Лорен Оливер

Хана, Аннабель, Рэйвен, Алекс: сборник рассказов

Посвящается всем поклонникам трилогии «Делириум». Спасибо вам за поддержку, воодушевление и пылкие просьбы о том, кого же следует выбрать Лине. Вы – молодцы.

Хана

Глава первая

Когда я была маленькой, то зимой я больше всего любила кататься на санках. Как только выпадал снег, я договаривалась с Линой, и мы встречались у подножия Коренит-Хилл – западнее Бэк-Коув. Вместе мы прокладывали путь сквозь мягкие горы свежевыпавшей муки. Изо рта у нас вырывались облачка пара, пластиковые санки беззвучно ехали за нами, а сосульки отражали солнечный свет, делая окружающий мир новым и незнакомым.

С вершины холма открывался потрясающий вид. Сначала тянулась размытая линия невысоких кирпичных зданий, сгрудившихся у пристаней. Сразу же за ними темнел залив и береговые острова с белыми шапками – можно было легко рассмотреть Литтл-Даймонд-Айленд и Пикс-Айленд с его чопорной сторожевой башней. Вдалеке проплывали массивные патрульные суда. Они тащились по серой воде в соседние порты и направлялись в открытый океан, подмигивающий и танцующий у горизонта.

– Сегодня я доеду аж до Китая! – возвещала я трубным гласом, рассекающим тишину.

А Лина делалась белой, как снег, который налипал на ее выцветшую куртку, и шептала:

– Тсс, Хана! Тебя могут услышать!

Нам не полагалось болтать о других странах и даже знать их названия. Все эти странные, зараженные места превратились в достояние истории. Однажды они рухнули, охваченные хаосом и мятежами. А причиной стала болезнь – амор деририа невроза.

Но у меня имелась секретная карта, которую я хранила под матрасом. Она была спрятана в одной из книг, унаследованных мной от дедушки. Регуляторы тщательно листали страницы, дабы убедиться, что ничего запретного там нет. Но карту они проглядели. Еще бы: я засунула ее в толстый детсадовский учебник – адаптированное издание руководства «Ббс». Между прочим, на обложке не имелось картинки со стеной вокруг Соединенных Штатов, зато внутри была куча информации. Я и вообразить не могла, что мир настолько огромен.

– Китай! – снова орала я, чтобы поддразнить Лину и показать: я не боюсь ни регуляторов, ни патрульных, ни родителей.

Кроме того, здесь мы были одни. На Коронет-Хилл всегда так. Ведь он находится возле границы и рядом с домом Киллианов, в котором вроде бы водятся призраки зараженной пары. Их приговорили к смерти за сопротивление во время блицкрига. В Портленде хватает более популярных мест для катания.

– А может, я попаду во Францию. Я слышала, в Париже классно зимой.

– Хана!

– Шучу, Лина, – отвечала я. – Я тебя не брошу.

Затем я плюхалась на санки, отталкивалась и мгновенно набирала скорость. Порывистый ветер обжигал кожу, а деревья по обеим сторонам сливались в размытые пятна. Я слышала позади себя крик Лины, но ее голос заглушал свист вихря и безудержный смех, который рвался у меня из груди. Быстрее, быстрее! В висках стучал пульс, в горле саднило, меня переполняли ужас и восторг. Бесконечный простор и буруны сугробов вставали мне навстречу, когда склон холма заканчивался…

Каждый раз я загадывала желание: я хочу взлететь в воздух. Пускай меня сбросит на землю, а потом я исчезну в ослепительном чистейшем сиянии и никогда не вернусь назад.

Но сани всегда замедляли ход. Они натыкались на что-то, скрежетали и останавливались. Я с неохотой отряхивала комья снега с перчаток и оборачивалась, чтобы посмотреть, как съедет Лина – гораздо медленнее и осторожнее.

Как ни странно, именно об этом я мечтаю сейчас – летом перед моим исцелением, когда могу наслаждаться теплыми месяцами в полной мере. Я будто качусь на санках с горы. Я стремительно лечу к сентябрю, к тому дню, когда мне больше не будет грозить амор делириа невроза.

И мне на миг делается страшно. Вскоре меня затянет в иной мир.

Прощай, Хана.

– Превосходно! – Моя мать едва прикасается к губам салфеткой и лучезарно улыбается миссис Харгроув, сидящей напротив. – Прелесть!

– Спасибо, – невозмутимо отзывается та, как будто она лично, а не ее повар приготовила трапезу.

К матери три раза в неделю приходит домработница, но до сих пор я не знала ни одной семьи, в которой была бы настоящая прислуга. А у мэра Харгроува и его семьи она есть. Девушки скользят по обеденному залу, разливая воду из серебряных кувшинов, наполняя блюда хлебом, подливая вино.

– А ты как думаешь, Хана? – мать поворачивается ко мне и многозначительно кивает.

– Превосходно, – послушно повторяю я.

Мать слегка прищуривается – подозревает, что я над ней насмехаюсь. Это же ее любимое словечко в данном сезоне. Поведение Ханы на эвалуации – превосходно. Количество набранных Ханой очков – почти превосходно. Хану выбрали в пару Фреду Харгроуву – сыну мэра! Не правда ли, превосходно? Ну, если не считать небольших недоразумений… но в конце концов все уладилось…

– В лучшем случае, посредственно, – небрежно бросает Фред.

Мэр Харгроув чуть не захлебывается водой. Миссис Харгроув ахает:

– Фред!

А он подмигивает мне. Я наклоняю голову, пряча улыбку.

– Я прикалываюсь, мам. Было восхитительно. Но, может, Хана утомилась обсуждать качество зеленой фасоли?

– Хана, тебе скучно? – обращается ко мне миссис Харгроув.

Она определенно не понимает, что ее сын подтрунивает над ней, и таращится на меня своими водянистыми глазами.

– Ничуточки, – бормочу я, стараясь придать голосу хоть немного искренности.

Я в первый раз ужинаю с Харгроувами, и мои родители целую неделю вдалбливали мне, как важно им понравиться.

– Не прогуляться ли вам с Ханой по саду? – заявляет мэр Харгроув, отодвигая стул. – До кофе и десерта еще несколько минут.

– Нет-нет! – вырывается у меня.

Незачем мне оставаться с Фредом наедине!

Он вообще-то симпатичный. Да и благодаря пакету информации, полученному от эвалуаторов, я хорошо подготовилась к беседам на интересные ему темы – гольф, кино, политика. Однако я до сих пор нервничаю в его присутствии. Фред старше меня, он исцелен, и у него уже была пара. Все в нем – от сверкающих серебряных запонок до волос, аккуратно ложащихся на воротник, – заставляет меня чувствовать себя девчонкой, глупой и неопытной.

Но Фред мигом встает.

– Отличная идея, Хана, – утверждает он и протягивает мне руку.

Я колеблюсь. Физический контакт с парнем здесь – в ярко освещенной комнате, на виду у бесстрастно взирающих на меня родителей – смущает меня. Но Фред Харгроув – моя пара, значит, ничего не запрещено. В итоге Фред помогает мне встать. Ладонь у него сухая и куда более шершавая, чем я ожидала.

Мы покидаем обеденный зал и направляемся в холл, обшитый деревянными панелями. Фред пропускает меня вперед. Я ощущаю его взгляд, скользящий по моему телу, его близость и запах – и мне делается неуютно. Фред большой. И он выше Стива Хилта.

Когда подобное сравнение приходит мне в голову, я злюсь.

Наконец мы выбираемся на заднее крыльцо, и я забиваюсь в угол, подальше от Фреда. Он не приближается, и я испытываю облегчение. Я прислоняюсь к перилам и смотрю на просторный сад, окутанный тьмой. Ажурные фонарики освещают ветви берез и кленов, шпалеры со вьющимися розами и клумбы с кроваво-красными тюльпанами. Доносится стрекот сверчков. В воздухе пахнет влажной землей.

– Как красиво! – восклицаю я.

Фред усаживается на перила, закинув ногу на ногу. Лицо его скрыто тенью, но я готова поклясться, что он улыбается.

– Мама любит возиться в саду. Наверняка ей нравится прополка. Честное слово, иногда мне кажется, что она нарочно сажает сорняки, чтобы потом их выдергивать.

Я не отвечаю. По слухам, чета Харгроувов состоит в тесных отношениях с президентом АБД, одной из самых сильных противоделирийных групп в стране. Неудивительно, что миссис Харгроув обожает вырывать с корнем ползучую поросль, позорящую ее владения. Подобного жаждет и АБД: полностью истребить болезнь – порочное, извращенное чувство, которое не поддается контролю.

У меня появляется ком в горле. Я сглатываю и вцепляюсь в перила, находя утешение в их шероховатости и основательности.

Я должна быть благодарна. Вот что мне твердит мать. Фред красив, богат и вполне мил. Его отец – самый влиятельный человек в Портленде, и сын будет его преемником. Но на сердце у меня тяжело.

Фред одет так же, как и его отец.

Мне вспоминается Стив – его непринужденный смех, длинные загорелые пальцы, скользящие по моему бедру, – но я быстро прогоняю знакомый образ прочь.

– Хана, я не кусаюсь, – весело произносит Фред.

Я не уверена, действительно ли он приглашает меня к сближению, и поэтому предпочитаю оставаться на месте.

– Я вас не знаю, – отвечаю я. – И я не привыкла разговаривать с парнями.

Я вру – как-никак мы с Анжеликой с головой нырнули в андеграунд, но Фред, разумеется, не в курсе.

Он разводит руками.

– Я – открытая книга. Теперь твоя очередь, Хана.

Я отвожу взгляд. У меня скопилось много вопросов. Каким ты был до исцеления? Твое любимое время суток? Какой была твоя первая пара и что у вас не заладилось? Но они неуместны. И Фред, конечно, на них не ответит или выложит мне что-нибудь заученное и правильное.

Он вздыхает.

– А ты, Хана, – полнейшая тайна. Ты очень красива и умна. Ты любишь бегать, а еще ты была президентом дискуссионного клуба. – Он придвигается ко мне. – Вот и все, что мне известно.

– А больше и не надо, – с нажимом произношу я.

Уже вечер, но на улице по-прежнему жарко. Интересно, а что делает Лина? Скоро комендантский час, и она, вероятно, дома. Возможно, читает или играет с Грейс.

– Умная и красивая, – повторяет Фред. – И простая. Превосходно.

Опять это слово. Оно, как запертая дверь, – давящее, удушающее.

Меня отвлекает какое-то движение в саду. Одна из теней движется – и прежде чем я обращаю на нее внимание Фреда, из-за деревьев выходит человек с армейским ружьем. Я инстинктивно вскрикиваю. Фред оборачивается и смеется.

– Не волнуйся, – усмехается он. – Дерека не надо бояться.

Я пожимаю плечами, а Фред поясняет:

– Дерек – один из отцовских охранников. Службу безопасности усилили. Ведь… – Он умолкает, не договорив.

– Что?.. – напоминаю я.

Фред отводит глаза.

– Обычные сплетни. И они преувеличены, – отвечает он небрежно. – Но кое-кто считает, что движение сопротивления активизируется. Не все верят, что заразных, – он недовольно кривится, – уничтожили во время блицкрига.

Меня передергивает, как будто я сунула пальцы в розетку.

– Отцу, в общем, наплевать, – ровным тоном произносит Фред. – Но лучше перестраховаться, чем потом жалеть, верно?

Я молчу. А что Фред стал бы делать, узнай он про запрещенные вечеринки и концерты андеграунда? А если бы ему доложили, что еще на прошлой неделе я позволила парню не только поцеловать себя, но и погладить по бедру?

– Давай прогуляемся? – вопрошает он.

– Нет, – отвечаю я быстро и резко. Он удивлен.

Я изображаю натянутую улыбку.

– Ну, то есть… мне нужно в уборную.

– Я тебе покажу, где она, – предлагает он.

– Спасибо, не стоит, – настойчиво говорю я, убираю волосы с лица и приказываю себе успокоиться. – Наслаждайтесь вечером. Я сама найду дорогу.

– И к тому же самостоятельная, – непринужденно отзывается Фред.

По дороге в туалет я различаю приглушенные голоса из кухни – должно быть, там болтают слуги Харгроувов. Рядом находится обеденный зал, и тут я слышу, как миссис Харгроув произносит фамилию «Тиддлы». У меня сжимается сердце. Может, мне померещилось? Они что, говорят о семье Лины? Я придвигаюсь к приоткрытой двери.

Моя мать изрекает:

– Мы не хотели, чтобы маленькая Лина страдала из-за своих родственников. Одно плохое яблоко…

– От которого может сгнить дерево! – чопорно возражает миссис Харгроув.

Меня захлестывает гнев! Распахнуть бы пинком дверь и влепить пощечину самодовольной миссис Харгроув!

– Лина – милая девочка, – настаивает моя мать. – Они с Ханой неразлучны с раннего детства.

– Вы намного более чутки, чем я, – произносит миссис Харгроув. – Я бы никогда не позволила Фреду общаться с членом такой… запятнанной семьи. Голос крови, знаете ли.

– Но болезнь не передается через кровь, – перебивает ее моя мать. Теперь мне безумно хочется ворваться в зал и обнять ее. – Подобные идеи давно устарели.

– Но они зачастую основывались на фактах, – не унимается миссис Харгроув. – Несомненно, при обнаружении на ранней стадии…

– Конечно-конечно, – выпаливает мать. Ей надо задобрить миссис Харгроув. – Вопрос крайне сложный. Но мы с Гарольдом всегда старались полагаться на естественный ход вещей. Мы чувствовали, что в какой-то момент девочки отдалятся друг от друга. Они слишком разные. На самом деле меня изумило, что их отношения длились так долго.

Наступает неловкая пауза.

– А мы, похоже, оказались правы, – опять продолжает мать. – Летом девочки практически не общались. Значит, наша тактика сработала.

– Замечательно.

Неожиданно, прежде чем я успеваю пошевелиться или как-либо отреагировать, дверь открывается. Я, захваченная врасплох, застываю на месте преступления. Мать ахает, но миссис Харгроув не выглядит ни удивленной, ни смущенной.

– Хана! – щебечет она – Ты как раз вовремя! Мы приступаем к десерту.

Вернувшись домой и запершись в комнате, я впервые за весь вечер начинаю дышать нормально.

Я переставляю стул к окну. Если прижаться лицом к стеклу, будет виден дом Анжелики Мэрстон. Там темно. Я ощущаю укол разочарования. Мне необходимо что-нибудь сделать сегодня. Меня одолевает зуд, нервозное, возбуждающее ощущение. Мне нужно выбраться отсюда.

Я расхаживаю по комнате, беру с кровати телефон. Уже поздно, двенадцатый час. На мгновение я задумываюсь, не позвонить ли Лине. Мы не разговаривали восемь дней, с того самого вечера, когда она заявилась на вечеринку в Роаринг-Брук-Фармс. Думаю, она боялась музыки и неисцеленных парней с девушками. Может, она решила, что я больна?

Я открываю мобильник, набираю первые три цифры ее номера. Потом захлопываю крышку. Я уже оставляла ей два или три сообщения. Она явно игнорирует меня.

А если она спит? Вдруг я разбужу ее тетю Кэрол? Тогда скандала не оберешься. И мне нельзя рассказывать Лине про Стива Хилта – я не хочу пугать ее, и, похоже, она донесет на меня. Я не могу признаться ей в том, какие чувства я сейчас испытываю. Моя жизнь сжимается вокруг меня, как будто я бреду сквозь анфиладу комнат, которые становятся все меньше. Она возразит, что я везучая и должна радоваться своим оценкам на эвалуации.

Я швыряю телефон на кровать. И он сразу начинает жужжать. Новое смс. Я вздрагиваю. Мой номер мало кто знает – и почти никто не может похвастаться сотовым. Я снова хватаю мобильник и неуклюже открываю его дрожащими пальцами.

Ну, конечно, смс от Анжелики.

«3амучил кошмар – на углу Вашингтона и Оук пятнадцать кроликов зазывали меня на чаепитие. Скорее бы меня исцелили!»

Наши сообщения, касающиеся андеграунда, приходится тщательно шифровать, но данное послание понять нетрудно. Встречаемся на углу Вашингтона и Оук через пятнадцать минут.

Намечается вечеринка.

Глава вторая

Чтобы добраться до Хайлендса, мне надо выбраться с полуострова. Улицы Сент-Джона я избегаю, хотя она привела бы меня прямиком к улице Конгресса. На ней случилась вспышка лет пять назад – четыре вовлеченные семьи, четыре досрочных исцеления. С тех пор это место запятнано и постоянно привлекает особое внимание регуляторов и патрулей.

Зуд под кожей превращается в ровную гудящую силу, в неодолимую потребность всего тела. Я давлю на педали и еле сдерживаюсь. Мне следует быть начеку, на тот случай, если поблизости окажутся регуляторы. Только бы не поймали во время комендантского часа! Тогда мое последнее лето свободы, принадлежащее мне, оборвется раз и навсегда. Быстро загонят в лабораторию.

К счастью, я добираюсь до Хайлендса без происшествий. Я торможу. Прищуриваюсь и вглядываюсь в таблички на домах, пытаюсь разобрать буквы в темноте. Хайлендс – это мешанина переулков и тупиков, и я никогда не могла их запомнить. Я проезжаю Брукс и Стивенс, Тэнглвилд и Крествью-Авеню, а затем Крествью-Сайкл. Зато луна сегодня полная, и она с хитрым видом плывет точно надо мной. И лунный человечек не то подмигивает мне, не то ухмыляется. У каждого есть свои секреты.

Наконец-то, я замечаю Оук. Хотя теперь я еду медленно, сердце у меня колотится так, будто выскочит через рот, если я попытаюсь сказать хоть слово. Я целый вечер старалась не думать о Стиве, но уже не могу с собой совладать. Наверное, я его увижу. Мысль о нем водопадом обрушивается в сознание, в само бытие.

Слезая с велосипеда, я автоматически провожу рукой по заднему карману и чувствую листок бумаги, записку, которую повсюду ношу с собой последние две недели. Я обнаружила ее в своей сумке.

«Мне нравится твоя улыбка. Я хочу с тобой познакомиться. Как насчет занятий по землеведению? У тебя их тоже ведет мистер Рёблинг?

С.Х.»

Мы со Стивом часто сталкивались на андеграундных вечеринках в начале лета. Однажды мы чуть не разговорились после того, как я врезалась в него и облила ему ботинок содовой. А потом действие перенеслось на улицу Истерн-Пром. Стив всегда внимательно смотрел на меня. В день, когда я получила записку, мне показалось, что он мне подмигнул. Но я была с Линой, а он – со своими приятелями с мужской части пляжа. Он никак не мог подойти ко мне. Не представляю, как ему удалось подсунуть послание ко мне в сумку.

Его письмо, конечно, было закодировано. «Занятия» означали приглашение на концерт, «землеведение» – что он будет проходить на одной из ферм. На Рёблинг-фарм, если точнее.

Тогда мы просто отправились бродить по полю, лежали в траве, соприкасаясь локтями, и смотрели на звезды. В какой-то момент Стив провел одуванчиком сверху вниз, касаясь моего лба и подбородка. Я едва не захихикала.

А он меня поцеловал.

Мой первый поцелуй. Он был подобен музыке, которая еще играла где-то в отдалении – буйная, неритмичная, отчаянная. Страстная.

С тех самых пор мне удалось повидаться со Стивом лишь дважды, да и то на людях. Мы могли разве что кивнуть друг другу. По-моему, такое – самое худшее, что может случиться. Это тоже зуд – желание увидеть его, позволить ему провести рукой по моим волосам – чудовищное, непрестанное, изводящее ощущение в крови и костях.

Гораздо страшнее, чем болезнь. Настоящая отрава.

И мне она нравится.

Если он будет сегодня ночью на вечеринке – пожалуйста, пусть он будет! – я вновь его поцелую.

Анжелика ждет меня на углу Вашингтона и Оук, как и обещала. Она прячется в тени огромного клена, и на мгновение мне мерещится, что это Лина. Но луна освещает ее, и образ Лины скрывается в уголке моего сознания. Лицо Анжелики – сплошь острые углы, особенно ее нос, длинный и наклоненный вперед. Думаю, именно поэтому я так долго недолюбливала Анжелику – мне казалось, будто она постоянно принюхивается к какому-то гадкому запаху.

Но она знает, каково это – чувствовать себя под замком, и понимает мою потребность вырваться.

– Ты опоздала, – дружелюбно констатирует Анжелика.

Сегодня тут нет музыки. Когда мы шагаем по лужайке к дому, шелест листвы нарушает приглушенное хихиканье, а следом – внезапный всплеск разговоров.

– Осторожно, – предупреждает Анжелика, когда мы поднимаемся на крыльцо. – Третья ступенька прогнила.

Я киваю. Старые доски постанывают под нашими ногами. Ставни заколочены, и на них заметны очертания больших красных букв «Х», поблекших от времени и непогоды. Раньше здесь свила гнездо болезнь. Когда мы были маленькими, мы подбивали друг дружку забраться в Хайлендс, приложить ладони к дверям зараженного дома и стоять так на спор. Рассказывали, будто истерзанные души людей, умерших от амор делириа невроза, могут обрушить на тебя болезнь за то, что ты забрался на их территорию.

– Нервничаешь? – спрашивает у меня Анжелика.

– Нет, я в порядке, – отвечаю я, распахиваю дверь и переступаю первой порог.

На секунду в холле воцаряется напряженная тишина, словно присутствующие окаменели. Потом они видят, что мы не регуляторы и не полицейские, и напряжение улетучивается. Тут нет электричества, и все комнаты полны свечей. Они расставлены на тарелках, засунуты в пустые банки из-под колы, пристроены на полу, – и они же покрывают стены мерцающими, непрестанно изменяющимися узорами. И они превращают людей в тени. Гости сбились в кучки по углам, расселись на уцелевших стульях и креслах, столпились в коридорах.

Почти все разбились на пары. Парни и девушки, перемешавшись, обнимаются и тихонько смеются. Они позволили себе делать вещи, запрещенные в реальном мире.

Во мне вспыхивает беспокойство. Я никогда прежде не бывала на подобной вечеринке. И я буквально ощущаю присутствие болезни: дрожь стен, энергия и напряжение – прямо гнездилище тысяч насекомых.

Где же он?

– Сюда, – шепчет Анжи.

Она тащит меня в дальнюю часть здания, и по тому, как она ориентируется в полумраке, я понимаю, что она здесь не в первый раз. Мы оказываемся на кухне. Мерцание свечей выхватывает из темноты пустые кухонные шкафы, плиту и холодильник без дверцы: полки сплошь в пятнах плесени. В воздухе витает затхлый запах плесени и пота. На столе стоят пыльные бутылки со спиртным. Какие-то девушки, неловко сгрудившиеся у столешницы, напротив группы парней, притворяются, что не замечают их. Очевидно, они новички и бессознательно повинуются правилам разделения.

Я внимательно всматриваюсь в лица парней, надеясь найти среди них Стива.

– Хочешь выпить? – интересуется Анжелика.

– Мне бы воды, – отвечаю я.

У меня пересохло в горле, а на кухне очень жарко. Я жалею, что ушла из дома. Я почему-то очутилась здесь, и мне совершенно не с кем поговорить. Анжи наливает себе что-то, и я понимаю, что вскоре она исчезнет с парнем, которого выбрала. Она не испытывает беспокойства, и на миг мне становится страшно за нее.

– У них нет воды, – заявляет Анжи, протягивая мне стакан.

Я пробую то, что она мне налила. Жидкость сладкая, но с неприятным, жгучим послевкусием бензина.

– Что это? – спрашиваю я.

– А фиг его знает, – Анжи улыбается и делает глоток из своего стакана. Возможно, она немного нервничает. – Зато поможет тебе расслабиться.

– Мне не нужно… – начинаю я, но вдруг на мою талию ложатся руки, и у меня все вылетает из головы.

Я, сама не понимая как, оказываюсь лицом к Стиву.

– Привет, – здоровается он.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что он настоящий. Стив наклоняется и прижимается губами к моим губам. Меня целуют всего второй раз в жизни, и меня охватывает паника. Язык Стива проникает ко мне в рот, и я удивленно отдергиваюсь, расплескивая питье. Он со смехом отодвигается.

– Рада меня видеть? – произносит он.

– И тебе привет, – отзываюсь я, все еще ощущая вкус его языка: Стив пил что-то кислое.

– Я надеялся, что ты придешь, – шепчет он мне на ухо.

В груди у меня теплеет.

– Правда? – переспрашиваю я.

Стив не отвечает. Он берет меня за руку и ведет прочь из кухни. Я оборачиваюсь сказать Анжелике, что я вернусь, но ее и след простыл.

– Куда мы направляемся? – осведомляюсь я беспечным тоном.

– Сюрприз, – говорит он.

Мы оказываемся в большой комнате, в которой полно людей-теней, свечей и бликов на стенах. Я ставлю свой стакан на поручень жалкого дивана. Там же девушка с короткими торчащими волосами уместилась на коленях у парня. Он уткнулся ей в шею. Она поднимает голову, и я узнаю ее. Я вроде как приятельствовала с ее старшей сестрой, Ребеккой Стерлинг из школы Святой Анны. Я вспоминаю, как Ребекка объясняла мне, что ее младшую сестричку решили отправить в Эдисон.

Сара. Сара Стерлинг.

Вряд ли она меня узнала, но она быстро отводит взгляд.

В дальнем конце гостиной темнеет шершавая деревянная дверь. Стив надавливает на нее, и мы выходим на совсем древнее крыльцо. Кто-то – Стив? – оставил здесь фонарик, освещающий зияющие дыры в гнилом дереве.

– Осторожно, – предупреждает Стив, когда я оступаюсь.

– Спасибо, – отвечаю я.

Я благодарна ему, и он крепче сжимает мою ладонь. Я говорю себе, что это – именно то, на что надеялась сегодняшним вечером, но мысль почему-то улетучивается. Прежде чем спуститься вниз, Стив подбирает фонарь и несет его, помахивая, в свободной руке.

Мы плетемся через заросшую лужайку – влажная трава высотой по голень – и добираемся до беседки, выкрашенной белой краской, со скамейками внутри. Через дощатое покрытие уже начали пробиваться дикие цветы. Стив помогает мне забраться внутрь – беседка поднята над землей на несколько футов, а лестнице нет и в помине – и сам влезает следом.

Я ощупываю одну из скамеек. Она кажется достаточно крепкой, и я устраиваюсь на ней. Слышится стрекотание сверчков, неровное и непрестанное. Дует слабый ветерок.

– Красиво, – шепчу я.

Стив занимает место возле меня. Мне как-то тревожно. Я чувствую, что наши колени, локти и предплечья соприкасаются. У меня начинает сильнее биться сердце.

– Ты красивая, – произносит Стив.

Он берет меня за подбородок, и мы целуемся. На этот раз я не забываю, что нужно шевелить губами, и для меня уже не становится неожиданностью, когда язык Стива оказывается у меня во рту. Правда, ощущение по-прежнему чуждое и не совсем приятное. Стив тяжело дышит, мнет мои волосы, так что, пожалуй, он получает удовольствие – наверное, я все делаю правильно.

Его пальцы трогают мое бедро. Он медленно опускает руку, и она скользит вверх по ноге. Кожа словно горит под прикосновениями Стива. Должно быть, это и есть делириа, любовь, против которой меня предостерегали. У меня кружится голова, я ничего не соображаю и пытаюсь вспомнить симптомы делирии, перечисленные в Руководстве «Ббс». Стив не унимается, его язык настолько глубоко проник мне в рот, что я беспокоюсь, как бы не задохнуться.

Внезапно все заслоняет строка из «Книги плача».

«Не все то золото, что блестит, и даже волки могут улыбаться, а обещания заводят глупцов на смерть».

– Подожди, – говорю я, отстраняясь.

– Что такое? – Стив проводит пальцем мне по скуле.

Его взгляд прикован к моим губам.

«Поглощенность, трудности с концентрацией». Вот они, симптомы!

– Ты думал обо мне? – выпаливаю я.

– Постоянно, – отвечает Стив.

Мне бы радоваться, но его слова совершенно сбивают меня с толку. Ведь я не сомневалась, что быстро пойму, когда болезнь укоренится во мне! Я считала, что эта перемена сразу даст о себе знать. Но меня просто охватывает напряжение и режущее беспокойство, и время от времени – всплеск приятных ощущений.

– Расслабься, Хана, – бормочет Стив.

Он целует меня в шею, и я пытаюсь отдаться теплу, перетекающему из груди в живот. Но я не могу перестать задавать мучающие меня вопросы.

– Что с нами?

Стив отодвигается и трет глаза.

– Хана, ты… – начинает он, и сам себя перебивает: – Ух, ты! Гляди! Светлячки!

Я поворачиваю голову. Сперва я ничего не вижу. А чуть позже замечаю в воздухе крошечные белые огоньки. Искорки вспыхивают, меркнут и образуют гипнотический узор света и угасания.

Внезапно я ловлю себя на том, что смеюсь. Я хватаю Стива за руку.

– Возможно, это знак! – восклицаю я.

– Ага, – соглашается Стив и опять наклоняется ко мне.

Мой вопрос остается без ответа.

Глава третья

Я просыпаюсь от слепящих солнечных лучей – вчера вечером я забыла задернуть шторы. Голова раскалывается. Во рту – мерзкий привкус. Я неуклюже тащусь в ванную, чищу зубы и умываюсь. Выпрямившись, я вижу сине-фиолетовое пятно у себя на шее, прямо под правым ухом, маленькое созвездие поврежденных и лопнувших капилляров.

Стив наградил меня поцелуем дьявола!

Нас всегда проверяли в школе: нам полагалось выстроиться в ряд, подобрав волосы, а миссис Бринн осматривала груди, шеи, ключицы и плечи учениц. Поцелуй дьявола – примета противозаконного поступка, а также симптом болезни, которая растекается по телу. В прошлом году Уиллоу Маркс поймали в парке Диринг-Оукс с неисцеленным парнем. За ней вроде бы следили несколько недель после того, как ее мать заметила поцелуй дьявола на предплечье своей дочери. Уиллоу забрали из школы для исцеления, на восемь месяцев до назначенной процедуры, и с тех пор я ее не видела.

Я обшариваю шкафчик в ванной, нахожу старый тюбик тонального крема и желтоватый консилер. Я накладываю косметику слой за слоем, пока поцелуй не превращается в голубоватое пятно на коже. Потом я собираю волосы в небрежный пучок над правым ухом. В течение ближайших дней мне придется соблюдать осторожность. Я несу на себе метку болезни. Эта идея одновременно и пугает, и щекочет мои нервы.

Мои родители уже внизу на кухне. Отец смотрит утренние новости. Хотя сегодня воскресенье, он в рабочем костюме и ест овсянку стоя. Мать болтает по телефону – точнее, наматывает провод на палец и временами издает утвердительные междометия. Я сразу же понимаю, что она наверняка разговаривает с Минни Филлипс. Отец предпочитает телевизор, ну а мать, если хочет узнать что-то новенькое, звонит Минни. Миссис Филлипс работает в бюро записи актов гражданского состояния, а ее муж – полицейский, и они осведомлены о всех событиях Портленда.

Почти обо всех.

Я думаю о вчерашнем вечере, о темных комнатах, заполненных неисцеленными. Они прикасались друг к другу, шептались, дышали одним воздухом – и меня охватывает гордость.

– Утро, Хана, – произносит папа, не отрывая взгляда от телеэкрана.

– Доброе утро.

Я проскальзываю за стол, предусмотрительно держась левым боком к отцу, и набираю в тарелку пригоршню хлопьев.

В телике берут интервью у Дональда Сигала, министра информации при мэре.

– Истории о сопротивлении чрезмерно раздуты, – ровным тоном вещает он. – Однако мэр понимает беспокойство общества… будут приняты новые меры…

– Невероятно. – Мать кладет трубку телефона, хватает пульт и приглушает громкость.

Отец раздраженно бурчит.

– Представляете, что мне только что сообщила Минни? – заявляет она.

Я едва сдерживаю улыбку. Ну, конечно. Таковы люди, которых исцелили, – они предсказуемы. Предполагается, что это одно из благ процедуры.

Мама продолжает, не дожидаясь ответа.

– Случился новый инцидент! Теперь уже – с четырнадцатилетней девочкой и с парнем. Их поймали на улице в три часа ночи.

– И кто же они? – спрашивает папа.

Он смирился с потерей программы новостей и ставит пустую миску в раковину.

– Девушка – одна из дочерей Стерлингов. Младшая, Сара, – выпаливает мать и выжидательно смотрит на папу. Когда он никак не реагирует, она отчеканивает: – Ты ведь помнишь Колина Стерлинга с женой. Мы с ними обедали в «Спитальнис» в марте.

Отец что-то неразборчиво бормочет.

– Как ужасно, когда знако… – мать внезапно обрывает фразу, поворачиваясь ко мне. – Хана, что с тобой?

– Я… кажется, подавилась, – выдыхаю я, встаю и тянусь за стаканом воды.

У меня дрожат пальцы.

Сара Стерлинг. Наверняка ее поймали, когда она возвращалась домой. На миг у меня в голове проносится жуткая, эгоистичная фраза: «Слава Богу, что это не со мной!» Я медленно пью воду. Хоть бы сердце перестало колотиться! Я хочу спросить, что будет с Сарой, но молчу. Кроме того, подобные истории всегда заканчиваются одинаково.

– Ее, разумеется, исцелят, – договаривает мать, словно прочитав мои мысли.

– Она слишком молодая! – вырывается у меня. – Процедура не может сработать правильно!

– Человек, который является вполне взрослым для того, чтобы подхватить болезнь, – достаточно взрослый и для исцеления, – парирует мать.

Отец смеется.

– Ты у нас скоро запишешься добровольцем в АБД. Почему бы тогда не оперировать новорожденных младенцев?

– Почему бы и нет? – пожимает плечами мать.

Я держусь за кухонный стол: мое сознание затуманивается, в глазах темнеет. Отец берет пульт и снова включает звук. Теперь на экране – отец Фреда, мэр Харгроув.

– Повторяю: так называемое «движение сопротивления» не представляет собой никакой опасности. Никакого значительного распространения болезни не наблюдается, – изрекает он.

Я выскакиваю в коридор. Мама что-то кричит мне вслед, но я максимально сосредоточена на монотонном голосе Харгроува. «Именно сейчас мы объявляем политику нулевой терпимости нарушениям закона и мятежным выступлениям…» Я перепрыгиваю через две ступеньки и захлопываю за собой дверь комнаты. Почему она не запирается?

Понятно почему: уединение порождает секреты, а они в свою очередь предвещают нездоровье.

Ладони у меня мокрые от пота. Я беру мобильник и звоню Анжелике. Мне отчаянно хочется поговорить с кем-нибудь про Сару Стерлинг. Мне необходимо, чтобы Анжелика успокоила меня. Пусть она скажет, что все в порядке, нам ничего не грозит и андеграунд не рассыплется. Правда, мы прибегнем к иносказаниям. Ну и что? Все телефонные разговоры периодически контролируются и записываются городом.

Мобильник Анжелики сразу отсылает меня к автоответчику. Я набираю ее домашний номер. Гудок следует за гудком. Меня охватывает паника. А вдруг Анжелику тоже поймали? Возможно, в эту самую минуту ее тащат в лабораторию, привязывают для процедуры…

Но нет. Она живет рядом со мной. Если бы Анжелику сцапали, я бы об этом узнала.

Внезапно мной овладевает всепоглощающее желание – мне надо срочно увидеть Лину. Мне нужно выплеснуть ей все, рассказать про Фреда Харгроува, про навязчивое стремление его матери истреблять сорняки и про Стива Хилта, про поцелуй дьявола и про Сару Стерлинг. С Линой я почувствую себя лучше.

Теперь я спускаюсь по лестнице крадучись. Тихонько вывожу велосипед из гаража, где я спрятала его ночью. На левую ручку у него натянута фиолетовая резинка для волос. У нас с Линой одинаковые велики, и несколько месяцев назад мы стали использовать заколки, чтобы различать их. После нашей ссоры я сняла резинку и сунула в дальний угол своего ящика с носками. Но без нее руль выглядел настолько голым и печальным, что я вернула ее на место.

Еще только начало двенадцатого, но уже стоит влажная жара. Даже чайки летают еле-еле: они почти неподвижно парят в безоблачном небе, словно подвешенные в жидкой синеве. Когда я покидаю Вест-Энд с его укрытием древних дубов и тенистыми, узкими улочками, солнце жарит просто невыносимо. Оно становится жгучим и безжалостным, как будто над Портлендом установили огромные стеклянные линзы.

Я нарочно делаю крюк и проезжаю мимо Губернатора – старинной статуи, которая возвышается посреди мощенной булыжником площади. Она находится возле Портлендского университета, куда осенью пойдет Лина. Мы регулярно бегали вместе мимо Губернатора и обзавелись привычкой хлопать его по вытянутой руке. При этом я всегда загадываю желание, и сейчас я тоже легонько скольжу пальцем ноги по постаменту – на удачу. «Я хочу», – думаю я, но не заканчиваю мысль. Не знаю, чего именно я жажду: опасности или безопасности, чтобы все изменилось или осталось так, как есть.

Дорога занимает у меня больше времени, чем обычно. На Конгресс-стрит сломался грузовик, и полиция направляет водителей на Честнут и в объезд Камберленда. С меня градом льет пот, и я торможу в паре кварталов от дома Лины, чтобы попить из фонтанчика для питья и умыться. Неподалеку расположена автобусная остановка с табличкой, предупреждающей о комендантском часе. «С понедельника по пятницу – 21.00, суббота и воскресенье – 21.30». Я наклоняюсь, чтобы привязать велосипед цепочкой, и замечаю, что изнутри грязное стекло остановки оклеено объявлениями. Они одинаковые – герб Портленда, а под ним черные строчки:

«Безопасность каждого – всеобщий долг.

Держите глаза и уши открытыми.

Сообщайте обо всей подозрительной деятельности.

В департамент обеззараживания и безопасности.

Увидел что-то – скажи.

* 500 $ вознаграждения за сообщение о незаконной или несанкционированной деятельности».

Я замираю на месте. Местные постоянно сообщают о подозрительном поведении, но о награде никогда не шло никакой речи. Это сильно усложняет положение. Теперь проблем точно не оберешься. В наше время пятьсот долларов – это целая куча денег, многие столько не зарабатывают за неделю.

Хлопает дверь, и я подскакиваю, чуть не опрокинув велосипед. Надо же: оказывается, объявлениями оклеена вся улица! Они развешаны на воротах и на почтовых ящиках, налеплены на искореженных фонарях и на металлических мусорных баках.

Я замечаю какое-то движение на крыльце дома Лины. Там действительно появляется она, в большой безразмерной футболке из магазинчика ее дяди. Должно быть, собралась на работу. Лина внимательно осматривает окрестности. Мне чудится, что ее взгляд скользит по мне, и я нерешительно поднимаю руку, но она отворачивается в другую сторону.

Я уже готова окликнуть ее, но вдруг по цементным ступеням крыльца слетает двоюродная сестра Лины Грейс. Лина смеется и тянется к ней. Она счастливая и беззаботная. Внезапно меня охватывают сомнения: возможно, Лина вовсе не скучает по мне. Наверное, она не вспоминает обо мне.

В конце концов она даже мне не звонила.

Лина шагает прочь по улице, Грейс беззаботно скачет рядом с ней. Я разворачиваюсь и отцепляю велосипед. Мне не терпится убраться отсюда восвояси. Не хочу, чтобы Лина меня засекла. Поднимается ветер, он шелестит листками с призывами к безопасности. Объявления поднимаются и опускаются в унисон, как будто сотни людей машут белыми носовыми платочками. Они словно прощаются со мной.

Глава четвертая

Предупреждения оказываются лишь началом. Теперь я повсюду натыкаюсь на регуляторов. Их гораздо больше, чем обычно. А еще множатся разные слухи насчет очередного рейда. Миссис Харгроув, которая зашла вернуть шарф, забытый моей матерью, не подтверждает и не опровергает их. Мэр Харгроув настаивает – и по телевизору, и когда мы снова ужинаем вместе с их семьей в гольф-клубе, – что болезнь полностью искоренили. Но регуляторы, предложения о вознаграждении говорят иное.

И ничего не известно насчет андеграундного сборища. Каждое утро я замазываю пятно дьявола у себя на шее консилером. Наконец оно исчезает, а я испытываю облегчение, смешанное с печалью. Стив Хилт пропал. Его нет ни на пляже, ни в Бэк-Коув, ни в Старом порту. Анжелика отдалилась и держится настороженно. Однако она ухитряется тайком передать мне записку о том, что родители держат ее под присмотром после того, как Сара Стерлинг подхватила делирию.

Фред предлагает мне сыграть в гольф. Я не разбираюсь в правилах, поэтому просто сопровождаю его, пока он проводит безукоризненную партию. Он очарователен и любезен и честно старается делать вид, будто ему интересно мое мнение. Люди оборачиваются посмотреть на нас, когда мы проходим мимо. Фред же местная знаменитость. Мужчины сердечно приветствуют его, осведомляются об отце, поздравляют с получением пары, но никто и словечка не говорит про его первую жену. Женщины пялятся на меня с откровенной и неприкрытой неприязнью.

Я счастливица.

Я задыхаюсь.

Регуляторы заполонили улицы.

Лины нигде нет.

Но однажды жарким вечером в конце июля она все-таки появляется. Лина проносится по улице, уставившись на асфальт. Мне приходится трижды окликнуть ее, прежде чем она тормозит. Она останавливается на склоне с абсолютно непроницаемым видом. Я рысцой бегу наверх.

– Ты чего? – слегка запыхавшись, говорю я. – Ты меня вообще не замечаешь?

Я хочу, чтобы мой вопрос прозвучал шутливо, но он превращается в обвинение.

Лина хмурится.

– Я тебя не видела, – бормочет она.

Поверить бы ей! Я отвожу взгляд, прикусив губу. Мне кажется, что я сейчас расплачусь посреди тающей предвечерней мглы, когда город раскинулся за Манджой-Хилл, словно мираж. Мне не терпится спросить Лину, где она была, и признаться, как я скучала без нее.

Но у меня вырывается:

– Почему ты мне не перезвонила?

А Лина в ту же секунду выпаливает:

– Мне предложили пары.

Ее ответ застает меня врасплох. Странно, что после стольких дней внезапного и необъяснимого молчания Лина первым делом сообщает мне именно об этом. Я проглатываю все, что собиралась сказать ей, и вежливо, без интереса отзываюсь:

– Ну и как, выбрала?

– Ты звонила? – переспрашивает Лина.

Мы снова говорим одновременно.

Лина искренне удивлена. С другой стороны, ее всегда трудно понять. Ее истинные чувства и мысли глубоко спрятаны.

– Я оставляла тебе три смс, – отвечаю я.

– Я не получала никаких сообщений, – тараторит Лина.

А может, она врет. Ведь Лина и раньше настаивала, что после исцеления мы не будем друзьями – изменятся и наши жизни, и круг общения. Вероятно, она решила сама сделать первый шаг.

Мне снова вспоминается, как Лина смотрела на меня на вечеринке в Роаринг-Брук-фарм. Она отшатнулась и скривилась, когда я обратилась к ней. А если я сейчас сплю? Мне просто снится чересчур цветной день, и картинки беззвучно проносятся передо мной. Лина шевелит губами, двое мужчин грузят ящики в грузовик, маленькая девочка в купальнике сердито смотрит на нас из дверного проема. Я что-то отвечаю, даже улыбаюсь, но слова мои затягивает в тишину и в ослепительный свет. Потом я направляюсь с Линой в сторону ее дома, только вообще-то я плыву над тротуаром.

По дороге мы неторопливо беседуем. Слова тоже скользят: это бессмысленная околесица, сонный лепет.

Сегодня ночью я пойду на вечеринку в Диринг-Хайлендс с Анжеликой. Стив будет там. Спуск свободен. Я сообщаю обо все Лине, и у нее от страха расширяются глаза.

Неважно. Мы снова катимся с горы – в белизну, в иной мир.

Но я намерена двигаться дальше. Я хочу парить и взлететь – вверх, к грому и ветру, как птица, которая растворилась в небе.

Мы останавливаемся у начала ее квартала. Здесь, где я стояла в прошлый раз, глядя, как Лина веселится вместе с Грейс. Улица по-прежнему увешана объявлениями, только вот ветер стих. Листки висят идеально ровно, гербовая правительственная печать пробегает по обеим сторонам домов, как типографская ошибка. Еще одна двоюродная сестра Лины, Дженни, играет с ребятами в футбол.

Я делаю шаг назад. Не надо, чтобы Дженни заметила меня. Она очень умна. Дженни сразу поинтересуется, почему я больше не захожу к ним в гости, и поймет, что мы с Линой больше не друзья. Хана Тэйт испарилась, как вода под полуденным солнцем.

– Ты знаешь, где меня искать, – небрежно бросает Лина, кивая в сторону своего дома.

А я слышу: «Ты свободна». И я пробуждаюсь. Внезапно какая-то тяжесть опускается мне на плечи, тащит меня обратно в реальность, к запаху мусорного бака, к пронзительным воплям детей и к Лине. Ее лицо бесстрастно, как будто ее уже исцелили и наше прошлое давно сгинуло.

Этот груз давит мне на грудь, и я чувствую, что могу расплакаться.

– Ну, ладно, пока, – поспешно произношу я, маскируя сорвавшийся голос кашлем.

Потом я резко разворачиваюсь, а слова начинают сплетаться в мешанину цветов, как жидкость, вылитая в канаву. Я сдвигаю очки на переносицу.

– Пока, – повторяет Лина.

Из груди к горлу поднимается волна. Мне хочется повернуться и окликнуть Лину. Рот наполняется горечью, а мышцы гортани напрягаются, пытаясь втолкнуть все обратно. Но стремление становится невыносимым, и я, сама того не желая, обнаруживаю, что развернулась и зову Лину.

Лина достигла своего дома. Она молча останавливается, взявшись за калитку, и безучастно равнодушно смотрит на меня.

– Нет, ничего! – кричу я и бегу прочь.

Записка от Стива прибывает этим же утром. Он умудрился спрятать послание в рекламной листовке «Пицца «Андеграунд» – грандиозное открытие сегодня!», свернутой и втиснутой в завиток наших парадных ворот. Я вижу всего два слова – «Пожалуйста, приходи» – и его инициалы, наверное, на тот случай, что ее обнаружат мои родители или регулятор. На оборотной стороне листовки – грубо набросанная карта с одним-единственным названием улицы: Тэнгвилд-Лейн, тоже в Диринг-Хайлендс.

На сей раз выбираться тайком не нужно. Нынешним вечером мать и отец отправляются на акцию по сбору средств. Портлендское общество дебатов устривает свой ежегодный танцевальный вечер. Предки Анжелики тоже приглашены. Это, конечно, упрощает ситуацию. Вместо того чтобы красться по городу во время комендантского часа, мы с Анжеликой встречаемся в Хайлендсе заранее. Она приносит с собой полбутылки вина, хлеб и сыр. Анжи раскраснелась и возбуждена. Мы сидим на крыльце особняка с закрытыми ставнями и ужинаем. Солнце в красно-розовом ореоле опускается за деревья, вскоре его лучи меркнут и пропадают совсем.

Затем, в половине десятого, мы отправляемся на Тэнгвилд.

У нас нет точного адреса, но искать нужное место долго не приходится. Тэнгвилд – небольшая улочка, состоящая из двух кварталов. Везде высятся деревья, из-за которых поднимаются немногочисленные островерхие крыши, едва различимые на фоне фиолетового неба. Ночь на удивление тихая, и я различаю рокот барабанов сквозь стрекот сверчков. Мы сворачиваем на длинную дорожку в трещинах, сквозь которые пробиваются мох и трава. Анжелика распускает волосы, потом собирает их в хвост и опять распускает. Мне вдруг становится жаль ее.

Исцеление Анжелики планируется уже на следующей неделе.

Когда мы подходим к дому, барабанный бой становится громче, хоть и остается приглушенным. Я замечаю, что окна заколочены досками, а дверь плотно закрыта и обита изоляционным материалом. Стоит нам распахнуть ее – и музыка превращается в рев. От визга гитар содрогаются пол и стены. На мгновение я застываю и моргаю, сбитая с толку и обескураженная. Музыка, словно сжимает мою голову в тиски и выдавливает из моего сознания все мысли.

– Закройте дверь!

Какая-то девушка с огненно-рыжими волосами с криком проносится мимо нас и захлопывает створку. Потом, злобно уставившись на меня, возвращается к парню, с которым болтала. Он – высокий, белокурый и тощий, сплошные локти да коленки. Мальчишка лет четырнадцати, не больше. На футболке у него написано: «Портлендская морская консерватория».

Я вспоминаю про Сару Стерлинг, и к горлу подкатывает тошнота. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на музыке: ее вибрация отдается у меня в костях. Сердце, подладившееся под ритм, бьется сильно и быстро. Я недавно столкнулась с подобными мелодиями – прежде мне доводилось слышать лишь величавые, размеренные песни, которые постоянно крутят по радио. Это – одна из моих любимых вещей в андеграунде – грохот ударных, визг струн. Она проникает мне в кровь и заставляет чувствовать себя пылкой и буйной.

– Спустимся вниз, – заявляет Анжелика.

Она осматривает толпу – явно кого-то ищет. Интересно, не того ли, с кем она ушла в прошлый раз? Просто поразительно – вопреки всему, что мы пережили этим летом, по-прежнему остается слишком много вещей, о которых мы вообще не упоминаем.

Я думаю о Лине и о нашем последнем натянутом разговоре. Если бы только она выслушала меня и попыталась понять! Она бы увидела красоту этого скрытого мира и смогла оценить содержание: музыку, танцы, соприкосновение пальцев и губ. Мгновение полета после долгих лет жизни ползком…

Я прогоняю мысли о Лине.

В подвал ведет лестница из грубо сглаженного бетона. Если не считать толстых свечей в лужицах парафина, установленных на ступенях, все тонет во мраке. Грохот нарастает, а воздух делается жарким, влажным и дрожащим, словно звук обретает физический облик и некое незримое тело пульсирует, дышит, потеет.

Подвал недостроен. Мне кажется, что он просто вырублен в земле. Здесь настолько темно, что я прямо-таки представляю себе грубые каменные стены и низкий заплесневелый потолок. Не понимаю, как музыканты здесь ориентируются.

Возможно, именно этим объясняются скрипучие, неровные ноты, сражающиеся между собой за господство. Мелодии тоже соперничают друг с другом, они лишены гармонии и отчаянно рвутся в верхние регистры.

Пустое помещение похоже на пещеру. От центрального зала, где играет группа, ответвляются другие, поменьше и помрачнее. Одно из них полностью забито грудами сломанной мебели. В другом господствуют продавленный диван и пара-тройка грязных матрасов. На одном уже устроились двое. Они выглядят, как пара переплетенных толстых змей, и я поспешно отвожу глаза. В соседней комнате натянуты веревки для сушки белья, с них свисают десятки бюстгальтеров и хлопчатобумажных трусиков – девичьих трусиков. Должно быть, они остались после семьи, которая жила здесь, – проносится у меня в голове. Внезапно мимо меня с громким ржанием проталкивается группа парней, и я догадываюсь, что это – трофеи и памятные сувениры андеграунда.

Секс. Слово, которое трудно произнести даже мысленно.

Меня бросает в жар. Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что Анжелика исчезла. Музыка вколачивается в каждую клеточку моего тела, и я опасаюсь, как бы мне не рассыпаться на куски. Я двигаюсь обратно в центральное помещение, решив подняться наверх, но вижу в углу Стива. Глаза у него полуприкрыты, лицо залито красным светом лампочек, выложенных в круг на полу и соединенных в одну цепь, – возможно, ту же самую, которая ведет к электрогитарам.

Когда я направляюсь к Стиву, он замечает меня. Поначалу лицо его совершенно не меняется. Потом я вступаю в узкий тусклый луч, и Стив улыбается. Он что-то бормочет, но я ничего не могу расслышать: двое парней наяривают на своих инструментах.

Мы оба одновременно делаем шаг вперед, преодолевая последние несколько футов. Руки Стива смыкаются у меня на талии, а горячие пальцы, вызывающие трепет, скользят по открытому участку кожи между рубашкой и поясом шорт. Я кладу голову ему на грудь. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и в результате его губы касаются моего лба. Потом он предпринимает еще одну попытку, но я моментально врезаюсь ему в нос. Стив отшатывается.

– Ой, прости, пожалуйста!

Но мой голос тонет в общем шуме. Лицо у меня пылает. Стив весело улыбается. Затем он опять наклоняется – очень медленно, превращая свой жест в шутку. Он осторожно целует меня, его язык мягко проскальзывает между моими губами. Я чувствую, как музыка вибрирует повсюду, переполняя сердце неистовством. Я боюсь, что моя плоть расплавится – я растекусь, я рухну на Стива.

Его ладони гладят мою талию, и он притягивает меня к себе. Пряжка его ремня с силой впивается мне в живот в районе солнечного сплетения, и я резко втягиваю воздух. Стив слегка прикусывает мне губу – я не уверена, что случайно. Я не могу думать. Тут ужасно жарко. Мы слишком тесно прижаты друг к другу. Я пытаюсь отстраниться, но у меня ничего не получается. Он обвивает меня обеими руками и крепко прижимает к себе. Его пальцы снова скользят вниз по спине, поверх шорт, добираются до моих голых ног. Он обхватывает внутреннюю сторону моих бедер, и мне представляется комната, увешанная нижним бельем. Оно до сих пор вяло болтается в темноте, как сдувшиеся воздушные шарики – утренние останки после празднования дня рождения.

– Подожди, – произношу я и упираюсь ему в грудь.

Он раскраснелся и вспотел. Челка прилипла ко лбу.

– Подожди, – повторяю я. – Мне нужно поговорить с тобой.

Я не уверена, что он понял меня. Ритм музыки по-прежнему отдается у меня между ребер, и слова мои на ее фоне – просто-напросто слабая вибрация. Стив отвечает что-то неразборчивое, и мне приходится податься к нему, чтобы расслышать.

– Я хочу танцевать! – кричит Стив.

Его губы касаются моего уха, и я ощущаю легкое покусывание. Я вздрагиваю, но тут же чувствую себя виноватой. Я киваю, давая понять, что все в порядке и я согласна.

Что ни говори, а неисцеленным не разрешается танцевать вдвоем. Вообще-то мы с Линой иногда тренировались, подражая женатым парам, кружащимся на всяких официальных праздниках. Обычно мы дурачились, размеренно переступая под музыку, суровые и закостеневшие. «Раз-два-три, раз-два-три!» – вопит Лина. Я буквально задыхаюсь от смеха, а она подталкивает меня коленом, чтобы я не сбивалась с траектории, и голосом нашей директрисы Макинтош сообщает, что я – сущее безобразие.

Одобренные обществом танцы всецело подчинены правилам: здесь и схемы, и поддержки, и сложные маневры. Но когда Стив притаскивает меня поближе к музыкантам, я вижу лишь бурлящую людскую массу, напоминающую многоголового морского змея. Парни и девушки вертят задами, размахивают руками, топают ногами, подпрыгивают. Никаких запретов, чистая энергия – ее прямо хочется утилизировать. Готова поспорить, что ее хватило бы Портленду дней на десять. Тут не просто волна, а настоящий прилив океана тел.

Я позволяю себе влиться в него. Я забываю про Лину, Фреда Харгроува и объявления, которыми обклеен город. Мелодия вибрирует в моих зубах, стекает по моим волосам, колотится в глазных яблоках. У нее привкус песка и пота. Я ору, сама того не желая. Чьи-то руки (Стива?) на моем теле пульсируют в ритме моей кожи, путешествуют по самым потаенным местам, и каждое прикосновение подобно биению темноты. Рациональные мысли улетучиваются или превращаются в густой туман.

Это свобода? Счастье? Не знаю. Но все равно. Это иное. Я ощущаю себя живой.

Время делается прерывистым. Оно распадается на промежутки между ударами барабана, расщепляется на осколки – и становится бесконечно длинным, таким же, как стремительно взлетающие гитарные аккорды. Мне кажется, что воздух сделался жидким, и я распадаюсь в нем целиком. Я машу руками. Я втянулась. Я – энергия, и шум, и биение сердца – бум, бум, бум – эхом повторяющее ритм музыки. Стив рядом со мной, а потом – у меня за спиной. Он притягивает меня к себе, целует меня в шею и шарит у меня по животу, но я почти не чувствую его.

На долю секунды – все исчезает, и меня переполняет огромная радость. Я – никто и никому ничего не должна. Моя жизнь принадлежит только мне.

Но Стив утаскивает меня с танцпола и ведет в одну из комнатушек, отходящих от главного зала. Первая из них – с матрасами и диваном – забита битком. Я все еще не могу вернуться в реальность. Теперь я – марионетка, не привыкшая двигаться сама по себе. И я натыкаюсь на пару, обнимающуюся в темноте. Девушка оборачивается ко мне.

Анжелика. Я инстинктивно перевожу взгляд на того, с кем она целуется, и мир на время останавливается, а потом рывком бросается вперед. Меня мутит, мир переворачивается вверх тормашками.

Анжелика целуется с другой девушкой.

Анжелика – ненатуралка.

На лице Анжи появляется раздражение, которое сменяется страхом и яростью.

– Проваливай ко всем чертям! – рычит она.

И прежде чем я успеваю ответить, она толкает меня. Я врезаюсь в Стива. Он ловит меня, наклоняется и шепчет на ухо:

– Что случилось, принцесса? Слишком много выпивки?

Похоже, он ничего не заметил. А может, и нет, просто он не знает Анжелику и не придал стычке никакого значения. Впрочем, мне на это тоже глубоко наплевать.

Сбой биохимии мозга, неверно срабатывающие нейроны. Так нас учили. Проблемы исчезают с исцелением. Но здесь биохимия становится абсурдной и неуместной. Главное лишь то, чего ты хочешь и что происходит. Только крепкие объятия в темноте.

Я жалею о том, какой я, должно быть, предстала перед Анжеликой: потрясенной и наверняка с гримасой отвращения. Мне хочется вернуться и отыскать ее, но Стив тащит меня в следующую комнатку с грудой варварски сломанной мебели. Не успеваю я сказать хоть слово, как Стив прижимает меня к стене и принимается обнимать. Я чувствую пот на его груди, просочившийся сквозь футболку. Стив задирает мою рубашку.

– Подожди! – вырывается у меня, и я кое-как уворачиваюсь от его губ.

Стив не отвечает. Он снова припадает к моему рту, и его ладони скользят по моим бокам. Я пытаюсь расслабиться, но у меня в сознании возникает уже знакомая картинка: натянутые веревки, сплошь увешанные бюстгальтерами и трусиками.

– Подожди! – повторяю я и отступаю в сторону.

Теперь нас разделяет некоторое расстояние. Музыка звучит приглушенно, и можно разговаривать.

– Мне нужно кое о чем тебя спросить, – заявляю я.

– Все, что хочешь, – с готовностью отвечает Стив, по-прежнему не отрывая взгляда от моего лица.

Это отвлекает меня. Мне вдруг кажется, что языку стало тесно во рту.

– Ты… я тебе нравлюсь?

В последнее мгновение мне не удается заставить себя произнести то, что я действительно хочу знать. «Ты любишь меня?»

– Еще бы, Хана! – смеется Стив и протягивает руку к моим волосам, но я снова отодвигаюсь на дюйм.

Стив вздыхает.

– И что дальше?

– Мне страшно! – восклицаю я.

И лишь произнеся эти слова, я понимаю, насколько они правдивы. Меня душит настоящий ужас. Я не знаю, чего опасаюсь больше: того, что меня разоблачат и вынудят вернуться к нормальной жизни, или что этого не произойдет.

– Стив, что с нами происходит?

Он застывает.

– Что ты имеешь в виду? – настороженно интересуется он.

Перед этим между песнями случился короткий перерыв, а сейчас музыка грохочет опять, буйная и нестройная.

– Ну… как мы можем… – начинаю я и сглатываю. – Ведь меня должны исцелить осенью.

– Да, – кивает Стив и смотрит на меня искоса, с подозрением, как будто я говорю на чужом языке и он понимает лишь отдельные слова. – И меня тоже.

– Но тогда мы не будем… – продолжаю я и осекаюсь. – Разве ты не хочешь быть со мной? – спрашиваю я наконец.

Стив сразу успокаивается. Он снова делает шаг ко мне и обнимает.

– Конечно, я хочу быть с тобой, – шепчет он мне на ухо.

От него исходит мускусный запах лосьона после бритья и пота.

Мне стоит немалых усилий снова оттолкнуть его.

– Нет… не здесь, – стараюсь объяснить я.

Стив вздыхает еще раз. Происходящее начинает его злить.

– В чем проблема-то? – осведомляется он. Голос у него делается резкий и слегка скучающий. – Почему ты не можешь расслабиться?

И тут меня пронзает догадка. Я уже не сомневаюсь: Стив не любит меня. Ему на меня в сущности плевать. Для него все это – не более чем развлечение, запрещенная игра, вроде воровства печенья перед обедом. Возможно, он надеялся, что я позволю ему стянуть с себя трусики. Наверное, он планировал вывесить мой лифчик рядом с остальными, в знак его тайного триумфа.

Я обманывала себя.

– Не волнуйся, – мягко произносит Стив и тянется ко мне. – Ты очень красивая!

– Не прикасайся ко мне! – воплю я, отшатываюсь и бьюсь головой об стену. Из глаз сыплются искры.

Стив хватает меня за плечо.

– Черт! Хана, ты в порядке?

– Не трогай меня!

Я протискиваюсь мимо него и влетаю в соседнюю комнату.

Она переполнена парнями и девицами, мне с большим трудом удается проложить себе путь к лестнице. Я слышу, как Стив зовет меня – но лишь раз. То ли он сдается, то ли его голос тонет в нарастающей музыке. Жарко. Все скользкие от пота, затерянные в полумраке, словно барахтающиеся в масле. Мое зрение сфокусировалось, а вот ноги до сих пор как ватные.

Мне нужен воздух.

Мне необходимо выбраться отсюда. В голове у меня раздается какой-то шум – отдаленный, пронзительный вскрик, рассекающий меня надвое.

Я останавливаюсь. Нет. Это реальность. Кто-то кричит. А может, мне померещилось? Должно быть, всему виной гитары с их взвизгами. Но потом я различаю чей-то громкий голос. Он мгновенно нарастает и перекрывает остальные звуки.

– Бегите! Рейд!

Я застываю, парализованная страхом. Музыка обрывается какофонией. В помещении царит хаос. Толпа толкает и швыряет меня из стороны в сторону.

– Рейд! Бегите!

Наружу. Скорей. Кто-то бьет меня локтем в спину, и я спотыкаюсь. Где ступеньки? Мне виден поток людей, дерущихся за возможность подняться. Внезапно я слышу жуткий треск, и крики усиливаются. Дверь наверху разлетается. Люди, стоявшие возле нее, обрушиваются на тех, кто ниже, и те тоже падают…

Я не верю своим глазам.

В огромном зияющем проеме появляется гигантский силуэт. Регулятор. Он крепко сжимает ружье. Из-за его спины вылетают две ракеты и врезаются в толпу. Пронзительные возгласы смешиваются с рычанием и лязганьем зубов.

Собаки.

Регуляторы начинают спускаться, и с меня спадает оцепенение. Я разворачиваюсь и ныряю в плотное скопление людей, где все толкаются, мечутся и пытаются бежать врассыпную. Когда мне удается вырваться из главного зала, регуляторы уже находятся внизу. Бросив взгляд через плечо, я вижу, как они размахивают полицейскими дубинками.

Мощный, усиленный громкоговорителем голос рокочет:

– Это рейд. Не пытайтесь бежать. Не пытайтесь сопротивляться.

В комнате с грязными матрасами обнаружилось небольшое полуподвальное окошко. Вокруг него сгрудились люди. Они истошно вопят и шарят в поисках щеколды. Какой-то парень вспрыгивает на диван и, размахнувшись, с силой бьет в стекло локтем. Оно разлетается вдребезги. Парень встает на подлокотник дивана, подтягивается и выбирается наружу. Теперь остальные сражаются за возможность спастись этим путем. Они царапаются и наотмашь лупят друг друга.

Регуляторы приближаются – их головы покачиваются над толпой. Они напоминают мне мрачных матросов, пробивающихся сквозь шторм.

Я умудряюсь протиснуться в соседнюю комнатушку. Именно здесь я была со Стивом всего пять минут назад. Это кажется видением из иной жизни. В душном помещении нет ни окон, ни двери.

Может, мне спрятаться? Надеюсь, что в укрытии меня не заметят. Вряд ли регуляторы будут вынюхивать кого-то одного. Я быстро пробираюсь через кучи обломков, мимо перевернутых стульев, столов и полос потрепанной мебельной обивки.

– Сюда!

Голос регулятора достаточно громок и близок, чтобы расслышать его сквозь мешанину прочих звуков. Я едва не падаю, зацепившись голенью за ржавую железку. От острой боли на глаза наворачиваются слезы. Я опускаюсь в узкое пустое пространство между стеной и грудой хлама, медленно сдвигаю лист металла, чтобы он прикрыл меня.

Теперь надо ждать.

Каждая минута тянется мучительно долго. Сильнее всего на свете мне хочется заткнуть уши и погрузиться в тишину. Хоть бы заглушить жуткий звуковой фон, окружающий меня: крики, глухие удары дубинок, рычание и лай собак. И еще – просьбы и мольбы арестованных, закованных в наручники. «Пожалуйста, вы не поняли, отпустите меня, это ошибка, я не хотел…» Лейтмотив повторяется снова и снова.

Я думаю о Лине. Она наверняка лежит в безопасности в своей кровати. У меня сжимает горло, и я понимаю, что сейчас заплачу. Какая же я дура! Лина права. Это не игра. Оно того не стоило – жаркие, потные ночи, поцелуи со Стивом, танцы. Полная бессмыслица…

Единственное, что имеет значение, – собаки, регуляторы и ружья. Вот, где истина. Убежище, мое скрюченное тело. Ноющая шея, затекшие плечи. Это моя единственная реальность.

Я зажмуриваюсь. Прости, Лина. Я представляю, как она шевелится во сне, сбрасывает с себя одеяло. Я чувствую утешение. По крайней мере, Лина далеко отсюда.

Время эластично, оно зияет, как пасть, затягивает меня в длинную, узкую, черную глотку. Хотя в подвале градусов тридцать с лишним, меня бьет озноб. Когда шум рейда начинает утихать, мне становится страшно, как бы меня не выдал стук зубов. Я понятия не имею, сколько часов или минут я здесь сижу, скорчившись у стены. Зато я не ощущаю никакой боли в спине и плечах. Я словно обрела невесомость и не контролирую мышцы.

В конце концов, я выглядываю из-за листа металла, затаив дыхание. Все тихо. Регуляторы ушли и, конечно, переловили всех, кого только смогли. Тьма непроницаема. Мне по-прежнему не хочется рисковать и подниматься по лестнице, но потребность выбраться отсюда нарастает во мне с каждой секундой. Скорей!

Я на ощупь пробираюсь к комнате с окном, которое едва-едва различимо. За ним в лунном свете поблескивает трава в росе. У меня дрожат руки. Когда я подтягиваюсь, то утыкаюсь лицом в грязь, вдыхаю запах растений и борюсь со стремлением закричать или разрыдаться.

На небе, огромном и безразличном, сияют безжалостные звезды. Высоко поднявшаяся круглая луна заливает деревья серебром.

В траве лежат тела.

Я бегу.

Глава пятая

Наутро после рейда я получаю голосовое сообщение от Лины.

«Хана, позвони мне. Я сегодня работаю. Ты найдешь меня в магазине».

Я прослушиваю его дважды, а потом и в третий раз, пытаясь угадать ее тон. В голосе Лины нет ни ее обычной напевности, ни дразнящего ритма. Я не могу понять, то ли она рассержена, то ли обеспокоена, то ли просто раздражена.

Я одеваюсь и отправляюсь в «Остановись и сэкономь» прежде, чем осознаю, что приняла решение повидаться с Линой. Я чувствую себя так, как будто у меня в животе находится глыба льда, которая делает меня окостенелой и неуклюжей. Когда я добралась домой, то каким-то чудом смогла уснуть. Правда, я видела только кошмары с собаками, пускающими кровавые слюни.

Андеграунд – это глупость. Ребяческая погоня за сказкой. Лина не ошиблась. Мне на миг представляется лицо Стива, скучающее, отстраненное. Он ждет, когда у меня пройдет приступ дурного настроения. В голове звучит его вкрадчивый голос, подобный нежеланному прикосновению: «Ты очень красивая».

Я вспоминаю одно место из Руководства «Ббс»: «Любви нет – лишь нездоровье».

Значит, я шла по краю пропасти с закрытыми глазами. Надеюсь, Лина поймет, даже если до сих пор сердится на меня.

Я проезжаю мимо витрины магазинчика, принадлежащего дяде Лины, и торможу. Я вижу только Джеда. Этот здоровяк едва способен сложить слова в фразу и спросить, не желает ли клиент купить содовую «Большой глоток» за доллар. Лина всегда считала, что он пострадал во время исцеления. Кто знает? А может, он просто таким родился.

Я сворачиваю в узкий переулок, заставленный мусорными баками и пропитанный тошнотворно сладковатым запахом застарелых гниющих отбросов. Вскоре я замечаю синюю дверь – вход в складское помещение магазина. Я постоянно здесь околачивалась вместе с Линой, пока она проверяла наличие товаров. Она обычно хрустела чипсами и слушала портативный радиоприемник, позаимствованный с родительской кухни. На мгновение сердце пронзает острая боль. Мне хочется вернуться обратно и навсегда забыть лето, андеграундные вечеринки и Анжелику. Ведь столько лет я не думала ни про амор делириа невроза, ни про вопросы из Руководства «Ббс», ни про мать и отца.

И была счастлива.

Я прислоняю велосипед к мусорному контейнеру и тихо стучу в дверь. Почти сразу же она со скрипом отворяется.

Увидев меня, Лина цепенеет. Я целое утро думала о предстоящем разговоре, но сейчас теряю дар речи. Но она сама послала мне сообщение! Почему она ведет себя так странно?

– Ты собираешься меня впустить или нет? – вырывается у меня.

Лина продолжает таращиться на меня так, будто я прервала ее грезы.

– Ой, извини.

Она нервничает не меньше моего. В каждом ее движении сквозит возбуждение. Когда я вхожу в подсобку, Лина со стуком захлопывает дверь.

– Жарко у вас.

Я тяну время. С чего же мне начать? «Я ошибалась. Прости меня. Ты права». Слова свились вокруг меня, как проволока, и застряли в горле. Они жгучие и едкие, как удар тока, и я просто не могу их расцепить. Лина тоже молчит. Я расхаживаю по комнате, не желая смотреть на нее: боюсь увидеть на ее лице то же выражение, которое было в глазах Стива прошлой ночью. Нетерпение или, еще хуже, отчужденность.

– Помнишь, я часто сидела тут с тобой? Я приносила журналы. А ты таскала…

– Чипсы и содовую из холодильника, – заканчивает Лина. – Да.

Воцаряется неловкая пауза. Я продолжаю кружить по тесному пространству. Свернувшиеся слова сгибают и разгибают металлические конечности, кромсая мою плоть. Я бессознательно сую большой палец в рот. Я чувствую легкую боль, когда принимаюсь обрывать кутикулу, и она отчасти возвращает мне прежний покой.

– Хана, – негромко интересуется Лина, – что с тобой?

И единственный вопрос ломает меня. Металл плавится, и слезы разом вырываются на волю. Я, всхлипывая, рассказываю обо всем Лине: про рейд, про собак, про треск черепов под дубинками регуляторов. Мне кажется, что меня сейчас вырвет. В какой-то момент Лина обнимает меня и принимается что-то бормотать мне в макушку. Я не понимаю, что она говорит, но это неважно. Она рядом – теплая, настоящая – и мне становится намного лучше, чем в последние месяцы. Постепенно я затихаю, сглатывая икоту и рыдания, еще сотрясающие меня. Я пытаюсь признаться Лине в том, что я скучала по ней и была дурой. Мой голос звучит глухо и хрипло.

Потом в дверь кто-то стучит, очень отчетливо, четыре раза. Я отшатываюсь от Лины.

– Кто там? – спрашиваю я, вытирая глаза.

Лина притворяется, будто она ничего не слышала. Однако она становится белой, глаза расширяются, и в них появляется страх. Стук повторяется.

– Я думала, через складскую дверь никто не ходит, – говорю я, пристально наблюдая за Линой.

В каком-то уголке моего сознания прорезается подозрение, но я не могу ни на чем сосредоточиться.

– Верно. Ну, то есть иногда… в смысле, доставщики…

Пока Лина, запинаясь, бормочет объяснения, створка открывается, и в проем заглядывает он – тот самый парень, на которого мы с Линой наткнулись, когда перепрыгивали через ворота в лабораторном комплексе. Это случилось сразу после нашей эвалуации.

А он, в свою очередь, застывает на пороге.

Сперва я думаю, что парень, должно быть, не туда попал. Сейчас Лина закричит на него, велит ему убираться. Но потом у меня в голове медленно проворачиваются шестеренки, и я понимаю, что он только что позвал Лину по имени. Визит явно запланированный.

– Ты опоздал, – заявляет Лина.

У меня словно ставни захлопываются перед глазами, и на мгновение в мире воцаряется тьма.

– Заходи! – резко бросаю я.

Теперь, когда он внутри, помещение становится совсем крошечным. Я привыкла к мальчишкам за летние месяцы – но не так же, среди бела дня и в знакомом месте! Это все равно что обнаружить, как другой человек пользовался твоей зубной щеткой. Я чувствую себя грязной и сбитой с толку.

– Лина Элли Хэлоуэй Тиддл. – Я произношу ее полное имя очень медленно и замолкаю.

Похоже, я стараюсь убедить себя в ее существовании. Неужели Лина – моя подруга, всегда такая тревожная, стремящаяся к безопасности, втайне встречается с парнем?

– Ты ничего не хочешь объяснить? – спрашиваю я наконец.

– Хана, ты помнишь Алекса, – отвечает она.

– О, да! – соглашаюсь я. – Но почему Алекс здесь?

Лина бормочет что-то неубедительное. Бросает на него быстрый взгляд. Между ними проскальзывает сообщение. Я чувствую его – закодированное, не поддающееся расшифровке, подобное электрическому разряду. Я словно приблизилась к границе. У меня все внутри сжимается. Раньше мы разговаривали друг с другом подобным образом.

– Объясни ей, – негромко произносит Алекс.

Лина поворачивается ко мне.

– Я не хотела, – начинает она умоляющим голосом и выкладывает мне все.

Оказывается, она увидела Алекса на вечеринке в Роаринг-Брук-Фармс. Кстати, ее не было бы там, если бы не я. Потом она встретилась с ним в Бэк-Коув перед самым закатом.

– И он… он сказал мне правду. Он – заразный, – выпаливает Лина, пристально глядя мне в глаза.

Я судорожно втягиваю воздух. Значит, это правда! Правительство обманывает нас. Люди живут за пределами наших городов, и они – неисцеленные и неконтролируемые.

– Я тебя искала вчера вечером, – шепчет мне Лина. – Когда узнала, что готовится рейд… я тайком выбралась из дома. Я чуть не попалась в лапы регуляторов. Алекс мне помог. Мы прятались в сарае, пока они не ушли.

Я мотаю головой. Вспоминаю, как протискивалась через полуподвальное окошко, как ударилась бедром. Мне мерещится, что я все еще стою и смотрю на сарайчик и на темные тела, валяющиеся в траве.

– Поверить не могу, – вырывается у меня. – Ты выбралась на улицу во время рейда – ради меня!

Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не разреветься. На секунду меня охватывает столь сильное и странное чувство, что я не нахожу ему названия. Оно захлестывает вину, потрясение и зависть. Оно проникает в самые глубины души и связывает меня с Линой.

Впервые за долгое время я по-настоящему вижу ее. Раньше я думала, что Лина хорошенькая, но теперь я понимаю, что в какой-то момент она превратилась в красавицу. Ее глаза стали еще больше, а скулы заострились. Губы же, напротив, – мягкие и полные.

Я никогда не чувствовала себя уродиной рядом с Линой, но внезапно это происходит. Наверное, я слишком высокая и костлявая, эдакая палевая кобыла.

Лина начинает что-то тараторить, но в дверь, ведущую в торговый зал, стучат. Раздается голос Джеда:

– Лина!

Я машинально толкаю Алекса в бок, и он, споткнувшись, прячется за дверь. К счастью, Джед приоткрывает створку лишь на несколько дюймов, а потом она врезается в упаковочную клеть с яблочным пюре. У меня мелькает мысль: интересно, Лина нарочно ее поставила именно здесь?

Я остро ощущаю присутствие Алекса у себя за спиной. Он насторожен, как животное перед прыжком. Лина заученным тоном щебечет с Джедом. И это – та самая Лина, которая начинала учащенно дышать, когда ее вызывали к доске?

У меня все скручивается внутри от смеси восхищения и негодования. Я решила, что мы расстались из-за меня. Но на самом деле я ошибалась. Лина училась лгать.

Она училась любить.

Я не могу стоять так близко к заразному парню, который стал ее тайной. У меня мурашки бегут по коже.

Я высовываю голову.

– Привет, Джед! – произношу я весело. Лина смотрит на меня с благодарностью. – Я просто заскочила к Лине. И мы заболтались.

– У нас посетители, – тупо повторяет Джед.

– Я буду через минутку, – отвечает Лина.

Джед с ворчанием отступает, закрывая дверь. Алекс с облегчением переводит дух. От вмешательства Джеда в комнате вновь воцарилось напряжение. Я чувствую, как оно растекается по коже, подобно жару.

Алекс присаживается и начинает возиться со своим рюкзаком.

– Я кое-что принес для твоей ноги, – произносит он и выкладыает на стол медикаменты.

Лина закатывает штанину джинсов: на задней части икры обнаруживается безобразная рана. На меня накатывает головокружение и тошнота.

– Черт побери, Лина! – восклицаю я, пытаясь говорить непринужденно. – Здорово пес тебя цапнул!

– Она будет в порядке, – с легким презрением бросает мне Алекс, как будто мне не следует беспокоиться.

Мне внезапно хочется пнуть его в затылок. Он стоит на коленях перед Линой и мажет рану антибактериальной мазью. Уверенное скольжение его пальцев по ее коже гипнотизирует меня. Похоже, он привык прикасаться к ней. «Она была моей!» – хочу заорать я и загоняю эти слова обратно.

– Тебе надо пойти в больницу.

Я обращаюсь к Лине, но и тут вмешивается Алекс.

– А потом она выложит им, что пострадала во время рейда на андеграундной вечеринке?

Верно… но реплика Алекса ничуть не убавляет моей иррациональной обиды. Мне не нравится, что он настолько самоуверен.

– Уже почти не болит, – мягко говорит Лина.

Таким тоном родители уговаривают упрямого ребенка. У меня снова возникает ощущение, что я вижу ее впервые в жизни. Она – подобна фигуре за натянутым холстом, лишь силуэт, неясные очертания. Я не узнаю ее. И я больше не могу просто стоять и смотреть, поэтому я опускаюсь на корточки и буквально отпихиваю Алекса.

– Ты неправильно делаешь, – заявляю я. – Дай я.

– Слушаюсь, мэм. – Он отодвигается без возражений, но продолжает за мной наблюдать.

Надеюсь, он не заметит, что у меня трясутся руки.

А Лина начинает хихикать. Я удивляюсь и чуть не роняю бинт. Вскоре Лина сгибается пополам от смеха и поспешно зажимает рот ладонью, чтобы приглушить звук. Алекс молчит – вероятно, он потрясен не меньше моего – а затем тоже фыркает. Спустя мгновение они оба хохочут до упаду.

Я начинаю вторить им. Какая абсурдная ситуация! Я пришла сюда извиниться, сказать Лине, что вела себя неправильно, а вместо этого я застукала ее с парнем. Вопреки ее же предостережениям именно Лина подхватила амор делириа. У нее появился секрет – робкая Лина, ненавидящая даже отвечать у доски, тайком шастает по ночам и нарушает правила. Смех переходит в спазмы. У меня начинает болеть живот, а по щекам текут слезы.

Вспомню ли я об этом лете, когда оно закончится?

Сдвоенное ощущение удовольствия и боли: угнетающая жара, холод океана. Поедание мороженого с такой скоростью, что начинают болеть зубы. Бесконечные, скучные вечера у Харгроувов, набивание желудка незнакомой едой. Посиделки с Линой и Алексом в Хайлендсе, в доме номер тридцать семь по Брукс-стрит. Прекрасный закат, заливающий небо кровью. Понимание того, что мы на день ближе к нашему исцелению.

Лина и Алекс.

Я снова обрела Лину, но она изменилась. Но она с каждым днем чуть больше отдаляется от меня, как будто уходит у меня на глазах по темному коридору. Даже когда мы одни, что случается редко, – Алекс почти всегда с нами – в ней ощущается некая расплывчатость. Она плывет по жизни в скорлупе своих грез. Лина разговаривает со своим парнем на языке шепотков и смешков. Их слова превращаются в стену из шипов, которая встает между нами.

Но я счастлива за нее.

А иногда, перед тем как заснуть, в самый уязвимый момент, я ревную.

Что еще я буду вспоминать?

Как Фред Харгроув в первый раз поцеловал меня в щеку. Прикосновение его сухих губ к моей коже.

Как мы плавали с Линой наперегонки к буйкам в Бэк-Коув. Она улыбнулась, признаваясь, что плескалась так же с Алексом. Позже мы вернулись на берег. Оказалось, что моя газировка нагрелась, сделалась приторной и ее стало совершенно невозможно пить.

Как я встретилась с Анжеликой после исцеления. Она помогала матери подстригать розы перед домом. Она весело помахала мне, а взгляд у нее был несфокусированный и туманный.

После той вечеринки я ни разу не видела Стива Хилта.

Зато повсюду были слухи: о заразных, о сопротивлении, о новых вспышках болезни. Улицы пестрели от объявлений.

Вознаграждение за сведения.

Если вы что-то увидели – доложите нам.

Мир стал бумажным. Листовки шуршат на ветру, шипят свои послания, полные яда и ревности.

Если вам что-то известно – скажите.

Прости, Лина.

Аннабель

Сейчас

Когда я была девочкой, однажды целое лето шел снег. По утрам тусклое солнце поднималось в дымно-сером небе и висело во мгле. По вечерам оно садилось, оранжевое и побежденное, как тлеющие угли угасающего пламени.

А хлопья падали на землю – не холодные на ощупь, но по-своему жгучие. Ветер нес запах дыма.

Отец с матерью часто усаживали нас смотреть новости. Показывали всегда одно и то же. Маленькие городки быстро эвакуированы, мегаполисы окружены стенами. Благодарные граждане машут из окон сверкающих автобусов, когда их увозят навстречу новому будущему, полному безукоризненного счастья. К существованию без боли.

– Видите? – объясняла мать, по очереди улыбаясь мне и моей сестре Кэрол. – Мы живем в величайшей стране в мире. Как повезло!

Но пепел продолжал кружиться, а запах смерти заползал в щель под дверью, впитывался в ковры и занавески.

Возможно ли говорить правду в обществе обмана?

А если ты врешь лжецу, грех нейтрализуется или наоборот?

Такие вопросы задаю я себе сейчас, в бесцветные часы, когда день и ночь стали неразличимы. Нет. Неправда. Днем ходят стражники, разносят еду и забирают ведро. А по ночам стонут и кричат заключенные. Счастливцы. Они верят, что голосом можно чего-нибудь добиться. Остальные уже многое поняли и научились молчать.

Интересно, что теперь делает Лина? Мне всегда хочется это знать. И как Рэйчел? Обе они – мои девочки, красивые и большеглазые. Но о Рэйчел я меньше беспокоюсь. Рэйчел покрепче Лины. Она дерзкая, упрямая, неистовая, менее чувствительная. Даже в детстве она пугала меня. Рэйчел переняла характер от отца.

Но Лина… маленькая прелестная Лина с растрепанными волосами и румяными щечками. Она уносила пауков с тротуара, чтобы их не раздавили. Тихая, задумчивая Лина, с милой шепелявостью, разбивающей сердце. А ее передние зубы до сих пор частично заходят один за другой? Смущается ли она, когда выговаривает «сушка» и «карандаш»? Стали ли ее легонькие тонкие волосы прямыми и длинными или начали завиваться?

Верит ли она в ложь, которую ей твердят?

Я ведь сделалась вруньей. Я лгу, когда улыбаюсь и возвращаю пустой поднос. И когда прошу принести Руководство «Ббс», притворяясь, что раскаялась.

Я лгу самим своим пребыванием здесь, в темноте, на моей койке.

Скоро все будет окончено. Я сбегу.

Тогда

Когда я впервые увидела отца Рэйчел и Лины, я поняла, что я влюблюсь в него и выйду за него замуж. И я знала, что он никогда не полюбит меня в ответ, но мне это будет безразлично.

Представьте меня: семнадцатилетняя, тощая, испуганная. В безразмерной джинсовой куртке, купленной в магазине подержанных вещей. Обмотанная шарфом ручной вязки, который не защищает от декабрьского ветра, завывающего над Чарльз-ривер. Вихри сдувают снег с тротуаров. Люди выглядят точь-в-точь как призраки. Они бредут в сумраке, наклонившись навстречу его ярости.

Тем вечером Миша пригласил меня на встречу с чьей-то двоюродной сестрой. Ее звали Роулз, и она держала Мозговую лавку на Девятой улице.

Так мы называли заведения с сомнительной репутацией, расплодившиеся после того, как исцеление сделалось законом. Некоторые из них являлись наполовину легальными. У них были приемные, как у настоящих врачей, и столы, на которых укладывали пациентов. В других местах обходились мужиком с ножом, готовым взять твои денежки и наградить тебя шрамом. Конечно, оставалось лишь надеяться, что рубец получится вполне реалистичный.

Лавочка Роулз относилась ко второму типу. Подвальная комнатка с низким потолком, выкрашенная в черное, с продавленным кожаным диваном, телевизором, деревянным стулом с жесткой спинкой и обогревателем. В воздухе витал запах крови. Еще тут имелось нескольких ведер, а угол, где, собственно, и происходила работа, был задернут занавеской.

Я помню, что меня едва не вырвало, настолько я нервничала. Передо мной в очереди была пара парней. На диване все места заняли, и я стояла часа полтора. Мне почудилось, что стены смыкаются. Я ужасно боялась, что они рухнут, похоронив нас под собой.

Я убежала из дома почти месяц назад, еле сводила концы с концами и копила деньги на подделку.

Но тогда было легче путешествовать. Десятилетие после исцеления оказалось превосходным временем. Регуляция не отличалась строгостью. Однако раньше я никогда не покидала окрестности. В общем, весь путь на автобусе до Бостона я провела, уткнувшись носом в стекло. Я наблюдала за унылым мельтешением чахлых деревьев, промозглых пространств и сторожевых башен. Разумеется, не обошлось без уборной: меня сильно тошнило, и я старалась не дышать, так там воняло мочой.

Последний коммерческий полет. Я видела его по телевизору, в лавочке Роулз, пока ждала своей очереди. Телевизионщики показали ревущий самолет и момент взлета – невозможный, прекрасный и одновременно естественный. Я почти плакала. Но я никогда не летала, так что и этому конец. Взлетно-посадочные полосы разбирали: аэропорты находились под запретом. Слишком мало топлива, и крайне велик риск заражения.

Я помню, как сердце норовило выскочить из груди, и я не могла отвести взгляда от экрана. А самолет уменьшался в размерах и наконец превратился в маленькую черную птицу на фоне облаков.

А потом в лавку заявились они: солдаты, молодые новобранцы, прямиком из учебного лагеря. Новенькие мундиры, ботинки, блестящие, будто намасленные. Они бросились к заднему выходу и кричали. Занавеску сорвали. Я заметила хлипкий складной стол, накрытый простыней, и распростертую на нем девушку с окровавленной шеей. Наверное, Роулз застали на середине процедуры.

Я хотела помочь ей, но у меня не было ни секунды.

Задняя дверь оказалась распахнула. Я выскочила на улицу и очутилась в заледенелом, скользком переулке, заваленном мусором. Я упала, ободрала руку об лед, кинулась дальше. Я знала, что если меня поймают, то отволокут обратно к родителям, швырнут в лабораторию, возможно, причислят к нулевой категории.

Как раз в том году в стране создали систему категорий. Ввели составление пар. Советы регуляторов возникали повсюду. Дети болтали, что станут эвалуаторами, когда вырастут.

И никто не захочет выбрать девушку с приводом в полицию.

А на углу Линден и Адамс я увидела его. Точнее, я налетела на него, а он отступил, вскинул руки и закричал: «Стой!» Я попыталась увернуться, поскользнулась и рухнула прямо ему в руки. Я заметила снежинки у него на ресницах, почувствовала запах мокрой шерсти от его куртки и резковатый аромат лосьона после бритья. Я даже разглядела пропущенную при бритье щетину на подбородке. Шрам на его шее, оставшийся после процедуры, темнел крохотной звездочкой с лучиками.

Я никогда прежде не находилась настолько близко от парня.

Солдаты позади орали: «Держи ее!», «Не отпускай!» Никогда не забуду, как он посмотрел на меня – с любопытством, словно я являлась каким-то диковинным зверем в зоопарке.

А затем он меня отпустил.

Сейчас

Все, что у меня есть, – булавка в виде кинжала. Это и утешает, и причиняет мне боль. Ведь жалкое украшение постоянно напоминает мне о том, что у меня отняли.

Да, я сохранила карандаш. Я пишу свою историю на стенах, и она становится осязаемой.

Я думаю о руках Конрада, темных волосах Рэйчел, ротике Лины, похожем на розовый бутон. Когда она была совсем крошкой, я тихонько пробиралась к ней в комнату и держала ее на руках, пока она спала. Рэйчел никогда мне такого не позволяла, с самого рождения. Она вопила, пиналась и могла перебудить всю улицу.

Но Лина лежала в моих ладонях, теплая и спокойная, погруженная в мир снов.

Мы разделяли нашу общую тайну – радость, ночные часы, слитное биение двух сердец в темноте.

Вот что помогает мне остаться свободной.

Моя камера полна дыр. Они ноздреватые, потому что камень проеден влагой и плесенью. В некоторых мыши уже устроили себе норы. Кроме них, имеются провалы и в моей памяти, куда проваливаются люди и вещи.

А еще недавно я обнаружила прореху в своем матрасе.

Последняя дыра находится в стене у меня под кроватью. Она увеличивается с каждым днем.

В четвертую пятницу каждого месяца Томас приносит мне смену постельного белья. Хозяйственный день – мой любимый. Я могу отслеживать ход времени. Первые несколько ночей, пока простыня не пропахла потом и пылью (труха сыплется на меня постоянно, как снег), я чувствую себя человеком. Я могу зажмуриться и вообразить, что я очутилась в своем теплом старом доме. Он пропитан солнцем и запахом моющих средств, а древний кассетный магнитофон тихо чирикает запрещенную песню.

И, конечно же, именно в хозяйственный день я получаю сообщения.

Сегодня я вскакиваю до рассвета. В моей камере нет окон. Уже много лет я веду бесцветное существование без старения и конца. В первый год пребывания в тюрьме я только и делала, что грезила о том, что находится на воле. Я вспоминала о теплых лучах на волосах Лины, деревянных ступенях, море и о тучах, набухших дождем.

Потом даже мои мысли сделались серыми и расплывчатыми.

Иногда я хотела умереть.

Однажды я прорвалась за стену. Я потратила на это три года. Скорчившись, я ковыряла мягкий камень металлической пластинкой размером с детский палец. Когда крошево рассыпалось и полетело вниз, в реку, я подумала не о побеге, а о воздухе, ветре и солнце. Я две ночи спала на полу – исключительно ради того, чтобы вдыхать запах снега.

Сегодня я сняла с койки свою единственную простыню и грубое одеяло. Зимой оно шерстяное, летом – хлопчатобумажное. Больше на ней ничего нет – так заведено в шестом отделении. Никаких подушек. Я слышала, как охранник объяснял, что один заключенный попытался удавиться с их помощью, и с тех пор подушки запретили. Это кажется неправдоподобным, но, с другой стороны, два года назад кто-то умудрился завладеть рваными шнурками охранника. Он привязал их к металлическому каркасу кровати и повесился.

Моя камера – последняя в ряду, и я, разумеется, знаю наизусть весь ритуал. Сначала я слышу скрип открывающихся дверей, иногда чей-то вскрик или стон, поскрипывание тапочек Томаса, а потом – глухой стук и щелчок затвора. Это моя единственная возможность развлечься: я сижу со скомканной грязной простыней на коленях и жду, а сердце трепещет, как бабочка. В такие моменты я часто думаю: «Вдруг сейчас получится…»

Поразительно, насколько сильна надежда. Она выживает в любых условиях, даже когда ей вроде бы нечем подпитываться.

Засов отодвигается. Секунду спустя дверь со скрежетом отворяется, и на пороге появляется Томас со сложенным чистым бельем. Я не видела своего отражения уже одиннадцать лет – с тех самых пор, когда меня доставили сюда. Однако я хорошо помню, как сидела в медицинском крыле. Охранница брила мою голову и приговаривала, что делает это для моей же пользы, так, мол, вши не заведутся.

Купание, на которое меня водят раз в месяц, происходит в помещении без окон и зеркал – в каменном мешке со ржавыми лейками душа и без горячей воды. Теперь мою голову бреет стражница – прямо в камере. Пока она трудится, меня привязывают к тяжелому металлическому кольцу на двери. Но, глядя на Томаса, замечая, как его кожа обвисает, а волосы редеют, я могу предположить, что годы сделали со мной.

Итак, Томас молча вручает мне чистую смену белья. Он никогда не говорит – во всяком случае, вслух. Я понимаю его: Томас не хочет рисковать. Но на мгновение наши глаза встречаются, и мы безмолвно общаемся.

И все заканчивается. Томас разворачивается и захлопывает дверь.

Я встаю и подхожу к койке. Руки мои дрожат, когда я разворачиваю простыню. Внутри у нее тщательно спрятана наволочка. Несомненно, она украдена у другого надзирателя.

Время – вот настоящее испытание на терпение. Так оно и тянется. Ориентиром является простыня. Белье, которое пропадает и которое никто не ищет. Кстати, его можно разорвать на полосы, скрутить, сплести воедино.

Я лезу в наволочку. На самом дне обнаруживается крохотный клочок бумаги, тоже аккуратно сложенный, с единственным указанием от Томаса: «Пока нет».

Я ощущаю разочарование физически. Во рту появляется горечь, желудок словно переполняет жидкость. Еще один месяц ожидания. Я знаю, что мне следовало бы испытать облегчение. Моя самодельная веревка пока слишком коротка, с ней мне придется падать с десятифутовой высоты в реку Презампскот. Я могу соскользнуть, подвернуть ногу или сломать что-нибудь, закричать.

Чтобы не думать о новых тридцати днях в камере, я опускаюсь на четвереньки и лезу под кровать. Нащупываю дырку в матрасе величиной с кулак. Обычно я вытаскиваю оттуда искусственный наполнитель, который использую вместо туалетной бумаги. Ночной горшок вообще-то не простаивает: я блюю в него, когда меня постигает лихорадка. Но сейчас я запускаю руку в свернутые мной кольца и тяну их на себя. Понемногу, дюйм за дюймом я достаю украденное белье. Оно – разорванное и сплетенное, вполне крепкое, чтобы выдержать мой вес. В веревке почти сорок футов.

Остаток вечера я трачу на то, чтобы при помощи затупившейся булавки-кинжала протыкать ткань и проделывать в ней дырки. Торопиться незачем.

Здесь больше нечем заняться.

Когда я получаю дневную норму пищи, моя работа завершена. Веревку я запихала в тайное отверстие. Это своего рода обратное рождение. Ем я медленно, не чувствуя вкуса, – наверное, так даже лучше. Я ложусь на койку, до того, как свет без предупреждения отключают. Повсюду начинаются хныканье, бормотание и иногда вскрики, когда кем-то овладевает кошмар – или узник просыпается после хорошего сна и понимает, что он по-прежнему здесь. Странно, но я привыкла воспринимать ночные звуки как нечто успокаивающее.

В конце концов сознание подбрасывает мне воспоминания о Лине, а потом – картины моря. И я засыпаю.

Тогда

Прежде не существовало сопротивления. Никто не сознавал, что мы должны бороться. Нам обещали покой и счастье, избавление от нестабильности и беспорядка. Путь и место для всех и каждого. Люди толпами шли на исцеление, как некогда в церковь. Улицы были обклеены плакатами, указывающими дорогу в светлое будущее. Основная приманка – работа и брак, подходящие вам, как перчатки.

А дышать понемногу становилось все труднее.

Но тогда существовал андеграунд. Работали Мозговые лавки, и любого могли снабдить фальшивыми документами за разумную цену. Кто угодно мог добыть билет на междугородний автобус, а кое-кто сдавал в аренду свой подвал в качестве убежища. В Бостоне я останавливалась в таком закуте у пожилой пары по фамилии Уоллесы. Они не были исцелены. Когда процедура стала обязательной, они не проходили по возрасту. Уоллесам позволили умереть спокойно, в любви. Или, точнее, им должны были разрешить нечто подобное. По слухам, несколько лет спустя их арестовали за предоставление приюта беглецам и последние годы своей жизни Уоллесы провели в тюрьме.

Тех, кто не принимал условия, выкидывали вон.

Зря я стащила его бумажник. Но в том и проблема с любовью – она воздействует на тебя, сопротивляется твоим попыткам контролировать происходящее. Вот почему она так пугает законотворцев. Это чувство не подчиняется никаким законам, кроме собственных.

Ее боялись всегда.

В подвал я проскальзывала из переулка между домом Уоллесов и коттеджем их соседей. Двери были замаскированы кучей хлама. Я старательно огибала ее всякий раз, когда выбиралась из укрытия. Лестница вела в большую комнату без отделки: матрасы на полу, дикая мешанина одежды и унитаз с раковиной. Приватность обеспечивала складная ширма. Потолок пересекали металлические и пластиковые трубы и провода, казалось, будто наверху располагается гигантский кишечник. Помещение было неприглядным и холодным, в нем воняло грязными носками – но я любила его. За недолгое время, проведенное там, я обрела двух хороших друзей. Миша свел меня с Роулз и пытался добыть для меня фальшивые документы, а Стеф научил меня шарить по карманам и показал наилучшие места для этого промысла.

Так я и узнала имя человека, за которого выйду замуж: я украла у него бумажник. Легкое прикосновение, моя рука, скользнувшая по его груди, мимолетный контакт – все крайне просто.

Мне следовало выбросить кошелек, оставить себе только наличные. Но любовь сделала меня глупой, любопытной и беспечной. Поэтому, добежав до подвала, я разложила все содержимое на своем матрасе. Я жадно пожирала его взглядом, смотрела на него, как ювелир на бриллианты. Удостоверение личности: безупречное, с напечатанным именем: «Конрад Хэлоуэй». Кредитная карточка – золотая, выпущенная Национальным банком. Карточка лояльности из Бостон-Бин с тремя штампами. Копия медицинского сертификата: парня исцелили ровно шесть месяцев назад. Сорок три доллара – целое состояние для меня.

И еще – серебряная булавка в виде кинжала. Владелец засунул ее в одно из пустых отделений, и она слегка оттопыривала кожу бумажника.

Сейчас

Спустя три дня после того, как Томас принес мне очередную записку, он заявляется снова. Томас открывает дверь, входит в камеру, надевает на меня наручники и рывком поднимает на ноги.

– За мной! – командует он.

– Куда? – интересуюсь я.

– Никаких вопросов! – говорит он демонстративно-громким голосом.

Томас грубо толкает меня к двери и выводит в узкий коридор. Камеры слежения мигают, как красные глазки.

Он хватает меня за запястья и дергает вперед. Плечи словно обжигает. На миг меня пронзает страх. Я слишком слабая! Как я буду справляться одна в Диких землях?

– Что я натворила? – спрашиваю я его.

– Дышала! – рявкает Томас и толкает меня. – Молчать!

В одном конце коридора расположен выход в другие отделения, в противоположном – Бак. Это – просто камера, крошечная, неиспользуемая и пустая, если не считать ржавого металлического кольца на потолке. Если кто-нибудь чересчур шумит или создает проблемы, его запихивают в Бак и привязывают к кольцу. Затем избивают, поливают из шланга или оставляют на несколько дней в абсолютной темноте. Но шланг хуже всего: ледяная вода хлещет, как безумная, и в результате тело покрывается синяками.

Томас делает все в точности, как полагается. Он быстро приковывает меня наручниками. На секунду, когда он тянется вверх у меня над головой, я чувствую его дыхание, пахнущее кофе.

У меня внезапно скручивает желудок от боли. Томас принадлежит к иному миру. Там есть автобусные остановки, работающие допоздна магазинчики, долгие летние дни, проливные дожди и зимние костры.

Я ненавижу его.

Заперев дверь, Томас поворачивается ко мне.

– У нас мало времени, поэтому слушай внимательно, – отчеканивает он.

Моя ненависть тут же улетучивается, сменившись нахлынувшими чувствами. Щуплый Томас, парнишка, который частенько слонялся вокруг нашего дома. Тогда он старательно притворялся, будто читает. Как он превратился в пухлого мужчину с прилизанными волосами и с морщинистым лицом?

Таково воздействие времени. Мы стоим упрямо, как скалы, а оно обтекает нас. Мы глупы и верим, что неизменны, а оно обтесывает нас, обстругивает и уничтожает.

– Это случится скоро. Ты готова?

У меня пересыхает во рту. Веревке не хватает семи футов длины. Но я киваю. Я могу спрыгнуть, и при минимальном везении я не расшибусь.

– Ты пойдешь на север от реки, потом, когда упрешься в старое шоссе, повернешь на восток. Разведчики будут искать тебя. Они о тебе позаботятся. Ясно?

– На север от реки, – повторяю я. – Потом на восток.

Томас кивает. Вид у него почти огорченный. Несомненно, он думает, что я не справлюсь.

– Удачи, Аннабель.

– Спасибо, – отвечаю я. – Я никогда не сумею отблагодарить тебя…

Томас качает головой:

– Не надо.

Мгновение мы глядим друг на друга. Я пытаюсь увидеть прежнего Томаса – парня, которого любила Рэйчел. Но сейчас я даже с трудом могу вспомнить Рэйчел. Как ни странно, мне легче представить ее девочкой, склонной покомандовать. Она постоянно требовала объяснений. Почему нельзя поздно вставать, какой смысл есть зеленую фасоль и что, если она не хочет, чтобы ей подбирали пару? А когда появилась Лина, Рэйчел сразу взялась за нее. Лина семенила за ней, как щенок, с широко раскрытыми глазами, сунув толстенький пальчик в рот.

Мои девочки. Я знаю, что никогда больше не увижу вас. Я не могу, ради вашей же безопасности.

Но самая упрямая часть моей души до сих пор надеется.

Томас поднимает лежащий в углу шланг.

– Я вынужден сделать это, – тихо произносит он.

У меня все сжимается внутри. В последний раз меня обливали много лет назад. Тогда у меня треснуло ребро, и я целый месяц пролежала с высокой температурой. Меня не оставляли в покое яркие сны, полные пламени и лиц, кричащих на меня сквозь дым. Но сейчас я согласна.

– Я мигом, – обещает Томас.

Глаза его молят: «Прости».

И он включает воду.

Тогда

Девушка за кассой уставилась на меня с подозрением.

– У вас нет удостоверения личности? – осведомилась она.

– Я же вам сказала: я забыла его дома.

Но я начала беспокоиться. Я проголодалась (по правде, есть хотелось всегда), и мне не понравилось кассирша с ее круглыми голубыми глазами. Шею она обмотала пестрым полупрозрачным шарфом. Он в общем-то не скрывал следов процедуры, будто его хозяйка была героем войны и с гордостью показывала всем свои боевые шрамы.

– Хэлоуэй вам пара или кто? – продолжала она и повертела его кредитную карточку в руках.

– Муж! – огрызнулась я.

Кассирша перевела взгляд на мою шею. Но я заранее старательно зачесала волосы вперед и нахлобучила шерстяную шапку на глаза, так что проблемный участок кожи был полностью скрыт от окружающих. Я переступила с ноги на ногу, но поняла, что чересчур суечусь.

Действие происходило в супермаркете «ИГА» в Дорчестере, через три дня после налета полиции на заведение Роулз. На движущейся ленте между нами кучей были свалены мои покупки. Жестяная банка с растворимым какао, два пакета лапши, гигиеническая помада, дезодорант, пакетик чипсов. Затхлый воздух пропитался дрожжами. После свирепого уличного ветра казалось, что в магазине жарко и душно, как в пустыне.

Почему я воспользовалась его карточкой? Не знаю. Может, я сделалась чрезмерно самоуверенной? Или мне на минуту захотелось притвориться, что я не беглянка и не прячусь в подвале вместе с другими беглецами (а всего нас было шесть). Наверное, я решила доказать миру, что и у меня есть дом и пара, в точности как у кассирши и законопослушных граждан.

Вдруг я устала от свободы?

– Нам не полагается принимать карты без удостоверения личности, – сообщила девица, нарушив паузу.

Я никогда ее не забуду. Черная челка и равнодушные мраморные глаза.

– Если желаете, я могу позвать менеджера, – заявила она.

У меня в голове сработала тревожная сигнализация. Менеджер – представитель власти. Значит, проблем не оберешься.

– Спасибо, не стоит.

Но та уже развернулась.

– Тони! Эй, Тони! Кто-нибудь знает, где он? – раздраженно крикнула кассирша. – Одну минуту, ладно?

Я молниеносно сконцентрировалась. Как только девушка встала из-за кассы и исчезла в подсобке, я сунула гигиеническую помаду в карман, запихнула чипсы и лапшу за пазуху и удалилась. Когда до двери осталось несколько футов, позади раздался ее крик. Скорей же! Еще три шага, два…

Но передо мной возник охранник. Он схватил меня за плечи. От него несло пивом.

– Куда вы собрались, леди? – осведомился он.

Спустя два дня я отправилась на автобусе обратно в Портленд. На сей раз меня сопровождала моя сестра, Кэрол, и, для пущей надежности, представительница Регулирующей комиссии по делам несовершеннолетних. Это была девятнадцатилетняя особа с прыщавым лицом, волосами, как пакля, и обручальным кольцом.

Я знала, что Кэрол не сумеет долго помалкивать, и оказалась права. Едва мы отъехали от автовокзала, как она напустилась на меня.

– Почему ты такая эгоистка?! – воскликнула она.

Кэрол недавно исполнилось шестнадцать (между нами – почти ровно год разницы), но она вела себя, как сорокалетняя. Кэрол не расставалась с ридикюлем, надевала красные кожаные перчатки, предпочитала черные ботинки с квадратными носами и всегда гладила свои джинсы. Лицо у нее было узкое, а нос вздернутый, словно он не одобрял меня и мои действия.

– Ты себе представляешь, как папа с мамой беспокоились? Им было неудобно!

Моя мать вызвалась пройти исцеление добровольно, одной из первых. Она отправилась на процедуру еще до того, как ту официально предписали населению. После трех десятилетий жизни в браке с моим отцом (он был очарователен и громогласен трезвым, злобен и говорлив пьяным и распутен всегда) она искренне возрадовалась исцелению. Мать тогда напоминала бездомного, который счастлив горячей еде, воде и крыше над головой. Затем наступила очередь ее мужа. Должна признаться, отцу это пошло на пользу. Он стал спокойным и практически бросил пить. Да и вообще перестал делать что-либо, поскольку до конца жизни нуждался в аппарате регулирования дыхания. Он только сидел перед телевизором или торчал перед верстаком, перебирая старые детали.

– И что? – буркнула я, нарисовала на запотевшем окне звездочку и стерла ее.

Кэрол нахмурилась.

– Что?

– Они беспокоились или испытывали неудобство? – уточнила я, изображая на стекле сердце.

– И то и другое, – выпалила Кэрол, быстро протянула руку и стерла мой рисунок. – Прекрати! – шепнула она со страхом.

– Никто не смотрит, – огрызнулась я.

Почему-то лишь сейчас я почувствовала, насколько я вымоталась. Я возвращалась домой. Прощай беготня по пригородам, поиск легкой добычи, смеси стыда и восторга, когда все получалось. Не надо больше писать за складной ширмой посреди ночи, стараясь никого не разбудить. Меня исцелят немедленно, наверняка еще до конца недели.

Какая-то часть меня радовалась. В том, чтобы сдаться, всегда есть облегчение.

– Почему с тобой так сложно? – вздохнула Кэрол.

Я промолчала. Моя сестренка. Мы никогда не были близки. Я хотела любить ее. Но она другая и слишком осторожная. С ней даже поиграть толком не удавалось.

Большую часть обратного пути до Портленда я проспала, упершись лбом в стекло. В кулаке у меня было зажато удостоверение личности Конрада Хэлоуэя.

Сейчас

Я провела в шестом отделении одиннадцать лет, не имея для утешения ничего, кроме старых историй и избитых слов. Я процарапывала себе тропу сквозь минуты, которые казались годами. Время утекало в вечность как песок.

Но теперь, когда я жду сигнала от Томаса, я обнаружила, что терпение мое иссякло.

Я помню, как была беременна Линой. Последние две недели превратились в муку. Мои лодыжки опухли, и для того, чтобы просто стоять, уходила масса сил. Но я не могла спать, и когда Рэйчел и мой муж засыпали, я бродила по дому. Обычно я расхаживала по будущей спальне Лины: двенадцать шагов в длину, двадцать по диагонали. Я ступала по ковру босыми ступнями. Я держалась за живот, тугой, будто мяч, обеими руками, и чувствовала, как она шевелится там. Ровное биение ее сердца пульсировало под моими пальцами, как барабанный бой.

И я разговаривала с моей девочкой. Я рассказывала ей о том, кем была и кем хотела стать. Я поведала ей о мире, в котором ей предстояло очутиться, и о прежней, совсем далекой реальности.

И я жалела ее.

Однажды я обернулась и заметила в дверном проеме Конрада. Он смотрел на меня, и что-то проскользнуло между нами – не совсем любовь, но нечто близкое к ней. Этому не было названия. Возможно, своего рода взаимопонимание.

– Пора спать, Беллс, – произнес он.

Теперь я обнаружила, что снова испытываю потребность двигаться. Кроме того, я не могу лечь. Струи воды наставили синяков на ногах и спине, и легкое прикосновение простыни причиняет боль. Я и есть заставляю себя с трудом, но понимаю, что нужно. Кто знает, сколько я пробуду в Диких землях, прежде чем разведчики меня найдут? А если нет? У меня нет ничего, кроме тапочек и хлопчатобумажного комбинезона. А вдоль замерзшей реки возвышаются сугробы. Деревья голые и замерзшие, животные попрятались.

Возможно, я умру через два-три дня. Но лучше погибнуть в мире, который я всегда любила, – даже теперь, после его попыток меня сломать.

Но вестей до сих пор нет. Три дня, четыре, пять… Разочарование делается удушающим и терзает непрестанно. Уже шесть суток меня окружает молчание. Томас не дает о себе знать, и я начинаю терять надежду. А если его разоблачили? На седьмой день меня охватывает гнев. Томас забыл про меня!

Мои синяки превращаются в звездные вспышки, взрывы невероятных оттенков, желтых, зеленых и фиолетовых. Я не волнуюсь и не злюсь. Энергия, которую я черпала в мыслях о побеге, покинула меня. Пропадают все желания.

Меня переполняют мрачные мысли. Томас никогда не собирался помогать мне. Планирование побега, плетение веревки, разведчики – пустые грезы и дурацкие фантазии…

Теперь я валяюсь на койке и встаю лишь тогда, когда нужно облегчиться или если сквозь узкую щель в двери просовывают поднос с едой.

И я застываю. Под маленькой пластиковой миской с макаронами, слипшимися в комок, лежит бумажный прямоугольник. Записка.

Томас написал ее большими буквами. «СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. БУДЬ ГОТОВА».

Меня мутит, и я пугаюсь, что заболела. Сама мысль о том, чтобы покинуть тюремные стены, это помещение, кажется противоестественной. Что я знаю о Диких землях и о сопротивлении? Когда меня арестовали, я лишь начинала участвовать в движении…

Я мечтала о побеге одиннадцать лет, а теперь, когда час наконец-то пробил, я медлю.

Тогда

Сперва я не поняла, что исцеление не сработало.

Меня поместили в мою прежнюю спальню в родительском доме, запретили видеться с друзьями, покидать комнату без разрешения и без сопровождения Кэрол. В общем, я практически умерла. Я вставала с постели, шаркая, брела в душ, смотрела однообразные новости, слушала тупую музыку по радио. Вот что означает исцеление: ты попадаешь в аквариум и вечно кружишь по нему.

Я помогала родителям и заново подала заявление в колледж, поскольку прежнее решение о приеме аннулировали из-за моих приключений в Бостоне. Еще я написала массу писем с извинениями в бесчисленные комитеты. Без внимания не остались публичные должностные лица, соседи и безликие бюрократы с длинными бессмысленными титулами.

Постепенно я вновь получила подобие свободы. Я могла посещать магазины и гулять на пляже. Мне разрешили встречаться с некоторыми старыми друзьями. Время текло, а сердце лишь глухо ухало у меня в груди.

Спустя шесть месяцев портлендский комитет эвалуации постановил, что я готова получить пару. Тогда как раз подписали Акт брачной стабильности, и система начала развиваться. Мы с матерью отправились в ЦОПО («Центр организации поисков и образования»). Впервые после Бостона я ощутила некий интерес. Только он имел тревожный оттенок. Это было нехорошее возбуждение, от которого у вас ноет под ложечкой, а во рту появляется привкус рвоты.

Страх.

Я не помню, как мне вручили тонкую папку с моими результатами, но в памяти отпечаталось, как мы покинули здание и влезли в машину. Я сумела заставить себя открыть эту папку. Кэрол тоже была с нами – ждала на заднем сиденье.

– Ну, кого выбираешь? – спросила она.

Но я не могла прочитать имена: слова плясали у меня перед глазами. Буквы расплывались, уползали со строчек, а каждая фотография казалась совокупностью абстрактных форм. На мгновение мне почудилось, что я свихнулась.

Но затем я дошла взглядом до восьмой рекомендованной пары, Конрада Хэлоуэя. Вот тогда я поняла, что действительно схожу с ума.

Фото было то же самое, что на его удостоверении личности, которое я хранила у себя в комнате, засунув в носок и запрятав в ящик с нижним бельем. Я разобрала основные факты его жизни: где родился, какую школу закончил, разнообразные достижения, места работы, подробности о семье, а также психологический и социальный уровни стабильности.

Меня вдруг встряхнуло, как будто душа моя, которая пылилась и пребывала в бесполезности, наконец пробудилась. В один миг все мгновенно заработало: сердце колотилось, грудь напряглась, а легкие сжимались.

– Он, – произнесла я спокойно.

И показала, ткнув пальцем ровнехонько в переносицу, между глаз. Фотография была черно-белая, но я прекрасно помнила его глаза, светло-карие, как скорлупа лесного ореха.

Мать нагнулась к странице.

– А он не староват?

– Его недавно перевели в Портленд, – парировала я. – Он служил в инженерных частях. Работал на стенах. Видишь? Тут так написано.

Мать натянуто улыбнулась:

– Ну, ладно. Как хочешь.

Она неловко похлопала меня по колену. Она и прежде не была ласковой. В нашей семье не принято прикасаться друг к другу, не считая тех случаев, когда пьяный отец отвешивал матери оплеуху.

– Я горжусь тобой.

Кэрол перегнулась через спинку сиденья.

– Он не похож на инженера, – заявила она.

Я отвернулась к окну. По дороге домой я мысленно повторяла его имя, и оно превратилось в тайный ритм: Конрад, Конрад, Конрад. Моя секретная музыка. Мой муж. Это растекалось по сознанию, по всему моему телу, пока я не ощутила четкие слоги в кончиках пальцев. Конрад.

И тут я осознала, что исцеление не сработало.

Сейчас

Свет выключают, и в отделении начинается ночной шум: бормотание, стоны и плач.

Я помню другие звуки – кваканье лягушек, гортанное и печальное, и сопутствующий ему стрекот цикад. Маленькая Лина сложила ладони чашечкой и держит в них светлячка, повизгивая от смеха.

Узнаю ли я внешний мир? А Лину?

Томас предупредил, что подаст мне сигнал. Но тишину никто не нарушает. Во рту у меня сухо, как на пепелище.

Я не готова. Не сегодня. Сердце лихорадочно бьется, сбиваясь с ритма. Меня бросает в пот и трясет.

Я едва могу стоять.

Внезапно меня встряхивает. Оказывается, без предупреждения взвывает сигнализация – пронзительный, непрерывный вой снизу, приглушенный слоями камня и цемента. Хлопают двери, слышатся крики. Должно быть, Томас включил ее в соседнем отделении. Охранники помчатся туда, предполагая попытку побега или, может, убийство.

Вот мой сигнал.

Я встаю и сдвигаю койку, открывая дыру в стене, и протискиваюсь в нее. Моя самодельная веревка лежит свернутая на полу. Я продеваю один ее конец сквозь металлическое кольцо в двери и крепко завязываю.

Я больше не думаю. И не боюсь.

Я бросаю свободный конец веревки в дыру и слышу, как она хлопает на ветру. В первый раз с тех пор, как меня посадили в тюрьму, я благодарю Бога за то, что в Крипте нет окон. По крайней мере, с этой стороны.

Я проскальзываю в лаз головой вперед, мои плечи встречают сопротивление. Мягкий, влажный камень осыпается мне на шею. Дыхание перехватывает от вони какой-то тухлятины.

Пока!

Тревожная сигнализация завывает мне в ответ.

Потом я протискиваюсь дальше и застываю на головокружительной высоте, футов сорок пять, не меньше. Внизу темнеет река, в которой отражается луна. А веревка, будто спряденная из белой воды, течет вертикально вниз, к свободе.

Я хватаюсь за нее. Перебирая руками, я вытаскиваю свое тело из каменной норы.

А потом падаю.

Мои ноги соскальзывают, и я описываю полукруг, молотя ступнями по воздуху. Я резко торможу, веревка обмотана вокруг моих запястий. Сердце норовит выскочить наружу. Сирены визжат, пронзительно и истерично.

Я замираю, не в силах двигаться. Почему-то мне вспоминается весенняя уборка за год до ареста, и огромный паук, обнаруженный за зеркалом в спальне. Десятки насекомых недвижно висели в пыльной паутине, а только одно еще слабо дергалось, пытаясь вырваться.

Вой прекращается. Безмолвие ошарашивает меня, как пощечина. Надо двигаться. Я слышу теперь грохот реки и шорох ветра в ветвях. Я медленно ползу вниз, обхватив веревку ногами и раскачиваясь. Мочевой пузырь переполнен, ладони горят. Я ужасно боюсь замерзнуть.

Хоть бы не сорваться!

В тридцати футах от воды хватка моя слабеет, и я пролетаю в свободном падении, прежде чем мне снова удается ухватиться за веревку. Из горла вырывается вскрик, и я прикусываю язык.

Но пока я в безопасности.

Дюйм за дюймом. Спуск длится целую вечность. Я уже не обращаю внимания на то, что ободрала кожу до крови. На ткани комбинезона выступили красные пятна, но я не чувствую боли. У меня все онемело от изнеможения.

Вдруг я понимаю, что мне осталось преодолеть семь футов. Внизу – черная река Презампскот, сгнившие бревна и камни, оплетенные льдом. Я молюсь о благополучном приземлении. Главное – попасть не в воду, а в громоздящиеся по берегам сугробы. Наверное, они мягкие, как подушки…

Я разжимаю руки.

Тогда

Я выполнила свою часть сделки. Я не стала создавать моей семье никаких проблем. В течение месяцев, предшествующих брачной церемонии, я соглашалась со всем и делала, что велят. Любовь росла во мне, как восхитительная тайна. То же самое повторилось, когда я была беременна Рэйчел, а затем Линой. Я могла сказать, что забеременела, еще до того, как это подтверждали врачи. Были и нормальные изменения: набухшая, чувствительная грудь, обострившийся нюх, тяжесть в теле. Но я ощущали и нечто иное. Рост и развитие кого-то прекрасного, чуждого и при этом – моего. Мое личное созвездие. Звезда, растущая у меня в чреве.

Если Конрад и запомнил тощую перепуганную девчонку, которую он удерживал краткий миг на углу бостонской улицы, то он ничего не выказал при нашей встрече. Он был вежлив, доброжелателен, уважителен. Он всегда слушал меня, интересовался моим мнением. А однажды признался мне, что любит работу инженера, потому что ему доставляют удовольствие механизмы – сооружения, машины и все такое прочее. Я знаю, ему частенько хотелось, чтобы люди поддавались «расшифровке».

Собственно, здесь и была суть исцеления. Процедура сплющивала людей, как листы бумаги, превращала их в биомеханизмы и раздавала им баллы.

За год до смерти Конраду поставили жуткий диагноз. В мозгу у него возникла опухоль размером с большой палец ребенка. Врачи констатировали – не повезло.

Я сидела рядом с Конрадом на больничной кровати. Он резко сел, плохо соображая после сна. Я попыталась уложить его обратно, а он ошалело уставился на меня.

– А где твоя кожаная куртка? – спросил он.

– Тс-с-с, – шепнула я, успокаивая его. – Ты все перепутал.

– Ты была в ней, когда я впервые тебя увидел, – слегка нахмурившись, произнес Конрад.

А потом он рухнул на матрас, словно усилия, потраченные на эти слова, окончательно измотали его. Вскоре он уснул. Я держала его за руку и наблюдала, как солнце движется по небу и лучи скользят по его простыне.

Я радовалась.

Конрад всегда придерживал мою голову – легонько, в ладонях, – когда мы целовались. Он надевал очки, когда читал, и начинал тереть стекла, если глубоко задумывался о чем-нибудь. Волосы у него были прямые, если не считать завитка за левым ухом, прямо над шрамом от процедуры.

Странно, но с самого начала я знала, что в мире, где судьба умерла, мне суждено вечно любить его. Невзирая на то, что он просто не мог – не был способен – полюбить.

Вот что хорошо в падении: выбирать уже не приходится.

Сейчас

Я успеваю насчитать три секунды полета. Сила удара вышибает из меня дух и швыряет меня вперед. Сильная боль простреливает лодыжку, и мне становится настолько холодно, что другие мысли вылетают из головы. Какое-то время я не могу дышать и не понимаю, где верх, а где низ. Повсюду одни лишь ночь и мороз.

Затем река толкает меня вперед и выплевывает. Я выныриваю на поверхность, хватая воздух ртом, а лед ломается вокруг меня с таким грохотом, как будто одновременно палят из десятка ружей. Надо мной кружат звезды. Я добираюсь до кромки воды, шлепаю по отмели и дрожу. Мне кажется, будто мозг изнутри бьется о череп. Я кашляю, сажусь на колени, зачерпываю воду и пью из окоченевшей ладони.

Я не ощущала ветра одиннадцать лет.

Нужно двигаться. На север от реки. На восток от старого шоссе.

Я бросаю последний взгляд на неясно вырисовывающийся силуэт Крипты. Свободна. Это слово наполняет меня огромной радостью, и я сдерживаюсь, чтобы не закричать. Я еще не в безопасности.

Я знаю, что за Криптой находится старая дорога, ведущая к автобусной остановке, а за ней – серый гудрон. Служебное шоссе тянется до полуострова и переходит в Конгресс-стрит. А дальше – мой Портленд, с трех сторон окруженный водой. Он безмятежно лежит на выступе суши, как драгоценный камень.

Где-то там сейчас спит Лина. И Рэйчел. Мои звезды, которые спрятаны в моей душе. Рэйчел исцелили, и она уже потеряна для меня. Томас сообщил мне об этом.

Но Лина…

Моя младшенькая…

Я люблю тебя. Помни обо мне.

И когда-нибудь я тебя отыщу.

Рэйвен

Вот три самые главные вещи, которые я узнала за двадцать два года жизни на этой планете.

1. Никогда не подтирай зад ядовитым плющом.

2. Люди – они как муравьи. Лишь немногие отдают приказы. А остальных просто давят.

3. Счастливых концов не бывает. Изредка случаются лишь передышки между боевыми действиями.

Никогда нельзя забывать о последнем пункте.

– Ну и дурь! – сетует Тэк. – Зачем мы это делали?

Я не тружусь отвечать. Он прав. Мы действительно сглупили.

– Если что-то пойдет наперекосяк, мы прикроем лавочку, – заявляет Тэк. – Начисто. Я не собираюсь пропускать Рождество из-за такой фигни.

«Рождество» – кодовое наименование следующей крупной операции. До нас пока что доходили лишь слухи о ней. Мы не знаем ни места, ни времени ее проведения. Но она приближается.

Внезапно я ощущаю прилив тошноты и сглатываю ком в горле.

– Нет уж, – фыркаю я.

Точно так же я говорила про миграцию. «Никто не умрет», – повторяла я раз за разом, как молитву.

Наверное, Бог не слышит меня.

– Пограничный патруль, – заявляю я, как будто Тэк не видит прочную каменную стену, темнеющую под дождем, и контрольно-пропускной пункт впереди.

Тэк жмет на тормоза. Фургон похож на старика: он кашляет, дрожит и вечно тянет, когда ты от него что-то хочешь. Но пока он успешно преодолевал препятствия.

– Мы уже могли быть на полпути к Канаде, – ворчит Тэк.

Он, конечно, преувеличивает. Но Тэку явно не по себе. Ему не свойственно болтать и утрировать события. Вообще-то на людях из него лишнего слова не вытянешь.

За это я его и люблю.

Мы пересекаем пропускной пункт без малейших проблем. Восемь лет скитаний в Диких землях и четыре года активного сотрудничества с сопротивлением доказали, что служба безопасности в стране – наполовину показуха. Это вздор, чистое шоу – способ запугать муравьев, ткнуть мордой в грязь. Половина стражников толком не обучены. Многие стены не патрулируются. Но вопрос в имидже, в создании впечатления постоянного контроля, в борьбе с враждебной идеологией.

Муравьями управляет страх.

Когда мы едем по совершенно пустой Вест-Сайдской магистрали, Тэк помалкивает. Река и небо одинакового синевато-серого цвета. Дождь льет, как из ведра. Тучи – низкие, разбухшие от влаги, как в тот день, когда я перешла границу.

И тогда же я нашла ее.

Я до сих пор не могу произнести ее имя.

Прежде я была муравьем. Меня и звали по-другому, а единственным моим шрамом являлась тонкая полоска на животе – след от удаленного аппендицита.

Я до сих пор помню свой дом. Тюлевые занавески, пахнущие гардениями и пластмассой. Ковер, который каждый день посыпали содой и пылесосили. Тяжелая тишина. Мой отец не любил шум. От громких звуков у него начинало жужжать в голове. «Там словно целый рой пчел», – однажды сказал он мне. Когда гудение усиливалось, он не мог думать ни о чем и начинал злиться. У него возникала потребность прекратить этот кошмар и погрузиться в тишину.

Мы стали для отца спасительным водоворотом. Мы постоянно кружили вокруг него и пытались предотвратить возвращение жужжания.

Я едва не утонула в своем родном доме.

– Рэйвен!

Я осознаю, что Тэк пытается привлечь мое внимание, и поворачиваюсь к нему.

– Что? – спрашиваю я немного резковато.

– Сюда?

Тэк притормаживает перед парковкой на Двадцать четвертой улице. Она запущенная и пустая, если не считать двух машин. Вдоль нее протянулись одинаковые многоквартирные дома, непоколебимые, как часовые. Окна отгорожены от непогоды плотными шторами. Повсюду шеренги потемневшего красного кирпича, заляпанных птичьим пометом ступеней и слепоты.

– Мы рано, – бурчит Тэк.

– Она предупредила – надо быть не позже семи, – возражаю я.

– А если она идет пешком… – Тэк пожимает плечами.

– Мы подождем, – произношу я. – Сворачивай влево, на Девятнадцатую. Хочу осмотреть квартал.

Северо-восточный медицинский центр – клиника, в которой назначено умереть Джулиану Файнмену, находится на Восемнадцатой улице. Спасибо радио, донесшему до нас эту новость. Удивительно, что нигде не видно представителей прессы. Хотя, возможно, они уже внутри – выискивают выгодный ракурс для съемки. Тэк аккуратно объезжает квартал дважды, чтобы не вызвать подозрения у наблюдателя, если таковой имеется, – и мы обсуждаем план. Тэк предлагает пару своих идей, затем паркуется, а я выпрыгиваю и начинаю проверку. Я осматриваю ворота для въезда, соседние здания, потенциальные ловушки, тупики и укрытия.

Несколько раз я останавливаюсь, чтобы отдышаться. Только бы не вырвало!

– Нашла место для рюкзака? – осведомляется Тэк, когда я забираюсь в фургон.

Я киваю. Тэк быстро встраивается в несуществующее дорожное движение. Я люблю Тэка еще и за его осторожность. В некоторых вопросах он дотошен до педантичности. А в других свободен – часто смеется и фонтанирует безумными замыслами. Вряд ли кто-то знает его лучше, чем я. Он сыплет словами, когда взволнован. И чаще всего я слышу из его уст: «Любовь».

«Я всегда буду тебя любить, любовь моя. Ты – любовь всей моей жизни».

Мы храним свои чувства в глубоких, потаенных уголках души. В законопослушных городах они уничтожаются еще до процедуры. Раны и странности, которые мы несем, как изуродованные подарки, безжалостно вытаптывают.

А мне до сих пор трудно произносить это – самое сокровенное – даже наедине. Потому мы создали свой собственный язык – в том, как прижимаемся друг к другу грудью, как соприкасаемся носами при поцелуях. Я шепчу его настоящее имя. Оно с привкусом солнечного света, от которого деревья освобождаются от тумана, а тот поднимается к небу и улетучивается.

Майкл.

Говорила ли я ей когда-либо, что люблю ее?

Не знаю.

Не могу вспомнить.

«Мне очень жаль».

Тошнота делается почти неотступной. Она то вздымается, то опускается. Мысли преследуют меня, кислота поднимается из желудка и обжигает глотку.

– Останови, – прошу я Тэка.

Меня выворачивает наизнанку за чьей-то дряхлой машиной. Неподалеку расположена аптека, в ее потрепанном синем тенте собралась лужа. Вертикальная неоновая вывеска, гласящая «Консультация и диагностика», не горит, но на грязной двери красуется оранжевая табличка «Открыто». На мгновение я задумываюсь: а если просто зайти и сочинить убедительную историю, раздобыть еще один тест? Ну, чтобы убедиться наверняка. Нет. Слишком рискованно, а мне нужно сосредоточиться на Лине.

Я натягиваю куртку на голову и бегу к фургону. Теперь я чувствую себя немного лучше.

В сточных канавах вода несет мусор, вроде клочков бумаги и одноразовых стаканчиков. Ненавижу этот город. Почему я не с остальной частью группы на складе? Сейчас я бы паковалась, пересчитывала людей, оценивала запасы… Да я бы предпочла что угодно – пробираться через Дикие земли или драться со стервятниками!

Лишь бы убраться из серого города, где даже небо и то на подпорках.

И мы все – крохотные, как муравьи.

В фургоне пахнет плесенью, табаком и арахисовым маслом. Я открываю окно.

– Что случилось? – спрашивает Тэк.

– Самочувствие неважное, – бормочу я, глядя перед собой.

Ему не стоит продолжать расспросы! Две недели тошноты по утрам. Сперва я решила, что испытываю обычный стресс. Лина схвачена, все пошло наперекосяк. Ожидание. Наблюдение. Надежда на то, что она в порядке.

Терпение никогда не являлось моей сильной стороной.

– Ты неважно выглядишь, – сообщает Тэк и добавляет: – Что с тобой, Рэйвен? Ты не?..

– Я в норме, – поспешно отвечаю я. – Желудок озверел. Ничего особенного. Дело в той паршивой еде, которую мы глотаем на обед и ужин.

Тэк успокаивается. Он перестает сжимать руль до белизны костяшек, и желваки на его скулах пропадают. Меня захлестывает чувство вины. Ложь – неплохое средство защиты, как иглы у дикобраза или когти у медведя. За время жизни в Диких землях я хорошо это усвоила. Но я не люблю врать Тэку. Он – практически единственный, кто у меня остался.

– Она твоя?

Вот они – первые слова, сказанные мне Тэком. Я до сих пор помню, каким он предстал передо мной: тощий, большие руки. Два кольца в носу. Глаза – прикрытые, но бдительные, как у ящерицы. Волосы падают на лоб до самой переносицы. Сидит связанный в углу комнаты для больных. Весь в комариных укусах и царапинах.

Я тогда пробыла в Диких землях только месяц. Мне повезло. Я нашла хоумстид[1] через шесть часов после того, как покинула Ярмут. На самом деле я оказалась счастливицей. Буквально через неделю группа переехала в Нью-Хэмпшир, южнее Рочестера. Тогда нервничали из-за слухов о налете на Дикие земли. Я успела как раз вовремя.

Мне ничего другого не оставалось. Мне было нечем кормить Блу. Я бежала в панике куда глаза глядят. У меня не было ни припасов, ни навыков выживания. Туфли натерли мне кровавые мозоли размером с четвертак. Я не умела ориентироваться. Умирала от жажды, но не пила из ручья, потому что боялась, что сразу же заболею.

Идиотка. Не наткнись я тогда на хоумстид, я бы погибла. И она тоже.

Малышка Блу.

Я перестала верить в Бога, когда еще маленькой девочкой увидела, как отец схватил мать за волосы и ударил лицом об кухонный стол. Кровь брызнула на линолеум, а выбитый зуб запрыгал по полу, белый и блестящий, как игральная кость. Тогда я поняла, что никто нас не оберегает.

Но в мою первую ночь в Диких землях все изменилось. Лес распахнулся, будто громадная пасть, и я заметила расплывчатые пятна света во тьме, сияние за завесой дождя и услышала голоса. Грандма закутала меня в одеяло, а Мари, только что вторично разродившаяся мертвым ребенком, взяла Блу на руки и заплакала. Слезы лились по ее щекам не переставая, пока Блу сосала грудь, и я поняла, что мы обе спасены. Наверное, именно тогда я познала Бога, но, возможно, лишь на мгновение.

– Мне не полагается говорить с тобой, – заявила я Тэку.

Только у него не было имени. Ни группы, ни хоумстида. Он ни к кому не принадлежал. Мы звали его Вором.

Он рассмеялся.

– Неужели?

– Ты стервятник! – крикнула я, хотя не понимала, что означает данное слово.

Хорошо, я тогда еще не видела ни одного из них. Я столкнулась с ними через два года, во время переселения, когда мы потеряли половину людей.

– Не хочу с тобой общаться.

Он вздрогнул.

– Я не стервятник, – возразил он, вскинул голову и уставился на меня.

А я удивилась, что он – мой ровесник. Его одежда, поведение и даже грязь заставляли думать, что он гораздо старше.

– Ты вор, – упорствовала я, отводя взгляд.

Я прожила не больше месяца в Диких землях. И, конечно, не избавилась от страха перед ними. Перед парнями.

Он пожал плечами.

– Я – тот, кто уцелел.

– Ты украл нашу еду, – сказала я и мысленно произнесла: «А другие считали, что ворую я». – Поэтому для меня ты стервятник.

Однажды кто-то заметил, что припасы таинственным образом пропадают, а силки внезапно оказываются пусты. Питьевая вода из канистр буквально испарялась. Возникло напряжение, начали гулять подозрения, а виновницей стала я. Ведь я же – новичок и появилась здесь позднее остальных. Никто не знал, кто я такая и откуда взялась, поэтому все свалили на меня.

Парень по имени Грей, тогдашний глава группы, установил наблюдение. Ночью он обходил силки и ловушки, проверял кладовки и убеждался, что члены хоумстида находятся именно там, где им полагается. На вторые сутки он засек Тэка, когда тот доставал кролика из сетей. Тэк чуть не всадил в Грея нож, пытаясь улизнуть. Но промахнулся – лишь отхватил у Грея кусок мяса с лопатки. Грей заорал и прижал Тэка к земле. В итоге Тэк стал нашим пленником, и все обсуждали, как с ним поступить.

– Добро пожаловать на свободу, – произнес он и плюнул прямо себе под ноги. – У каждого есть собственное мнение.

Я снова переключилась на Блу. Грандма сказала мне не слишком привязываться к ней. «Такие здесь не выживут», – объяснила она. Но Грандма опоздала. Когда я нашла Блу и почувствовала, как бьется ее крохотное сердечко, я поняла, что она – мой долг, моя подопечная.

Сперва Блу плохо сосала грудь Мари, но через две недели у нее появился аппетит, и она набрала вес. Когда Мари кормила ее, я садилась рядом. Иногда я тихонько обнимала Блу, словно вбирая в себя их обоих. Я будто вливала свою жизнь в жилы и рот Блу и постоянно держала ее при себе. Грандма подарила мне старые слинги, выцветшие от множества стирок. Теперь я привязывала Блу к себе, когда отправлялась помогать остальным.

Но потом она опять заболела. Она постоянно капризничала и спала урывками, по пятнадцать минут. У нее текло из носа, а на второй день температура поднялась настолько, что я ощущала жар ее тельца на расстоянии шести дюймов от ее кожи. Она перестала есть и плакала часами напролет. Говорили, что это – обычная простуда, и она выкарабкается.

Спустя три дня я была в полубессознательном состоянии от изнеможения и от беспощадной усталости. Ночью я бодрствовала, укачивала Блу, когда она пыталась оттолкнуть меня, шептала ей что-то ласковое и сбивала температуру влажной тканью. Нас обоих перевели в комнату для больных. Тэка тоже временно посадили туда. Другие обитатели хоумстида собрались в главной комнате и решали, то ли отпустить его, то ли наказать парня или даже убить.

Правила Диких земель не менее суровы, чем законы по ту сторону ограждения.

Тэк наблюдал, как я сижу, склонившись над Блу. Я разговаривала с ней и вытирала пот у нее со лба. Она практически не шевелилась, когда я прикасалась к ней. Ее дыхание стало неглубоким и прерывистым.

– Это вирус, – вдруг произнес Тэк. – Ей нужно лекарство.

– Ты что, врач? – огрызнулась я, но испугалась.

Мне хотелось, чтобы Блу заревела, открыла рот, хоть как-то на меня отреагировала. Но она просто лежала без движения. И я поняла, что ей совсем плохо.

– Моя мать работала медсестрой, – сообщил Тэк.

Странно, что у вора, нарушающего законы, есть мать и свое собственное прошлое. Я удивленно посмотрела на него.

– Развяжи меня, – негромко, но убедительно сказал он, – и я помогу тебе.

– Не гони! – рявкнула я.

В глубине души я надеюсь, что Лина не появится. Она может заблудиться или застрять на границе, и тогда патруль быстро поймает ее. Кроме того, у нее нет документов. Она может просто опоздать, и мы с Тэком не будем рисковать своими шкурами.

Но мы слишком хорошо обучили ее, и около десяти часов я замечаю Лину. Она идет по улице, опустив голову под дождем, превратившимся в легкую морось. На ней – чужая одежда, если не считать ветровки. Наверное, она взяла эти вещи на конспиративной квартире. Но походку Лины нельзя не узнать: легкая, пружинящая, словно она в любую секунду готова сорваться на бег.

Тэк аккуратно сползает с сиденья. Но Лина погружена в себя и полностью сосредоточена на своих мыслях. Она добирается до клиники и проскальзывает внутрь.

Нужно быть начеку. В фургоне сыро, и моя кожа сделалась липкой. Окна запотели от нашего дыхания. Я чувствую новый приступ тошноты, но справляюсь с ним.

Через пару минут Тэк вздыхает и тянется за пиджаком, лежащим между нами. Он встряхивает его и с трудом просовывает руки в рукава. Теперь Тэк выглядит забавно, прямо медведь в цирковом наряде. Но я, пожалуй, не стану об этом упоминать.

– Готова? – спрашивает он.

– Не забудь, – отвечаю я и сую ему ламинированное удостоверение.

Оно настолько старое и грязное, что фотография почти неразличима. И хорошо, ведь настоящий хозяин карточки – доктор Говард Риверс, был на двенадцать фунтов тяжелее Тэка и на десять лет старше.

Вдобавок Говарда Риверса на самом деле звали Эдвард Кауфман. Этот почтенный врач из Майами трудился над тем, чтобы оградить наши школы и дома от амор делириа невроза. Он имел обширные связи, в том числе с губернатором, который субсидировал медицинские центры в самых бедных районах города. Но втайне Кауфман являлся радикальным и одиозным участником сопротивления. Он прославился тем, что делал аборты неисцеленным девушкам, стремящимся скрыть беременность.

В общем, он обзавелся кучей фальшивых удостоверений. Он пользовался ими, чтобы добывать необходимые медикаменты, а потом переправлять их к заразным, в Дикие земли.

Настоящий Эдвард Кауфман ныне мертв. Два года назад его разоблачили в ходе подстроенной полицейскими ловушки и казнили. Но многие из его псевдонимов, его лжеличностей уцелели. Они до сих пор живы-здоровы и продолжают вести медицинскую практику.

Тэк прикрепляет бейджик к пиджаку.

– Как я выгляжу? – интересуется он.

– Как медик, – заявляю я.

Тэк рассматривает себя в зеркале заднего обзора и безуспешно приглаживает волосы.

– Не забудь, – говорит он, – припарковаться надо на Двадцать четвертой.

– Не волнуйся, – отвечаю я, не обращая внимания на странные ощущения в животе.

Конечно, это нервы. Ненавижу свою слабость. Она напоминает мне о прошлом, о монотонной тишине в родном доме. И о моем отце, нагнетающем собственную злость, словно бурю.

Каждый раз, когда мне приходится кого-то убивать, я представляю на месте жертвы своего отца.

– Береги себя, Рэй.

На мгновение передо мной предстает Майкл – парень, которого никто не знает. Лицо у него открытое, как у мальчишки. И испуганное.

– Лучше бы ты оставила тяжелую работу мне, – добавляет он.

– А зачем? – Я прижимаю пальцы к губам, затем прикладываю их к его груди.

Таков наш знак. Мы оба сдержанны в выражении эмоций. Да и целоваться посреди Зомбиленда не следует.

– До встречи на той стороне.

– На той стороне, – повторяет Тэк, выпрыгивает из фургона и рысцой бежит через мокрую улицу.

Я отсчитываю шестьдесят секунд, в последний раз проверяю снаряжение, опускаю зеркало и смотрю на свои зубы. Пистолет на месте, снаряды в правом кармане джинсов. Отлично. Снова начинаю считать. Постепенно я прихожу в себя. Хватит трястись, Рэйвен.

Я знаю свое дело. Мы все его знаем..

Иногда я мечтаю о том, как мы с Тэком возьмем и уйдем – просто забьем на войну, борьбу и на сопротивление. Прощайте, не поминайте лихом. Мы двинемся на север и построим хоумстид. Мы справимся. Будем охотиться и ловить рыбу, выращивать, что получится. Заведем целый выводок ребятишек и притворимся, что остального мира не существует. Пусть себе проваливается в ад, если хочет.

Проходит две с половиной минуты. Я открываю дверцу и вылезаю наружу. Сточные канавы до сих пор полны водой, и в маленьких водоворотах кружат мятые стаканчики из-под кофе, сигаретные пачки и объявления.

Когда я распахиваю дверь клиники, мне кажется, что я попадаю в другую реальность: пушистый зеленый ковер, полированная мебель. Эффектные напольные часы в углу приемной. Неплохое место для того, чтобы умереть, если уж надо что-то выбирать.

Тэк находится у рецепции. Он барабанит пальцами по столу и едва удостаивает меня взглядом.

– Прошу прощения, доктор, – пищит лаборантка за столом, лихорадочно жмет на кнопки.

Пальцы у нее толстые, унизанные кольцами, которые глубоко впиваются в плоть.

– Инспекция сегодня – это наверняка какая-то ошибка! – продолжает она.

– Она есть в планах, – произносит Тэк надменным тоном. – Каждая клиника подлежит ежегодной проверке…

– Извините, – встреваю в разговор я и подхожу к столу.

Я стараюсь идти немного странновато, зрелищности ради. Потом мы с Тэком посмеемся над этой сценой.

– Извините! – повторяю я немного громче.

– Подождите, пожалуйста, – бормочет девица, сняв телефонную трубку. – Я очень сожалею, доктор, – обращается она к Тэку. – Вы даже не представляете, как мне неловко.

– А вы не сожалейте, – говорит Тэк. – Вы найдите кого-нибудь из персонала.

– Эй! – Я опираюсь на стойку. – Послушайте, я с вами разговариваю!

– Мэм! – Секретарша наверняка жутко перепугалась, что их клинику, скорей всего, прикроют из-за ее безалаберности. – Я занята! Если вам назначено, то отметьтесь и присядьте…

– Что?! – Я уже втянулась и теперь практически ору. Тэк весьма правдоподобно изображает отвращение. – Я не собираюсь ждать! У меня сыпь, ясно! Я от нее свихнусь скоро!

Я расстегиваю пояс и начинаю уверенно спускать брюки. Тэк негодующе фыркает, а девица бросает телефонную трубку на рычаг.

– Сюда, мэм, прошу вас.

Она хватает меня за руку. Я чувствую запах пота, пробивающийся сквозь духи. Секретарша стремительно тащит меня прочь от приемной и от Говарда Риверса, медицинского инспектора. Только бы я не навредила их репутации и перестала позорить их прекрасную клинику! Мы проходим через несколько двустворчатых дверей и оказываемся в длинном белом коридоре. Я ощущаю возбуждение и адреналин. Нащупываю в кармане джинсов плоскую бутылочку, открываю ее большим пальцем и позволяю содержимому вылиться на заранее заготовленную тряпку. Ацетон, жавелевая вода и тепло.

Не так хорошо, как фабричный хлороформ, но тоже ничего.

– Врач скоро осмотрит вас, – тараторит обозленная девица.

Она вталкивает меня в крошечный процедурный кабинет и замирает, взявшись за дверную ручку. Грудь ее вздымается под униформой.

– Если вы подождете здесь… – начинает она.

– Не стоит, – говорю я и, шагнув вперед, прижимаю тряпку к ее лицу.

До чего же секретарша тяжелая!

«Развяжи меня, и я помогу тебе».

Его слова засели у меня в сознании, изводя и обещая. Я не думала, что смогу доверять этому парню. И это было бы предательством по отношению к Грандма и к остальным обитателям хоумстида. Ведь они приняли меня и Блу. Если меня застукают, если вор меня кинет, я, конечно, расплачусь за все. Тогда уже меня свяжут и запрут в комнате для больных, а группа будет решать, что со мной делать.

Но Блу не становилось лучше.

А я боялась всего на свете. Я была тогда одинокой тощей девчонкой, внезапно решившей убежать. Отец всегда говорил, что я жалкая дура, неудачница. Возможно, он был прав.

Я знала, что вор лишен страха. Я чувствовала. Даже смерть для него ничего не значила.

Когда Блу начала булькать и хрипеть во сне – а потом застыла на десять секунд не дыша, я украла на кухне нож. Мои пальцы дрожали. Я помню это, потому что думала тогда о маминых руках – в них дребезжало столовое серебро, и они трепетали, будто птицы – буйные, неистовые… Интересно, вспоминала ли она обо мне после того, как я ушла?

Все спали – теперь, когда вора поймали, даже Грей не считал нужным дежурить.

Улыбка вора была как лезвие серпа во тьме. Я присела перед ним на корточки.

– Ты обещал, – буркнула я.

– Вот те крест, – сказал он. – Чтоб я сдох.

Мне не понравился его голос – он вроде бы смеялся надо мной, – но я быстро перерезала веревки. Меня мутило, но я понимала, что иначе Блу умрет. Хотя, возможно, она умрет в любом случае.

Он встал с тихим стоном. Его рост поверг меня в недоумение. Я видела его только лежащим или сидящим. Вздрогнув, я отступила на шаг.

Его улыбка исчезла, и глаза сделались жесткими.

– Ты не доверяешь мне? – спросил он.

Я покачала головой. Он протянул руку за ножом, и после краткого колебания я отдала его.

– Вернусь к полудню, – бросил он.

Мое сердце колотилось как бешеное, и его ритм твердил: «Пожалуйста, я рассчитываю на тебя!»

Он кивком указал на Блу.

– Позаботься, чтобы она протянула до тех пор.

А потом он исчез, беззвучно двигаясь по темным коридорам, слившись с тенями. А я принялась ждать. Ужас переполнял меня подобно густому черному туману.

Все мы рассказываем истории. Некоторые из них правдивее, другие – нет, но в конечном итоге звучат они одинаково.

Я научилась этому у мамы. «Твой папа сегодня неважно себя чувствует», – поясняла она. Еще она часто говорила: «Со мной произошел несчастный случай». Или: «Рэйвен, ты очень неуклюжая. Ты врезалась в дверь. Бежала вприпрыжку, споткнулась и упала с лестницы». И мое любимое: «Он не хотел».

Она была настолько искусна, что через некоторое время я начала верить ей. Я действительно неуклюжая. И я сама виновата, что спровоцировала его.

Возможно, он действительно не хотел.

Еще мне скормили истории про девушку, которая забеременела до исцеления. Каролина Гормли – она жила на нашей улице, в приземистом старом доме. Ее родители узнали обо всем только после того, как она выпила полбутылки отбеливателя и ее увезли на «Скорой». Только что она была рядом, ездила на школьном автобусе, прижималась носом к стеклу… И вдруг ее не стало.

Мама заявила, что ее исцелят и отправят в какой-то город, чтобы она могла начать жизнь с чистого листа. Родители отказались от нее. Вероятно, она закончит тем, что будет вкалывать в ассенизации, никогда не получит пару, и ореол болезни запятнает ее с ног до головы. «Видишь, что бывает, когда не слушаешься?» – ворчал мой отец.

«А как же малыш?» – спросила я у мамы.

Она заколебалась на долю секунды. «О нем позаботятся», – ответила она. Она не лгала, только имела в виду совсем не то, о чем подумала я.

Форма лаборантки слишком велика для меня. Я чувствую себя ребенком, натянувшим взрослый наряд. Ладно. Я не бегу и не тороплюсь. Хорошая история требует неспешной походки и осмотрительности. Я разыскиваю матерчатую маску, натягиваю ее и надеваю резиновые перчатки. Прежде чем выбраться обратно в коридор, я закрываю дверь. Секретарша остается внутри: она свернулась клубочком на линолеуме и дышит глубоко, как дитя.

Я прицепляю ее бейджик к лацкану, зная, что никто не станет присматриваться. Людям достаточно предъявить самую общую информацию.

А после развития сюжета будет кульминация.

Вор сбежал. Обитатели хоумстида ни в чем меня не обвинили, невзирая на то что пропажа кухонного ножа была обнаружена. Они решили, что он самостоятельно избавился от веревок. Сторонники жесткой политики торжествовали. Парень может вернуться, чтобы перерезать нас во сне! Теперь запасы съестного надо постоянно охранять. Зря не прикончили эту дрянь, гнусного стервятника!

Я едва не призналась. Но я слишком боялась, что меня выгонят, бросят погибать в Диких землях.

Он сказал, что мы встретимся в полдень, но этот срок уже давно миновал. Жители хоумстида завершили обход силков, а дыхание Блу сделалось прерывистым и клокочущим. Она умрет, и я во всем виновата. Но я не плакала. Слезы в нашей семье были под запретом: от них отец мог взорваться. Еще мне не позволяли громко смеяться, улыбаться чужим шуткам и выглядеть счастливой, когда он пребывал в плохом настроении.

Я помню, что Ла присматривала за Блу, когда я вышла из дома. Остальные пялились на меня с опаской. Я была в их глазах детонатором, который запросто разнесет все вокруг в клочья. И еще они не сомневались, что Блу здесь не жилец.

Дикие земли мне не нравились. Я привыкла к правилам и оградам, асфальтовым рекам и парковкам. Дикие земли оказалась огромными, непонятными и напоминали мне гнев отца. Позднее я узнала, что Дикие земли подчиняются тоже определенным законам и в них существует свой порядок, жесткий, простой и прекрасный.

Одни лишь люди непредсказуемы.

Я помню луну, бремя страха, давящее чувство вины. Холодный ветер, незнакомые запахи.

Треск ветки. Шаги.

И внезапно он появился: Вор вышел из леса, мокрый насквозь. Он нес рюкзак. В первую секунду я не поверила, что он реален. Я подумала, что мне снится сон.

– Альбутерол, – произнес он, – для девочки. И медикаменты для других. Епитимья за мое преступление.

Тайленол, судафед, бактерицидный лейкопластырь, антибиотики, бацитрацин, неоспорин, пенициллин. Настоящий джекпот. Он рискнул жизнью, перешел границу и нашел лекарства, в которых мы отчаянно нуждались. Он ничего не сказал о нашем с ним договоре. Его преступления мигом простили.

Он сообщил обитателям хоумстида о складе, ничем не примечательном и почти не охраняемом, на берегу реки Кочеко. Его владелец, Эдвард Кауфман, был сочувствующим. Он втайне снабжал неисцеленных медикаментами. Тэк поднялся по реке, сражаясь с сильным течением. Некоторое время он прятался: пережидал, когда патруль отдалится на безопасное расстояние.

– Откуда ты узнал про клинику? – осведомилась я у него.

– От сестры, – коротко ответил он.

Я подумала, что, скорей всего, она получила там какую-то помощь.

– А парень-то крепкий, как гвоздь, – произнесла Грандма, когда он закончил свой рассказ.

Так он и получил свое имя – Гвоздь, Тэк[2] – и стал одним из нас.

За пределами приемной больница ничем не отличается от подобных заведений. Унылая, уродливая, плохо отмытая. Мне не нравятся чересчур чистые места. У меня сразу начинают бежать мурашки по спине. Мне кажется, что там есть что скрывать, раз уж люди отскребли и стены, и пол, и потолок.

Я иду размеренным шагом, опустив голову. Коридоры пусты, и единственный врач, с которым я сталкиваюсь, даже не смотрит на меня. Прекрасно. Каждый занят исключительно собой.

Возле лифтов я притормаживаю. Какой-то тип с камерой на шее стоит рядом, постукивая ногой и посматривая на часы. Живое воплощение нетерпения. Представитель прессы.

– Вы по поводу Джулиана Файнмена? – интересуюсь я.

– Этаж шестой, не так ли?

Ему, вероятно, за тридцать, но у него прямо на кончике носа красуется здоровенный прыщ, красный, как ожог. И окружающая его атмосфера, если честно, похожа на прыщ – все готово лопнуть.

Я следую за ним в кабину и нажимаю костяшкой на кнопку.

– Шестой, – говорю я.

Помню, как я сбежала в Дикие земли, как в первый раз убила человека. Сейчас наш хоумстид изменился. Кто-то умер или покинул нас. Появились новички. В первый год зима выдалась скверной: четыре недели снег валил не переставая. Никакой охоты или силков. Мы питались остатками летних запасов – сушеным мясом и рисом. Но хуже всего был холод и дни, когда снег сыпал так, что опасно было выходить наружу. Тогда хоумстид провонял немытыми телами, а скука сделалась такой отчаянной, что свербела хуже зуда по коже.

Мари не пережила ту зиму. Второй мертворожденный младенец подкосил ее. Она целыми днями лежала, свернувшись на кровати, прикрывая рукой то место, где должен был находиться малыш. А потом она окончательно сломалась. Однажды утром, проснувшись, мы обнаружили, что она повесилась на балке в кладовой.

Была сильная метель, и мы не смогли вынести труп наружу. Мари оставалась с нами еще двое суток.

И мы потеряли Тайни. Он как-то вышел на охоту, хоть мы и отговаривали его. Ведь это бессмысленно, животные попрятались, и никого уже не пристрелишь. Но у него съехала крыша от постоянного голода, гложущего нутро изнутри, словно крыса. Тайни не вернулся. Наверное, заблудился и замерз насмерть.

Поэтому мы переехали. На самом деле решение принял Грей, но мы его поддержали. Брэм, появившийся в начале лета, рассказал нам про хоумстиды, расположенные южнее, про дружелюбные места, где можно найти приют. В августе Грей отправил разведчиков разузнать маршрут и присмотреть места для остановок. В сентябре мы двинулись в путь.

Стервятники напали на нас в Коннектикуте. Я слыхала о них, но без всякой конкретики: шепотки и мифы, вроде страшилок о чудовищах, которые мама рассказывала мне в детстве. «Тс-с-с. Не шуми, а то разбудишь дракона!»

Было поздно, я спала, а Сквирел поднял тревогу: в темноте грохнуло два выстрела. Все вдруг закричали. Блу – уже большая, красивая, с глазами взрослого человека и остреньким, как у меня, подбородком – проснулась и завопила. Она не хотела выходить из палатки. Она цеплялась за спальный мешок, пиналась и беспрестанно твердила: «Нет, нет, нет!»

Когда мне удалось взять ее в охапку и выскочить наружу, я думала, что настал конец света. Я схватила нож, но не знала, что делать. Однажды мне довелось свежевать животное, и меня тогда чуть не вырвало.

Позднее я узнала, что стервятников было только четверо, но тогда казалось, что они повсюду. Таковы их приемы. Хаос. Замешательство. Горел огонь – две палатки вспыхнули, как спички. Раздавались выстрелы и крики.

Нужно было улепетывать вместе с Блу. Но я не могла сдвинуться с места. Ужас заморозил меня, и ноги прямо приросли к земле. Нечто подобное происходило со мной в детстве, когда отец поднимался по лестнице – топ, топ, топ… Его ярость удушала нас. Я наблюдала из-за угла, как он бьет маму по ребрам, по лицу, и не могла издать ни звука. Много лет я представляла себе, что в следующий раз, если он хоть пальцем прикоснется к маме или ко мне, я всажу нож ему под ребра по самую рукоять. Я будто воочию видела, как кровь бьет из раны. Насколько приятно будет осознать, что и он создан из костей, мяса и кожи, и ему тоже можно причинить боль!

Но каждый раз я ощущала пустоту и молча, покорно сносила все – красные вспышки где-то за глазными яблоками, щипки и пощечины.

– Пусти! – кричал Тэк с другого конца лагеря.

Я кинулась к нему, не задумываясь, охваченная паникой. Блу промочила мне одежду соплями и слезами, а сердце норовило выскочить из груди. Когда слева возник стервятник, я даже не заметила его, пока он не замахнулся на меня дубинкой.

Я выронила Блу, и она упала на землю. А я опустилась рядом, ударившись коленями, и попыталась защитить ее. Схватила Блу за пижаму и каким-то образом умудрилась поставить ее на ноги.

– Беги! – велела я. – Быстро! – И подтолкнула ее.

Блу плакала, но послушалась меня и бросилась наутек. Ее короткие ножки, пока еще коротковатые для ее тельца, так и мелькали.

Стервятник ударил меня ногой в грудь, в то самое место, где мне сломал ребро отец, когда мне было двенадцать лет. От боли у меня потемнело в глазах, и я перекатилась на спину. Звезды превратились в пятна от потеков на потолке. Земля стала узловатым ковром.

Теперь передо мной был не стервятник, а мой отец.

Глаза, словно щели, кулаки, как гири, влажное, горячее дыхание у меня на лице. Его челюсти, запах пота. Он нашел меня. Он занес кулак, и я поняла, что все начинается снова. Он никогда не оставит меня в покое, и мне не спастись.

Блу всегда будет грозить опасность.

Наступило безмолвие.

Я сообразила, что схватилась за нож, лишь тогда, когда пропорола ему живот.

Теперь тишина окутывает меня всякий раз во время убийства. Но у меня нет выбора. Если Бог есть, думаю, он ничего не скажет на этот счет.

Он наверняка давно устал на все смотреть.

В комнате, где должны казнить Джулиана Файнмена, звучат щелчки фотоаппарата и гудит голос священника. «Но когда Авраам увидел, что Исаак сделался нечист, он взмолился в сердце своем о наставничестве…»

Тишина подобна ослепительной белизне.

Подошвы моих кроссовок тихо поскрипывают по линолеуму. Врач раздраженно поворачивается ко мне. Он в замешательстве.

Первый выстрел звучит очень громко.

Я вспоминаю, как много лет назад сидела рядом с Тэком. Тогда его приняли в хоумстид. Рдеющие угли в старой дровяной печи, спящая Блу, шум ветра в ветвях деревьев.

– Я думала, ты не вернешься, – заявила я.

– Я и не собирался, – признался он.

Он выглядел другим в одежде, которую ему дал Грандпа – более юным и тощим. Глаза его темнели огромными провалами. Он показался мне красивым.

Я чуть крепче прижала к себе горячую Блу. Она еще сопела во сне, но в груди у нее уже не клокотало. И я ощутила одиночество. В хоумстиде народ занят выживанием. Большинство заразных были или старше меня, или малость не в себе, да и вообще держались особняком. Но дома я тоже не имела друзей. Я не могла позволить себе заводить их, не хотела, чтобы кто-то заинтересовался и начал задавать вопросы.

– Почему ты передумал? – вырвалось у меня.

Он едва заметно улыбнулся:

– Ты бы решила, что я удрал.

Я уставилась на него.

– И поэтому ты рискнул жизнью?

– Нет, – возразил он. – Зато я доказал, что ты ошиблась.

Он помотал головой. Его волосы пахли дымом костра.

– А ты того стоишь, – добавил он и поцеловал меня.

Он наклонился и прикоснулся губами к моим губам. Блу лежала между нами, словно тайна, и тогда мое одиночество растворилось в ночи.

– Как ты?.. – хрипит Лина.

Она белая, должно быть, от шока. Ладони изрезаны, на куртке кровь.

– Где ты?..

– Позже, – бросаю я.

У меня ноет щека. Осколки попали мне в лицо, когда Лина решила прорваться через смотровую площадку. Нестрашно, но ничего серьезного, хватит пинцета. Мне повезло, что глаза целы.

Джулиан совсем не похож на свои фото из брошюр АБД. Он юный, печальный и беспокойный. Прямо щенок, выпрашивающий толику внимания – ну, хотя бы пинок.

К счастью, он молчит, просто пристраивается за мной и быстро шагает. Если бы не Лина, ему бы уже всадили иглу в вену и убили. Так было бы лучше для нас и для движения.

Но какой смысл задумываться? Я на стороне Лины.

Для семьи сделаешь все, что угодно.

Мы выбираемся через запасной выход на пожарную лестницу, ведущую во двор. Лина тяжело дышит у меня за спиной, а я, наоборот, – сохраняю спокойствие.

Наступает моя любимая часть истории – побег.

Тэк ждет нас в фургоне на Двадцать четвертой. Я открываю дверь и запихиваю Лину с Джулианом внутрь.

– Привела их? – спрашивает Тэк, когда я забираюсь на пассажирское сиденье.

– Как же без них? – отвечаю я.

Тэк хмурится.

– У тебя кровь.

Я бросаю взгляд в зеркало, замечаю неровные порезы на щеке и шее.

– Царапина, – говорю я.

– Ладно, поехали, – вздыхает Тэк.

Он включает двигатель, и мы мчимся по улице, серой и грязной после дождя. Я прижимаю рукав к лицу, чтобы остановить кровотечение. Когда мы доезжаем до Вест-Сайдской магистрали, Тэк подает голос:

– Зря мы взяли его с собой, – негромко произносит он. – Джулиан Файнмен. Черт! Очень опасно.

– Я беру ответственность на себя, – выпаливаю я и отворачиваюсь к окну.

Теперь я вижу свое блеклое отражение, чувствую гудение холодного воздуха, проникающего сквозь щель.

– Лина так много значит для тебя?

– Она важна для движения, – бормочу я.

Призрачная девушка в стекле тоже что-то говорит. Зубы ее сверкают, совмещаясь с картинами проплывающего мимо города.

Тэк кладет руку на мое колено.

– Я бы тоже сделал это для тебя, – шепчет он. – Если бы тебя схватили. Я бы рискнул.

– Ты уже вернулся ради меня, – говорю я.

Я не забуду его первый поцелуй, тепло Блу между нами и губы Тэка, одновременно сухие и мягкие, как сумрак. Я по-прежнему не могу произнести ее имя, но, уверена, он знает, что у меня на уме.

В последнее время ко мне постоянно возвращается давняя мечта. Мы Тэком исчезаем в лесу, а листья приветственно нам машут, а потом прячут нас от остальных. Чем дальше мы уходим, тем чище становимся. Лес стирает с нас кровь, стычки и шрамы – сдирает плохие воспоминания и неудачи. Еще миг – и мы сияющие и новенькие, как куклы, которых достали из коробки.

И в моей воображаемой жизни мы находим каменный домик, спрятанный в чащобе, целехонький. Там есть кровати, ковры и посуда, как будто его хозяева лишь ненадолго отлучились. А может, дом был построен именно для нас.

Летом мы ловим рыбу в реке и охотимся. Выращиваем картошку, перец и помидоры, большущие, как тыквы. Зимой мы сидим у очага, а снег укрывает все вокруг, мир застывает и погружается в сон.

У нас четверо детей. Или пятеро. Первая – девочка, потрясающе красивая, и мы зовем ее Блу.

– Где тебя черти носили?! – вопит Пайк, когда мы оказываемся на складе.

Не люблю Пайка. У него паршивый характер, и он считает, что может командовать мной.

Я отодвигаю его в сторону.

– Прочь с дороги.

– Я тебя спросил!

– Не надо с ней так разговаривать! – вклинивается Тэк.

– Не волнуйся, – говорю я.

На меня накатывает усталость, и я не хочу спорить. Я думаю о последних словах Лины. «Женщина, которая пришла за мной в Убежище… Она – моя мать». Разве я виновата, что мама Лины убралась восвояси, даже не попрощавшись.

Но я понимаю: за этим что-то кроется. Прежде я считала Лину одинокой. И я, в общем-то, видела в ней себя. Однако я ошибалась. У нее есть свободная мать, боец. Есть человек, которым можно гордиться.

На секунду я зажмуриваюсь и думаю о каменном домике, окутанном снежной дымкой.

– Нам нужно было кое о чем позаботиться, – произносит Тэк.

– Но мы все уладили, – удивляюсь я и взглядом пытаюсь сказать: «Не связывайся, надо скорее сматываться».

– Мы могли уйти без тебя! – возмущается Пайк, он до сих пор не в состоянии простить нас.

– Нам надо двадцать минут, – говорю я.

Пайк наконец-то кивает и пропускает меня.

Комната разгромлена: значит, все в сборе. Как только регуляторы поймут, что заразные похитили Джулиана, они устроят зачистку. И со временем доберутся сюда.

А где парень, который появился вчера поздно вечером? Он – беглец из Крипты. Немногословный. Похоже, ему крепко досталось.

Он из той же реальности, что и Лина. Я глубоко задумываюсь.

– У меня нож пропал, – констатирует Тэк.

Он снимает матрас с кровати. Это скорее не тайник, а своего рода граница. Тэк начинает закипать: сдирает тонкое одеяло, трясет подушку.

– Один из моих лучших ножей!

На мгновение меня захлестывает потребность говорить. Она вспухает у меня где-то в солнечном сплетении, как пузырь.

«Давай сбежим, – чуть не произношу я. – Только ты и я. Оставим войну позади».

Но вслух я произношу:

– А если проверить в фургоне?

Тэк покидает комнату. Внезапно я испытываю потребность удостовериться во всем самой. Я присаживаюсь и запускаю пальцы между своим матрасом и основанием койки. Порывшись минуту, я нащупываю небольшое устройство размером с ложку. Оно тщательно завернуто в пакет. Я отдала за него нож Тэка и медальон из бирюзы и серебра, который мне вручила Лина, когда пересекла границу. Торговец нехотя согласился мне помочь. Он ворчал, что сейчас невозможно добыть тест на беременность. Надо иметь документы. И письменное разрешение от регуляторов.

Я заплатила и получила его. Мне нужно знать. Я разглаживаю тонкий пакет и вижу результат: две расплывчатые параллельные линии, похожие на лестницу, ведущую в никуда.

Я беременна.

В коридоре раздаются шаги. Я быстро сую тест обратно под матрас. Сердце лихорадочно колотится. Возможно, у меня разыгралось воображение, но мне кажется, будто я чувствую слабый пульс где-то под грудью.

Первую девочку мы назовем Блу.

Алекс

Хотите, я вам расскажу, каково умирать? Это не настолько плохо.

Возвращаться к жизни намного больнее.

Я снова превратился в мальчишку с Род-Айленда. Я мчался через галерею к океану.

Галереей мы называли длинный крытый пандус, идущий от порта и до самой старой площади. Там еще можно найти воткнувшиеся в брусчатку и неразорвавшиеся бомбы. Среди мальчишек ходили слухи, что, если наступить на такую штуку, сразу разлетишься на мелкие кусочки. Один тип, Зеро, однажды принялся подбивать меня и все-таки уломал, но ничего не случилось. Правда, повторять это я бы не стал.

Кто его знает? Вдруг в следующий раз рванет?

В кирпичной галерее располагались магазинчики, которые, наверное, сто лет назад обслуживали отдыхающих. Стекла витрин давно исчезли – возможно, их расстреляли или просто повыбивали после блицкрига. Тогда выжившие грабили что попало, запасаясь необходимым. Там же располагались кафе-мороженое «Пальчики оближешь» и «У Френни», «Пицца Бенджамина», зал игровых автоматов, лавочка подарков, «Футболки и прочее». Автоматы, делавшие мороженое, разобрали на детали, но печь для пиццы пока на месте. Она – здоровенная, как легковушка. Иногда мы засовывали головы внутрь и воображали, будто чувствуем запах свежевыпеченного хлеба.

Еще в галерее находились два художественных салона. Как ни странно, но картины спокойно себе висели на стенах. Но раму ведь не используешь вместо лопаты, а холст – вместо одеяла. Зачем их воровать? Никто не торговал живописью, и ни у кого не имелось денег, чтобы их покупать. Еще я помню фотографии туристов. Люди, разодетые в яркие футболки и сандалии, таскали за собой воздушные шары и ели мороженое из рожков. Картины в основном изображали морской берег: на рассвете, в сумерках, ночью, под дождем и в снегу. А на одной художник нарисовал чистое небо, океанский простор и песок, усеянный ракушками, крабами и обрывками водорослей. На берегу стояли мальчик и девочка, примерно на расстоянии четырех футов. Они никак не показывали, что видят друг дружку, а просто смотрели на воду.

Мне она всегда нравилась. Я часто думал, что у ребят есть какая-то тайна.

Поэтому, когда я умер и превратился в мальчишку, то вернулся в прошлое. Магазины оказались восстановлены, сотни зевак прижали плоские ладони к витринам и наблюдали, как я бегу. Они что-то кричали мне, но я ничего не слышал. Стекла были слишком толстыми, а пальцы людей – плоскими и белесыми и похожими на мертвых существ.

Океан почему-то не приближался, а отодвигался от меня и в конце концов сделался размером с пылинку. Я знал, что должен добраться до воды, но галерея удлинялась, а призраки продолжали безмолвно взывать ко мне из-за стекла.

Потом поднялись волны и отбросили меня назад, швырнули о камни, и я стал большим. Тело взорвалось, как будто я наступил на бомбу, и она сработала.

Все охватил огонь. Когда я попытался открыть глаза, они жутко заболели.

– Прямо не верится, – произнес кто-то. – Должно быть, наверху за ним присматривают.

Затем прозвучал другой голос:

– Никто за этой дрянью не присматривает!

Я ожил.

Но хотел умереть.

Когда мне исполнилось двенадцать лет, я поджег дом.

В нем никто не жил. Потому я его и выбрал. Это был полуразвалившийся фермерский коттедж, обшитый досками. Он возвышался посреди неуклюжих построек и сараев, сгрудившихся вокруг, словно олений помет. Его построили у подножия холма. Я понятия не имел, что случилось с семьей, жившей там прежде. Иногда я представлял, как они сбежали в Дикие земли и стали свободными.

Дом находился недалеко от границы – в каких-нибудь футах пятидесяти от ограды.

Я начал с малого – с бумаг и спичечных коробков. Потом поджег опавшие листья, которые обнаружил в мусорном баке. Вскоре пришел черед заколоченного сарая на Роузмонт-авеню. Я сидел на скамейке в Презампскот-парке и смотрел, как пожарные машины со включенными сиренами несутся тушить пожар. Позже набежали соседи и загородили мне весь обзор. Я попытался встать, но не смог. Ноги онемели и сделались тяжелыми, как кирпичи. Поэтому я ждал, пока толпа не поредела, а сарай тем временем исчез. На его месте теперь – груда обугленных деревяшек, металла и цветного пластика – сплавившихся воедино игрушек.

Это произошло из-за щелчка зажигалки в моей руке.

И я не мог остановиться.

Я взялся за дом. Была осень, шесть часов вечера. Я прикинул, что если кто-нибудь учует запах дыма, то решит, что местные устроили барбекю. Я воспользовался тряпками, пропитанными керосином, и зажигалкой, которую стащил у директора школы. Она лежала на столе – желтая, с нарисованной улыбающейся рожицей.

Но я сразу понял, что совершил ошибку. Дом вспыхнул буквально за минуту. Пламя поглотило его, и воздух затрепетал от жара. Вонь была чудовищна. Наверное, в комнатах валялись дохлые животные, мыши и еноты. Зря я его не проверил внутри…

Но хуже всего был шум. Он нарастал с каждой секундой. Дерево трескалось и раскалывалось, отдельные обломки вспыхивали и превращались в прах. Дом прямо-таки кричал. Но, как ни странно, крыша провалилась совершенно беззвучно. Или, может, я уже ничего не расслышал, посколько мои легкие наполнились дымом, в голове стучало, и я мчался со всех ног. Я позвонил в пожарную часть из древнего телефона-автомата, изменив голос, и слинял.

Они спасли какой-то амбар. Я даже побывал там на нескольких вечеринках много лет спустя. Тогда меня все достало: особенно притворство, секреты и бесконечные инструкции.

Однажды там я и увидел ее.

Но когда я возвращался сюда, я думал именно про пожар: пламя вгрызалось в небо, а дерево громко трещало…

Вот на что походило пробуждение в Крипте. Ты уже не мертв.

Но сгораешь заживо.

Мне нечего сказать про месяцы, проведенные в Крипте. Просто сдайтесь и поймите, что ваше воображение здесь бессильно.

Вы думаете, что вам хочется знать. Вы не правы.

Никто не ждал, что я буду жить, и для охранников все превратилось игру: посмотреть, сколько я смогу вынести. Один из них, Роман, был уродом – толстые губы, стеклянные глаза, как у магазинной рыбы на льду, – и редкостным мерзавцем. Ему нравилось гасить сигарету мне об язык. Он порезал мне веки изнутри бритвой. Когда я моргал, мне казалось, что у меня взрываются глазные яблоки. Ночью я мечтал о том, как медленно убиваю его.

Я же говорил, вы не хотите ничего знать о Крипте.

А место, куда меня бросили? Самая старая камера, в которой я когда-то стоял вместе с Линой и читал слово, выцарапанное на стене множество раз. «Любовь» была повсюду.

Они заделали дыру и перегородили ее для надежности решеткой. Но я все равно чувствовал запах дождя и слышал рокот реки внизу. Я мог видеть, как снег пригибает ветки деревьев, а иногда – лизал сосульки, образовавшиеся на обратной стороне решетки.

Какая пытка – видеть, чуять, слышать – и гнить в клетке.

Да. Так оно и есть.

Мне стало лучше – просто чудом, ибо я не хотел жить, не стремился к этому и не прилагал никаких усилий. Кожа срослась, запечатав пулю, лежавшую где-то между ребер. Лихорадка унялась. Я перестал всякий раз, когда проваливался в сон, погружаться в разнообразные картины. Меня уже не мучили кошмары, где были люди с дырами вместо ртов, и небеса, полные крови. Мое сердце продолжало биться, и в глубине души я был, в общем-то, даже рад.

Я врос обратно в свое тело, но очень медленно. Однажды мне удалось подняться на ноги. Через неделю я сумел пройтись по камере, шатаясь, как пьяный.

И меня избили – я ведь выздоравливал чересчур быстро. После я двигался только по ночам, когда стражники не осматривали камеры, а спали, пьянствовали или играли в карты.

Тогда я ни о чем не думал. Но воля заставляла кровь течь по венам, легкие – дышать, а мышцы – напрягаться.

Когда я вспоминал, то обычно переносился в свое детство или в хоумстид на берегу Род-Айленда. Там я жил задолго до того, как перебрался в Мэйн. Я как наяву видел галерею, океан и лодки. Парень по имени Флик мастерил их из всяких отходов и из дерева. Однажды он взял меня на рыбалку, и я поймал свою первую форель с нежно-розовым брюшком. Я в жизни не ел ничего вкуснее. И я не забыл Брента: он был мне как брат. Помню, он порезался куском проволоки, его палец распух и потемнел, как грозовая туча. Он жутко вопил, когда ему отрезали этот палец, чтобы остановить распространение инфекции. Я без конца вспоминал Дика, Мэла и Тоди: они погибли во время тайной миссии в Зомбиленде. И Карра из Мэйна, который научил меня всему, относящемуся к сопротивлению, и помог пересечь границу.

И еще – свою первую ночь в Портленде. Тогда я не мог удобно устроиться в кровати, перебрался на пол и отключился, прижавшись щекой к ковру. Какой странной мне казалась реальность: супермаркеты, забитые едой, мусорные баки с почти новыми вещами и свод правил. Как надо есть, сидеть, общаться и даже как мочиться и подтираться.

Я мысленно переживал заново свои годы – неспешно, чтобы занять время.

Но я знал, что рано или поздно я дойду до нее.

Ладно, я уже умирал. Хотя я точно не переживу этого снова.

В какой-то момент охранники потеряли ко мне интерес.

А я становился сильнее.

Она появилась внезапно, в точности как в тот день. Она шагала, залитая солнечным светом, подпрыгивала, смеялась и запрокидывала голову, так, что ее собранные в хвост волосы почти задевали пояс джинсов.

Теперь я не мог думать ни о чем другом. Только о родинке на сгибе ее правой руки, похожей на чернильное пятнышко. О том, как она грызла ногти, когда нервничала. О ее глазах, глубоких, как обещание. О ее животе, бледном, мягком и великолепном, и о крохотной пещерке ее пупка.

Я едва не повредился рассудком. Я понимал, она считает, что меня наверняка убили. Как она? Удалось ли ей перейти границу? У нее не было ничего – ни инструментов, ни провизии, ни ориентиров. Вдруг она ослабела и заблудилась?

Но я убедил себя, что она выжила. А если так, то она должна двигаться вперед, забыть меня и вновь стать счастливой.

Ведь я никогда больше не увижу ее.

Но надежда продолжала жить, как я ни пытался ее задавить. Как крохотные огненные муравьи, которые водятся в Портленде. С какой бы скоростью ты их ни убивал, их всегда оказывается больше, и их упорный поток прибывает.

Время лечит странно. Как ту пулю у меня меж ребер. Она до сих пор у меня внутри, но я не чувствую ее.

Разве что в дождливую погоду.

Невозможное случилось ночью, в январе.

Первый взрыв пробудил меня ото сна. За ним последовали еще два, погребенные где-то под слоями камня, похожие на рокот далекого поезда. Завыли сирены, но быстро замолчали.

Лампы погасли.

Истошно кричали люди. В коридорах разносился шум шагов. Заключенные принялись колотить по стенам.

Я сразу понял: что-то случилось, и почувствовал свободу – она буквально колола кончики моих пальцев. Вдобавок я ощутил опасность. Такое происходило всегда, когда я, например, работал, но почему-то начинались проблемы: переодетый коп ошивался поблизости или связной пропадал. Тогда я просто не высовывался и продолжал делать свое дело.

Позднее мне рассказали, что в отделениях, расположенных ниже, двери двухсот камер одновременно распахнулись. Электричество отрубилось. Двести человек моментально вырвались из Крипты. Десять успели сбежать до прибытия вооруженных регуляторов.

Наши двери запирались на засовы с ключами, и они остались закрыты.

Я бил по створке с такой силой, что рассадил костяшки. Орал, пока не сорвал голос. Шестое отделение обезумело. О нас совершенно забыли. Минуты превратились в часы.

– Эй! – хрипел я. – Я один из вас!

И произошло чудо: по коридору скользнул луч света, простучала быстрая поступь. Должен признаться – я вопил, чтобы меня выпустили первым. Но я не настолько горд, чтобы затаиться и молчать. Я провел пять месяцев в аду.

Наконец, моя дверь распахнулась.

На пороге застыл парень с ключами. Я знал его, как Кайла, хотя сомневаюсь, что это было его настоящее имя. Я видел его пару раз во время собраний сопротивления. Он мне никогда не нравился. Кайл носил тесные рубашки и брюки: казалось, что с ним нехорошо пошутили, дернув его трусы вверх, да так, что они врезались между ягодицами.

Сейчас на нем не было его излюбленной рубашки. Он нарядился во все черное, а лыжную маску стянул на макушку. Я увидел его лицо, и в ту минуту я мог расцеловать его.

– Выходите!

Воцарился хаос. Преисподняя. Мигали аварийные лампы, выхватывая из мрака заключенных. Они дрались в стремлении первыми выскочить наружу. Охранники размахивали дубинками и стреляли в толпу. Тела валялись в коридорах, кровавые пятна запятнали линолеум.

А я имел представление о том, что в подвале, возле прачечной, есть служебный вход. Когда я добрался до первого этажа, в здание, выпучив глаза, хлынули копы в экипировке для подавления уличных беспорядков. Я видел, как в пяти футах от меня какая-то женщина в больничном платье и шлепанцах ударила полицейского в горло пишущей ручкой. И я подумал: «Помоги ей Бог».

А чего стыдиться?

Раздался хлопок, шипение, что-то срикошетило и полетело вдоль стены. А потом у меня стало жечь глаза и горло. Значит, они применили слезоточивый газ, и если я не выберусь отсюда немедленно, то мне крышка. Я ринулся к выгрузной трубе прачечной, стараясь дышать сквозь грязный рукав. Я отталкивал людей, не заботясь о них.

Вы поймите – я думал не только о себе. Я думал о ней.

Я рисковал, но не имел выбора. Я заполз в трубу, узкую, как гроб, и рухнул в нее. Последовали четыре секунды свободного падения.

Потом я очутился внизу. Приземлился на груду простыней и наволочек, провонявших потом, кровью и еще чем-то. Теперь-то я находился в безопасности и ничего не сломал. Дряхлые стиральные машины были выключены. Помещение отсырело, как громадный язык, – в прачечных всегда так.

Я еще слышал крики и выстрелы сверху, усиленные и искаженные. Прямо конец света.

Но я ошибся. До этого момента далеко.

Завернув за угол, я осмотрелся по сторонам. На служебном входе установили сигнализацию, но персонал отключал ее, чтобы курить, не поднимаясь наверх.

Итак, наружу и быстро к Презампскот-ривер.

Для меня мир только начинался.

Что я люблю в ней?

Дайте попробую сосчитать.

Ее веснушки на носу, похожие на легкие тени. Привычку в задумчивости прикусывать нижнюю губу. Хвост, раскачивающийся при ходьбе. То, как она бежит, – она рождена для скорости. То, как идеально плотно она прижимается к моей груди. Ее запах и прикосновение губ, теплую кожу и лукавую улыбку.

Люблю, как она сочиняет слова при игре в скрабл. Тамуза (тайная музыка). Кафеда (еда из кафетерия). Квяк (звук, который издают утята). Однажды она прошлась так по алфавиту. Я хохотал до колик, и у меня содовая полилась из носа.

Люблю, как она смотрит на меня – как будто я могу спасти ее.

На самом деле все наоборот…

Найти хоумстид было непросто. Я потратил на это целый день. Перебрался через реку и очутился в незнакомой мне части Диких земель. Но я знал, что нужно двигаться на юго-восток, и старался не терять из вида городскую границу. Стоял жуткий холод, хотя солнце светило ярко. Ветви заледенели. У меня не было куртки, но мне было наплевать.

Где-то здесь прятались участники сопротивления и сбежавшие заключенные. В лесу царило безмолвие. Иногда я замечал какое-то движение среди деревьев, но это был или олень, уносящийся прочь, или енот, который пробирался через подлесок. Позднее мне сообщили, что инциденты в Портленде организовала небольшая, но хорошо обученная группа из шести человек. Четырех схватили, судили и казнили за терроризм.

Когда стемнело и на небо выкатила полная луна, я наконец-то отыскал хоумстид. Чтобы не блуждать, я сваливал сухие ветки на землю в качестве памятных меток, и они меня не подвели. Я учуял запах дыма и вскоре вышел на просеку. Именно там была стоянка трейлеров, а Грандпа Джоунс, Кейтилин и Карр что-то мастерили в своих залатанных палатках и хижинах. Казалось, с тех пор утекла целая жизнь. Неужто раньше я лежал в постели с Линой и чувствовал, как ее дыхание щекочет мне подбородок? Но ведь я действительно держал ее в объятиях, пока она спала, и ощущал, как удары ее сердца отзываются в моем.

Все изменилось.

Хоумстид уничтожили.

Похоже, здесь случился пожар. Деревья превратились в обугленные пальцы, устремленные в небо обвинительным жестом. И наверняка тут взрывались гранаты: повсюду валялись обломки металла и блестели осколки стекла. Лишь несколько трейлеров уцелели. Их стены почернели от копоти. Другие выставили напоказ изуродованные внутренности – бесформенные остатки от кроватей и столов.

Мой дом, где я жил вместе с Линой, сгорел дотла. Я увидел только покореженный лист металла и куски фундамента.

Возможно, мне следовало воспринять это как знак.

Но я же упрямый.

– Не двигайся.

Прежде чем я понял, что происходит, мне в спину уперлось дуло. Мои рефлексы ослабели. Я даже не услышал, как этот тип подкрался ко мне.

– Я друг, – произнес я.

– Докажи.

Я медленно повернулся, подняв руки. Парень оказался очень тощим и слишком высоким. Прямо кузнечик-переросток, с прищуром близорукого человека, но не имеющего возможности обзавестись очками. Губы у него потрескались, и он вечно облизывал их. Его взгляд скользнул по поддельному шраму от процедуры на моей шее.

– Смотри, – сказал я и закатал рукав.

Я молча продемонстрировал ему номер-татуировку, под которым меня зарегистрировали в Крипте.

Парень расслабился и опустил ружье.

– Извини, – пробормотал он. – Я думал, что наши уже здесь. Я беспокоюсь…

Потом его глаза засверкали.

– Получилось! – выпалил он. – Бомбы?..

– Взорвались, – подтвердил я.

– Сколько выбралось?

Я покачал головой.

Он снова облизал губы.

– Я Роджер, – представился он. – Пойдем. Я костер развел.

Он сообщил мне о событиях, которые произошли, пока я был под замком. Выяснилось, что хоумстиды разветвились от Портленда до самого Бостона и Нью-Хэмпшира. Сопротивление разрабатывало всяческие планы, а люди начали верить, что заразные существуют, и даже покидали Зомбиленд.

– Что случилось с местными? – поинтересовался я, конечно подразумевая Лину. – Они ушли?

– Не все, – ответил Роджер и поерзал.

Он постоянно пребывал в движении: то садился, то вставал, то притопывал.

– Но многие убрались восвояси. Они вроде бы двинулись на юг.

Мы с Роджером проговорили несколько часов. Потом подтянулись другие: заключенные и двое из участников, проводивших операцию в Крипте. Когда темнота сгустилась, они возникли среди деревьев, привлеченные огнем. Они появились внезапно из теней, бледные, как выходцы из иного мира. В некотором смысле так оно и было.

Кайл, парень в слишком тесной одежде, не вернулся. И я почувствовал себя очень скверно.

Я ведь не поблагодарил его.

Теперь нам нужно было уходить. В любой миг мог последовать ответный удар: бомбежка с воздуха или наземные атаки. Дикие земли перестали быть безопасными.

Но сперва мы решили немного передохнуть, а затем держать курс на юг. Возможно, там я найду Лину, если она еще жива.

Наша группа была маленькой и жалкой. Горстка хилых, грязных беглецов и более-менее тренированных бойцов и одна женщина. В Крипте ее заперли в психиатрическом отделении: она умудрилась сбежать и присоединилась к нам, но позже отстала. Вообще-то мы потеряли двоих. Парень по имени Грег попал в застенок, когда ему стукнуло пятнадцать. Полиция поймала его за распространением подрывных материалов – он раздавал флаеры о свободном андеграундном концерте. Сейчас ему было около сорока. Сам – худой, как рельса, с безжизненными глазами и волосами до пояса.

Он хотел знать, когда охранники принесут нам еду и воду. Приставал ко мне с расспросами, когда нам позволят вымыться и когда включат свет. Утром я проснулся, а Грег уже пропал. Думаю, он возвратился в Крипту. Он привык к ней.

Роджер поднял всех спозаранку. Мы разбили лагерь в уцелевшем трейлере. Он неплохо защищал от ветра, несмотря на отсутствие двери и прочих важных частей. Я очнулся со слоем инея на одеяле и с горлом, саднящим от дыма костра. Пели птицы, я увидел небо, и мне померещилось, что я просто сплю.

Нападение случилось раньше, чем мы ожидали.

Мы услышали их около полудня. Я сразу понял, что они не обучены – шумные были ребята.

– Ты, – Роджер указал на меня, – давай туда. – И он кивнул на небольшую насыпь, на вершине которой стоял полуразрушенный дом. – Остальные – рассыпьтесь, – добавил он.

И Роджер сунул мне пистолет.

Я понадеялся, что не забыл, как стрелять.

Когда я припустил рысцой вверх по склону, листья зашуршали у меня под ногами. День выдался ясный и холодный. Воздух обжигал мне легкие. В доме воняло нестираными носками. Я распахнул дверь, та со скрипом закрылась, оставив щелочку, через которую я наблюдал за происходящим.

– Ты чего сюда приперся?

Я резко развернулся, чуть не шлепнувшись. Человек был грязен. Спутанные волосы спускались ниже плеч.

– Все нормально, – произнес я, пытаясь успокоить его. Но он оборвал меня.

– Убирайся! – закричал он и вцепился в мою рубашку длинными и острыми ногтями. – Это мое место! Проваливай!

Он разорался не на шутку. А зомби могли поравняться с нами в любую секунду.

– Потише, – предпринял я очередную попытку. – Ты в опасности.

Но он завыл. Слова слились в одну ноту.

– Убирайсяубирайсяубирайся!

Я сбил его с ног и хотел заткнуть ему рот, но опоздал. Снаружи раздались голоса. Я отвлекся, а буйный тип сильно укусил меня за руку.

– Убирайсяубирайсяубирайся! – завел он свою песню снова. – Убирайсяубирайся…

Его заставил замолчать лишь выстрел.

Я откатился в сторону, бросился на пол и прикрыл голову ладонями. На меня хлынул дождь из щепок и штукатурки: они палили без перерыва. А затем раздались другие выстрелы, подальше. Нашу группу обнаружили.

Дверь отворилась. На меня упал сноп солнечного света. Я навострил слух.

– Он мертв.

Половицы заскрипели.

– А вон тот?

– Не шевелится.

Я затаил дыхание, желая, чтобы мои мускулы не шелохнулись. Мое сердце билось, но я не чувствовал его удары. Время замедлилось, растянувшись на длинные, тягучие секунды.

Я убивал только раз в жизни, когда мне исполнилось десять: сразу после того, как я перебрался в Портленд. Старик Хикс – так мы звали его. Ему было шестьдесят лет – самый старый человек, которого я встречал в Диких землях. Он страдал от катаракты и артрита, приковавшего его к постели. Боль терзала его днями и ночами. Он умолял нас пристрелить его. «Когда лошадь больше ни на что не годна, вы ей оказываете услугу. Отпустите меня, – твердил он. – Ради Бога».

Они велели сделать это мне.

– Ага, – произнес кто-то и замер надо мной.

Он потыкал в меня носком ботинка в грудь и присел. Взял меня за воротник рубашки и попытался нащупать мой пульс.

– По-моему, он мертв…

Я перекатился и схватил его за шею. Второй парень вскинул пистолет и дважды выстрелил в меня. Его напарник, которым я прикрылся, как щитом, получил две пули в живот. Стрелок на долю секунды замешкался, а я стряхнул с себя труп, прицелился и нажал на спусковой крючок. Все было кончено.

«Это словно ездить на велосипеде», – подумал я, и вдруг мне представилась Лина.

Она ехала на велике и тормозила на тропе, ведущей к пляжу. Она вытянула ноги и смеялась, а колеса подскакивали на песке.

Я встал, обыскал эту парочку, забрал пистолеты, документы и деньги.

Иногда люди совершают ужасные вещи из самых лучших побуждений.

– Какой твой наихудший поступок?

Мы валялись на одеяле на заднем дворе тридцать седьмого дома по Брукс-стрит. Лина легла на бок, подперев щеку рукой, распустив волосы. Такая красивая.

– Мой… – произнес я и умолк.

Спустя миг я обхватил Лину за талию и перевернул, а она завизжала и начала просить, чтобы я перестал ее щекотать.

– Мой наихудший поступок – тот, который я замышляю совершить сейчас, – усмехнулся я.

Лина приподнялась надо мной.

– Я серьезно! – заявила она.

Она была в майке, и я заметил бледно-розовую бретельку бюстгальтера. Я осторожно провел пальцем по ее ключицам, моему любимому месту: они напоминали мне силуэт крыльев.

– Давай, – потребовала Лина.

И я почти подчинился. Я хотел признаться ей. Пусть она утешит меня, скажет, что ничего страшного не случилось и она любит меня. Но она поцеловала меня, ее мягкие пряди защекотали мне шею. Когда она отодвинулась, ее глаза цвета меда сияли.

– Я хочу знать все твои сокровенные мрачные тайны.

– Ты уверена?

Лина хмыкнула.

– Ты мне снилась прошлой ночью.

– Ну и как?

– Иди сюда, – предложил я, – я тебе покажу.

Я перекатил ее и устроился сверху.

– Ты жульничаешь! – возмутилась Лина, и ее волосы веером рассыпались по одеялу. – Ты не ответил!

– А мне нечего отвечать, – фыркнул я. – Я ангел.

Нет. Я лжец.

Я врал даже тогда.

В Крипте я мучился от бессонницы и часто составлял особый список для Лины. Главным пунктом значился тот случай, когда я убил Старика Хикса. Помню, как я дрожал, а Флик поддерживал мои запястья. Еще я включал туда информацию, которая проходила через меня за время моего пребывания в Портленде. Знаете, всякие закодированные сообщения и сигналы…

И мне очень хотелось рассказать ей про свои страхи.

И про последние грехи – про тех мертвых регуляторов.

И про третьего. Его я пристрелил позже.

Бой закончился. Я спустился с холма, чтобы оценить наши потери, и увидел одного знакомого – Романа, охранника из Крипты. Он лежал на листьях, из его груди торчала рукоятка ножа, а рубашку покрывала засохшая кровь. Дыхание его превратилось в клокочущее бульканье.

– Помоги, – прошептал он, захлебываясь словами, и уставился в небо.

Мне сразу вспомнился Старик Хикс, и я выполнил просьбу Романа. Я всадил пулю ему в голову.

Мне так жаль, Лина.

В итоге мы потеряли троих и двинулись дальше. Мы брели медленно, зигзагами и осторожно проверяли хоумстиды, попадавшиеся нам по пути. Роджер, кстати, любил потрепаться с другими, чтобы выторговать патроны и провизию получше. Меня же интересовало лишь одно. Каждый раз, как мы приближались к новому лагерю, я чувствовал, что мои надежды оживают снова.

А если здесь… сейчас… она окажется там. Но мы порядочно удалились от Портленда, и мое беспокойство возросло. У меня не было способа отыскать Лину.

Весной мы дотащились до Коннектикута. Лес просыпался после морозов. Реки освободились ото льда. Повсюду проклевывалась зелень. Нам повезло. Погода стояла хорошая, мы добыли кроликов и гусей. Еды хватало.

Потом был прорыв. Несколько дней мы прятались в бывшем торговом центре с разбитыми окнами и выцветшими вывесками – «Компьютерное оборудование», «Закусочная», «Маникюр принцессы». Это место напомнило мне галерею. Мы столкнулись с торговцем, идущим в противоположную сторону – на север, в Канаду. Он устроился на ночлег вместе с нами. Вечером он развернул плотное мохеровое одеяло и разложил свои товары: кофе, табак, сигаретную бумагу, микропинцеты, антибиотики, иголки и булавки, очки. (Роджер все-таки выменял одну пару за нож.)

И я увидел его: среди груды украшений и побрякушек, которые следовало пустить на металлолом, – сверкало бирюзовое колечко на серебряной цепочке. Обычно я сдвигал его, чтобы оно не мешало целовать ее шею и ключицы. Я помогал ей застегивать застежку, а она смеялась над моими неуклюжими пальцами.

Я тихо потянулся к кольцу, будто оно могло отскочить от меня.

– Где ты его взял? – спросил я у торговца, стараясь говорить спокойно.

Бирюза казалась теплой, словно камень до сих пор хранил частичку ее тепла.

– Красиво, правда? – улыбнулся торговец.

Он был мастером своего дела – говорун, умеющий выживать.

– Серебро и бирюза. Его, пожалуй, можно продать за неплохую цену на той стороне. Сорок-пятьдесят баксов, если хочешь быстро получить наличные. Что ты за него дашь?

– Я не покупаю, – буркнул я. – Мне надо знать, где ты его раздобыл.

– Я не вор! – возмутился торговец.

– Где? – повторил я.

– Мне его дала одна девушка, – ответил он.

– Как она выглядела?

Огромные глаза цвета кленового сиропа. Шелковистые темные волосы. Совершенство.

– Черноволосая, – заявил торговец.

Неправильно.

– Лет, пожалуй, двадцати с небольшим. Со странным именем… Бёрд, что ли? Нет, Рэйвен. В прошлом году она ушла на юг с целой компанией. – Он понизил голос и подмигнул. – Отдала цепочку и отличный нож за тест. Ну, ты понимаешь, о чем я.

Но я уже его не слушал. При чем здесь какая-то Рэйвен?.. Она могла быть воровкой. Возможно, Лина мертва. Или нет? Вдруг она действительно справилась и присоединилась к группе Рэйвен?

– Где ты ее встретил? – осведомился я, вставая.

Хватит ждать. Я получил подсказку.

– На складе рядом с Уайт-Плэнтс, – сообщил торговец. – Она кочевала с остальными. Не то два, не то три десятка человек. – Он нахмурился. – Ты точно не будешь ничего покупать?

– Не буду, – пробормотал я и положил цепочку на одеяло.

Мне не хотелось расставаться с украшением, но у меня не было ничего, кроме пистолета и нескольких удостоверений личности.

По прикидкам Роджера, мы находились в десяти милях к западу от Бристоля, штат Коннектикут. Значит, до Нью-Йорка – примерно сотня миль, а до Уайт-Плэнтс – и того меньше. Я мог преодолеть расстояние в тридцать миль ежедневно, при условии нормального рельефа, конечно.

Я должен попытаться. Я понятия не имел, куда направляется Рэйвен и где Лина. Но я молился о знаке, указывающем, что она жива, – и знак появился.

Это и есть суть веры.

Роджер вручил мне рюкзак, фонарик, кусок брезента и продукты. Однако он предупредил меня, что я совершаю безумный поступок. Я с ним согласен. Я подхватил амор делириа невроза. Самое смертоносное, что только есть на свете.

Иногда я думаю, что люди в Зомбиленде правы. Возможно, было бы лучше, если бы мы не любили. Мы бы не оплакивали потери и не разбивали сердца друг у друга. Нам бы не пришлось латать себя до бесконечности, пока мы не превращались в чудищ наподобие Франкенштейна.

Мы могли просто парить, как невесомые снежинки.

Таков Зомбиленд: застывший, умиротворенный. Мир после бурана, приглушенная тишина, вакуум.

Но как может человек, однажды увидавший лето – буйство зелени и восхитительные закаты в небесах, изобилие цветов и ветер, пахнущий медом, – выбрать снег?

1

Хоумстид (от англ.: homestead) – усадьба, ферма, участок поселенца.

2

Тэк (от англ.: tack) – гвоздь.

Content

Лорен Оливер
Хана, Аннабель, Рэйвен, Алекс: сборник рассказов

Хана

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Аннабель

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Рэйвен

Алекс

1