Пола Брекстон

Полночная ведьма

Paula Brackston

THE MIDNIGHT WITCH

Copyright © 2014 by Paula Brackston Published by arrangement with St. Martin’s Press. All rights reserved

Серия «Хроники теней»

© Татищева Е. С., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Э», 2018

* * *

Глава 1

ЛОНДОН, 1913 ГОД

Мертвые редко молчат.

У них есть истории, которые они хотят рассказать, и знание того, что должно случиться в будущем, которым можно поделиться. Для того чтобы их услышать, нужно только одно – готовность слушать. Я слушаю мертвецов всю свою жизнь, и громче всего они требуют моего внимания на похоронах. Это, разумеется, частично объясняется тем, что в это время я нахожусь к ним ближе всего. Я стою на кладбище у отрытой могилы, одетая в черное, безмолвная. Я наблюдаю и жду, и боль сжимает мою грудь еще сильнее, чем надетый корсет, а вокруг меня движутся души усопших. Но они должны подождать. Подождать, когда я их позову. Пока еще не время. Я знаю, они жаждут поговорить со мной, и ценю их доверие, но они должны быть терпеливы.

То, что хотят сказать мертвые, всегда важно. По крайней мере, так думают они. Как будто тот факт, что они покинули сей мир, придает их словам особую ценность, которую те не имели, пока ходили по земле, а не спали под ней вечным сном. Должна признаться, временами их назойливость и преувеличенное сознание собственной важности утомляют меня. Например, это происходит сейчас, когда я так убита горем, что у меня нет ни малейшего желания их слушать. Однако я никогда не должна забывать, что порой их слова в самом деле таят в себе огромную ценность. Некроманты знали это во все века; мы научились прислушиваться к невероятным пророчествам и шепоту их предостережений. Интересно, что подумали бы собравшиеся здесь благородные лорды и леди, если бы им стало известно, что среди них находятся те, кто призывает духи усопших, дабы узнать будущее? Что бы они подумали обо мне, если бы узнали, что свободнее всего я чувствую себя в катакомбах или когда сижу в темноте на кладбище, тихо беседуя с теми, кто переплыл Рубикон и ныне обитает в Царстве Ночи? Что я нахожу утешение и успокоение в обществе умерших, как до меня мои предки? Что бы они сказали, если бы я сообщила им, что втайне с удовольствием гляжу на гробы? Есть что-то такое в изящных линиях, насыщенных тонах полированного дерева грецкого ореха, из которого их делают, в латунных ручках и накладках, в успокоительных мыслях о том, как люди обретают в них отдохновение и безопасность.

Но сейчас, когда я смотрю, как гроб с телом моего отца опускают в вырытую могилу, никакое восхищение мастерством, с которым этот гроб был собран, не может отвлечь меня от чувства одиночества, владеющего мною в эту скорбную минуту. Отец никогда открыто не проявлял своих чувств – большинство из тех, кто его знал, считали его человеком холодным и замкнутым, – но он любил меня, а теперь его больше нет. В двадцать один год мне следовало бы чувствовать приятное возбуждение при мысли о будущем, но вместо этого я испытываю лишь горечь утраты и ощущаю тяжелое бремя долга на своих плечах. Брат унаследует титул герцога и все, что с ним связано, я же – наследница другого. Мне суждено стать новой Верховной Ведьмой Клана Лазаря.

Стоя у края могилы, я обвожу взглядом пришедших на похороны. Сотни людей явились, чтобы почтить память покойного герцога, но лишь немногие из них знают, что гроб, на который устремлены взгляды присутствующих и который ныне опускают в сырую темную землю, на самом деле пуст. Августовское солнце нагрело землю, и ее мускусный запах поднимается в воздух из отверстой могилы. Мне этот аромат хорошо знаком, и он волнует мою душу. Это запах далекого прошлого, минувших веков, запах близких, которых мы любили и которые переселились из нашего мира в мир иной, запах смерти и возрождения, гниения и возобновления. Он заполняет мои ноздри, и я ощущаю присутствие на кладбище чистильщиков-червей и быстро переползающих с места на место жуков, а также доносящийся из-под земли, из недавно засыпанных могил слабый сладковатый аромат начавшегося тления. Я не единственная, кто ощущает этот дух разложения, – с ветвей величественного кедра слышатся возбужденные крики остроклювых грачей.

На многих из присутствующих начинает сказываться жара летнего дня. Море черных траурных одежд словно колеблется: дамы шатаются в своих плотных платьях, ибо тугие корсеты мешают им вдохнуть воздух, которого в этой духоте и так мало. Тут и там вяло двигаются веера. Мужчины чувствуют себя не лучше в цилиндрах, и то один, то другой временами оттягивают с шей накрахмаленные воротнички. Неослабевающая жара этого лета, лета 1913 года, отнюдь не способствует хорошему самочувствию тех, кто одет, как подобает на похороны высокопоставленного лица. Даже запряженные в карету лоснящиеся вороные кони, хотя они и стоят в тени старого тисового дерева, нервно переступают с ноги на ногу и трясут головами, так что выкрашенные в черное страусовые перья на их уздечках подрагивают на фоне неуместно жизнерадостного сияния солнца.

Я чувствую, как пальцы матушки, сжимающие мою руку в черном креповом рукаве, впиваются еще сильнее. Матушка выглядит совсем слабой, и это тревожит.

– Мама? – шепчу я, наклонившись так близко к ее уху, как мне позволяет обвитая черной вуалью шляпа.

– О, Лилит, моя дорогая, боюсь, мне немного дурно.

И вдовствующая герцогиня чуть не падает.

– Фредди! – кричу я брату, который стоит всего в нескольких шагах от нас, но выражение на его лице таково, словно он находится в совершенно ином мире. – Фредди, ради бога, помоги маме.

– Что? Да, да, конечно. Полно, мама, обопрись на меня. – Он изгибает губы в подобии улыбки и обнимает матушку за тонкую талию. – Теперь уже недолго, – шепчет он и добавляет: – Скоро все закончится, – обращаясь будто к себе.

Я окидываю взглядом эту мрачную пару: мою побледневшую матушку и не менее бледного брата и гадаю, хватит ли у меня сил заботиться о них. Им нужно, чтобы я была сильной. Чтобы я заняла место отца. Но как я смогу это сделать? Как? Жизнь матушки так долго всецело контролировал муж. Она столько лет носила титул герцогини, теперь же она должна научиться смотреть на себя по-другому. Теперь она просто леди Аннабель. Этот современный, быстро меняющийся мир ставит ее в тупик и представляется ей совершенно нелогичным, а кроме того, над нами нависла угроза войны. Матушка похожа на потерявший управление корабль, и я должна стать ее тихой гаванью. Это так похоже на нее – настоять на пышной и продолжительной церемонии похорон. Она вникала в каждую деталь: от количества и сорта лилий до родословной запряженных в нашу карету лошадей и общего вида траурных ливрей лакеев на запятках. Я понимаю, что она абсолютно уверена, будто точно знает, чего именно хотел бы ее любимый Роберт. Она думает, что как вдова герцога обязана исполнить его волю. Как бы остро она ни переживала свое горе, она ничем этого не выдаст. Какой бы потерянной она себя ни чувствовала, она останется олицетворением стоического достоинства. Лишь самые близкие будут знать, как она страдает. Я понимаю – сейчас матушка хоронит не только своего обожаемого супруга, но и бо́льшую часть себя самой. Фредди и я будем жить в большом мире, у каждого из нас будет собственная жизнь, матушка же так и останется в своем привилегированном чистилище. Так будет отныне и до смертного часа, больше не герцогиня, больше не жена.

А тут еще Фредди. У Фредди есть собственные проблемы, которые требуют для своего решения особых методов. Возможно, я сумею уговорить его уехать в поместье Рэднор, подальше от разрушительных соблазнов, которыми изобилует Лондон. Это стало бы приемлемым решением. Но как же мне удастся сделать то, что не удалось даже отцу? Фредди знает, от чего бы ему пришлось отказаться, если бы он вернулся в Рэднор-холл, и боюсь, он скорее прыгнул бы в отцовскую могилу…

Твой брат тебя погубит!

«Кто это? Кто говорит со мной без приглашения? Какой дух осмелился сделать такое?»

Тот, кто наблюдает за тобой, Дочь Ночи. Тот, кто знает тебя и твоего никчемного братца лучше, чем вы знаете себя.

Я должна закрыть сознание для непрошеного, незнакомого голоса! Несмотря на неослабевающую жару, меня внезапно пробирает озноб. Духи могут сделаться беспокойными, могут возжаждать что-то сообщить, но все равно они всегда ждут, когда ты к ним обратишься. Я не буду слушать этот голос. Не сейчас. Сейчас я нужна живым. И наверное, более всех во мне нуждается Фредди.

Когда я смотрю на то, как он тщится поддержать нашу маму, он кажется мне почти таким же немощным, как и она. Его прозрачная кожа словно говорит об уязвимости его натуры. На лбу брата блестят мелкие капельки пота. Он тяжело опирается на трость, как будто ему не под силу выдержать даже собственный вес, не говоря уже о весе кого-либо еще.

Я помню, как отец впервые привел нас сюда, Фредди и меня. Полночь миновала, и в доме было тихо. Он вошел в детскую и велел нашей няне поднять нас на ноги и одеть. Мне тогда было не более девяти лет, стало быть, Фредди было семь. Разумеется, мне показалось странным, что нас будят среди ночи, в самое темное время суток, и что мы куда-то едем в карете, причем без матушки, а с одним только отцом. Я помню встревоженное лицо няни, смотрящей нам вслед из окна. Знала ли она? Знала ли она правду об отце? Было ли ей известно, куда нас везут?

Отец велел кучеру остановить экипаж у ворот кладбища, затем повел нас по узким дорожкам между могилами. Он шагал быстро, поэтому Фредди и мне приходилось бежать, чтобы не отстать от него. Помню, я была немного возбуждена от столь странной и таинственной прогулки, но мне не было страшно. А вот мой бедный младший брат был перепуган до смерти. К тому времени, когда мы достигли цели нашей вылазки – этого самого места, – он плакал так громко, что отцу пришлось выбранить его и приказать замолчать. Мы неподвижно стояли среди могил и надгробных статуй, чувствуя, как нас обволакивает тьма. Я услышала, как заухала сова, как мимо пролетело несколько летучих мышей, и каждый раз от взмахов их крыльев мое лицо обдавало дуновение теплого летнего воздуха. Отец ничего не говорил, не давал нам никаких указаний. Он просто привез нас сюда, и мы молча стояли среди мертвых, окутанные ночной тьмой. Фредди все это время переминался с ноги на ногу, с грехом пополам подавляя всхлипы, я же была спокойна и всем довольна. Я чувствовала себя… дома.

Я беру маму за руку и крепко сжимаю ее. Викарий продолжает читать заупокойную молитву, его голос звучит глухо и монотонно, словно далекий старый треснувший колокол, эхом повторяющий предсмертные удары сердца человека, тело которого мы сейчас предаем земле, а душу вверяем Богу. Только его тела в гробу нет, а душа еще некоторое время останется на этой земле.

* * *

Рядом со статуей скорбящего ангела, спасаясь от солнечных лучей в тени его поднятых крыльев, в некотором отдалении от главных действующих лиц церемонии похорон покойного герцога, стоит Николас Стрикленд, личный секретарь министра иностранных дел. Он наблюдает и ждет. У него нет охоты вести светскую беседу с другими участниками погребального действа. Не желает он также и выразить свои соболезнования скорбящей семье усопшего. Он хочет одного – стоять и наблюдать. Присутствовать при погребении. Окончательно увериться, что глава Клана Лазаря в самом деле умер и больше не занимает это привилегированное положение.

Совсем близко от места, где стоит Стрикленд, пробегает белка. От быстрого движения ее когтистых лапок в стороны летят палые кедровые иголки, и некоторые из них приземляются на безукоризненно начищенные туфли высокопоставленного чиновника. Он смотрит на иголки с отвращением. Их вид на обуви оскорбляет его чувства. Он считает себя реалистом, не ожидающим от жизни невозможного, и понимает, что совершенство, как искренне ты бы к нему ни стремился, часто недостижимо. И тем не менее он неизменно пытается его достичь. Что больше всего раздражает его, раздражает почти нестерпимо, так это такие ситуации, когда достижению заветного идеала мешают другие. Сосредоточив все внимание на своих туфлях, он делает энергичный выдох, направляя на них мощную струю воздуха с такой легкостью, словно подобный трюк доступен всем, и сдувает с них кедровые иголки, так что его обувь вновь обретает первоначальный блеск. Почувствовав опасность, белка замирает. На ее мордочке отражается сначала страх, потом боль, и она валится на землю. Испустив последний вздох, она застывает навсегда. Грачи, сидящие на ветвях растущего рядом кедра, замолкают.

Стрикленд вновь обращает свое внимание на семью почившего герцога. Ему доводилось несколько раз встречаться с вдовой, когда она еще была герцогиней Рэднор. Она наверняка помнит его, как помнит всех гостей в своем доме. Это естественно для дамы, ценящей свою репутацию гостеприимной хозяйки, хотя теперь, когда после кончины герцога прошло так мало времени, Стрикленду кажется, что она уже не та… Герцог Рэднор долго болел, поэтому его уход из жизни ни для кого не стал неожиданностью, и все же по вдове заметно, как она потрясена. Хотя лицо женщины закрыто черной вуалью, это ясно видно по ее движениям, по осанке, по тому, как нетвердо она держится на ногах. Справа от нее стоит ее сын, Фредерик, являя собой картину почти такой же слабости и немощности. Молодой человек высок и красив, с фамильными черными волосами и тонкими аристократичными чертами лица, но он болезненно худ, и в нем чувствуется некоторая суетливость, выдающая его с головой. Стрикленд сомневается, что из этого юнца получится хороший герцог. Ему никогда не стать таким человеком, каким был его отец.

Но по-настоящему Николаса Стрикленда интересует не он, а стройная девушка, стоящая по левую руку от вдовствующей герцогини. Леди Лилит Монтгомери, единственная дочь и старший ребенок покойного лорда Роберта Монтгомери, шестого герцога Рэднора, не кичится своей поразительной красотой, а просто принимает ее со спокойным достоинством. Она не выставляет напоказ свои прелести, на которые мужчины невольно бросают восхищенные взгляды, как не афиширует и того привилегированного положения, которое занимает по праву рождения, будучи дочерью покойного герцога и сестрой ныне здравствующего. Ее окружает ореол серьезности. Ореол искренности. И сдержанной силы, которую Стрикленд находит одновременно притягательной и заслуживающей восхищения. Этим летом он наблюдал за ее выходом в свет с напряженным вниманием. Но его интересуют вовсе не ее женские достоинства. И не ее положение в свете. До чего ему действительно есть дело, что живо интересует его, так это способна ли она взять на себя обязанности Верховной Ведьмы и занять место отца. Только время покажет, сумеет ли она с честью вынести все испытания. Если не сумеет, это будет поистине черный день для Клана Лазаря. И восхитительно счастливый момент для Николаса Стрикленда.

* * *

Несмотря на тяжесть чемодана, немалые размеры рюкзака, в котором находятся краски и прочие принадлежности живописца, и длинные «ноги» мольберта, который он несет на плече, Брэм Кардэйл идет по кладбищу пружинистым и энергичным шагом. Он очень силен, а потому его ноша не кажется ему обременительной, а кроме того, дополнительную энергию ему придает осознание стоящей перед ним высокой цели. Он рад, что может срезать угол, ибо уже прошел добрую милю или даже больше, но это пустяки, он сможет легко шагать без отдыха хоть до самого заката, поскольку сегодня он начинает новую жизнь. Он оставил позади сожженные мосты, отвергнутое предложение занять должность, которая дала бы ему стабильность и приличный доход, а также комфорт и благополучие родного дома, где осталась его семья. Впереди же лежит неизвестность. Он точно знает только одно – он будет жить в доме знаменитого скульптора Ричарда Мэнгана и наконец-то попытается стать художником, задатки которого – он свято в это верит – у него есть. Его решимость осуществить подобный прыжок в неизвестность шокировала родителей. Особенно негативно решение сына воспринял отец.

– Но мой мальчик, тебя же ждет хорошая должность на заводе. И ты все это бросишь ради… ради чего? Чтобы писать картины?

– Именно для этого я и создан.

– Выходит, наша жизнь и то, что мы делаем, – все это ни с того ни с сего недостаточно хорошо?

– Я и не ожидал, что ты меня поймешь.

– Вот тут ты прав.

– Неужели ты не можешь просто за меня порадоваться?

– Порадоваться? Ты уезжаешь, чтобы жить в доме, полном прелюбодеев и, один Бог знает, кого еще, вместо того чтобы занять законное место здесь, где твои корни. Есть чему радоваться, как же!

Брэм не стал пытаться уговорить отца принять то будущее, которое выбрал для себя он, его сын. Говоря с матерью, он вытер платком ее слезы и пообещал писать письма. Когда они прощались, она заглянула в самую глубину его души, как могла делать только она одна, и на мгновение его решимость поколебалась. Она посмотрела на него, коснулась щеки сына с такой нежностью, с такой тревогой… и он испугался: если он не уедет сейчас, то останется дома и проживет жизнь, так и не реализовав себя, загубив данный судьбой талант и задушив свою жажду творить. Нет, он не смирится с подобным существованием. Конечно, у него нет гарантий, что его ждет успех, и вполне может статься, что он закончит свои дни в одиночестве в Лондоне, закончит как безвестный неудачник, и весь его талант, в который он так верит, окажется всего лишь иллюзией. Он рискует сойти с ума, если уедет, но если останется, ему грозит помешательство, только он придет к нему более коротким путем. И в этот же вечер он сел на поезд, идущий из Шеффилда в Лондон. Его преследовало чувство вины, но чем дальше уносил от дома поезд, тем больше крепла его уверенность в том, что он поступает правильно.

Энергия Лондона, его бурлящий ритм, масштаб – все это обещает ему возможности и свободу. Он не мог писать картины в полную силу, пока жил в тени отца, пока вел провинциальную жизнь, пока его творческий потенциал сковывали ожидания, которые возлагала на него семья. Он понимает, что поступает как эгоист, но если ему суждено стать художником и писать картины – а ему кажется, что его толкает к этому непреодолимая сила, – он должен найти такое место, которое будет способствовать его художественному самовыражению. Он написал Ричарду Мэнгану, почти не надеясь получить ответное письмо, поэтому, когда тот предложил ему комнату в своем доме, он понял: такую возможность упустить нельзя. Теперь, живя под крышей Мэнгана, он сможет наконец осуществить свою мечту.

На полпути к восточным воротам кладбища Брэм замедляет шаг, пораженный количеством одетых в черное людей, присутствующих на церемонии погребения. Многолюдные похороны не редкость и в Шеффилде, но ничего подобного по масштабам он прежде не видел. Он останавливается и на мгновение спускает мольберт с плеча на землю. Он видит несколько черных карет с впряженными в них породистыми лошадьми, также угольно-черными и накрытыми тяжелыми бархатными попонами. Катафалк уже, по-видимому, уехал, но остающиеся экипажи выглядят не менее богато, а стоящие на их запятках лакеи одеты в роскошные ливреи. На дверях одного из экипажей красками изображена стрекоза; тот же герб вышит на попонах впряженных в него лошадей, изящная воздушная стрекоза с переливающимся на солнце зеленым туловищем. Одетые в траур люди расположились вокруг открытой могилы, и их по меньшей мере две сотни. У самой могилы стоят скорбящие близкие усопшего, и убитая горем семья кажется Брэму трогательно маленькой. Брэм видит молодую девушку в широкополой шляпе с усеянной черными «мушками» длинной вуалью, но, несмотря на нее, он может разглядеть ее правильные черты лица. И изящную тонкую шею, единственную часть тела, которая не скрыта черной материей. Белизна этого небольшого участка обнаженной плоти кажется Брэму ошеломительной, почти эротичной. Солнечные лучи проходят сквозь ветви одинокого кедра и освещают стоящих у края могилы членов семьи усопшего; шелковая ткань их одежд, несмотря на то что она черна, как ночь, отражает этот свет с такой слепящей яркостью, что Брэм невольно щурит глаза.

И сразу же лихорадочно прикидывает, как бы передать на холсте всю силу этого отраженного света посреди глубокой черноты. При мысли о столь трудной художественной задаче его охватывает знакомое возбуждение. Пульс учащается, перед мысленным взором один за другим проносятся образы. Свет на фоне мрака, мрак на фоне света, цветовые пятна, широкие мазки. В момент подобного вдохновения возможно все. Он сбрасывает свою ношу на землю, торопливо достает из рюкзака доску для рисования и лист бумаги, пытается нащупать кусок древесного угля. Он ставит доску на мольберт, прижимая к ней верхний край бумаги пальцами левой руки, и, сжимая в правой руке уголь, поворачивается лицом к сцене, которую хочет запечатлеть. Он стоит на солнцепеке и чувствует, как на лбу начинают выступать бисеринки испарины, а волосы становятся влажными от пота. Его шляпа еще больше нагревает голову, а не спасает ее от солнца, и он срывает ее и небрежно роняет на иссохшую землю. Он хмурится, глядя на ослепительно-белый лист бумаги, но его колебание длится лишь одно мгновение, после чего он начинает рисовать. Проходящая мимо пара делает резкое замечание за его неподобающее поведение, но он остается глух к их критике. Он знает, что невольно стал свидетелем великого горя, и понимает: то, что он сейчас делает, можно счесть черствостью и неуважением к чужим чувствам. Но та небольшая часть его натуры, которая еще не отрешилась от этих условностей, быстро замолкает под натиском необоримого желания увековечить этот момент на бумаге. Он хочет не просто воссоздать сочетание форм и изящных линий, игру света и тени. И не просто отобразить мгновение из жизни высшего общества, когда его члены отдают дань традициям. Он желает передать самую суть людей, которые горюют у могилы.

Чтобы передать то, что невозможно узреть, надо сначала отобразить то, что зримо, – напоминает он себе.

Его разум работает так же быстро, как и его рука. Лист бумаги заполняется энергичными штрихами.

Это мой удел – жить, стремясь к невозможному. Открывать взору то, что скрыто. Но достаточно ли у меня для этого способностей? Хватает ли таланта?

Он продолжает работать, хотя и чувствует, что от зноя начинает кружиться голова. Или это от внутреннего напряжения? Он не обращает внимания на любопытных, которые подходят к нему и заглядывают через плечо. Он продолжает работать, стараясь передать сияние жизни посреди обряда, освящающего смерть. Он не останавливается даже тогда, когда викарий закрывает Библию. И даже в тот момент, когда стоящая у отверстой могилы красивая девушка поднимает голову и ловит на себе его пылкий взгляд.

Глава 2

Когда похоронная процессия наконец покидает кладбище, время уже почти четыре часа пополудни. Я чувствую облегчение оттого, что служба и погребение завершены, но мне отнюдь не по душе хлопоты, которые ждут нас дома. Мама, непрерывно плача, потратила несколько часов, давая указания экономке, миссис Джессап, и дворецкому Уизерсу, что именно надо сделать, чтобы подобающим образом принять тех участников похорон, которые приедут после церемонии в наш лондонский особняк.

Лакеи, которые будут прислуживать гостям, должны быть облачены в траурные ливреи, а те слуги и служанки, которые останутся в той части дома, которая отведена для прислуги, должны будут надеть на руки черные повязки. На столе будет выставлен внушительный набор блюд, а дом должен предстать перед гостями в траурном, но величественном убранстве. Пища должна быть легкой и питательной. Жара, несомненно, подорвала силы и угнетающе подействовала на нервы тех, кто приглашен в дом, поэтому необходимо будет подать чай со льдом, а также лимонад и херес. Уизерс должен выбрать в винном погребе хорошее бургундское для тех, кто почувствует, что им надо выпить вина, и, разумеется, подать виски для мужчин. На протяжении всего утра в дом почти каждый час доставляли новую партию лилий и черных лент. Я никому этого не говорила, но, по правде сказать, я предпочла бы устроить более скромные поминки. Я сторонница современных взглядов и считаю, что церемониал светских похорон и следующих за ними поминок следует избавить от излишней парадности. Но я понимаю, что матушке необходимо с головой уйти в роль вдовы и провести последний прием в роли хозяйки дома так, как она считает нужным. По крайней мере, эти хлопоты помогают ей пережить горе.

Медленно проехав по запруженным транспортом улицам Лондона, кучер наконец останавливает карету перед особняком – лондонской резиденцией семейства Монтгомери уже на протяжении нескольких веков. Дом номер один на площади Фицрой представляет собой четырехэтажное здание с широким белым фасадом, которое от внешнего мира отделяет блестящая чугунная ограда. Лестница с широкими ступенями ведет к портику, в центре которого находится массивная черная дверь. Украшающие ее латунные накладки и звонок начищены до ослепительного блеска, и все – и хозяева дома, и слуги – прикасаются к ним только в перчатках. От площади отходят четыре улицы таких же шикарных особняков, выстроенных с соблюдением правил симметрии. Все они с белыми фасадами. В центре площади разбит большой частный сад, окруженный такой же кованой чугунной оградой, как и сами дома. У каждой из обитающих в них семей есть ключ от ворот, чтобы они могли наслаждаться пышной зеленью растущих здесь грецких орехов и каштанов, образующих тенистые аллеи, и видом клумб, на которых в изобилии красуются цветы. Листва деревьев и многочисленных густых кустарников образует величественный и вместе с тем прелестный зеленый оазис, отделяющий дома, стоящие на одной стороне площади, от тех, которые возвышаются напротив; оазис настолько искусно разбитый и выращенный, что у живущих тут семей создается впечатление, будто в самый центр города перенесен уголок сельской идиллии.

Я чувствую, как мое настроение несколько улучшается; так бывает всегда, когда я приезжаю домой. Пусть мне придется несколько часов с любезным видом выслушивать соболезнования от людей, которых я едва знаю, зато потом, когда последних гостей усадят в экипажи, я наконец смогу расслабиться и снова стать самой собой.

Готова ли ты теперь выслушать меня, Лилит?

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки, ибо в ушах снова раздается шепот того духа, который обратился ко мне на кладбище. Я ошеломлена. Потрясена. Ни один дух еще не заговаривал со мной без приглашения. Я делаю над собой усилие, чтобы взять себя в руки. Мне придется поговорить с неугомонной душой, это очевидно. Но не здесь и не сейчас. Сейчас я нужна семье. Семье, не обладающей магическим даром.

Молодой лакей открывает дверь кареты, и Уизерс, широкоплечий и, как всегда, готовый услужить, выходит из парадной двери, чтобы помочь выбраться из экипажа леди Аннабель. Фредди, явно приободрившийся при мысли, что сейчас сможет выпить, уже спрыгнул на землю с другой стороны кареты и тоже спешит помочь матушке.

– Ваша помощь не потребуется, Уизерс, – выпаливает брат с коробящим меня нетерпением в голосе. – Предоставьте леди Аннабель моим заботам. Спускайся, мама. И выпей бокал доброго вина.

– Не глупи, Фредди, ты же знаешь: я не пью вина. Уизерс, у вас все готово?

– Мы сделали все, как вы велели, леди Аннабель.

– Цветы… их необходимо регулярно опрыскивать водой. Стоит такая ужасная жара.

– Я возложил эту обязанность на Уильяма, миледи.

Вдовствующая герцогиня, только что нетвердой походкой двигавшаяся к двери, останавливается и воззряется на Уизерса. У нее совершенно потерянный вид.

– На Уильяма? – слабым голосом переспрашивает она. – Знаете, я, кажется, не могу вспомнить его лица.

Я спешу к ней.

– Речь идет об Уильяме Рэдли, мама. Это младший лакей, теперь ты вспомнила?

– О да. Разумеется. Как я могла забыть? Уильям Рэдли. Как глупо с моей стороны.

– Ты просто очень утомлена, мама, – говорю я, беря ее под руку.

– И вам, конечно же, хочется пить, – вставляет Фредди.

Я бросаю на него строгий взгляд, который он не замечает, и мы вместе помогаем матушке подняться по лестнице и войти в прохладный вестибюль. Фредди всегда готов предложить свою помощь, когда это соответствует его желаниям. Но это не та помощь, на которую я могла бы положиться. За каждым его предложением кроется подвох. С моей стороны было бы неразумно это забывать.

Маме не стоило беспокоиться – миссис Джессап и Уизерс в точности выполнили все ее пожелания. Убранство вестибюля дома номер один на площади Фицрой действительно впечатляет. Интерьер выполнен в стиле модерн, который с присущим ей безупречным вкусом выбрала мать, и его удачно дополняют вазы, полные благоухающих кремовых лилий, украшенные черными атласными бантами и в художественном беспорядке расставленные то тут, то там. Из-за жары аромат цветов кажется мне почти удушающим, и я чувствую, как начинает побаливать голова. Трое одетых в безукоризненные траурные ливреи лакеев стоят здесь же, держа в руках подносы с высокими бокалами, в которые налиты напитки.

Я останавливаюсь, чтобы дать указания Уизерсу, и, сняв шляпу, кивком подзываю камеристку Вайолет и отдаю ее ей.

– Уизерс, я буду в малой гостиной вместе с матушкой. Не могли бы вы направлять всех гостей туда?

– Будет исполнено, леди Лилит.

– Но сначала проведите их в столовую. Люди будут совершенно без сил после такого долгого стояния на солнце. – Я поворачиваюсь, чтобы поговорить с Фредди, но он уже отдал лакею свои трость и цилиндр, схватил с подноса бокал вина и, открыв дверь в кабинет отца, торопливо прошел внутрь.

В малой гостиной царит восхитительная прохлада, ибо солнце давно уже перестало светить в ее высокие окна. Я советую маме сесть рядом с вазой душистых цветов, которая стоит перед камином. Сама я не сажусь, чтобы приветствовать гостей. Более часа столпы общества, в основном члены британской аристократии, но также и те, кто приехал из-за границы, выражают нам свои соболезнования по поводу кончины герцога, а мы с мамой любезно их принимаем. Ноги скоро начинают ныть, а голова так раскалываться, что мне едва удается не хмурить брови. Мне приходит в голову, что от нас с матушкой требуется не только скрывать наше горе, держаться с достоинством и не терять самообладания, что бы мы сейчас ни чувствовали, но мы также должны помогать людям, которых едва знаем, подыскивать подобающие слова. Нам, как хозяйкам, встречающим гостей, и самым близким членам семьи усопшего полагается делать все, чтобы те, кто пришел в наш дом, чувствовали себя непринужденно, какая бы буря ни бушевала при этом в наших собственных сердцах. Чего же стоят все эти выражения сочувствия, если взамен от тебя требуется такое напряжение воли и такой несгибаемый стоицизм? Вся эта мишура и церемонность: угощения, цветы, то, как следует себя вести, – все это предназначается для людей, не связанных с семьей покойного. Что за негодяй был тот, спрашиваю себя я, кто решил, что убитые горем родственники усопшего, только что опущенного в могилу, должны устраивать прием в те самые минуты, когда им хочется одного – остаться одним, чтобы скорбеть об утрате?

– Лилит. – Тихий мужской голос прерывает мои раздумья. – Лилит, мне так жаль.

Я поворачиваюсь и вижу виконта Льюиса Харкурта, входящего в комнату уверенным шагом человека, который знает, какое высокое положение он занимает в обществе, и гордится им. Он подхватывает мою затянутую в перчатку руку, коротко целует ее и задерживает в своей. – Как ты бледна, – говорит он, – и как невыразимо прекрасна.

– Льюис. – Я выжимаю из себя чуть заметную улыбку. В конце концов, какими бы ни были обстоятельства встречи, разве не должна девушка радоваться при виде своего жениха?

– Твой отец был замечательным человеком. Нам всем будет его не хватать. – Он замолкает и придвигается ко мне ближе. Я ощущаю исходящее от его тела тепло. Я девушка рослая, и все же ему приходится наклониться, чтобы приблизить губы к моему уху. – Если я могу тебе чем-то помочь… что бы это ни было… достаточно только сказать. Но ты же и сама прекрасно это понимаешь, моя драгоценная Лили, не так ли? – Он проводит рукой у меня за ухом. – О, как мило, – заигрывающе произносит он, распрямляя перед моим лицом согнутую ладонь, на которой сидит большая бабочка. – Должно быть, она приняла тебя за цветок.

– Льюис, ради бога, сейчас не время для салонных фокусов.

– Я просто хотел увидеть, как моя девочка улыбается, – отвечает он.

Я невозмутимо смотрю на него. Если у меня на мгновение и мелькает мысль, что я могла бы сказать ему о незваном духе, голос которого слышала, я быстро отбрасываю ее прочь. Разве он может отнестись к этому серьезно? Я уже привыкла к его обыкновению прибегать к магии в самые неподходящие моменты, а также к манере демонстрировать ловкость рук, достойную фокусника из мюзик-холла. Но я понимаю, что нынче он старается не просто из желания меня развлечь. Он хочет лишний раз напомнить мне, что нас с ним связывают особые узы, ибо мы оба рождены волшебниками. Как будто мне надо об этом напоминать. Это и есть одна из главных причин, которые заставили меня не противиться браку с ним, браку, которого всегда желали мои родители. Думаю, в последние дни жизни отец находил утешение в мысли о том, что мне предстоит связать свою жизнь с богатой, влиятельной и уважаемой семьей. Мы с Льюисом росли вместе. И его, и мои родители принадлежали к сливкам общества и вращались в самых высших кругах. Кроме того, наши отцы, хотя и не были друзьями в строгом смысле этого слова, оба принадлежали к ведовскому Клану Лазаря. Граф Винчестер немного завидовал более высокому положению моего отца в клане. Из-за того, что он должен был мириться с тем, что он всего лишь граф и в аристократической иерархии стоит ниже, чем герцог, ему было тем более досадно, что он также должен склоняться перед моим отцом и в его ведовской ипостаси. Да, мой отец не считал отца Льюиса своим другом, но они уважали друг друга, ибо оба понимали, какое положение занимают в этом мире такие необычные семьи, как наши.

К тому же мои родители были не единственными, кто считал Льюиса блестящей партией. Большинство из тех, кто находится в нашем доме сегодня, ничего не знают о его принадлежности к ведовскому клану; для них он просто один из самых завидных женихов Лондона. Милый Льюис, полагаю, всегда смотрел на себя именно под этим углом зрения. Он хорошо знает, насколько привлекателен для женского пола со своими золотистыми волосами, ярко-голубыми глазами и непринужденной грацией. Ему известно, какой ошеломляющий эффект он производит на молодых дам и сколько мамаш с восторгом согласились бы отдать за него своих дочерей. Должна признаться, я нахожу его привлекательным, ибо не поддаться его обаянию было бы нелегко. И я привязана к нему. Но это привязанность, порожденная детской дружбой и многими годами общения. В ней чего-то не хватает, по крайней мере так кажется мне. Полагаю, он любит меня, но я не настолько наивна, чтобы воображать, что его чувства ко мне были бы теми же, если бы я не была дочерью герцога и наследницей звания Верховной Ведьмы.

Ну разве не глупо с моей стороны тосковать по романтической любви, как какая-нибудь простодушная провинциалка? Да и существует ли она в действительности, эта самая любовь?

После нескольких минут, когда он изо всех сил старался оказывать мне знаки внимания, Льюис отправляется к маме, чтобы выразить ей свое сочувствие, я же незаметно удаляюсь. У меня нет ни малейшего аппетита, однако я ухожу в столовую под предлогом: мне нужно поесть. Но на самом деле я просто хочу убедиться, что ни один из наших гостей не обделен вниманием и ни в чем не нуждается. Никто из них не может уйти, пока его как следует не накормят и не напоят; чем скорее гости разойдутся, тем лучше я буду себя чувствовать. Но едва мне приходит в голову эта мысль, как меня охватывает чувство вины. Большинство этих людей приехали к нам, потому что наша семья им небезразлична. Мне не следует быть такой неблагодарной. Я не должна испытывать злость от их присутствия. И все же, когда я гляжу на этих богато одетых мужчин и женщин, которые сейчас сосредоточенно едят и пьют, мне трудно видеть в них людей, скорбящих вместе с нами. Скорее они представляются мне завсегдатаями званых обедов, явившимися сюда, чтобы посмотреть на других и показать себя, чтобы, демонстрируя свои модные наряды, постараться перещеголять друг друга.

Но как только я перестаю думать на эту тему, мое спокойствие прерывает появление отца Льюиса, графа Винчестера. Его присутствие, как всегда, выбивает меня из колеи. Я знаю, сегодня он будет пристально за мной наблюдать, и если ему удастся найти способ сместить меня с унаследованного мною места во главе клана и поставить туда Льюиса, он непременно это сделает. Для него брак между мною и его сыном – самый легкий и верный путь к власти.

– Прими мои соболезнования, Лилит, – говорит он. – Твой отец был великим человеком. Многие будут остро чувствовать эту утрату.

– Лорд Харкурт. – Как всегда, в присутствии отца Льюиса я чувствую настороженность. Интересно, буду ли я все так же нервничать, когда стану его невесткой?

– Отец оставил тебе весьма специфическое наследство. Будь покойна, если это наследие когда-нибудь покажется тебе… обременительным… найдутся те, кто с удовольствием освободит тебя от этой обузы.

– И одним из них, несомненно, окажетесь вы.

– Каждый из нас должен играть в полную силу, не так ли?

– Я не намерена играть в игры, милорд. А теперь прошу простить меня – я вынуждена вас оставить. – И, повернувшись, я быстрым шагом выхожу из комнаты. Я ни за что не покажу ему, как неспокойно на моей душе из-за того, что мне предстоит занять место отца в ведовском клане. Стоит проявить хоть малейший признак слабости, как граф Винчестер тут же за это ухватится. Мне нельзя позволить себе дать ему повод, пусть даже самый ничтожный, чтобы заявить, будто я, дескать, не способна справиться с возложенной на меня задачей. И я никогда себе этого не позволю. Когда-нибудь я войду в его семью, семью, в которой он будет главой, но даже после этого я по-прежнему буду стоять выше его в иерархии клана. Он не делает секрета из того, что это ему не по вкусу. Но я не позволю ему запугать себя и принудить подчиняться в вопросах, касающихся ведьмовства, какое почтение мне ни пришлось бы выказывать ему на людях в качестве жены его сына.

К счастью, в эту минуту в комнату легкой поступью входит моя дорогая подруга Шарлотта Пилкинтон-Эдамс. Она, как всегда, одета по последней моде и ухитрилась нарядиться так, что даже траур ей к лицу. Ее платье сшито не из тяжелого толстого шелка, в который по настоянию матушки облачились мы, а из самого тонкого бархата-деворе, и его покрой позволяет ей двигаться свободно и одновременно мягко подчеркивает юную прелесть ее форм. Хотя в ее наряде, должно быть, тоже жарко, по ней совсем этого не видно. Ее густые светлые кудри чинно заколоты и заправлены под шляпку, но их все равно видно, и они выглядят очаровательно. При виде меня хорошенькое личико Шарлотты освещается невольной улыбкой, и ей приходится обуздать свою природную жизнерадостность, чтобы не выглядеть неуместно оживленной в доме покойника.

– Милая Лилит. – Мы обмениваемся поцелуями. – У тебя тяжелый день, и все же ты выглядишь чудесно.

– А ты, Шарлотта, как всегда, похожа на солнечный лучик, и я очень рада тебя видеть.

– Наверное, тебе все это время без конца докучали всякие зануды? Я бы спасла тебя от них раньше, но у парадной двери давка. Я не сразу сумела протиснуться в дом.

– Наша семья никогда еще не пользовалась такой популярностью, как сегодня. Полагаю, некоторые люди находят в похоронах нездоровое очарование. А кроме того, поминки дают возможность обменяться последними сплетнями.

– Твой отец вызывал глубокое восхищение. Так что те, кто пришел в твой дом, хотят тебя поддержать. Я могу хоть чем-то помочь? – Она берет мои руки в свои. – Должно быть, ты совершенно измучена.

– Ты можешь избавить меня от общества графини Фрэмли. Она не преминет выдать мне порцию колких замечаний по поводу того, что мы не построили для отца мавзолей.

– Насколько я знаю, таково было его желание, так что никого другого это не касается. Глупая старая карга. Не бойся, я буду следить за ней в оба и перехвачу ее, если она попытается до тебя добраться. Я заметила, что здесь Льюис. Он, как всегда, выглядит восхитительно аппетитно, – не удержалась и пошутила она.

– Постарайся не вгрызаться в него своими зубками. Кухарка и так наготовила для гостей разных яств.

– Мне ли этого не знать? Как, спрашивается, девушке блюсти фигуру, когда ты соблазняешь лакомствами? – И, чтобы подчеркнуть свое негодование, она хватает с проносимого мимо серебряного подноса крошечную корзиночку мусса из копченой семги, запеченной в тесте. – Как бы то ни было, – продолжает она, – мне бы и в голову не пришло встать между Льюисом и тобой. Ведь вы с ним – самая очаровательная пара в Лондоне. Как же вы дразните свет, заставляя ждать, когда наконец будет объявлена дата свадьбы.

– Свету придется еще немного потомиться, Шарлотта. Я не собираюсь выходить замуж второпях.

– Речь вовсе не о том, что тебя кто-то торопит. Подумай сама, ведь вы помолвлены уже целую вечность.

– Мы помолвлены ровно год. К тому же я в трауре и никак не могу начать приготовления к свадьбе. Даже мама и та сказала бы «нет», а ты же знаешь, как страстно она желает, чтобы я наконец стала виконтессой Харкурт.

– Ну, если ты не планируешь сбежать из дома и присоединиться к движению за наделение женщин правом голоса или к какому-нибудь другому столь же современному явлению, то я полагаю, что ты права. – Шарлотта вздыхает. – Просто я думала, готовясь к свадьбе, ты могла бы занять свои мысли чем-то радостным, что тебе после всех этих ужасных месяцев совсем бы не помешало. Ведь теперь у тебя не останется дел и тебе будет нечем заполнить образовавшуюся в жизни пустоту.

Мне приходится напомнить себе, что моя милая Шарлотта, дружбой с которой я так дорожу, ничего не знает о Клане Лазаря и о моей роли в нем, что, иными словами, она и не подозревает: ее лучшая подруга – ведьма. Она понятия не имеет, насколько теперь будет заполнено мое время и заняты мысли. Она видит во мне всего лишь молодую девушку, которой больше всего на свете хочется выйти замуж и у которой нет других обязательств, кроме тех, что она приняла на себя, когда обручилась. Насколько же это далеко от истины! Но я никогда не смогу ей открыться. Как никогда не смогу открыться маме. Неужели мне всегда придется таиться от тех, кого я больше всего люблю? Неужели мне всегда придется скрывать от них бо́льшую часть себя?

К тому времени, когда уходят последние гости, я замечаю, что час уже поздний. Мама давно легла спать. Фредди уже давно ускользнул бог знает куда, чтобы заняться бог знает чем. Наконец-то в медленно сгущающихся летних сумерках я могу подняться по широкой лестнице в спальню – мое убежище. Я вижу, как на моей кровати, растянувшись, лежит любимый черный кот Яго.

– Так вот где ты скрывался весь день. – Я улыбаюсь, гладя его шелковистую шерсть. Кот растягивается еще больше, образуя невообразимо длинный и тонкий черный силуэт на белом покрывале кровати. Я наклоняюсь и целую его в лоснящуюся черную голову, отчего он мурлычет. – Тебе тоже будет не хватать моего отца, правда, дружок? – В ответ он нежно тыкается мордой в мою ладонь и щекочет ее своими усами. Я ясно помню тот день более десяти лет тому назад, когда отец подарил мне его. Он тогда уже был не котенком, а молодым котом, еще не полностью выросшим, тонким и мягким, словно бархатный шарф. Чернильная чернота шерсти красиво оттеняла его ярко-зеленые глаза.

– О, папа, он великолепен! – вскричала я, тут же взяв кота. – А глаза у него такого же цвета, как и мои.

– Его зовут Яго, – сказал отец. – Я дал ему это имя, чтобы ты всегда помнила, что ни одному человеку, каким бы красивым и умным он ни был, нельзя полностью доверять.

Я уже была знакома с трагедией Шекспира, в которой речь шла о ревности и предательстве, и в моем юном сознании хитрость Яго и его скользкое коварство оставили глубокий след.

– Но я доверяю тебе, папа.

– Ребенок должен верить родителям, это неизбежно. Но когда ты вырастешь и сможешь выбирать сама, все будет по-другому. Тогда решать придется самой.

Эти слова показались мне странными, но я была девочкой, так что где мне было их понять? Но теперь, теперь я понимаю их очень хорошо. Собственно говоря, я слышала от отца девиз Клана Лазаря каждый день с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. «Вера и Молчание». Если ты не будешь рассказывать о своих секретах вслух, у других не будет возможности предать тебя, выдав их. Верь клану и молчи. Этому меня и учили все это время. И вряд ли я когда-нибудь это забуду.

Хотя отец осторожно готовил меня к роли Верховной Ведьмы с самого моего рождения, мое обучение началось по-настоящему лишь в тот день, когда я вступила в клан. Наши собрания всегда проводились ночью. Уизерс, хотя сам он и не волшебник, был в курсе происходящего и делал так, чтобы мое отсутствие в доме оставалось незамеченным. Позднее, когда я достаточно выросла, чтобы иметь собственную камеристку, отец приставил ко мне Вайолет. Все прошедшие с того дня годы это было таким благословением – иметь рядом с собой человека, который знает о ведовском клане и о моем месте в нем. Мы с ней посещаем собрания вместе, и если мне надо уехать из дома по его делам, Вайолет всегда меня сопровождает. Эта система многие годы хорошо служила отцу. Если бы мне случилось покинуть наш дом без должного сопровождения, многие, в том числе и мама, удивились бы и принялись задавать вопросы. К счастью, у моей матушки крепкий сон, так что все те часы, которые я провела в обществе наставников, остались ею не замеченными, хотя порой она и отпускала замечания по поводу моей необъяснимой усталости и темных кругов под глазами.

Пусть мне и не нравились уловки и ухищрения, на которые приходилось идти, чтобы непосвященные ничего не заподозрили, но как же я наслаждалась тем временем, когда училась быть полноправной ведьмой! Согласно нашим обычаям, юного волшебника или ведьму должны наставлять несколько членов клана. Правда, некоторые из них играют в процессе этого обучения лишь незначительную роль, как, например, милейший лорд Граймс, посвятивший меня в церемониальные обязанности, которые должна исполнять Верховная Ведьма. Его должность Хранителя Чаши связана с темными тайнами, но сам он милый человек и прилагал такие невероятные усилия, чтобы я не заскучала, что я быстро усвоила все церемониальные моменты моей будущей роли. Были и другие члены клана, которые слушали, как я декламирую заклинания, а также те, кто заставлял меня петь наши праздничные и благодарственные гимны до тех пор, пока я не выучивала в них каждое слово. Но главными моими наставниками были двое: естественно, отец, проведший много часов, выслушивая, как я объясняю задачи и обязанности Клана Лазаря, и его друг. Он приводил различные доводы, направленные на опровержение моих утверждений, и заставлял меня глубже вдумываться в смысл сказанного.

Как часто отец напоминал мне, что все это он делает ради того, чтобы как можно лучше подготовить меня к роли предводительницы клана, которую мне когда-нибудь предстоит сыграть. И вот этот день настал, и Клан Лазаря скоро возглавлю я. Я сажусь на край высокой кровати и протягиваю руку к украшенному резными дикими розами изголовью, собираясь дернуть за шнур звонка. Скинув туфли, я несколько раз сгибаю и разгибаю усталые пальцы ног и вздыхаю с облегчением оттого, что самая худшая часть этого ужасного дня наконец осталась позади. Внезапно на меня наваливается невыносимая усталость. Я собралась было позвонить в звонок и вызвать к себе Вайолет, но вместо этого решаю несколько минут побыть одной. Я чувствую, как по спине бегут мурашки от волнения, когда я подхожу к противоположной стене комнаты и отодвигаю в сторону небольшую картину, за которой скрыт сейф. Я закрываю глаза и кручу диск замка, бормоча тайные слова, дающие доступ к хранящимся в его глубине драгоценным предметам. Раздается тихий щелчок, и дверца сейфа отворяется. Доставая из него старинную шкатулку из зеленой кожи, я чувствую, как ко мне возвращаются силы при мысли о том, что сейчас я снова буду держать в руках драгоценные камни – бриллианты, которые принадлежали семье Монтгомери на протяжении жизни многих поколений и слухи о которых вышли далеко за пределы Британии. Я сажусь за туалетный столик и открываю шкатулку. Матушка надела это ожерелье, когда выходила замуж за моего отца, но она всегда считала его чересчур роскошными. И именно отец предложил подарить его мне, в день моего восемнадцатилетия. Мама сначала пришла в ужас от этой идеи, поскольку не представляла себе, как незамужняя девушка может прилюдно носить подобное. Но милый папа, зная о истинном предназначении этих камней для нашей семьи – и для меня, – настоял на своем. Он также настоял на том, чтобы мне было разрешено надевать это бриллиантовое ожерелье, когда я буду выходить в свет, и с тех пор оно красовалось на мне на многих балах. Всякий раз, ощущая прикосновение прохладных бриллиантов к коже, я чувствую неразрывную связь с предками. Не только с аристократическим родом герцогов Рэдноров, к которому я принадлежу, но и со своим ведовским кланом. Ибо эти камни представляют собой средоточие могущества Клана Лазаря, без них Эликсир не имел бы силы. Я не могу удержаться от искушения подержать их в руках. Их магия сильна. Даже тусклого освещения моей спальни достаточно, чтобы они заиграли синими и зелеными красками. Их обрамление необычно, «лапки», держащие камни, похожи на застывший на морозе водопад, в котором каждый бриллиант заключен в изысканную оправу из белой платины, твердой и блестящей. Как и всегда, близость камней придает мне сил. Но тут Яго, который совершенно безразличен к значимости подобных вещей, громко мурлыча, прыгает ко мне на колени и уверенно устраивается между мною и предметом моего интереса. Часы на стене отбивают время.

– Ты прав, котик. Я должна позвать Вайолет и приготовиться.

Я убираю ожерелье в сейф, звоню камеристке и, снова сев за туалетный столик, начинаю вынимать шпильки из волос. Я все еще занята распусканием прически, когда в комнату бесшумно входит Вайолет и спешит мне на помощь.

– Пожалуйста, миледи, позвольте, это сделаю я.

Я охотно предоставляю свою шевелюру ее заботам. Уверена, без ее стараний я выглядела бы настоящим пугалом. Мои волосы могут смотреться пристойно, они черны как вороново крыло и очень густы, но они имеют опрятный вид, только когда должным образом причесаны и уложены. Если бы я занималась ими сама, я бы просто заплетала их в косу и не прибегала ни к каким ухищрениям. Но я обязана соответствовать определенным требованиям, и одно из них – непременная красивая прическа. Я закрываю глаза, когда Вайолет, ритмично двигая щеткой, начинает расчесывать волосы по всей длине. Интересно, Яго чувствует себя так же, когда я его глажу? Как это чудесно – находить успокоение в такой простой процедуре, как расчесывание волос.

– Сегодня был печальный день, миледи, – говорит Вайолет. – И долгий.

– Ты расскажешь слугам, как мама признательна им за все, что они сделали? Она была довольна, ведь прием гостей прошел как по маслу.

– Благодарю вас, миледи. Я непременно передам любезные слова герцогини.

– Теперь она больше не герцогиня, Вайолет, а просто леди Аннабель.

Помолчав, Вайолет отвечает:

– Я к этому нескоро привыкну, миледи.

И всхлипывает. Посмотрев в зеркало, я вижу: камеристка с трудом удерживается от слез. Я совсем было позабыла, что в своем горе не одинока. Бедняжка Вайолет. Неудивительно, что она так грустна. Она начала работать в нашем доме судомойкой, когда ей было всего лишь одиннадцать лет, хотя и эта оценка ее тогдашнего возраста была только предположением, поскольку она осталась круглой сиротой и никто не знал, когда именно она родилась. Она всегда была мне по сердцу. Мы с ней примерно одних лет, но дело тут прежде всего не в этом, а в том, что мы обе принадлежим к ведовской семье. Когда она, бедная сирота, появилась в нашем доме на площади Фицрой, отец, видимо, понял, что Вайолет особенная. Что она восприимчива к магии. С присущей ему дальновидностью он начал поощрять возникшую между нами дружбу. Мама не раз возмущалась, находя Вайолет не на кухне, а в нашей с Фредди детской, но отец в ответ на ее протесты говорил, что это часть ее обучения как моей будущей камеристки. Насколько труднее было бы мне вести двойную жизнь, если бы не помощь Вайолет.

И вполне естественно, что, когда я достаточно подросла, чтобы иметь собственную камеристку, я попросила отца отдать это место ей. Мы с ней так близки, как только могут быть близки хозяйка и служанка, и я знаю, как она была привязана к моему отцу. Именно из-за этой близости я и продолжаю обращаться к ней по имени, а не по фамилии, как требуют правила этикета. Я глажу Вайолет по руке. И вижу, как в оправленном в серебро зеркале наши взгляды встречаются. У нее хорошенькое личико, открытое и говорящее о любознательности, большие карие глаза и вьющиеся волосы.

– Мужайся, Вайолет. Ты же знаешь, что он не полностью для нас потерян.

Вайолет кивает и улыбается сквозь слезы.

– Не обращайте на меня внимания, миледи, – говорит она, убирая на место серебряную щетку для волос и складывая в шкатулку шпильки. Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что дальнейшие изъявления сочувствия с моей стороны только вызовут у нее новый приступ рыданий.

Я встаю, чтобы она смогла расстегнуть пуговицы на моем платье. В его жестком плотном шелке мне было жарко, и я с удовольствием сниму его со своего тела. Затем Вайолет развязывает шнуровку корсета. Я от природы стройна, и у меня тонкая талия, но мода все равно требует, чтобы, нося его, я туго затягивала шнурки. Какое облегчение, когда Вайолет распускает их после такого долгого дня. Когда она наконец освобождает меня от корсета, я перешагиваю через упавшую на пол нижнюю юбку, потом снимаю с себя через голову тонкую шелковую сорочку. Веющий из открытого окна легкий ночной ветерок приятно холодит разгоряченную кожу. Я вытягиваю руки, и Вайолет помогает мне надеть накрахмаленную ночную рубашку, завязки которой я свободно завязываю на шее. Когда я смотрю в темное стекло окна, виднеющееся между незадернутых штор, на меня из него глядит мое собственное светлое отражение.

– Пойдем, – говорю я Вайолет. – Уже достаточно темно. Нам пора.

– Да, миледи. – Она приносит мне бархатный плащ, помогает завернуться в него и застегнуть прихотливо сработанную золотую застежку.

– Он такого красивого зеленого цвета, – замечает Вайолет.

– Темный, как сосновый бор, и переливающийся, как крыло стрекозы, – цитирую я слова отца, которые он сказал мне, когда я впервые надела ведьминский плащ. В ночь после моего тринадцатого дня рождения, когда совершилось мое посвящение в члены Клана Лазаря и жизнь изменилась навсегда.

Сопровождаемые следующим за нами Яго, мы выходим из спальни, проходим по коридору второго этажа и через дверь на его дальнем конце попадаем на крутую деревянную лестницу. Эта лестница, ничем не украшенная, со стертыми ступенями, предназначена не для слуг и не для торговцев, а исключительно для членов семьи хозяина дома, чтобы они могли попадать из спален в сад, оставаясь незамеченными. Узкая дверь выходит прямо на лужайки. На землю уже опустилась тихая теплая ночь, сменившая знойный день, и из-за высоких стен сада слышен приглушенный шум городской суеты. С темно-синего неба светит яркая чистая луна. Я быстро прохожу по узкой, усыпанной гравием дорожке. Вайолет торопливо идет за мной, и вместе мы проходим короткий путь, который за прошедшие годы прошли уже сотни раз.

Мы идем через нижнюю часть сада, мимо лужаек, кустов и любовно ухоженных зарослей роз. Затем поднимаемся по невысокой лесенке, которая ведет на террасу, скрытую кронами фруктовых деревьев, грецких орехов и магнолий. Слева от нее стоит деревянный, выкрашенный белой краской летний павильон с изогнутыми фронтонами и верандой. Яго знает, что, пройдя по террасе, мы направимся именно туда, и, забежав вперед, ждет нас у двери. Я достаю из кармана плаща ключ и отпираю замок. Внутри павильон выглядит именно так, как и полагается такому сооружению, – у стен стоят полосатые шезлонги, в углу притулился сложенный зонтик от солнца, здесь же стоят два разборных стола на козлах и хранятся принадлежности для игры в крокет, и все эти предметы немного потерты. Однако этот летний павильон отличается от своих собратьев, находящихся в других садах, одной маленькой деталью. В дальнем его углу, тщательно замаскированная под обшитую вагонкой часть стены, находится еще одна дверь. Я вынимаю из кармана второй ключ и отпираю ее. Мы с Вайолет проходим через нее, кот опять бежит впереди. Я останавливаюсь и снова запираю за нами замок.

Мы несколько секунд стоим в кромешной тьме, царящей в помещении. Здесь до нас уже не доносятся никакие городские шумы. Я успокаиваю мысли, делая глубокий вдох, чувствуя немного затхлый запах лестничного проема, ощущая его прохладный воздух на своем лице. Я закрываю глаза и знаю, что то же самое делает сейчас и Вайолет. Как и подобает, мы с ней не торопимся с переходом из Внешнего мира в место, священное для нашего клана. С минуту мы стоим неподвижно, предаваясь созерцанию, и за это время наши учащенно колотящиеся сердца начинают биться медленнее, дыхание становится ровным, растревоженный разум приходит в равновесие. Мы привыкли так себя вести, эта привычка порождена долгими годами, в течение которых мы слушали и наблюдали, учились, росли и постепенно превращались в полноправных и преданных членов Клана Лазаря.

Чем ближе я подхожу к сердцу нашего клана, тем сильнее чувствую себя дома. Но я не смогла бы объяснить своих чувств человеку, никогда не испытывавшему радости от возможности творить магию. Что бы подумала обо мне, узнав правду, моя милая Шарлотта? Не сочла бы она меня чудовищем?

Когда я вновь открываю глаза, они уже привыкают к царящему мраку, поэтому я начинаю различать его оттенки. Вокруг двери, через которую мы сюда попали, тьма немного светлее от света луны, льющегося в окна летнего павильона. Просачивается слабый свет и сквозь крошечную щель в черепичной крыше. А прямо передо мной чернеет кромешная тьма винтовой лестницы, уходящей вниз. Хотя мне хорошо знакома в ней каждая ступенька, каждая неровность, каждый поворот, я ни за что не сойду по ней без светильника. Там, внизу, моя святая святых. Мой клан. Мой собственный. Я никогда не стану спускаться туда, объятая тьмой. Отныне я всегда буду являться, окруженная теплым светом. Ибо Верховная Ведьма Клана Лазаря – это мост между днем и ночью, между жизнью и смертью. С сегодняшнего дня я символизирую бьющиеся сердца живых, даже когда нахожусь среди мертвых. Отныне я всегда должна окружать себя светом, ибо иначе мне будет грозить опасность потеряться на другой стороне еще до того, как пробьет мой час.

– Свет! – Мой голос гулко отдается от холодных стен. – Сейчас!

С коротким свистящим звуком вспыхивает свет. В массивных чугунных кольцах, вбитых в стены через равные промежутки на нашем пути, укреплены толстые факелы, и все они теперь горят ярким светом, колеблющимся в вихрящемся воздухе подземелья и отбрасывающим на все вокруг пляшущие тени. Мы движемся вниз, одной рукой поддерживая подолы своих одежд, а другой касаясь стены. Здесь нет ни перил, ни веревки, за которую можно бы было держаться, но сырые камни под нашими пальцами создают хотя бы иллюзию опоры во время нашего крутого спуска. Лестница проходит под садом, пока не доходит до длинной комнаты с низким потолком, которая находится прямо под нашим домом. Здесь мрачность уступает место комфорту. Пол устилают толстые ковры, серые каменные стены оживляют развешанные на них картины и карты. Вдоль них стоят низкие деревянные скамьи с мягкими сиденьями, словно в какой-то богато убранной прихожей. Тут пришедшие первыми колдуны собираются и ждут, прежде чем пройти в святилище клана. В каждой стене здесь есть несколько дверей. За некоторыми из них, как за той, которую только что закрыла за собой я, скрываются лестницы. Одна из дверей, распашная и пышно украшенная изображением огромной зеленой стрекозы с туловищем из яркой эмали и крыльями, сделанными из нескольких слоев тончайшего серебряного шитья, ведет в главный зал. Другая дверь, единственная в своей стене, с низкой притолокой, массивна, усеяна железными шляпками гвоздей и имеет крепкие петли с широкими длинными крыльями. Яго сбежал по ступеням, обогнав нас с Вайолет, и теперь сидит на одной из скамей, лениво вылизывая лапы.

Я поворачиваюсь к камеристке и беру ее руки в свои.

– Подожди меня здесь.

– Вы уверены, миледи?

– Уверена.

– Тогда я останусь. Но если понадоблюсь…

– …я тебя позову.

Вайолет кивает и чуть заметно улыбается, чтобы поддержать меня. Не понимаю, отчего я чувствую волнение. Нет, это не волнение, это нечто большее. Может быть, страх? Нет, в это я не верю. Чего мне бояться? Ведь я готовилась к этому моменту так долго. Меня готовил к нему отец. И я должна верить, что готова. Я призываю на помощь все свое мужество и, быстро подойдя к низкой двери, кладу на нее ладонь.

– Откройся, – говорю я, и дверь медленно отворяется, скрипя массивными петлями. Я иду внутрь. По мере того как я прохожу мимо укрепленных на стенах факелов, они вспыхивают ярким пламенем. Наконец проход расширяется, и вот я уже стою в просторном древнем помещении, где покоятся останки моих предков – в катакомбах рода Монтгомери. И здесь, в центре мощенного каменными плитами подземелья, с усталой улыбкой на так хорошо знакомом мне и любимом мною лице, раскрыв объятия, стоит мой отец.

* * *

Брэма ждут в доме Ричарда Мэнгана не раньше девяти часов вечера, поэтому он заходит в небольшой ресторанчик в Мэрилебоун и садится за столик. Ожидая, когда принесут заказанную еду, он вынимает наброски, сделанные на кладбище, и внимательно вглядывается в них, ибо самый взыскательный критик его работ – это он сам.

Какое бледное подобие того, что я видел. Сила и достоинство этой скорбящей семьи… они как будто есть, и в то же время их нет. Нет. Нет. Может быть, у меня получилась вот эта фигура? Да! Вот оно. Какая-то искра. Надо будет продолжить работу над ней. Цвет. Да, цвет ее оживит.

Официант приносит заказ, и он с неохотой освобождает на столике место для еды.

Правильно ли я делаю, что верю в то, что смогу это сделать? Поможет ли мне наставник раскрыть талант живописца или же просто объяснит, что надеяться не на что?

Он съедает на обед бифштекс, чувствуя, что в следующий раз отведает сытную еду нескоро, поскольку привез с собой немного денег, затем встает из-за стола и продолжает путь к дому в Блумсберри, где проживают скульптор с семьей. В письме Мэнган предупредил, чтобы Брэм ожидал в его обиталище «изрядной расхлябанности и злоупотребления своим положением как со стороны взрослых, так и со стороны детей». Предупредил он также, что ни его жена, ни его любовница не видят смысла в работе по дому. А поскольку слуг они не держат, продолжал скульптор, – как из принципа, так и из соображений экономии, – в доме несколько «неопрятно».

Брэм находит нужную улицу без труда. Она расположена на самой границе района, где шикарные, с украшенными лепниной фасадами особняки уступают место более скромным постройкам. На первый взгляд дом Ричарда Мэнгана выглядит довольно пристойно. Сада перед ним нет, и с улицы к парадной двери просто ведет несколько каменных ступенек. Краска на деревянных частях здания местами облупилась, но в общем и целом оно выглядит достаточно крепким, а в открытых окнах видны веселенькие занавески. Уже начинает смеркаться, и в комнатах, выходящих на улицу, приветственно сияют светильники – скорее всего масляные лампы. Из окон комнат доносятся музыка и крики, и Брэм решает, что там проходит какая-то вечеринка. Он стучится в дверь, но стук остается без ответа, что, впрочем, не удивляет его, и поскольку дверь оказывается незапертой, он входит в дом без приглашения.

Несмотря на все предупреждения Мэнгана, Брэм совершенно не готов к хаосу, которым встречает его дом скульптора. Воздух здесь так пропитан запахами масляных красок и скипидара, что у Брэма начинает першить в горле. В коридоре нет ни единого светильника, и его освещает только свет ламп, проникающий сюда из открытых дверей комнат, а также из того, что больше всего походит на большую дыру в задней стене дома. В коридоре развешано великое множество картин и зеркал, но совершенно отсутствует какая-либо мебель, тут нет ни единого стула или стола, а на стенах не видно крюков, на которые можно было бы повесить куртку или шляпу. Зато к ним везде прислонены незаконченные полотна, и на каждом шагу попадаются завернутые в материю глыбы камня и небольшие глиняные скульптурные эскизы. Ничем не застеленный дощатый пол очень удобен для катания на велосипедах, чем пользуются то ли трое, то ли четверо (они ездят так быстро, что Брэму не удается точно определить их число) маленьких детей. Их радостные крики смешиваются с доносящимися из одной из комнат громкими звуками игры на пианино, а также с возбужденным лаем большого косматого, но, к счастью, дружелюбного охотничьего пса, который носится вокруг Брэма, пытающегося поставить на пол багаж.

За двумя самыми маленькими из детей пытается угнаться розовощекая женщина с избыточным весом.

– Близнецы! Близнецы! – кричит она им вслед, когда они проносятся мимо, сидя на одном трехколесном велосипеде. – Я приготовила для вас ванну. Идите купаться, и поскорее. Нельзя же впустую тратить горячую воду. Что скажет папа?

Но ребятишкам, похоже, все равно, они только крутят педали быстрее и хихикают еще громче.

– Близнецы! – жалобно кричит женщина, глядя, как они исчезают в дыре в задней стене и, насколько может сказать Брэм, выезжают в находящийся за домом быстро темнеющий сад. Наконец заметив его присутствие, она расплывается в улыбке. – О! Вы и есть тот художник?

– Да, это я. – Брэм торопливо срывает с головы шляпу и готовится представиться по всем правилам, но женщина вдруг отворачивается и, глядя на уходящую на второй этаж лестницу, вопит:

– Гудрун! Гудрун, он здесь. Не могла бы ты сказать об этом Перри? – И бежит по лестнице вверх.

Брэм, чувствуя себя неловко, продолжает ждать в коридоре, окруженный со всех сторон хаосом, который все нарастает. Дети выезжают на велосипедах из дверей и въезжают в сад, другие дети, не близнецы, бегают туда-сюда, а пес решает, что с ними ему будет веселее, чем с Брэмом, и пускается за ними. Со второго этажа доносятся громкие голоса взрослых. Рядом с бедным художником останавливается бледный мальчик лет семи с удивительно рыжими волосами и с серьезным видом смотрит на него.

– Папа вышел, – говорит он.

– Гм, понятно. А эта женщина твоя мать? Миссис Мэнган?

– Нет и да, – отвечает мальчик. – Она не моя мать, но она и есть миссис Мэнган.

– Ах вот оно что.

– Меня зовут Фридом, – представляется мальчик, затем показывает на проносящиеся мимо на велосипедах маленькие фигурки. – Это Онести, Трут и Пьюрити. А это близнецы: Лео и Винсент, но чаще всего мы зовем их просто близнецами.

– Я Брэм. Брэм Кардэйл. Я буду здесь жить. Я художник.

Мальчик воспринимает это сообщение без какого-либо интереса.

Сколько таких, как я, он уже перевидал? Сколько их как пришло, так и ушло? – думает Брэм. – Сколько подающих надежды художников с сомнительными способностями и огромным честолюбием?

– Ты знаешь, когда должен вернуться твой отец? – спрашивает Брэм.

Мальчик только пожимает плечами.

– Кто может с уверенностью сказать, что будет делать Мэнган? – слышится голос с лестницы. По ней со второго этажа спускается женщина с такими же рыжими волосами, как у мальчика, но у нее они длинные, распущенные и свободно ниспадают на плечи. Она очень красива и, судя по акценту, родом из Германии. Ее широкая юбка испачкана красками, а по блузке видно, что под ней нет и намека на корсет. Движется она грациозно и плавно. – Мэнган делает только то, что хочет, и только тогда, когда ему заблагорассудится, – продолжает она. Она сходит с лестницы и останавливается перед Брэмом.

Теперь, когда она стоит от него совсем близко, он видит, что и лицо ее испачкано масляной краской. Она достает из серебряного портсигара тонкую манильскую сигару и вставляет ее в рот.

– Огоньку не найдется?

– Боюсь, я не курю.

– Жаль. – Она медленно оглядывает его с головы до ног. – Ты и впрямь такой сильный, каким кажешься?

Брэм чувствует некоторое смущение.

– Мне трудно ответить на этот вопрос. А насколько сильным я, по-вашему, кажусь?

– Весьма и весьма. И ты к тому же хорош собой. Вернее, был бы, если бы не ужасная одежда. – Она пренебрежительным жестом показывает на его рубашку. – Если ты будешь держать все эти пуговицы застегнутыми в такую жару, то наверняка умрешь. Неужели тебе хочется умереть молодым?

Брэм не знает, на какую из этих колкостей и замечаний следует ответить в первую очередь. Но прежде чем он успевает сформулировать мысль, прекрасное рыжее видение отворачивается к лестнице и зовет своим низким грудным протяжным голосом:

– Перри! Иди сюда и познакомься с нашим новым художником-любимчиком.

Брэм совсем не уверен, что ему нравится, когда его так называют. И он, конечно же, никогда еще не встречал такой странной женщины.

Но ведь это же Лондон, – напоминает он себе. – Это дом человека искусства. Люди здесь ведут себя по-другому. Я должен научиться держаться так же раскованно, как и они, а не пугаться их манер.

Вспомнив то, что ему известно о частной жизни Мэнгана, он решает: странная женщина – это его любовница, приехавшая из Берлина, которая, кстати, и сама является успешной художницей. А та, что пониже ростом и куда толще, – это супруга скульптора. Фридом сын от любовницы. Что касается остальных ребятишек, то, поскольку ни у кого из них нет ярко-рыжих волос, они, должно быть, его законные дети.

Миссис Мэнган спускается по лестнице, слегка запыхавшись, за ней идет тощий молодой человек с добрым лицом и песочного цвета волосами.

– А, Гудрун, вот ты где. Перри, дорогой, тебе не нужно кашне, вечер такой теплый. – Она снимает шарф с шеи молодого человека и мягко подталкивает его по направлению к двери. – Ну же, все, скорее выходите. Нельзя терять ни минуты.

Брэм с удивлением обнаруживает, что его выпроваживают на улицу.

– Куда мы идем? – спрашивает он. Ноги все еще гудят от долгих часов ходьбы, и он чувствует, что реакция обитателей дома не оправдала его надежд.

Гудрун засовывает руку во внутренний карман пиджака Перри и достает оттуда зажигалку. Она подносит огонь к кончику сигары, потом возвращает зажигалку на место, при этом ее рука на мгновение задерживается на лацкане пиджака молодого человека. Едва заметный жест, но Брэму он кажется ошеломительно фамильярным. Это впечатление усиливается потому, что Перри не обращает на жест Гудрун ни малейшего внимания. Она между тем глубоко затягивается дымом сигары, так что ответ на вопрос Брэма приходится дать ее другу.

– Джейн хочет, чтобы мы доставили Мэнгана домой, – поясняет он.

– Сходили за ним и притащили его обратно! – возмущается Гудрун сквозь клубы сигарного дыма. – Как будто мы все тут его преданные собачки.

– Он страшно распсиховался и сказал, что непременно пойдет в заведение мистера Чжоу Ли.

– Мистера Чжоу Ли?

Ноги Перри короче, чем у Гудрун и Брэма, так что ему приходится бежать, чтобы не отстать от них.

– Он содержит курильню, которая пользуется немалой известностью. Она находится у реки.

– Не лучше ли взять кеб? – предлагает Брэм.

Гудрун бросает на него острый взгляд.

– Так ты, художник, богач?

– Нет, вовсе нет.

– Тогда береги деньги. Они тебе еще пригодятся.

Перри смеется:

– Она права. Ни у кого из нас никогда не бывает и шиллинга. К тому же идти до курильни недалеко. – Затем, вспомнив о правилах хорошего тона, о которых он явно вспоминает нечасто, он протягивает Брэму руку. – Я Перегрин Смит, помощник Мэнгана. Зови меня Перри, так меня все называют.

– Это ты так считаешь, – загадочно бросает Гудрун.

– Брэм Кардэйл. – Они пожимают друг другу руки. – Неужели он позволяет вам себе помогать? Я хочу сказать, с ваянием?

– О! – Перри краснеет. – Нет, почти не позволяет. Я помогаю ему просто… ну, вы понимаете… в других вещах. Я, знаешь ли, стараюсь быть полезным. Но и я немного занимаюсь искусством. Когда у меня появляется время. Само собой, до Мэнгана мне далеко.

– Тогда зачем вообще об этом говорить? – Гудрун ускоряет шаг и обгоняет мужчин.

– Она всегда такая сварливая? – спрашивает Брэм.

– О нет, – замечает Перри. – Иногда она ведет себя еще хуже.

Они смеются, затем замолкают, пробираясь по запруженным народом улочкам. Вскоре благоустроенные кварталы города остаются позади, и двое мужчин и Гудрун начинают петлять среди тесных рядов обшарпанных домишек. Они продвигаются вперед по узким переулкам, и через какое-то время до них начинает доноситься зловоние, которое всегда исходит от вод Темзы летом. А это значит, что жилище мистера Чжоу Ли уже близко.

Глава 3

Я удерживаюсь от необоримого желания броситься в объятия отца. Я, разумеется, знаю, что передо мною находится только бесплотный дух, в то время как тело отца покоится в сверкающем гробу за его спиной, как и останки других наших предков, и что, несмотря на искренность его жеста, он не может меня обнять. Я не испытываю ни тревоги, ни страха при виде стоящего передо мною призрака, в отличие от большинства других людей, окажись они на моем месте. Я полностью осознаю как опасности, так и преимущества обращения к душам мертвых для помощи в ведовстве и предсказании будущего. Для меня всегда было большим утешением знать: я могу поговорить с теми, кого люблю, конечно, если они сами этого захотят. И все же мне нужно время для того, чтобы перестать скучать по физическим объятиям папы и привыкнуть к тому, что теперь он бесплотен. Сейчас, стоя рядом с ним, я вспоминаю первый раз, когда мне довелось самостоятельно вызвать дух. Это был захватывающий момент. В тот первый раз я не только услышала, но и увидела кого-то из Царства Ночи. Увидела, как он обретает призрачные очертания, как приближается ко мне. Я говорила с ним, слышала его. И все это время осознавала: дух находится здесь, передо мной, потому что я некромантка и он ответил на мой зов.

С первого раза вызвать дух умершего не удается никому.

Льюису и мне было велено совершенствоваться в данном умении: говорить с умершими, но не просить их при этом являться перед нами. Как и всегда, моему будущему жениху было скучно упражняться, раз за разом повторяя одни и те же действия, и ему не терпелось поскорее перейти к тому, для чего, собственно, и служит искусство некромантии.

– Послушай, Лили, сколько еще мы должны повторять одно и то же? Я могу вызвать духов в два счета. И твой отец это знает. Знают это и лорд Граймс, и Друсилла. Мы просто зря тратим время, раз за разом повторяя то же самое. – Говоря это, он беспокойно мерил шагами пространство прихожей.

Еще одна моя наставница, обучившая меня магическим навыкам, которыми я владею, это старейшая ведьма нашего колдовского клана Друсилла Ларкспер. Я чувствую исходящую от нее магическую силу, просто стоя с ней рядом. Меня удивляет, что этой силы не ощущают сталкивающиеся с ней неволшебники. Им невдомек, отчего ее глаза так блестят, а кожа так сияет, несмотря на то что ей уже по меньшей мере девяносто лет. Правда, во всем остальном она выглядит как пожилая женщина, пусть и довольно высокая, и хотя она и ходит с палкой, но никогда не опирается на нее. Она очень худа, и на ее лице видны следы забот, которые омрачали ее жизнь. Однако в ней чувствуется такая душевная сила! Она была прекрасной наставницей, но не терпела в своих учениках ни лени, ни ложной скромности, так что каждому из нас приходилось быть очень внимательным и осторожным, чтобы не вызвать ее неудовольствия. Она нередко проводила уроки в полной темноте, что уже само по себе было для нас настоящим испытанием.

Тогда я посмотрела на Льюиса с улыбкой.

– Друсилла говорит, что занятия никогда не бывают пустой тратой времени, потому что надо стремиться к совершенству.

– По-моему, в этом деле невозможно добиться совершенства. Всех этих духов никак нельзя назвать дисциплинированными существами, которые делают все, что ты им велишь…

– Но мы и не должны ничего им приказывать, когда вызываем их.

В это мгновение мы оба вздрогнули, поскольку одна из дверей в подземелье внезапно отворилась. Повернувшись к ней, мы увидели отца, он стоял в дверном проеме, и на лице его было написано едва сдерживаемое раздражение.

– Я рад, что после всех уроков ты усвоила хотя бы это, Лилит, – сказал он.

Несколько уязвленная его словами, я ответила:

– Я делаю все, что в моих силах, папа.

– Надеюсь, это и впрямь так. Что ж, посмотрим, чему вы двое научились, раз вы такие знатоки. – Он бросил последнее слово, подчеркнуто обращаясь к Льюису. – Ну, кто из вас может ответить мне, в чем состоит разница между тем, чтобы «вызвать дух» и «приказать духу явиться»?

Надо отдать ему должное, Льюис ответил на этот вопрос без малейшего намека на обиду.

– Вызывая дух, ты просишь его явиться, приглашаешь прийти в Царство Дня и встретиться с живыми. У духа же, которому ты приказал явиться, нет никакого выбора. Если некромант достаточно искусен, такой дух должен по меньшей мере поговорить с ним. В идеале он обязан также показаться некроманту, хочет он того или нет.

– А если некромант недостаточно искусен? Что может произойти в этом случае?

– Это зависит от того, – ответил Льюис, не обращая внимания на то, что отец явно пытался поймать его на недостаточной осведомленности, – что собой представляет дух, которому ты приказываешь явиться. Если это Кроткий Дух, который просто… не хочет являться, может получиться так, что он всего-навсего не ответит. Если же это Темный Дух и он яростно противится власти некроманта, ну… тогда могут возникнуть неприятности.

Отец выразительно поднял брови.

– Я хочу сказать, – продолжал Льюис, – что такой дух может навязать свою волю некроманту или же другим людям, присутствующим на сеансе. Он может причинить вред. – Даже Льюис почувствовал, насколько неудовлетворителен его ответ. И замолчал.

Отец заговорил, шагая взад-вперед по залу.

– Темный Дух, получив приказ явиться от недостаточно искусного некроманта, способен нанести серьезный ущерб. Он может причинить боль или даже увечье как неумелому волшебнику, так и тем, кто находится рядом. Хуже того, он может отказаться вернуться в Царство Ночи и превратиться в назойливое привидение. Клан продолжает существовать лишь потому, что мы соблюдаем правила и держим наше существование в тайне. – Он остановился перед Льюисом и устремил на него суровый взгляд. – Как ты думаешь, сколь долго он смог бы просуществовать, если бы из-за безрассудства кого-то определенного духи начали бы сновать туда-сюда, пугая простых людей и ворча, что аристократы нарушили их покой?

Луис открыл было рот, чтобы ответить, но отец остановил его поднятием руки.

– Кроме того, – продолжил он, – ты ни слова не сказал о еще одной весьма реальной опасности, которую могут повлечь за собой неумелые действия некроманта, пытающегося приказать подобному духу явиться в Царство Дня. – Он повернулся ко мне. – Ну, Лилит, может быть, на этот счет нас просветишь ты?

– Да, папа. В самом худшем случае существо, обитавшее во Тьме, сможет воспользоваться разрывом, вызванным неумелым повелением некроманта…

– Разрывом в чем?

– В границе между Царством Ночи, где обитают усопшие, и Царством Дня, где по земле ходят живые. Во Тьме, как мы знаем, обретаются те духи, которые недостойны быть ни в одном из этих двух царств.

– И что же это за духи?

– Это демоны, души злых колдуний и колдунов и прочие существа, большинство из которых не люди.

– Вот видишь, Льюис. – Отец сел на одну из обитых гобеленовой тканью скамей, расставленных вдоль стен. Его гнев утих, и теперь он смотрел на парня строгим, но добрым взглядом. – Разве хотели бы вы с Лилит, чтобы подобные существа свободно разгуливали по Царству Дня?

– Нет, сэр, не хотели бы.

Отец кивнул.

– А если бы вы представляли себе, как трудно бывает загнать демона обратно во Тьму, вы бы, я полагаю, остановились и призадумались. Вы прирожденные волшебники, вам повезло родиться в семьях, которые понимают и всячески пестуют ваши способности и признают ваше право обучаться магии. Но члены Клана Лазаря отличаются от других магов тем, что наша главная сила – это некромантия, то есть общение с духами усопших. А общение с теми, кто ушел в Царство Ночи, – это настоящее искусство, которому надо учиться. И учиться усердно. Никогда этого не забывайте. – Он замолчал, пытливо вглядываясь в наши лица, потом вдруг хлопнул себя по коленям и уже менее серьезным тоном добавил: – А теперь, дети, доставьте удовольствие наставнику. Прочитайте клятву Клана Лазаря. Достаточно громко, чтобы показать, что вы действительно ею прониклись.

Мы с Льюисом посмотрели друг на друга, улыбаясь. Нотация подошла к концу. И мы вместе продекламировали:

Вера и Молчание:

Дабы хранить Великую Тайну,

Дабы донести ее для тех, кто придет после нас,

Дабы чтить тех, кто ушел до нас,

Дабы щадить невинных.

Отец кивнул, и клянусь, я увидела на губах чуть заметную улыбку, а глаза его едва ощутимо прищурились.

– Что ж, очень хорошо. Не будем заставлять Друсиллу ждать. Думаю, она уверена, что каждый из вас сумеет успешно приказать духу явиться и при этом избежит тех накладок, о которых вы, похоже, прекрасно осведомлены. Давайте же, быстрее, она старая дама, а стало быть, ее время более ценно, чем ваше или мое, – сказал он, махнув рукой в сторону двери в Великий Зал.

Сейчас передо мною стоит дух дорогого отца, кажущийся мне таким же осязаемым, как и любое существо из мира живых.

– Дочка, моя милая девочка, – тихо произносит он, и его голос, как это часто бывает с голосами духов усопших, кажется более тонким, чем был при жизни.

– О, папа! – Я с трудом сдерживаю слезы.

– Полно, полно, сейчас не время плакать. Мы с тобой знали, что этот день придет. И, как видишь, я все еще здесь, разве не так?

Я качаю головой и сжимаю руки в кулаки, вонзая ногти в ладони, чтобы не разрыдаться.

– Но, отец…

– Я знаю. Нам надо внести… кое-какие коррективы в план.

– И я должна занять твое место Верховной… но буду ли я пользоваться должным авторитетом как глава ведовского клана?

– Ты его приобретешь, Лилит. Со временем. Я согласен, для девушки, которой только что исполнился двадцать один год, принять на себя руководство кланом – это необычно. Необычно, однако вовсе не беспрецедентно. Подумай о тех, кто стоял там, где сейчас стоишь ты, и сомневался в себе так же, как в эту минуту сомневаешься ты.

– Но что, если я потерплю поражение?

– Этого не случится, – говорит он. – Посмотри на меня, дочка.

Я устремляю на него взгляд, мои губы решительно сжаты, но боюсь, что глаза выдают глубокую тревогу, которую я испытываю.

– Ты не потерпишь неудачу, потому что не должна. Ты меня понимаешь, не так ли, Лилит?

– Да, понимаю.

Отец медленно кивает.

– Ты моя дочь. Ты долго и упорно училась. Я знаю, ты, моя дорогая, достойна возглавить клан. И тебе известно, что ты будешь не одна. Тебя будет поддерживать клан, и прежде всего лорд Граймс и Друсилла. И разумеется, ты можешь рассчитывать на мою помощь и советы.

– Да, папа. – Я должна быть сильной, и не только ради того, чтобы оправдать чужие ожидания. Сколь многое сейчас стоит на кону! Я заставляю себя глубоко вздохнуть, чтобы успокоить нервы и не уронить своего достоинства. – Я не разочарую тебя, отец, клянусь.

– Все ли готово для церемонии?

– Да, все было сделано в соответствии с твоими указаниями. Когда минует ровно месяц с тех пор, как твое сердце остановилось, точно в полночь мы все соберемся здесь. Все члены клана уже оповещены.

– Хорошо, хорошо. Для меня, дитя мое, это будет прекрасная ночь. – Он улыбается мне, затем показывает на одну из скамей. – А теперь посиди со мной и развлеки меня рассказом о том, как прошел день. Мне интересно, как скоро граф Винчестер сообщил, что с удовольствием бы избавил мою малышку от свалившихся на нее обременительных обязанностей главы клана, сколько раз графиня Фрэмли назвала тебя своей душечкой и сколько на поминки было потрачено не самого лучшего кларета?

Чувствуя, как радость от общения с отцом поднимает мне настроение, я усаживаюсь рядом с ним, и мы начинаем болтать о событиях минувшего дня. Сказать ли ему о том неизвестном духе, который без приглашения заговаривал со мною нынче несколько раз? Но после последнего его обращения прошло уже много часов, и с тех пор он не объявлялся… Возможно, у меня просто расшалились нервы. Возможно, из-за горя, жары и терзавшей тревоги за семью мне все это почудилось. Мы с отцом успеваем поговорить всего лишь десять коротких минут, когда до нас доносится звон серебряного колокольчика, глухо отдаваясь от низкого потолка и толстых стен похожего на пещеру зала.

Я вскакиваю на ноги.

– Это Уизерс! Что-то стряслось.

– Ты должна идти, Лилит.

– Так скоро, папа? Мне хотелось побыть с тобой подольше.

– У нас еще будет для этого время. Ты нужна семье. Иди, – говорит он ласково, но твердо и, произнося эти слова, беззвучно отходит назад, в тень стен, пока сумрак не поглощает его целиком.

Поспешно вернувшись в дом вместе с Вайолет и Яго, я встречаю в вестибюле верного дворецкого.

– Простите, что побеспокоил вас, леди Лилит, но мне только что доставили вот это. – Он протягивает записку.

Взяв ее из его рук, я тут же узнаю необычный почерк мистера Чжоу Ли.

«Ф. М. стать худо. Лучше прийти забрать его».

У меня екает сердце. Почему это должно было произойти именно сегодня? Но если подумать, почему бы и нет? Ведь я не единственная, кто унаследовал от отца особый дар. И не единственная, кто горюет о его кончине.

– Уизерс, нам понадобится кеб.

– Я уже вызвал миледи. Он ждет на улице.

– Тогда нам надо спешить.

– Я взял на себя смелость попросить миссис Джессап постелить его светлости на кушетке в библиотеке. Может статься, что нам не удастся… помочь ему подняться по лестнице в спальню.

Я испытываю шок, услышав, как моего брата называют «его светлостью». Что ж, придется привыкнуть и к этому. Нравится мне это или нет, но наша жизнь изменилась навсегда, и Фредди, как бы мало он ни годился для этой роли, теперь носит титул герцога Рэднора.

* * *

По мнению Николаса Стрикленда, ему работается лучше всего в часы, когда за окнами темно и меньше людей может прерывать ход его мыслей. В Уайтхолле в силу его предназначения вечно царит суета, поскольку здесь великое множество государственных служащих делает все, что в их силах, чтобы управлять политиками, которые доверены их заботам. Именно для того, чтобы избежать этой неразберихи, Стрикленд и постарался заполучить для себя несколько служебных кабинетов и жилых комнат в Арке Адмиралтейства, соединяющей юго-западный угол Трафальгарской площади и улицу Пэлл-Мэлл. Борьба между чиновниками за то, чтобы занять столь престижное рабочее место, была воистину яростной, но Стрикленд был абсолютно уверен в том, что получит то, чего хочет. Его личные апартаменты находятся на верхнем этаже, их окна выходят прямо на Пэлл-Мэлл, и из них открывается вид на Букингемский дворец. Окна же выбранных им для себя служебных помещений, располагающихся на этаж ниже, находятся на фасадной части здания, что позволяет ему смотреть на крыши зданий на Даунинг-стрит и башни и шпили Вестминстерского дворца, где заседает парламент. Никогда еще, по убеждению Стрикленда, никакое здание не было расположено столь идеальным образом для того, чтобы продемонстрировать, где в Британии находится центр власти, ибо именно здесь сходятся монархия и государство. К западу отсюда размещается королевская семья, уважаемая и привилегированная. На востоке работают парламент и правительство, напористые, опасные и умные люди. Власть и тех и других зиждется на труде обычных работяг. И те и другие обязаны своим выгодным положением любви все тех же рабочих масс, вьючных животных королевства. И тех и других обслуживает – или же, если у вас другая точка зрения, – и теми и другими руководит хитроумный ум тех, кто является мостом между этими двумя мирами. Здесь, в точке, где право монарха сталкивается с мандатом, полученным от общества, стоят невидимые чиновники, способные манипулировать и теми и другими в своих собственных целях. Одним из таких чиновников и является Стрикленд. Разумеется, мелкие желания этих следующих заветам Макиавелли фигур не имеют никакого значения ни для кого, кроме них самих. Стремительный взлет чиновника по служебной лестнице, попытка заработать симпатии власть предержащих и возможность зарабатывать деньги на фондовом рынке или общаться с аристократами в их загородных поместьях никак не влияют на жизнь пахаря, идущего за плугом, или школьника, повторяющего у доски таблицу умножения. Национальная безопасность при этом не страдает, существующему порядку также ничто не угрожает. Обычно. Но Стрикленд – отнюдь не обычный человек, и его планы тоже совсем не обычны.

Он обставил как служебные помещения, так и личные апартаменты в деловом «спартанском» стиле. Размеры находящегося здесь широкого письменного стола красного дерева, привезенного из Сингапура и весящего почти столько же, как те четверо дюжих грузчиков, которые доставили его на место, так и царящий на нем порядок отражают особенности работы ума Стрикленда. Своими размерами этот стол идеально соответствует помещению, в котором стоит, и тем не менее от него исходит ощущение основательности и силы. На его столешнице, обитой зеленой тисненой кожей и обрамленной полосками золотой фольги, аккуратно расставленные, располагаются безупречно чистое пресс-папье, массивная хрустальная чернильница, три перьевых ручки и два аккуратно заточенных карандаша. Резинки для стирания здесь нет, ибо Стрикленду она не нужна. По его мнению, сделать что-либо правильно – значит выполнить все идеально, следовательно, нужды в каких-либо исправлениях не появится никогда. Слева от пресс-папье, перпендикулярно к краю стола, стоит простой черный телефон, трубку которого можно легко взять в руку, сидя в резном деревянном кресле, на которое не дозволяется садиться никому, кроме Стрикленда.

Стол располагается прямо напротив двери, чтобы хозяин кабинета мог лицом к лицу встретить любого, кто в него войдет. Находящееся позади стола окно и открывающийся из него великолепный вид можно увидеть, только если встать. Этим вечером постоянный личный секретарь министра иностранных дел пребывает в задумчивости. Удостоверившись в том, что шестой герцог Рэднор в самом деле мертв, он должен решить, как и когда ему надо будет устроить встречу с его преемницей. Пока не ясно, затруднит ли осуществление планов Стрикленда то, что место герцога во главе Клана Лазаря займет женщина. Стражи как раз собирались сделать ход, когда покойный герцог заболел. Но после этого любые планы были отложены. Кончина Верховного Мага изменила расклад сил, в этом нет никаких сомнений.

Размышления Стрикленда прерываются появлением письмоводителя, Илайеса Фордингбриджа. Ростом клерк не выше пяти футов четырех дюймов, но он все равно нарочно сутулится, словно боится, как бы его начальник не подумал, что он задирает нос. Он переступает порог кабинета, как всегда, бочком, будто желая занять как можно меньше пространства, хотя его место в этом мире ничтожно и так.

– Прошу простить меня за беспокойство, мистер Стрикленд, сэр, – говорит Фордингбридж, уставив глаза в пол, чтобы ни в коем случае не посмотреть начальнику прямо в глаза, – но я подумал, что вы захотите это увидеть. – И он протягивает Стрикленду вечернюю газету, аккуратно сложенную таким образом, чтобы была видна заметка в левом нижнем углу первой полосы.

Стрикленд берет у него газету и читает заголовок:

СЕГОДНЯ СОСТОЯЛИСЬ ПОХОРОНЫ

ШЕСТОГО ГЕРЦОГА РЭДНОРА

Стрикленд поджимает губы. На первый взгляд заметка не имеет особого значения. Всего лишь несколько строк, занимающих совсем небольшое место в издании одной из лондонских газет. Но он-то хорошо знает, что в действительности означает смерть герцога. Известно ему также, что это знает и Фордингбридж. И он хмурит брови и бросает газету на стол, ибо его беспокоит, достаточно ли осторожно вел себя подчиненный, чтобы скрыть то, что ему известно, от внимания других. Пожалуй, сложив газету так, чтобы выставить сообщение о смерти герцога напоказ и торопливо пройдя по коридорам с написанным на лице рвением, граничащим с перевозбуждением, письмоводитель явно не выказал понимания того, насколько осмотрительность важна для успеха начальства. Стрикленд вздыхает. Ему ясно: благоразумием жалкий секретарь совершенно не обладает и его надо снова и снова муштровать.

– Где вы приобрели газету, Фордингбридж? – как всегда, тихо спрашивает он.

– В киоске перед главным входом, мистер Стрикленд.

– В киоске перед главным входом. Понятно. А сколько людей, по-вашему, наблюдало, как вы ее покупали?

– Улица была полна народу, сэр, но я не думаю, что моими действиями могли заинтересоваться. Сэр. – Письмоводитель сжимает руки перед собой, и вид у него становится все более и более смущенным.

– Вы не думаете, Фордингбридж, боюсь, в этом по большей части и заключается проблема. Полагаю, вы совсем не подумали, сколько людей могли взять на заметку ваше внимание к этому сообщению в газете, а также могли отметить про себя ту спешку, с которой вы стремились донести эту новость до моего сведения, демонстрируя тем самым, что она… представляет для меня немалый интерес. Вы хоть понимаете, куда это может нас завести, Фордингбридж?

Выражение ужаса на лице Фордингбриджа свидетельствует о том, что он отлично знает, куда это может их завести, и ему явно не хочется там оказаться.

– О, мистер Стрикленд, сэр, клянусь вам, я был осторожен, правда, – хнычет он, сжимая и разжимая руки и склоняя свое хилое тело еще больше, так что почти что кланяется начальнику.

– Однако вы были недостаточно осторожны, – говорит Стрикленд. – Вы же со мной согласны, не так ли Фордингбридж? Или же вы собираетесь стоять здесь и усугублять свое положение, ставя под сомнение мои слова?

– О! Нет, сэр, пожалуйста…

На лице Стрикленда видна скука, он насылает на клерка Заклятие Мучений. Он находит до крайности возмутительным тот факт, что ему приходится так часто напоминать прислужнику, что его ждет, если он будет пренебрегать своим долгом.

Он наблюдает за тем, как Фордингбридж сносит наложенную на него кару, и решает, что это жалкое создание хотя бы учится принимать болезненные наказания как должное. Он не вскрикивает, когда кожа на его руках начинает пузыриться, а просто таращится на нее, почти загипнотизированный зрелищем собственных мучений. Только когда невыносимая боль, вызванная копанием в плоти призрачных червей, достигает максимума, он испускает высокий жалобный крик. Стрикленд решает, что подчиненный усвоил преподанный урок, и мысленно отменяет заклятие. Фордингбридж переводит дух и мало-помалу приходит в себя. Потом сглатывает.

– Итак? – спрашивает Стрикленд. – Разве тебе нечего мне сказать?

– Спасибо, хозяин! – лопочет клерк. – Спасибо.

Постоянный личный секретарь министра иностранных дел удовлетворенно кивает и взмахом руки отсылает письмоводителя прочь.

Глава 4

Я позволяю Уизерсу помочь мне выйти из наемного экипажа и дать извозчику указания подождать. Он, как и следует ожидать, вовсе не горит желанием задерживаться на такой опасной улочке, однако несколько лишних монет все-таки убеждают его рискнуть. Собственно говоря, место, где я попросила остановиться, находится в некотором отдалении от дома мистера Чжоу Ли. Достаточно позорно уже и то, что в возвращении моего брата домой участвует посторонний. И ему нет никакой необходимости видеть опиумную курильню. Или ее клиентуру.

Мы пробираемся по узким переулкам сквозь наваленный там и сям мусор так поспешно, как только можем. Район Блюгейт Филдз[1] явно не соответствует тому буколическому образу, который вызывает в сознании его название. Стоящие здесь ветхие покосившиеся домишки напоминают своим видом древние надгробные камни, завалившиеся от времени набок. Некоторые из них имеют несколько этажей, смотрящих на нас маленькими подслеповатыми оконцами, но большинство – это одноэтажные халупы со сделанными из подручных материалов провисшими крышами и дверьми, выходящими прямо на грязь и лужи неосвещенных улочек и проулков. По мере того как мы приближаемся к реке, на улицах становится все больше высоких зданий из потемневшего кирпича, некоторые из которых имеют целых четыре этажа. Это склады для товаров, которые привозят в Лондон по Темзе. Здесь царит такая кромешная тьма, и если бы Уизерс, исходя из уже имеющегося у него опыта, не прихватил из дома фонарь, наше продвижение вперед было бы намного более медленным и опасным. По этим улочкам бродят пьяные мужчины и женщины, шатаясь и громко бранясь. Не обращая на них внимания, я быстрым шагом иду вперед, подбирая подол плаща, чтобы он не волочился по грязи. Уизерс – мужчина крупный, и его рост, широкие плечи и решительная поступь в какой-то мере помогают нам отвадить тех, кто мог бы на нас напасть. Однако я знаю: главную роль в том, что нас на нашем пути никто не беспокоит, играют духи-защитники, которым я приказала нас сопровождать. Эти духи не видны никому, кроме волшебников и волшебниц. Однако если бы в Блюгейт Филдз этой ночью очутился маг и случайно посмотрел в сторону стройной девушки в темно-зеленом плаще, сопровождаемой дюжим дворецким, он бы ясно увидел шагающих рядом со мной давно умерших воинов со шпагами наголо. Он заметил бы их шляпы с перьями и короткие с шелковой подкладкой плащи, свидетельствующие о том, что это офицеры-роялисты, павшие в войне, которая бушевала в Англии более двух веков назад. Обратил бы он внимание и на решительное и свирепое выражение лиц, говорящее об их беззаветной преданности молодой ведьме, которой они ныне служат. Обычные же люди, живущие рядом с мистером Чжоу Ли, ничего не видят. Они держатся на почтительном расстоянии от меня и Уизерса и опасаются беспокоить нас не из-за того, что они видят, а из-за того, что чувствуют. Ими владеет не поддающееся описанию чувство, будто между ними и отчего-то очутившейся среди них молодой дамой что-то стоит. Что-то сильное и опасное. Что-то, от чего лучше держаться подальше.

Мы будем рядом, хозяйка. Ничего не страшись.

«Благодарю вас, мои верные друзья-роялисты».

Приблизившись к хорошо знакомой нам красной двери, мы видим, что переулок возле нее запружен небольшой толпой возбужденных людей. Похоже, все они собрались вокруг свирепого вида мужчины с всклокоченной бородой и бешеными глазами. Подойдя еще ближе, я узнаю его. Я бросаю взгляд на Уизерса – по нему видно, что этот чудной субъект знаком ему не хуже, чем мне. Это не кто иной, как Ричард Мэнган, один из наиболее колоритных членов нашего ведовского клана. Он явно пьян, и позволить ему увидеть меня и заговорить со мною, пока он находится в таком состоянии, было бы весьма рискованно. Одно из правил Клана Лазаря состоит в том, что когда кто-то из его членов неожиданно встречается с другим во Внешнем мире, они ни в коем случае не должны показывать окружающим, что знакомы, если ранее не были представлены друг другу. Потому что иначе у обычных людей могли бы возникнуть неудобные вопросы. Я нисколько не удивлена, увидев Мэнгана в подпитии, но меня удивляет, что он явился сюда. Неужели он, как и мой брат, пленник губительного зелья, которое предлагают в этом притоне? Я натягиваю капюшон ниже, чтобы скрыть лицо, и отодвигаюсь в тень.

Уизерс замечает:

– Для завсегдатая заведения мистера Чжоу Ли он ведет себя необычно, миледи.

– Вы правы.

В основном клиенты притона, который содержит китаец, появляются у его двери в состоянии возбуждения или глубокого отчаяния, но, независимо от обуревающих их душевных терзаний, уходят из курильни тихо. Между тем скульптора явно просят уйти отсюда против его воли, и он, не слушая уговоров своих друзей, шумно протестует.

– Слово мужчины свято! – в ярости кричит он. – Если же данному слову не желает верить даже тот, кто его знает, то чего же, спрашивается, стоит как первый из них, так и второй? – Здоровенный, похожий на медведя Мэнган шатается, размахивая руками, в одной из которых он держит пустую бутылку из-под бренди. – Я сказал, что заплачу к концу недели, но моему слову не поверили! Мне не доверяют!

Худой юноша с песочными волосами делает слабую попытку успокоить друга, но тот продолжает бушевать.

– Я не позволю заткнуть себе рот! – вопит пьяный в дугу Мэнган. – На карту поставлена моя честь! Я буду защищаться, да!

Стройная женщина с ярко-рыжими волосами, свободно ниспадающими почти до талии, кладет руку на его рукав и что-то говорит. На мгновение мне кажется, что ее слова достигли цели и он уймется, но затем Мэнган начинает с ней спорить.

Мне быстро надоедает стоять и ждать, и я обращаюсь к ближайшему из знакомцев буяна:

– Не могли бы вы попросить вашего друга дать нам пройти?

Молодой человек, похоже, удивлен, что к нему обратились с подобной просьбой. В неровном свете фонаря Уизерса я вижу, что у него необычайно красивое лицо и темные-темные глаза. Мне кажется, я видела его и раньше, но я не смогла бы сказать, где именно. Когда он отвечает, голос у него оказывается звучным, но мягким, так что его слова нелегко расслышать среди общего гвалта. Судя по выговору, он не из Лондона, а откуда-то с севера страны.

– Простите, – произносит он. – Мы делаем все возможное, чтобы уговорить его пойти с нами.

Мэнган между тем возмущается еще громче.

– Похоже, ваших стараний недостаточно.

– Боюсь, он немного пьян, – замечает молодой человек.

– Да он в стельку пьян. Вам и вашим друзьям не следовало выпускать его из дома, пока он находится в таком состоянии.

Молодой человек протестующе вскидывает голову, хотя, на мой взгляд, тот, кто имеет привычку употреблять дурман, продаваемый мистером Чжоу Ли, находится не в том положении, чтобы оправдывать буйное поведение как свое собственное, так и чужое. Однако он не успевает ничего сказать в свое оправдание, потому что в эту минуту рыжеволосая женщина, пытающаяся силой увести едва держащегося на ногах скульптора, просит его ей помочь. Пьяный Мэнган продолжает артачиться, шатаясь из стороны в сторону и шумно возмущаясь тем, что его слову не верят, но, несмотря на все его протесты, друзья силой уводят мужчину прочь по узкому переулку. Я смотрю им вслед, в очередной раз удивляясь, как, по всей видимости, образованные люди с правильной речью опускаются до подобного состояния. Я также мысленно напоминаю себе, что надо будет осторожно поговорить со скульптором, когда мы в следующий раз встретимся на собрании клана. Ведь подобное поведение со стороны его члена недопустимо.

Подойдя к красной двери, я резко стучу, и ее тотчас же отворяет миниатюрная китаянка, которая, насколько мне известно, ни разу еще не произнесла ни слова по-английски. Как я понимаю, она приходится хозяину дома родственницей, а не женой. Как только Уизерс вслед за мной переступает порог и входит внутрь, дверь за нами сразу же затворяется и запирается на щеколду. Я опять, как и ранее, стою в темноте, но на сей раз находящаяся передо мною лестница идет не вниз, а вверх, и ступеньки ее сделаны не из камня, а из дерева и сильно потерты. Дом мистера Чжоу Ли в предыдущей своей жизни служил зерновым складом. Но сейчас от тех времен остается только толстый слой пыли, лежащей вокруг и пропитывающей даже спертый воздух в лестничном проеме. На первом этаже, по всей видимости, никто не живет, а на втором, насколько я могла заметить, находятся комнаты хозяина дома и его семьи, если она, конечно, у него есть. Так что посетителям приходится взбираться на третий этаж, где расположен длинный зал с низким потолком, занимающий все пространство. Когда я вхожу в него, мне в нос ударяют тошнотворная вонь опиумного дыма и запах разгоряченных человеческих тел. Вдоль длинных стен зала тесно стоят низкие койки, некоторые задернуты занавесками, другие нет, так что спящие на них курильщики опиума выставлены на обозрение. Помещение освещено скудно, только в самом его центре с потолка свисают два масляных фонаря. Под ними, скрестив ноги, сидит мистер Чжоу Ли, его лицо цвета грецкого ореха сосредоточенно сморщено, ибо он готовит трубку с опиумом для очередного своего клиента. Китаец сидит, окруженный принадлежностями своего ремесла: небольшими блюдами и мисками, маленькой печкой и набором простых курительных трубок. Его помощница, еще одна китаянка неопределенного возраста, безмолвно подает то пакетик, то ложку, похоже, точно зная, что именно требуется старику в тот или иной момент. Когда он замечает, что к нему пришли гости, то поднимает глаза, и его лицо расплывается в ухмылке, которая на первый взгляд кажется искренней.

– А! Красивый леди! – Он легко вскакивает на свои обутые в парчовые тапочки ноги и спешит к нам, чтобы поздороваться. – Всегда удовольствие, когда красивый леди приходить в дом Чжоу Ли, – восторженно тараторит он. Я слышу, как за спиной фыркает Уизерс, не делающий никаких попыток скрыть свое презрение к хозяину курильни.

– Я получила вашу записку. – Сегодня мне особенно не хочется ввязываться в обмен любезностями и пустые разговоры со старым китайцем. – Пожалуйста, отведите меня к брату.

– Ах, мистер Фредди нехорошо. Я сказать ему: «Слишком много вина! Слишком много вина!» Но он сказать: «Пустяки, мистер Чжоу Ли» и говорить, что он похоронить отца. «Будьте добры ко мне», сказать он. Ах, очень грустно. И мистер Чжоу Ли дать ему, что он хотеть.

– И из-за вашей «доброты» ему стало плохо, – резко выдаю я. – Такую доброту легко купить, если достаточно заплатить.

Никак не реагируя на мой гнев, старик торопливо семенит в противоположный конец зала, рукой маня нас с Уизерсом за собой. Я иду вслед за китайцем, стараясь не обращать внимания на фигуры, лежащие на койках, мимо которых я прохожу. У меня такое чувство, словно, вдыхая здешний воздух, совершаю что-то дурное, деля нечто запретное со всеми этими не знакомыми мне мужчинами и женщинами. Большие окна зала, выходящие на реку, открыты, но ночь душна, и снаружи не поступает кислород, так что воздух в притоне остается ужасающе спертой. Мне приходилось уже много раз вытаскивать брата с одной из этих коек, и каждый раз, уходя из курильни, я чувствовала себя больной и осоловелой; мне кажется, что мой разум отупел, а воля истощена. Каково это – курить одну из трубок мистера Чжоу Ли? И есть ли надежда, что мне удастся вырвать брата из-под власти зелья, вызывающего такую цепкую зависимость?

Фредди лежит на низкой койке в углу зала. Вид у него такой больной, что у меня падает сердце. Всякий раз, когда я вижу его в таком состоянии, я реагирую одинаково – у меня возникает такое чувство, будто он умер. Я наклоняюсь и, схватив его за плечо, начинаю легонько трясти.

– Фредди, Фредди, это я, Лилит. Ты меня слышишь?

В ответ он тихо стонет. Я дотрагиваюсь до его лба и с ужасом чувствую, что по нему течет пот. Я беру у Уизерса фонарь и поднимаю над грязной койкой. И даже в его тусклом свете вижу, что кожа у Фредди зеленоватого оттенка, губы посинели, а пульс на виске бьется в опасно медленном ритме.

– Сколько времени он уже находится в этом состоянии? – спрашиваю я мистера Чжоу Ли.

– Мистер Чжоу Ли послать записка. Сегодня очень много клиентов.

– Сколько времени?

В ответ он только неловко пожимает плечами.

– Скорее, Уизерс, помогите мне его поднять.

Совместными усилиями мы стаскиваем Фредди с койки. Как всегда, я радуюсь тому, что Уизерс так силен. Я знаю, что он терпеть не может приходить в этот притон, но он беззаветно предан нашей семье и обожает Фредди; когда тот был ребенком, учил его карточным фокусам и даже время от времени позволял ему съезжать по рукаву для белья. Я знаю, нашему дворецкому больно видеть, что этот шаловливый мальчик превратился в такого пропащего молодого человека. Мы отвезем его домой, сделав все, чтобы мама не увидела сына в столь ужасном состоянии, и я призову на помощь самых добрых духов-целителей, чтобы они облегчали его страдания, когда воздействие на него мерзкого опийного мака начнет ослабевать. Я буду вытирать ему лоб и, в который раз глядя, как он страдает, тихо бормотать болеутоляющие заклинания и нежные слова. И буду оставаться рядом с ним, спокойная и непреклонная, в те тяжкие дни, когда он будет возвращаться к реальности.

Мистер Чжоу Ли торопливо освобождает для нас проход по залу. Лестница слишком узка, поэтому я не могу помочь Уизерсу, и ему приходится нести Фредди на руках, как грудного ребенка. У выхода я набрасываюсь на трясущего головой китайца.

– По-моему, – говорю я, – у вас нет недостатка в клиентах. Могу ли я попросить вас отказаться обслуживать моего брата, когда он пожалует к вам в следующий раз?

– Ах, красивый леди, если я сказать Фредди «нет», он пойти в другая курильня. Может быть, в совсем плохая.

От иронии, заключенной в его рассуждениях, у меня отвисает челюсть. Мне хочется закричать на этого гнусного старикашку, заставить его признать, что своим зельем он причиняет людям вред, но печальная правда состоит в том, что он прав, и я это знаю. Если Фредди приходит сюда, мне хотя бы известно, где его искать. И я могу только молить духов, чтобы не настал тот день, когда я найду здесь только его мертвое тело.

После того как мы благополучно возвращаемся домой и Фредди крепко засыпает на кушетке, которую миссис Джессап приготовила для него в библиотеке, я поднимаюсь к себе в комнату. Вайолет не ложилась, ожидая меня, но я велю ей отправляться спать. Ночь уже на исходе, но я слишком расстроена и обеспокоена, чтобы отойти ко сну самой. Вместо этого я сажусь на стоящий перед окном диван и, прижавшись лбом к прохладному стеклу, устремляю взгляд на спящую площадь. На горизонте начинают брезжить первые проблески рассвета, но уличные фонари по-прежнему горят ярко во все еще густом мраке. Деревья в саду на площади кажутся всего лишь сгустком тьмы за чугунной оградой.

Яго, как всегда тонко чувствующий мое настроение, запрыгивает мне на колени, сворачивается в клубок и, закрыв глаза, начинает тихо мурлыкать. Я нахожу в его присутствии немалое утешение, но знаю, что мне предстоит взобраться на высокую гору, и несмотря на все уверения отца, что мне будут помогать он и члены клана, я понимаю, что на самом деле должна буду карабкаться на нее в одиночку. Порой, как я ни стараюсь, мне никак не удается достучаться до Фредди. Мне кажется, я – это единственное, что хоть как-то привязывает его к тому хорошему, что есть в нашей жизни. Хватит ли для этого моих сил? Ему тоже приходится жить, неся на плечах бремя тайны, а ведь он так плохо подготовлен к тому, чтобы справляться с тем, что ему известно о нашем клане. Я знаю, отец боялся, что он расскажет о нем не тем людям, когда не будет контролировать ни свой разум, ни свой язык. Боялся, что он скажет такие вещи, которые потом не сможет взять назад и таким образом разрушит завесу секретности, которая защищает волшебников и волшебниц Клана Лазаря и помогает нам выполнять лежащий на нас долг. Что бы сделал отец, чтобы обуздать его, если бы он стал опасным для нас всех? Хотелось бы мне это знать. Насколько далеко он бы зашел, чтобы заставить замолчать собственного сына? И он, и другие мои наставники всегда ясно давали понять: во-первых, я ведьма и только во-вторых – дочь, сестра и даже жена. Интересы клана должны быть превыше всего. Всегда. И не важно, ценой каких личных жертв. Так неужели мне когда-нибудь придется принести Фредди в жертву ради блага клана? Смогла бы я это сделать?

И отец, и Друсилла потратили много часов, объясняя мне всю важность того, чем занимается наш клан. Друсилла даже больше отца старалась, чтобы я поняла, что поставлено на карту.

– Я понимаю опасности, которые могут возникнуть, если, приказав духу явиться, кто-то из нас не сможет с ним совладать, – сказала я ей как-то, когда мы вдвоем сидели в темной комнате. – Понимаю, есть риск, что существо, несущее зло, может вырваться из Тьмы. Но если не считать этих угроз, я не вижу, почему то, чем мы занимаемся, может быть опасно. Ведь мы просто узнаем у духов, с которыми говорим, нужные нам сведения. Они рассказывают о том, что должно произойти, и предупреждают о людях, которые могли бы причинить нам вред. Кому от этого может быть плохо? И почему другие не хотят обращаться к духам?

Друсилла вздохнула и покачала головой. То есть в темноте я, конечно, этого не увидела, но мало-помалу я привыкала беседовать с ней, не глядя на нее. Другие мои чувства были необычайно обострены: я не только услышала, как задвигалась ее голова, но и почувствовала это каким-то странным образом. Почувствовала я также, что она во мне немного разочарована. Разочарована тем, что я так и не поняла важных вещей. И все это сказало мне всего лишь легкое незримое движение ее головы. Однако, когда она заговорила снова, в ее тоне я не услышала досады, в нем звучало только искреннее желание помочь понять то, чего я еще не усвоила.

– Волшебники и волшебницы, входящие в Клан Лазаря, занимаются Простой некромантией, – снова объясняет она, – пробуждая от сна души умерших, но существуют также и те, кто избрал путь Черной некромантии. Эти волшебники являются последователями Первых Стражей, дискредитированного и распущенного колдовского клана, члены которого оживляли трупы и заставляли мертвых ходить по земле. Подобная практика уже давно объявлена вне закона, а ее адепты подвергнуты порицанию, и им запрещено вступать в уже существующие и образовывать новые кланы. Но честолюбие – ужасная вещь, и все волшебники слышали истории о Стражах, таинственном клане, который терпеливо наблюдает, выжидая момента, когда они смогут вызнать Великую Тайну у Клана Лазаря и снова творить свои жуткие и безнравственные дела.

– Жуткие и безнравственные? Но чего же такого ужасного они могут хотеть? – спросила я.

– Дитя мое, неужели тебе никогда не приходило в голову, как дурно можно использовать навыки, которыми мы владеем? Даже если на время оставить в стороне то отвращение, которое у всякого нормального человека вызывает бессмысленное оживление трупов, независимо от того, хотят этого умершие или нет, и жестокое обращение с ними, когда некромант держит покойника в заложниках, ибо только он знает, как поддерживать существование ожившего мертвеца… Даже если оставить все это в стороне, есть еще самый важный вопрос: как другие ведовские кланы или некроманты, не являющиеся волшебниками, могут использовать Великую Тайну?

– Но Друсилла, даже ты не знаешь, в чем она состоит.

– Да, не знаю. Ее знает только Верховный Маг или Верховная Ведьма. Так заведено именно для того, чтобы защитить тайну от таких, как Стражи. Мне нет нужды знать все, чтобы понимать, что, если подобная сила попадет в дурные руки, она будет использована во зло. Я верю духам, верю догматам клана и тому или той, кто возглавляет его. И все это говорит мне, что тот или та, кому открывается Великая Тайна, берет на себя еще более великую ответственность и что, если этой тайной завладеют злые силы, следствием этого могут стать ужасные беды.

Друсилла замолчала, ожидая ответа, и когда я ничего не сказала – ибо что я могла сказать? – добавила:

– Ты должна понять, вера очень важна. Вера не основана на знании. Она не требует доказательств. Она не требует ни фактов, ни объяснений. Ты веришь просто потому, что веришь. Мы не можем знать, мы можем только верить.

Я верю. У меня есть вера, и я буду хранить ее в молчании. Чего бы это от меня ни потребовало. Но мысленно произнося эти слова, я вдруг обнаруживаю, что меня от них отвлекает другая мысль. О чем-то неожиданном, а вернее, не о чем-то, а о ком-то. После всех неурядиц этой бурной ночи, последовавшей за непростым днем, сквозь все разноречивые заботы, которые сейчас занимают мой ум, перед моим мысленным взором встает пусть бледный, но все же достаточно явственный образ высокого сильного юноши с необычайно красивым лицом и темными-темными глазами. Я трясу головой, чтобы отогнать непрошеное видение, и ругаю себя за глупость. И то сказать, разве не нелепо вспоминать лицо незнакомца, которого я видела всего несколько мгновений и которого вряд ли встречу вновь?

* * *

Стоя в середине своих новых (и весьма обшарпанных) апартаментов, Брэм делает глубокий вдох. Сорок восемь часов, минувшие с момента его появления в доме Мэнгана, промчались в круговерти сменяющих друг друга перипетий домашней жизни скульптора, незнакомых лиц и шума, производимого многочисленными детьми. К счастью, Джейн Мэнган не разрешает детям ходить в жилище Брэма, расположенное на чердаке. Какое-то время он думал, что это говорит о ее стремлении не нарушать его личного пространства и дать ему работать без помех. Ему нравилось так думать, нравилось воображать, что остальные обитатели дома так уважают искусство, что просто не хотят его беспокоить. Но вскоре он понял, что настоящей причиной того, что детям не разрешается подниматься выше третьего этажа, – это опасность, которую представляет лестница. Она стара, запущенна, как и большая часть дома, ее дерево проедено древоточцами, и ходить по ней надо осторожно, иначе можно получить увечье. Только вчера вечером, когда он торопливо поднимался по ней в свою мансарду и неверный свет свечи, которую он держал в руке, вдруг погас, его нога вместо того, чтобы встать на очередную ступеньку, просто провалилась в дыру до самого бедра, поскольку этой ступеньки на месте уже не было. Ему пришлось какое-то время барахтаться в полной темноте, прежде чем он наконец смог высвободить ногу, и после этого у него ужасно болит голень. Но зато ему удалось выпросить две масляные лампы у Перри, ибо тот согласился, что свечами тут не обойдешься. В дом не проведено электричество, денег на газовое освещение тоже нет, так что, как выразился Перри: «Тут каждый спасается, как может, когда речь идет об освещении. Или о тепле. Или о пище». Что, по мнению Брэма, никак не согласуется с духом коллективизма, который он ожидал здесь найти.

Однако выделенные ему апартаменты превзошли все его ожидания. Если быть осторожным, когда поднимаешься по лестнице, комната на чердаке вполне стоит затраченных усилий. Половицы здесь прогнили только в двух местах, и Брэм уже поставил и там, и там мебель, чтобы избежать беды. Однако по большей части пол достаточно крепок. Комната велика, во всю ширину дома, и имеет окна, выходящие на две стороны. Кроме обычных окон здесь между наклонными стропильными балками имеются слуховые оконца. Они невелики, но их так много, что днем на чердак проникает более чем достаточное количество света, идеальное для писания картин. В прорехи в черепице крыши тоже льется солнечный свет, а также проникает свежий воздух, которого иначе бы не хватало. По правде говоря, если бы здесь не оказалось такого количества отверстий, на чердаке в нынешнюю жару было бы невыносимо жарко и душно.

Надо будет как-то решить эту проблему до наступления зимы, иначе, когда подморозит, я превращусь в ледышку.

Он придвинул находящуюся на чердаке покрытую слоем пыли кровать к стене и, распаковав немногочисленные личные вещи и скудный гардероб, сложил их в стоящий рядом с нею высокий комод. Здесь есть также невысокий столик на козлах, на котором можно очень удобно разместить принадлежности художника, одно видавшее виды кресло, зеркало в полный рост, умывальный столик с тазиком и кувшином, ночной горшок, небольшой жестяной поставец с дверцей из частой проволочной сетки, чтобы до провизии не добрались мыши, и вешалка для шляп. Брэму кажется, что благодаря столь скудной меблировке мансарда дома Мэнгана прекрасно подходит для его целей. Она идеальна для размещения студии художника, а не для жилья, но именно это ему и надо. В ней царит рабочая атмосфера. Можно сказать, профессиональная. По ней сразу видно, что для него главнее всего. Он ставит мольберт так, чтобы на находящийся на нем натянутый на подрамник холст и то, что он, Брэм, будет на этом холсте писать, падал свет из окон, выходящих на север, и отходит назад, к двери, чтобы полюбоваться своими новыми владениями. Нетрудно себе представить, что бы сказали о них родители. Его мать наверняка ужаснулась бы отсутствию в жилище водопровода и канализации, опасной ветхости ведущей сюда лестницы, а также общей обветшалости самого дома. А отец пришел бы в ужас от нахального поведения обитающих в доме детей, манеры Гудрун не носить корсета и того, что он, несомненно, счел бы разлагающей развращенностью семейства Мэнганов.

Глядя на загрунтованный белый холст, натянутый на стоящий на мольберте подрамник, Брэм чувствует, как его охватывает желание тотчас начать творить. До сих пор он был так занят устройством на новом месте и настолько поглощен впечатлениями от других обитателей дома, что все его попытки начать работать кончались неудачей.

Но что же писать? У меня нет ни натурщика, ни темы. Разве что…

Он торопливо подходит к своему запасу листов бумаги и достает наброски, которые сделал на кладбище. Ему тяжело видеть, насколько они несовершенны, но это все, что у него есть. Глядя на них сейчас, он ясно вспоминает настроение той сцены, резкие тени, слепящий свет солнца, линию подбородка девушки, когда она отвернулась.

И эти глаза. Когда судьба свела ее со мной во второй раз и она стояла возле двери этого заведения на Блюгейт Филдз, ее глаза сияли таким удивительным зеленым светом, а кожа казалась такой бледной…

Он кнопками пришпиливает наброски к стене напротив мольберта, затем берется за тюбики с красками и выбирает палитру: жженую умбру, сырую сиену, черный краситель из ламповой сажи, белила, желтый кадмий – цвета, которые, он это знает, помогут ему передать драматичность того, что он видел во время похорон.

Если бы только я знал, кто она такая, а еще лучше, если бы она позировала мне! Но об этих похоронах наверняка сообщалось в газетах, и я мог бы поискать заметку и найти в ней ее имя. А потом встретить и ее саму. Но с какой стати ей соглашаться говорить со мной? Она наткнулась на меня у двери опиумной курильни рядом с буйствующим выпивохой. Боюсь, даже если она и запомнила меня, то едва ли у нее сложилось обо мне благоприятное мнение.

Когда он увидел молодую женщину у дома мистера Чжоу Ли, то сразу же узнал в ней ту, которую утром того же дня видел на кладбище у вырытой могилы. Ту, которую он почувствовал непреодолимое желание нарисовать. Она успела снять шляпу с черной вуалью и облачилась в плащ с капюшоном, но не узнать ее было невозможно. Неужели она посещает опиумную курильню? Не может быть, чтобы женщина, одевающаяся так элегантно, явно богатая, с правильной речью, полная такого очарования и держащая себя с таким самообладанием, в самом деле была одной из завсегдатаев подобного заведения. Это просто невозможно.

Она слишком особенная, чтобы иметь подобные привычки… Слишком… сильная, что ли.

Эта мысль сначала удивляет его, но чем больше он думает о той девушке, чем яснее видит ее своим мысленным взором, тем больше уверяется в том, что он не ошибся. В ней и впрямь чувствовалась какая-то странная, необычная сила. И в ее зеленых глазах, когда она встретилась с ним взглядом, тоже было что-то необыкновенное.

Какого же они были оттенка? Голубовато-зеленого? Изумрудного? Как бы замечательно было написать их с натуры, увидеть ее здесь, в этой комнате. Мужчина мог бы полностью отказаться от собственной воли ради таких глаз.

Но в это мгновение в воспоминания о той ночи на Блюгейт Филдз врывается звук голоса жены Мэнгана, зовущего его по имени. Он подходит к двери комнаты, открывает ее и смотрит вниз, в темный лестничный проем.

– А, вот ты где. – Миссис Мэнган стоит на площадке третьего этажа, держа на бедре ребенка. По-видимому, для передвижения по темному дому ей вполне достаточно небольшого фонаря «летучая мышь», который она сейчас держит в поднятой руке. – Мы собираемся поужинать, и Мэнган спрашивает, не желаешь ли ты к нам присоединиться. Ну же, соглашайся. Правда, у нас за столом не будет никаких изысков, просто обычное рагу.

Брэм колеблется. На палитре, которую он держит в руке, поблескивают масляные краски, но он еще не наложил на холст ни единого мазка. Ему хочется отказаться и, отдавшись страсти, снова, как и прежде, с головой погрузиться в творчество. Но он живет здесь всего два дня, и Джейн так добра. Она напоминает ему мать, и он просто не может обидеть ее отказом.

– Я сейчас спущусь, – произносит он, но тут ему приходит в голову: у него нет ничего, что он мог бы внести в общий котел. Сегодня он получил приглашение поужинать с семьей Мэнгана впервые. Собственно говоря, до сих пор он даже не замечал, чтобы они собирались вместе на завтрак, обед или ужин. Дети то и дело пробегали мимо него, жуя фрукты или хлеб, но он ничего не знал о том, как питаются взрослые. Сам он купил немного хлеба и сыра, которые держит в жестяном поставце вместе с несколькими банками консервов, хотя до сих пор ему чаще всего просто не особенно хотелось есть. Было слишком жарко, к тому же он слишком занят, устраиваясь на новом месте. Так что ему хватало чая и печенья. Хорошо еще, что сейчас, когда его пригласили на ужин, ему не надо специально переодеваться.

На первом этаже царит счастливый семейный бедлам – взрослые и дети тесно сидят за кухонным столом, пес виляет хвостом и лает, требуя своей доли еды, а Джейн половником накладывает рагу, в котором слишком много моркови, в разномастные миски.

– Близнецы, – говорит она, на мгновение перестав раскладывать рагу по мискам, – будьте умницами, выведите Георга в сад. От него такой шум.

Мальчики выволакивают пса из кухни. Один из них поворачивается к Брэму и объясняет:

– Мы назвали его в честь короля!

Гудрун пожимает плечами и вставляет:

– Мэнгану нравится отдавать приказы монарху.

– Присоединяйся к нам, Брэм из Йоркшира! – восклицает Мэнган, маня его рукой. – Не мешкай на пороге, не то голодные орды сожрут твой ужин.

– В рагу все-таки есть немного мяса, – заверяет Джейн, – хотя, боюсь, кусочкам курицы в нем отнюдь не тесно.

Брэм занимает место на шатком табурете рядом с Фридомом.

Как странно они живут. Им надо кормить столько ртов, а денег на еду так мало. И все же они приняли меня, хотя я для них и обуза. Я должен доказать им: я не такой, как те, кто жил здесь до меня. Я должен пробить себе дорогу и отплатить им за доброту. И за их веру в меня.

* * *

Дневная жара еще не успела проникнуть за толстые стены дома номер один на площади Фицрой, и температура в малой гостиной достаточно комфортна. Я продолжаю сидеть здесь с мамой и после завтрака, пытаясь уговорить ее выйти за пределы дома, но она противится даже идее погулять по Риджент-парку. Я хочу соблазнить ее предложением отправиться в розарий, но она утверждает, что сейчас уже слишком поздно для роз и что она не хочет смотреть, как они вянут и умирают. После похорон герцога она мало-помалу становится все более апатичной, и я уже начинаю бояться за ее здоровье. Хотела бы я, чтобы мое магическое искусство могло хоть как-то облегчить ее страдания, но, к сожалению, никакая магия на свете не может изгнать боль из скорбящего сердца.

Уизерс стучит в дверь гостиной и открывает ее.

– Прибыл виконт Харкурт, миледи, – объявляет он, обращаясь к маме.

– Проводите его сюда, Уизерс, – говорит мама, наконец-то проявляя хоть какой-то интерес к тому, что происходит вокруг. Похоже, мой предстоящий брак – это единственный предмет, который вызывает у нее пусть слабое, но воодушевление.

Льюис, как всегда, наполняет небольшую гостиную своими энергией и целеустремленностью. Он здоровается с нами со свойственным ему непринужденным очарованием и даже ухитряется вызвать на губах моей матушки улыбку. Но после пятнадцати минут пустой болтовни, во время которой мама только и делает, что сплетничает о том, кто на ком женится и кто за кого выходит замуж, я не выдерживаю.

– Сегодня слишком погожий день, чтобы оставаться дома, – заявляю я, вставая. – Льюис, ты не хотел бы посидеть в саду?

– Да, конечно, и надеюсь, мне удастся уговорить леди Аннабель присоединиться к нам.

Как будто матушка захочет испортить тебе такой удобный момент остаться со мною наедине. Уверена, она откажется.

– О нет. – Мама, снова превратившись в слабую и немощную вдову, бессильно откидывается на подушки дивана. – Я лучше останусь здесь, в прохладе. А вы, молодые люди, идите. Ну же, давайте, я настаиваю.

Воздух в саду все еще по-утреннему свеж, хотя солнце светит ярко, а на голубом небе нет ни облачка. На тщательно ухоженных клумбах спокойно цветут нежные белые лилии и гвоздики, но оранжевые лепестки тигровых лилий словно горят на солнце, и мне кажется, будто я слышу, как синие цветы гигантского цеанотуса, оплетающего южную стену сада, поют. Я веду Льюиса по узкой, усыпанной гравием дорожке, потом мы с ним поднимаемся по широким каменным ступеням, проходим мимо прудика, в середине которого тихо журчит фонтан, и, наконец, добираемся до мощеного уголка, где стоят стол и стулья из кованого железа. Кто-то из слуг предусмотрительно раскрыл находящийся тут зонтик от солнца, так что стол и стулья накрывает тень. Здесь на теплых камнях, нежась на солнце, растянулся Яго. Проходя мимо него, я наклоняюсь, чтобы погладить его, и мне почти кажется, что на солнцепеке раскалилась даже его блестящая шерсть.

– Глупый ты кот, – говорю я ему, – еще немного – и солнце тебя поджарит. – Я сажусь на стоящий в тени зонта стул, а Льюис устраивается рядом. Мой взгляд привлекает маленькая клумба с розами слева от стола. Мама была права, для роз и впрямь уже слишком поздно. Большинство цветков начали увядать, их лепестки скручиваются от жары. Если бы был жив отец, он отругал бы садовника за то, что тот не обрезал розы раньше. Ведь никому не хочется смотреть на смерть, пока ты пьешь лимонад. Такое может понравиться разве что некромантам. Кто кроме них способен видеть красоту в увядании?

Я бросаю взгляд на Льюиса и вижу, что он эту красоту понимает. Когда общаются два мага, между ними и вправду существуют такое понимание и такая тесная связь, которых между волшебником и неволшебником, разумеется, нет. Я знаю, Льюис хочет, чтобы я думала, будто только маг может по-настоящему понять другого мага. А виконт – очень искусный волшебник, и из него получился некромант, достойный всяческого уважения. К тому же он мой друг, а в эту минуту я, как никогда, нуждаюсь в друге.

– Знаешь, Лилит, я изумлен тем, что сижу здесь наедине с тобой, притом по твоей инициативе, – ласково произносит он, и его блестящие голубые глаза смеются. – Неужели ты собралась меня обнадежить?

– Я просто больше не могла выносить всех этих бесконечных разговоров о свадьбах.

– Да, леди Аннабель несколько зациклена на этой теме.

– После смерти отца она только и думает, как бы поскорее выдать меня замуж.

– И получает от этого такое удовольствие. Почему бы тебе не ублаготворить ее? Выйди за меня до конца этого месяца и сделай свою драгоценную матушку счастливой.

– Да, Льюис, ты очаровательно выразил важную мысль.

– Я пробовал пускать в ход свое очарование, – он качает головой, – но когда речь идет о тебе, это пустая трата времени. Ты, Лили, неуязвима для всех моих попыток, словно на тебе стальная броня.

– Не могу же я согласиться на пышную свадьбу, пока наша семья носит траур.

– Но ничто не мешает нам назвать день свадьбы, объявить ее дату, разумеется, такую, которая бы стояла достаточно далеко по времени от дня похорон твоего отца. Но это все равно была бы определенная дата, зафиксированная точка во времени. Что-то, чего бы мы все могли с нетерпением ждать.

– Я действительно не могу думать о свадьбах, только не теперь. Теперь у меня появились новые обязанности. Задачи, которые я должна буду решать.

– Из тебя выйдет отличная Верховная Ведьма, я в этом уверен.

Я поспешно оглядываюсь по сторонам. Мне бывает не по себе, даже когда я говорю эти слова мысленно, не говоря уже о том, чтобы произнести их вслух там, где их могут подслушать.

Льюис берет мои руки в свои.

– Милая моя Лили, тебе не придется нести этот груз в одиночку. Я буду помогать тебе всем, чем смогу, если только ты мне позволишь. Ты должна это знать. – Он смотрит на меня с обезоруживающей теплотой. Я думаю, что дорога ему, и интерес, который он ко мне питает, не ограничивается простым стремлением ублажить его отца. И даже простым желанием. Может быть, это и есть любовь? Может быть, он испытывает ко мне именно это чувство? Но почему же я не могу чувствовать то же самое по отношению к нему?

– Спасибо, Льюис. Я очень ценю твою дружбу. И я тоже с нетерпением жду того дня, когда мы сможем пожениться. Но сейчас на первом месте должен стоять клан. – Я улыбаюсь ему в ответ, но это сдержанная, вежливая улыбка, и он это понимает. Я высвобождаю руки из его цепких лап. – Ты придешь на церемонию посвящения? – спрашиваю я.

– Разумеется. Ты нервничаешь?

– Из-за церемонии? Нет. Из-за того, что теперь роль, которую так хорошо исполнял мой отец, придется играть мне? Я бы солгала, если бы сказала, что эта новая жизнь совсем меня не пугает.

– Ты будешь великолепной Верховной Ведьмой. И мудрой.

Я качаю головой. Льюис весело улыбается.

– Ты же дала согласие выйти за меня замуж, – замечает он. – Это было самое убедительное проявление мудрости, которое я когда-либо видел.

На этот раз я улыбаюсь ему значительно теплее.

– Мне понадобится друг, Льюис.

– У тебя уже есть друг, и он сейчас рядом с тобой. Я всегда буду твоим рыцарем.

Я собираюсь добавить кое-что к тому, что уже сказала, но тут меня отвлекает от нашей беседы шепот, быстро перерастающий в крик. Этот крик так неожидан и громок, что он ошеломляет меня и заглушает все остальные звуки. Он становится все громче, все настойчивее. И я узнаю отдающиеся гулким эхом, доносящиеся словно издалека пронзительные звуки голоса мертвеца. Само собой, я привыкла слушать голоса мертвых, но этот голос совсем не таков, как голоса других усопших. Он не принадлежит никому из знакомых мне духов, которые за столько лет давно уже превратились в моих друзей. И я никогда не призывала этот дух и не приказывала ему явиться. Голос, который я сейчас слышу, принадлежит очень встревоженному духу, который кричит, настойчиво требуя моего внимания, что вызывает у меня немалое беспокойство. По мере того как я начинаю разбирать слова, мне становится ясно: это тот же самый дух, который непрошено вторгся в мои мысли на похоронах отца. Он произносит, нет, не произносит, а выкрикивает мое имя снова и снова, и его голос так оглушительно гремит в моем мозгу, что я, вскрикнув, затыкаю руками уши в тщетной попытке отгородиться от него.

– Лилит! – Льюис явно обеспокоен. – Что с тобой? Скажи мне, что случилось?

Я трясу головой как для того, чтобы избавиться от настойчивого голоса, так и для того, чтобы дать понять Льюису: я не могу говорить. Мозг переполняет повторяемый звук собственного имени, которое все громче и громче вопит незваный дух. Меня никогда еще так не атаковали.

– Перестань! Перестань! – кричу я.

Льюис становится передо мной на колени и накрывает мои руки своими, не понимая, как может мне помочь, но желая хоть как-то облегчить мои мучения.

Но он ничего не может сделать. Внезапно вопли прекращаются. Остается только звучащее в мозгу гудящее эхо. Я смотрю в глаза Льюиса, который обеспокоенно вглядывается в мое лицо в поисках ответов.

– Все в порядке, – говорю я ему, хотя, по правде, меня все еще трясет. – Я слышала голос, голос духа, очень громкий, очень… властный.

– Но ты его не призывала?

– Нет, не призывала. – Я по-прежнему не могу понять, что со мной только что произошло, но то, что мне сейчас таким ошеломительным способом дал понять незваный дух, более чем ясно. Я ведьма, искусная в некромантии, волшебница, приказывающая мертвецам явиться, чтобы помочь мне, когда этого желаю я. Но на этот раз все наоборот – меня настойчиво и властно зовет мертвец. И я не могу отказать!

Глава 5

Брэму довелось бывать в мастерских нескольких художников, некоторые из них принадлежали живописцам, в других работали скульпторы, но он никогда в жизни не видел ничего похожего на студию Мэнгана. Должно быть, вначале на ее месте были две большие комнаты, находящиеся в задней части дома, но затем разделявшую их стену, а также двери и противоположную стену второй комнаты сломали – так получилось что-то похожее на ветхий зимний сад.

– Свет! Свет, мой юный друг, – объясняет Мэнган, широким взмахом руки обводя разрушения, произведенные им в старом доме. – Художник не может работать без света. Искусство не может рождаться в темноте. Какое значение имеют комфорт, условности и имущество по сравнению с ценностью творчества? Все должно быть подчинено требованиям искусства. И тут не может быть никаких полумер.

Этот человек способен только на крайности, – думает Брэм. – Его художественные воззрения, его политические взгляды, его личная жизнь, даже то, как он двигается и говорит, – все это он доводит до крайности. Так стоит ли удивляться тому, что его работы так необычны? Но где здесь первопричина? Он ли определяет характер своих произведений или, наоборот, характер творчества определяет его натуру? Если я долго проживу рядом с ним, не стану ли я тоже человеком крайностей? Не усилит ли мое пребывание в его обществе и без того свойственную мне одержимость искусством, так что оно меня поглотит, как поглотило его? Я и сейчас уже очень к этому близок. Станут ли мои картины от этого лучше или же я просто превращусь в еще менее уравновешенного человека?

Мэнган ваяет скульптуры из камня. На скрипучих, прогибающихся под их весом половицах расставлены огромные глыбы светлого известняка, добытого в каменоломнях под Портлендом. Сквозь щели между половицами видны толстые подпорки, поддерживающие пол студии, чтобы камни не провалились в подвал. Двух кусков известняка резец скульптора еще не касался, на третьем видны сколы и борозды, свидетельствующие о том, что работа над ним была недавно начата. Еще одна глыба уже грубо обтесана, и понятно, что это будет фигура полулежащей женщины. На том конце студии, где сломана наружная стена, находится несколько меньших по размеру скульптур разной степени готовности, все в стиле Мэнгана, который не спутаешь ни с каким другим, – угловатом, мощном, с гранями, от которых отражается свет, и выемками, в которых затаились загадочные тени. Пока Мэнган с удовольствием демонстрирует новому протеже свои работы, Перри усердно работает, готовя камень и затачивая инструменты в одном из темных углов студии. Глядя на Брэма, он улыбается ободряющей улыбкой.

Когда же он работает над своими собственными произведениями? Хотел бы я это знать. Неужели все здесь находятся под таким влиянием Мэнгана, что невольно… полностью поглощаются им самим и его искусством? Нельзя позволить, чтобы так случилось и со мной. Надо быть начеку.

Брэм все еще чувствует себя утомленным от недостатка сна. После ужина с семейством Мэнгана он удалился к себе и на новом месте начал работать над своей первой картиной. Он приступил к работе, полный радужных надежд, нанося краски на холст смело, уверенно и радостно. Но часы текли один за другим, а между тем образ, который он хотел передать, все ускользал. То, что он видел на холсте, и близко не подходило к тому, что он стремился изобразить. Раздраженный, он намочил тряпку скипидаром и стер неудавшуюся картину. Затем перевел дух, заставил себя успокоиться и начал все сначала. Еще два часа миновали в попытках написать на основе набросков полноценную картину, передав энергию и драматичность сцены, которую он помнил. Но все его усилия были тщетны. Он продолжал работать до самой ночи. Снова и снова смывая краски и начиная все заново. Каждый раз нанося мазки все с тем же упорством, но со все убывающей верой в собственный талант.

Сегодня он снова должен начать все сызнова. И возродить в себе веру в свои силы. Он делает шаг и дотрагивается до одной из скульптур Мэнгана. Поверхность камня кажется ему удивительно теплой. Отняв от нее руку, он видит, что его ладонь покрыта тонким слоем пыли. Пленка такой же пыли покрывает в студии Мэнгана все и всех.

– Итак, Брэм из Йоркшира. – Мэнган подходит к нему и мгновение стоит на удивление неподвижно. – Что ты думаешь о моих работах?

– Что о них думаю я? – Брэм ошеломлен. Рядом с ним стоит гений, он здесь, чтобы учиться у признанного мастера, и вдруг этот великий человек просит его, неопытного и никому не известного живописца, высказать мнение о своей работе.

– И говори без околичностей. – Мэнган опять быстро ходит по студии, время от времени беря в руки то резец, то молоток. – Я окружаю себя художниками, потому что мне хочется, чтобы со мной не соглашались, чтобы мое творчество подвергали испытаниям. Ну же, набросься на меня с критическими замечаниями. Осыпь жуткими насмешками. Но уверяю тебя – какие бы раны ты мне ни нанес, они только укрепят мою решимость. – Он устремляет на Брэма пристальный взгляд, требуя от него честного ответа.

– Ну, я…

– Давай, говори!

Брэм смотрит на стоящую перед ним скульптуру. В камне можно явственно разглядеть женскую фигуру, но то, что веками почиталось за норму, здесь утрировано, искажено, доведено до пределов. Части фигуры кажутся изваянными идеально: например, чувственный изгиб плеча, переходящий в верхнюю часть руки, но вдруг рука снова переходит в необработанный камень, как будто исходный материал не хочет полностью выпустить ее из своих глубин. Лицо статуи лишено черт, однако линия подбородка и широкий бледный лоб изваяны искусно и с любовью.

– Я думаю… я думаю, эта статуя совершенно необыкновенна, – произносит он наконец, касаясь ладонью колена скульптуры. – Она до умопомрачения смела и современна…

– Да, да, да, именно это уже много лет говорят о моих работах критики. Но как это произведение действует на тебя? Ты сам художник – так какие же чувства оно в тебе вызывает?

Брэму еще никогда не задавали подобных вопросов. Когда он был охвачен смятением, его мать, вероятно, об этом догадывалась, но она вовсе не ожидала, что он будет об этом говорить. А его отец вообще не придавал значения никаким чувствам.

Его работы пугают меня. Я нахожу их обескураживающими. Но как я могу ему это сказать? И почему они вызывают во мне такие чувства? Наверное, это как-то связано с испытываемым мною страхом перед моим неудержимым желанием творить и боязнью, что со временем это сделает меня таким же необузданным и сумасбродным, как и он сам. Впрочем, что с того? Интересно, чем бы я мог пожертвовать ради искусства?

– Оно вызывает у меня чувство… собственной незначительности, – признается Брэм.

Он сразу же понимает, что Мэнган разочарован таким ответом. Скульптор вздыхает и отворачивается:

– Ладно, не важно. Ты здесь человек новый. Наверное, с моей стороны было неучтиво…

Чего же он от меня ждал? Что хотел услышать? Да нет же, я веду себя глупо, если ищу одобрения. Наверняка путь к его уважению лежит через мои работы.

– Надеюсь, вы будете предельно откровенны, когда станете оценивать мое творчество.

– Так ты уже начал работать? – спрашивает Мэнган. – У тебя есть что мне показать?

– Только несколько набросков. – Брэма охватывает паника при мысли, что ему надо показать Мэнгану бесформенный неоконченный эскиз, единственное, что осталось от его бесплодных попыток написать картину на основе зарисовок, которые он сделал на похоронах. – Я надеялся показать вам уже завершенную работу. Собственно говоря, – добавляет он более жизнерадостным тоном, – на мольберте уже ждет натянутый на подрамник и загрунтованный холст. Я собираюсь начать работать сегодня же.

– Отлично! И кого же ты будешь писать?

– Я… – Брэм знает, что великого Мэнгана удовлетворит только работа с натуры. Ему приходит в голову счастливая мысль. – Я надеялся попросить Гудрун попозировать для меня.

– Гудрун? Боюсь, это невозможно. Она отвела сына к стоматологу.

– Ааа!

Теперь я чувствую себя смешным. Художник-портретист, которому не с кого писать.

– Я бы посоветовал тебе отправиться в наш вечно бурлящий город, дружок. Походи среди людей. И ты непременно найдешь кого-нибудь, кто тебя тронет.

– Вы так думаете?

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Настоящий художник – а именно им я намерен тебя считать, Брэм из Йоркшира, если только ты не докажешь обратного, чего, как я надеюсь, никогда не случится, – так вот, настоящий художник видит не так, как другие смертные. Ты непременно отыщешь жемчужины среди щебня. Кто-нибудь, кого ты увидишь, с тобой заговорит. – Он замолкает, затем, пожав плечами, добавляет: – Возможно, на поиски музы уйдет немного больше времени.

А может быть, я ее уже нашел. Нашел и снова потерял, и все за один и тот же день. Я разыщу ее, эту красавицу, от которой исходит ощущение странной силы. Я ее разыщу. Я должен это сделать.

* * *

К моему сожалению, ночь, когда я должна занять место главы клана, оказывается необычайно жаркой и влажной. Я ничего не могу с собой поделать и все время беспокойно ерзаю, пока Вайолет занимается моей прической и макияжем. Этой ночью я должна выглядеть наилучшим образом. Изящной, ухоженной, безмятежно спокойной и, если возможно, старше, чем в свой двадцать один год. Я чувствую себя безнадежно юной и совершенно не достойной звания, которое вот-вот получу. Мне на колени прыгает Яго и успокаивающе мурлыкает, но даже прикосновение к его шелковистой шерсти не может унять мои расшатавшиеся нервы.

– Легко тебе оставаться спокойным, – говорю я ему. – Тебе ничего не нужно будет делать, только наблюдать.

– А он будет допущен на церемонию, миледи? – спрашивает Вайолет, тщательно закалывая мои волосы спереди. До этого она вымыла их и ополоснула водой с лимонным соком, так что теперь они красиво блестят.

– Конечно, будет. Какой смысл быть Верховной Ведьмой, если не можешь принимать такие важные решения? – Эта шутка не очень смешна, но она все же немного разряжает напряженность момента.

– Повязать ему на шею ленту?

– Думаю, он бы этого не потерпел. – Я чешу кота за ухом, и он мурлычет еще громче. А вот у меня нет выбора в отношении того, что надеть – я должна облачиться строго определенным образом. Обычай Клана Лазаря велит, чтобы та, кто принимает на себя обязанности Верховной Ведьмы, была одета просто и скромно. Я выбрала для церемонии кремовую полотняную сорочку без рукавов, которая скромно скрывает не очень заметные округлости моего тела и доходит мне до лодыжек. Благодаря ее прямому силуэту я кажусь в ней еще выше. В ее боковых швах есть разрезы, доходящие до колен, что позволит мне легко ходить и, что важнее, опускаться на колени. В этой рубашке я чувствую себя пугающе незащищенной, на мне нет ни корсета, ни нижнего белья, и только тонкий слой материи будет отделять меня от многочисленного собрания людей, каждый из которых будет разглядывать меня критически. Однако надо быть благодарной и за это. Всего сто лет назад я должна была бы явиться на церемонию голой. Слава богу, подобное унижение мне все-таки не грозит. Но я все равно буду чувствовать себя очень уязвимой.

Мне известно, что кое-кто из членов клана неодобрительно относится к тому, что я стану главой. Это естественно, среди такого множества влиятельных людей неизбежно будут те, кто с этим не согласен. Но я также знаю, что большинство считает, что место Верховной Ведьмы принадлежит мне по праву. В Клане Лазаря власть всегда передавалась по наследству. Когда-нибудь она перейдет от меня к моей старшей дочери или сыну. Это если я когда-нибудь найду, за кого выйти замуж. На мне нет никаких украшений, и во время церемонии я должна буду оставаться босой. Если не считать заколок, которые не дают моей шевелюре падать на лицо, мои волосы сейчас распущены и ниспадают свободно. Невольно я вспоминаю свое посвящение в члены клана. Мне было всего тринадцать лет, когда я впервые была представлена волшебникам и волшебницам, и тогда я была одета и причесана примерно так же. Правда, в тот раз в святилище присутствовали только мой отец, Вайолет и несколько членов клана, и только они видели и слышали, как я приношу обеты. Тогда никто из них не ожидал, что я займу место Верховной Ведьмы так скоро. Все они тогда смотрели бы на меня совсем иначе, если бы знали, что моему отцу осталось ходить по этой земле всего восемь лет.

Взглянув на золотые часы, стоящие на каминной полке, я вижу, что уже наступила полночь, время, когда волшебники Клана Лазаря бывают наиболее сильны, поэтому все важные мероприятия в жизни клана происходят именно в этот час. Члены клана уже собрались в потайном зале, находящемся под домом номер один на площади Фицрой. Они сейчас переговариваются приглушенными голосами, и царящее в святилище напряжение все нарастает, пока они ожидают, когда им явится их новая Верховная Ведьма. Я могу предстать перед ними только после того, как минует полчаса после высшей точки ночи. Только тогда настанет час, когда в святилище может явиться преемник или преемница Верховного Мага, который ныне обитает в Царстве Ночи.

Минуты текут медленно. Я закрываю глаза и заставляю себя успокоиться, произнося заклинание, дающее силу. Его древние слова хорошо мне знакомы, за столько лет прилежной учебы я выучила их назубок, и сейчас их причудливые звуки действуют на меня ободряюще. Я готовилась к этой ночи так долго. Меня к ней готовил отец. И я его не подведу.

Неужели ты и впрямь считаешь себя достойной того звания, которое носил твой отец?

«Кто это? Кто вторгается в мои мысли без приглашения?»

Я так потрясена, что именно в эту ночь я снова слышу голос незваного духа, что меня пробирает ледяная дрожь. Я успокаиваю ум и утихомириваю мысли. Если по мне и видно, что мне не по себе, Вайолет, к счастью, этого не замечает.

Напрасно ты веришь в силу заклинаний и молений, Дочь Ночи, ибо это всего лишь пыльные слова и письмена. Ты играешь с силами, все могущество которых ты даже не можешь себе представить.

«Оставь меня! Я не стану говорить с тем, кто так нагло вторгается в мои мысли. И кто так труслив, что не называет своего имени».

Дух смеется, невесело и гортанно. Я трясу головой и открываю глаза. Яго спрыгивает с колен, сворачивается вокруг моих лодыжек, и его шерсть щекочет мою кожу. Он громко мяукает, чувствуя, что со мною что-то не так. К счастью, дух замолкает. Я тщусь избавиться от мысли, что он все еще здесь. Что он останется со мной и во время церемонии. Интересно, как часто он подслушивает мои мысли? Неужели он находится рядом со мной всегда?

Подняв глаза, я вздрагиваю, ибо вижу, что Вайолет уже надела маску и плащ. Разумеется, я знала, что на предстоящей церемонии все будут в масках. Все, кроме меня. И все равно я испытываю шок, видя, что моя доверенная подруга и служанка закрыла лицо маской здесь, в моей спальне. Ношение масок считается необходимым, поскольку клан должен держать свое существование в секрете. Ибо мы храним тайну, тайну настолько ужасную, что ее сохранение важнее, чем любая человеческая жизнь. Я заставляю себя сосредоточиться на том, что я должна сделать, не давая себе отвлекаться на то, чтобы прислушиваться, не вернулся ли дух, который преследует меня.

– Миледи. – Голос Вайолет искажен маской, ибо маски волшебников и волшебниц клана специально сделаны так, чтобы голоса тех, кто скрывает под ними свои лица, невозможно было узнать. – Нам пора.

– Уизерс принял меры, чтобы никто не увидел, как мы покидаем дом? – Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь из слуг заметил, как мы двое в таких странных нарядах проходим по лужайкам сада и исчезаем в летнем павильоне.

– Во время ужина он угостил слуг вином, миледи. Крепким вином. Сейчас они все уже спят.

Как и мама с Фредди, которые тоже выпили вина, хотя действие его в их бокалах я еще усилила сонным заклятьем.

Не взяв с собою ни лампы, ни фонаря, полагаясь только на свет луны, мы с Вайолет выходим из дома в заднюю часть сада. Яго бесшумно идет рядом. Когда мы доходим до каменной винтовой лестницы, круто уходящей вниз, я говорю «Свет!», и факелы на стенах вспыхивают ярким пламенем. Снизу до нас доносится приглушенный гул голосов, а обычно прохладный воздух подземелья сегодня неприятно нагрет теплом тел людей в парадных одеждах. Вернее, не людей, а волшебников и волшебниц. Столько чародейства, столько искусства магии сосредоточилось здесь в эту ночь. И все ради меня.

Когда мы доходим до прихожей, я останавливаюсь и три раза делаю глубокий вдох и выдох. Нельзя показывать, что я нервничаю. Только не сейчас. Высокие распашные двери, украшенные огромной сверкающей в свете факелов стрекозой Монтгомери, закрыты и ждут. Как и велит обычай, я стою неподвижно и молча, используя только свою волю и магическое искусство, чтобы дать членам клана знать – я уже здесь. Наконец шум в зале, что находится за дверьми, затихает; становятся слышны приближающиеся шаги. Раздается резкий скрежет поворачиваемого в замке ключа и дверной ручки, и двери медленно отворяются. На пороге стоит плотный волшебник, облаченный в парчовую, украшенную изящной вышивкой, красно-оранжевую мантию, свободно ниспадающую с его широких плеч. Он тяжело опирается на старинный дубовый посох, который держит в левой руке. Как бы маска ни искажала его голос и ни скрывала его лица, невозможно не узнать дородную фигуру и подагрическую походку лорда Граймса, Хранителя Чаши, верного друга покойного герцога и искусного некроманта. Его вид немного успокаивает меня. Я знаю, что могу рассчитывать на его безоговорочную поддержку как сегодня, так и в будущем. Он отвешивает мне низкий, хотя и заметно неловкий поклон, затем отходит в сторону и взмахом руки приглашает меня войти в зал.

– Добро пожаловать, дитя мое, – говорит он.

Я прохожу в зал, слыша, как громко колотится мое сердце, зная, что вслед за мной вошла Вайолет и заняла среди собравшихся свое место. Рядом со мной мелькает что-то черное, это в зал проскользнул Яго. В Большом зале потолок выше, чем в подземелье, которое находится за стеной. Его свод походил бы на свод пещеры, если бы не был так искусно украшен. Кирпичи и камни, из которых он сложен, покрыты слоем штукатурки, выкрашенным берлинской лазурью, придающей своду зала светло-синий цвет, который отличает небо в Скандинавии, когда приходит лето и наступают белые ночи. Места, где перекрещиваются поддерживающие потолок балки, украшены резными фигурками, изображающими магические символы семей, входящих в клан: стрекоза Монтгомери, гадюка Харкуртов, сова Граймсов и так далее.

Я еще никогда не видела, чтобы зал был так полон народа. Вдоль стен стоят облаченные в мантии фигуры, образуя множество длинных рядов. Сегодня ночью здесь собралось столько волшебников и волшебниц, что украшающей деревянные панели стен прихотливой резьбы почти не видно. Молчание, в котором они все глядят на меня, угнетает, но я этого ожидала. Умение хранить тайну и молчание. Как хорошо мы все усвоили эти принципы. Они так вошли у нас в привычку, что люди из Внешнего мира часто считают нас холодными и замкнутыми. Хотя собравшихся нынче так много, что люди заняли почти все пространство зала, все они уважают границы священного круга, расположенного в его центре, и толпа держится от них на почтительном расстоянии. Подойдя к внешнему ободу круга, я останавливаюсь.

Насколько я знаю, многие ведовские кланы используют в качестве священного пространства пятиугольник, но Клан Лазаря всегда предпочитал круг, ибо он символизирует продолжение, жизнь без конца. Его внешний обод состоит из чистого золота – листы золотой фольги кропотливо крепили к каменному полу слой за слоем, пока получившийся обод не заискрился и не засиял, драгоценный и великолепный, знаменуя собой границу, за которую никому не дозволяется заходить без определенной цели и если тебя не пригласили войти. За ободом, сделанным из золота, следует широкая полоса серебра, олицетворяющая собой красоту ночи и влияние луны на процесс волшебства. Главная же часть круга, имеющая диаметр в добрых двадцать шагов, разделена пополам, и верхнюю половину занимает изображение солнца на безоблачном синем небе, а нижнюю – изображение луны и звезд, сияющих во тьме ночи. Эти две половинки разделяет извилистая красная река, которую мы называем Рубикон. Клан принял этот символ через несколько веков после своего возникновения, в то время, когда его члены искали образ, который символизировал бы тонкую, но принципиальную грань между днем и ночью. Между жизнью и смертью. Древняя римская река, у которой наш Рубикон украл свое имя, была красной из-за земли, по которой она протекала. Темно-красному же пигменту на полу зала нашего святилища, пигменту, который регулярно и в торжественной обстановке обновляют и пополняют, цвет придает кровь.

Хранитель Чаши проходит мимо меня и занимает свое место у высокого алтаря. На покрывающей алтарь серебряной парче расставлены магические инструменты и церемониальные принадлежности, наиболее заметной из которых является драгоценная золотая чаша. Здесь же возвышается прекрасная статуя Гекаты, царицы волшебников и волшебниц и нашей хранительницы, опекающей нас, когда мы занимаемся магией. Хранитель Чаши три раза ударяет посохом о каменный пол, и глухие звуки этих ударов эхом отдаются от высокого потолка.

– Мы явились сюда, дабы стать свидетелями обряда посвящения. Юная волшебница стоит перед нами, открытая нашим взорам. Скажи нам, как тебя зовут?

– Леди Лилит Монтгомери, дочь его светлости лорда Роберта Монтгомери, шестого герцога Рэднора, – отвечаю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

– По какому праву ты претендуешь на место Верховной Ведьмы?

– По праву текущей во мне крови, ибо я старшая из детей предыдущего Верховного Мага, имя коего в клане было Сияющая Звезда.

– А каково будет твое имя в клане, дочь Сияющей Звезды?

Я колеблюсь. До сих пор я в силу своей молодости не имела «волшебного» имени и посему пользовалась тем, что получила при рождении, но для Верховной Ведьмы оно не годится. Глава Клана Лазаря должен иметь имя, которым его будут называть, и это имя имеет большое значение. После смерти отца я долго и мучительно выбирала себе клановое имя, потратив на это много бессонных ночей. Клановое имя должно что-то означать, показывать сильную сторону волшебника, которую он считает важной. Совершенно необходимо, чтобы Верховному Магу или Верховной Ведьме имя подходило, ибо иначе его не будут уважать. Меня не будут уважать. Я гордо поднимаю голову и, придав голосу звонкость, произношу:

– Я буду Утренней Звездой.

Толпа делает шумный вдох, похожий на шокированное «ах!» оскорбленного великана. Такая реакция мне понятна.

Хранитель Чаши чувствует себя обязанным задать мне вопрос по поводу моего выбора.

– Почему ты избрала такое имя? – спрашивает он. – Тебе, дитя, наверняка известно, что подобное решение вызовет споры. Объясни же его.

Я медленно поворачиваюсь на месте, чтобы мой ответ был обращен ко всем, кто здесь собрался. Я должна показать им, что никого не боюсь.

– Я знаю, среди вас есть те, кто считает, что это имя ассоциируется с Люцифером, а стало быть, является меткой дьявола. Но для меня оно обозначает звезду, которая достаточно ярка, чтобы светить и днем. Звезду, связывающую ночь с днем, ибо она видна и в ночное время, и в дневное. На мой взгляд, это идеальный вариант для меня – человека моего положения. Верховная Ведьма, стоящая, как ей и положено, между жизнью и смертью, держа за руку живых и одновременно общаясь с мертвыми, это имя будет нести с честью. Какое имя могло бы лучше определить мою роль? Это имя напоминает еще и о том, кто пал из света во тьму, оно может служить также и предостережением другим. Предостережением: гордыня и честолюбие только навредят клану.

Собравшиеся волшебники и волшебницы перешептываются, и постепенно гул достигает такой силы, что Хранитель Чаши вынужден снова ударить своим посохом об пол, чтобы восстановить тишину и порядок.

– Выбор кланового имени – это исключительное право претендента или претендентки, – напоминает он несогласным. – Итак, продолжим. Претендентка должна вступить в священный круг.

В зале вновь становится тихо, и я прохожу вперед, шагая с куда большей уверенностью, чем та, которую я сейчас чувствую. Уголком глаза я замечаю Яго, сидящего подле алтаря и внимательно наблюдающего за каждым моим шагом. Я посылаю ему мысленную команду не подходить ко мне; остальные и так едва терпят его присутствие в зале святилища. Если он вдруг войдет в круг, за подобное проявление неуважения к собравшимся его наверняка вышвырнут вон. А его присутствие успокаивает меня. Его вид напоминает мне о том, что мой отец в меня верит.

Из толпы выходит ведьма и становится рядом с Хранителем Чаши. Чистым высоким голосом она запевает сладостную песнь, обращенную к духам. Когда она доходит до конца первого куплета, к ее голосу присоединяются и необычно искаженные масками голоса остальных. Они просят духов отнестись благосклонно к их потенциальному новому вождю. Мне не позволено петь вместе со всеми, но музыка придает мне смелости и напоминает: я не одинока, среди присутствующих есть много таких, кто меня поддержит. Когда песнопение заканчивается, Хранитель Чаши просит одну из волшебниц, еще не достигших совершеннолетия, шесть раз ударить в тяжелый латунный гонг, висящий у алтаря, дабы ознаменовать начало часа вопрошания.

Сейчас меня начнут испытывать. Но я к этому готова. На протяжении следующих шестидесяти минут присутствующим волшебникам и волшебницам будет разрешено задавать мне вопросы, касающиеся всех сторон руководства кланом. Меня спрашивают о тонкостях священных законов, обрядов, заклинаний и прочих аспектов ведовства. Я должна объяснить, в чем я вижу роль Верховной Ведьмы и чего я надеюсь достичь. Формулирование ответов на все эти вопросы – это утомительный процесс, и под конец я чувствую усталость и облегчение от того, что он наконец завершился.

Звучит еще один удар в гонг, что знаменует собой конец часа вопрошания. Хранитель Чаши медленно кивает мне, и хотя сейчас я не вижу его лица, я уверена, он улыбается, довольный тем, как я выдержала испытание. Теперь осталось только выполнить несколько формальностей, после чего он сможет признать меня Верховной Ведьмой.

– Если кто-нибудь из присутствующих желает заявить отвод претендентке, поставив под сомнение ее пригодность для руководства Кланом Лазаря, пусть выскажет свои сомнения сейчас или оставит их при себе навсегда.

– Я заявляю отвод!

Раздаются возгласы изумления, и все поворачиваются, чтобы посмотреть на того, кто это сказал. Хранитель Чаши тяжело опирается на посох, его голос звучит нетвердо, он произносит:

– От кого исходит отвод? Выйди вперед! Покажись!

Я вижу, как те, кто стоит слева от алтаря, подаются в стороны, и вперед выходит стройный волшебник, облаченный в темно-фиолетовую бархатную мантию, ничем не украшенную, но имеющую красивый покрой.

Я чувствую, как участился мой пульс. Мне никогда еще не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь отказывал претенденту на место главы клана во время церемонии принятия полномочий. Вопрос о возможном отводе – это дань традиции, формальность. Сомневаюсь, что хоть кто-то из присутствующих когда-либо слышал, чтобы член клана в самом деле поступил так подло.

– Я требую, чтобы тот, кто хочет дать мне отвод, назвал себя!

Волшебник в фиолетовой мантии качает головой.

– Я не обязан говорить, кто я. Мое право на анонимность защищено нашими обычаями, и никто не может лишить меня его просто потому, что я ставлю под сомнение твою пригодность. Скажи, Хранитель Чаши, разве я не прав?

Я пытаюсь представить себе, как звучал бы голос этого волшебника без искажающей маски. Знаком ли он мне? Знаю ли я этого человека? Наш клан так велик, что даже я не знаю всех, кто в нем состоит, а между тем вполне может статься, что тот, кто бросил мне вызов, хорошо мне известен. И все же я никак не могу догадаться, кто это.

– Да, тот, кто заявляет отвод, имеет право скрыть свое имя, – подтверждает Хранитель Чаши, и в его голосе слышится напряжение.

– Трус! – кричит кто-то из задних рядов. – При всех поставить под сомнение пригодность претендентки и при этом прятать лицо под маской – дикость. Тот, кто заявляет отвод, должен иметь смелость раскрыть себя!

В зале раздается ропот согласия, но волшебник, заявивший отвод, только отвешивает тому, кто бросил ему вызов, легкий поклон.

– Прости, брат-волшебник, – издевательски произносит он, – но я предпочитаю выступить анонимно. По-моему, так честнее и куда эффективнее.

Почему? Почему он бросил мне вызов? Надо непременно узнать, кто он.

– Ты должен назвать причину отвода, – произносит Хранитель Чаши.

– Да, назови ее! – требует ведьма в мантии серо-зеленого цвета. Ее стройная фигура и прямая осанка так хорошо мне знакомы, что у меня нет ни малейшего сомнения в том, что это Друсилла. – Леди Лилит – законная преемница своего отца. На каком основании ты сомневаешься в ней?

Раздаются крики: «Верно!», «Стыдись!» и «Назови причину!».

Волшебник, заявивший отвод, поднимает руки.

– Брат претендентки, седьмой герцог Рэднор, питает пристрастие к опиуму.

– Ну и что с того? – возбужденно кричит ведьма, стоящая в самом заднем ряду. – Она не несет ответственности за слабости брата.

– Согласен, не несет. Но если у одного из членов семьи есть опасная слабость, разве не справедливо предположить, что ей может быть подвержен и другой?

Друсилла снова берет слово:

– Пристрастие к маковому молочку не передается по наследству. Отец претендентки, да хранят его духи, не страдал от подобного.

– Может быть, и так, – говорит волшебник в фиолетовой мантии, явно нисколько не испугавшись резких слов, – но претендентка очень молода, и кто может сказать, как в будущем изменится ее характер и какие его недостатки, пока еще скрытые, могут проявиться? Ее брат не просто понемножку пьет маковое молочко, чтобы облегчить недомогание, нет, он часто посещает известный притон, заведение, куда люди ходят для того, чтобы терять рассудок. Если он будет и дальше продолжать в том же духе, это навсегда ослабит его разум. Сестра, несомненно, предана ему – как-никак он герцог. И кто знает, как быстро из-за своей слабости он подвергнет опасности членов своей семьи и сделает их уязвимыми? А уязвимые люди, пытаясь защитить себя, порой идут на безрассудства. Например, их можно шантажировать. Подумайте сами: если человек, подверженный столь пагубной страсти, будет находиться в такой близости к главе клана, как долго придется ждать беды?

Взоры присутствующих снова устремляются на меня. Я стараюсь говорить так спокойно, как только могу. Как же подобное могло случиться?

– Это правда, мой брат – человек неуравновешенный и время от времени он курит опиум.

– Время от времени? По-моему, ты лукавишь. Быть может, ты даже не считаешь подобное поведение предосудительным? Быть может, тебя и саму одолевает желание попробовать это зелье?

В толпе снова слышатся крики, но на сей раз похоже, кто-то согласен со словами волшебника. В зале витает сомнение, уже поселившееся в умах многих. Я могу потерять их поддержку. Нельзя дать им увидеть, что я пасую перед обвинениями. Я поворачиваюсь так, чтобы смотреть незнакомцу, желающему лишить меня того, что принадлежит мне по праву, прямо в закрытое маской лицо.

– Я отвечу на твой вызов, – во всеуслышание объявляю я, и зал взрывается криками. Одни волшебники и волшебницы потрясают кулаками, глядя на того, кто сомневается во мне, другие качают головами, негромко бранясь. Начинаются споры, одни выступают за меня, другие против. Одна из волшебниц пытается наброситься на моего обвинителя, ее останавливают и силой выводят из зала. Я понимаю реакцию окружающих. Согласившись ответить на вызов, я дала магу в фиолетовом плаще право наблюдать за собой. Доказательство Состоятельности – вот что ждет меня. Оно будет заключаться в демонстрации всем присутствующим моей готовности принять обязанности главы клана.

Хранитель Чаши несколько раз ударяет посохом о каменный пол, и в конце концов все замолкают. Все, кто собрался здесь, знакомы с теорией отвода и традицией доказывать сомневающимся свою магическую состоятельность, однако подозреваю, что многие из присутствующих вряд ли когда-либо задумывались над тем, каково это – присутствовать при реальном конфликте, отвечать на брошенный вызов. Правила требуют, чтобы Хранитель Чаши изложил, что именно надлежит исполнить.

– Для претендента или претендентки есть только один способ продемонстрировать Доказательство Состоятельности, ибо наш закон гласит: «Тому или той, кому дали отвод, надлежит приказать, чтобы к нему или к ней явился демон».

В зале воцаряется напряженная тишина. Я слышала о призвании демонов, но никогда не видела, как это делается, не говоря уже о том, чтобы проделать нечто подобное самой. Насколько мне известно из рассказов отца и сведений, полученных во время обучения, повеление явиться, обращенное к существу из Тьмы, опасно и чревато непредсказуемыми последствиями. Даже если волшебнику или волшебнице это удастся, вполне возможно, что он или она не сможет удержать демона под контролем, не говоря уже о том, чтобы заставить его вернуться туда, откуда он пришел.

Используя запас таившейся в моей душе силы, я заставляю себя улыбнуться и придать лицу выражение полного спокойствия. Я отвечу на вызов, выполню задание так хорошо, как только смогу, и раз и навсегда опровергну все сомнения в том, что я достойна звания главы нашего клана.

– Хранитель Чаши, – говорю я, – я отвечу на брошенный вызов. Я докажу свою состоятельность и заставлю одного из демонов явиться сюда из Тьмы.

Я чувствую, что в зале теперь витает новый запах, поначалу чуть заметный, он становится все сильнее и сильнее, и его не спутаешь ни с каким другим, ибо так пахнет страх. Слышатся торопливые шаги – это ведьмы пытаются покинуть зал. Еще одна женщина громко заявляет:

– Не давайте никому выходить из зала! Пока юная Лилит будет выполнять задание, двери должны быть заперты. Что бы ни произошло, мы один клан, и мы поддерживаем нашу претендентку в ее стремлении занять место своего отца. Она всего лишь делает то, чего требует от нее наш закон. Мы не оставим ее, дабы ей не пришлось в одиночку расхлебывать последствия наших же законов, которые мы все поклялись соблюдать. Мы все будем участвовать в этом безумии и потому должны остаться здесь.

В толпе раздаются дружные крики одобрения, при этом те, кто сомневается в моей способности выполнить опасное задание, отодвигаются назад, а мои сторонники выходят вперед и смело становятся возле круга. Я приободряюсь, видя, сколь много волшебников и волшебниц готовы мне помочь. Или же они думают, что это им придется спасать нас всех от того ужасного существа, которое я вызову из Тьмы? Неужели они тоже уверены, что меня ждет неудача?

Я замечаю фигуру, стоящую в тени справа от дверей. Это мой отец! Я не знаю, видят ли его остальные, да это и не важно. Важно, что он пришел. Его дух здесь, рядом, и я черпаю у него силы.

– Насколько мне известно, согласно закону, мне будет позволено получить помощь со стороны, – говорю я.

– Верно, – подтверждает Хранитель Чаши. – Пусть тот или та, кто желает тебе помочь, выйдет вперед.

Несколько ужасных секунд мне кажется, что никто не предложит мне помощи, но тут я вижу, что через толпу пробирается Вайолет и встает на краю круга. Я улыбаюсь дорогой служанке, чувствуя безмерную благодарность за ее мужество и верность.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? Ты же знаешь, что я не могу гарантировать твою безопасность.

– Да, миле… – Тут Вайолет вспоминает, где находится и кем является, и удерживается от своего привычного обращения ко мне как к своей госпоже. – Да, я уверена.

Теперь, когда мне предстоит приступить к произнесению заклинаний и совершению магических действ, я не имею права покидать пределы круга, пока выполнение задания не будет завершено, так что именно Вайолет придется приносить предметы, которые мне понадобятся для волшебства. Я роюсь в своей памяти, стараясь вспомнить то, что прочитала в ведовских книгах и узнала от отца.

Призвание демона: повеление существу из Тьмы явиться перед тобой, дабы использовать его против врага или для Доказательства Состоятельности. Но что мне для этого понадобится? Я уверена, что смогу вспомнить слова заклинания, но мне нельзя забыть ни об одном из тех предметов, которые будут при этом нужны. Если я что-то пропущу, может произойти катастрофа.

– Принеси мне Ведьмин Ларец, флакон порошка из костей и зажженную свечу.

Вайолет приносит то, что я прошу. Я чувствую, как нарастает возбуждение тех, кто за мною наблюдает. Как бы они ни боялись, для них это редкая возможность своими глазами увидеть магическое действо, которое большинство из них никогда прежде не видели и которое сами они никогда не отважатся совершить.

Ведьмин Ларец – это старинный деревянный короб с откидной крышкой размером с корзинку для пикника. Я ставлю его на пол в той половинке круга, которая знаменует день. Откидывая крышку, я чувствую под пальцами прохладное полированное дерево. Из находящихся в ларце магических предметов я выбираю Серебряный Шнур Мэйгора, мягкий блестящий витой жгут толщиной с женскую косу, но намного более тяжелый. Он свернут в бухту и составляет в длину десять шагов. Мне было дважды позволено использовать его во время учебы, но никогда для Призвания Демонов. Я обвиваю шнур вокруг руки и закрываю ларец. Затем беру горящую свечу и перехожу в центр круга, где наклоняю ее так, чтобы расплавленный воск капал на пол. Затем начинаю медленно двигаться по часовой стрелке, создавая из капель воска круг диаметром в два шага, включающий в себя как область дня, так и область ночи, разделенные красным Рубиконом. Очерчивая этот внутренний круг, я произношу слова, которые мне подсказывает память, слыша при этом голос отца, как будто это он шепчет их мне на ухо.

– Во имя Лазаря я сотворяю сей круг, который станет вратами Тьмы. Я стою в священном месте нашего клана, защищенном от всякого зла. Никто не войдет в его пределы, пока я не призову. Никто не покинет его пределы, пока я не отошлю прочь.

Я ставлю на пол огарок свечи и беру флакон с порошком из костей, вынимаю из него пробку и, наклонившись, начинаю посыпать этим очерченный мною круг. Закончив это действо, я снова устремляю взгляд на Вайолет и выразительно киваю. Она знает, что от нее требуется, и тихим голосом нараспев читает защитное заклинание. Хотя до этого дня она никогда не участвовала в сотворении чар такой силы, каждая волшебница и каждый волшебник знает слова этого заклинания, и всем им известно, что чем чаще ты его повторяешь, когда вершишь в магию, тем вернее оно защищает тебя и тех, кто находится с тобою рядом, от сил Тьмы. На протяжении минуты, которая кажется мне вечностью, Вайолет читает слова заклинания в одиночку, затем к ее голосу сначала нерешительно и робко присоединяются голоса других волшебников и волшебниц, затем их становится все больше, пока весь зал не заполняется тихими звуками голосов, монотонно повторяющих одни и те же священные слова.

Я касаюсь жгута, обвитого вокруг моей руки.

– Серебряный Шнур Мэйгора, дар нашего почтенного пращура, пробудись и исполни мою просьбу, – говорю я и легко дую на сверкающие нити, из которых свит жгут. Несколько секунд – и он начинает излучать яркое сияние, двигаясь при этом, словно живой. Я чувствую заключенную в нем магическую силу, когда он обвивает мою руку туже, точно змея. Медленно подняв обе руки, я собираюсь начать читать заклинание, призывающее демона, когда вдруг замечаю, что дух отца тревожно мотает головой.

Он пытается остановить меня. Может быть, он думает, что я не смогу справиться с демоном? Может быть, все дело в том, что он за меня боится? Нет, он верит в мои силы. Видимо, я просто кое о чем забыла, вот почему он подает мне знак! Он пытается сказать мне, что в очерченном мною круге чего-то недостает. Но чего? Серебряный Шнур, свечной воск, костяной порошок… Ах да! Книга Божественной Мудрости! Ну разумеется! Я должна иметь ее при себе.

Я протягиваю руку к Вайолет.

– Есть еще одна вещь, которая мне нужна. Принеси Книгу Божественной Мудрости.

Когда она приносит то, что я попросила, мне кажется, что я слышу в толпе волшебников и волшебниц вздохи облегчения. Они не вправе мне помочь. Хотя они и знали, что я делаю что-то неправильно, они не могли сказать это вслух. Если дело примет дурной оборот, они не смогут мне помочь. Я должна проделать все в одиночку. То есть если не считать помощи отца.

Я бросаю взгляд туда, где стоит он, и вижу, что папа снова спокоен и неподвижен.

Положив книгу у своих ног на краю воскового круга, я поднимаю обе руки.

– Как заповедали нам древние, как мои братья и сестры делали до меня, именем Лазаря я приказываю, чтобы явилось демоническое существо. Да услышит оно мое повеление и придет ко мне из Тьмы, перейдя кровавую реку между ночью и днем. Да ступит оно в этот круг. Призывая на помощь силу мудрости Соломона и магии Мэйгора, а также всю мощь клана, я приказываю тебе, демон, – явись! Явись!

Произнося слова все громче, я опускаю руки, и серебряный жгут соскальзывает вниз. Поймав его конец, я даю ему размотаться во всю длину и, размахнувшись, бью им по полу, так что он щелкает, как пастуший кнут.

– Демон, явись! – вновь зову я, щелкая жгутом снова и снова. Волшебники и волшебницы вокруг меня продолжают нараспев читать защитное заклинания, и их голоса становятся все громче. Я между тем все хожу и хожу внутри восковой окружности, не переставая призывать демона, стегая пол серебряным жгутом и не сводя глаз с центра круга. Наконец цвета двух его половинок, изображающих ночь и день, начинают дрожать, потом размываться. Они словно тают, сливаясь один с другим, пока не превращаются в серовато-коричневый миазм. И сквозь эти испарения проступает что-то темное, страшное, покрытое слизью. Из раскрывшейся бездны высовывается одна трехпалая когтистая рука, затем вторая. Голоса, читающие защитное заклинание, начинают звучать неуверенно. В воздухе чувствуется запах гари и какого-то едкого вещества, от которого першит в горле и щиплет глаза. Демон продолжает, корчась и извиваясь, вылезать из глубин Тьмы. При виде его безволосой луковицеобразной головы большая часть голосов, читающих заклинание, замолкает, и несколько ведьм в ужасе вскрикивает. Я с замиранием сердца смотрю на мерзкое существо, в муках вылезающее из Тьмы. У меня получилось! О духи, я вызвала демона, и он пришел!

После нескольких минут корчей, показавшихся мне вечностью, демоническая тварь наконец вылезает из бездны полностью и становится видна вся. Она сидит в очерченном мною круге, сжавшись в комок и сузив свои желтые глаза, и оглядывается по сторонам, растерянная и взбешенная. Размером она с большую собаку, но на ее теле нет ни единого волоска, вместо шерсти она покрыта каким-то липким на вид веществом, которое каплями стекает с него, опаляя пол. Существо открывает дряблый рот и издает отвратительный вой. Голоса, читавшие защитное заклинание, смолкают совсем. Волшебники и волшебницы пятятся в страхе, и я понимаю, что на месте их держит только страх, если бы он их не сковал, они бы всей толпой бросились вон из зала. Я знаю, что теперь на мне лежит огромная ответственность – я должна во что бы то ни стало удерживать это чудовище под контролем и ни в коем случае не позволять ему выйти из воскового круга. Я продолжаю ходить вдоль периметра очерченной мною окружности, щелкая серебряным жгутом и взывая к демону.

– Я Утренняя Звезда, наследница звания Верховной Ведьмы Клана Лазаря, и ты будешь повиноваться мне, и только мне.

Демон отвечает низким рыком и переносит свой вес на согнутые задние лапы. Поначалу мне кажется, что он садится, покоряясь моей воле. Но затем, к своему ужасу, я понимаю, что он припал к земле, готовясь прыгнуть.

– Не двигайся с места, демон! – кричу я. Если он выйдет за пределы круга, я утрачу и тот слабый контроль над ним, который пока у меня есть.

Демон поворачивает голову, глядя то в одну сторону, то в другую. Вот он неуклюже делает шаг вперед, и его широкая ступня пересекает линию из капель воска, которая отделяет внутренний круг от внешнего. Он вздрагивает и быстро поднимает лапу; он скорее раздражен, чем напуган. Быстро перескочив через восковую границу в главный круг, он закидывает назад голову и, глядя на меня, оскаливает зубы. Если он почувствует, какой я сейчас испытываю страх, нам всем конец. Подавив инстинктивное желание бежать, я заставляю себя сделать шаг к нему. Удивившись, а может быть, немного растерявшись, он опускает голову и слегка отодвигается прочь. Я делаю еще один шаг.

– Слушай меня, демон. Это я велела тебе явиться, и по моему приказу ты вернешься обратно во Тьму.

Чудовище снова издает рычание, однако не поднимает головы и отступает еще дальше. Оно отводит взгляд от меня и оглядывает зал, перенося свой вес то на одну заднюю лапу, то на другую. И тут до меня доходит, что он собирается сделать. Да хранят нас духи, он сейчас выпрыгнет из большого круга! Он хочет сбежать, хочет вырваться на волю!

Глупая девчонка! Неужели ты на самом деле думаешь, будто способна совладать с демоном?

«Нет! Только не здесь, только не сейчас! Оставь меня!»

Я не должна позволить этому духу отвлечь мое внимание. Не должна допустить, чтобы моя концентрация нарушилась хоть на миг. Я открываю рот, чтобы приказать демону отправиться обратно во Тьму, но уже слишком поздно.

Чудовище выскакивает из священного круга и одним махом допрыгивает до стены зала. Волшебники и волшебницы пронзительно кричат от ужаса и бросаются врассыпную. Я замахиваюсь и посылаю в его сторону Серебряный Шнур. Но мой первый бросок не достигает своей цели. Демон придвигается все ближе к двум до смерти перепуганным ведьмам, которые жмутся к деревянным панелям стены. Я делаю еще одну попытку, и на сей раз конец жгута туго обвивается вокруг запястья мерзкого существа. Я собираю всю свою силу и обеими руками тяну жгут к себе. Демон разражается яростным воем, силясь высвободиться, но ее держит в своих тисках магия, которой уже сотни лет. Он может только изо всех сил тянуть жгут в свою сторону, налечь на него всем весом и заставить меня, потеряв равновесие, скользить по каменным плитам пола. Я не должна покидать пределы священного круга! Вне его у меня останется лишь ничтожная часть моей магической силы.

Я вновь слышу, как в мозгу звучит мерзкий смех преследующего меня духа.

Он побеждает, Дочь Ночи! Ты проиграешь!

«Нет! Нет! Не проиграю!»

Мне не за что зацепиться, и полотно моей сорочки рвется, пока мое тело волочится к границе круга. Я пытаюсь читать заклинания из Книги Божественной Мудрости, пытаюсь сконцентрировать свою волю, чтобы сделаться сильнее, но неудержимая сила влечет меня за пределы безопасного круга. Одна из волшебниц пытается открыть двери; видя это, несколько других волшебников вскрикивают, а двое из них преграждают ей путь.

– Нельзя позволить ему выйти за пределы зала! – кричит один из них.

Чувствуя, как кожу до крови обдирают шершавые камни пола, я замечаю, что волшебник, заявивший мне отвод, по-прежнему стоит у алтаря, явно ничуть не смущенный всем тем ужасом, который творится в зале по его велению. Он не пытается ни защититься от демона, ни помочь мне, как это делают некоторые другие волшебники и волшебницы. Но все их усилия тщетны. У них нет времени, чтобы творить заклинания, нет под рукой магических инструментов, они не находятся в круге, который мог бы их защитить. Единственное, что они могут сделать, – это с помощью запугивания и угроз заставить демона убраться восвояси. Один из волшебников даже наносит ему удар своей палкой, но дерево только разбивается в щепки. Демон хватается свободной рукой за Серебряный Шнур и сильно дергает его, таща меня к себе, как тащат на леске по берегу пойманную рыбу. Он слишком силен для меня!

Он играет с тобой. Ты будешь побеждена, дитя Лазаря!

Я игнорирую жестокий голос, звучащий в голове. Я знаю, что у меня осталось всего лишь несколько секунд до того, как ситуация окончательно выйдет из-под контроля. Всего лишь несколько секунд – и все, чему научил меня отец, все, ради чего я упорно работала, пойдет насмарку, и, возможно, придет конец даже самому существованию клана. Разве я могу это допустить? Как я могла впустить в наш мир это гнусное существо, чтобы оно вырвалось на свободу и получило возможность творить ужасные вещи? Нет, я этого не допущу. Не допущу! Я закрываю глаза и позволяю рукам, держащим серебряный жгут, обмякнуть. Позади меня слышится плач, в толпе раздаются крики отчаяния.

– Она сдалась! Смотрите! Ей конец! – вопит какой-то волшебник.

Демон, похоже, тоже уверен, что его мучительница побеждена. На одно-единственное мгновение он отпускает жгут и приостанавливает свои усилия вытащить меня из священного круга. И я использую этот момент. Конечно, я могла бы призвать на помощь духов-хранителей, которые столько раз меня защищали, когда в поисках Фредди я оказывалась в опасных местах. Мои верные офицеры-роялисты наверняка смело вступили бы в бой, чтобы прикрыть меня. Но нет. Вызов был брошен именно мне. И я должна выполнить задание сама. Одним ловким движением я вскакиваю на ноги, и, открыв глаза, устремляю на демона пристальный взгляд.

– Я, дочь Сияющей Звезды, принадлежащая к Клану Лазаря, повелеваю тебе, демон, покинь этот мир, где тебе не место, и возвращайся во Тьму. – Сказав это, я резко поворачиваюсь и пускаюсь бежать во весь опор к курящейся расселине в центре круга. Испугавшись, что она поглотит меня, Хранитель Чаши кричит: «Берегись!» – но я не сворачиваю в сторону. Позади меня застигнутый врасплох демон валится на бок; его тело скользит обратно в сторону круга. Я подпрыгиваю, пытаясь перескочить через яму, и при этом изо всех сил тяну за собой Серебряный Шнур. Мне уже кажется, что я могу победить, но демон еще не сдался. Скользя мимо Вайолет, он выбрасывает в сторону свою шишковатую руку и хватает ее за лодыжку. Вайолет истошно кричит, когда пальцы демона обжигают ее кожу. Из-за внезапного появления дополнительного веса на другом конце жгута мой прыжок через бездну прерывается на полпути, и я, рухнув вниз, приземляюсь так, что верхняя часть моего туловища и руки оказываются на дневной части круга, а ноги – в зловонной яме в полу. Я чувствую, как идущий оттуда жар опаляет мои босые ступни. Я отчаянно пытаюсь выбраться, между тем Вайолет продолжает кричать. Хранитель Чаши схватил ее за руку: он использует весь свой немалый вес, чтобы не дать демону утащить ее за собой, но тот продолжает крепко держать беднягу за лодыжку. Силясь выкарабкаться из ямы, я замечаю, что волшебник, заявивший мне отвод и бросивший вызов, по-прежнему невозмутимо стоит, нисколько не тронутый нашим отчаянным положением, и даже не пытается помочь Вайолет. Гнев придает мне сил. Выбравшись наконец из дыры в полу, я дважды обматываю Серебряный Шнур вокруг своего запястья, затем хватаю флакон с костяным порошком и швыряю его в демона. Он уже успел встать, и, когда стекло разбивается о его грудь, облако мелкого порошка окутывает все его тело. Чудовище, корчась, вопит от боли и отпускает Вайолет. Встав на ноги, я что есть сил тяну на себя жгут, быстро таща демона по камням в сторону ямы в полу.

Но он еще не побежден. Он собирается с силами и снова бросается на Вайолет, на сей раз схватив ее за волосы. На миг его взгляд встречается с моим, и я вижу в его желтых глазах отражение своего искаженного ужасом лица. В толпе один или два волшебника пытаются пустить в ход чары, чтобы освободить мою бедную служанку, хотя и знают, что, вмешавшись, они идут против правил клана. Но их усилия, хотя и предпринятые из самых лучших побуждений, остаются тщетны. Вайолет жалобно кричит, пытаясь высвободиться, но тут демон обвивает второй рукой ее шею и, таща за собой, шаркающей походкой направляется в сторону ямы.

– Нет! – кричу я. – Отпусти ее! – Я наклоняюсь назад, всем своим весом налегая на жгут, чтобы остановить продвижение демона к вратам Тьмы, но он продолжает упорно двигаться к ним. Вайолет душераздирающе вопит, и чудовище, которому, видимо, надоели ее крики, хладнокровно и безжалостно сворачивает ей шею. Я слышу невыносимо громкий хруст ломаемых позвонков.

– Вайолет!

На одно мгновение, когда ход времени словно замирает, демон останавливается, балансируя на краю бездны, и в этот миг все мое существо переполняется скорбью по моей погибшей подруге и яростью против этого гнусного существа. А потом он падает, унося тело Вайолет с собой. Жгут, обмотанный вокруг моего запястья, опять натягивается, таща меня за собой к яме.

Я знаю, что должна сделать так, чтобы Серебряный Шнур отпустил запястье демона, но я чувствую инстинктивную, не поддающуюся логике потребность вернуть Вайолет, пусть даже это будет только ее мертвое тело.

Из-за спины до меня доносится отчаянный крик Хранителя Чаши:

– Вели шнуру отпустить его, дитя!

– Не могу! Вайолет! – кричу я, чувствуя, как шнур тянет меня все ближе и ближе к дыре в полу и при этом постепенно выскальзывает из моих потных рук.

– Ты должна! – настаивает лорд Граймс.

Внезапно я замечаю: рядом со мной в круге кто-то стоит. Это Друсилла. Она поднимает руку и звонким твердым голосом говорит:

– Мэйгор, отпусти! – И тотчас же жгут соскальзывает с моего запястья и падает на пол, снова став всего лишь неподвижным витым шнуром.

Я лежу там, где упала, чувствуя, как пальцы ног касаются самого края ямы, тяжело и неровно дыша, дрожа всем телом от напряжения и страха. Моя сорочка изодрана в клочья, ноги кровоточат, ободранные камнями. Я медленно, с трудом встаю. На моих глазах дыра в полу затягивается, закрывается, словно ее и не было. Я поднимаю голову и обвожу взглядом стоящих вокруг меня потрясенных волшебников и волшебниц. Вайолет погибла. Демон, которому я велела явиться, забрал ее жизнь, как будто она не имела никакого значения. От горя, чувства вины и ужаса перед тем, чему я позволила произойти, я утратила дар речи. Наконец я чувствую на своем плече прохладную руку Друсиллы.

– Ты должна стать главой клана, Лилит.

– Я не могу! Я потерпела неудачу. Бедная, милая Вайолет…

– …любила тебя. Она бы не захотела, чтобы ты сейчас дрогнула. Ты продемонстрировала Доказательство Состоятельности.

– Я позволила Вайолет умереть!

– Тут на кону стоит нечто большее, чем одна жизнь, разве тебе это не понятно? – резко говорит Друсилла. – Ты приказала демону явиться из Тьмы и отправила его обратно, как и требует закон. Стань же Верховной Ведьмой, или все твои усилия пропадут впустую. Клан Лазаря должен получить вождя, и им должна стать ты!

Я пытаюсь осмыслить как ее слова, так и то, что произошло. Как я могу заявить, что добилась успеха, ведь я допустила, чтобы Вайолет умерла? Как?

Ты права, что сомневаешься в себе, Дочь Ночи. Ты потерпела крах, и так будет со всеми волшебниками и волшебницами Клана Лазаря.

Нет! Я уже ничем не смогу помочь Вайолет, но нельзя допустить, чтобы ее гибель оказалась напрасной. Я исполню свой долг. Я стану тем, кем мне было суждено стать от рождения.

Я снова обвожу взглядом зал и заставляю мой голос звучать так четко и спокойно, как только могу.

– Я Утренняя Звезда, – говорю я, – законная наследница звания Верховной Ведьмы Клана Лазаря, и я требую отдать то, что принадлежит мне по праву!

Глава 6

Ночь облачна и темна, час уже слишком поздний для возвращающихся с работы мужчин или пьяных гуляк, но еще слишком ранний для молочников или торговцев рыбой. Сидя у окна и глядя на затихший город, я перебираю в уме события позапрошлой ночи. После церемонии я почти не спала, и теперь мне нелегко мыслить ясно. Я поворачиваю голову и смотрю на пустую спальню. Всего два дня назад рядом со мной была Вайолет. И теперь, когда ее нет, я чувствую себя страшно одинокой, и меня давит тяжкое чувство вины. Я должна была ее спасти. Я могла ее спасти, я в этом уверена, если бы только зловещий злобный дух так не отвлекал и не дразнил меня. Я позволила ему увести мое внимание в сторону как раз тогда, когда настал решающий момент, и Вайолет заплатила за мою ошибку своей жизнью. Я никогда себя не прощу.

Кроме всего прочего, чтобы как-то объяснить ее исчезновение, мне пришлось солгать, состряпав историю о том, будто она сбежала под покровом ночи с таинственным любовником. Мама поверила мне, сказав, что всегда считала – на найденышей нельзя полагаться из-за свойственных им странностям. Уизерс же знает правду, и он еще раз доказал свою преданность отцу, а стало быть, и мне, приложив все усилия, чтобы убедить слуг в том, что ему было известно о тайных амурах служанки. Получается, я не только позволила ей умереть, но мне также пришлось и опорочить ее доброе имя.

Я смотрю на ноги, радуясь тому, что днем мои плотные черные юбки полностью скрывают царапины и ссадины, которые я получила, борясь с существом из Тьмы. Я вспоминаю то облегчение, которое почувствовала, когда меня наконец облачили в роскошную Священную Ризу. Хранитель Чаши призвал собравшихся волшебников и волшебниц поприветствовать меня, и они разразились криками одобрения, громкими и полными энтузиазма. Но разве могла я в эту минуту чувствовать себя хоть сколько-нибудь счастливой? На протяжении всей оставшейся части церемонии я лишь с трудом сдерживала слезы.

Я доказала, на что я способна, так сказала мне Друсилла. По ее словам, то, что при этом один из членов клана погиб, вовсе не знаменует неуспех. Так что теперь я полноправная Верховная Ведьма, и те, кто во мне сомневался, больше не могут с этим спорить. А раз так, я должна отодвинуть личные чувства в сторону ради блага клана.

* * *

Сидя у окна в своих апартаментах на верхнем этаже Адмиралтейской арки, Николас Стрикленд наблюдает, как закат омывает Букингемский дворец розовым сиянием, медленно изменяя его цвет с белого на бледно-розоватый. Не пройдет и часа, как садящееся летнее солнце зайдет за горизонт и дворец сделается тусклым и бесцветным, однако это продлится недолго, ибо вскоре его осветят выстроившиеся вдоль всей Мэлл многочисленные уличные фонари, а из окон выдержанного в георгианском стиле фасада польется веселый современный электрический свет. Внимание Стрикленда редко привлекает красота. Его куда больше интересует процесс изменений. Метаморфозы, происходящие с Букингемским дворцом, хочет он этого или нет, контролируются движением небесных светил и погодными условиями и почти не зависят от человека, будь он король или мещанин. Ибо цель жизни Стрикленда – это контроль. Он либо борется с контролем, либо устанавливает его, как в своих интересах, так и в интересах других. За его спиной засыпает Вестминстер, и он знает – нынешнее правительство, правительство мирного времени, спокойно проспит всю ночь. А перед его глазами блистающий мир королевской семьи весь вечер будет заниматься распространением своего влияния, утверждением своих привилегий, раздачей милостей угодным, а также одергиванием и третированием тех, кто не угодил власти.

Раздается робкий стук в дверь, и ее осторожно отворяет Фордингбридж.

– Простите, что беспокою вас, сэр, но к вам посетитель, – бубнит клерк, в присутствии патрона чувствующий себя неуютно не только в служебных помещениях, находящихся этажом ниже, но и в его личных апартаментах.

Стрикленд слегка сдвигается вперед в удобном кожаном кресле. Он знает, кто этот посетитель. Знает он также и то, что тот отказался назвать Фордингбриджу свое имя. Но секретарь министра не может пропустить такой удобный случай заставить этого жалкого червя попотеть, чтобы заслужить ужин.

– И кто же этот посетитель? – спрашивает он.

– Простите сэр, но он отказывается назвать свое имя. – Клерк смущенно ежится и сжимает перед собой руки.

– Скажите мне, Фордингбридж, разве я имею привычку принимать анонимных посетителей?

– Разумеется, нет, сэр. Но этот джентльмен так настаивал, что вы захотите его принять, что я предпочел ему не отказывать, ибо побоялся оскорбить… – Его голос неуверенно замирает.

Для проформы Стрикленд спрашивает:

– А как выглядит этот таинственный незнакомец?

– Это очень трудно понять, сэр, поскольку он в темных очках и у него фальшивые борода и усы.

– Борода и усы?

– Да, сэр. Полный комплект.

Стрикленд наслаждается наступившей паузой, во время которой он, как ему нравится думать, слышит, как колотится сердце Фордингбриджа, несмотря на размеры комнаты и расстояние, отделяющее его от клерка. Наконец, устав притворяться, он говорит:

– Я действительно жду этого господина. Он предпочитает сохранять инкогнито. Вы можете впустить его.

С невыразимым облегчением на лице клерк бесшумно пятится к двери. Мгновение спустя в комнату входит посетитель, выглядящий именно так, как описал его Фордингбридж, и, не ожидая приглашения, садится в стоящее напротив Стрикленда красное кожаное кресло с подголовником. Он одет в дорогое вечернее платье, состоящее из прекрасно сшитого фрака, цилиндра и шелкового плаща. Его усы пышны, борода окладиста, однако на первый взгляд они отнюдь не кажутся накладными. Стрикленд впечатлен. Пожалуй, увидь Стража на улице, он бы и сам не узнал в нем того человека, который сыграл такую важную роль в атаке на Клан Лазаря.

По лицу посетителя – он моложе, чем Стрикленд – невозможно ничего прочесть.

– Ваш слуга так предан вам, что это даже раздражает, – замечает он. – На секунду мне показалось, будто он может выставить меня за дверь.

Стрикленд качает головой:

– Страх сделать что-то не так пересиливает в нем другие побуждения.

– То есть он – сторожевой пес, у которого нет зубов?

– Зубы есть у меня, и они очень остры.

– В этом я не сомневаюсь.

– Он делает неплохой джин с тоником. Может быть, выпьете?

– Благодарю вас, нет. У меня скоро состоится еще одна встреча.

Стрикленд вскидывает брови.

– Видимо, мне повезло, что вы смогли втиснуть встречу со мной в свой напряженный график.

– Наше дело важно, но мы можем все обговорить быстро. Уверен, вы согласитесь, что на данном этапе долгие обсуждения ни к чему, достаточно просто подтвердить факты.

– Вы правы. Но как интересны эти факты. Ваше имя, как я понимаю, так и осталось тайной, и ваше проникновение в Клан Лазаря увенчалось успехом, не так ли? Я нашел ваш отчет о том, что произошло в их святилище, весьма занимательным.

– Однако конечный результат оказался не таким, какого мы ждали.

– Совсем наоборот.

Посетитель хмурит брови.

– Но наша цель состояла в том, чтобы не дать девице Монтгомери стать преемницей отца.

– В самом деле это был бы полезный результат.

– Однако вместо этого Лилит доказала, что она ведьма знающая и умелая, снискав всеобщее одобрение и завоевав расположение тех, кто в ней сомневался. Я не вижу, каким образом подобный исход заявленного ей отвода может послужить нашим целям.

– В конце концов, леди Лилит дочь покойного герцога, так что было маловероятно, что она не справится с поставленной ей задачей.

– Стало быть, вы ожидали, что она победит? – Молодой человек фыркает. – Тогда мне приходится поставить под сомнение целесообразность попытки помешать ей. Единственное, чего мы этим достигли, – это представили эту чертову девицу в благоприятном свете и укрепили ее положение в клане. В этом деле столь многое поставлено на карту, Стрикленд. Скажите, в какую вы играете игру?

Стрикленд отвечает не сразу. Ему не нравится тон гостя. По правде говоря, не нравится ему и сам человек, который сейчас сидит напротив него. Он находит его несговорчивым, капризным и слишком склонным указывать другим на их ошибки, дабы подчеркнуть, какую важную роль играет он сам. Склонность, в которой Стрикленд видит проявление слабости и свидетельство того, что по большому счету этому человеку нельзя доверять. Мысленно он обещает себе, что, когда настанет удобный момент, он избавится от этого союзника. Если одним таящимся в тени кинжалом станет меньше, думает он, исчезнет еще одна угроза осуществлению его плана.

– Поверьте, – говорит он наконец, – я не тот человек, который играет в игры. Признаю, что если бы эта юная ведьма потерпела неудачу, Клан Лазаря ждал бы разброд и мы вполне могли бы этим воспользоваться. Однако в этом случае не было бы никакой гарантии, что тот или та, кто занял бы место главы клана вместо леди Лилит, больше соответствовал бы пожеланиям Стражей. Мне очень нравится изречение: «Известный дьявол лучше, чем неизвестный». По крайней мере теперь мы точно знаем, с кем имеем дело. У этой девушки есть мужество и немалый талант к волшебству. Заставить демона явиться – задача не из легких.

Гость качает головой.

– Напротив, это довольно просто. Серьезных навыков требует не призвание демона, а контроль над ним.

– И, как вы сообщили нам, Верховная Ведьма прекрасно справилась с этой задачей.

– Но демон утащил с собой одну из младших ведьм. При этом возникли паника и хаос.

– Но все могло закончиться гораздо хуже.

– И это едва не случилось.

– Мой дорогой, неужели в вашем голосе я слышу воспоминание о пережитом страхе? – Стрикленд редко улыбается, и его улыбка – не очень-то приятное зрелище.

Гость ерзает в кресле и с плохо скрытым волнением ударяет тростью о начищенный до блеска пол.

– Вас там не было, – не без колкости замечает он.

– К моему величайшему сожалению. Мне очень хотелось бы понаблюдать за тем, как эта молодая женщина призывает демона, а затем отправляет его обратно во Тьму. Однако мне придется обойтись теми сведениями, которые содержит ваш отчет. Уверен, он точен и досконален.

– Я мало что могу к нему добавить. Лилит Монтгомери была явно потрясена гибелью той юной ведьмы, которую забрал с собой демон, однако она все равно повела себя так, как все и ожидали. Церемония посвящения завершена, Ее облачили в Священную Ризу. Она принесла обеты. У Клана Лазаря теперь есть новая Верховная Ведьма. И несмотря на то, что произошло, она выказала впечатляющее умение владеть собой. – Гость достает карманные часы и смотрит на время. – Если эта девушка и впрямь такая достойная преемница отца, как думаете вы, она будет охранять Эликсир так же ревностно, как и он, и, вне всякого сомнения, будет постоянно мешать осуществлению наших планов, если только…

– …если только Стражи не примут мер, чтобы на сей раз все пошло так, как хотим мы. Чтобы Клан Лазаря был истреблен. – Стрикленд внимательно разглядывает ногти на пальцах левой руки. – Прошу вас, не слишком расстраивайтесь из-за того, что эта девица продемонстрировала в подземном зале, – говорит он. – Пусть она и проявила себя как искусная ведьма, но я намерен сделать так, чтобы она вошла в историю как последняя волшебница с площади Фицрой.

* * *

Два дня спустя я еду к дому Мэнгана, сидя в экипаже Шарлотты. Я сопровождаю подругу на ее первый сеанс с ним. Как и следовало ожидать, она приятно взволнована оттого, что ей предстоит познакомиться с известным скульптором, чтобы он изваял ее в камне, так что она возбужденно щебечет, не требуя пространных ответов от меня. Я смотрю в окно на улицы, по которым мы проезжаем. На этот раз они запружены людьми. Обычными людьми, живущими обычной жизнью, спешащими по своим делам. И я ловлю себя на мысли, что завидую тому, как просто они живут.

Внезапно я замечаю: Шарлотта перестала болтать и пристально смотрит на меня.

– Извини, что ты сказала?

– О господи, Лили, ты сейчас словно находишься в тысяче миль от меня. Ты не заболела?

– Нет, просто немного устала, – отвечаю я ей и в сотый раз чувствую грусть оттого, что не могу поделиться своими секретами с милой подругой. – Ночью я плохо спала.

– И неудивительно. Бедняжка, должно быть, тебя совсем замучили печальные мысли. А тут еще от тебя сбежала камеристка. Подумать только – Вайолет убежала с любовником! И в довершение всех бед все, кому за тридцать, словно сговорившись, упорно твердят, что скоро будет война. Я хочу сказать – если в самом деле надвигается война, что мы теперь должны делать? И конечно же, тебе наверняка ужасно не хватает отца. И я знаю, как ты беспокоишься о своей матушке и Фредди. И постоянно думаешь о том, когда выходить замуж за Льюиса.

Я не могу не рассмеяться.

– Шарлотта, ты неисправима.

– А какой смысл ходить вокруг да около? Он в тебя по уши влюблен, и вы такая красивая пара. Ваша свадьба всех нас приободрила бы, да ты и сама это знаешь.

– Ты что, говорила с моей матушкой?

– О, Лили, ты же знаешь, как ужасно мне хочется помочь тебе организовать свадьбу. К тому же я всегда рада любому предлогу, чтобы принарядиться, – произносит она, сжав мою руку. Ее слова звучат легкомысленно, но я знаю: подруга старается быть веселой только для того, чтобы вывести меня из состояния меланхолии.

– Моя семья в трауре, – напоминаю ей я. – Если бы мы даже и назначили дату свадьбы, от этого дня нас отделяли бы месяцы, а может быть, и годы.

– По-моему, вы только зря теряете время, откладывая начало совместной жизни. У вас так много общего, – замечает Шарлотта. – Вы оба сказочно богаты, раздражающе красивы, и у каждого из вас безупречная родословная…

– Шарлотта, я не скаковая лошадь.

– Ты знаешь, что я хочу сказать. Вы так хорошо друг другу подходите.

Мы оба волшебники, – мысленно добавляю я. Я знаю, что это основная причина, по которой отец хотел, чтобы моим мужем стал Льюис. Уж ему-то было хорошо известно, как негативно такая тайна сказывается на жизни в браке. Если бы моим мужем стал неволшебник, я никогда бы не смогла по-настоящему быть самой собой. Быть с ним полностью откровенной. Я ни на минуту не смогла бы расслабиться. А теперь мне еще надо думать о том таинственном волшебнике, который бросил мне вызов и заявил отвод. Кто-то хотел, чтобы я сплоховала, чтобы я потерпела крах. Как же я могу в такое время думать о свадьбе? Но разумеется, я не могу объяснить всего этого Шарлотте.

– О, Лили, смотри, должно быть, это и есть его дом! – восклицает она, высовываясь из окна кареты, чтобы лучше рассмотреть ничем не примечательный кирпичный дом.

Мы выходим из экипажа, и слепящее солнце бросает красивые блики на тонкий бледно-голубой шелк ее платья, которое очень ей идет. И рядом с ней я внезапно начинаю чувствовать себя уныло одетой и непривлекательной в своем черном, немного старомодном платье.

– Пойдем, Лили, пойдем! – Шарлотта хватает меня за рукав и почти что тащит вверх по ступенькам, ведущим к двери дома. – Мне не терпится познакомиться со знаменитым Ричардом Мэнганом! Говорят, у него борода, как у русского царя, и что он рычит, как американский медведь.

– Я чувствую, что и от того и от другого мне сейчас станет еще жарче.

– Полно, перестань. Никакого плохого настроения. Только не сегодня. Давай попытаемся хоть немного побыть веселыми, хорошо?

Я киваю и ухитряюсь улыбнуться, но я совсем не уверена, что мне удастся убедительно изобразить веселье. Обнаружив, что парадная дверь открыта, мы заходим в дом. В прихожей прохладно и темно, и никто здесь нас не встречает. Я напоминаю себе, что Шарлотта думает, будто я впервые явилась в этот дом и не знаю никого из тех, кто в нем живет.

– Здравствуйте! – громко говорит Шарлотта. – Эй, тут кто-нибудь есть?

Мы идем дальше по темному коридору, обходя валяющиеся на полу обувь и игрушки. Из задней части дома до нас доносятся звуки вгрызающегося в камень резца.

– Должно быть, студия находится именно там, – предполагает Шарлотта и устремляется вперед.

– По-моему, следует подождать, чтобы нас встретили. Не можем же мы ворваться без спроса, – говорю я, пытаясь вести себя так, будто никогда прежде здесь не была.

– Да нет же, можем! Это же жилище художника. Вот увидишь, тут все устроено по-другому. – Она продолжает решительно шагать в сторону студии, и я, вздохнув, покорно следую за ней. Мы огибаем стоящие на нашем пути коробки и груды каких-то непонятных предметов, пока коридор не заканчивается зияющим проломом в стене и мы не оказываемся в студии Мэнгана. Шарлотта негромко ахает, я тоже испытываю шок. Она изо всех сил старается не таращиться на красивую и совершенно нагую натурщицу, полулежащую на столе в дальнем конце комнаты. Скульптор стоит, держа в руках резец и молоток, полностью поглощенный процессом высекания фигуры из находящейся перед ним шершавой каменной глыбы. Натурщица встречает наши конфузливые взгляды, не выказывая ни малейших признаков смущения и не делая никаких попыток прикрыть свою наготу. Вместо этого она со скукой в голосе говорит:

– Мэнган, к тебе пришли.

Теперь я узнаю ее – это та самая женщина, которую я видела с Мэнганом возле опиумной курильни. Я хорошо помню эти роскошные ярко-рыжие волосы и немецкий акцент.

Сделав над собой усилие, Мэнган нехотя отрывается от работы. Он глядит на нас, столь свирепо хмуря брови, что я почти что ожидаю: сейчас он снова начнет рвать и метать. Но я ошибаюсь. Несмотря на репутацию распутника и сумасброда, он относится к своей работе серьезно.

Вновь обретя дар речи, Шарлотта делает шаг вперед и протягивает ему руку.

– Мистер Мэнган… – начинает было она.

– Просто Мэнган. Не нужно мне этого вашего мистера, благодарю покорно.

– О! – Шарлотта еще раз пытается начать разговор. – Я Шарлотта Пилкингтон-Эдамс. У нас… у меня с вами назначена встреча. Вы не забыли? – Он смотрит на нее с выражением непонимания на лице, и она продолжает: – Я заказала вам скульптурный портрет, помните? И вы согласились изваять его. Для моих родителей.

– Ах да! – Он сразу же оживляется, роняет свои инструменты на пол и пожимает ей руку. – Светская красавица, желающая отдать себя в мои грубые руки. – От этих слов Шарлотта слегка краснеет, но Мэнган не дает ей возможности ответить. – Вы очень смелы, дитя мое, а также восхитительно невинны и свежи. – Он ласково касается пальцами ее волос, потом щеки, потом чуть-чуть поворачивает ее лицо, чтобы лучше его разглядеть. – У вас вид идеальной девы, не тронутой ничьей рукой, кроме десницы Бога. Прелестно! – восклицает он так громогласно, что Шарлотта вздрагивает. – Вам, наверное, известно, что я редко принимаю заказы.

– Да, конечно. С вашей стороны было так любезно…

– Но когда я увидел вас, когда нас представили друг другу – где же это было? На каком-то из дурацких балов, на который меня затащила Гудрун.

За его спиной натурщица лениво садится на столе и накидывает на себя полупрозрачный халат.

– Это было на летнем балу, который давали Эсквиты.

– Я его почти не помню.

– Еще бы ты помнил, – бубнит она. – Ты был в стельку пьян.

– Но я помню это лицо, да. – Он берет Шарлотту за подбородок, и его лицо освещается вдохновением. – И помню, что я сразу решил – с этим лицом я должен поработать непременно.

Пытаясь не поддаваться воздействию его гипнотического взгляда, Шарлотта бормочет:

– Это моя подруга, Лилит Монтгомери.

Мэнган прекрасно разыгрывает свою роль. Он поворачивается ко мне, как будто только что заметил мое присутствие, и окидывает меня изучающим взглядом.

– Еще одна красавица, – произносит он, словно разговаривая сам с собой. – О, в этих чертах я вижу гармонию иного порядка. Такая сила. Такое… изящество.

Я снова начинаю чувствовать себя как скаковая лошадь. Ах, как же я ненавижу это двоедушие, эту нескончаемую ложь, в которой наша тайная природа вынуждает нас жить.

– А у вас нет желания обессмертить себя в камне? – внезапно спрашивает Мэнган.

– Не думаю, что мне понравилось бы быть бессмертной, – отвечаю я. – И мне совсем не хочется быть изваянной из камня.

Шарлотта бросает на меня изумленный взгляд. Даже натурщица, похоже, удивлена моими словами. Мэнган так ошеломлен, что на секунду замолкает, затем разражается громовым смехом.

– Такая дерзость редко встречается среди молодых девиц, – замечает он.

– А вот честность, я надеюсь, среди нас можно встретить часто.

– Уверена, Лилит вовсе не хотела вас обидеть. – Шарлотта со свойственным ей тактом пытается сгладить ситуацию.

– В самом деле? – спрашивает Мэнган и незаметно для Шарлотты подмигивает мне, так что я едва удерживаюсь от улыбки. – Я не совсем в этом уверен. Однако, – он взмахивает руками, – она как-никак ваша подруга, мое милое дитя. Вы знаете ее лучше, чем я. А теперь идемте, я покажу вам некоторые из моих работ. И нам надо будет договориться о времени для позирования. Раз уж мне предстоит изваять этот невинный лик, я должен буду изучить каждую его черту. Я должен его познать. Гудрун! – рявкает он. – Неужели нашим гостям придется умереть в этом доме от жажды?

Она пожимает плечами.

– Если это случится, ты, несомненно, возьмешь в руки резец и молоток и используешь их трупы в качестве натуры для твоих работ.

– Какие мрачные шутки, женщина! Иди поищи Джейн. Если ты не желаешь позаботиться о наших гостьях, за тебя это сделает она.

– Джейн ушла на прогулку с детьми. Ты велел им убираться, потому что они слишком шумели.

Он вздыхает.

– Семья – это одновременно и благословение и проклятие. Однако кухню, если постараешься, сможешь отыскать и ты.

Сердито хмурясь из-за того, в каких выражениях он отсылает ее прочь, Гудрун бросается вон из студии, при этом ее шифоновый халат развевается, бесстыдно оголяя тело. В дверном проеме она проходит мимо входящего в комнату высокого молодого человека. Я узнаю его тотчас же, едва он выходит из темного коридора, – ибо с тех пор, как мы встретились впервые, мне не раз невольно вспоминалось его лицо, – и в моей памяти всплывает наш короткий разговор у заведения мистера Чжоу Ли. Его яркую внешность нелегко забыть.

Мэнган, который отвел Шарлотту в ту часть студии, где больше окон, кричит:

– Брэм, заходи! И познакомься с этими божественными девушками. Я намерен изваять их обеих, хотя темненькая – ее зовут Лилит Монтгомери – и не желает, чтобы я создал ее портрет.

По крайней мере, он достаточно хорошо воспитан, чтобы выглядеть смущенным из-за того, что меня представили ему в столь бесцеремонной манере. Хотя вполне возможно, что он сконфужен потому, что ему известно: я знаю – он посещает опиумный притон.

– Очень рад с вами познакомиться, – несколько натянуто произносит он с неловким кивком, немного не дотягивающим до поклона, потом, видимо, передумав, протягивает мне руку. Становится ясно: он так же плохо ориентируется в фантасмагорических нравах, царящих в доме человека искусства, как и мы с Шарлоттой. Я пожимаю его руку.

– Мы с вами уже встречались, – говорю я. – Или вы забыли?

– Я был бы слепцом или глупцом, если бы смог вас забыть, – замечает он, потом добавляет: – Но в тот раз нас не представили друг другу.

– Едва ли там было подходящее место для соблюдения условностей.

– А вы хорошо его знаете?

Я пытаюсь не показать неловкости, которую у меня вызывает вопрос.

– Да, поневоле. Время от времени мне приходится являться туда, чтобы забрать… члена моей семьи, который…

– Понятно, – перебивает меня Брэм. – Мне очень жаль.

– Вам жаль, что мой родственник курит опиум, или же вы сожалеете, что я не разделяю вашего пристрастия к столь гибельной забаве?

Он вздрагивает, словно от удара. Глядя на Мэнгана и слегка понизив голос, он говорит:

– Есть люди, которые время от времени поддаются слабости. Возможно, с нашей стороны жестоко их осуждать.

– В самом деле. – Я отказываюсь согласиться с его аргументом. – Однако если, видя своего друга в таком состоянии, вы его еще и поощряете…

– Я его поощряю?

– Неужели вы никогда не задумывались над тем, что человеку, уже питающему склонность к этому вредоносному зелью, вероятно, было бы легче удержаться от очередного похода в курильню, если бы те, с кем он водит дружбу, воздерживались также? – Хотя мне и известно, что Мэнган курит опиум нечасто, намного реже, чем напивается допьяна, я не могу оставить эту тему просто так. Мне больно думать, что этот молодой человек, кажущийся воспитанным и умным, может считать заведение мистера Чжоу Ли таким местом, которое можно посещать просто так. Пусть упрекать его в этом с моей стороны жестоко, пусть это проявление нетерпимости и даже вздорности, но я просто не могу молчать. Но почему? Какое мне дело до того, что этот человек, которого я совсем не знаю, делает, думает или чувствует?

– Уверяю вас, личное воздержание никак не влияет на то, что делает мой наставник.

– Почему вы так в этом уверены? Вы хоть пытались хотя бы немного изменить свое поведение?

Брэм открывает рот, чтобы ответить, но не говорит ничего. Между нами повисает неловкое молчание.

Ему нечего мне сказать. Да помогут нам духи, как же отвратительно видеть, что это гадкое зелье делает с теми, кто к нему пристрастился! Как оно губит хороших, умных, одаренных людей. Нет, я не буду продолжать эту дискуссию, потому что не уверена, что не наговорю лишнего. Я здесь ради Шарлотты и не должна ставить ее в неловкое положение. Пусть Мэнган порой и ведет себя непотребно, но мне известно, что под его личиной странного гения скрывается порядочный и отзывчивый человек. А этого второго художника я знаю недостаточно хорошо, чтобы сказать то же самое и о нем.

Наконец тягостное молчание прерывает голос Мэнгана:

– Перестань суетиться, парень, и поди сюда. Посмотри на этот восхитительный образчик молодой женщины. Скажи мне, Брэм, как бы ты ее написал? Как бы ты передал аромат ее невинности?

Брэм идет на зов Мэнгана, и я следую за ним. Рукава его рубашки закатаны, так что видны руки до локтей, мускулистые и испачканные краской. Ступает он легко и уверенно, его волосы длиннее, чем у большинства мужчин моего круга, и есть в нем что-то необычное: создается впечатление, будто он вырывается из сковывавших цепей. Я осознаю, что моя голова полна мыслей, противоречащих одна другой. Вообще-то я не выношу гедонистов и прожигателей жизни, однако в этом молодом человеке явно есть что-то притягательное. Что-то помимо его южной красоты и сильного гибкого тела. Что-то большее.

Шарлотта вся светится от радостного возбуждения. Она хватает меня за руку и взахлеб шепчет мне в ухо:

– Ну разве Мэнган не чудо? Я не могу дождаться дня, когда он начнет работу. Только представь себе, из малышки Шарлотты создаст произведение искусства этот гениальный, великий человек!

– Мне трудно поверить, что твои родители в самом деле согласились, чтобы мистер Мэнган создал твой портрет. Они с ним хотя бы знакомы?

– О да, они познакомились на банкете у Эсквитов. Правда, они, конечно, никогда не бывали здесь. – Она весело смеется. – При виде Гудрун мама бы упала в обморок, а вот папа, я думаю, стал бы в этом доме частым гостем, если бы узнал, что тут творится.

– Тогда лучше ничего ему не говори.

– И не скажу. Эта студия будет местом, где я смогу на несколько часов забывать обо всех этих глупых условностях и требованиях этикета. О, Лилит, это будет так здорово!

Мэнган одной рукой обнимает Брэма за плечи.

– Хотя я редко работаю по заказу, я согласился изваять портрет мисс…

– Шарлотты. Пожалуйста, зовите меня просто Шарлоттой.

– А за то время, что она будет мне позировать, тебе стоит написать ее портрет. Как идея?

Брэм улыбается, и я чувствую досаду на себя, обнаружив, что я тоже невольно улыбаюсь в ответ на его улыбку, полную искренности и тепла.

– Я с удовольствием напишу ваш портрет, Шарлотта. Если вы не против.

– О господи, как я могу быть против? Портрет, написанный красками вдобавок к скульптуре из камня! А вы уже снискали славу? Ах, да какая разница! Уверена, что скоро знаменитым станете и вы. Когда мы сможем начать? Клянусь, в моем ежедневнике сейчас почти нет назначенных встреч. В это время года в Лондоне просто нечем заняться.

– Шарлотта. – Я чувствую себя обязанной напомнить ей об осторожности. – Не кажется ли тебе, что сначала ты должна посоветоваться с отцом? Ведь родители согласились позволить тебе позировать только мистеру Мэнгану…

Скульптор снова хохочет.

– Уверяю, вам нечего бояться Брэма. Он абсолютно порядочный человек. Я бы назвал его джентльменом, если бы не считал оскорблением само это слово. Он прекрасный парень, на редкость честный и надежный.

Мэнган выпроваживает Шарлотту в сад, чтобы показать ей некоторые из своих более крупных по размеру работ. Брэм остается стоять на месте, слегка наклонив голову в сторону и словно чего-то от меня ожидая.

– Уверена, я кажусь вам чересчур… осторожной, – говорю я, чувствуя себя неловко под его взглядом.

– Ваша подруга будет с нами в полной безопасности.

– Возможно. До тех пор, пока вам двоим не взбредет в голову взять ее на одну из своих… прогулок.

Брэм перестает улыбаться, и на его лице появляется выражение обиды, переходящей в гнев.

– Я вижу, вы уже составили обо мне весьма странное мнение…

– У меня нет о вас никакого мнения.

– Это неправда. Вы воображаете, будто знаете меня, и уже вынесли мне приговор. Очень жаль, – продолжает он. – Я бы предпочел, чтобы вы думали обо мне хорошо. Не знаю, почему мне есть до этого дело, но это так.

Мгновение я растерянно гляжу на него. На меня это не похоже, но я совершенно не знаю, что сказать, в такое замешательство меня привели его слова и то, как он сейчас на меня смотрит.

Входная дверь дома со стуком распахивается и, пробежав по коридору, в студию врывается стайка орущих детей.

– Папа! Папа! Мы уже тут! – Наверняка это хором кричат близнецы, проносясь мимо нас. За ними следом бежит лохматая собака, а за ней еще несколько ребятишек, тоже вопящих во все горло, требуя внимания своего отца. Всей оравой они выбегают в сад, где Мэнган так же шумно и радостно их встречает. Вслед за детьми в студию входит полная женщина. Ей явно жарко, она запыхалась и возбуждена, и все же она встречает меня с улыбкой.

– Ага, должно быть, вы и есть прекрасная мисс Пилкингтон-Эдамс, о которой я столько слышала. Мэнган просто жаждет создать ваш скульптурный портрет. – Она срывает с головы шляпу и тыльной стороной ладони вытирает пот со лба. – Ох, от этих детей я с ума сойду. Фридом испачкал мороженым всю рубашку, а у остальных большую часть лакомства съел пес, так что его теперь может вырвать в любой момент. – Дети! – кричит она им, выйдя вслед за ними в сад. – Дети, вы слишком грязные, чтобы бросаться к отцу. Пойдемте, я вас умою. О! Привет, а кто вы такая? – спрашивает она, по-видимому, добравшись до Шарлотты.

Брэм подходит к двери студии, выходящей в коридор.

– Это Джейн, жена Мэнгана, – объясняет он. – Она суматошная и затюканная, но готова отдать тебе последнюю миску рагу. А в этом доме это кое-что значит. Постарайтесь не спешить выносить ей приговор. – И, не дав мне возможности ответить, он исчезает в темных глубинах дома.

Джейн возвращается из сада, таща за собой двух маленьких детей.

– Брэм уже ушел? А я так надеялась, что он поможет мне вымыть Георга. У несчастного пса вся шерсть слиплась от сахарной ваты и мороженого, и пока он в таком виде, Мэнган не разрешает пускать его в дом. Не могу понять почему, ведь бедный пес не грязнее, чем отпрыски моего мужа. Лео, перестань вырываться. Я все равно тебя умою, как бы ты ни сопротивлялся.

– А он, то есть Брэм, часто вам помогает? Ну, помыть собаку и… все такое прочее?

– О, Брэм такая душка. Человека приятнее его не сыскать. Я знаю, вид у парня очень байронический, и у него и впрямь есть склонность временами уходить в себя, если он слишком долго остается один, но мы стараемся не давать ему киснуть в одиночестве. – Она смеется. – Собственно, в этом плане у обитателей нашего дома просто нет выбора. Брэм живет у нас только несколько недель, но он прекрасно ладит со всеми. А дети его просто обожают. – Она качает головой. – Знаете, не успел он появиться в Лондоне, как я отправила его спасать Мэнгана из когтей ужасного Чжоу Ли. Хотя откуда вам знать, о ком я говорю. Винсент, если ты еще раз попытаешься укусить брата, я тебя накажу. – Она проходит дальше, таща за собой упирающихся подопечных, и, уже стоя в дверях, добавляет через плечо: – Он очень, очень милый и такой талантливый художник. В наше время редко встретишь таких, как он.

Глава 7

Брэм со все возрастающим разочарованием вглядывается в стоящий на его мольберте портрет. Он работает над ним уже несколько дней. Следуя совету Мэнгана, он немало побродил со своим альбомом по улицам Лондона, ища вдохновения и делая зарисовки то одной сценки, то другой: люди, делающие покупки на Оксфорд-стрит, перевернувшаяся тележка с молоком, цветочный киоск, Темза в сумерках. Все эти образы казались интересными и представляли собой хороший материал для работы, однако ни один из них его по-настоящему не взволновал. Он уговорил уличного торговца жареными каштанами прийти к нему в студию и позировать, надеясь, что, если он будет писать с натуры вместо того, чтобы работать с набросками, получившийся результат удовлетворит его больше. Натурщик позировал терпеливо и только один раз заметил, что поскольку он одет в плотную куртку, а на руках у него по-прежнему митенки, сидеть в студии под крышей ему жарко.

Тогда Брэм был более или менее удовлетворен вышедшим из-под его кисти портретом, но сейчас, несколько дней спустя, он видит, что с картиной все же что-то не так.

Я сумел неплохо ухватить сходство и убедительно передать оттенок кожи. Композиция тоже недурна. Вполне профессионально выполнен и рисунок. Собственно говоря, с технической точки зрения с картиной все в порядке, она просто… неинтересна. Неинтересна, пресна и безжизненна. В ней нет изюминки. Искры жизни. Где в этих чертах характер? Где красота? Нет, я не могу показать это Мэнгану.

Перед его мысленным взором вдруг встает прекрасное выразительное лицо Лилит. Радость, которую он испытал, вновь увидев ее, узнав ее имя и уверившись, что она для него не потеряна, несколько померкла из-за того, как она себя с ним повела. Он вспоминает, как она говорила с ним, как вынесла ему приговор, и его снова охватывает досада. Она с готовностью заклеймила его как субъекта, достойного презрения, притом почти без доказательств.

Однако разве я тоже не составил свое мнение о ней сразу? И за ее словами чувствовалась боль. Что-то личное, какое-то горе.

Она сказала, что услугами мистера Чжоу Ли пользуется ее родственник. Можно себе представить, как тяжело, должно быть, для нее – для такой женщины, как она, – быть вынужденной являться в этот притон. То, что она взвалила на себя эту миссию, говорит о том, что у нее есть характер. Она казалась великолепной в своем плаще с капюшоном – высокая, элегантная. Луч света в сумрачном жестоком мирке Блюгейт Филдз. Когда Мэнган представил его ей в своей студии, он почувствовал себя неловким, неуклюжим. Смущенным оттого, что она находится так близко. От нее исходила какая-то непонятная мистическая сила, которую трудно было бы не заметить. Позднее в тот же день за чаем без сахара, поскольку последний сахар съели дети, подсластив им горькие апельсины, купленные на распродаже остатков на рынке на Брюэр-стрит, Джейн рассказала ему о ней. Оказывается, она дочь герцога, рожденная в одной из богатейших семей столицы.

Какой смысл Брэму из Йоркшира забивать себе голову мыслями об аристократке?

Он знает, как это бывает. Он слыхал, что светским дамам нравится забавляться, общаясь с художниками, о которых говорят в их кругу. И эти художники редко бывают слишком гордыми, чтобы не принимать от них заказы. Когда ты беден, принципы теряют свое значение. А если ты голоден, они становятся не важны совсем. Мэнган ничем не отличается от других людей искусства, которые бывают вынуждены прогибаться, чтобы потрафить капризу клиента. Родители Шарлотты Пилкингтон-Эдамс щедро заплатят ему за созданную им скульптуру. А Брэм постарается написать ее портрет в надежде, что они приобретут также и его. Молодая женщина немного понаслаждается ролью музы, а потом развлечение закончится. Возможно, леди Лилит будет сопровождать ее, хотя бы затем, чтобы удостовериться: никто не попытается втянуть подругу в употребление опиума. Она, несомненно, будет учтива и проявит некоторый интерес к процессам ваяния скульптуры и написания портрета. Но затем работа художника завершится, и знакомству придет конец.

И после этого наши пути вряд ли когда-нибудь пересекутся.

От этой мысли у него вдруг сжимается сердце, и он тут же досадует на свою глупость. Схватив тряпку, он смачивает ее скипидаром, потом мгновение колеблется, поднеся ее к холсту. Резкий запах приводит его в чувство. С нарастающим раздражением он трет тряпкой холст, с каким-то извращенным удовлетворением наблюдая, как образ торговца каштанами размывается, цвета сливаются, фигуры теряют свою четкость, и картина, вид которой так его угнетал, стирается и исчезает.

* * *

Жара спадает, и на смену лету тихо приходит осень. Я чувствую, как моя скорбь по отцу также претерпевает незаметные изменения. Отказ поверить в его смерть, оцепенение первых дней после того, как я его похоронила, мучительная боль, терзающая изнутри, пока я пытаюсь приспособиться к жизни без него, – все эти этапы я прошла за такой короткий промежуток времени, что могу ясно увидеть их, только оглядываясь назад. Теперь, через несколько месяцев после его смерти и после стольких перемен, мое горе превратилось в глубоко запрятанную, но постоянную печаль, которая беспрестанно вторгается в мои мысли. Эта тоска утомляет меня.

Каково же тогда моей бедной маме? Я молода и смотрю в будущее, а ею теперь движут только мысли о прошлом. И в отличие от меня она не может находить утешение в сознании того, что отец по-прежнему остается рядом.

Я храню в памяти те короткие моменты, которые мне удалось провести с духом отца. Много лет назад мне объяснили, какой путь из мира живых душа проходит после смерти, и я знаю, что общение с духом, ушедшим в Царство Ночи, проходит легче всего в течение нескольких первых драгоценных недель. Потом мало-помалу притяжение нематериального мира усиливается, и общаться с усопшим становится все труднее. Связь с ним становится все неустойчивее, все слабее.

По привычке, когда все в доме ложатся спать, я бесшумно спускаюсь по деревянной лестнице и выхожу в сад. Прохладная ночь действует на меня успокаивающе. Поверх ночной рубашки и халата на мои плечи накинута мягкая шерстяная шаль, на ногах у меня тапочки из красной парчи, а волосы заплетены в тяжелую косу, лежащую на спине. Ночной воздух так свеж, что, пожалуй, к утру ударит первый осенний мороз и растения и траву украсит иней. После такого долгого душного лета, проведенного в городе, я рада этой перемене погоды. Я прохожу по дорожке мимо теперь уже облетевшей магнолии и усаживаюсь на скамейку в маленьком дворике перед летним павильоном. Из-за стен, окружающих сад, слышатся звуки спящего Лондона. Вот по площади проезжает экипаж, потом стук колес и цокот копыт везущей его резвой лошадки удаляется на восток и постепенно затихает. Откуда-то доносится приглушенный лай собаки. Из открытого окна верхнего этажа соседнего особняка слышатся плач младенца и звуки колыбельной. Я часто так сижу в ночной тиши, наслаждаясь покоем, чувствуя, как темнота унимает мои тревоги и помогает моему сознанию раскрыться и воспарить, словно во сне, но наяву. Отец показал мне, что темноты не надо бояться. Людей пугает не она сама, а то, что, как им кажется, она скрывает. Я же знаю, что темнота населена душами умерших, легко перемещающимися между этим миром и миром потусторонним либо по своей собственно воле, либо потому, что их призвал некромант. Хотя обыкновенно я чувствую себя комфортно, призывая духов и говоря с ними, сегодня я опасаюсь это делать. С тех пор как Темный дух начал вторгаться в мое сознание и подслушивать мои мысли, мне не хочется делать ничего, что могло бы вновь его разбудить. Если он слушает меня так часто, если он большую часть времени тут как тут, надо думать, что мое общение с другими обитателями Царства Ночи спровоцирует его на новое вторжение в мои мысли.

Но возможно, мне все равно следует это сделать. Что я за некромант, если незваный дух может заставить меня перестать общаться с душами умерших? Неужели мне придется теперь все время осторожничать из-за боязни услышать его вновь? Не этого ли и хотят Стражи? Нет, лучше я встречусь с ним лицом к лицу. И покажу ему, что меня не запугать. Что я его не страшусь.

Я кладу руки на колени ладонями вверх, наклоняю голову вперед, закрываю глаза и заставляю разум успокоиться и прийти в равновесие. Мое дыхание становится медленнее и глубже. Пульс выравнивается и замедляется. Постепенно земные звуки слабеют и уходят, пока мне не начинает казаться, что они доносятся откуда-то из далекого-предалекого края и мне нет до них никакого дела. Мои губы шевелятся, ибо я беззвучно читаю заклинание, призывающее ко мне тех, кто ушел в Царство Ночи. Я повторяю тайные слова, которые знакомы мне так же хорошо, как христианские молитвы, которые моя няня учила меня читать перед сном. Заклинание звучит в мозгу как монотонное песнопение, снова и снова, пока мое сознание не приходит в измененное состояние, состояние транса. Наконец я перестаю повторять сокровенные слова и сижу неподвижно, прислушиваясь и ожидая. Несколько секунд, и я ощущаю на шее знакомый холодок – стало быть, мертвец уже здесь.

«Но кто откликнулся на мой зов?»

Ответа нет, но я совершенно точно знаю: я больше не одна. В ответ на призыв явился дух, готовый к беседе. Это не отец, в этом я уверена, ибо я говорила с ним прошлой ночью в подземелье под нашим домом и знаю: он уже начал уставать от частоты наших встреч. Он бы не пришел, разве что я попросила бы явиться именно его.

«Кто же ты?»

Когда дух начинает свой монолог, я не слышу звуков как таковых, вместо этого смысл его слов ложится прямо на мое сознание. Это знак того, что он умер много десятилетий назад, а то и веков. Он выбрал для обращения ко мне старый английский, то и дело «украшая» его фразами на латыни. Я чувствую, что это мужчина. И сосредоточиваюсь на том, что он говорит. Хотя его присутствие чувствуется вполне явственно, речь его неразборчива и несколько сумбурна.

«Кто был тот волшебник, что заявил мне отвод? Ты можешь рассказать мне о нем?»

В моем сознании звучат предложения, они кажутся мне бессвязными, похожими на отрывки из каких-то древних заклинаний и молитв. За этими отрывками следует что-то, касающееся силы и власти. И грядущей беды.

«Беды для кого?»

Я этого так и не поняла, хотя мне было ясно, что дух очень эмоционален. И тут внезапно я чувствую: рядом со мною есть кто-то еще, кто-то, кто мне угрожает. Это не званный мною Темный дух!

Ты ищешь помощи не у тех людей, Дочь Ночи.

«Скажи мне, кто ты? Почему ты преследуешь меня? Кто заставляет тебя это делать?»

Ты делаешь вид, будто я тебе интересен помимо той угрозы, которую я представляю, но я вижу тебя насквозь. Я знаю, все волшебники и волшебницы Клана Лазаря прибегают к притворству, когда им это выгодно. Лукавые твари, боящиеся показать, каковы они на самом деле.

«Если ты и впрямь так думаешь, надо полагать, тебе самому хочется открыть мне, кто ты такой?»

В это мгновение я замечаю в тени деревьев какое-то движение, и у меня екает сердце. Похоже, я здесь не одна, и тот, кто находится в саду рядом со мной, отнюдь не бесплотный дух.

– Кто здесь? – шепчу я, и из-за того, что вокруг стоит мертвая тишина, звук моего шепота кажется мне громким. – Кто это?

– Это всего лишь я, сестрица, – говорит Фредди и выходит во дворик. Здесь лунному свету не мешают ветки деревьев, и он ясно освещает фигуру моего брата.

– Что ты тут делаешь в такой час? – спрашиваю я более резко, чем собиралась. Мое сердце все еще гулко стучит после разговора с Темным духом. Как бы обескураживающе его присутствие ни действовало на меня, я знаю, что должна бросить ему вызов и показать, что его угрозы мне не страшны. И выяснить, не подослан ли он ко мне Стражами. Но сейчас здесь Фредди, и мне надо уделить внимание ему.

– Я мог бы задать тот же самый вопрос и тебе, – отвечает он, усаживаясь на стоящее напротив моей скамьи плетеное кресло. – Однако я понимаю, что мне лучше не интересоваться твоими… странными ночными делами. Отец хорошо в меня это вбил. Хотя я и не годился для того, чтобы вступить в вашу теплую компанию, я могу хотя бы держать ее существование в секрете.

– Тебе это, должно быть, нелегко, – говорю я, и надо сказать, что я действительно так думаю. Мне и самой противна вся та ложь, к которой я вынуждена прибегать, чтобы защитить клан. Так насколько же тяжелее такой обман, должно быть, дается тому, кто даже не является его членом.

Фредди вздыхает и ерошит рукой свои блестящие черные волосы. Бывают моменты, когда он напоминает мне отца. Хотя, по правде сказать, между ними мало сходства. Сейчас он кажется мне невыразимо печальным. И таким одиноким. Что же случилось с тем веселым мальчиком, с которым я провела детство?

Словно прочитав мои мысли, Фредди внезапно улыбается.

– Ты помнишь то ужасно жаркое лето перед моим отъездом в Хэрроу? Мы с тобой тогда проводили все дни, плавая в озере.

При воспоминании об этом я смягчаюсь.

– Да, едва только нам удавалось улизнуть от этого гадкого мистера Карстерса. Свет еще не видел более скучного гувернера.

– Папа считал, что он научит нас быть серьезными.

– А мама, если мне не изменяет память, находила, что у него очень изысканные манеры.

– Просто к тому времени мы уже выжили из дома стольких гувернеров, что нашим отцу и матери было трудно отыскать такого, который согласился бы попробовать дать нам отпор.

– Это ты их всех выжил. А я была до смешного благонравным ребенком.

Фредди ухмыляется.

– Если тебе нравится так думать, я не стану с этим спорить. Давай просто скажем, что ты играла роль моей добровольной сообщницы во всех приключениях.

– Я, конечно же, помню, как тем летом считала бесконечные нудные минуты занятий до того момента, когда мы могли наконец убежать на озеро. Ты смастерил там качели, чтобы мы могли прыгать с них прямо на глубину.

– Ты должна признать, что я прыгал особенно ловко. Как я проделывал сальто назад!

– Больше его делать не умел никто.

– Я был непревзойденным мастером сальто назад. До меня было далеко даже нашим никчемным кузенам.

– В значительной мере потому, что в нужный момент ты сбивал их, крича, что их купальные костюмы просто нелепы.

– Так они и впрямь были нелепы. Они сами были виноваты, что их так легко было дразнить.

Я беззаботно смеюсь, чем удивляю саму себя. Я уже так давно не смеялась.

– Нам тогда было так весело, Фредди, ведь правда?

Он кивает.

– Но с тех пор, кажется, прошла целая вечность, – говорю я.

– Мы тогда были детьми. – В его голосе звучит безнадежная покорность судьбе. – А теперь мы взрослые, а у взрослых жизнь не бывает веселой.

– О, Фредди.

– Думаю, из меня получился плохой взрослый, – признается он. – Мне следовало остаться ребенком.

Я подаюсь вперед и беру его за руку. Как же мне горько видеть его таким подавленным, таким побитым жизнью, а ведь ему всего лишь девятнадцать лет.

– Ты был так счастлив в Рэднор-холле, – говорю я, ясно видя мальчика с блестящими глазами, которым он тогда был, мальчика, то беспечно носящегося по холмистым садам в нашем загородном поместье, то во весь опор мчащегося на своем пони по парку, то взбирающегося на самую высокую из яблонь, чтобы добраться до румяного яблока. – Почему бы тебе не вернуться туда? Хотя бы ненадолго. – Видя, что он медленно качает головой, я спешу добавить: – О, Фредди, хотя бы подумай об этом, ведь это неплохая мысль.

– Я бы там умер с тоски.

– Но ты же любишь наше поместье. Ты был там таким веселым, чувствовал себя таким свободным…

– Я тогда был ребенком, Лил. Я не могу снова стать семилетним сорванцом.

– Ты мог бы там заниматься стрельбой, охотиться и ловить рыбу. Сельский воздух вернул бы твоим щекам румянец.

Он улыбается мне невеселой улыбкой и высвобождает свою руку из моей.

– Мы оба с тобой знаем, что моя чертовски модная бледность вызвана отнюдь не недостатком свежего воздуха.

– Я не могу видеть тебя таким несчастным. И мама тоже. После того как она потеряла папу, ей невыносимо видеть тебя таким больным. Хотя она, разумеется, ничего не знает о причине твоего нездоровья.

– Если ты пытаешься вызвать у меня чувство вины, то не трудись. Я и так достаточно себя ненавижу.

– Фредди. – На этот раз я хватаю его за обе руки. – Я правда думаю, что поездка в Рэднор-холл могла бы тебе помочь. Там столько всего… интересного.

Он невесело смеется.

– Ты хочешь сказать, что там у меня не будет соблазна покурить опиум. Там не будет услужливого мистера Чжоу Ли.

– В Лондоне тебе слишком легко…

– Моя дорогая сестра, уверяю тебя, в моей жизни нет ничего легкого.

В следующем за этой фразой молчании я отчаянно пытаюсь отыскать слова, которые бы заставили его послушаться меня. Маленькие тучки, частично закрывавшие луну, ненадолго расходятся, и ее свет падает на лицо Фредди. Тени под глазами брата становятся глубже, и мне вдруг начинает казаться, что я гляжу в пустые глазницы черепа. Это видение так явственно, что у меня перехватывает дух. И, словно подглядев то, что мне сейчас привиделось, Темный дух обращается ко мне опять.

Твоему брату не место в Царстве дня!

«Убирайся! Брат не имеет к тебе никакого отношения».

Фредди замечает перемену в моем настроении.

– Тебе, должно быть, холодно. Ты вся дрожишь, – говорит он. – Пойдем в дом.

Я пытаюсь заставить злобного духа уйти. Я не позволю ему встать между мною и моим братом.

– Неужели нет ничего, что убедило бы тебя поехать в Рэднор-холл?

– Ты не понимаешь, о чем просишь, не понимаешь совсем.

– Но что держит тебя здесь? Помимо… то есть я хочу сказать… тебе ведь не из-за кого оставаться в Лондоне…

– Я всегда знал, что ты неодобрительно относишься к моим друзьям, Лил, но это мои друзья. Они… понимают меня.

– Они используют тебя, – выдаю я, не в силах и дальше скрывать своего мнения. – Я видела, как они бесстыдно пользуются твоей добротой и твоими деньгами.

– Неужели я такой мерзкий? И могу только покупать дружбу?

– Я не это хотела сказать.

– Разве? На что я тебе? Или маме? Или кому-либо еще? Мои друзья хотя бы ценят меня, пусть и в свойственном им безнравственном духе.

– Да нет же, мы тебя ценим. Я тебя ценю.

– Полно, да ведь ты не можешь смотреть на меня без этого ужасного выражения жалости, которое ты, похоже, приберегаешь только для меня. А тебе известно, что именно так на меня обычно смотрел наш дорогой покойный отец? Хорошее наследство он тебе оставил – такой же, как у него, разочарованный вид.

Во мне поднимается знакомое раздражение, которое часто вызывают у меня разговоры с Фредди. Сделав глубокий вздох, я пытаюсь не показать ему, какую безнадежность испытываю, когда гляжу на него.

– Мне не хватает тебя, Фредди, – говорю я. – Мне не хватает того брата, который у меня был.

– Я сожалею об этом, моя дорогая сестра, еще как сожалею. По правде говоря, мне иногда тоже не хватает меня самого. Но я таков, какой есть. Время нельзя повернуть вспять, а оно сделало меня таким, каков я сейчас, нравится тебе это или нет. – Он достает из внутреннего кармана портсигар, берет из него небольшую русскую сигару и закуривает ее, наполняя воздух паточным запахом темного табака. – А тут еще этот траур. От него мне совсем худо. Приходится все время быть в черном, отказываться от всех приглашений, и нельзя заняться совершенно ничем.

– Это продлится не так уж долго, – говорю я, хотя в глубине души я с ним согласна.

– Мне кажется, что это длится уже вечность, а мама полна решимости заставить нас терпеть это чистилище целый год. Год! Да от этого я потеряю последний рассудок. Только нынче утром я подслушал, как сестры Линдси-Браун обсуждают роскошный бал, запланированный на март, но когда я спросил их, почему на него не пригласили меня, они сказали мне, что делать это не имеет смысла, поскольку я все равно не смог бы принять приглашение. А ведь это будет в марте, Лилит. То есть следующей весной. – Он курит, глубоко затягиваясь, потом начинает покачивать левой ногой. И мне все больше кажется, что Фредди прав. Соблюдение траура означает, что у него осталось еще меньше способов провести время, чем было раньше. Заседать в палате лордов он не может из-за возраста, да и вряд ли мне удалось бы заинтересовать его политикой, а в свете он еще много месяцев будет оставаться изгоем из-за смерти нашего отца. И мне приходит в голову одна мысль.

– Я заключу с тобой сделку, – говорю я. Он вопросительно поднимает бровь и ждет. – Если ты согласишься провести зиму в Рэднор-холле… нет, выслушай меня до конца. – Я поднимаю руку, делая ему знак, чтобы он меня не прерывал. – Если ты уедешь из Лондона и пробудешь в поместье следующие четыре месяца, я сделаю так, что мама согласится окончить траур раньше, так что ты сможешь пойти на мартовский бал.

– Она никогда не согласится, – возражает он.

– Согласится, я тебе обещаю.

Он колеблется, но видно, что моя идея кажется ему заманчивой.

– Ты даешь мне слово? Клянусь, если ты вынудишь меня провести четыре месяца в климате нашего графства, дыша этим опасно свежим воздухом, впустую, за последствия я не отвечаю.

– Если ты уедешь и останешься в деревне до конца февраля, я сама буду сопровождать тебя на этот треклятый бал. – Я внимательно слежу за выражением его лица. – Ну что, ваша светлость, согласны?

– Только если ты пообещаешь никогда меня так не называть. От этого я чувствую себя чертовым архиепископом, – говорит он, смеясь, и я бросаюсь ему на шею.

Глава 8

Этим утром Брэму кажется, что в его жизни никогда еще не бывало так много женщин и что женщины, которых он встречал в Йоркшире, были куда как проще, чем те, которые попадаются ему теперь. Он попытался – не очень успешно – написать портреты двух цветочниц и официантки из бара. Одна из них сочла, что на портрете она некрасива, второй не понравилось, как он передал цвет ее волос, а третья решила, что он пригласил ее в свою студию не затем, чтобы она позировала ему, а совсем с другой целью. А есть еще и Гудрун, которая стала еще более колючей, чем обычно, после того как он отказался с ней переспать. А теперь ему надо написать портрет Шарлотты, и тут ни в ком случае нельзя ударить лицом в грязь, поскольку ему позарез нужны деньги, которые, как он надеется, ее родители с удовольствием заплатят за красивый портрет.

Но его голова все равно полна мыслей о Лилит Монтгомери. Он бы еще мог держать в узде свои пустые мечты о ней, если бы она не решила, что обязана сопровождать Шарлотту на каждый сеанс. Он должен работать, пока Шарлотта сидит, а вернее, полулежит перед ним полуодетая, впрочем, она все время ерзает, поскольку не обладает способностью оставаться в одной позе больше нескольких секунд. Мэнган, сделав несколько набросков, ходит из угла в угол, как лев в клетке, потрясая резцом и молотком. В студию то и дело входит Гудрун, похоже, с одной-единственной целью – выводить из равновесия людей. Перри суетится, подавая художникам орудия их ремесел, но по большей части только путаясь под ногами. Джейн безуспешно пытается либо не давать детям и Георгу шуметь, либо держать их вне дома, а Лилит сидит, неподвижная, как сфинкс, и такая же невозмутимая, наблюдая за всей этой суетой и, как уверен Брэм, испытывая при этом одно только презрение.

Только когда она слегка меняет позу и при этом встречается с ним взглядом, он осознает, что только что глядел на нее во все глаза.

– Разве вам следует смотреть не на Шарлотту? – спрашивает она с чуть заметным намеком на улыбку. – В конце концов, вы пишете именно ее портрет.

Брэм чувствует, что краснеет, как мальчишка, и демонстративно тыкает кистью в палитру, которую держит на руке. Он пытается придумать остроумный ответ, но вокруг слишком шумно из-за доносящихся из коридора криков детей, а в мыслях у него царит полный сумбур. Однако из поведения Лилит и тех немногих слов, которые она сказала ему во время сеансов, ему ясно, что ее мнение о нем несколько смягчилось. Интересно, почему? Когда они впервые встретились в студии, она приняла его за любителя опиума, сочла, что он плохой друг и даже высказала опасение, что он будет дурно влиять на Шарлотту. Теперь же она кажется если не дружелюбной, то, по крайней мере, уже не настроенной к нему враждебно.

А это имеет для меня значение, хотя вроде бы и не должно. С какой стати мне должно быть дело до того, что она обо мне думает? Ведь между нами не может быть ничего, даже простой дружбы. Я был бы глупцом, если бы вообразил, что это не так. Наверное, я и есть глупец, ибо я не могу отрицать, что ее близость меня волнует.

Он пытается сосредоточиться на своей работе. Шарлотта красива и полна очарования, и передавать ее образ – одно удовольствие.

Несмотря на то что в студии шумно и на то что присутствие Лилит сильно отвлекает его от работы, он более или менее удовлетворен тем, что выходит из-под его кисти.

К нему подходит Перри.

– О, Брэм, у тебя получается совсем неплохо.

– Но работа еще далека от завершения.

– Все равно ты должен быть доволен. Мэнган уже видел то, что ты успел написать?

Брэм качает головой и бросает взгляд на наставника, который с яростной решимостью работает над той частью каменной глыбы, которая под его резцом должна превратиться в подбородок Шарлотты.

– Я жду, когда наступит подходящий момент, – говорит Брэм.

Перри смеется и хлопает его по спине.

– Не робей, приятель! Ты же знаешь, что можешь быть полностью удовлетворен, только если твою работу одобрит он. – И он тут же спешит к Мэнгану, чтобы по его приказу подмести пол и смочить водой камень.

К немалому удивлению Брэма, Лилит встает со своего стула и, подойдя ближе, останавливается перед мольбертом.

– Можно мне посмотреть? – почти робко спрашивает она. – Или вы предпочли бы пока не показывать мне свою работу? Мне вовсе не хочется топтать чувства художника. – В ее тоне нет ни следа насмешки, думает Брэм, напротив, в нем чувствуется искреннее желание ни в коем случае его не задеть.

– У вас слишком легкие и изящные ножки, чтобы ими можно было что-либо растоптать.

– Напрасно вы так думаете, – говорит она. – Когда я была ребенком, пожилой учитель танцев, хромая, выбегал из комнаты после каждого занятия, жалуясь, что я нарочно наступала на шишки на его пальцах.

– А вы и правда делали это нарочно?

– В общем-то я бы предпочла держаться подальше от таких вещей, как шишки на пальцах, а вы?

Брэм улыбается ей. Он так поглощен изучением ее лица, что забывает о том, что она его о чем-то спросила. В конце концов она поднимает брови.

– Вам достаточно просто сказать мне, если вы не хотите, чтобы я смотрела на портрет до того, когда он будет завершен.

– Что? Ах, портрет… да нет, если хотите, можете посмотреть. Я не возражаю. По правде сказать, мне даже хотелось бы, чтобы вы на него взглянули.

– В самом деле?

– Вы близкая подруга Шарлотты, и вы смогли бы увидеть, удалось ли мне передать на портрете ее образ. Я, разумеется, имею в виду не только внешнее сходство.

– Разумеется, – соглашается она и, обойдя мольберт, становится рядом с ним. Она внимательно вглядывается в портрет, сначала подавшись вперед, словно для того, чтобы рассмотреть даже самые мелкие мазки, затем отойдя назад, чтобы оценить общий эффект.

В конце концов Брэм чувствует, что больше не в силах терпеть ее молчания.

– Пожалуйста, скажите что-нибудь. Чем дольше вы молчите, тем больше мне кажется, что ваш критический разбор моей работы будет просто убийственным.

– Я недостаточно компетентна, чтобы делать критический разбор живописного полотна.

– Вы смотрите на портрет той, которая вам дорога, так что ваша оценка будет важна, даже если она окажется разгромной.

Лилит поворачивается к нему и смотрит на него так же пристально, как до этого смотрела на картину.

– Стало быть, вам действительно небезразлично, что думаю о вашей работе я?

– Естественно, ведь вы, как я уже говорил, подруга Шарлотты. К тому же как молодая дама… получившая хорошее образование и вращающаяся в свете… ну, вы наверняка видели много картин. Много портретов. Собственно говоря, я полагаю, что у вас вполне… сформировалось чувство, позволяющее вам сказать, хорошее перед вами произведение искусства или же нет. – Брэм с ужасом осознает, что говорит несколько бессвязно, но ничего не может с собой поделать.

Если она и дальше будет стоять так близко и на меня смотреть, мне придется ее поцеловать. Мне еще никогда в жизни так не хотелось кого-либо поцеловать. Господи, какие нелепые мысли лезут мне в голову!

– Так что, как видите, – слишком громко продолжает он, – ваше мнение действительно… является ценным. Или будет таким, когда вы наконец решите его высказать. – Он понимает, что ему нужно отвести от нее взгляд, смешать немного красок и, возможно, поработать над одним из углов портрета. Все, что угодно, лишь бы не стоять как столб, глядя, как она сейчас пялится на него самого. Но ему хочется и дальше глядеть на нее. Хочется упиваться каждым мгновением ее близости.

Наконец она начинает говорить, ни на секунду не отрывая глаз от его лица.

– Я думаю, Перри прав. У вас получилось совсем неплохо.

– О, спасибо, – благодарит он, по правде говоря, больше не вспоминая о картине. Он думает о том, как блестят сейчас глаза Лилит. О том, как чиста и светла ее кожа. О том, что, даже одетая в черное, она излучает сияние. Он ловит себя на том, что улыбается ей широкой и открытой улыбкой, которую он просто не в силах сдержать. Причем улыбка эта почти не связана с оценкой, которую она дала его работе. И к его изумлению, и, если бы он посмел признаться в этом себе самому, к его восторгу, она улыбается в ответ, и от очарования ее улыбки сердце бьется быстрее.

Брэм Кардэйл, – мысленно ругает он себя, – что ты сейчас делаешь, черт тебя возьми?

* * *

За минуту до поднятия занавеса Стрикленд усаживается на свое место в первом ряду балкона первого яруса. Он специально пришел именно в это время. Явись он позже, он привлек бы к себе нежелательное внимание или бы его даже отказались пустить в зал, пока не начнется антракт. А если бы он сел на свое место раньше, с ним, чего доброго, мог бы заговорить его сосед. Ему известно из опыта, что завсегдатаи оперы – это общительное и болтливое племя, склонное заводить знакомства на основе общей любви к Вагнеру или Пуччини или обоюдного желания показать, что вы оба театралы и вместе с остальными такими же театралами реагируете на спектакль как некое единое целое. Никто из знающих Николаса Стрикленда не удивился бы, услышав, что он не разделяет подобной склонности к стадному поведению. И когда желание послушать божественную музыку заставляет его купить билет в оперный театр, он делает это несмотря на присутствие там других любителей оперы, а не благодаря ему. Он предпочел бы, чтобы в зале не было вообще никого, кроме него самого и артистов на сцене. Однако сегодня, в этот ноябрьский вечер, он покинул приятное уединение своих апартаментов отнюдь не из-за музыки. Он не любитель Моцарта, ибо считает его творчество по большей части раздражающе легковесным. К тому же в зале, полном тех, кто ищет подобных бездумных развлечений, всегда стоит гул, состоящий из звуков ерзания и переговаривающихся голосов, который утомляет и отвлекает внимание от сцены.

Оркестр играет хорошо, и у певца, исполняющего роль Фигаро, весьма приятный баритон. Однако минуты все равно текут слишком медленно. Стрикленд решает подождать, когда действие оперы достаточно закрутится и так захватит публику, что большая часть ее внимания будет обращена к сцене. Но если он прождет слишком долго, желание выпить в антракте бокал шампанского или съесть легкий ужин сделает слушателей невнимательными и склонными оглядываться по сторонам, что совсем не соответствует его целям. Дождавшись, когда настанет самый удобный момент, Стрикленд берет в руки оперный бинокль и подносит его к глазам. Это его собственный бинокль, купленный им в Вене несколько лет назад; он искусно сработан из слоновой кости и серебра, и к нему прикреплен шелковый шнур, чтобы можно было вешать его на шею, когда ты в него не смотришь. Глядя через его мощные линзы, Стрикленд видит румянец, покрывающий молодое гладкое горло Сюзанны, и густо насурьмленные глаза ее жениха. По его мнению, на оперных певцов лучше всего глядеть сверху и из глубины зала. Он медленно поворачивает бинокль и направляет его на человека, который сидит в первом ряду частной ложи, расположенной справа от сцены. Ему никто не загораживает вид на эту ложу, потому-то он и купил билет именно на то место, на котором сидит сейчас. Человек в окулярах его бинокля явно получает огромное удовольствие. В одной руке он держит большой бокал красного вина, а в другой – длинную сигару. Неестественный блеск его глаз свидетельствует о том, что сегодняшний кутеж начался для него уже давно, а также о том, что атмосфера вокруг привычна ему. Рядом с ним сидят его жена, брат и остальное семейство плюс пара не очень видных аристократов, которых он, вероятно, пригласил в ложу, чтобы пустить пыль в глаза роскошью приема и своим тонким музыкальным вкусом. Глядя на выражение их лиц, можно сделать вывод, что благодаря прекрасному вину они хорошо проведут вечер в его компании, однако Стрикленд сомневается, согласились бы они общаться с ним, если бы знали: он практикующий некромант и член ведовского Клана Лазаря. Один из самых видных волшебников, которого другие глубоко уважают и высоко ценят. А еще он преданный сторонник семейства Монтгомери. Именно поэтому Стрикленд и считает его препятствием на своем пути. Препятствием, которое надо устранить, чтобы оно не мешало осуществлению желаний Стражей. И главное, осуществлению его собственных желаний.

Продолжая направлять бинокль на будущую жертву, Стрикленд левой рукой берется за шелковый шнур. Витой шелк кажется ему приятно прохладным в душном зале. Он медленно обвивает шнур вокруг кисти руки, один раз, второй, постепенно затягивая его все туже, пока тонкий жгут глубоко не врезается в мягкую плоть между его большим и указательным пальцами. Его губы шевелятся, беззвучно читая Заклятие Мучений, которое он выбирал с особым тщанием. Он произносит древние слова, и человек в частной ложе кладет сигару на бархатное сиденье и оттягивает от горла накрахмаленный воротник, сначала слабо, потом сильнее, явно чувствуя все возрастающее раздражение. Вскоре он уже дергает аккуратный белый галстук-бабочку, и тот, развязавшись, соскальзывает вниз по переду рубашки. Его жена замечает, что с мужем творится что-то неладное, и тихо вскрикивает, видя, как бокал выпадает из его руки и вино выливается на пушистый шерстяной ковер. Человек в ложе, шатаясь, встает на ноги, одной рукой держась за горло, а другой сжимая ограждающие его ложу латунные перила. Члены его семьи и гости пытаются ему помочь, бестолково толпясь вокруг него, обмахивая его программками, крича капельдинеру, чтобы принес воды, но все их попытки облегчить его страдания тщетны. Стрикленд чувствует, что он пытается пустить в ход свои волшебные чары, чтобы защититься, но его усилия недостаточны и он начал предпринимать их слишком поздно.

А тем временем звуки мелодий Моцарта плывут по залу, словно подхваченные ветром конфетти.

Стрикленд затягивает шнур еще туже и переходит к Заклятию Остановки, которое он выбрал для того, чтобы покончить со своей жертвой. Это сравнительно примитивное заклинание, возможно, ему недостает утонченности, но раньше он уже использовал его несколько раз и знает – оно дает надежный и, главное, быстрый результат. Продолжая смотреть в оперный бинокль, он затягивает шнур, обмотанный вокруг руки, еще туже, чувствуя, как он пережимает его жилы и перекрывает ток крови, и зная, что его заклятие точно так же выжимает из груди задыхающегося человека в ложе напротив последний воздух. Его обезумевшая жена начинает вопить так истошно, что перекрикивает даже оркестр. Звуки вторых скрипок становятся неуверенными и замолкают, дирижер слышит это и поворачивает голову, чтобы взглянуть, на то, что отвлекло скрипачей, и из-за этого литавры врезаются в барабан. Лицо Сюзанны бледнеет под толстым гримом. У хозяина частной ложи уже не осталось дыхания для того, чтобы издать хоть какой-нибудь звук, и он, перегнувшись через латунные перила, головой вниз падает в партер под аккомпанемент женских воплей и продолжающей упорно играть свою партию валторны.

* * *

Когда до дома номер один на площади Фицрой остается уже немного, Брэма охватывает нервный трепет, и он ускоряет шаг. Найдя на полу студии Мэнгана булавку от шарфа, принадлежащую Лилит, он понял, что теперь у него есть идеальный предлог для того, чтобы нанести ей визит. Он вернет ей серебряную булавку с маленьким, украшенным зелеными камнями изображением стрекозы, скажет, что все равно проходил мимо и ему несложно было зайти и так далее в том же духе. Несмотря на свое твердое намерение увидеть Лилит, он понимает, что ему скорее всего придется иметь дело с теми, кто может счесть, что его не следует пускать в дом.

Я ни за что не позволю какому-нибудь чересчур ревностно опекающему свою хозяйку слуге помешать мне увидеть ее. Я буду настаивать на том, чтобы отдать булавку в ее собственные руки.

Перри забегает вперед и уверенно дергает ручку дверного звонка. Узнав о намерении Брэма отправиться в дом Лилит, он настоял на том, чтобы его сопровождать.

– Я просто не могу допустить, чтобы ты стоял под дверью совсем один. К тому же если ты придешь к ней один, это будет выглядеть так, будто ты положил на нее глаз, – говорит он. – И вообще, если меня не будет рядом, ты можешь в самый последний момент передумать.

В глубине дома слышится звон колокольчика, и дверь отворяется. В щель между нею и косяком на них подозрительно смотрит молодой помощник дворецкого.

– Леди Лилит дома? – стараясь держаться уверенно, спрашивает Брэм.

– А ее милость ожидает вас, сэр?

– Нет, не ожидает. Мне надо кое-что ей отдать. То, что она потеряла. Я пришел, чтобы вернуть ей это.

Помощник дворецкого хмурит брови. Перри бросается вперед и протягивает ему визитную карточку.

– Перегрин Смит. Будьте любезны, скажите леди Лилит, что я и Брэм Кардэйл очень надеемся, что она нас примет.

Помощник дворецкого берет карточку и, как кажется Брэму, с неохотой впускает их в вестибюль. Тихо присвистнув, Перри рассматривает украшающие помещение портреты и статуэтки.

Прождав, как ему кажется, целую вечность, Брэм наконец видит стоящую на верхней ступеньке лестницы Лилит. При виде ее его пульс учащается, во рту становится сухо. Насколько он помнит, так на него еще не действовала ни одна из женщин. Она спускается по лестнице в своем простом черном платье, подчеркивающем ее тонкую талию, стройную фигуру и высокий рост. Ее волосы сегодня убраны в простой узел, лежащий на затылке.

Держись спокойно, – говорит себе Брэм. – Если она хоть на мгновение почувствует, как сильно я ее желаю, это наверняка отпугнет.

– Мистер Кардэйл, мистер Смит, какой приятный сюрприз. – Она приветствует их хотя и официально, но, как кажется Брэму, достаточно тепло. Помощник дворецкого стоит в нескольких шагах от них, словно сторожевой пес, готовый броситься на помощь своей хозяйке при малейшем намеке на подвох.

Брэм протягивает Лилит булавку от шарфа.

– Я нашел это, – произносит он немного более резким тоном, чем хотел. – На полу в студии Мэнгана. Должно быть, вы уронили ее, когда приходили к нам вместе с мисс Пилкингтон-Эдамс. Я… я хотел вернуть ее вам. Как можно скорее. Я думал, что вы, возможно, ее ищете. – Тут он замечает, что под ногтями у него темнеют остатки масляных красок, и отдергивает руку.

Губы Лилит медленно растягиваются в улыбке. Она переворачивает булавку, и от драгоценных камней, которыми усеяны крылья маленькой стрекозы, отражается свет.

– Что ж, спасибо, – говорит она. – Я и в самом деле ее обыскалась. Я люблю эту булавку, ведь это подарок моего покойного отца. С вашей стороны было очень любезно взять на себя труд самому прийти сюда, чтобы вернуть ее.

– Она показалась мне… ценной. И я решил, что будет лучше, если я принесу ее лично, вместо того чтобы доверить ее посыльному или почтальону.

– И вы привели с собой охранника на тот случай, если грабитель попытается отнять ее у вас? – шутливо спрашивает она, кивком показывая на Перри. Тот ухмыляется и, похоже, хочет что-то сказать, но Брэм суровым взглядом заставляет его промолчать. – Думаю, самое малое, что я могу сделать, чтобы поблагодарить вас за труды, это предложить чаю, – говорит Лилит. – Боюсь, моей матушке нынче нездоровится, и она к вам не выйдет. – Она поворачивается к помощнику дворецкого. – Рэдли, сходите к кухарке за превосходным песочным печеньем и самым лучшим чаем.

Она ведет своих гостей в гостиную. Хотя скоро уже зима, комната полна солнечного света, льющегося в окна, обрамленные бледно-голубыми парчовыми портьерами, прекрасно подходящими к светло-желтому цвету стен.

– Какая милая комната, – бормочет Брэм.

– Моей матушке было бы приятно это услышать. Она гордится убранством нашего дома, которое выбирала сама. Она страстная поклонница стиля модерн, а вот отец не очень-то его любил. Он говорил, что от вида цветов у него возникает желание чихнуть, даже если эти цветы всего лишь написаны красками или вырезаны из дерева.

– По-моему, обставляя эту комнату, ваша матушка проявила сдержанность. – Брэм обходит гостиную, замечая красивые лампы с абажурами из цветного стекла, изящный стол. Лилит следует за ним, Перри же садится на диван, стоящий у окна.

Брэм не может удержаться от восклицания:

– О! Если я не ошибаюсь, это работа самого Лалика[2], – говорит он, останавливаясь перед изящной вазой из непрозрачного стекла с ледяным узором из переплетающихся листьев.

– Да вы, как я вижу, знаток. Матушка особенно гордится этой вазой. Миссис Джессап все время порывается поставить в нее цветы, на что матушка отвечает чудовищными тирадами: мол, это вам не обыкновенный сосуд, в который можно запихать хризантемы.

– Теперь я точно знаю, что вы меня дразните, – мне не верится, что в этот дом когда-либо приносили такие скромные цветы, как хризантемы.

Лилит улыбается, и Брэм едва удерживается от того, чтобы сказать ей здесь и сейчас, как сильно она его волнует. Она еще прекраснее, чем ее образ, который он хранил в памяти и который теперь кажется ему лишь бледным подобием, не передающим всего ее очарования. И дело здесь не только в красоте ее лица, в том, что природа подарила ей прямой нос, светлую чистую кожу, зеленые глаза. Нет, это не все, есть что-то еще. Что-то отличающее ее от других. Что-то, чего он не может объяснить сам себе.

Искра энергии? Сияние? Нет, не так. Нечто загадочное… я не могу передать это словами.

Лилит устремляет на него взгляд, и он смущается оттого, что она заметила, как он опять на нее глазел. Сконфуженный, он слегка отводит руку назад, и его локоть задевает вазу Лалика. Все, что следует за этим, происходит медленно, словно во сне. Он видит, как расширяются глаза Лилит. Видит, как ваза неудержимо падает с края стола. Он слышит вскрик, но не понимает, кто его издал, пытается схватить падающую вазу, но хватает только воздух. Ваза продолжает свое неуклонное движение в сторону пола, сейчас она разлетится вдребезги.

Но ваза так и не падает на пол.

Она просто останавливается в воздухе, словно подвешенная на невидимой нити.

Брэм знает, что этого не может быть, но он также знает совершенно точно, что это происходит у него на глазах.

Лилит быстро наклоняется, подхватывает тяжелую вазу и ставит ее на место, ни на секунду не взглянув Брэму в глаза.

– Так, – говорит она, и тон ее голоса кажется Брэму чересчур будничным. – Куда же подевался Рэдли с чаем? – Она поворачивается и быстрым шагом подходит к картине, висящей над камином. – Думаю, это вас заинтересует. Эту картину написал сам мистер Альма-Тадема, один из любимых художников матушки. Возможно, оранжевый цвет платья девушки слишком ярок и кажется немного кричащим, но, пожалуй, в этом окружении он на месте. А что по этому поводу думаете вы?

Она наконец встречается с ним взглядом, и он видит в ее глазах страх. Он мог бы спросить ее, что это было, мог бы перевести разговор на вазу и на небольшое чудо, свидетелем которого только что стал. Но он видит, что она не хочет, чтобы он говорил на эту тему. Не теперь.

Хорошо, пусть не теперь. Но когда-нибудь мы об этом поговорим. Потому что если я хочу разгадать тайну, которую представляет собой Лилит Монтгомери, мы с ней оба должны признать, что видели своими глазами, как случилось то, чего просто не может быть.

Глава 9

Едва я вхожу в этот большой дом в Челси, как понимаю, что мое согласие сопровождать Шарлотту на то, что, по ее словам, будет «безобидной вечеринкой», было ошибкой. В вестибюле нас встречают горячечные звуки регтайма, которые доносятся из граммофона, стоящего у подножия лестницы. Каждая пядь пространства здесь занята танцующими под аккомпанемент модной американской музыки, веселого визга и пронзительного смеха, причем многие из них держат в руках бокалы со спиртным. Платья на некоторых из женщин куда короче, чем все, что я когда-либо видела прежде, и большая их часть сшита из такого тонкого просвечивающего материала, что видно все, что находится под ними. Я чувствую себя ужасающе скучной и унылой в моем черном платье со скромным вырезом, затянутой в корсет талией, пышными рукавами и тяжелыми юбками.

– Шарлотта! – шиплю я, пока затюканная горничная берет у меня пальто. – Ты обещала мне, что вечер будет тихим. Насколько я помню, ты сказала, что здесь соберется горстка интересных людей, ведущих занимательные беседы. Ты не говорила, что в этом доме будет настоящая оргия. Только посмотри на всех этих людей!

– Тут и впрямь довольно оживленно, – соглашается Шарлотта. – Но не волнуйся, Лили. Никто здесь не знает, кто ты. Как я тебе и говорила, у тебя будет возможность хоть немного развлечься. Разве это так уж ужасно? – говорит она, снимая с плеч меховой палантин. – О, смотри, ледяная статуя! Ого, да это же индейка! Это в честь танца терки-трот[3], тебе непременно нужно будет его потанцевать. Это такая потеха! Ну, разве здесь не чудесно? А теперь, – она берет меня за руку и тащит в толпу танцующих, – выпей бокал шампанского и перестань смотреть такой букой, а то никто не посмеет с тобой заговорить.

Мы пробираемся через вестибюль и входим в гостиную, из которой вынесли всю мебель, чтобы освободить место для танцев. Это большая комната с длинными окнами, похожая на комнаты в других домах, построенных в этот период, и в то же время не похожая ни на что из когда-либо виденного мною прежде. Каждая поверхность здесь – стены, потолок и даже пол – покрыта затейливыми фресками, написанными яркими красками и местами блестящими от позолоты. На них изображены девушки в средневековых нарядах, рыцари в доспехах и сказочные существа посреди густых лесов. А также полуголые фигуры, возлежащие среди цветов. Общее впечатление от росписей просто поражает. Уверена, что эта комната все равно казалась бы полной неистовой жизни, даже если бы она не была полна танцующих фигур. И что это за фигуры! Многие из них одеты так причудливо, что дальше некуда, и кажется, что странностью своей одежды каждый из них стремится перещеголять остальных. Большинство женщин облачено в экзотические наряды, и у многих мужчин на голове тюрбаны, украшенные драгоценными камнями.

– Если бы мама узнала, что я здесь, с ней случился бы приступ меланхолии, – признаюсь я.

– Обещаю ничего ей не говорить. Да перестань же ты дуться, Лили! – Она сжимает мою руку, глядя на меня с мольбой в глазах. – Я знаю, официально ты все еще в трауре, но ты плохо выглядишь оттого, что тебе приходится все время торчать в большом пустом доме. Прости, что говорю тебе это, но у тебя осунувшийся вид. Ты почувствуешь себя куда лучше, если позволишь себе хоть чуточку расслабиться. К тому же, уверяю тебя, здесь нет никого, кто был бы тебе знаком. Тут собрались художники, писатели, поэты. Молодые люди, пробивающие себе дорогу в ослепительном новом мире. О, вот этот напиток поможет тебе сбросить напряжение, – говорит она, протягивая мне пузырящийся бокал с опасно накренившегося подноса, который проносит мимо лакей. И тут же вступает в разговор с какой-то парочкой с блестящими от вина глазами, причем говорят они громко, чтобы перекричать шум.

Я знаю, мне следовало бы сейчас же уйти отсюда, повернуться спиной ко всему этому веселью и отправиться домой. И все же, должна признаться, есть что-то донельзя притягательное в том, чтобы остаться и, как и все здесь, тоже дать себе вволю развлечься. Я не вижу вокруг ни одного знакомого лица, так что едва ли кто-либо тут может знать, кто я. Такая анонимность кажется мне соблазнительной. Я ловлю себя на том, что постукиваю ногой в такт синкопам регтайма, и лицо мое расплывается в нежданной и непрошеной улыбке. Царящая здесь атмосфера просто опьяняет. Я замечаю пухлого молодого человека, изо всех сил старающегося научиться танцевать какой-то неистовый модный танец. Я не могу сказать, правильно ли он выполняет его, но выглядит он необычайно смешно, так что я невольно начинаю хихикать. Когда я отпиваю глоток шампанского, кто-то из танцующих толкает меня под локоть, пузырьки ударяют мне в нос, и я чихаю. Я пытаюсь достать из рукава носовой платок, но тут кто-то протягивает мне свой. На меня напал такой чих, что, прежде чем мне удается достаточно раскрыть глаза, чтобы увидеть, кто мне его предлагает, проходит несколько секунд. Передо мной стоит Брэм, и на лице его играет широкая улыбка.

– Его не зря называют шипучкой, – замечает он, когда я беру у него предложенный платок. – Хотя у вас наверняка было более чем достаточно случаев научиться его пить.

Я смотрю на него, прищурясь.

– Естественно. Ведь все аристократы, как только их отлучают от груди, переходят на «Дом Периньон».

– Именно так мне и говорили.

– А вы, поскольку вы из Йоркшира, перешли прямо на бурый эль.

– Точнее на крепкий портер, – поправляет он меня, по-прежнему улыбаясь.

Я протягиваю ему платок, но он качает головой.

– Оставьте себе, – говорит он. – Тогда у меня будет повод зайти к вам еще раз, чтобы попросить его обратно.

– А он, случайно, не семейная реликвия?

Он смеется.

– Приятно видеть, что вам весело. Думаю, я никогда еще не видел вас такой… – он пытается подыскать нужное слово, – непринужденной.

– Против этой музыки трудно устоять. И здесь такая концентрация веселья… – Я пытаюсь взмахнуть рукой, чтобы указать на энергично двигающиеся пары, но все пространство комнаты так забито народом, что у меня ничего не выходит. – Вы пришли сюда один? – спрашиваю я.

– Нет, с Мэнганом и Гудрун. Перри тоже получил приглашение, но отказался, сказав, что у него назначена встреча. Последнее время он ведет себя очень таинственно, и Гудрун подозревает, что тут замешана женщина. Они с Мэнганом где-то здесь, хотя я не видел их уже более часа.

– Мне очень хотелось бы посмотреть, как мистер Мэнган танцует.

– О, это пугающее зрелище. Мы всеми силами пытаемся его отговорить. Здесь вокруг столько народу, что, начни он танцевать, наверняка были бы жертвы.

Для меня становится настоящим откровением то, что в обществе этого мужчины я чувствую себя так непринужденно, но одновременно его близость выбивает меня из колеи. Я не могу не думать о вазе Лалика. О том, что я сделала. О том, что он это видел. Он знает, что я не дала стеклу разбиться, что я остановила падение вазы на пол. И я предпочла не налагать на него заклятье забвения, что, по правде сказать, беспокоит меня до сих пор. Но я все же решила не заставлять его это забыть. Как будто мне хотелось, чтобы он увидел и запомнил. Интересно, что он об этом подумал? Что он сказал себе, чтобы объяснить необъяснимое? И потребует ли он от меня правду? Будет лучше, если я не дам ему возможности это сделать. Однако у меня нет никакого желания покидать его сейчас. Если честно, я готова рискнуть услышать вопрос о вазе, лишь бы остаться в его компании, и это удивляет меня. Я отпиваю еще глоток шампанского, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Интересно, что бы сказал Льюис, если бы узнал, что я нахожусь здесь, на этой разнузданной вечеринке, и позволяю другому мужчине так себя разглядывать.

К нам подходит Шарлотта, ведя за собой долговязого молодого человека.

– О, Лили, ты нашла мистера Кардэйла – как замечательно, что и вы здесь! Я только что видела мистера Мэнгана, который рассуждал о достоинствах и недостатках творчества импрессионистов. Он сейчас сидит на кухне и пьет опасный на вид пылающий пунш. О, послушайте, играют «Кленовый лист»! Под эту мелодию можно станцевать терки-трот! Пойдем, Спенсер, мы с тобой просто должны это сделать! И ты тоже, Лили, – бросает она через плечо и кидается в бой.

Брэм смотрит на меня, подняв бровь.

– Вы когда-нибудь… – спрашивает он.

– Должна признаться, что нет.

– Я тоже.

Мы с ним глядим на пары, кружащиеся в танце, размахивающие руками и движущиеся с немалой скоростью, несмотря на ограниченное пространство и реальную опасность получить травму от столкновения с другими танцорами, вошедшими в раж. Музыка восхитительно быстра и зажигательна.

– На вид довольно весело, – тихо говорю я.

Брэм забирает у меня бокал с шампанским и ставит его на каминную полку.

– Давайте потанцуем, – произносит он, протягивая мне руку.

– Я понятия не имею, как танцевать терки-трот, – предупреждаю я, вкладывая свою затянутую в перчатку ладонь в его руку.

– Если так может двигаться индейка, то я уверен, получится и у вас, – отвечает он.

Я всегда считала, что неплохо умею танцевать, но этот танец не похож ни на что из того, что мне доводилось танцевать прежде. Мы с Брэмом прилагаем неимоверные усилия, чтобы наши руки и ноги двигались так же, как у остальных танцоров, и при этом смеемся все веселее. Вот в нас врезается миниатюрная женщина в расшитом бисером платье и очках, затем на левую ногу Брэма с размаху наступает полный энтузиазма молодой человек. Вскоре нам уже приходится держаться друг за друга, чтобы избежать травм. К тому времени, когда мелодия доходит до своих победных конечных нот, мы уже корчимся от смеха. Музыка затихает под гром рукоплесканий и крики: «Еще! Еще!» При мысли, что нам придется повторить эту неистовую пляску, Брэм издает стон. Толпа все громче и громче требует, чтобы пластинку сейчас же поставили опять. Брэм продолжает покровительственно обнимать меня за талию, и я ловлю себя на том, что мне совсем не хочется, чтобы он убрал свою руку. В это мгновение какая-то раскрасневшаяся женщина прыгает со стула, на котором она стояла, в объятия своего партнера и при этом роняет на пол бокал с коктейлем. Бокал разбивается вдребезги. Я смотрю на Брэма. Он отвечает мне многозначительным взглядом, и я понимаю – сейчас он думает о другом стеклянном предмете, который был спасен мною от такого же конца. Его лицо становится задумчивым.

– Давайте выйдем отсюда. Пойдем туда, где не так шумно, – говорит он. Видя, что я колеблюсь, он берет меня за руку. – Пожалуйста, прошу вас.

Я знаю, что мне следует отказаться. Следует остаться здесь, среди этого шума и суеты, где почти невозможно говорить. Но я хочу выйти вместе с ним. Хочу. И я позволяю ему вывести меня из заполняющей гостиную толпы, провести по вестибюлю и по коридору до двери, которая выходит в расположенный за домом маленький, обнесенный стенами сад. Ночь тиха и ясна. После духоты, царившей в гостиной, ночной воздух освежает, но я тут же начинаю мерзнуть. Брэм снимает с себя пиджак и, не обращая внимания на мои протесты, накидывает его мне на плечи. Я чувствую тепло его тела, сохраненное шелковой подкладкой. Мы подходим к скамье из кованого железа, стоящей на краю лужайки. Я чувствую, что больше не могу на него смотреть. Я знаю, что сейчас произойдет. Мне не следовало приходить сюда, чтобы он задавал мне вопросы, на которые я ни в коем случае не должна отвечать. На что я надеюсь? Что заставило меня остаться с ним? Я украдкой бросаю на него взгляд. Похоже, он сейчас обдумывает, как сформулировать тот самый вопрос, которого я так боюсь. Его темные глаза смотрят на меня почти печально. У него изящный профиль, и кое-кто сказал бы, что для мужчины он слишком красив. Я с изумлением ловлю себя на мысли, что мне хочется, чтобы он заговорил о чуть не упавшей вазе. Я хочу, чтобы он завел разговор, который может привести только к одному – к тому, чтобы я сказала ему, кто я на самом деле. Когда я осознаю это, меня охватывает паника. О чем я только думала? Неужели все эти годы, что я являюсь ведьмой Клана Лазаря и знаю, насколько для защиты клана важно держать его существование в тайне, – неужели они так ничему меня и не научили? Ведь сейчас я готова рассказать человеку, которого едва знаю… рассказать ему что? Как, собственно, я представляю себе этот диалог? Должна ли я сказать ему, что занимаюсь магией, и походя сообщить, что я ведьма и некромантка, а потом предложить вернуться к танцам? Должно быть, от шампанского у меня совсем помутился ум.

– Лилит, – говорит он, и от звука его голоса, произносящего мое имя, у меня замирает сердце. – На днях, когда я побывал в вашем доме… я глядел на вас… и увидел… – Он смотрит на меня, вглядываясь в мое лицо и явно пытаясь прочесть по нему мои мысли. – То, что вы сделали, было… чудесно.

Я смотрю ему в глаза. Я должна быть уверена, что он со мной честен.

– Так вы… не испугались? – спрашиваю я.

– Я был изумлен.

Я краснею и гляжу на свои ноги. Трава лужайки мокра, падающий из окон дома свет отражается в каплях осевшей на травинках влаги, и они переливаются в темноте. Как я могу ему признаться? С чего начать? Нет, мне пришлось бы сказать ему слишком много. И еще слишком рано.

Неужели ты доверишь этому неволшебнику свои самые сокровенные секреты, Дочь Ночи?

Голос Темного духа, который я не спутала бы ни с каким другим, вторгается в наш разговор, и мне кажется, что в моем черепе разрывается бомба.

«Уйди! Оставь меня в покое!»

Я уйду, только когда ты отдашь мне то, что принадлежит мне по праву.

«Я не знаю, о чем ты говоришь!»

Знаешь, Утренняя Звезда. Если ты хочешь избавиться от меня и снова стать свободной, ты мне это отдашь.

Я вскакиваю на ноги, и пиджак Брэма соскальзывает с моих плеч.

– Лилит? – Брэм тоже встает и снова берет меня за руку. – Что с вами? Мне не следовало так настойчиво задавать вам этот вопрос. Простите меня.

Где ему понять. Ты никогда не сможешь объяснить, насколько ты другая.

«Я бы смогла! И я знаю, он бы меня послушал. Он бы попытался понять».

Понять, что ты разговариваешь с мертвецами? Что ты призываешь их к себе и слушаешь их? Если бы он узнал о тебе всю правду, он бы почувствовал отвращение. Он счел бы тебя мерзким существом.

– Лилит, пожалуйста…

– Мне надо идти. Простите… я… – Я вырываю руку из его ладони и спешу обратно, к входу в дом.

– Постойте!

Беги, ведьмочка, беги от него прочь. Некромант не может впустить в магический круг того, кто обитает во Внешнем мире, и ты это знаешь. Этот человек не может тебе помочь.

Я хватаюсь за голову, пытаясь заглушить голос духа, но я знаю – у меня ничего не выйдет.

Брэм бежит за мной, зовя меня по имени, но я понимаю – Темный дух прав. Мы слишком разные. Пропасть, которая разделяет нас, слишком широка.

Когда я подбегаю к входу в дом, Брэм догоняет меня и, схватив за руку, разворачивает к себе.

– Что с вами, Лилит? Почему вы так боитесь поговорить со мной? Почему окружаете себя тайной? Вы… вы мне дороги. Обещаю, что бы вы мне о себе ни сказали, мои чувства к вам не изменятся.

Я качаю головой.

– Это необдуманное обещание, – говорю я. – Вам меня не понять. Вы просто не сможете.

Он привлекает меня к себе.

– Позвольте мне хотя бы попытаться, – говорит он. И на мгновение, поддавшись действию исходящих от него тепла и силы, я почти сдаюсь. Как чудесно было бы, если бы его руки снова и снова обнимали меня так, как сейчас. Как чудесно чувствовать себя такой желанной, такой защищенной. Мне вдруг приходит в голову, что, хотя я знаю Льюиса много лет и мне известно, как он дорожит мной, он никогда не вызывал во мне таких чувств. Эта мысль выбивает меня из колеи. Я не могу сейчас мыслить ясно. Мне надо уйти, чтобы подумать.

Я поднимаю глаза и смотрю на Брэма так пристально и спокойно, как только могу.

– Если я вам хоть сколько-нибудь дорога, отпустите меня, – говорю я.

Он колеблется, и я вижу, как трудно ему сейчас отпустить меня, позволить мне уйти без объяснений, не дав ему надежды, что когда-нибудь мы сможем поговорить опять. Он медленно опускает руки и делает шаг назад. И я без единого слова поворачиваюсь к двери.

– Я буду ждать, Лилит, – тихо шепчет он. – Когда вы будете готовы, я вас выслушаю.

Не доверяя самой себе, я не отвечаю ему. Вместо этого я торопливо прохожу в вестибюль и прошу горничную принести пальто.

Глава 10

– Ну разве это платье не божественно, Лили? Как оно тебе? Я непременно должна его примерить. И ты тоже что-нибудь примерь. – И она весело хлопает в ладоши.

Я согласилась сопровождать мою подругу в модный магазин, но я вовсе не собираюсь ничего покупать себе. Однако нелегко устоять перед очарованием такого места, как Дом моды миссис Морелл, Дамской портнихи и Поставщицы одежды и мехов ко Двору. После того, что произошло на вечеринке, я так и не смогла прийти в себя. Я все еще чувствую страх, вызванный повторяющимся снова и снова назойливым вторжением Темного духа, и злюсь на себя за то, что позволяю ему меня терзать. Я должна его обуздать. Должна научиться изгонять его из своих мыслей, защищаться от его атак. А кроме того, есть еще и Брэм. Я подошла очень близко к тому, чтобы рассказать ему правду о себе. Даже теперь, когда на меня уже не действует шампанское и его рядом нет, я осознаю, что мысли о нем волнуют меня, и испытываю одновременно радость и чувство вины. Ведь я помолвлена с Льюисом. Как быстро осложнилась моя жизнь!

– О, ну скажи, что ты тоже что-нибудь примеришь. – Шарлотта берет в руки прелестное платье из персикового шелка с кружевами. – Ты бы выглядела в нем просто чудесно.

– Шарлотта, я же все еще в трауре.

– Ах да, как глупо с моей стороны. Но ничего, я уверена, что Эдит могла бы подобрать тебе какое-нибудь шикарное черное платье.

– Но ты же пришла сюда для того, чтобы купить что-нибудь себе.

– Ах, Лили, неужели тебе совсем не хочется приобрести красивые наряды?

Я не знаю, что сказать. В отличие от Шарлотты я никогда особенно не следила за модой. У меня всегда находилось какое-нибудь более срочное дело, чем покупка новых туалетов. Но в последнее время я начала чувствовать, что одеваюсь ужасно уныло. Разумеется, частично это объясняется трауром и тем, что я должна все время носить только черное и тщательно избегать всего хоть сколько-нибудь светлого или яркого, но дело не только в этом. После вчерашнего вечера, проведенного с Брэмом, я чувствую себя… другой. Эта вечеринка, то, как я смогла себя вести, какой быть… он вращается в кругах, в которых люди живут намного свободнее, чем я. Мне так хочется стать частью этого. Быть вместе с ним. Перестать быть невеселой, чопорной дочерью герцога, вечно серьезной, вечно носящей траур и беспокоящейся о своей семье. Как чудесно было бы жить, как Брэм, жить, отдаваясь страсти и не думая о том, что скажут другие. Не быть связанной тем, чего они от тебя ждут. Но разве мне не было наглядно продемонстрировано, что подобная свобода не для меня? И что может быть лучшим напоминанием об этом, чем неотступно преследующий меня Темный дух? Возможно, я смогла бы когда-нибудь избавиться от оков, наложенных на меня моим положением в обществе; но мне никогда не освободиться от уз, связывающих меня с кланом. За то, что я родилась ведьмой, надо платить высокую цену. И скорее всего эту цену заплатит мое сердце.

Появляется миссис Морелл со своей помощницей, и обе начинают говорить Шарлотте, как прелестно она выглядит и как прекрасно платье, которое она сейчас держит в руках; оно подходит к цвету ее лица в это время года. Я смотрю в окно магазина. Погода стоит уже совершенно зимняя, затянутое тяжелыми темными тучами небо обещает холодный дождь или снег. Октябрьские бури миновали, но им на смену пришли пробирающие до костей холода. Фредди уже несколько раз жаловался мне в своих письмах на недостаточность отопления в Рэднор-холле. Писал он также и о том, что от хваленого свежего воздуха ему нет никакого проку, поскольку он может находиться на нем не больше десяти минут зараз. Он проводит большую часть времени, сидя у камина в кабинете и ежась от холода, так что он с таким же успехом мог бы остаться на площади Фицрой. В своих ответных письмах я напоминала ему о нашей сделке и просила его потерпеть. Я также уверяла, что в Лондоне погода не лучше, что на улицах грязно после стольких дождей, а половина слуг простужена и кашляет. Как бы скучно и некомфортно ему ни было в доме нашего детства, там он в большей безопасности. Правда, я не сомневаюсь, что при желании и в тамошних местах можно отыскать опиум, но зато там нет курилен, подобных заведению мистера Чжоу Ли. К тому же, чтобы отправиться на поиски этого зелья, ему пришлось бы сбежать из-под неусыпного надзора Уизерса, поскольку мне удалось отправить нашего дворецкого в Рэднор-холл, чтобы он следил там за Фредди.

Мне пришлось потратить немало труда, чтобы уговорить маму отпустить слугу на такой долгий срок, поскольку назвать ей истинную причину его отъезда я не могла. Пришлось убедить ее, что Уизерсу самому необходима перемена обстановки, что он сам нуждается в том, чтобы провести несколько месяцев вдали от дымного Лондона, чтобы она согласилась разрешить ему уехать в Рэднор-холл. Уизерс оказался неплохим актером и убедительно изобразил кашель.

– Лилит, иди сюда и посмотри на эту прелесть. – Голос Шарлотты возвращает меня в натопленный магазин. – Эдит подыскала для тебя изысканное черное платье. Уверена, ты не сможешь перед ним устоять! – Она восторженно машет рукой, показывая мне на платье, которое держит миссис Морелл. Оно и впрямь прелестно. Я подаюсь вперед и касаюсь тонкого шифона, такого мягкого, что он, как снег, словно тает под прикосновением моих пальцев.

– Оно из Франции, – объясняет хозяйка магазина. – Его привезли только сегодня утром.

Платье скроено так, что ниспадает свободно, так что хотя с ним и можно носить корсет, оно не требует туго затянутой талии, которая была в моде столько лет. Вместо этого линия талии в нем завышена, и доходящая до лодыжек расшитая бисером верхняя юбка мягкими складками спадает на нижнюю юбку, клинчатую, сшитую из шелка.

– О, ты должна непременно его примерить! – Шарлотта только не прыгает от восторга. – Уверена, оно идеально тебе подойдет.

Неужели это действительно было бы неправильно и грешно? Хоть раз нарядиться во что-то новое и красивое? Счел бы отец меня легкомысленной или, напротив, захотел бы, чтобы я доставила себе удовольствие? Хотя я и считаю, что знала его хорошо, мне было бы трудно с уверенностью сказать, как бы он рассудил.

Час спустя я задыхаюсь от смеха, а в магазине все столы, стулья и диваны завалены платьями, меховыми палантинами, обувью и пальто.

– Шарлотта, – говорю я ей, – ты одновременно тонизируешь и оказываешь дурное влияние.

– О, Лили, ты же можешь позволить себе обновить гардероб, – произносит она, обмакивая печенье в чай, который принесла нам помощница миссис Морелл.

– Но целых три платья! – протестую я.

– И сверх того еще шикарное зимнее пальто, в котором, я тебя уверяю, ты остро нуждалась. Скажи, где ты выкопала эту жалкую тряпку, которую так упорно носишь сейчас?

– Это вполне приличное пальто, совсем еще не поношенное. – Я пытаюсь говорить так, словно хочу его сохранить, хотя, по правде сказать, я уже совершенно очарована моим новым пальто, сшитым из дорогой шерсти, облегающим, с меховыми воротником, манжетами и отделкой подола.

– В этой обновке ты хотя бы не будешь выглядеть так, будто на троне все еще сидит королева Виктория, когда в следующий раз выйдешь в свет.

– В самом деле я уже начинала чувствовать, что одета скучновато.

– Когда носишь траур, это бывает. Новые вещи выглядят шикарно, но все они вполне приличны и полностью соответствуют требованиям, которые предъявляют к траурной одежде. И не верь тем, кто будет уверять тебя, что это не так, – заявляет она, доедая свое печенье и протягивая чашку, чтобы в нее налили еще чаю. Потом сбрасывает ботинки и забирается на диван. Я завидую этой ее способности везде чувствовать себя как дома. – Как интересно, – продолжает она, – что ты наконец-то позволила мне помочь тебе купить обновки.

– Как ты и говорила, мой гардероб несколько… отстал от жизни. А я не хочу выглядеть старомодной.

– Хмм. Может быть.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что, быть может, у тебя есть причина перестать одеваться, как чья-то тетушка, оставшаяся в старых девах. Может быть, у тебя появился кто-то, ради кого ты хочешь выглядеть нарядной? Кто-то новый? Кто-то чертовски красивый, безумно обаятельный и потерявший голову от тебя? По имени Брэм Кардэйл? Молодой художник, недавно объявившийся в наших краях?

– Шарлотта, я не понимаю, о чем ты толкуешь, – говорю я, пряча лицо за чашкой чая.

– Лилит Монтгомери, ты не умеешь врать. Я слишком давно тебя знаю, чтобы не заметить, что ты вся светишься. И не видеть, как ты радостно улыбаешься всякий раз, когда мы отправляемся в студию Мэнгана.

– Не говори чепухи.

– Это я-то говорю чепуху? Может, скажешь, мне почудилось, что ты получала удовольствие – и какое! – когда вчера вечером танцевала с ним? – Она колеблется, потом добавляет: – Лили, милая, возможно, мне не следует этого говорить и ты на меня разозлишься, но у тебя никогда не бывает такого лица, когда ты танцуешь с Льюисом.

К моему великому облегчению, в эту минуту к нам подходит миссис Морелл и, кашлянув, чтобы привлечь наше внимание, предлагает доставить платья и пальто ко мне домой, а также выставляет счет. Я избавлена от продолжения этого допроса с пристрастием по поводу Брэма, поскольку мне надо расплатиться. Однако в глубине души я не могу отрицать, что представляла себе, как бы он посмотрел на меня в моих обновках. В этих платьях я чувствую себя другой. Моложе. Свободнее. Увидит ли он это отличие? А если и увидит… Если честно, Шарлотта права. С Брэмом я другая. С ним я становлюсь такой версией себя, о существовании которой я и не подозревала. С Льюисом я такая, какой была всегда. Может быть, притягательность Брэма именно в этом и состоит? Может быть, в нем я вижу возможность убежать от навязанных мне ролей?

Как бы то ни было, думать, что я могу продолжать видеться с Брэмом, было бы с моей стороны глупой фантазией. У Шарлотты осталось не так уж много сеансов, а после этого у меня уже не будет поводов ездить в студию. Может быть, я просто пытаюсь так повысить свою самооценку? Пытаюсь заставить его восхищаться собой, чтобы укрепить свою уверенность в себе? Я была так близка к тому, чтобы довериться ему, чтобы все рассказать. Отчего же я так расслабилась, может быть, от шампанского и танцев? Или все дело в нем самом? В любом случае это было бы ужасной ошибкой, теперь, в безжалостном свете дня я вижу это совершенно ясно. Как это ни парадоксально, Темный дух, возможно, оказал мне услугу, помешав продолжить разговор. И все равно я сейчас, словно какая-нибудь легкомысленная девчонка, гадаю, что подумал бы Брэм, увидь он меня в одном из моих красивых новых платьев. Что ж, я, конечно, могу немного поразвлечься, общаясь с Шарлоттой и покупая наряды, но я знаю – скоро мне придется вернуться к своим обязанностям. Темный дух сделал очередной ход, заявив, что чего-то хочет от меня. Он может иметь в виду только одно – Эликсир Лазаря. Так что правда состоит в том, что я могу играть роль беспечной молодой женщины лишь очень недолго.

Позднее в уединении моей спальни я снова рассматриваю свои покупки. Я пообещала Льюису поужинать с ним сегодня вечером у нас дома, и мама, даже не заглянув ни в одну из коробок, настояла, чтобы по этому случаю я надела новое платье. Элис помогает мне примерить их все еще раз. Одно из них кажется мне слишком шикарным, даже не знаю, по какому случаю его бы можно было надеть, но точно не по случаю ужина тет-а-тет с Льюисом. Все эти наряды, разумеется, черные, но они как небо от земли отличаются от тех тяжелых мрачных траурных платьев, которые мне столько месяцев пришлось на себя надевать. Один из них – это тот самый французский шифоновый туалет, который я примерила первым по требованию Шарлотты. Я рада, что она настояла на том, чтобы я его надела. В нем я чувствую себя легкой, почти бесплотной. Я все равно поддела под него корсет, но Элис не затянула шнуровку, так что в нем я ощущаю себя блаженно раскрепощенной. Я не решаюсь показать маме то странное нижнее белье, которое Шарлотта уговорила меня купить. Оно сшито из шелка цвета слоновой кости; короткие панталоны и сорочка. Когда оно на мне, меня словно ласкает прохладный ветерок. Это белье кажется таким смелым, чувственным и современным. Мама, которая сочла своим долгом взглянуть на мой наряд, прежде чем я спущусь к ужину, пришла в немалое волнение, увидев юбки моего нового платья, едва доходящие мне до лодыжек, и его свободный фасон. И то и другое, по ее мнению, выглядит нескромно.

– Но, мама, ведь я наверняка должна выглядеть скромнее в платье, касающемся моего тела только в нескольких местах, вместо того чтобы сжимать его корсетом, придавая ему ту форму, которую оно должно иметь.

– Хорошо Шарлотте носить подобные наряды, ведь ее родители не обращают никакого внимания на такие вещи.

– Мама, ты говоришь о них так, будто они какие-нибудь радикалы, хотя это вовсе не так. Они просто дают своей дочери идти в ногу со временем, вот и все.

– А я, по-твоему, не даю? – Она выглядит по-настоящему обиженной.

– Согласись, что я могу носить то, что больше соответствует моему возрасту… в конце концов, мне двадцать один год. Я должна одеваться как современная женщина.

– Ты должна одеваться с достоинством, как Монтгомери, а не как одна из этих разнузданных девиц, которые стоят на тротуарах в коротких юбках, крича, что женщинам надо дать право голоса, или как особа, которой все равно, какое впечатление она производит. – Она оглядывает меня с головы до ног со смесью гордости и беспокойства. Становится немного стыдно от мысли, что мне удается так хорошо ею манипулировать, но что правда, то правда – я точно знаю, что надо сказать, чтобы победить в этом споре.

– Люди ожидают, что я буду идти в ногу со все меняющейся модой, мама. Этого же от меня ожидает и Льюис.

– Льюис?

– Разумеется. Не можешь же ты и в самом деле думать, что такой мужчина, как он, будет обращать внимание на девушку, которая, по его мнению, не следит за модой. Ему нужна такая жена, которой он мог бы гордиться. Такая, которая производила бы впечатление.

Лицо мамы тут же выдает производимую ею смену приоритетов – от поддержания репутации семьи к браку ее единственной дочери, браку, которого она желает всей душой. Она собирается с мыслями и пытается придать своему тону беззаботность.

– Полагаю, ты могла бы надеть платье на этот ужин. Ведь тебя будет видеть только Льюис.

– О? Стало быть, оно все же не кажется тебе слишком смелым?

– Нельзя же допустить, чтобы он смотрел на нас как на провинциалов.

Я улыбаюсь ей. Только моя дорогая мамочка может вообразить, будто кто-то может бросить нам обвинение в провинциальности.

– Уверена, он одобрит наш выбор, – говорю я ей, легко целуя ее в лоб. После смерти отца она сильно похудела, и от этого ее тонкая, как бумага, кожа потеряла былую упругость. У меня щемит сердце, когда я вижу, как загораются ее глаза при мысли о моей будущей свадьбе.

Так что я спускаюсь на первый этаж, одетая в красивое шифоновое платье и чувствуя себя чересчур шикарной для ужина с другом, которого я, в конце концов, знаю с самого детства. На мгновение мне становится жаль, что здесь нет Фредди. Раньше Льюис и он были близки. Мне делается грустно оттого, что даже эта давнишняя дружба сошла на нет из-за образа жизни, который теперь ведет брат. Интересно, как он на самом деле справляется со своей проблемой в Рэднор-холле? Я написала письма нескольким нашим тамошним соседям и дальним родственникам, прося их почаще его навещать, чтобы, благодаря их визитам, он держал себя в узде. Но время течет медленно, погода стоит из рук вон плохая, ночи темны, и ему наверняка одиноко. Уизерс написал бы мне, если бы из Лондона к нему приехали какие-то нежелательные гости, но не может же наш дворецкий следить за каждым шагом Фредди, особенно когда он ездит один бог знает куда на своем недавно приобретенном автомобиле.

В дверях кабинета появляется Льюис и широко улыбается при виде меня.

– Лилит, ты как прекрасное видение.

– Смотри не говори это при всех подряд, – отвечаю я, подходя к нему. Мне не нравится мысль о том, что он может вообразить, будто я принарядилась для него, и хочется обратить его слова в шутку. – Некоторые люди считают, что, если у тебя бывают видения, это признак того, что ты спятил.

– Тогда, если ты еще и слышишь голоса, это уже стопроцентное доказательство безумия, так что и тебе, и мне самое место в сумасшедшем доме, – все так же улыбаясь, произносит он. Он берет меня под руку, и мы вместе идем в столовую.

Должно быть, мама, которая заявила, что у нее болит голова и сейчас ужинает у себя в комнате, велела передать кухарке, чтобы та сегодня расстаралась. К ужину у нас прекрасное консоме, европейская солея, желе из куропатки с айвой, а на десерт экзотическое мороженое из ананасов.

– У твоей дорогой матушки прекрасная кухарка и отличный винный погреб, – говорит Льюис, вытирая губы салфеткой. – А я-то думал, что мне придется ужинать сардинами, поданными в мою комнату на подносе. Вот было бы печальное зрелище.

– Льюис, я сомневаюсь, что ты съел хоть одну сардину с тех пор, как тебе исполнилось десять лет. К тому же ты прекрасно знал, что, если явишься к нам вечером, мы пригласим тебя на ужин.

– Ах, Лили, тебя послушаешь, так можно подумать, будто я… расчетливый тип.

– Ты сын своего отца.

– Ох! – восклицает он, трагически хватаясь за сердце. – Ты бываешь жестокой, Лилит Монтгомери.

– Хочешь сказать, я с тобой не сюсюкаю, как большинство тех женщин, которыми ты себя окружаешь?

Он улыбается мне своей самой очаровательной улыбкой и накрывает мою руку своей.

– Наверное, это и есть та привилегия, которой по праву пользуется жених. Как бы то ни было, я лучше буду терпеть жестокость от тебя, чем глупое сюсюканье от кого-то еще. К тому же тебе повезло, что я пришел сегодня, иначе это божественное платье так бы никто и не увидел.

– Возможно, – сухо отвечаю я, медленно высвобождая руку. – А возможно, я надела бы его все равно.

– Дома для своей матери?

– Или где-то еще для кого-то еще.

– Это для кого же?

– О, Льюис, только не говори, будто твои жалкие шпионы не сообщали тебе о каждом моем шаге с тех пор, как умер мой отец.

– Шпионы? Лилит, дорогая, я совершенно не понимаю, о чем ты толкуешь.

Я думаю, не продолжить ли мне разговор на эту тему. Я заметила, что за мною кто-то следит. Мои духи-хранители тоже несколько раз привлекали мое внимание к тому, что рядом со мной есть чужие. Я не собиралась действительно расспрашивать об этом Льюиса и сейчас во время нашей легкой беседы подняла эту тему лишь для того, чтобы увидеть, как он отреагирует на мои слова. Но я так ничего и не узнала. Он слишком хорошо умеет маскировать свои настоящие реакции, чтобы я могла с уверенностью сказать, действительно ли он не понимает, о чем я толкую. По правде говоря, я подозреваю, что шпионов ко мне приставил его отец. А граф Винчестер не такой человек, чтобы считать нужным держать сына в курсе всех своих действий. Я меняю тему, но сначала непочтительно замечаю, что скорее всего это моя матушка проверяет, не общаюсь ли я, случайно, с кем-нибудь, кто рангом ниже виконта. Мои слова вызывают у Льюиса смех.

Он приятный собеседник, и вскоре я в кои-то веки расслабляюсь. Мы в столовой одни, если не считать умеющего держать язык за зубами лакея, который прислуживает нам за столом, здесь нет моей матери с ее упрямым желанием нас поженить, и мы сейчас далеки от дел клана. Передо мной просто Льюис, человек, которого я знаю почти всю жизнь. Который знает меня даже лучше, чем Шарлотта, и понимает меня так, как неволшебник никогда не смог бы понять. При этой мысли я сразу же вспоминаю о Брэме, и меня вдруг охватывает удивительная по своей остроте печаль. Почему меня так волнует одна мысль о человеке, которого я знаю без году неделя, который безнадежно далек от моего круга общения и который к тому же не волшебник? Но я уже знаю ответ на этот вопрос. Даже Шарлотта заметила, как я меняюсь в его обществе и с каким нетерпением я жду наших с ней поездок в студию. Если честно, разве я совершила свои сумасбродные покупки в магазине Эдит Морелл не из-за него? А когда я вспоминаю, что ощущала, когда он обнимал меня, то понимаю, что никогда не чувствовала и не почувствую ничего подобного в объятиях Льюиса.

– Лилит?

Я вдруг осознаю, что Льюис что-то бормочет.

– Извини, – говорю я. – Просто сегодня вечером я немного устала, и, должно быть, собеседница из меня вышла никудышная.

– Ты сейчас выглядела так, будто мыслями была далеко.

– В самом деле?

– Что-то тебя тревожит, я это вижу. Скажи, в чем дело? Ты же знаешь, если только это в моих силах, я тебе помогу, – говорит он, и, как мне кажется, искренне.

– Просто сейчас мне приходится думать сразу об очень многих вещах, вот и все. Ты же знаешь, какие у нас дела и как я стараюсь заставить Фредди не покидать Рэднор-холл. Мама все еще не пришла в себя, а тут еще мое положение… ну, ты знаешь где, – добавляю я, бросая взгляд на лакея, который, хотя и кажется сделанным из камня, наверняка запоминает каждое наше слово.

Льюис кивает.

– У тебя все получится замечательно, я в этом не сомневаюсь.

– Время покажет, Льюис. Время покажет.

* * *

Николас Стрикленд смотрит, как Фордингбридж, пятясь, выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Сегодняшний день был длинным и изматывающим, в основном пришлось заниматься мелочами, из которых и состоит повседневная рутина Уайтхолла, и это вывело Стрикленда из равновесия. Он подходит к горке, стоящей у дальней стены, достает оттуда бутылку арманьяка и наливает себе целый бокал. Затем, вернувшись к креслу, садится и размышляет о том, что для него значит его принадлежность к Стражам. Что она ему дала. И чего стоила.

Детство Стрикленда прошло так же, как у многих других мальчиков его круга, – в семь лет его отдали в престижную частную школу-интернат. Там ему было трудно заводить друзей, поскольку у него не было ни обаяния, ни природной теплоты, ни желания заискивать перед другими мальчиками, на которых он почти всегда смотрел свысока. Он преуспел в боксе и крикете и тем самым заслужил некоторое уважение у других учеников, но добиться их расположения так и не смог. Он достиг успехов и в учебе, так что его школьные учителя считали его хорошим учеником, хотя он и не вызывал симпатии и у них. Он держался особняком и как мог сторонился клубов и групповых мероприятий. Как он теперь вспомнил, тогда ему казалось, что таким образом он сумеет сделать свою жизнь в школе сносной, и он надеялся, что так ему удастся без проблем дожить до выпускных экзаменов, выдержать их с блеском и поступить в университет. Но маленькие мальчики вырастают и становятся большими мальчиками, а большие мальчики, как он сейчас с горечью вспоминал, были куда меньше готовы идти навстречу тому, кто не желал приспосабливаться.

Когда на него напали, ему было тринадцать лет. Поздно вечером он возвращался из библиотеки в дортуар, когда заметил, что за ним следят. Он не испугался, поскольку знал, что его боксерские навыки, высокий рост и сила помогут ему постоять за себя, если начнется драка. Чего он не учел, так это того, что его гонитель вовсе не желал вступить с ним в честный бой. Его враг собрал вокруг себя целую банду прихлебателей, каждый из которых жаждал доказать свою преданность вожаку. Навалившись всей толпой, они пригвоздили беднягу к полу, встав коленями на его руки и держа его ноги, пока на его живот, голову и лицо сыпался удар за ударом. Затем его, окровавленного и оглушенного, держа за лодыжки, протащили по всему коридору. Он и теперь все еще помнит, как они волокли его по половицам и как торчащий из одной из них гвоздь глубоко разорвал его спину, так что шрам на ней остается у него и по сей день. Они выволокли его на школьный двор. Стоял декабрь, и ночь была ясной, температура низкой, а земля мерзлой. Его грубо поставили на ноги, подтащили к облетевшей магнолии, растущей посреди двора, и привязали к ее стволу. Стрикленд пытался разорвать свои путы, но все его усилия были тщетны. Вожаком у тех, кто на него напал, был некто Хилтон, мальчик с безобразно широким лицом и уже заметной щетиной на подбородке. Он придвинул свое лицо к лицу Стрикленда.

– Думаешь, ты лучше нас, Стрикленд? Так вот, ты ничем не лучше, понял? В тебе нет ничего особенного. Никаких оснований, чтобы задирать нос. У тебя нет титула, нет знатной родни, и у твоих родителей немного денег. Ты вышел из ниоткуда и после школы отправишься в никуда, так что тебе придется перестать выкобениваться и смотреть на всех нас свысока. Усек?

Стрикленд попробовал по-настоящему открыть глаза, но ему мешала запекшаяся на веках кровь. Он ощущал кровь во рту, боль в животе, чувствовал, что у него шатается зуб. Он услышал, как откуда-то из темного далека доносится его голос.

– Хилтон, – сказал он, – тебе известно, какой ты ужасный урод?

Мальчик, который был старше его, злобно ощерился. Он колебался лишь секунду, потом отвел кулак и изо всей силы ударил Стрикленда в лицо. В ночной тиши раздался хруст ломаемых костей, и одного из тех мальчиков, кто был почувствительнее, вырвало на собственные ботинки.

– Теперь ты и сам не очень-то красив, а? – прошипел в его ухо Хилтон, потом свистнул, и вся банда бегом бросилась в дортуар.

Оставшись один, Стрикленд почувствовал, как на него нисходит странный покой. Он вдруг почувствовал, что плывет по воздуху, опускаясь все ниже и ниже. Этот полет вниз был прерван звуком приближающихся шагов. Одним заплывшим глазом он увидел склонившуюся над ним гигантскую ворону. Ее крылья были сложены, блестящие в лунном свете глаза пристально смотрели на него. Ворона покачала головой и развязала веревку, которой он был привязан к дереву. Он сразу же повалился вперед, но поймало его не непонятное пернатое существо, а сильные руки учителя латыни мистера Реджинальда Эллиса. Стрикленд почувствовал, как тот поднимает его и крепко держит, накрыв своей учительской мантией. Учитель потащил Срикленда в школу, но, вопреки его ожиданиям, он нес его не в дортуар и не к сестре-хозяйке, чтобы она занялась его ранами. Нет, он по узкой винтовой лестнице нес его вверх, в свою собственную комнату. Хотя сознание и было спутано, Стрикленд понимал, что это странно. Учителям запрещалось водить учеников к себе. Истории об учителях, вынужденных спешно уезжать из-за жутких подозрений, были хорошо известны в каждой школе. Неужели теперь и меня ждет подобная участь, подумал Срикленд. Неужели мистер Эллис воспользуется его состоянием и надругается над ним? После всего того, что ему уже пришлось претерпеть?

Но вместо этого учитель усадил его в кресло, стоящее у камина, растопил огонь и, принеся воду и тряпки, начал заботливо промывать его раны, не проявляя при этом ни малейших признаков похотливого интереса. Он делал это молча, и единственными звуками, нарушающими тишину маленькой комнаты под самой крышей, были стоны Стрикленда и потрескивание дров в камине. Наконец мистер Эллис смыл кровь с его лица и головы и помазал болеутоляющей мазью его многочисленные ссадины и кровоподтеки. После этого учитель латыни отошел назад и устремил на своего ученика пристальный взгляд.

– Итак, Стрикленд, вас здорово избили, не так ли? От ваших ссадин не останется заметных шрамов, но ваш нос… хмм. Тот, кто сломал его, потрудился на славу. Нет, – он поднял руку, – я предпочел бы, чтобы вы не называли мне его имени. Хотя я и понимаю, что вам бы очень хотелось его назвать. По правде говоря, готов поспорить, что вы бы тоже с удовольствием сломали ему нос, верно?

Стрикленд, преодолевая боль, кивнул.

– Ну конечно. Но я думаю, у вас вряд ли появится такая возможность, поскольку он окружает себя приспешниками, которые готовы пойти за ним и в огонь и в воду. Так что боюсь, вам не удастся применить к этому мальчику ваши боксерские навыки. Я знаю, это несправедливо, но именно так обстоят дела.

Стрикленд повернул голову и начал смотреть на огонь. Заключающаяся в словах мистера Эллиса горькая правда причиняла ему такую же боль, как и его сломанный нос.

Учитель латыни уселся в кресло, стоящее напротив, и, наклонив голову набок, устремил на Стрикленда испытующий взгляд.

– Вы способный мальчик. Вы каждый год оказываетесь лучшим учеником вашего класса. Если вам захочется, вы без труда поступите в Кембридж на математический факультет. Очень печально видеть, как невежды издеваются над таким умом. – Он подался вперед и впился в Стрикленда взглядом своих сверкающих глаз. – А что, если есть иной способ отомстить им? Преподать этим тупым ублюдкам урок? Сделать так, чтобы они больше не посмели тронуть вас и пальцем и остаток вашего пребывания в Уинтропе прошел без происшествий и без страха, что нечто подобное случится опять? Что бы вы сказали на это, Стрикленд? Вам это интересно?

Стрикленд заставил себя немного распрямиться, чтобы показать, что он внимательно слушает.

Мистер Эллис улыбнулся.

– Я заметил, что вы, Стрикленд, стремитесь к совершенству. Заметил, что ваша цель – отличные успехи в науках. И мне это нравится. Я знаю, некоторые ваши однокашники считают вас… замкнутым и надменным. Не обращайте на них внимания. Пусть те, кто ищет популярности и одобрения своих сверстников, и дальше продолжают все в том же духе. Вы же, мой мальчик, обладаете качествами, которые могут сделать вас… чем-то совершенно другим.

Даже теперь, сидя в своем престижном кабинете, попивая дорогой арманьяк и чувствуя полную уверенность и в своем месте в этом мире, и в стоящей перед ним цели, Стрикленд понимает, как важен был в его жизни тот день. Похоже, ему было предназначено свыше подвергнуться осмеянию и глумлению, чтобы потом получить доступ к обществу, куда более желанному, чем ученики дорогой частной школы. Как и следовало ожидать, он никогда прежде ничего не слышал о Стражах. И никогда прежде не видел ничего примечательного в молодом учителе, вдалбливавшем в него и остальных учеников его класса латинские глаголы, заставлявшем спрягать эти глаголы снова и снова независимо от времени дня и способностей тех или иных учеников, пока они не зазубривали спряжение наизусть. Теперь Стрикленду кажется, что это неуклонное стремление учителя латыни к совершенству должно было бы предупредить его, что за подобной личиной кроется нечто большее. Но как он мог даже вообразить себе те вещи, которым мистеру Эллису предстояло его научить? Как мог представить себе те чистые силу и власть, которые даст ему присоединение к Стражам?

Он проводит пальцем по своему носу и нащупывает искривление там, где кость срослась неровно, навсегда нарушив совершенство его черт и оставив ему постоянное напоминание об избиении, которое изменило и его лицо, и его будущее.

Он встает и подходит к окну. В свете угасающего дня он видит, как толпящиеся внизу на Трафальгарской площади люди любуются фонтанами, кормят голубей, задирают головы, чтобы поглядеть на стоящую на верху колонны статую Нельсона, или смотрят, как их дети забираются на огромные фигуры сидящих у ее подножия львов. Их явная неосведомленность о том, что творится в мире, их беспечность и их простые развлечения, которым они предаются в то время, когда этот мир вот-вот обрушится на их головы, – все это вызывает у Стрикленда глубокое презрение к людским массам. Размышляя над этим, он признается себе, что, если не считать некоторого уважения к его отцу, единственный человек, к которому он испытывал что-то, напоминающее привязанность, был его учитель и наставник, человек, научивший магии Стражей, тот самый молодой преподаватель латыни, что много лет назад обработал его раны и разглядел в нем нечто особенное. Мистер Реджинальд Эллис щедро тратил свое время на его обучение. На протяжении всех лет, которые Стрикленду оставалось учиться в школе, они встречались почти каждую ночь после того, как все остальные мальчики в дортуарах засыпали. Эллис наставлял своего ученика и учил премудростям Стражей, а также рассказывал ему их историю. Он терпеливо добивался, чтобы Стрикленд научился применять ту внутреннюю силу, которую разглядел в нем, а также эффективно использовать свой острый ум, так необходимый для того, чтобы колдовать. В Стрикленде Реджинальд Эллис нашел ученика, не связанного ни совестью, ни пристрастиями, и быстро понявшего, как прекрасна власть над людьми и как она хороша. Стрикленд усвоил проповедуемую Стражами истину, истину, гласящую, что колдунами и некромантами не рождаются, а становятся и что силу им дает безоговорочная верность тайному обществу. Услышал он также и рассказ о несправедливости, которая низвергла Стражей с их законного места много веков назад, когда Клан Лазаря, завидовавший их талантам и силе, отобрал у них Эликсир и право на владение Великой Тайной якобы для того, чтобы всех защитить, утверждая при этом, что только их клан имеет моральное право быть хранителем такой опасной магии. Стрикленд очень скоро понял, что необходимо вернуть Стражам то, что должно принадлежать им по праву. Чем дальше он продвигался в своем обучении, чем более очевидно проявлялся его талант к колдовству, тем больше он уверялся, что после того, как сменилось столько поколений Стражей, именно ему суждено вернуть им Эликсир.

В то время Стрикленд этого не знал, но он прошел важную проверку, когда выбрал для своего школьного мучителя всего лишь скромное наказание. С него было достаточно и того, что Хилтон немного помучился и больше никогда его не беспокоил. Мистер Эллис похвалил ученика за сдержанность и заверил, что теперь его не только примут в тайное общество Стражей, но что скоро он наверняка войдет в его самый высший круг. Но даже он, вероятно, не предвидел, что в конце концов Стрикленд станет самым могущественным Стражем из всех. Хотя, может быть, у него и было какое-то предчувствие.

Он сказал однажды:

– По крайней мере, я удовлетворен тем, что хорошо сделал свою работу, Стрикленд. Я уверен, что вы станете хорошим членом нашего общества, и это будет великий день для всех Стражей.

Когда он вспоминает сегодня этот разговор, Стрикленду кажется, что тогда, несмотря на сказанные им слова, он увидел на лице учителя латыни легкую грусть. Знал ли он тогда? Знал ли, что именно Стрикленду прикажут сделать во время его посвящения, чтобы доказать свою безоговорочную верность Стражам? Догадывался ли он, на ком ему придется доказывать, что он овладел Заклятьем Остановки? Он много раз проигрывал в памяти момент, когда стоял перед своим наставником, готовясь забрать его жизнь. Эллис тогда не выказал ни страха, ни удивления, а только спокойную покорность судьбе. Настолько велика была его верность Стражам. Видя такие достоинство и мужество, как мог он, Стрикленд, не выполнить приказ? Беспрекословное послушание, послушание без вопросов. И он так и не задал ни одного вопроса. Не стал искать объяснения, почему ему было приказано убить его наставника, его защитника, его единственного друга. И тогда же он понял, что это поворотный момент в его жизни. В тот самый миг, когда Заклятье Остановки заставило сердце Эллиса остановиться навек, Стрикленд почувствовал невероятную чистую силу, которую дает безоговорочная и неизменная верность Стражам. Эта сила и есть то, что движет им до сих пор.

Глава 11

Проснувшись, Брэм обнаруживает, что он лежит на полу своей студии, полностью одетый. Он трет глаза, проводит рукой по заросшему колкой щетиной подбородку и вытягивает ноющие руки и ноги. Его разбудил холод, пальцы онемели и утратили цвет, если не считать оставшихся на них пятен масляных красок и древесного угля. Он быстро трет ладони одна о другую и дует на них, пытаясь хоть как-нибудь их согреть. С трудом поднявшись на ноги, он видит хаос, царящий в студии после двух дней и одной ночи работы. Пол завален набросками, на нем в беспорядке валяются кисти, палитры, тюбики красок. Серыми грудами лежат тряпки, смоченные в скипидаре, свидетельствуя о том, сколько раз он хватался за них, чтобы стереть с холста результат своего труда. И начать снова. И снова. Он заставляет себя посмотреть на четыре натянутые на подрамники холста, прислоненные к стене. Сердце учащенно бьется, и все его существо охватывает знакомое волнение.

В этом что-то есть. Да!

Он спешит к картинам, чтобы внимательнее их рассмотреть. Одна из них – это портрет цветочницы, которая позировала ему некоторое время назад. Изображенная в профиль, она сидит на фоне своего лотка в конце дня, большая часть ее товара уже продана, осталось только несколько увядших цветков. Поза девушки, ее настроение и весь колорит картины созвучны этим увядающим забытым цветам. Кажется, что и на нее, как и на эти цветы, никто не обратил внимания, никто ее не выбрал, сочтя, что она недостаточно хороша. Картина вызывает у него удовлетворение. Впервые после своего приезда в Лондон он наконец написал что-то, заставляющее его поверить, что он может делать то, ради чего приехал сюда. Может быть именно тем, кем хочет.

На трех остальных портретах, написанных за эти же бессонные, полные лихорадочной работы часы, когда он не выходил из своей чердачной студии и ни с кем не говорил, также видна жизнь. Во всех них чувствуется сила. Наконец Брэм поворачивается к холсту, который все еще стоит на мольберте. На этом холсте он пытался изобразить Лилит, но с каждой новой попыткой он только уходил все дальше и дальше от правды о ней и каждый раз стирал написанное скипидаром. Последнее, что он помнит, прежде чем упасть от изнеможения и заснуть прямо на голых досках, – это печаль, которая таилась в ее глазах.

Через грязное стекло окна в студию проникает солнечный луч, и он щурится. Часы на его прикроватной тумбочке показывают десять часов. Брэм трясет головой, и твердая решимость все-таки написать портрет Лилит окончательно прогоняет из его мыслей остатки сна.

Я все равно напишу ее портрет. Я должен.

Чтобы противостоять холоду, который царит в комнате, он надевает пальто. В чайнике на плитке еще есть вода, и он, включив газ, подносит к нему спичку, после чего собирает разбросанные кисти и краски. Но его планам не суждено осуществиться – на лестнице раздаются быстрые шаги, и в дверях появляется Фридом.

– Тебя зовет Джейн, – говорит он и, повернувшись, исчезает в темноте лестничного проема.

Вздохнув, Брэм выключает газ и идет вслед за мальчиком, обещая себе при первой же возможности вернуться к работе над портретом Лилит. Он чувствует, что уже приноровился к беспорядочному образу жизни Мэнганов. Теперь их выходки и странности шокируют его редко, к тому же он так привык к шуму и беготне детей, что, когда тех не бывает дома, ему даже чего-то не хватает. Однако сегодня утром он все-таки удивляется, ибо ему открывается, что при определенных обстоятельствах в доме Мэнганов может воцариться еще больший бедлам и одно из таких обстоятельств – это болезнь главы семьи. У Мэнгана сильная простуда, но он так ругается и стонет, что можно подумать, что у него по меньшей мере инфлюэнца, а то и какая-нибудь малоизвестная тропическая болезнь. Производимый им шум может сравниться только с той оголтелой и громогласной заботой, которой окружили его жена, любовница и дети. Джейн выходит из комнаты Мэнгана, неся поднос, полный грязных тарелок и стаканов; ей вслед несется хриплый крик мужа:

– При таких обстоятельствах бренди следует считать лекарством, Джейн. Ты должна это понимать. – Затем его вопли переходят в приступ кашля.

Джейн поворачивается к Брэму. Взор ее безумен, глаза покраснели от недостатка сна.

– О, мой дорогой! Не найдется ли в твоем орлином гнезде немного бренди? У нас его не осталось ни капли, а бедный Мэнган так страдает.

– Извини, Джейн, у меня его тоже нет.

Ему кажется, что еще немного, и она расплачется от изнеможения.

– Нет? И у Перри его наверняка тоже нет. Близнецы! Перестаньте так шуметь! У вашего папы и без того ужасно болит голова, и ему совершенно ни к чему слушать, как по лестнице топочут дети!

Близнецы проносятся мимо на опасной скорости. За ними намного медленнее следует Фридом. Брэм заметил, что этот мальчик настоящая тень своего отца, он все время молча наблюдает за этим великим человеком и впитывает каждое слово. И поскольку сейчас Мэнган лежит в кровати, его сын явно чувствует себя потерянным и скучает.

– А ты пробовала спросить у Гудрун?

Джейн фыркает, и на ее лице появляется несвойственное ему выражение злости.

– Гудрун может предложить только две вещи: сигареты и секс, а Мэнгану сейчас не нужно ни то ни другое. Мальчики! Пожалуйста, не хлопайте дверьми!

– Если хочешь, я пойду и куплю бренди, – предлагает Брэм.

У Джейн делается такой вид, словно она сейчас обняла бы его, если бы не держала в руках поднос.

– Правда? О, Брэм, как это мило с твоей стороны! Мэнган, конечно же, вернет тебе деньги. Он будет настаивать, чтобы ты их взял, – говорит она и, вновь обретя силы, протискивается мимо него и спешит в кухню.

Брэм осознает, что только что согласился потратить последние оставшиеся у него несколько шиллингов, причем он уверен, что, несмотря на обещания Джейн, Мэнган никогда их ему не отдаст. А с написанием портрета Лилит, похоже, придется подождать. Он подавляет раздражение, которое вызывает у него эта мысль, быстро поднимается к себе на чердак, чтобы взять шляпу и деньги, и торопливо идет к парадной двери. Открыв ее, он с изумлением видит стоящую на пороге Лилит.

Его лицо расплывается в широкой улыбке, и тут он вдруг осознает, какой неопрятный у него сейчас вид – одежда измята, волосы всклокочены, лицо небрито.

При виде удивления, написанного на его лице, Лилит очаровательно улыбается, и он чувствует, как екает сердце.

– Вас сегодня не ждали, – говорит он. – Мэнган нездоров, и Джейн послала вам записку, что сегодня сеанса не будет, во всяком случае, она собиралась это сделать…

– Я не получала никакой записки. Шарлотта, – обращается она к подруге, которая расплачивается с водителем таксомотора, – тебе передали, что мистер Мэнган болен?

– Что? Нет! Надеюсь, ничего серьезного?

– Случайный наблюдатель мог бы подумать, что он тяжело болен, но на самом деле это всего лишь простуда.

– Вряд ли из такого великого художника получился легкий пациент.

– Вы правы.

Шарлотта поднимается по ступенькам и становится рядом с Лилит.

– Значит, сеанса сегодня не будет? Какая жалость. Можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы ускорить выздоровление мистера Мэнгана?

– Я как раз собирался купить ему бренди.

– Отличная мысль, – слышится из прихожей голос Перри. Он надевает теплое пальто и оборачивает вокруг шеи шерстяной шарф. – Доброго вам утра, мисс Пилкингтон-Эдамс, леди Лилит, – говорит он, приподнимая шляпу, которую только что надел.

Шарлотта дарит ему улыбку.

– Никаких официальных обращений и титулов, я прошу вас. Это так надоедает. Шарлотта – вполне приемлемое имя, и я предпочитаю, чтобы меня называли именно так. Кстати, когда мы простужаемся, отец настаивает, чтобы мы пили бренди. Нам давали его столовыми ложками, даже когда мы были детьми.

– И как, помогало? – спрашивает Перри.

– Никто из нас этого уже не помнит! – И Шарлотта мелодично смеется.

Брэм решает, что настал удобный момент. Шанс, что ему повезет, невелик, но, похоже, другого у него не будет.

На вечеринке она была со мной такой сердечной. Сможем ли мы снова ощутить такую же близость?

– Почему бы нам не пойти за ним вместе? Вчетвером? В «Солдатский герб» на Кливленд-стрит. Мы могли бы купить там бренди для Мэнгана, а чтобы убедиться, что оно хорошего качества…

– Пойти в паб? – почти что взвизгивает Шарлотта.

– Это вполне приличное заведение, – заверяет ее Брэм. – И там есть большой очаг, возле которого мы бы могли посидеть.

Перри довольно потирает руки.

– Ах, как хорошо – жаркий огонь, стаканчик горячительного и приятное общество. Что может быть лучше? Что вы на это скажете, дамы? Согласны присоединиться к нам?

– О, Лилит, давай пойдем! – И Шарлотта с жаром сжимает руку подруги.

Лилит бросает короткий взгляд на Брэма, и ему кажется, что она покраснела.

– Хорошо, – тихо шепчет она. – Раз уж сегодня сеанса не будет… но только на полчаса.

Перри выходит вперед, кланяется Шарлотте и предлагает ей руку.

– Позвольте мне идти первым, – говорит он. – Хотя я и не такой завсегдатай этого паба, как Брэм.

– Полно тебе! – осекает его друг.

– Похоже, этот паб хорошо вам знаком, – замечает Лилит.

– Я был там ровно два раза, – отвечает Брэм и, встретившись с ней взглядом, пытается прочесть по ее глазам, о чем она сейчас думает.

По крайней мере, она рада быть в моем обществе и не чувствует неловкости из-за того, как кончился тот вечер, который мы провели вдвоем. Это меня утешает. Но я не должен на нее давить. Мне нельзя снова ее отпугнуть.

Шарлотта и Перри идут вперед по тротуару, согнувшись, чтобы защититься от вдруг поднявшегося ледяного ветра. Брэм предлагает свою руку Лилит и чувствует сладкую дрожь, когда она принимает ее. Сегодня она одета в красивое черное пальто, отделанное густым мехом, и такого же цвета шляпку, которая очень ей идет. Они идут по улице вместе, и он ловит себя на мысли, что никогда еще так не гордился женщиной, которую держит под руку. Ему кажется странным и почти что извращенным, что по правилам этикета они должны обращаться друг к другу на «вы», однако при этом держать друг друга под руку. Он смотрит на ее затянутые в лайковую перчатку тонкие пальцы, лежащие на его рукаве. Он жалеет, что до паба всего ничего и он не сможет наслаждаться ее прикосновением дольше. Небо застилают тяжелые тучи, грозящие ледяным дождем, и, спасаясь от плохой погоды, все, кому необязательно выходить на улицу, сидят по домам. Те же, кому приходится оставаться на открытом воздухе, несмотря на холод, ходят с поднятыми воротниками и в шляпах, придерживаемых руками или надвинутых на лбы. Лошади рысят мимо, прижав уши к головам, чтобы спастись от ветра, и ускоряя шаг, когда их направляют в сторону дома. Многочисленные автомобили, которые теперь теснят на улицах кареты, двухколесные экипажи, ландо и омнибусы на конной тяге, выплевывают сизый дым, поскольку при низких температурах их двигатели работают с перебоями.

Брэм осознает, что его пальто слишком тонко для таких холодов, да и остальная одежда не лучше. Впереди него идет Перри, одетый в пальто и брюки куда более высокого качества и лучшего покроя. Прежде Брэм этого не замечал и теперь удивляется, как его брат художник может позволить себе так хорошо одеваться. Он вдруг понимает, что почти ничего о нем не знает – ему известно только, что Перри, как и он, приехал в Лондон, к Мэнгану, из любви к искусству и чтобы развивать свой талант.

– Вы быстро ходите, – говорит Лилит.

– О, простите. Я иду для вас слишком быстро?

– Вовсе нет. Наоборот, я рада, что в кои-то веки нашелся мужчина, который не считает, что, когда он идет с женщиной, ее надо вести со скоростью малого ребенка. В такую погоду при медленной ходьбе мы бы оба замерзли.

– Но я вовсе не хочу, чтобы вы подумали, будто мне не терпится выпить бренди.

– О, боюсь, думать о своей репутации вам уже слишком поздно. Я уже решила, что вы закоренелый пьяница, часто ходящий в пабы по утрам.

– А вы особа, готовая сопровождать подобного субъекта.

– Похоже на то.

Он улыбается ей и настолько забывает обо всем кроме нее, что чуть не попадает под колеса мчащегося на полной скорости кабриолета.

– Осторожнее! – Лилит тащит его обратно на тротуар. – Хорошо, что в вашем сегодняшнем загуле вас сопровождаю я, иначе вы, возможно, не дожили бы до того, чтобы снискать славу.

– Тогда вы должны всегда быть со мной, когда я хожу по тем многочисленным пабам, где меня знают по имени. Это ваш долг перед миром искусства. Как бы вы жили с мыслью, что меня задавил омнибус, потому что вас не было рядом, чтобы вытащить меня из-под его колес? Только подумайте, какая это была бы потеря для будущих поколений.

Мгновение она пристально смотрит на его лицо.

– Вы всегда так дразните своих гостей?

– Только тех, кого я приобщил к разгульной жизни.

Он вдруг понимает, что они оба остановились и внимательно разглядывают друг друга, ничего при этом не говоря, словно слова разрушили бы всю прелесть момента.

– Лилит, – произносит он наконец, – я постоянно о вас думаю. С той вечеринки. С тех пор, как мы с вами говорили…

– Пожалуйста, не надо…

– Брэм! – кричит Перри, ушедший вперед. – Поспеши!

Брэм и Лилит догоняют Перри и Шарлотту, и вскоре все четверо добираются до видавшей виды окрашенной коричневой краской двери паба. Латунная пластинка, защищающая дверную обвязку от загрязнения пальцами, почти стерлась от частых прикосновений. Дверь скрипит, когда Перри толкает ее, и все четверо входят внутрь.

«Солдатский герб», как и другие лондонские пабы, был построен для того, чтобы одновременно в нем могло выпивать как можно больше людей, и имеющиеся в нем удобства предназначены для того, чтобы клиенты могли побыть здесь подольше и перекинуться парой слов, не мешая, однако, такому серьезному делу, как распитие спиртных напитков. Пол тут настлан из широких досок, что выгодно отличает этот паб от тех его собратьев, где пол все еще остается земляным. Рассыпанные по половицам свежие опилки свидетельствуют о том, что хозяин прилагает хотя бы минимальные усилия, чтобы поддерживать чистоту, правда, очень скоро эти опилки будут затоптаны множеством мокрых и грязных ботинок, что сведет все его усилия на нет. Вдоль дальней стены тянется высокая барная стойка, отполированная за много лет рукавами постоянных клиентов. На находящихся за нею полках выстроились большие блестящие оловянные пивные кружки, чашки из толстого фаянса и массивные стеклянные стаканы. Здесь же на всеобщее обозрение выставлены бочонки с элем, большие плоские бутыли с сидром и дешевым красным вином. На верхней полке стоят бутылки джина, рома, бренди и виски. Продается здесь и курительный табак, а также недорогой, но неплохой нюхательный. Сейчас еще рано, народу в пабе немного, и голоса тех клиентов, которые уже пришли, сливаются в тихий гул, не похожий на пронзительные крики и грубый смех, которые слышны здесь по вечерам.

Брэм подводит гостей к широкому очагу, и все они усаживаются на обшарпанную, но удобную скамью со спинкой, на блестящем черном деревянном сиденье которой лежат обшитые выцветшей гобеленовой тканью подушки. Мужчины подходят к стойке, и Брэм отчаянно шепчет другу на ухо:

– У тебя с собой есть деньги?

– Приятель, – Перри, похоже, ошеломлен, – я думал, они у тебя.

– С какой стати тебе так думать? С тех пор как я приехал в Лондон, я не продал ни одной картины и потратил почти все деньги, которые привез с собой. Только вчера я отдал Джейн два фунта на расходы по дому. – Брэм, прищурясь, смотрит на дорогое пальто Перри. – Неужели у тебя совсем нет сбережений? И тебе совсем ничего не присылают из дома?

– Мои родители, увы, не одобряют тот путь, который я избрал, и не желают оказывать мне поддержку. Я зарабатываю, сколько могу, продавая свои рисунки, но в последнее время я был так занят помощью Мэнгану, что почти ничего не нарисовал. А теперь, когда он заболел, в доме царит такая свистопляска, что почти невозможно что-либо писать.

Брэм не может с этим не согласиться. И ему слишком хорошо известно, как трудно в Лондоне сводить концы с концами. Он шарит в своих карманах, Перри делает то же самое. Вместе они наскребают три шиллинга и шесть пенсов.

– Ну что ж, – Брэм делает быстрый подсчет, – на это мы можем позволить себе по одному бренди на брата и купить небольшую бутылку для Мэнгана.

– Только по одному? – Перри вздыхает. – Какая жалость, что нам не удастся посидеть подольше в такой восхитительной компании, – добавляет он, бросая печальный взгляд на Шарлотту.

– С этим ничего не поделаешь, – говорит Брэм и заказывает напитки у одетого в передник бармена. – Придется постараться наилучшим образом использовать то время, которое у нас есть.

Они возвращаются к своим спутницам, которые уже расстегнули пальто, но, видя, что очаг дает недостаточно тепла, предпочли их не снимать. Перри садится так близко к Шарлотте, как только позволяют приличия, и заводит разговор о танцовщице Айседоре Дункан, которая недавно произвела фурор в парижском обществе. Брэм садится на низкий стул напротив Лилит и ставит напитки на стоящий между ними столик. Он пользуется случаем, чтобы вглядеться в ее тонкий профиль, когда она поворачивает голову, чтобы посмотреть на языки пламени, которые пляшут на угле, горящем в очаге.

– Как бы мне хотелось написать ваш портрет.

Эти слова срываются с его губ, прежде чем он успевает подумать о том, разумно ли произносить их вслух. И тут же понимает, что сказанное им звучит слишком лично и слишком много говорит о нем самом. Лилит устремляет на него задумчивый взгляд.

– И как бы вы изобразили меня? – спрашивает она. – Так же, как мистер Мэнган изображает Шарлотту – в виде греческой богини?

– О боже, конечно, нет! – Изрядный глоток бренди уже притупил его осторожность.

– Нет? Почему же? Разве вам не нравится, как он ее изображает?

– Уверен, у него получится потрясающая скульптура и он сработает в своей манере, так, как он видит. Но подобная поза, подобный стиль, как бы выразиться…

– Понимаю. Это не ваш стиль.

Он качает головой.

– Нет, не мой, и к тому же вам бы он не подошел.

– В самом деле? Тогда, пожалуйста, скажите, что бы мне подошло? Как именно вы меня видите?

Он мнется, не зная, насколько может открыть ей то, что у него на сердце. Не зная, что может рассказать ей о себе и о своих чувствах. Но потом образ, в котором ему хочется написать ее, в котором он хочет увековечить ее, встает перед ним так ярко, что он не может устоять перед искушением поделиться им с ней.

– Я бы посадил вас в затемненной комнате, чтобы свет исходил только из одного источника. Чтобы он был ярким, но освещал вас только частично, чтобы падал на ваше повернутое вполоборота лицо… – Он мотает головой и срывает с себя шляпу, чувствуя, что у него не получается говорить связно, так, чтобы она увидела то, что видит он. Волосы падают ему на глаза, и он отбрасывает их испачканной красками рукой. – Контрасты должны быть резкими, палитра – ограниченной, только коричневые, черные и кремовые тона и еще зеленый – для ваших глаз. На портрете ваши глаза будут сиять своим особенным светом. Как в жизни. – Он воодушевляется все больше. – Ваши волосы, конечно же, должны быть распущены, темные на фоне светлой кожи… не обнаженной, нет, но ваши плечи должны непременно быть открыты. Бледные. Очень бледные. Опять резкий контраст. Вы видите? Вы видите, Лилит? – Он на мгновение замолкает, затем спрашивает снова, уже тише, протянув руки через стол и взяв ее ладони в свои. – Ты видишь? – Прикосновение ее теплых, несмотря на перчатки, пальцев к его ладоням кажется ему по меньшей мере не менее пьянящим, чем бренди. Ему хочется, чтобы оно продолжалось вечно. Он медленно поднимает ее руки и, перевернув их, прижимает к губам и целует запястья с голубыми жилками, виднеющимися между лайковыми перчатками и меховыми манжетами ее пальто. Она не отвечает на вопрос, а просто смотрит на него, наклонив голову набок, даже не пытаясь высвободить рук.

Перри рассказывает, как Мэнган однажды довел одну из своих натурщиц до обморожения, заставив ее слишком долго позировать обнаженной в его неотапливаемой студии. Шарлотта разражается чересчур веселым смехом, а затем просит еще бренди. Брэму невыносима мысль о том, что его встреча с Лилит закончится так скоро, и он без возражений позволяет Перри налить всей компании еще бренди из маленькой бутылочки, предназначенной для Мэнгана. Он поднимает глаза на Лилит и видит, что она тоже смотрит на него. Больше всего на свете ему хочется сейчас остаться с ней наедине, потому что он понимает – она не станет говорить с ним так, как говорила тем вечером в саду, пока рядом есть другие люди, которые могут услышать ее слова.

Он не мог бы сказать, насколько она осведомлена о той буре чувств, которая сейчас бушует в его душе, но он уверен: в какой-то мере она все чувствует. Наконец она опускает глаза и медленно, как ему хочется думать, неохотно высвобождает свои руки и чинно кладет их на колени. Тем временем Шарлотта и Перри смеются над глупой шуткой.

Лилит встает и застегивает пальто.

– Мне жаль, что приходится прерывать ваше веселье, – с несколько наигранной радостью говорит она, – но я думаю, Шарлотте и мне пора идти. – Она оглядывает паб, который уже начал наполняться шумными клиентами.

Брэм вскакивает на ноги, и его стул громко скребет ножками деревянный пол.

– Разумеется, – говорит он. – Мы найдем вам кеб.

Шарлотта и Перри протестуют, но тем не менее тоже встают и выходят. Лилит опять берет Брэма под руку. Погода стала еще хуже, резкий ветер так холоден, что, кажется, несет по Кливленд-стрит кусочки льда. Они осматриваются в поисках кеба или таксомотора, но все они заняты. Перри и Шарлотта, слегка опьяневшие от дешевого бренди, дико свистят и размахивают руками в надежде остановить какой-нибудь транспорт, а Брэм стоит на обочине рядом с Лилит. Они оба молчат, чувствуя, что между ними повисло почти осязаемое напряжение. Тусклый серый свет зимнего дня как нельзя лучше соответствует настроению Брэма, потому что он не видит никакой возможности улучшить свой образ в глазах Лилит. Она дочь герцога, сказочно богатая юная леди и может выбрать любого из самых завидных холостяков страны. Он же всего лишь сын владельца крошечного сталелитейного завода, только что потративший последний шиллинг. Человек, выбравший такую карьеру, что ему, вполне возможно, скоро придется голодать.

– Эй! – кричит Перри. – Мы поймали кеб! – Он машет одноконному экипажу, остановившемуся в нескольких шагах.

– Иди сюда, Лили! – восклицает Шарлотта, спеша к кебу.

Лилит поворачивается к Брэму, чтобы попрощаться, и тут, к изумлению их обоих, он обнимает ее, прижимает к себе и страстно целует в губы. Она отшатывается, но он обнимает крепко, и ее лицо остается всего лишь в нескольких дюймах от его собственного. Их хлещет ветер, раздувая полы их пальто, смотрящие на них прохожие смеются или что-то им кричат, проезжающий мимо автомобилист сигналит, где-то неподалеку ржет лошадь, продавец каштанов громко расхваливает свой товар, а Брэм, утонув в бездонных глазах Лилит, тихо произносит ее имя, снова и снова, снова и снова, как будто молясь. Молясь о том, чтобы она не исчезла из его жизни. О том, чтобы она ответила на его страсть. О том, чтобы она поняла. Чтобы она захотела того же, чего хочет он.

– Не уходи, – говорит он наконец.

– Я должна, – задыхаясь, шепчет она. – Я должна.

Брэм целует ее опять, на этот раз нежно, но все так же горячо. Когда он наконец отпускает ее, она, не говоря ни слова, бежит к ожидающему кебу. Брэм смотрит, как Перри захлопывает дверь, кучер бьет запряженную в кеб костлявую лошадь, и экипаж удаляется, унося Лилит прочь. Все дальше и дальше по Кливленд-стрит. Все дальше и дальше от этого сладостного момента. Все дальше и дальше от него. Но его лицо все равно освещает улыбка, а его сердце поет, ибо он знает, он совершенно уверен, что, когда он обнимал ее, когда он целовал ее сладкие губы, она ответила на его поцелуй.

Глава 12

Если влюбиться – значит потерять голову, то я влюблена до беспамятства, ибо чувствую себя совершенно особенно. Голова полна мыслями о нем, о мужчине, который так неожиданно завладел моим сердцем. Когда я закрываю глаза, я вижу его лицо. Когда я вижу сны, мне снится он. Когда я пытаюсь читать роман, буквы на странице складываются в его имя. Я, словно легкомысленная девчонка, не могу ни минуты сидеть смирно, ни на мгновение стать серьезной и перестать переходить от одной грезы к другой, все о нем и о нем. О нас. Но может ли речь вообще идти о «нас»? Эта мысль вызывает во мне сладкий трепет и в то же время повергает в уныние. Ибо разве у нас с ним есть будущее хоть в одном из миров? Должна ли я буду переехать к нему в дом Мэнгана, стать представительницей богемы, жить свободно, но в голоде и холоде и навеки разбить сердце своей матери? Или же Брэм должен будет в качестве моего мужа поселиться в каком-нибудь уголке дома на площади Фицрой, лишившись цели в жизни, не имея ни титула, ни средств, испытывая унижение из-за того, что он живет на мои деньги, и чувствуя себя не в своей тарелке в высшем обществе, в которое он, даже не желая того, неминуемо попадет? И то и другое совершенно немыслимо, и мне следовало бы пребывать в отчаянии, но, как ни странно, я не чувствую ничего похожего на безнадежность. Пьянящее, восхитительное состояние влюбленности слишком прекрасно, чтобы мысль о таких прозаических препятствиях могла его подавить. Меня все еще изумляет та быстрота, с которой это обескураживающее чувство охватило все мое существо. За эти последние несколько дней я не раз пыталась понять, когда именно влюбилась. Когда именно так круто изменился мой мир. Шарлотта считает, что это произошло, когда Брэм поцеловал меня. Всю дорогу в кебе она не могла говорить ни о чем другом, и, разумеется, я не могла скрыть от нее своих чувств. Пусть я и умею хранить секреты, которые должна скрывать, будучи ведьмой, любовь – это нечто совершенно другое, новое для меня, и, хотя Шарлотта уверяет, что не имеет ни опыта в делах любви, ни знаний о ней, я все равно рада, что могу разделить с ней свою тайну. Хорошо, что она видела то, что со мной произошло. Думаю, если бы у меня не было возможности поведать ей о моих чувствах, я бы сошла с ума.

Но мне кажется, она ошибается насчет того, когда именно я влюбилась в Брэма. К тому времени как он поцеловал меня и открыл мне свою душу, мое сердце уже целиком принадлежало ему. Просто до тех пор я не смела признаться в этом даже себе самой.

Однако, несмотря на всю испытываемую мною радость, я не могу не думать о преследующем меня Темном духе. А кроме того, я помню, что мои личные желания должны быть подчинены интересам клана. Кроме атак незваного духа мой разум тревожит еще кое-что. Кем был тот, кто бросил мне вызов на церемонии посвящения в Верховные Ведьмы? И почему он это сделал? Я уверена, одно как-то связано с другим. Одновременное возникновение сразу двух угроз благополучию клана не может быть простым совпадением. Поначалу я не придала должного значения вызову, который бросил мне неизвестный волшебник… Придется обдумать то, что произошло на церемонии, еще раз и заново взглянуть на сложившуюся ситуацию.

И, пытаясь отыскать ответы на эти вопросы, я под покровом ночи, когда весь остальной Лондон спит, еду в обшарпанный дом в Блумсберри. Я вышла из дома одна, и никто этого не заметил. Сейчас мне нужен человек, который поможет разобраться в том, что произошло, и которому я смогу полностью доверять.

Карета останавливается у знакомого дома. Я схожу на тротуар, и наш кучер, в чьем умении держать язык за зубами я не сомневаюсь, тихо встряхивает вожжами и отъезжает туда, где темнота наиболее глубока. Нельзя допустить, чтобы чьи-то любопытные глаза увидели, хотя это и маловероятно, экипаж с гербом Монтгомери, стоящий поздней ночью напротив дома, пользующегося сомнительной репутацией.

Я не стучу в дверь, ибо она оставлена незапертой, чтобы я могла войти как можно быстрее и незаметнее. Я уже не раз приезжала в этот дом, нередко ночью, и потому прекрасно ориентируюсь в темной прихожей и без труда добираюсь до расположенной в задней части дома студии. Мэнган ожидает меня.

– А, вот и ты! – Он вынимает изо рта незажженную трубку и протягивает мне руку. – Великолепная, сияющая Утренняя Звезда. Добро пожаловать. – Он берет мою руку и сердечно пожимает ее. За время наших ночных встреч я узнала чудаковатого скульптора довольно хорошо и понимаю, как сложно ему приходится сдерживать свой темперамент и говорить тише, чтобы не разбудить весь дом. Он предлагает мне сесть, очистив для меня небольшое пространство на заваленной всякой всячиной пыльной тахте. Комнату освещают только две короткие свечи и проникающий через многочисленные окна тусклый, размытый свет далеких городских огней.

– Спасибо, что согласился встретиться со мной, – говорю я ему, но он взмахом руки с трубкой показывает, что благодарить его не нужно.

– Моя дорогая прекрасная девочка, разве я всегда не говорил тебе, что ты здесь желанная гостья, когда бы я тебе ни понадобился и когда бы ты ни пришла? Так было с тех пор, как твой отец назначил меня одним из твоих наставников несколько долгих солнечных лет назад. А теперь, когда ты стала Верховной Ведьмой, ты тем более вправе ожидать от меня любой помощи, какую только рассчитываешь от меня получить. Я твой друг и твой слуга.

В который раз я чувствую благодарность отцу за его дальновидность. Когда среди прочих он выбрал мне в наставники Мэнгана, кое-кто в клане высказал сомнение в его пригодности для этой роли. Я хорошо помню, как лорд Граймс возражал, говоря, что такой человек совершенно не подходит для того, чтобы хоть в чем-то наставлять молодую девушку. Ведь Мэнган известен суровым нравом, эпатажным образом жизни и эксцентричностью своей натуры. Будучи белой вороной в обществе, он рассматривается как вольнодумец и в клане. Он часто выступает против традиций, призывая нас идти в ногу со временем. Но вместе с тем он принадлежит к тем членам клана, которые в самом деле живут в соответствии со своими принципами. Он относится ко всем людям, включая женщин, как к равным. Он не благоговеет перед правилами этикета, и это дает ему определенную свободу. Может быть, отец считал, что я нуждаюсь в нем, чтобы уравновесить свою чрезмерную верность традициями и праву, которое мне дает текущая во мне кровь?

– Мне действительно нужна твоя помощь, – говорю я. – Во время церемонии… бедная Вайолет. – Наконец-то я могу дать волю слезам. Я долго скрывала ото всех свою скорбь, но больше так не могу. Я достаю из сумочки носовой платок и плачу в него, не в силах сказать ни слова.

Мэнган легче, чем мой отец, воспринимает проявления чувств. Он подается вперед и похлопывает меня по руке.

– Да, это было ужасно, – соглашается он. – Действительно ужасно. Но ты не должна себя винить.

– Как же мне себя не винить?

– Я не говорю, что ты не должна винить себя. Ты не должна этого делать потому, что, будучи Верховной Ведьмой, не можешь позволить себе роскошь чувства вины.

Суровость его слов ошеломляет меня, и, видя мою реакцию, он пытается их смягчить.

– Моя дорогая девочка, для таких молодых лет, как твои, ты сделала огромный шаг. Эта… честь, эта великая миссия были возложены на тебя, хотя ты об этом и не просила. Но они твои по праву. Это и бремя, и дар. Я знаю, ты хорошо послужишь нашему клану. И если я хоть чем-то могу тебе помочь… Чем угодно! Только попроси, и я сделаю все, что смогу.

Я беру себя в руки и убираю платок в сумочку.

– Я хочу знать, кто бросил мне вызов на церемонии посвящения.

– Что ж, на мой взгляд, вполне естественно и разумно, что это тебя тревожит. Но, увы, я не знаю, кто это был.

– Неужели у тебя нет предположений? Ты состоишь в клане уже много лет, видел столько посвящений, стольких наставлял… не показался ли тебе голос того человека, пусть даже и искаженный, хотя бы чуть-чуть знакомым? Или его осанка? Или что-нибудь в манерах?

– Боюсь, такой волшебник, как он, – мы хотя бы знаем, что это мужчина, – постарался принять все меры, чтобы никто не смог распознать его истинное лицо. И его усилия увенчались успехом.

– Я была уверена, что ты все-таки сможешь мне хоть что-то о нем поведать. Я говорила с духами, и двое из них сказали мне, что я должна обратиться именно к тебе. Они посоветовали прийти к тебе домой и были очень настойчивы.

– Возможно, они просто хотели послать тебя туда, где, как им было известно, ты непременно получишь поддержку и ободрение. Боюсь, это единственное, что я могу тебе дать, Дочь Ночи. – Он садится рядом со мной на тахту и берет мои руки в свои. – Не бойся. В клане всегда найдется глупец, который захочет проверить Верховную Ведьму на прочность, но это отнюдь не значит, что он сам окажется достойным кандидатом на это место. Как бы то ни было, ты утерла ему нос!

Мои плечи поникают. Я понимаю, что очень, очень надеялась на то, что Мэнган может что-то знать.

– Есть еще кое-что, – говорю я ему. – Мне трудно… трудно ясно выразить, что заставило меня прийти к тебе. Но я уверена, что это… явление как-то связано с брошенным мне вызовом. Я не знаю, какая между ними существует связь, это мне пока неясно. Но я чувствую, что эти две вещи, обе такие темные, несущие в себе такую угрозу… между ними просто должна быть связь. Я надеялась, что если ты сможешь пролить свет на истинное лицо того, кто бросил мне вызов и заявил отвод, то, возможно, также сможешь и дать мне совет относительно того, что мне делать…

– Остановись, моя девочка, а то из твоих слов нельзя ничего понять. Сделай глубокий вдох и выдох. Успокойся. Что бы ты ни пыталась мне сейчас сказать, тебя это явно очень расстроило. Не спеши. Я слушаю.

Я следую его совету, потом начинаю говорить снова, уже более неторопливо, заставляя себя произнести вслух то, с чем я едва готова была примириться, даже находясь наедине с собой.

– Ко мне приходил Темный дух. Уже много раз. Он является без приглашения, без зова… и он угрожал и мне, и нашему клану.

Несколько секунд Мэнган не знает, что сказать. По его лицу видно, что он воспринял мои слова очень серьезно. Наконец он говорит:

– Моя дорогая Утренняя Звезда, меня нисколько не удивляет, что ты встревожена и огорчена. У тебя есть полное право испытывать тревогу и за себя, и за клан. Собственно говоря, – продолжает он, – хорошо, что ты приехала ко мне, поскольку есть один вопрос, который мне надо с тобой обсудить. – Он замолкает, потом начинает говорить снова, тщательно подбирая слова. – Незадолго до смерти твоего отца я приходил к нему и обнаружил, что он на редкость взволнован.

– В самом деле?

– Да, таким встревоженным я его еще не видел. Я начал задавать вопросы, пытаясь выяснить причину столь сильного беспокойства. Сначала он не хотел выдавать, что его гложет, но затем, все-таки решив довериться мне, заговорил очень эмоционально. И потребовал, чтобы я выслушал все, что он скажет.

– Продолжай.

– По его словам, некоторые из тех духов, с которыми он если и не регулярно, то по крайней мере часто общался много лет, предупредили его об угрозе.

– Угрозе кому: моему отцу или клану?

– Одно неразрывно связано с другим, но он дал мне понять, что опасность угрожает клану и всем волшебникам и волшебницам, которые в нем состоят. Духи сказали, что речь идет о нашем старом противнике, который готов начать войну.

– О Стражах? – Когда я произношу это слово вслух, меня пробирает дрожь.

Мэнган кивает.

– Твой отец считал, что речь идет именно о них.

– Однако со мной он об этом не говорил.

– Он сказал мне об этом всего за несколько дней до своей смерти. – Мэнган пожимает плечами. – Возможно, твой отец хотел подождать, пока полностью не будет уверен, пока у него не появятся какие-то конкретные сведения, которые он мог бы тебе сообщить. Но случай ему так и не представился.

– Да, такое могло произойти, я это понимаю, но тогда почему он ничего не сказал мне об этих угрозах во время наших встреч в катакомбах? А между тем мы с ним разговаривали часто и подолгу.

Мэнган похлопывает меня по руке.

– Я и сам отец. Неужели на его месте я бы стал забивать голову дочери дополнительными заботами перед церемонией посвящения? Думаю, нет. О том, что тебе заявят отвод, он наверняка ничего не знал, иначе бы предупредил тебя. Что же касается угрозы клану, то он, видимо, считал, что у тебя и без этой проблемы голова идет кругом. Возможно, он просто ждет удобного случая, чтобы обсудить этот вопрос с тобой. – Мэнган колеблется, потом добавляет: – Должен признаться, что и я ждал удобного момента, чтобы завести этот разговор. Ты молода, недавно на тебя была возложена тяжкая ответственность, и ты все еще горюешь о своем отце. Возможно, мне следовало сказать тебе об этой угрозе раньше… Но теперь у нас есть все основания думать, что, если у Стражей есть план кампании против нашего клана, они уже начали его осуществлять.

– Ты думаешь, волшебник, бросивший мне вызов, был Стражем? Или все-таки одним из членов клана?

– Вряд ли на такое решился бы член клана.

Некоторое время я молчу. Мне нужно переварить все, что сказал Мэнган. Если брошенный вызов был частью какого-то более обширного плана, то вряд ли можно сказать, что, отвечая на него, я была на высоте. Я действовала неумело, использовала магию неуверенно. Так что все могло кончиться еще хуже. Сообщит ли в своем отчете Страж, бросивший мне вызов, что я всего лишь новичок в искусстве волшебства и что Кланом Лазаря руководит неопытная девчонка?

В поисках ответа на свой вопрос я вглядываюсь в лицо Мэнгана.

– А ты когда-нибудь прежде был свидетелем призвания демона?

– Один раз много лет назад. Но не во время церемонии назначения Верховной Ведьмой. Это было во время собрания, на котором присутствовало всего лишь несколько членов клана и которое было созвано специально для этой цели. Время от времени навыки призвания демона и возвращения его обратно во Тьму надо применять на практике, иначе они сотрутся из нашей памяти и будут утрачены навсегда.

– И… и в тот раз все прошло успешно? Демону велели явиться, держали его под контролем и возвратили туда, откуда он пришел, и все это было проделано как должно? – Я вспоминаю, как демон тащил меня на Серебряном Шнуре Мэйгора к вратам Тьмы, снова слышу отчаянные крики Вайолет и вижу, как обрывается ее жизнь.

Мэнган отпускает мои руки.

– Это магическое действо, как ты убедилась сама, очень опасно и трудно. Приказ демону явиться – это самая легкая его часть. – Он замолкает и долго глядит в пол. – В ту ночь в зал вошли восемь волшебников и волшебниц, а вышли из него только семь.

Какое-то время мы сидим молча, переваривая значение его слов.

– Так что сама видишь, – говорит он наконец, – то, что ты совершила, было делом нелегким. Ты заслужила уважение всех, кто там был. И несомненно, заставила своего недоброжелателя призадуматься. Ха! Я бы не удивился, если бы узнал, что этот малый сам чуть не сбрендил от страха!

Он хохочет, и в царящей в доме тишине этот звук кажется мне таким громким, что я начинаю беспокоиться, как бы его кто-нибудь не услышал и не пришел. Мы несколько минут прислушиваемся, но до нас не доносится ни скрип лестницы, ни шум шагов. Поэтому мы оба вздрагиваем, когда в дверях вдруг появляется Перри. Хотя в студии и темно, я все же могу различить, что он еще не вполне проснулся и его парчовый халат накинут на ночную рубашку.

Мэнган вскакивает на ноги.

– А, Перри. Мы что, разбудили тебя своей болтовней?

– Я… прости меня, Мэнган. Я не знал… что у тебя гостья. – Он поворачивается, чтобы уйти, но Мэнган торопливо идет за ним и, взяв его под руку, заводит обратно в комнату. Раз уж он нас увидел, надо задержать его достаточно долго, чтобы наложить заклятье забвения.

– Входи, входи. Смотри, нас навестила Лилит.

Я смотрю на нашего ошалевшего незваного гостя. Странно слышать, как кто-то называет меня просто по имени, а не «леди Лилит». Я знаю, что наутро Перри ничего не вспомнит об этой встрече, так как Мэнган быстро наложит на него заклятье забвения, чтобы стереть ее из его памяти. Но прежде чем сотворить заклятье, он пользуется присутствием молодого человека, чтобы послать его на кухню и попросить сделать нам чай.

И мы снова остаемся одни и возвращаемся к теме опасностей, грозящих клану. Мэнган соглашается со мной, что надо как можно скорее созвать собрание самых сильных волшебников и волшебниц клана, чтобы вместе призвать духов и испросить их совета. Я собираюсь сказать, что на церемонии назначения меня Верховной Ведьмой присутствовал Темный дух, но прежде чем я успеваю это сделать, возвращается Перри с чаем, и мы начинаем говорить о других вещах, выжидая удобный момент для того, чтобы отправить молодого человека вон из комнаты, предварительно наложив на него заклятье, которое заставит его забыть, что он видел меня здесь ночью.

– Как поживает Джейн? – спрашиваю я. – Как дети?

– Все в добром здравии, как всегда.

– А как твоя работа?

– Она и мое счастье, и моя мука, и так будет всегда.

Я бросаю взгляд на наставника и шепчу:

– Нам следовало вести себя более осторожно. Мы могли разбудить и кого-то еще.

– Это вряд ли. – Мэнган улыбается. – Дети будут спать, даже когда зазвучит трубный глас Судного дня, а Джейн настоящая мать. Единственное, что может ее разбудить, – это плач, пусть даже самый тихий, кого-нибудь из наших отпрысков. Едва заслышав этот звук, она просыпается и встает с кровати, даже не успев толком открыть глаза. Гудрун же не проснется до полудня, какой бы шум ни стоял. А наш новый художник обитает под самой крышей, так что никакие звуки до него не долетят.

При упоминании Брэма мое тело охватывает радостный трепет, и на мгновение меня полностью поглощает мысль о том, что он сейчас наверху и спит.

Я смотрю, как Мэнган, сотворив заклятье забвения, выпроваживает Перри из студии и за его спиной посылает мне из дверей воздушный поцелуй. Я заставляю себя думать о том, что он мне сказал. Как Лилит я могу горевать о Вайолет. Но как Утренняя Звезда я не могу позволить горю лишить меня сил. Я должна думать только о том, что Стражи собираются выступить против нас, о том, что они, быть может, используют Темного духа, чтобы ослабить меня, и о том, что один из них проник в святая святых нашего клана.

На следующий день дома я не могла заставить себя хоть чем-либо заняться и даже была резка с мамой. Надо созвать собрание самых сильных волшебников клана, чтобы обсудить то, что происходит. Им необходимо сообщить об угрозах, а кроме того, по правде говоря, я не смогу обойтись без их помощи. И я даю им знать, что буду ожидать всех в Большом зале в полночь.

Я чувствую себя странно, стоя в этом священном месте одна, но мне было необходимо ненадолго уединиться, прежде чем сюда явятся остальные. Как здесь сегодня покойно, и этот покой еще не нарушает ни физическое присутствие живых, ни призрачное присутствие мертвых. Как же это не похоже на то, что происходило тут, когда я была в этом зале в прошлый раз! Когда я начинаю думать о том ужасном существе, я ясно вижу его даже сейчас. Я хотела вызвать дух Вайолет, попробовать поговорить с ней, но мне отсоветовали это делать. Лорд Граймс очень мягко напомнил, что демон унес ее во Тьму, а вызвать дух оттуда ох как нелегко. Такую попытку следует предпринимать только с посторонней помощью, если ее вообще можно осуществить. О, бедная, бедная Вайолет! Но я не могу позволить воспоминанию о том, что произошло, изменить мое восприятие этого зала. Это мои владения. Мои. Я должна охранять и использовать их. Сегодня здесь соберутся пять самых видных волшебников и волшебниц клана, включая меня. Я попросила их прийти. Мне нужна их мудрость. Мне нужна их помощь.

Я долго думала, кого же пригласить на эту встречу. Лорд Граймс и Друсилла мои старые друзья, и я, конечно же, выбрала их, что же касается Мэнгана, я решила его не приглашать. Он уже рассказал мне все, что ему известно о нависшей над кланом угрозе, а кроме того, его присутствие иногда сбивает с толку. Вместо него я позвала Викторию Фэркрофт, которая почти так же стара, как Друсилла, однако совершенно на нее не похожа. Она очень трепетно относится ко всему, что касается магии и общения с духами, и всю свою жизнь мучается от необходимости держать существование Клана Лазаря в секрете. Мой выбор пал на нее именно потому, что она по всем вопросам займет позицию, в корне отличающуюся от мнения Друсиллы. Такое многообразие мнений будет, как я надеюсь, полезно. Последним в списке приглашенных был лорд Харкурт, граф Винчестер. Пусть он мне и не нравится, но отец его уважал, и он безраздельно предан клану. К тому же я скоро стану его невесткой. Я должна научиться видеть в нем союзника.

На стенах круглого зала горят семь факелов. От них исходит благодатное тепло, а пляшущее пламя несколько оживляет торжественность, царящую в нашей святая святых. Именно здесь я получила большую часть своих знаний, и именно здесь я занималась магией. Притом порой успешнее других.

Услышав приближающиеся шаги, я возвращаюсь мыслями в настоящее. Распашные двери отворяются, и я вижу четырех волшебников и волшебниц, стоящих на пороге зала. Проходит несколько секунд, прежде чем я наконец понимаю, что они ждут моего приглашения войти.

– Добро пожаловать, – говорю я. – Прошу вас, входите.

Прежде чем двери успевают закрыться, в зал вбегает Яго и начинает тереться о мои лодыжки. Его мурлыканье отдается гулким эхом.

– Ах, какая прелесть! – восклицает Виктория Фэркрофт. – Сейчас редко увидишь ведьму с домашним духом, а мне так нравится, когда кто-то поддерживает добрые старые традиции.

Друсилла фыркает.

– Право же, Виктория, не стоит к месту и не к месту употреблять выражение «домашний дух». Раньше, знаешь ли, за подобные разговоры людей, бывало, вешали, – говорит она, сидя на скамье. Она держит свое худое тело очень прямо; старушка аккуратно одета во все черное.

Виктория же облачена в несколько слоев одежды, выдержанной в пастельных тонах. Ее платье выглядит как маскарадный костюм, а поверх него на ней надета безрукавка и длинный шарф. Ее голова непокрыта, а волосы не заколоты шпильками или гребнями, а заплетены в косы, которые уложены вокруг головы и держатся на месте, поскольку их перевязывают шелковые ленты. На ней сегодня, как всегда, длинная нитка бус, и, обнимая меня одной рукой, другой она опирает свое полное тело на палку с серебряным набалдашником. Время было к ней не так милостиво, как к Друсилле, и ее суставы скрючены артритом. Мы нежно целуем друг друга в щечку, и мне бьет в нос аромат ее духов. Сейчас она благоухает лепестками роз, но у нее вошло в привычку менять цветочные запахи примерно каждые двадцать минут.

Не обратив ни малейшего внимания на замечание Друсиллы, она нагибается, чтобы погладить Яго и повосторгаться им.

– Какая лапочка, – воркует она. – Я сама много лет держала у себя дома снежного барса. Мне с ним было очень хорошо, он был весьма умен. – Она морщится, пытаясь распрямиться.

Лорд Граймс выходит вперед и, взяв ее под руку, помогает ей сесть на скамью.

Граф Винчестер не обращает внимания ни на кого, кроме меня. Взяв мою руку, он подносит ее к губам.

– Утренняя Звезда, – говорит он, – ты, как всегда, прекрасна. Надеюсь, ты совершенно оправилась после тех… нелегких событий, которые омрачили твое назначение главой клана?

– Да, вполне, – отвечаю я. – С вашей стороны было очень любезно прийти ко мне. Вы все очень добры.

Друсилла, как всегда, говорит без околичностей:

– Ты теперь Верховная Ведьма, моя милая. Никто из нас никогда тебе не откажет. Никогда.

Виктория тихонько кряхтит, пытаясь удобно устроиться на скамье. Интересно, почему за столько лет никому не пришло в голову поставить здесь стулья со спинками и подлокотниками для самых старых членов клана?

– Приятно, когда кто-то думает, что ты еще можешь быть полезна, – замечает она. – Видит Бог, во Внешнем мире на людей нашего возраста смотрят как на обузу. Как на гостей, которые отказываются покинуть вечеринку и уйти домой.

– Говори за себя, – отвечает ей Друсилла.

Лорд Граймс делает все от него зависящее, чтобы сохранить спокойствие и порядок.

– Нам и впрямь очень повезло, что не все молодые считают нас обузой. Утренняя Звезда, позволь мне еще раз выразить тебе мои соболезнования по поводу гибели твоей служанки. Прошу, всегда помни, что, если мы можем хоть чем-нибудь помочь в исполнении твоих новых обязанностей, тебе достаточно только попросить.

Четверка волшебников замолкает, в ожидании глядя на меня. Я остро осознаю, что все они намного более опытны и умелы, чем я, и как маги, и как некроманты. Но я стараюсь не показывать неуверенность в себе, особенно в присутствии отца Льюиса.

– Я пригласила вас сюда, ибо узнала, что над Кланом Лазаря нависла угроза.

Друсилла пожимает плечами:

– Всегда были те, кто завидовал тому, чем обладаем мы, и хотел у нас это отнять.

Лорд Граймс кивает:

– Мы всегда бдим.

Виктория смеется:

– Не проходит и года, чтобы какой-нибудь ведовской клан не объявил себя истинными последователями Лазаря. Или же не поддался влиянию политики и не захотел положить конец такому клану, как наш, состоящему в основном из аристократов.

– Я понимаю, – говорю я, – но сейчас нам грозит нечто… другое. Эта опасность более осязаема… и от нее не убежать. – Я колеблюсь, потом продолжаю: – Я хочу сказать, что, хотя угроза и нова, противник у нас старый.

Снова воцаряется молчание, но совсем не такое, как прежде. Затем наконец лорд Харкурт задает вопрос, который вертится на языке у всех остальных:

– Ты имеешь в виду Стражей?

Я киваю.

– Как ты и сказала, – продолжает он, – это наши старые враги. Едва ли можно назвать новостью то, что они желают нанести нам ущерб.

– Ха! – Друсилла сверлит его взглядом. – Они не просто хотят нанести нам ущерб. Они желают нас убить. Нас всех. Покончить с нами. Истребить нас, как крыс. Они желают уничтожить всю нашу работу, наше учение, наши обряды, вообще все.

Лорд Граймс кладет ладонь на ее руку.

– Они считают, что мы отобрали у них Великую Тайну.

– Вот именно! – говорит Друсилла. – Нам пришлось это сделать. Они были и остаются недостойны владеть такой силой.

Виктория спешит согласиться с ней:

– Они не знали удержу. Использовали Эликсир безжалостно и безрассудно. Они пользовались им не для того, чтобы добыть или сохранить знания, не для общего блага, а только для того, чтобы стать еще более могущественными. А могущество некроманта, восставшего из мертвых, – это поистине ужасная вещь.

– Это и была их цель, – добавляет Друсилла. – Оживлять мертвых волшебников и волшебниц, чтобы эти ожившие мертвецы занимались черной магией для увеличения силы и могущества Стражей. Если бы у них оказалось достаточно таких колдунов, им никто бы не смог противостоять.

Лорд Граймс качает головой при мысли о подобных злодеяниях, легенды о которых слышали все члены нашего клана.

– Говорят, некоторых некромантов умертвляли – мы точно не знаем, по их собственной воле или нет – ради того, чтобы высокопоставленные Стражи могли практиковаться в Черной некромантии.

– И ради дальнейшего увеличения их рядов, – замечает Друсилла. – Так что жившие много веков назад волшебники и волшебницы Клана Лазаря просто были вынуждены принять меры. Они не могли позволить Стражам и дальше использовать Эликсир во зло и так безответственно и безнравственно пользоваться Великой Тайной.

Вскоре вся троица с жаром обсуждает всю мерзость и нынешних Стражей, и их предков. Наконец лорд Харкурт поднимает руку, призывая всех замолчать.

– Скажи нам, Утренняя Звезда, почему ты считаешь, что они стали более опасны?

– Отец перед смертью говорил с Мэнганом. – Я не обращаю никакого внимания на раздающиеся после моих слов возгласы неодобрения. – Папа был очень болен и решил довериться ему. Он сказал Мэнгану, что Стражи готовы выступить против нас. Они что-то замышляют и собираются нам навредить. Первое доказательство этого – появление мага, бросившего мне вызов.

Лорд Граймс недоверчиво качает головой.

– Неужели ты хочешь сказать, что в наш клан проник Страж?

– Думаю, да. И брошенный мне вызов – это только начало.

– Но, – Виктория потрясена, – это же невозможно. Как ему удалось пройти посвящение? Мы наверняка почуяли бы неладное. Мы бы опознали в нем Стража.

– Полагаю, он очень искусен в маскировке и скрывает свою сущность. Если он не хочет, чтобы в нем опознали Стража или даже волшебника вообще, он может ловко скрывать свое истинное лицо.

– Я немедленно займусь составлением списка всех новых членов, – решает лорд Граймс. – Надо будет внимательно его изучить.

Друсилла подается вперед.

– Утренняя Звезда, если то, что ты говоришь, правда, то самое первое, что ты должна понять, это то, что Стражи не волшебники. – Слышится согласный ропот. – Они некроманты, но не волшебники. Никто из них не волшебник. Они колдуны. – Она выплевывает это слово так, будто оно обжигает ей язык. – Их магия очень древняя, древнее, чем наша, и она очень сильна. Но она зиждется на зле. Среди колдунов больше человек обречено попасть во Тьму после смерти…

– Мы должны предупредить об опасности остальных членов клана, – настаивает Виктория.

– Я думаю, это было бы неразумно, – не соглашается с нею лорд Граймс. – Уверен, нам не стоит раскрывать свои карты. Разве не лучше позволить шпиону Стражей думать, что он не раскрыт?

– А он и впрямь не раскрыт! – напоминает Виктория. – Нет, другие члены клана тоже имеют право знать, что им угрожает опасность. Кто знает, где и когда Стражи могут нанести нам удар, если они готовы пойти на такой риск – прислать своего шпиона в наши ряды? Вспомните о смерти бедного Освальда Трессика.

– Но ведь Освальд умер от внезапного приступа, который случился с ним в опере, – замечает лорд Граймс.

– А что вызвало этот приступ? Он был человеком здоровым и сильным. И никогда ничем не болел.

– Ты подозреваешь, что тут не обошлось без вмешательства Стража? В общественном месте?

Друсилла кивает:

– Вполне возможно, что Виктория права. В свете того, что нам теперь известно…

Наступает долгое молчание. Я понимаю, что должна продолжить и рассказать им все.

– Есть еще кое-что. Ко мне являлся не званный мною дух. Его окружает тьма. Я думаю, это Темный дух.

Друсилла хмурится. Она понимает, что использованное мною выражение может означать только одно – дух явился из Тьмы, и не может скрыть своей тревоги.

– Он являлся к тебе без зова?

– Да, несколько раз. Он был здесь… во время церемонии назначения. Собственно говоря, его присутствие негативно сказалось на моей способности контролировать демона.

Лорд Граймс качает головой.

– Я чувствовал, что что-то было не так…

– Так ты тоже его слышал? – От этой мысли я ощущаю себя менее одинокой.

– Нет, я его не слышал, но я наблюдал за тобой.

Друсилла кивает.

– Да, что-то было не так. Я тоже почуяла, что там был кто-то незримый.

– Может быть, эти две вещи связаны между собой? – говорю я. – Присутствие Стража и являющийся ко мне Темный дух?

Виктория обмахивается шарфом.

– Это не может быть случайным совпадением. Стражи были известны тем, что использовали в своей некромантии подобных опасных существ. Весьма рискованная практика, и это еще мягко сказано.

– Стало быть, ты думаешь, что Страж приказал Темному духу явиться в этот зал? И велел ему допекать меня?

– Это вполне возможно, – говорит Друсилла. – Ты должна постоянно быть начеку, Утренняя Звезда. Такое количество врагов представляет большую опасность.

Виктория словно съеживается на скамье, теперь она выглядит на свой немалый возраст.

– Это ужасно, ужасно. У нас новая Верховная Ведьма, в стране брожение, приближается война – духи настойчиво предупреждают о ней уже несколько месяцев, – а тут еще Стражи проникают в святая святых нашего клана во время церемонии назначения главы! И сверх того еще и являющийся из Тьмы Темный дух. Слишком много бед, и все они навалились так сразу.

Лорд Харкурт встает и подходит ко мне.

– Их все же не так много, чтобы мы не могли противостоять им, если будем делать это сообща, – говорит он, глядя мне в глаза. – Твой отец верил в тебя, Утренняя Звезда, и мы тоже в тебя верим, но ты должна знать вот что. Мы будем поддерживать тебя. Какую бы цену нам ни пришлось заплатить, что бы ни случилось, обещаю, мы будем тебе помогать.

Похоже, даже отец Льюиса готов оказывать мне искреннюю поддержку, отодвинув в сторону свои личные чувства ради блага клана. Остальные кивают и тоже уверяют, что будут мне помогать, и я чувствую, как бремя страха, давившее на меня все эти последние месяцы, на мгновение становится легче.

Глава 13

В отличие от Клана Лазаря у Стражей нет отдельного места для встреч. Для своих собраний они выбирают места, такие же разнородные, как и состав их членов. У них нет правила наследственного членства, которое определяло бы, кто может вступать в их ряды, так что кандидатуру любого нового члена предлагает действующий Страж и одобряет путем голосования Совет Правящих Избранников. Этот Совет состоит из семи человек, известных своим многолетним служением делу Стражей. За всю историю этого общества в нем никогда не было и никогда не будет женщин. Главным достоинством любого его члена считается сила, и много веков назад было решено, что, хотя многие леди и обладают рядом превосходных качеств, в схватке женщины и мужчины неизбежно проявляется природная женская слабость. А слабость для Стража недопустима. Собственно говоря, новых членов в общество принимают редко. Стражи стараются делать так, чтобы численность их не уменьшалась, однако никто из его нынешнего руководства не видит надобности в слишком большом количестве членов, поэтому необходимость принятия еще одного человека в это самое тайное из тайных обществ возникает нечасто.

Войдя через огромные двери в собор Святого Павла и найдя, что температура внутри его в эту холодную ноябрьскую ночь лишь немногим выше, чем снаружи, Стрикленд думает, что возможно, кому-то из других Стражей будет не по вкусу выбор для очередного собрания общества именно этого места. Разумеется, в такое время посетителей в соборе раз-два и обчелся, так что вопросов о том, почему Галерея шепота под его куполом и все площадки, находящиеся выше, сегодня «закрыты на текущий ремонт», будет совсем немного, но, несмотря на это, другие члены общества могут счесть, что для встреч есть и более удобные места. Однако нынешнее собрание было созвано по настоянию самого Стрикленда, дабы обсудить важный и не терпящий отлагательств вопрос. А для Николаса Стрикленда соображения личного комфорта не имеют никакого значения.

В огромном пустом соборе его шаги отдаются гулким эхом, затем стук подошв ботинок из итальянской кожи становится тише, когда он начинает подниматься по ступенькам, ведущим к куполу. За его спиной церковный служка перекрывает вход в Галерею шепота витым красно-золотым шнуром. Впереди себя на лестнице Стрикленд видит две фигуры. Одна из них – это Морис Локстон, он толст, а потому поднимается по ступенькам медленно и тяжело дыша. Локстон, биржевой маклер с репутацией человека безжалостного и крайней степени богатого, принадлежит к самой верхушке Стражей уже почти столько же лет, как и сам Стрикленд. Почти. Порой между ними все еще возникают трения из-за того, что к мнению Стрикленда всегда прислушивались больше. А теперь, когда превосходство Стрикленда стало неоспоримым, зависть этого Стража к нему превратилась в звериную ненависть. Преданность Локстона обществу и его делу несомненна, к тому же он обладает острым умом, что, на взгляд Стрикленда, достойно уважения, однако постоянному личному секретарю министра иностранных дел не дают покоя его своекорыстие и эгоизм. Разумеется, все те, кто обожает власть, склонны любить и себя. Но подобное себялюбие надо держать в узде и любить общее дело больше, чем себя самого. Если же этого не сделать, недолог путь к мании величия. Стрикленд уже повидал достаточно подобных примеров. За то время, что он является Избранником, не один великий человек позволил своей вере в себя взять верх над преданностью общему делу; все себялюбцы заплатили за гордыню смертью. Так что за Локстоном надо следить, и именно он, Стрикленд, будет это делать.

Стрикленд замедляет шаг. Хотя сегодня вход наверх открыт только Стражам, надо соблюдать осторожность. К галерее ведут двести пятьдесят девять ступенек, так что к тому времени, когда он добирается до нее, ему уже все равно. Он быстро проходит по круговому крытому переходу, время от времени поглядывая поверх балюстрады на мраморный пол, виднеющийся далеко-далеко внизу. Затем, притворившись, что его заинтересовала надпись на стене, останавливается и делает вид, что читает ее. Мимо него проходят еще две фигуры. Он смотрит на часы. Назначенный час настал. Он пододвигается ближе к гладким камням стены, поворачивается к ним спиной и смотрит вверх, словно любуясь великолепной архитектурой купола или же восторженно молясь. Но божество, которому служит Николас Стрикленд, не смогло бы пройти в собор.

По круговой галерее разносится хриплый голос. Слова звучат тихо, но их слышно во всех точках здания. Стрикленд выбирает для собрания Галерею шепота уже не в первый раз. Акустика здесь устроена так, что находящийся на этой галерее человек может говорить совсем негромко, однако то, что он скажет, услышат все, кто стоит рядом.

Самого Стрикленда не впечатляют подобные салонные штучки, однако за Галерею шепота говорит и то, что отсутствие здесь комфорта значительно умеряет многоречивость и помогает сократить продолжительность встреч.

– Пусть все собравшиеся по очереди объявят о своем присутствии, – говорит Стрикленд.

Слева от него кто-то из присутствующих объявляет: «Я служу», за ним следует еще один, затем еще и еще по кругу, и наконец, о своем присутствии объявляет он сам, не называя своего имени и, как и все прочие, произнося: «Я служу». Традиция также требует, чтобы тот Страж, который созвал на собрание остальных, выступал первым.

– Я пригласил вас сюда, чтобы способствовать достижению очень важной цели и удовлетворению насущной потребности всех Стражей, – говорит он.

– Мы, как всегда, рады явиться на зов, – звучит льстивый отклик из дальней точки галереи. Из других мест тоже доносятся голоса, выражающие полную поддержку.

– Время действия пришло, – объявляет Стрикленд.

– Было бы неплохо, – с плохо скрытым раздражением говорит Локстон, – если бы вы сказали нам точно, что вас так заботит. Теперь, когда вы собрали нас здесь, постарайтесь, чтобы мы не заработали себе ревматизм, который может нас скрутить, если мы долго будем торчать в этом нелепом здании среди сырых камней.

– Вам, сэр, отлично известно, ради чего я созвал это собрание! – Голос Стрикленда набирает силу и становится громче. Галерея шепота, так называется это место, перестает быть пристанищем тишины. Кто-то из стоящих вдалеке шикает на него, но он и ухом не ведет. – Как помнят присутствующие, это вы подали идею бросить вызов наследнице главы Клана Лазаря во время церемонии ее назначения. Но оказалось, что ваш план лишь укрепил положение этой девицы. – По галерее проносится согласный ропот. – Время идет, а мы нисколько не двигаемся вперед. Мы должны действовать.

– И что же вы предлагаете? – спрашивает из сумрака еще один Избранник.

– Я считаю, у нас осталось только три способа добыть Эликсир.

Все ахают. Даже самые бывалые Стражи шокированы: Стрикленд назвал то, что все они хотят заполучить, вслух, да еще в общественном месте.

– Первый способ – это использование шпиона, которого мы внедрили в Клан Лазаря. Попытка бросить вызов Лилит Монтгомери не оправдала надежд, но это не его вина, – замечает Стрикленд. – Этот человек – преданный Страж, и теперь он член Клана Лазаря – наши враги ему доверяют. Так вот, первый способ состоит в том, чтобы он соблазнил девицу, стал ее любовником и, полностью покорив ее сердце, получил Эликсир.

Стражи начинают тихо переговариваться, обсуждая достоинства и недостатки этого плана.

– Но, – говорит один из них, – мы не знаем, клюнет ли девица на нашего человека. Она может и отвергнуть его ухаживания.

– Верно, может, – соглашается Стрикленд.

– К тому же, – замечает другой Страж, – соблазнение – дело небыстрое. Весь процесс может занять несколько недель и даже месяцев.

– Согласен, – говорит Стрикленд. – Поэтому я предлагаю второй путь. Мы похитим Верховную Ведьму и… убедим ее сообщить нам рецепт приготовления Эликсира. Из всех членов клана только она знает все необходимое.

– Вы меня удивляете. – Локстон теряет терпение. – В качестве путей преодоления стоящих перед нами препятствий вы предлагаете либо любовь, либо похищение. В обоих случаях успех будет зависеть от глупости Лилит Монтгомери и слабости ее характера. Однако это та самая ведьма, которая повелела одному из демонов явиться к ней, а затем сумела добиться, чтобы он вернулся обратно во Тьму. Та самая ведьма, которая известна своей серьезностью и умом, а также знатным происхождением. Это, в конце концов, дочь Роберта Монтгомери, которую он лично учил много лет. Неужели вы и впрямь думаете, что она поддастся обаянию шпиона, как какая-нибудь наивная девчонка, только что вышедшая в свет? Или что она будет так глупа, чтобы выйти из дома без охраны?

– Есть и третий путь, он подразумевает более радикальные меры. – Стрикленд продолжает говорить так, словно Локстон и не выступал. – Поэтому я и предлагаю его как последнее средство. Мы должны будем избавиться от всех старых и опытных волшебников клана. После этого, когда Лилит Монтгомери останется одна, когда у нее не будет сильной поддержки, мы отнимем у нее то, что нам нужно. Возможно, даже сумеем заполучить и сам клан.

Кто-то из стоящих в темной галерее Стражей смеется, затем следует скептический вопрос:

– Вы что же, хотите, чтобы мы стали последователями Клана Лазаря?

– Вовсе нет. Я считаю, что мы должны покорить этот клан, «вобрав» его членов в наши ряды. Клан Лазаря перестанет существовать, и хранителями Эликсира станут Стражи. Тогда мы исполним наше предназначение.

Все Стражи замолкают. Стрикленд знает, что многие из них будут привлечены этой идеей. Но она очень смела, и, стремясь осуществить ее в нынешние времена, Стражи могут зарваться. Могут потерпеть крах.

– Мы должны принять решение, – говорит Стрикленд. – Мы не можем и дальше сидеть и ждать. Не можем оставить все как есть. После стольких лет ожидания наконец наступил идеальный момент для того, чтобы начать действовать. Страна находится в состоянии неопределенности, и ее неминуемо ждет война. Клан Лазаря возглавляет новая Верховная Ведьма, молодая и неискушенная. Нам наконец-то удалось заслать к ним нашего шпиона. Момента удачнее уже не будет. Поэтому мы не должны расходиться, пока не решим, как именно будем действовать.

Пока Стражи стоят и молча думают, внизу, на местах для певчих, начинают звучать ангельские голоса молодых людей, звуки возвышенных церковных песнопений несутся все вверх и вверх, пока не достигают погруженных в раздумья мужчин, стоящих на Галерее шепота.

* * *

В это смутное нестабильное время одна сторона моей жизни приносит мне великую радость, однако вместе с тем я чувствую себя так, словно являюсь одновременно двумя разными людьми. И так оно и есть. Я Утренняя Звезда, для которой интересы клана должны быть превыше всего, и в то же время я Лилит, девушка, которая влюблена. Какие же противоречивые чувства раздирают меня! Я изо всех сил стараюсь вести себя так, будто моего душевного равновесия ничто не нарушает, но мне это удается далеко не всегда. Произошедшие во мне перемены, конечно же, заметила Шарлотта, но ведь ей хорошо известно, что для меня значит Брэм. Мне пришлось признаться самой себе, что чувства к Льюису не могут идти ни в какое сравнение с тем, что я чувствую к Брэму. Мысль о том, что мне придется причинить Льюису боль, мучает меня, но я понимаю, что должна расторгнуть нашу помолвку. Я не могу выйти за него замуж. Это было бы нечестно, как бы он и мама ни хотели этого брака. Теперь, когда я знаю, что такое настоящая любовь, как она может изменить человека… я не могу от нее отказаться. Да, мне придется объясниться с Льюисом, найти удобный момент для того, чтобы поговорить с ним. Одна мысль об этом внушает мне ужас, и должна признаться, я чувствую немалое облегчение оттого, что как раз сейчас он уехал в свое загородное поместье, чтобы поохотиться, так что у меня есть немного времени, чтобы обдумать, как я буду объяснять ему, почему разрываю нашу помолвку… как я разобью ему сердце.

А пока суд да дело, я стараюсь видеться с Брэмом так часто, как только могу. Нам приходится держать наши отношения в тайне. Я не могу представить его маме, потому что тогда она сразу же постаралась бы положить нашим встречам конец. Причем она привела бы для этого такие доводы, которые вызвали бы у меня досаду и даже ярость, и вместе с тем я бы понимала, что они убедительны и вески. Поэтому мы с Брэмом вынуждены скрывать наши встречи или по крайней мере соблюдать предельную осторожность. В этом нам очень помогает Шарлотта, которая, как я думаю, руководствуется как своим тяготением к самой идее любви, так и своей привязанностью ко мне. Она обеспечивает мне алиби, так что я могу уходить из дома, не вызывая вопросов, и в сопровождении только ее самой. Брэм уже закончил писать ее портрет, так что, пока она позирует Мэнгану – а его скульптура, к счастью, еще далека от завершения, – мы с Брэмом можем проводить время вместе. В этом доме нам предоставлена такая свобода! Мы уходим в его комнату в мансарде, и наше уединение никому не приходит в голову нарушать. Если бы мама узнала… но она ничего не должна знать.

Таксомотор быстро едет по улицам Блумсбери. Люди вокруг ходят по магазинам, покупая подарки к Рождеству, и везде уже царит праздничная атмосфера. Шарлотта весело болтает о своих планах на предстоящие несколько недель, но я не могу внимательно ее слушать. Есть вещи, о которых мне совершенно не хочется думать, и одна из них – это Рождество. Как я смогу устраивать свидания с Брэмом, если Шарлотта все время будет занята вечеринками и другими светскими мероприятиями? К тому же для мамы это Рождество и так будет печальным, и я не должна еще больше ее волновать. А тут еще Фредди, которому все сильнее надоедает Рэднор-холл и который почти каждый день грозится вернуться в Лондон. Брэм не говорил мне о своих собственных планах на праздничные дни, но было бы вполне естественно, если бы он поехал к своей семье в Йоркшир. Мысль о том, что мне предстоит разлука с ним, кажется невыносимой.

– О, Лили, смотри, дети Мэнгана украсили дом к Рождеству. – Шарлотта дергает меня за рукав.

И верно. Не довольствуясь простым венком из остролиста на парадной двери, они увешали всю нижнюю часть узкого дома гирляндами из веток ели, остролиста и омелы. Дом получился безумным и в то же время прелестным. Двое самых маленьких детей, тепло закутанные, чтобы не простудиться, продолжают украшать внутренности дома, привязывая бечевку к раскрашенным деревянным фигуркам и развешивая их в тех местах, до которых они могут дотянуться, благодаря тому, что Джейн и Перри их поднимают. Увидев нас, они машут нам ручками. Как же чудесно, что все домочадцы Мэнгана восприняли близкие отношения между Брэмом и мной как нечто само собой разумеющееся! На меня никто не бросил даже неодобрительного взгляда, не говоря уже о грубоватых замечаниях, которых можно было бы ожидать от самого великого скульптора.

Войдя в дом, Шарлотта направляется в студию. Из гостиной неторопливо выходит Гудрун и, подняв голову и глядя вверх, кричит Брэму:

– Художник, у тебя гостья. – Она подходит ко мне и, прислонясь к нижней стойке лестничных перил, впервые за все время внимательно разглядывает меня сквозь клубы дыма от сигареты, которую держит в руке. – Ты очень красивая женщина, – решает она наконец. – А наш Художник – очень красивый мужчина.

Я безуспешно пытаюсь найти ответ на столь странное замечание, а между тем она продолжает.

– Думаешь, этого достаточно, красотка? Думаешь, это перевесит? – спрашивает она, и ее немецкий акцент кажется мне еще сильнее, чем обычно.

– Не знаю, – отвечаю я. – По-моему, суть человека куда важнее.

– Да ну? А любил бы он тебя, будь ты некрасивой? Или ты его, если бы некрасивым был он? – Она небрежно стряхивает пепел сигареты прямо на пол. – А в чем она состоит, эта твоя хваленая суть? Ведь он как-никак художник. Ему важна красота. Впрочем, она важна им всем.

Ты не сможешь рассказать ему свою тайну!

От неожиданно услышанного мною голоса Темного духа я лишаюсь дара речи. Ему всегда удается застать меня врасплох. Я беру себя в руки. Я уже решила для себя, что больше не буду с ним говорить. Я попросила Друсиллу мне помочь, и скоро мы с ней вместе прикажем ему явиться к нам. Должна признаться, я немного нервничаю, так как этого духа окружает ореол такой злобы и ненависти, каких я никогда не встречала прежде. Но Друсилла самая искусная некромантка из всех, кого я знаю, и меня успокаивает то, что она будет рядом со мной. Мы вместе встретимся с ним лицом к лицу, ибо заставить его явиться совершенно необходимо. Необходимо узнать, как он связан со шпионом в наших рядах, бросившим мне вызов, и со Стражами.

Ты никогда не сможешь сказать ему, кто ты!

Его голос звучит так яростно, так злобно.

«Уходи! Это тебя не касается».

Меня касается все, что ты делаешь, Дочь Ночи.

«Я не приказывала тебе явиться. Сейчас не время…»

Не забывай, кто ты есть, Утренняя Звезда. Ты не сможешь уйти от своей судьбы, как я не смог уйти от моей. Чтобы освободиться от бремени, которое на тебя давит, тебе придется стряхнуть его со своих плеч. Оно было передано тебе, но это чаша с ядом, и, в сущности, она не твоя. Ты должна отказаться от нее. Должна.

Гудрун смотрит на меня нахмурившись, она явно удивлена тем, что я никак не отвечаю на ее выпад, и совершенно не подозревает, что моего внимания в эту минуту требует кто-то еще. Торопливые шаги спускающегося по лестнице Брэма спасают меня от необходимости дать ей ответ.

– А, вот и ты, Художник. Лучше не заставляй Красотку ждать, – говорит она, лениво отряхивая пыль с лацкана его пиджака, после чего поворачивается и исчезает в гостиной.

Брэм пожимает плечами, потом улыбается и, схватив мою руку, быстро целует ее. Мы слышим, что к нам приближаются дети и пес, но прежде чем они доходят до нас, Брэм торопливо уводит меня по лестнице в свою комнату на чердаке. Даже в моем теплом новом пальто и меховой шапке я чувствую, как температура понижается, когда мы поднимаемся на чердак. По правде сказать, и на первом этаже дома очень мало тепла, еще меньше его на втором, а то, что остается, просто улетучивается сквозь зияющие в крыше дыры. Пока Брэм суетится, пытаясь вскипятить воду для чая, я смотрю, как его дыхание превращается в белесые облачка пара. Он глядит на меня, явно ничуть не удивляясь тому, что я не сняла пальто.

– Прости, – говорит он. – Здесь ужасно холодно.

– Нас согреет чай.

– Это если мне удастся заставить загореться этот чертов газ. Спички здесь так отсыревают. Подожди, я сейчас. – Он зажигает газ, ставит чайник, потом, подойдя ко мне, обнимает меня своими сильными руками. – Как нелепо, что мне приходится заставлять тебя мерзнуть, – говорит он, уткнувшись лицом в мои волосы.

– На свете нет места, которое я предпочла бы твоему холодному чердаку.

– В воспалении легких нет ничего романтического, – предупреждает он, – а мы с тобой скоро подхватим его, если нам и дальше придется прятаться под крышей, как, я не знаю, парочке мышей.

– Летучих мышей, – говорю я. – Я предпочитаю их. – И улыбаюсь, глядя на его прекрасное лицо. – Холод не имеет значения. Ничто не имеет значения. – Мы замолкаем, глядя друг на друга и наслаждаясь объятиями. Он целует меня в кончик носа.

– Уверен, ты даже не почувствовала моего поцелуя, – замечает он, – потому что твой бедный носик слишком замерз.

– Тогда поцелуй меня еще раз.

Он снова целует меня, но уже не в нос. Он припадает губами к моим губам, и я погружаюсь в блаженство долгого страстного поцелуя. Но его прерывает пронзительный свист чайника. Брэм отпускает меня и улыбается. Убрав непослушные волосы, которые упали ему на глаза, он довольно потирает руки.

– Чай, – говорит он и наливает кипяток в заварочный чайник, потом кладет в чашки немного сахару и добавляет молока. Затем он убирает сахар и молоко в обшарпанный металлический поставец, в котором держит свою провизию. Дождавшись, пока чай настоится, он встряхивает его и картинным жестом разливает по нашим чашкам.

– Знаешь, до встречи с тобой я никогда не видела, как мужчина делает чай.

– Я рад слышать, что мне удалось так обогатить твой жизненный опыт.

– Особенно в том, что касается приготовления чая.

– Вот именно.

Он ставит дымящиеся чашки на низкий столик, стоящий перед единственным в комнате креслом. Видя, что я колеблюсь и не сажусь, он плюхается в него сам и, схватив меня за руку, усаживает к себе на колени.

– Когда у тебя только одно приличное кресло, – говорит он, – надо решать: сидеть в нем по очереди или вместе. Вместе теплее.

– Мне нравится сидеть в нем вместе с тобой.

– Ну и отлично, что ты со мной согласна.

– В этом, как и во многом другом.

– Однако теперь тебе придется передать мне чай.

Я осторожно делаю это, и мы сидим, обхватив руками чашки без блюдец и отхлебывая обжигающее питье.

– Сегодня слишком холодно, чтобы выходить из дома, – замечает он.

Я смеюсь.

– Возможно, на улице все же теплее, чем здесь.

– Похоже, скоро пойдет снег.

– Мы могли бы пойти в «Солдатский герб» и посидеть у огня. – Этот паб стал одним из наших самых излюбленных мест. Никто из моих знакомых туда не пойдет, к тому же до него рукой подать, так что риск, что по дороге нас кто-то увидит, невелик. Но вопрос упирается в деньги. Брэм получил щедрый гонорар за портрет Шарлотты и надеется, что за ним последуют и другие заказы, но пока их больше не было, и мы оба понимаем, что полученных им денег хватит ненадолго, особенно если мы будем тратить их на бренди. Я не раз настойчиво предлагала заплатить сама за себя, но Брэм не желал об этом и слышать.

– Только не сегодня. Сегодня я хотел бы заняться кое-чем другим.

– И чем же?

Он выглядит неуверенно, но все же продолжает:

– Я хочу написать твой портрет, Лилит. Прошу, скажи, что ты согласна.

– Только если ты позволишь мне купить его у тебя, когда он будет закончен.

– Не говори глупостей. Как я могу позволить тебе заплатить за него?

– Тогда я не буду позировать. Это мое единственное условие.

– Правда? Единственное условие?

– Вот именно. Я заплачу тебе за него справедливую цену, как только ты закончишь его писать.

– Но я не захочу с ним расставаться.

– Ты можешь оставить его здесь и показать Мэнгану, если будешь им доволен. Возможно, благодаря ему ты даже получишь новые заказы. – Я не говорю, что не могла бы отвезти этот портрет домой, на площадь Фицрой, и повесить его над лестницей. Как бы, интересно, я объяснила его появление маме?

Он на мгновение задумывается, потом его лицо освещается широкой улыбкой.

– Хорошо. Я принимаю твое условие.

Я вскакиваю на ноги, взволнованная перспективой стать его натурщицей.

– Ну, где мне сесть? Надеюсь, ты не станешь просить меня раздеться. Я бы замерзла до смерти еще до того, как высохнут краски.

– Сними только шапку, – говорит он, подводя меня к мольберту. Я вижу, что на нем уже стоит натянутый на подрамник холст, а с другой его стороны спрятался стул. Неужели он был так уверен, что я соглашусь ему позировать? Он уже сейчас знает меня лучше, чем я знаю себя сама.

Ты знаешь, что это не так, Лилит. Потому что он не может по-настоящему тебя знать.

Голос Темного духа раздается так внезапно, что на этот раз я вздрагиваю.

– Лилит, что с тобой?

– Да ничего. Просто мне показалось… что я вижу мышь. Вон там, – отвечаю я ему, садясь на видавший виды стул и позволяя немного повернуть мое лицо.

– Вот так, – говорит он. – Так хорошо. В это время года света бывает немного, но тот, который есть, падает как раз как надо – на одну сторону твоего прекрасного лица, любовь моя. Но твои волосы. – Он хмурит брови. – Тебе надо их распустить. Ты не возражаешь?

– Нисколько, – говорю я, поднимая руки, чтобы распустить узел, в который они собраны.

– Пожалуйста… позволь, это сделаю я. – Одну за другой очень нежно он вынимает из моих волос все шпильки. Он делает это медленно. Осторожно. Давая каждому локону естественно лечь на плечи. От такой интимности, от такой ласки я должна бы испытывать блаженство, однако я напряжена, я настороже, так как жду, что со мной опять заговорит Темный дух, и это портит весь момент.

Закончив распускать мои волосы, Брэм отходит назад и смотрит на дело своих рук.

– Тебе удобно? – спрашивает он. – Как тебе кажется, ты сможешь усидеть в этой позе?

– Вполне удобно, – заверяю я, хотя на самом деле я, как это ни глупо, чувствую тревогу. Незваный дух все еще здесь, со мной. Я чувствую, что он смотрит на нас. Слушает, что мы говорим. Готовый напомнить мне, что Брэм не знает, не может знать, что женщина, которой он отдал свое сердце и которая сейчас позирует ему, хранит в душе страшные секреты. Я стараюсь не показывать ему своей тревоги, но его не обмануть. Похоже, он остро чувствует смену моих настроений и от него невозможно скрыть, что меня что-то глубоко беспокоит.

– Дорогая моя, скажи, что с тобой.

– Я… не могу.

Он медленно качает головой.

– Помнишь, что я тебе говорил? Что бы ты мне о себе ни рассказала, это не изменит моих чувств. Теперь ты уже наверняка этому веришь. Или же ты все еще во мне сомневаешься? Скажи, дело в этом?

– Нет, не в этом.

– Может быть… – Он мнется, потом продолжает: – Может быть, это связано с твоим женихом? Я понимаю, разорвать помолвку будет непросто…

– Нет, дело не в Льюисе.

– Тогда в чем же? – Он берет мои руки в свои и чувствует, как они дрожат. – Как же я смогу помочь тебе, если ты отказываешься со мной говорить?

Быть может, тебе все-таки стоит ему сказать. Скажи, кто ты, и посмотри, как он на это отреагирует. Будет интересно наблюдать, как его клятвы в вечной любви превратятся в гримасу отвращения.

Я вскакиваю со стула и пробегаю мимо Брэма, затыкая руками уши.

– Замолчи! Замолчи! Замолчи! Почему ты не можешь оставить меня в покое?

Брэм хватает меня и притягивает к себе. Он всматривается в мое лицо и понимает – мои крики адресованы не ему.

– Кто это, Лилит? Кто тебя так пугает? Скажи мне.

– Я не могу! Ты этого не поймешь.

– Я могу попытаться.

– Это невозможно. И наша любовь, она тоже невозможна. Я вообще не должна быть здесь. Мне не следует с тобой встречаться. – Я пытаюсь вырваться из его объятий, но на этот раз он не разжимает рук. Я слышу его голос, успокаивающий, но настойчивый. И в то же время слышу, как, смеясь надо мной, меня дразнит Темный дух. Слышу я и голоса других духов, которых растревожила активность злобной души, явившейся из Тьмы. Я слышу, как мои верные офицеры-роялисты предлагают мне свою помощь. Я оглушена, я тону во всех этих голосах, во всех этих словах. Я чувствую, как мозг горит. Я издаю истошный крик и одновременно невольно совершаю мощное магическое действо – огненное и опасное кольцо, как взрыв, вырывается наружу. Его жаркая сила отбрасывает Брэма назад, и он врезается спиной в стену. Мольберт и стул, кровать и кресло переворачиваются, чайник и чашки летят на пол и разбиваются вдребезги, зеркало разлетается на куски. Вспышка слепящего света длится лишь секунду, но когда он остывает и гаснет, в воздухе повисает запах паленых волос, горящего дерева и пыли. Я стою неподвижно, сжав кулаки, и мои волосы причудливо развеваются, словно их раздувает нездешний ветер.

Брэм медленно и осторожно встает на ноги. Он немного ушибся и потрясен, но, в общем, невредим. Он оглядывает разрушения, которые я произвела в его комнате, затем ошарашенно смотрит на меня.

К счастью, вспышка заставила Темного духа замолчать.

Я делаю глубокий вдох, потом выдох и устремляю на мужчину, которого люблю, невозмутимый, спокойный взгляд. Я хочу сохранить в своей памяти его лицо таким, какое оно сейчас, когда я вижу на нем любовь, на тот случай, если потом увижу на нем только гадливость.

– Ты знаешь меня как леди Лилит Монтгомери, дочь шестого герцога Рэднора. И так оно и есть. Но мой отец был также и Верховным Магом Клана Лазаря, и когда он умер, это звание перешло ко мне. Мое клановое имя Утренняя Звезда, и я возглавляю ведовской клан, члены которого посвятили себя некромантии и поклялись общаться с мертвыми из Царства Ночи ради блага людей, а также охранять Великую Тайну. Иными словами, мой дорогой Брэм, ты влюбился в ведьму.

* * *

Брэм плотнее запахивает грубое одеяло на плечах Лилит. Они вместе лежат на узкой кровати, накрытые и полностью одетые, сжимая друг друга в объятиях, и ему хочется, чтобы так было всегда. В первые секунды после того, как Лилит сказала ему, после того, как она с полной серьезностью – и он понял, что это действительно серьезно – произнесла слово «ведьма», он почувствовал себя так, будто падает в тартарары. Так, будто все то, что он раньше знал, вдруг перестало быть правдой. Так, будто отныне он больше ни в чем не может быть уверен. Так, будто сама земля, на которой он стоит, быть может, нереальна. Собственно, в то мгновение, когда Лилит произнесла слово «ведьма», эта земля ушла у него из-под ног. Он понимал только одно – Лилит не лжет. И она не сумасшедшая. А раз так, то она сказала правду. Она ведьма. Ведьма, которая, как она объяснила, говорит с мертвыми и умеет ворожить. Последнее, впрочем, не стало для него сюрпризом.

Я всегда чувствовал, что в ней что-то такое есть. Что-то таинственное, потустороннее. Это исходит от нее, словно сияние.

Но он подозревал, что в ней просто есть нечто странное, а оказалось, что женщина, которую он любит, может творить заклинания и вызывать духов. Он начал было сомневаться, а в своем ли уме он, но в тот час, который прошел после ее ошеломляющего признания, Лилит сделала все, чтобы развеять его сомнения. Он целует ее в макушку. И слышит, как бьется ее сердце, несмотря на все слои надетой на них одежды.

– Ты все время молчишь, – тихо говорит она. – Мне страшно от того, что ты, возможно, сейчас думаешь. От того, что ты, возможно, думаешь обо мне.

– Я думаю о том, что я самый везучий мужчина на земле, раз держу тебя в своих объятиях.

Она немного отстраняется и смотрит на него с чуть заметной улыбкой.

– Неужели ты не боишься, что я превращу тебя в лягушку? – спрашивает она.

Брэм пожимает плечами.

– Мне нравятся лягушки.

Улыбка Лилит становится шире.

– Вряд ли мне понравилось бы тебя целовать, если бы ты был зеленый и в бородавках.

– Тогда поцелуй меня сейчас, пока я еще остаюсь человеком.

И она целует. Этот долгий сладкий поцелуй волнует его, и он жалеет, что в комнате так холодно и на них обоих надето столько слоев теплой одежды. Когда она снова нарушает молчание, взгляд ее опущен, а в голосе звучит неуверенность.

– Я… я думала, что, возможно, ты почувствуешь отвращение. От того, чем я занимаюсь. От того, что я собой представляю. Или что тебе станет страшно.

Он качает головой.

– Я люблю тебя, Лилит. Люблю при всей твоей чудесной странности. – Он колеблется, потом продолжает: – Но по-моему, страшно было тебе. Недавно. Что-то тебя испугало. Может быть, ты скажешь мне, что это было?

– Не сегодня. Не сейчас. Думаю, я больше ничего не смогу тебе рассказать. Ты не рассердишься, если мы пока не будем об этом говорить? Разве мы не можем просто быть вместе… как сейчас?

Когда он кивает, она снова прижимается к его груди, и он крепко обнимает ее. Он знает, что, доверившись ему, она тем самым позволила ему подойти к ней так близко, как не подходил никто другой. И когда наступит время, она расскажет ему все.

Я могу подождать, любовь моя. Теперь я знаю, что ты доверяешь мне и больше не станешь от меня убегать. Я могу подождать.

Глава 14

Ночью, после того как я открылась Брэму, я сижу в темноте неосвещенного Большого зала рядом с Друсиллой. Я рада, что сейчас мы прикажем Темному духу явиться к нам. Последнее время его атаки на меня становятся все более и более пугающими. Похоже, он знает, когда именно его слова будут оказывать на меня наибольшее воздействие и когда я меньше всего способна отразить его вторжение. Мне кажется именно потому, что он так меня изводил, так меня донимал, я и сказала Брэму правду. О, как чудесно, что эта тайна больше не сковывает мое сердце! Теперь я могу любить его, не прибегая к обману. Хотя должна признаться, облегчение, которое я испытываю от того, что все ему рассказала, несколько омрачено сознанием того, что я позволила себе совершить. Подвергала ли я опасности клан? Не думаю. Нарушила ли я те обеты, которые давала, вступая в него? Да, несомненно. Рассказывать о клане и о том, что мы говорим с духами, кому-либо из Внешнего мира категорически запрещено. Вряд ли я первая, кто нарушил этот запрет, но не стала ли я первой Верховной Ведьмой, которая позволила себе это сделать? Да достойна ли я вообще так себя называть после того, как нарушила наш главный принцип? Не знаю, что сулит мне будущее, но уверена, что в настоящем мне нельзя проявлять слабость. Наш клан должен объединиться против Стражей. Сейчас не время демонстрировать наши уязвимые места. Именно по этой причине я и решила не рассказывать Друсилле о том, что я доверилась Брэму. Пока не время. Этой ночью всего нашего внимания требует другой вопрос.

– Поскольку этот дух, по твоим словам, настроен так враждебно, – говорит Друсилла, – думаю, будет лучше, если мы велим ему явить только голос.

– Согласна. Если бы мы повелели ему предстать перед нами, это только отвлекло бы нас и к тому же сделало бы его более опасным.

– Не обольщайся и имей в виду, Темный дух может быть крайне опасен, даже когда является тебе в самом слабом своем обличье.

– Я понимаю.

Друсилла замолкает. Я чувствую, в темноте она смотрит на меня, как это может делать только она.

– Ты боишься, дитя мое? – спрашивает она.

Мне приходится сделать над собою усилие, чтобы голос не дрожал.

– Пожалуй, я немного нервничаю. Мне не терпится начать решать эту… проблему.

– Ты была права, когда признала, что это серьезно – оказаться мишенью атак существа из Тьмы. Особенно теперь, когда нашему клану угрожают Стражи. И если они в самом деле используют в своих целях этот дух… да, это опасно. Только представь себе, как трудно будет хоть сколько-нибудь долго сохранять любой секрет, не говоря уже о самой Великой Тайне, если Стражам удалось найти Темного духа, который может проникать в твои мысли. Но не бойся, мы во всеоружии. Все будет хорошо.

Мы готовимся, читая молитвы Клана Лазаря и защитные заклинания, обращенные к Гекате. Затем сидим в темноте. В вязкой тьме я чувствую, как в моих жилах пульсирует кровь, как сердце бьется быстрее, чем обычно, как мои легкие вдыхают и выдыхают воздух. Я освобождаю разум от всех мыслей и расслабляюсь, как бы приглашая Темного духа прийти. Друсилла между тем приказывает ему явиться, изо всех сил стараясь призвать его, несмотря на то что ей не известно, кто он. Она подозревает, что при жизни тот был колдуном, и я сказала ей, что, по моему мнению, он очень стар, но этого недостаточно. Без более конкретных сведений о нем ему будет очень легко противостоять любым попыткам заставить его явиться, каким бы искусным ни был призывающий некромант.

Но мы напрасно беспокоились, что он не придет. Он не ждет приказа явиться, а просто вторгается в мои мысли, едва я снимаю защиту.

Я знал, что ты придешь ко мне сама, сестренка. Знал, что ты меня разыщешь.

Друсилла чувствует, как у меня перехватывает дух.

– Он здесь, с тобой, Лилит?

– Да.

Тебе не было нужды приводить с собой эту старую каргу. Если хочешь поговорить со мной, тебе достаточно просто впустить меня в твой жалкий воспаленный мозг.

– Нынче ночью я действительно желаю поговорить с тобой. Именно сейчас, именно здесь, в том месте, которое выбрала я сама, а не тогда, когда ты самовольно вторгаешься в мою личную жизнь. – Я говорю это вслух, чтобы Друсилла слышала хотя бы половину нашей беседы. Но весьма вероятно, что она сможет услышать также и голос духа, ведь она так привыкла слушать тех, кто уже пересек Рубикон.

Думаю, ты наслаждаешься своим положением Верховной Ведьмы. Думаю, оно сделало тебя самонадеянной, ведьмочка. Ты воображаешь, будто твой драгоценный клан силен, но ты даже не можешь представить себе, что такое настоящие сила и власть.

– Скажи, дух, ты волшебник?

Волшебник! Как я ненавижу это слово. Я не нуждаюсь в ваших жалких заклинаниях и фокусах. Я колдун. Когда я ходил по земле, я был самым великим колдуном, которого когда-либо знал мир. Меня восхваляли, меня почитали. И равного мне нет до сих пор.

– И когда же это было? Когда ты обитал в Царстве Дня?

Много столетий назад, когда ваше волшебство было еще молодым.

– Что-то я не пойму, – осторожно говорю я. – Если ты и впрямь был так силен и тебя так чтили, почему же теперь ты опустился до того, чтобы служить такому низкому и гнусному сообществу, как Стражи? Почему ты вступил с ними в союз?

Я выбрал себе тех господ, которые принесут мне наибольшую выгоду.

Друсилла кладет ладонь на мою руку.

– Спроси его, кто тот Страж, который проник в наш клан, – шепчет она. Но дух слышит ее, так что мне нет нужды задавать этот вопрос.

Эта твоя старуха дура, если воображает, что мною можно так легко управлять! Я здесь не для того, чтобы торговаться, не для того, чтобы помогать волшебницам из Клана Лазаря. Я пришел, чтобы объявить свои требования, ясные и простые. Она такая же, как все члены твоего клана; она ставит себя выше тех, кто благодаря своему колдовству имел истинную власть! Какое высокомерие. В мире не было более великого колдуна, чем я… Люди, волшебники, мудрецы древности – все трепетали передо мной! Если бы меня вероломно не предали, я бы правил ими и сейчас!

Я пытаюсь переварить то, что он говорит, но вдруг Друсилла пронзительно кричит, словно от боли.

– Друсилла!

Она снова кричит. Кричит жалобно, душераздирающе, и я понимаю, что ей очень больно.

– Друсилла, что с тобой? Что стряслось?

Я слышу, как Темный дух смеется. Это сухой, скрипучий и мерзкий смех.

Друсилла с трудом выдавливает из себя:

– О, Лилит, ты должна отослать его прочь. – Ее голос искажен напряжением и болью. – Скорее. Он слишком силен… он остановит мое сердце.

Ни секунды не медля, не задавая ей вопросов и не пытаясь вновь заговорить с духом, я начинаю нараспев читать заклятье изгнания. Снова и снова, со всей страстью, на которую только способна, я повторяю древние фразы, которые должны отправить дух обратно во Тьму. Но я по-прежнему слышу его чудовищный смех. Друсилла хватается за меня, и я прижимаю ее к себе, изо всех сил стараясь заставить ее старое тело оставаться сильным и сопротивляться тому злу, которое причиняет ей такую боль. Она перестала кричать, но дышит очень быстро, и я начинаю бояться опоздать.

Неужели ты думаешь, что тебе удастся защитить их, ведьма? Я буду нападать на всех, кого ты любишь, ты меня слышишь? Если ты откажешься выполнить мое приказание, я разыщу того, кто тебе дороже всего, ибо мне известно, кому ты отдала свое сердце, и раздавлю его, как жука, попавшего под пяту великана.

– Уйди, Темный дух! Оставь нас! Я не боюсь тебя. Я не страшусь твоих угроз и не позволю тебе причинить вред этой кроткой душе. Если тебе хочется драться, дерись со мной, а не с хрупкой старой дамой.

Я жду, бормоча вполголоса молитву, обращенную к Гекате, прося ее прийти на помощь. И вдруг чувствую, что воздух в зале стал другим. Темный дух ушел.

– Друсилла? – Я хлопаю в ладоши. – Свет! Свет! – Факелы на стенах вспыхивают. Друсилла тяжело привалилась ко мне, ее лицо бледно и осунулось, кожа стала холодной и покрылась потом, но она твердо смотрит мне в глаза и сжимает мою руку.

– Не бойся, Утренняя Звезда, я… я цела и невредима.

– О, Друсилла, прости меня. Мне не следовало соглашаться, чтобы ты мне помогала.

– Вздор. Зачем мне вообще жить… если не затем, чтобы помогать главе моего клана? Ну все, только помоги мне сесть попрямее. Так уже лучше. – Проходит несколько секунд, и она снова ровно дышит и полностью владеет собой. – Спасибо, Лилит. Срочные меры, которые ты приняла – и притом очень умело, – спасли меня.

– Я не понимаю, почему он захотел причинить тебе такую ужасную боль?

– А я понимаю, ибо знаю, против кого мы сейчас устояли.

– Ты знаешь, кто этот Темный дух?

Она медленно кивает.

– Его зовут Эдмунд Уиллоуби. Этот твой Темный дух был не просто каким-то неприметным колдуном, по мелочи балующимся спиритизмом, Лилит. Он, как и говорил, был самым могущественным колдуном своего времени. Да и всех времен.

– Это имя мне знакомо.

– Ты всегда была внимательной ученицей. Его имя наверняка упоминали наставники во время занятий.

– Он сказал, что равных ему еще не бывало. Никого. Это правда?

– Было бы трудно опровергнуть его утверждение, поскольку нынче никто не занимается Черной некромантией.

– Он оживлял мертвецов и поднимал их из могил?

– Это пытались делать все некроманты его времени, но не у всех получалось. А вот он умел оживлять мертвых, и это при том, что у него не было Эликсира, он не владел Великой Тайной, и вся магия, которую он применял, все его заклинания и обряды очень отличались от того, что знаем мы. Он был очень могуществен и потому нажил себе врагов. Его история может служить хорошим предостережением тем, кто недооценивает ту жажду власти, которую внушает некромантам Эликсир. Уиллоуби было мало того высокого положения в обществе, которое он занимал. Ему было известно, что существует магическая сила, превосходящая ту, которой обладает он сам, и он решил, что может заполучить ее.

– «Великую силу некроманта, восставшего из мертвых…

– …превосходит только сила ожившего волшебника», – Друсилла кивает, заканчивая цитату из Книги Божественной Мудрости. – Всегда было известно, что успешно оживленный некромант должен обладать феноменальной магической силой. Из истории мы знаем, что Уиллоуби велел своему помощнику оживить себя после того, как он умрет, используя Эликсир. Но у него были завистливые враги. Они подкупили помощника, и он не стал проводить необходимые обряды, чтобы оживить господина, так что Уиллоуби так и остался скитаться во Тьме. До недавнего времени.

– Теперь ему удалось вернуться назад. С помощью Стражей. Он сказал мне, что я должна выполнить его приказание. Как ты думаешь, это идея Стражей? Он ожидает, что я отдам им Эликсир?

Лицо Друсиллы серьезно.

– Будь осторожна, Утренняя Звезда. Он страшный противник. Если ему что-то от тебя нужно, он не остановится ни перед чем. Помни об этом, дитя мое, и всегда будь настороже.

И я снова слышу слова, которые прошипел мне в уши злой дух, пока мучил ее: «Я разыщу того, кто тебе дороже всего». Брэм! Он собирается добраться до меня, мучая моего милого Брэма. Когда я думаю о том, как он заставил страдать Друсиллу – а ведь она опытная ведьма, – у меня холодеет кровь. Я не могу допустить, чтобы Брэм остался беззащитен перед лицом такого существа. Не могу.

* * *

Брэм подносит руки к маленькой эмалированной керосиновой печке, которую только что доставили в его комнату. Она недорога, стара и недостаточно велика, чтобы как следует отапливать продуваемую сквозняками чердачную студию, но она будет служить ему хотя бы небольшим источником благословенного тепла. Теперь, работая, он сможет отогревать на ней свои замерзшие краски и онемевшие от холода пальцы. Поначалу ему казалось, что подобная покупка была бы с его стороны опрометчивой, ведь его финансы скудны, но он убедил себя, что она необходима.

По крайней мере, теперь, позируя мне, бедная Лилит не будет дрожать от холода.

Он поворачивается к мольберту и смотрит на незаконченный портрет. Свет масляной лампы бросает дразнящие блики на прекрасное лицо, которое он теперь так хорошо узнал. Лицо, которое он так любит. Он жаждет продолжить работу, но делать это при таком тусклом освещении было бы ошибкой. Он подходит к холсту, касается нарисованной щеки Лилит и вдруг чувствует, что он в комнате не один. Он оборачивается и с изумлением видит Лилит, настоящую, живую Лилит, стоящую в дверях.

– Брэм, прости. Я не хотела тебя пугать.

Он спешит к ней.

– Тебе незачем извиняться, ты можешь приходить ко мне в любое время дня и ночи. Но как ты сюда попала? – спрашивает он, подводя ее за руку к керосинке. – Ведь сейчас два часа ночи… Я не слышал, как ты вошла, никаких голосов… как же…

– Меня впустил Мэнган, – говорит она. – Он все еще был в своей студии и услышал мой стук. Похоже, мы все ведем ночной образ жизни…

– Последнее время мне все труднее и труднее утихомиривать свой разум, чтобы засыпать, – говорит он, ероша непослушные волосы.

– В самом деле? – Она выглядит озабоченной. – И что же так тревожит твой покой?

Он смеется и, обвив рукой ее талию, привлекает к себе.

– Ты, Лилит Монтгомери, ты тревожишь мой покой. Или я полностью поглощен тем, что пытаюсь написать твой портрет, или ругаю себя либо за то, что он мне все не удается, либо за то, что мне не удается написать ничего вообще, так как я могу думать только об одном – о тебе!

Он видит, его ответ вызвал у нее облегчение.

– Ах, вот оно что. Стало быть, это моя вина. – Она улыбается, но ее лицо вновь становится серьезным. – Брэм… мне нужно с тобой поговорить. О том… о том, что я на днях хотела тебе рассказать. Это важно. Очень важно.

Он по-прежнему обнимает ее, но удерживается от искушения поцеловать в губы, чувствуя, что сейчас для этого неподходящий момент.

– Вряд ли бы ты тайком ушла из дома ночью, чтобы навестить меня, если бы у тебя не было для этого веской причины. Позволь мне снять с тебя пальто. Как видишь, я прислушался к велениям времени и купил обогреватель! – Он показывает на пузатую керосинку, но Лилит так и не снимает шапки и не расстегивает пуговиц зимнего пальто.

– Мне надо кое-куда тебя отвести. И кое-что показать. Я не смогу ничего объяснить, пока мы не приедем туда. Прошу тебя, поедем.

– Конечно. – Он кивает, торопливо надевает свои легонькие пальто и шляпу и берет ее за руку. Быстро и тихо они спускаются по лестнице и выходят на улицу, где их уже ждет кеб. Они садятся в него и молча едут по пустынным улицам. Весь Лондон спит. Тусклый свет газовых фонарей едва пробивается сквозь клубящийся вокруг них ледяной туман. Он так густ, что приглушает даже цоканье подков лошади, впряженной в наемный экипаж и везущей его на север. Брэм не имеет ни малейшего представления о том, куда его везет Лилит. Не может он и подобрать каких-то успокаивающих слов, чтобы унять ее тревогу, поскольку понятия не имеет, что привело ее к нему в этот ночной час. Он крепко сжимает руку и то и дело подносит ее к губам, но она все равно ничего не говорит, только прижимается к нему теснее и не отрываясь глядит в окно на молочно-белый туман.

Наконец извозчик останавливает лошадь и открывает им дверь. Лилит платит ему, велит подождать и через высокие чугунные ворота ведет Брэма на кладбище. Туман стал еще плотнее, а газовых фонарей здесь меньше, так что вход на кладбище кажется воротами в другой, потусторонний, мир. Вокруг темнеют статуи и надгробные камни. Морозный и влажный ночной воздух одел ветви и колючки растущих здесь многочисленных тисовых деревьев инеем, и они кажутся седыми. Положенные на могилы цветы тоже покрылись льдом и скоро умрут. Туман искажает все звуки, даже уханье невидимой совы, протестующей против присутствия неожиданно вторгшихся сюда в этот час людей. Брэм слышит слева от себя какое-то движение и с отвращением смотрит на двух дерущихся крыс, которые прокопали ход под камнями заброшенного склепа. Только когда Лилит просит его остановиться у могилы, расположенной за огромным кедром, Брэм наконец узнает это место – именно здесь он впервые увидел ту, которую полюбил.

Как же это кладбище изменилось с тех пор. Из наполненного солнечным светом сада поминовения, которым оно было во время похорон ее отца, оно превратилось в… таинственное царство мертвых.

Лилит поворачивается к нему.

– Я уже говорила тебе, Брэм, что я ведьма, разговаривающая с духами.

– И ради этого ты приходишь сюда?

– Нет. Обычно нет. – Она замолкает, затем, тщательно подбирая слова, продолжает: – Помнишь, как недавно я… как я испугалась?

– Мне этого не забыть. Мне показалось, ты была сама не своя от страха.

– Ко мне явился дух, которого я не звала. Он обратился ко мне сам.

– А такое часто случается с… с такими, как ты?

Она качает головой.

– К счастью, почти никогда. Духи отвечают на зов, а не вторгаются в наши мысли, когда им вздумается. Во всяком случае, большинство из них никогда так не поступают. Но этот дух… он является ко мне по приказу кого-то еще.

– Кого-то еще? Ты хочешь сказать, кого-то из живых?

– Да.

– Другой ведьмы?

– Нет. То есть не совсем. – Она досадливо качает головой. – У меня не получается понятно объяснить. Дело в том, что ты столь многого не знаешь. Я не понимаю, с чего начать… Я бы никогда не стала рассказывать тебе так много ни о том, что происходит со мной как с ведьмой, ни о некромантии, но…

– Но что?

Она поднимает глаза, внимательно смотрит на него и, к своему изумлению, он видит на них слезы.

– Брэм, тебе угрожает опасность. Из-за меня тебе угрожает ужасная опасность.

– Из-за тебя? Не верю.

– Да, из-за меня… вернее, из-за Темного духа, который преследует меня. Он хочет получить от меня одну вещь. Вещь, которую я не могу ему отдать. Он желает отобрать ее у меня ради своих хозяев, ради тех, кто велел ему явиться и использует его, чтобы ослабить меня. И он… он знает, как ты дорог мне. Он отыскал мою слабость. И пригрозил, что причинит тебе боль… – Она замолкает и отворачивается. – Мне не следовало так с тобой сближаться. Теперь из-за меня это ужасное существо собирается обратить свою гнусную силу против тебя. Мне не следовало ни влюбляться в тебя, ни позволять тебе влюбиться в меня. Я принесу тебе только смятение чувств и…

Брэм берет ее за плечи и говорит спокойно и твердо, хотя он и обескуражен атмосферой кладбища и тем, что сказала ему Лилит.

– А теперь послушай меня, – начинает он. – Мне все равно, кто мне угрожает, будь то человек или призрак… кто бы это ни был. Никакие угрозы не заставят меня покинуть тебя. Я не допущу, чтобы ты боролась с этим… чудовищем в одиночку. Лилит, посмотри не меня.

Она глядит на него, смаргивая слезы, и видит в его глазах тепло. Любовь. Страсть.

– Я люблю тебя, Лилит. Пусть только демон попробует встать между нами. Пусть только попробует!

Она выпрямляется и стискивает зубы.

– Ты прав. Я веду себя слишком эмоционально. Я привезла тебя сюда, чтобы объяснить, как собираюсь защищаться, а вместо этого лью слезы, как какая-нибудь глупая школьница. Не беспокойся, я больше не буду плакать.

– Очень рад это слышать. В такую жуткую погоду слезы на твоем прекрасном лице превратились бы в ледышки. – Он показывает рукой на надпись на стоящем перед ними могильном камне. – Это могила твоего отца. Скажи, зачем ты привезла меня к ней?

Лилит просто говорит:

– Затем, что я хочу тебя с ним познакомить.

Она делает шаг вперед. Широко раскинув руки, она закрывает глаза, и Брэм видит, как начинают шевелиться ее губы, как будто она читает молитву. Он чувствует, как по его спине пробегает дрожь.

Неужели это действительно возможно? И я сейчас увижу, как кто-то встает из гроба, чтобы с нами поговорить?

Он глядит на нее молча, не слыша, что она говорит, но чувствуя, как изменилась окружающая атмосфера. Ночные звери и птицы прекратили свою суету и затихли. Похоже, двигаться перестал даже непрестанно клубившийся до сих пор туман. Температура упала сразу на несколько градусов. От холода Брэм дрожит, и ему приходится сделать над собой усилие, чтобы не стучать зубами.

Лилит опускает руки и открывает глаза. Она стоит так же неподвижно, как каменный ангел на могиле под кедром, в призрачном сумраке ее лицо утратило все краски, остался только ярко-зеленый цвет глаз.

Сейчас она выглядит еще более прекрасной, еще более великолепной и вместе с тем еще более хрупкой и неземной, чем я когда-либо видел ее прежде.

Какое-то время не происходит ничего, но затем сначала медленно, потом все быстрее и быстрее туман начинает неестественно перемещаться. Он словно пульсирует, принимая то одну форму, то другую, пока наконец из него не выходит фигура мужчины. Он высок, строен, с точеными чертами лица, суровое выражение которого смягчено радостью от того, что он видит свою дочь.

– Лилит! – Его голос звучит ясно, но с придыханием. Затем он низко кланяется и добавляет: – Вернее, Утренняя Звезда.

– Папа! – Лилит не может скрыть свою радость от встречи с отцом, хотя Брэм видит – она изо всех сил старается держать свои чувства в узде. Ему ничего не известно о том, чего от нее требует ведовской клан и как вообще должны вести себя волшебники и ведьмы, но он знает девушку достаточно хорошо, чтобы почувствовать ее сдержанность, ее колебания. Похоже, она считает, что делает что-то, чего отец не одобрит. – Отец, спасибо, что ответил на зов.

– Я бы никогда не отказал Верховной Ведьме Клана Лазаря. И никогда не отказал бы своей дочери.

– Я пришла сюда сегодня как твоя дочь, – говорит она. И Брэм ясно видит по ее лицу, чего ей стоит просить отца, чтобы он ей помог. Зная ее, он может только догадываться, как ей, должно быть, нелегко признаться в том, что она оказалась в такой ситуации, с которой не может справиться сама.

Как сильно она, должно быть, хотела доказать свою состоятельность. Ему. А может быть, и мне? Во всяком случае, несомненно, самой себе.

– Я пришла не одна, – Она делает знак Брэму, и он подходит к ней.

Мог ли мужчина когда-либо подумать, что женщина, которую он любит, представит его своему отцу вот так?

Поведение покойного герцога резко меняется.

– Неволшебник! Ты привела с собой неволшебника и вызвала мертвеца! Ты попросила меня показаться тебе, зная, что он меня увидит! Какое безумие! Ты пошла против основного закона клана…

– Прости меня. Я знаю…

– Тогда ты также знаешь, что нарушила свои обеты. Не просто как волшебница, а как Верховная Ведьма! Как же я мог так плохо подготовить тебя к исполнению этой роли?

– Отец, это Брэм Кардэйл. Человек, которого я люблю.

– Любишь? – Герцог так взбешен, что его дух то вырастает в размерах, то теряет четкость очертаний, то, наоборот, становится темнее и все это время возбужденно ходит взад и вперед. – Я ничего не желаю слышать о каком-то глупом увлечении! Как ты могла, дочь? Как ты могла променять все, чему я учил тебя, на романтическую чепуху?

– Ты не понимаешь, отец.

– Не понимаю? Неужели ты действительно думаешь, что мне никогда не хотелось разделить с женой правду о себе? И о тебе, нашей дочери?

– У меня все по-другому.

– Нет, не по-другому. Ты ведешь себя глупо. Ты променяла все, что было предначертано тебе судьбой, на какую-то там любовь. А как же Льюис?

– Я… я не могу выйти замуж за Льюиса. – И прежде, чем отец успевает на это отреагировать, Лилит спешит продолжить: – Я знаю, что разочаровала тебя, но я пришла за помощью. Меня преследует Темный дух. Он угрожал Брэму. Теперь из-за меня ему грозит ужасная опасность.

– Что может быть лучшей иллюстрацией того, насколько губительна твоя… связь с неволшебником? Скажи мне! Как он сможет себя защитить? Как ты сможешь его защитить? Или ты ожидаешь, что это сделаю я? В таком случае ты переоцениваешь те возможности, которые есть у духов.

– Но ты мог бы нас предупреждать о надвигающейся опасности, мог бы его охранять.

– Если тебя действительно преследует дух из Тьмы, то я мало чем могу помочь.

– Есть еще кое-что. Темный дух приходит ко мне не по собственному почину. Он действует в интересах других.

Услышав это, герцог какое-то время молчит. Теперь он выглядит более спокойным. И вместе с тем более озабоченным.

– В интересах Стражей, – ровным голосом произносит он.

– Перед смертью ты говорил о своих страхах, отец. Ты был прав. Они собираются выступить против клана и исполнены решимости отобрать у нас Эликсир.

Герцог холодно смотрит на Брэма.

– А ты, Лилит, похоже, дала им в руки очень действенное средство, чтобы заполучить его.

– Я никогда его не отдам! И никогда не разглашу Великую Тайну, не открою ее никому, тем более Стражу.

– Неужели? Независимо от того, кому они будут угрожать? И ты пожертвуешь своим драгоценным возлюбленным, дабы остаться верной клану? Пока твое поведение говорит об обратном.

– Почему я должна выбирать, отец? Неужели ради одного я должна отказаться от другого? Разве нет другого пути?

Герцог смотрит на измученное лицо дочери, затем отводит взгляд.

– Ты не первая, кому приходится делать такой выбор. Если клану, как ты сказала, угрожает опасность со стороны Стражей, твоей первой, твоей единственной заботой должна быть защита Эликсира Лазаря. И ты знаешь это сама. Личное счастье – роскошь, и если ты обретешь его, то только за счет благополучия клана. А этого допустить нельзя. – И он впервые обращается к Брэму: – Молодой человек, если вы и впрямь любите мою дочь, то должны отпустить ее. Вы не можете ей помочь. Темный дух не причинит вам вреда, если вы больше не будете связаны с Лилит. Оставьте ее и Лондон. Если вы перестанете с ней общаться, то будете в безопасности. А она сможет спокойно исполнять свой долг.

Сказав то, что хотел, он поворачивается к Брэму спиной, чтобы вновь начать увещевать дочь.

– Нет, сэр, я ее не оставлю.

– Что? – Герцог Рэднор не привык к неповиновению, ни живой ни мертвый.

Брэм чувствует, как его волосы покрываются корочкой льда, и отлично сознает, как поношена одежда на нем и какой неухоженный у него вид. Он понимает: его выговор выдает незнатное происхождение, а одежда так и кричит о бедности и во многих отношениях он совсем не тот человек, какого герцог хотел бы видеть рядом со своей дочерью. Но Брэму теперь уже нет дела до подобных вещей.

– Я не брошу Лилит. Она для меня все. Я люблю ее…

– Любовь – это нечто большее, чем поцелуи и красивые слова!

– Вот именно. Любовь предполагает верность. Вы можете отказать ей в помощи, которую она у вас просит; таково ваше понимание любви. Я же буду поддерживать ее, несмотря на любую опасность. Нет, я не стану утверждать, будто знаю, что такое ваш клан или его основной закон, или будто я действительно понимаю то, что происходит тут в эту минуту. Если размышлять над всем этим слишком долго, можно сойти с ума. Но даже если я и не могу всего этого уразуметь, это вовсе не значит, что я не способен помочь Лилит. Мы будем держаться вместе, и я сделаю все возможное, чтобы она могла спокойно исполнять свой долг. Потому что он для нее важен. Вам не заставить меня уйти, как какого-нибудь неугодившего слугу. И не запугать. Теперь я часть жизни вашей дочери, нравится вам это или нет. – Он подходит к Лилит и берет ее за руку.

– Пожалуйста, папа… – шепчет она.

Герцог качает головой.

– Похоже, ты сделала выбор, дочь, – говорит он. И в следующее мгновение исчезает, а Брэм с Лилит опять стоят у могилы одни.

Глава 15

Вот и наступает праздник зимнего солнцестояния. И палаты, находящиеся под домом номер один на площади Фицрой, заполняются волшебниками и волшебницами. Мы будем праздновать в прихожей. Все начнется с дружеских посиделок. Несколько младших ведьм принесли угощение, как всегда простое: сыры, деревенский хлеб, соленья и фрукты. Здесь сегодня также много красного вина, оно нам нужно для того, чтобы расслабиться, а не для того, чтобы опьянеть. Сегодня канун дня зимнего солнцестояния, и по этому случаю в подземелье собирается клан, чтобы еще раз укрепить связывающие нас братские и сестринские узы, а затем вызвать какой-нибудь дух и расспросить его о самых разных вещах. Это самая долгая ночь в году, темные часы суток длятся намного дольше светлых, и те, кто уже пересек Рубикон, жаждут вступить в контакт. Все члены клана, которые могут прийти, являются без масок, чтобы отпраздновать продолжение существования Клана Лазаря и сохранение Великой Тайны, а также порадоваться дарованной нам привилегии общаться с духами умерших. Это веселое мероприятие, хотя в прошлом в эту ночь случались важные знамения. Ибо день и ночь зимнего солнцестояния в основном подчинены духам, а не некромантам, и именно поэтому являются важной датой в нашем календаре. Памятуя об этом, мы с Друсиллой приложили немало усилий, чтобы создать вокруг прихожей и Большого зала защитный слой магии. Мы не хотим, чтобы к нам проник Темный дух Эдмунда Уиллоуби.

После того как я отвезла Брэма на кладбище и отец отказался нам помочь, мы с ним просидели в его комнате до самого рассвета. Неизменная поддержка, спокойствие, с которым он воспринял появление у могилы духа, то, как он бросил ему вызов, – все это заставило меня полюбить его еще сильнее. Час за часом он задавал мне вопросы, а я, как могла, отвечала на них. Бедняга, к тому времени, когда занялся новый день, ему пришлось узнать столько пугающих и невероятных вещей. Но чтобы быть в безопасности, он должен все это усвоить. Он должен как можно лучше понять, что собой представляет наш клан. Чем мы занимаемся. И кем являюсь я. Мое сердце все еще сжимается, когда я вспоминаю, как разочарован был во мне отец, как он рассердился из-за того, что я совершила. Всю свою жизнь я старалась делать все, чтобы он был мною доволен, и вот теперь я разбила его сердце. Я должна доказать ему, что Брэм достоин моего доверия. И первой частью этого доказательства должен стать успех в противоборстве с Темным духом. Я не дам ему причинить зло Брэму. Я защищу Эликсир от Стражей и от любого, кого бы они на меня ни натравили. И возможно, тогда отец меня простит.

Мы с Яго пришли на праздник заранее. Это тот редкий случай, когда от меня не требуется надевать Священную Ризу или даже ведьминский плащ, и я могу одеться так, как хочу. Я выбрала для сегодняшнего празднества самое нарядное из тех черных платьев, которые приобрела в магазине миссис Моррел. Оно сшито из мягчайшего бархата, скроено так, чтобы ниспадать присборенными складками до моих лодыжек и плавно колыхаться при ходьбе. Его темный тяжелый материал оживляют кружева, которыми отделаны на плечах короткие рукава и та часть, которая прикрывает грудь от глубокого выреза до высокого воротника. Это самый шикарный туалет, который я носила за все последние месяцы, и должна признаться, я чувствую себя в нем особенной. Одеваясь на сегодняшнее торжество, я чувствовала глубокую печаль от того, что рядом со мною нет Вайолет. Она очень любила праздник зимнего солнцестояния, и мы всегда отмечали его вместе. Я пыталась вызвать ее дух, но у меня ничего не вышло. Друсилла попыталась мне помочь, но мы так и не смогли отыскать ее след. Я знаю, ее нарочно от нас прячут. И я ничего не могу поделать. Я попыталась представить себе, какое украшение она посоветовала бы мне надеть, и выбрала изящную золотую цепь. Ее подарил мне отец, она тяжелая и выглядит так необычно, что ее можно надевать только на собрания клана. Она три раза обвивается вокруг шеи и несколько ее витков свисает ниже талии, сверкая, когда я двигаюсь. Еще я надела черные кружевные перчатки, кончающиеся чуть выше локтя, так что если не считать того, что просвечивает сквозь кружева, у меня открыты только часть груди в вырезе и части рук. Прическу мне сделала моя нынешняя камеристка Элис, которой я дала понять, что иду на небольшую частную вечеринку. Этой лжи было достаточно, пока она укладывала мои волосы, но перед тем, как служанка ушла из моей спальни, я на всякий случай наложила на нее заклятье забвения. Она довольно приятная девушка и умелая камеристка, но я не могу быть уверена, что она не будет говорить обо мне с другими слугами, а то, что я нарядилась так шикарно во время траура, могло бы дать им пищу для пересудов. Элис уложила мои волосы в затейливую прическу и водрузила на них золотую тиару, украшенную изображением стрекозы. И, взглянув на себя в зеркало, я впервые по-настоящему почувствовала, что я – Верховная Ведьма нашего древнего клана.

– Моя дорогая Утренняя Звезда. – Я оборачиваюсь на немного сиплый голос лорда Граймса, Хранителя Чаши и самого преданного из друзей моего отца. Мы сердечно обнимаемся. Я прекрасно осознаю, что мое положение было бы куда менее прочным, если бы меня безоговорочно не поддерживали такие волшебники, как он.

– Хранитель Чаши, добро пожаловать. Рада видеть тебя снова.

– Ты выглядишь божественно, дитя мое. Твой отец очень бы тобой гордился. Как ты думаешь, он может нынче явиться к нам? – спрашивает он меня, беря кубок вина, который предлагает ему одна из младших ведьм, и благодарно кивая ей.

Я стараюсь не показать огорчения, ибо мне хорошо известно: отец к нам не придет.

– Сегодня не мы решаем, кому из духов являться нам, – напоминаю я.

– Да, конечно, ты права, и именно за это я так люблю праздник зимнего солнцестояния. Мне нравится элемент неожиданности. За последние годы у нас, как тебе известно, было несколько чудесных, поистине ошеломительных контактов с духами. О, какое превосходное вино, – говорит он, отпивая из кубка. – Я не уверен, что твой отец выбрал бы напиток такого высокого качества.

– Он наверняка выбрал бы именно его. Он всегда хотел, чтобы у членов его клана было все самое лучшее.

– Да, разумеется, однако… хмм, – он отпивает еще вина, – думаю, я был бы более эгоистичен и оставил бы такое хорошее вино для себя. А, вот и граф Винчестер. Он наверняка хочет еще раз показать тебе свою поддержку – и как Верховной Ведьме, и как будущему члену своей семьи.

Я морщусь при напоминании о том, что мне пока еще не хватило духу откровенно поговорить с Льюисом и расторгнуть нашу помолвку. Этому способствовало и то, что он сейчас находится в загородном поместье своего отца. Я часто получаю от него письма, в которых он пишет, как скучает по мне. Мои ответные письма несколько суховаты, и в них нет никаких сколько-нибудь важных новостей. Наверняка он уже почувствовал, что в них недостает тепла.

Граф стоит передо мной сейчас, такой же красивый, как и его сын, и хотя он не отличается живостью, свойственной молодым, он легко восполняет этот недостаток вальяжностью и обаянием зрелости. Он отвешивает мне низкий поклон.

– Утренняя Звезда, как ярко ты нынче сияешь.

– Добро пожаловать на праздник.

Он понижает голос.

– Друсилла сказала, что вы с ней приняли меры, чтобы избежать… прихода нежелательных гостей.

– Именно так.

– Я с нетерпением жду, когда ты скажешь, что еще сделала, чтобы решить проблему Темного духа.

– Еще?

– Как наша Верховная Ведьма ты не можешь довольствоваться тем, чтобы просто держать служащее Стражам существо на расстоянии. Ты уже составила план действий? Должен признаться, я рассчитывал получить от тебя известие на этот счет раньше. Надо еще раз созвать самых опытных волшебников и волшебниц…

– Уверяю, у меня нет более важных забот, чем угроза, которая исходит от Стражей. Но думаю, сейчас не время обсуждать этот вопрос.

– Но это же очень серьезная проблема…

– Именно поэтому я и не хочу обсуждать ее во время сегодняшних торжеств. Граф Винчестер, я только об этом и думаю, но я не стану умалять значение этой проблемы, ведя беседу о ней шепотом и урывками.

И, чтобы лишить его возможности донимать меня и дальше, я смешиваюсь с толпой.

Кларет уже оказывает на собравшихся действие – работает его собственная магия, – и вскоре прихожая наполняется гулом добродушных шуток и веселой болтовни. Мы с Друсиллой обнимаемся, и я чувствую благодарность за то, что она продолжает наставлять меня в моем противостоянии с Темным духом. Виктория Фэркрофт одета еще экстравагантнее, чем обычно, и флиртует с лордом Граймсом. Многие из присутствующих знают друг друга уже давным-давно. За эти годы они подружились и образовали немало крепких союзов. Мы сильный клан, и сейчас я очень горжусь тем, что принадлежу к нему, и еще более тем, что я им руковожу.

Наконец приходит время перебраться в Большой зал. Как всегда, входя в нашу святая святых, я испытываю душевное волнение и всплеск чувств. Зал украшен ветками глянцевого остролиста, сплетенными в гирлянды и венки. На стенах горит втрое больше факелов, и их свет бросает отблески на крашеный пол и отражается в драгоценностях тех, кто здесь собрался. Все встают возле священного круга, а самые старые и опытные волшебники и волшебницы садятся на свои места перед алтарем. Мое место как Верховной Ведьмы находится в середине этого круга. Я чувствую, как меня охватывает нервное напряжение, когда свет факелов тускнеет. Мы все встаем со своих мест и читаем молитву Клана Лазаря, потом молитву некроманта. Хор волшебников и волшебниц повторяет древние слова, и их ни с чем не сравнимый ритм, пульсирующий, словно наше общее сердце, одновременно волнует и успокаивает. Какими бы архаичными ни были наши ритуалы, как бы мрачно ни выглядело то, чем мы занимаемся, как бы близко к Тьме мы ни подходили в наших вылазках в Царство Ночи, все это неотъемлемая часть меня. Все это знакомо, реально. Именно для этого я, в конце концов, и родилась. Главным в нашем праздновании зимнего солнцестояния является совместное общение с духом, вызванным специально для того, чтобы он или она сказали нам, что ждет клан в будущем. Вызвать этот дух должна не я, а Хранитель Чаши. Это дает Верховной Ведьме большую свободу в вопрошании того или той, кто к нам придет, чем если бы она вызвала этот дух сама.

Лорд Граймс начинает произносить священные слова, и все затихают.

Постепенно воздух слегка густеет, как будто к нему добавляют новый ингредиент. И я чувствую во рту новый вкус. Иногда, когда тебе является дух, ощущение во рту бывает мерзким, и это отвлекает, но сейчас я явственно ощущаю вкус сахара. Нет, пожалуй, не сахара, а меда. Затем слышится пение, сначала тихое. Поющий голос высок и чист, и когда он становится громче, внутри круга постепенно проступают очертания женской фигуры. Это молодая девушка, и ее силуэт, сначала размытый, мало-помалу становится все явственнее, все четче. Когда она умерла, ей, похоже, было не более шестнадцати лет, и она одета в бледно-голубое хлопчатобумажное платье, отделанное кружевами. Судя по его покрою и ее завитым волосам, она ходила по земле примерно двести лет назад.

– Добро пожаловать, сестра, – говорю я ей с сердечной улыбкой.

Вид у нее печальный, и немудрено. Что же с ней произошло, отчего она умерла такой молодой? Я хочу спросить у нее об этом и попытаться утешить, но я хорошо знаю – так нельзя. Нас всех учили держать свои чувства в узде во время разговора с усопшим. Мы не должны привносить в него ничего личного. Это необходимо и для безопасности духа, и для того, чтобы защититься самим. Близкая связь с мертвецом может быть опасной. Существуют документально подтвержденные свидетельства того, что может произойти, если некромант пересечет эту черту. Всем молодым волшебникам и волшебницам рассказывают страшные истории, чтобы предостеречь. Так, отец поведал мне о том, что случилось, когда он, будучи еще только учеником, присутствовал во время призвания духа.

Никто не мог предвидеть того, что произошло. Вызывали один мудрый и прозорливый дух, который и раньше не раз помогал клану, однако вместо него явился другой. Оказалось, что одна из наиболее видных ведьм, сильная натура, вступила в близкий контакт с одним из других духов-наставников. Сказать, что они были любовниками, было бы неправильно, поскольку этот дух не имел физического тела, хотя он вполне мог испытывать желание и страсть. Но между ведьмой и этим мертвецом действительно возникла настоящая связь. И для нее эта связь оказалась смертельной. Во время собрания членов клана покинутый дух появился в священном круге и принялся горько сетовать на то, что ведьма, о которой идет речь, теперь отвергает его, поскольку взяла себе любовника из числа живых. Он был безутешен, и, естественно, эта ведьма попыталась успокоить его. И ступила в круг. И тогда дух из вызывающего жалость отвергнутого возлюбленного вдруг превратился в демоническое существо. Оказалось, он перенесся во Тьму и там почерпнул познания в черной магии, чтобы отомстить той, которая его отвергла. Прежде чем кто-либо смог его остановить, он схватил ее и унес с собой во Тьму. Больше ее никто не видел. Члены клана долго и упорно старались отыскать ее, вызвать к себе ее или ее демонического любовника, но никто из них так и не ответил.

Девушка, стоящая в круге сейчас, явно никогда не бывала во Тьме. Она оглядывается по сторонам с любопытством и удивлением, но несчастная не испытывает страха. В руке она держит букетик цветов. Маленьких голубых цветов с желтыми сердцевинками, по-моему, это незабудки.

– Мы рады тебя видеть, голубушка, – говорю я. – Спасибо, что ответила на наш зов. Мы Клан Лазаря и хотим просто спросить тебя о будущем. Тебе здесь ничто не грозит, мы не причиним тебе зла и, когда настанет время, не будем мешать тебе вернуться туда, откуда ты пришла. Скажи, как тебя зовут?

Несколько мгновений девушка смотрит на меня, затем медленно идет по кругу, глядя в лица собравшихся, которые смотрят на нее. «Эмилия», – произносит она голоском, похожим на детский, затем снова начинает петь песню. Она явно чувствует себя свободно в нашем зале, и, хотя она удивлена тем, что ее вызвали в Царство Дня, не растерялась. Я не перестаю изумляться тому, какими юными бывают иногда духи, которым мы задаем вопросы. Случается, что на наш зов откликаются даже дети. Дар провидения, который усопшие получают, прибыв в Царство Ночи, достается всем – и взрослым, и малышам. Все они могут видеть будущее тех, кто остался в Царстве Дня. Но не все способны внятно рассказать то, что видят. А кроме того, поскольку они остаются людьми, хотя и ушедшими в загробный мир, духи порой бывают капризными и даже враждебными. Но в конце концов, прозрение будущего – это их знание, их дар. И не все они готовы поделиться этим знанием с нами. Некоторые даже откликаются на наш зов специально ради того, чтобы показать свою власть, и наслаждаются своим влиянием на нас и уважением, которое мы им оказываем и которым они, возможно, никогда не пользовались при жизни.

Задача некроманта в том и состоит, чтобы выведать у духа правду. Это далеко не всегда бывает просто.

– У тебя прелестное имя, – говорю я. – И прелестные цветы.

Она кивает и, глядя на незабудки в своей руке, задумчиво поглаживает их лепестки.

– Я нарвала их сама, – признается она. – В саду бабушки. День был такой солнечный. Мне так не хватает солнца.

Она кажется такой чувствительной, такой хрупкой. Надо будет расспрашивать ее осторожно.

– Мы собрались здесь сегодня, чтобы отметить праздник зимнего солнцестояния.

– Я не люблю зиму. В это время года в саду ничего не растет.

Мне хочется спросить ее, есть ли у нее сад там, где она обитает теперь, на другом берегу Рубикона, но я знаю, что не должна этого делать. Нам не позволено расспрашивать духов о Царстве Ночи. Если они хотят поговорить об этом сами, что ж, хорошо, но наша цель состоит не в том, чтобы проникать в тайны загробного мира. Мы должны расспрашивать их только затем, чтобы защитить тех, кто ходит по земле.

– Эмилия, мы знаем, что живем в эпоху великих перемен. Пожалуйста, помоги нам. Расскажи, какие проблемы ждут нас в будущем, чтобы мы могли подготовиться и научиться их решать.

– Все изменится, – говорит она, медленно шагая по кругу и играя со своими цветами. – Все.

Один из опытных волшебников поднимает руку в знак того, что он хочет задать вопрос. Я киваю.

– Дитя мое, многие считают, что скоро будет война. Что ее нельзя предотвратить. Ты ее видишь? Нам действительно предстоит война? – спрашивает он. Повисает тяжкое молчание. Большинство из нас считают, что им известен ответ на этот вопрос. Но никто по-настоящему не хочет его услышать.

– О да, – отвечает Эмилия. – Будет война. Очень большая война. Погибнет много людей.

– Сколько? – Еще один из опытных волшебников не может сдержаться и задает вопрос, не спросив моего позволения. Я хмурюсь. Этот вопрос слишком конкретен. Волшебник видит выражение на моем лице и пытается облегчить задачу, поставленную перед девушкой. – Сотни? Тысячи?

Эмилия скорбно качает головой.

– О нет, – говорит она. – Погибнут миллионы. – И, прежде чем мы успеваем отреагировать на эти слова, продолжает: – Так много молодых людей. Совсем еще мальчиков. Бедные, бедные мальчики, они будут лежать в грязи и умирать. И даже в своем последнем вздохе они не смогут вдохнуть чистый, не отравленный воздух. – Эти слова кажутся еще ужаснее из-за того, что их нараспев произносит нежный девичий голос. Внезапно Эмилия устремляет взгляд на одного из волшебников и указывает на него тонким белым пальцем. – Твой сын погибнет на этой войне! – возглашает она. Собравшиеся ахают от ужаса, волшебник, к которому были обращены ее слова, хватается за сердце. Эмилия все ходит по кругу и показывает то на одних волшебников, то на других. – И твой сын погибнет! И твой! И твой! И твой тоже. И твой! И твой! – Она все говорит и говорит, вызывая у собравшихся отчаяние и шок.

Я пытаюсь проследить за направлением ее взгляда, чтобы понять, к кому из волшебников и волшебниц обращены ее страшные слова. Но она движется так быстро и говорит их столь многим, что я не могу вычленить их всех, хотя те, кого она выбирает, знают, что она обращается именно к ним. И поскольку граф Винчестер сидит рядом со мной, я не могу ошибиться, когда она показывает на него:

– И твой прекрасный мальчик тоже умрет. Одним из первых.

Льюис! Я поворачиваюсь к графу. Услышать, что кто-то из тех, кого ты любишь, скоро умрет – этого боится каждый из нас. Граф сидит молча и неподвижно, ничем не выдавая своего ужаса, ибо воспитание не позволяет ему показывать своих чувств.

– Эмилия! – прерываю ее я. Я должна прекратить эту ужасную перекличку и узнать у нее то, что могло бы быть нам полезно. Она останавливается и смотрит на меня, склонив голову набок. – Я знаю, тебе было тяжело это говорить, и мы тебе благодарны. Но то, что предсказано, всегда можно изменить, если только мы готовы попытаться. – Я должна в это верить. Все некроманты должны в это верить, иначе для чего нужно наше искусство? Какой нам смысл просто узнавать, что кому-то грозит смерть?

– Вы не сможете предотвратить эту войну. Она случится, хотите вы того или нет.

– Пусть так, но мы можем сделать ее менее кровавой. Возможно, нам удастся сократить ее продолжительность. Мы можем дать какие-то советы тем, у кого в руках власть, чтобы предотвратить самое худшее. Ты можешь помочь нам в этом, Эмилия? Можешь сказать, с кем нам следует поговорить? – Я знаю, что, если она смогла провидеть гибель сыновей некоторых из членов клана, она наверняка может увидеть, кто будет командовать армиями, кто будет принимать решения, к кому нужно обращаться, с кем вести переговоры. Или кого будет необходимо любой ценой остановить.

Эмилия на мгновение задумывается.

– Может быть, я это и знаю. – произносит она. – Но ради чего мне вам это говорить? Что вы мне дадите, если я скажу правду? Вы сделаете так, чтобы я снова смогла почувствовать на своем лице тепло солнца?

– Извини, голубушка, – мягко говорит Хранитель Чаши, – но это не в наших силах.

Она недовольно смотрит на него.

– Но я хочу посидеть в саду.

– Ты можешь посетить мой сад, – замечаю я.

– Но только не будучи такой, какая я сейчас. – Она топает ногой. – Будучи призраком. Я хочу снова чувствовать тепло. Нюхать цветы.

– Эмилия… – Я пытаюсь утешить ее. И ради нее, и ради нас. Но она так расстроена, что ничего не хочет слушать.

– Тогда я не стану вам помогать! – сердито говорит она и со злостью смотрит на меня. – Особенно тебе! Это ты им нужна. Ты могла бы спасти этих мальчиков, и тебе это известно.

– Эмилия, я не могу…

– Могла бы, если бы захотела. И они заставят тебя это сделать. Они увезут тебя и заставят! – кричит она.

Собравшихся охватывает ужас. Никто из них не может знать, что именно она имеет в виду, но ее предсказание касается меня и моего искусства некромантки.

– Кто увезет ее? – спрашивает Хранитель Чаши. – Кто угрожает нашей Верховной Ведьме?

– Я вам не скажу! Не хочу. Я… – Она вдруг замолкает и тревожно оглядывается, вертя головой. Она выглядит очень напуганной.

– Что с тобой, дитя мое? – спрашивает Хранитель Чаши. – Полно, не пугайся.

– Я слышу их! – кричит она. – О! Вы их слышите? – Она пытается бежать и даже предпринимает попытку перескочить через границу круга. Обнаружив, что не может это сделать, она плачет от ужаса. – О нет! – вскрикивает она.

Теперь я тоже их слышу. Мы все их слышим. Пчелы. Десятки призрачных пчел, прилетевших снизу, вьются вокруг девушки, стоящей в круге. Она машет руками, отбивается от них цветами и истошно кричит. Теперь я понимаю. Теперь я вижу, что странное пятнышко на ее верхней губе, которое я поначалу приняла за родинку, это на самом деле след от убившего ее укуса пчелы. Из-за нас она оказалась в ограниченном пространстве, и сейчас это пространство заполнено тем, чего она боится больше всего.

– Отошли ее обратно! – шиплю я, глядя на Хранителя Чаши.

Граф Винчестер возражает:

– Нет! Мы должны узнать больше.

– Она должна вернуться к себе.

Граф вскочил на ноги.

– Нам нужно узнать больше. Она так ничего нам и не дала!

– Она в ужасе, – говорю я. – Она страдает. Так что теперь она уже ничего не сможет нам сказать.

Эмилия лежит на полу, отчаянно пытаясь прикрыть голову и лицо от атакующих пчел.

– Не понимаю, – переживает Хранитель Чаши. – Как сюда попали пчелы? Ведь мы их не звали.

– Сейчас же отошли ее обратно! – кричу я ему.

Он кивает и читает заклинание. Он читает его быстро, но все равно мне кажется, что проходит вечность, прежде чем фигура Эмилии начинает размываться, бледнеть, ее крики становятся все тише, пока единственным звуком не остается только жужжание пчел, но затем исчезает и он.

В зале царит суматоха. Те, с кем говорила Эмилия, находятся в состоянии шока, другие пытаются утешить их. Некоторые начинают с жаром говорить о действиях, которые мы должны предпринять, и предлагать сейчас же вызвать другой дух. Все они так ошеломлены случившимся, что лишь немногие из них слышат то, что слышу я. Голос, тихий и далекий. Почти шепот. Нет, это не шепот, это голос звучный, но доносящийся издалека. Вот он становится громче, слышится ближе. Теперь я вижу, как в центре священного круга появляется размытый мерцающий силуэт. Как это может быть? Ведь мы никого больше не вызывали. Путь в наш мир накрепко закрыт магией, чтобы те, кого мы не приглашали, не могли проникнуть в Царство Дня.

Однако проникли же к нам пчелы. Что-то или кто-то дал им такую возможность. Кто-то, знавший, что они значат для Эмилии. Кто-то, знавший, что они будут делать. Но зачем было мучить девушку? Затем, чтобы не дать ей нам помочь?

А это значит, что в зале действуют враждебные силы. Своекорыстные злые силы. Стало быть, той защитной магии, которой мы с Друсиллой с таким тщанием окружили Большой зал, оказалось недостаточно. А теперь на моих глазах в круге материализуется мощная сила, и я понимаю, что это злобный дух Эдмунда Уиллоуби. Однако на этот раз ему мало преследовать меня в виде одного только голоса. На этот раз он хочет показаться весь. Фигура в круге все еще недостаточно четка, чтобы иметь возможность показать себя, но уже видно, что это высокий плотный мужчина. И теперь я ясно слышу его слова. Вернее, одно слово. Он повторяет его снова и снова.

Лилит! Лилит! Лилит!

Я подхожу к границе круга совсем близко, так, чтобы едва не касаться ее, и вскидываю руку. Некоторые из самых опытных волшебников и волшебниц видят фигуру Темного духа, однако я, не пытаясь искать их помощи и совета или воспользоваться Серебряным Шнуром Мэйгора либо чем-то еще, способным меня защитить, со всей силой, на которую способна, накладываю на душу Эдмунда Уиллоуби заклятье изгнания.

Закончив творить заклятье, я говорю Темному духу, продолжающему повторять мое имя:

– Уходи! Тебя здесь не ждут. Тебя никто не вызывал. И не приказывал тебе явиться. Возвращайся туда, откуда пришел!

Его голос превращается в громкое шипение. Затем фигура размывается и исчезает. Священный круг снова пуст. Я поворачиваюсь к нему спиной и вижу, что на меня смотрит граф Винчестер, и в глазах его стоят слезы.

Глава 16

Брэм понимает, что меры, которые он принимает против зимней погоды, никуда не годятся, когда утром видит на полу своей комнаты снег. Ветер выдул тряпки и газеты, которыми он заткнул дыры в крыше, и снежные хлопья падали в них всю ночь. Брэм вылезает из постели; в комнате царит полумрак, так как день только-только занялся. Он спит одетый, натянув на голову вязаную шапку и надев на ноги две пары носков, чтобы от ночного холода не немели пальцы. Но едва встав, он тут же надевает пальто. Потерев руки одна о другую, чтобы согреть их, он ищет спички, потом, наклонившись, зажигает фитиль керосинки. Керосина осталось мало, и он старается, как может, растянуть его подольше. Денег от гонорара за портрет Шарлотты хватит ненадолго, но на конец недели у него, к счастью, намечена встреча с еще одной клиенткой. Дочери-двойняшки некой миссис Уайлдинг хотят быть написанными вместе, дабы подарить этот общий портрет на день рождения своему отцу. Брэм и клиентка уже договорились о цене, и он будет писать портрет двойняшек у них дома.

По крайней мере, там мне будет тепло, – думает он, – пусть даже придется таскаться через весь Лондон четыре раза в неделю, пока я не закончу этот портрет.

Он протягивает руку и дотрагивается до холста. На ощупь краски все еще липки. В выстуженной морозами комнате с воздухом не только холодным, но и сырым от горящей керосинки работать с масляными красками нелегко. Из-за пропитывающей воздух влаги они очень долго сохнут, так что Брэму приходится ждать по многу часов, а иногда и по нескольку дней, прежде чем начать очередной сеанс. Из-за низких температур краски в тюбиках почти полностью застывают, и их трудно смешивать, но тут выручает керосинка. Брэм пишет Лилит, используя ограниченную палитру красок темных цветов. Эффект от такого разительный. И от портрета веет тайной.

Мысль о том, что он может ее больше не увидеть, что может настать время, когда она исчезнет из его жизни, причиняет ему настоящую физическую боль.

Его раздумья прерывают шаги на лестнице. Раздается стук в дверь, и в комнату, не дожидаясь приглашения, входит Гудрун. В зубах у нее сигарета, а в руках поднос с двумя чашками кофе. Брэм берет одну из чашек, с благодарностью обхватывает ее руками и чувствует: в кофе добавлено бренди.

– Я слышала, как ты здесь топочешь, – говорит Гудрун. – Ощущение такое, будто надо мной живет слон.

– Я тебя разбудил? Прости.

Она качает головой.

– Разве можно спать в такой холод? Ведь можно и не проснуться. – Она неторопливо подходит к мольберту. – А, твоя liebeling[4]. Она получилась очень хорошо, Художник. В самом деле, очень хорошо. Наконец-то ты нашел свою музу.

– Думаю, она позволит мне написать себя только один раз.

– Жаль. Она явно пробуждает в тебе талант. Стало быть, ты еще не уложил ее в узкую кроватку. – Гудрун бросает на него откровенный взгляд, и он, к своей досаде, чувствует, что заливается краской.

– По-моему, это не твое дело.

– Не будь ханжой. В этом доме каждому есть дело до всех остальных.

– А что, если я предпочитаю держать некоторые вещи в тайне?

– Зачем? – Она явно озадачена. – Неужели ты воображаешь, будто твоя сексуальная жизнь устроена не так, как у других? Что, по-твоему, Мэнган делает со мной, когда ты слышишь, как он вопит по ночам? И что он делает с Джейн в те дни, когда она не против? Думаешь, почему в этом доме полно детей? – Продолжая курить, она складывает руки на груди и вздыхает. – Вы, англичане, слишком волнуетесь из-за секса. Сколько еще времени ты собираешься мучиться из-за Красотки? Чего ты ждешь? Ведь она никогда не выйдет за тебя замуж.

Брэм хмурится и, опустив взгляд, рассматривает свои ботинки.

– Неужели ты действительно вообразил себе такое? – без обиняков спрашивает Гудрун. – Мой бог, Художник, неужели ты и впрямь думаешь, будто это возможно? Леди Лилит, дочь герцога, у которой есть куча денег, стоит ей только пожелать, может выйти замуж за принца… но согласится выйти замуж за тебя? – Раздается смех. – Леди хоть разорвала помолвку с красавчиком виконтом? Что-то я ничего не видела об этом в газетах.

– Если ты пришла только затем, чтобы поиздеваться, то забирай свой мерзкий кофе и уходи.

– О, я задела твои чувства. Прости меня, Художник. Я становлюсь циничной. В самом деле, почему бы ей не выйти за тебя? Ведь в твоей комнате так много места. За вашими прекрасными детьми сможет присматривать Джейн. И Мэнган тоже не станет возражать, хотя он, разумеется, захочет разделить ее с тобой. Как ты думаешь, Красотке это понравится? Некоторые высокородные дамы находят этого буяна интересным. Возможно, она ничем не отличается от них.

Брэму никогда в жизни не хотелось ударить женщину, но сейчас у него чешутся руки.

– Убирайся, – говорит он.

Гудрун пожимает плечами, роняет окурок сигареты на пол и давит его каблуком.

– Я уйду, – заявляет она, – и оставлю тебя с твоей мечтой о любви в идеальном мире. – Гудрук на миг замолкает, лениво проходя мимо него. – Только не жди слишком долго, насладись ею поскорее, иначе упустишь свой шанс. Ибо придет день, когда она больше не постучит в твою дверь, выйдет замуж за какого-нибудь аристократа с большим домом и громким титулом. Однако, как считаете вы, англичане, с вашим вечным оптимизмом, нет худа без добра. Художник создает лучшие произведения, когда у него разбито сердце. Вот увидишь.

* * *

Рождество в доме на площади Фицрой было тоскливым. Отсутствие отца чувствовалось особенно остро из-за того, что мы помнили другие, счастливые времена. Несмотря ни на что, мне удалось уговорить Фредди остаться в Рэднор-холле, так что праздник мы отмечали вдвоем: мама и я. Мы вместе сели за рождественский обед, хотя ни у меня, ни у нее не было ни малейшего аппетита. Однако ради слуг мы соблюли все традиции, которых в доме придерживались всегда, хотя и не в полной мере, поскольку мы по-прежнему были в трауре. Мама не хотела участвовать ни в чем, но я убедила ее, что хорошую работу наших слуг все-таки надо поощрить, и она, как это бывает со всем ее поколением, откликнулась на призыв выполнить свой долг. Когда пришел канун Рождества, она встала в вестибюле под изысканно украшенной елкой и вручила всем слугам небольшие подарки. В полночь мы вместе посетили богослужение в церкви Святого Варфоломея на Стрэнде. Один раз я даже уговорила ее подойти к входной двери, чтобы послушать колядки. Однако и она, и я знали, что все это вовсе не отражает ее настроения, и мы обе почувствовали облегчение, когда празднества закончились, елочные украшения были убраны и жизнь в доме вернулась в свое обычное русло.

Если оставить в стороне мои переживания из-за того, что думает обо мне отец, и наблюдать, как матушка все горюет, самым трудным для меня стала разлука с Брэмом. На протяжении всех этих долгих темных месяцев мы почти не встречались. Мэнган закончил работу над скульптурным изображением Шарлотты и представил его чете Пилкингтон-Эдамс к Рождеству, поэтому я лишилась повода сопровождать ее в поездках в Блумсбери. Пока было возможно, она делала все, чтобы не переставать снабжать меня алиби, но с тех пор как на Новый год ее мать решила увезти все свое семейство в их шотландское поместье и они так и остались там, мы с Брэмом лишились нашей лучшей союзницы. Мы пишем друг другу письма, но мне приходится быть осторожной, чтобы они ни в коем случае не попались на глаза маме, потому что она бы сразу же начала задавать вопросы. Она бы не одобрила мои отношения с Брэмом, и я не могу придумать ничего, что бы заставило ее взглянуть на него благосклонно. Любая мысль о будущем повергает меня в уныние, и я, как последняя трусиха, просто стараюсь о нем не думать.

И, словно всех этих помех нашим с Брэмом встречам недостаточно, положение еще больше осложнилось из-за событий, произошедших на праздновании зимнего солнцестояния. После него состоялось еще одно собрание членов клана, на котором присутствовали только самые опытные волшебники и волшебницы, и было решено, что меня все время будут охранять. Я выступила против этого решения, отметив, что у меня есть собственная охрана из духов, которая сопровождает меня всякий раз, когда я выхожу из дома. Членам клана хорошо известно, что офицеры-роялисты составляют умелый и надежный эскорт. Но члены клана все равно боятся, что меня могут похитить, а ведь опасность, грозящая мне, – это неизбежно угроза безопасности, а возможно, даже и самому существованию клана. Те его члены, которым Эмилия предсказала смерть сыновей, по вполне понятным причинам встревожены и желают всемерного укрепления его позиций. Мы вызывали и других духов в попытке узнать дополнительные сведения о том, что ждет нас впереди и что мы можем предпринять, чтобы изменить ход событий. Но все духи говорили одно – войны не миновать. Так что Эмилия, увы, была права.

Кроме того, мы начали проводить регулярные собрания членов клана, дабы укрепить узы, связывающие нас, и усилить общую защитную магию. Внутри клана были организованы группы, которые, сменяя друг друга, вызывают духов, чтобы получить у них помощь в эти трудные времена.

Граф Винчестер все же настоял на том, чтобы меня, если я выхожу из дома после наступления темноты, сопровождал один из его собственных духов-хранителей, могучий и грозный варвар-гот. Это очень ограничивает мои передвижения. Хотя я и могу попросить духа подождать меня у дома Мэнгана, он все равно доложит своему господину, где именно я была. К тому же граф вбил себе в голову, что чем ближе Льюис окажется ко мне, тем меньше будет грозящая ему опасность. Похоже, он внушает сыну, чтобы тот все-таки заставил меня назначить дату нашей свадьбы, и всячески уговаривает его оставить их поместье и вернуться в Лондон. Последний раз, когда граф заезжал в наш дом, я чувствовала себя ужасно, потому что видела, как он встревожен, и знала, что из-за Брэма я могу теперь только добавить ему новых забот. Он был так испуган предсказанием Эмилии и в то же время тщился напустить на себя такой веселый и беспечный вид, что я сочувствовала ему от всей души.

Когда я пытаюсь быть разумной, мне начинает казаться, что граф, возможно, прав. Может быть, если бы мы с Льюисом все-таки поженились, объединив два старинных рода некромантов, ему не грозила бы гибель на войне? Если это действительно так, то можно сказать, что выйти за него замуж – это мой долг. А как бы наш брак обрадовал маму! Но как же Брэм? Как же наша любовь? Иногда у меня создается впечатление, что я обязана думать сначала обо всех остальных и только потом о себе, а о Брэме не вспоминать совсем. Если бы на моем месте была мама, она бы знала, что делать. Она бы не раздумывая вышла замуж за Льюиса.

Зима уже на исходе, скоро наступит весна. Сегодня из Рэднор-холла приезжает Фредди. Я одновременно и жду его приезда, и опасаюсь. Из писем Уизерса явствует, что в последнее время он стал проводить все больше и больше времени за пределами поместья. Кто знает, что он там делал. Я послала дружественный дух охранять его, но это задача не из легких. Хотя Фредди и не волшебник, он отлично осведомлен о том, чем мы занимаемся, и может вести себя очень хитро. За эти годы он научился ловко ускользать от тех духов, которых отец или я посылали к нему. Ведь, в конце концов, они должны охранять его от него самого, а разве в таком деле можно добиться успеха?

* * *

Брэм настаивает, что они с Лилит не могут провести это прекрасное весеннее утро в четырех стенах. К тому же работа над ее портретом уже завершена. По правде сказать, Брэм от него в восторге, и он чувствует, что такие же эмоции портрет вызывает и у Лилит. Он знает – он сумел передать ее суть, и хорошо, что он использовал приглушенные оттенки краски.

Зима уже полностью освободила Лондон из своих тисков, и везде: на оттаявших цветочных клумбах, на ветвях деревьев и даже между булыжниками мостовых – начинается новая жизнь. Летают птички, неся в клювиках тонкие веточки и все, что только годится для строительства гнезд. Солнце еще стоит низко над горизонтом, и дни все еще коротки, но уже чувствуется, что природа пробуждается и что появилась надежда. Это возрождение жизни заронило в душу Брэма оптимизм, который, как он понимает сам, ничем не подкреплен. Ему даже удалось убедить Лилит, что они могут вместе погулять по зоосаду.

Едва увидев у входа ее стройную фигуру, он понимает – вместе с темнотой зимы подошел к концу и ее траур, и теперь она уже не так остро скорбит по отцу. В ней произошла разительная перемена. Она все еще одета в свое роскошное черное пальто, но на ней сегодня серебристо-серая шляпка и того же цвета перчатки. Он удивляется тому, как такое незначительное изменение преобразило Лилит. Ее лицо кажется розовее, ярче, живее. Поначалу она не видит его, и он пользуется этими мгновениями, чтобы вволю насладиться созерцанием ее красоты. И замечает любопытную вещь. В глаз Лилит что-то попадает, и она промакивает его вынутым из сумочки платком. Кладя платок обратно, она роняет его. Она наклоняется за ним, однако обшитый кружевами квадратик батиста так и не достигает земли. Вместо этого он воспаряет вверх и ложится в ее протянутую руку. Брэм дивится и думает: вот что бывает, когда магия – это часть твоей повседневной жизни. И ты можешь использовать ее как для важных вещей, так и для пустяков.

А затем она поднимает взгляд, замечает Брэма, ее зеленые глаза загораются, и улыбка на ее лице согревает его сердце. Как только она подходит к нему, он подхватывает ее руку и подносит к губам. Мгновение они стоят рядом, молча, и между ними проскакивает искра желания. Наконец она высвобождает руку.

– Пойдем, – говорит она, улыбаясь. – Я хочу посмотреть на волков.

Они проходят мимо аквариума, мимо искусственных утесов с пещерами, где содержатся медведи и арктические животные, и доходят до самого края зоосада, где он похож на лес и где рукой подать до границы Риджент-парка. Здесь живет волчья стая. Лилит берет Брэма под руку, и они вместе смотрят, как семья волков начинает новый день.

– Они вовсе не выглядят свирепыми, – замечает она.

– Это потому, что между нами и ими стоит крепкий забор.

– Нет, это потому, что они здесь никогда не бывают голодными. Им не надо охотиться, потому что их вдоволь кормят.

– Думаю, им по вкусу такая жизнь. Посмотри вон на того волка – он такой упитанный. – И Брэм показывает на черного волка, растянувшегося под березой.

– Это неправильно. Они должны жить в дикой природе, а не тут.

Но Брэм ее не слушает. Он отшатывается, глаза его расширяются, взгляд становится безумным, лицо искажается. Он чувствует, как все его тело охватывает ужасный давящий холод.

– О боже! – вскрикивает он, ловя ртом воздух. Какая-то сила сдавливает его легкие, сердце, как будто их сжимает некий незримый великан.

– О, Брэм! Что с тобой, что стряслось? – У Лилит перехватывает дыхание, когда она видит, как Брэм, шатаясь, хватается руками за голову.

Он открывает рот, чтобы сказать ей, что у него ужасно звенит в голове, что он задыхается, что у него темнеет в глазах, но он не может произнести ни звука.

Я умираю! О господи, мое тело наверняка не сможет выдержать…

– Брэм! Слушай меня. Ты должен слушать меня!

Она встает на колени рядом с его привалившимся к ограждению вольера телом. Звери за стальной решеткой настораживаются, начинают быстро бегать взад и вперед. Брэм понимает, что Лилит что-то ему говорит, но у него так кружится голова и терзающая его боль так сильна, что ему трудно разобрать слова.

– Это Темный дух. Это Уиллоуби. Он застал нас врасплох, здесь, при свете дня… я позволила себе расслабиться. Брэм, ты должен делать то, что я тебе говорю.

Тело Брэма пронзает острая боль, и он издает истошный крик.

Как это может быть?

– Но я никого не вижу, – выдавливает из себя он. – И не слышу никакого голоса.

– Зато его слышу я. Он насмехается надо мной. Показывает, на что способен. Что он может сделать. Что сделает, если я не отдам ему то, чего он хочет.

– Ничего ему не давай! – стиснув зубы, говорит Брэм.

– Только не теряй сознания, дорогой! Он пытается воздействовать на твое сознание. Не позволяй ему лишить тебя чувств. Чем упорнее ты будешь сопротивляться, тем легче мне будет отогнать его от тебя.

Лилит вскакивает на ноги, не обращая внимания на тревожные взгляды прохожих. Незнакомый молодой человек подходит к ним и предлагает помощь, но она взмахом руки отсылает его прочь.

– Оставь нас! – кричит она. – Он не твой! Я приказываю тебе, отпусти этого человека и возвращайся во Тьму!

Озадаченные зеваки пятятся, думая, что она говорит это молодому человеку, который предложил свою помощь, и приходя к выводу, что девица сошла с ума. Брэм же знает, что это не так, что она сейчас борется с Темным духом. Он сгибается в три погибели, держась руками за грудь.

Я не позволю сломать себя, как игрушку в какой-то жестокой игре.

Он заставляет себя встать на ноги, держась за решетку ограды. Лежавший под березой черный волк тоже встает, голова его опущена, шерсть встала дыбом. Поднимаясь с земли, Брэм встречается с ним взглядом. Зверь оскаливает зубы и рычит. Но это рычание не охотника, загнавшего добычу, а животного, охваченного смертельным ужасом.

Лилит читает нараспев волшебные слова. Ряды зевак редеют, потому что мужчины уводят жен и дочерей подальше от этой чокнутой и ее захворавшего друга. Кто-то позвал смотрителя, но он останавливается, увидев, какие безумные у этой странной женщины глаза, глядя, как она раскидывает руки и что-то монотонно говорит голосом, который становится все громче и громче. Брэм уже совсем не может дышать и понимает, что еще немного – и он потеряет сознание. Как он ни старается, но не может заставить свою грудную клетку двигаться, не может одолеть сжимающую ее силу.

В тихое утро врывается сверхъестественный ветер, он поднимает в воздух пыль и яростно сгибает ветви орешника и берез. Лилит кричит, но ее слова тонут в шуме ветра, развевающего одежду. Шляпа слетает с ее головы, из прически вылетают шпильки, и волосы треплются на ветру. Брэм видит, что она делает все, что может, но, похоже, этого недостаточно. Перед его глазами все расплывается, и он чувствует – еще несколько секунд, и он лишится чувств.

А что потом? Что потом?

Он, пошатываясь, делает несколько шагов вдоль железной ограды вольера, и черный волк прыгает в его сторону, скаля зубы и рыча. Брэм понимает, что должен что-то сделать, чтобы прервать падение во тьму беспамятства. Собрав последние силы, он просовывает руку между прутьями ограды туда, где стоит волк. Зверь инстинктивно бросается вперед и вонзает в нее зубы.

Брэм кричит. И этот крик заставляет его слабеющее тело сделать глубокий спасительный вдох. В кровь поступает кислород. И в эту секунду, когда он становится сильнее и хватка Уиллоуби ослабевает, магия Лилит срабатывает и прогоняет духа прочь.

Не успевает прилетевший дикий голубь сесть на ветку ближайшего дерева и сложить крылья, как сверхъестественный ветер стихает, будто его и не было, и мартовское утро снова становится ясным и тихим. Птицы вновь начинают петь. Озадаченные волки убегают в тень. Смотритель спрашивает Брэма, как он себя чувствует, и, убедившись, что с ним все в порядке, подбирает с земли шляпу Лилит и возвращает ее ей. Та берет свою шляпу и быстро накладывает на смотрителя и изумленных зевак заклятье забвения. Вполне может статься, что кто-то из них ее узнал, и надо остановить пересуды, чтобы ничего не попало в газеты. Наложив заклятье, она по изгибающейся дорожке торопливо уводит Брэма прочь.

Брэм вынимает из кармана носовой платок и перевязывает окровавленную руку. Потом обнимает Лилит за плечи, боясь, что, если он не будет на нее опираться, его ноги могут подогнуться. Они подходят к скамье, стоящей на площадке для пикников. Час ранний, так что здесь никого нет и никто их не услышит. Брэм тяжело опускается на скамью, чувствуя, как волосы падают ему на глаза, и пытаясь заставить свое бешено колотящееся сердце успокоиться. Лилит нежно берет его руку, чтобы осмотреть укус.

– Это пустяки. Когда мы вернемся в дом, я попрошу у Джейн йода. Чего эта… тварь добивалась?

– Этот дух хотел причинить тебе боль. Испугать тебя. И послать мне предупреждение.

– По первым двум пунктам он явно добился успеха.

– О, Брэм, прости, это моя вина. Мы сейчас так далеко от кладбища и от дома, вокруг люди, сейчас день… Мне и в голову не приходило, что Уиллоуби хватит наглости напасть на тебя здесь… Мне следовало понять…

– Но если мне не изменяет память, ты говорила, что духи сильнее всего ночью. И что в одиночку они могут разве что донимать и пугать, если только…

– Если только ими не управляет или не оказывает им помощь кто-то из Царства Дня. Именно это сейчас и произошло. Где-то поблизости находился Страж. Я почувствовала его присутствие, как только он начал действовать через Темного духа.

– Он был здесь? В толпе?

– Вполне возможно. Или по крайней мере где-то в зоосаде.

– И он все еще тут? – Брэм оглядывает цветочные клумбы и кустарник, пытаясь представить себе спрятавшееся где-то поблизости невидимое зло.

– Он сейчас не колдует и не общается с духом, так что ему нетрудно маскироваться.

– О господи, Лилит, да он же может находиться где угодно. И быть кем угодно.

– Вот именно.

Они ненадолго замолкают, затем Брэм встряхивает головой.

– Я не могу сидеть на месте. Мне надо пройтись.

– Ты уже хорошо себя чувствуешь?

– Мое сердце бьется так, словно хочет выпрыгнуть из груди, но в остальном я в полном порядке, так что не беспокойся.

– Твоя бедная рука, – говорит она, целуя его перевязанные платком пальцы.

– К счастью, это левая рука, не та, которой я пишу. Она скоро заживет.

Лилит придвигается к нему вплотную, обвивает руками его талию и приникает к груди, слушая, как быстро бьется его сердце. Она прижимается к нему здесь, в общественном месте, и в этом ее жесте столько любви, столько интимности, что Брэм чувствует, как на глаза у него наворачиваются слезы. Он смаргивает их и, повернувшись, обнимает ее.

– Возможно, нам с тобой стоит убежать куда-нибудь в глушь, – произносит он, улыбаясь. – Куда-нибудь далеко, где нас никто не знает. Где мы можем быть просто Брэмом и Лилит, растрепанным художником и его прекрасной музой.

– Это было бы чудесно, – соглашается она, но таким тоном, которым говорят, когда фантазируют, мечтают, а не когда хотят осуществить реальный план.

Брэм целует ее в щеку, желая просто проявить нежность, но она вдруг сжимает его лицо руками и со страстью, которая ошеломляет, целует его в губы.

– Давай уедем, – просит она.

– У тебя на примете есть какой-то тропический остров?

– Нет, но я могла бы отвезти тебя в Рэднор-холл.

– Куда?

– В наше поместье. Дорогой, я говорю серьезно. Что плохого в том, чтобы съездить туда на субботу и воскресенье?

– А кого еще ты туда пригласишь? Кто, по-твоему, счел бы меня подходящей компанией? Имей в виду, я ни разу в жизни не охотился и совершенно не умею ездить верхом. И я никогда не пытался выдать себя за волшебника.

Она, смеясь, качает головой.

– Больше я никого туда не приглашу, в этом-то и заключается вся прелесть. Там никого больше не будет. Только ты и я.

– И толпа слуг.

– Мы держим мало прислуги, когда живем в Лондоне, а в последнее время мы находимся здесь постоянно. Мама предпочитает жить в городе. Думаю, она терпела жизнь в поместье только ради отца и нас с братом, когда мы были детьми. Так что без крайней необходимости она туда не поедет. О, Брэм, давай убежим! Мы могли бы остаться там даже на всю неделю. Думаю, там мы были бы в безопасности.

– Неужели духи не могут перемещаться?

– Могут, но тот, кто контролирует Темный дух, не будет знать, что мы уезжаем, пока не станет слишком поздно. Как и нам всем, Стражу придется ехать туда на поезде или автомобиле. И даже последовав за нами, он не сможет подойти к дому ближе чем на расстояние двух миль, потому что наше поместье очень велико. Там мы были бы в безопасности, хотя бы какое-то время. Вместе.

Он пытается представить себе, что влечет за собой ее предложение. Мысль о том, что она будет рядом и днем и ночью, так заманчива, что ему становится страшно.

– Но я не должен… компрометировать тебя, Лилит.

– Брэм, посмотри на меня. – Она решительно кладет руки ему на плечи и смотрит на него спокойно и серьезно. – Я взрослая женщина и могу сама решать, что мне делать. Я хочу отвезти тебя в Рэднор-холл. После… после того, что сейчас случилось… я просто отказываюсь думать, что будет потом. Но если ты не хочешь…

– Хочу! – Он смеется.

– Тогда решено. Я все организую. Мы сядем на поезд, идущий в Ладлоу.

– А когда мы приедем в поместье, ты расскажешь мне больше о том, чем ты занимаешься? Я знаю, твой клан для тебя очень важен. Я хочу понять. Ты меня просветишь?

– Непременно. Я расскажу тебе так много, что у тебя голова пойдет кругом и тебе надоест даже сама мысль о волшебниках, о том, кто они такие, как выглядят и как их можно узнать. – Она смеется, потом снова становится серьезной. – Мы не можем рисковать, Брэм. Мне надо будет придумать способ, как тебя защитить. И подумать над тем, как противостоять Стражам. Лучше всего для этого уехать в деревню. С тобой.

– Когда? – спрашивает он, уже захваченный ее идеей. – Когда должно случиться это чудесное, невероятное событие?

– Через две недели, – говорит она. – После бала у Энструзеров.

– После бала, – повторяет он, и они сидят, обнявшись и слушая чудные крики зверей, привезенных из далеких земель, но сумевших прижиться в этом новом для себя странном мире.

Позже, лежа в своей кровати, которая теперь кажется ему одинокой, Брэм безуспешно пытается заснуть. Он думает о том, как они с Лилит проведут неделю вдали от Лондона, где им не будут мешать ни ее мать, ни ее многочисленные друзья, которые наверняка рассказали бы Льюису об интересе его невесты к другому мужчине. Брэма беспокоит то, что она пока так и не разорвала помолвку. Она сказала, что ждет подходящего момента, что хочет, чтобы в Лондон к этому времени вернулся ее брат, что ей надо придумать причину разрыва и этой причиной не должен быть Брэм и что ей нельзя чинить помехи клану. Последние две причины тревожат Брэма больше всего. Ведь если у них есть совместное будущее, она, разумеется, должна заявить Льюису, что любит другого, что любит его, Брэма. Или же она все-таки стыдится его, хотя сама не раз говорила, что это не так? А что, если ее верность клану перевесит ее решимость следовать зову сердца? Она объяснила, что Льюис тоже волшебник, как и она. А стало быть, их связывают особые узы.

Которых у меня с ней не будет никогда.

Он поворачивается на бок, натягивая слишком тонкое одеяло до самого подбородка. Холод – плохой помощник, когда пытаешься забыться сном. Он решает, что надо выпить чего-нибудь горячего, чтобы согреться, и, встав с постели, начинает ощупью искать в темноте спички. Найдя их, он зажигает масляную лампу и тут видит, что в чайнике нет воды. Мысленно бранясь, он надевает ботинки и идет на кухню. Спускаясь по скрипучей лестнице, он старается ступать как можно тише, потому что знает – Джейн не погладит его по головке, если он разбудит кого-то из детей. Вокруг стоит тишина, но, дойдя до прихожей, он с удивлением слышит доносящиеся из студии Мэнгана тихие голоса. Он различает хриплый голос скульптора, но второй голос ему не знаком.

Кто бы мог прийти к нему в такой час? Ведь сейчас слишком темно, чтобы рассматривать скульптуры.

Его охватывает любопытство, и, поставив лампу на нижнюю ступеньку лестницы, он осторожно идет по коридору к пробитому в стене проему без двери, ведущему в студию. Он не входит, а останавливается в пыльных потемках и прислушивается. Вглядываясь в царящий в комнате полумрак, он различает две фигуры, сидящие перед камином, в котором горит на удивление яркий огонь, представляющий собой единственный источник света. В этом пляшущем свете Брэм видит Мэнгана, держащего в руке бокал бренди. Скульптор кивает в ответ на слова своего гостя. Тот низкоросл, толст, и по его голосу чувствуется, что он сейчас улыбается.

– Дорогой Мэнган, – говорит он, – в этом вопросе я с тобой полностью согласен, но что еще мы можем предпринять?

– Она девушка упрямая, – замечает Мэнган. – И не потерпит никакого ограничения своих передвижений. Мы не должны ограничивать ее ни в чем. Надо дать ей самой управлять своей жизнью.

– Очень может быть, но ведь Утренняя Звезда так молода. Возможно, она сама не сознает, какая ей грозит опасность. Наша первейшая обязанность – оградить ее от всех угроз.

Утренняя Звезда? Да ведь это имя Лилит в ее клане! Откуда же этот человек знает его? С какой стати он обсуждает ее положение в клане, которым она руководит? Разве что… разве что он сам волшебник!

Брэм чувствует, как кровь стучит у него в висках. Теперь он понимает.

Разве что они оба: и он, и Мэнган – волшебники!

Эта мысль настолько поражает его, что он спотыкается в темноте и чуть было не валится вперед, прямо в студию. Он прижимается к стене коридора и стоит неподвижно, едва осмеливаясь дышать. Если эти двое и услышали что-нибудь, то ничем этого не показывают и замолкают только на несколько секунд.

Брэм дожидается, когда они заговорят опять, отметив про себя, что мужчины перестали обсуждать Лилит, затем на цыпочках проходит по коридору, берет свою лампу и, старясь ступать как можно тише, торопливо поднимается по лестнице, держась за перила дрожащей рукой. Вернувшись в темную комнату, он тяжело опускается в кресло и обхватывает голову руками, пытаясь понять, что к чему.

Теперь ему приходится признаться самому себе, что он едва не сошел с ума, когда Лилит сказала ему, что она ведьма. Но от нее он мог принять все, потому что он любит ее, потому что он сделает что угодно, лишь бы не потерять ее любовь. И рассказы о Льюисе и ведовском клане были для него всего лишь разговорами о чем-то странном и фантастическом, происходящем с другими людьми. Но теперь он узнал, что и Мэнган член того же самого клана, и это открытие потрясло его до глубины души.

Мэнган! Я столько времени живу в одном с ним доме, но я никогда ни о чем не догадывался, никогда не видел в нем ничего странного, если не считать его эксцентричности, которая вообще-то свойственна людям искусства. А этот его гость, кто он? Кто еще является волшебником? Неужели меня окружают люди, которые втайне занимаются магией и общаются с мертвецами? Может быть, Джейн тоже волшебница? А Гудрун? О господи, смогу ли я когда-нибудь это узнать? И как я теперь могу быть хоть в чем-нибудь уверен?

Глава 17

В моей спальне царит ужасный беспорядок – везде, на каждой поверхности разложены платья, меховые палантины, туфли и различные предметы гардероба. Яго ужасно раздражен происходящей вокруг него суетой и в плохом настроении сидит на обитом зеленым бархатом стуле, водя хвостом. На него не действуют ни ласки, ни уговоры, и он наотрез отказывается мурлыкать. Хаоса было бы не избежать, даже если бы я готовилась к балу одна, но поскольку здесь со мной еще и Шарлотта, возбуждение и суматоха дошли до таких пределов, которых не выдержал бы ни один уважающий себя кот.

– О, Лилит! – Шарлотта стоит перед зеркалом, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, чтобы лучше рассмотреть платье, которое меряет. – Уверена, это то, что нужно. О боже, первый бал за целую вечность, а я не могу выбрать, что надеть. Лилит, во всем виновата ты. Ты так божественно выглядишь в своем платье, что рядом с тобой я буду смотреться бледно. – Она плюхается на кровать. – Я могу с тем же успехом пойти на бал в той кошмарной тряпке, которую где-то откопала для меня моя мать. Не все ли равно? И так и так я буду весь вечер подпирать стену.

Я, смеясь, бросаю в нее небольшую подушку.

– Право, Шарлотта, ты слишком умна, чтобы напрашиваться на комплимент. Элис сейчас слишком занята, чтобы льстить тебе, Яго не в настроении и может только шипеть, а я отказываюсь верить, что на балу ты будешь хоть сколько-нибудь менее очаровательной, чем бываешь всегда.

– Да ну? И ты предлагаешь, чтобы я надела платье, выбранное моей мамой?

Я пытаюсь не хихикать.

– Ну хорошо, признаю, в некоторых платьях даже тебе пришлось бы очень постараться, чтобы блистать. – Я роюсь в ворохе шелка, бархата и шифона. – Вот, смотри. – Я выбираю свободное платье из золотистого атласа с расшитым мелким жемчугом лифом и ниспадающей красивыми фалдами юбкой. – Надень его. Этот цвет идеально подойдет к твоим волосам, а кроме того, с ним ты сможешь надеть свое прекрасное жемчужное ожерелье.

– Оно красивое… но, возможно, оно выглядит немного вычурно? Весь этот мелкий жемчуг… Нет, оно не годится. Элис, помогите мне. Я хочу еще раз примерить тот туалет из малинового бархата.

Я все еще смеюсь, но вдруг на меня нападает грусть. Хотя я с нетерпением жду этого бала, мое удовольствие от него будет неполным, потому что там не будет Брэма. Он занимает все мои мысли, и мне бы так хотелось потанцевать с ним, чтобы он обнимал меня при всех. Чтобы он увидел меня во всем блеске. Но я еще не поговорила с Льюисом, и это моя вина. Я все откладываю и откладываю этот разговор и понимаю, что с моей стороны это самая настоящая трусость. Чтобы у меня с Брэмом было будущее, я должна освободиться от обещания, которое дала Льюису. Я должна сказать ему про Брэма. И сделать это до того, как эту новость ему принесет молва.

После того, что произошло в зоопарке, мне стало понятно: единственный способ оградить Брэма от опасности – это всегда быть рядом. А раз так, мы не можем и дальше держать наш роман в тайне. Я должна расторгнуть помолвку с Льюисом. А также поговорить с мамой и сказать ей, что я собираюсь выйти замуж за Брэма.

Но даже если я буду находиться рядом с ним, он все равно не будет защищен так же хорошо, как я сама, так как я должна держать его в стороне от клана. Я и так уже нарушила свои обеты, выдав ему, что я ведьма, и рассказав о Клане Лазаря. Как бы отреагировали члены клана, если бы я призналась им, что сделала его поверенным своих тайн? Они наверняка были бы шокированы. Пришли бы в ужас. Некоторые из них сочли бы, что я недостойна звания Верховной Ведьмы. Как же мне заставить их понять? Как убедить, что мы должны доверять тем, кто нас любит, и что те, кто нам дорог, заслуживают, чтобы мы защищали их, не жалея сил? Я предпочла не скрывать того, что я ведьма, от человека, которого люблю, но я должна продолжать прятать его от моей ведовской семьи. Неужели моя жизнь всегда будет построена на бесконечных тайнах?

Но сейчас я должна думать о предстоящем бале как ради Шарлотты, так и ради Фредди. Брат так долго ждал, когда окончится траур, и я не должна портить ему настроение. Я сижу на табурете перед туалетным столиком и роюсь в шкатулке для драгоценностей. Я обещала маме, что не буду выглядеть вызывающе, однако после стольких месяцев в черном мое шифоновое платье цвета слоновой кости буквально повергает меня в шок даже сейчас, когда я еще не надела к нему украшений. Должна признаться, я чувствую себя в нем чудесно. Новый корсет, который я купила по настоянию Шарлотты, едва ли заслуживает этого названия, так он легок. Он нисколько не стесняет моих движений, и такая свобода кажется мне немножко безнравственной. Платье же привезли из Парижа, и, как заверила меня миссис Моррел, оно сшито по самой последней моде, с завышенной талией, так, чтобы изящно ниспадать. Его нижние юбки сделаны из тончайшего шелка, и я едва чувствую их на своем теле. Шарлотта замечает, что я перебираю драгоценности, и громко фыркает.

– Лилит, убери эти побрякушки. Сегодня вечером ты можешь надеть только одно ожерелье, и ты сама прекрасно знаешь какое.

– О, Шарлотта, нет, я не могу…

– Ты должна! – Она делает шаг ко мне, охваченная таким возбуждением, что Элис, которая зашнуровывала ее корсет, вынуждена выпустить его завязки из рук. – Это твой первый бал с тех пор, как ты сняла траур, так что он важен. Ты должна показать всем, что ты окончательно вернулась в свет.

– Но Шарлотта… оно такое броское…

– Клянусь, если ты не наденешь бриллианты Монтгомери, я пойду с тобой на бал в том, в чем стою! – Она горделиво выпрямляется. – Как ты думаешь, что скажет леди Аннабель, если тебя будет сопровождать женщина, одетая только в нижнее белье? Как это будет согласовываться с ее понятием о том, что прилично?

Я смеюсь.

– Но это же очень дорогое и красивое нижнее белье…

– Я серьезно, Лилит. Сейчас же надень бриллианты.

Я чувствую, как по моему телу пробегает приятный озноб.

Элис улыбается.

– Миледи, мне принести ключ? – спрашивает она.

Я киваю.

– Спасибо, Элис.

Шарлотта взвизгивает от восторга. Элис выходит из комнаты и через несколько минут возвращается с ключом на шелковой ленте. Я беру его у нее, отодвигаю в сторону висящую над камином небольшую картину и отпираю сейф, закрыв глаза и чуть слышно бормоча заклинание. Проходит несколько секунд, и я слышу, как замок щелкает, открываясь. Достав из сейфа шкатулку из зеленой кожи, я ставлю ее на туалетный столик и снова сажусь на табурет. Мы трое молча смотрим на шкатулку, украшенную золотым тиснением. Когда я открываю ее, бриллианты начинают играть, сверкая голубым светом. Шарлотта ахает, Элис вздыхает. Я дотрагиваюсь до камней, глажу их. Как всегда, они словно поют под моими пальцами, ибо в них заключено их собственное волшебство. Я поднимаю сверкающий водопад из платины и бриллиантов и прикладываю к своему горлу. Элис застегивает на мне тяжелое ожерелье, и я чувствую, как от его прикосновения меня пробирает дрожь.

За моей спиной Шарлотта радостно хлопает в ладоши.

– О, Лилит, теперь я уверена, что нам предстоит божественный вечер!

Всего лишь несколько недель назад я и думать не могла, что буду так ждать этого бала. После откровений Эмилии в клане царит мрачное настроение, ибо будущее представляется нам безрадостным. Волшебники и волшебницы охвачены страхом и гневом, и многие из них уже предприняли какие-то меры. Хотя мы не в состоянии предотвратить войну, мы можем к ней лучше подготовиться, и те, кому Эмилия предсказала гибель сыновей, уже начали думать, как бы их защитить. Некоторых из них уже отправили за границу, другим подыскали такие места, где им не придется участвовать в боевых действиях. Правда, те «мальчики», которые слышали пророчество Эмилии сами, поскольку находились в Большом зале, отказались от подобной защиты, заявив, что их долг – сражаться, как будут сражаться и другие, и что они должны пойти на этот риск.

И конечно, мне надо думать о Фредди. Когда-то Льюис и он были друзьями, и я знаю, что он счел бы меня дурой, узнай, что я хочу отвергнуть такую партию ради любви к нищему художнику, о котором никто никогда не слыхал. Пока у меня есть основания надеяться, что брат излечился от своего пагубного пристрастия. За последние несколько недель мне ни разу не пришлось вытаскивать его из притона мистера Чжоу Ли, и, хотя он все еще слаб, иногда целыми днями спит, он, как мне кажется, стал серьезнее и спокойнее. И немного окреп.

Но больше всего меня радует Брэм. Когда меня одолевает страх за него и за наше с ним совместное будущее, я хватаюсь за мысль о том, что скоро мы уедем из Лондона в Рэднор-холл, где будем в относительной безопасности. И наконец-то вместе. Брэм уже купил билеты на поезд, и мы должны встретиться завтра в полдень на вокзале Сент-Пэнкрас. Я уже сказала охраняющим меня духам офицеров-роялистов, что они мне пока не понадобятся. Никто не знает, что я уезжаю, даже мама. Я скажу ей в самую последнюю минуту. Так далеко от Лондона мне вряд ли будет что-либо угрожать. Там Темному духу не сможет помогать его господин, и думаю, моей собственной магической силы будет достаточно, чтобы нас защитить.

– Да! – Шарлотта радостно хлопает в ладоши. – Лилит, я надену вот это платье. Оно подходит мне идеально, ты согласна?

В платье из темно-розового бархата она выглядит очень эффектно, и я ей так и говорю. Яго спрыгивает со стула и обвивается вокруг моих ног, явно решив все-таки выказать мне свою любовь. Я наклоняюсь и беру его на руки.

– Бедный котик, тебе пришлось терпеть всех этих женщин и их глупости.

– Никакие это не глупости, – заявляет Шарлотта. – Этот бал знаменует собой окончание очень долгой и унылой зимы, и лично я собираюсь отлично провести время.

* * *

Возвратившись из лавки, в которую он ходил по просьбе Джейн, Брэм обнаруживает, что весь дом охвачен возбуждением. Сквозь общий гам он разбирает, что Мэнган получил приглашение на бал у Энструзеров, который должен состояться в этот же вечер. Его будет сопровождать Гудрун, которая сейчас моет на кухне голову, наклонившись над тазом и крича Фридому, чтобы он нагрел на плите еще воды. Близнецы пытаются танцевать в коридоре, но поскольку они никак не могут решить, кто из них будет в этом танце вести, оба то и дело падают. Старшая из девочек, Онести, расстроенная тем, что ее не берут на бал, непрерывно ревет, пытаясь добиться, чтобы ее все-таки взяли. Слышно, как Мэнган рвет и мечет в спальне, требуя, чтобы ему сказали, куда подевались золотые запонки, и обвиняя Джейн в том, что она отнесла их в ломбард. Георг выбрал в студии место с наиболее гулким эхом, чтобы всю эту нарастающую какофонию перекрывал его громкий лай. Увидев Брэма, Джейн рассеянно берет у него пакет муки и пачку масла.

– Брэм, дорогой, не стой как столб. Карету пришлют уже через час, – объясняет она, беря его за руку и подталкивая к лестнице. – Иди, оденься.

– Кто, я? Но меня же не приглашали.

– В приглашении сказано: Мэнган и его друзья. Пойдет, конечно, Гудрун, а еще Перри и ты, дорогуша. Ну же, поторопись. Если я в течение минуты не отыщу запонок Мэнгана, может пролиться кровь.

– А… как же ты, Джейн? Разве ты не идешь?

– О господи, нет. Кто бы присмотрел за детьми? К тому же мне нечего надеть и у меня нету времени, чтобы привести себя в порядок. – На мгновение она перестает суетиться, и Брэм видит, что она думает о том, что сейчас сказала.

– Я бы мог присмотреть за детьми, – говорит он. – Право же, я бы не возражал.

Она улыбается ему.

– Ты милый мальчик, но нет, тебе лучше пойти. Мэнган захочет, чтобы рядом был его протеже. – Она стоит, глядя в пространство перед собой, и Брэм гадает, вспоминает ли она свое прошлое или пытается увидеть будущее. – Беги наверх, – просит она. – По-моему, у Перри есть лишний комплект вечернего платья, который тебе, я думаю, подойдет.

Брэм поднимается по лестнице, а впереди него по шатким скрипучим деревянным ступенькам бежит Джейн, спеша на крики Мэнгана о помощи. На лестничной площадке она поворачивается и останавливается, все еще прижимая к груди пакет муки и пачку масла.

– Жизнь с Мэнганом требует жертв, – говорит она. – И я счастлива идти на них, пока у меня есть он, понимаешь?

На ее лице написаны одновременно гордость и печаль, и Брэм не смог бы сказать, какое из этих чувств перевесит. Он ловит себя на мысли, что смотрит на нее сейчас другими глазами, ища что-то скрытое. Что-то странное.

Нет, только не Джейн. То, что Мэнган оказался волшебником, возможно, не такой уж и сюрприз. Но не Джейн.

Он проходит по коридору второго этажа и стучит в дверь комнаты Перри.

– Брэм, дружище, у меня нет ни минуты. Давай входи.

– Джейн сказала, что ты мог бы помочь мне с одеждой. У меня нет ничего сколько-нибудь подходящего.

– Не бойся, у меня есть. – Он достает из гардероба одежду. – Эти пиджак и жилет вполне подойдут, и у меня большой запас манишек и воротничков… вот и вот. Брюки, пожалуй, будут тебе чуть коротковаты, но не так чтоб очень. А туфли у тебя есть? Что, нет? Ничего, не беспокойся. Вот тебе пара туфель.

– А ты их знаешь, этих Энструзеров? – спрашивает Брэм.

– Я? Откуда? Они знатные аристократы и богаты, как Крез. Люди дерутся за приглашение на их званые вечера, не говоря уже о бале. Наверняка он будет просто великолепен. И там найдется куча потенциальных клиентов для нас обоих, ты согласен?

– Полагаю, Мэнган думает так же.

Перри смеется.

– Полагаю, да. Что ж, мы должны знать свое место – нищие художники, ищущие заказы. Верно, Гудрун? – кричит он, видя, что она проходит мимо его открытой двери.

Гудрун останавливается и заглядывает в комнату. Ее волосы повязаны полотенцем, похожим на тюрбан, и из-за этого она кажется еще более отстраненной, чем обычно, и очень экзотичной.

Может быть, просто спросить? Просто сказать, что я знаю ее секрет и посмотреть, признается ли она, что и у нее есть магический дар?

– А ты поступаешь смело, Художник, – говорит она Брэму.

– В каком смысле?

– Идешь на этот бал, зная, что там наверняка будет и твоя Красотка.

Брэма охватывает трепет при мысли о том, что сегодня вечером он нежданно-негаданно встретится с Лилит, которая наверняка будет выглядеть еще прекраснее, чем всегда. Ему приходит в голову, что такая встреча может поставить ее, и не только ее, а их обоих в затруднительное положение, но он тут же выбрасывает эту мысль из головы. Он хочет посмотреть на нее в ее мире, в окружении людей ее круга, увидеть Лилит, которую он никогда прежде не видел, ибо все время, что они были вместе, она или сидела, кутаясь в пальто на его стылом чердаке, или пряталась вместе с ним в «Солдатском гербе».

Это будет своего рода испытание, испытание их любви. Брэм знает, что так считает Гудрун, и его раздражает то, что она находит это забавным. Он сделает все, чтобы не показать ей, что обеспокоен. А завтра они с Лилит сядут на поезд и отправятся в Рэднор-холл, чтобы провести неделю вдвоем вдали от тех бесконечных требований, которые предъявляет им жизнь в Лондоне.

Бал проходит в красивом, построенном из красного кирпича, особняке Энструзеров на краю Хэмпстед-Хит. К тому времени, когда к нему подъезжает Мэнган со своей свитой, здесь уже образовалась очередь из экипажей и автомобилей, из которых гости выходят на широкую, усыпанную гравием площадку, ведущую к величественным и элегантным парадным дверям. Лакеи в богатых ливреях, кучера, шоферы и горничные носятся взад и вперед, помогая дамам выходить из карет и автомобилей, которые тут же убираются прочь, и беря у вошедших в вестибюль мужчин цилиндры и трости. Роскошно одетые женщины всех возрастов спускают на спины меховые палантины, открывая взорам оголенные бледные плечи, эффектные драгоценности и различной глубины декольте. Брэму сразу же становится ясно, что на фоне такого богатства он со своими спутниками выглядит несколько затрапезно. Гудрун смотрится очаровательно, хотя сразу видно, что она чужда условностям, впрочем, это вполне соответствует ее статусу любовницы и музы Мэнгана. Однако волосы у нее все еще мокрые, и она не выпускает из руки сигарету, так что общий эффект немного смазан, и Брэму кажется, что у нее такой вид, будто она немного не в своем уме. По самому Мэнгану сразу видно, что ему нет никакого дела до того, как он одет. Явись он на бал в феске и узорчатой домашней куртке, все сочли бы это само собой разумеющимся, поскольку для окружающих он эксцентричный художник. А приди он в красиво скроенных и хорошо сидящих фраке и брюках, он выглядел бы успешным и элегантным. Но сейчас на нем надеты поражающий своей древностью пиджак и брюки, в которых он вчера обтесывал глыбу портлендского известняка, а у его левого ботинка отваливается подошва. Брэм решает, что наставник выглядит так, словно он вообще не стал переодеваться к балу, а пришел в том, в чем был. Видимо, так и обстояло дело. Со своими всклокоченными космами и густой бородой он похож не столько на гениального художника, сколько на городского сумасшедшего. Делу отнюдь не помогает и то, что рядом с ним находится Перри, одетый дорого и с безупречным вкусом. Сам Брэм считает, что ему повезло, ибо пиджак и брюки его соседа по дому сидят на нем достаточно хорошо, чтобы он хотя бы не привлекал внимания.

Но возможно, здесь присутствуют десятки людей, которые знают о другой ипостаси Мэнгана и не обращают внимания на его странности, поскольку смотрят на него только как на волшебника. Интересно, сколько их? Сколько из тех, кто присутствует сейчас на этом балу, сами волшебники или волшебницы?

На пороге Мэнган останавливается, осматривается по сторонам и обводит зал широким жестом руки.

– Мы входим в оплот старого порядка, друзья. Будьте бдительны. Этот мир весьма притягателен. Его обитатели будут льстить вам и лить в ваши уши медовые слова. Так что здесь вам будет грозить опасность потерять себя.

– Или по крайней мере уважение к себе.

– Но зато как приятно будет пить шампанское, – замечает Перри.

– Ага! – Мэнган хватает Перри за руку. – Сколько великих художников продали свои души под влиянием этого золотистого яда?

Брэм наклоняется к уху скульптора и тихо говорит:

– Я думал, мы явились сюда затем, чтобы раздобыть новые заказы.

Мэнган недовольно хмурит кустистые брови.

– Это правда, мы должны или голодать, или проституировать свое искусство, но как же мне горько это делать! И думать, что мы обязаны выставлять свои таланты напоказ, чтобы привлечь плотоядные взгляды имущих классов, как какая-нибудь уличная девка, продающая себя на углу.

– Но ведь их деньги дадут нам свободу для того, чтобы творить так, как мы хотим, и создавать наши лучшие произведения, – говорит Брэм.

Мэнган, воодушевившись, с медвежьей силой хлопает его по спине.

– Ха, молодости свойствен прагматический оптимизм. Да благословит тебя Бог, молодой Брэм. Лично я готов занять место в том светлом будущем, которое ты нам рисуешь. Вперед! Давайте ввяжемся в бой. – Он поправляет съехавший набок галстук, отряхивает рукава, распрямляет плечи и ведет их в зал.

Бальный зал в особняке Энструзеров производит неизгладимое впечатление. Брэму еще никогда не приходилось видеть в частном доме помещение таких невероятных размеров, так роскошно убранное и заполненное такой шикарной публикой. Мгновение ему кажется, что у него не хватит присутствия духа, чтобы находиться в таком месте, и он, повернувшись, бросает взгляд на дверь, чтобы посмотреть, есть ли возможность незаметно улизнуть. Но Мэнгана уже заметил какой-то любитель искусства. Оркестр еще не начал играть, и тем не менее в зале на удивление шумно. Веселая болтовня, радостные приветствия, звон бокалов и шаги более чем сотни пар элегантно обутых ног – все это сливается в неясный гул, в котором из того, что тебе говорят, можно разобрать только отдельные слова. Брэм чувствует, что поставленная им перед собой задача получения новых заказов ему не по плечу. Как он может надеяться произвести впечатление, если он никто? Мэнган любит называть его «неоткрытым талантом», но сам он чувствует себя всего-навсего Брэмом из Йоркшира, одетым в одолженное тряпье, не имеющим денег художником и выполнившим только два заказа. У него нет ни экспансивности Мэнгана, ни непоколебимой уверенности в себе, которая отличает Гудрун.

А как Лилит отнесется к тому, что я нахожусь здесь, где мне явно не место?

Он боится, что его появление среди ее великолепных друзей только лишний раз подчеркнет различие между ними. Непреодолимую пропасть, которую создает как разница их положений в обществе, так и ее членство в ведовском клане.

Потому что мне никогда не стать ни герцогом, ни волшебником. Такова печальная правда.

И тут он замечает ее, и у него захватывает дух. Он еще толком не видел ее без траура и привык к тому, что она всегда в черном. Он даже стал думать, что черная одежда ей идет. Но сейчас, любуясь ей в шифоновом цвета слоновой кости платье и такого же цвета перчатках, закрывающих руки до локтей, так что видны только небольшие участки ее снежно-белой кожи, он решает, что она еще никогда не казалась ему такой лучезарной, такой прекрасной и, если быть честным, такой недосягаемой. Ее шею обвивает бриллиантовое ожерелье, поражающее своим великолепием. И Брэму кажется, что оно символизирует весь блеск ее мира. Мира, в котором ему места нет.

У меня нет никакой надежды. И я фантазер, если думаю иначе.

Его снова охватывает желание повернуться и сбежать, но уже слишком поздно. Стоящая рядом с Лилит Шарлотта заметила Мэнгана и Брэма и, взяв подругу за руку, направляется в их сторону через весь зал. Теперь уже не сбежать. Он видит, что Лилит узнала его в толпе, и вглядывается в ее лицо, пытаясь определить, довольна ли она тем, что он сейчас здесь, или нет, но ему так и не удается этого понять. И немудрено, ведь ему отлично известно, что она мастерски умеет скрывать свои чувства от посторонних глаз.

– О, мистер Мэнган! – радостно восклицает Шарлотта. – Как замечательно, что вы здесь. Вы все. Мои родители непременно захотят с вами поговорить. Они так довольны скульптурой. О ней судачат все, кто у нас бывает. И ваш портрет, Брэм, тоже привлекает всеобщее внимание. Верно, Лилит?

Брэм смотрит на нее, ожидая ответа. Ему хочется услышать, каким тоном она ответит, чтобы понять, каково ее настроение, какова ее реакция на встречу с ним на этом балу.

– Я и не знала, что вы знакомы с Энструзерами, – говорит она.

– Мне повезло, что Мэнгана пригласили вместе с друзьями, – объясняет он, неловко кланяясь и чувствуя всю нелепость ситуации, в которой ему приходится так церемонно говорить с женщиной, которую он не так давно обнимал и целовал.

Мэнган громко смеется.

– Смелый там найдет, где робкий потеряет, – возглашает он, наклоняясь, чтобы поцеловать руку Лилит. – Моя дорогая леди Лилит. Вы выглядите… прелестно.

Брэм чувствует некоторое раздражение от этой шутки, понятной только им двоим. От того, что у них есть общая тайна.

Неужели Лилит не могла сказать, что Мэнган тоже член их ведовского клана? Почему оставила это в тайне, которую мне пришлось раскрывать самому?

В разговор вступает Перри.

– Мы здесь все сразу, чтобы добыть заказы, – говорит он, и его стишок вызывает смех Шарлотты. Они начинают весело болтать, и Брэм ловит себя на мысли, что завидует непринужденности, с которой держится Перри. Мэнганом завладевают две пожилые дамы с веерами, и теперь Брэм может свободно говорить с Лилит. Но на него нападает такое косноязычие, что он боится, как бы кто-нибудь не увел ее прежде, чем он сможет сказать что-нибудь разумное.

– Твой брат тоже здесь? – спрашивает он наконец, вспомнив, что Лилит пошла на бал из-за брата.

– Да. – Она оглядывает зал. – Вон он, стоит напротив оркестра.

– Очень на тебя похож. Думаю, я мог бы и сам догадаться, кто он.

– Да, мы похожи.

Она ведет себя невыносимо вежливо и сдержанно. Брэм уже готов отбросить осторожность и просто спросить ее, не возражает ли она против его появления на балу, а потом объяснить, что на его приходе сюда настоял Мэнган, и извиниться, если она из-за этого чувствует неловкость. И сказать ей, что он ужасно рад ее видеть и что она выглядит поистине божественно. Но к Лилит вдруг подходит высокий белокурый молодой человек. Он останавливается очень близко от нее, что явно предполагает короткое знакомство, и мысль об этом причиняет Брэму боль. А тут он еще замечает небольшую перемену в поведении Лилит, которая тревожит его еще больше.

– О, Льюис, это Брэм Кардэйл, художник, о котором я тебе говорила. Мистер Кардэйл… виконт Льюис Харкурт.

Она не сказала «мой жених», но он все еще остается ее женихом. И к тому же он волшебник. Не знаю, кто в этой ситуации чувствует себя более неловко: Лилит или я. Я не должен все усугублять.

Он неуклюже протягивает руку.

– Я ученик Ричарда Мэнгана, скульптора. Вам наверняка знакомы его работы.

Одно томительное мгновение кажется, что виконт не возьмет руку Брэма, но затем он крепко пожимает ее.

– А кому они незнакомы? Они прекрасны. Правда, из меня плохой судья. Я совершенно не разбираюсь в искусстве, верно. Лили? Ты всегда говорила, что я в нем профан.

Брэм еле сдерживается, чтобы не заскрипеть зубами, когда виконт называет Лилит уменьшительным именем.

– Вы должны как-нибудь прийти в студию, – говорит он. – Я с удовольствием объясню вам суть его работ.

– Я пытался уговорить Лили взять меня с собой, когда она сопровождала Шарлотту на сеансы, но она отказалась. Сказав, что гения беспокоить нельзя.

– Ничего подобного я не говорила. – Лилит слегка краснеет.

– Как бы то ни было, с собой ты меня не взяла. Наверное, у тебя завелись секреты и ты не хотела впускать меня в ваш богемный эстетствующий кружок.

– Не говори чепухи, Льюис. Почему бы тебе не поискать какую-нибудь девицу и не пригласить ее на танец? Оркестр вот-вот начнет играть.

Виконт отшатывается и с трагическим видом хватается за сердце.

– А ты бываешь жестока, Лилит Монтгомери, – так говорить со своим любимым женихом! Но если меня не хотят видеть, я уйду. Когда ты закончишь обсуждать искусство и гениев, вспомни, что в твоей бальной карточке первый вальс и полька записаны за мной. – Сказав это, он, улыбаясь, исчезает в толпе.

Они смотрят ему вслед, затем Лилит поднимает глаза, встречается взглядом с Брэмом и неуверенно улыбается.

– Прости, – говорит она. – Положение было… затруднительное. Мне следовало…

– Сказать ему? Это верно. – Его слова звучат куда резче, чем он хотел.

Лилит хмурится и на секунду закрывает глаза. Брэм открывает рот, чтобы взять сказанное назад, чтобы извиниться, но его слова заглушают первые такты вальса Штрауса.

Он кладет ладонь на ее руку.

– Лилит… мне пришлось прийти. Этого хотел Мэнган. И… я так хотел тебя видеть. Ты выглядишь очаровательно, любовь моя.

Она открывает рот, чтобы ответить, но тут из толпы появляется Льюис.

– Насколько я понимаю, это наш танец, – говорит он и предлагает Лилит свою руку. Она позволяет ему увести себя, бросив на Брэма один-единственный взгляд, слишком короткий, чтобы он мог понять, что она думает.

Музыка становится громче. Под аплодисменты собравшихся хозяин и хозяйка дома идут танцевать. Лилит исчезает в толпе танцующих, и, когда Брэм видит ее снова, виконт Харкурт обнимает ее за талию в вальсе.

* * *

Со своего наблюдательного пункта на нависающей над бальным залом галерее Николас Стрикленд прекрасно видит всех, кто представляет для него интерес. К тому же здесь ему не приходится терпеть шумное веселье гостей. Ему вообще не по душе светские сборища, но больше всего ему не нравятся те из них, где собирается так много народа и все скачут по залу, напиваются плохим шампанским и пытаются перещеголять друг друга богатством драгоценностей и нарядов. Его с души воротит от результата этого столпотворения – спертого воздуха, потного запаха разгоряченных человеческих тел. Хорошо, что в бальном зале дома Энструзеров есть хоры. Еще лучше то, что хозяева решили разместить оркестр не здесь, а внизу, так что галерея почти пуста, чему Стрикленд весьма рад.

Он видит, как молодой виконт Харкурт, по-собственнически обнимая Лилит Монтгомери за талию, кружит ее в вальсе под звуки труб. Хотя у самого Стрикленда нет друзей и он старается ни с кем не вступать в физический контакт, он много лет наблюдал за теми, кто таких контактов не избегает. И то, что он узнал из своих наблюдений, приводит его к выводу, что виконт влюблен по уши, а дочь герцога – нет. Ее спина, плечи и шея напряжены, она явно не наслаждается танцем со своим партнером, хотя и смотрит на него с улыбкой, которая кажется искренней. Виконт же обнимает ее за талию так, будто боится, что она сбежит, и ни на секунду не сводит с ее лица на удивление острого взгляда. Правда, Стрикленд замечает, что леди Лилит, пожалуй, испытывает к виконту некоторую привязанность, но это чувство, видимо, порождено давними дружескими связями и долгом и совершенно не похоже на страсть. Однако, решает Стрикленд, для его целей хватит и этой привязанности. Леди Лилит доверяет своему жениху, это очевидно. Очевидно и то, что она доверяет большинству из собравшихся здесь. Как с ней может случиться что-то нежелательное, тем более что-то угрожающее ее безопасности, в этом роскошном зале среди этих блистающих драгоценностями людей? Приехав сюда, Стрикленд заметил духов-хранителей, с похвальным терпением и преданностью ожидающих ее у дверей. Он не удивился, увидев бравых офицеров-роялистов, которые сопровождают ее всегда, но выходит, что к ним прибавился еще и громадный варвар-гот. Увидев Стрикленда, он послал в его сторону заряд чрезвычайно неприятной энергии.

Стрикленд оглядывает толпу в поисках того, кто нужен ему для осуществления его планов. Наконец он видит высокую угловатую фигуру седьмого герцога Рэднора, в руке у него бокал с шампанским, он уже нетвердо держится на ногах, и ясно, что его куда больше интересует выпивка, чем вальс. На первый взгляд с Фредериком Робертом Веллингтоном Монтгомери все в порядке, но если вглядеться, то можно заметить, что он удручающе слаб. Уже одна болезненно бледная кожа ясно говорит, что здоровье его подорвано. Черные как смоль волосы не блестят, глаза бегают, и в них сквозит усталость. Если бы Стрикленд был способен на жалость, он бы посочувствовал этому существу, ибо свою судьбу он выбирал не сам. Правда, более сильный духом молодой человек сумел бы справиться с требованиями, которые предъявляет ему принадлежность к роду волшебников, некромантов и аристократов. Но Фредди Монтгомери слабак, и Стрикленд не испытывает ни капли сочувствия к этому человеку, который так опустился. Однако его недостатки будут полезны Стражам, и за это личный секретарь министра иностранных дел невольно испытывает к нему благодарность.

Он смотрит на свои золотые часы, затем переводит взгляд на вход в зал. Ровно четверть минут одиннадцатого в него, покачивая бедрами, входит очаровательная молодая женщина с лучезарной улыбкой. Она глядит на галерею и видит Стрикленда. Он кладет часы в жилетный карман и коротко кивает ей. Она кивает в ответ и, оглядывая зал, достает веер и кокетливо прикрывает им лицо до красивых темных глаз. Наконец она находит свою цель, уверенно проходит среди гостей и останавливается за спиной Фредди. Стрикленд смотрит, как она касается его плеча. Молодой человек поворачивается, видит перед собой пикантную красотку и улыбается ей. Не проходит и нескольких секунд, как он уже смеется и поглаживает ее руку. Затем они оба пробираются сквозь толпу и покидают зал.

Стрикленд удовлетворен. Он слегка поправляет пиджак и, оставив галерею, спускается по богато украшенной винтовой лестнице в зал. Оркестр заканчивает играть, гости хлопают руками, затянутыми в перчатки, и сразу же начинается менуэт. Дамы изучают бальные карточки, мужчины ищут партнерш. Стрикленд подходит к Лилит, которая, как он и ожидал, ищет глазами брата, и отвешивает ей низкий поклон.

– Леди Лилит, его светлость просил передать вам, что ему пришлось ненадолго выйти и он не сможет танцевать с вами второй танец, как обещал.

Лилит озадаченно смотрит на стоящего перед ней незнакомца.

– Выйти? Куда?

– О, он всего лишь вышел из зала. И обещал, что скоро вы увидитесь.

– Понятно.

– В его отсутствие могу ли я пригласить вас на танец?

– Простите, сэр, но разве мы знакомы?

– Ах, прошу прощения, я не представился. Меня зовут Николас Стрикленд, и я имею честь быть постоянным личным секретарем министра иностранных дел. Понимаю, это скучная работа, но другой у меня нет.

– А откуда вы знаете моего брата?

Стрикленд отвечает не сразу, предварительно изобразив на лице то, что, как он надеется, может сойти за мягкую улыбку. Он собирается сказать неправду, и это неприятно, однако ему противна не сама ложь, а то, что придется признать за собой слабость, причем такую, которую он находит особенно отвратительной.

– Скажем так – мы с вашим братом имеем пристрастие к необычным приключениям, которые иные назвали бы пагубными. – Выдав это, он с интересом смотрит на ее лицо, чтобы увидеть реакцию на свои слова.

– У меня нет ни малейшего желания разговаривать с людьми, которые склоняют брата к губительным забавам, разрушающим его здоровье и разум. Будьте так любезны, скажите, куда он пошел.

– Всему свое время. Мы можем поговорить, пока будем танцевать.

– Я не стану танцевать с вами, сэр. – Лилит отворачивается от него и идет прочь, но Стрикленд все так же тихо и сохраняя дружелюбный вид говорит ей вслед:

– Потанцуйте со мной, леди Лилит, не то вы никогда больше не увидите брата живым.

Глава 18

Я пытаюсь взять в толк то, что он сказал мне. В этом незнакомце есть что-то пугающее, я поняла это, едва он назвал мое имя. Я знала это еще до того, как он произнес эти ужасные слова. У меня нет выбора, и я позволяю ему взять мою руку и повести танцевать. Мы двигаемся, исполняя па менуэта под музыку, которой я почти не слышу, инстинктивно избегая столкновений с другими танцующими, ибо со стороны мы должны казаться ничем не примечательной парой. Этот Стрикленд, наверное, лет на десять старше меня, и от него исходит темная сила. Может быть, стоит вызвать духов-хранителей? Они бы быстро примчались ко мне на помощь. Но как использовать их здесь, в бальном зале, среди всех этих людей? Нет, надо его выслушать. Ему что-то от меня надо, а Фредди грозит опасность. У меня нет выбора, придется играть в его мерзкую игру.

– Боюсь, – начинает он, – я не такой умелый танцор, как виконт Харкурт. Думаю, вы с ним давние друзья, раз даже обручены.

– Как мои отношения с Льюисом Харкуртом связаны с Фредди?

– Мне просто любопытно.

– Вы только что сообщили мне, что моему брату грозит опасность, мистер Стрикленд, а посему у меня нет ни времени, ни желания удовлетворять ваше любопытство. Говорите то, что имеете сказать.

– Раз уж вам так угодно, я обойдусь без предисловий.

– Да уж, будьте так любезны! – выпаливаю я так резко, что оказавшаяся рядом со мной Шарлотта поворачивается и смотрит на меня с тревогой. Я должна сохранять спокойствие. И я избегаю встречаться глазами с ее недоуменным взглядом.

– Все очень просто, леди Лилит. Я здесь, чтобы попросить вас отдать мне Эликсир Лазаря.

У меня холодеет кровь. Я чувствую такой ужас, что на мгновение лишаюсь дара речи. Когда я наконец вновь обретаю его, в моем голосе невольно прорывается напряжение.

– Вы что, с ума сошли? – спрашиваю я. – Если вам известно о существовании Эликсира, то вы должны быть достаточно осведомлены о том, как действует Клан Лазаря, чтобы понимать: я никогда, ни при каких обстоятельствах не отдам вам его и не скажу, как его готовить. И я, и другие члены клана поклялись охранять Великую Тайну – даже ценой собственной жизни.

– И ценой жизни других?

Задавая вопрос, который не оставляет у меня сомнений по поводу его планов, этот страшный человек даже умудряется вежливо улыбаться. Эликсир в обмен на Фредди. Баш на баш. Я окидываю взглядом зал, но брата по-прежнему нигде нет. Я не удивлена. Я понимаю, что мне бросает вызов человек, который наверняка уже осуществил бо́льшую часть своей угрозы. И, вспомнив то, чему учил меня отец, вернувшись мыслью к тем опасностям, о которых он твердил мне столько лет, я сознаю, кем является человек, с которым я сейчас танцую. Мои глаза затуманивают нелепые, неуместные слезы. Нет, я не заплачу! Я не допущу, чтобы это… существо увидело, что я его боюсь. Что я осознаю всю серьезность ситуации. Я делаю вдох и выдох и, вскинув подбородок, начинаю танцевать более энергично. Выражение лица Стриклендаслегка меняется, видимо, его удивила моя непреклонность.

– Насколько мне известно, я никогда еще не разговаривала со Стражем, – говорю я.

– Насколько вам известно, – повторяет он. Неискренняя улыбка сползла с лица, и видно, что теперешнее его выражение, жестокое и безжалостное, ему куда привычнее. – Мы не объявляем о своем присутствии, – продолжает он, не устояв перед искушением поговорить о своем драгоценном тайном обществе. – Основа нашего существования – это соблюдение осторожности. Осторожность и сила. Ибо мы сильны, Лилит Монтгомери, так что не обольщайтесь. Мы хотим получить Эликсир, и мы его получим. Так или иначе. Вам еще повезло, что я дал возможность избежать… неприятностей. Пойдемте со мной сейчас, отведите меня в ваш столь любимый Большой зал – о да, мы все знаем и о нем, и о вас, – отведите меня туда, отдайте то, что мне нужно, и ваш жалкий брат будет возвращен целым и невредимым.

– А если я откажусь?

Он отвечает не сразу, но, судя по мелодии, менуэт вот-вот закончится, и я чувствую: мужчина не желает продолжать дискуссию и дальше, после того как завершится эта danse macabre[5].

– Как я уже сказал, Эликсир будет наш. Время Стражей пришло. Мы больше не потерпим проволочек и получим то, что принадлежит нам по праву. Так что вы можете выбрать одно из двух: либо вы отдадите его сами, либо мы у вас его отберем.

Музыка смолкает. Я отпускаю руку и отхожу назад. Люди вокруг радостно рукоплещут, царит атмосфера беззаботности и веселья, но передо мной сейчас стоит человек, который мне угрожает. Я подавляю рвущийся наружу плач. Плач по обычной девушке, сестре, возлюбленной, которой мне не суждено быть никогда. Плач о том, что никто никогда не будет значить для меня больше, чем долг перед кланом. В зале стоит такой шум, что я могу быть уверена – мои слова услышит только Стрикленд.

– Я Утренняя Звезда, Верховная Ведьма Клана Лазаря, и я никогда не открою Великую Тайну ни вам, ни какому-либо другому Стражу, чего бы мне это ни стоило, на какие бы жертвы мне ни пришлось пойти!

Прежде чем он успевает ответить, я поворачиваюсь к нему спиной и торопливо иду к выходу. Уголком глаза я вижу, что за мной наблюдает Льюис, и ускоряю шаг, чтобы он не смог меня перехватить. Главное сейчас – найти Фредди.

В вестибюле ко мне сразу же бросаются горничные и лакеи, чтобы спросить, не нужно ли принести пальто или позвать кучера либо шофера, но я говорю, что мне вдруг стало нехорошо и мне просто нужна сейчас какая-нибудь тихая комната, где я могла бы отдохнуть. Бойкая служанка отводит меня в небольшую спальню на втором этаже и предлагает принести мне воды или помочь расшнуровать корсет, но я отказываюсь, и она уходит. Едва оставшись одна, я подхожу к окну, закрываю глаза и зову духов-хранителей. Как только они являются, я прошу их показаться, потому что мне необходимо чувствовать, что они так же реальны и материальны, как и нависшая надо мной угроза, хотя я и хорошо знаю, что на самом деле это не так.

Первыми являются мои храбрые офицеры-роялисты. Увидев, как я расстроена, они приходят в ярость и выражают желание тотчас разыскать Стрикленда, чтобы помучить его, но я уверена, они не смогли бы причинить ему вред, ведь известно, что Стражи умеют хорошо защищаться от любых нападений, будь то нападения духов или живых людей. И вместо того, чтобы натравить их на Стрикленда, я посылаю их на поиски Фредди.

Гота же я отправляю следить за Стриклендом.

Госпожа, хочешь, я проникну в его мысли?

– Сомневаюсь, что это удастся даже тебе, у него слишком хорошая защита. Нет, лучше просто понаблюдай за ним.

Он почувствует, что за ним наблюдают.

– Что ж, ничего не поделаешь. По крайней мере, так я буду знать, где он. Сразу же сообщи мне, если он покинет зал.

Призрачная фигура гота растворяется и исчезает, а я пытаюсь унять эмоции и успокоить ошеломленный ум. Фредди все еще где-то рядом, я чувствую его присутствие, но это ощущение очень слабо и, словно жизнь мотылька, кружащегося вокруг пламени, может прерваться в любой момент.

– О, Фредди, где же ты? – шепчу я. – Где ты? – Я стою с закрытыми глазами и наблюдаю за храбрыми роялистами, смотрю, как они проносятся по дому, проникая в одну комнату за другой, пока самый молодой и быстрый из них не натыкается на неподвижное тело, лежащее ничком на кушетке.

Сюда, госпожа! Сюда!

Да! Я его вижу.

Я выбегаю из комнаты и спешу к лестнице, стараясь не попадаться на глаза любопытным слугам. Мне приходится подняться на два пролета, прежде чем я нахожу нужные гостевые апартаменты, расположенные на четвертом этаже. В отличие от притона мистера Чжоу Ли они изысканно обставлены, но конечный результат остается тем же. Я падаю на колени рядом с братом. Он снял пиджак и закатал рукава рубашки. Его левая рука свесилась, а на пол все еще капает кровь. Я переворачиваю его, чтобы увидеть лицо.

– Фредди! Мой бедный Фредди! – Его кожа позеленела, глаза закрыты, рот открыт. Я кладу руку ему на лоб и вскрикиваю. Он холодный. Он мертв. Я опоздала! Опоздала! Нет!

Госпожа, может, его надо потрясти! Попробуй его разбудить. Хочешь мы позовем духа-врачевателя? Или врача, который еще ходит по земле?

Нет. Ничего уже сделать нельзя. Я опоздала.

Я больше не сдерживаю слез, и они капают на бездыханную грудь брата. Я подвела его. Подвела маму. Я не смогла защитить его ни от него самого, ни от Стрикленда со Стражами, и теперь он мертв, и сердце мамы будет разбито навеки.

– О, Фредди. – Я смотрю на его лицо, глажу его широкий гладкий лоб.

И вдруг глаза брата открываются. У меня перехватывает дыхание. Может быть, я ошиблась и он все еще жив? Может быть, еще есть надежда? Но нет, в его прекрасных зеленых глазах уже нет жизни. Они смотрят на меня, и я вижу в них упрек. Когда он говорит, его посиневшие губы не двигаются, и я слышу не живой голос, а голос духа.

Лилит, помоги мне!

– Фредди! Мне так жаль!

Ты должна мне помочь.

– Я не могу. Уже слишком поздно.

Оживи меня, Лилит. Я знаю, ты можешь. Я не готов умереть. Моя жизнь не может закончиться сейчас, закончиться вот так. Это не должно было случиться. Пожалуйста, помоги, ведь мне так страшно. Пожалуйста, помоги!

– Фредди, ты не знаешь, о чем просишь.

Нет, знаю. Я слышал, как вы с отцом говорили об этом. Он и мне об этом рассказал, когда я был ребенком. Сначала я ему не поверил, а когда поверил, испугался. Но я знаю, что ты можешь это сделать, Лилит. Ты должна мне помочь! Должна. Отец не дал бы мне умереть. И ты тоже не должна!

Я смотрю на его искаженное ужасом лицо. Как я могу оставить его сейчас? Как могу отпустить в Царство Ночи, когда он так напуган? Он мой младший брат, я должна защищать его. Это несправедливо. Он пострадал из-за меня – Стрикленд умертвил его, чтобы получить Эликсир. Фредди ни в чем не виноват. Если он должен был поплатиться за то, что его сестра – Верховная Ведьма, то будет справедливо, если он также получит пользу от моего положения. Я быстро встаю, вытираю слезы и, подбежав к двери, зову на помощь. Прибегает запыхавшийся лакей.

– Моему брату внезапно стало плохо, и я должна незамедлительно отвезти его домой, – говорю я. – Пожалуйста, скажите кучеру, чтобы подал карету. В доме есть черный ход?

– Да, миледи.

– Тогда скажите ему, чтобы подал карету туда. Я не хочу беспокоить других гостей. Мы должны сделать это, не привлекая внимания, вы понимаете?

– Конечно, миледи.

– Как только вы скажете кучеру, чтобы он ждал меня у черного хода, возвращайтесь сюда и приведите с собой еще одного лакея. Мой брат без сознания, и его придется нести.

До площади Фицрой всего три мили езды, но этот путь кажется мне бесконечным. Я велю кучеру привести Уизерса. Мы говорим слугам, что отнесем Фредди в одну из комнат в задней части дома, чтобы не беспокоить леди Аннабель, но на самом деле мы с Уизерсом, несущим бездыханное тело Фредди, выходим в сад и по потайной лестнице спускаемся в катакомбы.

* * *

После роскоши бала комната на чердаке кажется Брэму унылой и голой. Прямо в одежде, которую ему одолжил Перри, он плюхается на кровать, чувствуя, что голова раскалывается от избытка шампанского и стоявшего в бальном зале шума. Вдалеке часы на Биг-Бене отбивают четыре часа утра.

Самый темный час бывает перед рассветом, – говорит себе Брэм.

Однако вряд ли наступающий день принесет с собой хоть какую-нибудь радость. Он закрывает глаза, чтобы не видеть своей сумрачной комнаты, и перед его мысленным взором встает лицо Лилит. На балу она сторонилась его, это точно. Поездка на бал была ошибкой. Она не хотела, чтобы он подходил к ней. Ему не место в ее кругу, это очевидно. Он видел, как она танцует, сначала с виконтом, потом с каким-то мужчиной, который ему не знаком. А потом она ушла. Ушла из зала, ушла из дома, ушла от него. Не сказав ни единого слова. Как это можно расценить? А только так, что она не хочет его видеть. Наверное, правда состоит в том, что для нее он всегда был всего лишь развлечением, которое надо держать в секрете. Он заметил, что Льюис Харкурт тоже ушел с бала вскоре после Лилит.

У него слишком болит голова, чтобы можно было заснуть, и он садится на кровати, потирая глаза. Он берет спички и зажигает висящую над кроватью масляную лампу, прикрутив фитиль, чтобы зря не тратить масло.

Она была так обворожительна, так прекрасна. Среди всех этих шикарных гостей она все равно выделялась, от нее исходил особый свет.

Он берет с тумбочки блокнот для зарисовок и палочку древесного угля. Он щурится, припоминая ее прическу и фасон платья. И начинает рисовать, сначала нерешительно, потом все увереннее. Он ясно видит линию ее шеи, изящную спину, изгиб ее бедер. Он заканчивает один набросок, вырывает его из блокнота и роняет на пол, приступает ко второму. На этот раз он пытается изобразить ее не танцующей, а стоящей неподвижно: спина пряма, но не так, будто она проглотила аршин, а глаза, как всегда, смотрят внимательно и настороженно. Он делает еще один набросок, и еще, и еще, пока его руки и манжеты сплошь не покрываются черными пятнами от древесного угля. И наконец он рисует ее губы, только губы, полные и чувственные, полуоткрытые. Масло в лампе заканчивается, она гаснет, и Брэм, положив руки на блокнот, засыпает неспокойным, полным сновидений сном.

* * *

Мое чутье подсказывает мне, что уже занялся день, хотя сюда, в катакомбы, не проникает ни единый солнечный луч и ничто здесь не говорит о том, что ночь подошла к концу. Но в последние несколько часов я была так занята волшебством, что не осознавала течения времени. Я бы никогда не узнала, что во мне живет такая сила, если бы не приняла решение спасти Фредди от ухода в Царство Ночи, чего бы это ни стоило. Первое, что меня удивило, это моя непоколебимая решимость. С того самого момента, как я ступила на этот путь, я не сомневалась ни разу. Фредди не должен был умереть. Он был слишком молод, чтобы расстаться с жизнью. Не его вина, что он оказался замешан в конфликт между двумя магическими сообществами. Это не его распря, и он не должен за нее расплачиваться. Я его сестра, я его люблю, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы ему помочь. И если уж на то пошло, это я виновата в том, что не смогла его защитить.

К тому же я должна думать о маме. Она так ранима. Боюсь, если ей придется потерять единственного сына, она впадет в такое отчаяние, от которого мне уже не удастся ее излечить.

Но прежде всего я некромантка. Вся моя жизнь определяется моей способностью говорить с мертвыми, призывать к себе духов, чтобы узнавать будущее и добывать полезные сведения, чтобы с их помощью усиливать охранные заклинания, дабы я могла вершить добро, защищать семью и продолжать хранить Великую Тайну. Если я использую дар для того, чтобы помочь брату, это будет правильно. Какой прок в долгих годах учебы, во всех стараниях отца, во всей силе клана, если я не могу использовать волшебство для того, чтобы спасти того, кого люблю? Многие века некроманты делали то, что сейчас делаю я, и многие из них руководствовались при этом самыми чистыми побуждениями – побуждениями любви. Я могу использовать Эликсир, могу оживить Фредди. Я смогу поддерживать его существование с помощью волшебства и регулярного применения Эликсира. Я понимаю, что за это надо платить, и постараюсь ничего не брать, не заплатив. Я никому не открою Великой Тайны и не допущу, чтобы от моих действий кто-нибудь пострадал. Я знаю, что, занимаясь Черной некромантией, нарушаю обеты, данные клану. Поступил бы так отец? Или он принес бы Фредди в жертву? Я должна сделать то, что считаю правильным. Возможно, делая это, я сопрягаю свою верность семье и свою верность клану. Разве ведьма из Клана Лазаря не должна быть способной противостоять поползновениям Стражей? Но не изгонят ли меня за это из клана? Я не могу этого знать. Я знаю только одно – я не могу оставить брата.

После того как Уизерс осторожно положил Фредди на пол в центре священного круга в Большом зале, я велела ему выйти и сделать так, чтобы меня не побеспокоил никто, будь он даже член клана. Дворецкий больше ничем не может мне помочь. За все годы, что он у нас служит, Уизерс спустился в помещения, находящиеся под домом, в первый раз. Я почувствовала его изумление и благоговейный трепет, однако он помогал мне молча, понимая, что сейчас не время для расспросов. Мне и Фредди повезло, что у нас есть такой друг.

Любой, кто занимается призванием духов, должен преодолевать завесу, отделяющую мир живых от мира мертвых. Последователи Лазаря называют их Царством Дня и Царством Ночи; их, согласно нашим верованиям, разделяет Рубикон. Нас учат, как вызывать мертвых, но мы делаем это, только когда нашей безопасности ничего не грозит. Если дух знаком и сам желает к тебе прийти, его можно вызвать откуда угодно, хотя обыкновенно мы делаем это либо из дома, либо из тех мест, которые духи часто посещают сами, то есть с кладбищ, перекрестков и из священных мест. При этом надо помнить, что контакт с миром усопших можно устанавливать, только когда ты обеими ногами стоишь в Царстве Дня. Верховного Мага часто рассматривают как посредника для общения с теми, кто обитает в Царстве Ночи, и я знаю, что со временем мне придется проводить в их обществе все больше и больше времени. Мне придется принимать меры предосторожности, чтобы не увлечься их печальным, но прекрасным миром, ибо мне там пока не место. Но этот мир обладает странной притягательностью, ибо его населяют те, кого мы любили, а также духи, обладающие невероятной мудростью, и поэтому существует риск, что волшебник или волшебница начнет все больше отдаляться от своей жизни на земле. Я видела это на примере отца, который временами становился отрешенным и нервозным. Пробыв несколько месяцев главой клана, я стала понимать это лучше. Ведь в обиталище духов нет ни боли, ни низменных телесных нужд. В своей чистоте их мир так прекрасен. И его притяжение, влечение духов к нам и наших собственных душ к покою, который есть у них, будут особенно сильны, когда я буду заниматься Черной некромантией, ибо именно это я должна буду сделать, чтобы спасти Фредди.

Но это притяжение – отнюдь не главная из угроз. Главная опасность исходит от Тьмы. Тьма – это нижний уровень Царства Ночи, место, где обитают демоны, зловещие духи и жуткие твари, являющиеся нам в ночных кошмарах. Оттуда исходит могучая темная сила. Обитатели Тьмы завидуют тем, кто ходит по земле, и получают удовольствие, причиняя нам страдания. Их главная цель – пленять неосторожных и утаскивать их в свою бездну. Даже опытные некроманты, бывало, оказывались поглощены Тьмой. Я и сама отлично помню, как близко подошла к тому, чтобы демон, которому я повелела явиться, увлек меня туда. Так что сейчас я должна быть настороже.

Именно поэтому приготовления к Воскрешению и заняли у меня всю ночь. Я собрала вместе все магические предметы, которые мне понадобятся, и потратила несколько часов, вызывая духов-хранителей, прося усопших волшебников и некромантов помочь нам и вознося молитвы богине-покровительнице Гекате. Если я недостаточно хорошо подготовлюсь, если что-то пойдет не так… если меня поглотит Тьма, то Фредди будет обречен и окажется там же, ибо дух, который призывают для Воскрешения, очень уязвим и без моей помощи его тут же захватит какой-нибудь алчный демон или иная темная тварь.

Я облачена в Священную Ризу, и вокруг руки у меня обвит Серебряный Шнур Мэйгора. Стоя перед статуей Гекаты, я гляжу в лицо, которое обращено ко мне, в то время как два других ее лица смотрят в стороны, готовые предупредить меня об опасности. Она очень красива, и сегодня ее глаза кажутся мне добрее. Может быть, она боится за меня?

– Пребудь со мной, Царица волшебников и волшебниц, – прошу я. – Не дай сей Дочери Ночи быть поглощенной вечной тьмой. – Направь меня, дабы я смогла сделать то, что должна.

И вот я готова. Я поворачиваюсь спиной к алтарю и ступаю в круг. По моей просьбе Уизерс положил Фредди параллельно линии Рубикона, ибо мой брат стоит на пороге Царства Ночи. Поскольку он умер совсем недавно, призвать его дух обратно будет легко, тем более что при жизни мы были очень близки. Призвать же на помощь силу, необходимую для того, чтобы оживить его тело, вновь вселить в него дух и сделать так, чтобы он вернулся в состояние, настолько близкое к прежнему, насколько это возможно, будет гораздо труднее, и гарантии успеха у меня нет. Брат по-прежнему облачен в вечернее платье, его глаза закрыты, а руки сложены на груди.

В круге рядом со мной стоит Ведьмин ларец, я достаю из него флакон порошка из костей, посыпаю им ладони и тру их одна о другую. Кости представляют собой важный мост между живыми и мертвыми. Затем я беру зажженную свечу и обхожу вокруг тела Фредди, заключая его в круг из расплавленного воска, накапавшего на пол.

Из-под плаща я достаю золотой ключик, висящий на цепочке у меня на шее, затем, опустившись на колени возле ларца, достаю из него небольшую шкатулку. Она сделана из блестящего черного дерева и лишена каких-либо украшений. Я отпираю ее и дотрагиваюсь до находящегося внутри флакона из синего стекла. Едва мои пальцы касаются его, я ощущаю исходящий от него жар. Этот жар поднимается по моим рукам и пронизывает все мое тело. Мгновение я как зачарованная смотрю на безобидный с виду флакон, заткнутый пробкой, запечатанной воском. Эликсир. Я держу его в руках. В нем заключена Великая Тайна, и сейчас я выпущу ее на волю. Другие существа тоже чувствуют, что я потревожила его покой. Мое сознание заполняется настойчивым шепотом и бормотанием, но я не обращаю на них внимания. Откуда-то из далеких-далеких глубин Тьмы до меня доносятся вздохи, но я не отвлекаюсь. У границы круга я ставлю на пол перед собой чашу, затем с величайшей осторожностью ломаю восковую печать на флаконе и медленно извлекаю из него пробку. Я не чувствую никакого запаха, только ощущение высвобождаемой силы.

Я осторожно наклоняю флакон и капаю в чашу ровно семь капель драгоценной рубиновой жидкости. Затем вновь затыкаю флакон пробкой и прячу обратно в шкатулку, потом запираю ее на замок и снова кладу в ларец. Когда я поднимаю чашу и, держа ее перед собой, возвращаюсь в центр круга, мои руки дрожат.

Бриллиантовое ожерелье все еще на мне. Я закрываю глаза и нащупываю небольшой бриллиант. Он уже не холоден, а нагрет теплом моего тела. Я быстро поворачиваю его платиновую оправу против часовой стрелки, и камень выпадает из нее и падает мне на ладонь. По-прежнему не открывая глаз, я поднимаю его над головой и крепко сжимаю, читая древние слова заклинания Воскрешения. Я чувствую, как он сопротивляется моей хватке, как его острые грани врезаются в мою ладонь. А затем под воздействием магии он медленно рассыпается и превращается в мелкий песок. Я открываю глаза и смотрю на Фредди. Он кажется мне таким далеким. А что, если у меня не получится? Что, если я допущу ошибку?

Я не должна ее допустить.

Я медленно высыпаю алмазный песок из своей ладони в чашу. От Эликсира поднимается тонкая струйка зеленого дыма, затем она исчезает.

Я часто вызываю духов, но сейчас все по-другому. Это так не похоже на те ласковые слова, которые я использую, чтобы вызывать своих духов-наставников, или заклинания, которые я читаю, чтобы призывать мертвых, которые мне еще не знакомы. С пересохшим горлом я читаю заклятье, которое заставит дух вселиться обратно в свое мертвое тело.

Exurgent mortuus et ad me veniunt![6] Собственный голос кажется мне незнакомым, ибо сила моих слов придает ему особую значимость. Из-за того, что я нервничаю, он звучит резко. Из-под священного круга до меня доносятся жалобные стоны, но я еще не пробудила ни тело Фредди, ни его дух. Я снова зову: Exurgent mortuus et ad me veniunt! Из-за Рубикона слышится вой, потусторонний, внушающий страх. Я должна быть бдительной. На данном этапе мой призыв, как и положено в этом заклятье, обращен не только к духу брата. На него могут попытаться ответить и другие мертвецы. Когда мне приходит на ум эта мысль, раздается громкое буханье и пол у меня под ногами сотрясается так, словно по нему бьет огромный кулак. Я продолжаю обряд.

Встав на колени подле тела Фредди, я, держа в одной руке чашу, кладу другую ладонью вниз на его глаза.

– Когда эти очи отверзнутся вновь, они будут видеть. – Я касаюсь его лба. – Когда этот разум пробудится, он будет думать. – Я кладу руку на его грудь. – Когда это сердце забьется опять, оно будет чувствовать. – Я дотрагиваюсь пальцами до холодных синих губ. – Когда эти уста отверзнутся вновь, они будут говорить. – Сердце бьется часто-часто, и мне приходится делать над собою усилие, чтобы не обращать внимания на ужасные звуки, доносящиеся из-под священного круга, и не паниковать из-за того, что пол то вспучивается, то растягивается, точно снизу кто-то с чудовищной силой бьет по нему ногой.

Я наклоняюсь и подношу чашу к губам брата. Эликсира в ней так мало, что он легко проникает в его рот. Я ставлю чашу на пол и, приподняв его голову, кладу ее себе на колени. И сразу же чувствую, как жар, пронизывающий меня, передается и его телу, изгоняя холод смерти. Я вижу, как шевелятся его пальцы. Они шевелятся! Да хранят нас духи, чудесное зелье действует! Его руки начинают дергаться, ноги пинают пустоту, голова мотается из стороны в сторону, как будто он видит дурной сон.

– Проснись, Фредди! – кричу я, затем в полный голос повторяю: – Проснись, Фредди!

Огромный выброс энергии вырывает его из моих объятий и ставит в положение стоя, но на самом деле он не стоит, ибо его ноги не касаются пола. Я падаю на спину и не успеваю подняться, когда его глаза и рот открываются и он издает истошный крик, звук которого останется со мной до моего последнего мгновения на земле. Охваченный паникой, он беспорядочно размахивает руками, хватает воздух, задыхается. Но его глаза видят! А сердце бьется!

Он поворачивается, и его взгляд упирается в меня. Он кашляет и брызгает слюной, пытаясь заговорить. Я встаю на ноги и, подойдя к нему, протягиваю руку.

– Фредди, не бойся. Я здесь. Я здесь.

Его кожа вновь обрела естественный цвет, а его тело – силу. Проходит несколько мгновений, и он становится таким, каким был прежде. Совсем таким. Заключенная в нем энергия утихомиривается, приходит в равновесие, и его ноги встают на пол, так что теперь он стоит. Он оглядывается по сторонам, затем смотрит на свои руки, на свое тело, потом на меня. А затем улыбается, и это счастливая настоящая улыбка.

– Фредди!

– Лилит… я… чувствую себя хорошо. – Его голос звучит хрипло, но в остальном он не изменился. – Ты спасла меня, дорогая сестра. Я знал, что ты можешь это сделать! Я знал, ты это сделаешь. – Он делает шаг ко мне.

Внезапно зал наполняется звуками воплей. Я слышу душераздирающий крик, который издает Фредди, когда какая-то темная сила увлекает его в бездну Тьмы. И слышу свой полный ярости рык.

– Фредди, нет! – Я подбегаю к краю пропасти, которая зияет в центре круга. От идущего из нее зловония у меня першит в горле. Я смотрю в темную дыру, но в ней царит мгла и клубится густой смердящий дым. Я различаю движение и сквозь мглу и дым разбираю очертания летающих крылатых существ, карабкающихся по каменным стенам ямы. Я слышу, как Фредди зовет меня. Я вскидываю руку, и Серебряный Шнур Мэйгора оживает, так что теперь я могу опустить его в дыру. – Фредди, хватайся за веревку! Хватайся за веревку! – Но внизу слишком темно, чтобы он мог увидеть Шнур и чтобы я могла подвести его к нему. Я быстро творю простое заклятье. – Свет! – приказываю я, и яму освещает фосфоресцирующее свечение.

То, что я вижу в этом свечении, куда страшнее, чем самые ужасные фантазии. Передо мною зияет бездонная пропасть с каменными стенами, уходящая в глубь земли. На стенах есть уступы, и на них сидят демоны и другие проклятые существа, слишком ужасные, чтобы существовать при свете дня. Одно из таких существ держит Фредди в своих лапах и собирается увлечь его еще ниже, так что я должна действовать быстро. Серебряный Шнур Мэйгора может дотянуться не до всех мест. Другой демон пытается отнять Фредди у страшного существа, но оно не хочет отдавать добычу и поэтому вынуждено отбиваться одной из своих когтистых лап. Свет, похоже, беспокоит их, так что пока преимущество на моей стороне.

– Фредди, давай! Хватайся за веревку!

Он пытается схватиться за жгут, но промахивается, пытается снова, и на этот раз зажимает его в руке! И волшебный шнур сразу же обвивается вокруг его запястья. Я возношу молитву Гекате, прося ее дать мне часть великой силы. И чувствую прилив сил, так что теперь я могу вытащить Фредди из ямы. Перехватывая серебряный жгут руками, я выбираю его. Жуткая тварь отпустила Фредди, чтобы сразиться с тем, кто на нее напал. Я должна как можно скорее вытащить. Наконец Фредди добирается до верха пропасти и хватается руками за ее край. Но тварь еще не оставила надежды утащить свою жертву вниз. Она прыгает со своего уступа сквозь клубящийся в яме удушающий дым и хватает моего брата за ноги. Фредди истошно кричит и отчаянно скребет ногтями каменную стену ямы. Я удваиваю свои усилия, но совместный вес брата и повисшего на нем существа слишком велик. Мне его не вытащить! Серебряный Шнур Мэйгора впивается в мою руку. Если мне не удастся вытянуть Фредди наверх, я буду поглощена Тьмой вместе с ним. И теперь уже мне не спастись. Мои подошвы скользят по поверхности священного круга, пока я не оказываюсь всего в нескольких дюймах от края дыры. И тут, когда я уже уверена, что все пропало, три офицера-роялиста хватаются за жгут призрачными руками и тянут его на себя со всей своей древней силой. И медленно, невыносимо медленно мы вытаскиваем Фредди из ямы. Едва он оказывается в безопасности, я стегаю Серебряным Шнуром по полу, выкрикивая заклятье, которое заставит пропасть закрыться и отправит всех демонов и темных тварей обратно во Тьму.

Я дышу тяжело, словно долго бежала, наконец глотая воздух, к которому уже не примешивается удушливый дым. От напряжения мои мышцы дрожат. Фредди пятится от меня, явно напуганный до умопомрачения тем, что сейчас произошло. Тем, что он видел. Тем, что, как ему теперь известно, существует.

– Эти твари… – выдыхает он. – Эти ужасные… существа. Лили, это был ад? Да? Значит, мне предстояло отправиться туда? Значит, мне предстоит отправиться туда?

– Нет, Фредди, нет, не туда, ты не…

– Откуда ты знаешь? Те твари… они хотели забрать меня… они считали, что мое место там. О господи, Лили, ты сделала из меня чудовище, и теперь другие чудовища хотят забрать меня к себе!

– Нет, Фредди, послушай, это вовсе не так.

– Мне надо выйти отсюда! – Он носится по залу, затем бросается к дверям и хватается за запирающий их деревянный брус.

Я бегу вслед за ним и кладу руку ему на плечо, но он сбрасывает ее и продолжает свои попытки открыть двери.

– Не трогай меня! – кричит он. – Оставь в покое! Мне надо выйти отсюда. Мне надо уйти!

И прежде чем я успеваю его остановить, он распахивает двери и убегает. Промчавшись по прихожей, он бежит вверх по лестнице, и я удивляюсь тому, как быстро он взбегает по ней. К тому времени, когда я выбегаю из летнего павильона, он уже открывает калитку, что находится возле конюшен. Я знаю, что мне его не догнать. Я слишком ослабела от усилий, которые затратила на то, чтобы вытащить его из ямы. Геката дала мне часть своей силы, когда она была нужна мне больше всего, но эта сила уже ушла, а мое собственное слабое тело изнурено сверхъестественной натугой. А Фредди, похоже, наоборот, теперь обрел силу. Я быстро вызываю офицеров-роялистов и велю им следовать за ним.

– Найдите его и побудьте с ним, пока я не приду. Не оставляйте его одного.

Будет сделано, госпожа.

Я знаю, они смогут присмотреть за ним. Но я совсем не уверена, что, когда я найду его, мне удастся ему помочь. Я воскресила брата из мертвых, Эликсир сделал свое дело, но его действие ограничено во времени, так что это драгоценное зелье нужно принимать регулярно. Если Фредди не примет снадобье вовремя, его дух начнет слабеть, а тело, его бедное тело начнет медленно гнить.

Глава 19

Проснувшись, Брэм видит, что в изножье его кровати сидит Гудрун и перебирает многочисленные наброски, которые устилают пол.

– Ну как, – спрашивает она, не глядя на него, – тебе удалось потанцевать со своей принцессой?

Брэм устало приподнимается, опираясь на локоть. Его голова раскалывается, глаза опухли и болят. Он трет виски, зевает и чувствует, что у него обложен язык.

– Что тебе надо, Гудрун? – Его голос звучит хрипло. Он вытягивает ноющие ноги и с ужасом видит, как измялась одежда, которую одолжил ему Перри.

– Бедный Художник, – бубнит Гудрун, вглядываясь в его наброски, потом пожимает плечами. – Что ж, теперь ты сам видишь, что я была права.

– Это в чем же?

– Я говорила тебе, что художник создает свои лучшие произведения, когда его сердце разбито. – Она машет пачкой набросков. – И эти рисунки великолепны.

Он смотрит на них, и, хотя он видит их немного нечетко, ему становится очевидно, что она права. Это самые лучшие наброски из всех, которые он когда-либо делал. Он осторожно берет у нее один из них и пристально смотрит на него.

Лилит, как же он обожает звук ее имени. Моя прекрасная Лилит.

Он кладет рисунок на прикроватную тумбочку, и его взгляд падает на два билета на поезд. Он хватает стоящие на тумбочке часы. Уже без двадцати пяти двенадцать.

Поезд! Боже мой, я опоздаю на поезд!

Вскочив с кровати, он вытаскивает из-под нее чемодан и начинает носиться по комнате, хватая то, что попадается под руку – нижнее белье, рубашка, еще одна рубашка, брюки, кисточка для бритья, – все это он запихивает в чемодан, закрывает его крышку и торопливо защелкивает замки.

– О господи, Художник, ты так спешишь, – говорит Гудрун, наблюдая за ним. Она явно находит это смешным.

Но он не обращает на нее внимания. События вчерашнего вечера уходят в прошлое. Сейчас важно только одно – встретиться с Лилит и уехать из Лондона вместе с ней. Выбежав из комнаты без каких-либо объяснений и даже не попрощавшись, он мчится вниз по лестнице. Он чувствует себя квелым, его движения неловки, но свежий весенний воздух вскоре приводит его в себя.

Она там будет. Я знаю, она там будет. И мы вдвоем покинем этот проклятый город и уедем туда, где тишина и покой, и я скажу ей, что люблю ее, и она простит меня за то, что я явился на бал, и все будет хорошо.

Железнодорожный вокзал Сент-Пэнкрас полон народу, и большинство из толпящихся здесь людей словно нарочно преграждают Брэму путь. Забыв о хороших манерах, он проталкивается сквозь толпу, отчаянно стараясь вовремя добраться до платформы номер три. К тому времени как он доходит до нее, большинство пассажиров уже сидят в стоящем поезде. Он оглядывается по сторонам, ища глазами Лилит.

Может быть, она уже в поезде? Нет, она не смогла бы сесть на него. Ведь билеты у меня. Она бы стояла и ждала.

Перрон пустеет, последние пассажиры садятся в вагоны, и мимо захлопывающихся дверей быстро идет кондуктор. Лилит нигде нет. Брэм бесцельно бегает вдоль поезда то в одну сторону, то в другую.

Она придет. Она должна прийти.

С глухим металлическим звуком захлопывается последняя дверь, кондуктор поднимает флажок и свистит в свисток. Паровоз издает ответный гудок и со скрипом и лязгом медленно двигается вперед. Из его трубы клубами вырывается пар. Брэм стоит, ошарашенный и потерявший надежду, глядя на пустой перрон, пока мимо не проезжает и не исчезает из виду последний вагон.

Энергия, порожденная страстью, иссякает, и он одиноко сидит на своем чемодане, опершись подбородком на руки. Теперь он уверен, что разозлил ее на балу. Ему не следовало туда ходить. Его появление там только лишний раз высветило различие в их положении.

Она передумала встречаться со мной. Она поняла, что у нас нет будущего.

В первые несколько секунд он чувствует такую твердую уверенность, что это именно так, что не видит никакого другого объяснения тому, что случилось. Люди вокруг обходят его, не удостаивая взглядом. Носильщики катят мимо тележки с багажом. Женщина тащит за руку маленького плачущего и упирающегося ребенка, и слышно, как по перрону стучат ее каблуки. Брэму кажется, что мир продолжает свою жизнь без него и что в этом мире ему больше нет места. Если оно вообще у него когда-либо было. Но потом в нем вспыхивает лучик надежды.

А что, если ее задержало что-то такое, чему она не могла противостоять? Что, если она собиралась прийти, хотела, но не смогла?

Он пытается найти возможные причины того, что она не пришла, правдоподобные объяснения ее отсутствия. Должна же быть какая-то причина, убеждает он себя, какая-то другая причина, а не та, о которой он не хочет даже помыслить…

Может быть, она в беде? Может быть, ее опять преследует Темный дух? Я знаю, как сильно это гнусное существо, какую оно может причинить боль. Возможно, она нуждается во мне прямо сейчас, но не может дать мне об этом знать.

Внезапно от нелепости создавшейся ситуации в глубине его души начинает разгораться гнев. Что это, в конце концов, за мир, если в этом мире ты не можешь встретиться с той, которая тебя любит, когда она попала в беду? Да ведь это абсурд! Если она нуждается в нем, он отправится к ней. Он придет к ней, и не все ли равно, что подумают другие! Он вскакивает на ноги, исполненный решимости, хватает чемодан и, торопливо протолкавшись сквозь толпу, покидает вокзал. Он пытается поймать кеб, но ни один не останавливается, и он отправляется на площадь Фицрой бегом. До нее недалеко, но его одежда совершенно не подходит для такой физической нагрузки, воротничок быстро натирает шею, а туфли – ноги. Но Брэм не обращает внимания на эти пустячные неудобства и продолжает бежать, так что, когда он добирается до ограды находящегося в центре площади сада, он чувствует, что немного запыхался.

В лучах мартовского солнца особняк, в котором живет Лилит, кажется таким белоснежным и красивым, что Брэм в нерешительности останавливается. Внезапно он вспоминает, как сейчас выглядит. На нем одолженные ему Перри пиджак и брюки, в которых он спал, и к тому же он неумыт и небрит. Он приглаживает волосы, одергивает пиджак и уже собирается подойти к дому, когда из-за угла на большой скорости выезжает автомобиль и останавливается перед дверью дома номер один. Брэм пятится. Он узнает виконта Харкурта – тот выскакивает из автомобиля и, перескакивая через ступеньки, взлетает по лестнице, ведущей к двери. Дверь быстро открывается на его стук, и виконт входит в дом. Менее чем через минуту он появляется снова, и вместе с ним из дома выходит Лилит. Она одета в простые светло-серые жакет и юбку, шляпку и перчатки, которые на несколько тонов темнее. Она колеблется, прежде чем сесть в автомобиль, смотрит на Харкурта, и лицо ее исполнено муки. Виконт нежно обнимает ее, и они стоят так несколько секунд. Когда он наконец отпускает девушку, Брэм ясно видит, как он смахивает с ее щеки слезу, затем Лилит садится в автомобиль, Харкурт усаживается рядом, и они быстро уносятся прочь.

Брэм отшатывается, как будто от удара. Мгновение ему кажется, что на него опять напал Темный дух, но нет, это не так. Он понимает, что потрясение, из-за которого у него сперло дыхание, и боль, стеснившая его грудь, – это признаки разбитого сердца.

Она ушла. Ушла от меня!

Внезапно он видит все в другом свете, и ему открывается правда, которую он до сих пор не хотел признавать. Лилит не разорвала помолвку с виконтом, потому что все еще любит его. Она танцевала с ним на балу, и по тому, как они прижимались друг к другу, было ясно, что они глубоко привязаны друг к другу. Она ушла с бала, ничего не объяснив ему, Брэму, а затем не приехала на вокзал. А сейчас, сейчас он стал свидетелем их с Харкуртом любви.

И она предпочла уехать с ним, а не со мной.

Он минуту стоит неподвижно, его мысли путаются от смятения и обиды, боль от того, что он ее потерял, обрушивается на него, словно поднятая бурей волна, и, чтобы не упасть, ему приходится схватиться за ограду сада. Только убедившись, что его уже держат ноги, он бредет обратно в Блумсбери.

Придя домой, он обнаруживает, что дом пуст. Он проходит по необычно тихому коридору. Здесь нет ни пса, ни велосипедов, значит, Джейн отвела детей в парк. Брэм заходит в пустую студию Мэнгана. Им владеет оцепенение, на смену острой душевной боли пришли отупение, опустошенность и тяжелое чувство полнейшей растерянности. Он снимает шляпу и тяжело опускается на глыбу необработанного известняка. Где-то в саду раздается неуместно веселая песня черного дрозда. Пересохшее горло Брэма начинает першить от висящей в воздухе каменной пыли, он заходится кашлем, и этот звук эхом отдается от стен и глыб известняка.

Голос Перри заставляет его вздрогнуть.

– Похоже, тебе надо выпить, – говорит тот, входя в студию из темного коридора с бутылкой и стаканами в руках. Он берет стул и садится напротив Брэма. – Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что ты выглядишь просто ужасно, – замечает он, наливая Брэму и себе по изрядной порции бренди. – Вот, выпей, это тебя подбодрит.

В любой другой день Брэм, возможно, усомнился бы в том, что бренди так уж необходимо, усомнился в мотивах Перри и даже в том, что оно вообще имеется в доме. В любой другой день он бы остановился и подумал, что сначала надо бы поесть или хотя бы проглотить воды, чтобы не пить на пустой желудок. Но не сегодня. Сейчас он хочет одного – облегчить свою муку. Выпить, чтобы хоть немного размыть ту картину, которую он никак не может выбросить из головы, – Лилит в объятиях Льюиса Харкурта. Лилит, уезжающая с ним. Он осушает стакан и протягивает его Перри, чтобы тот налил еще. Не говоря ни слова, он выпивает и второй стакан.

– Успокойся. – Перри беззаботно смеется.

– Налей еще.

Перри смотрит на него, потом спрашивает:

– Хочешь поговорить об этом, старина?

Брэм пожимает плечами и качает головой.

– Нет. Да. Нет! О чем здесь говорить?

– У тебя явно что-то не так.

– Она ушла от меня, Перри. Она приняла решение, выбрала путь, по которому пойдет ее жизнь, и в этой жизни не будет меня.

– А-а.

– Вот именно. – Брэм наклоняется вперед, уперев локти в колени, и крутит стакан в руках, уставившись на золотистый напиток, как будто он может дать ему ответ, подсказать, что предпринять.

– Полагаю, мы говорим о восхитительной Лилит? – спрашивает Перри.

– Я был глупцом, когда воображал, что она может захотеть выйти за меня замуж.

– Я думал, она весьма увлечена…

– Она выбрала Харкурта, – перебивает его Брэм.

– Понятно. Может быть, на нее оказала давление семья? Наверное, они хотели, чтобы она выбрала кого-то, кто бы… больше ей подходил?

– Ты не знаешь и половины правды.

Кажется, Перри хочет ответить, но не говорит ничего, а только наливает в стаканы еще бренди.

Брэм качает головой.

– Знаешь, думаю, дело не в этом… не в давлении семьи. Она была готова к тому, что мать ее решение не одобрит, да и к тому, чтобы сказать своему жениху… расторгнуть их помолвку… конечно, это было бы нелегко. Но знаешь, когда мы были вместе… быть с нею значило для меня все.

– Ты ее любишь.

– Ха! – Брэм невесело смеется. – Это слово и близко не охватывает то, что я чувствовал. То, что я чувствую. Это… так огромно! То, как она действует на меня, как страсть к ней поглощает меня всего… Быть с нею, любить ее, я совершенно потерял от нее голову, ты понимаешь, что я говорю? Ты можешь меня понять? И понимаю ли себя я сам? – Он запускает пальцы в свои спутанные волосы.

– А ты не думал, что мог ошибиться?

– Нет.

– Или что ты мог бы… вернуть ее?

– Мы не в том положении, чтобы играть в игры. – Он смотрит на Перри. – В наших отношениях были… сложности. Если она решила, что не может быть со мной… я не буду пытаться заставить ее передумать.

– Тогда что же ты будешь делать?

– Не знаю. Не знаю! Откуда мне знать? – Он вскакивает, размахивается и швыряет стакан в стену. Но звон разбиваемого стекла оказывается намного тише, чем он ожидал. Он и близко не выражает владеющих им ярости и печали, которые от бренди стали еще сильней. – Мне надо уехать, – говорит он наконец. – Я не могу здесь оставаться. Не могу оставаться в Лондоне, где живет она. Не могу.

* * *

Автомобиль мчится по залитым солнцем улицам. Я смотрю на Льюиса и против солнца вижу только силуэт его профиля, но мне все равно видно, как сурово сжаты его губы. Он откликнулся на мой крик о помощи, как я и ожидала, но он глубоко шокирован тем, что я сделала, и не может этого скрыть.

– Как ты могла это сделать, Лилит? – Его голос лишь немногим громче, чем шепот. – Как ты могла заставить себя это совершить?

Я понимаю, он спрашивает меня отнюдь не о том, как я нашла в себе силы, чтобы проделать такое трудное магическое действо. Он ставит под сомнение мою верность клану. Мою принципиальность. И немудрено. Я оправдала свои действия перед самой собой, но мне не удастся так же легко убедить других, что я сделала то, что должна была сделать.

Шофер поворачивает на Тоттенхэм-Корт-роуд и сбрасывает скорость, чтобы мы лучше видели переулки, мимо которых проезжаем, и смогли заметить Фредди. Мои духи-хранители оказались не готовы к невероятной скорости его передвижений. Они доложили мне, что, несмотря на то что передвигаются с куда большей легкостью, чем те, кто ходит по земле, они не смогли его догнать. Я даже обратилась к готу, которого приставил ко мне граф, и он подтвердил, что очень недолго видел моего брата в нескольких местах, но признался, что не может сказать, где он находится сейчас.

С каждой минутой я начинаю все больше сомневаться в правильности того, что сделала. Нет, я не ставлю под сомнения свои мотивы: ведь я просто хотела помочь любимому брату. А когда я увидела, как действует Эликсир! Меня охватил благоговейный трепет, да и как могло быть иначе? Увидеть своими глазами, как работает Великая Тайна – как возвращается жизнь к тому, у кого она была отнята, – ничто не могло меня к этому подготовить. Воскрешенный Фредди, который стоял передо мной в Большом зале, был не похож на какого-нибудь мерзкого восставшего из гроба мертвеца, нет, это был просто вернувшийся ко мне брат. Снова живой. Он двигался, дышал, чувствовал, думал и говорил так же, как до того, как его сердце остановило проклятое маковое зелье. Если то, что рассказывают о нем офицеры-роялисты, правда, его физические способности даже возросли, причем намного.

Но меня очень беспокоит состояние его рассудка. Похоже, он без последствий пережил всю странность своего… пробуждения, но какой же ужас он испытал, когда его увлекли в ту яму, когда он увидел то, что там происходит, когда почуял запах огней, горящих во Тьме, когда его хватали, держали в своих лапах и едва не утащили вниз эти демонические существа! Фредди никогда не отличался сильным характером, так как же он сможет все это пережить? К тому времени, когда я вытащила его из бездны, он уже навсегда изменился. Он выглядел таким испуганным, что было ясно – покой ему не обрести. И в этом виновата я.

– Мы должны отыскать его, Льюис. – Я не могу удержаться от того, чтобы не констатировать очевидное. Я понимаю, это бессмысленно, я веду себя как ребенок, но мне сейчас очень нужна поддержка друга. Я ожидаю, что он сейчас возьмет меня за руку. Чтобы ободрить и успокоить меня. Но он этого не делает. Я зашла слишком далеко. То, что я сделала, ужасно.

Не глядя на меня, он говорит:

– Конечно, должны. Ты можешь себе представить, какой разразится скандал, если его обнаружат другие и услышат, как он вопит, что его воскресили из мертвых? Только подумай, что об этом напишут газеты!

– Никто ему не поверит. Все решат, что он болен.

– Все решат, что он сошел с ума. И, скорее всего, так оно и есть.

От этих слов я вздрагиваю и не нахожу, что сказать в ответ.

Льюис продолжает:

– К тому же тебе нужно думать не только о репутации своей семьи, думаю, это ты понимаешь? Члены клана скоро узнают, что произошло, это очевидно, и едва это станет известно им, как об этом проведают и другие.

Я смотрю на свои затянутые в перчатки руки. Он прав. Вот что может стать настоящей катастрофой. Я была так потрясена собственной трагедией, перспективой потерять Фредди, что старалась не думать о том, что поставлено на кон в этой игре. В игре, в которую играет Николас Стрикленд. Наверняка он знал, что я не захочу просто так отдать ему Эликсир. Должно быть, он также знал и то, что, если он убьет моего брата, я использую это волшебное зелье, чтобы его воскресить. Стражи – это общество колдунов, которых отец боялся больше всего. Каждого члена Клана Лазаря с детства учат остерегаться тех, кто желает отобрать у нас Великую Тайну, и самой опасной угрозой, угрозой, таящейся во тьме и снящейся нам в ночных кошмарах, всегда были Стражи. Если они найдут Фредди прежде, чем его обнаружу я, мне придется склониться перед ними. Но делать этого я не могу. Потому что, если Фредди вовремя не примет Эликсир… нет, это слишком ужасно. Тогда я уже не смогу с ними торговаться. Как я могу допустить, чтобы брату пришел такой жуткий конец? И моя связь с кланом будет разрушена навсегда. Я стану изгоем. А Стражи получат то, что хотят, и смогут использовать Эликсир для своих гнусных дел, совершенно не учитывая при этом интересы слабых, которых их учили презирать.

Мне на ум приходит страшная мысль. Если Фредди окажется у них, то они смогут выведать у меня Великую Тайну. Но Клан Лазаря не может этого допустить. А самый верный способ предотвратить подобное – это убить меня. Я снова пристально гляжу на Льюиса. Неудивительно, что он не хочет на меня смотреть.

– Должен же быть кто-то, к кому он мог бы обратиться, – говорит Льюис. – Кто-нибудь из друзей…

– Все друзья Фредди – это друзья до первой беды. Ему не к кому идти. Не к кому бежать… – Я замолкаю. – Ну конечно! Мистер Чжоу Ли. Он наверняка пошел к нему.

– К кому? О ком ты говоришь?

– Не важно. Просто скажи шоферу, чтобы он отвез нас в Блюгейт Филдз.

Не задавая вопросов, Льюис стучит тростью по стеклу, отделяющему нас от шофера, и велит ему ехать туда, куда сказала я. Мы резко сворачиваем налево, и я вижу, что наш маневр повторяет едущий за нами таксомотор. Я наблюдаю за ним несколько секунд и уверяюсь, что из этого автомобиля за нами следят.

Там трое мужчин, миледи.

Роялисты тоже заметили «хвост».

«Кто они?»

Не знаем. Но они опасны, госпожа. И вооружены.

Я уверена, этих людей послал Стрикленд. Он хочет, чтобы мы привели их к Фредди.

Я подаюсь вперед и говорю шоферу:

– Пожалуйста, езжайте быстрее. Поверните здесь, да, на эту улочку. Она приведет нас туда, куда нам надо. – Уголком глаза я вижу, как Льюис смотрит на меня с изумлением. Надо думать, он озадачен тем, что я знаю, как проехать в район, пользующийся такой дурной славой. Автомобиль опять резко поворачивает, и меня бросает на Льюиса. Он помогает мне снова сесть прямо, но не пользуется случаем, чтобы обнять меня или поцеловать мою руку, как он, несомненно, сделал бы еще вчера. Через заднее стекло я вижу, что мы не смогли оторваться от преследующего нас таксомотора. Мне вовсе не хочется играть на руку Стражам, но у нас нет выбора. Мы должны отыскать Фредди.

Я продолжаю давать указания шоферу, и наш автомобиль, покинув район Вестминстера, едет на восток через Холборн, направляясь к реке. Проезжая мимо башни с часами, я замечаю, что уже почти час дня. После полудня, времени, когда я должна была встретиться с Брэмом на вокзале Сент-Пэнкрас, прошел целый час. Сколько же он меня прождал? Что он теперь должен обо мне думать? После всех бурных событий минувшей ночи именно от мысли о том, как дурно я обошлась с Брэмом, на глаза наворачиваются непрошеные слезы. Простит ли он меня? Смогу ли я все ему объяснить? Мне кажется, это невозможно.

Мы оставляем благополучные районы позади, и вскоре автомобиль Льюиса начинает казаться роскошью, выставленной напоказ, на фоне унылых закопченных домишек и складов. Солнце здесь светит так же ярко, как и в Фицровии или Блумсбери, но темные, покрытые сажей стены халуп, стоящих на грязных убогих улочках, словно втягивают в себя весь его свет. Нищета приглушает все цвета, включая цвета одежды на людях, и только иногда видны кричащие нижние юбки женщин легкого поведения, занимающихся своим ремеслом.

– Ты уверена, что брат придет сюда?

Я грустно киваю.

– Больше ему идти некуда. Вели шоферу остановиться. Дальше нам не стоит ехать на автомобиле, к тому же скоро здешние переулки станут слишком узкими и неровными, чтобы он мог по ним проехать.

Когда мы вылезаем из комфортабельного салона автомобиля, я вижу, что наши преследователи от нас отстали, во всяком случае пока. Я поторапливаю Льюиса, и мы по узкому переулку спешим в сторону Темзы. Мои духи-хранители держатся рядом, со шпагами наголо. Хотя они и незримы, их присутствие остановит падких до легкой наживы уличных головорезов, которые почуют опасность, хотя и не будут знать почему. Но важно другое – офицеры-роялисты не подпустят к нам с Льюисом духов, которых, возможно, послал за нами Стрикленд. Я не могу этого исключить. Уверена, он на это способен.

– Лилит, ты уверена, что знаешь, куда ты нас ведешь? – Льюис все больше и больше нервничает из-за любопытных взглядов и нежелательного внимания, которые мы привлекаем. Из-за дорогой одежды мы сразу бросаемся в глаза. Я не отвечаю и просто торопливо иду дальше, не желая говорить больше, чем это необходимо. Если внимание привлекает наша наружность, то его привлекли бы и наши голоса.

Мы как раз поворачиваем на улицу, на которой стоит заведение мистера Чжоу Ли, когда я наконец вижу Фредди.

– Вон он! – кричу я, забыв от волнения, что нам нельзя привлекать к себе внимание тех, кто нас преследует. – Фредди! – зову я его. – Пожалуйста, подожди!

Но, едва завидев нас, он поворачивается и бежит прочь. Мое сердце сжимается от мысли, что теперь я внушаю ему страх. Бросившись бежать вслед за ним, мы спотыкаемся о валяющиеся на мостовой куски разбитой повозки и скользим по всякого рода мусору и отбросам. Фредди движется с невероятной быстротой, но ему мешают попадающиеся на пути предметы и люди.

Я зову брата снова, но он меня не слушает. Мы гонимся за ним мимо складов, пабов, мимо кожевенного завода и фабрики. Фредди врезается в ватагу детей, они бросаются врассыпную, затем снова сбиваются в толпу и кричат нам вслед бранные слова. Мы подбираемся все ближе и ближе к реке, и вот уже я вижу ее, и до меня доносится противный запах. Фредди бежит в сторону моста Тауэр-бридж, единственной переправе в округе, если не считать гребных лодок и паромов. Когда он добегает до моста, Льюис кричит:

– Монтгомери! Берегись, за тобой гонятся! – и машет рукой в сторону троих мужчин, которые, выбежав из переулка, со всех ног бегут к Фредди.

– О, Льюис, они доберутся до него раньше нас!

Я бросаюсь к брату, но за мужчинами мне не угнаться. К тому времени, когда я добегаю до моста, Фредди уже добирается до первой из двух башен, в которых находится подъемный механизм, разводящий мост для прохода высоких судов. Он вдруг останавливается, словно колеблясь, и тут похитители окружают его. Прижавшись спиной к перилам, он отчаянно крутит головой, глядя то в одну сторону, то в другую, ища выход. Льюис подбегает к ним, крича головорезам, чтобы они оставили Фредди в покое, и набрасывается на ближайшего из них. Я останавливаюсь. Брату не будет от меня никакого проку, если я буду просто бежать, как какая-нибудь сопливая девчонка. Я должна использовать магию. Я делаю глубокий вдох, выдыхаю и сосредотачиваю всю силу своего разума на высоком костлявом мужчине, который широким шагом направляется к Фредди. Попросив Гекату о помощи, я быстро творю заклинание движения, которое поднимает с дороги небольшой камень и швыряет его в похитителя. Первый камень пролетает мимо него, но второй попадает в цель, мужчина истошно вопит, схватившись за голову, и падает навзничь. Льюис крепко ударил второго из похитителей кулаком в челюсть, и теперь тот лежит на мостовой, держась за лицо и выплевывая выбитые зубы. Мой бедный брат стоит, прижавшись к перилам моста, он остолбенел от страха и, похоже, не способен ни защищаться, ни бежать. Третий из головорезов кидается на него как раз в то мгновение, когда к нему подбегает Льюис. Я слышу крик Фредди и вижу, как на солнце сверкает лезвие ножа. То, что следует за этим, происходит с быстротой молнии, и вместе с тем движения всех троих кажутся мне неестественно замедленными, так что я вижу даже самые мелкие детали происходящего, и они навеки отпечатываются в мозгу. Головорез поднимает нож, нацелившись на Фредди. Льюис пытается перехватить его запястье, но он успевает полоснуть Фредди по горлу. От резкого движения Льюиса все трое разом теряют равновесие и перелетают через перила моста. Под громкие крики ошарашенных зевак они падают с моста все ниже, ниже, ниже и, едва не свалившись на баржу с углем, входят в стальную воду Темзы.

Глава 20

Думаю, вряд ли это ветхое здание, столько лет стоявшее рядом с монастырем Пресвятой Марии, когда-либо видело такое стечение народа. От его парадного крыльца по вымытой моросящим дождем улице тянется длиннющая очередь бедняков. Они стоят по три человека в ряд, и таких рядов не менее полусотни. Их одежда однообразна. Я гляжу на них из грязного окна импровизированной кухни, и мне кажется, что дождь растворил все яркие краски, которые только были на свете, и заменил их серыми и коричневыми цветами борьбы за существование и нужды. И едва ли сыщется лучший образ и того и другого. Женщины, дети, старики вынуждены стоять часами, ожидая милостыни от монастыря, который дает им горячую пищу один раз в день. Они голодны, а их сердца изболелись по тем близким, кто ушел на войну. Они ждут их возвращения и боятся, что в дверь постучит почтальон, принесший телеграмму, которая положит конец всем надеждам.

– Лилит, дорогая, ты уже готова? Сестра Эгнес сейчас откроет двери, – говорит Бернадетт, кряхтя под тяжестью корзины с хлебом.

– Вот это да, – удивляюсь я, вытирая руки о передник и спеша вслед за ней. – Откуда взялись все эти чудесные багеты? – Перебои коснулись всех продуктов, но больше всего пшеницы, поскольку из-за нападений немецких подводных лодок к нам приходит мало кораблей с американским зерном. Так что теперь редко можно увидеть целую корзину свежего белого хлеба.

– Их должны были доставить в «Ритц», но они отклонились от маршрута. – Сестра Бернадетт весело ухмыляется.

– Должно быть, у вас есть друзья в высших кругах.

Она смеется.

– Да уж, выше некуда!

В зале, который теперь служит столовой, все готово. На крепких столах стоят три огромных котла с супом, за каждым из которых ожидают голодных две монахини.

– Приготовьте половники, сестры, – говорит Бернадетт, взглянув на часы, висящие на стене. Ровно час дня. Меня каждый день заново поражает это маленькое чудо пунктуальности. У нас катастрофически не хватает людей, а очередь с каждым днем становится все длиннее. Столько голодных. Столько недель, месяцев, лет стиснутых зубов и очерствелых сердец.

Сестра Эгнес отодвигает дверной засов, и те, кто стоит в начале очереди, входят внутрь. Все они приносят с собой сосуды для спасительного супа самых различных размеров. За те двенадцать месяцев, что я работаю в бесплатной столовой, я перевидала все – от жестяных кружек до ночных горшков и один раз видела даже лошадиную торбу. Сегодня ожидающие в очереди бедняки начинают галдеть при виде свежего белого хлеба. Я становлюсь в конце последнего стола и начинаю отламывать от багетов куски и вкладывать их в руки голодных. Некоторые из детей ужасающе худы, и когда я гляжу на них, у меня сжимается сердце.

Я пыталась объяснить маме, что мы не можем просто сидеть и ждать, когда кончится война, что наша помощь нужна тем, кому в жизни повезло куда меньше, чем нам. Но она меня не понимает. Тот мир, который она знала, стремительно уходит в прошлое, и она уже не осознает, что к чему. Она целиком ушла в свои фантазии о том, какой должна быть жизнь. Если смерть папы стала для нее тяжким испытанием, то гибель Фредди, как я и боялась, полностью сломила ее дух. Даже теперь, когда после того, что произошло на мосту Тауэр-бридж, прошло столько месяцев, я вижу, как его горло перерезает нож и как он летит вниз. Слышу всплеск, когда его тело входит в воду. Я всегда буду винить себя в том, что его постигла такая ужасная смерть. Я должна была защитить его от Стражей. Должна была спасти. Я его подвела, и теперь он умер и унес с собой часть души нашей мамы.

Я благодарю духов за то, что выжил хотя бы Льюис. Позже он рассказал, что тогда попытался призвать на помощь свою магию, но все произошло так быстро, что ему не удалось бы спастись, если бы не пришли на выручку духи. Все трое: он, Фредди и головорез Стрикленда ушли глубоко под воду вместе, так и не расцепив рук. Головорез, ударившись о воду, сломал шею. Льюис сказал, что почувствовал, как духи-хранители помогают ему, как тянут его вверх. Фредди же вытащил из глубины и подтянул к набережной приставленный ко мне графом варвар-гот. Но моему бедному брату уже ничем нельзя было помочь. Смерть снова держала его в своих когтях, и на этот раз их было уже не разжать.

В клане какое-то время царил хаос. Поначалу я думала, что меня изгонят, но поскольку на нас надвигалась война, угроза со стороны Стражей стала реальностью, а их главарь показал свое истинное лицо, было решено, что клану будет нанесен слишком большой ущерб, если он лишится Верховной Ведьмы и его членам придется искать себе нового главу. Меня все еще преследует и изводит все тот же Темный дух. Похоже, Стражи после того, как им не удалось добыть Эликсир, играя на моей любви к брату, затаились и ждут удобного момента, чтобы ударить вновь. А пока они посылают ко мне служащего им духа, чтобы он терзал меня, видимо, надеясь, что, если не давать мне покоя, на меня будет легче оказать давление, когда они нападут в следующий раз.

– Вы дадите нам хлеба, голуба? – Передо мной стоит старик, держа в руках миску супа.

– Простите меня, конечно. – Я даю ему такой большой ломоть, какой только смею. Если я дам ему слишком много, сестра Эгнес сразу начнет возражать. Я понимаю, что погрузилась в размышления, забыв, где нахожусь, и трясу головой, чтобы избавиться от одолевающих меня мыслей. Какой смысл думать о том, чего нельзя изменить? Я не должна этого делать, ведь сейчас я нужна другим.

На то, чтобы накормить всех, кто пришел за едой, уходит два часа. К тому времени, когда подходят те, кто стоял в очереди последним, мы выскребаем из котлов остатки супа, а от хлеба уже не осталось ни крошки. Еще час мы тратим на то, чтобы вымыть котлы и половники и убрать столовую и кухню, чтобы можно было использовать их поутру. Взглянув на часы, я вижу, что уже почти четыре часа. Я обещала маме, что попью с ней чаю, и не должна опаздывать. Ей идут на пользу те короткие минуты, когда наше существование возвращается на круги своя. Я начинаю тереть котел быстрее, и в конце концов сестра Бернадетт, почувствовав, что я спешу, отсылает меня домой, сказав, что они могут справиться и без меня.

Я срываю с себя передник и торопливо прощаюсь с сестрами. Выйдя на улицу, я пускаюсь в путь. Я уже привыкла к тому, что выгляжу как пугало, и больше не обращаю внимания на удивленные взгляды, которые порой привлекает мой неопрятный внешний вид. Нелегко беспокоиться о таких пустяках, как кое-как уложенные волосы или платье, которое мне не идет. Я и так делаю слишком мало для этих ужасных времен. И мне не до тщеславия.

Когда я добираюсь до площади Фицрой, с меня льет пот. Платье, надетое на мне, я выбрала за то, что оно не стесняет свободы движений, и за носкость ткани, из которой оно сшито. Я надеюсь, успею незаметно подняться к себе, быстро переодеться и привести волосы в порядок, но в вестибюле меня останавливает голос мамы:

– Лилит! Лилит, это ты?

– Да, мама. Я иду переодеваться.

– Я тебя ждала. Уизерс принес чай в гостиную, так что иди сюда. Ты же знаешь, как я не люблю, когда чай перестаивается.

Вздохнув, я одергиваю юбку и, пытаясь придать своему лицу веселое выражение, иду в гостиную.

Как всегда, ее немощный вид причиняет мне боль. Она стала такой слабой, такой хрупкой. Сейчас она сидит у камина в огромном кресле с подголовником, в котором кажется еще более миниатюрной.

– Вот и ты. О, Лилит, дорогая, неужели ты выходила из дома в таком виде? – Явно шокированная, она подносит руку ко рту.

– Я помогала кормить бедняков в монастыре Пресвятой Марии, мама. Ты помнишь?

– Разумеется, помню. Я еще не совсем сошла с ума, что бы ты там себе ни думала.

– Я вовсе так не думаю.

– Да ну? Временами ты говоришь со мной, как со слабоумной. Однако это не я хожу по улицам, выглядя так, словно упала в лужу.

– Не имеет смысла наряжаться, мама.

– Я вовсе не предлагаю тебе наряжаться. Я просто говорю: если кто-то и утратил понимание того, что разумно, а что нет, то это не я. Право же, Лилит, посмотри, как все стараются не ударить в грязь лицом. Посмотри на этих храбрых молодых людей, которые идут на войну. Разве они похожи на пугала?

– Нет, мама.

– И немудрено. Им бы и в голову не пришло одеться некрасиво. Ведь они понимают, что тогда они бы всех разочаровали.

Мне приходится прикусить губу, чтобы не сказать того, о чем я потом пожалею.

Я завляю, что у меня болит голова, чтобы избежать ужина в обществе Льюиса или мамы. Миссис Джессап присылает в мою комнату поднос с легким ужином, но, по правде говоря, у меня почти нет аппетита. Вид пирога с крольчатиной, маринованных огурцов и румяных булочек вызывает чувство вины. Почему у меня так много денег и еды в то время, как другим приходится ложиться спать голодными? Может быть, мама права? И я всего лишь лицемерка? Понадобилась война, чтобы я пробудилась ото сна и задумалась о своих привилегиях. Я по-прежнему помолвлена с Льюисом. Я так и не сказала ему о своих чувствах к Брэму. Наверное, мне следовало это сделать. Следовало дать возможность порвать со мной, поскольку я влюбилась в другого. И я хотела ему сказать. Но после смерти Фредди мне показалось, что теперь уже не так важно, кого я люблю. Брэм уехал, и я не удержала его. Был момент, когда я хотела разыскать его, разыскать и объяснить, что произошло. Попытаться объяснить необъяснимое. Попросить простить меня за то, что я причинила ему такую боль. Убедить в том, что я его по-прежнему люблю. Но то, что случилось с Фредди, еще раз напомнило мне, как трудно строить свою жизнь с неволшебником. А также какая опасность – постоянная опасность – грозила бы Брэму, если бы он жил со мной. Разве я смогла бы его защитить? Как бы я смогла убедить себя, что мне удастся его защитить, если у меня ничего не получилось с Фредди?

А Льюис едва не погиб, пытаясь спасти моего брата. Пытаясь исправить то, что натворила я. И мама, бедная мама. В ее жизни теперь так мало радости. Перспектива моего брака с Льюисом – это единственное утешение, которое я могу ей дать. И все же я откладываю и откладываю нашу свадьбу. Отпраздновать ее со всей помпой, которой потребовало бы заключение подобного союза, – это было бы бестактно, неприлично и просто неправильно в такое время, когда вокруг столько страданий. Так что пока продолжается война, я могу не выходить замуж за Льюиса.

Я заканчиваю расчесывать щеткой мои спутанные волосы, и на кровать рядом со мной запрыгивает Яго. Теперь лапы кота уже не так гибки, и его возраст выдают седые волоски вокруг глаз. Я лежу на покрывале, чувствуя себя слишком возбужденной, чтобы уснуть, и в то же время ощущая усталость. Я не могу вспомнить, когда в последний раз хорошо спала, знаю только, что это было до бала у Энструзеров. До того, как Стрикленд убил моего брата. Теперь каждую ночь часы после полуночи полны кошмаров и воспоминаний. Кошмаров о Фредди, о том, что я с ним сделала и как его подвела. И воспоминаний о том единственном мужчине, который заставлял мое сердце биться чаще. О Брэме. Я знаю, что он жив, хотя после бала я его не видела и не получала от него писем, знаю, потому что часто вызываю духов, на которых можно положиться, и они говорят мне, что он все еще ходит по земле. Это такое утешение – знать, что он в безопасности. Утешение и надежда, хотя я и не заслуживаю таких даров. Простит ли он меня когда-нибудь за то, что я так дурно с ним обошлась? Я не встретилась с ним на вокзале, как обещала, и не послала ему записки, которая бы объяснила, почему я не приду. Мэнган сказал, что он уехал из Лондона и вернулся в Йоркшир. Я начинала писать ему много писем, но не отправила ни одного. Он тоже не писал, да и с какой стати ему писать? Позднее я узнала, что он ушел в армию вскоре после того, как началась война.

Мои духи говорят мне, что не видели его в Царстве Ночи, значит, он все еще ходит по земле. В настоящее время они не слышат рядом с ним грохота орудий, стало быть, он сейчас уже не во Франции, и я благодарю за это небо. Я каждый день молюсь, чтобы он остался жив. Даже если для меня Брэм потерян, я всем сердцем желаю, чтобы он оставался цел и невредим. Чтобы он был счастлив. Я надеюсь, что когда-нибудь он еще узнает настоящее счастье. Но боюсь, что мне его уже не узнать никогда.

Яго громко мурлычет и сворачивается калачиком возле моих ног. Я сажусь и нежно глажу его.

– Возможно, ты готов заснуть, дружок, а вот я нет. – Я надеваю халат и обуваю тапочки из парчи. В водосточной трубе за окном больше не журчит дождевая вода, но эта октябрьская ночь прохладна и сыра. Я накидываю на плечи зеленый плащ и по деревянной лестнице спускаюсь в сад. Деревья уже сбросили большую часть своих листьев, и на раскисшие лужайки и дорожки с их веток капает вода. Вокруг слишком мокро, чтобы где-либо сидеть, так что я начинаю ходить по саду, медленно отгораживаясь от ночных городских шумов, проникающих в сад из-за окружающих его стен. Теперь на улицах уже не зажигают фонари, их заменили прожекторы, прочесывающие небо в поисках цеппелинов, сбрасывающих на нас бомбы и несущих смерть. Но сегодня все тихо. Тихо, если не считать настойчивого шепота духов, которые ждали своего часа, чтобы прийти ко мне.

Утренняя звезда, где ты была?

Лилит! Лилит!

Мы думали, что ты забыла про нас, Дочь Ночи.

«Я здесь. Я всегда буду здесь».

Столько погибших! Столько ужасов.

Мое общение с духами так изменилось с тех пор, как семьи и страны начала разрывать на части война. Теперь мне достаточно успокоить свои мысли, открыть разум и сердце, позволить духам прийти, и они являются ко мне и стараются привлечь мое внимание. Некоторые из них мои старые друзья, других я просто узнаю. Так, я часто разговариваю с одной доброй бабушкой, которая очень беспокоится о людских страданиях и которую ужасно пугает война. Она часто рассказывает мне о молодых людях, совсем молодых, которые ушли в Царство Ночи еще до того, как толком начали жить. Она плачет, и, слушая ее, начинают стенать и наиболее чувствительные духи. После своего явления к нам в ночь зимнего солнцестояния ко мне время от времени приходит Эмилия. Мне нравится с ней говорить, но она по-прежнему грустит, и очень жаль, что я ничего не могу для нее сделать. Ко мне никогда не является отец, и это вызывает у меня печаль. Печаль и чувство вины, ибо я знаю, почему он отказывается приходить. Порой общение с духами приносит мне больше боли, чем успокоения, но я некромантка, а значит, должна слушать их голоса. Их предсказания могут приносить пользу или давать утешение тем, кто еще ходит по земле. А может быть, я просто даю возможность тем, кто уже пересек Рубикон, хоть как-то выразить свою муку. Как бы то ни было, я не могу отвернуться от них.

Я останавливаюсь под старым облетевшим грецким орехом и прислоняюсь к его стволу. Гладкая кора холодит мою спину даже через плотный плащ.

Здравствуй, Утренняя Звезда.

«Здравствуй, бабуля. Кого ты привела с собой в эту тихую покойную ночь?»

В эти ужасные времена в мире больше нет покоя. Живые потеряли его, а мертвые никак не могут его обрести.

«Мы все должны делать, что в наших силах, чтобы помогать друг другу».

Используй Эликсир!

«Кто, кто это сказал?»

Я с изумлением вижу, как передо мной на лужайке возникает призрачная фигура. Застилавшие небо облака разошлись, и при свете луны я вижу, что это молодой человек. Духи лишь очень редко показываются нам за пределами Большого зала, если мы их не вызываем или не приказываем им явиться. У меня холодеет кровь, когда я вижу, что явившийся ко мне дух одет в форму современного британского солдата. Он подходит ко мне ближе, и у меня перехватывает дыхание, ибо когда лунный свет падает на его молодое лицо, я вижу, что взрывом ему выбило глаз и снесло половину подбородка. Его рана ужасающе свежа, и поверх крови на ней видна мокрая грязь. Я делаю над собой усилие, чтобы не показать ужас.

«Как тебя зовут, солдат?»

Элфи. Элфи Джеймс.

«Мне правда очень жаль, что тебя так изувечили, Элфи».

В нашу землянку попала мина. Все погибли. Она изуродовала и убила всех.

«Ты спрашивал об Эликсире…»

О нем столько разговоров… там, внизу. Среди мертвых.

«И что… что говорят о нем духи?»

Некоторые говорят, что ты должна использовать его. Ведь если бы ты захотела, то могла бы это сделать, правда? Используй его, чтобы воскресить нас. Чтобы дать нам еще один шанс.

Да, Утренняя Звезда! Ведь ты можешь нам помочь.

Крики и мольбы все множатся, и вот из-за какофонии голосов я уже не могу думать. Я инстинктивно закрываю руками уши, хотя и знаю, что мне не нужен слух, чтобы слышать голоса мертвецов.

«Перестаньте! Пожалуйста, перестаньте. Вы не понимаете. Эликсир нельзя использовать таким образом…»

Это почему же?

Ты что, боишься?

Это из-за того, что случилось с твоим братом?

«Фредди! Фредди находится среди вас?»

Нет, он не придет. Он не хочет с тобой говорить.

Но ты можешь помочь нам. Помоги! Пожалуйста, помоги нам, Дочь Ночи.

«Я не могу. Это… не получится. Вы не понимаете. Это было бы неправильно».

А разве правильно, что я погиб в семнадцать лет?

«О, Элфи, мне так жаль».

Ты использовала его, чтобы попытаться спасти брата. Почему же ты не можешь спасти и нас?

Они начинают кричать и спорить, и в конце концов я вынуждена бежать. Я мчусь по усыпанной гравием дорожке, вбегаю в дом и не останавливаюсь, пока не вваливаюсь в свою комнату. Мое внезапное возвращение будит Яго, и он садится, вперив в меня свои зеленые глаза. Я стою, пытаясь отдышаться и успокоить колотящееся сердце, боясь, что орды духов последуют за мной и сюда, что теперь их крики могут настигнуть меня везде. Разве их можно остановить? Они знают об Эликсире. Это моя вина, ведь это я пустила его в ход. Возможно, те волшебники и волшебницы, которые хотели изгнать меня из клана или хотя бы лишить звания Верховной Ведьмы, были правы. Я разожгла среди духов жажду новой жизни. Теперь мир мертвых не может спать. Война увеличивает их число с каждым днем, насилие возбуждает, а я показала им способ, как можно снова начать ходить по земле.

Они больше не хотят оставаться там, где находятся сейчас. Если они так осмелели, что обращаются ко мне без приглашения, ставят под сомнение мои действия, остервенело требуют от меня, чтобы я их оживила, то что они сделают потом? Не вторгнутся ли они в мысли тех, кто не является ни волшебником, ни некромантом? Не начнут ли они являться людям в виде призраков и наводить страх? Неужели они никогда не успокоятся? Похоже, использовав Эликсир, чтобы оживить Фредди, я заронила в их умы мысль о воскрешении, о возвращении в Царство Дня!

Что же я натворила? Что я натворила?

* * *

По ночам на сталелитейном заводе кипит работа. Хотя контора, в которой сидит Брэм, и расположена не в том здании, где работают мартеновские печи, он тем не менее ощущает идущий от них жар. Это все равно что держать рядом с собой едва прирученного дракона. Но главная опасность находится не там, где плавится сталь, а здесь, на фабрике. Самыми опасными изделиями, которые изготавливались тут до войны, были ножи, но с началом боевых действий «Кардэйл стил», как и все другие фабрики в Шеффилде, получила обязательное распоряжение производить боеприпасы. Теперь под конторой Брэма с ее стеклянными стенами, сидя на скамьях, работают женщины, собирающие бомбы и патроны, которые, если даст Бог, помогут положить войне конец.

Может быть, мы работаем зря? – думает Брэм. – Ведь мы производим орудия убийства ради того, чтобы эти убийства прекратить. Может быть, война лишила нас здравого смысла?

Его пребывание в окопах во Франции надломило его и разрушило веру в тех, кто стоит во главе армий. В этой борьбе, в этой кровавой бойне он не увидел ничего, что убедило бы его в том, что продолжение битвы сможет принести мир. Теперь, находясь в отпуске в Англии, он решил провести несколько недель, помогая отцу на сталелитейном заводе.

Все, что угодно, лишь бы не сидеть без дела. Потому что, если у меня не будет цели, не будет того, чем я могу занять свои мысли…

Пока он воевал за границей, ему было легче переносить боль от потери Лилит. Во Франции он был далеко от всего, что напоминало бы ему о ней и о том, что могло бы быть. Но здесь, в Англии, глядя, как молодые женщины делают опасную работу, он не может не думать о Лилит. И, думая о ней, вспоминая ее лицо, он снова чувствует, как у него болезненно сжимается сердце. Как перехватывает дыхание. Он сознает, что ему дорога эта боль. Неизбывная тоска – это все, что осталось у него от той, которую он любит, и ему не хочется с ней расставаться.

Он смотрит на работающих женщин глазом художника. Может быть, стоит взять альбом для набросков и зарисовать их? После отъезда из Лондона ему не хотелось писать красками, но во Франции у него снова появился источник вдохновения. Он не хотел рисовать кровавую мясорубку, а вместо этого сосредоточился на портретах храбрых молодых людей, с которыми служил, пытаясь запечатлеть их лица в видавшем виды блокноте. И сейчас в целеустремленной сосредоточенности женщин, собирающих боеприпасы, он видит такую же храбрость.

Он замечает, что одна из женщин перестает работать и смотрит вверх, но не на него, а в одно из находящихся под потолком окон, в которых видны только облака. Она склоняет голову набок, словно прислушиваясь. Брэм прислушивается тоже. Сначала он не слышит ничего, кроме фабричного шума, но затем начинает различать пугающий звук. Его глаза встречаются с глазами девушки, и они оба узнают хриплый рокот пропеллеров цеппелина. Женщины переглядываются. Одна из них похлопывает по дрожащей руке своей соседки. Никто не бросается к двери. Слышно, как где-то вдалеке рвутся бомбы, сбрасываемые на дома и заводы. Если одна из них упадет сюда, от «Кардэйл стил» и тех, кто здесь работает, не останется и следа. Все работницы знают это, и все же никто из них не пытается уйти. Они продолжают работать на победу в этой войне. Воя сирены еще не слышно, значит, цеппелин далеко. Брэм уже не раз убеждался в мужестве этих женщин и знает, что они не покинут своих рабочих мест, пока это не будет абсолютно необходимо.

Девушка на одной из дальних скамей неуверенно запевает популярную песню. Другие работницы подхватывают ее, и вскоре вся фабрика наполняется звуками пения. Этому мужественному хору вторит глухой грохот обороняющих город зенитных орудий. Наконец артиллерия замолкает. Угроза миновала. Пока.

В здание фабрики входит отец Брэма и по металлической лестнице торопливо поднимается к сыну. Он открывает рот, чтобы позвать Брэма домой, но потом передумывает.

Теперь он понимает меня лучше. Он больше узнал обо мне за то время, что меня не было, чем за то время, когда я жил дома.

Кардэйл-старший протягивает телеграмму.

– Это пришло тебе, сынок, – говорит он.

Брэм берет у него телеграмму и ловит себя на том, что никак не реагирует на то, что читает в ней. В ней говорится, что его следующее место службы – это Африка.

Глава 21

Несмотря на то что здесь топится плита и в котлах кипит суп, в кухне и столовой монастыря Пресвятой Марии стоит убийственный холод. Дующий уже день или даже более того студеный восточный ветер проникает в здание через каждую щель, которую ему только удается найти. Я помогаю сестре Эгнес расставить столы, но меня не согревает даже физическая нагрузка. Каково же сейчас тем, у кого нет денег, чтобы как следует отопить свои дома? Я знаю, что мерзну не только от ледяного ветра, холод идет и изнутри, порожденный моим ужасом перед страданиями духов. Теперь они обращаются ко мне очень часто, и притом все дальше и дальше от мест, где мы обычно общались прежде. Они мучаются, а мне нечем их утешить. Скоро состоится собрание клана, и я не знаю, как сказать об этом другим видным его членам. Лорд Граймс уже много лет является Хранителем Чаши, и он наверняка видел нечто подобное во время других войн. Но меня беспокоит то, что мои собственные действия подействовали на духов куда больше, чем я смею думать. Возможно, нынешнее поведение обитателей Царства Ночи действительно не имеет прецедентов. Возможно, в этом виновата я, и другие члены клана так мне и скажут. Хватит ли мне смелости поднять этот вопрос на общем собрании? Что бы сказала Друсилла? Она уже выразила свое разочарование во мне. А вот Виктория, похоже, меня поняла. Что до других, то они оставили свои мнения при себе. Признаться в мучающем меня страхе, страхе, что мои действия вызвали долгосрочные негативные последствия в Царстве Ночи… я даже не могу себе представить, как бы это восприняли другие члены клана. И не знаю, способен ли кто-нибудь из нас хоть как-то исправить дело.

– Мы готовы! – кричит сестра Бернадетт и хлопает в ладоши, чтобы напомнить нам всем, что сейчас откроются двери.

Я занимаю место за одним из котлов. Очередь сегодня стала еще длиннее, чем всегда, и от лютого холода люди в ней страдают еще больше. У меня разрывается сердце, когда я гляжу на маленьких детей, некоторые из которых босы, которых семьи посылают часами стоять в очереди на ветру, чтобы получить жалкую миску супа. Я удивляюсь необычным огненно-рыжим волосам одного из мальчиков постарше и, вглядевшись в его лицо вместо того, чтобы орудовать половником, понимаю, что он мне знаком.

– Фридом? – тихо спрашиваю я. – Фридом, неужели это ты?

Мальчик хмурит брови. Я чувствую, он узнал меня, но не хочет этого признать. И как его можно в этом винить? Трудно спорить с тем, что, если тебе приходится стоять в очереди за бесплатной миской супа, лучше делать это анонимно. Но я все равно должна с ним поговорить.

– Ты меня помнишь? Я приходила в дом твоего отца с подругой Шарлоттой. Это было давно, тогда ты еще не был таким взрослым молодым человеком. И еще… я приходила к Брэму. Помнишь?

При упоминании имени Брэма лицо Фридома немного проясняется, но совсем ненадолго.

– Быстрее! – слышится крик из очереди.

Я торопливо наливаю суп в миску Фридома и тут замечаю, что вместе с ним пришли и близнецы. Они, как всегда, веселы и бойки, как могут быть только малые дети, как бы ни нуждалась их семья. Мне больно видеть, что они по-прежнему совсем маленькие, как будто все это время почти не росли. Каким же скудным должно быть их питание, чтобы так замедлить их рост? Очередь, шаркая, движется вперед, и мальчики, получив суп, уходят. Я слышала, Мэнган отказался от военной службы по соображениям совести, и знаю: за отказ пойти в армию его в конце концов посадят в тюрьму. Я вспоминаю суматошный дом в Блумсбери, и меня охватывает тоска и чувство вины. После того как я потеряла Фредди, я больше не возвращалась туда, а Мэнган является на собрания клана все реже и реже. Он почти не появляется в обществе, поскольку его пацифистские взгляды и любовница-немка сделали из него изгоя. Он знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать, почему мне не хочется приходить в его дом. Но теперь я вижу, что была ему плохим другом, и от вида детей, вставших в очередь за бесплатным супом, мне становится стыдно за саму себя. Надо будет непременно заехать к Мэнгану и посмотреть, чем я могу помочь ему и его семье.

Я собиралась отправиться к нему сразу после того, как отработаю свое в монастыре Пресвятой Марии, но мои планы меняются, когда младший лакей лорда Граймса приносит мне записку от своего господина. Она коротка, в ней нет всегдашней сердечности, так присущей Хранителю Чаши, и ее тон крайне настойчив.

Утренняя Звезда, ты мне нужна. Пожалуйста, приди срочно. Встретимся у северных ворот.

Я не могу понять, что за причина заставила лорда Граймса назначить мне тайную встречу вдали от его дома, разве что речь идет о каких-то не терпящих отлагательств делах клана. Делах, о которых он не хочет говорить у себя дома или в присутствии других волшебников и волшебниц. Я сразу же догадываюсь, что северные ворота – это тот вход на кладбище, рядом с которым находится пустая могила моего отца.

К тому времени как я заканчиваю работу в кухне, снимаю передник и надеваю пальто, на улице уже темно. Лондон теперь – это город, полный горя, и это чувствуется еще сильнее, когда на него опускается тьма, поскольку большая часть уличных фонарей не горит, так власти пытаются затруднить бомбометание проклятым цеппелинам. Я чувствую себя хорошо в темноте и использую свое острое зрение ведьмы, чтобы благополучно миновать Холборн, лавируя среди людей, вынужденных в такое время находиться на улице, быстро пройти на восток через площадь Фицрой, обогнуть Риджент-парк и двигаться дальше в направлении кладбища. Приближаясь к нему, я начинаю гадать, не заметил ли лорд Граймс, что духи в последнее время ведут себя беспокойно и не об этом ли он хочет со мной поговорить. А может быть, у него есть какие-то новости о Стражах? Он отнюдь не склонен к панике, и можно с уверенностью сказать, что не назначил бы мне подобную встречу, если бы не был чем-то глубоко встревожен.

До высоких чугунных ворот кладбища остается несколько шагов, когда я чувствую, что за мною кто-то идет. Нет, не идет, а гонится. Я оглядываюсь по сторонам, но на улице никого больше нет. Вернее, нет никого из живых. То, что надвигается на меня из тьмы, так ужасно, что я останавливаюсь, остолбенев. Темнота словно сгустилась, образовав огромную, ростом в восемь футов, фигуру с человеческими, но несколько размытыми чертами лица, фигуру, от которой исходит угроза. Осознание того, что Темный дух обрел такую силу, что смог явиться мне в столь ужасающем обличье, ошеломляет. Похоже, за те годы, что прошли с тех пор, как он стоял передо мной в Большом зале, Уиллоуби вдоволь напитался энергией зла. Теперь Темный дух стал ужаснее, сильнее, и он еще решительнее настроен одолеть свою жертву. А его жертва – это я.

Призрак с невероятной скоростью несется вперед. У меня есть считаные секунды, чтобы преодолеть напавший на меня столбняк. Уиллоуби бросается на меня, но я, пробежав через ворота, падаю на пыльную кладбищенскую землю. Моя быстрота спасла от его лап. Вокруг слышны крики и стоны – это стенают потревоженные духи, пробудившиеся от своего сна. Духи, которых теперь так легко вызвать из Царства Ночи, словно они уже не спят.

Хотя мне и удалось избежать нападения Темного духа в его призрачной форме, меня еще может достать темная магия. Магия, которая со времени нашей последней встречи стала намного сильнее. Вот вокруг него клубится зловонный туман, вот он уже окутывает меня, наполняя мои нос и рот потусторонним ядом. Я встаю на ноги и встречаю опасность лицом к лицу. В тусклом свете одинокого фонаря я вижу стоящий неподалеку экипаж и двоих выходящих из него мужчин. Мне становится ясно, что с помощью Уиллоуби они собираются похитить меня и, надо думать, отвезти к Стражам, скорее всего, к Стрикленду.

Но я этого не допущу.

– Ты недооцениваешь меня, Темный дух, – говорю я. – И твой господин тоже. – Уиллоуби выпрямляется во весь свой гигантский рост, и вид у него становится настолько грозным, что мужчины из экипажа останавливаются. Но они не обращаются в бегство, и это свидетельствует о том, что они сами по меньшей мере Стражи низшего звена. Я быстро творю заклятие помех, и приоткрытые ворота кладбища с лязгом захлопываются и запираются, отделив меня от Стражей. Если они и умеют колдовать, у них не будет на это времени. Затем я начинаю читать заклинание, возвращающее дух во Тьму, так что Уиллоуби приходится напрячь силы, чтобы мне противостоять. И в то же время я насылаю на экипаж огонь, и его брезентовый верх тотчас вспыхивает. Испуганная лошадь ржет, возница пытается ее успокоить, и мужчинам, которые хотят меня похитить, приходится вернуться к экипажу, чтобы сбить охватившее его пламя. Объятая ужасом лошадь, поддавшись инстинкту, пускается вскачь, опрокинув одного из похитителей на тротуар и увозя другого. Раздаются крики, и вот уже слышится свисток полицейского, и откуда ни возьмись сбегается народ. Еще одним заклинанием я отпираю и отворяю ворота и спешу туда, где стоят люди, надеясь, что, если я буду среди них, Уиллоуби на меня больше не нападет. И правда, я чувствую, как его темная магия слабеет, когда я присоединяюсь к небольшой толпе, которая остановила понесшую лошадь и сейчас тушит экипаж. Только уверившись, что Темный дух вернулся восвояси, я поворачиваюсь и спешу домой, ругая себя за то, что так глупо позволила заманить себя в ловушку, и гадая, есть ли среди слуг лорда Граймса еще шпионы Стражей помимо того лакея, который доставил мне фальшивую записку, которую якобы написал он.

* * *

Стрикленд не привык к тому, что его заставляют ждать, но если сейчас ему приходится задерживаться, то находиться в гостиной графа Винчестера достаточно приятно. Фасад фамильного особняка Харкуртов выглядит солидно и неприступно, его комнаты просторны, а убранство утилитарно. Видно, что в доме нет хозяйки, потому что на величественной мебели нет ни смягчающих ее углы завитков, ни подушек, а занавеси, обрамляющие высокие окна, лишены каких-либо украшений. Граф овдовел много лет назад, и до тех пор, пока его сын не сумеет наконец сочетаться браком с леди Лилит, в доме вряд ли появится женская рука. Стрикленд медленно ходит по комнате, задерживает взгляд на дорогом изящном секретере времен Людовика XIV и думает о том, что граф должен особенно ценить своего единственного сына, поскольку у него нет ни жены, ни других детей.

– О, Стрикленд, прошу меня простить. – Граф бодро входит в гостиную. – Мне пришлось задержаться в палате лордов. Думаю, вы и сами знаете, как настойчивы бывают ее молодые члены, когда отстаивают свои законопроекты.

– Лорд Харкурт. – Стрикленд сухо кланяется. – В самом деле, даже в палате лордов нет спасения от идеализма.

Граф стоит перед Стриклендом, с вызовом глядя ему в глаза.

– Но разве сами мы не были когда-то такими же юношами, полными надежд? – говорит он.

– Возможно, но это было очень давно. К счастью, годы излечили меня.

Лорд Харкурт машет рукой в сторону дивана с высокой спинкой и садится в кресло, стоящее напротив. Он хорошо знает правила игры. Вне стен парламента эти двое противостоят друг другу во всем. Клан Лазаря и Стражи – заклятые враги. Стрикленд угрожал жизни сына графа. И все же они оба будут соблюдать правила боя. Они будут вежливы, будут вести себя с достоинством. Однако у графа нет никакого желания затягивать их встречу.

– Полагаю, вы явились ко мне, чтобы узнать, как продвигаются дела моего сына в завоевании сердца Лилит Монтгомери, – начинает он. – Могу сообщить вам, что он ужинал с ней три дня назад.

– Это мне известно. – Стрикленд на несколько секунд замолкает, чтобы увидеть, как его осведомленность злит графа, потом добавляет: – Однако есть существенная разница между ужином, на котором присутствует еще дюжина гостей, и ужином тет-а-тет. Полагаю, они так и не объявили даты свадьбы?

– Нет, не объявили, – признает граф. – Однако…

Стрикленд поднимает руку.

– Прошу вас, не оскорбляйте мой интеллект, утверждая, будто их дружба продолжается. Факт есть факт, ваш сын, несмотря на все его достоинства, так и не смог получить руку и сердце Лилит Монтгомери. Да, они обручены, но их помолвка длится слишком долго, и те, кто разбирается в подобных вещах, говорят мне, что она вряд ли закончится свадьбой. Так что мы больше не станем ждать, когда виконт наконец добудет для нас то, что мы хотим получить.

Граф бледнеет, но делает впечатляющую попытку скрыть свой страх.

– Но тогда… что же вы собираетесь предпринять? Я сделал все, что в моих силах, чтобы добыть то, что вам нужно. Мой сын искренне пытался завоевать сердце Лилит. Надеюсь, вы понимаете, что мы не виноваты в том, что этот план не дал желаемого результата?

– Дорогой Харкурт, дело не в том, кто виноват. Какой смысл в поисках виновного и упреках? Нет, я пришел отнюдь не затем, чтобы пожурить вас за то, что вы не выполнили наш уговор. Я как представитель Стражей просто хочу предложить вам выбор.

– Выбор?

– Вот именно. Время – жестокий хозяин, и вы не в силах с этим не согласиться, так что мы не можем позволить себе роскошь быть добрыми. Я предлагаю вам выбрать одно из двух: либо вы сами добудете для нас Эликсир вместе с необходимыми для его изготовления рецептом и заклинанием, что, естественно, подразумевает раскрытие Великой Тайны, либо мы освободим вас от бремени отцовства.

– Вы убьете Льюиса?

– К сожалению, другого пути нет. Наш первоначальный план использовать седьмого герцога Рэднора, чтобы воздействовать на его сестру, окончился полным провалом. А ваш сын не смог добиться успеха более… романтичным путем. Мы полагаем, что благодаря вашему положению в клане и вашей близости к семейству Монтгомери вы можете добыть Эликсир и сами. Особенно если у вас будет соответствующий стимул.

– Но Эликсир хранится в катакомбах под площадью Фицрой…

– Куда вы, несомненно, можете получить доступ.

– Даже если бы мне это и удалось, я не знаю Великой Тайны. Это знание передается от одного Великого Мага к другому. Так что этот секрет хранит только сама Лилит.

– В таком случае, когда вы будете добывать для нас Эликсир, выведайте также правду о том, как его готовить, у вашей драгоценной Утренней Звезды. Или доставьте ее к нам, и мы сделаем все сами. Либо одно, либо другое.

– Она ничего мне не скажет. – Граф качает головой. – Уверяю вас, она не откроет Великой Тайны никому.

– Да ну? Что ж, поживем – увидим. Если вы не способны выведать у нее этот секрет, то доставьте к нам имеющийся в наличии запас Эликсира и вместе с ним привезите вашу спесивую Верховную Ведьму. Когда у нас будет и то и другое, мы позаботимся об остальном.

Глава 22

Я сижу в своей комнате и пишу письмо маме. О чем же написать? После недавних немецких бомбардировок и неудавшейся попытки Стражей похитить меня я решила, что оставаться в Лондоне ей небезопасно. Это было нелегко, но мне все-таки удалось убедить ее, что участившиеся налеты цеппелинов – это достаточная причина для того, чтобы уехать в Рэднор-холл. Бомбежки так ее пугали, что она, наверное, была бы счастлива уехать от них подальше, однако наше загородное поместье ей не по душе. Думаю, в Лондоне она чувствует себя ближе к отцу. И к Фредди. Так что мне пришлось придумать еще одну басню о здоровье Уизерса. Я сказала ей, что он захворал и, чтобы восстановиться, ему срочно нужны свежий воздух и покой. И в конце концов она согласилась уехать. В своем письме я уверяю ее, что в доме, несмотря на ее отсутствие, все идет так же гладко – хотя нам всем, разумеется, ее очень недостает – и что слуги прекрасно справляются со своими обязанностями и без Уизерса. Я рассказываю ей, какие растения цветут в нашем саду, хотя таких растений очень мало, поскольку весна задерживается, как будто решив, что столь веселому времени года не место в угрюмом Лондоне военной поры. Я не могу писать ей о страданиях людей. Она бы только расстроилась, если бы я упомянула, например, о том, как трудно сейчас живется семье Мэнганов. И я не осмеливаюсь упоминать Фредди. Я знаю, она любит о нем говорить, но если позволить ей предаваться фантазии о том, что он все еще жив, это только усугубит проблему. Надеюсь, со временем она приспособится к жизни без него. И разумеется, я не могу написать ей о том, что меня тревожит. Интересно, сколько раз отец хотел излить душу женщине, которую любил, но не мог этого сделать, потому что она и не подозревала, что он волшебник? Наверное, мне никогда еще не было так одиноко. Но к кому из членов клана я могу обратиться за поддержкой? А если бы здесь был Брэм? Смогла бы я ему все рассказать? Разве смог бы меня понять неволшебник?

Я пытаюсь сосредоточиться на написании письма, но внезапно меня охватывает такой ужас, что я роняю перьевую ручку и хватаюсь за сердце. Я чувствую такое стеснение в груди, что едва могу дышать, и мне становится ясно – Брэму грозит страшная опасность. На белой бумаге расплывается пятно чернил из ручки, выпавшей из моих пальцев, так по плоти может разливаться кровь.

– Брэм. – Объятая отчаянием, я не могу не прошептать его имя. – О, Брэм!

Я должна узнать, что с ним. Я так встревожена, так испугана, что мне нелегко успокоить свой разум, чтобы вызвать дух. Я знаю, многие из них сейчас близко. Я вызываю старого друга, духа, который не раз помогал мне отыскивать Брэма прежде.

Я здесь, Дочь Ночи.

«Скажи мне… он ранен? Что ты видишь? Что ты слышишь?»

Я вижу его, он лежит не двигаясь. Его глаза закрыты.

«Он дышит? Он жив?»

Да, он дышит. Он жив.

Я ловлю себя на том, что все это время ждала, затаив дыхание, и сейчас жадно глотаю воздух. Он жив! По-видимому, ранен, но жив. Возможно, благодаря этой ране он вернется домой. Эта мысль вызывает у меня такой прилив чувств! Как же я выдержала все это время без него, как вынесла всю эту темноту и пустоту? Я знаю, он любит меня или, по крайней мере, любил. Чувствует ли он то же самое и теперь, после того как я так его обидела? После того, как я его покинула? Захочет ли он меня видеть? Есть ли еще надежда, что мы когда-нибудь будем вместе? Если союз волшебницы и неволшебника – это безрассудство, то мы с ним станем всего лишь еще одной каплей безумия в том хаосе, который принесла с собой война. Ведь любовь – это наверняка самое важное.

Прекрасные чувства, сестренка.

Я сразу понимаю, кто это сказал.

Яго шипит от ужаса и выгибает спину, прижав уши к голове и оскалив зубы, потом, уставившись на что-то в углу, начинает рычать. Я вскакиваю на ноги. Меня так испугало то, что случилось с Брэмом, что уходит несколько секунд на то, чтобы достаточно овладеть собой и во всеоружии встретить дух Уиллоуби. И тут я вижу, как он обретает форму, прямо здесь, передо мной.

– Как ты смеешь? – Я произношу эти слова вслух, чувствуя, как это создает некоторую дистанцию между мной и им. Если он хочет показаться, я буду говорить с ним так, как если бы он все еще ходил по земле. – Я тебя не приглашала и не желаю тебя видеть, – говорю я. – Попытки твоих хозяев забрать у меня то, что им не принадлежит и никогда не будет принадлежать, потерпели крах. Так что твое упорство не имеет смысла.

Неужели ты воображаешь, что они так легко сдадутся после того, как несколько веков ждали своего часа? Если они сейчас и отступили, то только затем, чтобы перегруппироваться. Чтобы дождаться благоприятного момента и удвоить усилия. Ты не сможешь отбивать их нападения бесконечно, Утренняя Звезда.

Тень в углу комнаты становится все гуще, очертания человеческой фигуры делаются все явственнее. Яго продолжает шипеть. Я бестрепетно смотрю на этот дух, высокий, сильный, с лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не жестокий взгляд и окутывающий его ореол зла.

– Фредди больше нет, а Брэма тебе не достать. Клан Лазаря никогда еще не был так хорошо подготовлен и защищен. Ты должен понимать, что Стражам никогда не получить Эликсир. Так что возвращайся к себе во Тьму.

А кого я смогу там встретить – может быть, твоего братца? Или твою служанку? Твоему отцу и тебе не следовало делать ее ведьмой. Для этого она была недостаточно сильна. И ты оказалась недостаточно сильна, чтобы спасти ее. Сколько еще близких ты принесешь в жертву своим принципам, Дочь Ночи? Сколько?

И он исчезает. Мгновенно растворяется во тьме, словно его и не было. Но он был здесь. И от его слов у меня разрывается сердце. Я кладу на грудь руку, жду, когда оно успокоится, потом быстро надеваю зеленый плащ. Я должна спуститься в Большой зал. Должна войти в священный круг и из этого безопасного убежища призвать к себе духов и попросить их совета. Ясно, что я должна действовать, но я не могу делать это в одиночку. Мне нужно, чтобы меня наставили души, которые куда старше меня.

Проходя по саду, я снова слышу шепот духов. Они теперь всегда рядом, и мне страшно подумать, что может произойти, если Стражи вновь завладеют Эликсиром и Великой Тайной. Ведь вокруг столько заблудших неприкаянных душ, желающих вновь обрести плоть. С какой охотой они могут попытаться пересечь Рубикон, если Стрикленд получит то, что хочет, и Стражи снова займутся черной магией? И надо помнить, что на духи усопших действует еще и тот коллективный страх, который охватывает город, когда прилетают цеппелины, несущие смертоносный груз. К тому времени, когда мы с Яго спускаемся по винтовой лестнице в подземелье, я чувствую себя по-другому. Я спускалась сюда много раз во время налетов цеппелинов, но мне никогда еще не доводилось слышать сразу столько настойчивых голосов. Похоже, все духи, обитающие в Царстве Ночи, хотят, чтобы я услышала их. Льюис прав, они больше не желают оставаться в мире мертвых, во всяком случае, многие из них. И виновата в этом я. Они видели, как я оживила Фредди. И думают, что я могу воскресить и их и дать им возможность снова ходить по земле.

Но я не могу!

Я пойду в Большой зал, постараюсь успокоить бедных духов и попрошу совета и наставлений у тех, кто знает о таких вещах больше, чем когда-либо узнаю я.

Я толкаю затейливо украшенные распашные двери, и крылья изображенной на них гигантской стрекозы расходятся в стороны, когда я вхожу в нашу святая святых. И вскрикиваю, увидев, что здесь кто-то есть. Перед алтарем стоит мужчина, запустив руки в открытый Ведьмин ларец. Я бы не удивилась, обнаружив тут обретший очертания дух, но этот человек не принадлежит к миру мертвых. Это человек из плоти и крови. И он мне знаком. Я быстро собираюсь с мыслями. При виде непрошеного гостя Яго останавливается. Я откашливаюсь и стараюсь придать своему голосу твердость.

– Лорд Харкурт. Что привело вас в Большой зал в такой час, да еще без приглашения?

– Лилит. – Он улыбается безмятежной улыбкой, как будто я не застала его с поличным. – Дружба наших семей продолжается на протяжении жизни многих поколений. Неужели ты не хочешь видеть меня рядом?

– Почему же, хочу. Если я вас приглашала. Но вы предпочли явиться тайно. Это… странно. – Мой взгляд падает на его левую руку, и я с ужасом вижу, что он держит в ней шкатулку, в которой находится Эликсир. Теперь все понятно! Его послал Стрикленд. Он знает, что граф хорошо изучил катакомбы под моим домом. Интересно, сколько времени графу Винчестеру понадобилось, чтобы придумать способ, как проникнуть сюда незаметно? Войти, не подняв на ноги ни одного из тех, кто меня защищает, как из Царства Ночи, так и из Царства Дня?

Я мысленно зову офицеров-роялистов, но они не приходят. Вернее, не могут прийти. Я чувствую, как они пытаются преодолеть сковывающее их волшебство и прорваться ко мне. Граф не пускает их. Что еще он придумал? Изо всех сил стараясь не показать своего страха, я делаю шаг вперед. Я велю факелам зажечься, и они вспыхивают, но я нарочно зажгла не все из них, чтобы граф не заметил, как дрожат мои руки.

– Отец всегда говорил, что вы полезный союзник, но что из вас вышел бы опасный враг. Я вижу, в этом он был прав.

– Как и во многом другом.

– Вы держите в руке Эликсир. Полагаю, собираетесь отнести его Стрикленду. – На мгновение с лица лорда Харкурта сползает маска спокойствия, и я успеваю заметить: мои слова смутили его. И я пытаюсь использовать это эфемерное преимущество. – Должна сказать, что я удивлена и разочарована. Я была о вас лучшего мнения. Я знаю, вы не во всем соглашались с моим отцом, но он вас уважал. И я тоже. До настоящего момента. – Я начинаю ходить по периметру священного круга. Медленно. Осторожно. За мной идет Яго, его гибкое тельце напряжено, он виляет хвостом.

Наверху падают бомбы. Даже здесь, глубоко под землей, трясутся стены, когда они попадают в соседние дома.

– Я и представить себе не могла, что вы, один из самых видных магов Клана Лазаря, предадите всех нас, нарушите обеты и захотите отдать Эликсир гнусному и опасному существу. Ради чего, граф? Что Стрикленд вам пообещал? Что он вам предложил, раз вы решили продать ему свою душу?

Лицо графа мрачнеет.

– Как ты смеешь судить меня, Лилит Монтгомери?

– А вот смею! Любой член Клана Лазаря осудил бы вас. Вы предатель!

– Ты и сама не без греха, Утренняя Звезда! Ты была готова нарушить обеты, чтобы спасти своего никчемного братца!

– Спасая брата, я не нарушала обетов! Как Верховная Ведьма я имею право применять Эликсир. Я сделала это из любви. И заплатила за это высокую цену. А вы собираетесь отдать наше достояние, продать его человеку, который использует вас в ужасных целях.

– Почему обязательно ужасных? Почему мы присвоили себе право решать, кому можно, а кому нельзя использовать его? Почему Эликсир не может принадлежать и ему?

– У вас слабые аргументы, милорд.

– Но ты ничего не можешь на них возразить! Почему отказ использовать Эликсир – единственно верный путь? Ты же сама убедилась, что это необязательно так. Ты сама, леди Лилит. И в чем же ты отличаешься от…

– От этого чудовища? От человека, который приказал убить Фредди? Отличаюсь, да еще как! И я никому не открывала Великой Тайны. Я храню ее свято и хранила, даже когда прибегла к Черной некромантии, чтобы вернуть брата из Царства Ночи. – Я на мгновение замолкаю, ибо мы подошли к главному вопросу. – Скажите мне, граф, как же вы собираетесь узнать у меня Великую Тайну? Ведь вы здесь, как я вижу, один? Может быть, намерены меня пытать? Думаете, отец не научил меня уноситься с духами, чтобы не чувствовать боли? Или вы воображаете, что вам удастся меня запугать, как какую-нибудь глупую девчонку? Здесь нет никого из тех, кто мне дорог, так что у вас не получится им угрожать. Моя мать сейчас далеко и под надежной защитой. Фредди погиб. Даже…

– Даже кто?

И тут я понимаю, что ему донесли о моих чувствах к Брэму и, как это ни невероятно, радуюсь тому, что любимый мужчина сейчас далеко, на другом краю земли, где его лечат врачи и охраняют сослуживцы.

– Больше мне никто не дорог. Разумеется, кроме Льюиса, но вы же вряд ли будете угрожать собственному сыну. – Его выдает мелькнувший в глазах страх. Теперь я понимаю. Он делает это не ради обещанных богатств. Он делает это ради Льюиса. Он руководствуется любовью к сыну, как я руководствовалась любовью к брату.

Он видит: я все поняла, и мне кажется, что это не укрепляет, а ослабляет его решимость. Я делаю шаг вперед, и он инстинктивно пятится, по-прежнему держа в руке шкатулку с Эликсиром.

– Не делайте этого, – прошу я. – Льюис бы этого не хотел. Пожалуйста, не делайте.

– Ты могла просто выйти за него замуж. – Граф качает головой, смаргивая слезы. – Ведь он тебя любит, и ты это знаешь. Если бы ты перестала увиливать и вышла за него замуж, вы бы сблизились и он смог бы убедить тебя поделиться с ним Великой Тайной добровольно, я в этом уверен.

– Нет, не смог бы.

– Да смог бы, смог! И тогда не возникло бы необходимости во всем этом.

Наверху взрывается еще одна бомба, и с северной стены зала осыпается штукатурка, а чаша на алтаре качается. Яго припадает к холодному каменному полу.

– Я никогда не открою вам Великой Тайны, чтобы вы сообщили ее Стрикленду. Он человек безнравственный. Он бы использовал ее во зло. Он не знал бы удержу. Использовал бы Эликсир направо и налево. Без оглядки на мораль. Такому человеку нельзя давать столь огромную власть, да вы наверняка понимаете это и сами.

Граф распрямляет сгорбившиеся было плечи, и его взгляд снова становится жестким.

– Я знал, что ты ничего мне не скажешь. Я знаю тебя всю твою жизнь, Лилит, и я понимал, что, если мне не удастся шантажировать тебя тем, что я причиню вред кому-то из твоих близких, ты ни за что не откроешь мне этот секрет. Но у Стрикленда другие методы. Стрикленд Страж. У него имеется собственная магия, и она очень сильна. И он получит от тебя то, что ему нужно, я нисколько в этом не сомневаюсь.

И прежде чем я успеваю спросить, как он намеревается переправить меня к Стражам, с лестницы доносится звук шагов и в зал врываются двое дюжих мужчин. Я творю заклятье помех, и путь им, взлетев над полом, преграждает одна из скамей. Один из них спотыкается о нее и падает, но второй продолжает двигаться ко мне.

Я вскидываю руку, насылая на него заклятье малого огня, и его рукав охватывает пламя. Он останавливается, чтобы сбить огонь, и я пользуюсь этим моментом, чтобы попытаться отобрать у графа шкатулку с Эликсиром.

Но он только сжимает ее крепче.

– Не делай это еще более неприятным, Лилит. Эликсир мне необходим.

– Нет!

Я пытаюсь призвать духов-хранителей, молю Гекату поделиться со мной своей силой, но в зале действует какая-то могучая магия, намного более сильная, чем та, которую отец Льюиса мог бы творить в одиночку. Я чувствую, как на моем теле выступает холодный пот, ибо я узнала этот знакомый мне мерзкий дух. Уиллоуби! Стрикленд послал сюда, в зал, своего карманного духа. Эта сущность служит проводником для его магии. Неудивительно, что сюда не могут попасть дружественные мне духи, а моя собственная магия действует слабее. Подозрения подтверждаются, когда я вижу, как из-за алтаря встает огромная угловатая тень. Яго прыгает и встает передо мной, яростно шипя на призрачную фигуру, которая придвигается ко мне все ближе и ближе. Бедный кот охвачен ужасом, но слишком предан мне, чтобы бросить меня и убежать. В следующую секунду Уиллоуби отшвыривает его в сторону.

– Не трогай Яго! – кричу я, и тут меня хватают подручные графа. – Вы совершаете ужасную ошибку. Вы не должны помогать Стрикленду. Не должны! – Меня тащат к двери. Граф идет следом, по-прежнему сжимая в руке шкатулку.

– Льюис никогда вам этого не простит, – говорю я. – Никогда.

– Он ничего не узнает. Стрикленд отправит тебя к твоему любимому отцу, и, возможно, ты даже будешь ему за это благодарна. А поскольку у тебя нет наследников, после твоей смерти я сделаю все, чтобы стать следующим Верховным Магом Клана Лазаря, а когда я умру, это место займет Льюис. – На его лице отражаются легкие угрызения совести, но это длится всего лишь миг. Он тут же старается избавиться от них, делая очередную попытку оправдать свои действия. – Посуди сама, Лилит, я выбираю не между скромной и великой судьбой для сына, а между его жизнью и смертью.

Мужчины выволакивают меня из зала, и тут я своим острым слухом ведьмы слышу свист бомбы. Бомбы, которая падает прямо на нас. Остальные тоже слышат ее. На несколько секунд мы все застываем, объятые ужасом, прислушиваясь к смерти, которая несется на нас, разрезая ночную тьму. Затем один из подручных графа отпускает мою руку и поворачивается, чтобы убежать. Другой, видимо, инстинктивно, вцепляется в меня еще крепче. Но это длится всего лишь долю секунды, потому что над нами взрывается крыша. Раздаются истошные вопли. Времени, чтобы убежать, больше нет. Я могла бы попытаться укрыться под алтарем, но я знаю, что теперь меня может спасти только какая-то куда более могучая сила. Я закрываю глаза и в последний раз взываю к Гекате, в то время как сверху на нас падают камни, кирпичи, деревянные балки и летит удушающая пыль, ибо самая большая из когда-либо сброшенных на город бомб попала прямо в дом номер один на площади Фицрой.

Глава 23

Я едва узнаю себя в отражении в большом зеркале, которое стоит в новой спальне. Строгость моей новой короткой стрижки несколько смягчает расшитая жемчугом повязка, к которой будет прикреплена фата. Я быстро привыкла к изящным линиям короткой прически и рада, что мне больше не нужно тратить часы на то, чтобы причесать и уложить мою шевелюру. Мама с прямотой, которая пришла к ней с возрастом, сказала, что теперь мои волосы выглядят ужасно. Льюису же моя нынешняя стрижка нравится, что, как я полагаю, немаловажно. Я все еще достаточно старомодна, чтобы считать, что невеста на свадьбе должна выглядеть так, чтобы жених был доволен.

Медленно поворачиваясь перед зеркалом, я разглядываю фасон и отделку свадебного платья. В эти последние несколько месяцев я не смогла бы подготовиться к свадьбе без помощи Шарлотты, и это она нашла для меня замечательного модельера. Такого, который, спасибо духам, внимательно выслушал все мои указания и сшил для меня наряд, в котором я не буду выглядеть смешной. Его линии современны, легки, оно едва касается моего худощавого тела, подчеркивая его естественный угловатый силуэт. Однако оно сшито из китайского шелка и отделано старинными, расшитыми жемчугом кружевами. Сочетание получилось прелестным. Надеюсь, что, когда настанет день свадьбы, мама будет горда, а Льюис счастлив.

– Благодарю вас, миссис Морелл. Я его снимаю. Дальнейшие примерки не понадобятся.

– Вы довольны вашим платьем, миледи?

– Я от него в восторге. Вы все потрудились на славу, и результат просто великолепен. Спасибо.

Я протягиваю руки, чтобы она смогла расстегнуть крошечные, обшитые материей пуговицы манжет.

– Вы выглядите так изысканно, миледи, – говорит миссис Морелл. – Я распоряжусь, чтобы вам доставили фату, как только ее привезут из Парижа, – добавляет она и хлопает в ладоши, подавая знак помощнице, что надо помочь мне снять платье, так что вскоре я снова облачаюсь в повседневный наряд.

Оставшись одна, я беру на руки Яго и через широкие стеклянные двери выхожу на балкон, чтобы полюбоваться видом ночной Темзы. Я выбрала эту квартиру в пентхаусе именно из-за открывающихся из нее видов на парламент и реку. Когда дом на площади Фицрой был разрушен бомбой, я решила, что не хочу жить в таком огромном особняке. Мама вопреки всем ожиданиям прижилась в Рэднор-холле и не хочет возвращаться в Лондон. Времена изменились. Теперь уже нецелесообразно и нежелательно держать большой штат прислуги. К тому же в квартире живу я одна, и в наше время было бы глупым расточительством нанимать кучу горничных и лакеев, чтобы они обслуживали одну меня. Когда мы с Льюисом поженимся, мне придется, ничего не поделаешь, переехать в лондонский особняк Харкуртов. Меня такая перспектива совсем не радует, поскольку это мрачный дом, лишенный всякого очарования, со множеством комнат, которые никому не нужны. Возможно, со временем я сумею убедить Льюиса, что моя прелестная квартира лучше подходит для наших нужд. Во всяком случае, для моих.

К концу войны в нашем бедном городе ее отметины были видны везде. Воздушных налетов было не так уж много, но они не прошли бесследно. К тому же из-за нехватки всего, в том числе рабочей силы, за зданиями четыре года не было никакого ухода, парки заросли или же были распаханы под огороды, на памятники махнули рукой, ради выполнения военных задач с крыш сняли весь свинец и даже отправили в переплавку чугунные ограды фасадов. Процесс восстановления шел медленно и трудно. Здание, где находится моя квартира, было возведено всего несколько месяцев назад, оно стоит у самой Темзы, и его ультрасовременный фасад смотрит на викторианскую готику парламента, который находится на противоположном берегу. Мне нравится такое месторасположение. Будучи ведьмой Клана Лазаря, я являюсь частью чего-то древнего, уходящего корнями в незапамятные времена, но я также принадлежу к поколению, которое куда более, чем кто-либо до нас, должно смотреть в будущее и строить новое завтра без оглядки на боль недавнего прошлого.

Яго нетерпеливо ерзает, и я опускаю его на балконный пол. Он сразу же запрыгивает на чугунный столик и умывается. Он уже стар, но его шерсть по-прежнему черна, как полночное небо, и он все так же гибок и подвижен. Он легко приспособился к жизни в новой обстановке и, похоже, так же наслаждается открывающимся из окон видом, как и я. Но вряд ли он может оценить особенности архитектуры Ватерлоо-корт. В этом здании цвета слоновой кости семь этажей квартир, все с балконами, выходящими на реку, с выкрашенными мятно-зеленой краской оконными рамами и перилами. Кое-кто пришел в ужас от смелых линий и необычных пропорций, которые диктует этот архитектурный стиль, я же нахожу, что они как нельзя лучше подходят для того времени, в котором мы живем теперь. В наш век претенциозность была бы неуместна. Время архитектурных излишеств прошло. Насколько же благороднее и честнее выглядит этот современный стиль.

Разумеется, я бы предпочла, чтобы наш особняк на площади Фицрой остался цел. Это был дом моей семьи, и я была там счастлива. Его разрушение стало для мамы еще одним ударом, и я запрещаю ей приезжать туда, где он раньше стоял, и смотреть на оставшиеся руины. Бомба не только уничтожила дом, но и отняла несколько жизней. Многие слуги находились в кухнях на первом этаже или спустились в подвал, находившийся под передней частью дома, но некоторые уже поднялись в чердачные комнаты, и их бомба убила мгновенно. Мы потеряли нашу кухарку и судомойку Сару. И нашу экономку, милую миссис Джессап, которой маме очень недостает.

Яго и мне повезло. Большая часть катакомб была разрушена силой взрыва и провалившимися вниз стенами дома. Если мне было нужно доказательство силы защитной магии, то я получила его, когда обнаружила, что стою среди развалин целая и невредимая. Вокруг меня все превратилось в груду разбитых кирпичей, балок и оконных рам, а мамина любимая чугунная винтовая лестница была сплющена и смята. Из-под обломков слышалось жалобное мяуканье, потом Яго вылез наружу. Как ни парадоксально, кота спас тот самый жестокий удар, который нанес ему Уиллоуби, поскольку этот удар, вышибив из него дух, отбросил его под притолоку распашных дверей зала. Сила взрыва подняла на поверхность и шкатулку с Эликсиром, которая валялась среди обломков. Все остальные магические артефакты клана, все, что мы использовали для вызова духов и волшебства, было утрачено навсегда. Большой зал перестал существовать, а вместе с ним были уничтожены и Серебряный Шнур Мэйгора, и Ведьмин ларец и чаша. Я благодарю духов за то, что уцелел Эликсир. Шкатулка, в которой находятся единственный существующий флакон этого драгоценного зелья и бриллианты Монтгомери, хранится сейчас в месте, где, я уверена, ее никто не потревожит.

Мне было тяжело видеть, как Льюис горюет о своем погибшем отце. Вполне естественно, что он его любил, и после мучительных раздумий я решила не говорить ему, зачем граф в действительности приходил в ту ночь в катакомбы под моим домом. Начинать совместную жизнь под бременем такой тайны будет нелегко, но я не вижу никакого смысла в том, чтобы сказать Льюису, что его отец собирался предать клан. Или что он готов был принести в жертву меня. Ведь старый граф умер и больше никому не может причинить зла. И насколько труднее было бы Льюису принять смерть отца, если бы он знал, что тот оказался в ту ночь в катакомбах из-за него, своего сына. Если бы я все ему рассказала, это бы только омрачило его память об отце, которого он обожал, и внушило бы ему чувство вины. Нет, лучше ему ничего не знать, так что мне придется нести бремя этой тайны в одиночку.

Смеркается, и по Лондону разливается море огней. Весенняя ночь ясна, и я не могу не полюбоваться на звезды. Я захожу обратно в спальню и иду в вестибюль, где сажусь в лифт, установленный специально для того, чтобы я могла приходить в разбитый на крыше сад. Его механизм тихо гудит, и я выхожу на крышу. Сад достаточно велик, чтобы там поместились шезлонги, столы и небольшой плавательный бассейн, но сегодня я поднялась сюда не ради них. В дальнем конце сада, обнесенного оштукатуренной, выкрашенной белой краской низкой стеной, возвышается сооружение со стеклянным куполом и дверью, на которой красуется такое же изображение стрекозы, как то, что украшало двери Большого зала. Каждый раз, когда я захожу под стеклянный купол, мое сердце бьется немного быстрее. Когда катакомбы были потеряны для нас навсегда, я поняла, что мне необходимо какое-то место для общения с духами из Царства Ночи. Раз уж по практическим соображениям его нельзя было обустроить под землей, то что могло быть лучше, чем темнота ночного, усыпанного звездами неба? Строители, возводившие Ватерлоо-корт, прекрасно выполнили просьбу возвести для меня на крыше обсерваторию, и я буду всегда благодарна им за замечательные результаты их трудов.

Изнутри стен почти не видно, поскольку из кирпичей сложен только самый их низ, не больше ярда, а вся остальная конструкция состоит из тонкого стального каркаса и стекла. И какого стекла! Одни его секции плоски, другие изогнуты, и сквозь него прекрасно видны и звездное небо, и лежащий внизу город. Я люблю приходить сюда грозовыми ночами, когда мое прозрачное укрытие атакуют ветер и дождь, а я сижу в сухости и комфорте, любуясь буйством стихий, но не промокая. А в ясные ночи, такие как эта, я чувствую себя так, словно родилась, чтобы жить на небесах, глядя на звезды. В северной части зала даже есть телескоп в корпусе из блестящей латуни, так что я могу рассматривать небесные тела более детально. Это занятное времяпрепровождение и единственная роскошь, которую я позволяю себе в эти смутные времена.

Когда клан лишился своего дома, обязанность предоставить ему новый пала на меня. Видные маги высказали на этот счет много идей, и все их проекты сводились к мрачной готике. Но я решила, что нам нужны перемены. Нужно такое святилище, которое знаменовало бы собой нашу приверженность не только прошлому, но и будущему. Кто сказал, что для того, чтобы быть ближе к духам, надо зарываться под землю? Это была всего лишь традиция. Мы занимаемся некромантией не затем, чтобы поднимать мертвых из могил, нам вовсе не нужно, чтобы они выходили из-под земли, так почему мы должны, подобно кротам, копошиться в подземелье? Духи обитают в своем собственном особом мире, и устанавливать с ними контакт лучше всего ночью, но отнюдь не обязательно из тьмы катакомб. Моя идея породила в клане немало разногласий, впрочем, я это и ожидала. Но я осталась при своем мнении. Я даже сказала, что не возражаю против того, чтобы самые опытные члены клана проводили свои собрания в каком-то другом месте, если они признают, что я как Верховная Ведьма имею полное право обустраивать наше святилище там, где хочу. В конце концов, они могут не ходить на собрания, которые проводятся здесь, у меня. И после множества споров было решено, что новым домом Клана Лазаря будет моя обсерватория, если она понравится духам. Вдоль стен здесь стоят мягкие стулья, а пол выкрашен точно так же, как в Большом зале катакомб. И духи приходят сюда с большой охотой, когда мы вызываем их или приказываем им явиться, и чувствуют себя как дома в этой полной воздуха постройке на небесах.

У меня была и другая причина вывести наши собрания из катакомб. Я все еще просыпаюсь по ночам, охваченная паникой, когда мне снятся кошмары о том, что я видела во Тьме, когда Фредди едва не утащили в ее глубины. Когда я думаю, что он мог остаться в таком страшном месте. Во Тьму удаляется все самое чудовищное в этом мире, но только после того, как перестает ходить по земле. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы не приближаться к ней и держать других членов клана подальше.

В маленькой нише у двери негромко звонит колокольчик, стало быть, ко мне кто-то пришел. Я беру трубку телефона, висящего на стене.

– Кто это, Теренс? Ах да, Шарлотта. Пожалуйста, скажите ей, чтобы она поднялась ко мне в обсерваторию. И не могли бы вы принести нам джин и тоник?

Еще одно преимущество обсерватории перед катакомбами – это то, что здесь я могу принимать своих друзей. Я никогда не смогла бы пригласить их в Большой зал, даже если бы его существование не надо было держать в секрете.

Ко мне поднимается Шарлотта, как всегда оживленная, следом за ней идет Теренс, пожилой дворецкий, неся поднос с напитками. Мне известно, что он немного боится высоты и ему приходится преодолевать себя, чтобы ходить по моему саду на крыше. Ему, конечно, далеко до Уизерса, но он молчалив и усерден, и, поскольку на войне потерял глаз, ему было бы трудно найти другое место. Он вместе с другими слугами живет в комнатах для прислуги, расположенных в подвале, что устраивает и его, и меня. На первом этаже находится ресторан, из которого владельцам квартир могут доставлять еду, к тому же у меня есть небольшая кухня, где Теренс готовит завтрак и ужин. Для мамы непостижимо, как мне удается так жить, но я нахожу свой нынешний образ жизни блаженно простым и дающим мне куда больше личного пространства, чем давала жизнь на площади Фицрой.

– Лилит, дорогая! – Шарлотта целует меня в щеку, затем садится в шезлонг и снимает шляпу и перчатки. – О господи, здесь я чувствую себя так, словно пришла посмотреть на какую-то редкую птицу в ее расположенном на верхотуре гнезде.

– Тогда я, наверное, орел?

– Нет, не орел. Он слишком хищный.

– Тогда, может быть, сова? Ведь я ночная птица.

Теренс подносит нам по высокому бокалу джина с тоником с большим ломтиком лайма и изрядным количеством льда. Потом берет шляпку и перчатки Шарлотты и несколько нетвердой походкой идет к двери лифта на другом конце сада.

– Нет, сова тоже не подойдет. Совы слишком упитанные. А, знаю! Ты феникс! Ты восстала из пепла дома на площади Фицрой и взлетела на этот высокий насест, такая же яркая и великолепная, какой была всегда.

Я смеюсь.

– Шарлотта, что за вздор! Я наименее яркий человек из всех, кого знаю.

– Ну, как хочешь. – Она отхлебывает напиток. – Должна сказать, что, хотя этот твой дворецкий и нетвердо держится на ногах, он готовит отличный джин с тоником.

– Он постепенно осваивается.

– Не представляю, как ты обходишься без камеристки. Видит бог, в наши дни жутко трудно найти хороших слуг. Всех, кого имеет смысл нанять, сразу же расхватывают другие. После войны многие прекрасные горничные забили себе голову новомодными идеями и не хотят больше работать прислугой. Как же теперь жить? Мама говорит, что, если так пойдет и дальше, нам придется продать Гленгэррик.

– Не может быть. Ведь это поместье принадлежит твоей семье несколько поколений. Неужели вы не можете обойтись меньшим количеством слуг?

Шарлотта смотрит на меня так, словно я сошла с ума.

– Лилит, дорогая, ведь мы говорим о моих родителях. Они не представляют, как можно «обходиться», когда речь идет о прислуге. По их мнению, твой образ жизни ужасно странен. Нет, боюсь, спасать их придется мне. Я просто-напросто должна буду побыстрее выйти замуж, и притом за человека, у которого куча денег.

– Весьма откровенная речь. И как, у тебя уже есть на примете счастливый жених?

– Не подкалывай меня. Легко тебе говорить. Ты же заполучила одного из немногих приличных холостяков. Кстати, как поживает душка Льюис? – Шарлотта поудобнее усаживается на шезлонге и отпивает еще джина с тоником.

– Прекрасно, спасибо за интерес.

– Наверняка он считает дни, оставшиеся до свадьбы. Представляю, какой она будет пышной. Жаль, что на ней не будет отца. – Она для проформы замолкает, прежде чем добавить: – Но, надо думать, за графа выходить приятнее, чем за виконта.

Я знаю, что мне следовало бы с неодобрением относиться ко многому из того, что присуще Шарлотте, но она была мне верным другом в трудные времена, и она заставляет меня улыбаться.

– Уверена, со дня на день к твоей двери прискачет рыцарь в сияющих доспехах на белом коне и попросит твоей руки, – говорю я.

– Ха! С тех пор как закончилась эта мерзкая война, я получила всего два предложения о браке. Одно от друга моего отца, который вдвое старше меня, а второе от Стики Стэкпоула. Кто-то должен сказать этому малому, что пышные борода и усы отнюдь не скрывают его мелкий подбородок и еще более крошечный ум.

– Но он невероятно богат.

– Вовсе нет. Когда вы с Льюисом поженитесь и объедините состояния Монтгомери и Харкуртов, самой богатой семьей в Лондоне станете именно вы. – Она на миг задумывается, потом устремляет на меня пытливый взгляд. – Ты что-то отощала. Хорошо питаешься?

– Теперь ты говоришь, совсем как моя мама.

– Никто не оценит твое изумительное свадебное платье, если ты будешь худосочной.

– Я это учту.

– Скорее всего, это оттого, что ты нервничаешь из-за свадьбы.

– До нее же еще несколько недель.

– Но она будет великолепна. Думаю, в ожидании ее любая девушка сидела бы как на иголках. Если, конечно, дело только в этом.

– Что ты хочешь этим сказать?

Она выпрямляется и кладет ладонь на мою руку.

– Ты ведь рада, что выходишь замуж за Льюиса? Да, знаю, я отпускаю шутки насчет того, что хочу выйти замуж из-за денег и все такое, но ты же понимаешь, что я думаю на самом деле. Выходить замуж нужно только по любви. И ты любишь своего жениха, да?

– Конечно, люблю, – с легкостью, порожденной длительной практикой, отвечаю я. Не знаю, кого я пытаюсь убедить, Шарлотту или саму себя.

– Просто он хочет сыграть свадьбу уже так давно, а ты до недавнего времени всегда говорила «нет».

– Обстоятельства меняются, Шарлотта. И люди тоже.

– Да, наверное. Вот только…

– Шарлотта, если ты хочешь что-то сказать, то говори.

Она снова выпрямляется и ставит бокал на столик из светлой древесины ясеня. Затем берет обе мои руки в свои и крепко сжимает.

– Просто мне кажется, что ты не выглядишь как невеста, которая безумно влюблена в жениха.

– О, Шарлотта, мы же с тобой не какие-то глупые девчонки…

– Нет, но послушай, я ведь знаю, какой у тебя становится вид, когда ты влюблена, Лили, потому что однажды уже видела тебя такой, а сейчас ты совсем не такая. – Она улыбается мне и добавляет: – Я никогда не видела, чтобы какая-нибудь девушка была так невероятно красива, как была ты, когда вы с Брэмом были вместе!

Я стараюсь говорить спокойно, но избегаю смотреть ей в глаза.

– Это было давно, Шарлотта. С тех пор все изменилось.

– Неужели? Ты в самом деле хочешь сказать, что, если бы он сейчас вошел в эту дверь, ты бы не преобразилась и не посмотрела на него влюбленными глазами? Потому что, если честно, я думаю, ты все еще влюблена в него, а то, что ты чувствуешь к Льюису, это совсем не то. Скажи, я права?

– Возможно, – говорю я. – Но разве выйти замуж за Льюиса – это не более… разумно?

Шарлотта отпускает мои пальцы и всплескивает руками.

– Брось, Лили! Мы ведь беседуем о любви – так при чем же здесь разум?

Я не говорю ничего, ибо что я могу сказать? Я не могу сказать Шарлотте, что перед тем роковым налетом цеппелина я и сама решила разыскать Брэма и признаться ему, что я его по-прежнему люблю, потому что любовь – это самое важное в жизни. Я не могу сказать ей, что потом все изменилось. Потому что, увидев, на что был готов старый граф, и вполне осознав, что должна делать я, чтобы выполнять обязанности Верховной Ведьмы нашего клана, я пришла к выводу, что меня сможет до конца понять только другой волшебник. Что нельзя любить неволшебника и быть любимой им, потому что он никогда не сможет понять, какая опасность меня окружает, и принять то, что я постоянно должна быть настороже. А Льюис все это понимает и принимает, потому что у нас с ним один путь. Даже если бы я разыскала Брэма, даже если бы он меня простил, даже если бы я была ему все еще нужна, это было бы неправильно. Это было бы несправедливо и жестоко. Нет, лучше мне больше никогда его не видеть. Выйти замуж за Льюиса будет правильно, какой бы неромантичной ни считала меня Шарлотта. Это будет разумно.

Глава 24

Из окна спальни, которая теперь служит ему еще и студией, Брэм видит самые богатые особняки Шеффилда. Его мать почти не противилась тому, чтобы он устроил в этой комнате свою мастерскую, она была так рада, что он наконец вернулся домой, что, наверное, отдала бы ему и гостиную, если бы он только попросил. Однако отец был недоволен.

– Я думал, ты со всем этим покончил, – сказал он, увидев, как Брэм морщится от боли, подняв руку с кистью на уровень мольберта. – Я надеялся, ты найдешь своей руке лучшее применение, раз уж врачи в госпитале решили выписать тебя домой.

Получив пулю в плечо, Брэм провел последние месяцы войны в госпитальной палате среди других раненых солдат. Он считал, что ему повезло. Его рана зажила, так что остались только шрам, небольшая слабость и изредка возникающая боль. После нескольких месяцев, проведенных в Африке, где ему приходилось сражаться не только с врагом, но и с болезнями: лихорадкой черной воды и малярией, косившими товарищей, где его часть то пробиралась через болота, расположенные на берегах реки Руфиджи, то жарилась под экваториальным солнцем у железной дороги в Уганде, он понимал, как ему повезло, что он вообще смог вернуться домой.

– Отец, я же сказал, что буду работать с тобой на заводе. А картины я могу писать в свободное время.

В ответ отец лишь недовольно крякнул, но Брэм сдержал свое слово. Уже много месяцев он ездит через весь город на сталелитейный завод и часами сидит в конторе, выполняя распоряжения отца. Освободившись, он тут же спешит домой, к краскам и холстам, и начинает с того, на чем остановился вчера. Он еще никогда не работал с таким вдохновением, в такой творческой лихорадке. После того как он прикоснулся к самому краешку небытия, после того как он едва не погиб, в нем родилось желание, родилась потребность воссоздать все, что он видел, что чувствовал, что узнал, на холсте. Воспроизвести лица тех, кого давно нет. Передать то, что им пришлось пережить, и изобразить те далекие земли, где он и его товарищи сражались, страдали и где некоторые из тех, с кем он служил, погибли. Выполнение этой миссии заняло у него последние полтора года. И теперь она завершена.

Но достиг ли я своей цели? Увидят ли другие то, что я стремился передать? Или же они разглядят только фигуры, особенности композиций, игру света и тени и больше ничего? Больше ничего.

Подойдя к прикроватной тумбочке, он берет с нее письмо, которое на прошлой неделе получил от Джейн. Он перечитывает написанные ею слова, и в его ушах звучит ее добрый усталый голос.

«…так что, когда ты приедешь в Лондон на выставку своих картин, ты просто обязан будешь остановиться у нас. Мэнган будет так рад тебя видеть. Его здоровье так до конца и не восстановилось. Боюсь, те месяцы, которые он провел в этом ужасном месте, ослабили его легкие навсегда. Слава богу, наша дорогая Лилит пришла нам на помощь и нашла ему место на ферме в Сомерсете. И знаешь, эта работа пришлась ему по душе! Ты можешь себе это представить?»

Да, Брэм может себе это представить. Он так и видит, как Мэнган пашет рыхлую землю или доит коров, а затем учит всех, как это надо делать. Эта картина заставляет его улыбнуться, но он понимает, что все время перечитывает письмо Джейн лишь затем, чтобы почитать о Лилит. Узнавая новости о ее жизни, он словно становится к ней хоть чуть-чуть ближе. Лежа в госпитале в Найроби, он твердо решил, что если вернется домой, то встретится с ней. Поедет и расскажет ей о своих чувствах. Заставит ее поверить, что через разделяющую их пропасть можно перекинуть мост и что он не может представить себе жизни ни с кем, кроме нее. Убедит, что в мире есть место для них двоих. Ведь война изменила многое. И то, что мешало их счастью несколько лет назад, теперь не кажется таким важным. Он поедет к ней и поговорит с ней. Он ее убедит.

Но люди строят планы, а боги над ними смеются. Наверное, я напридумывал все эти глупости под воздействием лихорадки, которая началась после того, как меня ранили.

Он заставляет себя читать дальше, заставляет свое сердце смириться с горькой реальностью, о которой Джейн пишет на второй странице письма.

«…Шарлотта теперь любимица высшего света, и газеты печатают ее фотографии в обществе какого-нибудь герцога или другой шишки почти каждый день. Лилит во время войны была очень занята, она работала волонтеркой на кухне и в столовой монастыря Пресвятой Марии, готовя и раздавая бесплатный суп. А теперь она выходит замуж. Кажется, ты знаком с ее будущим мужем, графом Винчестером. Раньше он, конечно, носил титул виконта, но его отец погиб от бомбы во время воздушного налета, и теперь он граф. Как же все страдали во время войны! Мэнган говорил, что жених Лилит был на том пышном балу, на который ты ходил перед войной, помнишь? Вы с Перри тогда выглядели настоящими франтами, а вот Мэнгана едва пустили туда, ведь он был одет, как пугало. Мы видели объявление о свадьбе в «Таймс», так что думаю, скоро она перестанет быть леди Лилит Монтгомери и станет графиней Винчестер. Брэм, прошу тебя, пообещай, что погостишь у нас хотя бы неделю после того, как закончится выставка твоих картин, чтобы Мэнган смог вдоволь с тобой пообщаться…»

Графиня Винчестер. Ну конечно, она всегда хотела выйти замуж за Харкурта. За виконта, а теперь и графа. И всегда мечтала видеть своим мужем волшебника. Да и почему бы ей не выйти замуж за графа?

Брэм складывает письмо и кладет его в карман пиджака. Он еще не готов с ним расстаться. Он поедет в Лондон. Он остановится в так хорошо знакомом ему суматошном доме в Блумсбери, будет наслаждаться нежной заботой Джейн, посмотрит на детей и пообщается с Мэнганом. Он проведет выставку своих работ, покажет написанные им картины публике и приготовится к ее реакции. Но он не станет искать Лилит. Он не возьмет ее за руку и не скажет ей, что творится в его сердце. Ничего этого не будет.

Он проверяет упаковку картин и ставит галочки в списке, составленном им вместе со схемой их развески. И тут его взгляд падает на незавернутый холст, стоящий за теми работами, которые он еще не закончил. Он знает, что на нем изображено. Он знает, что он увидит, если посмотрит на него. Вернее, кого.

Злясь на себя, он идет в угол, схватив холст, ставит его на мольберт и, отступив, смотрит на него, сжав губы, твердо решив посмотреть в глаза своим страхам. С холста на него глядит загадочное лицо Лилит. Художник в нем поражен качеством написанного им портрета. Это одна из лучших его работ, и он это знает. А мужчину в нем поражает красота женщины на портрете.

О господи, Лилит, что за чары ты на меня навела?

В глубине души он знает – ее любовь к нему ему не почудилась. И скорее всего, она оставила его и отказалась от возможности выйти за него замуж только из чувства долга, преданности клану и страха. И он верит, что, если он придет к ней, возьмет ее руки в свои и признается, что по-прежнему любит, что она по-прежнему ему нужна, ее прекрасные зеленые глаза скажут ему, что и она все еще в него влюблена. И он решает попробовать встретиться с ней еще раз. Пойти на риск быть отвергнутым, быть униженным. Пойти на риск снова впасть в то отчаяние, которое охватило его несколько одиноких лет назад, когда она им пренебрегла.

Мы могли бы быть вместе. Могли бы отыскать путь к счастью. Если она все еще меня любит. Ведь, в конце концов, нет более сильной магии, чем любовь.

* * *

Сейчас теплый апрельский вечер, и окно моей спальни открыто. Я сижу на своем кремовом диване, закрыв глаза, и слушаю, как бьют часы на Биг-Бене. Девять часов. С минуты на минуту за мной заедет Льюис, чтобы отвезти на маскарад, устроенный Шарлоттой в клубе в Кенсингтоне, который она сняла. Я бы предпочла не идти. И не только потому, что вообще не люблю таких многолюдных и шумных сборищ, а также потому, что сегодня вечером в моих ушах звучит шепот стольких духов. Некоторые из них растеряны, другие хотят обсудить со мной важные дела. Как я могу покинуть их, чтобы предаться бездумному веселью в обществе пустых людей? Почему я позволяю уговорить себя ходить на подобные вечеринки? Я знаю ответ – в этом виноват Льюис. Он любит везде быть со мной, с гордостью демонстрируя меня свету, как будто я редкий зверь, которого удалось поймать. И разумеется, на этот раз мне надо считаться и с чувствами Шарлотты. Сегодняшний маскарад организован ею для привлечения средств, и мы все купили на него «билеты». Собранные таким образом деньги пойдут на одно из добрых дел, творимых благотворительными организациями, в которых она принимает деятельное участие. Она могла бы обидеться, если бы я не пришла.

Раздается стук в дверь, и я разрешаю Теренсу войти.

– Пришел лорд Харкурт, миледи.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю, мысленно отсылая духов прочь. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из них вообразил, будто может сопровождать меня на вечеринку.

– Благодарю вас, Теренс. Вы не могли бы помочь мне надеть этот плащ? – Он спешит ко мне и берет у меня из рук церемониальный плащ. Затем с некоторым трудом, поскольку я выше, накидывает его мне на плечи, после чего я застегиваю спереди затейливо украшенную застежку. Для меня большое удовольствие выйти на люди в костюме ведьмы. Я могу сделать это, поскольку иду на маскарад. Под плащом на мне надето средневекового фасона бархатное платье с расшитым золотой нитью поясом, который обхватывает мои бедра. Я сполоснула короткие, доходящие мне только до подбородка волосы водой с лимонным соком, так что теперь они блестят. Мои глаза подведены сурьмой, а на голову я надела тиару с изображением стрекозы, и теперь я выгляжу как ведьма, пришедшая из тьмы веков.

Я спускаюсь на нижний этаж квартиры, и Льюис встречает меня широкой улыбкой.

– Какой чудесный костюм, Лили. Он тебе очень идет. – Он целует руку, потом касается моей щеки. Он одет как трансильванский граф-вампир, только без клыков. Но он почему-то все равно выглядит опасным, и сегодня кажется мне поразительно похожим на своего отца.

– Льюис, надеюсь, нынче вечером ты не будешь кусать неосторожных дев.

– Такими разнузданными не бывают даже те вечеринки, которые устраивает Шарлотта.

– Не будь в этом так уверен.

Шофер Льюиса припарковал автомобиль возле входа, и мы, сев в него, мчимся по вечерним улицам. Люди гуляют, наслаждаясь хорошей погодой, вдоль реки, держась под руку, фланируют пары. Изредка все еще попадаются кебы с впряженными в них лошадьми, придавая нашему современному динамичному городу старомодную романтичность. Вскоре мы подъезжаем к клубу, где проводится маскарад, и нас встречает и ведет внутрь привратник, одетый как берберийский пират. Наши пальто берут служанки, одетые в ближневосточные наряды. Льюис шепчет мне:

– О, черт, неужели у этого маскарада восточная тема, о которой мы должны были знать?

Я качаю головой.

– Не беспокойся, такой темы нет. Я видела двух Марий-Антуанетт и одного Робина Гуда.

В вечеринке современное странным образом сочетается со старым. Сам клуб недавно был отделан заново от фасада до внутреннего убранства и являет собой очаровательный образец стиля ар деко. Вестибюль украшен прелестной фреской, состоящей из угловатых абстрактных форм, расположенных в виде лучей звезды. Ее цвета ярки, линии четки, а края геометрических фигур отделаны тончайшими полосками позолоты.

Однако маскарадный костюм, который выбрала для себя Шарлотта, представляет собой дань традиции и напоминает о пышных балах предвоенного времени, по которым ностальгируют большинство ее сегодняшних гостей. В некоторых кругах тогда разгоралось нешуточное соперничество за приз, присуждавшийся за лучший маскарадный костюм, причем оно могло продолжаться несколько сезонов, и чем дольше длилось, тем более замысловатыми и странными становились костюмы.

– Лилит, дорогая! – Шарлотта, одетая в изысканный костюм королевы эльфов Титании, сшитый из шифона, расшитый мелким жемчугом и снабженный крыльями из легчайшего газа, подплывает к нам с Льюисом и обнимает меня. – Ты, как всегда, божественна. О, Льюис, с твоей стороны просто бессовестно выглядеть таким умопомрачительным красавцем даже теперь, когда ты вот-вот женишься на самой прекрасной из находящихся здесь дам. Что же прикажешь делать нам, остальным?

Она ведет нас через вестибюль в главный зал, похожий скорее не на бальный зал предвоенных времен, а на современный – с барной стойкой и небольшой сценой, на которой громко играет джаз. Среди гостей ходят официанты в старинных арабских костюмах, высоко держа серебряные подносы с коктейлями и шампанским. Мне уже хочется вернуться в свою тихую квартиру. Я совершенно не расположена ни танцевать, ни заниматься пустой болтовней, которую мне почему-то полагается считать интересной.

Льюис чувствует мое настроение и творит заклинание, от которого я начинаю ощущать запах роз. Я, как он и ожидал, улыбаюсь.

– Так лучше. Я не могу позволить тебе выглядеть хмурой, ведь приближается день нашей свадьбы. А то люди чего доброго решат, что ты ко мне охладела, – говорит он, ведя меня сквозь толпу. – Давай потанцуем.

– Но, Льюис, я не знаю, как танцевать этот новый танец. Я понятия не имею…

– Я тоже. Давай будем что-нибудь придумывать на ходу, ладно?

Он крепко сжимает мою талию, и мы под зажигательную музыку танцуем нечто среднее между фокстротом и какими-то еще не изобретенными па. Я вижу: Льюису здесь хорошо, и не хочу портить ему вечер. Вокруг нас увлеченно танцуют, заразительно смеются и много пьют как молодые, так и те, кто постарше. Они проделывают все это так, словно от получаемого ими удовольствия зависит сама их жизнь. Словно единственный способ выбросить из головы все потери и все горе, которые принесла с собой война, заключается в том, чтобы заполнить каждый миг неистовым весельем. Но мне кажется, что они заменили искреннюю веселость довоенной поры чем-то наигранным, чем-то напускным. Чем-то поверхностным и жалким.

Следующие два часа мы проводим, танцуя и перекидываясь словами, которые почти не слышны из-за музыки и шума, со множеством персонажей как из истории, так и из легенд. Вечеринка становится все более сюрреалистичной – гигантский кролик пытается танцевать чарльстон с королевой Елизаветой I, а на барной стойке сразу три Юлия Цезаря играют в покер. Я мало-помалу ухожу в себя, чувствуя грусть от всеобщей решимости во что бы то ни стало весело проводить время. И мне кажется, что этот угар частично направлен на то, чтобы не замечать самого печального и пронзительного отличия этой вечеринки от таких же маскарадов, проходивших шесть лет назад: женщин в зале сейчас, по крайней мере, в три раза больше, чем мужчин. А многие среди тех мужчин, которые выжили в войне и находятся здесь, имеют заметные шрамы от ран, полученных от бомб и пуль. Можно только догадываться, сколько у них и других, незримых ран.

– Привет, Красотка. А война тебя не изменила.

Я сразу же узнаю этот голос.

Обернувшись, я вижу Гудрун, сидящую у барной стойки на высоком табурете и курящую сигарету через длинный черный мундштук. Ее великолепные рыжие волосы коротко пострижены и уложены блестящими волнами. Она одета в шикарное атласное платье, нисколько не похожее на маскарадный костюм. Она кажется мне немного худее, чем когда я видела ее в прошлый раз. А также старше, но это не все. В ней появилась какая-та настороженность. Опасливость. Меня это не удивляет, ведь ей, как немке, жившей в Лондоне во время войны, должно быть, пришлось ох как нелегко.

– Привет, Гудрун. Рада тебя видеть. А Мэнган с тобой? – Я оглядываюсь по сторонам.

– Чтобы он принял участие в такой бессмысленной возне? Да он скорее съест свой башмак. Нет, Мэнгану теперь не по душе такое веселье. Благодаря вашей замечательной британской системе уголовного правосудия он нездоров. Теперь он предпочитает более тихие мероприятия. – Она затягивается едким сигаретным дымом и, выпустив его клубы через нос, смотрит, как они растворяются в воздухе, потом добавляет: – К тому же теперь Мэнган получает куда меньше приглашений, чем раньше.

– Но ведь он наверняка был в списке гостей Шарлотты.

– О да. Но он никогда не стал бы платить за входной билет. И не только не стал бы, но и не смог бы. Так что я здесь только потому, что меня привез в этот клуб джентльмен, который покупает мои картины. Вон он. – И она показывает рукой на толстого мужчину, которому из-за возраста и немалого веса затруднительно танцевать быстрые современные танцы. – Шут гороховый, но он мой постоянный клиент. Единственный человек в Лондоне, который готов покупать мои работы. Он считает, что когда-нибудь немецкое искусство снова войдет в моду. – Она невесело смеется.

– Но ты по-прежнему живешь в Блумсбери вместе с Мэнганом и его семьей? – спрашиваю я, хотя, по правде сказать, знаю ответ на этот вопрос. После окончания войны я видела Мэнгана несколько раз. Тюрьма действительно подорвала здоровье художника, хотя время, которое он провел в деревне, частично восстановило его. Я знаю, он снова пытается творить, но у людей долгая память. Он и Гудрун теперь утратили популярность – он из-за того, что выступал против войны, а она просто потому, что немка.

– Куда еще мне идти? Мэнган пытается снова ваять скульптуры, но теперь работа с камнем стала для него слишком тяжела. Я говорю ему, что надо переходить на что-то более легкое, на малые формы, но ты же знаешь Мэнгана. Разве он когда-нибудь прислушивался к голосу разума? Перри занимается своими делами. Джейн кормит людей. Дети шумят. Как будто войны не было вообще.

– Но она была.

– Да, была. – Она запрокидывает голову и допивает шампанское, затем машет пустым бокалом, чтобы официант принес еще. – Я слышала, что ты, Красотка, выходишь замуж.

– Да, в следующем месяце.

– Бедный Художник, ты его совсем забыла?

– Конечно, нет.

– В таком случае ты придешь на выставку его картин, которая состоится на следующей неделе.

– У Брэма будет выставка? Здесь, в Лондоне? – У меня перехватывает дыхание. Брэм. И снова пишет картины!

– В галерее Донтлесс на Корк-стрит. Я удивляюсь, что он не прислал тебе приглашения на предварительный частный показ. Но он, разумеется, не станет возражать, даже если ты явишься без приглашения. Возможно, ты сможешь привести жениха.

Я слишком растеряна, чтобы отвечать на ее подковырки. Брэм. Здесь. В Лондоне. И скорее всего, он гостит в доме Мэнгана. Я чувствую укол ревности при мысли, что он проводит время с Гудрун, а не со мной. Но я понимаю, что это совершенно нелепо. Ведь это я не пришла на вокзал, как обещала, пять лет и целую жизнь назад. Это я от него отвернулась. Так с какой стати ему искать со мною встречи? С какой стати приходить ко мне или присылать мне приглашение на выставку его картин? С какой стати? К тому же, даже если бы он меня и пригласил, я бы не смогла принять это приглашение. Я помолвлена с Льюисом. Моя жизнь идет своим чередом, и было бы неправильно притворяться, что это не так, неправильно и для него, и для меня. Что правда, то правда, времена изменились, и, возможно, между нами теперь нет многих из тех барьеров, которые были прежде. Но один барьер остался. Я ведьма, а Брэм неволшебник. Нет, я не могу с ним встретиться или пойти на его выставку, хотя, должна признаться, и очень хочу это сделать. Через несколько недель я стану леди Лилит Харкурт, графиней Винчестер. И поставлю на этом точку.

Глава 25

Войдя в дом в Блумсбери, Брэм видит так мало изменений, что невольно вспоминает, как пришел сюда в первый раз. Пса Георга больше нет, дети стали выше, у Джейн появились седые волосы, а Перри уже не так юн, но в остальном все осталось как было.

Коридор все так же загроможден одеждой, ботинками и всяким хламом. В дом провели электричество, но им не пользуются. Из дома в студию по-прежнему можно попасть через пролом в стене. И здесь царит все тот же бедлам.

– Дети, бегите отсюда. – Джейн прогоняет троих мальчиков в другой конец коридора. – Брэм устал с дороги, и ваш галдеж ему совершенно ни к чему. Пойдем, дорогуша. Мэнган тебя заждался. Фридом, иди поставь чайник, хорошо? Такой отзывчивый мальчик. Я бы не смогла обойтись без его помощи, когда Мэнгана не было. – Она замолкает, потом понижает голос. – Ты увидишь, мой дорогой муж немного… постарел. Он не так крепок, как раньше. Однако, – ее лицо снова проясняется, – встреча с тобой, я в этом уверена, его взбодрит.

Брэм готовится увидеть пожилого Мэнгана в кресле на колесах и удивляется, когда понимает, что этот великий человек стоит на стремянке с кистью в руке и дописывает ошеломительную фреску, которая целиком покрывает одну из стен.

– Мэнган, дорогой, здесь Брэм, – говорит ему Джейн.

– Что? Брэм из Йоркшира? Что ж, юный друг, не стой с раскрытым ртом, а лучше помоги. Передай мне еще одну банку с краской. Вон ту, ярко-зеленую. Да, вот эту. Я хочу закончить это дерево до того, как Джейн начнет кудахтать, как наседка, призывая меня прилечь. Эта женщина считает, что я инвалид.

– Я вовсе так не считаю. Я просто думаю, что если ты не будешь время от времени отдыхать и есть суп, то доведешь себя до истощения. Брэм, дорогой, прошу тебя, уговори его спуститься на пол. – Она всплескивает руками и выходит вон.

– Эта женщина готова кормить меня из ложечки, но я ей не позволю.

– Она просто пытается заботиться о вас.

– Как видишь, я совершенно здоров и телом, и умом, – говорит Мэнган, отпуская ступеньку стремянки, за которую держался, размахивая кистью. Он шатается, и Брэму кажется, что сейчас художник упадет, но он снова хватается за ступеньку и как ни в чем не бывало продолжает писать фреску.

– Какая потрясающая фреска, – говорит Брэм, глядя на панораму английской сельской местности с фермой, амбарами, ручьем и живыми изгородями. Многие художники изобразили бы подобную сцену в приторно сентиментальной манере, но на фреске Мэнгана она кажется яркой, одухотворенной и полной жизни.

– Должен признаться тебе, Брэм, это место спасло мне жизнь. Леди Лилит вытащила меня из жуткой тюрьмы, в которой я сидел, и отправила в этот другой мир. Прежде я никогда не жил в деревне, но, честное слово, мы можем узнать о себе столько нового. Достаточно вернуться к природе и поработать на земле своими руками, вот этими руками, посмотри на эти мозоли, я заработал их тяжелым трудом, работая в любую погоду наедине со стихиями. Такая жизнь… придала мне сил. Что бы там ни говорила Джейн, я чувствую себя возродившимся, полным энергии и снова готовым творить.

– Работая кистью? Причем в таком масштабе?

– О нет, эту фреску я создаю только для себя. Чтобы у меня было напоминание о том времени, которое я провел, работая на земле. Нет, я бы и так его не забыл, просто мне недостает открытого пространства и хочется постоянно иметь его перед глазами. – Он спускается со стремянки. – Нет, скоро я вернусь к ваянию, своему истинному призванию. – Он становится на пол и подходит к Брэму. – Правда, сейчас нет спроса на творения из камня, но, думаю, он появится снова, когда мир придет в себя и образумится.

– Вы в самом деле думаете, что это случится? Думаете, мир придет в себя?

Мэнган на мгновение прищуривается.

– Что? Куда подевался твой неисчерпаемый оптимизм, который я так хорошо помню?

– Должно быть, я растерял его в Африке.

– А, ну да. Война – ужасное дело. Однако. – Он роняет кисть в банку с зеленой краской, не обращая внимания на то, что она выплескивается на его брюки и на них в дополнение к уже имеющимся появляется новое пятно. – Рад видеть тебя снова, Брэм из Йоркшира. Это замечательно, что ты приехал. Просто замечательно.

Брэм вдруг вспоминает, как однажды ночью подслушал разговор Мэнгана с другим членом ведовского клана и узнал, что помимо Лилит среди близких ему людей есть еще один волшебник.

Этот человек считает меня родным человеком. Мы доверяем друг другу. И все же он скрывает от меня такой важный секрет.

– Почему ты так серьезен? – Мэнган хмурит брови. – У твоих ног лежит весь мир. Сейчас не время предаваться печальным раздумьям. – Он прищуривается. – Или же у тебя такой унылый вид из-за разбитого сердца?

Брэм пожимает плечами.

– Вам известно, что Лилит скоро выходит замуж?

– Мне известно, что Джейн несколько месяцев беспокоится из-за того, что на свадьбу будет нечего надеть. Все важные шишки Лондона сейчас чистят лучшие наряды и облизываются, ожидая случая продемонстрировать свое богатство и тонкий вкус – или полное отсутствие оного – на свадьбе, которая обещает быть самой пышной в этом году.

– Уверен, своим блеском она затмила бы все.

– Затмила бы? К чему это сослагательное наклонение? – Мэнган поднимает брови. – Или у тебя есть какие-то сомнения, что свадьба состоится?

– Надеюсь… что да.

– Ах, вот оно что. Ну-ну. Ты поставил перед собой нелегкую задачу, дружок.

– Вы думаете, я ее не достоин?

– Нет, я так не думаю.

– Вы думаете, я веду себя неразумно?

– Ха! При чем тут разум, если речь идет о сердечных делах.

– Мы из разных миров, Лилит и я.

– Чушь, вы оба жили в Лондоне.

– Она дочь герцога. А мой отец заработал свои деньги сам.

– Разве ты не слышал, что война все изменила? Теперь такие вещи имеют гораздо меньше значения, чем прежде.

– Она очень богата. Отец так неодобрительно смотрит на мое творчество, что, скорее всего, не оставит мне ни гроша.

– Тогда вам обоим хватит тех денег, которые есть у нее.

Они оба замолкают.

Я должен это сказать. Должен.

– Она волшебница, а я неволшебник, – говорит он.

Мэнган громко ахает, потом берет себя в руки, пристально смотрит на Брэма и видит: отрицание бесполезно.

– Ну и как, Брэм из Йоркшира, тебя это пугает?

– Нет, нисколько. Как меня не пугает и то, что вы и сами волшебник.

Мэнган в изумлении открывает рот, потом закрывает его и расплывается в улыбке, которая преображает лицо, осунувшееся от пережитых лишений.

– Вот это да! Да ты, юный друг, и впрямь незауряден. Я понял это, как только тебя увидел. Понял, что ты особенный. Что ты рожден для чего-то… экстраординарного.

– Согласен! – говорит входящий в студию Перри, и от неожиданности они оба – и Мэнган, и Брэм – вздрагивают. Повернувшись к пролому в стене, они видят: парень несет поднос с чаем. Брэм гадает, что из их разговора он слышал.

– Чай! – Мэнган шокирован. – Человек приехал аж из Африки, он герой и художник, у которого скоро будет персональная выставка, а ты предлагаешь ему чай? Во имя всего святого, Перегрин, принеси бутылку чего-нибудь покрепче, а то что он подумает о нас двоих?

– Я думаю, мне вполне достаточно и чая, к тому же в доме наверняка нет ни капли бренди, поскольку, если мне не изменяет память, открыв бутылку, вы ее сразу же выпиваете, – поддразнивает друга Брэм.

Мэнган глядит на него, потом, разразившись хохотом, хлопает его по спине. Брэм морщится, так как его плечо еще недостаточно зажило, чтобы выдержать подобное обращение.

– Твоя память тебе не изменяет, дружок, и она беспощадна. Давай, сядь куда-нибудь и расскажи мне о своих картинах, о которых толкует весь город.

И они трое садятся и начинают говорить об искусстве и вдохновении и о том, как их успешно сочетать. Брэм видит, что Мэнган и впрямь постарел: кожа под его скулами слегка обвисла, как всегда всклокоченные волосы немного поредели, а голубые глаза чуть-чуть выцвели. Но его внутренняя сила, энергия и страсть остались прежними. Чем дольше они говорят, тем более он оживляется. Перри, как всегда, поддакивает своему наставнику. Брэм удивляется тому, что он, похоже, готов довольствоваться ролью вечного ученика и не стремится продвигать собственное творчество.

Наверное, он любит Мэнгана. Возможно, ему достаточно быть частью жизни своего наставника, поэтому он и не пытается раскрыть собственный талант. Думаю, меня бы это не устроило, только не теперь, когда я снова пишу.

Мэнган заводит разговор о выставке Брэма.

– Теперь у тебя будет персональная выставка, и о твоем таланте узнает весь творческий мир. Ха! Как будто мы не догадывались, на что ты способен. Я желаю тебе успеха, молодой Брэм. – Он поднимает свою щербатую чайную чашку, словно произнося тост. – Ты его заслужил, так что наслаждайся открытием выставки.

– Но вы же, разумеется, будете там со мной.

– С твоей стороны очень любезно желать разделить со мной свой триумф, но, боюсь, мое присутствие… повредит.

– Что?

Перри подается вперед.

– Видишь ли, люди все еще помнят, кто и что делал во время войны.

– Мэнган тоже внес свой вклад в победу. Труд сельскохозяйственных рабочих сыграл важную роль.

Художник вздыхает.

– Увы, немногие будут так благожелательно смотреть на то, что я делал во время войны.

Перри в кои-то веки выражает свою досаду:

– Стыд и позор! Даже люди, которые много лет обожали творчество Мэнгана и знают, что он честный человек, и те настроены против него.

– Это верно. И не только потому, что я выступал против войны, но также и потому, что со мной живет Гудрун. Боюсь, это делает меня изгоем.

Брэм качает головой.

– Но ведь мы сражались в этой войне как раз ради того, чтобы все могли жить в соответствии со своей совестью. Неужели людей все еще травят из-за их убеждений или из-за того, где они родились?

– Хотя война и закончилась, – говорит Мэнган, – мы живем в неспокойном мире.

Перри кивает.

– Если бы Мэнган пришел на показ твоих картин, если бы люди увидели, что он твой друг, тогда, как бы это сказать…

– Это бы запятнало твою репутацию, – заканчивает Мэнган. – Твоя карьера могла бы закончиться, так и не начавшись.

– Но это же чудовищно.

Мэнган пожимает плечами.

– Ничего не поделаешь, таков мир, в котором мы живем.

– Ну нет, в болотах и джунглях Африки я сражался отнюдь не за это, – говорит Брэм и с такой силой опускает чашку на поднос, что от удара от нее отлетает ручка. Потом вскакивает на ноги. – Мне бы очень хотелось, чтобы вы, сэр, и все ваши домочадцы оказали мне честь, придя на открытие выставки моих картин в качестве гостей.

Мэнган улыбается.

– Ты настаиваешь на этом, Брэм из Йоркшира?

– Вот именно, настаиваю, да еще как! И пусть все, кому это не нравится, убираются к черту!

День, в который состоялся показ, менее чем через неделю после этого разговора, выдался невыносимо жарким. К тому времени как Брэм заканчивает наблюдать за развешиванием картин, он чувствует, что его рубашка промокла от пота. Он смотрит на карманные часы. Времени до начала недостаточно, чтобы вернуться в Блумсбери и переодеться.

Придется людям принять меня таким, какой я есть. В конце концов, они придут смотреть на мои картины, а не на меня самого.

Он пытается представить себе, как к его неопрятному виду отнесется Мэнган – просто не заметит? – и эта мысль вызывает у него улыбку. Хозяин галереи и его помощник суетятся, показывая рабочим, куда поставить столы с напитками. Брэм еще раз обходит залы, где выставлены работы. Все картины основаны на эскизах, сделанных в Африке. Полдюжины истрепанных, грязных, отсыревших, покрытых пятнами жира от еды, готовившейся на бивачных кострах, блокнотов, которые он носил с собой сотни миль под палящим солнцем и проливными дождями, превратились более чем в пятьдесят картин.

Полотна выглядят такими аккуратными в своих красивых рамах, они прекрасно освещены и развешаны так, чтобы смотреться как нельзя лучше, и Брэм с трудом узнает в них те самые работы, которые много месяцев загромождали гостевую спальню в доме его родителей. Они стояли там на мольбертах, неделями ожидая, когда он закончит их, или хранились в чулане, пока он не доставал их оттуда, чтобы переписать, а в некоторых случаях и вообще стереть с холста. Затем, глядя на первоначальный набросок, он мысленно возвращался в то место, в то время, к тому лицу, что так вдохновило его, и начинал все сначала. Сейчас картины уже нельзя доработать. То, что висит на стенах галереи, должно передать жизнь – то, что он пережил в те долгие трудные месяцы. Все, что он открыл для себя об Африке, но больше всего в своих ближних.

В дальнем зале на стене висит портрет, который все еще может растрогать его до слез. С него на Брэма смотрит повернутое в три четверти доброе лицо армейского капеллана, освещенное заходящим экваториальным солнцем. Он курит трубку и улыбается. Брэм глядит на него и чувствует, как на место нежности в душу приходит злость.

Сколько погублено жизней. Не сосчитать.

– А, мистер Кардэйл, вот вы где. – Пожилой владелец галереи, бывший преподаватель, оставивший Оксфорд, чтобы погрузиться в мир искусства, ведет Брэма в зал для организации встреч. – Я не могу позволить вам прятаться, когда к нам вот-вот должны прийти первые гости. Это ваш день, мистер Кардэйл, день, когда вас откроют и пропоют вам дифирамбы. А их пропоют, за это я ручаюсь. – Он замолкает и смотрит на портреты и пейзажи, развешанные вокруг. – Честное слово, они великолепны. Не могу выразить словами, как я горд, что выставляю ваши работы… Мистер Кардэйл, вам нравится, как мы развесили картины?

– Все получилось намного лучше, чем я мог ожидать, доктор Трэвис. Не знаю, как мне вас благодарить. Надеюсь, публика и критики примут мои работы так же хорошо, как и вы.

– О, публика куда разумнее, чем можно бы было ожидать. Она наверняка разглядит ваш талант. Что касается критиков, то постарайтесь не обращать на них внимания. Их доходы зависят от их способности сказать то, что больше никому не пришло в голову, и из-за этого большинство из них довольно злы.

Брэм так не нервничал с тех самых пор, как сошел с корабля в гавани Момбасы. Его желудок сводит спазм, рана в плече снова ноет. Он боится не столько потерпеть неудачу как художник и навсегда остаться нищим и безвестным, сколько подвести тех, кого он изобразил. Их лица так долго оставались только в его памяти, и вот он наконец собрался с духом и собирается показать их другим. И теперь он боится – может быть, эти другие примут их враждебно? А кроме того, надо думать и о Лилит. Набравшись смелости, он послал ей приглашение и с тех пор не перестает мучиться.

Придет ли она? Она ни словом не ответила на мое приглашение. А если не придет, то почему: потому, что я для нее ничего не значу или же потому, что значу слишком много? Слишком много для женщины, которая собирается замуж за другого. А если она все-таки придет, как оценит мою работу? И что подумает обо мне? Есть ли у меня шанс завоевать ее вновь? Хотя бы самый небольшой?

Наконец приходят первые зрители. Среди них есть тонкие знатоки, есть те, кто пришел, чтобы их увидели другие, а также те, кто думает, что на новом художнике можно заработать. Есть и такие, кому больше не было чем занять вечер пятницы. Скоро в галерее уже не протолкнуться, и Брэму начинает казаться, будто его картины теперь просто не видны. Запасы вина быстро иссякают, нарастает гул голосов. И это веселый гул, гул, полный комплиментов. Полный одобрения. Доктор Трэвис сияет. Проходя мимо, он хватает Брэма за руку.

– Это успех, мистер Кардэйл, как я и ожидал. Большой, большой успех.

Брэм радуется за владельца галереи почти так же, как за себя.

Возле дверей начинается суматоха, видимо, пришел Мэнган и его домочадцы. Звучный голос скульптора разносится по всем залам.

– Это гениально! – объявляет он всем, до кого доносится его бас. – Какой талант! Истинный сын своего времени. Изумительный летописец жестоких военных лет. Какой надрыв! Какое проникновение в суть!

Брэм пытается протолкаться сквозь толпу. Он видит Перри, который машет ему. Видит Гудрун, которая привлекает к себе взгляды, полные как восхищения, так и недоумения. Джейн ведет за собой стайку детей, умытых для такого случая и явно радующихся тому, что их привели на такое важное сборище, где так много взрослых. Какое-то время кажется, что собравшиеся с удовольствием слушают излияния Мэнгана, поскольку его мнение созвучно тому, что думают многие из них. Но потом кто-то узнает его, еще кто-то вспоминает антивоенные призывы и во всеуслышание объявляет, что любовница художника – немка. И настрой публики меняется. Это похоже на внезапный конец шторма на море. Наступает затишье, но оно неспокойно. Брэм видит панику, написанную на лице доктора Трэвиса. Тот оценил ситуацию и видит, что его ожидания, возможно, потерпят крах.

– Мистер Кардэйл, – шипит он Брэму в ухо, – вы должны сказать вашему другу, чтобы он немедленно уходил!

– Нет.

– Я вас умоляю! Он загубит все!

Брэм проталкивается сквозь толпу притихших гостей и подходит к Мэнгану.

– А вот и сам талант! – восклицает тот, пожимая его руку. – Поздравляю! Это триумф, настоящий триумф.

Слова Брэма нарушают напряженную тишину. Пожимая руку Мэнгана, он говорит, обращаясь ко всем собравшимся:

– Даже если это и можно назвать триумфом, я никогда бы его не достиг, если бы не наставления и помощь этого человека. Когда я никого здесь не знал и был совершенно невежественным, этот великий художник пригласил меня в свой дом. Он показал мне, чего можно достичь. Он показал, как важно иметь мужество и быть честным в работе и говорить правду. И я был бы трусом, если бы повернулся к нему спиной. Этот человек и его семья, – и он взмахом руки обводит всех домочадцев Мэнгана, включая Гудрун, – это они сделали меня тем, кто я есть. Они мои друзья.

Наступает гробовая тишина, полная невысказанных обвинений, вопросов и страхов. И в ней вдруг раздаются рукоплескания – рукоплещет женщина, ее руки затянуты в печатки, и все же она хлопает достаточно громко, чтобы ее слышали. Собравшиеся оборачиваются на это выражение солидарности, и Брэм видит, что это аплодирует стоящая в задней части зала Лилит.

– Браво! – восклицает она. – Браво.

И весь зал взрывается криками одобрения.

Брэм пытается протиснуться сквозь толпу к Лилит, но ему это удается не сразу. Она спокойно ждет, наблюдая, как его останавливают и поздравляют, ибо все зрители единодушно решили, что он достоин их восхищения. Что он настоящий художник. Художник успешный, с которым люди будут стараться познакомиться, знакомством с которым будут хвастаться, картины которого будут покупать, а раз так, то они примут и того, кого он объявил своим другом.

Подойдя наконец к ней, он на мгновение теряет дар речи и не может произнести тех слов, которые мысленно говорил столько раз. Но теперь, когда она снова рядом с ним, он чувствует, что так по ней истосковался, что не может говорить ни о чем, кроме того, как она ему нужна. Его охватывает паника – а что, если она решит, будто он недоволен ее приходом, истолкует его молчание как враждебность и опять уйдет?

– Не уходи, – говорит он наконец.

В ответ она улыбается, просто улыбается.

– Я думал, ты не придешь.

– Я поняла, что не могу не прийти. – Она бросает взгляд на ближайшую к ней картину. На ней изображен бивачный костер, вокруг него сидят солдаты, и пламя освещает их лица. – Они чудесны, – замечает она. – Совершенно чудесны.

– Лица или картины?

– И те и другие.

Они снова замолкают, и Лилит опять обращает взгляд на него. В ее глазах стоят слезы, и она пытается их сморгнуть. Брэм видит, что к ним приближаются люди.

Этот миг пройдет, и я снова ее потеряю!

Он выпаливает:

– Я слышал, что ты выходишь замуж.

Она медленно качает головой, и из глаз, несмотря на все ее усилия, льются слезы.

– Нет, не выхожу, – говорит она. – Уже нет.

Он хватает ее руку и припадает к ней губами, ощущая на тонкой белой коже перчаток соленый вкус ее слез.

* * *

Когда Фордингбридж объявляет, что к нему пришел посетитель, Стрикленд реагирует на это с легким раздражением. Он собирался уйти из кабинета, чтобы провести приятный вечер в апартаментах на верхнем этаже Адмиралтейской Арки, любуясь закатом над Букингемским дворцом и наслаждаясь заслуженным бокалом односолодового виски. У него был тяжелый день, ему пришлось сидеть на отчаянно скучных совещаниях, посвященных реорганизации государственной службы, которая началась после войны и уже более года идет своим чередом. Но никакого движения вперед не наблюдается, и Стрикленду кажется, что вся эта история затеяна лишь для того, чтобы занять чиновников Уайтхолла каким-то делом теперь, после войны, когда перед ними не стоит по-настоящему важных целей.

– Кто это, Фордингбридж? – без особого интереса спрашивает он.

– Этот господин сказал, что его зовут Перегрин Смит, сэр. Он уверил меня, что вы его знаете и захотите принять. – Клерк, стоящий в обычной согбенной позе, вздрагивает, когда хозяин вдруг меняется в лице. – Простите меня, сэр, возможно, мне не следовало вас беспокоить в такой поздний час. Я скажу этому господину, что он пришел в неурочное…

– Нет, скажите ему, чтобы входил. – Стрикленд слишком изумлен, чтобы играться с Фордингбриджем. – Скажите сейчас же и проследите, чтобы нам никто не мешал.

– Да, мистер Стрикленд, сэр.

– Никто и ни при каких обстоятельствах. Вы меня поняли?

– Понял, хозяин, да, сэр. Сию минуту, сэр, – говорит клерк, поспешно пятясь вон.

Стрикленд берет себя в руки и ждет, стоя за письменным столом. Когда посетитель входит в кабинет, его лицо уже бесстрастно, как всегда.

– Добрый вечер, Стрикленд. Ваш клерк, похоже, до смерти перепуган. Интересно, что вы с ним делаете, чтобы постоянно держать в таком страхе? – Перри роняет свои шляпу и трость на кожаный диван с таким беззаботным видом, что Стрикленд скрипит зубами.

– Что за безрассудство? – вопрошает он. – Почему вы явились сюда, не предупредив и не изменив внешности, к тому же в рабочее время, когда вас может увидеть каждый? Вы что, сошли с ума?

– Нет, не сошел. Успокойтесь, приятель. Для такой тревоги нет причин. Что за беда, если кто-то меня и увидит? Меня здесь никто не знает, к тому же вокруг полно людей, которые собой интересуются куда больше, чем кем-либо другим. – Он плюхается на диван и показывает на закрытую дверь. – Может быть, этот ваш человечек принесет нам что-нибудь выпить? Я бы не отказался промочить горло.

Стрикленд игнорирует эту просьбу, садится и кладет руки на стол, стараясь успокоить нервы. Он не привык к тому, чтобы с ним говорили подобным образом, но ему хватает проницательности, чтобы сделать вывод, что его подчиненный никогда не позволил бы себе таких вольностей, если бы не находился на необычной для него позиции силы.

– Почему бы вам не перейти к делу и не сказать мне, почему вы так опрометчиво пришли ко мне в кабинет?

– Так нам не принесут выпить? Ну что ж, ладно. Да не смотрите вы таким букой, вам захочется услышать то, что я пришел вам передать. – Для пущего эффекта он делает паузу, явно наслаждаясь тем, что томит Стрикленда в ожидании. – Вы везучий человек, Стрикленд. Все последние годы ходите по острию ножа. Другие бы не выжили, веди они себя так, как вы. Ведь мы живем в трудные времена. Однако теперь, – он ухмыляется, – все ваши проблемы остались позади. Ибо я принес вам то, за чем вы так долго охотились.

– В самом деле? Ну, говорите.

– Вы могли бы выказать хоть какую-то радость.

– Не играйте со мной в игры, Смит. У меня на подобные глупости нет времени.

– Право же, странно это слышать. Я всегда считал вас завзятым игроком. Но как хотите. – Он подается вперед, полный воодушевления. – Вчера вечером я был на выставке картин художника по имени Брэм Кардэйл. Вам что-нибудь говорит это имя?

– Это тот художник, который какое-то время жил вместе с вами в доме Ричарда Мэнгана. Насколько я помню, у него был короткий роман с Лилит Монтгомери.

– Совершенно верно.

– За несколько месяцев до войны он покинул Лондон, и они больше не общались.

– Ваша информация верна, но она устарела. Я видел Брэма и девицу Монтгомери в галерее, и было очевидно, что они влюблены друг в друга. Настолько влюблены, что не могли этого скрыть, несмотря на то что она помолвлена с Льюисом Харкуртом. Я ожидаю, что в ближайшем будущем мы узнаем о разрыве помолвки.

– И вы думаете, что мы можем использовать этого… Кардэйла, этого художника, чтобы убедить Лилит Монтгомери наконец отдать нам то, что нам нужно? Она любила своего брата, но, как вы помните, наш шантаж не сработал.

– О, мы все это помним, дорогой Стрикленд. Но тогда мы действовали не с того конца. Мы прикончили герцога, чтобы прижать девчонку к ногтю. Я предлагаю, чтобы теперь мы все сделали наоборот.

Стрикленд чувствует, как его охватывает волнение, потому что ему ясно – шпион, похоже, нашел единственный возможный способ сделать так, чтобы Лилит Монтгомери раскрыла Великую Тайну. Она не откроет ее ему, Стрикленду, даже чтобы спасти того, кого она любит. Но при соответствующих обстоятельствах она может выдать ее своему любовнику. Надо только принять меры: чтобы обстоятельства сложились так, как нужно. Стрикленд уже предвкушает, как будет воплощать свой план в жизнь.

Глава 26

Под июньским солнцем розарий в Риджент-парке выглядит особенно красивым. Еще слишком рано, чтобы на кустах было много распустившихся роз, но на них уже немало бутонов, чтобы наполнить теплый воздух благоуханием. Мы с Льюисом сидим рядом, но не касаясь друг друга, на зеленой чугунной скамье среди розовых клумб. По дорожкам бегают по-летнему одетые дети. На голубятне строят гнездо птицы, тихо воркуя и летая взад и вперед, собирая мох.

От Льюиса исходит почти осязаемая печаль. Я отдала ему кольцо, и он вертит его в руках, так что крупный бриллиант-солитер сверкает в лучах солнца. Когда он наконец начинает говорить, голос его звучит тихо и грустно.

– Почему ты решила разбить мне сердце в таком чудесном месте, Лили? Я всегда так любил розарии, а теперь я возненавижу их навсегда.

Я ничего не могу на это сказать. Мимо бежит маленький мальчик, пытаясь догнать улепетывающую белку. Он одет в синий матросский костюмчик, и у него копна непослушных белокурых волос, колыхающаяся в такт бегу. За ним, зовя его по имени, несется девочка в накрахмаленном белом фартучке и ярко-желтом платьице.

Может быть, Льюис думает о тех детях, которых у нас с ним никогда не будет.

– Я не могу продолжать приготовления к свадьбе, Льюис. Ты мне слишком дорог, чтобы я вышла за тебя замуж, когда… Это было бы нечестно.

– Мы могли бы быть счастливы, ведь я ужасно тебя люблю, да ты и сама это знаешь, верно? И мы так хорошо понимаем друг друга, ты и я. Мы с тобой выросли вместе. Наши семьи близки. Мы вращаемся в одних и тех же кругах. И, черт возьми, Лилит, мы же оба волшебники.

– Льюис…

– Я должен тебе это сказать. Похоже, ты не хочешь смотреть правде в глаза. А правда состоит в том, что ты Верховная Ведьма Клана Лазаря, Лилит Монтгомери. – Он колеблется, прежде чем продолжить, стараясь держать себя в руках и не давать воли обиде и гневу, чтобы не наговорить мне резкостей. – Я понимаю, что это значит. И могу тебя поддержать. – Я ничего не говорю, и он продолжает: – Он хотя бы знает? Ты ему сказала?

Я колеблюсь, потом киваю.

– О господи, Лилит! И как много ты ему выдала?

– Пока еще немного.

– Тогда ты, видимо, питаешь к нему особые чувства… Когда? – вдруг спрашивает он. – Когда ты ему сказала?

– Еще до войны. И до… до того, что случилось с Фредди. Но потом я подумала и решила, что это невозможно. Неправильно было бы вот так пускать в мою жизнь неволшебника.

Он запускает пальцы в волосы, и на мгновение мне кажется, что он заплачет.

– Все это время… Ты оставила его, но так и не перестала любить, да?

Я медленно качаю головой и закрываю глаза, чтобы не видеть той боли, которую я ему причинила.

– Лили, ради всего святого, будь осторожна. Лишь очень немногие неволшебники подозревают о существовании Клана Лазаря. Ты ведь почти не знаешь этого… художника. Ты сама мне сказала, что не видела его несколько лет. И ты не знакома с его семьей…

– Я знаю, что люблю его.

– И эта твоя любовь мешает тебе понять, что разумно, а что нет.

– Мне очень жаль, если тебе не нравится, что я рассказала ему о клане.

– Дело вовсе не в том, что мне нравится, а что не нравится! – говорит он несколько резче, чем, наверное, хотел. – Дело вовсе не в этом. Я просто призываю тебя быть осторожной.

Мы снова замолкаем, и наше молчание полно сожалений и печали. Мимо проходит молодая пара: он держит ее под руку и смотрит только на нее, а она – только на него. Где-то неподалеку лает собака.

На дереве начинает свою песню лесной голубь.

– Должно быть, ты его очень любишь, – устало говорит Льюис.

Я не могу смотреть на него. Мне кажется, если я сейчас взгляну на него, то заплачу.

– Мне очень жаль, Льюис. Правда, очень жаль.

– Мне тоже очень жаль, Лили, – шепчет он, глядя на розы. – Очень, очень жаль.

* * *

Брэм знает, что придет на свидание с Лилит раньше назначенного времени. Он знал это уже тогда, когда выходил из дома Мэнгана, но ему так хочется увидеть ее, он так счастлив от мысли, что она будет рядом, что ему кажется, будто он немного не в себе. Он просто не мог и дальше мерить шагами свою комнату на чердаке и, спустившись, быстрым шагом направился в сторону площади Фицрой. Лилит предупредила его, что хотя развалины разбомбленного дома и расчищены, новое строительство на этом месте еще не началось и оно представляет собой тяжелое зрелище. Однако он все равно не готов к тому действию, которое оказывает на него вид площади. Находящийся в центре сад не пострадал, целы и здания на двух ее сторонах, однако два других дома или стерты с лица земли, как и дом номер один, или были так повреждены взрывами бомб и последовавшими за этим пожарами, что их пришлось снести. Хотя большую часть развалин расчистили, улица, где они стояли, напоминает огромную открытую рану. Воронку на месте дома номер один засыпали, но на ее месте все еще остается небольшая впадина. Брэм стоит на самом ее краю, удивляясь, как кто-то в доме смог выжить. Лилит сказала ему, что во время бомбежки была в находившемся под домом подземном зале, но с тех пор он узнал, что из тех, кто там был, больше не уцелел никто. Он чувствует, как его обдает волна холода при мысли о Лилит, раздавленной обломками и замурованной под землей в то время, когда он был в тысячах миль от нее. Как ужасно было бы, если бы она умерла такой смертью. Как ужасно было бы, если бы он ее потерял.

– Сейчас даже трудно себе представить, что когда-то здесь стоял дом.

От звука голоса Лилит Брэм вздрагивает. Обернувшись, он видит, что она стоит рядом. Она одета в простое темно-зеленое платье на бретельках с низкой талией и юбкой, которая кончается значительно выше ее стройных лодыжек. Оно сшито из шифона, надето на шелковый чехол и колышется при каждом ее движении. Ближе к вырезу на нем искусно вышиты две стрекозы. На ней также надеты светло-зеленые перчатки и прелестная шляпка более яркого оттенка того же цвета, из-под которой выглядывают блестящие, коротко остриженные волосы.

Она Лилит. Моя Лилит.

– Ты выглядишь потрясающе, – говорит он. – Но ты немного грустна. Должно быть, тебе нелегко возвращаться сюда.

– Да, нелегко. Но вид этого места также лишний раз напоминает, как мне повезло, что я осталась жива. Не все в доме уцелели.

– Трудно поверить, что хоть кто-то смог выжить при таких разрушениях.

– Я была глубоко под землей.

– В каком-то особом зале?

– В Большом зале. – Лилит подходит к нему и берет его под руку. – Пошли, – говорит она. – Нам не следует опаздывать.

Они вместе идут к таксомотору, на котором она приехала, садятся в него и уезжают. Стоит прекрасный погожий день, над Лондоном раскинулось ярко-голубое небо, в парках все расцвело. Но эту красоту то здесь, то там уродуют пустые участки, на которых стояли разбомбленные во время войны дома, напоминая своим видом дыры, зияющие на месте выбитых зубов. Когда таксомотор проезжает по Холборну, Лилит показывает Брэму ничем не примечательную церковь.

– Это монастырь Пресвятой Марии.

– Тот монастырь, где ты работала волонтеркой?

– Да. Монашки просто чудесны. Знаешь, Брэм, я ими так восхищаюсь. – Она вдруг сжимает его руку, и он вглядывается в ее лицо, ища в этих словах скрытый смысл. – Если бы мне понадобилось безопасное место, я бы пошла в этот монастырь. И доверила бы его сестрам самое дорогое. Ты ведь запомнишь мои слова, да?

Он улыбается и кивает. Не понимая, почему она это говорит, но чувствуя: это для нее важно.

– Да, запомню, – говорит он.

Они доезжают до Темзы, проезжают что-то около мили по ее набережной, потом сворачивают на улицу в Челси, по обеим сторонам которой стоят красивые викторианские дома. Таксист останавливает автомобиль у высокого краснокирпичного дома, и вышедший из него лакей открывает перед Лилит пассажирскую дверь. Вслед за ней на тротуар выходит Брэм, чувствуя, как его охватывает нервозность.

– Все будет хорошо, – уверяет Лилит. – Они не кусаются.

– Так ты еще и читаешь мысли?

Лилит улыбается.

– Все написано у тебя на лице.

– А я-то надеялся, что выгляжу спокойным и уверенным в себе.

– Наверное, другим людям ты таким и кажешься, но только не мне.

Они вместе входят в лондонский особняк лорда Граймса. Лакей проводит их по сдержанно, но богато обставленному вестибюлю и через доходящее до пола двустворчатое окно выводит в находящийся за домом сад, обнесенный каменной стеной. Здесь все дышит светской утонченностью и напоминает Брэму довоенные времена. Среди гостей молча двигаются лакеи в ливреях, высоко держа серебряные подносы с ледяным шампанским, коктейлями и крошечными изысканными канапе. Проходя по саду, Брэм слышит обрывки учтивых бесед. Когда Лилит пригласила его на прием в саду, она сказала, что все гости, кроме него, будут членами Клана Лазаря. Из ее слов он понял – это не обычные люди. Магия, которую творила Лилит и которую он имел возможность наблюдать, и мучения, причиненные Темным духом, помогли ему составить собственное мнение о мире колдунов. И все же теперь, стоя среди цветочных клумб и зеленых лужаек и глядя на весело болтающих элегантно одетых мужчин и женщин, он лишь с трудом может поверить, что его со всех сторон окружают волшебники и волшебницы.

И женщина, которую я люблю, – одна из них. Эта мысль для него не нова, и все же каждый раз, когда она приходит ему в голову, он удивляется.

Лилит ведет его в самую гущу толпы. Хозяин дома тепло здоровается с ней, а она целует его в щеку.

– Лорд Граймс, позвольте мне представить вам моего друга Брэма Кардэйла.

– А, художник. – Он крепко пожимает руку Брэма. – Очень рад, что вы смогли прийти на мой скромный прием. Лилит так вас хвалит. Я счастлив, что наконец могу с вами познакомиться.

– С вашей стороны было очень любезно меня пригласить, лорд Граймс. У вас чудесный сад.

– О, уверяю вас, я ни при чем. Садовник не дает мне подрезать здешние розы, так что красота этого сада – заслуга отнюдь не моя.

– Лилит, дорогая! – К ним, протягивая руки, подходит согбенная старушка с лежащими аккуратными волнами седыми волосами, облаченная в одеяние из нескольких слоев полупрозрачной розовой ткани. Стоящая за нею еще одна пожилая женщина, спина которой пряма, устремляет на Брэма пронизывающий взгляд.

– Приготовься, любовь моя, – шепчет ему на ухо Лилит. Она улыбается двум старым дамам и, повысив голос, чтобы ее могли слышать все, уверенно говорит: – Виктория, Друсилла, позвольте представить вам мистера Брэма Кардэйла. Брэм, сейчас перед тобой стоят две самые талантливые ведьмы, которых ты когда-либо встретишь.

Гул светских бесед мигом сменяется гробовой тишиной.

Брэм и Лилит репетировали этот момент, и она постаралась объяснить ему, какой эффект произведут ее слова. И сейчас он остро чувствует, как изменился настрой гостей. То, что на прием, устроенный для членов клана, пригласили неволшебника, необычно, но не беспрецедентно. Но то, что Верховная Ведьма выбрала этот момент для того, чтобы нарушить обет молчания и, подставив своих собратьев-волшебников, рассказать о клане чужаку из Внешнего мира, шокирует всех.

– Как это понимать? – Виктория дрожит от возмущения.

Лорд Граймс спешит к Лилит.

– Утренняя Звезда… – начинает он и, сразу же осознав, что оговорился, поправляет себя: – Лилит. Будь осторожна.

Она улыбается ему, потом обращается к гостям:

– Теперь, когда вы все обратили на меня внимание, позвольте мне представить вам Брэма Кардэйла, человека, за которого я собираюсь выйти замуж. Он неволшебник, но он будет моим спутником жизни, и я не стану ему лгать. Я не стану скрывать от него бо́льшую часть себя.

– Вера и молчание! – кричит пожилой волшебник с другой стороны лужайки. – Вот наше кредо.

Виктория мрачно качает головой.

– Думаю, наша Верховная Ведьма вместе с сердцем потеряла и рассудок.

Другие тоже начинают выражать неодобрение. Брэм берет Лилит за руку.

Я понимаю, чего ей это стоит. Навлечь на себя неудовольствие всего клана. Слышать, как они подвергают сомнению ее пригодность быть главной. Ради меня она рискует столь многим.

– Времена изменились, – говорит Лилит. – И если Клан Лазаря хочет выжить, мы должны измениться вместе с ними. Возможно, мы держались в стороне от Внешнего мира слишком долго.

– Однако… – Викторию ее слова, похоже, не убедили. – Так нарушить свои обеты. И, не посоветовавшись с нами, навязать нам этого… человека… это предательство. Мы держим свое существование в секрете не затем, чтобы поставить себя выше других, а для того, чтобы защитить Великую Тайну.

– Как мой будущий муж сможет защитить хотя бы меня, если не будет знать правды? Кстати, он уже почувствовал на себе силу Темного духа Эдмунда Уиллоуби.

– Ты должна была подумать об этом прежде, чем выбирать себе в спутники жизни неволшебника, – говорит одна из ведьм. – Это из-за тебя он пострадал. А теперь ты своими безрассудными действиями ослабляешь наш клан.

Другие соглашаются с ней, и вскоре многие из гостей начинают вслух высказывать свои опасения, критиковать Лилит и требовать принять какие-то меры.

Друсилла поднимает руку, призывая собравшихся замолчать. Старую волшебницу глубоко уважают, так что, несмотря на разгоревшиеся страсти, вскоре все умолкают.

Друсилла подходит к Брэму, поднимает свою палку и тычет ею в него, словно проверяя, настоящий ли он. Потом налегает на палку еще сильнее, и Брэм понимает: так она проверяет его умение владеть собой.

– Скажи, что ты за человек, Брэм Кардэйл? – спрашивает она.

– Возможно, этот вопрос стоило бы задать не мне, а кому-нибудь другому.

– Утренняя Звезда любит тебя. – Друсилла пожимает плечами. – Думаю, мы должны доверять ей.

Виктория раздраженно всплескивает руками.

– Эта девушка влюблена, Друсилла. Красивое лицо и медовые слова лишили ее способности судить здраво.

– Ты говоришь о нашей Верховной Ведьме! – резко одергивает ее Друсилла, гневно глядя сначала на Викторию, потом на всех остальных. – Вы должны помнить, что Утренняя Звезда наша законная предводительница, глава нашего клана. И она просит принять этого мужчину в наши ряды.

– Неволшебника! – восклицает Виктория.

– Пока, – соглашается Друсилла. – И возможно, он так им и останется. А возможно, и нет.

Лилит подходит к своей наставнице.

– Друсилла, что ты хочешь этим сказать?

– Многие члены нашего клана не были рождены волшебниками, хотя они, похоже, предпочитают об этом забыть. Их кандидатуры были предложены другими членами клана, после чего их приняли в наши ряды, и они прошли обряд посвящения.

– Но это никогда не происходило вот так, – замечает Виктория. – Тайну нашего существования еще никогда не разглашали без согласия. Утренняя Звезда нарушила наши традиции…

– И была в своем праве. Она имеет право управлять нами так, как считает нужным. Она доверяет этому человеку. И должна признаться… – она опять поворачивается к Брэму, и у него возникает такое ощущение, будто она заглядывает в самую его душу, – должна признаться, что, по-моему, в нем… что-то есть. Некий подходящий исходный материал… некая искра. Ну что ж, молодой человек, ты хотел бы подвергнуться испытанию? Хотел бы, чтобы тебя проверили и, если ты будешь сочтен пригодным, научили премудростям Клана Лазаря?

Брэм отвешивает ей учтивый поклон.

– Друсилла, клянусь вам, для женщины, которую я люблю, я готов на все.

Лорд Граймс, слегка задыхаясь, спешит к ним, чтобы попытаться спасти свой прием и вернуть гостям радостный настрой.

– Предлагаю тост, дамы и господа. Наполните бокалы. Вот, так хорошо. – Он поднимает бокал с шампанским. – За Брэма Кардэйла! – возглашает он. – Добро пожаловать!

И стоящие за его спиной потрясенные волшебники и волшебницы повторяют:

– Добро пожаловать!

* * *

Прежде я никогда не видела спящего мужчину. Во сне Брэм выглядит еще красивее, чем когда он бодрствует. Когда его лицо больше не напряжено, когда с него уходит выражение тревоги, он кажется моложе. Сейчас его волосы ужасно длинны, и я не могу представить любимого с короткой стрижкой, таким, каким он был в армии. Как же тяжело ему пришлось в Африке. Он мало говорил об этом отрезке своей жизни, но все же достаточно, чтобы я поняла – ему нелегко об этом вспоминать. Когда-нибудь он расскажет мне все. Как рассказала ему я. Я не смела и думать о том, как он отреагирует на идею вступления в наш клан и своего собственного превращения в волшебника. Уверена, если бы я позволила себе подумать об этом раньше, я бы совсем лишилась присутствия духа. Но потом, когда я разрешила этой мысли укорениться в моем сознании, она показалась мне такой правильной. Брэм так чутко реагирует на окружающий мир, так тонко чувствует людей. Возможно, именно потому, что он художник, он и является, как сказала Друсилла, «подходящим исходным материалом», из которого со временем может выйти волшебник. А возможно, в нем есть что-то, выделяющее его из толпы, возможно, в нем есть магия, и именно поэтому его картины так волнуют людей. Как разобраться, где тут следствие, а где причина? Но как бы то ни было, я так рада, что он сможет узнать это восхитительное чувство – чувство принадлежности к ведовскому клану – и научится пользоваться магией. Он будет восприимчив к контакту с духами – он уже показал это на деле. И я уверена, что со временем, после того как он пройдет обучение, из него получится хороший некромант.

А сейчас он лежит в моей постели, обнаженный и теплый. После того как мы ушли с приема в саду, я сразу поняла, что приведу его именно сюда. Я хотела, чтобы он познал меня полностью. И мне нужно было познать саму себя. В таксомоторе мы всю дорогу молчали. К тому времени как мы приехали домой, было темно. Я велела Теренсу подать нам шампанского и копченой семги, а потом отпустила его, чтобы мы с Брэмом могли остаться одни. Мы пили шампанское и ели, сидя за маленьким столиком в спальне, почти не говоря. Мы знали, чего хотим и что должно произойти. И предвкушение этого было прекрасно! Каждый дюйм моего тела трепетал от мысли о его прикосновениях. К тому времени, когда он встал, обошел столик и заставил меня подняться с моего места, я вся пылала от желания. Я еще никогда не позволяла себе быть такой раскрепощенной.

И все же даже в те мгновения о себе напомнили духи. Их привлекло мое возбуждение, и они начали шептать мне в уши. Я была в ярости. Да как они смеют? Неужели у меня никогда не будет частной жизни? Я отослала их прочь, не желая ни слушать их, ни говорить с ними. Я предупредила их, что если они не будут уважать мою частную жизнь, то навсегда потеряют мою дружбу и лишатся меня как ведьмы. Поверили ли они моим словам или, нарушив мое личное пространство, просто почувствовали себя неуютно, я сказать не могу. Как бы то ни было, они оставили меня в покое, и я смогла отдаться Брэму всем телом, всем сердцем и всей душой.

Словно почувствовав, что за ним наблюдают, Брэм шевелится. Он потягивается, распрямляя сильные руки, и открывает глаза. Потом медленно расплывается в улыбке.

– Разве тебе не известно, что глазеть на людей считается верхом грубости? – говорит он.

– Насколько я помню, ты разглядывал меня часами, день за днем, и это продолжалось несколько недель.

– Это было совершенно другое. Тогда ты позировала художнику, а не спала, пока кто-то на тебя смотрел.

– Кто-то?

Он тихо смеется и, обвив рукой мою талию, прижимает меня к себе. Прикосновение его кожи к моей вызывает во мне такой же страстный трепет, как и в первый раз.

– Кто-то очень красивый, – шепчет он, уткнувшись в мои волосы.

И я сразу же чувствую, как меня пронизывает желание. Он так силен, но касается меня с такой нежностью. От него пахнет страстью, и у меня голова идет кругом, когда он целует мои плечи, мою грудь…

Мы лежим в объятиях друг друга, ветер с балкона приятно холодит нашу потную кожу, и я знаю – я поступила правильно, последовав зову сердца. Отец всегда учил меня прислушиваться к голосу рассудка, доверять только тем суждениям, которые рождены разумом и знанием. Он допустил бы, что можно следовать инстинкту ведьмы, но не страстному желанию женщины. Чтобы я отдалась стремлению любить и быть любимой? Никогда! Но я правильно сделала, что последовала ему. Потому что теперь у меня есть союзник. Тот, кто любит меня больше всего на свете и принимает такой, какая я есть, даже если это и превосходит его понимание. Что бы ни ждало меня впереди, я встречу это не одна. Мало-помалу я помогу ему понять, что общение с духами совсем не страшно. Он станет моей тихой гаванью, и когда я буду носиться по бурным волнам моря магии, населенного духами, он будет звать меня домой.

Из-за незадернутых гардин льется лунный свет. Я откидываю смятую простыню и, надев ночной халат из кремового шелка, подпоясываю его.

– Пойдем. – Я протягиваю Брэму руку, и он берет ее. – Ночь так прекрасна, так полюбуемся ею. – Он молча идет со мной к двери, и тут я смущаюсь, видя его наготу. – Наверное, тебе лучше сначала надеть брюки, – говорю я, понимая, что следовало бы отвести от него взгляд, но не желая этого делать. От сознания, что я так сластолюбива, я краснею.

– Зачем? Или нас кто-то может увидеть и здесь, в этом твоем орлином гнезде?

– Так его назвала и Шарлотта.

Он улыбается.

– Что ж, если есть вероятность, что она вдруг придет, я лучше последую твоему совету.

Когда он натягивает облегающие брюки, это кажется мне очень эротичным. Его широкая гладкая грудь остается обнаженной. Мое желание обладать им и шокирует, и волнует меня. Я быстро иду к лифту, Брэм следует за мной. Он закрывает за нами стальную решетчатую дверь, и мы поднимаемся на крышу.

Ночь и впрямь великолепна. Звезд почти не видно из-за жемчужной луны, сияющей прямо над нашими головами. Внизу, освещенный светом уличных фонарей, спит город, не спят только немногочисленные гуляки и те, кто работает по ночам. Люди по природе своей не ночные существа, а вот волшебники любят ночь и некроманты, разумеется, тоже, ибо общение с духами удается лучше всего, когда ты можешь черпать энергию темноты. Смогу ли я когда-нибудь сделать так, чтобы Брэм понял всю красоту такого общения? Чтобы он встречал полночь с такой же радостью, с какой другие встречают рассвет? Думаю, что да, смогу. Думаю, он сумеет приспособиться к той странной новой жизни, которая его ждет.

Мы сидим на скамье из древесины грецкого ореха не более десяти минут, когда я вздрагиваю от звука вновь поехавшего лифта. Кто-то вызвал его снизу.

– Кто мог это сделать? – Я не в состоянии скрыть тревоги.

– Возможно, Теренсу надо поговорить с тобой.

– Тогда он позвонил бы по телефону. Он слишком тактичен, чтобы нам мешать.

Мы немедленно встаем и наблюдаем, как возвращается лифт. Кованая фигурная решетка его кабины не дает нам разглядеть того, кто на нем поднялся, пока дверь не открывается и на крышу не выходит Николас Стрикленд. Я инстинктивно закрываю собою Брэма, но он тут же выступает вперед и покровительственно обнимает меня за плечи. С другой стороны сада на крыше к нам спешит запыхавшийся Теренс, поднявшийся по винтовой лестнице.

– Простите, леди Лилит. Я не смог его остановить.

– Не беспокойтесь, Теренс, это не ваша вина.

Дворецкий в нерешительности останавливается, чувствуя неладное. Потом возвращается к выходу на винтовую лестницу, но вниз так и не идет.

Брэм обращается к незваному гостю:

– Кто вы такой? И почему вломились сюда без приглашения?

– Как хорошо известно леди Лилит, меня зовут Николас Стрикленд.

– Стрикленд?!

– Вижу, леди Лилит все вам обо мне рассказала. Как интересно. Должно быть, она полностью вам доверяет, мистер Кардэйл. Ведь вы мистер Кардэйл? Или меня ввели в заблуждение?

Меня охватывает гнев. Я знаю, зачем этот мерзавец пришел сюда.

Один из моих роялистов шепчет мне в ухо:

Мы пытались остановить его, госпожа, но он использовал своих демонических духов, чтобы нам помешать.

Я твердо говорю:

– Как вы смели явиться ко мне домой? Вы не можете не понимать, что я никогда не отдам вам то, что вы хотите получить.

Стрикленд вздыхает.

– Я понимаю, это будет для вас трудно, Утренняя Звезда. Могу ли я так вас называть? Думаю, было бы честнее, если бы мы с вами говорили на языке волшебников, как вам такая мысль?

– Вы не имеете права называть себя волшебником, Вы колдун. У меня нет ни малейшего желания о чем-либо с вами говорить. Немедленно покиньте мой дом!

– Увы, не могу. – Он идет к нам. Брэм обнимает меня еще крепче. Я не отступаю. – Стражи ждали много веков, чтобы вернуть себе то, что у них отняли. То, что принадлежит нам по праву. И было принято решение больше не ждать. Время вернуть Эликсир его законным владельцам пришло. Благодаря мне.

– И до вас на свете были Стражи, Стрикленд, – говорю я. – И наверняка многие из них считали, что им по плечу та задача, которую поставили перед собой вы. До нас дошло немало рассказов о попытках выведать Великую Тайну, каждый волшебник и каждая волшебница Клана Лазаря слышит их, когда проходит обучение. Ни одна из бессмысленных попыток отобрать у нас Эликсир не удалась. Все они потерпели крах. И такая же участь ждет вас!

– Не обольщайтесь, я не уйду без того, за чем пришел.

Брэм качает головой и заявляет:

– Вы сошли с ума.

– Да неужели? Если вы считаете, что я не в своем уме, то что же вы думаете о той некромантке, которую сейчас обнимаете? Она подняла брата из гроба, интересно, она вам об этом рассказала? Должен признаться, я восхищаюсь вашей терпимостью, мистер Кардэйл. Возможно, это ваша… артистическая натура позволяет вам так снисходительно смотреть на дурные привычки подруги.

У меня вертится на языке резкий ответ, а Брэм сжимает кулак, но прежде чем мы успеваем что-либо сказать или сделать, неведомая сила прижимает нас к полу. Заклятье Стрикленда поразительно, он застает и меня, и Брэма врасплох. Я, задыхаясь, встаю на ноги и замираю от ужаса. Колдовством Стрикленд поднял Брэма в воздух, и сейчас он висит в двадцати футах над садом на крыше. Вот Стрикленд передвигает его дальше, и он опасно повисает над улицей. Если он упадет, если колдун даст ему упасть, он пролетит десять этажей и рухнет на мостовую за домом.

– Брэм, не двигайся! – кричу я, и он прекращает свое тщетное и опасное барахтанье.

– Простой обмен, баш на баш, – говорит Стрикленд. – Вы отдаете то, что мне нужно, а я возвращаю вам вашего любовника. Если же вы не согласны… – Для пущей убедительности он роняет Брэма футов на шесть, потом останавливает падение.

За моей спиной глядящий на нас Теренс с воплем бросается к Стрикленду. Я пытаюсь остановить его, предупредить, что это опасно, но Страж насылает на бедного слабого дворецкого одно из своих заклятий, и тот, замолчав, валится наземь. У меня внутри все сжимается. Роялисты спешат мне помощь.

Мы поможем тебе, госпожа! Мы можем атаковать твоего врага, застать врасплох, заставить отступить.

«Нет! Если вы отвлечете его внимание, сила его заклятья может ослабнуть, и тогда Брэм упадет. Нет, риск слишком велик».

– Я начинаю уставать от ожидания, Утренняя Звезда. Или же вы хотите увидеть, как умрет еще один из тех, кто вам дорог?

На меня снисходит успокоение, ибо я понимаю, что должна делать. Я не испытываю паники, только неколебимую уверенность. Другого пути нет. Я смотрю на Брэма. Он преодолел страх, и теперь на его лице написана решимость. Я знаю, сейчас он думает обо мне, о том, как упростить мне задачу.

– Не делай этого, Лилит, – кричит он. – Не отдавай ему того, что он хочет. Нельзя этого делать. Нельзя.

Я посылаю своим духам-хранителям четкий недвусмысленный приказ:

«Используйте всю свою силу. Спасите Брэма. Не обращайте внимания больше ни на что. Ни на что. Только спасите его».

Но госпожа…

«Делайте то, что я велю!»

Стрикленд понимает, что происходит, и начинает творить еще одно заклятье. Возможно, для того, чтобы остановить моих роялистов, а возможно – для того, чтобы сбросить Брэма вниз. Точно я не знаю. Пользуясь тем, что сейчас его внимание отвлечено от меня, я собираю всю свою силу. Всю волшебную силу. И мысленно прошу Гекату дать мне хотя бы малую часть своей мощи. Мощи, которая может остановить человеческое сердце или пресечь дыхание. Я призываю всех духов, которые могут сейчас меня слышать, дать мне свою энергию для заклятья, которое я хочу наложить на Стража. Я жду столько, сколько смею, надеясь, что, если Брэм полетит вниз, когда Брэм полетит вниз, мои духи-хранители подхватят его и не дадут ему разбиться насмерть.

Стрикленд чертыхается. Действие заклятья, которое он использует, чтобы держать Брэма между небом и землей, ослабевает. Я слышу крик и вижу, как Брэм, хотя он и не падает, начинает нервно дергаться. Магия Стража искусна, но он не может всецело сосредоточиться на колдовстве, поскольку ему мешают чары, которые напускаю на него я. У меня есть лишь небольшая частица того времени, которое нужно, чтобы сотворить мощное и болезненное заклятье помех. Я читаю древние слова скороговоркой, спотыкаясь на труднопроизносимых вещах. Стрикленд видит, что я делаю, и его лицо мрачнеет еще больше.

– Ты оскорбляешь меня, ведьма! Думаешь, я тебя боюсь? Ты и понятия не имеешь, на какую магию я способен. Когда-то Стражи обладали знанием, что присвоили себе твои братья и сестры, и мы много поколений работали над тем, чтобы вернуть себе Эликсир. И на протяжении всех этих веков мы оттачивали свои навыки, передавали их следующим поколениям, упражнялись в колдовстве, ни на минуту не упуская из виду нашу конечную цель. У Стражей еще никогда не было такого предводителя, как тот, который стоит перед тобой сейчас, Утренняя Звезда. Я апофеоз этого стремления. Во мне воплотилась вся та магия, которую мы совершенствовали веками. Я могу выдавить жизнь из любого существа, ходящего по земле, будь то мужчина, женщина, волшебник или колдун. И я тебя раздавлю. Раздавлю вас всех.

Сказав это, он начинает гортанно произносить слова, и я вижу, как воздух вокруг него искрится от мощного колдовства. Роялисты вьются вокруг Брэма, пытаясь защитить его, но Стрикленд слишком силен, и я понимаю: если он наложил заклятье, Брэма уже не спасти.

Это так просто – встать перед противником и закрыть собою любимого Брэма, чтобы принять на себя действие колдовства, и так сложно. Я накладываю на Стрикленда так и не законченное заклятье, вложив в него всю владеющую мною ярость. Энергия сбивает его с ног, и Стрикленд, крича от боли, падает на колени. Но перед этим он успевает произнести свое заклинание до конца. Падая, я чувствую удовлетворение, ибо знаю, что Брэм спасен, а гнусный Страж обезоружен. Заряд черной магии, который он послал в Брэма, вместо него попал в меня. Я чувствую боль, но она не пронизывает меня, как удар ножа, а бьет, как гигантский молот.

Я слышу, как кто-то произносит мое имя. Это Брэм, и его голос полон муки. Перед моими глазами все расплывается. Я пытаюсь дышать, но в легкие поступает слишком мало воздуха. Я чувствую: меня наполняет густая удушающая субстанция, выдавливающая из моего тела жизнь. Я смутно вижу какие-то фигуры. Стрикленд убегает, держась за бок, в который ударило острие моего заклятья. Брэм здесь, он обнимает меня.

– Лилит! О господи, милая Лилит.

– Ты спасен, любимый.

– Он целился не в тебя, а в меня! Что он с тобою сделал? – Брэм прижимает меня к груди, целует мое лицо, повторяет мое имя.

О! Мое тело слабеет. Скоро и я стану всего лишь духом. Я должна передать Великую Тайну. Смогу ли я сделать это после того, как пересеку Рубикон? Что, если мне не дадут вернуться в Царство Дня? Может ли злоба Стрикленда настигнуть меня и Царстве Ночи? Я не могу так рисковать. Я скажу Брэму. Я могу ему доверять. Я должна ему довериться.

– Лилит, я пошлю за врачом.

– Не надо врача. Ты должен выслушать…

– Но ведь наверняка я могу что-то сделать.

– Брэм, пожалуйста. Я умираю…

– Нет!

– Я не боюсь. Ни один некромант не страшится смерти. Я пересеку Рубикон, войду в Царство Ночи и присоединюсь к обитающим там Добрым духам.

– Нет. – Он плачет, и его растерянность, страх разрывают мне сердце. – Прошу тебя, любимая, не уходи. Не покидай меня.

Я касаюсь его лица.

– Прости. Я сожалею лишь об одном – о том, что должна покинуть тебя. Прости меня, любовь моя, но я хочу попросить тебя сделать одну вещь.

– Да. Все, что угодно.

– Великая Тайна. Она не должна умереть вместе со мной. Я доверю ее тебе.

– Но… ведь я не волшебник.

– Ты должен будешь передать ее Льюису. Я знаю, он сохранит ее даже ценою своей жизни.

Брэм мотает головой, не желая смотреть правде в глаза.

– Ты должен быть сильным, Брэм. Пожалуйста, сделай это для меня. – Мое тело требует воздуха. Заклятье Стрикленда медленно выдавливает из меня жизнь.

Брэм гладит меня по щеке, пытаясь придать своему голосу твердость.

– Хорошо. Не двигайся. Скажи мне то, за что ты отдала свою жизнь. Обещаю, я передам это только Льюису.

Я киваю. Мне так хочется объяснить ему, заставить его понять, услышать, что он прощает меня за то, что я его покидаю, но у меня почти не осталось сил. И времени.

– Великая Тайна скрывает последний ингредиент, необходимый для приготовления Эликсира Лазаря. Без него это зелье не действует, оно бесполезно – Мое сердце бьется все более и более натужно, неестественно и неровно. Я должна поспешить. – Три капли крови новорожденного младенца. Надо собрать ее прежде, чем после рождения пройдет один час. Надо уколоть ребенка в пятку серебряной булавкой.

– Новорожденного?

Внезапно сквозь застилающую глаза предсмертную пелену я вижу, как ночной воздух за спиной Брэма густеет. Там есть какая-то сила, злая сила. Я понимаю: меня подслушали, но уже слишком поздно. Уиллоуби! Темный дух Уиллоуби все время был здесь, ожидая нужного момента. Стрикленд знал, что я буду вынуждена передать Великую Тайну. Он знал, что только на пороге смерти я открою то, что ему нужно! Призрачная фигура Уиллоуби исчезает. Он отправился к своему господину!

– О, Брэм, нас обвели вокруг пальца! Я была так глупа! Здесь был Темный дух. – Я пытаюсь сесть. Мне не хватит дыхания, чтобы объяснить. – Он пойдет с тем, что узнал, к Стрикленду. И если это чудовище будет знать… над всеми новорожденными детьми нависнет опасность.

– Тише, Лилит, перестань так убиваться, любовь моя.

– Вы должны остановить его. Обещай мне. Ты и Льюис. И Друсилла. Попроси ее о помощи. Пожалуйста!

– Обещаю. О боже, Лилит! – Глаза Брэма снова наполняются слезами, когда он видит, как мое тело сотрясает мучительный спазм.

– Есть еще кое-что, это важно… послушай…

– Да, любимая, я слушаю. Что ты хотела сказать?

– В монастыре. Попроси отдать тебе шкатулку… попроси сестру Бернадетт. И Брэм, запомни, кровь надо брать у девочки… – Я чувствую, что угасаю. Мои руки и ноги ничего не весят, я перестаю ощущать боль, остается только такое чувство, будто я парю, поднимаюсь все выше. Я слышу, как духи зовут меня. – Кровь надо взять у девочки, чтобы воскресить женщину, и у мальчика, чтобы воскресить… – Когда я произношу эти слова, мне кажется, что они не слетают с моих губ, а доносятся откуда-то издалека. И наконец я освобождаюсь от своего тела. Освобождаюсь от земных уз. И меня обнимает благословенная чернота ночи, поглощает тьма, где не блестят звезды и нет иного света, кроме того феерического сияния, которым меня встречает мой новый дом.

Глава 27

– Нет! – Отчаянный крик Брэма разрывает прохладный ночной воздух. Он прижимает Лилит к себе, баюкает, и из глаз его текут слезы. Он знает, что она умерла. Знает, она ушла в другой мир. Мир, который она знала всю жизнь, но который он никогда не сможет постичь или представить себе. – Не покидай меня, любовь моя, – просит он. Он отстраняется, смотрит не ее прекрасное лицо, целует холодные губы. Она так бледна, ее кожа кажется почти прозрачной, как будто сейчас исчезнет, растаяв, и ее тело. – Ты слишком молода, чтобы умереть, – шепчет он, отказываясь смириться с ее смертью. – И я слишком тебя люблю. – Он утыкается лицом в волосы возлюбленной, вдыхая их аромат, и мысль о том, что ему придется отпустить ее, кажется ему невыносимой.

И тут он вдруг понимает, что должен сделать. Он быстро поднимает Лилит с пола, смотрит на бездыханное тело Теренса и видит: тому уже не помочь. Он относит Лилит в обсерваторию. Воздух внутри ее почти так же прохладен, как и снаружи, и он чувствует – он здесь не один. Похоже, его окружают духи, и их немало.

– Охраняйте свою госпожу, – говорит он, укладывая Лилит на тахту. Он целует ее еще раз, потом спешит по лестнице вниз.

В спальне он надевает пиджак и ботинки, затем торопливо спускается в вестибюль дома и дает консьержу пятифунтовую банкноту.

– Пошлите за графом Винчестером, – говорит он. – Скажите, что он срочно нужен леди Лилит. Пусть приезжает немедля. Когда он приедет, скажите ему, чтобы поднялся в обсерваторию и подождал там меня. Леди Лилит заболела, вы поняли?

Убедившись, что консьерж выполнит его указания в точности, Брэм выбегает в ночь. Час поздний, но ему все-таки удается поймать таксомотор.

– В монастырь Пресвятой Марии, и как можно быстрее, – говорит он водителю. Он знает, что должен забрать из монастыря, чтобы Льюис смог спасти Лилит.

Когда таксомотор подъезжает к церкви, он просит таксиста подождать и спешит внутрь. Дверь ризницы не заперта, как и входная дверь церкви, и он, выбежав во двор, мчится по нему к монастырю. Он колотит кулаком в обитую гвоздями дверь, и монашки отворяют ее на удивление быстро. Брэм называет им свое имя и просит позвать сестру Бернадетт, о которой ему рассказала Лилит.

Когда сестра Бернадетт приходит, он обращается к ней, пытаясь заставить себя говорить разумно, ибо от этого зависит все.

– Лилит оставила вам на хранение одну вещь. Я должен забрать эту вещь и отвезти ей. От этого зависит ее жизнь. Сестра Бернадетт, у меня нет времени на объяснения. Думаю, вы знаете, почему Лилит доверила вам то, что было для нее очень дорого и важно. Она рассказала мне о вашем монастыре, о вас и о том, что отдала вам шкатулку. Она бы не стала мне этого говорить, если бы не хотела, чтобы я забрал ее у вас и привез ей, если возникнет такая нужда. Прошу вас, отдайте мне шкатулку, потому что без ее содержимого Лилит будет потеряна для нас навсегда. – Он вдруг осознает, какой безумный у него сейчас вид – всклокоченные волосы, выглядывающая из-под расстегнутого пиджака голая грудь. К тому же на дворе поздняя ночь, а он не только разбудил монахинь, но и требует у них отдать ему то, что передал на хранение им не он, а Лилит.

В ответ на его просьбу сестра Бернадетт молчит, остальные же монашки начинают возмущаться.

– Прийти сюда в такой час и в таком непотребном виде! – негодует сестра Эгнес.

– Надо вызвать полицию, – говорит другая монахиня.

– В этом нет необходимости, – уверяет их сестра Бернадетт. – Сестра Маргарет, принеси шкатулку, которую вручила нам леди Лилит.

Сестра Эгнес возражает:

– Она доверила ее нам, и мы не должны отдавать ее какому-то пьянице, который поднял нас из постелей в такой час.

– Поспеши! – Сестра Бернадетт непреклонна и не желает ничего слушать. – Думаю, леди Лилит хотела бы именно этого, – спокойно говорит она. Когда шкатулку приносят, она отдает ее Брэму. – Сделайте для нашей дорогой подруги все, что в ваших силах, – заключает она.

– Спасибо, сестра. – Прижимая к себе шкатулку с ее бесценным содержимым, он спешит туда, где его ждет таксомотор. Хотя таксист едет быстро и улицы пусты, Брэму кажется, что путь до Ватерлоо-корт длится целую вечность. Он боится, что, поскольку все идет отчаянно медленно, его усилия окажутся тщетны. Он доезжает до дома Лилит в тот самый момент, когда консьерж открывает входную дверь перед Льюисом. Тот, хотя и одевался в спешке, умудряется все же выглядеть элегантным в своих дорогих шерстяных брюках, жилете и белой рубашке.

– Кардэйл, какого черта? Мне сказали, Лилит заболела. Вы вызвали врача?

– Она в обсерватории, надо спешить, – говорит Брэм и, открыв дверь лифта, машет Льюису рукой. – Скорее, нельзя терять ни минуты. – В лифте Брэм пытается объяснить Льюису, что произошло, хотя и ловит себя на мысли, что ему самому трудно поверить в то, что он сейчас говорит. Он напоминает себе: Льюису все это не покажется фантастичным, потому что он, в конце концов, волшебник, как и Лилит. Когда они доходят до двери обсерватории, он останавливается. – Я должен предупредить вас, Харкурт, это ужасно… видеть ее такой.

Льюис молча кивает, и они входят внутрь.

Лилит все так же лежит на тахте, такая красивая и безмятежная, что у Брэма разрывается сердце. Льюис при виде ее вскрикивает и прижимает руку ко рту.

– Она… она открыла мне Великую Тайну, – говорит ему Брэм.

– Вам? – Льюис явно не верит своим ушам. – Но…

– Рядом никого больше не было. Она знала, что умирает. И ужасно боялась, что унесет это знание с собой в могилу.

– Она смогла бы сообщить мне все и потом, хотя вряд ли это понимаете вы. Ее дух мог бы прийти ко мне и все сказать.

– О боже, я не знаю, почему она открыла секрет мне. Может быть, боялась, что не сможет прийти в наш мир в виде духа… что вы не сможете с ней поговорить. Я не знаю, не знаю! Я знаю одно – она доверила мне Великую Тайну и попросила передать эти сведения вам, и я это сделаю, но сначала вы должны будете пообещать мне одну вещь.

– Как вы можете торговаться в такую минуту? Как можете требовать для себя каких-то выгод, когда Лилит лежит здесь… – Он не может заставить себя сказать «мертвая».

– Для себя я не хочу ничего, – говорит Брэм. – Я хочу, чтобы вы использовали Эликсир. Чтобы вы оживили Лилит.

– Что?!

– Вы можете спасти ее. Ведь вы волшебник. Вы знаете необходимые для этого заклинания. А Эликсир у меня. – И он сует шкатулку в руки Льюиса.

– Но это запрещено. К тому же пытаться проделать это в одиночку было бы первостатейным безумием.

– Ради всего святого, Харкурт, подумайте о Лилит.

– Вы не понимаете. Я никогда… то, о чем вы просите, выходит далеко за рамки того, что я когда-либо делал. Это отнюдь не просто, и я не могу ручаться за успех.

– У вас нет времени на то, чтобы усовершенствовать свои навыки. Вы нужны Лилит прямо сейчас. – Видя, что ему не удалось убедить Льюиса, Брэм продолжает: – Она так молода. Она такой хороший человек. Она больше всего на свете хотела защитить меня и сохранить Великую Тайну. Она была готова отдать ради этого жизнь. Но этого не требуется, как вы не понимаете? Мы можем ее спасти. Она рассказала мне, каково это – быть некромантом. Не стану утверждать, что я понял в рассказе все, ведь это так удивляет… но я поверил каждому ее слову.

Льюис смотрит на Лилит и вытирает слезу со щеки.

Брэм пытается найти слова, которые убедили бы его.

– Если все пойдет не так, вы сможете заявить, что я вас заставил. Что я отказался поведать вам Великую Тайну, если вы не попытаетесь ее оживить.

Лицо Льюиса делается жестким.

– Если все пойдет не так, мы обречем ее душу на то, чтобы навеки остаться во Тьме – это она вам сказала? Рассказала ли она вам об аде, который ожидает заблудшие души? Вы хоть понимаете, какому риску мы подвергнем и Лилит, и себя самих? – Он качает головой, уставившись на шкатулку с Эликсиром и бриллиантами Монтгомери в своих руках.

Брэм вздыхает, на мгновение закрывает глаза, потом кладет ладонь на руку Льюиса.

– Я не стану вас заставлять. Я не могу. Использовать то, что я узнал, отказаться сообщить вам Великую Тайну… это было бы нечестно. Лилит бы этого не хотела. Но я все равно считаю, что, спасая ее, вы сделали бы благое дело. – Он касается блестящих волос Лилит, потом, глядя на Льюиса, тихо говорит: – Верните ее нам. Если вы ее любите, пожалуйста, верните.

* * *

Состояние возбуждения для Стрикленда непривычно, но он находит его приятным. Он так долго ждал этого момента, он все распланировал, много работал, чтобы этот момент наступил, ради него он убивал, и вот теперь готовый Эликсир скоро окажется у него в руках, и он использует это зелье, чтобы оживить мертвеца. Ожидание кажется ему пыткой. Он ходит взад и вперед по узкой дорожке между надгробных камней и установленных на могилах статуй. На кладбище тихо и нет ни малейшего ветерка. Стрикленд вынимает из кармашка золотые часы. Их циферблат хорошо виден в свете полной луны. Два часа. Перри ушел более часа назад и наверняка скоро вернется. До рассвета остаются считаные часы, ведь июньские ночи раздражающе коротки. Покров тьмы нужен Стрикленду не только для того, чтобы скрыть свои действия от любопытных глаз, но и для того, чтобы усилить действие своей магии. Будучи Стражем, он много упражнялся в различных видах колдовства, но никогда еще не занимался Черной некромантией. Ему известно, что необходимые для этого обряды следует проводить до восхода солнца. Теперь, когда Эликсир, считай, у него в руках, а Клан Лазаря почти разгромлен, осталось предпринять всего один шаг. Доказать, что Эликсир действует. Он должен применить зелье и воскресить мертвеца, а потом он объявит остальным Стражам, что оно у него, и тогда никто не сможет подвергнуть сомнению его авторитет самого могущественного некроманта нынешнего века.

Стрикленд не может не гордиться тем, что намеченный план так идеально сработал. Темному духу удалось подслушать последние слова Лилит Монтгомери, когда она открывала Великую Тайну любовнику. Как он, Стрикленд, и задумал. Получить то, что он стремился добыть столько долгих лет, само по себе восхитительно, а знать, что Верховная Ведьма Клана Лазаря мертва, – это еще один повод для веселья. Уиллоуби заверил его, что выслушал последние слова Лилит Монтгомери и видел, как она умерла, прежде чем явиться к могиле шестого герцога Рэднора, где его ждал Стрикленд, и все сообщить ему. Перри охотно согласился отправиться на поиски крови новорожденного младенца. Стрикленд велел проникнуть в ближайшую больницу под видом студента-медика и дал ему достаточно денег, чтобы подкупить всех акушерок, кроме самых благочестивых.

Услышав быстрые шаги, Стрикленд поворачивается и видит Перри, идущего по дорожке между тисовых деревьев. Он с трудом удерживается от того, чтобы подбежать к молодому человеку и потребовать, чтобы тот отдал ему последний ингредиент Эликсира. Наконец Перри подходит к могиле герцога и протягивает Стрикленду стеклянный пузырек, заткнутый пробкой.

– Вот. – Его голос звучит напряженно и немного дрожит, то ли от возбуждения, то ли от страха. – Вот он. Вот.

Стрикленд берет у него пузырек и поднимает выше, так что свет луны падает на крохотное количество темно-красной жидкости на его дне.

– Надо торопиться. До рассвета мало времени, – говорит он. Могила герцога послужит ему алтарем. Он уже смешал все необходимые ингредиенты Эликсира, кроме крови новорожденного и алмаза, который нужно превратить в пыль. Он давно знает, что нужно делать, и теперь, когда получил последний ингредиент Эликсира, его ничто не сможет остановить.

Стрикленд держал недоделанное зелье наготове: теперь достаточно добавить в него кровь новорожденного и алмазную пыль, и можно будет начать обряд. Он осторожно вливает в него три необходимые капли, и сразу же его обостренные зрение и слух говорят ему, что вокруг заволновались духи. Как будто им известно, что сейчас началось какое-то судьбоносное действо. Стрикленд смотрит Перри в лицо.

– Вы по-прежнему на это согласны? – спрашивает он.

Перри кивает:

– Да, согласен.

– Ваша преданность, ваша храбрость и ваша жертва будут вознаграждены.

– Моей наградой станет бессмертие. Я буду первым выходцем с того света за многие века, которого сумели воскресить Стражи. За мной последует и множество других, но первый шаг сделаю именно я и тем самым открою эру, в которой Стражи восторжествуют над смертью. – Полный нетерпеливого энтузиазма, он подходит к могиле. Необходимые для проведения обряда предметы уложены на покрывающем ее надгробном камне так, чтобы среди них осталось место и для него. Он быстро укладывается на холодной плите.

Стрикленд подходит ближе, накладывает Заклятье Сна, и Перри засыпает за считаные секунды. Затем медленнее и осторожнее колдун творит Заклятье Остановки. Он выбрал его безболезненный вариант – такой, которым он уже пользовался не раз. Спящее тело Перри напрягается, затем руки парня дергаются, один раз, два, три. Стрикленд щупает его горло, чтобы проверить, есть ли еще пульс. Пульса нет, значит, Перегрин Смит мертв.

Тишину разрывает печальный звук, производимый потусторонним ветром. Он налетел из ниоткуда и колышет ветки ближайших деревьев. Он приносит с собой холод, и Стрикленд чувствует озноб. Но это его не беспокоит. Он знает достаточно, чтобы ожидать подобного от мертвецов. Ему известно, что надо действовать осторожно, ибо при воскрешении одного усопшего души других могут попытаться освободиться от цепей, которыми сковала их смерть.

Он берет флакон с порошком из костей и посыпает им могильную плиту, а остатком натирает свои ладони. Потом накладывает руки на остывающее тело Перри и читает слова, которые хранил в своем сознании много лет в ожидании этой ночи. Он чувствует: обитатели кладбища возбуждаются все больше и больше. Он слышит их крики так же ясно, как если бы они стояли рядом с ним, перед его глазами проносятся призрачные фигуры.

Стрикленд воздевает руки, и его голос летит в ночное небо: Exurgent mortuus et ad me veniunt! Он зовет дух Перри, но знает, что на этот зов откликнутся и другие. Он повторяет свой призыв еще дважды. Затем кладет руку на глаза Перри.

– Когда эти очи отверзнутся вновь, они будут видеть.

Он касается его рта.

– Когда эти уста отверзнутся вновь, они будут говорить.

Он кладет руку на его грудь.

– Когда это сердце забьется опять, оно будет чувствовать.

Стрикленд берет Эликсир и, налив семь его капель в церемониальную чашу, высоко поднимает ее, вознося молитву, священную для Стражей. Он вынимает из жилетного кармана крошечный алмаз и, сжав в кулаке, произносит заклятье, которое превращает его в пыль, затем добавляет ее в чашу. Наклонившись над Перри, он приподнимает его голову, подносит чашу к полуоткрытому рту и вливает в него Эликсир. Поставив чашу на могильную плиту, он обнимает Перри и поднимает его, словно тот весит не больше ребенка.

– Проснись, мой мальчик, – произносит он с такой нежностью, с какой не говорил еще ни с кем и никогда. – Проснись и родись заново.

Несколько секунд царит сверхъестественная тишь, похожая на затишье перед бурей. Стрикленд чувствует, как тело Перри в его объятиях вдруг становится тяжелее. Оно стало таким тяжелым, что он вынужден опустить его обратно на могильную плиту. Молодой человек дрожит. Его глаза открываются. Он пытается говорить. Поначалу он не может издать ни звука, затем кашляет и наконец вновь обретает дар речи.

– Да! Я вернулся… Я… – Он переворачивается и встает на колени. Сначала его движения беспорядочны, но к нему быстро возвращается сила. Он вытягивает руки, смотрит на них, на свою кожу, дотрагивается до лица. Он поднимает глаза на Стрикленда. – Действует! – восклицает он, громко смеясь. – Действует, Стрикленд, действует. Посмотрите на меня! Посмотрите!

Стрикленд смотрит на него, и то, что он видит, едва не останавливает его собственное сердце.

Ибо, хотя в первые секунды после воскрешения на лицо Перри действительно вернулся юношеский румянец, сейчас все изменилось. И эта перемена ужасна. На глазах у Стрикленда кожа молодого человека стремительно покрывается пустулами: вскоре его лицо сморщивается, и становится ясно, что он не просто стареет, а с огромной скоростью разлагается.

По выражению лица Стрикленда он понимает: с ним что-то не так. Он снова поднимает руки к лицу и истошно кричит, видя, как его руки гниют.

– Нет! Что происходит? Что-то пошло не так! Стрикленд, останови это! Останови!

Но Стрикленд не может остановить разложение плоти. Заклинание было произнесено, Эликсир дан, и магия начала свое действие. Теперь обратной дороги нет и процесс не прервать. Перри корчится на земле – его внутренние органы начали стремительно разлагаться. Ясно, что что-то пошло не так. Хотя заклинание и Эликсир были достаточно сильны, чтобы вернуть Перри жизнь, сейчас эту жизнь поддерживает только несовершенная магия. Она заставляет его тело биться в конвульсиях, неспособная прекратить процесс, который сама запустила.

Если Стрикленд и собирался помочь своему шпиону, то ему не дает это сделать пропасть, разверзшаяся между ним и корчащимся на земле Перри, пропасть, из которой доносится какофонический гул. Безудержная сила заклинания достигла глубин Тьмы и выпустила на волю обитающих в ней существ. В то время как конвульсии Перри наконец затихают и он вновь превращается в бездыханный труп, из дыры в земле поднимается зловонный дым и слышится рычание существ, которым никогда не было предназначено ходить по земле. Из ямы высовывается когтистая лапа, хватает Перри за лодыжку и одним сверхъестественно быстрым рывком затаскивает его внутрь. Стрикленд медленно пятится, не отрывая глаз от пропасти. Он видит, как по стене кратера взбирается демон, и убегает, снуя между надгробных камней. Затем на траву вылезает еще один демон, немного более крупный, с луковицеобразной головой и свиными глазками. Склонив голову набок, он внимательно смотрит на Стрикленда.

– Какой же ты урод. Ужасно непривлекательный и абсолютно незваный. – Он говорит с демоном, чтобы выиграть время, а про себя насылает на него Заклятье Мучений. Когда оно достигает цели, демон начинает визжать и отчаянно отбиваться от невидимого врага. Стрикленд пользуется своим преимуществом и принимается читать заклинания, которые вызубрил, изучая искусство некромантии. Заклинания, которые, как он надеется, заставит вылезших из Тьмы чудовищ отправиться обратно и закроет дыру в земле, через которую они проникают в Царство Дня. Вокруг него слышатся крики и шепот духов. Он видит несколько призраков, движущихся среди могил. Только сейчас он понимает всю силу Клана Лазаря, и она повергает его в трепет. Чтобы заставить выбирающихся из бездны демонов медленно отступать обратно, Стрикленду требуется вся его способность к концентрации, все его немалое искусство, но он все острее чувствует, что силы начинают убывать.

– Уиллоуби! – Он приказывает духу явиться. – Помоги мне. Ты сам из Тьмы, так помоги же загнать этих тварей обратно, туда, где им место, если не хочешь сам остаться там навсегда. Исполни свое обещание и послужи Стражам, как ты поклялся служить.

И возникшая рядом с ним грозная призрачная фигура бросается в бой.

* * *

Я открываю глаза.

Сначала я не понимаю, где я и что сейчас: ночь или день. Я вижу все нечетко, размыто и потому какое-то время продолжаю лежать неподвижно, ожидая, когда мое зрение прояснится. У меня такое чувство, будто я сплю и вижу сон, и в то же время я совершенно уверена, что это не так. Откуда-то издалека до меня доносятся голоса. Я начинаю медленно понимать, что одни из них принадлежат духам, а другие – людям, тем, кто еще ходит по земле. Мне хорошо знакомы голоса этих людей, но почему я не могу сказать, кто они?

– Лилит, Лилит ты меня слышишь?

Да, да. Я не могу издать ни звука. Я хочу ответить, но мой голос все еще спит.

– Лилит, любовь моя…

«Брэм!»

– Брэм? – Наконец мне удается произнести его имя. – Мои глаза… где мы?

– Тише, лежи смирно. Все будет хорошо. Мы в обсерватории. Сейчас еще ночь. Звезды сияют только для тебя, ты их видишь?

Я тру глаза и моргаю, чтобы избавиться от ощущения странной тяжести в них. И мало-помалу начинаю различать безоблачное темно-синее небо и сверкающие на нем далекие огоньки звезд. Я продолжаю моргать, и четкость моего зрения восстанавливается. Я так рада видеть лицо Брэма. Но оно выглядит очень встревоженным.

– Я была… больна? – спрашиваю я и тут вижу, что за спиной Брэма стоит Льюис. – О, Льюис. Почему у вас обоих такой озабоченный вид?

– Ты ничего не помнишь, Лили? – спрашивает он. – Не помнишь, что произошло?

Я качаю головой и чувствую себя так, словно мои руки и ноги стали невесомыми. Вялость сна исчезла, и теперь я понимаю, что полна сил. Я сажусь и ощущаю слабое головокружение, но оно сразу же проходит.

– Ты чувствуешь себя… хорошо? – спрашивает Брэм.

– Я бы чувствовала себя намного лучше, если бы вы не смотрели на меня так, будто я инвалид.

Льюис снова спрашивает:

– Ты совсем ничего не помнишь?

И я вдруг вспоминаю. Вспоминаю все. Вспоминаю, как Брэм висел в воздухе над мостовой. Вспоминаю Стрикленда. Вспоминаю Темного духа и то, как Стрикленд ранил меня.

Я вспоминаю, как я умерла.

Я помню, что умерла!

Я чувствую, что не могу дышать. Я так потрясена этим воспоминанием, что у меня перехватывает дух. Я вскакиваю на ноги, пытаясь вдохнуть. Брэм пытается обнять меня, но я не хочу, чтобы он касался меня, только не сейчас. Я ловлю ртом воздух. От резкого движения кружится голова, я шатаюсь и, чтобы не упасть, хватаюсь за спинку тахты. Я слышу, как громко стучит мое сердце, как его удары гулко отдаются в ушах. Чувствую, как по моим жилам бежит кровь. Я могла бы поклясться, что чувствую, как мое тело возрождается, восстанавливается, обновляется, становится сильнее, чем когда-либо прежде. У меня такое ощущение, словно я пробудилась после месяца сна. Все мои чувства обострены. Я слышу, как на растущих на набережной деревьях сладко поют птицы. Я узнаю запах кофе, который варят сейчас в кухне при небольшой булочной, находящейся в двух кварталах от моего дома. И еще я чувствую магию. Мою собственную. О, как она переполняет мое тело! Как от нее искрится все мое существо! Головокружение и паника проходят, и я делаю несколько осторожных шагов. Вокруг себя я вижу духов-хранителей, и не так, как я видела их раньше, когда вызывала их или приказывала им явиться. Теперь они кажутся мне такими же материальными и полными жизни, как если бы они все еще ходили по земле.

С возвращением, госпожа!

«Мои прекрасные роялисты! Мои храбрецы».

Ты погуляешь со мной по саду, Лилит? Мы с тобой будем рвать цветы?

«Эмилия. Милая Эмилия».

Сколько же вокруг духов-друзей.

– Лилит, – говорит Брэм. Мое внимание переключается на него, и духи исчезают. – Ты понимаешь, что с тобой произошло?

Я подавляю панику, которая снова охватывает меня, когда я начинаю об этом думать. Я понимаю, что должна посмотреть правде в глаза и принять то, что со мной произошло.

– Да, понимаю. Я жива потому, что приняла Эликсир. Должно быть, ты, Льюис, сотворил нужные заклинания. А ты, Брэм, вызвал его сюда.

Льюис в изумлении качает головой.

– О, Лилит, я еще никогда в жизни так не боялся.

Я ухитряюсь улыбнуться.

– Похоже, вы, лорд Харкурт, отличный некромант.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает Брэм.

– Я чувствую себя великолепно! – заверяю я. И мы трое смеемся над безумием всего произошедшего. Я смотрю в глаза Брэму. Сможет ли он любить меня такой? Ведь я теперь не что иное, как оживший труп. Даже мне мое тело внушало бы отвращение, если бы я не чувствовала в себе такую восхитительную силу, такую блаженную живительную магию. Но Брэм не может знать, что я сейчас чувствую. Возможно, я кажусь ему теперь каким-то ужасным, мерзким существом. Я протягиваю ему руку, держа ее запястьем вверх. – Я жива, по-настоящему жива, любимый. Дотронься до меня – я теплая. Мое сердце бьется, а кровь бежит по жилам. Пощупай пульс. Возьми мою руку. – А вдруг он отшатнется, вдруг он не сможет любить восставшую покойницу, которой я теперь стала? Но его прекрасное лицо расплывается в улыбке.

– Если ты хочешь, чтобы я взял тебя за руку, тебе придется сначала спуститься.

– Спуститься?

– Посмотри на свои ноги.

Я смотрю на них и вижу, что я парю над полом. Я заставляю себя опуститься и встать. Теперь мне хочется, чтобы Брэм меня обнял. Дотронувшись до моей кожи, он вздрагивает, потому что из-за силы магии она обжигающе горяча. Он в замешательстве пробует дотронуться до меня еще раз. Я стараюсь сдерживать ту новую неудержимую силу, с которой восстала из мертвых. Когда он касается меня снова, я чувствую в своей ладони и пальцах легкое покалывание.

Брэм с облегчением улыбается.

– Теперь мне надо будет вести себя осторожно.

– Думаю, предстоит многое узнать о моем новом… статусе. Прости, если я сделала тебе больно.

– Пустяки. Я думал, что потерял тебя навсегда. – На его глазах выступают слезы. – Я знал, что не смогу жить без тебя. Я съездил в монастырь за Эликсиром и бриллиантовым ожерельем. Я рассказал Льюису Великую Тайну и попросил его тебя оживить.

– Льюис, ты так рисковал. О! – Я смотрю сквозь стекло стены и вижу тело Теренса, лежащее в саду. Я спешу к нему, но тут же понимаю – его дух ушел в Царство Ночи. Я встаю рядом с ним на колени.

– Стрикленд, – говорит Брэм. – Теренс попытался помочь тебе. Стрикленд не колебался ни секунды. Убийство старика – это для него пустяки.

Я не могу не чувствовать себя виноватой.

– Я должна была его защитить.

– Ты не можешь помочь всем, Лили, – замечает Льюис.

– Ради достижения своей цели Стрикленд раздавит любого, – заверяю я. – Теренс – не первая его жертва и наверняка не будет последней. – Мне в голову приходит ужасная мысль. – Льюис, когда ты использовал Эликсир, чтобы воскресить меня, был ли здесь Уиллоуби?

– Уиллоуби? Ты имеешь в виду Эдмунда Уиллоуби?

– У меня нет времени объяснять. Ты чувствовал присутствие Темного духа?

Он качает головой.

– Нет. Вокруг было много духов. Я… я этого ожидал. Ты же знаешь, Лили, я никогда прежде не занимался Черной некромантией. Духи очень волновались…

– Но среди них ведь не было Темного духа, да, Льюис? Ты же знаешь, что собой представляет такой дух?

– Нет, не было. Я в этом уверен. Никакого Темного духа.

Я вздыхаю с облегчением, но тут Брэм говорит:

– Но, Лили, Уиллоуби был здесь. После того, как Стрикленд ушел, ты сказала, что видела его, что он подслушал… Разве ты не помнишь?

– Да, конечно! Как я могла быть так глупа? Теперь я вспоминаю. Брэм, он вовсе не собирался убивать тебя. Он знал, что я никогда не открою ему Великую Тайну. Что я сообщу ее, только если буду умирать и при этом не буду уверена, что смогу вернуться в Царство Дня. Обычно глава клана передает секрет своему преемнику или преемнице или на худой конец кому-то из видных членов клана. Но когда я умирала, рядом был только ты. Стрикленд знал, что я сообщу Великую Тайну тебе и оставил здесь Уиллоуби, чтобы он подслушал то, что я скажу.

– Лили, ты же не могла этого предвидеть, – говорит Брэм, стараясь успокоить меня. – Это не твоя вина.

– Я все равно за это в ответе. Великую Тайну теперь знает самый безнравственный из людей, который будет использовать ее ради собственной выгоды, ради укрепления своей власти, и ему будет все равно, сколько людей при этом пострадает. Стрикленд теперь может устроить хаос, и средство для этого дала ему я. Стало быть, именно я и должна сделать так, чтобы он не смог пустить его в ход.

– Лили, что ты собираешься делать? – спрашивает Льюис.

– Да, что? – говорит Брэм.

Я поднимаю руку и, закрыв глаза, призываю духов-хранителей.

«Куда он пошел? Где он сейчас?»

Двое из нас оставались с тобой, госпожа, а третий последовал за колдуном. Он говорит, что этот злодей сейчас на кладбище. Он стоит у гигантского кедра.

– Это рядом с могилой моего отца, – говорю я Льюису и Брэму. – Он пошел к могиле.

Брэм озадачен.

– Но что ему там делать?

Льюис понимает что.

– Нет места лучше кладбища, если ты собираешься оживить мертвеца.

– Я должна остановить его. – Я торопливо иду к лестнице. – Нельзя позволить ему использовать Эликсир!

– Лили, ты не можешь идти туда одна, – говорит Льюис.

– Он прав. Мы пойдем с тобой.

– Нет! Это слишком опасно.

Льюис и Брэм догоняют меня на лестнице.

– Мы можем поехать на моем автомобиле, – говорит Льюис. – Не забывай, что я тоже волшебник. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе встретиться с ним без моей поддержки? Я тебе пригожусь.

Я останавливаюсь и кладу ладонь на руку Брэма.

– Он прав. Он волшебник, и его навыки могут мне пригодиться. И он сможет себя защитить. Но тебя, Брэм, я с собой не возьму, ведь ты будешь так уязвим…

– Лилит, я позволил этому ублюдку убить тебя один раз, но я не допущу, чтобы это случилось вновь. Сколько бы Стрикленд ни колдовал, он остается человеком из плоти и крови, верно? К счастью, в армии я научился метко стрелять. Харкурт, у вас есть оружие?

– Дробовики я держу в поместье, но в моем лондонском доме есть винтовка и пистолет.

– Тогда по дороге на кладбище мы заедем к вам. Пошли.

Он берет меня за руку, и мы сбегаем вниз. Льюис не взял с собой шофера, он садится за руль сам и заводит мотор. Спорить с планом мужчин бесполезно, ибо они полны решимости мне помочь. Если рядом со мною будет Брэм, я должна, по крайней мере, дать ему вооружиться. Я понимаю, что мне и правда может понадобиться их помощь, ведь у меня не было времени адаптироваться к моему новому… состоянию. Друсилла говорила, что нет более сильной магии, чем магия волшебника или волшебницы, восставшей из мертвых, но откуда мне знать, на что именно я способна? И сколько времени у меня уйдет на то, чтобы вполне овладеть новой силой? Но как бы то ни было, Стрикленда надо остановить.

Глава 28

Промчавшись по набережной Темзы, мы направляемся на север, ненадолго заехав по дороге в дом Льюиса, чтобы взять оружие. Пока Льюис ведет автомобиль, я смотрю, как Брэм заряжает его и проверяет прицел винтовки, и дивлюсь тому, что жизнь сделала нас такими, какие мы есть, и свела нас вместе ради этого момента. Я остро чувствую произошедшую во мне перемену. Пока разум пытается осознать случившееся, мое тело, похоже, приспосабливается к новой реальности быстрее. Мои чувства продолжают обостряться, и вот я уже тону в мириадах звуков и запахов – включая запах ночной реки. Возросла и моя восприимчивость к магии, которая теперь превратилась в бо́льшую часть моего существа. Магия течет в моих жилах и электризует кончики пальцев. Смогу ли я управлять ею? Использовать ее так, как нужно мне? Эта ночь станет испытанием всех способностей, которые есть у нас троих.

Мы доезжаем до кладбища за несколько минут и оставляем автомобиль у высоких чугунных ворот. Брэм берет винтовку, Льюис – пистолет. Едва моя нога ступает на землю кладбища, меня начинают осаждать потревоженные возбужденные духи. Они шумят, некоторые из них разгневаны, другие испуганы тем, что здесь произошло. Я замечаю мелькающие между могил призрачные фигуры и вижу по меньшей мере двух демонов.

– Мы опоздали! – кричу я. – Стрикленд открыл врата Тьмы.

– Да, я вижу, – замечает Льюис, показывая на низкорослого рычащего демона, притаившегося за монументальным склепом.

Брэм поднимает винтовку.

– Нет, – говорю я. – Оставь. Я постараюсь загнать его и всех остальных обратно во Тьму. Но сначала мы должны найти Стрикленда и Уиллоуби.

– Здесь так темно, – беспокоится Брэм. – И кладбище так огромно. Они могут быть где угодно. Чтобы найти их, надо разделиться.

– В этом нет нужды, – говорю я, идя вперед. – Я точно знаю, где их искать. – И направляюсь прямо к могиле отца. Именно там Стрикленда видел офицер-роялист. И он останется там, пока не завершит то, что начал. Или пока я его не остановлю. Я не должна отвлекаться на демонов и измученные души, которых вижу вокруг. Чем ближе мы подходим к вратам Тьмы, чем ближе к источнику магии, которую использует Стрикленд, тем громче взывают ко мне духи, прося помочь им, спасти их или даже оживить, чтобы они могли вновь ходить по земле в Царстве Дня.

Они знают. Все они знают, чем я стала.

Наконец мы доходим до могучего кедра. Под ним я вижу вихрящуюся массу духов и призрачных, то и дело меняющих свою форму фигур колдунов, пытающихся выбраться из своего ада. В центре всего этого стоит Стрикленд, а рядом с ним я вижу Эдмунда Уиллоуби, и он выглядит как живой человек, словно он вовсе и не умер несколько веков назад. Темный дух старается сдерживать орды тех, кто пытается вырваться из Тьмы, и спасти хозяина от докучливых демонов. Когда я подхожу к ним, Стрикленд поворачивается, и я с удовлетворением вижу изумление на его лице.

– Ты! – шипит он. – Даже теперь ты пытаешься мне помешать. Хотя ты и…

– Умерла? Полно, не думал же ты, что от меня так легко избавиться.

Справа и слева от меня стоят Брэм и Льюис. Стрикленд смеется, глядя на огнестрельное оружие в их руках.

– Я вижу, ты привела с собой небольшую армию, Утренняя Звезда. Как мило. Тебе явно не хватает твоего тела, ведь теперь ты всего лишь дух.

– А вот и нет, – говорю я и, взлетев, парю в нескольких футах над землей. Это движение развевает мои волосы и ночную рубашку. Я творю заклятье, оно отламывает от кедра ветку, я хватаю ее и превращаю в щепки, которые уносит сверхъестественный ветер. – Как видишь, у меня есть тело. И оно работает хорошо.

У Стрикленда отвисает челюсть.

– Ты… ты воскресла?

– Вот именно.

– Но как? Я не понимаю. Я использовал Эликсир. Я прочел все заклинания. В точности исполнил весь обряд. Произнес все слова, смешал все ингредиенты…

– И применил Великую Тайну, которую дух твоего карманного колдуна подслушал, когда я умирала?

– Эликсир не сработал! – настаивает он. – Заключенная в нем магия была ущербна. Все пошло не так.

Я оглядываюсь по сторонам, но не вижу трупа.

– Где твой незадачливый сподвижник, который был готов умереть ради тебя? – спрашиваю я. – Ты не достоин использовать Эликсир Лазаря, Страж. Ни ты, ни твои собратья никогда не были и никогда не будете достойны применять его. – И я творю заклятье помех, более сильное, чем все те, которые использовала до сих пор. Стрикленд отлетает назад, врезается спиной в надгробие, и этот удар вышибает из него дух, так что он шатается, задыхаясь. – Ты вообще не достоин использовать магию, потому что пользуешься ею, плюя на милосердие и мораль и не заботясь ни о ком и ни о чем! – кричу я, поражаясь силе своего голоса. Я вытягиваю палец, и это движение пригвождает ошеломленного колдуна к земле. – Я отправлю тебя во Тьму ко всем тем гнусным, жестоким, кровожадным Стражам, которые попали туда до тебя!

Но раздавшийся рядом пронзительный визг заставляет меня остановиться. К Льюису несется призрак женщины, давно умершей и явно потерявшей рассудок. Он творит заклятье помех, чтобы остановить ее, и я вижу, как она бьется, пытаясь освободиться от невидимых пут. Пока Льюис занимается ею, к нам с Брэмом начинают приближаться два демона. У меня нет времени разбираться, действуют ли они по собственному почину или же по указке Стрикленда и Уиллоуби, ибо они уже совсем близко. Я падаю наземь и с помощью заклятья заставляю одного из них отступить, но второй добирается до Брэма прежде, чем тот успевает вскинуть к плечу винтовку. Демон вырывает ее из его рук, отбрасывает в тень тисовых деревьев и бросается на Брэма. Звучит выстрел, и мерзкое существо падает замертво. Льюис потрясенно смотрит на него, в руке его дымится пистолет. Тем временем Стрикленд успевает напустить на Льюиса собственные чары. Тот вскрикивает, схватившись за сердце, и я понимаю, что он испытывает сейчас такую же ужасную боль, какую Страж наслал на меня.

Льюис роняет пистолет и падает на землю. Я велю роялистам защитить его и уже собираюсь наслать на Стрикленда еще одно заклятье, но тут вмешивается Уиллоуби. Он изрыгает зловонное облако, которое окутывает меня всю. Я кашляю, задыхаюсь, и из моих глаз начинают течь слезы. Я слышу, как рычит еще один демон и как Стрикленд отрывисто отдает приказы Уиллоуби. Ядовитый туман душит меня, однако сквозь него мне все же удается разглядеть, как Брэм поднимает с земли пистолет и стреляет в Стрикленда, однако тот успевает спрятаться за надгробным камнем. Он напускает на Брэма чары, тот вскрикивает, но не выпускает из руки пистолета.

Я чувствую, как мои движения становятся медленными и вялыми от ядовитого тумана Уиллоуби. Мне трудно мыслить достаточно ясно, чтобы творить новые заклятья. Я слышу, как Льюис задыхается, пытаясь набрать в грудь воздуха, и понимаю, что Стрикленд скоро выдавит из него жизнь. Брэм отбивается от демонов и противится действию не очень сильных заклятий, которые насылает на него Страж. Я должна действовать.

Госпожа, позвольте нам помочь вам!

«Нет, лучше помогите Брэму. Он не сможет спасти Льюиса в одиночку. Помогите ему!»

Стрикленд смеется.

– Друзья не помогут тебе, Утренняя Звезда. Неужели ты и впрямь вообразила, будто им удастся противостоять Темному духу и мне? Они только тянут из тебя силы, которых куда меньше, чем я ожидал. Должен признаться, я полагал, что воскрешенная ведьма будет куда сильнее.

Он усиливает страдания Льюиса и приказывает Уиллоуби подтащить к нему Брэма. Тот продолжает стрелять в него из пистолета, но Темный дух не дает прицелиться, и все пули летят мимо демонов и Стрикленда. Вскоре Льюис лежит так неподвижно, что это пугает меня, а Стрикленд стоит за Брэмом, обхватив согнутой в локте рукой его горло, меж тем как Уиллоуби своим волшебством вытягивает из него силы, чтобы он не мог вырваться.

– Признай, ты проиграла, Утренняя Звезда. Я получил Эликсир. Своего драгоценного любовника ты потеряла. Он наверняка видел, как Харкурт воскрешал тебя, и знает, как это делать. Когда я покончу с тобой, я использую его сильное тело и уникальные знания. Он станет идеальным кандидатом на воскрешение, когда я снова применю Эликсир. Как ты думаешь, Утренняя Звезда, на этот раз меня ждет успех? Воскреснет ли он так же, как ты, или его постигнет такая же жуткая участь, как и первого мертвеца, которого я оживил? Возможно, я на какое-то время оставлю тебя в живых, чтобы ты смогла стать свидетелем невероятного: он либо возродится, либо плоть его сгниет и отвалится от костей, после чего он отправится во Тьму.

Я чувствую, как меняется все мое существо. Ярость и чувство бессилия, порожденные видом страданий, которые Стрикленд причиняет тем, кого я люблю, и сознанием того, что он собирается использовать Эликсир во зло, способствуют завершению тех превращений, которые начались во мне, когда я восстала из мертвых. Я выходец с того света. Меня вернули из Царства Ночи, чтобы я снова ходила по земле, но всю важность этого я осознаю только теперь. Внутри меня пробуждается магическая сила сотен волшебников и волшебниц, которые жили до меня, возрождается магия многих веков, тайные, давно забытые знания открываются мне. Это сила ведьмы, которая восстала из мертвых. Сила, способная победить любого. И я ею владею.

Я вскидываю руки, и ядовитый туман Уиллоуби мгновенно тает. Мои волосы и ночная рубашка начинают развеваться на ветру, который заставляет скрипеть ветви кедра и тисовых деревьев. Ноги отрываются от земли, и я возношусь более чем на ярд. Я чувствую, как от меня исходит волшебство. Дыхание становится громким, словно это дышит великан, биение сердца похоже на далекий гром и слышно всем. Моя кожа сияет в ночи. Демоны и прочие темные твари перестают рычать и сжимаются от страха, тихо скуля. Я с удивляющей меня саму легкостью отбрасываю их к дыре в посыпанной гравием земле и скидываю обратно во Тьму.

Но с Уиллоуби справиться труднее. Темный дух бросается в мою сторону, пытаясь подавить магию зловонным туманом. Но прежде чем он успевает приблизиться ко мне, я открываю рот и издаю крик. Уиллоуби застывает на месте, его магию как ветром сдуло. Ближайшие надгробия валятся на землю. Каменный ангел разлетается на куски. Стрикленд теряет равновесие и, по-прежнему держа Брэма за горло, тяжело падает на могилу моего отца. От языков вспыхнувшего пламени занимаются сухая трава и кедр, и вот уже все вокруг пылает. Темный дух растерян и обескуражен, и я этим пользуюсь.

– Тебе не место в Царстве Дня! – кричу я. – Твое время на земле давно миновало, и ты использовал магию во зло. Ты больше не вернешься к живым и не сможешь заставить их страдать, ибо я этого не допущу! Возвращайся обратно во Тьму, где твоя злоба будет бессильна. – Сказав это, я снова кричу, одновременно направляя на него заклятье сокрушения, нежданно пришедшее ко мне, на каком-то древнем гортанном языке из памяти тех, кто жил и умер давным-давно, памяти, которая теперь стала моей. Уиллоуби страшно корчится, ибо против меня ему не устоять. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Он летит в бездну, и по мере падения его яростный рев затихает.

Я перевожу взгляд на Стрикленда. Наконец-то я вижу на его лице страх.

– Ты прав, что боишься, – говорю я ему. – Ты использовал Великую Тайну во зло и не достоин владеть Эликсиром Лазаря. Ты причинил людям столько вреда. Но сейчас ты заставил страдать тех, кого я люблю, в последний раз, Страж.

– Нет, подожди. Послушай. – Он отползает, и я чувствую: колдун пытается не дать ослабнуть чарам, насланным на Льюиса и Брэма, которого он все еще продолжает душить. – Подумай, Утренняя Звезда. Подумай, чего бы мы могли достичь вместе, ты и я! Воскрешенная ведьма и Страж… мы имели бы безграничную силу. Мы стали бы всемогущи, мы могли бы править миром.

– Я пришла сюда не затем, чтобы слушать тебя, Стрикленд, – спокойно произношу я. – Я здесь, чтобы покончить с тобой.

Я делаю пламя, пожирающее кедр, еще яростнее, еще жарче и отламываю от дерева тяжелый пылающий сук, который падает наземь и загораживает Стрикленду путь к отступлению. Он оглядывается по сторонам, ища пути отхода, но справа от него зияет бездна – врата Тьмы, а перед ним стою я. Он еще крепче сжимает горло Брэма, к которому силы возвращаются тем вернее, чем более беспокоится Страж. Льюис же лежит безмолвно и неподвижно, и я прошу духов не допустить, чтобы я пришла ему на выручку слишком поздно.

– Отпусти Брэма, – приказываю я, но он только отрицательно мотает головой. – Я сказала – отпусти его! – Рукава колдуна вспыхивают, и он вынужден отпустить пленника, чтобы сбить пламя. Брэм валится вперед, становится на колени, глотая воздух. Я начинаю толкать Стрикленда к краю бездны. Он хватается за надгробный камень, потом вцепляется в лодыжку Брэма. Тот все еще слишком слаб, чтобы высвободить ногу, и поэтому сползает к яме. На мгновение мне становится страшно – я вспоминаю Вайолет и снова вижу, как демон уносит ее во Тьму.

– Я унесу его с собой, ведьма! – В голосе Стрикленда звучат истерические нотки. – Я утащу его во Тьму!

Я приостанавливаю действие магии, которая влечет Стрикленда и Брэма к бездне, и, устремляю взор на плющ, обвивающий одно из тисовых деревьев. Я разжимаю ладонь и велю ему лечь в мою руку. Под моим пристальным взглядом блестящий зеленый вьюнок спадает со ствола дерева и летит ко мне. Он обвивается вокруг руки и ложится мне на ладонь. Я зажимаю его в кулаке и делаю глубокий вдох, закрыв глаза и представляя себе, как стебель и листья плюща из зеленых становятся черными, а потом обретают цвет серебра. Только почувствовав, что моя магия подействовала, я открываю глаза. Растение изменилось: теперь у меня есть собственный Серебряный Шнур.

Я размахиваюсь, изо всех сил выбрасывая руку вперед, и Серебряный Шнур щелкает, как кнут. Стрикленд вопит от боли. Я вижу, как из глубокого рубца на его лице течет кровь, меж тем шнур вновь обматывается вокруг моей руки. Я снова размахиваюсь, сверкающий шнур опять летит вперед и на этот раз обвивается вокруг горла Стража. Я быстро дергаю его к себе, и Стрикленд скользит, отпустив наконец ногу Брэма. Его крик переходит в хрип, а руки скребут по шнуру, но он не может сорвать удавку. В отчаянии он творит заклятье, и кусок горящей ветви летит в меня. Он попадает мне на плечо, сжигая ткань ночной рубашки и обжигая кожу, но это меня не останавливает. Я ни на секунду не отрываю глаз от врага.

– Твое время кончилось, Страж. Ты больше не будешь ходить по земле, ни в своем теле, ни в виде духа. Я проклинаю тебя и приговариваю к пребыванию во Тьме на все времена!

Он открывает рот, но не успевает издать ни звука, ибо я сдергиваю Серебряный Шнур с его шеи, и колдун, перевалившись через край бездны, падает вниз. Я отвожу руку и иду вперед, читая заклинание, которое закроет врата Тьмы, поглотившей Стража.

И вот я стою на том самом месте, где только что была бездна, изрыгавшая зло. Слышится глухой гул, как будто земля не хочет принимать его обратно. Я пытаюсь замедлить бешеное биение сердца и выровнять дыхание. Кладбище успокаивается. Пламя, которое вызвала я, опадает и исчезает, ветер стихает, и воздух снова становится неподвижным, таким, каким он обычно бывает по ночам.

Брэм, шатаясь, становится на ноги и спешит ко мне.

– Лилит! О боже, Лилит… – Он обнимает меня и прижимает к груди, несмотря на то что я все еще свечусь магией и должна бы казаться ему пугающей.

– Брэм! Теперь тебе ничто не грозит.

– Твое плечо – колдун тебя обжег. – Он нежно смотрит на мою рану.

– Это пустяк, так, небольшое напоминание о победе. Но Льюис…

Мы подбегаем к нему, и Брэм помогает мне перевернуть несчастного. Его лицо бледно как мел.

– Он дышит! – кричит Брэм.

Я сажусь на землю, кладу руку на его лоб и направляю заключенную во мне магию, всей силой которой я еще только начинаю осмысленно управлять, на то, чтобы, если это возможно, побороть заклятье, которое наложил на него Страж.

– Проснись, Льюис, – тихо говорю я, потом повторяю: – Проснись.

Он вздрагивает, ловит ртом воздух и открывает глаза. Я вскрикиваю от радости.

Через несколько секунд Льюис окончательно приходит в себя и, оглядывая царящий вокруг разгром, говорит хриплым надтреснутым голосом:

– Вот это да! Лили, не забудь время от времени напоминать мне, чтобы я не затевал с тобой ссор и не делал тебя своим врагом.

Я улыбаюсь ему.

– Милый Льюис, я бы никогда не стала твоим врагом.

Я чувствую, как вокруг собираются духи. Брэм и Льюис тоже ощущают их присутствие, и я вижу на их лицах тревогу.

– Все хорошо, – уверяю я. – Это наши друзья.

Духи медленно и осторожно начинают обретать форму. Мои верные офицеры-роялисты. Эмилия. Многих из показавшихся духов я знаю, других встречаю впервые, но все они пришли добровольно и как друзья. Я встаю с земли, чтобы приветствовать их, и с изумлением вижу: все они опускаются передо мною на колени. Они медленно шепчут слова:

Мы пришли, чтобы служить тебе, госпожа.

Будь благословенна!

Приветствуем тебя, Царица Ночи.

Брэм помогает Льюису встать на ноги, и они оба становятся рядом со мной.

Я чувствую, что краснею, как девчонка.

– Я не заслуживаю этого звания.

– Какого звания? – спрашивает Брэм.

Льюис, весело ухмыляясь, объясняет:

– Малышка Лили теперь воскресшая ведьма, Кардэйл. Так что она теперь не Дочь Ночи, а Царица Ночи.

Царица Ночи! Царица Ночи!

Брэм улыбается мне.

– Это имя подходит тебе. Я никогда еще не видел, чтобы кто-нибудь выглядел так же царственно, как ты сейчас.

Я смотрю ему в глаза.

– Ты все еще любишь меня? – спрашиваю я. – Неужели тебе хочется стать частью… того, что ты только что видел? Ты знаешь, во что я превратилась. Знаешь, какая опасность меня окружает. Я так за тебя испугалась. Уверен ли ты, что по-прежнему желаешь быть со мной? Я хочу сказать…

– Не говори ничего. – Он дотрагивается до моих губ. – Как же я могу этого не хотеть?

Где-то высоко на ветке кедра мелодично поет черный дрозд, к нему присоединяются голоса и других птиц, возвещающих приход утра. По небу разливается слабый серебристый свет, знаменующий конец ночи.

Я беру Брэма за руку и говорю:

– Смотри, любовь моя, занимается новый день. Ну что, встретим его вместе?

Примечания

1

Bluegate Fields – Поля голубых ворот (англ.).

2

Рене Лалик (1870–1909) – французский ювелир и стеклянных дел мастер, один из выдающихся представителей ар нуво.

3

Turkey trot – индюшачий шаг (англ.) – американский бальный танец начала XX века, исполнявшийся под музыку рэгтайм.

4

Возлюбленная (нем.).

5

Пляска смерти (франц.).

6

Восстаньте, мертвые и придите ко мне! (лат.)

Content

Пола Брекстон
Полночная ведьма

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Примечания