. Он никогда еще не видел такого несчастного лица у своего друга. С трудом разжимая губы, Сергей хрипло произнес:

— Это же семерка…

— Ну и что? — удивился Николай.

— Юрка… Он на этом автобусе часто ездит…

— С чего ты взял, что он именно в этом автобусе был?

— Ты меня не задерживай, Колька!

— Погоди, а ключ? — вспомнил Бутрехин. — Давай ключ от машины! Вот сумасшедший!

Сергей вытащил из кармана ключ с брелоком, молча сунул другу и что было духу побежал прямо по заросшему бурьяном пустырю.

Сергей стоит перед дверью и раскрывает, как рыба, рот. Давно он не делал таких длинных пробежек. Сердце лупит по ребрам, едкий пот щиплет глаза. Кто-то на белой стене нарацапал: «Юра + Лариса=0!» «Почему ноль? Надо — любовь!» — мелькает посторонняя мысль. Немного отдышавшись, нажимает на кнопку звонка. Дверь открывает мать. Из кухни тянет вкусными запахами. Мать в цветастом фартуке, в руке столовый нож.

— Как раз к обеду, — говорит она.

— Юрка? — спрашивает Сергей. — Где Юра? Сердце стучит на всю прихожую. Такое ощущение, что лампочка под потолком в синем плафоне тоже пульсирует в такт сердцу.

— Натворил что-нибудь? — пытливо смотрит на него мать. — Соседи пожаловались? Вчера на чердаке приблудного щенка спрятали, а тот лай поднял… Послала за хлебом, а он халвы принес!..

Сергей прислоняется к тумбочке и смотрит на синий плафон. Он уже не пульсирует, а набухает, грозя вот-вот взорваться яркой синей вспышкой.

Краем глаза из прихожей Сергей видит стол с шахматной доской. Чья-то рука крутит белого ферзя. Это не рука мальчика — рука мужчины.

— Что стоишь на пороге? — прерывает мать последние новости. — Иди в комнату и сам спроси, чего он еще выкинул… Часа два дуются с Генкой в шахматы…

— Папа! — доносится из комнаты голос сына. — Генка ладью спрятал, а я все разно его обыгрываю!

— Какую ладью? — басит брат. — Я же ее ферзем взял.

Сергей трет ладонью лоб и начинает тихо смеяться. Мать с возрастающим удивлением смотрит на него. Губы у нее сердито поджимаются.

— Пожестче надо с ним, — понизив голос, говорит она. — Избаловали его там… На меня — ноль внимания.

Сергей никак не может остановиться: дурацкий смех так и распирает его.

— Ничего смешного тут нет… — теряет терпение мать.

— Зачем щенка-то на чердак?! — с трудом выговаривает Сергей.

— Папа, я выиграл! — доносится из комнаты торжествующий голос сына. — Классический мат!

— Убирайте свои шахматы, сейчас будем обедать, — заявляет мать.

Слыша, как стучат деревянные фигурки о дно коробки, как негромко спорят по поводу выигрыша сын и брат, Сергей вспоминает слова Лили о том, что его родители живут в тесноте, нищете, из которых им никогда не выбраться… Недалеко же она смотрела! Не дальше собственного носа… У родителей сейчас хорошая трехкомнатная квартира, современная мебель. Все дети прилично одеты. А как готовит мать! Пожалуй, ни Лиля, ни Капитолина Даниловна не могут с ней потягаться… И Юрке здесь хорошо: с братьями Сергея он в дружбе, вон как Генку в шахматы обыгрывает! И мать, хоть и ворчит иногда, любит его и заботится. И главное, здесь царят простые сердечные отношения, никто ни перед кем не пресмыкается. За эти несколько месяцев Юрка изменился: стал добрым, душевным мальчишкой… Вот только зачем бедного щенка затащили на чердак?..

Все еще посмеиваясь, Сергей спрашивает сына об этом.

— Я хотел домой привести, а бабушка не разрешила, — поясняет Юра. — Хороший щенок, такой пушистый…

— Ну и куда же вы его дели?

— Петька с первого этажа сказал, что Федотовы давно хотят собаку завести… Мы посадили щенка на коврик и позвонили к ним в квартиру, а сами убежали.

— И взяли… Федотовы?

— Пока у них, — отвечает сын. — Раздумают — мы отдадим Северенинским. Петька сказал, что они с радостью возьмут.

— Значит, скоро в каждой квартире будет по собаке? — смеется Сергей.

— Собака — друг человека, — с серьезным видом изрекает Юра.

Пронзительный звонок прерывает их разговор. Сергей открывает дверь: на пороге Николай Бутрехин. Лицо сердитое, на пальце покачиваются ключи от машины.

— Ты мне наконец объяснишь, что тут происходит? — свирепо таращит он свои голубые глаза на Сергея. — Срываешься с места, бросаешь на дороге машину, куда-то удираешь от меня…

— Юра выиграл у Генки партию в шахматы, — сообщает Сергей.

— Поздравляю… — оторопело говорит Николай. — Но какого ты дьявола…

— Кстати, тебе щенка не надо? — перебивает Сергей. — Хороший такой, пушистый…

— На черта мне собака?

— Садись с нами обедать, — приглашает его Татьяна Андреевна. — Ты ведь любишь борщ?

— Борщ — это хорошо, — добреет Николай. — А вот собака мне совсем ни к чему.

— Слушай ты их! — смеется мать. — Дурака валяют.

8

Лодка сама по себе плыла по безмолвному ночному озеру. Сергей полулежал на широком носу и смотрел на звездное небо. На корме сидела Лиза и негромко пела:

Клен ты мой опавший,

Клен обледенелый,

Что стоишь, нагнувшись,

Под метелью белой…

Голос у Лизы немного низкий, но задушевный. Сергей с удовольствием слушал ее. Когда она умолкла, он попросил, чтобы еще спела.

— Что же тебе спеть, Сереженька? — спросила она. — Веселое или грустное?

Лицо ее белело в густом бархатном сумраке. На плечи наброшен ватник. Пришла осень, и вечера на озере стали прохладные.

— Мне нравится, как ты поешь, — сказал Сергей. Она улыбнулась и запела.

На озере тихо-тихо. Не слышно обычных всплесков крупной рыбы, ветер не шуршит в порыжевших камышах, не кричат ночные птицы.

На один лишь день вырвался сюда из города Сергей. Завтра утром он должен быть на работе. Потянуло его на Большой Иван попрощаться с ним до следующей весны. Полдня он один бродил по сосновому бору, набрал полную корзинку подберезовиков, боровиков и даже с десяток рыжиков наковырял на травянистой опушке.

На вечернюю зорьку поехал рыбачить вместе с Лизой, на ее старенькой плоскодонке. Клев был хороший — за каких-то полтора часа натягали десятка три крупных окуней, — а потом как обрезало.

— Скучаю я в городе, — сказал Сергей. — Пока работа — ничего, а вечерами зеленая тоска… Хорошо, что еще сюда есть возможность вырваться. — Он уселся на скамью и вставил весла в уключины. — Ей-богу, моя бы воля, остался бы я тут…

— Так бобылем бы и жил?

— А что делать? В Америке есть такая контора: приходишь и говоришь, какая тебе невеста нужна. Хочешь толстую, хочешь тонкую. С синими глазами или с черными. Любую в два счета подберут. Даже машина такая есть. Заложил в нее карточку, и через минуту ответ.

— Наверное, скучно так невесту выбирать?

— Скучно, — улыбнулся Сергей. — Уж лучше сидеть у моря и ждать погоды…

— Найдешь ты свою судьбу, а нет — она тебя сама сыщет, — сказала Лиза. — Негоже мужику быть одному!

— А женщине?

— Бабы, они ко всему привычные… Вспомни войну! Выдюжили. И без мужиков все сами делали. Да и после войны. А сколько осталось вдов-вековух? Живут и не жалуются, будто так и надо.

— Вон какая ты!

— Какая?

— Мудрая.

Лиза рассмеялась.

— Что ты, Сереженька! Была бы мудрая, не куковала бы одна-одинешенька на хуторе с дочкой… Не бывает мудрых баб, все больше глупые. Недаром же говорят: волос у бабы длинный, а ум короткий…

Сергей все еще держал весла на весу. Казалось, опусти их в воду — все озеро треснет и со звоном разобьется, как гигантское зеркало.

— Мне вот казалось, что после того, что произошло… Ну, с женой развелся, а та, которую полюбил, уехала с другим, так я думал, что вовек больше ни на одну не посмотрю…

— Я это сразу почувствовала… Хотела пожалеть тебя, да ты мужик сильный, сам со своей бедой справился.

— Древние греки говорили: всякая женщина — зло; но дважды бывает хорошей — или на ложе любви, или на смертном одре, — мрачновато заметил Сергей.

— Дураки твои древние греки, — добродушно ответила Лиза. — Опять тебя какая-нибудь обидела?

— А может, я ее чем обидел? — задумчиво сказал Сергей.

— Кто же она такая, что гвоздем засела в твоем сердце? Тревожит тебя, мучает, а, поди, и сама об этом не догадывается?

— Может, ты, — сказал он и с вызовом посмотрел ей в глаза.

— Не хитри — не умеешь, — серьезно сказала она. — Другая у тебя в сердце, а не хочешь признаться, потому что веру в себя потерял.

— Возможно, ты и права, — сказал Сергей и с силой, будто в живую упругую плоть, вонзил две железные лопасти в глянцевую воду. — Я ведь говорю, ты мудрая!

— Что же не привез сюда ту девушку, что летом приезжала к тебе? — после долгой паузы спросила Лиза.

— Ко мне? — удивился Сергей.

— Тоненькая, как березка… И красивая. На такой тебе надо жениться, Сережа.

— Мать говорит, надо жениться… И ты тоже. Неужели люди женятся лишь потому, что надо?

— Не знаю, — вздохнула Лиза.

— И я не знаю, — сказал Сергей, а потом, помолчав, с интересом посмотрел на Лизу. — Ты будто цыганка, по лицу умеешь угадывать, что у человека на душе…

— Умею, — просто сказала она. — А потом, на твоем лице все написано… Любишь ты ее, да, говорю, боишься сам себя. Не веришь, что можешь полюбить. И не веришь женщинам. В любовь женщины не веришь, а это беда. Ведь это несчастье, не верить-то! Это себя обкрадывать, Сережа.

— Я верил… — сказал он.

— А теперь не веришь? Умный стал… А кто знает, что это любовь? Налетит, вспыхнет, закружит, а потом и погаснет. Значит, такая скоротечная любовь, как след звезды на небе. А все ж не обман. Кто виноват, что она сгорела дотла, один пепел остался? Никогда не вини других, может статься, сам и виноват, что любовь-то прошла… У нее раньше, чем у тебя. Бывает ведь и наоборот?

— Это ты про кого? — спросил он.

— Любит она тебя, Сережа, — убежденно сказала Лиза. — И не будь дураком, не отказывайся от своего счастья!

— Плохая ты цыганка, — усмехнулся он. — Любит — не любит! Сбежала она от меня! Аж на край света. В Казахстан, на целину. И ни одного письма! Какая же это любовь?

— А я говорю, это и есть любовь, — сказала Лиза.

«А что, если и впрямь махнуть на целину? — подумал Сергей. — Взять за руку и увести с собой… Только пойдет ли она еще? Эта девчонка с характером, да с каким!»

Не затем она сбежала, чтобы он, Сергей, ее разыскивал. Но что ее заставило поступить так, он не мог понять. Хотя уже второй месяц ломал над этим голову.

Здесь институт, интересная работа… Все бросить и умотать к черту на кулички! И за какие-то три-четыре дня! Как раз накануне его возвращения в редакцию. И хотя бы одно письмо. Хорошо, пусть не ему — Вале Молчановой. Ведь она у нее работала в отделе…

О том, что Наташа на целине, Сергей узнал от Дадонова, который подписывал ей характеристику. Сергей побежал в горком комсомола, но там сообщили, что путевка выдана в Целиноградскую область, а куда именно направили Наташу, они не знают. В Казахстане десятки тысяч комсомольцев со всей страны… Поезжай, ищи ее в Целиноградской области, которая по своей площади больше такой страны, как Франция…

— Вернется она, Сережа, — участливо сказала Лиза, которая и впрямь, как цыганка, читала его мысли. — Для настоящей любви разлука не помеха, а если это блажь — значит, только к лучшему…

— Жди, и я вернусь… — с горечью сказал он. — А если я не хочу больше ждать?

— Оттого и все наши несчастья, — ответила она. — Никто ждать не хочет и не умеет… Раз хватаешь горячий блин со сковороды — не жалуйся, что руку обжег…

9

Дом, в котором теперь жил Сергей с сыном, стоял в центре города, и из окон была видна большая асфальтированная площадь, зеленое трехэтажное здание сельхозинститута. За площадью виднелась Дятлинка, бетонный мост и городской парк за рекой.

Двухкомнатную квартиру Сергей получил этой зимой. Его давний недруг Логвин несколько лет назад был направлен обкомом партии в район председателем колхоза и больше, естественно, не мог вредить. Сын обосновался в маленькой комнате, а Сергей в большой. Юра за последний год сильно вытянулся.

Скоро год, как Наташа уехала из города. И за этот год — ни одного письма! Сергей пытался больше не думать о ней, гнал воспоминания прочь, но иногда на него накатывала тоска, от которой некуда было деться. Даже работа над повестью не спасала.

Сергей всю зиму с нетерпением ждал весны. Только весной он мог хоть на несколько дней поехать на Большой Иван. До середины мая озеро подо льдом, дороги к нему занесены снегом. Можно было, конечно, пробраться по льду через Малый Иван, но что там делать зимой?

И вот пришла весна, а он все еще не был на Большом Иване. Что-то удерживало его… Может быть, воспоминания о Наташе? О том раннем утре, когда он нес ее, продрогшую, к лодке?.. И вот не донес, потерял…

Приятная грусть охватывала его, когда ветер приносил с юга запахи весны. Он по-звериному втягивал ноздрями этот ядреный волнующий дух талого снега, сосновой хвои, прелых листьев…

А однажды днем, никому ничего не сказав, взял и сбежал с работы… Сел в пригородный автобус и укатил по обледенелому шоссе за город. Попросил шофера остановиться у моста через Ловать и прямо по глубокому снегу, проваливаясь по пояс, зашагал в лес…

Он сидит дома за письменным столом. Подсвеченное заходящим солнцем огромное облако заглядывает в окно, отражает последние слабые лучи. Сергей отодвигает машинку и, глядя на нежно розовеющее облако — оно почти не двигается, — который раз до малейших подробностей вспоминает тот последний день, когда он видел Наташу…

После той жуткой ночи на острове она проспала на раскладушке Сергея почти весь день. Султанов и Мальчишкин несколько раз собирались разбудить ее — они хотели пораньше уехать в город, — но Сергей уговорил их остаться до вечера и не трогать ее: пусть выспится. Приятели бесцельно слонялись по берегу, потом пришла Лиза, и они стали с ней болтать, а Сергей сел на моторку и уплыл за остров. Нужно было снять сети и переметы, поставленные задержанными браконьерами.

Солнце то выглядывало, то пряталось в пышных кучевых облаках. Такие облака к дождю, но пока было тихо, и легкий ветерок лишь слегка рябил воду. На мелководье, где над кувшинками сверкали своими прозрачными крыльями стрекозы, косо торчал черный шест.

Сергей задрал голову и посмотрел вверх. Ястреб совсем низко кружил под облаками. Сергей достал из-под сиденья рыбину и, помахав ею в воздухе, бросил в воду. Ястреб равнодушно взглянул на подарок и продолжал свой неторопливый и плавный облет озера.

Остров остался за кормой, и перед Сергеем открылся знакомый берег, но почему он так пустынен? Никого не видно. Где все они? Именно в тот момент впервые шевельнулось в нем потом такое привычное чувство большой утраты. Еще не веря, что они уехали, он напряженно всматривался в берег. Мелькнула мысль, что они в доме, но кто в такой чудесный вечер будет сидеть в четырех стенах? Может быть, ушли в бор? Он цеплялся за эту последнюю надежду, пока не догадался посмотреть под сосны, где одиноко стоял его хромой «Москвич». Газика рядом не было… Они уехали, а Наташа? Она, наверное, все еще спит! Может быть, заболела и отказалась поехать с ними… Ему хотелось, чтобы она осталась. Очень хотелось! И, внушая себе, что она в доме и ждет его, Сергей яростно крутит румпель до отказа. Ему не терпится побыстрее на берег. Мотор ревет на самой высокой ноте и вдруг, дав петуха, обрывает свою ровную строчку. «Казанка» еще какое-то время бесшумно идет по инерции и останавливается. Сразу наступает глубокая тишина. До берега еще далеко. Сергей дергает за трос, потом лезет в карбюратор, встряхивает бачок. Так и есть; бензин кончился!

Он вставляет в уключины длинные металлические весла и изо всех сил гребет к берегу. «Казанка» на веслах неуклюже, рывками продвигается вперед. Уключины скрипят, лопасти шлепают по воде. Сергею хочется поскорее причалить к берегу, но тяжелая лодка ползет, как черепаха.

Он растерянно смотрит на берег. До него еще далеко, а он больше не может ждать. Ни одной минуты! И тут он замечает Дружка. Верный пес одиноко сгорбился у самой воды. Белеет лубок на сломанной лапе. Дружок смотрит на него и не лает.

И тогда Сергей сбрасывает резиновые сапоги, рубашку, брюки и, вспрыгнув на прошитый заклепками нос лодки, с шумом, по-мальчишески бухается головой вперед в озеро. Вынырнув, фыркает, трясет головой и, разлепив глаза, отчаянными саженками плывет к берегу…

Но поздно. Она уехала, и сразу дом опустел.

С тех пор он Наташу не видел…

Хлопнула в прихожей дверь. Этот звук вывел Сергея из задумчивости. Пришел из спортивной школы Юра. От него, как от настоящего мужчины, пахнет трудовым потом. Уже спортсмен! Играет в баскетбол. И ему очень нравится. Разуваясь в прихожей, доверительно рассказывает:

— Сегодня в спортивном зале познакомился с одной девчонкой. Она играет в «Буревестнике», тоже баскетболистка… Как увидел ее, так сразу она мне понравилась, Ты бы посмотрел, как она мячи забрасывает! И знаешь, почему она мне понравилась?

— Почему же?

— На маму похожа. Только волосы у нее светлые, настоящая дылда, на щеке, вот здесь, родимое пятно… Глаза у нее разные: один коричневый, другой голубой, а руки как…

— Хочешь к матери? — спросил Сергей.

— Мне ее муж не нравится, — ответил сын. — Называет меня «старик» и все время спрашивает, что у меня в дневнике.

— Проявляет интерес, — заметил Сергей. — Он ведь твой отчим.

— Отчим… — повторил Юра. — Какое противное слово!

— Мачеха еще противнее, — сказал Сергей, наблюдая за ним.

— Пока у меня объявился отчим, — усмехнулся Юра Я в свою очередь проницательно посмотрел отцу в глаза: — А что, скоро предполагается и мачеха?

— Не век же мне быть бобылем, — уклончиво ответил Сергей.

— Женись, — великодушно разрешил сын. — Это даже интересно… У меня будут отец, мать и впридачу отчим с мачехой! Не у каждого такое богатство!..

«Как вырос, чертенок! — сдерживая улыбку, подумал Сергей. — Да и все они теперь высоченные и развитые…»

В комнату пушистым мячиком вкатился Карай. С ходу вцепился Юрке в брюки и, скаля зубы и рыча, потащил к двери. Юра схватил щенка на руки и стал с ним забавляться.

Этого симпатичного, лохматого, с висячими ушами и обрубленным хвостом щенка Сергей приобрел в клубе собаководства. Был он чистокровным эрдельтерьером с внушительной родословной. Назвали щенка Караем. Потому что весь помет от породистых родителей нужно было назвать на букву «К» — так объяснили Сергею в клубе собаководства, где он приобрел эрдельтерьера. А Сергею хотелось назвать его Дружком, в память о том прекрасном Дружке… Печально, что собачий век так короток! Умер Дружок своей смертью, не причинив ни малейших хлопот. Когда он заболел и стал плохо видеть — это случилось осенью, — то незадолго до первых заморозков как-то ночью ушел из дома и больше не вернулся. Говорят, так умирают настоящие собаки: уходят в лес и не возвращаются.

Сергей снова сел за письменный стол и, немного подумав, медленно застучал на машинке. На столе в беспорядке разбросанные отпечатанные листы, блокноты с записями… Он то и дело перекладывал их, отыскивая резинку. Иногда, перестав печатать, хватал ручку или карандаш и, провернув каретку машинки, начинал вписывать слова, целые предложения. Это было неудобно, но иначе он не мог. Не хотел оставлять на потом хотя бы одну неисправленную фразу.

— Я погуляю с Караем, — сказал Юра.

Щенок радостно затявкал и забегал по прихожей. Малыш, а вот уже понимает!

— Когда у тебя начинаются каникулы? — поинтересовался Сергей.

— В конце мая. А что?

— Съездил бы к матери.

— Я уже записался в летний спортивный лагерь, — сообщил сын.

— Хотя бы на несколько дней.

— Ладно, — беспечно сказал сын и вместе с Караем ушел, хлопнув дверью.

У Сергея со стола, трепыхаясь на сквозняке, слетел на пол лист.

Однако этим летом Юра не поехал на каникулы к деду в Подмосковье, хотя тот настойчиво приглашал. Юра ездил в Смоленск на школьную спортивную олимпиаду, — их баскетбольная команда вышла в полуфинал, о чем он с гордостью сообщил Сергею. Земельский прислал телеграмму, что ждет внука на даче, но у внука, очевидно, были другие планы: он на два месяца уехал в пионерский спортивный лагерь. Сергей уже два раза ездил к нему. В лагере Юра чувствовал себя как дома, ловил рыбу, загорал с ребятами на песчаном берегу, с увлечением сражался в волейбол и баскетбол.

Неожиданно для Юры и Сергея Земельский сам пожаловал этим летом в город. Остановился в гостинице и позвонил в приемную редактора. Сергея на месте не было, он ездил с альманахом к Козодоеву, а когда вернулся, секретарша Машенька ему передала, что его в гостинице ждет какой-то товарищ из Москвы. Что это за «товарищ из Москвы», Сергей долго не мог взять в толк.

Когда дверь номера «люкс» отворил Николай Борисович Земельский, Сергей даже растерялся: никак не ожидал он встретить здесь бывшего тестя. По своей наивности полагал, что больше никогда в жизни их пути-дороги не пересекутся…

И вот сидят они в просторном холле. На полу ковер, у окна на тумбочке телевизор. Из холла приоткрыта дверь в спальню. На застланной постели распахнутый кожаный чемодан. Со спинки кресла свисают узкие красные подтяжки..

Откинувшись на спинку мягкого дивана и закинув ногу на ногу, Николай Борисович смотрит на Сергея. Взгляд его тусклый и ничего не выражает. Не изменяя удобной позы, он иногда протягивает руку, берет из вазы черешню и не спеша отправляет в рот.

— Англичане говорят: мой дом — моя крепость, — философствует Земельский. — Я с ними согласен. Хорошая семья, дом — это все. А если ничего этого нет, человек теряет почву под ногами… Нет ответственности перед семьей — нет ответственности и перед самим собой….

— Вы приехали затем, чтобы мне это сообщить? — прерывает эти разглагольствования Сергей..

— Значит, так и застрял в этом городишке? — невозмутимо продолжает тот. — Как тут у вас с охотой? Есть какая-нибудь живность? Лоси, козы, кабаны?

— Да, вы же браконьер с солидным стажем, — замечает Сергей.

— Какая уж теперь в Подмосковье охота, — вздыхает Земельский. — По вороне выпалишь — и то жалобы со всех сторон: дескать, в каше время стрелять в какую-либо живность — варварство.

— Сознательные у вас соседи, — усмехается Сергей.

— Приручу… — ухмыляется в ответ Николай Борисович.

О его житье-бытье Сергей был наслышан от Юры. Былое восхищение могущественным дедом прошло у мальчишки.

Со свойственной ему разворотливостью Земельский скоро стал заметной фигурой в дачном городке. Уйдя на пенсию, он широко развернул частную врачебную деятельность. Помимо венерологии взялся лечить тромбофлебит. А когда в нескольких случаях добился полного выздоровления своих пациентов, то сумел создать себе такую рекламу — разумеется, с помощью вылечившихся, — что народ повалил к нему со всех сторон. Лечил Николай Борисович выборочно, как правило, людей влиятельных и обеспеченных. На его имя приходили посылки с астраханской икрой, копченой рыбой, воблой. С юга — каракулевые шкурки и фрукты, с севера — балыки и модные вещи, которые туда забрасывают по разнарядке. Брал, разумеется, он и деньгами.

Каждое утро почтальон приносил пачку писем. Капитолина Даниловна вскрывала их и безошибочно отбирала клиентов с достатком. А потом уже хозяин назначал день приезда к себе. Так как в дачном городке гостиница была небольшая и мест в ней почти никогда не было, он поселял своих «клиентов» — так он называл больных, приезжающих к нему, — у соседей, которые брали за эту «любезность» повышенную плату.

Жил на даче Земельский припеваючи. В магазин приходил, как в свою собственную кладовую, и брал самое лучшее, что для него всегда откладывалось под прилавок. Одна из клиенток доставала в Москве модные вещи для Лили и Вити, вторая — дефицитные продукты. Николай Борисович не гнушался ничем: кладовая в его доме ломилась от коньячных бутылок, консервов, преимущественно лососевых, банок с медом, связок твердокопченых колбас, коробок с растворимым кофе.

Как-то финансовые органы заинтересовались бурной деятельностью отставного врача, но Земельский каким-то образом сумел быстро уладить возникший было конфликт.

Кроме дачи он купил себе двухкомнатную кооперативную квартиру, которую обставил лучшей модной мебелью, тоже благодаря одному из клиентов. Своему сыну Виктору приобрел трехкомнатную квартиру и тоже обставил со щедростью монарха. Пустовала и двухкомнатная Лилина квартира — тоже подарок любвеобильного папаши. Лиля была прописана в Москве, но вот уже второй год жила с мужем в Ленинграде. Николай Борисович пообещал дочери, что похлопочет у своих влиятельных знакомых, которые все могут, чтобы перевели ее мужа в Москву…

И вот этот новоявленный Корейко сидел в кресле напротив Сергея и обмахивался тонким батистовым платком. Немного заостренный нос его блестел, в складках шеи скопился пот, блестели и аккуратно зачесанные назад редкие черные волосы. Сергей не видел его давно, но нельзя было сказать, что Николай Борисович внешне сильно изменился. Разве только лицо стало еще более холеное и полное да круглый живот побольше. Он огромным арбузом выпирал из-под необъятных бежевых брюк. Рубашка под мышками промокла.

Что же заставило Земельского приехать сюда? Неужели только любовь к внуку?..

Николай Борисович, зорко нацелившись на Сергея единственным живым глазом, веско сказал:

— Я не позволю восстанавливать против меня мальчишку. Юраш единственный мой внук, и я не желаю его терять.

— Вы его уже давно потеряли… И самое интересное, я палец о палец не ударил для этого.

— Если ты забыл, я могу напомнить, что с грудного возраста он воспитывался в моем доме…

— Я помню, — сказал Сергей.

— Я одевал, обувал и кормил его, — продолжал Земельский, по-видимому с удовольствием слушая самого себя. — Я бы сделал из Юраша настоящего человека.

— В этом я глубоко сомневаюсь, — сказал Сергей.

— Когда он последний раз приезжал, на нем даже брюк приличных не было.

Это верно. Юрка, как и все мальчишки, носит джинсы. А весь шарм — это когда джинсы протерты на коленях и несколько раз побывали в стирке. Тогда они приобретают неповторимый голубой цвет.

— Не советую сердить меня, — перешел к угрозам Земельский. — Ты знаешь, я ведь не остановлюсь ни перед чем…

— В партийную организацию напишете? — с интересом посмотрел на него Сергей. — Или опять какую-нибудь карикатуру в конверте пришлете?

— Я найду, что написать, — уронил он.

Сергея так и подмывало встать и уйти, но что-то удерживало его. Наверное, профессиональное любопытство: такого редкого типа, как Земельский, не каждый день встретишь… Давняя злость на него прошла, и вообще, старик стал сдавать — поглупел, что ли? Уж он-то должен бы знать, что его, Сергея, пугать такими пустяками — только время терять. Прошли те времена, когда на каждую анонимку обращали внимание, создавали комиссии, расследования… Теперь норовят самого анонимщика за кляузную лапу схватить!

— Так что же вы от меня хотите? — спросил Сергей.

— Я хочу, чтобы Юра уехал отсюда со мной. Я знаю, что ты ему запрещаешь это делать.

«Ничего ты не знаешь, старый осел! — сердито подумал Сергей. — Я никогда ему не запрещал ездить к вам», А вслух сказал:

— А если он не хочет?

— Чем ему у меня плохо? В доме все есть… Я ему ни в чем не отказываю.

— Даже в деньгах на карманные расходы, — усмехнулся Сергей.

— Мне ничего не жалко для своих, — веско сказал Земельский.

— А вам не приходило в голову, что, давая деньги мальчишке, вы его развращаете? Зачем зарабатывать, когда есть добрый дедушка? Ведь вы со своими десятками тысяч тоже не вечны, а ему нужно будет строить свою собственную жизнь. Зачем же вы такую свинью подкладываете своему… гм… единственному внуку? Зачем хотите убить у него самостоятельность, радость первого заработка? Уверяю вас, заработать деньги честным трудом куда приятнее, чем…

— Я деньги не ворую, — перебил Земельский. — И на станке фальшивки не печатаю.

— Я не против, чтобы он к вам ездил, но не обращайте его в свою веру… Не будет он таким, как вы. И потом, это невозможно: таких, как вы, один на миллион!

Земельский цепко посмотрел на него, так и не поняв, комплимент это или оскорбление. А Сергей и не собирался ему разъяснять.

— Каждый человек все меряет на свой аршин, — продолжал он. — Вот вы сказали, что я восстанавливаю сына против вас… А ведь это вы его с пеленок настраивали против меня! Вы ему такие фантастические картины рисовали, что бедный мальчишка первое время смотрел на меня как на чудовище… Я презирал бы себя, если бы повторил вашу ошибку. Так что успокойтесь, я и слова плохого о вас не сказал в его присутствии. Просто он подрос, поумнел и сам научился разбираться в людях…

— Мои близкие меня уважают, — убежденно сказал Николай Борисович. — Я для них все сделал, что только возможно было. И дочь и сын закончили лучшие учебные заведения страны. Имеют отдельные квартиры, обставленные дорогой мебелью. На моей даче они не гости, а хозяева. Моим детям каждый может позавидовать. Все, что им нравится, они имеют возможность купить. Мне для них ничего не жалко.

«Поэтому твои дорогие дети и выросли эгоистами и типичными потребителями, — подумал Сергей. — Привыкли только брать и ничего не давать».

С детства привыкнув получать от родителей солидные подачки, Лиля и Виктор свою зарплату и за деньги не считали. В конце каждого месяца отец отсчитывал им по несколько сотен рублей. Он понимал, что дети ревниво следят друг за другом, и старался давать поровну. Однако дочь он любил больше и иногда совал ей в руку «на драгоценности». Лиля целовала его, рассыпая такие слова, как «наш божественный папочка, что бы мы без тебя делали!».

О том, что они будут делать без папочки, ни Лиля, ни Виктор пока не задумывались. Папочка был для них дойной коровой, у которой никогда «золотое молоко» не иссякнет. И если бы вдруг он однажды не вручил своим чадам по объемистой пачке купюр, и сын и дочь посчитали бы это величайшей подлостью с его стороны.

Если бы можно было в нашем обществе не работать, и Виктор и Лиля никогда бы не работали. Они давно потеряли интерес к своей специальности. Зачем ломать голову над проектами, статьями, очерками, когда можно получить от отца наличными столько, сколько не заработаешь и за три месяца. Кто знает, может быть, и у Лили, и у Виктора были какие-то способности, пусть даже скромные, но любвеобильный папочка убил их в самом зародыше. «Пусть работают лошади, — любил говорить он, — а человек должен наслаждаться жизнью».

И эта философия с детства была усвоена его детьми. Сам того не сознавая, он лишил их главного в жизни — радости творчества. Любая работа стала для них принудиловкой, которую необходимо отбывать, чтобы не возмущать это «несовершенное общество», в котором они живут. Работа раздражала их, отвлекала от тех «радостей жизни», которые приносят даровые деньги и ничегонеделанье. Выйдя опять замуж, Лиля бросила работу, посвятив себя целиком магазинам, тряпкам, благоустройству квартиры. Слава богу, папин бюджет все выдержит…

Николай Борисович всю свою жизнь прожил, как жучок-древоточец в дубовом шкафу, пожирая древесину и питая ее отходами своих детей-жучков, он был уверен, что добился в жизни всего того, к чему стремился, чего хотел. А много ли жуку-древоточцу надо? Дубовый шкаф да крепкие челюсти! Не рассчитал он лишь одного: хотя дубовый шкаф, по сравнению с жучком, велик, как вселенная, но ведь жуки-древоточцы не вечны. А что будут делать его детки-жучки, когда кончатся отходы? Ведь он, засовывая им в рот пережеванную пищу, вырастил их беззубыми. Помянут ли его дети добром, когда окажутся предоставленными самим себе?..

Вот он сидит перед Сергеем, развалившись на диване. Так и излучает довольство самим собой. Такого словами не прошибешь, да что словами?! Тюрьма его не перевоспитала. Говорить с ним бесполезно. Если бы Сергей сказал, что он думает про него, Земельский расхохотался бы ему в лицо. Он уверен, что ему все завидуют. Завидуют его деньгам, которые он тысячами наживает нечестными способами. Разве ему понять, что настоящее счастье приносят не деньги, а радость творчества?..

Нет, этого ему не понять. И однако Сергей встревожил его, когда совершенно серьезно сказал:

— И все-таки я вам очень благодарен.

Земельский вскинул на него глаза, поморгал, и самодовольная улыбка сползла с его лица. Меньше всего в жизни хотел он, чтобы Сергей был ему за что-либо благодарен.

— Любопытно, — сказал он, скрипнув пружиной.

— Если бы не вы, я никогда не написал бы роман…

— Этот… без названия? — скривил губы в усмешке Земельский. — Я думаю, у него нет не только названия, но и издателя…

— Если бы не вы, я, возможно, до сих пор не развелся бы с вашей дочерью, а это было бы для меня смертельно: она убивала во мне все хорошее, творческое…

— А есть ли в тебе хорошее?

— Так что вы все-таки сделали одно доброе дело, — сказал Сергей и, взглянув на часы, поднялся с кресла Земельский еще немного посидел, чтобы не уронить своего достоинства, и тоже поднялся.

— Передай Юрашу, что я его здесь жду. И не уеду без него, — сказал он. — Я купил ему норвежский тренировочный костюм…

— Вы думаете, он на это клюнет? — рассмеялся Сергей. — Плохо же вы знаете своего внука…

— Я действительно люблю Юраша и скучаю без него, — сказал Земельский. И голос у него был искренний.

— Любите на здоровье, но не развращайте деньгами… Или в вашем понятии и такое чувство, как любовь, тоже измеряется деньгами?

— Скажи мне честно, вот ты напечатал книжку, говоришь, закончил роман, — много ты заработал? Можешь ли ты обеспечить свою семью всем необходимым… допустим, если бы она у тебя была?

— Семьи разные, и запросы разные, — ответил Сергей. — Для меня деньги никогда не были главным в жизни. Надеюсь, для моей семьи — тоже.

— Ну вот то-то, — удовлетворенно заметил Николай Борисович. — Был ты гол как сокол и остался таким… А Лиля еще со мной спорила, мол, ты, если захочешь, всегда сможешь заработать кучу денег.

— Ну а как этот… Оленин? То, что нужно? — не удержался и задал неприятный для себя вопрос Сергей.

— Он меня уважает, — с достоинством ответил Земельский.

— Я рад и за вас, и за Лилю, — сказал Сергей. — Даже если и совершишь серьезную ошибку, жизнь такая штука, она потом все поставит на свои места…

— Если бы Лиля меня послушалась, она не совершила бы этой ошибки, выйдя замуж за тебя, — убежденно заметил Николай Борисович.

Сергей понял, что разговаривать больше бесполезно: и говорят они о разном, и думают по-разному… Он уже взялся за ручку двери, но Земельский с угрозой произнес:

— А если Юраш не придет…

— Тогда что? — Сергей нахмурился и вплотную приблизился к нему, посмотрел в лицо долгим изучающим взглядом.

Земельский отпрянул в сторону и, чтобы скрыть замешательство, стал смотреть в окно. Лицо у него уже не было таким самодовольным.

— Мне известно, что Юраш в каком-то спортивном пионерлагере, — сказал он, отводя глаза в сторону. — Я бы очень хотел с ним повидаться.

— Я к нему на днях собираюсь, — сказал Сергей. — Передам вашу просьбу. И не забуду про норвежский костюм сказать…

— Что ты к этому костюму привязался?

— Я боюсь, он будет ему мал… — улыбнулся Сергей. — Знаете, как они сейчас растут?

— Куплю другой, — не понял иронии Земельский.

— Счастливый вы человек, — сказал Сергей. — Все можете купить…

— Каждый живет как умеет.

— Это верно… Кстати, этот лагерь всего в пятидесяти километрах от города, — сказал Сергей. — Вы можете сами съездить к нему.

— Я это имел в виду, — кивнул Земельский. — Такси туда ходят?

— Для вас нет ничего невозможного, — улыбнулся Сергей.

— Я собираюсь своему новому зятю купить «Жигули», — солидно заметил Николай Борисович.

— Вашему новому зятю крупно повезло…

Сергей — ему уже стало смертельно скучно — вспомнил разговор с сыном на озере, когда тот вручил ему подаренные добрым дедушкой деньги. Сергей еще тогда подумал, что надо бы при случае вернуть эти деньги Земельскому. И вот случай представился… Отсчитав пять десяток из только что полученной зарплаты, Сергей протянул их Земельскому. Тот тупо уставился на них, но натура взяла свое: деньги как бы сами собой очутились в его цепкой руке.

— Юра просил при случае передать вам, — сказал Сергей. — Помните, вы дали ему на карманные расходы?…

— Не помню, — растерянно пробормотал Земельский. — Мой кошелек всегда раскрыт для близких…

— Мой сын не нуждается в подаянии, — жестко сказал Сергей и вышел из номера.

10

Стоял конец июня. Высокая трава ярко вызеленила обочины, изумрудной кружевной дымкой окутались одинокие березы на буграх. Сосновые боры просвечивались солнцем насквозь. Цветет клен остролистый, в воздухе носятся белые пушинки: это тополиный пух и семена одуванчика. На буграх, меж кустарников, разноцветьем полыхает на солнце медуница. А в глубине леса, в низинах, ярко голубеют колокольчики. В придорожных канавах колышутся на легком ветру красные метелки конского щавеля.

Старенький «Москвич» бодро бежит по блестящему шоссе. Огромными шмелями пролетают мимо грузовики, разноцветные автобусы, много легковых машин, — наступило время летних отпусков. Когда впереди, на холме, показалась деревня, Сергей залюбовался высокой стройной часовней. Белокаменная, с зелеными куполами и позолоченным крестом, часовня была видна издалека.

Сергей и Николай Бутрехин возвращались из города с красивым названием Остров. Сергей был там в командировке, а Николай — с выездной труппой театра. Сергей попал во Дворец культуры на прощальный спектакль «Без вины виноватые», где друг его выступал в роли Незнамова.

Гастроли театра в Острове закончились, и у Николая выкроилось три свободных дня. Сергею нужно было повидаться еще раз с известным в области комбайнером — он о нем очерк писал, — и можно домой возвращаться.

Николай, прихватив в гостиничном номере свой обшарпанный чемодан и спиннинг в брезентовом чехле, который он всегда с собой таскал, отправился в путешествие вместе с приятелем.

У знатного комбайнера они переночевали, а рано утром выехали домой. Когда солнце раскалило верх и в машине, несмотря на открытые окна, стало душно, они свернули с шоссе к современному деревянному строению. Указатель на обочине оповещал автотуристов, что перед ними ресторан «Русская сказка».

Место было выбрано очень удачно. Причудливое строение, будто и впрямь оно из сказки, окружали огромные деревья. Прутяные галочьи гнезда желваками набухли меж узловатых ветвей. Так и казалось, что где-то поблизости должен быть древний дуб с русалкой, вокруг которого и днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом.

Дуба с котом не было, зато под деревьями молча отдыхали разноцветные автобусы. Туристы обедали в ресторане или любовались окрестностями. Сразу за домом виднелось озеро. Над озером, отчетливо отражаясь в нем, застыли облака. Кромка их была пронизана солнечным сиянием, а дальше к горизонту облака теряли свои очертания, растворялись в тускло-голубом небе. Небольшое озеро было со всех сторон окружено соснами и елями. Даже с того берега слышен был неторопливый стук дятла.

Приятно было после шумной беспокойной дороги очутиться в этом задумчивом зеленом оазисе, где, казалось, само время, как эти облака над озером, остановилось, замерло.

Николай и Сергей уселись на берегу прямо в траву. Хотя и было жарко, почему-то никто из туристов не купался, да и рыбацких лодок не видно на озере.

— Выкупаемся? — предложил Николай.

— Ты взгляни на озеро, — сказал Сергей, прислонившись спиной к тоненькой сосне, — оно ведь хрустальное. Стоит влезть в него, и оно расколется, как волшебное зеркало… Поэтому никто и не купается…

— Пусть меня злые духи накажут за кощунство, но я выкупаюсь, — сказал Николай и стал расстегивать пуговицы на рубашке, но стащить ее не успел: прямо к ним с холма но лесной тропинке спускались туристы. В руках у женщин букеты полевых цветов.

Они прошли мимо. Николай, проводив их взглядом, почему-то раздумал купаться и снова застегнул на рубашке пуговицы.

— А ты прав, — сказал он. — Это заговоренное озеро. Внутренний голос сказал мне, чтобы я и не думал лезть в воду…

Сергей, не слушая его, вдруг пружинисто вскочил на ноги. Напряженно глядя в сторону удаляющихся туристов, он пробормотал: «Я сейчас!» — и бросился догонять их. Пиджак, наброшенный на плечи, упал, но он даже не оглянулся. В белой рубашке с засученными рукавами, огромными прыжками догонял он туристов. Николай видел, как он что-то сказал стройной женщине в светлых брюках и пушистой вязаной кофте. Женщина остановилась, потом, как показалось Николаю, слишком медленно повернулась, и они некоторое время смотрели в глаза друг другу. Потом женщина протянула руку, которую Сергей взял обеими руками и больше не отпускал. Туристы, не обратив на них внимания, пошли дальше, а эти двое стояли на фоне играющего с солнцем озера и молчали.

Николай хотел было встать и подойти к ним, но остался на месте, сообразив, что, пожалуй, он будет лишний.

Неподалеку от шоссе Ленинград — Киев, на берегу синего лесного озера, встретились Сергей и Лена Звездочкина. Встретились после долгой разлуки.

Забыть Лену Сергей не мог, но и вспоминал не часто. Ведь самую жестокую рану в жизни нанесла ему именно Лена. А это забыть нельзя.

Какими судьбами она здесь?.. Приехала с экскурсией от института, где она работает с мужем… Нет, не в Новосибирске! Ее мужа перевели в Москву, ведь он уже профессор, доктор наук. Второй год они живут в столице, в Новых Черемушках… На мотоцикле она больше не ездит — у них машина — да и на рыбалке не была бог знает сколько!.. Хотя и тянет иногда… А как он, Сергей? Женат? Нет еще? Ну что ж, значит, все еще впереди… А роман без названия? Написал или все еще пишет? Он не только без названия, но и без конца?.. Вышла книжка в Москве? Она поздравляет от всего сердца. Обязательно прочитает… Конечно, мог бы книжку теперь и прислать… С автографом… Как-никак она, Лена, первая прочла его рукопись… Про мальчика, полюбившего девочку с далекой звезды… Милая такая повесть. Она до сих пор помнит!

— Мальчик стал взрослым, — с грустью сказал Сергей. — А девушка улетела на другую звезду…

— В конце концов юноша утешится, — улыбнулась Лена. — Встретит красивую земную девушку и полюбит ее… Иначе и быть не может.

— Это верно, — сказал Сергей. — Богу — богово, а кесарю — кесарево.

— Я думала, ты бросишься вслед за мной, — сказала она со странной улыбкой. — Будешь уговаривать вернуться к тебе. Или украдешь и привезешь меня на озеро Заснежное, где мы с тобой рыбу ловили…

— Таких, как ты, не уговаривают и не похищают.

— Это комплимент или…

— Понимай как хочешь, — сказал он. Ему не хотелось ворошить прошлое, но, кроме прошлого, у них ничего не было.

— Ты уже жалеешь, что подошел ко мне?

— Нет, что ты, — сказал он. Хотел еще прибавить, что это очень здорово, что они встретились, и он безумно рад, но промолчал.

— Я часто тебя вспоминаю…

— А я до сих пор стараюсь забыть, — невесело улыбнулся он.

— Зачем забывать то, что было прекрасно?

— Если это было прекрасно, почему же ты ушла? — невольно с затаенной болью вырвалось у него.

— Поверь, я много об этом думала… Я никогда ке сожалею о том, что случилось. И сейчас тоже, но…

— Что «но»?

— Я могу и ошибаться, — сказала она и, отвернувшись, посмотрела вдаль: туристов уже не видно. Наверное, зашли в ресторан, где для них уже накрыт стол с русскими закусками и медовухой. Прическа у Лены другая: коротко подстриженные волосы не скрывают тонкую белую шею. Огромные глаза кажутся еще глубже на похудевшем лице. Кажется, она стала еще красивее, но вроде бы холоднее, равнодушнее.

— Это ведь разные вещи: не сожалеть и ошибаться, — задумчиво произнесла она. — К чему ворошить былое? Прошлое не вернешь, а настоящее не изменишь…

— Раньше ты не была столь рассудительной, — усмехнулся он.

— Была, Сереженька… Всегда была рассудительной… Иначе бы мы с тобой не расстались.

— У тебя сын или… — спросил было Сергей, но Лена перебила:

— У нас нет детей.

И он понял, что на эту тему говорить не надо.

— Меня все эти годы мучила мысль, что я причинила тебе боль, — сказала она. — Не скрою, были моменты, когда мне хотелось все бросить: и работу, и мужа, и уехать к тебе…

— Я ждал тебя, — сказал Сергей. — Очень ждал.

— Ждал… — невесело улыбнулась она. — У нас, действительно, все в прошлом… А теперь кого-нибудь ты ждешь? — И пытливо заглянула в глаза.

— Жду, — сказал Сергей. — Вот только не знаю, вернется ли она.

— Ты всегда был искренним, — она улыбнулась, хотя в огромных глазах и затаилась грусть.

— А как ты? — спросил он.

— Мне, в общем, повезло, — коротко ответила она.

— Мне твой муж очень понравился, — сказал Сергей.

— Ты напечатал тот рассказ про влюбленного мальчика и девочку? — перевела она разговор на другое.

— Нет, — ответил Сергей. — Этот рассказ был только для тебя.

— Я забыла… Он погиб, этот мальчик?

— Не помню, — сказал Сергей. — Я тоже все забыл. А ту рукопись, что ты читала, сжег.

Она отвернулась, скользнула взглядом по зеленому с сизоватым отливом берегу. Помолчала. И, не глядя на него, сказала:

— Ждал, забыл, сжег… У тебя все просто и ясно. Завидую тебе!

— Когда-то я думал, что мы без слов понимаем друг друга, — с горечью ответил он. — Не дай бог, чтобы у тебя все было так просто и ясно, как у меня. И не завидуй мне… Не надо. Это смешно!

— Мне не смешно, — тихо, будто эхо, откликнулась она.

— Что ушло вместе с тобой, я не верну уже никогда… После встречи с тобой я уже совсем не тот, что был раньше.

— Лучше или хуже?

— Я ведь о другом… — усмехнулся он. — Мы перестали друг друга понимать… А может, и не понимали?

— О чем же ты? — Ее наполненные густой синевой глаза смотрели на него, как прежде, прямо и открыто.

— Я потерял не только тебя, — сказал он, — а и себя. Я перестал верить женщине. И самое худшее — разучился любить. Что-то ушло от меня безвозвратно. И вернется ли?

— Ты стал другим, Сергей, — сказала она. — Может быть, и не стоит жалеть о том, что произошло?

— Не знаю… Не с тех пор я счастливым себя не чувствую.

— Нельзя быть все время счастливым… — улыбнулась она. — Захочется хотя бы немного несчастья.

— По-моему, это называется с жиру беситься, — грубовато заметил он, не приняв шутки.

— И все-таки я была уверена, что ты разыщешь меня, — помолчав, сказала она.

— Зачем?

— На этот вопрос я тебе никогда не отвечу… Да, наверное, об этом и не следует спрашивать женщину.

Наступила неловкая пауза. Лена проводила взглядом пролетевшую над озерам ласточку и кивнула на Бутрехина, сидевшего на траве.

— Это твой друг?

— Пойдем, я тебя познакомлю с ним, — сказал Сергей.

И снова весело бежит «Москвич» по живописному шоссе. В обратный путь.

В «Русской сказке» пообедали вместе с Леной, а потом посадили ее в автобус, который уезжал в Москву. Перед отправлением автобуса Лена со смущенной улыбкой — уже не было времени написать свой адрес — сунула Сергею визитную карточку. Сказала, что там все написано: и рабочий телефон, и домашний. В карточке еще, между прочим, было написано, что Лена — кандидат физико-математических наук…

Наверное, так и должно быть: раз муж ученый, зачем же отставать жене?..

Эта нечаянная встреча повергла Сергея в глубокую грусть. Будто старая рана открылась в правом боку. Ничто в нашей жизни не проходит бесследно: ни удар ножа, ни болезнь, ни любовь… И Лена стала другой, да и он изменился. Им просто не о чем было говорить. Все время копаться в том, что было и прошло, не очень-то интересное занятие. Говорить о ее семейной жизни не хотелось — это как раз их не связывало, а разъединяло.

И все равно здорово, что они встретились. Он «свалил камень с ее сердца», как она сказала, да и она вытащила у него застарелую занозу. «Будешь в Москве, обязательно заходи, — говорила она. — Муж будет рад!» Будет рад муж или нет, этого он не знает, но, возможно, при случае и заглянет… А может быть, и нет, к чему все это?..

Их обогнал рейсовый автобус. У заднего окна, расплющив носы о стекло, стояли два светловолосых паренька и показывали язык. Сергей улыбнулся, а Николай погрозил кулаком.

— Если бы Лена сказала, что вернется к тебе… — после долгого молчания произнес Николай.

— Она поумнее тебя и никогда бы не сказала этого, — нахмурился Сергей.

— Ну а если бы? — допытывался тот.

— Поди ты к черту! — огрызнулся Сергей и замолчал.

— Вот то-то и оно, — усмехнулся, Николай. — Одну, говоришь, любишь, а вторую тоже не выкинул из сердца.

Сергей смотрел на дорогу, баранка привычно скользила в его руках.

— Я вот о чем подумал, — сказал он, — каждому человеку в его жизни всего отведено ровно столько, сколько природой отпущено. Я где-то читал, что за свою жизнь человек съедает столько-то тонн и ни килограмма больше, произносит определенное количество слов, по мерке расходует свои эмоции и получает наслаждения…

— Не человек, а кибермашина, — ввернул Николай, — подключенная к дозатору!

— Наверное, и с любовью так же, — продолжал Сергей. — Сердце-то одно, и настоящая большая любовь, по-видимому, в него вмещается лишь одна. А человек разрывает ее на части, мельчит, делит… И это уже не любовь, а мелкие любовишки… Я хочу сказать, что каждая ушедшая любовь уносит из тебя частицу той большой любви, которую в каждого из нас заложила природа… Встретив Наташу, я подсознательно это понял и… испугался ее любви. Смогу ли я ей ответить тем же?

— Не паникуй, — посерьезнев, сказал Николай. — Есть люди, которые всю свою жизнь растрачивают себя направо и налево, а ты все-таки цельная натура, и, как говорится, еще есть у тебя порох в пороховницах!

— Порох-то еще и не весь истрачен, — сказал Сергей. — А вот Наташи-то нет. Там, на целине, много ребят, — кто знает, может, и встретила своего сокола ясного…

— Побывав в «Русской сказке», ты и заговорил, как сказитель, — улыбнулся Николай.

— Вот и Лена заметила, что я не такой, как был, — думая о своем, говорил Сергей. — Слово-то не произнесла, а оно у нее вертелось на языке…

— Какое слово?

— Холодный, черствый… В общем, она почувствовала во мне эти самые потери, о которых я тебе толковал… Женщины это здорово чувствуют!

— Послушай, Серега! — развеселился Николай. — С каких это пор ты стал женщин бояться?

— Если бы только это, — все так же отрешенно ответил Сергей. — Беда в том, что я себя стал бояться…

— Послушай, я недавно чуть было не женился, — старался развеселить приятеля Николай. Ему не нравилось его настроение. — На Веронике, актрисе из нашего театра… Не улыбайся, я серьезно…

— И что же Вероника?

— Пожила у меня два месяца и ушла.

— Плохо готовила?

— Это еще полбеды: я научил бы… Она сказала, что я скучный, как понедельник! И, даже когда молчу, действую ей на нервы. Скрип моих костей и то, видите ли, ее раздражает!

— Смазывал бы…

— Что, кости?

— Ну да!

— Вообще-то она глупенькая, — продолжал Николай. — Говорить-то с ней было не о чем…

— Правильно и сделала, что ушла, — заметил Сергей. — Почувствовала, что твоя любовь на замке, и ушла.

— Я две недели переживал, — сказал Николай. — А потом прошло. А не ушла бы — жил. Можно и к этому привыкнуть.

— М-да, плохи твои дела, — заметил Сергей. — Не женишься ты. А и женишься — опять сбежит. Холостяцкая жизнь наложила на тебя свою костлявую лапу.

— Зато, по твоей теории, сохраню в неприкосновенности свое большое чувство, отпущенное природой, — улыбнулся Николай.

— Ты, как Кощей, будешь до смерти чахнуть над златом…

— Я бы и рад, Серега, влюбиться, да вот не получается, — вздохнул Николай. — А что, если мне природа вообще не отпустила этого счастья, которое зовут любовью?

— Не забывай слова Блока: «Только влюбленный имеет право на звание человека».

— Мне больше по душе высказывания на этот счет философов, а не поэтов, — блеснул своими познаниями и Николай. Он с детства выписывал в специальную тетрадку понравившиеся ему мысли, изречения. — Вот что утверждает Шопенгауэр: «Только отуманенный половым влечением рассудок мужчины мог назвать прекрасным низкорослый, узкоплечий, широкобедрый пол». А вот что говорит Ницше: «Все в женщине загадка, и все в женщине имеет одну разгадку: эта разгадка зовется беременностью… Мужчина для женщины — только средство; цель — всегда дитя».

— Ты еще вдобавок и женоненавистник? — рассмеялся Сергей.

— Это не я, а они, — скромно заметил Николай. — Кстати, как Лиза с Большого Ивана? Все одна?

— К ней муж вернулся, — сказал Сергей. — Вылечился от алкоголизма, приехал в деревню и теперь в совхозе бригадиром работает.

— И тут не повезло… — усмехнулся Николай и, взяв с сиденья «Огонек», раскрыл. — Помнишь, в газетах писали, что после взрыва американцами водородной бомбы над Тихим океаном радиоактивный пепел просыпался на японскую шхуну с рыбаками? Так вот в этом году еще один рыбак умер в госпитале.

— Я оптимист и верю в мир на земле, — сказал Сергей.

— Вон тут что пишут… — ткнул Николай пальцем в журнал. — Какой-то китайский политик утверждает, что мировые войны необходимы человечеству. Они обновляют народы, пробуждают их деятельность и двигают вперед прогресс… Пишет, что раз в двадцать пять — тридцать лет война людям нужна, как свежая струя в застойном болоте…

— Это не политик, а людоед, — заметил Сергей и, помолчав, спросил:

— Что там еще пишут?

— Пишут, что в Москве открылся съезд писателей Российской Федерации… на который тебя почему-то не пригласили… Двое наших ученых-физиков удостоены Нобелевской премии… У берегов Франции затонул танкер. Разлившаяся в море нефть грозит гибелью миллионам живых существ, как пернатых, так и водных… И еще одно, специально для тебя: ученые всего мира требуют прекратить убой китов. Их количество в мировом океане катастрофически уменьшается…

— Это приятная новость, — заметил Сергей.

— Ты знаешь, мне тоже стало жалко бедных китов, — сказал Николай.

Сергей вдруг резко затормозил, даже машину немного в сторону занесло.

— Ты что, заснул? — возмутился Николай. — Я чуть было в окно не вылетел…

— Еж перебегал дорогу, — невозмутимо заметил Сергей. — Не мог же я его переехать!

— В следующий раз, пожалуйста, предупреди меня, — попросил Николай. — Я не хочу из-за какой-нибудь лягушки стать инвалидом…

— Ну вот, а еще хочешь за китов вступиться, — засмеялся Сергей.

11

В вагоне стало душно, и Сергей вышел в тамбур. Здесь никого не было. Погромыхивала сцепка, толкали друг в дружку чугунные буфера, в приоткрытую дверь со свистом задувал ветер. И где-то на крыше вагона будто кто-то в барабан стучит.

Под эти звуки он задумался. Валя Молчанова перед этой командировкой как бы между прочим сообщила, что ей звонила Лиля. Теперь она не Земельская, а Оленина… Красивая фамилия. Не то что Волкова… С мужем и родителями собирается совершить путешествие на теплоходе по Волге… Он, Сергей, трясется здесь, в тамбуре пассажирского поезда, а прыткий Юра Оленин вместе с Земельскими плывет по Волге матушке-реке и за бутылкой хорошего вина ведет задушевные разговоры с богатеем тестем… И они прекрасно понимают друг друга…

Часто он теперь ездит в командировки. Как и раньше, когда был фоторепортером… Впрочем, он не жалуется: новые города, села, новые лица. Это интересно. А может быть, он кого-нибудь ищет? Или убегает от самого себя?..

Станция Сердце. Милая, знакомая станция! Сколько раз он проезжал мимо, а вот так и не удосужился сойти на ней… И в тот раз, когда впервые встретился с Лилей, он возвращался из командировки по этой железнодорожной ветке. И проезжал мимо станции Сердце…

Поезд дернулся и стал тормозить; Сергея прижало к стене. Проплыла желтая казарма, толстые березы, мешки на перроне. Проводница распахнула дверь и подняла железный лист, Сергей посторонился, пропуская в вагон двух девушек с плетеными корзинами, обвязанными белыми платками. Одна из девушек, увидев его, вскинула черные брови, губы ее полураскрылись, будто она хотела что-то сказать, но так ничего и не сказала. Девушки скрылись в вагоне, а в тамбуре остался свежий аромат малины и черники. Сергей, еще не отошедший от своих воспоминаний, обалдело смотрел им вслед…

Он не слышал, как пошел поезд и проводница закрыла дверь. Как во сне увидел на пригорке укрывшуюся под сенью толстых берез и тополей часовенку. Но вот и ее заслонила высокая девушка в синем трикотажном костюме и блестящих ботах. Длинные прямые волосы цвета спелой ржи, тонкая талия… Сердце громко бухало по ребрам, а он все еще не мог поверить, что это она! Почему же тогда она не остановилась, прошла мимо? Не может быть, чтобы это была она… Чепуха какая-то! Мало ли на свете людей, похожих один на другого?..

Но ноги уже несли его в вагон, глаза жадно обшаривали лица людей. Расталкивая пассажиров, зачем-то столпившихся в проходе, он пробирался все дальше по вагону. И вдруг он остановился, теперь в свою очередь загородив проход. Упрись ему сейчас в спину бульдозер, он и тогда бы, наверное, не почувствовал: перед ним у окна сидела Наташа. Она смотрела ему в глаза, прикусив нижнюю губу. Так поступают дети, стараясь не заплакать. Увидев ее, он стал понемногу успокаиваться и перестал слышать свое сердце. Она здесь, в вагоне, и никуда больше не денется, не исчезнет. Тут даже окна наглухо закрыты. Будь она вольной птицей, и то не смогла бы отсюда улететь. Он не сразу заметил напротив нее другую девушку, с любопытством смотревшую на него, не слышал, что говорит Наташа. Он видел ее чуть встревоженные, но сияющие глаза, смотрел на шевелящиеся губы и… был счастлив.

— …Это Варя, моя лучшая подруга, — наконец дошел до него знакомый голос. — Мы ездили в лес за ягодами…

«Ты здесь, а я этого не знал, — спрашивал Наташу глазами Сергей. — Когда ты приехала?»

— Мы набрали полные корзинки, — говорила Наташа. — Никогда не видела столько ягод…

«Как же так, Наташа? — спрашивал глазами Сергей. — Я так долго тебя ждал…»

— А вот грибов почему-то нет, — говорила Наташа. — Я только три штуки нашла. И то один червивый…

— Угощайтесь, — Варя стащила с корзинки платок и пододвинула к Сергею.

Мучительно соображая, что бы сказать, Сергей наклонился над корзинкой. Ягоды были ярко-синие, будто запотевшие. Казалось, дотронешься до них — и брызнет черно-красный сок. Только сейчас он заметил, что губы у девушек были черные. Спелая черника так и таяла во рту. Красными угольками сверкала в корзине малина.

Сергей ел ягоды и смотрел на Наташу. Она улыбнулась и тоже взяла из корзинки несколько ягод. Пальцы у нее были синие, будто она окунула их в чернила. Оторвавшись от ягод, Сергей поймал на себе изучающий взгляд Наташиной подруги. Девушка тотчас отвела в сторону смешливые глаза, на губах ее промелькнула улыбка.

— У вас тоже губы черные, — заметила она.

Тут только до него дошло, что Варя Мальчишкина — сестра Женьки.

— Где сейчас брат ваш? — поинтересовался Сергей. И сам почувствовал, что голос его немного сел.

— Слон? На Южном Сахалине. Строит со студентами дома для рыбаков…

— Передавайте ему привет от меня, — сказал он и поморщился: не те слова!

— Передам, — заверила Варя, стрельнув на подругу смеющимися глазами. — Только он скоро приедет.

— Тогда я ему сам передам, — обрадованно сказал Сергей.

— Что передадите? — спросила Варя. — Привет? — И, быстро взглянув на подругу, прикрыла черный рот синей ладошкой, но не выдержала и громко рассмеялась.

— Я, наверное, нос испачкал? — злясь на себя и на нее, проворчал Сергей.

— Да нет, просто вы смешно говорите… — сказала Варя.

«Ушла бы ты к черту, что ли?» — подумал Сергей к, не решаясь взглянуть на Наташу, отвернулся к окну, за которым мелькали телеграфные столбы, ярко желтели убранные поля, шелестел кустарник. Чем ближе к городу, тем лесов все меньше. Пустынные, с редкими соломенными скирдами поля, небольшие спрятавшиеся в камышах озера, островки кустарника. И редкая роща вдали или одинокая величественная сосна на бугре.

В окне отчетливо отражался тонкий профиль девушки. Сергей вдруг остро почувствовал нежность к ней. Пришли на ум наконец хорошие слова, но он не мог их произнести при Варе. Да, пожалуй, и без нее не произнес бы. Наташа была и прежней и вроде бы немножко другой, незнакомой. Что-то беззащитное сейчас было в девушке. Ему пришлось сцепить пальцы вместе, до того сильное возникло в нем желание потрогать ее длинные шелковистые волосы, спускающиеся с плеч, провести пальцами по высокой девичьей шее, коснуться маленького уха, чуть заметного в яркой желтизне волос.

— Вы подарите мне свою книжку с надписью? — без умолку болтала Варя. — Я видела у Наташи…

«Я ведь ей не дарил, — подумал Сергей. — Да, она могла купить там, в Казахстане…» От этой мысли ему стало приятно. Хотя что тут особенного: купить случайно попавшуюся на глаза книжку знакомого человека?..

— А что вы еще пишете? Роман?

— Ты очень много говоришь, — заметила наконец Наташа.

Поезд остановился на последней станции. Больше до самого города не будет остановок. И не увидишь за окном ни березовой рощи, ни соснового бора. Одно великое поле.

Варя, по-видимому, обиделась на подругу и замолчала. Иногда Сергей ловил на себе ее внимательный взгляд, но ему было не до Вари, и он даже был благодарен Наташе, что она одернула не в меру говорливую подружку. Молчание и замкнутость Наташи — вот что тревожило его. Он мог задать ей тысячу вопросов, они так и вертелись на языке, но имеет ли он на это право? И захочет ли девушка отвечать? А от того, что она ответит, зависело многое. Слишком много он думал об этой девушке последний год. Помнил ее слова, сказанные давным-давно, что уж если она полюбит, то навек… Сейчас все от нее зависит, а не от него, Сергея…

Двух женщин любил он на своем веку, по крайней мере так думал, и теперь страшился третьей любви, а, наверное, без любви и жизнь не в жизнь. Но ведь любовь принесла ему гораздо больше разочарований и страданий, чем радости!.. Не каждая девушка или женщина способна вызвать у мужчины размышления о смысле жизни и любви…

Когда поезд прибыл в город и Сергей вместе с девушками вышел из вагона и направился к автобусной остановке, он все еще думал об этом, да и Наташа была грустной и рассеянной. Наверное, ни он, ни она не слушали болтушку Варю, которая не умолкала ни на минуту. В автобусе Сергея прижали к Наташе. Он попытался отодвинуться, но набилось столько народу, что невозможно было пошевелиться. Так они и остались стоять лицом к лицу. Смотрели друг другу в глаза и молчали. До сих пор Сергей не задумывался, существует ли на самом деле телепатия или это из области фантастики, но вот сейчас, в переполненном автобусе, глядя в глаза Наташи, он отчетливо внутри себя услышал ее голос: «Я рада, что мы снова встретились!» И он так же безмолвно ответил: «Я не могу без тебя… Слышишь, не могу». Наверное, она его услышала, потому что чуть-чуть, каким-то мимолетным движением красивых почерневших от ягод губ улыбнулась, но тут же лицо ее снова стало сосредоточенным, а глаза отрешенными. И Сергей снова услышал: «Я всегда думала о тебе. Только о тебе, слышишь?..»

«Я люблю тебя, Наташа!»

«Люблю, Сергей!»

«Я никому тебя не отдам…».

«Да! Да!»

Автобус остановился, между ними вклинился высоченный парень и, работая острыми локтями, стал пробираться к распахнутой двери. Чтобы дать выйти людям, Сергей вышел из автобуса. Он тут же бросился к двери, но оттуда высунулся большой коричневый чемодан, и Сергей отступил, а когда все, кому нужно было, покинули автобус, двери поспешно со скрежетом закрылись и он, взревев и грохнув о днище, уехал.

Сергей в смятении стоял на тротуаре и смотрел вслед автобусу. Ему показалось, что в выпуклом заднем окне мелькнуло Наташино лицо, он замахал рукой, но тут солнечный луч ударил в стекло, и оно послало ему в глаза такой ослепительный зайчик, что Сергей зажмурился. А когда открыл глаза, автобус был уже далеко.

Шагая с тяжелой сумкой к дому родителей, Сергей размышлял о том, что случилось в автобусе. Может быть, ничего такого не произошло? Просто он все это вообразил? Но ее глаза!..

Вечер был теплый, и старые липы благоухали. На проводах вспыхивали и гасли длинные паутины, над крышами, иногда опускаясь к самой земле, носились ласточки. Сумка оттянула руку, и он повесил ее на плечо. В сумке гостинцы родителям, братьям, сыну…

Он не заметил, как прошел мимо дома. И лишь на перекрестке сообразил, что идет в ту сторону, куда скрылся автобус… Он хорошо знал улицу и дом, в котором она живет, но это далеко, да еще проклятая сумка!.. Увидев подчаливающий к остановке автобус, бросился через улицу за ним. На тротуаре налетел на бородатого верзилу, который не очень-то лестно выразился в его адрес, на что Сергей не обратил никакого внимания.

Автобус ушел из-под самого носа… А ее мягкий приглушенный голос музыкой звучал в нем, звал и звал… Сергей то и дело выскакивал на шоссе и высматривал следующий автобус. Сумка врезалась в плечо. Надо было ее оставить дома… Он не мог стоять на месте: переступал с ноги на ногу. Попытался закурить, но, сломав две спички, забыл про сигарету. Заметив приближающуюся «Волгу», отчаянно замахал руками, и машина остановилась.

— Только, ради бога, скорее! — взволнованно сказал он шоферу. — По маршруту первого автобуса…

— Вы там чемодан оставили? — поинтересовался тот, с интересом разглядывая его.

— Я там, друг, свое счастье оставил, — доверительно ответил Сергей, плюхаясь на продавленное сиденье рядом с любопытным водителем.

— А какого оно цвета, это счастье?

— Езжай, друг! — взмолился Сергей. — Мое счастье голубое, как воздушный шарик, вовремя не схватишь — снова в небо улетит…

— Мы догоним твое голубое счастье… — улыбнулся шофер и так лихо рванул с места, что машина козлом подпрыгнула на дороге.

Content

Вильям Козлов
Услышать тебя

Часть первая. СОЛОВЕЙ НА РАССВЕТЕ

Часть вторая. МИР НА ДВОИХ

Часть третья. РАЙ В ШАЛАШЕ

Часть четвертая. ЧТО ЧЕЛОВЕКУ НАДО

Часть пятая. ЯСТРЕБ НАД ОЗЕРОМ